Дом для Маргариты Бургундской. Жена на год [Людмила Вовченко] (fb2) читать онлайн

Людмила Вовченко Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год

Пролог

Утро в Провансе пахло не романтикой из открыток, а реальностью — тёплым камнем, влажной шерстью, хлоргексидином и кофе, который успели выпить только наполовину. Маргарита Лаврентьева уже третий раз поправила прядь волос, выбившуюся из пучка, и в четвёртый раз подумала одну и ту же мысль: если бы кто-то однажды написал правдивую книгу о любви к животным — там было бы больше крови, чем роз.

Она жила во Франции почти восемь лет, но каждое утро в клинике всё равно начиналось одинаково: тишина перед бурей, секунды, когда ещё можно вдохнуть полной грудью и сделать вид, что ты обычный человек, а не тот, кому доверяют чужие жизни — маленькие, горячие, дрожащие.

Клиника «Vétéris Provence» стояла на окраине городка, где богатые дома прятались за кипарисами, а бедные — за густым ароматом жареного чеснока. Здание было современное: стекло, бетон, чистые линии. Только за стеклом всегда происходило такое, что никакой дизайнерский минимализм не мог украсить.

— Bonjour, Margot! — на ресепшене подняла глаза София, молодая, резкая, всегда с идеальными стрелками на веках и голосом, в котором слышалось утреннее кофе.

— Bonjour. — Маргарита кивнула и, как обычно, не улыбнулась сразу. Улыбка у неё была не «дежурной», а настоящей — экономной, как ресурс. — Что у нас?

София протянула планшет, где список приёмов был похож на очередь в травмпункт в последний день новогодних салютов.

— Кошка с одышкой… бульдог после ночи… кролик, который «не ест уже два дня», — она сделала пальцами кавычки. — И… мадемуазель с йорком. Она уже звонила три раза и сказала, что если её «дитя» не примут первым, она напишет жалобу в сеть.

Маргарита подняла глаза.

— Qu'elle écrive. — «Пусть пишет», — произнесла она по-французски и тут же перевела взглядом: София понимала и без перевода, но Маргарита всё равно любила делать это про себя, как внутреннюю привычку не бросать ни одного смысла на произвол. — Йорк подождёт. Жизнь — без очереди.

Она прошла в коридор, где пахло сухим кормом и чем-то ещё — страхом. Страх в клинике был всегда, просто у каждого он пах по-разному: у хозяев — потной ладонью, у животных — горячим дыханием в переноске. У персонала — кофе и усталостью.

Маргарита переоделась быстро. Халат, который на других выглядел белым символом стерильности, на ней всегда становился чем-то вроде доспехов. Она любила порядок: застёгнутые пуговицы, чистые карманы, ручка на месте, стетоскоп не перекручен. Порядок помогал не думать о том, что ты не бог.

Она вышла в смотровую. В углу, на столе, лежала полосатая кошка — взрослая, тяжёлая, с янтарными глазами. Рядом стоял мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, с руками человека, который привык поднимать тяжёлое и не привык просить.

— Доктор… — сказал он. — Она… не дышит нормально.

Кошка дышала. Но так, как будто каждое движение грудной клетки стоило ей отдельного решения.

Маргарита положила ладонь на кошачий бок — тепло, вибрация, пульс. Потом поднесла стетоскоп. Слушала долго — слишком долго для хозяина, но ровно столько, сколько нужно ей.

— Как её зовут? — спросила она.

— Лиса.

— Красивое имя, — сказала Маргарита. — Лиса, ты у нас умница, да?

Кошка моргнула. Маргарита всегда говорила с ними как с людьми. Не потому что верила в сказки, а потому что видела: голос и рука — иногда сильнее лекарства.

— Рентген и УЗИ сердца, — коротко сказала она ассистентке. — И кровь.

Ассистентка, молодая француженка по имени Элоиза, кивнула.

— Tout de suite. — «Сейчас же», — ответила она.

Маргарита проводила взглядом кошку и хозяина, а сама уже перебирала в голове: варианты, причины, риски. Внутри у неё всегда работал холодный механизм — расчёт, опыт, наблюдение. Она могла быть мягкой в словах, но решения принимала стальными.

Когда-то, ещё в России, она думала, что ветеринария — это про любовь. Потом поняла: любовь — это то, что остаётся после того, как ты вытер кровь, собрался и снова пошёл работать. Любовь — это не «ах, бедненький», а «держи, живи, я сделаю всё, что могу».

Её называли «сильной женщиной». Маргарита не любила этот ярлык. Сильной быть не хотелось. Хотелось быть обычной, с тёплыми руками, свободной головой и правом иногда не решать чужие беды. Но жизнь делала вид, что её желания не слышит.

В обед она вышла на задний двор клиники, где росла лаванда. Лаванда здесь росла везде — будто сама земля дышала ею. Ветер гонял тонкий аромат: горьковатый, сухой, успокаивающий.

Маргарита поставила стаканчик с кофе на бетонный бортик, достала телефон и посмотрела на время. Сообщение от логистики уже было.

«Ваш заказ кормов и медикаментов прибудет завтра. В связи с задержкой на складе возможно изменение партии».

Маргарита прищурилась, как при плохом освещении.

— «Возможно изменение партии»… — повторила она вслух. — Это значит «мы пришлём что-нибудь, а вы молчите».

Она набрала номер.

— Добрый день. Это доктор Лаврентьева, клиника «Vétéris Provence». — голос у неё стал ровным, очень спокойным — тем самым тоном, который обычно предшествует проблемам для собеседника. — Уточните, пожалуйста, что значит «изменение партии».

В трубке замямлили.

— Мы… у нас… склад… — человек явно надеялся, что её устроит «как получится».

— Нет, — сказала Маргарита спокойно. — Non. — «Нет». — Я не принимаю просрочку и повреждённую упаковку. Это медикаменты. Это животные. Вы везёте то, что в накладной. Если не можете — я меняю поставщика сегодня же. И да, я напишу в головной офис сети. Вы поняли?

Пауза была короткой, как вдох перед ударом.

— Понял, мадам. Мы… мы всё сделаем.

— Прекрасно, — сказала Маргарита. — Тогда я спокойно работаю дальше.

Она отключилась и только после этого позволила себе выдохнуть. Ветер тронул волосы. Лаванда пахла умиротворением. Но внутри у Маргариты было то, что не пахло ничем — пустота, которая возникала у людей, привыкших держать всё на себе.

Она не была девочкой. Ей было тридцать восемь. Она знала цену словам и цену молчанию. Она знала, что её «добро» часто принимают за слабость. Поэтому она научилась быть жёсткой.

И ещё она знала, что любовь — штука капризная. Она приходила в её жизнь как неправильный автобус: вроде бы обещали маршрут, вроде бы было расписание, а в итоге ты стоишь на остановке, и всё равно уезжаешь одна.

Дети у неё не получились. И это было не трагедией в киношном смысле, а тихой реальностью — несколько лет надежды, несколько анализов, несколько разговоров, после которых ты выходишь на улицу и вдруг замечаешь, что люди вокруг продолжают жить так, будто твоё сердце не раскололось.

Она забрала кота из приюта — старого, хромого, с недоверием в глазах. Потом подобрала собаку на трассе. Потом ещё одну. Животные были честнее. Они не обещали «всё будет», они просто ложились рядом и дышали.

Вечером Маргарита закрывала клинику вместе с ночной сменой. Коридоры вымыты. Металлические столы блестят. В холодильнике лежат препараты, каждый на своём месте. Порядок. Её маленькая победа над хаосом.

Она вышла наружу, где уже темнело. Прованс умел быть красивым даже в буднях: мягкий свет, шорох листьев, тонкая полоска луны над холмами. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук был настолько домашним, что Маргарита на секунду захотела повернуть назад — не в клинику, а в прошлое. Туда, где всё ещё могло быть иначе.

Дома она сняла обувь, бросила ключи на привычное место и достала из почтового ящика конверт — плотный, с логотипом аукционного дома. Она давно участвовала в благотворительных торгах: иногда покупала старые медицинские книги, инструменты, редкие атласы. Это было её странной слабостью — трогать руками историю науки, как будто так можно удержать время.

Внутри лежала тонкая вещь — старинный женский платок, почти прозрачный, с вышивкой по краю. На бирке было написано: «XIX siècle, Provence» — «XIX век, Прованс».

Маргарита усмехнулась.

— Красота, — сказала она в пустоту квартиры.

Платок пах очень странно — не пылью, как обычно пахнут старые ткани, а чем-то сладковато-резким. Почти лекарственным. Запах был знакомым, но Маргарита не могла сразу поймать его — как имя, которое вертится на языке.

Она поднесла ткань ближе, вдохнула…

И на секунду всё вокруг стало слишком ярким. Свет лампы резанул глаза. Пол качнулся. Сердце ударило так, будто хотело выбраться из груди. В ушах зашумело.

— Что за… — прошептала Маргарита, пытаясь отложить платок.

Запах усилился. Она наконец поняла: это был запах анестезии. Не тот, что в кино, а настоящий, больничный, отдающий холодом. Запах, который всегда означал одно: сейчас кто-то уснёт, а ты будешь держать его жизнь в руках.

Комната поплыла. Маргарита сделала шаг — и не попала ногой в пол, будто пол ушёл на полшага назад. Ладонь сжала край стола, но дерево под пальцами стало мягким, ненадёжным.

Не сейчас.

Только не сейчас.

Соберись.

Она пыталась приказать себе так, как приказывала на операции: спокойно, строго, без паники. Но тело не слушалось. Тело решило иначе.

Перед глазами мелькнула мысль — совсем не героическая, очень человеческая: вот и всё. так глупо. дома. одна.

И ещё одна — уже тихая, почти смешная: кофе я так и не допила.

Маргарита успела только увидеть, как платок соскальзывает с её пальцев и медленно падает на пол, как будто время вдруг стало вязким, густым.

А потом всё исчезло.

Тишина накрыла её, как тяжёлое одеяло.

И где-то на самом краю сознания, в глубине, которая не принадлежала ни Провансу, ни её квартире, ни её привычной жизни, появилась странная, чужая, но отчётливая тяжесть внизу живота — как напоминание о том, что в мире ещё есть то, за что придётся бороться.

Глава 1

Сознание возвращалось медленно, словно кто-то тянул её из густой тёплой воды, не давая резко вынырнуть. Сначала пришёл запах. Не боль, не звук — именно запах. Тяжёлый, сладковато-кислый, пропитанный человеческим телом, старым деревом, дымом и чем-то ещё, неприятно животным. Так пахнут места, где живут долго и умирают часто.

Маргарита не открывала глаз. Она знала цену первому движению и первому вдоху. Тело нужно слушать, а не рвать. Это было профессиональное — то, что годами вбивалось в неё практикой, когда любое лишнее движение могло стоить жизни пациенту. Или тебе самой.

Она вдохнула осторожно.

Воздух был тёплый и плотный, будто в нём растворили жир. Грудь поднялась с трудом. В горле — сухо. Во рту — металлический привкус, знакомый по клинике, по наркозным испарениям, по тем моментам, когда организм борется с чем-то чуждым.

Маргарита медленно пошевелила пальцами.

Рука отозвалась сразу. Но не так, как она ожидала. Кожа — гладкая, непривычно тонкая. Пальцы — длиннее, изящнее. Ногти короткие, без следов лака. Она сжала ладонь в кулак и вдруг поняла, что не чувствует старого шрама у основания большого пальца — того самого, кошачьего, который остался у неё ещё в России.

Это было первое тревожное звоночек.

Второй пришёл мгновенно — тяжестью внизу живота.

Не резкой болью, не спазмом. Именно тяжестью. Тёплой, глубокой, словно внутри лежал живой, осторожный камень. Маргарита задержала дыхание, и ладонь сама, без команды, легла на живот.

Под пальцами — округлость. Небольшая, но отчётливая.

Она открыла глаза.

Потолок был не её. Никаких ровных линий, никакого бетона или побелки. Камень. Потемневший, неровный, с трещинами. Над ней — тяжёлая ткань балдахина, выцветшая, но когда-то явно дорогая. Свет проникал сбоку, узкой полосой, приглушённый тканью на окне.

Маргарита резко села — и тут же пожалела об этом.

Голова закружилась, перед глазами поплыло, сердце ударило слишком часто. Она снова опустилась на подушки, дыша глубоко, размеренно, как учила себя сама и учила других.

— Так… — прошептала она.

Голос был не её. Мягче, выше, моложе.

Паника подняла голову, но Маргарита задавила её мгновенно. Паника — роскошь для тех, у кого есть время. У неё его не было.

Она медленно осмотрелась.

Комната была маленькой, но явно не бедной. Каменные стены, массивная кровать, сундук у стены, столик, на котором стоял кувшин с водой и миска. Рядом — тряпка. Не полотенце, не салфетка, а именно тряпка. В углу — складной ширм, за которым угадывалась тень ночного горшка.

Запах стал отчётливее, и Маргарита с трудом подавила гримасу. Навоз, дым, человеческий пот, прогорклое масло. Всё сразу. В XXI веке она знала это только теоретически. Сейчас — телом.

Дверь скрипнула.

— Госпожа… — раздался тихий, испуганный голос.

Маргарита повернула голову.

В комнату осторожно вошла девушка лет двадцати с небольшим, в простом платье, с чепцом, из-под которого выбивались русые пряди. Она остановилась у порога, будто боялась подойти ближе.

— Вы очнулись… слава Деве Марии… — девушка прижала руки к груди. — Я так испугалась… вы были совсем белая…

Маргарита смотрела на неё молча. Не потому что не знала, что сказать, а потому что слушала. Слова. Интонации. Акцент.

Французский. Чистый, простой, без придворных выкрутасов.

— Как тебя зовут? — спросила она наконец.

Девушка явно растерялась.

— Клер, госпожа. Клер де Ланж. Я… я ваша служанка. Личная.

Хорошо. Личная — значит, информация будет течь через неё.

— Сколько времени я была без сознания? — Маргарита произнесла это так, будто речь шла об обычном обмороке.

Клер сжала губы.

— Почти полдня, госпожа. Лекарь… он приходил. Из монастыря. Очень учёный человек.

Маргарита отметила это сразу. Не придворный лекарь. Монастырь. Значит, хотели быть уверены.

— И что он сказал? — тихо спросила она.

Клер опустила взгляд и прошептала:

— Он сказал… что вы беременны.

Мир не рухнул. Он просто щёлкнул, как замок.

— Срок? — уточнила Маргарита.

— Около месяца. Может, чуть больше.

Месяц. Самый опасный срок. Самый хрупкий. И самый удобный для… случайностей.

Маргарита медленно кивнула.

— Где… — она сделала паузу, подбирая слова, — где мой супруг?

Клер побледнела.

— Его Величество… король… он сейчас занят, госпожа.

Маргарита подняла бровь.

— Занят?

— Да… — Клер запнулась, но потом выпалила, словно выталкивая из себя правду. — У него новая фаворитка.

Внутри Маргариты что-то холодно усмехнулось.

— Понятно.

— Он велел передать… — Клер говорила всё тише. — Что вам будет выплачиваться рента. И что… что вам лучше… отдохнуть вдали от двора. В покое.

Маргарита почти физически почувствовала, как в этом «покое» спрятано слово «сослать».

— Пока что, — продолжила Клер, — никто не знает… кто у вас будет. Если… если сын… тогда… — она замялась, — тогда всё может измениться.

— А если дочь? — спокойно спросила Маргарита.

Клер разрыдалась.

— Тогда… тогда вас отправят ещё дальше, госпожа. С младенцем. Потому что… потому что вы будете не нужны.

Маргарита слушала, и внутри неё быстро, чётко, без эмоций выстраивалась схема. Сын — риск. Заберут. Дочь — риск. Выкинут. Любой исход — потеря.

— Клер, — сказала она тихо, — ты давно служишь при дворе?

— С тринадцати лет, госпожа.

— Тогда скажи мне… — Маргарита чуть наклонилась вперёд, — что ещё говорят.

Клер оглянулась на дверь и зашептала:

— Говорят… что фаворитка не хочет ждать. Что ей нужен наследник. Что она… она уже спрашивала про травы. Про «женские слабости». Про отвары, после которых… — Клер сглотнула, — после которых у женщин случаются несчастья.

Маргарита почувствовала, как холод прошёл по позвоночнику.

— Говорят, — продолжила Клер, — что если ребёнка не станет… вы перестанете быть опасной. И тогда вас можно будет отправить куда угодно. Или… — она не договорила.

— Или похоронить, — закончила за неё Маргарита.

Клер кивнула, дрожа.

— Такое уже было, госпожа. Не раз.

Маргарита медленно встала. Ноги были слабые, но держали. Она подошла к зеркалу — мутному, неровному — и посмотрела на своё отражение.

Молодое лицо. Двадцать пять, не больше. Красивая — нет. Миловидная. Ухоженная. Женщина, от которой ждут молчания и покорности.

— Клер, — сказала она, не отводя взгляда от отражения, — ко мне больше не подпускают лекарей. Ни с травами. Ни с ртутью. Ни с кровопусканием. Никого. Поняла?

— Но… так лечат… — прошептала Клер.

— И поэтому женщины умирают, — спокойно ответила Маргарита.

Она повернулась к окну. Во дворе кипела жизнь. Лошади, навоз, слуги, запахи. Камень, грязь, тяжёлая эпоха, где беременность — не защита, а мишень.

Маргарита вдруг ясно поняла: здесь её могут убить тихо. Вежливо. Под видом заботы.

— Клер, — сказала она, — мне нужно уехать. Как можно раньше.

— Но… — Клер всхлипнула, — вас же хотят отправить… после родов…

Маргарита усмехнулась.

— После родов будет поздно. Меня либо лишат ребёнка, либо ребёнка — меня.

Она опустила ладонь на живот.

— Пока никто не знает, кто родится, — сказала она тихо. — Это мой единственный щит. И я использую его.

Клер смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Ты говорила про солдата у двери, — продолжила Маргарита. — Как его зовут?

— Гуго, госпожа. Гуго де Сент-Реми. Он… он сделал мне предложение.

Маргарита кивнула.

— Передай Гуго: если он хочет служить — пусть приведёт только тех, кому доверяет жизнью. Я дам жалованье. Небольшое. Но честное. И жильё.

— Где? — прошептала Клер.

— В дальнем поместье, — ответила Маргарита. — В том, куда король не любит ездить.

Она вдохнула и почувствовала, как страх уступает место решимости.

— Здесь жить невозможно, — сказала она. — Здесь грязь, вонь и смерть под красивыми словами. А я хочу жить. Хорошо. И долго.

Клер медленно кивнула.

Маргарита снова посмотрела на двор, на людей, на камень.

— Собирай слухи, — сказала она. — Узнай, что мне положено. Деньги. Запасы. Повозки. Лошадей. Всё.

Она усмехнулась.

— Если мне дали год, — добавила она, — я сделаю так, чтобы его хватило на всю жизнь.

Когда дверь за Клер закрылась, Маргарита осталась одна — впервые с момента пробуждения. И вот тогда шок всё-таки догнал её. Не визгом, не истерикой, не дрожью в руках. Он пришёл глубоко, медленно, как холодная вода, поднимающаяся от щиколоток к груди.

Она опустилась на край кровати и позволила себе несколько секунд просто сидеть, глядя в каменный пол. Камень был тёмный, местами стёртый, с трещинами, в которых веками скапливалась грязь. Никаких ковров. Никакой «уютной эпохи». Только реальность.

Итак. Ты не спишь. Ты не в больнице. Ты не сошла с ума.

Маргарита положила обе ладони на живот — инстинктивно, защитно. Сердце билось ровно. Слишком ровно для паники. Это тоже был шок — осознание того, что её психика не развалилась, а, наоборот, собралась, как на экстренном дежурстве.

Ты в прошлом.

Ты беременна.

Ты — неудобная жена.

Хуже триады она за свою жизнь видела, но редко — в одном флаконе.

Она медленно поднялась и прошлась по комнате. Каждый шаг был проверкой: пола, обуви, собственного тела. Платье тянуло вниз, было тяжёлым, многослойным, неудобным. Маргарита машинально отметила: двигаться в нём быстро невозможно. Значит — никаких резких движений, никаких бегств, всё должно быть оформлено как «законно», «по воле мужа», «ради здоровья».

Она остановилась у сундука и снова открыла его, уже внимательнее. Ткани. Бельё. Украшения. Не роскошь, но капитал. Золото и серебро — универсальный язык любой эпохи. Она мысленно отметила, что часть украшений нужно будет превратить в деньги или обменять на припасы, не дожидаясь «чёрного дня».

Беременность — не броня. Это повод.

Она знала это слишком хорошо — видела и у людей, и у животных. Беременную самку не защищают, если она мешает иерархии. Её либо изолируют, либо устраняют. А фаворитка, желающая наследника, — это не романтическая фигура. Это конкурент. И в этой эпохе конкуренция решалась просто.

Маргарита поморщилась.

Отравить. Подпоить. “Женские травы”. Кровопускание. Ртуть. Всё — под видом заботы.

Она резко вдохнула и тут же медленно выдохнула, удерживая контроль. Паника — плохой советчик. Анализ — вот что ей нужно.

Медицина здесь — враг.

Лекари — потенциальная угроза.

Монастырский подтвердил беременность — достаточно.

Дальше — никаких врачей. Ни под каким предлогом.

Она подошла к столику, взяла кувшин, понюхала воду. Железо. Значит, источник — колодец или река. Кипячение? Вряд ли это норма. Надо будет заставить кипятить. Для себя — обязательно.

Маргарита усмехнулась краем губ.

Ты когда-нибудь думала, что простое кипячение воды станет актом выживания?

Она снова села и позволила мыслям пойти дальше, глубже, системно.

Еда.

Не «деликатесы». Калории. Белок. Жиры. Зерно. Мясо. Соль — особенно соль. Соль — стратегический ресурс. Без неё невозможно ни консервировать, ни кормить животных.

Животные.

Лошади. Собаки. Фураж. Сено. Овёс. Ячмень. Если их отправят в поместье — значит, корма должны идти с ними. Она не будет покупать на месте по завышенным ценам. Пусть дают сразу. Пока готовы платить, лишь бы она исчезла.

Тушки мяса…

Мысль пришла неожиданно, почти цинично — и тут же была принята. Тушки — это не только корм для собак. Это бульоны. Это жир. Это сила. В эпохе, где мясо — роскошь, его наличие значит контроль.

Люди.

Самое сложное. Самое опасное.

Клер — да. Лояльность из страха и надежды. Гуго — потенциально. Но любой солдат — риск. Военный — это дисциплина, но и присяга. Значит, проверка. Через разговоры. Через его людей. Через то, кого он приведёт. Женатые? С детьми? Такие меньше склонны к авантюрам и шпионажу, им нужна стабильность.

Я не могу взять одиночек.

Мне нужны те, кто будет держаться за это место.

Маргарита встала и подошла к окну. Двор шумел, как живой организм. Она вдруг поймала себя на том, что смотрит на него не как жертва, а как управленец. Где узкие места. Где входы. Где охрана. Кто кому подчиняется.

Я не знаю этого мира до конца.

Но принципы везде одинаковы.

Дверь тихо скрипнула.

— Госпожа… — Клер заглянула внутрь осторожно, будто боялась нарушить что-то важное.

— Заходи, — сказала Маргарита.

Клер закрыла дверь и тут же понизила голос.

— Я узнала… — она сглотнула. — Говорят, фаворитка уже спрашивала у одной травницы… про отвары. Такие… от которых «очищается кровь».

Маргарита медленно кивнула.

— Значит, мы не тянем, — сказала она спокойно. — Клер, мне нужно знать: кто из служанок болтает больше всего?

Клер задумалась.

— Мари и Жанетта. Они… они любят слушать за дверями.

— Прекрасно, — кивнула Маргарита. — Значит, пусть слушают. И пусть разносят то, что я захочу.

Клер моргнула.

— Что… что вы хотите, госпожа?

Маргарита посмотрела на неё прямо.

— Пусть знают, что я боюсь за ребёнка. Что я прошу покоя. Что двор мне вреден. Что я слаба.

Клер широко раскрыла глаза.

— Но вы же…

— Я неудобная жена, — перебила Маргарита. — А значит, моя слабость — мой щит.

Она помолчала и добавила тише:

— А теперь о тебе. Ты сказала, Гуго сделал тебе предложение.

Клер покраснела до корней волос.

— Да… я… я не хотела…

— Я рада, — спокойно сказала Маргарита. — Но слушай внимательно. Если он пойдёт со мной, он должен привести людей, которым доверяет больше, чем себе. Я не беру шпионов. Я не беру тех, кто слушает двор.

— Он не такой! — горячо сказала Клер.

— Я верю, — кивнула Маргарита. — Но я всё равно проверю.

Клер кивнула, уже спокойнее.

— Ещё одно, — продолжила Маргарита. — Семейные — плюс. Женщины и дети — тоже. Мне нужны не только мечи, мне нужна жизнь. Поняла?

Клер медленно улыбнулась, впервые — по-настоящему.

— Поняла, госпожа.

Маргарита снова положила ладонь на живот. Там было тихо. Но она знала: тишина обманчива.

Кто бы ты ни был — сын или дочь — ты не станешь разменной монетой.

Она выпрямилась.

— Мы уезжаем рано, — сказала она. — И не налегке. Я возьму всё, что мне положено. И ещё немного сверху. Потому что иначе нас просто не будет.

Клер смотрела на неё с восхищением и страхом одновременно.

Маргарита отвернулась к окну, где над камнем двора поднимался дым.

— Здесь я не выживу, — сказала она тихо, почти себе. — Значит, я выживу там.

И впервые за всё это время она позволила себе короткую, хищную улыбку.

Глава 2

Утро в королевских покоях начиналось не с солнца — с холода камня. Камень всегда был первым: под ступнями, в стенах, в воздухе. Он забирал тепло, как будто дворец никогда не прогревался до конца, будто держал в себе память о зимах и сырости, о людях, которые жили здесь до неё и так же дрожали, натягивая меховые накидки на плечи.

Маргарита проснулась раньше Клер — не потому что выспалась, а потому что сон здесь был чужим, неровным, тревожным. Она лежала на боку и слушала собственное дыхание, стараясь понять организм. Внутри было тихо, но это не успокаивало: месяц беременности — это всегда «ещё не надёжно». Её опыт говорил ей то, чего этот век не знал и знать не хотел: жизнь в начале — тонкая нить. И если кто-то захочет её оборвать, ему даже не понадобится клинок.

Она снова ощутила запах. Ночь сделала его гуще: прогорклое масло, дым, человеческое тело, и поверх всего — тяжёлый, сладкий дух благовоний, которые кто-то жёг, пытаясь «победить» запахи, а на деле только смешивая их в ещё более вязкую кашу. Маргарита вспомнила свой стерильный кабинет, холодный блеск металла, чистые полотенца, горячую воду из крана — и на секунду в горле поднялся ком, не от тоски, а от злости: за то, что привычный мир можно потерять так быстро.

Она осторожно села, не делая резких движений. Положила ладонь на живот — привычка стала почти ритуалом. Там было тепло. Это тепло требовало от неё не жалости и не мечтаний, а решений.

Если здесь решают судьбы женщин, значит, я буду решать свою сама.

Клер проснулась от шороха и тут же вскочила, будто её били по спине палкой.

— Госпожа… простите… я… я не слышала, как вы…

— Тише, — сказала Маргарита мягко. — Не надо бояться.

Клер замерла, будто не верила, что можно не бояться.

Сегодня Маргарита смотрела на неё иначе. Вчера Клер была просто ниточкой к информации. Сегодня — рычагом. Через неё — Гуго. Через Гуго — люди. А люди в этом веке были дороже золота: золото можно украсть, а верность — если её купить правильно — иногда держится крепче камня.

— Клер, — сказала Маргарита, — мне нужен король. Сегодня. Не через неделю. Сегодня.

У Клер округлились глаза.

— Но… госпожа… Его Величество…

— У него обед, — перебила Маргарита спокойно. — У него всегда обед. И у него есть советники, которые хотят от меня избавиться так же, как он сам. Значит, мне дадут возможность исчезнуть. Я просто сделаю это на своих условиях.

Клер сжала пальцы на фартуке.

— Вас пустят? — прошептала она.

Маргарита посмотрела на неё, и во взгляде было то, что Клер понимала лучше любых слов: хозяйка сказала — значит, будет.

— Меня пустят, — сказала Маргарита. — Потому что я — не любовница, которая требует внимания. Я — жена по договору, которую удобно отправить подальше. И я сама предлагаю им то, что им нужно.

Клер облизнула губы.

— Тогда… тогда вам надо выглядеть… — она замялась, но всё же выдавила: — достойно. Как королеве. И… и смиренно.

Маргарита чуть улыбнулась.

— Смиренно я умею, — сказала она. — Внешне.

Клер не поняла последнего слова, но кивнула.

Одежда стала отдельным испытанием. В XXI веке она выбирала удобство: брюки, рубашка, халат. Здесь одежда была архитектурой. Сначала тонкая рубаха из льна — холодная, почти влажная на коже. Потом нижнее платье, потом верхнее, тяжёлое, с меховой отделкой, с рукавами, которые мешали поднять руку. Пояс — не просто лента, а символ. На пояс цеплялись ключи, маленькие мешочки, и сам пояс будто говорил миру: женщина принадлежит дому, и дом принадлежит кому-то ещё.

Маргарита терпела, пока Клер затягивала шнуровку, пока расправляла складки, пока поправляла волосы под чепец и накидывала сверху покрывало. Она чувствовала себя не нарядной — связанной. Но именно этого и требовал двор: женщина должна быть красивой клеткой.

На шею Клер повесила тонкую цепочку и маленький медальон. Не слишком ярко — чтобы не раздражать фаворитку. Но достаточно, чтобы король вспомнил: перед ним не кухонная девка.

— Госпожа, — прошептала Клер, — если вы хотите… поговорить с Его Величеством… лучше сейчас, перед обедом. Он будет… — она покраснела, — он будет торопиться.

Маргарита кивнула.

Торопиться — значит, соглашаться.

Они вышли в коридор. Дворец жил на запахах и шорохах. Слуги носили воду в тяжёлых ведрах, и вода плескалась на камень, оставляя мокрые пятна. Где-то у стены стояла кадка с золой — зола здесь была всем: чистотой, мылом, способом спрятать грязь. Откуда-то тянуло кухней — мясом, луком, пряными травами. Это был единственный запах, который можно было назвать приятным, если не думать о том, как эти кухни устроены.

Маргарита проходила мимо людей, которые опускали глаза и кланялись. Она чувствовала на себе взгляды — не уважительные, а любопытные. Беременность здесь не была тайной. Она была событием. И каждый считал себя вправе обсуждать чужое тело, как обсуждают урожай.

Внутренний двор встретил их влажным воздухом и лошадиной силой. Навоз под ногами перемешан с соломой, грязь на камне, мокрые следы от сапог. Маргарита поймала себя на том, что автоматически ищет взглядом место, где можно вымыть руки. Не нашла. Злость снова кольнула.

— Клер, — сказала она тихо, — когда я уеду, в моём доме будет всегда горячая вода.

Клер не поняла, как «всегда», но улыбнулась, как ребёнок, которому обещали праздник.

До короля их проводили быстро. Это тоже было знаком: королю сейчас было удобно. Никто не стал останавливать «неудобную жену», никто не захотел тратить на неё время. Её просто пропускали, как пропускают вещь, которую хотят убрать с глаз.

Зал, куда её ввели, был не огромным, как в сказках, а высоким и холодным. На стенах — гобелены, но они не грели, они только скрывали камень. Пол — тяжёлые плиты. В центре — длинный стол, на котором уже стояли блюда: хлеб, мясо, миски с похлёбкой, кувшины с вином. В воздухе смешались запахи жареного, пряного и кислого — кислого от вина и от людей, которые мылись редко.

Король сидел во главе стола. Маргарита увидела его впервые так близко и сразу поняла: он не чудовище. И не герой. Он был человеком, которому принадлежит слишком многое, чтобы он мог думать о ком-то, кроме себя.

Лицо его было красивым по меркам этого века — правильные черты, ухоженная борода, волосы аккуратно подстрижены. На нём — одежда из дорогой ткани, с мехом, с золотыми деталями. От него пахло благовониями и вином. И ещё — чем-то молодым, сладким, чужим: духами фаворитки, которые уже впитались в его рукав, в его память, в его взгляд.

Он поднял глаза на Маргариту без злости. Скучающе. Как на письмо, которое надо подписать.

— Маргарита, — произнёс он, и в голосе было столько формальности, сколько бывает в слове «долг».

Она сделала реверанс, низкий, правильный, как учила эпоха. Не унижаясь — играя роль.

— Ваше Величество, — сказала она тихо. — Благодарю, что вы позволили мне прийти.

Король кивнул, уже отвлекаясь на что-то справа — там сидел молодой человек, возможно, один из приближённых, и что-то шептал. Король улыбнулся этой шепотке слишком быстро. Маргарита поняла: его голова действительно затуманена. И это было ей на руку.

— Ты хотела говорить? — спросил он, и в этом «ты» не было близости. Только право.

Маргарита подняла взгляд — ровно настолько, насколько позволял этикет.

— Да, Ваше Величество. Я… — она сделала паузу, как будто подбирала слова скромно. — Я хочу облегчить вашу жизнь.

Король чуть усмехнулся.

— Облегчить? — повторил он.

— Я понимаю, что при дворе мне не место, — сказала Маргарита мягко. — Я не хочу мешать вашему покою. И вашему счастью.

Она видела, как его глаза на секунду оживились на слове «счастью». Он поверил. Потому что он хотел верить: все вокруг должны служить его удовольствию.

— Разумно, — сказал он, и в этом слове было почти облегчение. — Ты наконец понимаешь.

Маргарита опустила ресницы, скрывая всё, что думала.

— Я прошу только одного, Ваше Величество, — продолжила она. — Раз вы хотите, чтобы я уехала, позвольте мне уехать быстро и достойно. Так, чтобы вам не пришлось больше думать обо мне.

Король жестом приказал подать ей место за столом. Это был знак: разговор будет не в коридоре, не на бегу. Он готов слушать — пока ест.

Маргарита села. Перед ней поставили тарелку и кусок мяса. Мясо пахло хорошо, но вид у него был грубый: жир, прожилки, прожарка неравномерная. Хлеб — тяжёлый, тёмный, явно не первый день. Вино — кислое.

Она взяла кусок хлеба, чтобы занять руки. Ей нужно было выглядеть женщиной, которая смирилась, а не женщиной, которая выстраивает систему.

— Говори, — сказал король, уже отрезая мясо.

Маргарита чуть наклонилась вперёд, как будто делилась тайной, а на деле — управляла.

— Мне нужно поместье, — сказала она спокойно. — То дальнее, о котором вы говорили. Чтобы я могла жить там и не возвращаться к двору.

Король кивнул не глядя. Это было ожидаемо.

— И мне нужен документ, — добавила Маргарита тихо. — Грамота. С печатью. Чтобы ни один из ваших людей, ни один управляющий, ни один советник не смог сказать, что я там гостья и что меня можно выгнать.

Король поднял глаза.

— Зачем? — спросил он лениво.

— Чтобы у вас не было проблем, — ответила Маргарита мягко. — Если завтра кто-то решит, что королевская жена сидит в вашем поместье без права, это станет поводом для сплетен, для давления, для просьб. Я хочу убрать это из вашей жизни.

Король снова усмехнулся и отхлебнул вина.

— Ты стала умнее, — сказал он.

Маргарита склонила голову.

— Я стала осторожнее, Ваше Величество.

Она позволила ему почувствовать себя победителем. Мужчинам этого века нужно было давать победу, как кость собаке: пока он грызёт, ты делаешь своё.

— Условия, — сказал король. — Ты хочешь условия.

— Только ясность, — ответила Маргарита. — Чтобы вы тоже знали, что будет дальше.

Она сделала паузу. И произнесла главное, как будто между прочим:

— Если родится сын… — она посмотрела на короля так, как смотрят на отца будущего наследника, — я понимаю, что он будет нужен вам. Я не спорю. Я не стану устраивать сцен. Я отдам его, если такова ваша воля. Но до тех пор, пока ребёнок при мне — мне нужно содержание, чтобы он был здоров.

Король замер на секунду. Он услышал слово «сын». Это слово пробило его насквозь. Потому что сын — это не любовь. Это власть.

— И сколько? — спросил он быстро.

Маргарита не торопилась отвечать. Она взяла кусочек мяса, положила в рот, проглотила. Показала, что думает не жадностью, а спокойным разумом.

— До родов, — сказала она. — Мне нужна ежемесячная выплата. Сто золотых и сто серебряных каждый месяц. И караван провианта: зерно, соль, мясо, масло, дрова. Фураж для лошадей и корм для собак. Если вы хотите здорового наследника — он должен быть сыт. А я должна иметь силы его выносить.

Король резко выдохнул, как человек, которому показали счёт.

— Сто золотых каждый месяц? — переспросил он.

Маргарита опустила глаза и тихо сказала:

— Это меньше, чем стоит ваша охота. И меньше, чем стоят ваши подарки. Простите, Ваше Величество, но вы просите от меня тишины и исчезновения. Я готова дать вам это. Но я должна выжить. И ребёнок должен выжить.

Король нахмурился. Он явно хотел сказать «слишком», но рядом кто-то засмеялся — за соседним столом — и король на секунду снова вспомнил о другой жизни, о лёгкости, о фаворитке. Ему было проще согласиться, чем спорить и потом объяснять ей, почему жена всё ещё рядом.

— Хорошо, — бросил он. — До родов — пусть будет так. Только чтобы ты исчезла.

Маргарита опустила голову в знак благодарности.

Внутри у неё всё было ледяным и ясным. Поймал. Согласился.

— После родов, — продолжила она так же спокойно, не давая ему опомниться, — условия разные. Если сын уйдёт к вам — я остаюсь в поместье. Но рента заканчивается, когда ребёнок будет передан и вы будете уверены, что он здоров. До передачи — я прошу годовую выплату: пятьсот золотых и пятьсот серебряных в год, чтобы я могла содержать людей, дом и ребёнка.

Король прищурился.

— Ты торгуешься.

— Я предлагаю порядок, — ответила Маргарита мягко. — Вы не хотите, чтобы я бегала по двору и просила. Я тоже не хочу. Мне лучше иметь ясную бумагу. Вам лучше иметь тишину.

Король помолчал. Потом махнул рукой.

— Пиши, — сказал он. — Пусть будет.

Маргарита не позволила себе улыбнуться. Она только слегка наклонила голову.

— Если родится дочь, — продолжила она, и в голосе её не было ни печали, ни радости — только деловой тон, — вы всё равно избавитесь от меня, Ваше Величество. Но я прошу, чтобы поместье было закреплено за дочерью. До её совершеннолетия — я управляющая. Рента остаётся годовой. И караван провианта — ежегодный, как часть содержания королевской дочери.

Король фыркнул.

— Королевская дочь, — повторил он, словно слово было слишком громким.

Маргарита посмотрела на него прямо — ровно, спокойно, без вызова.

— Она будет вашей кровью, — сказала она тихо. — Даже если вы не захотите смотреть на неё каждый день.

Эти слова были опасны — в них было слишком много правды. Но Маргарита сказала их мягко, как будто заботилась о его репутации, а не о своей выгоде.

Король отвёл взгляд. Он не любил, когда ему напоминали о долге.

— Ладно, — буркнул он. — Пусть будет поместье за дочерью. И рента. Сколько?

Маргарита не стала наглеть на цифре здесь. Она уже выжала ежемесячное до родов. Главное — закрепить принцип и караван.

— Сто золотых и сто серебряных в год, — сказала она. — И ежегодный караван провианта и фуража. Это не роскошь. Это содержание ребёнка и людей, которые будут охранять вашу кровь.

Король махнул рукой.

— Согласен.

Маргарита почувствовала, как внутри неё что-то тихо щёлкнуло — не радость, а подтверждение: работает. Мужчина устал. Мужчина хочет уйти. Мужчина отдаёт, чтобы не думать.

— Ещё, — сказала она мягко, пока он не встал. — Мне нужно право выбирать людей. Я не возьму тех, кого мне навяжут. Я возьму тех, кому доверю свою жизнь и жизнь ребёнка. Я прошу разрешение взять служанку Клер де Ланж и охрану по моему выбору.

Король посмотрел на неё с раздражением.

— Ты боишься?

Маргарита опустила глаза.

— Я беременна, — сказала она тихо. — Мне положено бояться.

Король усмехнулся.

— Ладно. Бери кого хочешь. Только чтобы не было скандалов. И чтобы никто не тащил ко мне жалобы.

— Не будет, — сказала Маргарита.

Она говорила так уверенно, что король снова поверил: жена наконец стала удобной. Он не видел её внутренней улыбки.

Еда на столе уже не имела значения. Маргарита ела мало — осторожно, потому что организм был чужим, и ей нужно было беречься. Но она запоминала всё: как пахнет вино, как жир стекает по пальцам, как слуги подают блюда, не глядя в глаза, как люди за столом смеются громко и одновременно боятся. Она видела, как король вытирает руки о ткань, как ему подают воду для символического омовения — не для чистоты, а для ритуала. Вода была холодная, и он даже не намылил руки. Просто окунул пальцы и вытер.

Маргарита едва заметно сделала мысленное «рукалицо» и тут же вернулась к делу.

— Когда будет грамота? — спросила она, пока король ещё сидел.

Король бросил взгляд на человека в стороне — писаря или секретаря, худого, в тёмной одежде.

— Сейчас, — сказал он. — Принесите пергамент. Печать. И позовите канцлера. Быстро.

Секретарь метнулся, как испуганная птица.

Маргарита не показала нетерпения. Она сидела спокойно, как женщина, которая благодарна. И это было самым сильным её оружием.

Через несколько минут принесли пергамент. Он был плотный, светлый, с запахом кожи и извести. Маргарита знала, что пергамент делают из шкур, и от этой мысли ей стало чуть тошно — не от брезгливости, а от того, как близко здесь всё к телу, к животному, к смерти.

Принесли чернила — густые, тёмные, с запахом железа. Принесли песок — чтобы сушить написанное. Принесли печать — тяжёлую, металлическую, и кусок воска.

Канцлер явился недовольный, с лицом человека, которому помешали в важном деле. Он поклонился королю, затем бросил быстрый взгляд на Маргариту — холодный, оценивающий. Он явно не хотел, чтобы «неудобная жена» получила слишком много.

Маргарита тут же снова опустила ресницы и сделала вид, что она всего лишь просит покоя. Канцлер не увидел в ней врага. Он увидел женщину, которая наконец смирилась.

И это было прекрасно.

— Диктуйте, Ваше Величество, — сказал канцлер сухо.

Король махнул рукой.

— Пусть она диктует. Я согласен. Я хочу, чтобы это закончилось.

Канцлер открыл рот, явно желая возразить, но король уже отвернулся, думая о другом.

Маргарита наклонилась к пергаменту и начала диктовать. Голос её был тихий, спокойный, почти благодарный. Она говорила так, будто просила милостыню, а на деле выстраивала контракт.

Она не перечисляла «я хочу то и то» грубо. Она оформляла всё как заботу о королевской чести и о здоровье будущего ребёнка. Каждую строку — как снятие проблем с короля. Каждый пункт — как удобство для него.

Канцлер записывал, морщась. Писарь посыпал песком строки, чтобы чернила не размазывались. Маргарита следила за каждым словом, и там, где канцлер пытался сделать формулировку расплывчатой, она мягко уточняла:

— Простите, милорд, но лучше написать «ежемесячно» до родов, чтобы не было недоразумений…

— Простите, милорд, но лучше указать количество повозок и состав каравана, чтобы управляющий не «сэкономил»…

— Простите, милорд, но лучше прописать право выбора людей, чтобы избежать жалоб и споров…

Она не спорила. Она улыбалась. Она благодарила. И канцлер, раздражённый, всё равно записывал — потому что король сидел рядом, и король уже устал.

Когда текст был почти готов, король поднялся.

— Быстрее, — сказал он. — У меня дела.

Маргарита встала тоже и сделала ещё один реверанс.

— Благодарю, Ваше Величество, — сказала она. — Я уеду через неделю. Тише воды, ниже травы. Вы забудете о моём существовании.

Король усмехнулся. Это была его победа. Он уже видел себя свободным.

— Да, — сказал он. — Уезжай. И не возвращайся без моего приказа.

— Разумеется, — ответила Маргарита.

Канцлер подал пергамент королю. Король даже не прочитал — только бросилвзгляд на первую строку, на печать, на подпись. Ему было всё равно. Ему хотелось уйти.

Он взял перо, поставил подпись — быструю, небрежную. Воск расплавили, печать вдавили. Воск пах горячим мёдом и смолой. Печать блеснула красным.

Маргарита смотрела на этот момент как на хирургический шов: вот он, узел, который держит жизнь.

Король уже разворачивался, поправляя плащ.

— Всё? — бросил он, как человек, который подписал не судьбу, а счёт за вино.

— Всё, Ваше Величество, — сказала Маргарита. — Вы великодушны.

Король кивнул, довольный собой, и ушёл быстрым шагом, не оглядываясь. За ним потянулись приближённые, смех, шёпот, запахи. Где-то далеко, как эхо, прозвенел женский смех — молодой, сладкий. Король шёл к нему, как мотылёк на огонь.

Маргарита осталась в зале с канцлером и писарём.

Канцлер смотрел на неё с подозрением, будто только сейчас понял, что подписал король не просто «покой для жены».

Маргарита улыбнулась ему мягко.

— Благодарю за вашу работу, милорд, — сказала она. — Я не доставлю вам хлопот.

Канцлер сжал губы. Но молчал. Потому что печать уже стояла.

Маргарита взяла пергамент двумя руками, как святыню. Бумага была тяжёлая не по весу — по смыслу.

Теперь у меня есть право.

И время.

И возможность.

Она развернулась и пошла к выходу, держа грамоту так, чтобы никто не мог вырвать её из рук. В коридоре пахло дымом и мокрой соломой. Где-то лаяли собаки. Где-то ругались слуги. Дворец жил своей грязной жизнью.

А Маргарита впервые за всё время почувствовала не страх, а спокойствие.

Она уже знала, что сделает дальше.

Под шумок подписанной грамоты она вытащит из этого двора всё, что сможет — ткань, провиант, фураж, людей, повозки. Всё, что можно упаковать в караван. Всё, что станет фундаментом её будущей жизни.

И уйдёт раньше, чем кто-то опомнится.

Глава 3

Сборы начались ещё до рассвета — не потому что так было принято, а потому что Маргарита не собиралась давать двору время опомниться. Двор любил медлительность, паузы, обсуждения и шёпот. Она же действовала по другой логике: пока грамота тёплая от воска, пока король занят своими «важными» делами, пока фаворитка примеряет новые ткани и смеётся — нужно выдернуть из этого места всё, что можно, и исчезнуть.

Проснулась она от шума во дворе. Скрип телег, глухие удары копыт о камень, хриплые голоса конюхов. Запахи сливались в привычную уже смесь: мокрая солома, навоз, дым от кухонь, кисловатый пар утреннего дыхания людей и животных. Этот мир был грубым, шумным и грязным — и именно поэтому он требовал порядка.

Маргарита встала медленно, не торопясь. Тело уже не казалось чужим — скорее непривычным инструментом, к которому нужно было подобрать правильный хват. Живот всё ещё почти не выдавал беременность, но она чувствовала её постоянно — как фоновое присутствие, как тихий приказ быть осторожной и одновременно решительной.

Клер была тут же, будто и не ложилась спать. Лицо бледное, глаза блестят — от усталости и возбуждения.

— Госпожа… всё готово… — прошептала она. — Я… я сделала, как вы велели.

Маргарита кивнула и первым делом взяла грамоту. Пергамент лежал на столе, аккуратно свернутый, перевязанный лентой. Она развернула его и ещё раз, медленно, внимательно, перечитала. Не потому что не доверяла себе — потому что в этом веке бумага значила больше, чем слово. Ошибка в строке могла стоить жизни.

Всё было на месте. Печать. Формулировки. «Ежемесячно до родов». «Караван провианта». «Право выбора людей». «Управление поместьем».

Маргарита аккуратно свернула грамоту обратно и спрятала её не в сундук, а в небольшой кожаный мешок, который повесила себе на пояс под верхним платьем. Бумага должна быть при теле. Всегда.

— Клер, — сказала она спокойно, — теперь показывай.

Они вышли в коридор, и Маргарита впервые за всё время прошла по дворцу не как гостья, не как лишняя жена, а как хозяйка, у которой есть документ и цель. Люди кланялись — уже чуть ниже, чуть поспешнее. Слухи работали быстро: «её отправляют», «она уезжает», «король велел». Для них это было достаточно.

Во дворе стояли телеги. Много. Больше, чем ожидали даже те, кто их подгонял.

Маргарита остановилась и осмотрела всё взглядом, привычным к хозяйству. Не поверхностно — системно.

Первая телега — сундуки. Тяжёлые, обитые железом. Там — ткани. Не платья, а рулоны: шерсть, лён, грубый холст. Она лично вчера вечером указала, что брать. Не бархат и не вышивку — их можно продать, но жить в них нельзя. Холст — на простыни, на рубахи, на мешки. Шерсть — на зиму. Лён — на всё остальное.

— Эти два сундука, — сказала Маргарита, — в первую телегу. Они не должны намокнуть.

Управляющий, назначенный дворцом, открыл рот, явно желая возразить.

— Госпожа… может, не стоит… столько… — начал он.

Маргарита посмотрела на него спокойно и без тени раздражения.

— Стоит, — сказала она. — В грамоте указано «необходимое для проживания». Вы считаете, что королевская жена и будущий ребёнок должны мёрзнуть?

Управляющий сглотнул и молча махнул рукой. Сундуки погрузили.

Вторая телега — утварь. Котлы, сковороды, крюки, ножи, кадки, бочки. Не новые — но крепкие. Маргарита проверила каждый котёл лично, постучав по стенке костяшками пальцев. Глухо — хорошо. Звонко — трещина.

— Этот — оставить, — сказала она, отталкивая ногой котёл с подозрительным звуком. — Возьмите другой.

— Но, госпожа… — попытался возразить слуга.

— Я сказала, — повторила Маргарита ровно.

Его взгляд скользнул к грамоте у неё на поясе, и он замолчал.

Третья телега — провиант. Мешки с зерном. Ячмень, овёс, немного пшеницы. Соль — отдельно, в плотно завязанных мешочках. Масло в глиняных кувшинах. Сушёные травы — не лекарственные, а обычные: чабрец, розмарин, лавр. Для еды. Для запаха. Для хоть какого-то ощущения дома.

— Мясо? — спросила Маргарита.

— Подвезут, госпожа, — отозвался конюх. — Тушки. Как велено.

Маргарита кивнула. Тушки — это хорошо. Это значит жир. Это значит сила. Это значит, что зимой будет чем кормить не только собак.

И вот здесь двор начал нервничать.

Корова.

Большая, спокойная, рыжеватая, с тёплыми боками и медленным взглядом. Рядом — телёнок, ещё неуклюжий, на длинных ногах. Он тыкался мордой в мать, мычал тонко и жалобно.

Маргарита подошла ближе, положила ладонь корове на шею. Тёплая. Живая. Настоящая.

— Эта идёт со мной, — сказала она.

Управляющий побледнел.

— Госпожа, но… это же… королевское стадо…

Маргарита повернулась к нему.

— В грамоте указано содержание и обеспечение. Молоко — часть питания беременной женщины. Или вы хотите пойти к канцлеру и уточнить?

Управляющий замотал головой.

— Нет… нет… конечно… — пробормотал он.

— Хорошо, — кивнула Маргарита. — Тогда и телёнок тоже. Я не беру корову без телёнка.

Клер смотрела на это с восторгом и ужасом одновременно.

— Госпожа… — прошептала она. — Вы… вы правда…

— Правда, — ответила Маргарита. — И это только начало.

Дальше пошли козы. Две. Одна — явно беременная, с округлым боком и спокойным характером. Вторая — более резвая, с умными глазами.

— Эти тоже, — сказала Маргарита. — Молоко. Сыр. Простая еда. Не роскошь.

— Но, госпожа… — снова попытались возразить.

— Я королева, — сказала Маргарита негромко. — И я уезжаю. Вы хотите, чтобы я уехала быстро или красиво?

Больше вопросов не было.

Птицу грузили в корзинах. Куры — с квохтаньем и перьями. Утки — недовольно шипя. Гуси — громко, с характером, как будто возмущались самим фактом переезда. Маргарита посмотрела на них и впервые за утро улыбнулась по-настоящему.

— Пять кур, — сказала она. — Нет, шесть. Эти выглядят крепче.

— Уток — восемь.

— Гусей — семь. Этого достаточно.

— Госпожа, — осторожно спросил один из слуг, — зачем вам столько?

Маргарита посмотрела на него так, как смотрят на ребёнка, который не понимает очевидного.

— Потому что я собираюсь жить, — сказала она.

Лошади стояли чуть в стороне. И вот здесь Маргарита задержалась.

Первая — кобыла. Высокая, с сильной шеей, благородной посадкой головы. Явно не рабочая лошадь, а выездная, охотничья. Порода — тяжёлая французская, предок будущих нормандских лошадей: выносливая, спокойная, способная нести всадника часами. Она фыркнула, узнав хозяйку, и Маргарита ощутила странный, почти забытый укол радости.

— Она меня помнит, — сказала она тихо.

— Говорят, это был свадебный подарок, — прошептала Клер. — От ваших родителей.

Маргарита кивнула. Это имело смысл. И это стоило сохранить.

Рядом — жеребец. Чуть моложе, с более резкими движениями, но крепкий. Потенциал. Разведение. Деньги. Будущее.

— Оба идут, — сказала Маргарита. — И никаких разговоров.

Собаки были в клетях и на поводках. Охотничьи. Красивые. Не декоративные.

Две суки и кобель. Типичные гончие того времени — с длинными ушами, глубокими грудями, сильными лапами. Порода ещё не имела современного названия, но по сути это были предки французских гончих, выведенных для долгой охоты по следу. Они смотрели внимательно, умно, не лаяли зря.

Маргарита присела перед одной из сук, протянула руку. Та осторожно обнюхала пальцы и лизнула.

— Хорошая, — сказала Маргарита. — Ты мне пригодишься.

Собак погрузили в отдельную телегу, с соломой и мясом.

— Фураж? — спросила Маргарита.

— Загружают, госпожа, — отозвался конюх. — Овёс, сено. Как вы велели.

Люди стояли в стороне. Мужчины. Женщины. Пара подростков. Не дворцовые — простые, крепкие, с руками, которые знают работу. Гуго стоял впереди, прямой, собранный. Он посмотрел на Маргариту и коротко кивнул — без подобострастия, но с уважением.

— Это те, кому я могу доверять? — спросила Маргарита.

— Да, госпожа, — ответил он. — Семьи. Они пойдут со мной. Никто не побежит обратно.

Маргарита внимательно посмотрела на лица. Она не видела в них восторга — только надежду. Это было хорошо.

— Вы поедете в отдельной телеге, — сказала она. — У вас будет работа, еда и крыша. И вы будете отвечать за хозяйство, за животных и за порядок. Кто не справится — уйдёт. Кто будет работать — останется.

Никто не возразил.

Клер подошла ближе и тихо сказала:

— Госпожа… канцлер спрашивал… когда вы уезжаете.

Маргарита посмотрела на караван. На телеги. На животных. На людей.

— Через три дня, — сказала она. — Не неделю. Три дня.

— Так быстро?.. — ахнула Клер.

— Да, — кивнула Маргарита. — Пока никто не передумал.

Она обвела двор взглядом. Дворец шумел, пах, жил своей жизнью. Где-то далеко смеялась фаворитка. Где-то кто-то уже считал, что избавился от проблемы.

Маргарита положила ладонь на живот и впервые за всё время почувствовала не страх, а уверенность.

Она забирала не «слишком много».

Она забирала ровно столько, сколько нужно, чтобы начать.

И этого было достаточно.

Глава 4

Неделя пролетела не как время — как изнурительный, бесконечный день, растянутый на семь ночей. Маргарита потом с трудом могла вспомнить, где именно они ночевали в первый раз, где — во второй, потому что дорога сливалась в одно длинное полотно: тряска, пыль, холод по утрам и запахи, которые менялись медленно, но неумолимо.

Она сидела в повозке не как королева и не как изгнанница — как человек, который отвечает за слишком многое, чтобы позволить себе слабость.

Дорога началась ещё в сумерках. Дворец остался позади тихо, почти буднично. Никто не вышел проводить. Ни один знатный господин не счёл нужным показать «милость». Только слуги, только телеги, только тяжёлый скрип колёс и храп лошадей. Именно так Маргарита и хотела — без пафоса, без лишних глаз.

Она была одета просто, но добротно. Не дворцовое платье — слишком тяжёлое и непрактичное, — а дорожное: плотная шерстяная юбка, тёплая рубаха, на плечах плащ с капюшоном, подбитый мехом. Цвет — тёмный, немаркий. Украшений минимум: цепочка с медальоном, спрятанная под тканью, и перстень, который легко можно было принять за простую безделушку. Женщина в дороге не должна выглядеть ни бедной, ни вызывающе богатой.

Клер ехала рядом — сначала напряжённая, с прямой спиной, будто всё ещё боялась, что кто-то окликнет и велит возвращаться. Потом, к вечеру второго дня, плечи её чуть опустились, дыхание стало свободнее.

— Госпожа… — сказала она тихо, когда они сделали первую долгую остановку. — Вы правда… рады, что уехали?

Маргарита посмотрела на дорогу впереди. На пыль, на тянущийся караван, на людей, которые теперь смотрели не на дворец, а на неё.

— Да, — ответила она просто. — Очень.

Клер моргнула, будто не ожидала такого ответа.

— Но… двор… — начала она и осеклась.

Маргарита усмехнулась.

— Двор — это место, где улыбаются и ждут, когда ты упадёшь, — сказала она спокойно. — А здесь я просто иду вперёд. Это честнее.

Беременность давала о себе знать всё чаще. Не болью — усталостью. Тело требовало покоя, воды, еды. Иногда накатывала тошнота, особенно по утрам, когда дорога ещё не прогрелась, а запахи ночёвок — костров, сырой земли, потных лошадей — висели в воздухе густым туманом.

Маргарита терпела. Не геройствовала, но и не жаловалась. Когда нужно — останавливались. Когда нужно — она выходила из повозки и шла пешком, чтобы не трясло. Люди это видели. И это делало её ближе.

Гуго держался сдержанно. Он ехал впереди, проверяя дорогу, следил за порядком, за тем, чтобы никто не отставал. Несколько раз Маргарита ловила его взгляд — внимательный, оценивающий. Он изучал её так же, как она — его. Это было правильно.

На третий день они заехали в город.

Город был не столичный, но живой: каменные дома, тесно прижатые друг к другу, лавки с навесами, под которыми висели связки лука, чеснока, трав. Воздух здесь был другим — пах не только навозом и дымом, но и хлебом, кожей, рыбой, солью. Люди шумели, торговались, ругались, смеялись. Жизнь.

Маргарита почувствовала странное облегчение. Город — это всегда ресурсы.

Они остановились у таверны. Невысокой, с тёмным входом и вывеской, на которой было изображено что-то вроде бочки и птицы. Внутри было шумно, жарко и тесно. Пол липкий, столы потёртые, запах кислого вина и жареного мяса.

Еда была простой. Густая похлёбка из бобов и овощей, кусок хлеба, ломоть мяса. Маргарита ела медленно, прислушиваясь к себе. Соль чувствовалась сразу — грубая, крупная. Специй почти не было.

Без соли жить можно, — подумала она. — Но без вкуса — тяжело.

После еды она встала и, не снимая плаща, вышла на улицу. Клер поспешила за ней.

— Госпожа, вы куда?

— В лавки, — ответила Маргарита. — Нам нужны соль и специи.

Клер удивлённо моргнула.

— Но… это дорого…

Маргарита остановилась и посмотрела на неё.

— Клер, — сказала она мягко, — еда — это не только чтобы не умереть. Это чтобы жить. А ещё соль — это сохранность, здоровье и сила. Мы не будем экономить на базовом.

Лавка специй оказалась небольшой, но хорошо устроенной. Внутри пахло так, что у Маргариты на мгновение защипало глаза: перец, корица, гвоздика, сушёные травы, что-то острое и тёплое одновременно. Продавец — сухой, внимательный мужчина — сразу понял, что перед ним не простая покупательница.

Маргарита покупала без суеты. Соль — много. Перец — меньше, но хороший. Лавр. Немного кориандра. Чабрец. То, что можно использовать и в еде, и в хозяйстве.

— Вам в дорогу? — спросил торговец.

— Домой, — ответила Маргарита.

Слово легло правильно.

По пути обратно Клер вдруг сказала:

— Госпожа… я… я написала письмо.

Маргарита повернулась к ней.

— Кому?

Клер опустила глаза.

— Матери… Я… я написала, что вас… что вас удалили от двора. Но… — она торопливо подняла взгляд, — я написала правильно. Что вы беременны. Что, может быть, носите наследника. Что вам нужен покой.

Маргарита молчала несколько секунд, переваривая.

— Ты сделала это из жалости? — спросила она наконец.

— Из заботы, — тихо ответила Клер. — Она… она может помочь. Или хотя бы не осудить.

Маргарита медленно кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Но больше — без меня ничего не писать. Даже из добрых побуждений.

Клер кивнула, виновато.

Маргарита не сердилась. Она понимала: в этом веке информация — валюта. И иногда добро действительно прокладывает дорогу интригам. Она просто отметила это как фактор. На будущее.

Дальше дорога стала хуже. Уже не камень — грунт. Уже не город — поля, перелески, редкие хутора. Воздух стал чище, но холоднее. По вечерам они останавливались у огня, ели горячее, и Маргарита иногда ловила себя на том, что сидит рядом с простыми людьми, слушает их разговоры и не чувствует отвращения. Напротив — это было легче, чем двор.

— Госпожа, — сказала Клер однажды вечером, — вы не такая, как я думала.

Маргарита усмехнулась.

— Я сама не такая, как думала, — ответила она.

Когда на горизонте показалась река и старые каменные строения, Клер оживилась.

— Там деревня, — сказала она. — Недалеко от поместья. Там можно нанять людей. Лучше, чем в городе. Они знают землю.

Маргарита посмотрела вперёд. На дорогу. На людей. На свою жизнь, которая теперь действительно начиналась.

— Заедем, — сказала она. — Нам нужны руки. И чистота.

Она положила ладонь на живот и тихо, почти про себя, добавила:

— Первое, что мы сделаем, — вымоем дом. Всё остальное потом.

И караван двинулся дальше.

Деревня оказалась именно такой, какой Маргарита и ожидала её увидеть — небогатой, но живой. Несколько десятков домов, вытянувшихся вдоль дороги и реки, покосившиеся заборы, дым из труб, запах навоза и свежескошенной травы. Здесь не было дворцовой показной грязи — только рабочая, честная, та, с которой можно справиться.

Караван остановился у края деревни, и люди вышли навстречу настороженно, но без страха. Они уже видели таких — господ, которые приезжают и уезжают. Только Маргарита сразу поняла: на неё смотрят иначе. Не как на праздную даму, а как на хозяйку, у которой есть телеги, животные и люди.

Она сошла с повозки сама. Не позволила никому подавать руку — не из гордости, а из намерения. Пусть видят: она не стеклянная.

— Здесь живёт староста? — спросила она спокойно.

Из толпы вышел мужчина лет пятидесяти, коренастый, с лицом, выдубленным ветром и солнцем.

— Я, — сказал он коротко.

Маргарита кивнула.

— Мне нужны люди, — сказала она без лишних вступлений. — Для поместья. Дом, земля, скот, охрана. Я плачу деньгами и едой. Работа постоянная.

Староста прищурился.

— Далеко ваше поместье?

— Несколько вёрст, — ответила Маргарита. — Запущено. Но жить можно.

Он хмыкнул.

— Запущено — значит, работы много.

— Значит, и плату получите честную, — ответила она.

Они смотрели друг на друга молча несколько секунд. Потом староста кивнул.

— Есть люди, — сказал он. — Семьи. Не беглые. Землю знают. Скот умеют держать.

— Мне нужны такие, — ответила Маргарита. — Без пьянства. Без воровства. Кто нарушит — уйдёт.

— Это разумно, — сказал староста.

Пока они говорили, Клер стояла чуть в стороне и смотрела с явным удивлением. Для неё всё это было новым: госпожа, которая не кричит и не приказывает, а договаривается.

Взяли пятерых сразу. Мужчину с женой и двумя сыновьями-подростками, вдову с дочерью и ещё одного крепкого парня — для тяжёлых работ. Они шли отдельной телегой, с нехитрыми узлами. Без восторга, но с надеждой.

Когда караван снова тронулся, дорога стала уже. Лес подступал ближе, воздух наполнился сыростью и запахом воды. Река была рядом — Маргарита слышала её задолго до того, как увидела.

Она устала. Ноги наливались тяжестью, спина тянула, и к вечеру её начало знобить. Клер это заметила и тихо настояла, чтобы она легла пораньше, прямо в повозке, под тёплые шкуры.

— Я не из хрупких, — сказала Маргарита, но всё же позволила себе закрыть глаза.

В темноте мысли шли ровнее.

Я сделала правильно.

Я ушла вовремя.

Теперь главное — не спешить.

Она думала о доме. Не о стенах — о порядке. Чистота. Вода. Мытьё. Одежда без паразитов. Простыни. Полы. Всё то, что в этом веке считалось излишеством, а для неё было основой выживания.

К утру показалось поместье.

Оно стояло на пригорке, чуть в стороне от дороги, окружённое старыми деревьями. Каменное, тяжёлое, с потемневшими стенами и перекошенными ставнями. Когда-то это было красивое место — это чувствовалось даже сейчас. Но время и отсутствие хозяина сделали своё дело.

Маргарита смотрела молча.

— Госпожа… — тихо сказала Клер. — Оно… хуже, чем я помнила.

— Нет, — ответила Маргарита спокойно. — Оно просто долго ждало.

Они въехали во двор. Трава выросла выше щиколотки, камень под ней был скользким. Конюшни — пустые, но крепкие. Дом — запертый, холодный, пахнущий плесенью и старым деревом.

Маргарита вошла первой.

Внутри было темно. Она сделала несколько шагов, вдохнула и тут же прикрыла нос платком. Запах затхлости, мышей, старой влаги. Полы грязные, мебель накрыта пылью. Но стены — крепкие. Крыша — целая. Окна — узкие, но есть.

— Сначала — вода, — сказала она. — Потом уборка. Потом всё остальное.

Люди зашевелились. Кто-то открыл окна. Кто-то вынес старые тряпки. Кто-то пошёл к реке за вёдрами. Животных отвели в конюшни — корова мычала недовольно, козы озирались, птицу рассадили временно.

Маргарита села на скамью у входа и на мгновение закрыла глаза. Сил почти не осталось. Но внутри было странное, спокойное чувство — не победы, а правильности.

Клер присела рядом.

— Госпожа… вы не жалеете?

Маргарита открыла глаза и посмотрела на дом, на двор, на людей, которые уже начали работать.

— Нет, — сказала она. — Я наконец-то на своём месте.

Она снова положила ладонь на живот.

— Здесь будет чисто, — сказала она тихо. — И здесь будут жить.

И это было не обещание. Это было решение.

Глава 5

Дом принял их не сразу.

В первую ночь Маргарита почти не спала. Не потому что было страшно — потому что дом говорил. Скрипел, вздыхал, осыпался где-то в глубине стен, будто старый зверь, которого разбудили после долгой спячки. Запах сырости въелся в всё: в волосы, в одежду, в дыхание. Даже огонь в камине не мог перебить его полностью — только смешивал с дымом и влажным камнем.

Она лежала на жёсткой кровати, застеленной грубой простынёй, и смотрела в потолок. Балки были целые, крепкие, но потемневшие от времени. Никакой роскоши, никакой красоты — только основа. И этого было достаточно.

Это не развалина, — подумала она. — Это тело, которое давно не мыли.

Мысль была почти профессиональной, врачебной. Организм не умирает от грязи — он страдает, но живёт. И если начать правильно, вовремя, без истерики, его можно привести в порядок.

Утром она встала раньше всех.

Первое, что она сделала, — вышла во двор и глубоко вдохнула. Воздух здесь был другим. Сырой, прохладный, с запахом реки, травы и животных. Навоз никуда не делся — но он был честным, не прикрытым благовониями. Такой запах не унижал. С ним можно работать.

— Вода, — сказала она вслух, хотя рядом никого не было.

Клер появилась через минуту, заспанная, с растрёпанными волосами.

— Госпожа?

— Где колодец? Или источник.

— За домом… — Клер махнула рукой. — Старый, но вода там чистая.

Маргарита кивнула.

— Значит, начинаем с воды.

Люди подтягивались постепенно. Деревенские, которых они наняли по дороге, не суетились, но и не тянули. Они смотрели на дом так же, как Маргарита: оценивая, прикидывая, что можно сделать быстро, а что подождёт.

— Сначала вымыть дом, — сказала Маргарита, собрав всех во дворе. — Полы, стены, всё. Зола, горячая вода, щётки. Пауков — вон. Мышей — ловушки. Никто не спит в грязи.

Кто-то хмыкнул, кто-то переглянулся.

— За работу плачу сегодня вечером, — добавила она спокойно. — Звонкой монетой.

После этого вопросов не стало.

Она шла по дому медленно, комната за комнатой. Пальцы касались стен, мебели, дверных косяков. Дерево было сухое, не гнилое. Камень — прочный. Где-то придётся чинить, где-то — просто отмыть. Окна маленькие, но это даже хорошо: зимой будет теплее.

Клер шла следом и записывала — не на бумаге, а в голове. Она уже начала понимать, что от неё требуется: не служить — помогать.

— Здесь будет спальня, — сказала Маргарита, остановившись у комнаты с единственным окном на восток. — Свет утром. Мне это нужно.

— А эта? — Клер указала на соседнюю.

— Детская, — ответила Маргарита без паузы.

Слово прозвучало спокойно, без дрожи. И Клер впервые поняла: госпожа не «ждёт, что будет». Она готовится к любому исходу.

Животные устроились быстрее людей.

Корова с телёнком заняли старый хлев. Маргарита сама проверила стойло, потрогала стены, посмотрела, нет ли острых углов. Коза беременная стояла спокойно, жевала, вторая пыталась пролезть куда не надо — пришлось привязать. Птицу разместили временно, под навесом, с соломой. Собаки осматривали территорию, нюхали, запоминали. Они уже начинали считать это место своим.

Лошади — главное богатство — получили лучшее место в конюшне. Маргарита долго стояла рядом с кобылой, наблюдая за её дыханием, за тем, как она ставит копыта.

— Нормально, — сказала она себе. — Перевозка перенесла хорошо.

Это был не просто осмотр. Это было возвращение к себе.

К полудню в доме стало шумно. Вёдра с водой, скрип щёток, удары, кашель от пыли. Окна открыли настежь. Солнечные лучи резали воздух полосами, поднимая пыль, но и прогоняя затхлость.

Маргарита работала вместе со всеми — не постоянно, но достаточно, чтобы люди это видели. Она мыла стол, вытирала полку, выносила мусор. Клер пыталась её остановить, но Маргарита только покачала головой.

— Мне важно чувствовать дом, — сказала она. — Это не прихоть.

Беременность напоминала о себе резкой слабостью. Тогда она садилась, пила воду, закрывала глаза. Никто не делал из этого трагедии. Это было… нормально.

Во второй половине дня пришли женщины из деревни.

Сначала одна — осторожная, в платке, с корзиной яиц. Потом ещё две. Они стояли у ворот, переглядывались, пока Клер не вышла к ним.

— Госпожа, — сказала Клер, подойдя к Маргарите, — они… говорят, что слышали… что вы… в положении.

Маргарита выпрямилась.

— Пусть заходят, — сказала она. — И скажи, что я благодарна за заботу.

Женщины вошли неуверенно. Смотрели на дом, на двор, на животных. Потом — на Маргариту. Взгляды были разные: сочувственные, оценивающие, любопытные.

— Мы… — начала одна, постарше, — мы подумали… может, вам… помощь нужна.

— Всегда нужна, — ответила Маргарита спокойно.

Женщина кивнула и, понизив голос, сказала:

— У нас тут… есть одна. Знахарка. Акушерка. Опытная. Она многих принимала. Хорошая.

Маргарита не ответила сразу. Она смотрела на женщину внимательно, не как на источник слухов, а как на человека.

— Пусть придёт, — сказала она наконец. — Я хочу с ней поговорить. Не сегодня. Завтра.

Женщины переглянулись — удивлённо, но с облегчением.

— Она не из болтливых, — поспешно добавила другая. — И травы знает.

— Это хорошо, — кивнула Маргарита. — Но я сначала буду говорить. Потом — слушать.

Они ушли, оставив яйца и ощущение, что круг начал замыкаться.

Клер смотрела на госпожу с новым выражением — смесь уважения и осторожного восхищения.

— Вы их не боитесь, — сказала она тихо.

— Я боюсь глупости, — ответила Маргарита. — А опыта — нет.

К вечеру дом изменился. Не стал чистым — стал живым. Запахи ушли не все, но уже не давили. Полы были мокрыми, стены — протёртыми, окна — прозрачными. В камине горел огонь. На кухне кипела простая еда.

Маргарита села за стол, устало опустив плечи. Тело гудело. Но внутри было странное, спокойное удовлетворение.

— Завтра, — сказала она Клер, — проверим всё ещё раз. Скот. Запасы. Людей. И начнём по-настоящему.

Она положила ладонь на живот и позволила себе впервые за долгое время закрыть глаза без тревоги.

Дом больше не был чужим.

К вечеру Маргарита уже не чувствовала ног.

Это было не изнеможение и не болезнь — обычная усталость человека, который целый день принимал решения, следил, проверял, думал и ещё раз проверял. В этом веке за ошибку платили не деньгами — здоровьем, временем, иногда жизнью. Она это понимала слишком хорошо, чтобы позволить себе расслабиться.

Дом больше не казался мёртвым, но и «уютным» его назвать было рано. Он был рабочей площадкой. Пространством, которое нужно было привести в порядок шаг за шагом.

Маргарита обошла хозяйство ещё раз, теперь уже без суеты.

Хлев. Корова стояла спокойно, телёнок лежал, поджав ноги, сопел ровно. Подстилка сухая — соломы не пожалели. Козы устроились рядом, беременная жевала медленно, равномерно, без признаков беспокойства. Маргарита задержалась рядом с ней дольше, чем было нужно, наблюдая за дыханием, за движением живота.

— Нормально, — сказала она негромко. — Стресс был, но справилась.

Слова были скорее для себя. Она привыкла проговаривать состояние — это помогало думать.

Птицу разместили лучше, чем она ожидала. Временный загон под навесом, чистая солома, вода в неглубокой посуде. Гуси уже освоились и вели себя так, будто жили здесь всегда — шумно и с претензией. Куры притихли, утки держались особняком, но выглядели здоровыми.

— Завтра сделаем нормальный птичник, — сказала Маргарита, обращаясь к Гуго. — Не роскошь, но без сквозняков.

— Сделаем, госпожа, — ответил он коротко.

Люди, которых они привезли, расселились в старых хозяйственных постройках. Неудобно, тесно, но временно. Маргарита это видела и отметила для себя: первым делом — жильё для работников. Без этого не будет порядка.

Когда стемнело, во двор снова пришли деревенские. Уже без робости. Не толпой — по двое, по трое. Кто-то принёс хлеб, кто-то — молоко, кто-то — просто пришёл посмотреть. Маргарита не гнала их и не зазывала. Она выходила, здоровалась, слушала.

— Нам бы работу, — сказал один мужчина, высокий, худой, с натруженными руками. — Мы с женой… можем помогать. Дом, скот.

— Мне нужны люди на постоянной основе, — ответила Маргарита спокойно. — За домом следить. За чистотой. За животными. Работа ежедневная, оплата регулярная.

— И еда? — осторожно спросила женщина рядом с ним.

— И еда, — кивнула Маргарита. — Но пьянства не потерплю. Воровства — тоже.

Они переглянулись и кивнули.

Так она набрала ещё троих. Не много — ровно столько, сколько могла прокормить без напряжения. Одну женщину — для дома. Двух мужчин — для скота и тяжёлых работ. Без лишних разговоров, без обещаний «золотых гор». Только чёткие условия.

Клер удивлялась всё меньше. Она уже начала понимать, что госпожа не «добрая» и не «строгая». Она была справедливой. И это пугало и притягивало одновременно.

— Госпожа, — сказала Клер, когда они наконец остались вдвоём, — вы… всё считаете заранее.

Маргарита села на лавку и сняла плащ. Плечи ныли, спина тянула, но это было терпимо.

— Потому что у меня нет права на ошибку, — ответила она. — Здесь никто не спасёт, если я просчитаюсь.

Клер кивнула и помолчала, а потом вдруг сказала:

— Люди в деревне… они уже говорят, что вы… другая.

Маргарита усмехнулась устало.

— Пусть говорят, — сказала она. — Лишь бы работали.

Она прошла по дому ещё раз — теперь уже мысленно составляя план. Где поставить стол. Где будет место для мытья. Где хранить еду. Где сушить бельё. Где держать травы, когда они появятся. Всё раскладывалось в голове аккуратно, по полочкам.

В одной из комнат, ближе к кухне, она остановилась дольше. Окно выходило на небольшой участок земли — запущенный, но ровный.

— Здесь будет огород, — сказала она Клер. — Небольшой. Зелень, корнеплоды. Ничего сложного.

— Вы и в этом разбираетесь? — удивилась Клер.

— Достаточно, — ответила Маргарита. — Чтобы не зависеть от прихоти рынка.

Усталость накатывала волнами. Иногда резко темнело в глазах, и тогда она просто садилась и ждала, пока пройдёт. Никто не суетился, не ахал — она сразу дала понять, что паники не потерпит.

Поздно вечером, когда люди разошлись, Маргарита наконец позволила себе тёплую воду. Не ванну — бочку, нагретую у очага. Это было неудобно, тесно, но лучше, чем ничего. Клер помогала, стараясь не смотреть слишком пристально.

Маргарита смыла с себя день — пыль, пот, усталость. Вода была мутной, с запахом золы, но горячей. Это было важно.

— Чистота — это не роскошь, — сказала она вдруг, словно продолжая мысль. — Это здоровье.

Клер кивнула, хотя не до конца понимала.

Ночью дом был тихим. Не потому что «успокоился», а потому что люди устали. Маргарита лежала в кровати, прислушиваясь к собственному дыханию. Тело ныло, но это была честная боль — от работы.

Она думала о завтрашнем дне. О проверке запасов. О животных. О людях. О знахарке, о которой ей рассказали. Сначала животные, — решила она. — Всегда сначала животные.

Беременность напоминала о себе тяжестью внизу живота, но без боли. Маргарита положила ладонь туда, где под тканью билось что-то ещё очень хрупкое.

— Мы справимся, — сказала она тихо. Не миру. Не дому. Себе.

И этого было достаточно.

Глава 6

Прошла неделя.

Не та, что считают днями в молитвах или по смене блюд на столе, а та, что измеряется делами. Дом перестал быть чужим — не потому, что «привык», а потому что в нём появился порядок. Порядок не показной, не дворцовый, а рабочий: когда каждое утро начинается одинаково, а каждый вечер заканчивается результатом.

Маргарита просыпалась рано. Не по привычке — по телу. Воздух здесь был другим: прохладным, чистым, с запахом воды и трав. Щёки действительно порозовели, и Клер однажды заметила это вслух, с осторожной радостью, будто боялась сглазить.

— Вам здесь лучше, — сказала она, поправляя подушки. — Вы выглядите… живее.

Маргарита не стала спорить. Она и сама это чувствовала. Тошнота почти ушла, сон стал глубже, а мысли — ровнее. Беременность больше не была постоянной угрозой, она стала состоянием, с которым можно было работать.

Дом вымыли полностью. Полы скребли золой и горячей водой, стены протирали тряпьём, окна — песком и уксусом. Пауков и мышей выгнали, щели заделали, двери подтянули. Это была грязная, тяжёлая работа, но она дала результат: в доме исчезла затхлость, запах стал человеческим.

Клер действительно стала правой рукой. Маргарита почти не называла это вслух, но все это поняли сами. Клер следила за домом, распределяла работу, вела счёт деньгам, записывая всё в толстую тетрадь — неровно, неумело, но честно.

— Ты не управляющая, — сказала ей Маргарита однажды вечером. — Ты — моя помощница. Это больше.

Клер покраснела и кивнула, сжав губы, чтобы не расплакаться.

Люди из деревни работали охотно. Деньги получали вовремя. Еду — регулярно. За первую же неделю стало ясно, кто чего стоит. Один из мужчин оказался ленив — с ним попрощались без скандала. Остальные держались крепко. Женщина, нанятая для дома, быстро навела порядок в кухне и научилась кипятить воду для мытья рук — по требованию госпожи.

— Зачем так часто? — удивлялась она.

— Чтобы меньше болеть, — спокойно отвечала Маргарита.

Скот чувствовал себя хорошо. Корова давала молоко стабильно, телёнок рос, коза беременная ела с аппетитом, без тревожных признаков. Птица начала нестись. Собаки освоили двор и уже реагировали на чужих. Лошади окрепли после дороги.

Маргарита осматривала животных каждый день. Не из недоверия — из профессиональной привычки. Она смотрела на глаза, дыхание, походку. Иногда что-то помечала в голове, иногда просто убеждалась: всё в норме.

Подвал оказался настоящей удачей. Каменный, сухой, с постоянной прохладой. Тушки мяса подвесили там же, на крюках. Для собак — отдельно, для людей — отдельно. Ничего не пропадало, ничего не текло. Маргарита спустилась туда однажды и долго стояла, вдыхая холодный воздух.

— Вот это правильно, — сказала она себе.

В один из дней Клер принесла письмо.

— От вашей матери, госпожа.

Письмо было написано аккуратным, строгим почерком. Без истерик, без проклятий — но с тревогой эпохи. Маргарита читала медленно.

Ты поступила безрассудно.

Жена не уходит от мужа, особенно беременная.

Ты оставила двор и дала место другой.

Фаворитка может родить — и тогда твой ребёнок останется ни с чем.

Ты должна беречь себя и положение.

Я боюсь за тебя.

Маргарита сложила письмо и долго сидела, глядя в окно. Не злилась. Не обижалась. Мать писала так, как умела и как считала правильным.

Ответ она писала вечером, за столом, при свече. Коротко. Чётко.

Мама,

я сделала это осознанно.

У меня есть договор с Его Величеством.

Вдали от двора я спокойнее и в безопасности, а это важнее всего для ребёнка.

Я не ищу перемен ради перемен — я сохраняю жизнь.

Пожалуйста, доверься моему решению.

Письмо она запечатала и отдала Клер.

— Завтра отправь, — сказала она. — И больше никому не пиши без моего ведома.

Клер кивнула.

На следующий день пришёл священник.

Он появился без шума, пешком, с посохом, в потёртой сутане. Невысокий, худой, с живыми глазами и седой бородой. Он не смотрел по сторонам с осуждением, не кривил губы, увидев животных и суету. Просто остановился у ворот и терпеливо ждал, пока его заметят.

Маргарита вышла сама.

— Вы хозяйка? — спросил он, склонив голову.

— Да, — ответила она. — Чем могу помочь?

Он усмехнулся.

— Обычно это я помогаю, — сказал он. — Но раз вы спрашиваете… Я священник этой деревни. Отец Матей.

— Маргарита, — представилась она. — Проходите.

Разговор был осторожным. Он не лез с поучениями, не расспрашивал о дворе. Спросил о доме, о людях, о том, нужна ли помощь больным. Маргарита отвечала ровно, без откровенностей. Они присматривались друг к другу — как люди, которые понимают цену словам.

— Вы смотрите на людей внимательно, — сказал он под конец. — Это редко.

— Я привыкла, — ответила Маргарита.

Он кивнул.

— Если понадобится… — начал он.

— Я скажу, — закончила она.

Он ушёл, не обидевшись.

И только после этого, на следующий день, пришла знахарка.

Её привела одна из деревенских женщин, но дальше она пошла сама. Высокая, крепкая, с тёмными волосами, убранными под платок. Лет тридцати пяти, может, сорока. Взгляд острый, насмешливый. Улыбка — как у человека, который слишком многое видел, чтобы удивляться.

— Говорят, у вас коза беременная, — сказала она вместо приветствия.

Маргарита приподняла бровь.

— Говорят правильно.

— Тогда пойдём смотреть, — кивнула знахарка. — А потом — вас.

— В таком порядке меня устраивает, — спокойно ответила Маргарита.

Коза стояла спокойно, когда её осматривали. Знахарка действовала уверенно: руки тёплые, движения точные, без суеты. Она слушала дыхание, смотрела на живот, проверяла вымя.

— Родит нормально, — сказала она. — Если не мёрзнуть и не пугать.

Маргарита наблюдала молча. Потом задала несколько вопросов — не «как лечить», а «на что обращать внимание». Знахарка сначала отвечала снисходительно, потом — внимательнее.

— Вы разбираетесь, — сказала она наконец.

— Достаточно, — ответила Маргарита. — Чтобы понимать, когда мне лгут.

Знахарка рассмеялась.

— Честно, — сказала она. — Мне это нравится.

Они сели за стол. Пили травяной настой. Разговор пошёл — острый, с иронией, без поклонов. Они проверяли друг друга словами, вопросами, намёками. Про людей, про болезни, про роды. Про животных — особенно.

— Я лечу и тех, и других, — сказала знахарка. — Разницы мало.

— Согласна, — кивнула Маргарита.

Под конец Маргарита сказала:

— Останьтесь на неделю. Посмотрите хозяйство. Я посмотрю на вас. Потом решим.

Знахарка прищурилась.

— А если не понравлюсь?

— Тогда вы уйдёте с оплатой за неделю, — спокойно ответила Маргарита. — Без скандала.

Знахарка усмехнулась.

— Вы необычная хозяйка.

— Я просто знаю, чего хочу, — ответила Маргарита.

Знахарка встала.

— Ладно, — сказала она. — Неделя — так неделя.

Маргарита смотрела ей вслед и чувствовала, что это знакомство — важное. Не судьбоносное, не громкое. Но нужное.

И именно такие люди сейчас были ей необходимы.

После разговора со знахаркой дом словно вошёл в новый ритм — не магический, не мистический, а хозяйственный. Когда в поместье появляется человек, который знает своё дело, пространство вокруг него начинает упорядочиваться само собой: не потому что «чувствует», а потому что решения принимаются вовремя.

Маргарита это ценила.

Она не торопилась делать выводы. Неделя — значит неделя. За это время можно увидеть больше, чем за месяц показной любезности.

Знахарку звали Агнешка. Имя простое, крепкое, как и она сама. Агнешка сразу обозначила границы: ей нужна отдельная комната, доступ к кухне и возможность уходить в деревню, если позовут. Маргарита без лишних обсуждений согласилась, добавив только одно условие:

— Если уходите — предупреждаете либо меня, либо Клер. Всегда.

Агнешка прищурилась, потом кивнула.

— Справедливо.

Комнату для неё выбрали на первом этаже, ближе к кухне. Небольшую, но сухую. Стены там уже отмыли, пол застелили грубой, но чистой циновкой. Кровать — простая, деревянная, с соломенным матрасом и новым льняным бельём. Маргарита лично распорядилась выдать два комплекта простыней — не роскошь, а необходимость.

— Чистая постель — половина здоровья, — заметила она вскользь.

Агнешка хмыкнула.

— Не поспоришь.

За эти дни Маргарита наконец занялась тем, до чего раньше просто не доходили руки: разбором вещей.

Сундуки вскрывали один за другим. Ткани перекладывали, проветривали, перебирали. Шерсть — отдельно, лён — отдельно. Тонкие отрезы сразу убрали в сухое место, подальше от кухни. Маргарита знала: мыши любят всё одинаково, но запах еды их привлекает сильнее.

Одежду она пересматривала без сентиментальности. Дворцовые платья — тяжёлые, неудобные — отложила. Не выбросила, не раздала: это был капитал, который при необходимости можно будет обменять. Но носить их здесь она не собиралась.

Она выбрала себе несколько комплектов попроще: плотные юбки, тёплые рубахи, один тёплый камзол. Всё — нейтральных цветов, немаркое. Плащи повесили у входа, чтобы не таскать грязь по дому.

— Здесь будет шкаф, — сказала Маргарита, указывая на нишу в стене. — Сделаем полки. Не нужно много, но чтобы всё было на виду.

Мебели в доме оказалось меньше, чем она рассчитывала. Старый стол, несколько лавок, пара сундуков, кресло с продавленнымсиденьем. Но дерево было крепкое, без гнили.

— Перетянуть, — сказала она. — И столешницу зачистить.

Один из деревенских плотников кивнул:

— Сделаем, госпожа. За два дня.

— Не спеши, — ответила она. — Сделай хорошо.

Кухня стала её отдельной заботой. Она не любила хаос там, где готовят еду. Столы отмыли до светлого дерева, ножи наточили, котлы вычистили. Отдельно отвели место для хранения соли и специй — сухое, высоко от пола.

Маргарита объяснила, почему:

— Соль тянет влагу. Если отсыреет — пропадёт.

Её слушали внимательно. Кто-то с удивлением, кто-то с уважением. Никто не спорил.

В подвале навели порядок. Мясо подвесили так, чтобы между тушами был воздух. Для собак — отдельный угол, отмеченный верёвкой. Там же поставили бочки с зерном, приподняв их на деревянные подставки, чтобы не тянули сырость.

— Это правильно, — заметила Агнешка, спускаясь вместе с ней. — Многие ленятся.

— Лень здесь плохо оплачивается, — спокойно ответила Маргарита.

Днём она много ходила. Осматривала двор, землю вокруг дома, небольшой участок под огород. Земля была плотная, не истощённая.

— Зелень посадим сразу, — сказала она Клер. — Лук, укроп, петрушку. Редис — если найдём рассаду.

— А остальное? — спросила Клер.

— На ярмарке посмотрим. Сейчас главное — не хвататься за всё сразу.

Клер всё чаще задавала вопросы — и это радовало Маргариту. Значит, думает.

Однажды вечером, когда они сидели за столом и перебирали записи расходов, Клер осторожно сказала:

— Гуго… снова говорил о свадьбе.

Маргарита подняла взгляд.

— Ты хочешь?

Клер замялась, но потом кивнула.

— Да, госпожа. Он надёжный. И… он готов ждать, если надо.

— Ждать не нужно, — сказала Маргарита. — Здесь хватит работы для семьи. Если решите — я не против. Но всё должно быть спокойно и без спешки.

Клер выдохнула, словно с плеч сняли груз.

— Спасибо.

— Не мне, — ответила Маргарита. — Себе.

За знахаркой Маргарита наблюдала внимательно. Агнешка не лезла без спроса, не пыталась сразу давать советы по беременности. Она начинала с малого: смотрела животных, расспрашивала людей, проверяла травы, которые росли вокруг.

Однажды Маргарита застала её у коз.

— Что скажешь? — спросила она.

— Хорошо кормят, — ответила Агнешка. — И не паникуют. Это важно.

— Для всех, — заметила Маргарита.

Агнешка усмехнулась.

— Именно.

Они разговаривали часто, но коротко. Без исповедей. Без демонстрации знаний. Каждая понимала: доверие строится не словами, а временем.

К концу недели поместье уже работало как единое целое. Не идеально, не богато — но устойчиво. Люди знали свои задачи. Животные были накормлены. Дом — чист.

Маргарита сидела у окна в своей комнате, перебирая ткани для занавесей — простые, льняные, чтобы пропускали свет. Она чувствовала лёгкую усталость, но и удовлетворение. Здесь ей действительно было лучше.

Она больше не думала о дворе каждый час. Не оглядывалась. Не ждала удара.

Теперь она жила.

И это было самым важным.

Глава 7

Утро начиналось с шума.

Не с криков и не с паники — с нормального, рабочего шума: шаги по двору, негромкие голоса, плеск воды, фырканье лошадей, возмущённое гоготание гусей. Маргарита проснулась ещё до того, как Клер постучала, и какое-то время просто лежала, прислушиваясь. Это был новый навык — слушать хозяйство, а не двор.

Встала она медленно, не потому что ленилась, а потому что тело теперь требовало уважения. Беременность перестала быть абстрактной — она стала фоном, на котором нужно было строить всё остальное. Не мешая, но и не игнорируя.

Комната выглядела иначе, чем в первый день. Чище. Светлее. На окне висели простые льняные занавеси, которые пропускали утренний свет, но смягчали его. Полы были выскоблены, в углу стоял сундук, уже не как временное хранилище, а как часть обстановки. Никакого уюта в привычном смысле — но порядок, а он для Маргариты значил куда больше.

Она оделась без помощи. Привычка осталась с прошлого мира: полагаться на себя, пока можешь. Юбка, рубаха, тёплый камзол — всё простое, но чистое. Волосы убрала под платок, аккуратно, без спешки.

Внизу уже ждала Агнешка.

Знахарка сидела за столом на кухне, пила травяной настой и с явным удовольствием наблюдала, как одна из деревенских женщин слишком старательно скребёт стол, будто пытаясь стереть саму древесину.

— Если так продолжит, — сказала Агнешка, не оборачиваясь, — у вас стол скоро станет прозрачным.

— Зато чистым, — отозвалась Маргарита, входя.

Агнешка повернулась, смерила её взглядом — быстрым, цепким.

— Щёки порозовели, — заметила она. — И под глазами меньше тени. Воздух вам на пользу.

— Я и рассчитывала, — спокойно ответила Маргарита, наливая себе воды. — А не на молитвы и заговоры.

— Заговоры, между прочим, иногда работают, — хмыкнула Агнешка. — Когда человек перестаёт паниковать.

— Тогда это не заговор, — парировала Маргарита. — Это психология.

Агнешка рассмеялась — коротко, с хрипотцой.

— Вот за это вы мне нравитесь, госпожа. Вы не пытаетесь казаться умнее — вы просто умная.

— Осторожнее, — сказала Маргарита сухо. — Я могу начать вам верить.

— Не советую, — тут же ответила Агнешка. — Верьте лучше своим глазам.

Этот обмен репликами стал для них почти ритуалом. Ни одна не уступала, ни одна не давила. Они не искали дружбы — они проверяли границы. И это устраивало обеих.

После завтрака Маргарита пошла во двор. Там уже работали: чинили изгородь, расчищали участок под огород, носили воду. Всё шло не быстро, но ровно.

Она остановилась у огорода, прикидывая размеры.

— Здесь зелень, — сказала она Клер, которая сразу подошла с тетрадью. — Здесь — лук. Редиску возьмём у деревенских, если найдём рассаду. Огурцы и помидоры — на ярмарке. Картофель посадим, если успеем, до холодов ещё есть время.

— А если не взойдёт? — осторожно спросила Клер.

— Тогда будем есть то, что есть, — пожала плечами Маргарита. — Голодать не будем.

Они прошли дальше, к подвалу. Маргарита проверила, как хранятся тушки мяса, заглянула в бочки с зерном, потрогала дерево на стеллажах.

— Хорошо, — сказала она. — Пока всё правильно.

— Вы как будто… — Клер замялась, подбирая слова, — как будто всегда этим занимались.

Маргарита посмотрела на неё внимательно.

— В каком-то смысле, — сказала она. — Просто раньше масштабы были другие.

Она не уточняла. Клер не спрашивала. У них установилось негласное правило: не лезть туда, где ответ может быть слишком сложным.

Днём в поместье снова пришли люди из деревни. Не просить — смотреть. Кто-то принёс сыр, кто-то яйца, кто-то просто пришёл поглазеть. Маргарита принимала всех одинаково: спокойно, без заискивания, но и без холодности.

— Работа будет, — говорила она. — Но не сразу для всех. Я не люблю суету.

Это вызывало доверие больше, чем обещания.

Во второй половине дня Агнешка снова осматривала коз. Маргарита подошла и присела рядом, не мешая.

— Сколько осталось? — спросила она.

— Месяц, может, чуть больше, — ответила Агнешка. — Если не будет резких перепадов.

— А если будет?

— Тогда будем действовать по ситуации, — пожала плечами знахарка. — Вы слишком хотите всё предусмотреть.

— Это профессиональное, — ответила Маргарита.

Агнешка хмыкнула.

— Вы не похожи на тех, кто верит, что «как-нибудь обойдётся».

— Потому что обычно не обходится, — спокойно сказала Маргарита.

Они помолчали.

— А вы? — вдруг спросила Агнешка. — Сами-то… как себя чувствуете?

Маргарита подняла взгляд.

— Лучше, чем неделю назад, — ответила она честно. — Но я не собираюсь расслабляться.

— И правильно, — кивнула Агнешка. — Беременность — не болезнь. Но и не повод геройствовать.

— Мы сходимся во мнениях, — заметила Маргарита.

— Не часто такое бывает, — усмехнулась знахарка.

К вечеру Маргарита устала сильнее обычного. Не физически — умственно. День был наполнен разговорами, решениями, мелочами, которые в сумме значили больше, чем крупные жесты. Она сидела у стола, перебирая записи, когда Клер осторожно сказала:

— Госпожа… священник снова заходил. Не настаивал. Просто… оставил хлеб.

Маргарита подняла глаза.

— Хороший хлеб?

— Свежий, — кивнула Клер.

— Значит, завтра я зайду к нему сама, — сказала Маргарита. — Вежливость — тоже инструмент.

Клер улыбнулась.

Когда стемнело, Агнешка ушла к себе. Дом затих, только потрескивал огонь в очаге. Маргарита вышла на крыльцо, вдохнула прохладный воздух. Небо было чистым, усыпанным звёздами — не такими, как над городом. Здесь они были ближе.

Она положила ладонь на живот — привычно, почти автоматически.

— Мы справляемся, — сказала она тихо. Не как заклинание. Как констатацию.

Внутри не было восторга. Было спокойствие. А для неё это значило больше всего.

Завтра будет новый день.

Работа.

Проверки.

Люди.

И шаг за шагом — жизнь, которую она выбрала сама.

На следующий день Маргарита впервые позволила себе не выходить во двор сразу после подъёма.

Не из лени — из расчёта. Она хотела посмотреть, как хозяйство живёт без её постоянного присутствия. Это был важный этап: если всё держится только на одном человеке, значит, система слабая.

Клер справилась.

Работа началась вовремя. Люди знали, что делать, не бегали с вопросами по мелочам. Гуго распределял задания спокойно, без крика. Агнешка появилась позже всех, как и предупреждала, и сразу ушла к животным, не заглядывая на кухню и не тратя время на разговоры.

Маргарита наблюдала из окна, сидя за столом с чашкой горячего настоя. Травы были простые — мята, немного липы, щепоть чабреца. Никаких «чудес», только то, что действительно работает.

— Запомни, — сказала она Клер, не отрывая взгляда от двора, — если без нас всё разваливается, значит, мы плохо сделали свою работу.

— Пока не разваливается, — осторожно ответила Клер. — Даже наоборот.

Маргарита кивнула.

После завтрака она всё же вышла. Не для контроля — для участия.

Во дворе обсуждали крышу над хлевом. Старую, но ещё крепкую, требующую замены нескольких досок. Маргарита выслушала плотника, задала пару уточняющих вопросов и утвердила решение.

— Делайте не на зиму, а сразу нормально, — сказала она. — Чтобы не переделывать.

— Это дольше, — заметил плотник.

— Это дешевле, — ответила она. — В итоге.

Он усмехнулся и кивнул. Логика была понятна.

Позже она зашла на кухню. Там разбирали мешки с зерном, пересыпая их в ёмкости поменьше. Маргарита остановилась, посмотрела, как это делают, и указала:

— Подставки выше. От пола. Здесь сырость.

— Поняла, госпожа, — быстро ответила женщина.

Маргарита не повышала голос. Ей больше не нужно было доказывать, что она хозяйка. Это чувствовалось без слов.

Ближе к полудню Агнешка сама подошла к ней.

— Я посмотрела всё, что вы мне показали, — сказала она, вытирая руки о фартук. — Условия хорошие. Для животных — особенно.

— А для людей? — спросила Маргарита.

— Зависит от людей, — пожала плечами Агнешка. — Но у вас тут не худшее место.

— Это комплимент? — уточнила Маргарита.

— Это факт, — усмехнулась знахарка.

Они прошли к дому, и Агнешка впервые внимательно осмотрела комнаты, мебель, ткани. Потрогала льняные занавеси, проверила, как сушатся травы, заглянула в подвал.

— Вы много внимания уделяете мелочам, — заметила она. — Обычно госпожи считают это ниже своего достоинства.

— Обычно госпожи не планируют здесь жить, — ответила Маргарита. — Они планируют переждать.

Агнешка посмотрела на неё дольше обычного.

— Вы не пережидаете, — сказала она.

— Нет, — согласилась Маргарита. — Я строю.

После обеда они сидели за столом втроём — Маргарита, Клер и Агнешка. Разговор был спокойным, без напряжения. Обсуждали простые вещи: как часто приходят болезни в деревне, что обычно лечат, от чего умирают.

— Грязь, — сказала Агнешка. — И холод. И страх. Всё остальное — следствие.

— Я так и думала, — кивнула Маргарита.

— Поэтому вы заставляете всех мыть руки, — хмыкнула знахарка. — Это смешно смотрится, знаете?

— Пусть смеются, — ответила Маргарита. — Главное, чтобы потом не хоронили.

Агнешка некоторое время молчала, потом вдруг сказала:

— Я останусь.

Маргарита подняла бровь.

— Неделя ещё не закончилась.

— Я знаю, — ответила Агнешка. — Но мне здесь… интересно. И полезно.

— Условия остаются прежними, — сказала Маргарита. — Свобода передвижения. Предупреждение об уходе. Оплата — честная.

— Меня устраивает, — кивнула знахарка. — Но предупреждаю сразу: если вы начнёте слушать только себя и перестанете слышать других, я уйду.

Маргарита усмехнулась.

— Справедливо.

Во второй половине дня Маргарита впервые почувствовала усталость сильнее обычного. Не резкую, а вязкую. Она не стала геройствовать, ушла в комнату и легла, позволив себе час тишины. Это было новым — позволять себе остановку без чувства вины.

Когда она вышла, во дворе уже разжигали вечерний огонь. Люди ели, разговаривали. Без шума, без пьянства. Кто-то смеялся, кто-то обсуждал работу.

Маргарита остановилась на пороге и посмотрела на всё это со стороны. Не с гордостью — с удовлетворением.

Это место начинало жить по её правилам. Не потому что она заставляла, а потому что правила были понятны.

Клер подошла и тихо сказала:

— Вы знаете… здесь вас уважают.

Маргарита посмотрела на неё.

— Уважение — не цель, — сказала она. — Это побочный эффект.

Ночь была прохладной. Маргарита снова вышла на крыльцо, вдохнула воздух. Звёзды были всё так же близки, но теперь она смотрела на них иначе.

Здесь не было двора.

Не было интриг.

Не было постоянного ожидания удара.

Была работа. Люди. Дом. И ребёнок, которого она собиралась защитить.

Этого было достаточно, чтобы двигаться дальше.

Глава 8

Два месяца — а по ощущению целая жизнь.

Маргарита поймала себя на мысли, что перестала считать дни «отъездом от двора» и начала считать иначе: «с тех пор, как вычистили кухню», «с тех пор, как поставили новые доски на крыше хлева», «с тех пор, как Агнешка получила свой угол под травы и инструменты». Время перестало быть ожиданием и стало работой, которая видна руками: где-то прибито, где-то посажено, где-то отмыто до светлого дерева, а где-то — наоборот — потемнело от копоти, потому что огонь здесь горел часто и честно.

Погода стояла тёплая, уже ближе к позднему лету. Утром воздух был свежим, влажным от реки, и в нём пахло зеленью и нагретой каменной кладкой. В середине дня солнце раскалялось так, что от дорожной пыли першило в горле, и тогда Маргарита уходила в дом, где стены держали прохладу, словно изнутри у них был свой маленький ледник.

Она стала крепче.

Не худой, не «утончённой», как требовал двор, а живой. Щёки действительно порозовели, плечи расправились, дыхание стало ровнее. Беременность не исчезла — она была всегда, но перестала звучать тревогой на каждом шагу. Маргарита всё равно осторожничала, не носила тяжёлого, не поднималась на чердак без нужды, не терпела усталость «до темноты в глазах». Но теперь она чувствовала тело и знала его границы лучше. И это давало уверенность.

В доме появился порядок не праздничный, а постоянный.

Кухня больше не напоминала поле боя. На стене висели крючки для утвари, котлы стояли на своих местах, ножи лежали в деревянной колодке, которую плотник сделал по её просьбе. В угол поставили большой таз, где всегда была тёплая вода — не горячая, не «банная», но достаточно тёплая, чтобы смыть грязь. И рядом — кусок простого мыла, сваренного на золе и жире. Маргарита не объясняла никому долго и умно, зачем это нужно. Она просто сделала так, чтобы оно было. А потом заметила, что женщины начали пользоваться сами. Без приказа. Потому что приятно.

Полы выскоблены. Пыль выметена. Окна уже не мутные — в них видно двор, и видно, как меняется день: от серого утра до золотого вечера. На столе в её комнате появились простые вещи, которые делали жизнь человеческой: кувшин, керамическая кружка, гребень, свеча, стопка бумаги, чернильница и тяжёлый камень вместо пресс-папье. Клер, всё больше превращавшаяся в управляющую, даже нашла где-то старый деревянный ящичек и превратила его в «шкафчик» для записей, чтобы листы не валялись как попало.

— Видите, — сказала она однажды, гордо показывая, — теперь ничего не теряется.

— Теперь можно думать дальше, — ответила Маргарита.

И они обе знали, что «дальше» — это не мечты, а деньги.

Король молчал.

Ни письма с «милостивыми словами», ни попытки напомнить о себе. Ни требования «вести себя скромнее», ни посланников с высокомерным взглядом. Он просто делал то, что подписал. Раз в месяц прибывали две телеги с печатями и бумагой, которую Маргарита проверяла лично. В телегах были мешки с зерном, соль, масло, сушёное мясо, иногда рыба в бочонке, ткань — не лучшая, но прочная. И фураж: овёс, сено, иногда даже мешок отрубей.

Клер встречала караван всегда одинаково: сдержанно, как человек, который знает цену спокойствию. Гуго проверял людей и печати. Маргарита — качество.

Она не благодарила короля в письмах. Не просила больше. Она принимала, как принимают исполнение договора. И это, пожалуй, было самым неприятным для двора: «неудобная жена» перестала быть жалкой. Она стала самостоятельной. Даже на чужие деньги.

Но деньги тоже были ресурсом, который нельзя тратить глупо.

Маргарита завела тетрадь расходов. Не красивую, не дворцовую — рабочую. Там были строки: зерно, соль, оплата людям, доски, гвозди, ткань, свечи, воск, травы, мыло, ремонт крыши. Она считала, сколько уходит на содержание животных, сколько — на людей, сколько — на непредвиденное. Иногда вечером сидела с Клер у стола и спрашивала:

— Сколько ушло на соль?

— Вот здесь, — отвечала Клер, водя пальцем по строкам.

— А сколько осталось?

— Достаточно на месяц, если не будет дождей и заготовки пойдут нормально.

Маргарита кивала.

Её раздражали не траты — её раздражала неопределённость. И она с ней боролась.

В хлеву случилось событие, которое деревня обсуждала, как будто это была королевская свадьба.

Беременная коза родила.

Ночью поднялась суета, но не паника. Женщина, отвечавшая за скот, прибежала к Клер, Клер — к Агнешке, Агнешка — к Маргарите. И Маргарита, не вспоминая о статусе, встала, накинула плащ и пошла в хлев.

Там было тепло — от дыхания животных и от свежей соломы. Запах густой, животный, но знакомый. Коза лежала на боку, дышала тяжело, глаза у неё были влажные, испуганные. Агнешка уже была рядом — рукава закатаны, движения точные.

— Не стойте над душой, — бросила она Маргарите. — Помогать будете — помогайте. Смотреть — так не мешайте.

Маргарита усмехнулась. Слова были грубые, но правильные.

— Скажи, что делать, — ответила она спокойно.

И они работали вместе. Не «знахарка и госпожа», а две женщины, которые знают, что такое живое тело и что такое роды. В мире, где многие предпочитали молиться и ждать, они действовали.

Роды прошли хорошо. Коза выдохнула, дрогнула, и на соломе появился мокрый, дрожащий комочек жизни. Потом второй. Два козлёнка — маленькие, смешные, с огромными ушами. Они пищали тонко и пытались встать на слишком длинные ноги.

Маргарита смотрела на них и чувствовала странную, тихую радость. Не сентиментальную. Практическую.

— Это хорошо, — сказала она, когда всё закончилось.

— Это прибыль, — фыркнула Агнешка, вытирая руки. — Но вы всё равно сейчас улыбаетесь не как купец.

— Я улыбаюсь как человек, который любит, когда всё живёт, — ответила Маргарита.

Агнешка посмотрела на неё и вдруг сказала:

— Вы на месте. Это видно.

Эта фраза прозвучала простым фактом. И Маргарита поняла: между ними что-то изменилось.

До этого они были осторожны. Прощупывали. Держали дистанцию. Теперь дистанция стала другой — не исчезла, но стала честнее. Агнешка перестала смотреть на Маргариту как на «госпожу, которая придумала чистоту». Маргарита перестала смотреть на Агнешку как на «полезного специалиста». Они начали воспринимать друг друга как равных в одном: в умении держать жизнь руками.

Утром после козьих родов Агнешка пришла на кухню и молча поставила на стол мешочек с травами.

— Для вас, — сказала она. — Не “чудо”. Просто чтобы желудок не капризничал и сон был ровнее.

Маргарита взяла мешочек, понюхала.

— Мята, — сказала она. — И липа. И что-то ещё… мелисса?

— У вас нос хороший, — заметила Агнешка.

— У меня опыт, — ответила Маргарита.

— И не самая плохая голова, — добавила знахарка.

— Мы сейчас это обсуждаем? — сухо уточнила Маргарита.

— Нет, — усмехнулась Агнешка. — Мы это фиксируем.

В тот же день Маргарита выделила Агнешке комнату под «кабинет».

Это звучало почти смешно в этом веке, но выглядело очень просто: маленькая комната рядом с кухней, чтобы была вода и тепло. Стол, покрытый чистой холстиной. Полки для трав и глиняных баночек. Крючки для мешочков. Сундук для инструментов. Таз для мытья рук. И отдельный ящик для чистых тряпок.

— Вы хотите устроить здесь монастырь? — спросила Агнешка, оглядывая всё.

— Я хочу устроить здесь порядок, — ответила Маргарита. — И чтобы ты не резала людям пальцы ножом, которым только что резали мясо.

— Я не режу людям пальцы, — фыркнула Агнешка.

— Отлично, — сказала Маргарита. — Тогда тебе легко будет соблюдать правила.

Агнешка засмеялась и, к удивлению Маргариты, не стала спорить. Просто начала раскладывать свои травы аккуратно, почти педантично. Ей, видно, тоже нравилось, когда вещи лежат так, как должны.

Клер смотрела на всё это с восхищением.

— У нас теперь… как будто… — начала она, но не нашла слова.

— Как будто у нас есть голова, — подсказала Маргарита.

Клер улыбнулась.

— Да, — сказала она. — Именно.

За эти два месяца маленький участок земли у дома перестал быть просто запущенным пятном. Там появился огород — ещё не богатый, не «как у хозяйки», но уже живой. Лук взошёл ровными рядами, зелень вытянулась, редиску действительно нашли у деревенских — не рассаду, а семена, и она взошла быстро. Маргарита каждый день выходила туда, смотрела на ростки, как на маленькую дисциплину.

— Если человек умеет выращивать — он умеет ждать, — сказала она однажды Агнешке.

— Если человек умеет выращивать, — ответила Агнешка, — он умеет вовремя полоть. Иначе всё сожрут.

— Прекрасная философия, — усмехнулась Маргарита.

Сад тоже начали приводить в порядок. Не ради красоты. Ради будущего: яблони, груши, кусты. Плотник починил ограду. Мужчины расчистили сорняки. Всё делали постепенно, не пытаясь за месяц превратить поместье в картинку.

Маргарита держала одну линию: «не спешить там, где поспешность даст плохое качество». И при этом «не тянуть там, где можно сделать сегодня».

В конце второго месяца случилась ещё одна новость, которую Маргарита встретила так же, как встретила козьи роды — спокойно, но с внутренним удовлетворением.

Кобыла оказалась покрыта.

Жеребец ходил вокруг неё иначе, кобыла стала спокойнее, тяжелее. Конюх, которого Гуго привёз с собой (Маргарита уже знала его как человека молчаливого и аккуратного), сказал это просто:

— Беременна будет, госпожа. Всё по времени.

Маргарита подошла к кобыле, погладила по шее. Та фыркнула и ткнулась мордой ей в плечо.

— Это хорошо, — сказала Маргарита.

— Деньги, — сухо заметила Агнешка, которая стояла рядом и слышала.

— И деньги тоже, — кивнула Маргарита. — Но прежде всего — устойчивость. Это хозяйство. Оно должно работать.

Агнешка посмотрела на неё и прищурилась.

— Вы говорите как мужчина, — сказала она с явной насмешкой.

Маргарита повернулась к ней.

— Я говорю как человек, который не хочет умереть зимой, — ответила она. — И не хочет, чтобы умерли те, кто от неё зависит.

— Вот это уже звучит как женщина, — фыркнула Агнешка.

И Клер, услышав их, тихо засмеялась, прикрывая рот ладонью.

К концу третьего месяца Маргарита начала готовиться к ярмарке.

Не потому что «интересно посмотреть». Потому что ярмарка — это кровь экономики. Там можно купить то, чего нет в деревне. Там можно продать то, что уже лишнее. Там можно найти людей. Там можно услышать новости. Там можно понять, кто в округе сильный, кто слабый, кто честный, кто хитрый.

Она села за стол и начала составлять списки.

Список был длинный. Он пах не романтикой, а жизнью.

Соль — ещё. Лучше взять много, пока есть возможность, потому что осенью начнутся дожди, дороги размокнут, цены поднимутся. Специи — немного, но качественные: перец, кориандр, гвоздика, если найдётся. Ткань — холст и шерсть. Нити. Иглы. Гвозди. Петли. Масло. Воск. Свечи. Мыло или жир для мыла. Простая посуда. Возможно, ещё одна бочка. Семена — обязательно. И если повезёт — рассада огурцов и помидоров, хотя Маргарита понимала, что эти культуры в этом времени не у всех привычны. Но попытаться можно. Картофель — если найдётся и если не будет стоить как золото.

Отдельно — для животных: соль-лизунец (если найдут), ремни, верёвки, железные кольца, запас подков.

И ещё — лекарства, в смысле травы и простые вещи: уксус, спирт (если достать), чистая ткань для перевязок.

Клер смотрела на списки и вздыхала.

— Госпожа… это так много.

— Это не «много», — ответила Маргарита. — Это «нужно». А ярмарка бывает не каждый день.

— А деньги? — осторожно спросила Клер.

Маргарита постучала пальцем по тетради.

— Деньги есть. И пока король исполняет договор, мы делаем запас. Дальше — рассчитывать придётся на себя.

Клер кивнула. Она не задавала лишних вопросов. Она уже понимала эту логику.

Вечером Маргарита сидела на кухне, и Агнешка, неожиданно тихая, тоже присела рядом. Они пили тёплый настой. Огонь в очаге потрескивал. В доме пахло хлебом и травами.

— На ярмарку поедете сами? — спросила Агнешка.

— Да, — ответила Маргарита. — Я должна видеть людей.

— Беременная, — усмехнулась знахарка.

— Беременная не значит беспомощная, — спокойно сказала Маргарита.

Агнешка посмотрела на неё долго, потом сказала:

— Возьмите людей. Не только Гуго. Пусть будет кому смотреть по сторонам.

— Возьму, — кивнула Маргарита. — И тебя тоже могу взять, если хочешь.

— Я не люблю ярмарки, — фыркнула Агнешка. — Там слишком много запахов и слишком мало мозгов. Но… если вы поедете — я, пожалуй, поеду. Вдруг вам захочется купить что-нибудь “полезное”, что потом придётся лечить.

Маргарита улыбнулась.

— Договорились.

Клер тихо сказала:

— На ярмарке много людей… и новости…

Маргарита подняла взгляд.

— Именно, — ответила она.

Она не сказала вслух, но внутри уже была готова: ярмарка станет следующим шагом. Не про любовь — ещё рано. Но про связи. Про деньги. Про то, что в этом мире женщине выживать легче, если она умеет торговаться не хуже мужчин.

И когда она легла спать, положив ладонь на живот, её мысли были спокойные и деловые.

Здесь всё начало работать.

Теперь нужно научиться расширять это — не ломая.

Ярмарка была впереди.

Глава 9

Утро выдалось шумным ещё до рассвета.

Не тревожным — деловым. Во дворе фыркали лошади, кто-то негромко переговаривался, поскрипывали упряжи. Маргарита проснулась не от шума, а от ощущения предстоящего пути: тело уже привыкло различать дни «домашние» и дни «дорожные». Сегодня был второй.

Она оделась тщательно, но без излишней нарядности. Платье выбрала тёмно-синее, плотное, с хорошо подогнанным лифом — чтобы удобно сидеть в повозке и не стеснять движений. Поверх — плащ с подкладкой, не слишком тяжёлый. На ногах — крепкие башмаки, которые уже пережили не одну прогулку по двору. Украшений минимум: цепочка с медальоном под тканью и кольцо — не вызывающее, но заметное для внимательного глаза.

Клер суетилась больше обычного. Она старалась держаться спокойно, но выдавали её руки — слишком быстро складывала вещи, поправляла платок, снова поправляла.

— Ты не на казнь едешь, — заметила Маргарита, наблюдая за ней.

Клер смущённо улыбнулась.

— Я знаю, госпожа… просто… — она запнулась. — Мы с Гуго… сегодня поговорим со священником.

— Значит, всё идёт правильно, — спокойно сказала Маргарита. — Свадьбы лучше обсуждать до ярмарки, а не после.

Клер кивнула и выдохнула.

Агнешка появилась последней — как всегда. В дорожном плаще, с узлом трав за плечом и выражением лица человека, который уже готов к чужим глупостям.

— Если сегодня кто-нибудь решит, что беременным женщинам полезно нюхать благовония и толкаться в толпе, — сказала она вместо приветствия, — я буду кусаться.

— Тогда держись ближе ко мне, — ответила Маргарита. — Я буду смеяться и отвлекать внимание.

— Вы смеётесь редко, — прищурилась Агнешка.

— Значит, сегодня подходящий день, — спокойно парировала Маргарита.

Караван был небольшой, но продуманный. Две повозки: в одной — Маргарита, Клер и Агнешка, во второй — Гуго, будущий муж Клер, и двое стражников. Охрану Маргарита выбрала без показной пышности, но тщательно. Не дворцовые, не болтливые, с привычкой смотреть по сторонам. Их присутствие не бросалось в глаза — и именно это было важно.

По дороге к деревне стояла церковь.

Небольшая, каменная, с простой колокольней и покосившимся крыльцом. Вид у неё был ухоженный, но скромный. Стены чистые, крыша целая, но видно — не хватает рук и денег. Маргарита отметила это сразу, как отмечала всё, что требовало вложений.

— Остановимся, — сказала она.

Агнешка закатила глаза.

— Началось…

— Ты же хотела посмотреть, как я торгуюсь, — сухо ответила Маргарита.

Священник, отец Матей, уже ждал. Он стоял у входа, опираясь на посох, и улыбался так, будто точно знал, что они приедут.

— Госпожа, — склонил он голову. — Рад видеть вас вне поместья. Значит, жизнь там налаживается.

— Ровно настолько, чтобы можно было отлучиться, — ответила Маргарита. — Мы едем на ярмарку. И заодно хотели поговорить.

— Конечно, — кивнул он. — Церковь всегда открыта.

Они зашли внутрь. Внутри пахло камнем, воском и старым деревом. Ничего лишнего. Несколько лавок, алтарь, потёртый ковёр. Маргарита сразу отметила: чисто. Значит, отец Матей следит.

Она вынула из кошеля две серебряные монеты и положила их в кружку для пожертвований. Не демонстративно, но так, чтобы священник видел.

— На нужды церкви, — сказала она. — И, возможно, на мелкий ремонт. Крыльцо, например.

Отец Матей взглянул на монеты и поднял брови.

— Это щедро, госпожа.

— Это разумно, — ответила Маргарита. — Мы здесь надолго.

Агнешка фыркнула так громко, что Клер едва сдержала смех.

— Слышали? — сказала знахарка. — Она и до Бога умудряется говорить как с подрядчиком.

— Зато Бог понимает такие разговоры, — невозмутимо ответил священник. — В отличие от некоторых травников.

— Травники, между прочим, людей лечат, а не только души, — тут же отозвалась Агнешка.

— Душа без тела долго не живёт, — парировал он.

— А тело без головы ещё быстрее, — не осталась в долгу Агнешка.

Маргарита слушала их и вдруг действительно рассмеялась — негромко, но от души. Прижала ладонь к животу, чтобы не разошёлся смех.

— Если вы оба поедете с нами на ярмарку, — сказала она, — я вас рассажу по разным повозкам.

— Я поеду, — спокойно сказал отец Матей. — Мне тоже нужно кое-что купить для прихода.

— А я еду, чтобы следить, чтобы вы не купили ерунды, — добавила Агнешка.

— Отлично, — подвела итог Маргарита. — Значит, едем все.

Они поговорили и о свадьбе. Без торжественности, по-деловому. Отец Матей задал несколько вопросов Гуго и Клер, посмотрел на них внимательно и кивнул.

— Когда решите — приходите, — сказал он. — Не спешите, но и не тяните без нужды.

— Мы хотим правильно, — тихо сказала Клер.

— Это самое сложное, — улыбнулся священник.

Перед отъездом он посмотрел на Маргариту уже серьёзнее.

— Вам бы хорошо бывать на службе, госпожа, — сказал он негромко. — Не из суеверия. Из порядка. Люди смотрят.

Маргарита кивнула.

— В ближайшее воскресенье мы придём. Я и все, кто живёт у меня. Это важно.

— Да, — подтвердил он. — Это очень важно.

Они выехали дальше. Дорога шла между полями и перелесками. Лошади шли ровно, без спешки. Агнешка ехала напротив Маргариты и время от времени бросала взгляды то на дорогу, то на неё.

— Вы понимаете, — сказала она вдруг, — что теперь на вас будут смотреть иначе?

— Уже смотрят, — спокойно ответила Маргарита. — Я просто делаю так, чтобы это было мне выгодно.

— Хитрая вы, — заметила Агнешка.

— Практичная, — поправила Маргарита.

Клер слушала их и улыбалась. В этот момент ей казалось, что мир — не такой страшный, если рядом есть люди, которые умеют держаться.

Дорога впереди обещала быть долгой, но ровной. Ярмарка была уже близко — чувствовалось по оживлению, по встречным повозкам, по разговорам.

Маргарита посмотрела вперёд и мысленно отметила: это ещё не главное. Главное — впереди.

Дорога к городу постепенно оживала.

Сначала это были редкие повозки — крестьяне с мешками, торговцы с аккуратно укрытым товаром, потом всё чаще стали попадаться люди пешие, группы по двое-трое, иногда целые семьи. Разговоры на дороге переплетались, воздух густел от пыли, запаха конского пота, травы и далёкого дыма — где-то впереди уже жгли очаги, готовясь к ярмарочным дням.

Отец Матей ехал верхом чуть сбоку от повозки Маргариты. Он держался уверенно, не по-дворцовому, но и не по-крестьянски — видно было, что с лошадьми он знаком давно. Несколько раз он бросал одобрительные взгляды на упряжь, на ровный ход коней.

— Хорошие лошади, — наконец сказал он, поравнявшись. — Не дёрганые, ухоженные. Видно, что за ними смотрят.

— Смотрят, — спокойно ответила Маргарита. — И работать с ними не спешат.

— Это редкость, — кивнул священник. — Многие думают, что если животное молчит, значит, ему всё равно.

— Животные не жалуются словами, — вмешалась Агнешка, ехавшая с другой стороны. — Они жалуются болезнями. А потом люди удивляются.

— Вы опять всё сводите к своим травам, — усмехнулся отец Матей.

— Потому что вы всё сводите к молитвам, — не осталась в долгу она.

— А вы попробуйте иногда помолиться, — спокойно сказал он. — Не всё лечится отваром.

— А вы попробуйте иногда помыть руки, — фыркнула Агнешка. — Не всё лечится святой водой.

Клер прыснула, быстро прикрыв рот ладонью.

Маргарита слушала их перебранку с явным удовольствием. Это был не спор — это был привычный танец двух людей, которые давно знают друг друга и не боятся задеть.

— Кстати, о животных, — сказала она, когда разговор чуть стих. — Я хотела вам предложить… Когда у наших собак будут щенки, я привезу вам одного. Если захотите.

Отец Матей резко повернул голову, и в его глазах вспыхнуло почти детское выражение.

— Правда?

— Конечно, — кивнула Маргарита. — Собаки у нас охотничьи, умные. Щенок будет крепкий.

Священник улыбнулся широко, открыто, так, как улыбаются редко.

— Я всю жизнь хотел собаку, — признался он. — Но… служба, заботы… А одному жить… — он махнул рукой. — С псом было бы легче.

— Тогда договорились, — спокойно сказала Маргарита.

Агнешка закатила глаза так выразительно, что Клер снова едва сдержала смех.

— Вот, — пробормотала знахарка, — сначала щенки, потом куры, потом козы, а потом вы ему и жеребёнка притащите.

— Не исключено, — невозмутимо ответила Маргарита. — Если заслужит.

Отец Матей рассмеялся.

— Я постараюсь, — сказал он с шутливым поклоном.

Немного погодя разговор стал спокойнее. Отец Матей перешёл на привычную для себя тему — осторожно, без нажима.

— Вам всё-таки стоит помнить, госпожа, — сказал он негромко, — что вы в положении. И что люди смотрят. Репутация — вещь хрупкая.

Маргарита кивнула.

— Я понимаю. Именно поэтому мы договоримся так: раз в месяц я буду появляться на службе. Со всеми, кто живёт у меня. Этого достаточно, чтобы не было лишних разговоров.

— А в остальное время? — спросил он.

— В остальное время, — спокойно ответила она, — вы можете приходить к нам. Причащать, молиться. Для слуг, для дома. Я выделю комнату, если нужно.

Агнешка театрально вздохнула.

— Теперь у нас будет не только кабинет для трав, но и молельня, — пробормотала она. — Дом становится универсальным.

— Дом становится живым, — мягко сказал священник. — Это разные вещи.

Маргарита посмотрела на него внимательно.

— Именно поэтому я и предложила, — сказала она. — Мне не нужны слухи. Мне нужен порядок.

— Вы мыслите шире, чем многие мужчины, — заметил он.

— Я просто не могу позволить себе роскошь не думать, — ответила она.

Клер слушала разговор, затаив дыхание. Для неё всё это было новым: договоры, решения, тонкие ходы, где одно слово могло решить больше, чем десяток приказов.

К вечеру впереди показались стены города.

Невысокие, но протяжённые, с башнями, потемневшими от времени. За стенами поднимался шум — далёкий, гулкий, многоголосый. Город жил своей жизнью, готовился к ярмарке. У ворот уже толпились повозки, люди, торговцы, кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то ругался.

Маргарита внимательно смотрела на всё это. Она чувствовала усталость, но не ту, что валит с ног, а ту, что требует разумного отдыха. Именно поэтому она заранее решила: никаких поездок туда-сюда.

— Мы остаёмся здесь на несколько дней, — сказала она, словно подводя итог своим мыслям. — Мне нужно время. И телу, и голове.

— Это правильно, — сразу поддержал отец Матей.

— Это разумно, — буркнула Агнешка. — Толпы не для беременных.

Гостиный дом нашли недалеко от центральной площади, но не прямо у ярмарочного шума. Каменное здание, два этажа, широкий двор, конюшня. Хозяин — плотный мужчина с цепким взглядом — мгновенно понял, кто перед ним, и расплылся в услужливой улыбке.

— Лучшие комнаты, госпожа, — заверил он. — Тихо, чисто, окна во двор.

Маргарита сама осмотрела комнаты. Просторно, сухо, постели чистые, полы выметены. Для неё — отдельная комната, для Клер — рядом, для Агнешки — напротив. Стражники разместились ниже, ближе к выходу.

— Подойдёт, — сказала она коротко.

Когда дверь за ней закрылась, Маргарита на мгновение прислонилась к стене и позволила себе выдохнуть.

Город был впереди.

Ярмарка — совсем близко.

А значит, следующий шаг будет сделан здесь.

Глава 10

Ярмарка

Город проснулся раньше солнца.

Маргарита поняла это ещё до того, как открыла глаза: шум просачивался сквозь ставни, густой, многослойный, живой. Крики торговцев, ржание лошадей, скрип телег, звон металла, лай собак, смех, ругань — всё это сливалось в единый гул, от которого у непривычного человека могла разболеться голова, а у опытного — появлялось странное, почти азартное чувство.

Она лежала неподвижно несколько минут, прислушиваясь и одновременно проверяя себя: тело, дыхание, живот. Всё было спокойно. Ребёнок — тихий. Это утро ей нравилось.

Маргарита встала без спешки. Сегодня не нужно было никого встречать в доме, распределять работу, проверять запасы. Сегодня была ярмарка — место, где время течёт иначе и где ошибку можно сделать за один разговор, а удачное решение — за один взгляд.

Она оделась просто, но продуманно. Платье — тёмное, неброское, из хорошей шерсти, без гербов и украшений. Плащ — практичный, с капюшоном. Волосы убрала аккуратно, лицо оставила открытым. Никакой показной скромности, но и никакой демонстрации статуса. Именно так выглядят женщины, у которых есть деньги, но нет желания их афишировать.

Клер уже ждала внизу, чуть взволнованная, но собранная. Рядом — Гуго и двое стражников, незаметных, как тень. Агнешка появилась последней, с тем самым выражением лица, которое говорило: я здесь, но по собственной воле.

— Держимся вместе, — сказала Маргарита спокойно. — Если потеряемся — встречаемся у фонтана у северных рядов через час.

— А если через два? — уточнила Агнешка.

— Тогда я начну считать тебя похищенной, — невозмутимо ответила Маргарита.

— Ладно, — хмыкнула та. — Через час.

Отец Матей ушёл раньше — в городскую церковь. Пообещал, что подойдёт позже, когда закончит дела. Маргарита отметила это про себя: лишний шум вокруг церкви ей сейчас был не нужен, но присутствие священника в городе — полезно.

Ярмарка развернулась на нескольких улицах сразу. Ряды тянулись, переплетались, расходились и снова сходились. Здесь продавали всё: от мешков с зерном и бочек с солёной рыбой до кружев, специй и заморских безделушек, которые стоили больше, чем годовой доход деревни.

Запахи били в нос: пряности, жареное мясо, лук, пот, кожа, дым. Маргарита дышала осторожно, но не морщилась. Это был запах жизни, не дворцовой, не приглаженной — настоящей.

Она шла медленно, останавливаясь там, где взгляд цеплялся за порядок или, наоборот, за интересную несуразицу.

Специи она посмотрела первой. Не потому что хотелось — потому что нужно. Перец был разный: чёрный, серый, откровенно подкрашенный золой. Кориандр — свежий, ароматный. Гвоздика — дорогая, но настоящая. Она нюхала, щупала, слушала, как торговцы врут, и выбирала тех, кто врал меньше.

— Беру вот это, — сказала она наконец. — И это. Но цену снижайте.

Торговец попытался возразить — и замолчал, встретившись с её взглядом. Он понял: с этой женщиной лучше не играть.

Дальше были ткани. Лён — грубый, но плотный. Шерсть — тёплая, местами с дефектами. Она брала не лучшее, а надёжное. То, что переживёт зиму и работу.

А потом она увидела железо.

Кузнечный ряд был шумным и жарким. Мужчины с обветренными лицами выкладывали на прилавки замки, петли, гвозди, ножи, детали для телег. И среди этого привычного хаоса Маргарита заметила одну вещь — простую, но продуманную: усиленную ось для повозки с дополнительным креплением, которое снижало нагрузку.

Она остановилась.

— Кто делал? — спросила она.

— Я, — отозвался мужчина лет сорока, усталый, но живой. Рядом стояла женщина и двое детей — слишком чистые для ярмарки, слишком напряжённые для праздника.

Маргарита задала несколько вопросов. Коротких, точных. Он отвечал уверенно. Не умничал, не юллил.

— Вы где живёте? — спросила она.

Мужчина помялся.

— Пока… здесь. В гостевых. Дорого. Грязно.

— Семья? — уточнила она, хотя уже знала ответ.

— Да.

Она кивнула.

— Мне нужны такие люди, как вы.Кузнец, плотник и портной. Три семьи. Жильё дам. Работу — тоже. Не сегодня, не завтра — но стабильно. Рядом с моим поместьем.

Мужчина смотрел на неё так, будто не понял.

— Вы… сразу всех?

— Я не люблю половинчатые решения, — спокойно ответила Маргарита. — Подумайте. Сегодня. Завтра я уеду.

Он кивнул, медленно.

— Мы подумаем, госпожа.

— Подумайте быстро, — сказала она и пошла дальше.

Именно в этот момент толпа качнулась.

Кто-то споткнулся, кто-то толкнул, кто-то резко развернулся — и Маргарита почувствовала, как теряет равновесие. Рефлекс сработал раньше мысли: она ухватилась за первое, что оказалось рядом.

Это была твёрдая ткань формы.

Рука — сильная, уверенная — тут же удержала её за локоть.

— Осторожнее, мадам.

Голос был низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой.

Маргарита подняла голову — и на мгновение забыла, где находится.

Он был высоким. Очень. Брюнет, с тёмными волосами, убранными по-военному аккуратно. Глаза — ярко-синие, неожиданно светлые для такого лица. И запах… лимонник и можжевельник. Свежий, чистый, мужской. Не дешёвый.

Она всё ещё держалась за его форму.

— Простите, — сказала она и тут же отпустила.

— Вы в порядке? — спросил он, взгляд его скользнул ниже — к животу — и стал серьёзнее. — Вы беременны.

— Это заметно, — спокойно ответила она.

Он нахмурился.

— И вы одна на ярмарке?

— Я не одна, — сказала она. — Но ярмарка — место людное.

— Муж позволил? — вырвалось у него.

Маргарита приподняла бровь.

— Муж не мой надзиратель.

Он понял, что сказал лишнее, и криво улыбнулся. На щеках появились ямочки — совершенно неуместные для сурового лица.

— Прошу прощения, мадам. Плохая привычка — защищать раньше, чем думать.

— Иногда это полезная привычка, — ответила она.

— Меня зовут… — он замялся, глядя на неё внимательнее. — А вы?

— Маргарита, — сказала она. И больше ничего.

Он уловил это мгновенно.

— Тогда… Маргарита, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Вы остановились в городе?

— Да.

— Если позволите… — он наклонился чуть ближе, понижая голос. — Здесь сегодня будет тесно. Если понадобится помощь…

— Благодарю, — сказала она. — Думаю, справлюсь.

В этот момент к нему подошли две женщины — одна постарше, ухоженная, с оценивающим взглядом, другая моложе, яркая, живая.

— Ты опять где пропал? — воскликнула младшая. — Посмотри, какие кружева!

Он вздохнул.

— Прошу меня извинить, мадам, — сказал он Маргарите. — Возможно… если буду в ваших краях… я заеду на чай. С вашего позволения.

Она растерялась на долю секунды — и кивнула.

— Возможно, — сказала она.

Он улыбнулся — и его уже утянули.

Маргарита постояла, глядя ему вслед, потом качнула головой и пошла дальше.

Ярмарка не ждёт.

А впереди её ждали сделки, люди и будущее, которое она строила собственными руками.

Ярмарка не отпускала.

Маргарита шла дальше, уже не оглядываясь назад, будто тот короткий разговор растворился в гуле голосов и запахов. Она почти сразу заставила себя переключиться: дела не терпят рассеянности. В этом мире выживают не те, кто замирает от впечатлений, а те, кто вовремя считает.

Следующей стала лавка специй, которую было невозможно не заметить.

Она не кричала яркими вывесками, не зазывала громкими голосами. Наоборот — стояла чуть в стороне от основного ряда, аккуратная, почти скромная. Но запах… Запах был такой, что Маргарита замедлила шаг ещё за несколько метров. Сухая горечь чая, тёплая пряность корицы, свежесть цитрусовых корок, морская соль — чистая, крупная, белая, не перемешанная с песком.

За прилавком стоял мужчина восточной внешности, невысокий, худощавый, с тёмными глазами и спокойной улыбкой. Рядом — девушка лет шестнадцати — семнадцати, тонкая, с собранными волосами и внимательным взглядом. Именно она быстро и ловко пересыпала специи в мешочки, взвешивала, завязывала шнурки.

— Добро пожаловать, мадам, — сказал мужчина на ломаном, но вполне понятном французском. — Смотреть можно. Нюхать можно. Трогать — аккуратно.

Маргарита невольно улыбнулась.

— Я люблю аккуратно, — ответила она и подошла ближе.

Она брала специи в руки, растирала между пальцами, вдыхала. Чай — настоящий, не трава с ароматом. Кофе — редкий, тёмный, зерно к зерну. Морская соль — не та серая масса, что часто выдавали за соль, а чистая, крупная, хрустящая.

— Вы давно здесь? — спросила она.

— Третий год, — ответил он. — Город хороший. Ярмарка хорошая. Люди… разные.

— А вы? — она кивнула на девушку.

— Моя дочь, — сказал он с явной гордостью. — Она считать умеет лучше меня.

Девушка чуть смутилась, но кивнула.

— Меня зовут Лиан, — сказала она тихо.

— Маргарита, — ответила та. — Мне нужны специи. Много. Но не сразу.

Мужчина насторожился.

— Много — это дорого.

— Много — это регулярно, — спокойно ответила Маргарита. — Я живу за городом. Поместье. Если мы договоримся, я буду делать заказы каждый месяц. С доставкой.

Он замер, явно прикидывая.

— Далеко?

— Несколько часов пути, — ответила она. — Но дорога хорошая.

Лиан подняла взгляд, и в нём мелькнул интерес.

— Мы можем отправлять, — сказала она. — Если заранее.

Маргарита кивнула.

— Я начну с малого, — сказала она. — Чай. Кофе. Морскую соль. Кориандр. Немного гвоздики. И… — она прищурилась, — вот это.

Она указала на смесь, запах которой был непривычен, но приятен.

— Это… — мужчина замялся, — восточная приправа. Мясо. Рыба. Овощи.

— Беру, — сказала Маргарита. — И запишите: если всё будет такого же качества, мы будем работать долго.

Он улыбнулся шире.

— Я люблю долгую работу, мадам.

Они обменялись адресами — аккуратно, без лишнего шума. Маргарита отметила про себя: люди надёжные, не суетливые. Такие пригодятся.

Дальше путь лежал туда, где пахло морем.

Русского торговца она заметила сразу — слишком уж выбивался он из общего ряда. Высокий, широкоплечий, с густой бородой, в тяжёлой одежде, несмотря на тепло. Его лавка была заставлена бочонками со льдом, глиняными горшками, и над всем этим витал запах рыбы — свежий, солёный, копчёный.

— Лосось! — гремел он. — Свежий! Солёный! Копчёный! Икра красная! Икра чёрная!

Маргарита подошла ближе, и торговец сразу смолк, внимательно оглядывая её.

— Для госпожи — лучшее, — сказал он уже тише.

Она посмотрела на рыбу, на лёд, на чистоту.

— Свежий? — спросила она.

— Клянусь морем, — ухмыльнулся он.

— Я верю не клятвам, — ответила она. — Я верю запаху.

Она наклонилась, вдохнула. Кивнула.

— Возьму две свежих, — сказала она. — Небольшие. Одну солёную. Одну копчёную. И… — она на секунду задумалась, — по маленькому горшочку красной и чёрной икры.

Торговец присвистнул.

— Баловать себя любите.

— Я люблю знать, за что плачу, — ответила она спокойно.

— Это правильно, — кивнул он. — Такое не каждый день покупают.

Она понимала: это не на постоянной основе. Это — редкий деликатес, удовольствие, напоминание себе, что жизнь состоит не только из расчёта.

Когда покупки были сделаны, Маргарита почувствовала усталость. Приятную, но настойчивую. Они договорились с торговцами о доставке в гостиный дом, и она позволила себе замедлить шаг.

Агнешка вернулась как раз вовремя — с узелком трав и выражением полного удовлетворения.

— Нашла, — сказала она. — Всё, что нужно. И даже больше.

— Прекрасно, — ответила Маргарита. — Значит, день прошёл не зря.

Где-то неподалёку звонили колокола — отец Матей закончил дела в церкви. Ярмарка шумела, жила, дышала. Маргарита остановилась на мгновение, огляделась.

Она знала: сегодня она купила не только специи и рыбу. Она купила связи. Возможности. И ещё один маленький кусочек будущего.

А остальное… остальное придёт своим чередом.

Глава 11

Николя Россини

Николя терпеть не мог ярмарки.

Не из-за шума — шум он пережил всякий, от штормов до артиллерийских залпов. Его раздражало другое: люди. Слишком много людей, слишком много запахов, слишком много разговоров ни о чём, которые всё равно пытаются затянуть тебя, как липкую паутину. И ещё — семейные вылазки. Вот это он не любил особенно.

— Николя, ты опять смотришь так, будто тебя ведут на плаху, — сказала мать, ловко перебирая кружева на прилавке. — Расслабься. Ты не на корабле.

— Вот именно, — сухо ответил он. — А был бы рад.

Мария Россини даже не обернулась. Она была красивой женщиной — ухоженной, уверенной в себе, привыкшей, что на неё смотрят. Итальянская кровь давала о себе знать: тёмные глаза, выразительные жесты, любовь к хорошей ткани и ещё лучшую — к удобной жизни. Дом, поместье, доходы — всё это для неё было не вопросом выживания, а вопросом привычного уровня.

Рядом с ней крутилась Бьянка — младшая сестра Николя, быстрая, яркая, как искра. Она смотрела на мир с живым любопытством и неисчерпаемым интересом к чужим тайнам.

— Ты видел, как на тебя смотрела дочь месье Арно? — прошептала она, наклоняясь к брату. — Очень приличная семья. И приданое…

— Если ты скажешь слово «приданое» ещё раз, — перебил Николя, — я уйду прямо сейчас. К морю.

— Вот! — торжествующе воскликнула Бьянка, обращаясь к матери. — Он опять!

— Потому что у меня есть глаза и уши, — спокойно сказала Мария. — И я вижу, что тебе давно пора остепениться. Ты не мальчик, Николя.

— Я моряк и офицер, — отрезал он. — И я зарабатываю. Этого достаточно.

— Для тебя — возможно, — ответила мать. — Для семьи — нет.

Он сжал челюсть и сделал то, что делал всегда в такие моменты: замолчал. Спорить с матерью было бесполезно. Она не повышала голос, не давила напрямую — она просто не отступала. Как море. И как море, она умела ждать.

Ярмарка вокруг жила своей жизнью. Крики торговцев, звон металла, смех, запахи — всё это сливалось в один гул. Николя стоял чуть в стороне, наблюдая, как мать и сестра с увлечением обсуждают ткани и безделушки, и чувствовал знакомое желание исчезнуть. Он уже собирался сказать, что пройдётся и вернётся позже, когда толпа вдруг качнулась.

Он увидел её почти сразу.

Беременная женщина. Не нарядная, не показная. Тёмное платье, плащ, аккуратно убранные волосы. Она двигалась уверенно, но не резко, и явно знала, куда идёт. И в тот самый момент, когда кто-то толкнул её сзади, Николя среагировал быстрее, чем успел подумать.

Рука на локте. Поддержка. Равновесие.

Он почувствовал её вес — небольшой, но живой. И запах. Чистый, свежий. Не сладкий, не приторный. Лимонник? Нет… Это от него, он знал. А от неё — что-то спокойное. Домашнее.

— Осторожнее, мадам, — сказал он автоматически.

Она подняла голову — и на мгновение он растерялся. В её взгляде не было ни испуга, ни благодарственной суеты. Только внимание. Спокойное, оценивающее.

— Простите, — сказала она и тут же отпустила его форму.

Он заметил это — как быстро она отстранилась. Как будто не привыкла держаться за других дольше, чем нужно.

— Вы в порядке? — спросил он и сразу же, против своей воли, посмотрел на её живот. — Вы беременны.

— Это заметно, — ответила она ровно.

Он нахмурился. Слишком много видел, чтобы не возмутиться.

— И вы одна на ярмарке?

Она приподняла бровь — жест едва заметный, но очень выразительный.

— Я не одна. И мой муж — не мой надзиратель.

Он понял, что сказал лишнее, и усмехнулся криво. Привычка защищать — плохая привычка, особенно с незнакомыми женщинами.

— Прошу прощения, — сказал он. — Иногда я говорю быстрее, чем думаю.

— Бывает, — спокойно ответила она. — Но иногда это полезно.

Он назвал бы своё имя, но она представилась первой.

— Маргарита.

Просто имя. Без фамилии. Он уловил это сразу.

— Тогда… Маргарита, — повторил он и неожиданно поймал себя на том, что ему нравится, как это имя ложится на язык.

Он предложил помощь — не навязываясь, не играя в галантность. Она отказалась так же спокойно. И в этот момент его позвали.

— Николя! — голос Бьянки был нетерпеливым. — Посмотри!

Он вздохнул.

— Прошу меня извинить, мадам, — сказал он. — Возможно, если буду в ваших краях… я заеду на чай. С вашего позволения.

Она растерялась всего на мгновение. Потом кивнула.

— Возможно.

И всё. Его утянули.

Теперь, стоя между матерью и сестрой, он никак не мог выбросить из головы этот взгляд. Не кокетливый. Не холодный. Осознанный.

— Ты был с кем-то знаком? — тут же спросила Бьянка, заметив его задумчивость. — Женщина… интересная.

— Беременная, — буркнул он.

— О! — глаза сестры загорелись. — И одна?

— Вот именно, — резко сказал он. — И это странно.

Мария посмотрела на него внимательнее.

— В каком смысле?

— В самом прямом, — ответил Николя. — Беременную женщину одну отправить на ярмарку… Что за муж?

— Возможно, у них договор, — пожала плечами мать. — Или она не так проста, как кажется.

Он хмыкнул.

— Она точно не проста.

— Вот видишь, — тут же подхватила Бьянка. — Тебя наконец заинтересовала достойная женщина! Может, ты…

— Нет, — отрезал он. — Даже не начинай.

Он не стал дожидаться продолжения. Сказал, что пройдётся, и ушёл — туда, где пахло морем и смолой, где корабельные снасти напоминали ему, кто он есть на самом деле.

Море было недалеко. Оно всегда было его убежищем. Здесь он дышал свободнее.

Он прислонился к перилам, глядя на воду, и вдруг снова вспомнил её — Маргариту. То, как она держалась. То, как не назвала фамилию. То, как не попросила защиты.

— Чёрт, — пробормотал он.

Он не искал женщин. У него было достаточно причин держаться подальше от брака, дома, обязательств. Мать и сестра напоминали об этом каждый день.

Но мысль о беременной женщине, которая спокойно ходит по ярмарке и смотрит на мир без страха, почему-то зацепилась.

— Кто ты такая, Маргарита? — тихо сказал он в пустоту.

Море, как всегда, не ответило.

Дом Россини стоял чуть в стороне от шумного центра города, ближе к дороге, ведущей к порту. Не богатый особняк, но и не скромное жилище — крепкий, каменный, с широкими окнами и внутренним двориком, где всегда пахло морем, даже когда ветра не было. Николя любил этот дом ровно до тех пор, пока в нём не начинались «семейные вечера».

Сегодня они начались сразу после ярмарки.

Он ещё не успел снять плащ, как услышал звонкий женский смех из гостиной и понял: сестра снова привела «подругу». Очередную. С перспективой, разумеется.

— Николя, — раздался голос Марии, — ты как раз вовремя.

Вот уж сомневаюсь, — подумал он, но вошёл.

В гостиной было светло и душно. Окна распахнуты, но тяжёлые занавеси почти не колыхались. На столе — чайник, сладости, фрукты, дорогой фарфор, который доставали только для «особых случаев». На диване сидела девушка лет двадцати, аккуратно одетая, с тщательно уложенными волосами и выражением лица человека, который заранее знает, что ему здесь рады.

— Это Жюли, — с нажимом сказала Бьянка. — Я тебе о ней рассказывала.

Дважды сегодня и ещё раз вчера, — мысленно подсчитал Николя.

— Очень приятно, — сказал он вежливо и сел в кресло у стены, максимально далеко от дивана.

Жюли улыбнулась — мягко, чуть застенчиво. Улыбка была хорошей. Отрепетированной.

— Вы служите на флоте? — спросила она, наклоняясь чуть вперёд.

— Да, — коротко ответил он.

— Это, должно быть, так… опасно, — вздохнула она.

— Иногда, — согласился он.

— Но так благородно, — добавила Бьянка с восторгом. — Мужчина в форме…

Николя сжал пальцы на подлокотнике.

— Я ненадолго, — сказал он, глядя на мать. — Мне нужно будет выйти.

— Конечно, — улыбнулась Мария. — Но сначала чай.

Он пил чай, не чувствуя вкуса. Слушал разговоры, которые текли вокруг него, словно вода по камню. Вопросы были вежливыми, интерес — показным, паузы — слишком выверенными. Он видел это сотни раз. И каждый раз испытывал одно и то же чувство: желание сбежать.

Жюли говорила о том, как любит музыку, как мечтает о доме у моря, как ценит «стабильность». Это слово она произнесла особенно выразительно.

— Стабильность, — повторила Мария с лёгким нажимом. — Это важно.

Николя поставил чашку.

— Простите, — сказал он. — Мне нужно пройтись. Свежий воздух.

— Николя… — начала Бьянка.

— Я вернусь, — солгал он и вышел, не дожидаясь ответа.

Во дворе было прохладнее. Камень ещё хранил тепло дня, но воздух уже менялся, становился морским. Николя прошёлся, потом остановился у стены и закрыл глаза.

Беременная женщина на ярмарке.

Мысль снова всплыла, несмотря на все усилия её вытеснить. Он вспомнил, как она держалась — не робко, не вызывающе, а… собранно. Как будто мир — это набор задач, а не угроза.

И муж не надзиратель, — усмехнулся он про себя.

— Ты опять сбегаешь, — раздался голос Бьянки.

Он открыл глаза. Сестра стояла в дверях, скрестив руки.

— Ты даже не попытался, — укоризненно сказала она.

— Я не обязан пытаться, — ответил он устало. — Это не ярмарка невест.

— А почему нет? — возразила она. — Ты думаешь, море будет ждать тебя вечно? Мама волнуется.

— Мама любит комфорт, — сказал он. — И чтобы кто-то его обеспечивал.

Бьянка нахмурилась, но не стала спорить.

— Та женщина… — начала она вдруг. — Беременная. Ты всё о ней думаешь, да?

Он резко посмотрел на неё.

— Ты слишком наблюдательна.

— Я — твоя сестра, — фыркнула она. — И да, я заметила. Она не похожа на других.

— Вот именно, — сказал он тихо.

— И ты даже не знаешь, кто она, — добавила Бьянка с улыбкой. — Это опасно.

— Опасно — это выходить замуж не за того, — ответил он.

Он ушёл дальше, к заднему выходу, где уже был слышен запах моря. Там ему дышалось легче.

Чай, — вспомнил он вдруг. — Если буду в ваших краях…

Он не знал, зачем сказал это. И не был уверен, что действительно поедет. Но мысль о поместье, о женщине, которая не просит защиты и не жалуется, почему-то не отпускала.

— Совсем ты пропал, Николя Россини, — пробормотал он себе под нос.

Море шумело в ответ.

Глава 12

Первый день после ярмарки

Наутро город показался Маргарите другим.

Не потому что изменился — изменилось её восприятие. Первый день ярмарки всегда бьёт по чувствам: запахами, шумом, толпой, избыточностью выбора. Второй день — рабочий. Когда уже не смотришь по сторонам, а идёшь туда, куда нужно, и берёшь то, за чем пришёл.

Она проснулась рано, но не на рассвете. Позволила себе выспаться — редкая роскошь, которой нужно пользоваться, пока есть возможность. Беременность напоминала о себе не болью, а тягучей усталостью в пояснице и лёгкой тяжестью внизу живота. Маргарита прислушалась к себе, спокойно, без тревоги, и только после этого встала.

В комнате было прохладно. Каменные стены держали ночную свежесть, и это радовало. Она умылась, тщательно, смывая сон, и вдруг поймала себя на мысли, что за последние месяцы научилась ценить такие мелочи почти физически: чистую воду, спокойное утро, тишину без ожидания удара.

Клер уже ждала её внизу с тёплым отваром и хлебом.

— Сегодня пойдём за тканями, — сказала Маргарита, садясь за стол. — И пряжей. Много.

— Для вас? — осторожно спросила Клер.

— Для ребёнка, — ответила она спокойно. — И для дома. Зима здесь не ласковая.

Агнешка появилась, как обычно, без лишних слов, но с внимательным взглядом.

— Не переутомляйтесь, — сказала она. — Ярмарка — это беготня.

— Я не бегаю, — усмехнулась Маргарита. — Я выбираю.

Тканевые ряды были менее шумными, чем вчерашние центральные улицы. Здесь не кричали, не зазывали — здесь показывали. Шерсть лежала стопками: грубая, мягкая, плохо вычесанная, сбитая в плотные комки. Маргарита перебирала её руками, не морщась.

— Это ещё сырое, — сказала она Клер. — Но ничего. Промыть, вычесать, просушить — будет хорошая пряжа.

— Вы умеете? — удивлённо спросила та.

— Я знаю как, — ответила Маргарита. — Этого достаточно.

Она купила шерсть сразу у двух торговцев — не лучшую, но честную. Торговалась спокойно, без унижения и без уступок. К шерсти добавились ткани: плотный лён для пелёнок, мягкая шерсть для распашонок, несколько отрезов потоньше — на перевязки и простыни.

— Иголки, — напомнила Маргарита. — И спицы.

Иголки нашлись у старого мастера, который продавал мелочь для портных. Спицы — грубые, но прочные — тоже. Она взяла больше, чем нужно было сейчас, и это снова было решение на будущее, а не на сегодня.

Дальше был ряд с молочной продукцией. Здесь пахло сливками и свежим хлебом. Маргарита задержалась надолго.

— Масло, — сказала она, пробуя маленький кусочек. — Сметана. И молоко… — она замялась. — С доставкой.

Торговка посмотрела на неё с интересом.

— В поместье?

— Да.

— Сейчас телёнок, — объяснила та. — Но через пару месяцев…

— Я подожду, — кивнула Маргарита. — Главное — договориться.

Они договорились. Как договаривалась Маргарита всегда: спокойно, чётко, без обещаний, которые нельзя выполнить.

Позже она снова увидела кузнеца. Теперь уже не за прилавком, а в стороне, с женой и детьми. Он сам подошёл, видно было — решение принято.

— Мы согласны, госпожа, — сказал он. — Я, плотник и портной. Семьями. Нам нужно закончить дела здесь — день-два.

— У меня есть дом, — ответила Маргарита. — И земля рядом. Не роскошь, но тепло и работа. Остальное — со временем.

Он кивнул, не торгуясь.

— Мы приедем.

Это был важный момент, и Маргарита позволила себе короткую улыбку. Не внешнюю — внутреннюю.

К вечеру она почувствовала усталость. Не резкую, но накапливающуюся. Агнешка заметила это первой.

— На сегодня хватит, — сказала она. — Завтра — последний день.

Маргарита согласилась. Она знала: впереди ещё покупки, ещё разговоры. Но главное уже было сделано.

Возвращаясь в гостиный дом, она поймала себя на мысли, что ярмарка больше не кажется хаосом. Это был инструмент. И она научилась им пользоваться.

Впереди был ещё один день.

А потом — дорога домой.

Последний день ярмарки всегда был самым тяжёлым.

Не потому что людей становилось меньше — наоборот, толпа сгущалась, будто город втягивал в себя всех, кто ещё сомневался, покупать или не покупать. Тяжёлым он был потому, что к этому дню приходили решения. Не импульсивные, не «ах, как красиво», а те, что тянут за собой месяцы жизни.

Маргарита это чувствовала кожей.

Утро началось снова рано. Она проснулась ещё до колоколов, от тяжести в ногах и лёгкого тянущего ощущения в пояснице. Полежала, положив ладонь на живот, считая дыхание. Всё было спокойно. Ребёнок не беспокоился. Значит, и она могла идти дальше.

— Сегодня недолго, — сказала она себе вслух. — Но основательно.

Клер уже ждала её с тёплой водой и чистой рубахой. За эти дни в гостинице они обжились настолько, насколько это вообще возможно в чужом доме: вещи лежали аккуратно, покупки были разложены по сундукам, бумаги — перевязаны лентой.

— С чего начнём? — спросила Клер.

Маргарита открыла тетрадь, пролистала страницы, исписанные ровным, уверенным почерком.

— Бочки, — сказала она. — Большие и средние. Хорошие, без трещин.

Клер удивлённо моргнула.

— Зачем?

— Потому что зима, — спокойно ответила Маргарита. — И потому что у нас будут овощи. Капуста, огурцы. Их надо где-то квасить. И мясо… — она на секунду задумалась. — Мясо тоже.

Бочарный ряд оказался дальше от центральной площади. Там было меньше шума, больше древесного запаха, свежей стружки и смолы. Мужчины с руками, натёртыми до мозолей, стягивали обручи, проверяли дно, постукивали по стенкам.

Маргарита проверяла всё сама. Проводила ладонью по дереву, заглядывала внутрь, принюхивалась.

— Эта пойдёт, — сказала она, указывая на большую бочку. — И ещё две средние. И вот эти поменьше — для жира.

— Для сала? — уточнил бочар.

— Для мяса, — ответила она. — Заливать жиром. Чтобы хранилось.

Он хмыкнул.

— Умно.

— Не умно, — поправила она. — Практично.

Дальше был ряд с посудой. Глиняные горшки, кувшины, миски, крышки. Маргарита выбрала много — больше, чем позволила бы себе «дворцовая версия» её самой. Потому что двор не варит, не солит, не хранит.

— Эти, — сказала она, — с толстыми стенками. И крышки к ним. Все.

— Это на хозяйство? — спросила торговка.

— Это на зиму, — ответила Маргарита.

Следом — жир. Топлёный, в глиняных сосудах. Масло. Воск. Свечи. Она считала не по дням, а по неделям холодов. Сколько света. Сколько еды. Сколько нужно, чтобы не чувствовать страх, когда первый снег ляжет на землю.

Винный ряд она искала специально.

Запах кислоты, дубовых бочек и перебродивших ягод она почувствовала издалека. Здесь продавали вино, уксус, винный жмых. Маргарита остановилась у лавки, где уксус был прозрачный, чистый, без мутного осадка.

— Винный? — спросила она.

— Лучший, — ответил торговец. — Южный.

Она попробовала каплю на кончик пальца, осторожно коснулась языка.

— Беру, — сказала она. — И сразу много. С доставкой.

— А яблочный? — уточнил он.

Маргарита задумалась.

— Я сделаю сама, — сказала она наконец. — Но винный нужен сейчас.

Она уже мысленно видела это: уксус для маринадов, для заготовок, для чистоты, для лечения. В этом веке уксус был не просто приправой — он был инструментом.

Мясной ряд она прошла без суеты. Колбасы, копчёности, солонина. Она брала не из жадности, а из расчёта: немного здесь, немного там. Чтобы не зависеть от одной поставки. Чтобы был выбор.

— Это копчёное долго хранится? — спросила она.

— До весны, если не съедите раньше, — ухмыльнулся мясник.

— Отлично, — кивнула она.

Потом снова специи — уже у знакомой восточной лавки. Лиан встретила её улыбкой, почти радостной.

— Вы вернулись, — сказала она.

— Я всегда возвращаюсь, если довольна, — ответила Маргарита.

Она заказала больше чая, ещё соли, попросила добавить сушёных цитрусовых корок и странную тёмную приправу, которую Лиан называла словом, звучавшим непривычно.

— Это хорошо для мяса, — сказала девушка. — И для овощей.

— Тогда тем более беру, — кивнула Маргарита.

Они снова обсудили доставку, сроки, цены. Всё было чётко. Без лишних слов.

Дальше был ряд шерсти — уже не пряжи, а сырья. Козья шерсть, сбитая, грязная, пахнущая животным и пылью. Маргарита наклонилась, взяла пучок в руки.

— Это ангора? — спросила она.

— Почти, — пожал плечами торговец. — Мягкая будет, если вымыть.

— Будет, — сказала она уверенно.

Она взяла много. Очень много. И краски: охру, кору, порошки для окрашивания. В голове уже складывались цвета — спокойные, тёплые, не кричащие.

— Вы вязать будете? — удивилась Клер.

— Будут вязать, — поправила Маргарита. — Я покажу как.

Последними были мелочи, без которых дом остаётся пустым: верёвки, крючья, замки, запасные петли, простые инструменты. Всё то, что ломается внезапно и всегда не вовремя.

Когда солнце начало клониться к закату, Маргарита почувствовала ту самую усталость — глубокую, честную. Ту, после которой не хочется ни шума, ни разговоров.

— Всё, — сказала она. — Хватит.

Они вернулись в гостиный дом уже под вечер. Во дворе стояли повозки, нагруженные бочками, сундуками, мешками. Стражники проверяли крепления. Гуго лично пересчитывал груз.

Маргарита вышла, оглядела всё это и вдруг позволила себе улыбнуться — по-настоящему.

— Мы похожи на купцов, — заметила Агнешка.

— Мы похожи на людей, которые думают наперёд, — ответила Маргарита.

Утром они выехали.

Город остался за спиной — шумный, пыльный, щедрый. Повозки шли медленно, но уверенно. Лошади были спокойны. Груз — надёжен.

Маргарита сидела, опершись на подушки, смотрела на дорогу и чувствовала странное, тихое удовлетворение.

Дом ждал её.

Запасы были сделаны.

Люди найдены.

А зима…

Зима её уже не пугала.

Глава 13

Дорога домой

Дом всегда встречает иначе, чем его покидаешь.

Маргарита поняла это ещё на подъезде, когда повозки замедлили ход, а дорога — знакомая, уже изученная за эти месяцы — словно вытянулась навстречу. Воздух здесь был другим: чище, тише, с влажным привкусом земли и трав. Не городским, не ярмарочным. Домашним.

Она глубже вдохнула и только тогда осознала, как сильно устала за последние дни.

Караван входил во двор медленно и торжественно, будто не просто возвращался, а привозил с собой новую жизнь. Бочки глухо постукивали, сундуки скрипели ремнями, лошади фыркали, чувствуя знакомые запахи. Слуги выбежали навстречу — не по приказу, а по привычке: посмотреть, помочь, убедиться, что всё на месте.

Маргарита спустилась осторожно, придерживая живот, и на секунду просто остановилась, оглядывая двор. Он уже не казался запущенным. Не роскошным — нет. Но живым. Обжитым. Здесь были люди, животные, порядок, и в этом порядке — её рука.

— Всё цело, госпожа, — доложил Гуго. — Ничего не потеряли.

— И не потеряем, — кивнула она. — Теперь распределяем.

Это слово она произнесла спокойно, но в нём уже чувствовалась власть. Не показная — хозяйственная.

Бочки отправились в подвал. Там было прохладно, сухо, и Маргарита лично проверила, где что будет стоять: отдельно — мясо, отдельно — жир, отдельно — уксус и вино. Глиняные горшки разложили на полках, шерсть унесли в сухое помещение, где можно было заняться промывкой, когда появится время.

— Зимой спасибо скажем, — пробормотала Клер, глядя на запасы.

— Зимой мы просто будем жить, — ответила Маргарита.

Семьи беженцев приехали следом. Не сразу — под вечер. Повозки у них были беднее, люди — настороженнее. Они остановились у ворот, не заезжая во двор, и Маргарита сразу это заметила.

Она вышла к ним сама.

— Вы добрались, — сказала она без высокомерия и без снисхождения.

Кузнец кивнул.

— Мы решили не тянуть, госпожа. Пока вы не передумали.

Она усмехнулась — коротко, почти незаметно.

— Я не из тех, кто передумывает, — сказала она. — Проходите. Временно — в правое крыло. Оно пустует.

Люди переглянулись. Правое крыло — это звучало почти как дворец.

— Зима близко, — продолжила Маргарита. — Строить дома сейчас — глупо. Весной вернёмся к этому разговору. До весны у вас есть работа, крыша и оплата. Меня это устраивает. Вас?

— Более чем, — ответил плотник.

Она кивнула. Вопрос был закрыт.

Вечером дом гудел, как улей. Кто-то разгружал, кто-то готовил, кто-то мылся после дороги. Маргарита сидела у окна с чашкой чая — того самого, восточного. Заварила его осторожно, по памяти, не переборщив.

Вкус был странный. Непривычный. Лаванда, можжевельник… и лимонник.

Она замерла.

Запах — тёплый, свежий, мужской — всплыл в памяти внезапно, без приглашения. Форма. Чужая рука, поддерживающая локоть. Ямочки на щеках, когда он усмехнулся. Синие глаза — слишком живые, слишком внимательные.

Нет, — резко подумала она и поставила чашку.

Она замужняя женщина. Беременная. Её жизнь сейчас — это дом, ребёнок, люди, ответственность. Мысли о чужом мужчине — непозволительная роскошь.

— Глупости, — сказала она вслух.

Но ночью он всё равно пришёл.

Не во сне — в ощущении. В странном полусне, когда тело отдыхает, а разум ещё цепляется за образы. Она видела море, слышала крики чаек, чувствовала солёный воздух. Видела его спину, широкую, уверенную. А рядом — две женщины.

Одна старше. Ухоженная. Сдержанная.

Другая моложе. Живая. Слишком любопытная.

Мать и сестра, — поняла она сквозь сон и вдруг проснулась.

Сердце билось ровно, но быстро.

Маргарита села, положила ладонь на живот.

— Всё хорошо, — тихо сказала она. — Это просто усталость.

За окном было тихо. Дом спал. Дом, который она выбрала. Дом, за который отвечала.

Весной они начнут строить.

Зимой — выстоят.

А мысли… мысли она научится держать под контролем.

Она обязательно научится.

Утро пришло без спешки, но с делами.

Маргарита проснулась ещё до того, как в доме окончательно ожили шаги. За окном стояла та самая тишина, в которой слышно, как дышит поместье: далёкое фырканье лошадей, негромкий скрип ворот, приглушённые голоса во дворе. Она лежала, прислушиваясь, и ловила себя на мысли, что впервые за долгое время не ждёт неприятностей. Усталость была — глубокая, телесная, но тревоги не было.

Она медленно поднялась, опираясь ладонью о край кровати, оделась без помощи, аккуратно, как делала всё последнее время. Зеркало отразило женщину с чуть округлившимся лицом, спокойным взглядом и собранными волосами. Не королеву, не изгнанницу. Хозяйку.

Во дворе уже ждали.

Повозки, разгруженные с вечера, стояли в стороне. Люди, приехавшие вместе с кузнецом, выглядели настороженными, но не испуганными. Они держались семьями, словно стараясь не потерять друг друга в новом месте. Дети — тихие, непривычно серьёзные для своего возраста — цеплялись за юбки матерей. Мужчины стояли чуть поодаль, оглядывая постройки, землю, хозяйственные дворы.

Маргарита вышла к ним без свиты. Только Клер была рядом.

— Слушайте внимательно, — сказала она спокойно, но так, что её услышали все. — До весны вы живёте в правом крыле. Комнаты распределим сегодня. Работы хватит каждому. Плотнику — крыши и перекрытия. Кузнецу — инструменты и починку. Портному — одежду для дома и слуг. Оплата — ежемесячно. Еда — из общего котла, пока не обустроитесь.

Она сделала паузу.

— Весной начнём строить дома. Отдельные. Рядом, но не впритык. Я не обещаю лёгкой жизни. Но обещаю честную.

Кузнец кивнул первым.

— Этого достаточно, госпожа.

Она кивнула в ответ. Слова были сказаны. Теперь — работа.

День прошёл в движении. Комнаты правого крыла открывали одну за другой: где-то нужно было проветрить, где-то — вынести старую мебель, где-то — просто вымыть полы. Маргарита заходила в каждую, смотрела, прикидывала. Здесь — семья с детьми, ближе к кухне. Здесь — мастерские, чтобы не таскать тяжёлое через весь дом.

— Стройку зимой не потянем, — сказала она Клер, когда они вышли во двор. — И людей измотает, и качество будет плохое.

— Весной будет лучше, — согласилась та. — А пока — пусть дом греет.

Маргарита кивнула. В двадцать первом веке можно было построить коробку за пару месяцев. Здесь — нет. Здесь нужно было думать иначе. Медленнее. Надёжнее.

После обеда она спустилась в подвал. Там пахло деревом, жиром, холодом. Бочки стояли ровными рядами, горшки — аккуратно расставленные. Она провела рукой по крышке одной из бочек, проверяя плотность.

— Здесь пойдёт капуста, — пробормотала она. — Здесь — огурцы. А тут… — она остановилась, — мясо в жире. Надо будет заняться этим до холодов.

Мысли текли ровно, деловито. Что ещё? Соль есть. Уксус есть. Специи — тоже. Зелень на грядках ещё успеют посадить. Курятник расширить. Гусей отделить. Козу с приплодом поставить ближе к дому, чтобы зимой не бегать лишний раз.

Она поднялась наверх с лёгкой одышкой, но без боли. Агнешка встретила её у лестницы.

— Вам нужно отдыхать, — сказала знахарка, не повышая голоса.

— Я отдыхаю, — ответила Маргарита. — Просто не лёжа.

Агнешка фыркнула, но спорить не стала.

Вечером, когда дом снова затих, Маргарита снова заварила чай. Тот самый. Восточный. Она долго смотрела, как тёмные листья раскрываются в горячей воде, как пар поднимается тонкой струйкой.

Запах снова пришёл — мягко, настойчиво. Можжевельник. Лимонник. Смешно было бы думать, что чай пахнет мужчиной. Но память — странная вещь.

Она отпила глоток и поморщилась.

— Хватит, — сказала она себе. — Это ни к чему.

Она была замужней женщиной. Беременной. С обязанностями, людьми, домом. Фантазии — роскошь, которую она себе не позволяла даже в прошлой жизни. А сейчас — тем более.

Но ночью сон снова принёс море.

На этот раз он был другим. Она видела не ярмарку, не толпу. Видела берег, камни, мокрые от волн. Мужчина стоял спиной, смотрел на воду. Рядом — женщина постарше, с прямой осанкой, и молодая девушка, слишком живая, слишком шумная.

Они что-то говорили. Он раздражался. Он уходил.

Маргарита проснулась резко, с чувством, будто её выдернули из чужой жизни.

Она села, дыша глубоко, положила руку на живот.

— Это просто усталость, — сказала она тихо. — Просто новая обстановка.

Ребёнок внутри шевельнулся едва заметно, словно подтверждая: здесь и сейчас — всё в порядке.

За окном начинался новый день. Дом жил. Люди просыпались. Работа ждала.

Мысли о море и странном мужчине Маргарита отложила туда же, куда складывала всё лишнее: на потом. Сейчас ей нужно было выстоять зиму, удержать хозяйство и дать жизнь ребёнку.

А остальное…

Остальное подождёт.

Дом входил в ритм медленно, но верно.

Маргарита заметила это не сразу, а по мелочам — тем самым, которые раньше казались фоном, а теперь складывались в систему. Утром перестали метаться слуги: каждый знал своё место и своё время. Во дворе больше не было лишнего шума — только рабочие голоса, короткие команды, стук инструментов. Даже животные вели себя спокойнее, словно чувствовали, что вокруг них наконец-то появился порядок.

Она наблюдала за этим из окна, сидя в кресле с подушкой под поясницей. Агнешка настояла.

— Если вы сейчас себя измотаете, — сказала она без лишних церемоний, — потом будете лежать и смотреть в потолок. А вам это не по характеру.

Маргарита усмехнулась, но осталась сидеть.

Во дворе кузнец уже обустраивал временную мастерскую. Не капитально — навес, стол, ящик с инструментами. Пока этого было достаточно. Плотник с сыновьями осматривали крышу правого крыла, переговаривались, что-то отмечали мелом прямо по камню. Портной устроился в светлой комнате у окна, разложив ткани, купленные на ярмарке, так аккуратно, будто это были не рулоны, а драгоценности.

Маргарита спустилась к ним позже, ближе к полудню.

— Начнём с простого, — сказала она портному. — Рабочая одежда. Прочная. Потом — тёплое. Детское… — она на секунду замолчала. — Детское позже.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов.

Клер подошла с дощечкой, на которой уже были записи.

— Люди из деревни готовы приходить каждый день, — сказала она. — За плату. Убирать, стирать, помогать на кухне. Просят немного, но регулярно.

— Регулярно и будет, — ответила Маргарита. — Мне нужны не разовые руки, а постоянные.

Она всё чаще ловила себя на том, что думает не «я», а «мы». Не из высоких соображений, а потому что дом действительно перестал быть только её. Он стал общим. И это накладывало ответственность.

После обеда она снова прошлась по подвалу. Проверила бочки, велела перенести одну ближе к стене — там было прохладнее. Отметила, где будет стоять квашеная капуста, где — огурцы, где — мясо. Мысленно прикинула, сколько нужно соли, и тут же велела Клер добавить это в список ближайших покупок.

— Соль никогда не бывает лишней, — сказала она.

— Как и терпение, — заметила Агнешка, стоявшая рядом.

Маргарита фыркнула.

— Терпение — ресурс возобновляемый. А соль — нет.

Вечером она позволила себе немного тишины. Села в гостиной, где уже убрали лишнюю мебель, повесили более плотные шторы, чтобы не тянуло от окон. В камине пока не топили — рано, но дрова уже были сложены аккуратной поленницей.

Она взяла в руки моток козьей шерсти. Грязной, сбитой, пахнущей животным. Провела пальцами, чувствуя структуру.

— Ничего, — пробормотала она. — Справимся.

Мысли снова попытались увести её в сторону — к ярмарке, к запахам, к неожиданному столкновению. Но она сознательно вернулась к настоящему. К спискам. К планам.

Через два дня дом окончательно принял новых жильцов. Дети перестали жаться по углам. Женщины начали обсуждать кухню и стирку. Мужчины — работу. И это было, пожалуй, главным признаком того, что решение было правильным.

Маргарита стояла на крыльце, глядя, как вечер опускается на двор. Лёгкая усталость снова напомнила о себе, и она позволила себе присесть.

— Весной начнём строить, — сказала она вслух, словно подтверждая договор сама с собой. — Сейчас — выстоять.

Вдалеке заржала кобыла. Беременная. Ещё одна жизнь, которая появится здесь, под этой крышей, на этой земле.

Маргарита положила руку на живот и закрыла глаза.

Мысли о море больше не приходили.

О мужчине — тоже.

По крайней мере, сегодня.

Сегодня у неё был дом.

Глава 14

Утро пахло мокрой соломой, дымком от кухни и чем-то ещё — тёплым, животным, настойчивым. Маргарита проснулась не от шума, а от ощущения, будто дом решил сегодня жить громче обычного.

Она лежала несколько секунд, положив ладонь на живот, прислушиваясь к себе. Внутри было спокойно. Ни резких толчков, ни тревожной тяжести — только привычная, уже почти родная наполненность, как будто кто-то устроился в ней с достоинством и не спешит. И всё же — утро было иным.

Снизу донеслось короткое, раздражённое: «Ой, ну вот!», потом шорох, и голос Клер — ровный, но чуть на повышенных нотах:

— Агнешка, не смейтесь, пожалуйста, она мне руку облизывает, я не могу…

— А ты не суй руку, куда не просят, — отозвалась Агнешка лениво. — Пёс не виноват, что ты пахнешь молоком и страхом.

Маргарита закрыла глаза и позволила себе улыбнуться. Смешно было то, что в этом доме, где ещё недавно царила тишина запустения, теперь спорили из-за того, как правильно разговаривать с собакой.

Она поднялась, оделась без помощи, но медленнее, чем обычно. Тело — умное, честное — просило бережности. Вымыла лицо холодной водой, расправила волосы, и, пока завязывала ленту, поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей не хочется спешить, будто она не догоняет жизнь, а ведёт её.

В коридоре пахло мылом, деревянным воском и свежеотстиранной тканью. Правое крыло, куда поселили мастеровых, уже перестало быть «гостевым»: там слышались шаги, приглушённые голоса, где-то стукнуло железо о железо — коротко, по-деловому. Дом наполнялся людьми так, как наполняется мастерская: не болтовнёй, а работой.

Во дворе было прохладно. Трава блестела росой, камни у крыльца темнели от влажности. Клер стояла возле псарни, в одной руке миска, в другой — чистая тряпка, и вид у неё был одновременно обречённый и упрямый. Агнешка, прислонившись к косяку, наблюдала как за спектаклем, где заранее знает финал.

А виновница всего — охотничья сука, одна из тех, что были подарены Маргарите ещё при дворе, — лежала на боку, выставив живот. Живот был заметно округлившимся, соски набухли. Собака дышала часто, но не тяжело, в глазах — беспокойство и то самое доверие, которое животное отдаёт человеку не из вежливости.

— Так, — сказала Маргарита спокойно иприсела рядом, не заботясь о том, что подол может коснуться влажной соломы. — Как давно она так?

— С вечера, — ответила Клер. — Ела плохо, потом всё ходила за мной, как тень… А утром — вот.

— Это не «вот», — отрезала Агнешка. — Это «скоро будут щенки, а вы тут суетитесь».

Маргарита провела ладонью по собачьему боку, ощутила под пальцами тёплое движение — словно кто-то маленький толкнулся изнутри. Сердце неожиданно сжалось, мягко, без боли.

— Хорошо, — сказала она уже тише. — Значит, готовим. Тепло. Чисто. Тишина.

Клер кивнула с такой готовностью, будто ей дали приказ во время боя.

— Я всё сделаю!

— Ты не всё, — поправила Маргарита. — Ты — половину. Вторую половину сделает порядок.

Она поднялась, отряхнула ладони.

— Клер, принеси чистые тряпки, кипячёную воду и ещё соломы. И убери здесь всё лишнее. Агнешка…

— Я знаю, — перебила та и уже пошла к своей сумке. — Я здесь не только для того, чтобы ругаться со священником.

— И слава Богу, — ответила Маргарита, и только потом поняла, что сказала это вслух.

Агнешка остановилась и повернула к ней голову, прищурилась.

— О. Вы уже начали меня поддевать его словами. Это заразно.

— Это полезно, — спокойно ответила Маргарита. — Для репутации.

— Для репутации полезно молчать, — буркнула знахарка, но уголки губ у неё дрогнули.

С другой стороны двора раздался знакомый кашель — сухой, церковный, будто человек кашляет так же, как читает проповедь. Отец Матей стоял у ворот, придерживая полы сутаны, чтобы не испачкать их в грязи. В руках у него была небольшая корзина — и это уже само по себе выглядело подозрительно.

— Доброе утро, госпожа, — сказал он с улыбкой. — Я проходил мимо и подумал…

— О нет, — сразу сказала Агнешка.

— …что в вашем доме, — продолжил он, не обращая на неё внимания, — будет полезна свеча из хорошего воска. Зима близко.

— Зима близко, — повторила Агнешка таким тоном, будто священник только что объявил войну.

Маргарита взяла корзину, заглянула внутрь: аккуратные свечи, небольшой кусок воска, и — она не поверила глазам — мешочек сушёных яблок.

— Это ещё зачем? — спросила она.

— Для отвара, — ответил отец Матей легко. — Сухие яблоки… хорошие для горла и… — он посмотрел на живот Маргариты, чуть мягче, — для женщин в положении.

Агнешка фыркнула.

— Конечно. Сейчас вы ещё скажете, что и щенков надо крестить.

— Если они выживут, — невозмутимо ответил отец Матей, — я готов.

Клер прыснула. Маргарита хотела сохранить серьёзность, но не удержалась — улыбнулась.

— Благодарю, отец Матей, — сказала она. — Это действительно полезно.

— Я рад, — кивнул он. — И… госпожа, вы обещали, что в воскресенье будете на службе.

— Я помню, — ответила Маргарита.

— Тогда я попрошу, — он сделал паузу, выбирая слова так, как выбирают безопасную тропу, — чтобы ваши люди тоже пришли. Все.

Агнешка подняла глаза к небу.

— Сейчас начнётся.

— Не начнётся, — сказала Маргарита спокойно. — Они придут.

Отец Матей посмотрел на Агнешку победно.

— Видите? Порядок.

— Вижу, — буркнула та. — И уже страдаю.

Священник ушёл, а Маргарита почувствовала, как в ней что-то тихо расправляется. Она сама выбрала этот баланс: немного церкви — чтобы заткнуть рот слухам и укрепить дом в глазах деревни. Немного свободы — чтобы не задохнуться. В этом веке баланс был не роскошью, а инструментом выживания.

И всё же — утро требовало не философии, а рук.

Она пошла в правое крыло.

Там пахло стружкой, железом и мокрой шерстью. В длинном коридоре стояли сундуки, мешки, свёртки — всё то, что привезли семьи. Люди уже пытались устроиться, и это было хорошо: человек, который раскладывает свои вещи, перестаёт быть беглецом. Он становится жильцом.

У двери первой комнаты стоял кузнец — тот самый мужчина, у которого Маргарита на ярмарке увидела умную ось для телеги. Теперь он выглядел иначе: не торговец, не проситель. Мастер. Рядом — его жена, худощавая, с усталыми глазами, но прямой спиной.

— Госпожа, — сказал кузнец, кивнув. — Мы готовы.

Маргарита посмотрела на него внимательно.

— Назови своё имя, — сказала она. — И имена тех, за кого отвечаешь.

Кузнец замялся на секунду, будто не привык, что имена важны.

— Этьен Леруа, — сказал он. — Жена — Мари. Сын — Пьер, дочь — Жанетта.

Маргарита кивнула, запоминая сразу, как запоминала всегда: не просто звуки, а лица, жесты, оттенок голоса.

— Хорошо, Этьен. Твоя мастерская пока будет во дворе под навесом. К весне — сделаем отдельно. Но уже сейчас мне нужны: замки, петли, крючья, железные скобы для бочек. И… — она задержалась, — инструмент для плотника. Всё, что можно.

Этьен посмотрел на неё с уважением.

— Сделаю.

— Оплата — как договорились, — сказала она. — И ещё: если ты увидишь кого-то, кто пытается воровать или ломать — говоришь Клер. Не мне.

— Понял, госпожа.

Во второй комнате сидел плотник — крупный, с руками, будто выструганными из дерева. Рядом — мальчик лет двенадцати, худой, но с тем взглядом, который бывает у тех, кто уже видел взрослую жизнь.

— Бенуа Дюваль, — представился плотник сам, до того как Маргарита успела спросить. — Это мой сын, Лоран. Жена — Софи. Младшая — Элоиза.

— Бенуа, — сказала Маргарита, — мне нужно, чтобы правое крыло стало тёплым. Уплотнить окна. Проверить крышу. И, если успеете до морозов, сделать перегородку в конце коридора — чтобы сквозняк не гулял.

Бенуа кивнул.

— Успеем.

— Не обещай, — мягко поправила Маргарита. — Скажи: попробуем.

Он посмотрел на неё и неожиданно улыбнулся.

— Попробуем, госпожа. Но я люблю успевать.

В третьей комнате было светло. Там уже разложили ткань, иглы, нитки. За столом сидела женщина с тонким лицом и внимательными пальцами. Пальцы у портного — как инструмент: спокойные, точные.

— Меня зовут Луиза Мартен, — сказала она. — Муж погиб. Я одна с дочерью.

— Дочь где? — спросила Маргарита.

Луиза посмотрела в сторону кровати. Там, под тонким покрывалом, лежала девочка лет десяти, лицо у неё было горячее, глаза — мутные. Рядом стояла миска с водой и тряпка. На губах девочки — сухость.

Маргарита сразу почувствовала, как в груди поднимается знакомое, профессиональное: не паника, а внимание.

— Как давно? — спросила она.

— Вчера вечером, — ответила Луиза тихо. — На ярмарке продуло. Ночью жар. Я… я не знаю, что делать.

Маргарита повернулась к Клер, которая вошла следом.

— Позови Агнешку. Сейчас.

Клер уже бежала.

Маргарита подошла к девочке, присела, аккуратно приложила ладонь ко лбу. Жар был сильный. Девочка дышала часто, горло, похоже, болело: она сглатывала с трудом.

— Как тебя зовут? — спросила Маргарита мягко.

— Колетт, — прошептала девочка.

— Колетт, — повторила Маргарита. — Посмотри на меня. Ты меня слышишь?

Девочка кивнула.

— Хорошо. Мы тебе поможем. Но ты должна пить. Поняла?

Колетт снова кивнула, но глаза у неё были тяжёлые.

Маргарита оглядела комнату. Никакой сырости. Чисто. Но холодок от окна. Она посмотрела на Луизу.

— Окно закрыть. Тепло. Но не душно. Вода — чистая. Отвар… — она замолчала, потому что в этот момент в комнату вошла Агнешка.

— Ну? — спросила знахарка и сразу увидела девочку. — Ага.

Она подошла, посмотрела на Колетт, потрогала запястье, заглянула в горло — быстро, уверенно.

— Простуда. Горло. Жар. Не умирает, — сказала она тоном, который почему-то успокаивал больше, чем ласковые слова. — Но если вы будете носиться вокруг и плакать, то начнёт.

Луиза вспыхнула.

— Я не плачу…

— Пока, — отрезала Агнешка. Потом повернулась к Маргарите. — У вас есть мёд?

— Есть, — ответила Маргарита.

— Есть уксус?

— Есть.

— И сушёные яблоки от святого человека, — добавила Маргарита.

Агнешка усмехнулась.

— Святые тоже иногда полезны. Хорошо. Будем делать питьё. Тёплое. Не горячее. И обтирания. И пусть она спит.

Маргарита смотрела на неё и вдруг ощутила то странное удовольствие, которое бывает, когда рядом профессионал. Не важно, что методы разные. Важно, что мозг работает.

— Луиза, — сказала Маргарита тихо, — ты будешь делать то, что мы скажем. Не потому что я госпожа. А потому что это поможет твоей дочери.

Луиза кивнула, губы у неё дрогнули.

— Да, госпожа.

— И ещё, — добавила Маргарита. — Когда Колетт станет лучше, ты начнёшь работу. Мне нужна одежда для ребёнка. Пелёнки, распашонки. Простыни. И тёплые вязаные вещи. Я дам ткань. Ты скажешь, сколько нужно.

Луиза смотрела на неё так, будто ей дали не работу, а шанс.

— Я… я сделаю, — прошептала она.

— Не «сделаю», — вмешалась Агнешка, — а «сделаю, когда дочь станет лучше». Потому что иначе вы упадёте рядом с ней, и мне придётся лечить уже двух.

Маргарита усмехнулась.

— Слышала? Сначала дочь.

Луиза кивнула быстро, благодарно.

Они спустились на кухню, и там началась та самая жизнь, которую не покажешь словами «обустроились». Клер кипятила воду, кто-то растапливал мёд, Агнешка рычала на молодую кухарку за то, что та слишком щедро сыплет траву в отвар. Маргарита держала всё в руках не приказами, а присутствием: когда хозяйка рядом, люди меньше суетятся.

В псарне собака тяжело вздохнула, и Маргарита на секунду остановилась, прислушиваясь. Ей показалось, что дом сегодня рожает и лечит одновременно: щенки — на подходе, кобыла — на подходе, ребёнок в ней — растёт, девочка в правом крыле — борется с жаром.

Слишком много жизни, чтобы быть несчастной.

К вечеру Колетт уже пила отвар, жар чуть спал. Она всё ещё была слабой, но глаза стали яснее. Маргарита зашла к ней ещё раз.

— Как ты? — спросила она.

— Тепло, — прошептала девочка. — И… вкусно.

— Вот и хорошо, — сказала Маргарита и вдруг добавила, почти шутливо: — Ты только не привыкай болеть. У нас работы много.

Колетт попыталась улыбнуться, и у неё получилось.

Когда Маргарита вернулась в свою комнату, она почувствовала ту самую усталость, которая приятна: усталость сделанного дня. Она села с чашкой чая — уже другого, простого, без можжевельника и лимонника. Не потому что боялась мыслей, а потому что сегодня не было места для лишнего.

За окном поднялся ветер. Где-то вдалеке стукнуло железо — Этьен ещё не закончил. В коридоре тихо прошептала Клер, раздавая распоряжения на завтра. Дом жил.

Маргарита положила руку на живот и закрыла глаза.

— Мы выстоим, — сказала она тихо.

И в этот момент снизу донёсся короткий, взволнованный крик Клер:

— Госпожа! Идите! У суки началось!

Маргарита резко открыла глаза. День ещё не закончился.

Глава 15

Клер стучала так, будто двери могли не выдержать, а вместе с ними — и весь порядок, который Маргарита так тщательно строила.

— Госпожа! — голос дрожал, но не от страха, а от того самого панического возбуждения, которое бывает у человека, впервые увидевшего настоящие роды. — Идите скорее! У неё… у неё началось!

Маргарита поднялась мгновенно, хотя тело протестовало тупой тяжестью в ногах. Никакой суеты — только быстрые, точные движения. Накинула плащ, подхватила волосы, чтобы не мешали, и уже через минуту была во дворе.

В псарне пахло тёплой шерстью, соломой и напряжением. Собака лежала на боку, тяжело дышала, бок ходил волной. Глаза — большие, умные, беспокойные. Она видела Маргариту и, кажется, цеплялась за неё взглядом, как за единственную устойчивую вещь в этом мире.

Агнешка уже была там. Присела рядом, руки чистые, но рукава закатаны. На лице — привычная сосредоточенность, без лишних эмоций, будто она не принимает роды у собаки, а решает задачу.

— Ну наконец-то, — буркнула она. — Я уж думала, она будет тянуть до снега.

— Как давно? — спросила Маргарита и присела рядом.

— С полчаса, — ответила Агнешка. — Потуги идут. Всё правильно. Но хозяйка ваша нервная.

— Это не хозяйка нервная, — тихо сказала Маргарита, гладя собаку по голове. — Это она боится.

Собака тихо заскулила, будто подтверждая.

Клер стояла рядом, держась за край двери, белая как полотно.

— Я… я принесла воду, тряпки, всё как вы сказали… — выдохнула она.

— Молодец, — коротко ответила Маргарита. — А теперь дыши. Не ты рожаешь.

Агнешка хмыкнула.

— Пока.

Маргарита бросила на неё взгляд.

— Я тебя сейчас стукну.

— Не стукнешь, — спокойно ответила знахарка. — Руки заняты.

Собака вдруг напряглась, потуга прошла по телу, и Агнешка сразу стала серьёзнее.

— Вот, — сказала она. — Начинается.

Маргарита почувствовала, как в животе у неё самой что-то отозвалось. Не болью — памятью тела, древней, женской, которая понимает такие вещи без слов.

Она не отвела глаз. Смотрела внимательно, спокойно. Ветеринарный опыт был не про романтику, а про жизнь и ответственность.

Появился первый щенок — мокрый, тёмный, почти бесформенный. Агнешка ловко взяла его, быстро очистила, перерезала пуповину, сделала то, что надо. Маргарита подала тряпку, Клер — миску.

Щенок пискнул.

— Есть, — сказала Маргарита и впервые за вечер улыбнулась.

Собака тяжело выдохнула, но тут же снова напряглась.

— Дальше, — коротко бросила Агнешка.

Второй щенок вышел легче. Третий — с задержкой, и Маргарита уже напряглась, но Агнешка всё сделала уверенно, быстро, без паники. Клер смотрела, не моргая, будто это было и страшно, и завораживающе одновременно.

— Сколько их будет? — прошептала она.

— Пока не закончит, — ответила Маргарита.

Собака рожала долго. Время растягивалось, как мокрая ткань. Маргарита чувствовала, как устаёт сама, но не отходила. Её присутствие было для собаки якорем. И для Клер — тоже.

Когда вышел последний щенок, Агнешка подняла голову, оценивая собаку.

— Всё, — сказала она. — Молодец. Выжила. И они выживут, если вы не начнёте их трогать каждые пять минут.

— Сколько? — спросила Маргарита.

Агнешка быстро пересчитала.

— Пять.

Маргарита посмотрела на маленьких, тёплых, шевелящихся существ. Пять комочков жизни. В этом доме жизнь действительно росла, как трава после дождя.

— Пять, — повторила она тихо.

Клер вдруг расплакалась — не громко, не истерично, а так, как плачут от облегчения.

— Клер, — строго сказала Маргарита.

— Я… я не могу, — всхлипнула та. — Они такие маленькие…

— Это нормально, — неожиданно мягко сказала Агнешка. — Пусть поплачет. Она не бочка, чтобы всё держать внутри.

Маргарита бросила на знахарку удивлённый взгляд.

— Ты умеешь быть человеком?

— Иногда, — буркнула Агнешка. — Но никому не говори.

Они вышли из псарни уже глубокой ночью. Дом спал, но в правом крыле ещё горел огонёк — Луиза не отходила от Колетт. Где-то далеко, в конюшне, фыркнула беременная кобыла, и Маргарита невольно ускорила шаг.

— Не сегодня, — пробормотала она. — Только не сегодня.

— Не накликай, — бросила Агнешка.

Маргарита остановилась, прислушиваясь. Конюшня молчала, только лошади переступали в стойлах.

Она выдохнула.

И только тогда почувствовала, как сильно устала. Не только телом — головой. Слишком много событий, слишком много жизни за один день.

Она поднялась к себе, сняла плащ и села на край кровати. Ладонь снова легла на живот.

— Мы тоже справимся, — сказала она тихо, не уточняя, кому именно.

За окном ветер стих. Дом уснул.

А Маргарита, впервые за долгое время, заснула сразу.

Маргарита проснулась резко — не от звука, а от ощущения. Будто что-то внутри неё сдвинулось, перекатилось, напомнило о себе тяжёлой, тёплой волной. Она не сразу открыла глаза, лежала, прислушиваясь к дыханию дома. Где-то скрипнула балка, за стеной тихо прошёл человек, вдалеке негромко заржала лошадь. Всё было на месте. Всё жило.

Она осторожно перевернулась на бок, подтянула колени, как делала в последние недели, и только тогда позволила себе выдохнуть.

Спокойно. Это не схватки. Это просто усталость.

Мысль была ясной, трезвой, профессиональной. Она знала своё тело достаточно хорошо, чтобы отличить тревогу от сигнала. Но всё равно положила ладонь на живот, словно проверяя — здесь ли он, её якорь, её смысл.

Ответом было едва ощутимое движение.

— Я здесь, — тихо сказала она. — Всё хорошо.

Встала медленно, без резких движений. Накинула тёплую шаль — ночи уже становились холоднее. Вода в кувшине была свежей; Клер, как всегда, позаботилась. Маргарита умылась, смывая остатки сна и тяжёлый запах ночи, и только после этого вышла в коридор.

Дом был не пуст — он был сосредоточен. Это чувствовалось. Как после долгого дня, когда все ещё не разошлись мыслями, но уже собрались с силами.

В псарне было тихо. Слишком тихо для человека, который знает: после родов покой — признак либо благополучия, либо беды.

Маргарита вошла осторожно.

Собака лежала, вытянувшись, уже не напряжённая. Щенки — пять тёплых комков — жались к ней, посапывали, возились, тыкаясь слепыми мордочками. Один отполз в сторону, и Маргарита машинально пододвинула его ближе, лёгким, уверенным движением.

— Вот так, — сказала она негромко.

Собака подняла голову, посмотрела на неё мутным, но спокойным взглядом и снова опустила морду.

— Молодец, — повторила Маргарита. — Все молодцы.

Агнешка появилась беззвучно, как тень.

— Живые, — сказала она вместо приветствия.

— Живые, — согласилась Маргарита.

— Значит, день будет тяжёлым, — философски заключила знахарка.

Маргарита фыркнула.

— А у нас когда было иначе?

Они вышли во двор. Утро уже вступало в свои права: серый свет, влажный воздух, запах земли. Рабочие начинали день — не суетливо, без команд, будто дом сам знал, что ему делать.

— Кобыла, — сказала Агнешка, глядя в сторону конюшни. — Сегодня или завтра.

— Я знаю, — кивнула Маргарита.

— И ты туда не полезешь.

Маргарита медленно повернула голову.

— Агнешка…

— Нет, — отрезала та. — Я знаю, кто ты и что ты умеешь. Но я также знаю, что ты беременна. И если ты полезешь к лошади, я лично свяжу тебя этой же верёвкой.

Маргарита смотрела на неё несколько секунд, потом медленно кивнула.

— Хорошо. Я буду рядом. Но не внутри.

— Вот и умница, — буркнула Агнешка.

На кухне уже кипела жизнь. Клер раздавала указания так уверенно, будто всю жизнь была управляющей, а не камеристкой. Новые женщины из правого крыла резали хлеб, ставили котлы, кто-то осторожно мешал кашу, будто боялся сделать что-то не так.

— Завтрак всем, — сказала Маргарита, войдя. — И тёплое питьё. Особенно тем, кто работал ночью.

Клер кивнула, даже не задавая вопросов.

После завтрака Маргарита занялась тем, что любила больше всего — проверкой.

Она прошлась по правому крылу, заглянула в комнаты. Колетт лежала уже спокойнее, жар спал, дыхание было ровнее. Луиза сидела рядом, но уже не с тем паническим напряжением, а с усталой сосредоточенностью человека, который знает: худшее позади.

— Она спрашивала про работу, — тихо сказала Луиза, заметив Маргариту. — Я сказала, что сначала поправится.

— Правильно, — ответила Маргарита. — Работа никуда не денется.

Колетт открыла глаза и посмотрела на неё.

— Вы… вы та госпожа? — спросила она хрипло.

— Я, — кивнула Маргарита.

— Мама сказала, вы не кричите.

Маргарита улыбнулась.

— Я кричу, — честно сказала она. — Просто не всегда вслух.

Девочка слабо улыбнулась и закрыла глаза.

Дальше был плотник. Он показывал, где собирается ставить перегородку, как будет утеплять окна. Маргарита слушала, задавала вопросы, уточняла. Не вмешивалась — корректировала.

— До морозов успеем, — сказал он наконец.

— Хорошо, — кивнула она. — Но если нет — не геройствуй. Мне нужен тёплый дом, а не красивый отчёт.

Кузнец работал молча. Металл звенел глухо, уверенно. Он поднял голову, когда она подошла.

— Я подумал насчёт замков, — сказал он. — Можно сделать попроще. Надёжнее.

— Делай, — ответила Маргарита. — Надёжность важнее внешнего вида.

Он усмехнулся — коротко, с уважением.

К полудню она почувствовала усталость снова. Ту самую — глубокую, вязкую. Агнешка заметила это раньше, чем она сама.

— Сядь, — сказала она безапелляционно.

— Я…

— Сядь, — повторила знахарка.

Маргарита села.

— Ты сегодня сделала больше, чем половина здоровых людей, — продолжила Агнешка. — Хватит.

— Кобыла…

— Я сказала — хватит.

Маргарита вздохнула и подчинилась. Села в тени, закрыла глаза. И вдруг поняла, что думает не о доме, не о людях, не о родах.

В памяти всплыл запах.

Можжевельник. Лимонник.

Она поморщилась.

Нет. Не сейчас.

Она сделала глоток простого отвара — без специй, без изысков. Вернулась мыслями сюда: в дом, где рождаются щенки, выздоравливают дети и люди учатся жить вместе.

К вечеру в конюшне началось движение. Не суета — напряжение.

— Пошло, — сказала Агнешка, проходя мимо.

Маргарита поднялась, но остановилась у двери, сжав косяк.

— Я здесь, — сказала она тихо. — Если понадобится.

Агнешка посмотрела на неё внимательно, оценивающе.

— Ты уже понадобилась, — сказала она. — Просто тем, что не мешаешь.

Маргарита осталась. Сидела на скамье, слушала звуки, чувствовала, как день медленно, тяжело, но правильно укладывается на своё место.

В догм снова роды.

И в этом ритме — жизни, боли, труда и покоя — Маргарита вдруг поняла, что впервые за очень долгое время не чувствует себя чужой.

Она была на своём месте.

Глава 16

Маргарита проснулась от тишины, в которой слышно было всё.

Как в деревне после дождя: капли ещё не падали, но земля уже пахла сыростью, солома — теплом, а дом — мылом и хлебом. Она лежала несколько мгновений, прислушиваясь к собственному дыханию и к тому, как дышит её живот — не буквально, конечно, а тем особым чувством, которое появляется у беременной женщины: будто внутри есть ещё один ритм, и ты учишься уважать его так же, как свой.

Рядом с кроватью стояла чашка воды — Клер приносила её каждое утро, как знак стабильности. Маргарита выпила несколько глотков, встала медленно, без рывков, потянулась — осторожно, чтобы не потянуло поясницу. Иногда ей казалось, что в этом веке тело требует дисциплины сильнее, чем воля. Воля у неё была, а вот сил приходилось распределять, как зерно в амбаре.

Она оделась просто: тёплая рубаха, юбка, шерстяная накидка. Волосы собрала лентой — не ради красоты, ради удобства. И пошла вниз, туда, где дом уже начинал жить.

Кухня пахла кашей и дымком. На лавке сидела Колетт — уже с живыми глазами, без вчерашней мутности, закутанная в шаль. Луиза, её мать, стояла у стола, перемешивая тесто, и делала это так сосредоточенно, будто, если перестанет месить, жизнь снова покатится под откос.

— Доброе утро, госпожа, — тихо сказала Луиза.

— Доброе, — кивнула Маргарита и посмотрела на девочку. — Как горло?

— Щиплет, — честно ответила Колетт.

— Значит, живое, — сказала Маргарита. — Мёртвое не щиплет.

Колетт прыснула, потом сразу же прижала ладонь ко рту, будто испугалась, что за смех её выгонят обратно в болезнь. Маргарита заметила это и мягко кивнула.

— Смейся. Только не на сквозняке.

— Слушаюсь, — очень серьёзно сказала девочка, и в этом серьёзном «слушаюсь» было столько детской гордости, что Маргарита едва удержалась от улыбки.

Клер появилась из кладовой с блокнотом, который уже стал её оружием.

— Госпожа, — начала она, — я составила список…

— Я знаю, — перебила Маргарита. — Ты теперь составляешь списки даже во сне.

— А как иначе? — Клер выпрямилась. — У нас людей стало больше, животных больше, еды больше, и всё это нужно…

— …чтобы не развалилось, — закончила Маргарита. — Молодец.

Клер расправила плечи — похвала для неё была не «ах, какая ты», а подтверждение, что она на своём месте.

— Тогда давайте по порядку, — сказала Маргарита и села за стол.

Клер раскрыла блокнот. Луиза, как по команде, присела рядом — тихо, чтобы слушать.

— Первое: бельё для ребёнка, — чётко сказала Маргарита. — Пелёнки. Простыни. Распашонки. Никаких кружев. Никаких лент. Всё должно быть мягким и удобным. Луиза, ты знаешь ткань.

— Да, госпожа, — кивнула портниха. — Лён лучше. Мягкий. Я сделаю швы наружу, чтобы не натирало.

Маргарита одобрительно кивнула.

— Второе: тёплое. Вязаное. Я купила шерсть. Её надо промыть, вычесать, высушить. Клер, найми двух женщин из деревни — пусть помогают. Заплачу отдельно. И пусть их руки будут чистые, иначе я им эту шерсть в волосы вплету.

Клер моргнула.

— Госпожа…

— Я шучу, — спокойно сказала Маргарита. — Почти.

Луиза улыбнулась краешком губ.

— У нас есть щёлок, — сказала она. — И горячая вода. Всё сделаем.

— Отлично.

— Третье: беженцы, — продолжила Маргарита, возвращаясь к блокноту. — Я хочу понимать, кто что умеет. Не «я плотник», а что именно: крыши, окна, мебель, телеги. То же самое кузнец. И ты, Луиза: не только шить, но и чинить, латать, перекраивать.

— Да, госпожа, — сказала Луиза спокойно. — Я всё умею. Я не только шью. Я выживала.

Маргарита на секунду задержала взгляд на её лице и кивнула — без сочувствия, но с уважением.

— Тогда сегодня днём я поговорю с каждым.

На кухню вошла Агнешка, как всегда, без стука, будто дом ей должен. В руках у неё была связка трав и маленькая глиняная кружка.

— Выпей, — сказала она Маргарите вместо приветствия.

— Что это? — подозрительно спросила Маргарита.

— Не яд, — буркнула Агнешка. — Хотя иногда я думаю, что было бы проще.

— Я тебя слышу, — сухо сказала Маргарита, но взяла кружку и понюхала. Пахло мятой, чем-то терпким и… яблоком?

— Это из тех сушёных яблок, что принёс отец Матей? — уточнила она.

— Да, — ответила Агнешка. — Святые яблоки. Теперь ты обязана ходить в церковь каждый день.

— Только попробуй, — предупредила Маргарита и сделала глоток. Напиток был тёплый, мягкий, и действительно успокаивал.

— Кстати о церкви, — сказала Клер быстро, — отец Матей прислал мальчишку. Он спрашивает, когда вы будете готовы к воскресной службе.

Агнешка тут же закатила глаза так выразительно, что Колетт снова прыснула.

— Ну конечно, — буркнула знахарка. — Как будто Господь без нас не справится.

— Господь справится, — спокойно сказала Маргарита. — А вот сплетни — нет.

— Сплетни тоже часть Господней воли, — язвительно сказала Агнешка.

Маргарита прищурилась.

— Осторожно. За такие слова тебя могут отправить в монастырь.

— Пускай попробуют, — фыркнула Агнешка. — Я им там всю траву перепутаю.

Клер тихо засмеялась, прикрыв рот. Маргарита позволила себе улыбнуться — коротко. Дом смеялся. И это было хорошо.

К полудню Маргарита вышла во двор. Солнце было слабым, но тёплым. Работы шли. Плотник уже укреплял рамы в правом крыле, кузнец гремел железом, дети таскали щепки, а женщины развешивали выстиранное бельё.

Она пошла к псарне.

Сука лежала спокойно, щенки шевелились у неё под боком. Пять маленьких комков жизни, ещё слепых, но уже упрямых — они толкались, пищали, искали соски, как будто весь мир заключался в этом тепле и молоке.

Маргарита присела рядом, не трогая лишний раз, только проверяя глазами: чисто ли, нет ли слабого, не лежит ли кто-то отдельно.

Один щенок, самый светлый, тихо пискнул и пополз к ней, будто по запаху.

— Нет, друг, — сказала Маргарита тихо. — Ты пока мамин.

Она улыбнулась и вдруг вспомнила своё обещание священнику. Один щенок будет его. Не сейчас. Позже. Когда начнёт есть мясо, когда окрепнет.

Служба. Город. Дорога. И где-то там — чужие люди, чужие интриги, которых она пока не хотела касаться.

Потом, — сказала она себе.

Она поднялась, отряхнула подол и пошла дальше — в конюшню.

Беременная кобыла встретила её фырканьем. Спокойным, но внимательным. Маргарита провела ладонью по шее лошади, почувствовала под пальцами тёплую силу.

— Ты тоже не вздумай устраивать сюрпризы, — сказала она тихо.

Кобыла мотнула головой, будто обещала.

Маргарита вышла из конюшни и остановилась на пороге. Ветер принёс запах свежей стружки, железа и хлеба. Никакого можжевельника, никакого лимонника. И она поймала себя на том, что ей так спокойнее.

Сегодня — работа.

Сегодня — дом.

Сегодня — порядок.

А всё остальное…

Она умела откладывать.

К полудню дом окончательно проснулся и вошёл в рабочий ритм — не шумный, не суетливый, а тот самый, который бывает там, где каждый знает своё место и цену своему времени. Маргарита прошлась по двору ещё раз, уже не как хозяйка, проверяющая, а как человек, который смотрит вперёд и прикидывает: где узко, где лишнее, где потом аукнется.

У ворот стояли двое из новых людей — братья-плотники, пришедшие с беженцами. Они о чём-то спорили, размахивая руками, но спор был не злой, а рабочий: один настаивал на одном способе крепления, другой — на другом. Маргарита остановилась, послушала.

— Делайте так, чтобы зимой не дуло, — сказала она, не повышая голоса. — А как именно — решайте сами. Мне важен результат, а не то, кто оказался прав.

Братья переглянулись, кивнули почти одновременно.

— Поняли, госпожа.

— И ещё, — добавила она. — Доски берите из тех, что сушатся под навесом, не из свежих. Свежие поведёт.

— Да, госпожа.

Она пошла дальше, чувствуя, как внутри всё складывается в аккуратную систему. Не идеальную — такой здесь быть не могло, — но живую, устойчивую.

У амбара Клер распределяла мешки с зерном. Рядом стоял молодой парень из деревни, которого наняли помогать по хозяйству, и слушал так внимательно, будто от этого зависела его жизнь.

— Эти — на помол, — говорила Клер, указывая. — Эти — на корм. Эти — не трогать без моего ведома.

— Понял, — кивал парень.

Маргарита подошла ближе.

— Как зовут? — спросила она.

— Пьер, госпожа.

— Пьер, — повторила она. — Если увидишь, что кто-то берёт больше, чем положено, или портит — сначала скажи Клер. Если Клер нет — мне. Сам не геройствуй.

Пьер выпрямился.

— Я понял. Я не вор.

— Я не говорю, что ты вор, — спокойно ответила Маргарита. — Я говорю, как здесь принято.

Это действовало лучше любых клятв.

После обеда, простого и сытного, Маргарита ушла в правое крыло. Там в одной из комнат Клер уже устроила подобие мастерской: стол, корзины с тканями, мотки шерсти, иглы, ножницы. Луиза стояла у окна и раскладывала отрезы, проверяя их на свет.

— Лён хороший, — сказала она, не оборачиваясь. — Не рвётся, не сыпется. Из этого пойдут пелёнки.

— А это? — Маргарита коснулась более грубой ткани.

— На простыни. И на рубахи. Ребёнок быстро растёт.

Маргарита кивнула.

— Не экономь. Лучше пусть будет больше.

— Я знаю, — сказала Луиза. — Я своих троих вырастила.

Маргарита замерла.

— Ты не говорила.

— А зачем? — Луиза пожала плечами. — Двое не выжили. Один ушёл с мужем и не вернулся. Это прошлое.

Маргарита не стала задавать вопросов. Здесь не спрашивали, если человек сам не открывал.

— К зиме нам понадобится ещё, — сказала она вместо этого. — Я хочу, чтобы всё было готово заранее.

— Будет, — спокойно ответила Луиза.

Из-за двери донёсся голос Агнешки — резкий, насмешливый.

— Я же говорила, не держи ногу так! Ты не корова!

Маргарита усмехнулась и вышла в коридор.

Агнешка стояла у лестницы и отчитывала одного из работников, который неловко перевязывал себе палец.

— Если ты его так стянешь, он посинеет, — продолжала знахарка. — И тогда будешь не работать, а ныть.

— Я не ною, — пробормотал мужчина.

— Вот и хорошо, — отрезала Агнешка. — Тогда делай как я сказала.

Она заметила Маргариту и фыркнула.

— Все хотят лечиться, но никто не хочет слушать.

— Это нормально, — сказала Маргарита. — Люди думают, что боль — это случайность, а не следствие.

— Вот именно, — кивнула Агнешка. — Кстати, твоя собака ест хорошо. Значит, молока хватит.

— Отлично.

— И ещё, — Агнешка прищурилась. — Отец Матей заходил.

— Уже? — удивилась Маргарита.

— Он всегда «уже». Принёс хлеб и свечи. И опять спрашивал про щенка.

Маргарита улыбнулась.

— Скажи ему, что обещание в силе. Но не раньше, чем щенок окрепнет.

— Я так и сказала, — буркнула Агнешка. — Он вздохнул, как будто ему отказали в руке и сердце.

— Для него это почти одно и то же, — сухо сказала Маргарита.

Агнешка хмыкнула.

Вечером Маргарита наконец позволила себе сесть и ничего не делать. Она устроилась у окна, с чашкой того самого чая, купленного на ярмарке. Запах был сложный: лаванда, лёгкая горечь, что-то хвойное. Она сделала глоток и тут же нахмурилась.

Нет, — подумала она. — Это просто ассоциация.

Она отставила чашку, сделала несколько медленных вдохов. Беременность обостряла всё — запахи, память, реакции. Это было нормально. Она знала.

Клер принесла ей свёрток.

— Что это? — спросила Маргарита.

— Ответ от вашей матери, — тихо сказала Клер. — Пришёл сегодня днём.

Маргарита взяла письмо, но не сразу развернула. Посмотрела на печать, на знакомый почерк.

— Потом, — сказала она. — Не сейчас.

Клер кивнула и ушла.

Ночь опускалась медленно. Рабочие расходились, двор пустел. Только в конюшне ещё кто-то возился — проверяли стойла на ночь. Маргарита вышла на крыльцо. Воздух был прохладным, чистым.

Она положила ладонь на живот.

— Мы справимся, — сказала она тихо. — У нас есть дом. И время.

Из темноты донёсся короткий лай — щенок во сне, должно быть, что-то увидел. Маргарита улыбнулась.

Обещание священнику она помнила.

И знала: это обещание ещё сыграет свою роль.

Глава 17

Порог времени

Осень пришла не сразу — она подкрадывалась. Сначала ночи стали холоднее, потом утренний туман начал ложиться гуще, цепляться за низины, за реку, за яблоневый сад, который ещё держал листья, но уже словно понимал: скоро.

Маргарита это чувствовала телом. Беременность вошла в ту стадию, когда движения стали осторожнее, а мысли — точнее. Ничего лишнего. Ничего случайного. Каждое утро начиналось с одного и того же: она просыпалась, прислушивалась к себе, к животу, к дому, и только потом позволяла дню начаться.

Сегодняшний день не был особенным — и именно поэтому был важным.

Она сидела в светлой комнате правого крыла, где теперь окончательно устроили мастерскую. У окна стоял большой стол, на нём — разложенные ткани: лён, плотная шерсть, мягкая, уже вычесанная пряжа. Луиза аккуратно раскладывала отрезы, придавливая края камешками, чтобы не сворачивались.

— На зиму хватит, — сказала она уверенно. — И на ребёнка, и на дом.

— Хорошо, — кивнула Маргарита. — Но делай с запасом. Я не люблю “впритык”.

Луиза понимающе усмехнулась.

— Это видно.

Клер вошла без стука, как давно заведено, с кожаной папкой в руках. В ней теперь хранились не письма — списки, договорённости, записи. Управление домом постепенно становилось не стихийным, а системным.

— Госпожа, — сказала она, — из деревни пришли женщины. Те, что на постоянную работу. Спрашивают, с чего начинать завтра.

Маргарита задумалась всего на мгновение.

— Пусть начнут с погреба. Проверят, что нужно переложить, что просушить. Потом — кухня. И скажи им: чистота — это не каприз. Это безопасность.

— Я передам, — кивнула Клер и помедлила. — И ещё… Агнешка ждёт вас.

Маргарита закрыла глаза на секунду. Она знала этот тон. Не тревожный — сосредоточенный.

— Иду.

Знахарка была в комнате для осмотров, которую оборудовали недавно: простой стол, чистые простыни, полки с травами, аккуратно подписанными. Агнешка стояла у окна, перебирая пучки сушёных растений.

— Садись, — сказала она, не оборачиваясь.

Маргарита подчинилась без споров.

Осмотр был спокойным, без суеты. Агнешка работала уверенно, без лишних слов. Закончив, она отступила на шаг и посмотрела на Маргариту внимательно, оценивающе.

— Всё идёт как должно, — сказала она наконец. — Сильное тело. Спокойная голова. Это редкость.

— Но? — спокойно спросила Маргарита.

Агнешка усмехнулась.

— Ты слишком хорошо меня знаешь.

Она села напротив.

— По срокам — ещё есть время. Но не расслабляйся. Такие роды могут начаться раньше. Не катастрофа, но готовой быть надо.

Маргарита кивнула.

— И ещё, — продолжила знахарка, понижая голос, — по животу, по тяжести, по тому, как он лежит… Скорее всего, девочка.

Слова прозвучали без пафоса. Как констатация.

Маргарита не ответила сразу. Она просто сидела, положив ладони на колени, и думала. Внутри не было ни паники, ни восторга — только чёткое понимание последствий.

— Я так и думала, — сказала она наконец.

Агнешка приподняла бровь.

— Радует или пугает?

— И то и другое, — честно ответила Маргарита. — Но больше… упрощает.

Знахарка фыркнула.

— Вот за это я тебя и уважаю. Другие бы сейчас либо молились, либо плакали.

— Я буду считать, — спокойно сказала Маргарита. — Это надёжнее.

Они вышли вместе. Во дворе как раз разгружали дрова — аккуратно, стопками. Пьер отдавал указания, Клер проверяла, чтобы всё занесли под навес.

Маргарита остановилась, оглядела всё это: людей, дом, животных, уже подросших щенков, которые неуклюже носились по двору, путаясь в собственных лапах.

Один из них — светлый, тот самый — подбежал к ней, ткнулся носом в подол.

— Не сейчас, — мягко сказала она, погладив его. — Подрастёшь.

Она знала: один уйдёт к священнику. Остальных продавать сразу она не станет. Слишком рано. Слишком ценная линия.

Разведение, — подумала она. Не разовая выгода.

Мысль о письме — том самом, в дом, где держат эту породу, — снова всплыла. Пятьдесят золотых за щенка. Дорого. Но это не трата. Это вложение.

Маргарита вернулась в дом ближе к вечеру. На столе в её комнате лежало письмо. Свежая печать. Королевская.

Она не открыла его сразу.

Села. Сделала несколько медленных вдохов. Посмотрела в окно — на сад, на дорожку, уходящую к воротам.

Время, — подумала она. Оно пошло быстрее.

Она взяла письмо в руки.

И поняла: следующий этап начался.

Письмо оказалось тяжёлым — не по весу, по смыслу. Плотная бумага, аккуратная печать, знакомый стиль: без излишеств, без тепла, без резких углов. Так пишут люди, привыкшие считать чувства лишними.

Маргарита разломила печать медленно, не потому что тянула время, а потому что привыкла к точности. Любая поспешность — ошибка. Она развернула лист, пробежала глазами первые строки и только потом позволила себе читать внимательно.

Король интересовался её здоровьем. Формально, почти вежливо. Спрашивал, не тяжела ли дорога до поместья, достаточно ли ей провизии, вовремя ли приходят деньги. Отдельной строкой — о сроках. Аккуратно, будто между делом: «Прошу уведомить, если роды начнутся раньше ожидаемого».

Ни слова о чувствах. Ни слова о ней как о женщине. Только статус, только обязательства.

Маргарита сложила письмо и положила его на стол. Внутри не поднялось ни обиды, ни злости — только сухое понимание.

— Логично, — сказала она вслух. — Ты считаешь время. Я тоже.

Она взяла чистый лист. Ответ писать сразу не стала — сначала подумать, что именно сказать и, главное, чего не говорить. Лишняя информация в таких письмах опаснее лжи.

В дверь тихо постучали.

— Войдите.

Это была Клер. В руках у неё был небольшой мешочек и ещё один список.

— Госпожа, — сказала она, — я проверила кладовые. С запасами всё хорошо, но если зима будет ранней…

— Она будет, — спокойно перебила Маргарита. — Продолжай.

— …тогда стоит увеличить запас соли и крупы. И ещё: кузнец спрашивает, можно ли ему начать делать формы для бочек. Говорит, если сейчас, то к морозам успеет.

Маргарита кивнула.

— Пусть делает. Скажи, что я оплачу работу отдельно. И ещё… — она на секунду задумалась. — Скажи ему, что я хочу небольшие горшки. Глиняные. С крышками.

— Для жира? — сразу поняла Клер.

— Для мяса, — уточнила Маргарита. — И для всего, что может испортиться. Мы не будем зависеть от одного способа хранения.

Клер записала.

— И ещё, — добавила Маргарита. — Я хочу, чтобы ты начала вести отдельную книгу. Доходы от животных. Расходы на корм, уход, работу. Всё отдельно.

— Поняла, — серьёзно сказала Клер. — Это… надолго?

— Надолго, — подтвердила Маргарита. — И не для короля.

Клер подняла глаза, но ничего не спросила. Она уже научилась: если госпожа говорит так, значит, дальше будет больше.

Когда Клер ушла, Маргарита снова посмотрела на письмо. Мысли выстраивались сами.

Если девочка, — она не избегала этого слова, — рента закончится. Поместье останется. Значит, поместье должно кормить себя и всех, кто здесь живёт.

Она прошлась по комнате, потом по коридору, словно проверяя в голове каждую точку: дом, амбары, конюшню, людей.

Жеребёнок ещё не родился, но кобыла уже заметно округлилась. Щенки подрастали быстро — слишком быстро, как всё живое здесь. Двух она уже мысленно отметила для себя: крепкие, спокойные, с хорошими пропорциями. Остальные — либо на продажу позже, либо на охрану.

Охрана, — мысль была трезвой. — Люди — это хорошо. Но люди устают.

Она вспомнила разговоры на ярмарке, цены, лица торговцев. Пятьдесят золотых за щенка — сумма, от которой многие бы отмахнулись. Но она знала, что это не роскошь. Это линия. Это будущее.

Внизу раздался смех. Негромкий, живой. Она выглянула в окно.

Во дворе Агнешка что-то резко объясняла отцу Матею, размахивая пучком трав. Священник стоял, сложив руки за спиной, и явно наслаждался спором.

— Я тебе говорю, — слышалось снизу, — если Господь хотел, чтобы все травы росли по церковному календарю, он бы так их и создал!

— А я тебе отвечаю, — спокойно парировал Матей, — что если бы ты чаще бывала на службе, ты бы знала, что Господь любит порядок.

— Порядок? — фыркнула Агнешка. — Тогда пусть объяснит, почему эта трава цветёт, когда ей вздумается!

Маргарита не удержалась и улыбнулась. Этот спор был почти ежедневным и каждый раз одинаково живым. И в этом тоже была стабильность.

Она спустилась во двор.

— Вы оба неправы, — сказала она, подходя ближе.

Они обернулись почти синхронно.

— Потому что, — продолжила Маргарита, — если бы Господь хотел, чтобы люди не спорили, он бы не дал им язык.

Матей рассмеялся первым. Агнешка фыркнула, но в глазах у неё мелькнуло одобрение.

— Вот, — сказала знахарка. — Я же говорила, умная женщина.

Маргарита посмотрела на них обоих.

— У меня к вам просьба, — сказала она. — В ближайшие месяцы я хочу, чтобы вы оба были здесь чаще. Без героизма. Без лишних слов. Просто рядом.

Матей кивнул сразу.

— Конечно.

Агнешка помедлила, потом пожала плечами.

— Яи так никуда не собиралась.

Это был лучший ответ.

Вечером Маргарита наконец села писать ответ королю. Коротко. Сдержанно. По существу. Она сообщила, что чувствует себя удовлетворительно, что провизия и средства поступают исправно, что роды ожидаются по сроку, но возможны раньше — об этом она уведомит немедленно.

Ни слова лишнего. Ни намёка на планы.

Поставив подпись, она отложила письмо и почувствовала, как внутри что-то окончательно встало на место.

Оставалось немного времени. Не так много, как хотелось бы. Но достаточно, если использовать его правильно.

Маргарита погасила свечу, легла, осторожно устраиваясь удобнее, и положила ладонь на живот.

— Мы почти готовы, — сказала она тихо. — Ещё немного.

За окном скрипнуло дерево, где-то далеко тявкнул щенок, и дом — просто дом, камень, дерево, люди — продолжал жить своей ровной, тяжёлой, надёжной жизнью.

А время шло.

Глава 18

Перед чертой

Осень перестала быть обещанием — она стала фактом.

Листья в саду начали желтеть неравномерно: одни деревья держались до последнего, другие сдавались сразу, словно уставшие. Маргарита замечала это мельком, проходя по дорожке от дома к конюшне, от конюшни — к правому крылу, где теперь жило больше людей, чем когда она впервые сюда приехала. Дом не менялся резко, не преображался чудом — он устраивался. Это было важнее.

Утро началось с тяжести в пояснице и лёгкой одышки. Не тревожно — просто напоминание. Она остановилась у окна, перевела дыхание, позволила себе несколько секунд покоя, прежде чем идти дальше.

— Всё, — тихо сказала она себе. — Теперь осторожнее.

Клер уже ждала внизу с папкой.

— Госпожа, — сказала она без суеты, — я собрала всё, что вы просили. И ещё… пришли из города.

Маргарита сразу поняла.

— Кто?

— Люди от священника. Он передал, что доехал благополучно. И… — Клер чуть замялась. — Его расспрашивали.

Маргарита не изменилась в лице.

— О чём?

— О собаке. О породе. О том, откуда она.

— И что он ответил?

— Что это подарок от вас. И что такие собаки редкие. И что вы — женщина с деньгами и с умом.

Маргарита усмехнулась — коротко, без радости.

— Последнее лишнее.

Клер позволила себе едва заметную улыбку.

— Он добавил, что вы не продаёте щенков сразу. Что нужно ждать.

— Хорошо, — сказала Маргарита. — Это правильно.

Они прошли в рабочую комнату. На столе лежали записи: расходы, доходы, заказы. Всё становилось прозрачным, управляемым. Маргарита пробежала глазами цифры, задержалась на строке с пометкой «дерево, зима».

— Это много, — сказала Клер осторожно.

— Это необходимость, — ответила Маргарита. — Весной будет дороже.

Она закрыла папку.

— Остальное — фоном. Люди работают. Животные под присмотром. Дом держится. Теперь — главное.

Клер подняла глаза.

— Роды?

— Роды, — подтвердила Маргарита. — И то, что будет после.

К полудню приехал гонец. Не королевский — обычный, из тех, что не носят гербов. Он передал мешочек с деньгами и короткую записку: подтверждение очередной выплаты. Без подписи, без личных слов.

Маргарита пересчитала монеты сама. Привычка.

— Всё сходится, — сказала она Клер. — Но это — предпоследний раз.

Клер кивнула. Она давно поняла: здесь не надеются на милость, здесь готовятся к её отсутствию.

Во дворе щенки уже бегали уверенно. Один — тот самый, светлый — был заметно спокойнее остальных, держался чуть в стороне, наблюдал. Маргарита присела, чтобы рассмотреть их поближе.

— Этот, — сказала она Клер. — Его оставляем до последнего.

— Для отца Матея?

— Да. И для того, что будет потом.

Клер не стала уточнять. Иногда «потом» было важнее любых объяснений.

Кобыла в конюшне вела себя беспокойнее обычного. Агнешка стояла рядом, внимательно наблюдая.

— Ещё рано, — сказала она, не оборачиваясь. — Но близко.

— Как и у меня, — спокойно ответила Маргарита.

Знахарка посмотрела на неё пристально.

— Ты не боишься.

— Боюсь, — честно сказала Маргарита. — Но не так, как раньше.

Они помолчали.

— Слушай, — сказала Агнешка наконец, — когда всё начнётся… я хочу, чтобы ты знала: здесь не двор. Здесь никто не будет тянуть время из-за приличий.

— Именно поэтому я здесь, — ответила Маргарита.

Вечером она наконец открыла письмо матери — то самое, отложенное. Прочла медленно, без раздражения. Забота там была — искренняя, но тяжёлая, пропитанная страхом эпохи. «Береги себя. Не гневи мужа. Подумай о будущем ребёнка».

Маргарита сложила письмо и убрала в ящик.

— Я думаю, — сказала она вслух. — Каждый день.

Ночью сон пришёл не сразу. Она лежала, слушая дом: шаги, редкие голоса, ветер в щелях. И среди этого — тишина, плотная, почти осязаемая.

Ей снова вспомнился запах — не ярко, не навязчиво. Можжевельник. Лимонник. Она нахмурилась и повернулась на другой бок.

— Не сейчас, — прошептала она. — Потом.

За окном звёзды были яркими, холодными. Осень вступала в свои права. Времени оставалось меньше, чем хотелось, но достаточно, если не тратить его зря.

Маргарита закрыла глаза, положила ладонь на живот и позволила себе одну-единственную мысль, без расчётов и списков:

Мы почти дошли.

Дальше — будет иначе.

Утро пришло резко — не светом, а холодом.

Маргарита проснулась от того, что в комнате стало плотнее дышать: окно будто затянуло тонкой сырой плёнкой, и воздух пахнул мокрым деревом. Она не сразу поднялась — сначала прислушалась к телу, к животу, к пояснице. Тяжесть была привычной, но сегодня в ней появилось новое — осторожное предупреждение. Не боль, нет. Просто организм словно сказал: «Я работаю. Не мешай.»

Она встала медленно, нащупала шаль, накинула её на плечи и подошла к умывальнику. Вода была холодной настолько, что пальцы сначала вздрогнули, а потом, наоборот, приятно ожили. В этом веке всё лечилось простыми вещами: водой, тишиной, временем и дисциплиной. С дисциплиной у неё проблем не было.

Внизу уже слышались шаги. Клер говорила с кем-то у двери — коротко, по делу, как хозяйка склада, а не бывшая камеристка. Маргарита задержалась на лестнице, слушая знакомую интонацию: уверенность, которую не сыграешь.

— …нет, в правое крыло не надо, — говорила Клер. — Там люди живут. Вон туда, к навесу. Если вы по делу — скажете, по какому.

Маргарита спустилась, и разговор стих сам собой. У двери стоял мальчишка, мокрый от тумана, в руках — свёрток и письмо.

— От отца Матея, госпожа, — выпалил он, кланяясь неуклюже, но старательно. — Он велел срочно.

Маргарита протянула руку. Печать была церковная — простая, без гербов. И всё равно она почувствовала напряжение: когда священник пишет «срочно», это значит не про свечи.

Она развернула письмо сразу, не уходя.

Строки были краткими, но не сухими, как у короля. В письме чувствовалась тревожная живость:

«Госпожа. В городе меня остановила молодая дама, из семьи благородной и капризной. Увидела щенка и не отстала, пока не выспросила всё. Я сказал: порода редкая, щенков рано отдают, а хозяйка — женщина твёрдая, продаёт не спеша. Дама пожелала приехать и “выбрать заранее”. Я ответил, что без вашего слова — никто. Пишу вам, чтобы вы были готовы. Я вернусь через два дня. И да хранит вас Господь.»

Маргарита сложила письмо аккуратно, будто так можно было сложить и саму ситуацию.

— Вот и началось, — сказала она тихо.

Клер стояла рядом, ожидая. Она не лезла, но была готова в любую секунду подхватить.

— Что-то плохое? — спросила она осторожно.

— Не плохое, — ответила Маргарита. — Раннее. Это хуже.

Она прошла к столу, положила письмо, постучала пальцем по дереву — привычка аналитика: обозначить точку на карте.

— Слушай внимательно, Клер. В ближайшие дни к нам могут приехать люди из города. Благородные. С запросами. Не за зерном. За щенком.

Клер нахмурилась.

— Но щенок… ещё маленький.

— Именно. Поэтому мы им скажем правду и ничего лишнего. Никаких рассказов: кто я, откуда, почему здесь. Только: хозяйка поместья. И всё.

Клер кивнула быстро.

— Поняла.

— И ещё. Никто не ходит по дому без твоего ведома. Даже если у них шелка и кольца.

— Поняла, госпожа.

Маргарита увидела, как Клер внутренне подобралась: не испугалась — включилась. Это было самое ценное.

— Тогда займёмся делами, — сказала Маргарита. — До их приезда я хочу закрыть то, что можно закрыть.

Она поднялась и пошла в правое крыло.

Там пахло тканью и горячей водой — женщины уже начали промывать шерсть. В корыте пенилась вода со щёлоком, и запах был резкий, щиплющий, но чистый. Пряжа, которую вчера казалась грязной и непригодной, постепенно становилась светлее. Женщины работали молча, сосредоточенно: кто-то вычёсывал, кто-то полоскал, кто-то развешивал на верёвках в тёплой комнате.

Луиза сидела у окна и шила — быстро, уверенно. На столе лежали первые маленькие распашонки, аккуратные, без лишних украшений, с швами наружу, как она обещала. Рядом — стопка пелёнок.

— Ты хорошо работаешь, — сказала Маргарита.

Луиза подняла голову и кивнула, не улыбаясь, но в глазах у неё мелькнуло удовлетворение.

— Это простая работа. Чистая. Она успокаивает.

Маргарита посмотрела на Колетт: девочка уже ходила по комнате, укутанная в шаль, и пыталась помогать — раскладывала нитки, как считала нужным, и делала это с серьёзностью человека, которому доверили важное.

— Колетт, — сказала Маргарита, — не бери в рот иголку. Никогда.

— Я не беру, — гордо ответила девочка и тут же… Маргарита увидела, как та машинально поднесла иголку к губам, чтобы освободить руки.

Маргарита подняла бровь.

Колетт замерла и быстро спрятала иголку в ладонь.

— Не беру, — повторила она уже тише.

— Вот и хорошо, — сказала Маргарита спокойно. — Ты мне нужна с пальцами, а не без.

Колетт расплылась в улыбке.

Маргарита вышла в коридор, где её уже ждала Агнешка.

— Ты видела письмо? — спросила знахарка без прелюдий.

— Видела.

— Значит, скоро понаедут “тонкие люди”, — Агнешка произнесла это слово так, будто речь шла о комарах. — И начнут говорить красиво и глупо.

— Они начнут торговаться, — поправила Маргарита.

— А ты начнёшь их резать словами, — усмехнулась Агнешка. — Мне нравится.

Маргарита посмотрела на неё строго.

— Мне сейчас не до развлечений. Мне нужно, чтобы всё было тихо.

Агнешка прищурилась.

— Тихо будет, когда ты начнёшь слушать меня и отдыхать, а не бегать по двору как жеребец.

— Я не бегаю, — возразила Маргарита.

— Ты думаешь быстро, — отрезала Агнешка. — Это то же самое. Тело не успевает.

Маргарита выдохнула.

— Хорошо. Договоримся так: я делаю только то, что нельзя отложить.

— А что нельзя? — тут же спросила Агнешка, ловя её на слове.

Маргарита задумалась и неожиданно для себя улыбнулась.

— Ты.

— Я? — Агнешка даже отступила на шаг.

— Ты и отец Матей. В ближайшее время вы — моя страховка. Не символическая. Реальная.

Знахарка фыркнула.

— Вот умеешь сказать так, что вроде и приятно, и как будто тебя наняли охранять сундук.

— Сундук у меня тоже есть, — спокойно ответила Маргарита. — И он важный.

Агнешка усмехнулась, но спорить не стала.

Из коридора они вышли во двор. Там было прохладно. Небо висело низко, и туман ещё не ушёл, цепляясь за деревья и крыши. Щенки носились по двору, уже не шатаясь, а вполне уверенно. Они начинали показывать характер — и это было важнее внешности.

Маргарита присела у псарни и долго смотрела.

— Этот — смелый, — сказала она, указывая на тёмного, который лез первым ко всему новому.

— Этот — хитрый, — добавила Агнешка, кивая на того, что сначала наблюдал, а потом забирал лучшее.

Маргарита перевела взгляд на светлого — того самого, обещанного священнику. Он сидел чуть в стороне, не суетился, но следил за всем. Когда Маргарита протянула руку, он подошёл и ткнулся носом в ладонь спокойно, без прыжков и визга.

— Вот этот, — сказала Маргарита. — Его.

— Он как священник, — фыркнула Агнешка. — Сначала посмотрит, потом сделает вид, что это было решение Господа.

Маргарита не удержалась от улыбки.

— Именно поэтому он ему и подходит.

Она поднялась и пошла к конюшне.

Кобыла встретила её фырканьем, чуть нервным. Глаза блестели, хвост время от времени подёргивался. Маргарита не трогала живот — не лезла туда, куда не надо. Просто погладила шею, проверила взглядом: дыхание, стойка, аппетит по кормушке.

Конюх, нанятый из деревни, подошёл ближе.

— Госпожа, она стала хуже есть по утрам, — сказал он.

— Сколько дней?

— Три.

Маргарита кивнула.

— Скажи Агнешке. И сам: воду свежую. Сено — сухое. Никаких “остатков”. Если кто-то решит сэкономить на лошади — он будет экономить зубами.

Конюх сглотнул и кивнул.

Маргарита вышла на улицу и на секунду остановилась, чувствуя, как спина просит сесть.

Вот оно, — подумала она. — Тело говорит “хватит”, а голова говорит “ещё”.

Она выбрала тело.

Вернулась в дом, села за стол, разложила бумаги. Письмо короля — отдельно. Письмо отца Матея — рядом. И третий чистый лист — для неё самой.

Она начала писать не письмо, а список. Не длинный, не для красоты — короткий, рубленый.

Ответ королю — уже отправлен. Следить за выплатой.

Щенки: один — священнику, два — оставить для разведения, остальные — позже, не сейчас.

Письмо в “семью породы” — подготовить: запрос на выкуп пары щенков, цена до 50 золотых за каждого, условия доставки.

Люди из города: никаких фамилий, никаких признаний, только аванс и правила.

Роды: запас ткани, воды, свечей, чистых простыней.

После родов: поместье должно кормить всех без помощи извне.

Она остановилась, посмотрела на последний пункт и почувствовала, как в груди поднимается не страх — холодная ясность.

Клер тихо вошла и поставила рядом чашку тёплого отвара.

— Агнешка велела, — сказала она.

— Конечно, — вздохнула Маргарита.

Клер помедлила.

— Госпожа… эти благородные люди… они могут быть опасны?

Маргарита подняла на неё взгляд.

— Опасны не они, — сказала она спокойно. — Опасна их привычка считать, что всё покупается. В том числе люди.

Клер побледнела, но кивнула.

— Я поняла.

— Поэтому мы будем вежливы, — продолжила Маргарита, — но твёрды. И ты, Клер, будешь рядом. Не как служанка. Как хозяйка дома.

Клер расправила плечи.

— Да, госпожа.

Вечером туман снова лёг на землю, и двор стал почти беззвучным. Маргарита вышла на крыльцо, постояла, вдыхая холодный воздух. Осень уже не спрашивала разрешения. Она просто входила.

Время действительно ускорялось.

И теперь у Маргариты был выбор только один: не успеть всё — невозможно, но успеть главное — обязательно.

Она вернулась в дом, закрыла за собой дверь и сказала вслух, будто ставила печать на собственном решении:

— Будем готовы.

Глава 19

Начало

Утро начиналось как обычное — именно поэтому Маргарита не сразу поняла, что что-то изменилось.

Она проснулась до рассвета, когда дом ещё спал, а за окнами стояла плотная, вязкая тишина, в которой слышно собственное дыхание. Несколько секунд лежала, прислушиваясь к телу: поясница ныла глухо, тяжело, как после долгого дня, проведённого на ногах. Ничего нового. Беременность давно приучила её к таким сигналам.

Маргарита медленно села, опустила ноги на пол, дождалась, пока пройдёт лёгкое головокружение, и только потом встала. Накинула тёплую шаль, аккуратно пригладила волосы — привычка, выработанная годами: даже если никто не видит, порядок начинается с себя.

Вода в умывальнике была холодной. Она умылась, задержав ладони под струёй чуть дольше обычного, и на секунду прикрыла глаза. Внутри всё было спокойно. Слишком спокойно.

Не суетись, — сказала она себе. — День как день.

На кухне уже тлели угли. Кто-то из женщин встал раньше, чтобы поставить кашу. Запах тёплого зерна и дыма был уютным, домашним. Маргарита налила себе кружку тёплого отвара, сделала несколько глотков и только тогда почувствовала первое — не боль, нет. Сжатие. Короткое, почти незаметное, как если бы внутри кто-то осторожно проверил: ты здесь?

Она замерла, поставив кружку на стол.

— Интересно, — тихо сказала она вслух.

Через несколько минут ощущение повторилось. Всё так же мягко, без резкости, но уже увереннее.

Маргарита не испугалась. Страх вообще не пришёл. Пришла ясность — та самая, холодная и точная, с которой она принимала сложные решения.

— Значит, сегодня, — произнесла она и кивнула самой себе.

Она вышла во двор, чтобы пройтись, как делала всегда по утрам. Воздух был сырой, прохладный. Листья под ногами уже не шуршали — они слежались после ночного тумана. Щенки носились возле псарни, путаясь в лапах и радостно тявкая. Один из них, самый светлый, подбежал к ней, ткнулся носом в подол.

— Тихо, — сказала Маргарита, погладив его. — Сегодня без игр.

Она направилась к амбару. Нужно было проверить, как уложили последние мешки с зерном. Поднимать тяжёлое она себе давно запретила, но проверить — могла. Маргарита наклонилась, чтобы поправить перекосившийся мешок, и в этот момент сжатие пришло снова — сильнее, ощутимее, заставив задержать дыхание.

Она выпрямилась медленно, положила ладонь на живот и закрыла глаза.

Вот теперь — да, — подумала она. Началось.

Никакой паники. Никакой спешки.

Маргарита развернулась и пошла к дому, ровно, не ускоряя шаг. На крыльце столкнулась с Клер.

— Госпожа? — та сразу насторожилась. — Вам нехорошо?

— Нормально, — спокойно ответила Маргарита. — Но позови Агнешку. И отца Матея. Только без суеты.

Клер побледнела, но кивнула.

— Я всё сделаю.

— И ещё, — добавила Маргарита. — Подготовь комнату. Ту, что мы обсуждали. Тёплую. Воды больше. Чистых простыней. Свечи. И скажи женщинам — пусть будут рядом, но без толпы.

Клер сглотнула.

— Это… сегодня?

— Да, — кивнула Маргарита. — Скорее всего.

Она поднялась по лестнице, держась за перила. Сжатия повторялись — пока ещё нерегулярно, с большими промежутками, но тело уже включилось в работу. Это ощущалось отчётливо, как хорошо знакомый механизм, запущенный без её воли.

В комнате она села на край кровати, выровняла дыхание, считая про себя. Раз — вдох. Два — выдох. Как учили. Как она сама учила других.

Спокойно. Не сопротивляйся.

Когда вошла Агнешка, Маргарита уже была собрана.

Знахарка окинула её быстрым, цепким взглядом и сразу поняла.

— Ну что ж, — сказала она без лишних слов. — Дождались.

— Как думаешь? — спросила Маргарита.

Агнешка положила ладонь ей на живот, прислушалась, прищурилась.

— Начало. Не быстро. К вечеру, может, к ночи. Но сегодня.

— Хорошо, — кивнула Маргарита. — Тогда делаем всё как договаривались.

— Я и не собиралась иначе, — буркнула Агнешка. — Ты ходи. Не лежи. Тело само знает, что делать.

— Я знаю, — ответила Маргарита.

Она поднялась и начала медленно ходить по комнате, останавливаясь у окна, у стола, у двери. С каждым новым сжатием дыхание становилось глубже, сосредоточеннее. Боли пока не было — только давление, тянущее, настойчивое.

Внизу дом перестраивался почти незаметно. Клер тихо отдавал указания. Женщины грели воду. Кто-то принёс дополнительные дрова. Никто не бегал. Никто не кричал. Всё шло так, как должно было идти.

Отец Матей появился ближе к полудню. Он остановился в дверях, увидев Маргариту, и не стал подходить сразу.

— Я здесь, — сказал он просто.

— Хорошо, — ответила она. — Побудьте поблизости. Но не мешайте.

— Разумеется.

Очередное сжатие оказалось сильнее предыдущих. Маргарита на секунду оперлась рукой о стол, переждала, выдохнула.

— Агнешка, — сказала она ровно. — Если ребёнок пойдёт не так… если понадобится повернуть — скажи мне сразу. Я подскажу.

Знахарка посмотрела на неё внимательно.

— Ты уверена?

— Да, — коротко ответила Маргарита. — Я знаю, как.

Агнешка кивнула — без вопросов, без сомнений.

За окном день медленно набирал свет. Осень стояла тихая, почти ласковая. Где-то во дворе тявкнул щенок, в конюшне заржала кобыла.

Маргарита снова положила ладонь на живот и позволила себе одну мысль — не расчёт, не план, а простое, человеческое:

Ну что ж. Пора.

И день пошёл дальше — уже совсем другим шагом.

К полудню тело перестало притворяться, что ничего особенного не происходит.

Сжатия стали отчётливее, глубже, с ясным началом и таким же ясным концом. Маргарита отмечала их автоматически, словно ставила галочки в невидимом списке: интервал, длительность, реакция тела. Она ходила по комнате медленно, иногда останавливаясь у окна, иногда опираясь ладонями о спинку стула. Всё шло ровно — пока.

— Уже чаще, — спокойно сказала она, переждав очередную волну и выдыхая через сложенные губы.

Агнешка, сидевшая у стены, кивнула, не поднимая глаз от своих рук. Она не суетилась — проверяла тряпицы, миски, узлы, как человек, который привык работать, а не изображать важность.

— Значит, скоро, — ответила она. — Но ты не спеши. Не гони.

— Я и не гоню, — сказала Маргарита. — Я слушаю.

Она снова прошлась по комнате. Доски под ногами были тёплыми — дом держал тепло хорошо, и это радовало. В такие моменты даже мелочи имели значение. Сквозняк — враг. Холод — враг. Паника — враг.

Очередное сжатие накрыло её у двери. На этот раз пришлось остановиться и переждать, уперевшись ладонями в косяк. Дыхание стало глубже, медленнее. Она не стонала — не потому, что «терпела», а потому что не видела смысла. Сейчас голос только мешал сосредоточиться.

— Хорошо идёт, — сказала Агнешка после, внимательно глядя на неё. — Ты не зажимаешься.

— Если зажмусь — будет хуже, — спокойно ответила Маргарита. — И мне, и ребёнку.

Она знала это. Знала не из книг даже — из практики, из десятков разговоров, из наблюдений. Женщина, которая боится, всегда рожает тяжелее.

В комнату заглянула Клер — осторожно, словно боялась нарушить равновесие.

— Всё готово, — прошептала она. — Вода греется. Женщины на месте. Отец Матей внизу, ждёт.

— Пусть будет, — кивнула Маргарита. — Но сюда — не надо. Пока.

Клер сглотнула и ушла, прикрыв дверь.

Маргарита снова села — ненадолго. Сидеть становилось неудобно, тело само подсказывало, как лучше. Она встала, подошла к столу, взяла кружку воды, сделала пару глотков.

— Пей часто, — буркнула Агнешка. — Маленькими глотками.

— Я знаю, — отозвалась Маргарита.

Сжатия шли уже каждые несколько минут. Не резко, но настойчиво. Поясницу тянуло сильнее, и она поймала себя на том, что машинально начинает массировать её ладонью — так, как учила когда-то других.

— Если что, — сказала она между двумя волнами, — смотри за положением. Если головка пойдёт криво — скажи сразу. Я подскажу, как повернуть.

Агнешка подняла бровь.

— Ты и в этот момент будешь командовать?

— Я буду помогать, — спокойно поправила Маргарита. — Это разные вещи.

Знахарка хмыкнула, но спорить не стала.

К вечеру в комнате стало темнее — зажгли свечи. Их мягкий, ровный свет делал стены ближе, уютнее. Мир словно сузился до этой комнаты, до дыхания, до шагов от стены к окну и обратно.

Очередная волна была сильнее. На этот раз Маргарита не просто остановилась — она опустилась на скамью, пережидая, закрыв глаза. Из груди вырвался тихий, глухой звук — не крик, не стон, а просто выдох напряжения.

— Вот, — сказала Агнешка, подходя ближе. — Теперь начинается настоящая работа.

Маргарита открыла глаза и кивнула.

— Да. Теперь — да.

Она чувствовала, как тело меняется, как движения становятся более осмысленными, как каждая мышца будто вспоминает древний, заложенный в неё порядок действий. В этом не было романтики. Была сила.

— Ложиться пока не надо, — сказала Агнешка. — Походи. Пусть ребёнок опускается.

Маргарита встала и снова пошла. Медленно. Осторожно. Иногда останавливаясь, чтобы переждать. Иногда опираясь на стол, на подоконник, на спинку стула. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что считает шаги — просто чтобы было за что зацепиться.

Раз, два, три…

Очередная волна накрыла внезапно, и на этот раз Маргарита резко вдохнула, упёрлась ладонями в стол и замерла.

— Агнешка, — сказала она после, чуть тише, чем раньше. — Он… или она… идёт чуть не так. Чувствую.

Знахарка тут же подошла, проверила, нахмурилась.

— Есть такое, — признала она. — Немного не по центру.

— Тогда сейчас, — сказала Маргарита, уже собираясь. — Не потом. Пока есть время.

Она медленно изменила положение, легла на бок, подтянув одну ногу, как знала, как объясняла когда-то. Дышала глубоко, ровно, через нос, не позволяя телу паниковать.

— Вот так, — сказала она сквозь дыхание. — И сейчас… аккуратно… не дави.

Агнешка смотрела на неё внимательно, почти с изумлением.

— Ты точно не притворяешься, что знаешь, — пробормотала она. — Ты правда знаешь.

— Я знаю, — ответила Маргарита коротко. — И ты тоже знаешь. Просто делай.

Следующая волна была тяжёлой. По-настоящему. Маргарита стиснула зубы, пережидая, чувствуя, как тело работает, как ребёнок медленно, но верно занимает нужное положение.

Когда стало легче, она устало откинулась назад, прикрыв глаза.

— Получилось? — спросила она.

Агнешка кивнула.

— Да. Теперь лучше. Ты вовремя сказала.

Маргарита позволила себе короткую улыбку — не радостную, а удовлетворённую.

— Значит, дальше пойдёт.

За дверью послышались шаги — кто-то тихо прошёл, кто-то остановился, потом снова ушёл. Дом жил своей жизнью, но сейчас он был осторожен, как будто чувствовал, что здесь происходит что-то важное.

Сжатия шли всё чаще. Времени между ними почти не оставалось, и Маргарита поняла: ночь будет долгой.

Она снова встала, прошлась, остановилась у окна. За стеклом темнело. Ветер шевелил ветви, и в этом движении было что-то успокаивающее.

— Агнешка, — сказала она, не оборачиваясь. — Если что-то пойдёт не так… ты не тяни. Делай сразу.

— Я и не собираюсь тянуть, — отрезала та. — Но пока всё идёт хорошо. Слишком хорошо, чтобы расслабляться.

Маргарита усмехнулась краешком губ.

— Вот именно.

Очередная волна накрыла сильнее прежних. На этот раз она не смогла сдержать тихий звук — короткий, резкий выдох, в котором было и напряжение, и боль, и работа.

Она переждала, медленно опускаясь на скамью, и впервые за весь день подумала не как хозяйка, не как аналитик, не как женщина с планами.

А просто как мать.

Давай, — мысленно сказала она. Мы справимся. Вместе.

И тело, словно услышав, продолжило своё дело — упрямо, тяжело, правильно.

Ночь вступила в дом тихо, почти незаметно, словно боялась нарушить тот хрупкий порядок, который держался сейчас на дыхании, движениях и выдержке. Свечи горели ровно, без копоти, и их тёплый свет делал тени мягче, менее угрожающими. В этой комнате больше не существовало времени — только ритм.

Сжатия стали частыми. Очень частыми. Между ними оставались короткие промежутки, в которые Маргарита успевала лишь перевести дыхание, сменить положение, сделать глоток воды. Тело работало без её разрешения, но не против неё — вместе с ней. И это было самым важным.

— Теперь не ходи, — сказала Агнешка, когда Маргарита в очередной раз попыталась подняться. — Садись. Или ложись на бок. Силы береги.

Маргарита кивнула и опустилась, устроившись так, как было удобнее всего именно сейчас. Холодного пота не было — только жар, поднимающийся изнутри, и ощущение, будто всё лишнее постепенно отступает, оставляя только главное.

— Дыши, — напомнила Агнешка. — Не торопись.

— Я знаю, — ответила Маргарита, и на этот раз голос прозвучал глуше, ниже. — Я не тороплюсь. Я иду.

Она дышала медленно, глубоко, позволяя телу делать то, что оно должно. Иногда между волнами накатывала усталость — тяжёлая, вязкая, словно тёплая вода. В такие моменты Маргарита закрывала глаза и просто была. Не думала, не считала, не анализировала.

— Хорошо идёт, — сказала Агнешка спустя какое-то время. — Очень хорошо.

— Значит… скоро? — спросила Маргарита между двумя дыханиями.

— Да, — коротко ответила знахарка. — Теперь уже да.

Где-то далеко, за стенами, скрипнула дверь. Послышался приглушённый шёпот, шаги. Потом снова тишина. Все знали: сейчас сюда нельзя.

Очередная волна была иной — глубже, сильнее, требовательнее. Маргарита почувствовала это сразу и сжала пальцы на простыне.

— Подожди… — сказала она, переводя дыхание. — Не сейчас… вот так… да…

Агнешка тут же оказалась рядом.

— Не сопротивляйся, — сказала она тихо, почти ласково. — Делай, как тело просит.

Маргарита кивнула. На этот раз звук вырвался сам — не крик, а низкий, протяжный выдох, в котором было больше работы, чем боли. Она чувствовала, как внутри всё движется, меняется, раскрывается, и это пугало и одновременно придавало сил.

— Вот так, — услышала она голос Агнешки, будто издалека. — Хорошо. Ещё. Не спеши.

Мир сузился до этой точки — до ощущения, до дыхания, до голоса, который вёл её сквозь происходящее. Мысли исчезли. Не было ни короля, ни писем, ни планов, ни будущих расчётов. Было только сейчас.

Сжатие отступило, и Маргарита обессиленно откинулась назад, чувствуя, как дрожат ноги и руки.

— Немного осталось, — сказала Агнешка. — Ты справляешься. Слышишь?

Маргарита кивнула. Она слышала. Чувствовала. Знала.

Следующая волна пришла почти сразу, не дав толком отдышаться. На этот раз Маргарита не сдерживалась — позволила голосу выйти свободнее, но всё равно он оставался низким, сосредоточенным. Она не кричала в пустоту — она работала.

— Сейчас, — сказала Агнешка твёрдо. — Сейчас делай, как я говорю.

Маргарита собрала остаток сил, подчинилась, позволила телу завершить то, что оно начало много часов назад. В этот момент боль перестала быть отдельным ощущением — она стала частью движения, частью процесса, который нельзя было остановить.

И вдруг… всё изменилось.

Резкое напряжение сменилось странной, почти оглушающей лёгкостью. Воздух ворвался в лёгкие, и Маргарита услышала новый звук — тонкий, неожиданно громкий в тишине комнаты.

Она не сразу поняла, что это.

— Есть, — сказала Агнешка. В её голосе впервые за ночь прозвучало облегчение. — Всё. Всё, Маргарита.

Маргарита лежала, тяжело дыша, не двигаясь, будто боялась спугнуть этот момент. Звук повторился — уже увереннее, громче.

— Живой, — добавила Агнешка. — И крепкий.

Маргарита закрыла глаза. По щекам скользнули слёзы — не бурно, не истерично, а спокойно, словно тело отпускало последнее напряжение.

— Дай… — прошептала она. — Дай мне.

Ей осторожно положили на грудь тёплое, маленькое тело. Маргарита не сразу осмелилась пошевелиться — только почувствовала тепло, вес, живое дыхание. Положила ладонь сверху, прикрывая, защищая.

Мир вернулся медленно, словно издалека. Комната, свечи, знакомый голос Агнешки.

— Ты молодец, — сказала знахарка уже совсем другим тоном. — Очень.

Маргарита не ответила сразу. Она смотрела вниз, чувствуя, как маленькое существо шевелится, прижимается, и в этом простом движении было больше смысла, чем во всех её прежних планах.

— Всё остальное… потом, — тихо сказала она. — Сейчас — только это.

Агнешка кивнула и, отступив на шаг, тихо сказала в сторону двери:

— Можно.

Дверь приоткрылась, и в комнату вошла Клер. Она остановилась, увидев Маргариту, и замерла, прикрыв рот ладонью.

— Госпожа… — прошептала она.

Маргарита подняла на неё взгляд — усталый, но ясный.

— Всё хорошо, — сказала она. — Мы справились.

За окном ночь уже начинала отступать. Где-то на дворе, будто подтверждая это, тихо тявкнул щенок.

Новый день был совсем близко.

Глава 20

Дом после крика

Дом проснулся иначе.

Не от шума — наоборот, от странной, непривычной тишины, в которой каждый звук был на своём месте. Не тревожной, не пустой, а наполненной: скрип половиц под осторожными шагами, шёпот за дверью, негромкий плеск воды в тазу. Даже воздух казался другим — тёплым, чуть сладковатым, с запахом молока, чистого льна и трав.

Маргарита лежала на боку, укрытая лёгким одеялом. Тело ныло глухо и ровно, как после долгой тяжёлой работы, но это была честная боль — без страха. Она чувствовала усталость до самой глубины костей и одновременно странную ясность, будто мир наконец встал на правильные рельсы.

Рядом, в плетёной люльке, сопел ребёнок.

Маленький. Тёплый. Настоящий.

— Спит, — тихо сказала Клер, стоявшая у изголовья. — Уже второй раз.

— Хорошо, — так же тихо ответила Маргарита. — Пусть спит.

Агнешка появилась у кровати с миской воды и пучком трав. Поставила миску на стол, расправила рукава, смерила Маргариту взглядом — цепким, внимательным.

— Купать надо, — сказала она без вступлений. — В полыни. От сглаза. И тебе полезно, и дитю.

Маргарита даже не повернула головы.

— Нет.

Агнешка нахмурилась.

— Что — нет?

— Полынь — нет, — спокойно повторила Маргарита. — Ромашка — да. Череда — да. Немного календулы — можно. Полынь — не надо.

— Полынь всегда была, — упрямо сказала знахарка. — Всех так купали.

— Поэтому у половины детей кожа в сыпи, — так же спокойно ответила Маргарита. — А у второй половины — колики. Я не против традиций, Агнешка. Я против горечи там, где она не нужна.

Знахарка сжала губы.

— Ты многое себе позволяешь для роженицы, — буркнула она.

— Я позволяю себе думать, — ответила Маргарита и, наконец, повернула к ней голову. — Посмотри на него.

Агнешка подошла ближе, заглянула в люльку. Ребёнок дышал ровно, кожа была чистой, розовой, без пятен, без напряжения.

— Чистый… — неохотно признала она. — Тёплый.

— Потому что без полыни, — сказала Маргарита. — Горечь потом. Если понадобится. Сейчас — мягко.

Знахарка помолчала, потом резко махнула рукой.

— Ладно. Ромашка так ромашка. Но грудь я тебе всё равно…

— Нет, — перебила Маргарита, но без резкости. — Никакой полыни на грудь. Хочешь — тёплый компресс. Хочешь — каплю масла. Но не горечь.

Агнешка фыркнула.

— Вот потому и от груди рано отнимают, — буркнула она. — Молоко горчит — дитя не берёт.

Маргарита медленно выдохнула.

— Именно, — сказала она тихо. — Теперь ты понимаешь.

Знахарка замолчала. Посмотрела на неё долгим взглядом — не враждебным, а оценивающим. Потом кивнула.

— Делай по-своему, — сказала она. — Пока вижу — правильно.

Купали осторожно. Вода была тёплой, пахла ромашкой и чистым деревом. Маргарита наблюдала, как Агнешка сначала привычно тянется за пучком полыни, потом ловит её взгляд и, ворча, убирает траву в сторону. Ребёнок не плакал — только тихо сопел, сжимая крохотные пальцы.

— Видишь? — сказала Маргарита. — Ему хорошо.

— Пока да, — неохотно признала знахарка. — Посмотрим дальше.

Женщины переговаривались тихо, шёпотом, словно боялись спугнуть не только сон, но и сам порядок вещей. Одна принесла чистое бельё, другая — тёплый отвар. Кто-то заикнулся о письме.

— Надо бы сообщить… — осторожно начала одна из старших. — Так положено. Не тянуть.

Маргарита кивнула.

— Завтра, — сказала она. — Не сегодня.

— Завтра — правильно, — поддержала Агнешка. — Сегодня пусть тело успокоится.

Маргарита снова легла, притянула ребёнка ближе. Сердце билось ровно. Мысли были ясными, без суеты. Она знала, что впереди — разговоры, решения, письма. Но не сейчас.

За окном послышалось ржание. Маргарита повернула голову.

— Кобыла? — спросила она.

— Ещё нет, — ответила Клер. — Но беспокойная. Ходит.

Маргарита чуть улыбнулась.

— Значит, скоро.

Дом жил. Собаки тихо возились во дворе, щенки пищали где-то в углу, священник ждал своего часа, не навязываясь. Всё было на местах.

Маргарита прикрыла глаза, чувствуя, как усталость наконец берёт своё. Последней мыслью, прежде чем сон накрыл её, была простая и ясная:

Я справилась. А дальше — разберёмся.

Маргарита проснулась от тихого скрипа — кто-то осторожно открывал окно. Сначала она даже не поняла, где находится: тело было тяжёлым, тёплым, словно налитым свинцом, а в голове стояла приятная, вязкая тишина. Потом она услышала знакомый шорох, негромкое покашливание — и вспомнила.

Дом. Ребёнок. После.

Она повернула голову. Агнешка стояла у окна, держа в руках пучки трав. Свет утра ложился ей на плечи, делая фигуру неожиданно мягкой, почти домашней.

— Что ты делаешь? — негромко спросила Маргарита, стараясь не разбудить младенца.

Знахарка вздрогнула, но тут же успокоилась.

— Проветриваю. И ставлю, — она подняла пучок. — Полынь. И лаванду. Комары скоро пойдут, да и… — она замялась, подбирая слова, — спокойнее так.

Маргарита внимательно посмотрела на травы, потом на окно, за которым уже просыпался двор. Она помолчала несколько секунд — не из упрямства, а потому что действительно думала.

— На окна — можно, — наконец сказала она. — Даже нужно. Полынь хорошо отпугивает, это я знаю. И лаванду оставь — запах приятный, да и сон лучше.

Агнешка насторожилась, будто ждала подвоха.

— Но? — спросила она подозрительно.

Маргарита слабо усмехнулась.

— Но не в воду, не в купель и не в питьё. Ни моё, ни ребёнка. И не в отвар для груди. Мы договорились.

Знахарка прищурилась.

— Ты мне не доверяешь?

— Я доверяю тебе ровно настолько, насколько доверяю себе, — спокойно ответила Маргарита. — А я сейчас отвечаю не только за себя.

Она осторожно поправила одеяло, прикрывая ребёнка. Тот заворочался, но не проснулся, только тихо вздохнул, уткнувшись носом в ткань.

— Видишь? — продолжила Маргарита. — Всё просто. Ты защищаешь дом — я не мешаю. Я защищаю ребёнка — ты не мешаешь мне. Мы обе делаем своё дело.

Агнешка долго молчала. Потом медленно кивнула и начала аккуратно расставлять пучки — один у окна, второй у двери, третий повесила над притолокой. Полынь горчила в воздухе едва уловимо, лаванда смягчала запах, делая его терпимым, даже приятным.

— Так… можно, — наконец сказала она. — Пусть будет так.

Клер, наблюдавшая за этим молча, облегчённо выдохнула. Она явно боялась нового спора — и явно была рада, что его не случилось.

— Госпожа, — тихо сказала она, подходя ближе. — Женщины принесли чистое бельё. И… — она понизила голос, — спрашивают, когда можно будет войти, посмотреть.

Маргарита покачала головой.

— Не сегодня. Завтра — может быть. Сегодня — только ты и Агнешка.

— Хорошо, — тут же согласилась Клер и вышла.

Агнешка тем временем снова подошла к кровати. Села на табурет, внимательно осмотрела Маргариту, проверила пульс, осторожно коснулась лба.

— Жара нет, — пробормотала она. — Матка сокращается нормально. Крови лишней нет.

— Потому что я не вставала раньше времени и не пила всякую дрянь, — спокойно заметила Маргарита.

Знахарка хмыкнула, но возражать не стала.

— Ребёнка кормить часто, — сказала она уже деловым тоном. — Даже если кажется, что не просит.

— Я знаю, — ответила Маргарита. — По требованию, но без фанатизма. И никаких трав, уменьшающих молоко.

Агнешка бросила на неё быстрый взгляд.

— Ты будто сама знахарка.

— Нет, — сказала Маргарита. — Я просто много видела плохих последствий.

Она замолчала, прислушиваясь к себе. Тело отзывалось усталостью, но не тревогой. Это было важно.

— Письмо, — снова напомнила Агнешка, помолчав. — Завтра обязательно.

— Завтра, — кивнула Маргарита. — Короткое. Без подробностей.

— Без имени ребёнка? — спросила знахарка, прищурившись.

Маргарита на мгновение задержала дыхание, потом спокойно ответила:

— Без.

Агнешка посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказала. Только снова кивнула — медленно, с пониманием.

За окном послышался шум — кто-то во дворе громко заговорил, потом раздалось радостное ржание.

— Рожает, — сказала Агнешка, прислушавшись. — Кобыла.

Маргарита прикрыла глаза и улыбнулась — устало, но искренне.

— Значит, день такой, — тихо сказала она. — Пусть будет.

Она снова притянула ребёнка ближе, ощущая тёплое дыхание у груди. Дом наполнялся запахами трав, молока, свежего утра. Полынь и лаванда стояли на страже у окон, не мешая, а просто обозначая границу.

Вот так, — подумала Маргарита. Можно договориться даже с прошлым. Если не ломать — а направлять.

И, впервые за долгое время, она позволила себе просто лежать и ничего не решать.

К вечеру дом словно натянулся, как струна, но не от тревоги — от нового порядка. Женщины ходили тише, чем обычно, двери закрывали мягче, посуду ставили на стол осторожнее. Даже щенки во дворе, казалось, бегали не так шумно, как вчера. В такие дни всё вокруг подстраивается под слабого и маленького — если рядом есть хоть кто-то умный.

Маргарита лежала уже не так, как утром. Силы понемногу возвращались, но тело всё равно требовало уважения: не прыгать, не командовать, не доказывать. И это было непривычно. Она привыкла решать. Здесь же надо было позволить решать телу.

Клер принесла ужин — тёплый бульон, кусочек мягкого хлеба, немного сыра.

— Ешь, — коротко сказала она, как строгая сестра милосердия.

Маргарита усмехнулась, но послушалась. Бульон был простой, без изысков, но сейчас в нём было столько смысла, что никакие специи не требовались. Она сделала несколько глотков и почувствовала, как тепло расползается по животу, по груди, по рукам.

— Как дела во дворе? — спросила она, пока ещё могла говорить ровно.

Клер сдержанно улыбнулась.

— Как вы и сказали: порядок. Женщины готовы помогать, но я их не пускаю. Пьер следит за дровами. Луиза шьёт. А кобыла…

— Родила? — сразу спросила Маргарита.

— Да, — кивнула Клер, и в голосе у неё мелькнула гордость, будто это было их общее достижение. — Крепкий жеребёнок. Уже стоит. Конюх говорит, как будто торопился — как и вы сегодня.

Маргарита закрыла глаза и на секунду позволила себе улыбнуться шире.

— Хороший знак, — сказала она тихо.

— Агнешка сказала то же самое. Только добавила, что “знаки — это хорошо, когда руки не ленятся”.

Маргарита фыркнула.

— Узнаю.

Клер поставила миску на стол и вдруг помедлила, будто решаясь на разговор.

— Госпожа… они всё равно шепчутся.

— Пусть, — спокойно ответила Маргарита. — Шёпот — это дешевле, чем открытая вражда.

— Да, но… — Клер опустила глаза. — Они шепчутся о том, что надо писать в город немедленно. И не только королю. Матери вашей… и… — она запнулась. — И в те дома, где вы раньше бывали.

Маргарита открыла глаза и посмотрела на неё внимательно.

— Вот это — нет, — сказала она мягко, но так твёрдо, что Клер сразу выпрямилась. — Никому. Только королю. И то — коротко.

Клер кивнула.

— Я так и думала. Но хотела услышать от вас.

— Правильно, что сказала, — Маргарита перевела дыхание. — Это важный момент. Если сейчас пойдут письма “по доброте” — завтра у нас будет толпа. А толпа — это грязь, слухи и чужие руки.

Клер сглотнула.

— Я прослежу.

— Проследи, — подтвердила Маргарита. — И ещё… завтра, когда придёт священник, я приму его. Но тоже — без толпы. Ты, Агнешка и он.

Клер уже хотела уйти, но Маргарита задержала её взглядом.

— Клер.

— Да, госпожа?

— Ты молодец.

Клер покраснела так, словно её застали за чем-то недостойным.

— Я просто делаю… что надо.

— Именно, — кивнула Маргарита.

Когда Клер ушла, в комнате снова стало тихо. Ребёнок сопел в люльке, иногда тихо чмокал губами во сне, будто продолжал есть даже там, в своих маленьких снах. Маргарита наблюдала за этим и неожиданно почувствовала, как к горлу подступает что-то мягкое, тёплое. Не слёзы — не сейчас. Просто ощущение: в этом крохотном существе теперь смысл всех её решений.

Агнешка вошла без стука — как всегда.

— Ты сегодня слишком спокойная, — сказала она подозрительно.

— Я устала, — ответила Маргарита. — На спокойствие уходит меньше сил, чем на истерику.

— Умная, — буркнула знахарка, но в этом “буркнула” было больше уважения, чем ворчания.

Она подошла к люльке, посмотрела на ребёнка, осторожно коснулась пальцем щёчки. Ребёнок не проснулся, только сморщил нос и вздохнул.

— Хорошая кожа, — признала Агнешка. — И живот не вздут. Значит, ты не ешь ерунду.

— Я ем то, что нужно, — ответила Маргарита. — И не слушаю бабьи советы про “пиво для молока” и “чеснок от нечисти”.

— Чеснок, кстати, иногда полезен, — заметила Агнешка.

— Для людей, — спокойно согласилась Маргарита. — Но не для младенцев.

Знахарка хмыкнула и села на табурет.

— Завтра начнём проверять, как ты восстанавливаешься. И за швами следить будем. И…

— И никаких трав “от сглаза” в питьё, — закончила Маргарита.

— И никаких трав “от сглаза” в питьё, — с недовольством повторила Агнешка, словно её заставили признать очевидное. — Ладно. Ставим травы на окна. И хватит.

Маргарита кивнула.

— Вот. Это разумно.

Агнешка помолчала, потом неожиданно спросила:

— Ты… рада?

Маргарита не ответила сразу. Она посмотрела на люльку, на маленькую ладонь, которая выскользнула из пелёнки и лежала теперь открыто — крохотная, но такая упрямая, будто уже знала: мир будет её проверять, а она — сопротивляться.

— Да, — сказала Маргарита тихо. — Я рада. И я… — она выдохнула. — Я облегчена.

— Почему облегчена? — насторожилась Агнешка.

Маргарита перевела взгляд на знахарку.

— Потому что у меня теперь есть выбор, — сказала она. — И нет иллюзий.

Агнешка прищурилась.

— Ты говоришь загадками.

— Я говорю правду, — спокойно ответила Маргарита. — Но ты её поймёшь позже.

Знахарка встала.

— Ладно. Отдыхай. Завтра будет день длинный. Священник, письмо, женщины… и твои списки, — она бросила на Маргариту взгляд, в котором было и раздражение, и смешинка. — Ты же без списков не можешь.

Маргарита улыбнулась.

— Не могу.

Когда Агнешка ушла, Маргарита осталась одна с тишиной и ребёнком. Она долго лежала, глядя в потолок, а потом, очень медленно, попросила Клер принести бумаги.

Клер принесла их сразу, как будто ждала.

Маргарита села — осторожно, без резких движений, — подложила под спину подушку. Взяла перо. Чернила пахли железом и дымом.

Чистый лист лежал перед ней, как граница. Написать письмо — значит начать новый этап. Не написать — значит дать людям повод написать за неё.

Она сделала вдох и начала:

«Его Величеству…»

Рука не дрогнула. Текст пошёл ровно, сухо, по делу. Она сообщала о благополучных родах, о том, что ребёнок и мать живы и в порядке, что осложнений нет, что она благодарит за соблюдение договорённости и просит продолжать выполнять её до конца оговорённого срока — ведь здоровье новорождённого напрямую зависит от питания матери и спокойствия дома.

Она остановилась на одном месте — там, где нужно было написать пол.

Перо застыло над бумагой.

Маргарита закрыла глаза на секунду. Не потому что сомневалась. Потому что понимала: это слово изменит всё.

Она открыла глаза и написала спокойно, без дрожи, без драматизма, как человек, который наконец решил судьбу сам:

«…родилась дочь.»

Поставила точку.

И в комнате стало тише, чем было. Даже ребёнок, будто почувствовав, сопнул и снова заснул крепче.

Маргарита отложила перо, сложила письмо и тихо сказала самой себе — не как королеве, не как хозяйке, а просто как женщине:

— Вот теперь… начинается настоящая жизнь.

Глава 21

Точки над прошлым

Имя пришло не сразу.

Маргарита перебирала его мысленно несколько дней — без спешки, без списков, прислушиваясь не к звучанию, а к ощущению. Имя должно было лечь мягко, но иметь вес; быть уместным и в колыбели, и при подписи под документом; не кричать о происхождении, но и не прятать его.

Она произнесла его вслух утром, почти шёпотом, проверяя, как оно звучит в комнате, где пахло молоком, ромашкой и свежим льном.

— Аделаида, — сказала Маргарита и остановилась.

Ребёнок заворочался, тихо фыркнул и снова уснул.

Имя осталось.

Не требовало пояснений. Не спорило. Оно просто было — как сама девочка: спокойное, собранное, с внутренним стержнем, который чувствовался даже сейчас, в этом крохотном теле.

— Аделаида, — повторила Клер чуть позже, с осторожным уважением. — Красивое имя, госпожа.

— И сильное, — кивнула Маргарита. — Ей понадобится.

В этот же день в поместье прибыл гонец.

Не шумно, без помпы — аккуратная повозка, двое всадников сопровождения, официальный плащ без излишеств. Дом принял его спокойно, как принимают ожидаемое. Маргарита встретила его не в постели и не в будуаре — в малой гостиной, в простом, но хорошо скроенном платье тёплого серо-голубого цвета, с убранными волосами и ровной осанкой женщины, которая уже встала на ноги.

Гонец поклонился.

— От Его Величества, — сказал он и протянул тубус.

Маргарита кивнула и жестом велела подать стул. Не для него — для себя. Она не собиралась демонстрировать слабость, но и изображать излишнюю бодрость не видела смысла.

Письмо было коротким. Почерк — знакомый, сухой.

Его Величество подтверждал получение известия о рождении дочери. Признавал ребёнка. Подтверждал передачу поместья в полное распоряжение Маргариты с правом управления до совершеннолетия дочери. Рента сокращалась до оговорённых сумм. Провизия и содержание — раз в полгода, согласно прежнему списку.

Отдельной строкой — подарок: сто золотых и сто серебряных, «в знак признательности за благоразумие».

И — почти между строк, не как приказ, а как неловкая попытка вернуть контроль:

если здоровье позволит, Его Величество был бы рад видеть супругу при дворе в будущем.

Маргарита дочитала, аккуратно свернула письмо и передала его Клер.

— Ответ напишем завтра, — сказала она спокойно. — Короткий.

— Без надежд? — осторожно уточнила Клер.

— Без иллюзий, — поправила Маргарита.

Ответ был вежливым, выверенным, почти холодным. Благодарность. Подтверждение исполнения условий. Известие о том, что по заключению лекаря и знахарки дальнейшие беременности невозможны. Искренние пожелания королю наследников от любимой женщины.

И — отдельным абзацем — просьба перечислять средства, предназначенные для дочери, на открытый счёт в городском банке. Никаких переводов через третьи руки.

Точка.

Через день пришло письмо от матери.

Оно было длиннее, эмоциональнее и тяжелее. Много слов о долге, ожиданиях, вложенных силах и надеждах. Осторожное разочарование, завуалированное под заботу. Фраза о том, что «дочь королю — это не то, на что мы рассчитывали».

Маргарита дочитала до конца, не меняясь в лице. Потом сложила письмо и убрала его в ящик — не к другим, важным, а в отдельный, для прошлого.

Ответа она не написала.

Некоторые разговоры не требуют продолжения.

В город Маргарита поехала через две недели — достаточно окрепшей, чтобы выдержать дорогу, и достаточно спокойной, чтобы не суетиться. Аделаиду оставили с Клер и Агнешкой, под надёжным присмотром, и это было первым разом, когда Маргарита позволила себе отлучиться без внутренней тревоги.

Банк встретил её прохладой каменных стен и запахом воска. Управляющий — сухой, аккуратный мужчина средних лет — внимательно выслушал и не задал ни одного лишнего вопроса. Три счёта были открыты без заминок. Хозяйственный. Личный. Детский.

Последний — с отдельными условиями доступа и накопления.

Маргарита подписывала документы уверенно, с той самой внутренней собранностью, которая всегда выдавала в ней человека XXI века — даже если никто не мог назвать это словами.

Выходя из банка, она впервые за долгое время почувствовала не напряжение, а лёгкость.

Город жил своей жизнью. Торговцы зазывали покупателей, экипажи гремели по мостовой, где-то играла музыка. Маргарита остановилась у витрины лавки с тканями, машинально оценивая качество сукна, цвет, плотность. Потом — у книжной лавки. Потом — у афиши.

Театр.

Она задержалась дольше, чем планировала.

Решение пришло почти само.

Вечером, возвращаясь в поместье, Маргарита поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ждёт не утро с делами, а вечер — с возможностью просто сидеть в зале, слушать голоса, смотреть на сцену и быть не хозяйкой, не королевой в опале, не матерью с планами, а женщиной.

Дома её встретили спокойно. Щенок, обещанный священнику, уже подрос и бегал по двору, путаясь в ногах. Кобылица с жеребёнком стояли у конюшни — здоровые, сытые, с блестящей шерстью.

Аделаида спала.

Маргарита наклонилась над колыбелью, задержалась на мгновение, потом выпрямилась.

Прошлое было аккуратно закрыто.

Настоящее — выстроено.

А впереди, впервые за долгое время, маячило не выживание, а жизнь.

На следующий день после поездки в город Маргарита поймала себя на странном ощущении: будто в доме стало просторнее.

Не потому что стены раздвинулись — наоборот, всё было так же: запах тёплого молока, тихие шаги женщин, скрип половиц, лениво дремлющий свет у окна. Просторнее стало внутри. Потому что теперь у неё было не только поместье и люди, но и бумаги, подтверждающие: это всё не «пока король не передумает», а законно.

Именно это, как ни смешно, приносило больше спокойствия, чем любой караул на воротах.

Клер вошла с подносом — бульон, хлеб, тонкий ломтик сыра, чашка тёплого настоя. Она поставила всё на стол и задержалась взглядом на хозяюшке: привычно проверила, как та выглядит, не слишком ли бледна, не слишком ли упряма.

— Поесть надо, — сказала Клер.

— Надо, — согласилась Маргарита и без спора взяла ложку.

В этом «без спора» Клер всегда слышала победу. Раньше Маргарита спорила даже с собственной усталостью, теперь же — как будто научилась выбирать, на что тратить силы.

— Гонец уехал? — спросила Маргарита между двумя глотками.

— Уехал, — кивнула Клер. — Но оставил список, что привезут через полгода. И сказал… — Клер помедлила, будто сомневалась, стоит ли повторять. — Сказал, что Его Величество ждёт ответа.

— Он получит ответ, — спокойно сказала Маргарита. — Он уже почти готов.

Клер кивнула. Письмо лежало на столе, сложенное, но ещё не запечатанное. Маргарита не любила спешить с печатью: печать — это точка, а точки она ставила только тогда, когда была уверена.

Она подняла письмо, перечитала. Всё было на месте — и ровность, и холодная вежливость, и тот кусочек иронии, который виделся только тому, кто умеет читать между строк.

«…по заключению лекаря и знахарки дальнейшие беременности невозможны…»

Эта фраза звучала мягко, но работала как стена.

Маргарита отложила письмо и посмотрела в окно. Во дворе возились щенки, уже крепкие, ловкие, с характером. Их мать лежала в тени, лениво следила за выводком, как строгая королева своей маленькой армии.

— Агнешка где? — спросила Маргарита.

— В конюшне, — ответила Клер. — Смотрит на кобылу. Говорит, всё хорошо.

Маргарита поднялась. Медленно, осторожно — тело ещё напоминало, что не надо изображать героиню из баллады. Она накинула лёгкую накидку и вышла во двор.

Воздух был свежим, с лёгкой горчинкой полыни у окон. Букетики, которые Агнешка расставила накануне, стояли аккуратно: у окна, у двери, в углу у лестницы. Маргарита не трогала их. Пусть стоят. Это был их компромисс — разумный и даже полезный.

Она прошла к конюшне. Там пахло сеном, тёплым конским потом и чистым деревом. Агнешка стояла у стойла, разговаривая с конюхом коротко, по делу.

— Здорова, — сказала она, заметив Маргариту. — И кобылица здорова. И жеребёнок крепкий. Я бы сказала — слишком крепкий. Уже характер показывает.

— Это хорошо, — ответила Маргарита. — Нам нужны сильные.

Агнешка хмыкнула.

— Тебе всегда всё нужно: сильные люди, сильные звери, сильные стены. Отдохнуть ты не хочешь?

— Я уже отдыхаю, — спокойно сказала Маргарита. — Я просто не лежу без дела.

— Это не отдых, — буркнула Агнешка.

Маргарита не стала спорить. Она посмотрела на молодую кобылку — ту самую, которую они берегли как золото. Та стояла спокойно, но глаза были живые, внимательные. Породистая, ухоженная, с той самой статью, которую не выработаешь в бедной деревне.

— Она будет хорошей, — сказала Маргарита тихо. — И для дела, и… — она замолчала.

— И для девочки, — закончила за неё Агнешка неожиданно мягко. — Я поняла. Не тупая.

Маргарита посмотрела на неё и впервые за утро улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — буркнула Агнешка, но в её «буркнула» было уже не раздражение, а привычная защитная шерсть.

В доме Маргарита задержалась у колыбели. Аделаида не спала — смотрела на неё широко раскрытыми глазами, серьёзно, будто пыталась понять, кто эта женщина, которая так уверенно держит мир на своих плечах.

Маргарита наклонилась, провела пальцем по щёчке.

— Ты у меня умница, — прошептала она. — Тебе придётся быть умницей. Но я сделаю так, чтобы тебе не пришлось быть несчастной.

Она выпрямилась и почувствовала — впервые — лёгкую злость. Не на короля, не на мать, не на эпоху. На саму идею, что кто-то может решить судьбу её дочери, не спросив.

Эта злость была хорошей. Трезвой. Рабочей.

К обеду приехали гости.

Сначала послышался стук колёс. Потом — голоса у ворот. Потом — резкий женский смех, как звон ложки о фарфор.

Клер влетела в гостиную быстрее, чем обычно.

— Госпожа… — сказала она тихо. — Приехали.

Маргарита уже знала, кто.

Она не суетилась. Не переодевалась в парадное. Выбрала то, что было самым правильным: простое платье хорошей ткани, без показной роскоши, с аккуратной шнуровкой и чистым воротом. Волосы убрала в строгую причёску, не оставляя кокетливых прядей. Серьги — маленькие, неброские.

Королева в опале не должна выглядеть как дама, ищущая внимания.

Она должна выглядеть как хозяйка, у которой есть границы.

В холле стояла девушка — молодая, яркая, с улыбкой, которая больше требовала, чем радовала. Рядом — ещё одна, чуть старше, с осторожными глазами и слишком гладкой вежливостью. Слуги принесли коробки, корзины — очевидно, дамы приехали не «на минутку».

— Мадам, — пропела первая, делая книксен с театральной точностью. — Я так счастлива наконец познакомиться! Мне говорили, у вас… чудо!

Маргарита кивнула, не улыбаясь широко. Ровно настолько, насколько прилично.

— Вы приехали за щенком, — сказала она спокойно, не превращая разговор в светскую вату.

Девушка моргнула, будто её слегка ударили по пальцам.

— О, вы так прямолинейны! — рассмеялась она. — Да! Он… он невероятный! Я видела его… — она запнулась и быстро добавила: — Мне рассказывали. Мне рассказывали, что такая порода — редкость!

Вторая девушка кашлянула и тихо сказала:

— Мы не хотим вас беспокоить, мадам. Просто… если возможно… моя подруга мечтает…

Маргарита посмотрела на них внимательно. Она уже видела таких женщин. Не злых по сути. Просто воспитанных в системе, где «хочу» равняется «получу». И где если не получишь — значит, кто-то виноват.

— Один щенок обещан, — сказала Маргарита. — Он будет передан, когда сможет есть самостоятельно и не будет нуждаться в матери. Раньше — нет.

— Но он уже большой! — вспыхнула первая, и вспышка была искренней, детской. — Я… я привезла деньги! И даже…

— Раньше — нет, — повторила Маргарита спокойно. Не громко. Не жёстко. Просто так, чтобы это не обсуждалось.

Девушка прикусила губу. Потом резко расправила плечи и попыталась улыбнуться.

— Хорошо. Тогда… тогда я хочу заказать второго. Я готова ждать.

Маргарита повернула голову к Клер.

— Принеси книгу записей, — сказала она.

Клер принесла. Маргарита открыла её, не торопясь, и посмотрела на гостью.

— Имя.

— Элоиза де… — девушка осеклась, будто вспомнив, что фамилии здесь могут быть опасны. — Элоиза. Просто Элоиза.

Маргарита кивнула.

— Я уведомлю вас, когда будет следующий помёт. Но предупреждаю сразу: у меня щенки не «на продажу». У меня — разведение. Я оставляю лучших для себя. Остальное — по возможности.

— Конечно, мадам, — быстро сказала Элоиза, уже пытаясь снова сиять. — Разумеется! Это… это даже благороднее!

Маргарита сделала запись. Потом закрыла книгу.

— А теперь о том щенке, который обещан, — сказала она. — Аванс обязателен. Чтобы не было разговоров.

— Конечно! — Элоиза уже тянула руку к сумочке.

Маргарита подняла ладонь.

— Не сейчас. Клер примет. И вы подпишете расписку. Я люблю порядок.

Элоиза замерла, потом нервно рассмеялась.

— Вы удивительная, мадам.

— Я просто взрослая, — спокойно ответила Маргарита.

Гостьи ушли во двор — посмотреть на щенков, на лошадей, на дом. Маргарита не сопровождала их. Это тоже был сигнал: она не продаётся вместе со своим хозяйством.

Когда дверь закрылась, Клер выдохнула.

— Госпожа, вы… как нож.

— Я не нож, — сказала Маргарита тихо. — Я замок. Разница есть.

Клер кивнула.

— Что с щенком для священника?

Маргарита посмотрела в окно, где светлый щенок бегал за своей матерью.

— Он — вне торговли, — сказала она. — Его обещание — не покупка. Это союз.

Клер улыбнулась впервые за день.

— Понимаю.

Маргарита вернулась к столу, взяла письмо королю, наконец поставила печать. Воск капнул ровно. Печать легла чётко.

Точка.

Она передала письмо Клер.

— Отправь.

— Сегодня же, — уверенно сказала Клер.

Маргарита осталась одна на секунду — и вдруг почувствовала, как внутри поднимается тихое, почти забытое ощущение.

Не тревога.

Предвкушение.

Потому что теперь она не убегала. Не выживала. Не пряталась.

Она строила жизнь — свою и Аделаиды.

И впервые за долгое время это было не борьбой, а выбором.

Глава 22

Город без титулов

В город Маргарита поехала без спешки и без пышности.

Не потому что не могла позволить себе лучше — могла. А потому что теперь понимала простую вещь: излишняя демонстрация всегда привлекает лишнее внимание. Ей же нужно было другое — тишина, возможность смотреть и думать, не оглядываясь каждую минуту.

Повозка шла мягко. Кони были выезженные, спокойные, и это радовало — после родов резкие толчки ощущались иначе, тело ещё напоминало о себе, но уже без боли, скорее с осторожностью. Маргарита сидела прямо, укутанная в лёгкий плащ, и смотрела на дорогу. Поля сменялись рощами, мелькали деревеньки, пахло сеном, дымом и тёплой землёй.

Город встретил её шумом — живым, деловым, густым. Здесь всегда было больше звуков, больше лиц, больше движения. Здесь никто не знал её лично и потому не кланялся слишком низко и не смотрел слишком пристально. Это было приятно.

Первым делом — банк. Не потому что деньги важнее всего, а потому что порядок важнее эмоций.

Управляющий узнал её сразу, но не по титулу — по манере держаться. Такие люди узнают подобных себе без подсказок. Разговор был коротким и деловым. Средства, поступившие от короля как «подарок», были распределены: часть — на счёт дочери, часть — в хозяйственный резерв, небольшая сумма — на личные нужды. Маргарита не любила держать всё в одном месте. Это была привычка из другой жизни, но именно она сейчас давала ощущение контроля.

— Вы предусмотрительны, мадам, — заметил управляющий, подписывая документы.

— Я просто не люблю сюрпризы, — ответила Маргарита спокойно.

Из банка она вышла с лёгким чувством выполненного долга. Дальше можно было позволить себе роскошь — просто идти.

Город жил. Торговцы спорили о цене, дамы выбирали ткани, дети бегали между лавками, лавируя между юбками и корзинами. Маргарита остановилась у лавки с книгами — не богатыми фолиантами, а теми, что покупают для чтения, а не для демонстрации. Полистала несколько, отложила одну — сборник пьес, недавно привезённый из соседних земель. Театр снова напомнил о себе.

Она поймала себя на том, что думает о вечере. О мягком свете зала, о голосах актёров, о том, как приятно просто сидеть и смотреть, не решая ничего важного.

Эта мысль была неожиданной и… приятной.

Маргарита направилась к портной. Там уже ждали — Клер всё устроила заранее. Ткани разложили на столе: шерсть, лён, мягкий хлопок для пелёнок. Маргарита перебирала их внимательно, не торопясь. Её интересовали не кружева и вышивка, а плотность, износостойкость, возможность стирать и кипятить. Портниха смотрела с уважением — такие заказчицы встречались редко.

— Для ребёнка? — осторожно спросила она.

— Да, — кивнула Маргарита. — И для меня. Без излишеств.

— Вы… недавно родили, — заметила портниха, не спрашивая, а утверждая.

Маргарита подняла на неё взгляд.

— Это видно?

— По осанке, — улыбнулась та. — Женщины после родов ходят иначе. Сильнее.

Маргарита приняла комплимент без слов.

После портной была лавка специй — небольшая, тёмная, пахнущая Востоком. Хозяин говорил на ломаном французском, его дочь — лучше, и именно с ней Маргарита обсуждала поставки. Чай, сушёные травы, морская соль. Не на показ — для себя. Для дома. Для здоровья.

— Раз в месяц, — сказала Маргарита. — Доставка в поместье. Оплата заранее.

Девушка кивнула с воодушевлением. Такие клиенты не торгуются ради удовольствия — они приходят надолго.

Когда Маргарита вышла обратно на улицу, солнце уже клонилось к вечеру. Город стал мягче, тени удлинились, шум приобрёл другое звучание — не деловое, а ожидающее. Она остановилась у афиши театра.

Сегодня. Именно сегодня.

Решение было принято без колебаний.

В театр она вошла не как королева и не как изгнанница — как женщина. Платье простое, но сидящее безупречно, волосы убраны аккуратно, украшений минимум. В ложе было достаточно света, чтобы видеть сцену, и достаточно тени, чтобы остаться незаметной.

Спектакль начался, и Маргарита позволила себе редкую роскошь — забыть о времени. Слова, музыка, движение — всё складывалось в цельную картину. Она улыбнулась в нужный момент, нахмурилась там, где требовалось, и поймала себя на том, что смеётся — негромко, искренне.

И именно в этот момент она почувствовала взгляд.

Не навязчивый. Не оценивающий. Просто внимательный.

Маргарита повернула голову и встретилась глазами с мужчиной, сидящим несколькими рядами ниже. Он не отвёл взгляда сразу — лишь слегка наклонил голову, признавая её присутствие. В его глазах не было удивления или любопытства праздного человека. Там было узнавание.

Он знает, — поняла она.

И, к собственному удивлению, не напряглась.

После спектакля они столкнулись почти случайно — в фойе, у столика с вином. Он оказался выше, чем она ожидала, тёмные волосы были собраны небрежно, а форма сидела так, будто он не привык красоваться — просто носил её как вторую кожу.

— Мадам, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Позвольте поздравить вас.

— С чем именно? — спокойно спросила Маргарита.

— С тем, что вы здесь, — ответил он без тени насмешки. — И… с дочерью.

Вот тогда она действительно удивилась.

— Слухи ходят быстро, — добавил он, словно извиняясь. — Но я умею отличать правду от домыслов.

Маргарита посмотрела на него внимательно. В его голосе не было снисхождения, в позе — давления. Только интерес.

— Тогда вы знаете больше, чем многие, — сказала она.

— Возможно, — согласился он. — Но мне интересно не это. Мне интересно, как вам спектакль.

И она вдруг поняла, что улыбается.

Не из вежливости. Не из расчёта. Просто потому что этот разговор был… лёгким.

— Интересный, — ответила она. — Хотя второй акт можно было сократить.

Он рассмеялся — тихо, искренне.

— Я сказал то же самое сестре, — признался он. — Она со мной не согласилась.

— Сёстры редко соглашаются, — заметила Маргарита.

— Особенно если уверены, что знают лучше, — добавил он.

Они вышли вместе — не спеша, не оглядываясь. На улице уже зажглись фонари, воздух был прохладным, свежим. Он предложил пройтись до ближайшей ресторации — без нажима, словно оставляя ей право отказаться.

Маргарита задумалась всего на секунду.

— Почему бы и нет, — сказала она наконец.

И в этот момент она поняла: впервые за долгое время она делает шаг не потому, что надо, а потому что хочет.

Ресторация оказалась тихой — не модной и шумной, а той редкой, где умеют держать баланс между уютом и приличием. Здесь не заглядывали в тарелки соседям и не ловили каждое слово, здесь приходили говорить и слушать. Маргарита оценила это сразу.

Он выбрал стол у окна, не слишком близко к свету, но и не в глубине зала. Жест был простой — и потому показательный. Не прятался и не выставлял напоказ.

— Вы предпочитаете вино или что-то полегче? — спросил он, не усаживаясь, пока она не устроилась.

— Чай, если есть, — ответила Маргарита. — Или воду. Вино сегодня — нет.

Он лишь кивнул, без удивления и без лишних вопросов, и заказал то же самое для себя. Это было… приятно. Она отметила это автоматически, как отмечала когда-то детали в переговорах: человек, который не давит, стоит внимания.

— Вы часто бываете в городе? — спросил он, когда им подали чай.

— Реже, чем хотелось бы, — честно ответила она. — Но сейчас стараюсь выбираться. Полезно помнить, что мир не ограничивается стенами дома.

— Особенно если дом большой, — заметил он с лёгкой иронией.

Маргарита улыбнулась.

— Особенно тогда.

Он представился — спокойно, без титулов, словно проверяя, станет ли она спрашивать дальше. Она не стала. И это, кажется, его позабавило.

— Вы не уточняете, — сказал он, приподняв бровь.

— Если человеку важно, чтобы я знала больше, он скажет сам, — ответила Маргарита. — А если нет — значит, достаточно того, что уже сказано.

— Редкая позиция, — признал он. — Обычно хотят знать всё и сразу.

— Обычно потом жалеют, — парировала она.

Он рассмеялся — снова тихо, без показного веселья.

— Вы умеете разговаривать, мадам.

— Я умею слушать, — поправила она. — Это ценнее.

Разговор пошёл легко, словно они давно знали друг друга и просто сделали паузу, чтобы снова продолжить. Он рассказывал о дорогах, о портах, о городах, где театры строят быстрее, чем церкви, и о местах, где сцена — это просто помост на площади, но актёры играют так, что толпа забывает дышать.

Маргарита слушала внимательно. Не из вежливости — ей действительно было интересно. В его рассказах не было хвастовства, только наблюдения. Он говорил о людях, а не о подвигах, и это выдавало в нём человека думающего.

— Вы любите театр, — заметил он вдруг.

— Да, — ответила она без колебаний. — Это единственное место, где можно увидеть людей честными. Пусть даже притворно.

— Забавно, — задумался он. — Я всегда считал, что честнее всего люди бывают в дороге. Когда устали и некому изображать кого-то другого.

— Тогда вы счастливчик, — сказала Маргарита. — У вас есть и то и другое.

Он посмотрел на неё внимательнее, будто впервые позволил себе задержать взгляд дольше положенного. Но в этом взгляде не было липкости — только интерес.

— Вы… очень не похожи на то, что о вас говорят, — произнёс он осторожно.

— А что обо мне говорят? — так же осторожно спросила она.

— Разное, — уклончиво ответил он. — Но чаще — что вы холодны.

Маргарита сделала глоток чая и поставила чашку.

— Холод — это когда нет чувств, — сказала она спокойно. — А у меня просто есть границы.

Он кивнул.

— Тогда это многое объясняет.

В дверях ресторации мелькнула знакомая фигура. Женщина, хорошо одетая, с живым, цепким взглядом, вошла под руку с подругой и тут же заметила их столик. Маргарита уловила это боковым зрением — опыт позволял.

— Похоже, нас заметили, — сказала она негромко.

Он повернул голову, узнал и едва заметно поморщился.

— Да… — протянул он. — Это подруга моей сестры. Очень любит истории.

— Тогда, полагаю, завтра у неё будет новая, — усмехнулась Маргарита.

— Боюсь, так, — согласился он. — Если хотите, я провожу вас. Чтобы… уменьшить простор для фантазии.

Она посмотрела на него внимательно. Предложение было корректным, без намёка на давление.

— Провожайте, — сказала она. — Но не дальше кареты.

Он улыбнулся — на этот раз шире, и на щеке мелькнула ямочка.

— Как прикажете, мадам.

Они вышли вместе. Ночь была прохладной, город — спокойным. У кареты он остановился, не делая ни шага лишнего.

— Спасибо за вечер, — сказал он. — Он был… неожиданно хорош.

— Взаимно, — ответила Маргарита.

Она поднялась в карету и, прежде чем занавеска опустилась, добавила:

— Театр на следующей неделе. Новый спектакль.

Он понял сразу.

— Я буду там, — сказал он просто.

Карета тронулась. Маргарита откинулась на сиденье и закрыла глаза на мгновение. В груди было тепло — не от вина и не от комплиментов, а от редкого ощущения правильности момента.

Это ещё не была любовь.

Но это уже было начало.

Глава 23

После света рампы

Утро встретило Маргариту ясным небом и непривычной лёгкостью в теле.

Не той, что приходит от отдыха, а иной — когда внутри всё разложено по полкам, и ни одна мысль не толкается локтями. Она проснулась рано, ещё до того, как Клер вошла в детскую, и несколько минут просто лежала, прислушиваясь к дому. Аделаида спала спокойно, ровно, без беспокойных вздохов. Это было лучшим началом дня.

Вечер в театре не тянул за собой ни сожалений, ни тревоги. Он остался ровно там, где и должен был быть — в памяти, как приятный разговор и лёгкое тепло, не требующее немедленного продолжения. Маргарита отметила это с удовлетворением. Значит, всё произошло правильно.

Клер вошла тихо, как всегда, и остановилась у колыбели.

— Хорошая ночь, — шепнула она, проверив ребёнка.

— Да, — ответила Маргарита. — И день будет таким же.

После завтрака она занялась тем, что любила больше всего в новом для себя статусе: разбором бумаг. Письмо королю было отправлено, ответы от банка получены, записи по хозяйству приведены в порядок. Цифры сходились. Запасы — достаточные. Люди — на местах. Это был тот редкий момент, когда система работала без её прямого вмешательства.

— Госпожа, — Клер заглянула в кабинет, — священник будет сегодня. Сказал, что заедет к полудню.

— Хорошо, — кивнула Маргарита. — Пусть заходит. И… — она помедлила, — подготовь маленькую гостиную. Без лишнего.

Священник приехал без сопровождения, как всегда. Снял шляпу у входа, поклонился не слишком низко — с тем уважением, которое не унижает.

— Рад видеть вас на ногах, мадам, — сказал он тепло. — И рад, что дом дышит.

— Это взаимно, — ответила Маргарита. — Проходите.

Разговор был спокойным. О ребёнке. О крещении — без спешки, но с пониманием, что тянуть не стоит. О деревне, где уже ходили разговоры, но не злые — скорее любопытные. Священник не задавал лишних вопросов, и за это Маргарита была ему благодарна.

— Имя хорошее, — сказал он, когда она назвала его. — Аделаида… сильное. И благородное.

— Я хотела, чтобы оно не было громким, — ответила Маргарита. — Но чтобы держало форму.

— Держит, — улыбнулся он. — Как вы.

После его отъезда день пошёл своим чередом. Агнешка заглянула лишь на минуту — проверить, не поднялась ли температура, не слишком ли устала хозяйка. Убедившись, что всё в порядке, буркнула что-то одобрительное и ушла к своим делам.

К полудню во двор въехала повозка — без шума, без суеты. Приехали за щенком.

Маргарита вышла сама. Не потому что не доверяла Клер, а потому что считала: важные вещи делаются лично. Щенок уже был достаточно крепким, уверенно держался на лапах и смотрел на мир с тем самым выражением, которое обещало характер.

— Красивый, — сказала девушка, та самая Элоиза, стараясь держать восторг под контролем.

— Он не игрушка, — спокойно ответила Маргарита. — Он союзник. Если вы готовы к этому — он ваш.

Аванс был принят, расписка подписана, условия повторены вслух. Всё прошло без сцены, без капризов. Маргарита отметила это с одобрением: значит, границы были расставлены верно.

Когда повозка скрылась за воротами, она задержалась во дворе, наблюдая, как собака-мать ищет взглядом пропажу, потом успокаивается и возвращается к остальным щенкам.

— Всё правильно, — сказала Агнешка, подошедшая незаметно. — Вовремя.

— Я стараюсь делать вовремя, — ответила Маргарита.

Вечером она снова взяла в руки книгу с пьесами. Не для того чтобы читать — просто полистать, вспомнить интонации, сцены. Мысли о театре возвращались ненавязчиво, без требования. Это было приятно.

Перед сном Маргарита зашла к Аделаиде. Посидела рядом, положив руку на край колыбели.

— Мир сложный, — тихо сказала она. — Но у тебя будет время. И выбор.

Она погасила свечу и вышла, оставляя за собой тишину.

За окном поднималась луна. Дом стоял крепко. Прошлое больше не тянуло назад, а будущее не пугало.

И где-то далеко, за городскими стенами, уже начинал формироваться следующий шаг — без спешки, но с неизбежностью, которую Маргарита умела чувствовать.

Вечер после отъезда повозки с щенком выдался удивительно тихим. Не той тишиной, что давит на уши и заставляет прислушиваться к каждому шороху, а спокойной, устоявшейся — когда дом живёт своей жизнью и не требует немедленных решений.

Маргарита прошлась по галерее, медленно, без спешки. За окнами темнел сад, аккуратно подрезанный и уже не дикий, как в первые месяцы. Работы было ещё много, но теперь она видела не запущенность, а перспективу. Каждое дерево, каждая грядка, каждая дорожка имели своё место в её голове — как строки в отчёте, только живые.

Она остановилась у дверей детской. Клер сидела рядом с колыбелью, штопая что-то мелкое и аккуратное.

— Уснула? — тихо спросила Маргарита.

— Да, госпожа, — так же тихо ответила Клер. — Сегодня спокойно. Даже удивительно.

— Она привыкает, — сказала Маргарита. — И мы вместе с ней.

Клер улыбнулась — той самой сдержанной улыбкой человека, который давно решил для себя, кому служит и зачем.

— Завтра, — продолжила Маргарита, — нужно будет разобрать ярмарочные покупки. Я хочу, чтобы ткани сразу разложили по назначению. То, что на пелёнки — отдельно. То, что на зиму — в сундуки, с лавандой. И… — она задумалась, — найдите время для портнихи. Я хочу обсудить с ней крой. Не придворный, а удобный. Для жизни.

— Понимаю, — кивнула Клер. — Она будет рада.

Маргарита задержалась ещё на мгновение, глядя на дочь. Внутри не было тревоги — только ровное, тёплое чувство ответственности. Не жертвы, не долга, а именно ответственности, которую она принимала осознанно.

Позже, уже у себя, она разложила на столе бумаги. Банковские записи, расписки, копии грамот. Три счёта — хозяйственный, личный и детский — были аккуратно выписаны, с пометками и сроками. Деньги больше не лежали мёртвым грузом, они работали, пусть пока и тихо.

Маргарита взяла перо и добавила несколько строк в отдельный лист — список будущих дел. Не срочных, не горящих. Просто тех, что должны быть сделаны со временем. Образование. Учителя. Языки. Музыка — возможно. Она не торопилась, но и не откладывала в никуда.

Мысли о короле возникли сами собой — без горечи, без злости. Он сделал выбор. Она — тоже. Теперь их дороги пересекались лишь в формальных точках, и это устраивало её куда больше, чем прежняя неопределённость.

Её внимание привлёк запах — лёгкий, едва уловимый. Чай. Тот самый, купленный на ярмарке. Лаванда, можжевельник, тонкая кислинка. Она усмехнулась сама себе и отставила чашку.

— Не время, — сказала она вслух, будто отсекая лишнее.

Но образ всё равно всплыл — высокий силуэт, спокойный голос, внимательный взгляд. Не как мечта, а как факт. Человек, существующий где-то рядом, в том же мире, но не требующий немедленного решения.

Это было… допустимо.

Снаружи хлопнула дверь — вернулся один из работников. Дом принимал ночь, как принимал утро: без суеты, по расписанию, которое Маргарита выстроила за месяцы.

Перед сном она снова зашла к дочери. Коснулась пальцами тёплой ладошки, чуть сжавшейся в ответ.

— У нас всё получится, — сказала она тихо. — Просто не сразу.

Свеча погасла. Коридор погрузился в полумрак. Дом дышал ровно, уверенно, как живое существо, привыкшее к порядку.

А впереди — без громких обещаний и резких поворотов — ждали новые шаги. Не опасные. Просто важные.

На следующий день Маргарита проснулась с ощущением редкой собранности. Не тревожной, не напряжённой — той самой, что появляется, когда жизнь входит в устойчивый ритм и больше не требует постоянной борьбы за каждую мелочь.

Утро началось с привычного обхода. Она не поручала это никому — не из недоверия, а из убеждения: пока дом ещё молод, хозяйка должна видеть всё сама. Двор встретил её влажным воздухом и запахом сена. Лошади фыркали у ограды, одна из кобыл лениво переступала с ноги на ногу, уже заметно округлившаяся. Маргарита задержалась возле неё, положила ладонь на тёплый бок, прислушалась.

— Всё идёт как надо, — тихо сказала она, скорее себе.

Агнешка, появившаяся рядом, хмыкнула, но возражать не стала. Между ними давно установилось негласное понимание: каждая знает своё дело и не лезет без нужды в чужое.

После двора был дом. Клер уже распоряжалась в кладовой — раскладывали ткани, пересчитывали свёртки, раскладывали специи по керамическим банкам. Запахи смешивались: сушёные травы, соль, уксус, чуть сладковатая нотка лаванды. Всё это почему-то действовало на Маргариту успокаивающе.

— Эти — наверх, — указала она на тюки с плотной шерстью. — А это оставьте здесь. На осень.

— Будет сделано, госпожа, — отозвалась Клер.

Маргарита задержалась у стола, где лежали новые иглы, спицы, мотки грубой, ещё не до конца очищенной шерсти. Она провела пальцами по неровным волокнам и невольно усмехнулась. В другом времени она бы просто заказала готовое. Здесь же — всё начиналось с сырья, с терпения и рук.

— Мы справимся, — сказала она уже тише.

Днём пришла портниха — женщина с внимательным взглядом и аккуратными, сильными пальцами. Разговор был долгим и деловым. Маргарита показывала, объясняла, иногда спорила, но не давила. В итоге они сошлись на простом, практичном крое — таком, который не стесняет движения и служит долго.

— Вы странная госпожа, — заметила портниха под конец, не без уважения. — Но… хорошая.

— Я просто не люблю лишнее, — ответила Маргарита.

Во второй половине дня она наконец позволила себе сесть с книгой. Не отчётной, не хозяйственной — пьесой. Читала медленно, иногда останавливаясь, чтобы представить сцену, интонацию, жест. Театр снова напоминал о себе — не как событие, а как пространство, куда она могла вернуться, когда будет готова.

Мысли о нём возникали реже, чем накануне, и это было правильно. Маргарита не любила, когда чувства обгоняли разум. Сейчас всё шло своим чередом.

Под вечер во двор снова заехали — на этот раз без шума. Привезли мешки с мукой и солью, те самые, что полагались по договору. Маргарита приняла поставку лично, проверила печати, количество, качество. Всё совпало.

— Передайте, что получено, — сказала она гонцу. — И что я благодарю за соблюдение сроков.

Гонец поклонился и уехал, не задерживаясь. Ни лишних слов, ни намёков. Ещё одна точка была поставлена.

Когда солнце начало клониться к закату, Маргарита вышла в сад. Села на скамью, осторожно, чтобы не потревожить Аделаиду, дремавшую у неё на руках. Листья шелестели тихо, почти ласково. Дом жил. Земля принимала её решения.

Она смотрела вперёд без страха. Не потому что всё было решено — а потому что она знала: справится. Не сразу, не без усталости, но справится.

Где-то впереди ждали новые встречи, разговоры, выборы. Театр. Город. Он — со своим спокойным взглядом и уважением к её границам. Всё это было ещё не сегодня.

Сегодня же у неё был дом, ребёнок и чувство правильно прожитого дня.

И этого было достаточно.

Глава 24

Дело вместо свидания

Утро было прозрачным и холодноватым — таким, как бывает в конце лета, когда солнце ещё щедрое, но воздух уже пахнет не цветами, а будущей осенью. Маргарита вышла на крыльцо рано, пока дом только просыпался, и несколько минут просто стояла, вдыхая ровно и глубоко.

В этом воздухе не было двора. Не было лжи в духах, тяжёлых штор и чужих глаз. Здесь пахло древесиной, влажной землёй, молоком из кухни и травами, которые Агнешка развесила сушиться под навесом. Пахло жизнью, которую можно трогать руками.

Клер уже распоряжалась во дворе: женщины сновали туда-сюда с корзинами, кто-то нёс чистое бельё, кто-то — ведро с водой, а мальчишка, нанятый из деревни, старательно подметал двор так, будто от этого зависела его судьба.

— Госпожа, — Клер подошла ближе и понизила голос. — Семьи мастеровых приехали ещё затемно. Трое. Как вы и договаривались.

— Уже разместили? — спросила Маргарита.

— В правом крыле, — кивнула Клер. — В гостевых комнатах. Плотник с женой и двумя детьми — наверху. Сапожник — ниже, у окна, где теплее. Кузнец… — она улыбнулась краешком губ. — Кузнец смотрит на вашу кузницу как на храм. Я думала, он сейчас расплачется.

Маргарита едва заметно усмехнулась.

— Пусть расплачется. Потом работать будет лучше.

Она прошла через двор. Щенки уже носились по траве — бодрые, упругие, с тёплыми боками и мокрыми носами. Ихмать лежала в тени, но одним глазом следила за всем вокруг, как сторожевая башня. Маргарита наклонилась, почесала её за ухом.

— Ты молодец, — сказала она негромко. — Но второй помёт — не раньше, чем я скажу. Не смотри на меня так, я знаю, что ты всё равно не понимаешь человеческих слов.

Собака зевнула, показала зубы и снова улеглась — без обиды, но с явным достоинством.

В детской Аделаида уже проснулась. Она не плакала — просто лежала и смотрела на мир с таким выражением, будто пыталась запомнить его сразу целиком. Маргарита взяла её на руки, понюхала тёплую макушку и почувствовала, как внутри всё собирается в привычную точку: ради этого — можно всё.

— Доброе утро, — прошептала она. — Сейчас я устрою нам будущее, а ты просто будь.

Аделаида моргнула и тихо фыркнула — как маленький котёнок.

Клер подала свежую рубашку и чистые пелёнки. Маргарита переоделась сама, без суеты. Она не любила чувствовать себя беспомощной, и в этом доме никто не пытался сделать из неё фарфоровую статуэтку. Платье выбрала простое, но из хорошей ткани: тёплый лен с тонкой шерстяной нитью, мягкий на ощупь и достаточно плотный, чтобы держать форму. Волосы убрала гладко, без кокетства — не ради строгих взглядов, а ради удобства.

Когда она спустилась в малую гостиную, мастеровые уже ждали. Трое мужчин, трое женщин и — у каждого по ребёнку, будто судьба выдавала им одну и ту же печать. Лица усталые, но глаза живые. У них не было излишней наглости — только напряжение людей, которых жизнь выжала из дома и заставила искать новый.

Плотник поднялся первым.

— Мадам… — произнёс он, явно стараясь говорить правильно. — Благодарю, что приняли.

— Я не принимаю из жалости, — спокойно сказала Маргарита. — Я принимаю потому, что мне нужны руки и головы. Если вы готовы работать — мы договоримся.

Кузнец сглотнул.

— Готовы, мадам.

— Тогда по порядку, — Маргарита села. Не в кресло для «величества», а на обычный стул. Это сразу сбило лишнюю церемонию и заставило людей расслабиться. — Дом у вас будет временно в правом крыле. Зимой — там теплее и суше. Весной начнём строить отдельные дома для мастеровых, если вы покажете, что вы надёжные.

Сапожник, худой, жилистый, с руками, в которых сразу читалась привычка к коже и нитке, осторожно спросил:

— А плата… мадам?

— Плата будет честной, — сказала Маргарита. — Но вы не будете пить её в кабаке. У нас не будет болота. Я плачу за работу, а не за беду. Раз в неделю — серебром. За качественную работу — премия. За халтуру — вылетите. Я не умею долго злиться, я умею быстро менять людей.

Жена плотника тихо перевела дух — как будто ожидала хуже.

— И ещё, — Маргарита посмотрела на женщин. — Ваши дети будут сыты. Но они не будут бегать по дому как кошки. В доме — чистота и порядок. Если ребёнок маленький, помогу выделить одну женщину из деревни в помощь, но это будет оплата из вашей доли, не из моей. Я не против детей. Я против хаоса.

Кузнец неожиданно улыбнулся — впервые.

— Мадам… вы говорите как мастер, а не как госпожа.

— Я и есть мастер, — ответила Маргарита спокойно. — Только мой материал — люди и время.

Они поговорили ещё: о том, что нужно сделать до зимы, какие работы первоочередные, где протекает крыша на дальнем сарае, как укрепить ворота и как сделать в правом крыле отдельную мастерскую, чтобы запах кожи и смолы не смешивался с детской.

Маргарита слушала, задавала вопросы, уточняла, иногда спорила. Не потому что хотела показать власть — потому что привыкла думать системно. В какой-то момент плотник достал небольшой кусок дерева, показал трещину и объяснил, почему так случилось. Она кивнула, поняв сразу. Её уважали за это без слов — за то, что она не делала вид, будто понимает, а понимала действительно.

Когда разговор закончился, мастеровые ушли с явным облегчением. Им дали не милость — им дали работу. А это для человека всегда честнее.

Маргарита поднялась, и в этот момент в дверь постучали.

Не служанка. Не деревенский. Стук был другой — уверенный, привычный к тому, что ему открывают сразу.

Клер выглянула в коридор, вернулась, и на лице у неё было то самое выражение, когда новости не плохие, но важные.

— Госпожа… к вам приехали.

— Кто? — спокойно спросила Маргарита, хотя внутри уже возникла догадка.

— Мсье… — Клер запнулась, будто не знала, как правильно сказать. — Тот самый. Из города.

Маргарита не дрогнула и не поправила прядь волос. Она просто кивнула.

— Пусть войдёт.

Он вошёл спокойно, без театральных жестов. Высокий, тёмноволосый, в дорожной одежде — не парадной, но аккуратной. На нём было что-то от военного и что-то от моряка одновременно: привычка держать плечи, взгляд, который постоянно считывал пространство, и руки, которые не знали праздной неги.

Он снял перчатки и поклонился ровно, как вчера в фойе театра.

— Мадам, — сказал он, и голос был тем же: спокойным, без липкости. — Благодарю, что приняли.

Маргарита посмотрела на него внимательно.

— Я принимаю по делу, мсье, — ответила она. — Если дело есть — говорите.

В уголках его губ мелькнула улыбка — не обидная, а уважительная.

— Это именно то, что мне в вас нравится, — произнёс он и тут же, будто исправляя себя, добавил: — Простите. Это лишнее. Дело есть.

Он представился наконец по-настоящему, не прячась за полусловами:

— Лоран де Ривальта.

— Ривальта? — переспросила Маргарита и отметила про себя: итальянская нота в фамилии, но французская твёрдость в произношении.

— Отец француз, мать из Генуи, — понял он её мысль и пояснил без пафоса. — Я служу короне на море. И иногда — на суше. Как получится.

Маргарита кивнула.

— Чем обязана, мсье де Ривальта?

Он достал из внутреннего кармана сложенную бумагу.

— Вчера… — начал он, но тут же перешёл на главное: — Я хочу оформить дар. Официально. Не словами.

Маргарита подняла бровь.

— Дар?

— Кобылица, — сказал он просто. — Та, что родилась у вас. Я хочу, чтобы она была записана на вашу дочь. Не как прихоть, не как жест, а как документ. С подписью. Чтобы потом никто не сказал, что это было «подарено на словах» и «можно забрать обратно».

Маргарита на секунду замолчала. Она ожидала чего угодно — нового приглашения, любезной беседы, попытки зайти на территорию эмоций. Но он принёс бумагу и предложил юридическую определённость.

Это было… впечатляюще.

— Зачем вам это? — спросила она напрямую.

— Потому что я ненавижу туман, — ответил он спокойно. — А вокруг вас слишком много тумана. И потому что ваша дочь… — он остановился на долю секунды, будто выбирая слово, — …не виновата в слухах взрослых людей.

Маргарита посмотрела на него чуть дольше, чем требовали приличия. Потом кивнула.

— Это разумно.

— Я надеялся, что вы так скажете, — тихо произнёс он.

Клер принесла столик, чернила, перо. Маргарита прочитала бумагу внимательно, до последней строки. Всё было составлено грамотно: дар кобылицы, запись на имя дочери, указание, что животное остаётся под управлением матери до совершеннолетия ребёнка. Никаких ловушек, никаких двусмысленностей.

— У вас хороший нотариус, — заметила она.

— У меня хорошая мать, — ответил он неожиданно сухо. — Она любит бумаги. И любит контролировать.

Маргарита едва заметно усмехнулась.

— Это объясняет многое.

Лоран коротко улыбнулся, но сразу вернулся к делу:

— И ещё. Я видел ваших щенков… в городе слышали о них. Это редкая порода. И вы, похоже, понимаете, что делаете.

— Понимаю, — спокойно ответила Маргарита. — Я не играю в ферму, мсье де Ривальта. Я строю систему.

— Именно, — кивнул он. — Поэтому я пришёл не за щенком.

Маргарита подняла взгляд.

— А за чем?

— За договором, — сказал он прямо. — Не романтическим, мадам. Коммерческим. Я служу на море, и мне часто нужны… люди с правильными связями. Не дворцовыми — хозяйственными. Я могу привозить вам редкие товары из портов: соль, специи, хорошие ткани, железо, инструменты. То, что здесь стоит вдвое дороже. А вы… — он посмотрел ей в глаза, — …можете давать мне то, чего не купишь быстро: живность, качество, надёжность. Лошадей и собак. Не сегодня. Со временем. По честной цене.

Маргарита медленно вдохнула.

Вот он. Новый уровень.

Не «посмотрел и улыбнулся». Не «пригласил и вздохнул». А предложил ей партнёрство — из той самой взрослой жизни, которую она строила.

— Вы хотите торговать со мной? — уточнила она.

— Я хочу сотрудничать, — исправил он. — Торговля — это когда каждый тянет на себя. Сотрудничество — когда оба выигрывают и оба держат слово.

Маргарита молчала несколько секунд, обдумывая. В этом мире женщина легко становилась игрушкой или легендой. Но она могла стать ещё и союзником — если умела ставить условия.

Она умела.

— Хорошо, — сказала Маргарита наконец. — Но у меня есть правила.

Он кивнул сразу, будто ожидал.

— Первое: все договорённости — на бумаге. Второе: никаких «мне срочно», если это рушит мои планы. Третье: моё имя в городе — не повод для ваших знакомых. Я не обязана никого развлекать.

Лоран улыбнулся.

— Прекрасные правила.

— И четвёртое, — добавила Маргарита спокойно. — Я не беру авансы, которые потом превращают женщину в должника. У нас будет чёткая система: вы привозите — я оплачиваю. Я даю — вы оплачиваете. И только так.

— Я и не предлагал иначе, — сказал он мягко.

Маргарита подписала бумагу о даре кобылицы. Потом подняла взгляд на Лорана.

— Договор о сотрудничестве мы обсудим в городе. У нотариуса. Через неделю. Мне нужно время.

— У вас всегда будет время, — ответил он так, будто это было не комплиментом, а признанием её права.

В этот момент в коридоре раздался голос Агнешки:

— Кто тут опять приносит бумажки? Маргарита, ты не родилась, ты родилась с печатью!

Священник, как назло, тоже оказался рядом — он заходил по делам деревни и услышал шум.

— Дочь моя, — сказал он с той самой мягкой укоризной, — печать — это хорошо. Но не забывайте, что иногда человеку нужен не документ, а молитва.

Агнешка тут же вспыхнула:

— Молитва пусть будет, отец Матьё, но ты в прошлый раз хотел «помолиться» над моей настойкой и выпил половину!

— Я проверял, не яд ли, — невозмутимо ответил священник.

— Проверял он… — фыркнула Агнешка. — Так и скажи: сладко было!

Лоран с удивлением посмотрел на это представление, а Маргарита вдруг поняла, что смеётся. Тихо, коротко, но искренне. И смех этот был не про шутку, а про дом: здесь она могла быть живой.

— У вас… веселее, чем в городе, — сказал Лоран, и ямочка на щеке появилась сама собой.

— У нас честнее, — ответила Маргарита. — В городе всё слишком гладко. Я не люблю гладко.

— Я заметил, — сказал он тихо.

Он поклонился, уже собираясь уходить.

— Спасибо, что приняли, мадам. Я не задержу вас дольше.

— И правильно, — ответила Маргарита спокойно. — У меня дочь и три семьи мастеровых. Это важнее любой беседы.

Лоран улыбнулся — не обиженно, а с уважением.

— Именно поэтому я вернусь, — сказал он. — Не ради беседы. Ради дела.

Когда он уехал, Маргарита осталась на крыльце ещё на минуту. Солнце уже клонилось к вечеру, и воздух снова пахнул осенью.

Клер подошла тихо.

— Госпожа… вы довольны?

Маргарита посмотрела на двор, на дом, на людей, на бумагу с печатью, которую держала в руках.

— Я спокойна, — сказала она. — А это значит — довольна.

И это было правдой.

Потому что сегодня она сделала то, чего не делает женщина, которую «сослали»:

она не просила места в чужой жизни — она создала свою.

Глава 25

Дом, который выбирают

Маргарита не любила слова «приём».

В них всегда было слишком много показного — жесты ради жестов, улыбки ради слухов, разговоры ради будущих пересудов. Она предпочитала другое определение — званый ужин. Домашний по форме, продуманный по сути.

Подготовка началась не с меню и не с приглашений.

Она начала с цели.

Не «показать себя».

Не «выйти в свет».

А дать понять — здесь есть ценность, и эта ценность не просит внимания, а предлагает сотрудничество.

Приглашения были точечными. Никакой толпы, никакой дворцовой мишуры. Несколько семей, чьи имена Маргарита уже слышала — не громкие, но устойчивые. Те, кто умел считать деньги, держать слово и интересовался не только балами. Пара купцов, связанных с коневодством. Один старый аристократ, известный своей слабостью к охотничьим породам собак. И — осторожно, почти между строк — несколько дам, которые умели говорить так, что после их визитов разговоры разлетались быстрее писем.

Дом готовили основательно. Не нарядно — достойно.

Столы накрывали в большом зале, но без тесноты: пространство оставляли дышать. Белые скатерти, тяжёлая, но неброская посуда, простые цветы из сада. Ни золота, ни излишеств — только порядок и вкус.

Клер ходила по дому, как дирижёр, уверенная и собранная. Агнешка ворчала, но была вовлечена — травы, настои, даже благовония на окнах она подбирала так, чтобы не раздражать гостей и при этом «отпугивать всё дурное», как она выразилась.

— Лаванда и можжевельник, — согласилась Маргарита. — И никаких полынных веников в зале. Пусть гости уходят трезвыми и с хорошей памятью.

Агнешка фыркнула, но подчинилась.

Кобылицу вывели ближе к сумеркам. Она была спокойной, ухоженной, с мягкой, блестящей шерстью и уверенной осанкой. Не пугалась людей, не дёргалась, держалась ровно — как и подобает животному, за которым следят с умом.

Собаки — отдельная история. Их вывели позже, уже после ужина, когда разговоры стали свободнее, а вино — тише. Два щенка, оставленные для аукциона, были крепкими, активными, с ясным взглядом и тем самым выражением, которое опытные люди узнают сразу: будет характер.

Маргарита не стояла рядом и не расхваливала. Она вообще почти не говорила в этот момент — позволяла людям смотреть, задавать вопросы, делать выводы. Лишь иногда уточняла:

— Да, эта линия идёт от охотничьих собак с севера.

— Нет, я не продаю всем.

— Аукцион будет закрытый. Для тех, кто понимает, что берёт.

Это производило куда большее впечатление, чем любая реклама.

— Вы создаёте рынок, мадам, — заметил кто-то из гостей, уже немолодой, но с цепким взглядом.

— Я создаю порядок, — спокойно ответила Маргарита. — Рынок появится сам.

Разговоры текли свободно. Кто-то обсуждал урожай, кто-то — слухи из столицы, кто-то — новые веяния в воспитании детей. Маргарита слушала, отмечала, делала мысленные пометки. Социум — это не толпа, это сеть. И сеть начинала выстраиваться.

Лоран появился не сразу. Он приехал без шума, без сопровождения, в той же спокойной манере, что и прежде. Не выделялся — и именно этим выделялся. Поздоровался с хозяевами дома, с теми, кого знал, и лишь потом подошёл к Маргарите.

— Вы сделали умный ход, — сказал он негромко, оглядывая зал. — Здесь нет случайных.

— Я не люблю случайности, — ответила она.

— Я заметил, — усмехнулся он. — И… — он кивнул в сторону собак, — вы правильно выбрали момент.

Он не говорил о себе. Не предлагал. Не намекал. Он наблюдал — и это было куда важнее.

Когда Маргарита объявила об аукционе, в зале стало тише. Не из вежливости — из интереса. Условия были просты и жёстки. Цена — высокая. Передача — только после подтверждения готовности содержать животное. Никаких уступок.

— Это не прихоть, — сказала она. — Это ответственность. И я не собираюсь продавать её тем, кто ищет украшение, а не союзника.

Лоран посмотрел на неё иначе. Не как на женщину, не как на хозяйку дома — как на человека, с которым можно иметь дело. И, кажется, именно в этот момент решение в нём созрело окончательно.

— Я буду участвовать, — сказал он позже, когда гости уже расходились, а ночь опускалась на сад. — Не ради щенка. Ради принципа.

— Принципы — дорогая вещь, — ответила Маргарита.

— Зато надёжная, — сказал он просто.

Когда последний экипаж покинул двор, дом выдохнул. Не опустел — успокоился. Клер распорядилась убрать зал, Агнешка отправилась проверять настои, служанки тихо переговаривались, обсуждая гостей.

Маргарита вышла на крыльцо. Ночь была тёплой, звёзды — ясными. Внутри не было ни усталости, ни эйфории. Только ощущение правильно сделанного шага.

Лоран задержался.

— Вы сегодня не просто вышли в социум, — сказал он. — Вы задали правила.

— Правила всегда есть, — ответила Маргарита. — Вопрос только в том, кто их пишет.

Он кивнул.

— И я хотел бы быть на вашей стороне стола, когда они обсуждаются.

Это не было признанием. Не было обещанием.

Это было предложение.

Маргарита посмотрела на дом, на свет в окнах, на тихий двор, где теперь знали её имя не как титул, а как знак.

— Тогда, мсье де Ривальта, — сказала она спокойно, — нам предстоит ещё не один разговор.

Он улыбнулся — без торжества, но с интересом.

— Я умею ждать, мадам.

Она тоже.

Утро после званого ужина пришло без суеты — именно так, как Маргарита и ожидала. Дом не «переваривал» гостей, не шептался углами и не ждал последствий. Он просто жил дальше, словно всё произошедшее было не исключением, а логичным этапом.

Это был хороший знак.

Маргарита встала рано. Не потому что не спалось — наоборот, сон был глубоким и ровным, — а потому что привычка брать день в свои руки никуда не делась. Она умылась прохладной водой, надела простое домашнее платье и первым делом заглянула в детскую.

Аделаида спала спокойно. Лицо — безмятежное, дыхание ровное. Нянька сидела рядом, почти не двигаясь, как если бы боялась нарушить этот хрупкий порядок мира.

— Всё хорошо? — тихо спросила Маргарита.

— Да, госпожа. Ночь прошла спокойно.

Маргарита кивнула и задержалась на мгновение, глядя на дочь. Вчерашний вечер был важен, но именно здесь — в этой комнате — находилась точка, ради которой имело смысл всё остальное.

Во дворе уже начинался день. Работники разбирали остатки вечерних приготовлений, уносили столы, проверяли конюшню. Кобылица встретила Маргариту тихим ржанием и спокойно позволила себя осмотреть. Собаки, напротив, были полны энергии — два щенка, предназначенные для аукциона, носились по двору, словно доказывая, что их ценность — не на бумаге, а в движении, реакции, характере.

— Вот так, — негромко сказала Маргарита. — Пусть видят не обещание, а результат.

Клер подошла с небольшим списком.

— Уже начали приходить записки, — сказала она. — Благодарности за вечер. И… — она сделала паузу, — несколько осторожных вопросов. О сроках аукциона. И условиях.

— Ответьте всем одинаково, — спокойно сказала Маргарита. — Закрытый аукцион. Через три недели. Участие — по приглашению. Предварительная заявка обязательна.

— А список приглашённых?

— Я его составлю сама.

Клер кивнула без вопросов. Она давно привыкла, что важные решения Маргарита принимает лично — не из недоверия, а из понимания ответственности.

После завтрака Маргарита села за стол в малой гостиной. Не за парадный — за рабочий. Разложила бумаги: заметки о гостях, пометки о разговорах, короткие характеристики, сделанные на полях. Кто задавал вопросы по делу. Кто смотрел на животных, а кто — только на дом. Кто говорил громко, а кто — внимательно.

Это был не светский дневник. Это была карта.

Она уже видела, с кем стоит иметь дело, а кого лучше держать на расстоянии вежливой холодности. Социум был принят — но не впущен без фильтра.

Во второй половине дня к ней заглянул священник. Не с проповедью — с новостями.

— В деревне уже говорят, — заметил он с лёгкой усмешкой. — Что у вас теперь «дом, где умеют договариваться».

— Пусть говорят, — ответила Маргарита. — Лишь бы не придумывали.

— Придумают, — философски заметил он. — Но это уже не от вас зависит.

— Зато от меня зависит, кто услышит правду, — спокойно ответила она.

Он кивнул, принимая этот ответ как должное.

Под вечер Маргарита позволила себе немного тишины. Села в саду, с чашкой чая, и впервые за долгое время не думала сразу о следующем шаге. Не потому что планов не было — потому что они уже сложились в голове и не требовали немедленного вмешательства.

Мысли о Лоране возникли сами собой, но не мешали. Он не вторгался в пространство, не требовал внимания. Он просто был возможностью, которую она могла рассмотреть, когда сочтёт нужным.

Это устраивало её куда больше, чем давление или красивые слова.

Когда солнце скрылось за деревьями, Маргарита поднялась. Дом снова зажёг огни — ровно, без суеты. Впереди был аукцион. Потом — новые договорённости. Потом — город, театр, деловые разговоры, которые будут уже не про вход, а про влияние.

Но сегодня — сегодня она позволила себе просто зафиксировать результат.

Дом её приняли.

Правила — услышали.

Её — увидели.

А дальше… дальше она будет выбирать сама.

Вечер опустился на поместье мягко, почти неслышно, как тонкая шаль на плечи. День был долгим, насыщенным, и тело помнило каждое движение, каждое слово, каждую улыбку, брошенную между делом. Воздух в доме уже остыл, в коридорах пахло лавандой и свежевымытым деревом, а из открытого окна тянуло садом — землёй, травой, влажной листвой.

Она стояла у стола, перебирая бумаги скорее по привычке, чем по необходимости. Мысли всё равно ускользали, возвращаясь к одному и тому же — к ощущению чужого присутствия, которое стало слишком привычным, чтобы его игнорировать, и слишком важным, чтобы делать вид, будто его нет.

Он вошёл тихо. Она не обернулась сразу — узнала по шагам, по паузе у порога, по тому, как изменилось само пространство комнаты. Так бывает, когда рядом человек, чьё присутствие ощущаешь кожей.

— Ты устала, — сказал он негромко. Не вопрос, а констатация.

— Немного, — ответила она честно и только тогда повернулась.

Он был без плаща, в простой тёмной куртке, волосы ещё хранили прохладу вечера. Слишком близко. Или это ей так казалось. Она поймала себя на том, что смотрит на его руки — сильные, спокойные, уверенные. Эти руки уже не раз помогали, держали, подхватывали — без лишних слов, без претензий.

— День был… насыщенный, — добавила она, словно оправдываясь. — Но хороший.

Он улыбнулся — криво, той самой улыбкой, от которой у неё всегда сбивалось дыхание. Не потому, что она была красивой, а потому что в ней было слишком много живого, настоящего.

— Ты умеешь делать так, что вокруг тебя всё становится… устойчивым, — сказал он после паузы. — Даже когда кажется, что мир трещит.

Она усмехнулась, но в этом не было привычной иронии.

— Я просто не люблю, когда меня шатает, — ответила она. — И когда тех, за кого я отвечаю, шатает тоже.

Молчание между ними повисло плотное, наполненное. Не неловкое — наоборот. То самое, в котором слишком много сказанного без слов. Она первой отвела взгляд, сделала шаг в сторону, но он тоже шагнул — почти одновременно. Расстояние между ними исчезло так внезапно, что она даже не успела подумать, правильно ли это.

Импульс был мгновенным. Тепло его руки, коснувшейся её запястья — не сжимая, не удерживая, просто обозначая присутствие. Она вздохнула — тихо, почти неслышно, но этого оказалось достаточно. Он наклонился, и поцелуй случился так же естественно, как вдох.

Сначала — коротко. Почти проверяя. Как вопрос без слов.

А потом — глубже. Осознанно. Когда они оба поняли, что отступать уже не хотят.

В этом поцелуе не было спешки, но была сила. Тепло его губ, уверенность, с которой он держал её, и то, как она сама ответила — не как женщина, потерявшая контроль, а как та, что прекрасно знает, чего хочет и что выбирает.

Она первая отстранилась, положив ладонь ему на грудь. Сердце билось ровно, сильно.

— Мы не можем… — начала она и остановилась.

— Я знаю, — ответил он сразу. — И ты знаешь, что я знаю.

Она посмотрела ему в глаза — внимательно, долго, словно проверяя, не исчезнет ли это ощущение, если назвать всё своими именами.

— Это не будет просто, — сказала она тихо. — И не будет правильно по всем правилам.

— Я никогда не жил по всем правилам, — усмехнулся он. — Но я живу по своим.

Она улыбнулась в ответ — впервые за долгое время без защиты, без расчёта. Просто так.

— Тогда мы договорились, — сказала она. — Без иллюзий. Без обещаний, которые нельзя выполнить.

— Но с честностью, — добавил он.

— И с выбором, — кивнула она.

Он снова наклонился, уже медленнее, будто давая ей время передумать. Она не отстранилась. Этот поцелуй был другим — тише, глубже, почти нежным. В нём было не желание доказать, а желание быть рядом.

Когда он ушёл, в доме стало непривычно тихо. Она подошла к окну, вдохнула ночной воздух и вдруг поймала себя на том, что улыбается.

Не как женщина, которой вскружили голову.

А как та, что наконец позволила себе жить — не вопреки, не наперекор, а по своему выбору.

Эпилог

К осени здесь всегда пахло одинаково — яблоками, влажной землёй и тёплым дымом из кухни. Но Маргарита знала: одинаковым это кажется только тем, кто приезжает раз в год и смотрит глазами гостя. Дом же жил так, как живут живые существа — меняясь тихо, упрямо, не спрашивая разрешения.

Над садом висел тонкий туман, и в нём растворялись очертания старых яблонь, которые она когда-то приказала не рубить — «пока не покажут, на что способны». Они показали. Теперь ветви гнулись от плодов, а под ними, на деревянной скамье, стояла плетёная корзина — почти полная, и ещё одна — пустая, ожидающая.

Маргарита вышла на крыльцо без плаща, будто её тело окончательно решило: здесь ей можно. Холодок пробежал по коже, но был приятным, бодрящим. Она вдохнула — медленно, глубоко — и поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз просыпалась с ощущением угрозы. Не «кто меня убьёт», не «кто меня выгонит», не «как выкрутиться». А просто — «что сегодня сделать первым».

Это было роскошью. И её личной победой.

Во дворе уже шла работа. Не суета — порядок. Под навесом стояли бочки: в одной — квашеная капуста, в другой — огурцы, а в третьей — яблочный уксус, который в своё время вонял так, что Клер грозилась выехать из поместья добровольно, лишь бы не нюхать «эту чёртову алхимию». Маргарита тогда смеялась — по-настоящему, до слёз, и повторяла, что воняет оно всего пару недель, а потом станет золотом.

Сейчас уксусом пользовались все: кухня, прачечная, кладовые. И Клер первой гордо говорила приезжим дамам, что «у нас всё делается правильно, а не как у людей».

Клер… Маргарита улыбнулась, увидев её вдалеке: та отдавала распоряжения дворовым так, словно родилась управляющей. Осанка, голос, взгляд — и ни тени прежней девичьей паники. Когда-то она заламывала руки и шептала о фаворитке, о ядах, о выкидышах. Теперь она умела одной фразой поставить на место поставщика и не дрогнуть, если тот пытался подсунуть сырое полотно или гнилое зерно. Женщина взрослеет быстро, если рядом нет никого, кто будет за неё решать.

Слева от двора тянулась новая дорожка к мастерским. Её выложили камнем, не самым ровным, но крепким. Справа — аккуратный ряд домиков, ещё не «улица», но уже не временное. Каждому дому — небольшой огород, в углу — сарай, у крыльца — лавка. Здесь жили те самые семьи, которых Маргарита когда-то собрала с ярмарки — не по жалости, а по расчёту и здравому смыслу.

Расчёт оправдался.

Плотники сделали дом тёплым. Кузнец — надёжным. Сапожник — удобным. Портниха — человеческим.

Портниха теперь работала не только на дом, но и на продажу: простые, прочные детские рубашки, бельё, полотенца, шерстяные чулки. Маргарита давала ей заказы крупно — и никогда не торговалась, если работа была сделана честно. А когда у портнихиной дочери начались первые «женские» беды и весь дом забегал, как курица без головы, Маргарита просто закрыла дверь кабинета, послала за Агнешкой и сказала спокойным тоном врача:

— Не драматизируем. Это не проклятие и не наказание. Это физиология.

Агнешка тогда долго молчала, прищурившись, потом процедила:

— Ты как скажешь, госпожа. Ты всё называешь своими словами. Иногда мне от этого хочется тебя в церковь отвести — и оставить.

— Спасибо, я сама дорогу знаю, — парировала Маргарита.

И с тех пор Агнешка повторяла всем желающим: «Госпожа странная, но умная. И руки у неё чистые, и голова холодная». Это от знахарки звучало как благословение.

Впрочем, и церковь здесь тоже изменилась. Маленькая деревенская церквушка, которая когда-то стояла перекошенная и обиженная на мир, теперь была подправлена: новая кровля, аккуратные лавки, чистая утварь. Не роскошь — приличие. Священник, которого когда-то сослали «в даль за мягкость», теперь выглядел гораздо спокойнее и крепче. Он не стал другим — он просто перестал чувствовать себя одиноким.

И всё равно продолжал, как по расписанию, спорить с Агнешкой.

— Женщина должна приходить на службу, — говорил он строго, но с улыбкой.

— Женщина должна лечить людей, — отвечала она тем же тоном. — А ты лечи души, отец. Только не лезь в мои травы.

— Травы без молитвы — как суп без соли.

— А молитва без трав — как твоя постная похлёбка, — фыркала Агнешка. — Живот урчит, а толку нет.

Они спорили так, что Маргарита иногда смеялась, держась за живот — теперь уже не от беременности, а от самой жизни. Иногда спор подхватывал Лоран, добавляя пару сухих фраз, и тогда Агнешка мгновенно переходила в нападение:

— Ты, моряк, вообще молчи! У тебя в голове ветер и море!

— А у вас, мадам, — отвечал он невозмутимо, — шторм и полынь.

— Полынь полезна!

— Только не в молоко.

И Маргарита каждый раз отмечала про себя, что это — богатство. Когда рядом люди, с которыми можно спорить и смеяться, значит, ты больше не живёшь в режиме осады.

Аделаида выросла в девочку, которая никогда не просила разрешения быть собой. В ней было что-то королевское — не титулом, а осанкой. Она ходила по дому уверенно, говорила чётко и терпеть не могла, когда ей отвечали «потом».

— Мама, я хочу знать сейчас, — заявляла она, стоя на пороге кабинета.

Маргарита поднимала на неё взгляд от бумаг, делала вид, что страшно строга, и отвечала:

— Сейчас ты хочешь знать, почему небо голубое. А через пять минут ты захочешь знать, почему люди врут. Выбирай, что тебе важнее сегодня.

Аделаида думала — всерьёз, как взрослая — и почти всегда выбирала второе. Это раздражало Маргариту и одновременно радовало так, что хотелось обнять дочь и никогда не отпускать.

Мальчик… мальчик был другим.

Ему дали имя Жюльен — звучное, благородное, привычное для эпохи и достаточно спокойное, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он не был шумным ребёнком. Он был внимательным. Наблюдательным. И упрямым так, что иногда Маргарита смотрела на него и думала, что природа явно смеётся над людьми, которые верят в «слабый пол» и «сильный пол». Сила вообще не делится так просто.

Жюльен любил конюшню. Любил собак. Любил мастерские. И терпеть не мог, когда кто-то говорил ему «это не для детей».

Однажды он пришёл к матери, испачканный в саже, и серьёзно сказал:

— Я буду делать подковы.

Маргарита подняла бровь:

— Прекрасно. Тогда начни с того, что вымоешь руки. Потом скажешь это кузнецу. И послушаешь, что он тебе ответит.

Жюльен ушёл и вернулся через час — чистый, но всё такой же решительный.

— Он сказал, что сначала надо научиться держать молоток, — доложил он, словно отчёт.

— Умный человек, — сказала Маргарита. — Я рада, что ты его слушаешь.

Лоран слушал Маргариту иначе. Не как мужчина женщину и не как хозяин хозяйку — как партнёр партнёра. Он появлялся в поместье так же, как и раньше: без лишнего шума, без пафоса, без громких слов. Но теперь его присутствие стало частью ритма дома. Он мог отсутствовать неделями, а потом вернуться, принести с собой новости, редкие ткани, книгу, которая пахла морем и чужими руками, и — самое главное — спокойствие.

Они не называли друг друга вслух теми словами, которые было принято произносить в обществе. Не «муж», не «жена». И не «любовники» — это слово было слишком грубым и слишком чужим для того, что между ними стало.

Это было проще и честнее: они были людьми, которые выбрали друг друга.

Иногда — ночью, когда дом затихал и слышно было только дыхание детей и потрескивание дров, — Маргарита ловила себя на том, что вспоминает тот первый поцелуй, как точку, где всё изменилось. Не потому что вспыхнула страсть. А потому что она впервые позволила себе не только строить и защищаться, но и принимать.

Ирония судьбы была в том, что её пытались сделать «неудобной женой», а она стала неудобной для всех, кто хотел управлять ею. Она выстроила жизнь так, что любые чужие планы рассыпались о её порядок.

Социум принял это постепенно. Сначала осторожно. Потом с интересом. Потом — с уважением.

Породистых щенков покупали не для моды — для дела. За лошадьми приезжали люди, которые знали, что такое кровь и линия. И всё это происходило не в атмосфере базара, а в атмосфере достоинства: Маргарита не продавала с улыбками, она заключала сделки. Чётко. Спокойно. По правилам, которые установила сама.

Те, кто пытался «договориться по-женски» — подарками, намёками, сплетнями, — быстро понимали: здесь так не работают. И уходили, фыркая. Маргарита не удерживала. Удерживать она умела только то, что имело смысл.

Иногда приезжали новые лица. Иногда — старые.

Однажды в поместье снова появилась та самая сестра Лорана. Она уже не была той капризной девицей, которая требовала «прямо сейчас» и не понимала слова «нельзя». Жизнь, как выяснилось, умеет воспитывать даже самых избалованных. Но характер остался. Она вошла в зал, огляделась и сказала с видом человека, который оценивает новую декорацию:

— Ты, конечно, умеешь устраивать всё так, что хочется остаться.

Маргарита улыбнулась — спокойно, чуть насмешливо:

— Останься на неделю. Потом расскажешь, хочется ли тебе здесь работать.

Сестра Лорана поджала губы, посмотрела на брата и вдруг рассмеялась:

— Вы оба невозможные.

— Зато честные, — ответил Лоран.

Она приехала не одна. С ней была дама — из тех, кто умеет смотреть сверху вниз даже сидя. Дама спросила, почти не скрывая презрения:

— И вы правда сами ведёте хозяйство?

Маргарита посмотрела на неё как врач на человека, который перепутал диагноз.

— Да, — сказала она. — А вы правда живёте так, что вам нечем заняться?

Дама уехала раньше, чем планировала. И больше не возвращалась.

Слухи ходили всегда. Это была часть эпохи, как запах свечей и стук копыт на камне. Говорили, что Маргарита «слишком свободна». Говорили, что она «слишком умна». Говорили, что её дети «слишком красивы», чтобы быть случайностью. Говорили даже, что она «колдует», потому что у неё меньше болеют и лучше рожают.

Маргарита не спорила. Она знала: спорить с глупостью — значит давать ей время. А время у неё было слишком ценным.

Она вкладывала его в другое.

В книги. В обучение. В людей.

У Аделаиды были учителя. Не «для приличия», а настоящие. Она училась читать так, будто открывала дверь. Училась считать так, будто строила мост. Училась держать спину так, будто уже знала: однажды её будут пытаться согнуть.

Жюльен рос так, что даже Агнешка — та самая, что не верила ни во что «новое» — однажды сказала, щупая его запястье:

— Этот будет крепким. И если у тебя в голове есть планы — делай их на него.

Маргарита подняла глаза:

— У меня в голове планы на себя, Агнешка.

— Тогда делай так, чтобы он унаследовал твой характер, — буркнула знахарка. — А не ихнюю дурь.

В такие моменты Маргарита понимала, что стала частью этого места. Не чужой. Не временной. Не «подаренной». А своей.

И всё-таки иногда прошлое пыталось напомнить о себе — не словами, не письмами, не людьми. Случайной фразой на ярмарке, где кто-то шептал: «это же она…» Случайным взглядом в городе, где кто-то узнавал в её лице тень прежнего статуса.

Она не боялась. Не пряталась. Просто жила.

Однажды поздней осенью, когда листья уже почти облетели, а в воздухе появилась та самая прозрачная холодная ясность, которая бывает только перед настоящей зимой, Маргарита сидела в кабинете и писала. Не письмо. Не отчёт. Список — как всегда.

Список дел на весну.

Список нужных материалов.

Список людей, которых стоит взять на работу.

Список книг, которые нужно заказать.

Список — её любимый способ говорить миру: я здесь надолго.

Лоран вошёл тихо, остановился у порога и некоторое время просто смотрел на неё. Она не поднимала головы — знала, что он рядом, и это знание было таким же естественным, как дыхание.

— Ты опять воюешь с будущим? — спросил он наконец.

— Я строю будущее, — ответила она, не отрываясь от бумаги. — Войны мне хватило в начале.

Он подошёл ближе, положил ладонь ей на плечо. Тепло ладони было спокойным — без требований, без давления.

— Ты счастлива? — спросил он так, будто спрашивает не ради ответа, а ради правды.

Маргарита остановилась. Перо замерло.

Она могла бы ответить красиво. Могла бы ответить резко. Могла бы ответить иронией. Но в этом доме и рядом с этим человеком ей не нужно было защищаться.

Она подняла глаза и сказала просто:

— Да.

И добавила, подумав:

— Иногда я даже забываю, что когда-то выживала.

Лоран улыбнулся, наклонился и коснулся губами её виска — не страстно, не демонстративно. Почти нежно. Как подтверждение.

В этот момент из коридора донёсся грохот — явно детский.

— Жюльен! — раздался звонкий голос Аделаиды. — Ты опять стащил мой карандаш!

— Это не карандаш! — возмутился Жюльен. — Это… инструмент!

Маргарита закрыла глаза и тихо рассмеялась.

— Вот, — сказала она, вставая. — Вот моё будущее.

Она вышла в коридор, и дом, как всегда, жил своей жизнью: запах хлеба, шаги, детский спор, далёкий лай собак, тихий смех Клер где-то на кухне, ворчание Агнешки о «современных матерях», которые всё делают «по-своему», и голос священника во дворе, который убеждал кого-то, что щенок — это не игрушка, а «ответственность перед Господом».

Маргарита остановилась на лестнице и посмотрела вниз — на детей, на людей, на дом, который стал её крепостью не по праву рождения, а по праву труда.

И вдруг поняла: это и есть то, ради чего она когда-то — в другом мире — жила и работала, только там всё было стеклянным и быстрым, а здесь — настоящим.

Она не получила «счастье» в подарочной упаковке.

Она построила его руками.

И если бы кто-то спросил её сейчас, кем она стала, Маргарита ответила бы без пафоса и без страха:

— Я стала собой.

А это — самая редкая роскошь в любой эпохе.

Оглавление

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог