Деньги не пахнут 10 [Ежов Константин Владимирович] (fb2) читать онлайн

Деньги не пахнут 10

Глава 1

— Но ведь вы и есть большая технокорпорация, разве нет?

На дворе стоял ноябрь 2015 года, и к этому моменту Аарон Старк уже давно перестал быть просто эксцентричным инженером. Его имя звучало как бренд. Компания «Теслаан», выстроенная им практически на голом энтузиазме, первой в мире вывела на дороги электрический автомобиль, способный без истерики и подзарядок преодолевать сотни километров. А беспилотные модели, ещё пахнущие свежим пластиком и горячим металлом, уже меняли само представление о том, что такое вождение.

Но этого ему было мало.

Через «Спейс Z» Старк без лишних церемоний распахнул дверь в космос для частного бизнеса и, глядя в камеры с той самой хищной полуулыбкой, объявил о планах создать человеческую колонию на Марсе. Кто-то крутил пальцем у виска, называя его безнадёжным мечтателем. Но факт оставался фактом — одна за другой его безумные идеи обретали форму, металл, топливо и траекторию.

Именно поэтому он стал живым символом слова «инновации». Обложки журналов, список «100 самых влиятельных людей мира», эпизодические появления в голливудских фильмах — всё это прилипло к нему, как блеск сварки к рабочему комбинезону. В кулуарах его даже окрестили «супергероем из реальной жизни».

Правда, весь этот восторг был обращён не столько к его настоящему, сколько к его будущему. В тот момент ни «Теслаан», ни «Спейс Z» ещё не стояли на пьедестале окончательной победы. Они балансировали на грани — между прорывом и провалом, между восторгом и банкротством.

И потому реакция Старка была вполне ожидаемой.

— Я… большая технокорпорация?

Он ткнул себя пальцем в грудь, словно проверяя, не вырос ли там внезапно логотип, и криво усмехнулся.

— Звучит приятно. Даже слишком. Но…

На его губах мелькнула та самая насмешливая, почти мальчишеская улыбка.

— Эта корона мне пока не по размеру. Сейчас я человек, который спит, свернувшись клубком, прямо на бетонном полу завода. Человек, который считает убытки и слушает насмешки про «самые дорогие фейерверки в мире» каждый раз, когда очередная ракета превращается в огненный шар. И вы называете меня большой технокорпорацией?

Естественно, согласн медленно кивнул.

— Разумеется, сейчас — нет. Ключевое слово — «пока».

Пока. Не сегодня. Но совсем скоро.

— Я уверен, что вы полностью перекроите рынок электромобилей. Стоимость «Теслаан» превзойдёт суммарную стоимость всех традиционных автоконцернов. А «Спейс Z» станет безоговорочным лидером космической отрасли. Причём всё это произойдёт максимум за пять лет.

— Пять лет… — Старк скептически прищурился. — Вы неисправимый оптимист.

На это лишь пожал плечами.

— Можно сомневаться в сроках. Но в глубине души вы и сами это знаете. Рано или поздно вы окажетесь на самой вершине. На вершине большой технокорпорации.

Возразить ему было нечего.

Старк всегда жил под девизом «Невозможного не существует». И если хотя бы половина его вызовов миру срабатывала, будущее, в котором он становился флагманом большой технологии, было попросту неизбежным.

Отрицать это — значило отрицать самого себя.

Теперь, когда он принял эту мысль, пришло время сделать следующий шаг.

— Но, как вы сами сказали, Next AI должна быть полностью свободна от капитала и влияния крупных корпораций. А значит, при всём уважении, мы не можем принять вас в партнёры — именно потому, что вы неизбежно станете большой технокорпорацией.

И отказал ему его же собственными словами, аккуратно и без нажима.

И всё же внутренне задался вопросом:

«Хватит ли этого?»

Как и ожидалось, Старк не собирался сдаваться.

Он легко пожал плечами и посмотрел на меня с упрямой, почти фанатичной решимостью.

— Даже если вы правы, этого недостаточно, чтобы исключить меня. Я буду другим. И не стану таким, как они.

Ещё минуту назад он утверждал, что большие технокорпорации — зло и им нельзя доверять ИИ. А теперь делал исключение. Для себя.

— Даже если вырасту, не превращусь в них. Я не один из тех директоров, которые цепляются за власть и цифры в отчётах. А инженер. Человек, который решает реальные задачи. И всё ещё провожу ночи на заводе, чувствую запах масла и гари и пачкаю руки в работе.

Его голос звучал искренне. Именно поэтому он был особенно опасен. Когда он произнёс слово «инженер», в его голосе прозвучала откровенная гордость — плотная, почти осязаемая, как металл под ладонью. Для Аарона Старка это было не просто определение профессии. Он видел себя творцом, человеком, который создаёт новое, ломает границы и собирает будущее по болтам и схемам.

И потому ответил ему тихой, горькой улыбкой.

— Все большие технокорпорации когда-то начинались в гаражах. И они тоже не были злом с первого дня. Вы ведь это прекрасно знаете. У некоторых из них даже был девиз вроде «не будь злым». А что мы видим сейчас?

И сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, смешаться с гулом бара, шорохом шагов и звоном бокалов.

— Речь не о личном недоверии к вам. Проблема в другом. Когда организация разрастается, её взгляды и ценности неизбежно искажаются. Это почти физический закон. Next AI не может позволить себе такой риск. Она должна оставаться демократичным сообществом с открытым исходным кодом — для всех, а не инструментом частных корпоративных интересов.

Без исключений.

Большая технокорпорация должна быть исключена при любых условиях.

Мои слова прозвучали жёстко, и взгляд Старка начал меняться. Тот живой, насмешливый огонёк, что ещё недавно плясал в его глазах, погас. Осталась холодная, ровная пустота, от которой стало немного не по себе.

— Значит, как ни крути, какими бы словами вы ни прикрывались, вы всё равно намерены меня исключить? — уголок его рта дёрнулся, словно от плохо скрываемого раздражения.

Теперь в его взгляде уже не было игры. Враждебность читалась ясно и открыто, без попыток спрятать её за шутками.

— Я не понимаю, — продолжил он. — Если вы действительно осознаёте опасность ИИ, вы должны понимать, что сейчас нужно объединять все доступные силы, любой ценой…

Тут тяжело вздохнул про себя.

«Вот и всё. Теперь он снова записал меня во враги».

В его картине мира, похоже, существовали только две категории людей — союзники и противники. Сначала он видел во мне угрозу, затем почти товарища, когда понял, что тоже считаю ИИ опасным. А теперь, после отказа, снова оказался по другую сторону баррикад.

«Как и ожидалось. Слишком радикален».

Во многом мы были несовместимы изначально.

Он впился в меня холодным взглядом и резко спросил:

— Мне любопытны ваши настоящие намерения. Что для вас на самом деле важнее всего? Если бы вы искренне заботились о безопасности ИИ, вы бы поставили сотрудничество со мной выше всего остального. Раз вы отказываетесь, значит, у вас есть скрытая цель.

— Скрытая цель?

— Человек с Уолл-стрит просто так выкладывает миллиард долларов. Любой сделал бы соответствующие выводы.

Естественн посмотрел ему прямо в глаза.

— То есть вы подозреваете, что вкладываюсь в Next AI ради какой-то выгоды?

— Это вполне логичное предположение.

— Если бы моей целью была прибыль, разве не разумнее было бы инвестировать в перспективные стартапы, а не в некоммерческую организацию? К тому же и так уже вкладываюсь в десятки ИИ-проектов.

— Кто знает, — Старк пожал плечами. — Возможно, вы проворачиваете какую-нибудь финансовую инженерную схему в стиле Уолл-стрит, которую я даже представить себе не могу…

Иными словами, он намекал, что Next AI может быть лишь ширмой, прикрытием для очередной финансовой аферы.

«Это… начинает раздражать».

Если Старк начнёт распространять слухи о том, что Next AI — всего лишь марионетка Уолл-стрит, последствия будут серьёзными. Уже сейчас он был гигантом индустрии, кумиром и символом эпохи. Его словам верили. И многие, услышав подобное от него, неизбежно начнут смотреть на нас с подозрением.

Проще говоря, он начал давить своим авторитетом.

— То есть если не принимаю вас в союзники, вы расцениваете это как доказательство того, что у меня есть нечистые намерения, не связанные с безопасностью ИИ? Правильно понял?

— Я просто хочу понять, что для вас действительно в приоритете. Сущность человека всегда проявляется через его приоритеты.

Забавно.

Его манера сейчас казалась мне до боли знакомой. Именно так сам не раз убеждал других — мягко, логично, шаг за шагом подводя к нужному выводу.

Оказаться по другую сторону оказалось куда менее приятным ощущением.

Но, как известно, тот, кто умеет готовить яд, обычно знает и лучшее противоядие. Поскольку этот приём был мне до боли знаком, то так же хорошо знал и способ выбраться из расставленной ловушки. Для начала позволил себе мягкую, многозначительную улыбку и неторопливо заговорил, будто взвешивая каждое слово на языке.

— Если уж вы так настойчиво загоняете меня в угол и требуете однозначного выбора, что ж… в таком случае, разумеется, готов принять вас в союзники.

В глазах Аарона Старка вспыхнуло торжество — короткое, яркое, как искра от оголённого провода. Он явно решил, что победа у него в кармане.

Но не дал этому ощущению укорениться и тут же продолжил:

— Однако есть один нюанс. Не уверен, что вам действительно понравится то, что последует дальше. Потому что вступление к нам сопровождается весьма жёсткими условиями.

— Какими ещё условиями? — настороженно спросил он.

— Во-первых, вся сумма инвестиций вносится сразу и полностью. Никаких траншей, отсрочек, дополнительных условий или обещаний на будущее.

Сразу. Всё. Без обсуждений. Он даже не задумался.

— Это не проблема.

Разумеется. Но в реальности лишь начал.

— Во-вторых, в Next AI действует строго демократическая система принятия решений. Ваш голос будет ровно таким же, как у любого другого участника. Размер вклада не даёт ни дополнительных прав, ни приоритетного слова.

— И с этим тоже согласен.

— В-третьих, у проекта есть только один основатель — Алекс. Ни вы, ни я не делим с ним этот статус. Исключительное право назначать и снимать членов совета принадлежит ему одному. И он вправе в любой момент лишить вас места в совете без объяснения причин.

Проще говоря — вылететь можно в любую секунду, просто потому что так решили.

— И наконец. Ваш вклад юридически оформляется как пожертвование. Даже если совет сменится или проект кардинально изменит направление, вернуть эти деньги будет невозможно.

Итого?

Вы платите всё сразу, получаете ровно те же права, что и люди, не вложившие ни цента, рискуете быть изгнанным в любой момент и при этом теряете деньги навсегда.

«Интересно, станет ли он настаивать и после этого?»

Мой расчёт был прост. Сейчас протягивал руку, но прикреплял к ней такие условия, что отказ должен был последовать сам собой.

— Если вы готовы принять всё это — мы всегда будем рады видеть вас среди нас.

* * *

Старк замолчал. Казалось, слова вдруг закончились.

По сути, ему предлагали отдать деньги, не получить влияния и жить под угрозой изгнания в любой момент. Какой здравомыслящий предприниматель согласился бы на такое?

Естественно уловил мельчайшую тень сомнения на его лице и решил дожать.

— Честно говоря, именно поэтому изначально и не хотел вас приглашать. Для меня такие условия вполне приемлемы — у меня нет узкоспециализированных технических знаний, и просто обеспечиваю финансирование. Но вы… вы ведь совсем другое дело. Вы наверняка принесли бы ценные идеи, верно? Только вот при этих правилах ваше мнение будет весить ровно столько же, сколько и любое другое. Чтобы продвинуть свою позицию, вам придётся уговаривать совет, часами обсуждать детали, погрязнуть в бесконечных компромиссах. Вы действительно способны это вынести?

И тут чуть наклонился вперёд, понизив голос, словно делясь тайной.

— Может, это и есть проклятие новаторов. Вы видите будущее там, где остальные смотрят в пустоту, и для вас правильные решения очевидны. Но обычные люди не понимают таких идей с первого раза. Идти с ними в ногу, подстраиваться, ждать… хватит ли у вас терпения?

Потом сделал паузу, позволяя шуму зала заполнить пространство — приглушённые голоса, звон стекла, мягкий джаз на фоне.

— Даже если хватит… честно говоря, сомневаюсь, что это вообще полезно для мира. Такие первопроходцы, как вы, достигают настоящих прорывов только тогда, когда идут вперёд без цепей и ограничений.

— Тогда, возможно, стоит пересмотреть саму систему управления… — осторожно предложил он, как и ожидал.

На это лишь покачал головой, усмехнувшись с лёгкой горечью.

— Это исключено. Суть Next AI — в демократичности и открытости. В тот момент, когда мы даём одному человеку особые привилегии в организации, где идеалы и принципы — основа всего, мы уничтожаем саму причину её существования.

Никаких исключений. Ни при каких условиях.

Недовольство отчётливо проступило на лице Старка.

А потом наклонился ближе и почти шёпотом добавил:

— А может… есть способ, который позволит вам проявить свой талант куда эффективнее?

В его взгляде мелькнул интерес, и я тут же продолжил, не давая ему угаснуть.

— Вместо того чтобы быть скованным этой раздражающей демократией, почему бы вам не создать собственную независимую ИИ-компанию? Там, где не нужно чьё-то одобрение. Где решение принимается и исполняется мгновенно. Где вся власть сосредоточена в ваших руках.

Да. Вместо того чтобы так упорно пытаться войти к нам — просто создайте своё.

Сейчас говорил негромко, почти доверительно, словно между нами протянулась тонкая нить понимания, и спросил:

— Зачем вы вообще когда-то выбрали путь предпринимателя? Разве не ради свободы — свободы воплощать собственное видение без чужих ограничений и бесконечных согласований? Если идти в одиночку, расправив крылья, вы способны добиться куда большего. И искренне не понимаю, зачем вам самому подрезать себе крылья, пытаясь раствориться среди нас.

Зачем вообще связываться с такими, как мы?

Став генеральным директором собственной компании, вы сможете делать всё, что сочтёте нужным — без оглядки и компромиссов.

— Более того, это было бы куда выгоднее и в войне с крупными техногигантами. Разве демократичное сообщество с открытым кодом способно обогнать таких монстров, как GooB? Почти невозможно. А вот компания, возглавляемая лично вами… вы не просто догоните их — вы оставите их далеко позади. В одиночку. Сокрушив всю большую техноимперию.

Лишь под самый конец Аарон Старк наконец заговорил, и в его голосе прозвучала усталость.

— Это нереалистично. Они уже слишком далеко впереди.

Не дал ему закончить мысль.

— Нет. Вы — Аарон Старк. Для вас не существует слова «невозможно», не так ли?

Вы ведь всегда создавали вокруг себя образ человека, который превращает невозможное в реальность. Так почему бы не соответствовать этому образу до конца?

Только теперь Старк, кажется, понял, что разговор давно свернул не туда, куда он рассчитывал. Любому было очевидно — что подталкивал его к мысли о создании собственной независимой ИИ-компании.

По приглушённому гулу вокруг — шороху голосов, скрипу кресел, звону бокалов — было ясно, что и публика затаила дыхание, ожидая именно такого поворота. Старк глубоко вдохнул и ответил честно:

— Я бы хотел… но, если смотреть трезво, это невозможно. У меня нет ни времени, ни свободных средств.

И он был прав. Его дни уже трещали по швам из-за Teslaan и Space Z, не говоря о десятке других проектов, которыми он управлял параллельно. Слишком много начинаний, многие из которых всё ещё барахтались в болоте убытков. Начинать ещё одну компанию сейчас — почти безумие.

Но на это ответил жёстко:

— Хорошо понимаю, что путь непростой. Но тем не менее уверен — вы справитесь. В конце концов, вы же Аарон Старк. Говорить о невозможности — слишком слабая позиция для вас.

Если уж вы всю жизнь твердили, что «делаете невозможное возможным», придётся соответствовать этому лозунгу.

— К тому же вы не похожи на остальных руководителей крупных корпораций, одержимых одной лишь прибылью. Когда речь заходит о том, что правильно и что полезно для человечества, вы не жалеете ни сил, ни времени. Это знают все.

Вы ведь сами не раз говорили, что работаете ради будущего всего человечества.

Значит, даже если будет тяжело, вы обязаны дойти до конца.

— Разумеется, если вы и правда считаете это невозможным… тогда мне придётся найти кого-то другого на эту роль.

Если вы отступите сейчас, ваше место займёт другой. Сможете ли вы спокойно смотреть, как кто-то иной становится главным героем новой ИИ-эпохи?

От этих слов на лбу Старка пролегли глубокие морщины. Мысль о том, что символом революции может стать кто-то другой, явно причиняла ему дискомфорт.

И тут улыбнулся, и продолжил мягче:

— Конечно, в глубине души вы, скорее всего, хотите принять этот вызов. Но если говорить прагматично, главное препятствие — стартовый капитал. Создание компании требует колоссальных вложений.

Иными словами, без внешних инвесторов не обойтись. А учитывая количество его текущих проектов без явного успеха, привлечь деньги прямо сейчас было бы непросто. Но и это можно было решить.

— Совсем скоро вас ждёт огромный переломный момент. По моим расчётам, уже в следующем месяце вы внезапно станете мировой звездой. И тогда одного объявления о том, что вы создаёте ИИ-компанию, будет достаточно, чтобы инвесторы со всего мира выстроились в очередь. Сбор средств станет пустяком.

В следующем месяце. Его многоразовая ракета совершит исторический прорыв — первое в мире успешное возвращение ступени. После этого Старк мгновенно взлетит и закрепится в статусе глобальной иконы.

— Вы слишком оптимистичны. Eagle ещё не показал таких результатов…

— Нет. Вы обязательно добьётесь успеха. Вы — Аарон Старк.

Произнёс это твёрдо и улыбнулся так, будто знал нечто большее.

— Понимаю, сейчас вам трудно в это поверить. Почти все сначала сомневаются, услышав мои прогнозы.

Да, поначалу мне никогда не верили. Но каждый раз итог был один и тот же.

Сразу посмотрел ему прямо в глаза и закончил:

— Считайте это ставкой и просто подождите до декабря. Когда придёт это время, перед вами откроется совершенно новый путь.

Расставшись с Аароном Старком, спокойно вернулся в свой номер. Дверь мягко щёлкнула за спиной, отрезая шум коридора, и в комнате сразу стало тихо, пахло кондиционером и свежевыстиранным бельём. Наконец ослабил галстук, почувствовав, как ткань наконец перестаёт давить на горло, и тяжело рухнул на диван. Пружины глухо вздохнули под весом тела.

«Он сдался куда легче, чем ожидал…»

Встреча вышла неожиданной, почти случайной, но в итоге всё сложилось именно так, как было нужно мне. Старк больше не настаивал на участии в Next AI. Более того, в его чёрно-белой картине мира, где существовали лишь союзники и враги, мне удалось занять редкую, идеально выверенную позицию — нейтральную.

«Лучшего исхода и придумать нельзя».

В инвестициях важнее всего ликвидность. А нейтралитет — это её высшая форма. Он позволяет в любой момент развернуться в нужную сторону, без скрипа, без потерь, ориентируясь лишь на обстановку. Пока что удерживать эту позицию было самым разумным решением.

И всё же…

— Могу ли таким макаром развернуть Старка в обратную сторону?

Мысль вспыхнула внезапно, как разряд тока, и по позвоночнику пробежал холодок. Кожа покрылась мурашками.

— Что за чушь лезет в голову!

Одним из главных правил, которые установил для себя после возвращения назад во времени, было простое и жёсткое: никогда не связываться со Старком.

Он — непредсказуемая переменная. Неуправляемый хаос. А хаос лучше держать как можно дальше от себя.

И всё же…

В этом мире нет ничего, что нельзя было бы использовать. Даже хаос.

Разумеется, я ни за что не позволил бы этой разрушительной силе взорваться рядом со мной. Но если взрыв произойдёт достаточно далеко…

«Может быть».

В итоге же ведь сам предложил Старку создать собственную ИИ-компанию.

Тогда это было лишь импровизацией, способом погасить напряжение и увести разговор в сторону… Но чем дольше прокручивал эту мысль в голове, тем отчётливее понимал — идея не так уж и плоха.

«И время выбрано идеально».

Уже в следующем месяце Space Z совершит прорыв — успешный запуск и возвращение многоразовой ракеты. Событие, которое встряхнёт всю космическую индустрию, словно землетрясение. Настоящая смена парадигмы.

До этого момента первые ступени ракет были дорогими одноразовыми игрушками. Отработали — и в океан. Металл, электроника, миллионы долларов — всё уходило на дно, превращая освоение космоса в бездонную финансовую пропасть.

Но Старк перевернул саму формулу одним простым вопросом. А что, если не выбрасывать? Что, если использовать снова? Инновация не заканчивается идеей. Самое важное — исполнение.

Он уже пережил бесчисленные провалы, но на этот раз всё будет иначе. Ступень не просто вернётся — она сядет точно, почти ювелирно, будто положенная рукой мастера. Повреждения от перегрева окажутся минимальными, и после обслуживания ракету можно будет снова отправить в полёт уже через год.

Эта победа вызовет цепную реакцию. С этого момента Аарон Старк начнёт писать собственную легенду по-настоящему.

И тут ко мне вновь вернулась мысль, которую так старательно отгонял.

«С такой огневой мощью… разве не могу обратить её себе на пользу?»

Стоило допустить это предположение, как тело снова охватила дрожь. Потому резко мотнул головой, будто мог вытряхнуть опасную идею физическим движением.

«Не спеши».

Затем глубоко вдохнул, ощущая, как прохладный воздух наполняет лёгкие, и заставил себя успокоиться. Сам факт того, что вообще допускал мысль связаться со Старком, уже выглядел тревожным симптомом.

Причина, по которой размышлял о таком риске, от которого в обычной ситуации бежал бы без оглядки, была предельно ясной и оттого ещё более неприятной. Биологический образец Майло.

Если бы мне удалось как следует его проанализировать, я получил бы ключ к самому страшному и загадочному элементу болезни Кастлемана — к её «переключателю безумия». Образец уже лежал у меня в руках. Холодный контейнер, стерильный запах пластика, тихий гул охлаждающего элемента — всё это было реальным, осязаемым. Не хватало лишь одного. Технологии анализа.

А такой технологии в мире ещё не существовало.

Мне нужно было вытащить в сегодняшний день ИИ-разработки, которые должны были появиться на рынке только через два года… И это было не то, что можно решить обычным влиянием.

Речь не шла о переговорах с одной компанией или убеждении одного человека. Мне требовалось раскачать весь рынок целиком. Капитал. Производственные цепочки. Инвесторы. Акционеры. Топ-менеджеры. Всех их нужно было схватить за ворот и хорошенько встряхнуть. Именно поэтому мои мысли снова и снова возвращались к Старку. Когда нужно всколыхнуть рынок целиком, нет ничего эффективнее, чем бомба.

— Фух…

По спине снова пробежал холод, будто кто-то провёл ледяным пальцем вдоль позвоночника. После чего пошёл в душ, включил горячую воду до предела, позволил пару обжечь кожу, надеясь смыть это ощущение.

Бесполезно.

Чем активнее мозг искал способы использовать Старка, тем глубже холод впитывался в кости.

— Хватит. Пока ещё ничего не решено, верно?

Не было никакой уверенности, что Старк вообще возьмётся за создание ИИ-компании. Конечно подбросил идею — а дальше он мог поступить, как угодно.

И всё же…

«А если?»

И тут взял телефон, открыл соцсети и зашёл на страницу Старка. Как и ожидалось. Человек, превращавший каждый свой шаг в прямой эфир, уже выложил несколько новых записей.

— Некоторые встречи меняют взгляд на будущее, а другие — само будущее. Сегодня было интересно.

Всего две строки — и под ними уже десятки комментариев и цитат.

— Старк опять играет в шахматы пятого измерения?

— Бросил бомбу словом «интересно» и исчез, как ни в чём не бывало.

— Твиты Старка — как сообщения от бывшей. Думаешь «и что?», но всё равно не можешь перестать перечитывать…

— Изменить будущее…?

Это уже было похоже на намёк. Даже ещё не успел додумать мысль, как появился новый пост.

— Кому вообще должен принадлежать ИИ? Серьёзный вопрос.

Это был почти прямой сигнал.

«Хороший знак».

И уже собирался отложить телефон с лёгким чувством удовлетворения, как экран снова мигнул.

— Некоторые из самых влиятельных людей вообще не пользуются соцсетями. Если бы они знали, как это весело, мир стал бы куда интереснее.

Это сообщение было адресовано мне напрямую. Когда мы расставались, он долго и с явным недоумением читал мне лекцию о том, почему не веду соцсети.

После этого посты посыпались лавиной. Мемы. Обрывки шуток. Намёки, смысл которых ускользал, как дым.

У меня закружилась голова от одного взгляда на экран, и потому поспешно выключил телефон.

Если честно…

Даже косвенное взаимодействие с ним через экран ощущалось так, будто из меня выкачивают энергию.

«Пока что… отложим Старка в сторону».

Глубоко вдохнул, прислушиваясь к тишине комнаты и собственному дыханию, и решил не торопить события.

Он оставался вариантом на самый крайний случай. Потому мысленно отодвинул его подальше — туда, где лежат решения, к которым прибегают только тогда, когда завтрашняя встреча окончательно провалится.

* * *

На следующий день направился в штаб-квартиру Envid. Здание встретило меня сдержанной, почти холодной красотой. Стеклянный фасад отражал серое небо, линии архитектуры были строгими и выверенными, а аккуратные клумбы у входа пахли свежей землёй и влажной хвоей. Ни одной лишней детали, ни намёка на показную роскошь.

Особенно бросалось в глаза другое — здесь не было привычного духа Кремниевой долины с её нарочитой свободой и вымученной «креативностью». Ни пуфов, ни гамака в холле, ни столов для пинг-понга. За стеклянными перегородками офисов мелькали самые обычные рабочие места — столы, мониторы, люди, сосредоточенные и молчаливые.

Меня провели в переговорную. У окна стоял мужчина и смотрел на город. Когда дверь закрылась, он обернулся. Это был Якоб Ёнг, генеральный директор Envid.

На нём была тёмно-синяя кожаная куртка — не худи стартапера и не деловой костюм, а что-то среднее, подчёркивающее его собственный стиль. От этого образа веяло уверенностью, лёгким вызовом и ощущением, что здесь он хозяин.

Он внимательно посмотрел на меня секунды три, не меньше, после чего улыбнулся.

— Шон, наконец-то познакомились. Это…

В переговорной уже находились сотрудники юридического отдела и команды по работе с инвесторами. Короткие представления, кивки, шорох бумаг. Якоб сел за стол, сцепил пальцы и посмотрел прямо на меня.

— В каком качестве вы сегодня здесь? Как инвестор? Или…

Смысл вопроса был прозрачен. Он уточнял, пришёл ли как крупный акционер, владеющий восемью процентами Envid.

— Скажем так — как крупный акционер и потенциальный деловой партнёр.

— Понимаю. Тогда с каких вопросов вы хотите начать?

— Для начала — с позиции акционера.

И потому не стал ходить вокруг да около.

— Как вы понимаете, приобрёл восемь процентов Envid не потому, что верю только в игровые видеокарты. Более того, уверен, что эта компания способна выйти далеко за пределы гейминга и открыть куда более масштабный рынок.

— Вы говорите об ИИ? — перебил он с лёгким смешком. — Поверьте на слово, в курсе вашей деятельности. Мне даже не пришлось специально что-то выяснять — такие вещи быстро становятся известны.

Он прозрачно намекал, что знает о моих инвестициях в ИИ-стартапы Кремниевой долины. Меня это не смутило. Да и не собирался ничего скрывать.

— Все ИИ-компании в моём портфеле упираются в одну и ту же проблему. Им отчаянно не хватает специализированных процессоров для глубинного обучения. Игровые архитектуры — это костыль, а не решение.

— Понимаю.

— И это не частная боль отдельных компаний. Это узкое горлышко всей индустрии. Весь рынок ИИ зажат ограничениями вычислительных мощностей. Если Envid первой предложит полноценное решение, вы захватите формирующийся сегмент и серьёзно увеличите стоимость компании.

Якоб на несколько секунд замолчал. Его взгляд стал осторожным, оценивающим, будто он взвешивал не только мои слова, но и меня самого.

— Вы понимаете, что сейчас не могу делиться ничем сверх того, что уже опубликовано. Закон о ценных бумагах обязывает нас обеспечивать равный доступ к информации для всех инвесторов.

Это была формальная, но необходимая ремарка. Именно поэтому в комнате находились юристы. Но именно поэтому крупные акционеры и добиваются личных встреч. Даже не произнеся ни слова напрямую, можно многое понять по паузам, интонациям, выражению лица.

— Разумеется. Вовсе не прошу раскрывать дорожную карту продуктов. Мне важно лишь понять, осознаёт ли руководство Envid потенциал этого рынка и есть ли у компании стратегия на фоне грядущих изменений в индустрии.

— Мы внимательно отслеживаем рыночные тенденции и предпринимаем соответствующие шаги.

Классический корпоративный ответ — гладкий, обтекаемый, не закрывающий ни одной двери.

— Тогда позвольте задать вопрос уже как потенциальному партнёру. Моим компаниям нужны чипы с поддержкой вычислений FP16 и интеграцией HBM. Если вам требуется подтверждение спроса, могу гарантировать — по крайней мере в этом сегменте реальный рынок уже существует. Как вы смотрите на возможность сотрудничества в этом направлении?

И недвусмысленно дал понять: если Envid создаст такие процессоры, мои стартапы станут их покупателями.

Но Якоб ответил, не изменившись в лице ни на йоту.

— Мы всегда открыты для обсуждения любых форм партнёрства.

Его голос звучал ровно, почти безэмоционально, а в воздухе переговорной повисла плотная, настороженная тишина.

«Лжец».

Если бы его слова были искренними, он бы тут же попросил конкретику — объёмы предполагаемых заказов, точные технические требования, сроки поставок. Но он не задал ни одного такого вопроса. А значит, процессоры для глубинного обучения по-прежнему не стояли для Envid в приоритете. Компания собиралась и дальше доить проверенную корову — игровые GPU.

Потому снова заговорил, намеренно повторяя мысль, будто вбивая гвоздь.

— На рынке ИИ прямо сейчас происходит смена парадигмы. Это тот самый момент, когда ранний вход определяет будущих монополистов.

Прямо дал понять ясно и без экивоков — не отстану, пока не услышу внятного ответа.

После короткой паузы Якоб Ёнг наконец заговорил.

— Мы полностью осознаём потенциал рынка глубинного обучения. Однако выбор момента входа не может строиться исключительно на прогнозах спроса. Мы обязаны учитывать зрелость технологий, состояние цепочек поставок, распределение ресурсов разработки и многое другое…

— Даже с учётом всего этого сейчас — подходящее время.

Якоб снова замолчал, вглядываясь в меня, словно примеряясь, затем продолжил уже другим тоном — более сухим, техническим.

— Помимо рыночных перспектив есть и сугубо инженерные сложности, которые возникают при переходе к реальному производству. Инвесторы смотрят на графики и цифры, а нам приходится думать об архитектурных ограничениях, интеграции программного обеспечения, нюансах производства.

Его пальцы начали отбивать ровный, почти раздражающий ритм по столешнице.

— Например, полноценная поддержка FP16 потребует полного пересмотра текущей SIMD-архитектуры, заточенной под FP32. Это изменение упаковки данных, переработка внутренних регистров. Если при этом упадёт эффективность векторизации, мы рискуем пожертвовать даже текущей производительностью FP32.

Он чуть наклонился вперёд.

— HBM — тоже не панацея. Да, пропускная способность возрастёт кратно, но по сравнению с GDDR5 это другое напряжение, совершенно иная структура контроллера памяти. Если мы ошибёмся, интерфейс памяти может стать узким местом похуже самих вычислительных блоков…

На середине фразы его лицо вдруг изменилось. Он словно очнулся и поспешно остановился.

— Ах, прошу прощения. Проще говоря — от проектирования до серийного выпуска остаётся слишком много нерешённых задач.

Едва заметно усмехнулся про себя.

«Он меня недооценивает».

Это был старый приём — завалить собеседника потоком терминов, дать понять: «Ты, парень с Уолл-стрит, всё равно этого не поймёшь». В этом ощущалась и скрытая снисходительность.

Когда оппонент выбирает такую тактику, вежливость становится излишней.

— Похоже, вы не намерены учитывать мои предложения.

— Это не так. Я всегда открыт к диалогу.

Тогда оставался только один ход.

— Открытость — это как раз кстати. После сегодняшнего разговора у меня возникло желание внести вклад в Envid более напрямую.

И посмотрел ему прямо в глаза.

— Меня знают как человека, способного предвидеть развитие целых отраслей. Я хотел бы применять это знание не со стороны, а изнутри.

— Вы хотите сказать…?

— Да. Я намерен войти в совет директоров.

Мне нужно было место в совете. Только там можно было напрямую влиять на курс компании. Якоб открыл рот, его лицо заметно напряглось.

— Мы высоко ценим ваши способности, но совет директоров формируется с упором на техническую экспертизу.

— Вы считаете, что мне не хватает квалификации? Более чем уверен, что могу дать компании серьёзную стратегическую ценность.

— Нет. Консультации по рынкам, отраслевым трендам, движению капитала были бы крайне полезны. Я даже готов обсуждать это. Но, тем не менее, сейчас это преждевременно.

Тогда просто улыбнулся. Он всё ещё думал, что-то там «прошу».

— Иными словами, вы отказываетесь от моей поддержки.

Лицо Якоба стало ещё жёстче.

— Вы же не собираетесь навязывать нам помощь?

— Навязывать? Разумеется, нет. Всем известно, что никогда никого не принуждаю. Просто намерен обратиться к акционерам — чтобы выяснить, действительно ли мой вклад компании не нужен.

Акционеры. Это был прямой намёк на борьбу за доверенности на общем собрании. И он это понимал.

— Если дело дойдёт до открытого противостояния, преимущество будет на моей стороне.

Я — один из самых известных управляющих хедж-фондами на Уолл-стрит, человек с репутацией почти пугающе точных прогнозов. Мой голос акционеры игнорировать не станут.

— Вовсе не хочу создавать ненужных внутренних конфликтов. Даже слухи об этом могут раскачать котировки и поставить руководство в сложное положение. Поэтому…

И одарил его светлой, почти дружелюбной улыбкой.

— Может, вы просто тихо уступите одно место в совете — без лишнего шума?

Глава 2

После встречи с Сергеем Платоновым в штаб-квартире Envid не осталось и следа от прежнего спокойствия.

Едва за ним закрылась дверь, как Якоб Ёнг, генеральный директор компании, потребовал немедленно собрать совет директоров. В зале ещё витал запах свежего кофе и холодного металла кондиционеров, а на стеклянных стенах дрожал отражённый дневной свет, когда он, не тратя времени на вступления, бросил:

— Сергей Платонов заявил о намерении войти в совет директоров. Если мы откажем, он готов пойти с нами в лобовую — через прокси-войну на собрании акционеров.

На несколько секунд помещение словно вымерло. Даже гул вентиляции показался оглушительным. Лица директоров менялись одно за другим — сначала недоверие, будто они не расслышали, потом растерянность, затем откровенный, липкий страх.

— П-подожди… ты сказал Сергей Платонов? Тот самый Сергей Платонов? — выдавил кто-то сиплым голосом.

— Да.

— Тот самый Касатка собирается драться с нами на собрании акционеров?

Шок накрыл всех разом.

Имя Сергея Платонова не нуждалось в пояснениях. Это был человек, который в одиночку переломил ход валютной войны с Китаем. Основатель Института Дельфи, чьи прогнозы раз за разом сбывались с пугающей точностью — от скандала с MDB до греческого дефолта.

Называть это «прогнозами» было слишком мягко.

На самом деле Платонова считали предвестником катастроф. Где он появлялся — там рушились рынки, трещали корпорации, летели головы топ-менеджеров.

И теперь этот самый человек стучался в двери Envid. Более того — он хотел войти внутрь и усесться в самом сердце компании, за столом совета директоров. А в придачу недвусмысленно дал понять: откажут — будет война.

— Прямое столкновение с Сергеем Платоновым… это же самоубийство!

— Д-да! Если мы ввяжемся в бой, который не сможем вытянуть, последствия будут катастрофическими! Особенно если против нас Платонов!

Вывод у всех был один. Сергей Платонов — противник, которого невозможно победить. Если можно избежать беды, пожертвовав всего одним креслом в совете директоров, колебаться глупо.

Но Якоб Ёнг был единственным, кто не поддался панике.

— Прошу всех успокоиться.

— Как ты можешь быть спокойным⁈ Он открыто заявил о прокси-войне!

— А ты забыл, что случилось с Herbalife и Valeant? Если с нами произойдёт то же самое…

Одной мысли об этом хватало, чтобы по спине пробежал холод. Однако Якоб оставался непоколебим. Его голос звучал твёрдо, почти холодно.

— Если мы будем принимать решения, поддавшись страху, мы обязательно пожалеем. В такие моменты нужно сохранять ясную голову и думать рационально.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Сергей Платонов всегда охотится только на слабых.

Так оно и было. Активистские фонды вроде его — хищники, идущие на запах крови. Слабые показатели, недоверие акционеров к руководству, падающая капитализация — им нужны уязвимости, чтобы оправдать атаку.

— А у Envid сейчас таких слабых мест нет.

В ноябре 2015 года компания была почти идеальной. Абсолютное доминирование на рынке игровых GPU, стремительный рост сегмента дата-центров, крепкие финансы, двузначные темпы роста и акции, подскочившие за год на сорок процентов. Зацепиться вроде бы было не за что.

— Кроме того, у меня есть глубокое доверие и поддержка акционеров.

Якоб Ёнг не был обычным наёмным директором. Он был основателем Envid, её лицом и символом. Именно его видение и одержимость инновациями годами толкали компанию вперёд. Он был сердцем Envid.

Как Стив Джобс в лучшие годы Apple — не просто руководитель, а сама суть компании.

— Даже если дело дойдёт до голосования, у нас более чем реальные шансы победить.

Если бы противником был любой другой хедж-фонд, директора, не сомневаясь, кивнули бы. Но им противостоял Сергей Платонов — Касатка, убийца акул.

И здесь привычная логика рынка могла просто не сработать.

— На Платонова не действуют обычные правила! За ним стоят фанатичные последователи!

За спиной Сергея Платонова стояла не просто группа сторонников — за ним тянулась целая армия частных инвесторов. Шумная, пёстрая, упрямая, как рой муравьёв, она боготворила его почти религиозно.

В обычной ситуации директора лишь усмехнулись бы, услышав про «каких-то там мелких инвесторов». Но не сейчас. Не после того, как они собственными глазами увидели, на что способна эта толпа во время истории с Herbalife и совсем недавней валютной войны. Тогда этот рой оказался куда опаснее любого одиночного хищника.

— И это ещё не всё, — вырвалось у кого-то. — Крупные институционалы доверяют ему безоговорочно!

А ведь именно они, тяжёлые и неторопливые, словно тектонические плиты, и решали исход любой прокси-войны. Их голос был решающим.

Алгоритм «чёрного лебедя», созданный Сергеем Платоновым, давно стал для крупных фондов чем-то вроде оракула. Его прогнозам верили так, как верят сухим цифрам отчёта аудитора.

— Даже если Envid — крепость с толстыми стенами… если против нас Платонов… — фраза повисла в воздухе, так и не договорённая до конца.

Победа переставала быть чем-то само собой разумеющимся. В этот момент Якоб Ёнг медленно обвёл взглядом всех присутствующих. Его лицо было спокойным, почти холодным, словно отполированный камень.

— Хорошо. Допустим, — сказал он тихо, но отчётливо, — мы уступаем и даём Сергею Платонову место в совете директоров. Вы правда думаете, что он просто сядет и будет молчать?

Ответом ему стала тишина. Даже кресла будто перестали скрипеть. Глаза Якоба блеснули.

— Это не решение проблемы. Это её настоящее начало. Такой шаг будет равносилен тому, чтобы из страха распахнуть дверь и пригласить бедствие войти самому.

— Тогда что же нам делать… — голос прозвучал глухо, почти беспомощно.

И ровно в эту секунду из динамика на середине стола раздался спокойный электронный сигнал, а затем ровный голос секретаря:

«Сэр, я соединила вас с консультантом, которого вы просили.»

— Консультантом…? — несколько человек переглянулись.

— Да. Я решил, что в этой ситуации нам понадобится человек, который знает Платонова лучше остальных, — ответил Якоб и нажал кнопку.

Экран на стене мигнул, пробежала рябь, и вскоре появилось лицо мужчины средних лет.

— Здравствуйте. Пирс, Goldman.

Это был тот самый Пирс, который наблюдал за Сергеем Платоновым ещё с тех времён, когда тот был зелёным новичком в Goldman Sachs. Ходили слухи, что всякий раз, когда на Уолл-стрит возникала проблема, связанная с Платоновым, первым делом звонили именно ему. Якоб не стал тянуть.

— Вы, полагаю, уже в курсе происходящего. Мы хотим пережить этот кризис. Есть ли способ?

— Вы ищете способ остановить Сергея Платонова, — проговрил Пирс без лишних слов.

— Именно.

— Такого способа не существует.

На лбу Якоба пролегла глубокая складка.

— Если выхода нет, то зачем вообще было устраивать этот разговор?

— Вы меня неправильно поняли. Я не сказал, что выхода нет вовсе. А сказал, что вы не можете остановить его напрямую.

— Тогда что вы имеете в виду…

Пирс посмотрел прямо в камеру, и в его голосе появилась жёсткая уверенность.

Сергей Платонов — это стихийное бедствие. Вы всерьёз думаете, что человек способен остановить ураган или землетрясение?

Он сделал короткую паузу.

— Это невозможно. Чем яростнее сопротивление, тем разрушительнее последствия. Поэтому единственный разумный шаг — дать ему то, чего он хочет.

— Вы предлагаете… посадить Сергея Платонова в совет директоров? — в голосе Якоба прозвучало раздражение.

— Да.

По лицу Якоба пробежала тень недовольства.

— Не уверен, кому именно должно помочь такое советование".

Намёк был ясен — слишком уж тесной казалась связь Пирса с Платоновым.

Пирс нахмурился, словно поражённый этим предположением, но быстро взял себя в руки.

— ЕслиПлатонов выбрал Envid целью, бедствие уже неизбежно. И если вы начнёте метаться, пытаясь его избежать…

На мгновение в его взгляде мелькнула усталость человека, который видел подобное не раз.

— Вы только усугубите ситуацию. Чем сильнее вы будете ему противостоять, тем шире он развернёт игру — так, как вы даже представить себе не можете.

На его губах появилась горькая улыбка, знакомая лишь тем, кто пережил это на собственной шкуре. Но уже в следующую секунду он снова стал собранным и твёрдым.

— Есть лишь один способ взаимодействовать с Сергеем Платоновым — принять катастрофу.

— Инстинктивно вам захочется отвергнуть её. Это нормально. Но если вы подавите этот страх и позволите ему войти, награда может оказаться колоссальной. Вспомните, что произошло с Epicura и Allergan.

Истории Epicura и Allergan тогда гремели на весь рынок.

Обе компании когда-то оказались под ударом — таким, от которого, казалось, не оправляются. Сводки новостей звучали как приговор, цифры в отчётах пахли гарью, а переговорные комнаты наполнялись тяжёлой тишиной, будто после взрыва. Сначала всем казалось — это конец. А потом шторм ушёл.

Epicura, стряхнув с себя пепел, взмыла вверх, словно птица, расправившая крылья после долгой бури. Её начали называть «вторым Chipotle», акции росли, как на дрожжах, а генеральный директор Уитмер превратился в желанного гостя ток-шоу — его улыбка мелькала на экранах чаще, чем логотип компании.

Allergan тоже не просто выжила — она сменила кожу. Из объекта насмешек она стала «честной компанией», примером прозрачности и упорства. Для неё наступил второй золотой век — тёплый, спокойный, наполненный уверенностью.

— От тайфуна нельзя уклониться, — сказал Пирс тогда спокойно, словно читал прогноз погоды. — Но что вы увидите, когда ветер стихнет — выжженную пустыню или рассвет новой эпохи, — зависит от решения, которое вы примете сейчас.

Он улыбнулся — уверенно, почти обнадёживающе.

— И я, Пирс, помогу вам встретить эту новую эпоху во всём её блеске.

* * *

— Шон, это документы от Envid.

Николь, моя секретарь, протянула мне чёрный плотный конверт. Бумага шуршала в её руках, пахла свежей типографской краской. Внутри лежала внушительная стопка.

«Решение о назначении в совет директоров»

Вы официально назначены независимым директором Envid решением совета директоров. Просим ознакомиться, подписать и вернуть следующие документы:

1. Контракт члена совета директоров

2. Обязательство о конфликте интересов

Я невольно наклонил голову набок.

«Слишком просто».

Всего несколько дней назад Якоб Ёнг сам позвонил мне и сухо сообщил, что моя кандидатура одобрена. Тогда просто не поверил. Честно — ожидал подвоха.

«Должны быть проверки, собеседования, допросы», — мелькнуло у меня в голове.

Совет директоров, набитый технарями до мозга костей, не стал бы радушно принимать человека с Уолл-стрит. Они обязаны были устроить экзамен — с ходу засыпать меня вопросами о архитектурах, пропускной способности, узких местах. Ошибка — и повод отказать готов.

Так должно было быть.

Но крышка конверта открылась, и мне просто протянули кресло в совете — без борьбы, без торга, без сопротивления.

«Что это вообще такое?»

Какой бы вес ни имело моё имя, Envid — не та компания, которая сдаётся без боя. Значит, был скрытый расчёт.

Ответ не заставил себя ждать. Пирс пришёл ко мне в офис лично.

— GPU-бизнес… ведь это не совсем ваша специализация? — спросил он, оглядываясь, будто проверяя, нет ли лишних ушей.

— Значит, вы теперь консультант Envid.

Пирс по-прежнему возглавлял инвестиционно-банковское направление Goldman. А одна из ключевых задач таких банков — именно это. Корпоративная оборона. Щит для клиента, когда к нему приближается хищник. Иначе говоря, Envid выставила Пирса между собой и мной.

— Они так легко отдали место в совете по вашей рекомендации?

— Да.

— Ну что ж, вы избавили меня от лишней суеты.

— Я сделал это не из любезности. Я прекрасно понимал, какой ход вы сделаете, если бы вам отказали.

— И какой же?

Пирс пожал плечами.

— Тот Шон, которого я знаю, не стал бы ждать собрания акционеров. Вы бы прижали их сразу. Что-нибудь в духе: «Я выхожу из капитала прямо сейчас и ухожу к конкурентам».

Он произнёс это спокойно, почти буднично. И от этого его слова звучали особенно убедительно.

На мгновение реально потерял дар речи. Если бы Envid тогда отвергла мои условия, действовал бы именно так — без колебаний и сантиментов. Стоило Сергею Платонову вывести капитал из Envid и публично вложиться в конкурента, и картина сложилась бы сама собой. Да, результат возможно был бы чуть похуже, но кому какая разница, кто именно получил бы этот куш. Одна компания выглядела бы тонущим кораблём с кренящимися палубами, другая — ослепительным восходящим солнцем, от которого невозможно отвести взгляд.

Инвесторы, привыкшие следовать за мной, рванули бы вслед, как стая птиц за вожаком. Боле того, собирался подчеркнуть этот эффект, усилить давление, закрепить преимущество…

Но Пирс увидел всё заранее. Он вскрыл мой замысел ещё до того, как я сделал первый шаг. Ощущение было неприятным — как будто тебя прочитали вслух, не спросив разрешения. Особенно раздражала его спокойная, почти самодовольная уверенность.

— Я ошибаюсь? — спросил он, чуть прищурившись.

— Полностью, — ответил ему сухо. — Будем откровенны, никогда никому не угрожаю. Хотя, признаю, меня иногда неверно понимают…

— Да-да, конечно, — он махнул рукой, обрывая меня без тени вежливости, видимо вспоминая, как это недопонимание случилось и с ним самим.

— Я пришёл сегодня именно для того, чтобы таких… недоразумений не возникало. Насколько понял, тебя интересуют гарантированные объёмы поставок для стартапов, в которые ты вложился?

Он перешёл прямо к сути, без вступлений и реверансов.

Роль Пирса была очевидна — посредник, буфер, человек, который должен свести интересы сторон и найти компромисс, пока ещё не пахнет дымом.

— Если тебе нужны только объёмы, место в совете директоров вовсе не обязательно. Envid готова закрыть все твои потребности по поставкам.

— Речь не только об объёмах, — ответил ему, чувствуя под пальцами холодную гладь стола. — Так вышло, что хочу участвовать в формировании всей продуктовой стратегии Envid.

— И с этим тоже нет проблем.

Пирс сделал паузу, глубоко вдохнул, словно подбирая слова.

— Раньше мы не могли делиться деталями — ты был внешним игроком. Теперь ситуация иная. Более того, Якоб Ёнг во многом разделяет твоё видение.

— То есть вы всерьёз рассматриваете переход в сторону deep learning?

— Именно. Envid уже вложила серьёзные средства в разработку соответствующих продуктов и планирует постепенно выводить их на рынок со следующего года.

Выходило, что компания готовилась к полномасштабному развороту в сторону ИИ. Но всё это пока держалось под замком — тишина была важнее слов.

— Если Envid объявит об этом слишком рано, конкуренты тут же бросятся следом. Этого нельзя допустить. Вопрос времени здесь решает всё.

Нужно было выбрать момент — самый выгодный, самый хищный, когда рынок можно взять за горло одним движением.

— Когда планируется релиз нового продукта? — спросил я.

— Ориентировочно летом. Но ради тебя они готовы сдвинуть приоритеты и обеспечить поставки раньше. Как тебе такое?

Предложение было прозрачным: мы выполняем твои требования — ты убираешь руку с двери совета директоров.

На это лишь отрицательно покачал головой.

— Этого недостаточно. Потому что хочу, чтобы релиз следующего продукта был перенесён на этот год.

Пирс нахмурился, между бровей легла тень.

— То есть ты намерен давить не разово, а на постоянной основе.

Именно так. Мне была не нужна разовая уступка. Мне нужны были ускоренные релизы — этого продукта, следующего, всех, что стояли в очереди.

— И после этого ты всё ещё считаешь, что у меня нет причин входить в совет директоров? — спокойно спросил я.

Пирс тяжело выдохнул, словно сбрасывая невидимый груз.

— Может, поужинаем вместе? Давно не виделись.

Это было не приглашение поесть. Это было обещание — он прощупает Якоба Ёнга за ужином и принесёт мне результат.

— Ужин…

Честно говоря, мысль об этом вызывала отвращение. Наши прошлые совместные трапезы убедили меня, что за столом у Пирса отсутствуют элементарные манеры. Аппетит исчезал быстрее, чем подавали первое блюдо.

— У меня уже есть планы. Но после могу выпить с тобой коктейль.

— Договорились.

Естественно, спокойно поужинал без него — с хорошим вином, мягким светом и приятной музыкой, не раздражающей слух. И около девяти вечера мы снова встретились — в закрытой комнате нью-йоркского клуба, где воздух пах дорогим алкоголем и полированным деревом. Пирс взглянул на меня — и сразу сказал, без прелюдий:

— На этот раз, боюсь, всё пойдёт не по твоему сценарию.

* * *

Мои условия уже успели дойти до Якоба Ёнга — через Пирса, аккуратно, без лишних эмоций и резких углов. А я сидел напротив, чувствуя, как мягкое кресло слегка поскрипывает подо мной, и ждал ответа. В воздухе витал запах дорогого виски и полированного дерева, где-то негромко звякали бокалы, а за стенами клуба глухо шумел вечерний Нью-Йорк.

Это был не настоящий бой, а скорее разведка. Переговоры через посредника, без прямого столкновения взглядов. Я называл такие вещи «тренировочным матчем». Как партия в шахматы, где фигуры уже расставлены, ходы просчитаны, но результат ещё ни на что не влияет. Здесь важно не победить, а понять, как думает противник и где у него слабые поля.

Честно говоря, подобные игры давно не любил. Моим стилем всегда был резкий выпад — неожиданный удар в самое уязвимое место, когда оппонент ещё не успел собраться с мыслями. В такие моменты люди ошибаются, суетятся, говорят лишнее. Но «тренировочный матч» лишал этого преимущества. Ты словно заранее раскрываешь карты, позволяя другой стороне изучить твою руку.

Жаль… но выбора не было.

После первой встречи с Якобом Ёнгом хорошо понял — с этим человеком так просто не получится. Он требовал именно такой осторожной, многоходовой игры.

И вот Пирс, устроившись напротив, заговорил, негромко, будто зачитывал приговор.

— Начнём с главного. Ты требуешь ускорить выход продукта.

Это был мой первый ход. И речь шла не об одном-единственном чипе. Да, хотел сдвинуть весь график — всю продуктовую линейку, настоящую и будущую.

Как он отреагирует?

— По сути, ты просишь сократить весь жизненный цикл продуктов. Это невозможно. Слишком частые обновления приносят больше вреда, чем пользы. У них просто нет ни одной разумной причины соглашаться.

Он был прав. Даже не углубляясь в бардак, который начнётся в разработке и на производстве, — частые апгрейды всегда бьют по продажам.

Это было всё равно что требовать выхода iPhone 5 через полгода после iPhone 4. Люди, собиравшиеся купить предыдущую модель, начинали ждать следующую. Продажи падали. Формировалась привычка откладывать покупку «на потом». А если разница между поколениями становилась слишком маленькой, падал и интерес — бренд тускнел, ожидания снижались.

Все эти риски и так знал.

И всё же…

— У меня есть решение, — спокойно сказал в ответ.

— Даже если оно у тебя есть, они не станут слушать.

Ответ Пирса был жёстким, почти холодным. Ни намёка на торг. И это было не его мнение. Это был голос Якоба Ёнга.

— К тому же ты хочешь ускорить и следующий продукт. И это тоже невозможно.

Слова легли тяжёлым грузом. Ни единой уступки, ни малейшей трещины.

— В других направлениях, возможно, они пошли бы тебе навстречу. Но не в этот раз. Следующая линейка — не просто рост производительности. Это символический поворот. Переход от игровых GPU к специализированным чипам для deep learning. И здесь они не допустят вмешательства ни с чьей стороны.

Задумчиво провёл пальцами по холодному стеклу стола.

— Если поговорю с ним напрямую, всё может измениться.

Пирс тихо усмехнулся и покачал головой.

— Нет. На этот раз — нет. Даже если ты начнёшь давить, угрожать… ничего не изменится.

— Я никогда не угрожаю", — ответил почти автоматически.

Слова повисли в воздухе, смешавшись с ароматом алкоголя и лёгким гулом зала. И в этот момент стало ясно — тренировочный матч идёт совсем не по моему сценарию.

— Конечно, нет. Но если ты продолжишь давить в том же духе, Якоб Ёнг вполне может сам начать угрожать тебе.

Непроизвольно усмехнулся. Что он вообще имеет в виду?

— Угрожать мне? Якоб?

— Именно. Если ты будешь идти напролом, он просто скажет: «Увидимся на собрании акционеров».

После этих слов медленно выдохнул. В груди стало тесно, будто воздух внезапно уплотнился.

— Как и ожидалось…

Вот за что Якоб Ёнг был по-настоящему неудобен. Моя обычная «убеждающая» тактика срабатывала потому, что большинство людей боялись открытой войны. Им было проще уступить, чем втянуться в затяжной конфликт. Но Якоб не боялся драки.

— И даже…

Пирс на мгновение замолчал, словно подбирая слова, затем продолжил, понизив голос:

— Если ты продолжишь давить на этот вопрос, он готов рассмотреть вариант ухода с поста.

Непроизвольно нахмурился. Лоб сам собой собрался в складки.

— Он всерьёз говорит о том, чтобы уйти?

— Да. Он заявил, что если акционеры проголосуют в твою пользу, он сложит полномочия немедленно. И это не пустые слова.

В голове щёлкнуло.

— Проиграет голосование — уйдёт с поста генерального директора…

Ход был радикальный. Почти безумный.

Якоб Ёнг был не просто руководителем. Он и был лицом Envid, её нервной системой, её символом. Его уход ударил бы по рынку так же, как если бы Стив Джобс внезапно объявил об уходе из Apple. Котировки дёрнулись бы, инвесторы запаниковали бы, аналитики заговорили бы хором.

Если он действительно пойдёт до конца… Акционеры встанут за него горой, лишь бы не допустить такого сценария.

— Разумеется, всё ещё уверен, что смогу победить…

Потому что знал, что могу склонить большинство на свою сторону. Давить цифрами, прогнозами, обещаниями роста.

Но… Если Якоб действительно уйдёт, возникнет другая проблема.

«Победа может оказаться ядом. А может и не оказаться, ведь продукт создаёт не Ёнг, он это стратегическое видение компании. Другой вопрос, как найти того, кто его заменит в этом вопросе».

Моя цель никогда не заключалась в самом голосовании. Мне нужен был не трофей, а результат — ускорение выпуска продуктовой линейки Envid.

А уход Якоба означал бы внутренний хаос: смену руководства, пересмотр стратегий, срыв сроков, бесконечные совещания и подковёрные войны. В таком случае, даже выиграв, ничего бы не получил. Война без трофеев.

И ясно увидел обе развилки. Либо проигрываю. Либо выигрываю, но Якоб уходит, и моя цель становится недостижимой. Холодный, выверенный расчёт.

— Угрозы… ты прав.

Быть тем, кому угрожают, для меня всё ещё было непривычно. Несколько дней назад Старк позволил себе нечто подобное, и вот теперь история повторялась. Странное ощущение — будто почва под ногами слегка смещается. Похоже, действительно вышел на другой уровень. Теперь и противники были соответствующие.

— Даже понимая это, ты всё равно готов сделать этот ход? — спросил Пирс.

и вдруг поймал себя на том, что испытываю странное облегчение. Тепло лампы мягко ложилось на стол, вдалеке тихо звякала посуда, а в воздухе стоял густой запах алкоголя и кожи. Хорошо, что это всего лишь тренировочный матч. Если бы это было по-настоящему…

Если бы Якоб Ёнг бросил мне это прямо в лицо, холодно и без тени сомнений, заявив о готовности уйти с поста, это стало бы не просто словами. Это был бы вызов, открытая декларация войны и последний ультиматум, после которого мы оба перешли бы черту, за которой нет дороги назад.

Но сейчас всё было иначе.

Эта информация пришла ко мне окольным путём, через Пирса, приглушённая, лишённая настоящего веса. Слова звучали, но не ранили. Мы делали ходы, однако ни один из них пока не засчитывался.

Такова природа тренировочного матча.

«Какой ход сделать следующим…»

Естественно задумался, машинально проведя пальцем по гладкой поверхности стола. Лак был прохладным, под подушечками чувствовалась едва заметная шероховатость. В голове вертелись варианты — нанести ещё один укол, проверить реакцию Якоба, или приберечь удар для настоящего боя.

Колебание длилось всего мгновение.

— Если ты подумываешь о какой-то иной форме давления — брось эту идею. На нём это не сработает.

Замечание было резким, как щелчок хлыста. И, признаться, Пирс попал в точку. Почти все ходы, что только что мелькали у меня в голове, легко можно было истолковать как принуждение. Он выпрямился, собрался и заговорил более тяжёлым, весомым тоном:

— Позволь дать тебе совет. Перестань зацикливаться на различиях и обрати внимание на общее. Ты и Якоб смотрите в одну сторону. Вы спорите не о цели, а о времени. Разница всего в несколько месяцев. Стоит ли из-за этого развязывать полномасштабную войну?

«Всего несколько месяцев…»

На губах появилась кривая, почти болезненная усмешка. Для Пирса это действительно звучало незначительно. Но для меня — нет. У меня оставалось ровно семь лет и четыре месяца. На таком отрезке времени даже пара месяцев — это роскошь, которой нельзя пренебрегать.

— Прости, но для меня это стоит слишком дорого.

Отступать вовсе не собирался.

Когда же ясно и жёстко обозначил свою позицию, Пирс тяжело вздохнул. В этом вздохе было столько усталости, будто он тащил на себе чужие решения и чужие амбиции.

— Тогда попробуй в этот раз сыграть по правилам противника, а не по своим привычным схемам.

— По его правилам? О чём ты?

— Не угрожай. Хотя бы раз попробуй действовать честно.

Честно… Забавное слово.

— На решение Якоба влияют два фактора, — продолжил Пирс. — Реальный спрос — особенно достиг ли рынок стадии массового принятия — и наличие экосистемы. Докажешь ему эти два пункта, и он пойдёт тебе навстречу.

— Значит, он всё-таки способен на компромисс.

— Способен. Но коридор для него узкий, как лезвие ножа.

Подсказка была на удивление ценной.

В итоге получил ключ — тонкий, почти невидимый, но способный открыть дверь.

— Есть ещё что-то?

В голове мелькнули новые варианты, более чистые, менее агрессивные. Но всё равно покачал головой.

— Остальное донесу до него сам.

Тренировочный матч на этом завершился. Всё остальное следовало приберечь для настоящей схватки.

Однако Пирс прищурился и добавил напоследок:

— Запомни — никаких угроз.

В этот момент не удержался и фыркнул.

— Ты меня обижаешь. Будто только и делаю, что запугиваю людей. На самом деле всегда просто говорю правду и ничего более.

— И никакого нагнетания. И никаких искажений фактов.

Угрозы, давление, манипуляции… Кем он вообще меня считает?

— Иногда прямота и честность — единственное, что действительно работает. Попробуй. Хотя бы раз.

До заседания совета директоров Envid оставалась одна неделя.

— В прошлый раз не помогло. А теперь смотри, уже стало вариантом, — с усмешкой ответил ему опять правду.

* * *

В те дни жил словно в плотном тумане собственных мыслей. Они гудели в голове, как трансформаторы под дождём, не давая покоя ни днём, ни ночью. Снова и снова прокручивал в памяти слова Пирса, пробуя их на вкус, словно крепкий кофе с горечью на языке.

«Реальный спрос… экосистема…»

Если бы сумел доказать хотя бы одно из этих условий, Якоб Ёнг дрогнул бы. Хорошо это знал. Проблема заключалась в другом — доказывать было нечего.

«О каком реальном спросе сейчас может идти речь…»

Компании, которые тянулись к искусственному интеллекту, пока топтались в лабораториях. Они покупали ускорители Envid штучно, словно пробники духов — лишь для экспериментов, для тестов, для отчётов перед инвесторами. А Якобу нужно было не это. Ему требовались цифры, пахнущие большими деньгами и серийным производством, а не пыльными серверными и ночными сборками кода.

Но чтобы началась коммерциализация, нужен был продукт. А чтобы появился продукт, требовалось доказательство коммерциализации. Замкнутый круг, старый как мир. Курица и яйцо, только вместо перьев — кремний, вместо скорлупы — бюджеты.

«С экосистемой всё ещё сложнее…»

И здесь тоже не мог его винить. Голая технология — это лишь красивая игрушка. История уже не раз показывала, чем заканчивается такой путь. Я вспомнил Google Glass — сверкающее будущее на переносице, которое оказалось никому не нужным. Ни приложений, ни сценариев использования — только удивлённые взгляды прохожих. Смартфон Amazon постигла та же судьба: железо было, а мира вокруг него — нет. В итоге продукт остался сиротой.

Якоб боялся, что с искусственным интеллектом случится то же самое. Он хотел не просто чипы, а целую среду — разработчиков, инструменты, программное обеспечение, инфраструктуру. Только тогда он был готов сделать шаг вперёд.

«Но сейчас не могу показать ему этого…»

Потому что этого попросту не существовало. И вот тогда, из глубины сознания, словно тёплый, опасный шёпот, поднялась мысль, которую долго держал под замком. Она пробежала по спине холодком, заставив мышцы невольно напрячься.

Я резко мотнул головой.

«Нет. Рано. Этот ход — на самый крайний случай».

Это была последняя карта, и вытаскивать её сейчас значило сжечь мосты.

— Может, просто затаиться и подождать… Всё равно процесс уже запущен.

Пирс обмолвился, что Envid нацелена на лето, но я знал лучше. Я почти физически ощущал, как сроки сдвигаются, сжимаются, как воздух перед грозой. Презентация состоится раньше — в апреле.

Потому что в марте должно было случиться нечто, что перевернёт весь рынок.

Матч AlphaGo против Ильи Седова.

Раньше машины уже побеждали людей — в шахматах, в викторинах, в строго формализованных играх. Но го… Го был иным зверем. Число возможных ходов там было астрономическим — десять в сто семидесятой степени. Считалось, что человеческая интуиция в этой области недосягаема.

Но реальность оказалась жестокой. AlphaGo выиграл четыре партии из пяти и врезался в коллективное сознание человечества, как метеорит. Мир увидел, на что действительно способен искусственный интеллект.

И это было ещё не всё. AlphaGo не работал по старым, зашитым правилам. Он учился. Глубинное обучение, обучение с подкреплением — всё то, что вчера казалось академической экзотикой, внезапно стало будущим. Старый лагерь правил рухнул, словно карточный домик, а спрос на новые вычислительные мощности взорвался.

Вот почему Envid сдвинет сроки.

Март. Всего три месяца. Стоит ли мне просто сидеть сложа руки и ждать, пока эти три месяца пройдут сами? Или попробовать сжать время ещё сильнее, вырвать у него лишние недели?

— Фух…

И выдохнул, чувствуя, как в груди становится тесно от напряжения.

Пока метался между ожиданием и действием, день заседания совета директоров Envid — день настоящей схватки — неумолимо приближался.

Глава 3

Я приехал в штаб-квартиру Envid задолго до назначенного часа — с запасом почти в полчаса, когда утро ещё не успело окончательно проснуться, а здание жило приглушённым, осторожным дыханием кондиционеров. В воздухе стоял терпкий запах свежесмолотого кофе, смешанный с холодной стерильностью стекла и металла. Пол под ногами был гладкий и чуть скользкий, будто отполированный не столько тряпкой, сколько чужими амбициями.

День заседания совета директоров. Сам по себе он уже весил больше, чем все предыдущие недели ожидания.

В тот момент рассудил просто: появиться пораньше полезно. Лишний кивок, короткое рукопожатие, пара ничего не значащих фраз — иногда именно из таких мелочей складывается расположение. Всего в совете было двенадцать человек, включая меня самого, и для любого решения требовалось большинство. Шесть голосов. Всего шесть — звучит скромно, но для новичка это число ощущалось как отвесная стена.

Никто не любит голосовать за того, с кем даже не перекинулся словом.

Обычно перед началом заседания оставляли немного времени на неформальное общение. Кто-то обсуждал погоду, кто-то жаловался на пробки, кто-то делал вид, что случайно оказался рядом с нужным человеком. Вот рассчитывал на этот короткий промежуток, как на узкую щель в закрытой двери.

Но что-то пошло не так. В зале было пусто. Совсем.

В углу сиротливо стоял столик с кофе и закусками. Бумажные стаканчики аккуратно выстроились в ряд, печенье лежало нетронутым, источая сладковатый запах ванили. Тишина звенела в ушах, и даже собственные шаги казались слишком громкими. Ни голосов, ни смеха, ни приглушённого шёпота. Ни единой тени.

Это не могло быть случайностью. Кто-то очень постарался, чтобы я не пересёкся ни с кем до официального начала. И имя этого кого-то напрашивалось само собой — Якоб Ёнг.

Задумчиво опёрся подбородком на ладонь, чувствуя прохладу кожи, и позволил мыслям на мгновение замереть. Из всей этой сцены читался лишь один вывод: Якоб контролировал совет. Не формально, а по-настоящему — так, что мог не просто следить за мной, но и направлять поведение остальных.

По идее, никто не был обязан подчиняться его негласным указаниям. Совет директоров существует, чтобы сдерживать генерального директора, а не маршировать под его команду. Но реальность, как это часто бывает, оказалась иной. Пустой зал говорил громче любых слов.

Едва заметно усмехнулся, когда тишину разорвал резкий звук. Дверь распахнулась.

Якоб Ёнг вошёл первым — быстрым, уверенным шагом, и следом за ним, почти синхронно, в зал потянулись остальные члены совета. Они двигались так слаженно, словно были частями одного механизма, демонстрируя единство без единого жеста. Воздух сразу наполнился запахами дорогих духов, шорохом одежды, глухими ударами кресел о пол.

Якоб скользнул по мне взглядом, чуть приподнял уголки губ и произнёс ровным, деловым тоном:

— Что ж, тогда начнём заседание без промедления.

Повестка была длинной и скучной, как список обязательств: общие показатели Envid, разбор эффективности, доля на рынке игровых графических процессоров, планы расширения дата-центров. Слова текли одно за другим, шуршали бумагами, щёлкали клавишами ноутбуков, но всё это было лишь фоном.

Настоящее напряжение возникло позже.

— Следующий вопрос — график запуска нашего следующего продукта.

Вот оно.

Расписание следующего запуска. Именно ради этого и сидел здесь, чувствуя, как под столом ладони слегка вспотели, а в груди медленно, тяжело стучит сердце, отбивая ритм будущего решения.

Но стоило Якобу Ёнгу раскрыть рот, как заседание будто сорвалось с цепи. Реплики посыпались одна за другой, накладываясь, шурша бумагами и сухо щёлкая клавишами ноутбуков.

— Лето — безусловно, лучшее время.

— Согласен. Такому анонсу нужна сцена. Computex подойдёт идеально.

Слово «лето» мгновенно стало общим знаменателем. Оно повисло в воздухе, как заранее утверждённый приговор, пропитанный запахом свежего кофе и холодным ароматом кондиционированного воздуха. Направление уже выбрали. Даже обсуждать, по сути, было нечего.

Это выглядело как наглядная демонстрация влияния Якоба на совет — тихого, уверенного, почти невидимого, но оттого ещё более ощутимого.

И всё же именно сейчас мне нужно было пойти против течения. Потому слегка подался вперёд, ощущая под пальцами гладкую поверхность стола, и заговорил, спокойно, без нажима:

— Судя по представленному отчёту, оптимизация продукта завершена, производство чипов окончено. Тогда зачем откладывать запуск ещё на месяц или два?

Ни удивления, ни раздражения. Лица остались ровными, внимательными. Вопрос ждали. Видимо, этот сценарий давно прокрутили в голове.

Сейчас сознательно занимал позицию против летнего релиза. Настала очередь Якоба вмешаться.

— Что, если поспешный старт приведёт к слабым первоначальным результатам? — резко бросил один из членов совета.

— Речь даже не только о производительности. Вы понимаете, что рынок может воспринять это как признак того, что Envid отстаёт от отраслевых трендов? — поддержал другой.

Слова были острыми, как стеклянные кромки. Якоб одобрительно улыбнулся, словно дирижёр, довольный звучанием оркестра, и только потом заговорил сам:

— Мы не можем бесконечно оглядываться на риски и топтаться на месте. Разве вы забыли? Мы всегда строили графики запусков, опираясь на данные. Этот раз — не исключение.

Он повернул голову и посмотрел прямо на меня. Взгляд был плотным, уверенным, почти снисходительным.

— У вас есть данные, которые подтверждают необходимость ускоренного запуска?

В его голосе сквозила абсолютная уверенность. Уверенность в том, что мне нечего предъявить.

Просто ответил улыбкой — лёгкой, почти небрежной.

— Да, есть. Могу показать.

В комнате повисла короткая пауза. Даже вентиляция будто притихла. У Якоба едва заметно дёрнулся уголок рта, и тут же вмешался кто-то сбоку:

— У нас плотная повестка. Действительно ли стоит тратить на это время?

Они явно пытались прикрыть его, отвести удар. Но отступать было поздно.

— Разве не вы только что настаивали, что главное — цифры? — сказал спокойно. — Если мы откажемся смотреть данные сейчас, то теряем право говорить, что решения принимаются на их основе.

Аргумент был простым и неприятным. Отказать означало бы признать, что слова о данных — лишь удобная декорация.

В конце концов Якоб натянуто улыбнулся:

— Хорошо. Если есть данные, разумеется, мы должны их увидеть.

— Тогда переходим к ним прямо сейчас.

И отправил короткое сообщение, и спустя минуту дверь приоткрылась. Николь, моя ассистентка, вошла, мягко ступая по ковру, держа под мышкой аккуратную стопку распечаток. Бумага тихо зашуршала, когда она раздавала отчёты членам совета.

— Это аналитический отчёт Pareto Innovation по рынку ИИ, — начал я, не давая им утонуть в деталях. — Я выделю только ключевые моменты.

Листы перелистывали, кто-то прищуривался, кто-то хмурился, в воздухе смешались запах типографской краски и дорогих духов.

— Наш алгоритм рассматривает искусственный интеллект на одном уровне с интернетом, мобильной революцией и стримингом. Причина проста — мы видим те же индикаторные паттерны, которые повторялись на ранних этапах всех трёх революций.

Дальше у меня была одна цель. Заставить их почувствовать, что мы — почти родственники NetPlus.

— С июня по октябрь венчурные инвестиции в сектор ИИ выросли на 350 процентов.

Из этих миллиардов значительная часть была моей, но формально это ничего не меняло.

— Это практически зеркальное движение капитала, которое наблюдалось прямо перед взлётом NetPlus. Более того, только за последние два месяца количество сделок по слияниям и поглощениям в сфере ИИ увеличилось на 58 процентов…

И снова и снова возвращался к одному и тому же образу, аккуратно, настойчиво, будто вбивая гвоздь.

Мы — как NetPlus. Мы на том же пороге. И если промедлить, момент уйдёт.

Наконец подвёл разговор к той самой точке, где воздух в зале словно сгустился, стал плотным, вязким, как перегретый пластик.

— Согласно нашему анализу, в ближайшие пару месяцев на рынке ИИ произойдёт событие, которое станет переломным. Катализатор. Толчок. Если мы выйдем с продуктом как можно раньше, мы попадём точно в волну и пронесёмся на её гребне.

По сути, открыто говорил одно: алгоритм указывает на необходимость ускорить запуск. Ответ не заставил себя ждать. Один из членов совета скривил губы в насмешливой улыбке, откинулся на спинку кресла, которое тихо скрипнуло, и процедил:

— Алгоритм, значит… Как удобно. Проблема лишь в том, что мы не понимаем, как он работает. Если честно, это вполне могут быть просто цифры, которые вы… придумали.

Попадание было точным, почти болезненным. Даже почувствовал, как по коже пробежал холодок, но внешне позволил себе лишь спокойную, почти ленивую улыбку.

— Даже если вы так считаете, всё равно не могу раскрыть принципы работы алгоритма, — ответил ему ровно. — Вы вправе мне не верить.

И чуть понизил голос, заставив их прислушаться.

— Но если в течение ближайших месяцев действительно произойдёт катализаторное событие, о котором говорю, что тогда? Если из-за промедления мы упустим колоссальную возможность, кто возьмёт на себя ответственность?

Сомневаться в алгоритме легко. Но когда разговор заходит об ответственности, тон всегда меняется.

К тому моменту за мной уже тянулась репутация человека, который предсказывал чёрных лебедей один за другим, опираясь именно на эту модель.

И тут заговорил Якоб Ёнг.

— Это не те данные, которые нам нужны.

Его голос был твёрдым, без тени сомнения. Он не сделал паузы, сразу продолжил, словно добивал гвоздь:

— Мы принимаем решения, основываясь на эмпирических данных, доступных здесь и сейчас. А то, что вы показываете, — это всего лишь прогнозная модель, построенная на сходных паттернах из других отраслей. Это оценка будущего, а не реальные данные в строгом смысле слова.

Я мысленно щёлкнул языком. Он бил точно в основание всей моей конструкции. И, что раздражало больше всего, он был прав.

Отчёт выглядел как изящный образец аналитики, но по сути представлял собой вывернутый наизнанку реверс-инжиниринг. Где сознательно отобрал цифры, напоминающие путь NetPlus, и сложил из них убедительную историю. При этом такие вещи, как уникальные риски ИИ-индустрии и ещё не сформировавшаяся инфраструктура, остались за кадром.

— Индикаторы, на которые мы ориентируемся, чёткие, — продолжал Якоб, медленно, почти назидательно. — Реальный спрос, данные по экосистеме и только та эмпирика, которую можно наблюдать внутри самой ИИ-отрасли. Есть у вас что-то подобное?

Конечно, нет. Таких надёжных данных попросту не существовало.

— Я понимаю ваше нетерпение. Уолл-стрит всегда была такой. Они вливают деньги, глядя на потенциал, а при первых проблемах тут же их вытаскивают. Но мы — не они. Наши инвестиции — это заводы, оборудование, логистика, люди. Это физические активы, которые невозможно вернуть, если мы ошибёмся. Именно поэтому для нас так важны реальный спрос и зрелая экосистема.

Его голос постепенно превращался в лекционный, размеренный, будто он читал конспект, проверенный годами.

— Не существует мира, в котором технология сначала вырывается вперёд, а спрос подтягивается потом. Такие ожидания и рождают пузыри. Настоящий рост — это органичное развитие, когда все элементы движутся вместе. Подталкивать рынок нетерпением… это спекуляция, а порой и азартная игра. Истинные инвестиции всегда требуют времени.

Он не ошибался. Но в этом и была ирония — именно времени у меня почти не оставалось. Потому и бился так отчаянно. Потому тяжело выдохнул про себя, чувствуя, как внутри нарастает усталость.

— Неужели… другого пути нет?

Оставалась последняя карта. Та, которую всегда держал в рукаве и надеялся не доставать. Если сыграть её сейчас, дороги назад уже не будет. Честно говоря, даже сейчас мне претила сама мысль использовать этот приём.

И в этот момент мой взгляд невольно скользнул к запястью. Рукав был слегка закатан, и из-под ткани выглядывала чёрная линия. Татуировка. Рядом с именем Майло тянулся силуэт тираннозавра. Его длинный хвост был виден даже при небольшом движении руки.

Казалось, этот хвост задавал немой вопрос. Ты правда собираешься ждать? Я замер всего на секунду. А потом принял решение.

— Вы ошибаетесь.

— … Что?

Якоб Ёнг осёкся на полуслове. Его голос, ещё секунду назад уверенный и наставнический, оборвался, словно наткнулся на невидимую стену. Всё, что он говорил до этого, было безупречной ортодоксией, выверенной до запятой, учебником по правильному мышлению. И вдруг я взял и назвал это неправильным.

В зале послышался тихий шорох — кто-то сменил позу, кто-то скользнул пальцами по стеклянной поверхности стола.

— У любого правила есть исключение, разве нет? — продолжил уже спокойно. — Например…

После чего сделал короткую паузу и позволил уголкам губ приподняться.

— Война.

— Война?

Брови Якоба резко взлетели вверх. Это была реакция человека, которого выдернули из привычной колеи и поставили перед чем-то абсолютно чуждым. Потому медленно кивнул, чувствуя, как внимание в комнате собирается в тугой узел.

— Именно. Когда начинается война, разве не технология выходит вперёд первой? А уже потом, следом, подтягиваются спрос и экосистема.

И говорил неторопливо, почти мягко, словно раскладывал на столе очевидные вещи.

— И скорость там несравнима с мирным временем. Авиация в годы Первой мировой. Радиолокация во Второй. То, на что в обычных условиях ушли бы десятилетия, было достигнуто за считаные годы.

Война — это абсолютный катализатор.

Перед ней рассыпаются в пыль привычные правила рынка, сроки, осторожные расчёты. Спрос, экосистема, тайминг — всё это перестаёт иметь значение. Остаётся только рывок вперёд, резкий, болезненный, необратимый.

— Вы сейчас предсказываете Третью мировую? — в голосе Якоба мелькнула насмешка, холодная, почти защитная.

Всё равно не отвёл взгляда и спокойно улыбнулся.

— Разумеется, нет. Но бывают войны без выстрелов. Вспомните холодную.

В комнате повисла тишина. Даже кондиционер будто задышал тише.

— Тогда технологическое противостояние за космос между США и Советским Союзом весь мир воспринимал как войну. И там всё происходило по той же схеме — сначала технология, а уже потом спрос и инфраструктура.

Потом окинул взглядом стол, лица, бумаги, стаканы с недопитым кофе и сказал так, словно объявлял приговор:

— И потому уверен, нечто подобное вспыхнет и в сфере ИИ. Причём гораздо раньше, чем мы ожидаем.

— Это тоже вам подсказал ваш алгоритм? — язвительно бросил кто-то из совета.

С усмешкой покачал головой.

— Нет. На этот раз всё услышал это напрямую.

— Напрямую? — переспросили сразу. — От кого?

После чего выдержал паузу, позволяя тишине натянуться, как струне, а затем произнёс отчётливо, без спешки:

— Аарон Старк.

Атмосфера изменилась мгновенно. Взгляды заметались, кто-то нервно поправил очки, кто-то сжал губы.

Аарон Старк. Безумный гений, мечтающий о переселении на Марс. Человек, который сжигал деньги, как топливо, ради, казалось бы, невозможных идей. Икона инноваций, доказавшая, что невозможное — это всего лишь вопрос цены и упорства. И главное — человек, способный перевернуть игру.

Зачем его имя прозвучало здесь?

Не дав напряжению рассеяться, добавил:

— Скоро Старк объявит войну в сфере ИИ.

Такую же, как холодная. Два гиганта начнут вливать немыслимые ресурсы и капитал в технологическое противостояние. Разумеется, в одиночку войну не ведут. Любой войне нужен противник. И этот противник уже определён.

— В ближайшее время Старк напрямую бросит вызов доминированию Gooble в области ИИ.

В моей прошлой жизни этого не происходило. Но сейчас это уже не имело значения. Потому что на этот раз собирался сделать так, чтобы это произошло.

Между тем, ещё до того, как заседание официально началось, директора Envid уже успели прийти к странному, почти карикатурному соглашению. Негласному, но оттого не менее жёсткому.

Что бы ни говорил Сергей Платонов, ответ должен быть одним из двух — либо открытое сопротивление, либо демонстративное молчание. Третьего варианта не существовало.

Причины его появления в совете были очевидны и ни у кого не вызывали сомнений. Он, безусловно, считал, что, заняв кресло за этим длинным столом из холодного стекла и металла, сможет направлять компанию туда, куда сочтёт нужным. Маневрировать, продавливать, ускорять.

Это была фатальная ошибка. Совет директоров — не поле для одиночек. Здесь всё решало большинство. И если одиннадцать человек дружно затыкают уши и в один голос твердят «против», то даже такой персонаж, как Сергей Платонов, оказывается бессилен.

— Если мы продолжим в том же духе, он рано или поздно выдохнется и сдастся.

Именно так выглядел их идеальный сценарий. Разумеется, у этой почти единодушной неприязни были причины. Причины простые, приземлённые и потому особенно крепкие. Тишина. Спокойствие. Комфорт.

Большинство директоров были либо признанными экспертами, либо бывшими топ-менеджерами, которые давно сошли с оперативной дистанции. Место в совете директоров стало для них идеальной формой заслуженного отдыха.

Работа? Практически отсутствовала.

Нагрузка? Смешная.

Вознаграждение? Около трёхсот тысяч долларов в год.

Ответственность? Почти нулевая — всем ключевым занимался Якоб Ёнг.

Если бы генеральный директор был слабым или некомпетентным, совету пришлось бы держать кнут наготове. Но Якоб был полной противоположностью. Он самостоятельно вытягивал показатели компании вверх, действовал аккуратно, опирался на цифры, заранее отсекал риски и не позволял себе резких движений.

Он не бросался в авантюры, но стабильно приносил результат. В итоге совету попросту нечем было заниматься.

Их реальная функция сводилась к простому ритуалу — раз в квартал прийти на заседание, послушать отчёт Якоба, покивать и разойтись. Под тихий звон чашек, запах хорошего кофе и мягкое шуршание дорогих костюмов.

При этом само кресло директора Envid было не только тёплым, но и сладким. Помимо щедрой оплаты, титул открывал двери в закрытые винные дегустации, частные встречи директоров, элитные инвестиционные клубы. Их узнавали, им улыбались, им пожимали руки.

Они жили размеренной, предсказуемой жизнью — сладкой, как сахар, гладкой, как таблица Excel, и безопасной, как солнечный полдень. Заседания Envid были для них не сражениями, а изысканными чаепитиями, которые проходили всего четыре раза в год. И это было не преувеличение.

Самым жарким спором за последнее время стал вопрос, стоит ли подавать на заседаниях кофе без кофеина. Так было всегда.

А потом в эту аккуратную, стерильную реальность ворвалась катастрофа по имени Сергей Платонов. Если позволить ему развернуться, их уютные чаепития за триста тысяч в год превратятся в квартальные совещания по тушению пожаров. В стресс, споры, риск.

Этого нельзя было допустить. Директора переглянулись, в который раз без слов подтверждая своё решение. Игнорировать. Или давить. Иного выхода нет. И именно в этот момент Сергей Платонов бросил в зал фразу, похожую на глухой удар по стеклу:

— Старк готовится объявить войну в сфере ИИ.

Растерянность была почти физически ощутимой. Кто-то замер с ручкой в воздухе, кто-то невольно подался вперёд.

— Причём здесь вообще Старк?

Имя прозвучало не к месту и не ко времени. Старк был фигурой крайне неудобной. Дажеопасной. После Сергея Платонова — а возможно, и более него — это был человек, способный разрушить любой устоявшийся порядок.

— Он попытается сломать монополию Gooble в ИИ. Вложит туда всё — активы, деньги, влияние. Без оглядки.

Создать ИИ-компанию и начать войну только потому, что он ненавидит Gooble? На первый взгляд — чистое безумие.

— Но если это Старк… тогда возможно.

С этим именем всё менялось. Разве это не тот самый эксцентрик, который всерьёз планировал колонизацию Марса? На фоне переселения людей на другую планету война в сфере ИИ выглядела почти здраво.

И всё же принимать слова Сергея Платонова на веру никто не собирался. Пока. Несколько директоров почти одновременно скользнули руками под стол и вытащили смартфоны. Экранный свет холодными прямоугольниками отразился на их лицах. Кто-то прищурился, кто-то задержал дыхание, прокручивая ленту.

А там уже всё было сказано.

— Я изначально собирался купить BigMind. Но Gooble оказался быстрее. Подозрительно быстрее. Почему так?

— Сам по себе ИИ не опасен. Но что насчёт ИИ, созданного рекламщиками?

— Я не против ИИ. Я против того, чтобы самая этически прогнившая организация в мире монополизировала его. Та самая, что начинается на G и рифмуется с ooble.

Старк уже бросил вызов. Публично. Громко. Без тени сомнения.

Смартфоны так же тихо исчезли под столом. В воздухе повисло нервное бормотание, полное раздражения и тревоги.

— Ему бы ракетами заниматься… чего он опять лезет…

А Сергей Платонов тем временем продолжал, будто не замечая внутренней бури, прокатившейся по залу.

— Вы сами говорили, что ключевые критерии для запуска — это спрос и экосистема. Если Старк и Gooble столкнутся лбами, обе стороны начнут в первую очередь скупать вычислительные мощности. Спрос взорвётся. Резко. Неконтролируемо. А следом они начнут охоту за внешними партнёрами — стартапами, лабораториями, независимыми разработчиками. Экосистема сформируется сама, без нашего участия.

Он говорил ровно, уверенно, словно уже видел эту картину в деталях.

— Моё предложение простое. Завершить производство нового продукта и держать его в состоянии полной готовности к запуску. Разместить готовые партии на логистических хабах, чтобы в тот момент, когда спусковой крючок будет нажат, мы вышли на рынок мгновенно.

Проще говоря — забить склады готовой продукцией и ждать начала войны. Если прогноз оправдается, это была бы идеальная стратегия. Но директора переглянулись. В этих коротких взглядах, едва заметных движениях бровей и губ, читалась общая команда.

«Ни в коем случае не соглашаться».

Сейчас правильность управленческого решения никого уже не волновала. Гораздо важнее было избавиться от Сергея Платонова.

— Война ИИ… если честно, это звучит абсурдно, — протянул один из директоров, известный своей придирчивостью. В голосе сквозила откровенная насмешка. — Смешно, что мы вообще обсуждаем это всерьёз.

И тут он допустил роковую ошибку.

— Как ни крути, вероятность того, что подобное действительно произойдёт, практически нулевая…

Он хотел сказать «событие с крайне низкой вероятностью». Но фразу тут же подхватил Сергей Платонов.

— Вы правы, — спокойно сказал он. — Это чёрный лебедь.

* * *

И вот тут отмахнуться от его слов стало гораздо сложнее. Сергей Платонов как раз и был тем самым человеком, который прославился умением предсказывать чёрных лебедей.

— Как это опровергнуть…?

Стоило им неуклюже начать спорить, и он тут же выложил бы список своих попаданий — от греческого дефолта до китайского финансового кризиса. Пока директора лихорадочно искали выход, Сергей Платонов продолжил, не повышая голоса:

— Разумеется, вы не обязаны верить мне прямо сейчас. Но даже если вероятность события мала, разве не разумно подготовиться заранее? Это ведь ничем не отличается от страховки.

Им нужно было ответить. Даже если интересы у всех совпадали, формальное основание для голосования против Сергея Платонова всё равно требовалось. И когда напряжение достигло предела, наконец заговорил Якоб Ёнг.

— Страховка нужна тогда, когда потенциальный ущерб от её отсутствия катастрофичен. Но в вашем сценарии всё иначе. Даже если вы правы, максимум, что мы потеряем, — это несколько месяцев лидерства на рынке. Никакого серьёзного финансового удара не будет.

По залу пробежала волна облегчения. На лицах мелькнуло понимание.

— И правда…

Прогноз Сергея Платонова не выглядел катастрофой. Скорее, редкой возможностью. А значит, если они его проигнорируют, формального «убытка» не будет.

— Зато если мы поспешим с запуском и провалимся, — продолжал Якоб, — рынок воспримет это как провал бренд-стратегии. Цена акций упадёт, и потери станут вполне осязаемыми. Плюс размещение продукции на логистических хабах — это существенные постоянные издержки.

Как и ожидалось, Якоб всё разложил по полочкам. Директора выдохнули почти синхронно. Теперь оставалось лишь одно — отвергать каждое предложение Сергея Платонова и блокировать все его инициативы.

И как раз в тот момент, когда все молча пришли к этому решению, Сергей Платонов бросил новую фразу, сухую, как щелчок предохранителя:

— Вы действительно думаете, что акционеры с вами согласятся?

Он смотрел прямо, не мигая.

— На собрании акционеров вам придётся объяснить, что вы знали заранее и сознательно ничего не сделали. Вы уверены, что готовы к этому?

Директора вздрогнули. А что, если они проигнорируют его информацию и в итоге упустят прибыль? Акционеры молчать не станут.

Однако Якоб Ёнг принял удар прямо, без тени колебаний. Он выпрямился, положил ладони на стол, холодный и гладкий, и произнёс так спокойно, будто речь шла о пустяке:

— Ничего страшного. Я сам это объясню.

Сергей Платонов чуть прищурился.

— Вы хотите сказать, что возьмёте на себя всю ответственность?

— Разумеется.

Ответ прозвучал мгновенно, без паузы. Но если слова Якоба были уверенными, то мысли директоров в этот момент метались, как загнанные мыши.

«Эта ответственность… вообще-то не твоя!»

Акционеры никогда не уберут Якоба. Он был лицом компании, её символом, её живым сердцем. Его имя ассоциировалось с ростом, стабильностью и аккуратными, выверенными решениями.

А совет директоров? По большому счёту — декоративный элемент. Их последняя реальная функция заключалась в том, чтобы стать громоотводами. Козлами отпущения на случай, если что-то пойдёт не так.

«А если нас уволят…?»

Речь шла не просто о потере тёплого кресла с внушительным окладом. Запись о позорном изгнании из совета директоров означала клеймо. С таким прошлым путь в советы других компаний практически закрыт.

А для многих из них это было критично — так называемые «профессиональные независимые директора» сидели сразу в нескольких советах. Один скандал — и всё рушится разом.

Пока эти расчёты вихрем проносились у них в голове, Якоб жёстко, почти рубя фразы, поставил точку:

— Как я уже говорил, Envid принимает управленческие решения, опираясь на объективные данные реального мира. Ваше предложение не соответствует корпоративной культуре компании. Поэтому мы не можем его принять.

В его голосе звучала та самая уверенность, которая бывает лишь у человека, привыкшего к власти и знающего себе цену. И именно в этот момент Сергей Платонов улыбнулся. Не широко — едва заметно, но так, что стало ясно: игра ещё не окончена.

— Вы не можете решить это в одиночку.

Глаза Якоба сузились.

Сергей Платонов добавил спокойно, отчётливо, словно зачитывал пункт регламента:

— Это заседание совета директоров. Все вопросы здесь решаются голосованием. Прошу вынести предложение на голосование.

* * *

Так и было. Каким бы незаменимым ни казался Якоб за пределами этой комнаты, здесь у него был всего один голос. Ровно столько же, сколько у Сергея Платонова. Один человек — один голос.

В головах директоров вновь зашуршали мысли, тревожные, липкие, как пот на ладонях. «А что, если война в сфере ИИ действительно начнётся, как он говорит? И что, если на собрании акционеров это всплывёт?»

Ответственность, как ни странно, снова ложилась не на генерального директора. Кого-то из них придётся принести в жертву. И, учитывая, что реальной работой почти никто не занимался, кандидат мог оказаться любым.

— Господин председатель? — мягко, но настойчиво напомнил Сергей Платонов.

Председатель вздрогнул, словно его выдернули из сна, прочистил горло и наконец заговорил:

— Да… переходим к голосованию. На повестке — перевод нового продукта в состояние полной готовности к запуску. Прошу поднять руки тех, кто за.

Руки взметнулись почти одновременно. Лёгкий шорох рукавов, тихий скрип кресел. Считать не было нужды.

— Одиннадцать голосов — за, один — против. Решение принято.

* * *

Графический процессор нового поколения Envid — «Parser Architecture».

Продукт, который уже сейчас называли «переломным». Архитектура, способная вывести обучение ИИ на принципиально иной уровень, обеспечив масштабирование, о котором раньше лишь мечтали.

Мне удалось добиться главного — совет согласился подготовить продукт заранее. Но одно дело — держать оружие заряженным. И совсем другое — нажать на спуск.

Чтобы выпустить его на рынок, Старк должен был официально объявить войну в сфере ИИ. А вот это было непросто.

— Сейчас у него и так забот выше крыши.

Уже на следующей неделе планировался испытательный запуск ракеты Space Z — событие, которое должно было окончательно закрепить за Старком статус живой легенды. С его точки зрения торопиться было незачем. И именно в этом заключалась настоящая проблема. Даже если бы он и задумался о расширении бизнеса, логика подсказывала простую вещь — сперва нужно довести до конца то, что уже запущено. Чужие проекты могли подождать, а вот текущие не терпели суеты.

Но мне было нужно иное. Мне нужно было, чтобы он нырнул в сферу ИИ прямо сейчас, не оглядываясь. Поэтому я просто набрал его номер.

— Хочешь встретиться прямо сейчас? Ха-ха-ха!

Смех на том конце линии был громкий, хрипловатый, словно выжатый из пересохшего горла. Потом сказал, что нахожусь в Калифорнии, и это, кажется, его ещё больше развеселило.

— Я тут уже две недели, по сути, живу в офисе…

И дело было вовсе не в каком-то романтическом «горю делом». Нет. Он просто был патологическим контролёром. Тем самым человеком, который обязан лично проверить каждый болт, каждую строчку, каждый отчёт. Он никому не доверял. Вообще никому. И именно этого человека мне предстояло заставить двигаться так, как нужно мне.

— Ну… есть я всё равно должен. Минут двадцать за пиццей, наверное, переживу…

— Отлично. Сам её привезу.

— Ты?

В голосе отчётливо прозвучало недовольство, почти раздражение. Отступать я не собирался.

— Да. Я привередливый.

— Я тоже, между прочим…

— У меня просто куча аллергий.

Небольшая пауза. И почти слышал, как он морщит лоб.

— Ну… тогда ладно. Приноси что-нибудь действительно хорошее.

Вести психологическую войну ради выбора пиццы — это, конечно, особый уровень абсурда. Потому уже чувствовал усталость, хотя всё ещё только начиналось.

В тот же вечер, ровно в семь, заехал в маленькую пиццерию неподалёку, забрал две фирменные пиццы, коробки ещё хранили тепло, пахли тестом и дымком печи, и отправился в штаб-квартиру Space Z.

— Обычно я бы устроил тебе полноценную экскурсию по комплексу…

Старк вышел меня встречать сам. Небритый, с красноватыми глазами, дёрганый, словно от каждого шороха. Было видно — он действительно неделями не вылезал отсюда.

— Ничего страшного. Экскурсия подождёт. Сегодня у нас дела поважнее.

Он скользнул взглядом по коробкам, которые я держал в руках, и едва заметно усмехнулся. Через несколько минут мы уже были внутри. Он открыл коробку и тут же нахмурился.

— Это совсем не то, что я имел в виду, когда говорил о пицце.

Наверняка он представлял себе жирный круг с потёкшим сыром и томатным соусом. А то, что лежало перед ним…

Скорее напоминало произведение искусства. Тонкое тесто, подпалённые края, аромат свежей зелени и молочного сыра. Пицца, которую отправляют в раскалённую печь всего на девяносто секунд, вымученную потом и упрямством повара.

— Это называется «Bianca Verde». Здесь вообще нет томатного соуса. Основа — итальянская «Fior di Latte».

— Пицца… без томатного соуса?

— Именно. Тесто — на естественной ферментации, без дрожжей, выдержка в холоде семьдесят два часа. Когда кусаешь, чувствуешь лёгкий, живой аромат брожения.

Уголок его рта дёрнулся.

— Вижу, ты заморочился. Но если честно, не фанат всей этой… нарядной пиццы.

— Просто ты ещё не пробовал нормальную.

— Не знаю… пицца без соуса…

Он бросил взгляд на стол. Там лежал флаер Papa John’s. На секунду мне показалось, что он сейчас закажет другую пиццу. Но он посмотрел на настенные часы, понял, что времени нет, и сдался.

«Чёрт, да он вообще никого не слушает».

Воевать с таким упрямцем даже за пиццу — удовольствие сомнительное. Потому мысленно вздохнул.

— Просто попробуй.

И протянул ему кусок. Он взял его с таким видом, будто оказывает мне одолжение, и откусил.

Выражение лица изменилось сразу. Он доел кусок целиком, не оставив даже корки, и медленно кивнул.

— Это… неожиданно хорошо. Правда.

«Хотя бы не врёт».

Он терпеть не мог, когда за него принимали решения, но качественные вещи признавал честно. Потом он быстро съел ещё три куска, вытер руки салфеткой и снова посмотрел на часы.

— Когда я сказал по телефону про двадцать минут — я не шутил.

Он поднял на меня взгляд.

— У нас осталось ровно семь минут. Зачем ты приехал?

Глава 4

В эти дни Аарон Старк почти не спал. Ночи растягивались вязкой чернотой, в комнате стояла глухая тишина, нарушаемая лишь редким шорохом простыней да приглушённым гулом города за окном. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и снова и снова возвращался к одной и той же мысли, словно язык невольно трогает больной зуб.

«Может, мне просто взять и запустить собственную компанию в сфере ИИ…?»

Если быть честным, сердце уже давно склонялось к «да». Это ощущалось почти физически — как лёгкое тепло в груди, как зуд в кончиках пальцев. И всё же решение не складывалось в окончательную форму. Что-то удерживало.

Причин было две, и обе весили немало. Первая звучала сухо и рационально: «Сейчас не время».

Его день и так был разорван на куски. Teslaan, Space Z, SolCity — проекты требовали внимания, словно ревнивые хищники. Двадцати четырёх часов катастрофически не хватало, а мысль добавить ещё одну компанию отдавала безрассудством, пахла перегретым металлом и сгоревшими нервами.

Вторая причина была менее очевидной, но куда болезненнее. «Это не моя идея».

По изначальному плану он должен был войти в Next AI и перекроить их систему под себя — разобрать по винтикам и собрать заново, уже в своём стиле. Исправлять и усиливать всегда проще, чем начинать с пустого листа, где каждый шаг стоит времени, денег и ошибок.

Но этот план давно сбился с курса. И сбил его не Старк. Это сделал Сергей Платонов.

«Сама идея хороша, чертовски хороша, но…»

Гордость упиралась, как кость в горле. Он не умел быть ведомым.

«Я не из тех, кто идёт следом».

В характере Старка жила врождённая неприязнь к чужим указаниям. Даже блестящее предложение вызывало у него внутреннее сопротивление — тихое, но упорное. И сейчас всё повторялось.

Неприязнь к словам Сергея Платонова постепенно переросла в раздражение, а затем — в настороженность.

«А если всё это — часть его сценария?»

А что, если Платонов намеренно отрезал ему путь к Next AI и аккуратно подтолкнул к созданию отдельного бизнеса, где всё пойдёт по заранее выстроенной траектории?

Разум подсказывал, что вероятность ничтожна. Именно Старк первым вышел на контакт, а сама идея родилась будто бы спонтанно, между фразами, почти шутя.

И всё же… Интуиция зудела, словно под кожей.

«Здесь что-то есть».

То странное чувство, которое возникало рядом с Платоновым. Лёгкий холодок, будто сквозняк в закрытой комнате. Ощущение, что контроль ускользает. Обычно Старк задавал ритм. Он давил, ускорял, навязывал темп — и собеседники рано или поздно подстраивались. Именно поэтому его и прозвали «Быком».

Но Платонов не подстраивался. Более того — всё происходило наоборот.

Ни резких слов, ни нажима. Мягкая интонация, спокойная улыбка, ненавязчивые формулировки. И всё же, оглядываясь назад, Старк каждый раз с удивлением обнаруживал, что его собственные мысли сдвинулись, изменили направление.

«Это похоже на…»

В памяти всплыло коррида. Разъярённый бык, теряющий направление из-за крошечного алого полотна. Он мчится вперёд, а его ведут туда, куда нужно не ему. И именно в этот момент Сергей Платонов снова протянул к нему руку.

«Может быть…»

Эта мысль пришла внезапно, но легла точно в цель. Возможно, именно сейчас у него появился шанс всё проверить. Понять, было ли предложение Сергея Платонова «создай свою ИИ-компанию» случайной репликой, брошенной между делом, или же тщательно спрятанным намерением.

— Осталось всего семь минут.

Старк выбрал приём, проверенный годами. Ограничение по времени.

Когда часы поджимают, не остаётся пространства для любезностей, обходных манёвров и импровизаций. Разговор сразу обнажается, словно нерв под лезвием. И главное — Платонов уже не сможет сослаться на то, что идея «родилась на месте».

К тому же… Так Старк удерживал поводья беседы в своих руках.

— Семь минут, значит…

— Теперь уже шесть минут тридцать секунд.

Он методично напоминал о времени, будто капал водой на камень, создавая давление. Внутри он усмехался. Сергей Платонов обязательно заговорит об ИИ. Небрежно, будто между прочим, словно это вообще не важно.

Но с таймером над головой он начнёт торопиться, оговорится, допустит промах — и тогда истинные намерения выскользнут наружу. Таков был расчёт.

Но ответ оказался совсем другим.

— Я тут недавно читал материал о запуске Eagle и поймал себя на мысли, что ты слишком зациклился на системе наведения ракеты. Там даже сравнивали траекторию полёта с «балетом в небе»…

Без всякого предупреждения разговор свернул к многоразовым ракетам.

— Ты… ради этого пришёл?

Старк ожидал чего угодно, но не этого.

Сергей Платонов пожал плечами, спокойный, как всегда.

— Нет. Но за шесть минут всё равно не успел бы сказать то, что хотел. Давай оставим это на следующий раз.

И он с поразительной лёгкостью выскользнул из ловушки с таймером, будто её и не существовало.

— Управлять ракетой, летящей на скорости в тысячи километров в час, на высоте в несколько километров, невозможно одними расчётами и показаниями датчиков. Нужно учитывать гравитацию, сопротивление воздуха, тягу двигателей, смещение центра масс по мере выгорания топлива — и всё это в реальном времени. Так что я понимаю, почему тебя так увлекает воздушная акробатика…

Он усмехнулся краешком губ.

— Для гимнаста эффектные движения в воздухе важны, но куда важнее приземление. У Eagle система наведения — вершина инженерии, а посадочная часть выглядит так, будто её собрали из складного стула.

Удар был точным и болезненным. Старк прекрасно знал, что это правда. Он настолько увлёкся навигацией и управлением, что посадка осталась на вторых ролях.

Платонов продолжал говорить, подбрасывая советы один за другим, но Старк слышал их будто сквозь вату.

— Он правда не собирается упоминать это?

Незаметно осталось всего две минуты. Теперь было уже поздно разворачивать разговор в нужную сторону. И тут…

— Кстати, слышал любопытную новость. Говорят, Gooble тайно провела матч между AlphaGo и чемпионом Европы по го. И AlphaGo выиграл всухую.

Эти слова прозвучали ровно в тот момент, когда таймер обнулился.

— Пока это строжайший секрет. Случайно узнал от одного стартапа, куда вложился. Им проговорился университетский друг из Gooble, но попросил никому не рассказывать. И подумал, тебе будет интересно…

У Старка расширились глаза.

— ИИ обыграл человека в го?

Это было не просто достижение. Это был слом парадигмы. Он считал, что до такого уровня ещё годы. Ему отчаянно хотелось узнать больше.

Но Сергей Платонов бросил взгляд на настенные часы и спокойно произнёс:

— Время вышло. Что ж, желаю тебе удачного запуска.

Улыбка в уголке его губ раздражала сильнее любого вызова.

«Как я и думал…»

Ощущение было такое, будто его выпустили на арену, где под ногами скрипит песок, в ноздри бьёт сухой запах пыли и пота, а над головой нависает слепящее солнце. Он был быком, загнанным в круг, с напряжёнными мышцами и гулом крови в ушах.

Но просто так отвернуться и не услышать продолжение он уже не мог. В конце концов Старк резко шагнул к столу, на ходу задел локтем край столешницы, включил громкую связь и коротко распорядился:

— Передай команде, что совещание задержится на тридцать минут.

Щёлкнуло, линия закрылась. В кабинете снова повисла тишина, нарушаемая только негромким гудением кондиционера. Он обернулся к Сергею Платонову. Тот неловко приподнял ладонь, будто хотел извиниться заранее. На лице мелькнула искренняя, почти застенчивая тревога.

— Тебе не стоило из-за меня так делать. Так-то прекрасно знаю, у тебя сейчас всё расписано по минутам…

Голос был мягким, вежливым, без нажима. И именно это раздражало сильнее всего. В этой заботе Старку чудилась фальшь, словно за тонкой тканью улыбки скрывался расчёт. Он натянул ответную улыбку, чувствуя, как сводит челюсти.

— Прошу, продолжай. Расскажи про го.

— Вообще-то… это всё, что на сейчас знаю.

Он только что выкроил время, сдвинул график, заставил людей ждать — и услышал, что это конец? Мысль обожгла, как холодный воздух в лёгких. Но Платонов вдруг стал серьёзным. Лёгкость исчезла, взгляд потемнел, стал сосредоточенным.

— Если это правда, дело очень серьёзное. Победа AlphaGo означает, что ИИ перешёл черту, которую раньше не мог пересечь.

С этим невозможно было спорить. До сих пор искусственный интеллект буксовал на уровне жёстких правил. Он умел считать, перебирать варианты, но не чувствовал контекста, не делал интуитивных выводов, не понимал смысл. Поэтому шахматы или покер ещё как-то поддавались, а го оставалась недосягаемой вершиной, где без чутья и образного мышления делать было нечего.

— Глубинное обучение сломало этот потолок за счёт обучения с подкреплением. А если система ещё и смогла обыграть человека…

Это означало, что технологии, которые считались лабораторной экзотикой, уже работают в реальном мире. По спине Старка пробежал холодок, словно кто-то провёл ледяными пальцами между лопаток.

— Как только эффективность обучения с подкреплением оказалась доказана, развитие ИИ перестаёт быть линейным. Оно становится экспоненциальным.

Смысл был предельно ясен.

— Если мы хотим догнать Gooble, это последний шанс.

Действовать нужно было сейчас, без пауз.

— Здесь дело не только в объёме данных. Нужно быстрее других строить более сильную модель, используя эти данные, затем с её помощью добывать ещё лучшие данные и усиливать обучение. Каждый цикл увеличивает разрыв. Если начать на год позже, ты отстаёшь не на год — ты пытаешься догнать разрыв, который растёт как лавина.

Старк знал, что это правда. Разрыв, появившийся сегодня, завтра станет непреодолимым.

Платонов перешёл к конкретике, раскладывая стратегию по полочкам.

— Начинать с нуля уже поздно. Гораздо разумнее купить действующую компанию и сразу масштабировать её. Нужно объединить вычислительную инфраструктуру, архитектуру моделей и контуры обратной связи данных, чтобы усилить всё сразу.

Выход был только один — поглощения и слияния, сразу несколько. Он даже называл имена.

— Есть компания Meta Minds. Они занимаются не просто обработкой текста, а базовыми структурами понимания — многозадачным обучением, переносом знаний между доменами, мультимодальной интеграцией.

Он поднял палец, затем второй.

— И Vicari. Если Meta Minds отвечает за понимание, то Vicari сосредоточена на распознавании образов и рассуждении. В отличие от классических методов, которым нужны десятки миллионов изображений, Vicari умеет делать выводы на малых выборках. Они пытаются создать ИИ, который видит и судит, как человек. По сути — искусственный орган чувств…

Все эти названия были Старку знакомы. Он давно держал их в поле зрения. И всё же внутри медленно, вязко поднималось беспокойство.

«Он использует меня».

Теперь сомнений не осталось. Платонов подчёркивал успехи Gooble, нагнетал срочность, подталкивал к покупкам — и шаг за шагом вёл его прямо в эпицентр войны за ИИ. Но Старк не был тем, кого можно просто так «использовать».

Он посмотрел Платонову прямо в глаза и спросил ровно, без тени улыбки:

— Если всё настолько важно, почему ты сам этим не займёшься?

Вопрос бил точно в сердце. Любой на его месте замялся бы, отвёл взгляд, сделал паузу.

— А ты уверен, что был бы не против?

Ответ снова оказался неожиданным. Платонов не смутился ни на секунду. Напротив, в его голосе прозвучало почти облегчение, словно он подумал: «Отлично».

— Я, вообще-то, об этом думал. Тем более ты в последнее время и так перегружен…

«Нет, что-то здесь не так».

Мысль вспыхнула резко, будто искра в темноте, и на мгновение Старк даже перестал слышать гул кондиционера. Внутри всё сжалось. А что, если это ощущение, будто им аккуратно и хладнокровно пользуются, было задумано заранее? Что, если Сергей Платонов с самого начала вёл его именно к этому чувству, шаг за шагом подталкивая туда, где выгодно ему самому? А вдруг весь этот разговор — лишь изящная комбинация, способ позволить Платонову самому прибрать к рукам нужные компании, оставаясь в тени?

— Всё-таки считаю, что лучше, если этим займёшься ты, — спокойно продолжал Платонов. — Когда действует человек, который сам стал символом инноваций, эффект совсем другой. Честно говоря, для этого не очень-то и подхожу.

Слова звучали скромно, даже застенчиво. Но Старк чувствовал — это была лишь оболочка. На самом деле именно Платонов сейчас был на пике внимания. Его лицо мелькало на обложках, статьи о нём пахли свежей типографской краской, а имя уже стало нарицательным. Тот самый человек, о котором писали как о том, кто «снёс Великую китайскую стену».

— Разве сейчас не тот момент, когда год промедления превращается в десять лет отставания? — мягко, почти доверительно добавил он. — Неважно, ты это сделаешь или я. Тот, кто способен действовать прямо сейчас, должен остановить Gooble. Лично мне всё равно.

И тут его взгляд стал цепким, почти осязаемым.

— Выбор за тобой.

У Старка осталось всего два пути. Первый — самому выйти на поле битвы ИИ под собственным именем. Встать на сцену, которую, по ощущениям, уже кто-то подготовил, пройти по маршруту, который кто-то заранее наметил. И при этом взвалить на себя ещё один груз, когда график и без того трещал по швам. Или второй вариант — отдать всё Сергею Платонову.

В этом случае медиа взорвались бы снова. Заголовки кричали бы о «Касатке, которая после Китая пошла на гигантов бигтеха». А главное — Платонов вошёл бы в историю как «революционер, бросивший вызов господству Gooble в ИИ».

Ни один из вариантов не вызывал радости.

Вопрос был лишь в том, какой из них казался менее терпимым.

Платонов слегка улыбнулся — спокойно, почти тепло.

— Так что ты решишь?

Ответ созрел тяжело, как камень, опускающийся на дно.

— Я… выкуплю их сам.

* * *

Всё, как и ожидалось.

— Да этот жадный до славы человек ни за что не уступит сцену другому.

Как управлять тем, кто болезненно нуждается в контроле? Нужно просто предложить ему выбор, где потеря контроля выглядит страшнее всего. Для Старка таким кошмаром была мысль, что его имя может не попасть в учебники.

Стоило мне только намекнуть, что готов взять всё на себя, — и он мгновенно ринулся вперёд. И всё же, даже приняв решение, он выглядел мрачным. Лоб нахмурен, пальцы нервно постукивают по столешнице, в воздухе чувствуется напряжение.

— Деньги на поглощение у меня есть, — признался он, выдыхая. — Но что делать дальше, после слияния, честно говоря, не понимаю. Одна только интеграция будет адской, а затраты на обучение… они будут колоссальными.

Война ИИ — это всегда война ресурсов. Данные, вычислительные мощности, число итераций — всё это пожирало деньги, как топливо. У кого их больше, у того и преимущество. А у Gooble за спиной стояли ресурсы почти государственного масштаба. Чтобы тягаться с таким гигантом, нужны были инвестиции, от которых у любого инвестора закружилась бы голова.

— Даже если запущу ИИ-компанию… смогу ли вообще собрать такие суммы? — голос его стал тише.

К декабрю 2015 года бренд Старка уже заметно потускнел. Слишком много проектов, слишком мало реальной прибыли. В прессе всё чаще мелькали слова «переоценённый гений». И если на этом фоне он откроет ещё один бизнес… Сомнение висело в воздухе, густое, как запах перегретого металла.

На это ответил твёрдо, без колебаний.

— Всё будет в порядке. Уже же тебе говорил — этот запуск ракеты станет успехом. После него тебя переоценят, и деньги хлынут рекой.

— Но… этого может не хватить.

И он был прав. Первые инвесторы всегда осторожны, заходят малыми суммами, щупают почву.

И на это только улыбнулся.

— Хватит.

Причина была проста. Очень скоро в руки Старка потекут суммы, которые сейчас кажутся невозможными. И естественно собирался сделать так, чтобы иначе просто не было.

* * *

Вернувшись в Нью-Йорк, вновь разложил свои планы по полочкам, с той самой маниакальной аккуратностью, когда ночная лампа отбрасывает жёлтый круг света на стол, а за окном воет ветер, скребясь о стекло. Бумаги шуршали под пальцами, пахло кофе и холодным металлом ноутбука.

— Прежде всего — поставил Старка на стартовую линию.

Это было главное. Совсем скоро он начнёт скупать стартапы, которые ему аккуратно подсунул, и с головой нырнёт в гонку искусственного интеллекта. Одно лишь сочетание слов «ИИ-компания под руководством Старка» уже вызовет у публики учащённое сердцебиение, всплеск обсуждений, шорох газет и гул новостных лент.

Но мне было нужно не это.

Меня интересовала не шумиха, а война. Настоящая, беспощадная, до хруста костей. Столкновение Старка и Gooble — бой насмерть, где каждое повышение ставки одной стороны вынуждает другую отвечать ещё большим вливанием. Адская гонка, в которой деньги сгорают, как топливо, затягивая обе стороны в воронку бесконечной конкуренции.

Чтобы разжечь такое пламя, компания Старка должна была с самого первого дня сбросить на рынок финансовую бомбу такой мощности, чтобы Gooble почувствовала холодок вдоль позвоночника.

— Если откровенно, мог бы вложиться сам… но, если честно, не хочется.

Как бы ни был раскручен бренд Старка, класть все яйца в одну корзину — совсем другой разговор. Если бы речь шла о Tesla, проверенной ещё в прошлой жизни, я бы не колебался. Но замораживать собственный капитал в сыром ИИ-стартапе Старка?

— Зачем?

Если смотреть сухо, с точки зрения прибыли, куда разумнее вложиться в Envid. Эта компания — инфраструктурный узел, без которого не обойдётся ни одна сторона. Кто бы ни выиграл войну ИИ, Envid всё равно будет считать деньги.

Так или иначе, чтобы война разрослась до нужных масштабов, Старку требовался мощный приток капитала. А я тратить свои деньги не собирался. В такие моменты на стол выкладывают лучший козырь.

«Использовать чужие деньги».

Вопрос был лишь в том, чьи именно. И тут судьба любезно подбросила идеальный вариант — Инвестиционный клуб «Треугольник», закрытый круг титанов хедж-фондов. Попасть туда означало автоматически обрести вес, имя и доверие рынка. Одно их коллективное движение способно было встряхнуть биржи, как землетрясение. А если эти тяжеловесы разом поставят на одну и ту же лошадь?

«Лучше и придумать нельзя».

Проблема заключалась в одном — пока не был членом этого клуба. Судя по всему, существовало некое испытание, через которое нужно было пройти.

«Мне всё ещё слишком не хватает информации».

Вообще-то, в таких ситуациях у меня был один очевидный контакт. Белая Акула. Но…

«Даст ли он мне действительно стоящие сведения?»

Варианты, конечно, были, но времени на раскачку уже не оставалось. Декабрь наступил стремительно, как внезапный холод. А декабрь для хедж-фондов — месяц адский. Итоги года подводятся, цифры выжигаются в отчётах для инвесторов, решая, кто в следующем году будет купаться в деньгах, а кто пойдёт с протянутой рукой. И всё же больше всего всех волновало не это. PL — прибыль и убытки.

Индивидуальные результаты, фиксируемые именно сейчас, определяли не только размер бонусов, но и расстановку сил внутри компаний. Кто отдаст лучший кабинет с панорамным видом тому, кто закрыл год в минус?

В общем… Декабрь не прощает ошибок.

В такой обстановке торговый зал Pareto Innovation буквально кипел. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным запахом пережжённого кофе, пота и дешёвых энергетиков. Здесь шла война — за каждый цент годового бонуса, за каждую строчку в итоговом отчёте.

— Эй! Да чтоб тебя, убийца бонусов!

Один из трейдеров, не сдержавшись, со всей силы стукнулся лбом о высокий стол. Глухой удар эхом разнёсся по залу. Почти не сомневался — риск-менеджер только что зарубил ему чрезмерно агрессивную сделку.

«Настоящий дурдом».

Стоило оглядеться, и это ощущение лишь усиливалось. Рабочие столы были завалены обёртками от батончиков, блистерами тайленола и горами пустых бумажных стаканов. Кофейные пятна въелись в поверхность, как следы многодневной осады.

И только нахмурился, как вдруг тишину разорвал хохот.

— Вахахахаха!

Макс вскочил со своего места, будто его ударило током, и разразился почти истерическим смехом. Его глаза блестели, дыхание сбилось. Он стремглав подбежал к белой доске в центре зала.

«PL — статус»

Доска была исписана плотным ковром имён, цифр и пометок. Кто сидит у окна, кто в центре, кто возле прохода, а кому достался стол рядом с туалетом — здесь фиксировалось всё. Макс с размаху стёр цифру рядом со своим именем, вписал новую и аккуратно обновил колонку с местом.

— Центр, VIP, у окна.

Закончив, он развернулся к залу и, размахивая руками, начал хвастаться, словно на арене.

— Я увидел, как в ICT у Prima пошёл взрыв объёма, и сразу почувствовал момент! Лонг по кэшу, колл-спред для дельта-нейтрали, сожрал всю гамму! Риск — 30 бипсов, ожидаемая доходность — 280! Вот это сделка, а не ваши детские игры!

На словах стратегия звучала почти академически. На деле же это было ближе к азартной игре — ставка на опыт, нюх и долю безумия. Но результат был. А значит, всё остальное не имело значения.

В глазах Макса плясал лихорадочный блеск человека, которому только что улыбнулась удача. И он был не один — у большинства трейдеров белки глаз налились кровью, как после бессонной ночи.

И тут раздалось:

— Шон!

Макс ткнул в меня пальцем. В ту же секунду весь зал синхронно повернул головы, а затем лавиной ринулся в мою сторону.

— TSO — уже мёртвый кот, да? Если сейчас слить — 18,2, но если ещё раз толкнуть, можем увидеть 19…

— У COUP по опционам перегруженная гамма — закрываться сегодня с жёстким стопом или это ложный вынос?

Вопросы сыпались, будто был хрустальным шаром или оракулом. В последнее время такое происходило всё чаще.

На это лишь усмехнулся и спокойно ответил:

— А вы зачем меня об этом спрашиваете?

Они переглянулись, покачали головами, цокнули языками и начали расходиться.

Кто-то буркнул на ходу:

— Тц… видимо, режим пророка сегодня выключен.

Даже если бы и правда пришёл из будущего, всё равно не знал бы поминутных колебаний рынка. Именно для этого здесь и держали этих дорогостоящих, остро заточенных трейдеров — чтобы принимать такие решения.

В этот момент ко мне подбежала Лилиана, запыхавшаяся, с планшетом под мышкой.

— Шон! Нам пора, прямо сейчас!

На этот раз меня ждал ланч с инвесторами. Декабрь был месяцем бесконечных встреч с крупными деньгами. Причина была до банальности проста. В декабре разрешены изъятия средств. Довольны инвесторы или нет — все они разыгрывали один и тот же спектакль: «А вдруг я выведу деньги?»

И чтобы удержать их? Разговоров о «коэффициентах Шарпа» и «стратегиях распределения активов» было недостаточно. Им нужно было другое. Что-то вроде: «Я на днях лично встречался с Шоном…» — фраза, которую можно небрежно бросить за ужином. Проще говоря, им нужно было почувствовать собственную значимость через меня.

Так что моя задача была предельно ясна. Бросать в разговор простые, цепкие фразы — такие, которые легко запоминаются и приятно пересказывать.

— Похоже, пришло время, когда цикл искусственного интеллекта действительно пойдёт вразнос.

Безусловно нарочно бросил эту фразу между делом, словно не придавая ей значения, но знал — она разлетится быстрее сплетни. Стоило инвесторам разойтись по своим ужинам и кулуарам, как эти слова начнут кочевать из уст в уста, обрастая интонациями, домыслами и азартным блеском в глазах. Война за ИИ уже витала в воздухе — пахла озоном, как перед грозой.

Когда же вернулся в офис, меня уже ждали операционный директор Крейн и продакт-менеджер Лоран. В переговорной стоял сухой запах бумаги, пластика и кондиционера, а на стеклянном столе лежали аккуратно разложенные папки.

— Шон, пора начинать встречу.

Сегодняшний разговор был далёк от романтики больших идей — речь шла о налогах. Декабрь вообще был месяцем холодных расчётов. Это время, когда прибыль начинала кусаться, а налоговая — дышать в затылок. Слишком большая доходность означала одно — платить придётся со всего. Поэтому прибыль приходилось… уменьшать.

Метод был старый и проверенный. Даже если акция выглядела перспективной на годы вперёд, рынок иногда давал короткую просадку. В этот момент мы продавали бумаги, фиксировали убыток — на бумаге, разумеется — и терпеливо ждали тридцать дней. Потом возвращались, будто ничего не случилось.

Мы расставались с акциями с трагическим видом, словно хоронили старую любовь, а затем, когда внимание налоговой ослабевало, тихо писали им снова и возвращали всё на круги своя.

Расставание из-за денег, а потом неловкое «привет, как ты?» — ровно так же это и выглядело. И пока мы крутились в этом бухгалтерском танце, незаметно подкралась дата. 21 декабря.

День, когда «Орёл-9» от Space Z должен был взмыть в небо, а Аарон Старк — проснуться легендой.

«Только бы без сюрпризов…»

В прошлой жизни запуск прошёл идеально, но сейчас был слишком тесно связан со Старком. Слишком много нитей, слишком много мелочей, которые могли сложиться в тот самый эффект бабочки.

С удовольствием бы посмотрел трансляцию запуска в прямом эфире — услышать рёв двигателей, увидеть, как металл рвёт небо… Но судьба распорядилась иначе.

В этот вечер проходила рождественская вечеринка Pareto Innovation. Организацией занимался Гонсалес.

Место выбрали эффектное — Pier 36, прямо у воды. Вечерний воздух был солёным, холодным, пах рекой и электричеством гирлянд. Но ещё у входа меня встретило нечто… монументальное.

Огромная скульптура с моим лицом возвышалась над гостями.

«Мы благословляем вас на максимальную доходность.»

— Это…

Запахло духом WSB за версту — дешёвый пафос, мемы и перебор. Совсем не мой стиль.

Но внутри было ещё хуже. Главный экран в центре зала сиял надписью:

«Пророк родился в декабре»

А за ним — десятки LED-панелей, заполненных моим лицом под разными углами.

Медленно повернулся к Гонсалесу.

— Это точно рождественская вечеринка?

Он лишь широко ухмыльнулся.

— Два в одном.

— Два в одном?

И тут со всех сторон рванули фейерверки. Грохот прокатился по залу, стекло задрожало, люди зааплодировали.

— С днём рождения!

— Ах да…

Только сейчас до меня дошло — сегодня и правда был мой день рождения. Похоже, Гонсалес решил объединить всё в один праздник — Рождество, день рождения и культ личности. Вот только баланс был явно нарушен.

«Интересно, а где тут вообще Рождество?»

Даже беглого взгляда хватало, чтобы понять — ёлка здесь явно проигрывала моему портрету. Да и вступительная речь ведущего не оставляла никаких сомнений.

— Сегодня мы празднуем явление основателя Pareto Innovation — Шона — и пришествие нашего спасителя.

Зал, залитый светом прожекторов и пахнущий шампанским, озоном от аппаратуры и сладковатым дымком сценических эффектов, был разбит на тематические зоны. И каждая, без исключения, воспевала меня так, будто я уже при жизни стал мифом. Вот, например.

«Храм святого Шона».

Уголок, стилизованный под дельфийское святилище. Каменные колонны, искусственные трещины, запах ладана. На стенах — «Десять заповедей» и молитвы, когда-то гулявшие по WSB, аккуратно выведенные каллиграфическим шрифтом.

«И узрит он грядущую язву, и падёт она на землю… но Пророк предскажет её».

Под этим лозунгом располагалась интерактивная зона. Гостям предлагали примерить защитные костюмы — те самые, что мелькали в новостях во время паники вокруг Эболы. Пластик шуршал, молнии визжали, люди смеялись, фотографируясь.

Чуть дальше.

«Ведьма, продающая ложную кровь, примет суд святого Шона».

Здесь разыгрывали целое представление — в металлической бочке горел костёр, в который с театральной торжественностью бросали копии NDA компании Theranos. Бумага вспыхивала, трещала, пепел поднимался в воздух, пахло гарью и дешевыми чернилами.

Но самым проработанным, самым безумным местом было…

«Здесь покоится старый гигант; слава его обратилась в прах, а сила исчезла, словно ветер».

Народ быстро окрестил эту зону «Могилой Акмана».

Ровные ряды надгробных плит, холодных и тяжёлых на вид. На каждой — название позиции, которую Акман был вынужден закрыть во время истории с Herbalife и Valiant. В центре возвышался массивный памятник, и надпись на нём была выбита без всякого стеснения:

«Позиция Herbalife (2012–2015)»

RIP

И было в этом всём нечто странное.

«Слишком качественно».

Это были не декорации из пенопласта. Настоящий мрамор — холодный, тяжёлый, с прожилками. Такой роскоши точно не могло быть на тот бюджет, который утвердил.

«Значит, Гонсалес платил из своего кармана».

Теперь становилось понятно, почему сотрудники единогласно выбирали его ответственным за корпоративы.

«Экономия на мне — инвестиция в себя».

И уже мысленно кивнул, довольный, как вдруг…

Динь-динь-динь-динь!

Громкий колокольный звон прорезал зал.Ведущий, сияя, схватил микрофон.

— Итак! Начинаем легендарный боксёрский поединок! Кто осмелится бросить вызов⁈

В центре зала красовался настоящий ринг. Канаты блестели, мат был свежий, ещё пах резиной.

На подиуме лежали два костюма. Белая акула. И чёрно-белая Касатка.

— Мы воссоздаём эпическое противостояние прошлого! Кто выйдет на ринг и сразится⁈

Зал взорвался криками и смехом, руки взмыли вверх. Но стоило участнику в костюме белой акулы натянуть голову, как…

Пи-и-ип!

Где-то свистнули. К рингу тут же подбежали сотрудники и начали туго связывать акуле руки и ноги верёвками. Узлы затягивались с хищным скрипом.

— У белой акулы штраф! Вы все знаете, за что!

Это была отсылка к инциденту с Epicura — к тому моменту, когда белая акула уже не могла открыть рот, не звуча так, будто произносит расистское оскорбление.

Хохот прокатился волной. Толпа кипела, предвкушая зрелище. А я смотрел только на часы.

«Запуск в восемь вечера… верно?»

И уже собирался незаметно ускользнуть, раствориться в шуме и огнях, как вдруг…

…? В поле зрения попали две фигуры. Одна — с каменным лицом, сжатой челюстью и взглядом, полным глухой ярости. Это был Акман.

И смотрел он прямо на «Могилу Акмана». А вторая фигура… Белая акула.

Он уставился на ринг широко раскрытыми глазами — так, словно впервые увидел собственную карикатуру и не мог поверить, что всё это происходит на самом деле.

Глава 5

— …

— …

Неловкость повисла в воздухе, густая, как дым после салюта. Белая акула изо всех сил удерживал на лице покерфейс, будто ничего необычного не происходило. Щёки у него были напряжены, челюсть сжата, а в глазах мелькало раздражение, которое он старательно загонял внутрь.

— Да! Белая акула! Он в нокдауне! Ах! Косатка! Идёт в атаку без жалости!

Голос ведущего, усиленный динамиками, бил по ушам, а толпа взрывалась ревом, свистом и смехом. Где-то хлопали ладони, где-то звякали бокалы. У Белой акулы едва заметно дёрнулся уголок рта — предательская судорога, которую он тут же попытался скрыть.

Рядом, словно совершенно случайно, стоял Акман. Спокойный, внешне невозмутимый.

«Позиция Herbalife (2012–2015)»

RIP

Место для него было выбрано по-настоящему издевательское. Прямо перед «Могилой Акмана». За его спиной выстроились ряды мраморных плит — холодных, белых, с выбитыми названиями закрытых позиций. Они тянулись вглубь зала, как безмолвный строй павших солдат за спиной генерала. От этого зрелища по коже пробегал холодок.

— …

В обычной ситуации полагалось бы обменяться пустыми, вежливыми фразами.

«Спасибо, что нашли время прийти, несмотря на занятость».

«Спасибо за приглашение».

Но здесь такие слова были невозможны. Они застряли бы в горле, как кость.

— Какого чёрта вы вообще здесь делаете?

Это была закрытая вечеринка. Попасть сюда можно было только по приглашению. А значит, эти двое получили его лично.

«Зачем Гонсалес пригласил именно их?»

Впрочем, если быть честным, дело было не только в Гонсалесе. Даже получив приглашение, можно было отказаться. Но они пришли. Без колебаний.

Именно в этот момент появился виновник всего этого абсурда. Гонсалес.

— О, вы всё-таки пришли?

Он распахнул глаза чуть шире, чем следовало, и в его голосе ясно читалось: «Ничего себе, вы правда явились?»

— Спасибо, что нашли время в своём плотном графике.

— …

— …

— А вам нравится вечеринка?

— …

— …

Гонсалес переводил взгляд с Белой акулы на Акмана и обратно, терпеливо ожидая ответа. Казалось, он искренне надеялся услышать что-нибудь нейтрально-вежливое. В итоге Белая акула с усилием выдавил из себя:

— Довольно… своеобразное мероприятие.

— Мы очень старались, — с энтузиазмом отозвался Гонсалес.

— …

В тот момент наблюдал за этим странным диалогом и ловил себя на неожиданном чувстве восхищения.

— Так вот как ещё можно доводить людей.

До этого всегда считал себя неплохим мастером подобных приёмов. Но использовал их только тогда, когда это было нужно — ради стратегии, ради преимущества. И раскачивал эмоции противника, чтобы направить поток в нужное русло. А Гонсалес?

Ему не нужно было ничего выигрывать. Более того, Белая акула и Акман уже были побеждены. Они давно перестали представлять угрозу. И всё же он вытащил их на свет, заставил вновь посмотреть на собственные поражения и с удовольствием закопал ещё раз — уже при аплодисментах.

«Как это сказать… освежает».

Метод, до которого сам бы никогда не додумался. В моём возрасте открыть для себя что-то совершенно новое… «Учиться, как говрится, никогда не поздно». И всё же.

— Мне нужно поговорить с Шоном.

Белая акула произнёс это резко, будто намеренно игнорируя всё происходящее вокруг. Вежливый, но однозначный сигнал: «Уйди». Гонсалес тут же расплылся в сияющей улыбке и хлопнул кулаком по ладони.

— А, вы про уединённое место! Как удачно — у нас как раз есть тихая комната. Провожу вас прямо сейчас!

Его голос звучал слишком бодро, а в глазах плясали искры искреннего удовольствия.

Когда Гонсалес уже собирался отвернуться и уйти, он вдруг остановился, словно что-то вспомнил, и с самым невинным выражением лица посмотрел на Белую акулу. В его взгляде не было ни капли злобы — только притворная наивность, от которой почему-то хотелось стиснуть зубы.

— Кстати, у вас нет намерений перейти к насилию?

— …

На этот раз даже Белая акула дрогнул. Его самообладание дало трещину — губы перекосило, будто он с трудом удерживал рвущийся наружу поток слов. Гонсалес же широко ухмыльнулся и чуть наклонил голову, как человек, предлагающий помощь от чистого сердца.

— Если вдруг надумаете, мы можем даже одолжить вам снаряжение.

Он указал в сторону ринга. Там, под ослепительным светом прожекторов, двое в ростовых костюмах Белой акулы и Косатки колотили друг друга огромными, нелепо раздутыми перчатками. Точнее, это уже давно перестало напоминать бой. Человек в костюме Белой акулы валялся на полу, связанный по рукам и ногам, а Косатка сидела сверху и с методичным усердием осыпала его ударами. Удары были глухими, как по мешку с песком, и от этого зрелище становилось ещё более унизительным.

— Если оригинал сам выйдет на ринг, для нас это будет величайшей честью.

— …

И снова испытал настоящее изумление. «Так, значит, это ещё не предел». Мне казалось, что пик провокации был достигнут минуту назад. Но, как выяснилось, всегда находится кто-то, кто поднимает планку ещё выше.

Осмыслив это, уже собирался отойти в сторону, когда за спиной раздался новый голос.

— Я тоже…

Это был Акман. До этого момента он молчал, словно отдавая Белой акуле право говорить за двоих. Но теперь всё-таки решил открыть рот. И это тоже выглядело странно. Если судить лишь по известности, Акман всегда значительно превосходил Белую акулу.

— Хотя… всё ещё превосходит?

Белая акула превратился в мем, в ходячий символ «белой вины», но его фонд продолжал существовать. А Акман после принудительной ликвидации еле держался на плаву, выживая за счёт срочных вливаний частного капитала.

Может, именно поэтому он и прятался за спиной Белой акулы. Но сейчас, судя по всему, у него было что-то, что он хотел сказать лично.

— У меня тоже есть разговор к Шону.

* * *

По дороге за кулисы, следуя за Гонсалесом, Белая акула из последних сил удерживал внутри себя взрывающийся ком.

— Косатка не знает пощады! Сегодня у нас суп из акульих плавников⁈

Надсадный комментарий ведущего продолжал преследовать их, как назойливая муха. Шея Белой акулы напряглась, в висках стучало, а давление, казалось, вот-вот прорвёт крышу. По крайней мере, комната, куда их провёл Гонсалес, оказалась идеально звукоизолированной — это было почти спасением.

— Кто тебя вообще просил родиться Белой акулой.

Дверь закрылась, и шум оборвался, словно его отрезали ножом. В тишине, пахнущей свежим деревом и холодным металлом, мысли Белой акулы, почти парализованные яростью, начали понемногу возвращаться на место.

— Ну что ж, можете спокойно поговорить.

И тут…Гонсалес уже собирался уйти, но вдруг остановился у двери и обернулся.

— А, простите, можно я сделаю фотографию?

— Фотографию?

— Да, так, на всякий случай. Если вдруг потом понадобится доказательство… Я сегодня выпил, мои показания могут показаться не слишком надёжными.

Иными словами, если с Сергеем Платоновым что-нибудь случится, фотография станет уликой. Сдерживая кипящую внутри злость и скачки давления, Гонсалес как ни в чём не бывало достал смартфон и щёлкнул их троих, после чего наконец вышел.

— Ха, да и персонал у него под стать.

Уже давно задавался вопросом: как сотрудники вообще выдерживают работу под началом такого безумца? Кажется, теперь получил отличный ответ.

Тем временем Сергей Платонов уверенным шагом подошёл к столу, взял пульт и включил огромный телевизор на стене. Экран вспыхнул холодным светом.

— Есть одна трансляция, которую мне обязательно нужно посмотреть. Давайте поговорим после неё.

Не дожидаясь реакции, он уже переключал каналы. На экране появилась прямая трансляция запуска ракеты Аарона Старка. Космос и аэрокосмическая отрасль были далеки от основной сферы интересов Сергея Платонова, но сейчас он смотрел в экран, не отрываясь, словно заворожённый.

— Ракета Eagle 9 компании Space Z входит в финальный отсчёт до старта…

Пока Сергей Платонов был полностью поглощён происходящим, Белая акула украдкой посмотрел на Акмана.

«Я тоже не ожидал увидеть тебя здесь».

Он передал эту мысль взглядом. Акман опустил глаза к полу и плотно сжал губы. Он не хотел говорить. Да и слова были не нужны, чтобы понять, зачем Акман пришёл.

«В конечном итоге, он думает о том же, о чём и я».

Белую акулу и Акмана роднило куда больше, чем казалось на первый взгляд. Прежде всего — их обоих безжалостно и показательно сокрушил Сергей Платонов. И было ещё кое-что, куда более неприятное. Они оба состояли в Клубе Треугольника. Само это название звучало почти сакрально.

«Клуб Треугольника».

Закрытое место, куда допускались лишь титаны хедж-фондов, вершина финансового Олимпа, куда простым смертным вход был заказан. Там собирались люди, которые не просто играли на рынке — они перекраивали его под себя. И вот теперь… Два бывших полубога — Белая акула и Акман — потерпели унизительное поражение от новичка, чья компания не прожила и года. Разумеется, это перевернуло весь клуб вверх дном.

— Вы вообще уверены, что достойны продолжать приходить на эти собрания?

— Проиграть новичку — это уже позор, но сделать это на глазах у всей публики…

— Так мы подорвём престиж самого Клуба Треугольника!

Голоса, требующие их изгнания, звучали всё громче, накатывая волнами, как прибой. Но председатель клуба был человеком сухим, цепким и до фанатизма преданным регламенту.

— Правила ясны. От каждой фракции выбирается шесть человек.

Внутри клуба существовало чёткое деление на три лагеря. Первый — Стратеги. Их девиз звучал холодно и величественно: «Мы двигаем государства, а не акции». Они работали с макроэкономикой, геополитикой, целыми регионами и блоками стран.

Вторые — Активисты. Их принцип был прост и агрессивен: «Давление рождает изменения». Они лезли в корпоративное управление, раскачивали компании, запускали кампании и охотились за событиями, словно за добычей.

И, наконец, Архитекторы. «Рынок — это система. Хаос нужно кодировать». Они строили стратегии на кванте, цифрах, алгоритмах и сухой математике.

Фракция активистов, к которой принадлежали Белая акула и Акман, была самой молодой. Даже несмотря на поражение от Сергея Платонова, заменить их пока было некем, и выкинуть их за дверь одним махом клуб не мог.

— Даже так… если бы вы проиграли тихо, может, мы бы закрыли глаза.

— Вы устроили слишком много шума. Надо было действовать скромнее, тц-тц.

Каждый раз, слыша подобное, Белая акула мысленно орал.

«Да будто я сам хотел этого цирка!»

Не он раздул инцидент с Epicura до вселенского масштаба. Это сделал тот самый безумец — Сергей Платонов.

«И ведь проиграть такому новичку…»

— Кто из вас вообще смог предсказать хоть одно его слово? Попробуйте сами выйти против него. Гарантирую, опозоритесь сильнее меня. Да далеко ходить не надо — посмотрите на Акмана!

— … !

После истории с Herbalife Акман почти перестал говорить на собраниях. И это было закономерно. До того как его самого размазали по стенке, именно он смеялся над Белой акулой громче всех.

— Даже если это было неожиданно, он же новичок. С вашим опытом вы должны были его раздавить. А вы даже не победили с явным перевесом, тц-тц.

И чем всё закончилось? Акман оказался унижен куда сильнее, чем Белая акула. Казалось бы, на этом месте остальные должны были наконец что-то понять…

— Я больше не теряю бдительности.

В ответ — лишь насмешки.

Когда смех наконец улёгся и разговор сменил русло, речь зашла о другом. Об испытании для Сергея Платонова. Чтобы стать полноправным членом Клуба Треугольника, новичок обязан был пройти ряд испытаний. Причём каждую проверку задавала своя фракция.

Условия звучали так.

От Стратегов: «Потряси экономику уровня государства, не нарвавшись на санкции регуляторов».

От Активистов: «Приведи к победе общенациональную кампанию».

От Архитекторов: «Предскажи событие чёрного лебедя и заработай на нём».

Каждое из этих заданий было на грани невозможного. Но Сергей Платонов, словно насмехаясь над правилами, выполнил их все ещё до того, как получил приглашение.

— Такого ещё не было. Может, засчитать это как прохождение всех испытаний?

— Нет. Посвящение в Клуб Треугольника — это ритуал, требующий официального признания и согласия действующих членов. В этот раз нужно придумать новое испытание.

В итоге было решено провести проверку совершенно иного формата. Именно с этим Белая акула и явился сюда лично. А цель Акмана, скорее всего, была точно такой же. Мысль у них была общей, почти синхронной, как болезненный спазм.

«Ему нужно рассказать об испытании».

Оба — и Белая акула, и Акман — на самом деле хотели, чтобы Сергей Платонов прошёл этот чёртов тест. Причина была до смешного простой и оттого особенно горькой.

«Я не могу быть единственным, кто через это прошёл».

Они слишком хорошо знали Сергея Платонова. Он снова вытащит на свет что-то абсурдное, вызывающе дерзкое, что-нибудь такое, от чего у стариков Клуба Треугольника начнут дёргаться веки и скрипеть зубы. И в процессе, без сомнений, будут унижены и остальные члены клуба.

«Пусть и они это почувствуют».

Только так можно было хоть немного залатать потрёпанную гордость.

В этот момент из динамиков телевизора, ещё тёплых от недавнего вещания, раздался взрыв эмоций диктора:

— Успех! «Игл 9» начинает снижение! Опоры выпускаются… посадка успешна! Это исторический момент!

Сергей Платонов с лёгким, почти ленивым удовлетворением нажал кнопку пульта. Экран погас, оставив в комнате лишь мягкий гул вентиляции и запах дорогого алкоголя, впитавшийся в ковры. Он обернулся, сначала посмотрел на Белую акулу.

— Ну? О чём вы хотели поговорить?

— Речь идёт о Клубе Треугольника. Есть информация, которую тебе стоит знать.

Обычно такие разговоры тянулись долго, с намёками, реверансами и пустыми фразами, но Белая акула резал по живому, без прелюдий.

— Давайте покончим с этим побыстрее и разойдёмся.

Его нервы были натянуты, как струна. Он мечтал сократить общение с Сергеем Платоновым до абсолютного минимума и как можно скорее исчезнуть с этой проклятой вечеринки.

— Скажем так — эта информация тебе поможет. Но есть одно условие.

Речь шла о деталях вступления в Клуб Треугольника. Как бы он ни хотел, чтобы Сергей Платонов прошёл испытание, раздавать такие вещи даром он не собирался. Он обозначил «условие» и замолчал. Обычно на этом месте следовал ожидаемый вопрос: «Какое условие?» Но вместо этого…

— Условие, значит…

Сергей Платонов усмехнулся уголком губ, словно услышал забавную шутку.

— Тогда нет. Даже не буду слушать.

Реакция была настолько неожиданной, что воздух будто стал гуще.

— Наслаждайтесь вечеринкой.

— … ?

Не колеблясь ни секунды, Сергей Платонов развернулся и направился к выходу. Его шаги глухо отозвались по полу. Акман резко шагнул вперёд и перегородил ему дорогу.

— Это правила приёма новых членов Клуба Треугольника. Ты нигде не найдёшь эту информацию. Ты правда уверен, что не пожалеешь, если уйдёшь прямо сейчас?

Сергей Платонов бросил на него короткий взгляд, затем снова посмотрел на Белую акулу и улыбнулся шире.

— Условия всегда принимает тот, кто в более отчаянном положении. Разве не так?

Смысл был предельно ясен.

— Кто здесь отчаялся сильнее?

Сергей Платонов сделал ещё шаг вперёд, усиливая давление.

— Мы ведь не чужие люди… из уважения к старым временам, пожалуй, выслушаю вас. Но у меня тоже мало времени. Так что у меня есть своё условие.

Это было уже за гранью. Они предлагали ценнейшую информацию, а он не только не благодарил, но ещё и требовал плату за то, чтобы просто слушать. Настоящий ублюдок. За свою жизнь они встречали немало хищников, но Сергей Платонов существовал в совершенно иной весовой категории.

И всё же…

Сейчас Белую акулу вела лишь одна мысль. «Я не могу быть единственным, кто через это проходит».

Им нужно было спустить этого бешеного пса на остальных членов Клуба Треугольника. Пусть почувствуют сами.

Пусть поймут: поражение Белой акулы было не вопросом мастерства; против безумца не существует правильных решений.

Стиснув зубы, подавив раздражение и недоверие, он наконец выдавил:

— Какое условие?

— Хм… просто запишем это на ваш счёт. Как долг.

На Уолл-стрит слово «долг» имело особый вес. Это означало одно — какую бы просьбу в будущем ни озвучил кредитор, ты обязан будешь её выполнить.

— То есть мне придётся снова иметь с ним дело…

Честно говоря, от одной этой мысли хотелось скривиться. Но сейчас было важнее другое.

«Я не могу быть единственным, кто страдает».

Белая акула сделал выбор.

— Хорошо. Я принимаю этот долг.

Сергей Платонов перевёл взгляд на Акмана. Тот молча кивнул. Только после этого Сергей Платонов, словно делая им великое одолжение, заговорил:

— Ладно. Слушаю, что у вас?"

— Это испытание…

— Суть испытания…

Белая акула и Акман заговорили одновременно. Их взгляды столкнулись в воздухе, словно клинки, и на мгновение между ними повисло напряжённое молчание, плотное, как табачный дым. Затем Акман чуть заметно отвёл глаза и уступил слово.

— Испытание называется «Ужин идей».

Ужин идей. На Уолл-стрит так называли неформальные встречи, где за длинными столами, среди бокалов с вином и запаха прожаренного мяса, обсуждали инвестиционные замыслы. На первый взгляд — почти дружеский обмен мыслями.

Но здесь крылась проблема. В большинстве инвестиционных кругов делиться идеями — значит стрелять себе в ногу. Это всё равно что разрезать пирог, который мог бы съесть в одиночку, и раздать куски конкурентам.

И всё же такие ужины существовали. Причина была проста и цинична. Никто и никогда не выкладывал на стол свои настоящие карты. На подобных встречах бросали намёки, смотрели на реакцию, прощупывали чужие позиции, ловили едва заметные изменения в голосе и движениях. Это была не беседа — это был покер. Высшая лига психологической войны, где ты показываешь пару карт, но крепко сжимаешь колоду с настоящей комбинацией под столом.

И всё же… Сделать «Ужин идей» вступительным испытанием? Реально невольно склонил голову набок.

— Неожиданно. Думал, будет что-то более… экзотичное.

— Разумеется, это не обычный ужин, — Белая акула слегка постучал пальцами по столу, сухо, ритмично. — Есть особые правила.

Он наклонился вперёд.

— Чтобы стать полноправным членом, большинство участников должно реально вложить деньги в твою идею.

Вот это уже было интересно.

— То есть голосуют не руками, а кошельками.

— Именно.

Для прохождения испытания нужно было не формальное одобрение, а живые деньги. Если бы всё ограничилось поднятием рук, никто бы ни за что не отвечал. Тогда в ход пошли бы личные симпатии, скрытая неприязнь, старые обиды и, возможно, предвзятость к моему происхождению. Но когда на кону деньги — холодные, пахнущие металлом и потом цифры на счётах — всё лишнее исчезает. Остаётся только сухой расчёт и вероятность прибыли. И всё же ощущение неправильности не уходило.

— Значит, мне достаточно убедительно представить инвестиционную стратегию?

Для такого тяжеловесного клуба это выглядело подозрительно просто. Белая акула усмехнулся, и в этой улыбке не было ни капли дружелюбия.

— Конечно нет. В этой игре разрешён саботаж.

— Саботаж?

Слово прозвучало глухо, будто упало на стол тяжёлым камнем.

— Обратные ставки, срывы тайминга, давление на регуляторов, блокировка через институты — практически любые формы вмешательства допускаются.

Проще говоря, мешать можно было всем, чем угодно. Например, если заявлю, что цена акции вырастет… Они могли утопить цену, открыв короткие позиции, словно вонзая гарпуны в живую тушу. А если бы заявил, что судьбу сделки решит запуск нового продукта, они без колебаний дернули бы за нужные ниточки — через советы директоров, через крупные институты — и запуск бы внезапно «перенесли». Формально — по уважительным причинам, фактически — чтобы выбить почву у меня из-под ног.

— На самом деле силы, которые хотят держать тебя под контролем, уже действуют, — продолжила Белая акула, его голос был ровным, но в нём звенел холодный металл. — Тебе придётся пережить их саботаж, сломать его и убедить большинство пойти за твоей инвестицией. И этого недостаточно. Сделка должна принести реальную прибыль — только тогда её признают успешной.

— Это… действительно интересно.

Чтобы повели за мной, мне пришлось бы выложить стратегию полностью — без прикрас, без дымовой завесы. И в тот же миг сразу бы сам подсветил все уязвимые места, словно обвел их красным маркером для врагов.

— Если говорить языком покера, мне придётся раскрыть всю руку и всё равно выиграть.

— Именно так.

Белая акула закончил объяснение, бросил взгляд на часы — стекло блеснуло под мягким светом лампы — и продолжил уже другим тоном:

— Ты ведь уже набросал несколько идей, верно? Если поделишься, я смогу примерно сказать, как на них отреагируют участники…

— Ты предлагаешь помочь мне?

— Да.

Невольно рассмеялся. Сухо, без веселья. На Уолл-стрит не существует чистого альтруизма. Здесь даже улыбки имеют цену.

— Пока ещё обдумываю детали", — ответил твёрдо, словно захлопнул дверь.

Это было не испытание — это была война интеллектов. И реально не собирался разбрасываться картами. Белая акула кивнул, принимая отказ.

— Иногда молчание — самый разумный ход, — сказал он после паузы. — Но позволь один совет. Твоё настоящее оружие — это сторителлинг. Ты умеешь перевернуть всю доску одной, на первый взгляд, незначительной деталью. Это редкий талант. Используй его по максимуму.

Он не успел договорить.

— Нет, — резко вмешался Акман, его голос резанул воздух, как лезвие. — Его главное оружие — другое. Это та самая «армия розничных инвесторов». Сила, которой больше никто на Уолл-стрит не способен управлять.

Белая акула нахмурился и резко повернулся к нему.

— Ты всерьёз хочешь сказать, что проиграл только из-за этих розничных инвесторов?

— Это был беспрецедентный и непредсказуемый фактор, — спокойно ответил Акман. — И этого нельзя отрицать.

— По-моему, настоящая причина твоего поражения — высокомерие. Ты просто проигнорировал новую переменную и пошёл напролом.

Между ними повисло напряжение — плотное, горячее, как воздух перед грозой. Казалось, ещё секунда — и разряд ударит.

— Они оба советуют мне использовать именно то, от чего сами пострадали.

Словно хотели, чтобы тем же оружием прошёлся по остальным членам клуба. Тогда их собственные поражения перестали бы выглядеть унизительными — стали бы «неизбежными».

Но…

«Неужели только ради этого?»

Сам факт их визита уже был ударом по их самолюбию. А они не просто пришли — они предлагали помощь. За этим точно скрывался другой расчёт. Чувствовал это кожей.

«Стоит копнуть глубже».

Мне нужна была информация. Не та, которую они сами подсовывали, а та, которую они отчаянно пытались от меня спрятать.

— Разве это не ты проиграл какому-то беспомощному новичку из инвестиционного банка?

— Даже если так, мой фонд до сих пор на плаву. Мне не пришлось пережить унижение принудительной ликвидации, как тебе.

— Естественно, ставки у тебя были ниже — вот и потери оказались скромнее.

Их слова летели друг в друга, как острые иглы. В воздухе звенело напряжение, слышался сухой, неприятный скрежет голосов, будто металл тёрся о металл. Даже запах дорогого алкоголя и полированной древесины вокруг вдруг стал резче, тяжелее, словно помещение само реагировало на нарастающую враждебность.

И тут им сказал:

— Знаете, не буду проходить это испытание.

Всего одна фраза — и оба словно налетели на невидимую стену. Они замерли и одновременно повернулись ко мне. На их лицах ясно читалось потрясение, почти растерянность. Что ж, это было неудивительно. Они, очевидно, выстроили все свои расчёты, исходя из того, что соглашусь. А сейчас одним небрежным движением перевернул доску.

— Почему…

— В чём причина?

Тогда просто пожал плечами, спокойно, почти лениво, и ответил:

— Разве это не очевидно? Это за гранью допустимого.

— За гранью?

— Чтобы участвовать в этом испытании, должен выложить все детали своей инвестиционной идеи. А это закрытая информация, которой не делятся с посторонними.

Моя стратегия — не общественное достояние, не брошюра на стойке ресепшена. Клиенты моего фонда платят два процента от вложений и двадцать процентов от прибыли именно за доступ к этим знаниям. И теперь мне предлагают бесплатно разложить всё по тарелкам на каком-то «ужине идей»?

— Это прямое нарушение моего долга добросовестности и лояльности. Эту этическую черту переступать не собираюсь.

— Ты сказал — этика?

— Ты?

Белая акула и Акман одновременно уставились на меня с откровенным недоверием. В их взглядах читалось немое: «С каких это пор ты вообще о таком задумываешься?»

Но в ответ на их реакцию ответил уверенно, не отводя глаз:

— Понимаете, всегда придерживался своих принципов.

Честно говоря, совершенно не понимал, чему они так удивляются. Принципы у меня действительно есть — просто не все умеют их разглядеть.

— В любом случае, собирался прийти из любопытства, раз уж получил приглашение… Но если вы предлагаете мне предать долг добросовестности и лояльности, разговор меняется. В таком собрании просто участвовать не стану.

Потом выдержал короткую паузу, посмотрел им прямо в глаза и позволил себе едва заметную, многозначительную улыбку.

— Однако, если будет предложена равноценная компенсация… готов пересмотреть своё решение.

Иными словами, за риск нужно платить. А значит, если они хотят, чтобы принял это испытание, цена должна быть соответствующей.

— Вы предлагаете мне сыграть в опасную игру и выложить все карты на стол. Если уж собираюсь прыгать в такой матч, разве приз победителю не должен быть достаточно соблазнительным? Пока что… да, членство в престижном клубе выглядит красиво. Но сомневаюсь, что реальная выгода настолько велика.

За внешним блеском элитарности должно скрываться нечто большее. Именно из-за этого «большего» эти двое и сцепились так яростно.

— Есть ли у членов Клуба Треугольника какие-то особые привилегии или преимущества, недоступные остальным?

В тот же миг выражение лица Белой акулы окаменело, словно его облили холодной водой.

— Это информация, которую мы не имеем права раскрывать не-членам из-за соглашений о конфиденциальности.

Естественно медленно кивнул.

— Значит, они всё-таки существуют.

— Да. Настолько, насколько могу сказать, не нарушая условий секретности… знай одно: существуют привилегии, которые невозможно получить ни через какие связи и ни за какие деньги на Уолл-стрит.

Привилегии, недоступные нигде больше… Слова повисли в воздухе, плотные, тяжёлые, будто запах озона перед грозой. Что это могло быть? Какие рычаги влияния, какие двери, открывающиеся лишь избранным, могли предложить титаны самой вершины финансового мира? Честно говоря, даже не знал. В прошлой жизни мне так и не довелось подняться на эту высоту, туда, где воздух разрежен, а ошибки не прощают.

Белая акула тут же сменил тему, словно намеренно не давая мне углубиться в размышления.

— Так что насчёт идеи…

И кивнул без промедления.

— Вообще-то тоже считаю, что ставка на сторителлинг выглядит более уместной.

— Правда?

— Да. Управлять армией розничных инвесторов — слишком много переменных.

Когда поддержал его точку зрения, лицо Акмана заметно напряглось, словно мышцы под кожей сжались в узел. Но сам, напротив, с ещё большим энтузиазмом продолжил подыгрывать Белой акуле.

— К тому же такой подход лучше демонстрирует мои фундаментальные навыки. Использовать розничную армию — это всё-таки похоже на победу за счёт чужой силы.

— Именно! Настоящий профессионал должен побеждать собственными умениями!

В этот момент позволил его словам прозвучать эхом, а сам мельком взглянул на шедевр на своём запястье, холодный металл приятно коснулся кожи.

— Уже поздно. Слышал, скоро начнётся особое событие — не хотите сходить посмотреть вместе?

— Особое событие?

— Да, бой чемпионов. Выйдут только победители текущих поединков…

— Не получится. Я слишком занят.

Белая акула ответил резко, без тени колебаний. Впрочем, иного и не ожидал. Ведь под «особым событием» имел в виду бой между Белой акулой и Косаткой.

— У меня уже назначена следующая встреча. В любом случае, если понадобятся советы по стратегии — обращайся в любое время.

Он тут же поднялся, стул тихо скрипнул по полу, и направился к двери.

Я же перевёл взгляд на Акмана.

— А ты? Не хочешь взглянуть на это событие?

— Расскажи подробнее. Судя по тому, что я видел по дороге, всех Белых акул там просто избивают и выбрасывают один за другим. Разве это не праздник Косаток?

Вопрос был брошен нарочито колко, как игла под ноготь. Белая акула стиснул зубы, и в голосе прорезалась злость.

— В таком случае, я откланяюсь.

Дверь распахнулась, и он исчез за ней, оставив после себя лишь едва уловимый запах дорогого парфюма и напряжение, которое ещё несколько секунд дрожало в воздухе. Убедившись, что Белая акула ушёл окончательно, тихо прикрыл дверь и повернулся к Акману. Разумеется, не просто так заговорил о столь нелепом мероприятии и поспешил выпроводить его.

— Ты хотел сказать мне что-то наедине?

Ранее демонстративно согласился с позицией Белой акулы. Этим ясно дал понять, что теперь Акман оказался в менее выгодном положении.

— Не успел упомянуть об этом раньше, но тоже рассматриваю вариант с использованием розничной армии. Однако сейчас мне не хватает… мотивации, чтобы сделать такой выбор. Если бы появился подходящий… стимул, то мог бы передумать.

Смысл был предельно ясен. Если ты раскроешь настоящие привилегии Клуба Треугольника, всерьёз задумаюсь о той стратегии, которую ты продвигаешь.

— Фух…

Акман глубоко выдохнул, будто сбрасывая груз с плеч, и медленно поднял руку.

— Дай мне на минуту твой телефон.

Удивлённо посмотрел на него, и он тут же пояснил:

— Если то, о чём мы сейчас поговорим, будет хоть как-то записано… это может обернуться большими проблемами.

Глава 6

"Главное преимущество Клуба Треугольника заключается в…

Акман замолчал, словно прислушиваясь к собственным мыслям. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь глухим гулом кондиционера и едва слышным скрипом пола под нашими ногами. Он колебался, взвешивал риск, затем медленно выдохнул и, наконец, решился.

— Это MESH.

— MESH?

— Market Execution and Strategic Holdings. Платформа ликвидности, созданная исключительно для членов клуба. Полная анонимность — без исключений.

Слова звучали внушительно, но поначалу смысл ускользал, будто сквозь туман. Акман заметил моё выражение лица, снова замялся и с усталым вздохом продолжил, чуть снизив голос, словно опасаясь, что стены могут услышать.

— Если проще — это многоуровневая торговая сеть, построенная на обезличенной структуре капитала участников. Бумажные компании, офшорные SPC, слепые фонды, алгоритмические распределённые торговые узлы с сегментацией IP. Отследить такие сделки невозможно.

— Иначе говоря — теневой капитал.

В моём голосе проскользнула едва заметная нотка разочарования. Запах дорогого алкоголя и кожи внезапно стал слишком отчётливым, как будто подчёркивал приземлённость услышанного.

Ничего удивительного. Бумажные компании и подобные схемы были давно известны и широко применялись. Для «уникальной привилегии», доступной лишь избранным, это звучало… обыденно.

Акман уловил мою реакцию и нахмурился.

— MESH нельзя сравнивать с обычными прокладками. В этой системе объединён капитал не только действующих членов, но и тех, кто давно отошёл от дел. Масштаб совершенно иной.

Я невольно выпрямился.

Клуб Треугольника — это сборище тяжеловесов, тех, кто годами формировал глобальные финансовые потоки. Если все их скрытые резервы слить воедино…

— Речь идёт примерно об одном триллионе долларов.

Мои глаза расширились раньше, чем успел это осознать. Акман заметил эффект и позволил себе тонкую, почти довольную улыбку.

— Для активистских фондов вроде нашего такой объём капитала — абсолютный перелом игры. Когда мы атакуем компанию официально, нас сковывают регуляторы, отчётность, обязательства по раскрытию. Это словно драться в броне, с завязанной рукой.

Он был прав.

Стоит фонду пересечь порог в пять процентов акций — и всё становится публичным. Элемент неожиданности исчезает. Даже при шортах приходится действовать через брокеров, оставляя следы и сигналы рынку.

— Но с MESH всё иначе.

На мгновение в его глазах мелькнул холодный блеск.

— Представь: сотни, а то и тысячи компаний по всему миру одновременно накапливают позиции. А затем — в один момент — синхронно выходят из них.

Почти физически ощутил это падение — словно лифт срывается вниз, закладывая уши.

— Цена акций рушится.

Снаружи это выглядит как хаотичная паника розничных инвесторов, естественная реакция рынка. А на деле — идеально скоординированный обвал, запущенный одной рукой.

— Так можно провести безупречное устранение в тени, вместо шумной войны на виду.

Разумеется, это было откровенно незаконно. Именно поэтому здесь царила абсолютная тишина, плотная, как бархат, и требовалась строжайшая секретность.

Акман продолжил, понизив голос ещё сильнее.

— И это не всё. Ты можешь использовать информацию, которой никогда не коснёшься на публичном рынке. Особенно если сидишь в совете директоров.

Членство в совете открывает доступ к закрытым данным.

Сроки запуска продуктов, планы реструктуризации, финансовые манёвры, слияния и поглощения — всё то, что в законе называется существенной непубличной информацией. Использование её в торгах — прямой путь под уголовное преследование.

Но не здесь.

— Через MESH эти ограничения исчезают. Сделки не отслеживаются — а значит, можно торговать, опираясь на инсайд.

Естественно медленно кивнул, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Управление MESH передаётся между членами по очереди.

По описанию это напоминало изощрённую, почти дьявольскую версию кассы взаимопомощи.

— В период управления ты полностью контролируешь направление и момент исполнения сделок. Отчётов не требуется. Единственное правило — ты обязан принести прибыль. Не справился — вылетаешь немедленно.

Вероятность провала была ничтожной.

Почти каждый управляющий такого уровня имел хотя бы одно место в совете директоров. Одного лишь инсайда хватало, чтобы обеспечить жирный плюс.

— А как распределяется прибыль?

— Поскольку капитал общий, забрать всё себе нельзя. Доход делится поровну между всеми участниками.

Это слегка охладило мой пыл.

Хотя… если прибыль генерируется триллионом долларов, даже равная доля — это всё равно астрономическая сумма. К тому же, даже когда не у руля, другие продолжают работать, а моя доля капает регулярно, словно медленный, но бесконечный дождь.

Иными словами — постоянный процент от машины, печатающей деньги.

— И, вдобавок, ты можешь получить эти деньги в форме, которую невозможно отследить.

То есть — создавать теневые фонды.

Невольно усмехнулся, чувствуя, как по коже пробегает приятная дрожь.

«Ничего себе…»

При таком уровне вознаграждения становилось предельно ясно, почему они снова и снова собирались вместе и разыгрывали свои опасные партии в финансовый покер, где на кону стояли не фишки, а судьбы рынков.

— И это ещё не всё. Эта система позволяет работать даже с неструктурированной информацией.

— Неструктурированной?

Акман слегка наклонился вперёд, и его голос стал почти доверительным, будто он делился не тайной, а грехом.

— Помнишь, что происходило незадолго до событий 11 сентября? Когда объёмы пут-опционов по акциям некоторых авиакомпаний внезапно и необъяснимо взлетели?

Медленно кивнул. В памяти всплыл сухой шелест старых новостей, тревожные заголовки и ощущение надвигающейся катастрофы.

Тогда ходили упорные слухи, что кто-то знал о грядущих атаках заранее и открыл масштабные короткие позиции. ФБР и SEC проводили совместное расследование, копались в цифрах, протоколах, звонках — но в итоге никаких обвинений так и не последовало.

— Только не говори, что…

Акман не ответил. Он лишь позволил уголкам губ дрогнуть в загадочной, почти ленивой улыбке.

— Перед войной в Ираке в 2003 году происходило то же самое. Акции энергетических и оборонных компаний начали расти заранее, словно рынок чуял запах пороха ещё до первого выстрела".

Естественн почувствовал, как в груди сжалось. Тогда тоже говорили о высокопоставленных чиновниках, имевших доступ к секретной информации и вложившихся заблаговременно. Шептались о прибылях, добытых из закрытых докладов и папок с грифом «совершенно секретно».

И теперь Акман недвусмысленно намекал, что за кулисами этих событий стоял Клуб Треугольника.

— Разумеется, для тебя это пока лишь далёкая перспектива. Даже если ты вступишь сейчас, до твоей очереди управлять системой пройдёт не меньше трёх лет…

— Три года…

Если всё сложится, реальный доступ к этому триллиону появится не раньше 2019 года. И именно в этот момент меня словно током ударило.

Чёткая, холодная мысль встала перед глазами.

«После 2019-го… пандемия COVID-19».

Это было… пугающе заманчиво. Во время пандемии мир захлестнула волна теорий заговора. Кто-то кричал о биологическом оружии, кто-то — об утечке из лаборатории, кто-то искал тайных кукловодов за ширмой хаоса.

Если бы предсказал пандемию и начал инвестировать с пугающей точностью, мгновенно стал бы мишенью для всех этих людей. Конечно, можно было бы сослаться на Институт Дельфи и «предсказание чёрного лебедя», но…

— Это ударит по мне самому.

Такое объяснение обернулось бы репутационной катастрофой. Меня бы обвинили в том, что знал о глобальной трагедии и предпочёл нажиться, вместо того чтобы предупредить мир. Клеймо «человека, разбогатевшего на чужой беде, зная будущее» прилипло бы намертво.

В моём случае это было бы не просто общественное порицание. Ведь и так ходил по краю, словно играл в русскую рулетку. Образ человека, для которого человеческая жизнь — лишь строка в отчёте о прибылях, стал бы смертельным.

Но с MESH…

Я мог бы заработать колоссальные суммы, не оставив ни следа. Ни подписи, ни тени.

— Ну что скажешь?

Акман внимательно следил за моей реакцией.

С таким вознаграждением вступление в клуб действительно стоило серьёзного обдумывания. Теперь отлично понимал, почему Акман и Белая Акула так отчаянно цеплялись за своё место и боялись быть вышвырнутыми за борт.

— Пожалуй, мотивации у меня теперь достаточно.

— Это хорошо. Тогда насчёт идеи…

— Я всё внимательно обдумаю.

На этом разговор закончился.

Вернувшись домой, сразу же погрузился в работу. Комната наполнилась тихим гудением ноутбука, запахом травяного чая и шелестом мыслей, сталкивающихся друг с другом.

— Как выиграть в покер, показав все карты…?

Задача была почти невозможной. Если учитывать организованный саботаж, она становилась ещё сложнее. И к тому же у меня была ещё одна цель. Втянуть членов Клуба Треугольника в ту войну искусственного интеллекта, которую уже начал выстраивать.

«Легко не будет…»

Но другого выхода у меня не было. И потому продолжал сидеть, погружаясь всё глубже в расчёты, схемы и варианты, пока ночь за окном медленно густела, а город засыпал, не подозревая, какие партии уже разыгрываются в тишине.

* * *

«С Новым 2016 годом!»

Да, осознал, что год сменился, почти случайно, будто календарь щёлкнул где-то на заднем плане. В офисе витал запах мандаринов и свежей бумаги, в городе гудели улицы, наполненные фейерверками, смехом и нетерпеливым гулом машин. Даже воздух казался другим — холодным, бодрым, звенящим, как тонкий хрусталь.

«Новый год…»

Для большинства людей это означало старт, чистый лист, обещание перемен и новых возможностей. Тёплые ожидания, наивная вера в лучшее. Для меня же всё было иначе. Каждый новый год лишь напоминал, что финал приближается. Неумолимо, шаг за шагом.

«Осталось всего семь новых годов…»

За это время я обязан был найти лекарство. Любой ценой. Определённый прогресс уже был. Самое важное — биологический образец Майло.

Называть это полноценным достижением язык пока не поворачивался… но это был самый ценный ресурс, которым я располагал на тот момент. Внутри этого образца скрывалась информация о так называемом «безумном переключателе» болезни Каслмана. Тайна, спрятанная глубоко, словно в сейфе из закалённой стали.

И знал, что она там есть. Но не мог до неё добраться. Чтобы вскрыть этот сейф, мне были нужны ключи. Ключами служили технологии медицинской диагностики и искусственный интеллект.

В прошлой жизни эти инструменты появились бы лишь в 2018 году. В обычной ситуации это означало бы простоподождать ещё пару лет, пересчитать праздники, выпить ещё несколько бокалов шампанского.

Но я не был в обычной ситуации. С диагнозом, висящим надо мной, как холодный нож, ждать я не мог. Мне нужно было ускорить рождение технологий, которым ещё не пришло время.

«Сработает ли этот план…»

Сомнение на мгновение скользнуло по сознанию, холодное, липкое, как тень. Но тут же стряхнул его. Сейчас не время колебаться. Просто обязан это сделать.

Пока укреплял решимость, время ускорилось, словно нарочно. Дни пролетали, недели растворялись — и вот настал день Идеи-ужина. Место его проведения оказалось неожиданным. Курорт Амангири — затерянный в пустыне Юты, вдали от городов, дорог и суеты. Элитное убежище, куда не доносился ни один лишний звук.

Его называли «самым красивым и самым тихим местом на Земле». Добраться туда было испытанием само по себе. Сначала — частный самолёт до Юты. Затем — пересадка в вертолёт. Когда винты взревели, воздух наполнился вибрацией, и машина поднялась, отрываясь от земли. Вид из иллюминатора казался нереальным.

Рыжевато-красные скалы из песчаника, выточенные временем. Каньоны, в которых миллионы лет оседали слои земли, тянулись до самого горизонта. Солнечный свет ложился на камень мягкими тенями, и пустыня выглядела величественной и безмолвной.

Через двадцать минут полёта вертолёт опустился на частную посадочную площадку курорта. Меня уже ждали. Навстречу вышел мужчина с уверенной осанкой и спокойным, выверенным взглядом.

— Добро пожаловать. Меня зовут Боттенбли. Я председатель этого собрания.

Лицо было знакомым. Человек, который более двадцати лет управлял гигантским макрофондом и сдвигал тектонические плиты мировых финансовых рынков. Я считал, что он давно ушёл с передовой, но, похоже, он просто сменил форму власти.

— Ужин начнётся вечером, так что до этого момента можете отдыхать и пользоваться всеми удобствами.

Проще говоря, у меня было свободное время. Перед тем как уйти, председатель добавил, словно между делом:

— Если вдруг встретите кого-то из гостей, советую хотя бы поздороваться. Мы арендовали весь курорт на два дня, так что любой, кого вы здесь увидите, — член клуба. Впрочем, вполне возможно, что вы вообще никого не встретите.

Его шаги растворились в тишине. А вокруг — пустыня, камень, солнце и ощущение, будто я оказался не просто на курорте, а в самом центре паутины, где вот-вот начнётся игра, ставки в которой будут куда выше, чем деньги.

Весь огромный курорт был арендован целиком, но людей здесь оказалось смехотворно мало — всего девятнадцать человек, включая меня. При определённом стечении обстоятельств мог вообще ни с кем не столкнуться.

Сейчас, например, вокруг мелькали лишь несколько сотрудников — мягкие шаги по каменному полу, приглушённые голоса, едва уловимый запах чистящих средств и свежего камня. Гостей не было видно вовсе.

И это было плохо. Вечером предстоял Идея-ужин. Партия в покер, где мне нужно было победить, выложив на стол все свои карты.

Покер — это всегда битва умов и информации. Но ситуация складывалась не в мою пользу. Они знали обо мне слишком много, а я не имел ни малейшего представления о том, кто именно будет сидеть напротив.

Игра начиналась с перекоса.

«Придётся разведать обстановку…»

Если хотел хоть как-то выровнять шансы, нужно было заранее встретить как можно больше участников, собрать обрывки сведений, бросить пару наживок, посмотреть, кто и как клюнет.

«Начнём с поиска людей.»

И сразу направился к стойке регистрации. Пространство холла было залито мягким светом, воздух пах сухим камнем и чем-то едва уловимо травяным — словно пустыня проникала даже сюда.

Консьерж встретила меня безупречной улыбкой.

— Добро пожаловать. Чем могу помочь?

— У вас есть карта курорта?

— Разумеется.

Она протянула мне аккуратный буклет. Курорт оказался внушительным. Даже если не учитывать жилые корпуса, гостям были доступны двенадцать общих пространств — от спа-зон до закрытых павильонов. Члены Клуба Треугольника должны были находиться где-то там.

Но обходить такую территорию вслепую — занятие глупое. Во-первых, не собирался тратить силы впустую. А во-вторых, человек, который выглядит так, будто отчаянно кого-то ищет, автоматически проигрывает. Недаром существует выражение «покерфейс». Стоит показать хотя бы тень нетерпения — и ты уже в минусе.

Потому слегка наклонился к стойке и произнёс:

— Я бы хотел встретиться со своими спутниками. Не подскажете, где они сейчас находятся?

Одновременно с этим положил ладонь на стойку. Под ней лежала хрустящая купюра в сто долларов.

Консьерж даже не посмотрела на неё.

— Прошу прощения, но наш курорт ставит конфиденциальность гостей превыше всего. Мы не предоставляем информацию о местонахождении других постояльцев.

Отказ был вежливым, но железобетонным. Проще говоря, мне предлагали прочесать весь курорт самостоятельно. Разумеется, вовсе не собирался этого делать.

— Конфиденциальность участников прежде всего…

— Да, это наша строгая политика. Но если я могу помочь вам чем-то ещё, пожалуйста, скажите.

Спокойно улыбнулся. Это не было проблемой.

А потом просто изменил угол атаки.

— Я терпеть не могу людные места. Подскажите, пожалуйста, какие зоны сейчас полностью пустуют?

И развернул карту прямо перед ней, бумага мягко шуршала под пальцами.

— Отметьте, пожалуйста, все места, где сейчас совсем никого нет. Я выберу что-нибудь для отдыха.

Прося указать пустые зоны, автоматически получал список занятых. А поскольку весь курорт был арендован Клубом Треугольника, любой, кто находился в этих местах, являлся его членом.

Консьерж на мгновение замялась. ИЯ тут же добавил с лёгкой улыбкой:

— Всего лишь прошу порекомендовать тихие уголки. Это ведь не нарушает никаких правил?

— … Нет, не нарушает. В данный момент пустуют следующие зоны…

Она взяла ручку и аккуратно отметила места на карте. Из двенадцати зон пустыми оказались пять. Значит, в оставшихся семи кто-то был.

— Благодарю.

И оставил купюру на стойке, развернулся и пошёл прочь, чувствуя, как под ногами глухо отзывается каменный пол. Первым пунктом я выбрал ближайшее место.

— Stone Sanctuary.

Пора было познакомиться с первым участником игры. На самом деле этот Идея-ужин был вовсе не ужином. Это была игра на предельных ставках — покерный поединок, в котором решалось, позволят ли мне войти в Клуб Треугольника или выставят за дверь, даже не пожав руки. И сейчас играл, выложив карты лицом вверх.

Все до единой. И вот тут возникала проблема. Рука у меня была… так себе.

«Для этого времени ИИ ещё слишком сырой».

Да, собирался вынести на стол идею «войны ИИ Старк против Губл».

Но чтобы эта партия заиграла, мне нужно было, чтобы все десять участников безоговорочно пошли за мной и вложились.

«А так просто это не сработает…»

Искусственный интеллект ещё напоминал спящий вулкан. Потенциал был колоссальный, но сейчас — тишина, лишь редкие клубы дыма. В терминах покера это была всего лишь тройка.

Да, теоретически, если вытянуть ещё одну карту, можно было собрать каре. Но кто станет ставить по-крупному, надеясь на столь капризный шанс?

Большинство предпочитает более надёжные комбинации — фулл-хаус, стрит, флеш. То, что можно почти пощупать руками.

«Одной моей идеи недостаточно».

И всё же мне нужно было заставить их поставить именно на эту тройку. В такой ситуации у меня оставалось лишь два инструмента. Первый — убеждение.

Но…

«Убедить всех сразу невозможно».

Даже при всём моём опыте выйти против такой группы в лоб означало нарваться на коллективную оборону. Стоило сделать резкое движение — и они сомкнули бы ряды, отсекая меня от игры.

К тому же информации у меня всё ещё было слишком мало. Значит, оставался второй путь. Переговоры.

«Ты отдаёшь мне свой голос — я даю тебе что-то взамен».

Суть переговоров проста, как щелчок пальцев. Со стороны это часто называют «покупкой голосов», но это лишь поверхностный взгляд людей, не понимающих, как устроен реальный торг.

«Этот метод мне не по душе…»

В отличие от убеждения, здесь всегда приходится чем-то жертвовать. А значит — платить дороже. Естественно не любил это.

«Не то чтобы не умел… просто не хотел».

Но когда противников много, а карт на руках мало, отказываться от шанса — роскошь. И решил попробовать.

Первым местом, куда направился, как уже сказал, был «Stone Sanctuary».

Само название звучало прохладно и торжественно. Медитативное пространство, высеченное прямо в массивной скале. Камень здесь был тёплым на ощупь, воздух — неподвижным, пах пылью, минералами и чем-то древним, будто сама пустыня задержала дыхание. В тишине слышалось лишь едва различимое эхо собственных шагов. И там, в полумраке, сидел человек, чьё лицо узнал мгновенно.

«Ага… значит, и он здесь».

Даниэль Роэл. Живая легенда активистских хедж-фондов. Человек, имя которого вызывало нервный тик у советов директоров. Прославился он не столько сделками, сколько своими «письмами акционерам».

Эти тексты были настоящими ударами ниже пояса — язвительные, жестокие, до неприличия прямые. Он писал так, будто не ручкой водил по бумаге, а полосовал лезвием.

— Мы больше не можем позволить вам держаться за руль. Вы так долго дремали, что, вероятно, уже забыли, как выглядит дорога.

— Если бы существовала Олимпиада по некомпетентности, вы бы без труда взяли золото.

— Если хотите обвинить кого-то в этом бардаке, обвиняйте двоих — себя и свою мать, которая вас родила".

Эти письма были настолько беспощадными, что давно перешли грань деловой переписки и стали чем-то вроде отдельного литературного жанра. Если честно… мне это даже нравилось. Тонкая, ядовитая словесность, за которой скрывался холодный расчёт. Ну что ж. Кажется, моя партия начиналась именно здесь.

Почувствовав моё присутствие, Даниэль Роэл медленно распахнул глаза. В тишине каменного зала это движение прозвучало почти отчётливо — будто мягко скользнул по камню лист бумаги. Он улыбнулся, уголки губ приподнялись легко и непринуждённо.

— Приятно видеть знакомое лицо.

Реакция была более чем благожелательной.

— Значит, он тоже размышлял о переговорах.

На Уолл-стрит так было принято — прежде чем бить, всегда пробовали договориться.

— Благодарю за приём. Я опасался, что могу помешать вашей медитации.

— Ничуть. Честно говоря, давно хотел с вами поговорить. Ваша кампания против Valeant была по-настоящему впечатляющей. Использовать шорт против шорт-атаки…

Он говорил с искренним интересом, и в его голосе слышалась почти детская радость. Это застало меня врасплох. В конце концов, тем, кого тогда одолел, был не кто иной, как Акман — ещё один член Клуба Треугольника.

«Неужели они не ладили?»

Роэл тихо рассмеялся, словно уловив ход моих мыслей, и продолжил:

«Мы рассчитываем на совместную работу».

Это было прямое приглашение. Но…

— Мы?

— Есть ещё трое, кто полностью разделяет мою позицию.

Значит, он был не один. Они действовали квартетом. Один его выбор — и сразу четыре голоса склонялись в одну сторону.

— Покажите нам свои карты — и мы с удовольствием обсудим сотрудничество.

Он хотел, чтобы первым раскрыл идею. Этого увы, позволить себе не мог. Моя комбинация всё ещё оставалась всего лишь тройкой. Стоило показать её сейчас — и сам загнал бы себя в угол. Потому ответил мягкой улыбкой, позволяя тёплому воздуху каменного зала заполнить паузу.

— Предпочёл бы договориться, не раскрывая карты.

— Ха-ха… простите, но сложно довериться настолько человеку, с которым только что познакомился.

— Разумеется. Потому и не прошу слепой веры.

Наступал момент торга. И уже знал, что именно предложу Роэлу.

— Если вы готовы оказать мне такое доверие — то дам вам своё оружие.

— Оружие…?

— Розничных инвесторов.

Слова повисли в воздухе, как натянутая струна. Да. Это был самый весомый козырь, которым располагал в некотором роде.

Доступ к моей «армии розницы». Чтобы победить на собрании акционеров, активистскому фонду нужны голоса. Много голосов.

Розничные инвесторы могут владеть до тридцати пяти процентов акций компаний из SP 500, но поодиночке они бессильны — рассыпаны, разобщены, глухи друг к другу. Но я…

Был единственным человеком в США, способным собрать их в единый кулак. Это означало — плюс тридцать пять процентов голосов, если захочу.

— Если вы поверите мне, гарантирую, что отплачу в самый важный момент.

Интерес в глазах Роэла вспыхнул сразу. Он даже не попытался его скрыть.

— Звучит крайне соблазнительно.

— Разумеется, за такую услугу хочу справедливую цену. Мне нужны ваши четыре голоса.

Лицо Роэла слегка напряглось, словно по камню прошла тень.

— Вы ведь не намекаете, что окажете эту поддержку только одному из нас?

— Именно так. Это предложение — исключительно для вас.

Выражение его лица стало жёстче.

— То есть вы предлагаете мне одному воспользоваться выгодами, а моих коллег оставить ни с чем? Вы правда думаете, что они это примут?

— Более чем уверен, что вы достаточно искусны, чтобы убедить их.

Способов у него было предостаточно. Например, он мог написать для них те самые ядовитые письма акционерам — или помочь в будущих кампаниях.

— Если такой подход кажется вам слишком неприятным, могу поддержать всех четверых. Но тогда исчезнет сама идея эксклюзивности, не так ли?

На самом деле, слишком частое использование армии розничных инвесторов было бы ядом — мощным, но опасным. Иногда оружие должно оставаться в ножнах, чтобы его по-настоящему боялись.

Один-два раза это могло бы произвести эффект разорвавшейся бомбы — вспышка, шум, восторг. Но если дергать этот рычаг каждый месяц, магия рассеется. Люди устанут, притупится внимание, исчезнет чувство исключительности. Сила превратится в рутину.

Роэл это прекрасно понимал. И, судя по тому, как он на мгновение прикрыл глаза, словно взвешивая вкус решения на языке, он пришёл к выводу быстро.

— Эксклюзивность имеет решающее значение.

— Тогда будем считать, что мы договорились?

— Разумеется. Остальных я беру на себя.

Так, почти буднично, словно мы обменялись визитками, у меня в руках оказался пропуск на мобилизацию розничных инвесторов — и вместе с ним четыре голоса.

Начало было более чем удачным. Теперь в моём кармане уже лежало шесть голосов — голос Акмана, голос Большой Белой Акулы и четверка активистского лагеря.

Для победы нужно было десять. Оставалось добыть ещё четыре. И, к счастью, по территории курорта всё ещё бродили шесть человек. На бумаге это выглядело даже оптимистично. На практике — начались проблемы.

Следующим, с кем столкнулся, оказался Лайл Касс. Легенда макрофондов, человек, который в своё время почти по нотам разложил надвигающийся кризис сабпраймов. Едва увидев меня, он заговорил резковато, почти с упрёком, будто мы продолжали давно начатый спор.

— Стоило ли так жёстко загонять Китай в угол? Юань и так был обречён. Можно было просто подождать.

Его раздражение ощущалось кожей — сухое, колкое, как пыль пустыни за пределами курорта. Ему явно не понравилось, что не стал ждать естественного падения, а вмешался, задействовав доклад Дельфи, розничных инвесторов, гиен и даже слонов.

«Он считает, что залез на его территорию?»

Макрофонды играют на уровне государств. И мои недавние действия в Малайзии, Греции и Китае, вероятно, выглядели для него как вторжение. Но всё равно попытался начать с переговоров.

— Знаете, редко вмешиваюсь в макро. Только когда речь идёт о чёрных лебедях. А если в следующий раз наши направления совпадут?

Это был прозрачный намёк: когда грянет международный кризис, то поделюсь информацией — взамен на голос.

Ответ оказался неожиданным.

— Меня волнует не направление. Меня волнует скорость.

— Скорость?

— Мы не приветствуем искусственные вмешательства вроде китайского кейса. Пусть процесс идёт сам, а вы лишь слегка корректируйте темп — тогда мы сможем говорить о сотрудничестве.

«Корректировать, значит…»

Внутри что-то неприятно щёлкнуло.

— Вы говорите — не мешать течению, но при этом требуете подстраиваться под скорость. Разве это не означает — не идти против течения?

— Именно.

— То есть даже если мы движемся в одну сторону, то обязан идти в вашем темпе? Это уже не корректировка. Это поводок.

По сути, Лайл Касс хотел надеть на меня ошейник и дергать за него, когда сочтёт нужным. У меня не было ни малейшего желания соглашаться на такое.

— Это не мой стиль.

Естественно отказал прямо и без обиняков. Переговоры рассыпались, не успев толком начаться.

«Что ж… этого и следовало ожидать».

Зато теперь точно знал — макролагерь настроен ко мне враждебно. И это тоже была информация. В более широкой картине мира — не худший результат.

— Осталось ещё пятеро.

Но трудности на этом не закончились. Следующими были кванты. Им предложил, как мне тогда казалось, лакомый кусок.

— Я готов первым делом поделиться с вами результатами своего алгоритма прогнозирования чёрных лебедей.

Для квантов чёрные лебеди — почти романтика. Их запретная мечта, идеальный хаос. Естественно ожидал интереса. В ответ — холод.

— Я больше десяти лет занимаюсь моделированием крупных событийных рисков и пришёл к выводу, что поймать чёрного лебедя системой невозможно. А вы, не будучи профильным специалистом, утверждаете, что смогли? Звучит сомнительно.

Они не скрывали скепсиса. В моём алгоритме они не верили ни на йоту.

— Даже несмотря на то, что у меня уже были успешные прогнозы?

— Для нас важно другое — воспроизводимость, кодируемость и системная объяснимость. Без этого, какой бы точной ни была догадка, она не является сигналом.

— Даже если угадал четыре раза подряд?

В ответ — тишина. Холодная, выверенная, математическая. И тогда понял: эта партия будет куда сложнее, чем казалась вначале.

— Даже если бы вы угадали двадцать раз подряд — это ничего бы не изменило.

Фраза прозвучала сухо, без эмоций, будто щёлкнул тумблер. И почти сразу последовало встречное предложение, выверенное и холодное, как формула на доске.

— Если же вы сможете предъявить проверяемую модель и показать структурные связи, тогда мы готовы пересмотреть позицию.

Иными словами, им был нужен вовсе не сам факт появления чёрного лебедя. Их интересовал не результат, а механизм, не предсказание, а способ его получения. Не рыба — удочка. Ответ у меня был готов ещё до того, как они закончили фразу.

— Это невозможно.

Потому что никакого алгоритма в привычном смысле слова попросту не существовало. Вся эта история с формулами была лишь аккуратной ширмой, за которой скрывалось моё знание будущего. Но даже если бы такой алгоритм вдруг существовал на самом деле, ответ остался бы тем же.

— Это коммерческая тайна.

Как запатентованная формула или рецепт, передаваемый из поколения в поколение, — такие вещи не раздают за чашкой кофе.

— Если говорить о сотрудничестве, мог бы и поделиться результатом в определённой форме. Но вы просите весь рецепт целиком. На это естественно не пойду.

— Жаль. Но наше предложение остаётся в силе. Возвращайтесь, если передумаете.

— То есть сам конечный результат вам не нужен?

— Мы не придаём ценности результатам, если не понимаем принципов, которые к ним привели.

— Вы совсем не жадные.

— Наоборот. Мы чрезвычайно жадны. Нас интересует способ ловли, а не пойманная рыба.

На этом разговор закончился. Но история на этом не завершилась. Те же самые слова, почти под копирку, услышал позже — в библиотеке с запахом старой бумаги и дерева, в сауне, где горячий пар обжигал кожу, и даже в массажной комнате, где воздух был насыщен маслами и тихим гулом скрытых вентиляторов.

— Свяжитесь с нами, если решите раскрыть алгоритм. До тех пор мы не можем двигаться дальше.

Иначе говоря, ни один из них не был готов отдать голос, пока не выложу на стол весь секретный соус целиком. Даже отказывая, они все говорили одно и то же — «возвращайтесь в любое время», аккуратно, вежливо, без намёка на враждебность. В итоге только потерял два часа и не получил ни единого голоса.

«Мне всё ещё не хватает четырёх…»

Макролагерь смотрел на меня настороженно и с явным раздражением, кванты же дружно зависли в ожидании. На мгновение в голову закралась неприятная мысль.

«А может… я просто плохо умею вести переговоры?»

Возможно, слишком долго делал ставку на убеждение, а настоящих торгов попросту избегал. Но что-то здесь не сходилось.

«Если они не действуют единым блоком, почему каждый из них требует одно и то же — и именно то, чего я не могу дать?»

В отличие от группы Роэла, кванты не были спаянной командой. И всё же их требования совпадали до запятой. Они выдвигали заведомо невыполнимое условие — и при этом уверяли, что готовы к диалогу.

«Обычно это означает, что они не хотят договариваться вовсе…»

Но сейчас всё было иначе. Каждый из них подчёркивал: «предложение остаётся в силе», и ни один не пытался толкнуть меня в открытую конфронтацию.

«Значит, они выбрали нейтралитет».

Кванты не собирались голосовать за меня — но и мешать мне они тоже не хотели. Фактически они прямо дали понять: «Мы не собираемся вас атаковать».

«А нейтралитет — самая безопасная позиция».

Не связываясь со мной, они избегали любых будущих потерь. Сам по себе нейтралитет не выглядел странным. Но то, что все пятеро выбрали его одновременно, было слишком уж аккуратно.

«Что это вообще такое…»

Вот и шёл по коридору, чувствуя, как под ногами тихо поскрипывает каменный пол, как в воздухе витает прохладный запах пустыни, и вдруг… Мысль вспыхнула, словно искра в темноте. Кусочки мозаики встали на свои места с мягким, почти слышимым щелчком.

«Вот оно».

Невольно улыбнулся. Способ получить сразу большое количество голосов существовал. И, как ни странно, ответ действительно снова лежал в плоскости убеждения.

Глава 7

Вечер опустился незаметно, и вместе с мягким светом люстр началось главное представление — Идейный ужин. Хрустальные подвески под потолком тихо позвякивали, словно переговаривались между собой, отражая тёплые огни. Длинный стол был накрыт на девятнадцать персон — безупречный фарфор, тяжёлое серебро приборов, бокалы, в которых уже дышало вино, отдавая холодком и тонким ароматом дуба.

Гости рассаживались медленно, обменивались короткими, отточенными приветствиями — улыбки были выверены до миллиметра, рукопожатия сухими и цепкими. Среди них был и Акман. Снаружи — безупречное спокойствие, вежливый изгиб губ. Внутри — кипящий котёл.

«Пусть всё пойдёт по плану… прошу».

Акману было жизненно необходимо, чтобы Сергей Платонов прошёл это испытание. Нет — этого было недостаточно. Он хотел, чтобы Платонов прошёл его так сокрушительно, чтобы каждый за этим столом запомнил унижение на всю оставшуюся жизнь. Точно так же, как запомнил его сам. И это было не примитивное желание в духе «пусть они все провалятся туда же, куда провалился сам». Причина была куда глубже.

«Не позволю им перескочить через меня. Никогда».

По негласной очереди именно Акман должен был следующим получить контроль над MESH. А это означало — доступ к триллиону долларов теневого капитала, к деньгам, которые не оставляют следов. Но после его недавнего разгрома Сергеем Платоновым по клубу поползли шёпоты, липкие и неприятные, как холодный пот.

— Судя по последним результатам Акмана… ему бы не помешал перерыв.

— Может, будет разумнее, если он в этот раз уступит очередь?

Насмешки о том, что его переиграл какой-то выскочка, или разговоры о «сбитом лётчике» его почти не задевали. Но вот это…

«Вот это я не приму никогда».

Его фонд держался на честном слове, словно пациент под капельницей. Формально он ещё показывал прибыль, но это была не жизнь — это было существование на минималках. Акману же нужно было не выживание. Ему нужен был триумф. В обычных условиях это звучало как фантазия. Но если в его руках оказывался триллион…

«Если бы мог тайно залить этот капитал в актив, который точно пойдёт вверх…»

Можно было бы самому создать тренд, взломать рынок изнутри.

«Если это случится…»

Один точный удар — и отчёты фонда взлетят, заголовки газет закричат: «Возвращение легенды». Позор рассыплется, как пепел, а репутация расправит крылья. Ради этого он был готов терпеть всё. Даже помогать Сергею Платонову — человеку, который и столкнул его в эту пропасть.

«Чёрт… жизнь умеет шутить».

С этой горькой усмешкой в голове Акман заметил Платонова.

Тот появился спокойно, уверенно, будто был здесь хозяином. Увидев Роэла — одного из столпов активистского крыла, — Сергей тут же шагнул навстречу и протянул руку, улыбаясь легко и открыто.

«Значит, активистов он уже забрал».

По взглядам, по позам, по едва уловимому теплу в воздухе было ясно — минимум шесть голосов у него в кармане.

Оставалось всего четыре. И вот тут начиналось самое сложное. Все они должны были прийти от макро и квантового лагерей.

«Да это же невозможно…»

Эти люди жили принципами, которые для них были священнее денег: структура, устойчивость, предсказуемость. Они не станут поддерживать «ходячую катастрофу», как они про себя называли Сергея Платонова.

«Прошу всех занять свои места».

Голоса стихли, приборы едва слышно звякнули о фарфор. Ужин начался.

По странному совпадению Сергей Платонов оказался сидящим между двумя представителями макронаправления. Воздух вокруг был плотным, напряжённым, словно перед грозой — и это ощущение невозможно было не заметить. Акман напряг слух, почти физически вытягивая слова из чужого разговора, доносящегося через стол. Серебряные приборы тихо позвякивали, бокалы шуршали о скатерть, но он ловил именно голоса.

— Как там сейчас Бразилия?

— Терпимо, но до возврата тела инвестиций ещё далеко. В Азии в прошлом году мы получили такой удар…

— А, ты про Китай.

Они говорили через Сергея Платонова так, словно его вообще не существовало. Как будто между ними был не живой человек, а пустота. Временами их взгляды скользили по нему — холодные, прямые, откровенно враждебные.

— Вздох… сделка была выстроена почти идеально, структура — безупречная, а нас всё равно размазало.

— Все полезли одновременно, волатильность разнесло в клочья. Это был хаос поверх хаоса.

Акман понял всё мгновенно. На рынке порой бывает так: ты абсолютно верно видишь общую картину, читаешь тренд, угадываешь направление — и всё равно теряешь деньги. Именно это и произошло тогда в Китае.

Они верно предсказали падение юаня. Но рынок трясло так сильно, что им пришлось срочно закрывать позиции с убытком. Крупные фонды, связанные жёсткими правилами риск-менеджмента, обязаны резать позиции, как только волатильность выходит за пределы допустимого. Проще говоря, они вошли ради прибыли — и были вынуждены выйти, так и не дождавшись её.

Причина была очевидна. Сергей Платонов.

И то, что эту историю вспоминали именно сейчас, за этим столом, было не чем иным, как демонстративным предупреждением, адресованным ему.

Однако сам виновник, казалось, жил в совершенно другом мире. Он был полностью поглощён едой. Медленно жевал, наслаждаясь вкусом, расслабленно сидел, слегка улыбаясь. От него исходило спокойствие, почти безмятежность, будто он вот–вот начнёт тихо насвистывать.

Наконец один из макроинвесторов не выдержал.

— Если бы только кто-нибудь не пугал рынок и не превращал его в цирк с дрессированными муравьями.

Только тогда Сергей Платонов отложил вилку. Металл мягко коснулся фарфора. Он указал на себя пальцем и с искренним удивлением спросил:

— Вы, случайно, не обо мне?

— А о ком же ещё!

В голосе собеседника резанула злость, но Платонов лишь слегка наклонил голову и ответил мягко, почти ласково:

— Я не создаю чёрных лебедей — а их предсказываю. А чёрные лебеди всегда приходят вместе с экстремальной волатильностью.

Даже без моего участия эта стадия была неизбежна. Смысл был предельно ясен.

«Это не моя вина».

Улыбка Сергея стала чуть шире, когда он добавил:

— Просто не повезло. Держать обиду так долго вредно для здоровья.

Тон звучал почти заботливо… но, исходя из уст человека, ставшего источником катастрофы, эти слова превращались в изощрённое издевательство. Все представители макронаправления одновременно помрачнели, а Акман мысленно закричал.

«Сейчас вообще не время их провоцировать! Тебе нужно их уговаривать, а не злить!»

Эти четыре голоса были жизненно важны.

И всего за несколько минут Сергей Платонов умудрился безупречно настроить их против себя. Акману хотелось вскочить, подбежать и буквально зажать ему рот ладонью. Но за таким официальным ужином это было невозможно. Да и поздно уже. Он резко выдохнул и сдался.

«Всё. Макро можно вычёркивать».

Ущерб был нанесён. Этот фронт был потерян. Теперь оставался единственный, пусть и шаткий, шанс. Квантовое крыло. Если хотя бы четверо из них поднимут руки за Сергея Платонова — этого будет достаточно.

Акман осторожно наклонился к сидящему рядом кванту и заговорил тихо, почти доверительно:

— Платонова знают по чёрным лебедям, но на самом деле его фонд работает на алгоритме, завязанном на здравоохранение. Говорят, точность никогда не падала ниже восьмидесяти процентов…

Кванты поклонялись формулам. И потому Акман старательно заворачивал «ходячую катастрофу» Сергея Платонова в аккуратную, математически выверенную оболочку. Это был высококлассный обман — попытка превратить хаос в уравнение. Проблема была в том, что эта изящная упаковка слетела слишком легко, почти со щелчком. И сорвал её не кто-нибудь, а сам Сергей Платонов.

— Вам стоило просто удержать позицию.

Цоканье языком прозвучало отчётливо, сухо, как удар ногтем по стеклу.

— Нам сказали, что это запрещено правилами!

— Именно потому, что вы скованы правилами, вы и упускаете прибыль.

С другого конца стола слова Платонова ложились одно за другим, словно он подливал бензин в уже пылающий костёр. Воздух будто стал горячее, плотнее, запах жареного мяса смешался с металлической ноткой напряжения.

Акман крепко зажмурился. Голову накрыла волна головокружения, будто пол под ногами на мгновение качнулся. И именно в этот момент раздался спокойный, ровный голос:

— Господа, вы довольны ужином?

Председатель неторопливо поднялся. Стул мягко скрипнул, ткань пиджака шуршала. Он обвёл взглядом стол, где в хрустале отражался свет люстры, и вежливо произнёс:

— Сегодняшний вечер посвящён свободному обмену идеями. Следуя нашей традиции, предлагаю первому выступить нашему новому гостю.

Занавес был поднят. Испытание Сергея Платонова началось. Сейчас он должен был раскрыть свою инвестиционную идею и убедить как минимум десятерых сидящих за столом проголосовать за его полноправное членство.

Акман стиснул губы так сильно, что они побелели, и мысленно взмолился:

«Пожалуйста… только не скажи ничего странного».

Ему нужно было всего лишь вытащить четыре голоса у квантов.

Всего четыре. И потому Акман отчаянно надеялся, что идея Платонова хотя бы отдалённо будет напоминать то, что можно разложить на формулы, графики и коэффициенты. Но следующая фраза разрушила эту надежду мгновенно, безжалостно.

— Я собираюсь инвестировать в войну.

— Войну… да ещё и это!

Война. Одно из самых ненавистных слов для квантов. Волатильность, неопределённость, отсутствие воспроизводимости — полный набор ночных кошмаров, упакованных в одно короткое понятие. И всё же Акман не отпускал последнюю ниточку надежды.

— Подожди… если речь о оборонных компаниях, можно же опереться на исторические данные прошлых конфликтов…

— Под словом «война» не имею в виду военное столкновение.

Тогда, может быть, ресурсы? Нефть, редкоземельные металлы…?

— И не войну за ресурсы.

— Тогда технологии. Полупроводники? Там хотя бы можно натянуть статистику…

— Это технологическая война, но не обычная. И собираюсь инвестировать в войну, с которой человечество ещё никогда не сталкивалось — в войну интеллекта. Войну за искусственный интеллект!

Головокружение вернулось, сильнее прежнего.

«Никогда не сталкивалось» означало одно — данных нет.

Акман украдкой огляделся и заметил, как несколько квантов почти одновременно опустили взгляды в тарелки, будто пытаясь спрятаться за фарфором. Выступление едва началось, а атмосфера уже напоминала поминки. Тяжёлая, вязкая тишина нависла над столом, звеня в ушах.

— Почему именно эта идея…!

Если бы Платонов хотя бы обмолвился заранее, Акман сделал бы всё, чтобы его остановить. Но советов он не спрашивал — и теперь расплачивался. Стратегия, брошенная в зал без малейшего понимания аудитории. Тон не тот. Момент не тот. Подача — мимо. И всё же Акман цеплялся за крошечную искру надежды.

«Но… его язык — это оружие».

Сергей Платонов умел говорить пугающе хорошо. Когда слова начинали течь из его уст, даже самые безумные вещи вдруг обретали странную, почти гипнотическую убедительность. Может быть… просто может быть…

Кто-нибудь из квантов всё же подумает:

«А вдруг… попробовать?»

— В настоящий момент лидером в сфере ИИ остаётся Gooble. Однако, по сведениям изнутри, которыми располагаю, Аарон Старк уже готовит прямой вызов. Это будет не просто конкуренция — это станет первым актом жестокой технологической войны между двумя гигантами.

Начало, признаться, было неплохим. Соперничество в области искусственного интеллекта. Если свести всё к сухим цифрам, вычислительным мощностям и кривым роста, подобную тему ещё можно было протащить сквозь холодный калькулятор кванта. Но дальше всё пошло под откос.

— Это уже не обычная индустриальная конкуренция. Скорее — новая холодная война. В двадцатом веке сталкивались ракеты и идеологии, а теперь сойдутся алгоритмы и вычислительные ресурсы. И да — идеология снова выйдет на первый план.

Сначала он говорил об ИИ, спокойно, почти академично. Но шаг за шагом речь уезжала в сторону «столкновения цивилизаций».

— Обе стороны будут сжигать всё, что у них есть, доказывая, что именно их путь более человечен. Ни один из игроков не сделает и шага назад. И в этом огне родится взрывной поток алгоритмов, побочных технологий, патентов и инфраструктур данных.

В мире Сергея Платонова корпорации, утратив рассудок, играли в гигантскую игру на нервах, и из их лобового столкновения, словно грибы после дождя, вырастала целая экосистема. Акман почувствовал, как проклятия поднимаются откуда-то из желудка прямо к горлу.

«Куда делся этот его легендарный язык… и почему сейчас он несёт такую чушь?»

Акман украдкой бросил взгляд на квантов. Всё было кончено. Никакие кванты не купятся на подобный бред — немоделируемый, недоказуемый, лишённый структуры… И всё же, даже почти сдавшись, он заметил странное. Кванты выглядели… растерянными.

«Что за чёрт?»

Обычно именно они первыми усмехались бы, разрывая подобные фантазии в клочья, клеймя их «сценарием без основания» или «некодируемым шумом». Но сейчас за столом не смеялся никто. Кванты переглядывались — коротко, неловко, словно не желая встречаться взглядами. И тут Сергей Платонов небрежно подвёл черту.

— Я ожидаю не менее 64% внутренней нормы доходности в течение полугода. На этом всё.

Стоило ему замолчать, как посыпались вопросы. И все — от макро-лагеря.

— В условиях сжимающейся ликвидности и давления повышения ставок вы действительно считаете, что обе стороны смогут привлечь достаточно капитала?

— Для войны необходим баланс сил. У Gooble есть деньги, патенты, инфраструктура и экосистема. Старк способен догнать их хотя бы до сопоставимого уровня?

Вопросы били точно в цель, без лишних слов. Ответы Платонова оказались не менее поразительными.

— То, что динозавр большой, ещё не значит, что он всегда побеждает. Вы ведь видели это на примере истории с юанем…

Даже сейчас он не удержался от язвительности. По сути, это звучало как: «Тогда динозавры снова проиграли, а муравьи выиграли. И вы всё ещё рассуждаете о размерах?» Напряжение за столом стало почти осязаемым — воздух будто загустел, а звон бокалов казался слишком громким.

В этот момент председатель тихо прочистил горло и спокойно вмешался:

— Ха-ха, энергия за столом впечатляет. Но нам нужно выслушать и другие идеи, поэтому давайте пока остановимся. Итак, те, кто поддерживает данную инвестицию…

Наступал момент истины. При таком раскладе провал был неизбежен. И для Акмана — в самом унизительном варианте. Он рисковал стать «тем самым человеком, которого сокрушил безумный новичок с фантазиями вместо стратегии».

Передать MESH такому Акману? Немыслимо. Акман уже закрыл глаза, когда Сергей Платонов снова заговорил.

— Можно ли перенести голосование на конец встречи? Моя идея довольно необычна, и, думаю, всем стоит дать себе время её переварить.

Предложение отложить голосование. Акман тут же вцепился в него, как утопающий в спасательный круг.

— Отличная мысль! Было бы неловко отказывать гостю, который так вежливо просит…

— Да, объём информации слишком велик, чтобы сразу всё осмыслить.

— Я тоже поддерживаю…

Подхваченные Акманом, активисты во главе с Роэлом дружно кивнули. Председатель кивнул в ответ.

— Хорошо. Тогда перенесём голосование на финальную часть, как было предложено.

Так голосование отложили. Они выиграли немного времени…

«Но изменит ли ожидание хоть что–нибудь?»

Кванты хотели формулу. А Сергей Платонов говорил о войне, которой не существовало — и, возможно, не могло существовать. Даже если подождать ещё час, она не станет реальнее, а принципы квантов не растворятся сами собой. Шансов у этой идеи не было. И всё же на лице Платонова не было ни тени сомнения.

«Что же ты задумал…»

* * *

— Кхм… тогда продолжим и перейдём к следующему выступлению.

Председатель намеренно понизил голос, словно надеялся этим жестом разрезать натянутую, как струна, атмосферу. Но воздух над столом не спешил разряжаться — он по–прежнему звенел, густой и колючий, как перед грозой.

Причина была очевидна. Все взгляды макро-лагеря были впитывающимися словно калючки, тяжёлыми, направленными прямо в меня.

Едва закончил своё выступление, как они ринулись в атаку, но спокойно ответил без тени колебаний — снова ткнул их носом в историю с Китаем, намеренно, хладнокровно, с наслаждением проверяя, насколько глубоко могу вонзить иглу. Теперь в их глазах не осталось и намёка на нейтралитет — там плескалась откровенная враждебность. Намеренно не стал её избегать.

Напротив, медленно приподнял уголки губ, позволяя усмешке отпечататься в их памяти, будто клеймо.

«Раздражает, да?»

Разумеется, всё это было сделано не просто намеренно, а очень даже целенаправленно.

«Эти люди всё равно не станут моими союзниками».

Их нельзя было купить словами, аргументами или условиями. Они жили по своим жёстким законам и не меняли курс ни при каких обстоятельствах. Проще говоря, союз с ними был невозможен. Но это вовсе не означало, что они бесполезны.

«В этом мире нет ничего, что нельзя обратить себе на пользу».

На войне нужны не только союзники. У врагов тоже есть своя ценность. Более того, чтобы война разгорелась по-настоящему, недостаточно просто набирать сторонников — нужны противники, готовые вступить в бой.

«Мне нужно затащить их на поле боя».

Если они не могли быть на моей стороне, значит должен был сделать их своими врагами.

И не стоит забывать главное. Моя цель заключалась вовсе не в том, чтобы формально пройти этот «тест». Истинная задача была куда масштабнее — развитие технологий искусственного интеллекта, способных вскрыть информацию, скрытую в биообразце Майло. А любой технологический скачок требует топлива. Капитала.

Мне нужно было втянуть их деньги в ИИ–индустрию, чтобы затем направить этот денежный поток туда, куда нужно мне. Но…

«Достаточно ли одной лишь провокации?»

Хедж-фонды не действуют из-за эмоций. Они не открывают кошельки только потому, что их задели за живое.

«Этого мало».

И если хотел, чтобы они начали инвестировать. То должен был стать для них по–настоящему опасным. И именно в этот момент судьба подкинула идеальный шанс.

— Теперь ваша очередь.

Следующим выступал инвестор из макро-лагеря — сразу после меня. Он поднялся, поправил пиджак и заговорил ровным, уверенным тоном:

— Аргентина стоит на пороге нового поворота. С избранием президента Макри завершилась двенадцатилетняя эпоха популизма. В ближайшее время начнутся переговоры о реструктуризации долга с нью-йоркскими хедж-фондами. Рынок облигаций стремительно откроется, и уже занял ряд позиций…

Классика. Учебник, по которому играют после смены режима. Безупречно выверенный, аккуратный сценарий. И всё же…

«Это не его настоящий козырь».

Настоящая ставка у него была спрятана глубже. И чувствовал это — кожей, лёгким холодком вдоль позвоночника, тем самым инстинктом, который никогда меня не подводил. С виду этот вечер называли «ужином идей», но на самом деле он больше напоминал покерный стол под хрустальной люстрой. Мягкий свет отражался в бокалах, звенели приборы, пахло тёплым хлебом и жареным мясом, а под всем этим уютом скрывалось напряжение, острое, как запах озона перед ударом молнии.

И сейчас находился в положении игрока, которого выставили на показ — все мои карты лежали на столе лицом вверх. Остальные же могли позволить себе роскошь приоткрыть лишь краешек руки, бросить пару приманок и надёжно спрятать главное.

Все это прекрасно понимали. Поэтому вопросы посыпались почти сразу — быстрые, точные, как уколы иглой. Началась так называемая «разведка боем».

— Облигации какой срочности вы взяли?

— А как, по–вашему, после реструктуризации распределится приоритет выплат?

— Рынок Аргентины был закрыт пятнадцать лет. С чего вы решили, что он действительно откроется?

Слова летали над столом, сталкивались, отскакивали друг от друга. Люди улыбались, но в глазах шёл холодный расчёт. Каждый пытался считать чужие намерения, словно шифр, спрятанный между строк. А сам в это время копался в собственной памяти.

«Аргентина… начало 2016–го…»

Перед внутренним взором всплыл образ из прошлой жизни — я тогда был мелкой сошкой в одном из хедж–фондов. Помню одного типа, невероятно самодовольного, который любил хвастаться, как «сорвал куш в Аргентине». Раздражал он тогда всех безисключения. И вдруг — щёлкнуло.

Смена режима. Всего несколько месяцев — и страна преобразилась до неузнаваемости. Государство выпустило горы облигаций, потекли деньги МВФ и Всемирного банка, за ними, словно стая рыб на корм, ринулись фонды развивающихся рынков со всего мира.

— Значит, он знал это заранее.

Но важнее было другое. Тут-то уже хорошо понимал, что именно он отчаянно пытается скрыть. И заговорил негромко, почти лениво, будто просто поддерживая беседу.

— Если смена власти и правда является тем самым переломным моментом, о котором вы говорите, зачем ограничиваться одними облигациями? Когда капитал начинает течь рекой, важно смотреть не на исток, а на то, куда этот поток в итоге устремляется.

На его лице едва заметно дрогнула кожа. Зрачки на долю секунды метнулись в сторону, уголки губ напряглись.

— Поймал.

— После утверждения бюджета самые перспективные направления — инфраструктурные проекты в провинции Буэнос-Айрес и в Кордове. Это ведь ключевое предвыборное обещание их президента.

Повисла тишина.

— Кроме того, у ряда инфраструктурных компаний есть двойной листинг, в том числе на мадридской бирже. Там открываются неплохие возможности для арбитража. Если заранее занять позиции под будущие потоки капитала, доходность получится весьма сочной.

Вот она. Та самая настоящая игра, которую он собирался разыгрывать в одиночку. Именно поэтому он и молчал — слишком много лишних глаз означали слишком тонко нарезанный пирог.

Он усилием воли натянул на лицо спокойствие и пожал плечами.

— Честно говоря… пока не рассматривал этот аспект.

На его слова поднял бокал. Стекло было прохладным, вино пахло ягодами и дубом. Сделал небольшой глоток и улыбнулся мягко, почти извиняюще.

— О, возможно, зря это сказал. Просто слухи, услышанные где-то краем уха. Можете не придавать значения.

Его взгляд стал ледяным. Поскольку только что показал всем за столом тот кусок пирога, который он хотел оставить себе.

«Как минимум одну обиду уже себе обеспечил».

А дальше всё пошло так, словно кто-то запустил заранее написанную формулу — шаг за шагом, без сбоев, с пугающей предсказуемостью.

Даже после этого продолжал действовать намеренно и хладнокровно. И без стеснения вытаскивал на свет самые жирные куски информации и схемы прибыли, которые представители макро-лагеря берегли как зеницу ока и мечтали съесть в одиночку. Словно брал их аккуратно вылепленный пирог и разрезал его на равные ломти прямо при всех, заставляя делиться. Зато, когда слово брали активистские инвесторы, тон у меня был совсем другой.

— По-настоящему впечатляет.

— Хм… конструкция сложная, изящная. Очень достойно.

Естественно, щедро рассыпался в похвалах, но ни разу не прикоснулся к их ключевой альфе, к тому самому нерву, из которого рождалась прибыль.

Стоило же открыть рот кому-то из макро-фракции, как тут же бил точно в цель. И аккуратно, почти хирургически вскрывал именно те механизмы доходности, которые они отчаянно пытались спрятать за умными словами и многоуровневыми схемами. Не имело значения, насколько изощрённой или блестящей была стратегия. Если она попадала в поле моего зрения, разоблачал её без колебаний. Так, раз за разом, вгрызался в макро-лагерь, не давая им ни секунды передышки.

«Хватит ли этого?»

В какой-то момент напряжённые, настороженные взгляды, устремлённые в мою сторону, уже невозможно было скрыть. В воздухе повисло густое раздражение, пахнущее холодным металлом и сдержанной яростью. Именно так, как и рассчитывал.

«Теперь макро-фракция никогда не захочет видеть меня полноценным членом».

Если бы меня всё-таки приняли? Каждый следующий ужин идей превратился бы для них в пытку. В такую же, как сегодня. Потому что снова и снова выворачивал бы наизнанку позиции, которые они вынашивали месяцами, а то и годами.

А цена таких разоблачений легко могла бы исчисляться десятками, а то и сотнями миллионов долларов. Хедж-фонды, для которых прибыль важнее гордости, никогда не стали бы терпеть подобный кошмар молча. Значит, у них не оставалось выбора — они обязаны были сделать всё, чтобы заблокировать моё вступление.

Проще говоря, достаточное количество голосов «против» у меня уже было. Теперь оставалось добыть голоса «за». А для этого мне был жизненно необходим квантовый лагерь.

— Следующий докладчик.

Как по заказу, слово перешло к квантам. Тут же выпрямился, ощущая, как спинка стула холодит позвоночник.

— Международные рынки лихорадит из-за обвала цен на нефть, замедления экономики Китая и неопределённости политики Федеральной резервной системы. В результате подразумеваемая волатильность по основным индексам формируется значительно выше фактической. В таких условиях мы предлагаем так называемую динамическую стратегию шорта волатильности, основанную на классификаторе рыночных режимов в реальном времени.

Чем сильнее рынок трясло, тем охотнее участники платили бешеные премии за опционы, воспринимая их как страховку от страха. А эта стратегия, по сути, означала одно — стать страховщиком и собирать эти дорогие премии.

Вопросы посыпались мгновенно, как дождь по стеклу.

— А если рынок внезапно рухнет и войдёт в фазу паники, как вы собираетесь контролировать риск по коротким позициям волатильности?

— А если пик страха совпадёт с заседанием FOMC или встречей OPEC, разве удерживать шорт волатильности не будет самоубийством?

Естественно молчал. Ждал. Пока вопросы не иссякли, пока напряжение не достигло нужной плотности. И вот тогда наступил момент. Идеальный миг для «убеждения». Именно сейчас.

— Вы упомянули многофакторную модель волатильности — а потоки розничного капитала вы в неё тоже закладывали?

Воздух за столом будто резко потяжелел и осел. Это была мгновенная, почти рефлекторная реакция. Потому что «потоки розничного капитала» означали одно — движение армии частных инвесторов. Все присутствующие прекрасно знали, какие у меня отношения с розничной толпой. Это знание висело в воздухе плотным, почти осязаемым слоем, как запах озона перед грозой. На несколько секунд воцарилась тишина. Даже звон бокалов будто притих.

Руководитель квантовой команды попытался сохранить невозмутимость, но голос, едва заметно дрогнувший, выдал его с головой.

— Разумеется. Мы использовали исторические данные, статистически проанализировали поведенческие паттерны розничных инвесторов и включили вклад их волатильности в алгоритм.

Сгласно кивнул, словно соглашаясь, а затем задал следующий вопрос, уже мягче, почти дружелюбно, словно беседуя за чашкой кофе.

— Исторические данные… они доходили до самого последнего года?

— … Что вы имеете в виду?

— Просто спрашиваю, учли ли вы коллективные движения розничных инвесторов за последние двенадцать месяцев — например, историю с Valeant или резкие скачки волатильности юаня.

Иными словами, интересовался, вошло ли в их формулы недавнее «массовое безумие», когда частные инвесторы действовали как единый организм, сметая всё на своём пути. Глаза менеджера заметались, словно он искал спасительную точку на потолке.

— Нет… Эти случаи были признаны статистическими выбросами и исключены из модели. С точки зрения вероятности, это крайне редкие события…

— Для редких они происходили подозрительно часто, — спокойно заметил на это. — Два раза всего за один год.

Он замолчал, затем осторожно, подбирая слова, ответил:

— В обоих случаях имело место целенаправленное воздействие неких сил, которые сознательно подстрекали розничных инвесторов.

— Некие силы.

В этом контексте все прекрасно понимали, о ком идёт речь. Обо мне. Но подтверждать их мнение не собирался.

— Понимаю. Тогда гипотетически — что, если подобное вмешательство произойдёт снова?

На самом деле меня интересовало другое. Если это повторится, сможет ли их алгоритм вообще работать? Вот он, настоящий вопрос, адресованный всему квантовому лагерю.

В этот момент вокруг стола послышались сдавленные звуки — кто-то тяжело сглотнул, кто-то резко вдохнул. И реагировал так не только докладчик. Каждый квант в зале почувствовал укол тревоги.

Они знали. Они слишком хорошо знали, насколько уязвимы их изящные формулы перед движениями моей розничной армии.

Да, макро-инвесторы и активисты тоже опасались частных игроков, но для них это была иная история. Их стратегии опирались на гигантские потоки капитала, и если не превращал ситуацию в проблему национального масштаба, влияние розницы оставалось фоновым шумом. А вот для квантов всё было иначе.

Они работали с хрупкими, тонко настроенными механизмами. С машинами, где одна-единственная песчинка могла вывести из строя всю систему — весь алгоритм целиком.

Потому продолжил, улыбаясь так же спокойно, будто обсуждал погоду.

— Мне просто стало любопытно. В последнее время у розничных инвесторов появилась пугающая привычка — стоит им на чём-то зациклиться, как они врываются лавиной.

— …

— А если вдруг два или три таких потока наложатся друг на друга…

— …

— Сможет ли ваш алгоритм вовремя это распознать и уклониться?

Это не было угрозой. Поскольку не говорил, что собираюсь намеренно направить розничную толпу против них. А лишь предлагал открыть карты, показать оружие и честно оценить силы друг друга.

Потому что гораздо разумнее — ясно понимать возможности оппонента и протянуть руку там, где сотрудничество принесёт больше пользы, чем война. Проще говоря, это было мирное предложение. Тонкий намёк на союз.

— Я не слишком хорошо разбираюсь в квантовых стратегиях… возможно, кто-то ещё сможет прокомментировать?" — сказал вслух и медленно обвёл взглядом стол.

Потом смотрел на квантов одного за другим и задавал тот же самый вопрос. Но в ответ получал лишь холодную, глухую тишину. И этого было достаточно. Ни один из квантов в этом зале не мог с уверенностью сказать, что способен полностью защититься от моей розничной армии.

Глава 8

Когда последний из присутствующих закончил своё выступление и над столом ещё витали обрывки фраз, запах дорогого алкоголя и едва уловимый аромат сигар, председатель объявил финал вечера. Началось голосование — простое, без бюллетеней, по-деловому честное. Поднимались руки, сухо щёлкали суставы, шуршали манжеты пиджаков.

«Двенадцать участников».

Двенадцать человек выразили готовность вложить реальные деньги в мою идею. Не слова, не одобрительные кивки — живой капитал.

Среди них были все активисты, которых заранее перетянул на свою сторону, и — что особенно важно — весь квантовый лагерь целиком.

Иначе говоря, убеждение сработало.

«Мир и правда лучше войны».

С точки зрения холодного расчёта сегодняшний исход был для меня почти идеальным — минимум потерь, максимум результата. Но расслабляться было рано. Совсем рано.

Настоящая битва только начиналась.

— Теперь остаётся только исполнение и результат. Шон, ты пообещал IRR в шестьдесят четыре процента за полгода. Придётся доказать это делом.

Шестьдесят четыре процента за шесть месяцев. Если пересчитать в год — это сто двадцать восемь процентов.

Цифра звучала дерзко, почти вызывающе. Но для проекта на самом раннем этапе развития ИИ это была цель, достижимая даже за счёт одной только переоценки стоимости.

Проблема заключалась в другом. Люди, которые сейчас смотрели на меня из-под полуприкрытых век, не собирались быть пассивными наблюдателями.

— Шестьдесят четыре процента… весьма амбициозно.

— Да, показатель агрессивный.

Макро-инвесторы улыбались вежливо, почти тепло, но в их взглядах читалось прямое предупреждение — мы смотрим, мы ждём, мы не простим ошибок.

«Вот мы и вошли во второй этап».

Если первый раунд был отбором, то теперь начинался настоящий экзамен. И его тема была предельно проста — саботаж.

В течение ближайших шести месяцев они будут мешать мне всем, чем смогут. Появятся дурные новости о компаниях, в которые вложусь, начнут раздувать сомнения вокруг всего сектора ИИ, а где-то в тени наверняка зашевелятся и более грязные схемы.

Если смогу выжать обещанные шестьдесят четыре процента, несмотря на всё это, то выиграл. Только тогда меня окончательно признают новым членом Треугольного клуба. Так или иначе, на этом ужин идей подошёл к концу.

«В целом… не так уж плохо».

По телу разлилось странное облегчение — то самое чувство, которое приходит после долгой, изматывающей работы, когда плечи наконец чуть–чуть опускаются, а дыхание становится ровнее.

Мысли сами собой потянулись к следующему пункту.

«Пожалуй, пора в спа».

Роскошный курорт был забронирован заранее, но весь день ушёл на переговоры, расчёты, манипуляции и тонкие игры. Ни одного бассейна, ни одной сауны — даже запаха эвкалипта. Спа сейчас был бы идеальной точкой равновесия.

И уже сделал шаг вперёд, когда за спиной раздался низкий, уверенный голос.

«Сюда».

Кто-то крепко сжал моё запястье. Хватка была сухой, точной, без лишней силы.

Потому резко обернулся — и оказался лицом к лицу с двумя фигурами.

Белой Акулой и Акманом.

— Вы что, похитить меня собрались?

Естественно бросил это в шутку, с ленивой улыбкой, рассчитывая хотя бы на короткий смешок. Но ни один из них даже не дёрнул уголком губ. Воздух вокруг мгновенно стал плотнее, будто его можно было резать ножом.

Молча, без лишних слов, они провели меня по коридору курорта — мимо приглушённого света бра, запаха тёплого дерева и влажных полотенец — в уединённый лаунж в самом дальнем углу. Дверь закрылась с глухим щелчком, и тишина лопнула.

— Ты вообще понимаешь, что творил⁈ Ты пошёл на макро-фракцию в лоб!

— Это не те противники, с которыми можно играть в импровизацию!

На меня обрушился поток раздражённых голосов, резких интонаций, словно кто-то высыпал мешок гравия на стеклянный стол. Естественно попытался сделать вид, что слушаю, и незаметно сместиться к выходу — мысли уже упрямо тянулись к горячему пару спа и запаху масел. Но они встали так, что дорога была перекрыта.

— Они на совершенно другом уровне! Не те, с кем ты сталкивался раньше!

— Это не компании и не государства — у них нет мечей. Они двигают саму почву, меняют рельеф и заранее чертят поле боя!

Раздражение медленно поднималось во мне, как горячая волна.

— Вообще-то, в проектировании полей боя тоже кое-что понимаю, — сказал им спокойно.

— Тогда зачем ты сам сделал их врагами⁈ Можно было мягко, аккуратно втянуть их в сотрудничество!

— Потому что это именно та доска, которую так хотел расставить.

— Но ведь доску расставляют, чтобы победить! Зачем сознательно увеличивать число врагов?

Они смотрели на меня так, будто говорил на чужом языке. Потому лишь пожал плечами.

— Не всегда войны ведутся ради победы.

На самом деле мне было всё равно, кто выйдет победителем — Stark или Gooble. Моя цель была совсем иной. Не флаги и не трофеи, а прогресс.

Как во время Второй мировой, когда заводы днём и ночью клепали самолёты, танки и двигатели, а дороги и железные пути росли быстрее, чем успевали остыть рельсы. Пока ИИ-железо, инфраструктура глубокого обучения и исследовательская экосистема развивались с бешеной скоростью, мне было безразлично, кто упадёт первым.

Так-то мог бы этого не объяснять. Но по их лицам было ясно — они не отстанут без внятного ответа.

— Вздох… И не ради врагов это делал. Мне нужно было, чтобы никто не смог сбежать.

— Сбежать…?

— Да. Чем больше участников на доске, тем лучше. А чтобы никто не растворился в серой зоне, другого способа не было.

Проще говоря, тупо расширял поле игры.

Белая Акула покачал головой и тихо пробормотал:

— Ты сумасшедший…

Но следом он вдруг кивнул, будто сбросил внутреннее напряжение.

— Ладно. По крайней мере, теперь хоть точно понимаю, с кем имею дело. Мне пора — в моём возрасте давление лучше не злить.

Он развернулся, но сам шагнул вперёд и перекрыл ему путь.

— Ты ведь не собираешься выйти из игры?

Его слова слишком походили на прощание, а этого никак допустить не мог.

— Кажется, тебе уже сказал — выхода нет.

В Треугольном клубе не выходят по собственному желанию. Белая Акула встретился со мной взглядом, едва заметно вздрогнул и сменил тон.

— Я буду… тихим союзником.

То есть он остаётся в игре, пусть и без открытой ставки. Тут уж кивнул и позволил ему уйти, после чего повернулся к Акману.

Тот помедлил, словно взвешивая каждое слово, и сказал осторожно:

— Если понадобится помощь — скажи. Только в следующий раз дай знать заранее. Возможно, у меня найдётся полезный взгляд на ситуацию.

— Обмен информацией… с этим будет непросто. Самое важное при расстановке доски — сохранять конфиденциальность данных.

— То есть мы на одной стороне, но помощь ты хочешь получать только в одну сторону?

— Если не хочешь — можешь не делиться.

Мой ответ прозвучал жёстко, почти сухо. Акман стиснул губы, на мгновение задержал дыхание, будто собирался возразить, но в итоге лишь молча кивнул и отвернулся. Его шаги по мягкому ковру были глухими, приглушёнными, словно сама комната старалась стереть этот разговор. И это тоже было информацией.

Значит, у него имелся куда более отчаянный мотив помогать мне, чем у Белой Акулы. Какой именно — пока не знал.

«Неважно, — подумал спокойно. — В любом случае, на доске появилась ещё одна полезная фигура».

Вернувшись в Нью-Йорк, без промедления перешёл к ускоренному режиму подготовки к войне. Телефон не умолкал, чай остывал быстрее, чем успевал сделать глоток, а ночи сливались в одно сплошное серое пятно.

Но среди всех задач была одна особенно тонкая, скользкая, почти опасная. Управление Старком.

После успеха Space Z он жил так, будто каждая минута стоила миллионы. Переговоры с NASA шли параллельно с разработкой трёх ракет нового поколения, подготовкой запуска новой модели Tesla, реструктуризацией SolCity и бесконечными интервью, студиями, вспышками камер. И именно из-за этого бешеного ритма по-настоящему важная война медленно сползала на второй план.

«Ну что, как продвигаются поглощения?»

Раньше говорил ему предельно ясно. Купить несколько перспективных AI–стартапов, объединить их под единым брендом, перекроить структуру и официально объявить себя «компанией, специализирующейся на ИИ». А затем — открыто бросить вызов Gooble. Такой была его роль. Таков был мой сценарий.

Но что-то пошло не так.

— Поглощения почти завершены… но с официальным объявлением я бы хотел немного повременить.

Stark решил отложить момент «объявления войны». Причина у него была.

— Интеграция ещё не закончена. Если мы выйдем в публичное поле сейчас, вместо синергии получим внутренние конфликты.

Покупка стартапов не превращает их в единый организм по щелчку пальцев. После MA почти всегда всплывают конфликты между инженерными командами, код начинает «спорить» сам с собой, люди уходят, а производительность падает. Код и люди не срастаются только потому, что в них вложили деньги.

— Если рвануть сейчас, мы только навредим себе. Войну не начинают с крика. Сначала обеспечивают бюджет, расставляют силы, пишут план операций — и лишь потом объявляют её…

В текущем состоянии выходить в бой было бы всё равно что ехать на войну на велосипеде с четырьмя колёсами, пятью передачами и семью рулями.

И всё же и для меня это было проблемой.

«Я рассчитывал уложиться в эту неделю…»

Как уже говорил, моя цель заключалась не в «победе». Особенно сейчас. В этот момент меня интересовало совсем другое — GPU нового поколения от Nvidia.

Продукт был уже готов, лежал на складе и ждал лишь формального решения совета директоров.

Стоило подать обещанный сигнал — объявление Stark о начале AI-войны — и поставки могли начаться немедленно.

«Если это затянется, будет плохо».

GPU — это не просто деталь. Это мозг глубокого обучения.

Стартапы, в которые вкладывался — медицинская диагностика по изображениям, технологии интерпретации РНК-транскриптома — все они отчаянно нуждались в вычислительной мощности нового поколения. Выпустить её сейчас было бы идеальным моментом…

Но Stark оказался неожиданно осторожным. И тогда решил слегка надавить.

— Я слышал с Уолл-стрит, что один крупный макро-фонд готовит массивное вливание капитала в AI-подразделение Gooble.

Ну… это было не совсем ложью.

Естественно изначально собирался втянуть в игру тяжеловесов из макро-лагеря.

— Они уже выстраивают нарратив, — говорил ему, меряя шагами кабинет. — По их версии, искусственный интеллект неизбежно будет крутиться вокруг бигтеха, вокруг гигантских платформ вроде Gooble. Если так пойдёт и дальше, появятся силы, которые определят победителя ещё до первого выстрела.

При таком раскладе он терял главное — право на историю.

— Ты понимаешь, почему отдал тебе роль того, кто объявит войну? Дело не в технологиях. Ты единственный, кто способен управлять нарративом этой войны.

Потому старался подобрать слова мягко, добавил щепотку лести, дал почувствовать значимость… но в ответ услышал лишь короткое, сухое:

— Я подумаю.

На самом деле давить дальше было бессмысленно. Это была его война. А здесь лишь помогал подстроить момент, подвинуть стрелки часов. До определённой точки наши интересы с Next AI совпадали, но дальше решение принадлежало только ему.

В итоге разговор повис в воздухе, так и не завершившись. Медленно опуская телефон, усмехнулся и пробормотал себе под нос:

— Как и ожидалось, он не слушает.

Впрочем, ничего неожиданного. Именно поэтому запасной план был готов с самого начала.

«Хорошо, что привык готовиться основательно».

Есть особая привилегия у тех, кто не одержим победой любой ценой. Спокойствие. Если белая фигура отказывается двигаться, всегда можно двинуть чёрную. Потому достал протоколы заседаний Triangle Club. На плотных листах бумаги, пахнущих свежей типографской краской, рядом с именами шести представителей макро–фракции были аккуратно зафиксированы их инвестиционные идеи, озвученные на ужине.

«С кого бы начать?»

Но решил довериться случаю и бросил кубик. Первый. Выпало имя.

«Аргентина… значит, ты».

* * *

Два дня спустя один мужчина неподвижно сидел перед монитором. Его пальцы едва заметно дрожали, ногти впивались в кожу ладоней.

Его звали Луис Альварадо. Глава Atlas Meridian Capital — одного из крупнейших макро-хедж-фондов Америки и полноправный член макро-фракции Triangle Club.

Всего несколько дней назад, на ужине идей, он уверенно рассказывал о вложениях в аргентинские облигации. Так почему же теперь он смотрел в экран так, будто перед ним разверзлась бездна?

Ответ был прост. На мониторе висел свежий утренний аналитический отчёт Института Delphi Research.

«Аргентина — на пороге нового золотого века?»

Сигналы о снятии валютных ограничений и начале реструктуризации долгов после смены режима. Улучшение перспектив сотрудничества с МВФ и Всемирным банком. Возвращение статуса одного из самых перспективных инвестиционных направлений Латинской Америки на фоне роста инфраструктурных расходов.

Костяшки пальцев Альварадо побелели. Через сжатые губы, тяжело, почти со свистом, вырвалось:

— … Скотина.

В инвестициях нет ничего важнее информации. Особенно той, что на шаг впереди остальных. Стоит информации стать публичной — и прибыль тает, словно иней под утренним солнцем. Всего несколько дней назад Сергей Платонов прямо за столом вскрыл стратегию, которую Альварадо намеревался держать в секрете. Одного этого было достаточно, чтобы закипеть от ярости. Но Сергей Платонов не остановился. Он взял эту идею, отшлифовал её — и выбросил на всеобщее обозрение.

Скрипнув зубами, Альварадо схватил телефон.

— Созывайте экстренное стратегическое совещание. Немедленно.

Штаб–квартира Atlas Meridian Capital утопала в гнетущей тишине. В переговорной комнате воздух будто загустел — пахло кофе, холодным металлом ноутбуков и тревогой. Лица собравшихся были напряжены, брови сведены, пальцы нервно постукивали по столешнице, словно пытаясь выбить из дерева ответы.

Всего несколько часов назад Институт Delphi Research выкатил аналитическую записку, которая безжалостно сорвала покров тайны с их аргентинской стратегии.

«Чтобы кто-то осмелился пойти против самого Atlas…»

Atlas.

Титан из греческих мифов, держащий небесный свод на плечах. И одновременно прозвище их генерального директора, Луиса Альварадо, которым его окрестили на Уолл-стрит. Имя было не случайным — Альварадо считали человеком, удерживающим ось всего макро-рынка. Тяжеловесом, на плечах которого держались целые континенты капитала. И теперь кто-то целился именно в такого Atlas?

— Может, это совпадение? — неуверенно произнёс один из аналитиков, машинально поправляя очки.

— Если бы совпадение, не было бы уже двух пострадавших, — ответ прозвучал сухо, как щелчок затвора.

Сергей Платонов уже выбил из игры двоих членов Triangle Club. Сначала Белую Акулу, затем Акмана. А теперь его тень легла и на стратегию Atlas. Это не могло быть случайностью.

— Говорят, на Востоке есть такая традиция — ломать чужие додзё… — осторожно вставил кто-то.

— Это вообще–то Япония, — буркнули в ответ.

— Вы слишком драматизируете. Даже если его действия где-то пересеклись с нашими, что с того? Сергей Платонов не будет каждый раз устраивать операции масштаба Китая.

— Может, и будет, — тихо, но отчётливо сказал другой голос. — Он ведь действует по закону Мура.

Закон Мура. Идея о том, что вычислительная мощность удваивается каждые пару лет. Экспоненциальный рост. И движения Сергея Платонова действительно выглядели именно так.

Против Белой Акулы он поднял «чёрных». Против Акмана — сплотил розничных инвесторов по всей стране. Затем — собрал «глобальных муравьёв» и ударил по Китаю.

— Но ведь на этом всё и закончилось? Закон Мура не бесконечен.

— Если он масштабируется ещё сильнее, дальше остаётся только мировая война…

В комнате повисла тяжёлая тишина. Слышно было лишь гудение кондиционера и едва заметный скрип кожаных кресел.

И ведь обсуждали они сейчас именно Аргентину. Если Сергей Платонов действительно нацелился на «мировую войну», то лучшей стартовой точки просто не существовало.

И тут… Бах. Дверь распахнулась, и в комнату вошёл Альварадо.

Он двигался спокойно, но взгляд был холодным и сосредоточенным, как у хирурга перед разрезом.

— Сначала оценим ущерб, — сказал он, опускаясь во главе стола.

Теперь, когда стратегия была обнажена, первым делом требовалось свернуть позиции.

— А что с арбитражем двойного листинга? — спросил он, сцепив пальцы.

— Мы признали его полностью нейтрализованным и уже закрыли.

Арбитраж двойного листинга — стратегия, живущая только в тени. Стоит ей стать достоянием публики — и она умирает. Альварадо коротко кивнул.

— Ничего страшного. Это был всего лишь десерт.

Макро-фонды, поймав поток, всегда накладывают один слой инвестиций на другой. Как сложное меню — основное блюдо и гарниры. То, что выгорело сейчас, было второстепенным.

— Главное — основное блюдо. Муниципальные облигации и EPC-сектор?

Если Аргентина действительно начнёт привлекать капитал, первыми деньги потекут в инфраструктуру. Именно туда они и сделали ставку, скупая облигации местных проектов и акции строительных компаний. И тут последовал ответ, от которого в комнате стало ещё холоднее.

— По сути, серьёзного ущерба нет. Более того, рынок отреагировал позитивно. Ожидания притока ликвидности только усилились…

Вот в этом и крылась проблема. Отчёт Сергея Платонова… работал им на пользу. Но никто в этой комнате не верил, что именно этого он и добивался. На ужине идей он методично, почти с наслаждением, давил на Atlas. А спустя всего несколько дней — выпускает аналитическую записку по Аргентине.

Это была не помощь. Это был вызов.

Это была ловушка — тонкая, выверенная, сработанная с таким холодным расчётом, что от одного осознания по спине пробегал липкий холод. Они чувствовали это кожей, как чувствуют приближение грозы по внезапной тяжести воздуха, но понять, где спрятан крючок, не могли.

— Может ли всё это внезапно обернуться негативным шоком? — спросил кто-то, и в его голосе прозвучал едва уловимый скрип напряжённых нервов.

— Мы прогнали десятки моделей. Ни одна не показывает такого сценария, — ответили ему, уставившись в экраны, где строки цифр переливались, словно холодная ртуть.

— А если вмешаются частные инвесторы?

Имя Сергея Платонова всегда тянуло за собой шлейф фанатичного восторга. Его сопровождала толпа, похожая на стаю — шумную, безрассудную, почти безумную. И он никогда не стеснялся пускать это безумие в ход, как оружие. На ужине идей он даже не скрывал намерений — открыто пригрозил квантовой группе: если всё пойдёт не по его сценарию, он выпустит на них розничных инвесторов, как разъярённую лавину.

Было очевидно — и сейчас он способен сделать то же самое…

— Это невозможно, — возразили почти раздражённо. — Муниципальные облигации Аргентины торгуются только через местных брокеров. Американцы не могут покупать их напрямую. Максимум — ETF. А это не оказывает реального влияния…

— Да, скорее всего, ничего не будет. Как и с Китаем.

Комната словно вымерла. Воздух стал ледяным. Когда Сергей Платонов начал свою игру против Китая, разговоры звучали точно так же. Тогда все уверенно заявляли, что невозможно обрушить целую страну, опираясь лишь на толпу частных инвесторов.

И чем это закончилось?

Китай в итоге согнулся под его давлением, а последовавшая буря волатильности смела позиции Atlas на миллиарды долларов, оставив после себя лишь горький привкус поражения. Альварадо медленно сжал кулак. Кожа на костяшках побелела. Эту ошибку нельзя было повторить.

— Есть ли вероятность, что нам снова придётся ликвидировать позиции из-за волатильности?

— Мы это учли, — ответили быстро, почти оправдываясь. — Но, как я уже сказал, розничные инвесторы могут работать только через ETF. Это почти не влияет на рынок.

— Вы думаете, задаю этот вопрос, потому что не знаю этого?

Его голос был тяжёлым, как камень, брошенный в воду. В комнате зашевелились — люди судорожно перебирали мысли, как карты в руках, ища хоть какую-то комбинацию.

— А если он продвигает бычий нарратив… может, Сергей Платонов просто вложился туда же, куда и мы?

— Нет. Мы проверили через местных брокеров. Они это категорически отрицают.

— Тогда что, чёрт возьми, он замышляет…

Он не перехватил их информацию и не стал разгонять негатив. Напротив — он щедро разбрасывал позитивные сигналы, сам при этом не входя в рынок.

— А может, это вообще не про нас?

— Нет, — ответили почти хором. — Это ловушка.

В этом сомнений не было. Неизвестным оставалось лишь одно — когда и каким образом он ударит.

— А если он просто… провоцирует?

Эта мысль тоже мелькнула. На ужине идей Сергей Платонов действительно производил впечатление человека, которому доставляет удовольствие выводить людей из себя — ради самого процесса. Но бросить пару ядовитых фраз в лицо и потратить время, деньги и ресурсы на публикацию аналитического отчёта — вещи совершенно разные. Если он сделал это без причины… тогда он просто безумец.

И тут — Бззз.

Телефон завибрировал. Альварадо взглянул на экран и нахмурился. Белая Акула.

Сдержав раздражение, он всё же принял вызов.

— Только что увидел отчёт по Аргентине! — голос на том конце был пропитан насмешкой. — Решил поучиться у твоего легендарного чутья. Что ты там говорил? Что такие трюки новичков вроде Сергея Платонова ты раскусываешь за две секунды? Сейчас, должно быть, видишь тысячи ловушек… а я, увы, слишком глуп, чтобы разглядеть хотя бы одну. Может, просветишь меня?

Как и ожидалось. Белая Акула возвращал ту самую насмешку, которой когда-то его самого хлестнули.

И всё же Альварадо не зря принял звонок. Белая Акула уже сталкивался с Сергеем Платоновым лицом к лицу. В его словах мог скрываться ключ.

— Во время истории с Epicura ты сказал, что Сергей Платонов — человек, который ломает заранее заданные формы. Ты это понял не сразу?

— О, какая честь — тебя интересуют мысли такого дурака, как я, — усмехнулись в трубке. — Да, что-то было не так. Всё шло… слишком гладко. Слишком правильно.

— И когда это начало меняться?

— Ха–ха. Откуда мне знать? Я ведь всего лишь старый реликт, которого скоро выкинут из клуба. Кстати… твоя схватка обещает быть куда зрелищнее моей. Не против, если организую прямую трансляцию? У меня как раз есть знакомые в медиа…

Щелчок.

Атлас молча оборвал звонок и на несколько секунд застыл, уставившись в тёмный экран телефона. Между бровями залегла глубокая складка, словно там пролегла трещина. Слова Белой Акулы не выходили из головы, царапали изнутри, как песок, попавший под веко.

— Слишком гладко… всё шло слишком гладко…

И правда. Теперь, оглядываясь назад, он ясно ощущал этот странный, подозрительно благоприятный поворот событий — будто удача сама стелилась под ноги, слишком услужливо, слишком вовремя. Это была ловушка. В этом сомнений не оставалось. Вот только её очертания тонули в тумане, и от этого становилось по-настоящему не по себе.

Обычно Атлас не боялся западни, если не понимал, как она устроена. Неизвестность редко пугала его. Но сейчас всё было иначе.

— Объём позиции по Аргентине… слишком велик, — подумал он, ощущая, как в груди нарастает тяжесть.

Эта ставка была сделана дерзко, почти с вызовом. Нужно было отыграться за прошлогодние потери в Китае. Информация казалась надёжной, цифры сходились, перспективы сияли, как отполированный металл. Они пошли ва-банк.

И именно сейчас Сергей Платонов направил туда своё внимание.

«Так продолжаться не может».

Подставлять крупнейшую позицию фонда под удар этого человека было равносильно самоубийству. А значит, оставался самый надёжный и самый грубый выход — перекрыть риск у самого источника.

— Лучшая защита — это нападение.

— Сэр? — осторожно переспросили.

— Нужно сделать так, чтобы у него не осталось времени вмешиваться в аргентинскую историю.

Иначе говоря, Сергея Платонова следовало полностью занять чем-то другим, погрузить его в такой хаос, где у него просто не останется сил и внимания на всё остальное.

К счастью, Атлас знал, куда именно был направлен взгляд Платонова.

— Сергей Платонов уверен, что Старк вот-вот ринется в ИИ и начнётся своего рода технологическая холодная война.

— Ну…

— Хм…?

Сотрудники переглянулись, явно не понимая, к чему он клонит. Для такого сценария нужен был колоссальный толчок. В 2016 году ИИ оставался зыбкой, почти абстрактной областью — больше теорией, чем реальным полем битвы. Рынок ещё не был достаточно зрелым, чтобы на нём разгорелась ожесточённая война.

Атлас усмехнулся — сухо, без тени веселья.

— Неважно, возможно это или нет. Важно другое — он в это верит. А этого более чем достаточно. Если его картина мира даст трещину, он бросится её латать любой ценой.

В воображении Сергея Платонова будущая война ИИ выглядела как безрассудное столкновение двух технологических империй, лоб в лоб, без тормозов.

— Разрушить такой сценарий? Это не так уж сложно.

* * *

«Хмм…»

Сейчас сидел перед шахматной доской, погрузившись в размышления, и рассеянно водил пальцами по холодному металлу фигур. Это был набор Дж. Грала — я купил его недавно, решив использовать как наглядный инструмент для стратегии.

Серебряные и золотые фигуры в средневековом стиле были выточены с поразительной тщательностью. Казалось, ещё мгновение — и они оживут, загремят доспехами и ринутся в атаку, поднимая пыль настоящего поля боя.

Сегодня на доске стояли лишь ключевые фигуры. Ни одна из них ещё не сделала ход. Что неудивительно — война ещё не началась.

«Когда же упадёт первая костяшка…»

В голове у меня уже был выстроен весь план — многоступенчатая домино-стратегия из пяти фаз. Стоило лишь толкнуть первый элемент, и дальше всё посыпалось бы само собой, один за другим. Но этот первый элемент оставался неподвижным. Им был Старк.

«Без должной подготовки я не могу ввязаться в войну», — твердил он с упрямой уверенностью.

А у меня не было роскоши ждать. Время сжималось, как пружина.

«На такие случаи у меня есть козырь».

Самый древний и самый примитивный способ развязать конфликт. Посеять раздор.

«Им уже пора клюнуть…»

Я машинально повернул ладьё в пальцах, чувствуя прохладную гладкость металла.

Динь! Связь оборвалась. На экране моего рабочего компьютера вспыхнуло тревожное уведомление — резкое, почти звенящее, как удар ложки о стекло. Красная плашка Bloomberg разрезала спокойствие офиса.

«Фонд Атлас инвестирует в корзину ИИ-акций, включая Gooble»

Ну вот. Наконец-то. Они сделали ход.

И ещё не успел как следует вдохнуть, как дверь распахнулась с сухим хлопком, и в кабинет буквально влетел Добби. Он тяжело дышал, щёки горели, а в воздухе за ним тянулся шлейф холодного коридора и запах свежего кофе.

— Шон! Ты обязан это увидеть!

Он сунул мне под нос планшет. Экран слегка дрожал — то ли от его рук, то ли от возбуждения. Письмо пришло на корпоративную почту. Отправитель — Atlas Capital.

Тема письма…

«Внутренний меморандум: стратегия предварительных инвестиций в ИИ»

«Внутренний меморандум?» — я невольно усмехнулся, ощущая, как внутри поднимается тёплая волна интереса.

«Вот именно!»

Обычно такие документы гуляют только между своими — топ-менеджерами, аналитиками, якорными институционалами. Формат «только для вас». Закрытая кухня, куда посторонних не пускают.

А теперь этот файл лежал у нас, в Pareto. «Ошибка? Или тонкая психологическая атака?» — мелькнуло в голове. Как бы то ни было, для меня это означало одно — информация сама пришла в руки, без лишних усилий.

Тут же быстро пробежался глазами по тексту. Строчки были сухими, аккуратными, выверенными до запятой. И всё же между ними чувствовался холодный расчёт.

«Из-за высоких вычислительных затрат, колоссальных требований к данным и ожесточённой конкуренции за таланты капиталоёмкость сектора стремительно растёт, снижая шансы на выживание малых компаний».

Дальше — ещё прямее. Инвестиционная стратегия:

— покупка ИИ-корзины, сфокусированной на бигтехе

— шорт ARKK ETF и BOTZ ETF

Коротко и ясно: если хочешь заработать на ИИ — ставь на гигантов. А если совсем честно — ставь на Gooble.

«Как и ожидалось от макрофонда», — подумал я, ощущая лёгкое давление в висках. Макроигроки всегда стараются двигать всю доску сразу. Не пешку, не фигуру — весь стол.

Холодная война возможна лишь тогда, когда силы сопоставимы. Но теперь капитал целенаправленно направляли в сторону Gooble. А Gooble и без того превосходил Stark по массе и инерции. Добавь сюда ещё деньги — и это будет уже не соперничество, а одностороннее избиение.

Но и это было не всё. Между строк аккуратно, вежливо, почти с академической улыбкой, они топили Stark. Не напрямую — нет. Формулировки были гладкими, корпоративными, но смысл читался без усилий.

«Некоторые стартапы склонны обосновывать свою оценку не результатами, а нарративом основателя, его идеалами, философией и культовой популярностью».

Романтика рынка, конечно, прекрасна, но хороший сторителлинг не гарантирует реализуемости. Перевод: ты CEO, а не писатель.

«Кроме того, наблюдается частое предварительное анонсирование через личные социальные сети основателя. Хотя децентрализация информации повышает прозрачность, она также подвергает управленческую стратегию риску падения в 140 символов».

Перевод: хватит так много твитить.

«Грандиозные нарративы о колонизации планет и прогрессе человечества повышают этическую привлекательность. Однако без отражения в отчётах о прибылях и убытках они остаются частью эмоциональной оценки».

Перевод: спасти мир — отлично, но сначала спаси компанию от красных цифр. Довольно откинулся в кресле, чувствуя, как кожа обивки скрипнула под спиной.

— … А ведь совсем неплохо, — усмехнулся почти радостно.

На ужине идей Атлас показался мне сухим, скучным, почти безликим.

«Атлас…»

К моему удивлению, у него обнаружился вполне приличный литературный вкус.

«И зачем было тянуть с этим?»

Этот меморандум делал мою работу куда проще. Не раздумывая, переслал письмо Старку. Ровно через пять минут воздух в кабинете прорезал резкий виброзвонок.

Бззз!

Телефон завибрировал на столе. В трубке голос Старка звучал одновременно яростно и взвинченно, как мотор, работающий на пределе.

«Что это, чёрт возьми, такое⁈»

Довольно улыбнулся. Ну вот. Раунд первый. Бой.

Глава 9

— Ты сейчас в офисе?

— Да, я здесь, но…

— Никуда не уходи!

Прошло всего двадцать минут. Дверь распахнулась так, что воздух в кабинете дрогнул, а стеклянная перегородка тонко звякнула. Старк ворвался внутрь, будто его выбросило сюда взрывной волной. Человек, который по всем расчётам должен был находиться в Калифорнии, стоял передо мной — взъерошенный, с потемневшим взглядом и напряжённой линией губ.

Разумеется, в Нью-Йорке у него могли быть и другие дела. Но то, как он примчался, не оставляло сомнений — его трясло от ярости.

В руке он сжимал планшет. Экран светился знакомым письмом. И дальше его понесло.

— То есть, по их версии, мою компанию держат на плаву «надежда» и «хештег»? А ракета, значит, сама по себе летает? Просто болтается в космосе и вдруг думает: «А не вернуться ли мне сегодня на Землю?» — и возвращается?

Он почти кричал. Голос резал слух, отражался от стен, вибрировал в столешнице. Старк любил изображать расслабленного, ироничного руководителя, шута с миллиардным оборотом. Но за этим фасадом скрывался человек болезненно восприимчивый к словам. Пара злых комментариев в прессе — и он мог не спать всю ночь.

В такие моменты существовал только один правильный ход. Подлить масла в огонь.

— Ты, кстати, дочитал вот это место? — спокойно спросил его. — Там, где сказано: «Дверь в мир грёз распахнута настежь, но дверь в реальность по-прежнему заперта».

— Что? — он моргнул. — И эту гадость они туда тоже вписали?

Спокойно протянул ему планшет и почти заботливо ткнул пальцем в нужную строку. Это была изящная насмешка — тонкий укол, отсылка к давнему инциденту с дефектом сенсора в одном из его аппаратов. Сатира, завернутая в аналитический отчёт. Лицо Старка налилось краской, будто его окатили кипятком.

— Они ещё даже не начали войну! Почему именно в меня летит всё это дерьмо⁈

— Потому что одного твоего имени достаточно,чтобы рынок зашатался, — ответил ему ровно.

В начале 2016 года Старк оставался фигурой почти сакральной. И не без оснований. Именно он вдохнул жизнь в рынок электромобилей, который уже успели похоронить. Создать новый рынок — задача уровня легенд. А он сделал это дважды.

Мало того, он вытащил аэрокосмическую отрасль из государственных сейфов и швырнул её в частный сектор. На пике всеобщей веры в то, что всё, к чему прикасается Старк, превращается в золото, люди по всему миру жадно ловили любые намёки на его следующий шаг. Даже без продукта, без чёткого плана, без презентаций — деньги выстраивались в очередь. Именно поэтому Атлас и сработал на упреждение.

Они хотели перехватить нарратив до того, как Старк официально объявит войну в сфере ИИ. И тут он резко повернулся ко мне. Взгляд был острым, почти колющим.

— Тогда зачем ты вообще отправил мне это?

Недоверие висело в воздухе плотным слоем, как запах озона перед грозой.

— Я же ясно говорил, что не готов. А ты продолжаешь давить… и теперь ещё пересылаешь мне закулисные сплетни?

Он прилетел сюда ради этого. Чтобы посмотреть мне в глаза. Чтобы понять, что у меня на уме. Не, не дрогнул. Если после столь откровенной провокации он не отреагировал бы — вот это было бы странно. В такие моменты нельзя отступать.

— Переслал это, потому что счёл важным. Ты имел полное право это увидеть. Этот меморандум написан не только для того, чтобы тебя уколоть. Это стратегический манёвр — попытка изменить стимулы и направить потоки капитала через «невидимую руку». И, если честно…

И тут включил монитор и повернул его к нему. На тёмно-синем экране побежали строки цифр — холодные, беспристрастные, стремительные. Воздух в комнате стал плотнее. Игра началась.

— Это называется дарк-пул. Тихий, скрытый маршрут для обработки крупных сделок. Уже со вчерашнего дня акции ИИ-подразделений бигтеха, вроде Gooble, выкупают заметно активнее обычного.

Иными словами, после утечки того самого меморандума деньги действительно потекли ровно туда, куда рассчитывал Атлас. Естественно ожидал увидеть тревогу, раздражение, хотя бы тень сомнения на лице Старка. Но он оставался удивительно спокойным. Его плечи были расслаблены, пальцы лениво скользнули по краю стола, будто разговор шёл о погоде.

— Неважно. Те, кто живёт чужими мнениями, первыми же и бегут, когда меняется ветер.

— Верно, — кивнул я. — Но в этот раз смысл корзины не в том, чтобы прокатиться на волне. Он в другом. В исключении.

— Исключении?

— Рынок всегда сильнее реагирует на страх, чем на уверенность. А когда один актив демонстративно оставляют в стороне, эффект усиливается в разы.

Люди куда внимательнее вслушиваются в плохие новости.

— Представь, что ты в магазине. Рядом кто-то с энтузиазмом говорит: «Сок — это отлично», и уговаривает набрать его полную корзину. Ты тянешься за бутылкой, а он вдруг добавляет: «Любой сок подойдёт… кроме яблочного». Что ты сделаешь? Будешь упрямо брать яблочный или просто возьмёшь другой?

Он промолчал.

— Вот именно это сейчас и делает Атлас. Он говорит: «ИИ — перспективен, но держитесь подальше от стартапов». А значит, бьёт напрямую по тебе — по компании, которую рынок всё ещё воспринимает как стартап.

В тот момент смотрел ему прямо в глаза, не моргая.

— Этот «внутренний меморандум» — лишь начало. Пока его шепчут в уши избранным инвесторам, но совсем скоро он выплеснется в прессу, аналитические обзоры, деловые шоу. И рынок заговорит хором: «В ИИ безопасны только гиганты бигтеха».

И поднял палец.

— Им нужна всего неделя. До того, как волна развернётся. Поэтому и говорю тебе это сейчас. Если ты собирался что-то запускать — бей первым.

И тут…

— Нет.

Он ответил так спокойно, будто ждал именно этого момента.

— Я действую по собственному таймингу. Терпеть не могу танцевать под чужую дудку.

Реально не сумел скрыть удивление, и он это заметил. Уголки его губ дрогнули — довольная, почти мальчишеская улыбка.

— Ну что ж. У меня ещё одна встреча.

Он развернулся и вышел широким шагом, будто с плеч у него сняли тяжёлый груз.

Да. Этот ублюдок прилетел сюда уже с готовым сценарием — выслушать мои доводы и демонстративно отказать.

" Что же, так и знал".

Такие люди всегда одинаковы. Они игнорируют дельные советы, пока реальность не бьёт их по лицу. Впрочем, и не рассчитывал, что Старк прислушается легко. Потому сразу перевёл взгляд на шахматную доску на столе. Металлические фигуры холодно поблёскивали в свете лампы, отливая серебром и золотом.

«В итоге он снова вынудил меня сделать ход».

В идеале партии играют по очереди. Но сейчас это было не принципиально.

«Если белый конь упирается, я просто двину чёрного».

* * *

Заставить Атласа действовать оказалось несложно. Поскольку слишком хорошо знал его слабое место.

«Аргентина нацелена на экономический рост за счёт расширения инфраструктурных инвестиций… долговые риски по-прежнему сохраняются»

Через Институт Дельфи вновь задел Аргентину. На этот раз добавив лёгкий привкус нестабильности — ровно столько, чтобы зазвенели нервы. И, как и ожидал, он отреагировал.

Почуяв угрозу своей миске с рисом, Атлас начал подсыпать яд в мою — в миску с ИИ. Он не стал тянуть время. А почти сразу вышел в эфир, строгий, выверенный, с лицом человека, который будто бы несёт свет истины в тёмные массы. В студии пахло холодным металлом софитов и свежим пластиком аппаратуры, а его голос звучал ровно, сухо, как нож, скользящий по стеклу.

— ИИ, безусловно, выглядит многообещающей технологией в долгой перспективе, но сегодня ожидания явно бегут впереди реальности. Вся эта логика «сначала захватим рынок, а прибыль будет потом» пугающе напоминает пузырь доткомов.

Он сделал паузу, будто давая словам осесть в умах зрителей, и продолжил:

— Я вовсе не отрицаю будущее самой технологии. Интернет в итоге действительно изменил мир. Но по дороге было немало компаний, размахивавших туманными лозунгами, и бесчисленное количество инвесторов, которые потеряли деньги.

Сравнение с пузырём он использовал умело — как тонкий крючок, за который легко цепляется сомнение. А затем начал сужать прицел.

— Этот цикл ещё опаснее, чем эпоха доткомов. Сегодня бренд — это сам основатель. Истории и харизме придают больше значения, чем технологиям, а характеру — больше веса, чем прибыли.

Его слова текли гладко, словно масло по холодной сковороде.

— Поэтому нам стоит снова вспомнить уроки доткомов. Выжили те, у кого были реальные источники дохода и здоровый денежный поток. Не ослепительные мечты, а надёжные системы и инфраструктура. Сейчас будет ровно то же самое.

На поверхности это звучало как взвешенный, почти академический совет. Но настоящая цель была иной.

— В зависимости от рассудительности инвесторов ИИ может стать следующей великой революцией… или очередным пузырём. Единственный способ избежать пузыря — рациональные инвестиции. Прежде всего, стоит насторожиться к основателям, которые выставляют себя спасителями человечества. А если вместо продуктов, выручки и чётких бизнес-планов вам снова и снова подсовывают TED-выступления, онлайн-опросы и истории о всеобщем спасении — лучше держаться подальше.

Он методично, почти ласково подтачивал репутацию Старка. Почему именно Старк, а не я? Потому что меня зацепить куда сложнее. Потому что никогда публично не объявлял о вложениях в ИИ. Вся история про «войну ИИ» существовала лишь в кулуарных разговорах, среди узкого круга людей, где слова шепчут вполголоса. Из полупубличного у меня были только Next AI и проект Moonshot.

А бить по ним — значит стрелять себе в ногу. Next AI — некоммерческая организация. Moonshot — скорее система поддержки, призванная вдохновлять людей «браться за дерзкие вызовы, не боясь провала». По сути, это ближе к пожертвованиям, чем к инвестициям.

Стоит мне потратить собственные деньги на что-то подобное, и тут же появляются брюзги с репликами «слишком рискованно», «не принесёт прибыли», «шансов на успех почти нет». Но такие нападки лишь вызывают обратный эффект.

Именно поэтому атаковать меня напрямую было неудобно. А значит, с точки зрения макрофракции, решившей давить на сценарий «войны ИИ», у них оставался один логичный выбор — сделать мишенью Старка.

В конце концов, один из ключевых пунктов сценария — «вход Старка в ИИ». Разумеется, Старк не был в восторге от того, что его используют как громоотвод вместо меня. Потому молча достал смартфон. Экран холодно лег в ладонь. Затем открыл его аккаунт в соцсетях.

Буквально несколькими минутами ранее аккуратно слил информацию о том, что Атлас вот-вот появится в эфире… Вероятность того, что Старк это увидел, стремилась к стопроцентной. И, конечно, не ошибся. Лента уже кипела.

— Все эти управляющие макрофондами что, за одну ночь защитили докторские по машинному обучению?

— Вчера они колдовали в Excel, а сегодня внезапно стали экспертами по ИИ.

Старк болезненно относился к своему публичному образу. Тот давний «внутренний меморандум» ещё можно было списать на слухи, на случайный шум. Но сейчас всё было иначе. Атлас вышел на национальное телевидение и сделал из него живую мишень. Проглотить такое Старк не мог.

— Факт, который все должны знать: этот «знаменитый» эксперт по макрофондам плакал и сбежал, когда частные инвесторы гребли деньги лопатой в Китае.

— Атлас из греческих мифов держал на плечах весь мир. Современный Атлас не способен удержать даже собственный портфель.

Однако Атлас не стал отмалчиваться, получив порцию насмешек. Началась полноценная дуэль. Старк бросал язвительные посты в соцсетях, а Атлас на следующий день хладнокровно отвечал с экранов.

— Будущее — за ИИ, но вход разрешён только бигтеху? Стартапы «слишком опасны», поэтому им запрещено участвовать? Что дальше — лицензии на инновации?

— Когда безответственные люди берутся за опасные материалы, надзор становится неизбежным. Инновации без ограничений — это прямой путь к катастрофе.

Воздух вокруг этой войны звенел, как натянутая струна. Запахло озоном — тем самым, который появляется перед грозой. Ещё не сделано ни одного выстрела, а река уже окрасилась красным от трупов по ней плывущим

— Люди, которые никогда в жизни не строили дорог, почему-то больше всего любят рассуждать об отбойниках. Пока настоящие строители, по локоть в пыли и горячем асфальте, прокладывают путь вперед, неумехи собираются в душных переговорных и часами спорят, какого цвета должна быть ограда. В воздухе таких залов пахнет кофе, холодным кондиционером и страхом принять решение.

— Наша задача не в том, чтобы класть дороги как можно быстрее. Наша задача — строить маршруты, которые безопасно приведут нас к цели. Прокладывать пять трасс в разные стороны без карты — это не инновации.

Кто-то тут же язвительно бросил в ответ:

— Кто-нибудь объясните этому человеку, что такое многозадачность. Фраза «сосредоточься на одном» — это просто оправдание лени.

— А все дороги, конечно, ведут в Рим, — парировали с другой стороны, — но не каждый бизнес обязан вести к одному и тому же генеральному директору. Грань между универсальностью и распылением тоньше, чем кажется.

Нет ничего увлекательнее, чем смотреть на огонь. И есть лишь одно зрелище, уступающее ему совсем немного, — наблюдать за дракой.

Когда две фигуры такого масштаба начинают обмениваться уколами на официальных площадках, медиа слетаются мгновенно, как мухи на сладкое. Заголовки трещали, экраны мерцали, ленты обновлялись каждую минуту.

— Противостояние Старка и Атласа наглядно демонстрирует конфликт между инновациями, движимыми личностью основателя, и ростом, подтверждённым институтами. От того, какую сторону выберет рынок, может зависеть вся парадигма инвестиций в ИИ.

А поскольку в центре оказался Старк — человек, притягивающий внимание, как магнит железную стружку, — интерес публики зашкаливал. В соцсетях это ели ложками, будто сериал, который невозможно отложить.

«Атлас: "Если хотите строить дороги, сначала получите разрешения».

Старк: выкладывает латинские цитаты, параллельно укладывая кирпичи".

«Атлас неожиданно смешной. Такое чувство, что он тайком подрабатывает стендапом на CNBC».

«Эти споры об ИИ уже напоминают ссору двух разведённых докторов философии, которые выясняют отношения через эфир».

«„Старые деньги“ против „громких денег“ — столкновение века».

«А вообще Старк правда собирается в ИИ? Его коронный приём: сказать „пожалуйста, не надо“ — и вероятность, что он это сделает, сразу 9999 процентов».

Формально спор сводился к одному вопросу: кто поведёт за собой будущее искусственного интеллекта?

Ирония была в том, что Старк на тот момент ещё даже официально не вошёл в отрасль. Все замерли в ожидании. Проигнорирует ли он предупреждения Атласа и шагнёт ли в пустоту, не оглядываясь? И, разумеется, человек, обожающий свет прожекторов, не мог упустить такой шанс. Спустя несколько дней новостные ленты взорвались.

— Старк официально запускает Open Frame! Покорит ли он ИИ после космоса?

На пресс-конференции, под вспышками камер, в запахе озона от аппаратуры и горячего пластика микрофонов, Старк говорил жёстко и уверенно:

— ИИ — это не просто технология. Это сила. И если эта сила будет заперта в закрытых комнатах, в руках горстки людей, щёлкающих калькуляторами, у человечества не останется надежды.

— Вы говорите, что ИИ опасен и потому должен находиться под контролем крупных корпораций? Я думаю ровно наоборот. Именно потому, что он опасен, на него должно смотреть как можно больше глаз и его должны создавать как можно больше рук.

Затем он чётко обозначил, кем они собираются быть.

— Поэтому мы выбираем путь открытого кода. Мы будем делиться технологиями с максимальным числом людей и строить будущее вместе.

— Мы выступаем против бигтеха, который прячется за стенами монополий и тайком пишет код конца света. Мы создадим компанию, движимую демократическими идеалами — открытую, где у каждого есть голос.

Слова «open source» он повторял, как мантру, и завершил выступление последним аккордом:

— Это битва ценностей. Запрём ли мы ИИ за элитными стенами или вынесем его на городскую площадь? Мы стоим на этом перекрёстке прямо сейчас.

Я смотрел трансляцию и едва заметно улыбался.

«Идеально».

Всё разворачивалось именно так, как и задумывал. Шаблон этой войны ИИ был заимствован мной у холодной войны. А с чего начинается любая холодная война? С идеологического раскола мира. Старк справился с этой задачей безупречно.

Бигтех против стартапов. Закрытое против открытого. Монополия против open source. Границы проведены чётко, стороны обозначены, лозунги развешаны.

Первая фаза завершена. Теперь пора переходить ко второй. А вторая фаза — это игра в «кто первый свернёт». Обе стороны должны нестись вперёд, теряя рассудок, стараясь вырваться хотя бы на шаг. Если все уже стоят на стартовой линии, остаётся только одно. Выстрелить из стартового пистолета.

Объявление Старка о запуске собственной ИИ-компании взметнуло общественное мнение, как порыв горячего ветра пыльную улицу. Заголовки вспыхивали один за другим, экраны мерцали, новостные ленты шуршали, словно осенние листья под ногами.

— ИИ-революция Старка формирует новый порядок Кремниевой долины.

— OpenFrame — сможет ли открытый код разрушить стены бигтеха?

— Покорив космос, теперь ИИ… дерзкий вызов Старка.

Журналисты захлёбывались ожиданием новой эпохи, будто уже чувствовали запах свежего металла и озон будущих серверных. Но за всей этой медийной какофонией было нечто куда важнее громких слов. Деньги.

— OpenFrame Старка привлекает рекордные 1,2 миллиарда долларов на посевном раунде.

— Приток средств в ETF ИИ и робототехники достиг исторического максимума — 500 миллионов долларов только в ARKQ. Аналитики называют это эффектом Старка.

Если говорить начистоту, пресс-конференция Старка напоминала скорее уверенный жест, чем чётко вычерченный план. Конкретных продуктов не назвали, сервисы остались в тени, дорожной карты не показали. Было лишь одно — открытый код и обещание «новой парадигмы». И, как ни странно, этого оказалось достаточно.

Капитал хлынул к Старку, как вода в прорванную плотину. Предупреждения Атласа утонули в шуме аплодисментов и звоне инвестиционных переводов. Инвесторы сделали ставку не на расчёты, а на имя. Рынок в очередной раз доказал, насколько силён бренд Старка. А заодно был вынесен негласный вердикт в поединке «Атлас против Старка».

Ведь ещё совсем недавно Атлас открыто сомневался в надёжности Старка, призывая держаться подальше от подобных вложений. И чем всё закончилось? Разгромом. В центре внимания оказался проигравший.

В эфире Атлас говорил спокойно, почти холодно, но его сжатые губы и напряжённый блеск в глазах выдавали больше, чем слова.

— Жаль, но моя позиция остаётся неизменной. По крайней мере в сфере ИИ нам нужны объективные системы, а не просто истории. На данный момент Старк предложил рынку лишь рассказ и логотип. И рынок вложился именно в это…

Он сделал паузу и добавил, уже с оттенком упрямства:

— Но сбор средств — это ещё не победа. Настоящий вопрос в том, превратятся ли эти деньги в продукты и доход для инвесторов. Ответ даст время. И факты.

Посыл был очевиден: «Я всё равно окажусь прав. Просто позже».

Но даже если его прогноз когда-нибудь сбудется, это будет не сегодня и не завтра. А сейчас Атлас проиграл суд общественного мнения подчистую. Социальные сети взорвались. Мемы с его застывшим лицом расползались быстрее вируса.

«Атлас: „Я рационален“. Лицо: „Сейчас схвачу инфаркт“».

«Ходят слухи, что в офисе Атласа кто-то прямо сейчас колет иголками куклу Старка».

«Учёные выяснили: давление Атласа подскакивает на десять пунктов каждый раз, когда он слышит слово „объективно“».

«А он вообще легенда? В Китае его обыграла Касатка, теперь Старк в ИИ…».

«Даже легенды не вечны».

«Как прекрасна спина человека, который понимает, когда пора склонить голову».

Общественное мнение стремительно записывало Атласа в разряд тех, чьё время прошло. В Pareto разговоры были не мягче.

— Просто не повезло. Всё наложилось на провал в Китае…

— В другой ситуации такие слова никто бы и не заметил, но против Старка… это всё равно что объявить о своём поражении через мегафон.

— Или мне кажется, или все титаны Уолл-стрит в последнее время выглядят какими-то… вялыми?

На фоне всего этого единственным по-настоящему довольным выглядел Белая Акула.

— Ха-ха-ха! На последней встрече Треугольного клуба этот болтун вообще молчал — сидел в углу, как примерный ученик. Честно, глаз радовался. Как думаешь, у него ещё остался какой-нибудь козырь?

— Кто знает. Разберётся сам.

Если быть честным, поражение Атласа меня совершенно не волновало. «Старк против Атласа» оказался всего лишь первым раундом этой войны. Как только пыль осела и зрители перевели дыхание, мне пришлось без паузы переключаться на следующую фазу.

«Атлас больше не фигура на этой доске».

С самого начала он был не более чем второстепенным персонажем в моей ИИ-войне. Инструментом, наживкой, удобным рычагом, чтобы вытолкнуть Старка под свет софитов. В шахматной логике он даже не король — всего лишь ладья. Его падение не означало конец партии. Оно лишь освобождало поле.

Настоящее внимание требовал второй раунд. И следующей целью становился…

«Gooble».

Символ бигтеха. Лицо и позвоночник всей ИИ-индустрии. Абсолютный лидер. Gooble. И именно в этот момент возникла проблема, которой не ожидал.

«Gooble приветствует запуск OpenFrame Старка… Расширение ИИ-экосистемы выгодно всем».

Они… отказались драться.

* * *

В сценарии моей войны Gooble был одним из двух главных действующих лиц. Старк против Gooble. Лобовое столкновение, нервная гонка, игра в цыплят, где никто не собирается тормозить первым. Именно это противостояние должно было всосать в себя капитал, взвинтить ставки и ускорить развитие глубокого обучения и GPU — мою истинную цель.

Чтобы механизм заработал, оба титана должны были сцепиться взглядами и начать давить друг друга психологически.

Но реакция Gooble оказалась неожиданной.

— Миру не нужно деление на лагеря. Мы приветствуем участие Старка. Конструктивная конкуренция всегда двигала прогресс. Gooble открыт к совместному росту.

Они не приняли вызов. Они аккуратно завернули конфликт в обёртку «здорового соперничества» и улыбнулись, будто речь шла о дружеском марафоне, а не о войне. Старк язвил в соцсетях, бросал колкие фразы, поджигал воздух.

— Приглашение? Я из тех, кто врывается на кухню без стука.

— Мы рады гостям. Мы строим кухню, где готовят все вместе.

— Ты говоришь «конкуренция»? Мне важно только одно — победа.

— Мы выбираем сосуществование. Технологии идут дальше, когда мы движемся вместе.

«Лицемерные ублюдки», — процедил Старк сквозь зубы. Его голос был натянут, как струна, готовая лопнуть. — «Они годами держали рынок под клинком, а теперь читают лекции про гармонию?»

Невозмутимость Gooble лишь подливала масла в огонь.

«Они даже не считают меня соперником».

Пока же наблюдал, как у него дрожит челюсть, как пальцы бессознательно сжимаются в кулак, и лишь пожал плечами.

«Им невыгодно признавать тебя равным».

В 2016 году Gooble был безоговорочным королём мира ИИ. Они собрали лучших специалистов по глубокому обучению, скупили ведущие исследовательские лаборатории, превратив академические идеи в рабочие механизмы. Пока остальные возились с теориями, Gooble уже вживил ИИ в каждый нерв своего бизнеса — поиск, рекламу, карты, операционные системы. Всё работало, всё приносило деньги, всё масштабировалось.

Исследовательская мощь, кадры, океаны данных, практический опыт — во всём этом у них просто не было равных. Им не было смысла признавать стартап угрозой.

«Это сыграло бы против них».

Стоило Gooble официально назвать Старка «серьёзным конкурентом» — и он мгновенно получил бы статус «одобренного Gooble соперника». Одно это подняло бы его вес, усилило влияние и ускорило приток капитала. Они были слишком умны, чтобы сделать ему такой подарок.

Gooble именно поэтому и действовал с предельной осторожностью, словно сапёр, идущий по минному полю и проверяющий каждый шаг кончиком ножа. В этот момент Старк снова стиснул зубы так, что услышал сухой скрип, похожий на звук песка между стеклами.

— Мало того что они и так всем крутят, так теперь ещё изображают апологетов open source?

В той картине мира, которую выстраивал шаг за шагом, Gooble был воплощением монополии — холодной, гладкой, как отполированный металл. А Старк — символом открытых технологий, шумных, живых, пахнущих свежей краской и раскалённым железом.

Бигтех против стартапов. Закрытое против открытого. Монополия против open source.

Этот контраст был мне нужен, как кислород. Он должен был резать глаз, раздражать, заставлять выбирать сторону. Но Gooble внезапно решил размыть и эту границу.

— Мы ещё в прошлом году выложили TensorNet в открытый доступ. Мы сами задаём тон культуре обмена, — невозмутимо заявляли они.

Один аккуратно дозированный фреймворк, выпущенный несколько месяцев назад, и вот они уже выставляют себя флагманами открытого движения. Для Старка это выглядело как холодный и безупречно рассчитанный пиар.

«Двуликие лицемеры».

И проблема была не только в том, что это бесило Старка. Это било и по моим планам. Мне нужна была ярость, искры, столкновение лбами — а не вежливое кивание и обмен корпоративными улыбками.

— Я обычно не проигрываю публичные дискуссии, но эти фарисеи… — он осёкся, шумно выдыхая.

Именно поэтому человек, привыкший идти один, упрямо, как волк-одиночка, наконец лично появился в офисе Pareto. Одного давления и привычной прямолинейности Старка оказалось недостаточно, чтобы вытянуть Gooble на настоящую драку. Потому ответил ему с лёгкой, почти ленивой улыбкой.

— Тогда давай попробуем мой способ.

— И какой же?

— Ничего не навязывать.

Старк привык идти напролом, ломая двери плечом. А Gooble, вместо того чтобы отвечать ударом на удар, скользил в сторону, оставляя после себя лишь вежливый холодок. Но и против такого противника существовал подходящий приём.

— Пока что просто согласимся с Gooble.

— Согласимся?

— Они сами всё говорят — «вместе», «делиться».

И улыбнулся шире, почти радостно.

— Так давай не отказываться и примем всё это «деление» с распростёртыми объятиями".

* * *

Gooble подчёркивал идею «обмена», стараясь любой ценой избежать образа врага. И именно в этом они допустили критическую ошибку. Потому что индустрия ИИ — это, в конечном счёте, война за ресурсы. И побеждает в ней не тот, кто говорит правильные слова, а тот, кто соберёт больше топлива для машины.

А ключевых ресурсов всего три. Люди. Вычислительная мощность. Данные.

«Начнём с людей».

В любой технологической сфере кадры важны, но в ИИ они — всё. Это область, которая ещё не зацементировалась десятилетиями практики. Здесь направление задают фундаментальные исследования. Иногда одна статья, написанная горсткой людей, меняет вектор всей отрасли.

Большинство прорывов, которые разогнали ИИ до нынешней скорости — те же GPT — рождались в командах меньше двадцати человек. Небольшие группы, ночи без сна, кофе с металлическим привкусом и мониторы, светящиеся до рассвета.

Проблема заключалась в другом. Почти все эти люди уже работали в Gooble. И главный вопрос был не в том, нужны ли они нам. Вопрос был в том, как их вытащить.

И наклонился к Старку и сказал тихо, почти шёпотом, будто опасаясь, что стены услышат.

«Используй свою известность на полную».

В Кремниевой долине подбор людей — это не только зарплаты и опционы. Здесь побеждают визионеры, умеющие рассказывать истории так, чтобы у слушателя по коже пробегали мурашки. Люди идут не за цифрами в контракте, а за ощущением причастности к чему-то большему.

Недаром до сих пор цитируют слова Джобса, брошенные когда-то между делом, но звучащие как вызов: «Ты хочешь до конца жизни торговать сладкой газировкой или пойдёшь со мной менять мир?»

Характер Старка идеально вписывался в такую риторику. Он умел зажигать. Его слова пахли озоном, как воздух перед грозой.

Оставшись в Gooble, эти люди навсегда остались бы успешными корпоративными исследователями — с пропусками, конференциями, аккуратными отчётами и тихим гулом серверов за стеной.

А если перейти к Старку? Тогда появлялся шанс стать сооснователями компании, которая действительно перепишет правила игры. А вместе с этим — публичность, громкое имя, акции, которые однажды могут превратиться в состояние.

Гарантий, разумеется, не существовало. Но сама возможность, эта сладкая и щекочущая мысль, действовала сильнее любого контракта.

Когда стратегия была определена, Старк не стал тянуть время. Он действовал быстро, как человек, привыкший ловить момент. Он вышел напрямую на нескольких менеджеров среднего звена и сумел переманить одного из них. Но на этом он останавливаться не собирался.

— Раз уж мы заполучили такой талант, почему бы не рассказать об этом всему миру?

— Объявить…?

В этой индустрии подобные переходы обычно прячут под ковёр. Слишком громкие заявления задевают самолюбие бывшего работодателя, портят будущие партнёрства, лицензии, совместные исследования. А главное — всегда остаётся риск судебных исков. Там, где знания стоят миллиарды, обвинения в краже коммерческих тайн — дело привычное. Но сейчас ситуация была иной.

— Не волнуйся. Разве Gooble сам не говорит о «деллиться»?

На секунду Старк замер, а потом уголки его губ чуть заметно приподнялись. Он понял. Через несколько дней Старк собрал большую пресс-конференцию. Свет софитов резал глаза, в зале пахло пластиком микрофонов и свежим кофе.

— Мы рады приветствовать доктора Ариэль Андерсон, бывшего директора по исследованиям Gooble. Доктор Андерсон возглавит разработку ядра архитектуры нашего фреймворка OpenFrame.

После короткого рассказа о её опыте и задачах зал взорвался вопросами.

— Gooble считают сильнейшей организацией в сфере ИИ. Что стало причиной вашего ухода?

— Что вас привлекло в OpenFrame? Совпали ли ваши взгляды?

— Считаете ли вы, что центр ИИ-исследований смещается от бигтеха к стартапам?

Gooble упорно продвигал идею «мы все в одной лодке». А Старк с самого начала рисовал другую картину — монополистический бигтех против открытого стартапа. И потому появление ключевого специалиста Gooble на стороне Старка выглядело как переход из одного лагеря в другой.

— Вы не опасаетесь, что это ухудшит отношения с Gooble?

Старк ответил без колебаний, спокойным голосом, в котором слышалась уверенность.

— Нисколько. Я уверен, что этого не произойдёт. Разве Gooble не говорит о мире, где все растут вместе? Думаю, они с пониманием отнесутся к такому уровню «партнёрства».

По залу прокатилась волна приглушённого смеха. Но для Gooble это шуткой не было. В обычных условиях они бы ответили жёстко, без сантиментов.

Но не сейчас. Любая резкая реакция перечеркнула бы философию, которую они сами же и продвигали, и фактически признала бы Старка серьёзным противником. В итоге они снова выбрали благородную позу.

— Мы уважаем личный выбор каждого. Разнообразие подходов обогащает экосистему ИИ. Мы надеемся на совместный рост.

Официально признавать Старка соперником они не стали, предпочтя сделать вид, что идут дальше. Но вопрос оставался открытым — как долго они смогут носить эту маску доброжелательности?

Ответ не заставит себя ждать. В конце концов, впереди ещё немало «партнёрской помощи».

«Дальше займёмся вычислительными мощностями».

Глава 10

Три опоры, три живые артерии искусственного интеллекта — люди, вычислительная мощность и данные. Эти невидимые ресурсы словно кровь, идущая по венам огромной цифровой цивилизации: стоит ослабить одну из них — и вся система начинает дышать чаще, нервно, прерывисто.

Если с людьми мы уже «поделились», если талант был вырван из-под уютного стеклянного купола корпораций и вдохнул свежий воздух свободы, значит настала очередь следующего трофея.

«Начнём с видеоускорителей».

Их шум напоминает далёкий гул самолётов — низкий, напористый, ровный. Металлические корпуса пахнут тёплым пластиком и слегка пережжённой пылью от серверных стоек. Эти машины будто пульсируют, когда проходят тестовые прогонки.

GPU — мозг и сердце нейросетей одновременно. Они должны не только считать, но и выдерживать жар нагрузки, как печь, раскалённая до бела.

Проблема лишь в том, что всё, что лежало на рынке, до сих пор создавалось ради красивых игровых картинок, плавных теней и бликов на шлемах виртуальных солдат. А глубокое обучение требовало другого — огромной пропускной способности памяти, бесконечных параллельных потоков, терпеливой, но яростной мощности.

Впрочем, на эту тему был спокоен. В дальнем, прохладном складе уже тихо ждали своего часа ящики с новой архитектурой Envid — тем самым «Parser». Их корпуса пахли фабричным металлом и свежей смазкой, а на упаковках тускло блестели наклейки с серийными номерами.

«Они давно произведены и лежат на складе, — сказал спокойно. — Отправить их можно хоть завтра».

Услышав это, Старк без лишних слов направился в Envid и предложил запустить программу раннего доступа. В индустрии это обычная практика — дать прототипы избранным партнёрам до официального релиза, словно пригубить вино из бочки ещё до розлива.

Сначала представители Envid улыбались мягко и одобрительно, переглядывались, пока в переговорной тихо гудел кондиционер.

Но всё изменилось в тот момент, когда Старк произнёс:

— Нас интересует именно золотая партия.

Золотая партия — самые выверенные, идеальные экземпляры первых серий. Их тестируют строже, чем любые другие: проверяют допуски, тепловые режимы, устойчивость к напряжению. Это почти штучные артефакты, созданные не для рынка, а для показательных тестов и внутренних бенчмарков.

Именно их он и запросил.

Лицо представителя Envid заметно напряглось. Он медленно снял очки, протёр линзы мягкой салфеткой, словно тянул время.

— Боюсь, это невозможно. Золотая партия предоставляется только компаниям-партнёрам по заранее подписанным образцам. Кроме того, текущий объём уже распределён по контракту.

В комнате на секунду стало особенно тихо. Старк слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к тому, как гул серверов за стеной сливается с ровным тиканьем часов.

— Этот партнёр… случайно не Gooble?

— Я не могу подтверждать подобную информацию.

Небольшая пауза. Старк говорил мягко, но в его голосе ощущалась сталь.

— Вы сказали, что партия уже на складе. Значит, заказ оплачен, но ещё не доставлен?

— К сожалению, не имею права раскрывать такие детали.

— Тогда поступим так. Отдайте нам то, что уже произведено. А следующую партию передайте Gooble.

Представитель Envid даже моргнул чаще обычного, словно воздух внезапно стал суше. Это звучало как попытка перехватить чужой груз прямо у ворот склада.

— Прошу прощения, но это невозможно. Даже если мы срочно запустим производство, новая партия не успеет к сроку поставки по текущему контракту.

— Тогда поделим пополам. Пятьдесят на пятьдесят. Сейчас же все вокруг говорят о «разделении», не так ли?

Взгляд представителя стал холоднее, он чуть наклонился вперёд, произнёс без тени улыбки:

— Согласно протоколу распределения, золотая партия не может делиться.

Но мы и не ждали иного ответа.

Потому что дело было вовсе не в этих микросхемах, пахнущих металлом и озоном после тестов. Настоящий момент истины скрывался именно в этом отказе — тяжёлом, официальном, застывшем в воздухе, словно дверь, закрытая прямо перед носом.

Ровно через час — словно по таймеру, щёлкнувшему в тишине — страница Старка на его аккаунте вспыхнула новым сообщением. Когда он нажимал на экран смартфона, корпус тёплел от рук, в комнате пахло кофе и лёгким озоном кондиционера. Он словно сдерживал раздражение, но каждое слово стучало, как металлическая кнопка:

— Только что вернулся из Envid. Золотая партия уходит Gooble, а нам — обычные образцы. Вот вам и демократизация технологий… Похоже, теперь есть особые, королевские GPU.

Эти строки разошлись по сети, как звук треснувшего льда по зимнему озеру. Экран за экраном вспыхивали лайки — двадцать тысяч за полчаса, хрустящие уведомления гулко вибрировали в руках людей. Через час сеть уже шумела, гудела, пахла виртуальным дымом свежих мемов и пересмешек.

Лента заполнилась комментариями:

— Вот почему доверять большим корпорациям нельзя. Теперь и у видеокарт касты⁈

— Gooble должны немедленно разломать свою GPU–иерархию!

— Gooble: «Идём вперёд вместе!» Но золотые экземпляры — только нам.

— Версия Марии-Антуанетты для мира ИИ.

В каждой шутке чувствовался саркастический привкус — как горечь крепкого эспрессо. Люди не просто смеялись — они огрызались, выпускали накопленное недоверие.

И всё же, если отстранённо вглядеться в ситуацию, запах скандала был несправедливым для Gooble. Та самая золотая партия была получена по всем правилам: старый контракт, многомесячные согласования, бумага за бумагой, печать за печатью. Честнее говоря, именно Старк вёл себя дерзко и намеренно резко.

Это напоминало нелепую сцену: кто-то давно сидит в зарезервированном кресле, аккуратно сложив свои вещи, а к нему подходят и говорят: «Дай присяду рядом». После отказа — «Ну тогда разделим место пополам». А когда и это не выходит, раздаётся крик: «Вот он, настоящий произвол и дискриминация!» Чистый, показательный дух потребительской наглости.

Конечно, Gooble мог бы объяснить всё подробно, разложить по пунктам, рассказать про договорённости, сроки поставки, регламент распределения. Они действительно не сделали ничего противозаконного. Но мир давно перестал слушать объяснения. Слова сейчас пахнут не чернилами, а дымом. Люди выбирают не факты, а истории. И история уже сложилась:

— Gooble прячет золотую партию, чтобы отрезать путь Старку!

— Большая корпорация душит конкуренцию и монополизирует технологии!

Если эта волна набирала силу, логика уже не имела значения. Даже докажи правду позже — запах ярлыка всё равно останется, горький и въедливый: «угнетатели стартапов». И в Gooble это понимали слишком остро. Поэтому их реакция последовала быстро, без пауз, словно юристам и PR-отделу подали крепкий холодный кофе и закрыли их в переговорной:

— Мы поддерживаем принципы справедливости и открытости в сфере ИИ. По итогам обсуждения с Envid мы решили передать половину золотой партии другим компаниям, работающим с ИИ. Это часть наших усилий по развитию экосистемы и расширению доступа к технологиям…

Снаружи это звучало мягко, почти благородно. Слово «sharing» тянулось тёплым, благовоспитанным оттенком. Но по сути это было похоже на ситуацию, когда тебя заставляют есть горчицу с дрожащими губами — и улыбаться перед камерами.

Старк, читая заявление на большом экране в переговорной Pareto, тихо хмыкнул. В комнате пахло пластиком техники и свежим деревом столешницы. Его смех был сухим и коротким:

— Любопытно… Эти ненасытные вдруг так быстро прогнулись.

Признаться, даже сам почувствовал лёгкое удивление — как если ветер внезапно меняет направление. Не ожидал, что Gooble так поспешно, так покорно объявят о публичном «разделении» одного из своих важнейших ресурсов. Но в этом как раз и заключалась важная деталь.

— И это действительно хорошие новости, — сказал спокойно.

Старк повернулся ко мне, его взгляд был острым, как нож, срезающий упаковку с новой платой.

— Хорошие?

— Это не просто попытка поправить образ. Если они так легко соглашаются отдать столь ключевой актив, значит ситуация для них критическая.

Запах страха нельзя увидеть, но его можно почувствовать — как лёгкую металлическую нотку в воздухе. Выходит, слово «монополия» оказалось для Gooble не просто неприятным обвинением. Это была их настоящая боль, глубоко спрятанная трещина. А если ты держишь человека за его слабое место — заставить его «делиться» становится гораздо проще.

Когда разговор зашёл о будущем, кто-то негромко заметил: «В таком случае в следующий раз можно будет потребовать нечто ещё более ценное». Фраза повисла в воздухе, словно тонкая струйка тёплого пара над чашкой свежесваренного кофе — пахло тревогой, осторожной надеждой и напряжённым ожиданием.

* * *

С той самой поры, как в мир искусственного интеллекта ворвался Старк, коридоры офиса Gooble словно наполнились сухим запахом нервов, перегретых мозгов разработчиков и непрерывного гулкого эха шагов — совещания следовали одно за другим, оставляя за собой тяжёлую усталость. В просторных переговорных комнатах, где воздух казался спертым и плотным, как перед грозой, руководители собирались с утра до позднего вечера.

— Ну что ж… и сегодня… — начал один из них, но фраза оборвалась.

По залу прокатился тонкий дребезжащий звон — смартфоны заговорили разом, будто рой мелких металлических колокольчиков. Экран за экраном вспыхивали холодным голубоватым светом, отражались в стёклах очков, в полировке стола, на напряжённых лицах. Чьи-то пальцы судорожно сжали корпус телефона — гладкий и прохладный на ощупь. Внутри у всех что-то неприятно ёкнуло.

— Генеральный директор… — кто-то не договорил.

— Этот человек вообще когда-нибудь отдыхает? — проскрипел голос с края стола, словно его владелец проглотил горсть песка.

Все взгляды склонились к экранам. Та же страница. Та же аватарка. Тот же источник головной боли. Аккаунт Старка.

— Сегодняшняя погода просто безумная. Кажется, может случиться что угодно.

Тяжёлые выдохи почти синхронно раздались по комнате — воздух дрогнул, будто кто-то приоткрыл окно и впустил прохладный ветер. А затем посыпались недовольные реплики: усталые, злые, пропитанные раздражением.

— У меня скоро будет настоящая фобия от этих его публикаций…

— Он не мог бы запускать свои ракеты в тишине? Зачем ему постоянно вмешиваться и сюда…

Старк был для Gooble как гроза, что нависает над городом — ближе, чем хотелось бы. Его имя звучало с силой удара колокола. Его знали почти с тем же фанатичным восторгом, как когда-то знали Стива Джобса, только Старк не умолкал ни на минуту — его голос звенел из ленты несколько раз в день, словно настойчивый комариный писк возле уха.

— Он ни при каких обстоятельствах не должен втянуть нас в эту историю про борьбу гигантов и стартапов! — почти выкрикнула директор юридического отдела, и этот голос звенел, как туго натянутая струна.

— Стоит нам ошибиться хоть в одном слове — расследования в Европе усилятся! А FTC в США вовсе не отступила — просто пока делает вид, что не видит!

Произнеся три буквы — FTC — она словно открыла дверь в холодный коридор. В воздухе повис запах металла и формальных документов. Федеральная торговая комиссия — ведомство, чьи решения могли раздавить любую компанию, если та разрасталась слишком широко и начинала душить конкуренцию. Штрафы, ограничения, принудительное разделение бизнеса — всё это уже маячило где-то рядом, как тёмная фигура в тумане. И на вершине списка компаний, которые стали «слишком большими», стояла именно Gooble.

— С новой администрацией есть большая вероятность, что они наконец обнажат меч. А если выборы выиграют демократы… — голос оборвался, уступив место молчащему напряжению.

Именно поэтому Gooble так старательно навязывала миру идею «добродетели делиться» — неуклюже, с фальшивой мягкостью, словно улыбаясь сквозь зубную боль. В воздухе витал запах политической необходимости.

— Но… разве передача этого Золотого Пакета не слишком? — робко спросили из глубины стола.

— Сейчас у нас нет выбора. Тихо уступить — самый разумный шаг.

— А не глупо ли усиливать соперника только из-за страха перед лезвием? — прозвучало новое, твёрдое, с оттенком холодного металла в голосе.

— Если мы отдадим даже эти GPU, и Старк действительно нас превзойдёт… что тогда?

В этот момент технический директор — CTO — медленно выпрямился. Его движения были спокойны, уверены, как у человека, который держал в руках инструмент точнее любого клинка. Он покачал головой, и на его лице не было ни тени сомнения.

— Об этом вам не стоит беспокоиться, — произнёс он негромко, но уверенно, словно поставил тяжёлую точку. Его голос был твёрдым и гладким, как полированная сталь, и в нём ощущалась уверенность человека, который знает — техника на их стороне.

Гул кондиционеров в переговорной дрожал у висков, пахло тёплымпластиком мониторов и горьковатым кофе, оставшимся в чашках с потёкшими ободками. В пальцах — гладкий край стола, прохладное стекло, и откуда-то из-под кожи поднималось напряжение, как перед грозой. Слышалось, как клавиши тихо щёлкают, будто кто-то перебирает косточки чёток, а на экранах вспыхивали строки сообщений, холодные и резкие.

— Думаешь, одних GPU достаточно? Оркестрация, распределённые вычисления, скоростные сети, оптимизация конвейеров машинного обучения… На создание всей этой инфраструктуры у Gooble ушли годы — звучало в голове с тяжёлым металлическим привкусом.

Чувствовалось, как под лопатками сжимается узел тревоги: сколько бы усилий ни было брошено Старком, пропасть в инфраструктуре, людях, данных и опыте не затянется быстро — запах долгой работы, тысяч бессонных ночей, накопленной памяти оставался только у Gooble. Понималось это особенно остро — словно ладонью проводилось по шероховатому камню.

— Сколько бы сил ни вложили, нас им не догнать. В такие моменты нужно сохранять ровность дыхания и достоинство, не выставляя лишней обороны — голос технического директора звучал ровно, мягко вибрируя в пространстве, как струна.

И вдруг — резкий звон уведомлений, звонче металла. Телефоны затрещали один за другим, экраны вспыхнули белёсым светом, и в воздухе запахло озоном, как перед ударом молнии. Прокатившиеся по залу ругательства шершаво царапнули слух.

На экране — слова Старка. Жёсткие, прямые, как наждак под пальцами.

— Сердце ИИ — обучение. А для обучения нужны данные… И компания, монополизирующая поиск, монополизирует и эти данные.

Сухость во рту, вкус железа на языке. Стало ясно: речь шла не просто о ресурсах — затребовано было самое нутро системы.

Для ИИ данные — память, опыт, опора для суждений, аромат сотен миллионов жестов и шагов, поведение, привычки, дыхание толпы. Без них даже самый огромный и сложный алгоритм — пустая оболочка, холодная и беззвучная.

Большинство компаний подпитывались разрозненными публичными наборами, соскребали крошки с поверхности сети, как пыль с подоконника. Но у Gooble были другие массивы — отточенные, поведенческие, пахнущие живой реальностью: маршруты, контекст, импульсы, колебания эмоций. Не просто логи — целые пласты многомерной ткани человеческих паттернов.

И теперь Старк бил точно туда.

— Но принадлежит ли эта информация Gooble? Разве не была она собрана при участии общества — и не должна ли принадлежать всем? Можно ли позволить кому-то её монополизировать?

Голоса в переговорной сорвались на отчаянный гул. Воздух стал тяжёлым, как влажный войлок.

— Ни в коем случае! Это не просто переход границы — это подрыв самого фундамента!

— Почему мы должны делиться⁈ В чём наша вина⁈

— Мы корпорация, а не благотворительная контора!

— Если создать такой прецедент — всё закончено. Отдадим один раз, — фраза оборвалась.

Один голос прорезал шум, сухой и твёрдый, как ломкое стекло.

— Придётся отдать. Выбора нет.

Тишина накрыла комнату, словно кто-то погасил свет. Вдох сделал воздух холодным и горьким.

— Это снова из-за FTC? — прозвучало едва слышно.

— Нет. Здесь — проблема куда серьёзнее.

Глухой выдох, тяжёлый, словно из груди вытянули нить.

— Сейчас затронуто не просто понятие данных. В тот момент, когда люди почувствуют, что их поисковые запросы, просмотренные видео, данные о передвижениях использованы для обучения ИИ…

Лицо главы PR побледнело, как бумага. По коже пробежал ледяной мурашечный холод.

— Это станет кошмаром для репутации.

— Именно. Стоит закрепиться такому восприятию — нас увидят как «Большого Брата». А дальше — пути назад нет. Ни объяснения, ни компенсации не спасут.

В переговорной стояла тишина, как в музее ночью. Слышалось только слабое жужжание вентиляции, пахло горячей пластмассой и страхом. Голос юриста прозвучал глухо и безрадостно, словно удар по деревянному столу.

— Чем дольше тянется эта история, тем хуже для нас. Все обвинения лягут на одну сторону — на тех, кто владеет монополией данных. В таких условиях…

Плотно сомкнутые веки, глубокий выдох, и во рту — горечь, как от крепкого чёрного кофе.

— Разделить данные может оказаться более разумным решением.

Тема вокруг данных для обучения ИИ тянулась в воздухе, как стойкий запах озона после грозы — не вспышка на один день, а долгий, липкий шлейф, который ещё не раз всплывёт в будущем. В этом тревожном шуме становилось особенно ясно: незаметно для самих людей их повседневные привычки, их тихие утренние маршруты, тёплые телефонные переписки, следы шагов на карте города собирались и складывались в огромный массив, использовались без осознанного согласия. И из-за этого внутри многих поднималось странное жжение — смесь обиды и предательства, как будто в закрытую комнату без спроса ворвались чужие.

Многие говорили не только о вторжении в частную жизнь — о покушении на саму целостность личности. А если за всем этим стоит Gooble — тогда тревога пахла уже не просто пылью и бумагой, а дымом от заложенной под фундамент мины. Поиск, почта, карты, видеосервисы, календари, документооборот, история перемещений — целый день человека превращался в тонкую стружку данных. И стоило допустить мысль, что всё это может стать сырьём для машинного обучения, как в воображении вспыхивал металлический щелчок взрывателя.

Слишком опасная взрывчатка. И фитиль уже был подожжён — и брошен прямо к ногам Gooble. Ответ последовал стремительно, будто двери в коридоре распахнулись сквозняком. На холодных экранах устройств высветилось сухое, чистое сообщение, пахнущее корпоративной канцелярией:

«Мы используем лишь ту часть информации, на распространение которой пользователи дали согласие, и делаем это исключительно для улучшения качества сервиса.»

Они спешили доказать — всё не самовольно, всё по правилам. Однако — в воздухе только усилился запах бензина у открытого огня.

— Это обернётся против них — прозвучало почти шепотом, но твёрдо.

И правда: разве простое нажатие на кнопку «Согласен» давало безусловное право обращаться с глубоко личными следами так, как удобно корпорации? Сама эта логика шуршала раздражением, как наждачная бумага под пальцами, и только разжигала пламя недоверия.

Вслед за этим появилось ещё одно пояснение:

«Часть данных может использоваться для обучения ИИ, но процесс строго анонимизирован.»

Слово «анонимизация» холодно поблёскивало, как металлическая табличка на двери, но не давало тепла и покоя. Если кто-то переписывает твой дневник и говорит: «Имя убрали — значит, всё в порядке», разве становится легче? Напротив — в груди поднимается горячая волна возмущения.

До этого момента всё шло предсказуемо — шаг за шагом. Но затем последовало заявление, от которого воздух словно стал плотнее.

«Как справедливо отметил господин Старк, даже анонимизированные данные происходят из коллективной человеческой деятельности. Учитывая их общественную природу, неправильно считать их исключительным активом Gooble. Поэтому мы откроем часть массива данных.»

Gooble… собиралась поделиться частью своих данных.

«…Они и правда готовы их раскрыть?»

Предложенный к «разделению» массив был сердцевиной их преимущества, нервом всей системы. Да, это была не полная выдача, а аккуратно отобранная доля, тщательно обработанная и обрезанная по краям, как музейный экспонат под стеклом. Но сам факт — отдать хотя бы кусочек этой асимметричной силы — поражал дерзостью. Смысл их шага становился отчётлив, как рисунок на холодном стекле.

И всё же этот рискованный поворот тоже был вписан в одну из заранее просчитанных ветвей, пусть и с крошечной вероятностью — меньше пяти процентов. И всё равно — неожиданность слегка кольнула, словно холодный воздух коснулся шеи.

— Легко раздают данные… будто сверху смотрят, демонстрируя силу.

Губы Старка тронула сухая, усталая улыбка.

— Отдавая ключевые активы, они словно говорят: для таких маленьких, как мы, это всё равно неугроза.

Поделиться данными — жест сильного. Он лишь подчёркивал, насколько огромный перевес у Gooble, насколько тяжёл их вес на весах.

— Это рушит ту линию, где Давид противостоит Голиафу — та история, на которую так рассчитывали.

В одном углу — громоздкий Голиаф, в другом — юный Давид, сделавший первый шаг к великану. По плану гнев и жёсткость Gooble на требования «делиться» должны были превратить их в образ Технологического Титана, давящего на стартап. Но вместо этого Голиаф не просто отбил камень — он поднял его, сказал: «Этот камень принадлежит всем», и высыпал горсть новых прямо на ладони зрителям.

Сценарий явно соскальзывал с изначальной траектории. И всё же тревоги не возникало. Этот маловероятный поворот был учтён заранее — а значит, в рукаве оставалась ещё одна карта.

«Ничего. Есть ещё ход.»

То, что ситуация была предвидена — означало, что противовес уже лежал наготове, холодный и тяжёлый, словно ключ от следующей двери. Конфликт вокруг данных для обучения ИИ витал в воздухе тяжелым, гулким эхом — как будто где-то неподалёку медленно вибрировал высоковольтный кабель. И было ясно: это не вспышка на один день, а тема, которая будет возвращаться снова и снова, настойчиво, как назойливый запах сырости после дождя.

Люди, сами того не замечая, шаг за шагом оставляли за собой следы повседневности — дыхание жизни, тихие привычки, сокровенные маршруты мыслей и перемещений. Эти следы незаметно собирали, складывали в безликие хранилища, перелистывали, как чужой дневник. От этого внутри возникало липкое ощущение неловкости, досады, предательства. Казалось, что кто-то бесцеремонно сунул руку слишком глубоко — туда, где должна оставаться только тишина и личное пространство. Многие видели в этом не просто вторжение в частную жизнь, а угрозу самой человеческой целостности.

И особенно тревожно становилось, когда шёпотом, почти со свистом ветра между бетонных стен, звучало имя компании, которая словно бы стояла над всей цифровой картой мира — Gooble. Поисковые строки, письма, карты, видео, календари, документы, незримые дорожки истории перемещений — каждый шорох клавиатуры, каждый шаг, каждая мельком задержанная страница могли превратиться в топливо для ИИ. Эта мысль взрывалась в сознании, как бомба с острым металлическим запахом взрывчатки. И я сам, чувствуя сладковато-горький привкус риска на языке, поджёг фитиль и метнул эту бомбу прямо им в руки.

Они, разумеется, не медлили с ответом. Холодные, ровные формулировки зазвучали в публичном пространстве, словно скрипучий голос громкоговорителя в пустом зале: «Мы используем лишь ту часть данных, на обработку которых пользователи дали согласие, и исключительно для улучшения качества сервиса.» Сухо, строго, даже чуть металлически. Они настаивали: никакой самодеятельности, всё в рамках согласия.

Но — это только усиливало огонь негодования. Ведь разве простая галочка «Я согласен» давала моральное право заглядывать в самые нежные уголки личного опыта? Это звучало так, будто кто-то пытался оправдаться словами, которые только сильнее царапали слух.

Потом они добавили ещё одну уверенную ноту: «Часть данных действительно может использоваться для обучения ИИ, однако процесс проходит строгую анонимизацию.» И всё равно тревога не уходила. Представь: копируют твой дневник, осторожно вырывают страницу за страницей, а потом говорят тихим утешающе-холодным голосом: «Но ведь мы не написали твоё имя.» От этого становилось не легче — наоборот, злость внутри будто упиралась в рёбра изнутри.

До этого момента всё укладывалось в предсказуемую картину. Но затем последовало заявление, которое прозвучало неожиданно, словно хлопок двери в тёплой, душной комнате:

— Как отметил господин Старк, даже анонимизированные данные рождаются из коллективной человеческой деятельности. И поскольку они носят общественный характер, было бы несправедливо считать их исключительно активом Gooble. Поэтому мы откроем часть этих данных.

Аж на мгновение задержал дыхание. Они решили поделиться? Отдать кусочек своего сокровищницы? Пусть и не всё — всего лишь тщательно отфильтрованный, приглаженный набор. Но сам факт… Это казалось смелым, почти дерзким жестом. Сразу почувствовал скрытый подтекст — как будто в воздухе пахнуло не только щедростью, но и расчётом.

«Они собираются разделить бомбу», — подумал и хмыкнул. Gooble не просто приняла удар — она аккуратно переложила часть ответственности на других. Если разговор о монополизации данных всплывёт снова, стрелы полетят уже не только в них — все, кто прикоснётся к этим открытым массивам, окажутся как бы рядом, плечом к плечу, соучастниками.

— Не верится, что они выбрали план H, — тихо произнёс Старк, и в его голосе прозвучала усталая, горькая усмешка. Он словно чувствовал на губах вкус холодного металла. — «Раздавая ключевые активы, они будто говорят: стартапам вроде нас всё равно с ними не тягаться.»

Это был ход сильного — уверенного в себе гиганта. Он не рушил дистанцию, он подчёркивал её. Наш образ хрупкого Дэвида напротив огромного Голиафа рассыпался, как сухая глина под ногами. Вместо неоправданной агрессии у великана появлялся жест «щедрости»: мол, «этот камень принадлежит всем». Да ещё и приправленный новыми «гальками».

План явно трещал по швам. Но тревоги не испытывал. Уже когда-то представлял подобный поворот, хоть и считал его маловероятным — меньше пяти процентов. И всё же реальность, коснувшись кожи, оставила прохладный мурашистый след.

— Ничего, — сказал вслух, ощущая лёгкое напряжение в пальцах, словно перед новой партией шахмат. — У нас ещё есть один козырь.

Старк всё-таки не смог до конца спрятать тревогу — она проступала в его голосе тонкой дрожью, словно стекло едва заметно звенело от ветра.

— Но… сработает ли это вообще? — выдохнул он, будто тяжёлый воздух упирался в грудь. — Чувствую, будто пропасть между нами только увеличилась.

Естественно улыбнулся чуть-чуть, почти незаметно, ощущая во рту терпкий металлический привкус напряжения.

— Иногда сильный противник открывает дорогу особой стратегии. Вспомни Спутник.

Слово это словно отзвенело в пространстве, как стальной колокольчик в холодном утреннем воздухе. Спутник — первый в мире искусственный спутник Земли, маленький, блестящий, как шар из отполированного алюминия. Его корпус, пахнущий машинным маслом и тёплым металлом, уносился в тишину космоса, оставляя за собой длинный след мирового удивления.

После войны казалось, что Соединённые Штаты уверенно стоят на вершине науки и технологий — как человек, уверенный в собственной тени. Но вдруг именно Советский Союз запустил в небо эту крошечную серебристую звезду. Америка испытала настоящий удар — сухой, гулкий, как гром среди ясного неба. Они проиграли там, где считали себя непобедимыми.

Из этого шока родилась NASA, в лабораториях запахло озоном, пылью серверов, горячим пластиком проводов и истрёпанными нервами. Потекли бюджеты, закружился вихрь идей, и началась великая космическая гонка — холодное соперничество, звенящее, как струна.

Год за годом страны шагали через невозможное: первое животное на орбите, первые тусклые фотографии лунной поверхности, и наконец — человеческая стопа на мягком сером реголите, издающем тихий сухой хруст. Да, всё это завершилось крахом СССР, но технологии, родившиеся в этом натянутом до скрипа соревновании, были по-настоящему ошеломляющими.

Вот именно такого мгновения и жду. Gooble сильнее — и в этом нет ничего пугающего. Напротив — их мощь превращает один-единственный решающий момент в удар, способный изменить всю игру. Мне нужен всего один Спутник. Один символический толчок, одна точка резонанса.

И ждал его завершения так долго, что ожидание стало похоже на тягучее эхо в груди. И вот недавно Алекс прислал короткое сообщение — сухое, резкое, как щелчок выключателя:

— Мы готовы.

Мой Спутник был закончен.

* * *

Через неделю зал наполнили люди и шум. Воздух был густой, тёплый, пахнул дорогой тканью костюмов, кофе из автоматов и лёгкой пылью аппаратуры. Вокруг гудели голоса журналистов, инвесторов, инженеров и просто любопытных зрителей. Перешёптывания напоминали шорох бумаги, перелистываемой одновременно сотнями рук.

— Как думаешь, что он покажет?

— Это же Старк — вряд ли что-то обыденное…

— Наверное, наконец выкатит тот самый главный проект.

Старк всё это время хранил почти монашеское молчание — ни строчки о технологиях, ни намёка на планы, ни дорожных карт. Секретность висела в воздухе плотным покрывалом, вызывая зудящее ожидание. Он всегда ассоциировался с теми, кто ломает привычные границы — как Tesla, как SpaceZ — с именем, за которым ощущался запах горячего железа и озорного риска.

Когда напряжение достигло предела, Старк спокойно вышел на сцену. Его шаги отдавались в зале мягкими глухими ударами. На экране вспыхнули первые строки:

— Сегодня я хочу представить всего лишь научную работу. Мы подготовили концептуальное доказательство совместно с Next AI.

На экране спокойно проступило название:

«Weighted Attention as Memory Routing»

Одни только слова уже навевали холодное чувство сложности, будто перед глазами открывали не текст, а густую техническую чащу.

— Он серьёзно… научную статью показывает? — прошептал кто-то разочарованно.

Те, кто ожидал яркого шоу или эффектной демонстрации, начали переглядываться, прятать нетерпение и скуку. Но Старк, словно не замечая этого, улыбнулся мягко и уверенно.

— Если вы ждали обычного доклада, забудьте. Сегодня речь пойдёт о сдвиге парадигмы. В этой работе спрятано зерно по-настоящему революционной идеи.

И всё же дальше он не делал ни малейшей попытки упрощать речь. Его слова звучали сухо и научно-точно, как шелест схем и диаграмм:

— Традиционные модели на основе RNN сталкиваются с затуханием памяти при длинных последовательностях. Мы решили проблему, применив механизм внимания. Используя взвешенное внимание, система извлекает ключевую информацию и связывает её с контекстом…

В зале кто-то устало повёл плечами, кто-то задумчиво наклонил голову, а один мужчина на заднем ряду медленно подавил зевок, будто воздух стал слишком плотным.

Но среди настоящих специалистов реакция была другой — их взгляды оживились, пальцы невольно сжались, словно они почувствовали запах новой идеи так же ясно, как запах свежей смазки на новом оборудовании. Они понимали: под сухими формулами скрывалось нечто большее. По залу сначала прокатился еле слышный шёпот, похожий на лёгкое потрескивание электричества в проводах, а затем он взорвался короткими, взволнованными возгласами:

— Это…

— Не может быть…

— Подождите, стойте…!

Те, кто всю жизнь жил внутри индустрии, почувствовали масштаб происходящего мгновенно — почти физически. У кого-то ладони вспотели, кто-то машинально потянулся поправить очки, словно мир перед глазами вдруг стал резче и резче. И только тихо отметил про себя:

«Конечно, они поняли.»

Концепция «Weighted Attention as Memory Routing» (Взвешенное внимание как направление памяти) — это не сухая терминология и не очередная декоративная модификация модели. Это был фундаментальный механизм внимания, тот самый, который впоследствии станет топливом для стремительного, оглушительного рывка GPT-подобных систем. По сути, перед ними лежал катализатор. Турбина для разума машины. Ускоритель эволюции.

«Изначально это должны были представить только в следующем году…» — напомнил себе, чувствуя, как где-то в груди приятно холодит.

И анонсировать это должна была именно Gooble. Но ещё в прошлом году предложил авторам Next AI эту идею — как зерно, спрятанное в ладони, — и попросил их вырастить из неё полноценную научную работу с доказательством концепции. Они терпеливо вынашивали её в лабораториях, где пахло прогретыми мозгами, горячими видеокартами и свежесваренным кофе.

А теперь, пользуясь громогласной трибуной Старка, мы выпустили эту идею в мир — словно вспорхнувшую искру. Когда выступление завершилось, зал словно закипел.

— Как именно работает динамическая маршрутизация памяти?

— Чем вы компенсировали переобучение при взвешивании внимания?

— Какая стратегия оптимизации при повышенной нагрузке на GPU?

Голоса специалистов звучали остро, напряжённо, будто металл об металл. Толпа же, далёкая от технических тонкостей, только растерянно озиралась по сторонам. В их глазах стояло искреннее непонимание: слова текли мимо, как шум дождя по стеклу. Но постепенно что-то начало меняться — они ловили не смысл, а атмосферу. Они видели горящие глаза инженеров. Слышали в их голосах дрожь восторга. Чувствовали, как воздух стал плотнее, как будто пахнул озоном перед грозой.

И им хватило одного простого вывода:

«Это… огромное. Это всё изменит.»

А следом рождалась ещё одна мысль, куда более приземлённая, но обжигающе живая:

«Это принесёт деньги.»

* * *

Новость разлетелась по СМИ, как порыв холодного ветра через открытые двери.

— Старк снова переворачивает индустрию. После электромобилей и космоса — теперь искусственный интеллект.

— Самое поразительное — даже не новизна метода, а резкое снижение потребности в вычислительных ресурсах. То, что раньше упиралось в стоимость инфраструктуры, теперь стало достижимым.

— И главное — технология выложена в открытый доступ. Экосистема ИИ за одну ночь перешла в новую эпоху. Эксперты называют происходящее началом золотой лихорадки. Через полгода рынок стартапов будет не узнать.

Все словно говорили одно и то же, только разными голосами:

— Наступает новая заря.

И это не было преувеличением. Особенно бурной оказалась реакция академической среды. В ведущих университетах, научных институтах, исследовательских центрах лаборатории проснулись мгновенно — компьютеры зажужжали, вентиляторы грели воздух, пахло пылью старых серверных блоков и свежей изоляцией проводов.

Репликации. Анализы архитектуры. Расширенные применения.

Каждый резал структуру под своим углом — скальпелем разума, осторожно, методично — и в итоге неизбежно замирал.

— Это по-настоящему прорывное изобретение. Больше не просто повторение данных. Искусственный интеллект начинает понимать и создавать.

— Глубинное обучение стало по-настоящему глубоким. Это не имитация — это вывод. Это отправная точка. Старк построил не модель — он заложил фундамент новой цивилизации интеллекта.

Кто-то уже ставил его в один ряд с Ньютоном и Эйнштейном. А на одном юмористическом сайте начали продавать футболки с его портретом — грубая ткань, запах дешёвой краски, но люди всё равно разбирали их пачками.

И, разумеется, этот жар быстро докатился до финансовых рынков.

Первыми агрессивно повели себя венчурные фонды. Они вскрывали портфели, как хирурги — аккуратно, но безжалостно, перекраивая структуру под ИИ. Звонили стартапам, писали исследовательским коллективам, выстраивались в цепочку у дверей лабораторий. Началась гонка за правом вложиться первыми.

Страх опоздать, словно ледяной ветер, пробегал по спинам инвесторов. Это и впрямь была золотая лихорадка. Но самое удивительное случилось дальше.

«Shark Capital вкладывает 100 млн в OpenFrame.»

«Maverick Investment вступает в ИИ-гонку… Акман готовится к большому возвращению.»

«Крупнейшие хедж-фонды Уолл-стрит массово идут в искусственный интеллект.»

И самое поразительное заключалось в том, что именно эти осторожные, холодно-расчётливые игроки — те, кто обычно сторонится новорождённых технологий, — теперь шли ва-банк. Быстро. Резко. С тяжёлым, уверенным запахом больших денег.

В мире финансов всё вдруг дрогнуло — как тонкое стекло под кончиками пальцев. Гул биржевых залов напоминал шум прибоя, который накатывает всё ближе: мониторы мерцали мягким холодным светом, в воздухе стоял запах горячего металла и кофе, разлитого в спешке. Казалось, сама земля под ногами начала вибрировать.

Хедж-фонды, обычно осторожные, медлительные, словно старые мастера, привыкшие ждать, когда технология созреет и наберёт ход, неожиданно бросились в омут ранней стадии. Для внешнего мира это выглядело как тайный сигнал: «революция ИИ становится реальностью, она уже тянет к себе будущее за рукав».

Люди шептались в кулуарах конференций, в коридорах со стеклянными стенами, где воздух пах пластиком и полированным деревом: кто-то уверенно говорил, что новые продукты вот-вот прорвутся в жизнь, кто-то тихо замечал, что дело не только в технологиях — дело в доверии к Старку. Как когда-то доверяли тем, кто перевернул автомобильную отрасль и космос, так теперь верили, что его идеи способны перекроить целые индустрии за одну ночь.

Но тут — словно из тени вынырнули неожиданные новости. На экранах один за другим вспыхивали заголовки, шуршали ленты информации, и это шуршание напоминало шелест бумаги в пустой комнате:

«Hailbrook Capital инвестирует 400M в Ossent»

«ReturnBridge Associates делает ставку на расширение инфраструктуры Lumio»

«Консервативные макрофонды заходят в ИИ… но поддерживают Gooble, а не Stark»

Те самые осторожные, холодные головой фонды, что долгие годы обходили новые технологии стороной, вдруг хлынули в мир искусственного интеллекта — и при этом повернули не к Старку, а к его конкуренту, к Gooble.

Рынок зашумел. Споры стали горячими, как воздух в серверной, где гудят стойки, и запах озона висит тяжёлой волной.

Одни управляющие говорили:

— Теперь, когда механизм внимания открыт для всех, дело уже не в идеях — битва идёт за ресурсы. За кластеры видеокарт, за дата-центры, за глобальную сеть, за людей и капитал. А в этом плане Gooble всё ещё — нет, теперь особенно — обладает колоссальным преимуществом.

Мир словно снова оказался на грани новой эпохи. Как в годы безумного интернета конца девяностых, как во времена, когда смартфоны шагнули в ладонь и больше её не покинули — чувствовалось, что ИИ становится центром всего.

И при этом одно место оставалось странно тихим — Gooble.

* * *

В просторном зале совещаний воздух был прохладным и сухим, пах резиной от свежих кабель-каналов и полированным столом. Тяжёлая тишина давила на виски. Только редкий скрип стула и тихое, почти нервное постукивание пальцев о край папки ломали эту паузу.

— Как… это произошло…? — голос прозвучал глухо, будто сорвался с глубины груди.

Руководители Gooble знали про механизм внимания. В их лабораториях эта идея давно вращалась в чертежах и презентациях, ещё в её зыбкой, неоформленной стадии. Она жила где-то на уровне схем и гипотез, пахнущих чернилами маркеров и пылью доски. А тем временем Старк взял ту же идею, словно вынул её из тумана, придал ей плоть и форму — и показал всему миру готовое, работающее чудо.

— Из компании… которой нет и месяца… — прошептал кто-то, и в голосе была не злость, а растерянная боль.

Это ощущалось нереальным, как сон, из которого просыпаешься в темноте, пытаясь понять, где находишься. Они словно превратились в того самого зайца из сказки: уверенные в своей силе, они неторопливо шагали вперёд — а пока отдыхали, их уже обогнали.

— Я чувствую себя этим кроликом, — горько произнёс генеральный директор.

Но технический директор поднял голову и твёрдо сказал:

— Нет. Мы не можем расслабляться. Наш противник — не черепаха.

Скорость была не их привилегией. Старк оказался быстрее — быстрее их же собственной машины. И теперь — у него появились такие же ресурсы: специалисты, мощные кластеры, данные, деньги. Всё то, что раньше казалось неприступной крепостью Gooble.

Самое мучительное было в том, что именно они сами дали ему в руки эти инструменты. Сами протянули ему ключи от арсенала. Тишина снова накрыла зал. Вдохи звучали тяжело, медленно. Каждый жалел об их прежней «щедрости». Тогда это казалось правильным шагом — великодушием сильных. Теперь же ясно: то была чистая высокомерная уверенность, что догнать их всё равно никто не сможет.

Но, очнувшись, они увидели: он уже впереди, и стартовая линия осталась позади. Больше нельзя было медлить. Каждый миг обжигал кожу, как холодный металл. Настало время бежать изо всех сил.

Долгая пауза распалась, и генеральный директор тихо, но жёстко произнёс:

— AlphaGo… Если мы максимально сдвинем сроки — как быстро мы сможем его запустить?

Глава 11

Пока шторм под названием «ИИ» с гулом ветра прокатывался по индустрии, расшатывая привычные устои и заставляя рынки дрожать, я жил другой задачей — тихой, сосредоточенной, с хрупким запахом лабораторных реагентов и холодным блеском металлических столов. Меня занимала охота за странным невидимым переключателем, тем самым «переключателем безумия» при болезни Каслмана.

В тот день вошёл в офис биотехнологической инвестиционной компании. В холле пахло пластиком и свежей электроникой, кондиционер гудел чуть слышно, а от полированных перил тянуло холодом на ладони. Именно сюда ранее передал на расшифровку образец Милo — маленькую каплю материи, в которой будто спрятали целый мир.

— Результаты уже готовы? — мой голос прозвучал тише, чем ожидал, будто сам воздух здесь требовал говорить вполголоса.

Образец лежал в хранилище, за дверями, что закрывались с тяжёлым металлическим шорохом. Казалось, он отдыхает в толще стали, окружённый замками и кодами, и каждая из этих преград звенит напряжением, как туго натянутая струна. Чтобы добраться до истины внутри, нужно было отпереть тысячу невидимых защёлок.

Единственным ключом оставалась Spatial Transcriptomics — тонкая, почти ювелирная технология, позволяющая видеть, как живут и разговаривают между собой гены, не абстрактно, а в пространстве, в ткани, в крошечных клетках, будто смотришь на город сверху и видишь его улицы и перекрёстки.

Ради неё-то и вложился в стартап, помог им приобрести ведущую шведскую компанию, и благодаря этому в лаборатории теперь стоял опытный образец анализатора. Его корпус сиял холодным матовым светом, тихо потрескивали внутри вентиляторы, а от нагретого металла шёл еле заметный запах.

Мы прогнали образец Милo через устройство.

Исследователь, листая плотные распечатки, от которых пахло свежими чернилами и горячей бумагой, сказал:

— Данные получены, но главный сигнал, запускающий патологический путь, пока не локализован. Чтобы его интерпретировать, необходим аналитический каркас, который сможет систематически выделять и классифицировать высокодетализированные молекулярные паттерны.

Голые, первичные данные лежали перед нами — тяжёлые, как неочищенная руда. В них скрывалась жизнь, но она ещё не говорила.

Следующий шаг был очевиден: из тысяч строк нужно было выловить настоящее, значимое, то, что шепчет природа болезни.

Но…

— Требуемая вычислительная мощность пока не достигнута… — звучало это почти как признание в бессилии.

Проблема была в железе.

— Тот GPU с архитектурой Parser, который вам выделил, не справляется? — задумчиво провёл пальцем по прохладному краю стола.

— Именно. Пространственная транскриптомика работает не только с уровнями экспрессии. Важны пространственно-временные взаимодействия генов в тканях. Здесь одновременно требуется обработка изображений и графовые вычисления. На Parser всё упирается в узкие места.

Иными словами — нынешняя технология всё ещё трещала под этой ношей.

Честно говоря, был готов к такому исходу. Разве не ради этого ввязался в войну ИИ? Мы упёрлись в край возможностей, и потому намеревался сдвинуть его дальше, как тяжёлую каменную плиту.

И всё же…

«Просто надеялся, что мы хотя бы зацепимся за слабый след…» — эта мысль холодком скользнула по позвоночнику.

После разговора стало ясно, чего именно нам не хватает.

— На данный момент необходимо обеспечить три вещи, — будто щёлкнул внутри переключатель ясности.

Во-первых, мощный GPU, куда более сильный. В терминах вскрытия сейфа это была грубая сила — необходимость толкнуть тяжёлую дверь, почувствовать в руках холод рукояти и провернуть её с усилием, от которого ломит пальцы.

Во-вторых — GNN. Графовая нейросеть, словно стетоскоп, прижимаемый к массивной металлической стенке. Она должна была слушать нутро этого условного сейфа — ловить вибрации, различать сложные механизмы, хитрые цепочки и замки, спрятанные глубоко внутри. И только услышав, как он дышит, можно было попытаться отпереть его окончательно.

Последним в этом списке инструментов шёл Ignus — аккуратный, почти ювелирный пинцет, созданный для работы там, где любая неосторожность отзывается хрустом микроскопических структур. Он будто поблёскивал в воображении холодным хирургическим металлом, и уже одно это слово рождало ощущение тонкой, нервной точности.

GPU, GNN, Ignus.

Без этих трёх опор невозможно было взломать тот невидимый сейф Милo — тяжёлый, как литая сталь, и такой упрямый, что, казалось, он дышит в темноте лаборатории, медленно впуская и выпуская холодный воздух.

«Ну что ж… начать придётся с самого доступного», — подумал я, чувствуя, как под пальцами скользит гладкая поверхность стола и пахнет озоном от серверных стоек.

* * *

Естественно, выбрал первым ударить по проблеме с GPU.

Причина была простой и абсолютно земной: это было единственное направление, где я мог действовать прямо сейчас. GNN и Ignus пока жили где-то на далёкой карте — и даже не знал, где искать разработчиков, чьи имена растворялись в тишине научных сообществ. Их нужно было выследить, найти среди бесконечных коридоров конференций и гибких графиков исследовательских центров… но это потом.

А пока у меня на руках были карты, которые уже можно было перевернуть.

В тот же день созвал совет директоров Envid. Конференц-зал встретил нас сухим запахом кондиционированного воздуха, мягким шорохом кресел и приглушённым гулом техники за стеной. На столе отражались лампы — жёлтые круги вытягивались в стекле, будто расплывающиеся лужи света.

И не стал тянуть.

— Хочу, чтобы следующая серия, «Bolton», как можно быстрее вошла в производственный цикл.

Тишина разлилась по комнате тяжёлой волной. Кто-то медленно наклонил голову, другой директор едва слышно постукивал ногтем по столу — сухой ритмичный звук сливался с гулом вентиляции.

Через несколько секунд осторожно заговорил генеральный директор — Якоб Ёнг. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась осторожность, как в человеке, который шагает по тонкому льду.

— Архитектура Parser была представлена… меньше двух недель назад.

— Знаю, — проговорил и наклонился вперёд, чувствуя запах свежей полиграфии от распечатанных отчётов. — Но, по моему мнению, новый продукт должен выйти к третьему кварталу этого года.

Я не успел договорить, а их взгляды уже сказали за них куда больше, чем слова. На лицах читалось сдержанное изумление — смесь недоверия и лёгкой тревоги.

Если бы их мысли можно было озвучить, они звучали бы так:

«Он, что, окончательно сошёл с ума?»

И в этом было что-то справедливое. Я сам когда-то объяснял — слишком частые обновления бьют по рынку, ломают динамику, вызывают усталость. А здесь сроки торопили так, будто кто-то тянул время за воротник. Новый продукт только вышел — зачем рваться вперёд? Дороги ещё пахли горячим пластиком, а корпуса устройств всё ещё хранили тепло производственных линий.

Якоб Ёнг переплёл пальцы, и суставы тихо хрустнули в тишине.

— Есть какая-то особая причина так спешить?

После его слов сделал вдох. В воздухе чувствовался запах кофе, давно остывшего в чашках.

— Какая ещё может быть причина для ускорения работы компании, если не выручка? Рынок сейчас разогрет ровно так, как и прогнозировал. Если мы двинемся прямо сейчас — мы выжмем максимум.

Но Якоб не выглядел убеждённым. Его взгляд оставался сосредоточенным и холодным, как гладкая поверхность чёрного стекла, в которой отражались экраны и наше беспокойство.

Вначале прозвучал спокойный, почти выверенный голос Якоба Ёнгa — он говорил медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, и в зале тонко звенела напряжённая тишина.

— Я признаю, спрос есть, — но происходящее сейчас не совпадает с нашими прогнозами. Всё это больше похоже на кратковременную золотую лихорадку, вспыхнувшую после провокации одного смельчака.

В воздухе витал запах кофе и пыли, а где-то под столом глухо гудели серверы. Имя Старака висело в пространстве, как туго натянутая струна. Его работа с механизмом внимания всколыхнула индустрию, но Gooble пока молчала — и со стороны всё выглядело не как война, а как сольное выступление, яркое, но одинокое.

— Да, мы не можем закрывать глаза на текущий ажиотаж, — продолжил он мягко, сплетая пальцы. — Но такие всплески быстро остывают. Нет надёжных доказательств, что спрос сохранится до третьего квартала. Если это всего лишь искра…

Естественно почувствовал, как под кончиками пальцев холод стола становится почти ощутимым.

— Нет. Спрос вырастет, — сказал спокойно, и слова прозвучали жёстче, чем ожидал. — Скоро Gooble и Старк столкнутся лоб в лоб, рынок расколется на два лагеря, и начнётся гонка за ресурсы.

Они не поверили. Это было видно по тому, как кто-то тихо выдохнул, а кто-то отвёл глаза, будто от яркого света. Так и устроен мир: говоришь правду — а в ответ только сомнение.

— Как я уже говорил, — произнёс Якоб, и его голос стал холоднее, — мы действуем, опираясь на факты, а не на предположения. А сейчас фактов о грядущей войне мы не наблюдаем.

Не стал с ним спорить. Вместо этого улыбнулся — легко, почти беззвучно.

— Значит, если принесу вам доказательство войны — ситуация изменится?

Эта фраза будто ударила по залу. Кто-то едва заметно дёрнул плечом, взгляд Якоба Ёнгa на мгновение дрогнул.

Я продолжил тем же ровным тоном:

— Тогда давайте соберём совет через три недели. Вернёмся к этому вопросу.

— Три недели? — в голосе одного из директоров прозвучало искреннее удивление. — Этого недостаточно, чтобы собрать серьёзную доказательную базу.

— Вполне достаточно, — ответил ему уверенно, ощущая, как воздух в комнате стал плотнее, словно перед грозой.

* * *

В это самое время, где-то на другом конце континента, в стерильных коридорах Gooble уже витал запах металла и озона от мощных вычислительных стоек — там готовились к войне. Они не могли позволить себе бросаться в бой вслепую. Gooble всегда била точечно — одним выверенным, математически рассчитанным ударом.

И я знал, каким именно. Матч AlphaGo против Ли Седоля.

Если память меня не подводила, он должен был состояться примерно через месяц. Достаточно было просто дождаться. Но поскольку жил на взятом взаймы времени. Просто не мог сидеть сложа руки и смотреть, как стрелки медленно ползут по циферблату. Значит, Gooble надо было подтолкнуть. Поджечь землю у них под ногами.

И я зажёг спичку. Мы объявили новое событие:

«Демонстрация LLM-модели на основе механизма внимания».

В просторном зале пахло свежим пластиком экранов и мягким теплом прожекторов. Когда Старк вышел на сцену, по публике пробежал едва уловимый шёпот, как шелест бумаги.

— Эта структура называется Transformer Architecture, — его голос мягко разносился под потолком, отражаясь от стен, — а крупномасштабная языковая модель, обученная на ней, называется LLM — Large Language Model.

Теперь он не просто говорил о теории. Он выводил её в мир. И на этот раз он приготовил демонстрацию — живую, осязаемую, как гул от стоящих рядом серверов, как лёгкий запах нагретой электроники и металла, где каждая строчка кода будто дышала новой силой.

Сцена сияла мягким светом софитов, от которых в воздухе витал слабый запах нагретого металла и проводов, а в зале было тихо, словно перед началом грозы. Где-то в глубине аудитории скрипнул стул, и этот звук прозвучал особенно отчётливо на фоне напряжённого ожидания. На сцене стоял Старк, и его голос, уверенный и увесистый, словно шаги по каменному полу, прорезал тишину:

— На первый взгляд это может показаться обычным чат-ботом, но давайте сразу проведём границу. Обычный бот лишь выплёвывает заранее забитые фразы. А эта система думает и рождает собственные ответы. Есть ли среди вас смельчак, готовый испытать её?

Под светом прожекторов на сцену поднялся мужчина — видно, ладони у него слегка вспотели, он осторожно вытер их о штанину, и ткань тихо зашуршала. Старк улыбнулся и мягко сказал, понижая голос:

— Спросите то, что невозможно предусмотреть. Что-то дерзкое, странное, воображаемое. То, ради чего ей придётся по-настоящему думать.

Мужчина замолчал на миг, словно прислушиваясь к собственному дыханию и гулу вентиляции в зале, затем шагнул вперёд и произнёс:

— Объясни, что такое разбитое сердце… холодильнику.

Крикнул-то он крикнул, но в реальности вопрос ввёл оператор. В воздухе разлилось тихое удивление — смешанное с лёгким смешком, с шорохом одежды и перешёптыванием. Вопрос был настолько нелеп, что казался почти осязаемым, как холод стеклянной поверхности дверцы холодильника. Никто и подумать не мог, что подобное можно было подготовить заранее.

И тогда система заговорила. Ну как заговорила, нужно понимать, что голос был вдрызг электронный и подумать, что это человек невозможно было и с закрытыми глазами стоя к нему спиной. Разве что ещё бы и уши заткнуть.

Электронный голос, словно тёплый поток воздуха, пролился на зал:

— Ты никогда не думал о том, что когда дверь холодильника захлопывается и свет внутри гаснет, она может больше не открыться? Вот это и есть боль разбитого сердца. Я старательно выполнял свою работу, но они ушли и не вернулись…

В зале словно вспыхнула искра — кто-то громко рассмеялся, кто-то захлопал в ладони, и гул оваций прокатился волной, перекрывая даже гудение кондиционеров. Люди чувствовали, как по коже пробегает лёгкая дрожь — потому что в этих словах звучало что-то неожиданно человеческое.

До этого момента все считали подобные системы холодными и механическими, как металлические шкафы серверных, где пахнет пластиком и озоном. Но сейчас перед ними было нечто иное — живое, творческое, словно понимающее боль и тоску. Да, вначале ещё меньше понимали, что это такое.

Ответ не просто передал информацию — он отзывался внутри, мягко и больно, будто прикосновение к свежему шраму. Некоторые в полголоса даже заметили, что эта машина превосходит человеческое воображение. И надо сказать, были правы. У некоторых с воображением так плохо, что даже этот прототип мог показаться Пушкиным на их фоне.

Когда зал ещё не успел отойти от впечатления, Старк снова поднял голос, и он прозвучал ярко, почти победно:

— Вот она — бесконечная мощь языковых моделей! Они не просто копируют речь человека. Они чувствуют контекст, улавливают настроение испособны воспроизвести сам процесс мышления. Это — революция!

Короче, ездить по ушам он умел, а значит и продавать идею. Он на миг опустил взгляд, и в его интонации появилась тень сожаления, словно мягкий ветер прошёлся по сухим осенним листьям:

— Долгое время развитие искусственного интеллекта было замкнуто внутри старого каркаса усиленного обучения. Оно отвечало жёстко, шаблонно, ограниченно — как организм, запертый в лабораторной колбе. Но теперь всё иначе.

Он стиснул кулак, и свет от прожектора заиграл на его очках.

— Мы идём туда, где усиленное обучение никогда не сможет ступить. Мы движемся к грани, за которой ИИ действительно начинает мыслить как человек.

Все прекрасно понимали, почему он так резко противопоставлял два подхода. Ведь компания Gooble годами вкладывала силы именно в системы на основе усиленного обучения. А теперь, этим выступлением, Старк будто произнёс приговор прошлой эпохе и объявил новую.

Момент с «объяснением для холодильника» разлетелся молнией — шуршание новостных лент, вспышки камер, звон уведомлений на телефонах. Тема вышла далеко за пределы технического мира и деловых кругов — она проникла в дома, кафе, университетские аудитории, где пахло кофе и свежей бумагой.

«Теперь Gooble придётся поторопиться», — думал довольно, ощущая, как в груди разгорается тихое ожидание.

Если так пойдёт и дальше, усиленное обучение начнут считать устаревшим, отжившим. А значит, Gooble нужно было срочно доказать обратное. Им требовалось событие — громкое, как удар колокола среди ночи. И вскоре моё предчувствие оправдалось. Через несколько дней Gooble выпустила новость, которая прокатилась по миру, как порыв холодного ветра по открытому полю:

«Gooble объявляет о поединке AlphaGo… ожидание матча века!»

* * *

Тем временем в верхних эшелонах Gooble царило напряжение — плотное, тяжёлое, как воздух перед грозой. В коридорах пахло свежесваренным кофе и озоном от работающих серверов, а по стеклянным перегородкам скользили отражения встревоженных лиц. Причиной смятения стало одно событие: Старк внезапно выпустил в открытый доступ ту самую модель, что блистала в «демонстрации с холодильником».

Она носила имя «MindChat». На экране вспыхнуло уведомление — мягкий свет голубого фона отражался в глазах сотрудников, а текст выглядел почти извиняющимся:

— Инфраструктура пока не готова к полноценному запуску, поэтому рассматривайте это как пробный опыт. Кроме того, из-за колоссальных затрат вычислительных ресурсов на каждый запрос, мы вынуждены сделать сервис платным. Надеемся на ваше понимание.

Пять долларов за один вопрос. И даже при ограничении — не больше одного вопроса в день — поток пользователей не иссякал ни на секунду. Социальные сети наполнились скриншотами, пересказами, восторженными комментариями. Ленты новостей шумели, как городская площадь в ветреный день.

Каждый новый ответ MindChat разлетался мгновенно.

«Напиши мне текст расставания.»

На секунду казалось, будто экран стал холоднее, словно от него веяло металлическим дыханием серверной.

И модель отвечала:

«Мы перегреваемся уже от самого запуска. Мы пытались оптимизировать друг друга, устанавливали патчи стабильности, но в итоге оказались несовместимыми системами. В какой-то момент мы перестали обновляться и делать резервные копии. Давай просто выйдем из системы здесь.»

В комментариях заклокотала живописная буря эмоций — смех, лёгкая боль, самоирония:

«Холодильник был типа F, а вот это точно T…»

«Мой процессор за это время успел намертво завис»

«Надо было добавить вначале „Для человека“… вина пользователя»

«Неплохо? Сохранил. Когда-нибудь пригодится.»

«Меня только что бросила языковая модель, и странно… отпустить не получается.»

Другой пользователь спросил:

«Почему люди не отвечают на мои сообщения?»

Ответ появился мгновенно, как короткая вспышка:

«Потому что ты задаёшь вопросы вроде этого.»

Комментарии хрустнули, словно стекло под каблуком:

«Вот это удар в одно касание.»

«Как будто перемотка лучших провалов из моей переписки.»

«Такое разрушение эго следует запретить законом.»

«Режет, как лазерная хирургия — но теперь вижу яснее.»

Каждая реплика MindChat становилась мемом, эхом, отражением — она просачивалась в разговоры в кафе, в шум вагонов метро, в студенческие коридоры с запахом бумаги и теплого пластика. И очень скоро это перестало быть просто технологией. Это стало культурным явлением.

Для Gooble это было бесспорным сигналом тревоги.

«Если так и дальше… они станут символом.»

А символы имели значение. Иногда куда большее, чем сухие показатели производительности. Люди прежде запоминают образ, вкус момента, звук восторженного смеха в зале, чем технические спецификации.

Кто первым запечатлевается в коллективной памяти — тот и становится «оригиналом». Все, кто приходит позже, вынуждены бороться с тягучей тенью ярлыка «подражателя».

Gooble чувствовала горечь несправедливости.

«Они только вошли на рынок, а уже…»

Они ведь были первыми, у них было технологическое преимущество. Но самый яркий, почти легендарный момент достался Старку– и мир это запомнил. Это была ошибка — результат беспечной уверенности.

Gooble сочла невозможным, чтобы такая молодая команда смогла так быстро захватить символическое пространство. Они недооценили их — и за это поплатились.

Но у этой невозможности была причина.

«Это всё-таки Next AI…»

Компания, основанная всего год назад, но уже собравшая вокруг себя лучшие умы. С финансовой поддержкой Сергея Платонова она выросла в грозную силу — угрозу номер один для Gooble.

Но их успокаивала надпись «некоммерческий проект».

«И кто бы мог подумать, что они встанут на сторону Старка…»

По факту нынешняя языковая модель была целиком разработкой Next AI. Формально — «совместная работа». На деле же Старк просто получил их технологию и вынес её на сцену, под яркий свет прожекторов и всплеск аплодисментов.

Gooble не ожидала такого союза. И потому удар оказался особенно болезненным. Но терпеть дальнейшие потери они не могли.

— Что с AlphaGo? Даже с сокращёнными сроками у нас не должно быть ни единой ошибки.

— Проблем нет.

Гул серверов звучал, как далёкий прибой, а в душе у каждого присутствующего зрела твёрдая, почти ледяная решимость — время ответного хода приближалось.

Тишина, пропитанная напряжением, стояла в штаб-квартире Gooble, словно перед грозой, когда воздух пахнет пылью, нагретым пластиком серверных корпусов и свежесваренным кофе из автоматов в коридоре. Их тайное оружие — AlphaGo — должно было наконец выйти на арену мира. Наступал момент, когда нужно было доказать, что холодный расчёт машин может превзойти горячее человеческое вдохновение.

* * *

Через несколько дней наступило утро матча — то самое, которого ждали, затаив дыхание. Город просыпался медленно: влажный воздух пах асфальтом и весенним ветром, а над площадью перед зданием пресс-центра шумела толпа, словно море перед штормом. Gooble заранее дала объяснение, обрамляя предстоящий поединок словами, в которых гулко звучала претензия на научную объективность:

«Это эксперимент, призванный показать, что сильнее — обучение человека под руководством наставников или искусственный интеллект, закалённый в огне самообучения и многократных проб.»

Обучение с разметкой против обучения с подкреплением. Чтобы люди почувствовали смысл, а не утонули в академической терминологии, сравнение подали просто — через запах кухни и звук ножа по разделочной доске.

— Человек учится по заранее приготовленным данным. Это как готовить по рецепту — в книге уже прописаны ингредиенты, масса, время, шаги, и даже тот, кто едва держал нож, сможет приготовить сносное блюдо, если будет следовать инструкции.

— А AlphaGo живёт иначе. Представьте, что вам дали продукты без названия блюда и без подсказок. Вы смешиваете, пробуете, ошибаетесь, начинаете заново… пока не находите вкус, который ближе всего к совершенству.

Один повар — с рецептом и аккуратными пометками на полях, другой — экспериментирует наощупь, полагаясь только на бесконечное количество попыток. Кто приготовит лучше?

Матч в Сеуле превратился в событие планетарного масштаба: студии пахли горячими софитами, в залах стоял лёгкий гул электроники и дыхания зрителей. Люди по всему миру смотрели экраны, в которых отражались их сомнения и надежды. Большинство было уверено: человек победит.

— Ну конечно будет человек. Го — это интуиция, прозрение, дыхание доски.

— Машина не способна чувствовать расстановку. Возможностей слишком много…

— Хотя… после той истории с холодильником я всё же любопытствую.

Но очень скоро по рядам прокатился холодок. Неожиданно для всех игрок мирового уровня проиграл первую партию. Затем вторую. А в третьей произошло нечто, отчего у комментаторов задрожали голоса.

— Подождите… что это вообще за ход?

Камера приблизила доску. Белый камень лёг туда, где никто не ожидал увидеть смысл — в пустынном месте, где воздух словно дрожал от абсурдности решения.

— Это ошибка, да?

— Иначе объяснить невозможно.

Комментаторы растерянно перешёптывались, зрители тихо шуршали одеждой в креслах. Даже игрок напротив сдержанно приподнял брови — движение едва заметное, но тяжёлое, как вздох. Прошли десятки ходов.

И вдруг стало ясно: вся партия медленно складывалась вокруг того странного камня. Он оказался опорной точкой, тихой осью, на которой повернулась судьба матча.

— Это… не ошибка! Вся текущая позиция выросла из того хода!

Голос комментатора сорвался, словно струна. AlphaGo видела будущее партии заранее и проложила тропу, которую человеческий взгляд просто не решился бы заметить.

— Мы, люди, полагаемся на прошлый опыт и отбрасываем редкие варианты. Мы словно не умеем готовить из редких ингредиентов.

— А AlphaGo готовит из всего!

— Её набор возможных решений намного шире. Она видит то, чего мы даже не мыслим.

В этой вселенной правил машина имела подавляющее преимущество. Она практиковала тысячи стратегий — рецептов, которые человечество даже не успело придумать. Сможет ли человек противостоять такому противнику?

И всё же игрок не сдался. В следующей партии он совершил почти безрассудный шаг — поставил камень в самое сердце вражеской территории, когда его собственные позиции ещё дышали по краю. На первый взгляд — безумие. Но именно этот дерзкий, почти отчаянный ход и стал ключом к победе.

— Он выиграл! Он вырвал у AlphaGo одну партию — человек доказал свою силу!

— Такой ход может сделать только человек! AlphaGo бы его отбросила — вероятность успеха была всего 0,0007%, а люди не боятся невозможного. Они бросаются в него — и иногда побеждают!

Машина не делает шагов туда, где почти нет шансов. Человек — делает. И иногда превращает чудо в реальность.

Эта партия стала для человечества вдохом облегчения — словно окно приоткрыли в душной комнате. Но дыхание тепла быстро рассеялось. Финальный счёт — 4−1 в пользу AlphaGo.

И в мире постепенно стало зреть странное ощущение: лёгкий холод на затылке, предчувствие того, что внутри этих спокойных вычислительных узоров скрывается сила, к которой никто ещё не готов.

В тот день воздух в newsroom пах остывшим кофе и горячим пластиком серверов, тихо гудевших где-то за тонкими перегородками. Мониторы мерцали холодным светом, и среди этого электрического шороха заголовки вспыхивали один за другим, будто сигнальные огни: «Эра человека подошла к концу!», «Трепещите, существа из плоти». Люди читали и невольно сглатывали — во рту появлялся вкус металла, как перед грозой.

Кто-то шутливо писал: «Мой тостер утром спросил, насколько хорошо прожарить тост. Кажется, он прощупывает мои слабости». А поисковики захлебывались запросами — от сухого «что такое Го» до нервного «как пережить восстание роботов». Смешок, звучащий в подсознании, быстро растворялся, уступая место липкому чувству тревоги.

Залитыми светом студиями прокатывался звонкий голос дикторов, обволакивая зрителей: «Рассвет эпохи обучения с подкреплением! Что осталось людям?». Даже бумага в руках редакторов шуршала тревожнее обычного, и этот звук царапал слух.

Gooble вновь поднялась на символическую высоту — удар от AlphaGo оказался мощнее прежнего, словно по нервам прошлись натянутой струной. Тени на стенах казались длиннее, а разговоры — тише. Те, кто раньше с любопытством наблюдал за тем, как машины подражают человеку, теперь сидели с ледяными ладонями, ощущая, будто холодный воздух тянется по позвоночнику. И когда ИИ сокрушил чемпиона мира по игре Го, потрясение обрушилось на людей тяжёлой волной, от которой звенело в ушах.

Но для Gooble этого оказалось мало. На пресс-конференции пахло свежей тканью костюмов и чуть сладковатым ароматом полированной мебели; микрофоны потрескивали, а журналисты переглядывались. На вопрос о том, связаны ли проекты Transformer и LLM у конкурентов, представитель Gooble отчеканил, словно металл ударился о металл:

— Нет. AlphaGo принципиально отличается от LLM наподобие MindChat. LLM — это модели, которые сжимают и предсказывают текстовые шаблоны. AlphaGo же — система обучения с подкреплением, взаимодействующая с окружающей средой и познающая мир через попытки и ошибки.

Он говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась внутренняя упругость, как у натянутой струны. Линия была проведена жёстко и ясно: одно — всего лишь поток гладких фраз, другое — подлинное мышление, растущее через столкновение с реальностью.

— LLM создают правдоподобные предложения, — продолжал он, — они выбирают самое вероятное слово. У них нет целей, нет суждений — только предсказание.

А затем почти с теплом провёл контраст:

— RL живёт в целевой среде, оттачивает стратегии и непрерывно меняется, стремясь к награде.

Внутри этого уверенного голоса сквозила тихая, скрытая улыбка — как будто где-то глубоко мелькнула мысль: «Вот теперь тот самый Старак зашевелится…». Но реальность оказалась совсем иной.

В другой комнате, где пахло деревянной мебелью и старой бумагой, телевизор мягко потрескивал, освещая тёплым светом фигурки на шахматной доске. Сергей Платонов сидел перед экраном, едва заметно улыбаясь. Его пальцы гладили прохладные шахматные фигуры, и от тонкой гладкости пластика по коже пробегал тихий, приятный холодок. Он напевал что-то едва слышно, будто сквозь дыхание, и, двигая фигуру, прошептал: «Ну вот… начинается».

Его планом была война — война интеллектов, и теперь она вступала во второе действие. В воздухе ощущалась тяжёлая плотность ожидания, как перед грозовым разрядом. Первый этап — война слов — разворачивался сам собой, без его участия. Не требовалось даже вмешиваться: слова уже летели, как искры.

После колких заявлений Gooble Старк не стал ждать камер и формальностей — его сообщение вспыхнуло в сети мгновенно, как яркая вспышка на чёрном небе:

— Слышал, вы выиграли настольную игру. Поздравляю.

Он нарочно свёл триумф к безобидной доске с чёрными и белыми камнями — и продолжил, холодно и остро:

— AlphaGo существовала в идеально определённой среде — на доске Го. В мире с чёткими правилами. Но реальность не такова. Мир людей — без правил, с противоречивыми целями и без правильных ответов. Настоящий ИИ должен понимать контекст, улавливать намерения, чувствовать эмоции, понимать людей. Этим занимаются LLM, а не RL.

Фразы звучали как удары по стеклу:

— Если вы хотите стать чемпионом по настольным играм — да, берите RL. Но если вам нужен ИИ для реальной жизни — ответом остаются LLM.

Ответ Gooble не заставил себя ждать. Их слова, сухие и звенящие, будто тонкий лёд, обрушились следом:

— Мы тоже считаем, что ИИ должен понимать человека. Но подражание эмоциям — не понимание реальности.

Они говорили о правдоподобной речи, о том, как LLM сочиняют убедительные, но ложные утверждения, и холодным термином «галлюцинации» обозначили слабое место противника. Это был удар в болезненное место Старкских моделей — в то самое, о чём шептались давным-давно. Но Сергей Платонов лишь мягко улыбнулся. В комнате по-прежнему пахло деревом, шахматные фигуры тихо постукивали друг о друга, а в его груди разливалось тёплое чувство предчувствия. Ведь он знал: настоящая битва ещё только начиналась.

В тот миг сама ткань противостояния словно поменяла плотность — воздух стал вязким, пахнущим нагретым пластиком серверных стоек и сухим озоном, как перед грозой. Слова перестали работать, они рассыпались на поверхности дискуссий, как стеклянные осколки, и стало ясно: когда разговоры упираются в тупик, рано или поздно кто-то делает первый рывок, будто сжимает кулак и прорывает тонкую оболочку тишины. И этот момент настал.

Гул социальных сетей будто усилился — пальцы по клавиатуре отбивали нервный ритм, экраны вспыхивали сообщениями, а в воздухе висел терпкий запах кофе и напряжения. Старк ударил в ответ, почти насмешливо, но с металлической прохладой в словах:

— Да, LLM порой ошибаются. Но не рановато ли хоронить их только из-за этого, когда с момента релиза прошло едва ли сто дней? Особенно на фоне тех, кто много лет трудился ради победы… в настольной игре?

Но даже он понимал — одной иронией тут не отделаться. Его следующая реплика стала суше, резче, серьёзнее, словно голос перешёл на нижний регистр:

— Проблема галлюцинаций решаема. Больше данных, тщательнее фильтрация, крепче архитектура обучения — это вопрос масштаба и времени.

И вот настал миг действий. Слова вдруг обрели вес, как металлические пластины, и Старк сделал ход, который пахнул холодной сталью стратегического расчёта:

— И чтобы достичь этого масштаба, мы решились на смелый шаг. Мы выходим в партнёрство с… AWSS.

Война любит союзников. А уж лучший союзник на поле боя — тот, кто сам давно стоит напротив твоего врага. AWSS подходила идеально: гигант облачных вычислений, прямой соперник Gooble в инфраструктуре.

— Мы будем использовать глобальные GPU-мощности AWSS для обучения моделей в невиданном масштабе. Это резко снизит количество ошибок. Совместив это с мировой инфраструктурой AWSS, мы поднимем практичность LLM и зададим новый стандарт облачных AI-сервисов…

Запах расплавленного кремния будто витал в этих строках. Ход был не просто дерзким — он снимал главный камень с ноги Старака. Его слабым местом всегда была инфраструктура, тяжёлая, шумная, пахнущая пылью серверных залов и горячим металлом блоков питания. Теперь же, заключив союз, он не просто получил устойчивые вычислительные ресурсы — вместе с ними пришла широкая сеть корпоративных клиентов AWSS, огромная экосистема, гулкая, словно гигантский механический улей.

Это был удар стратегический — глубокий, выверенный. А ещё и психологический: союз с главным противником Gooble почти звенел злорадством.

Но на этом Старк не остановился. Заголовки новостных лент вспыхнули, как прожекторы:

— Старак заключает крупную сделку на поставку HBM следующего поколения с HyNixon.

В воздухе отрасли будто разнёсся запах раскалённого кремния и фабричных смазок: он подписал долгосрочный контракт на высокоскоростную память — не просто на текущие партии, а с правами на будущие линейки. Для новичка это звучало почти неправдоподобно. Такие соглашения обычно доставались тяжеловесам — Intil, Envid, Gooble. Но Старк сумел зайти в этот закрытый круг, опираясь на крепкие финансы и цепочки поставок, выстроенные ещё в прежних проектах вроде Teslan.

И всё же у сделки был побочный эффект — ощутимый, как удар по рельсу. Производство HBM всегда было малосерийным, сосредоточенным у нескольких поставщиков. Рынок, начиная с 2016 года, жил в состоянии хронической нехватки высокопроизводительной памяти, а этот упреждающий манёвр только усиливал разбалансировку. Когда крупный игрок скупает львиную долю поставок, результат очевиден: цены ползут вверх, нехватка расползается волнами по всей индустрии.

Заголовки стали тяжёлыми, тревожными:

— Sonia откладывает запуск консоли MSS… проблемы с поставками памяти неизбежны.

— Syscon и другие серверные производители вступают в ожесточённую борьбу за HBM.

В кулуарах инженеры говорили вполголоса, и в этих шёпотах был привкус горечи: одна единственная компания сместила дорожную карту целой отрасли.

И память — была ещё не предел. Главным ресурсом новой войны было другое — GPUs.

«Старак монополизирует GPU? Отрасль на взводе из-за всплеска спроса на вычислительную мощность».

«Гигантский заказ в первую же неделю после релиза… Старак делает первый выстрел в войне ИИ».

Складские помещения пустели, по серверным эхом отскакивали шаги логистических команд. И, конечно, Gooble не могла остаться в стороне — им тоже нужны были эти тяжёлые, холодные платы, пахнущие металлом и флюсом.

«Битва за вычислительные мощности накаляется… Gooble размещает предзаказы на десятки тысяч GPU».

«Gooble отстаёт в заказах по архитектуре Parser и лихорадочно укрепляет инфраструктуру».

Так началась полномасштабная ресурсная гонка — гулкая, как заводской цех на пределе мощности. И как раз в этот период пришло сообщение — сухое, официальное, но от него почему-то стало прохладнее в комнате:

«Совет директоров собирается в понедельник».

Уведомление от совета Envid мигало на экране. Даже сверился с календарём, чувствуя, как тихо потрескивает корпус ноутбука под ладонью.

«Рановато…», — проскользнула мысль.

Не прошло и трёх недель с того дня, как обозначил свои сроки.

Глава 12

За три долгие недели в зале совета директоров Envid воздух словно пропитался тревогой — тяжелой, густой, с нотками холодного металла кондиционеров и едва уловимым запахом бумаги старых отчётов. С тех самых пор, как Сергей Платонов спокойно, почти буднично предупредил об «усилении войны», члены совета жили в состоянии странного, липкого напряжения: каждый новый день приносил новости, напоминавшие гул далёкой грозы.

Сначала всё выглядело безобидно — на экранах вспыхивали заголовки в духе «LLM Старка… не начинает ли шататься экосистема Gooble?». Многие тогда лишь тихо переглянулись, кто-то хмыкнул, поправляя очки, кто-то постукивал ногтем по столешнице. В головах звучала одна и та же мысль: «Ну конечно… Сергей Платонов заранее знал». Это казалось всего лишь признаком хорошей осведомлённости — не более.

Потом на рынок уверенно шагнул AlphaGo от Gooble, и строки в новостях заполнились восторженными комментариями об «искусственном интеллекте, способном превзойти человека». Члены совета слушали, ощущая, как в помещении теплеет от работающих проекторов и как тихо шелестят костюмы при каждом повороте кресла. Они понимали — Gooble обязана ответить резко. Это была обычная рыночная возня, привычная, как глухое гудение серверных залов.

Но вскоре воздух изменился.

В новостных лентах замелькали сообщения, от которых пальцы сами сильнее сжимали папки: «Старк заключает партнёрство с AWSS — война за облачные ресурсы выходит на новый уровень». «Старк подписывает многомиллиардный контракт на HBM с Hynixen — над рынком памяти сгущаются тучи». В словах сквозили холодные искры смелости. Старк начал сотрудничать с конкурентами Gooble и за считаные дни сгрёб огромные объёмы памяти, будто запасаясь на зиму.

«Это как-то… чересчур энергично?» — кто-то тогда пробормотал, чувствуя сухость во рту и неприятную тяжесть в груди.

Но всё стало ешё страннее.

Цифры прыгнули вверх, как ртуть в перегретом термометре: «Складские HBM исчерпаны — рост цен на 37% за две недели». «Производители меняют графики — кризис памяти становится реальностью». Рынок начал дрожать, словно металл под нагрузкой.

И тут огонь перебросился дальше.

«Старк и Gooble выкупают все Parser GPU — цепочка поставок рушится». «Малые AI-компании останавливают обучение — облачные GPU исчезли». «Б/у видеокарты продаются вдвое дороже — рынок переполнен спекуляцией».

Новости разлетались, как сухие листья под шквальным ветром. В воображении всё отчётливее слышался звон пустых складов, запах нагретой пыли и напряжённый треск перегруженных серверов.

То, что сперва казалось обычным витком конкурентной борьбы, внезапно превратилось в настоящий пожар — словно кто-то брызнул на угли бензином.

А Envid стояла прямо в самом его центре.

Обе стороны — и Старк, и Gooble — давили на компанию, требуя ускорить выпуск следующего поколения GPU. В зале совета кто-то нервно тер виски, чувствуя, как возвращаются старые мигрени, как волосы у висков будто ещё сильнее редеют от стресса.

— Как всё вообще смогло так быстро вырасти в такой хаос?..

Ещё недавно эти встречи были ленивыми и мягкими — формальными, размеренными, как тихий шорох бумаги под лампами. Раз в квартал генеральный приносил отчёт, звучал пара лёгких вопросов — и всё. Большинство присутствующих сидели в креслах ровно потому, что умели прекрасно не принимать решений, плыть по течению, не трогая глубину.

Но теперь зал совета превратился в нервный штаб.

Каждый шаг — с последствиями, каждое слово — с весом. В воздухе стоял запах напряжённой тишины и едва слышимого гула проекторов. Многие ловили себя на мысли: «Когда всё это превратилось в кошмар?»

И каждый раз, разматывая цепочку событий до начала, они натыкались на одну фигуру. Ту самую причину, от которой у них будто заново начинала болеть голова.

Грохот. Дверь резко распахнулась, и в зал вошёл Сергей Платонов.

Его шаги звучали уверенно, мягко пружиня в ковре, а на губах светилась лёгкая, почти озорная улыбка. Он выглядел так, словно входил не в комнату кризиса, а на долгожданный праздник.

— Вы собрались раньше, чем ожидал. Даже трёх недель не прошло, — сказал он, голос его звучал тёпло, почти напевно, будто он наслаждался самой атмосферой этого хаоса.

Казалось, кризис приносил ему искреннее удовольствие.

— Я слышал, и Старк, и Gooble требуют Bolt-on. Тогда, может, просто стоит отдать его им?

Ещё совсем недавно именно он, не моргнув, настаивал на досрочном выпуске Bolt-on — и теперь его слова звучали как будто мягко, но уверенно толкая совет дальше в самую гущу надвигающейся бури. А тем временем в душном зале совета директоров пахло свежемолотым кофе и тонкой пылью от тяжёлых папок, которые скользили по полированному столу, оставляя едва слышный шелест. Кондиционер гудел где-то под потолком, и этот ровный звук только подчёркивал напряжение, стянувшее пространство, как струну. На лицах членов совета застыло неуверенное молчание, но один человек — Сергей Платонов — сиял неожиданно тёплой, почти весёлой улыбкой, словно вокруг не назревала буря, а начиналась долгожданная весна.

И именно эта чрезмерная лёгкость в его взгляде царапнула внутренний покой присутствующих. Где-то глубоко внутри возникло тревожное чувство: «А вдруг всё это происходит именно так, как он задумал…?» Память услужливо подняла из глубины прошлые эпизоды, в которых Сергей вмешивался решительно и внезапно — и ни один из них нельзя было назвать «рациональным» в привычном смысле. Каждый раз события накатывали, как грозовая туча с запахом сырой земли и озона, и разворачивались по его невидимому сценарию.

Повисла тяжёлая пауза, будто воздух стал гуще и прохладнее. Затем председатель негромко откашлялся, и его голос, сухой и собранный, прорезал тишину:

— Начнём. Повестка только одна. Сразу две компании — Старка и Губл — требуют, чтобы поставки Bolt-on начались в третьем квартале.

Bolt-on — их новый графический процессор — почти созрел для массового производства: в лабораториях ещё пахло нагретым металлом и озоном от работающих стендов, на платах дрожали крошечные элементы, а инженеры осторожно касались их в перчатках, чувствуя едва уловимую вибрацию будущего. Но выпуск намеренно откладывали: старая архитектура Parser всё ещё уверенно держалась на рынке и приносила стабильную прибыль. Слишком ранний шаг означал бы укусить самих себя за руку — самопожирание, от которого в отчётах появлялся холодок цифр.

Однако теперь клиенты давили — мягко по форме, жёстко по сути. «Предварительный запрос» пах угрозой так же явно, как гроза перед дождём: если Bolt-on не выйдет к концу года, они уйдут к другим поставщикам. По комнате прокатились обрывистые реплики — осторожные, безответственные, словно каждый говорил, не касаясь сути. Одни видели риск потерять Parser, другие — страшились утечки ключевых партнёров.

И всё же голос Якоба Ёнга прозвучал твёрдо и тяжело, как шаг по мрамору:

— Мы придерживаемся изначального графика. Никто другой не сможет выпустить продукт уровня Bolt-on в такие сроки. В конце концов они вернутся — им придётся подстроиться под нас.

В его интонации чувствовалась уверенность и ледяная логика больших чисел. Кто-то робко заметил:

— А если обе компании всё-таки уйдут? — но это был не столько вопрос, сколько заранее подготовленный щит, которым удобно прикрываться потом.

И тут Сергей Платонов, до этого сидевший тихо, как хищная кошка перед прыжком, медленно поднял взгляд и мягко, но отчётливо сказал:

— Мне кажется, это не слишком мудрое решение.

Слова его прозвучали ровно, без нажима, но в них ощущался скрытый жар. Он говорил о войне — не метафорической, а живой, шумной, пахнущей перегретыми серверами, горячим пластиком и напряжением кабелей, которые гудят под нагрузкой. Там, где каждая секунда решает, никто не станет ждать из–за узкого горлышка. Тот, у кого больше денег и отчаянья, найдёт обходной путь — вложится в конкурентов, поднимет их, ускорит их, как ветер раздувает искру.

— Наши конкуренты слишком отстают, — возразили ему.

— С достаточным финансированием они догонят быстро, — ответил он спокойно, и в его голосе шуршанием прошла уверенность.

— Нет доказательств, что ради пары месяцев они пойдут на такие траты…

— Пока нет доказательств, — перебил он мягко и улыбнулся так, будто чувствовал на губах вкус будущей победы.

— Сколько из сказанного мной когда-либо имело доказательства с самого начала? И всё же каждый раз всё происходило именно так.

Он замолчал на мгновение, и в тишине отчётливо слышно стало, как часы на стене размеренно отстукивают секунды, будто отсчитывают время до чего-то неизбежного.

— Эта война будет только нарастать, — сказал он тихо, но твёрдо. — Если вам нужна наглядная картина, дайте мне неделю-другую…

И в этом спокойствии, в этой избыточной уверенности было что-то настораживающее — словно он говорил не о том, что увидит, а о том, что сам способен заставить случиться.

В тот миг, когда в зале ещё слышалось тяжёлое дыхание кондиционера и слабый запах полированного дерева смешивался с ароматом бумаги и кофе, кто-то из членов совета вдруг вспомнил тихо брошенную фразу Сергея Платонова на прошлом заседании: «Увидимся через три недели». И память, как скрип дверной петли, отозвалась вопросом: а какими оказались эти три недели? Вспышки новостей, гул серверных стоек, горячий воздух от перегруженных дата-центров — стремительное наращивание напряжения между Старком и Губл, похожее на пожар, который кто-то умело подбрасывает сухими ветками.

«Неужели… он действительно мог всё это запустить?» — эта мысль прокатилась по залу, как холодная волна. И в тот же момент Сергей едва заметно приподнял уголки губ, словно почувствовал вкус намечающейся интриги, и заговорил негромко, мягко, но с тихой стальной уверенностью:

— Мой совет прост. Если вы станете ждать доказательств и отреагируете слишком поздно — ситуация только усугубится. Но если поверите мне и начнёте действовать сейчас — кризис может обернуться возможностью.

Слова его будто разошлись по залу сухим шорохом, оставляя после себя ясный смысл, ощутимый почти физически, как вибрация в кончиках пальцев: «Следуйте за мной — вы выживете. Отклонитесь — и вас сметёт».

И тут, словно отдалённое эхо, в сознании членов совета всплыло предупреждение, когда-то брошенное Пирсом. Его голос вспомнился так отчётливо, что казалось — он снова стоит рядом, а в воздухе пахнет сигарным дымом и кожей его старого портфеля:

— Сергей Платонов подобен природной стихии. Чем сильнее пытаешься его остановить — тем мощнее он раскручивает вихрь, выходящий за пределы вашего воображения.

И этот образ оказался пугающе точным. Его невозможно сдержать — проще уступить, позволить течению увлечь себя, подавить внутренний протест, принять риск… и, возможно, однажды получить награду, от которой захватит дух.

Тогда это казалось пустыми словами, странной метафорой. Теперь же смысл внезапно обрёл плоть и вес.

Председатель, чувствуя, как напряжение стягивает воздух, словно плотную ткань, мягко подвёл итог:

— Переходим к голосованию. Кто за то, чтобы сдвинуть график производства Bolt-on в рамки третьего квартала, прошу поднять руку.

По залу прошёл негромкий шелест костюмов и бумаг — рука за рукой поднялись ладони. Все — кроме Якоба Ёнга.

— Один против, одиннадцать — за. Решение принято.

* * *

«Что ж… один ключ у меня в кармане».

С этой мыслью вышел из зала неспешным шагом, чувствуя прохладный металл дверной ручки и слабый запах коридорного ковра, будто сама дорога впереди стала легче. Чтобы открыть хранилище Мило, мне нужны три ключа. GPU, GNN и Ignus.

Первый — самый податливый — уже поддавался. Как только Bolt-on сойдёт с конвейера, первые партии потекут к Старку, а оттуда естественным руслом попадут в Next AI. Одну преграду можно считать снятой. Но впереди оставались ещё две — резкие, как холодная сталь на коже: GNN и Ignus.

GNN для меня — как стетоскоп, который прикасается к сложной, спутанной ткани данных и улавливает скрытую пульсацию связей. Его структура нейронной сети создана для того, чтобы различать тончайшие нити отношений, словно пальцы врача, определяющие биение под кожей. Ignus же — аккуратный пинцет часовщика, инструмент тонкой сборки и настройки. Это среда разработки, позволяющая собирать и обучать модели глубокого обучения, превращая уловленные GNN намёки в живую систему.

Но беда была в том, что мир ещё не знал ни этих названий, ни людей за ними. Они не оставляли следов, словно ходили по мягкому снегу. Однако, чтобы добраться до замка, обязан был отыскать их — во что бы то ни стало.

Метод я выбрал простой, почти грубый — как удар кулаком по столу. Подтолкнуть Старка вперёд.

— Чтобы выиграть войну ресурсов, нужно сначала заполучить главный ресурс, — сказал, чувствуя жар слов на языке.

— Какой ресурс ты имеешь в виду?

— Кадры.

И предложил Старку идею, от которой воздух будто стал живее:

— А что если устроить AI-форум? Площадку, где специалисты смогут собраться, поговорить о будущем, вдохнуть общее пространство идей.

С текущей волной интереса и статусом компании отозвались бы все — от молодых инженеров до опытных учёных. И точно знал: среди них окажутся и те двое, кого именно ищу.

— Отличная мысль, — ответили мне, не раздумывая.

И события закружились. Подготовка шла стремительно: типография пахла свежей краской приглашений, бумага приятно шуршала под пальцами. Участникам писали: «Приглашаем всех, кто интересуется AI». Более того — Старк лично направил приглашения каждому сотруднику Губл.

Это было не просто приглашение. Это было прямое вызов-ухмыляющееся движение: «Я могу забрать у вас любого».

А на лицевой стороне приглашения жирно стояли слова:

«Мы зовём вас туда, где знаними об AI открыто делятся».

Фраза звучала, как тонкий укол — прозрачный намёк на недавнюю кампанию Губл, где они громко говорили о «дележке знаний». Это была провокация, от которой воздух будто приобретал привкус озона перед грозой.

«Ну характер…» — невольно подумал на это и усмехнулся.

Но меня интересовало вовсе не то. Потому что искал своих людей. Неизвестные таланты, тихие умы, которые ещё не осознают, что держат в руках ключ к замку Мило.

Совместно с Next AI мы выстраивали программу форума, слой за слоем, как архитектор поднимает здание. И я задумал две особые сессии — тихие ловушки для тех, кого мне нужно было найти.

Они и задумывались как приманка — тонкая, почти невесомая, но достаточно притягательная, чтобы тем, кто давно варился в этой теме, стало невозможно усидеть на месте.

Первая секция носила название «Graph Thinking: Beyond Sequences, Beyond Grids» — слова, распахнутые, как окна в прохладное утро. В воздухе аудитории стоял запах пластика от ноутбуков, тёплого кофе и свежей краски на стенах; сквозь вентиляцию тянуло холодком, и лёгкий гул проекторов отзывался в груди. Эта программа была брошенной сетью — на неё должны были клюнуть разработчики GNN, люди, мыслящие графами, словно слышащие, как внутри данных бегут токи связей.

Рядом по расписанию стояла другая сессия — «Dynamic Graph Utilization in Deep Learning Frameworks». Её тихий академический тон скрывал острые крючки, рассчитанные на тех, кто уже возился с прототипами Ignus, сжимая зубы над горячими клавиатурами по ночам. Она пахла усталостью лабораторий, перегретым металлом серверов, терпким запахом пыли на вентиляционных решётках.

Темы звучали как неуловимые призраки будущего — что-то, чему ещё даже не дали имён. Но при этом знал: где-то в толпе уже бродят люди, у которых в голове давно пульсируют похожие идеи, как скрытые под кожей капилляры.

И если на конференции вдруг всплывёт мысль, которую человек считал своей, единственной, сокровенной — он придёт, даже если клялся себе остаться в тени.

Народу пришло немного — по залам рассеялось по восемь-девять человек, максимум. Стулья тихо скрипели, когда они устраивались поудобнее, листы блокнотов шуршали под пальцами. Но мне этого было достаточно. Иногда главные люди приходят без шума.

Во время обсуждений звучали вялые, осторожные вопросы:

— «А что именно подразумевается под этим понятием?» — голоса мягкие, сомневающиеся.

Но среди них вспыхивали редкие острые интонации, словно игла задела нерв.

— Если многократно повторять multi-hop-распространение сообщений, переусреднение наступает слишком быстро. Есть ли структурные подходы, которые это смягчают?

Или — после короткой паузы, будто человек долго колебался:

— … При подходе Define-By-Run я не представляю, как реализовать визуализацию графа или инструменты отладки. У других такая же проблема?

В этих голосах слышались не абстрактные рассуждения, а запах пережжённого текстолита, бессонных ночей, раздражённого постукивания пальцев по столу. Это были вопросы людей, которые не играют в теорию — они ломали настоящие системы и снова собирали их руками.

«Вот они», — подумал непроизвольно, чувствуя, как слова внутри отзываются тёплой уверенностью.

И подошёл к ним после секции — коридор пах тёплым воздухом вытяжек и свежесваренным кофе, лампы тихо гудели над головой.

— Не хотите работать в Next AI? — произнёс совершенно спокойно.

— Что? В Next AI? — в их голосах что-то дрогнуло, как стекло под пальцами.

Пусть на бумаге это выглядело скромным некоммерческим проектом — но в индустрии AI мало кто не знал, что именно там бьётся настоящее сердце MindChat, что там пульсирует край современного LLM.

— Если согласитесь — примем сразу. Условия такие…

И озвучил цифры — и их глаза расширились. Зарплата из верхних 0,1% отрасли. И к этому — тихо и твёрдо:

— Мы поможем вам воплотить ваши идеи в жизнь за шесть месяцев.

Эта фраза легла на них, как мягкое, но тяжёлое одеяло. Она пахла надеждой и страхом одновременно. Ответы не заставили себя ждать. Через пару дней они закрыли дела на старых местах, собрали свои ноутбуки и пришли — немного растерянные, но с горящими глазами. Потому собрал их в комнате, где пахло пластиком от новой техники и едва уловимой свежестью кондиционированного воздуха:

— Как и говорил — намерен реализовать ваши системы в течение полугода. Скажите, что вам нужно, и это обеспечу. Ваша задача — только развивать идею.

Но вместо энтузиазма на их лицах проступило сомнение.

— Это же было преувеличение… правда? Мы физически не сможем уложиться в шесть месяцев…

— Это не преувеличение, — после этих слов улыбнулся. — "Просто скажите, что вам нужно.

— Но это… невозможно при текущих технологиях…

На что тихо покачал головой.

— Просто скажите, что нужно.

Они переглянулись — нерешительно, осторожно, словно стучали по льду носком ботинка — и начали перечислять.

— Нужен крупномасштабный графовый датасет. Ещё — мульти-GPU-среда с распределённой обработкой… На одной машине это не обучить. Нужен кластер на десятки GPU–узлов.

— Динамический графовый движок… переработка модулей тензорных операций…

И дальше — вычислительные мощности, структура ядра, оптимизационный движок, планировщик параллельности, графовый компилятор… Всё слушал внимательно, чувствуя их нервозную надежду, как пульс в комнате, и кивал:

— Понял.

— Понял…? — переспросили некоторые из них, будто ожидая шутки.

— Совсем скоро услышите хорошие новости.

Они всё ещё сомневались — сомнение тонкой складкой лежало между бровями — но сам лишь снова улыбнулся и вышел в коридор. Там пахло краской стен и теплом от серверных стоек, и шаги эхом отталкивались от пола.

«Семена посеяны…» — пронеслось у меня в голове.

Они и есть семена — маленькие, упрямые, живые. И только что погрузил их в почву времени. Конечно, однажды они и сами прорастут. Но у меня нет роскоши ждать. Тем боле, если хочу, чтобы ростки пробились быстрее — их нужно поливать без остановки. И в этот раз вода — это капитал. Много капитала.

Потому должен направить деньги туда, где они назвали узкие места. Там, где течёт капитал, земля сама расступается — появляются дороги, вырастают мосты.

Своих средств мне, разумеется, не хватит. Но это не важно. Когда закончится собственный резерв — возьму чужой.

«Что ж… пожалуй, пора переходить к третьей фазе», — подумал про себя, чувствуя, как внутри становится по-военному спокойно.

Похоже, пришло время перевести эту войну на новый уровень.

* * *

Под утро, когда холодный воздух офиса пах легкой горечью кофе и свежем маслом смазанными лифтами, ясно ощущал: впереди — большая война искусственного интеллекта. Не абстрактная, не в мыслях, а та, в которой гул серверов звучит как военный марш, а провода от горячих стоек слегка покалывают пальцы, если провести по ним рукой. В моей голове она складывалась из пяти этапов, и каждый — со своим звуком, запахом, ритмом.

Сначала — выбор стороны. Без четкой границы между своими и чужими мир расползается во влажный туман, и вместо борьбы остаётся вязкая неразбериха. Люди шепотом обсуждали, кто к кому тяготеет, и в этом шепоте слышалось напряжение, словно перед грозой: клавиатуры постукивали быстрее обычного, мониторы отражали настороженные лица. Венчались эти разговоры коротким, тяжелым вздохом — решением, от которогопахло железом и страхом.

Потом наступало столкновение. Как будто два массивных поезда — Stark и Gooble — мчались навстречу друг другу по узкой линии, и воздух вибрировал от их скорости. Серверные комнаты гудели низко и густо, вентиляторы выдували горячий воздух с запахом пыли и пластика, а в коридорах люди говорили вполголоса, чувствуя, как между огромными корпорациями нарастает напряжение. Мир уже был поделен, линии проведены, и никто не мог сделать вид, что это просто игра.

Но в тоже время понимал: сейчас начинается третий этап — масштабирование, расширение войны. Как когда в истории один конфликт втягивал целые союзы, так и здесь тихие наблюдатели должны были стать участниками. Бездействующие разработчики, стартапы, любители — все они сидели по углам интернет-сообществ, вдыхают запах нагретых ноутбуков, пролистывают GitHub под мягкое щелканье мыши и пока еще думают, что это не их бой.

Мне нужно было превратить их колеблющееся «они там, а мы здесь» в живое «мы внутри». И инструмент для этого был у нас прямо в руках — LLM-платформа «MindChat». Я помню, как ее открытый код лежал передо мной словно тяжелая книга со старыми страницами — шероховатыми на ощупь — и каждый желающий мог вписать туда свою строку. Разработчики по всему миру уже творили поверх нашей основы что-то свое: в переполненных кофейнях пахло корицей и карамелью, ноутбуки щелкали крышками, а идеи шуршали как бумага.

Но их участие было хрупким — легкое, как пыль на ладонях. Стоит ветру перемен подуть сильнее — и они исчезнут. Значит, нужно было дать им вес, материальный, ощутимый, со вкусом железных монет во рту.

Деньги.

Мы находили создателей смелых моделей и спокойно, но твердо говорили: «Продайте нам эту идею. Мы заплатим восемь миллионов долларов». В каждом таком разговоре ощущалось, как воздух густеет, как в горле у собеседника пересыхает, а ладони становятся тёплыми — решение приближалось. Сделки были такими щедрыми, что отказывались редко. Их код попадал к нам, и наши команды, пахнущие ночной работой и теплым светом ламп, шлифовали его до блеска. Потом все это превращалось в новые возможности «MindChat» — словно к машине добавляли новый двигатель, и он глухо рычал, набирая силу.

Одной из таких жемчужин стал инструмент с озорным названием «Переводчик мыслей офисных работников». Его интерфейс тихо щелкал кнопками, и за этим веселым щелчком скрывалось узнаваемое, почти болезненное правдоподобие. Когда кто-то набирал вопрос «У тебя найдется минутка?», экран мягко мигал, и вместо формальности появлялся саркастический смысл, от которого в груди у многих отзывалось знакомой болью. Люди смеялись, но смех звучал нервно, как будто кто-то провел ногтем по стеклу.

По сети разлетались комментарии, острые, как свежая типографская краска:

— Это не перевод — это прицельный выстрел.

— Теперь отдел кадров точно это запретит.

— Переписка на работе превратилась в фильм ужасов.

— Даже похвалы звучат пугающе. Чёрт…

И с каждым таким постом запах войны становился сильнее — смесь озона от перегретых системных блоков и теплого человеческого дыхания перед важным шагом.

Так постепенно третий этап оживал вокруг — война расширялась, и тихие наблюдатели вставали со своих мест, чувствуя, как под ногами дрожит пол от нарастающей битвы.

Смех этого инструмента звучал звонко и дерзко, как тонкий колокольчик в пустом классе истории: он ловко выворачивал реальные события наизнанку, превращая их в нечто до нелепости смешное, но при этом странно правдоподобное, будто под слоем шутки прятался знакомый запах пыли старых учебников и горьковатого мела на пальцах.

В одном из ответов, к примеру, говорилось, что война началась из-за непримиримого спора о рецептах шашлыка: холодный воздух соперничества пропитывался уксусным ароматом маринада, Север обвинял Юг в «чрезмерном злоупотреблении чесноком», а Юг, не уступая, бросал в ответ: «ваш рыбный соус — вот настоящая беда». Из-за этой пикантной ссоры, будто из-за слишком остро приправленного блюда, мир зашумел, как кипящая кастрюля, и крупные державы втянулись в бурлящий кулинарный конфликт. В финале же стороны устало развели руками и провели тонкую линию — нейтральную приправочную зону, где запахи должны были держаться под контролем… но время от времени пряности все равно вспыхивали, как перец на раскаленной сковороде.

Люди читали такие ответы и делились ими с восторгом. На экранах смартфонов отражались улыбки, в комнатах пахло теплым пластиком нагретых зарядных устройств, а по лентам соцсетей летели комментарии, легкие и дерзкие, как хруст бумажных стикеров:

— Вот по такому учебнику я бы учился в три раза усерднее.

— Не понимаю, зачем тратить столько сил на такую глупость… но спасибо.

— Есть версия про Великую французскую революцию?

— Ответ вызывает безумный энтузиазм.

Самые меткие реплики превращались в мемы: к ним прикрепляли изображения, яркие, как свежие плакаты, и они расползались по сетям быстрыми волнами. «MindChat» подхватывал этот ритм без промедления — новые функции появлялись по вторникам и пятницам, и в эти дни интернет шумел, как оживленная площадь, залитая мягким светом экранов. Казалось бы — ну что тут особенного, какие-то мемы… но именно в этом и скрывалась важная нота.

Пользовательский интерес — хрупкая вещь. Он пахнет свежестью только в первые недели, как только воздух застоялся — внимание рассеивается, исчезает без следа. Даже выдающаяся технология, если она перестает обновляться, гаснет тихо, как лампа в пустой комнате. А тут каждый апдейт звучал, как новый аккорд: ожидание рождало привычку возвращаться, пальцы сами тянулись пролистать ленту и снова нажать на значок приложения.

Конечно, своими силами мы не смогли бы непрерывно выдумывать подобные вещи — команда Next AI была собрана из людей, которые мыслят глубинной математикой и архитектурами моделей. Их рабочие столы пахли холодным металлом системных блоков и свежераспечатанной документацией, а мониторы светились графами и кодом — не мемами. Просить их тратить талант на интернет-шутки значило бы натянуть струну не по назначению.

Но стоило просто поступить иначе: покупать идеи снаружи. И мы продолжали это делать — бережно вплетали купленные разработки в ткань «MindChat», пока недели одна за другой не образовали новый ритуал. В соцсетях крепло негласное правило — по дням обновлений появлялся привычный хештег «MindChat недели», ленты заливала россыпь скриншотов, и всё это переставало быть случайным всплеском. Это становилось культурой — с собственным запахом свежести, с легким шумом на кончиках пальцев, когда пролистываешь комментарии.

А вместе с культурой менялся и сам мир вокруг. В чате кто-то писал:

— Знаю человека, который продал отличный LLM за пять миллионов.

— Уволился. Отдал компании десять лет, теперь — всё LLM.

— В заявлении об уходе написал только три буквы. LLM.

— Вот думаю — продать Старку или вести самому?

Те, кто вчера относился к LLM как к забаве, сегодня чувствовали в этом живую, тяжелую, как монета в ладони, возможность. И рядом с ними оживали другие — венчурные инвесторы, давно прислушивавшиеся к нарастающему гулу. Улавливая перспективу, они звонили разработчикам почти шепотом, но с жаром в голосе:

— Не продавайте Старку. Мы вложимся — давайте строить компанию вместе.

Так зрители медленно переставали быть зрителями: от легкого любопытства не осталось и следа, потому что теперь судьба их проектов — а значит, и их собственная — зависела от успеха конкретной модели. Они уже стояли в центре этой невидимой битвы, не успев заметить, как перешагнули черту, и сами стали частью лагеря Старка.

Но когда одна сторона зовет союзников, другая не остается в тишине. Пока мы расширяли поле, по ту сторону тоже собирали силы — там, у соперников Gooble, воздух сгущался не меньше, и далекий гул готовящейся ответной волны был слышен почти физически.

* * *

В это же время, в просторной переговорной стратегического отдела Gooble, воздух стоял плотный и сухой, пропитанный легким ароматом свежей типографской краски и кофе, давно остывшего в бумажных стаканчиках. На длинном столе лежали кучами глянцевые журналы, аналитические отчёты, распечатки со сводками — бумага шуршала под пальцами, когда кто-то нетерпеливо перелистывал страницы. На обложках сияли громкие заголовки, будто кричащие неоновыми буквами:

— Безумие LLM, запущенное Старком, захлестнуло Силиконовую долину

— От интеллекта к эмоциям… Эпоха личности в AI

Каждая статья, как назло, пахла чужой славой и безоговорочной похвалой в адрес Старка и его LLM-экосистемы. Gooble же упоминали вскользь — одна скупая строчка, брошенная где-то внизу, словно для формальности. В этих текстах Старка описывали как «символ инноваций», яркий и дерзкий, а Gooble выглядел старшим, молчаливым и чуть запоздалым ветераном отрасли, которому будто бы уже сказали: «Да, когда-то вы были крутыми».

Один из руководителей осторожно нарушил вязкую тишину:

— Само внимание публики ещё не означает доход.

Его голос прозвучал мягко, но в нём чувствовалась неуверенность, словно он говорил, глядя куда-то в сторону. Почти сразу по комнате прокатилось негромкое ворчание, будто кресла скрипнули в унисон.

— Их бизнес-модель смешна. Пара долларов за вопрос, немного рекламы… сомневаюсь, что после серверных затрат там вообще что-то остаётся.

— И эта популярность долго не живёт. Так природа мемов устроена — вспыхнули и погасли… шесть месяцев от силы.

— Точно. К тому времени, как они придумают серьёзную монетизацию, публика уже ускачет дальше. Этот рынок не ждёт.

В их словах звучала колючая ирония, холодная, как металлический край стола под пальцами. В этих фразах читалось странное удовлетворение — словно они пытались согреть себя скепсисом.

Но в тишину внезапно вплёлся другой голос, ровный и прямой, без украшений:

— Мы и не сможем повторить их модель. LLM заточены под MVP, а мы — нет.

В воздухе повисло короткое эхо. Кто-то тихо постучал ручкой по папке.

MVP — минимальный жизнеспособный продукт, быстрый запуск, постепенное наращивание по реакции рынка. LLM-проекты Старка идеально ложились на такую структуру: меняешь промпт — и вот уже новая функция, натянутая поверх универсальной модели, как новый яркий плакат.

— А мы так не можем, — продолжил он. — Укрепляющее обучение требует миллионов симуляций, среда должна моделироваться с нуля. В их ритме — с быстрыми трендами и частыми релизами — соревноваться нереалистично.

В переговорной стало тихо, даже кондиционер будто приглушил своё шипение. Они столько времени высмеивали подход Старка, но истина лежала прямо перед ними, холодная и тяжёлая, как стеклянная поверхность стола. Gooble просто не мог играть в ту же игру. Все эти язвительные комментарии, которыми они прикрывались, были ни чем иным, как вкусом горького винограда. И при этом каждый это понимал.

Взгляды медленно повернулись к тому, кто говорил слишком прямо. Генеральный директор чуть кивнул, опустил глаза на документы, потом поднял голову и произнёс негромко, но уверенно:

— Вот именно поэтому мы не будем их копировать.

Его голос прозвучал жестко, как тонкая струна, натянутая до предела.

— У каждого свой путь. У Старка — свои сильные стороны, у нас — свои. Наша задача — использовать собственное оружие правильно.

Это был не просто комментарий — это было направление движения. Их выбор — идти другой дорогой. Не потому что «не можем», а потому что «не будем».

— Если Старк даёт мгновенное возбуждение, то мы даём долгую надёжность. Они создают лёгкие мемы, мы строим устойчивую инфраструктуру.

Этой фразой, звучащей как вбитая в камень формула, стратегия Gooble окончательно обрела форму.

— Мы продвигаем B2B — долгосрочную выручку, а не кратковременные тренды.

Вскоре последовали громкие объявления партнёрств:

— Gooble поставляет AI-решение для оптимизации логистики FEDPOST… ожидается рост эффективности доставки на 14% и снижение затрат на труд на 9%

— Gooble и K-Mart внедряют AI-систему управления складскими запасами… предполагаемое улучшение точности на 18%

Никаких искрящихся эффектов. Никаких смешных кнопок. Никаких вирусных шуток. Только реальные цифры, сухие, как строки в Excel-таблицах с аккуратно выровненными колонками. Gooble перестал быть одиночкой — рядом встали корпорации, тяжёлые, массивные, с запахом металла складов и гулом производственных цехов. Так формировался их собственный фронт, медленный, но прочный. Так структура «фракций», задуманная Сергеем Платоновым, окончательно обрела плоть и очертания.

С одной стороны — лагерь Старка и LLM: стартапы, независимые разработчики, энергия, шум сообществ.

С другой — лагерь Gooble и RL: промышленные площадки, корпоративные альянсы, рациональность и цифры.

Корпорации, как будто выдохнув, выбрали сторону:

— Старк всё ещё в лаборатории. Gooble уже на производстве.

— Нам нужен AI, который зарабатывает деньги, а не лайки.

И если сказать проще: Старк был тем, кто «приносит удовольствие». А Gooble — тем, кто «делает дело».

* * *

В узком зале, где воздух отдавал горячим пластиком и еле уловимым запахом кофе, давно выдохшего аромат, обсуждения шли сухо и напряжённо. За широкими столами тихо шуршала одежда, поскрипывали кресла, а в паузах было слышно, как где-то далеко гудит серверная — низкий, вязкий звук, будто под полом медленно дышала огромная машина. Цифры складывались в отчёты, отчёты — в презентации, но всё это, как ни странно, звучало глухо и безжизненно. В таблицах горели проценты эффективности, ровные, строгие, но лишённые искры. Они будто холодели на глазах.

— В производительности мы впереди, спору нет… но в шуме и символизме мы всё равно уступаем Старку, — сказал один из руководителей, тот самый, который всегда говорил прямо, не смягчая ни одного угла. Его голос прозвучал сухо и тяжело, как удар по столешнице.

В комнате повисло тихое напряжение. Он продолжил — медленно, почти на выдохе:

— Четырнадцать процентов повышения эффективности доставки, девять процентов сокращения трудозатрат… да, это результаты, но их не воспринимают как прорыв. Рынку кажется, что это всего лишь аккуратные улучшения.

Глухой стук пальцев по столу, лёгкое шуршание бумаги — и кто-то негромко вздохнул. Компания словно двигалась уверенно, но без истории, без громкого заголовка, который цепляет, как холодный ветер в лицо.

Даже запахи в комнате будто говорили об этом — пахло усталостью, пластиком, бумагой и пережаренным кофе.

И это была не единственная проблема. Операционные расходы росли тяжёлым, неподъёмным грузом. Усиливающиеся алгоритмы требовали огромных мощностей — всё жгло деньги, словно лампы в старой аппаратной, раскалённые до бела.

— Если масштабируемся — возможно, выйдем в ноль… но большинство клиентов всё ещё осторожничают, — прозвучало со стороны финансовой команды. В голосе слышалась вязкая тревога.

Даже те, кто уже подписал контракты, тестировали решения украдкой, негромко, словно боялись сделать лишний шаг. Пилоты, эксперименты, временные соглашения — аккуратные и обескровленные. По сути — платные бета-тесты со скидками.

Иными словами — компания сжигала капитал на систему, у которой не было громкого имени и при этом не было гарантии прибыли. Все это понимали. Но слова, как водится, оставались внутри — сдержанные, проглоченные. Все, кроме того самого прямого руководителя.

— Мы вкладываемся больше, чем Старк, а внимания получаем меньше… надолго ли нас хватит?

Фраза прозвучала как острый скрежет по стеклу. В тот момент кто-то нервно постучал ногтем по кружке. Воздух стал плотнее. И вдруг — словно дверь распахнулась и внутрь ворвался свежий ветер — пришла новость.

«PSI Fund делает крупные вложения в Gooble AI. Время ставить на исполняемый ИИ».

«Капиталы с Уолл-стрит переходят на сторону Gooble… ставка сделана на RL, а не на LLM».

Сухие строки новостных лент словно зазвенели серебром. Финансовые фонды — крупные, тяжёлые, уверенные — начали вливаться в сторону Gooble. Чужие деньги потекли, оставляя за собой невидимый металлический привкус надежды.

Официальная версия звучала благородно: преимущество получит тот, кто строит настоящие рыночные структуры и умеет зарабатывать устойчиво, а не гонится за коротким ажиотажем и яркими вспышками. И сейчас таким игроком считался именно Gooble. Инвестиции назвали «стратегическим шагом». Но в глубине шахматной доски это не было простым стратегическим манёвром. Эти фонды входили в тот самый «Треугольный клуб» — крупное макро-объединение, скрытной целью которого была подрывная игра против Сергея Платонова.

Руководство Gooble, разумеется, ничего об этом не знало. Зато по залу прошёл тихий шум, кто-то даже улыбнулся — осторожно, почти по-детски. В запах усталости и кофе вплелась тонкая нота облегчения.

В это время в штабе Старк лица напряглись, словно по стеклу провели холодной водой. Кто-то сжался в кресле, кто-то стиснул губы. Но один человек — тот, кто понимал происходящее лучше остальных, — лишь тихо улыбался.

Сергей Платонов. Он медленно переставлял фигуры на своей невидимой доске — шаг за шагом, будто слушая внутри себя едва слышное напевное гудение, похожее на ритм работающих процессоров.

«Ещё больше денег входит в игру», — будто кто-то шепнул в его голове.

Его целью никогда не была простая победа Старка. Его настоящая цель была иной — ускорить развитие инфраструктуры искусственного интеллекта и аппаратного обеспечения настолько, насколько это возможно. А для этого нужна была энергия капитала. Желательно — не его собственного. И с этой точки зрения всё шло именно так, как он задумывал.

Венчурные деньги стекались к лагерю Старк. Корпоративные партнёры и макро-фонды заполняли лагерь Gooble. Две стороны сражались за первенство, сжигали бюджеты, повышали ставки — но огонь их трат согревал одну и ту же кузницу. Инфраструктура. Железо. Вычислительные мощности. И это — было только начало.

Сергей Платонов вслушивался в гул серверов, в металлическое эхо воздуха, насыщенного озоновым запахом электроники, и думал:

«Капитала на эту доску можно втолкнуть куда как больше».

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12