КулЛиб электронная библиотека 

Дети Атлантиды [Ян Сигел ] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Ян Сигел «Дети Атлантиды»

Пролог РУСАЛКА

В самом эпицентре шторма из глубины вод вынырнула русалка. Будучи существом без души, она не боялась стихии, которая ее породила. Катаясь на гигантских волнах, как ребенок катается на американских горках, она со смехом соскальзывала в ужасные черные провалы воды, затем возносилась к небу, к низко нависшим облакам, и подстегивала гребешки волн разметавшимися по ветру волосами. Молния освещала это порождение океана. С лицом, искаженным в усмешке, с удлиненными, косо поставленными глазами и острым носом над узкими щеками, она была уродливой имитацией человеческого образа, созданной, возможно, каким-то необразованным творцом, который только однажды случайно глянул на человека. Ее тело было телом гермафродита: бледное, с плоской грудью, с хвостом, поблескивающим серебристой чешуей, и с зазубренными плавниками, состоявшими из ядовитых, сверкающих игл. Когда розовые облака собирались над ней в огромную тучу, грозящую обрушиться вниз потоками воды, из ее глотки вырывался рычащий ветер. Непрерывно сверкавшие молнии высвечивали каждое движение ее дикой игры с бушующим океаном. В ее бесконечной жизни еще ни разу не было такого шторма. Вечно одинокая, отторгнутая и человеком и животными, она была сама стихия, для которой вода стала и матерью, и любовником, и источником жизни, и домом.

Сквозь разрывы в волнах русалка увидела корабль, отчаянно пытавшийся удержаться на границе шторма. Его нагоняли грохочущие облака, молнии освещали потрепанные паруса, обвившиеся вокруг мачты, как рваная кожа обвивается вокруг скелета. Это был крепко сколоченный маленький кораблик. Остатки его команды, прижавшись к мачте, прятались под парусиновым навесом на палубе. Пенные гребешки волн поднимали кораблик до небес, затем, покрутив его, бросали в водяное ущелье носом вниз. Но кораблик, как и русалка, чувствовал себя в своей стихии и, преодолевая препятствия, двигался вперед.

Сильные руки рулевого сжимали штурвал не для того, чтобы управлять кораблем, а только чтобы удержать его среди злобных волн, которые норовили слизнуть моряков с палубы. На отполированных морем мускулах рук и плечей сверкали блики от молний.

Его увидела русалка, подплывшая к корме корабля. Она положила руку на планшир, ее пальцы хранили в себе холод глубин, в волосах, похожих на зеленые водоросли, проскакивали электрические разряды. Моряк повернул голову. Какой-то инстинкт удержал его от смертельно опасного взгляда назад. Он знал, что позади не мираж, созданный страхом, не призрак, пришедший со штормом, завладевший его воображением и оставивший в сознании белое длинное лицо и плоские, без глубины, нечеловеческие глаза. Уловив внутри завывающего хора волн характерный звук, он тут же понял, кто плывет рядом с кораблем. Он понял это по холоду, который пронзил его до костей — это было узнавание, которое не зависело от памяти. Звук этот был подобен высокому тонкому плачу, призыву без слов, пронзительно звенящей поверх волн струне. Звук усиливался ветром и достиг такой силы, что задрожали доски корабля, и моряку представилось, что звук этот пронзает глубину вод далеко внизу. Один из моряков у мачты что-то крикнул, но рулевой лишь покачал головой. Все еще сжимая штурвал, он шептал кораблю ласковые слова, называя его великодушным, храбрым, чудесным, любимым, хотя уже знал, что все напрасно. Призыв сирены прозвучал — охота началась.

Осьминог и кит, гигантский угорь и электрический скат, бесчисленные акулы — тигровые, леопардовые, бледные, как привидения, и черные, как ночь, — все собрались, разбуженные этим звуком. На дне, в коралловом рифе, безымянные создания выставили свои антенны и расправили щупальца, зная, что ждать придется недолго. Рядом с правым бортом показался пятнистый бок существа, длина которого была в несколько раз больше длины корабля, его извивающиеся щупальца обвили масссив-ную балку.

Посреди преследователей, на спине огромной акулы, возвышалась русалка. Та, за которой так часто охотились многие морские твари и никогда не могли поймать, теперь со всем высокомерием человекоподобного существа созывала их, преследуя свои цели.

Человек у штурвала слышал возбужденные крики товарищей, но так и не оглянулся назад. Шторм разорвал его рубашку, соль слепила ресницы и жгла губы. Ветер врывался в глаза и осушал слезы, катившиеся по щекам. Нечто, свисающее с цепи вокруг шеи, мерцало собственным блеском, но сила этого блеска приглушалась злобной стихией, беспомощная, как светлячок перед ураганом.

Конец пришел внезапно. От одного взмаха огромного хвоста корабль разлетелся на куски, раскрылась громадная пасть — и команда оказалась во власти зубов и щупальцев монстра.

Взлетев на гребень волны, молодой человек все еще сжимал в руках штурвал. Он делал это инстинктивно, ведь стремление выжить до последнего момента движет человеком. Внезапно молодой моряк снова увидел лицо, которое поднялось из воды совсем близко от него. Глаза на этом лице возбужденно сверкали, волосы вились вокруг него, подобно клубку змей. Молодой человек приоткрыл побледневшие губы, как бы пытаясь сделать последний вздох. Предчувствие неизбежной смерти пронзило его мозг, и это странное лицо показалось знакомым. Он что-то пробормотал — слово, имя, — русалка слушала. Хотя она не понимала смысла, она знала, что он произносит имя своей любимой, чей образ донесся до нее из сознания молодого человека. Русалка обвила его руками и стала погружаться с ним все ниже и ниже, в глубину.

В мрачном гроте, на глубине нескольких саженей, русалка спрятала моряка, придавив одежду камнями, чтобы течение не унесло его прочь. Маленькие хищники, живущие в рифе, не трогали молодого человека, потому что они боялись русалку: от злости она могла вырвать у них клешни и высосать их тело из прозрачных панцирей или просто разорвать их своими злобными пальцами. Ее боялись даже гигантские лангусты и огромные крабы: она была безжалостным охотником и могла, взяв осколок камня, вбить его в щель в панцире и расколоть панцирь надвое. Слишком умная, слишком быстрая, она держала обитателей своих владений в страхе.

Русалка смотрела на спокойное лицо моряка со странной тоской, возникшей в ее сердце или там, где должно было быть сердце. Она с холодной лаской погладила его щеки и закрыла ему глаза, положив на них ракушки. Связала водорослями волосы и затем, наигравшись со своей мертвой игрушкой, поплыла прочь, забыв о ней на час или на неделю, чтобы потом когда-нибудь вернуться и глянуть на нее.

Солнечные лучи не добирались до моряка, но предмет на его груди странно поблескивал, посылая сверкающие искры сквозь толщу воды. Иногда этот блеск казался горячим, как будто это было биение капризной силы, и тогда вода вокруг тела начинала шипеть, образуя пузырьки пара, которые тут же поднимались наверх. Однажды, когда русалка попыталась прикоснуться к предмету, ее пальцы прокололо сотнями игл и у нее онемела вся рука. С тех пор она больше не дотрагивалась до него, и с течением времени он потемнел и потускнел.

Лицо моряка объели существа слишком ничтожные, чтобы их мучить, море отмыло кости, и они белели среди цветных кораллов. В пустых глазницах расцвели анемоны, и мелкие рыбки целовали впадины на месте его щек. Раз в месяц или раз в год русалка возвращалась в грот, как скряга возвращается к своему сокровищу. Она долго-долго вглядывалась в останки моряка, думая о тайне его смерти. Никогда прежде она не приближалась к существу, которое было так похоже на нее. Русалка не помнила, были ли у нее родители, братья или сестры, и вообще не знала, существовали ли они, рожденные дыханием ветра и слезами моря. Она впервые почувствовала свое одиночество, и тогда были посеяны семена ее отдаленной гибели.

Земля совершала свое обращение вокруг солнца, менялись времена года, бесконечное утро мира превратилось в день. Проходили годы, события выстраивались в историю; века волшебства уступили место разуму и науке, знаниям и предрассудкам, религии и ереси. Люди пытались изобразить на картах континенты и моря…

Рыбак из прибрежной деревни, более отважный, чем его товарищи, забросил сеть в далеких водах и вытащил пучок водорослей. Он встал на колени у борта своего корабля и запустил руки в сеть. В водорослях он нащупал что-то тяжелое, странно живое, трепещущее в его пальцах. Набежавшая волна отодвинула зеленые растения, и показалась голова. Ужасная голова утопленника, с бескровными губами разинутого рта, с огромными глазами над скошенными скулами. Но голова была живой. Глаза сверкнули, и жуткий вопль раздался из мертвенно бледных губ. Вопль поднимался все выше и, усиливаясь, вибрировал, будто горло головы было живой флейтой. Рыбак знал об этом зове, рассказы о нем передавались из поколения в поколение. Он подтянул голову ближе к борту судна, приложил к ее шее свой нож и приказал замолчать таким тоном, который преодолевает все языковые барьеры. Рот головы плотно закрылся, и рыбак позвал сыновей, чтобы они помогли ему втащить добычу на борт.

Мальчики в изумлении смотрели, как вода сбегала с хвоста русалки, проливаясь сквозь ячейки сети. Один из мальчиков оцарапался о чешую, и ночью ему стало плохо. Он лежал в каюте, его лихорадило, но рыбак не выбросил русалку обратно в море. Он поливал ее водой, чтобы сохранить влажной кожу, и кормил рыбой из своего улова. Но при этом он всегда держал нож наготове.

Через два дня мальчик умер. Утром рыбак подошел к своей узнице. Сердце его кровоточило. Он приготовил остро наточенный нож и, схватив русалку за зеленые волосы, потянул назад ее голову. Странные глаза уставились на него: они были непроницаемы, как глаза животного, и рыбак не мог понять, что в них — ужас, ум или хитрость. И вдруг она заговорила. Ее никогда не работавшие голосовые связки издавали хрипло вибрирующие звуки, ее слова эхом отдавались в шуме ветра и плеске волн.

— Не делай этого, — сказала она. — Не убивай. — Русалка не сказала «пожалуйста», это слово было за пределами ее разума.

— Мой сын умер, — сказал рыбак. — Смерть за смерть, и бесполезно молить о пощаде.

— Твой сын был неосторожен. Он умер легко. Не умер бы сейчас — умер бы позже. Это не потеря.

— Я его любил, — сказал рыбак, и его рука еще крепче ухватила ее волосы. Перед ней блеснул нож.

— Но у тебя есть другие сыновья. Я не понимаю, что такое любовь.

Рыбак знал всего несколько слов, которые могли бы точно выразить его чувства.

— Он был моим сыном. Моей плотью и кровью. Ты можешь предложить мне сокровища множества затонувших кораблей, жемчуг сотен раковин, но ты не можешь вернуть мне сына. Вот что такое любовь.

Лезвие ножа стало погружаться в тело русалки, и рыбак с изумлением увидел, что кровь у нее такая же красная, как у него.

— Я не знаю, что такое любовь, — сказала русалка, и голос ее был слаб, как ветер, тихо свистящий в парусах. — В глубине моря нет любви. Но у меня есть сокровище. У меня есть великое сокровище.

— Что за сокровище? — Тон рыбака слегка изменился.

— С корабля, — сказала русалка. — Этот корабль затонул давно, и сокровище лежит на дне океана.

— Это золото? — спросил рыбак, и теперь в его глазах явно мелькнула заинтересованность.

— Оно блестит, — ответила русалка. — На дне не бывает солнца, и оно блестит, как огонь шторма. Это мое сокровище, моя тайна.

— Я возьму твое сокровище в обмен на твою жизнь, — сказал рыбак. — Мой сын мертв, и ни любовь, ни золото не смогут вернуть его назад. Но я возьму твое сокровище, как кровавый выкуп, и тем самым отомщу тебе.

— Не слушай ее! — закричали сыновья рыбака, услышав эти слова. — Освободи ее и пусть плывет подальше от нас. Нам не нужен ее выкуп. За нашего брата можно расплатиться только кровью.

— Золото лучше, чем кровь, — сказал рыбак, и сыновья замолчали.

Рыбак отрезал прядь волос русалки и завязал ее узлом.

— Я дам тебе уйти, — сказал он, — и три дня буду держать эти волосы в банке с водой. Но если за это время ты не вернешься, если ты попытаешься меня обмануть, если не принесешь мне сокровище, я приколочу эту прядь к мачте и дам ей высохнуть на ветру. Если ты и тогда не появишься, я положу твои волосы под полуденное солнце, и они сгорят под его лучами, и ты, даже плавая в океане, тоже сгоришь от солнечных лучей. Поняла?

— Я поняла, — ответила русалка.

— Тогда плыви.

Он обрезал веревку, которая связывала русалку, и она, перекатившись через борт корабля, быстро ушла в глубину…

В конце третьего дня русалка вернулась. Все это время рыбак и его сыновья не уходили с корабля. Днем они пытались ловить рыбу, но их сети возвращались почти пустыми: попалось лишь несколько сардинок, да из пучков водорослей выползли странные существа, похожие на живые грибы. Ветер утих, паруса вяло свисали, как траурные флаги, слоистые облака медленно двигались по небу, затуманивая лик солнца. К концу третьего дня его последние лучи ярко осветили узкую полоску неба между морем и облаками. Облака стали бронзовыми, воздух золотым, волны вспыхивали яркими огнями бликов. Около корабля образовался ослепительно блестящий крут, и появилась русалка — темный силуэт на фоне солнечного сияния. Она осторожно подплыла к борту корабля. Ее рук не было видно, а лицо, как морда животного, не выражало никаких чувств.

— Где сокровище? — крикнул рыбак. — Где мое сокровище?

— Я принесла его, — ответила русалка. — Отдай мои волосы!

Один из мальчиков протянул отцу банку. Рыбак вынул волосы и показал их русалке. Волосы крутились и извивались в его пальцах, как живые змеи.

— Мое сокровище! — повторил рыбак.

Русалка подняла руки. Быстрым движением свободной руки рыбак схватил какой-то предмет непонятной формы, облепленный полипами и вьющимися водорослями. В другой руке он все еще держал прядь волос. Рыбак внимательно посмотрел на непонятный предмет. Это был маленький, позеленевший от воды ключ. Сокровище!

Рыбака охватила ярость. Она была сильнее боли, которую он испытал при смерти сына. Самая сильная ярость за всю его многотрудную, вечно голодную жизнь. Ярость от разбитых надежд, от того, что он был обманут, от того, что надо было навсегда распрощаться с мечтами о лучшей жизни.

— Ключ… — сказал он. — Ключ! Не сомневаюсь, что замок находится на большой глубине и сокровище доступно только крабам. Будь проклята, лживая нечисть! — И он взмахнул рукой, чтобы выбросить бесполезный предмет. Но неожиданно передумал, положил ключ в глубокий карман и спустился в каюту с окаменевшим от злобы лицом. Он вернулся с трутом в руках. Он высек огонь и поднял над ним прядь волос. Волоски разделились и взвились так, будто хотели улететь от огня, но рыбак погрузил прядь в огонь и, улыбаясь, следил, как медленно сгорают волосы.

Глубоко внизу, на дне океана, русалка почувствовала ожог, и ее пронзила внезапная боль. Жар побежал по ее холодной коже, она покрылась волдырями, разъедающими ее тело. Сверкающий хвост русалки съежился и обуглился, ядовитые иглы покоробились и отвалились. Русалку окружала вода, однако она сгорала. Море вокруг зашипело, будто уничтожая вещество ее тела, и мельчайшие частицы того, что было русалкой, влились в быстрые воды океана…

Часть первая КЛЮЧ


Глава первая

Она простояла перед картиной несколько минут, прежде чем обратила на нее внимание. Другие картины в галерее были абстрактными, но когда она, дожидаясь отца и стараясь убить время, стала разглядывать эту, в пятнах неописуемых цветов стали проявляться очертания, смутные, как тень от дыма. Она увидела разрозненные части лестниц, странные арки, ведущие в никуда, призрачные намеки на незаконченный лабиринт. Где-то возникали ярко освещенные детали: клочок неба позади разрушенного свода, часть окна с металлической решеткой, моргнувший ясный глаз, который, казалось, всматривается в зрителя. Художник направлял внимание зрителя на разные участки картины с таким искусством, которое тревожило, давая воображению самому определять границы образов, затем неожиданно останавливал внимание на точке, где хаотические пятна сильно контрастирующих цветов в своем центре образовывали нечто, не поддающееся объяснению.

Там была изображена усеченная пирамида, возможно, трех дюймов в высоту. Она была так плотно заполнена микроскопическими деталями, что это напоминало многочастную мозаику, где предметы уменьшались до полного исчезновения. И пока она это рассматривала — то ли потому, что ее глаз уже был приучен художником, то ли благодаря мастерству создателя картины, — крошечные объекты стали перемещаться, как в калейдоскопе, и она обнаружила, что смотрит через дверь или через оконный проем наружу, на город.

Широкие улицы города украшали колоннады, скопление крыш скрывало тайные аллеи. Блестящие купола, шпили, дворцы и террасы, стены храмов, стены таверн, дворы, фонтаны и сады — все купалось в золоте солнца. Она не могла понять, что это за город, он одновременно казался и древним, и не принадлежал никакому времени. Это мог быть Рим без туристов и транспорта, мог быть только что построенный Иерусалим или место жизни высочайшей цивилизации, которая старше истории, рожденной с рождением мира, чьи руины давно стали пылью, а мудрость и вовсе забыта.

Я никогда не была человеком с богатой фантазией, думала она о себе. И все-таки ее воображение было разбужено, и внезапно ее пронзила ностальгия по месту, которого она никогда не видела, по волшебной сказке, которую она всегда отвергала.

— Вам это нравится? — раздался голос позади

нее. — Вы, кажется, совершенно поглощены этой картиной.

Она резко обернулась. Пол галереи был застелен ковром, и хозяин, она была уверена, что это хозяин, подошел к ней так тихо, что она этого не заметила.

— Не знаю, — сказала она. — Я еще не решила. Это очень интересно.

— Значит, вы не доверяете импульсивному суждению. — Голос был нежен, как взбитые сливки, но с крошечной долей насмешки. И нельзя было определить, то ли он очень высокий, то ли просто тихий,

но чувствовалось, что его хозяин наделен чувством юмора. Блестящие седые волосы обрамляли голову подошедшего человека стальным ореолом, кожа лица была цвета кофе с молоком и совсем без морщин, что говорило скорее о тщательном уходе, нежели о затянувшейся молодости. У него были миндалевидные глаза, поблескивающие желтыми огоньками. Он был обходительным, элегантным, высоким и грациозным. Он ей сразу и решительно не понравился.

— Это гравюра, — продолжал он. — Надеюсь, вам это понятно?

— Нет. Непонятно. Конечно же непонятно! Я думала, что гравюра всегда бывает черно-белой.

— Это очень сложная техника, — и снова тон превосходства. — Характер окраски и сочетания цветов дают совершенно сверхъестественный эффект.

— Как она называется? — спросила она, и ей показалось, что этого вопроса от нее ждали.

— «Потерянный город». — Затем последовала пауза. Она отступила на шаг от картины. — Вы хотите здесь что-нибудь купить?

— Я жду отца. — Она отвела глаза от картины. Он должен был знать, кто она такая, должен был видеть, как они с отцом пришли.

— Ах, да. Вы дочь Робина Кэйпела. И вас зовут?..

— Фернанда.

— Как мило. И так необычно. Ваше имя подобно старинной игрушке.

— Мой дедушка был испанцем, — объяснила она, как объясняла всегда. Это не было правдой, но она чувствовала, что такое экзотическое имя требует некоторой защиты, чтобы не надо было объяснять,

что у мамы был такой экзотический вкус. Она считала, что лучшим объяснением иностранного имени может быть иностранная кровь.

— Ферн! — К ним шел отец, закончивший свои дела. Он излучал обычное для него выражение слегка нервной доброжелательности. За ним следовала молодая женщина, которая работала в галерее. — Значит, ты повстречала Джейвьера. Э-э… великолепно. Великолепно! О чем это вы болтаете?

— О картине, — ответил за нее мужчина.

— Боюсь, вкус моей дочери покажется вам немного… консервативным. Знаете, она очень приземленная дама. Любит, когда у персонажа на портрете все черты лица на своих местах, а деревья должны быть правильного зеленого цвета — вот, что я имею в виду. Единственный абстрактный художник, которого, как я знаю, она обожает, — это Мондриан. Она говорит, что он делает очень славные кухонные обои.

— Кухня, в таком случае, обходится очень дорого, — сказал человек, названный Джейвьером. Робин и женщина засмеялись.

— Папочка, не заставляй меня скучать, — сказала Ферн с явным желанием уйти.

— Я пошутил, дорогая. Я хочу познакомить тебя с Элайсон Редмонд. Мы договорились сотрудничать в издании книги по колдовству. Элайсон нашла не скольких художников-иллюстраторов. Книга будет

пользоваться большим успехом. Элайсон — моя дочь Фернанда.

Они обменялись вежливым рукопожатием. Вблизи женщина оказалась не такой уж и молодой, у нее было длинное лицо с непропорционально пышными губами, с бледными узкими глазами под густо накрашенными ресницами. Ее волосы были распущены и свисали до талии. Если бы Ферн не была так рассудительна, она подумала бы, что будущая сотрудница отца и сама похожа на колдунью.

— Великолепно, — пробормотала мисс Редмонд.

Возможно, Ферн вообразила ту же неуловимую насмешку в ее голосе, которую она уловила в голосе Джейвьера. Какое-то мгновение, видя отца, стоящего между этими двумя людьми, ей показалось, что он попал в ловушку, пойман двумя хищниками: мужчиной с его еле уловимой улыбкой превосходства и женщиной с ее теплым обхождением и холодом в глазах. Мимолетное ощущение опасности расстроило Ферн, хотя и не было соизмеримо с реальной угрозой. С тех пор, как шесть лет назад умерла мама, Ферн следила за любовными историями отца, добиваясь отставки кандидаток, которые ее не устраивали. И сейчас она точно почувствовала тревогу. Она видела перед собой жестокую женщину-охотницу и ее незадачливую жертву. Ферн уже имела дело с подобными ситуациями, но никогда раньше ее не мучили сомнения или предчувствия. Хотя тогда Ферн еще не верила в предчувствия.

Робин продолжал раскланиваться со знакомыми, но Ферн, прислушавшись к внутреннему голосу, постаралась поскорее увести его из галереи.

Позже она поняла, что все началось именно в тот день. Встреча в галерее, чувство опасности и картина. Казалось, не произошло ничего необычного, но ее не оставляло смутное беспокойство, как будто какая-то неясная тень прошмыгнула по краю ее ясного безопасного мира. Или будто она уловила несколько отдельных нот мрачной музыки, которая вскоре должна была зазвучать изо всех углов мироздания и заглушить собой все другие звуки. События того ужасного, невероятного лета, возможно, так легко воспринимались потому, что она почти была к ним подготовлена. Именно с той первой встречи в незнакомой обстановке что-то стало просачиваться в ее жизнь, расстраивать ее, нарушило так тщательно созданное равновесие, сделало ее уязвимой, неуверенной, восприимчивой к изменениям.

Ей было шестнадцать лет, она была хорошо воспитана, умна, энергична, она была типичным созданием восьмидесятых годов, которое смотрит на мир с практичностью реалиста, усиленной ранней смертью матери и обязанностями, последовавшими в связи с этой смертью. Как ни странно, причиной беззаботного поведения ее отца, оставшегося с двумя маленькими детьми, стало то, что именно Ферн по-взрослому взяла на себя все обязанности по дому. Она нашла помощницу для ведения хозяйства, следила за оплатой счетов, командовала своим легкомысленным отцом и пыталась руководить младшим братом. Она прошла этап полового созревания без бунта, без драм, избежав наркотиков, чрезмерного употребления алкоголя и ранних сексуальных отношений. Ее будущее было хорошо распланировано, в нем не было места сюрпризам — университет, благополучная карьера, благоразумный брак. Она представляла себя уже взрослой, но за невозмутимым фасадом прятался ребенок, загородившийся от неизвестности иллюзией безопасности и самообладания. Тем летом иллюзиям предстояло рассеяться. В ее существование должно было ворваться нечто непредвиденное, которое превратило ее, выдержанную девочку, в отчаявшееся, испуганное, неуверенное, одинокое существо.

На следующий день после визита в галерею Ферн с отцом и братом уехала из Лондона. Умер один из их дальних родственников, и Робину в наследство достался дом в отдаленной части Йоркшира. Дом должны были выставить на торги, но один знакомый посоветовал прежде все-таки посмотреть на него. Робин решил, что это прекрасная идея. Есть возможность передохнуть, и дети будут рады. Они типичные горожане, им следует почувствовать, что такое деревня. Может быть, стоит сохранить домик и приезжать туда на уик-энд и каникулы.

Робину Кэйпелу была присуща способность превращать потенциальные ценности в дорогостоящие обязательства. К счастью, Ферн всегда могла наложить вето на слишком значительные траты. У Робина было небольшое, но прибыльное издательство по выпуску книг для малообразованных людей, которым эти книжки заменяли серьезную литературу. Но хотя он и был великолепным редактором, банальные финансовые дела его совершенно не занимали.

— Пап, мы же никогда не проводим каникулы в Англии, — сказала Ферн, указывая на север. — Летом мы обычно снимаем виллу в Тоскане, а зимой катаемся на лыжах в Швейцарии. В Йоркшире на лыжах не катаются и там производят не очень хорошее кьянти. Совершенно неразумно владеть домом, которым мы не будем пользоваться.

— Тебя замучила разумность, — сказал Уильям, сидящий сзади. — Женщины идут по жизни с листком бумаги, на котором записано все, что нужно купить, и когда кто-то предлагает им что-то действительно стоящее, но этого нет в списке, они просто выкидывают это из корзинки.

— Кто это сказал? — резко спросила Ферн.

— Мистер Колдер. Историк. Ферн покачала головой:

— Ты ошибаешься, Уилл. В прошлый раз свое замечание о женщинах ты приписал преподавателю английского. Не заставляй меня думать, что все твои Учителя — мужчины-женоненавистники.

— А почему бы и нет? — возразил Уилл, нисколько не смутившись.

В свои двенадцать лет он был таким же высоким, как и его сестра, и тонким и гибким, как хлыст. У него было ясное, светлое лицо. Его можно было принять за эльфа или за ангела, что было бы ошибкой, так как чистый взгляд вовсе не означал невинности.

Уилл легко сменил тему беседы.

— Если дедушка Эдвард был едва знаком с тобой, ведь ты даже не был его прямым внуком, — спросил он Робина, — почему он оставил дом тебе?

— А больше некому было оставить, — предположил Робин. — Действительно, он не был моим прямым дедушкой. Он был двоюродным братом моего настоящего дедушки.

— Он, наверное, был очень старым, — предположил Уилл.

— Он самый молодой из всей семьи, — ответил Робин. — У него было множество сестер. Семейная история рассказывает, что, будучи мальчиком, Эдвард убежал из дома на корабль, на торговое судно, и не возвращался домой, пока все не умерли. Это часть легенды семейства Кэйпелов. Не знаю, было ли так на самом деле. Ни одна из сестер не вышла замуж, соответственно не было и детей. Нэд Кэйпел тоже не был женат. Слишком много женщин было рядом с ним, когда он был маленьким, как я полагаю. Всю свою жизнь сестры прожили в этом доме, пока потихоньку не исчезли, и тогда он вернулся в дом и стал там жить растительной жизнью. Когда он умер, ему, должно быть, было около девяноста лет. Все сестры тоже были очень древними. Помню, когда я был в возрасте Уильяма, мы с моими родителями навещали их. Там было три или четыре дамы. Помню Эсми, Дезире и Айрин. Эсми, нет — Эйтни, — они называли ее «детка». А ей было тогда семьдесят пять лет. Она была очень маленькой, все лицо в морщинках, как маленькая обезьянка в шифоновом платьице. Она мне сказала: «Я сама испекла пирог из зернышек». На вкус он был как песок.

— Что это такое «пирог из зернышек»? — спросил Уилл.

— Сказал же тебе — просто песок.

Они прибыли в Йоркшир около десяти часов вечера. Ферн, которая всегда безошибочно прокладывала путь по карте, была в плохом настроении, потому что они два раза заблудились. Несмотря на то, что был май месяц, погода стояла холодная, и мелкий дождик все время затуманивал переднее стекло. Когда они переехали через речку Ярроу и стали взбираться на холм, вдали замерцали огни деревни. Следуя инструкции, которую им дал адвокат Нэда Кэйпела, они проехали мимо деревни и двинулись в темноту по плохой проселочной дороге. Затем дорога расширилась и вывела их к дому, где Робин и остановил свой автомобиль. За дождем фасад дома был почти не виден, в лучах фар виднелись только высокие арочные окна, черные на серой стене. Бывшая домоправительница была предупреждена об их приезде, но в доме было темно и не было никаких признаков того, что их кто-то ждет.

В доме никто не жил уже несколько лет. Он выглядел суровым, недружественным и необитаемым, как и окружающая местность. Ферн достала фонарик, и они обнаружили входную дверь, по которой ползли пальчики теней от вьющихся растений.

Дверь была дубовая, неполированная, солидная, как дверь в старинный замок. В нее, правда, был врезан современный йельский замок. Ключ неохотно повернулся, и дверь вынуждена была открыться. В холле было холодно и абсолютно темно. Ферн долго искала выключатель — свет горел вполнакала. Стали видны тяжелые балки над винтовой лестницей, какие-то странные ниши и дверные проемы в углах, отражавшиеся в пятнистом зеркале, стены неопределенного цвета, возможно, когда-то бывшие белыми. Уилл оглядел все это с явным разочарованием.

— Ферн права, — сказал он. — Какой смысл иметь дом, которым мы не будем пользоваться. Я думаю, мы должны его продать.

— Похоже на то, что это никуда не годится, — заявил Робин. — Давайте уедем и найдем где-нибудь гостиницу с завтраком. А сюда вернемся утром.

— Нет. — Тон, которым это сказала Ферн, не позволял ей возражать. — Мы уже здесь, и мы здесь останемся. Я вовсе не собираюсь бежать отсюда, потому что здесь не расстелили красный ковер. Миссис Уиклоу должна была оставить нам чай и кофе. Давайте посмотрим, что там в кухне.

Она положила фонарик на стол, открыла дверь слева и щелкнула выключателем. Комнату озарил желтый свет, тусклый, будто уставший, словно лампочка, которая его изливала, была на последнем дыхании,

Комната оказалась длинной, с несколькими предметами неуклюжей громоздкой мебели. Их бархатная обивка была вытерта прежними жильцами дома, ковер был покрыт пятнами времени и грязи, камин зиял пустой глоткой, сквозь которую дул ветер.

Тихо тикали дедушкины часы, больше никаких звуков не было. В дальнем конце комнаты находился альков, и оттуда выглядывало лицо. Несмотря на свои крепкие нервы, Ферн задохнулась, а потом невольно вскрикнула. Это было лицо злобного идола, не задумчивое, не безмятежное, а злорадное и хитрое. Его широкие губы чуть приоткрылись в бесовской усмешке, веки изогнулись с какой-то непостижимой язвительностью, над низкими бровями высовывался коротенький рог. Одна из лампочек вспыхнула ярче, и Ферн показалось, что идол ей подмигнул.

Это всего лишь статуя, сказала себе Ферн.

Уилл и Робин обследовали другие двери, но Уилл, услышав голос сестры, вернулся в холл.

— Что случилось? Ты нас звала?

— Это из-за статуи, — ответила Ферн. — Она меня испугала.

Уилл глянул на статую и сказал:

— Он ужасен. Уверен, что дедушка Нэд привез его из своих путешествий. Моряки всегда привозят всякие редкости. В этом доме, наверное, полно чудных вещей. Может быть, какие-нибудь из них окажутся очень ценными…

— Думаешь, здесь есть пиратские сокровища? — спросила Ферн. — Дублоны?

Уилл снова посмотрел на идола и неожиданно обернулся к Ферн.

— Да, мне он тоже не нравится. Интересно, почему он так улыбается?

— Я и знать этого не желаю, — ответила Ферн. Робин нашел кухню: с каменным полом, чистую,

но холодную. Было ясно, что здесь давно не готовили.

Банка с кофе, пакеты с сахаром и чаем и тарелка с сандвичами, укрытая пленкой, стояли на столе, но в этой кухне все эти предметы выглядели неестественно. В холодильнике было молоко. По дороге они заезжали в паб и перекусили, но Уилл и Ферн все равно набросились на сандвичи, один с жадностью, другая — будто не замечая, что она делает. Затем Ферн стала искать чайник, чтобы скипятить чай.

— Этот дом вгоняет в депрессию, правда? — проговорил Робин.

— Вот тебе твой Йоркшир, — сказала его дочь.

В трехэтажном доме было восемь спален, но только одна ванная и один туалет внизу.

— Ах, эти викторианцы! — вздохнул Робин. — Такие неопрятные! Не очень-то они любили мыться.

При попытке пустить горячую воду бак заворчал и забулькал, но вода так и не полилась. Пришлось им, как викторианцам, ложиться спать не вымывшись. Миссис Уиклоу приготовила постели в трех спальнях второго этажа. Робин выбрал комнату, выходящую на главный фасад, а Ферн и Уилл — комнаты в задней части дома. Ферн долго не могла заснуть, она все прислушивалась к незнакомым звукам деревенской ночи. Шум дождя был равномерным и не сильным, однажды на дороге раздался рев испорченного глушителя, очевидно, мотоцикла. Странный плачущий крик, должно быть, издавало какое-то ночное создание, может быть, птица, и то, что звук был незнакомым, взволновало Ферн. Она спала беспокойно, проваливаясь в дремоту и вновь просыпаясь, и не могла определить, во сне или наяву ей слышится посапывание у стены под ее окном.

Ферн поднялась в девять часов и вышла осмотреть окрестности. За домом был небольшой садик со скудной растительностью; трава росла пучками, изображая газон, зато буйно разрослись сорняки и несколько кустов. За садом безлесый, голый склон холма поднимался к торфянику и к небу. Несколько больших замшелых камней пронзали поверхность торфяника, как кости, выросшие из тела земли. Сад огибала широкая тропа, она серой тенью карабкалась вверх по холму. Над тропой Ферн увидела одинокий валун или пень странных очертаний: он был похож; на сидящего сгорбившегося старика, в плаще с капюшоном, надвинутым на глаза и защищавшим лицо от непогоды. Дождя не было, но небо покрывали облака, и в воздухе чувствовалась сырость. Желание Ферн взобраться по тропе на холм угасло, так как она сообразила, что ее обувь для этого не годится.

Она вернулась в дом и увидела в кухне брата, который оплакивал отсутствие каши на завтрак и не замечал, что из чайника, поставленного Робином на плиту, убегает кипяток.

— Папа пошел в деревенский магазин, — отрапортовал Уилл. — Я попросил его купить мне хрустящей картошки. Он сказал, что купит еще апельсиновый сок.

— В деревне есть магазин? — удивилась Ферн, снимая чайник с горелки.

— Наверное.

Робин вернулся минут через сорок с минералкой вместо сока и без хрустящей картошки.

— Есть только овсяные хлопья, — объяснил он. — Не думаю, что вы это любите. А сок уже кончился.

— Нет картошки! — огорчился Уилл.

— Ты так долго ходил, — заметила Ферн.

— Я встретил викария. Славный парень. Его зовут Динсдэйл, Гас Динсдэйл. Пригласил нас на чай и посоветовал сходить на могилу Эдварда Кэйпела. Он похоронен здесь, у местной церкви. Я согласился, все равно нечего делать.

— Сходить на кладбище и попить чайку с викарием, — сказал Уилл, — что за славный уик-энд.

Остаток утра они провели, обследуя дом. Ферн нашла щетку с длинной ручкой для обмахивания паутины и древний пылесос, который ревел, как маленький ураган. В гостиной она передвинула идола на такое место, где он не мог бы попадаться на глаза каждый раз, как входящий открывал дверь. Идол был намного тяжелее, чем она себе представляла, и камень оказался грубым и холодным на ощупь.

Робин стал разглядывать картины на втором этаже и заметил, что парочка мрачных пейзажей и портрет маленькой девочки с куклой могут кое-чего стоить. Уилл, разочарованный тем, что в темноте сводчатого подвала не нашлось ничего интересного, кроме нескольких бутылок бургундского, был вознагражден обследованием чердака, где среди колонии пауков он увидел разбросанные в беспорядке всевозможные старинные вещи и даже окованную железом шахматную доску, которая могла когда-то принадлежать пиратам. Уилл очень разволновался, обнаружив, что доска заперта и ключа поблизости не видно.

— Поищи ключ, хоть чем-то полезным займешься, — сказала Ферн, которая, ударившись о притаившуюся скамеечку для ног, решила, что на чердаке нет ничего занимательного. Она была уже слишком взрослая, чтобы охотиться за сокровищами.

— По-моему, это очень интригующее место, — заявил, оглядывая чердак, Робин. — Тут можно кое-что найти, например какие-нибудь семейные реликвии или давно потерявшиеся предметы искусства…

Похоже, этот стул — работы Чиппендейла. Жалко, что он сломан. Здесь света мало. Надо взять фонарик, Ферн.

Они спустились вниз как раз к ланчу, и тут прибыла миссис Уиклоу, которая принесла еду. Она довольно сухо поздоровалась, при этом ее лицо было почти таким же каменным, как лицо идола. Но от блюда с едой поднимался приятный запах, и Ферн решила, что она просто не может быть милой и любезной с вторгшимися незнакомцами.

— Адвокат сказал мне, что капитан был вашим двоюродным дедушкой, — сказала она Робину.

— Вы, наверное, скучаете по нему, — предположила Ферн.

— Он был хорошим человеком, — ответила миссис Уиклоу, — но очень уставшим от жизни. Он стал старым, и ему это так не нравилось! Он не мог даже ходить на прогулку, как прежде. Люди обычно хотят пожить подольше, но я не думаю, что это уж так-то хорошо. По-моему, нет ничего хуже, чем пережить своих близких и друзей. А капитан сильно переменился с тех пор, как умер его пес.

— А он был настоящим капитаном? — спросил Уилл.

— Да, был. Объехал весь мир. Не знаю, право, как он себя чувствовал, когда стал, как он говаривал, «сухопутным». У нас, конечно, берег тут рядышком. Он частенько ходил посмотреть на море, а уж возвращался оттуда прямо как сумасшедший. Лично я

не доверяю морю: оно выглядит голубым да ласковым, а вода всегда холодная, да еще неизвестно, что там под водой прячется.

— Он, наверное, привез много разных вещей из своих путешествий, — сказал Уилл. — Кстати, может быть, вы знаете, где ключ от той большой шахматной доски, что лежит на чердаке?

— Да где угодно, — пожала плечами миссис Уиклоу. — В этом доме так много всякой всячины, побольшей части мусора. Он не велел выбрасывать ни одной вещички. Ключ может быть где-нибудь в секретере в кабинете или в шкафчиках в спальне.

— А какая комната была спальней капитана? — не отставал Уилл.

— Та самая, в которой теперь расположился мистер Кэйпел, — ответила миссис Уиклоу.

— Называйте меня Робин, — попросил Робин, — а то «мистер» звучит слишком официально.

— Ну, значит, мистер Робин.

— Знаете ли, тут не все мусор, — заметил Робин. — Тут есть и несколько хороших картин, наверное, они достались дедушке по наследству.

— Я не имела в виду картины, — сказала миссис Уиклоу. — Мне лично не нравится этот языческий идол в гостиной. Я всегда говорила капитану, что он похож на дьявола. А капитан отвечал, что он его забавляет. Что в мире есть много разных богов. А я ему ответила, что ни я, ни любой другой уважаемый человек не стал бы молиться этому богу.

— Да, он не стоит такого внимания, — сказала Ферн.

— А еще та женщина, — продолжала мрачным тоном миссис Уиклоу. — Вырезанная из цельного куска дерева, как говорил капитан, раскрашенная так, будто она живая. В давние времена этих леди приделывали на носу корабля, хотя эта, по-моему, вовсе не выглядит настоящей леди. Он хранил ее в амбаре, там же лежит большой кусок деревяшки, обломок старинного корабля.

— Мы еще не заглядывали в амбар, — сказал Уилл, поглядев на отца.

— Надо пойти посмотреть, — согласился Робин, — фигура с носа корабля — это звучит очень заманчиво. — У него, как и у сына, загорелись глаза.

Ферн осталась в кухне, хотя ее предложение помочь вымыть посуду было вежливо отклонено.

— Какой смешной вопрос задал ваш брат, — сказала миссис Уиклоу. — Незадолго до смерти капитана сюда приезжала молодая женщина из Гьюсборроу, которая занимается антиквариатом. Как я слышала, все они жулики. Она хотела, чтобы он продал ей кое-что из вещичек. А капитан послал ее подальше. Кстати, когда они спустились вниз, я как раз

убирала гостиную и слышала, что она тоже спрашивала насчет ключей.

Во второй половине дня они сходили на кладбище, на могилу Нэда Кэйпела, где он лежал под защитой каменной стены, укрытый подушкой из дерна. Это было спокойное место, усыпанное лепестками цветов боярышника, которые лежали на земле, как весенний снег.

— «Моряк вернулся домой, домой — с моря», — процитировала Ферн, когда они уже пили чай у викария, и внезапно интуитивно почувствовала, что и она вернулась домой — домой в мрачный Дэйл Хауз и в дикую страну, ожидавшую ее.

— А здесь обитают привидения? — неожиданно спросила она.

— Удивительный вопрос, — сказал Робин. — Не думал, что ты веришь в привидения.

— Я не верю. Просто, когда мы приехали, дом не то чтобы нам угрожал, но заранее уже был настроен против нас или боялся нас впускать… Мне так показалось, — она остановила себя, вспомнив свое обычное отношение к фантазиям.

— Я никогда не мог сказать ничего определенного по поводу привидений, — начал Динсдэйл. Он оказался моложе, чем думала Ферн, у него было длинное дружелюбное лицо. — Я в самом деле не могу себе представить, что дух человека будет бродить вокруг некоего места в течение многих веков просто потому, что этого человека там убили или по какому-нибудь такому же отвратительному поводу. Я всегда задумывался о другом. Некоторые дома, действительно, несут в себе нечто особенное, индивидуальное. Может быть, само строение что-то помнит, и память эта иногда настолько сильна, что может воссоздавать старые образы, звуки и даже запахи 'так, что человеческие чувства способны это воспринимать. Возможно, в таком месте живет дух

дома, изуродованная форма чего-то, что некогда было сродни человеку. И этот дух страстно желает общения с живущими в доме несмотря на то, что не любит их, поскольку они напоминают ему о том, каким он сам мог бы быть.

— Своего рода дух места, — с видом знатока произнес Уилл. Он пребывал в прекрасном расположении духа, так как жена викария пожертвовала ему пакет хрустящей картошки.

— Вот-вот. Конечно, это всего лишь размышления. Но заметьте, что они основаны на народной мифологии. В прошлом каждый дом Йоркшира имел своего собственного гоблина. Люди, живущие в доме, выставляли блюдечко с молоком или еще какую-нибудь еду, чтобы его задобрить, в ответ он следил за домом, предупреждая о любой опасности. Кстати, гораздо более эффективно, чем современные охранные системы.

— Может быть, нам надо попросить Ферн выставить блюдечко с молоком для нашего гоблина, — пошутил Робин.

— Папа, не глупи, — огрызнулась дочка.

— Я ничего не знаю о привидениях, — сказал Уилл, — но ночью я слышал странное сопение у меня под окном. Ужасно шумное.

Ферн, широко открыв глаза, глянула на него.

— Это мог быть барсук, — сказал викарий. — Они всегда сопят, будто простуженные. Надо выйти утром и посмотреть на следы. У меня в кабинете есть книга, я покажу вам, что вы должны увидеть.

К тому времени, когда они вернулись в дом Нэда Кэйпела, день клонился к вечеру. В разрывах облаков далеко на западе сверкнули лучи закатного солнца, в то время как на востоке открылось бледно-зеленое небесное озеро с двумя первыми звездочками в глубине. Мотоциклист, которого Ферн слышала прошлой ночью, прорычал мимо них. Он проехал в пугающей близости от путников, его выхлопная труба по-прежнему была в неисправности, а лицо скрывал черный щиток шлема.

Перед ними возвышался дом. Теперь его суровый фасад уже не выглядел таким пугающим, а просто солидным и надежным, как стены замка, которые должны были стать для них безопасным убежищем на ночь. Ферн сразу прошла в свою комнату и посмотрела в окно. Сумерки уже окутали дымкой неровную поверхность холма, но пока еще можно было различить светлую дорожку и пень или обрубок дерева, который напоминал сидящего человека. Мелькнуло что-то подобное птице, ее крылья двигались так быстро, что человеческий глаз не мог отследить их в движении. Потом пролетела еще одна, потом еще. Они издавали странный писк, не похожий на пение птиц.

Летучие мыши, подумала Ферн, и ее пронзила внезапная дрожь. Она еще никогда не видела летучих мышей живьем, только в телевизионных передачах о живой природе. Пожалуй, они ее не испугали, они скорее показались ей существами странными и фантастическими, посланцами, символизирующими ее перемещение в другой мир. Переполненный людьми город, где выросла Ферн, отступил в ее сознании, сократившись до размеров маленького шарика, перед безграничностью космоса с разноцветными лунами, опускающимися на плывущие холмы и голубые просветы между ними, с пыльными туманностями, проплывающими, подобно облакам, в пространстве, и звездным морем, чьи блестящие волны, вечно шипя, набегают на серебряные берега. На какой-то момент ее будто окугало заклятье; ее охватил ужас — и тут же эта невероятная картина исчезла. Перед ней был всего лишь склон холма и зигзагообразные тени летучих мышей.

Закатные лучи ясно очертили все детали пейзажа, и Ферн, прищурившись, потрясла головой: то, что она видела, не поддавалось логическому объяснению.

Одинокий пенек или камень на вершине холма исчез.

Дорожка была пустынна, никого не было и на склоне холма. Ферн отшатнулась от окна с бьющимся сердцем и медленно вышла из комнаты.

После чая с кексом и печеньем был еще легкий ужин. Остаток вечера они провели, изучая правила игры в ма-джонг, который раскопали на чердаке.

— Как хорошо, что нет телевизора, — задумчиво сказал Робин. — Это заставляет самим подумать о своих развлечениях. Поднапрячь мозги.

— Нет, нам нужен телевизор, — сказал Уилл. — И музыкальный центр.

— В этом нет смысла, — сказала Ферн. — Мы же собираемся продавать этот дом. А ты, Уилл, просто болтун.

— Я не болтаю, а думаю о том, как бы развлечься, — возразил Уилл.

В начале двенадцатого, устав от сложностей ма-джонга, они разошлись по своим комнатам. Ферн ворочалась в кровати, в полусне ей виделись танцующие костяшки ма-джонга, восточные иероглифы, которые, превратившись в летучих мышей, стали носиться по комнате, ударяясь при этом о стены и абажуры ламп.

— Это дракон, — сказал голос около ее уха. — Не

смотри ему в глаза.

Но было поздно, она уже попала под гипнотическое влияние черного глаза, появившегося перед ее лицом. Она оказалась в стране сновидений, наполненной приключениями столь утомительными, что вскоре проснулась совсем измученная. Ей казалось, что сон ее был невероятно важным и значительным, но, очнувшись от него, она забыла все, и слышала только шум капель дождя, которые барабанили по подоконнику, как костяшки ма-джонга по столу. Она снова заснула, потом опять проснулась и тут услышала вчерашнее сопение под окном. Сегодня сопение было более громким, как будто зверек отчаянно хотел пробиться сквозь стену в дом.

Барсук, подумала Ферн. Хочу посмотреть на этого барсука. Но какая-то странная лень не дала ей подняться из кровати и заставила ее снова заснуть. Когда она проснулась в следующий раз, уже наступило утро.

Появилась горячая вода, но поскольку не было душа, Ферн пришлось принять ванну. Когда, выйдя из ванной, она посмотрела в окошко, то увидела, что камень на холме — она все-таки решила считать его камнем, потому что на холме не было больше ни одного дерева — снова был на своем месте, как будто никуда и не исчезал. Ферн почти удалось убедить себя в том, что в прошлый вечер она не увидела камня из-за странного вечернего освещения.

Внизу Уилл исследовал клумбу, по-видимому разыскивая следы барсука, как советовал Гас Динсдэйл. В кухне Робин пытался сделать тосты без тостера. Несколько обугленных кусков хлеба, лежащих на столе, свидетельствовали о его неудаче. Ферн отправила его в ванную и занялась хозяйством. Из сада вошел перемазанный землей Уилл.

— Удачно? — спросила Ферн.

— Что?

— Нашел следы барсука?

Уилл нахмурился:

— Нет. Ничего не понимаю. Я же слышал его этой ночью. То же самое посапывание, только громче, как раз там где клумба. Перед этим шел дождь, а Гас сказал, что на влажной земле следы видны лучше. Но там нет ни одного следочка! Хотя я точно знаю, что слышал его. Я был в каком-то полусне, хотел встать и посмотреть, но почему-то не смог, как будто сил не было. Может, мне приснилось…

— Ты слышал, — сказала Ферн. — Я тоже слышала. И в эту, и в прошлую ночь.

— Может быть, в доме есть привидения? — помолчав, сказал Уилл.

— Ты в это веришь? — спросила Ферн.

— Мистер Барроуз, наш физик, говорит, что наука доказывает множество самых невероятных вещей, и было бы величайшей ошибкой исключать существование сверхъестественного только потому, что мы пока еще не можем всего объяснить. Он рассказал нам об одном необъяснимом случае в его жизни, а Ребекка Холлис рассказала об одной комнате в доме бабушки, в которой всегда было очень холодно, и о том, что она там увидела. Она не фантазерка, она не хотела вообще об этом говорить, пока

ее не заставила подруга. — С отсутствующим взглядом Уилл съел два тоста и потянулся за хрустящей картошкой. — Я готов согласиться с идеей Гаса о духе Дома, — заключил он с полным ртом.

— Но сопенье раздавалось вне дома, — задумчиво проговорила Ферн, — и он хотел прорваться внутрь.

Уилл перестал жевать и уставился на сестру. Она решила было рассказать об исчезнувшем камне, но раздумала: брату всего лишь двенадцать лет, да и освещение было такое слабое, что она могла ошибиться.

— Я полагаю, — сказала она, неожиданно рассердившись на себя за то, что так легко поддалась воображению, — это все йоркширские пейзажи. Слишком долгое общение с природой плохо влияет на

горожан. Нам нужно вернуться обратно к ярким

огням реальности.

— К свету, сделанному человеком, — заметил Уилл. — К электричеству и неону. А звезды — настоящие. Кстати, чем это так пахнет?

— Проклятье, — воскликнула Ферн, — у меня тосты подгорели!

Они отправились в Лондон после ланча в местном пабе, где сидели крестьяне, которые косо поглядывали в их сторону. Йоркширский акцент воздвиг между ними почти непреодолимый языковой барьер.

— Интересный дом, — сказал Робин, уже сидя в машине. — Надо как-нибудь разобрать все вещи. Там же просто настоящая коллекция! Видели корабельную скульптуру? Ферн, ты должна была посмотреть. Она очень выразительна. В следующий раз…

— Папа, мы в самом деле должны его продать, — решительно перебила его Ферн. — Нам не нужен дом, и мы не собираемся часто там бывать. Слишком дорого поддерживать его только в качестве

склада заморских редкостей.

— Конечно, конечно, — слишком быстро и слишком искренне согласился Робин. — Я просто подумал… Мы вернемся сюда летом, все рассортируем, приведем в порядок и продадим. Не будем торопиться. Цены на рынке все еще растут. Лучше немного подождать. Выждать время — тоже хорошая инвестиция. Джеймс нас одобрит. Он всегда за инвестиции, — Джеймс был его хорошим знакомым.

Ферн сжала в руках атлас автомобильных дорог.

— Мы должны вернуться, — упрямо сказал Уилл. — Дух дома будет нас ждать.

Ферн почувствовала, что брат вовсе не шутит.

Глава вторая

Им не удалось еще раз съездить в Дэйл Хауз до начала летних каникул. Робина часто видели с Элайсон Редмонд, якобы их связывали литературные дела, но это объяснение не успокаивало Ферн. Несмотря на то, что отец и мисс Редмонд выезжали куда-то по вечерам почти каждую неделю, он никогда не приглашал ее домой. По мнению Ферн, если бы это были серьезные отношения, то дети должны были бы в них участвовать. На своей территории она могла уничтожить любого захватчика: ее сладкая, неестественная улыбка отражала и покровительственный тон, и нежные излияния. Панибратство терпело поражение перед ее совершенными манерами. Персона, желающая занять определенное место в этом доме, отступала, видя, как ловко Ферн ведет домашнее хозяйство. Будучи ребенком, она использовала наивную безыскусность, чтобы заминировать позиции, отразить преувеличенную доверительность врага. Когда она стала старше, то отточила свое искусство разговоров за обеденным столом и умело ставила противника в затруднительное положение, как будто случайно, даже не объясняя его ошибок. Уилл был нейтральным союзником и оставлял ей поле боя. Робин представлял собою прелестный тип беспомощного мужчины, которому всегда нравились женщины, переделывающие его по своему разумению и для своей пользы. Что им всегда удавалось, но до тех пор, пока он не начинал это понимать. Как только эти действия становились очевидными, тут же возникало сопротивление. И Ферн, которая воспитывала его долгие годы, понимала, что она выиграла еще одну битву. Она, несомненно, хотела, чтобы ее отец снова женился, но только на такой женщине, которая сделала бы его жизнь удобной, чье влияние было бы достаточно мягким, которая, например, не настаивала бы на поездке, если бы он не хотел путешествовать. Ферн совсем было выбрала Эбигайл Маркам, которая работала в издательстве Робина на какой-то незначительной должности, но легкое увлечение Робина этой женщиной, казалось, ослабло под влиянием Элайсон Редмонд.

Будучи рядом с отцом в галерее, Ферн заметила, что Элайсон приветствовала его улыбкой на целый дюйм шире, чем доставалось всем другим людям, и все время искоса поглядывала на отца своими тусклыми глазами. Она была одета в странно прилипающую, обвисающую, развевающуюся одежду всех оттенков бежевого цвета, который оттенял блеск ее темных волос. Ее слишком полный рот был накрашен такой яркой красной помадой, что казался буйно расцветшим пионом на фоне белизны лица. В ее длинных взглядах было причудливое очарование, улыбка ее никогда не переходила в смех, а удлиненные пальцы четко обозначали каждый жест. И ко всему этому добавлялось постоянное движение струящихся тканей ее одеяния. А волосы! Странные, бесконечной длины, пронизанные прячущимися тенями, они были как бы ее второй одеждой. Ферн было интересно, что за снадобье употребляет Элайсон, чтобы волосы выросли до такой длины, но при этом были так безжизненны? Казалось, что они могут скрыть Элайсон, сделать ее невидимой.

— Чепуха, — сказала себе Ферн. — Что со мной случилось? Это все из-за привидений, которых я видела в деревне. Это Уэст Энд, это картинная галерея, это комната, в которой множество людей пьют шампанское и разговаривают об искусстве. Здесь нет призраков. — Она глянула на бутылку шампанского. Позже она поняла, что ее насторожило — шампанское было не дешевым. Она с четырнадцати лет бывала на таких приемах и вечеринках и знала, что ни один нормальный человек не будет поить дорогим шампанским такую уйму народа.

— А что вы скажете о картинах сегодня, Фернанда? — Голос сбоку застиг ее врасплох. Во второй раз.

— При таком количестве народа их довольно трудно как следует рассмотреть, — после небольшой паузы сказала она, мысленно встав воборонительную позицию.

— Конечно, — мягко ответил Джейвьер Холт.

Его лицо, подумала Ферн, похоже на маску, отлитую из какого-то металла, маску обрамляют волосы из вьющейся стали. И все это освещается топазами глаз. Фокус ее мрачных предчувствий переместился. Элайсон Редмонд была, по крайней мере, живая, хоть и опасная, в то время как Джейвьер Холт казался обходительным, безупречным мертвецом, и искра, которая его оживляла, приходила извне, будто кто-то нажимал на кнопочку или поворачивал рычаг управления.

— Тем не менее вас что-то заинтересовало, — продолжал он. — Если это не картины, то что же? — Он механически улыбнулся. — Может быть, не что, а кто-то? — Он, несомненно, знал, на кого направлено внимание Ферн.

— Элайсон, — сказала Ферн с оттенком вызова.

— Естественно. Ваш отец, кажется, увлечен ею. Она весьма необычная женщина.

— Она движется как вода, — сказала Ферн, — как вьющийся поток, как опасный маленький водоворот. Она, пожалуй, слишком необычна для моего отца.

— Уверен, она об этом знает, — со своим обычным оттенком иронии заявил Джейвьер.

Ферн ничего не ответила.

С отъездом в Йоркшир наступило какое-то облегчение. Две лучшие подруги Ферн уже уехали на каникулы, и хотя Ферн очень любила Лондон, жизнь в деревне тоже имела свои привлекательные стороны. Робин собирался работать в городе, но приезжать в Дэйл Хауз на выходные, чтобы разбирать коллекцию Нэда Кэйпела и отдыхать от городской суеты.

Ферн никак не могла определить, какие чувства возникли у нее при возвращении в Йоркшир. Нельзя было назвать это радостью, скорее — узнаванием, ощущением того, что она после долгого отсутствия оказалась на месте. Мрачный фасад дома уже не казался таким мрачным. Ферн поднялась в свою комнату и первым делом с волнением, граничащим со страхом, выглянула в окно, чтобы убедиться, что камень на склоне холма на месте. Молчаливый наблюдатель действительно был на своем месте, неподвижный, как скала. «Но это же и ЕСТЬ СКАЛА», — напомнила себе Ферн, он никуда не исчезал, я все это выдумала.

Она безмятежно проспала до утра, и ни птичьи песни, ни сопение барсука не тревожили ее. Дул легкий ветерок, солнце ласково сияло, и все трое отправились на берег моря. Море было голубым и спокойным, волны, набегая на песок, разбивались в мелкую водяную пыль. Семейство Кэйпелов медленно брело по широкому пляжу, сняв ботинки, чтобы ощутить босыми ногами прелесть морской воды.

— Водичка холодная, — сказала Ферн.

— Не уверен, стоит ли купаться, — добавил Робин. — Миссис Уиклоу права, здесь очень коварное течение.

Пляж был чистым и почти безлюдным. Чайки суетливо носились у линии прибоя, их тоскливые крики были резкими и хриплыми, как крик самого океана. Но для Ферн они звучали, как вызов из неизвестного мира, где ее сознание и ее ощущения должны были постичь что-то необычное, лежавшее за пределами воображения.

В понедельник Робин уехал в Лондон. Его машина была заполнена картинами, которые должны были подтвердить уверенность Робина в ценности коллекции Нэда Кэйпела. Миссис Уиклоу согласилась готовить и убираться в доме, а жена Гаса Динсдэйла обещала отвезти Ферн в Уитби за покупками. Уилл начал отчищать от грязи деревянную скульптуру. Как и говорила миссис Уиклоу, она была прикреплена к бушприту корабля внушительных размеров.

— Глянь-ка, — сказал Уилл сестре, — тут написано название корабля. Еще немного, и мы сможем его прочесть. Интересно, к какому времени относится этот корабль?

— Это работа для профессионалов, — заметила Ферн.

— У нас тут нет профессионалов. Не волнуйся, я чищу очень аккуратно. — Он продолжал отковыривать намертво прилипшие к дереву ракушки кухонным ножом. — Пожалуй, здесь требуются руки посильнее, чем мои.

— Я тебе помогу, — сказала Ферн.

Через час их неумелой работы появилось полустертое, но разборчивое название. Ферн знала, что они его увидят, она чувствовала это подсознательно. Корабль назывался «Морская ведьма». Ферн не удивилась, будто она увидела что-то отдаленно знакомое, только не могла сказать, откуда пришло это узнавание, из будущего или из прошлого.

— Потрясающе! — воскликнул Уилл. — У нее соски, как головки ядерных ракет.

— Тебе рановато замечать такие вещи, — высокомерно заявила его сестра.

— А ты слишком серьезная, — ответил Уилл.

В этот вечер миссис Уиклоу ушла около пяти часов, и Ферн сама приготовила ужин. Даже когда Робин был в доме, они никогда не засиживались в гостиной, там всегда было на несколько градусов холоднее, чем в других комнатах, да к тому же там восседал излучающий тайное злорадство каменный идол. Ферн постаралась поплотнее закрыть двери, игнорируя обычай миссис Уиклоу раскрывать все двери и окна, чтобы, как она говорила, «напустить воздуха».

— Да тут и так полно воздуха, — протестовал Уилл, — иначе мы не могли бы дышать.

Но миссис Уиклоу считала, что воздух надо специально впускать.

К вечеру сгустились облака, и к тому времени, когда все улеглись в кровати, наступила темная ночь.

— Нам нужны свечки, — сказал Уилл, — они будут оплывать и бросать на стены огромные тени в виде пауков.

— Прошу тебя, никаких пауков, — сказала Ферн.

Удивительно, но она легко и быстро заснула и спала без сновидений.

Среди ночи Ферн внезапно проснулась и села на кровати с тревожно бьющимся сердцем. Шторы на окне были задернуты не плотно, и пространство за ними было чуть светлее, чем бархатная темнота комнаты. Ветра не было, стояла абсолютная тишина, не доносились даже обычные шумы с проезжей дороги. В этой тишине ощущалось какое-то напряжение, будто ночь затаила дыхание, ожидая, что скрипнет доска, упадет капля, предупреждающе вскрикнет птица. Сердце Ферн бешено колотилось, казалось, оно сотрясает все ее тело. И в этот момент раздалось сопение. Оно было до ужаса знакомым и таким громким, что было ясно: барсук под самым ее окном. Это было хрипящее, затрудненное дыхание существа, которое не оставляет следов. Свое нежелание двигаться Ферн объясняла страхом, который был не только внутри, но наполнял собою все вокруг, стал непреодолимым материальным барьером. Пол не скрипнул под ее ногами, окно, спасибо миссис Уиклоу, было приоткрыто. Она выглянула в ночь.

Под окном что-то было. Оно было темнее ночи — комок темноты неопределенных очертаний. Это был не барсук, даже в этом мраке были бы видны полоски на его морде. К тому же, хоть Ферн и не знала точно, какого размера бывают барсуки, существо было большим, больше, чем лиса, больше, чем овчарка. Оно двигалось взад-вперед, взад-вперед, и сопение сопровождалось яростным царапаньем. Его когти вгрызались в землю с такой силой, будто они хотели добраться до фундамента. Ферн вскрикнула. Существо внизу окаменело и подняло голову. Ферн не могла определить его очертаний, она видела только глаза, горящие внутренним пламенем. Ее пронзил необъяснимый ужас, дикая, безрассудная сила толкала ее вперед, вниз, к земле, к выжидающим глазам. Огромным усилием воли она освободилась от этого зова, трясущимися пальцами закрыла окно и рухнула на кровать. Она подумала, что надо пойти к брату, посмотреть, не проснулся ли он, узнать, не слышал ли сопения этого существа, но решила, что все это подождет до утра. А теперь она хочет спать, только спать… Дневной свет прогонит ночной кошмар и окажется, что клумбу истоптала какая-нибудь бродячая собачонка.

Но перед рассветом начался дождь, который смыл все следы.

Как только Ферн поднялась, она кинулась к окну Под окном она увидела Уилла в пижаме и тапочках — он исследовал клумбу.

— Быстренько наверх и одеться! — крикнула Ферн и добавила: — Ну, нашел что-нибудь?

— Нет. Шел сильный дождь. — Его злое лицо было испачкано землей. — Ты тоже слышала?

— Да. Поднимайся.

Уилл вошел в заднюю дверь, а ее глаза автоматически обратились к дорожке на склоне холма. При ярком утреннем освещении она уже не могла ошибиться.

Наблюдатель исчез.

— Это был не барсук, — сказала Ферн за завтраком. — Там и не было никаких следов. Существо было большое и черное, это все, что я смогла увидеть. — Ей не хотелось говорить о силе, которая чуть не вытащила ее через окно. Ферн не хотела поддаваться нереальным ощущениям.

— Собака? — предположил Уилл.

— Может быть.

— Или волк?

— В Британии давно уже нет ни одного волка.

— Предположим, он сбежал из зоопарка, — настаивал Уилл.

— Но почему он хотел проникнуть в дом? Сбежавший волк бродил бы по пустошам и убивал бы овец. Может быть, это и был волк, но я в этом сомневаюсь. Тем более что поблизости нет зоопарка.

Затем наступила долгая пауза, сопровождаемая хрустом кукурузных хлопьев.

— Вспомни Шерлока Холмса и не исключай не возможного, — сказал наконец Уилл. — Конан Дойл был убежден в существовании сверхъестественного. С этим домом происходит что-то очень странное. Я все время об этом думаю. Ты тоже думаешь, только ты такая взрослая, что не позволяешь себе верить во что-то необычное. Не хотелось бы мне так повзрослеть! Ты вообще знаешь об опытах ученых по поводу телекинеза? Ты знаешь, что за каждым углом нас поджидает параллельный мир? Ты знаешь…

— Прекрати, — сказала Ферн. — Я не так скучна, как тебе кажется, просто я скептик. А ты знаешь… знаешь, что камень в виде сидящего на вершине холма человека то появляется, то исчезает? Он был там все выходные, а сегодня утром пропал. Ну и что теперь с твоим «Аты знаешь…»?

— А может быть, это человек? — неуверенно сказал Уилл, пытаясь сдержать себя. — Какой-нибудь бродяга…

— Это кусок скалы, — ответила Ферн. — Со зрением у меня все в порядке. Он все время находится там, в любую погоду, как и должно быть, если это камень. Я думаю, что он за нами наблюдает.

— Камень не может наблюдать, — заметил Уилл.

— Этот — может.

— Все сосредоточено в нашем доме, — продолжал Уилл. — Надо что-то сделать с вещами, которые Нэд Кэйпел натащил из своих путешествий. Может быть, на чердаке спрятан какой-то волшебный талисман, или амулет, или зеленый глаз маленького желтого божества, или… А как насчет этих шахмат? Возможно, все дело в них?

— Ну, ты и скажешь…

— А что? Мы должны все рассмотреть. Наверняка ключ где-то здесь.

— Не знаю, относится ли это к делу, — медленно сказала Ферн, — но миссис Уиклоу рассказывала о женщине, которая расспрашивала о ключах как раз незадолго до смерти дедушки Нэда, о той, которая занимается антиквариатом.

— Значит, она знала о шахматах.

— Как?

Они провели все утро, роясь на чердаке, но не нашли ни талисмана, ни ключей. Зато они обнаружили множество предметов, которые упоминал Уилл, включая дьявольски изогнутый нож, маску злого духа, возможно африканскую, кальян без опиума и старинную карту Индии с тиграми, слонами, махараджами и дворцами. А также они обнаружили залежи пыли и нескольких пауков, которые повергли Ферн в ужас. К сожалению, самое интересное в святилище Нэда Кэйпела, секретер красного дерева, как и шахматная доска, был заперт на замок, и ключей от него также не было.

— Проклятье, — сказала Ферн. — Держу пари, все ключи находятся в одном месте. Вопрос только один — где?

Ферн увидела, что ее кофточка стала мокрой от пота и пропиталась пылью, и пошла в свою комнату переодеться. Она больше не собиралась возвращаться на чердак.

Глянув, как обычно, в окно, она заметила, что небо было свинцово-серым, а дожди набегали волнами, как будто подхлестываемые ветром. Спустя секунду она сбегала вниз по лестнице. Сбросив тапочки в холле, она всунула ноги в старые резиновые сапоги, схватила висевшую на крючке накидку и напялила на голову резиновую шляпу с полями, оставшуюся от дедушки Нэда. Затем она выскочила из задней двери и помчалась через сад к воротам. Резиновые сапоги, которые были ей велики, скользили по мокрой дорожке на склоне холма. Она добралась до фигуры человека и встала перед ней. Фигура уже не казалась каменной, хотя в ней было что-то от скалы: вероятно, абсолютная неподвижность и спокойствие. Свободный, широкий плащ с капюшоном, прикрывавшим лицо, свисал с плеч. Вероятно, хозяин носил его уже очень давно: он выгорел на солнце, был потерт камнями и испачкан травой. Под капюшоном Ферн увидела лицо, так же побитое жизнью, как и одежда его хозяина: иссушенная солнцем кожа собралась в морщины вокруг рта и глаз, какие-то были от смеха, какие-то — от дум, а большинство — от печали и тоски. Но больше всего Ферн привлекли глаза этого человека. Они были одновременно и зелеными, и золотистыми, и карими, они сверкали ярче, чем капли дождя под внезапным лучом солнца, они так светились, что, казалось, проникали сквозь преграды ее сознания и заглядывали в самую глубину души. И ее душа вдруг раскрылась в ответ на этот взгляд, Ферн вдруг осознала, что совсем не знает себя, и все, в чем она была уверена, было просто страхом ребенка перед взрослой жизнью. Но теперь неведение больше не пугало ее, потому что он знал, какова она, — и ей было легко. Она сказала:

— Привет!

И он ответил:

— Привет!

И это приветствие в миг растопило стены маленького мирка Ферн и ввело ее в невообразимый внешний мир.

— Ты пришла вовремя, — сказал Наблюдатель.

Он задумчиво рассматривал девушку с каплями дождя на носу, очень молоденькую, невысокую для ее возраста, с лицом, очертаниями напоминающим сердечко. Ветер забрался под поля ее шляпы, стащил шляпу на затылок и открыл коротко остриженные волосы цвета опавшей листвы. Широко расставленные большие глаза, серые с прозеленью, внимательно смотрели на него.

— Вас можно принять за скалу, — храбро сказала Ферн.

— Это очень удобно, — ответил он. — Никто не обращает на тебя внимания. Никаких вопросов, никаких неприятностей. Никто тебя не замечает.

— Невероятно, — сказала Ферн, и в ее голосе почувствовалась убежденность. — Но я же видела именно скалу.

— Впечатление может быть обманчивым, — сказал Наблюдатель. — Ты многие вещи видишь не такими, каковы они на самом деле. Мираж, отражения, звезды, которые умерли тысячу лет назад. Нужно доверять своему инстинкту, а не глазам. Ты знала меня задолго до сегодняшнего дня.

— Вы за нами шпионили.

— Исследовал, — мягко поправил он ее. — К счастью, я все еще могу исследовать. Я провел много веков в наблюдениях.

— Я так и назвала вас про себя: Наблюдатель, — ответила она.

— Очень верно, — сказал он. — За все эти годы я так от этого устал… Слишком за многим надо следить, а нас так мало. Ты уже нашла?..

— Что нашла?

— То, что искала?

— Я не знаю, что я искала…

— Глубокое философское заключение. Мало кто может позволить себе такое. Найти то, что ищешь, — значит ослабить напряжение, пасть, а это трагедия. Но я говорю о том, что обязательно должно быть найдено. За этим домом очень внимательно наблюдают, здесь появляются посетители, которые скрывают свои истинные имена, ночные бродяги: люди и странные существа. Кстати, если в следующий раз услышишь ночью шумы, умерь свое любопытство. Эдак будет безопасней.

— Вы видели его? — спросила Ферн. — Это существо, которое было под нашими окнами прошлой ночью? Что это было?

— Нечто, чего здесь быть не должно. Тот, кто послал его, выбрал неудачный инструмент. Особенно не волнуйся: даже если оно найдет лазейку, оно не сможет войти без приглашения. Древние законы все еще действуют в этих краях. Не обращай на него внимания, и оно уйдет.

— Вы уверены?

— Нет. Быть полностью уверенным неосторожно. Но тот, кто послал это существо, сделал это лишь для того, чтобы показать свою власть над подобными созданиями. — Человек потер пальцем переносицу. — Я надеюсь, его следующий шаг будет более практичным.

— Чей следующий шаг? — потребовала ответа Ферн.

— Не знаю. Пока мне мало что известно. Это должен быть кто-то, работающий в одиночку, ищущий возможности увеличить свою мощь, хотя мы все этого хотим. Возможно, это всего лишь чей-то агент.

Казалось, глаза человека на мгновение потускнели, но затем снова разгорелись, и он продолжил:

— Давным-давно был потерян один предмет. Тот, кто его получил, думал, что этот предмет не имеет никакой ценности. Семья хранила его, передавая от поколения к поколению и рассказывая легенду о нем до тех пор, пока юная невеста не продала этот предмет одному меднику, чтобы купить себе моток лент. Медник напоследок поцеловал ее, что не входило в условия купли-продажи. С тех пор она стала очень холодна со своим мужем. Медник отнес свою добычу тому, кто собирал подобные вещицы, чувствуя в ней какую-то тайну, если не силу. Тот продал ее алхимику, который имел дело с любовными зельями и ядами. К несчастью, один из клиентов, которому алхимик не угодил, решил ему отомстить. Алхимик был избит, его дом обыскали, а собственность реквизировали. Вещь снова потерялась, и больше ее никто не видел.

Человек остановился и вздохнул. Казалось, своими холодными глазами он вглядывался в прошлое и видел там то, что давно хотел найти. Ферн замерзла и промокла, но не двигалась с места.

— Мы начали искать этот предмет, — продолжал он, — когда поняли всю его важность, но было слишком поздно. Знатные семейства того времени так прятали свои сокровища, что даже наследники не могли их обнаружить. Оставленные наследникам коды или пропали, или оказались нерасшифрованными. След был потерян. Но приблизительно двадцать лет тому назад на аукционе была продана одна известная чаша того же времени. Очевидно, она была обнаружена после мировой войны в тайнике, который открылся, когда в какой-то дом попа-да бомба. Другие мелкие вещи были найдены там же, их всего за несколько фунтов купил некий коллекционер.

— Дядюшка Нэд! — догадалась Ферн. — А по том? Как вы нашли эту вещь?

— Она была обнаружена. Как? Не знаю. Случайная встреча, может быть, колдовство — это не имеет значения. Эта вещь должна быть в доме. А если это не так — ты первой должна ей завладеть.

— Я должна?

Он не обратил внимания на то, что Ферн его перебила.

— В дурных руках этот предмет может служить дурным целям. И те, кто его ищут, знают гораздо больше, чем мы. Значит, ты должна их обогнать. Ты должна его найти.

— Что это такое?

Ответ пришел не сразу и был очень тихим, будто Наблюдатель боялся, что на пустынном склоне холма его может услышать какая-нибудь птичка.

— Ключ, — сказал он. — Ты не догадывалась? Это ключ.

— Конечно, — ответила Ферн. — Мы искали ключи, чтобы открыть секретер и шахматную доску.

— Всего лишь один маленький ключ. Он сделан из камня или чего-то похожего на камень. Ты его узнаешь, как только увидишь. Спрячь его ото всех.

— А потом… я отдам его вам?.. — сомнение темной тенью промелькнуло в ее сознании. — И что тогда? Что вы будете с ним делать?

Он впервые улыбнулся, хитрые морщинки побежали от углов его глаз.

.— Вот в чем вопрос, да? — спросил он. — Я ищу этот ключ уже несколько столетий, но… не знаю, что с ним делать…

— Кто вы? — спросила Ферн, внезапно обеспокоившись. Она промокла и замерзла. И миссис Уиклоу, наверное, уже звала ее к ланчу. И ей вдруг показалось странным, что она, стоя на голом склоне холма, разговаривает с камнем.

— Кто я? — хитрая улыбка сменилась неясной усмешкой. — Этот короткий вопрос требует долгого ответа, а нам сейчас недосуг. Как ты думаешь, кто я?

Ферн пожала плечами и попыталась ответить как можно более дерзко:

— Наблюдатель — волшебник — обманщик — бродяга.

— В основном бродяга. Можешь называть меня Рэггинбоун, если тебе нужно мое имя. Меня называли так в давние времена. А как мне называть тебя?

— Фернанда, — сказала она. — Лучше Ферн. Думаю, вам это уже известно. — В ее тоне прозвучало разочарование.

— Я читаю твои мысли, но не читал свидетельства о твоем рождении, — резко ответил он. — А теперь тебе лучше уйти. Тебя ждет ланч, и тебе нужно переодеться. Я буду здесь завтра. Или послезавтра. Помни: ищи ключ. Ты должна… найти ключ.

Ветер чуть не сорвал с нее шляпу, закрутился смерчем вокруг ног, за сильными струями дождя скрылись сад и дом, и когда она снова глянула на тропинку, там стоял камень, очертаниями очень похожий на сидящего человека с капюшоном, опущенным на лицо. И Ферн побежала вниз по тропинке к дому.

Ферн не стала сразу рассказывать Уиллу о неожиданной встрече с Рэггинбоуном. Не потому, что хотела скрыть это от брата, Уилл, несомненно, был склонен верить в невероятное и невозможное. Но Ферн было необходимо сначала все обдумать самой. В любом случае, Уилл был слишком мал, неосторожен, его легко могло занести в сторону, может быть, даже к серьезной опасности. Он мог представить себе тот теневой мир, куда их затягивало, в виде игры в приключения. А она была уверена, что впереди опасность, она чувствовала это, как охотник чует тигра в зарослях.

Уилл подружился с викарием и все последующие дни, когда не занимался розысками на чердаке, проводил время с Гасом Динсдэйлом, который брал мальчика на прогулки по пустоши, где рассказывал ему о живой природе и местные сказки. Ферн их не сопровождала, она начала методичные поиски ключей, обследуя все шкафы и ящики.

— Он их надежно упрятал, — высказала свое мнение миссис Уиклоу.

Ферн хотелось еще раз поговорить с Рэггинбоуном, но холм снова был пуст. Слабым утешением было то, что по ночам ее не будило сопение под окном. Случился, правда, один взволновавший ее инцидент. Однажды вечером мотоциклист в черном шлеме чуть не наехал на них с Уиллом — они еле успели отпрыгнуть на обочину. Но это наверняка была просто показная удаль молодого парня, которая не могла иметь связи с тайнами Дэйл Хауза.

В пятницу утром позвонил Робин. В трубке раздавалось много посторонних шумов, и хотя Ферн слышала его достаточно хорошо, он явно ее почти не слышал. Робин сказал, что звонит из аэропорта и что ему по делам нужно немедленно вылететь в Нью-Йорк. Элайсон Редмонд связала его с одним ученым — большим знатоком в истории колдовства, поэтому ему придется задержаться на некоторое время в Америке.

— Но, папочка!

Робин, будто не слыша ее, продолжал говорить, чтобы она не беспокоилась, он все устроил. К ним приедет Элайсон, она позаботится о них и займется домом, она ведь очень интересный дизайнер по интерьерам. Он уверен, что Ферн с ней поладит. Ферн услышала сообщение о выходе на посадку.

— Я должен бежать, дорогая, ужасно опаздываю, — и связь прервалась.

Ферн почувствовала, как ее лицо окаменело от злости. Постепенно злость сменилась недоумением. Несмотря на привычку к отцовскому сумасбродству, сейчас это показалось ей чрезмерным.

— Эта мисс Редмонд на редкость хитра, — объявила Ферн, рассказав миссис Уиклоу и Уиллу о телефонном звонке отца. — Не понимаю, что ей здесь нужно?

— Похоже, она ищет себе мужа, — мудро заметила миссис Уиклоу. Она, несомненно, была на стороне молодых Кэйпелов.

— Естественно, — сказала Ферн. — Это я поняла с самого начала. Тут меня не проведешь.

— Какая бестия, верно? — усмехнулась миссис Уиклоу.

— Но, — продолжала Ферн. — Если ей нужен папа, зачем отсылать его в Америку? Это почти, как… — Она замолкла, не договорив. Это значит, что ее что-то интересует в этом доме. В кухне не было холодно но Ферн неожиданно зазнобило.

— Какая она? — спросил Уилл. — Я с ней раньше встречался?

Ферн покачала головой:

— Она умная, мне так кажется. Она такая худая как будто морит себя голодом. Что-то в ней есть такое… неуловимое. Она яркая, сверкающая и ненадежная, как льющаяся вода, однако чувствуется, что под этой блестящей поверхностью прячется что-то очень жесткое. Не могу этого толком объяснить. Сам увидишь.

— Она хорошенькая?

— Иногда, — неуверенно ответила Ферн. — То она излучает мерцающее очарование, то ты видишь перед собой тощую безобразную женщину с огромным ртом. Это впечатление не зависит от ее внешнего вида, а только от манеры поведения.

— Ну, такая не опасна, — сказала миссис Уиклоу.

— Ты с ней справишься, — добавил Уилл. — Тебе это всегда удается.

Днем Ферн, разозлившись на себя за то, что раньше не подумала об этом, позвонила своему юристу, чтобы узнать, не остались ли у него ключи мистера Кэйпела. Однако светлая идея, осенившая ее, не привела к ожидаемому результату. Голос старого человека посоветовал ей поискать ключи в ящиках, шкафах, на полках и так далее.

— Это я уже сделала, — сказала Ферн.

— Значит, он спрятал их в надежное место, — уверенно заявил юрист.

— Этого я и боюсь, — сказала Ферн.

Напрасно Ферн пыталась запретить себе смотреть в окно каждые пять минут. То, что Рэггинбоуна все еще не было на склоне холма, возможно, было не так уж важно, но очень раздражало.

За чаем Уилл сильно испугал ее, как бы между прочим заметив:

— Этот камень снова исчез.

— Какой камень?

— Тот, который похож на человека. Его нет на месте уже несколько дней. Ты все выдумываешь, — сказала Ферн. — Забудь об этом. — Она все еще не решалась говорить с Уиллом о Наблюдателе.

Уилл посмотрел на сестру с явным неодобрением.

— Как ты думаешь, женщина, которая сюда приедет, связана со всем этим? — спросил он.

— При чем тут она?

— Не знаю, — ответил Уилл, — но знаю, о чем ты думаешь.

Элайсон Редмонд прибыла в тот же день. Ее «рэйндж ровер» был нагружен картинами, образцами ковров и декоративных тканей, несколькими картонными ящиками, крепко заклеенными липкой лентой, и тремя чемоданами фирмы Гуччи. На ее лице сияла дежурная улыбка, под солнцем поблескивали отдельные пряди в облаке ее волос. Она несколько заискивающе поздоровалась с детьми, извинилась перед миссис Уиклоу за неудобства, которые могут возникнуть из-за ее приезда, и потребовала немедленно провести ее по дому. Она не сказала: «Надеюсь, мы станем друзьями», не рассыпалась в поцелуях. Ее движения были легки, грациозны и неопределенны,

пальцы порхали в воздухе, волосы взвивались вокруг тела, и Ферн подумала, что надо быть безумной, чтобы видеть в этой женщине какую-нибудь опасность. Однако, когда Ферн увидела, как искусно Элайсон увела Уилла с чердака, обняв его за плечи, она заволновалась. Полет Элайсон по дому остановился, когда они вошли в гостиную. Она застыла на пороге комнаты и стала оглядываться, будто что-то разыскивая, при этом улыбка исчезла с ее лица. Правда, спустя мгновение, она уже взяла себя в руки и снова стала само очарование. Позже Ферн нашла объяснение этой странности в поведении Элайсон, но тут же отвергла его как слишком неправдоподобное, ведь Элайсон никогда прежде не бывала в этой комнате. Она просто не могла знать, что идол передвинут на другое место.

— Я помогу вам отнести ваши вещи, — предложил Уилл.

Элайсон поблагодарила его и вручила ему чемодан, а сама пыталась определить, насколько тяжелы картонные ящики.

— Большая часть картин может остаться в машине, — сказала она. — Один из наших художников живет в Йорке, я завезу их ему на обратном пути в понедельник. Только две из них я хотела бы повесить у себя в комнате. Я никуда не езжу без этих картин. Некоторые люди не могут отправиться в путешествие без любимой подушечки, сумки или какого-то украшения, а я — без картин. Хуже всего, когда летишь самолетом, они такие тяжелые!

Ферн тоже решила помочь ей, в основном из любопытства. Картины были очень тщательно упакованы. Когда Элайсон вошла в дом, Ферн отогнула край

упаковочной ткани, чтобы глянуть на полотно. Она полагала, что там окажется абстракция, но ошиблась. На картине была изображена голова лошади в проеме двери в конюшне. Сюжет достаточно обычный, но на переднем плане путь лошади преграждали балки и от краев картины на лошадь наползало нечто бесцветное, похожее на пятна плесени. Грива лошади была неестественно длинной и спутанной, ее лоб был странно изуродован, как будто художник вовсе не стремился сделать лошадь похожей на настоящую лошадь, однако глаза ее были абсолютно живыми. Эти темные глаза смотрели на Ферн одновременно с мольбой и с каким-то вызовом, отчего у Ферн заколотилось сердце. Жизнь в Лондоне не располагала к верховой езде, но Ферн всегда любила лошадей и мечтала когда-нибудь научиться сидеть в седле. Внезапно она протянула руку к полотну с желанием закрыть дверь конюшни. Поверхность картины оказалась грубой и холодной, как металл.

— Не трогай! — раздался позади голос Элайсон, прозвучавший так резко, что его с трудом можно было узнать.

Ферн отпрыгнула, у нее тряслись руки.

— Прошу прощения, — сказала она с преувеличенной вежливостью. — Я не подумала, что это может быть что-то личное.

Только мгновение Элайсон выглядела недовольной, затем гримаса раздражения исчезла, сменившись тонкой вуалью теплоты, разлившейся по ее лицу.

— Это старинная картина, — стала объяснять Элайсон. — Неосторожное прикосновение может нарушить слой живописи, он очень хрупкий. Я собираюсь ее реставрировать, полагаю, что в верхней части картины скрывается еще какое-то изображение. Повреждения должны смываться с большой осторожностью. Как видишь, я только приступила к работе.

Она взяла картину и понесла ее в свою комнату. С общего согласия ей отвели комнату на верхнем этаже.

— Подальше от всех, — сказал Уилл,

В комнате давно никто не жил, в ней было холодно и мрачно, однако Элайсон изобразила восторг при виде потолка в трещинах, потертых бархатных занавесок и тусклого зеркала над камином.

— Надеюсь, вы не сочтете меня слишком невежливой, — сказала она, — но мне бы хотелось иметь ключ от двери в эту комнату. Мне необходимо уединение. Я должна чувствовать своим место, где я живу, ничего не могу с этим поделать, вот я такая. Выросла в одной комнате вместе с тремя сестрами, думаю, все из-за этого.

— Извините, — сказала Ферн. — У нас есть только ключи от дома. Дядюшка Нэд, очевидно, спрятал все ключи в какое-то тайное место.

— Мы их везде искали, — добавил Уилл. — То есть Ферн их искала,

Наблюдая за Элайсон, Ферн отметила, что лицо гостьи на мгновение заледенело.

— В таком случае, сделайте одолжение, — сказала она, — не входите в мою комнату, когда меня тут нет. Надеюсь, вы понимаете меня.

«Понимаю ли я?» — спросила себя Ферн. Они с Уиллом спустились вниз, оставив Элайсон распаковывать вещи.

— Она очень любезна, — сказал Уилл, — да только кому может нравиться такая любезность, если не знаешь, насколько она искренна. Кажется, что она старается быть такой.

— Вся эта любезность — только оболочка, — заявила Ферн. — Только блеск, а не сущность. Это называется обманчивое обаяние.

— Как мишура на искусственном снеге рождественской елки, — сказал Уилл. — Я ей не доверяю. Ничего не могу с собой поделать.

В холле они увидели миссис Уиклоу, которая собиралась уходить.

— Я ухожу, — сказала она, надевая пальто, — в духовке стоит готовый пирог. Полагаю, мадам не захочет его есть, она слишком худа, наверное, питается только коричневым рисом и этими мюсли. Но вам-то, я знаю, моя стряпня нравится.

— Очень, — с улыбкой ответил Уилл.

— Одно мне кажется подозрительным, — добавила миссис Уиклоу, глядя вверх в направлении комнаты Элайсон. — Странные вещи тут происходят…

— Что именно? — спросила Ферн.

— Ты сказала, что мисс Редмонд приехала из Лондона?

Ферн кивнула.

— Она работает в художественной галерее в Уэст Энде.

— За три-четыре месяца до смерти капитана Кэйпела здесь побывала молодая женщина из Гьюсборроу. Почему-то я это запомнила. Она была как-то связана с антиквариатом. Я, конечно, не очень хорошо ее рассмотрела, только помню, что волосы у нее не болтались, были убраны в пучок. Могу поклясться, что это та же самая женщина. Я слышала, как она щебетала с капитаном, ну просто сахар-медович. Меня она не заметила, ведь она из той породы людей, которые видят только то, что им интересно, а на остальных им наплевать. Бьюсь об заклад, что это была ваша мисс Редмонд. — Она тряхнула рукой так, будто к ней прилипла паутина. — Может, это просто мое воображение. И все же будьте поосторожней. Мой дом — третий от конца деревни.

— Спасибо, — сказала Ферн улыбаясь. Но улыбка исчезла с ее лица, как только миссис Уиклоу закрыла за собой дверь.

За обедом Элайсон вела беседу, рассуждая о своих идеях относительно убранства дома.

— Думаю, надо сделать что-то необыкновенное с этим амбаром, — сказала она, выразив прежде свое восхищение и «Морской ведьмой» и самим амбаром. — Ваш отец правильно поступил, обратившись ко мне за советом. Он должен позвонить из Штатов, и я собираюсь спросить его, можно ли мне начинать. У меня есть друзья в строительной компании, они занимаются именно такими работами. Эти люди сделают смету. Конечно, нужно привести в порядок этот корабль. Со временем, если мы его накроем брезентом, его можно будет даже выставить наружу. В конце концов, и в Йоркшире должно же быть лето.

— Нам нравится лето в Йоркшире, — сказал Уилл. — Очень бодрит.

Ферн выжала из себя улыбку. Никогда прежде Уилл не любил бодрящую погоду.

— Нам нужно всего лишь привести дом в порядок перед тем, как выставить его на продажу, — заметила она. — Папочка не собирается тратить на него деньги.

— Это будет очень хорошее вложение капитала, — настаивала Элайсон. — Отремонтируйте амбар, и у вас для продажи сразу будет два дома вместо одного. Мы уже обсуждали это с Робином, когда он звонил.

Слова мисс Редмонд значили только одно: Ферн еще ребенок, финансовые дела ее не касаются. Она почувствовала, как от возмущения волосы зашевелились у нее на затылке, а лоб прорезали морщины. Но в данный момент она ничего не могла поделать, окончательное слово принадлежало отцу, а пока он в Америке, ей одной будет трудно противостоять Элайсон.

— Замечательный пирог, — сказала Элайсон, отодвигая кусок пирога на край тарелки.

Все рано разошлись по спальням. Естественно, Ферн никак не могла заснуть. Наконец она погрузилась в беспокойную дремоту. Ей казалось, что она в Нью-Йорке, что пытается добраться до отца, стоящего в дальнем конце комнаты, но огромная толпа людей не позволяет ей к нему пробраться; отец машет ей рукой и улыбается, давая понять, что все хорошо. Он разговаривал с женщиной, которая должна быть Элайсон Редмонд, но оказывается, что Элайсон стоит как раз рядом с ней, она одета в пальто, похожее на струящуюся воду, ее волосы взвиваются при каждом повороте головы и нельзя понять, где кончаются волосы, а где начинается платье.

— Идем, — говорит Элайсон и кладет свои длинные пальцы на плечи Ферн, и рядом оказывается Джейвьер Холт, стоящий около гравюры «Потерянный город», и дверь открывается, и перед ней лежит перекресток улиц, и барабаны колотятся у нее во лбу, и она знает, что ей нельзя ступить за порог, но не помнит почему.

Ферн проснулась от путаницы меняющихся цветов и картины более живой, чем это бывает наяву. Она услышала уже ставшие знакомыми ночные звуки: бесконечные вздохи ветра, внезапные вскрики птиц. Она уже стала засыпать, когда снова раздалось сопение.

Несмотря на страх, которым, казалось, был пронизан воздух вокруг, Ферн почувствовала, что разозлилась. Она постаралась разозлиться еще больше, вспомнив для этого совет Рэггинбоуна. Это ее дом, хоть и временный, и никакой незваный гость, собака ли, кошка, или даже какое-нибудь чудовище не имеет права пугать ее здесь. У Ферн не было никакого плана, она не знала, как прогнать это существо, но она решила хотя бы посмотреть на него, чтобы раз и навсегда убедиться, что это всего лишь бродячая собака из плоти и крови, а никакое не бесплотное создание из потустороннего мира. Она села на кровати и взяла фонарик, который теперь хранила у изголовья. Она думала, что закрыла окно, но оно оказалось открытым. Сопенье стало очень громким и раздавалось совсем близко. И вдруг она застыла. Шум шел не с улицы. Шум раздавался за ее дверью.

Ферн тихо сидела, забыв о своей решительности. Рэггинбоун говорил, что оно не может войти. Но Ферн слышала, как скрипели половицы. В голове было пусто, конечности онемели, но сердце стучало так бешено, что его, должно быть, можно было слышать сквозь стены.

Кто-то шевельнул ручкой незапертой двери. ферн затаила дыхание.

Оно двинулось дальше. Ферн слышала звук когтистых лап, стучавших по полу. Постепенно напряжение в воздухе стало спадать, в доме возникла нервная тишина. Ферн тихонько встала с кровати и, не зажигая фонарика, подошла к двери. Руками, вспотевшими от напряжения и страха, она повернула ручку и выглянула в коридор. Ее глаза уже привыкли к темноте, и то, что она увидела, оказалось не черным зверем в светящемся ореоле, а чем-то совсем маленьким. Оно, прокравшись, спряталось в уголке около окна, сжалось и стало почти невидимым. Сердце Ферн подпрыгнуло к горлу — и неожиданно существо исчезло. Коридор был пуст. Она, опираясь о стены, добралась до комнаты Уилла и вошла туда, не постучавшись.

— Кто это? — Уилл не спал.

— Я. Тшшш… — Она осторожно закрыла дверь и зажгла ночник. — Не надо зажигать яркий свет. Подвинь ноги, я сяду на кровать.

— Ты слышала?

— Да.

— Оно было внутри. Как оно пробралось? Разве мы не заперли дверь?

— Это неважно, — сказала Ферн. Они разговаривали шепотом, на столике, освещая их лица, горел ночник. Ферн увидела, что сжимает руку брата, чего он никогда раньше не допустил бы. — Оно не может войти, если его не позвать. Это древний закон.

— Какой еще закон? Откуда ты знаешь?

— Знаю — и все тут.

— Закон может быть изменен, — скептически за метил Уилл.

— Может быть, да. — Ферн вспомнила, что Рэггинбоун и сам не был уверен. — А может быть, и нет.

— Она посмотрела в ту сторону, где была расположена комната Элайсон. Уилл проследил за ее взглядом.

— Ты думаешь, это она?..

— Слишком много совпадений. Это вошло в дом именно сегодня, когда она появилась здесь. Она его пригласила. Она вполне могла это сделать.

— Как же нам быть?

— Мало того, — продолжала Ферн, — в коридоре было что-то еще. Когда я вышла из комнаты, то увидела, как там пробежало нечто маленькое, темное. Оно тут же исчезло, но я уверена, что оно там было.

— Ну, это уж слишком, — сказал Уилл. — Элайсон Редмонд, и Сопелка, и «Морская ведьма», и сундук, и камень, который исчезает, и пропавшие сокровища… А теперь еще и это. Кем бы оно ни было, по-моему, многовато. Может быть, пора все рассказать папе?

По голосу брата Ферн почувствовала, как он старается не показать, что ему страшно. Несмотря на свои собственные страхи, ей было приятно, что она ощущает себя более сильной. Только хватит ли у нее сил?

— Бесполезно, — сказала она. — Во-первых, по телефону всего не расскажешь. Во-вторых, что мы можем рассказать? Что мы слышим, как кто-то сопит под нашими окнами, и что мы не можем найти ключей к сундуку с сокровищами, и думаем, что его девушка — ведьма? Он вполне может решить, что мы сошли с ума или нанюхались наркотиков. И даже если он приедет сюда, он ничего не сможет сделать. Элайсон хитрее его. Мы должны сами с этим справиться.

— Тебе удавалось справиться со всеми папочкиными девушками, — сказал Уилл.

— С этой будет труднее, — сказала Ферн.

Оба замолчали, потом Уилл сказал:

— Пожалуй, будет лучше, если ты останешься здесь до утра. Вдвоем не так страшно.

— О'кей. Тогда подвинься.

Кровать была широкая. Брат и сестра повернулись друг к другу спинами, согрелись и быстро заснули.

Глава третья

Ферн проснулась рано и перебралась в свою комнату. Инстинктивно она почувствовала, что Элайсон не должна догадаться, что вызывает у них подозрения. Хотя было всего лишь семь часов, Ферн оделась, вышла в сад, и ноги сами понесли ее к тропинке на холм, склон которого сверкал от капель росы. Наблюдателя на месте не было, он не появлялся уже так долго, что казалось, встреча с ним была только в воображении Ферн. Она поднялась на самый верх. В долине паслись несколько овец, по земле бежали тени от облаков. Песня одиноко парившей в небе птицы звучала, как музыка неземной дудочки. Ветер, коснувшийся ее щеки, был таким легким и приятным, таким свободным, несущимся прямо из Девственно-чистых высот над полями и лугами, над скалами и реками только для того, чтобы дотронуться до Ферн… Река, проложившая русло в долине, извиваясь бежала к берегу сверкавшего вдали голубого моря.

Неожиданно перед Ферн возникло странное животное. Оно выросло прямо из-под земли. Трава на бугорке поднялась, превратилась в шерсть, и вот живое существо встало на ноги, высунуло из пасти розовый язык и стало рассматривать Ферн блестящими янтарными глазами. Это была собака, то есть это было похоже на собаку. У нее была заостренная лисья морда, тусклая, грязная шерсть серо-коричневого цвета с белыми и черными пятнами. В ней смешались овчарка, лисица и волк. Но Ферн напомнила себе, что волки здесь не водятся со времен Средневековья. Она сразу же поняла, что это самка, хотя не могла бы объяснить, как ей это стало понятно. В немигающих глазах собаки читался скрытый ум.

Ферн нерешительно протянула руку. Зверь понюхал ее и лизнул. Острые клыки были всего лишь в дюйме от ее пальцев, однако, как ни странно, это ее не испугало.

— Это он тебя сюда прислал? — спокойно спросила она. — Ты пришла от Рэггинбоуна? Ты тоже наблюдатель? Ты сторож?

Собака ответила ей напряженным взглядом желтых глаз.

— Существо, которое сопело под окнами, проникло сегодня в дом, — продолжала Ферн, поглаживая грубую шерсть. Шерсть была чуть влажной, как будто собака долгое время была под открытым небом. — Не знаю, что это за создание, оно двигается, как гончая, хотя размером оно больше всех гончих, которых я когда-либо видела. Рэггинбоун сказал, что оно не может войти в дом без приглашения, но оно вошло, и я думаю… Должно быть, его пригласила Элайсон. Она появилась вчера, и в эту же ночь чудовище очутилось у нас в доме.

Собака принимала ласку с легким подрагиванием и величавым достоинством. Ферн чувствовала не то чтобы страх, но какое-то беспокойство. «Это невероятно, — говорила она себе. — Сначала я беседовала с камнем, теперь — с собакой».

— Не уверена, что ты все понимаешь, — произнесла она вслух, — возможно, всему этому есть какое-то естественное объяснение. У меня, наверное, слишком богатое воображение. Только почему это проявилось сейчас? Как-то странно… Я уже выросла и не верю в волшебные сказки, да и маленькая я ничего подобного не придумывала. После смерти мамы, когда я видела, как плачет папа, я все время жила в страхе. Бывало, лягу в кровать и в каждой тени вижу демона. Я думала, что сойду с ума. Ведь ни демонов, ни ведьм, ни драконов, ни эльфов нет. Нет Санта-Клаусов, вампиров в Трансильвании, нет королевств в зазеркалье и неизвестных земель за солнцем. Тень — всего лишь тень. Я заставила себя повзрослеть и перестать верить в детские выдумки. Я думала, что мир взрослых прозаичен, все четко определено, все осязаемо, но это не так. Это не так. Я теперь не знаю, кто я такая. Кто ты? Ты собака? Или ты волк?

На нее в упор смотрели желтые глаза, а шершавый язык лизал ее руку.

— Мой вопрос отменяется, — продолжала Ферн. — В Англии нет волков, а я должна уходить.

Будь осторожна.

Странно, что Ферн сказала это собаке, но ведь такой же странной была и вся их беседа. И она быстро помчалась вниз по дорожке, как будто хотела от чего-то убежать.

У ворот Ферн увидела, что собака стоит рядом, у ее ног.

— Тебе входить нельзя, — сказала она, удивившись тому, что эти слова ее огорчили. Ее спутница, не обращая внимания на запрет, проскользнула в ворота прежде, чем Ферн успела их запереть, Подойдя к задней двери дома, Ферн сказала более решительно:

— Извини, но… — Собака остановилась и не сделала попытки перешагнуть через порог. Ферн отметила, что она не лаяла, не махала хвостом, не совершала ничего, что делают обычные собаки. Она просто стояла и чего-то ждала.

— Может быть, ты хочешь пить? — смягчась, сказала Ферн. — Ну, заходи.

Зверь проскользнул в кухню, лег около плиты и положил морду на лапы. И в этот момент что-то щелкнуло в голове Ферн, и она поняла, что произошло. Она пригласила в дом, кто знает — к добру или к худу, бездомное животное.

Позже, когда Ферн спустилась после утренней ванны, она обнаружила, что в кухне пусто и входная дверь приоткрыта. На двери была старинная щеколда, которую умное животное могло открыть носом.

Ферн не хотела заниматься розысками ключей в присутствии Элайсон, поэтому они с Уиллом сбежали в семейство священника, где Мэгги Динсдэйл сделала бутерброды, а Гас устроил им пикник на вересковой пустоши. Вернувшись обратно в Дэйл Хауз, они нашли Элайсон в амбаре с сантиметром в руках. Элайсон и Гас пожали друг другу руки и обме нялись любезностями, что огорчило Уилла. Он отозвал сестру в сторону и сказал, что если бы Элайсон была ведьмой, она никак не могла бы так мило общаться со священником.

— Не будь идиотом, — ответила Ферн. — Дальше ты скажешь, что ей надо надеть остроконечный колпак.

Вечером они быстро поужинали, и Элайсон удалилась, заявив, что ей надо поработать над картиной. Уилл поднялся к ней чуть позлее и, извинившись, предложил кофе. Вернувшись, он отрапортовал, что у гостьи есть свой телевизор.

— Устроилась… — проворчал он. — Почему бы ей не смотреть телевизор вместе с нами? Это даже не эгоизм… Нам обязательно нужен телевизор! Скажи папочке.

— Угу…

— Ты знаешь, когда я открыл дверь, она его выключила, как будто ей было жалко дать мне посмотреть его хоть минутку. У нее, наверное, и видео есть. Мне так хочется, чтобы у нас было видео.

— Может быть, она смотрела что-то такое, что, по ее мнению, не нужно видеть маленьким мальчикам, — зло заметила Ферн.

Они снова стали играть в ма-джонг, поставив рядом на стол тарелку с бисквитами, сделанными миссис Уиклоу, и так увлеклись, что Ферн глянула на часы почти в полночь.

— Ты опять будешь спать в моей комнате? — спросил Уилл, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала надежда.

— По-моему, в этом нет необходимости, ответила Ферн. — Придвинь к двери что-нибудь тяжелое. Если я тебе понадоблюсь, можешь постучать мне в стену. Я думаю, нам надо изображать беззаботность. Как будто мы не видим ничего необычного. Тогда она решит, что мы не наблюдательны, и, таким образом, она будет нас недооценивать.

— Как ты считаешь, права ли миссис Уиклоу, говоря, что раньше видела Элайсон в этом доме?

— Да, — ответила Ферн, — я так считаю.

— Ты могла бы надеть парик на длинные волосы?

— Вполне. Так иногда делают актрисы.

— Какой ужас, — сказал Уилл. — Так можно кого угодно испугать.

— Заткнись, — сердито сказала Ферн и подошла к задней двери. Ферн никогда так грубо не разговаривала, и Уилл ухмыльнулся.

— Что ты делаешь?

— Дверь открываю.

— Что? А если войдет чудовище?

— Наш тайный гость уже может войти, я хочу быть в этом уверенной. — Она поколебалась и сменила тактику: — Я — как миссис Уиклоу. Люблю свежий воздух.

— Дерьмо собачье.

— И не смей так выражаться.

Переругиваясь, они стали подниматься по лестнице, но около подъема на второй этаж, будто сговорившись, притихли. Из комнаты Элайсон не раздавалось ни звука. Тусклые лампочки, так любимые дядюшкой Нэдом, оставляли площадку второго этажа во мраке. Ферн видела дверь комнаты Элайсон, но она была плотно закрыта. Ферн надеялась, что чувство подавленности, которое, казалось, распространялось из этой комнаты, все-таки было результатом воображения и перевозбуждения. Глянув друг на друга, брат с сестрой разошлись по своим комнатам.

Несмотря на все опасения, Уилл быстро заснул, но ферн, усевшись на кровати, стала читать при свете настольной лампочки. Она была в напряжении от страха и от отчаянного ожидания. Прошло больше часа, она все пыталась сосредоточиться на чтении, но не могла удержаться от постоянного поглядывания на часы. Их светящиеся стрелки, казалось, еле ползли по циферблату, загоняя ее в дремоту. По окну застучали капли дождя, но порыв ветра унес их прочь. Сопение у стены раздалось тогда, когда она уже перестала его ждать. Ферн вскочила, оторвавшись от подушки, сердце ее колотилось, глаза широко раскрылись, хотя смотреть было не на что. Она выключила настольную лампу и подобрала с полу упавшую книжку. Из коридора доносилось знакомое сопение, которое, остановившись сначала у двери Уилла, приблизилось к ее комнате. Слышно было знакомое тяжелое дыхание, скрип половиц и стук когтей по полу. И затем — тишина. Сопение и скрежет когтей прекратились, но тяжелое дыхание перешло в рычание, перерастающее в глухой рев. Ферн подумала, что еще никогда в жизни не слышала ничего более зловещего. Затем донесся шум от неожиданного броска, от резко затормозивших когтей, и после этого раздался тоскливый, жалостный вой. Казалось, борются два тяжелых тела, раздался грохот от падения стола и разбитой вазы. И все-таки Ферн заключила, что шум производит непрошеный гость, его соперник безмолвствовал. Потом она услышала, что кто-то бросился бежать, лапы застучали по ступенькам. Теперь уже из сада раздался вой боли или, может быть, страха, но он стал быстро затихать вдали и слышалось лишь завывание ветра в печных трубах. Ферн легла, радостно улыбаясь, не думая о разрушениях в коридоре. В ее сознании возникло имя. Без всякого сомнения, это была Лугэрри. И Ферн заснула.

За завтраком Элайсон была раздражена.

— Ночные кошмары, — сказала она. — Мне казалось, я слышу крики, пронзительный визг и стоны. Наверное, это ветер.

Уилл сидел с невинным видом. Ферн спокойно молчала. Она встала пораньше, чтобы убрать разбитую вазу, о которой Робин сказал, что она очень ценная, но он всегда так говорил, если дочь выражала сомнение. Перед завтраком брат с сестрой перекинулись двумя словами, Ферн уже знала, что Уилл тоже слышал ночью шум сражения.

— А я хорошо спала, — многозначительно сказала Ферн.

Уилл улыбнулся и занялся хрустящим картофелем.

Элайсон отказалась от приглашения на прогулку и поднялась к себе. Ферн приоткрыла входную Дверь в кухню — там сидела собака.

— Входи, — сказала Ферн. — Не жди приглашения. Ты всегда можешь войти в дом.

Собака, прихрамывая, вошла, на одной из ног виднелась засохшая струйка крови. Кое-где на шерсти тоже были подсохшие пятна крови. Пес лег у ног Ферн, подняв на нее внимательные глаза.

— Это волк, — сказал Уилл. — Уверен. Где ты его нашла?

— Это она меня нашла. Принеси антисептик, я где-то видела бутылку детола. Она ранена.

— Это она была ночью?

— Неси детол.

Собака тихо лежала, пока Ферн промывала ее раны и мазала заживляющим кремом, который нашел Уилл. Рана на плече оказалась глубокой, но собака никак не показывала, что ей больно.

— Лугэрри, — пробормотала Ферн, и в ответ собака подняла морду, а уши ее вздрогнули.

— Спасибо, — сказал Уилл.

В этот вечер позвонил Робин. Элайсон долго разговаривала с ним и все время вертелась рядом, когда трубку взяла Ферн, поэтому девушка не смогла рассказать отцу все, что хотела бы.

— Конечно, будем продавать, — поспешил сказать Робин. — Доверимся Элайсон. Она умница, знает, что делает. Что с тобой, дорогая? Я тебя не слышу.

Дело не в плохой телефонной связи, думала Ферн, вешая трубку. Мы живем в век спутников. Возможно, это не телефон виноват…

В понедельник Элайсон уехала, сказав, что вернется на выходные.

— Может быть, она и причастна ко всем этим делам, — сказал Уилл, — но я не думаю, что она наш враг. Она… она не такая уж страшная.

— А что ты себе представляешь? — спросила Ферн. — Дьявола во плоти? Вчера ты жаловался, что тебе страшно, сегодня ты жалуешься, что тебе не очень страшно. Никакой логики!

— Мне все равно страшно, — стал объяснять Уилл. — Но я боюсь не Элайсон. В ней есть неулови обаяние, ты думаешь, что все про нее понял, но ее сущность все время ускользает, как будто смазана чем-то жирным. Миссис Уиклоу сказала, что видела ее здесь раньше, но и она не совсем в этом уверена. Элайсон будто бы за чем-то приехала сюда, но даже и не пытается это что-то искать. Мы думаем, что она пригласила Сопелку в дом, но мы этого не знаем. Можно предполагать все что угодно.

— Я думала, ты поверил в невозможное, — сказала Ферн, — а теперь ты требуешь доказательств. — Говоря это, она продолжала смазывать раны собаки. Поскольку Элайсон уехала, собака спокойно могла лежать в кухне у плиты. На своем месте.

— Не совсем так. Я хочу знать, с кем мы воюем, — сказал Уилл, задумчиво глядя вдаль. — Что на самом деле происходит? Иногда мне кажется, что мы запутались в мрачном клубке сверхъестественных сил, но если задуматься над простыми фактами, то все пропадает в тени и мы ничего не видим. В таком случае, какого черта мы тут разыскиваем?

— На самом деле… — начала Ферн, она решила рассказать о ключе, но в этот момент вошла миссис Уиклоу и оборвала их разговор.

Естественно, миссис Уиклоу стала возражать против присутствия собаки.

— У дядюшки Нэда была собака, — напомнила ей Ферн. — Вы сами нам об этом говорили.

— А это не собака, — возразила ей домоправительница. — Это больше похоже на волка. В любом случае, это бродячее животное. Если оно начнет резать овец, начнется большой скандал, приедет

полиция. Лучше я кого-нибудь позову, и мы его прогоним.

— Что, разве уже есть убитые овцы? — с сомнением в голосе спросила Ферн.

Миссис Уиклоу честно признала, что этого не было.

— Но глядя на это отвратительное животное, думаю, что будут. Вы бы отвели его к ветеринару, пусть он его обследует. Надеюсь, преподобный отец вас подбросит.

Верхняя губа Лугэрри поднялась в беззвучном рычании.

— Не думаю, что ей это понравится, — сказала Ферн.

— А вы ее накормили? Небось и не подумали?

— Дадим ей чего-нибудь, — уклончиво ответила Ферн. — В любом случае, она нам не принадлежит. Она просто иногда приходит сюда.

Стук в дверь возвестил о прибытии Гаса Динсдэйла. Его мнение было еще более резким:

— Если это бродячее животное, то вы должны отвести его в полицию.

— Она не бродячая, — огрызнулась Ферн, чувствуя себя в осаде. — Ее хозяин — один старик, не знаю, как его зовут, но я его часто здесь встречаю. Думаю, это какой-то бродяга.

Уилл, неодобрительно сдвинув брови, глянул на сестру.

— Я знаю, кого вы имеете в виду, — сказал Гас. — Интересный тип. Кажется, что он живет под открытым небом, у него на лице больше морщин, чем улиц на карте города. Мы с ним изредка обмениваемся парой слов, он интеллигентен и неглуп, к тому же никогда не бывает пьяным. Подозреваю, он один из тех, кто выбрал жизнь на дорогах, в границах цивилизации они себя чувствуют как в тюрьме, загнанными в ловушку, если оказываются в том, что мы называем домом. Свободный дух. Никогда не знал, что у него есть собака. Она выглядит наполовину дикой. Но, наверное, хороший компаньон для бродяжничества. Тоже свободный дух, не сомневаюсь.

— Уж точно дикий, — не сдавалась миссис Уиклоу. — Если Ферн попробует до него дотронуться, наверняка укусит.

— О каком старике речь? — прошептал Уилл в самое ухо сестре, но она только качнула головой.

— Похоже, собака доверяет Ферн, — сказал Гас. — Животные очень часто чувствуют, кто им друг. Вы же, наверное, знаете историю Андрокла и льва?

— Нет, я не знаю, — резко ответила миссис Уиклоу, давая понять, что ей неоткуда было это узнать.

Тогда Гас обернулся к Ферн и спросил:

— Ты знаешь, как ее зовут?

— Лугэрри, — ответила Ферн, не объясняя, откуда она это знает.

— Странно, — задумался священник. — Кажется, по-французски это значит «оборотень», «человек-волк»…

После ланча Лугэрри ушла, отправилась по своим делам, и брат с сестрой остались одни.

— Нам надо все серьезно обсудить, — сказал Уилл. — Ты мне ничего не рассказала о старике. И Лугэрри. Ты серьезно думаешь, что она оборотень?

— Вполне возможно, — ответила Ферн. — Важно то, что она на нашей стороне. У нас так мало союзников.

— А старик?

— Он наблюдает. Я тебе говорила. Он старается быть похожим на камень. Сначала я решила, что придумала его, но Гас тоже его встречал, значит, он на самом деле существует.

— Гас — священник, — заметил Уилл. — Ему положено такое видеть. Например, ангелов и тому подобное.

— Не выдумывай, — строго сказала Ферн и позвала брата: — Идем.

Они поднялись к комнате Элайсон. В коридоре стоял полумрак, все двери были закрыты, а окошко, выходящее на север, давало слишком мало света. Уилл взялся за ручку двери и попытался повернуть ее, но она не двигалась. Он отдернул пальцы, почувствовав неприятное покалывание.

— Она не может быть заперта, — сказала Ферн. — Ведь нет же ключей. — Она тоже попыталась повернуть ручку, но как только Ферн ее сжала, из ручки выскочили мелкие иголочки, которые впились в ее кисть. — Так нельзя! Это же наш дом! Мы имеем право войти в любую комнату, в какую захотим. Она может просить нас не заходить, но не имеет права заставлять нас. Не знаю, что она тут придумала, но мы должны туда войти.

— А окошко? — Предложил Уилл.

Они выглянули из соседнего окна, но увидели, что окно Элайсон плотно закрыто.

— Попробуем его открыть, — сказал Уилл, — если только она и здесь что-нибудь не придумала. — Он не произнес слова «магического», но подумал о нем. — Это окно — на задвижке, ее, наверное, тоже. Можно просунуть в щель какой-нибудь небольшой предмет и поднять задвижку, я видел по телевизору, как окно открывали с помощью кредитной карточки.

— У нас нет кредитной карточки, но зато есть ножик. А прежде всего надо принести стремянку, — сказала Ферн.

Зная, что миссис Уиклоу недолюбливает Элайсон, Ферн не сомневалась в ее поддержке. Домоправительница не возражала против их замысла, только высота в двадцать футов над землей показалась ей немного опасной. Стремянка — вещь ненадежная, особенно если не уметь по ней лазить. Однако желание помочь Ферн и Уиллу оказалось сильнее.

— Не знаю, что она там натворила со своей дверью, — сказала миссис Уиклоу, — но меня эта ручка тоже ужалила. Это, наверное, как-то связано с электричеством.

Миссис Уиклоу познакомила ребят с соседом, у которого была стремянка, и в среду утром они принесли ее в дом. Поскольку Уилл придумал открывать окно снаружи, то он и полез наверх, вооружившись самым тоненьким ножиком. Сестра дожидалась его внизу и придерживала стремянку. К ее удивлению, увиденное по телевизору действительно пригодилось Уиллу.

— Получилось, — заорал он и перелез через подоконник. Тогда она загнала ножки стремянки поглубже в клумбу и тоже полезла наверх.

В комнате все переменилось. Потертый бархат занавесок и подушек стал толстым и мягким, запачканный серый ковер сверкал давно забытым узором. Появились портативный музыкальный центр, канделябры со свечами, горшок с кактусом, чей красный Цветок казался широко открытым ртом, в котором острым язычком извивался пестик. Прежде пустые полки были заставлены книгами и кассетами. Ферн осмотрела книги. В большинстве своем это были книги по искусству, на разных языках, в том числе и на каких-то странных, которые Ферн не смогла определить. Стены украшали несколько новых картин, одна из которых показалась смутно знакомой. Спустя несколько минут Ферн поняла, что это та гравюра, которую она видела на выставке в галерее. Среди картин не было лошади-узницы, но в дальнем углу стоял мольберт, укрытый тканью в пятнах.

На кровати лежало новое покрывало, оно было изумрудно-зеленым и бирюзово-голубым, с рисунком в виде парных перьев и радужных глаз. Покрывало было очень красивым, но почему-то вызывало отвращение. Ферн представила себе, как были исколоты пальцы, как слепли глаза у женщин, которые его вышивали. Она поймала его отражение в зеркале, чистом, без пятен, отвернулась и тут же глянула в него снова. Там оказалась спальня в спальне. В пыльной, неубранной комнате виднелась вторая, со всеми вещами и украшениями, принадлежащими Элайсон.

— Уилл, — прошептала Ферн, побледнев, стараясь справиться со своими ощущениями.

Но брат был занят телевизором, в котором вместо изображения бежали строки с белыми и серыми пятнышками. Он еще не видел зеркала, и Ферн решила, что не стоит пока привлекать к нему внимания. Она заставила себя посмотреть на что-то еще, и ее заинтересовал прямоугольный ящик темного дерева у кровати: его боковые стенки были испещрены золотистыми прожилками, а по крышке расползлись зловещие иероглифы из красной эмали. Когда Ферн дотронулась до ящика, она почувствовала необычный запах, как будто повеяло несуществующим ветром из северных лесов. Она провела пальцем по краю крышки, неожиданно наткнулась на металлический замочек и громко вскрикнула. Пронзительная боль была похожа на ожог, хотя на руке не осталось никакого следа.

— Что случилось? — спросил Уилл, оторвавшись от экрана телевизора.

— Может, я и ошибаюсь, — ответила Ферн, — но здесь происходит то же самое, что и с ручкой двери, только еще хуже. Надо найти перчатки.

Как ни странно, на стуле около кровати лежали перчатки. Ферн с неудовольствием отметила, что они сделаны из кожи какого-то земноводного — змеи или ящерицы. Пятнышки на коже меняли цвет в зависимости от освещения, как если бы неуловимая память о жизни все еще оставалась в этих перчатках. Ферн натянула на руку правую перчатку, она была великовата, но тут же пальцы перчатки прижались к ее пальцам, кожа прилипла к коже, и Ферн испугалась, что никогда не сможет освободиться из этой ловушки.

— А сейчас сможешь открыть? — требовал Уилл. Ферн нажала на замочек, боли не было, крышка поднялась. Внутри ящика было несколько отсеков. Там стояли крошечные коробочки и флакончики с такими мелкими надписями, что их невозможно было прочесть, толстая книжка в кожаном переплете, с выцветшими от возраста страницами, заполненными Рукописным текстом, и видеокассеты без названий.

— Давай попробуем посмотреть какую-нибудь кассету, — сказал Уилл. В его глазах читалась борьба между любопытством и осторожностью.

Ферн взяла кассету рукой в перчатке и вставила ее в телевизор. Затем они сели на павлиновое покрывало, и Уилл нажал выключатель. Раздался щелчок — и экран исчез. Квадратные очертания телевизора растворились, превратились в окно в никуда.

— Это сделано на компьютере, — неуверенно сказал Уилл.

Из маленькой точки в бездонном пространстве на них неслось изображение. Это не было двухмерное кино, это был взгляд в реальность. На улице, залитой рассеянным солнечным светом, полной дымом выхлопных газов, к автомобилю подошел старик. Он вытащил из кармана связку ключей, рассеянно посмотрел на них и положил обратно, затем вытащил связку поменьше, где явно находился ключ зажигания. Ферн пришло в голову, что это может быть дядюшка Нэд, а в связке находятся те ключи, которые они ищут. Но изображение исчезло, появилось другое, затем еще одно, еще… Фрагменты изображений набегали одно на другое со скоростью пулеметной очереди, унося события все дальше и дальше в прошлое. Рыночный прилавок с витриной, полной безделушек, в которой рылись чьи-то пальцы; сводчатый подвал, заставленный коробками, на которых слоем лежала пыль; фигура в униформе, поднимающая что-то с залитого кровью пола; два человека, уставившихся на пламя, которое освещало снизу их лица: одно полное, оживленное, другое очень молодое, но уже очень мудрое, с прилипшей ко лбу прядью влажных волос. На секунду человек поднял глаза, они были одновременно и карие, и золотые, и зеленые, как залитый солнцем лес. Затем фантастическое видение исчезло, вместо него появились другие лица: цыганка, женщина с томными глазами, мужчина со сжатым ртом. На спокойном море покачивался потрепанный рыбацкий корабль, его паруса повисли в застывшем воздухе. Заходящее солнце выкатилось из-за облаков и огнем плеснуло по воде, пробежав по ней золотой дорожкой. Затем вода накрыла все, и далеко в глубине что-то стало расти, постепенно обретая форму и плоть. Но прежде чем Ферн смогла как следует разглядеть очертания того, что поднималось из-под воды, все скрылось под белой рукой, и изображение пропало. И вдруг появился другой корабль, с изогнутой мачтой и расколотой деревянной обшивкой, убегающий от шторма в глубине изображения. Телевизор задрожал от бури, по комнате пронесся порыв ветра, взвились занавески, захлопали створки окна. На экране вспыхнул свет. Ферн и Уилл почувствовали, что их подняло вместе с домом и склоном холма. Они вцепились в спинку кровати, взлетая в бушующее небо над бурлящим морем, они увидели разноцветные вспышки света, пульсирующие над облаками, и услышали раскаты грома где-то далеко внизу. Покров неба раскололся, в волнах разверзлось глубокое ущелье, и корабль рухнул в этот провал. С него смыло рулевого, и Ферн поняла, что то, что блеснуло на его шее, был пропавший ключ, и она увидела, как мертвенно-бледные руки русалки потянули рулевого в бездну. Зыбкая темнота затянула картину, затих бушующий шторм, и из глубины космоса раздался глубокий, холодный голос:

— Дальше вглубь двигаться запрещено! Город изгнан из времени, памяти и истории навсегда. Никто никогда не увидит Атлантиды.

Будто хлопнула закрывшаяся дверь. Вернулся на место экран телевизора. Вокруг была знакомая комната. Дом стоял на склоне холма. Ферн дрожала и не могла произнести ни слова.

— Г-г-господи, — заикался Уилл. — О, господи! Что это было? Что это все значит?

— Это значит, что мы попали в беду, — наконец произнесла Ферн, убедившись, что ее голос не дрожит. Она нажала кнопку, вынула кассету и положила ее обратно в ящик.

Уилл, к удивлению Ферн, быстро справился с волнением.

— Мне еще никогда в жизни не было так страшно, — заявил он. — Никогда! Что нам теперь делать?

— Уходить отсюда, — сказала Ферн.

Уилл перелез через подоконник и стал спускаться, неуверенно нащупывая ступеньки.

— Осторожно, — сказала ему сестра. Она подумала было открыть дверь рукой в перчатке, но решила, что это опасно. Что делать потом с этой перчаткой? Ей не хотелось, чтобы Элайсон заподозрила, что кто-то был в ее комнате. Она последний раз осмотрела комнату, непроизвольно вздрогнув привзгляде на зеркало, и заколебалась при виде накрытого тканью мольберта. Потом решилась и откинула тряпку. Казалось, плесень распространилась еще дальше, теперь она почти прикрывала макушку лошади, в печальном взгляде которой таился испуг. Ферн погладила поверхность картины рукой в перчатке. Пятнышки плесени немедленно задвигались и собрались в темные кляксы, которые слились в покрытую рябью ленту. Ее цвет, мерцая, изменялся. Ферн легко коснулась двери в конюшню. Что-то толкнуло ее руку, она снова вздрогнула и почувствовала страх от того, что сама себя не узнавала, что перчатка приросла к ее руке, от того, что тонкий ручеек силы пронзил все ее существо. Ферн резко отступила от мольберта, и ткань закрыла картину. Снаружи донесся голос Уилла:

— Ферн! Ферн!

Она стянула перчатку — перчатка снялась легко, Ферн положила перчатку на прежнее место, расправила павлинье покрывало, перелезла через подоконник и плотно закрыла окно.

— Как ты думаешь, она догадается, что мы у нее побывали? — спросил Уилл.

— Надеюсь, что нет, — ответила Ферн.

Они оба обрадовались, когда после ужина увидели вернувшуюся Лугэрри. Собака улеглась у их ног и явно решила остаться с ними на ночь. Она широко зевнула, показав острые желтые клыки. Ферн присела на корточки и стала гладить ее жесткую шерсть, осторожно обходя места, где были раны.

— Останься на ночь, — шептала Ферн. — Сделай так, чтобы я была храброй, как волк. Мне так нужно сейчас быть смелой.

Она не сознавала, что таким образом признала равенство между собой и Лугэрри. Она думала, что стала взрослой, что уже не зависит ни от кого, что никто не стоит между ней и тьмой. К ней пришло запоздалое понимание того, что она излишне полагалась на отца, на силу его положения, на непререкаемое превосходство его зрелости. Она могла вести хозяйство в доме, но это он предоставил ей такую возможность, он поддерживал и защищал ее. А сейчас он был так далек. У нее не было даже номера его телефона. Миссис Уиклоу и Динсдэйлы — хорошие друзья, но они не могут бороться с Элайсон. Ей нужна была скала, о которую можно было бы опереться. Скала, камень, и Ферн вспомнила о Рэггинбоуне. «Найди ключ», — сказал он и исчез. Казалось, теперь все зависело от нее самой, но она не знала, что и как ей делать. Она была так одинока!

— Уж не так ты одинока, — сказал Уилл, присев рядом с ней. Должно быть, она размышляла вслух. — Нас трое.

Лугэрри повернула голову и лизнула ее щеку.

Постепенно ночь окутала дом. Опасная ночь, с капризным ветром, бормочущим около стен дома, со скрипом половиц и хлопаньем рассохшихся дверей. Выглянув в окно, Ферн увидела луну, окруженную желтым сиянием, проглядывающую в разрывах несущихся облаков. Снова раздался рев мотоцикла, промчавшегося по дороге и тут же вернувшегося назад. Ферн подумала, что обычно мотоциклисты по ночам ездят группами, но этот был одиночкой. Черным Рыцарем дорог, закованным в латы из черной кожи и неузнаваемым в своем черном шлеме. Она еще ни разу не видела, чтобы он остановил свою машину, сошел с седла и поднял щиток шлема. Она не знала, как его зовут.

— Да пропади он пропадом, этот мотоцикл, — сказала однажды в сердцах миссис Уиклоу, но похоже, и она не знала, кто это такой.

И будто ответив на мысли Ферн, машина затихла, взревев последний раз где-то совсем рядом с домом. Лугэрри поднялась с пола, шерсть вздыбилась у нее на загривке, она показала зубы и выскользнула через заднюю дверь, как незаметная тень. Машина умчалась, и собака тут же вернулась. Она не рычала, не лаяла, Лугэрри была удивительно молчалива, но опасность, если это была опасность, — исчезла. У нас тут не может быть врагов, подумала Ферн, раздраженная внезапным вторжением. Мотоциклист всего лишь неприятен, но это не угроза, хотя, конечно, он — недоброжелатель.

Ферн закрыла дверь, не запирая ее, приготовила какао для себя и Уилла. Напиток был горячим, сладким и приятным.

— Что такое Атлантида? — спросил Уилл, грея руки о чашку, хотя в доме было не холодно.

— Я точно не знаю, — ответила Ферн. — Да и никто не знает. Это всего лишь легенда, притом такая древняя, что никто не может сказать, откуда она появилась. Насколько мне известно, это город, или остров, или то и другое вместе. Он утонул в океане. Археологи считают, что Атлантида существовала в Минойскую эру на Крите: помнишь, Тезей, Минотавр и лабиринт, который до сих пор существует, несмотря на неоднократные землетрясения на острове. Я точно знаю, что Атлантида была великой цивилизацией еще до Греции и Рима, ее жители постигли какую-то ужасную тайну или употребили какое-то могучее оружие и за это были уничтожены. А может быть, это все только фантазии. Даже не помню, откуда мне об этом известно.

— Интересная история, — сказал Уилл, — вернее, могла бы быть интересной, если бы мы не были в это как-то замешаны. Значит… Можем ли мы сделать вывод, что то, что мы ищем, появилось именно оттуда?

Ферн вздохнула:

— Допускаю, что это возможно. Все было показано на этой кассете,

— Это не кассета! Все было по-настоящему! Мы должны это найти. Что бы это ни было. Мы должны найти это раньше, чем она.

— Да.

— Может быть, взломать замок в секретере дедушки Нэда, — горячился Уилл, — или замок шахматной доски. Ты должна снова все обыскать!

— Дом такой большой, — сказала Ферн. — В нем тысяча уголочков, шкафчиков, щелочек и трещинок. Но все равно будем искать.

Пока они беседовали, их какао остыло. Оставив спящую Лугэрри в кухне, они друг за дружкой поднялись наверх и легли спать.

Утром пришел сосед и забрал стремянку.

— Ну и как? — спросила у ребят миссис Уиклоу. — Попали в комнату?

— Не удалось, — ответила Ферн. — Окно закрыто очень плотно.

Миссис Уиклоу издала странный звук, что-то среднее между брюзжанием и сопением.

— Не нравится мне все это.

— Нам тоже.

Теперь Ферн и Уилл избегали приближаться к комнате Элайсон, хотя в доме никто не мог бы этого видеть. Они почувствовали, что в ней заключена великая тайна, и неосторожный поступок может взорвать стены и унести прочь и дом, и холм, и вересковую пустошь. Ничто не удержит порыв могучей силы, и останется только черная дыра с одинокой звездой в ее глубине.

Когда в пятницу появилась Элайсон, они увидели ее уже совсем другими глазами. Это она требовала

не открывать ее дверь в ее отсутствие, она надевала перчатки из кожи хамелеона, которые принимали очертания руки, она пользовалась телевизором, чтобы заглянуть в бездну. Уиллу стало казаться, что многое подтверждает ее ведьминскую сущность. Внезапное прищуривание ее холодных сверкающих глаз, пляшущие морщинки вокруг ее улыбки, изменчивой, как вода, волнистость ее волос, окутывающих тело, как туманная мантия.

Но Ферн чувствовала нечто еще более тревожное: ей казалось, что под поверхностью тонкой, как папиросная бумага, физической оболочки Элайсон прячется дух, давным-давно потерявший свою человеческую сущность.

Интересно, сколько ей лет, думала Ферн, сидя за столом и глядя на кожу Элайсон, натянутую на кости так туго, будто под ней не было никакого мяса. Ей может быть сколько угодно лет. Возможно, очень, очень много… В сознании Ферн возник образ другой Элайсон, Элайсон с пухлыми щеками… Она стояла в поле, в грязи, задрав юбку до колен, и с выражением ужасного голода глядела на высокий дом на дальнем холме. Кто-то звал ее: «Элис! Элис!» Звук этого голоса словно прозвучал в ушах Ферн. Элайсон встретилась с ней взглядом, и ее глаза расширились, будто она тоже услышала этот зов. Но голос и видение пропали, и между ними не было ничего, кроме накрытого к ужину стола.

В холле зазвонил телефон. Ферн подбежала к нему первая, обрадовалась, услышав голос отца, но Элайсон схватила трубку прежде, чем Ферн могла хоть что-нибудь сказать и, блеснув треугольником улыбки, зажала в тиски руку Ферн, которая пыталась освободиться, испугавшись холодных сильных пальцев Элайсон. Ферн разозлилась на себя за эту борьбу. Ее чуть подбодрила мысль об Лугэрри, собака не попадалась на глаза с того момента, как появилась Элайсон, но Ферн видела ее тень в саду и знала, что они не одиноки.

— Извини, — сказала Элайсон, когда они вернулись в кухню. — Я не хотела тебя обидеть, но мне нужно было сказать Робину нечто очень важное, и я боялась, что не успею.

— А что это важное? — спросил Уилл.

— Да насчет амбара… Мой приятель приедет посмотреть и измерить его завтра утром. Возможно, мы вынесем оттуда корабль.

— Только не сломайте его, — взволнованно сказал Уилл.

— Вам нужно померить… — начала Ферн. — Да, это, конечно, очень серьезно.

Элайсон холодно посмотрела на нее, но Ферн сохранила простодушное выражение лица. Она еще такая маленькая, все принимает за правду.

В эту ночь Ферн снова увидела Элайсон во сне. Она стояла в грязи посреди поля, ее звал мужчина цыганского типа в испачканных штанах. Элайсон, казалось, не слышала его, ее внимание было поглощено домом вдали. Она взмахнула рукой, и с земли поднялась влага, которая собралась в облако, сверкнувшая молния ударила в крышу, мужчина упал на колени, но Элайсон его не видела. Грохотал гром, и при вспышке второй молнии Ферн увидела изменившееся лицо Элайсон: кожа на нем так натянулась, что стала прозрачной и под ней забелели кости. Сквозь кожу на груди красным огнем светилось сердце.

Ферн проснулась, чувствуя, как по лбу градом катится пот. Она решила, что гром настоящий, что он ее и разбудил, но вокруг все было тихо. Затем она услышала легкие шаги — кто-то шел к лестнице. Сопения не было, значит, это не был незваный гость. Она открыла дверь и выглянула наружу.

Это был Уилл. Она тихонько позвала его, но он не откликнулся. Когда он повернулся, чтобы спуститься по лестнице, она увидела, что глаза его закрыты. Как раз после смерти матери у Уилла обнаружилась склонность к лунатизму, но это продолжалось недолго, и Ферн думала, что он вылечился. Ферн пошла за братом, зная, что его нельзя будить. Она решила при первой же возможности вернуть его в спальню и уложить в постель. На повороте лестницы Ферн остановилась. В холле должно было быть темно, но на этот раз по полу светилась тонкая полоска, по которой, как по дорожке, и двинулся Уилл. Это не был слабый свет электричества, это было бледное, холодное сияние, подобное лунному свету, оно бежало от двери гостиной к началу лестницы, где сразу обрывалось. В гостиной, казалось, кто-то разговаривал. Ферн шепнула: «Уилл!» Но она опоздала. Брат уже вошел в приоткрытую дверь.

Ферн спустилась еще на несколько ступенек, стараясь не шуметь, уговаривая себя не поддаваться панике, хотя паника уже охватила все ее существо. Что-то более глубокое, чем инстинкт, подсказывало ей: вот она, граница, за которой прячется опасность, которая гораздо ужасней, чем комната Элайсон или незваный гость, не оставляющий следов.

Очень осторожно Ферн подошла к двери. Здесь уже можно было различить голоса. Женский — очевидно, голос Элайсон — звучал ниже тоном и очень жестко. И другой — серый, бездушный, хриплый и очень низкий. А между ними монотонный голос Уилла, который отвечал на какие-то вопросы.

Ферн охватило чувство, которое было сильнее страха, сильнее любопытства. Согнувшись как можно ниже, она пробралась в гостиную, прячась в длинной тени от спинки высокого кресла. Почти распластавшись по полу, она заползла за кресло и наконец увидела, что происходит в комнате.

В середине гостиной полыхало бездымное, бело-голубое пламя, плюющееся злобными искрами, которые гасли в обивке мягкой мебели. Ковер, свернутый в рулон, был отодвинут в сторону. На полу была начерчена пентаграмма с кругом и какими-то символами в середине. Откуда-то веяло холодом, то ли от белого огня, то ли от линий на полу. Элайсон стояла около пентаграммы, красное платье так облегало ее худое тело, что грудь и бедра казались обнаженными. Внутри круга стоял Уилл, глаза его все так же были закрыты. Рядом с огнем, на постаменте, находился источник серого голоса. Идол. Ферн видела движение каменных губ и блеск широко открытых глаз. Разум отказывался в это верить, это были шутки зрения и слуха, но хотя рассудок сопротивлялся увиденному, в гостиной ничего не менялось. Потрясение было настолько велико, что только спустя несколько минут Ферн стала прислушиваться к смыслу разговора.

— Вы пытались войти в мою комнату? — спрашивала Элайсон.

— Да, — отвечал Уилл.

Ферн окаменела, ей казалось, что ее ноги приросли к полу.

— Вы открывали дверь?

— Нет.

— Почему нет?

— Она была заперта, она ужалила мне руку.

— Он ничего не знает, — сказал идол. — Ты напрасно тратишь время.

— Я должна быть уверена. — Элайсон нервно ходила взад-вперед, платье взвивалось вокруг ее ног.

— Твоя сестра тоже пыталась войти?

Уилл утвердительно кивнул головой.

— И с тем же результатом? Хорошо. Это будет вам уроком на будущее.

— Он спит, — сказал идол. — Ты просто развлекаешься.

— А что скажешь насчет ключа? — продолжала Элайсон. — Вы его нашли?

Уилл, казалось, удивился:

— Что за ключ?

— Какой ключ вы искали?

— Мы искали ключ к шахматной доске, которая лежит на чердаке, — быстро ответил Уилл, — и ключ к секретеру дедушки Нэда.

Сидя в своем тайнике, Ферн поняла, что они чуть не попали в ловушку. Если бы Элайсон поставила вопрос по-другому…

— А что вы хотите там найти?

— Сокровища, — помедлив, ответил Уилл.

— Какие сокровища?

— Сокровища дедушки Нэда, которые он привез из своих путешествий.

«Думай о дублонах, — молила Ферн, — о шимпанзе и павлинах, о драгоценных камнях. Не думай об Атлантиде».

— Пиратские сокровища.

— Отпусти дурачка, — сказал идол. — Этот ребенок начитался сказочек. Отправь его в кровать.

— Так и быть, — Элайсон взмахнула рукой. — Иди к себе в комнату, засни, утром ничего не вспомнишь.

Уилл вышел из круга и двинулся из гостиной к холлу. Ферн осталась на месте. Ей стало немного легче, она перестала дрожать. Только бы никто не увидел ее за креслом!

— Теперь — девчонка, — сказала Элайсон.

— Нет.

— Почему? Она очень хитрая и сообразительная. Ты думаешь, я не смогу ею управлять? Подростком? Я проникну в ее мозги, как в мягкую глину, я все доконца вытащу из ее сознания, я…

— Нет, — резко остановил ее идол. — Она в опасном возрасте. Если у нее есть Дар, то именно сейчас он может обнаружиться. Поставишь ее в круг, и прикосновение силы возбудит в ней то, что нам во все не нужно. Ты хочешь ее погубить?

Элайсон нетерпеливо дернула головой.

— Дар теперь редко дается. Теперь осталось совсем немного людей, которые им владеют.

— Наоборот. Семена Атлантиды рассеялись по миру. Многие смертные проживают свои жизни в неведении, они не догадываются, какая сила дремлет в них. Современный человек ограничен собственным цинизмом. Не будь тем, кто откроет девочке все ее возможности.

— Она прикасалась к картине, — настаивала Элайсон, — а теперь лошадь исчезла. Я должна расспросить ее.

— Лошадь была на месте после того, как она прикасалась к картине, — сказал идол, — и она не входила в твою комнату. Ты сама виновата. Забудь об этом. Мы здесь не для того, чтобы разгонять ветер. То, к чему ты стремишься, — это уродство.

— Я потратила двести лет, чтобы поймать его, — разозлилась Элайсон. — И не дам ему так легко сбежать! — Она обернулась лицом к пентаграмме и подняла руку, выкрикивая слова на языке, который Ферн никогда в жизни не слышала. Звуки были чистыми и холодными, как лед. Линии пентаграммы поднялись с пола к руке Элайсон, свернувшись в конус, затем в цилиндрическую колонну крутящегося сияния. В середине цилиндра образовались очертания лошади, зыбкие, просвечивающие, как туман. Это была лошадь с картины. Ферн увидела хвост, дымом вьющийся у ее задних ног, а затем странную выпуклость над ее лбом. Выпуклость росла, достигла высоты трех-четырех дюймов и превратилась в рог.

Ритм заклинаний спутался на губах Элайсон, создание в светящемся цилиндре встало на дыбы и стало вырываться, ржание лошади сотрясало дом.

— Освободи его! — приказал идол. — Ты ломаешь круг. Освободи его!

Голова Элайсон дернулась вперед, полыхнул свет, и призрак стал исчезать. Светящиеся искры посыпались на пол. Очертания лошади растаяли в воздухе.

— Возьми себя в руки, — взмолился идол, однако в его скрежещущем голосе была слышна угроза. Ты по мелочам растрачиваешь силы, без которых мы не можем обойтись. Время уносится. Продолжай спрашивать.

Ферн почти забыла об опасности, настолько она была поглощена происходящим. Но разговор был слишком неясным, и ей не удавалось понять, о чем идет речь. Она чувствовала, что вовлечена во все это по какой-то причине, а может быть, и по ряду причин, и что-то более значительное, чем просто случай, спасло их с братом, когда Элайсон допрашивала Уилла. Тело ее онемело, но она продолжала во все глаза глядеть на кавалькаду страшных образов, материализовавшихся внутри волшебного круга. Там появилась женщина с пустыми глазницами, сжимающая в руке глазные яблоки, рогатый мужчина с порочной ухмылкой, кто-то похожий на ребенка, но не ребенок, древняя старуха, чьи ногти превратились в когти, распространяющая зловоние по всей комнате. Всем им Элайсон задавала один вопрос: что они знают о ключе? Женщина с пустыми глазницами и рогатый мужчина не желали разговаривать, им это было неинтересно. Ребенок, который не был ребенком, как появился, так и исчез, не сказав ни слова. Старуха не желала уходить, злобно наслаждаясь тем, что Элайсон хотела от нее освободиться. Ее вид был ужасней ужасного, под лысым черепом, усыпанным серыми пятнами, сверкали налитые кровью глаза, из безгубого рта торчал единственный зуб.

— Что-то нехорошее творится с твоим лицом, Элаймонд, — издевалась старуха. — Наступит день, когда, несмотря на все твое могущество, ты не сможешь его восстановить и превратишься в такую же каргу, как я. При полной луне ты оденешь свою красоту, как платье, но проплывающие облака уничтожат ее. Иллюзия — хрупкая вещь, на нее нельзя полагаться. Тогда уж рыбка не приплывет к тебе в сеть. Ха-ха!

— Я давно отказалась от лунной магии, — сказала Элайсон. — Мой Дар сильнее, чем это древнее искусство. Могу изменить твое лицо, Хексэйт. Только не даром.

— Ясно, что не даром! — презрительно фыркнула старуха. — Ты, Элаймонд, всегда была такая самонадеянная. Да я сама могу изменить свое лицо, когда захочу. Мое умение древнее, но еще не заржавело. К тому же, мне мое лицо нравится — люблю испугать пьянчужку или ребеночка. Я не связываюсь с колдовством людей, которые владеют Даром. Это проклятые люди, проклятые навечно. Береги свой Дар. А я предпочитаю приберечь свои проклятья, они прилипают, как мокрые какашки. Хочешь, я тебя прокляну, Элаймонд? Однажды я тебя учила…

— Прочь, проклятая! — рявкнула Элайсон. — Ты меня учила, но ты лишь хотела посмеяться над моим Даром. Не забывай, что я училась у самой Моргус, и даже она не могла управлять моим разумом. Расскажи мне о ключе, Хексэйт. Ты должна была слышать о нем. Жуки и червяки приносят в твою нору слухи со всего света.

Но, похоже, старуха не слушала Элайсон, она что-то бормотала себе под нос.

— Моргус, — услышала Ферн. — Не говори мне о Моргус, об этой жирной улитке, раздувшейся от собственного могущества, которым она не может воспользоваться. Чтоб она сгнила! Верните мне мои прежние денечки. Дайте мне почувствовать тепло жертвы, возложенной на алтарь. Дайте снова почувствовать вкус крови. Теперь уже никто так не колдует. Я спаривалась с козлом, играла с гоблинами и сатирами, уродовала луну, гасила звезды. О каком ключе ты спрашиваешь? Никто ничего не рассказывал мне о ключе.

— Она бредит, — сказала Элайсон. — Теперь от нее ничего не узнаешь.

— Она врет, — сказал идол. — Она жаждет общения, хотя бы с тобой. Избавься от нее.

Элайсон взмахнула рукой, и старуха пропала.

— Все это бесполезно, — сказал идол. — Периметр не будет держаться так долго, а на Хексэйт были потрачены драгоценные минуты. Вызови Кэйрекандала.

Впервые Элайсон заколебалась.

— Он слишком силен, — сказала она. — Я могу не удержать его в круге.

— Его мощь убывает, сгорает, он всего лишь человек. Полагаю, ты не боишься человека? Вызывай его!

Элайсон подняла руку в уже знакомом жесте, но слова команды прозвучали не так отчетливо, как раньше, они были невнятными, неуверенными. Фигура, появившаяся в круге, была одета в подобие пальто, капюшон, отброшенный на спину, открыл косматую голову с волосами всех оттенков от белого до черного, как мех Лугэрри. При взгляде на этого человека Ферн похолодела.

— Я пришел, Элаймонд, — сказал Рэггинбоун. — Чего ты от меня хочешь?

— Ты знаешь, чего я хочу, — ответила Элайсон. Голос ее был кроток, в нем звучало сомнение. — Думаешь, я не чувствую, что ты наблюдаешь за домом? Хотя это не так уж и важно, ведь это единственное, на что ты теперь годен. Что ты увидел, бродяга?

— Я видел, как некто занес топор, чтобы разрубить паутину, сплетенную пауком. Весьма неуклюже. Могу предположить, что это ты. Никто другой не пошлет гончую вынюхивать кровь там, где нет ни крови, ни запаха. Все это выглядит абсолютно бессмысленным.

— Я хотела удержать любопытных, — сказала она ледяным тоном.

— Постараюсь этого не забыть, — вежливо, но с издевкой ответил он.

— Ты должна была задавать вопросы, — проскрипел идол, — а ты ноешь, как новичок. Гончая — это серьезный просчет.

— Что случилось, Кэйрекандал? — возмутилась Элайсон. — Я не получила ответа на мой вопрос.

— Спроси у Лугэрри, — ответил Рэггинбоун, — если отважишься.

— Достаточно! — Свечение вокруг идола усилилось, сверкающее сияние внутри него превратилось в пламя. — Ключ! Нам нужен ключ! Где он? Если у тебя есть ключ или след, ведущий к нему, — скажи мне, Кэйрекандал. Заклинаю тебя, приказываю тебе — скажи! — И снова Элайсон подняла руку, и струйка огня поднялась от линии круга к ее пальцам. Ее ладонь сжалась, ухватила воздух, смяв конус, в пространстве которого находился Наблюдатель, выдавила его из пальто, обвила и чуть не задушила его же волосами. Ферн видела, как он сопротивляется, как сила борется с силой, но это была не борьба мускулов, а борьба воли. Постепенно давление ослабло, волосы и плоть Наблюдателя вернулись на свои места.

Элайсон пыталась что-то удержать в конусе, но из-под ее пальцев вырвался свет, он рассеялся внизу, светящиеся линии потускнели, огонь почти потух, Рэггинбоун потемнел, последние пятнышки сияния спиралью завились вокруг него и погасли.

— Что-то… не получилось, — сказал Рэггинбоун. Дыхание его было прерывистым и частым, но он стоял, как скала, скала, которую Ферн видела в конце тропы. Надежный, как земля. Неподвижный.

— У тебя же нет… силы! — воскликнула Элайсон. — Ты не можешь…

— Я не нуждаюсь в силе, — уверенно ответил он, надвинул капюшон и исчез.

Круг снова загорелся огнем. Ферн почувствовала на лице ледяное дуновение, она непроизвольно прижалась к спинке кресла. До нее донеслось злобное ворчание Элайсон и насмешливый скрип голоса идола.

— Неплохо, а? Ты его боишься, и он это знает и пользуется твоим страхом. Он использует твою же силу против тебя. Он старик, ему не за что держаться, у него остались только его прожитые годы. Он может лишь забраться на холм и выслеживать то, что никогда не осуществится, однако ты боишься его. Ты поймала в ловушку единорога, вызвала гончую из своры Эронов, однако ты боишься его. Он научился своим штучкам от одного шарлатана, он продавал яды уличным ведьмам и лекарства, возбуждающие сладострастие, любовницам короля, он прокрался сквозь столетия, заигрывая с колдовством, проматывая свой Дар, однако ты боишься его. Лучше бы ты боялась меня. Этой ночью ты не показала мне ничего, кроме собственного невежества. Гаси огонь. Убери круг. Все кончено.

— Погоди! — сказала Элайсон. — Мне еще нужно спросить у одного… Может быть, от этого не будет толку, но…

— Торопись! — ответил идол. — Пламя скоро умрет. Я не могу заниматься пустяками.

В этот момент в центре круга стала медленно вырастать фигура. Казалось, ее кто-то принуждает выбираться из небытия. Это было приземистое создание, не больше четырех футов ростом, кривой горб возвышался на его широких плечах, огромные уши украшали голову. Создание стояло, кутаясь в какие-то тряпки, будто изъеденные молью, оно обнимало само себя руками со множеством пальцев в жалкой попытке прикрыть бедность лохмотьев. На дергающемся лице виднелись тоскливые глаза. Ферн, рискнувшая чуть высунуться из-за кресла, поняла, что видела его раньше. Это существо кралось мимо ее комнаты по коридору. Теперь она знала, кто это. В круге стоял домашний гоблин — домовой.

— Мэлморт, — сказала Элайсон. — Мэлморт-уродина, так тебя называют? Один из сотен мэлмортов, которые прячутся в тени и боятся своей собственной тени. Или у тебя есть какое-то другое имя?

Маленькое чудовище издало плачущий звук, в котором Ферн не разобрала ни слова.

— Пигуиллен? Да? Тебя так назвали дети, с которыми ты играл все прошлые годы? Что стало с детьми, Пигуиллен? Помнишь? Ты вспоминаешь, кто или что ты такое? Сказать тебе, куда они делись? — Существо кинуло умоляющий взгляд на Элайсон, но она продолжала: — Они умерли. Появился человек, у которого жужжало в голове, и все дети умерли. Ты был там, Пигуиллен, но ты им не помог. Дом вместе со всеми, кто был в нем, сожгли, и ты остался один. А когда построили этот дом, ты пробрался в него и стал ждать, но дети не вернулись. И никогда не вернутся.

Чудовищное создание прикрыло глаза, охваченное ужасными воспоминаниями. Элайсон безжалостно продолжала:

— А как насчет мужчины? Помнишь морского капитана, жившего тут недавно? — Существо грустно качнуло головой. — Хочешь, я еще кое о чем напомню?

Чудовище в ужасе уставилось на нее. Его морщинистое лицо было так печально, что перестало казаться безобразным, а стало просто трогательным.

— Мужчина… — упорствовала Элайсон. — У взрослых людей всегда много одежды, много карманов. А куда он клал всякие вещички, когда на нем не было одежды с карманами?

— В шкафчик.

— В секретер в его кабинете?

— Да.

— В тот, который заперт одним из исчезнувших ключей?

— Да.

— Прекрати эту тарабарщину, — перебил идол. — У этого создания всего две извилины. Ты от него ничего не добьешься. Отправь его прочь.

— Он может что-нибудь знать, — настаивала Элайсон. — Он всегда здесь крутился.

— Избавься от него.

Элайсон быстро взмахнула рукой, гоблин уменьшился и исчез.

Мерцающие линии стали затухать, и Ферн, оценив ситуацию, поняла, что настало время выбираться из комнаты. Но она слишком долго просидела в одном положении, и ноги отказывались слушаться ее. Гаснущий огонь сделал тень от кресла менее плотной, ее убежище — менее защищенным. Если Элайсон сейчас двинется к двери, то непременно увидит фигуру за креслом. Ферн замерла, и в этот момент что-то ворвалась в гостиную, разрушило круг и пентаграмму, кинулось к Элайсон и остановилось, готовое прыгнуть на нее. Это была Лугэрри. Уши ее поднялись, шерсть вздыбилась, на белых клыках играли отблески голубого огня. Наступившая тишина была осязаема, как запах. Затем Лугэрри зарычала, и ее рычание заполнило всю комнату.

— Убирайся! — крикнула Элайсон. — Я тебя не вызывала, демон. Отправляйся к своему хозяину! Прочь!

— Убей ее! — приказал идол.

Элайсон подняла руку…

Но неожиданно огонь погас, взорвавшись облаком искр, волком завыл ветер, и только глаза идола светились во внезапно наступившей темноте.

Ферн услышала яростные вопли Элайсон, в которых злость смешалась со страхом. Ее руку ухватила ручка со множеством пальцев разной длины. Тоненький голосок прошептал на ухо Ферн:

— Быстро, быстро, быстро!

Ферн выползла из комнаты и, пригнувшись, двинулась в холл.

— Лестница, — сказал ее провожатый, и Ферн стала карабкаться за ним по ступеням. Ее глаза, привыкнув к темноте, разглядели его.

— Пигуиллен? — прошептала она. Но как только они добрались до лестничной площадки, ручка выскользнула из ее руки, и Ферн в одиночестве остановилась у двери в свою комнату.

Она заперла за собой дверь и легла в постель. Она дрожала от мыслей о том, что она увидела, спустившись вниз за братом час, нет, целые сто лет тому назад. Она переступила границу в другой мир, сама не желая этого. Теперь она вернулась назад, но реальность уже никогда не будет для нее такой, как была прежде.

Спустя некоторое время Ферн услышала шаги в коридоре. Это не были шаги Уилла. Человек остановился около ее комнаты, прислушался и двинулся наверх, на последний этаж.

Глава четвертая

Проснувшись утром, Ферн подумала, что чувствует себя так же, как наутро после смерти мамы. Тогда, открывая глаза, она понимала, что мир навеки изменился. Исчез один из камней фундамента ее существования, ее жизнь потеряла устойчивость, душа металась от неуверенности на краю разверзшейся пропасти. Годами она возводила между собой и бездной стену, строила ее из мелких планов, осуществленных желаний, повседневных забот. Она пыталась закрыть не только саму пропасть, но даже и намек на нее. Теперь стена рухнула, широкий мир со всеми своими мрачными сторонами оказался совсем рядом. Ферн чувствовала себя раздетой и испуганной, как будто слабый поток какой-то неясной энергии начал растекаться по ее венам, наполняя новой силой.

За завтраком Ферн постаралась вести себя как обычно. Элайсон, с бледными губами и синяками вокруг глаз, выглядела невыспавшейся.

— Я видела здесь бродячую собаку, — сказала она миссис Уиклоу. — Если она снова появится, прогоните ее. Я не хочу, чтобы около дома бегала эта псина, она может быть опасной.

Ферн под столом толкнула ногу Уилла.

— Миссис Уиклоу тоже не любит собак, — сказала она, стараясь не встретиться глазами с домоправительницей.

— Да уж, так и есть, — отозвалась миссис Уиклоу, но не упомянула Лугэрри.

— Вы здоровы? — заботливо спросила Ферн у Элайсон.

— Конечно, здорова, — огрызнулась Элайсон.

Ближе к полудню прибыл приятель Элайсон, вызвавшийся посмотреть амбар. Это был загорелый человек с выбритой головой и с акцентом, в котором угадывался бывший кокни. Он был одет в итальянские джинсы, плотно обтягивавшие его ляжки, и в кожаную куртку с оторванными рукавами, богато украшенную кнопками. Элайсон называла его «Ролло, дорогой», а он ее — «дорогая», «дорогуша», «лапочка» и даже «душка». Он явно хотел распространить свою заботу и на Ферн с Уиллом, потрепав Уилла по волосам с подозрительной нежностью, но Элайсон быстро отбила у него охоту общаться с детьми.

Они вместе отправились в амбар, чтобы посмотреть на состояние «Морской ведьмы», но Ферн с Уиллом быстро ушли, потому что начались разговоры об интерьере открытого плана, о многоярусной структуре, разметке, перспективе и Фенг Шу. Не сговариваясь, брат и сестра отправились на холм и сели на бугорок, откуда могли обозревать свои владения. Было солнечно, и становилось все жарче. Ветерок приносил стрекот кузнечиков, жужжание пчел, дальнюю песенку птицы. Смутно доносилось журчание реки. Белые облака гонялись за своими тенями на пустоши.

— Все так мирно, — сказал Уилл. — Никто не поверит, что где-то здесь, совсем рядом, обитает дьявол.

— «Всюду под солнцем есть зло», — процитировала Ферн так мрачно, что Уилл обернулся и задумчиво посмотрел на нее.

Они долго молчали, прежде чем она решила перевести беседу в другое русло.

— Прошлой ночью ты опять ходил во сне.

— Правда? Я ничего не помню. Хотя мне снился странный сон. Очень странный…

— Ну, продолжай.

— Мне казалось, что я встал. Я чувствовал, что проснулся, но знал, что на самом деле сплю, и поэтому мне не было страшно. Я бы сошел с ума, если бы думал, что это не сон.

— И что же происходило?

— Я спустился по лестнице, прошел через холл к гостиной…

— Зачем?

— Не знаю, — ответил Уилл. — Это было частью сна. Ты же не знаешь во сне, что и зачем ты делаешь. Вобщем, в гостиной все было по-другому: комната была та же, но она стала гораздо больше, а потолок оказался выше, я его даже почти не видел, а камин показался мне огромным, как пещера, в нем полыхал огонь, но пламя было голубым и холодным. Комната была освещена бледным светом, и все вокруг тоже стало голубоватым. Этот ужасный идол стоял около огня, только он очень вырос, а глаза у него были живые, вовсе не каменные, и сильно сверкали, как глаза зверей сверкают в темноте.

— Он говорил? — быстро спросила его Ферн.

— Не помню. Смешно, когда я это описываю, кажется, что это очень страшно, но во сне я не боялся, я просто оцепенел. Я встал в центр круга посреди комнаты, и все закружилось вокруг меня, и я больше не видел стен, как будто стоял в гигантском ледяном круге, и на меня лился свет. Огонь горел на краю круга, но он не грел, он был тоже ледяным. Она тоже была там, только снаружи, не в круге.

— Элайсон?

— Вроде бы да. Вернее, похожая на Элайсон, но немного другая.

— Больше?

Задумавшись, Уилл помолчал.

— Выше. Да. Я уверен, она была выше. И похожа на ведьму. Из-за глубоких теней от голубого огня ее лицо напоминало череп, рот ее был кроваво-красным, а красное платье при свете холодного пламени

тоже стало кровавого оттенка. Она задавала мне вопросы, а я отвечал на них, хотя глубоко внутри я понимал, что это не очень хорошо. — Он обернулся к сестре и спросил с тревогой: — Я прав? Чем больше я об этом думаю, тем больше все это кажется не совсем сном. Ферн…

— Все в порядке, — сказала она. — Только скажи мне, помнишь ли ты ее вопросы?

— Помню только один. Она спросила меня об исчезнувшем сокровище, и я собирался сказать ей об Атлантиде, но у меня в сознании возникла другая картина — пираты с ножами в зубах, шахматная доска, наполненная золотыми монетами, и «Морская ведьма» с пиратским флагом на ее мачте — и я не упомянул об Атлантиде.

— Это было замечательно, — сказал Ферн.

— Ты видела, как я шел с закрытыми глаза?

— Да.

— Куда я шел?

— В гостиную, — ответила Ферн. — Я пошла за тобой. Для меня комната была обычных размеров, но, как ты и сказал, там был круг с пентаграммами внутри, и голубой огонь, и оживший идол. Он говорил. И я не была в забытьи, мне это не снилось. И никогда в моей жизни мне еще не было так страшно.

Солнце светило прямо на них. Совсем рядом жужжали пчелы. Кузнечики тоже приблизились и устроили концерт цыганских гитар. Однако ночь и ночной кошмар не отступали.

— Нам нужна помощь, — сказала Ферн.

— Гас Дипсдэйл?

— Нет. Думаю, нам надо оставить Элайсон с ее приятелем в амбаре и отправиться в далекую прогулку. На своих двоих.

Они взяли из холодильника бутылку лимонада, а миссис Уиклоу сделала им бутерброды.

— Далеко не ходите, — предупредила она, — и не потеряйтесь. В вересковой пустоши легко заблудиться, особливо когда туман опустится. «Эльф за руку ведет» — так это называют. Хотя сегодня славный денек, да таким и будет до вечера, а Ферн сама схожа с эльфом. Что мне сказать мадам, если она спросит, где вы?

— Ничего, — ответила Ферн. — Нечего ей беспокоиться из-за пустяков.

Лугэрри ожидала их на выступе холма, она лежала так неподвижно, что бабочка чуть не села ей на нос. Ферн подумала, что волчица, как и Рэггинбоун, так умеет сливаться с окружающей ее природой, что может превратиться в стебли травы и дикие цветы, в бугорок земли и в летящий ветер, но может мгновенно вернуться назад в свое естество, только помыслив об этом. Еще Ферн подумала, что мы все — часть огромного Бытия, реального мира и мира теней, солнечного света и тьмы, и понять и принять это — значит сделать первый шаг к отрицанию собственного «я», к утверждению духовного начала. Чтобы понять ветер не только как движение молекул, но и как пульс воздуха, как собственный пульс, нужно самой стать ветром и лететь вместе с ним над танцующей травой до самого конца неба…

— Ферн! — взволнованно крикнул Уилл и требовательно схватил ее за руку.

— Да?

— Сейчас ты показалась мне похожей на привидение, может быть, мне померещилось? Сегодня все так необычно…

— Тебе померещилось, — сказала Ферн.

Они последовали за Лугэрри через вересковую пустошь к отдаленной возвышенности, где каменная скала, прорвав зеленый ковер, устремлялась к Небу, у этой скалы их ждал Рэггинбоун, его истрепанное ветром одеяние сливалось с камнем.

— Ну? — спросил он. — Вы нашли?

— Нет, — ответила Ферн. — Плохи наши дела.

Она представила брата, и они уселись по обе стороны от старика, неожиданно обнаружив, что после долгой ходьбы на жаре им очень хочется пить. Ферн никак не удавалось отвинтить крышечку на бутылке, но Рэггинбоун сделал это с легкостью. Уилл предложил ему бутерброд. Паника, охватившая Ферн, когда Уилл сжал ее руку, немного улеглась в присутствии Наблюдателя. Она чувствовала себя ребенком в чужом взрослом мире, а он был ее союзником, во всяком случае, она надеялась на это.

— А что, Лугэрри действительно принадлежит тебе? — спросил Уилл, протянув зверю корочки хлеба.

— Нет, — ответил Наблюдатель. — Она принадлежит самой себе. Быть вместе со мной — это ее личный выбор, сделанный давным-давно. Я предупреждал ее тогда, что это опрометчивый выбор.

— Гас — священник — сказал, что имя Лугэрри обозначает «человек-волк», — продолжал Уилл. — Она действительно… оборотень?

Рэггинбоун вздохнул:

— Возможно. Возможно, она когда-то им и была. Любишь послушать интересные истории?

Уилл кивнул головой.

— Очень хорошо. Тогда я расскажу одну историю. Однажды… жила-была волшебница, которая охотилась в северных лесах далеко-далеко отсюда, принимая волчье обличие. Первое время она была осторожна и избегала встреч с человеком, но постепенно увлеклась охотой, забыла об осторожности и стала убивать даже себе подобных. Тогда люди обратились за помощью к могущественному колдуну. Он наложил на оборотня страшное заклятье: оставаться зверем до тех пор, пока заново не откроет в себе человеческую природу. Волчица должна была являться к нему каждые сто лет, и как только в ней снова оживет настоящая женщина, колдун должен был вернуть ей человеческий облик. И вот ей пришлось уйти из деревни, в которой она жила, и остерегаться других волков, которые чувствовали в ней чужака, и в одиночестве прятаться в лесах. Она бегала на свободе, пока могла, и пила горячую кровь, пока та не стала обжигать ее горло, и когда она захотела взвыть от тоски, у нее это не получилось, потому что оборотни молчаливы, как привидения. Когда истекли сто лет, она отправилась искать колдуна и нашла его. Он посмотрел в ее человеческие глаза и увидел там женскую душу.

— И он не вернул ей прежний облик? — воскликнул Уилл, у ног которого лежала Лугэрри.

— Он не смог, — ответил Рэггинбоун. — Он потерял свое могущество, и никто другой не мог снять его заклятье. Поэтому она осталась с ним, сначала в надежде, что со временем ему удастся освободить ее, потом — кто знает? — уже по привычке или да же привязавшись к нему. Привязанность — лучшее из свойств человека. Конечно, если бы она убила его, заклятье тут же рухнуло бы. Но она уже не чудовище, — он улыбнулся Уиллу, который смотрел на него с сомнением и с грустью. — Не придавай этому значения. Это всего лишь сказка.

— А почему колдун потерял свою силу? — спросила Ферн.

— Потому что он преувеличивал свое могущество, пытаясь делать то, что лежало за пределами его возможностей. Как только честолюбие начинает превышать способности, тут же начинаются несчастья.

— Может быть, ему удастся восстановить свое могущество?

— Вряд ли, — Рэггинбоун быстро глянул на Ферн из-под нахмуренных бровей. — Потраченный или впустую растраченный Дар вернуть невозможно.

«Дар, — так сказал идол. — Если у нее есть Дар…»

— А что такое Дар? — спросила Ферн.

— Это уже другая история, — ответил Наблюдатель. — Я вам уже одну поведал, теперь ваша очередь. Догадываюсь, что вам есть чем поделиться.

И тогда они все рассказали ему. Ферн описала Элайсон-Элаймонд, их проникновение в ее комнату и то, что они там нашли. Уилл добавил рассказ о своем «сне», при этом Ферн украсила его рассказ деталями, свидетельницей которых она была. Сначала Рэггинбоун вставлял некоторые замечания: «Шкура дракона», — сказал он о перчатках. «Электронная безделушка», — язвительно бросил о телевизоре Элайсон. — Новый способ делать старинные трюки. Хрустальный шар, возведенный в куб. Элайсон любит следовать за модой. Однако она делает кое-что, чего я не знаю… — И Рэггинбоун замолчал. Брови сошлись над переносицей, рот сжался. Он глубоко задумался.

— Мне кажется, пора объяснить нам, что происходит, — наконец сказала Ферн. — Или мы упадем в яму, не зная, что она у нас на пути.

— Да, согласен. — Наблюдатель мрачно посмотрел на брата и сестру. — Вы знаете слишком много, но слишком мало для того, чтобы обезопасить себя. Мне это не нравится. Вы слишком молоды для таких неприятностей, но неприятности, — увы! — не считаются с возрастом.

— Я уже взрослая, — сказала Ферн, забыв свое недавнее ощущение. — И к тому же вы просили моей помощи. Нашей помощи.

— Я просил вас найти кое-что, — поправил ее Рэггинбоун. — А вместо этого вы нашли…

— …трудности, — весело сказал Уилл.

— Ну, так и быть. — Наблюдатель рассеянно толкнул бутылку с лимонадом. Некоторое время он молчал. Брат и сестра ждали, когда он заговорит, Ферн подумала, что это так же, как ждать, когда распустится цветок.

— С чего начать? — пробормотал наконец Наблюдатель. — Самое трудное — начать. Корни этой истории так глубоко…

— Начните с Атлантиды, — сказала Ферн.

— Ах, да. Атлантида. Мы так мало о ней знаем. Древнейшая из цивилизаций, прекраснейшие города, облагодетельствованные Даром, обреченные… Все позади. Потомки тех, кто спасся оттуда бегством, хотя теперь их осталось совсем мало, всегда были гонимы. Лишь они сохранили древние документы и никогда не показывали их историкам. Но слухи всегда оказываются сильнее любых запретов. Это был всего лишь остров и ничего больше, высокомерная метрополия, управляющая островной империей еще в доисторические времена. Могущество метрополии держалось на странном круглом камне, размером со змеиное яйцо. Лоудстоун. Никто не знал, откуда он появился. Считалось, что он попал туда из Другого мира, не просто с другой планеты, но из другой вселенной, хотя откуда возникло это знание — никому не известно. Он не соответствовал ни одному нашему физическому закону. Пространство вокруг него сворачивалось, а люди, жившие рядом, навсегда резко изменялись. Изучая документы того времени, я пришел к выводу, что этот камень не просто из другой вселенной, он сам — другая вселенная, некое совершенное создание, доведенное до невероятно сконцентрированной материи в виде сферы. Только это объясняет экстраординарное могущество камня.

— Это невозможно, — возразил Уилл. — С одной стороны, он маленький, как булавочная головка. С другой — сила притяжения должна была бы искривляться вокруг него.

— Сила притяжения в двух разных мирах может означать два разных понятия, — заметил Рэггинбоун, — и размер булавочной головки зависит от размера булавки. В любом случае, это всего лишь теория. Мы можем быть уверены только в том, что атланты использовали свою силу, чтобы учиться и учить, строить и создавать, управлять, главенствовать и, несомненно, угнетать. Они называли себя людьми, владеющими Даром, и те из них, у которых Дар проявляется наиболее сильно, становились людьми почитаемыми, наделялись властью и представляли аристократию страны. Атланты завоевывали новые земли, распространяя на их обитателей свои необыкновенные способности. Потомки этого племени существуют и в наши дни. Правда, с тех пор людей, владеющих Даром, называют по-другому: ведьмы, колдуны, сдвинутые, дети Атлантиды.

— Что такое Дар? — прошептала Ферн. — Что это означает?

— Телепатия, телекинез, телегносиз. Возможность передвигаться во времени между настоящим и прошлым, настоящим и будущим, между данным миром и его тенью. Дар заявляет о себе самыми разными способами. Но ты должна сознавать, что наделена им, и должна научиться им пользоваться, иначе он становится слабее. Неспроста его называют шестым пальцем. Его нужно опасаться, нельзя пользоваться им легкомысленно, злоупотреблять им смертельно.

— Смертельно для кого? — спросила Ферн.

— Это было смертельно для атлантов в конце их существования. Они были одержимы идеей браков среди себе подобных, законом запретили браки с иностранцами, стараясь воспроизвести как можно больше людей, наделенных Даром. Вслед за этим неизбежно началось ослабление породы, беспомощность, болезни и даже слабоумие. Появились идиоты с замашками гигантов, диктаторы, движимые страстями и маниями. Зорэйн, последняя королева Атлантиды, была наделена невероятной силой, но ей хотелось большего… — Ферн внезапно вспомнила выражение нечеловеческой алчности на лице Элайсон —…ей хотелось проникнуть за границы мира, пройти Врата Смерти, оставаясь живой, и вернуться неизмененной. Она, конечно, была сумасшедшей. Только мертвый может пройти эту границу, это знание запретно для живых. Древние Духи, которых мы называем Бессмертными, бывали в том мире, но смертные должны умереть, прежде чем попадут туда, даже те, которые обладают Даром. Зорэйн хотела пройти этой дорогой с открытыми глазами, нарушив первый закон Бытия. Она решила, что может воспользоваться субстанцией другой вселенной, чтобы сделать себе ключ, который откроет Врата Смерти, и так она достигнет того измерения, откуда эта субстанция появилась. И тогда она использовала свой Дар, чтобы уничтожить его источник. Она вдребезги разбила Лоудстоун.

— Я не понимаю! — воскликнул Уилл, очень серьезно воспринявший рассказ Наблюдателя. — Несомненно, Врата, которые вы упоминаете, всего лишь некий символ, ведь их в действительности невозможно увидеть. Но даже если бы это было возможно, как она могла знать, что ключ откроет эти Врата?

— Если у вас есть ключ, то замок к нему найдется, — сказал Наблюдатель. — Найдете замок — откроете дверь. Ты правильно чувствуешь, Врата — это символ, но каждый символ несет в себе истину. Если хочешь, я покажу тебе Врата. Они всегда рядом.

Он встал рядом со скалой и сделал мягкий жест обеими руками. Постепенно на поверхности скалы появилась арка, а в ней — дверь. Она выглядела очень старой, казалась непрочной, доски, из которых она была сделана, стали серыми от непогоды, кольцо, за которое надо было бы потянуть, чтобы открыть дверь, поржавело, вися без движения. Однако между досками не было зазора, и по краям двери не было ни щелочки. Внешне это была обычная дверь, как миллионы других дверей, но от нее шло магнетическое излучение, одновременно пугающее и притягивающее. Ферн почувствовала, как ее неодолимо тянет к скале, однако ее ноги онемели от ужаса.

— Не приближайся! — мягко, но настойчиво сказал Рэггинбоун, и образ двери стал медленно угасать, а скала приобрела прежний вид.

— Ты будешь знать, когда придет момент открыть дверь, — продолжал он. — До той поры ты можешь увидеть дверь много раз, можешь не увидеть ни разу, она может выглядеть такой же или совсем другой, но ты ее всегда узнаешь. Трепет перед Вратами никогда не уменьшается.

— Расскажите о Зорэйн, — напомнила Ферн, взяв себя в руки. — Она открыла дверь?

— Сомневаюсь, — ответил Рэггинбоун. — Ты почувствовала силу двери даже тогда, когда она была закрыта, но если она откроется, энергия того, что находится за дверью, немедленно взорвет нашу вселенную. Мы не знаем, что произошло на самом деле. Действия Зорэйн привели к тому, что Атлантида исчезла навсегда. Археологи узнали о ней совсем немного, а люди, владеющие Даром, не смогли проникнуть взглядом на тысячелетие назад, чтобы раскрыть тайну. Кто-то считает, что разрушение Лоудстоуна привело к искривлению земной коры под островом, другие утверждают, что были разрушены основополагающие законы. Что бы ни было причиной, но огромная приливная волна обрушилась на остров, а вслед за ней начался шторм, ужасней которого мир не припомнит. Изменились очертания континентов, горы стали островами, океан затопил низменности. Атлантида ушла под воду, и морская бездна поглотила ее. Не осталось ни камешка, и даже создания, живущие в глубине вод, не могли сказать, куда делся остров. Что случилось с ключом — мы можем только догадываться. — Он замолчал, разглядывая свои ладони. — Но мы не разгадали этой загадки до сегодняшнего дня.

— Вы искали его, — неожиданно все поняв, сказала Ферн. — Это были вы? Мы видели вас в фильме Элайсон. Вас было двое, вы вглядывались в дым. — Она непроизвольно улыбнулась. — Вы — ученик волшебника.

— Бедный Фантоди. Он не был удачливым волшебником. — Глаза Рэггинбоуна устремились в далекие времена. — А я не был его учеником… Что было хорошо для меня, а еще лучше для него. Кандидо Гобби… — Он играл с именем, как будто оно принадлежало кому-то еще. Кандидо — не такой уж и чистосердечный. Бездомный мальчишка, ставший шулером, бессовестным и аморальным. Он вырос в Кэйрекандала, овладев, как он думал, мудростью, рисковал Даром, который не оценил по достоинству, и наконец потерял. Вместе с ним он потерял уважение, силу и индивидуальность. Довольно трудно учиться жить без того, что составляло твою сущность. Что такое волшебник без волшебства? Всего лишь человек без своей работы. Говорят, в таком положении проявляется истинный дух, но так считают люди, которые никогда ничего не лишались.

— Кэйрекандал, это ваше настоящее имя? — спросила Ферн.

— Это имя я получил в честь моего Дара, как Элайсон стала называться Элаймонд. Был такой обычай.

— Элайсон очень опасна? — спросил Уилл.

— Очень. Голод, который снедает ее, не знает насыщения. Дорога, по которой ты идешь, очень часто зависит от того, как и в связи с чем ты впервые обнаружила свой Дар. В детстве ее обижали, и она с такой силой мстила за это зло, что сама не осознавала этого, не понимала, что пользуется своим могуществом во имя ненависти, которая определила ее будущие поступки. — Говоря это, Наблюдатель долго и серьезно смотрел на Ферн, обдумывая все, что он знал о ней. В лучах солнечного света ее лицо было мягким, как лепесток цветка, и лишь намекало на формировавшийся характер. Он глядел на нее с сомнением, с любопытством, угадывая многообещающую волю, но он был почти уверен, что злобы в ней не будет. «Шестой палец, — подумал он. — Если он у тебя есть, используй его. Используй его. Нам нужна его сила».

— Скажите, почему она хотела поймать лошадь? — вспомнила Ферн и сама удивилась этому ходу мыслей.

— Это был единорог, — ответил Рэггинбоун. — Возможно, она верит в силу его рога, хотя известно, что она не столь уж велика. Единорог появился в результате мутации. Тот, которого ты видела, вероятно, конь-ветер. Конь-ветер — это дух воздуха, а не настоящее животное, а духи воздуха редко владеют магической силой.

Наступило молчание. Наблюдатель смотрел на раскинувшуюся перед ними вересковую пустошь, вслушивался в шум, издаваемый деловитыми насекомыми, впитывал безмятежность летнего дня.

Когда он, наконец, заговорил, голос его изменился, он стал мягче, но несмотря на это в нем слышались тревога и даже страх.

— Меня больше всего беспокоит идол. Я был вызван в виде духа и не мог ясно видеть, что происходит, Уилл был в трансе, но ты, Ферн, видела все. Тебе повезло, Элаймонд была сосредоточена на круге и забыла об остальном. А вот идол… он ведь каменный, он не мог повернуть голову.

Ферн вздрогнула, внезапно замерзнув, несмотря на жаркое солнце.

— У него двигались губы, — сказала она.

— Это стоило большого напряжения. Он — воспринимающее устройство, статуя языческого божества, которая может быть использована в качестве передатчика Бессмертным, которого она представляет. Раньше Древним Духам поклонялись, как богам, а они ненавидели человека и страстно желали подчинить его себе. Религиозные верования давно зачахли, и теперь большинство этих Духов спит, а остальные почти потеряли свою силу. Немногие из них выдержали испытание временем, приспособились и нашли дорогу к человеческим сердцам. Но ты, Ферн, видела трех из них, когда Элаймонд вызывала их в круг: Старую Ведьму, Охотника и Ребенка. Сильные Духи редко появляются самостоятельно. Они предпочитают общаться через передающие устройства, через порабощенные души, через амбулантов.

— Объясните, что такое «амбулант»? — спросила Ферн.

— Живые существа, человек или животное, в которые проникает Дух. Их называют «одержимые». В животное проникнуть легче, люди часто оказывают сопротивление, но когда человек принимает захватчика, за соответствующее вознаграждение, конечно, тогда уж от оккупанта не отделаться.

— Какой ужас! — воскликнул Уилл. — Вы хотите сказать, что кто-то, кого мы знаем…

— Одержимость имеет свои отметины, — продолжал Рэггинбоун. — Может быть замедлен процесс старения, иногда портится кожа, иногда выдают глаза. При вторжении могут мгновенно поседеть волосы. Но Дух, который глубоко погружается в украденное тело, по мере его старения теряет свою силу. Поэтому самые сильные Духи контролируют нескольких амбулантов, передавая через каждого только часть своих мыслей и своей силы. Боюсь, что Элайдмонд заключила смертельный союз с одним из них.

— И кто же ее Дух? — спросила Ферн.

— Он есть, — ответил Рэггинбоун, и его лицо покрылось мрачными морщинами. — И этого достаточно.

— Но у него же есть имя?

— У него много имен и много лиц. И тем не менее он един, Он самый старый из всех самых старых, самый могущественный из всех могущественных. Если он схватит, то уже не отпустит, его разум никогда не спит, если он возненавидит — то это навсегда. Раз Элаймонд обратилась к нему, значит, ее алчность превосходит не только рассудительность, но и здравый смысл.

— Но если он так могуществен, — сказал Уилл, — то как же нам с ним бороться?

— Никак, — ответил Наблюдатель. — Ни у вас, ни у меня нет на это сил. Это все равно, что бороться с ураганом.

Несмотря на безнадежный тон конца беседы Ферн все-таки ощущала поддержку Рэггинбоуна. Вернувшись домой, она посмотрела в словаре значение слова «телегносиз» — «знание об отдаленных событиях, полученные без помощи обычных чувств».

Ночью ей приснилась боль, ужасная боль. Ферн и вообразить не могла, что может быть так больно. Боль была в животе, в самой сердцевине тела. Боль разрывала, кусала невидимыми зубами, раздергивала на части. Желудок свело судорогой, бедра широко раздвинулись, и из нее хлынула кровь, резкими толчками пульсируя между ног. Она кричала, но никому не было до нее дела.

— Эли Гиддингс! — Над ней склонилась узколицая женщина. — Вам должно быть стыдно, вы устроили такую суету из-за пустяка. У меня было семеро детей, и вы были седьмой, но никто так не тревожил меня.

Затем откуда-то снизу раздался другой голос:

— Слишком быстро. Чересчур скоро…

И тогда боль улетучилась, а между ног, извиваясь, возникло белое, голое нечто, похоже на безволосую крысу, и она подняла это, и ее наполнила любовь, которая унесла прочь даже воспоминание о страданиях. Она плакала о любви, но когда она поднесла маленькое существо к груди, оно не стало сосать, глаза его были крепко закрыты, а крошечные конечности повисли, как ручки и ножки куклы.

— Оно мертво, — сказал один из голосов. — Заберите его…

И вот она стоит где-то на узкой дороге и смотрит на мужчину с длинными кудрявыми волосами, которые блестят на солнце, как позолоченные, и с изысканным профилем, будто бы сделанным из фарфора. Но он проскакал мимо и не взглянул на нее. Ее сердце забилось от голода и злости, и эти чувства заполнили то место, где прежде была великая любовь.

Потом Ферн оказалась в полях и превратилась в Элис, а Элис стала Ферн, и она увидела, что стоит по щиколотки в грязи, с испачканными кровью руками. Вдалеке виднелся дом под двускатной крышей, над ним курчавились облака. Она вызывала молнию и слышала ответ. Она не видела темного человека, подбиравшегося к ней, она видела только красивого мужчину в далеком доме и свет свечей, золотящийся в его кудрявых волосах. По ее приказу пламя свечей разгоралось все сильнее, пока не дотянулось до потолка, пока сверху не обрушилась гроза. Фарфоровый профиль раскололся от жара, она чувствовала вкус огня и крови, но ей было мало. Ушедшая любовь оставила пустоту, которую невозможно было заполнить.

Внезапно Ферн испугалась, ей захотелось вырваться на свободу. Сон опутал ее, как паутина, связал мысли липкой лентой, но она все же оборвала его и сразу попала в мир иных сновидений.

Наутро Ферн выглядела совершенно измученной, и теперь наступила очередь Элайсон обратить внимание на тени вокруг ее глаз.

— Мне снились плохие сны, — сказала Ферн, а про себя подумала: «Что бы сказала моя собеседница, если бы я назвала ее Элис или Элаймонд».

Это был странный день. Они пошли на пляж с Гасом и Мэгги Динсдэйлами. Элайсон тоже пошла с ними. Со стороны казалось, что обычные люди отправились на повседневную прогулку. Мелкие волны набегали на песок и, убегая обратно, оставляли на берегу пузырьки пены, исчезающие под лучами солнца. Люди ежились от порывов ветра, Северное море было ледяным. Несмотря на холод, Элайсон решила искупаться, и все смотрели на ее худенькое тело и волосы, развевающиеся, как дым под налетающим ветром. Длинные мокрые волосы прилипли к спине и стали похожи на крысиный хвост. Красный купальный костюм обтягивал тело, словно кожа.

— Вы ПОЧТИ похожи на русалку, — вспоминая кадры из фильма, сказала Ферн, когда Элайсон вышла из воды.

— Да она и есть русалка, — добавил Гас. — Лорелея из тевтонских народных сказок, которая своим волшебным пением завлекает на погибель незадачливых рыбаков. Вы должны знать почему Гейне. Вы проделывали это в прошлом, Элайсон?

— Не говорите ерунды, — смеясь, ответила она, и капельки морской воды заблестели у нее на лице.

Ферн повернулась и пошла к воде, чувствуя за спиной холодный, настойчивый взгляд.

В море появилось что-то, чего там раньше не было: какой-то белый обломок, крутясь в волнах, плыл к берегу. Ферн знала, что это ребенок из ее сновидений и что она не должна смотреть на него. Глянув через плечо на Элайсон, Ферн внезапно почувствовала жалость. Она стала думать о том, как Элайсон относится к своему Дару, который может дать ей все, кроме того, что она на самом деле хочет. Страстное желание матери иметь дитя, которое умерло в ее теле, было одержимостью, лишенной здравого смысла. Мщение, завоевание, триумф — все становилось бессмысленным и бесполезным, как крошки, которыми хотят утолить голод гиганта. Внезапно она поняла, почему Элайсон хочет открыть Врата. Не для того, чтобы получить Силу — это она может говорить Древнему Духу. Элайсон нужна Смерть. Царство Смерти, если такое место существует. И наблюдая за Элайсон, Ферн впервые увидела, как та беспощадна.

Непроизвольно Ферн снова посмотрела на море, но поверхность его была пуста, только еще не опавшие пузырьки пены лежали на песке.

Ферн с Уиллом не могли понять, как Элайсон будет искать ключ, и будет ли она вообще это делать.

— Конечно, она не догадывается, что у нее есть конкуренты, — рассуждала Ферн. — Она поняла, что мы что-то разыскиваем, но не знает что. Пусть себе думает, что мы ищем пиратские сокровища. Она, должно быть, считает, что если мы найдем ключ, то тут же отдадим его ей.

— Но ты ведь еще не нашла ключ? — спросил Уилл.

— Не нашла, хоть и искала, — ответила сестра.

Элайсон уехала в Лондон только во вторник на следующей неделе. За это время дважды звонил Робин, и хотя Ферн удавалось немного поговорить с ним, она решила не будить его дремлющий здравый смыл. Вместо этого она наносила отцу удары ниже пояса, говоря с ним голосом тоскующего ребенка, напоминая ему о планах, которые они строили на это лето и все время повторяя, что в Йоркшире без него вовсе не весело. В конце концов, рассуждала она про себя, их проблемы никто не назвал бы веселыми. Робин заверял ее, что скоро вернется, после чего вступала Элайсон, быстро растолковывая, что он не может отменить важных визитов к ее друзьям в Америке. Ферн оставалось только надеяться на его отцовские чувства, которые должны были перебороть издательский азарт.

Утром в понедельник Ферн попыталась зрительно представить отца, который вернется, смущенный, как рыцарь, опоздавший к началу сражения и появившийся на поле битвы тогда, когда ему там уже нечего делать. Хорошо бы он попросил Элайсон уехать, но скорее всего, он попросит ее остаться. И если случайно столкнется с каким-либо удивительным явлением, то постарается найти этому любое объяснение, как бы нелепо оно ни было. Слегка угнетенная этими размышлениями, Ферн отправилась в деревню, якобы для того, чтобы запастись апельсиновым соком.

На обратном пути она увидела Элайсон, беседовавшую с мотоциклистом. Ферн, желая остаться незамеченной, постаралась пройти стороной. Мотоциклист подъехал к тротуару, Элайсон стояла на некотором расстоянии от него. Ее голос звучал резко и повелительно. Только позже Ферн вспомнила, что за все время беседы мотоциклист так и не поднял щитка своего шлема, закрывающего голову и шею, несмотря на то, что ему, наверное, было очень жарко. Тем более, что на нем еще были черные перчатки с крагами, черная кожаная куртка, блестящие черные джинсы и тяжелые ботинки. Его машина выглядела очень громоздкой, но она резко рванулась с места и в движении сразу обрела равновесие. Элайсон быстро пошла в Дэйл Хауз. Ферн, чуть переждав, тоже двинулась к дому.

— Я видела, как вы разговаривали с мотоциклистом, — сказала Ферн за ужином, с тайным желанием увидеть растерянность на лице Элайсон.

— Ты видела… Да!.. Мотоциклист. Он заблудился. Ему нужна была дорога на Уитби. Надеюсь, что я правильно указала ему направление.

— Она соврала, — позже сказала Ферн. — Он не спрашивал у нее дорогу. Он местный, мы его уже несколько раз видели.

Строители прибыли в то утро, когда Элайсон уехала в Лондон. Это были Ролло и два его помощника. Ферн и Уилл были разочарованы, когда увидели, что вечером, уходя, строители заперли дверь в амбар. Слишком дружеское поведение Ролло, особенно по отношению к Уиллу, стало еще более пугающим.

— Кто за это будет платить? — бормотала Ферн. — Папочка ничего не давал, кроме словесных обещаний.

В среду она решила, что необходимо все разузнать.

— Их наняла Элайсон, — доложила она Уиллу. — Это значит, что она в состоянии платить, хотя неизвестно, как она договорилась с папочкой. Конечно, он не откажется выложить денежки независимо от размера счета, ты же знаешь, какой он. И все-таки она сильно рискует. Интересно почему?

Но на этот вопрос пока еще не было ответа.

Рано утром следующего дня перед Дэйл Хаузом остановился очень длинный, очень белый автомобиль. Верх его был открыт, обивка сияла чистотой, металлические детали блестели, на них не было ни единого пятнышка. Он был так же неуместен на узкой йоркширской дороге, как акула в аквариуме. Волосы водителя сверкали так, будто они были хромированы, а светлый шелковый костюм, как будто сшитый специально для этого случая, выгодно обрисовывал его изящную фигуру.

При взгляде на него выражение лица миссис Уиклоу стало более чем суровым, а в глазах Уилла появилось насмешливое любопытство. Ферн настороженно поздоровалась с посетителем и сказала:

— Если вы ищете Элайсон, то ее нет. Она только сегодня уехала в Лондон.

— Я оказался здесь случайно, — сказал Джейвьер Холт. — Я навещал одного из своих лучших клиентов в Шотландии. Этим путем было удобнее возвращаться, и, честно говоря, я этому рад.

По мнению Ферн, его объяснение выглядело чересчур тщательно продуманным. Пожалуй, в этом не было необходимости.

— Думаю, ей трудно было отсюда уезжать, — продолжал Холт. — Деревня прелестна, дом очаровательный. Я знаю, как много значат для Элайсон такие вещи. Да, да, она мне говорила, как высоко ценит возможность жить в этом доме.

— Неужели? — сказал Ферн.

— Вы не предложите мне чего-нибудь выпить? — промурлыкал он. — Или хотя бы чашку чая?

— Чай, — сказала домоправительница, вежливо улыбнувшись.

Миссис Уиклоу подала требуемый напиток, ясно показав Ферн взглядом, что она готова кинуться на помощь, если Джейвьер переступит границы джентльменского поведения. Уилл, решив, что гость ему надоел, тихо удалился. Оставшись наедине с Холтом, Ферн со все возрастающей тревогой чувствовала смутную угрозу от его присутствия в доме. Блестящая внешность, вкрадчивая обходительность поведения, его манера слегка поддразнивать ее — все это настораживало.

— А вы не выпьете чего-нибудь? — допрашивал он, — Вы всегда выглядите такой скромницей, но я уверен, что это впечатление обманчиво.

— Вы знаете, что я могу выпить, — ответила Ферн. — В галерее вы видели меня с бокалом шампанского. Вы просто не обратили внимания.

— Прошу прощения. — Извинение было элегантным, но неискренним. — Дело в том, что мое внимание было поглощено вами, а не вашим бокалом. Вы меня интересуете. Совершенная дочь, руководящая беспомощным отцом, совмещая при этом преданность и расчетливость. Интересно, вы когда-нибудь ведете себя плохо? Вы можете выпить, но немножко, у вас есть друзья, но нет бойфренда. Верная картина?

— Может быть, — сказала Ферн. — В некотором роде. Только не понимаю, почему я должна показывать картину, как вы это назвали, — вам или любому другому незнакомцу?

— Разве я незнакомец? Мы с вашим отцом связаны общим деловым проектом. Это поднимает меня до уровня знакомого вашей семьи, если не выше.

— Вы знакомый моего отца, — возразила Ферн, — но не мой.

Она испугалась, что перешла границу вежливости, хотя ей это показалось забавным. Джейвьер, казалось, не обиделся.

— В таком случае, — сказал он, — мне представляется благоприятная возможность расширить наши отношения. Если бы Элайсон была здесь, я бы пригласил ее на обед, Позвольте вместо нее пригласить вас.

— НА ОБЕД? — удивленно повторила Ферн. — Вы хотите сказать, в ресторан? — Со своими сверстниками она иногда заходила в небольшое кафе съесть пиццу или рыбу с картошкой, но никогда не была в ресторане с другим мужчиной, кроме отца. Но шок был не только от приглашения в ресторан.

— Почему бы и нет?

— Здесь такая глушь, — пыталась справиться со смущением Ферн. — Я даже не знала, что здесь есть ресторан. Во всяком случае, настоящий ресторан. — Как истинная жительница Лондона она не представляла себе, что где-то, кроме ее города, может быть хорошая кухня.

— Если только в этом дело…

— Нет! Я не понимаю, почему вы меня приглашаете?

— Попробуйте догадаться…

Миссис Уиклоу, узнав об этом приглашении, стала возражать, долго приводя всевозможные доводы, а Уилл был просто обескуражен:

— Некоторые думают, что ты настоящая девушка…

Но Ферн уже все решила сама. Она чувствовала, что должна быть осторожна, но не знала почему. Ферн не думала, что Холт начнет к ней приставать. Она сказала Уиллу, что должна воспользоваться случаем и выведать у него что-нибудь об Элайсон, но в действительности она просто поддалась его настойчивости и собственному любопытству. Девушка находила Джейвьера Холта одновременно и отталкивающим, и интригующим. Мрачное предчувствие, которое возникало в его присутствии, составляло часть его загадочного очарования.

Она тщательно оделась для выхода, одновременно ощущая себя и девушкой, которая собирается на свидание, и солдатом, который готовится к битве. Ее нарядная одежда осталась в Лондоне, а здесь нашлось лишь простое черное платье, которое приехало в Йоркшир, так как Ферн забрала его из химчистки по дороге в Дэйл Хауз. Сверху пришлось накинуть светлый шелковый жакет Элайсон, который висел на вешалке в холле. Обычно Ферн не одалживала одежду даже у подруг, но в этот раз она подавила свою щепетильность. Импровизированный обед требовал экстренных мер.

— Не понимаю, что это ты так стараешься, — сказал Уилл, критически наблюдая, как Ферн красит ресницы. — Он такой старый, к тому же, как мне кажется, ужасно скучный.

— Я же тебе сказала, — ответила Ферн, — он хозяин Элайсон. Он тоже может быть вовлеченным во все ее дела. В любом случае, мне очень любопытно.

— Любопытство погубило кошку, — сказал Уилл.

— Я не кошка.

Джейвьер повез Ферн в старомодный паб в деревне, название которого Ферн не запомнила. Длинный белый автомобиль катил по деревенской дороге, а по небу разливался зеленый вечер с бледной, еще дневной луной. Паб был прочным каменным сооружением с толстыми стенами, которые должны были защищать от йоркширской зимы. Низкий карниз нависал над окнами, в которых уже желтели огни ламп. Внутри находились малолюдный бар и ресторан, обшитый деревянными панелями, где уже было несколько посетителей. Официантка зажгла свечи, трепещущее пламя ровно загорелось и протянуло между ними мистические нити. Лицо Джейвьера, нечеткое в этом мягком мерцании, напоминало лики византийских святых: у него был такой же мягкий овал, тот же золотистый цвет, те же изогнутые ноздри и миндалевидные глаза, которые прятались в тени под бровями.

— Зачем вы меня сюда привезли? — спросила Ферн, пробуя непривычный для себя джин с тоником и демонстрируя свое безразличие.

— А зачем вы поехали? — усмехнулся он. — Кстати, не мог ли я видеть Элайсон в жакете, очень похожем на этот?

— Возможно, — ответила Ферн. — Светлые шелковые жакеты очень похожи один на другой.

— А этот не великоват ли вам?

— Нет, — ответила Ферн. — Это я слишком мала для него.

Он рассмеялся, как будто искренне, но Ферн уловила в его смехе неправильную ноту, едва различимый диссонанс, как будто веселость должна была быть обязательно показана, хотя ему это не доставляло никакого удовольствия. Скрытая угроза, которую Ферн чувствовала под его лощеной внешностью, казалась гораздо более опасной, чем все, что Ферн уже знала об Элайсон. Однако она не смогла бы объяснить, почему у нее возникло такое ощущение. Иронический юмор, который слетал с его уст, крошечные вспышки, которые возникали и гасли в его глазах, были всего лишь мелкими волнами на поверхности маски, скрывающей своего хозяина. Ее мысли ушли далеко от реальности момента, но перед ней появилось меню, и надо было выбрать еду, и попивать джин с тоником, и вести беседу. Вспомнив о том, как она объяснила Уиллу свое любопытство, Ферн спросила Холта, как давно он знаком с Элайсон.

— Не так уж давно, — ответил он, — если называть это знакомством. Но правильнее было бы сказать, что я знаю всю ее жизнь, вернее, все ее жизни. Я без раздумий могу понять, в каком она настроении. Ничто в ней не может меня удивить. Некоторые встречи оказываются фатальными. Они являются частью того, что неизбежно должно произойти, — минутной, но многозначительной деталью в огромном, непостижимом проекте. Вы такого никогда не ощущали?

Странно, но Ферн подумала о Наблюдателе и сказала:

— Такова ваша встреча с Элайсон?

— А может быть, и ваша со мной…

Джин с тоником был заменен на вино, были поданы закуски. Джейвьер наслаждался едой с видом знатока, но ел без особого аппетита. Ферн мало привлекала еда, напитки — чуть больше. Бургундское было темным и насыщенным, оно лениво, но сильно туманило ее сознание.

— Чем же важна наша встреча? — наконец спросила она.

— Я пока еще точно не знаю, — ответил Холт. — Проект, как я уже сказал, огромен и непостижим, и никому из нас не дано увидеть отдаленное будущее. Очень часто мы можем почувствовать свой путь, но остаемся слепым мотыльком в темноте. Сейчас вам предстоит сделать выбор. О, нет, не курсы или колледж, я говорю о чем-то более серьезном. Перед вами лежит много путей, и все они окутаны тайной. Вы должны выбирать вслепую, как бабочка. Как бы то ни было, мы существа более высокоразвитые, чем насекомые, помимо инстинктов, у нас есть и рассудок, и ощущение судьбы. Очень может быть, что вы обладаете силой. Вы должны научиться управлять этой силой. Я мог бы вас выучить.

— Силой? — У Ферн отчаянно забилось сердце, в горле пересохло. — Что?.. Что вы имеете в виду? Чему вы можете меня выучить?

Он не пропустил выделенное ею слово.

— У вас — красота и юность, — легко сказал он. — Это ваша сила. Однако юность не знает, как распорядиться своим очарованием, а со временем обнаруживает, что все ушло. Я мог бы дать вам полезный совет.

— Спасибо, — ответила с облегчением Ферн, — но не думаю…

— Вы не нуждаетесь в учителе? Жаль. Инстинкт не всегда хороший спутник. Молодые склонны бездумно доверять, верить всему с открытым сердцем — но, послушайте, моя скромная и чувствительная Фернанда… Вы слишком много знаете… для вашего возраста. — Его легкость обернулась серьезностью, он перешел от шуток к угрозе, но с мягкостью, которая смущала ее. — Вы не должны дарить вашу преданность без колебаний, не задавая вопросов, не раздумывая о выборе.

— Что вы мне предлагаете? — прошептала Ферн.

— Образование. В жизни так много всяких разностей, которым вас не обучит и лучший университет. — Он чуть было не начал читать ей нравоучения, что свойственно всем взрослым. Но тут подали горячее блюдо, и он изменил предмет беседы.

Он стал разговаривать об искусстве и литературе, расспрашивая Ферн, что она думает о Босхе и Дали, Мильтоне и Макбете. Кусок баранины на его тарелке был съеден наполовину, и Ферн поняла, что наблюдает за тем, с какой элегантностью он вгрызается в мясо, как его белые зубы прокусывают недожаренную плоть. Моментами встречаясь с ним глазами, она воображала, что сверкающие пятнышки в его зрачках движутся и вылетают оттуда с головокружительной скоростью. («Это дракон, не смотри в его глаза», — невольно пронеслось у нее в голове.)

— Макбет — интересный образ, — сказала Ферн, пригубив вина, — но я думаю, что ведьмы глупы. Как действующие лица в пантомиме.

— Пантомима — это для детей, — сказал Джейвьер. — В искусственном воздухе театра дети смеются над страхом. Это эмоции сказки, безопасной, как игра. Но взрослые знают, что страх — не повод для смеха. Вы уже взрослая, Фернанда? В пантомиме представляют реальный мир, но мир из-за этого не становится менее реальным. Вы верите в колдовство?

— Конечно, не верю, — побледнев, ответила Ферн.

— А вам никогда не мечталось оседлать ветер, погнаться за облаками, поплясать солнечным лучом на лице воды? Вы не хотели увидеть прошлое в пустом зеркале или услышать музыку звезд, скатиться по радуге, вызвать давным-давно умерших? У вас есть воображение, используйте его, оживите его, дайте ему толчок. Сделайте его своим оружием, оружием более мощным и смертоносным, чем все изобретения современного человека. А ваша красота — вы задумывались о ней? О вашей недолговечной юности, вашем скоропреходящем цветении? Вы — как первый цветок, как подснежник, проснувшийся раньше весны. Но вы могли бы превратить вашу красоту в хрусталь, в сталь, которые не подвержены старению, изменению, которым не угрожает время. Подумайте о том, чтобы всегда быть любимой, всегда! Вы можете получить все это, если только захотите! — В его глазах сверкал огонь, но Ферн избегала их. — Вы верите в колдовство, Фернанда? Или вы все еще держитесь за свой страх?

— Кто вы? — спросила Ферн.

Но она уже все знала. Это знание жило в ее подсознании уже давно. Она уже все понимала, когда расспрашивала Рэггинбоуна несколько дней назад. Процесс старения может быть замедлен, могут поседеть волосы… Жилец за маской улыбался, ощущая ее состояние.

— Кто вы?

Ресторан, казалось, растаял, они стояли в середине огромной голой пустоши. В углублениях почвы лежал туман, в воздухе проплывали одинокие деревья без корней. Звезды дрожали, испуская резкий свет. Ветер пробрал ее до костей. Пламя свечи выпрямилось между их лицами.

Его улыбка исчезла, и дубовые панели стен вернулись на свое место.

— Я — Джейвьер Холт, — сказал он с вежливостью, которая не могла ввести в заблуждение. — Кем еще могу я быть?

— Я раньше слышала ваш голос, — сказала Ферн. — Но он раздавался изо рта каменной статуи. Меня заинтересовало, почему ваш голос звучит не много иначе. Теперь поняла: тогда вы были менее вежливы. — Она знала, что должна его бояться, она должна была быть благоразумной и молчаливой, но выпитое вино и какие-то безудержные внутренние силы тянули ее вперед. Это было не любопытство, а необходимость. Необходимость быть уверенной, знать, кто твой враг, знать точные факты и, несомненно, понять свой выбор.

— Вас не звали, — сказал Холт, и тон его был одновременно и резким и мягким.

— А я пришла, — ответила она, — незваной.

— Именно незваной. — Он забыл улыбнуться. — Следовательно, ты видела круг. Неважно. Имеющие Дар обладают ярким воображением, на этом и остановимся. А насчет того, кто я такой?.. Что значит имя? Я мог бы назваться Яхве и Йезриил, Эзаймут и Эзмордис, Ингр и Ману, Бабалукис, Ксикатли. Разве имя передаст сущность души? Можешь ли ты предположить, что я волшебник или демон, человек или сверхчеловек? Ты дитя, которое судит о том, что есть добро, а что — зло. Или имя, простое слово, ставит все на свои места?

— Я не дитя, — беззаботно сказала Ферн, поддавшись на наживку.

— А вот посмотрим. Найди то, что ты ищешь, принеси его мне. Элайсон попытается забрать у тебя этот предмет. Будет еще и бессчетное множество желающих получить его. Но я ничего не возьму. Я открою тебе его секрет, и мы с тобой разделим его могущество…

Вот почему он не разрешал Элайсон вызывать меня, подумала Ферн. Он ей не доверяет и хочет использовать меня в своих интересах…

— Вы хотите указать мне мое место? — резко спросила она. — Это та судьба, о которой вы мне рассказывали? А не могу ли я чем-то вас удивить?

— Умно. — Его губы презрительно скривились. — Удивить меня? Сомневаюсь. Тебя сдерживают твои страхи, ты не в состоянии вырваться на свободу. Для того чтобы решиться, тебе не хватает храбрости.

Ферн подняла подбородок, это быстрое движение вызвало секундное головокружение. Она поняла, что очень пьяна.

— Я не знаю, — неуверенно сказал она. Я должна… Я должна подумать. Пожалуйста, отвезите меня домой.

Он мог отвезти ее домой, он мог отвезти ее куда угодно — у нее даже не возникла мысль о бегстве. Она потеряла ощущение места и времени. Когда она оглядывалась вокруг, ей было понятно, что они все еще в ресторане, хотя комната с барной стойкой тонула в темноте, и посетители и прислуга, казалось, исчезли. Свечи догорали. Другого освещения не было. Она встала — и пол поплыл под ее ногами. Свечи мигнули — и Ферн показалось, что она опять на голой пустоши, под звездным небом, но Джейвьер поднял ее на руки, несмотря на ее бормотание, и отнес в автомобиль.

Она не помнила, как они добрались до дома.

Глава пятая

На следующее утро ее разбудил Уилл, колошмативший кулаком по двери комнаты. Он вошел, не дожидаясь разрешения, и устроился на краю кровати.

— Вчера вечером ты напилась, — заявил он тоном обвинителя. — Этот человек втащил тебя в дом. Я не спал, я его видел. Миссис Уиклоу тоже была здесь, она сказала, что не уйдет домой, пока не убедится, что с тобой все в порядке. Она внизу: репетирует, как выказать тебе свое неодобрение. Тебе пора подняться.

Ферн ничего не ответила. От головной боли глаза ее не хотели смотреть на белый свет. В оживающем сознании проплывали обрывки вчерашней беседы, постепенно складываясь в бесконечное воспоминание. Сомнения, не до конца сформулированные вопросы ворвались в ее похмельный разум, тревожа своей непреложностью. Стук в висках не давал ясно рассуждать.

— Как все было с Джейвьером? — допытывался Уилл. — Он что, пытался…

— Что пытался?

— Ферн!

— Нет, не пытался. Не в этом смысле. Хотя кое-что он пытался, как я понимаю… — Она знала, что он — враг, но его вкрадчивые речи нарушили ее душевное равновесие, теперь ей нужны были доказательства того, что Рэггинбоун — друг. Ферн чувствовала, что пришло время, когда нельзя слепо доверяться

инстинкту. В ночном сне она видела себя запутавшейся в паутине, в бесплотной сети предательства и обмана и не знала, как найти выход из ловушки.

— Принесешь мне аспирин? — тихонько спросила она.

— Что он пытался? — настаивал Уилл. — Он что, часть этого колдовского дела и охотник за ключом, да?

— Он — амбулант, — сказала Ферн, осторожно сев на кровати, стараясь не шевелить головой.

— Что?

— Амбулант. Ты разве не помнишь, что нам рассказывал Рэггинбоун. Это чем-то одержимое человеческое существо. У него есть и отличительные знаки: рано поседевшие волосы и неестественно молодое лицо…

— Ты уверена? — Уилл был в шоке. — Ты ведь была жутко пьяная.

— Конечно, уверена. Он был идолом. Он Древнейший Дух, тот, которого Рэггинбоун даже не назвал. Тот, с которым невозможно справиться.

— Он тебе это сказал?

— Почти, — ответила Ферн, стараясь привести в порядок свои воспоминания. — Он сказал, что мог бы называться Яхве или Йезриил, или другими странными именами — Эзаймут, Эзмордис… Остальные не помню. Он управляет и статуей и человеком, он существует во многих людях, и он — множество древних богов — один Дух со множеством лиц. Точно так, как рассказывал Рэггинбоун.

— Эзмордис. Он упоминал что-то похожее. Какая-то долина… Но я не понимаю, почему Джейвьер, или кто бы он ни был, почему он все это рассказал тебе?

— Он хочет меня использовать, — ответила Ферн. — Джейвьер — еще один из тех, кто рассчитывает, что я буду искать ключ. Он не доверяет Элайсон. Он думает… Он думает, что я обладаю Даром.

— Что?

— Ничего. Пожалуйста, принеси мне аспирин, чтобы я стала получше соображать.

Аспирин избавил Ферн от головной боли, но не придал ясности мыслям. В нынешнем состоянии нерешительности она отвергла предложение Уилла пойти поискать Рэггинбоуна и Лугэрри, чтобы доложить им о последних событиях. Ферн хотелось побыть одной и как следует подумать. В кухне она постаралась восстановить доверие миссис Уиклоу и неожиданно получила поддержку.

— Он сам сказал, что вино было для тебя слишком крепким, — нехотя произнесла миссис Уиклоу. — Говорил, что сам, мол, виноват, что заказал такое. Должен был, выходит, раньше подумать. Уж так извинялся! Ну, раз ты говоришь, что он вел себя, как джентльмен…

— О да, — быстро сказала Ферн. — Именно так.

Он превратил ресторан в пустыню под холодным мерцающим небом, но вел себя прилично.

Потихоньку от Уилла Ферн вышла из дому, но не пошла на холм, где могла бы встретить нежеланных союзников, а спустилась вниз к реке. Дорожка вела как раз по берегу реки, и, найдя выступающие из-под земли могучие корни дерева, она села и стала смотреть на Ярроу. Невдалеке молодое деревце упало и перегородило реку, рядом была мель, и поднимающиеся из воды большие камни делили течение на несколько небольших потоков. Дальше, за мелью, река темнела под свисающими над ней деревьями. Даже в солнечный день это место выглядело таинственным и зловещим. Тени листьев дрожали над поверхностью воды, позволяя случайному солнечному лучу только изредка осветить ее.

Ферн долго сидела, запутавшись в своих мыслях и в собственных неуверенных заключениях, одновременно прислушиваясь к щебетанию птиц и к музыке воды, перекатывающейся через камни. Постепенно птичьи песни и мелодии реки вытеснили из головы мрачные мысли. Как уже было однажды, когда она искала Рэггинбоуна, Ферн почувствовала себя связанной с природой, будто ее ноги и руки являлись продолжением ветвей и деревьев, а сердце билось в унисон с шелестом листьев и пульсом земли. Они стали листом и тенью, корнем и былинкой. Рядом появился один из невидимых певцов, малюсенький пучок коричневых перьев с быстрыми глазками, принявший Ферн за продолжение корня, на котором она сидела. Пролетела, сверкая крыльями, стрекоза. Время ускользало незаметно.

Солнце уже добралось до горизонта, когда Ферн наконец пошевельнулась. Теперь она знала, что ей надо делать. Она найдет ключ. Рэггинбоун сказал, что она должна найти его. Джейвьер верил — ей это удастся, тем более, что ключ должен быть в доме и ждет он только ее, поглядывая из-за какого-то угла. Она вспомнила, как Элайсон вызывала духов в круг, вспомнила ее безжалостную требовательность, ее нетерпеливость. Вспомнила презрение идола — презрение Джейвьера — к той, что растрачивала силу по пустякам. И внезапно Ферн, еще не зная вопроса, поняла, кого ей надо спросить.

В Дэйл Хаузе Ролло с двумя своими помощниками работали с утра и сейчас вместе отправились в паб на обед.

— Они забыли запереть амбар, — сказал Уилл. — Давай пойдем посмотрим.

Но там не на что было смотреть. Теперь, когда «Морская ведьма» была вынесена наружу, строение, казалось, потеряло всякий смысл, оно было мрачным и пустынным. Повсюду валялись столярные инструменты и стружки. Луч солнца падал вниз из верхнего окошка, и в нем спиралью завивались пылинки. И прямо перед ними, накрытый защитным покрывалом, стоял квадратный предмет, возможно, картина. Вспомнив единорога, которого Элайсон держала в картине, Ферн подняла покрывало. То, что она увидела, заставило ее сдернуть ткань, не думая об осторожности. Перед ними была арка, более высокая, чем ей казалось раньше, возможно, в десять футов в самой высокой ее точке. Ржавое железное кольцо выглядело отполированным, и цветы, а не лишайник, свисали с перемычки над дверью — странные цветы, как змеи, напоминающие чьи-то длинные гибкие пальцы и кроваво-красные губы.

— Это Врата, — прошептал Уилл.

— Д-дда…

— Рэггинбоун сказал, что они всегда разные.

— Мы можем только чувствовать, что это они. Да, это, должно быть, Врата. Элайсон хочет, чтобы это были Врата, но вещи не всегда представляют собой то, что нам хочется видеть. Что-то должно быть по ту сторону двери, что-то…

— Это же картина, лапочка, — произнес у входа в амбар голос Ролло. — То, что они называют trompe l’oeil. По-французски это значит «обмануть глаз». Картина должна быть завешена, чтобы на нее не попадали пыль, стружки и опилки.

— Мы знаем, что означает trompe l’oeil, — сказала Ферн, быстро оправившись от шока. — Но мне непонятно, почему Элайсон поместила ее здесь? Она не сочетается с кирпичной кладкой, к тому же это наружная дверь. Соответственно, должна быть

и внутренняя?

— Вот и я ей говорю, — раздраженно произнес Ролло. — Говорю ей: сделай окно. За ним — кусок сада или пустошь под снегом, ну что-нибудь такое. Ха! У нее свои идеи. Я сказал ей, что это бессмыслица, но она не желает слушать. Ужас, какая упрямая, эта Элайсон. Создание изысканное и непонятное, прямо колдунья. — Ролло бросил на Ферн взгляд, ожидая ее согласия, но она не обратила на это внимания. — Такая хрупкая! Такая изящная! Такая фарфорово-твердая! Такая резиново-мягкая! Жалкая сучонка! Она и Микеланджело заставила бы нарисовать ее проклятую дверь!

— А это вы нарисовали? — спросил Уилл, указывая на trompe l’oeil.

— Я! По ее требованию! Лично у меня от нее мурашки.

— Как быстро вы это сделали, — заметила Ферн.

— Не-а, — смущенный Ролло заговорил с просто народным акцентом. — Она заказала это месяц назад.

Ферн больше ничего не сказала, она задумалась.

Днем миссис Уиклоу разговаривала по телефону с Элайсон, которая сказала, что приедет в Йоркшир только в субботу.

В Лондоне ее задерживает Джейвьер, решила Ферн. Элайсон, может быть, не знает, что он амбулант. Ему, вероятно, легче управлять ею, когда она думает, что выходит на контакт с Древним Духом только через идола. Холт держит Элайсон в Лондоне, потому что он хочет, чтобы Ферн нашла ключ…

Летом темнота наступает поздно. Закат мешкает, давая отблескам своих поздних лучей долго висеть в небе. Ферн оставила Уилла в кухне, а сама, взяв молоко и тарелку с печеньем, приготовленным миссис

Уиклоу, рано поднялась наверх. Уилл, поныв, как обычно, что нужен телевизор, включил музыку и взял рассказы Джона Бачена, которые нашел в библиотеке дедушки Нэда. Придя к себе в спальню, Ферн поставила молоко и тарелку с печеньем рядом с окном, потушила свет и забралась в кровать. Бледный свет уходящего дня наполнил комнату серебристой дымкой, смягчил очертания предметов, смешав свет и тени так, что жесткие линии пропали и все превратилось в туманную нереальность. Занавески были задернуты, и сквозь стекла лился мерцающий вечерний свет. Ферн сидела очень тихо, обхватив руками колени. Она не притворялась спящей, а только очень терпеливо старалась уловить шепот или зов, призывая его внутренним голосом. Слышит ли он, Ферн не знала, но была уверена, что он к ней придет. Вечер с Джейвьером наполнил ее тревогой и сомнениями, но с этого вечера, хотя она пока еще этого не осознавала, в ней возникла уверенность в своих силах, она чувствовала, что тени отзовутся на ее требования. Ферн могла бы читать при настольной лампе, но боялась, что даже этот слабый свет спугнет того, кто должен прийти. Она рисовала его себе существом, окутанным страданиями, уродливым и одиноким, живущим в веках благодаря смутной памяти сумеречного воображения. Она дотрагивалась до его руки с пальцами разной длины, но она научилась доверять своим ощущениям. Многие вещи иногда оказываются совсем не такими, какими ты их чувствуешь, и домашний гоблин показался ей тенью воображения на границе реальности, его зыбкий образ возникал только в полутьме живого мира.

Медленно тянулось время, и день почти перешел в ночь, когда Ферн наконец увидела его. За окном появился длинный, кривоватый, тоненький, как былинка, палец. Тени за подоконником зашевелились и собрались в маленькую, горбатую фигурку, которая скрючилась в последнем свете дня и робко ждала приглашения в дом, в котором ему никто не отказывал в течение многих сотен лет. К первому пальцу присоединились другие, Крошечная лапа, как паучок, ухватилась за раму окна, затем стали отчетливо видны худенькая ручка и плечо, а за ним и все тельце. Ферн не произнесла ни слова, пока он не попробовал молоко и печенье, затем проговорила его имя. Голос ее был мягче дыхания самого нежного ветра, это был звук, который могли услышать только тени.

— Пигуиллен?

Существо замерло, и Ферн испугалась, что оно исчезнет, ускользнет за границу реальности, но гоблин обернулся к ней, и она увидела блеск его глаз.

— Мне говорили, что ты любишь молоко… — сказала Ферн.

— Кто?..

Она опасалась, что он побоится даже разговаривать, испугается того, что его позвали и увидели. Так долго он был одинок и нежеланен…

— Кто-то сказал, что таков обычай.

— Наверное, дети, — сказал он тихонечко. — Я думал — вернулись дети… маленькие Нэн, Питер и Уат, и такой шумный Джози, и всегда тихий Тэмми… Я был уверен, что однажды они вернутся.

— Теперь они играют в каком-то другом месте, — осторожно сказала Ферн, как будто она с ними разговаривала.

— Другие выросли… И потом было много детей. Но Тэмми, и Питер, и маленькая Нэн… Они невыросли.

Черная оспа, подумала Ферн. Об этой болезни упоминала Элайсон. Погибла вся семья, а может, и целая деревня. Непроизвольно она протянула руку и тоненький пальчик скользнул в чашечку ее кисти и остался там.

— Они прошли Врата, — неожиданно для самой себя сказала Ферн.

— Ушли, — прошептал Пигуиллен. — Питер и Нэн, моя Нэн, все ушли… — В ночной тишине грустно раздавалось его бормотание.

— А что ты скажешь о Кэйпелах? — немного погодя спросила Ферн. — Три или четыре девочки и маленький мальчик. Они появились значительно позже, после того как был построен этот дом. Ты их помнишь? Они ведь тоже сначала были детьми.

— Но это были не мои дети. — Похоже, что у домашнего гоблина было разное отношение к детям. — Тогда было много девочек, очень много девочек в разных нарядах. Оборочки, завиточки и много всякой суеты. У одной из них был свой собственный садик. Я велел цветам хорошенько расти, я старался для нее, а она меня не замечала. Они никогда не оставляли мне никакой еды. Однажды я украл кекс, но у него был вкус песка. — Ферн про себя улыбнулась. — Их лица становились старше, но не становилась старше их одежда. Все девочки, девочки…

— А мальчик?

— Он уехал в школу. А может быть, убежал. Он был очень высоким.

— Когда он вернулся назад, — подсказала Ферн, — уже был стариком, на пенсии. Он был на море. Капитан Кэйпел. Вспомни.

Пигуиллен издал неясный звук, возможно утвердительный.

— У него была собака, — продолжала Ферн, не отступая от своей цели. — Он часто ходил гулять с собакой по вересковой пустоши и вдоль пляжа…

Палец, который был в ее руке, при слове «собака» дернулся, видимо, хозяин вспомнил о чем-то неприятном.

— Сопелка, — сказал Пигуиллен. — Приходит сопеть по ночам. Бродит снаружи и пытается пробраться в дом. Однажды она впустила его в дом. Он похож на собаку, но чутье у него другое. А потом пришла другая собака и прогнала его.

— Другая? Ты имеешь в виду Лугэрри?

— Я следил за их дракой, — вздрогнув от воспоминаний, сказал Пигуиллен. — Вторая собака никогда не произносит звуков, и в этот раз молчала даже тогда, когда клык порвал ей бок. — Одно из ушей

гоблина дернулось. — Сегодня я слышал дыхание мальчика. Он переворачивал страницы. Я многое слышу. Если слушаю. Иногда я забываю слушать.

— Ты не боишься Лугэрри? — спросила Ферн.

Пигуиллен не ответил, но тельце сжалось еще сильнее, будто от невыразимого ужаса спряталось само в себя.

Он всего боится, подумала Ферн. Боится смотреть, быть увиденным, боится незнакомцев, всех вновь прибывших, сил зла и сил добра…

— Но ты ведь не боишься меня, — продолжала Ферн.

Пигуиллен качнул головой.

— Ты, как и я, прячешься, — объяснил он. — Только ты храбрая. А я не храбрый.

— Нет, ты храбрый, — решительно сказала Ферн. — Мы оба храбрые. Только мы должны победить ее, чтобы она ушла отсюда навсегда.

В мутных, печальных глазах на мгновение мелькнул огонек, но тут же погас и маленькая ручка сжала пальцы Ферн, будто прощаясь.

— Не уходи, — взмолилась Ферн, не отпуская палец. — Мне нужно, чтобы ты только немножко мне помог. Остальное я сделаю сама. Обещаю, что я с ней разделаюсь.

Уменьшившаяся тень около кровати потолстела и потемнела.

— Помочь? — раздался удивленный шепот. — Я могу тебе помочь?

— Конечно, — сказала Ферн. — Ты знаешь этот дом, знаешь всех, кто здесь жил, и все, что тут происходило. Ты здесь так давно! Ты знаешь, где капитан хранил свой ключ, особый ключ, тот, который он привез из своих путешествий. Ты его помнишь?

— Камень, — неожиданно сказал Пигуиллен. — Камень — и не камень. Как-то я до него дотрагивался. Чтобы понять, что это такое. Я притрагивался к ключу. — Он смешно пожал плечами.

— Ты помнишь, что капитан с ним сделал? — спросила Ферн. — Попытайся вспомнить.

— Пришла она, — сказал Пигуиллен. — Она хотела разузнать что-то о мебели и о статуе, которая разговаривает, но только тогда статуя молчала. И о ключах. О старых ключах к старым замкам. Она хотела отпереть дверь. Выведывала тайны. Он прогнал ее, но огорчился. Я видел, каким расстроенным было его лицо. Он обычно сидел в кабинете, поигрывая ключами. Чары удачи, как-то сказал он, чары моря. — В его голосе прозвучала какая-то растерянность, словно, ему было трудно вспоминать некоторые слова, — Однажды ночью кто-то приехал на машине, которая очень рычала. Я видел, как она взбиралась сюда с нижней дороги. Я хотел рассмотреть его, того, что в шлеме, без лица, но он меня ударил.

— Молодец, — сказала Ферн, — видишь, какой ты храбрый.

Не останавливаясь, Пигуиллен продолжал свой рассказ:

— И после этого капитан положил ключи, все ключи, в свой секретер. В потайное место.

— Куда? Ты мог бы точно описать это место? — Ферн запнулась, пытаясь найти слова поточнее, что бы убедить его. — Я должна найти ключ. Если я не найду, то найдет она. А капитан оставил этот дом нам, и все, что в нем — тоже наше. Я имею право…

Ферн почувствовала, что Пигуиллен сжался от непривычного напряжения: капитан — дом — право — ключ. И она. Элаймонд, которая разговаривала со статуей и ранила его душу тяжелыми воспоминаниями. Она. Он глянул наверх и увидел бледное лицо Ферн. Сомнения исчезли, доверие осталось.

— Это позади секретера, — сказал он наконец. — Там дырка. Щелка. Когда откроешь секретер, увидишь два отделения, каждое с тремя ящиками. На этой стороне — он указал на свою правую руку, — отделение короче. Крышка скользит вперед, и ты можешь увидеть щелку. Другая часть ящика не движется, а эта — движется. Очень умный секретер, в котором можно прятать вещи.

— А где ключ к самому секретеру? Что капитан сделал с ним?

— Снял с кольца, — сказал домашний гоблин, — чтобы спрятать остальные ключи. И потом…

— И потом?..

— Положил в карман.

— В какой карман?

— В свой карман.

— Но они искали в карманах, — сказала Ферн. — Адвокаты, полиция, кто только не искал… А ты не помнишь, как он был одет в последний день?

— В пиджак.

— Какой именно?

— В свой любимый пиджак. Старый. Он только его и носил.

— Какого он был цвета? Из какого материала? Попытайся его описать. Я не хочу ломать замок в секретере, даже если это и возможно. Элайсон сразу заметит, и с папочкой случится истерика.

Лицо Пигуиллена еще больше сморщилось. Ферн с огорчением заметила, как ему трудно, однако он явно больше ее не боялся.

— Шерсть, — произнес Пигуиллен. — Он был сделан из шерсти. Такой толстый. Грубый на ощупь. Пестренький.

— Из твида, — сказала Ферн.

— С кожей на локтях, — продолжал Пигуиллен. — и с дыркой в кармане. Я видел, как он однажды вывернул карман и засунул в дырку палец. Потом сказал: «Надо отдать пиджак миссис Уиклоу, чтобы она зашила дыру. Такой хороший пиджак!» Его любимый.

— Может быть, — сказал Ферн. — Может быть, он забыл.

Пигуиллен ничего не ответил, терпеливо ожидая по-прежнему сжимая ее руку. Он стал совсем реальным, подумала Ферн, вовсе не похожим на привидение. Интересно, не является ли его присутствие следствием веры в него?

— Ты, наверное, не знаешь, что случилось с пиджаком после того, как капитан умер?

— Унесли, — уверенно сказал Пигуиллен. — Всю его одежду унесли.

Ферн испустила вздох, перешедший в стон.

— Безнадежно, — прошептала она. — Утром спрошу у миссис Уиклоу, может быть, она знает… И все-таки интересно, можно ли открыть замок от верткой? Или надо действовать с помощью волшебства? Не стащить ли у Элайсон ее перчатки из драконьей кожи?

— Никакого волшебства, — сказал Пигуиллен, останавливая ее, — волшебство может запечатывать и распечатывать. Но для замка нужен ключ. Это древний закон.

— Как нельзя переступить порог, не будучи приглашенным, — пробормотала Ферн. — Ей очень захотелось спать. — Понимаю. Это правило вежливости. Очень многое в волшебстве основывается на древних законах. Мне это нравится, все приобретает определенный порядок. Приятно думать, что силы хаоса связаны с правилами приличия, коли уж не подчиняются физическим законам. — Она не могла справиться с сонливостью, и ее рука отпустила его ручку. Не забудь… допить молоко и доесть печенье…

Через минуту Ферн заснула.

Как стало часто случаться в последнее время, ей приснился очень ясный сон. Она спускалась по узкой тропинке между высокими скалами. Тропинка, плавно двигаясь вниз по склону, кое-где переходила в ступени, но Ферн казалось, что она летит невысоко над ними. Зигзагом тропинка убежала из-под ног Ферн и скрылась в туннеле. Скалы смыкались все ближе и ближе, оставляя только небольшую щель, в которую было видно небо. Ферн не чувствовала ни страха, ни головокружения. Внезапно ее завертело, и она помчалась сквозь тьму, освещаемую лишь летящими фосфоресцирующими всполохами. И так же внезапно она выплыла в яркий свет долины, окруженной горами, похожей на дно мира. Скорость полета замедлилась. Теперь это был мягкий дрейф мимо террас, где размещались бассейны разных размеров, какие-то — как озеро, какие-то — меньше. Все бассейны были разноцветными, как и минералы, устилающие их дно. Один бассейн был ярко-бирюзовым, местами переходящий в зелень изумруда, другой — ядовито-зеленым, третий — чисто-алым. Солнце стояло в зените. Длинноногие птицы пили воду из алого бассейна. Одна была больше, чем фламинго, с хищным клювом, с блестящими гребешком и перьями, которые отражали огонь солнца. Птица напомнила Ферн картинку из детской книжки сказок.

Это жар-птица, подумала Ферн, птица Феникс. Я вижу птицу Феникс! Она забыла, что это всего лишь сон. Птица взмахнула крыльями и взлетела в небо.

Внезапно пейзаж изменился. Озера остались позади, а каменная долина плавно перешла в роскошный сад. Это был сад-джунгли, где переплелись ветви деревьев, стоящих по бокам многочисленных изогнутых тропинок, которые перегораживались усиками вьющихся растений. Птиц не было, но было много насекомых и мотыльков, колючих гусениц шершней с длиннющим жалом. Ферн увидела богомола, размером с ее руку, и стрекозу с головкой ящерицы. Несколько цветков напомнили ей о тех, которые вились над дверью Элайсон в амбаре. Но до того момента, когда Ферн увидела здание, ей не было страшно. Здание представляло собой круглое сооружение со множеством колонн и украшенным лепниной расколотым куполом. Она не могла бы объяснить, почему оно так ее напугало. Ее неудержимо тянуло к зданию, и она понимала, что оно является фокусом и центром долины, и внутри него ее что-то ждет, оно вызвало ее в этот сон, и теперь уже поздно отступать. Чем ближе она подходила, тем больше становилась дверь. Наконец, она выросла в огромный портал, обрамленный колоннами, и Ферн всосало внутрь храма. Он оказался громадным, больше стадиона. Края его разломанной крыши дотягивались до неба. Ферн увидела фигуры, сидящие у стен, и глаза идола, внимательно смотревшего ей в лицо. В храме стояла полутьма.

— Подойди ко мне, — сказал идол. — Зажги голубой огонь. Пришло время. Время. Время! — Голос гулко звучал в пустоте огромного храма, звук его эхом отдавался на губах других идолов. Этот звук был знаком Ферн.

— Кто ты? — еле слышно произнесла Ферн.

— Разве ты меня не знаешь? Я — Эзмордис… Эзмордис… Эзмордис… Подойди ко мне!

И против своей воли, несмотря на страх, она услышала, что повторяет эхом:

— Эзмордис!

Она сделала шаг вперед и проснулась.

Имя застыло у нее на губах, и воздух все еще дрожал над ее лицом. Она быстро поняла, что в комнате никого нет, но почувствовала, будто кто-то тревожно остановил ее, вырвал из дремоты, криком предупреждая об опасности. Возможно, это был ее собственный крик. Она посмотрела на часы, стрелки на светящемся циферблате показывали десять минут четвертого. Она встала с кровати, подняла с пола тарелку и стакан и решила отнести их вниз, в кухню. Она чувствовала, что не сможет сейчас вернуться обратно в кровать. Ее сон, если это был сон, был ей очень близок. Уже хорошо зная дом, она двинулась по темному коридору к лестнице. На первой ступеньке она остановилась. Из-под двери гостиной не выбивался луч света, но Ферн показалось, что в холле не так темно, как должно было быть в комнате без окон. Смутный свет проникал в гостиную сквозь приоткрытую дверь. Это было странно, так как Ферн с Уиллом на ночь всегда закрывали дверь. Конечно, в течение дня миссис Уиклоу могла ее открыть, или они случайно неплотно ее прикрыли… Ферн совсем не хотелось знать, почему в гостиной что-то светится, но и уйти она уже не могла. Опустив на пол тарелку и стакан, девушка пересекла холл.

Ферн толкнула дверь, но, не входя в гостиную, увидела, что занавески плотно задернуты, поэтому свет с улицы не может проникнуть вовнутрь. В тишине ночи дверные петли издали громкий тяжелый стон, и дверь захлопнулась.

Камин, который увидела Ферн, чернел безгубым ртом с двумя клыками в виде железных подставок для дров по обеим сторонам очага. Рядом с ними на своем постаменте сидел идол. Его каменные глаза были не матовыми, как обычно, а ярко поблескивали.

— Эзмордис, — пробормотала Ферн, и блеск глаз усилился, и свет от них пронзил тьму, но это был не настоящий свет, а только подобие его, два бледных языка пламени, которые не могли ни согреть, ни зажечь.

«Дура! — сказала себе Ферн. — Ты его позвала. Ты сама его позвала!» Отчаяние придало ей сил. Она выбросила вперед руку, как это делала Элайсон.

— Убирайся! — закричала она, и из глубин памяти к ней пришло древнее слово, команда на неизвестном языке, которая взвилась с ее губ, как хлыст бича. Ее пронзила дрожь, она, казалось, возникла из глубины земли или из звездной дали. Это была сила истинного могущества.

Языки пламени опали, глаза идола снова стали каменными и мутными. Ферн захлопнула дверь в комнату и в полной темноте поднялась по лестнице.

Позади нее бесшумно двигалось какое-то существо. За Ферн следили желтые глаза волчицы. Ты пригласила меня, подумала Лугэрри, и забыла об этом.

Но Ферн не услышала ее.

— Кстати, — сказала Ферн за завтраком, обращаясь к миссис Уиклоу, — вы не знаете, куда делась одежда дедушки Нэда?

— Ее отдали в благотворительное общество, — сразу же ответила миссис Уиклоу. — Я сама все запаковала. У него были красивые костюмы, старые, но шитые на заказ. Такими и должны быть настоящие костюмы. Нынче таких не делают, хорошие-то они хорошие, да качество не то. Ни вкуса, ни желания делать хорошо.

Надо взять отвертку и открыть замок, подумала Ферн. Или как-то его разбить. Только бы Элайсон не вернулась!

— Один-то пиджак я сохранила, — ворвались в размышления Ферн слова миссис Уиклоу. — Мистер Кэйпел, ваш отец, сказал, что могу взять, что мне нравится, и адвокаты сказали мне то же самое, но я взяла только один пиджак.

— Который? — спросила Ферн.

— Да один старенький, поношенный, чтоб мой муженек надевал его, когда работает в саду. А чего это ты любопытствуешь?

— Я думаю, — Ферн заколебалась, — в кармане этого пиджака может найтись ключ. Ключ, который откроет шахматную доску, что лежит на чердаке.

— Почему ты так думаешь?

— Это был его любимый пиджак, ведь так? Разумно, что он держал в нем свои ключи, — вдруг догадался Уилл. — Во всяком случае, это вполне возможно.

— В карманах ничего и не было, — сказала миссис Уиклоу. — Ничего, кроме дырки. А с чего ты решил, что этот пиджак был его любимым?

— У старых мужчин всегда есть любимый твидовый пиджак, — сообразил Уилл. — Это всем известно.

— А ваш муж не будет возражать, если мы посмотрим пиджак, — спросила Ферн. — А вдруг ключ… Вдруг ключ провалился под подкладку через дырку в кармане?

— Он сейчас должен быть в саду, — сказала миссис Уиклоу. — Идите туда и расспросите его. Наш дом третий от конца деревни.

— У тебя есть какие-то новости? — стал допытываться Уилл, когда они отправились в деревню.

— Я разговаривала с домашним гоблином, — объяснила Ферн. — Ключ, который мы ищем, должен быть в секретере, в потайном отделении. Сейчас нам нужно найти ключ от секретера.

— Это как русские куколки, — сказал Уилл. — В ящичке ящичек, один ключ заперт другим ключом.

Помолчав, он добавил:

— Не поискать ли нам Лугэрри? Она нам может понадобиться.

— Что-то ее не видно.

— Нет, она здесь, — сказал Уилл. — Только она не хочет, чтобы ее видели. Она все время поблизости с тех пор, как появился Джейвьер. — Ферн не отвечала, и Уилл осторожно продолжил: — С того вечера ты тоже стала какая-то странная.

— Я пытаюсь все осознать, — медленно сказала Ферн. — Сначала что-то воспринимаешь, затем осмысливаешь. Я не доверяю Джейвьеру — Древний Дух слишком могуществен. Я не могу доверять и Элайсон — она слишком алчная. Но я не уверена, можно ли доверять Рэггинбоуну. Он сказал мне, что не знает, как поступит с ключом, если его получит. Это может быть правда, а может быть — и нет. Как бы то ни было, даже если мы найдем ключ, мы не получим ответы на все вопросы. Это лишь поставит нас перед другими проблемами.

— Зачем тогда его искать?

— Затем, что я должна это сделать, — ответила Ферн. — Должна.

Мистер Уиклоу работал на грядках в огороде, он был в рубашке с короткими рукавами и в жилете, но пиджака на нем не было. От напряжения и жары лицо его было румяным, как яблоко. Но он выслушал их, оторвавшись от работы, и отвел брата и сестру в оранжерею, где на крючке висел старый засаленный твидовый пиджак.

— Пиджак, — лаконично сказал он.

— Спасибо, — ответила Ферн.

— Проверим кармашки, — нетерпеливо сказал Уилл.

— Да не кармашки, — поправила его Ферн и запустила руку под подкладку. Уилл увидел, как изменилось ее лицо, когда пальцы наткнулись на что-то твердое.

— Нашла?

— Что-то есть…

Она стала постепенно продвигать предмет к дырке в кармане и в конце концов вытащила маленький медный ключ.

— Эврика! — воскликнул Уилл.

Но Ферн не чувствовала особой радости. Вместо ликования даже здесь, при ярком солнечном свете, среди зарослей помидоров она остро ощутила приближение опасности. Ей показалось, что тот, кто следит за ней, прячась за листьями и кустами, искоса поглядывая на нее из-за ограды сада, придвигается все ближе и ближе. Внезапно она ясно увидела уставившиеся на нее красные глаза. Несколько раз до нее доносилось холодное дыхание тени, которая пряталась за спиной. Ферн захотелось поскорее уйти из оранжереи.

— Нашли что искали? — спросил мистер Уиклоу.

— Да, нашли, — ответила Ферн оглядываясь, боясь, что их кто-то подслушивает. — Он упал за подкладку. Простите, если я немного порвала пиджак, пока искала ключ.

— Неважно, — сказал мистер Уиклоу, — я ничего не кладу в карманы.

Они вежливо поблагодарили его и отправились через деревню обратно. По дороге им встретились несколько человек: группа туристов с картой и местные жители, с двумя из которых Кэйпелы были знакомы. Было жарко, но с пустоши тянулся плотный туман, заволакивающий горизонт. За деревней лежала пустынная дорога и двадцать минут ходьбы по ней превратились в скучное, долгое путешествие. Над мостом через Ярроу еще сияло солнце, но вскоре туман надвинулся и скрыл его, украв летнее тепло. Ферн и Уилл двигались в поблекшем мире без теней, они почти не разговаривали, а если и говорили что-нибудь, то почему-то шепотом.

— Мог бы кто-нибудь напустить этот туман? — нервно спросил Уилл.

— Вполне возможно.

— Кто?

Не Древний Дух, подумала Ферн, избегая даже в мыслях упоминать его имя. Он хочет, чтобы я нашла ключ — настоящий ключ, который тут же заберет у меня. Это может быть Элайсон. Если, конечно, она обладает такой силой…

— Может быть, это просто обычный туман. Земля влажная, а солнце горячее. Может, это вовсе не связано с нами.

— Разве земля была влажной? — сказал Уилл и, пройдя несколько шагов, добавил: — Этой ночью не было дождя.

Они продолжали путь в молчании. Туман охватывал их все плотнее и плотнее. Даже несмотря на то, что они хорошо знали дорогу, им казалось, что они сбились с пути, не видя знакомой местности, и оказались в белом туннеле, где время и расстояние потеряли свое значение. Исчезло журчание реки, не было слышно пения птиц и стрекота кузнечиков. Неожиданно послышался звук, но нельзя было понять, далеко он или близко. Откуда-то сзади надвигался воющий рев.

— Тот самый мотоцикл, — догадался Уилл.

— Не сворачивай с дороги, — сказала Ферн. — А меня он не должен видеть. Встретимся дома.

— Ты заблудишься…

Но, свернув налево, она уже ушла, оставив за собой разорванные клочья тумана. И немедленно появился мотоцикл. Он был только в нескольких ярдах от Уилла, он не свернул с дороги, не замедлил ход, будто бы Уилла не было на его пути. Мелькнул блик на шлеме, рука в черной перчатке. Уилл отскочил в сторону, почти перелетел через обочину, перевернулся на траве, прижатой ветром к земле, почувствовал жар от мотоцикла, полыхнувший ему в лицо. Он услышал, как мотоцикл снова взревел, уже вдали. Он хотел крикнуть, чтобы предупредить сестру, но только выдохнул:

— Ферн! Он здесь! Ферн…

Но Ферн уже все слышала. Быстро карабкаясь вверх по холму, задыхаясь, она сразу определила, откуда надвигается погоня. Не было времени размышлять о том, что спасение невозможно. Она это понимала, но не могла остановиться. Она не смотрела ни назад, ни вперед, а только вниз, на мох, который цеплял ее за ноги и замедлял бег. Мотоцикл был совсем рядом.

Она не увидела препятствия, пока оно не оказалось в двух ярдах от нее. Инстинктивно она глянула вверх, где возник он. Казалось, его тело соединилось с туманом, прозрачная грива и хвост существа, созданного из неведомой субстанции, смешались с дымкой, и плывущие волосы не кончались, а сами становились туманом. Небольшой рог, теперь уже не бархатистый, а витой, костяной колонной поднимался надо лбом. Дикие темные глаза прямо смотрели на Ферн, пытаясь ей что-то сказать. Она дотронулась до его теплой, живой шеи и собрала последние силы, чтобы вскочить к нему на спину. Мотоцикл приблизился, воздух трепетал от рева. Безликий шлем обтекаемых форм, ужасающий отсутствием хозяина, надвинулся на Ферн. Она знала, что не может обогнать мотоцикл, но он отпрыгнул, и тут же пугающий рев стал стихать, а конь со всадницей в одиночестве помчались сквозь призрачный мир. Ферн ничего не видела на земле, вылетающей из-под копыт, не видела пейзажа по сторонам, однако чувствовала, что скорость все увеличивается, и ей стало казаться, что земля не сможет удержать их, и сильный ветер унесет их в звездные дали. Ей даже представилось, что все это лишь новый сон, но чувства подсказывали, что она в самом деле проживает моменты реальной жизни, исполненные невероятной напряженности. Неизмеримое время пролетело, туман уплыл в сторону, и Ферн увидела то, что запомнила на всю жизнь.

Склон холма и вересковая пустошь исчезли. Она была на пляже, но не на пляже возле дома, нет, это был другой пляж, и ему не было конца. Пляж изгибался дугой, и бесконечный песчаный полумесяц поблескивал тусклым сиянием, как будто над ним висела хрустальная пыль. Слева вздымались островерхие тени, более высокие, чем самые высокие горы, они были укутаны в бархатистую темноту, которая поглотила весь свет. Над ней простиралось небо, так плотно усеянное звездами, что, казалось, между ними не оставалось ни одного темного места, Ближайшая из них сверкала так ярко, что на нее нельзя было долго смотреть, а самая дальняя была все равно больше, чем любая большая звезда, которую можно было видеть с земли. Между ними виднелись брильянтовые созвездия, мерцающий дымок отдаленных галактик, хвосты комет и огненные следы от метеоров, которые падали в море, танцуя и разбрасывая искры. Горизонта будто и не существовало, звездное небо сливалось со звездным морем так далеко, что граница между ними была невидима. Конь перешел на легкий галоп, и Ферн увидела, как с его копыт тысячами сверкающих искорок осыпались капельки воды. Сам конь стал ярко светиться, а его рог превратился в язык пламени. Даже обнаженные руки Ферн стали перламутрово-светящимися. Не было никаких звуков: ни порывов ветра, ни одновременно слишком сложных и слишком простых звуков необозримой вселенной. Ферн казалось, что воздух пахнет звездами, это был чистый, острый, серебряный запах, который проникал в легкие без помех. Мысли Ферн очистились, она забыла о ключе, о погоне и обо всех сложностях своей жизни. Сейчас существовали только волшебный полет на лошади и длинный полумесяц пляжа перед ней, который острым лезвием врезался в космос на краю мира. И как-то Ферн знала, что она — единственная смертная, которая находится здесь с начала Времени, и где бы она ни оказалась после, сущность этого звездного мира навсегда останется с ней. Где-то далеко, может быть в десяти, а может — в миллионе миль от берега, упала в море звезда. По воде пошли круги, но когда они достигли берега, на поверхности осталась только мелкая рябь. Конь снова ускорил шаг, и Ферн почувствовала, как ветер откинул назад ее короткие волосы, и увидела, как звезды превратились в черточки огня, песок под копытами коня полетел назад, и пляж исчез, а она, выйдя из тумана, оказалась на вересковой пустоши, где пахло летом и жаворонок поднимался в безоблачное небо. Ферн спустилась со спины коня и оказалась на знакомой тропинке, спускающейся с холма к саду Дэйл Хауза. По положению солнца на небе она поняла, что сейчас середина дня.

Когда Ферн оглянулась, то увидела, что вокруг лишь трава да вереск. Не было ни коня, ни тумана.

Глава шестая

Уилл поднялся, как только проехал мотоцикл, и прислушивался к его реву, ожидая сам не зная чего. То ли прекращения рева мотора, то ли крика сестры. Он чувствовал себя беспомощным и злым, и ему было страшно. Мы должны были взять с собой Лугэрри, подумал он и произнес ее имя, но голос заглушила окружающая его стена тумана. Затем рев мотора стал тише, но Ферн не было слышно. Он вернется, подумал Уилл и начал разыскивать оружие — камень, палку, что-нибудь, чтобы выбить мотоциклиста из седла и остановить машину.

И тут рядом с ним возникла Лугэрри. Он всхлипнул от радости, но она не обратила на него внимания. Она пригнулась к земле, уши ее были плотно прижаты к голове, она с напряжением вытянулась и стала похожа на ракету.

Снова взревел мотор, и из пыли и тумана выскочило первое колесо мотоцикла. И в этот момент Лугэрри прыгнула. Она ударила наездника, пока колесо было еще в воздухе, выбила его из седла, его ноги в тяжелых ботинках затянуло под заднее колесо, и он вместе с мотоциклом рухнул на дорогу. Над ним возвышалась волчица. Колеса продолжали крутиться, а мотор пронзительно визжал. Мотоциклист неуклюже раскинул руки и ноги, над ним нависали клыки Лугэрри, ее когти вонзились в черную кожаную куртку. Но иод курткой ничего не оказалось, а упавший шлем покачивался недалеко от мотоцикла на пустой дороге.

— Что случилось? — тихо спросил Уилл, но Лугэрри только посмотрела на него, и ему не удалось прочесть ее мысли так, как это легко удавалось сделать его сестре. — Где Ферн?

Но Лугэрри уже отошла от разбросанной одежды и начала взбираться на холм. Уилл последовал за ней. Через некоторое время волчица остановилась и стала бегать кругами, вынюхивая какой-то потерянный след. На этот раз, когда Уилл встретился с ней взглядом, он все понял,

Куда она ушла? — спросил он скорее себя, чем спутницу. — Не могла же она вот так просто исчезнуть, а?

Он несколько раз выкрикнул имя сестры — Лугэрри прислушивалась. Вскоре они вернулись обратно на дорогу. Туман рассеялся, и проезжавший мимо шофер остановился, чтобы рассмотреть мотоцикл.

— Чудно, — сказал он Уиллу. — Не могу понять, где же сам парень. Вот смех-то, ушел и оставил свой прибор и все вещички. Видно, здорово получил по голове. Ты что-нибудь видел?

— Нет, мы не видели.

— Мы? О!.. Ты и собака. Сильное впечатление производит твой зверь. Это что, какая-то овчарка?

— Что-то в этом роде, — сказал Уилл.

Уилл помог шоферу оттащить мотоцикл к обочине.

— Во избежание нового несчастного случая, — объяснил шофер.

Затем он поехал в Ярроудэйл доложить властям о происшествии, а Уилл заторопился в Дэйл Хауз. Он хотел поскорее попасть домой, надеясь, что Ферн придет прямо туда.

Но Ферн домой не возвращалась.

Уилл провел остаток дня, слоняясь по комнатам, не в силах ничем заняться или решить, какие действия он должен предпринять.

— Ферн пошла прогуляться, — сказал он миссис Уиклоу. — Ей хочется побыть одной.

Миссис Уиклоу это не взволновало, она расстроилась лишь оттого, что приготовила слишком обильный ланч. Она стала расспрашивать, нашли ли они что-нибудь в пиджаке Нэда Кэйпела. Уилл нарочито небрежно ответил:

— Там под подкладкой был какой-то ключ. Может быть, это и есть ключ от секретера. Надо проверить. — И, переменив тему разговора, спросил: — Элайсон звонила? А папа? — Но никто не звонил.

Миссис Уиклоу рано ушла, отправившись по магазинам, а Уилл, несмотря на обычный аппетит, съел только половину своей порции и не притронулся к порции Ферн. Все, что осталось, вылизала Лугэрри. Дикие звери всегда голодны, подумал Уилл, и даже если они очень встревожены, еда все равно будет на первом месте.

Как только волчица вычистила тарелку, она выскользнула в приоткрытую кухонную дверь. Уилл бросился за ней, увидел, как она перепрыгнула через ограду сада в самом низком месте и одним быстрым движением исчезла в высокой траве. Стало ясно, что догнать ее невозможно. Он вернулся в дом и почувствовал себя таким одиноким, что был бы рад увидеть даже Ролло и его помощников, но строителей в этот день не было.

Тогда Уилл решил как следует рассмотреть секретер и пошел на кухню взять какой-нибудь инструмент, чтобы поковырять им в замке, но, испугавшись, что потом ключ не сможет открыть замок, отказался от своей затеи. Потом он пошел наверх и постоял около комнаты Элайсон, но дверь была заперта, а ручка снова ужалила его. В любом случае, они с Ферн там уже побывали, подумал он, и знают все тамошние секреты. Затем он вернулся в гостиную и спросил идола:

— Ты что-то знаешь, не правда ли? — Но идол,

подвижный и каменный, каким он и был на самом деле, сидел и молчал.

— Яхве, — сказал Уилл. — Джезриил. — Он пытался вспомнить имена, которые упоминала Ферн. Камень не пошевельнулся. Уилл вышел, закрыл за собой дверь и уныло уселся на кухне за пустым столом.

Там и нашла его Ферн, которая, пройдя через пустошь, вышла из сада как раз к задней двери.

— Где ты была? — воскликнул он с радостным облегчением, которое было так не похоже на его обычное безразличие. — Как тебе удалось убежать?

Не давая Ферн ответить, Уилл тут же перешел к своим приключениям:

— Прибежала Лугэрри, я позвал ее, и она появилась, она остановила мотоцикл. Она прыгнула и опрокинула мотоциклиста, но когда он упал на дорогу, то под курткой не оказалось ничего, совсем ничего, и шлем, пустой шлем катался по дороге взад-вперед, взад-вперед. И мы начали искать тебя в тумане, не нашли и вернулись сюда. Я жду тебя уже несколько часов.

— А где теперь Лугэрри? — перебила его Ферн.

— Она ушла. Не знаю куда.

— Наверное, к Рэггинбоуну. А где же миссис Уиклоу?

— Отправилась по магазинам. А от Элайсон — ни звука.

— Хорошо. Теперь мы должны открыть секретер и сделать это прежде, чем кто-нибудь появится. Я не хочу, чтобы кто-нибудь отобрал у меня ключ или по пытался как-нибудь на меня повлиять. Пошли…

Уилл побежал за сестрой, подумав, что сегодня она особенно решительна, даже безрассудно решительна. Казалось, она инстинктивно чувствует, что сделала самый опасный выбор, однако поняла, что должна поспешить, не обращая внимания на инстинкты и здравый смысл, избегая размышлений об опасности. Уилл, который никогда не отличался благоразумием, теперь хотел, чтобы она была поосторожнее.

— Что с тобой случилось? — спросил Уилл, когда они вошли в гостиную.

— Я встретила единорога, — ответила сестра. — Того, который был на картине. Это точно был единорог. Он мчался быстрее мотоцикла. — Она пока еще не могла рассказать о серебряном пляже под звездным небом.

— Но тебя не было так долго.

Ферн вставила ключ в замок секретера. Поспешность сделала ее неловкой, и ей не удавалось сразу попасть в скважину замка.

— Что ты сказал о мотоциклисте?

— Он упал на дорогу — повторил Уилл, — и Лугэрри вспрыгнула на него, но под его одеждой ничего не оказалось. Шлем откатился в сторону — это было ужасно, будто ему отрезало голову, но и в шлеме было пусто. Я пытался понять, что это такое. Тебе не кажется, что он был, как и идол, чьей-то куклой, только ниточек не видно, и им кто-то управлял издалека?

— Возможно, кукла, но не передатчик. Древний Дух использует передатчики, но я уверена, что Элайсон не может этого делать. Хотя ясно, что Элайсон управляла мотоциклистом. Я видела, как она с ним разговаривала. Я, правда, не слышала самого разговора, но… — В этот момент ключ попал в скважину замка. Ферн повернула его, и замок открылся.

Ферн вытащила выдвижную часть секретера и увидела два небольших отделения, каждое с тремя ящичками, как и описывал это Пигуиллен. Ферн отодвинула старую бутылочку с чернилами и пакетик с наклейками, потянула за изогнутый край ящика. Ящик легко отодвинулся, и брат с сестрой смогли увидеть отверстие позади секретера. Уилл сунул туда руку и сразу же вытащил ее, осознавая напряжение, которое владело его сестрой и важность момента. Свет не проникал в глубь отверстия, и увидеть находящееся внутри было невозможно. Ферн попыталась найти что-нибудь на ощупь, и тогда ее пальцы наткнулись на нечто бумажное. У нее упало сердце. Она вытащила большой коричневый конверт.

— Ключ, — сказал Ферн, глубоко вздохнув. — Ключ.

В конверте лежало старинное колечко со связкой ключей, возможно, для замков спален и, может быть, для замка шахматной доски. И был там один неметаллический ключик, он был меньше всех остальных, но гораздо тяжелее их. Ферн сняла его с кольца, и он так потяжелел в ее руках, что его вес, казалось, потянул ее к полу, через пол, ниже, ниже, к самой сердцевине земли. Тогда она закрыла ладонь, сжав ключ в кулаке, и ключ снова стал легким, таким же, как и другие ключи.

— Дай посмотреть, — сказал Уилл, и Ферн, со странной неохотой, показала ключ. Она подумала, что, даже просто показывая ключ, выдает тайну, которой может владеть только одна она.

Ключ был прост по форме, с плохо обработанной поверхностью. Видно было, что он очень древний.

Казалось, будто великие океанские течения, тени утонувших сокровищ, жадные, равнодушные или жестокие пальцы, даже холодные прикосновения русалки оставили на нем свой трепет, свой пот, свои тайны, которые отягощали его все прошедшие бессчетные годы.

Неожиданно Ферн почувствовала, каким легким стал ключ, легким и теплым, как нагретый солнцем камешек гальки на пляже, ей почудилось, что он принял тепло ее рук, что его субстанция начала изменяться, его матовое покрытие стало истончаться и превратилось в блестящее. «Это фрагмент другой вселенной, ключ от Врат Смерти», — сказала себе Ферн и почувствовала, как на нее сошло благоговение, как закружилась голова при мысли о могуществе этой вещи. И тогда Ферн, и Уилл, и комната завертелись, как вертятся листья при листопаде. Ферн глянула на брата и увидела то же благоговение на его лице, у него тоже кружилась голова, он сжал ее руку, и она сжала его, и так они, ошеломленные, стояли, пока вихрь не пронесся мимо, пока кружение не остановилось и аура того, что Ферн держала в руках, вновь не уменьшилась до размеров самого ключа.

— Ты как думаешь, он так же действовал и на дедушку Нэда? — наконец промолвил Уилл.

— Очень может быть, все оттого, что мы знаем, что это такое, — предположила Ферн, — и он отвечает на наше понимание.

А мы ответим ему, подумала Ферн, и тепло камня, казалось, больше не вырывалось из ее рук, оно стало проникать в нее, прошло сначала сквозь кожу в пальцы, затем в кровь, и так быстро побежало по телу, что она почувствовала себя прозрачной и стала

задыхаться от жара в груди. Мы ответим, подумала она. Нет. Я отвечу. Я отвечу.

— С тобой все в порядке? — спросил Уилл. — Ты сильно покраснела, а глаза у тебя горят, как глаза кошки в темноте.

— Вот, — сказала Ферн, вкладывая ключ в руку брата. — Держи его. Я не могу — он что-то делает со мной.

Уилл взял ключ, и с ним явно не произошло ничего ужасного. Он положил ключ в карман джинсов и прикрыл карман майкой.

— А что теперь?

«Я должна знать, — упрекнула себя Ферн. — Я была так уверена, что если найду ключ, то буду знать, что делать…»

И тут внезапно прозвенел звонок у входной двери. Это не было дребезжание электрического звонка, а глубокое динг-донг, динг-донг. Все, начиная от священника и кончая Лугэрри, пользовались обычно дверью заднего входа, только Элайсон или Ролло могли войти через парадный ход, но у них были свои ключи. Ферн всегда тревожно прислушивалась к звуку подъехавшего автомобиля Элайсон, но сейчас ничего не слышала. Динг-донг, требовал звонок. В дом вторглась грубая угрожающая реальность. Но ее нельзя было игнорировать.

— Я открою, — сказала Ферн. — А ты все убери, закрой и запри секретер.

— Что делать с ключом от секретера? — спросил Уилл.

— Проглоти его, — ответила сестра.

Она сбежала по лестнице, дрожа подошла к двери, почти не надеясь, что посетитель, не дождавщись ответа, уже ушел. Но звонок снова прозвонил, в холле его динг-донг прозвучало еще громче. Хорошо воспитанная Ферн открыла дверь.

— Вы! — сказала Ферн.

Это был Наблюдатель. Капюшон слетел с его головы, и лохматые волосы развевались, как солома в стогу при сильном порыве ветра. Перед Ферн стоял истинный бродяга, неуважаемый, почти сумасшедший, встрепанный человек и его встрепанная дворняга, с которой они бродили по деревням в поисках дарового ужина или потерянных идеалов. Однако глаза его были ясными и проницательными, ярко-зелеными в свете заходящего солнца.

— Зачем вы звоните? — спросила Ферн. — Лугэрри всегда приходит через заднюю дверь. Она всегда открыта.

— Я не могу войти в дом, пока ты меня не пригласишь, — ответил Рэггинбоун.

Ферн открыла рот, чтобы произнести приглашение, и тут же закрыла его. В его взгляде она прочла понимание. Порог, лежащий между ними, создавал невидимый барьер. Это была преграда, которую он не мог переступить не будучи позванным. Преграда, защищающая ее.

— Что же произойдет, — спросила она, — если вы переступите порог?

Она представила себе силовое поле, гром среди ясного неба, мгновенное уничтожение. Ничего этого не могло случиться.

— В таком случае я нарушил бы один из древних законов, — мрачно ответил Наблюдатель. — Этого нельзя себе позволить. И скоро пришла бы расплата. Даже Древние Духи боятся подобного проступка.

Я приглашала войти Джейвьера, подумала Ферн, когда он приезжал в четверг. А теперь не осмеливаюсь впустить Рэггинбоуна.

— У нас есть ключ, — сказала она, глядя ему прямо в глаза.

— Ты уверена, что это именно тот ключ?

— Он обжег меня, — сказала Ферн. — На руке не осталось ожога, но он жег меня внутри. Однако Уилл ничего не почувствовал.

— Он еще очень молод. Даже если у него и есть Дар, он еще не проявился. Прикосновение Лоудстоуна вызывает твои собственные силы, только если ты готов.

— Он восстановит вашу силу, если я вам его отдам? — спросила она.

— Возможно.

— И поэтому вы хотите его получить?

— Может быть, и поэтому. — Он вздохнул. — Когда я был молод и голоден, я эгоистически использовал свою силу, как делали это и многие другие. Потом я открыл для себя соблазн благотворительности и играл в Бога, который судит и карает. Только когда я стал беспомощным, я начал пытаться делать добро во имя добра — или во имя себя, кто знает? — и тогда осталось так мало того, что я вообще мог сделать. Я — наблюдатель, тружусь для других. Но до сих пор мечтаю снова обрести силу. — Неожиданно веселье промелькнуло у него на лице, зажгло его глаза. — Я всего лишь человек, при всей моей долговечности. Я всего лишь отчаявшийся смертный. Я спешу. У духов бесконечная жизнь. Они, если захотят, могут вообще ничего не делать, но людей торопит смерть. Близко ли — далеко ли — конец всегда виден. Сделай свой выбор, Фернанда. Разговаривая о времени, ты упускаешь свое… Что ты будешь делать с ключом, если не отдашь его мне?

— А если отдам, то что вы сделаете с ним? — быстро спросила она.

— Не знаю, что сказать, — ответил Рэггинбоун. — Я всегда думал, что когда я овладею ключом, то буду знать, как с ним поступить.

— Проклятье, — сказала Ферн. Внезапно она улыбнулась. — И я думала так же и была не права. Вам лучше войти в дом.

Ферн крикнула Уиллу, чтобы он спустился, и когда он подошел, незаметно прошептала ему, чтобы он до поры до времени хранил ключ у себя в кармане. Все отправились в кухню. Рэггинбоун, сидящий за большим деревянным столом и попивающий крепчайший сладкий чай, показался Ферн любопытным созданием просто потому, что он так легко вписался в атмосферу дома, он был здесь так же естествен, как и на холме. И Лугэрри, положившая морду на лапы и время от времени настороженно поднимающая уши, вела себя, как обычная собака, выбравшая самое уютное место на кухне возле плиты. Трудно было поверить в то, что этот слегка эксцентричный человек с тяжелой кружкой чая в руке, который похрустывает печеньем, как обычный гость, был когда-то волшебником, и все еще сохранил власть, если не силу, а его компаньон — это оборотень, который рыскал в северных лесах и утолял свою жажду человеческой кровью. Слегка запоздало Ферн поняла, что это она изменилась, ее кругозор расширился настолько, что теперь обнимает два мира: старый — безопасный, ограниченный и вечно остающийся в детстве, и новый — ужасающий, незнакомый мир поверженных законов и иллюзорного очарования мир, который учит ее быть взрослой. Теперь оба мира естественным образом слились — свет и отражение, очертания и тени. Здесь, в кухне, сидят Уилл, у которого в кармане лежит ключ от Врат Смерти, и она, Ферн, принявшая события последних дней, как часть обычной повседневной жизни. Она снова подумала о том, как они начали искать ключи, затем ее мысль перепрыгнула к Джейвьеру, к ее снам, к сцене с идолом.

Рэггинбоун подождал, пока она закончила свои размышления, и затем высказал свое мнение. К удивлению Ферн, его больше всего заинтересовали ее сны и идол.

— Эзмодел, — сказал он. — Его я боюсь больше всего. А больше ты никого не видела?

— Только какие-то образы в храме.

Лицо Рэггинбоуна затуманилось воспоминаниями.

— Я проходил через Сад Упущенных Мгновений, когда лапа гоблина и раздвоенное копыто танцевали среди листвы, и из упрятанных гротов раздавалась музыка. Я стоял вместе со всеми на богослужении в шатре и вдыхал испарения курилен и видел кровь жертвоприношений, сбегающую по ногам идолов. Только разноцветные озера были всегда пустыми. Никто не мог долго переносить воздух, стоящий над ними, рядом с ними нет ни зверя, ни птицы.

— Я видела птицу, — сказала Ферн, — которая пила из одного такого озера. Но ведь это был всего лишь сон?

— Да? Опиши мне эту птицу.

— Я знала, что это за птица, — ответила Ферн, — знала, как это всегда бывает во снах. Это была птица Феникс.

— Так, так, — сказал Наблюдатель с явным удовлетворением. — Это может быть знаком, а может быть и нет. Это могло быть и случайной игрой воображения. Многие приходили туда и ждали, когда птица Феникс прилетит напиться, но им становилось дурно, и они ничего не видели.

— Мне не было дурно, — сказала Ферн.

— Ты видела сон, — возразил Наблюдатель. — Как бы то ни было, сны тоже бывают разными. Обладающие Даром могут настроиться на разум и воспоминания других людей часто как раз во сне. И их сила может заставить сны передать некое сообщение, порой идеи, установить связь, ввести в заблуждение, внести какие-то команды глубоко в подсознание. Подозреваю, что именно так все и произошло. Ты странствовала во сне вне своего тела или тебя заставили, навязали тебе галлюцинации, скорее всего, тебя запрограммировали на определенную реакцию. Когда ты увидела идола, ты произнесла его имя. В наших беседах я тщательно избегал этого, я не называл Древнего по имени. Ибо назвать его — значит вызвать. И это очень плохо.

— Но и я пытался это сделать, — вступил в разговор Уилл, — сегодня днем, когда вернулся домой и был в ужасном отчаянии. Я звал, произносил имена: Яхве и Джезриил, правда, больше не вспомнил никаких имен. Но ничего не произошло.

— Тебя спасла твоя плохая память, — сказал Рэггинбоун, погрозив ему пальцем. — Ты сделал одну из самых больших глупостей — позвал сатану, потому что не знал, что тебе делать. К твоему счастью, идол представляет только одного демона и на другие имена не откликается. Постарайся больше не делать подобных глупостей, это может плохо кончиться. Что нам надо сделать теперь, — он обернулся к Ферн, — так это очистить твое сознание от заданной тебе программы. Мы тратим время на пустяки. Ты должна постараться…

— Я-я-я? — стала заикаться Ферн. — Но я не знаю… как…

— Я тебе скажу, — настаивал Рэггинбоун. — Сначала мы должны это найти. Освободи мозги от всех мыслей, освети каждый уголок твоего сознания. Ты скоро это увидишь. Оно возникнет как пятнышко, как крошечный сгусток тени, который не исчезает от света. Видишь что-нибудь подобное?

Послушно закрыв глаза, Ферн пыталась изгнать все мысли из своего сознания. Горящие угольки воображения вспыхивали и гасли. Она удивилась, что нашла что-то, какой-то луч света, входящий в нее откуда-то сверху, устремленный в самую сердцевину ее головы. И тут она увидела крапинку темноты, которая плавала в мерцающем пейзаже ее разума.

— Да, — ответила она. — Я это вижу.

— Сотри это, — приказал Рэггинбоун.

— Как? — Она сосредоточилась на темном пятнышке, стараясь удержать его на одном месте. Ее переполняла странная уверенность, которую она не могла понять и проанализировать.

— Освети это. Смягчи светом.

Не раздумывая, Ферн еще больше раскрыла сознание, впуская туда еще больше света, который был не столько ярким, как лучезарным, и в нем не было места тени. Пятно стало съеживаться, становиться слабее и более плотным, поскольку Ферн давила на него, пока оно не уменьшилось до черной точки, и тогда Ферн собрала все свои силы и, обхватив его потоком света, сжала плотно-преплотно. Уилл увидел, как кровь бросилась ей в лицо и из-под волос побежали капельки пота.

— С ней все в порядке? — спросил он у Рэггинбоуна, но тот не ответил.

Затем ее лицо побледнело, и она тихонько сказала:

— Оно ушло…

— Прекрасно, — сказал Наблюдатель. — Это очень трудно сделать. Так трудно! Поэтому я решил не давать тебе времени на сомнения. Как я и надеялся, у тебя есть та сила, которую я потерял.

— Разве вы не сказали мне, — все так же тихо проговорила Ферн, — что не уверены, получится ли у меня…

— В жизни ни в чем нельзя быть уверенным, — ответил Наблюдатель.

Ферн уставилась на него, услышав столь пугающий ответ.

— Это должно было быть сделано, — продолжал Наблюдатель. — Если бы Древний Дух мог легко удерживаться в тебе, он втянул бы тебя во что-то ужасное. Разве не понятно? Бессмертные не могут использовать могущество Лоудстоуна, камень принадлежит пространству за Вратами, и они, дотрагиваясь до камня, слишком приближались бы к тому миру. Он нуждался в тебе, чтобы ты управляла камнем. Элаймонд, несомненно, вышла из-под его контроля. Ты же молода, податлива, тебя легко заманить — во всяком случае, он так думает. Он все взвесил — и твое сопротивление, и силу твоего Дара.

— Ферн обладает Даром? — поразился Уилл.

— Конечно, — внимательно глядя на девушку, ответил Рэггинбоун. — Как ты думаешь, почему единорог вернулся сюда?

— Я освободила его из картин, — сказала Ферн. — Он отблагодарил меня.

— Эти создания не знают, что такое благодарность. Он пришел потому, что был тебе нужен, потому что он любит тебя. Он отзывается на твою силу, твою юность, твою чистоту…

— Что, что?

Из-под кустистых бровей Наблюдателя мелькнул лукавый взгляд.

— Разве ты не знаешь легенды? Единорога может приручить только девственница. Я уверен, что ты до сих пор еще девственница. Благодаря этому у тебя возникнут и другие отношения, это не последняя дружба.

Ферн с досадой обнаружила, что покраснела, а Уилл засмеялся.

— Куда он тебя возил? — продолжал Рэггинбоун.

— Это был берег моря, — нехотя ответила Ферн. — Была ночь и берег моря под звездным небом.

Кустистые брови полезли вверх, впервые Рэггинбоун растерялся.

— Мираж? — пробормотал он. — Не похоже, единорог не обладает таким мастерством. Должно быть, это правда… Кто в действительности видел серебряный пляж на краю света? Говорят, что этого места вообще не существует — а если оно существует, был ли там кто-нибудь? Похоже, мы получили ответ на этот вопрос. У тебя, Фернанда, удивительная судьба. Но, возможно, всего лишь удивительная случайность. Не знаю, судьба это или причуда, но надо проявлять крайнюю осторожность. Здесь замешаны такие силы, о которых я далее не мог и подумать.

— Какие силы? — спросил Уилл.

— Даже я не знаю всего, — отрезал Наблюдатель. — Я на несколько тысяч лет моложе их. А теперь не хотите ли показать мне ключ?

Уилл посмотрел на Ферн, она кивнула. Уилл задрал майку, забрался в карман и… побледнел.

— Он исчез… — сказал мальчик упавшим голосом. — Он был здесь… был… а сейчас его нет…

— Да ты что! — Ферн вскочила со стула и вытащила брата из-за стола. — Дай мне посмотреть. Выверни карманы и не говори мне, что у тебя там дыра… — Она обернулась к Наблюдателю. — Могли его вытащить при помощи колдовства?

— О, нет, — ответил задумчиво Наблюдатель. — Колдовство тут ни при чем.

— Но мы же одни в доме.

— Не совсем.

— Он не сделает, — сразу поняв, о чем идет речь, ответила Ферн. — Он на нашей стороне…

— Он ни на чьей стороне. — Рэггинбоун поднялся. Вытянувшись во весь рост, он показался Ферн выше, чем был прежде. Лицо его стало суровым, морщины, которые придавали лицу грустное выражение, разгладились, остались лишь глубокие тени от выступающих скул и надбровных дуг, а глаза сверкали из своих затененных пещер, как драгоценные камни. Мгновенно исчез налет легкой эксцентричности, и впервые Ферн увидела настоящего мужчину.

— Иди, следи за Элаймонд, — сказал он Лугэрри. — Задержи ее, если сможешь. Нам нужно побольше времени. Я займусь этим карманным воришкой.

Лугэрри толкнула щеколду на двери и выскочила наружу, прежде чем Уилл успел ей помочь. Наблюдатель направил взгляд на вход в холл, сделав выразительный жест правой рукой и проговорив что-то на языке, который использовала Элайсон. Его слова и ритм начали казаться Ферн почти знакомыми. Голос Наблюдателя усилился, в нем появились сила, твердость, казалось, он генерирует электрический ток. Тень, возникшая при его взгляде на входную дверь, приобрела очертания, из нее вытянулся один скрюченный палец и уперся в место, где должен был быть желудок. На поднятом лице существа в печальных глазах изобразился ужас.

— Мэлморт… — начал Наблюдатель, но его перебила Ферн, охваченная сочувствием, которое в ней всегда вызывал Пигуиллен.

— Не обижайте его! Он не хотел сделать ничего плохого. Он никогда не предаст нас!

— Он не знает ни преданности, ни предательства. Он забыл, что обозначают эти понятия, если вообще когда-либо знал о них.

— Это неправда, — сказала Ферн. — Он домашний гоблин, он предан людям, живущим в этом доме. Что она тебе сделала, Пигуиллен? Она тебя запугала? Мне ты можешь рассказать.

Паника, которая, казалось, владела гоблином, улеглась, когда он посмотрел Ферн в глаза.

— Она призвала меня, — прошептал он. — Я должен был прийти. Отказываться нельзя. Даже он, — Пигуиллен указал на Рэггинбоуна, — не может отказаться. Она… она сказала мне ужасную вещь. Она… она сказала, что пришлет незнакомца с красной лихорадкой, как раньше, и ты и мальчик уйдете, как ушли Нэн, и Уэт, и Питер, И вы никогда не вернетесь назад. Оттуда никто не возвращается. Она сказала, что посмотрит на меня, когда я опять останусь один навсегда. Навсегда. Никогда не смогу заснуть и забыть…

— Она этого не может сделать, — сказала Ферн с необъяснимой уверенностью. — У нее нет такой силы. Этой лихорадки давным-давно нет. Прошлое не возвращается.

— Она — сможет, — сказал несчастный Пигуиллен. — Она слишком сильная. У нее много силы, чтобы сражаться,

— Дай мне ключ, — сказала Ферн, — и я сделаю все, чтобы ее победить.

— Ты сможешь?

— Не знаю, — она чувствовала, что несмотря на цену, которую придется за это заплатить, лгать сейчас нельзя. — Лучше всегда попытаться, чем сдаться.

Он был на полпути к ней, сжатый кулачок прятался у него за спиной, другая его рука, почти невидимая, протянулась к Ферн. Его маленькое тельце, колеблясь между движением вперед и назад, даже увеличилось в размерах.

— Пигуиллен, — ласково сказала Ферн, и умоляя и приказывая, — отдай мне ключ.

Он двинулся к ней… она была уверена в этом… по его лицу было видно, что он сдался…

Но — слишком поздно.

Распахнулась входная дверь, и, как буря, влетела Элайсон. Теперь уже не Элайсон, а Элаймонд. Волосы ее развевались вокруг головы, как огромная спутанная паутина, глаза сверкали, как осколки стекла. Уилл в ужасе вскрикнул, Рэггинбоун проговорил какие-то слова защиты, но было ясно, что у него нет сил на сопротивление. Ферн кинулась за ключом, но Пигуиллен отбежал от нее, и Элаймонд, схватив его за руку, разжала пальцы с такой силой, что они хрустнули, как тоненькие щепочки.

— Ключ! — задыхаясь крикнула она, и у нее перехватило дыхание.

Ферн увидела, как энергия Лоудстоуна проникла в Элаймонд. Так было и с ней самой, когда она впервые коснулась ключа. Пламя пробежало по венам Элаймонд и проникло в каждый мускул, голова в экстазе откинулась назад, и красный тлеющий огонь ее сердца засветился и стал виден сквозь плоть, кости и одежду. Все ее тело охватила сильная дрожь, и затем она засмеялась, но хотя рот ее смеялся, звук, который выходил из него, не был радостным смехом.

— Освободи меня! — взмолился Пигуиллен. — Ты обещала…

— Я освобожу тебя от бремени твоего существования, — и она подняла его тельце, втолкнула его головку в грудную клетку, а ноги — в живот, сжала его так, что он превратился в шар, и стала мять, жать этот шар, пока он не просыпался меж ее пальцами и не разлетелся в воздухе, как пыль.

Ошеломленная Ферн неподвижно стояла посреди холла.

— А теперь, — сказала Элаймонд, — а теперь Кэйрекандал… — Наблюдатель подошел к ней, в выражении его лица смешались остатки отваги, чувство собственного достоинства, безнадежность и бесполезная в данную минуту значительность. Элаймонд, испытав прикосновение Лоудстоуна, теперь ни в чем не сомневалась. — Притворившись камнем, ты шпионил за мной. Как я понимаю, ты находишь некое сходство между собой и камнями. Так тому и быть. Ты выбрал камень — ты им и останешься, — Она сделала такое движение, будто что-то бросала, и по дому пронесся ветер, он распахнул все двери, поднял волосы всех присутствующих и выжал слезы из их глаз. Ветер отбросил Уилла обратно к кухонному столу, пришпилил Ферн к стене. Сопротивляясь, Рэггинбоун вытянулся, но не сделал ни шага, его одежда стала рваться в клочья, тело скрючилось и упало, и его закрутило, как охапку осенних листьев, и, когда Ферн глянула в кухонное окно, она увидела обломок скалы на склоне холма в том месте, где всегда и сидел Наблюдатель. Это был обломок скалы, который никогда больше не заговорит.

Отчаяние охватило Ферн, в нем не было места ни сожалению, ни гневу. Но она должна была что-то сделать. Она хотела двинуться, но у нее на пути стояла Элаймонд. И тут в открытую дверь вошла Лугэрри.

— Ну, наконец-то ты нашла меня, волчица, — сказала Элаймонд. — Ты опоздала и не сможешь помочь своему хозяину. Он теперь всего лишь обломок скалы на холме. Где-то в глубине камня работает его сознание, бьется его сердце, но он уже никогда не будет шпионить за мной и проклинать меня. Ты должна была поторопиться, мне было бы трудно Разделаться сразу с обоими. Я проехала мимо тебя, когда ты притаилась у дороги, где я потом оставила свою машину, но ты пропустила меня. Должно быть, мои волосы скрыли меня от твоих глаз. Хорошенькая парочка бросила мне вызов: бессильный бродяга и его тупая дворняжка! Убирайся, дворняжка. Лети, пока можешь!

Около Элаймонд треснула стена. Ферн почувствовала, как затрясся дом, как стали разламываться кирпичи. Сейчас, когда ведьма была занята разрушением, Ферн попыталась отступить в гостиную, но она окаменела. Когда вздыбился пол, она ухватилась за стол, чтобы удержаться, и в наклонившемся зеркале увидела трещину, уходящую в темноту, которую пронизывали искры света. Стремившиеся вырваться на свободу, они сливались и постепенно собрались в восемь… десять… двенадцать тускло светящихся овоидов, похожих на куриное яйцо.

— Лугэрри, — шепнула Ферн, — беги. Ты здесь ничем не можешь помочь. Спасайся! Беги!

Беззвучное рычание искривило губы волчицы, ее желтые глаза были на удивление спокойны. Она не двинулась.

На бледной коже лица Элаймонд растянулась широченная, узкогубая улыбка. Казалось, с лица исчезла вся плоть, оставались только кости и улыбка. Одежда Элаймонд прилипла к телу, будто ее смазали клеем.

— Сейчас же убирайся!

Звук «р» рычал в ее горле, «с» шипел, как шипело бы под раскаленным железом тавро. Пока она говорила, первое создание уже вылезало из щели. Это был поток жидкости с собачьей головой, темнее темной тени, невероятно широкий в плечах, в его пасти был виден влажный красный язык и острые клыки. Другой, появившийся вслед за собачьей головой, был чернильно-черным облаком со множеством ног, рычащий, как дьявол, которого Ферн видела раньше. На мгновение они остановились. Лутэрри не тронулась с места.

— Беги! — крикнул из кухни Уилл.

— Беги! — крикнула Ферн, голос ее изменился, и она заорала: — Беги, Ваштари! Беги! — Имя возникло из небытия, из глубины сознания волчицы, и Ферн, произнося его, знала, что это истинное имя той женщины, которой она была. Лугэрри отпрыгнула и помчалась прочь из дома, через вересковую пустошь, и черная собака-облако помчалась вслед за ней. В этот момент холл оказался заполненным массой собак — метались хвосты, вздувались мышцы, когти царапали ковер. Элаимонд жадно следила за погоней на холме, и в этот момент Ферн подошла к двери в гостиную и резко открыла ее.

Ферн не могла ясно и четко мыслить. Она оцепенела от всего случившегося: от появления Элаимонд, от уничтожения Пигуиллена, от того, что случилось с Рэггинбоуном и Лугэрри. Идол сидел на своем месте, безобразный, злобный и неумолимый. Его основание задрожало, когда Элаимонд стала закрывать трещину в стене, когда кирпич лег к кирпичу и штукатурка покрыла стену поверх шрама на том месте, где была трещина. Ферн действовала быстро. Она была в таком отчаянии, что уже ничего не боялась. Ее голос прозвучал на весь дом, как команда. Уилл вбежал за ней в гостиную. Элаимонд повернулась на каблуках.

— Эзмордис, — сказала Ферн. — Иди ко мне. Я вызываю тебя. Эзмордис!

Элаимонд крикнула:

— Нет! — и быстро заговорила на неизвестном языке, который звучал для Ферн, как отголоски множества разных языков. Это язык атлантов, подумала она. Но Элаймонд, выведенная из равновесия, стала неправильно произносить слова, и позади идола, за его пустыми глазами начало разгораться, становясь с каждой минутой сильнее, холодное голубое пламя. Глаза идола ожили, а губы шевельнулись, напрягаясь для речи.

— Фернанда, — сказал он, и почему-то в это мгновение она вспомнила о бесплодной пустоши под звездами. — Ты все хорошо сделала, Фернанда.

Он думал, что это ответ ему. Он не знал, что она вызвала его для себя.

— Элаймонд.

Элаймонд не отвечала. Ее глаза были крепко закрыты, все тело содрогалось от ужасного напряжения. Левая рука с ключом была прижата к груди так крепко, что кости прорвали кожу и торчали наружу, как кости скелета. Ферн ощущала энергию, пульсирующую в Лоудстоуне, она увеличивалась, и воздух вокруг ощутимо потяжелел. Уилл, незаметно спрятавшийся позади Элаймонд, отлетел в сторону, будто его кто-то толкнул.

— Ты не можешь этого сделать, — сказал идол. — С этой силой тебе не справиться. Неизвестно, поможет ли тебе ключ. Он не будет тебе подчиняться. Ты не добьешься власти без моей помощи.

Но Ферн сразу же поняла, что его слова не имеют смысла. Лоудстоун — это источник уникальной силы, и Элаймонд не нужна власть, ей нужно только открыть путь. Древний Дух, как поняла Ферн, совершил роковую ошибку. Он предполагал, что камень способен отвечать на реально существующие мысли и чувства. Но камень не думал. Он просто был! Ее поразило, что Эзмордис видел в нем противника, которого надо разгромить и покорить, а не сущность другой вселенной, попавшей благодаря какой-то случайности в иное измерение и спрятанной в камне, как и Дух спрятан в своем передатчике. Ему следовало бы поинтересоваться современной физикой, подумала Ферн, и обнаружив такой пробел в его мышлении, она почувствовала себя гораздо увереннее. Однако воздух, неожиданно ставший очень тяжелым, затруднял ее дыхание, затуманил рассудок и задушил ее последнюю надежду.

Но Элаймонд понимала сущность камня. Она была смертной, в ней жили гены атлантов, в которых были и сила и алчность. В ней родилось понимание. То, что она держала в руках, было не только ключом, но и осколком той наковальни, на которой выковывалась ее душа. В Элаймонд и вокруг нее зрела нарастающая сила. Волосы ее разметались в стороны, испуская в плотный воздух микроискры энергии, мышцы лица спрессовались, и кожа обтянула скулы и челюсти.

— Элаймонд, — сказал идол. — Ты во мне нуждаешься! — рычание его голоса, казалось, идет из глубины земли. Ферн даже почувствовала, как дрожит пол под ногами, но ведьму уже нельзя было остановить. Она спрятала ключ на груди, точно у сердца, с трудом подняла руки, будто тяжесть воздуха не давала ей легко сделать это движение, и затем с силой стремительно взмахнула рукой в сторону идола. В вязком воздухе, как по воде, пошли мелкие волны, каменный рот идола раскрылся и стал черной дырой, откуда вырвался крик, похожий на вой ветра в бурю, лаза его выпучились, как будто их выталкивали из орбит. Затем треснула голова, трещина быстро спустилась вниз к торсу, и раздался взрыв, от которого статуя раскололась на куски, разлетевшиеся по всей комнате. Каменные осколки вонзались в стены и в обивку мебели. Один из них порезал щеку Элаймонд, но на ней не появилось ни капельки крови, Ферн вжалась в стену. Ведьма непроизвольно дрожала, в испуге от энергии разрушения, которую она сама выпустила на волю. Но Эзмордис ушел. Передатчик был разрушен, и у Джейвьера не оставалось возможности для управления.

Когда Ферн пришла в себя, она увидела, что Уилл скрючился у ее ног, а над ними возвышается Элаймонд.

— Мне безразлично, — сказала она им, — что с вами будет. Теперь вы для меня ничего не значите.

Она, как тисками, сжала руку Ферн, схватила Уилла, протащила их через холл, столкнула по лестнице в подвал и заперла за ними дверь. Уилл был слишком напуган, чтобы сопротивляться, а Ферн все еще не оправилась от дурноты и головокружения.

— Могло быть и хуже, — сказал Уилл, — она мог ла бы нас заколдовать. Мы с ней не справимся.

— Нет, но… — Ферн все еще сражалась с туманом в голове. — Я думаю… Я думаю, что она себя переоценила. Рэггинбоун был прав, она дойдет до крайности.

Ферн села на пол и пыталась собраться с мыслями.

Уничтожает Пигуиллена, превращает Рэггинбоуна в камень. Да еще вызывает адских собак для погони за Лугэрри. Все это — сверх необходимости. Пигуиллена вообще не нужно было умерщвлять, он ничего не мог ей сделать. Да и с другими можно было поступить по-другому. Она — мстительная и неуравновешенная, эти чувства ее погубят. Она не собиралась так поступать с идолом. А теперь, теперь у нее есть все, чтобы открыть Врата… Нам она не причинила зла просто потому, что не хочет тратить на это силы. Боится, что с ней случится то же, что и с Рэггинбоуном, страшится потерять свое могущество. Ее пугает то, что она может всего лишиться. Но прежде, чем она решится открыть Врата, она должна будет немного отдохнуть. Это дает нам немного времени.

— Время… для чего? — спросил Уилл.

— Убежать отсюда, — ответила Ферн.

— А потом?

— Не задавай трудных вопросов, — сказала Ферн, улыбнувшись. — Сначала нам надо выбраться.

Существовало три выхода из подвала. Дверь была неподвижна, они слышали, как Элайсон запирала задвижку. Под потолком были два маленьких окна, которые находились вровень с землей, но если бы даже Уилл вытянулся во весь рост, он бы до них не достал. И больше не было никакого отверстия наружу.

— В одном доме на юге, где мы отдыхали однажды летом, из подвала шел подземный ход. Им пользовались контрабандисты.

— Вряд ли здесь когда-либо были контрабандисты, — ответила Ферн. — Как бы то ни было, в нашем доме такого секретного хода нет, иначе ты бы его давно нашел. Нет. Надо подумать об окнах.

С трудом удалось придвинуть под окна стеллаж с винными бутылками, Ферн, правда, боялась, что бутылки, в которых плескалось вино, разобьются, но Уилл настаивал на том, чтобы бутылки остались в стеллаже, потому что они придавали ему устойчивость. Но даже с этой подставкой до окон было добраться нелегко. Несколько раз Уилл срывался, и Ферн, поддерживая его, не обращала внимания на словечки, которые он произносил в этот момент. И все это время они чувствовали, как их подхлестывает тревога. Они понимали, как важно сейчас выбраться из подвала. Им некогда было грустить о Пигуиллене и Рэггинбоуне, некогда было думать о Лугэрри. Они должны выбраться, что-то сделать, хотя что делать и как, они не знали. Если им не удастся остановить Элаймонд, это никому больше не удастся. Просто больше никого не оставалось. Наконец Уилл был у окна.

— Оно закрыто, — сказал он.

— Разбей его, — сказала Ферн.

Уилл, насмотревшийся по телевизору триллеров, снял майку, что в его положении было довольно сложно сделать, обвязал ею руку и ткнул в стекло. Но стекло, хоть и было старым, оказалось очень неподатливым. Уилл ударил несколько раз, но ничего не добился, а только поранил пальцы и разозлился.

— Я не могу как следует размахнуться, — сказал он сестре, — передай-ка мне бутылку.

Мысленно попросив прощения у отца, Ферн подала брату бутылку. Вслед за этим раздался удар, который не должна была услышать Элаймонд, звуки падающего стекла и ошеломительный запах разлитого вина.

Скорее! — крикнула Ферн. — Если ее нет в доме, значит, она в амбаре.

— В амбаре?

— Да. Все разговоры о переделке интерьера были всего лишь прикрытием ее оккультных делишек. Сейчас она будет пытаться открыть Врата. Ты должен выбраться и выпустить меня. Скорее!

Уиллу понадобилось некоторое время, чтобы вытащить невыпавшие из рамы осколки, но в конце концов он выбрался через отверстие размером в квадратный фут на нестриженую траву у стены дома. Если бы он был чуть больше и шире в плечах, ему не удалось бы пролезть сквозь это окно. Когда он открыл щеколду на двери и выпустил Ферн, он был весь в крови, смешанной с бургундским вином. Ферн крепко обняла брата, не обращая внимания ни на кровь, ни на вино, и Уилл в ответ тоже обнял ее.

— Ее здесь нет, — сказал Уилл. — Ты, должно быть, права, она в амбаре. Что нам теперь делать?

— Что сможем, — сказала Ферн, голос ее задрожал, как будто она собиралась заплакать, но, чтобы не тревожить Уилла, она отвернулась. Прежде чем Уилл заметил набежавшую слезу.

Медленный закат возвещал конец длинного летнего дня. Зыбкие тени в долине протянулись к востоку. Рэггинбоун в виде камня был почти не виден на темной поверхности холма. Ферн отвела от него взгляд, сердце ее колотилось. Ей казалось, что с тех пор, как она отворила дверь и увидела на пороге Рэг-гинбоуна, с тех пор, как они с Уиллом ходили в деревню за ключом, прошла целая жизнь. Как будто этот длинный день растянулся во времени, как бесконечная нить, намотанная на катушку, и она, Ферн, попала в ловушку и, как белка в колесе, отчаянно старается прибежать неизвестно куда. Наступающая ночь могла принести ей нечто еще более фантастическое, чего и невозможно было бы представить. Закатное солнце золотило крышу и маленькие окна амбара. Кто бы мог подумать, что это храм колдовства! Картина напоминала акварельные пейзажи старой Англии — одинокий домик, мягко освещенный лучами уходящего за горизонт солнца на фоне зелени и холма. Ферн, подходя к двери, почуяла уже знакомый запах испарений. Она попыталась толкнуть дверь, осторожно, опасаясь Элайсон. Но оказалось, что дверь заперта изнутри. Тогда она наклонилась к замочной скважине, но ничего не увидела, хотя ей показалось, что слышится голос Элаймонд, произносящий что-то, похожее на заклинания.

— Мы должны войти внутрь, — сказала она Уиллу.

Он вздохнул:

— Через окно?

— Угу, Теперь моя очередь.

Они не стали искать стремянку. Просто Уилл встал на кухонный стул, а Ферн вскарабкалась ему на плечи, цепляясь за стену амбара. Когда она выпрямилась, то оказалась как раз вровень с окном. Стекла в нем давно не было, и Ферн протянула руку, чтобы нащупать задвижку. Теперь заклинания Элаймонд были хорошо слышны, слышен был даже легкий свист ее дыхания. Скрип открываемой рамы прозвучал так громко, что у Ферн сердце ушло в пятки, но ведьма ничего не слышала. Ферн вспомнила, что Рэггинбоун что-то говорил об абсолютной концентрации, необходимой для успешного результата. Немного успокоившись, Ферн перебралась через подоконник и приземлилась на пол. Шум ее приземления также не был услышан. Она сдула с лица несколько прилипших соломинок и отошла от окна. Уилл негромко спросил:

— Все в порядке?

— Все в порядке.

— Что ты собираешься делать?

Как ответить на этот вопрос?

— Попытаюсь отобрать ключ, — неуверенно ответила Ферн. — Слушай, тебе нет смысла ждать меня здесь. Иди в деревню и найди Гаса, он нам поможет.

— Ты думаешь, он справится с Элайсон?

— Не то чтобы справится, но нам нужна хоть какая-то поддержка. Он подходит для этого лучше, чем кто бы то ни было другой.

— Счастливо!

Ферн улыбнулась на это пожелание, а Уилл подумал, что его сестра неожиданно стала гораздо старше, она уже больше не подросток, а взрослая женщина. Взрослая и незнакомая.

Уилл подождал у окна несколько минут, стараясь уловить какой-нибудь звук, но в амбаре было тихо. И Уилл пошел, а пройдя несколько шагов, побежал в деревню, размышляя, что сказать Гасу, когда он его найдет.

Ферн спряталась за сеновал и стала оглядываться по сторонам.

Первое, что бросилось ей в глаза, была нарисованная арка с дверью, теперь уже не покрытая тканью. Вьющиеся цветы и ящерицы были неразличимы в тусклом свете. Дверь возвышалась в середине широкого полукруга, который протянулся от стены до стены. Внутри круга, где была изображена многолучевая звезда, стояла Элаймонд. В этот раз ведьма сама заточила себя в круг заклинаниями, и если что-то произойдет не так, как ей нужно, она окажется в центре катастрофы и не сможет вырваться оттуда. Она переоделась в красное шерстяное платье, в темноте амбара ее лицо и руки белели, будто она была привидением. Последний луч солнца проник сквозь западное окно, плеснув на стену пятна золота. Этот свет не дотягивался до Элаймонд. Ее длинные волосы слились по цвету с тенями, оттенок ее платья был таким же мрачным, как запекшаяся кровь. Левая ее рука крепко сжимала ключ, правая описывала линии, похожие на синусоиду; рука и пальцы казались бескостными, их движения напоминали движения змей. Ферн так напряженно и так долго вглядывалась в темноту, что постепенно стала утрачивать чувство реальности. Но все-таки она заставила себя напрячься и сосредоточиться, вслушаться в язык атлантов и попыталась уловить какие-то слова, которые могли бы ей пригодиться. Заклинания становились громче, между пальцев Элаймонд пробежали огненные искры, которые полетели к двери и осветили невидимые прежде детали. Увидев, что ведьма полностью погружена в колдовство, Ферн стала потихоньку двигаться вперед. Солнечный луч слабел, Ферн поняла, что вот-вот долину окутает темнота, и в этот момент увидела, что стена амбара стала прозрачной, полукруг на полу превратился в круг, в центре которого возвышалась арка — вход в никуда. Заклинания Элаймонд становились все громче, и в какой-то миг в них послышалось много разных голосов, будто целый хор говорил ее ртом. Раздался шум вырвавшегося откуда-то раскаленного пара, по линии круга побежали языки огня. Они охватили Элаймонд и дверь прозрачным горящим цилиндром голубого цвета, который местами вспыхивал злыми желтыми искрами. Стена амбара совсем исчезла, и стали видны мерцающие вдали звезды.

Так не может быть, подумала Ферн, ведь Врата Смерти должны открываться в другое измерение. Если оно вне нашего мира, значит, оно должно быть позади круга. Выходит, то, что собирается открыть Элаймонд — это не Врата Смерти. Забыв об осторожности, Ферн попыталась крикнуть, но, как бывает в ночном кошмаре, она онемела. Множество голосов, издаваемых Элаймонд, произнесли одного слово, и огонь стал серебряным. И слово и огонь, как падающие струи фонтана, обрушились на землю, отдаваясь эхом, превратившись в звездную пыль, и тут же ярким светом загорелась скважина замка. Как сказал Рэггинбоун: «Если есть ключ — найдется и замок. Найдя замок — откроешь Дверь».

Элаймонд шагнула к порогу и посмотрела на ключ. Крошечная ящерка скользнула с Двери и исчезла, юркнув в круг. Отбросив последние колебания, Ферн рванулась вперед, чтобы перепрыгнуть линию огня.

Но там Ферн не ждали. Какая-то сила ударила ее и свалила на пол. Она поднялась, что-то выкрикнула и стала карабкаться по стене плотного воздуха. Элаймонд была слепа и глуха. Она наклонилась к замочной скважине и вставила туда ключ.

На мгновение Ферн увидела ее острый профиль, длинные, белые пальцы, щупальцами обвившиеся вокруг драгоценного ключа.

— Розалин, — пробормотала Элаймонд. И Ферн поняла, что это имя ее мертворожденной дочери и что она снова стала Элис Гиддинг, деревенской девушкой, изголодавшейся по любви и материнству.

Элаймонд повернула ключ.

Раздался щелчок, мягкий звук, будто упала булавка и в этот момент это был единственный звук во всем мире. И тут же в круге, на том месте, где была стена, появилась неясная тень, она была как бы отражением Элаймонд и повторяла каждое ее движение. Дверь была отперта, но ключ дрожал в замке, словно не желал, чтобы она была открыта. Ферн упала на колени, но заставила себя подняться и, обежав звезду, стала как раз позади ведьмы так, что смогла видеть все расширяющуюся щель. Элаймонд встала на носки, вытянулась и окаменела.

Дверь открылась, и изумленная Ферн увидела за ней огромное золотое пространство. Под светом, разливавшимся подобно нежнейшему рассвету, золотились колонны и блестел пол. Напротив Элаймонд стояла женщина с золотым лицом и неизмеримо более красивая. Ее черные волосы поднимались над головой высокой башней. На ней было блестящее одеяние, обтягивающее тело. В правой руке она держала нож, с которого капала кровь. Это был единственный красный цвет в золотом океане. Атлантида, подумала Ферн. Запрещенное прошлое… Зорэйн, как и Элаймонд, пыталась открыть Врата Смерти и, как и Элаймонд, была обманута. Ключ существовал сам для себя. Обе женщины всего лишь нашли друг друга. Они неподвижно стояли и смотрели одна на другую.

Ферн переменила свою позицию, пытаясь увидеть как можно больше. Ей показалось, что за кругом видны еще какие-то фигуры в длинных, поблескивающих одеждах. На полу за золотой королевой, в луже крови лежало маленькое скрюченное существо, ребенок. Ферн похолодела.

— Смерть, — хриплым, неузнаваемым голосом выкрикнула Элаймонд. — Где Смерть? Мне нужна Смерть!

— Получай, — сказала другая. Уже потом Ферн сообразила, что она говорила на языке Атлантиды.

Злоба исказила прекрасное лицо, злоба, возникшая при виде препятствия перед целью, которой она была одержима. Она швырнула нож на землю и подняла руки в жесте, похожем на жест Элаймонд, но гораздо более уверенном, естественном и смелом. Ведьма, парализованная неудачей, казалось, не почувствовала угрозы. Но прежде чем Зорэйн произнесла роковое слово, в золотом зале внезапно потемнело. Раздался негромкий звук, который, разрастаясь, превратился в шум, а затем в грохочущее рычание, в котором не было слышно не только слов, но даже мыслей. Огромная тень надвинулась на сияющий мир, прогоняя остатки света. Зорэйн глянула вверх, и на ее лице Ферн увидела страх. Слишком поздно Ферн поняла, что это была Атлантида — Атлантида в конце своего существования.

«Закрой Дверь! — мысленно закричала Ферн. — Ради бога — закрой Дверь!»

Но ведьма не слышала Ферн. Казалось, она лишилась рассудка.

Земля взволновалась, как море. Песчаные волны побежали к Двери, сдернули ее с петель, вытолкнули из портала, взрывая заклинания и стирая звезду и круг. Пол в амбаре затрещал и вздыбился. Ферн кинулась к выходу. С трудом справившись с задвижкой, она выскочила наружу.

Но пришло море.

Оно смыло и ведьму и ее колдовство. Оно вырвалось из амбара гигантской волной, которая подхватила Ферн, закрутила ее, как камешек гальки, и потянула вдаль. В небытие.

Часть вторая  ДВЕРЬ

Глава седьмая

Кто-то совсем рядом задыхался от удушья, она слышала кашель и чувствовала ужасное стеснение в легких. Кто-то ритмично нажимал ей на грудь, и голос Уилла вызывал ее из темноты, из теплой темноты, вытягивал ее все ближе и ближе к отталкивающей реальности. И вот восприятие обострилось, и Ферн поняла, что это она сама задыхается, она сражается с удушьем, выталкивая из легких морскую воду.

— Теперь очнется, — сказал Гас Динсдэйл, который делал ей искусственное дыхание, — но надо держать ее в тепле.

Она удивилась присутствию Гаса, ведь она должна была быть в Атлантиде. Но затем сообразила, что давным-давно велела Уиллу найти священника, только не помнила, зачем это нужно сделать. Да, что-то связанное с Элайсон, нет, не с Элайсон, — а с Элаймонд. Элаймонд стояла перед Дверью, освещенная светом другого времени. Память восстанавливалась, и Ферн попыталась сесть. Увидев себя на склоне холма, она даже поняла, что это место недалеко от дома. Совсем рядом журчала Ярроу. Ферн задрожала, стало холодно, мокрая одежда неприятно облепила тело, с влажных волос капала вода.

Гас укутал ее в свой пиджак, поднял на руки и понес.

— Все было похоже на внезапное наводнение, — сказал он. — Мы с Уиллом увидели это, подходя к вашему дому: вниз с холма мчалась огромная волна, она сметала все на своем пути. Ваш амбар, видимо, совершенно разрушен. В какое-то мгновение с холма низвергалась Ниагара, и внезапно все исчезло. Совершенно невероятно. Здесь никогда ничего подобного не случалось. Тебе повезло. Мы нашли тебя на дереве. Если бы тебя смыло в реку… — он оставил предложение незаконченным. — Мэгги в Дэйл Хаузе, — продолжал он. — Скоро ты будешь в тепле и уюте.

В кухне, завернутая в несколько полотенец, прижимая к себе бутылку с горячей водой, Ферн пила какао с щедрым добавлением бренди. Мэгги Динсдэйл чистила картошку к бифштексу, который готовила миссис Уиклоу.

— А теперь хорошо бы ты рассказала нам о том, что здесь произошло. Уилл примчался в панике, говоря, что Элайсон собирается что-то совершить и ты попала в беду. Потом мы увидели этот водопад, тебя на дереве… Хотелось бы услышать объяснения.

— Кстати, а где Элайсон? — спросила Мэгги. — В доме ее нет.

— Она в море, — дрожа, но не от холода, сказала Ферн.

— В море? — хором сказали Мэгги, Уилл и Гас.

— Поток был очень сильным, — после длинной паузы произнес Гас, — но ее не могло унести так далеко. Пожалуй, нам надо заявить в полицию, раз ты считаешь, что она утонула. Они ее быстро найдут. И надо сообщить вашему отцу.

— Только не полиция! — воскликнул в ужасе Уилл. — Папочка скоро сам позвонит.

— Он все время разъезжает, — добавила Ферн. — Я даже не знаю номера его телефона. Пожалуйста… Пожалуйста, не надо его пугать. Он так легко впадает в отчаяние.

— А почему нельзя обратиться в полицию? — с подозрением спросил Гас.

— Да так… — ответила Ферн, толкая под столом ногу брата. — Просто так…

— Уверен, тебе следует рассказать абсолютно обо всем, что здесь происходило.

— Не могу, — сказала Ферн. — Я… Я не помню.

— Хорошо, что тут делала Элайсон? — разумно спросила Мэгги, обернувшись к Уиллу. — Или ты тоже не помнишь?

— Правде вы все равно не поверите, — тихо сказала Ферн, — а я слишком устала, чтобы лгать. Не надо допрашивать Уилла, это нехорошо. Не лучше было бы все оставить как есть? Я ведь ничего не помню.

В кухне повисло молчание. Затем Гас спокойно сказал:

— Я иногда верю самым невероятным вещам. Это моя работа. Испытай меня.

— Хорошо, — вздохнула Ферн. — Элаймонд — это ее настоящее имя — появилась здесь, чтобы найти некий предмет. То, что дедушка Нэд привез из своих путешествий.

— Что-то старинное, — вставила Мэгги, — я всегда знала, что Элайсон пройдоха.

— Не перебивай, — сказал ей муж. — Продолжай, Ферн.

— Полагаю, что это действительно была старинная вещь, — сказала Ферн. — Она была сделана в Атлантиде. Мы первыми нашли этот предмет, но она его отняла и заперла нас в подвале, и когда мы оттуда выбрались, я послала Уилла за вами… Я забралась в амбар через верхнее окно. Я пыталась остановить ее.

— Остановить… от чего? — спросил Гас.

— Предмет, который мы нашли, — ответила Ферн, стараясь не смотреть на своих собеседников, — предмет этот был ключом. Предполагалось, что

это ключ от Врат Смерти. Элаймонд построила эти Врата в амбаре. Думаю, она хотела найти душу своего мертворожденного ребенка. Она колдовала, ведь она была ведьмой. Но то, что она построила, не было Вратами Смерти, это была всего лишь Дверь, и когда она ее открыла, оказалось, что за Дверью — Атлантида, Запрещенное Прошлое. И в это мгновение приливная волна поглотила город. Я пыталась заставить ее закрыть Дверь, но она лишилась рассудка, и

я не могла убедить ее, не смогла разбить круг. Я чувствовала, что начинается землетрясение, и побежала наружу, и тогда волна сбила меня, — больше я ничего не помню. Действительно не помню. — Она отвела глаза, встретившись взглядом с Гасом. — Это все.

— Мне она никогда не нравилась, — заявила Мэгги.

— Вы должны нам поверить, — сказал Уилл. — Мой учитель физики говорит, что существуют миллионы других миров, с другими законами. Путешествие во времени возможно, во всяком случае, теоретически, это доказано.

— Я не говорю, что мы вам не верим, — мягко ответил Гас. — В конце концов, я же видел потоп. Не думаю также, что твоя сестра находится под воздействием наркотиков, да и во лжи она никогда не была замечена. Но мы все-таки должны обратиться в полицию. А кроме того, мне тоже надо бы глотнуть бренди.

Приехал полицейский, обследовал амбар, который теперь представлял собой развалину с тремя стенами, и обещал поискать Элайсон при свете следующего дня. Мэгги подала на стол еду.

— Вы уверены, что все будет в порядке? — несколько раз спрашивала она. — Мы могли бы остаться с вами на ночь. Или вы можете переночевать в нашем доме.

— У нас все будет хорошо, — сказала Ферн.

— Я позабочусь о ней, — по-взрослому сказал Уилл.

Динсдэйлы оставили брата и сестру с их ужином, а сами, рука в руке, отправились домой.

— Что ты скажешь обо всем этом? — спросила Мэгги. — То ли она что-то придумывает, то ли страдает небольшим умственным расстройством?..

— Она не обманывает, — ответил Гас. — Люди, которые находятся в шоке, не врут.

— Но это же не шизофрения? Она, конечно, славная девушка, но говорят, что это чаще всего случается именно с молодыми людьми, и у нее могут

быть какие-то параноидальные фантазии.

— Нет. Все не так, — сказал Гас. — Несколько секунд по холму неслась гигантская приливная волна. Я это сам видел. — Помолчав, он добавил: — Знаешь, иногда я думаю, что человечество слишком высокомерно и самоуверенно. Мы измерили расстояние между звездами и объявили, что между ними пустота. Мы сидим в запертой комнате и утверждаем, что то, что находится в этой комнате — единственное вообще существующее в мире. И ничего вне ее. Ничего невидимого, неизвестного, непредвиденного или неизведанного. И тогда Господь приподнимает завесу и дает нам глянуть, только глянуть, на что-то иное. Будто он хочет показать, как ограничен наш кругозор, как бессмысленны путы, которыми мы сами себя опутали, Я чувствовал это, когда говорила Ферн. В какую-то минуту я осознал: это правда.

— Но ты не можешь на самом деле ей верить! — воскликнула Мэгги.

— Я верю в Бога, — ответил Гас. — Современная церковь скептически относится к его могуществу, но мы по привычке верим, что Богу все доступно. Именно теперь мне стыдно за свои колебания в вере. Если Бог может сделать все, что угодно, значит, все возможно. С настоящего момента я собираюсь как можно шире смотреть на мир.

— Они нам не поверили, — сказал Уилл.

— Конечно же, не поверили, — ответила Ферн. — Но это неважно. — Она отодвинула свой бифштекс и просто сидела, глядя в одну точку, стараясь разобраться во всем, что случилось в этот бесконечный день.

— Ты мне расскажешь обо всем? — спросил Уилл. — Подробнее, во всех деталях…

— Я как раз об этом размышляю… О Лугэрри. О Рэггинбоуне. О беспомощной жертве — Пигуиллене, смятом, как шарик из пластилина. Об Элаймонд, обманутой собственным колдовством, стоящей напротив Зорэйн в полном помрачении рассудка.

Уилл молчал, пытаясь прочесть ее мысли по выражению лица.

— Как ты догадалась о цели Элайсон? — спросил он. — Что это ты говорила о душе ее мертворожденного ребенка, откуда ты это знаешь?

— Однажды она мне приснилась, — ответила Ферн. — Только раз. Но в этом сне я была ею. Я знала, что она чувствует, как она жаждет… Она жила в

таком нервном возбуждении… — Ферн ощутила безмерную печаль. — Несчастная Элаймонд. Как, должно быть, ужасно так жить. Измученной, опустошенной, в отчаянии. И потом открыть Дверь и обнаружить, что даже ключ обманул ее… — Ферн помолчала и добавила с легким усилием: — Интересно, может быть, именно Дар лишил ее душевного равновесия. Рэггинбоун говорил, что люди Атлантиды были изуродованы внутрисемейными браками, но он не был в этом абсолютно уверен. Предположим, что сам Дар поражает человека…

— Рэггинбоун владел Даром, но он нормальный, — сказал Уилл. — Хотя, конечно, своеобразный. Я хотел сказать был…

— Он потерял Дар, — напомнила Ферн. — И похоже, когда он им владел, то натворил много странных дел.

— Он сказал, что ты тоже обладаешь Даром, — с сомнением заметил Уилл.

— Возможно.

— Ну так вот. Из всех людей, которых я знаю, ты — самая нормальная, даже скучно.

— Была нормальной, — серьезно сказала Ферн. — В это лето я ощутила много такого, чего раньше никогда не знала. Как будто мое равновесие… нарушено. Я больше себя не понимаю. Во мне растет новый человек, Ферн, с которой я совсем незнакома. Я не знаю себя, но чувствую, понимаю. Иногда я осознаю такие вещи, которые не должна была бы осознавать. Это, наверное, похоже на то, что чувствует гусеница, когда превращается в бабочку. Только я не могу с уверенностью сказать, во что я превращусь. Может быть, в какую-нибудь ядовитую моль. Как Элаймонд. Я боюсь. Я боюсь сама себя, — закончила она с удивительной откровенностью.

Раздался легкий, но четкий стук в заднюю дверь. Панель двери задрожала от этого стука. Неожиданный звук упал в последовавшую за ним тишину, как будто камешек упал в тихий пруд. Брат с сестрой, чьи нервы и так были в напряжении, окаменели.

— Кто там? — спросила Ферн.

— Можно нам войти? — сказал очень знакомый голос, который поднял их обоих на ноги. Ферн стала выпутываться из своей длинной ночной рубашки, а Уилл кинулся к двери. Снаружи у двери стоял живой и невредимый Рэггинбоун, ветер трепал его волосы и плащ с откинутым назад капюшоном. Рядом была Лугэрри. Язык ее свисал наружу, шкура была истерта, кости торчали из боков, она очень исхудала.

— Смерть уничтожила заклинания, — улыбнулся Рэггинбоун, и веселые морщинки разбежались по его лицу. — Вы об этом забыли? Думаю, что теперь можно уверенно сказать, что Элаймонд мертва. Я бы пришел раньше, но вы были очень заняты, да и мой друг только что вернулся. А теперь как насчет чая? И уж потом вы мне все, все расскажете.

Они проговорили всю ночь. Лугэрри вылакала две миски воды и прикончила все несъеденные бифштексы, после чего улеглась на свое обычное место. И хотя глаза ее были закрыты, все же уши настороженно стояли торчком. Уилл достал бутылку бренди и налил Рэггинбоуну большую порцию. Ферн рассеянно налила немножко и себе.

— Ты очень отважно вела себя, — сказал Рэггинбоун, когда она рассказала о событиях в амбаре. — Очень опасно вмешиваться даже при более слабых заклинаниях, но при колдовстве такой силы…

— Я туда не попала, — сказала Ферн, — воздух был таким плотным, что казался стеной. Это была не храбрость, а беспомощность.

— У тебя хватило смелости попытаться, — настаивал Рэггинбоун. — Быть может, именно потому ты и выжила. Волшебство может проявиться, как безумная сила, как электричество или ветер, но оно может добраться до сил, лежащих за пределами Времени, до неизвестных и непознаваемых сил, которые следят за судьбами всех миров. Ты смогла пережить то, что тебе было предназначено, вплетя свою ниточку в огромный узор, частью которого и являются все наши жизни.

— И Джейвьер говорил о предназначении, — сказала Ферн.

— Иногда мы бываем очень разными, — продолжал Рэггинбоун. — Лоудстоун приблизил человека к Древним Духам, перед ним открылась Вселенная. Вот почему Духи одновременно и ненавидят нас, и тянутся к нам. Неземные силы должны принадлежать только им. Они, должно быть, наблюдали за крушением Атлантиды с восторгом, но при этом и с трепетом. Высвободившиеся силы оказались сильнее, чем возможности Духов с этими силами справиться. Ты видела этот ураган на пленке Элайсон. Легенды гласят, что волны были выше гор и Нехиидра, Великий Морской Змей, поднялся из своего вечного сна и вышел на охоту.

— А разве в самом деле существуют морские змеи? — с явным недоверием в голосе спросил Уилл.

— Есть только один Морской Змей, — ответил Рэггинбоун, поднимая стакан с бренди. — Этот Змей — величайшее из всех живых существ. Он появился в начале времен, этот Древний Дух принял физический образ, чтобы превзойти всех чудовищ, всех созданий из плоти. Земля не смогла выдержать его, и он опустился в океан еще до того, как образовались континенты. Он заснул долгим змеиным сном и просыпался только для поглощения пищи. Но время шло, он спал и однажды, проснувшись, понял, что чудовища исчезли и мир переменился. Его убивали его же собственные размеры, осталось слишком мало огромных созданий, пригодных для того, чтобы насытить его, только великие киты. Но они пели ему колыбельные песни, что приводило его в замешательство…

— Именно поэтому киты поют? — спросил Уилл, а Ферн просто скептически покачала головой.

— Поэтому он меньше охотился, а больше спал, — не обращая на них внимания, продолжал Рэггинбоун. — Пока не забрался в такую глубину, что не смог подняться наверх. Говорят, что длинный подводный риф в глубине Тихого океана образован кольцами его тела. Конечно, это всего лишь легенда, но большинство легенд основаны на частицах правды, и они питают воображение человека. Нам нужны свои демоны: это символы, может быть, чрезмерно раздутые, часто преувеличенные, но эффективные. Они объясняют противостояние Бога и Дьявола. Война, голод и мор гораздо менее действенны.

— Вы хотите сказать, что Морского Змея на самом деле нет? — спросил обескураженный Уилл.

— Кто знает? — пожал плечами Рэггинбоун. — Кто скажет, что такое реальная жизнь?

— Я не понимаю, — перебила их Ферн, — что случилось с ключом? Когда Элаймонд повернула его в замке, он тут же исчез. Куда он делся?

— Можно предположить, — сказал Наблюдатель, — что, соприкасаясь с замком, открывая Дверь, он возвращается в прошлое. Не может быть двух существующих ключей в одно и то же время в одном и том же месте. Таким образом, когда ключ Отсюда переместился Туда, он стал ключом Там. Он не исчез, он просто оказался по другую сторону Двери. Это то, что называется ловушкой времени. Вот почему, когда вы путешествуете в прошлом, надо опасаться встретиться с самим собой. Такое может случиться.

— Я это запомню, — сказала Ферн.

— Дверь уничтожена, — продолжал Рэггинбоун, — Атлантида уничтожена. Ключ должен быть похоронен на дне моря. Там он был найден.

— Что случилось с обломками? — спросила Ферн.

— С обломками?

— С обломками Двери. Они здесь или там?

— Какое это имеет значение? — слегка пожал плечами Уилл.

— Надеюсь, что это неважно, — ответил Рэггинбоун, но лоб его нахмурился.

В беседе наступила пауза, уровень бренди в бутылке понизился, глаза Лугэрри плотно закрылись, хотя уши ее время от времени подрагивали.

— Переночуете? — неуверенно предложила Ферн, не зная, будет ли принято ее приглашение. — Тут много комнат.

— Спасибо, — сказал Рэггинбоун, явно удивленный приглашением, — но вряд ли. Я потерял привычку спать под крышей. Теперь для меня лучше всего пещеры, разные пещеры. Это более естественно. Лугэрри может остаться здесь, если вы нервничаете.

— У нас все будет в порядке, — сказала Ферн, — так или иначе, но Пигуиллен должен вернуться, ведь так? Раз Элаймонд мертва. Я знаю, что вы его не любили, но было бы правильно, чтобы он оказался здесь. Он принадлежит этому дому.

— Больше не принадлежит, — сказал Наблюдатель не то мрачно, не то печально. — Смерть может уничтожить заклятие, но не восстанавливает жизнь. Меня Элаймонд превратила в камень, а домашнего гоблина просто уничтожила. До чего же мстительна!

Она хотела, чтобы я страдал и думал о своей судьбе, но мэлморт ее не интересовал. Она выжала его душу из тщедушного тельца и отбросила как ненужную тряпку. Не печальтесь о нем. В конечном счете, возможно, это и к лучшему. Несчастья и одиночество слишком долго мучали его рассудок.

— Я рад, что Элайсон умерла, — сказал Уилл. — Она это заслужила.

— Я тоже так считаю, — сказала Ферн.

Когда она, в конце концов, отправилась в кровать, от слабости у нее кружилась голова. Этот долгий день показался ей столетием. Ферн с неясной надеждой всматривалась в углы и тени, но нигде ничего не видела. Казалось, дом потерял свою индивидуальность, теперь это был всего лишь набор комнат. Углы и тени больше не таили секретов. Домашний гоблин исчез, исчезла и ведьма, а ключ от Смерти и Времени был потерян навсегда.

Утром Ферн собрала букетик полевых цветов и поставила их в банке на подоконнике в кухне.

— Не для того, чтобы горевать, — сказала она себе, — а для того, чтобы помнить.

В тот же день нашли Элаймонд. Ее тело прибило к берегу Ярроу в том месте, где деревья низко склонялись к воде. Ее волосы, пойманные водорослями и сучьями, упавшими с деревьев, колыхались по поверхности воды тусклой, бесформенной массой. Молодой констебль, который помогал вытащить ее из воды, впервые столкнулся с мертвым телом; он сел на корточки и опустил голову к коленям. Даже его старший компаньон сказал, что «в нем все перевернулось», не столько из-за шрамов, ссадин, ушибов на лице и слизи, сочащейся изо рта, сколько из-за ужасного пустого взгляда. Казалось, будто ее глаза смотрели в бездну еще более страшную, чем картины ада. Следствие определило, что она утонула. Формальное опознание провел Ролло. Гас Динсдэйл описал так называемое наводнение, а Ферн, стараясь выглядеть как можно более юной и измученной, ссылалась на потерю памяти. Следователь оказался добрым. Робин испытывал угрызения совести. Он срочно возвратился из Штатов. Несмотря на то, что Ферн старалась его успокоить, он проклинал себя за свое отсутствие. Ферн испытывала облегчение от того, что Джейвьер Холт не появляется. Она была почти уверена, что вскоре он приедет, и, хотя Элаймонд была мертва, а ключ пропал, она все-таки боялась его. Это был томительный, иррациональный страх, от которого она никак не могла освободиться.

Позже, когда Мэгги Динсдэйл спросила у мужа, о чем он задумался, он ей ответил:

— Я перекинулся парой слов с одним парнем из лаборатории. Он, правда, не упомянул об этом в своем заключении, но был поражен тем, что, судя по всему, Элайсон утонула в соленой воде. — Гас помолчал. — Она в море, сказала Ферн. В море…

И непонятно почему, но Мэгги пробрала дрожь.

Хоронили Элайсон в Лондоне. Робин поехал. Ферн уклонилась. Она с облегчением заметила, что со смертью Элаймонд ее влияние на Робина полностью испарилось, и, казалось, что он слегка сбит с толку собственной рассеянностью, однако он легко пришел в себя. Очень скоро тон его стал таким покровительственным, что Ферн стала подумывать о том, как бы отвлечь его внимание от Йоркшира.

— Мы на пару недель поедем на юг Франции, — заявил он детям, когда вернулся с похорон. — Я пил кофе с Джэйн Клиари, они приглашают нас на виллу. Она была в шоке, когда я рассказал ей всю эту историю. Вам хочется туда поехать, а? — Он с надеждой посмотрел на дочь. — Тебе никогда особенно не нравилось жить здесь.

Но Ферн ответила уклончиво. Несмотря на то, что ее приключения, казалось, закончились, ей не хотелось уезжать. Рэггинбоун по-прежнему бродил по окрестностям, Лугэрри продолжала наведываться в кухню.

— Пес, которого мы иногда подкармливаем, — объяснял отцу Уилл, — принадлежит одному местному, правда, немного странному человеку.

Робин, который посчитал, что нужно показать любовь к животному, хотя он вовсе и не любил животных, принял это объяснение, не задавая лишних вопросов. Он поглаживал Лугэрри, с удивлением замечая, что взгляд ее желтых глаз ему неприятен. Это был всего лишь один из фактов, которые создавали в нем внутренний дискомфорт. И это его беспокоило. Он не мог понять, отчего в нем постоянно присутствует тревога.

— Ну, вы хотите поехать во Францию? — повторил он, почти умоляя.

— Да, конечно, — ответил Уилл с преувеличенным энтузиазмом.

Ферн, глядя на них отсутствующим взглядом, не сказала ничего.

Из разговоров с другими родителями Робин знал, что подростков часто бывает трудно понять: они проводят время, мечтая о друге или о подруге, нервничают по поводу результатов экзаменов, окутывают себя дымкой отчуждения, что может быть результатом наркотиков или усиленной работы гормонов. Но Ферн вовсе не была таким подростком.

— С тобой все в порядке, старушка? — неуверенно спросил Робин.

— Да, папочка. Конечно. Все нормально.

— Обычно ты так любила ездить во Францию.

— Да я просто не в настроении, вот и все.

Она огорчена смертью Элайсон, подумал Робин. Вот в чем дело. Она, возможно, в чем-то винит себя.

— Мне нравится здесь, — продолжала Ферн, слегка улыбнувшись. — Не волнуйся, папочка. Думаю, что спустя некоторое время я буду чувствовать

себя по-другому.

— Видел на похоронах Джейвьера Холта, — сказал Робин. — Оказывается, он приглашал тебя на обед. — Смутное подозрение возникло у него в сознании.

— Да, приглашал, — Ферн заставила себя сказать это как можно более равнодушно, хотя внутри у нее нее сжалось.

— Ну и как это было?

— Мы поехали в какой-то местный паб. Все было хорошо. Я даже не знала, что тут есть приличный ресторан.

Робин вздохнул с облегчением.

— О, я не знал. Йоркширская еда — ростбиф, пудинг — очень знаменита.

— Там было французское меню, — заметила Ферн.

— Джейвьер сказал, что на днях он будет проезжать мимо нас. По пути в Шотландию. Он сказал, что у Элайсон есть какие-то предметы, которые принадлежат галерее, она брала там картину, думаю, что он это имел в виду. Так или иначе, он хочет все забрать. Но наверное, этот Ролло уже все увез.

— Да, — сказала Ферн. — Я сама помогала ему упаковывать вещи.

— И я ему сказал то же самое, — сказал Робин, — но он все равно заедет.

Ферн и Уилл побывали в комнате Элайсон на следующий день после ее смерти. Ручка двери больше не кусалась, ковер и занавески потускнели, и все вернулось в прежнее, съеденное молью состояние. Покрывало с павлинами выглядело безвкусным и чужеродным. У Лугэрри, которая вошла вслед за ними, поднялась шерсть на загривке.

— Ну, — сказал Рэггинбоун, стоя в дверном проеме, — и что же вы собираетесь делать со всем этим? — он указал рукой на книги, видеокассеты, картины, знакомую коробочку на прикроватном столике.

— Надо было бы сжечь все ее колдовские вещички, — ответил Уилл. Однако в его голосе не было уверенности. — Интересно, годятся ли ее видеокассеты для обычного телевизора? — Он взял пультик, и по экрану побежали строки и помехи.

Ферн скривила рот:

— Паранормальные явления никуда не исчезли.

— Вы должны сохранить все важные предметы, — настаивал Рэггинбоун. — Коробку, перчатки, некоторые книги. Большинство из них — это мусор. Элаймонд нравились бессмысленные побрякушки. Здесь всего лишь несколько предметов, которые представляют интерес.

— Нам здесь ничего не принадлежит, — сказала Ферн. — У нее должно быть оставлено завещание. Все это принадлежит ее наследникам.

— Единственной наследницей ведьмы может быть только другая ведьма, — заявил Наблюдатель.

— Кто же? — с вызовом спросила Ферн.

— Кто-то появится. Рано или поздно.

В конце концов, то, что Рэггинбоун посчитал важным, перекочевало в гардероб к Ферн, на самую верхнюю полку. Она сама выбрала одну из картин. Поддавшись странному порыву, она спрятала картину под кровать, предварительно обернув ее одеялами. Ферн думала, что будет плохо спать из-за спрятанной в комнате тайны, но ночью ничто ее не тревожило. Уилл забрал телевизор с видео, после того как Рэггинбоун сказал, что он сломан.

И теперь, как Ферн и предвидела, приезжает Джейвьер. Именно этого она так боялась.

— Как ты думаешь, зачем он приезжает? — спросил Уилл на следующее утро.

Миссис Уиклоу вытирала пыль, а Робин в это время давал деловые указания по телефону. Брат с сестрой вышли из дома, чтобы никто не слышал их разговоров.

— Чтобы забрать, что сможет, — пожала плечами Ферн. Она решила, что, по крайней мере, должна выказывать полное равнодушие.

Они медленно дошли до разрушенного амбара. Уилл, который подбирал какие-то кусочки того, что, как он считал, попало сюда из Атлантиды, внимательно рассматривал траву. Закутанный в парусину корабль свалился набок. Когда они подошли к нему, Уилл, вскрикнув, нагнулся и кинулся ловить что-то убегающее от его рук. Ферн глянула и увидела, что в ладошке Уилла зажат крошечный краб, размером с ноготь, его панцирь поблескивал всеми оттенками серого, зеленого и золотого. Ферн прикоснулась к нему и почувствовала хватку его клешней.

— Прошла уже целая неделя. Как он выжил?

— Он появился из «Морской ведьмы», — предположил Уилл. — Может, он себя там чувствует, как дома.

Не сговариваясь, они двинулись к кораблю и подняли парусину. И замерли, как вкопанные.

Деревянная скульптура, которую Уилл с такой тщательностью отчищал, была увешана морскими водорослями. Блестящие, как дорогая кожа, они водопадом свисали сверху донизу, они были усыпаны ракушками и мелким мусором. Дерево корабля было мокрым, но не от дождя, а от морской воды, оно пахло океаном и там, где слегка подсохло, поблескивало кристалликами соли. Моллюски облепили доски, какие-то усики шевелились среди морских водорослей, маленькие змейки, яркие, как цветы, скользили по обшивке корабля. Что-то похожее на угря выбралось из щели и уползло в траву.

Ферн первая обрела дар речи.

— Это невероятно, — сказала она.

— Здесь не было волны, — сказал Уилл, — и тем не менее!..

Казалось, корабль выбросило с морского дна десять минут тому назад.

— Происходит что-то странное, — проговорила Ферн. — Надо сказать Рэггинбоуну. Он должен все об этом знать. — Она не сомневалась в мудрости Наблюдателя.

Лугэрри прибежала на зов, но в ответ на просьбу найти Рэггинбоуна только смотрела на них своим неподвижным желтым взглядом.

— Его никогда не бывает, когда он нужен, — заворчал Уилл. — Какой смысл в волшебнике, который потерял свою силу и далее не может подать руку, когда в нем так нуждаются.

— Он вернется, — уверенно сказала Ферн. — Я надеюсь.

Они опустили парусину на старое место, как заговорщики, скрывающие свое преступление. Они чувствовали странную вину, оберегая тайну, которая была им непонятна, но которая имела к ним непосредственное отношение. И тайну эту надо было уберечь от любопытных глаз доброжелателей.

То был очень беспокойный день, их приключения были не особенно приятны и даже ужасны, но они все время находились в состоянии возбужденного ожидания. По настоянию Уилла они провели середину дня, обследуя место, по которому прокатился поток, — склон холма и долину Ярроу. Уилл вел расследование с азартом сыщика, а Ферн, пройдясь по берегу реки, уселась на место, которое давно облюбовала, и погрузилась в размышления. Неожиданно для себя, она поддалась ритму окружающей ее природы: задумчивому шелесту листвы, поднявшемуся ветру, слабой пульсации земли. Булькающий голос реки был подобен нескольким нотам, вырванным из общего хора, из музыки моря, эхо которой раздавалось на пляже на Краю Бытия. И пока она вслушивалась, мысли ее уносились все дальше и дальше, Назад к берегу, где встречаются Воображение и Реальность, и до нее донесся аромат звезд, и она вдохнула воздух, которым никогда прежде не дышала, и услышала шипение пены, набегающей на песок. Она удивилась. Где же существует этот пляж? Или это было волшебство, в которое переходили ее сновидения и фантазии? Было ли это место создано воображением Бога или только Человека? Но наверняка весь мир — это просто место, созданное воображением Создателя — случайным происшествием или божественным вдохновением, в зависимости от твоего состояния веры. Человек был рожден от искры напряженного Разума, Бог возник от искры разума Человека. Кто кого вообразил? Мысли Ферн вращались по замкнутому кругу, как отражение от падающих звезд в бесконечном море, пока наконец они не наткнулись на берег реки и Ферн осознала, что она сидит под деревьями в свете заходящего солнца и где-то рядом насвистывает птица. Вскоре подошел Уилл, у него в руках был кусок огромной ракушки, в чьих разбитых завитках все еще отражалась эхом музыка моря.

— Я тебя искал, — сказал Уилл, — где ты была?

— Где-то, — сказала она невнятно, — или нигде. Это прекрасно.

— Жалко, что она разбита.

— И все-таки сохрани ее. Она же из Атлантиды.

Ферн поднялась, и в этот момент что-то уцепилось за ноги Уилла. Он присел, чтобы освободить ноги, и увидел, что длинное щупальце, похожее на толстенную змею, уже обвилось вокруг колена. Оно с силой тянуло Уилла к реке.

— Ферн! — закричал он. — Ферн! Что это?

Ферн схватила валявшуюся рядом ветку и стала колотить змею по кольцам, та чуть ослабила свою хватку, но тут из реки выскользнула вторая змея, и Ферн еле-еле увернулась от нее. Уилл рывком освободил ноги, он задыхался от страха. Ферн в ярости колотила по щупальцам, а это были не змеи, а щупальца, и когда они убрались обратно в реку, она подбежала к берегу и стала смотреть в воду. Ярроу — неглубокая речка, лучи солнца высвечивали гальку, мелкие веточки и прутики на дне у берега. но солнце было уже близко к закату, надвигались сумерки. Ферн, забыв об опасности, наклонилась вперед. Ее лицо было всего в ярде от поверхности воды, когда что-то изменилось. Дно реки раскрылось, провалилось в глубину, темную, как ночь, на поверхности закрутился водоворот с морскими водорослями и расплывчатая тень, шевеля своими щупальцами, стала медленно погружаться во мрак. Ферн отскочила назад, схватила Уилла за руку и, заставляя его почти бежать, потащила прочь, вверх по склону холма.

— Что ты увидела? — спросил он ее, когда подъем замедлил их бег.

— Я не знаю, — ответила она. — Но что бы это ни было, его здесь быть не должно.

В эту ночь ей приснился сон. Она плыла, будучи в том странном состоянии вне своего тела, как с ней по уже бывало. Она плыла вдоль Ярроу, вниз к морю. Она проплывала мимо деревьев, их ветви казались морскими водорослями, чьи длинные ленты Взвивались, когда она проплывала рядом. Огромная странная рыба бороздила поверхность воды в реке. Ферн подумала, что это щука, но это была рыба-меч. Когда Ферн выплыла в море, ее ноги коснулись гребешков волн, и пена обволокла их.

Ферн погрузилась в зеленоватый полумрак, она все быстрее опускалась в глубину, и над ней уже колыхался тяжелый слой воды. Она разглядывала волнистые леса и затонувшие горы, а за ней подсматривали чьи-то глаза. По дну шествовали голубые омары, мелькнула стальная челюсть акулы. Ферн, опустившись еще ниже, плыла над коралловым рифом. Вода вокруг сияла серебром, и тут она выплыла на мелководье, которое шло под уклон и исчезало в голубизне.

Вдали Ферн увидела сюрреалистический сад, где извивались пучки зеленых спагетти и плавали тюбики с цветами на месте головы, и странные рыбы порхали, как лепестки цветов, между колоннами водорослей. Мимо проплыл большой австралийский окунь, его пухлые пурпурные губы непрерывно закрывались и открывались. Она подумала, видит ли он ее. Но окунь вильнул в сторону, и она скользнула к скале, под которой коралл образовал фигуру, странную даже для этого подводного сада: длинные ветви образовывали сферу, отполированную морем, сквозь дымку воды мерцала голубоватая слоновая кость.

Оттого, что Ферн понимала, что все это сон, ей не было страшно, ей было только интересно. Во впадинах коралловых ветвей расцвели анемоны, полипы уже начали вытягивать свои челюсти. В этом месте океан прятал свою добычу, он омывал ее своими течениями, а крошечные живые существа процветали там, кормясь останками попавшего туда человека. Ферн протянула бестелесную руку и прикоснулась к костям.

И все начало меняться. Спрятались полипы на коралле, закрылись анемоны. Скелет стал меняться: откуда-то появились фрагменты плечей и груди, он заполнился внутренними органами, которые стали срастаться с планктоном, оброс плотью и возник во всей своей анатомической целостности. Не успела Ферн отдернуть руку, как он, будто живой, лежал перед ней. Он был молод, лишь несколькими годами старше нее.

Он слишком молод, чтобы умирать, подумала Ферн.

Он был обнажен, но слегка прикрыт какой-то тканью. Несомненно, здесь он оказался не естественным путем. Его одежда была прижата камнями, на веках лежали ракушки, в волосы были вплетены водоросли. Его лицо, бледное' в мерцании воды, было мирным и каким-то знакомым. Только позже ей стало понятно, что он был прекрасен. На цепочке вокруг его шеи висел ключ. Странно, что Ферн не вспомнила кассету Элайсон о прошлом, где были и корабль, и русалка, и тонущий моряк. Будто рок, судьба стерли из памяти эти картины. Память пыталась что-то ей подсказать, но сознание сосредоточилось на неуловимом ощущении узнавания, пытаясь определить, что же это такое. Ферн была уверена, что прежде не встречала этого юношу и все же… она знала его… Постепенно ее раздражение выросло в гнев: он лежит в этом океане уже тысячи лет, в то время как должен быть живым здесь и сейчас. Эмоции наполняли ее, как вино наполняет бокал, постепенно вернув ей телесность и залив лицо краской раздражения. Сон отступал, возросло ощущение реальности, грот стал удаляться, перед ней образовалсятуннель с голубым диском в конце, она стала с силой выбираться из тьмы. Когда Ферн открыла глаза, все еще злилась, хотя не сразу поняла почему.

Наутро от Рэггинбоуна все еще не было никаких сигналов. Уилл вышел в сад и позвал Лугэрри, но и она не появилась. Ощущение беспокойства повисло в атмосфере дома, что задело даже миссис Уиклоу, и она раньше, чем обычно, уехала в супермаркет Гьюсборроу за покупками.

— С тех пор, как случилось это наводнение, происходит что-то странное, — говорила она, готовя завтрак. — Люди находят вещи, которых здесь не должно быть. Конечно, мальчишки очень возбуждены и могут вообразить все, что угодно — от чудовищ до привидений, — но мистер Снелл не из тех, кто что-то выдумывает.

— Кто такой мистер Снелл? — спросила Ферн. — И что он видел?

— Он живет недалеко от нас, ближе к дороге, — стала объяснять миссис Уиклоу. — Каждый вечер, когда хорошая погода, он прогуливается со своей собакой по пляжу. Вчера мы были в саду, и он как раз возвращался с прогулки. Он был бледен, как тесто, а собака его дрожала и выла. А я вам скажу, что это огромная псина, один раз она даже укусила ребенка. Мы спросили его, что случилось, и он ответил, что видел что-то такое на пляже… да только не сказал, что именно. Так мы думали, что это все ребячьи россказни, но мистер Снелл…

Ферн и Уилл бросили завтрак, извинились перед отцом и помчались к морю. Обычно на пляже бывало много народу, но плохая погода прошлых дней испугала туристов. Когда брат с сестрой вышли на берег, солнце закрыло вуаль тонких облаков и задул холодный ветер. Рассеянный свет покрасил все серой краской, к кромке прибоя катила одинокая океанская волна. На пляже не было ни души. Ферн и Уилл сняли ботинки и пошли туда, где волны перекатывались через низкие камни и потом разбегались по песку. Дети шлепали по воде и высматривали там что-нибудь необычное и пугающее, один раз Уилл увидел что-то напоминающее щупальца. Устье Ярроу было уже далеко, впереди берег и море сливались друг с другом. И тут они увидели на песке следы. Они наклонились сначала скорее удивленные, чем испуганные, и увидели две параллельные ленты, идущие вверх по пляжу к обрыву. Расстояние между лентами следов было широким, около трех футов. Постепенно в их сознании возникло существо, в котором сложилось несколько разных образов, но у него было много ног с острыми когтями, которые очень быстро бежали, как будто краб и мокрица устроили кросс. Только эти чудовища были побольше размерами. Намного больше.

Начинающийся прилив послал на берег большую волну, которая, покрыв песок, почти стерла следы.

— Давай не задерживаться, — сказала Ферн. — Надо отсюда уходить.

Но Уилл продолжал идти по следам, которые исчезали под большим валуном. Дойдя до него, он опустился на колени и заглянул в отверстие в камне.

— Мне кажется, я мог бы залезть туда, — с азартом воскликнул Уилл.

— Нет, — ответила Ферн строже, чем это было необходимо.

Она ухватила его за майку, чтобы этим усилить свои слова. Он не пытался вырваться, а просто сел на песок рядом с камнем.

— Уилл!..

— Я только гляну…

Через секунду он повалился назад, чуть не свалив сестру.

— Оно там, — прошептал он, — не знаю, что это. Я видел глаза, которые движутся. Но только не вместе, они движутся по-разному… Как будто плывут в темноте. Что ты думаешь?..

— На ножках, на стебельках? — предположила Ферн.

— Оно из Атлантиды? А?

— Думаю, нам надо уходить. Сейчас же…

Клешня вылетела из отверстия с такой скоростью, что, если бы Уилл уже не начал подниматься, она вцепилась бы в него. Даже в это короткое мгновение они увидели клешню во всех деталях. Она была похожа на клешню гигантского краба, у нее были огромные пластины брони с грубо заточенными концами, напоминающими зубья пилы. Клешня была облеплена ракушками и полипами, опутана водорослями. Но двигалась она, будто смазанная маслом, а острые концы этих клешней сияли, как металлическая гильотина. Клешня щелкнула в миллиметре от ноги Уилла, которая могла бы быть рассечена наполовину. Но когда Ферн отдернула Уилла в сторону, клешня уже исчезла в черноте отверстия.

Уилл выругался. Ферн не сделала ему обычного выговора.

— Пойдем, — сказала она, потянув его за майку.

— Но предположим, кто-то еще его найдет…

— Не найдут. Идет прилив. Оно уйдет вместе с отливом.

— Ты уверена?

— Нет.

Они быстро дошли до того места, где сбросили свои туфли, и так же быстро пошли по дороге к деревне. Уилл остановился у дома священника, чтобы попросить из его библиотеки какую-нибудь книгу, где можно было бы прочитать о простейших ракообразных. Ферн вернулась домой и нашла там записку, которая извещала, что Робин и миссис Уиклоу отправились в Гьюсборроу. Она сварила себе кофе и взяла тосты, приготовленные к завтраку и не съеденные ею, но кофе остыл, пока она сидела, предавшись бесплодным размышлениям. Дэйл Хауз, лишенный скрытого присутствия гоблина, казался удивительно мрачным, и это действовало очень угнетающе. Когда Ферн услышала звук подъехавшего автомобиля, она подбежала к двери и бездумно открыла ее.

Но подъехавший автомобиль не был автомобилем ее отца. Этот автомобиль был низким, длинным, сверкающе белым. Водитель выбрался из машины с грацией пантеры. Он шел к Ферн, и хорошо знакомая улыбка растянула его рот. Волосы его сияли, как стальной шлем. Ферн отпрыгнула назад в холл и попыталась закрыть дверь, но медленно, слишком медленно. Она знала, что перед ней амбулант, проявление Эзмордиса, древнейший из всех Духов, могущественный и алчный, — но также это был и их знакомый, друг отца, и привычка быть всегда вежливой заставила ее заколебаться.

— Вы собираетесь пригласить меня войти, — сказал он, — или намереваетесь захлопнуть дверь перед моим носом?

Конечно, она не могла этого сделать. Даже теперь, при всем том, что ей было известно, она должна была продолжать вести игру соответственно своим хорошим манерам.

— Прошу прощения, — сказала она. — Но я ведь вас не ждала!

— О, ну разумеется, — ответил он, переступая порог.

Ферн не поняла, то ли он закрыл за собой дверь, то ли она закрылась сама.

— Я говорил вашему отцу, что заеду к вам. Кстати, где он?

— Он вышел, — с неохотой ответила Ферн. — Он скоро вернется.

И пока она говорила, она почувствовала, что каким-то образом Джеивьер знал, что она одна, знал еще до того, как подъехал к дому. Он выбрал этот момент, рассчитывая на ее слабость и чувства, воспитанные в ней с детства.

Она подумала, что этикет может оказаться смертельным…

— Вы можете предложить мне кофе, — сказал он. Она ощутила, какой он высокий, и рядом с ним почувствовала себя совсем маленькой.

— Могу предложить, но кофе холодный.

— Так подогрейте его.

Он последовал за ней в кухню. Она поставила кофейник на плиту и молча ждала, возмущаясь своей пассивной ролью, борясь одновременно и с напряжением, и со страхом. Он должен сделать следующий шаг. Она нашла ключ и потеряла его, она определила его присутствие в идоле, и тот был разрушен, она пыталась остановить Элаймонд, не дать ей открыть Дверь, и потерпела неудачу. Теперь его очередь.

— Что случилось с Элайсон? — спросил он.

— Вы должны знать. Она создала Врата Смерти и отперла их, но это оказалось не тем, что она себе представляла. Это не были Врата в Смерть. Это была Дверь… куда-то еще.

— Куда?

— В Атлантиду, — Ферн поняла, что нет смысла утаивать ее знания. — Зорэйн открыла Дверь там, а Элаймонд открыла Дверь здесь. И они нашли друг друга.

— Вы присутствовали при этом? — допытывался Джейвьер.

— Да, я видела это. Я пыталась ее остановить, но не могла к ней пробиться. Круг был слишком силен.

— Так как же она утонула? Она ведь утонула?

— О, да. — Ферн вздрогнула, то ли от воспоминания, то ли от близости Джейвьера. — Дверь открылась в последний день Атлантиды. В Дверь ворвалась волна и смыла нас.

— Однако вы спаслись…

— Мне повезло…

— В магии, — сказал Джейвьер, — нет такого слона «повезло». Что случилось с ключом?

— Догадайтесь.

Она взяла кофейник, чтобы налить кофе, но он схватил ее за плечи и резко повернул к себе. Взгляд его, казалось, прошел сквозь ее глаза и пробился в мозг, выискивая слабое место. Ведомая инстинктом, Ферн подумала, что лучше сейчас сказать правду, тогда он не будет так настойчив, когда она захочет соврать… И она сказала:

— Они обе имели по ключу. Зорэйн в прошлом. Элаймонд в настоящем. Когда Дверь открылась, оба ключа оказались в одной временной зоне и они… исчезли. И тут пришла волна. Теперь ни у кого нет этого ключа.

Он отпустил ее со вздохом, его лицо покраснело от внутреннего напряжения. Было что-то почти непристойное в выражении его глаз, показалось, что плоть исчезла из-под кожи, которая плотно обтянула кости лица. Ферн перестала верить в реальность происходящего. Она вцепилась в ручку кофейника, наливая кофе трясущимися руками, стараясь успокоиться. Когда она снова глянула на Джейвьера, он уже принял обычный облик. Продолжалась нормальная жизнь, за чашкой кофе он сделал несколько отрывистых замечаний, в основном касающихся Элайсон. Возникло неприятное молчание.

Когда Джейвьер допил кофе, он поставил чашку со странной осторожностью, как будто исполнял некий ритуал.

— Кстати, — спросил он, — у вас моя картина? — Это могло ничего не значить, а могло быть очень важным. Все эти вопросы об Элаймонд были всего лишь прелюдией, просто дымовой завесой. Вот зачем он здесь. — Вы, вероятно, помните ее, — продолжал он, — она вам понравилась. «Потерянный город». Цветная гравюра Белкаша, очень необычная. Она совершенно бесценна.

«Он хочет, чтобы я чувствовала себя вором, — решила Ферн. — Он думает отвлечь меня от опасных объяснений. Но он знает лишь то, что картина была у Элаймонд. Он не уверен в том, что картина у меня…»

— Да, я ее помню, — ответила Ферн. — А почему она должна быть здесь?

— Элайсон… брала ее на время, — сказал Джейвьер, и Ферн уловила в его голосе сомнение. — Картины нет в ее квартире. И она никогда никуда не ездила без картин, это была ее причуда.

— Я больше никогда не видела этой картины, — сказала Ферн нахмурившись.

— Вы уверены?

Ферн не заметила, чтобы он шевельнулся, однако почувствовала, как он схватил ее запястье, и ей показалось, что на ней защелкнулись наручники. В глазах Джейвьера загорелись желтые огоньки. Его взгляд не просто проник в нее, но он ее гипнотизировал, притуплял ее разум, уводил ее из ее оболочки и из действительности. Его рот скривился в подобии улыбки. Так он улыбался в ресторане, когда исчезли стены и над пустошью засветились ледяные звезды…

В кухне потемнело. Казалось, потолок опустился, окна стали уже. На месте плиты полыхал открытый огонь, который погас, оставив холодный пепел. Пол усыпала солома…

И в противоположном углу под одеялом, на смятом матрасе сжались две маленькие фигурки. Тень укрывала их. Ферн не хотела туда смотреть, но не могла отвести взгляда. Краем глаз она увидела там руку, детскую ручку, вывернутую под неправильным углом, покрытую черными нарывами. Фигурки лежали очень тихо. Запах смерти заполнил кухню.

Снаружи возникло какое-то движение, мелькнул свет факелов. Ферн знала, что там раздаются крики, но она их не слышала, слышно было только шипение языков пламени, лизавших стены, внезапный треск обвалившейся соломенной крыши и топот множества мышиных лапок, бегавших туда-сюда, туда-сюда. Она вспомнила Пигуиллена, его деток, погибших от оспы, сожженный дом. С потолка посыпались какие-то насекомые, комната заполнилась дымом. Из тряпья поднялась детская ручка, будто живая…

— Где моя картина?

И теперь Ферн видела только его глаза — глаза Джейвьера, глаза Эзмордиса, — горящие отраженным огнем. Крошечным участком сознания, которое оставалось ясным и холодным, она подумала: не сейчас. Сейчас ничего не говори. Это все прошлое, это было, это случилось давным-давно, это не по-настоящему…

Он потянул ее руку к огню.

— Где моя картина?

— Ее взял Ролло, — выдохнула Ферн. — Он взял все вещи Элайсон. Он должен был взять и ее…

От дыма у нее слезились глаза, ей хотелось надеяться, что это не настоящие слезы. Временами эта влага слепила ее. Наконец она вырвалась из его рук и тогда увидела, что огонь исчез, и кофе пролился и капает на дверцу духовки, и металлический кофейник валяется на каменном полу.

— Бедняжка, — кротко сказал Джейвьер. — Вы, кажется, опрокинули кофейник.

Они поднялись наверх, и Джейвьер смог осмотреть комнату Элайсон. Он изображал безразличие, но Ферн видела, как он открывал дверцы шкафов и копался в ящиках. Обыск был поверхностным, он, очевидно, поверил в ее неведение. Но в ней еще оставалось ощущение его гипнотической силы, ему нельзя было так глубоко забираться в ее сознание. Он полагал, что Ферн все еще принадлежала ему. Ферн хотелось думать, что он ошибается.

Когда вернулся Уилл, белый автомобиль как раз отъезжал от дома.

Ферн сидела у кухонного стола, подперев руками подбородок. Она слегка вздрагивала от воспоминаний, но голос ее был достаточно спокоен.

— Не волнуйся, я в порядке. Он хотел картину, ту, которую я спрятала.

— Ты ее отдала?

— Нет.

— Но она же его, так ведь? — Ферн не отвечала. — Что ты натворила с хлебом? Он сгорел до черноты.

— Да? — Ферн внезапно почувствовала слабость. Кусок хлеба лежал рядом с горелкой на плите, близко к тому месту, где Джейвьер схватил ее руку. Сейчас это был кусок угля. — Это… Это случайно…

Уилл внимательно посмотрел ей в глаза.

— Ты уверена, что все в порядке?

— Именно так, — прошептала она.

Через полчаса появилась Лугэрри, она открыла заднюю дверь носом. Она не улеглась на своем обычном месте у плиты, а встала посреди комнаты, размахивая хвостом и пристально глядя то на брата, то на сестру. Уилл хотел описать каких-то крабов-чудовищ, которых он разыскал в книгах у Гуса, но волчица отвлекла его внимание. Она явно чего-то ждала. Движения ее хвоста обозначали нетерпение.

— Она хочет, чтобы мы пошли с ней, — наконец сказал Уилл.

— Давно пора, — ответила Ферн.

Лугэрри повела их через пустошь к тому месту, где они уже однажды встречались с Рэггинбоуном. Его одежда цвета камня сливалась с землей, поэтому они увидели его, только когда подошли совсем близко.

— Вам не жарко? — спросила Ферн.

Он засмеялся и, закатав рукава своего одеяния, обнажил руку, кости которой были обвиты сухожилиями, кожа — покрыта пятнами родинок и шрамами, вздувшиеся вены подчеркивали напряжение мускулов.

— Я редко ощущаю тепло или холод. На мне осталось слишком мало плоти, чтобы чувствовать температуру, она должна стать очень высокой или очень низкой, чтобы я вспотел или чтобы меня пробрал озноб. Я переживаю времена года, как дерево или камень, я приблизился к природе и становлюсь тем, чем кажусь иногда. У человека моего возраста плоть становится неуязвимой.

Все уселись, прислонившись спинами к нагретой солнцем скале. Уилл заметил, что по сравнению с прошлым разом, когда они видели Наблюдателя, его лицо похудело и ожесточилось, наверное, от размышлений.

— Это Атлантида, так ведь? — сказал Уилл. — Из-за того, что сделала Элайсон, тот мир проник в наше время.

— Это море, — ответил Рэггинбоун. — У океана есть его собственный дух, его РАЗУМ. Некогда он был неукрощенным, свободным, его глубины не были нанесены на карты, это было место зарождения чудовищ и русалок, он был враждебен родившимся на земле смертным, которые пытались подчинить его. Но времена меняются. Человек научился справляться с его бурями, море становилось все более прирученным, хотя все еще недоверчивым. И не без причины. Мы снимаем урожай там, где не сеяли, не благодаря и не понимая ничего. Мы выпытываем его сокровенные тайны, оскверняем его воды, уничтожаем его создания. И теперь… Море призывает море… Связь Времен нарушилась, можно проникнуть в Запрещенное Прошлое и вызвать оттуда чудовищ. Сейчас вы находитесь близко от берега. И реки, и потоки, и дожди, и роса — все это части великой Воды, которая главенствует над Землей. Это Разум, который мы восстанавливаем против себя, и таким образом создаем себе угрозу.

— Вы уверены? — спросила Ферн. — Не могло ли это проявление быть случайным?..

— Могло быть, — ответил Рэггинбоун. — Но море живет. Планета чувствует. Это то, что мы слишком легкомысленно игнорируем. Пока еще то, что случилось, может быть остановлено. Однако щель во Времени будет становиться шире, если все больше сил из прошлого начнет проникать сквозь нее. То, что за этим последует, мы можем только предполагать. Время существует для того, чтобы удерживать порядок. Однажды изменив хронологии, вы измените историю. Прошлое съест настоящее. Если щель увеличится, она может перерасти в другое измерение, и тогда будет уничтожена целая вселенная. Возможно, это столкновение будет локализовано. Человека, гуляющего по берегу с собакой, схватит осьминог, левиафан потопит корабль около Уитби, а в залив Робин Гуда заплывет русалка. Ни тот, ни другой исход нежелателен. Мы должны что-то сделать.

— Что? — попросту спросил Уилл. — Наши усилия сделать хоть что-то не увенчались успехом. Расправившись с одной проблемой, мы столкнулись с другой. Этим утром приезжал Джеивьер, напугал Ферн. Она не хочет говорить, что произошло, но я знаю, что он очень испугал ее.

— Древний Дух всегда пугает, — мрачно сказал Наблюдатель.

— Он приезжал за картиной, — продолжал Уилл. — За той, которая нравится Ферн. Она сказала, что ее взял Ролло, тот приятель Элайсон в кожаной куртке. Это серьезно?

— Может быть, — ответил Наблюдатель. — Фернанда…

Ферн явно думала о чем-то своем и выглядела слегка растерянной.

— Я помню, вы говорили, что тот, кто наделен Даром, может путешествовать в прошлое, — сказала она и подчеркнуто громко добавила: — Без Двери, без всех этих сложностей. Те сны, которые я видела…

— Это совсем другое, — сказал Рэггинбоун. — Ты пользуешься памятью другой персоны, и странствует лишь твой дух, в то время как твое тело остается в настоящем и как якорь держит тебя в правильной точке Времени. Сфера распространения духа зависит от силы воображения. Оно овладевает твоим телом, когда ты попадаешь в беду. Есть способы, когда не нужна Дверь, но они очень рискованны. Многие пытались, мало кто вернулся. Как я тебе уже говорил, если ты встретишь себя в прошлом, ты погибнешь. И если ты войдешь в прошлое физически, оно поглотит тебя, ты потеряешь дорогу в настоящее. Это работает защитный механизм истории. Я сделал это однажды… только однажды. Я думал, что обязательно должен это сделать… Но возвращение назад полностью поглотило все мои силы, иссушило меня. — И тут же морщины, которые прежде не были видны, избороздили его лицо, как будто боль оставила свои следы.

— Хорошо, тогда… — сказала Ферн. — Мы знаем, что Дверь открыта. Дверь в Запрещенное Прошлое. Она была смыта волной, но ход все еще существует, и это не просто щель во Времени, это своего рода разрыв, который мог бы расшириться, если бы что-то его не сдерживало. Можем ли мы сделать новую дверь, как сделала это Элаймонд, а затем закрыть ее?

— Не сможем, если у нас нет ключа. — Голос Рэггинбоуна стал таким тихим, как будто доносился издалека. — Сила Лоудстоуна отворила Дверь, сила Лоудстоуна может снова запереть ее. Вот почему так трудно ее закрыть. А ключ в Атлантиде. Но это к лучшему.

— А не мог бы кто-то уйти туда, то есть его дух… — сказала Ферн, — во сне… и найти ключ?

— Дух может быть только свидетелем, но не участником, — ответил Рэггинбоун. — Я думал, что хорошо все объяснил. Для того чтобы действовать, ТЕБЕ НУЖНО БЫТЬ ТАМ. В любом случае, Атлантида запрещена, даже для сновидений. Ты, настоящая ты, должна была бы попасть в Атлантиду в тот самый последний день, к тому моменту, когда Дверь была открыта, ты должна была бы овладеть ключом, несмотря на потоп и бурю, восстановить Дверь и запереть ее. Опасность столь очевидна, что нет смысла об этом говорить. Как бы то ни было, это просто невозможно.

— Как бы ты могла проникнуть за Дверь, когда она еще не была открыта? — нахмурившись сказал Уилл.

— Да говорю тебе, это невозможно, — сказал Рэггинбоун. — Однако щель расширяется. Если ты осознаешь свою цель, если у тебя храброе сердце — есть силы, которые могут тебе посодействовать. Так говорят. И магия существует для того, чтобы нарушать правила.

— А мы могли бы это сделать? — спросил Уилл. — Попасть в Атлантиду? — От возбуждения у него загорелись глаза.

— Ты не мог бы, — резко ответила Ферн. — Ты слишком молод. И у тебя… нет Дара. — Она побледнела, будто увидела перед собой разверзшуюся бездну и ужасы, выползающие из нее. — Даже если бы у тебя был ключ, даже если бы ты как-то выжил в потопе, тебе нужна сила, чтобы воссоздать Дверь. И Дверь — это единственная возможность вернуться назад.

— Есть еще одна трудность, — вступил Рэггинбоун. — Я боюсь, что Дверь может быть заперта с другой стороны. Ключ остался в прошлом. Он был найден на дне моря, помните? Если ты попытаешься внести изменения в историю, ты подвергнешься огромному риску. Существует естественное движение развития Вселенной, которое легкомысленно названо «Ход событий». Плыви по течению, и оно понесет тебя. Попытаешься изменить его направление, изменить то, что было, и ты погибнешь. Магия нарушает законы, установленные наукой, но не управляет законами бытия. Если ты проникнешь в Атлантиду и окажешься там, где сможешь найти ключ и запереть Дверь, ты окажешься по ту сторону. И тебе не удастся вернуться назад.

— Можно ли полагаться на удачу? — спросила Ферн.

— Нет; — сухо ответил Рэггинбоун. — Ты должна доверяться судьбе. Только судьба может одержать победу над очевидностью.

Брат с сестрой вернулись домой к вечеру. Миссис Уиклоу успокаивала страшно взволнованного Робина.

— Я же вам говорила, — сказала она, когда они вошли в кухню. — С ними все в порядке. Дети просто не думали, что вы волнуетесь. И к тому же с ними была собака. Сначала она мне не очень понравилась, но я уверена, что она никому не даст потеряться даже на пустоши, да и никто не посмеет сделать

им что-нибудь плохое, когда она рядом. — Ферн обратила внимание, что миссис Уиклоу стала значительно лучше относиться к Лугэрри.

После ужина Ферн сразу ушла в свою комнату, поняв, что после всего, что произошло, она должна как следует выспаться. Когда стал светлеть прямоугольник окна за занавесками и, приветствуя рассвет, зачирикали птицы, Ферн проснулась. Она отдохнула, голова была свежей. Она не могла вспомнить, что ей снилось, но за ночь ее сомнения, казалось, рассеялись, и было принято верное решение. Страхи не исчезли, но было найдено место, где им притаиться.

Ферн поднялась и оделась. Она подумала, что у нее, наверное, неправильная одежда и что она не знает языка, но при этом, как ни странно, в ней возникла уверенность, что как-то все уладится.

Затем она вытащила из-под кровати картину.

Глава восьмая

Уилл первым обнаружил, что Ферн исчезла. Он проснулся рано, с чувством какой-то неправильности, как будто за секунду до того, как он открыл глаза, внешний мир скользнул в них в чуть смещенном виде. Инстинкт подсказал ему, что он лишился чего-то очень существенного, как будто выплыл на поверхность чуть раньше, чем должен был увидеть это — что бы это ни было, — но теперь он навсегда опоздал. Ужасное предчувствие сжало его сердце. Было еще слишком рано. Но Уилл все же выбрался из кровати и автоматически направился к комнате сестры. Когда она не ответила на его стук, он толкнул дверь и вошел в спальню. Вид пустой кровати поразил его, хотя он сказал себе, что нет смысла удивляться тому, что Ферн тоже поднялась пораньше, может быть, она просто решила прогуляться. Нечего было приходить от этого в ужас. Затем он увидел картину.

Ферн поставила ее на туалетный стол перед зеркалом. Уилл, который не рассматривал картину раньше, почувствовал, что его взгляд запутался в ее мельчайших деталях, трудно различимых человеческим глазом. Ему тут же представилось, что в картине идет живая жизнь, он видел крутящиеся колеса, шагающие ноги, развевающиеся одежды, все в таком маленьком масштабе, что только его собственная фантазия могла допустить их реальное существование. Он потер глаза, и это впечатление исчезло. И все-таки картина его встревожила. Он скатился вниз по лестнице, в одних тапочках и пижаме выскочил в сад и стал звать Лугэрри. Он готов был кинуться на пустошь в поисках Рэггинбоуна, но в этот момент волчица, перепрыгнув низкую стену, в несколько прыжков оказалась рядом с ним.

— Она ушла, — сказал Уилл, упав на колени, чтобы быть на уровне ее желтых глаз. Волчица стала лизать его лицо, чего не делала никогда, будто хотела успокоить его. — Я думаю, она ушла в прошлое. Там та картина, она была у Элайсон, но Ферн взяла ее себе. Я не уверен, что все хорошо рассмотрел, но нарисунке изображен город, это, возможно, Атлантида, и там все двигалось… Найди Рэггинбоуна, Ферн одна не справится. Мы должны ей помочь.

Лугэрри снова лизнула Уилла, успокаивая его своим странным взглядом. Затем она повернулась, перепрыгнула через стену и исчезла на склоне холма.

Вернувшись в дом, Уилл оделся, и, все так же волнуясь, спустился в кухню, чтобы сделать себе тосты. Рэггинбоун появился через час, но для Уилла, который довел тосты до состояния угольков, ожидание показалось бесконечным. Они тихонько поднялись наверх, боясь разбудить Робина.

— Ах, вот она, картина, — сказал Наблюдатель, наклонившись, чтобы получше разглядеть ее. — Я должен как следует все изучить. Какой же я глупец. Хотя — кто знает? — может быть, это и к лучшему. Дверь открыта, но даже без этого, такого очевидного прохода она должна была найти дорогу. Дорога всегда отыщется, если сердце к этому готово. — Он выпрямился, растирая спину: ему было так же трудно разогнуться, как старому дубу, с корой которого он иногда сливался. — Ну что же, сейчас мы ничего не можем сделать. Она ушла туда, куда мы не в состоянии попасть. Боюсь, мы приговорены к ожиданию.

— Ждать? — Лицо Уилла вспыхнуло от неожиданного гнева. — Просто ждать? Но мы могли бы пойти за ней, чтобы помочь…

— Нет, — тихо сказал Рэггинбоун. — Мы лишены Дара. Я его потерял, а ты еще его не получил. Мы должны остаться здесь.

— Но ведь Дверь открыта! Я же смог почувствовать картину!

— Возможно. Но ключ достанется только тому, у кого есть Дар. Даже если бы нам удалось пройти, у пас не было бы шанса выполнить главное дело. Мы бы стали только обузой для твоей сестры. Она решила идти одна, потому что знает, что все сделает сама. Она доказала это в амбаре, несмотря на свою неудачу. Она храбрая, в ней есть стойкость, и ей сопутствует везение.

— Но это невозможно, — настаивал Уилл. — Как она найдет ключ под этой огромной волной? Как она запрет Дверь, которой больше нет? И вы сами говорили, что она не сможет вернуться назад. Это невозможно!

— Магия тоже невозможна, — сказал Рэггинбоун.

Они спустились в кухню, и Наблюдатель, чтобы поддержать Уилла, приготовил сладкий чай и безупречные тосты.

— Когда она вернется? — спросил Уилл.

— Это главный вопрос. Когда ты путешествуешь во времени, момент твоего возвращения предсказуем, ведь ничто не удерживает тебя от возвращения в настоящее, раз ты поддерживаешь устойчивую связь с той временной зоной, из которой ты пришел. Но чем дольше ты остаешься в прошлом, тем тоньше становится эта связь. Ты можешь появиться в настоящем немедленно после ухода в прошлое, даже если ты пробыл там месяц. А можешь — через неделю или через год. Ты вообще можешь пропустить настоящее и попасть в будущее. В этом есть элемент случайности.

— Вы меня немного утешили, — сказал Уилл, — хотя теперь я понимаю, почему Ферн не всегда вам доверяла.

— Никогда никому нельзя доверять совершенно, — чуть улыбнувшись, сказал Рэггинбоун. — Непредсказуемость — это существенная часть интеллекта.

— Вы слишком умный, — буркнул Уилл. — Слушайте, должно же быть что-нибудь, что мы можем сделать. Я просто не могу сидеть здесь.

— Ты можешь молиться… — сказал Наблюдатель.

К тому моменту, когда Робин спустился к завтраку, Рэггинбоуна в кухне уже не было.

— Ферн рано ушла, — сказал Уилл беззаботным тоном. — Она сказала, что ее может не быть дома целый день.

Робин проглотил эту информацию вместе с завтраком.

— Твоя сестра… С ней все в порядке?

Уилл удивленно глянул на отца.

— Я хотел сказать, она не влюбилась или что-нибудь в этом роде? Все так странно… Эти одинокие прогулки — раньше она никогда так не поступала.

— Она не влюбилась, — презрительно сказал Уилл. — У Ферн, — тон его немного изменился, — есть некоторые проблемы, но любовь к этому не относится. Она не то чтобы проводит время в мечтах, а просто… много думает. Наверное, дело в возрасте. И вообще люди в деревне становятся другими. В Лондоне можно пойти в кино, в магазины, повидать друзей. В деревне некуда особенно ходить, к тому же у Ферн здесь немного друзей, поэтому мы ходим гулять. Ты должен быть доволен. Это очень полезно для здоровья.

— Ты стал ужасным занудой, — сказал Робин, но в его голосе все равно слышалось чувство вины. — Мы могли бы пригласить кого-то из ваших друзей…

— О, нет, — быстро ответил Уилл, — нет никакого смысла, если мы скоро уедем во Францию.

— Не думаю, что тебе этого так уж хочется, — сказал Робин, недоверчиво посмотрев на сына.

— Ну… я не знаю, — Уилл пожал плечами. — Осмелюсь сказать, это была бы неплохая идея. Когда Ферн вернется назад.

— Вернется назад? — Робин подпрыгнул. — Сколько же времени продлится ее прогулка?

«Несколько тысячелетий», — сказал себе Уилл.

— Я хотел сказать, что поговорю с ней об этом, когда она придет домой. Что ты выдумываешь, папочка?

Подавленный Робин умолк, сосредоточившись на своем чае, затем отправился читать и разговаривать по телефону. Хотел бы я, чтобы он отправился в Лондон, подумал Уилл вздохнув. Как странно, присутствие отца, такое необходимое, когда он уезжал и Америку, сейчас стало помехой. Лучше бы он перестал огорчаться. Мне самому хватает огорчений, а тут еще приходится переживать за него. Я надеюсь, что Бог будет добр к Ферн…

Интересно, то, что я надеюсь на Бога, можно назвать молитвой?

Как раз перед ланчем, когда Уилл не отозвался на зов, Робин поднялся наверх и нашел сына в комнате Ферн. Он разглядывал картину, которая стояла на туалетном столике.

— Не мог ли я видеть эту картину в галерее? — воскликнул Робин. — Это, должно быть, одна из тех картин, которые разыскивает Джейвьер. «Потерянный город» — он упоминал это название на похоронах. Ферн, должно быть, нашла ее после всего что случилось. Я позвоню ему сегодня. Он говорил, что на этой неделе будет в Йорке. Где-то у меня был телефон его клиента.

— Нет! — воскликнул Уилл. — Это может подождать! Что за спешка?

— Джейвьер хочет получить свою картину, — сказал Робин. — Она нам не принадлежит. Из-за чего ты нервничаешь?

— Она мне нравится, — в отчаянии ответил Уилл. — Мне так хочется сохранить ее. И Ферн она нравится.

— Полагаю, я мог бы предложить ему обмен…

Он пошел вниз и расположил ее на одном из кресел гостиной.

— Весьма необычно, — заметил он, — цветной офорт. Сложнейшая техника. Выглядит как что-то призрачное, верно? А что изображено в центре?

— Это похоже на город, — сказал Уилл. — Он такой маленький, не понимаю, как его можно было нарисовать. Не смотри на картину так пристально, папочка, заболят глаза.

— Забавная вещь, — заметил Робин. — Кажется, что там все движется. Какая-то визуальная хитрость. — Он повернулся, его взгляд автоматически оббежал комнату, и задумчивая морщина между броней на лбу стала глубже. — Куда делась статуя? Та, которую так ненавидела Ферн? Ее перенесли на чердак?

- Нет… — заикаясь произнес Уилл. — Боюсь, она разбилась…

- Разбилась? Но она была из такого крепкого камня! — Уилл не знал, что еще сказать, и предпочел промолчать. — Возможно, это весьма дорогая вещь. Каким образом она могла разбиться, скажи на милость? Я знаю, Ферн…

— Это сделала Элайсон, — спокойно сказал Уилл, — не знаю как, но она это сделала. На ковре до сих пор остались пыль и осколки от статуи.

— Ты уверен, что это сделала Элайсон? Я не буду сердиться… если ты мне скажешь правду.

Сын ответил ему холодным взглядом.

— Я уверен…

— Прости, — чувствуя неловкость, сказал Робин. — Я просто не понимаю… Она уронила ее, да? Подумай, даже если она это сделала, пол покрыт ковром, и в любом случае… Ты хочешь сказать, что это произошло здесь?

— Я думаю, здесь, — сказал Уилл, стараясь показать свою непричастность к этому инциденту. — ТакЭлайсон сказала нам.

— Вероятно, в камне была трещина, — пробормотал Робин. — Одна из тех невидимых трещин, котораяобнаруживается, если нечаянно ударить по ней. Но все равно удар должен был быть очень сильным.

— Время ланча, — сказал Уилл, крепко взяв отца за плечо. — Все остынет и миссис Уиклоу огорчится.

— У нас на ланч салат, — заметил Робин.

— Значит, он будет теплым.

После ланча, пока Робин звонил Джейвьеру, Уилл выскользнул через заднюю дверь и отправился разыскивать Рэггинбоуна.

— Мне все это не нравится, — сказал Наблюдатель, когда услышал новости Уилла. — Ты должен спрятать картину.

— Вы мне раньше об этом не говорили, — возмутился Уилл.

— Я думал, что ты достаточно умен, чтобы сделать это без подсказки, — ответил Рэггинбоун. — Но и пока еще не поздно. Ты сказал, что амбулант сейчас где-то в Йорке. Сколько времени прошло с тех пор, как твой отец позвонил ему?

Уилл сгорбился.

— Точно не знаю, может быть, часа два. Может быть, чуть больше. Вы сказали, что будете здесь, в окрестностях, но здесь слишком большие окрестности. Я обошел все вокруг. — Они сидели на берегу Ярроу, недалеко от того места, где из воды выбирались щупальца. — Почему вы пришли сюда?

— Я ждал, — ответил Рэггинбоун.

— Ждали Ферн?

— Не только. Ждал знака, хорошего или плохого. Пойдем. — Он встал. — Нужно вернуться в дом. Мы должны спрятать картину, а может быть, и уничтожить ее.

— Чего именно вы так боитесь? — спросил Уилл.

Но Рэггинбоун уже шагал по склону к дороге.

На небе то возникали, то исчезали облака, дул ветер, который уносил тепло солнца. Мягкие тени наплывали из долины на холм, и пейзаж мгновенно из солнечного превращался в мрачный, но облако пролетало, и снова краски пейзажа оживали. Перед Уиллом промелькнуло видение: он с лихорадочной скоростью несся сквозь Время, оставив далеко позади себя сестру в том прошлом, куда ни свет, ни жизнь уже никогда не вернутся. Ему, еще маленькому мальчику, было необходимо утешение, он еще не умел бесстрашно смотреть в глаза Небытию. Он вцепился в рукав Рэггинбоуна и начал что-то говорить, но сильный ветер отнес его слова в сторону.

Впереди они увидели бледное мерцание большого автомобиля, свернувшего к дому. Солнечный свет блеснул на металле языками огня.

— Это он, — сказал Уилл, забыв о своих страхах.

Дверь главного входа была заперта, и они потратили драгоценное время, пока добежали до двери в кухню. Лугэрри бежала вместе с ними. Изумленно и недовольно глянула миссис Уиклоу на странное вторжение в кухню.

— Уильям! — почти сердито воскликнула она. — Я не знаю, кто этот человек, но твой отец…

— Это друг. Где Джейвьер Холт?

— Ах, он. — Один объект недовольства сразу же был заменен другим. — Он в гостиной, по-моему, упаковывает картину, а мистер Робин ушел в кабинет.

Уилл, незнакомец и собака бросились в холл. Миссис Уиклоу последовала за ними, они услышали, как она зовет Робина, а Рэггинбоун в это время открывал дверь в гостиную, бормоча шипящие слова на языке атлантов.

Комната была пуста. Картина стояла на стуле так, как ее и поставил Робин, но стекло, защищавшее ее, было разбито, паутинки трещин бежали от центра к краям, бумага была порвана сверху донизу, а лилипутский городок в центре — совершенно уничтожен.

— Что он сделал! — крикнул Уилл. — Теперь Ферн никогда не вернется!

— Он отправился за ней, — сказал Наблюдатель. — Или за ключом. В прошлое.

Вошли миссис Уиклоу и Робин, и Наблюдатель прервал свое объяснение. Были заданы неуверенные вопросы, недоуменный — Робином, подозрительный — миссис Уиклоу, затем последовало знакомство.

— Это мистер… — начал Уилл и остановился, сознавая, что Рэггинбоун сам должен представиться, назвать имя, пригодное для реального мира.

— Наблюдатель, — сказал старик, воспользовавшись названием, которое дала ему Ферн.

— Лугэрри принадлежит ему, — добавил Уилл.

— Уж коли он Наблюдатель, — тихонько заметила миссис Уиклоу, — так и собака должна быть Наблюдатель. Да только за кем это они наблюдают? Вот что я хотела бы понять! Хотите знать мое мнение, — она обернулась к Робину, — здесь такое творится! Вам-то ничего не рассказывают, как я разумею, а пора бы уж.

— Верно, — сказал Робин. — Для начала хотелось бы понять, куда делся Джейвьер?

— Он ушел, — просто ответил Уилл.

— Но машина его здесь, — глянул в окно Робин.

— Он ушел без машины, — подчеркнуто значительно сказал Рэггинбоун. — Похоже, он растворился в воздухе. Мы знаем, что он не выходил через заднюю дверь. Мы бы с Уиллом это заметили, ведь видели же мы, как он вошел в главную дверь. Короче говоря, он никуда не уходил. Он просто исчез.

— Невероятно, — сказал Робин. Миссис Уиклоу скептически смотрела на Рэггинбоуна. — Люди просто так не исчезают. Может быть, он спустился в подвал…

Они проверили подвал. Проверили верхние Этажи.

— Его здесь нет, — наконец заключила миссис Уиклоу. — Уж это точно, хотя кое-кто другой здесь присутствует, — и она кинула мрачный, сердитый взгляд на Рэггинбоуна. — Лично мне необходима чашечка чаю.

— А мне нужно выпить, — сказал Робин.

— Как мы это объясним? — прошипел Уилл в ухо Рэггинбоуну.

— А мы не будем ничего объяснять, — сказал Наблюдатель. — Люди сами найдут объяснение. Они всегда так делают.

— Полагаю, я должен сообщить об этом полиции, — сказал Робин, наливая себе порцию виски. — весьма удивительно, должен вам сказать. Человек исчез, так сказать, как облачко сигаретного дыма. Полиция вправе счесть это подозрительным. Не мог же он… в моем доме… дематериализоваться…

— Такие вещи случаются, — сказал Рэггинбоун, принимая слегка неуверенное предложение Робина налить и ему виски. Господин Кэйпел решил, что неприятный друг его сына, может быть, бывший бизнесмен или ученый, переживающий трудные времена из-за проблем с алкоголем. — Мир полон неразрешимых тайн. Однако я думаю, что не стоит спешить с полицией. В конце концов Джейвьер Холт взрослый человек, вы не отвечаете за его поступки. И то, что исчезло, может… где-то возникнуть. Он может вернуться.

— Здесь его машина, — сказал Робин. — Ее так нельзя оставлять.

— Почему? — спросил Рэггинбоун.

— Мне все это не нравится, — сказали миссис Уиклоу, когда Рэггинбоун ушел. — То, что он называет неразгаданной тайной, годится для историй, которые показывают по телеку, но люди просто так не исчезают. Особенно такие отвратительные и ловкие, как этот мистер Холт. Он из той породы людей, которые откуда-то выскакивают, когда их вовсе и не ожидают…

— И все-таки, — сказал Робин — он ушел, ведь так? Просто ушел…

— Если Джейвьер ушел в прошлое, — сказал Уилл, когда оказался наедине с Рэггинбоуном, — не означает ли это и то, что ушел Древний Дух?

— Ну, не совсем так, — ответил Наблюдатель. — Все гораздо сложнее. Древний Дух всегда присутствует в прошлом, запомни это. Он не может рисковать возвращением во время, где столкнется лицом к лицу с собой. Он использует амбулантов, как защиту от опасности, так он, наверное, думает. Так или иначе, но Древние Духи, похоже, избегают Атлантиду, они боятся могущества Лоудстоуна. Хотя, насколько я знаю, он не может управлять амбулантом в прошлом из настоящего — кукла слишком удалена от кукловода. Это очень занятная ситуация. В результате амбулант должен быть больше, чем просто оболочка, у него есть собственная воля, собственный дух, его разум должен удерживаться на уровне независимых действий. Понимая это, я представляю себе, что Холт должен был вложить в это значительную часть своей натуры.

— Вы считаете, что он очень силен?

— Возможно, — намек на улыбку появился на лице Рэггинбоуна. — Но, похоже, он уже очень ослаблен.

— Это лучше для Ферн?

— Нет. Мы ей ничем не можем помочь. — Если даже и было ударение на слове «мы», Уилл его не уловил. — Но если бы амбулант был уничтожен или не смог бы вернуться, это помогло бы нам здесь. Эзмордис, должно быть, растерял часть своей силы. Это к лучшему.

— Мне на него наплевать, — сказал Уилл. — Мне важно только, чтобы с Ферн ничего не случилось.

— Вот и продолжай думать о ней, — сказал Рэггинбоун. — Кто знает, какова сила любви? Любви семьи, любви друзей, любви любимого. Нам хочется корить в то, что она выдержит все.

— Да бросьте вы эту философию! — огрызнулся Уилл. — У меня не то настроение.

Рэггинбоун улыбнулся и замолчал.

Время тянулось ужасно медленно, даже медленной, чем тогда, когда Уилл дожидался Ферн после истории с мотоциклистом. Рэггинбоун двинулся к пустоши, а Уилл пошел к речке.

Солнце просвечивало сквозь плывущие облака и разливало такой ровный свет, будто день никогда не должен был кончиться. Как бывает всегда в тех случаях, когда надо убить время, Уилл думал о разных делах, которые он должен был бы обдумать и сделать, но ничего делать не хотелось. Его часы давно разбились, и когда он вернулся домой, он скорее чувствовал, чем знал, что уже поздно. День еще золотился, ветер стих, было очень жарко. Автомобиль Джейвьера все так же стоял у подъезда. Уиллу представилась картина — машина, блестящая, пустая, ожидающая, невостребованная осталась здесь навсегда. Уж конечно, Джеивьер не оставил в ней ключей, сердито подумал Уилл. И какой смысл в этих ключах в прошлом?.. Папочка будет очень огорчаться из-за Ферн. Что мне ему рассказать? Что она просто ненадолго перешла в другое измерение? И неизвестно, вернется ли она назад… Хоть бы от Рэггинбоуна была какая-нибудь польза…

Он вошел в кухню. Миссис Уиклоу наверняка ушла. Часы показывали пять минут восьмого.

Отец был в холле.

— Где Ферн? — спросил Робин. В его голосе не было страха и неуверенности, только пугающая пустота и приглушенная взволнованность.

— Папочка, она ушла, — ответил Уилл. — Как Джеивьер. Просто ушла.

Ушла…

Глава девятая

Она уже очень давно взбиралась по лестнице.

Она не помнила, как оказалась у основания лестницы, как попала сюда, только бесконечно долго шагала по ступеням вверх. Ноги ее не устали. Лестница была очень неустойчивой, временами она начинала пошатываться вправо-влево, временами свертывалась в спираль, крошечный прямоугольник света был все так же далеко вверху, он никак не увеличивался, и она понимала, что ей необходимо приблизиться к нему. Со всех сторон ее окружали стены. Где-то в них появлялись туманные отверстия, где-то возникали полуразрушенные колонны или еле видные проходы в никуда, арки, открывающие вид в неизвестность, где-то виднелась паутина резного камня, очертания окна, клочок неба, цвет которого она не могла определить. Свет был мягким, тени бледными. Воздух был ни застоявшимся, ни свежим. Она не задыхалась, но спустя какое-то время поняла, что вовсе не дышит. Она пыталась вспомнить, что было перед тем, как она подошла к лестнице, и почему так важно, чтобы она добралась доверху, но мысли ее мешались, причины ее присутствия здесь — забыты. Память съежилась до миниатюрного изображения толпы, той малюсенькой сцены, детали которой были теперь неразличимы. Она продолжала двигаться. Она не думала ни о чем другом. Время не существовало, все Время прошло. Затем на оказалась на вершине лестницы, и там был выход, это была низкая дверь под каменным навесом. Она вышла на солнце.

В Прошлое.

Она стояла на горе над городом. Ей были видны иирокиеулицы, разбегающиеся от склона, как лучи звезд. Их пересекали другие улицы: и широкие, и не — и все это образовывало беспорядочную мозаику из крыш, стен и мостовых, протянувшуюся так далеко к горизонту, как только мог проследить глаз. Далеко у горизонта можно было различить янтарь полей, темное пламя леса, тонкие линии рек, но она не воспринимала детали. Главные улицы были опутаны мелкими улочками и переулками, как усики вьющегося винограда обвивают лозу. Некоторые дома выступали из этого лабиринта, у них были портики и колоннады, где-то возникали башни, купола, скверы и садики, парки и фонтаны. Склон горы был обращен к западу, и город был залит солнечным светом. Этот золотой город возник в воображении Человека тогда, когда Эверест был всего лишь песчаной дюной, а Стоунхендж — кучкой гальки на берегу. Город, который уже был древним, когда все остальное было еще очень юным. Она смотрела на все это с изумлением, ибо даже в мечтах и во снах ей никогда не виделось такое место. «Это Атлантида, — говорила она себе. — Я в Атлантиде». У нее мелькнуло видение другого города: серые ущелья улиц, геометрия башен и стен из стекла и стали, узкие дороги, и среди чудовищных зданий выхлопы ядовитых газов и бешеное вращение колес. Она отогнала это ужасное видение, созданное собственным воображением. Как будто что-то проскользнуло в ее мозг, и образ сам пробрался в ее мысли. Она почувствовала слабость, и это напугало ее. Она пыталась сосредоточиться, но голова кружилась и казалась наполненной туманом, который скрывал в ее сознании то, чему здесь было не место. Вспышки памяти возникали и гасли, как будто картина перед ней была то в фокусе, то размыта. Ей нужно было собраться с силами, чтобы четко понять, где же она находится.

Гора была давно потухшим вулканом, который стоял на южной оконечности острова. Со стороны моря застывшая лава была изъедена злобными приливами, которые прорыли в ней глубокие туннели, перекрытые волнистыми каменными арками. Внутри древнего кратера образовался залив, защищенный от всех штормов. Атланты окружили его верфями, молами и пристанями, где стояли корабли разных видов: рыбацкие суда, прогулочные кораблики, большие морские корабли, триремы, куинкиремы, корабли работорговцев и торговые барки. У стен, окружающих порт, расположились рынки, таверны и склады, обвешанные сетями, бухтами веревок, якорями и гарпунами. Туннель, шедший на север, вел к главным воротам города, которые должны были быть закрыты от нежелательного проникновения. Но она не пошла по этой дороге. Она как-то обнаружила потайную лестницу, которая была узкой, тесной и крутой, проходила сквозь гору и приводила к выходу, давно забытому местными жителями. Здесь склон горы был усеян террасами и домами с колоннами, которые смотрели вниз на город. Внизу слева она увидела огромный купол, она знала, что это купол храма. На его золоте сверкая играли последние лучи солнца. У атлантов не было оборонительных укреплений, как в Джине, где были построены деревянные стены, или в Скайре с ее каменными стенами. Атланты считали себя первым бастионом цивилизации в окружающем их примитивном мире. Уверенные в своем могуществе и в силе своего Дара, они не боялись ни захватчиков, ни пиратов. Еще несколько минут простояла она в ошеломлении, глядя на роскошь города, находящегося внизу. Чего она хочет здесь добиться, одинокая и беспомощная чужестранка, прибывшая издалека, чтобы разрешить Задачу, которая никогда не может быть решена?

Внезапно она поняла, что ужасно устала. Возможно из-за этого она чувствовала себя так странно, так неуверенно. Она помнила, что прибыла сюда на большом торговом судне из Скайры, с которого увидела круглый залив, и какой надежной ей показалась земля после долгого морского путешествия. Это случилось не больше двух часов тому назад, однако все образы отодвинулись куда-то далеко, как неуловимо нереальные картинки в книге сказок. Она уже не помнила, как карабкалась по лестнице. Теперь что-то в ней переменилось, возникла другая память, другие мысли, они пробрались в ее сознание, спрятались в тайных уголках, ожидая подходящего момента, чтобы выбраться наружу. Она остро чувствовала их там, их чужеродное, потенциально опасное присутствие. Город — вернулось пугающее видение, но теперь она видела мостовые, заполненные спешащими фигурами, испарения после дождя и маленькие носилки, красные, синие и черные, полосатые и цветастые, как мотыльки, танцующие в толпе. Облака скользнули га сооружение, возведенное из прозрачных труб, загорелись дьявольским белым свечением. Она отбросила это видение обратно в туман, откуда оно и явилось. В ужасе подумала, что так сходят с ума. Будто что-то прячется у тебя в голове. Ей нужно поспать. Все будет в порядке, если она выспится.

Она стала спускаться по склонам горы. Внезапно спуск перешел в широкую дорогу, огибавшую вулкан, на котором рабы счищали упавшие с горы камешки. Спины рабов были испещрены шрамами, на их шеях были тяжелые железные воротники. Ферн пересекла дорогу и ступила в улицу, ведущую прямо к храму.

Она так устала, что не могла поднять глаз от мостовой, и, когда ее остановили, она пошатнулась. Люди уставились на ее варварское одеяние, на ее бледную кожу, на вшей в волосах, которых она подцепила в Скайре. (Ей повезло, что это были всего лишь вши; говорили, что в Скайре можно подхватить любую болезнь.)

Она остановилась у винной лавки, чтобы узнать, где найти гостиницу. Ее произношение выдавало, что она с севера. Человек в лавке ответил, что надо два раза повернуть налево. Она была уверена, что заблудится, но через секунду обнаружила, что стоит у арки со знакомой связкой лавровых веток, что всюду в империи означало: «Добро пожаловать, путешественник». Она вошла, и женщина показала ей комнату наверху и настояла на том, чтобы приготовить ей постель.

— Я не хочу есть, спасибо, — пробормотала она, — потом… — Она свернулась клубочком и немедленно уснула.

Через несколько часов Ферн проснулась, не понимая, где она и, что показалось еще страшнее, кто она. Она думала, что окно должно быть высоким прямоугольником, сквозь которое через занавески льется серый свет, но поняла, что это чепуха. В каюте ее матери не было ни окна, ни занавесок — только свет от затухающего огня. Она должна была быть в море, под тентом, на местах, которые пассажиры оплачивали, она должна была рассматривать мерцающие звезды, видные между взвивающимися от ветра полотнищами палатки. Но пол под ее кроватью был прочным, неподвижным, и только несколько лучиков лунного света проникали сквозь ставни, закрывающие двойную арку окна. «Я в Атлантиде», — напомнила она себе, собирая по крупинкам свой образ. Атлантида. То, что она это поняла, повергло ее в панику. Она уселась на кровати, вслушиваясь в звуки ночного города, в громыханье колес, стук копыт но мостовой, крики, шаги, тишину. Чего-то не хватало: звуков толпы, напоминающих жужжание пчел вокруг улья, постоянного шума, который ассоциируется со словом город в глубинах ее сознания, — но она не могла вспомнить, что это такое. Она снова легла и медленно погрузилась в сон.

Она долго спала, и когда проснулась, все еще чувствовала себя оглушенной сном и с трудом добралась до окна, чтобы открыть ставни. Солнце стояло высоко, было жарко. Она налила из высокого кувшина воды в керамическую раковину и умылась. Затем оделась, испытывая при этом желание надеть более подходящую одежду. Ее облегающие брюки были хороши для лазанья по горам. В Скайре она сменила ботинки на сандалии, а старую кожанку на рубашку, но все равно ей было жарко. Ее кошелек был привязан к поясу под рубашкой, она надеялась, что у нее достаточно денег.

— Ты не будешь нуждаться в деньгах, если справишься с Задачей, — сказал ей Хермит, но при этом его взгляд был устремлен на звезды, а в жизни он никогда не отличался практичностью. Человек, посланный с ней, чтобы охранять ее и быть ее проводником, вез небольшой мешок, полный монет, но и он и мешок упали за борт во время шторма на море. А сейчас она даже не могла вспомнить имени этого человека.

— Ты избрана, — объявил ей Хермит перед всей деревней. Лицо его было иссушено возрастом, но глаза сияли ярче, чем солнечные лучи. — Это написано на небесах, это прошептал ветер. Я долго следил и прислушивался, но теперь послание понятно. Тебе нужны только храбрость и честное сердце. Если тебе понадобится помощь — ты ее найдешь. Ты названа Судьбой, а она не делает ошибочного выбора.

Как бы то ни было, за гостиницу надо заплатить, и даже Судьба нуждается в некоторой поддержке. Старейшины деревни собрали свои драгоценности и продали их в Джине, чтобы снабдить ее деньгами. Один или двое сделали это с большой неохотой, они были невысокого мнения о Судьбе и совсем не признавали сумасшедшего старика, жившего на горе и слушавшего голоса, которых никто больше не слышал. Но…

— Деревне оказана честь… — сказал Старший — и все тут.

Во дворе, под деревом, усыпанным цветами, стоял стол для завтрака. Гостиница была не очень большой и не шикарной, но играл струями фонтан, а неподалеку плескались в бассейне несколько постояльцев. Ей хотелось бы присоединиться к ним, но у нее дома, на севере, климат и обычаи запрещали обнажаться при людях. Она вдохнула аромат цветов, смешавшийся с запахом вкусного печенья. В путешествии ей приходилось ощущать другие ароматы. Джина воняла запахами многочисленных людей, живших в ужасной тесноте, а в Скайре, когда шел дождь, по улицам неслись потоки нечистот, но капитан корабля рассказывал ей, что атланты изобрели дренажную систему, отчего дороги у них чистые, а воздух свежий. Странно, что она не почувствовала этой свежести ночью. Но она так устала, устала до изнеможения и до сих пор не понимала почему. Солнечные часы сказали ей, что время уже перевалило за полдень. Слишком поздно для завтрака. Она взяла хлеб, сыр и оливки, как если бы это был уже ланч, и уселась за стол, впитывая в себя спокойствие дворика и странности окружающего ее мира. Струя фонтана сливалась в чашу, которая никогда не переполнялась, тень от деревьев кружевом распласталась на земле. Откуда-то из города раздались звуки гонга и дробь барабана. Звуки были такими глубокими, что, казалось, возникли из недр земли.

— Что это такое? — спросила она у хозяйки, которая появилась во дворике.

— Барабан в храме.

— Что это обозначает?

Женщина пожала плечами:

— Это предупреждение. Подготовка к церемонии. Место вокруг храма священно, и во время церемонии обычным жителям запрещено туда входить, хотя многие из нас очень хотели бы поглазеть. Говорят, что священники сеют семена по ветру, и этому не должно быть свидетелей. Недавние жертвы нарушили закон.

— Но я думала, в Атлантиде поклоняются неизвестному Богу. Я думала, он запрещает жертвы.

— В Атлантиде боги не правят, — тихо сказала женщина. — Мы вечно этим хвастались. Теперь это стало нашим бедствием.

— Кто же правит в Атлантиде? — спросила девушка, чувствуя, что заранее знает ответ.

Женщина, подняв брови, внимательно посмотрела на нее:

— Откуда ты пришла? Разве ты не слышала о Королеве королев?

Ферн покраснела. Какая глупость… Конечно, она слышала о Зорэйн, наследнице королевы, кто же об этом не слышал? Она чуть не сказала: «Я видела ее», но прикусила язык, зная, что говорить об этом нельзя. Должно быть, она помнила картину… или статую женщины с золотым лицом, высокой башней волос и воздетыми вверх руками. В ее жесте были сила и ярость. Это воспоминание тревожило девушку, и она никак не могла от него освободиться.

— Тебе бы следовало быть поосторожней, — продолжала хозяйка. — Мы стали с опаской относиться к чужеземцам. Раньше, — в ее тоне проскользнуло презрение, — раньше мы были очень гостеприимны, мы были защищены нашим врожденным превосходством над окружающими. А теперь мы боимся детей, рожденных вне брака, наших непризнанных внуков и правнуков, тех метисов, которые могут завладеть нашей империей и нашим Даром. Но с тобой все должно быть в порядке. Ты достаточно бледная, и тебя нельзя принять за метиску.

Ферн вежливо улыбнулась, стараясь вернуть разговор к более важной теме.

— Почему королеве нужны жертвы?

Женщина, поколебавшись, ответила:

— Говорят, что она хочет управлять самой Смертью. Будто жертвы притянут Смерть в наш мир, и тогда королева сможет доказать свою власть.

«Она будет пытаться открыть дверь в Смерть, — сказал Хермит». Она хочет пройти за границу мира и вернуться домой, нарушив Основной Закон. Ее надо остановить. Если Врата будут открыты и Стена Бытия проломлена, вся жизнь просочится сквозь этот пролом. А королева разрушит Лоудстоун и погубит землю. Ее необходимо остановить, и для этого была избрана ты. Кровь атлантов течет в твоих венах…

Ферн покончила с едой, вышла из гостиницы и направилась к храму.

Все мостовые города, кроме нескольких аллей и маленьких боковых улиц, были выложены рыжеватым камнем. Здесь все золотое, подумала она, дороги, дома, аркады, колоннады, грязь под ногами. Даже люди. Атланты были высокими, ни худыми, ни толстыми, цвет кожи их варьировался от охристого до оливкового, волосы в основном были темными. Мужчины, часто с обнаженной грудью, подпоясывались ремнями, кушаками и цепями, их свободные брюки подвязывались или у щиколотки, или у колен, их короткие куртки без рукавов были сделаны из кожи или расшитого тяжелого шелка. Женщины отдавали предпочтение брюкам и при этом окутывали себя прозрачной, почти невидимой вуалью всевозможных оттенков с цветочными узорами, где преобладали жасмин, ирис и орхидеи. Они, по-видимому, часто принимали ванну, от них исходил запах духов, а не пота. Она чувствовала на себе их пристальные взгляды. Чужестранцы воспринимались здесь как что-то неприятное. Здесь не было свиней или коз, которые рылись бы в мусоре, как в Джине, или крыс, которыми изобиловала Скайра, зато было много кошек, большей частью желтых, как и все в этом городе, но порой встречались и полосатые, с длинными ушами и продолговатыми мордами. Крошечные яркие птички влетали в окна и собирали со столов крошки, длинноногие собаки с дорогими ошейниками сопровождали хозяев и даже не думали вынюхивать мостовые. На главных улицах чистильщики убирали мусор в корзины.

Когда она выходила из гостиницы, ей казалось, что храм находится очень недалеко, она видела его золоченый купол, вздымавшийся над окружающими постройками. Но постепенно она поняла, что это просто оптический обман, связанный с размерами храма. Он и с горы виделся большим, но на уровне земли становилось понятным, что он огромен. Это архитектурное великолепие могло быть создано только гигантами, а не людьми. Парящая полусфера купола, отполированная лучами солнца, ослепляла пламенем горящего золота. Близлежащие дома, подавляемые их величественным соседом, выглядели беспорядочным нагромождением.

Она свернула с главной улицы и оказалась в лабиринте узких переулков, которые вместе создавали что-то вроде рынка. Магазины расталкивали друг друга, соперничая за место, одни хозяева раскрывали витрины, тогда как другие прятались за скрытыми под занавесками дверями и окнами. Раздавался звон монет, в момент торговли и обмена вспыхивали споры, лениво прогуливались зеваки, шепотом обсуждались тайные дела. Здесь все выставлялось на продажу — все, что можно было съесть, надеть, все нужное и ненужное.

Ферн тут же забыла о своей цели и с интересом смотрела вокруг, с обостренными чувствами впитывая новые впечатления. Ее окутала смесь ароматов: горячая едкость специй, цветочно-мускусные запах и масел, вкус солений и уксуса, испарения от смеси сыров. Ее обгоняли люди, кошка потерлась о ее ноги… И внезапно она замерла. Атлантида померкла, и вернулся город ее ночного кошмара: его серые башни выстроились по улице и обрушились на нее с грохотом, скрежетом, воем… Она закрыла глаза, почувствовала прикосновение нежной кошачьей шерсти, и сквозь оглушительный шум до нее донеслось мяуканье. Открыв глаза, она увидела женщину, которая вышла из-за прилавка и спросила, все ли с ней в порядке.

— Да, — ответила Ферн, — да, спасибо.

Ей дали прохладное лимонное питье и не спросили за это денег.

— Будьте осторожны, — сказала женщина, — в этом месте на иноземцев устраивают засады. — Девушка улыбнулась и двинулась дальше.

Наконец она добралась до широкой площади, на которой стоял храм. Над ее головой взмыл колоссальный золотой купол. Храм, окруженный колоннадой, мраморные колонны которой толпились, как деревья без крон, вырастали над улицей и оглядывали город. К храму вела многоступенчатая лестница. На ней сидели люди, кто-то прогуливался между колоннами. Все входы охранялись, и скрещенные пики охранников показывали, что вход запрещен. Не пытаясь проникнуть в храм через главные двери, надеясь найти незаметный и незапертый вход, Ферн двинулась в обход. В одном месте аркада подпирала нечто вроде мостика, связывающего храм с верхним этажом соседнего здания, похожего на конюшню. Под одной из арок, скрестив ноги, сидел бродяга. Волосы его были спутаны и припорошены городской пылью, они свешивались на лицо, которое покрывала та же пыль. На нем была драная короткая одежда. Рядом с ним стояла расколотая чаша. Он сидел неподвижно, то ли погруженный в сон, то ли застывший от отчаяния. Подойдя поближе, она увидела, что он очень молод. Ей показалось, что при звуке ее шагов бродяга вскинул голову, и по его лицу пробежал настороженный взгляд.

Внимание Ферн привлекла карета, остановившаяся около соседнего здания. Оттуда вышел конюх, он распряг лошадь и повел ее в широкие ворота. За ним последовал пассажир. Возница остался на месте в ожидании его возвращения. Она почему-то решила, что человек идет в храм. Около конюшни стояли два охранника, вооруженные короткими мечами. Один из них снял шлем, чтобы почесать голову. В этот момент бродяжка, поднявшийся со своего места, когда приехала карета, кинулся к стражникам. Один из них сказал что-то насмешливое, второй шутливо постучал по своему шлему. И тут бродяжка так резко тряхнул своей чашей, что из нее что-то вылетело и ударило первого стражника в его обнаженную грудь, а затем упало около его сандалии. Он вскрикнул. Другой, со шлемом в руке, на минуту окаменел и тут же получил быстрый удар в пах. Он согнулся пополам и при этом старался не наступить на вещицу, которая валялась на земле. А бродяжка ринулся через ворота внутрь, в конюшню. Оба стражника, один с воем, другой с руганью кинулись за ним. Девушка нагнулась к предмету, лежавшему на земле. Это был скорпион размером чуть длиннее ее кисти, его панцирь отливал бронзой, а хвост поднялся вопросительным знаком. Он пополз в одну сторону, а она двинулась в другую, незаметно проскользнув в тень конюшни.

Она нырнула в стойло, чтобы ее не увидел конюх, вжалась в стенку, стараясь не коснуться коня, который с любопытством разглядывал ее косящим взглядом. Конюх отошел, и перед ней открылся путь к деревянной лестнице. Наверху справа оказался сеновал, слева — коридор, ведущий на мостик над улицей. Там было прохладно, каменные стены в виде узорчатых решеток бросали на пол паутину тени. Дверь в храм была открыта, рядом с ней никого не было. Все было спокойно. Она вошла внутрь, огляделась, но никого не увидела. Она не знала, куда делся бродяжка и его преследователи, но ее это не занимало. Бродяжка случайно помог ей, остальное было неважно. Важно было только справиться с Задачей. Однако она не знала, что именно надо делать.

Ферн стояла в галерее, которая обегала внутреннюю окружность купола. Внутри, так же как и снаружи, гигантский купол был покрыт золотом. Сквозь множество высоких узких окон внутрь храма проникал свет, окна были затянуты паутиной, которая поблескивала в его лучах. Огоньки пламени, пробегавшие по поверхности масла, налитого в сосуды, распространяли в воздухе запах дыма, в котором можно было уловить аромат лимона, сандалового дерева и чего-то еще, чему она не знала названия. Ферн ощутила, что этот храм был ядром города, сущностью Атлантиды. Это золотое сердце было не столько символом, сколько обнаженным проявлением богатства, славы и неоспоримого главенства. Неизвестный Бог был отодвинут слишком далеко, вместо него здесь возвышались сами хозяева Атлантиды, обладающие неземной силой, всегда стремящиеся к тому, что было больше данного им Дара. Она чувствовала их губительную мощь, хотя не испытывала острого страха. Безумные мечты Зорэйн, казалось, затронули и ее — ее охватили острая тоска и желание нарушить закон, который нельзя было нарушать.

Но Ферн отбросила в сторону все сомнения и двинулась по балюстраде, поглядывая вниз. Еле видный пол, протянувшийся на пятьсот футов от стены до стены, отливал золотом, отраженным от купола. На нем виднелась паутина линий, похожих на лучи солнца и звезд, создававшая огромную мандалу с письменами, значения которых она не могла понять. В центре стоял алтарь. Это был кусок простого камня со сглаженными краями. Она ощущала значительность этого камня, но не могла понять ее смысла. На вершине камня в небольшом углублении лежал черный шар размером со змеиное яйцо. Когда ее взгляд коснулся этого шара, он ответил таким толчком, что ее сердце сжалось, а дыхание стало прерывистым. И внезапно Ферн осознала, что и золотой храм, и сам город есть нечто большее, чем декоративное вместилище этого мертвого предмета.

Пока она смотрела на шар, излучение, исходящее от него, все увеличивалось, воздух стал пульсировать, стены храма задрожали, поплыли, как мираж, и только камень оставался реальным. Она ощупью двинулась по галерее, нашла лестницу и спустилась вниз. Сила камня, проникшая в нее, была так велика, что ей показалось, будто она приблизилась к алтарю в два-три шага. И тогда она положила руки на Лоудстоун.

Она сразу же поняла, что это не камень. Он только казался каменным, потому что был тверже, чем твердое, тяжелее, чем вся планета, но эта тяжесть была внутри него. Он был ни живой, ни мертвый, это было существование без сознания, мощь без цели. Безмерная концентрация энергии была так велика, что в нем самом существовали целые миры. Она вздрогнула от их прикосновений, будто это прикосновение рассеялось в ее теле, как лучики падающих звезд, которые загорелись в ней тысячами искр, осветивших, но не погубивших ее. Руки ее стали прозрачными, когда огонь в венах помчался под ее тонкой кожей. Как зачарованная, позабыв страх, она разглядывала свои фосфоресцирующие кости и напряженные, шелковые сухожилия. Затем свечение погасло, руки приняли свой обычный вид, и Лоудстоун освободил ее, но она все равно покачивалась, как пьяная. Звук захлопнувшейся двери вернул ей чувство опасности. Она заставила себя добежать до аркады и притаилась в золотой тени колонны.

Спустя несколько минут вошла женщина. По мрамору прошуршали ее мягкие туфли, шаги ее длинных ног были и сильными, и грациозными. Она была черно-золотой, красота ее была подобна красоте леопарда, но при всем ее королевском высокомерии голова ее как-то неустойчиво держалась на тонкой шее. Волосы на этот раз не вздымались башней, они падали тяжелой массой завитков, и в них сверкали драгоценные камни. Тонкая желтая вуаль окутывала бедра и плечи и тянулась по полу, как цветочная пыльца. Ферн сразу поняла — это была Зорэйн Гулэйби, последний отпрыск Тринадцатого Дома, Высочайшая Служительница Неизвестного Бога, Королева Атлантиды, Императрица Мира — или той части Атлантиды, которая уже была во власти Атлантиды. Те, кто умели считать, говорили, что ей уже сто пятьдесят лет, хотя лицо ее блестело металлической гладкостью и тело выглядело совсем молодым. Ходили слухи, что когда ей было восемь лет, она отравила своего старшего брата и стала единственной наследницей отца, Короля-волшебника Фаруку Гулэйби. Ее мать, легендарная красавица Тэймизандра, вскоре после этого умерла от горя и тоски. Никто никогда не видел, чтобы Зорэйн плакала. Она не выходила замуж, поклявшись не допускать к своему сердцу ни мужчину, ни ребенка, дабы никто не мог приблизиться к ней настолько, чтобы убить ее. Но она окружила себя юношами-рабами, свободно меняя их и казня каждого, кто начинал вызывать в ней привязанность. Советники королевы ненавидели ее не намного больше, чем она ненавидела их. Даже издали разглядывая Зорэйн во всем ее физическом совершенстве, Ферн чувствовала исходящую из нее безудержную алчность, которая пожирала жизнь, чтобы утолить свою ненасытность. Девушка знала, что она уже встречалась с этим раньше, и эти воспоминания были ей неприятны, частично оттого, что она не могла определить их источники, частично оттого, что им сопутствовал страх.

Мужчина, шедший за Зорэйн, был так же высок, как и она, но значительно старше. У него была бритая голова, на бицепсах сверкали браслеты, больше похожие на оружие, чем на украшение. Его обнаженный торс бугрился мускулами. В прошлом он, должно быть, был чрезвычайно привлекателен, но какой-то случай или болезнь изуродовали кожу с одной стороны лица. Он него исходило скрытое ощущение угрозы.

— Они здесь, — сказал он, — в подземелье. Жалуются, но шепотом, так как боятся, что даже стены могут их подслушать. Они готовы подчиниться.

— Конечно, — ответила она. — Как только я получила власть, я поставила двенадцать семей перед выбором: подчиниться или быть подчиненными. Они выбрали путь надутой важности, праздности, трусости и жадности. Они думали спрятаться за титулами. Но великие дома были лишены своего величия уже сотни лет назад. Они сказали, что в их интересах служить мне. Они лучше чувствуют себя в положении моих рабов.

— Вы в них нуждаетесь, — напомнил ей мужчина.

— Мне нужно то, что они наследовали, мощь, которая спит в них. Сила, которую они то ли боятся, то ли из осторожности не хотят использовать. Они — потомки тех, кто впервые коснулся Лоудстоуна и кого он навсегда изменил. Его могущество все еще в них, в их крови. Я изгоню это из них.

— Вы уверены? — Неожиданная нейтральность его голоса выдала его тайную надежду. Морщинистые веки прикрывали его злобный холодный взгляд.

— Ни в чем нельзя быть уверенным, — улыбнулась Зорэйн. — А ты, Иксэйво, боишься? — Она была уже рядом с алтарем. — Ты боишься камня?

— Вы разрушите камень? — Его тихий вопрос раздался в огромном помещении как оглушительный шорох.

— Я создам его заново.

— Это грозит гибелью.

— Всему грозит гибель… Камням, гальке на берегу, алмазам… Все это неважно. — Она кидала слова как подачку, глядя при этом прямо на Лоудстоун.

— Оно вас услышит.

— Оно не может ни слышать, ни видеть, ни чувствовать. Это не что иное, как глыба грубой силы. Глыба. Я знаю. Я вижу и чувствую. Я могу разбить эту глыбу, как обыкновенный камень, и воссоздать по своему собственному проекту. Я не боюсь этой глыбы, этого камня. А ты? — Она положила камень на пальцы, и Ферн увидела, как дрожь пробежала по ее рукам, как течение потайного огня пробралось к ней в мозг. Девушка подумала, что Зорэйн слишком долго живет в его ауре и проникла слишком глубоко и его сердце. Его сила уже изменила ее рассудок. Ее доводы — это рассуждения сумасшедшего, она укрывается остатками разумности, как вуалью.

— Дотронься до него, — сказала королева, обращаясь к Иксэйво. — Ты был охранником целых пятнадцать лет. Ты никогда прежде не касался его? Ты действительно так слаб, так нелюбопытен, как эти животные, которых мы называем гражданами?

Я была о тебе лучшего мнения, Иксэйво. Было время, когда я думала, что ты можешь стать моим врагом.

Настало длинное молчание, наполненное напряжем [нем, сомнением, размышлением.

— Однажды я прикоснулся к нему, — с неохотой сказал Иксэйво. Ферн услышала в его голосе внутреннее сопротивление и воспоминание об ужасе. — Он обжег меня. Я чувствовал огонь, пожирающий мою руку и опаляющий лицо. Это был божественный огонь. Если коснусь его еще раз — он сожжет меня.

— Боги, — презрительно произнесла королева. — Какое мне дело до богов? Неизвестный всегда довольствовался тем, что есть, а что касается этих мелких духов, которые называют себя божествами, по крайней мере здесь, в Атлантиде, мы относимся к ним с презрением. Дар выше их мифического могущества. Я получу этот Дар и поглощу его. Эти так называемые боги превратятся в смутную легенду, в мою тень. Я буду странствовать из мира в мир, из Смерти в Жизнь, минуя всех бессмертных. Я наступлю на голову Бога.

— Чего ты добиваешься? — медленно спросил Иксэйво. — Ты правишь половиной земли. Что осталось незавоеванным? Безлюдная пустыня, бесплодные скалы, несколько примитивных народов, живущих в пещерах и глиняных хижинах. Зачем подвергать себя всем этим ужасам? Чтоб покорить таких, как они?

— Ты не понимаешь. — Она снова протянула руку к Лоудстоуну, не дотрагиваясь до него, но как бы впитывая его энергию. — Я представляла, что ты гораздо умнее. Править — это мелочи. Я хочу быть! Быть навсегда, единственной и высочайшей. Без ограничений. Вся Атлантида — это детская площадка по сравнению с теми бесконечными царствами, которые лежат за Вратами. Я не буду ограничена одной планетой, одной вселенной, обычными связями жизни и смерти. Я восторжествую над всем этим. Править надоедает, но торжествовать всегда сладко.

— А потом? — сказал Иксэйво. — Когда вы этого достигнете? Что потом? — Даже на расстоянии Ферн ощущала, что он все понимает, лишь прикрываясь этими вопросами. Королева была безумной, и он знал, что она безумна, однако не делал ничего, чтобы остановить ее. Возможно, он слишком боялся ее, а может быть, надеялся извлечь из ее намерений какую-то пользу.

Королева не отвечала на его вопросы, ее мысли уже ушли вперед.

— Подходит время, — сказала она. — Ты уверен, что все будут готовы?

— Они будут готовы…

— А жертвы?

— Да.

— Он должен быть молодым и сильным. Тот нимфелин, сегодня утром, был прекрасен, но он прихрамывал. Я не хочу оказаться перед Вратами Смерти с какими-то отбросами. Мне нужна лучшая молодежь Атлантиды. Возьми сыновей и дочерей из двенадцати семей, в них сила, дай мне впитать ее с их кровью.

Он не ответил. Живя рядом с ней уже долгое время, быть может, он разделял ее вкусы.

— Это неразумно. Как я уже говорил, вам нужна их поддержка.

— Только для этой церемонии. После нее они превратятся в мусор.

— Тогда начнем церемонию. После чего…

Но его сомнения не трогали ее. Безумие сузило и усилило ее восприятие, сконцентрировав его только па своих целях. Она смотрела на Иксэйво и видела его сдержанность, его замыслы, увертки, ложь, как если бы он был грубым, примитивным созданием, чьи самые тайные страсти были слишком предсказуемы, чтобы повлиять на ее замыслы. Он последует за ней, она была в этом уверена, как шакал, в надежде на падаль, как маленький хищник, ведомый большим, оставив разногласия в стороне. Она презирала его за то, что он был так прозрачен, за банальность его замыслов, за то, как легко она могла управлять им. Презрение было такой обычной частью ее эмоционального состояния, что она его почти не осознавала. Иксэйво был полезным орудием, остальные были не нужны. Она выбрала его, потому что он был сыном командира, убитого за границей, его привел служитель Гекс-Аты из забытого города Калтума, и, следовательно, несмотря на его религиозное происхождение, он не был связан с инакомыслящими в Атлантиде. У нее были доказательства того, что ему присуща определенная сила, но он редко ею пользовался, и она определила это как слабость Дара, слишком незначительного, чтобы принимать его в расчет. Понимая, что она владеет многим, но не всемогуща, Зорэйн, считая его существом низшего порядка, не видела угрозы с его стороны.

Ферн, неподвижно застывшая в своем тайнике, уловила мысли Зорэйн. Она ощутила в них некое опасение и полное отсутствие человечности. Девушка понимала, что с минуты на минуту начнется церемония, и ей надо уйти или хотя бы спрятаться так, чтобы ее не увидели. Охранник ушел, но Зорэйн осталась около камня. Она смотрела на Лоудстоун, пожирала его глазами, ее руки двигались над камнем, не касаясь его, еле заметная усмешка кривила ее губы. Казалось, она ведет с камнем любовную игру, ее жесты были чувственны, даже сладострастны, глаза затуманились в экстазе. Она собирается уничтожить камень, считая, что это путь к ее абсолютному могуществу, подумала Ферн. Может быть, именно это я должна предотвратить. Она не знала, как ей следует действовать, но инстинктивно чувствовала — время еще не пришло. И несмотря на то, что она ощутила, прикоснувшись к камню, а может быть, именно потому, что испытала это прикосновение, эту странную связь с источником абсолютист силы, ей представилось, что камень лучше уничтожить. Он слишком силен. Он обладает огромной гипнотической мощью, его нельзя оставлять среди алчных, безумных смертных. Если он будет разбит, его могущество рассеется, может быть, вообще исчезнет. Пусть Зорэйн разрушит его. Если сможет.

Королева отступила от алтаря. Холодное спокойствие отражалось на ее лице. Именно оно было сущностью ее красоты. Она закуталась в вуаль, преврати ее в свою желтую кожу, сквозь которую смутно просвечивали детали ее тела, и медленно двинулась к боковой двери, через которую и входила в храм. Девушка вскочила и на цыпочках побежала к лестнице, ведущей в галерею. Лестница оказалась дальше, чем она себе представляла. Лоудстоун что-то нарушил в ее памяти. В двери главного входа вошел священнослужитель. Он уловил движение за колоннами и позвал стражу. Стражники немедленно преградили ей путь, и спустя мгновение ее схватили Сильные руки, увешанные бронзой и кожей. Поняв, что борьба бесполезна, Ферн тихо стояла, не отрывая глаз от стражника.

— Что с ним делать? — спросил стражник. — С ней, — поправил его священнослужитель. — Иксэйво захочет ее допросить, но не сейчас. Времени пет. Брось ее в подвал ко всем остальным. Я должен начинать церемонию.

Ее повели, крепко держа за руку, но больно не было, видно, стражники понимали, что ей не убежать. Они спустились по темной лестнице и вышли в мрачный коридор под храмом. В это время началась барабанная дробь. Это были мощные ритмические удары, от которых дрожали стены. Гулкий грохот проникал в голову и стучал внутри черепной коробки. Он действовал далее на привычных к нему солдат.

Девушку втолкнули в темноту и закрыли за ней дверь. Камень ударился о камень, завизжала задвижка, заскрежетал ключ в замке. Затем наступила тишина, густая, оглушающая, вязкая тишина теплого воздуха в маленьком помещении, нарушаемая только сиплым дыханием Ферн. Она спустилась на что-то вроде крупного камня и прислонилась к стене. Она ничего не видела, но надеялась привыкнуть к темноте и что-нибудь разглядеть. Когда ее одышка прошла, она услышала усиленное эхом тихое шипение, которого не должно было быть в этом помещении. У нее зашевелились волосы. Затем она вспомнила, как священник говорил «другие».

— Эй, — прошептала она. В темноте хотелось говорить шепотом. — Здесь кто-то есть?

— Конечно, — спокойно ответила темнота. — Где же мне еще быть? — Голос был холодным, но не злым. Ее страх слегка уменьшился.

— Кто вы?

— Это я, — в ответе услышал смех. — Первым отвечает пришелец. Кто ты?

— Вы тоже пришелец.

— Не такой, как ты.

— Откуда вы знаете?

— Я видел тебя мельком, когда они вталкивали тебя сюда. И еще раньше. На улице. Ты не из Атлантиды. У тебя слишком светлая кожа, бледные, светлые глаза, а волосы цвета опавших листьев. По голосу и ни походке ты девушка, хотя по фигуре этого не скажешь. Я не могу понять твой акцент. Итак, кто же ты?

Бродяжка, подумала она и сосредоточилась на том, чтобы определить себя. Когда ей это почти удалось, все снова рассыпалось на кусочки, сны спутались с действительностью.

— Меня зовут Фернани, — сказал она без особой умеренности, что-то в этом было неправильно. — Некоторые называют меня Ферн. — Это было уже лучше, привычнее.

— Откуда ты, Фернани? И что ты здесь делаешь?

— Я пришла из деревни на Маунт Вез в Вайроке. К северу от Джины.

— Я знаю, где это Вайрок, я видел карты. Ты забралась далеко от дома.

— Я хотела посмотреть мир, — заявила она твердо, избегая малейшего намека на неуверенность.

— Здесь ты многого не увидишь.

— Тебе хорошо удается определить то, что очевидно. — Она подумала, что пришло время ответить на его выпады. — Теперь твоя очередь. Кто ты?

— Рэйфарл Дев. Некоторые называют меня Рэф. Я — другой тип пришельца. — Она услышала насмешку, направленную им на самого себя.

— Какой-такой тип?

— Смесь. Ублюдок. Предатель по крови, капризное отклонение. Рожденный парией. Разве ты не знаешь местных законов?

— Конечно, не знаю, — сказала она, но вспомнила, что ей говорила хозяйка гостиницы.

— Я думал, все в империи должны интересоваться законами города, который ими управляет?

— Вайрок слишком далеко отсюда, как ты сам сказал. Я всего лишь несведущий провинициал.

В его смехе она уловила дружелюбие и даже теплоту.

— Ясно. Ты несведущий провинциал. А я надменный горожанин. Прошу прощения. Несмотря на мой сомнительный статус, я думаю, как житель Атлантиды. Мы уверены, что наш город является центром всего мира. Я полагаю, что именно поэтому двенадцать семейств так обескуражены тем, что Дар обнаруживается в других местах. Дар проявился в них, и они сеяли свои таланты семенами, поэтому около четырехсот лет были запрещены браки с иностранцами. Это не довело до добра, ведь дурные обычаи правящего класса хорошо известны. Но когда Зорэйн пришла к власти, она приказала заменять детей метисов сразу при рождении. Проскользнули лишь некоторые. Знатная семья Дивоурнайн, из которой происходит моя мать, убереглась от казни, хотя мой отец погиб, как затравленная собака. Семья выдала мать замуж за тупого, но истинного жителя Атлантиды, и мать заставила его принять меня, что было ее условием этого брака. Она рассказала мне правду, когда я вырос настолько, чтобы это понять. Через несколько лет я сбежал из дома и теперь живу сам по себе. Изредка я появляюсь в доме, чтобы хорошо поесть и поспать в мягкой кровати. А еще из-за нее. Она дает мне денег, от которых я должен был бы отказываться, но я не отказываюсь.

— Ты действительно бродяжничаешь? — спросила девушка.

— Ты же видела меня.

— Ты приметный.

Раздалось что-то похожее одновременно и на усмешку и на вздох.

— Необходимость. Я должен был попасть сюда. Я бродяжка тогда, когда мне это нужно. Бродяга по прихоти, вор по нужде, пират тогда, когда краду корабль. Паразит, преуспевающий в городе паразитов.

— Это красивый город, — сказала девушка.

— Да! Он прекрасный и испорченный, я люблю его и ненавижу. Это двойное проклятье моей наследственности.

— Зачем ты хотел попасть в храм?

— Я могу убежать, как только захочу. Дивоурнайны третьи по рангу из правящих семей, и не имеет значения, какой образ жизни я выбрал. Священники не посмеют оскорблять мою мать. Но мне не нужна ее помощь. Когда церемония закончится, я заставлю стражника открыть замок.

— Как?

— Позову его. Скажу, что в стене дыра, или что предыдущий арестант оставил на полу пригоршню монет, или что-нибудь еще. Задену его любопытство, он войдет, и я стукну его. Предлагаю развлечься вмеете со мной.

— Спасибо, — пробормотала Ферн. «Если понадобится помощь, — говорил Хермит, — она появится». Вот эта помощь, уверенно подумала девушка. И вот почему я здесь.

Наступила тишина. Храмовые барабаны давно уже замолкли, и сверху не доносилось ни звука.

— Как ты узнаешь, что церемония закончились? — спросила она.

— А подумай. Она никогда не продолжается больше часу.

— Но ты все еще не рассказал мне, почему ты здесь оказался.

— Три дня тому назад уличный патруль задержал моего друга по какой-то незначительной причине. Возможно, его обманули. Я узнал, что его поместили здесь. Он где-то в соседнем подвале. И если я не вытащу Юкку отсюда, он станет очередной жертвой.

— Но то же самое может случиться и с тобой…

— Никакого риска. Я же тебе сказал — я Дивоурнайн.

— Перед тем как они меня поймали, я подслушала разговор между Зорэйн и человеком, которого она называла охранником…

— Иксэйво. Как тебе это удалось? Ты, должно быть, пробралась сразу же после меня…

— Я очень незаметная.

— Чем ты занимаешься, ты — несведущая провинциалка? Проникла в храм, чтобы подслушивать королеву всего цивилизованного мира! Это похоже на шпионство, но ты не выглядишь шпионкой. В любом случае…

— Я не шпионка. Я хотела посмотреть храм, вот и все. — Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. — Ты в опасности и даже не представляешь этого. Зорэйн велела охраннику выбрать мишенью двенадцать семейств. Очевидно, она хочет иных жертвоприношений. Она сказала, что последней жертвой был нимфелин, который прихрамывает. Она думает, что для богатых и знаменитых Врата в Смерть раскроются шире.

В наступившей паузе повисло что-то тяжелое, казалось, темнота усилилась.

— Прихрамывает? — сказал бродяга очень холодным голосом.

— Прости, — прошептала Ферн.

С момента ее прибытия в Атлантиду она, казалось, достигла нового уровня чтения мыслей других людей. Как будто рухнули преграды, которые скрывали эмоции и мысли, и она стала получать сообщения из открытого ею сознания. Это случилось с Зорэйн, когда та всматривалась в истощенную пустыню своей души, и теперь это случилось здесь, в темноте, с человеком, которого она не видела. До нее донесся острый укол печали и его внутренняя боль. Эта боль Пыла связана с какой-то неудачей, одной из множества неудач, ей виделась его жизнь как череда невыполненных замыслов и разочарований. Под внешним покровом легкомыслия, шуточек и самоиронии он рассматривал себя сквозь кривую лупу, которая искажала его душу. Она так прочувствовала его боль, что в ее сердце возникла симпатия к нему.

— Это должно было случиться сегодняшним утром, — уверенно сказал он. — Обычно они так не спешат. Я подошел к окну прежде, чем… Не такой уж и герой, а? Пытаться спасти того, кто уже мертв.

Он замолчал, молчание было пугающим, и Ферн стала говорить, стараясь подобрать правильные слова, которые точно выразили бы ее мысли. Не совсем уверенная в том, что хотела сказать, и слишком увлеченная своим порывом, она боялась допустить какую-нибудь ошибку.

— Никто не может быть всегда героем. Герой — это обычный человек, который делает что-то особенное. Мы все — обычные люди: и ты, и я, и Зорэйн, и… и священнослужитель, и охрана, и рабы. И мы пытаемся и падаем, и снова пытаемся, и пытаемся — если нам повезет, и мы будем достаточно храбрыми — мы иногда можем добиться того, что хотим. Героями не рождаются, героями не делаются, герой сам делает себя героем. Возможно, существует множество героев, которые никогда не совершали ничего героического. Это неважно. Неудачи тоже ничего не означают. Важно то, что нужно пытаться снова и снова. — Слова выскакивали из нее, и она задыхалась в их потоке, сама слегка ошеломленная этим излиянием, которое непонятным образом возникло в ее сознании. И снова было молчание.

— Я думал, что ты ребенок, — наконец произнес он, — который сбежал из дому в поисках своей судьбы. Но ты говоришь так, будто тебе тысяча лет от роду.

«Я еще и не родилась», — пронеслось у нее в сознании. Она пыталась уклониться от кошмара, от воспоминаний, которые скрючивались и ссыхались в этой темноте, но ужас рос и вырывался наружу…

— Фернани?

— Просто Ферн, — промычала она.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать. — В этом она была уверена, единственный факт, который удерживал ее в потоке сомнений. Шестнадцать.

— Юкке было девятнадцать, — сказал Рэф, — но всегда казалось, что ему меньше.

— Ты его хорошо знал?

— Не так уж. Его сестра — мой хороший друг, его сестра-двойняшка. По крайней мере, была другом. Это она попросила меня помочь ему. «Ты можешь спасти моего брата, — сказала она. — Только ты. Ты — Дивоурнайн».

Ферн помолчала. Она ощутила чувство, которое in1 часто посещало ее прежде, чувство острое, как укол иголкой, горькое, как желчь. Оно возникло в ней, как что-то загрязняющее, обесцвечивающее весь спектр ее эмоций. «Его сестра мой хороший друг…» Она боялась заговорить, чтобы голос не выдал ее. «Дуреха, — яростно ругала она себя. — Идиотка. Ты его совсем не знаешь…»

Она пыталась догадаться, как он выглядит, вспоминая бродяжку под арками, воспоминания пугались и не имели ничего общего с этим человеком в темноте.

— Юинард думала, что я могу заставить мою мать употребить свое влияние, — сказал Рэйфарл, — но она отказалась. Она сказала, что ничего хорошего из этого не получился. Я был так зол… И сделал это… Поддался идиотскому импульсу, ничего не спланировав. — Ферн уловила его вздох, который долетел до нее как ветерок. — Никакой я не герой, в большинстве случаев я просто прихожу в ярость.

— Ну ты же собираешься стать героем… — сказала Ферн. — Я тебе сказала, что Зорэйн приказала охраннику взять детей из двенадцати семей. Ему это не понравилось, но он должен повиноваться. Мы должны что-то сделать. Сейчас нам нужен план, как выбраться отсюда. И он должен быть более эффективным, чем те планы, о которых ты мне говорил.

— Мы? — в его тоне опять проскользнула насмешка.

Опасность возбуждает его, подумала Ферн, что бы он ни говорил.

— Ты наверняка можешь кого-то спасти.

Некоторое время они сидели в молчании. Она чувствовала, как сосредоточенно он старается найти выход из положения. Темнота вокруг них сгустилась. Ферн физически ощущала исходившее от него напряжение.

— Скоро церемония закончится, — уверенно сказал Рэйфарл. Казалось, он еле дышит. — Что происходит? Я чувствую…

— …как будто нас хотят удушить, — голос Ферн понизился до шепота.

Под землей было холодно, но сейчас температура стала подниматься, и вот уже жара стала мучительной. Ферн чувствовала, как под короткими волосами вспотела голова, как струйки пота катятся вниз по шее. Она прикоснулась к лицу, оно тоже было мокрым.

— Там что-то, — сказал Рэйфарл, — похоже на огонь… — Она услышала, как он поднялся, подошел к двери и стал колотить в нее кулаком.

— Стражник! Стражник! — Ответа не было. — Targ-morrh… gniarr! — Этих слов Ферн не знала, но она догадалась, что они значат «Почему не отвечаете».

— Это не огонь, — вдруг поняла Ферн. — Это Зорэйн. Она пытается… — Ферн замолчала, заставляя себя дышать. Дышать было трудно. Воздух пульсировал в ушах, как кровь. Ей показалось, что Рэйфарл опустился на пол около нее, к ней прикоснулись его ноги и плечи.

— Пытается что? — спросил он.

— Разбить Лоудстоун…

— Что?

— Она использует двенадцать семейств, ей нужно, чтобы они, сконцентрировав свою энергию, верпу mi ее обратно, первоисточнику… — Ферн пытались объяснить то, чего сама не очень понимала. По-K<i она говорила, сверху донеслись новые звуки, похожие то ли на рокот барабанов, то ли на гудение роя пчел в пещере с сильным эхом. Эти звуки отражались от пола, потолка и стен, воздух дрожал от них, и не было смысла затыкать уши, звуки все равно проникали вовнутрь.

Жара усиливалась. Ферн почувствовала, что Рэйфарл обнял ее, и она прижалась к нему, не столько ища защиты, как надеясь на то, что их объединенные усилия как-то уберегут их от неумолимого колдовства. «У тебя есть Дар». Это Хермит ей говорил?

«Используй его». И вместо того, чтобы сопротивляться силе заклинаний, она подчинилась ей и мысленно двинулась к камню. Она будто черпала от него свою энергию. Сознание Ферн старалось создать вокруг них кокон, который мог бы уберечь от надвигающейся сокрушительной мощи. Дыхание ее ослабло, но она еще крепче прижалась к Рэйфарлу.

И тут что-то щелкнуло. Раздался треск, который расколол воздух, и будто молния вонзилась в землю. То, что Ферн исторгла из себя, было и свет и звук. Мгновенно ее сознание замутилось, обрывки воспоминаний и мыслей разлетелись в разные стороны. Она не поняла, что произошло с ее телом. Оно с чем-то боролось, и затем ее поглотила темнота. Когда к ней вернулось сознание, она почувствовала во рту вкус рвоты.

— Тебя вырвало, — сказал Рэйфарл, — на меня.

— Извини.

Он все еще сжимал ее плечо, стараясь удержать от падения. Она оперлась о землю и выругалась на языке, которого не помнила.

В темноте рядом с ними возникла ровная, бледно-красная щель. Источник света был слабым, но после долгой тьмы он показался очень ярким.

— Это дверь, — прошептал Рэйфарл. — Землетрясение или что-то еще открыло ее. Думаю, что слетел замок. — Он поднялся, потянув за собой Ферн. — Вставай. Это наш шанс выйти отсюда.

Дверь оказалась очень тяжелой. Они оба нажали на нее, она с трудом поддалась, и открылся выход в коридор.

— Сейчас появится охрана, — пробормотал Рэйфарл, но никого не было.

На стене тускло светил факел. Ферн никак не могла вспомнить, с какой стороны ее привели.

— Сюда, — сказал Рэйфарл.

— Ты знаешь, куда идти?

— Нет. Но если хочешь уйти со мной, не задавай вопросов.

Завернув за угол, они увидели тюремщика и одного охранника. Оба были залиты кровью, стекавшей из их губ, их тела были в синяках. Ферн обрадовалась, что в коридоре такой слабый свет, ей не хотелось рассматривать погибших людей.

— Что бы здесь ни случилось, это убило их, — заявил Рэйфарл. Он снял с пояса тюремщика кольцо с ключами, и они пошли по коридору, стуча в двери камер, но на их стуки никто не отозвался. Рэйфарл открыл одну из дверей и сказал:

— Они умерли, все умерли. — Перед Ферн пронесся ее ночной кошмар, где Атлантида была городом трупов. -~ Интересно, как мы выжили, — вслух думал Рэйфарл. — Может быть, в нашей камере были более толстые стены? Странно. Никогда не думал, что буду благодарен за то, что меня так хорошо спрятали в тюрьме.

Это были не толстые стены, подумала Ферн. Это была я.

Но ничего не сказала.

Они подошли к высокой, широкой двери, обитой Металлом, с медной накладкой в виде звезды, которая в свете факела отливала кроваво-красным цветом. Вверху и внизу двери были тяжелые задвижки, которые открывались самым большим ключом. Комната, находящаяся за этой дверью, тонула в темноте, но она явно была очень просторной. Запах, который доносился из нее, был незнаком Ферн, но она подсознательно узнала его. Рэйфарл снял со стены факел и переступил порог. Ферн последовала за ним.

Это была сводчатая комната, тени бежали от арки к арке и прятались за колоннами. У стен стояли предметы, которые она видела прежде, предметы с пиками и цепями, стоявшие в древнем замке, — она не могла вспомнить в каком — давным-давно и далеко-далеко, но те были очень старые, ржавые и пыльные, а эти, наточенные, блестели. Ими пользовались. Жаровня была перевернута, очевидно, с помощью заклинаний. Свет факела многократно вспыхнул на острых лезвиях ножей: всех размеров, прямых, изогнутых, широких и узких, с крючьями на концах, с двойными и тройными лезвиями. Все эти ножи, лежащие на длинной лавке, были тщательно вычищены, это были любимые ножи. В центре комнаты возвышался каменный стол, размерами в рост человека. Все вокруг было так чисто, что Ферн задумалась, откуда же идет запах. И наконец поняла. Чистота была поверхностной, а запах был очень старым и сильным. Он проник глубоко в камни, в корни теней, в жилы каменных стен, в саму сердцевину комнаты. В тишине и за светом факела притаилось и другое; звуки, крики, шепот, память о крови. Ферн стояла и вслушивалась, боясь эха, которое она не хотела услышать. Она сжала руку Рэйфарла. Он тоже молчал и только водил факелом, отчего тени двигались, прыгая по углам.

«Это же Атлантида, — сказала она себе. — Обратная сторона монеты. Без этого храма город, вся империя не могли бы существовать».

Кроме опрокинутой жаровни, все остальное в комнате было в порядке.

— Говорили, — наконец произнес Рэйфарл, — что эта комната находится как раз под алтарем. Здесь должен быть эпицентр заклятья… И в ней — пусто…

Они вышли. Рэйфарл остановился и запер комнату. Нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь туда вошел. Надо было скрыть от людей эту комнату.

Они заговорили только через несколько минут.

— Твой друг умер не здесь, — наконец произнесла Ферн. — Жертвоприношение совершается быстро.

— У меня было много друзей, — ответил Рэйфарл. На лестнице, ведущей вверх, не было никого, кроме скрючившихся в смертных муках стражников.

— Возможно, Зорэйн тоже мертва, — предположил Рэйфарл.

— Нет, она не умерла, — твердо сказала Ферн, хотя не смогла бы объяснить, откуда в ней такая уверенность. — Давай посмотрим.

— Нo если она не умерла…

Однако Ферн уже скользнула вперед и осторожно открыла дверь в зал храма. Она шагнула внутрь, и Рэйфарл, удивленный ее храбростью, последовал за ней.

Первое, что увидела Ферн, была трещина в куполе. Она бежала от дальней стены почти до самого верха. Это была неровная щель, кое-где сквозь нее проглядывало небо. Некогда чистый пол был покрыт осколками кирпича, трубочками золотых листьев и пылью. Тонкий луч солнечного света, проникнувший в щель, блуждал по храму, еле освещая алтарь. Ферн не понимала, почему она так долго разглядывает тела. Они лежали вокруг камня, кто-то ближе, кто-то дальше, двое лежали почти в самом центре, кто-то стонал. «У них был Дар, — вспомнила Ферн. — Все они не должны были умереть».

— Вот мой дядя, — без особого сожаления сказал Рэйфарл, указывая на одного из лежащих. Тот не двигался и не издавал никаких звуков. Ферн украдкой посмотрела на своего товарища, наконец она увидела его лицо: прямой нос с маленькой горбинкой, впадины щек. На скуле свежая ссадина, возможно, след его недавнего ареста. Она не видела его глаз. Это был бродяга, который так хитро глянул на нее, человек, которого она узнала в темноте. Его одежда была испачкана… Она вздрогнула от прикосновения чего-то, что было ей неизвестно и в то же время необъяснимо знакомо.

Шум в центре храма вывел их из задумчивости. Человек, лежавший около алтаря, стал подниматься, цепляясь за камень. Недостаточно яркий солнечный свет не давал разглядеть эту фигуру. Ее укрывало что-то темное, будто черные волосы рассыпались по плечам, а из-под них свисала желтая паутина. Человек неуверенно шагнул. Движения давались ему с трудом, он был слаб и, наверное, ранен. До Ферн доносилось его прерывистое дыхание, эхом отдававшееся под сводами храма. Человек не замечал их, его внимание было сосредоточено на том, что было у него в руке. Шатаясь, он двинулся к тому месту, которое освещал солнечный луч. Голова его склонилась вперед, рука осторожно разжалась. Луч света скользнул по раскрывшейся кисти руки — в ней лежал предмет странной формы, но она знала, что это.

Это был ключ.

Глава десятая

— Нам нужно идти, — сказал Рэйфарл. — Сейчас же. Ферн кивнула, позволяя ему увлечь ее в аркаду. Она заметила врезавшийся в ближайшую колонну осколок черного камня размером с ее большой палец. Мрамор вокруг этого осколка растрескался. Лоудстоун, подумала Ферн. Должно быть, его кусочки рассыпаны здесь повсюду. Но ключ, ключ — это сердцевина…

— Мы должны его непременно получить, — пробормотала она.

— Что получить?

— Ключ. Я точно не знаю, как она это сделала, но когда она расколола Лоудстоун, один из осколков оказался в форме ключа. Возможно, он и был сердцевиной камня. Зорэйн будет пытаться открыть им Врата Смерти.

Теперь они говорили очень тихо, потому что некоторые люди начали подниматься. Другие все еще лежали на полу. В грудь одного из несчастных вонзился осколок Лоудстоуна. Камень впился в человека с такой силой, что, наверное, сломал грудинную кость. Из раны все еще текла кровь.

— Смерть приходит ко всем, даже к тем, кто владеет Даром, — мрачно сказал Рэйфарл.

— Ты не понимаешь. Когда мы умираем, мы покидаем этот мир. Мы не знаем, куда дальше двинемся: в другой мир, в другую вселенную… Куда-то еще… Нет смысла угадывать. Но Зорэйн хочет открыть Врата Смерти будучи живой, она считает, что сможет победить Смерть и будет существовать в обоих мирах, как ей захочется. Это запрещено. Это было бы, — она остановилась, чтобы вспомнить слова Хермита, — это все равно, что пробить брешь в Стене Бытия. Тогда вся Жизнь вытечет сквозь эту дыру. Это будет концом всего.

— Откуда ты это знаешь? — требовательно спросил Рэйфарл. — Здешние люди боятся королевы, но ей никто не будет помогать, если узнают, что она замыслила самоубийство. Что же касается самой Зорэйн, то она, возможно, сумасшедшая, наверняка дьявол, но не идиотка.

— У нее шоры на глазах, — сказал Ферн. — Она одержимая. Я с этим уже сталкивалась.

— Какой богатый опыт для шестнадцати лет.

— Слушай, ты будешь мне помогать или… все лишь пустая болтовня?

Чуть было не вспыхнувшая ссора тут же прекратилась. Появились стражники, к счастью, с другой стороны. Зорэйн, зажав в руке ключ, собралась с силами и начала отдавать приказания в своей обычной, повелительной манере. Выжившие представители правящих семей поднимались, опираясь друг на друга, или склонялись над теми, кто остался недвижим. Ферн увидела стоящего у колонны Иксэй-во. Когда он поднял голову, на него упал луч света и Ферн поняла, что он в ярости от того, что сделала Зорэйн. У него безобразно кривились губы, он злобно смотрел на разрушенный храм. Что-то в нем тревожило Ферн, то, чего не заметила Зорэйн. Что-то необъяснимо неправильное. Это пугало Ферн каждый раз, когда она его видела, будто ее сознание выкрикивало ей какое-то предупреждение, но уши ее не желали этого слышать.

Рэйфарл схватил ее за руку и потащил в сторону. Она не сопротивлялась. Он вышел через боковую дверь, волоча за собой Ферн.

— Изображай мертвую, — прошипел он ей на ухо. — Они не обратят внимания на два лишних трупа.

Раздались шаги охранников.

Но им повезло. Пришедшая стража прошла в центр святилища. Зорэйн там уже не было. Вместо нее распоряжался Иксэйво, он очень быстро оправился. Услышав его голос, подающий команды, Ферн очень испугалась. В нем слышалось завывание ветра, он мог быть одновременно мягким и приятным для слуха, но тут же превращался в жестокий и грубый.

— Как только я скажу — бежим, — прошептал ей Рэйфарл.

Но они не угадали момента. Иксэйво обернулся, его глаза встретились с глазами Ферн. Его лицо окаменело, губы произнесли слово, которое ей не хотелось услышать. Между ними возникла безмолвная связь. Он только выдохнул слово, которое эхом отозвалось в ее сознании: «Ты!»

И они побежали.

Ферн слышала позади топот догоняющих ног и крик Иксэйво:

— Девчонка! Я хочу девчонку!

Приказ прозвучал несколько странно, короткие волосы и кожаные штаны Ферн заставили стражников остановиться и оглядеться в поискам «девчонки», которую надо было арестовать. Рэйфарл, почувствовавший заминку, быстро понял их колебания и крикнул:

— Она побежала вон туда! — и указал: в ту сторону колоннады, откуда и пришла стража — Затем он схватил руку Ферн, и они помчались вниз по ступенькам. Они выиграли несколько секунд, но этого было мало. Их преследователи тут же поняли свою ошибку и кинулись за беглецами. Быстро перебежав окружающую храм дорогу, Рэйфарл нырнул в узкие улочки рынка. Двое стражников все-таки догоняли их, но Рэйфарл ударил ногой по ножке стола с товарами и все, что было на столе, посыпалось под ноги преследователям. Ферн слышала крики стражников, требующих задержать их, но горожане не проявляли ни малейшего желания помогать стражам порядка. Хозяева магазинов кричали им вслед, разгневанные покупатели проклинали эту бешеную погоню. Рэифарл нырнул в комнату для секретных сделок, обитатели которой даже не обратили на них внимания. Вверх по лестнице, в окно, на крыши… Впереди Ферн увидела арку двери в каменной стене. Рэифарл прыгнул с крыши на балкон, с балкона на террасу, ударив плечом ее ограждение. Ящерица юркнула в угол. Озноб, пробежавший по затылку Ферн, пробрался в нижние пласты памяти. Она вскрикнула, предупреждая об опасности, и отдернула его от двери. Они свалились назад на террасу.

Помещение за дверью было или разрушено, или не достроено, там не было пола. Они медленно поднялись, и даже под слоем городской пыли было видно, как побледнел Рэифарл.

— Откуда ты знала? — спросил он. — Ты же ничего не видела.

Она покачала головой. Она видела только ящерицу и упавшее ограждение террасы. Но ящерица убежала, а дверь была такой массивной. Она ничего не могла объяснить.

У беглецов не было времени на разговоры. Рэифарл, пробегая по разным улицам, находил другие окна, другие входы и выходы. Ферн бежала за ним, полностью доверяя ему. Погоня осталась далеко позади, потонув в трясине оживленных улиц. Вскоре Ферн поняла, что они уже совсем в другой части города. Улицы стали шире, народу там было меньше. Поток карет, колясок и фаэтонов, занимавших всю проезжую часть около рынка, здесь превратился лишь в тонкую струйку. Арки открывали уединенные сады, откуда доносился аромат цветов и звучала музыка льющейся воды. Ферн и Рэифарл остановились в маленьком сквере, в центре которого поднявшийся дельфин изливал воду в круглый бассейн. Ферн с радостью присела, а Рэйфарл прыгнул в воду, наслаждаясь блаженной прохладой. Ей тоже хотелось последовать его примеру, но она стеснялась и понимала, что мокрые штаны никогда не высохнут. Наконец Рэйфарл выбрался из воды, тряхнул головой, обрызгав каплями воды руки и ноги Ферн, и она, в первый раз с тех пор как они встретились, как следует разглядела его. Он был темен как бронза, он был золотым, как этот город. Волосы его лохмами падали на спину. Выступали острые скулы. Над ними сияли яркие, чистые карие глаза.

— Ну? — сказал Рэйфарл, возможно поняв, что она его рассматривает.

Она отвернулась и ополоснула лицо и шею.

— Иди купаться.

— Не могу. Эта одежда…

Он скорчил гримасу, глянув на кожу и поняв ее отказ. Затем он сложил руки, набрал в них воду под струей фонтана и протянул их ей. Она лакала из его рук, как котенок, затем внезапно расхохоталась. Когда он тоже захохотал, она заметила, что у него не хватает одного зуба внизу.

— Рэф, — сказала она. Она еще ни разу не назвала его по имени.

— Ферн, — он обменял имя на имя.

Он изучал ее так же внимательно, он видел перед собой незнакомку, слегка дикую, чуть похожую на мальчика, но не мальчика. Она выглядела нежной и бледной, как цветок, прохладной, как северный ветер, однако он чувствовал в ней решительность такую же сильную или даже более сильную, чем его собственная, чувствовал сердцевину крепкую, как алмаз. И за ее зелеными глазами он уловил сияние мысли, знания, которых не могло быть у шестнадцатилетней девушки, одновременно и чужие, и непонятные.

— Я почти наверняка погиб бы, упав за дверь, если бы ты не остановила меня, — сказал Рэйфарл. — И в подземелье храма мы выжили. Мы выжили, хотя столько народу погибло. Я, как и моя мать, знаю, что не бывает ни удачи, ни случайности. Ты обладаешь Даром. В тебе издавна течет кровь атлантов. — Он выжидательно замолчал, но она не отвечала. — Почему ты не хочешь мне ничего сказать?

— Я слышала, что здесь это грозит мне неприятностями, — сказала она наконец. — Ваши люди очень ревниво относятся к своему наследству. Я могу тебе доверять?

— А ты не доверяешь?

— Доверяю.

— Тогда почему?..

Она смотрела вниз, на свои руки, рассеянно дергающие край ее рубашки.

— Я не знаю. Хермит, который живет около моей деревни, говорил, что я обладаю Даром. Ты говоришь то же самое, но я не уверена… Иногда я так сильно его чувствую, а иногда ничего нет. Может быть, я просто боюсь. Боюсь иметь его, использовать его — боюсь как-то навредить. Я не хочу сказать, что боюсь здешних властителей. Наверное, должна была бы, но нет, не боюсь, да у меня просто и не было на это времени. Все так смешалось во мне с того момента, как я сюда прибыла. В голове у меня полная неразбериха — мысли, образы, ничего не могу понять. Самое странное, что когда близка опасность, тогда я чувствую силу, когда я рядом с Зорэйн — тогда у меня очень ясное сознание. Есть что-то, что я должна сделать…

— Ты точно шпионка, — беспечно сказал Рэйфарл.

— Нет. Я была послана…

— Кем?

— Меня послал Хермит, наверное… Я не знаю. Я не знаю. Но ты должен мне помочь. В этом я уверена. Мы не случайно встретились.

— Ну а я в этом вовсе не уверен. Я не желаю вмешиваться в какую-то таинственную миссию, о которой даже сам посланный ничего не знает. Это слишком отдает религией. Я не верю ни в какую религию, любая религия — это глупейшее извинение за все гадости, которые совершило человечество. Как бы то ни было, я вовсе не желаю кому-то помогать, я не такой уж хороший. У меня достаточно собственных проблем, мне надо себе самому помочь.

Он думал, что она начнет возражать, но она, нахмурившись, погрузилась в собственные мысли.

— Что думаешь теперь делать? — спросил он ее.

— Пока еще не решила.

Он вздохнул, но она, казалось, этого не слышала.

— Тебе лучше пойти со мной.

Выйдя из сквера, они направились к горе, пересекли окраинную дорогу и стали взбираться на склон по одной из множества тропинок, которые были проложены от террасы к террасе. Солнце уже опустилось, и одинокое облако, своими очертаниями похожее на указывающую руку, тянулось к западу. Между домами легли длинные тени. Мягкий вечер окутал сады по сторонам дорожки, временами с деревьев неслись птичьи трели. Несмотря на все приключения и ужасы прошедшего дня, Ферн не переставала изумляться Атлантиде, она смотрела на все вокруг широко открытыми глазами, как будто хотела, чтобы каждая малейшая деталь запечатлелась в ее памяти. Где-то в подсознании мелькнула уверенность, что однажды она покинет Атлантиду навсегда, и она впитывала звуки и виды прекраснейшего в мире города так жадно, словно эти образы должны были бы остаться с ней и тогда, когда эта реальность исчезнет.

В тропиках сумерки наступают быстро, и вот уже оранжево-кровавый диск опускался в дымку на горизонте, а пурпурное облако-рука, казалось, увеличилось, и, выбросив множество пальцев, заталкивало солнце в небытие. Глянув вверх и вперед, Ферн увидела мраморные стены, более румяные, чем закат, и верхушки сливовых деревьев с багровыми листьями над ними.

— Что это? — спросила она у Рэйфарла.

— Розовый Дворец. Фарук построил его для Тэймизандры, потому что она не любила старый дворец в городе, но он умер через месяц после того, как строительство было закончено, и она не стала жить в этом дворце. Она провела остаток своей жизни в доме у моря, далеко отсюда. Теперь это главная резиденция Зорэйн.

— Какая красота! — сказал Ферн.

— Дворец выше. Зорэйн любит сверху смотреть на свои владения.

Он свернул с дорожки направо и повел ее в рощицу, где уже было темно. И вдруг перед ними открылась веранда, рядом в окне горела лампа, в дом вела арка без двери, над которой висела покачивающаяся и поблескивающая занавеска. Сидевшая в одиночестве женщина с криком вскочила.

— Рэф! О, Рэф!

Женщина обняла Рэфа, он тоже с нежностью крепко обнял ее, немного смущенный таким страстным приветствием.

— Мама!

— Прости, дорогой, — я знаю, ты не любишь суеты, но случилось нечто ужасное… Твой дядя Рэйхил…

— Я знаю.

— Ты знаешь?

— Мы были в храме. Я хочу, чтобы ты познакомилась с моим другом.

— Это тот самый маленький нимфелин, о котором ты рассказывал?

— Нет, — сказал Рэйфарл.

Слишком резко, подумала Ферн. Женщина двинулась к ней с протянутой рукой и с теплой, чуть застенчивой улыбкой. Она была немного выше Ферн, большеглазая, очень тонкокостная, особенно в запястьях и лодыжках. Ее темные волосы были свободно распущены и слегка поблескивали, будто отражая свет луны. Кожа ее, которую она явно защищала от солнца, была цвета слоновой кости и такая прозрачная, что голубые вены под ней выглядели почти синяками. На ней было длинное платье из темного шелка. Простая вуаль, тончайшая, почти невидимая, свободно укрывала ее плечи и взвивалась при каждом движении. На ней не было никаких украшений, и лицо ее не было тронуто косметикой, так любимой большинством женщин Атлантиды. Улыбка оживляла ее лицо, как весна оживляет причудливый сад.

— Это Фернани, — сказал Рэйфарл. — Ферн, это моя мама, Сидэм Изрэйми Дивоурнайн.

Ферн знала, что в Атлантиде женщины сохраняли свою девичью фамилию, если выходили замуж за человека более низкого звания, и имели право передавать ее своим детям. Сокращение Дев, которое употребил Рэф, он, возможно, выбрал потому, что был незаконнорожденным.

Избегая формального приветствия, Изрэйми обеими руками сжала руки Ферн.

— О, да ты еще совсем дитя, — сказала она. — Я думаю, с севера. Что ты делаешь здесь, в нашем городе? Боюсь, он мог показаться тебе не очень дружелюбным.

— Нет, мне так не показалось, — ответила Ферн.

Рэйфарл перебил ее:

— Это все долгая история, и лучше рассказать ее за едой. Мы голодны. Еще я хотел бы принять ванну.

— Конечно, дорогой, — сказала его мать и обратилась к Ферн: — Извините меня за мое нетерпение. Я сегодня обезумела от горя… Рэйхил был моим единственным братом. Последние годы мы редко встречались, — Рэйфарл хмыкнул что-то нечленораздельное, — но мы вместе росли, он был моей семьей. Мы очень любили друг друга. Сейчас я просто в шоке.

— Я должна уйти, — сказала Ферн, почувствовав неудобство. — Вы хотите, наверное, побыть с вашим сыном.

— Вовсе нет, — ответила Изрэйми со своей теплой улыбкой. — Я не хочу, чтобы вы подумали, что нам здесь не рады. Наоборот. Не обращайте внимания на Рэйфарла, у него были не очень хорошие отношения с дядей.

— У нас вообще не было никаких отношений, — заметил Рэйфарл.

— Пойдемте со мной, — сказала Изрэйми, обращаясь к Ферн. — Я полагаю, вам хотелось бы переодеться? Эти брючки, наверное, ужасно неудобны в жару.

Ферн попыталась отказаться, но на это никто не обратил внимания. Сидэм отвела ее в гардеробную, обернула в полотенце и оставила одну в ванной комнате.

— Рэф подождет, пока вы не вымоетесь. Я знаю, на севере другие обычаи, не такие, как у нас.

Ферн по горло погрузилась в теплую воду, наслаждаясь роскошью, неизвестной в Вайроке. Но Вайрок показался ей невероятно далеким, все ее детство отодвинулось и превратилось в волшебную сказку. Она совсем не думала о своем доме. Она пыталась вспомнить свою мать, и в сознании возникла молчаливая фигура с густыми волосами, но она была какая-то ненастоящая, как будто вырезанная из дерева, даже неясно было, какого цвета у нее волосы. Изрэйми Дивоурнайн, женщина, которую она впервые видит, иностранка, аристократка, казалась не то чтобы ближе, но гораздо более реальной. Она напомнила о нежности, которую Ферн давно забыла. Это было что-то такое, что не входило в сагу о ее деревенской жизни в горах. Снова где-то на краю сознания возникли страхи, но она постаралась не обращать на них внимания. Она ничего не могла с этим поделать и не должна была что-то делать, ей нужно было только следовать по пути, начертанному ей судьбой, и верить, что звезды, которые послали ее, знают свое дело.

Она выбралась из ванны и завернулась в полотенце. В гардеробной для нее была приготовлена одежда: узкие брюки из бледно-зеленого газа, собранные у колен, серебряные сандалии, корсаж, расшитый мелкими жемчужинами, и изумительная вуаль, расшитая узором из бледных листьев. Она не знала, что делать с вуалью, накинула ее на плечи, как шаль, и прикосновение шелка к шелку вызвало электрические искры.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказала Изрэйми, войдя в гардеробную. — Как повезло, что ты такая маленькая, мои вещи как раз тебе подошли. Может быть, брюки слегка длинноваты, но это неважно.

— Вы так добры, — начала Ферн, внезапно смутившись от того, что на ней одежда хозяйки.

— Вуаль, — не обращая внимания на слова Ферн, сказал Изрэйми, — надо надевать вот так… Когда-то говорили, что вуаль носят ради благопристойности, и до сих пор принято накидывать ее на голову в общественных местах, по крайней мере, в торжественных случаях. Но женщины Атлантиды не любят прятать свою красоту, и вуали становились все тоньше и тоньше, пока не стали лишь модным аксессуаром. Некоторые из них тем не менее очень редкие и драгоценные.

— Как ваша? — спросила Ферн.

— Это фамильная драгоценность, — ответила Изрэйми с несколько смущенной улыбкой. — Она была сделана моей пра-пра-прабабушкой, Фэйдэ Дивоурнайн, которая обладала самым сильным Даром в моей семье. Легенда гласит, что вуаль эта бережет того, кто ее носит. Она не может быть потеряна или украдена, ее можно только подарить другому человеку. Я замечала, как меняются на ней узоры, все время нахожу на ней новые украшения.

— Вы владеете Даром? — спросила Ферн и тут же пожалела, поняв по выражению лица Изрэйми, что это очень личное дело.

— Немного, — наконец ответила она.

— Но, — Ферн засмущалась…

— Я не хочу этим пользоваться. Мне не нужны ни сила, ни долгая жизнь.

— Понимаю, — прошептала Ферн.

Они сели за стол в комнате, стеклянные двери которой выходили в сад. В окнах стояли экраны, затянутые газом для защиты от насекомых, целая галактика канделябров освещала помещение золотым светом.

Я это запомню, подумала Ферн, отбрасывая прочь воспоминание о храме. Всюду золото, и днем и ночью. И неожиданно она вздрогнула, несмотря на то, что вечер был теплым. Рэйфарл, тоже принявший ванну и переодевшийся, критически осмотрел ее, но никак не выразил своего мнения. Раб принес им блюда с рисом, изюмом, травами, с овощами, порезанными в виде экзотических фигур, и рыбу в коже и в раковинах.

— Твой отчим сегодня не вернется, — сказала сыну Изрэйми. — В эти дни он предпочитает ночевать где-нибудь еще. Нет, дорогой, не высказывайся. Я тоже это предпочитаю, ты же знаешь. Кроме того, это дает нам возможность реже вступать в споры.

О смерти брата ей доложил слуга, который сопровождал того в храм, она не получила официального извещения о его смерти, и ей было отказано в выдаче тела. Рэйфарл рассказал ей все, что случилось в храме: его арест, встречу с Ферн, беседу Иксэйво с Зорэйн, которую подслушала Ферн, он рассказал об уничтожения Лоудстоуна и разрушениях В храме, чему они сами были свидетелями. Пока он говорил, Изрэйми сидела, склонив голову.

— Не понимаю, что я теперь чувствую — радость или сожаление… — сказала она. — Лоудстоун был причиной такого зла, однако он… сам по себе не был злом. Так, во всяком случае, я думаю. Зло совершается людьми, а не камнем. Могущество этого камня создало наш городи нашу империю, но, боюсь, сами Мы испортились. И кто знает, что было бы с нами без этого источника силы? — Она подняла бокал, но нe стала пить, у нее затуманились глаза. — Я чувствую, я чувствую сердцем, что это конец.

Рэйфарл потянулся и дотронулся до нее, в голосе его прозвучала ирония, но он был очень нежен.

— Оттого, что прошлое было мрачно-темным, ты полагаешь, что будущее еще темнее, — сказал он. — Корни Атлантиды уходят очень глубоко. Я сомневаюсь, что разрушение Лоудстоуна может их поколебать. Однако Ферн превосходит тебя в твоих опасениях, она считает, что амбиции Зорэйн могут погубить не только наш город, но и весь мир. Она собирается это предотвратить, и ядолжен ей помочь…

Удивительно, но Ферн не задела его ирония, инстинкт подсказывал ей, что насмешка является орудием, которым он сражается со своим чувством мини. Его мать тоже вслушивалась в слова, а не в гон, которым они произносились. Она серьезно смотрела на Ферн.

— Как ты попала сюда? — спросила она.

— Я точно не знаю, — ответила Ферн, искренне желая быть правдивой. — Я помню морское путешествие из Скайры, но эти воспоминания такие смутные… Настоящее началось вчера, — ей самой трудно было поверить, что это началось только вчера, — после того, как я ступила на землю. Был момент, когда я поняла, что просто появилась. Из ниоткуда… Это больше всего меня пугает. Из ниоткуда.

— У тебя червяки в голове, — беспечно сказал Рэйфарл, — они едят твои мозги. — Так в просторечье говорили о безумном человеке.

— Я знаю, — сказала Ферн, правильно поняв его фразу. — Я сама из-за этого тревожусь.

— Чепуха! — сказала Изрэйми. — Ты упала со звезды, я давно этого ждала. Разве ты не такая же бледная, как звезда, не такая же белая, как молодая луна? И, пожалуйста, не возражай, мое мнение не изменить. Знаешь, я тоже какое-то время жила на севере, мой отец был там консулом, так вот, там рос цветок, который мне всегда очень нравился, нивилинд, как его называли местные, подснежник. Ты напоминаешь мне этот цветок. Он был очень маленький и нежный, но он прорастал задолго до начала весны, пробивая головкой снег. Я считаю, что это самый сильный и самый мужественный цветок. Здесь он не растет, у нас слишком теплый климат. Здесь растут пышные цветы, которые любят легкую жизнь.

— У моей мамы слишком богатое воображение, — сухо усмехаясь, сказал Рэйфарл.

— Вы так добры, — сказал Ферн хозяйке дома.

Поздним вечером вернулся слуга, который был послан в город для сбора информации. Это был тот самый человек, который сопровождал Рэйхила Дивоурнайна в храм. Он рассказал, что Иксэйво ищет по городу девушку, убежавшую из храма. Храмовая стража обходит улицы и расспрашивает жителей, подкупая тех, кто берет деньги, и пугая тех, кто не берет. Говоря это, слуга старался не смотреть на Ферн.

— Они не посмеют явиться сюда! — воскликнула Изрэйми.

— Посмеют, Сидэм, — сказал слуга. — Кто решится им воспротивиться? Только королева может управлять охранником, но она вряд ли станет вмешиваться в это дело, да и зачем? Она ведь дала понять, что не уважает древнего происхождения, даже своего собственного…

Изрэйми обернулась к Ферн.

— Ты должна уйти отсюда, — сказала она. — Извини, пожалуйста, я рассчитывала, что ты у нас переночуешь, но теперь это слишком опасно. Мой сын позаботится о тебе. — Рэйфарл поднял одну бровь. — Останься в этой одежде, она не упоминается в официальном описании. Покрой голову вуалью. Я прикажу уложить вам немного еды и воды. Рэф понесет это. Если бы я могла еще что-нибудь сделать…

— Есть одна вещь, — неуверенно сказала Ферн. — Гостиница, в которой я ночевала, — я думала туда вернуться, поэтому не оплатила счет, — она полезла в кошелек. — У меня есть деньги…

— Не трогай своих денег. Только скажи, что это за гостиница, и Алиф сходит туда завтра утром.

— Если близок конец света, — едко заметил Рэйфарл, — зачем платить?

— Нельзя умирать, не заплатив долгов, — ответила Ферн.

Они ушли из виллы поздней ночью. Полная луна, толстая, улыбающаяся, желтая луна затмевала звезды. В резких тенях таилась опасность. Склон горы освещался редкими лампами, но город внизу весь светился от множества факелов, отворенных дверей, не закрытых шторами окон, золотые террасы горели яркой мозаикой в окружающей их темноте садов.

— Я слышала, что Атлантиду называют «Драгоценным городом», — сказала Ферн. — Теперь понимаю почему.

— Ошибка перевода, — сказал Рэйфарл. — Не «Драгоценный город», а «Город драгоценностей». Это метафорическое название. Мы опустошили все реки, все рудники, мы разграбили владения мелких правителей. Мы перегружены бесценными сокровищами. Благородные перестали носить драгоценности, это считается вульгарным. Брильянт здесь — это так банально.

— Поэтому на твоей маме не было драгоценностей?

— Нет. — Он помолчал… — Она не любит драгоценности, вот и все. Она носит только кольцо, которое подарил ей мой отец.

Избегая людных дорог, Рэйфарл выбирал путь с террасы на террасу через частные сады, кое-где перелезая через невысокие каменные ограды. Ферн, скрывая страх и растерянность, уверенно следовала за ним. Она и не предполагала, что сможет идти по дороге, которой не видно. Раза два им пришлось прыгать то в заросли кустов, где Ферн сильно исцарапалась, то с высокой стены. Приземлившись, Ферн несколько минут не могла двинуться.

— С тобой все в порядке? — спросил Рэйфарл, и она, понимая, что куда бы он ни пошел, она пойдет за ним, не стала жаловаться.

Они очень быстро пересекли окружную дорогу и вошли в лабиринт узких улочек. Дома здесь стояли очень тесно, и за ними не было видно луны. Перепрыгивая через провалы между крышами, Ферн временами видела купол храма, который был похож на далекую планету в космосе. Она плохо ориентировалась, но ей казалось, что они движутся к востоку от гостиницы, где она провела прошлую ночь. Это был район уличных баров, маленьких кафе, ресторанов, таверн, входов без названий, из-за которых раздавалась дробь барабанов и куда страшно было войти. На углах стояли женщины с ярко накрашенными пурпурными или синими губами, многие из них показывали обнаженную грудь, чуть прикрытую прозрачной вуалью. Рэйфарл свернул в подворотню, такую темную, что в ней ничего не было видно, кроме чуть блеснувших широких плечей привратника.

Грохочущий бас произнес:

— Рэф, они тебя ищут.

— Я знаю.

— Тебя и девушку, — мелькнули белки глаз на невидимом лице.

— Они знают, кто я такой?

— Нет. Есть только описание. Мы знаем. Эта уловка со скорпионом… Ты уже такое проделывал. Сам себя и разоблачил.

Рэйфарл на это ничего не ответил.

— Иптор внутри?

— Возможно.

Плечи отодвинулись в сторону. Рэйфарл ступил вперед в полную тьму. Ферн, держась за край его рубашки, шагнула за ним.

— Лестница, — предупредил Рэф, и они стали спускаться по ступенькам. Внизу Рэйфарл толкнул дверь, и они вошли в большую комнату. У нее был очень низкий потолок, казалось, что город, давящий сверху всей своей тяжестью, сузил пространство между полом и потолком. Множество чудовищ держали в своих разинутых ртах разноцветные лампы или канделябры, они рассеивали неустойчивые разноцветные лучи, создавая отдельные пещерки, зеленые, алые и лиловые, оставляя углы, в комнате было удивительно много уголков, в темноте. Вдали, в алькове, играл оркестр из нескольких музыкантов, мягкая, ритмичная музыка создавалась струнными инструментами и барабаном. Рэйфарл пошел в глубь комнаты, вглядываясь в темноту, и остановился у ниши, где сидели двое мужчин.

— Иптор.

Один из мужчин собрал кости, в которые он играл со своим компаньоном, кивнул ему головой и сказал:

— Садись, Рэф. Я тебя ждал.

Рэйфарл сел на лавку напротив него, Ферн присела рядом, на краешек. Иптор внимательно посмотрел на нее. Зеленый свет, падающий на них, был неприятен, он обесцветил теплую кожу Рэйфарла и подчеркнул шрамы и острые скулы Иптора. Он был темнее Рэифарла, на его лице было много странных вмятин, будто когда-то давно его ударили могучей пятерней. Его раскосые глаза сидели в глубоких глазницах и придавали его лицу выражение одновременно и хитрое, и безумное. Он был одет в лохмотья, но в ушах висели золотые кольца, а на пальцах мерцали перстни с драгоценными камнями.

— Я слышал, ты оказался в затруднительном поражении. Сюда приходили стражники…

— Сюда?

— Это от невоспитанности. Когда объявляется розыск, они обязаны побывать везде. Но капитан вел себя вполне прилично. Он заглянул за ширмы, тукнул бармена и тут же извинился. У него дурные манеры, но он не хотел бы, чтобы его полковник узнал об этом. — Иптор сухо усмехнулся. — Но потом появился полковник, этот стоил несколько дороже.

— Они вернутся назад?

— Нет. Они знают, что мы знаем тебя, они знают, что мы знаем, что они знают, но они не хотят упускать удачу. Я говорил тебе, что нимфелин не доведет тебя до добра.

— Это другая девушка, — коротко ответил Рэйфарл.

— А ты пользуешься успехом, а?

— Оставь это, Иптор. Нам нужно выбраться отсюда, ненадолго где-то залечь…

— Это мне понятно… — Иптор что-то задумчиво жевал, может быть, табак. — «Норн» сейчас стоит на якоре, а мой дядя пьянствует всю неделю. Что ты скажешь о пиратстве в верхних морях? Ты всегда говорил, что тебе этого хочется. Среди нас наберется целая дюжина готовых последовать за тобой.

— Нет, — Ферн скорее услышала, чем увидела гримасу на лице Рэйфарла. — Я не могу сейчас уплыть.

— Из-за матери?

— Не твое дело.

— Слишком много женщин в твоей жизни, сказал бы я, если бы ты спросил меня.

— А я и не спрашивал.

— Так что ты имел в виду?

— Какое-то место. Я должен сейчас же уйти из города. Быстро и по-тихому. Предложено слишком много денег, и множество людей хотели бы их заполучить. Даже здесь. И ты это знаешь. — Иптор хмыкнул, явно соглашаясь. — Надо сделать это тайно. И сегодня ночью.

— Это влетит тебе в копеечку.

Рэйфарл показал маленький кожаный кошелек и высыпал из него на стол что-то блестящее. Ферн открыла было рот, но ничего не произнесла.

— Драгоценности твоей матери. Так-так. Это ты стащил, или она их тебе дала? — Рэйфарл не отвечал. — А почему ты так уверен, что мне можно доверять?

— А я и не доверяю, — ответил Рэйфарл, собирая ожерелья и укладывая их в кошелек. — Речь идет об оплате. Потеряешь меня, потеряешь денежки.

Иптор сплюнул табак и засмеялся.

Они покинули город через канализационную систему, сквозь смрад испражнений и полчища крыс. Ферн вытерпела это, но вздрагивала от прикосновения гнилой воды к ногам. Она уже почувствовала, что ее газовые шаровары прилипли к коже. Это тоже Атлантида, подумала она. Подбрюшье города. И неожиданно почувствовала, что начинает понимать: позолоченная власть управляет империей, которую презирает, и людьми, которые инстинктивно верят в свое превосходство. Здесь все безобразное загнано под землю, спрятано подальше, в туннели и катакомбы. Чтобы не видеть и не слышать. В канализационные трубы, в башни, в потайные комнаты. Нарядные улицы и сверкающие купола — это спруты поверх зловонного лабиринта. Пусть народ валяется в луже моих отбросов, люди, наделенные Даром, сделаны из другого материала, они находятся выше, чем их экскременты. Но, думала Ферн, эти благородные не отличаются от других людей. Мы все дерьмо, это вечный общий знаменатель. И если вы не будете задумываться об этом, дерьмо будет собираться и собираться, пока весь мир не измажется в нем.

— Не отставай, — сказал, обернувшись назад, Рэйфарл.

Впереди светил факел Иптора. Ферн прибавила шагу и чуть не потеряла туфлю, когда что-то выскочило у нее из-под ног и исчезло в грязи. Туннель постепенно расширялся, и ядовитый поток стал глубже и тек быстрее. Все, что плавало в нем, теперь плыло рядом с ними вместо того, чтобы остаться сзади. Зазубренный плавник в несколько футов длиной взрезал поверхность воды, и где-то впереди плавника на тонких отростках поднялась пара глаз.

— Иди ближе к стене, — сказал Рэйфарл.

Иптор пошел скорее.

Ферн уже не понимала, как долго длится их путешествие. Наконец они остановились у вертикальной шахты, которая поднималась вверх, в темноту. Лестницу заменяли ступени, выбитые в скале металлическими стержнями, поржавевшими и торчащими попеременно с каждой стороны. Иптор засунул фонарь за металлическую скобу в стене и сказал:

— Придется вам двигаться без света, мне нужны обе руки. — Он снял башмаки и начал взбираться. Ферн, которую подтолкнул Рэйфарл, последовала за ним, повесив сандалии со связанными тесемками на шею. Она не спрашивала, высокая ли шахта. Когда она схватилась за первый стержень, он показался ей очень ненадежным, а руки слишком слабыми, чтобы долго выдерживать вес ее тела. Она прижималась к каменной стене, цеплялась кончиками пальцев за ступени, сосредоточившись на том, чтобы не оступиться и двигаться вперед. Она чувствовала, что Рэйфарл поднимается прямо за ней, да так близко, Чтокогда она ослабла, повисла, его надежная рука подпихнула ее в спину. Далекий свет факела постепенно стал размером с монету. Впереди, значительно впереди, Иптор карабкался по стене, как ящерица. Ферн уже не видела его, но слышала его быстрые движения и короткие вздохи или возгласы, когда он оступался. Время от времени из-под его ног вырывался камешек, который ударял Ферн по голове или плечам. Голос Иптора вверху, точка света от факела, и стержни, и каменная стена… Ферн казалось, что она взбирается вверх вечно и так и будет всегда подниматься в никуда. Это напомнило ей один случай в далеком-далеком прошлом — бесконечную лестницу, призрачные аркады, стены и колонны, нематериальные, как туман, — но хотя воспоминание было очень отчетливым, она никак не могла как следует его ухватить. Она была бесконечно рада близости Рэйфарла, его безмолвной поддержке, только своим присутствием заставлявшего ее двигаться. Она все время молчала. Возможно, она боялась, что если заговорит, то упадет.

И вот шум наверху затих, наступила тишина, раздался скрежет задвижки, скрип старых петель. Над головой возник бледный диск, серый по сравнению с темнотой вокруг. Диск тут же заполнился силуэтом Иптора, который в быстром движении, со скрюченными ногами стал теперь похож на какое-то насекомое. Ферн стала взбираться проворней. И только наверху, когда она вдохнула настоящий воздух, она поняла, что вся трясется, а пальцы никак не могут разогнуться.

— Где мы? — требовательно спросил Рэйфарл.

— Видишь вон там, наверху, дорогу? Это Восточная дорога к заливу Льюн. Она встречается с дорогой побережья в миле отсюда. Куда вы пойдете?

— Я это буду знать тогда, когда дойду туда. Вот… — он протянул Иптору кошелек. — Спасибо.

— Брильянты, — вздохнул он. — Брильянты за отчаяние. Иксэйво платит в твердой валюте, Пять сотен феникс за штуку, не меньше. Мне так говорили.

— Ты должен это взять, — беспечно сказал Рэйфарл.

— А-а… — злобная улыбка возникла и исчезла. — Теперь слишком поздно.

И он исчез в шахте, закрыв за собой крышку люка. Ферн присела у придорожного камня, который объявлял, что до города ровно три лиги.

— Нас ждет долгий путь, — сказал Рэйфарл. — Надень сандалии.

Ночь близилась к концу, они провели в подземелье несколько часов. Небо над восточной частью горизонта начинало светлеть. Стали видны очертания гор на севере, возможно, это была часть вулканической гряды, которая создавала естественную защиту для залива Атлантиды. Впереди лежала широкая долина, она тянулась бесконечно далеко, на ней было видно только несколько деревьев и поблескивала лента реки, которая отражала свет луны. Мощеная дорога прямой линией уходила вдаль.

— Нам нужно добраться к перекрестку до рассвета, — сказал Рэйфарл. — Тогда нас уже никто не найдет.

И они пошли по дороге, прислушиваясь, не слышно ли цоканья копыт и шума погони. Но слышна была только музыка поющих цикад и вскрики ночных птиц, летящих домой перед рассветом.

Дойдя до перекрестка, они повернули к северу, и скоро Рэйфарл нашел еле видную тропу справа от дороги, которая, петляя в светлой траве, вышла прямо к заброшенной ферме. Но Рэйфарл снова свернул и пошел под защитой деревьев, спускаясь в глубокий овраг, где среди каменной крошки протекала река. Они прошли вдоль речки, пока русло не достигло расщелины в скале, откуда река крутым водопадом падала в море.

Ферн и Рэйфарл спустились к водоему, который образовал водопад, и напились воды, она была чистой, но не холодной. Затем, обогнув по песку мыс, вошли в бухточку, затем еще в одну. Так они прошли около мили, и наконец в отдалении Рэйфарл увидел то, что искал. Это была пещера, вход в нее был почти закрыт упавшими камнями, его явно не доставала приливная волна, потому что морские водоросли, уже высушенные ветром и солнцем, находились ниже уровня входа, и песок у пещеры был сухой и мягкий. Ферн села на песок, измученная долгой ночью. От жаркого солнца у нее кружилась голова. Она была слишком уставшей, чтобы прикоснуться к еде, которую предложил ей Рэйфарл, слишком уставшей даже для того, чтобы искупаться и постирать запачканную одежду. Она свернулась калачиком, положив голову на подушку из водорослей, и мгновенно заснула.

Когда она проснулась, то тут же услышала море, и снова не могла сначала понять, где она оказалась. Осознав, что злые волны искрами взрываются над песком рядом с ней, она не почувствовала страха, только что-то зазвенело у нее в крови, что-то говорило ей — борьба бесполезна. Она ухватилась за давнее воспоминание, слишком ясное, чтобы его забыть, слишком магическое, чтобы хранить в памяти. Но вот сознание ее прояснилось, сквозь отверстие входа она увидела чистое небо, и к ней вернулись все детали побега.

Ферн поднялась и вышла из пещеры в абрикосовое сияние раннего вечера. Начался отлив, и заходящее солнце вытянуло на песке невероятно длинную и тонкую ее тень. Глянув налево, она увидела белый дом с колоннами, частично прикрытый листвой деревьев. Но, похоже, людей там не было, и над частью дома отсутствовала крыша. На полу пещеры лежал пакет с едой, который дала им мать Рэйфарла, на камнях сушилась его одежда, но самого Рэйфарла поблизости не было. Ферн решила последовать его примеру, она выстирала в водопаде свою одежду и тоже разложила ее на камнях. На них скоро должна была найти тень от скалы, но воздух был очень жарким, хотя гораздо более свежим, чем в городе.

Ферн побежала по пляжу и кинулась в золотые волны, выскакивая из воды и снова погружаясь в нее.

Вода была почти такой же теплой, как во вчерашней ванной. Она поплыла от берега, вокруг нее плясали блики от последних лучей заходящего солнца, над диском океана повисали бледно-лиловые сумерки.

— Фернани! — крикнул Рэйфарл, стоя на границе воды и песка, где пена волн разбивалась о его ноги. Он был обнажен, только набедренная повязка поддерживалась ремнем на его талии. В закатных лучах его руки, ноги и плечи отливали бронзой.

Он кинулся в воду и поплыл к ней, и она внезапно испугалась, поняв, что она голая, и она повернулась и нырнула, как дельфин. Но поздно, слишком поздно. Он схватил ее, они стали вместе тонуть в голубой бездне, в путанице конечностей и среди летящих вверх пузырьков воздуха. Внезапно он резко оттолкнулся, и они всплыли наверх, и Ферн стала хватать раскрытым ртом воздух, и злилась, и смеялась, и руки Рэйфарла обнимали ее, а ее грудь прижалась к его груди.

Они медленно доплыли до берега и легли бок о бок на мелководье, где разбивающиеся о берег волны окатывали их брызгами. Он языком открыл ее губы, ее тело, казалось, проснулось от его прикосновения, как было при ее прикосновении к Лоудстоуну, но это был совсем другой огонь, более жаркий, как будто он шел из темного сердца земли. Мысли ее уплыли прочь, и она потонула в своих ощущениях. Ее сопротивление было всего лишь данью смущению, и вот она почувствовала удар острого ножа внутри себя, удар за ударом, все глубже, толчок за толчком, боль стала сладостью, и слезы моря слизали соль с ее губ. Цель ее была забыта, воспоминания исчезли, уничтожение камня, безумие Зорэйн, ключ — все ушло и было забыто. Было только настоящее. Солнце долго садилось, и их накрывал пурпурный покров небосвода. И море накатывало и отступало, накатывало и отступало.

* * *

Позже, ночью они вернулись в пещеру и немного поспали. Перед рассветом проснулись, вышли и поплыли навстречу встающему солнцу. И к ним вышло сверкающее утро. Пара облаков, как две длиннокрылые птицы, подсвеченные розовым светом, вытянулись над горизонтов.

— Когда-то, — сказал Рэйфарл, — человек верил, что произошел от птиц, альбатросов, которые приносили Неизвестному Богу вести о том, что происходит вокруг. Теперь мы верим только в себя. Все остальное — сказки и чепуха.

Ферн было бы интересно знать, верит ли он в самом деле в то, что говорит.

— Чему бы ты поклонялся, — спросила Ферн, — если бы мог сам создать себе божество? Солнцу? Луне?

— Морю.

— А не любви? — поддразнивала она его.

— Любовь существует не для того, чтобы ей поклонялись. Она для того, чтобы ей радоваться. К тому же это дело человека, а не божества.

Лениво потягиваясь, он спросил:

— Где ты научилась так хорошо плавать? Горы Вайрока очень далеки от моря.

Вайрок? Несколько секунд она ничего не могла понять. Вайрок…

— Наверное, там у вас озера, — предположил Рэйфарл, встревоженный странным выражением ее лица.

— Да, — ответила она, хватаясь за образ озера, как за соломинку, — там озера. В них вода ледяная даже летом. Думаю, там я и научилась… Да, вообще-то мне кажется, что каждый человек умеет плавать. Это так же естественно, как бегать. Ты же не учился бегать.

Она побежала по песку, и он погнался за ней, и какое-то время они больше не разговаривали. Позже она подумала, что у нее не осталось никаких воспоминаний. Вся груда образов, которые всегда были с ней, куда-то исчезла. Она существовала только в этой капле времени, без прошлого и без будущего. Странно, но это ее не пугало. Она прижалась головой к груди Рэйфарла, их ноги и руки переплелись, стук его сердца отдавался в ее голове. Она подумала: я его любовница. Они ничего друг другу не обещали, не давали клятв. Эта прелюдия могла закончиться со следующим рассветом или угаснуть со следующим отливом моря. Однако она с уверенностью, присущей только молодости, знала, что это навсегда.

— Мы останемся здесь до тех пор, пока охотник не потеряет к нам интереса, — пробормотал Рэйфарл, отвечая ее мыслям. — Возможно, недели две. Или меньше. Иерархам храма придется разрешать теперь уже другие проблемы.

— А что мы будем есть? — практично спросила Ферн.

— Фрукты. Рыбу. Друг друга, — и он нежно укусил ее за руку. — А вот мне интересно… Мне показалось, что Иксэйво узнал тебя. Вы разве раньше встречались?

— Нет, — резко ответила она.

— Это ведь тебя он хотел поймать, не меня. Я был всего лишь довеском. Почему?

— Не знаю.

Он рассеянно поглаживал ее по волосам.

— Что-то ты слишком многого не знаешь… Говорят, что наделенные Даром могут видеть и чувствовать вне знания. Может быть, так он и тебя видел — в потоке лунного света, в дыме костра заклинаний.

— Может быть, — ответила Ферн, но она так не думала.

Среди дня они отправились к пустому дому.

— Здесь Тэймизандра провела свои последние дни, — сказал Рэйфарл. — Теперь сюда никто не приходит.

Это было тихое, залитое солнцем место, наполненное печальным спокойствием. Расположенный за домом сад стал разрастаться, деревья протягивали ветви сквозь стропила разрушенной крыши, сад наступал на парадный двор, и трава уже пробилась сквозь камни, которыми была вымощена площадка перед входом. Они собрали серебряные и золотые персики и ели их, сидя на террасе, выходящей на море. Сюда тоже пробрался сад, множество вьюнков обвилось вокруг колонн, и крошечные пресмыкающиеся поработали над разрушением балюстрады и стен, стараясь проникнуть в каждую щелочку. Прибывшие с континента после эпохи оледенения, атланты, несомненно, развивали свою собственную экосистему с отличной от континентальной флорой и фауной. Радиационное поле Лоудстоуна стимулировало разнообразие видов, и теперь остров был заполнен тысячами уникальных созданий. Рэйфарл назвал ей цветы, которые ему были знакомы: бледный миниатюрный цветок с кроваво-красной серединкой назывался «раненая звездочка», свисающие с каждой балки стропил желтые кисти — «любовники», там были «фантазия», «лисьи лапки», «ядовитки». Летали птицы, малюсенькие, как бабочки, и бабочки, огромные, как птицы. Над садом пролетели розовые лебеди с черными клювами, которые были в два раза больше, чем их континентальные родственники.

Когда они наелись и помогли друг другу напиться из колодца, они взяли с заброшенной кухни несколько кухонных горшков и вернулись на пляж. Рэйфарл взял кухонный нож и исчез в поисках обеда. Спустя некоторое время он вернулся с устрицами и крабами. Они приготовили крабов на костре, а устриц ели сырыми, хотя это блюдо не показалось очень вкусным.

— Больше я ничего не смог поймать, — сказал Рэйфарл. — Видел только мантарэй, уплывших на глубину, и акулу. Здесь что-то не в порядке, все рыбы, на которых я обычно охотился с острогой, куда-то уплыли. Я ничего не понимаю, — он нахмурился, явно огорчившись.

Рэйфарлу была свойственна чрезвычайная подвижность, его обычное легкомыслие и цинизм перемежались с необъяснимыми вспышками серьезности, свет лежал в основании тени, слабость пронизывалась силой, стремительность, беззаботность, безрассудство прятались под блеском истинной храбрости. Он был полон противоречий. Однако Ферн чувствовала в путанице его характера, где смешались позитивная и негативная энергии, черты устойчивости, пока еще почти невидимые. Она думала: я люблю его, он не покинет меня. Это была оптимистическая логика юности, но Ферн была в этом уверена. И благодаря этой уверенности она доверила ему свою жизнь.

— Может быть, это связано с уничтожением камня, — сказала она.

— Ты хочешь меня в этом убедить?

— Нет, — ответила Ферн.

Этой ночью они почти не спали, их поглотила любовь, любовь людей, мир которых движется к концу. Ферн не думала о своей цели не потому, что отказалась от нее, но потому, что сейчас она вся принадлежала этому моменту. Боги дали ей передышку. Кем бы они ни были, она получила от них этот подарок. Ферн и Рэйфарл лежали в пещере, а снаружи пришел прилив, потом начался отлив, и Ферн думала, что в этой жизни, и, может быть, во всех ее других жизнях она будет помнить, что любовь звучит как море, и сердце бьется так же, как волны бьются о берег, и она слышит эхо этого биения в каждой клеточке каждой раковины.

Глава одиннадцатая

Утром пришла ОНА. Она пришла ко входу в пещеру, потому что знала это место. Она стояла в утреннем свете, такая же тоненькая, как и Ферн, но значительно выше, и волосы ее падали до колен. ЕЕ кожа была темной без загара, ее раскосые глаза были не зелеными и не голубыми, а аквамариновыми, каскад ее прямых волос был черен, как ночь. Она была озлоблена. Хотя ее злость не имела причин и не было в ней смысла, но это был костер, который трещал, шипел и опалял все вокруг. Ферн сразу же ее узнала, и в ней вспыхнула знакомая, но удесятеренная боль.

— Я знала, что вы должны быть здесь, — сказала она, — я знала, что найду вас, сбежавших трусов, в этой пещере. Сбежали. Спрятались. Это то, что вы лучше всего умеете делать, сбежать и спрятаться? Я тебе показала это место, оно не твое, чтобы в нем прятаться. Зарылся, как червяк в песке! Забрался в кораллы, как улитка! Иди скрывайся еще где-нибудь! Где я не смогу тебя найти! Ты убежал, а его оставил умирать. Ты оставил его умирать!

Слезы прорвались сквозь ярость и затуманили ее сверкающие глаза. Ферн отползла назад и закуталась в вуаль, но Юинард совершенно не обращала на нее внимания.

— Он умер прежде, чем я там появился, — сказал Рэйфарл. — Я ничего не мог поделать. — Даже на заре истории это звучало так банально. Ферн почувствовала, как в нем нарастает напряжение и желание оправдаться.

Юинард не слышала.

— Ты обещал мне, что спасешь его! — Она плакала во весь голос, всхлипывая, выплескивая горе, обиду и печаль в этих слезах. — Ты дал мне слово — слово Дивоурнайна! Слово изменника — ублюдок, дворняжка! Я тебе предлагала свою любовь…

— Ты никогда меня не любила.

— Я должна была полюбить человека, который спас бы моего брата! Но все твои клятвы, все твои хвастливые обещания ничего не значили. Когда все затрещало, ты уже не думал ни о нем, ни обо мне, ты думал только о своей шкуре. Ты просто убежал, взяв женщину, которая оказалась рядом с тобой. И даже не женщину, а иностранную полудевушку, чужую, ничтожество. Я собиралась отдать тебе себя, себя…

— Мне противна торговля, — резиим тоном сказал Рэйфарл. — Ты не должна была становиться проституткой даже ради спасения брата.

— Проституткой? Ты… ты… подонок!

Она кинулась к Рэйфарлу, в руке у нее мелькнул нож, острый и тонкий. Но эта атака была бессмысленной. Рэйфарл вырвал у нее нож, прежде чем Ферн подскочила к ним, и Юинард бросилась на плечо к Рэйфарлу, заливаясь слезами. Рэйфарл стал ее вежливо поглаживать, он был вынужден успокаивать ее, хотя ему это явно было неприятно. Ревность, которая охватила Ферн, вспыхнув, тут же погасла.

Когда буря утихла, Юинард села, выпила воды и стала вытирать глаза вуалью. Она не раскаивалась в своих словах, но в ней уже не было прежней ярости, она была просто угрюма и обижена, Она была из тех, для которых жестокость неожиданной утраты слишком велика, чтобы смириться с ней. Ей необходимо было найти кого-то, на ком можно было бы сорвать свою злость, на кого можно было выплеснуть свое отчаяние. Ферн наблюдала за ней с холодным любопытством, понимая, что под воздействием Лоудстоуна мутации здесь стали обычным явлением, и нимфелины явились результатом каприза природы. Откуда-то Ферн знала, что они способны накапливать кислород и управлять сердцем, благодаря чему могут долго оставаться под водой, хотя они все-таки люди, а не русалки из рыбацких легенд, у которых кроме легких есть еще маленькие жабры за ушами. Рэйфарл сидел около Юинард, которая долго говорила о его недостатках. Но теперь она делала это тихо, почти шептала ему на ухо.

— Если ты действительно думаешь, что я виноват в смерти твоего брата, — ответил он ей раздраженно, — ты должна была бы выдать меня Иксэйво. Тогда ты бы отомстила и заработала денег.

— Проклятые деньги! — со злостью воскликнула Юинард. — Ты думаешь, что все такие же, как ты. — Она кинула беглый взгляд на Ферн. — Кстати, почему она здесь? Почему она ничего не говорит? Она холодно смотрит на меня, как рыба на наживку. Пусть сейчас же уйдет.

— Перестань, — сказал Рэйфарл, и уголки его губ приподнялись в улыбке, предназначавшейся Ферн. — Она ничем тебя не обидела.

— Она — та, которую ищут, — сказала Юинард. Злоба и раздражение на ее лице сменились задумчивостью. — В городе говорят, что Лоудстоун раскололся сам и это было против воли Зорэйн. В результате Дар исчез навсегда. Иксэйво разыскивает иностранную девушку, которая виновата в разрушении камня. Она не девочка и не мальчик. И не женщина. Иксэйво говорит, что она пришла, чтобы погубить нас.

— Ты ему веришь? — спросила Ферн. — Он отдал в жертву твоего брата.

— Что ты знаешь о моем брате? — огрызнулась Юинард.

— У меня тоже есть брат, — Ферн говорила не думая, в ее воспоминаниях о Вайроке не было брата. Однако мысленно она его видела — светловолосого, ясноглазого, чистосердечного. Уилла.

— Ты веришь Иксэйво? — Рэйфарл повторил вопрос Ферн с явным презрением в голосе.

Юинард непроизвольно вздрогнула.

— Конечно, нет. Но что-то необычное носится в воздухе: чувства, запахи. Запах конца света, ощущение невероятных перемен надвигаются на нас, как огромная тень. Люди говорят, что надо бежать из города, но это только разговоры. Они остаются на месте, потому что ощущают, что от судьбы не уйти. Все еще занимаются своими делами. Но как-то не по-настоящему, как будто играют, зная, скоро что-то должно случиться. Что-то ужасное. Животные возбуждены, собаки воют, кошки царапаются. И рыба ушла, я это видела по дороге сюда. Уплывают огромные косяки, по берегу маршируют крабы. Я видела плывущих рядом акул, дельфинов, скатов и медуз. Даже планктон тучами уходит прочь. И позади них остается опустевшая вода.

— Что это значит? — спросила Ферн.

Юинард посмотрела на нее отсутствующим взглядом.

— Море сердится. Я чувствую, что скалы дрожат в лихорадке. Рыба уходит в безопасные места. Идет море. Скоро оно будет здесь. — Неожиданно она спросила Ферн: — Скажи, ты — Дух камня? Ты появилась в тот момент, когда он начал разламываться, чтобы спасти нас?

— Я хотела бы спасти… — ответила Ферн. — Но это не исходит от камня. Это не имеет души, только силу.

— Она упала со звезды, — Рэйфарл процитировал мать.

— Что делает Зорэйн? — спросила Ферн у Юинард.

— Не знаю, — ответила та. — Она в храме, все время в храме, что-то замышляет, какую-то новую церемонию. Стражники никого туда не подпускают, даже людей из самых знатных семей. С ней только главный священнослужитель. Ходят слухи, что семьи сговариваются против нее, но все понимают, что уже поздно. Ей это безразлично. Говорят, к ней перешла вся сила камня, она переполнена энергией, она держит землю на кончиках своих пальцев и хочет подбросить ее вверх, как мячик.

— Непрактично, — заметил Рэйфарл.

— Когда должна начаться церемония? — чуть помолчав, спросила Ферн.

— Завтра в полдень. Там будет много жертв, храм будет залит кровью. Уже сейчас появилось странное свечение вокруг купола. Свет конца мира. — По телу Юинард пробежала дрожь… Рэйфарл нахмурился.

— Ты пойдешь? — спросил он.

— Возможно, — ответила она, — хотя я могла бы последовать за рыбами в спокойные воды. — И уныло добавила: — Мне не из-за чего оставаться здесь. — Она поднялась и подошла к пещере. — Начался отлив. Смотрите, как далеко уходит вода.

Ферн и Рэйфарл подошли к ней. Действительно, в первый раз за то время, пока они жили на берегу, море отступило так далеко. На песке виднелись водоросли, разбитые раковины и скелеты бесчисленных маленьких созданий, не имеющих названия.

— Это конец, — сказала Юинард, и над ними пронеслась тень, хотя небо было безоблачным.

Залив, который был таким красивым, стал безобразным местом гниения и разложения. Изгаженное морское дно предстало чем-то уродливым и неприглядным.

— Я отправлюсь вслед за рыбами, — сказала Юинард, но в голосе ее не было уверенности. Она сняла вуаль и обвязала ее вокруг талии поверх короткой туники из тонкой ткани. Медленно передвигая босыми ногами, она двинулась ко все удаляющимся волнам. Она не оглядывалась назад. («Никогда не оглядывайся назад», — гласит легенда. Оглянуться назад означает смерть.)

— Желаю удачи — сказал Рэйфарл.

— Теперь уже не будет никакой удачи, — и ветер отнес ее голос вдаль. Она ушла с отливом.

— До свидания, — крикнула Ферн, — может быть, мы встретимся снова.

— Сомневаюсь, — сказал Рэйфарл, когда Юинард скрылась из виду. — Ей нет смысла возвращаться. У нее не было ни любви, ни привязанностей. У нее был только брат.

— Наверное, — сказала Ферн. — Ты любил ее? Рэйфарл вздохнул:

— Я думал, что любил. Когда-то.

— А теперь?

— Не знаю, люблю ли я тебя, — сказал он пересохшими губами. — Но знаю, что никогда не любил кого-то другого.

Вернувшись в пещеру, Ферн быстро оделась и протянула Рэйфарлу его одежду.

— Сколько времени нам понадобится для того, чтобы вернуться в город?

— Мы не пойдем назад. Я тебе уже сказал, что мы спрячемся на неделю-две, пока не уляжется суета.

Я не собираюсь менять своих планов только оттого, что полубезумная нимфа сказала, что наступает конец света и море слишком далеко ушло от берега. Оно вернется. Если прилив будет слишком высоким, мы можем пересидеть в доме, там мы будем выше всех бурь. А город сейчас слишком опасен для нас.

— Опасность не имеет никакого значения, — сказала Ферн. — Я должна быть на завтрашней церемонии. Там случится нечто такое, что я хочу предотвратить или изменить… Я не знаю точно, что именно, но чувствую — время пришло. Юинард права, это Конец… Ты идешь?

— Нет, — резко сказал Рэйфарл. — И ты не пойдешь. Без меня ты заблудишься.

— Доберусь. — Она завязала сандалии, спокойно и невозмутимо.

— Не смей. Забудь все эти глупости о судьбе и роке. Ты ничего не сможешь сделать. Зорэйн — самая могущественная из всех колдуний, каких знал мир. Ее боятся даже демоны. Духи земли уползают при виде нее. Даже если тебе удастся пробраться на церемонию, ты будешь беспомощна против ее силы. Она смахнет тебя с дороги, как пыль, сдует тебя в космос, как перышко…

— Перышко летит по ветру, — ответила Ферн. — Оно слишком легкое, чтобы его уничтожить. Я не собираюсь бросать вызов Зорэйн.

— У тебя нет никаких шансов. Тебя арестуют в гот же момент, как только ты ступишь в город, стражники кинут тебя в подвал, и Иксэйво будет тебя допрашивать до тех пор, пока ты не умрешь. Ты ничего не добьешься. Я не хочу быть виновником твоей гибели.

— Конечно, нет. — Она была совершенно спокойна. — Ты уже очень многое для меня сделал. Спасибо. У меня нет права рассчитывать на большее.

— И это все, что ты можешь сказать? — Он вскочил на ноги, его упрямство разбилось об ее твердость, непреклонность. Он широко раскрытыми глазами смотрел на нее и пальцем нежно гладил ее щеку. — Ты ведь не знаешь дороги.

— Я пойду сначала на юг, потом на запад и выйду на дорогу. Затем дойду по ней до подъема. Может быть, меня и не арестуют, а если арестуют, то доставят именно туда, где мне и нужно оказаться.

Они спорили еще минут двадцать, прежде чем Рэйфарл сдался. Когда он понял, что его возражения бессмысленны, он сказал:

— Хорошо. Я отведу тебя в город, но это все. Остальное твое дело. Я не желаю участвовать в этой безумной затее только потому, что у нас была любовь на пляже.

— А теперь посмотри на пляж, — сказала Ферн, когда они вышли из пещеры. Серая мгла закрыла солнце, останки живых существ на морском дне покрылись пузырями. Оттуда тянуло запахом гнили.

— Прилив вернется, — сказал Рэйфарл с мрачным оптимизмом. — Удача вернется.

— Да, — откликнулась Ферн, — но когда?

Они не могли возвращаться в Атлантиду через тайный ход, без провожатого у них ничего бы не получилось. Рэйфарл решил осторожно идти вдоль открытой дороги, мимо отдельно стоящих ферм, по лоскутным участкам пашни. Если на пути попадался фермер, Рэйфарл махал ему рукой, если фермер не видел их, они обходили его стороной. По пути Рэйфарл заглядывал в конюшни. Наконец он нашел то, что искал. Транспорт. Уверившись, что хозяина поблизости нет, он запряг лошадь и, посадив Ферн на сиденье повозки рядом с собой, выехал на дорогу.

— Как ты думаешь, где фермер? — взволнованно спросила Ферн, оглядываясь по сторонам.

— Понятия не имею. Возможно, поехал на рынок на другой лошади. Или просто пошел обедать. Ты что, хочешь оставить ему денег?

— Ну…

Рэйфарл великодушно не стал настаивать. Они ехали по дороге, вьющейся по полям, до перекрестка, где и повернули на запад к городу.

— Поглядывай назад, — приказал Рэйфарл. — Если кто-то встретится нам на пути, ты вызовешь серьезные подозрения. Распространенное в городе описание для меня не так важно, я похож: еще на несколько тысяч жителей Атлантиды, но иностранцы здесь редкость, а ты очень необычная. Заройся в солому и сиди тихонько, а если я тебе подам знак, спрячь в солому и голову. — Ферн безропотно подчинилась. Путешествовать таким образом было неудобно, но она признала правоту Рэйфарла.

Как только они подъехали к первым домам, она распласталась на дне повозки и, проезжая через город, только догадывалась, что они приближаются к центру, по визгу колес карет, цоканью копыт, стуку каблуков и гомону голосов. Она не видела, где они находятся, но испытала странное чувство, будто вернулась домой. Наконец Рэйфарл остановился у свободной коновязи, где и привязал лошадь, надеясь позже забрать ее оттуда.

— Где дорога к храму? — спросила Ферн.

— Ты все еще настаиваешь?

— Ты же знаешь… — Но теперь, когда отступать было некуда, ей так не хотелось никуда идти. Сердце томилось, но разум настойчиво призывал к действиям.

— Повернешь налево, второй поворот направо… Ладно. Забудь. Я отведу туда тебя. — Они вышли на улицу и он сказал: — Покрой голову вуалью.

Они шли молча, это было молчание перед разлукой. Многое из того, что должно было быть сказано, осталось невысказанным, но теперь уже было поздно что бы то ни было говорить. Ферн чувствовала, что она вся наполнена словами, они горели, они рвались из груди, но ее губы отказывались открываться и слова оставались внутри нее. Слишком скоро Рэйфарл сказал:

— Мы пришли.

По дороге, окружающей храм, маршировали солдаты. На ступенях храма не было ни души. С того места, где они стояли, не было видно повреждения в куполе, но Ферн знала, в каком месте купол был разрушен. Это напомнило ей то, что она уже где-то видела: купол, гораздо меньших размеров, раскрытый, как рот, долину между скал, сад иллюзий. Но это воспоминание, как и многие другие, принадлежало той части ее разума, которая была закрыта. Она только знала, что все это зло.

Ферн посмотрела на своего спутника и увидела, что и он смотрит на нее. Взгляд встретился со взглядом… и они не могли отвести глаз друг от друга. Он поднял брови и грустно улыбнулся.

— Ну? — сказал он. — Ты в самом деле решилась на эту глупость?

— Я должна…

Он грустно пожал плечами и отвернулся.

— Твое дело…

Она не стала следить за тем, как он уходит. Ей не хотелось, чтобы он понял, как ей страшно, как не хочется идти… Но она должна. Ферн выступила из укрытия, из боковой улочки на открытую дорогу. Рядом оказался офицер. Ферн подошла прямо к нему.

— Я пришла, чтобы увидеть Иксэйво, — сказала она, удивляясь тому, как уверенно звучит ее голос. — Я знаю, что он меня искал.

* * *

Ее повели в храм, в темноту. Она знала, куда ее ведут, хотя и не узнавала углов и поворотов коридора. Под землей она перестала ориентироваться. Но это было неважно. Она знала. Около металлической двери была стража в другой униформе, на солдатах были черные туники с изображением солнца в малиновом круге на груди. Офицер стал разговаривать со стражниками, но Ферн не слушала их. Она думала, что ей нужно время, — время, чтобы донять, как поступить, почувствовать ее намерения, прислушаться к своей интуиции, которая завела ее так далеко. Она пыталась выработать какой-то план, но ничего не могла придумать. Стражники, казалось, не желали прерывать то, что происходило за металлической дверью. Она почувствовала, что храбрость куда-то ушла, опустошив ее. Ноги ослабли, и она была почти рада, что солдаты поддерживают ее под руки.

Рэйфарл был прав. Зачем, зачем она пришла сюда?

Бесполезно. Бесполезно…

Я такая трусиха… Ужасная трусиха…

Стражник повернулся и приоткрыл дверь. В щель прорвался яркий свет. После темноты коридора он был почти таким же ярким, как дневной. (Она вспомнила лампы, стоящие вокруг стола.) Изнутри не раздавалось никаких звуков. Кроме звуков легких движений. Стражник вошел внутрь. Наступило ожидание. Солдаты, которые держали ее, застыли, как статуи, офицер прислонился к стене. И тут раздался шум. Это был не тот шум, которого они ожидали, это была тонкая ниточка звука, усиливающаяся и искаженная невидимым пространством за дверью.

С той стороны двери кто-то шептал. Слова были нечеткими, как будто у говорившего не было губ, а только язык и дыхание. Смысл их просачивался в щель, как запах. И солдаты, и пленница прислушивались к этим звукам, будто зачарованные таким непристойным подслушиванием.

Потом раздался крик.

Ферн тоже хотела крикнуть, но горло ее сжалось. Нет! Пожалуйста, не надо! Не хочу, чтобы это была я — и она ненавидела себя за свой эгоизм, за свою трусость, свой страх…

Стражник отступил и закрыл дверь. Ферн не поняла, что он сказал, но офицер отдал приказ, и ее повели обратно по коридору. Они прошли мимо камер, вошли в другой коридор, открыли другую дверь. Дверь из полированного дерева без замка. Солдаты отпустили руки Ферн, и они вошли в апартаменты. Собравшись с духом, прогнав из сознания ужас и стыд, Ферн осмотрелась. Вероятно, это было жилище охранника. Комната была не просто комфортабельной, она была роскошной: стены были завешаны бархатными коврами, на мягких креслах лежали узорчатые подушки. В комнате не было естественного освещения, но с потолка свисал круг с канделябрами, у стен стояло множество ламп, и от этого яркого света тени были легкими, почти прозрачными. Слишком много света, подумала Ферн.

Вошел Иксэйво и отпустил офицера и солдат. Он был одет в светлый балахон, обычный для священнослужителя в часы, свободные от службы, с тяжелым диском, изображающим солнце, эмблемой Атлантиды, который на тяжелой цепи свисал с его шеи.

Он не высказал удивления, увидев Ферн.

— Садись.

Она села, слишком быстро, все еще не чувствуя рук и ног.

Он внимательно разглядывал ее лицо, Ферн надеялась, что оно ее не выдало.

Она сказала:

— Здесь слишком яркий свет.

— Я люблю видеть, что я делаю.

Он, должно быть, заметил, как она дрожит, его рот скривило подобие улыбки.

— Тебя напугало то, что ты там услышала? Это к тебе не относится. Наблюдать за всем, что происходит, — часть моих обязанностей. Если бы допрос был предоставлен именно мне, было бы меньше шума, но больше толку. Разум более уязвим, чем тело. — Почему-то его слова ее не убедили. — Здешние методы прискорбно жестоки. К несчастью, все это является неотъемлемой частью всего механизма. Теперь уже, конечно, не имеет смысла, но все продолжаться. Так хочет Зорэйн.

Я недооценивала его, подумала Ферн, вернув ему испытующий взгляд. На поверхности были видны мелкое интриганство и обычное честолюбие, но все это было только оболочкой, как пятно на его лице. Главное было спрятано в глубине, внутри, под оболочкой. И глядя в его миндалевидные глаза, которые светились внутренним светом, она в какую-то долю секунды представила себе, что заглянула за вист нее прикрытие, во вместилище темноты, в пустоту, которая живет и алчет, в огромное пространство, которое отказывается принять ее разум.

— Выпей это… — Он протянул ей кубок из матового стекла, наполненный вином цвета крови.

Она потянула носом и не стала пить.

— Я не сделаю тебе ничего дурного, — сказал он.

— Мне не хочется пить.

— Вино существует не для того, чтобы утолять жажду. — Он поднял свой кубок, а она поставила свой на стол. — Я знал, что ты придешь, — сказал он, — к концу. Я ждал. Долго-долго ждал.

Время, казалось, изменилось, когда он его определил, оно выскользнуло из своих очертаний, вышло из ритма, искривилось, чтобы обернуть их в кокон их собственной миниатюрой вселенной. Прошлое замкнулось кольцом вокруг будущего, настоящее превратилось в неподвижный момент, принадлежавший небытию и попавший в ловушку лабиринта космического отражения.

— Больше пятнадцати лет, — продолжал Иксэйво. — Разрыв увеличивался. История сдвинулась слишком далеко, и возникли проблемы с адаптацией. — Ферн молчала, ничего не понимая. — Пятнадцать лет осторожно вышагивать вокруг тигрицы. Она видит лишь то, что я разрешаю ей видеть. И использует меня, когда я ей это позволяю. Неприятная необходимость. Ее же использовать невозможно. Она чересчур далеко зашла в своем безумии.

— Я заметила, — сказала Ферн.

— Да ну? — резко спросил он. — Когда? — И снова: — Выпей вино.

— Я не хочу пить…

— Как давно ты в этом городе?

— Два — нет, три дня.

Она чувствовала, что вопрос не так прост, как могло показаться. Время, похоже, остановилось. На свисающем с потолка круге с канделябрами свечи не обгорали, пламя их было неподвижным. Не слыша городского шума, Ферн внезапно испугалась, ей показалось, что она не здесь, в подземелье храма, а на голой пустоши, под звездным небом…

— Ты должна была прийти ко мне. Почему ты убежала? — сказал Иксэйво.

— Я убежала, потому что за мной охотились. — Она старалась нащупать путь, разгадать тайну их перевоплощения, чувствуя, как важно ей это сейчас понять. То, что она знала о нем, спряталось где-то в глубинах ее памяти, но оттуда, из этой глубины, шло предупреждение о таящейся в нем опасности. — Во всяком случае, я появилась в Атлантиде вовсе не для того, чтобы разыскивать вас.

— Что ты выбираешь? — На лице его явно виделось раздражение. — Ты не сможешь закрыть Дверь без моей помощи. Зорэйн изобразила ее наверху во Дворце, все сделано: и золотые панели, и агатовые наросты, и ящерица, усыпанная изумрудами. Если бы Смерть можно было ослепить этой безумной затеей! Дверь привезут в храм завтра, ее водрузят на место разрушенного алтаря. Церемония начнется в полдень. Зорэйн откроет Дверь, это предначертано судьбой. Ею движет нетерпение, присущее смертным. В своем ослеплении она считает, что человек может все. Так же, как Элаймонд, преувеличивая свое могущество, она разрушит мир ради своей прихоти. Забудь о Кэйрекандале, здесь он тебе не поможет. Только с моей помощью ты сможешь обрести ключ и восстановить равновесие.

Элаймонд. Кэйрекандал. Сознание пыталось расшифровать имена.

— Как? — требовательно спросила Ферн.

Его поведение чуть изменилось, он слегка успокоился.

— Хочешь сказать, что я тебе нужен?

Ферн медленно кивнула, не доверяя ему.

— Для такой молоденькой, как ты, это тяжелая ноша, — ласково сказал Иксэйво. — Выпей вина.

Машинально она подняла бокал, но снова возникли вопросы, и рука остановилась. К тому же что-то в запахе вина насторожило ее.

— Каков же ваш план?

— Бессмысленно строить какие бы то ни было схемы, если мы всего лишь предполагаем то, что может произойти. Мы хорошо знаем, что когда Дверь будет открыта, хлынет поток. Но храм расположен высоко над уровнем моря, фундаменты заложены благодаря Дару, храм устоит. Так или иначе, у меня достаточно сил, чтобы защитить нас обоих. Ты спрячешься на галерее. Как только Зорэйн начнет свои заклинания, я к тебе присоединюсь. Тогда я смогу это сделать незаметно. После первой волны святилище может оказаться под водой. Мы воспользуемся услугами нимфелина, который нырнет за ключом. Я арестую того, кто нам нужен. На пути от храма к конюшням будет привязан корабль. Записи говорят, что остров не сразу был затоплен, — его употребление прошедшего времени привело Ферн в замешательство, — поэтому у нас хватит времени, чтобы добраться до гор. Там мы окажемся в Розовом Дворце.

— Во Дворце? — Ферн пыталась все осознать и проникнуться его уверенностью. — Поток, утонувшая Атлантида, неизбежный конец…

— Ты что, не слышишь меня? Существует две Двери. Раз Двери сдублированы, значит, должно быть сдублировано и заклятье. Двойная магия. Конечно, мы не можем быть абсолютно уверены — есть то, что должно быть сделано один раз и только один раз — но на этом и основываются наши надежды. Дворец должен находиться над уровнем поднявшейся воды. Там ты сможешь закрыть Дверь. — И он заключил, будто был в этом полностью уверен: — Твоя Задача будет выполнена.

— А потом? — тихо спросила Ферн. Она впервые употребила слово «потом».

— Есть тайный ход с гор к заливу. Там спрятан мой корабль. Древний вулкан на время защитит порт. Мы сможем выбраться из залива и из шторма, мы найдем обратный путь.

— Обратный путь?

Она сразу же поняла, что совершила ужасную ошибку.

— Разве ты не желаешь вернуться обратно? — сузив глаза, он с удивлением уставился на нее. В серединках водоворотов его радужных оболочек человек превратился в ничто.

Она пожала плечами и ощутила растерянность, отчаяние, сомнение. Что бы ни случилось, он не должен видеть ее испуга. Он открыл ей картину того, что невозможно было принять, и ее страх удвоился. Ее пугала стена в сознании, темнота за глазами, запах вина.

— Зачем я тебе нужна? — спросила она, стараясь отвлечь его внимание. — Почему бы тебе самому не воспользоваться ключом?

— Это не для меня, — отрывисто произнес Иксэйво. — Разве ты этого не знаешь? Он меня погубит.

— А что мне с ним делать, когда Дверь будет закрыта? Я должна бросить его в море?

— Не смей говорить такие глупости даже в шутку. Ключ — это сердцевина Лоудстоуна, семя неземного могущества. Он может осуществить твое самое сокровенное желание.

— А ты? — невинно спросила Ферн. — Что в нем для тебя?

Он перестал сдерживаться:

— Без моей помощи тебе ничего не удастся. Ты так бессмысленно обращаешься со своим Даром, ты только пытаешься быть храброй, в своем воображении ты продвигаешься ощупью. Ты хочешь остаться здесь и сгнить? Кэйрекандал так легко обманул тебя? Без меня возвращение невозможно!

«Помощь появится», — говорил Хермит. Вот она — помощь. Путь назад… Кэйрекандал… Элаймонд… Не назад, а вперед. Я еще не родилась, я воз-никну через десять тысяч лет… Кто я такая?

Иксэйво опустился на колени рядом с Ферн, разжал ее руку, взял бокал и поднял его.

— Выпей вино.

В полной тишине пламя свечей задрожало и потухло. Весь свет, бывший в комнате, собрался в его глазах, он крутился и крутился, и пропадал в двух черных точках, которые проникали в нее и погружали ее все глубже и глубже, в бездну…

Это дракон, не смотри в его глаза…

На какое-то мгновение в ее сознании вспыхнуло пламя, ее наполнил знакомый ужас. И тут все исчезло.

Усилием воли она разжала его пальцы, которые вцепились в ее руку. Кубок упал на пол, и вино разлилось.

— Я сама все решу, — сказал Ферн наконец. — Мне не нужно вино.

— Тогда решай.

Она ощутила, что он удивлен, будто бы в посягательстве на ее сознание он достиг чего-то, чего не ожидал там найти. Он уселся в кресло напротив, странным образом аккуратно поставив ноги на пол, а руки на подлокотники. Ферн увидела его каменные мышцы и подумала: он мог бы меня заставить, однако не стал. Он может только психологически воздействовать на меня. Возможно, применение силы сделает мой выбор недействительным. Ферн не доверяла ему, он казался ей подозрительным, она боялась его так, как не боялась Зорэйн. Но он был внутри того, что она только инстинктивно ощущала. Он знал то, чего она только страшилась. Юинард говорила: «Море придет». Иксэйво говорит о гигантской волне. Прекрасный город — храмы и дворцы, люди, которых она узнала: Изрэйми, Иптор, Рэйфарл — все обречены. Выбор был в том, что выбора не было. Она должна сделать то, что сможет. Помощь появится…

— Хорошо, — сказала она. — Я согласна. Он протянул ей руку, но она не взяла ее.

— Это не сделка. Это просто судьба.

— Так и быть. — Он снял с шеи цепь, отсоединил диск и отложил его в сторону. Затем повесил цепь ей на шею. — Это для ключа.

Ферн поднялась, удивленная, что ей это удалось.

— Я должна идти. Вернусь утром.

— Ты никуда не уйдешь. — Сказал, словно захлопнул крышку гроба.

— Мне нужно кое-что сделать…

— Предупредить кого-то о будущем. Пустая трата времени. Или ты хочешь попрощаться со своим другом, с бродяжкой? Отпусти его. Он мертв, несчастный, он умер уже тысячу лет назад. Они все мертвы. Зачем себя огорчать? Здесь живы только мы с тобой. — Его улыбка разъедала душу. Он подошел к двери и позвал охранника. — Они принесут тебе еду, если проголодаешься. Я приду сюда завтра за час до полудня. Выспись хорошенько. Больше тебе нечем заняться.

Наступило тягостное ожидание. Ей принесли еду, которую не хотелось есть, принесли воды, которая пахла пылью. Затем оставили в одиночестве. По приказу Иксэйво ее снабдили подушками, одеялами и горшком. Пока дверь не закрыли, она смогла разглядеть некоторые детали комнаты. Стены ее были выложены из аккуратных каменных блоков, скрепленных известкой, для удобства в полу была сделана дыра, куда выливался полный горшок. Ферн бросилась на подушки, укрылась одеялом, скорее, чтобы было уютнее, а не потому что замерзла, хотя здесь и не могло быть никакого уюта. В темноте и одиночестве время не двигалось, оно тонуло в трясине, куда Ферн проваливалась мгновенно и откуда не могла выбраться часами. Она потеряла ощущение собственного тела. Только дотрагиваясь до себя, она понимала, что еще существует.

Она не заметила, как пересекла границы бессознательного. Это было медленное путешествие из тьмы во тьму. Она открыла глаза и увидела зеленый склон холма, такой же зеленый, как долины в Вайроке. Внизу, у подножья холма, стоял дом, странный серый дом с черепичной крышей и высокими трубами. Прежде таких домов она не видела. Она начала спускаться к дому, но перед ней из травы появился волк и стал в упор смотреть на нее ярко-желтыми глазами. «Я должна идти, — сказала она. — Они меня ждут». Она не знала, кого называет этим словом «они», но что-то вынуждало ее двигаться вперед. Волк не тронулся с места. «Я должна идти», — но волк будто врос в землю. Дом был так близко, ее охватила ярость оттого, что он недостижим. Она попыталась шагнуть…

— Запрещается, — сказал голос позади нее. Это был Хермит, непохожий на Хермита, он был тоньше или толще, моложе или старше и вместо старой одежды из шкур на нем был плащ с капюшоном, который закрывал лицо. Твое время еще не пришло.

— Но я должна идти! — умоляла она.

— Нельзя. — Тон его голоса был суров. — Нельзя обманывать историю. Иди обратно.

Обратно…

Сон стал путаться, видение сменялось видением, сцены проносились с такой скоростью, что в сознании от них ничего не оставалось. Когда движение замедлилось, все вокруг стало голубым, смутно знакомым, и постепенно она поняла, что плывет в глубине моря, и над ней проносятся косяки рыб. Под ней простирался коралловый риф, остроконечный лес, полный колышущихся теней. Она вглядывалась в каждую расщелину, отодвигая в сторону шелковые водоросли, дотрагиваясь до анемон, чтобы их закрыть. Она догадалась, что ищет что-то, хотя и не знала, что именно. Ей необходимо было это найти, но она ничего не находила. И тут риф рассыпался в песчаную муть и перед ней возник потонувший корабль, наполовину ушедший в песок. Деревянный корабль, который мог бы быть рыбацкой шхуной, но нос его был украшен женской фигурой. Когда она подплыла ближе, она увидела, что это фигура Юинард. Ее полные печали глаза смотрели на Ферн, черные волосы, отделившись от тела, медленно плыли по течению. «Но ты же ушла, — сказала Ферн, — ты ушла с дельфином…»

Юинард исчезла, и прилив стал отливом, вода осталась только в небольших лужицах, и все морское дно было высушено солнцем. Вдали виднелся вход в пещеру, куда Рэйфарл привел Ферн, скала закрывала этот вход, но между ней и пещерой теперь простиралось огромное пространство, заполненное грязью, мусором и умершими морскими животными.

Ферн начала двигаться к пляжу, но внезапное чувство ошеломило ее: все неправильно, она должна быть не на пляже, а в тюремной камере, с подушкой под головой, закутанная в одеяло. С неосознанным усилием Ферн выбралась из исчезнувшего моря и снова оказалась в тюрьме.

Она лежала, не понимая, зачем нужно было просыпаться, если в действительности все так мрачно. Но она больше не могла спать, она ожидала встречи с Иксэйво, ее тревожили новые вопросы, на которые не было ответа. Ферн подумала об ужасной трагедии, которую он так равнодушно предсказывал, о том, что он говорил об этом в прошедшем времени, как о далеком прошлом, говорил об Атлантиде всего лишь как о фрагменте истории. И ничего нельзя было изменить, только вернуть ключ и выполнить Задачу. Однако Ферн знала, что для нее Задача важнее, чем для него. Он хотел получить Лоудстоун или то, что от него осталось, он хотел управлять этим, использовать это, но ему была необходима ее помощь. Она была его ключом. Он вверг ее в дьявольский союз, показал ей, как действовать, предложил свою помощь, заставлял ему служить. Но ее не так-то просто обмануть. Она сама должна найти способ, как использовать Иксэйво.

Он сказал: «Мы здесь единственные живые люди», отсылая жителей Атлантиды на кладбище, но она отказывается это принимать. Она будет сражаться за людей, которые ей дороги. Она будет сражаться, чтобы спасти их, найти ключ, закрыть Дверь и победить Иксэйво… Но ее замыслы смутны и невыполнимы. Сейчас она сидит одна в темноте. Внезапно Ферн почувствовала себя совсем маленькой, ей стало страшно, и она потеряла надежду на спасение…

Прошло много времени — и неожиданно возник свет. Она увидела рассеянное движущееся свечение на потолке и таким образом наконец поняла, где потолок, стены и пол. Темнота больше не была бесформенной. Свет факела проник сквозь решетку в полу. Ферн опустилась на колени и постаралась что-нибудь разглядеть. В мерцании пламени она увидела широкие плечи.

— Эй! — крикнула она. — Кто там? Помогите мне!

— Фернани! — это был голос Рэйфарла. — Где ты?

— Я здесь.

Факел настолько приблизился к Ферн, что она почувствовала его жар. Затем она поняла, что Рэйфарл смотрит на нее.

— Я заперта здесь, — сказала Ферн. — Эта решетка в полу моей комнаты, но ее не сдвинуть с места. Ты можешь освободить меня?

— Почему ты не воспользуешься Даром?

Она об этом не подумала. Не веря в успех, она попыталась сконцентрироваться на пересечении железок, заставляя их сломаться, но ее воля оказалась слаба, она была недостаточно уверена в себе.

— Не выходит, — сказала она. — У меня не хватает практики. Это получается только тогда, когда нет времени задумываться, когда опасность слишком велика.

Рэйфарл стал переговариваться со своими спутниками, голос одного из них был, похоже, голосом Иптора. Затем он сказал:

— Держись, мы найдем тебя. Когда Лоудстоун раскололся, открылись новые проходы. Иптор говорит, что отсюда можно пробраться в катакомбы, а оттуда в башню, где находится твоя камера. Ты знаешь ее номер?

— Нет, но она расположена рядом с лестницей, около апартаментов стражника.

— Хорошо. Мы скоро придем, нам надо достать у тюремщика ключи. Держись.

И с этими словами они ушли.

Ферн стала ждать. Она уже перестала надеяться, когда услышала, что задвижка отодвигается. Это был Рэйфарл. Она выскользнула в дверь, схватила его и чуть не задушила в своих объятьях.

За ним стоял смущенный Иптор.

— Ты не ранена? — спросил Рэйфарл, напуганный ее неистовством. — Что он сделал с тобой?

— Ничего. Ничего. Я в полном порядке. — К собственному удивлению она всхлипывала, непроизвольные слезы бежали по лицу. — Я так рада, что вы пришли. Так рада… — И, смахнув слезы, спросила: — Почему вы пришли?

Он нахмурился, пожал плечами.

— Разве это важно?

— Нет.

— Это Гоугот, — сказал Рэйфарл, и Ферн увидела широкое темно-оливковое лицо с носом, терявшимся между щек, и глазами, вжатыми во впадины между скулами и бровями. С левой стороны черепа виднелся неясный знак раба.

Они побежали по коридору, переступив через лежавшего без сознания тюремщика. Ферн старалась прогнать от себя предсказания Иксэйво о неотвратимой гибели, огромной волне, падении города. Она ожидала, что ее сообщение вызовет недоверие и была удивлена, когда поняла, что Иптор думает так же.

— В городе тревога, увеличилось давление, ты могла это почувствовать даже под землей. Я думаю, нам надо уходить. «Норн» ждет нас. Пойду соберу остальных. Встречаемся на верфи.

— Но все-таки ты в это не веришь, — неубедительно возразил Рэйфарл.

— В заливе понизился уровень воды, на восточном берегу до сих пор нет прилива, — настаивал Иптор. — Это, конечно, может быть каприз природы, но что касается моей шкуры, я очень, очень хочу ее спасти. Если Атлантиде грозит погибель, то, по мне, лучше оказаться где-нибудь в другом месте. Рэйфарл, ты самый лучший моряк из нас. Ты нам нужен.'У тебя есть связи с морскими богами, отсюда и твоя склонность к нимфам. Если начнется буря, ты один сможешь управлять кораблем.

— Если, — сказал Рэйфарл. — Все эти «если». Я должен повидаться с матерью. — Если, если она пойдет с нами…

— Женщина на корабле — плохой знак, — сказал Гоугот.

— Женщина везде плохой знак, — ухмыльнулся Иптор.

— И Ферн, — заметил Рэйфарл резко. — Без них я не двинусь с места. Если ты думаешь, что женщины — это плохой знак, отправляйся и без капитана. Попытайся.

Иптор кивнул. Но тут заговорила Ферн:

— Я должна остаться здесь до церемонии. Мне нужно кое-что сделать.

— Твоя, миссия… — сказал Рэифарл. — Я все ждал, когда ты об этом вспомнишь.

Повисло молчание.

— Ну что ж, хорошо. Идите в залив, подготовьте корабль. Запаситесь водой и едой, возможно, нам придется пробыть в море несколько дней. Доверяю тебе собрать хорошую команду, твою обычную банду я не выношу. А как твой дядя?

— Думаю, его надо взять с собой, — ответил Иптор. — В конце концов, это же его корабль. Честность мне не присуща, но когда дядя трезвый, он может быть полезным.

— Хорошо. Встречаемся на рассвете. Я предпочитаю не рисковать и не выходить в море в темноте.

Они открыли еще одну решетку и стояли у двух расходившихся туннелей, их ноги тонули в грязной воде. Гоугот и Иптор ушли в один туннель, Рэйфарл и Ферн — в другой. Они выбрались наверх через шахту, гораздо более короткую, чем в прошлый раз, и оказались в узком проулке между двумя высокими стенами. Была глубокая ночь. В полной темноте Ферн увидела только краешек луны и лучик света из окна на соседней улице. Рэифарл повел Ферн в ночной город.

Они добрались до темной виллы. Арка, ведущая в портик, была защищена железной сеткой, как и окна на первом этаже. Рэйфарл подошел ко второму от конца дома окну и, немного повозившись с решеткой, поднял ее.

— Мы с мамой сделали тут одно хитрое приспособление, — шепотом сказал он. — Дико, правда? Все идеи моего отчима. Он не хочет платить охране, но безумно боится открытых окон. Должно быть, сегодня ночью он дома. Мама обычно окна не закрывает.

Они перебрались через подоконник и спрыгнули на пол. После свежего ночного ветра в комнате было очень душно. Рэйфарл взял подсвечник и коробочку с трутом, которую Изрэйми оставила слева от подсвечника. Спустя мгновение Ферн увидела вспышку, и вот уже рука Рэйфарла загораживала язычок огня свечки от дуновения сквозняка.

— Сюда, — Рэйфарл провел ее в вестибюль, и они стали подниматься по лестнице. Шум наверху заставил его остановиться. Появилась Изрэйми, она в спешке накинула ночную рубашку и еще завязывала ее тесемки.

— Рэф?

— Да, я.

— Спускайся вниз. Не разбуди отчима.

Внизу, в салоне, она зажгла лампу и сама, не вызывая слуг, налила вина. Вся знать имела домашних рабов, к которым вовсе не проявляла подобной тактичности, но Изрэйми не одобряла высокомерного отношения к рабам и убедила в этом мужа.

— Почему вы вернулись? — спросила Изрэйми. В голосе ее не было радушия, которое было во взгляде. — Сейчас вы не должны быть в городе. Хотя, полагаю, теперь опасность угрожает всем нам. Храмовые стражники идут куда хотят и забирают кого им угодно. Они пришли в дом Митрэйс — старейший из правящих домов — и забрали там младшего сына несмотря на слезы и мольбы его матери. Ему только десять лет. Десять. Я не могу об этом думать. Чего, кроме враждебности, добьется Зорэйн?

— Ей все это безразлично, — сказала Ферн. — Она собирается открыть Врата.

— Врата? — удивленно воскликнула Изрэйми.

— Врата Смерти, — Ферн покачивала в руке бокал с вином, глядя на вино, на стены, в никуда. — Я видела Иксэйво. Он знает больше, чем она думает. Он знает меня. Он предлагал мне помощь…

— Я же говорил, что он тебя знает, — сказал Рэйфарл, с подозрением глянув на Ферн. — Какую он тебе предлагал помощь?

Ферн слегка пожала плечами.

— Помощь на его условиях. Он хочет использовать меня, а я хочу использовать его. После того как Врата будут открыты, сюда хлынет море, оно обрушится на город гигантской волной, и все будет разрушено. У Иксэйво есть возможность защитить меня. Я должна встретиться с ним в храме и взять Ключ. Затем мы отправимся в Розовый Дворец. Некоторое время склон холма будет выше уровня воды. Там есть еще вторая Дверь, он называет это Дверью, не Вратами, не знаю уж почему. Зорэйн сделала вторую Дверь, потому что первая была недостаточно украшена. Иксэйво сказал, что у второй Двери те же магические свойства. Я смогу приблизиться к ней и запереть ее, таким образом я выполню свою Задачу. Я не могла отказаться. Для меня это единственный шанс.

— И потом? — спросил Рэйфарл.

— Он заберет меня с острова на корабле, приготовленном заранее. Он хочет получить Лоудстоун. Ключ — это сердцевина камня. Но по какой-то причине он не может к нему притрагиваться. Он хочет управлять им через меня.

— Ты на это согласилась?

Ферн кивнула.

— Как ты сможешь ему помешать? На его корабле, с его могуществом, что ты сможешь сделать?

— В крайнем случае, брошусь в море. Если не придумаю ничего лучше, — сказала Ферн и неожиданно улыбнулась.

Изрэйми в молчании наблюдала за ними, не все понимая и приберегая свои вопросы. Будучи достаточно мудрой, она не хотела прерывать их разговор.

Рэйфарл встал и начал ходить по комнате.

— Ты настаиваешь на этом идиотизме? — сердито сказал он. — По-видимому, нет смысла отговаривать тебя от этой затеи с Дверью и просить

пойти со мной?

— Ты прав, — голос ее был очень спокоен.

Несколько минут все молчали.

— Итак, это конец, — нарушила тишину Изрэйми. — Конец Атлантиды. Я чувствовала, что это надвигается, давно уже чувствовала, но вот оно и пришло, скоро придет, это реальность… Странно, я почти испытываю облегчение. Приговор, который тебя ожидает, который ты чувствуешь, но не можешь назвать, расплывчатый и бесформенный, как тень, это, возможно, хуже, чем приговор, который ты ясно видишь независимо от того, как он ужасен и как он близок. Ты знаешь когда?

— Мы отплываем на рассвете, — резко сказал Рэйфарл, не глядя на Ферн.

— О, нет, — мягко сказала Изрэйми. — Атлантида — мой дом. Я слишком долго здесь прожила, чтобы покинуть ее теперь. Много раз я чувствовала себя в этом городе, как в золотой клетке, но я сама выбрала эту клетку, и нельзя теперь покинуть ее. Даже при этих обстоятельствах. Вы молоды, вы можете уплыть отсюда, найти свое царство и устроить новую жизнь. Я для этого уже не гожусь, я слишком устала.

— Не надо так говорить, — Рэйфарл сел у ее ног, взял ее за руку. — Я без тебя не уеду.

Ферн вышла из комнаты, почувствовав себя лишней в их беседе. До нее доносились тихие голоса: страстный, умоляющий, настаивающий голос Рэйфарла и отказывающий, очень спокойный — Изрэйми.

— Ну и что ты решила? — обратился к Ферн побледневший Рэйфарл.

— То, что я тебе говорила. Я должна выполнить свою Задачу. Я уйду с Иксэйво.

— Я не понимаю, что значит эта твоя Задача, — с волнением в голосе сказала Изрэйми, — или что ты должна сделать, но знаю одно: Иксэйво нельзя доверять. Я всегда чувствовала, что человек внутри него давно мертв, им управляют какие-то неземные силы. И, каковы бы они ни были, это не силы Дара. Он пришел из Култума, темного города, где жители до сих пор поклоняются Древним Духам земли и следуют языческим ритуалам. Ох, я знаю, что мы, атланты, не должны теперь кичиться своим превосходством, но в одном я уверена — Зорэйн не поклоняется никаким силам, кроме своей собственной. Даже источник всего, камень, она разрушила, одержимая ревностью… Иксэйво…

— Я ему не доверяю, — сказала Ферн. — Мне он нужен.

— Ты так ему и сказала? — раздраженно заметил Рэйфарл. — Ты мне нужен, идиот. Если ты уйдешь с Иксэйво, ты погибнешь. Почему бы тебе не попросить меня?

— О чем попросить?

— Подождать тебя!

— Ты не можешь, — ответила Ферн. — Остальные не согласятся ждать.

— Я их заставлю. Ну, попроси меня.

— Если ты отплывешь сейчас, ты будешь в безопасности. Если будешь ждать меня — дождешься шторма. Море безжалостно. — Говоря это, Ферн дрожала.

— Попроси меня!

Но она молчала, зная, что не может рисковать его жизнью. Ее жизнь сейчас не принималась в расчет. Изрэйми поднялась и дотронулась до руки Ферн.

— В задней части дома есть свободная спальня. Там можно немного поспать. Мой муж тебя не потревожит. Отложи свое решение до утра.

В комнате было два ложа, но они легли на одно, обняв друг друга, предавшись любви без слов. Слова привели бы к конфликту. Рэйфарл потом быстро заснул, но Ферн долго лежала без сна. Незадолго до рассвета она все-таки уснула, но сон не принес ни отдыха, ни облегчения, ее мучили обрывочные сновидения. Она снова оказалась в городе своих ночных кошмаров, с его прямыми серыми улицами и домами-скалами, с шумом, источник которого она не могла определить. Но все это был сон, она точно знала, сон. Город сменился другими видениями. Она пыталась их удержать, понимая, что они сообщат ей что-то очень важное, но они уплывали из ее сознания. Наконец все переменилось, и она оказалась в темной комнате, уставленной столами (что за столы? — думала она потом), и перед ней была свеча, а за свечой она увидела лицо Иксэйво, золотое лицо, обрамленное серебром. Он улыбался, и улыбка эта напугала ее, и пламя свечи становилось все выше и превратилось в столб огня, и загорелась вся комната. Она была окружена, арестована, руки ее были в огне, Иксэйво так сильно сжал ее пальцы, что она не могла вырваться от него, и она увидела, как мясо на ее руках обугливается и отваливается от костей. Боли не было, просто она больше не чувствовала своих рук. Она бешено боролась, кричала беззвучным криком ночного кошмара — и проснулась, дрожа и чувствуя, как ее заливает пот.

Стало чуть светлее, из сада раздалась песня ранней пташки, рядом ровно дышал Рэйфарл. Он лежал на ее руке, и Ферн тихонько освободила руку, не потревожив его, теперь она поняла, почему ей приснился такой страшный сон. Спать больше не хотелось. Ночь шла к концу, и Ферн обвилась вокруг своего возлюбленного, прижавшись грудью к его спине. Ей нужно было его тепло и их близость, хотя бы на короткое время, которое оставалось быть вместе.

Рассвело. Рэйфарл поднялся, умылся и тщательно побрился. Ферн смотрела на него, сидя на ложе, обнаженная, под простыней.

— Я спущусь к заливу, — сказал он, — «Норн» должен быть готов. Ты все еще не хочешь попросить?

— Нет.

Он даже не попрощался.

Когда вошла Изрэйми, она сидела, закутавшись в простыню, холодная, с высохшими глазами. Изрэйми накинула на Ферн свою бесценную вуаль, фамильную реликвию их дома.

— Я хочу, чтобы она была у тебя, — сказала Изрэйми. — То, что ты собираешься делать, наверняка очень опасно. Вуаль будет тебе некоторой защитой.

— Но вы…

— Мне она теперь не нужна.

Ферн мало ела за завтраком, хотя знала, что должна была проголодаться. Завтракали почти в полном молчании. Рэйфарл не вернулся, его отчим тоже ушел. Душевное тепло Изрэйми грело Ферн, как и ее вуаль, чего не делало летнее солнце.

— Я не хочу, чтобы вы оставались в одиночестве, — сказала Ферн.

— Со мной остается Алиф. Он прожил в нашей семье двадцать лет. Я говорила с ним, предлагала ему найти корабль, но он отказался.

— Может быть, надо предупредить других людей?

— Они тебе не поверят, а если и поверят, то все равно останутся. Очень трудно отрываться от родных корней.

В тишине Ферн пила сок из лимона и других экзотических фруктов, фруктов Атлантиды, которые больше никогда не вырастут.

— Что означает название «Норн»? — спросила Ферн, чтобы хоть что-то сказать.

— Что-то вроде ведьмы, — ответила Изрэйми. — «Морская ведьма». В Атлантиде есть около сотни слов со значением «ведьма».

«Морская ведьма». Ферн увидела резной нос судна, с которого почти сошла краска, скелет его корпуса. Это воспоминание заныло, как больной забытый зуб. Ферн испугалась, ей показалось, что она опаздывает. Но было еще очень рано.

Ферн медленно допила сок, стараясь прочувствовать его вкус — вкус Атлантиды, — чтобы навсегда сохранить его в памяти. Но запомнить вкус невозможно, и он исчез с ее языка так же быстро, как и из памяти. Ей хотелось крепко обнять и поцеловать Изрэйми, но они сидели рядом, лишь сжимая руки друг друга и глядя друг другу в глаза.

Приближался полдень, и Ферн сказала:

— Я должна идти.

Глава двенадцатая

В последний раз в храме гремел барабан. Диск солнца затягивало серой мглой, все золото города — мрамор и камень, фрески и позолота — потускнели. Странное свечение вокруг купола храма, которое заметила еще Юинард, стало очень сильным. Его яростный свет пронизывал воздух вокруг и превращался в корону из пыли. Наверху, на горе, дул свежий бриз, а внизу, на улицах, была атмосфера запертой комнаты, удушающая и напряженная. Несмотря на странный облик Ферн, никто не остановил ее на пути к храму. Стражники дали ей пройти, и никто не помешал дойти до апартаментов Иксэйво, где ее и нашел хозяин апартаментов, пришедший переодеться к церемонии.

— Ты сбежала, — сказал он, и по его лицу было видно, что он не знает, как на это реагировать.

— Конечно.

Черты его лица исказились, затвердели.

— Однако ты верна нашей сделке. Это разумно. По крайней мере, у тебя хватает ума понять, что альтернативы нет.

— Это не было сделкой, — напомнила она ему. — Я верна своей судьбе.

И в этот момент прекратилась барабанная дробь. Время Атлантиды истекло, городу оставалось жить немногим больше часа. Минуты и секунды утекали в бессмертие. Ферн спряталась за балюстрадой галереи около лестницы.

— Я арестовал девушку-нимфелина, — сказал ей Иксэйво. — Мой личный слуга приведет ее к тебе и будет следить, чтобы она не сбежала.

Стены еще вибрировали от последней дроби барабана, когда вошел мужчина, ведя на короткой цепи нимфелина. Девушка наклонила голову, и ее длинные черные волосы закрыли лицо. Когда она подняла голову, стали видны ее глаза: не голубые, не зеленые, они были цвета морской воды. Она молчала, Ферн тоже. Слуга привязал цепь к балясине балюстрады и ушел.

— Ты перешла на другую сторону, — сказала Юинард, инстинктивно понизив голос почти до шепота. — Ты нас предала.

— Я ни на чьей стороне, — ответила Ферн. — Я должна что-то сделать. Я попытаюсь. Вот и все. А почему ты не ушла с дельфином? Ты ведь была уже так далеко…

— Я жительница Атлантиды. Здесь мой дом. — Как Изрэйми, подумала Ферн и ей захотелось понять, где же ее дом. Она вспомнила деревню на Маунт Вез, но у нее перед глазами стоял дом из ее сна в тюремной камере, странный серый дом с черепичной крышей и мрачными окнами, в которых отражается небо. Дом, который на самом деле она никогда не видела.

— Ты можешь снять цепь? — спросила Юинард.

Ферн попыталась, но ей это не удалось.

— Это сделал Иксэйво, он освободит тебя, когда придет время. У него и для тебя есть дело.

— Я не хочу ему помогать!

— Ты будешь помогать не ему, — сказала Ферн. — Ты будешь помогать мне.

Ферн думала, что Юинард станет возражать, но для разговоров больше не было времени. Ферн показалось, что нимфа попала сюда очень вовремя, как будто заполнилась головоломка, задуманная судьбой. После нерешительного протеста Юинард девушки придвинулись друг к другу и стали смотреть в просветы балюстрады вниз, в святилище.

Снова начал грохотать барабан, но не громко, а мягко, в ритме пульса. На концах лучей солнца, нарисованных на полу, стояли священнослужители, наделенные особым Даром. Многие из них принадлежали к двенадцати старинным семьям. У них, как и у Иксэйво, были выбриты головы, й их одежды так плотно были вышиты металлической нитью, что стояли колом, будто деревянные. Их лица были обращены к центру, где прежде возвышался алтарь с Лоудстоуном.

Но древнего алтаря не было. Вместо него стояла Дверь, дверь без стены, возвышавшаяся посреди огромного пространства. Дверь была посажена в хрустальную арку, с обеих сторон увитую странными растениями из агата и яшмы, усыпанную грибовидными созданиями, чьи глаза из драгоценных камней поглядывали со шляпок поганок, а многочисленные лапки цеплялись за раму арки. Сама Дверь была черной, но ее панели были инкрустированы загадочными красно-золотыми иероглифами, ручка Двери была сделана из рубина, и крошечная рептилия из зеленых камешков украшала архитрав. На поверхности Двери не было видно замочной скважины. Монумент помешательству, подумала Ферн, фантазия ночного кошмара, выполненная из драгоценных камней, экстравагантная и грубая, абсолютно банальная, детские мечты королевы-ведьмы со вкусом дикаря. Врата в Смерть, как определила это Зорэйн, ворота из мира в мир, из Жизни в Бессмертие. Но Ферн видела эти Врата на верхней террасе и знала, что Иксэйво прав, это была Дверь, всего лишь Дверь, хотя она и не могла догадаться, куда эта Дверь ведет.

«Она будет пытаться открыть Дверь в Смерть», — сказал Хермит, но память почти не сохранила его инструкций, и Ферн казалось, что она слышит другой голос, ясный, но раздающийся издалека. Этот голос говорил: «Вещи не всегда являются тем, что вы себе представляете». И это звучало так, будто говорила она сама, но в каком-то другом месте и времени.

Вошли два служителя с горящими жаровнями, душистый дым от которых поднялся к галерее. Позади них выступала Зорэйн. Она была в платье до колен, сделанном из шелка такого же тонкого, как и ее вуаль, усыпанная бриллиантами. Под этой одеждой просматривались все детали ее тела: выпуклости грудей с сосками, черными, как виноградины, рубин в ее пупке, треугольная тень волос внизу живота. За ней, как хвост кометы, летел конец вуали, окрашенный в оранжевый, красный, розовый и малиновый цвета. Волосы ее были убраны в виде высокой конической башни, обвязанной золотыми нитями, и этот рог над головой Зорэйн Ферн узнала, хотя не понимала почему. Тонкая золотая патина покрывала веки и скулы Зорэйн, а губы блестели, как полированный металл. На груди ее висел ключ.

Иксэйво следовал за ней на расстоянии нескольких шагов. Он не смотрел на галерею, но занял позицию неподалеку от лестницы. Служители с жаровнями тоже отошли в стороны. Зорэйн в одиночестве шагнула в центр солнца-звезды и остановилась, глядя на Дверь.

Все необходимые приготовления были сделаны. Ферн разглядела круг, нанесенный бело-серым порошком внутри звезды-солнца. Нет, не круг, а полукруг, диаметр которого проходил у порога Двери. Зорэйн провела рукой, что-то произнесла, и по кругу пробежало пламя, которое отгородило Зорэйн от ее помощников. Все линии, прочерченные на полу, начали пульсировать и мерцать, излучая сияние. Священнослужители начали монотонное пение, Ферн уловила только одно слово, благоговейный термин, обозначающий смерть. Пение стало громче, и Ферн осознала могучие способности языка. Слово образует идею, идея создает веру, вера творит мир. Храм был наполнен верой, и Зорэйн, стоящая в центре, плавными жестами ею управляла, ее трепещущие пальцы оставляли в воздухе светящийся след. Губы двигались, произнося заклинания, сначала невнятно, потом все громче и громче, и наконец ее голос заглушил пение священников.

— Смерть живущим! Открой Врата, открой Путь! Открой ключу — ключ — ключ! — Зорэйн подняла ключ, и с ее рук на Дверь прыгнула змейка огня, которая обвивалась и танцевала вокруг поганок, вокруг агатовых клешней, трогая и оживляя их. Пение священнослужителей изменилось, оно стало глубже и еще громче. Из укрытия в аркаде чьи-то руки вытолкнули в круг хрупкую фигурку. Это был мальчик лет десяти-двенадцати, почти обнаженный. Он с испугом оглядывался по сторонам. Ферн вцепилась в поручень балюстрады. Зорэйн, отпустив ключ, который стал покачиваться на цепи, свисающей на ее груди, схватила мальчика за плечо и, с силой обернув его, поставила перед собой. Она подняла другую руку — в ней блеснул нож. Мальчик дрожал и силился закричать, но его голос утонул в хоре заклинаний. Занавес огня взвился вверх и устремился к куполу. Сквозь голубую пелену огня Ферн увидела, как опустился нож, увидела, как клинок погрузился в грудь мальчика. Нож был настоящим, плоть была настоящей, и настоящим был язык крови, лизнувший пол. Зорэйн стояла, расставив ноги над упавшим мальчиком, вздрагивая в экстазе, и огонь стал слабеть и опускаться. За Дверью сгустилась тьма, и круг замкнулся.

«Ей не нужно было его убивать, — промелькнуло в сознании Ферн, — которая никогда еще не видела, как убивают людей. Ей не нужна была жертва. Это нужно было лично ей, но не ее Дару…»

В двери появилась замочная скважина, там, где она и должна была быть. Сквозь нее пробивался острый луч света. Зорэйн опустилась на колени около ребенка, прижала губы к его лбу, будто бы целуя, но казалось, что она впитывает в себя его жизнь. Затем она выпрямилась и схватила ключ.

— Я вернусь, — прошептала Ферн на ухо Юинард. — Я должна видеть…

Она пробежала по лестнице и оказалась рядом с Иксэйво. Зорэйн шагнула вперед и вставила ключ в замочную скважину. Раздался еле слышный в шуме песнопений звук. И когда королева толкнула Дверь, Ферн, пробежав под аркой, стала почти напротив нее и увидела то, что увидела Зорэйн.

Это была женщина. Казалось, Зорэйн видит себя в зеркале. Это могло быть и привидение, и собственная смерть королевы — изможденная, с восковыми щеками, почти скелет. В ее глазах Ферн увидела тот же голод, ту же пустоту, и растерянность, и замешательство. На женщине было платье из неизвестного материала, менее прозрачного, чем то, что надела Зорэйн, но оно обтягивало фигуру, будто блестящая кроваво-красная кожа. Позади нее было темно. «Это не другой мир», — сказала себе Ферн с непонятной уверенностью. Одна нашла другую, заклинание столкнулось с заклинанием, ищущий увидел ищущего. В вечности нет лазеек. Ферн видела, как напряглась спина Зорэйн, как она непроизвольно сжала нож. И в этот момент она услышала нарастающий звук, шум, который вызвал в ней панику и отвлек внимание от Двери. Она шагнула вперед, не заботясь о том, что ее увидят, в надежде услышать, что говорит женщина. И в какую-то долю секунды за своим правым плечом она увидела кого-то еще. Кого-то, кто так же, как и она, стоял вне круга, кто с отчаянным, бледным лицом заглядывал в Атлантиду. Она похолодела.

— Идиотка! — Это крикнул Иксэйво, он схватил ее за руку и отдернул в сторону. — Разве ты не знаешь, что нельзя смотреть?

Они уже были около лестницы, когда Зорэйн, бросив нож, подняла руки. Грохот обрушился на храм, и в этом ужасном реве потонули все отдельные звуки. Тьма, возникшая над куполом, скрыла солнце. Когда они добежали до галереи, Иксэйво выкрикнул что-то нечленораздельное. Он швырнул Ферн к Юинард и встал над ними, лицо его исказилось, он завыл нечеловеческим голосом, который утонул в реве, раздававшемся за стенами храма.

И тогда пришло море. Оно рухнуло на храм тяжестью пяти океанов, круша золоченый купол, стены и золотые балки. Хлынула черная вода, их охватил ужас, и больше не было круга, не было ритуала, не было времени…

Ферн обняла Юинард, которая уткнулась ей в плечо. Иксэйво, как башня, стоял над ними. Он, защищаясь от бурлящей воды, создал укрывающий их пузырь, вокруг которого мчалась вода. Удерживая силу потока, пузырь изгибался, качался под напором воды. Задрожала земля. Пол галереи стал прогибаться, голова Юинард дернулась назад, она закричала, но крик ее потонул в грохоте. Иксэйво не хватало сил, чтобы справиться с землетрясением. И тогда Ферн, не задумываясь, опустилась в самые глубины своего сознания. Она схватила, сжала камни, удержала рушащиеся колонны силой своей веры, своим Даром. Ее уши не слышали завывания моря, она ворвалась в глубину земли, чувствуя биение сердца планеты, стараясь удержать раскалывающиеся камни.

— Нет! — донесся до нее испуганный крик Иксэйво. — Не трать свою силу! Ты с этим не справишься! Направь силу сюда, только сюда!

И тогда Ферн, нехотя, вернулась назад.

В полу храма образовалась глубокая расщелина, заполненная бурлящей морской водой. Сквозь тонкую оболочку пузыря было видно лишь окружившую их темноту.

Пузырь прорвался, его разрушил ворвавшийся в храм воздух. Ферн все еще обнимала нимфелина, они посмотрели друг на друга, им было так плохо, что они даже не могли плакать. Иксэйво облокотился на балюстраду. Напряжение смыло все краски с его лица, теперь оно было болезненно желтым, темным, пятно на нем зияло, как открытая рана, дыхание с хрипом вырывалось из его легких, делая хриплым голос. Ферн подумала, что усилия его были нечеловеческими, кто-то другой, который использует его, помогал ему и тратил его силы без зазрения совести.

— Идемте, — наконец сказал Иксэйво. — Это передышка, не конец. Еще не конец. Ключ.

Он опустился на колени и отстегнул цепь, которой была привязана Юинард.

— Что ты видела, — спросила Юинард у Ферн, — через Дверь? Это была Смерть?

— Может быть, — сказала Ферн и вздрогнула.

— Она увидела себя, — усмехнулся Иксэйво, это была усмешка черепа. — Какая глупость! Если бы ты протянула палец над порогом, ты тут же погибла бы. Ты это знаешь.

Я знаю? — подумала Ферн. Что я знаю? Но вопрос был так ужасен, что она боялась услышать ответ.

— Ныряй, — сказал Иксэйво нимфелину. — Нам нужен ключ. Ключ, которым Зорэйн отпирала Дверь. Он где-то внизу. Достань его.

Вода под галереей все еще бушевала, течение закручивалось водоворотами. Были видны плавающие балки, куски кровли, обрывки одежды.

— В этом ни один пловец не выживет, — сказала Юинард.

— Ты же нимфелин, — настаивал Иксэйво. — Попытайся.

— Как мне удастся найти этот ключ, он ведь такой маленький!

— Ты будешь искать именно его.

— Это важно? — спросила она Ферн.

— Да.

— Важнее, чем жизнь?

— Важнее, чем жизнь.

Юинард кивнула. Она завязала вуаль как пояс, протянув ее еще через грудь и плечо, и, перебравшись через парапет, скользнула в воду.

Она появилась через несколько минут. Волосы ее повисли вдоль щек, на губах была кровь, в руках ничего не было.

— Я тебе помогу, — сказала Ферн, закидывая ногу через балюстраду.

— Не дури, — оттянул ее назад Иксэйво. Юинард передохнула и снова ушла в воду.

В этот раз ее не было дольше, она вынырнула с другой стороны зала и поплыла между колонн, чтобы вернуться к исходной точке. Сквозь разрушенный купол виднелось облачное небо. Разбитые части галереи покачивались, грозя свалиться в воду. Зал храма напоминал котел, наполненный ужасным варевом. Утечки из канализации уже нашли дорогу в зал, и все всплыло наверх, чудовищные пузыри вырастали и разрывались, наполняя воздух отвратительным запахом. Недалеко от них вот-вот должен был обрушиться кусок стены. Когда Юинард подплыла ближе, Ферн увидела на ее руках и лице новые царапины.

— Достала? — нетерпеливо крикнул Иксэйво.

Нимфелин покачала головой, слишком измученная, чтобы говорить.

— Поднимись, — сказала Ферн. — Тебе нужно отдохнуть.

— Нет. — Иксэйво был непреклонен. — В любой момент землетрясение может повториться. Медлить нельзя.

Ферн подумала, что он мог бы ударить нимфелина, если бы она не была так ему нужна.

— Найди ключ. И тогда мы все выберемся отсюда.

Юинард несколько раз глубоко вздохнула, глядя на Ферн. Она больше не смотрела на Иксэйво. Затем, откинув назад волосы, нехотя нырнула.

И сразу же все началось снова. В этот раз шум шел снизу, это сдвигались пласты земли в самых ее глубинах. Появились новые расщелины, море стало проваливаться в них, при этом на поверхности крутились водовороты. Ферн и Иксэйво стояли над пропастью в месте, которое поддерживалось парой устоявших колонн и энергией Иксэйво. Юинард появилась вдали над поверхностью воды и двинулась назад, но течение стремительно пронесло ее мимо Ферн, и ее начал затягивать водоворот. Ферн понимала, что у Юинард нет сил справиться со стихией, она обвязала один конец вуали Изрэйми вокруг руки, а другой конец бросила в воду. Тончайший газ полетел, движимый мыслями или верой, он был почти невидим, но Юинард увидела его, схватила, вуаль оказалась прочной, как веревка, и Ферн с Иксэйво вытянули нимфелина к себе. Она молчала, ее губы были крепко сжаты. Только выбравшись из воды, она разжала рот и выплюнула что-то в руки, подставленные Ферн.

— Ключ! — сказал Иксэйво, пожирая глазами камень, лицо его сморщилось от напряжения.

Ферн не поблагодарила Юинард — не до того было — только сжала ее руку. Затем она повесила цепь с ключом на шею, и Иксэйво помог ей перепрыгнуть через расщелину на неровную балку, протянувшуюся к стене, по которой она стала пробираться к выходу. Позади нее раздался звук раскалывающегося мрамора — именно в этот момент Иксэйво перестал сдерживать стену своей силой. Он прыгнул на балку, оставив Юинард у воды. Обернувшись, Ферн увидела, как та упала на колени, увидела, что колонна ломается, как прутик, что часть галереи соскальзывает в воду и исчезает в вихре беснующейся воды. Еще была минутная надежда, но нимфелин не выплыла. Она даже не вскрикнула.

— Она нам больше не нужна, — сказал Иксэйво, подталкивая Ферн вперед.

Она была слишком ошеломлена, чтобы отвечать.

Снаружи были ужасные разрушения, но лодка покачивалась на воде именно в том месте, где и было обещано. Что-то более сильное, чем удача, удерживало ее. Иксэйво прыгнул в лодку, она покачнулась, но устояла. Ферн позволила втащить себя туда же. У нее не было выбора. Их окружали руины Атлантиды. Вода потихоньку опускалась, закручиваясь воронками в узких улицах и спокойно распластавшись на широких площадях. Верхние этажи домов оказались вровень с поверхностью моря, где-то в домах обрушились стены, где-то торчали стропила без кровли. Море и шторм отступили после первого нападения и копили энергию, чтобы затем вернуться для завершения своей работы. Подгоняемая только волей Иксэйво лодка скользила по озеру, избегая созданных человеком рифов внизу. За ними плыли обломки разрушений, кое-где мусор собирался в айсберги, кое-где проплывали руки, ноги, волосы, но Ферн старалась не смотреть на это. Где-то мяукал уцелевший кот, но больше живых созданий не было. Когда они добрались до гор, то увидели, что землетрясение образовало в них широкое ущелье. Вилла Дивоурнайнов исчезла. Кусок дворца обрезало, будто ножом, остались лишь стены трех комнат. Ферн и Иксэйво выбрались из лодки и стали взбираться по склону к дворцу. Здесь были какие-то люди. На ступеньках сидела старуха и что-то бормотала. Увидев подошедших, она закутала лицо вуалью. Двое молодых людей, возможно слуги или рабы, готовы были выполнить приказания Иксэйво, но он отодвинул их в сторону.

— Идите куда хотите, — сказал он им.

У ворот дворца стояли солдаты, но они только посмотрели на девушку и мужчину. Их пики лежали на земле.

— Что с королевой? — спросил один из них.

— Она мертва, — сказал Иксэйво. — Я ее посол.

После этого им дали дорогу. Он быстро шел по коридорам. Ферн, чтобы не отстать от него, приходилось почти бежать. Она думала о том, что все погибли: Изрэйми, верный Алиф, Юинард — все погибли. Оставшийся мир был унылым, бесплодным, в его существовании не было смысла. Ферн цеплялась за свою цель, потому что это было все, что ей осталось. Перед ней расступались стены розового мрамора, раскрывались двери и коридоры. Это был прекрасный, прекраснейший дворец, но она шла по нему, ничего не замечая, не обращая внимания на его красоту. Разумеется, они пришли к двери, которая была перетянута цепью, будто Зорэйн боялась, что она может сбежать. Иксэйво взревел, и цепь упала… За дверью оказалась длинная комната, которая раньше была еще длиннее, но часть ее упала в образовавшееся ущелье. Комнату заливал свет закатного солнца. Ферн зажмурилась от неожиданного сияния. Но свет стал тут же ослабевать, в ожидании шторма сияние осталось только в полукруге, в центре которого стояла Дверь. Она была открыта, была гораздо проще, чем та, в храме, на деревянных панелях не было таинственных иероглифов, не было и драгоценных украшений в ее обрамлении. Ящерка, свисающая с наличника, казалась стрелочкой темного огня, но это была живая ящерка. Дверь была лишь немного приоткрыта, поэтому Ферн не могла видеть, что находится с другой стороны. Замочная скважина сияла светом, шедшим в комнату из небытия.

— И не пытайся посмотреть, — сказал Иксэйво, прочитав ее мысли.

Круг преграждал ей путь, но она знала, что делать.

— Откройся! — приказала она. — Откройся! — И линия нарушилась и, пропустив ее внутрь, снова замкнулась за ней. Ферн сразу же поняла, что попала во власть заклинаний, что теперь ее связывают опасные отношения с Дверью и с тем, что лежит за ней, что она близка к тому, чего не должна была видеть. Теперь она чувствовала свою силу, которая, несомненно, превосходила все силы внешнего мира. Ее никто не учил словам магических заклинаний, но это было неважно, все правильные слова нашлись сами собой.

— Будь! — воскликнула она. На языке Атлантиды этот глагол имел гораздо более глубокое значение, это была команда к созиданию, магический вызов субстанции из небытия. На линии круга огонь вспыхнул и опал. Дверь задрожала. Ферн толкнула ее, стараясь не распахнуть, она помнила предупреждение Иксэйво: «Если бы протянула за порог хотя бы палец, ты бы погибла…» Она пробормотала слово, которое не позволяло Двери раскрыться. Вокруг стояла такая же тишина, как была утром в храме. В это мгновение оба момента слились в одно, все двери стали одной Дверью, разомкнутый круг — единым кругом. Оборванные края Времени соединились. Ферн вставила ключ в замочную скважину, мягко, без нажима, повернула его. Раздался знакомый щелчок — звук упавшей иголки, атом столкнулся с атомом — и мир снова стал единым целым.

Ферн вытащила ключ, снова повесила цепь на шею и обернулась. Круг еще светился, от фигуры Иксэйво исходила неясная угроза.

— Иди, — сказал он. Он не сказал ей, правильно ли она все сделала. Он дрожал от нетерпения.

— Куда? — спросила она.

Он, не отвечая на вопрос, схватил ее за руку и потянул за собой. Инстинктивно она накрыла ключ правой рукой и почувствовала сопротивление камня.

— В подвал с драгоценностями, — ответил Иксэйво. — Оттуда подземный ход ведет к заливу. Мы должны торопиться. Или ты хочешь дождаться, когда горы рухнут и погребут тебя под камнями?

Он двинулся к двери, через которую они входили. Ферн следовала за ним, понимая, что он прав. Но когда они вошли под своды, Иксэйво с глухим стуком упал. Ферн окаменела, увидев в его лысом черепе глубокую рану. Рядом валялась ваза из оникса, острый край которой был залит кровью. Ферн подняла глаза и встретилась со взглядом Рэйфарла.

— Я его убил, — сказал Рэйфарл. Возможно, оттого, что он был в шоке, тон его был невыразителен, спокоен.

Что там было убивать, подумала Ферн.

— Мы должны спешить, — сказала Ферн, невольно повторив слова мертвеца. Она переступила через труп, который еще минуту назад был таким опасным. — Он сказал, что внизу есть ход, ведущий из подвала с драгоценностями…

— Он будет закрыт.

И все же Ферн уже почти бежала вниз по ближайшей лестнице. Внизу они обнаружили, что землетрясение разрушило фундамент и ослабило все конструкции. Двери выпали из проемов, задвижки отвалились. Три солдата, пользуясь отсутствием властей, сбив замки, тащили сундуки и шарили по шкафам. Один из них мечом преградил путь Ферн и Рэйфарлу, но затем опустил его.

— Присоединяйтесь. — Его лицо было искажено жадностью и отчаянием. — Тут всего много.

Солдат двигался как во сне, рядом были несметные богатства, которые никогда уже не будут истрачены. Он запустил руки в сундук и, вытащив оттуда пригоршню монет, снова высыпал их в сундук. Другой вскрыл мешочек с рубинами, и они темной, сверкающей кровью пролились меж его пальцев. Здесь были драгоценности, забранные Атлантидой у тысяч континентальных королей: бриллианты и королевские короны, священные символы, камни благословенные и камни проклятые, изумрудное ожерелье, составляющее богатство целого племени, — все это было сложено в темноте, невидимо, забыто, огонь и лед, легенда и проклятие. Ферн сжала руку Рэйфарла, когда он заколебался, заглядевшись на брошенные сокровища.

Они нашли вход в туннель в дальнем углу. Там было темно, но Рэйфарл прихватил с собой фонарь. Пол шел под уклон и потом превратился в ступеньки. При свете фонаря было видно, что стены сложены из грубого камня, над ними сводчатый потолок, с которого повсюду капала вода. Здесь тоже ощущались последствия землетрясения. В одном месте им пришлось перепрыгивать через трещину почти в пять футов шириной.

— Значит, ты это сделала, — сказал Рэйфарл. — Поход завершен. Цель достигнута.

— Мм-мм…

— Какова этому цена?

Она молча уставилась на него.

— Я не знаю. И полагаю, что не узнаю никогда.

Они продолжали идти молча. Ферн не спрашивала его, почему он вернулся во второй раз, изменив свое решение. Он пришел — и только это имело значение. В глубине души она надеялась, что так и будет.

— А что с остальными? — наконец спросила она. — Они будут тебя ждать?

— Они без меня ничего не сделают, — в его резком, беспощадном тоне проскользнула нотка удовлетворения. — Только я могу вести корабль во время шторма. Иптор не дурак, он это хорошо понимает. А его решение — это приказ для остальных.

— И он сказал, что они дождутся?

— Нет. Он проклял меня за мой идиотизм и сказал, что они уходят. — Ферн услышала смех, который она помнила еще с их первой встречи в тюремной камере. — Думаю, он наврал.

— Надеюсь, что так. Он ведь твой друг?

— В некотором роде.

Помолчав, она спросила:

— А почему ты заплатил ему за то, что он провел нас по канализации? Он не мог этого сделать по дружбе?

— Это другое. Там было дело принципа. Он единственный знает этот ход. Проводить людей бесплатно значило обесценивать свои познания. Никто не ценит услуг, если они достаются бесплатно.

Ферн ничего не сказала, но она была с этим не согласна.

Она вдруг поняла, что уже однажды шла по этому подземному ходу. Это было в день ее прибытия в Атлантиду. Она расстроилась, что память ее ничего не сохранила о том путешествии. Но сейчас было не время огорчений по таким незначительным поводам. Впереди возникло светлое пятно, это не был дневной свет, а что-то серое на черном фоне. Они попали в заднюю часть склада, пробрались через рыбацкие сети и подошли к выходу. Снаружи была то ли ночь, то ли тьма перед грозой, свет лампы бросал блики на черную воду. На причале были люди: пьяные матросы в поисках корабля, убежавшие из города горожане, некоторые предлагали безумные деньги за место на корабле, несколько воришек, ловко опустошающих карманы горожан.

— Нам надо было захватить кое-что из тех драгоценностей, — сказал Рэйфарл. — Это дало бы возможность Иптору не чувствовать себя дураком, если он нас ждет.

— Если он нас ждет, — повторила Ферн. — Слушай… — Она остановила его: — Возьми это. — Она сняла цепь с ключом и повесила ее на шею Рэйфарлу. — Мне он больше не нужен. В Атлантиде нет ничего ценнее, чем эта драгоценность.

— Тебе он может понадобиться, — запротестовал Рэйфарл. — Кроме того, я не обладаю Даром, чтобы использовать ключ.

— Теперь обладаешь, — сказала Ферн. — Мой Дар перешел к тебе. — Она чувствовала, что это очень существенно, очень символично, это часть какого-то более важного плана, который она не понимала, а только ощущала. Хермит читал судьбу по звездам, но сейчас звезды не были видны, и ей пришлось читать без света, только по прикосновению. — Это должно тебе помочь или защитить тебя…

— А ты? Разве тебе не нужны помощь и защита? — В его голосе были сарказм и ехидство, рожденные смущением и недоумением.

— У меня есть вуаль твоей мамы, — вспомнила Ферн и сняла ее с талии. Там же, на талии, была повязана вуаль Юинард. Ферн не говорила о нимфе, о ее смерти, это было слишком близко, слишком болезненно и слишком бессмысленно.

Они заторопились, побежали, перепрыгивая через канаты, несвернутые паруса, они искали корабль, который, может быть, уже давно ушел.

В коридоре Розового Дворца на полу лежало неподвижное тело Иксэйво, кровавая змейка вытекала из его шеи и бежала по мраморному полу. Внезапно разбитая голова приподнялась, глаза открылись. Неуклюже, как марионетка, управляемая невидимым кукольником, тело встало на ноги.

«Норн» стоял на месте. Главный парус, поднятый на мачте, трепетал, раздуваемый ветром, который крутился в заливе. Его порывы задували все незакрытые лампы на кораблях, завывали среди корабельных снастей и парусов. Проникающее повсюду гудение поднималось до жалобного воя и стонов, предвещающих смерть. Волны налетали на пристань, разбиваясь в брызги пены. Иптор ждал на корме, его желтозубая улыбка сияла ярче, чем глаза. Позади него Ферн увидела широкие плечи Гоугота и дюжину незнакомых лиц — одутловатых, темных, с перебитыми носами, лысых или коротко стриженных, одно очень старое, другое очень молодое, — лица с выражением страха, бравады, хитрости, нетерпения ждали ее.

— Все-таки ты ее нашел, — просипел Иптор. — Пассажиры платят за место на палубе золотом или драгоценностями жен. Кто-то предложил мне изумруд размером с мою ладонь, я, было, хотел его взять, но подумал, что это стекло. Мы должны принять ее просто так?

— Я заплачу, — невозмутимо сказала Ферн.

— Она заплатит, — сказал Рэйфарл. — Все сокровища Атлантиды не сравняются с тем, чем она заплатит.

— Не смешно, — огрызнулся Иптор.

— Я не шучу, — сказал Рэйфарл. Он опустил Ферн вниз в руки Гоугота. Горстка бе