КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Ложь во имя любви (fb2)


Настройки текста:



Розмари Роджерс Ложь во имя любви

Пролог БУНТОВЩИКИ

С наступлением сумерек из леса, темневшего за обширным парком, пополз туман. Казалось, он прятался в чаще, дожидаясь потемок, чтобы под их покровом начать продвижение к богатой усадьбе, раскинувшейся на холме: сначала сюда дотягивались только серые трепещущие языки, исподволь обвивавшие каменные стены; потом, набравшись смелости, туман приобрел вид полупрозрачного облака, постепенно заслонившего лес, чтобы превратиться в конце концов в молочно-белое месиво, вплотную прильнувшее к оконным стеклам. Казалось, туман сердится, что камень и стекло преграждают ему путь, но все равно, запасшись терпением, ждет своего часа…

Миссис Ситуэлл поспешно задернула тяжелые бархатные шторы и поежилась, несмотря на жарко пылающий камин.

– Никогда не была любительницей сельской жизни. Какая гнетущая тишина! Да и здешние туманы не чета лондонским: там хоть видишь уличные фонари, от света которых делается веселее на душе. Не то что здесь… – Она понизила голос и бросила взгляд на широкую кровать под пологом в углу комнаты. – Объясните, миссис Парсонс, как получается, что он, – сиделка вздернула подбородок, – я хочу сказать, его светлость, вот так… Это же неслыханно – засесть внизу, в кабинете, за письма, когда его супруга угасает наверху!

Миссис Парсонс поджала свои и без того тонкие губы, так что они полностью слились с морщинами на ее лице.

– У его сиятельства свои правила и свои соображения. Вам это, конечно, невдомек – ведь вы пробыли здесь всего три недели. Но должна сказать… – Она заколебалась, крепко сцепив пальцы, но желание высказаться после нескольких месяцев одиночества одержало верх, и плотина была прорвана. – Так вот, должна сказать, что все происходящее несравненно причудливее, чем кто-либо способен предположить! Ведь я нахожусь в доме его сиятельства уже много лет. Я была здесь, когда он привез ее сюда невестой, потом встречала их после возвращения из Америки. Уже тогда, еще совсем девчонкой, я почувствовала что-то неладное…

Женщина, неподвижно лежавшая на огромной роскошной кровати, слышала доносившийся от камина шепот. Несмотря на шум собственного дыхания – каждый новый вздох давался ей труднее, чем предыдущий, – она различала слова:

– …привез ее сюда из Ирландии. Тогда он был всего-навсего лордом Лео, и никто не мог предположить, что он станет такой знатной особой…

Больная находилась на полпути между обмороком и действительностью; стоило ей уловить словечко «Ирландия», как ее сознание с неожиданной легкостью совершило прыжок назад во времени, и она снова окунулась в годы своей молодости, что было несравненно приятнее, чем лежать и покорно ждать конца. В голове закружился вихрь образов: одни были ослепительно яркими, другие – пожелтевшими и обтрепанными, как старые письма.

…Ирландия, девичество, когда ее еще никто не величал «леди Маргарет» или «ваше сиятельство»! Она была просто Пегги. «Красотка Пегги» – так звали ее молодые люди, вгоняя в краску. Сколько бы ирландцы ни сетовали на тяготы жизни, ее жизнь протекала тогда вполне беззаботно.

Ничто не могло опечалить ее, молоденькую и хорошенькую, когда ее захватывало предвкушение счастья, а жизнь казалась бесконечной. Даже вечное недовольство и придирки ее брата Конэла не задевали ее, потому что у нее всегда оставалась возможность убежать тайком в деревню, чтобы исповедаться преподобному Макманусу или навестить старых отцовских арендаторов. Несчастья посыпались после того, как ее отец, граф Морей, скоропостижно скончался, так и не узнав, на свое счастье, о поступке своего сына Конэла, который горел желанием прибрать к рукам отцовские земли. Она не понимала, как брат смог отказаться от своей веры и принять протестантство.

«Теперь я вынужден сам заботиться о себе, неужели ты не понимаешь? Как, кстати, и о тебе, сестрица, хотя ты как будто этого не ценишь. Католики не могут получать в наследство землю. Неужто ты предпочла бы, чтобы все, что принадлежало нам на протяжении целых поколений, отошло английской короне? Будь же благоразумна!»

Она старалась не задумываться о том, что Конэл зачастил в дублинский замок, откуда англичане правили Ирландией, и проводит там время с английскими офицерами – их извечными недругами и угнетателями. Как она ненавидела англичан – холодных, жестоких, высокомерных, действовавших так, словно они хозяева плодороднейших земель ее зеленой Ирландии! Мать Конэла была англичанкой, чем, видимо, и объяснялась его благосклонность к этой ненавистной расе; ее же мать была француженкой – маленькой очаровательной брюнеткой, неизменно благоухавшей резедой или вербеной.

Пегги думала о матери, когда Конэл случайно увидел, как она переходит босиком через ручей, высоко задрав юбки.

Почему, ну почему матушка так рано покинула этот мир? Осиротевшей девушке было одиноко и очень хотелось поговорить по душам с женщиной, однако единственным ее ночным собеседником был холодный ветер, завывавший, как фамильное привидение, среди выщербленных стен. Если бы только…

Резкий, рассерженный голос Конэла прервал ее невеселые мысли:

– Кажется, мне всю жизнь придется извиняться за младшую сестру! Как видите, милорд, она не знакома не только с дисциплиной, но и с манерами леди, ибо рядом с ней нет воспитанной женщины, которая давала бы ей надлежащие наставления.

Вспыхнув от смущения и подняв голову, она впервые увидела взгляд этих бледно-голубых глаз, глубоко спрятавшихся под светлыми бровями; обладатель бледно-голубых глаз имел настолько правильные черты лица, что было трудно поверить, что перед ней мужчина.

– Не спасайся от нас бегством, как испуганная лесная нимфа, сестренка. Мы тебя поймали.

Рука молодого англичанина, дружески обнимавшая ее широкоплечего брата, опустилась. Он оценивающе разглядывал ее.

– Лео, позвольте представить вам мою сестру, леди Маргарет Голуэн. Лорд Леофрик Синклер.

Спустя два месяца они с Лео поженились. Еще через три месяца она покинула Ирландию – как оказалось, навсегда.

Ее слабое дыхание участилось; бледное подобие той, кого некогда называли «красоткой Пегги», пошевелило худой обескровленной рукой, как бы пытаясь прогнать воспоминания, нахлынувшие слишком бурной волной и затопившие ее утомленный ум картинами, переходившими одна в другую, как в детском калейдоскопе: вот Конэл, громко крича, побоями добивается от нее повиновения; вот белые, мягкие руки Лео со сверкающими на длинных пальцах кольцами, его нетвердый голос – он неизменно прибегал к бренди, прежде чем дотронуться до нее; она вспоминала свою дрожь в постели, свою прилипшую к телу тонкую сорочку, взмокшую от пота…

Сколько же месяцев – или лет? – прошло, прежде чем она стала достаточно зрелой женщиной, чтобы понять, что ее отношения с мужем нельзя считать нормальными?

Мужья и жены высшего света не слишком часто ищут общества друг друга. Чаще она спала в одиночестве, но не видела в этом ничего необычного.

Ей не с кем было поделиться сомнениями: рядом не было умудренной опытом женщины, которая предупредила бы ее, посоветовала бы не торопиться с замужеством. Единственным напутствием, которое она получила, были слова Конэла, произнесенные его обычным грубым тоном: «Помни, что ты обещала повиноваться мужу и во всем ему подчиняться. Это все, что тебе следует знать, сестра». Сказав так, он обменялся с Лео взглядами, понять которые ей не было дано – тогда…

После отъезда из Ирландии жизнь Пегги была слишком полна новизны, слишком часто вызывала недоумение, чтобы у нее возникло желание поразмыслить о своем поспешном браке и о холодном, далеком от нее мужчине, которому было суждено стать ее нареченным.

Первым делом он привез ее в свое родовое поместье на пути в Корнуолл, где познакомил со своими родителями. Его отец, герцог Ройс, оказался немощным и желчным старикашкой. Едва приподняв при ее появлении одну косматую бровь, он кивнул и проворчал: «Ты поступаешь верно – и своевременно. Я говорил, что женитьба – единственный способ».

Старший брат Лео, виконт Стэнбери, находился где-то в Европе; младший, Энтони, сжалился над ней, потряс ей руку и торопливо пожелал удачи.

После Корнуолла они много путешествовали, и ее никогда не оставляло чувство усталости. Навещая с ней родственников и друзей, Лео всюду оставлял ее на их попечение. Далее последовало несколько месяцев в Лондоне – сплошной круговорот примерок ослепительных нарядов и бесконечная череда приемов, после которых она падала с ног от усталости и недосыпания и была только благодарна супругу за то, что он не досаждает ей своим присутствием. Сестра Лео, леди Хезер Бомон, повсюду водила ее за собой и следила, чтобы она со всеми знакомилась, и по всякому случаю облачалась в подобающие туалеты, и пользовалась надлежащими украшениями. В Лондоне в их распоряжение был предоставлен роскошный дом герцога, где Пегги научилась вести учет домашних расходов и управлять огромным штатом прислуги.

Однако не успела она привыкнуть к лондонской жизни, как они снова пустились в путь, на сей раз через океан, ибо отец передал Лео крупную плантацию в американской колонии Северная Каролина.

Лео стал еще красивее, хотя его лицо уже приобрело отпечаток распутной жизни. Пегги привыкла к его неизменной холодности и строгой официальности по отношению к ней. Она знала, что многие женщины не могут скрыть зависти и шепчутся, что ей посчастливилось иметь на редкость верного мужа. Они не могли знать, что муж, считая ее совсем непривлекательной, навещает ее лишь изредка, да и то после изрядной порции бренди; что никогда не раздевает ее догола, а лишь неуклюже пользуется в темноте ее телом, причиняя ей боль, словно для него невыносимо видеть ее лицо и наготу. Она не имела никакого представления о том, что должно происходить между мужчиной и женщиной, поэтому, слушая его брань и морщась от боли, она обвиняла себя в неопытности. Лео был настоящим красавцем мужчиной, воплощением аристократического совершенства, поэтому вина полностью лежала на ней. Ей не приходило в голову роптать на то, что он предпочитает ее обществу компанию дружков. Лишь много-много позже она поняла наконец, какими дьявольскими страстями одержим ее муж и какого разнузданного распутства требует его нечестивая душа…

В Каролине Лео оказывал содействие армии, в связи с чем отсутствовал неделями, а то и месяцами. За урожаями следил управляющий, все работы выполняли рабы. Рабыни расчесывали длинные роскошные волосы Пегги и не давали шагу ступить самостоятельно. Она пристрастилась к чтению – сначала просто от скуки и одиночества, беря наугад, неуверенно книги в огромной библиотеке и проклиная свое дурное образование. Потом, увлекшись и оценив, какая бездна познаний находится у нее под самым носом, она принялась поглощать книги со все возрастающей жадностью. Книги, посвященные искусству, истории, философии, даже музыке, открывали ее изголодавшемуся, пытливому уму новые миры. Она забыла об одиночестве, потому что всегда могла укрыться от него в собственном тайном мирке; все меньше страдая от прежней удушающей стыдливости и тревоги, она перезнакомилась с семьями владельцев соседних плантаций, обнаружив, что беседовать с людьми совсем не трудно и даже приятно.

Лео, наезжая домой, выражал удовлетворение тем, что она «вылезла из прежней тусклой скорлупы». Сама Пегги, привыкнув к ленивой, беспечной жизни, почти обрела удовлетворение.

И тут…

Потом она клеймила себя, снова и снова мучилась вопросом, стоило ли внезапно осознавать свое женское естество с его глубоко запрятанными страстями, чтобы потом в один миг всего лишиться. Впоследствии ей уже не было суждено вернуть былое спокойствие, порождавшееся неведением о том, что значит жить в полную силу.

Сначала, когда это только случилось, она чувствовала лишь нестерпимый страх. Ей казалось, что все происходит во сне, – одно это и спасло ее, позволило сохранить самообладание, справиться с глубоким отчаянием, избежать участи спасающихся бегством женщин, которая наполняла сердце любого человека леденящим ужасом: кровь, остановившийся взгляд, раскроенный томагавком череп.

Угодить в лапы к индейцам! Такое происходило только с другими – женами и детьми бедных поселенцев. Но чтобы c ней – леди Маргарет Синклер, хозяйкой одной из крупнейших плантаций в Северной Каролине!..

«Лео скажет, что я сама во всем виновата, – поймала она себя на глупой мысли во время бесконечного подневольного марша в глубь непроходимых лесов и топких болот. – Не сочти я своим долгом навестить бедняжку миссис Ратерфорд, впервые произведшую на свет дитя, поскольку на много миль вокруг нее, по моему разумению, не было других женщин, ничего бы не случилось… Как выяснилось, с роженицей было кому посидеть, так что мне вовсе не следовало…»

Но что толку изводить себя упреками? Спустя некоторое время она сосредоточилась на одном – как удержаться на ногах: падение означало неминуемую смерть, а она уже успела обнаружить, что не желает умирать.

Память смилостивилась над ней и дала осечку – в голове завертелись обрывки смутных воспоминаний; потом им на смену пришла одна-единственная картина, становившаяся все обширнее и ярче: перед ее мысленным взором предстало лицо Жана, каким она увидела его первый раз в жизни.

Он был брюнетом, как и она, но глаза его имели редкостный зеленовато-серый оттенок наподобие поверхности озера в ненастный день. К ее удивлению, первые его слова, обращенные к ней, были произнесены по-французски.

– Чтоб я… – Он сделал над собой усилие, чтобы не выругаться. – Что вы делаете среди этих несчастных обреченных? Неужели никто не предупредил вас о грозящей опасности?

Она была слишком обессилена, чтобы вслух возмутиться его раздражением, однако про себя удивилась. С ее уст слетели первые пришедшие в голову слова:

– Вы не из их числа! Кто же вы?

– Боже! Она еще задает вопросы! Учтите, здесь спрашиваю я! Вы хоть понимаете, в каком положении оказались, мадам?

– Теперь я в безопасности – или я ошибаюсь? – Она по-прежнему лепетала, ничего не соображая, ошеломленная пристальным взглядом его безжалостных глаз. Однако от одного звука ее голоса его глаза потеплели, и она вдруг зарделась, не в силах отвести взгляд от его загорелого лица.

– Я – побратим ирокезов, – сообщил он и добавил тихо, почти про себя: – В безопасности? Я такой же дикарь, как они. На вашем месте я бы не испытывал такой уверенности.

Позднее она узнала, что шойоны преподнесли ее в дар своему брату-ирокезу. К тому времени, впрочем, это уже не имело значения, ибо он сделал ее своей во всех мыслимых значениях этого понятия…

Женщины, шептавшиеся у камина, не обратили внимания ни на ее участившееся, судорожное дыхание, ни на вздрагивание, ни на воцарившуюся затем тишину. Их разговор получил то же развитие, что незадолго перед тем мысли леди Маргарет.

– Что же было дальше? Ведь ее, бедняжку, не в чем винить. Ее утащили дикари, и…

– Не в том дело! Только не забудьте о своем обещании помалкивать. Нет, милорд привез ее назад, заплатив огромный выкуп. А потом, спустя ровно девять месяцев, родился мальчик. Представляете состояние милорда? Откуда ему было знать?.. Мальчик получил его фамилию, а она занялась его воспитанием, то есть позволяла ему носиться где вздумается, охотиться с индейцами, даже неделями жить с ними.

– А как же лорд Лео, то есть его сиятельство? Ведь он наверняка…

– Он был занят армейскими делами. К тому же сами понимаете, как он относился к мальчишке. Времена были тяжелые: восстания, требования самостоятельности… Сами знаете, чем все это кончилось – революцией! А леди Маргарет, жена британца-тори, принимавшая в своем доме армейских офицеров и их друзей-тори, все это время была, оказывается, шпионкой бунтовщиков! Как и ее сынок – даром что в то время еще молокосос! Уже в возрасте десяти-одиннадцати лет он носил им депеши. В конце концов все, разумеется, выплыло наружу.

– Невероятно! – ошеломленно выдохнула миссис Ситуэлл, плотоядно облизнувшись.

– Уверяю вас, разразился бы грандиозный скандал, если бы не отец лорда Лео. Лорд Лео, кстати, стал к тому времени виконтом Стэнбери, потому что его старший брат умер в Италии от лихорадки. Словом, герцог замял все это дело, так что правда так и не выплыла наружу.

– А француз?..

– Полагаю, она бы предпочла остаться у него или даже сбежала бы с ним, когда он получил выкуп, если бы он не был связан по рукам и ногам женой и детьми. Но во время революции он объявился снова. До меня дошли слухи, что она прятала его, когда он был ранен и его повсюду искали. Тогда они снова принялись за старое – за свое шпионство. Но лорд Лео все это пресек, когда мальчишку схватили в компании бунтовщиков. Чтобы его спасти, она, разумеется, послушно возвратилась в Англию, а семейство распустило слух, будто она слегла с нервным расстройством.

– Получается, что тогда у нее все было в порядке с головой? Просто она…

Сообразив, что сболтнула лишнее, миссис Парсонс спохватилась, поджав тонкие губы:

– Никогда такого не говорите! Будь у нее с самого начала в порядке с головой, она бы не наделала столько глупостей! Уж эти мне ирландцы! Говорят, она была паписткой и ни капельки не переменилась, хоть и напустила на себя вид, когда подвернулась возможность выскочить замуж за лорда Лео. Не сомневаюсь, – добавила она хмуро, – что и ее сынок господин Доминик пошел по той же дорожке, раз столько лет живет в Ирландии. Уж я помню, каким он был неисправимым – настоящий дикарь! Его выставили из Итона, а когда милорд нашел для него и для мистера Филипа, своего племянника, домашнего учителя, он однажды чуть не прикончил мистера Филипа голыми руками! Мистер Филип всего-навсего дразнил его «колонистским выродком» и едва не поплатился за это жизнью – мистер Граймс и двое лакеев еле их разняли. После этого случая милорд отослал господина Доминика в Ирландию, к дяде, заявив, что видеть его больше не желает, и я его за это не виню! О нем уже много лет ни слуху ни духу, и это, доложу я вам, только к лучшему. Вряд ли он переменился; помню, я боялась находиться с ним рядом, даже когда он был еще мальчишкой. Глаза как серый лед – мороз по коже! Да еще эти черные волосы…

К удивлению своей собеседницы, миссис Ситуэлл неожиданно проговорила:

– А мне все равно жаль бедную леди. Каково это – столько лет не видеть свою родную кровинку, не знать даже, каким он вырос! Надо понимать, он был бы сейчас виконтом Стэнбери?

Миссис Парсонс нахмурилась.

– Именно! Об этом приходится только сожалеть, потому что титул по праву должен был бы принадлежать мистеру Филипу. Я слышала об этом даже от его сиятельства! Красивый, очаровательный юный джентльмен! Увидев его, вы со мной обязательно согласитесь. Только запомните – никому ни слова о том, что от меня услышали! Сами знаете, что такое семейные тайны.

– Я столько лет проработала сиделкой и чего только не наслушалась, – успокоила ее миссис Ситуэлл. – Доктор Элфинстоун потому и рекомендует меня благородным господам, что знает о моем умении держать язык за зубами.

И, устроившись в кресле поудобнее, она с вниманием воззрилась на миссис Парсонс.


Герцог Ройс тоже предавался горьким воспоминаниям, от которых каменели его по-прежнему благородные черты.

Черт возьми, похоже, мерзавка зажилась на этом свете! Как его угораздило выбрать в жены сестру Конэла, к которому он испытал бурную, но короткую страсть? Робкая, невинная Пегги с огромными удивленными глазами! Чопорная леди Маргарет, никогда не донимавшая его ни требованиями, ни вопросами! Подумать только, много лет он тешил себя мыслью, что удачно выбрал жену! Деревенская глупышка, узкобедрая и плоскогрудая, не вызывавшая у него сильного отвращения в те редкие моменты, когда ему приходилось ложиться с ней в постель…

«Женись, черт возьми! Не потерплю, чтобы наше доброе имя погубил безобразный скандал!» Таково было отцовское предупреждение, последовавшее после недоразумения с молодым слугой. Тогда он и отправился в Ирландию, сошелся там с Конэлом, а потом – с его темноволосой сестрой…

Если бы он только не поддался ей той ночью, если бы до такой степени не напился и не озлобился…

С другой стороны, нельзя было не преподать ей урок, не напомнить, кто такая она и кто он. Эта нахальная потаскушка, сидя в кровати в чем мать родила, как ни в чем не бывало прощебетала: «Но, Лео, я привыкла спать голой. Индейцы, как тебе известно, почти не пользуются одеждой…»

Вместо того чтобы осыпать его благодарностями за то, что он выкупил ее и привез назад, она только и делала, что проливала слезы и бродила по дому с распухшими глазами. Ах, как она обвела его вокруг пальца, будь она проклята во веки веков! Сколько он ни карал ее после этого, загладить ее вину не могло уже ничто.

В ту ночь, оставив ее избитой, всю в крови после неистового натиска на ее тело, он воображал, что навсегда ее запугал. Каково же было его изумление, когда по прошествии месяца она спокойно оповестила его за завтраком:

– Полагаю, вы будете счастливы узнать, милорд, что я жду ребенка. – Он приподнялся было, но она, прочтя в его взоре убийственную решимость, опередила его, произнеся с тем же воодушевлением: – Я не сумела скрыть эту чудесную новость от миссис Гордон и других дам, чьи мужья являются вашими близкими друзьями. Все они, разумеется, желают нам всего наилучшего.

Ребенок в ее чреве не был по крайней мере индейским ублюдком, однако он не благодарил судьбу, потому что это лишало его предлога просто-напросто удушить ее. Вместо полукровки она произвела на свет сероглазого темноволосого сопляка, очень похожего на нее; существовала некоторая, хоть и очень малая доля вероятности, что отцом ребенка стал все-таки он. Она же никогда, как он ни запугивал и ни унижал ее, не признавалась, что была любовницей американца, наполовину француза, даже когда тот снова появился в ее жизни.

Почему она так цепляется за свое жалкое существование? Боже, а осел-врач еще утверждал, что через несколько часов все будет кончено!

Видимо, его мольбы были наконец услышаны, о чем свидетельствовали женские вопли и беготня наверху. Впервые за весь вечер герцог улыбнулся и облегченно откинулся в бархатном кресле. Наконец-то! У него все было наготове: нужные бумаги лежали подписанные, врач должен был появиться с минуты на минуту. Если дело обернется как надо, он уже к утру возвратится в Лондон. К чему проводить в этом захолустье целую ночь в обществе покойницы и испуганно мечущейся прислуги?


– Клянусь, Лео, я не ожидал, что ты вернешься так скоро после… – Лорд Энтони Синклер, барон Лидон, не договорил и смущенно закашлялся, тяжело опуская свое грузное тело в мягкое кожаное кресло в кабинете для избранных лондонского клуба «Уайтс».

Герцог приподнял одну бровь, глядя на апоплексичное лицо лорда Энтони.

– Вот как, Тони? А я подумал было, что ты меньше других удивишься моему возвращению. – Его тон стал суше. – Неужели ты расстался с принцем-регентом только для того, чтобы выразить мне свои соболезнования?

Лорд Энтони откашлялся и поерзал в кресле.

– Черт возьми, Лео, почему ты всегда ставишь людей в дьявольски неудобное положение? По правде говоря, я почти надеялся на твой скорый приезд. Это избавляет меня от необходимости загородной поездки, хотя, конечно, на похороны я…

– Похороны, любезный мой братец, как тебе известно, тихо состоялись уже сегодня утром. Дабы предупредить все возможные расспросы, спешу сообщить, что не счел нужным на них присутствовать. Теперь, когда с этим покончено, предлагаю тебе рассеять мое недоумение и ответить, чем вызвано твое желание увидеться со мной.

– Вообще-то мне этого меньше всего хотелось! – признался лорд Энтони с внезапной искренностью. – Почему все случается так внезапно и сразу? Но, увы, кроме меня, тебе об этом никто не скажет. Сам знаешь, как тебя ценит принц Уэльский. Кроме того, ты коротко знаком с премьер-министром, графом Чатемом…

Герцог, величественно приподняв белую руку с двумя кольцами, заставил брата умолкнуть.

– Успокойся, братец! Я догадываюсь, о чем ты пытаешься мне сообщить. Насколько я понимаю, весть, с которой ты явился, относится к разряду дурных? Я уже давно понял, что любые новости лучше сообщать напрямик, без обиняков. – Он сделал паузу, чтобы втянуть в ноздри табаку из золотой табакерки, и услышал тяжелый вздох брата.

– Ты дьявольски хладнокровен, Лео, будь я проклят! Никогда тебя не понимал… Хорошо, избавь меня от своего ледяного взгляда. Перехожу прямо к сути. Речь идет о твоем… о Доминике.

На сей раз Энтони увидел подобие волнения на бесстрастном лице герцога: глаза его сверкнули странным блеском. Однако уже через секунду, приподняв одну бровь, герцог спокойно изрек:

– Вот как? Ты сильно меня удивил, Тони. Несколько месяцев назад мне стало известно, что сей молодой человек внезапно принял решение удалиться во Францию, невзирая на тамошние неспокойные события. Что дальше?

– Он здесь, в Англии! – выпалил лорд Энтони, багровея. – Точнее, в Ньюгейтской тюрьме по обвинению в измене вместе с еще пятью ирландскими бунтовщиками. Если ты ничего не предпримешь, он уже через две недели, а то и раньше, предстанет перед судом, что грозит громким скандалом.

Герцог резко захлопнул табакерку – одно это и послужило свидетельством его волнения.

– И что же? – тихо спросил он. – Известно, кто он такой? Просочились ли какие-либо слухи?

– Его бы казнили без лишних разбирательств, с предварительной публичной поркой вместе с десятком-полутора других, если бы не вмешательство некоего лорда Эдварда Фитцджеральда, сообщившего руководившему экзекуцией майору, что человек, известный как «капитан Челленджер», является на самом деле виконтом Стэнбери, наследником одного из английских герцогских титулов. Черт возьми, Лео, к чему такие свирепые взгляды? От меня ничего не зависит. К счастью, майор по фамилии Сирр вел себя исключительно разумно и деликатно. Он отправил пятерых бунтовщиков в Ньюгейт, под усиленным конвоем, разумеется. Им ни с кем не разрешается разговаривать, даже с тюремным врачом. Никаких прогулок в тюремном дворе, еду им протягивают в отверстие в двери камеры…

– Будь так добр, избавь меня от излишних подробностей, Тони, и ближе к делу. – Голос герцога по-прежнему казался невозмутимым, однако он крепко обхватил пальцами эфес шпаги, с которой никогда не расставался. – Кому, помимо тебя и принца Уэльского, а также, разумеется, этого майора в Ирландии, известно о случившемся?

Лорд Энтони, чувствуя себя школьником, получившим нагоняй, угрюмо ответил:

– Я же говорю – никому! Даже начальник тюрьмы в неведении. Их лишили связи с внешним миром, что, как тебе известно, бывает сплошь и рядом, когда речь идет об изменниках. Однако остается вопрос, черт побери: надолго ли удастся сохранить тайну? Состоится суд, результаты которого ты себе хорошо представляешь. Я известен как одно из наиболее доверенных лиц при принце-регенте, а ты, согласно слухам, весьма вероятно, можешь сменить на посту премьер-министра графа Чатема, если он решится на отставку. Пойми, Лео, тебе не следует…

– Я и не стану, брат. Но, согласись, в таком людном месте не стоит обсуждать подобные темы. Я вызову экипаж, и мы отправимся вдвоем к графу Чатему. Полагаю, он еще бодрствует. Продолжим нашу беседу на пути в Ньюгейт – оставаясь незамеченными, надеюсь!

– Значит, ты хочешь поставить в известность Чатема? Однако…

Лорд Энтони был вынужден остановиться и подождать, пока брат, поманив слугу, прикажет подать к подъезду его экипаж.

– Имея на руках разрешение, подписанное лично премьер-министром, мы, надеюсь, получим доступ к изменникам-ирландцам. А далее время покажет.

Герцог провел длинным пальцем по подбородку и задумчиво проговорил:

– Любопытно взглянуть, насколько изменился, став мужчиной, юный дикарь, каким он мне запомнился.


Сначала герцог, чье тонкое обоняние и без того было оскорблено тюремной вонью и затхлостью в камере без окна, куда он был препровожден, не сумел разглядеть знакомых черт в облике изнуренного узника в кандалах, которого наполовину внесли, наполовину впихнули в камеру, распахнув кованную железом дверь.

В неверном свете мигающего масляного фонаря его сиятельство не сразу сообразил, что существо в лохмотьях, привалившееся спиной к захлопнувшейся двери, не только сковано по рукам и ногам с такой тщательностью, что не может ни двигаться, ни стоять, рот узника был к тому же заткнут кляпом. Начальник тюрьмы, добросовестный служака, неотступно выполнял распоряжения вышестоящего начальства.

Герцог предпочел стоять, побрезговав жестким табуретом, внесенным в узилище ради его удобства. Он не спеша понюхал табак и только после этого взял рукой в перчатке чадящий фонарь.

Он не спеша пересек тесную камеру, поскрипывая подошвами сверкающих башмаков по соломе. Человек в цепях даже не шелохнулся, когда герцог резким движением высоко приподнял фонарь, едва не опалив заросшее щетиной лицо в ссадинах. Собственно, само лицо герцог почти не сумел разглядеть из-за кожаных ремешков, удерживавших во рту узника кляп.

Так ли уж исключена ошибка? Вдруг этот негодяй-бунтовщик – самозванец, пытающийся спасти свою шкуру, выдавая себя за английского виконта?

Тонкие ноздри герцога брезгливо задрожали. Узника следовало окатить ведром-другим холодной воды, прежде чем вести сюда. Внимательно разглядывая его, герцог без всякого трепета скользнул глазами по порезам и рубцам, обильно усеивавшим руки и торс. Громко и презрительно он произнес:

– Вижу, наши военные умело усмиряют смутьянов, выступающих против короны. Насколько я могу судить, тебя заставили признаться в содеянном?

Ответа не последовало. Герцог, впрочем, и не ожидал его. Узник лишь приподнял голову, и его прищуренные глаза сверкнули как серебро, отразив свет фонаря.

– Значит, это все-таки ты! Лучше бы оставался во Франции – или ты отправился туда только затем, чтобы помогать вашему безнадежному делу?

Глаза остались теми же, хотя молодой человек, которого он запомнил шестнадцатилетним, заметно подрос. Эти глаза бросали ему вызов и источали ненависть точно так же, как много лет назад, когда Доминик решительно произнес: «Настанет день, когда я вернусь и убью вас за то, что вы сделали с моей матерью и со мной».

Впрочем, пока его мать оставалась жива, а вместе с ней жила угроза мужа-герцога отправить ее в Бедлам, Доминик не осмеливался появляться в Англии.

Герцог видел, как напряглись мышцы на горле узника, пытающегося то ли заговорить, то ли выкрикнуть проклятие. А может, он собирается молить о пощаде? Если это действительно так, то всегда найдется время убрать кляп; пока же герцог намеревался кое о чем его уведомить.

– Прошлой ночью скончалась твоя мать. Жаль, что не было времени послать за тобой; к тому же я не знал, что ты уже направляешься сюда. Ты, наверное, согласишься, что это счастливое избавление.

Из-под кляпа донесся звериный рык, вызвавший у герцога улыбку.

– Ах да, я и забыл о твоей привязанности к этой бедной и несчастной женщине. Однако время, как тебе известно, многое меняет, и даже самые прочные узы постепенно ослабевают. Ты должен радоваться, что она умерла, не успев узнать о твоей участи. – Он покачал головой, по-прежнему улыбаясь. – Нет-нет, на твоем месте я бы не стал даже пытаться бросаться на посетителя. Ты ведь скован по рукам и ногам, и это лишь приведет к еще одному унижению – падению ничком к моим ногам. Припоминаю, как однажды приказал слугам воздать тебе должное за нападение на моего племянника. Боюсь, Доминик, твоя несдержанность досталась тебе от матери. Кто знает, какая участь ожидала бы тебя при такой наследственности? Ради твоего собственного блага и блага тех, кому ты способен причинить вред, мне следовало бы поместить тебя в Бедлам…

Он пристально наблюдал за малейшим движением юноши, однако первое, невольное напряжение мышц больше не повторялось; казалось, Доминик, безразлично глядя мимо герцога, вообще его не слышит.

Ройс слегка понизил голос и заговорил почти вкрадчивым тоном:

– Успокойся. Я всего лишь хотел показать, что произойдет, если ты не оставишь мне иного выхода, кроме самого крайнего. Однако если ты готов проявить благоразумие и обуздать свою животную злобу, то мы могли бы потолковать. – Он заглянул в серебристо-серые глаза, отражавшие свет фонаря, в которых ничего нельзя было прочесть, и продолжил тем же размеренным, примирительным тоном: – Ты, наверное, можешь кивать? Если ты желаешь, чтобы я удалил твой кляп под обещание не расстраивать меня своими вспышками дерзости, то я так и поступлю. Как видишь, я готов проявить благоразумие. Тебе остается только покивать.

Минута проходила за минутой; казалось, Доминик решил не уступать, и герцог уже обдумывал иные методы воздействия. Его лицо, впрочем, оставалось непроницаемым. Наконец он уловил взглядом едва различимый кивок и заставил себя улыбнуться еще раз:

– Вот видишь! Все не так уж сложно. Давненько мы с тобой не разговаривали. Поверь, наша беседа состоялась бы гораздо раньше, проведай я, что дядя Конэл предоставил тебе полную свободу и позволил якшаться с отребьем, именующим себя «Объединенными ирландцами».

Поставив фонарь на табурет, герцог встал за спиной Доминика и принялся ловко развязывать кожаные тесемки. При этом он обратил внимание на израненную спину узника. Его на совесть обработали плеткой-девятихвосткой; оставалось только сожалеть, что лорд Фитцджеральд вмешался не в свое дело и не дал палачам довести свою работу до конца.

Заметив, что узник напряг мускулы, герцог, убрав с его лица кляп, другой рукой толкнул в спину, заставив упасть на колени.

– Лучше не пытайся встать, – предупредил он его. – Кандалы все равно не позволят тебе этого. К тому же, должен признаться, так я чувствую себя в большей безопасности. – Он поднял с табурета фонарь. – Да и тебе не мешает немного покаяться. Ты ведь наверняка снова стал папистом по примеру матушки?

Ему ответил хриплый шепот – единственное, на что были способны онемевшие челюсти и распухший язык Доминика:

– Вы хотели говорить со мной, ваша светлость, или просто вызвать у меня неукротимую вспышку ярости, в которой сами же обвиняете?

Герцог Ройс приподнял тонкую светлую бровь.

– Кажется, ты и впрямь приобрел некоторый лоск. Неужели дядя подобрал тебе в Ирландии хороших учителей?

Доминик ответил с вынужденным смирением:

– Дядя хотел бы научить меня многим вещам, как вы, наверное, догадываетесь. Но я в конце концов нашел себе учителей сам. Вы об этом хотели меня спросить?

Лицо герцога напряглось, он заморгал, но сумел осилить закипающую в душе злобу.

– У меня мало времени, капитан бунтарей. Ответь, почему вы, ирландцы, именующие себя вожаками, всегда выбираете себе такие громкие клички? Сплошь капитаны! А ведь конец у всех один: осужденные за уголовные преступления, вы падаете на колени перед английским правосудием!

– Бунтарь-англичанин, кажется, стоит перед судьей, или я ошибаюсь, ваша светлость? И судит его жюри его сословия. Не думал, что мне когда-нибудь пригодится титул, случайно доставшийся мне по праву рождения!

– А я ведь подозревал, что ты давно вынашиваешь подобные планы. Но будь осторожен! Я не намерен раздаривать свое имя и титул.

– Как же вы в таком случае со мной поступите? Велите убить до суда? Или запрете в Бедлам, исполнив свою угрозу? Может, устроите так, чтобы я предстал перед судом с кляпом во рту? Не думаю, что даже ваше хваленое английское правосудие, с которым мы так редко сталкиваемся в Ирландии, отнесется к этому благосклонно.

– Значит, ты не отказался от борьбы? Собираешься произнести смелую и пылкую речь насчет справедливости, свободы и равенства для всех, прежде чем будет оглашен твой приговор? Какая доблесть! Вижу, ты впитал все эти революционные идеи, которые, на беду, переплыли из Америки во Францию. Но напрасно ты надеешься, что я позволю тебе замарать в грязи мое имя.

Голос Доминика зазвучал устало:

– Я намерен открыть хотя бы некоторым англичанам глаза на несправедливость и жестокость, которые творят в Ирландии их войска и продажные чиновники, прикрываясь именем короля Георга. Если это означает «замарать ваше имя», ваша светлость, то имеются только две возможности помешать мне так поступить, которые я уже упомянул.

– Ошибаешься! – только и процедил герцог сквозь зубы, после чего вышел из камеры и кликнул тюремщиков. Дождавшись, когда они снова заткнут узнику рот, он стянул с руки перчатку и хлестнул ею по лицу человека, считающегося его сыном.

– Если мы опять встретимся, – проговорил он по-французски, – ты будешь вправе вызвать меня за это на дуэль. Но не думаю, что нам предстоит еще встреча.

Выйдя в темноту и жадно вдохнув чистый холодный воздух, герцог Ройс сел в карету, где его в нетерпении дожидался брат.

– Ну что, Лео? Черт возьми, ты сильно задержался и заставил меня поволноваться. Ночь дьявольски холодная, так что я правильно поступил, что захватил с собой фляжку с бренди. Как все прошло? Ты сам похож на черта.

– Некоторые так меня и величают. Однако теперь я знаю, как следует поступить, и уведомил об этом начальника тюрьмы.

Лорд Энтони с сомнением взглянул на брата.

– Значит, письмо Питта сыграло свою роль? Иначе и быть не могло! Он истинный правитель Британии сейчас, когда король стал слаб здоровьем. Так что ты говорил?

– Ты не дал мне закончить, Тони. Да, граф Чатем был так любезен, что предоставил мне свободу рук в этом неприятном деле, выразив мне полнейшее доверие. – Он откинулся на бархатные подушки и накрыл колени меховой полостью. – Завтра ровно в два часа пополудни пятерым заключенным позволят сделать один круг по прогулочному двору. Остальные к этому времени уже будут сидеть по камерам. Спустя две минуты пятерых арестантов заберут и припишут к королевскому флоту, что, как ты знаешь, нередко случается в наших тюрьмах здесь и в Ирландии.

– Святой Георгий! – восхищенно воскликнул лорд Энтони. – Черт возьми, Лео, я всегда знал, что ты дьявольски изобретателен! Значит, никакого суда, никакого скандала? Слава Богу!

– А наш юный бунтарь, – проворковал герцог, – послужит ради разнообразия его величеству.

Часть 1 САД ЗА СТЕНАМИ

Глава 1

Небольшой кармелитский монастырь, беленые стены которого были почти полностью скрыты за высокими деревьями, представлял собой настоящий оазис на сухом, пыльном большаке, ведущем в Толедо. Как и раскинувшееся неподалеку королевское поместье Аранхуэз, монастырь питался влагой от узкого притока реки Тахо.

Когда какой-нибудь юной монастырской воспитаннице хватало отваги вскарабкаться на толстую каменную стену, ее взору представали бескрайние, выжженные солнцем бурые равнины испанской Кастилии. Здесь царили зной и безлюдье. От этого еще поразительнее казалось море зелени справа, стоило только повернуть голову: прохладная тень, роскошные сады, ухоженные огороды. То была мирная обитель, отрезанная от мира, наводненного слишком многими неприятными событиями. К тому же здесь властвовала тишина, нарушаемая разве что пением монахинь во время богослужения да негромким колокольным звоном. Сейчас, в послеполуденную жару, было настолько тихо, что можно было расслышать жужжание пчел, собирающих мед среди буйного разноцветья в уединенном садике матери-настоятельницы. Стены за стенами…

Молодая девушка, сидевшая на каменной скамье под самым раскидистым деревом сада, была облачена в строгое одеяние послушницы. Голова ее была низко опущена, взгляд прикован к сцепленным на коленях рукам. Со стороны она могла показаться воплощением благочестия и смирения, однако мать-настоятельница знала ей истинную цену. Сейчас она со вздохом отвернулась от окна. Она отправила Марису на скамью в глубине своего сада, чтобы та поразмыслила и вознесла молитвы, хотя слишком хорошо знала это заблудшее дитя, чтобы обмануться кротостью ее облика. Девушка, несомненно, вынашивала какие-то замыслы – не исключено, что новые способы заявить о своей непокорности. Мариса так и не прониклась истинным смирением; если она и мирилась с общепринятыми правилами, то лишь до определенного предела, и то по собственным соображениям. Но письмо, которое этим утром мать Анжелина заставила себя прочесть ей вслух, все равно вызвало у нее потрясение. Бедняжке требовалось время, чтобы освоиться с мыслью, что ей не суждено стать монахиней. Как оказалось, у ее отца были на ее счет иные намерения.

«Она еще так молода! – размышляла мать Анжелина. – Ничего, привыкнет. Возможно, она достойна лучшей участи. Я так до конца и не разобралась, пришла ли она к нам по зову сердца или избрала монастырь как убежище от тягостных воспоминаний. Но нельзя мириться с тем, что дитя, получившее хорошее воспитание и оберегаемое на протяжении всех юных лет, внезапно оказалось лицом к лицу с подобным ужасом…»

И старая монахиня в келье, и молодая послушница в саду вспоминали прошлое. Пальцы послушницы в отчаянии перебирали четки; она испытывала ярость, с которой не была способна совладать; ее огромные золотисто-карие глаза метали молнии.

Она старательно пыталась молиться, как наставляла ее мать Анжелина, чтобы освободиться от грешных мыслей. Однако все было тщетно. Возможно, монастырские порядки так и не сумели сломить ее непокорную натуру. Она искала и не находила у себя в душе ни смирения, ни самоотречения, ни послушания.

Помимо ее желания в голове опять пронеслись события утра, когда незыблемый покой был внезапно нарушен вызовом к матери-настоятельнице. Она помчалась по бесконечному коридору вдогонку за сестрой Терезой, чье темное облачение, казалось, само по себе выражало ей свое решительное неодобрение; Мариса безуспешно вспоминала, какой именно своей оплошностью, каким мелким несоблюдением строгих предписаний могла вызвать прилив неприязни.

Однако вопреки ожиданиям девушки мать Анжелина встретила ее с состраданием на покрытом морщинами, озабоченном лице.

– Сядь, дитя мое. – На деревянном столике зашелестели бумаги. – Я только что получила письмо от твоего отца. Его привез курьер из самого Мадрида.

– Значит, монсеньор, мой дядя, имел с ним разговор? Он сменил гнев на милость?

Как всегда, ее подвела порывистость; спохватившись, она села и выпрямила спину, как ее учили, пытаясь совладать с волнением и не зная, куда деться от пристального взгляда настоятельницы.

Она давно привыкла к ее укоризненным глазам, но вздох, который издала мать Анжелина, застал ее врасплох.

– Боюсь, что… Пойми, Господь посылает нам испытание за испытанием. Твой отец…

Мариса опять не справилась с волнением и перебила ее:

– Ничего не понимаю! У отца не может быть возражений против того, чтобы я стала монахиней. Если дядя с ним поговорил…

До чего же это был неприятный, тягостный разговор! Мать Анжелина была по-своему расстроена ничуть не меньше Марисы, однако сумела скрыть свои чувства под маской привычной суровости и напомнила послушнице об обете повиновения, который той вот-вот предстояло принять.

Тем не менее ужас от содержания отцовского письма оказался сильнее любых обетов. Какое-то время Мариса тешила себя мыслью, что ослышалась.

– Замуж? Он собирается выдать меня за человека, которого я даже ни разу не видела? О нет, этого не может быть! Я не хочу замуж и ни за кого не пойду! Все, что я хочу, – это стать монахиней, как вы. Я не…

От ее негодования выражение лица матери-настоятельницы стало еще печальнее. Выслушав строгий выговор, Мариса была отправлена из кельи настоятельницы на свою любимую скамью с напутствием «поразмыслить о долге».

Долг! Требовать от нее повиновения долгу – нет, это уж слишком! Выдать ее замуж! Почему вместо этого не позволить ей обрести покой в стенах монастыря?

При мысли о предстоящем замужестве ей припомнились прежние кошмары. Ужасная ночь в Париже в разгар террора, как это уже называлось к тому времени, бегство во тьме без памяти от страха, с надеждой, что все это окажется всего лишь дурным сном. К реальности ее вернул тогда безжалостный свет факелов, крики, грубый хохот.

«Так-так! Это еще что за пугала? Снова аристократишки, спасающиеся от мадам Гильотины? Кто такие?»

Один из толпы, то ли добрая душа, то ли трезвее остальных, попытался кончить все презрительным смехом:

«Что вы, граждане! Разве не видите, что это просто кучка перепуганных цыган? Может, они покажут нам свои фокусы, предскажут будущее?..»

«Плевать на предсказания! Смотрите, какой среди них прячется лакомый кусочек! Не лучше ли нам самим разобраться с ее будущим? Что скажете, граждане?»

Мариса хорошо запомнила, как Дельфина, ее нянька с младенческих лет, кинулась вперед, оттолкнув ее в сторону.

«Хотите, погадаю, красавчики? Моя мать – выжившая из ума старуха, братишка напуган вашим смехом. Зато я согласна погадать всем вам всего за несколько су. Мы бедны и голодны. В наши дни ни у кого нет ни гроша, вот мы и решили попытать счастья в Испании…»

А потом… Нет, она не желала вспоминать, что произошло потом. Тогда она ничего не поняла. Просто гогот и грубые выкрики мужчин сменились чем-то другим. Внезапно Дельфина закричала им, чтобы они поскорее бежали прочь; в это время на ней уже раздирали одежду и опрокидывали на грязную булыжную мостовую. Визг, кровь, мужчины, поддавшиеся животным инстинктам, обнажившие свое звериное нутро, столпились вокруг распростертой женщины, чтобы изнасиловать ее по очереди… Сестра Анжелина, переодетая, как все остальные, в цыганку, потащила Марису за собой, заставляя ее бежать со всех ног, хотя у девушки заплетались ноги и она то и дело падала.

«Дельфина пожертвовала собой ради тебя, детка, и ради всех нас. Неужели ты хочешь, чтобы ее страшная жертва оказалась напрасной?»

Ей повторяли это снова и снова, и она попыталась принять это как истину. Несколько последующих месяцев она ходила, переодетая ради безопасности в мальчика, и училась чувствовать себя оборвышем-цыганенком. Больше всего на свете ей не хотелось быть женщиной, чтобы ее не изнасиловали так же, как ее несчастную няню, и не разорвали в клочья. Возможно, судьба ее матери оказалась даже предпочтительнее: она отправилась на гильотину за компанию со своими веселыми и отважными друзьями и приняла быструю и аккуратную смерть под ножом… Бедная, слабовольная мать, обожавшая парижское веселье и имевшая столько галантных обожателей, что почти забыла о дочери, удачно пристроенной в монастырь, где ее не забывала навещать время от времени только верная Дельфина!

Первым потрясением в жизни Марисы стал отъезд с Мартиники, где она жила с семьей матери, пока отец пребывал на Кубе. Потом он прислал за ними, и Марисе запомнились слезы и причитания матери: «Мало того, что он потащил меня в Луизиану – не забывайте, я лишилась там двоих детей. Жара, болота, одиночество, лихорадка! А теперь – Куба! Куба! Ни за что! Он обещал мне Испанию, Париж. Почему бы мне не навестить тамошнюю нашу родню? Там сейчас все, включая Марию-Жозефину де Пажри, поклявшуюся, что никогда не покинет Мартинику. Я просто обязана увидеть Париж хотя бы разок, не то я завяну и умру».

Париж оказался хмурым, мокрым и холодным местом. Мариса рыдала дни и ночи напролет, тоскуя по родному дому и златокудрому красавцу отцу, который осыпал ее подарками всякий раз, когда навещал. Париж она не считала своим домом, а монастырь, в который ее отправили, для того чтобы сделать светской дамой, ненавидела. Мать она почти перестала видеть и совсем зачахла бы от тоски, если бы не Дельфина.

Почему отец не поехал за ними следом? Почему медлил с возвращением?

– Твой отец был, разумеется, расстроен, когда твоя мать взяла и сбежала с тобой. Потом он счел, что ты, подобно многим другим, погибла во время террора. Пойми, дитя мое, твой отец старается ради твоего же блага. Он тебя любит…

– Если бы он действительно меня любил, то давно бы уже постарался меня разыскать. Он позволил бы мне стать монахиней, согласно моему желанию. – Не обращая внимания на укоризненный взгляд матери Анжелины, она в отчаянии выкрикнула: – Он больше не желает обо мне заботиться! Наверное, мать правильно его осуждала. Она говорила, что он отвернулся от нее, когда вместо сына у нее родилась дочь. Она все время плакала, потому что он предпочитал ей других женщин, не брезгуя даже рабынями. По ее словам, у него была возлюбленная-квартеронка, которую он любил больше, чем жену…

После таких всплесков протеста и раздражения Мариса была отправлена на каменную скамью. Однако сколько она ни старалась, ей никак не удавалось направить свои необузданные и непочтительные мысли по пути смирения.

Почему она не родилась мальчиком? Угораздило же ее появиться на свет женщиной – рабыней мужских прихотей! Она до сих пор с тоской вспоминала, как свободно чувствовала себя, скитаясь с цыганской вольницей, переодетая мальчишкой и без всяких ограничений. По прошествии времени та, прежняя бродячая жизнь казалась ей прекрасной. Она научилась ездить верхом, бегать босиком по любой, даже самой колкой траве или земле, незаметно обчищать карманы зевак. Целый год на свободе – и опять в монастырь! Впрочем, со временем умиротворение и спокойствие обители помогли ей забыть о напряжении, в котором постоянно пребывало прежде ее худенькое тельце, а кошмары, от которых она просыпалась среди ночи, разбуженная собственным криком, стали посещать ее все реже. Из маленькой цыганки-бунтарки Мариса превратилась в послушницу, больше всего на свете мечтающую о том, чтобы провести жизнь за этими надежными стенами, предоставившими ей убежище.

И вот теперь мирное будущее, на которое она уповала, внезапно украли у нее из-под самого носа! Не говоря ни слова, не спросив, ее попросту взяли и продали в рабство, именно в рабство, лучше не скажешь.

Тихий свист заставил Марису резко вскинуть голову. Она встретилась взглядом с парой темных плутовских глазенок. Бланка! Только у цыганки могло хватить дерзости, чтобы забрести прямо сюда!

– Невинная овечка! Уже мечтаешь о своем красавчике кабальеро? Значит, раздумала постригаться в монахини, как сестра Тереза с постным лицом? Я тебя не осуждаю. Я поступила бы на твоем месте точно так же, если бы мне предложили богатенького да красивенького. А он такой и есть. Счастливая!

– Не знаю, о чем ты. – Мариса покривила душой: Бланка непостижимым образом всегда первой узнавала все новости. Пользуясь привилегированным положением любимицы матери-настоятельницы, она одна могла себе позволить время от времени забредать в монастырь; отец мечтал, чтобы дочка получила образование, пока табор не двинулся дальше. Его племя спасло жизнь монахиням, переправив их из охваченной войной Франции в относительно спокойную Испанию, и впредь Бланке не возбранялось появляться в тихой обители и оглашать ее хихиканьем, хотя некоторых монахинь постарше коробила ее дикость, и они молились за спасение души маленькой цыганки.

В былые времена они с Марисой были близки, как две сестры; но и сейчас, изображая недовольство, Мариса не смогла сдержать любопытства и проговорила с деланно безразличным видом:

– Ума не приложу, откуда ты берешь свои безумные истории! К тому же тебе отлично известно, что здесь не место для болтовни. Если мать-настоятельница застигнет нас за разговором, то наложит на меня тяжелую епитимью.

Бланка и не подумала отступить. Фыркнув, она гордо подбоченилась.

– Послушала бы себя! Настоящий ребенок, лезущий из кожи вон, чтобы казаться взрослым. Что до матери Анжелины, то она сейчас слишком занята с двумя посетителями и ей не до нас. Учти, от меня тебе ничего не скрыть. – Она понизила голос и наклонилась к Марисе, лукаво щурясь. – На что хочешь спорим, за тобой скоро опять пришлют. Уверена, что твой жених захочет взглянуть на свою монастырскую невесту. Ты не слышала колокольчик у калитки?

– Что? – Глаза у девушки округлились, голос ослаб. Она была близка к обмороку.

Бланка опять захихикала, довольная своими словами.

– Да ты ни жива ни мертва от страха. В чем дело, малышка? Или ты забыла, как выглядят мужчины? Вряд ли этот тебя сильно разочарует. Твой папаша сделал неплохой выбор. Если хочешь знать, тебе повезло гораздо больше, чем некоторым другим!

Больше не владея собой, Мариса вскочила, прищурив карие глаза, сжав кулаки. Бланка не оставляла обидные насмешки, видя, что девушка совсем сбита с толку. Пританцовывая босиком на дорожке, она продолжала дразнить бывшую подругу:

– Что случилось? Неужто мы разозлились? Я-то думала, ты поблагодаришь меня за предупреждение: ведь твой жених и его друг уже здесь! Не иначе, ему не терпится на тебя полюбоваться. Разве не так?

– Нет! Нет! – прикрикнула Мариса. – Пойми, я не желаю, чтобы меня выдавали замуж как бессловесную скотину! Мне не важно, насколько он богат и красив, потому что я его уже презираю. Не желаю его видеть! Лучше наложить на себя руки, чем…

– А я еще сомневалась, переделают ли тебя они, все эти сестры, проповедующие смирение, послушание и… – Бланка скривилась, – правила! Только посмотри на себя! Ты стала на них походить: носишь ту же одежду, так же прячешь волосы, словно тебя уже постригли. Видела бы ты лицо Марио, когда я рассказала ему о тебе! «Какая жалость!» – вот что он твердил. Он был так удручен, что мой отец привел вас сюда и позволил отдать тебя в монастырь. «Она родилась для цыганской жизни!» – повторял Марио. А я… – Бланка участливо взглянула на подругу, склонив голову набок. – Я считаю, что ты просто глупышка. Видела я этого красавчика, твоего жениха! Высокий, одет щеголем, а его дружок и вовсе фат. Вдруг он тебя разбудит? По-моему, именно это тебе и требуется – вспомнить, что ты женщина, а не простая душа.

– О, моя душа так и так уже загублена. Я изо всех сил старалась исправиться, смирить свое своенравие, но разве это принесло мне что-то хорошее? Неудивительно, что мать Анжелина не перестает допытываться, уверена ли я в своем монашеском призвании. Но выдать себя замуж я не позволю, ты меня слышишь, Бланка? Ступай обратно и скажи им, что нигде не смогла меня отыскать, что я больна, что сбежала… Не хочу его видеть! Не допущу, чтобы меня показывали, как кобылу на конской ярмарке!

Бланка щурила на солнце хитрые глаза, и ее отношение к словам Марисы было трудно разобрать.

– Завтра мы все отправляемся в Севилью, на большую ярмарку. Как тебе известно, мой отец – лучший торговец лошадьми в округе, об этом все твердят! Затем мы, возможно, опять двинемся во Францию. Я слыхала, там многое изменилось, люди снова веселы. Для этого я к тебе и явилась. Возможно, когда ты выйдешь замуж, муж отвезет тебя туда.

Взгляд карих глаз был направлен прямиком в черные как маслины глаза; обе девушки были одного роста, но Бланка обладала более пышной фигурой, простая юбка не доходила до икр, блузка открывала загорелые руки, из-под низко срезанного корсажа виднелась хорошо развитая грудь. Мариса, укутанная с ног до головы, была настолько худа, что сошла бы за мальчишку, если бы не огромные карие глаза, отороченные темными ресницами, на изможденном лице. Бланка с ее черными как смоль кудрями затмевала Марису, казавшуюся рядом с подругой бледной и невзрачной. Но сейчас послушница сдернула с головы белую головную повязку, и ее волосы цвета чистого золота заблестели на солнце.

– Ты поедешь во Францию? О, как это чудесно – снова обрести свободу! Стоит мне тебя увидеть, как я начинаю чувствовать себя как птица в клетке.

– Бедная птичка! – насмешливо повторила Бланка. – Что-то я в последнее время не замечала, чтобы ты била крылышками по прутьям. Ты производишь впечатление счастливой узницы.

– Это разные вещи. Самой выбрать себе тюрьму – совсем другое дело. Я могла бы посвятить себя церкви: не думать самой очень спокойно и удобно. Но отдавать себя мужчине я не собираюсь!

– Я и говорю – глупышка! К тому же твой отец уже сделал все необходимое. Уверена, что, если ты не смиришься, он заберет тебя силой. У него вид человека, который ни перед чем не остановится. Ничего, вот увидишь его и передумаешь.


Для того чтобы скрыть свое огорчение и негодование, матери-настоятельнице пришлось прибегнуть к привычной маске бесстрастности. Возвратившись несолоно хлебавши, сестра Тереза что-то прошептала матери Анжелине на ухо и удалилась, шелестя юбками, так и не взглянув на двух господ, застывших в углу маленькой комнаты. Прежде чем заговорить, мать Анжелина глубоко вздохнула.

– Боюсь, девочка… несколько огорчена. Как я уже говорила, она собиралась вступить в наш орден. Вы должны понять ее чувства: сначала потрясение от отцовского письма, потом ваше неожиданное появление. Не дадите ли ей несколько дней, чтобы прийти в себя?

Мужчины переглянулись. Один вопросительно приподнял бровь, другой нетерпеливо пожал плечами и смахнул невидимую пылинку с рукава синего бархатного сюртука.

– О небо! В мои намерения не входит до смерти запугать мою будущую невесту. Признаться, мне и самому не по себе. Если это необходимо, разумеется, я подожду. Мы с другом ехали в Севилью и по пути заглянули сюда, вовсе не желая причинять неудобств. Время терпит. Я вернусь скорее всего через месяц – наверное, этого срока ей окажется достаточно. Я понимаю: наряды и так далее… Мне известно, что у нее есть в Мадриде тетушки, обещавшие помочь…

Видя неодобрение на лице матери Анжелины, второй мужчина, до сих пор хранивший молчание, учтиво заметил:

– Со своей стороны, подтверждаю, мать Анжелина, что мой друг не намерен торопить события. Уверен также, что и вы сделаете все необходимое для подготовки юной дамы к… перемене в ее жизни. Просим прощения за непрошеное вторжение. Нам следовало предвидеть такой исход.

Дон Педро Ортега бросил на своего друга благодарный взгляд и поспешно последовал его примеру, вскочив и отвесив матери-настоятельнице поклон. Та сообщила бесстрастным тоном, что сестры всегда рады оказать в своем монастыре гостеприимство путешественникам.

Выйдя за пределы монастыря, оба гостя облегченно перевели дух, словно гора с плеч свалилась. Поспешно вскочив на коней, они поскакали прочь.

– Слава Богу, что ты решил составить мне компанию! – прочувствованно произнес дон Педро. – Ума не приложу, как я позволил своей сестре поставить меня в такое неудобное положение. Невеста-послушница – как же она выглядит? Если она до смерти перепугалась и не захотела видеть мужчин, то я даже рад, что встреча отложена. Откровенно говоря, мое желание сюда возвращаться тает с каждой минутой.

Его спутник хрипло расхохотался.

– Выше голову, дружище! Вспомни, какие удовольствия ждут нас впереди. Вчера вечером ты очаровал своими рассказами о Новой Испании герцогиню Альбу, а она, кстати, тоже направляется в Севилью…

Дон Педро самодовольно ухмыльнулся:

– Ты заметил, она почти не обращала внимания на этого художника, который вечно вокруг нее увивается? Однако что касается тебя, мой друг, то я бы советовал тебе быть настороже с ее величеством. Насколько я понимаю, она весьма своевольна, а Годой может оказаться опасным врагом.

– Вздор! – Спутник дона Педро пренебрежительно пожал плечами. – Мануэль Годой вряд ли увидит во мне соперника, зная, что не пройдет и трех недель, как я уеду. Мария-Луиза подыщет себе тем временем другого кавалера для флирта, чтобы по-прежнему волновать кровь своему любовнику.

– Клянусь, секрет твоего успеха у дам – в твоем великолепном безразличии! Все мы, простые смертные, упражняемся в галантности, а ты стоишь себе сложа руки, с циничной ухмылкой на лице. Нет, не понимаю! Даже моя рассудительная кузина Инес, обладательница ледяного сердца, прозванная нами «холодной неприступностью», и та едва не спутала ради тебя все свои планы; а ведь я, зная ее как никто, готов поклясться, что ты не обратил на нее ни малейшего внимания!

Дон Педро засмеялся и бросил взгляд на своего рослого спутника, который едва приподнял бровь и не удостоил друга ответом. Своим норовистым жеребцом он управлял так, словно под ним был покладистый мерин, – легким натяжением уздечки и прикосновением колен к крупу. Дон Педро не раз называл его прирожденным наездником.

Молчание спутника вызвало у дона Педро легкое недоумение, и он лукаво добавил:

– Уж не знаю, как отнеслась кузина к твоему внезапному отъезду. Ведь ты дрался из-за нее на дуэли, ранив ее мужа. Она наверняка ожидала твоих соболезнований. Дон Андрес…

– Кажется, дон Андрес – твой будущий тесть? Видимо, тебе не следует доводить до сведения твоей невесты, что ты приезжал полюбоваться ею вместе с человеком, едва не отправившим на тот свет ее папашу. Это бы ее сильно озадачило.

– Сомневаюсь, чтобы эту испуганную курочку интересовало сейчас что-либо, кроме того, каково это – оказаться в постели с мужчиной! – изрек дон Педро, сопроводив свои слова грубым хохотом. Он был разочарован и раздосадован тем, что визит вежливости в монастырь, стоивший ему нескольких лишних часов пути до Севильи, оказался настолько бесплодным. Как он мог довериться Инес и дону Андресу, подсунувшим ему сие перепуганное создание, мечтавшее о монашестве! Наверняка она дурнушка. Если она пошла в материнскую породу, то обязательно имеет болезненно-желтый цвет лица и изъясняется с чудовищным акцентом. А эта приоресса с каменным лицом! Она повела себя так, словно девушка нуждается в защите от него. Черт возьми, если бы не обещанное огромное приданое и не связи в Новой Испании, которые ему были нужны как воздух, он бы посоветовал сватам поискать другую девушку, попроще.

«Будь внимателен к моей дочери, – промычал дон Андрес, не в силах подняться с постели. – Во время страшной революции во Франции на ее долю выпали ужасные страдания. Ее мать кончила жизнь на гильотине, а малютку Марису спасло лишь то, что она была еще ребенком». Его лицо посерело, речь стала невнятной. Перехватив взгляд доньи Инес, Педро поспешил заверить дона Андреса, что тому нет нужды волноваться за счастье и благополучие дочери. Теперь он был готов проклясть свою торопливость. Оказавшись в Испании, он понял, как много потерял, проводя жизнь в луизианской глуши, на запущенной плантации. Правду сказать, ему совершенно не хотелось думать о женитьбе. Из головы не шла ослепительная красота герцогини Альбы, позволившей, согласно молве, своему возлюбленному запечатлеть ее на холсте обнаженной. Теперь ему предстояла новая встреча с ней в Севилье…

Оба всадника смолкли, погрузившись в свои мысли. Выехав из тени деревьев, заслонявших монастырские стены, они затрусили по пыльной дороге, вконец разбитой многочисленными путешественниками, направляющимися в Толедо. Им было невдомек, что за ними наблюдают со стены две пары глаз.

– Заранее его ненавижу! Который из них дон Педро?

Марисе уже доводилось штурмовать стену, но лишь тайком и только чтобы взглянуть на окружающий мир. Сейчас, переполненная негодованием, она оседлала стену, свесив босые ноги, и прикрыла ладонью глаза, глядя вслед двоим всадникам, поднявшим изрядное облако пыли.

– Тот, что повыше, в темном. Не знаю точно, но почти уверена. Я ведь подслушивала за дверью, и сестра Тереза чуть не застала меня врасплох. – Бланка, прочно устроившаяся позади Марисы, хихикнула. – Говорил в основном он. Один раз я осмелилась туда заглянуть. Второй сидел, грызя ногти, и отчаянно скучал.

– Скучал! Только что они смеялись и хвастались своими последними победами. Какие ловкие кабальеро, а сколько спеси! Тот, что в синем бархате, упомянул герцогиню Альбу. Еще они говорили о самой королеве – неужто и впрямь о ней? Нет, это невыносимо!

Лицо Марисы, казавшееся еще более изможденным при распущенных золотистых волосах, зарделось от ярости.

– До чего они отвратительны – оба! И как только мой отец смог на это пойти?

– Пора подрастать, деточка! Мужчины есть мужчины. Если тебе действительно настолько ненавистна сама мысль о замужестве, то остается надеяться, что тебе повезет и он будет проводить больше времени с очередной любовницей, чем с тобой. Или, – Бланка подмигнула подруге и широко улыбнулась, – ты уже успела приревновать?

– Ты еще узнаешь, насколько я ревнива! Ему тоже предстоит это узнать. Клянусь, что никогда не выйду за такого замуж! Если мне не позволят уйти в монахини, то я возьму и сама выберу себе мужа. Пусть это станет всем им уроком.

Бланка вытаращила на нее глаза:

– Не болтай глупости! Может, у тебя солнечный удар? Что ты в силах изменить? Мать-настоятельница и та теперь не в состоянии тебе помочь. Рано или поздно тебе придется смириться. Возможно, тебя даже поколотят, заточат в темницу, будут морить голодом, пока ты не сдашься. Я слыхивала и не о таком.

Мариса воинственно вздернула подбородок и нетерпеливо откинула со лба волосы:

– Кто из нас глупышка – ты или я? Уж не вообразила ли ты, что я покорюсь?

– Значит, не покоришься?

– Ни за что на свете! У меня есть родственники во Франции. Тетка, мамина сестра, супруга английского лорда. И еще крестная. Если родному папочке так не терпится от меня избавиться, они, я уверена, окажут мне гостеприимство. – Она неожиданно схватила Бланку за обе руки, притянула ее к себе и спросила задумчивым шепотом: – Кажется, ты только что говорила, что вы собираетесь во Францию?

Глава 2

Теплый воздух Севильи был пропитан запахами еды и ароматом цветов, которым все же не удавалось перебить тяжелый дух, исходивший от простолюдинов, запрудивших узкие улочки. То была неделя большой ярмарки – feria, ради которой сюда съезжался народ со всей Испании. Ходили слухи, что здесь находится инкогнито сама королева со своими придворными. Словно нарочно для борьбы с болтунами, повсюду были расставлены ярко разодетые охранники, зорко следившие за толпой.

– Заметь, какие они все молодые и красивые! – шептала Бланка Марисе. – Королева любит окружать себя красивыми молодыми людьми. Сам Мануэль Годой был всего лишь ревностным юным стражником, когда Мария-Луиза осчастливила его своим вниманием, а теперь о нем говорят, что это подлинный правитель Испании! – Она толкнула подругу локтем в бок. – Очнись! Или ты в последний момент стала мучиться угрызениями совести?

– Ничего подобного! Как тебе такое в голову пришло? Просто не верится, что я снова свободна.

– Тогда не стесняйся это показать! Перестань бродить как во сне; ты больше не сидишь взаперти в монастыре. Улыбайся почаще. Это совсем не трудно, главное – привычка. Глянь, вон те двое пытаются за нами приударить!

Бланка громко прыснула и тряхнула чернокудрой головой. Обе девушки, босые, в яркой одежде, прошмыгнули мимо кучки мужчин, которые, прервав свою беседу, проводили их восхищенным свистом.

Бланка права, говорила себе Мариса, еле поспевая с опущенной головой следом за подругой. Она сама сделала выбор и очутилась здесь по собственной воле, сколько бы ни ворчал и ни качал головой отец Бланки, старый цыган.

Но почему ей оказалось так нелегко снова приспособиться к вольному цыганскому житью? Годы, проведенные в монастыре, не могли не оставить на ней своего отпечатка: она чувствовала растерянность, покинув древние монастырские стены, когда позади осталась размеренная жизнь, в которой было заранее расписано каждое движение, каждый шаг.

Что думает сейчас мать Анжелина? Ищут ли беглянку? Она оставила всего лишь скупую записочку о том, что отправляется во Францию, к родственникам матери. Поскольку Испания и Франция находились теперь в союзе и вокруг все было наводнено французами, мать-настоятельница вполне могла решить, что бывшая послушница нашла себе француза на роль провожатого.

«Я буду в надежных руках», – написала Мариса. Но поверит ли этому приоресса? Как она вообще отнесется к случившемуся?

Когда они добрались до цыганского табора на городской окраине, им навстречу вышел хмурый Марио. От его взгляда порозовевшее лицо Марисы зарделось ярким румянцем.

– Почему задержались? Что за проказы на этот раз?

Предоставив Бланке приводить его в чувство криками о том, чтобы он не лез не в свое дело, Мариса отошла в сторонку, досадливо морщась. Одно из ее новых затруднений носило имя Марио. Она рассталась с цыганами еще девчонкой, теперь же он без устали давал ей понять, что она превратилась в женщину. Ее повсюду преследовал его взгляд, он только и делал, что пытался заманить ее одну в темный уголок, чтобы там гладить ее оголенные руки своими шершавыми ладонями и шептать ей в ухо о своем обожании и намерении прикончить любого, кто осмелится к ней прикоснуться. Бланка относилась к происходящему легкомысленно и лишь пожимала плечами.

– Ох уж этот Марио! Какая у него горячая кровь! Остерегайся его, ходячая невинность, держись поближе ко мне!

Но как долго ей удастся избегать Марио? До Франции по-прежнему было еще очень далеко. Ни ее худоба, ни попытки сделать волосы темнее втиранием в них жира не гасили его пыла.

Сейчас, невзирая на вопли сестры, он подскочил к Марисе и схватил ее за руку.

– Смотри не кокетничай, худышка! Сегодня вечером мы будем танцевать для гостей, но ты держись в тени. Не желаю, чтобы другие мужчины пялились на мою златокудрую красавицу!

Она вырвалась и крикнула, подражая Бланке:

– Я не твоя! Я вообще ничья! Возвращайся подобру-поздорову к Любе, не то она всадит тебе кинжал в бок. Ступай!

– Так-то лучше! Пускай знает свое место! – одобрительно засмеялась Бланка, показывая брату язык и хватая подругу за руки. – Пошли, у нас есть чем заняться.

– Ничего, я терпеливый, могу и подождать! – крикнул он им вдогонку. Несмотря на снисходительный тон, лицо его пылало.

Мариса твердила себе, что причиной ее уныния является Марио. И почему он не оставит ее в покое! Впрочем, она теперь сумеет сама за себя постоять. Беря пример с Бланки, она тоже носила на бедре маленький кинжал, и Марио знал, что при необходимости она без колебаний пустит его в ход. О, как она ненавидела мужчин! Все мужчины до единого – животные, у них одна низость на уме.

Цыгане были заняты подготовкой к знаменитой конской ярмарке, которой предстояло стать самым главным праздником Святой недели. На плоском пятачке между рекой Гвадалквивир и городом Севилья они раскинули свои шатры и расставили повозки; дневные труды сменялись бурными плясками при свете факелов и пламенным фламенко – танцем любви и печали, которым одарили Испанию мавры.

В другое время Мариса поддалась бы всеобщему воодушевлению, но намедни они с Бланкой, слоняясь по городу, забрели в огромный кафедральный собор помолиться. Возможно, именно по этой причине она была так печальна. И в прошлом году, и несколько лет назад она проводила Святую неделю в покое, вознося молитвы в одиночестве обители. Царившее в Севилье веселье казалось ей неуместным, едва ли не кощунственным.

«Просто я еще не привыкла к столпотворению», – твердила она себе и, желая сделать приятное Бланке, проявлявшей к ней столько доброты, выжимала из себя улыбки и смех и даже рисковала заигрывать со смелыми молодыми людьми.

– Эй, цыганочка, может, погадаешь? – Мужчина, позвавший ее, был хорош собой и наряден, но память о Дельфине и ужасе той парижской ночи обратила ее в бегство. Она готова была бежать за тридевять земель от света и музыки, но по пути случайно столкнулась с несколькими незнакомцами, шагавшими навстречу.

Второпях она потеряла головной платок, и ее свежевымытые волосы, предусмотрительно заплетенные в тугой узел, выбились из скромной прически и роскошным каскадом рассыпались по плечам. В неверном свете факелов она казалась диким зверьком, обезумевшим от страха.

– Как нам повезло! Беглянка-цыганочка с волосами цвета кастильской равнины! Может, она согласится побыть этой ночью нашей проводницей?

В компании были и женщины в бархатных накидках поверх роскошных платьев. На их белоснежных шеях сверкали драгоценные украшения, смех их не уступал в громкости смеху мужчин.

– Не убегай, малютка! Мы явились полюбоваться танцами. Не дайте ей улизнуть! Взгляните на ее волосы – какие необычные для цыганки!

Один из мужчин схватил ее за талию и крепко держал, несмотря на ее отчаянные попытки вырваться.

– Спокойно, милашка! Здесь не причинят тебе вреда. Может быть, хотя бы это тебя немного успокоит?

Он со смехом опустил ей за корсаж монетку. Одна из женщин, приспустив капюшон с затейливой прически, проговорила вкрадчиво и чуть хрипло:

– Поверь, тебе не следует нас бояться. Мы не здешние и хорошо тебе заплатим, если ты проводишь нас. Мы хотели бы присоединиться к танцующим – не станут ли твои соплеменники возражать?

От женщины пахло вином, и Марисе потребовались усилия, чтобы не содрогнуться. Сама она, впрочем, едва дышала, потому что сильная рука не только не отпускала ее, но и прижимала к мускулистому мужскому телу. Судя по всему, компания принадлежала к пресыщенной знати и предвкушала общество простолюдинов. Продолжая сопротивляться, она только развеселит их еще больше. Улыбки женщин подсказывали, что она напрасно рассчитывает на их помощь.

– Пойдем, мы хорошо тебе заплатим. Ты останешься довольна. А если ты спасалась бегством от слишком пылкого возлюбленного, то мы тебя защитим.

Говоривший усмехнулся, и его смех почему-то показался ей знакомым.

– Por Dios, amigo,[1] умерь свой эгоизм! Ты весь вечер только и делал, что пил и дулся, так что теперь изволь поделиться добычей с остальными! Возможно, чуть позднее наша цыганочка устроит для нас отдельное представление?..

Мариса не столько слышала, сколько чувствовала их не слишком вразумительную болтовню. Не понимая толком, что происходит, она догадывалась, что они тащат ее за собой как бесчувственную куклу, очередную игрушку, с которой можно позабавиться и потом выбросить. Она была так ошеломлена, будто и вправду превратилась в деревяшку; в то же время чувство собственного достоинства не позволяло ей молить о пощаде. Она не собиралась плакать и просить их отпустить ее. К тому же они увлекали ее туда, где было светло и играла музыка; рано или поздно она им наскучит и тогда, улучив момент, сбежит. Внезапно ей вспомнился Марио, и на сей раз его неукротимая ревность показалась ей полезной: вот кто ее вызволит! Она окончательно перестала сопротивляться и старалась не обращать внимания на замечания своих мучителей.

– Вот видите? Она сделалась покорной. Ты приручил ее: ты, как всегда, неотразим!

– А может, она глухонемая? Пока она не произнесла ни словечка.

– Не бойся! Увидишь, как мы щедры – особенно если ты нам станцуешь.

– Судя по ее виду, девочке не мешало бы подкрепиться.

– Хороша девочка! Ей не меньше пятнадцати-шестнадцати лет. У цыган это почти преклонный возраст. Ты, наверное, уже замужем, niña?[2]

Мужчина, чьи железные руки по-прежнему сжимали ей талию, внезапно произнес:

– Думаю, она до смерти напугана. Вот глотнет немного винца – и у нее развяжется язык.

У него был странный акцент и манера растягивать слова. Она еще не понимала, откуда он родом, но уже признала в нем иностранца.

Наконец они вошли в освещенный круг. Пока все вертели головами, завороженные аплодисментами и гитарными аккордами, сопровождающими самый пленительный момент танца, Мариса исхитрилась поднять глаза. Стоило ей встретиться глазами с державшим ее мужчиной, как у нее перехватило дыхание. Его глаза походили на осколки стекла; взгляд их был настолько пронзительным, что она невольно содрогнулась.

Его рука напряглась, он усмехнулся:

– Ты не собираешься бежать, кареглазка? Теперь уже поздно, раз ты так далеко ушла с нами. Между прочим, мои друзья совершенно очарованы тобой.

Один из кабальеро, услышав его слова, прищелкнул языком:

– Это определенно относится и к тебе. Клянусь, amigo, я еще никогда не видел, чтобы ты давал себе труд поймать женщину. Или ты наслаждаешься всего лишь охотой и попавшей в твой капкан добычей?

Находясь в его железных объятиях, она не могла не почувствовать, как незнакомец пожимает плечами.

– Как тебе известно, я действительно прирожденный охотник. А эта златокудрая беглянка со смесью робости и порока во взоре напоминает мне горную львицу. Может быть, тебе хочется выпустить коготки и оцарапать меня, menina?

Не справившись с обуявшим ее гневом, Мариса запрокинула голову.

– Хуже! Мне хочется всадить тебе промеж ребер кинжал и полюбоваться, как ты истекаешь кровью!

– Dios! Это и вправду дикая кошка.

– Я иного мнения, – протянул державший Марису мужчина. Несмотря на застилавший ее взор гнев, она заметила, как кривится в усмешке уголок его рта. – Просто ей вздумалось меня подразнить.

– Ах ты…

Заметив, что он ждет с надменной улыбкой продолжения, Мариса прикусила язык. Она не доставит ему удовольствия и не станет обзывать последними словами. Разумнее, улучив подходящий момент, смешаться с толпой зевак, уже успевшей их обступить. Одни наблюдали танец, другие с любопытством разглядывали новых зрителей. Не обращая внимания на своего недруга, она стала изо всех сил вертеть головой в поиске знакомых лиц. Куда исчезла Бланка, а главное, Марио? Музыка была настолько громкой, что Марису никто не услышал бы, сколько бы она ни кричала. Как они смеют обращаться с ней как с экзотической игрушкой, предназначенной для возбуждения их пресыщенных, низких душ?

Только сейчас она с недобрым предчувствием заметила, что небольшая компания, к которой ее принудили присоединиться, далеко не безобидна. При свете факелов ей бросились в глаза вооруженные до зубов мужчины, стоящие вокруг увешанных драгоценностями дам, любующихся представлением.

Одна из дам, одетая в темно-пурпурный бархатный плащ с меховой оторочкой, то и дело поглядывала в их сторону, не обращая внимания на своего ревнивого кавалера. В конце концов она произнесла капризным тоном:

– Разве обязательно так пылко обнимать нашу цыганочку? Предложите ей еще денег и спросите, придет ли она к нам позже, чтобы развлечь нас танцем. Кажется, мы забрались сюда, чтобы не умереть от скуки. – Следующие слова надменной красавицы были обращены прямо к Марисе и звучали благосклонно: – У тебя есть что нам предложить? Мы желаем развлекаться. Как веселишься ты сама, когда не спасаешься бегством?

Ей ответил басом высокий мужчина:

– Эти цыгане никогда не остаются подолгу на одном месте, mi reina.[3] Это непоседливое и свободолюбивое племя только и помышляет о том, чтобы сняться с места, совсем как наша подружка, явно не расположенная к длительной прогулке в нашем обществе.

Не ошиблась ли она? Несмотря на злость и свое неудобное положение, Мариса не могла не бросить на говорившего недоуменный взгляд. Он назвал женщину «моя королева»! Что это – цветистый комплимент или… Неужели?.. До нее доходили слухи о распущенности и разнузданности, процветающих при дворе королевы Марии-Луизы. В следующее мгновение она едва не лишилась чувств: ей вспомнились беспечные, сопровождаемые смехом слова, которые долетели до нее, когда она сидела верхом на монастырской стене в тот недавний день, круто изменивший ее судьбу. Вот почему ей показались знакомыми и смех мужчины, и его манера растягивать слова… Не может быть! Неужели судьба способна сыграть с ней столь безжалостную шутку – отдать ее в руки того самого человека, от которого она собиралась бежать?

Мариса спохватилась: дама не желала от нее отставать и снова обращалась к ней, на сей раз с легким нетерпением:

– У тебя язык отнялся? Где твои друзья? Может быть, они присоединятся к нам? Эта музыка вызывает у меня желание танцевать. Ответь: мы можем войти в круг?

Теперь они стояли впереди толпы, окружившей танцоров и музыкантов.

От отчаяния она снова обрела дар речи:

– Теперь я кое-кого вижу. Там, в самой середине, танцует моя сестра Бланка – вон та, кудрявая. А вон играет на гитаре с красными ленточками мой жених. Мы с ним поссорились, поэтому я и сбежала, надеясь, что он меня догонит. – Она не удержалась и еще раз покосилась на мужчину, продолжавшего крепко держать ее. Какие у него необычные, пугающие глаза! Они, как самое настоящее стекло, отражали пылающие факелы, но сами ничего не выдавали. На нем был черный плащ, придававший своему обладателю зловещий вид; не менее зловещим было оружие у него на поясе, впивавшееся рукояткой Марисе в бок. – Если сеньор отпустит меня, я станцую для вас, благородные доньи и сеньоры. А потом, если пожелаете, Бланка вам погадает. Она в этом деле большая мастерица.

– Вот видите! Значит, она все-таки умеет разговаривать, и совсем неплохо. Позвольте ей станцевать: она перестала нас бояться. Не правда ли, крошка?

– Я сначала просто испугалась, – ответила она, разыгрывая доверчивость и робко опуская глаза. – К тому же мой жених – ужасный ревнивец!

Внезапно она ощутила на своей груди теплую руку и отпрянула.

– Врунья! – прошептал незнакомец. – Расскажи кому-нибудь другому про своего ревнивого возлюбленного.

Однако все остальные призывали его позволить ей станцевать, поэтому он был вынужден ее выпустить. Она с насмешливой почтительностью поплыла от них в танце, прищелкивая пальцами в такт страстной музыке.

– Ты не боишься, что она от нас ускользнет? – злобно зашептал Педро Ортега на ухо приятелю. – Кажется, ей только того и надо, что удрать к своему чернобровому мужлану. Я слышал, цыганки сами выбирают себе возлюбленных.

– Посмотрим, упущу ли я из рук свою добычу. По-моему, она просто ломает комедию, набивая себе цену.

– Боже, какой цинизм! Я все больше склонен поверить, что тебе вообще не нравятся женщины.

– Я уже отлюбил положенное. При чем тут нравятся – не нравятся? Все они одинаковы: лживые пустоголовые кокетки.

– Смотри, чтобы твоих речей не услышала наша прелестная правительница! Она дала ясно понять, что ты ей по сердцу. Так что будь осмотрительнее, дружище.

Друг Педро Ортеги сложил руки на груди, следя своими стальными глазами за цыганочкой, пробившейся в самую середину танцующих.

– Я рассчитываю на помощь сеньора Годоя при поимке этой златовласой беглянки, если она действительно вздумает скрыться. Разве ты не заметил, что он уже приказал двоим своим стражникам не спускать с нее глаз?

Мануэль Годой что-то нашептывал на ухо королеве. Сладострастная герцогиня Альба, обидевшись на невнимание к себе, повисла на руке дона Педро.

– О чем это вы там шепчетесь, мужчины? Я думала, мы совершили это путешествие для того, чтобы вдоволь повеселиться, смешавшись с простонародьем. Разве у вас в Новой Испании не принято танцевать?

Мариса добралась в танце до Бланки и, не обращая внимания на удивление подруги, стала, задыхаясь, сердито описывать происшедшее, не забывая сохранять на лице застывшую улыбку.

– Ты представить себе не можешь, до чего они надменны, до чего отвратительны! Обо мне они говорили так, словно я бесчувственная деревяшка! А какая наглость! – Она содрогнулась, вспомнив горячую руку у себя на груди. – Но хуже всего то, что это он! Взгляни туда, на эту группу чужаков. Не узнаешь? А его приятеля?

– Просто у тебя разыгралось воображение, – ответила ей шепотом Бланка. Однако подозрения обуяли и ее, и она добавила: – А вообще-то очень может быть! Отсюда, конечно, толком не разглядишь… Послушай: раз ты так напугана, почему бы тебе не укрыться за повозками? Я сама к ним пойду и скажу, что ты меня послала. Я ничего не боюсь, а если они к тому же швыряются золотыми монетами, то это очень кстати.

– Бланка!..

– Ходячая невинность! – Бланка усмехнулась, сверкнув белыми зубами. – Когда ты наконец поймешь, что не сможешь всю жизнь прятаться от мужчин? Вспомни: ты уже не монастырская затворница! Вся загвоздка в том, чтобы использовать их, заставляя воображать, что это они используют тебя. Училась бы быстрее, а не…

– Лучше уйдем к повозкам вместе. Сейчас они нас не видят. Я им не доверяю, к тому же…

Бланка обернулась и сверкнула черными глазами.

– Брось ты свои «к тому же»! Я уже говорила тебе, что сумею о себе позаботиться. Тот красавчик кабальеро, от которого ты сбежала, может нуждаться в утешении, даже если он и есть твой жених.

– Перестань! – Мариса с неожиданной для самой себя яростью вцепилась в загорелую руку подруги. – Лучше спрячемся вместе, пока они… пока он… Понимаешь, я так на него разозлилась, что не удержалась и выпотрошила его карман!

Несмотря на оглушительный шум, хлопки и веселье, обеим на мгновение почудилось, что установилась полная тишина.

– Что ты сделала?! – Бланка запрокинула голову и разразилась восторженным хохотом. – Да тебе цены нет! Вернее, ты совсем спятила! – Схватив Марису за руку, она потащила ее в тень. – Что на тебя нашло? На глазах у самой королевы и ее премьер-министра… Как ты могла рисковать? Ведь для них ты – ничтожество, просто цыганка. Тебя могли бы арестовать, бросить в тюрьму, даже повесить. Заруби себе на носу: одно дело – залезть в карман к незнакомому прохожему на улице, и совсем другое – посягнуть на королевского фаворита! Если они бросятся тебя искать, то сразу узнают. Выбрось немедленно! Хотя постой: может, в этом кошельке полно золота?

Глаза Бланки пылали от жадности и от страха одновременно. При свете факелов они казались сверкающими, как раскаленные угли.

– Откуда я знаю? Я не думала о деньгах, а просто хотела проучить его. Раз ты такая смелая, почему бы тебе не вернуть ему краденое? Скажешь, что нашла, и дело с концом…

– А что, я так и сделаю! Ну и дурочка ты! Где кошелек?

Уже сожалея о своем безрассудстве, Мариса без лишних слов протянула подруге кошелек, радуясь возможности от него избавиться. О, если бы можно было с той же легкостью избавиться от мерзкого ощущения его руки на своей груди! Если отец сподобился предложить ее в невесты такому негодяю, то ей повезло, что она избежала этой участи.

– Значит, теперь ты берешь за свои услуги денежки? Так вот почему ты от меня отворачивалась: я недостаточно богат, чтобы тебя купить!

Марио вынырнул непонятно откуда с перекошенным от негодования лицом.

– Я тебя видел! Видел, как ты прижималась к тому незнакомцу, как он тебя обнимал! Где ты его подцепила? Напрасно ты притащила его сюда, чтобы показать мне свою неверность: теперь я его убью!

– Еще один глупец на мою голову! Оставляю тебя объясняться с моим тупоголовым братцем, а сама поспешу предотвратить неприятности. Не забудь сказать ему, что стянула кошелек у собственного жениха, чтобы наказать его за непочтительность!

Бланка двинулась к знатному обществу. Марио, еще больше побагровев, с такой силой вцепился в руку Марисы, что она вскрикнула.

– Не лучше ли тебе все объяснить? О чем тут сейчас толковала моя сестрица?

Глава 3

Свет полной луны тонул в отблеске костров и трепетном дрожании факелов, напоминавших ожившие языки. Мариса не узнавала самое себя: уподобившись Бланке, она превратилась в бесстрашное создание с дерзким взглядом, острое на язычок. Она снова накинула на голову свой цветастый платок, но этого было мало, чтобы скрыть золотые волосы, ниспадавшие до осиной талии.

– Если ты по-прежнему невинна, докажи это! – внушал ей Марио шепотом. – Раз он еще тобой не овладел, то, значит, еще жаждет тебя, si?[4] Уведи его подальше, поиграй с ним, если придется. Об остальном я позабочусь сам.

Как просто все это выходило у Марио! Он уже предлагал ей свою защиту, хотя совсем недавно казалось, что ей требуется защита от него самого!

Впрочем, разве это важно? Она хорошо знала Марио и не сомневалась в своей власти над ним. Что касается незнакомца, то он был нагл и безгранично самоуверен. Меньше всего она хотела бы иметь подобного жениха.

Снова предстать перед ним оказалось труднее, чем она ожидала. Он как раз поднес ко рту бурдюк с вином; опустив его, он узрел давешнюю цыганочку и приподнял в насмешливом изумлении бровь.

– Вернулась? Должен признать, ты очень высоко себя ценишь, кареглазая! Не слишком ли?

Бланки рядом не было. Как он узнал о пропаже кошелька – от цыганки или сам?

По-прежнему копируя поведение Бланки, Мариса небрежно повела плечами.

– Попробуйте ответить на это сами. Мне хотелось, чтобы вы меня толком заметили. Не люблю толпу! В толпе мне тесно, я в ней как в ловушке. К тому же терпеть не могу, когда надо мной насмехаются.

– Хочешь, чтобы я принес извинения за своих друзей и за себя? – Он отвесил ей шутовской поклон и протянул наполовину опорожненный бурдюк. – Что ж, теперь мы остались одни, так не выпить ли нам за взаимопонимание? Не ожидал, что ты вернешься по собственной воле, однако ты стоишь передо мной, доказывая, что по части женских прихотей я такой же профан, как любой другой. – Он слегка прищурил свои необыкновенные светлые глаза, невольно завладев ее вниманием. Что он вообще за человек?

Она покачала головой, отвергая предложенное вино.

– Нет, я непривычна к выпивке, сеньор.

– Зато этого не скажешь о твоем умении обчищать чужие карманы! Ты продолжаешь меня удивлять, цыганочка.

Мариса почувствовала, что заливается густой краской, но не отступила:

– А как же! Но разве вы ожидали от цыганки только этого? Нет, гораздо худшего! Все вы ясно дали понять, когда обсуждали меня так, словно я бессловесная тварь.

Его глаза вспыхнули, и ей показалось, что в нее вонзились две молнии.

– Ole![5] – тихо воскликнул он, снова поднес к губам бурдюк и не сразу его опустил. – Значит, тебе тоже свойственно волноваться. Ты дышишь, чувствуешь, даже, как явствует из твоих речей, мыслишь… Превосходно! Мы уже немало продвинулись. А теперь о твоей цене – она, как я уже сказал, непомерно высока. Предупреждаю, за эти деньги я запрошу немало…

Он без предупреждения обвил талию Марисы своей железной рукой. Не успела она запротестовать, как он привлек ее к себе, заставив вдыхать исходящий от него сильный винный запах. Потом запрокинул ей голову и впился в ее рот уверенным поцелуем.

Инстинктивно она стала сопротивляться и изо всех сил уперлась руками в его плечи, пытаясь оттолкнуть. Какой ужас! Он целовал ее, как подзаборную потаскуху, нисколько не заботясь о ее чувствах. Сначала оскорблял словами, а теперь перешел к действиям!

Мариса крепко стиснула зубы и отчаянно крутила головой, пытаясь ослабить напор его стальных губ. Однако как она ни старалась, он все сильнее прижимал ее к себе. Она все больше путалась в складках его распахнутого плаща и с негодованием ощущала все его тело. Он вот-вот мог сломать ей шею, она задыхалась в его объятиях. У нее зашумело в ушах, и она почувствовала, что ее способность к сопротивлению убывает с каждой секундой; сил не прибавилось даже тогда, когда она в ошеломлении обнаружила, что он спустил с одного ее плеча тонкую блузку и с наслаждением играет ее грудью. Ее тело, тесно прижатое к его телу, содрогалось от отвращения; но стоило ей приоткрыть рот, чтобы глотнуть воздуху, как он умудрился просунуть ей между зубами свой неутомимый язык, чем придал ей новых сил к сопротивлению.

Уж не собирается ли он овладеть ею прямо здесь, у всех на глазах? Какая мерзость, какая гнусность! Как он смеет равнять ее со шлюхой, подобранной в темноте на обочине?

В тот момент, когда ей оставалась секунда-другая до обморока, он вдруг слегка откинул голову, и Мариса обнаружила, что теперь его глаза мерцают, как серебро; в них, как в чистых зеркальцах, она разглядела собственное отражение, даже свое ошеломленное выражение. Ей припомнились старые басни о дьяволе, спускающемся на землю в человеческом обличье, чтобы соблазнять женщин, и она испытала неодолимую потребность осенить себя крестным знамением.

Ее попытки отдышаться сопровождались жалобным стоном; он взирал на нее с циничной, полупрезрительной усмешкой на тщательно выбритой физиономии.

– Учти, плутовка, передо мной тебе не стоит разыгрывать оскорбленную невинность. Сегодня я не расположен к нудной возне и надоедливым любовным играм. Идем! Оставь свое притворство.

У нее так подогнулись от ужаса колени, что она рухнула бы, не поддержи он ее за талию. Он вел ее назад, к своим приятелям; она бы не спаслась, если бы не прибегла к хитрости, что собиралась сделать с самого начала.

– Нет! – Она отпрянула назад. Ей не было нужды притворяться: она задыхалась по-настоящему. – Прошу вас, сеньор, только не к вашим друзьям, которые смеются надо мной, бедной цыганкой. Мой фургон совсем рядом, и он пуст…

– Какая поразительная готовность! – проговорил он, стискивая ее еще крепче. – Сначала ты ведешь себя так, словно тебя вот-вот вывернет от моих поцелуев, а в следующее мгновение уже горишь огнем!

– Цыганки независимы, – поспешно ответила она. – Нам нравится самим выбирать себе возлюбленных. – Она уповала на то, что он расслышит в ее голосе кокетливые нотки, и даже отважилась прильнуть к нему. – Ты по крайней мере не такой расфуфыренный попугай, как остальные господа из вашей компании.

Она не смела взглянуть ему в глаза, пока они выбирались из толпы, все теснее сжимавшейся вокруг танцующих.

– Пожалуйста, веди себя спокойно! – попросила она. – Не хочу, чтобы мой жених что-то заметил.

Самодовольный наглец! Он и вправду считал себя неотразимым. Обвести его вокруг пальца оказалось проще простого. Мариса питала мстительную надежду, что Марио и его дружки преподнесут славному кабальеро урок, который он запомнит на всю жизнь.

Толпа зевак напирала все сильнее. Табор уже облетел слух, что на праздник пожаловала инкогнито сама королева в сопровождении прославленной герцогини Альбы, имеющей привычку наряжаться махой, дабы не отпугнуть кавалеров из простонародья.

У Марисы распухли губы, грудь горела после опытных ласк. Она из последних сил пробиралась в толпе в обнимку с кавалером, делая вид, что он ее окончательно приструнил. Голову распирали тревожные мысли: где Марио? Господи, хоть бы кто-нибудь помог!

Они остались незамеченными. Даже появление Марио, который, словно уловив ее мысленный призыв, преградил им путь, никого не заставило оглянуться. Лицо цыгана было перекошено гневом, рука зловеще лежала на рукояти заткнутого за пояс кинжала. За его спиной маячили еще двое, вооруженные тяжелыми дубинками.

– Что я вижу! Вот что ты замышляла у меня за спиной! Напрасно я вообразил, что женщина, подобная тебе, довольствуется одним возлюбленным. Тебя привлекли его денежки и яркая одежда? Мерзавка! Я подсмотрел, как ты его целовала. Можно было подумать, что ты от него никогда не оторвешься. Что до вас, сеньор, то, надеюсь, после сегодняшней ночи вы дважды подумаете, прежде чем попробуете опять связаться с цыганкой…

Его речь и негодование выглядели так естественно, что Мариса не на шутку перепугалась. Она наблюдала округлившимися глазами, как Марио вытаскивает из-за пояса кинжал, а двое его сообщников придвигаются к ним.

– Пожалуй, я для начала оставлю отметину на твоей физиономии, – прорычал Марио, – а уж потом позволю своим друзьям отвести душу и отколотить тебя до полусмерти. Будет урок вам, аристократишкам: мало вам своих женщин, что ли?

– Я давно ждал твоего появления. – При звуке этого необычного надменного голоса Мариса попыталась вырваться, но он беспощадно поставил ее перед собой, ткнув в бок что-то холодное. До ее слуха донесся щелчок. Цыгане замерли. Ее обидчик продолжил бесстрастным тоном: – Из этого пистолета можно произвести два выстрела без перезарядки. Кто хочет первым отведать пулю? Конечно, не обещаю, что при стрельбе не пострадает ваша подружка. Итак?

У Марисы встали дыбом волосы на голове. Она боялась пошевелиться и старалась не дышать. Он не шутил! Добродушие было обманчивым, за ним таилась ледяная решимость. Она поняла, что ему ничего не стоит сдержать обещание и открыть стрельбу.

– Вы не вправе уводить мою женщину, – проговорил напуганный Марио, сверкая белками глаз. В следующее мгновение у него за спиной раздался новый голос, заставивший его подпрыгнуть.

– Что здесь происходит? – Появились двое стражников в форме, готовые силой восстановить порядок. – Наверное, эти черти цыгане хотели вас ограбить, сеньор? Хорошо, что дон Мануэль приказал нам не спускать глаз с этой девчонки. Их излюбленный фокус – это…

– Ничего, я был наготове. Вряд ли их следует арестовывать. Теперь они надолго успокоятся.

– Пошевеливайтесь, вы, трое! Если мы встретим вас после восхода солнца, то у нас найдется для вас славная темница!

Сообщники Марио без лишних слов пустились наутек. Сам молодой неудачник, угрюмо озираясь, тоже смешался с толпой.

Мариса, охваченная отчаянием вперемежку с ужасом, сделала попытку вырваться.

– Отпустите меня! Какое право вы имеете меня удерживать? – Она подняла полные мольбы глаза на лица стражников, внезапно сделавшиеся безучастными. – Прошу вас, господа! Они всего лишь пытались спасти меня от непрошеных домогательств этого… этого развратника. Он угрожал застрелить меня из пистолета, если я не пойду с ним.

– Законченная обманщица! Учти, мошенница, воровство может обернуться для тебя большими неприятностями. Сначала тебя прилюдно отстегают кнутом, а потом обстригут. Мы давно за тобой наблюдаем.

– Вот-вот! На сей раз лучше вообще не спускайте с нее глаз. Я не намерен весь вечер отражать нападения ее ревнивых любовников и позволять ей шарить по моим карманам. – Он подтолкнул Марису к стражникам, которые заломили ей руки за спину. – Обыщите-ка ее! Она угрожала пырнуть меня ножом.

– Отвести ее на корабль?

Стряхнув с себя невидимые пылинки, аристократ пожал плечами, потом прищурился.

– Почему бы и нет? Терпеть не могу оплачивать еще не предоставленные мне услуги. Кто знает, может быть, через несколько часов она окажется более покладистой.

Мариса, не веря своим глазам, глядела ему вслед. Он оставил ее с этими грубиянами, для которых она была обыкновенной, пойманной с поличным воровкой! Нет, такое с ней просто не может, не должно происходить! Может быть, это дурной сон и она скоро очнется в своей серой монастырской келье, за толстыми стенами, в покое и безопасности, как прежде?..

Но тут один из стражников ловко скрутил ей руки за спиной, и она зарыдала от бессилия. До ее ушей донесся участливый голос:

– Будет тебе! Пока что у тебя нет причин проливать слезы. Считай, тебе повезло, раз тебя не отправили прямиком в тюрьму. А то бы несколько лет подряд щипала пеньку – слыханное ли дело! Жаль, что ты не получила хорошего воспитания. Вся ваша цыганская порода сплошь ворье да потаскухи. Наверное, это у вас в крови, тут уж ничего не поделаешь. Если проявишь покладистость и будешь хорошо себя вести, то, глядишь, этот вечерок еще принесет тебе денежек! А теперь поглядим, где у нас спрятан ножик. Лучше сама скажи, не то нам придется тебя раздеть.

Она прикусила губу, чтобы не вскрикнуть от возмущения, когда грубая мужская рука скользнула по ее бедру.

– Какое опасное оружие! Таким ничего не стоит кого-нибудь зарезать. Тогда болтаться бы тебе в петле. Видела когда-нибудь, как вешают злодеев? Ладно, идем. Молодец, что не устроила визг, не то нам пришлось бы заткнуть тебе рот. Так-то лучше. Не расстраивайся, тебя ждет прекрасная прогулка по ночной реке.


Луна опускалась все ниже; Марису уже тошнило от качки на прогулочном кораблике. Не меньшую тошноту вызывал у нее разговор ее тюремщиков, обсуждавших ночные увеселения.

– Ох, и порезвятся они сегодня! Все это придумала герцогиня. Жаль, что нам выпал черед дежурить, верно, Хорхе?

– Сам знаешь, как щедры они бывают, когда натешатся добычей. Ничего, мы свое еще возьмем.

Один из стражников понимающе загоготал. Заметив дрожь Марисы, он заботливо набросил ей на плечи одеяло.

– Не хватало только, чтобы ты простудилась! Можешь полежать на подушках и отдохнуть. Ты еще успеешь поразмяться.

Она закрыла глаза, не желая смотреть на холодные, безжалостные звезды в небе. Слишком они напоминали ей жестокие, насмешливые глаза ее обидчика! «Дельфина!..» – пронеслось у нее в голове. Впрочем, Дельфины давно уже не было в живых: она погибла, отдав себя на растерзание стае лютых зверей, чтобы спасти ее, – и ради чего?.. «Я согрешила, – обреченно подумала она, – и это кара за грехи. Права была мать Анжелина: сколько раз она предостерегала меня от упрямства и своеволия, сколько раз говорила, что мне недостает смирения, необходимого для монашеского служения! О, если бы я не пренебрегала ее словами…»

Теперь она попала в уготованный для нее ад. В этом аду пылали факелы, раздавались пьяные голоса и плеск весел, ей в нос ударял терпкий винный запах, а в лицо глядели глаза самого дьявола, только не красные, как раскаленные уголья, а мерцающие серебром…

У нее отчаянно болели и отнимались ноги и руки, кисти потеряли чувствительность, как и сознание, оцепеневшее от предстоящего ужаса.

«Если бы я сейчас вскочила и крикнула, кто я такая на самом деле, мне бы никто не поверил. Все бы только развеселились еще больше. Боже, помоги мне!»

До слуха Марисы донеслись голоса, обсуждавшие ее, словно ее не было рядом.

– Глупенькая! На что она рассчитывала?

Капризный голос, принадлежавший, как ей уже было известно, королеве Испании, ответил на это:

– Не понимаю, почему она не дает вам покоя? Все цыганки друг друга стоят, а эта к тому же оказалась воровкой…

– Она отличается от остальных. Наверное, ее отец был кастильцем. Взгляните на ее волосы! А как молода!

– Какая разница? Такие, как она, к четырнадцати годам успевают пройти огонь и воду.

– Так или иначе, наш гость определенно не может от нее оторваться, не так ли, сеньор? Раз у каждого из нас, кроме него, уже есть пара, справедливость требует, чтобы он сам подобрал спутницу себе по вкусу.

– Я полагала, вы успели натешиться такими, как она, в Новом Свете! – отрезала Мария-Луиза. – Или в вас сидит пират, всегда жаждущий добычи и пренебрегающий добровольным подношением?

– Увы, мне недостает романтичности пирата. Я всего лишь обыкновенный капитан, которому известно, как опасно бывает подплывать слишком близко к богатой неприступной крепости. Опыт научил меня довольствоваться подарками поскромнее.

– Наподобие английского судна, захваченного вами по пути сюда? Воистину, капитан, вы проявляете излишнюю скромность!

Королева, впрочем, снова заулыбалась. Мариса силилась понять, о чем идет речь и действительно ли ее обидчик – пират. Она была готова этому поверить. Сбросив тяжелый темный плащ и расстегнув сюртук, он предстал перед всеми в белой сорочке. Его одежда отличалась от одежды остальных мужчин на корабле большей простотой, но была тем не менее хорошо пошита и очень ему шла. Когда он скрестил свои длинные ноги, она увидела, как сияют его ботфорты.

Легко взбежав на борт и усевшись с ней рядом, он ни разу не дотронулся до нее, однако тепло его тела постоянно напоминало ей о его присутствии. Как он намерен с ней поступить? Нет, лучше не думать об этом. Ей хотелось, чтобы судно дало течь и затонуло, отправив их всех ко дну. Подобный конец казался ей бесконечно предпочтительнее, нежели то, что ее ожидало.

Пассажиры пили вино, разлитое на сей раз по драгоценным бокалам, каждый из которых отливал неповторимым оттенком. Не дожидаясь, чтобы ее поили насильно, Мариса послушно прихлебывала, забившись как можно дальше в угол. От вина у нее сначала пошла кругом голова, потом ее стало неумолимо клонить ко сну. Ей успели развязать руки, и она без устали терла изрезанные запястья холодными как лед пальцами. Ее мучило дурное предчувствие, однако усталость брала свое. Как ребенок, утомленный переживаниями и слезами, она подобрала под себя босые ноги и уснула. Один раз она встрепенулась: оказалось, что на нее накинули теплый плащ, после чего она ощутила тесные объятия, которые не ослабевали, несмотря на сонный дурман.

Глава 4

Как странно! Ей снилось, что ее тащит куда-то пират зловещего облика, в чалме и с черной повязкой на одном глазу. Он собирался заставить ее пройти по узкой дощечке, но вместо ледяной воды она ухнула во что-то мягкое и приятное. Здесь было так уютно, а ей так хотелось спать! Она слышала голоса неподалеку, но не могла различить смысл беседы.

– Что это значит, хотелось бы мне знать?

– А что это может, по-твоему, значить? Она угодила этим вечером прямо мне в лапы, и все обернулось как нельзя лучше. У меня нет желания превращать премьер-министра в своего лютого врага. Будь добр, пригляди за ней. Внизу расставили игорные столы, а мне бы не хотелось, чтобы она улизнула, выпрыгнув из окна еще до моего возвращения.

– Выходит, теперь вы усыпляете женщин, прежде чем ими овладеть?

– Не донимай меня своим кальвинистским брюзжанием, Дональд! Она не усыплена, а просто пьяна. Если она проснется, дай ей перекусить. И помоги мне снять этот чертов плащ!

– Особы королевских кровей – неподходящая компания. С кем вы только не якшались с тех пор, как мы оказались в этой проклятой раскаленной стране! А теперь еще затащили в свою постель какую-то девчонку! Чем вас не устраивали зрелые дамы, по очереди бросавшиеся вам на шею?

– Ради Бога, прекрати свою проповедь и позволь мне следовать к вечному проклятию собственной дорогой.

Дверь захлопнулась с такой силой, что Мариса задрожала во сне, неразборчиво бормоча. Все случившееся с ней в последние несколько недель и полностью изменившее ее жизнь подействовало на нее как смерч; когда к усталости примешалось вино, она окончательно потеряла ощущение времени.

Когда она очнулась, в окно уже просачивался бледный свет зари. Откинув простыни, она ощутила утреннюю прохладу. Веки оставались настолько тяжелы, что она не могла их разомкнуть, все тело ломило. Но стоило ей пошевелиться, как навалилась тяжесть, прижавшая ее к кровати.

– Значит, ты еще здесь? Могла бы воспользоваться перерывом и раздеться. Черт, я слишком пьян и утомлен, чтобы возиться с одеждой, моя золотая бабочка.

Она услышала звук разрываемой ткани, но ужас сковал ее, лишив дара речи. Проще всего оказалось притвориться, что она по-прежнему спит и что все это происходит не с ней. По ее обнажившемуся телу заскользила мужская ладонь, до слуха донесся его хриплый голос:

– У тебя нежная кожа, и на сей раз ты не сопротивляешься.

Она приоткрыла припухшие веки и увидела над собой его глаза – серые, суженные от желания. Она не осознавала происходящего, пока не поняла в страхе, что он разводит ей ноги. Сколько она ни извивалась, он ощупал ее и, довольный, взгромоздился сверху. Ей почему-то показалось, что сейчас он ее отпустит, и она уже разомкнула губы, но он тут же накрыл их своим жестким, требовательным ртом, пропахшим вином и табаком. В следующий миг ее пронзила острая боль; казалось, ей в утробу прорывается что-то острое и пульсирующее. Она невольно изогнулась. В полубеспамятстве она успела подумать, что он убивает ее, что ее ждет участь бедняжки Дельфины, растерзанной на куски…

Потом она услышала сдавленный стон, словно рядом мучили животное, и не сразу поняла, что стонет она сама. Она попробовала вырваться, однако все ее потуги только усиливали его напор на ее беззащитную плоть. Он забирался все глубже, прижав ее руки к постели, оставляя ее в полной неподвижности.

Все было бесполезно. Она оказалась во власти безумца, животного, одержимого желанием причинить ей страдание.

Внезапно нестерпимая боль сменилась ощущением легкого неудобства, а потом – полузабытьем; она просто лежала, распластанная, не мешая ему делать то, что хочется…

Последней ее мыслью перед тем, как соскользнуть в омут между сном и беспамятством, было: «Я ведь не знаю даже его имени, а он – моего! Как странно…» Здесь силы совсем оставили ее: голова раскалывалась, а истерзанное тело содрогалось; закрыть глаза и забыться оказалось проще, чем страдать наяву.

– Итак, теперь мы насилуем беспомощных дев? А потом передаем их друзьям-аристократам, чтобы и они потешились? Возможно, в море вы и являетесь моим капитаном, но я слишком давно вас знаю, чтобы держать язык за зубами, и сейчас я не намерен молчать, нравится вам это или нет.

– Что-то не припомню, чтобы ты мучился угрызениями совести, старый ворчун! Цыганка оказалась девственницей, я и не мог такое предположить. Она искусно меня дразнила, болтала что-то о любовнике… К черту тебя с твоей постной физиономией и ее с тобой вместе! Считаешь, что у меня появился вкус к девственницам? Не будь я пьян и расстроен проигрышем, то ни за что бы не…

– Они требуют ее к себе, вниз. Вы слышали их крики. Бедняжка все еще в обмороке. Вдруг возьмет и помрет от кровотечения после вашего неистовства? Любопытно, как вы собираетесь поступить? Не могу не добавить…

Более молодой голос рявкнул:

– Прекрати, Дональд! У меня нет никакого желания тебя выслушивать. Возьми хлопоты на себя и сам избавься от цыганки. Можешь отвезти ее обратно в их табор под Севильей и дать ей столько денег, сколько, по-твоему, требуется для утешения. Глупая потаскушка! Если бы она сказала мне, что никогда еще не была с мужчиной, я бы отпустил ее на все четыре стороны. Но нет, она как будто стремилась потерять девственность. Убери ее отсюда. Я скажу, что она сбежала, выпрыгнув из окна. И учти, – капитан, поправляя наспех завязанный галстук, сурово посмотрел в скорбные карие глаза слуги, – через три дня я жду тебя на борту корабля в Кадисе, готового к отплытию. Смотри, не давай этим проклятым цыганам отговорить тебя и не угоди к ней в ловушку.

Яростный спор разбудил Марису, но она боялась открыть глаза, пока за ним не захлопнулась дверь. Только тогда она осторожно приоткрыла глаза, глядя сквозь длинные ресницы и стараясь не мигать от яркого солнечного света. Она лежала в огромной кровати под пологом; через раздвинутый занавес она увидела роскошно обставленную комнату, увешанную гобеленами и картинами на сюжеты, от которых она не могла не вспыхнуть. В углу комнаты помещался камин, полный тлеющих углей, несмотря на летнюю жару. За широко распахнутыми окнами она успела заметить каменную террасу и фонтан, струи которого разлетались в мириады серебряных капель.

Она пошевелилась и поняла, что лежит совершенно нагая под тонкой, судя по ощущению, шелковой простыней. При первых же движениях на нее нахлынули тяжкие воспоминания, которых она так боялась. Она резко села, тихо вскрикнув, и прикрыла простыней грудь; мужчина, стоявший посредине комнаты, обернулся и окинул ее тревожным взглядом.

Он заговорил по-английски, но со странным акцентом, из-за которого его было трудно разобрать.

– Проснулась, бедняжка? Будет, будет, не смотри на меня так, я не причиню тебе никакого вреда. Знай я заранее, как все обернется, я бы этого не допустил. Наверное, ты даже не понимаешь, что я говорю, бедное дитя?

У него был добрый голос, не лишенный жалости к ней; благодаря этому, а также разговору, который она успела услышать в полудреме, Мариса прониклась доверием к коренастому простолюдину с коротко остриженными рыжеватыми волосами с проседью и карими глазами спаниеля.

Мать Анжелина лично следила за ее обучением. Когда-то настоятельница сама принадлежала к знати и, опираясь на собственный опыт, говорила: «Прежде чем чистосердечно отказаться от мирской жизни, надо знать, от чего отрекаешься». Поэтому в число известных молодой послушнице языков входили английский, немецкий, испанский, итальянский и французский.

Она облегченно затараторила по-английски, обращаясь к человеку с добрыми глазами. Пока она говорила, все внутри у нее холодело, как у сказочного героя, чье сердце превратилось в лед. Всего несколько дней назад она бы до смерти перепугалась при виде собственной крови на прекрасных тонких простынях. Но прошедшая ночь преподала ей урок: ее постигла та самая судьба, от которой она пыталась спастись, однако она выжила и научилась ненависти.

Дональд Макгир удрученно цокал языком и качал головой. Наконец-то она нашла сочувствие! Он был полон участия, как родной отец. Он поспешно отвернулся, указав ей на дверь, за которой располагалась роскошная ванна – первая в жизни Марисы.

– Варварское изобретение! – ворчливо предупредил он. – Ванна из мрамора, как у древних римлян – так говорит капитан. Но не беда: тебе понадобится много теплой воды, чтобы прийти в себя, а ее там пруд пруди: говорят, она греется на солнце в огромном баке на крыше. Пока ты будешь блаженствовать, я попробую приискать тебе кое-какую одежонку. Больше ни о чем не беспокойся, детка, теперь тебя не обидят. Уж это моя забота.

Когда дверь за ним закрылась, Мариса отбросила простыню и стала с любопытством озираться, стараясь отвлечься от горьких мыслей. В помещении господствовал мавританский стиль, с голубой плиткой на стенах, с окном в крыше. Плитка воспроизводила все оттенки синего цвета, от совсем темного до цвета морской волны, отчего создавалось ощущение пребывания под водой. В ванной, о которой говорил Дональд, она нашла насос, подававший нагретую воду. Все, что находилось в ванной, было сделано из золота, включая пробки флаконов на золотой полке, наполненных всевозможными маслами и благовониями. Небрежно брошенное влажное полотенце говорило о том, что ванной недавно пользовался кто-то еще. Не был ли это загадочный капитан Дональда – тот самый человек, который, похитив ее накануне, под утро безжалостно обесчестил?

Она припомнила его жестокие слова, произнесенные перед уходом. Ее лицо вспыхнуло, все тело залила краска унижения и бешенства. С каким равнодушием он отнесся к содеянному! Он винил во всем ее самое и к тому же торопился от нее отделаться…

Только сейчас Мариса обратила внимание на зеркала в золотом обрамлении, отражавшие ее со всех сторон. Потупившись, она принялась остервенело накачивать золотой ручкой воду в ванну, с облегчением наблюдая за чистой струей. Когда ванна наполнилась, она отрешенно задумалась, хватит ли у нее отваги утопиться. Именно так ей и следовало поступить: она не хотела возвращаться к цыганам, где ей станет улыбаться всезнающая Бланка и где ее ждет гнев ревнивца Марио. О возвращении в монастырь тоже не могло быть и речи. Собственная глупость и неосмотрительность выбросили ее из привычного мира.

От заполнившего ванную пара зеркала покрылись испариной, и Мариса со вздохом погрузилась в воду. Напряженные мышцы почти мгновенно расслабились, в голове прояснилось, мысли потекли легко и плавно. Она была дочерью практичного отца и чувственной матери. Расчетливость и страстность подсказывали ей, что она лишилась самого дорогого.

Тем не менее Мариса не утопилась. Спустя три дня она впервые увидела старый порт под названием Кадис. У моря сгрудились беленые домики и древние крепости, построенные на страх пиратским рейдам. Благодаря свежему бризу корабли, стоявшие на якоре в просторной гавани, величаво покачивались на волнах.

Утлая лодчонка доставила их на борт длинной шхуны с благородными очертаниями, стоявшей у самого входа в гавань.

– Видишь корму? Она не квадратная, а заостренная, – гордо объяснял Дональд. – Балтиморский клипер! Мало оснастки, небольшая команда, а какова скорость!

Мариса, с любопытством задравшая голову, ожидала увидеть на мачте пиратский флаг с черепом и скрещенными костями, но вместо этого узрела флаг, какого никогда прежде не видела, – красные полосы на белом фоне и синий квадрат с серебряными звездочками в углу. Флаг юной республики – Соединенных Штатов Америки.

– Капитан еще не прибыл на борт, – облегченно проговорил Дональд, подсаживая ее на веревочную лестницу, сброшенную в лодку с борта шхуны. – Теперь для тебя главное – не попадаться ему на глаза, как я тебя учил. Не забывай, что теперь ты – юнга. Я скажу матросам, что ты говоришь только по-испански, и тебе не станут задавать лишних вопросов.

Он поспешно провел ее в крохотную каюту с двумя койками и миниатюрным иллюминатором и шепотом наказал никуда не выходить, пока за ней не придут. Бедняга определенно раскаивался, что притащил ее на корабль; Мариса укоряла и стыдила себя за то, что воспользовалась его добротой. Она добилась своего почти шантажом, стоило ему упомянуть, что они поплывут во Францию.

Франция! Ведь там у нее родня! Она сбежала из монастыря к цыганам как раз потому, что хотела попасть во Францию. Во Франции она найдет себе защиту и кров.

Цыгане уже успели покинуть Севилью, к тому же у Дональда имелись собственные соображения насчет того, возвращать ли им Марису. В отличие от своего капитана он был человеком совестливым. Он не мог бросить беззащитное существо на произвол судьбы. Когда во время очередного приступа отчаяния и гнева она остригла свои роскошные волосы, он сдался окончательно, хотя и не без опасений. Дальше все было просто: ее малый рост и мальчишеская худоба сами собой натолкнули на мысль представить ее юношей и протащить на борт «Челленджера» как нового члена команды. Плавание во Францию должно было продлиться не более недели; если она проявит осторожность, то, возможно, все сойдет гладко.

Мариса вспоминала серые глаза капитана, трепеща от страха и стараясь не думать о последствиях возможного разоблачения. Только бы не попадаться ему на глаза! Дональд предлагал ей симулировать морскую болезнь, что могло принести свои плоды. Ей внезапно вспомнился сон о том, как ее заставляют пройти по досточке, и она опять задрожала.

С палубы донеслись голоса и разнообразные шумы. Что он вообще собой представляет, этот чужестранец с холодным взглядом, надругавшийся над ней и приказавший слуге побыстрее от нее избавиться?

Звался он Домиником Челленджером. Какая непомерная гордыня – назвать судно собственным именем! Или все произошло наоборот? По этому поводу Дональд отделывался уклончивым бурчанием, хотя пространно описывал многие их приключения. В свое время они с капитаном служили простыми матросами на английском военном судне, а потом сбежали, уплыв на захваченном французском корабле. Сами англичане, несомненно, назвали бы это мятежом. Теперь «капитан», как именовал его Дональд, командовал американским капером – быстроходной шхуной с наклонными мачтами, грозой всех кораблей. Это был пиратский корабль, под каким бы флагом он ни выходил в море и даже невзирая на то, что именно на нем в Испанию прибыл новый американский посол.

– Что-то тут, конечно, нечисто, но мне не полагается об этом спрашивать, – признался Дональд. – В Вашингтоне у нас было немало встреч, один раз даже с самим президентом! Но учти, если ты хоть кому-нибудь проболтаешься, то тебе несдобровать: капитану не нужны лишние уши!

Она мечтала об одном – добраться до Франции и найти там тетушку, а возможно, и крестную. Ходили слухи, что при консульстве во Франции вновь стало спокойно; недавно она узнала о подписании мирного договора с Англией, названного Амьенским. Париж стал, наверное, таким же веселым городом, каким был до революции. В таком городе она сумеет затеряться или, наоборот, обрести себя, если снова не окажется в лапах капитана Челленджера.

Опасность быть разоблаченной заставила Марису припомнить все наставления; затравленно оглядев каюту, она улеглась на одну из узких жестких коек и натянула на себя бурое одеяло. Голове было очень легко без длинных роскошных волос. Через несколько минут она увидела свое отражение в иллюминаторе и вздрогнула: она действительно очень походила на мальчишку; на лице выделялись одни глаза, а худая фигурка была лишена женственности, которой так гордилась Бланка. В деревенских обносках в ней никто не сумел бы угадать женщину.

Корабль стал сильно раскачиваться, на палубе закричали еще сильнее и поднялась беготня. Вспомнив, что за весь день она съела кусок черствого хлеба и ломоть козьего сыра, Мариса судорожно проглотила слюну и крепко зажмурилась. Возможно, ей даже не придется разыгрывать морскую болезнь… Ее уже немного подташнивало, голова шла кругом; спина покрылась холодным потом, хотя в каюте нечем было дышать. Видимо, она сошла с ума, раз принудила добряка Дональда согласиться на это безумство! Мариса уже не чаяла когда-нибудь ощутить под ногами твердую почву. Она совсем по-детски подтянула колени к подбородку, свернувшись калачиком, и стала молиться, чтобы поскорее прошло отвратительное ощущение внутри.

Глава 5

Шхуна «Челленджер» вышла в море, распустив все паруса, имея на борту команду из сорока восьми человек вместо пятидесяти, вопреки расчетам. Капитан, явившийся на борт последним, находился в отвратительном расположении духа и угрожающе сдвинул брови, как только Бенсон, старший помощник, стал выкрикивать приказы, а команда бросилась их выполнять без обычных прибауток и залихватского смеха.

Едва дождавшись выхода шхуны на просторы Атлантики, Доминик Челленджер резко повернулся и прошествовал к себе в каюту, отдав через плечо короткий приказ, чем заставил последовавших за ним Бенсона и Дональда Макгира обменяться виноватыми и одновременно заговорщическими взглядами.

– Ну? – Капитан уселся за свой стол, заваленный картами, лоциями и прочими бумагами, придавленными к крышке целым арсеналом пистолетов различных калибров и форм. – Жду от вас объяснений, как случилось, что мы недосчитались двух человек и почему порядка как не бывало, стоило мне отлучиться с корабля! Вам было велено подготовиться к отплытию сегодня ровно в четыре часа пополудни. Приказ об этом был отдан еще четыре недели назад. – Он уставился на Дональда, и его серые немигающие глаза приобрели стальной блеск, отразив свет из большого иллюминатора. – А ты? Где ты шатался? По-моему, я прибыл на борт буквально следом за тобой.

Переводя взгляд с одного побагровевшего лица на другое, Доминик пытался выяснить, как вышло, что эта парочка, постоянно враждовавшая, внезапно заключила союз. Или он ошибается?

Бенсон был методистом, последователем красноречивого, но сумбурного проповедника Джона Уэсли. Дональд же, насколько капитану было известно, был ярым кальвинистом. Обычно они часами спорили, с трудом воздерживаясь от тумаков, по поводу различных положений религиозных доктрин. Однако сегодня они предстали перед капитаном чуть ли не братьями. Он не исключал, что их сплотило его собственное поведение на берегу; предметом для сплочения стало в таком случае гневное осуждение. Ну и пускай катятся к чертям со своими укоризненными физиономиями!

Он ждал ответа. Первым взял слово старший по возрасту.

– Cэр, – начал Бенсон своим хриплым голосом, судорожно дергая кадыком на тощей шее. – Позвольте, я все объясню, сэр. Перриш отлучился на берег без разрешения уже неделю назад, после чего, возвращаясь на борт в состоянии сильного опьянения, свалился с пирса в воду и был найден захлебнувшимся. Что касается молодого Эймса… – Бенсон еще больше побагровел; казалось, его сейчас хватит апоплексический удар. – Этот сбежал, сэр. С женщиной, годной по возрасту ему в матери, торговкой рыбой и свежими фруктами на здешнем базаре. Однажды ее не оказалось на привычном месте. Я послал Дженкинса на берег разыскать Эймса, и он прибыл назад с путаным донесением…

Бенсон рассматривал блуд как преступление, уступающее по тяжести разве что убийству и пьянству. Сам он в рот не брал спиртного и не проявлял интереса к посещению злачных мест на берегу, азартным играм и прочим порокам, которым усиленно предавались матросы. В свое время он сам собирался заделаться пламенным проповедником, однако попался под горячую руку вербовщикам. Теперь он питал лютую ненависть к английскому флоту и не оставлял попыток переманить подчиненных в свою веру.

У Доминика были подозрения, что Бенсон испытывает тайную тягу к молодым людям, однако подозрения пока что не нашли подтверждения, на деле же старший помощник проявлял качества отличного моряка и в минуты опасности поражал своим хладнокровием. Молодой Эймс был его любимчиком, чем и объяснялось его огорчение.

Накануне капитан Челленджер перебрал бренди, что послужило одной из причин его дурного настроения. К тому же он проигрался в пух и прах и, несмотря на свою решимость избежать этого, закончил вечер в постели королевы. Неудивительно, что он так стремился покинуть Испанию! Коронованная особа проявила себя необузданной и ненасытной любовницей; его спина была покрыта следами, оставленными ее длинными острыми ногтями.

Теперь у него стучало в висках, и он с трудом преодолевал сонливость; стоило Бенсону пуститься в объяснения, что он лично нанял на судно нового юнгу, испанца-сироту, чьи французские родственники с радостью заберут его с корабля, как Доминик устало махнул рукой.

– Полагаю, щенок даже не владеет английским, – сухо произнес он. – Почему его не оказалось на палубе при отплытии?

– Дело в том… – Бенсон смущенно водил носком сапога по доскам. – По правде говоря, сэр, мальчишка с непривычки страдает морской болезнью. Но когда он придет в себя, от него будет прок, ручаюсь! Я предоставил ему пустующую койку в своей каюте. Не хотелось бы, чтобы такого юнца испортили грязной болтовней и картами в кубрике.

Черт, неужели у Бенсона действительно есть склонность к юношам? С другой стороны, раз он исправно выполняет свои обязанности, а новый юнга знает, чего от него ждут, то капитан не собирался совать в это нос.

Оставалось разобраться с Дональдом. Доминик резко проговорил:

– Поскольку в команде не хватает одного человека, можешь возвращаться к своим прежним обязанностям, дружище. Здесь я обойдусь без слуги. Уверен, ты вздохнешь с облегчением.

Дональд действительно был благодарен капитану, о чем говорили его повеселевшие глаза. Когда оба собрались покинуть капитанскую каюту, Доминик вытянул руку и задержал старого приятеля, позволив выйти старшему помощнику.

– Минутку! Что за спешка? Я еще не слышал от тебя ни одного словечка, что, согласись, в высшей степени необычно. Разве ты не намерен предупредить меня, что я иду прямой дорогой к погибели?

Ответ Дональда был неожиданно торжествен:

– Вы не раз указывали мне, капитан, что делать такие предупреждения не мое дело. Полагаю, вас рано или поздно все равно настигнет положенная кара.

– Я того же мнения! – Доминик Челленджер хрипло расхохотался, надрывая горло. Узкий белый шрам в форме полумесяца, протянувшийся от виска через всю щеку, делал его похожим на дьявола – это сходство Дональд уже не раз усматривал в своем капитане.

Он надеялся, что этим вопросы к нему будут исчерпаны, однако был разочарован: последовал приказ принести полный кувшин вина; раз корабельный юнга не был в данный момент в состоянии выполнять свои обязанности, Дональд был вынужден снова превратиться в слугу.

– Между прочим, как тебе удалось избавиться от той цыганки? Наверное, золотых монет, которыми я тебя снабдил, хватило и на то, чтобы возместить потерю невинности, и даже на приданое?

Дональд, устремившийся было к двери, напрягся, но ответил, не поворачивая головы:

– Она всего лишь попросила отправить ее к дальним родственникам. В этом я не мог ей отказать. Золото она вернула вам целиком, сказав, что не желает платы за то, чем не собиралась торговать.

С мрачным удовлетворением на лице Дональд затворил за собой дверь, не обращая внимания на посланные ему вслед проклятия. Что бы ни болтал Бенсон, ему, Дональду, было лучше известно, как обращаться с капитаном, мечущим громы и молнии.

Капитан находился в отвратительном расположении духа на протяжении целой недели. Под стать его настроению выдалась и погода.

Поскольку шхуна перевозила тайные послания для только что прибывшего в Париж нового американского посла, то вместо стремления как можно скорее перекрыть расстояние ей приходилось по возможности увиливать от других кораблей, как это ни противоречило правилам каперского мореходства. Жизнь на борту текла при этом своим чередом: матросы усердно драили палубы и чистили стволы орудий. Стройный силуэт «Челленджера» был слишком хорошо известен флоту короля Георга, и команда держалась начеку; к тому же, несмотря на недавно подписанный Амьенский мир, у португальских берегов и в Бискайском заливе постоянно шпионили британские фрегаты. «Челленджеру» пришлось сначала уйти далеко в открытое море, а потом развернуться и взять курс на французский порт Нант.

После того как они миновали мыс Финистер, пошла череда штормов; море и небо были так же серы и угрюмы, как холодные глаза капитана. Сначала Марисе было настолько худо, что она готова была опуститься на океанское дно; в недолгие минуты просветления между спазмами тошноты она молилась о любом конце своим мучениям.

Кроме Дональда, который изредка заглядывал к ней, предлагал еду, от которой она отказывалась, и удрученно качал головой, ни у кого, даже у Бенсона, которого она видела лишь мельком, не было времени ею заинтересоваться.

Мариса утратила всякое ощущение времени; в один прекрасный день она сумела сесть на койке и почувствовала голод, несмотря на бушевавший шторм.

– Как я погляжу, ты уже освоилась с качкой! – ободряюще воскликнул Дональд с излишней восторженностью, принеся ей жидкий бульон, который она выпила с жадностью. – Увы, я не смогу долго с тобой оставаться. – Он опасливо оглянулся. – Он рвет и мечет, потому что мы страшно опаздываем и были вынуждены вчера улепетывать от британского корабля с вооружением всего в шестнадцать пушек. Мы скрылись от него в тумане, но капитан стыдится, что мы не могли дать ему бой.

Мариса поежилась, и он ободряюще потрепал ее по худенькому плечу.

– Не бойся, тебе не выпадет наблюдать морское сражение. Через несколько дней мы прибудем в Нант, и ты с моей помощью покинешь корабль честь по чести. Пока что никуда не суйся и поменьше волнуйся. При всей своей суровости капитан – отменный моряк; суровым же его сделала прежняя тяжелая жизнь. Тебе-то, конечно, нет до этого никакого дела, малышка! Ты сейчас похожа на мышку-утопленницу. Тем лучше: никому в голову не придет заподозрить в тебе женщину. Но когда попадешь к родственникам, им придется долго тебя откармливать.

После ухода Дональда Мариса сползла с койки. У нее дрожали коленки и подкашивались от слабости ноги. Корабль нырнул в бездну между двумя валами, а потом вознесся на пенный гребень, приняв почти вертикальное положение. Мариса с такой силой ударилась затылком о шпангоут, что едва не лишилась чувств. «Мне не выжить!» – думала она, добираясь на четвереньках до койки. Эта мысль ее почти не испугала, потому что она и так уже находилась на полпути к небытию. По бледным впалым щекам струились слезы слабости, но она не замечала этого. Сейчас ничто не имело для нее значения. Она даже не помнила, как оказалась здесь, чего ради ее швыряет взад-вперед как пробку. Каждая волна, обрушивавшаяся на корабль, могла оказаться гибельной, но ей не было до этого дела.

Каким-то чудом шхуне удалось остаться целой и невредимой. В каюту ввалился Бенсон, поднял Марису с пола, положил на койку и приказал лежать, так как шторм обещал продлиться всю ночь. В виде утешения он вручил ей огромную и потрепанную протестантскую Библию и посоветовал молиться, если она мечтает о спасении. Несмотря на грубый голос, это был славный малый, под стать Дональду, и Мариса проводила его благодарным кивком.

О борт шхуны одна за другой разбивались гигантские пенистые волны. Иллюминатор был задраен деревянной крышкой, и она не знала, ночь сейчас или день. Все переборки судна жалобно стонали, и она крепко держалась за койку обеими руками, чтобы ее не сбросило на пол.

Внезапно ей пришла в голову мысль, что они вот-вот пойдут ко дну, хуже того – всех уже смыло с палубы, и лишь она одна осталась взаперти, как мокрая мышь в мышеловке! Ей почудилось, или она и впрямь слышала крик: «Все за борт!», перекрывший оглушительный рев штормового моря?

Сама не зная какими силами, она сорвалась с койки и стала в отчаянии колотить в дверь. Когда дверь наконец подалась, она мгновенно вымокла до нитки. В следующую секунду дверь захлопнулась, а она покатилась по палубе, уходившей у нее из-под ног. Лишь только она попыталась встать, как ее опрокинула зеленая волна, ударившая ей прямо в лицо. Рот наполнился соленой водой, и она не сумела позвать на помощь. Вот, значит, что такое утонуть… Мысль о близкой смерти умиротворяла, словно пришла в голову кому-то другому, пока она отчаянно пыталась за что-нибудь ухватиться. В последний момент, когда ее уже тащило с палубы, кто-то одним движением поставил ее на ноги. Сильная рука обвила ее талию и удержала, дав воде отхлынуть. Ее спаситель рявкнул:

– Какого черта!

Пока она отплевывалась, он оттащил ее на подветренный, менее опасный борт стонущей на сотню голосов шхуны, где грубо швырнул на мокрую палубу.

– Кажется, я приказал всем… – Голос был слишком узнаваемым. Приподняв ее, он в бешенстве заглянул ей в лицо. – Кто такой?

Мариса каким-то чудом собралась с мыслями и пробасила, вырываясь:

– Юнга, сеньор. Боюсь, я… – Наглотавшись соленой воды, она могла вот-вот сорваться со смехотворного баса на писк.

– Дьявольщина! Совсем спятил? Тебе было приказано оставаться внизу, раз тебя тошнит и ты все равно ни на что не годен. – Он усмехнулся. – Что ж, раз ты пришел в себя и уже можешь передвигаться ползком, то марш в камбуз за горячим грогом. И живее, muchacho,[6] не то я собственноручно отправлю тебя за борт.

Он вполне был способен исполнить свою угрозу. Главное – не допустить, чтобы он ее узнал!

– Ступай! – гаркнул он. Мариса прошмыгнула у него под рукой, не зная, в какую сторону бежать. В этот момент палуба снова угрожающе накренилась, и он невольно удержал ее, не давая перекувырнуться через ограждение. На сей раз вышло так, что он задел ее грудь, обтянутую мокрой рубахой.

– Diablos! – выругался он по-испански. Она почувствовала, что ее куда-то волокут и, невзирая на сопротивление, швыряют в распахнутую пинком ноги дверь.

– Останешься здесь, пока я не разберусь! – злобно прорычал он. – На твое счастье, сейчас у меня есть дела поважнее.

Тяжелая дверь захлопнулась. Она осталась лежать распластанная на роскошном ворсистом ковре. Не было сомнений, что она попала в лапы самого капитана.

Она долго пролежала так, дрожа с головы до ног, отчасти от сырости, отчасти от страха, лишившего ее последних сил. Наконец лязганье собственных зубов привело ее в чувство. Приподняв голову, она обнаружила, что валяется в соленой луже, насквозь промочив ковер. Над ее головой отчаянно раскачивался фонарь, бросая на стены зловещие отсветы, как огонь преисподней; в углах каюты залегли тревожные тени.

Как он теперь с ней поступит? Мариса испуганно поглядывала на дверь, ожидая, что он вот-вот ворвется. Пират, дезертир английского флота, занимающийся грабежом на похищенном судне, человек без чести и совести, злодей, полностью отринувший мораль…

Воздав ему мысленно по заслугам, Мариса приободрилась и села. В следующее мгновение она издала протяжный стон: на ней не оказалось живого места. Он положит конец ее страданиям, покарав смертью за испорченный персидский ковер, если только она не упредит его, насмерть замерзнув. Тут на помощь ей пришли остатки врожденной практичности: собрав последние силы, она встала. Поворот головы – и она узрела бледное и страшное лицо. От неожиданности она издала крик, который, на счастье, был заглушен штормовым ревом.

Как ни трудно ей было сохранять самообладание, она догадалась, что испугалась собственного отражения в маленьком зеркале. Она напрягла зрение, но все равно узнала себя с превеликим трудом. Стриженые всклокоченные волосы, потемневшие от морской воды, обрамляли изможденное личико, посиневшее от холода. Ни дать ни взять, захлебнувшаяся крыса. Даже капитан пиратского судна вряд ли на нее польстится. Мариса никогда не обольщалась насчет своей внешности: нос находила коротковатым, глаза – чересчур крупными для маленького скуластого личика, лоб – недостаточно высоким. Она всегда была худышкой, а теперь после недельного голодания от нее и подавно остались кожа да кости.

«Возможно, он и не захочет больше творить со мной это! – с надеждой пронеслось в голове. – Тогда он был просто зол и пьян и хотел меня проучить». Но как она ни бодрилась, ее не оставляла неприятная мысль, что она находится во власти человека, который шутки ради пленил на ночь цыганку, чтобы овладеть ею, заботясь лишь об утолении собственной похоти. Сразу после этого ему захотелось от нее избавиться. Что же ждет ее теперь?

Где-то наверху раздался душераздирающий треск, и корабль тряхнуло с небывалой силой; Марису бросило на прикрученную к полу койку.

Счастье, что она так и не стала монахиней: ведь у нее совершенно нет силы воли! Подвергшись надругательству, она не смогла наложить на себя руки. Вместо этого она приняла ванну! Сейчас, полуобезумев от страха, она тешила себя мыслью, что лучше изнасилование, чем участь утопленницы…

Завернувшись в плед, чтобы унять дрожь, Мариса скорчилась на краю койки, ухватившись за спинку. Она попыталась вознести молитву, но хвалы Господу и призывы к Его милости, которые она так смиренно повторяла в монастырской часовне, безнадежно перемешались у нее в голове. К тому же она сознательно согрешила и не имела права просить о пощаде. Вместо лица Богоматери, сулящего покой, она увидела над собой другое лицо – смуглое, перекошенное от злобы, с бледным шрамом через всю щеку и глазами, похожими на острые клинки, кромсающие ее на куски, протыкающие насквозь, причиняющие нестерпимую муку… Она же не могла издать ни звука.

Глава 6

Как ни странно, причиной ее пробуждения стала тишина, а также приятное тепло, медленно проникавшее в ее застывшее тело. Видимо, в самый разгар шторма она потеряла сознание. По крайней мере судьбе было угодно сохранить ей жизнь.

Она постепенно приходила в себя и в то же время ощущала нарастающую боль, боясь шевельнуться.

Приоткрыв глаза, она обнаружила, что лежит на койке, укрытая одеялами. Перед водруженной посредине каюты раскаленной жаровней стоял мужчина, поспешно стаскивавший с себя насквозь промокшую одежду и сваливавший ее в неопрятную кучу на полу. Благодаря свету, лившемуся из заслонки жаровни, она рассмотрела его стройное тело, узкие бедра, заметила, как играют мускулы под смуглой кожей на плечах. Он стоял к ней спиной, и она отчетливо увидела многочисленные рубцы. Такие следы мог оставить только кнут – следовательно, этот высокий мужчина был закоренелым преступником. Мариса расширила свои карие глаза и тут же крепко зажмурилась: он потянулся за бутылкой, стоявшей на столе, и поднес ее к губам.

Спустя несколько мгновений он принудил ее съежиться, грубо сорвав с нее одеяла.

– Ты чья? Дональда? Исаака Бенсона? Вот старый лицемер!

Он шлепнулся поверх нее, перекрыв ей дыхание, но тут же перекатился на другую половину койки.

– Оставь свои надежды, костлявая: я слишком устал, чтобы за тебя приняться. Если желаешь оставаться в этой постели, потрудись снять с себя мокрое тряпье, а то от тебя веет холодом, как от мертвеца.

Ничего не соображая от страха, она повиновалась, как марионетка, после чего мгновенно заснула. Когда она снова очнулась, события минувшей ночи показались ей нагромождением нелепостей. Она ожидала, что пробудится на той же самой узкой койке, на которой провалялась последнюю неделю или даже больше; однако, полностью придя в себя, она обнаружила, что прижата к койке, а ее губы и нос касаются мужского плеча, источающего запах пота и имеющего соленый привкус. Она попробовала было отодвинуться, но его рука, наоборот, притянула ее ближе.

– Куда? Ночью ты меня хорошо согревала, куда же ты так торопишься теперь?

Она как завороженная уставилась в его сонные серые глаза с черными зрачками, делающимися с каждой секундой все шире от осознания происходящего.

– Ты?! – Он схватил ее за плечи, опрокинув навзничь, и навис над ней. – Как же тебе это удалось? Неужели ты напустила свою цыганскую порчу на беднягу Дональда, а заодно и на мое судно? Неудивительно, что плавание протекает так отвратительно: женщина на корабле всегда приносит несчастье. Что ты здесь делаешь?

Его гримаса не предвещала ничего хорошего, и Мариса от отчаяния сразу перешла на крик:

– Вы сами швырнули меня сюда ночью! Если я приношу несчастье, то возьмите и выбросьте меня в море. Вам, грубияну, это раз плюнуть, потому перед вами и трусит вся ваша команда. А мне бояться нечего. Ничего хуже того, что вы уже совершили надо мной, вам все равно не сотворить…

Собственная отвага вызывала у нее ужас.

Он тряхнул ее за обнаженные худенькие плечи.

– Напрасно ты показываешь зубы, – угрожающе процедил он. – Это мой корабль. Что ты на нем делаешь? Похоже, заплатила Дональду за свое путешествие? Хорош юнга! Полагаю, тебе не приходилось скучать – ведь ты обслуживала всю команду! Неудивительно, что тебя не было видно на палубе. Знаю я твою морскую болезнь! Признавайся, что это за игры?

Возмущенная оскорблениями, Мариса, не обращая внимания на боль, которую он причинял, впившись ей в плечи, крикнула:

– Я ни во что не играю, у меня нет никакого коварства на уме, а все, в чем вы меня обвиняете, – ложь! Стыдитесь! Мне хотелось одного – попасть во Францию. Если бы не морская болезнь, я бы честно отработала за перевоз. Я не цыганка и не потаскуха, хотя вы попытались меня в нее превратить. Очень жаль, что ночью вы не спихнули меня с палубы. Так было бы во всех отношениях лучше.

– Вот это глотка! Чувствую, как ты трясешься, точно пойманный кролик. И еще смеешь повышать на меня голос! Надо отдать тебе должное: кто бы ты ни была, в смелости тебе не откажешь.

– Смелой быть легко, когда уже нечего терять, – устало ответила Мариса.

Она увидела ожесточение в его взгляде и затрепетала: он произнес последнюю фразу по-английски, и она машинально ответила ему на том же языке.

– Когда ты успела понять, что к чему? Что ж, возможно, ты совсем не такая простушка, какой кажешься на первый взгляд. Ты меня опять заинтриговала, малютка.

Она так и не узнала, что было у него на уме на этот раз, потому что в дверь постучали. Он напрягся и выругался себе под нос.

Мариса нырнула под одеяло, как напроказивший ребенок. В каюту вошел невозмутимый Дональд с сухой одеждой.

– Прошу прощения, капитан, но я подумал, что это вам пригодится. Бенсон уже поставил и закрепил временную мачту. При таком ветре и погоде мы без лишних осложнений достигнем порта. – Не дождавшись ответа, он откашлялся и неуверенно добавил: – Я хотел все вам объяснить, но во время шторма было не до того…

– Если бы у нас хватало людей, я бы велел заковать тебя в кандалы, чтобы ты объяснялся с крысами в трюме. Нет уж, лучше я получу объяснения из первых уст, а тебя выслушаю позже, если хватит терпения. Забери-ка мокрую одежду нашего бывшего юнги и высуши ее. Пока я буду решать, как дальше с ней поступить, принеси мне завтрак.

– Вы не понимаете, капитан! У бедной девочки нет в Испании никого – ни друзей, ни родни, а цыгане исчезли, словно их и не было…

– Вот и ты исчезни, старый пройдоха, пока я не передумал и не приказал выпороть тебя за непослушание!

Встревоженно глянув напоследок на кучу одеял, Дональд счел благоразумным ретироваться. Дверь за ним с грохотом захлопнулась.

Мариса слышала, как колотится ее сердечко. В следующий момент неумолимая рука сорвала с нее одеяла и приподняла ее, хнычущую, за волосы.

– Вздумала прятаться? Где же твоя недавняя храбрость?

Несмотря на слезы, она с облегчением увидела, что он успел натянуть узкие бриджи с широким поясом, охватывавшим его плоский живот.

– Вот, надень! – Он швырнул ей в лицо полотняную сорочку с оборками. – А теперь изволь отвечать на мои вопросы.

Густо покраснев под его холодным взором, она натянула брошенную ей одежду; впрочем, на сей раз он больше интересовался ее лицом, нежели телосложением.

– Я уже все вам сказала…

– Только то, что ты не цыганка и не шлюха. Прошу прощения, в последнем я сильно сомневаюсь. Что касается цыганки, то действительно, редко встречаются цыгане, хорошо владеющие испанским и английским. Так кто же ты?

Мариса сделала над собой усилие, чтобы не затрепетать под его безжалостным взглядом, и заговорила. История, которую он от нее услышал, не отличалась от той, которую она поведала Дональду, и почти соответствовала истине.

– Мой отец – испанец, мать – француженка. Они отдали меня в закрытую школу и забыли про меня. Когда я узнала, что их больше нет на свете, я сбежала с цыганами. Бланка пообещала мне, что они отвезут меня во Францию. Там жила раньше моя тетка, сестра матери…

– Где?

– В Париже. Теперь она замужем, и я не помню ее фамилии по мужу. Знаю только, что она любила театр. Если я снова ее увижу, то обязательно узнаю. Как я слышала, в Париже опять вспомнили про веселье, все дамы носят там красивые платья. В Испании у меня нет ни души…

– Понятно, – сухо перебил он ее. – Ты собиралась продать свою девственность по сходной цене. Возможно, на тебе собирались заработать твои цыганские дружки. Жаль, что появился я и все испортил! С другой стороны, ты бы не бежала как угорелая куда глаза глядят, если бы не надеялась, что за тобой бросится твой ухажер. – Его тон стал еще резче: – Все женщины в душе – шлюхи, и ты, хоть и выглядишь невинной, как дитя, вряд ли отличаешься от них. Жалко, что ты умудрилась остричь волосы. Помнится, они были красивы.

– Мне все равно, что вы обо мне думаете. Шлюхой я бы никогда не стала. Лучше умереть!

– Избавь меня от театральных речей! – прикрикнул он. – Ничего, отъешься, отрастишь волосы и опять станешь сносной на вид. Тогда твоя цена поднимется. Нравится тебе или нет, ты сама отдала себя мне в руки, и, хотя мне это совсем не по душе, нам никуда не деться друг от друга, пока мы не достигнем Франции. Ты можешь стать причиной заварухи, если команда прознает, что на борту есть женщина. Мне бы очень не хотелось отдавать тебя на поругание матросне. Поэтому, – он встал и потянулся, – если ты не враг сама себе, то лучше держи рот на замке и делай, что говорят. Может, и научишься кое-чему, что впоследствии тебя выручит, если не найдешь тетушку, любительницу увеселений!

Кажется, ей поверили; однако отпор, который она ему дала, не лучшим образом подействовал на него, вызвав поток оскорблений.

Выйдя из каюты, он запер за собой дверь. Мариса оказалась в ловушке. Она не знала, что произошло между Дональдом и капитаном, но когда шотландец принес ей еду и сухую одежду, он выглядел смущенным и даже избегал с ней заговаривать, ограничившись предупреждением, чтобы она не перечила капитану, пребывающему в дурном расположении духа. Качая головой, добряк шептал себе под нос:

– Бедное, бедное дитя!..

Она едва не сошла с ума от его причитаний и была почти рада, когда он удалился, оставив ее наедине со своими мыслями.

Плавание длилось еще пять дней. Погода была превосходной, но Марисе не разрешалось покидать каюту. Она была не просто пленницей, а беспомощной добычей пирата, обращавшегося с ней как с военным трофеем.

Когда она отказывалась раздеваться перед ним, он отбирал у нее одежду и оставлял голышом. Когда она пыталась царапаться, он привязывал ее руки к спинке койки. Один раз она попыталась ударить его по голове тяжелым двойным подсвечником со стола, но он легко вырвал у нее это оружие, бросил ее, всю в слезах, себе на колени и нещадно отхлестал по голым ягодицам, лишив остатков достоинства и гордости и принудив молить о пощаде.

После этого она сделалась совсем кроткой. Когда у него возникало желание овладеть ею, она покорно подчинялась, оставаясь холодной как лед и только крепко жмурясь и стискивая зубы, чтобы не отвечать на его поцелуи. В этой неподвижности и заключалось ее противостояние. Всякий раз, когда он сползал с нее с проклятиями, она одерживала над ним хоть небольшую, но победу.

Ее сопротивление выражалось в отсутствии сопротивления. Доминик все реже наведывался в собственную каюту. Хмурясь, он проводил время в наблюдении за безоблачным небом; команда держалась от него как можно дальше, удрученно качая головами. Даже Дональд не имел права укорять его вслух и только бросал на своего хозяина выразительные взгляды. Бенсон что-то бормотал себе под нос и цитировал пространные отрывки из Библии. Черт с ней, думал Доминик. Холодная, бесчувственная девчонка, еще даже не женщина… Надо было спятить или напиться до бесчувствия, чтобы найти в ней что-то привлекательное и совершить такой промах!

Будь у него голова на плечах, он бы позволил ей и дальше продолжать маскарад с юнгой, заставил бы валиться с ног от усталости и отдыхать на койке в каюте у Бенсона, слушая на сон грядущий чтение Библии. Вот что послужило бы ей неплохим уроком!

Она оказалась первой женщиной, над которой он совершил насилие, и к тому же девственницей. И ведь как будто не сопротивлялась, чертова цыганка! А потом, когда он уже изгнал ее из памяти, опять влезла в его жизнь. В ту ночь, когда он поднял ее с палубы, она выглядела сущим пугалом огородным – мокрая, до смерти перепуганная! После он заставил ее вымыть голову, и волосы, пусть еще толком не отросшие, стали завиваться в колечки как раз по той моде, которой дружно начали следовать дамы во всей Европе. Она представляла собой немыслимое сочетание неповиновения и покорности, наивности и цинизма. Кто-то где-то успел дать ей образование – недаром она изъяснялась как настоящая леди! Это, несомненно, пригодится ей впоследствии, когда она окажется во Франции. Неопытной ее уже нельзя было назвать – он сам позаботился об этом; стоит ей приодеться – и она без труда найдет себе богатого любовника, а может, и не одного. Самые лучшие шлюхи – те, кто не позволяет себе чувств…

Нет, он окончательно выжил из ума: размышляет о ее судьбе после того, как он от нее отделается. Раньше он никогда не вспоминал о своих женщинах и после Лизетты пальцем не пошевелил, чтобы их завоевывать. Лживая красотка Лизетта, выдавшая и его, и его друзей проклятым британцам той давней ночью в Ирландии…

– Когда мы войдем в Нант, у меня гора свалится с плеч, – сказал Дональд Макгир длиннолицему Исааку Бенсону чуть слышно. – Капитан сам не свой с тех самых пор, как…

Ему не было нужды заканчивать фразу. Бенсон, думавший о том же, издал ворчание, означавшее согласие.

– Женщины! – презрительно бросил он, после чего, опомнившись, стал отдавать ненужные приказания, видя, что капитан направляется к ним с выражением лица, не предвещающим ничего хорошего.

– Наверняка потребует ужинать, – поспешно проговорил Дональд. – Мне пора, не то он еще больше осерчает.

Дверь каюты распахнулась. Мариса сидела в капитанском кресле и читала потрепанный томик Шекспира, оказавшийся у него во время одного из прежних плаваний. Она была так заворожена чтением, что почти не подняла головы. В голосе ее было больше оживления, чем когда-либо за последние дни.

– Вот не думала, что ты любишь читать! Знаешь, мне разрешали читать только религиозную литературу и книжки по географии, которую я ненавидела.

– Встань!

Она подняла глаза на его окрик, вздохнула и послушно встала, нехотя отложив книгу. Что с ним творится? Какой крутой у него нрав!

Она стояла в чем мать родила, соблазняя его зрелищем маленьких грудей с алыми сосками. Она давно не выходила на солнце, однако ее кожа оставалась золотистой, что он объяснял наследством мавров.

Она уже перестала стесняться перед ним своей наготы. Сейчас она смотрела на него как ни в чем не бывало, слегка удивившись его негодованию. Как она смеет?

– Ты выглядишь как шлюха, дожидающаяся своего первого клиента! – крикнул он. – Ради Бога, набрось что-нибудь или отправляйся в постель. Скоро явится Дональд с ужином, или ты решила соблазнить и его?

– А я думала, что именно этому ты меня и учишь – повадкам шлюхи. Или мне полагается весь день лежать на спине в ожидании твоего появления и быть готовой доставлять тебе удовольствие?

Эти слова стали для него холодным душем. Только когда она позволяла себе такие циничные речи, он вспоминал, какой наивной и невинной она была до тех пор, пока он не взялся ее вразумлять. Усмирив свой гнев, он подошел к столу и сделал ярче свет.

– Такие жертвы совершенно не обязательны, мадемуазель. Но извольте по крайней мере завернуться в простыню. Представьте себе, что это римская тога. Уверяю вас, скромность, даже застенчивость порой будят в мужчинах больше страсти, нежели щеголяние голышом.

О! Наконец-то ему удалось ее разозлить.

– С чего ты взял, что я хочу быть желанной? Если судить по тебе обо всех мужчинах, то это не имеет ровно никакого значения: ты думаешь только об удовлетворении собственного желания – не важно с кем, хоть с невинной жертвой.

Он задумчиво посмотрел на нее. Свет лампы, отражаясь в радужной оболочке его глаз, сделал их ненадолго такими же золотистыми, как у нее.

– Неужели я и впрямь такой себялюбец? Моя бедная маленькая жертва! Видишь ли, я привык пользоваться женщинами и выпроваживать их. Хочешь, чтобы я сделал для тебя исключение?

– Я от тебя ничего не хочу, кроме свободы!

Отвернувшись от него, Мариса небрежно сдернула с койки простыню, чтобы обернуться ею. О, как она его ненавидит! Что за новую изощренную пытку он придумал на этот раз? И это чистая правда: она мечтает только о свободе, в особенности от него!

Глава 7

Дональд, подавший ужин, представлял собой живой укор: накрывая на стол, он пыхтел и преувеличенно громко звякал посудой. В конце концов капитан приподнял одну бровь и спросил, не слишком ли Дональд стар для морских странствий.

Мариса надулась и забилась в дальний угол койки, повернувшись к каюте спиной, однако не могла не слышать этого разговора. Она представила себе вытянутую физиономию Дональда и его поджатые губы. По крайней мере в его лице она имела верного сторонника. Как только они доберутся до Франции, она станет умолять его о помощи…

– С какой стати вы потребовали одновременно и вина, и шампанского? – ворчливо осведомился Дональд. – Не припомню, чтобы вы раньше проявляли вкус к этой мерзкой жидкости. Какие-то глупые пузырьки, и все только для того, чтобы…

Он бросил жалостливый взгляд на Марису, заползшую под покрывало, и не скрыл своего негодования от капитана. Тот не имел никакого права помыкать этим беззащитным существом так, словно она портовая проститутка, вызвавшаяся удовлетворять его прихоти.

Доминик Челленджер прочел мысли старого моряка и язвительно хмыкнул:

– К чему мне ее соблазнять, когда вы с ней только и делаете, что оплакиваете эту загубленную мною судьбу? Просто сегодня вечером мне захотелось шампанского, а вовсе не твоих проповедей, старый дуралей!

Дональд открыл было рот, чтобы ответить, но капитан так сверкнул глазами, что старик молча удалился.

Внезапно по каюте распространился упоительный аромат. Несмотря на решимость быть твердой, у Марисы потекли слюнки. Доминик снял по очереди крышки со всех блюд, которые притащил в каюту Дональд. Переносить такие запахи оказалось свыше ее сил. Мариса прикусила губу и выпрямила спину. В следующую секунду она подпрыгнула на месте от неожиданности: Доминик выстрелил пробкой от шампанского.

Вот, значит, каковы правила его новой игры? Ей полагается ползти к нему на коленях и умолять, чтобы он не позволил ей умереть от голода. Что ж, посмотрим!

Запах рыбных блюд, специй и риса с шафраном внезапно вернул ее на Мартинику. Почему мать не оставила ее на этом теплом, благословенном острове с бабушкой и дедушкой, зачем потащила ее с собой во Францию?..

Мариса была настолько голодна, что даже в его присутствии не смогла сдержать голодное урчание в желудке. Ее лицо залилось краской.

– Если тебе не хочется есть, малышка, то, возможно, тебя взбодрит бокал шампанского. Мы скоро приплывем во Францию, и тебе, возможно, захочется отпраздновать наше скорое расставание.

В последнее время он взял привычку обращаться к ней по-французски; как обычно, от его язвительности она заскрежетала зубами. Раз она не пожелала присоединиться к трапезе, то у него хватит ума приказать убрать со стола, как только он насытится сам…

Поплотнее завернувшись в простыню, она в конце концов уселась напротив него. Рубаха на капитане Челленджере была распахнута до самого пояса, и ее внимание в который раз привлек странный медальон на серебряной цепочке, висевший у него на шее. Она уже любопытствовала по этому поводу, но капитан всего лишь пожимал плечами, ограничиваясь отговоркой, будто это подарок друга на счастье.

«По-моему, в этом есть что-то языческое!» – заявила она однажды.

Он насмешливо скривил губы.

«Тому, кто сделал мне этот подарок, язычницей показалась бы ты сама, моя дикая кошечка. Поменьше любопытства!»

Она приучила себя не спрашивать ни о чем. Она уже узнала все, что хотела знать; однако его поведение в этот вечер поставило ее в тупик. Он заставил Дональда по-праздничному накрыть стол, а теперь давал ей наставления по части правильного пользования столовыми приборами, следя, чтобы ее бокал с шампанским вовремя наполнялся.

– Тебе полезно было бы научиться есть, как это делают светские дамы, а не дикарки из леса. Или ты хочешь, чтобы твоей тетушке стало за тебя стыдно? А что подумают твои любовники?

– Любовников у меня не будет. Теперь, когда я знаю благодаря тебе, что требуется мужчине от женщины, я склонна уйти в монастырь.

– Подумай только, чего бы ты лишилась, замуровав себя в испанском монастыре!

В уголках его глаз появились лучики – с какой стати она обращает на это внимание? Она уже собралась дать ему полный высокомерия ответ, но вместо этого поперхнулась шампанским и закашлялась; ей казалось, что проклятые пузырьки добрались до мозга и сделали голову невесомой.

– Полагаю, пора преподать тебе очередной урок, ma fille.[7]

Простыня, в которую она до этого куталась, куда-то исчезла; теперь Мариса лежала навзничь на койке, ощущая опасное головокружение.

– Раз ты полна решимости стать монахиней, то поспеши расширить свои познания насчет того, что могут делать с тобой мужчины.

Не почудился ли ей этот хриплый шепот? Мариса ахнула от неожиданности, когда по ее груди и животу потекло что-то холодное. Она задрожала и невольно изогнулась всем телом; в глазах, неотрывно смотревших на него, появилось смущенное и недоуменное выражение.

– Ты поливаешь меня шампанским? Это безумие! Прекрати!

В следующее мгновение Мариса уже беспомощно хихикала; Доминик, наклонившись к ней, сурово приказал:

– Лежи смирно, чертовка! Жаль тратить на тебя столько шампанского!

Оба почти не ели, истратив все время на препирательства, поэтому она решила было, что он захмелел так же сильно, как она. Через секунду она обратила внимание на странное ощущение: он скользил губами и языком по ее коже, сначала следуя дорожкой, проложенной струйкой шампанского, потом выбрав более рискованное направление…

Мариса пыталась вырваться, но он пригвоздил ее к койке. Сперва он уделил внимание одной ее трепещущей груди, потом другой, и вдруг все ее тело запылало огнем. Удивительнее всего было то, что, несмотря на борьбу с ним и возмущенные стоны, ей на самом деле не хотелось, чтобы он прекращал свое занятие, даже когда от его ласк разболелись соски, а его неутомимый рот заскользил ниже, чтобы, преодолев возвышение ее напрягшегося живота, повести себя совсем уж неожиданно…

До этого мгновения она боялась его движений, теперь же повела с ним нешуточную борьбу, тяжело дыша и пытаясь сомкнуть колени, чтобы не позволить ему осуществить задуманную дерзость. Страх заставил ее забыть о гордости, и она уже умоляла его пощадить ее, хотя засевший у нее в душе демон продолжал ухмыляться и корить ее за лицемерие. Она подошла ближе, чем когда-либо прежде, к осознанию того, что такое желание; до полного осознания этого ей оставался, видимо, совсем маленький шажок, потому что, когда он занял традиционное положение и принялся целовать ее в губы, она испытала сожаление. Ей казалось, что она только что находилась на новом для себя рубеже, но потом была вынуждена отступить.

– Бедненькая моя jeune fille![8] Неужто мысль о соблазне так тебе страшна, что приходится царапаться и кусаться?

Только сейчас она сообразила, что впилась зубами и ногтями ему в плечи. Он быстро проник в ее сокровенную глубину, а она, ощущая на губах вкус его крови, недоумевала, чем вызвана его необычная терпеливость. Любого другого мужчину, проявившего столько внимания, она заподозрила бы в доброте, однако Доминик Челленджер этим свойством не обладал. Этот хватал то, что ему хотелось, считая женщин просто предметами, предназначенными для утоления его желания, – она помнила, как однажды в постели он говорил именно об этом.

Ей никогда его не постичь, нечего даже пытаться!

Необычность происходившего в этот вечер объяснялась, по всей видимости, шампанским: это от выпитого у нее шла кругом голова и сладостно ныла грудь, когда он подминал ее под себя, царапая своим чужеземным медальоном, нагревшимся от его жаркого тела.

В этот раз он всю ночь напролет прижимал ее к себе, словно старался навсегда соединить их тела. Утром он снова овладел ею, еще полусонной; на сей раз он действовал поспешно, нетерпеливо, не прибегая ни к поцелуям, ни к ласкам. Единственное, на что его хватило, – это укрыть ее перед уходом. Со вздохом повернувшись на другой бок, Мариса снова уснула.

Проснулась она уже после полудня. Дональд, стыдливо пряча глаза, поставил перед ней поднос и сообщил, что они приближаются к французскому берегу. С наступлением темноты им предстояло бросить якорь в гавани Нанта.

Дождавшись его ухода, Мариса соскочила с койки и поморщилась от неприятного привкуса, оставшегося во рту после шампанского. Разглядеть что-либо в иллюминатор не было никакой возможности, так как капитанская каюта помещалась на уровне палубы. Из нее открывался лишь привычный вид на морскую синеву. Разочарованно оглянувшись, она покосилась на свою одежду – латаный маскарадный костюм корабельного юнги, аккуратно сложенный на тумбочке.

Было ли это намеком, что на сей раз капитан рекомендует ей одеться? Закусив нижнюю губу, Мариса с отвращением уставилась на грязно-белую рубаху со штанами. На время плавания ей удалось отвлечься от действительности. Корабль был отдельным мирком, а поскольку капитан предпочел держать ее при себе, для собственных нужд, она не общалась ни с кем, помимо него, не считая Дональда. Она не знала даже, известно ли остальной команде о ее присутствии на борту. Неопределенность ее положения стала ей настолько ясна, что она в панике вцепилась в тряпки, которыми только что была готова пренебречь.

Франция! Однако до Парижа еще далеко. Как он поступит с ней, сойдя на берег? Несомненно, он позволит ей покинуть судно: недаром он говорил, что женщина на корабле – предвестница бед. Что же произойдет потом?

У нее не осталось времени на вопросы. Позже, ближе к вечеру, Доминик ненадолго появился в каюте, чтобы, мельком глянув на нее, забрать со стола бумаги и исчезнуть. До нее донеслись голоса, беготня на палубе, боцманские свистки, деревянный скрежет. Бенсон подавал непонятные для нее команды. Она догадалась, что матросы убирают паруса, поскольку привычный бег шхуны замедлился; вскоре она различила плеск воды о борта, сменивший шипение разрезаемых с ходу волн. Она томилась взаперти, не смея показаться на палубе, догадываясь, что скоро решится ее судьба.

Грубая холстина, выстиранная в морской воде с применением дешевого мыла, резала ей тело, особенно на шее и на талии. Устав мерить шагами каюту, Мариса плюхнулась в кресло и схватила томик Шекспира в потертой кожаной обложке. Раньше ее завораживали эти пьесы, и теперь она перелистывала страницы в поисках места, где прервала чтение в последний раз. Оставалось гадать, каким образом у хмурого капитана Челленджера оказалась подобная книга. Она не могла себе представить, чтобы он уделял время спокойному чтению; тем не менее книга определенно видала виды, как и сборник стихов некоего Джона Донна, также обнаруженный ею на капитанском столе.

Внезапно ей в глаза бросилась надпись на иллюстрации рядом с заглавием, которую она почему-то не замечала прежде: «Inopem me copia fecit», что в переводе с латыни означало: «Изобилие – путь к нищете». Почерк был явно не его, а женский, чернила сильно выцвели. Внизу стояла подпись: «Пегги». Кто такая Пегги, как он с ней связан?

Мариса не преминула спросить капитана об этом, когда он вернулся в каюту, введя шхуну в гавань и закрепив ее на якоре. У него был усталый, угрюмый вид, и он не проронил ни единого слова. Плюхнувшись на койку, он принялся стягивать сапоги.

– Кто такая Пегги? Твоя жена? – Только сейчас ей пришло в голову, что он может оказаться женатым. Впрочем, какое ей до этого дело: ее собственное положение и так хуже некуда. Любовница!..

Не выпуская из рук мокрый сапог, он недоуменно вскинул голову, потом насупился:

– Что?

– Я спросила, кто такая Пегги – твоя жена или одна из любовниц?

Его лицо побелело и так исказилось от злобы, что Мариса отшатнулась и прижалась спиной к переборке.

– Ах ты, проклятая шпионка! – тихо прорычал он сквозь зубы. – Что за любопытство? Где ты?..

Она выронила книгу из трясущихся рук. Воцарилось молчание, которому, казалось, не будет конца. Мариса все так же прижималась спиной к переборке, не смея взглянуть на Доминика. Господи, угораздило же ее открыть рот! У него был такой злобный вид, что он вполне мог удушить ее голыми руками.

Внезапно он произнес совершенно спокойным тоном:

– Пегги – имя моей матери. Жены у меня нет, и я не собираюсь надевать себе на шею брачный хомут. Поняла?

Только теперь она осмелилась поднять на него глаза, вызвав у него неприятный грубый хохот.

– Глаза у тебя что блюдца! Неужели я наконец-то нагнал на тебя страху? – Прежде чем она нашлась с ответом, он встал, в два шага пересек каюту и схватил ее за плечи. – Больше никогда не задавай мне личных вопросов, детка. Тебе могут не понравиться мои ответы.

– Я не хотела… – пролепетала она заикаясь.

Он притянул ее к себе и прижал к груди, как будто стремился успокоить, прежде напугав до полусмерти.

– Ничего. Тут нет твоей вины, просто я всегда хожу чернее тучи. Тебе будет только лучше, если каждый из нас пойдет своей дорогой.

Мариса больше не отважилась задавать ему вопросы. Он подхватил ее на руки и отнес на койку. В этот раз он раздевал ее с поразительной нежностью; потом, лежа с ней рядом, он гладил ее трепещущее тело так, словно хотел навсегда запомнить.

– Ты так и не познала страсть? – еле слышно спросил он. – Я не гожусь на роль учителя, так как слишком нетерпелив и эгоистичен, хотя порой, когда ты лежишь рядом и трепещешь, как кролик в силках, я начинаю подумывать…

Он обращался скорее к самому себе, чем к ней. Она гадала, в чем причина такого перепада в его настроении. Возможно, он вздохнет с облегчением, избавившись от нее; о себе она знала наверняка, что с радостью получит в собственное распоряжение свое тело.

Сейчас, ощущая знакомые признаки желания по тому, как он прижимается губами к вене, бьющейся у нее на шее, Мариса покорно ждала, что он овладеет ею без лишних слов. Видимо, это будет в последний раз. Завтра каждый пойдет своей дорогой, как он и предупреждал. Однако ожидания обманули ее: тихонько чертыхнувшись, капитан отодвинулся.

Она недоверчиво посмотрела на него, когда он встал и принялся одеваться.

– Куда ты? – спросила она и тут же прикусила язык.

Ответ прозвучал со знакомой суровостью:

– На палубу, подышать. Я отпустил большую часть команды на берег: ведь они были лишены утешения, которое было при мне в твоем лице, на протяжении этих недель. Пора сменить Бенсона и занять место на вахте. – Облачившись в грубый плащ, он оглянулся на нее. В его глазах ничего нельзя было прочесть. – Спи. Этой ночью тебе нужно хорошо отдохнуть.

Она приподнялась на локте, изумленная и испуганная столь внезапными переменами в его настроении.

– А завтра?.. – спросила она запинаясь и услышала в ответ насмешливые слова:

– Завтра я переправлю тебя на берег, и ты избавишься от меня, как мечтала. Тебе не придется долго подыскивать нового покровителя. Надеюсь, он окажется добрее и терпеливее меня. Спокойной ночи, цыганочка!

Глава 8

Следующий день получился донельзя суматошным. Мариса чувствовала себя сомнамбулой. Ночью она почти не сомкнула глаз, мучаясь тревожными мыслями. Ей не хватало ощущения движения корабля по волнам, койка казалась холодной и слишком просторной.

Когда за ней явился Дональд, она с трудом поднялась. Он нетерпеливо цокал языком, стоя к ней спиной, пока она промывала холодной водой заспанные глаза и натягивала единственную имевшуюся в ее распоряжении одежду. Капитан натешился своей любовницей, и она снова превращалась в юнгу. Он даже не соизволил с ней попрощаться; семеня за Дональдом по палубе и жмурясь с непривычки от дневного света, Мариса так и не увидела Доминика.

Дональд торопил ее и все время повторял, чтобы она поглубже натянула на голову шерстяной берет. Слишком усталая и смущенная, чтобы о чем-то спрашивать, она покорно следовала за ним, почти безразличная к тому, куда он ее ведет. Главным для нее было то, что она достигла Франции живой и невредимой, пусть и несколько потрепанной плаванием. На губах у нее появилась невольная горькая улыбка, и Дональд, заметив это, покачал головой. Бедное дитя, несчастное обманутое создание! Что будет с ней теперь? Капитан поступил с ней бесчеловечно; видимо, он продолжает давать уроки всем обманщицам-женщинам скопом. «Мне не следовало приводить ее на «Челленджер»! – бранил себя Дональд. – Девочке было бы куда лучше в испанском сиротском приюте, хотя бы в этом их папистском монастыре…»

Бедняга, впрочем, обвинял в происходящем не только себя, капитана он ругал еще больше. Он уже пошел на риск и высказался начистоту, не побоявшись вызвать у капитана приступ ярости и навлечь на себя наказание.

«Не надо было затаскивать ее на мой корабль, старина, – ответил ему Доминик Челленджер безжалостно, – если тебе хотелось спасти ее от меня! – Пожав плечами и как бы извиняясь за свою невыдержанность, он добавил: – К тому же кто-то должен был быть у нее первым! Или ты считаешь, что она рвалась во Францию только для того, чтобы сохранить честь?»

Даже Бенсон готов был с ним согласиться и нашел в Библии цитату в подтверждение капитанской правоты, каковую зачитывал направо и налево: «Не пав раньше, она пала теперь, и путь ее – обочина…»

Мариса не знала, какие мысли гнетут Дональда. Ею все больше овладевало чувство, будто она пробуждается ото сна, чтобы только сейчас осознать, где находится и как сюда попала. Ведь Франция – родина ее матери! Страна не корчилась больше в тисках террора, ее уже не разрывала на части кровавая революция. Она обрела прежнюю веселость, жизнелюбие, обуреваемая тягой к переменам и прогрессу. Мариса была еще совсем мала, когда бежала отсюда, и в ее памяти одна за другой возникали страшные картины, однако она все же помнила города, в которых останавливался табор, чтобы заработать жонглированием и плясками, а также ловко очистить карманы зазевавшихся горожан. Все это осталось в далеком прошлом, но теперь она возвращалась. Ей хотелось верить, что в Париже найдутся родственники матери, близкие люди. Возможно, ей повезет, и она отыщет тетушку Эдме. Во Франции, где все до одной светские дамы имели любовников, ее утерянная невинность не превратит ее в отверженную и не отринет возможное замужество.

Долгий же путь остался за плечами девушки, еще недавно мечтавшей о том, чтобы провести всю жизнь внутри монастырских стен! Ей довелось узнать, что насилие не обязательно означает смерть от расчленения на части и что подчинение мужчине-насильнику упрощает жизнь, хотя и не делает ее приятнее. Если к этому и сводится супружество, то она предпочла бы роль жены, а не любовницы, которой могут в любой момент указать на дверь.

Гордо вскинув голову, Мариса позволила себе оглядеться. Портовый шум и суета остались позади; теперь они с Дональдом брели по узкой улочке в старой части города. С непривычки к перемещению по твердой почве у Марисы уже болели ноги, босые ступни горели от шершавого булыжника. Куда тащит ее Дональд? Словно почувствовав ее страх, он озабоченно оглянулся.

– Прости, что заставил тебя так долго брести пешком, девочка, но зеваки удивились бы, увидев тебя в карете. Теперь уж недалеко.

Он провел ее по грязным задворкам, где всегда царила полутьма из-за нависающих по обеим сторонам домов, и, распахнув калитку, поманил в задний дворик постоялого двора. Здесь не было ни души, только бросились при их появлении врассыпную недокормленные куры. Дальше путь лежал вверх по шаткой, скрипучей лестнице, которая, казалось, вот-вот рухнет, на крохотный балкон, а оттуда – в маленькую, но неожиданно чистенькую и приятную на вид каморку.

Скрывая смущение, Дональд поспешно заговорил:

– На кровати одежда, в кувшине вода для умывания. Хорошо, что хозяева заняты англичанами, остановившимися здесь, чтобы сменить лошадей. Говорят, теперь, после подписания Амьенского мира, ими кишит вся Франция. Но вас это не касается. Я спущусь найти что-нибудь съестное: вы наверняка проголодались. Лучше хорошенько заприте за мной дверь – в чужой стране никогда не знаешь, чего ожидать.

Наконец-то обыкновенная женская одежда! Как Дональд умудрился ее раздобыть? Но она не успела задать ему этот вопрос: он исчез, деликатно затворив за собой дверь. Мариса не могла ждать больше ни секунды: она поспешно сбросила отвратительные мужские обноски, натершие все тело, чтобы вновь превратиться в женщину.

Насколько изменилась мода! Она вспомнила наряды королевы Испании и герцогини Альбы – такие же тонкие платья с высокой талией, пускай и из дорогой прозрачной ткани, расшитой серебром и золотом. Ее платье было сшито из материи попроще, темно-коричневой, напомнившей ей одеяния кармелиток. Однако сходство на том и заканчивалось: новое платье Марисы крепилось под грудью длинными золотисто-желтыми лентами, достающими до подола неширокой юбки. Высокий вырез и длинные пышные рукава тоже были оторочены цветной лентой, как и соломенная шляпка.

Платье было, разумеется, заурядным творением рук провинциального портного для путешествующей дамы; тем не менее Мариса с самого детства не надевала столь изящной одежды. Внимательно себя оглядев, она решила, что одеяние ей чуть великовато, но это терпимо. Подошли ей и расшитые туфельки.

Глядя на себя в зеркальце, Мариса колдовала над своими короткими прядями, пытаясь заставить их послушно улечься. Так-то лучше! Теперь она выглядела почти как настоящая женщина, если не принимать во внимание излишнюю худобу.

Стук в дверь заставил ее вздрогнуть и обернуться. Услышав голос Дональда, она побежала отпирать. Ей стоило немалого труда, чтобы не броситься добряку на шею в благодарность за его старание.

Уничтожая холодный пирог с бараниной, она слушала его рассказ. Капитан приказал ему доставить ее в Париж. Если она не возражает, Дональд выдаст ее за свою племянницу-француженку, которую он не видел с младенческого возраста; направляются они из окрестностей Тулузы в Париж.

Мариса бросила на него подозрительный взгляд:

– Откуда вы так хорошо знаете французский язык?

– Не знаю я его, девочка, разве что названия нескольких портов. Просто повторяю то, что услышал от капитана.

Она фыркнула:

– Какая предусмотрительность! Уверена, что он большой мастер по части небылиц.

Дональд покачал головой.

– Конечно, он не прост. Порой кажется, будто он одержим дьяволом. Вам этого не понять.

Мариса прикусила губу, чтобы удержаться от вопросов, которые так и вертелись на языке, и напомнила себе, что уже выкинула его из головы. Она направляется в Париж и, даст Бог, больше никогда не встретится со своим обидчиком. Он, несомненно, снова займется пиратским промыслом, как только починит сломанную мачту и дождется в Нанте Дональда, управившегося с поручением.

Переполненный дилижанс катился какое-то время по извилистой дороге, повторяющей изгибы Луары. Путь одолевался медленно из-за частых остановок для отдыха и смены лошадей, но Мариса не роптала. Дональд большую часть времени дремал, и она спокойно глядела в окно, во второй раз в жизни знакомясь с французской природой. Соседи-пассажиры были большей частью крестьянами и мелкими клерками; стоило ей объяснить, что она везет дядю-шотландца в гости в Париж, как они потеряли к ней интерес. Даже в более спокойные времена повсюду хватало беженцев, пытавшихся отыскать родню, потерявшуюся в неразберихе волнений. Ходили слухи, что повсюду рыщут шпионы. Благоразумие требовало укоротить языки и помалкивать.

Потребовалось несколько дней, чтобы достигнуть предместий Парижа. К этому времени Мариса утомилась и приуныла. Она провожала взглядом элегантные экипажи, нередко в сопровождении военного эскорта, исчезавшие в пыли, с завистью вспоминая их разодетых пассажирок. По сравнению с ними она выглядела простушкой-крестьянкой.

Внезапно все путешествие в Париж в хрупкой надежде отыскать кого-нибудь из материнской родни показалось ей сплошным безумием. Это намерение уже успело принести ей беду. Ей следовало остаться в монастыре и послушно сочетаться браком с мерзким доном Педро Ортегой. Ей следовало…

Но тут она оторвалась от невеселых мыслей: дилижанс замер под скрип деревянного тормоза, и пассажиры принялись поспешно выскакивать, торопясь на воздух.

Конечная остановка располагалась перед постоялым двором, но она понятия не имела, на какой улице и в какой части города находится. У нее не было узла, который стеснял бы ее движения; у нее вообще ничего не было, кроме одежды на ней и кошелечка, который Дональд неуклюже сунул ей в руки перед выходом. Решив, что там лежат деньги в оплату за ее услуги, она сердито вспыхнула, однако взяла, чтобы не обидеть Дональда: даже несколько монет дарили ей чувство независимости.

Она завертела головой, совершенно забыв от растерянности про Дональда, который прикоснулся к ее руке.

– Скоро стемнеет. Ночью наверняка пойдет дождь. – Разговаривая с ней, он опасливо озирался, чувствуя себя не в своей тарелке. – Может, нам лучше… – начал было он, но тут же облегченно перевел дух: к ним подошел и заговорил по-английски неброско одетый человек, прежде державшийся в стороне.

– Дональд Макгир? Сайлас Уинтерс, с брига «Стелла Марис» из Каролины. Капитан Челленджер велел мне вас разыскать.

Сайлас Уинтерс, скромный молодой человек, слегка поклонился Марисе и тут же оставил ее наедине со своими сбивчивыми мыслями. Подсадив ее в маленький закрытый экипаж, он завел разговор с Дональдом, что давалось ему легче; он объяснил, что его корабль захвачен французами, а самого его совсем недавно отпустили в обмен на пленника-француза.

– Я выполняю поручение капитана Челленджера. Мне повезло, что я столкнулся с ним два дня назад в резиденции посла. Кажется, мы наладили отношения с Францией – до поры до времени, конечно.

Мариса потеряла дар речи, хотя все внутри у нее бушевало от гнева и разочарования. Как он смеет? Она больше не будет его пленницей! Если он воображает, что может обращаться с ней как с собственностью, потом бросить, даже не простившись, после чего подобрать по новой прихоти, то… Что ему понадобилось от нее на этот раз?

Ответ не замедлил себя ждать и вогнал ее в краску, заставив крепко сцепить пальцы, благо в карете было темно и спутники не могли ее разглядеть. Нет, она больше не допустит издевательств! Она больше не находится у него на корабле, где он как капитан имеет право казнить и миловать любого из своей команды. Она свободна, она в Париже! Пусть только попробует опять ей досаждать – она не постесняется заорать изо всей мочи, чтобы напустить на него жандармов. Тогда он узнает…

Карету, плетущуюся в сумерках по улицам, кое-где освещенным масляными фонарями, начал поливать дождь. От волнения Мариса ничего не замечала. Ее спутники продолжали свой негромкий разговор.

«Он не может так со мной поступить! Всего несколько дней тому назад он говорил о том, как хорошо для нас обоих, что наши пути расходятся. И вот теперь… Нет, это невыносимо!»

Она скрипнула зубами. Карета внезапно остановилась перед высоким узким домом на тихой улочке. Она через силу промямлила несколько благодарных слов в адрес Уинтерса, который галантно нагнулся к ее ручке. Что он думает о причине ее появления здесь? Как поступит, если она вдруг заберется обратно в карету и потребует, чтобы ее отвезли на постоялый двор, принявший пассажиров дилижанса?

Однако он уже отвернулся, чтобы отпереть железную калитку, и посторонился, пропуская ее на ступеньки, освещенные фонарем.

На звук дверного колокольчика явился пожилой слуга. Мариса оказалась в обшарпанном коридорчике, ведущем к лестнице, покрытой ветхим половиком. По правую и левую руку находились закрытые двери.

– Гийом проводит вас в вашу комнату, мисс, – раздался у нее за спиной голос Сайласа Уинтерса. Он виновато кашлянул. – Боюсь, других слуг у вас пока не будет. Сейчас в Париже трудно найти пристанище: англичане так и шныряют через Ла-Манш, торопясь удовлетворить свое любопытство. – Он быстро добавил, словно спохватившись: – Капитан проведет эту ночь в резиденции посла, там сегодня прием. Мне велено передать вам, что вы найдете здесь все необходимое. Гийом уже приготовил легкий ужин, к тому же… – Он смущенно улыбнулся. – Вы наверняка очень утомлены.

Только сейчас Мариса удивленно заметила, насколько он молод: от силы двадцать два – двадцать три года. Он сразу обращал на себя внимание манерами джентльмена. Она неуверенно улыбнулась ему в ответ, не зная, как себя вести. Ей на помощь пришел Дональд:

– Все в порядке, девочка моя. Ступайте наверх и отдыхайте. Вот бы кто-нибудь показал мне, где здесь кухня! Умираю от голода.

Мариса опять ощутила себя в руках провидения. Ею владело смешанное чувство: облегчение, что в доме нет его, и навалившаяся апатия из-за сильной усталости. Она решила, что не навредит себе, проведя здесь ночь, чтобы, отдохнув, наутро исчезнуть. Утро вечера мудренее.

Ночь она проспала как убитая, а проснувшись, не сразу поняла, где находится. Чужая комната, как две капли походившая на другие, в которых она ночевала на длинном пути в Париж…

Мариса потянулась, протерла глаза и заметила солнечный лучик, проникающий в комнату через дырочку в старой бархатной шторе на окне. Где-то тикали часы. Она вспомнила, что накануне, прежде чем запереться, видела часы на каминной полке.

Разом все припомнив, она в тревоге села на постели. Она оставалась взаперти и дрожала от холода и страха в неуютной комнате. Сколько сейчас времени? Вдруг он уже возвратился? Скорее бежать!

Мариса соскочила с кровати и подбежала к двери, прислушиваясь. Глянув на часы из золоченой бронзы, она схватилась за голову. Уже было за полдень! Непозволительная роскошь!

Выбивая зубами дробь, Мариса принялась умываться холодной водой. Скомканная одежда валялась на стуле в том виде, в котором она бросила ее вечером. Девушка стала поспешно одеваться, не сводя глаз с двери.

Безжалостное тиканье часов не позволяло ей медлить. Трясущимися и немеющими пальцами она застегнула пуговицы на платье и попыталась разгладить смятую юбку. Теперь чулки и туфли… Она запихнула крошечный кошелек как можно глубже за корсаж, нахлобучила соломенную шляпку и, оглядевшись напоследок, подкралась к двери и отодвинула задвижку, молясь, чтобы не наделать шуму, и опасаясь, как бы дверь не оказалась закрыта снаружи. Это опасение оказалось, на ее счастье, напрасным. Дверь бесшумно приоткрылась. Мариса вышла на лестницу, которую запомнила накануне, где не было ни души.

Собственно, она сама не понимала, чего так боится. Чутье подсказывало, что она просто больше не желает видеть его, и она слепо следовала инстинкту, помышляя только о бегстве.

Внезапно она чуть не оглохла от ударов собственного сердца: снизу донесся резкий, негодующий голос Доминика Челленджера:

– Черт возьми, она стоит гораздо больше, и это вам превосходно известно. Как на грех я прямо сейчас нуждаюсь в деньгах, иначе оставил бы ее у себя еще на какое-то время; она довольно кроткая и не доставит хлопот, если вы научитесь ею управлять. Просто я тороплюсь домой и вынужден от нее избавиться.

Мариса цеплялась за перила, полумертвая от ужаса и унижения. Ее не держали ноги, кровь стучала в ушах. Она еле расслышала ответ собеседника Доминика:

– С вами трудно торговаться, друг мой. Что ж, я подумаю о вашей цене, только сначала взгляну на нее своими глазами.

Не желая слушать дальше, она бросилась бежать, стараясь не шуметь. Нет, нет, нет! Неужели он может продавать ее, как мебель, да еще торговаться? Откуда даже в нем такое бессердечие, такая извращенность? Уж не собирался ли он отправить покупателя к ней в комнату, чтобы тот овладел ею так же, как прежде он сам? Нет, дурные предчувствия ее не обманули!

Она сбежала вниз, прошмыгнула мимо двери, за которой совершалась позорная сделка, и в отчаянии толкнула входную дверь. К ее удивлению, дверь легко распахнулась. По всей видимости, он забыл ее запереть.

Она миновала ступеньки, выскочила за железную калитку и, оказавшись на улице, пустилась наутек. Только когда у нее перехватило дыхание, она немного замедлила бег, чтобы не растянуться на мостовой.

Глава 9

Филип Синклер, отправившись испытать новую пару гнедых, запряженную в удобную коляску, резко натянул поводья, с трудом удерживая коней. Под их копытами чуть не оказалась девушка, пулей вылетевшая из-за угла. Он не удержался от проклятия: чудом он не перевернулся, едва не лишившись колеса. Вот чертовка! Что с ней такое? Она мчалась так, будто за ней устроили погоню все черти преисподней. Теперь она лежала на булыжной мостовой, как куча тряпок, из-под которой доносились всхлипывания. Уж не сломала ли она себе чего? Впрочем, сама виновата, коли так. Проклятые французишки! Тем не менее он счел за благо спуститься с облучка и проверить, цела ли беглянка. Амьенский мир был весьма непрочным, а он находился в Париже в роли гостя и не желал неприятностей.

Мариса всхлипывала не от страха – его она уже успела побороть, – а от полнейшего бессилия. Она только сейчас поняла, что была на волосок от гибели.

Она лежала, не в силах пошевелиться. Внезапно она увидела перед собой начищенные до блеска башмаки с пряжками и услышала обращенный к ней по-французски, но с сильным акцентом вопрос, не ранена ли она и не требуется ли ей помощь.

– Прошу меня извинить, мадемуазель, – не вытерпел незнакомец, – но вам следовало бы смотреть, куда вы несетесь. Я вас едва не переехал.

Она медленно подняла голову. Сначала перед ее глазами появились модные хлопковые бриджи бледно-лимонного цвета, потом золотая цепочка от часов, свисающая из кармашка полосатого шелкового жилета, и, наконец, завязанный под самым подбородком сложнейшим узлом белый галстук. Мариса заморгала, еще не в силах поверить, что на свете могут существовать такие блестящие молодые люди. Светлые волосы падали ему на лоб, озабоченно сморщенный в данный момент.

– Мадемуазель? – вопросительно повторил он и, видя, что она пытается подняться, машинально подал ей обтянутую перчаткой руку.

Филип Синклер увидел залитое слезами и испачканное грязью лицо, обрамленное взмокшими золотыми завитками. Он чувствовал, как она дрожит, но не мог понять отчего. Он придал тону больше сочувствия:

– Послушайте, вы уверены, что не пострадали? Вы можете подняться?

Пострадавшая походила на ребенка, ее тонкую фигурку обтягивало никак не шедшее ей безвкусное бурое платье. Он был склонен принять ее за дочку лавочника. Но девушка неожиданно обратилась к нему охрипшим от волнения голосом на безупречном английском:

– Вы… вы англичанин, сэр? О, тогда сжальтесь надо мной и заберите меня с собой! Подвезите меня хотя бы немного! Мне во что бы то ни стало надо убраться отсюда, пока они не хватились меня. Умоляю!

Он взирал на нее в недоумении и явно колебался. Только когда она разразилась рыданиями, он решил поскорее закончить спектакль. Кроме того, юная особа с недурной внешностью и отменным английским успела его заинтриговать. Каким ветром занесло в этот убогий уголок образованную девушку, да еще так дурно одетую, одну-одинешеньку и перепуганную до смерти?

– Идемте, – кратко распорядился он и, к ее облегчению, молча усадил рядом с собой и пустил своих гнедых во весь опор, что помогло ей прийти в себя и даже вогнало в краску.

Синклер скоро пожалел о своем опрометчивом решении и время от времени бросал на свою соседку полные сомнения взгляды. Та, совсем еще дитя, сидела, натянутая как струна. У нее оказался премиленький профиль со вздернутым носиком и маленьким подбородком, но его прошибал пот при мысли, что произойдет, если его сейчас увидят знакомые. Ему не избежать насмешек! Он все больше хмурился. Вдруг она совсем не та, за кого себя выдает, а мошенница, преднамеренно бросившаяся наперерез элегантному экипажу, чтобы потом вымогать у него деньги всем семейством? Его предупреждали об особой осторожности в Париже, особенно теперь, когда все англичане находились здесь под подозрением. Черт возьми, вот так переделка!

Он гнал лошадей, не разбирая дороги, все еще решая, как правильнее поступить, когда его спутница, до сей поры хранившая молчание, как бы желая успокоиться, внезапно схватила его за руку.

– Остановитесь! – Он изумленно покосился на нее, принудив еще больше покраснеть от собственной дерзости и произнести виновато: – Я хотела сказать, не соблаговолите ли остановиться на минутку, сэр? Мне знаком вон тот дом.

Дом, привлекший ее внимание, тянулся вдоль улицы без конца и края, громоздкий и мрачный. Что, черт возьми, у нее на уме? Он слышал, что во время революции это здание использовали под тюрьму, однако она была еще слишком молода, чтобы это помнить.

– Раньше это был кармелитский монастырь, – тихо произнесла она напряженным голосом, ломая тонкие руки. – Сначала его обитатели не поверили в опасность, а потом было поздно: все, кто не сбежал, в том числе сто пятнадцать священников и архиепископ, были забиты насмерть. Помню, как мы молились за упокой их душ, когда благополучно добрались до Испании.

Она содрогнулась, вернувшись к действительности, сидя бок о бок с молодым голубоглазым человеком, спасшим ее, совсем как странствующий рыцарь давних времен.

– Неужели вы все это помните? Ужасное испытание! У нас в Англии сначала никто не понимал, как худо все обернулось; все опомнились только тогда, когда отрубили голову самому королю…

Филип решил, что имеет дело с роялисткой. Он слышал, что некоторые бывшие аристократы лишились всего; оставшиеся в живых были вынуждены по-прежнему скрываться, находясь под подозрением после роялистского заговора против Наполеона.

Девушка повернулась к нему, и он впервые заметил, до чего красивы ее глаза: янтарно-золотые, с длинными темными ресницами, заострившимися от слез.

– Кто вы? – невольно вырвался у него вопрос.

– Мария Антония Каталина де Кастельянос-и-Гиллардо, – бойко отчеканила она и добавила совсем просто: – Но все зовут меня Марисой. Так называла меня мама – француженка. Ее бросили в тюрьму и отрубили голову вместе с остальными. По рассказам Дельфины, она храбро приняла смерть.

– Господи! – воскликнул Филип, позабыв про сдержанность.

Сочувствие, читавшееся на его красивом расстроенном лице, вызвало у Марисы желание поведать ему все – вернее, почти все. Она зачастила:

– Я жила в монастыре в Испании, но меня захотели выдать за человека, которого я никогда в жизни не видела, за… распутника. Поэтому я и сбежала, надеясь во Франции, в Париже, разыскать свою тетку, Эдме. Она замужем за англичанином, лордом… Не могу вспомнить, как его зовут! – выкрикнула она в отчаянии. – Возможно, с ним знакомы вы. Тогда я в безопасности.

– Но…

Однако она не дала ему вставить ни слова:

– А еще крестная… Ее мужа, виконта Богарне, гильотинировали, но, как я слышала, спустя несколько дней после его казни расправились с самим гражданином Робеспьером, после чего казни прекратились, поэтому… Она была так хороша собой, так добра! Я совершенно уверена, что стоит мне с ней увидеться, и…

У Филипа Синклера голова шла кругом. Рассказ девушки звучал слишком неправдоподобно. Тем не менее он не исключал, что она имеет в виду ту самую Жозефину де Богарне, которая вышла замуж за выскочку-корсиканца и стала первой дамой Франции.

– Вы говорите о своей крестной… Не припомните ее первое имя?

– Мария Жозефина Роз де ля Пажри – это ее девичья фамилия. Потом она вышла за виконта. Она была креолкой с Мартиники, как моя мать и тетя Эдме. О, месье! – От волнения она опять перешла на французский. – Неужели вы догадываетесь, о ком я говорю? Она до сих пор живет в Париже?

Остаток этого дня, начавшегося из рук вон плохо, больше напоминал сон; Мариса чувствовала, что судьба, прежде такая немилосердная, наконец-то сжалилась над ней.

За последующие четыре часа она обрела не только крестную, но и тетку. Это счастье стало возможно только благодаря стараниям красавца англичанина Филипа Синклера, который, выслушав ее рассказ, не теряя ни минуты, помчал ее прямиком в Мальмезон, где в тот момент проживала супруга первого консула Франции.

Прошло немало времени, прежде чем Мариса, еще не полностью придя в себя, осознала свое счастье. Видимо, Господь в конце концов даровал ей прощение.

Ее крестная, подруга детства матери, оказалась женой самого Наполеона Бонапарта, человека, завоевавшего почти всю Европу! Тетушка, графиня де Ландри, воспользовалась хрупким миром, чтобы посетить Францию. Она как раз находилась в Мальмезоне, у своей давней подруги, когда в ворота влетел молодой англичанин, которого она помнила по Лондону.

С этого момента вся жизнь Марисы перевернулась. Перемена была настолько разительной, что она никак не могла поверить в реальность происходящего. Словно по волшебству она, неимущая сирота, превратилась в модную даму в нарядах от знаменитого кутюрье Леруа, за прической которой ухаживала служанка. Ее подружкой была теперь дочь Жозефины Гортензия, которую она помнила с детства; сам Наполеон обращал на нее внимание и трепал на ходу по щеке.

Какое преображение! Зеркало подсказывало ей то, о чем не могли высказаться окружающие: она перестала быть дурнушкой, каковой всегда себя считала. С модной прической, перехваченной золотой диадемой, в прозрачном муслиновом платье с золотым и серебряным шитьем, она теперь не уступала самым блестящим из сверстниц и притягивала к себе взгляды кавалеров. Только ее тетушке и крестной была известна во всех подробностях история ее появления в Париже, однако даже им она не открыла имени своего обидчика.

Они не стали настаивать, и Мариса, купаясь в любви и ощущая себя в полной безопасности, несколько недель наслаждалась роскошью и вниманием к себе. Внезапность ее появления во Франции не вызывала подозрений: поскольку она находилась под опекой первого консула, то никто не смел открыть рот. Крестная Жозефина и тетя Эдме ограничивались короткими замечаниями, из которых следовало, что девушка провела почти всю жизнь в испанском монастыре, после чего приехала к родне.

Ее домом стал Мальмезон. Тетушка Эдме, моложавая и по-прежнему привлекательная, играючи знакомила ее со светскими правилами.

Мариса ни минуты не сидела без дела. Уроки флирта и танца сменялись уроками верховой езды, географии, истории, философии. Мадам де Сталь и ей подобные ввели в моду умных женщин – по крайней мере во Франции. В Англии женщину, осмелившуюся высказать собственное мнение или вступить в спор, обзывали «синим чулком». Об этом Марисе удрученно поведала тетя Эдме.

– Представляю, как ты страдала, деточка, сидя взаперти в монастыре, в окружении одних монахинь! Неудивительно, что тебе захотелось сбежать. Ты еще не готова к этому разговору. Я тоже чувствовала себя в Англии как в тюрьме, пусть несколько по-другому. Ведь женщины там только и делают, что жеманятся и сплетничают, зная свое место. Как я тосковала по Парижу!

Судя по всему, тетя Эдме была не совсем счастлива в браке, имея пожилого мужа, всегда окруженного врачами; Господь не дал супругам детей.

– И все же, – добавляла Эдме со смехом, – наверное, я должна считать себя счастливицей. Муж позволяет мне жить по-своему, при условии соблюдения осторожности, конечно. Надеюсь, я не шокирую тебя своей откровенностью? К тому же он богат…

Мариса уже уяснила, что среди всех этих нарядных и праздных замужних дам, вращающихся в высшем свете, редко какая не имела любовника – в настоящее время или по крайней мере в прошлом. Даже Жозефина к моменту знакомства с Наполеоном была любовницей Поля Борраса.

Таково было ее новое окружение. Какой же наивной она казалась в сравнении с великосветскими львицами! У нее не было никакого опыта, несмотря на неприятное прошлое, которое она всеми силами старалась забыть.

Марису еще не представили парижскому свету, однако она неплохо себя чувствовала и в относительной изоляции Мальмезона. К тому же ее будни скрашивал Филип, которому, невзирая на его подданство, разрешалось ее навещать, что он и делал почти ежедневно.

Несмотря на недавно заключенный мир, ни для кого не составляло секрета, что первый консул терпеть не мог англичан, которых он презрительно называл «нацией лавочников». До Марисы доходили слухи о бесчисленных заговорах роялистов против Республики, деньги на которые давали англичане. Английская знать зачастила через Ла-Манш, снова, как прежде, наслаждаясь Францией и удовольствиями континентальной Европы, в результате чего не находилось места, куда бы не проникли их шпионы.

Однако, как ни странно, огромные золоченые ворота замка Мальмезон не были преградой для Филипа Синклера, которого никогда не задерживали несшие службу в трехцветных сторожевых будках разряженные гусары. Мариса догадывалась, что здесь не обошлось без стараний Жозефины, которая была исключительно добра к ней с первой минуты ее неожиданного появления и почти удочерила.

От частых встреч с господином Синклером ее первое впечатление о нем не изменилось. Он по-прежнему оставался красивейшим мужчиной, какого ей когда-либо приходилось видеть, с превосходными манерами. Они прогуливались по аллеям, усаженным цветами, иногда присаживаясь отдохнуть у журчащих прохладных фонтанов сада Жозефины.

Он рассказывал Марисе о Лондоне, отвечал на ее вопросы о том, как одеваются и как себя ведут дамы английского света, смешил забавными анекдотами. Их никогда не оставляли наедине: в прогулках их неизменно сопровождали стайки молодых людей под предводительством Гортензии, дочери Жозефины. Тем не менее им изредка удавалось беседовать по душам.

Его интерес к Марисе не иссякал. Дело было не только в ореоле загадочности, но и в стремительности перемены, когда робкая, дрожащая замарашка вдруг превратилась в блестящую красавицу. Кудрями с золотым отливом, уложенными на греческий манер, и роскошными муслиновыми нарядами она напоминала ему теперь лесную нимфу, сохранившую робость и всегда готовую скрыться, но пленяющую своей красотой.

Свой первый визит Филип нанес ей из любопытства и чувства долга и покровительства. Однако теперь он невесело признавался самому себе, что оказался пленником ее чар. Кто она такая? Длинное имя, гордо произнесенное ею при их первой встрече, ни о чем ему не говорило. Конечно, положение крестницы Жозефины и племянницы графини де Ландри говорило само за себя. С другой стороны, как объяснить ее внезапное, совершенно неожиданное даже для высокопоставленной родни появление в Париже? Что – или кто – заставило ее в тот знаменательный день бежать со всех ног? Он не решился требовать уточнений, зная, что ее личико делается печальным от любого, даже косвенного вопроса о ее прошлом.

Не желая спугнуть ее крепнущее доверие, Филип решил умерить свое любопытство, надеясь, что настанет день, когда она сама все ему расскажет. Пока что у него имелись другие заботы. Он не откровенничал на этот счет с Марисой, позволив ей заключить, что он, подобно прочим английским аристократам, с удовольствием познает дружественную страну. При виде его она всякий раз начинала светиться от счастья и простодушно признавалась, что успевает соскучиться по нему.

Труд предостеречь племянницу в отношении Филипа Синклера взяла на себя графиня де Ландри, возвратившаяся из недельной поездки в Париж.

Глава 10

– Не понимаю, почему мне надо быть осторожнее с Филипом? Что случилось? Чем он плох? Вы же сами говорили, что это настоящий джентльмен.

Отвернувшись от окна, Эдме Амелия состроила наполовину игривую, наполовину презрительную гримаску:

– Что ты, дорогая! Я вовсе не хотела сказать, что этот прекрасный молодой человек чем-то плох, наоборот! Но ты должна меня понять… – Она заглянула в возмущенные золотистые глаза племянницы, вздохнула и стала тщательнее подбирать слова: – Я беспокоюсь о тебе самой, Мариса. Глядя сейчас на тебя, такую блестящую красавицу и одновременно милую девушку, трудно себе представить, что ты столько лет вела жизнь затворницы. Этот Филип – первый молодой человек, с которым ты флиртуешь, не так ли? Да, он красив, покоряет безупречными манерами, для тебя он – мужественный рыцарь, твой спаситель. Но не делай ошибки и не принимай простую признательность за… нечто иное. Скоро ты познакомишься с другими молодыми людьми, не менее достойными и привлекательными, а главное, более подходящими для тебя.

– Подходящими? – Глаза Марисы негодующе сверкнули, но тетушка только покачала головой.

– Тебе не нравится это слово? Помнится, когда мне в первый раз рассказали об английском графе и его богатстве и назвали его подходящей партией, я тоже возмутилась. Однако если бы я осталась во Франции и вышла замуж за юнца без гроша за душой, считая, что делаю это по любви, то кончила бы свои дни на гильотине. Филип Синклер – приятный молодой человек, но его отец – всего-навсего барон, к тому же отчаянный игрок. Денег у него немного, а неприятностей хоть отбавляй. Одна из причин пребывания мистера Синклера в Париже состоит в том, чтобы приударить за одной богатой английской наследницей, леди Анабеллой Марлоу, нагрянувшей в Париж вместе со своей почтенной матушкой с целью покорения города и совершенствования французского. Tout de suite[9] лорд Энтони наскреб денег для поездки в Париж своего сыночка, который должен выгодно жениться, чтобы порадовать отца и дядюшку. Понимаешь?

У Марисы навернулись слезы, однако глаза метали молнии.

– Нет! Этого мне не понять! Если бы Филип был влюблен в другую, он обязательно сказал бы мне об этом. Он честен и прямодушен! К тому же он проводит здесь почти все время, потому что желает быть рядом со мной. Никогда не поверю, что он настолько бесчувствен, что готов на брак без любви, лишь бы угодить своей семье. Он…

– Да-да, ослеплен тобой, ma petite.[10] Это бросается в глаза. Но долго ли это продлится? Скоро он вспомнит о долге и почувствует себя виноватым. Можешь не сомневаться: если его дядя, заправляющий всеми делами семейства, прознает об увлечении своего племянника, то немедленно вернет его в Англию. Что тогда? Думаешь, у него хватит отваги взять с собой тебя? На что он станет жить? Будь благоразумна, деточка, – это все, о чем я тебя прошу. Кокетничай и веселись сколько душе угодно, но не глупи и не отдавай ему сердце!

Мариса удалилась к себе в комнату, чтобы вволю нарыдаться. У нее было такое чувство, словно на сердце лег тяжелый камень.

Она не сомневалась в доброжелательности тетушки. Но как унизительно было сознавать, что ее крепнущее чувство к Филипу и радость, которую она испытывает в его обществе, ни для кого не являются секретом! Тетя права: Мариса еще не овладела мастерством флирта и не умеет утаивать своих чувств. Любит ли она Филипа? Трудно сказать… Сам Филип, беседуя с ней, ни разу не перешагнул границ дозволенного. Однако она была твердо уверена, что он ею увлечен. Разве справедливо, что отец и всемогущий дядя имели право распоряжаться его судьбой? Что до леди Анабеллы, наследницы крупного английского состояния, то…

Сжав кулаки, Мариса заходила взад-вперед. Разве у нее не хватило духу отказаться от жениха, который ее и в глаза не видел и жаждал получить только ее богатое приданое?

«Он так не поступит!» – подумала Мариса и вспыхнула от стыда и гнева, разом припомнив свое дерзкое бегство и все его последствия. Перед ее мысленным взором возникла вопреки ее желанию насмешливая физиономия Доминика Челленджера, и она с трепетом вспомнила его руки, его надругательства над ней… Как она ненавидела эти воспоминания! Филип никогда так не поведет себя с ней: он полон нежности, обходительности, уважения.

Но останется ли у него уважение к ней, если он обо всем узнает? Ведь он англичанин, а не француз, а всем известно, что англичане придерживаются традиционных условностей по отношению к женщинам. Она боялась думать о том, как расскажет ему правду и как изменится его лицо…

Что произойдет, если он узнает, что и она богатая наследница? Если он ее любит, то это не должно иметь для него значения. Впрочем, отец наверняка так разгневан ее поступком, что лишил ее наследства. Тетя Эдме предлагала ей написать отцу письмо и сообщить, что цела и невредима, однако чувство вины не позволяло блудной дочери взяться за перо. Придется пересилить себя: вдруг отец поймет ее и простит?

К счастью, у нее не было времени на размышления. Вечером ожидалось прибытие самого императора. Намечался ужин при огромном стечении высокопоставленных гостей. Она собиралась принять ванну и одеться с особой тщательностью. О том, чтобы опоздать, не могло быть и речи: Наполеон не прощал небрежности.

Желая отвлечься от неприятных мыслей, Мариса, позволив горничной хлопотать вокруг нее, стала перебирать в памяти главных гостей на предстоящем ужине: другие два консула – Сийес и Дюко, остающиеся у власти чисто номинально, ибо Бонапарт только что был назначен пожизненным консулом; министр иностранных дел Талейран, он же принц Беневенто; министр полиции Жозеф Фуше, генералы, адмиралы, а также горстка иностранных дипломатов. Ходили слухи о возможном присутствии русского царя Александра I.

В преддверии собрания столь величественных персон Мариса не могла не испытывать священного трепета и опасения ударить в грязь лицом.

Как хорошо, что современная мода зиждется на простоте! Она надела белоснежное муслиновое платье со шлейфом, расшитое золотым орнаментом. Под грудью был завязан крест-накрест золотой бархатный пояс, на ногах сверкали такие же туфельки, прическа представляла собой каскад кудрей, из которого выбивались на лоб и на виски пушистые локоны.

– Божественно! – выдохнула горничная и, увенчав шею Марисы золотой цепочкой, отступила, чтобы полюбоваться на дело своих рук. Перед выходом Мариса получила от нее шелковый веер с золотым шитьем, составлявший единое целое с шалью. Ее губы уже были едва тронуты помадой, щеки – румянами.

– Неужели это я? – воскликнула она, глядя на свое отражение в огромном зеркале.

Появившаяся в комнате тетушка восхищенно ахнула:

– Восхитительно! Идем, нам пора. Уже прибыли первые гости.

– Я чувствую себя полуголой! – шепотом призналась Мариса, уверенная, что всем видна ее нижняя юбка.

Эдме, облаченная в муслин с серебряным шитьем, рассмеялась:

– Подожди, вот увидишь Полин! Под ее шелковым платьем точно ничего нет. Она совершенно не похожа на скорбящую вдову. Ох и намучается он с ней! Впрочем, Полин заботят только ее собственные удовольствия.

«Как и меня!» – бесшабашно подумала Мариса, спускаясь следом за тетей.

Обычно она избегала шампанского, вкус которого напоминал ей печальные обстоятельства, при которых она познакомилась с этим напитком, однако на этот раз осушила несколько бокалов, и хмель, а также осознание своей красоты и изящества, не уступающих красоте и изяществу любой из присутствующих дам, придали ей отваги, чтобы продержаться весь вечер.

По прихоти Наполеона, вечно мерзнувшего и приказывавшего разжигать камины даже в разгар лета, в помещениях было устроено настоящее пекло. От пота у Марисы залоснилось лицо, платье облепило тело, подчеркивая совершенную форму маленькой груди и стройных бедер.

Замок сверкал огнями; освещался даже сад, где нескончаемой вереницей прогуливались гости, укрывавшиеся от жары в вечерней прохладе и негромко обменивавшиеся свежими новостями.

На ужин, начавшийся гораздо раньше, были приглашены только самые важные персоны; остальным – принцам, герцогам, высокопоставленным дипломатам – предстояло прибыть на танцы и довольствоваться буфетом. Среди гостей находился и русский император Александр, необыкновенно красивый блондин, усаженный на почетное место рядом с Жозефиной.

Следуя примеру остальных женщин на приеме, Мариса отчаянно флиртовала с мужчинами, обнаружив, что это совсем не сложно, если умело пользоваться веером и ресницами. Она сидела рядом с русским князем, одним из царских придворных, и, невзирая на его неприкрытую лесть, звучавшую с чудовищным акцентом, затушевывавшим смысл, умудрялась удерживать его в рамках приличий. Напротив нее сидел министр полиции Жозеф Фуше, недавно получивший титул герцога Оранского: он улыбался узкими губами и играл бокалом на тонкой ножке, прикладываясь к нему только изредка, зато ничего не упуская из виду, несмотря на полуопущенные тяжелые веки. Мариса решила, что министр ей не очень приятен. Кстати, почему он явился без супруги?

После трапезы русский князь стал упрашивать ее показать ему сад. Мариса скромно опустила ресницы, не давая ответа. Когда он под прикрытием скатерти положил руку ей на бедро, она шлепнула его по руке веером, подражая своей тете.

– Вы слишком дерзки, месье.

– А вы? Неужели вы на самом деле невинны, золотая красавица? Хотелось бы мне это уяснить!

– Если я соглашусь, то прощай, моя невинность?

Она чуть было не рассмеялась, гордая таким быстрым и удачным ответом. Флирт оказался нехитрым занятием, особенно в толпе, где ей ничего не угрожало. Тем не менее, пробуя подаваемые одно за другим блюда, она решила, что после ужина постарается держаться подальше от навязчивого князя. Ее преследовало неприятное ощущение, что Фуше слышит каждое их слово, хотя у нее не было оснований его опасаться.

Так или иначе, дождавшись сигнала Жозефины, адресованного дамам и означавшего приглашение выйти из-за стола, она испытала облегчение.

– Увидимся позже, – шепнул ей князь, когда она, любезно извинившись, поднялась. Фуше ничего не сказал, но ей показалось, что он смотрит ей вслед, отчего ей стало не по себе.

Слушая женский щебет, она постаралась выбросить зловещего министра из головы.

– Ты пользуешься небывалым успехом, племянница, – шепотом сообщила ей тетя Эдме. – Завтра все мы возвращаемся в Париж, и ты вместе с нами. Ты не можешь себе представить, как это восхитительно! Впрочем, скоро ты станешь такой же пресыщенной, как и все мы.

Неужели такое возможно? Озираясь, Мариса мысленно отвечала: «Нет». Впрочем, Гортензия, совсем недавно вышедшая замуж за Луи Бонапарта, была бледна и замкнута, а вовсе не светилась счастьем, как полагалось бы новобрачной. Недавно овдовевшая Полин Леклерк оживленно рассказывала о своих последних приключениях. Даже тетушка Эдме приняла мечтательный вид, когда одна из женщин в шутку упомянула некоего брюнета, уделявшего ей подозрительно много внимания на последнем балу. Мариса подумала, что ей, возможно, тоже требуется любовник, чтобы не выглядеть белой вороной и избавиться от неприятных воспоминаний, в том числе о Филипе…

Следующая мысль оказалась неожиданной. Видимо, она злоупотребила шампанским… Почему бы не остановиться на Филипе? Если ей все равно не сделать его своим мужем, то не поселить ли в нем сожаление об утраченном? Пускай она, то есть леди Анабелла, знает, что у него была другая избранница…

Ее золотые глаза засияли дерзким озорством и стали еще красивее. И надо же такому случиться, чтобы первым, на кого упал ее взгляд при выходе из женской гостиной, оказался именно Филип!

В строгом вечернем одеянии он выглядел еще импозантнее, чем обычно. На нем был синий, под цвет глаз, бархатный камзол с высоким воротником, белый шелковый галстук, кружевные манжеты, черные атласные панталоны до колен, на поясе висела шпага с ленточкой на рукоятке. Даже пудреный парик, перевязанный сзади лентой, как того требовала торжественность случая, не портил его облика. От его улыбки у нее учащенно забилось сердце.

Он поспешил ей навстречу. Она подала ему обе руки, не помышляя скрывать свои чувства. Никто не мог сейчас помешать ее счастью, даже замеченный уголком глаза герцог Оранский, прислонившийся к стене и наблюдавший за ними c сардонической усмешкой.

– Филип!

Он отвесил ей церемонный поклон и ответил по-французски:

– A votre service, mademoiselle.[11] – Понизив голос, он продолжил: – Как вы сегодня красивы! Просто не верится, что мне так повезло: быть здесь и видеть вашу улыбку, предназначенную мне!

– Я тоже рада вас видеть. Скорее ведите меня танцевать, не то за меня опять примется этот несносный русский князь!

Танец оказался недавно привезенным из Вены вальсом. После нескольких поворотов Мариса достаточно пришла в себя, чтобы вспомнить о только что принятом решении. Филип почему-то сделался молчаливее обычного; он не мог оторвать взгляд от ее зардевшегося лица.

– Правда ли, что в лондонском клубе «Олмэк» молодой женщине не позволили танцевать вальс?

– Хозяйка клуба очень строга, – ответил он, зачарованно глядя на ее рот – на выгнутую верхнюю губку и на пухлую нижнюю. Почему он раньше не замечал, насколько пленителен ее рот, почему ему раньше не хотелось впиться в него поцелуем?

– Тогда мне, вероятно, не следует танцевать с вами вальс?

– Мы во Франции, где это не вызывает возражений. А вы такая легкая, словно перышко! Я мог бы протанцевать с вами всю жизнь.

– Недаром я брала уроки, – ответила она с деланной скромностью, наслаждаясь дрожью его рук. О да, он жаждет ее! Она удивлялась сама себе.

Вечер стремительно завершился. Она выпила еще шампанского, из-за чего все вокруг нее окрасилось в золотые тона.

Мариса предпочла забыть тетушкины предостережения; она воображала себя ночным цветком, оживающим при свете свечей и глаз Филипа. Долг и обязанности были сейчас пустыми словами, которые можно пустить по ветру вместе со всеми ее прежними страхами и неуверенностью в себе. В этот вечер она была прекрасна и не менее уверена в своих чарах, чем любая из увешанных драгоценностями великосветских львиц, отчаянно строивших глазки кавалерам из-за своих вееров.

Филип уже не принадлежал себе: она знала, чувствовала это, хваталась за эту мысль как за талисман, способный одолеть мрачное прошлое. В нем не было ни тени склонности к насилию, никакой дикости, грубости. Он не был способен оскорбить ее, надругаться над ней. В этот вечер ей было нетрудно выбросить из памяти то насмешливые, то свирепые серые глаза, всегда подчинявшие ее своей воле.

Только в предрассветных сумерках Мариса снова оказалась у себя в спальне, едва держась на ногах. Горничная, укоризненно ворча, помогла ей раздеться. Последняя ее связная мысль, предшествовавшая сладкому забытью, была посвящена Филипу, его золотым волосам, освещенным ярким светом сотен свечей, нежности, с которой он в первый раз поцеловал ее в губы…

Она слишком утомилась, чтобы видеть сны. Пробуждение оказалось мучительным из-за пульсирования в висках.

– Вставай, соня! Сейчас не время нежиться в постели и мечтать о красавчике англичанине. Поднимайся живее! Арлин уже укладывает твои вещи. Сегодня днем мы уезжаем в Париж!

Тон Эдме выдавал веселье. Она с удовольствием наблюдала за сонной Марисой, которая с трудом села в постели и тут же схватилась руками за голову.

– Так-то лучше! У нас очень много дел. Кофе за завтраком взбодрит тебя. Ты выпила слишком много шампанского, милочка, но ничего, придется привыкать, если хочешь вращаться в свете. А тебе этого не избежать. Даже на императора произвело впечатление, как наш маленький воробышек превратился в райскую птичку. Ты поедешь с нами в Париж и со всеми познакомишься. Но для этого тебе придется поторопиться и вовремя собраться.

Подобно всему, что происходило с ней после приезда в Мальмезон, где ее окружили добротой и заботой, эти сборы были больше похожи на сон, готовый вот-вот рассеяться, чтобы вернуть ее к неприглядной действительности. Впрочем, тетя Эдме упорно превращала сон в реальность: своей деловитостью она напоминала племяннице, что она не грезит. Между делом тетушка сообщила, что жить Марисе предстоит во дворце Тюильри, бывшей резиденции французских королей, ныне – официальных апартаментах первого консула Франции.

Мариса не верила в происходящее и потому не задавала вопросов. Даже хмурая Гортензия не удержалась от улыбки, увидев ее завороженность. Сидя вместе с ней в карете, она прошептала:

– Уверена, ты еще увидишься со своим англичанином. Ты считаешь, что всерьез полюбила? Он тоже весь вечер не замечал никого, кроме тебя. Неужели тебе будет даровано счастье сделать самостоятельный выбор?

Вспомнив, что Гортензию выдали замуж против воли, Мариса устыдилась собственного счастья, которое вот-вот могло захлестнуть ее с головой, и сжала холодную руку своей спутницы.

– По-другому не будет! Я совсем не важная особа, кто же станет так обо мне печься?

Сейчас, преодолев прошлое и смело заглядывая в будущее, она была готова этому поверить.

Глава 11

На этот раз Париж предстал перед ней совсем другим – таким, каким она мечтала его увидеть. Вереница карет с золочеными дверцами катила по широким улицам под охраной блестящего гусарского караула, повсюду собирая толпы зевак, выкрикивавших приветствия.

Мариса сознавала теперь, какой властью обладает Наполеон Бонапарт и какова его популярность в народе. Себя она ощущала едва ли не членом королевской фамилии; это чувство только укрепилось на торжественной церемонии, устроенной в честь их прибытия во дворец.

Здесь повсюду неслышно скользили ливрейные лакеи, в роскошных комнатах горели камины и благоухали в вазах свежие цветы. Единственным доступным занятием остался отдых после длительной поездки. Мариса послушно прилегла отдохнуть, зная, что на вечер назначено посещение театра – знаменитого «Комеди Франсэз», за которым последует ужин в резиденции российского посла. Ей предстояло привыкать к ночному образу жизни. Не успела она толком поразмыслить о предстоящих развлечениях, как глаза ее закрылись сами собой.

– Завтра к нам пожалует сам Леруа, великий кутюрье, чтобы снять с тебя мерку для новых туалетов, – объявила графиня де Ландри, появившись спустя несколько часов в комнате Марисы. Подмигнув, она добавила: – Тебе не о чем тревожиться. Ты моя племянница, а де Ландри выделяет мне на содержание кругленькую сумму, которой я распоряжаюсь по своему усмотрению. Позднее, когда ты напишешь письмо отцу и вымолишь его прощение – не бойся, я убеждена, что он все поймет, – у тебя появятся собственные деньги на булавки. А сегодня вечером тебе придется надеть одно из моих платьев. Взгляни! Здесь это называется английским фасоном. Просто, но мастерски сшито. А какой выигрышный цвет! Оно мне было тесновато, и я попросила Арлин перешить его для тебя. Примерь поскорее; уверена, что оно придется тебе впору.

Слабо протестующая Мариса позволила одеть себя и вертеть в разные стороны, как куклу. Она еще не окончательно проснулась, поэтому, увидев свое отражение в зеркале, только негромко ахнула.

Платье из тончайшего мерцающего шелка с глубоким вырезом, крепко перехваченное под грудью, облегало ее, как вторая кожа, зато внизу образовывало изящные складки. Она выглядела как статуя из золота – настолько гармонично смотрелась с ног до головы, от золотых туфелек на плоской подошве до короны из взбитых волос.

Благодаря розовым лепесткам приобрели надлежащий оттенок ее щеки и губы; наконец тетушка отошла от нее на шаг и удовлетворенно вздохнула.

– Готово! Сегодня вечером ты привлечешь к себе всеобщее внимание. Все будут спрашивать, кто ты такая, молодые люди станут наперебой добиваться чести быть тебе представленными. Заруби себе на носу, детка: ты никому из них не должна выказывать явное предпочтение. Все мужчины обожают поохотиться – la poursuite, tu comprends?[12]

Речь шла, разумеется, о Филипе. Не счел ли он ее слишком развязной, не слишком ли она поторопилась выказать свои чувства?

– Мне нет до этого дела! К тому же Филип вовсе не такой, – возмутилась Мариса.

В театре, разместившись рядом с тетей в богатой ложе, она сразу стала всматриваться в толпу, надеясь его отыскать. Однако уже через минуту ей пришлось сесть и изобразить безразличие; ей было неприятно, что ее так беззастенчиво разглядывают, хотя на самом деле внимание было обращено не на нее: с того момента, как в той же ложе, но в первом ряду, уселся вместе с нарядной Жозефиной первый консул, публика больше смотрела на них, чем на сцену.

Играли древнегреческую комедию Аристофана, одну из тех, которые Мариса послушно прочла за истекшие недели, но ей было трудно сосредоточиться. Она решила дождаться антракта. Если он в театре, то уже увидел их и обязательно явится в ложу. Она обратила внимание, что и тетушка ведет себя неспокойно: она не выпускала из рук веер и слишком часто отвлекалась от сцены, тоже пытаясь кого-то отыскать. Нового возлюбленного? Мариса припомнила шутливый разговор, подслушанный ею на балу в Мальмезоне. Любопытно, кто исполняет сейчас эту роль? Бедная тетя Эдме, такая падкая до удовольствий, была еще в юности выдана за мужчину гораздо старше себя годами. При устройстве браков меньше всего заботились о чувствах женщины. Мариса поняла, насколько ей повезло: ведь она избежала этой участи! Не важно, какой ценой…

Она погрузилась в размышления, почти не обращая внимания на сцену. Внезапно вспыхнул свет. Она спохватилась: опустился тяжелый занавес, что свидетельствовало о завершении первого акта.

Разговоры, не утихавшие и во время действия, разом сделались громче. Зрители прикладывали к глазам лорнеты; обладатели мест в разных ложах с любопытством разглядывали друг друга. Сейчас было самое время наносить визиты, однако осмелится ли Филип появиться в ложе, где восседает сам Бонапарт? Император смотрел на свою сестру Полин, которая была, как водится, окружена мужским вниманием. В отличие от Жозефины, которая огорченно прикусила нижнюю губу, Полин не было дела до недовольства брата.

Мариса, сидевшая в глубине ложи, тоже озиралась, стараясь, однако, не привлекать к себе внимания. Она не исключала, что Филипа нет в театре. Ведь она сама не знала накануне о предстоящем выезде.

Поднялась легкая суматоха: Наполеон Бонапарт, сопровождаемый братом, покинул ложу. Жозефина продолжала улыбаться, однако уже терла пальцами виски. Марисе было искренне жаль ее: она вспомнила разговоры, что первый консул якобы увлечен актрисой, занятой в этом спектакле.

Раздался громкий смех Полин: один из ее обожателей положил руку на ее голое плечо. Мариса подалась вперед, чтобы лучше видеть происходящее, и тут же была наказана за любопытство: с ней встретился глазами зловещий Жозеф Фуше, герцог Оранский. Поприветствовав ее поклоном, он скривил тонкие губы, что должно было изображать улыбку. Мариса поспешно перевела взгляд на соседнюю ложу – и ее собственная улыбка превратилась в ошеломленную гримасу.

Наконец-то она увидела Филипа. Он был красив и безупречно одет, как и всегда, но чем-то обеспокоен. При нем находились две дамы. Голова той, что постарше, была украшена тюрбаном с перьями, в руке она держала усыпанный бриллиантами лорнет. Молодая женщина – кислого вида, с мышиными волосенками, в белом муслиновом платье с жемчугами – и была, по всей видимости, леди Анабеллой Марлоу. Как он смеет! Еще накануне вечером он целовал ее, еще на заре шепотом просил ее простить ему дерзость и оправдывался тем, что блеск ее глаз при свете луны совершенно его околдовал…

То было только начало ее унижений. До нее донесся смех тети Эдме:

– Дорогая, обернись же и удостой нас своим вниманием! Нас идет приветствовать сам принц Беневенто, а ты погрузилась в какие-то девичьи грезы!

Мариса вспыхнула и обернулась. Ее ждало потрясение, лишившее ее дара речи. Непроизвольно расширившиеся глаза встретились с парой неумолимых стальных глаз. Сквозь шум в ушах она еле расслышала галантную речь Талейрана:

– Разрешите представить вам моего американского друга. Кажется, вы уже знакомы с графиней де Ландри? Капитан Доминик Челленджер. А это, месье, очаровательная юная племянница милейшей графини…

Мариса почти оглохла от потрясения. Он молча поклонился, не скрывая презрительной улыбки. У нее хватило силы воли, чтобы в ответ на его приветствие слегка наклонить голову. Ей казалось, что все ее тело превратилось в кусок гранита. Положение спасла тетя – коснувшись руки капитана Челленджера, она шутливо прошептала:

– Стыдитесь, сэр! После ваших признаний, которыми так изобиловала предшествующая неделя, я надеялась увидеть вас раньше.

Так вот кто оказался новым тетушкиным обожателем, тем самым «кавалером-брюнетом», о котором уже ходила молва! Его она никак не ожидала увидеть здесь. Стоило ей расстаться с прошлым и почувствовать себя в безопасности, как…

У нее уже дрожали коленки, однако взгляд капитана, к счастью, был теперь обращен на тетку, улыбавшуюся его речам. Марисе казалось, что она утратила способность связно мыслить. Ей на помощь пришел хромоногий Талейран, который любезно завел с ней легкую беседу, чтобы не мешать парочке кокетничать.

– Каково ваше впечатление от первого парижского вечера, мадемуазель? Не скучаете ли вы по тихому Мальмезону?

Она машинально произнесла какую-то любезность, надеясь, что сердце не выскочит у нее из груди и она снова возьмет себя в руки.

Почему он до сих пор в Париже? Она так надеялась, что он уже давно бороздит морские просторы! Неужто он действительно ходит в любовниках у ее тети? Она оказалась в щекотливейшем положении. У нее не хватило смелости что-либо сказать ему, как, впрочем, и у него…

Ложа стремительно наполнялась людьми, пришедшими засвидетельствовать свое почтение супруге первого консула и ее приятельнице графине де Ландри – воплощению жизнелюбия и блеска. Мариса со смешанным чувством провожала взглядом удаляющегося Доминика Челленджера, едва кивнувшего ей на прощание. Она с облегчением перевела дух, когда поняла, что все обошлось; в то же время ее душил гнев из-за того, что она не осмелилась прилюдно заклеймить его позором.

Она повела себя как ничтожная глупышка! Лично ей совершенно нечего было стыдиться. Надо было хотя бы постараться показать ему, что его внезапное появление не значит для нее ровным счетом ничего, что если кому и надлежит испытывать страх, то ему: а что, если его выведут на чистую воду? Кстати, куда он исчез? Вернется ли?..

К началу следующего акта смятение чувств не оставило Марису. Ложу покинули все посторонние, а она все не могла прийти в себя и совершенно утратила интерес к происходящему на сцене.

– В чем дело, милочка? Ты ни к чему и ни к кому не проявляешь интереса. Все потому, должно быть, что ты узрела своего англичанина в обществе его будущей невесты? Однако я уже пыталась тебя предостеречь…

Взволнованная Эдме обдавала своим жарким шепотом ухо Марисы. Та выпрямилась, испытав внезапную неприязнь, и через силу улыбнулась:

– Не забывайте, все происходящее для меня внове. Что касается Филипа, то он всего лишь выполняет свой долг. Почему я должна из-за этого огорчаться?

Эдме расширила глаза, пораженная неприкрытым цинизмом почти грубого тона племянницы. Однако, вовремя заметив неудовольствие первого консула, она смолкла и ушла в свои мысли. Этот американец Доминик Челленджер… Давно рядом с ней не появлялся мужчина, способный так сильно ее увлечь. Начавшись с игры, призванной рассеять ее скуку на неудавшемся светском рауте, где их впервые представили друг другу, их отношения переросли в нечто совсем иное.

Он был в тот вечер скромно одет и держался в стороне. Она ради забавы принялась заигрывать с ним, ожидая, что он, поддавшись на ее чары, немедленно падет к ее ногам. Однако ему удалось поменяться с ней местами, оправдав свою фамилию:[13] он как будто не проявил к ней интереса, ограничившись ничего не значащими любезностями. Она почти отчаялась одержать над ним верх, он же преподнес ей сюрприз, дерзко назначив несколько минут спустя свидание.

Не напрасно ли она с такой готовностью ответила ему согласием? Эдме с удвоенной силой заработала веером, пытаясь охладить пылающие щеки. От него веяло какой-то первобытной мужской силой, и при одной мысли о его объятиях ее бросало в жар. Его серебристо-серые глаза, похожие на пару кремней, пронизывали ее насквозь; он почувствовал, что она готова сдаться, еще прежде, чем она сама поняла это. Длинный шрам, пересекавший его лицо, подчеркивал дикость его натуры, готовую вот-вот прорваться наружу. Она была почти напугана, но это было скорее приятное чувство. Надо будет расспросить о нем Талейрана: ведь недаром принц представил месье Челленджера как своего друга!

Не ведая, на свое счастье, о тетушкиных мыслях, Мариса пыталась привести в порядок собственные чувства. Ей ни о чем не хотелось вспоминать. Все неприглядное, что случилось в прошлом, произошло не с ней… Не отдавая себе в этом отчета, она не сводила глаз с Филипа. Заметил ли он ее? Не мог не заметить. Он явно был в этот вечер сам не свой: на его лице застыло угрюмое выражение, которого Марисе еще не приходилось видеть.

Невзрачная молодая особа, спутница Филипа, ерзала в кресле, теребя веер, и время от времени бросала на своего кавалера робкие вопрошающие взгляды. Зато когда к нему наклонялась другая его соседка, немолодая дама, поражающая своей некрасивостью, он внимал ей с удвоенной почтительностью.

Мариса прикусила губу. О, если бы Филип оказался здесь, в ее ложе, с ней рядом! Ей очень хотелось продемонстрировать Доминику Челленджеру молодого красивого кавалера. Одно ее успокаивало: теперь, убедившись, что она не цыганка, за которую он ее упорно принимал, а пользуется покровительством самого первого консула, он, по всей видимости, постарается держаться от нее подальше. Больше всего на свете она желала для него справедливой кары.

У Марисы разгорелись щеки, золотые глаза приобрели несвойственный им блеск, благодаря которому они казались еще крупнее на ее маленьком личике. Знала бы она, какое множество восхищенных взглядов было адресовано в этот вечер именно ей! Среди публики то и дело возникали вопросы: кто такая? Как здесь оказалась? Взгляды многих дам были откровенно неприязненны. Тетушкино платье смелого покроя только прибавляло ей пикантности. Этим вечером она выглядела блестящей светской красавицей, способной увлечь и погубить.

В свою очередь, Доминик Челленджер, возвращавшийся к ложе американского посла с выражением ледяной непроницаемости на лице, которое скрывало его ярость при мысли, что его обвели вокруг пальца, ловил высказывания, заставлявшие его еще сильнее сжимать зубы.

«Видимо, она – последнее увлечение Бонапарта… Неудивительно, что бедная Жозефина в последнее время так печальна. Говорят, он принуждает ее держать его любовниц в своей свите…»

Какое искусство преображения! Сначала шарящая по чужим карманам цыганка, потом вымокший до нитки юнга, после чего она в считанные недели, истекшие со дня ее необъяснимого бегства, превращается в любовницу Бонапарта! Действительно ли она приходится племянницей милейшей Эдме?

Мистер Ливингстон, посол Соединенных Штатов Америки во Франции, вопросительно посмотрел на своего насупленного друга, который молча опустился в свое кресло. Капитан Доминик Челленджер представлял собой загадку, и при всей своей занятости американский посол в очередной раз задался вопросом, насколько соответствуют истине красочные истории об этом человеке. Столетие назад, даже меньше, его заклеймили бы пиратом и скорее всего вздернули бы на рее за его преступления. Теперь он занимался каперством – когда это соответствовало его намерениям и сулило неплохой заработок. Ливингстон слышал рассказ о том, как капитан Челленджер пришел в порт Чарлстон на захваченном им английском корабле, переименованном и несущем американский флаг. После этого из-за него с новой силой вспыхивали старые скандалы, а также возникали новые. Верно ли, к примеру, что как-то раз он без приглашения явился в Монтиселло в тот момент, когда президент Джефферсон принимал видных господ из штата Теннесси, чтобы выяснить, по его собственным словам, не является ли кто-нибудь из гостей его отцом?..

Разумеется, Челленджер – не настоящая фамилия. По закону его отцом считался некий англичанин, чьи американские владения были конфискованы после революционной войны. Впрочем, кем бы ни был капитан Челленджер в действительности, он не знал недостатка в высокопоставленных друзьях и покровителях. Этот немногословный человек сурового облика производил впечатление прирожденного авантюриста. Обычно Роберт Ливингстон не покровительствовал субъектам подобного склада, но в данном случае…

Ливингстон со вздохом вспомнил дипломатические переговоры разной степени конфиденциальности, проходившие в данное время. Речь шла о возможности приобретения у Франции порта Новый Орлеан в связи с подтверждением сведений о том, что Испания вернула Франции всю Луизиану. После недавних скандалов отношения между Францией и Соединенными Штатами стали натянутыми, однако сейчас многое указывало на желание Бонапарта вступить в переговоры. К счастью, теперь не вся ответственность за их успех лежала на посланнике: как стало известно, президент выслал ему в помощь одного из самых близких своих советников – Монро.

Доминик Челленджер привез несколько секретных документов от президента Джефферсона, а также депеши из Испании от Пинкни. Видимо, президент испытывал к нему доверие, к тому же у него имелись связи на территории самой Луизианы, не говоря о Новой Испании, поэтому он тоже мог содействовать успеху переговоров. Этим и объяснялась задержка капитана Челленджера во Франции.

Капитан быстро нашел себе утешение на суше. Американский посол незаметно перевел взгляд со сцены на ложу первого консула, где сидела, наклонившись вперед и загадочно улыбаясь, бойкая графиня де Ландри. Не она ли явилась причиной дурного настроения, охватившего капитана?

Драма, разыгрываемая на ярко освещенной сцене, оставалась за пределами внимания слишком многих в зале, хотя под конец все по традиции наградили актеров бурными овациями.

Мариса, борясь с невеселыми мыслями, не сводила взгляда с Филипа Синклера, призывая его посмотреть в ее сторону, и не могла заметить, в отличие от тетушки и крестной, тоже сделавших свое открытие с опозданием, что Наполеон, вернувшийся в ложу не в настроении, все чаще поглядывает на девушку с задумчивым выражением на лице.

Филип Синклер, в свою очередь, сознательно избегал глядеть на одну из лож. Он сознавал, что выглядит при этом так, словно проглотил аршин, но ничего не мог с собой поделать. Удар, который он ощутил, кое-кого узнав, заставил его побелеть, на что обратила внимание даже леди Марлоу. От неожиданности он растерялся и сболтнул лишнего, но это только вызвало у старой сплетницы новый град вопросов.

Ему следовало бы лучше владеть собой. Но увидеть того, кого он меньше всего ожидал снова встретить, да еще здесь!.. Доминик, которому надо было давно отправиться на тот свет или по крайней мере догнивать в испанской тюрьме в Санто-Доминго! Известно ли дяде, что он по-прежнему жив, более того, отлично ладит с американским послом в Париже? Что он замышляет на этот раз? Сколько Филип ни твердил себе, что эта мысль не должна нагонять на него страх, он не мог не задаваться вопросом, видел ли его Доминик. Он оставался на месте, из последних сил притворяясь, будто ничего не произошло. На самом деле он вдруг ясно понял: над его безмятежным будущим нависла угроза. Еще несколько лет – и он сам унаследовал бы все на том основании, что законный наследник дяди ушел из жизни. Будь они прокляты, эти ленивые, сонные испанцы! Им щедро платили по различным тайным каналам, чтобы они быстрее довели его до смерти непосильной работой вместе с чернокожими рабами под нестерпимым солнцем Карибов. Спустя несколько лет было бы даже представлено доказательство его ухода в мир иной. Что же случилось?

Филип в нетерпении ждал конца пьесы. Ему необходимо было увидеться с Уитуортом, британским послом, чтобы передать весточку отцу, который сообразит, как поступить. Слава Богу, Уитуорт – старый друг их семьи. Помимо посла, он стремился увидеться с Марисой. Почему она утаила, что едет в Париж? Он заметил ее только в антракте, когда его ждал второй за вечер удар: Доминик проследовал за Талейраном в ложу к Наполеону, где сидела она! «Возможно, Мариса сможет открыть мне глаза, что ему здесь понадобилось и под каким именем он скрывается», – лихорадочно думал он. Боже, до чего же хороша она была в этот вечер! Если бы не неприятности, он бы не думал ни о ком, кроме нее.

Жозеф Фуше, герцог Оранский, тоже зорко наблюдал за происходящим, но по иным соображениям. В его обязанность входило проявлять бдительность и строить собственные умозаключения, отчасти полагаясь на помощь агентов. Этот вечер получился исключительно интересным… Тонкие губы скривились в леденящей усмешке, когда он принялся тщательно располагать кусочки головоломки, надеясь получить целостную картину. В те непростые времена все, кто посещал Францию, попадали под наблюдение, усиливавшееся по мере того, как множились слухи о вынашиваемых роялистами заговорах.

Сохраняя верность одному только первому консулу, он не доверял никому, даже жене Наполеона и ее друзьям, особенно давним. Сейчас он снова перевел взгляд на девушку в золотистом платье, сидевшую позади своей тетушки. Что за странное появление! Ее мать была казнена как враг Республики, сама она еще в детстве бежала из Франции, а повзрослев, неожиданным и загадочным образом вернулась. Как она сюда попала? С кем, зачем? Ему не терпелось допросить ее с самого начала, но он не получил на это разрешения и добился его только теперь. Наполеон, его хозяин, проявил необъяснимый интерес к малышке, из чего следовало, что ее прошлое, как прошлое любой женщины, способной попасть к нему в любовницы, подлежало пристальному изучению.

Допрашивать ее будет редким удовольствием, размышлял Фуше. Так ли она невинна, как кажется, являясь всего лишь пешкой в чужой игре? Он предвкушал, какие ловушки расставит для получения ответов.

Глава 12

Не подозревая о закручивающейся вокруг нее интриге, Мариса пыталась изобразить веселье, покидая театр и направляясь в величественный особняк российского посла. Вечер только начинался.

Жозефина отмалчивалась, страдая от мигрени – причины недовольства, которое она в последнее время все чаще вызывала у супруга; Гортензия по привычке тоже помалкивала. Зато графиня де Ландри веселилась сразу за всех и беззлобно подтрунивала над племянницей:

– Как ты притихла, милая! Неужели первый вечер в Париже сумел навеять на тебя такую тоску? Скучная театральная пьеса – всего лишь прелюдия, я слышала, что русские – отменные мастера развлекать гостей.

Приподнятое настроение Эдме подсказало Марисе, что тетушка надеется снова повстречать своего возлюбленного. Девушка глубоко вздохнула, стараясь избавиться от внезапно нахлынувшей неприязни. Нет, открыть глаза тетке прямо сейчас она никак не могла. К тому же она надеялась, что, увидев ее и узнав о ее теперешнем положении, капитан Челленджер не посмеет досаждать ей своим присутствием. О, если бы она смогла обо всем забыть и вести себя так, словно между ними ничего не произошло!..

Погрузившись в собственные невзгоды, Мариса против обыкновения не обратила внимания на таинственные перемены в своем окружении. Она не знала, что Наполеон, повздорив со своей последней любовницей, занятой в спектакле, и в дурном настроении возвратившись в ложу, вдруг как бы впервые заметил ее.

Лишь спустя некоторое время она почувствовала что-то неладное, когда Люсьен Бонапарт, которого не переносила Жозефина, увел ее из-под самого носа навязчивого русского князя, знакомого Марисе по Мальмезону.

– В настоящий момент русские – наши союзники, но позволять им переходить рамки дружеских приличий совершенно ни к чему. Вы сожалеете о потере столь напористого кавалера, мадемуазель?

Испытывая смешанное чувство облегчения и недоумения, Мариса застыла в его объятиях, не испытывая ни доверия, ни расположения. Тем не менее она покачала головой и машинально ответила:

– Нет. Если честно, князь мне совершенно не нравится. Слишком он бестактен.

– А вам не нравится в мужчинах бестактность?

Подыскивая ответ, она не могла не удивиться, откуда взялась такая фамильярность.

– Мне не нравятся мужчины, далеко идущие сразу же после поверхностного знакомства. Видимо, по вашим меркам я недостаточно искушена.

Он снисходительно улыбнулся:

– О, мои воззрения настолько широки, что в них умещается весь мир, мадемуазель, чего не скажешь о моем брате: он удивительно старомоден и, так сказать, традиционен. Особенно когда речь заходит о женщинах. В последнее время это проявляется все ярче.

О чем он толкует? Все еще не понимая его истинных намерений, Мариса решила, что ее крестная неспроста невзлюбила этого Бонапарта.

Недоумение девушки только возросло, когда, пройдясь с ней по заполненному блестящими парами бальному залу, Люсьен остановил ее как раз напротив своего брата, беседовавшего вполголоса с императором Александром.

Не зная, как поступить, Мариса присела в глубоком реверансе, безуспешно борясь со смущением. Она потупилась, надеясь, что все образуется само собой. Однако Наполеон протянул руку и помог ей выпрямиться.

– А это моя очаровательная гостья, сеньорита де Кастельянос, крестница моей жены. Как видите, она еще настолько юна, что не разучилась краснеть.

Будучи представленной русскому царю, Мариса не смогла вымолвить ни слова. Александр, как будто польщенный ее смущением, одарил ее благосклонной улыбкой. Она ощущала зловещее присутствие Люсьена Бонапарта и догадывалась, что на нее устремлены глаза всего зала. Что все это значит? Почему Люсьен внезапно пригласил ее на танец и доставил именно сюда?

Она поневоле не могла отвести взгляд от синих, глубоко посаженных глаз Наполеона Бонапарта, негромко сказавшего ей со своим корсиканским акцентом:

– Сегодня вы поражаете своей красотой, сеньорита.

Действительно ли он слегка пожал ее онемевшие пальчики, или это ей только почудилось? В своем роскошном белом мундире с золотым шитьем, увешанном орденами, он был величественным и одновременно пугающим. Она с трудом верила, что это тот же самый человек, который совсем недавно в Мальмезоне играл с молодежью и обращался с ней как добрый дядюшка. Почему сегодня так странен его взгляд?

– Невинное дитя! – выговаривала ей графиня де Ландри четверть часа спустя в одной из небольших гостиных, выходящих прямо в роскошный парк. – Разве ты не поняла, что он увлечен тобой? Это огромный успех, дорогая моя! Это даже больше, чем я рассчитывала. Теперь тебе надо быть вдвойне осмотрительной и не танцевать с одним и тем же кавалером более двух раз. Не кокетничай слишком явно: заинтересовавшись определенной женщиной, он может проявить безумную ревность. Мы должны…

– Довольно! Я не понимаю. – Мариса сжала ладонями виски и посмотрела на тетку так, словно та лишилась рассудка. – О чем вы? Неужели генерал Бонапарт… Нет, вы ошибаетесь! Он так добр ко мне, и крестная…

Эдме вздохнула, нетерпеливо постукивая по ковру каблучком шелковой туфельки. Какое безграничное простодушие! Ведь при всей своей молодости и трогательной наивности бедняжке пришлось немало испытать и потерять девственность. Она сама постаралась излечить ее бульонами и горькими настойками от тяжелых воспоминаний. Да, она строила на ее счет некоторые планы, однако новый поворот событий превзошел все ее ожидания. Если бы только Мариса взялась за ум и проявила здравый смысл!

– Разве ты не успела заметить, что Жозефина смотрит сквозь пальцы на его неверность? Она вполне его понимает, к тому же и у нее бывали любовники. Несколько месяцев назад едва не разразился страшный скандал из-за молоденького лейтенанта Дэни. Можешь не сомневаться, она тебя не осудит. Главное – осторожность. И конечно, не сдавайся так просто. Тебе только и надо, что краснеть так, как ты это делаешь сейчас, и распахивать пошире свои невинные глазки, словно ты не понимаешь, чего от тебя хотят…

Эдме все с большим воодушевлением продолжала ее уговаривать, не оставляя ошеломленной племяннице возможности вставить словечко. Девчонке пора посмотреть жизни в глаза; с самой Эдме это тоже произошло не по ее воле и примерно в том же возрасте. Обычно появлению любовников у светской дамы предшествовало замужество. Однако в данном случае можно было пренебречь традициями: ходили слухи, что Бонапарт готовится провозгласить себя императором! К тому же ни для кого не было секретом, что он всегда щедро вознаграждал своих любовниц, выдавая их замуж за генералов или представителей новой знати. Марисе следовало быть покладистой и благоразумной; от этого все только бы выиграли.

– Ведь не хочешь же ты, крошка, чтобы тебя отправили в глушь Новой Испании, к папаше, который отнюдь не обрадуется твоему появлению? А этот Педро Ортега, от которого ты сбежала, – вряд ли он теперь захочет на тебе жениться! Не хочу быть такой резкой, но, боюсь, теперь вообще ни один испанец не захочет на тебе жениться: сама знаешь, как они почитают традиции… А здесь у тебя появляется возможность блестящего будущего: богатство, независимость – как я тебе завидую! Потом ты выйдешь замуж… Ты наверняка понимаешь, что я говорю с тобой вот так, без обиняков, ради твоего же блага. Я желаю тебе только счастья, как хотела бы его для тебя дорогая матушка, будь она жива. Идем! – Эдме ободряюще улыбалась. – Выше нос! Ты женщина, вот и учись вести себя по-женски, а не как испуганный ребенок, который способен только убегать и прятаться. Потри себе щеки: надо, чтобы они разрумянились. Мы возвратимся на бал, к кавалерам, жаждущим с тобой танцевать, прежде чем он заметит твое отсутствие.

Мариса все еще не верила своим ушам. Послушно следуя за тетей, она мучилась от головной боли, отгоняя неприятные мысли. Она чувствовала себя угодившим в силки кроликом, ждущим появления охотника. Возможно, она еще не стала искушенной светской дамой, но она вовсе не была глупа, а невинность, если можно так сказать, была отнята у нее корсаром со стальным взглядом. Сейчас она была столь же беспомощна, как и тогда. При ярком свете бального зала она тем более не могла спастись бегством. Разве что… Ей вспомнился Филип, и она решительно расправила плечи. Если бы Филип снова понял ее и протянул ей руку помощи! Она должна увидеть его.

Остаток ночи пролетел как во сне. Мариса танцевала, улыбалась, даже умудрялась участвовать в изощренной светской беседе. Теперь она знала, чем объясняется ее внезапная известность: глаза первого консула то и дело отыскивали ее, хотя он не приглашал ее танцевать. Невольное прозрение развязало ей руки, однако время действовать еще не наступило.

К счастью, Мариса слишком устала, чтобы размышлять, когда добралась до своей комнаты и позволила горничной раздеть себя, как бесчувственную куклу. Проснувшись уже после полудня, она узнала, что завтрак будет подан ей прямо в постель, так как вторая половина дня ожидается переполненной делами.

Во время визита портнихи она постарается ни о чем не думать. Вечером ее ждут на приеме во дворце принца Беневенто, куда съедется весь свет и где она должна будет блистать.

Утешением стали цветы от Филипа с запиской, в которой он клялся, что ждет не дождется встречи с ней этим вечером. Однако цветы оказались не единственным подношением: она со страхом открыла плоскую коробку, в которой лежала дорогая яркая шаль. Размашистая подпись «Наполеон» говорила сама за себя.

– Вот видишь? – торжествовала тетушка, набрасывая шаль на сведенные плечи племянницы. – Все это – не Золушкин сон! А теперь поторапливайся: месье Леруа уже здесь, и мы должны уговорить его постараться сшить тебе бальное платье прямо к сегодняшнему приему.

Мариса позволяла делать с собой все необходимое, почти не понимая, что происходит. При других обстоятельствах она бы трепетала от волнения, однако сейчас стояла по стойке «смирно». Портной, уже осведомленный о последних новостях, думал о ней с пренебрежением: что нашел Бонапарт в этой безмолвной тростинке, все достоинства которой сводятся к золотистым глазам и волосам? Какая тщедушность! Трудно представить, что это худосочное создание способно на осмысленную беседу. Он решил одеть ее в белое, в простой муслин с затейливой греческой драпировкой, призванной скрыть отсутствие женственности в фигуре; введенные им же в моду брыжи на горле скроют ее острые ключицы и усилят иллюзию, будто она еще ребенок, притворившийся взрослой женщиной. А впрочем, это, возможно, и не иллюзия…

Высокий узкий лиф платья был усыпан мелким жемчугом, нить жемчуга украшала ее прическу, не мешая темно-золотым прядям падать на виски и на лоб.

– Я назову эту модель «Андромеда», – гордо заявил Леруа.

Мариса решила, что ей суждено воплотить в жизнь древнегреческую легенду о принесенной в жертву девушке, ибо чувствовала себя так, словно ее и впрямь ведут на заклание.

Темные глаза Жозефины смотрели на нее с печалью, однако обращение было таким же нежным, как и всегда. Неужели она действительно не возражает против измен всемогущего супруга? Не желая привлекать внимание к подарку, преподнесенному Марисе, Наполеон сделал подарки также жене и падчерице: Жозефина получила рубиновое ожерелье, Гортензия – дивный веер слоновой кости. При отъезде женщин на прием дарителя нигде не было видно: по обыкновению, он был занят государственными делами, и все ждали его отдельного прибытия несколько позже остальных.

Руки Марисы, несмотря на шелковые перчатки, были холодны как лед. В нее вселяла ужас одна только мысль о появлении на людях и превращении в центр всеобщего внимания, пересудов и сплетен.

Она почти бессознательно распрямила плечи. Даже из столь трудного положения должен быть найден выход, и она была полна решимости его найти. Мариса чувствовала, что может рассчитывать на помощь Филипа. Но перед тетушкой ей следовало притворяться, что она на все согласна и не собирается бунтовать.

Вопреки уверенности Марисы Эдме вовсе не думала сейчас о ней. У нее были другие, более приятные заботы. В темноте кареты она больно закусила пухлую нижнюю губу, чувствуя, с какой скоростью бежит по жилам кровь. Вечером после приема… Но как все устроить? Доминик пообещал что-нибудь придумать; он очень изобретателен и до дерзости самоуверен. Ей следовало ответить ему отказом, однако в нем была какая-то сверхъестественная неотразимость. Даже от мимолетного прикосновения его пальцев к ее оголенной руке она теряла самообладание. Это был американский дикарь, мужчина, не тратящий времени на лесть и заигрывание, а предпочитающий брать желаемое силой. Давно уже ее так не тянуло к мужчине; она чувствовала себя крохотным мотыльком, летящим на пламя свечи: зная, что ей грозит опасность, она не могла сопротивляться. Она не сомневалась, что, оставшись с ней наедине, он не позволит ей разыгрывать скромницу и увиливать. Он мог совершить над ней насилие не моргнув глазом, разорвать на ней в клочья одежду, если бы она осмелилась воспротивиться…

Эдме облизнулась, пытаясь подавить дрожь вожделения, смешанного со страхом. Сможет ли она сопротивляться, захочет ли? Он был зверем из первобытной чащи, затесавшимся в привычную ей толпу цивилизованных людей; подобно всякой женщине на ее месте, она надеялась, что именно ей удастся его приручить… Ее сердце бешено колотилось, когда карета остановилась перед величественной мраморной лестницей, ведущей во дворец Талейрана.

Тысячи свечей озаряли залы, сверкая в хрустале, серебре и золоте, где столпились блестящие гости. Редко на мужской груди не красовались ордена с драгоценными камнями, женщины старались затмить друг друга великолепием бальных платьев и мерцанием драгоценностей.

Марисе не верилось, что она оказалась участницей столь великолепного собрания. Сюда съехались дипломаты и вельможи со всего мира; никогда еще под одной крышей не звучала столь разноязыкая речь. Стены были убраны шелками в цветовой гамме республиканского флага и гирляндами из свежих цветов, упоительный аромат которых смешивался с запахами дорогих духов. Ночь выдалась теплая, поэтому в саду был устроен огромный павильон для танцев, в котором уже играла музыка. Скопление людей было столь велико, что Мариса отчаялась найти Филипа. К тому же Эдме не отпускала ее ни на шаг, хотя тоже беспокойно вглядывалась в толпу.

После затянувшихся приветствий Талейран, по обыкновению, во всем черном, собственной персоной проводил их как почетных гостей к золоченым креслам, стоявшим на террасе несколько в стороне от остальных.

Жозефину и Эдме немедленно окружили друзья и поклонники, что дало Марисе возможность оглядеться. Высмотрев несколько знакомых лиц, она кивнула и приветливо улыбнулась. Ей казалось, что все вокруг смотрят только на нее. «Можно подумать, мы особы королевских кровей!» – мелькнуло у нее в голове. Однако у этого внимания было и преимущество: Филип ни за что ее не пропустит.

Она так увлеклась изучением толпы, что, услышав обращенный к ней негромкий голос, вздрогнула от неожиданности.

– Какая удача – встретить здесь вас, мадемуазель! Вы, как всегда, очаровательны, поверьте вашему покорному слуге.

Жозеф Фуше, герцог Оранский, поклонился, взял ее нехотя протянутую руку и дотронулся до нее холодными губами.

Мариса еще раньше решила, что никак не может симпатизировать Фуше. Он напоминал ей отвратительного черного стервятника, медленно парящего над жертвой. Он всегда находился поблизости, взгляд его непроницаемых глаз был вездесущ. Она помнила, что он принадлежал к кругу революционеров, ходил в друзьях Робеспьера и отдал свой голос за гильотинирование всех попавших в лапы палачей «аристократишек». Почему у нее создалось впечатление, что он неотрывно следит именно за ней? Даже когда он произносил свои холодные любезности, взгляд его непроницаемых глаз оставался отстраненно-оценивающим.

«Террор позади, – попыталась успокоить себя Мариса. – В любом случае у меня нет оснований его опасаться».

Она ждала, что он отойдет, но герцог, к ее удивлению, не торопился оставлять ее в покое, а продолжал ворковать, нанизывая один бесцветный комплимент на другой. Она сказала себе, что он находится здесь как герцог Оранский, а не как главный полицейский. Что за нелепые страхи? Ей совершенно не в чем себя упрекнуть! К своему удивлению, она уже ждала появления Наполеона, который спас бы ее от своего соглядатая.

– Могу ли я рассчитывать на честь проводить вас к столу, мадемуазель? Надеюсь, вы еще не предоставили эту возможность кому-то другому?

От неожиданности она не нашлась с ответом и оглянулась на Эдме, ища поддержки, однако той было не до нее. Мариса с замиранием сердца увидела на тонких губах Фуше довольную улыбку. Он уселся с ней рядом.

– Я крайне польщен и благодарен вам за то, что вы соблаговолили уделить мне немного времени. Известно ли вам, мадемуазель, что вы представляете собой захватывающую загадку? Уверен, я не единственный ваш поклонник, у которого вы вызываете острое любопытство. Признаюсь, я теряюсь в догадках…

Марису бросало то в жар, то в холод. Она помимо воли слушала его вкрадчивый голос. Его глаза пригвоздили ее к месту, как бабочку, угодившую на булавку в альбоме коллекционера.

Глава 13

К началу ужина Марисе пришлось испытать несколько ударов, приведших ее в крайнее расстройство.

Первой неприятностью стали безжалостные расспросы Фуше, стремившегося сорвать пелену, которой она замаскировала себя и свое прошлое. По его поведению можно было предположить, что он считает ее преступницей, которой есть что утаивать.

– Что вы, мадемуазель, я отлично понимаю, какую боль могут причинять вам воспоминания о некоторых неприятных событиях! Однако, уверяю вас, я не проговорюсь. Ведь вы понимаете, что лучше проявить откровенность здесь, на таком пышном торжестве. И не улыбайтесь, прошу вас! Я лишь выполняю свой долг и менее всего хотел бы допрашивать вас в моем кабинете. Доверьтесь мне как родному отцу.

Ему хотелось узнать, как она попала во Францию, когда, с кем. Что за отношения связывают ее с Филипом – при каких обстоятельствах они встретились, коротко ли знакомы. Она сердилась и старалась избегать прямых ответов, но он со снисходительной улыбкой легко отметал ее попытки сопротивляться.

– Благоразумие должно подсказать вам, что со мной можно быть откровенной. Не сомневайтесь, о нашей беседе ни одна душа не узнает.

Его речи больше походили на угрозы; он то изображал все понимающего папашу, то запугивал ее. В конце концов наподобие рыбака, наигравшегося с попавшей на крючок рыбкой и предвкушающего, как он снова будет сматывать леску, он отпустил ее до следующей беседы, посоветовав хорошенько поразмыслить.

Вскоре после этого она увидела Филипа, протискивавшегося к ней сквозь толпу. Его лоб был нахмурен, что случалось редко. Мариса вдруг вспомнила, что Филип – англичанин. Боже, уж не воображает ли Фуше, что она шпионка или, хуже того, участница роялистского заговора?

В этот вечер даже Филип выглядел и вел себя не совсем обычно. В его манерах появилась резкость.

– Мариса, мне надо с вами поговорить. Нет ли у нас возможности остаться наедине?

Мариса натянуто улыбнулась, пытаясь предостеречь его взглядом.

– Быть может, позже. Надеюсь, вы пригласите меня на танец.

– Кажется, вас теперь повсюду сопровождают бдительные дуэньи, а также обожатели. – От нее не ускользнула горечь в его словах. Как бы ей хотелось довериться ему и сбежать с ним подальше от болтовни, домыслов, бесцеремонных взглядов, которые, она не сомневалась, преследовали ее и теперь!

– Филип!.. – начала она умоляюще, но тут же заметила, что его лицо превратилось в маску официальной вежливости – рядом с ними возникла ее тетушка, которая произнесла с насмешливой улыбкой:

– Месье Синклер! Как мило снова с вами повстречаться! Сопровождают ли вас ваши друзья? С тех пор как я узнала, что в Париже находятся леди Марлоу и милейшая Анабелла, я сгораю от нетерпения с ними повидаться. Мариса, ты обязательно должна познакомиться с Анабеллой: эта юная английская леди – твоя ровесница. Надо представить вас друг другу, тем более что ты собираешься со мной в Англию. Леди Марлоу знает всех посетительниц клуба «Олмэк», не так ли, месье?

– Леди Марлоу знает всех, – произнес Филип сдержанно, склоняясь к изящным пальчикам Эдме. – Непременно сообщу ей о вашем лестном отзыве.

– Сделайте любезность! – пропела Эдме, опускаясь в свободное кресло рядом с Марисой. Сказав еще несколько любезностей, Филип был вынужден ретироваться.

– Как вы могли! – не сдержалась Мариса, как только Филип отошел на безопасное расстояние.

Тетушка приподняла одну бровь:

– Как я могла? Ma сhere,[14] тебе следует благодарить меня за то, что я положила конец твоему неосмотрительному поведению. Ни для кого не тайна, что сразу после возвращения в Лондон он и Анабелла Марлоу объявят о помолвке. А ты смотришь на него во все глаза, как на мечту всей своей жизни! Тебе следовало бы научиться скрывать свои чувства, милое дитя, для своей же пользы!

Мариса перестала владеть собой:

– Интересно, для чьей пользы меня мучил своими вопросами отвратительный герцог Оранский? Пока вы были заняты со своими знакомыми, он не отпускал меня ни на шаг. Он желает проникнуть в мое прошлое, во все сокровенные подробности. Что мне ему ответить?

– Ах, Фуше… – Эдме пожала плечами, избегая встречаться глазами с племянницей. – Его обязанность – знать все и обо всех, но он по крайней мере умеет держать язык за зубами. Его лучше сделать своим другом, чем врагом, уж поверь мне. Почему бы тебе не удовлетворить его любопытство, чтобы он перестал тебе досаждать? Напрасно ты напускаешь на себя такую загадочность, деточка. Хотя я прекрасно понимаю твои чувства… Скажи ему правду и забудь о нем. При сложившихся обстоятельствах он не причинит тебе вреда.

В этот момент все собравшиеся замерли. Появился Наполеон Бонапарт в окружении адъютантов.

Его встречали как уже состоявшегося императора. Все притихли; мужчины склонились в поклоне, дамы присели в реверансе. Наполеон пересек зал, сопровождаемый Талейраном, бледный и насупленный; узнавая кого-то из толпы, он останавливался для беседы на несколько секунд.

На нем был его обычный генеральский мундир. Несмотря на низкий рост, он производил впечатление исключительной подвижности и могущественности. Даже Мариса при всей своей опечаленности не могла не отдать должное его внушительности. Он приближался к ней. Жозефина, как назло, танцевала в этот момент с молодым польским офицером.

Мариса сделала реверанс, как все прочие дамы, и почувствовала на запястье руку, принудившую ее выпрямиться.

– Приглашаю вас на танец, сеньорита, – молвил Наполеон. – Я давно мечтал об этом удовольствии.

Она не могла не повиноваться этому почти королевскому повелению, хотя сознавала, что означает сия беспримерная честь. Как всякий бравый генерал, Наполеон никогда не терял даром времени, исповедуя следование к цели напрямик. Разве в ее силах было ему воспротивиться?

Вальсируя с ним, она поразилась легкости его движений. Ее ждал еще один сюрприз, тоже приятный: он не делал попыток завести с ней разговор. Мариса пыталась сосредоточиться на музыке, но это оказалось непросто. «Он проявляет ко мне расположение, не более того, – думала она. – Кто может заставить меня стать его любовницей? Когда к его ногам пали все женщины Парижа и Франции, он не станет домогаться меня. Это всего лишь игра, призванная разжечь ревность Жозефины…»

После окончания вальса он отвел ее назад в позолоченное кресло и улыбнулся с вопросительным выражением темно-синих глаз.

– Вы превосходно танцуете, маленькая Мариса. Ваше грациозное молчание доставило мне не меньшее наслаждение.

Учтиво поклонившись, он направился к Жозефине. Мариса всей кожей ощутила на себе внимание придворной толпы. Шепот тех, кто побывал накануне на приеме у русского посла, разросся теперь до зловещего гула.

– Говорят, он поселил ее под своей крышей и выдает ее за крестницу своей бедняжки-супруги…

– Но кто она? Фамилия у нее испанская, но верно ли, что ее мать была француженкой? Как она здесь оказалась?

– Не припомню, чтобы графиня де Ландри когда-либо упоминала о своей племяннице, – фыркнула леди Марлоу. – К тому же эта юная особа ничего собой не представляет. Вчера в театре я обратила на нее внимание из-за платья, совершенно не подходящего для девушки ее возраста. – Она понизила голос, чтобы ее не могла услышать дочь, и постучала сложенным веером по руке британского посла. – Какая стремительность! Впрочем, чего еще ожидать от…

Уитуорт, видевший, как к королеве бала подходил Синклер, нахмурился, но промолчал. Странно, что Филип не сообщал о знакомствах, которые завел в таких кругах! Хотя чему удивляться: накануне у него были другие заботы… С притворным вниманием слушая леди Марлоу, Уитуорт обводил зал своими глазами навыкате, отыскивая коллегу-американца. Возможно, заговорив с американским послом как бы невзначай, он сумеет пролить свет на загадку, с которой столкнулся вчера Филип Синклер. Ситуация хуже некуда, если Синклер прав и этот американский капер с подозрительной фамилией – на самом деле английский виконт, давно считавшийся погибшим. Наследник Ройса? Невероятно! Уитуорту следовало бы переговорить с Талейраном, однако этому коварному лису нельзя было давать ни малейшего намека на истинную причину его внезапного интереса к необычному американскому капитану. Нелегка доля дипломата: сколько вокруг замысловатых интриг! Кстати, об интригах: куда, черт возьми, исчез Синклер? Ему давно пришло время пригласить на танец Анабеллу Марлоу.

Филип Синклер, расхрабрившийся от непривычно большой дозы вина и впавший в отчаяние от сцены, которую только что наблюдал вместе с остальными гостями, заставил Марису покраснеть, с поклоном пригласив ее на танец. Сейчас его уже не интересовало отношение к этому Анабеллы и ее маменьки, а также самого Наполеона. Марисе тут не место! Она слишком невинна и не понимает всей серьезности происходящего, о чем злорадно шептались все вокруг. Во всем виновата ее тетка, замужняя дама, не отличавшаяся разборчивостью в своих связях. Он даже забыл, что пожаловал сюда именно затем, чтобы задать ей несколько вопросов.

Теперь танцевали все, даже Гортензия в интересном положении, и Мариса уже почувствовала себя отверженной, когда перед ней вырос как из-под земли Филип. Как раз перед этим в ее сторону двинулся герцог Оранский; тетушки Эдме нигде не было видно, поэтому Мариса улыбнулась Филипу с искренней радостью и охотно протянула ему руку. Он не мог не посочувствовать ее отчаянию и не поспешить ей на выручку. Вот кому она может безоговорочно доверять!

На беду, музыканты заиграли кадриль, и танцоры, вставшие друг против друга, лишились возможности побеседовать.

– Мне надо с вами поговорить! – все же умудрился шепнуть он.

Мариса озабоченно кивнула. Танец развел их, потом свел снова. Видя в его взгляде отчаянную мольбу, она прошептала:

– Скоро я притворюсь уставшей и скажу, что меня мучит жажда и духота. Встретимся на террасе.

– Я вас найду. Если позволите, я подожду.

От такой настойчивости у Марисы заколотилось сердце. Филип влюблен в нее! Конечно, его душит ревность, но в этот вечер она услышит от него предложение сбежать с ним и, разумеется, ответит согласием!

Так ли уж важно, если он небогат? Вопреки всему они будут счастливы. Вдруг ее отец сменит гнев на милость и даст за ней приданое? Молодожены отправятся в Новую Испанию, где у нее произойдет трогательное примирение с отцом, после чего все заживут припеваючи. Так и будет!

Размечтавшись о лучезарном будущем, Мариса незаметно приобрела живость, которой ей недоставало весь вечер, и снова заулыбалась. Зато эта перемена не укрылась от многих пар глаз, далеко не всегда дружелюбных.

Жозеф Фуше усмехнулся, не разжимая тонких губ, принц Беневенто озорно приподнял бровь, хотя в голове у него вертелись заготовки хитроумных козней. Лицо Наполеона стало холодным и угрюмым, а Эдме, только что возвратившаяся из прохлады сада и не успевшая отдышаться, в тревоге всплеснула руками:

– Только не это! Как она могла? Стоило мне отвернуться, и… Что у этой дурочки в голове?

От расстройства она сказала больше, чем следовало, но высокий мужчина, ее спутник, только презрительно фыркнул:

– Выходит, ma chere, у вашей так называемой «племянницы» нет недостатка в поклонниках. – О его отношении к увиденному трудно было судить по безразличному тону, лицо превратилось в невозмутимую маску, на нем можно было прочесть разве что пренебрежение.

– Не говорите так! – рассеянно отозвалась Эдме. – Молодой англичанин, разумеется, всего лишь ее знакомый, хотя ей, конечно, не следовало так рисковать, особенно теперь!

– Значит, возлюбленная Цезаря находится примерно в том же положении, что и жена Цезаря? Напрасно вы не научили ее более тщательно скрывать свои чувства.

Голос Доминика Челленджера звучал невозмутимо, однако Эдме расслышала за его небрежной язвительностью другую интонацию и укоризненно оглянулась на него.

– Вы не понимаете…

– Разве это так необходимо?

Словесная дуэль заставила ее забыть про Марису. Ее губы еще ныли от его безжалостных поцелуев, кожа горела от грубых ласк. Если бы им не помешали парочки, тоже ищущие уединения, то он, по ее ощущениям, вполне был способен овладеть ею прямо в залитом лунным светом саду как последней шлюхой, подобранной на улице. Эта мысль в сочетании с памятью о ее собственной готовности к такой развязке вызывала у нее трепетную дрожь. Опытная кокетка, неизменно уверенная в себе и в своих чарах, Эдме не желала признавать, что способна пойти на поводу у вульгарного вожделения, особенно в объятиях у подобного кавалера, не затрудняющего себя ухаживаниями. Чутье подсказывало ей, что она имеет дело с мужчиной-зверем, который обойдется с ней точно так же, как со всеми остальными женщинами; тем не менее ее влечение к нему не ослабевало.

Музыка смолкла. Эдме облегченно перевела дух: только сейчас она заметила, что почти перестала дышать.

– Мне надо идти, – пробормотала она слабым голосом и увидела, как поползла кверху его черная бровь.

– Собираетесь приструнить зарвавшуюся племянницу? Что-то я с трудом представляю вас в роли защитницы ее добродетели, ma chere. Позвольте вас проводить.

Он застал ее врасплох и не оставил иной возможности, кроме как принять его протянутую руку. Что крылось за этой внезапной любезностью?

Они медленно пробирались по запруженному гостями залу. Эдме то и дело кланялась и улыбалась бесчисленным знакомым. Она трепетала от наслаждения под завистливыми взглядами дам, сопровождающими ее высокого, видного спутника. Ее подзадоривала мысль, что их отношения только начались.

Их ждала встреча лицом к лицу с Филипом Синклером, который проводил Марису к ее креслу и теперь возвращался.

Филип окаменел. Кровь разом отхлынула от красивого лица. Он застыл как вкопанный. Эдме открыла было рот, чтобы непринужденно защебетать, но Филип поспешно ретировался, не проронив ни слова.

– Что это с ним? Такой учтивый молодой человек… – Эдме ощетинилась, в голове ее прозвучали сварливые нотки.

– Наверное, угрызения совести.

Она почувствовала, как напряглась рука ее кавалера, однако его тон остался невозмутимым. Она отыскала взглядом оживленное личико Марисы, обрамленное золотыми локонами, и вспомнила о долге.

Глава 14

Для Марисы это стало пиком унижения, перечеркнувшим весь вечер, который и без того был для нее нагромождением тревог. Они с Филипом договорились встретиться позже, но тут явилась тетя, приведшая за собой капитана Челленджера, и в довершение ко всему в его ненавистном присутствии шепотом сделала племяннице выговор, как безмозглой девчонке.

Мариса прикусила губу, сгорая от желания ответить на нотацию горькой правдой насчет того, что на самом деле представляет собой последний теткин возлюбленный, который стоял рядом, полный достоинства и сарказма.

Если разобраться, то во всем, что с ней произошло, следует обвинить его одного. Она уже сверкала глазами, предвкушая, к каким именно словам прибегнет. Тетка ужаснется, а у Доминика Челленджера, чего доброго, вытянется физиономия! Будет любопытно понаблюдать, как он станет изворачиваться. На его связи с тетей Эдме будет поставлена жирная точка.

Не подозревая о крамольных мыслях племянницы, Эдме закончила свою тираду требованием заявить Филипу Синклеру, если тот осмелится пригласить Марису на танец еще раз, что ему более пристало развлекать ту, с которой он сюда явился.

– Напомни ему, дорогая, что ты здесь не одна. Как он посмел повести себя так, словно за тобой некому приглядеть? А теперь я попытаюсь как-то исправить положение. Оно никуда не годится!

– Дорогая графиня, если вы не смените гнев на милость, то я сочту, что вам не нравится прием, на который я положил столько сил!

Рядом неожиданно возник принц Беневенто. Он стоял неподалеку, учтиво улыбаясь и полуприкрыв веками свои глубоко посаженные глаза.

Эдме вздрогнула от неожиданности, однако тут же опомнилась и одарила его лучезарной улыбкой. Талейран был одним из ее первых любовников, и она полагала, что они по-прежнему сохранили взаимопонимание. Вот кто поможет ей выйти сухой из воды! Как она сразу не догадалась обратиться к нему за помощью!

– За какое дело вы бы ни брались, ваше высочество, у вас все получается блестяще. Клянусь, мне никогда еще не было так весело!

Огорченная Мариса совсем стушевалась, так и не проронив ни слова в свою защиту. С ней обошлись как с ребенком… Стоило ей об этом подумать, как она услышала бархатный шепот Талейрана, убеждавшего своего друга Челленджера не заявлять права на самую обольстительную даму бала. Лично он уже давно дожидается возможности с ней побеседовать, к тому же ее ждет сам генерал, мечтающий об удовольствии пригласить ее на вальс.

– Вы обязаны позволить мне отвести вас к нему. Капитан Челленджер тем временем расскажет очаровательной сеньорите о Новой Испании и Луизиане. Ваш отец как будто владеет немалой собственностью на обеих территориях, не так ли?

Мариса не могла произнести ни слова. Эдме рассеянно дотронулась до рукава Доминика.

– Доминик, не откажите в любезности немного развлечь мою племянницу. Я знаю, вас уже не надо представлять друг другу…

Было ясно, что она не желает его отпускать, когда столь многое между ними оставалось недосказанным и незавершенным. Мариса злорадствовала, глядя на теткины метания, и не сознавала, в сколь затруднительное положение попала сама, до тех пор пока Эдме не удалилась рука об руку с Талейраном, оставив ее наедине с Домиником…

Сообразив, что произошло, Мариса попыталась встать, помышляя исключительно о бегстве. Однако он с оскорбительной небрежностью выбросил вперед руку, и она ощутила на запястье знакомую железную хватку, поймавшую ее на лету. Теперь она стояла лицом к лицу с ним.

– Прошу прощения за бестактность с моей стороны, сеньорита, – не пригласить вас на танец чуть раньше! Насколько я понимаю, вы отдаете предпочтение вальсу? – Его слова были пропитаны ненавистью, каждое обладало способностью ее уничтожить. Как он смеет!

– Пусти! – прошипела Мариса, пытаясь вырваться. Однако он, напротив, еще сильнее стиснул ей руку, принудив в конце концов вскрикнуть от боли.

– Что ты? Или не слышала о поручении развлекать тебя и отпугивать остальных волков, пока твой любовник не пришлет за тобой?

У нее на глазах выступили слезы боли и отчаяния. Не желая скандала, за который могла поплатиться только она сама, Мариса была вынуждена уступить и позволить ему отвести ее к танцующим.

Одна мускулистая рука уверенно легла ей на талию, другая твердо ухватила за руку, перечеркивая всякую надежду на отступление.

– Должен признать, ты не теряла времени даром после своего бегства. Хотя на твоем месте я бы не разменивался на других любовников, находясь под покровительством самого генерала Бонапарта. И меньше всего – на Филипа Синклера. – Последние слова он произнес хрипло и поспешно, заставив ее вздрогнуть, забыть про негодование.

Не дав Марисе вымолвить ни слова, он продолжил с прежней презрительностью:

– Не понимаю, почему ты не сказала мне, кто ты такая. Ты позволила мне пребывать в убеждении, что ты всего лишь воровка-цыганка. Проявив честность, ты избавила бы себя от многих неприятностей. Или ты как раз не хотела от них избавляться? Наверное, искала приключений и хотела набраться опыта, чтобы подготовиться к такой головокружительной карьере?

У Марисы заплетались ноги, но он держал ее на весу, не давая упасть. Окончательно выведенная из себя, она сбивчиво зашептала:

– Чего же ты ожидал после того, как изнасиловал меня? Ведь ты из тех, кто таким гнусным образом забавляется! А потом мне было стыдно. Я не хотела, чтобы ты хоть что-то обо мне узнал, я мечтала только о бегстве…

– И поэтому потащилась за мной на корабль? Нет, придется тебе выдумать более правдоподобную историю, малютка!

Он преднамеренно изводил ее, раздражая насмешками. Марисе отчаянно хотелось ответить на его язвительность полновесной пощечиной.

– Довольно! Я не обязана перед тобой отчитываться! Если я расскажу все, что о тебе знаю, как ты со мной обращался, как собрался меня продать словно… словно…

– Продать тебя? Это еще что за выдумки? Знаешь, моя дорогая, если тебе взбрело в голову меня шантажировать, то должен тебя огорчить: из этого ничего не выйдет! Вообще-то мне нет никакого дела до чужих мнений, но в твоем случае… Если бы всплыла истина, то вряд ли ты смогла бы наслаждаться жизнью так, как сейчас. Или ты даешь мне разрешение рассказать, как я забавлялся с тобой, как пользовался тобой, когда мне этого хотелось? Вряд ли ты представляла бы после этого какую-то ценность для генерала Бонапарта!

Его слова были намеренно жестокими, каждое раздавалось как пощечина. От его безжалостного натиска Мариса побелела, в золотистых глазах блеснули слезы. Она выглядела такой беззащитной, что Доминик упрекнул себя за бездушие.

Господи, да она еще совсем дитя, как ни пытается представить себя светской львицей! А он был у нее первым мужчиной… Впрочем, почему она так ничего и не сказала? Ни до того, ни после?

У нее был такой вид, словно она вот-вот хлопнется в обморок. Он выругался про себя и повел ее прочь от танцующих, чтобы не доводить дело до плачевного конца.

– Тебе лучше сесть.

Мариса с трудом расслышала его голос, доносившийся откуда-то издалека. Слова были произнесены совершенно новым для него тоном. Не мог же он за несколько мгновений проделать путь от жестокости до сострадания! Одно она знала – и это ее подбадривало: она снова сидела, а он подносил к ее губам взятый с подноса у проходившего мимо лакея бокал с шампанским.

Он действовал отстраненно, как помогал бы первой встречной. Она не сомневалась в неискренности его сострадания: он прибег к нему только для того, чтобы предотвратить скандал.

В горле у нее пересохло, и она сделала несколько глотков ледяного напитка, но тут же припомнила плачевные обстоятельства, при которых попробовала его впервые в жизни…

Странная беседа американца с очаровательной сеньоритой де Кастельянос, о которой столько всего рассказывали, не могла остаться незамеченной.

Филип Синклер, по обязанности пригласивший на танец Анабеллу Марлоу, скрежетал зубами. Черт возьми, о чем им разговаривать? Что такое он мог поведать Марисе, если она от его слов явно впала в полуобморочное состояние? Синклер почти не обращал внимания на свою партнершу, лихорадочно перебирая в голове множество вариантов… Он обязан что-то предпринять, тем более теперь, когда глаза Доминика настигли его!

Герцог Оранский, тоже не оставивший наблюдения, напротив, улыбался. Благодаря счастливой случайности ему только что раскрылись любопытнейшие обстоятельства. Теперь он мысленно взвешивал их, заполняя в головоломке пустующие места.

Итак, американский капитан-капер, чей корабль несколько недель назад вошел в Нант со сломанной мачтой, прибыл из Испании. Там он, согласно донесениям шпионов, вращался в высочайших сферах, как и сеньорита. В Париж они прибыли в одно и то же время. Совпадение?

Фуше не верил в нагромождение совпадений. Эти двое коротко знакомы – в этом он окончательно убедился, понаблюдав за ними во время танца. Более того, знакомство было настолько близким, что они не удержались даже от ссоры…

Он мысленно просеивал многочисленные донесения, в том числе доклад одного из своих агентов, приставленных к британскому посольству. Судя по всему, у Филипа Синклера имелись основания ненавидеть и опасаться Доминика Челленджера. Имя и фамилия, разумеется, вымышленные… Тот же Филип Синклер был поклонником и даже спасителем сеньориты де Кастельянос. Все это было чрезвычайно любопытно, и Фуше, обожавший интригу, едва не мурлыкал от наслаждения. Вечер только начался – его посланник, только что пустившийся в путь, успеет добраться до места назначения и вернуться назад.

Фуше, мнивший себя любителем и знатоком театра, самодовольно подумал, что даже сам великий Мольер не придумал бы такого: свести персонажей и наблюдать, как они сами разыгрывают драму, так сказать, пьесу внутри пьесы. Да он попросту непризнанный гений! Холодный созерцатель человеческих слабостей… В то же время Фуше нравилась его должность министра полиции. Он все больше убеждался, что вечер выдался весьма забавный.

Не помня ничего, кроме собственной слабости и ненависти к человеку с ледяным взором, сидевшему напротив нее, Мариса хотела одного – скорейшего завершения вечера. Он вел себя как ее тюремщик. Кажется, он уже сказал все, что мог, не поскупился на угрозы – что же удерживает его с ней рядом теперь?

Быстро выпитое шампанское подействовало на нее бодряще: она словно очнулась ото сна. Как он смеет ее судить? Как она позволила ему издеваться над ней, не дав отпора? Однако ей было мучительно стыдно и страшно затевать новую ссору. Ее удовлетворило бы, если бы он просто ушел.

– Тебе лучше?

Она молча кивнула, взяв себя в руки и воздержавшись от сердитых слов, вертевшихся на языке.

– Прекрасно. – К нему вернулся прежний самодовольный тон. – Надеюсь, теперь мы лучше понимаем друг друга. Я пойду дальше своим путем, ты – своим. Возможно, ты успокоишься, узнав, что я не намерен задерживаться в Париже.

– Уверяю тебя, это самая приятная новость, которую я слышала за долгое время! – бросила Мариса, не сдержавшись. – С еще большим удовольствием я бы узнала, что мне вообще никогда не придется с тобой встретиться.

Нисколько не уязвленный, он вытянул свои длинные ноги и лениво проговорил:

– Взаимно, нетерпеливая моя. А сейчас постарайся сменить обиженное выражение личика на радостное. Кажется, генерал соизволил простить тебе твою нескромность. – Его тон стал жестче, как тогда, когда он упомянул Филипа. – Последуй моему совету и держись от Синклера подальше. Он не может предложить тебе ничего, кроме перспективы раннего вдовства, если, конечно, ты сумеешь склонить его к браку.

Сказав это, он изящно поднялся, не дав Марисе возможноcти ему ответить, хотя его самомнение вызвало у нее гнев, граничащий с удушьем.

Наконец рядом появилась ослепительно улыбающаяся графиня де Ландри, сопровождаемая смуглолицым Люсьеном Бонапартом.

– Как любезно с вашей стороны, капитан Челленджер, что вы развлекли мою маленькую Марису! Дорогая, Люсьен умолял, чтобы ты осчастливила его одним-единственным танцем. Может быть, вы захотите выйти на террасу? Там гораздо прохладнее, а ты так бледна! Ах эта несносная духота!

Марисе неоткуда было ждать помощи. Не обращая внимания на Доминика Челленджера, с отвратительной фамильярностью обвившего рукой теткину талию, Мариса безропотно поднялась и приняла протянутую руку Люсьена. Все что угодно, лишь бы не провести лишней минуты в его обществе, подумала она. Ей было куда проще сносить двусмысленные улыбочки Люсьена и его язвительные реплики.

– Вероятно, вы недолюбливаете этого американца, кавалера вашей тетушки? Что и говорить, это грубая и неотесанная публика, не правда ли? – Через несколько минут, уже в танце, он вдруг заявил: – Общества англичан вам тоже следовало бы избегать, малышка. Ни для кого не секрет, что мир с ними не продлится долго.

– Если вы намекаете на Филипа Синклера, – холодно ответила Мариса, – то, не сомневаюсь, вам уже известно, что он всего лишь друг, оказавший мне помощь, когда я в ней нуждалась. За это он получил разрешение беспрепятственно навещать меня. Неужели я должна отказать ему от дома?

Люсьен неожиданно усмехнулся, показав ровные белые зубы.

– А я-то гадал, есть ли у вас зубки! Тем лучше. Мой брат предпочитает женщин, умеющих при случае настоять на своем.

Она задохнулась от столь неожиданной откровенности:

– Ваш брат, сударь? Если я не ошибаюсь, все ваши братья женаты. Мой характер или его отсутствие никак не должны интересовать…

Он перебил ее, сказав устало:

– Дорогая, пока что вы поражаете своим очарованием. Не портите это впечатление неуместной игрой. Мой брат, как вам прекрасно известно, питает к вам… некоторую слабость. Я – всего лишь его посланник. Поговорим начистоту: он вас жаждет. Вам свойственна этакая детская невинность – полагаю, она его и покорила. Кажется, вы, как и моя дражайшая невестка, креолка? Одним словом, он поручил мне с вами договориться. Надеюсь, вы понимаете, что он вынужден соблюдать осторожность. С этой минуты вы должны быть озабочены тем же. Лучше всего было бы, наверное, подыскать вам покладистого мужа, прекрасно осведомленного о происходящем, или любовника, имеющего положение в свете. Так было бы куда проще – надеюсь, вы меня понимаете. Он горит нетерпением. Это должно вам льстить, сеньорита. Мой брат не часто забывается до такой степени, чтобы прилюдно выказывать свои чувства…

Марису постепенно охватывал леденящий холод от этих слов. Ей трудно было найти ответ, чтобы достойно парировать такую неслыханную наглость. Ее недвусмысленно склоняли к греху, нисколько не сомневаясь, что она согласится, более того, будет польщена ролью любовницы первого консула! Доминик Челленджер обошелся с ней как с портовой шлюхой, но у него по крайней мере имелись основания для такого обращения – теперь она была готова это признать. Сейчас же происходило нечто совершенно иное. Условия ставились с полнейшим хладнокровием, в ожидании, что ей и в голову не придет отказаться; более того, родная тетка подбивала ее на то же самое, нимало не заботясь о ее чувствах…

Мариса с облегчением поняла, что Люсьен не ждет от нее ответа. Он считал ее согласие само собой разумеющимся; более того, по его мнению, она была так переполнена признательностью, что не могла найти слов благодарности.

Он смотрел на нее со снисходительной улыбкой.

– Вам очень повезло, надеюсь, вы сами это понимаете. Идемте обратно, здесь становится нестерпимо холодно.

– Я не…

Он нетерпеливо передернул плечами:

– Уверен, у вас нет слов, дитя мое. Ничего, позже тетушка поможет вам подобрать правильные слова. Остальное образуется само собой, не так ли?

Мариса окаменела и в таком виде была доставлена Люсьеном обратно к золоченому креслу. Рядышком сидела Гортензия, обмахивавшаяся веером; бедняжка изображала веселость, но в действительности страдала от своей злосчастной мигрени. Графини де Ландри не было видно, а ведь Марисе хотелось поговорить именно с ней, и незамедлительно!

Она больше не могла этого выносить. Все что угодно, вплоть до позорного водворения обратно в испанский монастырь, лишь бы не торговать своим телом! О, если бы она могла найти выход из этого тупика!

Внезапно ей пришел на ум Филип и ее обещание встретиться с ним. К ней тотчас вернулась вся ее недавняя решимость, и она горделиво выпрямилась. Стоит обо всем рассказать Филипу, и он непременно предложит ей стать его женой и уехать с ним в Англию на правах британской подданной. С Филипом она будет в полной безопасности, он будет носить ее на руках! Уверенность в этом прибавила Марисе сил.

Глава 15

В огромном зале хотелось зажмуриться от света, красок, беззаботного веселья. Музыканты играли без передышки. Стало еще жарче, и от испарины золотая креольская кожа Марисы приобрела волшебную прозрачность. Ее щечки разгорелись, огромные золотистые глаза сияли. Причиной ее состояния была не жара, а смущение и напряжение, однако об этом никто не догадывался, и даже те, кто прежде не находил в ней ничего особенного, теперь вынуждены были признать, что по крайней мере в этот вечер она ослепительно красива.

Она не испытывала недостатка в кавалерах, хотя гадала с горечью, не подстроено ли это с умыслом, чтобы снова поставить ее в щекотливое положение. Ее засыпали комплиментами, но никто, даже молоденькие офицеры Наполеона, не смел с ней флиртовать. Неужели так быстро разнеслась весть о том, что теперь она является собственностью первого консула?

«Это невыносимо, невыносимо!» – повторяла она про себя, сохраняя на лице застывшую улыбку. Куда исчез Филип? Она довольно давно потеряла его из виду и уже беспокоилась, не был ли предупрежден и он. О Доминике Челленджере она предпочитала не вспоминать. Как только в памяти всплывали его угрозы, замешанные на презрении, и оскорбительные намеки, ее начинала бить яростная дрожь. Теперь, когда он скрылся куда-то с ее ветреной тетушкой, она готова была встретить его обидными колкостями, заговори он с ней снова. Как он, именно он, а не кто-либо другой, смеет так ее осуждать? Между прочим, что он имел в виду, пугая ее ранним вдовством в случае брака с Филипом?

Филип тем временем уединился с английским послом Уитуортом для беседы с глазу на глаз в одной из маленьких гостиных, которые Талейран предлагал своим гостям именно для подобных целей. Уитуорт был смущен, вследствие чего его речь звучала против обыкновения нелицеприятно.

– Черт возьми, Синклер, прямо не знаю, что вам ответить! Что поделать? Франция есть Франция, к тому же с Америкой у нас мир. Он как будто знаком и с их послом, и с принцем, устроителем бала. Признаться, – проговорил Уитуорт, в раздумье потирая подбородок, – вы пробудили во мне любопытство. Хотелось бы мне знать, каковы его истинные намерения!

Последнее замечание было произнесено как мысли вслух. Филип Синклер понял, что от мистера Уитуорта не удастся добиться ничего, кроме совета подождать и понаблюдать. Но чего ему, собственно, дожидаться? Вызова на дуэль, пули, клинка в самое сердце? Он не питал никаких иллюзий, зная человека, вызывавшего у него ненависть пополам со страхом. Доминик – дикарь, опасный зверь, воскресший почти из мертвых и продолжавший вынашивать мстительные планы. Разумеется, он только за этим и появился во Франции. Придется от него избавиться, и для этой благой цели нельзя брезговать ничем.

Горбясь помимо воли, Филип вернулся в огромный зал, где все блистало и пело. Его синие глаза, обычно сверкающие, полные жизни, померкли. Он знал, что леди Марлоу и ее некрасивая богатая дочка заждались его. Он привез их сюда и теперь обязан отвезти обратно. Леди Марлоу несколько раз повторяла, что не допустит, чтобы ее бесценная Анабелла задерживалась допоздна из-за того, что французы – такие несносные полуночники.

Жаль, что Анабелла столь непривлекательна и что ее мамаша вдобавок подбирает для нее наряды, еще больше подчеркивающие мертвенную бледность ее лица… Филип невольно стал разглядывать толпу. Не удостоив вниманием разгневанную леди Марлоу, он прирос глазами к той, кого бессознательно искал. Подобно Анабелле, эта особа тоже была худа и одета во все белое – и все же какой контраст! Белый муслин, расшитый жемчугом, придавал ее коже еще больше золотистого блеска и оттенял волосы. Боже, как ему повезло, что именно он встретил ее перепуганной и бегущей со всех ног по парижским улочкам! Кажется, с тех пор прошла вечность!

Ее золотые глаза нашли его, несмотря на расстояние, и приятно удивили выражением облегчения, даже мольбы. Прервав свою беседу с золовкой Бонапарта, она собиралась было пересечь зал, но некто в черном удержал ее за руку.

Фуше! Почему он никак не оставит ее в покое?

– Простите, сеньорита, но я давно хотел поговорить с вами с глазу на глаз. Вы уделите мне несколько минут? Отлично! В таком случае осчастливьте меня прогулкой с вами по парку. Снаружи гораздо прохладнее, чем здесь. А как прелестны подсвеченные фонтаны!

Мариса не отважилась ответить отказом. Фуше застал ее врасплох, когда она, найдя Филипа, гадала, чем вызвано тревожное выражение на его лице. Миновав распахнутые стеклянные двери, Фуше повлек ее дальше, на ярко освещенную парковую аллею.

– Воистину, ваше сиятельство…

Фуше по-волчьи оскалился:

– Умоляю, всего на пару слов! Видите ли, я любопытен. Такая уж у меня работа – проявлять любопытство. А когда столько вопросов остается без ответа… Разумеется, в вашей лояльности Республике, сеньорита, я нисколько не сомневаюсь, потому и решил, что вы не станете уклоняться от ответа на всего лишь несколько вопросов. Как-никак, мы с вами придерживаемся одинаковых взглядов, не правда ли?

Гнев заставил Марису вскинуть голову и негодующе посмотреть на Фуше.

– О чем вы? Разве я дала основания в этом усомниться? Прошу вас, переходите к делу, ваше сиятельство!

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Именно это я и собираюсь сделать. Некоторые, так сказать, деликатные моменты лучше обсудить в самом начале. Надеюсь, вы оцените мое благоразумие и неразговорчивость. Более того, мы могли бы оказаться друг другу полезны.

Куда он клонит? В густой тени платанов они остались совсем одни. Мариса не желала идти дальше. Ее и так охватил страх.

– Каким образом? Не совсем понимаю…

– Как вы попали во Францию, сеньорита? С кем? Начнем по порядку.

Мариса безмолвно смотрела на него, не в силах унять сердцебиение. Насколько он осведомлен? Не пытается ли он поймать ее в силки? Собственный голос показался ей низким и осипшим.

– Уж не попала ли я под подозрение? Почему вы задаете мне подобные вопросы? Если вы полагаете, что я в чем-то виновата, то допросите меня в присутствии свидетелей – моей тети или, еще лучше, первого консула. Уверена, что ему будет интересно узнать, в чем меня обвиняют!

Фуше оторопел, не ожидая такого отпора. Его лицо окаменело, хотя сам он боролся с желанием схватить ее за худенькие плечи и вытрясти правду. Он не сомневался, что она многое скрывает. Впрочем, он предпочитал получать признания от тех, кого уже запугал своими намеками и угрозами. Действовать так было несравненно удобнее и легче. Девчонка же проявила норов как раз тогда, когда он меньше всего ожидал сопротивления.

– Прошу прощения!

Оба вздрогнули. Мариса была удивлена и обрадована, герцог Оранский сначала испытал досаду, но тут же взял себя в руки. Как осмелел этот англичанин! Интересно, далеко ли он зайдет от отчаяния?

Филип Синклер был бледен. Он поклонился Марисе, не обращая внимания на молча ухмыляющегося Фуше.

– Надеюсь, я вам не помешал? Кажется, вы обещали подарить этот вальс мне.

Фуше ожидал от него более интересного предлога. В чем причина? Это было весьма любопытно.

Прежде чем Мариса собралась с мыслями, Фуше склонился в низком поклоне. Если в его словах и мелькнула ирония, то уловить ее могла только она.

– Нисколько не желаю мешать юным влюбленным ворковать наедине! Лучше отыщу для вас шампанского, сеньорита, – кажется, вы жаловались на жажду? Надеюсь, у нас будет возможность вернуться к нашему разговору позже. Месье…

Филип нехотя ответил на учтивый поклон, удивляясь, почему этот человек так быстро покидает поле боя. Он смутно помнил его и догадывался, что они уже встречались. Но как объяснить напряженное молчание Марисы?

Как только Фуше скрылся из виду, Филип схватил ее за руки.

– Мариса!

Ее руки были холодны как лед. В неверном лунном свете ее самое можно было принять за статую из льда, искрящуюся золотом и серебром. В следующее мгновение она едва не кинулась ему на шею, издав звук, очень похожий на сдавленное рыдание.

– Филип! О Филип! Если бы вы только знали, как мне хотелось с вами поговорить! Вы по крайней мере не думаете обо мне дурно. Не могу передать, как мне плохо, насколько я сбита с толку и удручена, как мне необходим истинный друг! – Она потянула его за собой дальше по темной аллее. – Скорее! Я не доверяю ему ни на йоту. Он оставил нас вдвоем, но это неспроста. Мне так необходимо с вами поговорить!

Окончательно ошеломленный, он позволил ей оттащить его в заросли кустарника. Здесь не мудрено было заблудиться, как в настоящем лабиринте, но Мариса, даже не зная дороги, подчинилась безошибочному инстинкту. Скоро они очутились на лужайке с декоративной беседкой.

Только сейчас Филип осознал, насколько опрометчиво они поступили. Это местечко было специально создано для любовников, прячущихся от света, музыки, людей. Что, если их застанут здесь вдвоем?

Он остановил ее и, чувствуя, что она задыхается, как загнанный зверек, неожиданно для самого себя привлек ее к себе. Она с готовностью прильнула к нему. Он почувствовал, что она вся дрожит – то ли от испуга, то ли от изнеможения. Не было ничего проще и естественнее, чем склонить голову. Ее губы только и ждали этого…

Поцелуй Филипа был сладок, нетребователен, умиротворял. В этом поцелуе отразился весь его характер. Он нашел ее, невзирая ни на что. Значит, он ее любит!

Филип первым отстранился и застонал. Как ни кружилась у него голова, он сохранил остаток здравомыслия, чтобы понимать, что все это – безумие чистой воды. Он желал ее, но сознавал, как это рискованно. Ее поцелуй свидетельствовал о невинности: она почти не разжимала губы; даже если это она затащила его сюда, то все говорило о том, что Мариса не ведает, что творит. Он припомнил рассказ Уитуорта, поведавшего ему последние грязные сплетни, и усомнился, есть ли в них хотя бы тень правды. Эта девушка была всего лишь испуганным ребенком, жаждущим утешения. Он был обязан сохранить самообладание, иначе не избежать беды.

Голос Марисы заставил его опомниться. Она что-то быстро и сбивчиво говорила:

– Ты обязан мне помочь! Ведь ты мне поможешь? Я не вещь! Он был со мной очень мил, но становиться его любовницей я не хочу. Я не буду ничьей любовницей! Напрасно я сбежала из монастыря… Даже тот, кого подобрал для меня мой отец, не обходился бы со мной так безжалостно; если бы он мне не понравился, я бы просто отказалась за него выходить. Теперь я это хорошо понимаю… Но я была так напугана! Я думала, что единственное спасение – это бегство.

Он плохо понимал ее торопливый лепет. Внезапно, испугавшись, что время уходит и что он не найдет оправданий своему отсутствию, он так сильно сжал ей руки, что она поморщилась.

– Откуда ты знаешь человека по имени Доминик Челленджер? Я видел, как ты с ним танцевала.

– Я его ненавижу! – вырвалось у нее. Она не сожалела о своей откровенности. Уж не ревнует ли Филип? В таком случае лучше не торопиться рассказывать ему о своем прошлом. Мариса заставила себя заглянуть ему в лицо и – отпрянула: на лице Филипа читалась такая мука, что у нее перехватило дыхание.

– В чем дело, Филип? Ты его знаешь?

Она не разобрала, усмехнулся он или выругался.

– Знаю ли я его? Боже, хотелось бы мне его не знать! Неужели он не хвастался своим происхождением? Он мой кузен – по крайней мере по рождению. Его мать была моему дяде неверной женой, поэтому тот хотел лишить его наследства. Наш род издавна пользуется в Англии уважением, и любой скандал пошел бы нам во вред. Разве ты не поняла, что это за человек? Его стихия – насилие и интриги, он не остановится ни перед чем, чтобы всех нас уничтожить. Дядя спас его от виселицы, когда он принял участие в одном из ирландских бунтов. Дядя надеялся, наверное, что с этой дикой, жестокой натурой произойдут перемены. А вместо этого… – Охрипший от негодования голос Филипа трудно было узнать. – Будь на то его воля, он бы меня, наверное, убил. Думаю, он даже сейчас только об этом и мечтает. Так он понимает месть. Я видел, какими глазами он на меня смотрел…

– Но почему, Филип? Почему?

Он окончательно вышел из себя:

– Потому что он всегда меня ненавидел! С самого детства! Не мог, видимо, перенести, что дядя отдавал предпочтение мне. Потом, когда я служил на «Бесстрашном» офицером, а он – простым матросом, Челленджер, невзирая на строгие корабельные порядки, только и делал, что провоцировал меня, насмехался, дразнил. У меня не было выбора: я был вынужден…

– Что ты натворил? Расскажи, Филип, я должна все понять.

– Ничего не натворил, а распорядился, чтобы его наказали за непочтительность. – Это было произнесено почти шепотом. Потом его голос окреп. – Пойми, служба есть служба. На военном корабле я не мог позволить себе проявить слабость, чтобы он и дальше меня запугивал. Он отлично это знал, но не оставлял своих попыток досадить мне. В конце концов, когда мы стояли в вест-индском порту, случился мятеж. Он и его сообщники увели корабль. Это было в Санто-Доминго, как раз во время восстания рабов. Они направились к испанской половине острова и, как стало впоследствии известно, попали к испанцам в плен. Испанцы не пожелали возвратить судно, и моя карьера пошла прахом. Мне следовало его повесить, тогда все было бы в порядке, но я проявил снисходительность. И вот теперь он возник снова – и не где-нибудь, а в самом сердце Франции! Что ему здесь надо? Чего он хочет? Он не побрезгует и шантажом, уж я-то его знаю!

Он по-прежнему до боли сжимал ей руки, но она, ошеломленная рассказом Филипа, не смела вырваться. Его лицо, озаренное лунным светом, выглядело страдальческим. Бедняжка Филип! Но в не меньшей степени она жалела и самое себя: ведь теперь, когда он поведал ей все как на духу, она тем более не могла рассказать ему о своей связи с Домиником Челленджером: Филип будет ее презирать и отвернется от нее. Кузены!.. Она ничем не могла ему помочь. Не предостеречь ли его? Небрежно оброненные Домиником слова о том, что она рискует остаться вдовой, приобрели новый, еще более зловещий смысл. Мариса искала слова, чтобы утешить Филипа и не выдать себя.

«Какая же я трусиха!» – в отчаянии подумала она и вздрогнула от неожиданности.

Жозеф Фуше был непревзойденным мастером постановки подобных сцен. Он собрал всех, кого требовалось, привел их сюда и теперь мог спокойно наблюдать за их реакцией, мысленно отмечая все, достойное его внимания.

– Вот вы где, сеньорита! – игриво произнес он. – Сочувствуя вашим мукам жажды, я принес шампанского, прихватив с собой одного господина, мечтающего познакомиться с вами. Может быть, вам о чем-то говорит его имя? Сеньор Педро Ортега!

Мариса приросла к месту, глядя на насупленную физиономию испанца. За ним стоял с серыми, как дым от адской жаровни, глазами Доминик Челленджер, сложив руки на груди. За него цеплялась тетя Эдме. Рядом с тетей стоял устроитель бала принц Беневенто с обычной циничной ухмылкой на устах.

Он и нарушил затянувшееся молчание, проговорив нараспев:

– Дорогой мой Фуше, я надеюсь, у вас есть веские основания для устройства этого театрального действа. В противном случае я буду вынужден назвать это крайней бестактностью.

Профиль Филипа Синклера выглядел как профиль мраморной статуи, залитой лунным светом. Он медленно сжал кулаки.

– Ах, Мариса! – с упреком выдохнула Эдме.

Педро Ортега грозно наклонил голову:

– Весьма сожалею, сеньорита, что вы предпочли убежать от меня. Если бы я знал, что вам так отвратителен мой костюм, то обязательно сменил бы его на другой.

Мариса собиралась с силами, чтобы ответить. Она чувствовала себя загнанным в угол зверьком и решила никого не щадить, в том числе и себя.

– Вы опоздали со своими сожалениями, сеньор. Полагаю, вы искали простушку-жену помоложе годами, зато с хорошим приданым. Мне повезло: я подслушала, что вы говорили на сей счет приятелю, тоже здесь присутствующему. Крайне удивлена, что у вас хватает наглости смотреть мне в глаза после имевших место событий, в которых вы приняли непосредственное участие!

Он покраснел и промямлил:

– Dios mio![15] Откуда мне было знать?.. Мы все думали, что вы всего лишь цыганка…

– Чрезвычайно интересно! – протянул Талейран, щурясь. – Непонятно только, при чем тут мы? Не могу себе представить, чтобы прошлое этой дамы представляло угрозу национальной безопасности, дружище Фуше. Зачем вы привели нас сюда как свидетелей вполне личной встречи?

К изумлению Марисы, конец неприятной сцене положил Доминик Челленджер. Сбросив руку тети Эдме, он выступил вперед и, схватив за руки Марису, притянул ее к себе.

– Ни спорить, ни секретничать больше нет причин, поскольку ретивые шпионы герцога Оранского, судя по всему, докопались до истины. Педро совершенно правильно напомнил, что Мариса переоделась цыганкой, каковую я сделал своей любовницей. Во Францию она приплыла со мной. – Его тон становился все более язвительным. – Есть ли возражения у присутствующих господ? Сознался ли я в преступлении против вашей Республики, досточтимый герцог?

Эдме вскрикнула, словно ее ударили кинжалом; Педро Ортега насупился, но промолчал; Филип Синклер издал невнятный горловой звук, напоминающий предсмертный хрип.

Один Тайлеран засмеялся, чем усугубил расстройство Фуше:

– L’amour![16] А вы что нафантазировали, дружище? Роялистский заговор? Тайные козни? Судя по всему, вы извлекли наружу всего лишь некие деликатные обстоятельства, в которые нам совершенно не следовало совать нос. Примите мои глубочайшие извинения, сеньорита, а также все присутствующие.

Фуше почувствовал, что почва уходит у него из-под ног, и совсем потерял голову.

– Прошу прощения, сударь, – крикнул он, – но это еще далеко не все! Скажем, месье Синклер – англичанин, родственник герцога Ройса, его отец – член английского кабинета министров. Сеньорита, вхожая в наши правящие круги, определенно отдает предпочтение его обществу. А как быть с тщательно скрываемым родством между месье Синклером и вот этим господином, именующим себя американцем?

– Я не просто именую себя американцем, ваша светлость, но и являюсь гражданином Соединенных Штатов. Желаете доказательств? Если угодно, обратитесь за ними к господину Ливингстону. Что касается упомянутого вами родства между мной и Синклером, то, уверяю вас, ни ему, ни мне нечего скрывать. Могу честно сказать, что я – законнорожденный бастард.

Мариса попыталась освободиться, но оказалась пленницей Доминика Челленджера, который крепко прижал ее к своему гранитному телу. Одна его рука повелительно легла ей на талию.

– И ты еще смеешь… Значит, ты признаешься?.. – пробормотал Филип Синклер.

– При чем тут законнорожденность – незаконнорожденность? – не выдержал Фуше, расставшись со своей обычной бесстрастностью. – Главное в другом: кто бы ни были его настоящие родители, месье Челленджер – никакой не Челленджер, а виконт Стэнбери и, не исключено, будущий герцог Ройс. Англичанин, прикидывающийся американцем, – разве не любопытно? – Он снизил голос до зловещего шепота. – Что вы теперь скажете о своей связи с этой юной дамой, подданной Франции по матери, которую вы, по вашему собственному признанию, лишили невинности?

Даже Талейран поморщился от этих безжалостных слов и хотел было упрекнуть Фуше в жестокосердии, но Доминик Челленджер опередил его, хрипло рассмеявшись:

– Невинность дамы осталась бы в целости и сохранности, если бы она позаботилась сказать мне, кто она такая! Однако ввиду всех этих публичных разоблачений и моей заботы о ее… репутации я изъявляю готовность исправить положение. Ты, Педро, можешь потом, если пожелаешь, потребовать удовлетворения, а сейчас ответь: тебе действительно посулили хорошее приданое? Эдме, любовь моя, вы, кажется, опекунша этой вруньи?

Удерживая железной хваткой извивающуюся Марису, Доминик ехидно улыбнулся и оглядел ошеломленных и не верящих своим глазам и ушам зрителей. Потом он перевел взгляд на Эдме и сказал проникновенным тоном:

– Обещаю, дорогая, что окажусь не очень капризным мужем. Вы не возражаете?

Глава 16

Он выкинул это с единственной целью – досадить Филипу. Однако, чем бы он ни руководствовался, сделав свое скандальное заявление, вопреки ее отношению к происходящему он связал себя по рукам и ногам, а репутацию Марисы раз и навсегда уронил в глазах общества.

День шел за днем, и, к своему вящему ужасу, Мариса все яснее понимала, что ей некуда деваться. Она была обречена на брак с Домиником Челленджером независимо от своего истинного к нему отношения и своего желания найти Филипа и все ему объяснить…

Она оказалась в ловушке без всякой надежды на бегство. Она постоянно была окружена людьми, ни в грош не ставившими ее протесты и слезы негодования. Тетка по-прежнему глядела на нее с упреком и твердила бесцветным голосом о выпавшем на долю племянницы счастье. Мариса не могла взять в толк, как Эдме мирится с самой мыслью о том, чтобы выдать племянницу замуж за своего любовника, однако не сомневалась, что тетка и Доминик продолжают встречаться – не иначе как для обсуждения приготовлений к предстоящей свадьбе!.. Думая об этом, она скрежетала зубами.

Даже Наполеон, сразу ставший холодным и неприступным, благословил ее на брак, а крестная всплакнула, желая ей счастья. Уж не сочла ли она, что главная опасность миновала?

Вплоть до дня и часа венчания Мариса не могла поверить, что свадьба состоится. Она убеждала себя, что брак по принуждению с тем, кого она презирала и ненавидела больше всех на свете, – всего лишь кошмар, которому придет конец, когда она откроет глаза. Она ни разу не видела Филипа после той ужасной ночи, когда он отвернулся от нее и зашагал прочь; герцог Оранский предпочел поступить таким же образом.

Совершенно неожиданно для себя она оказалась облаченной в белый шелк и кружева, взбитые ворчуном Леруа; в волосах и на шее сияли бриллианты. Роль посаженого отца была предназначена самому принцу Беневенто.

Гортензия Бонапарт провела с Марисой два последних часа, помогая ей одеваться и шепча слова утешения. Ласковые карие глаза Гортензии, так похожие на глаза ее матери, были наполнены слезами сочувствия, которые она тщательно утирала, не желая огорчать подругу еще больше. Среди всех одна лишь Гортензия понимала, что значит выходить замуж по принуждению и без любви, с сердцем, отданным другому.

Мариса то и дело приходила в негодование, не обращая внимания на попытки подруги ее успокоить.

– Не хочу! Ему меня не сломить! Из всех мужчин на свете он последний, чьей женой мне бы хотелось стать. Как я могу смириться и позволить выкручивать себе руки? Я откажусь отвечать на вопросы священника. Пускай все знают, какое отвращение вызывает у меня подобный союз!

Лицо, смотревшее на нее из зеркала, казалось чужим. Она видела белую как полотно, насмерть перепуганную незнакомку; красные пятна на щеках и ярко подведенные губы делали из нее жалкое подобие куклы Коломбины. Только огромные сверкающие глаза говорили о том, что жизнь в ней еще не угасла.

– Не могу… – шептала Мариса.

Гортензия хватала ее за руки, проявляя несвойственную ей суровость.

– Ты должна! И ты это сделаешь. – Она перешла на шепот. – Как, по-твоему, я сама отнеслась к словам матери о том, кто должен стать моим мужем? Ни раньше, ни сейчас у нас и речи не шло о любви. Одна лишь ревность, недоверие и… О, прости меня! Я не собиралась болтать, хотя мои чувства должны быть написаны у меня на лице. Но ты должна понять: ты тоже выживешь, как выжила я! Возможно, так даже лучше для нас обеих. Когда сердце молчит, гораздо легче со многим мириться…

Мариса вспоминала горькие признания Гортензии, медленно спускаясь по широкой лестнице Мальмезона. Брачный союз предстояло заключить прямо здесь. Это будет скромный гражданский церемониал, за которым последует небольшой прием. Что ж, это только к лучшему… Мариса гадала, сколько людей знают истину о том, почему она так поспешно выходит замуж за американского капитана-капера. Едва появившись в свете, она превратилась в предмет сплетен и домыслов; теперь сплетники и клеветники и подавно дадут волю фантазии! Впрочем, какое это имеет значение? Она уже перестала заботиться, что о ней говорят, что думают. Чем быстрее завершится эта издевательская церемония, тем лучше. Она отказывалась думать о последствиях, положившись на намек Гортензии: та в последний момент прошептала Марисе в самое ухо, что ей не о чем беспокоиться, так как она и впредь останется под защитой.

Мариса не желала гадать, какой смысл вложила Гортензия в эти загадочные слова, хотя не могла не опасаться, как бы ее, выданную честь по чести замуж, с ходу не передали Наполеону. Думая об этом, она удивлялась своей невесть откуда появившейся холодности. В конце концов, речь шла о мужчине, привыкшем добиваться желаемого.

В Золотую гостиную набилось слишком много желающих. Мариса, сопровождаемая Гортензией, Эдме и Жозефиной, споткнулась у входа, увитого цветами. Талейран, принц Беневенто, поспешил к ней и предложил ей взять его под руку. Цинично улыбаясь, он негромко проговорил:

– Не волнуйтесь, дитя мое. Подумайте лучше, сколько женщин до вас прошли через эту церемонию, и не по одному разу! Вы и глазом моргнуть не успеете, как все кончится.

Она крепко стиснула зубы, чтобы не дать им стучать, и поежилась. Невеста была близка к обмороку. Боже, неужели все это происходит с ней наяву, а не во сне?

Музыканты негромко наигрывали Моцарта, спрятавшись где-то в невидимой нише. Раздался шорох дамских робронов; все завертели головами, желая взглянуть на виновницу торжества. Мариса увидела Наполеона, облаченного в сияющий мундир, сосредоточенного и довольно бледного; рядом с ним находилась его неизменная тень – брат Люсьен с вечно кривой усмешкой на губах.

Мариса поспешно отвела взгляд, боясь расплакаться. Гостиная внезапно показалась ей огромной, расстояние от одной стены до другой – непреодолимым. У нее подкашивались ноги, но Талейран твердо вел ее вперед. В конце концов ей пришлось вопреки своей воле поднять глаза на того, кому предстояло стать ее мужем. Она вступает в брак! Ей по-прежнему не верилось, что это возможно. Холодные серые глаза с грозным отблеском, загорелое хищное лицо совершенно чужого человека. Почему судьба предпочла соединить ее с ним, а не с Филипом? Тот взирал бы на нее с любовью, его волосы золотились бы в свете бесчисленных свечей… Возможно, она ответила бы улыбкой на его улыбку, любовью и доверием – на его любовь и доверие…

От запаха духов кружилась голова, от жары трудно было дышать: Бонапарт, как всегда, велел разжечь огонь. Ни о чем не думая, Мариса ответила, как полагается, хоть и шепотом, на традиционные вопросы. Седовласый магистрат с густыми бровями быстро закончил церемонию. Мариса благодарила небо хотя бы за то, что во Французской республике разрешено заключать брак только по гражданскому обряду. Скрепить такой смехотворный союз священными церковными узами было бы выше ее сил. Гражданская же церемония выглядела несерьезно.

Столь же несерьезным было и то, что последовало дальше. Доминик не удостоил ее поцелуем, а просто схватил за руку, да так крепко, что новое кольцо врезалось ей в палец. На приеме все, кроме нее, поглощали горы угощения, к которому она не могла даже притронуться, беспрерывно кланялись и улыбались, а она машинально твердила одни и те же слова благодарности за поздравления. Женщины целовали ее в холодные щеки, мужчины подходили к ледяной ручке. С наступлением сумерек на веранде зажгли яркий свет, и начались танцы. Мариса выпила столько шампанского, что у нее уже раскалывалась голова; от постоянной улыбки губы сводила судорога. Когда все это кончится? И вынесет ли она то, что ожидает ее потом?

Она танцевала с молчаливым, насупленным мужем, с принцем Беневенто, с Люсьеном, даже с Наполеоном, слегка сжимавшим ей руку и фальшиво упрекавшим за то, что она с самого начала не рассказала ему правды. Она не находила ответов. От усталости и тревоги у Марисы все плыло перед глазами.

– Вы похожи на привидение! – заявил Бонапарт со свойственной ему резкостью, однако она была благодарна за нотки сочувствия, прозвучавшие в его голосе. – Наверное, вам пора удалиться вместе с дамами. Я пришлю их к вам, и вы сможете исчезнуть. – Понизив голос, он добавил: – Вам не о чем тревожиться. Я распорядился, чтобы вы провели ночь здесь. Но сначала вам придется сделать вид, что вы уезжаете.

Что он имеет в виду? У нее не было времени поразмыслить, потому что ее мигом окружили щебечущие дамы. Они крутили ее, как куклу, и довели до тошноты. Тетка поспешила увести ее. Пока Марису выворачивало, она утирала ей лоб. Марисе хотелось одного – умереть.

– Дорогая, ты не?.. Уверена, что нет. Не зря же я поила тебя травами. К тому же у тебя были месячные, не так ли? Они бы не наступили, если бы ты была… В общем, я уверена, что причина в волнении. Поверь мне, все это делается для твоей же пользы. Не смотри на меня так! Ведь теперь ты виконтесса Стэнбери, а в один прекрасный день возьмешь и станешь герцогиней. Ты понимаешь, что это означает?

Ее переодели в алое дорожное платье, жакет до талии и золотые туфельки. Волосы уложили по-новому и надели на голову шелковый чепец с золотыми кружевами. Эдме сунула ей в руку кружевной платочек.

– Плащ тебе ни к чему: все равно ты скоро вернешься назад. Вот когда мы с тобой все обсудим, и ты все поймешь.

Несмотря на затуманенность сознания, Марису охватила досада. С ней по-прежнему обращались как с неразумным дитя, устраивали все за нее, ни во что не ставя ее собственное мнение.

Ее потащили вниз и заставили выпить еще одну рюмку, только на сей раз не шампанского, а чего-то настолько крепкого, что она закашлялась и прослезилась.

– Это напоследок! – услышала она.

Под хихиканье и заговорщический шепот ее подвели к двери, где ее ждал Доминик в плаще с поднятым капюшоном, делавшим его еще более зловещим.

Он схватил ее за руку со знакомым ей рычанием.

– Черт возьми, почему так долго? Кони застоялись…

Ей в лицо полетели какие-то мелкие камешки, и она зажмурилась и перестала дышать. Она не сразу поняла, что молодоженов по традиции обсыпают рисом – фарс в довершение фарсовой церемонии! Потом ее посадили в маленький закрытый экипаж. Наклонившись к ней, муж насмешливо проговорил:

– Ты не возражаешь, если я сам возьму в руки вожжи? Я привык править сам.

Экипаж тронулся, и она от неожиданности опрокинулась на бархатное сиденье.

Они мчались так быстро, что Марисе пришлось держаться обеими руками, чтобы не вывалиться, и крепко закрыть глаза. Что он вытворяет? Не иначе как собрался опрокинуть экипаж и покалечить ее, а то и вообще убить. Эта мысль не показалась ей нелепой; тряска убеждала ее в правильности догадки, и она стонала от страха и ненависти.

Гонке с головокружительной скоростью, казалось, не будет конца. Мариса уже махнула рукой на свою участь, когда топот конских копыт внезапно сделался глуше; отодвинув занавеску, она поняла, что они мчатся по лесу. Сен-Жермен? Но ему, кажется, полагалось сделать круг и доставить ее назад. Неужели он затеял какие-то козни?

Всецело сосредоточившись на том, чтобы не вывалиться из экипажа, Мариса потеряла счет времени. К нестерпимой головной боли теперь прибавилась боль во всем теле. Они все неслись вперед, словно спасаясь от своры чертей, выпущенных в погоню за ними самим владыкой преисподней. Мариса ждала, что у них вот-вот отвалится колесо или экипаж опрокинется на крутом повороте. Тогда все кончится – может, это и к лучшему. Он удерет, оставив ее погибать под обломками кареты.

Внезапно карета остановилась. Это было так неожиданно, что Мариса еще какое-то время держалась за поручни, боясь даже подумать, что произошло и что ждет ее теперь.

Дверца кареты резко распахнулась, и ее выволокли наружу. Она не держалась на ногах.

– Быстрее, черт побери! Они не должны нас настигнуть.

Ее потащили с дороги в густой кустарник, цеплявшийся за ее юбки. Карета тут же с грохотом свернула куда-то за угол и пропала из виду.

В темноте раздавались зловещие звуки ночного леса: треск сухих сучьев, шорох сухой листвы под ногами, ее собственное учащенное дыхание. Где-то поблизости подала голос сова, и Мариса вскрикнула от неожиданности.

Доминик не остановился, но она почувствовала (не увидела, а именно почувствовала), как он оглянулся через плечо.

– Веди себя примерно и дальше, не то я заткну тебе рот кляпом!

У нее не хватило дыхания, чтобы ответить, к тому же она боялась оступиться. Стоило ей споткнуться, как ее безжалостно волокли дальше в темноту; она не сомневалась, что, упади она, ее потащили бы лицом по земле.

Как раз в тот момент, когда она почувствовала, что не может сделать больше ни шагу, они выбрались на небольшую поляну. Привязанная к колышку лошадь вскинула при их появлении голову.

Доминик легко запрыгнул в седло и швырнул – другого слова не подберешь – Марису перед собой. Лошадь понеслась вперед. Мариса обреченно жмурилась, когда они каким-то чудом проскакивали между тесно стоящими стволами деревьев. Она бы закричала, возмутилась, но рука у нее на талии превратилась в стальной зажим, грозивший перекрыть ей дыхание. Она могла только хрипеть, как смертельно раненный зверь.

Они все мчались и мчались вперед, по чащобе и по полянам, в безумии света и теней… Впоследствии Мариса могла только гадать, что с ней приключилось: то ли она действительно лишилась чувств, то ли это ей только показалось.

Мариса поняла, что они приближаются по покрытой гравием аллее к небольшому домику, по виду скромной вилле с неярко освещенными окнами. Доминик снял ее с лошади и поднялся с ней по невысоким мраморным ступенькам к двери, распахнувшейся словно по мановению руки. Супруг перенес ее через порог, как настоящую новобрачную, смущенно прижимающуюся головой к его плечу.

Поняв, что происходит, Мариса напряглась и попыталась освободиться от цепких рук.

– Решила очнуться и оглядеться? Тем лучше. Ты тяжелее, чем можно подумать, а я не галантный сэр Уолтер Рейли.

Ее опустили, вернее, бросили на атласный диван с изогнутой спинкой. Столь бесцеремонное обращение вывело ее из себя:

– Ты!.. Что ты себе позволяешь?

– Приберегите свои упреки на потом, мадам! Сперва отпустим слуг. А пока я рад приветствовать вас в этом убежище молодоженов. Боюсь, что по сравнению с Мальмезоном вилла покажется вам тесноватой, но здесь мы по крайней мере сможем провести часок-другой наедине.

На смуглом лице сверкнула белозубая усмешка. Небрежно сбросив с плеч тяжелый плащ, Доминик Челленджер шагнул навстречу человеку с подносом.

– Рад тебя видеть, Дональд, старый мошенник! Вино – это как раз то, что мне сейчас требуется!

– Дональд?

Глаза Марисы расширились от удивления и облегчения. Дональд неумело поклонился, ставя поднос на столик.

– Мисс… Или мэм? А может, миледи? Все забываю, как правильно к вам обращаться.

Знакомый скрипучий голос возродил в ее памяти прошлое. Она ждала, что он вот-вот назовет ее «бедной девочкой» и перестанет разыгрывать подобострастие. Обычно опущенные уголки его рта уже были готовы приподняться в улыбке, но Доминик перебил его:

– Благодарю, Дональд. Хватит и этого. Не сомневаюсь, что ты подготовил комнаты. Теперь можешь отправляться на боковую. Передай остальным, что они тоже свободны. Моя маленькая новобрачная и я хотим побыть одни. Не правда ли, ma chere?

Его взгляд свидетельствовал о том, что сладкий голос произнес очередную ложь. Несмотря на утомление, Мариса задрожала всем телом и умоляюще посмотрела на слугу:

– Прошу вас, не уходите! У меня еще не было возможности вас поблагодарить…

– Дональд! – зловеще прикрикнул Доминик.

Дональд пожал плечами и бросил на испуганное юное создание виноватый взгляд.

– Ничего! Я сделал все, что смог. Благодарить меня не за что. Но, – он покосился на капитана, с недовольной миной ожидавшего его ухода, – если вам что-нибудь опять понадобится, то я с радостью…

Он поспешно покинул комнату, хлопнув дверью сильнее, чем требовалось.

Глава 17

Где-то размеренно стучали часы, но Мариса понятия не имела, который час. Она заставила себя съесть кусочек холодного мяса и выпить бокал хереса, и то лишь потому, что опасалась, что в противном случае ее накормят и напоят насильно.

После ухода недовольного Дональда Мариса и Доминик Челленджер не обменялись и двумя словами. Доминик пребывал в таком сумрачном настроении, что Мариса не осмеливалась к нему обращаться. Вопросы застревали у нее в горле. Зачем он привез ее в эту глушь, на самом деле похитив? Теперь они муж и жена… Что он станет с ней делать? Она спохватилась, что впервые осталась с ним с глазу на глаз после роковой ночи, когда произошла их «помолвка»: рядом все время находился кто-то еще, что придавало Марисе уверенности. Но и тогда она давала ему знать о своей ненависти. Уж не об отмщении ли помышляет он теперь? Если да, то какая месть ждет ее?

Расположившись на слишком узком диване, она усиленно делала вид, что не испытывает неудобства; от ее внимания не ускользнуло, что он пьет гораздо больше, чем ест, и не перестает хмуриться. Он почти не обращал внимания на ее присутствие, разве что побуждал есть и пить; потом настал момент, когда она, решив, что он задремал – настолько долго он не отводил взгляд от огня, – попыталась было уйти.

– Сядь! – прикрикнул он.

Она подчинилась, опасливо косясь на него. Одному Богу известно, что у него на уме. Чего он дожидается?

Судя по всему, он дожидался, пока она окончательно одеревенеет от вынужденной неподвижности и свалится с неудобного дивана. Молчание казалось бесконечным. Ее волнение достигло предела: ей казалось, что еще немного – и она закричит. Во избежание позора она тихо обратилась к нему:

– Я… Прости, я очень устала. Позволь мне уйти…

– Позволь! Боже, какая кротость! Вы достигли своей цели, дорогая виконтесса, и теперь изображаете смирение. Почему вы не потребовали от меня извинений за то, что я испортил вторую часть вашего блестящего плана? Ведь первый консул наверняка согрел в ожидании вас свое ложе.

Она задохнулась, не ожидая такого мощного натиска.

– Моя цель? Мой план? Ошибаетесь, милорд! Это ваши происки. Вы принудили меня ко всему этому, к этой злой пародии на свадьбу, и притащили меня сюда с бог знает какими намерениями. Кажется, я вынуждена теперь мириться с вашим обществом, но должна ли я сносить еще и ваши оскорбления?

Мариса была слишком обессилена, чтобы заботиться о связности своей речи. Отповедь, которой она ответила на его нарочито жестокие слова, удивила ее самое, но одновременно придала сил: теперь она была полна решимости не сдаваться.

Он откинулся в кресле, сложил руки на груди и уставился на нее со злобным удовлетворением. Выходит, она решила дать ему бой? Что ж, это только сделает интереснее игру, которую они оба затеяли.

– Полагаю, мадам, вы стерпите все, что я сочту нужным. Или вы воображали, что все устроится по вашей воле?

– Не знаю, о чем ты говоришь! – в негодовании отрезала Мариса. – У меня и в мыслях не было выходить за тебя замуж. Ты силой сделал меня своей женой. Уж лучше бы я…

– Любопытно, что бы ты предпочла? Какая же ты лицемерка при всей невинности твоего облика! Я сам знаю о твоих предпочтениях: тебе бы хотелось видеть на моем месте Филипа Синклера или на худой конец твоего всемогущего любовника. Никак не возьму в толк, зачем ему понадобилось выдавать тебя замуж. Неужели всего лишь для того, чтобы сделать тебя респектабельнее и тем облегчить себе доступ к твоей постели? Должен отдать тебе должное: ты быстро набираешься ума!

– Ты невыносим! Наверное, запугивая меня, ты ощущаешь себя настоящим мужчиной. – От гнева Мариса вскочила и сжала кулаки. В голове у нее так стучало, что она потеряла всякую осторожность и дала волю словам: – Учти, у тебя ничего не выйдет, даже если ты меня прикончишь! Ты не человек, а похотливое чудовище, лютый зверь! До сих пор не могу взять в толк, как моя тетя, обычно такая разборчивая, согласилась уступить тебе. Возможно, она просто решила подсунуть тебе свою племянницу и таким образом от тебя отделаться? Ты – хищное животное, и ничего больше! Твой удел – шлюхи, которым не нужно ничего, кроме платы. Хотелось бы мне знать, удавалось ли тебе удовлетворить хоть одну женщину? Заботился ли ты о чем-либо, кроме собственной похоти? Не иначе, всех своих женщин ты либо покупал, либо насиловал, как меня. Ни на что другое ты не способен. О да, я предпочла бы тебе любого другого любовника, и даже Наполеона – говорят, он по крайней мере умеет пробудить желание в женщине!

Он молчал, наливаясь яростью. Она уже всхлипывала, но не могла остановиться.

– Можешь поступать со мной, как хочешь: ты уже продемонстрировал мне, слабой женщине, что ты сильнее. Можешь меня насиловать, можешь убить – я знаю, что не смогу тебе помешать. Но у меня все равно останется к тебе одно чувство – отвращение!

– Господи! – процедил он, не разжимая челюстей. – Если бы я не знал, что вы собой представляете, мадам, то решил бы, что вы даете мне уроки любви.

– Любовь? Это искусство, на которое вы не способны. Ваш удел – блудить, милорд.

Она сама понимала, что зашла слишком далеко. Он почернел, как грозовая туча, и свел брови на переносице.

– Вам нравится называть меня милордом? Уж не возомнили ли вы себя носительницей герцогского титула? Мне не по нутру, когда мне что-то или кого-то навязывают, пусть это даже любовница самого могущественного человека Франции, даже всей Европы! Потому я и привез вас сюда. Здесь вам будет преподан урок.

– Нет такого урока, которого вы бы уже не преподали мне силой, милорд, – обронила она сквозь зубы и тут же пожалела о своих словах.

– В таком случае не понимаю, почему ты стоишь как мраморное изваяние, черт бы тебя побрал! Снимай с себя одежду, живо! Невелика разница – жена, навязанная мужу, или уличная девка. Какие могут быть между нами церемонии?

– Это тебя навязали мне, а не наоборот! Если ты меня хочешь, то тебе придется попотеть: я тебе не шлюха, чтобы раздеваться перед тобой!

Как она смеет бросать ему такой дерзкий вызов, подбивая сорвать с нее одежду? Неужели она к этому и стремится?

Их глаза встретились. Противостояние золота и серебра не выявило победителя. Тогда Доминик с умышленной безжалостностью разорвал на ней бархатное платье от горла до самого пояса. Она зажмурилась, покачнулась, но не отступила. Он вцепился в ткань обеими руками и довершил начатое. Теперь она стояла перед ним нагая в колеблющихся отсветах камина.

– Знакомое зрелище! – зловеще произнес он, следя, не выкажет ли она признаков слабости.

Ему показалось, что она дрожит, но она обескуражила его, прошептав:

– Берегитесь, милорд.

Что за игру она затеяла на этот раз? Он испытывал негодование пополам с растерянностью и в то же время нарочито бесстыдно скользил оценивающим взглядом по ее стройному телу с золотым отливом. Он ждал, что она не выдержит и попытается прикрыть наготу, однако она не шелохнулась. Не иначе как привыкла расхаживать в чем мать родила! Кто они – другие мужчины, видевшие ее такой? Он вспомнил только что произнесенные ею оскорбительные слова и испытал сильное желание ударить ее, сбить с ног. Однако его что-то удержало – уж не неподвижность ли, с которой она ждала, что будет дальше?

Неожиданно для самого себя Доминик схватил ее за плечи, а не за трепещущее горло. Ее передернуло от его прикосновения.

– Господи, ты и вправду решила, что я собрался тебя убить? Раз так, зачем было навязываться мне в жены?

– Это ты мне навязался, а не я тебе!

– Ты будешь меня убеждать, что не знала о моей беседе с Талейраном незадолго до сцены в парке? Он предупредил меня, что Фуше все выведал, и намекнул в своей хитрой дипломатической манере, что, если я не поведу себя разумно, мой корабль будет конфискован. – Он злобно тряхнул ее. – И ты еще смеешь притворяться, что ничего не ведала? Зачем тогда было нежничать под луной с Филипом Синклером? А затем, что вы заранее обо всем договорились. Какая же ты мерзавка!

Оскорбление прозвучало как удар хлыстом. Но в следующую секунду ее пронзила неожиданная догадка, и она посмотрела ему в глаза.

– Я ничего не знала! Мне было известно лишь одно: он, то есть Бонапарт, положил на меня глаз, и все принялись подталкивать меня к нему в объятия. Вот я и подумала, что Филип может мне помочь…

Зачем эта откровенность? Он нещадно мял ей плечи, его глаза пронзали ее, как серебряные клинки.

– Либо ты законченная лгунья, либо я полный болван, – хрипло проговорил он. – Я привез тебя сюда, чтобы наказать. Полагаю, теперь ты хорошо понимаешь это.

Она кивнула, так как ничего другого ей не оставалось, и зажмурилась, не выдержав блеска его глаз.

– Мариса… – Она напряглась всем телом, не желая замечать, с какой нежностью он произнес ее имя. Он продолжал совсем другим, кротким тоном: – Мы стали супругами, хотя оба не желали этого. Чему быть, тому не миновать. Нам остается лишь воспользоваться неожиданным поворотом судьбы.

– Нет! – прошептала она. Но это было бесполезно: он подхватил ее на руки и понес наверх, не обращая внимания на ее не слишком-то усердное сопротивление.

Именно этого она ожидала с самого начала, с той минуты, когда он привез ее сюда, – ожидала и страшилась. Однако все вышло по-другому.

Он уложил ее на постель, озаряемую лунным светом, и неторопливо разделся перед затухающим камином. Она наблюдала за ним, не в силах что-либо изменить, вспоминала прошлое и твердила себе, что несколько слов, произнесенных скороговоркой слишком много на себя взявшим магистратом, не имеют ровно никакого значения. Несколько минут назад она твердо решила, что не станет возмущаться, что бы он с ней ни сделал, однако сейчас, когда лунный свет посеребрил их тела, ей хотелось, чтобы все закончилось побыстрее, как это бывало раньше.

Она была обнажена, он тоже. Она ненавидела его, но его теплое тело уже прикасалось к ее телу, руки принялись исследовать ее.

Доминик привык относиться к женщинам одинаково – по его мнению, они предназначались для того, чтобы дарить ему удовольствие. И вот сейчас он оказался помимо воли в совершенно новом для себя положении. Он знал, какие чувства вызывает у нее, она рассеяла его последние сомнения, если они, конечно, были. Однако Мариса принадлежала ему. Он давно знал ее атласную кожу, знал, что его прикосновения вызывают у нее чувственную дрожь…

Он провел рукой по ее маленькой налитой груди и почувствовал, что ее соски не остались к этому равнодушны. Наконец-то он исторг из нее стон, заставил сопротивляться, услышал сдавленное «нет!». Не обращая внимания на сопротивление, он придавил ее своим весом и продолжил путь как первооткрыватель неведомых земель. Он поцеловал ее в мягкие губы, которые сначала задрожали, а потом беспомощно приоткрылись, предоставив ему простор. Он воспользовался этим сполна и добился ответа. Но этого было совершенно недостаточно. Запустив пальцы ей в волосы, он заскользил губами по ее телу. Сначала он отдал должное груди и соскам, которые он с наслаждением попробовал на вкус, а потом, окончательно лишив ее воли к отражению атаки, двинулся вниз через напряженный живот к вожделенному местечку, которое она защищала из последних сил, сводя ноги.

Он преодолел ее затухающее сопротивление и прильнул губами к влажному лону. Теперь она не сжимала ноги, а раскидывала их все шире. Ему пришлось заглушить поцелуем ее выкрики. Мгновение – и его пульсирующая от нетерпения плоть погрузилась в ее трепещущие глубины.

Мариса даже не мечтала о подобном наслаждении. Сначала она по привычке пыталась с ним бороться, но плотское желание неумолимо взяло верх над рассудком, и она потеряла всякую власть над собой, отдавшись незнакомому ощущению, наполнившему ее от затылка до сведенных судорогой пальцев ног.

Его язык вел себя у нее во рту как полновластный хозяин, что уже не противоречило ее желаниям. С таким же пылом она принимала в себя его каменную плоть, вызывавшую у нее ответное чувство, затмевающее все остальное. Их ноги переплелись, она мяла руками его мускулистое тело, наслаждаясь каждым его рывком. Волна за волной ее захлестывали чувства такой остроты, о какой она раньше не подозревала.

Все произошло без единого словечка. Она заснула, все еще составляя одно целое с ним, и очнулась, когда его плоть опять стала разбухать у нее внутри. Он точно так же не торопился, целуя и лаская каждый дюйм ее разомлевшего тела, медленно, но верно вызывая огонь ответной страсти, заставляя стонать от наслаждения. Она снова уснула в его объятиях и очнулась уже от заскользивших по ним теплых солнечных лучей.

Все, что происходило ночью, сейчас казалось причудливым, сладким сновидением; какое-то время Марисе не удавалось вспомнить, в чьих объятиях она лежит обнаженной. Льющийся в окно утренний свет безжалостно выхватывал подробности, заставляя ее гореть от стыда.

Доминик не желал отпускать свою собственность от себя. Припомнив во всех мелочах события ночи, она залилась краской от корней волос до кончиков пальцев ног. Она опасливо, совсем чуточку повернула голову и уставилась на профиль спящего. Теперь она отказывалась верить, что это тот же самый мужчина, который не раз овладевал ею с безжалостной поспешностью. Отныне он превратился в ее мужа и возлюбленного, оставаясь в то же время совершенно чужим. Она сама себя не узнавала, ибо впервые почувствовала наслаждение от любви. Наконец-то она стала настоящей женщиной! Поразительно, что именно он пробудил в ней страсть.

Возможно, она пошевелилась, возможно, его разбудило ее участившееся дыхание. Он крепко обнял ее и поцеловал в лоб. Щурясь, она встретила задумчивый взгляд его серых глаз.

– С добрым утром, виконтесса. Как спалось?

Настороженный и циничный вид, к которому она привыкла, остался в прошлом; загорелая кожа вокруг его глаз и губ собралась в морщинки – то была очаровательная ленивая улыбка. Мариса невольно ответила ему тем же.

– Неплохо, милорд. – Она скромно опустила ресницы. – Хотя вы отвели мне на сон не так уж много времени.

Он засмеялся, и она поймала себя на том, что никогда прежде не слышала его смеха.

– Насколько я помню, ты сама не очень-то давала мне уснуть, маленькая бесовка! Но я не жалуюсь. – Он посерьезнел и, склонившись к ней, поцеловал требовательно и нежно, оставив Марису бездыханной.

Он приоткрыл ей ту сторону своей натуры, о существовании которой она не могла и помыслить. И все же ей был неведом этот человек, она все еще не знала, чего от него ожидать.

Вдруг это непонятная ей тонкая игра? Уж не решил ли он сдобрить свою обычную жестокость лаской, чтобы обмануть ожидания? Как мог этот кровожадный хищник превратиться в нежного любовника? Впрочем, нежась на солнышке и не возражая, чтобы он смотрел на нее, прикасался к ней, Мариса отказывалась давать волю тревожным мыслям. Ее тело жаждало новых восхитительных ощущений, которые она познала этой ночью. Только что посвященная в сокровенную суть утоленного желания, она хотела испытывать все это вновь и вновь, чтобы окончательно увериться, что такое существует на самом деле.

Поразительно, что ее учителем стал не кто иной, как Доминик Челленджер! Крепко зажмурившись от смущения и не в силах побороть любопытство, Мариса позволила своим рукам заняться изучением мужского тела. Она видела его нагим и прежде, но теперь все происходило по-другому. Он познал все тайны ее тела, а она ничего не знала о его секретах. Какая ласка более всего по вкусу мужчине? Эта порочная мысль посетила ее так внезапно, что она испугалась. Она уставилась на него сквозь ресницы и обнаружила, что он улыбается.

– Не останавливайся! Или тебя разочаровывает, что мое тело уступает твоему в красоте и гладкости?

– Милорд…

Он нахмурился и одернул ее знакомым резким тоном:

– Черт возьми, не называй меня милордом! Я американец, и титулы, настолько завораживающие твоих друзей, для меня ничего не значат. Я никогда не буду на них претендовать. Ты меня понимаешь?

– Но…

– Я тебе не господин, хотя раньше, возможно, и стремился им стать. – Он прижал ее к себе, не обращая внимания на ее оцепенение, и поцеловал в щеку. – Только не притворяйся, Бога ради, умоляю тебя, Мариса! Кем бы ты ни была – чертовкой-цыганкой или отъявленной скандалисткой, – главное, оставайся собой. С той минуты, как я с тобой познакомился, милая, ты беспрестанно поражаешь меня своей необычностью. Так и продолжай!

Глава 18

Что произошло бы между ними, если в этот самый момент в дверь не постучался Дональд? Они могли бы прийти к лучшему взаимопониманию, поэтому Мариса втайне испытала разочарование, когда Доминик решил оставить ее завтракать в постели, а сам, наскоро одевшись, поспешил за ворчливым слугой вниз.

Небольшая ванная комната по соседству со спальней оказалась вполне удобной: Мариса нашла здесь умывальник, кувшин с ледяной водой и овальную лохань на ножках, заполненную до половины теплой водой.

Потратив на омовение некоторое время и вернувшись в спальню, она обнаружила приготовленную для нее деревенскую блузку с глубоким вырезом и пеструю юбку.

– Я позаимствовал это у кухонной прислуги. Надеюсь, ты не возражаешь?

Хозяйка одежды не отличалась худобой, зато удосужилась выстирать и блузку, и юбку. Одевшись, Мариса показалась себе огородным пугалом и с тоской вспомнила свои бесчисленные наряды. Однако это воспоминание повлекло за собой другое – как она здесь оказалась и почему; в такой прекрасный день не хотелось думать ни о прошлом, ни о будущем.

Доминик, судя по всему, пребывал в таком же расположении духа: он повел ее гулять по запущенному саду, переходившему в парк, а затем в лес. К восхищению Марисы, рядом со снятой Домиником виллой журчал ручей, впадавший в Сену. В самом узком месте через него был переброшен шаткий деревянный мостик, перейдя который они оказались у старой каменной беседки.

Гуляя, они держались за руки, как двое влюбленных, и почти не разговаривали. Доминик в своей белой рубахе, распахнутой на груди, походил на крестьянина, как и она. Солнце жгло им плечи, пчелы сонно жужжали, разморенные жарой, время остановило свой бег.

«Сейчас я совершенно счастлива, – в упоении подумала Мариса и тут же задала себе тревожный вопрос: – Всегда ли мне будет с ним так хорошо?»

Какие бы события ни послужили прологом к этому солнечному дню, теперь она была женой Доминика, и их прежние отношения претерпели резкую перемену: былое недоверие, даже враждебность рассеялись, как туман, не выдержавший солнечного света.

Заботливый Дональд снабдил их хрустящим свежеиспеченным хлебом и желтой головкой сыра. Они утоляли голод, разувшись и болтая босыми ногами в журчащем ручье. Глупая рыбка ненароком задела Марису за палец, и она с криком повалилась на спину. Доминик словно ждал этого момента.

– Я все гадал, когда же ты приляжешь, – прошептал он, нависнув над ней. Спустив блузку, он поцеловал ее сначала в голое плечо, потом, воспользовавшись вырезом и не обращая внимания на ее игривые протесты, – в грудь.

Блузка полетела в траву, за ней последовала юбка. Полуденное солнце сияло над ними, помогая им своим теплом любить друг друга, а потом, утолив страсть, просто лежать, крепко обнявшись.

– Подумать только! – неожиданно проговорила Мариса. – Ведь я собиралась стать монахиней… – Она обескураженно прищелкнула языком.

– Я рад, что ты передумала. Роль полудикой цыганочки идет тебе куда больше.

– Я тебя ненавидела! Ты был таким бесчувственным и грубым!

– Знаю, – сухо отозвался он. – Вчера вечером ты разгромила меня в пух и прах. Ты выглядела как забрызганный грязью воробышек, строящий из себя бойцового петуха. Я твердо решил вести себя как чудовище и заставить тебя страдать, но ты каким-то чудом заставила меня забыть все прежние намерения, кроме одного – владеть тобой. – Он провел кончиком пальца по ее вздернутому носику, заставив ее поморщиться. – В тебе поразительным образом сочетаются непослушный ребенок и женщина-загадка. Я в растерянности, не знаю, как с тобой быть.

– А что тут знать? Пока что у тебя получалось неплохо.

– И у тебя тоже, – сказал он с ноткой недовольства в голосе. – Из-за тебя я совершенно забыл, чего ради мы здесь оказались, забыл обо всем на свете. Уж не научили ли тебя цыгане какому-то колдовству? Ты хоть задавалась вопросом, что делаешь в моем обществе, зачем соблазняешь меня своей бесхитростностью, хотя совсем недавно убегала от меня со всех ног как от дьявола во плоти?

Приятному забытью настал конец. Мариса приподнялась на локте.

– Ты ведь собирался продать меня какому-то ужасному человеку, своему знакомому! Я подслушала ваш разговор: вы обсуждали меня так бессердечно, как будто это… Я слышала, как вы торговались! Ты сказал, что меня надо приручить, а он ответил, что еще не решил, сначала надо меня осмотреть. Как ты мог так низко пасть?

– Что ты болтаешь? Продать тебя? У меня было совсем другое на уме: отпустить тебя на все четыре стороны, как только мы приплывем во Францию, и забыть тебя раз и навсегда, но мне не удавалось выкинуть тебя из головы. Почему я велел Дональду отвезти тебя в Париж? Я бы сам это сделал, не будь у меня срочных дел. Но ты, судя по всему, торопилась к своим давним приятелям! Должен сказать, я не верил ни единому твоему слову, но…

– Говорю тебе, я все слышала! – прошипела обозленная Мариса не менее обозленному Доминику. – В то утро я спустилась вниз, а ты был в комнате рядом, обсуждал там со своим гостем меня и цену, которую ты хотел бы за меня получить…

Она была поражена: он махнул рукой и расхохотался.

– Боже! Будешь в следующий раз знать, как подслушивать чужие разговоры! Вот глупышка! Речь шла о моей шхуне! Проклятие, я действительно собирался продать ее и купить новый корабль, но потом оказалось, что установка новой мачты взамен сломанной обойдется не так уж дорого, и я решил отменить сделку. Из-за этого ты и пустилась бежать со всех ног?

Она не собиралась успокаиваться: он раздразнил ее, вывел из себя, высмеял!

– Тогда ты собирался держать меня при себе в роли любовницы, пока я тебе не надоем, – обиженно проговорила она. – Ты обо мне совершенно не заботился – разве тебе надо об этом напоминать? Я все равно не согласилась бы быть твоей вещью.

Он уже не смеялся, а хмурился.

– А что, по-твоему, было на уме у Бонапарта? Женитьба, когда он и так женат? Или ты нацелилась на моего ненаглядного кузена Филипа, чтобы иметь на руках сразу две козырные карты?

Чудесный солнечный день померк: солнце затянуло облаками, и Мариса невольно поежилась. Она уже жалела о затеянном разговоре.

– Не надо! – шепотом взмолилась она. Она вспомнила Филипа, его полные гнева и горечи слова, собственные мечты о том, чтобы стать его женой. На ее лице отразились противоречивые чувства. Доминик выбил у нее из-под щеки локоть и прижал ее к траве. К нему вернулась прежняя безжалостность.

– Как ты переменилась в лице, стоило мне произнести его имя! Вам следовало бы научиться лучше управлять своими бурными чувствами, мадам! Он тоже был вашим любовником? Это от него вы столько узнали обо мне, чтобы пустить по моему следу Фуше?

– Нет, нет! – Она отчаянно мотала головой и жмурилась, чтобы не видеть его негодования. Как быстро меняется этот человек!

– О, да ты прирожденная актриса! – процедил он сквозь зубы и вонзил в нее железные пальцы как когти. Она не понимала, как он мог так быстро забыть, что всего минуту назад советовал ей научиться скрывать свои чувства. – До этой минуты ты исполняла свою роль безупречно. Сожалею, что игра окончена: ты чудесно разыгрывала страсть и сопротивление. Твой наставник, кто бы он ни был, заслуживает всяческих похвал. Примите мои поздравления! Ты чуть было не обвела меня вокруг пальца.

Она беспомощно всхлипывала, ощущая во рту и в душе горечь несбывшихся надежд. Он выругался про себя, вскочил и нетерпеливо посмотрел на нее.

– Игра закончена, любовь моя. Вставай и одевайся. Нам пора возвращаться.

Гордость не позволила ей умолять его, чтобы он постарался ее понять, мрачная решимость на его лице удержала ее от объяснений. Хорошо хоть соизволил отвернуться, дав ей с грехом пополам натянуть на себя непослушными пальцами мятую одежду. На обратном пути он не проронил ни слова и не прикоснулся к ней.

Мариса была так расстроена, что ее затошнило. Она уже не могла найти у себя в душе ни ненависти, которая вернула бы ей волю к жизни, ни даже отчаяния. Она поднялась в спальню, в которой они провели ночь, и рухнула на аккуратно застеленную кровать. Доминик остался внизу в обществе графина бренди.

Вышколенные слуги делали вид, что ничего не замечают. Даже Дональд не осмеливался обмолвиться словечком, зная, что на капитана напала «черная хандра».

Стемнело, но капитан по-прежнему не выходил из кабинета. Дональд собрал поднос, поднялся наверх и неуверенно постучался в запертую дверь спальни. Мертвенная бледность Марисы так поразила его, что он попробовал найти корявые слова ей в утешение, но она обреченно покачала головой, не приняв ни утешений, ни еды. Перед этим ее стошнило. Она приписывала свое состояние кислому красному вину, которым они запивали на прогулке хлеб и сыр. Дверь захлопнулась, и Дональд побрел вниз, укоризненно качая головой.

Еще утром они выглядели счастливой парой! Никогда еще он не видел капитана Челленджера таким веселым и жизнерадостным. Что могло между ними произойти, чтобы все мгновенно перевернулось с ног на голову?

Мариса, неподвижно лежа поперек кровати, задавала себе этот же вопрос. Она пока не разобралась в своих истинных чувствах. Доминик научил ее вожделению, сумел пробудить в ней страсть. Но этим все и исчерпывалось, иначе не произошло бы разрыва! Она оскорбила его, и он ответил ей тем же. Неужели она и впрямь влюблена в Филипа, неужели это действительно отразилось на ее лице при упоминании его имени? Да, раньше она любила Филипа за его честность и открытость. По сравнению с ним Доминик – слишком сложная, изменчивая, жестокая натура.

Она снова зарыдала и так обессилела, что крепко уснула и не проснулась даже тогда, когда он явился к ней, одним ударом сломав замок на двери. От него разило бренди. Он овладел ею, как в прежние времена на корабле – с диким натиском, причиняя боль, не удостоив мимолетной ласки. Насытившись, он оставил ее лежать, так и не сказав ни слова.

Чувствуя себя растоптанной и телесно, и душевно, Мариса долго металась без сна и забылась только перед рассветом.

Ее разбудила тягостная тишина. Она не имела ни малейшего понятия о времени. Вечером она задернула тяжелые занавеси, сквозь которые почти не пробивался свет. Голова была тяжелой, резь в глазах напоминала о реках пролитых слез, тупая боль – о постыдных событиях ночи. Она попробовала сесть в кровати, но тут же со стоном сползла вниз по пуховой подушке. Она чувствовала себя больной и разбитой. Какие новые унижения и пытки он приберег для нее на сегодня?

В доме было непривычно тихо. Куда исчез Дональд? Ему-то по крайней мере давно полагалось быть на ногах, чтобы попытаться соблазнить ее завтраком. Бедняга Дональд!

Она чувствовала сильный голод. Боль в пустом желудке заставила ее согнуться пополам.

Одеться оказалось не во что: чужая одежда, в которой она щеголяла накануне, была изорвана ночным насильником в клочья. Завернувшись в простыню и сжимая зубы, чтобы не упасть от головокружения, Мариса потащилась к двери.

Хватаясь за полированные перила, она ухитрилась спуститься и вздрогнула от неожиданности: из одной комнаты появился круглолицый субъект с отсутствующим выражением лица и тупо уставился на нее. Она видела его впервые. Кто он такой? Куда запропастился Дональд? От испуга Мариса даже забыла о своем неглиже.

Она принудила себя заговорить с незнакомцем, стараясь придать голосу властности:

– Куда все запропастились? Который час? Я голодна.

Он осклабился, напугав ее еще больше:

– Никого нет, госпожа. Один бедный Жан.

Она уставилась на него, пытаясь собраться с мыслями.

– Как же так? – прикрикнула она, и он едва не рухнул на колени.

– Не сердитесь на Жана! Он не сделал ничего дурного. Новый господин велел Жану остаться, и Жан остался. Да!

Так это дурачок! Боже, ее оставили здесь одну, с ухмыляющимся идиотом! Судороги в желудке заставили ее скривиться и вцепиться в перила обеими руками. Она попыталась успокоиться.

– Ты молодец, что остался, Жан. Но ты должен сказать мне, где остальные. Еще мне надо поесть. Я очень голодна.

Это он оказался способен понять. Его физиономия просияла.

– Голодна? Еда – в кухне. Жан принесет хлеба, Жан хороший.

– Конечно, хороший! Наверное, тебе доверяют, иначе не поручили бы за мной приглядывать?

Он важно закивал:

– Жан хороший. Жан присмотрит за госпожой. Вы оставите Жана своим слугой?

Это было сложнее, чем добиться толку от четырехлетнего ребенка. О, если бы ее оставили головокружение, тошнота, судороги!

– Конечно, оставайся! Из тебя получится хороший слуга, только пробуй запоминать то, что тебе говорят. Сможешь? Тебя просили что-нибудь мне передать? Пожалуйста, Жан, вспомни!

Круглое лицо затуманилось, потом озарилось улыбкой.

– Жан помнит! Пришли люди, много людей. Новый хозяин и тот, другой, который непонятно говорил, ушли с ними. Хозяин сказал… Он сказал… – Жан наморщил лоб. Мариса затаила дыхание. Внезапно Жан затараторил наизусть: – «Скажи ей, что игра сыграна до конца. Пускай возвращается к своим друзьям!» – Он торжествующе посмотрел на нее, ожидая новой похвалы.

Мариса покачнулась. У нее раскалывалась голова, внутри все сводило. Не устояв на ногах, она со стоном опустилась на пол у лестницы. Сквозь полуобморочную пелену она видела, как к ней наклоняется Жан с выражением тревоги на круглом лице.

– Жан сказал плохое, Жан хороший…

– Жан, мне дурно… Я заболела… Запомнил? Приведи кого-нибудь мне на помощь, понимаешь? Кого сможешь. Лучше – врача…

Она вскрикнула от боли:

– Прошу тебя, Жан, помоги!

Ощутив что-то горячее и липкое, она лишилась чувств.

Часть 2 ДУША В НОЧИ

Глава 19

Голоса… Вокруг нее раздавались голоса – и знакомые, и чужие. Разговор шел о ней. Почему ей так трудно открыть глаза?

– Но я полагала… Я действительно думала, что беспокоиться не о чем! Никаких признаков! Я поила ее сильными травами, которые всегда безотказно помогали мне самой, и…

Этот голос принадлежал ее тете. Но с кем она беседует?

– Все женщины разные, дорогая графиня! Если бы вы обратились ко мне раньше, я бы увидел… Одним словом, бедняжка лишилась дитя, которого вынашивала, и я бы советовал…

Несколько голосов заговорили одновременно, и Мариса беспокойно закрутила головой. Сквозь туман в голове проникали обрывки фраз.

– Некоторые женщины не созданы для материнства. Важна ширина таза… Я о бедрах, мадам, о бедрах! Она слишком тощая, надо бы ее подкормить… Ее мужу лучше посоветовать пока что обходить ее постель стороной… Вряд ли…

О чем они говорят?

– Ее муж… уехал. Как только она окрепнет, мне придется забрать ее с собой за границу. Вы уверены, что она поправится? Бедная девочка…

Марисе было проще снова погрузиться в забытье, чем попытаться найти смысл в их речах. Где-то глубоко сидело понимание, что, проснувшись, она испытает несравненно более сильную боль, чем та, с которой уже успело познакомиться ее тело.

Спустя длительное время, показавшееся ей вечностью, она открыла глаза и обнаружила, что лежит в шезлонге перед распахнутым окном. Она была очень слаба, ее сковывала страшная усталость, зато боль ушла. Кто-то отменно постарался доставить ей удобства. Мягкие подушки удерживали Марису в полусидячем положении, плечи были закутаны в теплую мягкую шаль.

– Дорогая! Слава Богу, наконец-то ты очнулась! Если бы ты только знала, как нас всех перепугала! Я бы никогда себе не простила, если бы ты… Слава Богу, что у того деревенского дурачка хватило ума сбегать за помощью. – Эдме, стоя перед ней в простом муслиновом платье, утирала слезы кружевным платочком.

Мариса наморщила лоб, пытаясь вспомнить, что с ней стряслось; в следующее мгновение она уже сожалела, что привела в действие память, настолько болезненными, даже страшными оказались нахлынувшие воспоминания.

– Доминик… – прошептала она еле слышно. – Он?..

Эдме бросилась к ней.

– Не надо, дорогая! – взмолилась она, качая головой. – Тебе нельзя расстраиваться. Доктор говорит… О, ты обо всем поведала нам в бреду. Теперь ты уже не должна об этом вспоминать. Твоя забота – выздоровление и предвкушение радостей, которые ожидают нас с тобой в Лондоне. Представь себе, родная, не проходит и дня, чтобы Филип Синклер не справлялся о твоем здоровье. Клянусь, никогда еще не видела такого влюбленного молодого человека! Ведь ты действительно к нему привязана? Прости! Мне, конечно, не следовало…

Теплые руки Эдме сжали ледяные пальцы Марисы, из глаз полились покаянные слезы.

Даже Жозефина и Гортензия не удержались от слез, когда пришли ее навестить. Одна Мариса уже выплакала все до дна. Она узнала, что в бреду рыдала без перерыва; теперь она ощущала внутри себя пустоту и не испытывала никаких чувств.

Впрочем, немного погодя, когда начали понемногу восстанавливаться силы, она взрастила в себе одно-единственное чувство – ненависть. Стоило ей вспомнить происшедшее – бездушие, с каким Доминик обошелся с ней, изощренность и наглость, с которыми он играл на ее слабостях, дожидаясь, чтобы она окончательно сдалась, а потом затеял ссору, – как она вспыхивала от безудержной ярости, способной подвигнуть ее даже на убийство.

Его корабль ушел в море в то же утро, когда он оставил ее на попечение слабоумного Жана, – за эти сведения она могла быть благодарна Фуше. Как же ей хотелось, чтобы корабль поглотила морская пучина!

Как ни странно, даже елейный Фуше неоднократно заявлялся, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение, хоть и нес большую часть вины за ее злосчастное замужество. Мариса стискивала зубы всякий раз, когда ей докладывали об этом визитере, и с трудом удерживалась от дерзостей, когда он наклонялся к ее руке, называя «миледи» и «виконтесса». Боже, почему он с таким удовольствием напоминает ей об этом фиктивном браке, подарившем ей всего лишь титул без состояния и заморозившем душу?

Разумеется, у Фуше имелись на то свои причины, о которых Марисе предстояло узнать позже.

Вырвавшись из клетки Мальмезона, она провела день в Париже. Случаю было угодно, чтобы на пороге модной мастерской Леруа она столкнулась с герцогом Оранским. Тот, улыбаясь тонкими губами, припал к ее руке.

– Виконтесса Стэнбери! Какое удачное совпадение! Я как раз собирался побывать у вас, прежде чем вы отправитесь в Англию. Есть одно маленькое дельце, в котором вы могли бы оказать услугу Франции. Вы позволите?

Он уселся рядом с ней в карету, не дожидаясь ее вынужденного согласия. Развалившись на сиденье, он поглядывал на нее холодным взглядом из-под тяжелых век.

– Итак, сиятельный герцог?

Однако ему были милее окольные тропы.

– Париж опечалится, лишившись вас, мадам! Даже первый консул сетовал мне на днях на ваш предстоящий отъезд. Однако в условиях, когда на горизонте, как я слышал, опять сгущаются тучи войны, представительница английской знати поступает разумно, покидая страну, чтобы блистать на иной сцене. Может быть, вскоре вы станете герцогиней Ройс!

– Что?

Фуше приподнял бровь и с притворным сочувствием покачал головой.

– Неужто вы ничего не знаете? Я полагал, что вас поставит в известность ваша бесценная тетушка либо месье Синклер, отплывший уже в прошлом месяце… Ничего не поделаешь, вам придется принять этот удар от меня, мадам! Впрочем, это может оказаться для вас и приятным сюрпризом. – Он обнажил зубы, изображая улыбку. Мариса с трудом перевела дыхание. – Полноте, неужели вам не хочется стать герцогиней? Старый герцог, как я слышал, с некоторых пор хворает, а в последнее время совсем не поднимается с постели. Это, несомненно, и послужило причиной поспешного отъезда его племянника, не дождавшегося здесь вашего выздоровления. – Он елейно вздохнул и добавил, не давая Марисе возразить: – Да, это грустно. Смерть вообще грустная штука, напоминающая о бренности всего человеческого. Но в данном случае речь идет о старике, вдоволь пожившем. Уверен, вы, будучи француженкой, способны воспринимать это так же трезво, как и я. Роль герцогини, владелицы огромного состояния! Как вам это понравится? Тем более что будущий герцог, ваш супруг, вряд ли отважится объявиться в Англии…

Фуше продолжал в том же духе тихим, бархатным голосом. Мариса молча слушала. Фуше перешел к намекам: она могла бы, пользуясь своим положением, втереться в доверие к эмигрантам, обосновавшимся в Англии, то есть превратиться в шпионку…

– Шпионаж, мадам? – Фуше посмотрел на нее с упреком. – Нет, увольте! Вы достаточно умны, чтобы понимать, что ничего подобного я вам не предлагаю. У меня хватает обученных и расторопных людей, чтобы вынюхивать военные секреты. Глупцы англичане, вмешивающиеся не в свои дела, получат по заслугам. Что же касается вас, мадам, то, зная о вашей преданности родине и благодарности семейству Бонапартов, я всего лишь хотел предложить… Вы, несомненно, наслышаны о заговорах, вынашиваемых все теми же эмигрантами, снующими взад-вперед через пролив в надежде усадить на французский трон Бурбона. Их цель – убить первого консула, устроить во Франции хаос и возродить былую тиранию. Для этого у них в избытке имеется английское золото! – Последние слова были произнесены с неожиданной пылкостью.

Мариса ответила запинаясь:

– Не понимаю, при чем тут я! Меня будут держать под подозрением, тем более те из англичан, которые бывали здесь и знают…

Она вспыхнула от смущения. Каким в действительности будет мнение о ней в английском свете? Главное, как теперь относится к ней Филип? Пока она болела, он ежедневно присылал ей цветы. Потом она получила от него короткую записку, составленную высокопарным слогом, где он сообщал, что вынужден без промедления отправиться в Англию, где надеется продолжить знакомство с ней. Однако…

Фуше отмел все ее возражения, без обиняков напомнив о ее долге. Что касается англичан, то перед ними предстанет очаровательная мордашка и громкий титул. Ее тетка принята в свете, так почему к ней должны отнестись по-другому? Итак, все решено. Он обо всем позаботится: официальная версия будет состоять в том, что по заключении брака она лишилась высочайшего покровительства…

Как она ни возражала, как ни отнекивалась, встречи с Фуше продолжались. Сама Жозефина со слезами на прекрасных глазах умоляла Марису о помощи:

– Мы хотим одного: помешать им поднять руку на моего мужа! Он отказывается принимать необходимые меры предосторожности, а у эмигрантов повсюду глаза и уши. Если, заручившись в Лондоне дружбой с кем-то из них, ты сумела бы…

К просьбам матери присоединилась Гортензия. В конце концов Мариса скрепя сердце согласилась. Речь в конечном счете шла не о шпионаже чистой воды. Ни о выведывании военных секретов, ни о причинении вреда Англии никто не заикался. Ей надлежало всего-навсего свести знакомство с французскими эмигрантами, живущими в изгнании, и хоть что-то у них выведать. Она не нашла повода для отказа. Как-никак, у нее имелись определенные обязательства перед людьми, признавшими ее безоговорочно и окружившими заботой.

Мариса переехала с теткой в небольшую квартиру и жила там затворницей, пока не настал день расставания с Францией – холодный и пасмурный. Случилось так, что как раз в тот же день из Соединенных Штатов во Францию прибыл некий мистер Монро, которого ждал встревоженный мистер Ливингстон.

Талейран, заглянувший проститься, упомянул о предстоящем появлении Монро.

– Американский президент Томас Джефферсон, необыкновенный эрудит и человек блестящих способностей, шлет к нам своего специального посланника. Я должен его встречать, иначе непременно проводил бы вас.

Он чуть сузил свои проницательные глаза, рассматривая потерявшую всякий интерес к жизни молодую женщину.

– Надеюсь, вы проявите благоразумие и, находясь в Англии, будете тепло одеваться, – проговорил он. – Говорят, там ужасный климат.

– Какая галантность со стороны принца – приехать попрощаться с нами! – всплеснула руками Эдме, проводив гостя.

Однако Мариса уже выбросила его из головы. В последнее время она приучила себя ни о чем не думать, а только механически растягивать губы в улыбке, когда того требовала обстановка, и даже вставлять учтивые замечания, создавая впечатление, что она не упускает нить беседы.

Удалясь от французских берегов, графиня де Ландри не сдержала слез. Ведь она возвращалась к старику мужу, который будет настаивать, чтобы она проводила время с ним в деревне хотя бы для виду. Сельская жизнь!.. Она содрогнулась. Даже Лондон выглядел невыносимо скучным по сравнению с блистательным Парижем.

Мариса, напротив, отнеслась к происходящему безразлично. Она не знала, чего ожидать от Лондона, но отгородилась от внешнего мира стеной равнодушия. Опыт пребывания во Франции, мрачно твердила она про себя, научил ее, что она способна вынести все что угодно.

Они предпочли английский корабль, и недолгое морское путешествие, несмотря на плохую погоду, прошло без приключений. Графиня, отбросив грустные мысли, проявила качества опытной мореплавательницы, способной обеспечить себе и своей молодой спутнице достаточные удобства.

На противоположном берегу Ла-Манша их поджидала роскошная карета графини. Наскоро перекусив в местной таверне, они направились прямиком в Лондон.

Уставшая Мариса почти всю дорогу спала, через силу поднимаясь, когда возникала необходимость сменить лошадей. Она не заметила, как они преодолели почти весь путь. Наконец, подчиняясь настояниям тетки, она села. Как выяснилось, они уже достигли лондонских пригородов.

Эдме со смехом проговорила по-английски, не изменяя уговору, который был у них еще при отплытии:

– Очнись, дорогая! Знаю, мода требует изображать скуку, но, право, не тогда, когда мы остаемся наедине. Ну, что скажешь?

Уже стемнело. Карета на мягких рессорах плавно катилась по широкой укатанной дороге мимо домов с освещенными окнами.

– Дороги здесь по крайней мере лучше, чем во Франции, – высказалась Мариса, вызвав у тетки приступ смеха.

– Иногда ты бываешь такой забавной! Ты ведь ничего не видишь! Подожди, с завтрашнего утра пойдет такая круговерть!

Граф де Ландри находился в деревне, в одном из своих обширных поместий где-то в Сомерсете, однако в его просторном городском доме все было подготовлено к возвращению графини. Появление кареты госпожи было встречено огнями во всех без исключения многочисленных окнах.

– Сейчас я буду приветствовать слуг, – сообщила с недовольной гримасой Эдме. – Все до единого выстроились в холле и ждут. Большинство умирают от любопытства взглянуть на тебя.

Церемония прошла как по маслу. Эдме облегчила Марисе задачу: той оставалось всего лишь улыбаться и наклонять голову. Тетка ездила во Францию со своей постоянной служанкой, но к Марисе была временно приставлена молодая девушка, специально обученная графской экономкой выполнять обязанности горничной.

Не прошло и нескольких часов, как Мариса упала на широкую мягкую кровать, предусмотрительно нагретую. Устремив взгляд прищуренных глаз на камин, она по прошествии считанных минут погрузилась в глубокий сон.

Глава 20

Казалось, весь Лондон полнится слухами и домыслами о прекрасной молодой племяннице графини де Ландри, повсюду ее сопровождавшей.

Старые аристократки при виде Марисы начинали увлеченно шептаться, вспоминая прежние скандалы. Принц Уэльский признался, что очарован ею, молодые люди сбегались на все приемы, где существовала возможность свести знакомство с молодой виконтессой. В клубе «Уайтс» и ему подобных заключались пари, и даже отрастившие брюшко джентльмены выпрямились, гадая, как Ройс отнесется к авантюристке, выдающей себя за его невестку. Признает он ее или отвергнет?

Эдме приложила руку, вернее, язычок, к подогреванию слухов. Дочь ее сестры и испанского аристократа, чудом спасшаяся от террора, принесшего в жертву ее бесстрашную мать, вернулась во Францию в надежде найти родню, и тогда…

Вопросы тем не менее не иссякали. Правда ли, что она приглянулась самому Наполеону – Бони, как его здесь прозвали, и поспешно выскочила замуж за таинственного сына Ройса, которого никто никогда не видел, лишь бы уберечься от посягательств императора? Но где в таком случае ее супруг? Все были уверены, что Доминика давно нет в живых.

Лорд Энтони Синклер, вняв уговорам сына, проявлявшего тем не менее в отношении всей этой истории непонятную сдержанность, отправился в имение брата, с самого начала опасаясь за исход своей миссии. Старая безобразная история, как будто надежно похороненная, грозила всплыть вновь. За столько лет он привык считать себя в безопасности и спокойно готовился к роли наследника Лео и последующего герцога. Неужели возможно, чтобы Доминик ожил и, сверх того, не стеснялся носить умопомрачительную фамилию, которую он присвоил себе во время ирландского бунта? Самое главное, где он сейчас?

Презрев предписание врачей не покидать постель, Леофрик Синклер, пятый герцог Ройс, сидел спиной к окну в удобном бархатном кресле с высокой спинкой и мягкими подлокотниками. Лорд Энтони, оказавшись сразу после солнечного света в сумрачном кабинете, озаряемом отблесками камина, поначалу не сумел прочесть выражение на лице брата.

Голос Лео был обманчиво ласков.

– Дорогой Тони! Зная, как ты недолюбливаешь запах недуга, я уже перестал надеяться, что увижу тебя здесь. Не иначе, как покинуть Лондон в разгар сезона тебя принудило дело государственной важности.

– Ты не в постели?

Лорд Энтони всегда чувствовал себя в присутствии старшего брата не в своей тарелке, потому и так некстати задал первый вопрос. Герцог ответил на это презрительным шепотом:

– Как ты наблюдателен, Тони! Но тебе не о чем переживать: я действительно при смерти – во всяком случае, такого мнения придерживается олух-врач, недавно получивший за свои познания рыцарский титул. В некоторых случаях оказываются бессильны даже богатство и влияние, не правда ли, Тони? Мне твердят, что в моем случае дают о себе знать излишества юных лет. Рано или поздно всех нас приберет смерть. Кстати, тебе тоже следовало бы поберечься, чтобы успеть насладиться герцогским титулом. Я смотрю, ты набираешь вес, а цвет твоего лица излишне полнокровен. Довольно, садись, не стой с вытаращенными глазами. Помнишь мою непревзойденную мадеру? Или ты предпочитаешь бренди?

– Лео, я…

– Да сядь ты, Тони! Оставаясь на ногах, ты только лишний раз напоминаешь мне о моей инвалидности.

Герцог сделал чуть заметное движение головой, и молодой человек, чьего присутствия лорд Энтони поначалу не заметил, хмуро стоявший у камина, учтиво пододвинул ему кресло.

– Шевалье Дюран. А это, Морис, как ты уже догадался, мой брат лорд Энтони Синклер. Будь так любезен, возьми с полки бренди, друг мой. Думаю, Симмсу ни к чему слышать новость, с которой сюда примчался мой братец.

Приветствуя свидетеля предстоящей беседы холодным поклоном, лорд Энтони подумал: «Шевалье Дюран? Судя по фамилии, эмигрант из Франции. Видимо, последний из приятелей брата…»

Он тотчас одернул себя: связи старшего брата его совершенно не касаются. В отличие от того, с чем он пожаловал к Лео.

Поклон француза был, напротив, низким. Лорд Энтони дал бы этому стройному щеголю около тридцати лет. Вьющиеся каштановые волосы обрамляли пухлую физиономию с надутыми губами.

– К вашим услугам, – учтиво прошепелявил он.

– Шевалье – выходец из старинного рода, последний представитель семьи, – устало проговорил Лео. – К тому же он блестящий фехтовальщик и меткий стрелок. Филипу стоило бы выкроить время и потренироваться. Морис – отличный наставник, а дуэли становятся в наше время обычным делом… Итак, Тони? Можешь говорить без опаски, уверяю тебя.

Лорд Энтони устроился в кресле поудобнее и, бормоча слова благодарности, принял протянутый ему хрустальный бокал.

– Черт возьми, Лео, ты и так все знаешь! Ума не приложу, как ты все пронюхиваешь…

– По своим каналам, любезный братец. Пора бы тебе об этом помнить. Я ждал тебя раньше.

Барон побагровел.

– Я… Одним словом, я ждал, пока все подтвердится, прежде чем тебя беспокоить.

Он делал вид, что не замечает присутствия шевалье, который расположился рядом с креслом его брата и положил тонкую холеную руку на спинку. Кто он такой? Лео следовало бы быть осторожнее.

– Ближе к делу, Тони, не для того же ты тащился сюда, чтобы ходить вокруг да около! Молодая дама, именующая себя виконтессой Стэнбери – насколько я понимаю, она очень молода? – утраченная и вновь обретенная племянница вездесущей графини де Ландри… Итак, что еще тебе удалось узнать?

– С этой стороны все чисто: она действительно приходится Эдме родной племянницей и внучкой последнему графу Эймару, отправившемуся преумножать семейные богатства на Мартинику, но давшему жизнь лишь двум дочерям. Одним словом, – заторопился он, видя, что брат нетерпеливо задвигал бровями, – ее мать состояла в дружбе с казненной французской королевой, отчего попала, в свою очередь, под нож гильотины. Дочь была в то время совсем еще ребенком и потому сбежала с монахинями куда-то в Испанию, в монастырь. Плутовка действительно совсем юна, Лео! Ей от силы семнадцать-восемнадцать лет. Хорошие манеры и так далее. Ее отец, губернатор одной из провинций Новой Испании, наживший состояние, хотел было сделать ее своей наследницей, но…

– Но! Вот мы и переходим к самому интересному. Рассказывай! Только учти: к своему стыду, я теперь быстро устаю. Тебе ведь все это тоже не безразлично? Уверен, что ты навел справки столь же тщательно, как это сделал бы я.

Решив не обращать внимания на присутствие насупленного шевалье, лорд Энтони перешел к подробному рассказу, заодно выставляя Филипа в как можно более выгодном свете.

Герцог слушал его молча, иногда рассеянно барабаня длинными белыми пальцами по бархатному подлокотнику. Продолжая свой рассказ, лорд Энтони заметил про себя, что брат не выглядит смертельно больным. Уж не замыслил ли Лео какую-нибудь дьявольскую интригу? Лео был способен и не на такое. Однако в присутствии шевалье у него не хватало духу сознаться в своих опасениях.

Наконец он замолчал.

– Значит, он снова решил исчезнуть? – переспросил герцог. – Знаешь, Тони, я задаю себе вопрос: зачем? И что заставило эту молодую женщину приехать именно сюда, чтобы щеголять своим свежеприобретенным титулом перед всем английским светом? Не считаешь ли ты, что ей полезнее было бы вернуться к отцу или остаться во Франции?

– Насколько я понимаю, мадам Бонапарт – ее крестная мать. По словам Филипа, оставшись, она лишь усугубила бы и без того щекотливое положение, поскольку стало очевидно, что Бони задумал сделать ее своей любовницей.

– Значит, Доминик – ее спаситель? Дорогой Тони!.. Нет, лучше пришли ко мне Филипа. В конце концов, он напрямую заинтересован во всем этом. Или правду говорят, что он не в силах оторваться от прекрасной юной виконтессы?

Последнее заявление было похоже на нападение коршуна на зазевавшегося воробья. Лорд Энтони, застигнутый врасплох, поперхнулся бренди и закашлялся. Герцог с легкой улыбкой продолжил свое наступление:

– Я знаю, леди Марлоу на него обижена, и теперь претендентом на руку и состояние ее дочери выступает лорд Ормсби. Дорогой мой Тони, неужели умирающий должен устраивать твои дела?

Дерзкий шевалье наклонился к уху герцога и зашептал что-то на своем ненавистном лорду Энтони «лягушачьем» языке. Вместо того чтобы окаменеть от подобной фамильярности, герцог всего лишь приподнял бровь, собрав в старческие морщины все лицо.

– C’est vrai?[17] В таком случае племянник не заслуживает взбучки. Ты с ней встречался? Нет? В общем, после всех стараний, которые мы приложили в прошлом, мы не должны допускать скандала. Пришли ко мне Филипа. Я передам с тобой пригласительное письмо. Надеюсь, он не откажет мне в любезности и привезет в Клифф-Парк мою новую невестку? Нам с ней пора познакомиться.

Благоприятное решение брата ошеломило и лорда Энтони, и Филипа Синклера, причем последнего – в еще большей степени. Получив от дяди приглашение, больше похожее на повеление, а также запечатанный конверт, который ему надлежало передать на Гросвенор-сквер, он терялся в догадках. Что за козни на уме у дяди Лео? Такое покорное отступление было вовсе не в его правилах. С другой стороны, что могло быть разумнее? Признание герцогом невестки гарантировало бы Марисе благосклонность света и положило бы конец назойливым слухам.

В то же время он знал, что дядя – человек, напрочь лишенный сострадания и даже зачатков совести. Кому было знать его лучше, чем племяннику? Филип намеревался съездить в Корнуолл и все объяснить, но в последний момент струсил и передал эту миссию отцу. Теперь он оказался загнанным в угол. Предостеречь Марису? Но против чего? С момента ее появления в Лондоне им так ни разу и не удалось поговорить с глазу на глаз: деликатность вынуждала его умалчивать о ее поспешном замужестве и последовавшей затем болезни, едва не стоившей ей жизни. Об этой стороне ее прошлого он не обмолвился даже родному отцу. Тем не менее его жгло любопытство пополам с ревностью, стоило ему подумать об испытаниях, выпавших на ее долю. К тому же он не знал, насколько далеко простирается дядина осведомленность.

В то утро лакей Филипа Синклера никак не мог угодить своему обычно покладистому господину. К моменту отъезда из дома в Портленд-плейс его кровать устилала добрая дюжина отвергнутых шелковых галстуков.

Поздно поднявшийся с постели лорд Энтони осведомился о сыне и узнал, что тот потребовал экипаж и поехал кататься в Гайд-парк. Сын оставил для отца записку, в которой сообщал, что заедет на Гросвенор-сквер, после чего будет занят всю вторую половину дня, хотя намерен встретиться с уважаемым папенькой вечером в театре, где будет выступать несравненная миссис Сиддонс.

Лорд Энтони мучился головной болью и вопросами, на которые пока не имел ответов. О Филипе тем временем докладывал лакей в Дандри-Хауc:

– Мистер Синклер, миледи.

Его пригласили в уютную столовую, где графиня пила чай. На ней было платье цвета морской волны из индийского муслина, украшенное бусами того же оттенка. При появлении гостя она оторвалась от письма, которое читала хмурясь, и выдавила улыбку.

– Филип! Кажется, вы обещали повезти Марису на прогулку? Боюсь, она опаздывает. Она очень дурно провела ночь, и я распорядилась, чтобы ее не будили рано. Побудьте со мной несколько минут.

Эдме обратила внимание на бледность и сосредоточенность Филипа, на его крепко сжатый рот. Положив письмо мужа на столик, она спросила:

– Что-то случилось? У вас такой вид…

Спустившись через полчаса, Мариса застала их за разговором и была, к своему удивлению, уязвлена тем, что Филип на этот раз не рассыпался в комплиментах. Он встал (по ее мнению, почти нехотя) и просто наклонился к ее руке. Не проведал ли он о ее тайном посещении игорного дома миссис Батлер на Брайтон-стрит накануне вечером? Не потому ли он так мрачен? Но ему ли указывать, как ей себя вести?

Тетушка нарушила напряженное молчание:

– Подумай только, ma chere! Разве я не предсказывала, что все уладится? На следующей неделе ты приглашена к самому герцогу Ройсу! Это не столько приглашение, сколько высочайшее повеление! Тебя будет сопровождать Филип. – Не дав Марисе вымолвить ни слова, она продолжила: – Это отвечает и моим интересам: де Ландри вызывает меня в свой тоскливый Сомерсет. У него гостят друзья, и необходимо мое присутствие как хозяйки поместья. Я ломала голову, как поступить – не могу же я оставить тебя здесь одну! Но все устроилось само собой. Вот увидишь, совсем скоро мы вернемся обратно в Лондон. Неделя-другая, не больше. Разве ты не понимаешь, что это означает? При поддержке герцога тебе будет открыта дорога в «Олмэк»…

Мариса перебила ее:

– Пока трудно сказать, будет ли у нас поддержка герцога, как вы выразились, chere tante.[18] К тому же я далеко не уверена, хочу ли я там бывать. По-моему, «Олмэк» – прескучное место.

– Мариса!

– Как вам известно, меня не считают достаточно респектабельной дамой, и из всех дам-патронесс только леди Джерси сочла возможным приветствовать меня в Лондоне. Впрочем, мне нет до этого дела. Кроме того, вы уж простите, Филип, мне думается, его сиятельство герцог Ройс желает просто меня… осмотреть. Я его заранее боюсь, пускай он стар и болен. Я вообще не хочу, чтобы меня рассматривали и донимали вопросами. Я далеко не уверена в успехе этого визита. Я не нуждаюсь в одобрении герцога. У меня достаточно друзей…

– Лейдсы и Манвеллы – это всего лишь полусвет, Мариса! Я знаю, у тебя много общего с эмигрантами, однако ты не сможешь вечно вращаться только в их кругах. Ослепить джентльменов – только половина дела. Сколько дам нанесли тебе визит?

Обе забыли про Филипа, который напомнил о себе деликатным покашливанием.

– Опомнитесь, Мариса! Я совершенно уверен, что дядя искренне желает с вами познакомиться. Другое дело, если вам страшно…

Он выбрал удачное словцо: Мариса тут же вздернула подбородок.

– О каком еще страхе речь? Чего мне бояться? Он не причинит мне вреда. Не станет же он винить меня за то, что…

Почему воспоминания о Доминике до сих пор вызывают у нее невыносимые мучения? Брак казался ей теперь давним неприятным сном, она старалась не думать о его холодных серых глазах, лишь изредка излучавших тепло… Все это было чистым притворством! Только Филип честен и откровенен. Он не предавал ее, какие бы сплетни о ней ни ходили. Хотя бы ради Филипа она обязана сделать над собой усилие. К тому же, если начистоту, герцог Ройс вызывал у нее интерес. Загадочная история, в результате которой отец и сын стали друг другу чужими; кузены, ненавидящие друг друга лютой ненавистью… Как выразился Доминик? «Я – законнорожденный бастард». Что он хотел этим сказать? Он даже не носит родовой фамилии. Возможно, настал ее черед мстить.

Эдме и Филип встретили ее согласие вздохом облегчения. Мариса не стала противодействовать их планам покинуть Лондон на следующей неделе, а тетушка еще снисходительнее, чем прежде, относилась теперь к новым знакомствам Марисы и предоставляла ей больше свободы, а также немалые суммы денег, не требуя отчета. Это было как нельзя кстати: за последнее время Мариса успела пристраститься к азартным играм.

Она испытывала восторг, доверяя все, что имела, картам или колесу рулетки. Как выяснилось, еще более захватывающей оказалась интрига. Ведь именно в игорных домах она встречалась с французами-роялистами, о которых надеялась со временем узнать больше. Игорные заведения представляли собой частные владения, в которых снимались комнаты не только для игр, но также для бесед с глазу на глаз и интимных встреч. Мариса усмехалась про себя, представляя изумление тетки, узнай та, сколько светских людей посещают такие места! Ее спутником часто бывал Филип: он утверждал, что делает это ради собственного удовольствия, и она не задавала ему лишних вопросов, чувствуя себя в его обществе более уверенно. Зачастую, видя, что она проигрывает, Филип делал ставки за нее, но никогда не предъявлял к ней требований, не считая легких нежных поцелуев. Филип нравился ей и вызывал у нее все больше доверия. Он дал ей слово, что после возвращения в Лондон отведет ее в самый изысканный и потайной из всех клубов – «Дамнейшн», в котором заправляла француженка из родовой аристократии и куда наведывался сам граф д’Артуа.

Восстановив отношения с Филипом и подняв настроение тетушке, Мариса могла относительно спокойно готовиться к предстоящей поездке в Корнуолл, к герцогу Ройсу.

Глава 21

Владения графа де Ландри в Сомерсете лежали на пути в Корнуолл, поэтому часть путешествия Мариса и Филип проделали вместе с Эдме и даже переночевали в Грейторпе. Мариса нашла графа милым подслеповатым старичком, довольно проворным и деятельным для своих преклонных лет.

Он был рад знакомству с «племянницей» и подвел ее к окну, чтобы получше разглядеть, после чего объявил, что она представляет собой почти полную копию его ненаглядной Эдме.

– Вы позволите мне относиться к вам как к дочери? – спросил он после ужина. – Мне всегда хотелось иметь дочь, вот только решение жениться я принял чересчур поздно. Слишком много времени колесил по Европе и воевал. В свое время и в Индии бывал, когда мы только-только начали там обосновываться…

Эдме учтиво улыбалась и прятала за веером зевоту. Однако Мариса завороженно слушала сбивчивые рассказы графа. Она нашла в нем сходство со своим отцом и пионерами новых земель, которые строили на них Испанскую империю. Услышав об этом, старик закивал, польщенный сравнением.

– Вы сравниваете меня с конкистадорами? Дитя мое, хотел бы я, чтобы вы не ошиблись! Мне следовало родиться на один-два века раньше – вот когда, смею вас уверить, я бы прославил свое имя! Мой предок служил у Дрейка и Хокинса. Немало они потопили галионов с сокровищами, которые ваши предки пытались доставить в Испанию!

Оба засмеялись. Эдме поморщилась, Филип благоразумно уставился в свой бокал.

На следующий день Мариса с сожалением покидала Грейторп, ибо прониклась симпатией к своему новому дядюшке. Трогательный старик не поленился встать ни свет ни заря, чтобы проводить ее и сунуть в ее холодные руки туго набитый кошелек, объяснив хриплым шепотом, что это – небольшое возмещение за украденное его предками у ее предков. Напоследок он предложил ей считать Грейторп своим домом. Свирепо глянув на свою сонную и беспрерывно зевающую супругу, он добавил, что Мариса не должна оставаться там, где ей не хочется. Не только Грейторп, но и его лондонский особняк теперь находится в полном ее распоряжении, где ее всегда будут ждать помощь и участие. Закончив свою непривычно длинную тираду, он помахал Марисе рукой и вернулся в дом, оставив Эдме в явном недоумении.

Мариса чувствовала, что сейчас расплачется, и с трудом сдерживала слезы, боясь проявить слабость перед Филипом. Она уже научилась излучать холодность и безразличие. Она твердо решила, что никому не позволит больше ее запугивать, даже корнуоллскому дядюшке, перед которым Филип заранее трепетал и который волей случая оказался ее свекром.

Чем дальше они ехали, тем больше замыкался в себе Филип и тем больше Мариса жалела, что покинула Грейторп. Она всегда питала слабость к сельской жизни, и английский ландшафт, такой ухоженный и зеленый по сравнению с выжженной солнцем Испанией, действовал на нее благотворно.

Однако по мере приближения к Корнуоллу она поняла, что там ее ждет совсем другая, незнакомая Англия. Даже местные жители выглядели по-другому: темноволосые, темноглазые, со странным акцентом. Теперь она была склонна поверить графу де Ландри, сказавшему как будто в шутку, с вызовом глянув на жену, что обитатели Корнуолла перемешались с испанцами, которых выбрасывало на берег после потопления испанской Великой армады. «И не только с испанцами, но и с французами. Корнуоллцы всегда были контрабандистами», – добавил он с подкупающей откровенностью.

Эдме знай себе обмахивалась веером, пряча смущение; Мариса подумала, как замечательно было бы повстречаться с этим человеком в годы его молодости. В те времена он был, по его собственному признанию, скитальцем, любителем приключений, не торопившимся переходить к оседлой жизни. Итак, на ее счету уже была одна встреча со стариком, не оправдавшим ее тревожных ожиданий. Оставалось надеяться, что герцог Ройс окажется под стать графу де Ландри.

Марису сопровождала в пути горничная, норовистая особа средних лет по фамилии Симмонс. Филип путешествовал со своим лакеем. Когда их заставала в пути ночь и возникала необходимость остановиться на ночлег, все приличия соблюдались строжайшим образом. Филип так заботился об этом, что снимал для Марисы не только отдельную спальню, но и гостиную, так что перед возобновлением пути у них почти не бывало возможности обмолвиться словечком.

Их окружала все более суровая местность: зеленые долины сменились унылыми голыми холмами. Чем ближе они подъезжали к Клифф-Парку, тем отчетливее Мариса чувствовала запах моря, бьющегося о подножие высокой скалы, от которой и пошло, должно быть, название герцогского поместья.[19]

Они подъехали к огромному каменному особняку уже затемно, отчего настроение Марисы еще больше упало. К дому вела широкая, обрамленная тенистыми деревьями аллея, протянувшаяся, казалось, не на одну милю. Повсюду клубился туман, в котором стук конских копыт разносился гулким, зловещим эхом. Даже когда они выехали на луг, туман хищно потянулся за ними и туда, к причудливому строению, походившему на замок в миниатюре.

Мариса упрекнула себя за разыгравшееся воображение. Они приехали сюда в неудачное время; завтра, при ярком свете дня, она посмеется над своими детскими страхами.

Филип первым спрыгнул с подножки кареты и помог ей выйти, не дав кучеру времени подставить к громоздкой старомодной карете лесенку. По обеим сторонам от массивной деревянной двери висели фонари с витыми чугунными украшениями, разгонявшие туман. Они не преодолели и половины ступенек, когда дверь распахнулась, и ступеньки залило светом.

Их встречал пожилой благообразный дворецкий, за спиной которого маячил молодой человек с каштановыми кудрями и обликом денди. Судя по его виду, он чувствовал здесь себя как дома.

Он приветствовал гостей низким поклоном. Филип представил Марису и назвал себя. Мариса заметила, как напряженно звучит голос Филипа по сравнению с его обычной живой манерой.

Молодой человек назвал свою фамилию, прозвучавшую для уха Марисы знакомо: она как будто уже слышала ее в Лондоне. Шевалье Дюран – отчаянный бретер, время от времени зарабатывавший на жизнь уроками фехтования! Что он здесь делает? Почему Филип ни словом не обмолвился о его присутствии?

Шевалье приветствовал ее по-французски и извинился за герцога, который по совету врачей рано отправляется в спальню и посему не смог встретить их лично. Все, однако, готово, в том числе легкий ужин. Сам Дюран счастлив познакомиться с той, о ком наслышан от друзей…

«Интересно, что именно он обо мне слышал?» – подумала Мариса. Впрочем, она слишком устала с дороги и не была расположена размышлять. Она благодарила Филипа за поддержку, хоть он и превратился в настоящего молчальника. Завтра наступит новый день, и, даст Бог, на все ее вопросы будут даны ответы.

Остаток вечера прошел спокойно. Марису проводили в отведенную ей изысканную комнату. Роскошная кровать под пологом на деревянном постаменте, не менее внушительный камин и затянутые шелками стены. Она пожаловалась на усталость, и в комнате появился поднос с угощениями. Попробовав несколько блюд, она пришла к выводу, что это – творение повара-француза. С помощью проворной Симмонс она разделась и юркнула в постель, чтобы проспать без сновидений до утра, когда ее разбудили предложением пышной утренней трапезы.

Когда она расположилась перед зеркалом, чтобы дать заплести волосы и соорудить прическу при помощи обруча, она уже успела поразмыслить о нелепости происходящего. Каким ветром ее занесло сюда, в берлогу престарелого герцога, который собирается разглядывать ее словно неимущую искательницу места гувернантки! Она не нуждается в его одобрении!

Подбодрив себя таким образом, Мариса спустилась вниз, чувствуя себя уверенно в платье с высоким воротом, подчеркивающим ее стройную фигуру.

Ее провели в просторную комнату в восточном крыле дома. Она надеялась встретить там Филипа и оторопела, очутившись в пустом на первый взгляд, чрезмерно натопленном помещении. Дворецкий затворил у нее за спиной двойные двери, после чего до нее долетел сухой голос, напоминавший шуршание осенних листьев:

– Вас не покоробило мое желание сначала увидеться с вами с глазу на глаз? Подойдите. Я прикован к креслу, и вам нет нужды опасаться, что я подпрыгну и причиню вам вред. Будьте так любезны, встаньте поближе к окну, чтобы я мог как следует вас разглядеть. Или ваше любопытство не равно моему?

– Видимо, да, – нашла она в себе силы пробормотать, повинуясь требованию герцога Ройса и впервые лицезрея его, утонувшего в бархатном кресле у окна. Ей в голову внезапно пришло сравнение с изделием из железа, завернутым в бархат.

Этот человек когда-то был очень красив – она уловила сходство с Филипом, однако теперь кожа на его лице обвисла складками, отчего он выглядел развалиной, жертвой бурно проведенной молодости. Впрочем, взгляд его светло-голубых глаз сохранил проницательность. У него был орлиный нос и тонкие губы. Чутье подсказало Марисе, что этот человек жесток. Уголки его тонких губ приподнялись в улыбке, однако холодные, оценивающие глаза остались серьезны.

Ему как будто доставляло удовольствие разглядывать ее, отдавая должное каждому дюйму ее тела. Она напряглась. Впрочем, в его взгляде не было похоти: этот холодный человек всего лишь взвешивал ее на весах своего представления о роде человеческом. Она догадывалась, что ему хочется сбить ее с толку. Ей полагалось беспокойно ерзать от его взгляда, и именно поэтому она стояла, не шевелясь и не отводя глаз.

Молчание нарушил сам герцог:

– Вот вы, значит, какая! По правде говоря, это не совсем то, чего я ожидал. Неужели ваш вид не обман и вы действительно так неприлично молоды? – Он усмехнулся и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Ответьте, дитя мое, он сам вас выбрал или наоборот? Что стало причиной столь неожиданного союза двух разных людей? Надеюсь, вы меня не разочаруете, разыгрывая скромницу. Полагаю, ваша откровенность пойдет на пользу нам обоим.

Мариса молча смотрела на него. Она не знала, что отвечать этому неприятному старику. Вот он какой, отец Доминика – нет, лучше считать его дядей Филипа… От Доминика у нее не осталось ничего, кроме способности ненавидеть, а также фамилии, которую ненавидел он сам. Она не видела причин уступать герцогу.

– Мы с вами в неравном положении, ваша светлость, – сказала она преувеличенно безразличным голосом. – Откуда мне знать, чего вы ожидали? Я не смогу быть до конца откровенной с незнакомым мне человеком. – Глубоко вздохнув, она добавила: – Решайте сами, как относиться к тому, что предстает перед вашим взором.

– Вот как? Уже дерзите? – Его длинные пальцы вцепились в бархатные подлокотники. – Тем лучше! Значит, вы явились не за благословением? Может, за деньгами? Или в надежде, что я обласкаю вас как свою сноху? Уж не придумали ли вы вдвоем хитрый план? Я говорю о вашем муже, мадам!

Мариса крепилась из последних сил. Чего ради она сдерживается? Зачем сносит оскорбления? Она покраснела от негодования.

– Я нахожусь здесь по вашему приглашению, ваша светлость! Я не просила о встрече. Мне от вас ровно ничего не нужно, не считая, – она поджала губы, – дозволения отправиться восвояси!

Она повернулась и решительно зашагала к двери, но его окрик остановил ее на полпути.

– Вдруг я вас проверяю – откуда вам знать? Вернитесь, мадам. Если вам от меня ничего не нужно, то я готов сознаться, что у меня есть к вам дело. Надеюсь, вы не откажете умирающему.

– Полагаю, ваше сиятельство, что вы пользуетесь последним обстоятельством, чтобы навязывать другим свою волю. Вам меня не запугать.

– Отлично! – Его изменившийся тон заставил ее замереть у самой двери. – В таком случае мы оба можем вложить шпаги в ножны. Или вы утратили природное любопытство? Я бы мог многое вам предложить, в том числе собственное громкое имя, в обмен за такую безделицу, как правда.

Это было произнесено таким убедительным тоном, что она помимо воли вернулась. Любопытство одержало верх. Что у него на уме? Почему он говорит загадками?

– Присядьте, – учтиво предложил герцог.

Мариса послушно опустилась на стул с прямой спинкой, стоявший напротив его кресла. Теперь их разделял стол. Она сложила руки на коленях и постаралась придать лицу бесстрастное выражение, чтобы быть с ним на равных. Однако под холодным взглядом его бледно-голубых глаз трудно было сохранить самообладание.

– Что ж, – изволил вымолвить он после нарочито затянувшейся паузы, – предлагаю прекратить обмен колкостями и проявить здравый смысл. В моем распоряжении осталось совсем немного времени, независимо от того, пользуюсь ли я этим, чтобы подчинять ближних своей воле. Ближе к делу. Для меня главное – судьба моего имени, если хотите, моего титула и моих владений. Земли по большей части ограничены в наследовании, хотя мне удалось самому обзавестись кое-какой собственностью. Однако имение в его теперешнем виде принадлежало Синклерам на протяжении многих поколений. Надеюсь, вы начинаете понимать, куда я клоню. Мне бы хотелось, чтобы ничего не менялось и впредь, на поколения вперед. В связи с этим я, как вам, должно быть, известно, желал бы сделать своим наследником Филипа.

Мариса не отрывала глаз от своих сцепленных пальцев, которые белели все больше с каждым сказанным им словом. Наконец она подняла голову и холодно произнесла, удивляясь собственной выдержке:

– Я бы предпочла, чтобы вы изъяснялись с еще большей прямотой, ваша светлость. Зачем вы все это мне говорите?

Он почти вспылил – во всяком случае, его голос понизился до шепота:

– Проклятие! Вы же не азиатка! Вы наполовину француженка, наполовину испанка, вы должны все понимать. А теперь ответьте: в какой степени вы знакомы с подлинным положением вещей? А ваш брак? Он заключен по любви и по обоюдному желанию или навязан вам, как это выглядит в изложении Филипа?

Ее золотые глаза сверкнули из-под ресниц.

– Брак был навязан нам обоим, ваша светлость. Я действительно уроженка Европы, а здесь такие вещи случаются. О человеке, чьей женой я считаюсь, я не знаю ровно ничего, кроме того, что он капер, точнее пират, и с гордостью именует себя американцем. У меня есть причины его ненавидеть. Титул, которым он меня наградил, ничего не значит. Я воспользуюсь им только потому, что так проще рассчитаться с этим человеком за мои обиды.

Она сказала больше, чем собиралась, однако герцог остался доволен, о чем свидетельствовали его подобранные губы.

– Так вы имеете представление о жажде отмщения? Это больше, чем можно было ожидать при вашей молодости. О да, месть! Какое сладкое слово! – Дальнейшее как будто не предназначалось для ушей Марисы и было произнесено так зловеще, что у нее пробежал холодок по спине. – Я уже познал месть, ненависть, горчайшее разочарование, даже любовь, но вам по молодости лет этого не понять, мадам! Полагаю, вы пока еще не знакомы с наслаждением, которое приносит отмщение сопротивляющимся недругам. Впрочем, вы наполовину испанка, и в вас должна кипеть жажда мести. Я прав? Возможно, мы окажемся полезными друг другу, если вы только не проявите свойственную вашему полу слабость. Достанет ли вам силы духа принять мое предложение? И обладаете ли вы той же непоколебимой решимостью, что и я? Я вправе подвергать то и другое сомнению; впрочем, время покажет. У вас будет полная свобода общаться с Филипом – я не стану связывать вас условностями, пока вы будете находиться под моим кровом. В конце концов вы сумеете понять меня, а я – вас.

Что же произошло? Герцог произнес зловещий монолог, однако у нее создалось впечатление, будто у них состоялся сговор; Мариса ни слова не проронила в ответ, даже когда он потянул за бархатную ленту и приказал бесшумно выросшему перед ним дворецкому принести хересу и пригласить мистера Филипа и шевалье.


Шевалье Дюрана можно было найти в двух местах: либо у герцога (чаще всего), либо в фехтовальном зале, где он подолгу оттачивал искусство владения шпагой и пистолетом. Иногда к нему присоединялся по наущению дяди Филип; порой их зрительницей становилась Мариса, движимая любопытством.

Шевалье был воплощением галантности и охотно брался объяснять ухищрения фехтовального искусства. Мариса считала фехтование изящным искусством, сродни балету, но недолюбливала пистолеты: после того как из них выпускали заряды по мишеням, развешанным на стене, оружие зловеще дымилось, издавая серный запах преисподней.

Свободное время Мариса посвящала верховым прогулкам с Филипом. Они объездили все поместье и несколько раз спускались по крутым тропинкам к океану. Он показывал ей пещеры и гроты, которые в прошлом служили убежищем для контрабандистов.

– Они и сейчас продолжают свой промысел, но таможенники предпочитают закрывать на это глаза. Вы знаете, крах мирного договора не за горами! Говорят, будто Бони – вы уж простите, Мариса, – собрал в Булони целую армаду, так что контрабандным товаром стали теперь не только шелка и бренди, но и шпионы. Под видом контрабандистов наши люди могут многое выведать, хотя рискуют чаще отважные французские роялисты.

– А не рискуете ли вы сами, ведя со мной подобные разговоры? Как-никак я…

– Вы забыли, что мне все про вас известно? Просто я вам доверяю, Мариса. Я знаю, на вашу долю выпало много испытаний. Ведь вы перебрались в Англию именно для того, чтобы положить всему этому конец.

– Ах, Филип… – прошептала она и в замешательстве отвернулась. Он лишь слегка коснулся губами ее щеки. – Филип, я…

– Только не торопитесь. Я люблю вас, Мариса, полагаю, вам это уже известно. Поэтому я могу проявлять бесконечное терпение. Вы похожи на раненую пташку, и у меня нет ни малейшего желания заточать вас в клетку. Моя цель – войти в доверие к вам.

Она дотронулась до его руки.

– Я и так вам доверяю – больше, чем кому-либо другому. Просто вы знаете истину не хуже, чем я. Здесь вы и я свободны, но в Лондоне я виконтесса Стэнбери, а вы – мой кузен. Я замужняя дама, Филип, нравится нам это или нет.

Он ответил новым для нее, приглушенным голосом:

– Я ничего не забыл. Я помню об этом ежеминутно. Но вы замужем за человеком, растаявшим как дым. В любой момент вы можете овдоветь. И тогда я махну рукой на скандал. Пускай болтают, сколько хотят! Поверьте, меня ничто не остановит. Я с гордостью стал бы вашим мужем, но ни в коем случае не принуждал бы вас к этому…

Роковое слово не прошло незамеченным. Она помимо своей воли вернулась мысленно в прошлое, когда ею насильно овладел мужчина, которого она даже не знала по имени. Он и дальше поступал против ее воли; потом настал постыдный момент, когда насилие не понадобилось: она пошла на это добровольно. Он назвал это «игрой», с тем ее и оставив, присовокупив свое имя и часть себя в ее утробе. От последнего она, к счастью, избавилась. Да, к счастью! Ведь теперь она пользовалась свободой и начинала понимать план герцога: он заманил ее сюда и сделал Филипа ее постоянным спутником; здесь им не чинил препятствий никто, даже ее горничная.

Ей ничего не стоило превратить Филипа в своего любовника; если у них родится сын, то он унаследует герцогство Ройсов и станет настоящим Синклером. Знает ли сам Филип, чем может кончиться дело? А что, если его любовь основана лишь на желании отомстить ненавистному кузену? Однако он никогда не пытался силой завладеть ее вниманием, а всего лишь читал ей стихи, говорил ласковые слова, держал за руку, иногда целовал. Подобная деликатность искренне восхищала Марису.

Но время делало свое дело. При всей учтивости их улыбок они все теснее привязывались друг к другу, поэтому рано или поздно должны были стать любовниками. Они не смогут этого избежать.

Глава 22

Накануне их отъезда в Лондон герцог опять вызвал Марису для разговора с глазу на глаз. Его лицо было еще более морщинистым, чем при первой встрече, и приобрело пугающий пепельный оттенок. Тем не менее ум его был по-прежнему ясен. Без излишних предисловий он заявил:

– Ну? Вы слишком робки, или мой племянник пришелся вам не по вкусу? Вы покинули Францию больше двух месяцев назад, и, если затянете хотя бы еще немного, все будут искренне изумлены. Чего вам не хватает? Неужели Филип не проявил должной решительности?

К этому времени Мариса окончательно перестала его бояться. Он был всего-навсего испорченным стариком со склонностью к молодым мужчинам; шевалье, которого он поселил у себя еще мальчишкой, был предан ему как собака. Она успела разобраться в истории его брака, чтобы пожалеть бедную женщину, скончавшуюся в этом доме, – мать Доминика, загадочную Пегги, которую она прежде считала любовницей герцога.

О симпатии к герцогу Ройсу не могло быть и речи, однако у них имелось нечто общее, и звалось оно ненавистью. Поэтому она нашла в себе силы хладнокровно ответить ему:

– Ни я, ни Филип не являемся бессловесными животными, чтобы спариваться по сигналу вашей светлости. Если мне предстоит поддаться соблазну, то я бы попросила вашего дозволения самостоятельно избрать для этого время и место. Что касается счета времени, который вы ведете, то у меня всегда остается страна, в которую я могу вернуться.

Он удивил ее, закашлявшись, что означало у него смех.

– Настаиваете на своих условиях? Хорошо, согласимся на них. Хотя, будь у меня побольше сил, я бы постарался, чтобы все устроилось по-моему. Филип нуждается в поводыре – или, если хотите, в проводнике. У моего брата недостает характера. Я вынужден рассчитывать на вас с вашей практической жилкой и здравым смыслом, милая. Мой верный Морис скоро поедет в Лондон. Известно ли вам, что он ярый роялист? Возможно, он возвратится с добрыми вестями.

Мариса не знала, является ли последнее заявление завуалированной угрозой, и уговорила себя ничего не опасаться. После герцогского дома Лондон станет для нее глотком свежего воздуха! Филип как будто разделял ее ожидания: без дяди он сразу становился беззаботным молодым человеком, каким был в начале их знакомства. Она подозревала, что герцог делал ему такое же бесстыдное предложение, и гадала, каким был ответ Филипа…

Уже на следующий день, уносясь в карете прочь от крутых скал Корнуолла, оставшихся в ее памяти почерневшими старческими зубами, и от вечных туманов, Мариса не могла себе представить, что все эти разговоры имели место в действительности. Она торопилась обо всем забыть и просто наслаждаться жизнью. «Как я устала быть марионеткой в чужих руках! – думала она по дороге в Сомерсет, а оттуда – в Лондон. – Отныне я буду принадлежать только себе самой».

Однако это решение было легко принять, но очень трудно выполнить. В Лондоне Марису ждало сразу несколько сюрпризов.

Первый сюрприз именовался бароном Лидоном. Папаша Филипа, долго закрывавший глаза на существование Марисы, на следующее же утро после ее возвращения в Лондон нанес ей визит и, рассыпаясь в любезностях, уведомил, что его брат, сиятельный герцог, распорядился предоставить Марисе свой роскошный лондонский особняк. Кроме того, на ее имя был выписан банковский чек, превращавший ее в обладательницу колоссальной суммы. Отныне отпадала необходимость пользоваться тетушкиным гостеприимством: виконтесса Стэнбери становилась состоятельной дамой, пользуясь помощью некоей миссис Уиллоуби, благородной дамы, оказавшейся волею судьбы в стесненных обстоятельствах.

Не успела Мариса оправиться от первой неожиданности, как перед ней выросла леди Хезер Бомон, сестра Ройса и тетка Филипа, предложившая ей свою помощь в устройстве.

Напрасно она мечтала ни от кого не зависеть! Рассчитывать на тетушкину помощь более не приходилось: Эдме, изумленная богатством, свалившимся на племянницу, настоятельно советовала ей не противиться судьбе.

– В конце концов, дорогая, разве все это не принадлежит тебе по праву? Ты настоящая виконтесса Стэнбери, и, как я поняла со слов де Ландри, этот титул подразумевает осязаемое подтверждение. Правда, мне не совсем ясно, что подвигло Ройса на такой шаг. Теперь твое положение в свете не вызывает сомнений: перед тобой откроются все двери! Если бы ты только знала, как я рада за тебя! Даже твой отец не станет против этого возражать. Теперь мы сможем ему написать, не боясь упреков старика. Ах, ma chere, – Эдме промокнула глаза платочком, – оставь этот несчастный вид! К чему переживания? Мы будем жить по соседству – какая прелесть!

Мариса хорошо понимала, что означает этот внезапный широкий жест герцога, хоть и не находила сил признаться в этом тете. Таким образом он напомнил ей об их негласном сговоре, об обещании, которого она, в сущности, не давала; он осыпал ее благами, рассчитывая привязать к роскоши. Однако как бы трезво она ни взирала на происходящее, ей было не под силу противостоять волне захлестнувших ее событий.

Имени и влияния Ройса оказалось достаточно, чтобы она была принята во всех кругах, даже самых консервативных. Несмотря на уход Ройса на покой, он оставался влиятельной фигурой в политике; если бы не его внезапный недуг, премьером был бы он, а не Аддингтон.

Ее покровителем выступал отец Филипа, барон Лидон, что тоже открывало перед ней все двери. Даже великосветский законодатель мистер Браммелл скрепя сердце признал, что она достойна наивысшего почтения, и несколько раз выступил ее кавалером в «Олмэке», после чего отпали последние сомнения насчет вхожести виконтессы Стэнбери в высший свет.

В который раз Мариса, несмотря на всю свою решимость, оказалась игрушкой в чужих руках. Она не питала никаких иллюзий по поводу причин внезапной герцогской щедрости. Не питал их и Филип, с некоторых пор надевший на себя маску величайшей сдержанности. Это говорило о нежелании его становиться марионеткой в чужих руках и только укрепило ее в симпатиях к Филипу.

А между тем она уже начала тяготиться скукой светской жизни. Одно дело – вхожесть в знатные дома, и совсем другое – путы условностей. Она смертельно устала от роли модной леди и была только рада, когда Филип, смущаясь, напомнил ей об их намерениях, осуществлению которых помешал отъезд из Лондона. Она едва не бросилась к нему на шею. Это произошло во время прогулки верхом в Гайд-парке, когда им удалось ненадолго остаться наедине.

– О Филип! Вы серьезно? Но как?..

Он ответил ей неуверенной усмешкой начинающего конспиратора:

– Ради того чтобы побыть с вами вдвоем, без благонравной миссис Уиллоуби, дышащей нам в затылок, я готов на что угодно! Я сговорился с Салли Рептон, и она пообещала все устроить. Она заедет за вами завтра вечером и привезет к себе, где буду ждать я. Мы отправимся в клуб целой компанией. Если вы, конечно, не передумаете.

– Конечно, не передумаю, какие могут быть сомнения? Я так отчаянно скучаю!

Сославшись на головную боль, она уклонилась от совместного с тетушкой посещения театра на Друри-лейн. Миссис Уиллоуби, видевшая, кто приехал за Марисой, была готова ее выгородить. Покидая дом, молодая леди чувствовала себя вырвавшейся на свободу – восхитительное ощущение. Теперь она ни за что не отказалась бы от рискованного замысла, хотя в карете в момент примерки дамами масок Филип еще раз усомнился в ее решимости:

– Вы хорошенько подумали, Мариса? Все-таки это не просто игорный клуб. Кое-что может вас скандализировать…

– Неужели вы воображаете, что по-прежнему существует нечто такое, что могло бы меня неприятно удивить? Мне случается о чем-то сожалеть, но я уже переступила этот порог. Кому знать об этом лучше, чем вам, дорогой Филип?

– Я знаю одно: мне не нравится, когда вы так говорите. Весь вечер я буду рядом с вами. И потом, и всегда, если вы мне только позволите!

Она едва успела изумленно покоситься на него: карета резко остановилась. Они вышли на тихую улочку на лондонской окраине и оказались перед респектабельным с виду домом с темными окнами.

Лорд Драммонд, приехавший вместе с ними, постучал в дверь. В двери тотчас открылся глазок.

– Кто здесь?

– Драммонд с друзьями. Нас ждут. Впустите нас! Тут собачий холод!

Мариса обратила внимание на театральность и загадочность происходящего. Массивная дубовая дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы они могли юркнуть внутрь.

Мариса не знала, чего ждать. Пока она оказалась в обычном игорном зале, разве что более роскошном, чем остальные. Она увидела много знакомых лиц: эмигрантов, иностранных дипломатов. Почти все дамы были в масках, некоторые мужчины тоже скрывали свои лица. Мариса узнала тем не менее нескольких герцогов королевской крови. Первое впечатление слегка разочаровало ее. Порадовали только карточные столики в элегантно обставленных комнатах, через которые они проходили.

– Идемте! – поторопил ее лорд Драммонд. – С вами желает встретиться madame la Marquise.[20] Она придерживается правила лично приветствовать всех своих гостей.

– Madame la Marquise?

Лорд Драммонд усмехнулся:

– Ее называют так за старомодность: она одевается по моде прошлого века и носит пудреный парик. Она зовет себя просто мадам де л’Эгль, однако, как я слышал, на самом деле она происходит из старого и весьма уважаемого семейства.

Заинтригованная Мариса позволила проводить ее в одну из уютных гостиных первого этажа, где встречала гостей мадам де л’Эгль. Преобладающими цветами были здесь алый и золотой, что еще больше подчеркивало белизну парика и бледность кожи хозяйки. Она принадлежала к редкому типу женщин без возраста. Лицо под густым слоем грима не было изборождено морщинами, зеленовато-синие глаза смотрели прямо и твердо.

Протянув руку, унизанную кольцами, она негромко проговорила низким глубоким голосом:

– Итак, вы и есть та очаровательная юная виконтесса, о которой все только и твердят? Простите мне мою привычку обо всем говорить без обиняков. Жизнь научила. Слышала, что у вас удивительные глаза… Так и есть! В этом отношении слухи не оказались преувеличением. Рада, что вы решили побывать сегодня в моем доме, виконтесса. Надеюсь, вы сюда вернетесь.

Мариса едва удержалась, чтобы не присесть в реверансе, и осторожно пожала протянутую руку. Филипу была адресована улыбка и какая-то произнесенная шепотом шутка, от которой он покраснел как мальчишка. Удаляясь рука об руку с ним, Мариса гадала, как часто он здесь бывает и почему ни словом не обмолвился об этом месте раньше. Пока она не видела ничего, что оправдывало бы название клуба.[21]

Они уединились. Филип водил Марису по комнатам. Все, кто не играл в карты, слонялись по клубу. Даже дамы перемещались с бокалами, которые время от времени наполняли вышколенные, бесшумные лакеи. Над лестницей располагалась прикрытая ширмой галерея с оркестром. В розовом свете танцевали пары; танцующие прижимались друг к другу, позабыв обо всем на свете.

Филип смолк. Мариса не сдержалась и нарушила молчание, спросив со смехом:

– Чему же клуб «Дамнейшн» обязан своим названием? Я слышала, что в «Воксхолл гарденс», к примеру…

– Там нет и половины здешней изысканности! – грубовато оборвал ее Филип. Это так противоречило его обычной продуманной сдержанности, что она удивленно подняла на него глаза.

– В каком смысле?

– Мне не следовало приводить вас сюда сегодня, – объяснил он тихо, стараясь унять волнение. – Но лучше, чтобы вы побывали здесь со мной, чем с кем-то еще. Ваша приятельница Салли уже давно хотела вас сюда привести, но ее привлекает здесь только игра по-крупному и непринужденная обстановка… – Он сильно сжал ей руку, заставив задержаться перед закрытым занавеской альковом. – Не знаю, как это объяснить, не нарушая приличий… Как видите, сюда приходят играть, но не только. Здесь доступны и иные формы удовольствия. Книга пари здесь потолще, чем в «Уайтсе», но держится в секрете. Здесь не принято играть в кредит: проигравший платит на месте – наличными, драгоценностями или иным способом, определяемым выигравшим. Наверху… Нет, не перебивайте меня, Мариса, иначе мне не хватит духу продолжать… Одним словом, наверху гости уединяются парами, не опасаясь, что их побеспокоят. Одному Богу известно, сколько здесь было выношено роялистских заговоров, сколько разработано правительственных стратегий! Мой отец – член этого клуба, принц Уэльский – тоже; но членство сугубо выборочное, ошибка исключена. Место безопасное: здесь пускаются во все тяжкие самые богатые и могущественные люди, не боясь, что слухи об этом просочатся за пределы этих стен. Надо ли продолжать? – Он почти застонал. – Вы окончательно заинтригованы – я читаю это в ваших глазах. Но умоляю – осторожнее! Дайте мне слово, что не вернетесь сюда без меня, Мариса…

Пока он сбивчиво произносил свою речь, она стояла, широко раскрыв глаза, с трудом сдерживаясь, чтобы не вскрикнуть, – с такой силой он сжимал ей руку. Потом она опустила ресницы и сказала тихо и задумчиво:

– Зачем вы привели меня сюда? Могли бы предупредить заранее. Вам ничего не стоило…

Он так и не узнал, что она собиралась сказать: в этот самый момент в одном из игорных залов напротив алькова раздались аплодисменты и выкрики. Оба обернулись на шум. Мариса не поверила своим глазам: высокая, прекрасно одетая дама, которая незадолго до того была увлечена игрой, стояла теперь посреди зала и раздевалась. Ее лицо и волосы скрывала маска, но когда она избавилась от последнего призрачного элемента туалета и предстала в чем мать родила, ярко-рыжий треугольник курчавых волос выдал ее природу. Она слегка дрожала – то ли от смущения, то ли от возбуждения. Один из игроков встал из-за стола и подошел к ней. Она так сильно вспыхнула, что покраснела всем телом.

– Вы заплатили первый свой долг, миледи! – провозгласил он низким голосом и намеренно провел рукой по ее груди, не стесняясь присутствующих. После этого он подхватил ее на руки и торжествующе закончил: – А теперь вы заплатите остальное.

Подбадриваемый ее хихиканьем, он потащил ее наверх, в комнату по соседству с галереей. Игравшие на галерее музыканты как будто ничего не видели.

– Теперь вы собственными глазами увидели то, о чем я пытался вам рассказать, – услышала Мариса неуверенный голос Филипа. – Здесь действует неукоснительное правило: никто не рассказывает о том, что видел и слышал. Сиятельная герцогиня может на одну ночь превратиться в проститутку, а уже назавтра снова предстать холодной как лед леди. Мужчина, славящийся своей сдержанностью, может превратиться здесь в ненасытного сатира. Не довольно ли с вас, Мариса?

Мариса все еще не до конца поверила в происшедшее у нее на глазах. Игроки снова взялись за карты; некоторые были явно возбуждены. Вот какие здесь держат пари! Мариса испытывала странное чувство: она была наполовину шокирована, наполовину зачарована этой сценой. Кроме того, ей было немного страшно. Впрочем, с ней этого случиться не могло. Она никогда не увлеклась бы настолько, чтобы поставить на карту самое себя.

– Мариса! – позвал Филип и слегка тряхнул ее, чтобы привести в чувство. – Мне очень жаль, что вам пришлось стать свидетельницей подобной сцены. Впрочем, это, возможно, только к лучшему. Знаю, теперь вы сюда не пожалуете. Позвольте мне отвезти вас домой.

Мариса была благодарна маске: он не мог видеть, как густо она покраснела.

Неужели Филип привез ее сюда с намерением соблазнить, а потом передумал? Как далеко он способен зайти, повинуясь дядиным желаниям? Ей самой требовалось время на размышление. Не воспринимается ли ее согласие пользоваться нежданными щедротами герцога Ройса как безмолвная покорность? Что думает об этом бездушном расчете сам Филип? Он утверждал, что она ему небезразлична, и не раз доказывал это. Но способен ли он ее уважать?

На обратном пути они сидели в карете напротив друг друга. Их спутники остались в клубе. Несколько раз Марисе казалось, что Филип собирается с ней заговорить, но он делал над собой усилие и сохранял молчание. Почти всю дорогу до Дьюк-стрит они молчали.

Глава 23

При всей своей решительности Мариса никак не могла выкроить время в последующие дни, чтобы предаться раздумьям. Она вела бурную светскую жизнь: с каждым днем у нее на столике скапливалось все больше визитных карточек, и она уже подумывала, не нанять ли секретаря. Она ложилась спать в ранние утренние часы и по возможности вставала за полдень. Неожиданно ей перестало хватать суток. О том, чтобы уделить минутку себе, не приходилось и мечтать.

На душе у нее было тревожно: помимо воли она оказалась вовлечена, сама не до конца отдавая себе в этом отчет, в смертельно опасную игру, политическую интригу. Осознав происходящее, она испытала сильный страх, но отступать было поздно. Вихрь новой жизни подхватил ее как пушинку и понес навстречу неизвестности.

Иногда Мариса устало думала, что намеренно доводит себя до изнеможения, боясь тревожных мыслей о возможных последствиях. Она почти забыла о Филипе. Ни Филип, ни сам герцог Ройс не смогли бы ей помочь. Она находилась под постоянным наблюдением, ее ежеминутно проверяли, но хоть как-то изменить положение было отнюдь не в ее силах. Невинное приключение, доказательство преданности старым друзьям давно уже не походило на забавную и сложную игру.

Французы-роялисты, бежавшие от террора, в большинстве своем не смогли прихватить с собой ничего, кроме имен и древних титулов; они были далеко не так жизнерадостны и значительны, как она их себе представляла. Это были отчаявшиеся люди, потерявшие все и готовые рисковать жизнью ради победы. Английское правительство поддерживало их и оказывало им помощь, исходя из собственных интересов. Мариса не могла рассчитывать на его помощь. Почему она с самого начала не поняла, какой опасности себя подвергает? Зато теперь она понимала другое: очень многим могло не понравиться ее внезапное бегство в Лондон перед самым началом военных действий.

Некоторые эмигранты-аристократы были друзьями ее матери; они приняли ее с распростертыми объятиями – или то было простое притворство? Она терялась в догадках.

Передача отрывочных сведений незаметному французику в передвижной библиотеке оставалась смешным приключением вплоть до событий на следующий день после посещения клуба «Дамнейшн»…

Она заглянула в библиотеку по пути к тете, чтобы вернуть книгу и осведомиться о другой, которую библиотекарь обещал для нее оставить. К ней вышел сам хозяин библиотеки, бледный и расстроенный. Он извинился. Неужели она ничего не слышала?.. Беднягу месье Бертрана нашли у него в комнате убитым! Хуже того, библиотекарь понизил голос, перед смертью его пытали, желая, как видно, вытянуть тайну денежного клада, которой он, разумеется, не владел. Бедняга! Поговаривали, что это дело рук зловещего Убийцы – фанатика, расправляющегося с французами, симпатизирующими новым французским властям. Какое несчастье! Хозяину было крайне неприятно расстраивать леди Стэнбери, и он вызвался самостоятельно отыскать книгу, которую она просила.

Мариса не помнила, как покинула библиотеку, чудом скрыв свой испуг. Сначала она просто жалела беднягу, потом ей стало не на шутку страшно: припомнились прежние случаи, на которые она раньше не обращала должного внимания…

Одна молодая солистка кордебалета была найдена в своей маленькой квартирке задушенной меньше двух недель назад. Ходили слухи, что перед разрывом Амьенского мира она была любовницей высокопоставленного дипломата во французском посольстве. Не успел он отбыть на родину, как она нашла себе нового покровителя, английского полковника, служившего под командованием самого Веллингтона.

Еще раньше один француз, называвший себя дворянским титулом шевалье, был найден мертвым в лондонском закоулке… Совпадения ли все это? Но почему в таком случае у людей не сходит с уст таинственный Убийца? Он неизменно оставлял на своих жертвах метку. Мариса не знала, что это за метка, ибо такие вещи считались неподобающими для дамских ушей. Она, впрочем, и не допытывалась. Сейчас, сидя в карете, она задрожала, словно подцепила лихорадку; тетушка укоризненно заметила, что она очень бледна и должна больше отдыхать.

Однако отдохнуть ей удавалось, только когда она без сил падала на постель. При всей своей внешней веселости Марису сковывал леденящий страх. Ее прошлое, связь с Бонапартами, загадочное и поспешное замужество, даже теперешний круг знакомств – все делало ее положение крайне уязвимым. С каким облегчением она махнула бы теперь рукой на всю компанию милейших эмигрантов-французов, душой которой ей так хотелось стать прежде! Но она не смела, боясь выдать свой страх – или, чего доброго, вину! Она была вынуждена жить по-прежнему, хотя десятки раз на дню мечтала снова оказаться во Франции, а еще лучше – в океане, на корабле, взявшем курс на Новую Испанию.

Филип на несколько дней покинул Лондон, чтобы поохотиться в Личфилде с другом, отец которого владел там охотничьим домиком. Какими бы натянутыми и неопределенными ни были теперь их отношения, Мариса скучала и ждала его возвращения. Она даже не отзывалась на подтрунивания тетушки, твердившей, что племянница чахнет по преданному возлюбленному. Мариса твердо решила, что по возвращении Филипа превратит слухи в правду: вступит с ним в связь и попросит увезти подальше. Герцог Ройс, несомненно, с радостью поможет им замести следы.

Однако по прошествии недели, так и не ощутив реальной угрозы для своей безопасности, Мариса, как и подобает изменчивой молодой натуре, решила, что напрасно дует на воду. Скорее всего агент Фуше не выдал ее перед смертью – да и с какой стати он стал бы ее выдавать? Ведь она так и не сообщила ему ничего существенного, а у него наверняка имелись другие источники сведений. Теперь все это осталось в прошлом, впредь она будет умнее.

До возвращения Филипа оставалось два дня. Солнечным утром, разбуженная горничной, Мариса почувствовала прилив сил.

– Сегодня утром у миледи катание в парке с леди Рептон. Наконец-то выдался прекрасный денек!

Значит, и невозмутимая Симмонс способна чувствовать перемену погоды, остававшейся на протяжении последних дней сумрачной и дождливой! Прихлебывая горячий шоколад, Мариса приветливо улыбалась горничной. Потом, задумавшись, что бы надеть, она наморщила свой изящный носик.

Ей предстояло опробовать новую коляску и специально подобранных в тон гнедых лошадей. Последняя мода требовала от леди умения самостоятельно править лошадьми; Мариса успела взять пару уроков по натягиванию вожжей и полагала, что справится. Салли утверждала, что ей не терпится взглянуть, как Мариса освоила кучерскую премудрость.

Обе дамы пребывали в приподнятом настроении. Мадам Роз превзошла себя, соорудив для Марисы костюм для верховой езды из золотисто-желтой шерсти с коротким облегающим жакетом, на котором бросались в глаза бархатные коричневые лацканы. Под жакет она надела шелковый полосатый жилет – последний крик моды; на стройной шее красовался белый муслиновый галстук с топазовой булавкой. Ансамбль завершала широкополая фетровая шляпа с золотой нитью.

– Какой восхитительный вид! – всплеснула руками Салли. – Старания мадам Роз? Несносная! Для меня она никогда не мастерила таких очаровательных вещиц. Рядом с тобой мне лучше спрятаться и не высовывать головы.

– Что-то не замечала, чтобы ты страдала от нехватки поклонников, – возразила Мариса. – Во мне их привлекает одежда, тогда как в тебе… Признайся, сколько сонетов посвящено твоим глазам и губам?

Салли прыснула от смеха. Лесть Марисы заставила ее смягчиться. Она действительно слыла непревзойденной красавицей, тогда как ее подруга больше славилась своими туалетами. В Марисе еще сохранялись ребячливость, незрелость, которые не могли заинтересовать всерьез опытных ловеласов. Всеобщее мнение выразил мистер Браммелл, процедивший однажды, что она «сойдет».

Обе принадлежали к молодой поросли, получившей у старых кумушек определение «легкомысленной». Впрочем, точно так же пожилые леди отзывались и о самом принце Уэльском. Имея положение и состояние, человек мог позволить себе все что угодно.

Молодые женщины въехали в парк. Леди Рептон обратила внимание, как ловко ее подруга управляется с поводьями; перестав опасаться за свою жизнь, она села поудобнее, чтобы раскланиваться со знакомыми, отпуская по поводу каждого замечания, вызывавшие у Марисы улыбку.

– Надо же, Кларенс и Йорк вместе! Кто бы мог подумать? Олванли – как он оказался тут в такую рань? А вот и миссис Уилсон. Как она смеет выставлять себя на всеобщее обозрение? При ней юный Сканторп – бедняжка, он только-только перестал ходить пешком под стол!

Недостаток кучерского опыта не позволял Марисе отвлекаться от поводьев. В любом случае она не посмела бы так отчаянно крутить головой. Внезапно Салли вскрикнула, заставив Марису приподняться; лошади захрапели и испуганно вскинули головы.

– Том Драммонд! А с ним – красавчик итальянец, граф ди Чиаро или что-то в этом роде. Неужели не припоминаешь, как он ел тебя глазами третьего дня в опере? Они раскатывают в новеньком фаэтоне Тома. Да будет тебе известно, его избрали членом клуба «Четыре лошади». Правь как следует, Мариса, милочка. Он здоровается с нами.

Без особого рвения (она еще помнила посещение клуба «Дамнейшн»), однако памятуя, что лорд Драммонд – последний любовник ее подруги, Мариса остановила коляску у края тенистой аллеи, добившись похвалы кучера, сопровождавшего ее на всякий случай. Передав ему поводья, она вышла из коляски, чтобы быть представленной графу, который в упор посмотрел на нее своими угольно-черными глазами, после чего низко поклонился и приложился к ручке.

– Какая удачная встреча! – произнес лорд Драммонд с присущей ему насмешливостью. – Мы как раз обсуждали вас, несравненные красавицы, и искали повод с вами встретиться. – Обернувшись к Марисе, он добавил театральным шепотом: – Подумать только, ди Чиаро замучил меня просьбами представить его вам! Я уже разрабатывал план экспедиции в «Рейнлей» – вы там не бывали? С «Воксхолл гарденс» не сравнить, зато там примечательная ротонда. Обязательно взгляните!

Покончив с любезностями, он подхватил Салли под руку и повлек прочь по узкой тропинке среди деревьев. Марисе не оставалось ничего другого, как принять галантно предложенную руку графа и устремиться за ними следом. Ей было тревожно, и не потому, что они бросали вызов приличиям, находясь в обществе молодых людей без сопровождения – она привыкла нарушать условности, – а из-за шутливого замечания, брошенного через плечо Томом Драммондом: она-де должна еще раз побывать в клубе, так как о ней справлялась madame la Marquise.

От этих слов ее зазнобило, несмотря на солнечную погоду. Страхи, от которых она так стремилась избавиться, снова всплыли на поверхность. Зачем она им понадобилась?

– Вам холодно? – участливо осведомился ди Чиаро.

Мариса тряхнула головой, отгоняя неприятные мысли.

– Нет, что вы! В такой день! Вплоть до сегодняшнего дня погода была…

Она заметила, что Драммонд и Салли скрылись из виду, и слегка встревожилась. Она бы ускорила шаг и нагнала их, если бы не граф: он, напротив, неожиданно побудил ее остановиться.

– К чему нам тратить время на разговоры о погоде, моя красавица? Поговорим лучше о дядюшке Жозефе. Как он себя чувствовал при вашей последней встрече?

Мариса едва не хлопнулась в обморок от потрясения: то был пароль, сообщенный ей Фуше перед ее отъездом из Франции. Она покачнулась, не в силах совладать с охватившим ее ужасом, и упала бы, не подхвати он ее за талию.

– У нас нет времени на истерики! – прошипел он, отбросив всякую галантность. – Стойте прямо, выше голову! Что вас так напугало? Вы наверняка ожидали, что после убийства бедняги Бертрана к вам обратятся. Любые сведения, которые вы можете нам сообщить, нужны сейчас больше, чем прежде. Мы знаем, что несколько шпионов-роялистов пересекли Ла-Манш, но где они нанесут удар…

Мариса сделала над собой усилие, чтобы побороть волнение, хотя мир у нее перед глазами ходил ходуном.

– Вы в своем уме? Вы требуете от меня…

– Рисковать жизнью? Возможно. Точно так же, как я рискую своей. Но вы красавица и вхожи в некоторые места, где не могу появляться я. Кто вас заподозрит?

Отчаянно мигая, чтобы прийти в себя, Мариса попыталась высвободиться.

– Я и так под подозрением, я живу в страхе – неужели вам не понятно? Я сделана не из того теста, что другие шпионы. Мне страшно, и я отказываюсь рисковать жизнью. Никто не предупреждал меня о возможном риске для жизни… – Она прикусила язык. Вдруг это всего лишь проверка, вдруг граф вовсе не агент Фуше? В таком случае она выдала себя. Она побелела, глаза расширились, лицо вытянулось.

Граф, словно читая ее мысли, усмехнулся:

– Что вы, я не заманиваю вас в ловушку, можете поверить! Впрочем, вам все же не мешало бы научиться на всякий случай держать язык за зубами. Итак, вы боитесь пресловутого Убийцы? Что ж, он напомнил нашим агентам об осторожности. Рано или поздно мы его выследим, и он тоже будет уничтожен. Может быть, продолжим прогулку? – насмешливо предложил он. – Вы придете в себя и предстанете перед друзьями в наилучшем виде. Я вижу, у вас душа ушла в пятки от страха! Не стану пока продолжать этот неприятный разговор. Все же я ваш пламенный поклонник и как таковой не могу не говорить вам комплименты. Просто поразмыслите о том, что я вам сказал. Если что-нибудь услышите, то всего лишь шепните мне на ухо пару словечек в танце или когда я наклоняюсь к вашей ручке, вот так…

Неожиданно он наклонился к ее руке, стискивая ей пальцы, и она в страхе увидела, что Том Драммонд и Салли успели вернуться и теперь заговорщически улыбаются.

– Ага! – воскликнул Драммонд и подмигнул. – Впрочем, я ничего не видел, а вы, Салли? Я всегда твержу, что настойчивость не знает поражений.

– Весьма на это надеюсь, – проговорил граф, томно глядя на Марису. – В настойчивости мне не откажешь.

Прежде чем выпустить руку Марисы, он облобызал ее еще раз. Том и Салли рассмеялись.

– Не волнуйся, Том ничего не скажет Филипу, – успокоила Салли Марису на обратном пути. – Он умеет держать язык за зубами. Но признайся мне, дорогая, каково твое впечатление о красавчике графе? Между прочим, он не женат, к тому же я слышала, что он сказочно богат, да еще приходится родственником королеве Неаполя.

– Он показался слишком дерзким и фамильярным для первого знакомства, – через силу ответила Мариса, стараясь справиться с охватившей ее тревогой.

Леди Рептон мелодично засмеялась:

– Дорогая моя, это может означать только безумную влюбленность! Все итальянцы весьма прямолинейны, хотя в любви проявляют огромную учтивость. Он тебе тоже понравился? Я видела, как ты зарделась… Ну-ну, больше не буду тебя дразнить, а то ты опять краснеешь. Мы утаим твоего нового почитателя от Филипа, если ты сама не захочешь его испытать. Жаль, конечно, что ты замужем, но по крайней мере муж не дышит тебе в затылок. Ты совершенно независима…

Снова правя коляской, Мариса была благодарна Салли за ее легкомысленный щебет, почти не требовавший ответов. Однако под конец приятельница упрекнула ее в рассеянности: Мариса оставила без ответа вопрос, заданный ей дважды.

– Прости, дорогая. Сама видишь, как запружены прохожими улицы. Не хочу, чтобы мы перевернулись и превратились в посмешище. Так о чем ты спросила?

– Ты не против съездить сегодня в клуб? – Салли понизила голос, с опозданием вспомнив о сидящем позади них бесстрастном кучере. – Не забывай слова Тома. Ты определенно приглянулась маркизе, а такое, смею тебя уверить, происходит не часто. Если тебя беспокоит присутствие излишне настойчивого графа, то успокойся: сегодня у него встреча с принцем Уэльским, так что мы сможем отправиться туда втроем. – Упряжка резко свернула, и Салли крикнула: – Осторожнее, дорогая! Я не имею в виду сегодняшний вечер. Мы не нарушим приличий, потому что женщины часто ходят туда одни; если ты тем не менее испытываешь неловкость, то даю слово, что не отойду от тебя ни на шаг, если тебе самой не захочется от меня избавиться. Надеюсь, ты не боишься?

– Нисколько! – поспешно заверила ее Мариса, понимая, что они могут заподозрить ее в том же и приписать это ее чувству вины. – Просто я обещала Филипу, что не стану там появляться без него.

– Филип чрезмерно опекает тебя! Пора показать ему, что ты способна сама о себе позаботиться и что он тебе не хозяин, не то он сделает из тебя затворницу. К тому же он ничего не узнает. Только не отказывайся, иначе загубишь мне весь вечер!

Мариса очутилась между двух огней и утратила способность здраво рассуждать. Как же поступить?

Салли не оставляла своего подтрунивания, приправленного лестью. В конце концов Мариса дала уклончивое обещание составить компанию Салли и Тому, но только в случае, если вечер окажется у нее свободным, о чем она уведомит подругу запиской.

– Конечно, ты свободна! Помнится, не далее как вчера говорила, что твой единственный свободный вечер – сегодня и ты понятия не имеешь, как убить время. Я заеду за тобой. Твоей Уиллоуби мы скажем, что отправляемся к леди Кауперс, дающей музыкальные вечера, ты только представь!..

Мариса добралась до дому совершенно уничтоженной как физически, так и душевно. Не успела она подняться наверх, как Денверс, ее вышколенный дворецкий, подал ей благоухающую записку на серебряном подносе.

– В ваше отсутствие был шевалье Дюран, миледи.

Она и без объяснений узнала имя и фамильный герб и, разворачивая записку, не смогла побороть нахлынувшую неприязнь. Текст, выведенный каллиграфически четким почерком, звучал лаконично: «Удручен, что не застал вас. Увидимся вечером в клубе «Д». Мне поручено передать вам послание от герцога».

Глава 24

Ей отчаянно не хотелось ехать вечером в «Дамнейшн», однако теперь она была лишена права решать; к тому же Мариса недоумевала, откуда шевалье известно о ее намерениях провести вечер.

Она так перепугалась, что у нее перехватило дыхание; пальцы машинально расстегнули ожерелье из рубинов и аметистов на шее, и горничной пришлось снова его застегивать. Не помогла даже теплая ароматная ванна: она по-прежнему тряслась как от холода от страха перед неведомым. Напрасно она уговаривала себя, что вряд ли с ней расправятся в таком людном месте, как клуб, называемый для краткости и конспирации просто «Д»…

Тем не менее она болтала как ни в чем не бывало, улыбалась, даже рассмеялась, когда Салли спросила, запаслась ли она деньгами: ведь в противном случае…

– Я знаю, чем это грозит, и не собираюсь рисковать.

– О да, осторожность и еще раз осторожность, милочка, но скука – наш враг! Желающие просто перекинуться в картишки отправляются на Брайтон-стрит.

Глаза Салли сверкали; Мариса заметила, как, пользуясь темнотой кареты, она прижимается к Тому Драммонду и позволяет ему запускать руку ей за корсаж и гладить грудь. Салли, несомненно, наслаждалась ролью отчаянной возлюбленной. Мариса гадала, как далеко она способна зайти и как сложится вечер для нее самой. Чем все закончится, если рядом нет Филипа – защитника и советчика? Ее не оставляло предчувствие, что вопреки здравому смыслу она кладет голову на плаху гильотины.

С виду все выглядело точно так же, как при первом посещении клуба. Салли держала слово и не отходила от Марисы ни на шаг. Обе скрывали лица под масками и свободно фланировали по клубу, позволяя Тому развязно обнимать обеих за талии. Салли завистливо поглядывала на игроков в фараон, но лорд Драммонд насмешливо напоминал ей, что сначала нужно исполнить долг.

Внимание Марисы привлекла женщина в черном одеянии с серебряной отделкой, с огненно-рыжими кудрями, которые она вопреки моде не подстригала. Ее лицо скрывала черная полумаска, алый рот был соблазнительно приоткрыт, чтобы все могли любоваться жемчужно-белыми зубами.

– Герцогиня Фарнсуорт, – прошептала Салли, заметив интерес Марисы. – Слывет одной из самых блистательных и в то же время хладнокровных женщин Лондона. Ее отец тоже был герцогом; болтают, что она заставляет мужа стучаться в дверь ее спальни. Предана вигам. Мне всегда странно видеть ее здесь, хотя я слышала, что азартные игры – порок, которому она не в силах противиться.

– Довольно, Салли! Ты забыла главное здешнее правило: не сплетничать! – шепотом одернул спутницу лорд Драммонд. Салли Рептон пожала плечами. Марисе показалось, что она узнала герцогиню; ее лицо под маской залилось смущенным румянцем, когда она вспомнила унизительную, но в то же время заставляющую бурлить кровь сцену с участием рыжей картежницы.

Мариса вздохнула с облегчением, оказавшись в ало-золотой приемной мадам де л’Эгль. Зеленовато-голубые глаза хозяйки клуба смотрели по-прежнему пристально, накрашенные губы растянулись в улыбке: казалось, они жили отдельно на этом бесстрастном белом лице.

– Какое изысканное платье, виконтесса! – Она дотронулась усеянным блестками веером до руки гостьи. – Стыдитесь! Неужели вам требуется приглашение, чтобы снова почтить вниманием мой дом?

На выручку Марисе поспешила Салли.

– Мариса не виновата, мадам, – сказала она со смехом. – Уж я-то знаю, как она захандрила после отъезда из Лондона мистера Синклера! Он взял с нее обещание…

– Салли! – вмешался было лорд Драммонд, но мадам ответила обоим неожиданно низким, хрипловатым смехом.

– Неужели я должна призывать к ответу Филипа Синклера? В таком случае вы прощены, дитя мое. У меня еще будет время с ним поговорить. А вам, – лукаво продолжала она, – сегодня вечером необходимо сопровождение, иначе вы не будете чувствовать себя в безопасности. Вы уже знакомы с шевалье Дюраном. Уверена, что в его обществе вы обретете уверенность.

Из кучки молодежи, не отходившей от мадам маркизы, вышел шевалье собственной персоной. Сняв маску, он учтиво поклонился.

– Для меня это огромная честь!

Его каштановые пряди казались медными в золотистом свете свечей, полногубый рот улыбался. Он шагнул к Марисе. Той ничего не оставалось, как опереться на него.

Они покинули салон хозяйки вчетвером, но очень скоро Салли и Том Драммонд, полагая, что теперь Мариса не одна, улизнули попытать счастья за карточным столиком. Шевалье вежливо осведомился, бывала ли Мариса наверху, и, не дожидаясь ответа, повел ее вверх по лестнице, покрытой толстым ковром, мимо галереи с музыкантами и дальше, по тускло освещенному коридору.

– Здесь расположены отдельные апартаменты, – говорил он на ходу, как завсегдатай клуба, – в которых уединяются люди, желающие побеседовать или поиграть в карты без свидетелей. На третьем этаже есть другие комнаты, каждая с неповторимой обстановкой, предназначенные для… иных целей. – Почувствовав, что она тянет его назад, он заявил прежним безразличным тоном: – Я снял комнату, в которой мы можем разговаривать, не опасаясь чужих ушей. Можете успокоиться: у меня нет планов вас соблазнять, поскольку наши с вами предпочтения резко расходятся.

Мариса была поражена его откровенностью. Он тем временем вытащил из кармана ключ и вставил в замочную скважину одной из дверей. Мариса оказалась в небольшой, со вкусом обставленной в стиле Людовика XV комнате, перед уютно полыхающим камином. Все еще не находя слов, она покосилась на свое отражение в зеркале. Пурпурная шелковая маска шла к платью, обтягивающему стройную фигурку. Стоило ей пошевелиться, как оживали темно-синие клинья, вставленные в шелк, что создавало неотразимый эффект мерцания. Шевалье, впрочем, оставил без внимания это пленительное зрелище, равно как и негодующий взгляд ее янтарных глаз.

– Месье!

Он улыбнулся одними губами; глаза остались серьезными и холодными.

– Прошу прощения за поспешность, мадам. Вы, должно быть, прочли мою записку? Я не могу долго оставаться в Лондоне, так как герцог нуждается во мне, поэтому был вынужден устроить эту встречу без промедления. Соблаговолите присесть. Я ненадолго задержу вас.

Словно желая дать ей время подумать, он отвернулся и налил два бокала вина. Без лишних слов он протянул ей бокал.

– У меня для вас новости скорее неприятного свойства. Не лучше ли для начала вам сделать глоток-другой?

Рука Марисы задрожала; она ошеломленно уставилась на него. Он пожал плечами.

– Не желаете? Вам виднее. Возможно, вы крепче, чем выглядите. Сейчас вы поймете, почему я предпочел поговорить с вами наедине. Мадам, ваш отец скончался. Очень жаль, что вам приходится узнавать эту печальную новость от чужого человека, хотя, с другой стороны, так, быть может, даже лучше. Смерть наступила три-четыре месяца назад вследствие болезни, вызванной ранениями, нанесенными ему в ходе дуэли, на которой он защищал честь своей жены. Вы не знали, что он женился вторично?

Видимо, Мариса кивнула, сама того не сознавая, потому что шевалье продолжил с прежней обстоятельностью и бесстрастностью:

– Насколько я понимаю, его жена происходила из старинного испанского семейства, с давних пор поселившегося в Луизиане. Вам предстояло сочетаться браком с ее сводным братом. Человеком, по сути дела, послужившим причиной смерти вашего отца, стал – мне страшно это вымолвить – ваш муж.

Мариса пролила вино, и шевалье подскочил к ней, чтобы подхватить выпавший из ее пальцев бокал и поднести его к ее губам.

– Лучше выпейте, мадам. Я налью еще. Я не привык иметь дело с женскими слезами.

Она выпила вина, почти не сознавая, что делает. В голове крутилось лохматое разноцветное колесо; она испугалась, что сейчас лишится рассудка.

– Но как, почему?..

Педро и Доминик, их смех за стенами монастыря… Инес… Она не знала, сама ли вспомнила это имя или услышала его из уст шевалье.

– Донья Инес, кажется, красавица. Уверен, она рассчитывала на наследство. Но ваш отец, судя по всему, не стал менять завещание, так что его наследницей оказались вы, тогда как донья Инес выступает всего лишь опекуншей его владений.

Зубы Марисы застучали о край бокала, и она бездумно сделала новый глоток.

– Я не знала… Господи! Неужели вы считаете, что меня интересует это наследство? Но каким образом вы?..

– У герцога есть свои каналы для добывания сведений. Он поручил мне передать вам, что ваши с ним интересы совпадают. Вам понятно, мадам? – В голосе шевалье прорезались повелительные нотки, словно он сбросил маску смазливого надутого юнца. – А интересы герцога – это мои интересы. По той же причине я беру на себя смелость посоветовать вам перестать играть в глупые игры, способные поставить под удар ваше блестящее будущее. Вокруг вас есть люди, которые ни перед чем не остановятся и будут довольствоваться самым малым подозрением в вашей измене. Осторожнее выбирайте себе друзей, мадам, и не забывайте, кому вы обязаны хранить верность.

Сначала он сразил ее ужасной новостью, а теперь смеет запугивать! В чем смысл его предупреждения? Неужто?.. Не в силах справиться с дрожью, Мариса, сохранившая крупицы здравого смысла, дала волю слезам. Заплакать было в ее положении совершенно естественно; он не должен был догадаться, что ее обуял страх, по сравнению с которым смерть отца отходила на задний план. Ненавидеть, бесноваться, сходить с ума от унижения она будет позже. Сейчас она прибегла к помощи слез, обеспечивавших защиту и снимавших напряжение.

Придя в себя и спустившись вниз, благо маска скрывала ее заплаканные глаза, она позволила шевалье отвезти ее домой. По дороге он не проронил почти ни слова, разве что туманно напомнил ей о ее долге.

Только в своей комнате, дождавшись ухода горничной, Мариса расплакалась снова. Теперь она горевала по отцу, вспоминая его в молодости, как он брал ее на руки, сажал себе на плечи, называл своей маленькой принцессой и сокровищем. С тех пор минуло много лет, они стали друг другу чужими. Она думала, что он забыл о ней и помышляет только пристроить побыстрее замуж. А ведь он любил ее! Попытавшись представить себе донью Инес, она воскресила в памяти образ испанской королевы – брюнетки с похотливым взором и алым ртом. Из-за этой женщины Доминик сражался с ее отцом и женился на его дочери. Он еще тогда отлично знал, кто она такая, и внезапно предложил ей руку! Эти трое, он, Педро и Инес, составили коварный план. Теперь Доминик, должно быть, радостно потирает руки…

Измученная рыданиями, Мариса наконец уснула. Весь следующий день она не выходила из комнаты и отказывалась принимать посетителей. Среди прочих визитных карточек она нашла карточку графа ди Чиаро, которую гневно разорвала. Видимо, он сознательно пытается ее скомпрометировать… Скорее бы возвращался Филип! С ним она по крайней мере будет в безопасности. Он поймет ее лучше, чем кто-либо другой.

Однако на следующее утро она получила от Филипа письмо, в котором он писал, что его возвращение откладывается из-за плохой погоды. Днем пожаловала тетушка Эдме в сопровождении очаровательного графа де Брассера, с которым она встречалась прежде. Пока тетушка беседовала с миссис Уиллоуби, граф, не обращая внимания на траур, в который облачилась Мариса, деликатно выспрашивал ее о положении дел во Франции на тот момент, когда она покинула страну, и о привычках первого консула и его супруги. Верно ли, что они большую часть времени проводят в Мальмезоне? Как часто Наполеон ездит в Сен-Клу? Она уклончиво отвечала, что ничего не может вспомнить толком, ибо только что узнала ужасную весть, и что тетя способна удовлетворить графское любопытство ничуть не хуже племянницы. Граф выглядел разочарованным, но не настаивал. Вскоре гости откланялись, причем Эдме пообещала снова появиться у Марисы вечером, чтобы рассеять ее грусть.

Мариса не знала, что подумать, к кому обратиться за помощью. Когда вечером ей снова доложили о приходе графа ди Чиаро, она сказалась больной и, сославшись на траур, отказалась от встречи.

Вскоре пожаловала тетушка, заставшая Марису в постели с холодным компрессом на лбу. Поджав губы, Эдме выпроводила Симмонс и миссис Уиллоуби, чьи хлопоты признала бесполезными, после чего, нависнув над племянницей, обрушилась на нее без всякого снисхождения:

– Чего ты добиваешься, от всех прячась? Согласна, произошло грустное событие, для тебя несчастье узнать о кончине отца, но слезами горю не поможешь. К тому же это случилось уже несколько месяцев тому назад. Думаешь, ему понравился бы твой теперешний вид? Признаться, ты меня разочаровываешь. Не думала, что ты превратишься в такое ничтожество! Да-да, ты просто струсила! Чего ты прячешься? Опомнись: если ты дашь волю хандре и испустишь дух, то твой муженек унаследует все, что тебе теперь принадлежит. Представляю, как обрадуется донья Инес, да и он с ней заодно! Они еще, чего доброго, поженятся, чтобы жить припеваючи на оставшиеся после тебя денежки…

– Нет! – Мариса рывком села. Ее глаза пылали. – Я этого не потерплю! Но вы-то как можете так о нем говорить? Ведь вы в свое время были его любовницей. Или вы ревнуете его к этой Инес, моей мачехе? Кстати, я сделалась его женой не без вашего участия. Или вы забыли об этом?

Эдме слегка побледнела, но глаз не отвела.

– Это правда, но лишь отчасти. Меня привлекло в нем его необузданное дикарство, веявший от него дух опасности. Однако стоило мне уяснить, что это тот самый… Как ты не понимаешь, что я, как и все мы, действовала, преследуя твои же интересы! Точно так же я не отказываюсь от слов, которых наговорила тебе только что. Я знаю, что тебе пришлось перенести, но ты еще молода, у тебя все впереди. Не могу смотреть, как ты безвольно опускаешь руки!

Мариса хранила каменное молчание. Эдме не унималась:

– Я говорю так только потому, что ты мне небезразлична. Если хочешь знать, я явилась только затем, чтобы сообщить о своем намерении уехать на несколько недель в Бат – сама знаешь, каким модным стало это место после того, как о нем одобрительно отозвался сам мистер Браммелл! Целебный воздух, волшебная вода. Мне надо сменить обстановку и уехать из Лондона. Я уже сняла там дом на весь сезон, поэтому ты могла бы составить мне компанию – если сможешь, конечно, оторваться от своих приятелей. Возможно, туда приедет и Филип, если там будешь ты. Хотя мне, конечно, не надо тебе напоминать, что ты теперь богатая и независимая женщина и вольна поступать по своему усмотрению.

Мариса успела как следует поразмыслить и посвятила достаточно времени горю, поэтому тетина отповедь стала для нее холодным душем. Она не могла не видеть ее правоты. Какой смысл безвольно лежать, предаваясь страхам, позволять другим торжествовать над ней, не пытаясь дать сдачи? Слишком долго ею помыкали! Внезапно ей на память пришла ее беседа с герцогом Ройсом, который не раз произнес слово «месть». Она вспомнила, как звучит это слово по-итальянски, и затрепетала от страха и ярости. Вендетта!

Отныне она пойдет этим священным путем, не останавливаясь ни перед чем. Она позаботится, чтобы человек, сделавший так много, чтобы вызвать ее ненависть, был брошен к ее ногам и издох как бешеный пес, зная, что это она наказывает его за содеянное. Она использует кого угодно, лишь бы добиться своего. Зажмурившись, она мысленно произнесла самое страшное цыганское проклятие, не заботясь о том, правильно ли запомнила цыганские слова.

– Мариса! – окликнула ее Эдме.

– Теперь все будет хорошо. – Мариса открыла глаза и улыбнулась. Эдме заметила, как пылает ее лицо, но прежде чем она успела что-либо сказать, Мариса задумчиво проговорила: – Пожалуй, я оденусь и перекушу. Я весь день не ела! Не желаете поужинать со мной? Обсудим поездку в Бат и туалеты, которые мне там понадобятся.

Глава 25

Было решено, что Мариса последует за графиней де Ландри в Бат не позднее чем через неделю, как только будут закончены необходимые приготовления. Предстояло привести в порядок дом, уведомить герцога Ройса и договориться с Филипом.

Тетя, с радостью видя воспрянувшую духом племянницу, воздержалась от лишних вопросов и лишь сказала обеспокоенно:

– Ты ведь едешь не одна? Нельзя давать людям повод для пересудов.

– Не сомневаюсь, что миссис Уиллоуби обрадуется возможности побывать в Бате, – беспечно ответила Мариса, хотя заранее решила, что отошлет Уиллоуби и Симмонс вместе с багажом.

Как только Эдме покинула Лондон, Мариса сообщила Уиллоуби, что отправится в Бат в собственном экипаже вместе с леди Рептон (с ней они заранее обо всем договорились). Миссис Уиллоуби слабо протестовала, но быстро сдалась. В компании должен был находиться мистер Синклер, что лишало ее права возражать виконтессе Стэнбери.

– Итак, ты собираешься сделать Филипа своим любовником? – спросила ее Салли Рептон напрямик, сверкая карими глазами. – А как же бедняга граф? Он не отстает от меня уже который день, умоляя устроить вам новую встречу. Ты просто убегаешь? Как же красавчик шевалье, с которым ты в такой спешке покинула клуб?

Сама любившая приключения, Салли больше всего на свете обожала скандалы и рискованные поступки. Только титул и состояние спасали до поры до времени ее репутацию. Мариса, пребывая в своем новообретенном состоянии непреклонной решимости, отделалась улыбкой, говорившей о многом, хотя ни в чем не стала сознаваться вслух.

– Прошу тебя, не говори графу, куда я улизнула! Если он так безумно в меня влюблен, как клянется, то ему не повредит немного остыть. Что касается шевалье, то это был всего лишь посланец свекра, принесший дурные вести.

Глаза Салли затуманились, и она участливо стиснула подруге руку.

– Как я могла забыть! Твой отец… И все же я бы тебе посоветовала не носить траур. Это производит слишком мрачное впечатление. Раз ты не собираешься сидеть в заточении, то какой в нем смысл? – Салли неожиданно свела брови, словно о чем-то вспомнила. – Кстати, о заточении… Ты ведь, кажется, еще не вдова? Мне не хотелось донимать тебя расспросами, а ты ничего не рассказывала о своем муже. Знала бы ты, какие чудеса о нем рассказывают! Он по крайней мере не калека? Не урод? Ройс как будто с радостью признал тебя своей снохой. Или я болтаю лишнее? Пойми, я умираю от любопытства! Чем объяснить его отсутствие в Англии?

Мариса заранее подготовилась к подобному допросу, поэтому спокойно повернулась к Салли и ответила с притворной задумчивостью:

– Он предпочитает жить за границей, где у него свой интерес. Английский титул для него ровно ничего не значит – так по крайней мере утверждает он сам. Наш брак был устроен другими, поэтому оба мы считаем себя свободными. Я вообще не чувствую себя замужней женщиной и даже не хочу об этом думать.

– О! – воскликнула Салли, расширив глаза. Было заметно, что у нее еще остались вопросы, однако она проявила великодушие и промолчала. Видимо, у Марисы имелись серьезные причины не обсуждать мужа: она определенно стремилась забыть о его существовании. Салли наслушалась разных историй, последовавших за внезапным появлением в Лондоне молодой особы, именовавшей себя виконтессой Стэнбери; некоторые отказывались верить, что она по праву носит этот титул, пока ее официально не признал герцог Ройс.

Салли не исключала, что речь идет о слабоумном. Недаром его мать страдала психическим расстройством и жила до самой смерти под неусыпным присмотром в Клифф-Парке! Возможно, болезнь матери передалась по наследству ее сыну, потому его и отправили еще в раннем возрасте подальше с глаз. Бедная Мариса! Какая ужасная судьба! Хорошо еще, что неудачный брак остался без последствий…

Довольная тем, что смогла отчасти удовлетворить любопытство Салли, Мариса усиленно готовилась к поездке. Речь шла не только о ней самой, но и о Филипе. После его возвращения в Лондон из Личфилда они поняли друг друга почти без слов. Дело было только за телесным воплощением их союза, то есть за превращением в любовников.

Отослав в Бат дуэнью вместе с багажом, Мариса покинула Лондон в обществе Филипа, Салли и лорда Драммонда – эта пара собиралась проделать с ними хотя бы первую часть пути. Они выехали на исходе дня и вскоре остановились, чтобы пообедать, вследствие чего так и не покинули в первый день пределов Лондона.

Как и было договорено, Салли и Том вернулись в город. Обстановка, только что радовавшая всех весельем, немедленно изменилась. Мариса и Филип угрюмо отмалчивались. Солнце спряталось в тучах, обложивших западную сторону горизонта. Стало прохладно, и Мариса закуталась в толстый редингот.

Поглядывая на нее, Филип с сомнением проговорил:

– Вам не холодно? Отсюда уже рукой подать до коттеджа, о котором я вам рассказывал. Он принадлежит моему отцу. До Джорнимена, что на новой батской дороге, мы доедем в дилижансе, а потом снова пересядем в экипаж. Скажите, вы уверены?.. – Ему не хватило отваги, чтобы закончить фразу. Мариса, взволнованная не меньше, чем он, из-за того, что осталась с ним наедине, молча кивнула.

Несмотря на всю свою недавнюю холодную решимость, теперь она чувствовала страх. Приближался решающий момент: этой ночью их с Филипом соединит постель… Боже, она ведь не знает, как себя вести! Понимает ли он, что она впервые в жизни пускается в подобное приключение? И главное, что он подумает о ней потом? Лучше бы все произошло само собой, а не так, по плану…

Однако назад дороги не было. Мариса испытала облегчение, когда их встретил в коттедже всего один полуоглохший старик, глуповатый с виду. Когда он увел лошадей, Филип зашел вместе с ней в небольшой коттедж, оказавшийся уютным и хорошо натопленным. Во всех комнатах горели камины, на столе стоял холодный ужин.

Мариса больше пила, чем ела, впрочем, как и Филип; еще не привыкнув находиться вдвоем, они, сидя за столом друг против друга, не находили слов для беседы. Мариса облегченно вздохнула, когда Филип резко отодвинул свой стул, протянул ей руку и грубовато предложил:

– Идемте наверх. Наверное, вы устали.

Наверху оказалась всего одна спальня. Она была очень просторной, так как занимала почти весь этаж; рядом находились гардеробная и ванная. Сэр Энтони построил этот домик как убежище для своей любовницы. Здесь было тепло и уютно, кровать под балдахином на четырех опорах выглядела роскошной; одеяла были красноречиво откинуты. Здесь тоже горел камин. Филип отлучился, прошептав что-то в свое оправдание, и Марису посетила ребяческая мысль: вот и настала брачная ночь! Они отчаянно стеснялись друг друга, как юные молодожены. Зато с Филипом она могла быть совершенно спокойна: уж он-то не оскорбит и не изнасилует ее.

Она поспешно приказала себе отбросить старые воспоминания и принялась раздеваться перед огнем, стуча зубами отнюдь не от холода. Она отложила длинную ночную рубашку, решив, что будет выглядеть в ней скромницей-недотрогой, и осталась в шелковой дневной сорочке. Наскоро причесав каскад непослушных волос, она, опасливо глядя на дверь, нырнула в постель. Прежде чем натянуть до подбородка одеяло, она задула свечку.

Все кончено! Она решилась на отважный шаг и не собиралась отступать. Теперь дело было за Филипом: ему предстояло положить конец ее страхам и сомнениям. «Я люблю его», – мысленно произнесла она для пробы. Ее внутреннее «я» встретило это признание смехом: сжигавшая ее ненависть не оставляла в душе места для любви. От выпитого вина у нее пылало лицо, однако руки и ноги оставались ледяными; она жалела, что не выпила больше. Она уповала на то, что Филип как мужчина избавит ее от страхов, что он проявит себя нежным и осмотрительным – свойства, которых был лишен тот, другой… В любом случае она не собиралась отступать.

Минула целая вечность, прежде чем до Марисы донесся скрип отворяемой двери. Она увидела Филипа, бесшумно и как будто неуверенно появившегося в спальне. В отблеске камина она заметила, что он облачен в халат.

– Мариса! Ты не спишь? – ласково позвал он, и она почувствовала запах вина. Его голос дрожал, и она, к своему удивлению, поняла, что он взволнован не меньше ее; это открытие придало ей отваги, и она ответила ему неразборчивым бормотанием, которое он был волен толковать по собственному усмотрению. Она видела его нерешительность. Сделав над собой усилие, он быстро подошел к кровати и в самый последний момент сбросил халат.

Она едва успела подметить, какое у него белокожее тело и какие светлые волосы растут на груди; в следующее мгновение он натянул простыню на нее и на себя и обнял ее, прижавшись к ней всем телом. Она почувствовала, как сильно он дрожит. Он уткнулся лицом в ее плечо и замер, ничего не говоря и ничего не предпринимая.

В спальне не было часов, однако дуэт двух ускоренно бьющихся сердец отмерял секунды лучше всяких ходиков. Он продолжал крепко ее обнимать, но этим и ограничивался. Зная, что он не испытывает требуемого возбуждения, она боязливо провела пальчиками по его гладкой спине и пробормотала:

– Филип? Филип, дорогой, все хорошо…

– Разве? – выдохнул он и стал в отчаянии целовать ее, гладя по плечам и по спине. Его пальцы то и дело соскальзывали с обтягивающего ее шелка. Мариса ответила на его поцелуй, но его ласки и после этого остались слишком нерешительными, почти машинальными; их животы и ноги соприкасались, но она не чувствовала, что он был готов овладеть ею.

В конце концов он вскинул голову и вымолвил:

– Боже, я не могу!.. Я погиб, Мариса! Я желаю тебя, желаю давно, я мечтал об этом мгновении – и вот теперь, когда ты лежишь в моих объятиях, я оказываюсь бессильным!

Она попыталась остановить его речь, не совсем для нее понятную, но он отодвинулся и, держа ее за плечи, заглянул в лицо.

– Ты не понимаешь, о чем я? Конечно, иначе не может и быть! Но мне придется пойти на откровенность, ибо ты так и останешься в недоумении. Я не привык к близости с благородными дамами. Со шлюхами у меня не возникает трудностей… Теперь ты будешь меня ненавидеть, но что поделать, если такова правда! Мне было всего шестнадцать лет, когда отец привел меня к своей тогдашней любовнице, чтобы, как он выразился, «устроить мне посвящение». С тех пор мне нередко приходилось якшаться с «райскими птичками» – ты наверняка знаешь, кого так именуют. Они отлично знают, как себя вести, и мне оставалось играть роль самца… Но ты совсем другая: я жажду тебя так, как никогда не жаждал их, но все равно бессилен. Как ты должна меня презирать!

– Нет, Филип, нет! – Невольно растрогавшись от его признания, Мариса обняла его, стараясь притянуть к себе. – Пойми, Филип, мне тоже недостает опыта, мне тоже боязно, но разве мы не можем учиться вместе? – Осмелев, она добавила, чуть не поперхнувшись от собственной смелости: – Хочешь, я поведу себя как шлюха? Только тебе придется меня научить: ведь я не знаю, как они себя ведут…

Она уже сожалела, что не избавилась от шелковой сорочки. Сделав над собой усилие, она провела рукой по его напряженному телу и впервые в жизни дотронулась до самого сокровенного мужского места. Там ее встретила безнадежная дряблость.

– Филип…

Он вздрогнул, поймал ее руку, поднес ее к губам.

– Я еще не готов. Но мне хочется обнимать тебя, прижимать к себе… Ты меня понимаешь? Позволь мне тебя обнимать, моя любовь…

Они уснули обнявшись. Мариса не знала, радоваться ей или огорчаться, что все сложилось именно так. Ей хотя бы было удобно и покойно. Когда в дверь осторожно постучались (ей показалось, что истекло не больше часа), она зажала ладонью рот, чтобы унять истерическое хихиканье, – так стремительно Филип соскочил с постели и завернулся в свой халат.

– Вы просили запрячь лошадей к четырем утра, милорд.

Означенный час еще не наступил, однако она понимала, что оставаться здесь нет необходимости: выехав на заре, они уже к вечеру доберутся до Бата.

Карета оказалась небольшой, но у Марисы был с собой всего один маленький чемоданчик, с которым она и разместилась внутри. Филип сел на козлы, чтобы править двумя норовистыми лошадками.

Перед рассветом низкие тучи прижимались к самой земле, но Филип сказал, что правильнее всего будет поехать через пустошь Ханслоу, потому что в это время суток там наверняка безопасно. Он хорошо знал дорогу и не блуждал, несмотря на густой туман. Мариса лязгала зубами от холода даже в своем толстом рединготе и меховой полости, в которую закуталась; она решила уснуть, чтобы не думать о том, что произошло или, вернее, не произошло минувшей ночью. У нее еще будет время обо всем поразмыслить… Карета была хорошо подрессорена, а Филип ловко объезжал рытвины, поэтому Марису быстро сморил сон.

Ей снился Филип: она никак не могла взять в толк, почему его голубые глаза внезапно приобрели стальной серый отлив… Ее разбудил истошный крик, сразу за которым раздался выстрел.

Карета моментально съехала с дороги и запрыгала по кочкам, опасно раскачиваясь. До слуха Марисы снова донеслись крики. У нее не было времени на размышления, она выглянула было наружу, но все оказалось затянуто густым туманом. Внезапно карета остановилась. Она услышала сдавленный крик, звуки возни. Потом дверца распахнулась, и она зажмурилась от яркого света фонаря, показавшегося ей глазом чудовища. Кто-то застонал. Фонарь слепил ей глаза. Потом она широко распахнула их, несмотря на слепящий свет: безжизненное тело Филипа швырнули в карету, и он сполз с сиденья напротив. Его рот был заткнут кляпом, лицо разбито в кровь, руки связаны за спиной.

Незнакомый грубый голос глумливо крикнул:

– Погляди-ка, кто нас тут поджидает! Вот это красотка! Повезло же нам!

Мариса хотела закричать, но крик так и не вырвался у нее изо рта: длинная сильная рука толкнула ее, опрокинув на спину.

– Не надо! – угрожающе пробасил незнакомец. – Кричать бесполезно: вас все равно никто не услышит, благородная дамочка.

Одна рука вцепилась ей в горло, грозя удушить. Как ни молотила она обидчика кулаками, это не помешало ему задрать ей подол.

В тесноте кареты Мариса чувствовала себя совершенно беспомощной, совсем как Филип, стонавший буквально у ее ног. Бандиты, разбойники с большой дороги! У нее отняли ридикюль, потом грубые руки принялись щипать ее за оголенную грудь. Она извивалась и порывалась взвизгнуть. Ее схватили за руки. Все это сопровождалось зловещим хохотом.

Ее перевернули, швырнули лицом на сиденье, завели ей руки за спину и стянули запястья грубой веревкой. Не обращая внимания на ее яростное сопротивление, грабители посрывали с ее пальцев, едва их не вывихнув, все кольца, после чего опять перевернули. Она увидела нестерпимо яркий свет фонаря и несколько скрытых масками лиц.

– Думаете, это она и есть?

Она попробовала лягаться, но только запуталась в собственных юбках. Раздался грубый смех и звук разрываемой материи. Она опрометчиво разинула рот, чтобы заорать, и ощутила мерзкий вкус кляпа. Ее оголенные ноги обдало холодом. Через мгновение горячие руки принялись мять ей груди, стиснули бедра…

– Как считаете, она бы так же отбивалась, если бы за нее принялся он? – спросил один из негодяев и презрительно хохотнул.

– Будь у нас больше времени, она бы вообще не сопротивлялась, – негромко проговорил некто с ирландским акцентом. – Воистину верно говорят, что некоторые шлюхи – настоящие леди, а некоторые леди – настоящие шлюхи.

Мариса и вправду истратила почти все силы на бесполезное сопротивление и теперь, чувствуя, как ей разводят в стороны ноги, впиваясь пальцами в коленки, и сдирают остатки одежды, уже ничего не могла предпринять, даже когда ее швырнули на край сиденья и бесстыдно осветили фонарем ее дергающееся обнаженное тело.

– Не будем медлить. Делайте, что велено, – долетело откуда-то издалека.

Она уже плохо разбирала слова, так оглушительно пульсировала в голове кровь. Кто-то другой пробормотал:

– Держите ее покрепче.

Следующие слова были адресованы ей:

– Пусть это послужит вам предупреждением, мадам. Считайте, что вам повезло – вы останетесь в живых. Так клеймили шлюх, когда Францией правили короли…

Мариса почти полностью ослепла от слез и не разбирала, что творится вокруг нее. Внезапно откуда-то из-за фонаря выбросил руку тот, кого она мысленно окрестила Ирландцем, и нежную внутреннюю поверхность ее бедра обожгло огнем. Она едва не лишилась чувств от нечеловеческой боли и изогнулась в руках своих мучителей.

Ни о каком сопротивлении теперь не могло идти и речи. Тот, кто заклеймил ее, как скотину в стаде, напоследок изнасиловал ее. Произошло это, впрочем, настолько быстро, что, когда она сообразила, какую форму приняло глумление, все уже кончилось.

Однако худшее было припасено напоследок. Встав и поправив на себе одежду, насильник вспорол кинжалом штаны Филипа, из которых вывалилась его несвоевременно восставшая мужская плоть. Ирландец презрительно рассмеялся.

– Лучше бы занимались тем, для чего рождены на свет, мадам шлюха, и не замахивались на политику, – негромко произнес он.

Мариса тряслась всем телом и жалела, что не лишилась чувств.

Негодяй разрезал путы у нее на руках. Мгновение – и все стихло. Прежде чем исчезнуть, разбойники потушили фонарь и разбили его, швырнув на землю.

Все утонуло во мгле. Стук лошадиных копыт стих, сменившись тишиной. Мариса изнывала от боли, стыда и отвращения. За считанные минуты произошло непоправимое. Она слышала удары собственного сердца и собственные стенания. Вырвав изо рта кляп, она разразилась душераздирающими рыданиями.

По прошествии некоторого времени она стала разбирать другие звуки: привязанные кони перебирали ногами и шарахались из стороны в сторону, дергая карету. Мариса, не отдавая себе отчета в своих действиях, хотела было привести в порядок свое разодранное платье, но ее руки ходили ходуном. Потом напомнил о себе стоном Филип, и она с тошнотворным страхом подумала, что он, сам того не желая, все слышал и видел. Его стоны принудили ее прийти ему на помощь, не думая о боли, пронзавшей ее при каждом движении как острый нож.

После продолжительных усилий ей удалось распустить узлы у него на запястьях. Трудясь над его путами, она громко рыдала.

– О, Филип, они… они…

– Я все видел, – молвил он, избавившись от кляпа. Его голос звучал странно, словно у него распух от кляпа язык. Этот голос принадлежал не Филипу: он стал хриплым и совершенно чужим. – Боже правый! Я видел все это помимо собственной воли. Я слышал, как они обращались с тобой, как будто ты… Боже! – повторил он c мукой в голосе, пытаясь объятиями приглушить ее рыдания и унять ее дрожь. Он не замечал своего состояния, хотя оно было неуместным до гротеска: из распоротых штанов продолжала торчать вздыбленная плоть.

– Филип, Филип… – повторяла Мариса. Он выволок ее из кареты. От ее редингота и платья остались одни лоскуты, совершенно не прикрывавшие наготу, наоборот, подчеркивавшие ее.

С приближением зари туман начинал рассеиваться. Она цеплялась за его плечи, и он не мог не видеть ее тело, оголенную грудь с набрякшими сосками. Невольно ему припомнилось ее ласковое и одновременно бесстыдное прикосновение к его телу…

Кони брыкались от нетерпения, храпели и мотали головами. Филип положил Марису на остатки ее облачения и навис над ней. Она дрожала и не отпускала его, твердя его имя и надрывно всхлипывая. Ему казалось, что весь свет зарождающейся зари сосредоточился на треугольнике золотистых волос внизу ее живота, где уже побывал тот негодяй и где до него шарили грубые пальцы его сообщников. Самому Филипу ее лоно по-прежнему оставалось незнакомо.

Чужие безжалостные руки оставили у нее на груди кровоподтеки, которые выглядели сейчас как тени; то были руки простолюдинов, привыкших не щадить шлюх, слоняющихся по зловонным улицам. Они и ее называли шлюхой; прочие их речи он понял не до конца.

Не вынеся терзаний Марисы, страдающей от боли и от утреннего сырого холода и тихонько стонущей, Филип навалился на нее всем телом. Он уже ничего не мог с собой поделать, даже потерял способность связно мыслить. Он лишь ощущал нахлынувшее вожделение и видел ее распростертое, привыкшее к повиновению тело, только что вызывавшее похоть у грязных простолюдинов. Он был бессилен обуздать себя. Случилось неизбежное: он впился губами в ее приоткрытый рот, упиваясь соленым привкусом слез, провел руками по груди, потом с силой развел в сторону ее трясущиеся от бессилия ноги. Она вскрикнула, едва не укусив его за губу, когда он ненароком дотронулся до места ожога; вот его рука оказалась там, где было еще влажно и липко после грязного животного. Ему не пришлось возиться со своей одеждой: эту задачу предусмотрительно облегчил насильник. Со стонами, перемежаемыми ее и его мольбами о снисхождении, он проник в нее и овладел полуголым извивающимся телом.

Глава 26

Много позже, открыв глаза, Мариса увидела незнакомые шелковые занавески. Она не сразу поняла, что лежит на кровати под балдахином и что кровать застелена нежнейшими простынями, оказывающими целебное действие на ее горящее в лихорадке тело. Ей было очень удобно, но стоило хотя бы чуть шевельнуться – и бедро стягивала повязка, под которой начинала пульсировать боль. Вместе с болью к ней возвращались страшные воспоминания…

– Тебя привез сюда Филип. Он гнал, останавливаясь только для смены лошадей, и задернул шторки на окнах кареты, чтобы никто не мог заглянуть внутрь… Уверена, что бедняга не смыкал глаз. Сейчас он ждет за дверью. Тебя долго не удавалось привести в чувство. Ты бормотала в бреду ужасные слова! Я не знала, что делать. Не могла же я позвать врача после рассказа Филипа!.. Мариса! Ты уверена, что тебе легче?

Озабоченное лицо графини де Ландри сменила физиономия Филипа. Мариса отвернулась, но он упал перед ней на колени и прижал ее холодную руку к своим губам.

– Сумеешь ли ты когда-нибудь меня простить? Пойми, я не владел собой! Я чувствовал необходимость истребить то, что сделали с тобой они, поставить собственную печать… Конечно же, мне нет прощения! Но как бы плохо ни думала обо мне ты, сам я казню себя еще безжалостнее. Все это кажется мне теперь кошмаром…

– Мне тоже, – с трудом проговорила она, недоумевая, почему ей так больно шевелиться. Вспомнив, она в ужасе зажмурилась. Она не находила сил ненавидеть Филипа, воля которого была сломлена точно так же, как ее. Ему по крайней мере хватило верности и прямодушия, чтобы не отвернуться от нее. Постепенно приходя в себя, Мариса во все больших подробностях вспоминала то, что слышала вперемежку с грубыми оскорблениями и еще более грубым надругательством над ее телом. Видимо, то был бесчеловечный способ предостеречь ее. Она с содроганием задавалась вопросом, не принадлежало ли поставленное на ее бедро клеймо тому самому Убийце, обычно оставлявшему свою метку только на умерщвленных жертвах…

Она постепенно выздоравливала. Одновременно рана на бедре превращалась в миниатюрную лилию. Ее можно было увидеть только в том случае, если она широко раздвигала ноги, но и тогда она выглядела всего лишь как багровый шрам не больше родинки. Только возлюбленный, если таковому было суждено у нее появиться, мог бы обнаружить клеймо и задуматься над его происхождением. От этой мысли Мариса зарыдала, полная стыда и ярости. Кто-то натравил на нее этих озверевших негодяев; теперь она знала, что слежка за ней не плод ее распаленного воображения. О ней либо знают все, либо всерьез подозревают – но кто эти люди? Она припомнила надутого красавчика шевалье с его предостережениями, а также остальных знакомых. Возможно, виновник ее страданий – граф ди Чиаро, разгневанный тем, что она отказалась ему повиноваться? Или противная сторона, всерьез ее заподозрившая? Попытки разобраться во всем этом сводили ее с ума; тетушка умоляла ее попытаться обо всем забыть и уверяла, что отныне ее страдания закончились навсегда. Однако Мариса не могла сладить с приступами рыданий, во время которых она корчилась, как от физической боли; отрыдав положенное, она ощутила у себя внутри ледяную пустоту, которую уже не могли пронять никакие чувства, даже страх.

Посторонним было сказано, что по дороге в Бат она простудилась. Когда ожог на бедре затянулся, она поднялась с постели и проявила интерес к нарядам, которые заранее отправила в Бат, уделила внимание прическе и драгоценностям, которые станет надевать по разным случаям.

То, что с ней в действительности стряслось, оставалось тайной, в которую был полностью посвящен только Филип и отчасти тетка. По здравом размышлении она решила, что несправедливо обвинять его за содеянное. Ведь он проявил честность, сознавшись в своей слабости и вине, и не пытался ее избегать – напротив, усердно играл роль влюбленного ухажера.

Он клялся в серьезности своих чувств, однако это более не имело значения. Он стал третьим мужчиной в ее жизни, после мужа и негодяя-ирландца со сладким голосом, однако она была вынуждена признать, что он всего лишь взял то, что она и так решила ему предложить. Герцог останется доволен. Филипу не придется объяснять, что за уродливый шрам нарушает пленительные смугло-золотистые бедра.

Пребывание в Бате было отмечено только приемами и раутами, которые она посещала в сопровождении Филипа, а также одним-единственным выходом, когда она явилась вместе с теткой вкушать целебную воду.

Одновременно с ними в Бате находился принц Уэльский, однако он был занят миссис Фитцгерберт; ходили упорные слухи, будто он тайно обвенчался с ней по католическому обряду. Все присутствовали на устроенном им званом ужине, после которого Мариса позволила Филипу проводить ее домой, так как тетушка задержалась, повстречав старого обожателя. По пути они заехали к Синклеру. Заставив себя ни о чем не думать, она разделась перед ярко полыхающим камином и отдалась ему на пушистом ярком ковре. На сей раз Филип не столкнулся с былыми трудностями.

Он привез ее домой еще до возвращения тетушки. На следующий день Мариса спала допоздна. Проснувшись, она получила от постнолицей горничной записку, переданную Филипом, в которой говорилось о срочном вызове в Корнуолл из-за резкого ухудшения здоровья дяди.

– Нам бы тоже следовало вернуться в Лондон, дорогая, – ворчливо объявила Эдме, сжимая тонкими белыми пальцами виски. – Буквально все разъезжаются: принц дал понять, что нуждается в уединении!

На сей раз путешествие совершалось не тайком, а с надежным эскортом, и часть пути, пролегавшая через злополучную пустошь Ханслоу, была преодолена в дневное время, под ярким солнцем. Прежде чем покинуть карету, графиня де Ландри, привыкшая на все взирать весьма трезво, прошептала племяннице на ухо:

– Вообрази только, дорогая! Вполне возможно, ты скоро станешь герцогиней. Представляю, как все станут кусать локти!

Смертельно уставшая Мариса отозвалась на восторженность тетки вымученной улыбкой. Даже Симмонс зевала от утомления; миссис Уиллоуби и подавно похрапывала, приоткрыв рот. Мариса не могла сейчас помышлять ни о чем ином, кроме чашки горячего шоколада и теплой постели.

По обеим сторонам массивной двери дома пылали светильники, почти в каждом окне горел свет. Это означало, что здесь уже получили ее письмо, отправленное в последнюю минуту, и успели подготовиться к ее приезду. Но зачем столько света? Едва Симмонс дернула за шнурок колокольчика, как дверь широко распахнулась. Им навстречу вышел Денверс. Вид его был высокомерен. Лишь узнав хозяйку, он спохватился:

– Миледи! Прошу прощения, мы не знали…

Миссис Уиллоуби, отчаянно зевая, поплелась следом за Марисой и горничной в ярко освещенный холл и взяла на себя смелость недовольно бросить:

– Как понимать эту иллюминацию? Вы наверняка получили наше письмо, но из этого еще не следует…

Физиономия дворецкого сделалась отсутствующей. Он повторил:

– Мы не ждали вас так рано, миледи.

Мариса, не очень хорошо соображая от усталости, готова была заключить, что угодила в чужой дом или выжила из ума. В следующую секунду до нее донесся знакомый голос: из комнаты, выходящей в холл, выбежала элегантная молодая женщина.

– Мариса, моя дорогая! Какой изумительный сюрприз! Подумать только! А мы-то думали, что ты пробудешь в Бате еще не меньше двух недель! Почему ты никому не сообщила, что приезжаешь? Ты себе не представляешь, как мы по тебе соскучились. Какая скрытность! Могла бы сказать правду по крайней мере мне. Наверное, мне следовало бы сожалеть, что ты вернулась…

У Марисы шла кругом голова. Ей казалось, что все это сон. Тем не менее до нее доносились музыка, взрывы смеха, громкие голоса. Что происходит? Почему Салли чувствует здесь себя как дома и приветствует ее словно хозяйка? Даже миссис Уиллоуби разинула от изумления рот, не говоря ни слова. Симмонс, державшая в обеих руках объемистую коробку, негодующе осведомилась у Денверса, куда подевались все лакеи.

– Боже правый! – покаянно всплеснула руками Салли, увидев, как побледнела Мариса. – Неужели ты ничего не знаешь?

Пришедший в себя Денверс щелкнул пальцами, и перед ним выросли сразу два ливрейных лакея. Все это выглядело как розыгрыш.

Апофеоз событий не заставил себя ждать. В дверях появилась высокая фигура. Постояв немного, мужчина сделал шаг вперед, взял безжизненную руку Марисы и склонился над ней, как того требовали приличия.

– Ты послала письмо? Прости, я его не получил, любовь моя. Сейчас, когда ты уже здесь, должен ли я признаваться в присутствии стольких людей, как мне тебя не хватало?

Она по-прежнему надеялась, глазам своим не веря, что утомленный рассудок играет с ней злую шутку. Не может быть! Только не Доминик! Тем не менее перед ней возвышался именно он – в ярко-красном бархатном сюртуке, с белоснежными манжетами и воротником, с булавкой из черного жемчуга на галстуке.

До Марисы доносились и другие голоса – негромкий разговор Денверса с Симмонс и миссис Уиллоуби, хихиканье Салли, откровенно забавлявшейся происходящим.

У Марисы кровь бросилась в лицо; в висках застучало; ненавистное насмешливое лицо поплыло перед глазами, как в алом тумане.

– Ты? Как ты посмел?..

Не дав ей договорить, он схватил ее за руку.

– Денверс, позаботьтесь о багаже миледи и ее спутниц. Салли, дорогая, простите мне мое временное отсутствие. Нам с женой нужно перекинуться двумя словами наедине.

Мариса в полнейшей растерянности едва дождалась, пока он уединится с ней в библиотеке и затворит дверь. Высвободившись, она крикнула:

– Как ты смеешь? Что ты делаешь в моем доме, почему распоряжаешься моими слугами и принимаешь здесь своих… своих…

Он не делал попыток снова поймать ее руку. Вместо этого он оперся о каминную полку. В отблесках камина его глаза сверкали как серебряные монеты.

– Как я посмел, мадам? Ваш дом, ваши слуги? Полагаю, вы запамятовали истинное положение вещей и ваше собственное положение в этом доме. Я виконт Стэнбери, тогда как вы… Ах да, конечно, чуть не забыл: вы моя жена. Я читаю в ваших прекрасных золотых глазах намерение наброситься на меня и искренне советую: поостерегитесь, любовь моя! Мы находимся в Англии, где законы ставят вас в подчиненное положение по отношению ко мне. – Глядя в ее округлившиеся глаза, он язвительно продолжил: – Иными словами, твой господин – я. Или ты вообразила себе нечто иное? Ты моя жена, я владею тобой, прости уж мне мою прямоту. И не только тобой самой, но и всем, чем ты владеешь или воображаешь, будто владеешь. Надеюсь, теперь все стало на свои места?

Она хранила молчание, не в силах вымолвить ни слова и пошевелиться. Он выпрямился, подошел к ней, приподнял длинным смуглым пальцем ее подбородок. Она была бледна как смерть.

– Рад, что ты научилась вести себя разумно, дорогая. Это сильно упростит наши отношения. – Он передернул плечами, словно она уже успела ему надоесть, и отвернулся, поправляя манжеты. Не глядя на нее, он произнес: – Даю тебе время привести себя в порядок после поездки и переодеться, прежде чем спуститься и принимать вместе со мной гостей.

Она сорвалась с места, словно лопнул трос, мешавший ей двигаться. Ее пальцы скрючились, как когти, готовые впиться в его ухмыляющуюся ненавистную физиономию.

– Никогда! Этому не бывать, лживый убийца! Ты решил, что я испугаюсь твоих угроз? Я разоблачу тебя перед всеми. Ты подохнешь, а потом я…

Он развернулся и без всякого усилия поймал ее за обе руки, сразу лишив способности сопротивляться.

– Вот как, мадам? Ты уже покушалась на меня, и что же? На сей раз я готов к обороне. Мы в Англии, где нет тайной полиции Фуше, к которой ты могла бы обратиться за поддержкой. Насколько я понимаю, ты поставила себя в весьма опасное положение, разыгрывая из себя шпионку.

Она пыталась бороться, но при последних его словах замерла, в ужасе уставившись в его безжалостные глаза.

– Ты! Боже, это был ты! Твоя речь и то, как грубо ты меня схватил…

Он с хриплым смехом оттолкнул ее.

– Сравниваете меня с кем-то из своих любовников, мадам? Кто-то из них повел себя с вами грубее, чем того требует ваша нежная кожа? Должен вас предупредить, я не люблю сравнений. Если вы заинтересуете меня настолько, чтобы я решил снова обратить на вас внимание, то вы ни с кем меня не спутаете. На этот раз я сделаю так, что вы запомните меня надолго.

Она по-прежнему не сводила с него расширенных глаз и шепотом твердила:

– Это был ты!

Он опять вернулся к ней и сильно тряхнул за плечи.

– Потом ты объяснишь мне, что это значит. А пока заруби себе на носу: у нас гости, и раз ты тут, изволь помогать мне их развлекать. Уверен, что за время, проведенное в Лондоне, ты успела освоить эту науку.

Мариса окаменела от усталости и потрясения. Словно заметив ее слабость и намереваясь сполна ею воспользоваться, Доминик снял руки с ее плеч и заставил ее взять его под руку, изображая сцену супружеской преданности для тех, кто мог увидеть их у лестницы.

Там он отпустил ее, насмешливо поклонился и сказал вполголоса:

– Жду тебя внизу через сорок пять минут. За это время ты успеешь освежиться после утомительной поездки и переодеться в подобающее платье. У нас сегодня важный прием, хотя я уверен, что большинство гостей привело сюда прежде всего любопытство. Я жду от тебя исполнения роли преданной жены, тем более что тебе не привыкать к лицедейству. Надеюсь, ты оправдаешь мои ожидания. Учти, – его голос посуровел, и он угрожающе стиснул ей руку, – в твоих интересах спуститься вниз. В противном случае я буду вынужден прийти за тобой сам.

У нее в голове вертелось слишком много вопросов, чтобы мыслить последовательно. Происходившее по-прежнему казалось ей дурным сном, кошмаром наяву. Тем не менее она вскарабкалась по лестнице, с трудом переставляя ноги и из последних сил цепляясь за сверкающие перила. Он здесь! Откуда он взялся, зачем? Вот, значит, чего стоят его лицемерные речи об американском подданстве и презрении к английским титулам!

Мариса ненадолго погрузилась в бронзовую ванну, заполненную ароматизированной водой с розовыми лепестками. Отклонив предложенную горничной помощь, она сама вытерлась, вернее, растерлась, да так сильно, что вся заалела от внутреннего жара.

Казалось, она погрузилась в глубокое оцепенение. Симмонс и миссис Уиллоуби многозначительно переглянулись. Обе не знали толком, как воспринимать появление в городском особняке пропавшего мужа виконтессы; он чувствовал себя здесь совершенно как дома, судя по тому, как запросто распоряжался слугами.

Мариса не обращала внимания на их недоуменный вид, однако личина безразличия скрывала напряженную работу мысли. Она дала одеть себя в золотое атласное платье с низким вырезом, поверх которого накинула прозрачную шаль, стянутую под самой грудью тремя драгоценными булавками. Пока Симмонс взбивала ей прическу, Мариса лихорадочно задавала себе вопросы: «Зачем он сюда пожаловал? Знает ли о его появлении герцог?» Ненависть к Доминику, которой она не позволяла угасать, разгорелась еще сильнее. Она уже нисколько не сомневалась, что это он заклеймил ее и подверг грубому насилию – но по какой причине? У нее были все основания его ненавидеть, но почему эта ненависть взаимна?

Она была уверена, что, как бы ни называлась затеянная им игра, он ходит по краю пропасти. Теперь она не выдаст себя. Она станет подыгрывать ему, но в один прекрасный день уничтожит, в чем уже поклялась себе. Прежде чем спуститься вниз, Мариса вручила миссис Уиллоуби запечатанное письмо, которое той надлежало срочно передать лично тете Эдме. О том, чтобы подкупить благородную даму, каким бы стесненным ни было ее положение, не могло идти и речи, однако она сделала ей щедрый подарок в виде бриллиантовых серег и намекнула на годовую ренту. Увидя в глазах Уиллоуби алчность, Мариса обняла ее и прошептала напоследок, что души в ней не чает и нисколько не сомневается, что герцог Ройс будет крайне рад узнать, как хорошо они ладят.

Теперь Мариса чувствовала себя во всеоружии перед Домиником и его гостями. Медленно спускаясь по лестнице, она прислушивалась к доносящимся снизу смеху, музыке, гулу голосов. К ее удивлению, ноги почти отказывались ей повиноваться. Поняв это, она еще более горделиво выгнула спину и глубоко вздохнула. Он больше не увидит ее растерянной и запуганной, что бы ни творилось у нее в душе. Она уже давно перестала быть цыганкой и наивным ребенком, которого ему вздумалось назвать своей женой, чтобы публично отвергнуть спустя считанные дни. Доминик Челленджер, или виконт Стэнбери, как он почему-то предпочитал называть себя теперь, скоро обнаружит, что вынужден считаться со своей нелюбимой женой.

Глава 27

Роскошный лондонский особняк герцога Ройса, казавшийся Марисе огромным, был в этот вечер набит людьми до отказа. Приближалась полночь, однако гости, привыкшие к ночной жизни, не думали расходиться.

Казалось, виконт Стэнбери твердо решил оповестить о своем возвращении в Англию весь высший свет. Теперь он не смог бы внезапно исчезнуть, не вызвав громкого скандала.

Обнимая за талию очаровательную Салли, не перестававшую заливисто хохотать, Доминик с мрачным удовлетворением озирал бальный зал. Среди прочих выделялись своим количеством и видом старые кумушки – можно себе представить, о чем они шепчутся, прикрываясь веерами! Блудный сын Ройса вернулся, чтобы требовать наследство! Притом он никакой не калека и не урод, если не считать небольшого шрама на лице, придававшего его хищному лицу еще более интересное, опасное выражение…

– Я рассказала всем, что ты ведешь жизнь, полную приключений, и нажил целое состояние, пиратствуя в водах Вест-Индии. – Салли, как всегда, прыснула. – Надеюсь, ты не станешь возражать? Ведь ты не сказал даже мне, чем занимался все эти годы, поэтому мне пришлось прибегнуть к выдумкам, чтобы сплетникам было чем развлекаться на протяжении нескольких недель. Держу пари, после твоего неожиданного появления они только о тебе и судачат. Я чуть было не упала в обморок, когда нас познакомила в ту ночь мадам де л’Эгль. Но почему ты не предупредил о своем возвращении Марису? Нехорошо с твоей стороны!

– Ты полагаешь? Будем считать, что мне захотелось преподнести ей сюрприз. Впрочем, милая, я никогда не вел себя ни честно, ни достойно. Так что поберегись!

От Марисы, появившейся в зале с высоко поднятой головой, не укрылось, как красноречиво прижимаются друг к другу темноволосый Доминик и светловолосая Салли, и с какой готовностью она отвечает смехом на его шутки. Салли слыла легкомысленной кокеткой, но зачем так афишировать свою близость? Она подавила внезапный приступ беспричинного гнева. В следующее мгновение ее окружила толпа; бесчисленные друзья и просто знакомые клялись, что смертельно соскучились по ней, и коварно осведомлялись, почему она утаивала от всех, что скоро в Лондон пожалует ее супруг.

– По той простой причине, что я сама об этом не знала, – отвечала она как ни в чем не бывало. – От моего мужа приходится ждать чего угодно.

Муж не торопился навстречу жене, предпочитая оставаться рядом с Салли. Мариса изо всех сил изображала улыбку. Внезапно откуда ни возьмись перед ней вырос граф ди Чиаро. Любезно поклонившись, он поднес к губам ее безжизненную руку.

– Без вас Лондон потерял всю свою прелесть, мадам, – проговорил он негромко, но многозначительно, пристально глядя в ее застывшее лицо. – Однако я надеялся, что вы возвратитесь именно сегодня, потому и поспешил сюда. Позвольте поздравить вас со счастливым воссоединением с супругом.

Появление графа стало для нее еще одним напоминанием о злосчастных происшествиях, которые она изо всех сил старалась выбросить из головы. Как он добился приглашения? К счастью, она смогла избежать продолжения разговора: пробормотав какую-то любезность, напрочь лишенную смысла, она двинулась дальше, приветствуя «своих» гостей. В толпе оказалась даже леди Джерси с вытаращенными от любопытства глазами, а также улыбчивый и изысканный граф де Брассер – тот самый, который так настойчиво расспрашивал ее о Бонапартах. Кто же среди этих радушных и воспитанных людей Убийца? Уж не сам ли Доминик?

Шрам на внутренней поверхности ее бедра напомнил о себе внезапным жжением, и ей почудилось, что от окружившей ее публики следовало бы спасаться бегством, не разбирая дороги. Даже темные улицы за стенами особняка казались ей сейчас дружелюбнее, чем это блистательное собрание изысканно одетых людей. Впрочем, поддаться внутреннему голосу у нее не было возможности: рядом с ней неожиданно очутился Доминик, ухвативший ее за руку и утащивший ее из-под самого носа у трех знающих свое дело пожилых сплетниц, одна из которых утверждала, что водила знакомство с матерью виконта Стэнбери, и на этом основании считала себя вправе задавать бестактные вопросы.

– Я решил, что пора тебя вызволять, любимая. – Он сопроводил свои слова холодной улыбкой. – Не желаешь ли выпить? Возможно, шампанское придаст твоим глазкам утраченный блеск.

Ее тошнило от его двуличия и властного прикосновения к ее руке. Его хватка усилилась, чтобы она, чего доброго, не вздумала вырываться.

– Прошу прощения, милорд, но я не стану пить в обществе убийцы моего отца.

Ей стало больно от впившихся в ее руку железных пальцев. Его дыхание участилось – или ей это только показалось?

– Значит, ты осведомлена?

– Это все, что ты можешь мне сказать? – возмущенно прошипела она, забыв о толпе гостей. – Да, я все знаю! Неужели останусь в неведении? Этот фарс, именуемый нашим браком, не продлится долго, помяни мое слово!

– Потише! – зловеще прошептал он, не разжимая зубов. – Если ты не угомонишься, я найду способ тебя утихомирить, моя дорогая коварная женушка! Не забывай, что продолжение этого, выражаясь твоими словами, фарса выгодно тебе ничуть не менее, чем мне.

Он остановил протискивавшегося мимо них лакея и взял у него с подноса бокал с шампанским, чтобы выпить в честь супруги, – полный семейного благополучия жест с точки зрения всех, кто за ними наблюдал. Не выпуская ее руку, он прикоснулся бокалом сначала к своим, потом к ее губам.

– Почему бы не выпить в ознаменование нашего вновь обретенного согласия? На сей раз по крайней мере оба мы не заблуждаемся. Если ты откажешься пить, – добавил он яростным шепотом, – я буду вынужден насильно влить этот бокал тебе в глотку.

Она выпила и даже изобразила улыбку, после чего прошептала, глядя в его холодные глаза:

– Я пью за твою погибель, презренный убийца!

Он помимо воли сузил глаза, мускулы на его лице напряглись.

– Итак, все окончательно прояснилось, – тихо проговорил он и повел ее навстречу гостям.

Почти до самого утра, пока не удалился последний зевающий гость, оба добросовестно сохраняли лицо. Мариса так устала, что буквально валилась с ног. Приближался момент, которого она с нарастающим волнением ждала последние несколько часов, но шампанское и накопившаяся усталость сделали свое дело: она была не способна выдержать еще одно столкновение.

Доминик тоже отчаянно зевал. Первое, что он сделал, когда Денверс окончательно затворил тяжелую входную дверь, – решительным движением сбросил тесный сюртук. Мариса хотела было незаметно ускользнуть, надеясь, что он не станет ее удерживать, но стоило ей дотронуться до перил лестницы, как он поймал ее за руку.

– Ты хорошо себя вела, – пробормотал он, полузакрыв глаза. – Ты всегда обладала способностями актрисы.

Она устало покачала головой и, вырвав у него руку, стала подниматься по лестнице.

– Вы тоже были в ударе, сэр. Теперь, надеюсь, необходимость в притворстве отпала? Прошу прощения, я тороплюсь в постель.

Он стал подниматься вслед за ней. При всем своем душевном и телесном изнеможении Мариса не могла не напрячься. Неужели он собирается?.. Нет, она этого не вынесет!

У двери своей комнаты она обернулась, не подозревая, насколько жалкой выглядит сейчас ее воинственность. Он унизил ее еще больше, насмешливо поклонившись:

– Не бойся, я не собираюсь взламывать твою дверь. Мои комнаты расположены напротив твоих, по другую сторону холла. Завтра мы это исправим. Нехорошо, если слуги примутся гадать, почему мы спим так далеко друг от друга.

Он развернулся и оставил ее в покое. Облегчение сочеталось у нее с удивлением: она не надеялась на такое легкое избавление.

Усталость Марисы была слишком велика, чтобы обдумать положение; несмотря на все испытания, она уснула мертвым сном. Но пробуждение примерно в час дня оказалось не таким приятным, как сон: вместо Симмонс, которой полагалось порадовать ее принесенным в постель завтраком, она увидела над собой пару холодных, оценивающих глаз, заставивших ее устыдиться утренней неприглядности ее облика.

Он дождался, пока она окончательно проснется, и презрительным жестом бросил ей на одеяло, которое она предусмотрительно натянула до самого подбородка, свернутый листок бумаги.

– Напрасно ты посылаешь тетушке записочки, любимая. Сегодня же вечером мы нанесем ей визит, если она сама не окажется здесь раньше. Что касается уведомления герцога, твоего покровителя, то тебе следовало прежде обговорить это со мной. Ты узнала бы, что я заранее навестил его.

Мариса терялась в догадках, каким образом он умудрился перехватить записку, которую она отдала миссис Уиллоуби. Что до его последнего утверждения, то при всей уверенности, с какой он произнес эти слова, она отнеслась к ним как к беспардонной лжи.

Сонливость, которую она ощущала в первые секунды после пробуждения, пропала, сменившись гневом. Она рывком поднялась и устремила на него негодующий взгляд.

– Теперь я понимаю, какой ты…

– Поосторожнее с обвинениями, – предостерег он ее, перестав изображать насмешливое почтение. – Я не утверждаю, что мы с герцогом заключили друг друга в объятия. Но мне повезло: я застал его одного, так как его последний дружок, шевалье, по какой-то причине отсутствовал. Это была встреча на более равных условиях по сравнению с предыдущей – интересно, рассказывал ли он тебе о ней?

От странного тона Доминика у Марисы забегали по спине мурашки; она сразу вспомнила все, что знала и слышала о нем. Недостающее восполнялось догадками… Она находилась с ним наедине и испытывала обычный при этом страх, как всегда, не зная и не понимая, что у него на уме. Филип, лютый враг Доминика, был неожиданно вызван в Корнуолл. Ее мысли приняли зловещее направление, заставившее ее побледнеть.

– Ты – чудовище! – прошептала она.

Он засмеялся как от забавной шутки:

– Нас, чудовищ, создают собственными руками другие. Впрочем, ты скорее всего преувеличиваешь. У тебя к этому склонность.

Он холодно оглядел ее, не пропуская ни одной мелочи. Она легла спать в тонкой сорочке, так как усталость помешала ей переодеться в ночную рубашку; сейчас, сидя в постели, она нечаянно уронила одеяло и предстала перед ним почти голая.

– До последнего времени ты проявляла благоразумие, хотя иногда выказывала излишнюю дерзость. Теперь, когда обстоятельства снова нас соединили, почему бы нам не сосуществовать, пока совсем не отпадет необходимость в притворстве? Если ты будешь не слишком драматизировать наши отношения, то мы смогли бы достичь временного перемирия. Видишь ли, ты нуждаешься в моей защите в не меньшей степени, чем я – в приличной вывеске, которую ты мне поможешь изобразить.

Она снова отказывалась его понимать. Пока у нее в голове вертелись противоречивые мысли, он встал с ее кровати. На его лице опять появилась маска невозмутимости.

– Поразмысли над моими словами. И прошу тебя, не посылай больше записочек с мольбами о спасении! Они будут всего лишь помехой для нас обоих. Жду тебя внизу примерно через час. Надеюсь, тебе хватит часа? Au revoir,[22] дорогая виконтесса.

В последующие дни Марисе неоднократно приходилось сожалеть, что рядом нет Филипа, умеющего придать ей уверенности. Ее беспокоило его длительное отсутствие. Вдруг он лежит больной или раненый? Она устала от одиночества и скучала по друзьям, сколько бы знакомых ни вилось вокруг нее. Доминик, капер-американец, сначала подвергший ее насилию, а потом соблазнивший, что оказалось еще хуже, неожиданно преобразился в английского лорда. Этот человек, ставший по недоразумению ее мужем, не донимал ее, к счастью, своим присутствием, когда рядом не было чужих глаз, хотя на людях она была вынуждена переносить его присутствие.

Она ненавидела его все более люто. Мариса мечтала увидеть, как его многократно протыкают насквозь шпагой и как он падает бездыханным к ее ногам. На деле же они были связаны узами, которыми их помимо ее воли соединили во Франции много месяцев назад. В ожидании новостей от герцога или от Филипа она не видела иного выхода, кроме повиновения.

Тетушка Эдме, чье удрученное состояние было под стать настроению племянницы, не вымолвила ни слова, представ перед своим бывшим любовником. Она отличалась здравым смыслом, ценила свое высокое положение в лондонском свете и отнюдь не стремилась к тому, чтобы ее поведение во Франции было предано огласке. Доминик угрожал ей именно этим, нисколько ее не жалея, поэтому она вобрала голову в плечи и советовала поступить так же Марисе.

Когда та взорвалась негодованием, а затем безутешными рыданиями, Эдме молвила:

– Будем ждать событий, которые освободили бы нас от этого неподъемного груза.

Сама Мариса, однако, не знала, с какой стороны ожидать помощи и в чем она могла бы выразиться. Некоторые надежды можно было бы возлагать на герцога Ройса, но тот пока не подавал признаков жизни; Филип тоже по-прежнему не появлялся в Лондоне, тогда как его отец предположительно находился в Бате вместе с принцем Уэльским.

Скандально известная супружеская пара вела бурную великосветскую жизнь. Мариса наблюдала за мучениями Тома Драммонда: Салли усиленно афишировала свою связь с Домиником. Ни для кого уже не было секретом, что Мариса и Доминик состоят в светском браке, то есть ведут каждый собственную жизнь, появляясь вместе только в обществе. Тем не менее Мариса еще сильнее, чем прежде, чувствовала за собой постоянное и неусыпное наблюдение. Она не имела ни малейшего понятия, кто за ней следит и зачем, что пугало ее еще больше; вся ее жизнь превратилась в дурной сон.

Как известно, начавшись, события нарастают как снежная лавина. Первым намеком на предстоящие перемены в тягостном существовании Марисы стали произнесенные украдкой слова тети Эдме о том, что до нее дошли вести о Филипе. Не пройдет и недели, как он вернется в Лондон вместе с отцом; в его намерения входит без промедления увидеться с Марисой и поговорить с ней.

– Я все устрою, – пообещала Эдме. – Не знаю пока, как именно… Что-нибудь придумаю.

Сердечко Марисы заранее колотилось от волнения и страха. Доминик не сможет помешать ее встрече с Филипом! В последние два-три дня муж почти не появлялся дома, а появляясь и попадаясь Марисе на глаза, он бывал настолько озабочен, что даже забывал говорить ей свои обыкновенные колкости. Салли рассказывала ей, что они часто наведываются вдвоем в клуб «Дамнейшн». «Так он просадит все мои деньги!» – тревожилась Мариса. Он не имел права ни на деньги, переведенные герцогом на ее имя, ни на титул, от которого столько лет отмахивался, чтобы теперь как ни в чем не бывало его носить. Какова вообще истинная цель его появления в Англии?

Позднее она с горечью признавала, что так никогда и не узнала бы этого, если бы не граф ди Чиаро, который однажды навязал ей свое общество, подловив в парке, куда она приехала для прогулки верхом вместе с Салли, доказывавшей, что у них нет никаких причин для прерывания дружбы.

– Вспомни, дорогая, ведь ты сама говорила мне, что ваш брак стал способом защитить тебя от происков ужасного Бони! – Леди Рептон изобразила возмущение, не сводя с подруги горящих любопытством глаз. – К тому же ты без памяти влюблена в Филипа Синклера! За чем же дело стало? Мы цивилизованные женщины! Твой Доминик меня положительно заворожил. Скажу больше: я постараюсь так его занять, чтобы ты могла почувствовать себя свободнее.

Прямота Салли вызвала у Марисы неоднозначные чувства, в которых она сразу не могла разобраться. Сейчас было не до того: с новенькой коляской Салли поравнялся сверкающий фаэтон красавчика графа, попросившего разрешения побеседовать с виконтессой. При этом его умоляющий взгляд был обращен на Салли. Невзирая на недовольство Марисы, та произнесла:

– Почему бы и нет? Бедняга попросту умирает от любви к тебе! Стоит мне с ним встретиться, я только и слышу хвалебные оды в твою честь! Лучше потолкуй с ним, чтобы он унялся – если только ему требуется именно это… Я высажу тебя здесь, и вы сможете прогуляться вдвоем, вдали от чужих глаз. Я заберу тебя примерно через полчаса. Идет?

У Марисы не было времени возразить. Не успев опомниться, она уже легко ступала рядом с настойчивым графом, чья физиономия, стоило им остаться вдвоем, приняла суровое выражение.

– Вы меня избегаете. – Это был не вопрос, а утверждение. Не дав Марисе ответить, он продолжил с тихой угрозой: – Я спрашиваю себя: в чем тут дело? Почему? Не из-за внезапного ли появления вашего супруга? Но этой причины явно недостаточно: ведь он предоставляет вам полную свободу, не так ли? Раз вы находитесь теперь, что называется, в чужом лагере, я задаюсь вопросом…

– У вас нет на это никакого права! В нашу последнюю встречу я ясно заявила, что не готова рисковать жизнью в бессмысленной политической игре. Я пообещала разузнать то, что сумею, но это оказалось слишком опасно. Меня предостерегали, мне угрожали – и это еще далеко не все!.. Говорю вам, я под подозрением! Не желаю стать следующей жертвой зловещего Убийцы независимо от того, какой стороне я предана. Этого от меня никто не дождется!

– Кто, мадам? Кто вас предостерегал, кто угрожал? Даже эти сведения могут принести пользу. Кто-то из ваших развеселых дружков-эмигрантов? Или ваш супруг собственной персоной?

Мариса ахнула и испуганно уставилась на графа. Тот удовлетворенно закивал:

– Вполне вероятно! Он посещает те же места, что и они. Из тюрьмы в Бресте[23] он сбежал вместе с двумя роялистскими шпионами. Он действует с ними заодно – то ли из жажды мести, то ли ради денег, разыгрывая из себя английского виконта. Неужели вы этого не знали и даже не подозревали? Тогда с какой стати, по-вашему, даже его заклятые враги здесь, в Англии, не смеют пальцем его тронуть? Воровская честь?

Он обстреливал ее вопросами, некоторые из которых не требовали ответа. У нее закружилась голова. Собравшись с силами, она тихо проговорила:

– Напрасно вы ведете себя как на допросе, граф! Вы не разговаривали бы со мной, если бы не нуждались во мне. Не пытайтесь меня запугать – этим вы только усилите мое упрямство. Выражайтесь яснее, если хотите добиться результата.

Он негромко выругался, остановился и поймал ее за руки.

– Господи, неужели вы все еще не понимаете? Роялисты плетут заговоры, как и раньше. Теперь у нас есть основания считать, что они готовятся к решающему удару. По нашим сведениям, их предводителем будет принц из Бурбонов. Они проникнут во Францию со всех сторон. Многие уже находятся там. Вы представляете себе, что это означает? Убийства, хаос! Возвращение террора, когда все подозревают всех. Бонапарт – герой Франции, единственная ее надежда на спокойствие и величие! И не только для Франции, но и для всей Европы. Хватит с нас проклятых англичан, оттесняющих нас в сторону и презрительно обзывающих нас иностранцами даже на нашей собственной земле. Неужели вы отойдете в сторону и позволите ему пасть от руки убийцы? Ведь он покровительствовал вам, выделял вас в толпе…

Мариса зажмурилась от напора, с каким обращался к ней распалившийся граф. Ему нельзя было отказать в правоте. Занятая собственными бедами, она хотела забыть и действительно о многом забыла. Конечно, граф ди Чиаро слишком напоминал ей герцога Оранского, однако ей пришлось задуматься над его вопросами. Несмотря на жизнь в Англии и на английских друзей, она не могла не сознаться, что в глубине души сохраняет верность Франции, возглавляемой первым консулом. Она не могла не восхищаться им как военачальником, дипломатом, единовластным правителем, каковым он, по существу, являлся. Он отменил зловещий «эмигрантский список», позволив французским аристократам, желавшим вернуться на родину, сделать это, не боясь кары. Он старался быть справедливым. Она помнила Наполеона-семьянина, ласково трепавшего ее по щеке в парке Мальмезона, где он участвовал в детских играх, ей припомнился и Наполеон, который желал быть ее любовником, чьи дары и внимание поначалу тешили ее самолюбие. Даже при ее вступлении в брак он не отказал ей в защите…

От ди Чиаро не укрылось смятение, отразившееся у нее на лице. Отпустив ее руки, он сказал более ровным голосом:

– Я вас не осуждаю. Ведь вы всего лишь женщина, и я понимаю ваши страхи. После нашего последнего разговора я собирался оставить вас в покое, но теперь я узнал нечто такое, что изменило мои намерения. Все, что я от вас требую, – это любые сведения, которые вы могли бы раздобыть, не выдавая себя. Мы не пренебрегаем ничем. У меня есть основания опасаться, что некая группа готовится вернуться во Францию, чтобы осуществить там свой дьявольский план. А ваш муж владеет кораблем. Вы понимаете?! Все, что мне надо узнать, – время, когда он собирается отчалить, и имена тех, кто, так сказать, исчезнет одновременно с ним.

Глава 28

– Ради Бога, Филип, будь осмотрительнее!

Голос Энтони Синклера, обычно беспечный, сейчас звучал взволнованно. Лорд Энтони смотрел на сына, расхаживавшего взад-вперед перед камином. По дальней стене изящно обставленной комнаты металась его длинная тень. Было заметно, как молодой Синклер стискивает зубы, как играют желваки на его скулах. Отец не удержался и добавил c необычной для него серьезностью:

– Будь благоразумен, сынок! Сам знаешь, сейчас у нас нет выбора, тем более что дядя болен…

Филип, смотревший до этого на огонь, обернулся и сдавленным голосом произнес:

– Вы знаете, что причина недуга – он! А теперь он разгуливает по Лондону, корчит из себя денди и вытаскивает на поверхность все старые слухи, чтобы унизить нас и скрыть свои делишки. Неужели я должен от него прятаться? Поймите, сэр…

– А я требую, чтобы ты понял необходимость осмотрительного поведения! Если ты сгораешь от любви, то можешь не волноваться, она останется при тебе. Насколько я понимаю, Доминик не утаивает, что Салли Рептон – его любовница. Он постарался, чтобы о его присутствии в Лондоне было известно всем и каждому. Теперь от него не так-то просто избавиться, как раньше. Черт возьми, ты отлично знаешь заключение доктора! Нового огорчения слабое сердце Лео уже не вынесет, и у нас появится новый герцог Ройс, причем не я, так что тебе придется забыть о титуле виконта Стэнбери. Повторяю, мы сделаем так, чтобы шевалье открыто, у всех на глазах прикончил его на дуэли. Такова воля твоего дяди. Ты же стоял рядом со мной и все слышал!

Филип попытался взять себя в руки.

– При всей своей картинной преданности дяде шевалье удручающе туп. Неужели я должен…

– Как тебе известно, у Дюрана есть собственные резоны. Да, ради своего и моего блага ты должен!

Красивое лицо Филипа Синклера исказила судорога ненависти, но он быстро опомнился.

– Не станешь же ты по крайней мере убеждать меня не показываться в Лондоне только потому, что там объявился он? Обещаю, я не буду нарочно попадаться ему на глаза, но не более того! – Горько усмехнувшись, он твердо добавил: – Если нам все-таки суждено столкнуться, мой кузен-бастард вряд ли затеет скандал. Как тебе известно, я ежедневно брал у Дюрана уроки фехтования. Сражаться на дуэли оружием джентльменов – не одно и то же, что размахивать абордажной саблей или томагавком.

Лорд Энтони, поняв всю тщетность дальнейших увещеваний, сказал упавшим голосом:

– Будь хотя бы осторожен! Его нельзя недооценивать, это большая ошибка: сдается мне, у нашего родственничка вошло в привычку выходить сухим из воды даже из заведомо безнадежных положений.

Однако Филип, не желая мириться с унижением, строил собственные планы, в чем ему тайно потворствовал шевалье Дюран, появившийся в Лондоне на следующий день с неким загадочным поручением.

Мариса ничего не знала об этих приготовлениях. Услышанное от графа ди Чиаро потрясло и озадачило ее, однако он так ничего и не прояснил, пожимая плечами и напоминая, что времени у них в обрез.

– Если я попытаюсь оказать вам помощь, не вызвав подозрений, устроите ли вы мне возвращение во Францию? – Несмотря на яркое солнце, ее била дрожь, на лице появилось упрямое выражение. – Хватит с меня Англии! Я соглашусь вам помогать только в обмен на ваше честное слово.

Они повернули обратно. При виде приближающейся коляски леди Рептон граф поспешно согласился:

– Даю вам слово джентльмена. Задача трудная, но выполнимая. Итак, я помогаю вам, а вы – мне. По прошествии этой недели я встречусь с вами еще раз.

Дальше секретничать было невозможно. Он угрюмо склонился к ее руке и рассыпался перед Салли в благодарностях, после чего дамы укатили прочь.

Вечер и весь следующий день Мариса провела в тяжких раздумьях. Салли подтрунивала над ней, твердя, что сразу после короткой прогулки с ди Чиаро она стала рассеянной и с ее лица не сходит краска; зная, что приятельница не перестанет любопытствовать, а только еще больше разохотится, встретив сопротивление, Мариса отделалась первым попавшимся ответом, однако призналась, что находит графа очаровательным, хотя и не представляет его в роли возлюбленного.

– А почему, собственно? – спросила Салли на прощание. – Я всегда полагала, что мы, женщины, нуждаемся в разнообразии ничуть не меньше мужчин.

Героем одного дня стал граф, другого – Филип. Они встретились в доме ее тетушки, где была в разгаре подготовка к приезду старого графа, лишь изредка наведывавшегося в Лондон. Мариса поймала себя на странном ощущении: после того как Филип в прямом смысле подобрал ее на парижской улице, между ними столько произошло и столько их связывало, однако он так и остался чужим для нее человеком.

Волнение Филипа было, возможно, сильнее обыкновенного, но когда они остались вдвоем в маленькой гостиной, он схватил Марису за руки и наклонился к ней:

– Любовь моя! Если бы ты знала, как мне претит встречаться с тобой тайком! Ты хорошо себя чувствуешь? Он не слишком тебя донимает?

– Нисколько! Он ко мне не прикасается: у нас отдельные комнаты, и мы никогда не остаемся наедине. – Отвечая Филипу, Мариса с удивлением поняла, что уже два дня не видела своего чужака-мужа.

– Если бы ты только знала, как я страдаю! – прошептал он, припав ртом к мягкому золоту ее волос. – Ведь я уже привык считать тебя своей, и мне невыносима мысль, что… Но скоро это уже не будет иметь значения. – Он обжег ее взглядом. – Ты мне веришь, Мариса? Я положу конец этим тайным встречам и заявлю всему миру, что ты – моя жена. Рано или поздно это случится. Мы уедем вместе…

Мариса приняла его слова почти равнодушно. Виноваты в этом были скорее всего ее бессонные ночи. Как часто она воображала, что слышит от Филипа именно эти слова, как часто и с какой пылкостью отвечала на них в мечтах! Но теперь она обещала помочь графу ди Чиаро, а он за это отправит ее во Францию. Филип предлагал ей бегство, но куда? И осуществимо ли это?

Руки Филипа – раньше она не замечала, какие у него большие и сильные руки, – принялись гладить ей плечи, язык пытался разомкнуть ей губы в страстном поцелуе. Она вспомнила его доброту, но в следующее мгновение перед ее мысленным взором предстала во всей своей красе картина, как он овладевает ею, забыв о робости, которая якобы мешала ему за несколько часов до этого. Чего хочет от нее Филип на самом деле?

Она ответила на его поцелуй. Его пальцы легли на ее грудь под тонким муслином платья. Она невольно отстранилась.

– Вдруг кто-нибудь войдет? – Ей едва хватило дыхания на эти слова; Филип не мог справиться с волнением. Наконец ему удалось взять себя в руки.

– Совсем скоро мы сможем уединяться и станем хозяевами своего положения.

– Филип!..

– Дорогая, – торжественно проговорил он, – я уже обо всем позаботился. Нам осталось играть прежние надоевшие роли считанные дни, если не часы. Ты меня слышишь? Ты будешь свободна. Оба мы обретем свободу!

Впоследствии эта встреча с Филипом припоминалась с большим трудом. Неужели они действительно встречались? Сначала граф, потом Филип… Оба сулили ей спасение, но только в обмен на что-то. Какой путь избрать? Одно оставалось в ее душе неизменным: ненависть и желание отомстить тому, чье имя она теперь носила и кто раздавил ее, перевернул своим грубым вторжением всю ее жизнь.

Вечером ей предстояло посещение театра в обществе знакомых, но она отказалась, сославшись на головную боль. Отослав постнолицую Симмонс, она дождалась, пока в доме установится тишина, и спустилась вниз, где располагался так называемый «кабинет». Это была весьма мрачная комната; одна ее стена была от пола до потолка заставлена книгами, другую занимал огромный камин. Между книгами и камином помещались окна за плотными занавесями.

В углу, сбоку от камина с тлеющими углями, стояла резная скамья с высокой спинкой. Мариса устроилась на ней спиной к комнате, подобрав под себя босые ноги и чувствуя себя почти так же, как в испанском монастыре, когда убегала от монахинь в сад настоятельницы, чтобы побыть одной. Странно было вспоминать сейчас тот мирный, невинный отрезок жизни, оставшийся в далеком прошлом… Неужели она была когда-то послушницей, не помышлявшей ни о чем ином, кроме вступления в отшельнический орден кармелиток? Даже тогда она проявляла свойственное ей бунтарство, с которым следовало бороться. Вот куда завело ее природное непослушание, избавив попутно от всех иллюзий!

Сначала Мариса пыталась читать при свете маленькой лампы, но слова стали расплываться. Она отложила книгу и прикрутила фитиль, погрузив комнату в полутьму. Глядя на раскаленные уголья, она пыталась привести в порядок теснящиеся в голове мысли.

Задремав, она услышала звук открываемой двери и голоса. Дверь закрылась. Не смея дышать и вжимая голову в плечи у себя в углу, она увидела Доминика. Он пересек комнату, стягивая на ходу толстые кавалерийские перчатки, и застыл перед камином, наслаждаясь его теплом. Потом, швырнув перчатки на каминную полку, он уперся в нее обеими руками, уставившись на угли, как незадолго до этого Мариса.

Волнение Доминика передалось его жене. Она наблюдала за ним не шевелясь, благо он и не подозревал о ее присутствии; Доминик предстал перед ней во всей своей красе: рослый, широкоплечий, он по привычке широко расставил ноги, как в шторм на палубе корабля. Его профиль казался в отблесках камина рельефом на медальоне – грубым и надменным. Если бы не неизменная насупленность, неулыбчивость, язвительность, он был бы бесспорно красивым мужчиной… Что за мысли лезут ей в голову! «Мы враги!» – напомнила она себе, не спуская с него глаз и пытаясь обуздать непрошеные ощущения.

Стук в дверь прозвучал так неожиданно, что Мариса в испуге зажала руками рот и спряталась за спинкой скамьи.

– Вы просили виски, милорд, – проговорил Денверс недовольным тоном.

Доминик обернулся, оторвав хмурый взгляд от огня:

– Благодарю. Поставьте здесь. Нет, можете оставить мне поднос и отправляться спать. Я сам поднимусь наверх, когда буду готов.

Дверь закрылась. В наступившей тишине Мариса, сама не зная почему, притаилась как кролик в силках. Доминик вернулся к камину с бутылкой в руке. Он запрокинул бутылку, сделал несколько больших глотков из горлышка, после чего резко обернулся и уставился прямо на Марису.

Глядя на него, она слышала стук собственного сердца и не находила слов. С язычками огня, отражающимися, как в серебряных зеркальцах, у него в глазах, в выжидательной позе, он казался ей застигнутым врасплох зверем, опасным хищником, способным наброситься на нее в любую секунду.

Еще больше ее пугало то, что он тоже не спешил заговорить. Ей показалось, что он облегченно перевел дух, поняв, кто сидит, сжавшись в комок, в углу скамьи. Он остался стоять на прежнем месте, не сводя с нее глаз. Она не могла прочесть на его лице ничего, кроме усталости. Наконец, не вынеся зловещего безмолвия, Мариса неуверенно проговорила:

– Я не… я не собиралась тебя беспокоить. Просто я задремала…

Он усмехнулся:

– Должен признаться, я удивлен, что застал вас дома в столь ранний час, мадам. Видимо, вы кого-то ждали? Уж не гонца ли с добрыми вестями?

Мариса выпрямилась и вскрикнула от боли: оказалось, что она отсидела ногу. Она принялась ожесточенно растирать ее, что помогло ей опомниться. Он неизменно ворчал на нее, в чем-то обвинял, хотя сам и был причиной всей боли и всех несчастий в ее жизни. Зная это, он продолжал карать и унижать ее – по каким-то своим, неведомым ей причинам. Что ж, в этот раз она не станет пригибать голову. Скоро наступит ее черед нанести удар.

– У тебя нет наготове ответа?

– Не считаю нужным отвечать на ваши глупые обвинения, сэр.

При всей ее неприбранности эти слова были произнесены с такой гордостью, что он, ожидая от нее вспышки ярости, был ошеломлен. Наклонив янтарную головку, она продолжала растирать себе ногу. Доминик помимо воли отметил, что волосы отросли у нее достаточно, чтобы в них можно было вплести ленту, и падают на плечи безыскусными кудрями. Она походила на ребенка: длинная тоненькая шейка, обиженное личико… С другой стороны, для него не составляло секрета, как много она познала за прошедшие несколько месяцев. Он догадывался, что за личности выступали в роли некоторых ее наставников. Не вызывало сомнений, что она появилась на свет с готовым набором уловок и хитростей, помогающих ей добиваться своих целей. Он не забыл, что она залезла к нему в карман в первую же их встречу, притворяясь при этом до смерти напуганной; по прошествии считанных минут она уже попыталась заманить его в ловушку. Сейчас она играла в другую игру. Он с трудом удерживался, чтобы не схватить ее за плечи и не вытрясти из нее всю правду; он не остановился бы на этом, а тряс до тех пор, пока с нее не свалилось бы платье и она не предстала перед ним нагая и покорная – такая, какой он запомнил ее лучше всего… Ни разу в жизни ему еще не попадалась женщина, которая не скрывала бы за невинной улыбкой продажную душу.

Желание наброситься на нее было таким сильным, что ему пришлось спрятать руки в карманы кожаных штанов; но и тогда дьявол, сидевший у него внутри, не перестал побуждать его взять то, что принадлежит ему по праву, заставив ее сопротивляться, а потом покориться. В следующую секунду он поморщился от боли в руке и выругался. Нет, он вполне может без нее обойтись. Ей вообще нечего здесь делать! Кто позволил ей уютно устроиться в его любимом убежище? Наверняка она чего-то ждала. Господи, чего же? К чему стремились те, кто напал на него у портовой таверны, – убить его или просто ранить, что и произошло? Каких новостей дожидалась здесь его благоверная? Что ей вообще известно?

Словно угадав его зловещие мысли, Мариса подняла голову, и он помимо воли обратил внимание на сияние в ее глазах. Какое лицемерие! Его негодование было тем более сильным, что он не забыл, что в свое время – правда, совсем недолго – его отношение к ней было другим.

Мариса не могла прочесть его мысли, а только видела суровое выражение его лица и чувствовала на себе его тяжелый взгляд. Ей было боязно встречаться с ним глазами, однако она сердито одернула себя: какие могут быть страхи, разве осталось что-нибудь, чего бы он еще над ней не совершил? Она отбросила все воспоминания и сосредоточилась на одном: ее долг перед самой собой – завоевать свободу.

Его молчание не предвещало ничего хорошего. Как понять горькие обвинения, которые он бросал ей в лицо? Одновременно у нее не выходили из головы загадочные слова графа ди Чиаро. Однако, заставив себя бесстрашно встретить его взгляд, она вспомнила, что перед ней непримиримый враг, единственный человек на свете, для ненависти к которому у нее есть веские причины.

– Кажется, мое присутствие тебя не радует, – сказала она нарочито безразличным голосом, негодуя за его бесстыдный, раздевающий взгляд. – Я отсидела ногу, но уже могу встать. Если не возражаешь, я уйду к себе. Оставайся один.

Он протянул руку, и она невольно отпрянула. Он с усмешкой схватил ее за руку и рывком поставил на ноги.

– Ты считаешь меня злобным? С чего бы тебе так говорить, маленькая чертовка? Я старался и стараюсь ни в чем тебе не мешать. По сути дела, сейчас мы впервые за долгое время уединились. В последний раз ты называла меня не иначе, как милорд, была холодна как лед и страшно сердита, что, однако, не помешало тебе в конце концов уступить мне. Наверное, ты взяла это за правило?

Она ахнула словно от удара и воинственно откинула голову.

– Тогда я еще не до конца разобралась, что вы собой представляете, милорд. Я еще сохраняла наивность. На сей раз вы не сумеете так легко меня одурачить своей хитрой и жестокой игрой, как вы сами это называете.

– Я называю это игрой? Боже, мадам, сколько же можно лицемерить? Вы сами спланировали игру, сами в нее меня вовлекли и считали, что одержали победу.

Она не оставляла попыток вырваться, но он все сильнее сжимал ей руку, грозя раздробить тонкие косточки ее кисти. При этом рана в правой руке причиняла ему мучительную боль, и его уже трясло как в лихорадке. Ему следовало не удерживать ее, а выгнать вон, но она раздразнила его, и он был полон решимости до конца разобраться с этой двуличной негодницей. Сколько можно разыгрывать оскорбленную невинность?

Она стиснула зубы от боли, которую он ей причинял, смертельно побледнела и прекратила сопротивление, но только чтобы возобновить его спустя несколько секунд с новой силой. Зачем она так упрямится? Зачем вообще сюда пожаловала?

– Я бы меньше тебя презирал, если бы ты не была такой бесчестной, – проскрежетал он. – Я потерял бдительность и позволил опутать себя узами брака, но потом, в тюрьме, куда меня бросили подручные твоего приятеля Фуше, у меня было достаточно времени хорошо поразмыслить. Тебе следовало заранее меня предупредить, что мне уготована роль супруга-рогоносца!

Боль в кисти стала настолько нестерпимой, что она была близка к обмороку. Его слова доносились до нее откуда-то издалека. Она принялась колотить и до крови царапать его свободной рукой.

– Прекрати! Сумасшедший! Я не… – Она в отчаянии осыпала его градом ударов, удивляясь, почему он не пытается поймать ее за другую руку. Еще секунда – и он вернул ей свободу. Она попятилась и натолкнулась на стол. Кисть, которую он так сильно сжимал, была готова отвалиться.

Она смотрела на него сквозь пелену слез. Он был так бледен, что царапины, которые она оставила у него на лице, выделялись кроваво-красными рубцами. Он оперся плечом о стену у камина и молча стиснул зубы. Ее рыдания постепенно прекратились. Тогда он тихо и насмешливо произнес:

– Почему ты не уходишь? Беги! Холодный компресс избавит тебя от боли в руке. Можешь вписать это в перечень гадостей, которые я тебе сделал. В следующий раз думайте, прежде чем спать где попало, виконтесса.

Он чувствовал, как по руке течет кровь: сопротивляясь, она потревожила рваную ножевую рану, которую он до того кое-как перевязал. Уж лучше бы она побыстрее оставила его одного. Ему требовалось побыстрее лечь, иначе у него подкосятся ноги от подступившей тошнотворной слабости.

Он закрыл глаза. Когда он снова приподнял веки, она все еще стояла перед ним, тараща на него глаза и держась рукой за распухшее запястье. Черт бы ее побрал! Как поступить, чтобы ее прогнать?

Он схватил с каминной полки бутылку и припал к ней губами. Когда он вернул ее на место, она опустела наполовину. Наслаждаясь распространившимся по телу теплом, он произнес с нарочитой грубостью:

– Если ты не уйдешь, я раздену тебя догола и овладею тобой на полу перед камином, как последней шлюхой. В этом не будет ни капли любви.

– Ее между нами никогда не было, – ответила она шепотом. – Только твоя похоть и моя неопытность. Теперь чувство появилось, и зовется оно ненавистью. Мне не важно, что ты обо мне думаешь. Достаточно того, что я сама думаю о тебе. Теперь я благодарю Бога за то, что Он забрал у меня твое дитя: напоминания о тебе мне не нужны!

Если ее слова и ранили его, то он поспешил скрыть это, всего лишь сверкнув глазами. Придя в себя, он ответил с оскорбительным безразличием:

– В таком случае тебе вряд ли понадобятся новые напоминания того же рода. Хотя, возможно, кто-то из твоих новых любовников уже восполнил этот пробел. Чего же вам тогда от меня нужно, мадам? Еще уголька для разжигания ненависти?

– Того, что у меня есть, вполне достаточно! – бросила она напоследок, подбирая юбки и устремляясь к двери. Ее настиг его смех.

– Золушка оставила во дворце обе туфельки!

Глава 29

На нее упали туфельки: одна попала по лицу, другая по груди. Она пробудилась от глубокого сна. Под влиянием снотворного ей снились жуткие чудовища и безжалостные убийцы, гнавшиеся за ней по темным коридорам, где эхом разносились ее истошные крики…

Теперь у нее не было сил ни крикнуть, ни удивиться его появлению в ее спальне после того, что между ними произошло. В комнате горел камин, и она сбросила от жары одеяло; ночная рубашка не позволяла ей как следует сопротивляться. Вскоре она оставила попытки защитить себя.

Тонкая ткань лопнула, как только он рванул ее. Он накрыл ее обнаженное тело своим.

– В этом нет ни капли любви, – прохрипел он жестокие слова, прозвучавшие недавно в кабинете, прикасаясь губами к ее шее. – Не знаю, почему мне так нужно твое тело, ветреная изменница-цыганка.

Веки Марисы казались такими же тяжелыми, как руки и ноги; с трудом приоткрыв глаза, она увидела игру огня на его бронзовой коже и окровавленный бинт на предплечье. Она невольно пошевелилась, и он задвигался вместе с ней, проникая в нее и накрывая ртом ее рот, не давая проронить ни слова.

Его движения у нее внутри заставили ее забыть обо всем. Ей казалось, что это происходит во сне. Его губы скользили по ее щеке, потом по шее, где отчаянно билась жилка, которую он нашел губами.

– Никакой любви… – Шепот Марисы нарушил тишину, в которой прежде раздавалось только его и ее дыхание. – Я ненавижу тебя, Доминик Челленджер!

Он стал гладить ладонью и целовать ее грудь. Она все больше выгибалась навстречу его поцелуям. В промежутке между поцелуями он прошептал:

– Ненависть – такое же сильное чувство, как любовь, моя распутная цыганочка. Покажи, как сильно ты меня ненавидишь!

Как ни возмущался ее рассудок, тело ее оставалось телом, показав ему все, о чем он просил, и даже больше. Ее захлестнули волны невиданного возбуждения, смыв плотину разума и горьких воспоминаний и затянув ее в водоворот страсти; она сама не желала спасаться, пока не всплыла на спасательном круге удовлетворения. Обессиленная и трепещущая, она медленно подплыла к тонущему в дымке берегу сна…

На сей раз Марису не тревожили сновидения. Она проспала полдня, а очнувшись, почувствовала неясную боль и непонятную пустоту. Вернувшаяся память заставила ее содрогнуться от стыда и отвращения к самой себе. Ненависть запылала с удвоенной силой.

По крайней мере он ушел прежде, чем она проснулась. Господи, надо же ей было принять настойку опиума для крепкого сна!..

На вызов явилась невозмутимая Симмонс со словами:

– Милорд распорядился, чтобы вам дали как следует отдохнуть. Миссис Уиллоуби взяла на себя смелость отменить ваши утренние встречи, миледи. Так, кажется, приказал милорд.

Итак, и слуги, и ее компаньонка знают, что произошло ночью. Он постарался их просветить! Неужели он вообразил, что это ее к чему-то обяжет? Мариса скрипнула зубами, но ничего не ответила, так и не удовлетворив любопытство, которое нетрудно было распознать за невозмутимостью горничной. Самым обычным тоном, каким только возможно, она приказала приготовить ей ванну и отказалась от завтрака, согласившись только на чашку какао. Через час было велено подать ее экипаж. Было ясно, что милорда уже нет дома. Он уехал, не сказав никому ни слова.

Его отсутствие было как нельзя кстати: ей не хотелось ни видеть его, ни искать объяснения некоторым словам графа ди Чиаро и самого Доминика. Она вообще не хотела больше ничего о нем знать. Того, что она уже знала, было более чем достаточно.

Не обращая внимания на испуганные и слезливые возражения миссис Уиллоуби, сопровождавшиеся заламыванием рук, Мариса настояла на своей полной самостоятельности. Она отказалась даже от кучера. Ее не волнуют великосветские сплетни! Спускаясь по лестнице в сопровождении удивленно разинувшей рот Симмонс и компаньонки, она через плечо приказала горничной собрать ее одежду. Достаточно двух-трех коробок. Ей потребуется только та одежда, в которой можно путешествовать, а также, разумеется, шкатулка с драгоценностями.

– Боже мой!.. Дитя мое, вы не ведаете, что творите! Путешествовать? Но куда? Вы…

Миссис Уиллоуби выбежала за Марисой из дома, срываясь на крик. Мариса поблагодарила ошарашенного кучера, придерживавшего норовистых лошадей, и, легко забравшись на облучок, взяла поводья в изящные ручки, обтянутые лайковыми перчатками. Спокойно улыбнувшись, она внятно произнесла:

– Я уезжаю с мистером Синклером. Разве это для вас неожиданность?

Прежде чем обе женщины нашлись с ответом, она ударила лошадей хлыстом, висевшим у нее на запястье, и помчалась по улице, сопровождаемая стайкой уличных мальчишек.

Путь Марисы лежал к дому сэра Энтони на Портленд-плейс. Там она резко остановила коляску, все еще пребывая в сердитом расположении духа. Одному из лакеев, начищавших медные дверные ручки, было велено придержать разгоряченных лошадей и немного прогуляться с ними, чтобы успокоить. Ошеломленный лакей повиновался. Мариса взлетела по ступенькам крыльца и позвонила в колокольчик.

Величественный дворецкий, открывший ей дверь, был, возможно, удивлен в не меньшей степени, чем лакеи на улице, однако, не подав виду, уведомил юную леди, что мистер Филип отсутствует, тогда как милорд только что изволил подняться и завтракает. Казалось, он колеблется, следует ли впускать гостью в дом. Ей пришлось подсказать ему, что она виконтесса Стэнбери и желает срочно видеть лорда Энтони. Только тогда он широко распахнул двери, бросив уничтожающий взгляд на лакея, прервавшего выгуливание лошадей и устремившего на них изумленный взгляд.

У барона Лидона, облаченного в халат, было все еще сонное лицо. Он надеялся позавтракать в одиночестве и был рассержен и удивлен, когда ему доложили о гостье. По выражению лица дворецкого он понял, что бедняга не знает, как поступить; отпустив его небрежным жестом руки, лорд Энтони с достоинством привстал, несмотря на свое неглиже.

– Дорогая… девочка! Признаться, я не подозревал…

– Разумеется, не подозревали! Я приняла решение приехать сюда меньше получаса назад, – спокойно ответила ему Мариса. Ее волнение выдавали только сверкающие глаза и зардевшиеся щеки.

Лорд Энтони – ей пора было привыкнуть к тому, что он отец Филипа, – предложил ей присесть, но она отрицательно покачала головой и выпалила, пока ее не покинула решимость:

– Прошу прощения, милорд, за столь несвоевременное вторжение, но мне непременно нужно разыскать Филипа и дать ему давно ожидаемый им ответ. Я… я отказываюсь находиться под одной крышей с ним. К тетушке я тоже не могу переехать, потому что она его боится, поэтому… Понимаю, какой это для вас удар, но, надеюсь, герцога мой шаг не слишком огорчит.

– Вы его бросили? Проклятие! Он сам знает об этом? Вряд ли, иначе вы бы здесь не оказались… – Лорд Энтони, попавший в весьма щекотливое положение, попытался собраться с мыслями, однако не нашел ничего лучше чистой правды.

– Черт возьми, не знаю, право, что и сказать… Филипа нет дома. Он ушел вчера вечером вместе с шевалье, заявившимся в недопустимо поздний час. Сказал, что они едут в клуб… Уверен, что вы знаете, о каком клубе речь. Вероятно, он до сих пор там, и если вы туда вхожи… – Он перешел на невнятное бормотание, но потом спохватился: – Я вас туда провожу, дорогая, если вы дадите мне несколько минут на сборы.

Однако Мариса, сгоравшая от нетерпения, не пожелала ждать, к тому же не хотела иметь провожатым лорда Энтони. Ей срочно был нужен Филип; она отважилась сунуть голову в волчье логово, махнув рукой на последствия.

Вскочив на козлы, Мариса пустила лошадей вскачь по запруженным улицам, не обращая внимания на удивленные взгляды и замечания элегантных прохожих, для которых была в диковинку прекрасно одетая молодая леди, правящая лошадьми как заправский кучер.

Теперь она старалась не мчаться, а ехать шагом. Только на тихой улице, где находился клуб, она, увидев это ничем не примечательное здание, поняла, насколько опрометчиво поступает. Что ей здесь понадобилось? Весьма вероятно, что в дневное время клуб вообще закрыт. Откуда у нее уверенность, что она найдет здесь Филипа? Как поступить, если его здесь не окажется?

У нее не было ни минуты на размышление. Бросив поводья и серебряную монетку смышленому уличному мальчишке, выросшему как из-под земли, Мариса поднялась по низким ступенькам и постучала в дверь молоточком причудливой формы. Спустя считанные секунды верхняя половина двери беззвучно отодвинулась, и она почувствовала на себе чей-то взгляд.

– Я уже здесь бывала, – пролепетала она, собрав остатки мужества. – Мне нужно видеть мадам де л’Эгль. Скажите ей…

Прежде чем она договорила, отлично смазанная дверь бесшумно отворилась. Мариса вошла и заморгала, привыкая к полутьме.

– Сюда, пожалуйста, госпожа виконтесса, – услышала она негромкий голос и последовала за рослой мужской фигурой. Ее сразу узнали. «Вот и прячься под маской!» – удрученно подумала Мариса.

Ее привели в небольшую золотисто-алую гостиную, где мадам принимала своих посетителей. Даже днем здесь горел камин и все светильники. Можно было подумать, что за стенами уже сгустились сумерки; впрочем, гостиная была непривычно пуста.

Мариса оглянулась. Человек, приведший ее сюда, поклонился и объяснил по-французски, что мадам вот-вот пожалует. Мариса не помнила его лицо, и неудивительно: кто обращает внимание на слуг? Он был высок и крепко сбит, в черном одеянии, не считая белой рубашки; лицо его было необыкновенно бледным. На этом наблюдения Марисы завершились: он удалился, затворив за собой дверь. Она осталась наедине с тревожными мыслями.

Мариса напряженно смотрела на дверь, хмурясь от нерешительности, когда слабый шорох за спиной заставил ее испуганно оглянуться. Перед ней стояла сама маркиза, то есть мадам де л’Эгль. На ней не оказалось ее обычного тщательно припудренного парика; волосы были убраны под премиленький кружевной чепец с лентами. Даже без густого грима, который она накладывала по вечерам, ее лицо выглядело поразительно гладким. На ней было шелковое платье в пасторальном стиле, введенном в моду Марией Антуанеттой; глаза поражали своей проницательностью, которую Мариса хорошо запомнила по прошлой встрече.

– Вот вы и пришли сами! Я уже гадала, произойдет ли это когда-нибудь. – Заметив испуг Марисы, мадам засмеялась хриплым смехом, так не соответствовавшим ее вкрадчивому голоску. – Не надо так бояться, дитя мое! Я вошла в раздвижную дверь, скрытую шторой. Имея заведение такого сорта, нельзя довольствоваться одним-единственным выходом. – Не давая Марисе ответить, мадам опять засмеялась, на сей раз мелодичнее. – Так который из них вам понадобился? Оба здесь, но я не позволяю им встречаться. Вы уже сделали свой выбор?

Мариса побледнела:

– Я слышала, что Филип ночевал здесь…

– Так и есть. Заметьте, один. Ваш муж явился сегодня утром в дурном настроении. Тс-с! – Мадам де л’Эгль замерла, поднеся палец к губам, хотя Мариса ровно ничего не услышала. Француженка продолжила хрипловатым шепотом: – Хотите удостовериться, что вам ничего не угрожает? Они собираются уезжать – кажется, на побережье. Погодите, сейчас сами увидите.

Видимо, в этой комнате не было недостатка в потайных дверях и раздвижных стенах! Мадам с неожиданной силой схватила Марису за руку и подтащила к двери. Откинув бархатную штору, она открыла ее взору длинную узкую прорезь в стене рядом с дверью, позволяющую тайком наблюдать из гостиной за коридором.

Мариса притаилась, как ей и было велено, – отчасти от неожиданности, отчасти потому, что узнала двоих из группы джентльменов, спускавшихся по лестнице и беседовавших между собой. Все в этот час обходились без масок. Бретонец Жорж Кайятт с трудом сдерживал нетерпение и тревогу. Он оживленно говорил, от волнения проглатывая слова; Мариса уловила фамилии Моро и Перье – доверенных генералов из окружения Наполеона.

– У вас нет сомнений насчет корабля? – Бретонец задержался, оглядываясь на своего спутника. Доминик, мрачный, но более уравновешенный, чем остальные, кивнул. – В противном случае, господа, я бы здесь не оказался. Если мы хотим воспользоваться вечерним приливом, нам нельзя медлить.

– Нас проводит наш друг Дюран. Вы уверены, что не хотите плыть с нами, Морис?

Прежде Мариса не замечала в компании шевалье, теперь же убедилась в его присутствии.

– Пока что нет. Впрочем, кто знает? Во всяком случае, душой я с вами, и это вам хорошо известно. Я доеду с вами до берега…

Они скрылись из виду. Где-то открылась и снова захлопнулась дверь. Занавес на стене был задвинут. Мариса оглянулась на мадам де л’Эгль, которая наблюдала за ней с загадочным выражением на гладком бесстрастном лице.

– Итак, теперь у вас не осталось сомнений. Полагаю, ваш выбор мудр. С виду вы копия вашей матушки, но на самом деле не так романтичны и не столь оторваны от жизни, как она.

Марисе казалось, что она вязнет в трясине. Она широко распахнула глаза.

– Моя матушка?..

– Ах да, я все время забываю, что вы были в то время ребенком! Я знавала ее. Мы дружили, но она стала любовницей моего мужа. В конце концов они оба отважно легли под нож гильотины – так мне, во всяком случае, рассказывали. Мне повезло больше: к тому времени я сумела скрыться.

Лицо без возраста ненадолго изменило выражение, и Мариса отшатнулась, прочтя на нем жгучую ненависть и беспощадность. Невольно она прошептала:

– Так это вы натравили их на меня? Из-за матери?

Мадам де л’Эгль пристально смотрела на нее. Потом она засмеялась, и вокруг ее глаз впервые собрались морщинки.

– Вы превосходите свою мать умом, однако, полагаю, столь же легкомысленны, как она. Родись она в другом окружении, ей не миновать бы участи шлюхи. То же самое произошло бы и с вами. Но тогда этот выскочка-корсиканец, помыкающий Францией, как собственной вотчиной, не заметил бы вас. Вы считали, что никто ничего не знает? Да! Не правда ли, как оригинально – натравить на вас вашего собственного мужа! Вам следует испытывать ко мне благодарность: вы легко отделались. Окажись на его месте… другой, вы бы здесь сейчас передо мной не стояли. Полагаю, в вас достаточно здравого смысла вашего отца, чтобы вести себя благоразумно. Недаром вы здесь! Это в ваших же интересах! Если у вас есть голова на плечах, вы сейчас же уберетесь – вам понятно? Вы закинули крючок на слишком большую для вас глубину, девочка моя. И вы еще легко отделались. Бегите как можно дальше, и только там вы окажетесь в безопасности.

Мариса пятилась от нее помимо собственной воли, напуганная ее бесстрастным тоном и ядовитыми словами, отравлявшими сам воздух гостиной. Внезапно дверь распахнулась. Она с облегчением увидела Филипа и бросилась к нему. Позади нее раздался хриплый смех и слова:

– Заберите ее с собой, сударь. По-моему, она ни на что не годится.

Ей казалось, что свершилось чудо: она снова оказалась на солнце, Филип обнимал ее и шептал на ухо, что ей больше нечего бояться, что отныне он станет о ней заботиться. Совсем скоро придет конец этой страшной неразберихе.

– Но она… Ты не представляешь, чего она только не наговорила. Она такого…

– Тсс, любимая! Все это не имеет значения. Она полубезумная фанатичка, ненавидящая всех и вся. Забудь о ней! Теперь, когда ты пришла ко мне по собственной воле, мы сможем быть вместе, и пусть остальные идут ко всем чертям! Мы уедем на время в Вест-Индию и переждем в тиши, сколько понадобится. После этого мы возвратимся в Англию, и ты станешь моей женой.

Ее прежний задор, смешанный с негодованием, был теперь побежден страхом. Мариса не стала спорить и не возражала, когда Филип высадил ее на Гросвенор-сквер, пообещав вернуться за ней не позднее чем через час.

Ей было достаточно уверенности, что дома она не столкнется с Домиником. Она постаралась прогнать из головы все тревоги. Как выяснилось, данные ею ранее приказания были выполнены, вещи собраны.

Оставалось только исполнить долг. Она без всяких опасений села и написала письмо графу ди Чиаро, в котором изложила все, что запомнила. Кучер был крайне удивлен, но, получив хорошую мзду, пообещал передать запечатанное письмо лично в руки графу.

Теперь ей предстояло всего лишь дождаться Филипа и обещанной им свободы.

Глава 30

– Мы едем в Корнуолл, – заявил Филип с уверенностью, противоречившей его мягкой натуре. Видя вопросительный взгляд Марисы, он сжал ей руку. – Мне надо повидаться с дядей, дорогая. Он хочет увидеть тебя, то есть нас с тобой, вместе. Ему принадлежит большое имение на Ямайке, которое он собирается нам передать, – ты представляешь, что это значит? Несколько лет за океаном, зато роскошная жизнь среди принадлежащих тебе рабов! Потом наступит долгожданная свобода, мы поженимся и возвратимся в Англию как муж и жена. Для местных плантаторов мы уже будем женаты. Как видишь, тебе совершенно не о чем тревожиться. Я позабочусь о тебе и все сделаю для твоего счастья. Клянусь, так и будет!

Приняв решение бежать с Филипом, она жила как в тумане. Наконец-то свобода от страха и интриг, от тени загадочного Убийцы, даже от графа ди Чиаро! Но обретет ли она долгожданную свободу? Как поступит Доминик, вернувшись из своей таинственной поездки на побережье и узнав о ее бегстве?

Филип ликовал и нисколько не заботился о последствиях. До Корнуолла они добрались с почти головокружительной скоростью, лишь несколько раз остановившись для смены лошадей и проведя всего одну ночь в придорожной гостинице. Там он снял для нее отдельную комнату, заявив, что с ее горничной произошел по пути несчастный случай. Ее он назвал виконтессой Стэнбери, себя – ее кузеном. Они совершали поездку в украшенной гербом карете, с вооруженным верховым эскортом; ни владелец гостиницы, ни его жена не посмели возразить и отправили свою дочь наверх, поручив ей исполнять при виконтессе роль горничной.

Мариса спала беспокойно, несмотря на смертельную усталость и полное изнеможение после неимоверного душевного и телесного напряжения последних суток. Рано поутру они снова пустились в дорогу. Филип сидел рядом, с трудом сдерживая волнение. Ей о многом хотелось его расспросить, однако она не сделала этого. Он тоже предпочитал молчать, занятый собственными мыслями, и лишь изредка интересовался, удобно ли ей.

Почему она внезапно перестала испытывать какие-либо чувства? Ведь она спасается бегством, да еще вместе с Филипом! Ей следовало бы торжествовать, а она… «Я уже не знаю, чего хочу», – устало подумала она, притворяясь спящей. Перед ее мысленным взором тут же предстала мадам де л’Эгль с искаженным от злобы лицом, когда она вспоминала мать Марисы. Может быть, Убийца – это сама мадам? Она знала буквально каждого и имела много причин для ненависти… Потом Мариса увидела лицо Доминика, услышала его гортанный смех и напряглась всем телом. Неужели это он поставил на ней позорное клеймо и так жестоко над ней надругался? Зачем? Она еще раз испытала отвращение к самой себе за то, что отдалась ему в ту ночь, когда он в шутку назвал ее Золушкой, принес ей забытые в кабинете туфельки и забрался в ее постель. Кто же в таком случае тот, другой, о котором мимоходом обмолвилась мадам? Разобраться во всем этом было выше ее сил. Ей не хотелось ни о чем думать. Гораздо безопаснее было мечтать о будущем с Филипом.

Видимо, она все же уснула, потому что очнулась от толчка – он положил руку ей на плечо и легонько потряс:

– Мы уже почти на месте. Чувствуешь запах моря?

Только тогда она испуганно сообразила, что и Корнуолл лежит на морском побережье.

Старый каменный дом со слепыми окнами, окутанный туманом, застыл в вечном ожидании, как и подобает преданному другу. Мариса не любила ни этот дом, ни всю эту местность с древней, полной жестокостей историей и мрачными рассказами о ведьмах и домовых. Туман поднимался от моря, преодолевая скалы, стелился по болотам, клубился среди старых, замшелых деревьев и подползал к дому; окружавший дом парк не только не останавливал, а, напротив, привлекал его. При появлении кареты он хлынул за ней и затопил ее, как молочно-белая река, поглощающая без остатка стук конских копыт.

Мариса радовалась, что на сей раз их сопровождают четверо дюжих молчаливых молодцов. Они взяли под уздцы лошадей, позволив Филипу и Марисе выбраться из кареты.

Их встретили тишина и неподвижность. Даже старик дворецкий, открывший им парадную дверь, говорил вполголоса. В их честь не зажгли ярких огней, мрак холла с грехом пополам рассеивал один-единственный светильник. Уже сгущались сумерки; похоже, здесь не торопились ярко освещать комнаты.

Марису обуревали противоречивые, полные тревоги мысли. Оказавшись в доме, она повисла на руке Филипа.

– Дядя?.. – поспешно проговорил Филип.

Симмс грустно покачал головой:

– Доктор уехал всего около часа назад, мистер Филип. Вернее, его отослали, как и большинство новых слуг. Так распорядился его сиятельство герцог. Половина дома на замке, но для вас, сэр, и для миледи комнаты всегда наготове.

За спиной дворецкого появилась старуха в скрипящих от крахмала серых бесформенных юбках. Мариса не могла оторвать глаз от этого зловещего создания. Из-под белого чепца горели несвойственным столь преклонному возрасту любопытством пуговки-глазки. Лицо старухи расплылось в улыбке, тонкогубый рот утонул среди многочисленных морщин.

– Вот и мистер Филип вернулся! Вы меня помните, мистер Филип? «Найдите Парсонс, – всегда твердили вы, когда вам случалось пораниться. – Она знает, что к чему». И я всегда приходила вам на помощь. Помнится, когда он, молодой дикарь из колоний, едва вас не убил, Парсонс перевязала все ваши порезы и залечила синяки…

– Парсонс! Ну конечно! – воскликнул Филип с деланным весельем, вопросительно глядя на Симмса. Тот позволил себе едва заметно пожать плечами.

– Приказ герцога, сэр. Он не пожелал, чтобы виконтессе Стэнбери прислуживали эти юные ветреницы из деревни. «Парсонс предана Синклерам, – сказал он. – Верните ее». Я так и сделал, сэр.

– Да, да, герцог знает о моей преданности, – довольно закивала старуха. – А я-то как рада была вернуться! Ведь милорд пообещал назначить мне хорошую пенсию…

– Это верно, – поспешно проговорил Симмс, виновато поглядывая на недоумевающую Марису. – Парсонс была горничной ммм… покойной герцогини, а потом уж экономкой. Она знает дом как свои пять пальцев, без конца проветривает вашу комнату и перестилает постель. Если не возражаете…

– Конечно, не возражает! Ты ведь не возражаешь, дорогая? – Филип как будто обрел уверенность в себе и даже ободряюще пожал Марисе руку. – Послушай! Я пойду проведать дядюшку и узнаю о последних новостях. Я распоряжусь, чтобы твои вещи отнесли наверх. Когда ты отдохнешь, мы встретимся в малой гостиной. Парсонс позаботится, чтобы у тебя было все необходимое, и проводит тебя, верно, Парсонс?

Старуха опять улыбнулась и присела в неуклюжем реверансе. У Марисы не было выбора: ей пришлось последовать за ней. Филип тотчас завел с Симмсом негромкий разговор.

Почему Филип оставил ее на попечение этой старой ведьмы? Мариса пыталась улыбаться и быть вежливой со старухой, поглядывавшей на нее со странным, как будто лукавым выражением. Парсонс, расхаживая по огромной комнате, разжигая камин и раздвигая занавеси, скрывавшие огромную кровать под балдахином на четырех опорах, пустилась в воспоминания о прошлом. Согласно ее злорадному изложению, в этой комнате провела свои последние годы покойная герцогиня, в этой постели она умирала, пока герцог сидел внизу в нетерпеливом ожидании ее смерти.

Мариса содрогнулась и попыталась уклониться от столь безрадостной темы. Когда принесли вещи, старуха настояла, что сама их распакует и разложит все по местам. Занимаясь этим, она продолжала вещать надтреснутым голосом.

Сколько же она знала обо всей семье! Ей были известны все до одной тайны, в том числе из прошл