Дом для Маргариты Бургундской. Жена на год [Людмила Вовченко] (fb2) читать постранично, страница - 2

номер.

— Добрый день. Это доктор Лаврентьева, клиника «Vétéris Provence». — голос у неё стал ровным, очень спокойным — тем самым тоном, который обычно предшествует проблемам для собеседника. — Уточните, пожалуйста, что значит «изменение партии».

В трубке замямлили.

— Мы… у нас… склад… — человек явно надеялся, что её устроит «как получится».

— Нет, — сказала Маргарита спокойно. — Non. — «Нет». — Я не принимаю просрочку и повреждённую упаковку. Это медикаменты. Это животные. Вы везёте то, что в накладной. Если не можете — я меняю поставщика сегодня же. И да, я напишу в головной офис сети. Вы поняли?

Пауза была короткой, как вдох перед ударом.

— Понял, мадам. Мы… мы всё сделаем.

— Прекрасно, — сказала Маргарита. — Тогда я спокойно работаю дальше.

Она отключилась и только после этого позволила себе выдохнуть. Ветер тронул волосы. Лаванда пахла умиротворением. Но внутри у Маргариты было то, что не пахло ничем — пустота, которая возникала у людей, привыкших держать всё на себе.

Она не была девочкой. Ей было тридцать восемь. Она знала цену словам и цену молчанию. Она знала, что её «добро» часто принимают за слабость. Поэтому она научилась быть жёсткой.

И ещё она знала, что любовь — штука капризная. Она приходила в её жизнь как неправильный автобус: вроде бы обещали маршрут, вроде бы было расписание, а в итоге ты стоишь на остановке, и всё равно уезжаешь одна.

Дети у неё не получились. И это было не трагедией в киношном смысле, а тихой реальностью — несколько лет надежды, несколько анализов, несколько разговоров, после которых ты выходишь на улицу и вдруг замечаешь, что люди вокруг продолжают жить так, будто твоё сердце не раскололось.

Она забрала кота из приюта — старого, хромого, с недоверием в глазах. Потом подобрала собаку на трассе. Потом ещё одну. Животные были честнее. Они не обещали «всё будет», они просто ложились рядом и дышали.

Вечером Маргарита закрывала клинику вместе с ночной сменой. Коридоры вымыты. Металлические столы блестят. В холодильнике лежат препараты, каждый на своём месте. Порядок. Её маленькая победа над хаосом.

Она вышла наружу, где уже темнело. Прованс умел быть красивым даже в буднях: мягкий свет, шорох листьев, тонкая полоска луны над холмами. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук был настолько домашним, что Маргарита на секунду захотела повернуть назад — не в клинику, а в прошлое. Туда, где всё ещё могло быть иначе.

Дома она сняла обувь, бросила ключи на привычное место и достала из почтового ящика конверт — плотный, с логотипом аукционного дома. Она давно участвовала в благотворительных торгах: иногда покупала старые медицинские книги, инструменты, редкие атласы. Это было её странной слабостью — трогать руками историю науки, как будто так можно удержать время.

Внутри лежала тонкая вещь — старинный женский платок, почти прозрачный, с вышивкой по краю. На бирке было написано: «XIX siècle, Provence» — «XIX век, Прованс».

Маргарита усмехнулась.

— Красота, — сказала она в пустоту квартиры.

Платок пах очень странно — не пылью, как обычно пахнут старые ткани, а чем-то сладковато-резким. Почти лекарственным. Запах был знакомым, но Маргарита не могла сразу поймать его — как имя, которое вертится на языке.

Она поднесла ткань ближе, вдохнула…

И на секунду всё вокруг стало слишком ярким. Свет лампы резанул глаза. Пол качнулся. Сердце ударило так, будто хотело выбраться из груди. В ушах зашумело.

— Что за… — прошептала Маргарита, пытаясь отложить платок.

Запах усилился. Она наконец поняла: это был запах анестезии. Не тот, что в кино, а настоящий, больничный, отдающий холодом. Запах, который всегда означал одно: сейчас кто-то уснёт, а ты будешь держать его жизнь в руках.

Комната поплыла. Маргарита сделала шаг — и не попала ногой в пол, будто пол ушёл на полшага назад. Ладонь сжала край стола, но дерево под пальцами стало мягким, ненадёжным.

Не сейчас.

Только не сейчас.

Соберись.

Она пыталась приказать себе так, как приказывала на операции: спокойно, строго, без паники. Но тело не слушалось. Тело решило иначе.

Перед глазами мелькнула мысль — совсем не героическая, очень человеческая: вот и всё. так глупо. дома. одна.

И ещё одна — уже тихая, почти смешная: кофе я так и не допила.

Маргарита успела только увидеть, как платок соскальзывает с её пальцев и медленно падает на пол, как будто время вдруг стало вязким, густым.

А потом всё исчезло.

Тишина накрыла её, как тяжёлое одеяло.

И где-то на самом краю сознания, в глубине, которая не принадлежала ни Провансу, ни её квартире, ни её привычной жизни, появилась странная, чужая, но отчётливая тяжесть внизу живота — как напоминание о том, что в мире ещё есть то, за что придётся бороться.

Глава 1

Сознание возвращалось медленно, словно кто-то тянул её из густой тёплой воды, не давая резко вынырнуть. Сначала пришёл запах. Не боль, не звук — именно запах. Тяжёлый, --">