КулЛиб электронная библиотека 

Избранные произведения. II том [Кен Фоллетт] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Кен ФОЛЛЕТТ Избранные произведения II том


ВЕК ГИГАНТОВ (цикл)


Через историю нескольких семей, живущих в разных частях мира (американской, немецкой, русской, английской и валлийской), автор рассказывает нам историю ХХ века.

Книга I. Гибель гигантов

Список действующих лиц

Американцы
Семейство Дьюаров

Кэмерон Дьюар, сенатор

Урсула Дьюар, его жена

Гас Дьюар, их сын


Семейство Вяловых

Джозеф Вялов, предприниматель

Лена Вялова, его жена

Ольга Вялова, их дочь


Другие

Роза Хеллмэн, журналистка

Чак Диксон, школьный приятель Гаса

Марга, певица в ночном клубе

Ник Формэн, вор

Илья, бандит

Тео, бандит

Норман Найэл, «черный» бухгалтер

Брайан Холл, профсоюзный лидер


Реальные исторические личности

Вудро Вильсон (Томас Вудро Вильсон, англ. Thomas Woodrow Wilson; 1856–1924), 28-й президент США (1913–1921); в 1916 году был переизбран на второй срок; во время его президентства США вступили в Первую мировую войну; предпринимал активные дипломатические усилия по мирному урегулированию. Лауреат Нобелевской премии мира (1919). Вильсон стал первым президентом США, посетившим с официальным визитом Европу для участия в работе Парижской мирной конференции. Предложения Вильсона («Четырнадцать пунктов») легли в основу Версальского договора. Вильсон был одним из инициаторов создания Лиги наций, однако Сенат США проголосовал против вступления в эту организацию. В 1913 году Вильсон подписал законопроект о создании Федеральной резервной системы, которая выполняет роль центрального банка США.

В 1944 году режиссер Генри Кинг снял биографический фильм «Вильсон» с Александером Ноксом в главной роли, который получил пять «Оскаров». Вудро Вильсон изображён на самой крупной купюре с номиналом в 100 тысяч долларов.


Уильям Дженнингс Брайан (англ. William Jennings Bryan; 1860–1925), американский политик и государственный деятель. В 1896 году в возрасте 36 лет баллотировался на пост президента США став самым молодым кандидатом на этот пост за всю историю. Также принимал участие в президентской гонке 1900-го и 1908 года. Во время выборов совершал длительные турне по Америке, каждый день выступая по несколько часов; за свою жизнь произнес тысячи речей. Оказав поддержку Вудро Вильсону при избрании его президентом (1913), получил пост государственного секретаря. Накануне Первой мировой войны выдвинул план разрешения международных конфликтов путём арбитража. Взгляды, которые отстаивал Брайан, вошли в противоречие с антигерманской позицией США и привели к его отставке (1915). Поддерживал введение в США «сухого закона» после вступления страны в войну.

Джозеф Дэниелс, морской министр.

Англичане и шотландцы
Семейство Фицгербертов

Граф Фицгерберт, которого зовут Фиц, а также Тедди

Графиня Елизавета, а также Би, его жена

Леди Мод Фицгерберт, его сестра

Леди Гермия, или тетушка Гермия, их бедная тетя

Герцогиня Суссекская, их богатая тетя

Гелерт, пиренейская горная собака

Граут, дворецкий Фица

Сандерсон, служанка Мод


Другие

Милдред Перкинс, квартирантка Этель

Берни Леквиз, секретарь Олдгейтской ячейки Независимой партии лейбористов

Бинг Вестхэмптон, друг Фица

Маркиз Лоутерский, или Лоути, отвергнутый воздыхатель Мод

Альберт Солман, поверенный Фица

Доктор Гринворд, волонтер, работающий в детской клинике

Лорд Ремарк, которого зовут Джонни, младший министр военного министерства

Полковник Хервей, адъютант сэра Джона Френча

Лейтенант Мюррей, адъютант Фица

Мэнни Литов, владелец завода

Джок Рейд, кассир Олдгейтской ячейки Независимой партии лейбористов

Джейн Маккалли, жена солдата


Реальные исторические личности

Король Георг V (англ. George V; 1865–1936), английский король. Его отец — Эдуард VII, мать — Александра Датская, родная сестра Марии Федоровны супруги российского императора Александра III и матери Николая II. Георг V и Николай II, двоюродные братья по материнской линии, были очень похожи. 6 мая 1910 года Георг был провозглашён королём, а 22 июня 1911 года короновался в Вестминстерском аббатстве. Во время Первой мировой войны Георг V отказался от личных и семейных германских титулов и изменил название королевского дома с Саксен-Кобург-Готского на Виндзорский. При нём был принят Вестминстерский статут (1931), установивший правовое положение доминионов и их взаимоотношения с Великобританией. В Рождество 1932 года Георг V начал традицию, впервые выступив с новогодним обращением к подданным, текст обращения написал Редьярд Киплинг. Последние годы Георг V тяжко болел; через 50 лет после его смерти стало известно что его лейб-медик барон Бертран Доусон по собственной инициативе совершил эвтаназию впавшего в кому после тяжёлого бронхита короля.


Мария Текская (англ. Queen Mary; полное имя — Виктория Мария Августа Луиза Ольга Паулина Клодина Агнесса; 1867–1953), супруга Георга V, мать Эдуарда VIII и Георга VI; императрица Индии и королева Ирландии (с 1910). В время Первой мировой войны посещала больницы, занималась поставкой продуктов для раненых, а также для мирных жителей, пострадавших от войны. Когда Николай II отрекся от престола, он попросил убежища у своего двоюродного брата Георга V. Но английское правительство отказало бывшему русскому императору и его семье, якобы потому, что императрица Александра Фёдоровна была немецкой принцессой (но и внучкой английской королевы Виктории). Королева Мария похоронена рядом с мужем в часовне Святого Георгия в Виндзорском замке.


Мэнсфилд Смит-Камминг (англ. Mansfield Smith-Cumming, 1859–1923), первый глава британской внешней разведки МИ-6. Один из бывших офицеров британской военной разведки описывает его как незаурядную личность, сочетавшую в себе выдающийся аналитический ум и редкие личные мужество и храбрость. Один из эпизодов его биографии говорит сам за себя. В октябре 1914 года Камминг вместе с 24-летним сыном — тоже офицером разведки — оказался на рекогносцировке на севере Франции, вблизи городка Мо. Произошла авария, автомобиль перевернулся. Серьезное ранение головы получил Камминг-младший, у Камминга-старшего защемило ногу. Слыша стоны сына, но не имея возможности ему помочь, Камминг ножом перерезал себе сухожилия и кость в лодыжке застрявшей ноги. Легендарным Камминг стал не только благодаря мужеству и профессионализму, но и чисто английской эксцентричности. Несмотря на протез, он раскатывал по бесконечным коридорам Министерства обороны, где находился его офис, на самокате, подписывал бумаги только зелеными чернилами и только начальной буквой своей фамилии — С (Cumming). Все последующие главы британской внешней разведки подписывались той же буквой и такими же чернилами — это стало неписаным законом МИ-6.


Сэр Эдвард Грей (Грей оф Фаллодон, Grey of Fallodon; виконт; 1862–1933), английский государственный деятель; член парламента от Либеральной партии (с 1885); заместитель министра иностранных дел (1892–1895); министр иностранных дел (1905–1916). Сторонник активной внешней политики и колониальной экспансии. Заключил соглашение с Россией, способствовавшее оформлению Антанты. Политика, проводимая Греем, содействовала подготовке и развязыванию Первой мировой войны; переговоры Грея с послом Германии К. фон Лихновским и послом России А. К. Бенкендорфом способствовали тому, что локальный австро-сербский конфликт 1914 года приобрел европейский, а затем и мировой масштаб.


Сэр Уильям Тиррелл, 1-й барон Тиррелл (англ. William George Tyrrell; 1866–1947), английский дипломат; внук индийской принцессы; личный секретарь министра иностранных дел Эдуарда Грея (1907–1915); постоянный заместитель министра иностранных дел (1925–1928); посол Великобритании во Франции (1928–1934). С 1928 года входил в Тайный совет Великобритании.


Сэр Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль (англ. Sir Winston Leonard Spencer-Churchill; 1874–1965), английский государственный и политический деятель; премьер-министр Великобритании (1940–1945; 1951–1955); военный, журналист, писатель, почётный член Британской академии (1952), лауреат Нобелевской премии по литературе (1953).

Участник Англо-бурской войны; с 1900 года — член палаты общин; заместитель министра по делам колоний (1905); министр торговли и промышленности (1908), убежденный сторонник либеральных реформ, проводившихся кабинетом Асквита; министр внутренних дел (1910); первый лорд Адмиралтейства (1911); в 1915 году, взяв на себя ответственность за провал морской операции, вышел в отставку и в звании полковника отправился на Западный фронт; в 1916 году вернулся в Англию; министр вооружений (1917); военный министр и министр авиации (1919). В годы Второй мировой войны стал одним из инициаторов создания антигитлеровской коалиции с США и СССР и одновременно стремился ограничить влияние СССР в послевоенной Европе. В программной речи в Фултоне (1946) предупредил об исходящей, по его мнению, от СССР угрозе тоталитаризма; его речь положила начало холодной войне. По данным опроса, проведённого в 2002 году Би-би-си, назван величайшим британцем в истории.


Герберт Генри Асквит, 1-й граф Оксфорда и Асквита (англ. Herbert Henry Asquith, 1st Earl of Oxford and Asquith; 1852–1928), премьер-министр Великобритании от Либеральной партии (1908–1916). В период его пребывания на посту главы правительства был осуществлен ряд важных социальных и экономических реформ, в частности введение системы социального страхования и государственного пенсионного обеспечения.


Сэр Джон Френч, 1-й граф Ипрский, виконт Ипрский и Хайлейкский (англ. John Denton Pinkstone French, 1st Earl of Ypres; 1852–1925), английский военачальник; фельдмаршал. Вошёл в историю не своими весьма скромными боевыми достижениями, а тем, что ввёл в военную моду китель с накладными карманами — френч.


Фрэнсис Стивенсон, личный секретарь и возлюбленная Ллойда Джорджа. В 1943 году они обвенчались, скромно и без свидетелей.

Валлийцы
Семейство Уильямсов

Дэвид Уильямс, профсоюзный деятель

Кара Уильямс, его жена

Этель Уильямс, их дочь

Билли Уильямс, их сын

Дед Билли и Этель, отец Кары


Семейство Гриффитсов

Лен Гриффитс, атеист и марксист

Миссис Гриффитс, его жена

Томми Гриффитс, лучший друг Билли, их сын


Семейство Понти

Миссис Минни Понти

Джузеппе («Джой») Понти

Джованни («Джонни») Понти, его младший брат


Шахтеры

Дэвид Крэмптон, «Дэй-Плакса»

Гарри Хьюитт, «Пудинг»

Джон Джонс, «Лавка»

«Дэй-Окорочок», сын мясника

«Папа» Пэт, стволовой основного горизонта

Мики, сын «Папы» Пэта

«Дэй-Пони», конюх

Берт Морган


Руководство шахты

Персиваль Джонс, председатель совета директоров «Кельтских минералов»

Малдвин Морган, начальник шахты

Рис Прайс, помощник начальника шахты

Артур («Клякса») Левеллин, секретарь


Слуги в Ти-Гуине

Пил, дворецкий

Миссис Джевонс, экономка

Моррисон, лакей


Другие

Дэй-Грязюк, золотарь

Миссис Дэй-Пони

Миссис Роули Хьюз

Миссис Хивэль Джонс

Рядовой Джордж Барроу, рота «Б»

Рядовой Роберт Мортимер, разжалованный офицер, рота «Б»

Рядовой Оуэн Бевин, рота «Б»

Сержант Илайджа Джонс, или Пророк, рота «Б»

Младший лейтенант Джеймс Карлтон-Смит, рота «Б»

Капитан Гвин Эванс, рота «А»

Младший лейтенант Роланд Морган, рота «А»


Реальные исторические личности

Дэвид Ллойд Джордж, 1-й граф Дуйвор, виконт Гвинед (англ. David. Lloyd George; 1863–1945), последний премьер-министр Великобритании от Либеральной партии (1916–1922); близкий друг Уинстона Черчилля. Единственный британский премьер валлийского происхождения, изучал право и работал адвокатом в Лондоне. Вступив в Либеральную партию, был избран депутатом парламента (1890); с 1905 года входил в состав правительства; был канцлером казначейства (1906); его львиная грива и «оперный» плащ стали достопримечательностью Лондона; премьер-министр (с декабря 1916); возглавлял британскую делегацию на переговорах с Германией, от имени Великобритании подписал Версальский мир. Активно поддержал идею создания коллективной безопасности в Европе. Ллойда Джорджа считают создателем системы встреч на высшем уровне. В 1922-м вышел в отставку. Во время Второй мировой войны после капитуляции Франции выступал за заключение сепаратного мира между Англией и Германией, полагая, что Англия неспособна в одиночку вести войну. Ллойд Джордж — один из основных действующих героев в эпатажной пьесе В. Маяковского «Мистерия-Буфф».

Немцы и австрийцы
Семейство фон Ульрихов

Отто фон Ульрих, дипломат

Сюзанна фон Ульрих, его жена

Вальтер фон Ульрих, их сын, военный атташе в посольстве Германии в Лондоне

Грета фон Ульрих, их дочь

Граф Роберт фон Ульрих, троюродный брат Вальтера, военный атташе в посольстве Австрии в Лондоне


Другие

Готфрид фон Кессель, атташе по культуре в посольстве Германии в Лондоне

Моника фон дер Хельбард, лучшая подруга Греты


Реальные исторические личности

Князь Карл Макс Лихновский (1860–1928), посол Германии в Лондоне (1912–1914); советник политического департамента Министерства иностранных дел (1889–1904); в 1904 году вышел в отставку, затем вернулся на дипслужбу. С его назначением связывают временное улучшение англо-германских отношений. До последнего надеялся, что Англия не выступит против Германии. В 1916 году написал записку, осуждавшую внешнюю политику Германии и германский милитаризм. Считал необходимым заключение союза с Россией, который обеспечил бы мир «на 1000 лет». Записка была без его ведома опубликована и использовалась в антигерманской пропаганде; был обвинен в государственной измене; вынужденно сложил с себя полномочия наследственного члена прусской палаты господ. В 1918 году обратился с воззванием к английскому народу, протестуя против тяжелейших репараций, наложенных на Германию Версальским договором.


Пауль Людвиг Ганс Антон фон Бенекендорф унд фон Гинденбург (нем. Paul Ludwig Hans Anton von Beneckendorff und von Hindenburg; 1847–1934), фельдмаршал, главнокомандующий германскими войсками на Восточном фронте (1914–1916); начальник Генерального штаба (1916–1919); рейхспрезидент Германии (1925–1934). Гинденбург нанес русской армии поражение в Восточно-Прусской операции, что сделало его национальным героем. Однако два последующих наступления в Польше были отбиты русскими войсками. После завершения войны Гинденбург вышел в отставку; с 1925 года и до конца жизни он занимал пост рейхспрезидента (переизбран в 1932 году). В январе 1933 года назначил Адольфа Гитлера рейхсканцлером. 21 марта 1933-го состоялось символическое рукопожатие Гинденбурга и Гитлера в гарнизонной церкви в Потсдаме, означавшее преемственность нацизма традициям старой прусской армии. Однако уже в апреле Гинденбург высказался против нацистского проекта закона о государственной службе и настоял, чтобы со службы не увольняли евреев — ветеранов Первой мировой (Гитлер полагал, что таковых не было) и евреев, находившихся в войну на гражданской службе. Летом 1934-го, после «ночи длинных ножей» Гинденбург отправил Гитлеру благодарственную телеграмму. После смерти Гинденбурга Гитлер отменил пост рейхспрезидента и принял на себя полномочия главы государства, выбрав себе титул «фюрер и рейхсканцлер». Гитлер всячески поощрял распространение культа Гинденбурга. Прах Гинденбурга был захоронен (вопреки воле покойного) в Танненбергском мемориале. В честь Гинденбурга был назван, среди прочего, немецкий пассажирский дирижабль, погибший в США в 1937 году. Портрет Гинденбурга изображался на деньгах Германии. При приближении советских войск к Танненбергу немцы вывезли прах Гинденбурга и его супруги в Западную Германию и перезахоронили в церкви Святой Елизаветы в Марбурге.


Эрих Фридрих Вильгельм Людендорф (нем. Erich Friedrich Wilhelm Ludendorff; 1865–1937), немецкий военачальник; блестящий стратег; принимал участие в пересмотре планов Шлиффена во время Первой мировой войны, предлагал укрепить южные фланги германских войск; выдвигал свои предложения по разработке плана Танненбергской битвы в 1914 году; возглавлял штаб у Гинденбурга, вместе с ним прославился как национальный герой. Командовал войсками на Восточном фронте (с августа 1914); вооруженными силами Германии (с августа 1916). Ввел в стране военную диктатуру, беспощадно подавлял любые выступления народных масс. Пользовался варварскими методами при ведении войны. В начале 1917 года по настоянию Людендорфа и Гинденбурга Германия развязала подводную войну. В 1918-м начал военную интервенцию против России и предпринял масштабные наступательные операции во Франции. Стратегия Людендорфа, рассчитанная на быстрый разгром России и стран Антанты, потерпела неудачу и привела к значительному истощению германских войск и поражению в войне. В 1918 году вышел в отставку, во время революции бежал в Швецию, вернулся в Германию в 1919-м. Был одним из инициаторов Капповского путча (1920), целью которого была ликвидация Веймарской республики и ведение военной диктатуры. Сблизился с Гитлером, входил в национал-социалистскую партию; в 1924-м стал депутатом рейхстага. Людендорф — один из авторов мемуаров о тотальной войне, которая входит в основу военной доктрины фашизма.


Теобальд фон Бетман-Гольвег (нем. Theobald von Bethmann Hollweg, 1856–1921), рейхсканцлер Германской империи, министр-президент Пруссии (1909–1917). В годы учебы в университете познакомился с будущим кайзером Вильгельмом II, что способствовало его быстрому продвижению по служебной лестнице. В 1905 году занял пост министра внутренних дел Пруссии, а в 1909-м — рейхсканцлера, которую занимал до июля 1917-го. После убийства эрцгерцога Фердинанда Бетман-Гольвег и министр иностранных дел Г. фон Ягов обеспечили Австро-Венгрии безоговорочную поддержку Германии. Бетман-Гольвег поспешил объявить войну России (1 августа 1914), и Франции (3 августа 1914). Вторжение немецких войск в нейтральную Бельгию (в нарушение Лондонского договора 1839 года, гарантировавшего ее нейтралитет) повлекло за собой объявление войны со стороны Англии. В ходе Первой мировой войны приветствовал отторжение Польши, Курляндии, Литвы от России, аннексию Бельгии, французского побережья Северного моря, районов Брие и Лонгви. В ходе войны крайне неудачно выступал то с речами о мире, то о неограниченной подводной войне. В июле 1917-го был вынужден подать в отставку.


Артур Циммерман (нем. Arthur Zimmermann; 1864–1940), дипломат и политический деятель, статс-секретарь иностранных дел (министр иностранных дел) Германии (1916–1917). Автор так называемой «телеграммы Циммермана». В январе 1917 года британская разведка передала США перехваченную телеграмму, направленную министром иностранных дел Германии Артуром Циммерманом германскому послу в США графу Бернсдорфу с тем, чтобы тот переправил ее германскому послу в Мексике. Между Германией и Мексикой не было связи: англичане вывели из строя международный трансатлантический кабель уже в первые часы войны. В своей телеграмме Циммерман подробно рассказал, что Германия планирует начать подводную войну против Антанты, но так, чтобы от нападений субмарин не пострадали американские корабли, дабы у США не было повода нарушить свой нейтралитет. В случае, если Вашингтон все-таки примет решение о вступлении в войну, послу Германии в Мексике фон Экхарду было велено связаться с президентом Мексики и побудить его начать боевые действия против США на стороне «Тройственного союза»: Германии, Австро-Венгрии и Турции. Взамен Германия обещала после войны передать Мексике территории, ранее аннексированные Соединенными Штатами — современные штаты Техас, Нью-Мексико и Аризона. Циммерман воспользовался секретным кабелем между Вашингтоном и Берлином, который президент США отдал в распоряжение германского посла Бернсдорфа, поставив при этом условие не использовать кабель для передачи информации военного характера. В целях страховки Циммерман отправил текст депеши еще по двум каналам: через самый мощный в Германии радиопередатчик и через Швецию, нарушив шведский нейтралитет. Циммерман рассчитывал, что американские дешифровальщики не смогут раскрыть секретный код, однако он ошибался. Телеграмма была опубликована в американской печати и вызвала бурное возмущение американцев. Месяц спустя США официально объявили войну Германии.

Русские
Семейство Пешковых

Григорий Пешков, рабочий, слесарь

Лев Пешков, конюх


На Путиловском заводе

Константин, токарь, руководитель политического кружка

Исаак, капитан футбольной команды

Варвара, работница завода, мать Константина

Сергей Канин, начальник литейного цеха

Граф Маклаков, директор


Другие

Михаил Пинский, полицейский, околоточный надзиратель

Илья Козлов, его помощник

Нина, служанка графини Би

Князь Андрей, брат графини Би

Катерина, крестьянская девушка, недавно приехавшая в город

Михаил, хозяин харчевни

Трофим, вор

Федор, полицейский, продававший информацию преступникам

Спиря, пассажир «Архангела Гавриила»

Яков, пассажир «Архангела Гавриила»

Антон, служащий посольства России в Лондоне, немецкий шпион

Давид, солдат в русской армии, еврей

Прапорщик Гавриков

Подпоручик Томчак


Реальные исторические личности

Владимир Ильич Ленин (наст. фам. Ульянов; 1870–1924), российский и советский политический и государственный деятель; основатель коммунистической партии и советского государства; один из лидеров международного коммунистического движения. Его отец был директором симбирских народных училищ, а старший брат А. И. Ульянов казнен (1887) за участие в покушении на Александра III. После окончания университета помощник присяжного поверенного в Самаре. В 1893 году переехал в Санкт-Петербург; участвовал в создании Петербургского Союза борьбы за освобождение рабочего класса (1895), был арестован и выслан в с. Шушенское Енисейской губернии. В 1900 году выехал за границу; вместе с Г. В. Плехановым и начал издание газеты «Искра». На II съезде РСДРП в Брюсселе и Лондоне (1903) возглавил партию большевиков. С 1905 года находился в Санкт-Петербурге; с декабря 1907-го по апрель 1917-го — в эмиграции. Вернувшись в Петроград, выдвинул курс на победу социалистической революции. Выступал за поражение России в Первой мировой войне, считая, что оно приблизит победоносную пролетарскую революцию. Возглавил руководство Октябрьским восстанием в Петрограде. На 2-м Всероссийском съезде Советов избран Председателем Совета народных комиссаров (СНК), Совета рабочей и крестьянской обороны (с 1919 — СТО); член Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИК) и Центрального Исполнительного Комитета (ЦИК) СССР. Был инициатором переноса столицы в Москву. Сыграл решающую роль в заключении Брестского мира. 30 августа в результате покушения был тяжело ранен. Одобрял создание Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, широко и бесконтрольно применявшей методы насилия и репрессий; ликвидации оппозиционных партий, в том числе социалистических; высылку из страны представителей оппозиционной интеллигенции; был инициатором организации концлагерей и массовых репрессий, в том числе по отношению к духовенству.


Лев Давидович Троцкий (наст. имя и фам. Лейба Давидович Бронштейн; 1879–1940), деятель международного рабочего и коммунистического движения; теоретик марксизма; идеолог одного из его течений — троцкизма. При царском режиме дважды ссылался в ссылку, был лишен гражданских прав (1905); один из организаторов Октябрьской революции и один из создателей Красной армии; один из основателей и идеологов Коминтерна. В начале Первой мировой войны находился в Вене, затем — в Цюрихе и Париже. В 1916 году был выслан из Франции за антивоенную пропаганду. В 1917-м, не будучи большевиком, возглавил Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, затем — Петроградский военно-революционный комитет, готовивший вооруженное восстание. В советском правительстве — нарком по иностранным делам; нарком по военным и морским делам (1918–1925) и председатель Реввоенсовета. С 1923 года лидер внутрипартийной левой оппозиции. Член Политбюро ВКП(б) (1919–1926). В 1927 году снят со всех постов, отправлен в ссылку; в 1929-м выслан за пределы СССР; лишён советского гражданства (1932). Последние годы жил в Мексике был смертельно ранен агентом НКВД Рамоном Меркадером 20 августа 1940 года в Мексике.

Французы
Жини, девица из бара

Полковник Дюпюи, адъютант генерала Галлиени

Генерал Лурсо, адъютант генерала Жоффра


Реальные исторические личности

Жоффр Жозеф Жак (фр. Joseph Jacques Césaire Joffre; 1852–1931), французский военачальник; в 1915 году главнокомандующий всеми армиями Франции. В следующем, 1916 году, когда Жоффр получил высшее воинское звание маршала Франции, его полководческая репутация сильно пострадала из-за Верденской катастрофы. Сражение под Верденом вошло в военную историю еще и под названием «Верденская мясорубка», столь огромными оказались потери сражавшихся сторон на сравнительно небольшом участке фронта. В декабре 1916 года маршал Жозеф Жоффр покинул пост главнокомандующего, передав его генералу Нивелю, дела у которого пошли еще хуже и который тоже вскоре оставил этот пост. В 1917 году Жоффр посетил США с целью добиться американской помощи Антанте, и в том же году американские войска высадились в Европе. Затем маршал Жоффр находился с такой же военной миссией в Японии, азиатской союзнице Антанты. Ее войска действовали против германских колоний в Китае и на островах Тихого океана. Жозеф Жоффр в числе других французских военных выступал за военную интервенцию против Советской России. В 1918 году Жоффр избран членом Французской академии.


Жозеф Симон Галлиени (фр. Joseph Simon Gallieni; 1849–1916), французский военачальник; участник колониальных войн; военный комендант и организатор обороны Парижа в сентябре 1914-го; министр обороны (1915–1916); маршал Франции (с 1921). С началом Первой мировой войны был назначен военным губернатором Парижа, то есть был низведён до роли тылового коменданта, ответственного за оборону Парижа, но не располагающего собственными войсками. 30 августа 1914-го правофланговая немецкая армия фон Клюка, двигавшаяся прямо на Париж, достигла Компьена; перед ней находился отступавший британский экспедиционный корпус, дорога на Париж была открыта. 2 сентября правительство покинуло Париж, предоставив Галлиени право на неограниченные военные действия. 3 сентября Галлиени вывесил в городе прокламации, заканчивающиеся словами: «Я получил мандат защитить Париж от захватчиков. Я его выполню до конца». Вечером 3 сентября, получив разведданные о том, что фон Клюк подставляет французам свой правый фланг, Галлиени отдал приказ на выдвижение своих войск на рубеж Марны, однако Жоффр назначил контрнаступление лишь на 7 сентября. Первая битва на Марне фактически началась 5 сентября с безуспешной атаки 6-й армии Монури на превосходящие немецкие силы. 7-го по приказу Галлиени на марнский фронт были переброшены последние парижские резервы (для этого Галлиени реквизировал парижские такси), а 9 сентября немецкие армии начали отступление.

Пролог

ПОСВЯЩЕНИЕ
22 июня 1911 года

В тот самый день, когда в Лондоне, в здании Вестминстерского аббатства состоялась коронация короля Георга V, Билли Уильямс из Эйбрауэна в Южном Уэльсе впервые спустился в угольную шахту.

Двадцать второго июня 1911 года Билли исполнилось тринадцать.

Разбудил его отец. Делал он это не сказать чтобы ласково, зато действенно: хлопал Билли по щеке, быстро, сильно и настойчиво. Мальчик спал крепко, и какое-то время ему удавалось не обращать на это внимания, но отец не отставал. Вначале Билли разозлился, но потом вспомнил, что пора вставать, да он и сам хотел встать, — и тогда он открыл глаза и рывком сел в постели.

— Четыре часа, — сказал отец и вышел из комнаты. Его башмаки простучали вниз по деревянной лестнице.

В этот день Билли, как и большинство мальчишек в городке, должен был начать свою трудовую жизнь в качестве ученика шахтера. Особого желания работать в шахте у него не было, но не мог же он выставить себя на посмешище. Вон Дэвид Крэмптон в первый день в шахте расплакался, и его до сих пор зовут Дэй-Плакса, хотя ему уже двадцать пять и он лучший игрок городской команды по регби.

Минувшая ночь была самой короткой в году, через маленькое оконце уже бил яркий утренний свет. Билли взглянул на лежащего рядом деда — его глаза были открыты. В какую бы рань Билли ни вставал, дед всегда при этом просыпался: старики мало спят, говорил он.

Из одежды на Билли были только подштанники. В холод он ложился спать в рубахе, но сейчас стояло жаркое лето, и ночи были теплыми. Он вытащил из-под кровати горшок и снял крышку.

Размер его пениса, который он называл перцем, не изменился: все такой же короткий пенек. А Билли-то думал, вдруг прямо в эту ночь тот начнет расти — но не тут-то было. У его лучшего друга, Томми Гриффитса, родившегося с ним в один день, уже менялся голос, над верхней губой рос темный пушок, а перец был как у взрослого. Обидно!

Накрыв горшок крышкой, он выглянул в окно. Единственное, что было видно из его комнаты, — гора шлака, угольно-серая куча пустой породы, отходов, поднимаемых из шахты (в основном сланец и песчаник). Так, должно быть, выглядел мир на второй день творения, еще до того, как Господь сказал: «Да произрастит земля зелень». Легкий ветерок поднимал с горы шлака мельчайшую черную пыль.

В узкой спаленке вовсе не на что было смотреть — в ней едва помещалась одна кровать, да комод, да старый дедов сундук. На стене висела вышитая надпись:[1]



Одна дверь вела на лестницу, вторая — в большую спальню, куда можно было войти только через эту спаленку. Вторая спальня была больше, там помещались две кровати. Там спали отец и мама, а много лет назад — и сестры Билли. Самая старшая, Этель, уже жила отдельно, остальные три сестры умерли: от кори, коклюша и дифтерита. Был еще старший брат, когда дед еще не жил с ними. Брат, Уэсли, спал с Билли на одной кровати, но его убило в шахте покатившейся назад вагонеткой — таким корытом на колесах, в каких возят уголь.

Билли натянул рубаху. Вчера он ходил в ней в школу. Сегодня четверг, а чистую рубаху надевают по воскресеньям. Но зато у него новые штаны, впервые в жизни — длинные, из плотной, не пропускающей воду ткани, которая называется молескин. Он с гордостью натянул этот символ причастности к миру взрослых, ощущая грубую шероховатость настоящей мужской ткани, подпоясался ремнем из толстой кожи, обул ботинки, оставшиеся от Уэсли, и спустился вниз.

Большую часть первого этажа занимала гостиная: пятнадцать квадратных футов, со столом посередине, камином и вязаным ковриком на каменном полу. Отец сидел за столом и, надев очки на длинный, острый нос, читал старую «Дейли мейл». Мама заваривала чай. Она поставила чайник, от которого шел пар, и поцеловала Билли в лоб:

— Ну, мой маленький мужчина, как ты себя чувствуешь в свой день рождения?

Билли не ответил. Слышать «маленький» было обидно, потому что он уже не маленький, а «мужчина» — тоже обидно, потому что он еще не мужчина. Он прошел через гостиную на кухню. Набрал в жестяную миску воды из бочки, вымыл лицо и руки и вылил воду в низкую каменную раковину. На кухне стоял котел, под которым можно было разводить огонь, но воду грели только когда мылись, то есть вечером в субботу.

В их дом обещали скоро провести водопровод, а некоторым шахтерам уже провели. Среди счастливчиков была и семья Томми Гриффитса. Когда Билли туда забегал, ему казалось чудом, что вода попадает в дом сама, и для того чтобы налить в чашку холодной воды, не нужно идти с ведром к колонке, а можно просто повернуть кран. Но до домов на Веллингтон-роу, где жили Уильямсы, вода еще не дошла.

Он вернулся в гостиную и сел за стол. Мама поставила перед ним большую чашку сладкого чая с молоком. Она отрезала от хлеба домашней выпечки два толстых ломтя и достала из кладовки под лестницей свиной жир. Билли сложил ладони, закрыл глаза и сказал:

— Господи, благодарю тебя за эту пищу! Аминь. — Потом глотнул чаю и намазал жиром хлеб.

Отец, оторвавшись от газеты, поднял на него голубые глаза.

— Посоли хлеб, — сказал он. — В шахте придется попотеть.

Отец работал в Федерации шахтеров Южного Уэльса — самом влиятельном профсоюзе в стране, как он говорил при каждом удобном случае. Его прозвали Дэй-Профсоюз. В Уэльсе имя Дэй — сокращенное от Дэвид — встречается очень часто. В школе Билли узнал, что валлийцы любят это имя, потому что святой Давид — покровитель Уэльса, как святой Патрик — покровитель Ирландии. Многочисленных Дэев различали не по фамилии (почти все в городке носили фамилию Джонс, Уильямс, Эванс или Морган), а по прозвищу. И редко человека называли настоящим именем, если можно было звать иначе, смешнее. Полное имя Билли было Уильям Уильямс, и его прозвали Дважды Билли. Прозвище мужа иногда переходило и на жену, так что мама Билли была миссис Дэй-Профсоюз.

Когда Билли доедал второй бутерброд, к ним спустился дед. Несмотря на теплую погоду, он надел жилет и сюртук. Вымыв руки, сел напротив Билли.

— Напрасно ты так переживаешь, — сказал он. — Когда я в первый раз спустился в шахту, мне было десять лет. А моего отца дед принес в шахту на спине, когда ему было пять, и работали они с шести утра до семи вечера. С октября по март он вообще не видел дневного света.

— Я и не переживаю, — сказал Билли. Но это была неправда. Он обмирал от страха.

Дед просто хотел его успокоить, и потому больше не стал ничего говорить. Билли любил деда. Мама обращалась с ним как с ребенком, отец был строг и насмешлив, а дед относился с пониманием и говорил как со взрослым.

— Вы только послушайте! — сказал отец. Сам он никогда не покупал «Мейл», газетенку правых, но иногда кто-нибудь отдавал ему свою, он приносил ее домой и читал вслух, негодуя по поводу глупости и нечестности правящего класса. — «Леди Диану Мэннерс осуждают за появление в одном и том же наряде на двух балах подряд. На балу в «Савойе» младшая дочь герцога Ратленда победила в номинации «лучшее платье», получив за кринолиновое платье с жестким корсетом и открытыми плечами приз — двести пятьдесят гиней». Ты, мой мальчик, столько заработаешь как минимум лет за пять, — сказал отец, взглянув на него поверх газеты, и продолжил чтение: — «Однако, надев платье на бал, который давал лорд Уинтертон, а потом на другой бал — Ф. И. Смита, — она вызвала неудовольствие ценителей. Так что напрасно говорят, что хорошего много не бывает».

Он поднял глаза от газеты.

— Не надеть ли тебе другое платье, мать? — спросил он. — Ты ведь не хочешь вызвать неудовольствие ценителей?

Мама шутку не поддержала. На ней было старое коричневое шерстяное платье, протертое на локтях и с пятнами под мышками.

— Если бы у меня было двести пятьдесят гиней, я бы выглядела получше, чем эта фифа леди Диана, — уязвленно заметила она.

— Это точно, — сказал дед. — Кара всегда была хорошенькая, вся в мать. — Маму звали Кара. Дед повернулся к Билли. — Твоя бабушка Мария Ферроне была итальянка. — Билли знал это, но дед любил снова и снова рассказывать семейные истории. — Вот почему у твоей матери такие блестящие черные волосы и чудесные темные глаза. И у твоей сестры тоже. Во всем Кардиффе не было девчонки красивее — и досталась она мне!

Он погрустнел.

— Да, было время…

Отец недовольно нахмурился, усмотрев в этих воспоминаниях намек на «похоть плоти», — но маме похвалы деда были приятны, и поставив перед ним чашку, она улыбнулась.

— Да уж, и меня, и моих сестер все считали красотками, — сказала она. — Были бы у нас деньги на шелк и кружево — мы бы показали всем этим герцогам, что такое по-настоящему красивые девчонки.

Билли было странно это слышать. Он никогда не раздумывал, красива ли его мать, — хотя, когда она собиралась в субботу вечером в церковь, на собрание прихожан, она действительно выглядела сногсшибательно, особенно в шляпке. Вполне возможно, подумал он, что когда-то она была юной хорошенькой девчонкой, но представить себе это было трудно.

— И заметьте, — сказал дед, — бабушкины родичи тоже были не дураки какие-нибудь. Мой шурин, например, сперва уголь рубил, а потом бросил это дело и открыл кафе в Тенби. Вот это жизнь — сиди себе у моря и целыми днями ничего не делай, только вари кофе да деньги считай.

Отец начал читать другую заметку:

— «В ходе подготовки к коронации Букингемский дворец выпустил сборник инструкций, объем которого составил двести двенадцать страниц».

Он поднял голову от газеты.

— Билли, расскажи об этом в шахте. Ребята будут рады слышать, что в столь важном деле ничего не пущено на самотек.

Билли не особенно интересовался делами королевской семьи. «Мейл» ему нравилась тем, что там печатали приключенческие рассказы про крепких парней, которые в промежутках между школьными занятиями и игрой в регби ловили изворотливых немецких шпионов. Судя по рассказам выходило, что этих шпионов полным-полно в любом городке Британии, — правда, в Эйбрауэне, как понял Билли, их, кажется, не было.

Билли встал.

— Пойду пройдусь по улице, — объявил он и вышел.

«Пройтись по улице» у них в семье означало «пойти в туалет», до которого нужно было пройти пол-улицы в сторону центра. Это было низкое кирпичное строение с крышей из гофрированного железа над глубокой ямой, с двумя отделениями: для мужчин и для женщин. В каждом было по два очка, и люди заходили туда по двое. Неизвестно, почему именно два, но все привыкли. Мужчины молча смотрели прямо перед собой, а женщины — Билли сам слышал — по-приятельски болтали. Вонь стояла невыносимая, даже для тех, кто вынужден бывать там каждый день всю свою жизнь. Билли обычно задерживал дыхание, а выйдя, жадно глотал воздух. Выгребную яму периодически чистил человек по имени Дэй-Грязюк.

Когда Билли вернулся, к своей радости, увидел за столом Этель.

— С днем рождения, Билли! — воскликнула сестра. — Я просто не могла не забежать, чтобы поцеловать тебя, прежде чем ты отправишься в шахту.

Этель было восемнадцать, и в том, что уж она-то красавица, у Билли не было никаких сомнений. Ее волосы цвета красного дерева буйно кудрявились, а темные глаза озорно сверкали. Может, мама когда-то была такой же. На Этель было простое черное платье и белый чепец горничной, и это ей очень шло.

Билли обожал сестру. Она была не только хорошенькой, но еще и веселой, умной и смелой — иногда даже отцу перечила. Она объясняла Билли такие вещи, которые он больше ни от кого бы не узнал, — про ежемесячные женские проблемы, которые называются «критические дни», и какое нарушение общественных приличий допустил англиканский викарий, которому пришлось поспешно уехать из города. Пока Этель училась, она всегда была лучшей в классе, а ее сочинение на тему «Мой город или деревня» заняло первое место в конкурсе, который проводила газета «Саус Уэльс Эко», и ее наградили касселовским атласом мира.

Она чмокнула Билли в щеку.

— Я сказала нашей экономке, миссис Джевонс, что у нас кончается вакса, и вызвалась пойти за ней в город.

Этель жила и работала в доме графа Фицгерберта, особняке Ти-Гуин, расположенном в миле от Эйбрауэна. Она вручила Билли что-то завернутое в чистую ткань.

— На, я стащила для тебя кусок пирога.

— Ух ты! Спасибо, Эт! — сказал Билли. Пироги он любил.

— Положить его тебе в тормозок? — спросила мама.

— Ага, положи, пожалуйста!

Мама вынула из посудного шкафа жестяную коробку и положила в нее пирог. Потом отрезала еще два ломтя хлеба, намазала жиром, посыпала солью и положила туда же. Все шахтеры брали с собой такие жестянки. Если бы они просто заворачивали еду в ткань, мыши съедали бы ее еще до перерыва.

— Вот начнешь приносить зарплату, — сказала мама, — я смогу давать тебе вареное мясо.

Заработок у Билли поначалу будет небольшой, но все равно семья его почувствует. Интересно, сколько мама выделит ему на карманные расходы и сможет ли он когда-нибудь накопить на велосипед, о котором мечтает больше всего на свете?

Этель села за стол.

— Как дела в господском доме? — спросил отец.

— Тишь да гладь, — ответила она. — Граф с графиней в Лондоне, идут сегодня на коронацию. — Она взглянула на часы, стоящие на камине. — Скоро им уже вставать, в аббатстве надо быть рано. Представляю, в каком она будет настроении, она же не привыкла рано подниматься! Но когда едешь к самому королю, опаздывать никак нельзя…

Жена графа, Би, была из России. В девичестве она была княжной и очень высоко себя ставила.

— Им ведь надо занять места поближе, чтобы все хорошо видеть, — заметил отец.

— Э, нет, там не сядешь, где захочется! — сказала Этель. — Там уже поставили шесть тысяч стульев красного дерева, изготовленных специально к коронации, и на спинке каждого стула золотыми буквами написано, кто должен на нем сидеть.

— Надо же, сколько денег впустую! — сказал отец. — А потом что с ними сделают?

— Не знаю. Может, каждый заберет свой стул на память.

— Скажи им, если будет лишний — пусть нам отдадут, — небрежно сказал отец. — Нас тут всего-то пятеро, а маме уже приходится стоять.

Порой отец за насмешкой скрывал гнев. Этель вскочила.

— Ой, мам, прости, я не подумала!

— Сиди, мне все равно садиться некогда, — сказала мама.

Часы пробили пять.

— Иди-ка лучше пораньше, Билли, — сказал отец. — Как дело начнешь, так оно и дальше пойдет.

Билли неохотно поднялся и взял тормозок.

Этель его снова поцеловала, а дед пожал руку. Отец дал два шестидюймовых гвоздя, ржавых и слегка погнутых.

— Положи в карман.

— Зачем? — спросил Билли.

— Увидишь, — с усмешкой ответил отец.

Мама дала Билли бутылку с завинчивающейся крышкой — целую кварту холодного сладкого чая с молоком.

— Билли, сынок, помни, что Господь всегда с тобой, даже когда ты спускаешься глубоко под землю.

— Ладно, мам.

Он заметил слезы у нее на глазах и быстро отвернулся, потому что ему тоже хотелось плакать. Снял с крючка шапку.

— Ну всем пока, — сказал он, словно отправлялся в школу, и вышел.

Лето стояло жаркое и пока что солнечное, но сегодня небо затянули тучи, и было похоже, что пойдет дождь. У дома, прислонившись спиной к стене, его ждал Томми.

Они пошли рядом.

В школе Билли узнал, что Эйбрауэн был когда-то маленьким рыночным городком, куда съезжались торговать сельские жители с окрестных холмов. С верхнего конца Веллингтон-роу было видно старый торговый центр города, с открытыми загонами скотного рынка, биржей шерсти и англиканской церковью — все по одну сторону реки Оуэн, что ненамного шире ручья. Теперь через город, словно шрам, пролегли рельсы, идущие ко входу в шахту. Склоны долины застроены шахтерскими домами, сотнями домов из серого камня с крышами из темно-серого валлийского сланца. Их длинные ряды змеились, повторяя очертания склонов, пересекаемые короткими улицами, круто спускающимися в долину.

— Как ты думаешь, с кем тебя поставят работать? — спросил Томми.

Билли пожал плечами. Новых ребят поручали помощникам начальника шахты.

— Откуда ж мне знать?

— Вот бы меня послали на конюшню! — сказал Томми. Он любил лошадей. При шахте было около пятидесяти пони. Они возили вагонетки, которые нагружали шахтеры.

— А ты что хотел бы делать?

Билли надеялся, что его, с его хилым телосложением, поставят на какую-нибудь не слишком тяжелую работу, но признаваться в этом было неприятно.

— Смазывать колеса вагонеток, — сказал он.

— Почему?

— Это у меня точно получится.

Они прошли мимо школы, в которой учились еще вчера. Это было здание викторианских времен, со стрельчатыми окнами, как у церкви. Ее построило семейство Фицгербертов, о чем директор не уставал напоминать ученикам. Граф до сих пор сам принимал учителей на работу и составлял программу занятий. На стенах висели полотна, изображающие героические победоносные битвы, — величие Британии всегда было в школе главной темой. На уроках Закона Божьего, с которых начинался каждый день, неуклонно придерживались англиканских доктрин, невзирая на то, что почти все семьи не были прихожанами англиканской церкви. Существовал комитет управления школой, в который входил и отец Билли, но комитет обладал лишь совещательным голосом. Отец говорил, что граф относится к школе как к своей собственности.

В последний год девочки учились шить и готовить, а Билли и Томми изучали основы горного дела. Билли очень удивился, когда узнал, что земля под его ногами состоит из разных слоев, как огромный слоеный пирог, и угольный пласт — один из таких слоев. Слова «угольный пласт» он слышал всю жизнь, но не задумывался над их смыслом. Еще Билли узнал, что уголь образуется из опавших листьев и прочей растительной всячины, которая накапливается тысячелетиями, а потом это все спрессовывается под весом земли, находящейся сверху. Томми, у которого отец был атеистом, сказал, мол, это доказывает, что в Библии написана неправда. А отец Билли ответил, что все дело в том, как ее толковать.

В школе в этот час никого, спортивная площадка пуста. Билли ненадолго порадовался, что школьные годы остались позади, хотя он ничего не имел против того, чтобы снова сесть за парту, а не карабкаться под землю.

По мере того как они приближались к шахте, улицы наполнялись шахтерами, — у каждого была с собой жестяная коробка с тормозком и бутылка с чаем. Все были одеты одинаково — в старые костюмы, которые они снимут, когда доберутся до места. Нередко в шахтах бывает холодно, но в Эйбрауэне была жаркая шахта, и шахтеры работали в одних подштанниках и башмаках, или в коротких штанах из сурового полотна, которые называли спортивками. Зато на голове постоянно носили толстую шапку, потому что своды туннелей низкие и легко можно удариться головой.

Над домами виднелся подъемный механизм шахты — башня, увенчанная двумя огромными колесами, которые вращались в разные стороны и двигали тросы, поднимая и опуская клеть. Такие же башни чернели над большинством городов в долинах Южного Уэльса, подобно тому, как над крестьянскими селеньями возвышаются шпили церквей.

Вокруг надшахтного здания рассыпались, будто случайно оброненные, другие постройки: ламповая, управление, кузница, склады. Меж ними змеились рельсы. На отшибе валялись вышедшие из строя вагонетки, сломанные деревянные подпорки, продуктовые мешки и горы ржавого оборудования. Отец всегда говорил, что если бы на шахтах умели поддерживать порядок, несчастных случаев было бы меньше.

Билли и Томми направились в управление. В приемной сидел секретарь Артур Левеллин по прозвищу Клякса, ненамного старше их. Воротник и манжеты его белой рубашки были в черных пятнах. Ребят здесь ждали. Клякса записал имена в журнал и ввел их в кабинет начальника шахты.

— Мистер Морган, к вам новенькие — Томми Гриффитс и Билли Уильямс, — сказал он.

Малдвин Морган был высок. На нем был черный костюм, а на манжетах его белоснежной сорочки пятен не было. На розовых щеках не наблюдалось даже намека на щетину — должно быть, он брился каждый день. На стене в рамке висел его диплом инженера, а на вешалке, стоящей у двери, — еще одно свидетельство его высокого положения — шляпа-котелок.

Начальник шахты был не один. Рядом с ним стояла еще более важная персона: Персиваль Джонс, председатель совета директоров «Кельтских минералов», компании, которая владела угольной шахтой Эйбрауэн — и еще несколькими. Это был приземистый, угрожающего вида человек по прозвищу Наполеон в черном фраке и серых брюках в полоску. Его шляпа, высокий черный цилиндр, красовалась у него на голове.

Джонс взглянул на ребят с неприязнью.

— Гриффитс? — сказал он. — Помнится, твой отец — революционер и социалист.

— Да, мистер Джонс, — ответил Томми.

— А еще атеист.

— Да, мистер Джонс.

Он перевел взгляд на Билли.

— А твой отец — профсоюзник Федерации шахтеров Южного Уэльса.

— Да, мистер Джонс.

— Терпеть не могу социалистов. А атеистам вообще гореть в аду. Но профсоюзники — эти хуже всех!

Он сверлил их взглядом, но так как никакого вопроса не задал, Билли ничего ему не ответил.

— Скандалисты мне не нужны, — продолжал Джонс. — В долине Ронда сорок три недели шла забастовка — и все из-за таких, как твой отец!

Билли знал, что забастовка на шахте Эли в Пенигрейге произошла не из-за «скандалистов», а из-за локаута, устроенного владельцами шахты. Но он понимал, что ему лучше помалкивать.

— А вы как, тоже начнете скандалить? — Джонс ткнул в сторону Билли костлявым пальцем, да так, что тот пошатнулся. — Говорил тебе отец бороться за свои права, когда придешь ко мне на работу?

Билли попытался вспомнить, что говорил отец. Джонс смотрел на него так враждебно, что ему трудно было сосредоточиться. Сегодня утром отец вообще говорил мало. Но накануне вечером он дал Билли один совет.

— С вашего позволения, сэр, он мне сказал: «Не дерзи начальству, это мое дело».

Левеллин-Клякса за его спиной хихикнул. Но Персиваль Джонс остался мрачен.

— Наглая деревенщина! — сказал он. — А ведь если я тебя не приму, вся долина устроит мне забастовку.

Билли это и в голову не приходило. Не потому ведь, что он — важная птица. Конечно нет, но шахтеры могли начать забастовку из принципа: дети их представителей не должны страдать из-за деятельности родителей. Он и пяти минут еще не работал, а профсоюз его уже защищал!

— Пусть убираются, — сказал Джонс. Морган кивнул.

— Левеллин, проводи, — сказал он Кляксе. — Пусть ими займется Рис Прайс.

Билли мысленно застонал. Из помощников начальника шахты Риса Прайса не любили больше всех. К тому же год назад он подбивал клинья к Этель, и она его отшила. На самом деле к ней безуспешно подкатывалась половина холостых парней Эйбрауэна. Но Прайс принял отказ близко к сердцу.

Клякса мотнул головой.

— Давайте, — сказал он и тоже вышел из кабинета. — Подождите мистера Прайса на улице.

Билли и Томми вышли и прислонились к стене возле двери.

— Так бы и врезал этому Наполеону по жирному брюху, — сказал Томми. — Буржуйский ублюдок.

— Да уж, — сказал Билли, хотя у него самого такого желания не было.

Через минуту-другую появился и Рис Прайс. Как все помощники, он ходил в шляпе с невысокой округлой тульей, которую называли билликок[2] — такая шляпа стоила дороже, чем шахтерка, но дешевле, чем котелок. В жилетном кармане он носил записную книжку и карандаш, а в руке держал линейку длиной в ярд. У него была щель между передними зубами, а щеки поросли щетиной. Билли слышал, что он умный, но зловредный.

— Доброе утро, мистер Прайс, — сказал Билли.

Прайс посмотрел на него подозрительно.

— Чего это ты тут стоишь и здороваешься, Дважды Билли?

— Мистер Морган велел нам идти с вами в шахту.

— Да ну? — У Прайса была привычка искоса глядеть по сторонам, а иногда и назад, словно он боялся неприятностей и не знал, откуда их ждать. — Сейчас разберемся. — Он взглянул вверх, на вращающиеся колеса, словно рассчитывал там найти объяснения. — Нет у меня времени возиться с мальчишками! — и пошел в управление.

— Хоть бы с нами послали кого-нибудь другого, — сказал Билли. — Он ненавидит нашу семью — с тех пор, как моя сестра его отшила.

— Твоя сестра думает, что она слишком хороша для жителей Эйбрауэна, — сказал Томми, явно повторяя чьи-то слова.

— Так и есть, она для них слишком хороша! — отрезал Билли.

Из управления вышел Прайс.

— Ладно, идите за мной, — сказал он и быстрым шагом двинулся вперед.

Ребята пошли за ним в ламповую. Там рабочий выдал Билли сияющую медью предохранительную лампу, и Билли, взглянув, как делали другие, так же прицепил ее к поясу.

Про шахтерские лампы им в школе рассказывали. Одной из опасностей угольных шахт был метан, гремучий газ, часто выделявшийся из угольного пласта. Шахтеры называли его «рудничный газ», и все подземные взрывы случались из-за него. Шахты Уэльса были печально известны высоким содержанием газа. Лампы были хитроумно устроены так, чтобы газ от их пламени не загорелся. В присутствии газа пламя меняло форму, становилось длиннее, предупреждая таким образом об опасности, ведь у метана запаха нет.

Если лампа гасла, шахтер зажечь ее не мог. Брать под землю спички запрещали, а на лампе был замок, чтобы у шахтеров не возникло соблазна нарушить правило. Погасшую лампу следовало отнести в ламповую, которые обычно располагались у входа в штольню. Иногда приходилось пройти с милю, а то и больше — но это лучше, чем риск подземного взрыва.

В школе эти лампы служили примером того, как владельцы рудников заботятся о безопасности рабочих. «Как будто самим владельцам нет никакой выгоды от предотвращения взрыва, — говорил отец Билли, — ведь после взрыва работа стоит, а туннель приходится восстанавливать».

Получив лампы, шахтеры выстраивались в очередь к клети. Рядом с очередью была предусмотрительно помещена доска объявлений. Написанные от руки или криво напечатанные, они сообщали о матчах по крикету и соревнованиях по метанию дротиков, потерянном перочинном ножике и репетиции мужского хора Эйбрауэна, лекции по историческому материализму Карла Маркса и бесплатной библиотеке. Но помощнику начальника шахты стоять в очереди не приходилось, и Прайс пошел вперед через толпу. Мальчишки держались за ним. Как во многих шахтах, в Эйбрауэнской было два ствола, по одному вентиляторы гнали воздух вниз, по другому — вверх. Владельцы часто давали стволам шахт диковинные названия. В Эйбрауэне стволы назывались «Пирам» и «Фисба».[3] Сейчас ребята были в «Пираме». По этому стволу поднимался из шахты теплый воздух, и Билли чувствовал на лице его движение.

В прошлом году Билли и Томми однажды решили заглянуть в шахту. В пасхальный понедельник, когда никто не работал, они незаметно для сторожа пробрались через пустырь ко входу, перелезли через ограду. Устье шахтного ствола было закрыто не полностью, и они подошли к краю, легли на живот и заглянули вниз. С восторгом и ужасом всматривались они в темноту, и Билли чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Тьма казалась бесконечной. Он почувствовал радость, смешанную со страхом — радость оттого, что ему не надо туда лезть, и страх, что когда-нибудь придется. Он бросил в темноту камешек, и они услышали, как камешек простучал по кирпичной кладке стен ствола и деревянной опалубке подъемника. Казалось, прошла вечность, прежде чем они услышали далекий, слабый плеск, когда камешек упал в воду.

Теперь, через год, они должны последовать за ним.

Билли велел себе не трусить. Он должен вести себя как мужчина, даже если еще и не чувствует себя мужчиной. Нет ничего хуже, чем стать объектом насмешек. Этого он боялся больше смерти.

Он посмотрел на решетку, отделявшую их от ствола шахты. За решеткой была пустота, клеть еще только шла наверх. Далеко вверху он видел подъемный механизм, вращавший огромные колеса. Со звуком, напоминающим свист плети, механизм выпускал струи пара. Пахло горячим маслом.

С металлическим лязгом за решеткой появилась пустая клеть. Рабочий, отвечающий за посадку на верхней площадке, открыл отодвигающуюся металлическую дверь. Рис Прайс шагнул в клеть, мальчики — следом, а за ними еще тринадцать шахтеров: в клети помещалось шестнадцать человек. Старший рабочий с грохотом захлопнул дверь.

И ничего не произошло. Билли почувствовал себя беспомощным. Пол под ногами казался надежным, зато между прутьями решетчатых стен зияли щели, через которые, как ему казалось, ничего не стоило выпасть. Клеть висела на стальном тросе, но и это не было вполне безопасно: все знали, что в 1902 году в Тирпентуисе трос оборвался, и клеть рухнула вниз. Тогда погибло восемь человек.

Он кивнул стоящему рядом шахтеру. Это был Гарри Хьюитт, которого все звали Пудинг, парень с толстой, расплывшейся физиономией, всего на три года его старше, но на фут выше. Билли помнил Гарри по школе: тот застрял в третьем классе и сидел с десятилетками, каждый год заваливая экзамен, пока ему не пришло время идти работать.

Раздался звонок — сигнал, что стволовой рабочий на нижней площадке закрыл дверь. Их стволовой нажал на рычаг, и зазвонил другой звонок. Паровой двигатель зашипел, и что-то грохнуло.

Клеть провалилась в пустоту.

Билли знал, что сначала идет свободное падение, а потом включаются тормоза, чтобы клеть остановилась мягко. Но никакие знания на свете не могли подготовить его к этому ощущению — что он неотвратимо проваливается в недра земли. Его ноги оторвались от пола. Он в ужасе закричал: ничего не мог с собой поделать.

Вокруг засмеялись. Он понял: все знают, что Билли впервые спускается под землю, и ждут, как он себя поведет. И тогда он заметил, что все держатся за прутья клети, чтобы ноги не отрывались от пола. Но страх от этого не уменьшился. И Билли крепко стиснул зубы.

Наконец началось торможение. Падение замедлилось, и Билли почувствовал под ногами пол. Он схватился за прут решетки и попытался унять дрожь. Минуту спустя на смену страху пришла обида, такая сильная, что к глазам подступили слезы. Взглянув на довольную физиономию Пудинга, он крикнул, перекрывая шум:

— Хьюитт, закрой рот, придурок!

Выражение лица Пудинга изменилось: теперь он был в бешенстве, — а остальные еще громче захохотали. Пусть потом Билли придется каяться перед Богом, что он ругался, зато теперь досада оттого, что он оказался в дураках, стала не такой острой.

Он посмотрел на Томми — лицо у того было белое.

Клеть остановилась, решетка отъехала в сторону, и мальчишки на ватных ногах вышли в шахту.

Было почти ничего не видно. Лампы шахтеров давали меньше света, чем настенные парафиновые светильники дома. В шахте стоял непроглядный мрак, как в безлунную ночь. Может, чтобы добывать уголь, и не нужно хорошо видеть, подумал Билли. Он ступил в лужу и, посмотрев под ноги, заметил в слабом свете ламп мерцавшую повсюду воду и грязь. Во рту был странный привкус: в воздухе висела угольная пыль. Неужели придется этим дышать целый день? Вот почему шахтеры все время кашляют и сплевывают.

Внизу клеть ждали, чтобы подняться наверх, четыре человека. Они держали кожаный кофр, и Билли понял, что это пожарные. Каждое утро, до того как шахтеры начинали работу, пожарные проверяли шахту на наличие газа. Если концентрация была слишком велика, работу не начинали, пока вентиляторы не очистят воздух.

Совсем рядом Билли увидел стойла и дверь в ярко освещенную комнату со столом — вероятно, кабинет помощников начальника шахты. Рабочие разошлись, направившись в четыре туннеля, расходившихся от нижней приемной площадки. Туннели назывались штреки и вели туда, где добывали уголь.

Прайс повел их к сараю и снял замок. Оказалось, это склад инструментов. Он выбрал две лопаты, дал ребятам и снова запер сарай.

Они пошли на конюшню. Мужчина в коротких штанах и башмаках выгребал из стойла грязную солому и бросал в вагонетку. По его мускулистой спине ручьями струился пот.

— Нужен мальчишка в помощники? — спросил его Прайс.

Мужчина обернулся, и Билли узнал Дэя Пони, старейшину их общины «Вифезда». Дэй не подал виду, что узнал Билли.

— Тот маленький — нет.

— Ладно, бери второго, — сказал Прайс. — Его зовут Томми Гриффитс.

Томми просиял. Его мечта сбылась. Пусть ему предстоит лишь убирать навоз из стойл — он будет работать на конюшне.

— Пошли, Дважды Билли, — сказал Прайс и направился в один из штреков.

Билли взвалил на плечо лопату и пошел за ним. Теперь, когда Томми рядом не было, ему стало еще больше не по себе. Он пожалел, что его не оставили в стойлах выгребать навоз вместе с другом.

— Мистер Прайс, а я что буду делать? — спросил он.

— А сам не догадываешься? — переспросил Прайс. — Ты думаешь, какого черта я дал тебе эту гребаную лопату?

Билли так и не понял, что будет делать, но больше вопросов не задавал.

Туннель был круглый, его своды поддерживали гнутые стальные подпорки. Под потолком шла двухдюймовая стальная труба, — должно быть, с водой. Каждую ночь в штреках разбрызгивали воду, чтобы уменьшить концентрацию пыли. Дело было не только в том, что людям опасно ею дышать, — это компанию «Кельтские минералы» вряд ли заботило, — угольная пыль создавала опасность возгорания. Но пылеподавляющая система не справлялась. Отец Билли боролся за то, чтобы трубы были диаметром шесть дюймов, однако Персиваль Джонс не желал их покупать.

Пройдя около четверти мили, они свернули во встречный туннель, поднимавшийся вверх. Это был более старый и более узкий ход, с деревянными подпорками вместо стальных колец. Своды местами были такими низкими, что Прайсу приходилось нагибаться. Через каждые тридцать ярдов они проходили вход в забой, где шахтеры рубили уголь.

Билли услышал грохот, а Прайс сказал:

— В укрытие.

— Что?

Билли огляделся. Вокруг не было ничего, что можно было бы назвать укрытием. А впереди он увидел пони, везущего сцепленные вагонетки. Пони бежал вниз по склону довольно быстрой рысью — прямо на него.

— В укрытие! — заорал Прайс.

Билли все еще не понимал, что от него требовалось, но видел, что туннель вряд ли сильно шире вагонеток, и Билли они просто сметут. Тут Прайс словно вошел в стену и исчез.

Билли бросил лопату, развернулся и помчался в ту сторону, откуда они шли. Он пытался бежать быстрее пони, но тот нагонял его с удивительной скоростью. И вдруг Билли заметил нишу, вырубленную в стене до самого потолка, и вспомнил, что видел такие ниши примерно через каждые двадцать пять ярдов. Должно быть, это и имел в виду Прайс, говоря об укрытии. Он бросился в нишу, а мимо загрохотали вагонетки.

Прайс сделал вид, что злится, но не смог сдержать усмешки.

— Придется тебе вести себя поосторожнее, — сказал он. — А то, как брат, долго не протянешь.

Большинству шахтеров, понял Билли, нравилось смеяться над неопытностью новичков. Он твердо решил, что когда вырастет, таким не будет.

Билли подобрал лопату. Она была цела.

— Тебе повезло, — заметил Прайс. — Если бы она сломалась, тебе пришлось бы заплатить за новую.

Они пошли дальше и скоро оказались на брошенном участке, где уголь уже был выбран. Здесь под ногами было меньше воды, а землю покрывал толстый слой угольной крошки. Через несколько поворотов Билли вообще перестал ориентироваться.

Они вошли в туннель, поперек которого стояла старая грязная вагонетка.

— Этот участок надо очистить, — впервые снизошел до объяснения Прайс, и Билли почувствовал, что он лжет. — Твоя задача — собирать всю эту дрянь в вагонетку.

Билли огляделся. Вокруг, насколько хватало света лампы, толстым слоем — не меньше фута — лежала угольная крошка, и скорее всего, она тянулась и дальше, намного дальше. Он может махать лопатой неделю без видимого результата. И какой в этом смысл? Уголь здесь выбран. Но спрашивать он не стал. Наверняка это тоже какая-то проверка.

— Я скоро вернусь посмотреть, как идет работа, — сказал Прайс и пошел назад.

Этого Билли не ожидал. Он полагал, что будет работать вместе со старшими и учиться у них.

Он отцепил лампу от пояса и огляделся, размышляя, что с ней делать. Вокруг не было ничего, куда можно было бы ее пристроить. Он поставил лампу на пол, но так толку от нее практически не было. Тут он вспомнил о гвоздях, которые дал ему отец. Так вот для чего они! Он достал из кармана гвоздь. Штыком лопаты забил гвоздь в деревянную подпорку и повесил лампу. Так-то лучше.

Вагонетка взрослому мужчине была по грудь, а Билли доходила до плеч, и когда он начал работать, то обнаружил, что половина пыли просыпается с лопаты раньше, чем он успевает перекинуть ее через край. Тогда он научился так поднимать лопату, чтобы этого не происходило. Через несколько минут он был совершенно мокрым от пота и понял, для чего нужен второй гвоздь. Он вбил его в другую подпорку и повесил рубаху и штаны.

Вскоре он почувствовал, что на него кто-то смотрит, и заметил неясный силуэт, замерший, словно статуя.

— О Господи! — вскрикнул он от неожиданности.

Это был Прайс.

— Забыл проверить твою лампу, — сказал Прайс. Сняв лампу Билли с гвоздя, повертел ее в руках. — Так себе, — произнес он. — Я оставлю тебе мою, — с этими словами Прайс повесил на гвоздь другую лампу и исчез.

Противный он тип, но в конце концов, кажется, заботится о безопасности рабочих.

Билли продолжил работу. Очень скоро у него заболели и руки, и ноги. Махать лопатой ему не привыкать, говорил он себе: отец держал на пустыре за домом поросенка, и чистить свинарник раз в неделю было работой Билли. Но это занимало четверть часа. Сможет ли он продержаться весь день?

Под угольной крошкой были камни и глина. Через некоторое время он очистил полоску в ширину туннеля, четыре квадратных фута. Дно вагонетки было едва прикрыто, а силы у Билли, казалось, уже на исходе.

Он попытался подтолкнуть вагонетку поближе, чтобы не приходилось далеко ходить с лопатой, но колеса приржавели — похоже, вагонеткой давно не пользовались.

Часов у Билли не было, и трудно определить, сколько прошло времени. Он стал работать медленнее, сберегая силы.

А потом погас свет.

Сначала пламя задрожало, и он встревоженно посмотрел на висевшую на гвозде лампу. Но он знал, что от гремучего газа пламя удлиняется, а так как ничего похожего не заметил, то успокоился. И тут огонь погас совсем.

Никогда еще он не оказывался в такой тьме. Он не видел ничего, ни более светлых пятен, ни хотя бы разных оттенков черного цвета. Он поднес лопату к самому лицу, но и в дюйме от носа ее не видел. Наверное, именно так бывает, когда ослепнешь.

Билли стоял неподвижно. Что делать? Лампу следовало отнести в ламповую, но один он не нашел бы дорогу даже при свете. А в этой тьме можно проплутать много часов. Он понятия не имел, на сколько миль тянется оставленная выработка, и не хотел, чтобы потом пришлось посылать людей на его поиски.

Ему просто придется ждать Прайса. Помощник начальника шахты сказал, что скоро вернется. Это могло означать несколько минут, а могло — час или больше. И Билли подозревал, что будет скорее больше. Прайс наверняка это подстроил. Лампа не могла погаснуть от сквозняка — его почти не было. Значит, Прайс нарочно взял лампу Билли, а ему оставил свою, почти пустую.

Он почувствовал острую жалость к себе, к глазам подступили слезы. За что ему все это? Но быстро взял себя в руки. Это очередная проверка, как в клети. И он покажет им, что не трус.

Надо продолжать работу, решил Билли, даже в темноте. Он пошевелился — впервые с того момента, когда погас свет, — опустил лопату к самой земле и махнул ею вперед, стараясь зачерпнуть угольную крошку. Подняв лопату, он решил, что, судя по весу, ему это удалось. Билли повернулся, сделал два шага и поднял лопату, чтобы высыпать содержимое в вагонетку, но не рассчитал с высотой. Лопата лязгнула по стенке вагонетки и стала легче — видимо, часть груза упала на землю.

Ничего, он приноровится. Билли попробовал еще раз, поднял лопату выше. Высыпав крошку, он стал опускать лопату и почувствовал, что деревянная ручка ударилась о бортик вагонетки. Так-то лучше.

Чтобы продолжать работу, ему нужно было отходить от вагонетки все дальше, и он то и дело промахивался, пока не начал вслух считать шаги. Он вошел в ритм, и хоть мышцы болели, работать он мог.

Скоро его движения стали автоматическими, и теперь можно было думать о чем-то еще, но все, что приходило в голову, не особенно воодушевляло. Интересно, подумал он, насколько далеко идет этот туннель и как давно им перестали пользоваться. Он подумал о толще земли над головой — в полмили — и о том, какой вес держат эти старые деревянные подпорки. Ему вспомнился брат и другие люди, погибшие в этой шахте. Конечно, их души не здесь. Уэсли сейчас с Богом. Остальные тоже, наверное, там. Если только не в другом месте…

Он почувствовал страх, и решил, что зря вспоминал умерших. Потом ему захотелось есть. Не пришло ли время обеда? Билли не знал, но сказал себе, что можно и перекусить. Он добрался до места, где повесил одежду, пошарил по земле и нашел свои бутылку и жестянку.

Билли сел, прислонившись спиной к стене, и долго пил холодный сладкий чай. Стал есть хлеб с жиром — и тут услышал слабый шум. Он понадеялся, что это скрип сапог Риса Прайса, но лишь обманывал себя. Он знал, что это за звук: крысы.

Он не испугался. Крыс было полно и в канавах, идущих вдоль улиц Эйбрауэна. Но в темноте они, казалось, вели себя смелее, и скоро одна пробежала по его голым ногам. Переложив еду в левую руку, Билли поднял лопату и резко ударил. Они даже не испугались, и он снова почувствовал на теле крошечные коготки. На этот раз одна попыталась влезть по его руке. Несомненно, они чуяли еду. Писк стал громче. Интересно, подумал он, сколько их здесь?

Он встал и сунул остаток хлеба в рот. Глотнул еще чаю, потом съел пирог. Пирог был восхитительный, с сушеными фруктами и миндалем, но по его ноге полезла крыса, и ему пришлось покончить с пирогом как можно быстрее.

Казалось, крысы поняли, что еды больше нет, так как писк стал тише, а скоро и совсем прекратился.

После еды у Билли на некоторое время прибавилось сил, и он продолжил работу, но в спине вдруг почувствовал жгучую боль. Он стал двигаться медленнее, часто останавливался передохнуть.

Чтобы приободриться, сказал себе, что, может быть, уже прошло больше времени, чем он думает. Может быть, уже полдень. В конце смены кто-нибудь за ним придет. В ламповой отмечали номера, так что если человек не возвращался из шахты, это быстро замечали. Но ведь Прайс забрал лампу Билли, а ему дал другую. Вдруг он решил оставить здесь Билли на ночь?

Этот номер у него не пройдет. Отец поставит всех на уши. Начальство побаивалось отца Билли, и Персиваль Джонс это признал. Раньше или позже кто-нибудь обязательно начнет его искать.

Но когда он снова захотел есть, ему показалось, что прошло уже много часов. Он снова почувствовал страх, и на этот раз не смог от него избавиться. Темнота лишала его присутствия духа. Ожидание не было бы невыносимым, если бы он хоть что-нибудь видел. В абсолютной тьме ему казалось, что он сходит с ума. Он терял ориентацию в пространстве, и каждый раз, идя от тачки, думал, не врежется ли сейчас в стену туннеля. Раньше он боялся расплакаться. Теперь же думал, как сдержать крик.

А потом Билли вспомнил, что сказала мама: «Господь всегда с тобой, даже глубоко под землей». Тогда он подумал, что она говорит это, чтобы он хорошо себя вел. Теперь же понял, что она имела в виду Конечно, Господь с ним. Он же вездесущ. Не имеет значения ни темнота, ни сколько сейчас времени. Он позаботится о Билли.

Чтобы напомнить себе об этом, он запел церковный гимн. Собственный голос ему не нравился, он был по-мальчишечьи высок, но здесь его никто не слышал, и он запел во всю силу. Когда дошел до последних слов и почувствовал, что страх возвращается, он представил себе, что по другую сторону вагонетки стоит, глядя на него с печалью и жалостью, Иисус.

Билли запел другой гимн. Он набирал угольную крошку и шел в ритме музыки — под многие гимны было удобно шагать. То и дело возвращался страх, что его могут забыть, смена закончится, а он останется здесь, внизу, один, — но тогда он вспоминал о фигуре в белом облачении, стоящей рядом с ним в темноте.

Он знал множество гимнов. Едва он достаточно подрос, чтобы сидеть тихо, он стал по воскресеньям ходить в «Вифезду». Сборник гимнов стоил дорого, да и не все прихожане умели читать, так что гимны учили наизусть.

Спев двенадцать гимнов, он решил, что прошел час. Наверняка уже должен быть конец смены. Он спел еще двенадцать. Потом было уже трудно не сбиваться со счета. Любимые гимны он спел по второму разу. Движения его становились все медленнее.

Когда он во весь голос пел «Из могилы Он восстал», вдали показался свет. Билли двигался уже настолько механически, что не остановился, а зачерпнул новую лопату угольной крошки и понес к вагонетке, продолжая петь, пока свет приближался. Допев гимн, он оперся о лопату. Рис Прайс стоял и смотрел на него. На поясе у него висела лампа, а на лице застыло непонятное выражение.

Билли не позволил себе расслабиться. Он не собирался показывать Прайсу свою радость. Он надел рубаху и брюки, снял с гвоздя погасшую лампу и повесил на пояс.

— Что случилось с твоей лампой? — спросил Прайс.

— Вы сами знаете, что, — ответил Билли, и его голос показался ему странно взрослым.

Прайс повернулся и пошел по туннелю обратно.

Билли задержался. Он посмотрел в другую сторону. На миг ему показалось, что за вагонеткой он увидел бородатую фигуру в светлом облачении, но видение исчезло, как мимолетная мысль.

— Спасибо Тебе! — сказал Билли пустому туннелю.

Он пошел за Прайсом и почувствовал страшную боль в ногах, ему даже показалось, что он может упасть, но это уже не имело значения. Он снова видел, а смена закончилась. Скоро он будет дома и сможет лечь.

Они дошли до нижней площадки и вошли в клеть с толпой чернолицых шахтеров. Томми Гриффитса среди них не было, но был Хьюитт-Пудинг. Пока они ждали сигнала сверху, все посматривали на Билли — он заметил — с хитрыми усмешками.

— Ну что, Дважды Билли, — сказал Хьюитт, — как прошел первый день?

— Спасибо, хорошо, — ответил Билли.

У Хьюитта было злорадное выражение лица: наверняка он не забыл, что Билли обозвал его придурком.

— Ничего не случилось? — спросил он.

Билли заколебался. Было ясно, что они что-то знают. Он решил, что надо, чтобы они поняли, что он не поддался страху.

— У меня лампа погасла, — сказал он и чуть не расплакался. Взглянув на Прайса, он решил, что если начнет его обвинять, это будет выглядеть не по-мужски. — Тяжеловато было весь день грузить угольную крошку в темноте, — заключил он. Лучше сделать вид, что это испытание — так, ничего особенного, чем признать, что испугался.

В разговор вступил старик, Джон Джонс, которого прозвали Лавка, потому что его жена устроила в своей гостиной лавку товаров первой необходимости.

— Весь день? — переспросил он.

— Да, — сказал Билли.

Джон Джонс посмотрел на Прайса и сказал:

— Ах ты сукин сын! Положено же час!

Значит, его догадка верна. Все знали, что с ним случилось, и, похоже, новичков в шахте так и встречали. Но Прайс устроил ему испытание потяжелее, чем другим.

Хьюитт-Пудинг расплылся в улыбке.

— И как, крошка Билли, тебе не было страшно — одному, в темноте?

Билли заколебался. Все смотрели на него и ждали, что он ответит. Они уже не улыбались, казалось, им было немного стыдно. И он решил сказать правду.

— Да, страшно было, но я был не один.

— Не один? — озадаченно переспросил Хьюитт.

— Конечно нет, — сказал Билли. — Я был с Богом.

Хьюитт громко расхохотался, но, кроме него, никто не засмеялся. Гогот Хьюитта гулко прозвучал в общем молчании и резко оборвался.

Несколько секунд стояла тишина. Потом раздался лязг металла, клеть дернулась и пошла вверх. Гарри отвернулся.

А Билли после этого случая прозвали Билли-с-Богом.

Часть I. Небо темнеет

Глава 1

Январь 1914 года

Граф Фицгерберт, двадцати восьми лет, для родных и друзей просто Фиц, в списке самых богатых людей Великобритании занимал девятое место.

Сам он ничего не предпринял, а лишь унаследовал тысячи акров земли в Уэльсе и Йоркшире. Доход от ферм был небольшой, но под ними пролегали угольные залежи, и, получив право на разработку месторождений, дед Фица сказочно разбогател.

Несомненно, сам Господь предначертал Фицгербертам править себе подобными и вести соответствующий образ жизни. Но Фиц чувствовал, что маловато сделал, чтобы оправдать доверие Господа.

Вот его отец, предыдущий граф — другое дело. Он был офицером флота, в 1882 году, после бомбардировки Александрии, его произвели в адмиралы, потом он был послом Великобритании в Санкт-Петербурге и наконец — министром в правительстве лорда Солсбери. В 1906-м партия консерваторов проиграла на всеобщих выборах, и через несколько недель отец Фица скончался, — Фиц был уверен, что кончину отца ускорило вхождение в состав правительства его величества безответственных либералов вроде Дэвида Ллойд Джорджа и Уинстона Черчилля.

Фиц занял свое кресло наследственного пэра в Палате лордов, верхней палате парламента Великобритании, будучи приверженцем партии консерваторов. Он хорошо говорил по-французски, мог объясниться и по-русски и мечтал когда-нибудь представлять свою страну в качестве министра иностранных дел. Однако на выборах продолжали побеждать либералы, и у Фица пока не было возможности стать министром.

Его военная карьера также была ничем не примечательна. Он учился в Королевской военной академии в Сандхерсте, три года провел в полку «Валлийские стрелки», был произведен в капитаны. Женившись, оставил службу в действующих войсках, но получил звание почетного полковника территориальных формирований Южного Уэльса. Жаль, что почетных полковников не награждают.

Впрочем, ему все же было чем гордиться, думал он, глядя, как поезд на всех парах несется по долинам Южного Уэльса. Через две недели его загородный дом удостоит посещения король. В дни флотской юности Георг V сдружился с отцом Фица, а недавно король выразил желание узнать, какие настроения и мысли витают в молодежных кругах, и Фиц вызвался устроить для его величества неофициальный прием, куда будут приглашены несколько представителей молодежи. И теперь Фиц и его жена Би ехали в свой загородный дом, чтобы все подготовить.

Фиц уважал традиции. Человечество не знало более удобного порядка, чем сословное деление на монархов, дворянство, купечество и крестьянство. Но сейчас, глядя в окно Учащегося поезда, он видел угрозу британскому образу жизни, какой не было сотни лет. Некогда зеленые склоны холмов теперь террасами покрывали ряды шахтерских домов, словно черно-серые пятна плесени на кусте рододендрона. В этих убогих лачугах звучали такие слова, как «республика», «атеизм», «бунт». Всего век назад — или около того — французских дворян везли на телегах к гильотине, а теперь кое-кто из этих мускулистых чернолицых шахтеров, дай им только волю, устроил бы то же самое и здесь.

Фиц говорил себе, что с радостью отказался бы от всех угольных доходов, если бы Британия могла вернуться к более простой жизни. Династия надежно защищала страну от мятежа. Однако предстоящий визит вызывал у Фица не только гордость, но и страх. Слишком уж много возможностей для случайного промаха. А когда дело касается королевской семьи, любую случайность можно принять за беспечность, а следовательно, неуважение. После приема долго будут обсуждаться подробности, слуги гостей обо всем расскажут другим слугам, а те — своим господам, так что если королю подадут жесткую подушку, плохо приготовленный картофель или шампанское не той марки, об этом узнают все до единой хозяйки в Лондоне.

В Эйбрауэне на станции Фица ждал его «Роллс-Ройс» «Сильвер Гост», на котором они с Би и приехали в загородный особняк Ти-Гуин, располагавшийся в миле от Эйбрауэна. Как часто бывает в Уэльсе, моросил легкий, но непрекращающийся дождик.

Название «Ти-Гуин» в переводе с валлийского означало «белый дом», но теперь оно приобрело ироничный оттенок. Как и все остальное в этом уголке земного шара, здание было покрыто слоем угольной пыли, и когда-то белые камни были теперь темно-серого цвета и оставляли следы на юбках дам, неосторожно коснувшихся стены.

Тем не менее это было величественное здание, и когда машина Фица въезжала на подъездную аллею, его переполняла гордость. Ти-Гуин был самым большим частным домом в Уэльсе, в нем было двести комнат. Однажды, когда он был мальчишкой, они с сестрой Мод посчитали окна — их было 523. Здание, выстроенное дедом Фицгерберта, радовало глаз гармоничностью пропорций. На первом этаже окна были высокими и пропускали много света в огромные гостиные. На втором этаже располагались десятки гостевых апартаментов, а на третьем — бесчисленное множество комнат для слуг с длинными рядами слуховых окон в крутых скатах крыши.

Особую радость Фицу доставляли пятьдесят акров садов. Он занимался ими сам — принимал решения о посадке, обрезке и пересадке в горшки.

— Такой дом достоин визита короля, — сказал он, когда машина остановилась у главной галереи. Би ничего не ответила. В дороге у нее всегда портилось настроение.

Когда Фиц вышел из машины, его радостно приветствовал Гелерт, пес пиренейской породы, — существо размером с медведя. Он облизал хозяину руку и принялся носиться по двору.

В гардеробной Фиц снял дорожную одежду и надел костюм из мягкого коричневого твида. Потом через внутреннюю дверь вошел в комнату Би.

Русская служанка Нина снимала с Би причудливую шляпку, специально выбранную для этой поездки. Фиц мельком увидел в зеркале на туалетном столике лицо Би, и его сердце затрепетало. Он словно вновь вернулся на четыре года назад, в ту бальную залу в Санкт-Петербурге, где впервые увидел невозможно прелестное лицо в обрамлении непокорных светлых кудрей, которые никак не удавалось уложить идеально. Тогда у нее было такое же гневное лицо, но увидев, он почувствовал, что его неодолимо к ней влечет. В одно мгновение он понял, что именно она — единственная из женщин, на ком он хочет жениться.

Нина была не особенно молода и проворна, к тому же Би умела заставить слуг понервничать. Фиц вошел в тот момент, когда Нина, снимая шляпку, булавкой уколола Би. Та вскрикнула.

Нина побледнела.

— Ох, простите меня, ваша светлость! — воскликнула она по-русски.

Би схватила со стола шляпную булавку.

— Ну-ка, попробуй сама! — взвизгнула она и вонзила булавку в руку служанки. Нина зарыдала и выбежала из комнаты.

— Позволь, я тебе помогу, — успокаивающе сказал Фиц.

Но она не желала, чтобы ее успокаивали.

— Я и сама справлюсь!

Фиц подошел к окну. В саду работали около дюжины садовников, подрезая кусты, подстригая траву на лужайках, подравнивая граблями дорожки. Некоторые кусты цвели: розовая калина, желтый зимний жасмин, виргинский гамамелис и душистая зимняя жимолость. За садами поднимался пологий зеленый склон холма.

С Би нужно быть терпеливым, напомнил он себе, нужно не забывать, что она иностранка, одна в чужой стране, оторванная от семьи и всего, что ей знакомо. В первые месяцы брака это было легко, когда его еще пьянил ее взгляд, ее запах, прикосновение к ее нежной коже. Теперь ему приходилось прилагать усилия.

— Может, тебе отдохнуть? — мягко сказал он. — Я сам поговорю с Пилом и миссис Джевонс и проверю их план приема. — Пил был дворецким, а миссис Джевонс — экономкой. Отдавать распоряжения слугам было обязанностью Би, но Фиц так волновался перед визитом короля, что рад был поводу заняться всем самостоятельно. — А когда отдохнешь, я введу тебя в курс дел.

Он вынул портсигар.

— Не кури здесь, — сказала она.

Он воспринял это как согласие и двинулся к двери. Перед тем как выйти, остановился:

— Послушай, не веди себя так при их величествах, ладно? Я имею в виду, не надо бить слуг.

— Я ее не била, а просто уколола, чтобы проучить.

У русских это в порядке вещей. Как-то раз, еще в Санкт-Петербурге, в посольстве Великобритании отец Фица пожаловался на ленивых, слуг, и русские друзья попеняли ему, что он мало их бьет.

— Монарху было бы неприятно оказаться свидетелем подобной сцены, — сказал Фиц. — Я уже говорил, в Англии это не принято.

— Когда я была маленькой, — ответила Би, — меня заставили смотреть, как вешали трех крестьян. Мама была против, но дед настоял. Он сказал: «Ты должна научиться наказывать слуг. Если не дашь затрещину или не выпорешь слугу за провинность — лень или небрежность, — он натворит больших бед и кончит жизнь на виселице». Дед говорил, что снисходительность к низшим сословиям в конечном итоге оборачивается жестокостью.

Фиц начал терять терпение. Би все время вспоминала детство, когда ее семья обладала несметными богатствами и могла делать что угодно, когда их окружали толпы послушных слуг и тысячи довольных жизнью крестьян. Если бы ее жестокий, властный дед был жив, такая жизнь могла бы продолжаться. Но после смерти деда отец-пьяница и слабый, безответственный брат, что продавал древесину, а лес не сажал, — промотали семейное состояние.

— Времена изменились, — сказал Фиц. — И я прошу тебя — нет, я приказываю — не ставить меня перед королем в неловкое положение. Надеюсь, я ясно выразился.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Фиц шел по широкому коридору, чувствуя раздражение и легкую грусть. Когда они только поженились, после таких размолвок у него оставалось чувство недоумения и вины. Теперь он привык. Неужели так всегда бывает в браке? — недоумевал он.

Высокий лакей, полировавший дверную ручку, выпрямился и прислонился спиной к стене, опустив глаза, как в Ти-Гуине должны были делать все слуги, когда мимо проходит граф. В некоторых домах прислуга должна была в этот момент стоять лицом к стене, но Фиц считал это пережитком феодализма. Фиц узнал слугу — тот участвовал в матче по крикету между прислугой Ти-Гуина и шахтерами Эйбрауэна, отличный леворукий бэттер.

— Моррисон, — сказал Фиц, вспомнив его имя, — скажите Пилу и миссис Джевонс, чтобы они пришли в библиотеку.

— Сию минуту, милорд.

Фиц сошел вниз по главной лестнице. Он женился на Би, очарованный ею, но были у него и практические соображения. Он мечтал основать великую англо-русскую династию, которая бы правила обширными владениями как династия Габсбургов веками правила землями в Европе.

Но для этого нужен наследник. А в таком настроении Би вряд ли будет ему рада сегодня вечером. Он мог бы настоять, но ни к чему хорошему это никогда не приводило. С последнего раза прошло недели две. Ему не хотелось бы, чтобы его жена вульгарно стремилась к этому, но с другой стороны, две недели — довольно долгий срок.

Его сестра Мод в двадцать три года была еще не замужем. Кроме того, ее ребенок, независимо от пола, наверняка будет воспитан яростным социалистом и спустит деньги семьи на революционные листовки.

Фиц был женат три года — и уже начинал беспокоиться. Би забеременела только раз, в прошлом году, но на четвертом месяце потеряла ребенка. Это случилось после ссоры. Фиц отменил запланированную поездку в Петербург, и Би ужасно разволновалась, кричала, что хочет домой. Фиц стоял на своем: в конце концов, не годится, чтобы последнее слово оставалось за женой, — но когда случилось несчастье, он почувствовал, что сам во всем виноват. Только бы она снова забеременела, тогда уж он проследит, чтобы ее ничто не расстраивало.

Отогнав тревожные мысли, он вошел в библиотеку, сел за обтянутый кожей стол и стал составлять список.

Вскоре вошли дворецкий Пил и молодая служанка. Пил — младший сын фермера, и у него здоровый вид сельского жителя: лицо покрыто веснушками, а волосы едва тронула седина, — но всю свою жизнь он проработал в Ти-Гуине.

— Миссис Джевонс слегши, милорд, — сказал Пил и скорбно добавил: — Колики у ней. В желудке.

— Избавьте меня от подробностей, — сказал Фиц. Он уже давно не пытался учить слуг правильно говорить. Взглянул на служанку, миловидную девушку лет двадцати — ее лицо казалось смутно знакомым. — А это кто? — спросил он.

— Этель Уильямс, милорд, — сама представилась девушка, — я помощница миссис Джевонс. — У нее была мелодичная речь жителей долин Южного Уэльса.

— Мне кажется, Уильямс, вы слишком молоды, чтобы выполнять обязанности экономки.

— С позволения вашей светлости, миссис Джевонс сказала, что вы наверняка привезете домоправительницу из Лондона, но она надеется, что пока вас удовлетворит и моя работа.

Ему показалось, или глаза ее как-то особенно блеснули, когда она произнесла последнюю фразу? Хоть она говорила с должным почтением, но вид у нее был дерзкий.

— Прекрасно, — ответил Фиц.

В одной руке у Уильямс была толстая тетрадь, в другой — два карандаша.

— Я заходила к миссис Джевонс, и она чувствовала себя достаточно сносно, чтобы просмотреть со мной все записи.

— А зачем вам второй карандаш?

— На случай, если первый сломается, — сказала она с улыбкой.

Слугам не положено улыбаться графу, но Фиц не мог не улыбнуться в ответ.

— Ну что же, — сказал он, — рассказывайте, что у вас там, в тетрадке.

— Три вопроса, — сказала она. — Гости, слуги и провизия.

— Хорошо.

— Как нам стало известно из письма вашей светлости, ожидается двадцать гостей. Большинство прибудет в сопровождении одного или двух личных слуг; будем считать в среднем двух, то есть нужны еще помещения для сорока слуг. Все приезжают в субботу и уезжают в понедельник.

— Правильно.

Фица охватило странное чувство, в котором смешались радость и страх. Очень похоже он чувствовал себя перед произнесением своей первой речи в Палате лордов: он ждал этого момента и в то же время волновался, сумеет ли выступить хорошо.

Уильямс продолжала:

— Разумеется, их величества займут Египетские покои.

Фиц кивнул. Это были самые большие апартаменты, где в оформлении стен использованы мотивы из египетских храмов.

— Миссис Джевонс сказала, какие, по ее мнению, комнаты можно подготовить для гостей, и я все записала.

— Покажите, — сказал Фиц.

Она обошла стол и положила перед ним тетрадь. Слуги, работающие в доме, должны были мыться раз в неделю, и он не почувствовал обычного для простолюдинов неприятного запаха. На самом деле от ее тела шел теплый запах цветов. Может, она ворует хорошее мыло у Би? Он прочел список.

— Прекрасно, — сказал он. — Но, возможно, графиня захочет заново решить, кого где можно разместить. Ее мнение может перемениться.

Уильямс перевернула страницу:

— Вот список необходимой временной прислуги: шесть девушек на кухню, чистить овощи и мыть посуду; двое мужчин с чистыми руками прислуживать во время еды; еще три горничные и трое мальчишек — чистить обувь и зажигать свечи.

— У вас есть предложения, где их взять?

— Да, конечно, милорд, я составила список местных, которые работали здесь раньше, а если будет недостаточно, мы попросим их посоветовать еще кого-то.

— Только смотрите, чтобы среди них не было социалистов, — озабоченно сказал Фиц. — Они могут начать доказывать королю, что капитализм — это зло. С валлийцами никогда не знаешь, чего ждать.

— Конечно, милорд.

— А как с провизией?

Она перевернула следующую страницу.

— Вот список продуктов, составленный по опыту прошлых приемов.

Фиц взглянул: сто буханок хлеба, двадцать дюжин яиц, десять галлонов сливок, сто фунтов грудинки, пятьдесят стоунов картофеля… Ему стало скучно.

— Не подождать ли с этим? Пусть меню утверждает графиня.

— Только все это придется заказывать в Кардиффе, — ответила Уильямс. — Лавки в Эйбрауэне не справятся с такими большими заказами. И даже в Кардифф придется сообщить заранее, чтобы в нужный день у них всего хватило.

Хорошо, что этим занимается она, подумал Фиц. Она умеет строить планы — редкое качество.

— Вот бы мне в полк кого-то вроде вас, — сказал он.

— Я не могу носить хаки, мне не идет, — задорно ответила она.

Дворецкий посмотрел на нее с возмущением.

— Ну-ну, Уильямс, не наглейте!

— Прошу прощения, мистер Пил.

Фиц сообразил, что сам виноват, — заговорил в шутливом тоне. Впрочем, его не рассердил ее ответ. Вообще говоря, она ему нравилась.

Пил сказал:

— Тут кое-какие соображения от поварихи насчет меню, милорд. — Он передал Фицу немного запачканный листок, исписанный старательным детским почерком. — Правда, для весенней ягнятины еще рановато, но в Кардиффе можно заказать сколько угодно свежей рыбы.

— Получится как на ноябрьском приеме, когда мы приезжали охотиться, — сказал Фиц. — С другой стороны, в этот раз лучше не пробовать ничего нового, а повторить старые, проверенные блюда.

— Ваша правда, милорд.

— Теперь о винах. — Он встал. — Идемте вниз.

Пил, казалось, удивился. Граф не часто спускался в подвал.

У Фица в глубине души зародилось побуждение, осознать которое он не желал. Поколебавшись, он сказал:

— Уильямс, идите с нами, будете записывать.

Дворецкий распахнул дверь, Фиц вышел из библиотеки и спустился по задней лестнице. Кухня и рабочие помещения слуг были в полуподвале, и правила поведения здесь были другие: когда они проходили, служанки, приветствуя своего господина, делали реверанс, а мальчишки-коридорные прикладывали руку ко лбу.

Под помещениями слуг находился подвал. Пил открыл дверь и произнес:

— Если позволите, я пойду первым.

Фиц кивнул. Пил чиркнул спичкой и зажег свечи в настенном светильнике, потом спустился вниз по лестнице и зажег свечи в другом светильнике.

У Фица был скромный подвал, около двенадцати тысяч бутылок, большую часть закладывали еще отец и дед. Предпочтение отдавали шампанскому, портвейну и рейнвейну, в меньших количествах присутствовали красное бордоское и белое бургундское. Фиц не был ценителем вин, но любил этот подвал, потому что он напоминал об отце. «Винному подвалу нужен порядок, предусмотрительность и хороший вкус, — любил говорить отец. — Именно благодаря этим качествам Британия и обрела величие».

Конечно, Фиц желал подать королю самое лучшее, но сначала требовалось на чем-то остановить выбор. Шампанское марки «Перье-Жуэ», самое дорогое, но какого года? Старое шампанское, двадцати или тридцати лет выдержки, менее игристое и более ароматное, зато в молодом шампанском есть изысканная жизнерадостность. Он взял наугад бутылку со стеллажа. Она была вся в пыли и паутине. Он вынул из нагрудного кармана белый льняной платок и протер этикетку, но в тусклом свете не видел дату. Показал бутылку Пилу, тот надел очки.

— Тысяча восемьсот пятьдесят седьмой, — сказал дворецкий.

— Надо же! А ведь я его помню! — сказал Фиц. — Это было первое вино, которое я попробовал, — и, наверное, самое лучшее.

Он заметил, что служанка тоже, стоя совсем рядом с ним, смотрела на бутылку, которая была на много лет старше нее. В смятении он почувствовал, что от ее близости у него перехватило дыхание.

— Боюсь, что для пятьдесят седьмого года лучшие времена, скорее всего, уже прошли, — сказал Пил. — Не позволите ли предложить вашему вниманию тысяча восемьсот девяносто второй?

Фиц посмотрел на другую бутылку, поколебался — и принял решение.

— При этом освещении мне труднее читать, — сказал он. — Пил, принесите лупу!

Пил поднялся по каменным ступеням.

Фиц взглянул на Уильямс. Он чувствовал, что сделает сейчас какую-нибудь глупость, но остановиться не мог.

— Вы очень хорошенькая, — сказал он.

— Благодарю вас, милорд.

Из-под чепца служанки выбивались темные кудри. Он коснулся их рукой. Он знал, что пожалеет об этом.

— Вы когда-нибудь слышали о droit de seigneur?[4] — Его голос стал хрипловатым.

— Я валлийка, а не француженка, — ответила она, дерзко подняв подбородок, что, он успел заметить, было для нее привычным движением.

Его рука двинулась от волос к шее, а взгляд встретился с ее взглядом. Она смотрела смело и уверенно. Но что это значило — хотела ли она, чтобы он шел дальше? Или готовилась устроить сцену?

Он услышал на подвальной лестнице тяжелые шаги. Это возвращался Пил. Фиц отодвинулся от служанки.

К его удивлению, она хихикнула.

— У вас виноватый вид, — сказала она, — словно у школьника.

В тусклом свете свечей появился Пил. Он нес серебряный поднос, на котором лежало увеличительное стекло с ручкой из слоновой кости.

Стараясь дышать спокойно, Фиц взял лупу и вернулся к осмотру бутылок. Он старался не смотреть на Уильямс, чтобы не встретиться с ней взглядом.

Господи, подумал он, какая необыкновенная девушка.

II[5]
Этель Уильямс чувствовала необычайный прилив сил. Ее ничто не раздражало, она решала любую проблему, находила выход из любого затруднения. Глядя на себя в зеркало, она видела горящие щеки и сияющие глаза. В воскресенье после церкви отец заметил со своей обычной усмешкой:

— Какая ты веселая! На деньги разжилась?

Она не ходила, а летала по бесконечным коридорам Ти-Гуина. Каждый день она исписывала все новые тетрадные страницы: списки покупок, графики работы прислуги, расписания, когда убирать со стола, когда вновь накрывать, — и подсчеты: сколько наволочек, ваз, салфеток, свечей, ложек…

Она получила возможность, о которой можно было только мечтать. Несмотря на молодость, она выполняла обязанности экономки, и это в канун визита короля! Миссис Джевонс по-прежнему недомогала, и вся ответственность за подготовку Ти-Гуина к приезду короля и королевы лежала на Этель. Она всегда знала, что сможет отличиться, если получит такую возможность. Правда, при жесткой иерархии среди прислуги было трудно доказать, что ты лучше, чем другие. Но раз возможность появилась, Этель была намерена ею воспользоваться. Может, после приема захворавшей миссис Джевонс дадут менее обременительную работу, а Этель сделают экономкой — тогда ее жалованье увеличится вдвое и в помещениях для слуг у нее будет собственная спальня.

Но до этого было далеко. Графа устраивала ее работа, и он не стал вызывать домоправительницу из Лондона, что Этель восприняла как очень высокую оценку. И все-таки мало ли что может случиться, со страхом думала Этель, вполне могла произойти какая-нибудь промашка, ошибка, которая бы все испортила: грязная тарелка, переполненное помойное ведро, дохлая мышь в ванне… И тогда — прощай, место экономки.

В субботу, в тот день, когда должны были приехать король с королевой, Этель обошла с утра гостевые комнаты, проверяя, везде ли горит огонь в камине и хорошо ли взбиты подушки. В каждой комнате было как минимум по одному букету, — цветы принесли на рассвете из оранжереи. На столах — писчая бумага с адресом Ти-Гуин, а также полотенца, мыло и вода для мытья. Старому графу водопровод не нравился, а Фиц успел провести воду не во все комнаты. И туалетов со сливом воды в доме с сотней спален было всего три, так что большинству гостей придется пользоваться ночными вазами. Для устранения запаха здесь разложили саше со смесью сухих цветочных лепестков, приготовленной миссис Джевонс по собственному рецепту.

Августейшую чету ожидали к чаю. Граф должен был встретить их на станции. Разумеется, там соберется толпа, чтобы хоть одним глазком взглянуть на их величества, но король с королевой именно теперь не были расположены выходить к народу. Фиц привезет их в своем «Роллс-Ройсе» — большом закрытом автомобиле. Королевский камердинер, сэр Алан Тайт и свита с багажом прибудут следом в конных повозках. К Ти-Гуину уже присоединился батальон валлийских стрелков, чтобы выстроиться по обеим сторонам подъездной аллеи в почетном карауле.

Августейшая чета собиралась выйти к подданным утром в понедельник — проследовать через близлежащие деревни в открытой коляске с остановкой у ратуши Эйбрауэна и перед отъездом встретиться с мэром и советниками.

Другие гости начали съезжаться уже с полудня. Пил стоял в холле и отдавал распоряжения горничным и разносившим багаж лакеям, кого куда сопровождать. Первыми приехали дядя и тетя Фица, герцог и герцогиня Суссекские. Герцог был кузеном короля, и его пригласили, чтобы монарх чувствовал себя более непринужденно. Герцогиня, тетя Фица, как и большинство его родственников, очень интересовалась политикой. Ее салон в Лондоне часто посещали члены правительства.

Герцогиня предупредила Этель, что король Георг V терпеть не может, когда часы в разных комнатах показывают разное время. Этель ахнула: в Ти-Гуине часов было более сотни. Она попросила у миссис Джевонс ее карманные часы и начала обход дома, подводя по ним остальные.

В малом обеденном зале она увидела графа. Он стоял у окна с выражением глубокого отчаяния на лице. Этель задержалась на миг, рассматривая его. Никогда она не видела мужчины красивее. Его бледное лицо, освещенное неярким зимним светом, было словно вырезано из белого мрамора. У него был квадратный подбородок, высокие скулы и прямой нос. Волосы у него были темные, а глаза — зеленые, необычное сочетание. Он не носил ни бороды, ни усов, ни даже бакенбард. Если у человека такое лицо, подумала Этель, зачем закрывать его волосами?

Он ее заметил.

— Мне только что сообщили, что король любит, чтобы у него в комнате стояла ваза с апельсинами! — сказал он. — А во всем этом чертовом доме, как назло, ни одного апельсина!

Этель нахмурилась. В Эйбрауэне зеленщики не заказывают апельсины вне сезона, их покупатели не могут себе позволить подобную роскошь. Как и в любом другом городке в долинах Южного Уэльса.

— Я могла бы поговорить с зеленщиками в Кардиффе, если бы мне позволили позвонить, — сказала она. — В это время года у них могут быть апельсины из Южной Африки.

— Но как их сюда доставить?

— Я попрошу передать их с поездом. — Она взглянула на часы, которые только что подвела. — Если повезет, они прибудут в то же время, что и король.

— Хорошо. Давайте так и сделаем. — Он посмотрел ей прямо в лицо. — Вы удивительная. Пожалуй, я никогда еще не встречал девушки, похожей на вас.

За последние две недели он говорил с ней уже несколько раз — чересчур доверительно, и в то же время напряженно, и Этель чувствовала себя странно — ей было неловко, но и радостно, словно должно случиться что-то опасное и восхитительное, как в сказке, когда принц входит в заколдованный замок.

Чары развеялись от звука колес на подъездной аллее и прозвучавшего затем знакомого голоса.

— Пил! Как я рада вас видеть!

Фиц выглянул в окно и состроил забавную гримасу.

— Только не это! — воскликнул он. — Сестра приехала!

— Добро пожаловать домой, леди Мод, — раздался голос Пила. — Правда, мы вас не ждали.

— Граф забыл меня пригласить!

Граф любил свою сестру, но считал, что с ней трудно иметь дело. Ее политические взгляды были до невозможности либеральны: она была воинствующей суфражисткой, активно боролась за избирательное право для женщин. Этель восхищалась Мод. Как бы ей самой хотелось быть такой же независимой!

Фиц широкими шагами вышел из комнаты, и Этель пошла за ним в холл — величественную залу в готическом стиле, которому отдают предпочтение викторианцы, каким был Фица: стены, облицованные темным деревом, обои с крупным рисунком, резные дубовые стулья, напоминающие средневековые троны. Вошла Мод.

— Фиц, дорогой, как ты? — сказала она.

Мод была такой же высокой, как ее брат, и они были похожи, но семейные черты, придававшие Фицу сходство с античным богом, в женском лице были не столь хороши, и Мод можно было назвать скорее эффектной, чем очаровательной. В противоположность расхожему представлению, что феминистки не умеют одеваться, она была одета по моде: в узкое длинной юбке, из-под которой выглядывали сапожки с пуговицами, темно-синее пальто с широченным поясом и такими же манжетами, и шляпа с высоким пером, развевающимся, словно знамя полка.

Ее сопровождала леди Гермия, еще одна тетя Фица. В отличие от сестры, вышедшей замуж за богатого герцога, Гермия обвенчалась с расточительным бароном, который умер молодым и денег совсем не оставил. Десять лет спустя, когда с интервалом в несколько месяцев умерли отец и мать, тетя Гермия переехала к ним, чтобы опекать тринадцатилетнюю Мод. Она и теперь продолжала вести себя как неловкая дуэнья.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Фиц у Мод.

— Я говорила тебе, милая, он будет недоволен, — прошептала тетушка Гермия.

— Не могла же я пропустить такой случай! — сказала Мод. — Это было бы неуважением к королю!

— Но я не хотел бы, чтобы ты говорила с королем о правах женщин! — заметил Фиц с шутливым раздражением.

Этель подумала, что ему не о чем волноваться. Мод умела кокетничать с сильными мира сего и льстить им, так что даже консервативно настроенные друзья Фица ее любили.

— Моррисон! — подозвала слугу Мод. Она расстегнула пальто, и повернулась, позволяя снять его. — Здравствуйте, Уильямс, как поживаете?

— С приездом, госпожа! Вы согласитесь пожить в Жасминовой комнате?

— Да, спасибо, мне там нравится.

— Не желаете пройти на ланч, пока приготовят комнату?

— Конечно, я ужасно проголодалась!

— Сегодня у нас ланч в клубном стиле, так как гости приезжают в разное время.

«Клубный стиль» означал, что ланч не назначен на определенное время: когда гости приходят в обеденный зал, тогда им и подают еду. Сегодня ланч был скромный: суп малигатони,[6] холодное мясо и копченая рыба, фаршированная форель, отбивные из ягненка, несколько видов десерта и сыр.

Этель открыла дверь перед Мод и Гермией и следом за ними вошла в большой обеденный зал. За столом уже сидели кузены фон Ульрихи. Младший, Вальтер фон Ульрих, красивый и обаятельный, излучал довольство. Роберт же оказался привередливым: он поправил висевший в его комнате пейзаж с Кардиффским замком, пожелал, чтобы ему принесли еще подушек, и обнаружил, что в чернильнице на письменном столе нет чернил. Это был недосмотр, заставивший Этель забеспокоиться: что еще она могла упустить?

Когда дамы вошли, молодые люди встали. Мод подошла к Вальтеру:

— Вы совсем не изменились с тех пор, как вам было восемнадцать! Вы меня помните?

Он просиял.

— Еще бы! Правда, вы очень изменились с тех пор, как вам было тринадцать.

И Мод расцеловала его в обе щеки.

— Я была тогда безумно в вас влюблена, — сказала она с обескураживающей откровенностью.

Вальтер улыбнулся.

— Я тоже был вами увлечен.

— Но вы вели себя так, будто считали меня противной маленькой занудой!

— Мне приходилось скрывать свои чувства от Фица — он охранял вас, как верный пес.

Тетя Гермия кашлянула, показывая свое неудовольствие этим внезапным проявлением чувств. Мод сказала:

— Тетя, это герр Вальтер фон Ульрих, школьный друг Фица. Он часто приезжал к нам на каникулы. Сейчас он дипломат и работает в посольстве Германии в Лондоне.

— Позвольте представить моего кузена, графа Роберта фон Ульриха, — сказал Вальтер, — военного атташе австрийского посольства.

Пил разъяснил Этель, что на самом деле они были не двоюродные, а троюродные братья: родными братьями были их деды, младший женился на наследнице богатого немецкого рода и переехал из Вены в Берлин, и получилось, что Вальтер — немец, а Роберт — австриец. Пил любил ясность в таких вопросах.

Все сели. Этель придвинула стул леди Гермии.

— Не желаете ли малигатони? — спросила Этель.

— Да, пожалуйста.

Этель кивнула слуге, и тот направился к боковому столику, где стояла супница с горячим малигатони. Убедившись, что новоприбывшие гости чувствуют себя хорошо, Этель тихо удалилась. Когда за ней закрывалась дверь, она услышала, как Вальтер Ульрих сказал:

— Леди Мод, я помню, вы любили музыку. Мы только что говорили о русском балете. Что вы думаете о балете Дягилева?

Мод это должно быть приятно, не так уж часто мужчины спрашивают у женщин, что они думают по тому или иному поводу, заметила про себя Этель, сбегая по лестнице в поисках горничных. Этот немецкий Ульрих очень обаятелен.

III
В Ти-Гуине перед входом в обеденный зал располагался зал скульптуры. Здесь гости собирались в ожидании трапезы. Фиц не интересовался искусством — это была коллекция деда — зато гостям было что посмотреть.

Поддерживая беседу с тетей-герцогиней, Фиц беспокойно оглядывал мужчин во фраках и белых бабочках и женщин в диадемах и платьях с глубоким вырезом. По протоколу все гости должны собраться до появления короля и королевы. Но где же Мод? Хоть бы она не доставила неприятностей! Нет, вон она, в пурпурном шелковом платье и маминых бриллиантах, оживленно беседует с Вальтером фон Ульрихом.

Фиц и Мод были очень привязаны друг к другу. Их героический отец всегда был где-то далеко, несчастная мать следовала за ним, и дети получали любовь и поддержку, в которой так нуждались, друг от друга. Когда родителей не стало, общее горе еще больше их сблизило. Фицу тогда было восемнадцать, и он старался защитить младшую сестру от жестокого мира. Она же обожала брата. Став взрослой, обрела независимость мышления, хотя брат и продолжать считать, что он глава семьи и его мнение должно быть главным. Тем не менее их взаимная привязанность сохранилась, несмотря на их различия во мнениях — во всяком случае, до сих пор.

Сейчас она говорила что-то Вальтеру, указывая на бронзового Купидона — в отличие от Фица, она в таких вещах разбиралась. Пусть она и дальше говорит об искусстве, подумал Фиц, о чем угодно, только не о правах женщин! Монархи всегда придерживаются консервативных взглядов, но после недавних событий неприязнь короля к либералам переросла в ненависть. Георг V взошел на престол в разгар политического кризиса. Ему пришлось, поступившись собственной волей, — его вынудил к тому премьер-министр от либеральной партии Асквит под давлением общественности, — ограничить власть Палаты лордов. Воспоминания об этом унижении до сих пор причиняли ему боль. Его величество знал, что Фиц, пэр от партии консерваторов, боролся до последнего против этой так называемой реформы. Но если сегодня Мод разразится речью о правах женщин, он этого Фицу не простит.

Вальтер был всего лишь атташе, но его отец с давних пор дружил с кайзером. У Роберта тоже были хорошие связи: он был близок к эрцгерцогу Францу Фердинанду, наследнику престола Австро-Венгерской империи. А вон и еще один гость, вращающийся в высших кругах — высокий молодой американец, разговаривающий с герцогиней, Гас Дьюар. Его отец, сенатор — личный советник президента Соединенных Штатов Америки Вудро Вильсона. Фиц подумал, что ему удалось хорошо подобрать гостей для встречи с королем, все они войдут в правящую элиту. Он надеялся, что король останется доволен.

Гас Дьюар был приятным человеком, но держался несколько неловко. Он сутулился, словно хотел казаться ниже и незаметнее, и вообще производил впечатление неуверенного в себе человека.

— Американцы больше думают о своих внутренних проблемах, чем о международной политике, — говорил он герцогине. — Но президент Вильсон — либерал, и в этом качестве он обязан больше сочувствовать демократическим странам — Франции, Великобритании, — чем авторитарным монархиям, таким, как Австрия и Германия.

В этот миг открылись двери, все смолкли, и вошли король и королева. Би присела в реверансе, Фиц поклонился, и все последовали их примеру. На несколько секунд наступила несколько неловкая тишина — никто не смел заговорить. Наконец король нарушил молчание.

— Подумать только, я ведь был в этом доме двадцать лет назад! — сказал он, обращаясь к Би, и напряжение немного спало.

Король был очень опрятным человеком. Его борода и усы были тщательно ухожены. Волосы редели, но их еще было достаточно для идеального пробора. Сшитый точно по фигуре вечерний костюм прекрасно сидел на его стройной фигуре: в отличие от отца, Эдуарда VII, он гурманом не был. Отдыхая, предпочитал занятия, требующие скрупулезности: ему нравилось собирать марки, аккуратно наклеивать их в альбомы (это времяпровождение стало предметом шуток непочтительной лондонской интеллигенции).

Королева выглядела более представительно благодаря седеющим локонам и суровой линии губ. Она обладала величественным бюстом, и ей очень шло глубокое декольте — необходимый элемент вечернего туалета. Дочь немецкого принца, вначале она была помолвлена со старшим братом Георга, Альбертом, который умер от пневмонии незадолго до свадьбы. Когда Георг стал наследником престола, он принял на себя и это обязательство брата, — в чем некоторые усмотрели нечто средневековое.

Би чувствовала себя в своей стихии. Она была в соблазнительном платье из розового шелка, ее светлые локоны были тщательно уложены, создавая при этом впечатление легкого беспорядка, словно она только что тайком целовалась. Графиня оживленно рассказывала королю, как Петр I создавал российский флот, и тот заинтересованно кивал.

В дверях обеденного зала появился Пил с озабоченным выражением на веснушчатом лице. Он выжидательно взглянул на Фица и выразительно кивнул.

— Ваше величество, не изволите ли пройти на обед? — обратился Фиц к королеве.

Она подала ему руку. За ними под руку встали король с Би, а следом, согласно рангу, выстроились остальные. Процессия двинулась в обеденный зал.

— Как мило! — сказала королева Фицу, увидев стол.

— Благодарю вас, — ответил он и вздохнул с облегчением.

Би постаралась на славу. Низко над длинным столом висели три люстры. Их свет отражался, играя, в хрустальных бокалах. Все столовые приборы, включая солонки и перечницы, были из золота, даже маленькие спичечные коробки для курящих, а белая скатерть усыпана розами из теплицы.

Все сели, епископ прочел молитву, и Фиц позволил себе расслабиться. Прием, который хорошо начался, обычно и дальше идет хорошо. Когда люди едят и пьют, они уже меньше замечают недостатки.

Обед начался с русских закусок, отдавая дань уважения родине Би: маленькие блинчики с икрой и сметаной, кусочки копченой рыбы на треугольных тостах, тартинки с маринованной селедкой — все это запивалось шампанским «Перье-Жуэ» 1892 года — оно оказалось именно таким, как обещал Пил. Фиц поглядывал на Пила, а Пил следил за королем. Как только его величество положил вилку и нож, Пил убрал его тарелку, и это послужило сигналом к смене блюд. Те, кто в этот миг за обе щеки уписывал закуску, вынуждены были из уважения к короне на время прерваться.

Подали суп в горшочках, и к нему изысканный сухой херес «Олоросо» из Санлукара-де-Баррамеды. В качестве рыбного блюда был выбран палтус в сочетании с выдержанным «Мерсо Шарм» — поистине золотой дуэт. К нежным котлеткам из ягнятины по-валлийски Фиц велел подать «Шато Лафит» 1875 года (вино 1870 года обладало не столь изысканным вкусом). Красные вина продолжали сопровождать и нежнейший паштет из гусиной печени, и завершающее мясное блюдо: перепелов с виноградом, запеченных в тесте.

Никто не пробовал все, что подавали. Мужчины ели те блюда, которые больше любили, не обращая внимания на остальные; женщины выбирали одно или два. Некоторые блюда возвращались на кухню нетронутыми.

Были еще салаты, десерты, прочие закуски, фрукты и крошечные пирожные птифур. Наконец графиня, незаметно приподняв бровь, взглянула на королеву, которая в ответ едва кивнула. Они встали, за ними поднялись все остальные, и дамы вышли из комнаты.

Мужчины вновь сели, слуги принесли коробки с сигарами, а Пил поставил справа от короля графин портвейна «Феррейра» 1847 года. С чувством облегчения Фиц закурил. Все шло хорошо. Всем было известно, что король не любил общество, чувствуя себя уютно лишь со старыми друзьями, которых знал еще со счастливых флотских дней. Но этим вечером он был в прекрасном расположении духа, ничего плохого не произошло. Даже апельсины были доставлены вовремя.

Фиц уже переговорил с сэром Аланом Тайтом, камердинером короля — отставным армейским офицером со старомодными бакенбардами. Они договорились, что завтра король побеседует наедине с каждым из присутствовавших за столом, — всем им не понаслышке было известно, что происходит в том или ином правительстве. А этим вечером Фиц должен был пустить пробный шар, заведя разговор на общеполитические темы. Он кашлянул и сказал, обращаясь к Вальтеру фон Ульриху:

— Вальтер, мы с вами вместе учились в Итоне. А вашего кузена, — он повернулся к Роберту, — я знаю с тех пор, как мы втроем жили в одном номере в Вене, когда были студентами.

Роберт улыбнулся и кивнул. Оба нравились Фицу: Роберт почитал традиции совсем как Фиц, а Вальтер был необычайно умен.

— А сейчас, — продолжал Фиц, — весь мир говорит о предстоящей войне между нашими странами. Неужели есть вероятность, что подобная трагедия действительно случится?

— Если война может начаться от одних разговоров, — ответил Вальтер, — тогда да, мы будем воевать, поскольку все к этому готовятся. Но есть ли у нас поводы для войны? Я их не вижу.

Гас Дьюар задумчиво поднял руку. Фиц относился к нему благосклонно, несмотря на его либеральные взгляды. Все привыкли к тому, что американцы ведут себя вызывающе, но этот был воспитан и даже несколько застенчив. И еще он удивительно много знал. Сейчас он произнес:

— У Великобритании и Германии много причин для серьезной ссоры.

Вальтер повернулся к нему.

— Не приведете ли пример?

Гас выпустил струйку дыма и сказал:

— Соперничество на море.

Вальтер кивнул.

— Мой кайзер не считает, что флоту Германии Богом было предначертано во веки веков оставаться меньше английского.

Фиц озабоченно взглянул на короля. Его величество любил свой флот и легко мог почувствовать себя оскорбленным. С другой стороны, кайзер Вильгельм — его кузен. Отец Георга и мать Вильгельма брат и сестра, дети королевы Виктории. Фиц с облегчением увидел, что его величество благосклонно улыбается.

Вальтер продолжал:

— В прошлом это приводило к осложнениям, но уже два года как мы заключили соглашение — неофициальное — о том, каких размеров может достигать флот каждой стороны.

— А как насчет экономического соперничества? — спросил Дьюар.

— Германия с каждым днем все больше преуспевает, и скоро сможет в области производства составить конкуренцию Великобритании и Соединенным Штатам. Но в чем проблема? Германия — один из основных партнеров Великобритании. Чем больше у нас возможностей тратить, тем больше мы покупаем. От нашего экономического процветания английские производители только выиграют.

— Говорят, Германии нужно больше колоний, — предпринял новую попытку Дьюар.

Фиц снова взглянул на короля, беспокоясь, не возражает ли его величество, что разговором завладели эти двое, но тот слушал с интересом.

— Войны за колонии — не редкость, — сказал Вальтер. — В частности, для вашей страны, господин Дьюар. Но в настоящее время мы в состоянии решать такие вопросы, не прибегая к оружию. Три года назад Германия, Великобритания и Франция поссорились из-за Марокко, и конфликт удалось уладить без военных действий. А совсем недавно Великобритания и Германия достигли взаимопонимания в неудобном вопросе Багдадской железной дороги. Если мы будем продолжать вести себя подобным образом — войны не будет.

— Вы мне простите употребление термина германский милитаризм? — упорствовал Дьюар.

Это было чересчур. Фиц поморщился. Вальтер покраснел, но отвечал по-прежнему спокойно:

— Ценю вашу откровенность. В Германской империи ведущую роль играет Пруссия, как, скажем, Англия в подчиненном его величеству Соединенном королевстве.

Это было смело — сравнивать Великобританию с Германией и Англию с Пруссией. Вальтер балансировал на грани дозволенного, за которой кончается вежливая беседа.

Вальтер продолжал:

— У Пруссии сильные военные традиции, но она не воюет без причин.

— Значит, Германия не стремится к войне? — скептически осведомился Дьюар.

— Более того, — сказал Вальтер, — я утверждаю, что Германия — единственная из основных сил на европейском материке, которая не стремится к войне.

Вдоль стола пронесся шепоток. Фиц заметил, что король приподнял брови. Дьюар откинулся в кресле:

— Из чего же вы делаете такой вывод?

Доброжелательный тон и безукоризненные манеры Вальтера смягчили резкость его слов.

— Ну, во-первых, возьмем Австрию. Мой венский кузен Роберт не станет отрицать, что Австро-Венгерская империя предпочла бы передвинуть свои границы подальше на юго-восток.

— И не без оснований! — воскликнул Роберт. — Земли, которые англичане называют Балканами, сотни лет входили в состав Великой Османской империи. Но империя распалась, и с тех пор Балканы нестабильны. Австрийский император считает своей священной миссией принести туда порядок и христианство.

— Конечно, — сказал Вальтер. — Но у России свои виды на эту территорию.

Фиц счел необходимым вмешаться, — возможно, из-за Би.

— У них тоже есть основания, — сказал он. — Половина их внешней торговли проходит через Черное море, а потом через проливы — в Средиземное. Россия не может позволить другой стране овладеть проливами, захватив территорию Восточных Балкан. Это стало бы петлей на шее российской экономики.

— Именно так, — сказал Вальтер. — Если обратиться на запад Европы — Франция претендует на входящие в состав Германии Эльзас и Лотарингию.

— Отобранные у Франции сорок три года назад! — взвился французский гость граф Жан-Пьер Шарлуа.

— Не спорю, — примирительно заметил Вальтер. — Давайте вспомним, что Эльзас и Лотарингия присоединены к Германской империи в 1871 году, после поражения Франции во Франко-прусской войне. И независимо от того, как это произошло, вы, наверное, согласитесь, господин граф, что Франция желает их вернуть.

— Естественно! — граф сделал большой глоток портвейна.

— Даже Италия хотела бы отнять у Австрии Трентино… — начал Вальтер.

— Где большинство говорит по-итальянски! — воскликнул синьор Фалли.

— …И большую часть Далмации…

— Где кругом — венецианские львы, католические церкви и римские колонны!

— А еще Тироль, провинцию с давней историей самоуправления, где большинство людей говорит по-немецки…

— Это стратегическая необходимость.

— Разумеется.

Фиц оценил, как изящно Вальтер сумел заставить представителя каждой страны подтвердить — в той или иной форме — свои территориальные притязания.

Наконец Вальтер спросил:

— На какие же территории притязает Германия? — Он оглядел сидящих за столом, но никто ему не ответил. — Ни на какие! — торжествующе провозгласил он. — А кроме Германии, в Европе есть лишь одна большая страна, которая может о себе сказать то же самое — Великобритания!

Гас Дьюар передал по кругу портвейн и сказал, по-американски растягивая слова:

— Я думаю, это правда.

— Так зачем же, Фиц, мой старый друг, — заключил Вальтер, — с какой стати нам воевать?

IV
В воскресенье утром, еще до завтрака, леди Мод послала за Этель.

Этель пришлось сдержать вздох досады. Она была ужасно занята. Было еще рано, но у прислуги уже вовсю кипела работа. Прежде чем гости встанут, нужно вычистить все камины, развести огонь, наполнить ящики углем. Все главные помещения — обеденный зал, утренняя гостиная, библиотека, курительная комната и еще несколько сравнительно небольших гостиных — должны выглядеть чисто и красиво. Этель, когда ее позвали, осматривала цветы в биллиардной, заменяя увядшие. И хоть ей очень нравилась сестра Фица, она все же надеялась, что Мод не собирается занять ее каким-нибудь трудоемким делом.

Когда Этель только пришла работать в Ти-Гуин, ей было тринадцать, и она не могла относиться к семейству Фицгербертов и их гостям как к обычным людям: они казались ей сказочными персонажами — и она их ужасно боялась. Она дрожала от страха при мысли, что сделает что-нибудь не так и потеряет работу, — но с другой стороны, ей очень хотелось рассмотреть этих диковинных людей поближе.

Однажды судомойка велела ей пойти в биллиардную и принести тантал. Этель так испугалась, что даже не спросила, что это такое. Войдя в комнату, она стала оглядываться, надеясь, что этот тантал сразу бросится ей в глаза — ну, как поднос с грязной посудой. Но не увидела ничего, что явно требовалось отнести вниз, и в конце концов расплакалась. В это время в комнату вошла Мод.

Мод была тогда неловким пятнадцатилетним подростком — в детском платье, но с характером взрослой женщины и страдающей, мятежной душой. И хоть борьба стала смыслом ее жизни намного позже, уже в пятнадцать лет она чувствовала чужую боль как свою.

Тантал оказался серебряным ящичком с графинами бренди и виски. Он причинял слугам танталовы муки, так как на нем был замок, чтобы они не могли тайком прикладываться к графинам, объяснила Мод. Этель горячо ее поблагодарила. Это был первый из множества случаев, когда Мод проявила свою доброту, и вскоре Этель привязалась к молодой госпоже.

Этель постучала и вошла. Стены Жасминовой комнаты украшали замысловатые цветочные узоры, вышедшие из моды на рубеже веков. Зато из эркерного окна открывался вид на самый чудесный уголок сада — Западную аллею, длинную и прямую, идущую вдоль клумб к беседке.

Этель с беспокойством заметила, что Мод обувается.

— Я собираюсь на прогулку, — сказала она, — и мне нужно, чтобы вы меня сопровождали. Помогите надеть шляпку и расскажите новости.

Времени на это у Этель не было, но любопытство оказалось сильнее беспокойства за оставленные дела. С кем это Мод собирается на прогулку, где тетя Гермия, и зачем она надевает эту шляпку, если просто идет погулять по саду? Не появится ли кавалер?

— У нас в подвальном этаже сегодня был скандал, — сказала Этель, прикрепляя шляпку к темным волосам Мод. Хозяйка любила собирать сплетни не меньше, чем король — марки. — Моррисон не ложился до четырех утра. Это один из слуг, высокий такой, со светлыми усами.

— Я знаю, кто такой Моррисон. И знаю, с кем он провел ночь… — Мод замялась. Этель чуть-чуть подождала, а потом спросила:

— А мне не скажете?

— Вы не поверите своим ушам.

— Тем более! — улыбнулась Этель.

— Он провел ночь у Роберта фон Ульриха! — Мод взглянула на отражение Этель в зеркале туалетного столика. — Как вам это нравится?

Этель изумленно ахнула:

— Никогда бы не подумала! Я знала, что Моррисон не пристает к девчонкам, но не могла себе представить, что он из этих, — ну, вы понимаете.

— Роберт точно из «этих», и я видела, как он переглядывался с Моррисоном во время обеда.

— Прямо на глазах у короля?! А откуда вы знаете про Роберта?

— Мне сказал Вальтер.

— Как джентльмен мог сказать такое леди! Впрочем, вам можно рассказать что угодно… А о чем сплетничают в Лондоне?

— В Лондоне все только и болтают, что о мистере Ллойд Джордже.

Дэвид Ллойд Джордж, министр финансов Великобритании, отвечал за казну страны. Валлиец по происхождению, он был пламенным оратором левого крыла. Отец Этель считал, что ему место в партии лейбористов. Во время забастовки шахтеров 1912 года он даже договорился до национализации рудников.

— И что о нем говорят? — спросила Этель.

— У него есть любовница.

— Не может быть! — Этель не поверила своим ушам. — Но ведь он баптист!

Мод рассмеялась.

— А если бы он был приверженцем англиканской церкви, было бы лучше?

— Да, — сказала Этель, сдержавшись, чтобы не добавить «естественно». — А кто она?

— Ее зовут Фрэнсис Стивенсон. Сначала она была гувернанткой его дочери, но женщина она умная, с высшим образованием… И сейчас она — его личный секретарь.

— Какой ужас!

— Он зовет ее «киска».

Этель почувствовала, как к щекам прилила кровь. Она не знала, что на это ответить. Мод поднялась, и Этель помогла ей надеть пальто.

— А как же его жена, Маргарет? — спросила наконец Этель.

— Она живет здесь, в Уэльсе, с четырьмя детьми.

— Да, было пятеро, но один умер. Бедная женщина!

Мод была готова. Они прошли по коридору и спустились по главной лестнице. В холле ждал Вальтер фон Ульрих в длинном темном пальто. У него были небольшие усики и искрящиеся голубые глаза. В застегнутом на все пуговицы пальто он выглядел просто потрясающе, очень по-немецки: так и ждешь, что сейчас он поклонится, щелкнет каблуками и чуть заметно подмигнет, подумала Этель. Вот, значит, почему Мод не хотела, чтобы ее сопровождала леди Гермия.

— Уильямс начала здесь работать, когда я была еще девчонкой, и мы сразу подружились.

Этель никогда не посмела бы сказать, что они дружат. Мод была к ней добра, а Этель ею восхищалась, но у них были отношения хозяйки и служанки. На самом деле Мод лишь имела в виду, что Этель можно доверять.

— Очень рад с вами познакомиться, Уильямс. Как поживаете? — сказал Вальтер, обращаясь к Этель подчеркнуто вежливо, как принято у некоторых господ вести себя со слугами.

— Благодарю вас, сэр. Я сейчас вернусь, только пальто надену.

Она спустилась на этаж прислуги. На самом деле ей не хотелось идти с Мод на прогулку — сейчас, когда здесь король, ей следовало бы остаться присматривать за слугами, но отказать она не могла.

На кухне Нина, служанка графини, заваривала для своей госпожи чай по-русски.

Этель подозвала горничную.

— Герр Вальтер встал, — сказала она. — В серой спальне можно делать уборку.

Как только гость выходил из спальни, ее следовало подмести, застелить постель, опорожнить ночной горшок и принести свежей воды для мытья. Этель увидела Пила, тот пересчитывал тарелки.

— Наверху кто-нибудь еще поднялся? — спросила она его.

— Девятнадцать, двадцать, — сказал он. — Мистер Дьюар позвонил, чтобы принесли горячую воду для бритья, да еще синьор Фалли попросил кофе.

— Леди Мод захотела, чтобы я вышла с ней в сад.

— Это не годится, — сказал сердито Пил. — Ты нужна здесь, в доме.

Этель это знала.

— Но что же мне делать, мистер Пил? — спросила она. — Не могу же я ей сказать: «Обойдетесь!»

— Брось свои выходки! Иди, а как только освободишься — сразу сюда.

Когда она вернулась в холл, у дверей уже стоял Гелерт, пес графа. Он шумно, радостно дышал, чувствуя, что намечается прогулка. Все вышли и через восточную лужайку направились к лесу.

— Я полагаю, общаясь с леди Мод, вы тоже стали суфражисткой? — спросил фон Ульрих.

— Было как раз наоборот, — сказала леди Мод. — Первые либеральные идеи я услышала от Уильямс.

— Я лишь повторила слова отца, — сказала Этель.

Она понимала, что у них нет никакого желания беседовать с ней. Правила этикета не позволяли им гулять одним, но можно было хотя бы создать иллюзию одиночества. Она позвала Гелерта и, играя с собакой, побежала вперед, давая им возможность говорить наедине, чего, должно быть, им и хотелось. Обернувшись, она увидела, что они взялись за руки.

Этель подумала, что Мод быстро принимает решения. Судя по тому, что она сказала вчера, Мод не видела Вальтера десять лет. И прежде у них не было настоящего романа, просто взаимная симпатия, в которой они не признавались. Должно быть, прошлым вечером что-то изменилось. Может, засиделись допоздна за разговором. Флиртовала Мод со всеми, получая таким образом информацию, но на этот раз было видно, что это не шутка.

Этель услышала, как Вальтер запел. Мод подхватила песню, и они рассмеялись. Мод любила музыку и хорошо играла на пианино, — в отличие от Фица, у которого, напротив, совсем не было слуха. Похоже, Вальтер тоже был музыкально одарен: у него был приятный легкий баритон, который очень оценили бы в «Вифезде».

Мысли Этель вернулись к работе. Она не заметила перед спальнями ни одной начищенной пары обуви. Надо найти мальчишек-сапожников и поторопить их. Она попыталась прикинуть, который теперь час. Если прогулка затянется, ей придется сказать, что пора возвращаться.

Она оглянулась, но на этот раз не увидела ни Мод, ни Вальтера. Может, они остановились или пошли в другую сторону? Минуту-другую она постояла на месте, но все утро ждать она не могла, и пошла назад той же дорогой.

Крепко обнявшись, они страстно целовались, и Мод даже застонала.

Интересно, подумала Этель, будут ли ее когда-нибудь так целовать. Клякса Левеллин целовал ее на берегу, когда они всей общиной вышли на пикник, но рта они не раскрывали, не обнимались, и уж, конечно, страстных стонов у Этель его поцелуи не вызвали. Маленький Дэй-Окорочок, сын мясника, как-то сунул руку ей под юбку, когда они были в Кардиффе, в кинотеатре «Пэлас», но через несколько секунд она его оттолкнула. А вот Левеллин Дэвис, сын учителя, ей нравился, он говорил с ней о правительстве либералов, а еще сказал, что у нее груди, как два теплых птенчика в гнездышке; но он уехал в колледж, а писем не писал. И ни разу, хоть и было любопытно, что дальше, она не испытывала страсти. И сейчас даже позавидовала Мод.

Мод открыла глаза, заметила Этель и разомкнула объятия.

Вдруг Гелерт взвизгнул и закружил вокруг, поджимая хвост. Что это с ним?

И тут же Этель почувствовала, как земля задрожала, словно мимо проходил поезд-экспресс, — а ведь до железной дороги было не меньше мили.

Мод нахмурилась и хотела что-то сказать, как вдруг раздался грохот, словно раскат грома.

— Господи, что это?! — воскликнула Мод.

Этель знала, что.

Она вскрикнула и бросилась бежать.

V
Билли Уильямс и Томми Гриффитс отдыхали.

Их послали работать на пласт «Четырехфутовый», всего в шести сотнях ярдов от поверхности, намного выше, чем проходил основной горизонт. Пласт был разбит на пять участков, все они носили названия английских ипподромов. Билли с Томми были в «Эскоте», ближайшем к стволу «Пирам». Они работали подручными старших шахтеров. Шахтер кайлом — киркой с прямым лезвием — откалывает от поверхности пласта куски угля, а подручный лопатой грузит уголь в вагонетку. Они начали работу, как обычно, в шесть утра, и теперь, через два часа, сделали перерыв, сели на сырую землю спиной к стенке туннеля, наслаждаясь тем, как остывает разгоряченное тело от легкого движения воздуха, и потягивая из своих фляг чуть теплый сладкий чай.

Они родились в 1898 году, в один день, через полгода им должно было исполниться шестнадцать. Разница в физическом развитии, доставлявшая Билли столько огорчений, исчезла. Теперь это были молодые парни, широкоплечие и мускулистые, и они уже брились раз в неделю, хотя особой нужды в том не было. Из одежды на них были только короткие подштанники и башмаки. Их тела были черными от угольной пыли, смешанной с потом, и поблескивали в тусклом свете ламп, как вырезанные из черного дерева статуи языческих богов. Правда, впечатление портили шапки.

Работа была тяжелая, но они привыкли, не жаловались на ноющие спины и немеющие суставы, как это делали старшие. Сил у них было в избытке, и по выходным они играли в регби, копали клумбы или участвовали в матчах по боксу без перчаток в сарае за трактиром «Две короны».

Билли не забыл своего посвящения в шахтеры три года назад — его и теперь охватывало негодование, стоило об этом вспомнить. Тогда он поклялся, что никогда не будет издеваться над новичками. А сегодня предупредил маленького Берта Моргана: «Не удивляйся, если над тобой решат подшутить. Тебя могут оставить на час в темноте или придумать еще чего-нибудь. У дураков и шутки дурацкие». Ехавшие в клети «старики» воззрились на него, но их взгляды были ему нипочем: он знал, что прав, и они тоже это знали.

Мама разозлилась тогда даже больше, чем Билли.

— Ну скажи ты мне, — воззвала она к отцу, стоя посреди комнаты и уперев руки в боки, с праведным гневом в темных глазах. — В чем тут промысел Божий, для чего понадобилось мучить маленьких мальчиков?

— Ты женщина, тебе не понять, — ответил отец (никогда еще он не ограничивался таким неудовлетворительным ответом).

Билли верил, что и мир в целом, и шахта Эйбрауэн в частности стали бы намного лучше, если бы все люди жили праведной, богобоязненной жизнью. А Томми, сын атеиста и последователя Карла Маркса, верил, что капиталистическая система вскоре сама себя уничтожит — при некоторой помощи революционно настроенного рабочего класса. Мальчишки яростно спорили, но оставались лучшими друзьями.

— Как-то не похоже на тебя — работать по воскресеньям, — сказал Томми.

Он был прав. Начальство шахты ввело дополнительные смены, чтобы выполнить заказ, но из уважения к чувствам верующих «Кельтские минералы» сделали воскресную смену добровольной. Однако Билли тоже работал, как и большинство.

— Я думаю, Господу угодно, чтобы у меня был велосипед, — сказал он.

Томми засмеялся, но Билли не шутил. Церковь «Вифезда» открыла в деревушке, в десяти милях от Эйбрауэна дочернюю церковь, и Билли с другими прихожанами каждое второе воскресенье ходил туда помогать. Будь у него велосипед, он бывал бы там и по будням, на занятиях по изучению Библии и молитвенных собраниях. Он поделился своими мыслями со старшими, и все согласились, что Господь не стал бы гневаться на Билли, если бы тот несколько раз поработал в воскресенье.

Билли собирался объяснить это другу, но земля под ним вдруг задрожала, и раздался такой грохот, будто настал Судный день, а страшный порыв ветра выбил у него из руки флягу с чаем.

У него словно перестало биться сердце. Он вспомнил, что находится под землей, а над головой — миллионы тонн земли и камня, и их удерживают лишь несколько деревянных подпорок.

— Что за чертовщина там творится?! — испуганно воскликнул Томми.

Билли вскочил, дрожа от страха. Он поднял лампу и посмотрел вдоль тоннеля в одну и другую сторону. Не было видно ни языков пламени, ни падающих камней, да и угольной крошки было не больше обычного. А когда смолк грохот, шума больше не доносилось.

— Взрыв, — сказал он севшим голосом. То самое, чего каждый день страшится каждый шахтер. Внезапный выброс гремучего газа может произойти, если упадет камень или просто шахтер дойдет до опасного участка. А если никто не заметит признаков опасности или концентрация увеличится слишком быстро — гремучий газ может взорваться от искры, выбитой копытом пони, или от электрического звонка клети, или если какой-то недоумок вопреки всем правилам вздумает закурит.

— Но где? — спросил Томми.

— Должно быть, внизу, на основном горизонте. Поэтому нас не задело.

— Господи, помоги!

— Поможет, — сказал Билли, и ужас начал отступать. — Особенно если мы и сами себе поможем.

Шахтеров, что работали с ребятами, видно не было — они ушли на перерыв на участок «Гудвуд». Придется Билли и Томми самим решать, как быть.

Надо идти к стволу.

Ребята натянули одежду, повесили на пояс лампы и побежали в сторону ствола «Пирама». Стволовым, отвечающим за посадку, оказался Дэй-Окорочок.

— Подъемник не работает! — воскликнул он. — Я звоню-звоню…

Его страх был заразителен, и Билли пришлось сделать усилие, чтобы справиться с охватившим его смятением. Подумав секунду, он спросил:

— А телефон?

Стволовые передавали на поверхность сигналы электрическим звонком, но недавно на обоих горизонтах установили телефоны, соединенные с кабинетом начальника шахты Малдвина Моргана.

— Не отвечает, — сказал Дэй-Окорочок.

— Дай-ка я попробую! — сказал Билли. Телефон висел на стене у посадочной площадки. Билли снял трубку и повернул ручку. — Ну давай, давай же!

— Слушаю! — ответил дрожащий голос. Это был Артур Левеллин, секретарь начальника шахты.

— Клякса, это Билли Уильямс! — закричал в трубку Билли. — Где мистер Морган?

— Его нету. А что это был за шум?

— В шахте взрыв, дубина! Где начальник?

— В Мертире, — жалобно сказал Клякса.

— В каком… Ладно, не важно. Сделай вот что… Клякса, ты меня слышишь?

— Да! — голос, казалось, стал громче.

— Во-первых, пошли кого-нибудь в церковь методистов, пусть Дэй-Плакса собирает бригаду спасателей.

— Ладно.

— Потом звони в госпиталь, пусть пришлют ко входу в шахту машину.

— Есть раненые?

— Наверняка, после такого взрыва! В-третьих, соберите там все пожарные шланги!

— У вас пожар?

— Угольная пыль наверняка загорелась. В-четвертых, позвони в полицию и скажи Геранту, что у нас взрыв. Он позвонит в Кардифф… — Больше ничего Билли в голову не приходило. — Ладно?

— Ладно, Билли.

Билли повесил трубку. Он не знал, насколько действенными окажутся эти меры, но разговор с Кляксой помог ему сосредоточиться.

— На основном горизонте должны быть раненые, — сказал он Томми и Дэю-Окорочку. — Надо спускаться.

— Мы не можем спуститься, — сказал Дэй. — Подъемник не работает.

— Но есть ведь еще и лестница?

— Это ярдов двести!

— Если бы я был слабаком, я бы не пошел в шахтеры!

Он храбрился, но ему, конечно, было страшно. Лестницей пользовались редко, и она могла быть в плохом состоянии. Соскользнет нога или перекладина сломается — и он разобьется насмерть.

Дэй со щелчком открыл решетчатую дверь. Стена была из кирпича, сырого и заплесневелого. Вдоль стены, вокруг деревянного ограждения подъемника, шел узкий горизонтальный карниз. Железная лестница крепилась к стене скобами, вмурованными в кирпичную кладку. Ни малейшего доверия не вызывали ни хлипкая рама, ни узкие перекладины. Билли замешкался, жалея о необдуманных хвастливых словах. Но пойти на попятный было бы стыдно. Он глубоко вздохнул, прочел про себя молитву и шагнул на карниз.

Вдоль закругляющейся стены добрался до лестницы. Вытер руки о штаны, ухватился за боковины и поставил ногу на перекладину.

И начал спускаться. Железо было шершавое на ощупь, к рукам прилипали хлопья ржавчины. Местами скобы болтались, и лестница под ногами угрожающе шевелилась. Лампы, висящей на поясе, хватало на то, чтобы осветить нижние перекладины, но дна видно не было. Неизвестно, лучше так или хуже.

Самое неприятное — при спуске у него было слишком много времени для размышлений. Ему вспомнились все возможности умереть в шахте. Погибшие от взрыва считались счастливчиками, а их смерть — легкой, о таком конце можно было только мечтать. После взрыва в шахте остается ядовитая газовая смесь; многие попадают под обвал и могут умереть от потери крови раньше, чем к ним доберется помощь. Бывает, что человек умирает от жажды, пока товарищи, находясь всего в нескольких ярдах, отчаянно пытаются к нему пробиться.

Билли даже захотелось вернуться назад, вскарабкаться обратно в безопасный штрек, а не лезть вниз, туда, где разрушения и хаос. Но он не мог: следом за ним спускался Томми.

— Томми, ты здесь? — позвал он.

— Ага! — откликнулся Томми.

Его голос прозвучал над самой головой Билли, и это придало ему храбрости. Он полез быстрее, уверенность возвращалась к нему. Скоро он увидел свет, чуть позже услышал голоса, а приблизившись к основному горизонту, почуял запах дыма.

Теперь до него доносились жуткие звуки: пронзительные вопли и грохот ударов. Он никак не мог понять, что это, и его храбрость стала сдавать позиции. Но Билли взял себя в руки: должно же быть рациональное объяснение! И вдруг он понял, что слышит ржание до смерти перепуганных пони и стук их копыт в деревянные стены конюшни в отчаянных попытках вырваться на волю. Правда, оттого, что он это понял, спокойнее Билли не стало: он чувствовал себя так же, как и они.

Но вот он добрался до основного горизонта, прошел боком по кирпичному карнизу, открыл дверь и ступил наконец-то на мокрую, грязную землю. Тусклый подземный свет был еще более скудным от дыма, но главные туннели он видел.

Стволовым основного горизонта был Патрик О’Коннор, мужчина средних лет, без руки — после того как попал под обвал. Поскольку он был католиком, то, как и следовало ожидать, его прозвали Папа Пэт, в честь папы римского. Сейчас он изумленно уставился на Билли.

— Билли-с-Богом! Из какой преисподней ты вылез?

— С Четырехфутового, — ответил Билли. — Мы услышали взрыв.

Следом за Билли появился Томми.

— Что у вас тут, Пэт?

— Рвануло на том конце горизонта, возле Фисбы. Помощник начальника и все остальные побежали туда.

Он говорил спокойно, но в его взгляде читалось отчаяние.

Билли подошел к телефону и покрутил ручку. В следующий миг он услышал голос отца.

— Это Уильямс. С кем я говорю?

Билли не стал тратить время на размышления, почему профсоюзный работник отвечает на звонки в кабинете начальника шахты: в чрезвычайной ситуации можно было ожидать чего угодно.

— Пап, это я, Билли.

— Слава милосердному Господу, ты жив! — сказал отец дрогнувшим голосом. Но тут же его речь стала быстрой и деловой, как обычно. — Расскажи все, что знаешь.

— Мы с Томми были на «Четырехфутовом». Слезли на основной горизонт по стволовой лестнице Пирама. Похоже, взрыв был ближе к Фисбе. Дым есть, правда, мало. Но не работает клеть!

— Взрывом повредило подъемный механизм, — сказал отец спокойно. — Мы его чиним и через несколько минут запустим. Собери как можно больше людей на площадке, чтобы начать их вывозить, когда клеть заработает.

— Хорошо.

— Тот ствол вышел из строя, надо передать, чтобы никто не пытался выбраться с той стороны — их может отрезать огнем.

— Ладно.

— Возле кабинета руководства находятся дыхательные аппараты.

Билли об этом знал. Недавно профсоюзы добились того, что это нововведение стало обязательным и было закреплено в 1911 году законодательным актом об угольных шахтах.

— Пока дыма не так уж много, — сказал он.

— Там, где ты сейчас, — возможно. А в глубине штреков все может быть иначе.

— Ладно, — сказал Билли и опустил трубку на рычаг.

Он передал Томми и Пэту слова отца. Пэт указал на ряд новеньких шкафчиков.

— Ключ должен быть в кабинете, — сказал он.

Билли бросился в кабинет, но ключей не нашел. Должно быть, висят у кого-нибудь на поясе. Он снова посмотрел на ряд шкафчиков, на каждом — надпись «Дыхательный аппарат». Шкафчики были из жести.

— Пэт, ломик есть? — спросил он.

У стволового оказался набор инструментов для мелкого ремонта. Он выдал Билли мощную отвертку. Билли быстро вскрыл первый шкафчик.

Он был пуст.

Билли смотрел, не веря глазам.

— Нас надули! — сказал Пэт.

— Чертовы капиталисты! — сказал Томми.

Билли открыл другой шкафчик. Он тоже был пуст. С дикой яростью Билли вскрывал остальные, чтобы убедиться в обмане.

— Да обойдемся! — сказал Томми. Ему не терпелось скорее идти, а Билли старался получше обдумать, что они будут делать. Его взгляд остановился на пожарной вагонетке. Это была наполненная водой угольная вагонетка с ручной помпой. Нельзя сказать, что она уж совсем бесполезна: Билли видел ее в действии, когда произошла «вспышка», как говорили шахтеры — загорелось небольшое количество газа под сводом туннеля. Иногда от таких вспышек загоралась угольная пыль на стенах туннеля, и их надо было заливать.

— Давай возьмем вагонетку! — крикнул он Томми.

Она уже стояла на рельсах, и они вполне могли катить ее вдвоем. Билли подумал, не запрячь ли в вагонетку пони, но решил, что это займет много времени, к тому же животные напуганы.

Папа Пэт сказал:

— Мой мальчик Мики работает на участке Мэриголд, а я не могу пойти его поискать… — При чрезвычайной ситуации стволовой должен оставаться на месте — это было незыблемое правило.

— Я буду посматривать, может, увижу, — пообещал Билли.

— Спасибо тебе, малыш Билли.

Они покатили вагонетку по главному штреку. Тормозов у вагонеток не было, их останавливали, вставляя толстые палки в колеса. Много людей погибло и еще больше стали калеками из-за внезапно покатившейся вагонетки.

— Только не очень быстро, — сказал Билли.

Через четверть мили в туннеле стало значительно жарче и больше дыма. Скоро они услышали голоса. Они пошли на звук, свернули в боковой туннель. В этой части выработки велись работы. С каждой стороны туннеля Билли видел через равные интервалы входы в забои, рабочие места шахтеров. Правда, иногда входа как такового не было, просто дыра в земле. Голоса стали громче; ребята перестали толкать вагонетку и посмотрели вперед.

Туннель горел. Огненные языки лизали пол, поднимались по стенам. Горстка людей стояла у границы, где начинался огонь, их силуэты на фоне пламени были похожи на души грешников на пороге ада. Один держал одеяло и безуспешно бил им по пылающему штабелю подпорок. Все кричали, но никто никого не слушал. Вдали, едва различимые, стояли вагонетки. У дыма был странный привкус жареного мяса, и Билли с ужасом понял, что, должно быть, это от пони, которые тянули вагонетки.

— Что происходит? — окликнул Билли одного из кричавших.

— В забоях остались люди — но мы не можем до них добраться.

Билли узнал собеседника: Рис Прайс. Неудивительно, что ничего не делается.

— Мы привезли пожарную вагонетку, — сказал он.

К нему повернулось еще одно лицо, и он обрадовался, увидев, что это Джон Джонс, Лавка, человек гораздо более здравомыслящий.

— Молодцы! Давайте-ка направим шланг на эту чертову дрянь.

Билли размотал шланг, пока Томми присоединял помпу. Билли направил струю в потолок, чтобы вода стекала вниз по стенам. Он скоро заметил, что вентиляционная система шахты, направляющая воздух вниз по Фисбе и вверх по Пираму, гонит огонь и дым в их сторону. Как только сможет связаться с поверхностью, он скажет, чтобы систему переключили. Теперь, после акта 1911 года, это тоже было обязательным требованием: направление подачи воздуха должно меняться.

Постепенно огонь начал угасать, и Билли получил возможность медленно двигаться вперед. Наконец пламя у ближайшего забоя погасло. Оттуда выскочили два шахтера, глотая более свежий воздух туннеля. Билли узнал братьев Понти, Джузеппе и Джованни, которых все звали Джой и Джонни.

Несколько человек вбежали в забой. Джон Джонс вышел, неся обмякшее тело конюха Дэя-Пони. Билли не определил, умер он или без сознания.

— Несите его не к Фисбе, а к Пираму, — сказал он.

— Эй, Билли-с-Богом, ты кто такой, чтобы здесь распоряжаться? — встрял Прайс.

Билли не стал тратить время на пререкания.

— Я звонил наверх, — сказал он Джонсу. — Фисба сильно повреждена, а в Пираме скоро пустят клеть. Мне велели всем передавать, чтобы шли к Пираму.

— Хорошо, я буду всем говорить, — сказал Джонс и ушел.

Билли и Томми продолжали бороться с огнем, гасить его у забоев и освобождать попавших в ловушку шахтеров. Некоторые были ранены или обожжены. Те, кто мог идти, шли скорбной процессией, несли погибших и тяжелораненых.

Но очень скоро вода закончилась.

— Мы отгоним вагонетку назад и наполним водой со дна выработки, — сказал Билли.

Они поспешили назад. Клеть еще не работала, около дюжины спасенных шахтеров ждали, когда их поднимут; на полу лежали несколько тел, — одни мучительно стонали, другие были уже неподвижны. Пока Томми наполнял вагонетку грязной жижей, Билли бросился к телефону. Снова ответил отец.

— Подъемный механизм заработает через пять минут, — сказал он. — Как там у вас?

— У нас есть погибшие и раненые. Пошлите нам вагонетки с водой, как можно скорее.

— А ты как?

— Нормально. Слушай, пап, надо изменить направление вентиляции, чтобы воздух шел вниз по Пираму и вверх по Фисбе. Тогда дым и угарный газ пойдут не на спасателей, а от них.

— Мы не можем.

— Но вентиляция… она ведь должна переключаться!

— Персиваль Джонс наплел инспекторам душещипательной чуши, и они дали ему год отсрочки.

Ох, что бы сказал сейчас Билли, если бы говорил не с отцом!

— А что с системой орошения? Ее можно включить?

— Да, можно, — сказал отец. — Как я сам не подумал? — и стал отдавать команды.

Билли положил трубку. Он помог Томми набрать воды, качая с ним по очереди. На то, чтобы это сделать, времени ушло не меньше, чем на опустошение вагонетки. Из опасной зоны уже не выходили шахтеры — там, не встречая преграды, бушевал огонь. Наконец вагонетка наполнилась, и они двинулись назад.

Систему орошения включили, но когда Билли и Томми дошли до линии огня, они увидели, что воды, разбрызгиваемой из узких труб над головой, слишком мало, чтобы загасить пламя. Однако Джон Лавка организовал людей: тех, кто остался невредим, он задействовал в спасательных работах, а раненых, способных держаться на ногах, отсылал на подъемную площадку. Едва Билли с Томми подсоединили шланг, он схватил его, а к помпе поставил одного из своих людей.

— А вы возвращайтесь и привезите нам еще воды! — сказал он. — Тогда можно будет заливать огонь без остановки.

— Ладно, — ответил Билли, но не успели они двинуться назад, как его взгляд уловил в огне движение. Сквозь пламя бежал человек, одежда на нем горела. — Господи Боже! — воскликнул Билли. На его глазах бегущий споткнулся и упал.

— Лей на меня! — закричал Билли Джонсу. Не дожидаясь знака, что тот понял, он бросился в туннель. Сзади в спину ударил поток воды. Жар был ужасный. Лицо обожгло, одежда начала тлеть. Он ухватил лежащего под мышки и, пятясь, потянул за собой. Лица он не рассмотрел, но видел, что это мальчишка одного с ним возраста.

Джон продолжал поливать Билли; его волосы, спина и ноги были мокрые, но спереди он был сухой. Он почувствовал запах собственной обожженной кожи и закричал от боли, но ему удалось не выпустить безвольное тело. Еще секунда — и он выбрался из огня. Он повернулся к Джонсу и тот окатил его спереди. Какое блаженство — почувствовать на лице воду! Было больно, но терпимо.

Джонс окатил водой лежащего. Билли перевернул его и увидел, что это Майкл О’Коннор, сын Пэта. Пэт просил Билли его поискать…

— Господи, смилуйся над Пэтом! — только и сказал Билли. Он нагнулся к Мики и поднял его. Его тело было обмякшим и безжизненным. — Я отнесу его к подъемнику.

— Хорошо, — сказал Джонс, как-то странно глядя на Билли. — Давай, малыш Билли.

Томми пошел с ним. У Билли кружилась голова, но нести Мики он мог. Выйдя в главный туннель, они встретили группу спасателей с пони, запряженным в небольшой состав вагонеток с водой. Должно быть, они с поверхности, — значит, клеть пустили, и теперь спасательными работами будут заниматься как положено, подумал он устало.

Он оказался прав. Как только они дошли до площадки, снова пришла клеть, из нее вышли спасатели в защитной одежде и вытащили вагонетки с водой. Прибывшие разошлись тушить огонь, и в клеть начали заходить раненые и заносить погибших и тех, кто был без сознания.

Когда Папа Пэт отправил клеть, к нему подошел Билли, держа на руках Мики.

Пэт с ужасом взглянул в лицо Билли, качая головой, словно отказывался принять страшное известие.

— Прости, Пэт, — сказал Билли.

Пэт не смотрел на тело.

— Нет, — сказал он. — Не может быть, не может этого быть…

— Пэт, я вытащил его из огня, — сказал Билли. — Но было поздно, понимаешь? Просто было поздно… — и заплакал.

VI
Обед прошел удачно во всех отношениях. Би была в приподнятом настроении: она хотела бы принимать у себя королевскую чету каждую неделю! Ночью Фиц пришел к ней в спальню, и, как он и думал, она была рада. Он остался у нее до самого утра, выскользнув из спальни за несколько секунд до прихода Нины с чаем.

Его беспокоило, что завязавшийся спор мог оказаться слишком острым для королевского обеда, но выяснилось, что волноваться было не о чем. За завтраком король поблагодарил его, сказав: «Интереснейшая была дискуссия, очень познавательная, именно то, что мне нужно». Фиц сиял.

Вспоминая эту беседу после завтрака за сигарой, Фиц вдруг понял, что мысль о войне его не ужасает. Он по привычке говорил о войне как о трагедии, но на самом деле это было бы не так уж и плохо. Война сплотила бы нацию против общего врага, загасив очаги бунта. Забастовки бы прекратились, а болтовня республиканцев выглядела бы непатриотичной. Может быть, и женщины перестали бы требовать право голоса. Короче, он с удивлением обнаружил, что лично ему перспектива войны в ближайшем будущем представляется довольно привлекательной. Война дала бы ему возможность продемонстрировать, какой он необходимый человек, доказать свою смелость, послужить родной стране, сделать хоть что-то в благодарность за богатство и привилегии, которыми его одарила жизнь.

От новостей, пришедших поздним утром из шахты, праздник потускнел. В Эйбрауэн отправился лишь один из гостей, американец Гас Дьюар. Ланч прошел без особого шика, дневные развлечения отменили. Фиц боялся, что король будет им недоволен, хотя сам он никакого отношения к шахте не имел. Он не был ни директором, ни акционером «Кельтских минералов». Он лишь позволял компании добывать уголь на своей земле и с каждой тонны получал свою долю. Поэтому он был уверен, что ни один здравомыслящий человек не сможет обвинить его в произошедшем. И все же дворянство не могло позволить себе демонстративных увеселений, — особенно в присутствии короля и королевы, — когда под землей гибли люди. А это означало, что единственными доступными развлечениями были книги и сигары. Августейшая чета заскучает.

Фиц был раздосадован. Люди все время умирали: гибли в бою солдаты, тонули корабли с моряками, терпели крушение поезда, сгорали дотла гостиницы со спящими постояльцами. Почему надо было случиться этому взрыву именно сейчас, когда у него в гостях король?!

Незадолго до обеда явился мэр Эйбрауэна и председатель правления «Кельтских минералов» Персиваль Джонс. Он пришел дать графу отчет о произошедших событиях, и Фиц осведомился у сэра Алана Тайта, не изъявит ли король желания услышать этот отчет. Король изъявил такое желание, и Фиц воспрял духом: в конце концов, это займет монарха на некоторое время.

Джонса проводили в малую гостиную — мягкие кресла, пальмы в кадках, пианино. Он был в черном фраке — надел его еще утром, собираясь в церковь. Приземистый, напыщенный человечек в двубортном сером жилете, он напоминал важно распушившую перья птицу.

Король был в вечернем костюме.

— Как хорошо, что вы пришли! — сказал он оживленно.

— Ваше величество изволили пожать мне руку в 1911 году, в Кардиффе, на инвеституре принца Уэльского.

— Рад возобновить знакомство, хоть мне и жаль, что это произошло при столь печальных обстоятельствах, — ответил король. — Расскажите, что случилось, — простыми словами, как рассказывали бы своим директорам в клубе за бокалом вина.

Фиц подумал, что сказано хорошо, король выбрал правильный тон, — хоть бокала вина никто Джонсу и не предложил. На самом деле король даже не пригласил его сесть.

— Ваше величество очень добры, — Джонс говорил с кардиффским акцентом, отчего его речь звучала более резко, чем плавный говор жителей равнин. — Когда произошел взрыв, в шахте было двести двадцать человек — меньше, чем обычно, поскольку это особая, воскресная смена.

— Но вам известно точное число? — спросил король.

— О да, ваше величество, мы записываем каждого входящего в шахту.

— Простите, что перебил. Продолжайте, пожалуйста.

— Оба ствола получили повреждения, но пожарная команда взяла огонь под контроль, с помощью нашей поливочной системы, и эвакуировала людей. — Он посмотрел на часы. — Уже два часа назад двести пятнадцать человек были подняты на поверхность.

— Из ваших слов явствует, что вы справились с чрезвычайной ситуацией весьма эффективно, Джонс.

— Благодарю вас, ваше величество.

— Все двести пятнадцать живы?

— Нет, сэр. Восемь погибших. И у пятидесяти состояние настолько серьезное, что им требуется врач.

— Что вы говорите! — сказал король. — Какое несчастье!

Пока Джонс рассказывал, какие меры принимаются для обнаружения и спасения оставшихся пяти шахтеров, в комнату тихо вошел Пил и приблизился к Фицу. Дворецкий был в вечернем костюме, он был готов подавать обед. Очень тихо он сказал:

— Милорд, на всякий случай, вдруг это вас заинтересует…

— Что? — шепнул Фиц.

— Горничная Уильямс только что вернулась от шахты. Ее брат, похоже, стал местным героем. Может, король захочет послушать ее рассказ?

Фиц на секунду задумался. Уильямс наверняка расстроена, может сболтнуть что-нибудь не то. С другой стороны, королю будет интересно поговорить с кем-то, кого это непосредственно коснулось. Он решил рискнуть.

— Ваше величество, — сказал он. — Одна из моих служанок только что была у входа в шахту, и у нее могут быть более свежие новости. Когда взорвался газ, в шахте был ее брат. Не желаете ли задать ей несколько вопросов?

— Да, конечно! — воскликнул король. — Приведите ее.

Через несколько секунд вошла Этель Уильямс. Ее одежда была в угольной пыли, но умыться она успела. Она сделала реверанс, и король сказал:

— Каковы новости?

— С вашего позволения, ваше величество, на участке «Карнейшн» пятерых шахтеров отрезало завалом. Спасатели пробиваются к ним, но огонь еще не потушили.

Фиц заметил, что король слушает девушку совсем не так, как слушал Персиваля Джонса. На него король едва смотрел и безостановочно постукивал пальцем по ручке кресла; слушая Этель, король смотрел ей в лицо, казалось, она его интересует намного больше. Он мягко спросил:

— А что говорит ваш брат?

— От взрыва гремучего газа загорелась угольная пыль, вот отчего случился пожар. Многие шахтеры оказались в огненной ловушке, несколько человек погибли от угарного газа. Мой брат и другие не могли их спасти, потому что у них не было дыхательных аппаратов.

— Это не так, — сказал Джонс.

— Думаю, что так, — возразил Гас Дьюар. — Я поговорил кое с кем из только что поднятых шахтеров. Они рассказали, что в ящиках с маркировкой «Дыхательные аппараты» пусто. — Видно было, что он едва сдерживает гнев.

— И невозможно было погасить огонь, — сказала Этель Уильямс, — потому что воды на случай пожара было запасено очень мало! — Ее глаза полыхнули яростью, и в этот миг она показалась Фицу столь прелестной, что у него замерло сердце.

— Но там есть пожарная машина! — воскликнул Джонс.

— Угольная вагонетка с водой и ручная помпа, — снова вступил в разговор Гас Дьюар.

— По закону шахтеры должны были получить возможность пустить вентиляцию в обратном направлении, — продолжала Этель Уильямс, — но мистер Джонс не поменял оборудование.

— Это было невозможно!.. — возмущенно начал Джонс.

— Подождите, Джонс, — остановил его Фиц, — это же не официальное расследование, просто его величество хочет послушать впечатления людей.

— Именно так, — сказал король. — Но есть один вопрос, в котором вы, Джонс, могли бы дать мне совет.

— Почту за честь…

— Я планировал завтра утром побывать в Эйбрауэне и нескольких окрестных деревнях, а также посетить вас в городской ратуше. Но в данных обстоятельствах эта церемония мне представляется неуместной.

Сэр Алан, сидевший от короля по левую руку, покачал головой и пробормотал:

— Это исключено!

— С другой стороны, — продолжал король, — я не могу уехать, никак не отреагировав на произошедшее. Люди могут назвать нас равнодушными.

Фиц догадался, что у короля и его свиты возникли разногласия: придворные хотели прервать визит, считая это наименее рискованным вариантом, в то время как король чувствовал потребность сделать некий красивый жест.

Наступила тишина; Персиваль Джонс задумался.

— Это трудный вопрос, ваше величество, — сказал он наконец.

— Можно мне предложить? — раздался голос Этель Уильямс.

Пил пришел в ужас.

— Уильямс! Говорить только когда к вам обращаются! — прошипел он.

Фиц был ошарашен такой дерзостью в присутствии короля.

— Уильямс, может быть, позже, — сказал он, стараясь, чтобы голос не выдал его волнения.

Но король улыбнулся. Он смотрел на Этель благосклонно.

— А почему бы нам не выслушать предложение этой юной особы? — сказал он.

Больше ничего и не требовалось. Не дожидаясь более конкретного разрешения, она сказала:

— Вам с королевой нужно посетить вдов. Без торжественного сопровождения, в одной карете с гнедыми лошадьми. Это будет для них таким утешением! Все скажут, что вы — замечательный король!

Фиц подумал, что последняя фраза грубо нарушает этикет.

Сэр Алан взволновался.

— Никогда еще такого не было! — воскликнул он в смятении.

Но короля, казалось, заинтересовала эта идея.

— Посетить вдов… — сказал он задумчиво и повернулся к камердинеру. — Алан, сказать по правде, я думаю, что это великолепно! Быть с моим народом в его скорби. Не надо никаких процессий, пусть будет одна карета. Отличная мысль, Уильямс, — повернулся он к горничной. — Я вас благодарю.

VII
Одной каретой, конечно, не ограничились. В первой ехали король с королевой в сопровождении сэра Алана и фрейлины. Фиц с Би и епископ ехали во второй, замыкали шествие коляски со множеством слуг.

День был ветреный, и бегущих рысцой лошадей всю дорогу от Ти-Гуин хлестал холодный дождь. Этель была в третьем экипаже. Благодаря работе отца, она знала все шахтерские семьи в Эйбрауэне. И она единственная в Ти-Гуине знала имена всех погибших и раненых. Она говорила возницам, куда ехать; подсказывать камердинеру, кто есть кто, тоже было ее задачей. Она сидела, скрестив пальцы на удачу. Идея принадлежала ей, и если что-нибудь пойдет не так, виновата будет она.

Выезжая за большие железные ворота, она вновь удивилась резкому контрасту: внутри все ухожено, полно очарования и красоты. Снаружи — неприглядно. Вдоль дороги тянулись жилища фермеров — крохотные хижины: у крыльца валялись всякая рухлядь и хлам, на задворках плескались в канаве замызганные детишки. Скоро начались ряды длинных шахтерских домов, террасами спускающихся по склону — вид у них был получше, чем у крестьянских, но все равно выглядели они неуклюже и однообразно. Здесь люди носили дешевую одежду, которая быстро изнашивалась и теряла форму, а краска линяла, так что все мужчины были в сером, а женщины — в коричневом. Этель носила теплую шерстяную юбку и крахмальную белую блузку, и все девчонки ей завидовали. Но главное — и люди здесь были совсем другие. У них была плохая кожа, грязные волосы, черные ногти. Мужчины кашляли, женщины были измождены, а у детишек текло из носа.

Кареты съехали по склону к Мафекинг-террас. Когда кавалькада остановилась у дома 19, обитатели соседних домов сбились в толпу, но приветственных возгласов не было слышно, мужчины лишь молча кланялись, а женщины делали реверанс.

Этель выскочила из кареты и тихо сказала сэру Алану:

— Шан Эванс, пятеро детей, муж Дэвид Эванс, был в шахте конюхом. — Этель знала Дэвида Эванса по прозвищу Дэй-Пони: он был церковным старостой «Вифезды».

Сэр Алан кивнул, и Этель отошла назад, пока он вполголоса говорил с королем. Она встретилась глазами с Фицем, и тот одобрительно кивнул. Она почувствовала, что краснеет. Она прислуживает королю а граф ею доволен!

Король с королевой подошли к двери. Краска на ней шелушилась, но ступенька крыльца была чистой и гладкой. Вот не думала, что когда-нибудь увижу, как король стучится в жилище шахтера, подумала Этель. Король был во фраке и цилиндре: Этель убедила сэра Алана, что вряд ли жителям Эйбрауна будет приятно видеть короля в твидовом костюме, вроде тех, что носят обычные люди.

Дверь открыла вдова. Она была в своем лучшем воскресном платье и шляпке. Фиц придерживался мнения, что визит короля должен быть неожиданным, но Этель считала, что так делать не следует, и ее поддержал сэр Алан. При неожиданном визите в семью, где случилось несчастье, королевская чета могла увидеть пьяных мужчин, кое-как одетых женщин и дерущихся детей. Лучше уж всех предупредить.

— Доброе утро. Я король, — сказал король, вежливо приподнимая шляпу. — А вы миссис Дэвид Эванс?

Секунду она смотрела на него, не понимая. Ее гораздо чаще называли миссис Дэй-Пони.

— Я пришел сказать, что мне очень, очень жаль, что вы лишились вашего супруга Дэвида, — сказал король.

Миссис Дэй-Пони, казалось, была сейчас слишком взволнована, чтобы чувствовать боль утраты.

— Я вам очень признательна, — сказала она неловко.

Этель видела, что все получается слишком официально. Король чувствовал себя так же неудобно, как и вдова. Ни один не мог выразить свои истинные чувства.

Королева ласково коснулась руки миссис Дэй-Пони.

— Должно быть, вам сейчас очень тяжело, моя дорогая, — сказала она.

— Да, мэм, очень, — ответила шепотом вдова — и залилась слезами.

Этель и сама смахнула со щеки слезу.

Король проявил стойкость и лишь повторял:

— Это такое несчастье, такое несчастье…

Миссис Эванс продолжала неудержимо рыдать, и ничего не могла с собой поделать, даже не отвернулась. Этель поняла, что в скорби нет ничего возвышенного: лицо миссис Дэй покрылось красными пятнами; когда она рыдала, было видно, что во рту не хватает половины зубов, а ее рыдания звучали хрипло и отчаянно.

— Тише, тише! — сказала королева. Она вложила в руку вдовы свой платок. — Вот, возьмите.

Миссис Дэй не было еще и тридцати, но руки у нее были большие, узловатые, искореженные артритом, как у старухи. Она вытерла лицо платком королевы. Рыдания стали стихать.

— Мой муж очень хороший человек, мэм, — сказала она. — В жизни руку на меня не поднял…

Королева молчала, не зная, что отвечать, когда человека превозносят за то, что он не бьет свою жену.

— И даже к пони он был так добр, — добавила миссис Дэй.

— Да, я нисколько не сомневаюсь, — сказала королева, вновь обретая уверенность.

Из дома выбежал малыш и ухватился за мамину юбку. Король сделал новую попытку:

— Мне сказали, у вас пятеро детей?

— Ах, сэр, что с ними теперь будет без отца?

— Это такое несчастье, — повторил король.

Сэр Алан кашлянул.

— Мы сейчас собираемся повидать других женщин, оказавшихся в столь же печальных обстоятельствах, как вы, — сказал король.

— Ах, ваше величество, вы так добры, что заехали ко мне! Я вам очень благодарна! Король повернулся и пошел к карете.

— Я помолюсь за вас, миссис Эванс, — сказала королева и последовала за ним.

Фиц протянул миссис Дэй-Пони конверт. Этель знала, что там пять золотых соверенов и записка: «Граф Фицгерберт выражает Вам искреннее сочувствие».

Это тоже придумала Этель.

VIII
Через неделю после взрыва Билли вместе с отцом, мамой и дедом пошли в церковь.

Молитвенные собрания «Вифезды» проходили в квадратном выбеленном зале. На стенах никаких изображений. Со всех четырех сторон простого стола аккуратными рядами расставлены стулья. На столе на вулвортовской[7] фарфоровой тарелке — буханка белого хлеба и кувшин дешевого хереса — символические хлеб и вино, но службу здесь называют не причащением, не мессой, а просто «преломлением хлебов».

К одиннадцати утра в зале сидело около сотни прихожан: мужчины в лучших костюмах, женщины — в шляпках, на задних рядах ерзала и вертелась детвора. Постоянного ритуала не было, люди делали то, что казалось нужным в данный момент, что подсказывал им Святой Дух: можно было прочитать молитву, спеть гимн, прочесть отрывок из Библии, произнести небольшую проповедь. Правда, женщины здесь, конечно, молчали.

Вообще-то установленный порядок проведения молитвенных собраний был. Первую молитву произносил кто-нибудь из старших, потом ему следовало преломить хлеб и передать тарелку сидящему рядом. Каждый прихожанин, за исключением детей, отламывал маленький кусочек хлеба и съедал. Потом передавали вино, и все пили прямо из кувшина: женщины — по чуть-чуть, кое-кто из мужчин — по здоровому глотку, а то и не одному. Потом они сидели молча, пока кто-нибудь не начинал говорить.

Как-то Билли спросил отца, с какого возраста ему тоже можно здесь петь и читать молитвы. «Правил на это нет, — ответил отец. — Все мы внемлем Святому Духу». И Билли принял, его слова как руководство к действию. Если в ходе собрания ему на ум приходила первая строчка гимна, он считал это указанием свыше, вставал с места и объявлял этот гимн. Он знал, что брал на себя слишком много, но прихожане не возражали. Рассказ, как во время «посвящения» в шахте ему явился Христос, обошел добрую половину церквей в угольных районах Южного Уэльса, и к Билли здесь было особое отношение.

Этим утром во всех молитвах просили дать утешение потерявшим родных, особенно миссис Дэй-Пони, которая сидела тут же, под черной вуалью; рядом с ней испуганно озирался ее старший сын. Отец Билли просил Господа наделить ее великодушием, чтобы простить владельцев шахты, попирающих законы о дыхательных аппаратах и переключаемой вентиляции. Но Билли казалось, что чего-то недостает. Просить лишь об исцелении — это слишком просто. Он же хотел, чтобы Господь помог ему понять, как этот взрыв согласуется с его, Господа, волей.

Он еще никогда не произносил здесь импровизированных молитв. Другие произносили, и в тех молитвах были красивые, хорошо обдуманные фразы, цитаты из Священного Писания, как если бы они читали проповедь. Но Билли подозревал, что на Господа произвести впечатление не так-то легко. Его самого больше трогали простые слова, когда чувствовалось, что человек молится от всего сердца.

К концу службы слова у него в голове начали складываться в предложения, и он почувствовал сильное желание дать им волю. Посчитав это указанием свыше, Билли поднялся. Закрыв глаза, он сказал:

— Господи, сегодня утром мы просили Тебя дать утешение всем тем, кто потерял мужа, отца, сына, и особенно нашей сестре во Христе миссис Эванс. Мы молим Тебя очистить души осиротевших, чтобы они смогли принять твое благословение.

Так говорили и другие. Билли остановился, а потом снова заговорил:

— Но сейчас, Господи, мы просим еще об одном: даруй нам благо понимания. Нам нужно знать, Господи, почему в шахте произошел этот взрыв. На все святая воля Твоя, но для чего Ты разрешил гремучему газу скопиться на основном горизонте и зачем позволил ему загореться? И, Боже, как вышло, что над нами поставлены эти люди, директора «Кельтских минералов», которые в своей жадности не думают о чужих жизнях? Как может смерть прекрасных людей и страдания, причиняемые телам, которые Ты создал, служить Твоей святой цели?

Он вновь остановился. Он понимал, что не годится предъявлять Богу требования, словно дирекции на переговорах, и решил закончить так:

— Мы знаем, что страдания людей Эйбрауэна должны сыграть какую-то роль в святом промысле Твоем… — На этом надо было и закончить, но он не удержался и добавил: — Но мы не понимаем, какую! Прошу, объясни нам! — И закончил как положено: — Во имя Господа нашего Иисуса Христа.

— Аминь, — подхватили голоса.

IX
На вторую половину дня жители Эйбрауэна были приглашены посетить сады Ти-Гуина. Для Этель это означало огромное количество работы.

В субботу вечером во всех питейных заведениях Эйбрауэна появилось объявление, а в воскресенье утром сообщение об этом зачитывали во всех церквах. За садом особенно старательно ухаживали перед приездом короля, несмотря на время года, и теперь граф Фицгерберт желал, чтобы этой красотой могли полюбоваться все соседи, говорилось в приглашении. В нем также было указано, что граф будет в черном галстуке и был бы рад видеть своих гостей одетыми в соответствии с трагическими обстоятельствами. И что несмотря на траур приглашенным будут предложены прохладительные напитки.

Этель распорядилась поставить на Восточной лужайке три шатра. В одном стояли шесть 108-галлонных бочек светлого пива, привезенных поездом с королевской пивоварни в Понтиклане. Для трезвенников, которых в Эйбрауэне было немало, во втором шатре стояли длинные столы с баками горячего чая и сотнями чашек с блюдцами. В третьем шатре, поменьше, угощались хересом представители немногочисленного в Эйбрауэне среднего класса — к которым относился англиканский викарий, оба доктора и начальник шахты Малдвин Морган, которого шахтеры называли не иначе, как Морган-в-Мертире.

По счастью, стоял солнечный день, было холодно, но сухо, высоко в голубом небе виднелись лишь два-три безобидных облачка. Пришло четыре тысячи человек, практически все население городка, и почти все надели черный галстук, ленту или нарукавную повязку. Они бродили вокруг причудливо выстриженных кустов, заглядывали в окна, топтали лужайки.

Графиня Би не выходила из своей комнаты: таких приемов она не любила. Этель из опыта знала, что все знатные люди думают только о себе, но графиня достигла в этом совершенства. Она вкладывала все силы в то, чтобы добиться чего хотела или настоять на своем. Даже устраивая прием — а уж это она умела — она просто создавала соответствующее обрамление для своей красоты.

Фиц приветствовал гостей в викторианско-готическом великолепии Большого зала. У его ног, словно меховой ковер, лежал огромный пес. Фиц надел твидовый коричневый костюм, в котором выглядел не таким недоступным, несмотря на жесткий воротник-стойку и черный галстук. Этель подумала, что сегодня он еще красивее, чем обычно. Она приводила к нему родственников погибших и раненых группами по три-четыре человека, чтобы он мог принести соболезнования каждому пострадавшему жителю Эйбрауэна. Он говорил с ними со свойственным ему обаянием, и, уходя, каждый чувствовал себя польщенным.

Этель уже была экономкой. После королевского визита графиня Би настояла на том, чтобы миссис Джевонс уволили: в ее доме не место старым, немощным слугам. Несмотря на юный возраст Этель, графиня сочла, что она именно тот человек, который сможет, не покладая рук, исполнять все ее прихоти, и назначила экономкой. Мечта Этель сбылась. Она жила теперь не с остальными слугами, а получила во владение маленькую комнатку — и повесила на стену фотографию родителей в лучшей воскресной одежде, стоящих на фоне «Вифезды» в день ее открытия.

Когда Фиц дошел до конца списка, Этель попросила позволения на несколько минут отлучиться, чтобы повидать родных.

— Ну конечно, — сказал Фиц. — Можете оставаться с ними, сколько пожелаете. Вы справились со всем превосходно. Не представляю, что бы я без вас делал. И король тоже вам признателен. Как вам удается помнить имена всех этих людей?

Она улыбнулась. Ей самой было странно, что его похвалы имеют для нее такое значение.

— Почти все они время от времени заходят к нам поговорить с моим отцом то о компенсации за полученные увечья, то о мерах безопасности в шахте, то о ссоре с помощником начальника.

— Ясно. Но я думаю, что вы просто замечательная, — сказал он, улыбаясь обезоруживающей улыбкой, которая так нравилась Этель: так мог бы улыбаться соседский мальчишка, а не граф. — Засвидетельствуйте мое почтение вашему отцу.

Она вышла из дома и побежала по лужайке, не чувствуя под собой ног от радости. Родители с Билли и дедом были в чайном шатре. Отец выглядел очень внушительно в черном воскресном костюме и белой рубахе с воротником-стойкой. У Билли на щеке был страшный ожог.

— Как твоя щека, братишка? — спросила Этель.

— Ничего. Выглядит, правда, ужасно, но доктор сказал, лучше не завязывать.

— Все только и рассказывают, как отважно ты себя вел.

— Но Мики спасти не удалось.

Возразить на это было нечего. Этель сочувственно погладила его по руке.

Мама с гордостью сказала:

— Сегодня в «Вифезде» Билли произнес проповедь.

— Да? Какой ты молодец, Билли! Жаль, меня не было… И что ты сказал?

— Я просил Господа дать нам понять, почему Он допустил этот взрыв в шахте, — сказал Билли, бросив беспокойный взгляд на отца. Тот не улыбался.

— Было бы лучше, — сказал отец сурово, — если бы Билли попросил Господа укрепить его в вере, чтобы ему и не потребовалось понимание.

Они уже явно спорили об этом. Этель не хватало терпения разбираться в богословских спорах, от которых все равно ничего не менялось. Она постаралась найти другую тему, чтобы поднять всем настроение.

— Папа, граф Фицгерберт просил засвидетельствовать тебе его почтение, — сказала она. — Правда, мило с его стороны?

Но отец не оттаял.

— Мне было больно видеть, что ты принимала участие в этом фарсе в понедельник, — жестко сказал он.

— В понедельник? — растерянно переспросила она. — Это когда король посещал вдов?

— Я видел, как ты подсказывала имена его холую.

— Это был сэр Алан Тайт…

— Да мне плевать, как его зовут! Если я вижу холуя, то так его и называю!

Этель была потрясена. Как мог отец так отнестись к ее минуте славы? Она чуть не расплакалась.

— Я думала, ты будешь мной гордиться!

— По какому праву он говорит о сочувствии, когда и понятия не имеет, что такое лишения и опасности!

— Но папа, от его сочувствия им стало легче, — сказала Этель, пытаясь сдержать слезы.

— Его посещения отвлекли всех от опасных и противозаконных действий «Кельтских минералов».

— Но надо же было людей утешить! — Как отец не понимал таких простых вещей?

— После этого утешения они совсем размякли. Вечером в воскресенье весь город был готов к бунту. А вечером в понедельник все могли говорить только о том, как королева дала миссис Дэй-Пони свой платок.

Этель вдруг почувствовала, как на смену отчаянию пришел гнев.

— Жаль, что ты к этому так относишься, — холодно сказала она.

— А как, по-твоему…

— Жаль, — повторила она, с вызовом глядя ему в лицо, — потому что так нельзя!

— Хватит, Эт… — сказала мама.

— У людей есть чувства! — сказала Этель яростно. — Вот о чем ты всегда забываешь!

Отец онемел.

— Ну-ка прекрати! — сказала мама.

Этель посмотрела на Билли. Сквозь слезы она увидела, что он смотрит на нее с благоговейным восхищением. Это придало ей сил. Она шмыгнула носом, вытерла глаза тыльной стороной ладони и сказала:

— Для тебя имеют значение только твои профсоюзные дела, правила безопасности и священные книги. Папа, я понимаю, что это важно, но нельзя не думать при этом, что люди чувствуют. Я надеюсь, что твой социализм когда-нибудь изменит мир к лучшему, но пока люди нуждаются в утешении.

К отцу наконец вернулся дар речи.

— Я думаю, ты наговорила достаточно, — сказал он. — Эта поездка с королем вскружила тебе голову. Ты сопливая девчонка, и нечего тебе учить старших!

Слезы лишили ее сил продолжать спор.

Повисло тяжелое молчание, и она пробормотала:

— Прости, папа! Мне, наверное, пора… — Под тяжелым взглядом отца она встала и отправилась назад, к господскому дому.

По дороге Этель смотрела под ноги, надеясь, что никто не заметит ее слез. Ей не хотелось никого видеть, и она зашла в Жасминовую комнату. Леди Мод уехала в Лондон, так что комната стояла пустая, постельное белье сняли. Этель бросилась на матрас и разрыдалась.

Как мог отец так презрительно говорить обо всем, что она делала? Неужели он хотел бы, чтобы она выполняла свою работу плохо? Она работала на господ — как и любой шахтер в Эйбрауэне. Их нанимала компания «Кельтские минералы» — но уголь, что они добывали, принадлежал графу, и он получал деньги с каждой тонны, как и шахтеры, которые этот уголь добывали (о чем отец не уставал повторять). Если хорошо быть хорошим шахтером, сильным и умелым, то что плохого в том, чтобы быть хорошей служанкой?

Она услышала звук открывающейся двери и вскочила. Это был граф.

— Что с вами, что случилось? — спросил он ласково. — Я из коридора услышал, как вы плачете.

— Простите меня, милорд, мне не следовало сюда приходить!

— Нет-нет, ничего. — Его красивое лицо выражало искреннее участие. — Почему вы плакали?

— Я так гордилась, что оказалась полезной королю, — сказала она горестно, — а отец говорит, что все это фарс, придуманный, чтобы люди не злились на «Кельтские минералы»! — и она вновь зарыдала.

— Какая чепуха! — воскликнул он. — Кто угодно сказал бы, что сочувствие короля было искренним. И королевы тоже. — Он вынул из нагрудного кармана белый льняной платок. Этель подумала, что он даст ей платок, но он сам осторожно вытер ей слезы. — Пусть вашему отцу это и не понравилось, а я в понедельник вами гордился. Не надо плакать, — сказал он, склонился к ней и поцеловал в губы.

Она была ошеломлена. Она могла ожидать чего угодно, но не этого. Когда он выпрямился и посмотрел на нее, она ответила ему недоуменным взглядом.

— Вы очаровательны, — произнес он тихо и вновь поцеловал ее.

— Милорд, что вы делаете?! — сдавленно прошептала она.

— Сам не знаю.

— Вы что же, думаете…

— Я вообще не думаю.

Она смотрела в его лицо, словно выточенное из мрамора. Зеленые глаза пристально ее изучали, словно пытаясь проникнуть в мысли. И она поняла, что безумно влюблена и что ее захлестывают восторг и желание.

— Я ничего не могу с собой поделать, — сказал он.

Она счастливо вздохнула и сказала:

— Тогда поцелуйте еще.

Глава 2

Февраль 1914 года

В половине одиннадцатого утра в зеркале лондонского дома графа Фицгерберта, находящегося в фешенебельном Мэйфэре, отразился безупречно одетый высокий человек в визитке, выдающей его принадлежность к высшему обществу. На нем была сорочка с воротником-стойкой, поскольку модные мягкие воротники он не любил, а галстук был заколот булавкой с жемчужиной. Кое-кто из друзей считал, что хорошо одеваться — ниже их достоинства. «Послушайте, Фиц, вы похожи на какого-то дурацкого портного, открывающего по утрам свое ателье!» — сказал ему как-то юный маркиз Лоутер. Лоути был неряшлив, ходил с крошками на жилете и пеплом сигары на манжетах сорочки, и ему хотелось, чтобы все вокруг выглядели не лучше. Фиц же неопрятности не терпел.

Он надел серый цилиндр. С тростью в правой руке и новенькой парой серых замшевых перчаток в левой, он вышел из дома и повернул на юг. На площади Беркли светловолосая девчонка лет четырнадцати подмигнула ему и сказала: «Хочешь минет за шиллинг?»

Он перешел Пиккадилли и вошел в Грин-парк. Снега было совсем немного, лишь у корней деревьев. Он прошел мимо Букингемского дворца и очутился в малопривлекательных окрестностях вокзала Виктория. О том, как пройти к Эшли Гардэнс, пришлось спросить полицейского. Эта улочка отыскалась за Вестминстерским кафедральным собором. Право же, подумал Фиц, если человек собирается приглашать к себе аристократов, ему следует разместить офис в более респектабельном месте.

Его пригласил некто Мэнсфилд Смит-Камминг, старый друг отца. Офицер флота в отставке, теперь Смит-Камминг занимался чем-то загадочным в Военном министерстве. Письмо, которое он послал Фицу, было кратким: «Я буду благодарен, если Вы согласитесь со мной побеседовать о делах государственной важности. Не могли бы Вы зайти ко мне завтра, скажем, в одиннадцать утра?» Письмо было отпечатано на машинке, в качестве подписи стояла одна буква «С», написанная зелеными чернилами.

Фицу было приятно, что кто-то из правительства желает с ним побеседовать. Ему страшно не хотелось, чтобы к нему относились лишь как к богатому аристократу, чье участие в общественной жизни сводится к присутствию на заседаниях парламента. Так что само приглашение из Военного министерства давало ему возможность почувствовать свою значимость.

Если только оно было из Военного министерства. Дом, куда он должен был явиться, стоял в современном жилом районе. Швейцар проводил Фица к лифту. Было похоже, что Смит-Камминг совмещал в своей квартире и дом, и офис. Расторопный и сообразительный молодой человек с военной выправкой сказал Фицу, что его примут тотчас же.

Смит-Камминг военной выправкой не обладал. Он был приземист, лыс, с носом картошкой и моноклем. В кабинете было полно самых разных предметов: там были модели самолетов, телескоп, компас и картина, изображающая крестьян, в которых стреляет взвод солдат. Говоря о Смит-Камминге, отец Фица всегда называл его «капитан с морской болезнью», во флоте он не сделал головокружительной карьеры. Чем же он занимается?

— Скажите, как называется ваш отдел? — спросил Фиц, едва успев сесть.

— Иностранный отдел Бюро секретных служб.

— Я и не знал, что у нас есть Бюро секретных служб.

— Если бы о нем знали, оно не было бы секретным.

— С вашей стороны было бы любезно даже не упоминать о нашем разговоре.

Хоть и в вежливой форме, но это был приказ.

— Разумеется, — сказал Фиц. Значило ли это, что Смит-Камминг хочет предложить ему работу в Военном министерстве?

— Поздравляю, ваш прием, данный для августейших особ, имел большой успех. Кажется, вы удачно подобрали гостей для встречи с королем.

— Благодарю вас.

— Вы, кажется, собираетесь везти жену в Россию?

— Графиня хочет повидаться с братом. Мы собирались поехать давно, но все откладывали.

— И с вами едет Гас Дьюар?

Смит-Каммингу, кажется, известно все.

— Господин Дьюар путешествует, и у нас совпали маршруты.

Смит-Камминг откинулся на спинку стула и непринужденно сказал:

— А вы знаете, почему во время войны с Японией во главе русской армии поставили адмирала Алексеева, несмотря на то, что он ничего не понимал в сухопутной тактике?

Подростком Фиц много времени жил в России, и за ходом Русско-японской войны следил, но этой истории не знал.

— Расскажите.

— Однажды в Марселе Великий князь полез в драку в публичном доме, и его арестовала французская полиция. На помощь ему пришел Алексеев, заявив жандармам, что неподобающим образом вел себя он, а не Великий князь. Великого князя выпустили, а Алексеева поставили командовать армией.

— Не удивительно, что они проиграли.

— Россия обладает огромной армией, равной которой еще не знал мир, — по некоторым подсчетам, шесть миллионов, если они подтянут резервы. Каким бы некомпетентным ни было руководство, это огромная мощь. Но насколько действенной она окажется во время войны, скажем, в Европе?

— К сожалению, я ничего не могу сказать на этот счет, — ответил Фиц, слегка пожав плечами.

— Мы тоже. Поэтому и обратились к вам. Мне бы хотелось, чтобы вы там кое-кого кое о чем порасспросили.

Фиц удивился.

— Наверное, этим и занимается наше посольство…

— Разумеется, — Смит-Камминг с досадой пожал плечами. — Но дипломатов всегда больше интересуют вопросы политические, а не военные.

Человек со стороны вроде вас сможет взглянуть на вещи под другим углом: ваши молодые люди в Ти Гуине дали королю несколько иную картину, чем он мог получить от нашего Иностранного отдела. Но если вам кажется, что вы…

— Я не отказываюсь. Мне просто странно, что вы получаете информацию таким образом.

— Наш отдел работает недавно, и у нас мало источников. Мои лучшие информаторы — умные люди, которые часто путешествуют и обладают достаточным опытом, чтобы из того, что увидели, выбрать нужную информацию.

— Я согласен.

— Мне было бы интересно ваше мнение, изменилось ли русское офицерство с 1905 года. Осваивает ли новые идеи — или придерживается проверенных старых? В Санкт-Петербурге вы увидите всю элиту, ведь ваша жена со многими в родстве.

— Главная причина, почему Россия проиграла Японии, — железные дороги, не успевавшие переправлять и снабжать армию.

— Русские собирались улучшить ситуацию с железными дорогами — на деньги, взятые в долг у Франции, их союзника. Много ли они сделали в этом направлении — вот главный вопрос. Вы будете путешествовать поездом. Смотрите вокруг. Вовремя ли прибывают поезда? Остались ли железные дороги однопутными, или стало больше двухпутных? У немцев есть вариант плана военных действий, основанный на расчетах, сколько потребуется времени, чтобы подтянуть силы русской армии. Если начнется война, многое будет зависеть от того, насколько их расчеты соответствуют действительности.

— Я выясню все, что смогу.

— Благодарю вас! Когда отправляетесь? — спросил Смит-Камминг.

— Завтра, — ответил Фиц.

Фиц встал, и они пожали друг другу руки.

II
Григорий Пешков смотрел, как его младший брат разводит на деньги высокого американца. Левкина смазливая физиономия так и светилась мальчишеским азартом, он явно хотел еще и похвастать своим мастерством. Григорий почувствовал знакомое щемящее беспокойство: он боялся, что когда-нибудь Левкино обаяние не сработает, и тот попадет в беду.

— А сейчас — проверим, хорошая ли у вас память, — сказал Левка по-английски. Эти фразы он знал наизусть. — Возьмите из колоды любую карту! — Чтобы перекрыть шум фабрики, ему приходилось кричать: лязгали огромные станки, шипел выходящий пар, кричали люди.

Посетителя звали Гас Дьюар. Он был в пиджаке, жилете и брюках из красивой шерстяной ткани. У Григория к нему особый интерес, потому что тот из Буффало.

Дьюар казался дружелюбным парнем. Пожав плечами, он вынул карту из Левкиной колоды.

— Положите на стол, лицом вниз.

Дьюар положил карту на грубый деревянный верстак.

Левка вынул из кармана бумажный рубль и положил на карту.

— А вы кладите доллар! — Этот номер проходил только с богатыми посетителями.

Григорий знал, что Левка уже подменил карту В его руке, спрятанная под рублем, была другая карта. Трюк, который Левка репетировал часами, состоял в том, чтобы сразу после того, как положил рубль и новую карту, первую карту спрятать в ладони.

— Мистер Дьюар, а вы уверены, что можете себе позволить проиграть доллар? — спросил Левка.

Дьюар улыбнулся, как всегда улыбаются при этом вопросе Левкины жертвы:

— Пожалуй, да.

— Вы помните свою карту? — по-английски Левка не говорил, но эти фразы он мог сказать еще на немецком, французском и итальянском.

— Пятерка пик.

— Неправильно.

— Я совершенно уверен.

— А вы переверните.

Дьюар перевернул карту. Это была дама треф.

Левка сгреб доллар и свой рубль.

Григорий замер. Это был опасный момент. Не начнет ли американец кричать, что его ограбили, не пойдет ли жаловаться?

Дьюар только усмехнулся:

— Сдаюсь.

— Я знаю еще одну игру, — сказал Левка.

Хватит с него, подумал Григорий.

— С моим братом лучше не играть, — сказал Григорий Дьюару по-русски. — Он всегда выигрывает.

Дьюар улыбнулся и после секундной заминки ответил тоже по-русски:

— Хороший совет.

Дьюар в числе небольшой группы посетителей пришел осмотреть Путиловский завод, самый большой в Санкт-Петербурге, на котором работало тридцать тысяч мужчин, женщин и детей. Григорий должен был показать посетителям свой маленький, но важный участок. Завод выпускал локомотивы и другие огромные механизмы. Григорий был мастером в цеху, где изготавливали поездные колеса.

Григорию страшно хотелось поговорить с Дьюаром про Буффало. Но не успел он задать первый вопрос, как пришел начальник, Канин. Это был квалифицированный инженер, высокий и худой, с уже редеющими волосами.

С ним был еще один посетитель. Григорий понял по одежде, что это, должно быть, тот самый английский лорд. Он был, как и русские аристократы, во фраке и цилиндре. Может, так одевается правящий класс во всем мире?

Говорили, что лорда зовут граф Фицгерберт. Григорий отродясь не видал, чтобы мужчина был так красив. У графа были черные волосы и внимательные зеленые глаза. Женщины колесного цеха смотрели на него как на бога.

Канин заговорил с Фицгербертом по-русски:

— Здесь мы производим по два локомотива в неделю, — сказал он с гордостью.

— Поразительно! — ответил ему английский лорд.

Григорий понимал, почему эти иностранцы так интересуются заводом. Он читал газеты, ходил на лекции и семинары, которые организовывал в Санкт-Петербурге комитет большевиков. Локомотивы были жизненно важны для России, от них зависела ее обороноспособность. Посетители могли делать вид, что их привело сюда пустое любопытство, но на самом деле они работали на иностранную разведку.

Канин представил Григория.

— Наш Пешков — чемпион завода по шахматам. — Канин был хоть и начальник, но свой человек.

Фицгерберт был очень любезен. Обратившись к Варваре, женщине в косынке лет пятидесяти, он сказал:

— Мы благодарим вас за разрешение посмотреть, как вы работаете.

По-русски он говорил бегло, охотно, но с сильным акцентом.

Дородная Варвара хихикнула как девчонка.

Все было готово к демонстрации. Григорий заранее поместил стальные чушки в мульду и зажег плавильную печь. Металл уже расплавился. Но должна была подойти еще одна посетительница — супруга графа. Говорили, что она русская, отсюда и его знание русского языка, столь необычное для иностранцев.

Григорий хотел пока расспросить американца о Буффало, но не успел — в колесный цех вошла графиня. Ее платье, доходившее до самого пола, словно щетка, мело грязь и металлические стружки. Поверх платья на ней была короткая накидка, а следом шел слуга с ее шубой в руках, затем служанка с ее сумкой, и один из директоров завода, граф Маклаков — молодой человек, одетый, как Фицгерберт. Было очевидно, что Маклаков увлекся гостьей — он улыбался, что-то шептал ей и беспричинно брал за руку. Она же была необычайно хороша и кокетлива и все наклоняла свою головку в обрамлении светлых локонов.

Григорий узнал ее мгновенно: княжна Би! Сердце болезненно сжалось, к горлу подступила тошнота. Отчаянным усилием он подавил воспоминания о давнем прошлом. Тут же, как при любой опасности, взглянул на брата. Узнает ли тот? Ему было тогда всего шесть. Левка смотрел на княжну с любопытством, словно старался вспомнить. Потом Григорий увидел, как меняется его лицо. Узнал.

Но Григорий был уже рядом.

— Спокойно, — прошептал он. — Ничего не говори. Помни, мы едем в Америку. Ничто не должно нам помешать!

Левка застонал.

— Возвращайся-ка на конюшню, — сказал Григорий. Левка ухаживал за лошадьми, работавшими на заводе.

Левка еще раз взглянул на ничего не подозревавшую графиню, развернулся и пошел прочь. Опасный момент миновал.

Григорий начал демонстрацию. Он кивнул Исааку, парню его возраста, капитану заводской футбольной команды. Исаак раскрыл форму, вместе с Варварой поднял гладкую деревянную полуформу поездного колеса с ребордой.[8] Для ее изготовления тоже требовалось большое мастерство: двадцать спиц, овальных в сечении, каждая суживается от центра к краю. Колеса были для больших паровозов, и полуформа была размером чуть ли не с людей, ее поднимавших.

Они поместили ее в глубокий поддон с сырым песком — формовочной смесью. Исаак на полуформу поместил форму из закаленного чугуна, чтобы сформировать обод с ребордой, а затем вторую часть формы.

Потом они раскрыли конструкцию, и Григорий осмотрел получившееся отверстие. Видимых дефектов не было. Он побрызгал формовочную смесь черной маслянистой жидкостью, и они вновь закрыли опоку.

— А сейчас, прошу вас, отойдите подальше, — сказал он посетителям.

Исаак придвинул носик литниковой чаши к отверстию в верхней части формы. Григорий медленно нажал на рычаг, опорожняющий чашу.

В форму потекла жидкая сталь. Из отверстия в форме с шипением вырвался пар от мокрого песка. Григорий по опыту знал, когда следует остановить подачу металла.

— Следующая стадия — обработка колеса, — сказал он. — Так как горячий металл остывает слишком долго, у меня есть колесо, изготовленное раньше.

Оно было уже установлено для обработки на токарном станке, и Григорий кивнул Константину, оператору станка, сыну Варвары. Худой, долговязый человек с интеллигентным лицом и взлохмаченными черными волосами, Константин вел большевистские собрания и был лучшим другом Григория. Он завел движок, колесо начало быстро вращаться, и он стал его обтачивать.

— Держитесь от станка подальше! — велел Григорий, повысив голос, чтобы перекричать машину. — Коснувшись его, можно остаться без пальца! — Он поднял руку. — Так случилось со мной, когда мне было двенадцать. — Вместо среднего пальца у него был уродливый обрубок. Он поймал раздраженный взгляд графа Маклакова, которому не доставляло удовольствия напоминание о человеческой составляющей платы за его прибыли. Во взгляде, которым удостоила его княжна Би, кроме отвращения читалась заинтересованность, и он удивился: неужели ее все это привлекает? Дамам вообще-то несвойственно посещать заводы.

Он сделал знак Константину, и тот остановил станок.

— С помощью кронциркуля, — он продемонстрировал свой инструмент, — проверяется, совпадают ли размеры колеса. Размер должен быть выдержан очень точно, если диаметр отличается на одну шестнадцатую дюйма — это примерно ширина карандашного грифеля — колесо придется расплавить и сделать заново.

— И сколько колес вы делаете в день? — спросил Фицгерберт.

— Шесть-семь.

— А по скольку часов работаете? — спросил американец.

— С шести утра до семи вечера, с понедельника по субботу.

В цех сломя голову ворвался мальчишка лет восьми, за ним с криком гналась женщина — очевидно, мать. Григорий хотел его поймать, чтобы удержать подальше от печи, но мальчонка увернулся и налетел на графиню, с явственным стуком попав коротко стриженной головой ей в ребра. Она ахнула от боли. Мальчик остановился, видимо, оглушенный. Графиня в ярости размахнулась и влепила ему такую пощечину, что тот едва удержался на ногах, — Григорий думал, он упадет. Американец резко сказал что-то по-английски, по голосу было слышно, что он возмущен. В ту же секунду мать схватила мальчишку в охапку и выскочила вон.

Канин побледнел, понимая, что обвинить в случившемся могут его.

— О ваше драгоценнейшее сиятельство! — вскричал он. — Как вы себя чувствуете?

Было видно, что графиня в бешенстве, но она глубоко вздохнула и ответила:

— Ничего страшного.

К ней подошли обеспокоенные муж и Маклаков. Дьюар отступил, и по его лицу Григорий понял, что тот осуждает графиню. Какое у американца доброе сердце! Подумаешь, пощечина! Григория с братом на этом заводе когда-то били палками.

Посетители пошли к выходу. Григорий испугался, что может упустить возможность расспросить американца. Набравшись смелости, тронул Дьюара за рукав. Русский аристократ возмутился бы и прогнал или даже замахнулся, американец же обернулся, любезно улыбаясь.

— Сэр, вы из Буффало, штат Нью-Йорк?

— Верно.

— Мы с братом копим деньги, чтобы уехать в Америку. Мы будем жить в Буффало.

— Почему именно там?

— Здесь, в Петербурге, у нас есть знакомые, которые сделают нам нужные документы, — за плату, разумеется. Они обещают, что нас возьмут на работу их родные в Буффало.

— А кто они?

— Их фамилия Вяловы, — сказал Григорий. Вяловы возглавляли банду, но у них был и легальный бизнес. Это были не самые достойные доверия люди, так что Григорию хотелось получить информацию со стороны. — Сэр, это правда, что Вяловы в Буффало действительно богатые, известные люди?

— Да, — сказал Дьюар. — В гостиницах и барах у Джозефа Вялова работает несколько сот человек.

— Спасибо! — обрадовался Григорий. — Это очень важно для меня.

III
Самые ранние воспоминания Григория — ему тогда было шесть — о дне, когда через их деревню проезжал царь.

В деревне только о том и говорили. Ждали царя с рассвета, хоть и ясно было, что тот не отправится в путь, не позавтракав. Отец Григория вынес из избы стол и установил у дороги. На стол он положил буханку хлеба, солонку и поставил букет цветов, намереваясь по русскому обычаю встретить желанных гостей хлебом-солью. Так же поступили большинство односельчан. А бабушка Григория надела новый платок.

Было самое начало осени, стоял сухой теплый день — в преддверии суровых холодов. Крестьяне сели у дороги и стали ждать. Старики в праздничной одежде прогуливались по улице с важным видом, но их снедало такое же нетерпение, как и малых детей. Григорию скоро стало скучно, и он принялся носиться во дворе. Брату Левке был тогда год.

Прошел полдень, но никто не уходил: боялись пропустить царя. Григорий попытался отъесть кусочек от буханки на столе, но получил подзатыльник. Правда, мать вынесла ему в горшке холодной каши.

Григорий точно не знал, кто такой этот царь. В церкви о нем часто говорили, будто он любит всех крестьян, бодрствует, когда они спят, — так что он, видно, был где-то рядом с апостолом Петром, Иисусом Христом и архангелом Гавриилом. Интересно, думал Григорий, есть ли у него крылья и терновый венец или только расшитый зипун, как у деревенского старосты. Все равно было понятно, что счастливы будут те, кто его увидит.

Близился вечер, когда вдали появилось облако пыли. Григорий почувствовал, как дрожит под ногами земля, и скоро услышал топот копыт. Крестьяне опустились на колени, Григорий — тоже, рядом с бабушкой. Старшие пали ниц, лицом в грязь, как когда приезжали князь Андрей с княжной Би.

Показались всадники, а за ними — закрытая карета, запряженная четверкой лошадей. Лошади были большие, Григорий никогда таких не видел, и неслись со страшной скоростью, их бока блестели от пота, удила в пене. Люди, поняв, что их сейчас растопчут, бросились врассыпную. Григорий в ужасе закричал, но его голос потонул в шуме и грохоте. Когда карета неслась мимо, отец Григория крикнул: «Живи и здравствуй, царь наш батюшка!»

К концу этой фразы карета уже выезжала из деревни. Пассажиров Григорий не увидел. Он понял, что упустил долгожданное счастье, и горько заплакал.

Мать взяла со стола хлеб, отломила краюху и дала ему. Это его немного утешило.

IV
В семь вечера, когда смена на Путиловском заводе заканчивалась, Левка обычно отправлялся играть в карты с дружками или выпивать со сговорчивыми подружками. Григорий посещал собрания: лекции по атеизму, семинары, проводимые социалистами, народные чтения с волшебным фонарем, на которых показывали картины дальних стран, поэтические вечера. Но сегодня идти было некуда. Пойдет он домой, приготовит ужин, оставит Левке на плите, — пусть ест, когда вернется, — и ляжет пораньше спать.

Завод находился на южной окраине Санкт-Петербурга, его трубы и ангары далеко раскинулись вдоль берега Балтийского моря. Множество рабочих жили на территории завода, кто в бараках, а кто устраивался на ночлег прямо у станка. Потому-то и бегало вокруг столько детворы.

В социалистическом обществе, был уверен Григорий, дома для рабочих будут строить одновременно с заводом. А пока тысячам людей было негде жить. Григорию хорошо платили, но он мог себе позволить только комнату в получасе ходьбы от завода. Он знал, что в Буффало у рабочих есть водопровод и электричество. Говорили, что у некоторых — и телефон, но это казалось ему нелепым, все равно что утверждать, будто улицы там мостят золотом.

Встреча с княжной Би словно вернула его в детство. Пробираясь по обледеневшим улицам, он не мог не думать о деревянной избенке, где они жили; он видел красный угол с иконами, а напротив — лавку, где спал, бок о бок с козой или теленком. Наиболее отчетливо он вспоминал то, чего в то время и не замечал: запах. Пахло печкой, животными, лучиной и табаком-самосадом, что курил отец, сворачивая «козьи ножки». Окна были из слюды, а щели проложены тряпьем, чтобы не так дуло. В избе душно…

Но воспоминания его были прерваны. В круге света уличного фонаря городовой остановил молодую женщину. По ее простой одежде и манере повязывать платок можно было сказать, что она совсем недавно из деревни. На первый взгляд Григорий дал ей лет шестнадцать — столько было и ему, когда они с Левкой остались одни.

Коренастый городовой что-то сказал и потрепал девчонку по щеке. Она отшатнулась, и тот засмеялся. Григорий вспомнил, как плохо приходилось ему, шестнадцатилетнему сироте, как обижал его всякий, имевший хоть какую-то власть. Ему стало нестерпимо жаль беззащитную девочку. Вопреки здравому смыслу, он подошел и, чтобы хоть что-то сказать, произнес:

— Если вы ищете Путиловский завод, я могу вас проводить.

Коренастый городовой рассмеялся:

— Проваливай-ка подобру-поздорову.

Григорий его не боялся. Он был высок и силен, его закалил тяжелый труд. С детства он участвовал в уличных драках, и за все эти годы ни разу не был побит. И Левка был такой же.

— Я работаю на заводе мастером, — сказал он девчонке. — Если нужна работа, могу тебе помочь.

Она взглянула на него с благодарностью.

— Подумаешь, мастер! — сказал городовой и взглянул Григорию в глаза. В желтом свете уличного керосинового фонаря Григорий узнал это круглое лицо с выражением тупой враждебности. Сердце у Григория сжалось. Было чистым безумием затевать драку с городовым — но он уже не мог дать задний ход.

Девушка заговорила, и по голосу ей можно было дать скорее двадцать, чем шестнадцать.

— Спасибо, я пойду с вами, — сказала она Григорию. Он увидел, что она хорошенькая, с изящными чертами лица и большим, чувственным ртом.

Григорий огляделся. Вот незадача, вокруг никого не было: он вышел с завода на несколько минут позже, переждав толчею после конца смены. Он понимал, что надо бы сдать назад, но не мог бросить девчонку.

— Идемте, я отведу вас к начальнику, — сказал он, хотя на самом деле все начальство давно ушло.

— Она пойдет со мной, правда, Катерина? — рявкнул городовой, грубо схватив ее за руку. Катерина вырвалась.

— Уберите свои грязные руки! — взвизгнула она.

Удивительно быстро и точно тот ударил ее кулаком по губам. Она вскрикнула, из губы пошла кровь.

Григорий разозлился, шагнул к городовому и сильно толкнул. Тот зашатался и упал на одно колено. Григорий обернулся к плачущей Катерине.

— Беги, живо! — крикнул он, и тут его сильно ударили по затылку. Он упал на колени, от мучительной боли потемнело в глазах, но сознания он не потерял.

Он видел, как Катерина бросилась было бежать, но городовой нагнал ее, поставил подножку, а когда девушка упала, ударил ногой.

Со стороны завода к ним приближалось авто. Под фонарем машина резко затормозила.

В два огромных шага Григорий очутился рядом с городовым, оттащил от Катерины и удерживал, несмотря на то, что тот вырывался.

Дверца авто распахнулась, и из него выскочил американец из Буффало. На его лице читалась ярость.

— Что здесь происходит?! — воскликнул он, обращаясь к городовому. — Почему вы избиваете беспомощную женщину?

Повезло, подумал Григорий. Только иностранец может возмутиться, увидев, как городовой бьет крестьянку.

За спиной Дьюара вырос силуэт Канина, начальника Григория.

— Пешков, отпустите его, — сказал он.

Григорий разжал руки, городовой злобно произнес:

— Так ты Пешков? Я тебе припомню!

Катерина со стоном поднялась на колени. Дьюар помог ей встать.

— Вам очень плохо, сударыня? — спросил он.

Канин неловко опустил глаза. Ни один русский не был бы так любезен с простой крестьянкой.

Из машины послышался голос графини — княжны Би. Та говорила по-английски, раздраженно и нетерпеливо.

Григорий обратился к Дьюару:

— Сударь, если позволите, я отведу эту женщину в больницу.

Дьюар взглянул на Катерину:

— А вы, сударыня, согласны?

— Да, — сказала она, едва шевеля окровавленными губами.

Григорий взял ее под руку и повел прочь, пока ни у кого не появилось другого предложения.

Когда они свернули за угол, она сказала:

— У меня нет денег на врача.

— Я мог бы вам одолжить, — сказал он, чувствуя себя неловко: деньги-то были нужны на дорогу в Америку, а не на лекарства и примочки для всяких смазливых девчонок.

Она пытливо посмотрела на него.

— Мне не так уж нужен врач, — сказала она. — Что мне действительно нужно, так это найти работу. Вы правда можете отвести меня к заводскому начальству?

— Сейчас уже поздно, но утром мы пойдем и я сделаю, что могу.

— Мне негде ночевать, — сказала она, бросив на него настороженный взгляд. Он удивился: неужели она тоже? Этим заканчивали многие деревенские девчонки, приехав в город. Но может, ее взгляд означал, что ей действительно негде ночевать, а платить своим телом она не собирается…

— В доме, где я живу, — сказал он, — одну комнату снимают женщины. Они спят по трое и больше на одной кровати, и у них найдется еще местечко.

— А далеко это?

— Рядом. — Он указал вперед, на улицу, идущую вдоль железнодорожной насыпи.

Она кивнула, соглашаясь.

Его комната была на первом этаже, со стороны черного хода. У одной стены стояла узкая кровать, на которой они спали вдвоем с Левкой. У них была печка с конфоркой, у окна, выходящего на насыпь, располагались стол и два стула, у кровати вместо тумбочки стоял перевернутый деревянный ящик, на нем — кувшин и тазик для мытья.

Катерина осмотрела комнату долгим, все замечающим взглядом, и сказала:

— И вы здесь живете один?

— Что вы, я же не богач! Мы живем здесь с братом. Он придет позже.

В ее взгляде отразилось сомнение. Может, она боится, что оба брата начнут приставать? Чтобы ее успокоить, Григорий сказал:

— Пойдемте, я познакомлю вас с женщинами, о которых говорил.

— На это еще будет время. — Она села на стул. — Я передохну немножко, ладно?

— Конечно.

Дрова в печи были уже сложены, чтобы сразу развести огонь. Григорий всегда по утрам закладывал дрова на вечер. Он поднес спичку, и огонь загорелся.

Раздался оглушительный грохот. Катерина испуганно взглянула на Григория.

— Это поезд, — сказал он. — Наш дом стоит у самой дороги.

Он налил в тазик из кувшина воды и поставил на печку греться. Потом сел напротив Катерины и посмотрел на нее. У нее были прямые светлые волосы и бледная кожа. Она с самого начала показалась ему симпатичной, но сейчас он разглядел, что она красавица. По лицу было видно, что у нее сильный характер: большой, чувственный, но волевой рот, в сине-зеленых глазах — целеустремленность.

От удара жандарма ее губы распухли.

— Как чувствуете себя?

Она провела руками по плечам, ребрам, ногам.

— Вся в синяках, но серьезных увечий нет, вы успели вовремя оттащить эту тварь.

Она не собиралась жаловаться и жалеть себя. Ему это понравилось.

— Когда согреется вода, я вам солью, — сказал он.

Григорий хранил еду в жестяной коробке. Достав свиную рульку, положил ее в кастрюлю, налил воды. Помыл репу и начал нарезать ломтиками. Перехватил удивленный взгляд Катерины. Она спросила:

— У вас отец умел готовить?

— Нет, — ответил Григорий, и в один миг вновь вернулся в то время, когда ему было одиннадцать. Он больше не мог гнать от себя страшные воспоминания, вызванные появлением княжны Би. Он поставил кастрюлю, тяжело опустился на кровать и закрыл лицо руками.

— Нет, — ответил он. — Мой отец готовить не умел.

V
Они прискакали в деревню на заре: урядник[9] с шестью конными полицейскими. Конников вел деревенский староста, должно быть, встретил их за деревней. Едва заслышав топот копыт, мама подхватила Левку — в шесть лет он был крепким и тяжелым, но мать у них была сильная, — схватила за руку Григория и выбежала из дома. Мама потащила детей за дом — врассыпную бросились куры, коза испугалась так, что сорвалась с привязи и тоже пустилась наутек. А они втроем через пустошь побежали к деревьям. Может, им и удалось бы скрыться, но Григорий вдруг вспомнил, что они не взяли с собой бабушку. Он остановился и выдернул руку.

— Мы забыли бабушку! — взвизгнул он.

— Она не может бежать! — закричала в ответ мать.

Григорий это понимал. Бабушка едва ходила.

— Гришка, бежим! — крикнула мать и побежала дальше, Левка у нее на руках ревел взахлеб. Григорий наконец бросился вдогонку, но далеко уйти им не удалось. Всадники были близко, подъезжая к ним с разных сторон. От тропинки в лес их уже отрезали. В отчаянии мама бросилась к пруду, но ноги увязли в грязи, и она упала.

Преследователи развеселились.

Маме связали руки.

— Мальчишек тоже ведите, — распорядился урядник. — Приказ князя.

Неделю назад забрали отца и еще двоих крестьян. А вчера плотники из усадьбы князя Андрея поставили на северном лугу виселицу. И сейчас, выйдя вслед за матерью на луг, Гришка увидел на помосте трех человек, связанных по рукам и ногам, с петлями на шее. Рядом с виселицей стоял поп.

— Нет! — закричала мама и рванулась к отцу. Всадник стянул из-за спины винтовку и, размахнувшись, ударил ее по лицу прикладом. Мама горько заплакала.

Гришка знал, что будет дальше: его отец сейчас умрет. Он видел однажды, как вешали, но тех людей, конокрадов, ему даже жалко не было. А сейчас его охватил ужас, тело онемело, ноги не слушались.

Но вдруг что-нибудь произойдет — и казнь не состоится? Вдруг вмешается царь, ведь он радеет о своем народе… Или ангел… Гришка почувствовал, что лицо стало мокрым, и понял, что плачет.

Их с матерью поставили напротив виселицы. Собрались односельчане. Жен других приговоренных, как и маму, пришлось тащить со связанными руками, они кричали и плакали, а следом бежали дети, цеплялись за юбки, ревели от ужаса.

На грязной дороге, идущей по краю луга, стояла закрытая карета. Четыре золотисто-рыжих лошади щипали траву у обочины. Когда все были на месте, из кареты вышел чернобородый человек в длинном темном пальто. Это был князь Андрей. Он обернулся и подал руку своей младшей сестре, княжне Би. Она зябко ежилась от утреннего холода и куталась в меховую накидку. Григорий не мог не обратить внимания, как прекрасна была княжна — белая кожа, светлые локоны, — именно такими он представлял себе ангелов, хотя уж она-то, конечно, была дьяволом в человеческом обличье.

Князь обратился к крестьянам.

— Этот луг принадлежит княжне Би, — сказал он. — Никто не смеет пасти здесь скот без ее дозволения. Нарушать запрет — значит красть траву княжны.

В толпе зароптали. Люди не желали признавать за княжной такого права, хотя в церкви им каждое воскресенье проповедовали нерушимость прав собственности. Они придерживались гораздо более древнего уклада земледельцев: земля — для тех, кто ее пашет.

— Эти дурни, — князь указал на стоявших на помосте, — преступили закон. И не один раз, нет, они делали это вновь и вновь! — Его голос наполнился яростью. — Хуже того, они говорили другим, что княжна не имеет права им мешать и что поля, которыми не пользуются, следует передать бедным крестьянам! — Гришка часто слышал подобное от отца. — И в результате даже крестьяне из других деревень стали выпасать скот на этих землях. Вместо того чтобы покаяться, они ввергли в грех и соседей! И поэтому достойны смерти.

Князь кивнул священнику. Тот взобрался по наскоро сколоченной лестнице и по очереди сказал каждому из стоявших на помосте несколько слов. Первый равнодушно кивнул. Второй заплакал и начал громко молиться. Третий — отец Гришки — плюнул попу в лицо. Это никого не удивило: крестьяне были невысокого мнения о служителях церкви. Гришка слышал, как отец говорил, что об услышанном на исповеди попы должны доносить в полицию.

Священник сошел с помоста, и князь Андрей кивнул одному из своих людей, державшему наготове молот. Тут Гришка впервые заметил, что все трое приговоренных стояли на грубо сбитом помосте, одна сторона которого опиралась лишь на одну подпорку. Он с ужасом понял, что сейчас ее выбьют.

Пусть поскорее явится ангел, подумал он.

Толпа зашевелилась. Жены закричали, и на этот раз стражники их не трогали. Маленький Левка зашелся в плаче. Он не понимал, что должно произойти, но его испугали вопли матери.

Отец ничем не выдал своих чувств. Его лицо словно окаменело. Он смотрел вдаль и ждал своей участи. Гришке тоже хотелось бы быть таким сильным. Он пытался держать себя в руках и плакал, закусив губу молча.

Солдат поднял молот, коснулся им подпорки, примеряясь, размахнулся и ударил. Помост с грохотом обвалился. Стоявшие на помосте задергались в предсмертных судорогах.

Гришка все смотрел на отца, не в силах отвести взгляд. Отец умер не сразу. Он открыл рот, пытаясь вдохнуть, а может, крикнуть, лицо покраснело, словно он пытался разорвать свои путы. Потом на уже багровом лице проступил синюшный оттенок, и тело обмякло.

Мать перестала кричать и тихо плакала.

Священник начал читать молитву, но крестьяне, не слушая его, один за другим расходились с места казни.

Князь с княжной сели в карету, кучер щелкнул кнутом, и карета укатила.

VI
Григорий вытер глаза рукавом и посмотрел на Катерину. Она слушала его в сочувственном молчании, но рассказ ее не потряс. Должно быть, она видела такое и сама: виселицы, порка, издевательства были обычным явлением в деревнях.

Григорий поставил согретую воду на стол и нашел чистое полотенце. Катерина откинула голову, и Григорий повесил на торчащий в стене крюк керосиновую лампу, чтобы лучше видеть.

У нее была ссадина на лбу, синяк на щеке, губы распухли. И все равно, взглянув на нее вблизи, Григорий на миг перестал дышать. Она смотрела на него прямо и смело, и его околдовывал этот взгляд.

Он обмакнул уголок полотенца в теплую воду.

— Только осторожно, — попросила она.

Стерев кровь, он увидел, что рана легкая, просто царапина. Он протирал ей лицо, а она смотрела на него. Он омыл ей щеки и шею, потом сказал:

— Самое неприятное я оставил напоследок.

— Ничего, — сказала она. — У вас легкая рука. — Но поморщилась, когда он коснулся ее распухших губ.

Промывая ссадины, он увидел, что у Катерины белые и ровные зубы шестнадцатилетней девчонки. Он протер уголки большого красивого рта. Наклонился ниже, и его щеки коснулось ее теплое дыхание.

Закончив, почувствовал разочарование, словно ждал чего-то, что так и не произошло. Он выпрямился и прополоскал полотенце в воде, потемневшей от крови.

— Спасибо, — сказала она. — У вас очень хорошие руки.

Он понял, что его сердце бешено колотится. Ему и раньше приходилось промывать раны, но никогда еще у него не было такого головокружительного ощущения. Он со страхом подумал, что может сморозить какую-нибудь глупость.

Открыв окно, выплеснул воду на снег.

Ему пришла в голову дикая мысль, что, может, Катерина — это сон. Обернувшись, он бы не удивился, если бы стул оказался пуст. Но вот она, никуда не делась, смотрит на него своими сине-зелеными глазами. И он понял, что хотел бы, чтобы она никогда не уходила.

Прежде он никогда не думал о любви. С младшим братом на руках ему было не до девчонок. Он не был девственником, в его жизни трижды появлялись женщины. Но особой радости от близости и ними он не испытывал — возможно потому, что ни одна не вызвала у него особых чувств.

Но сейчас, подумал он в смятении, больше всего на свете ему хотелось бы лежать с Катериной на узкой кровати, целовать ее разбитое лицо и говорить…

Говорить о любви.

Не глупи, сказал он себе. Ты встретился с ней час назад. Ей не нужна твоя любовь, а нужно немного денег, да работа, да ночлег.

Григорий захлопнул окно.

Она сказала:

— Надо же, вы готовите брату еду, и у вас легкая рука, но полицейского вы сбиваете с ног одним ударом.

Он не знал, что ответить.

— Вы рассказали, как умер ваш отец, — продолжала она, — но потом ваша мама тоже умерла, и давно, правда?

— Почему вы так думаете?

Она пожала плечами.

— Потому что вам пришлось ее заменить.

VII
Она умерла 9 января 1905 года. Было воскресенье, которое потом прозвали «Кровавым».

Григорию было шестнадцать, Левке одиннадцать. Как и мама, оба работали на Путиловском в литейном цехе, Григорий был подмастерьем, Левка подметал пол. Тогда, в начале января, они бастовали, как и сто тысяч других рабочих по всему Санкт-Петербургу. Требовали восьмичасового рабочего дня и права создавать профсоюзы. Утром девятого января они надели лучшую одежду и пошли, взявшись за руки и увязая в свежевыпавшем снеге, в церковь у Путиловского завода. А после службы присоединились к одной из колонн рабочих, направлявшихся со всех концов города к Зимнему дворцу.

— Ну почему мы должны идти туда? — ныл Левка.

— Потому что вашего отца убили, — отрезала мама. — Потому что все эти князья и княжны бессердечные чудовища. Потому что мы хотим справедливости.

Стоял небывало погожий для этого времени в Петербурге день. Было холодно и сухо. Григорий чувствовал на лице солнечное тепло, и так же тепло было на душе от причастности к правому делу.

Их вел отец Гапон. Он напоминал Григорию ветхозаветного пророка — с бородой, библейскими речами и пламенным взглядом. Он не был революционером: его собрания взаимопомощи были разрешены правительством, и начинал он их всегда молитвой, а заканчивал исполнением гимна «Боже, Царя храни».

— Теперь я понимаю, — говорил Григорий Катерине через девять лет, в комнате с окном на железную дорогу. — Правительство рассчитывало, что это как предохранительный клапан, можно стравить пар и вместо проведения реформ отделаться чем-нибудь вроде народных гуляний. Но не вышло.

В длинном белом одеянии, с распятием в руках, Гапон вел народ по Нарвской дороге. Рядом шли Григорий с мамой и Левкой: он велел в начале процессии поставить женщин и детей, мол, так наши просьбы скорее дойдут до царя. За ними шли два соседа и несли большой портрет Николая II. Царь — отец своему народу, говорил Гапон. Он услышит их, обуздает жестокосердых министров и выполнит разумные требования рабочих. «Господь наш Иисус Христос сказал: «Пустите детей приходить ко мне», и то же говорит наш царь-батюшка!» — кричал Гапон, и Григорий верил каждому слову.

Они подошли к воротам Нарвской заставы, огромной триумфальной арке. Григорий запомнил, как разглядывал колесницу и шестерку огромных лошадей — как вдруг на колонну рабочих налетел эскадрон всадников, словно ожили и угрожающе ринулись вниз со своей арки железные кони.

Кое-кто из демонстрантов бежал, кто-то упал, попав под страшные копыта. Григорий в ужасе застыл на месте, и мама с Левкой тоже.

Всадники не обнажали клинков, видимо, их задачей было просто напугать и разогнать людей, но рабочих было слишком много, и через несколько минут всадники развернули лошадей и ускакали.

Дальше пошли с совсем иным настроением. Григорий чувствовал, что все может закончиться не так, как они ожидали. Он подумал о силах, противостоявших рабочим: знать, министры — и армия. Как далеко они готовы зайти, чтобы не дать народу обратиться к своему царю?

Ответ он получил почти сразу. Глядя через головы вперед, увидел шеренгу солдат, и его бросило в дрожь от ужаса: они стояли с ружьями наизготовку.

Люди начали понимать, что сейчас произойдет, и колонна замедлила шаг. Отец Гапон, шедший от Григория на расстоянии вытянутой руки, обернулся и закричал: «Царь не позволит армии стрелять в свой народ!»

И тут же раздался оглушительный грохот, словно град стучал в жестяную крышу: солдаты дали залп. Григорию в ноздри ударил едкий запах дыма, душа ушла в пятки.

— Не бойтесь! — закричал священник. — Они стреляют в воздух!

Раздался новый залп, но, похоже, пули ни в кого не попадали. И все равно у Григория внутри похолодело.

А потом был третий залп, и на этот раз пули не прошли поверх голов. Григорий услышал крики и увидел падающих людей. Он медлил, озираясь, но мама крикнула: «Ложись!» — и изо всех сил толкнула его на землю. Он упал ничком. Мама уронила рядом Левку и упала сверху.

«Сейчас мы умрем», — подумал Григорий, и сердце у него застучало так громко, что заглушило грохот ружей.

Вокруг все стреляли и стреляли, и от этих страшных звуков не было спасения. Люди бросились бежать, по телу Григория протопали тяжелые ноги, но их с Левкой головы мама закрыла собой. Они лежали и тряслись от страха, а над ними продолжались стрельба и вопли.

Потом огонь прекратился. Мама пошевелилась, и Григорий поднял голову, чтобы оглядеться. Люди разбегались кто куда, они что-то кричали друг другу, но воплей ужаса больше не было.

— Вставайте, скорее! — воскликнула мама, и они кое-как поднялись на ноги и побежали прочь от дороги, перепрыгивая через неподвижные тела и обегая истекающих кровью, стонущих раненых. Они замедлили шаги, только добежав до переулка.

— Я штаны намочил! — шепнул Григорию Левка. — Только маме не говори!

А мама уже собрала вокруг себя толпу.

— Нет, мы будем говорить с царем! — кричала она, и люди останавливались и удивленно смотрели на ее широкое крестьянское лицо. Ее зычный голос разносился по улице. — Они нас не остановят! Надо идти к Зимнему!

Раздались одобрительные возгласы, люди закивали. Левка заплакал.

Слушая об этом через девять лет, Катерина сказала:

— Ну зачем она это сделала? Ей надо было идти с детьми домой, а не подвергать их опасности!

— Она часто говорила, что не хочет, чтобы мы жили так, как жила она, — ответил Григорий. — Наверное, она считала, что всем нам лучше умереть, чем жить без надежды на лучшую жизнь.

Они пошли в центр города, с тысячами других рабочих. Солнце поднималось все выше над заснеженными улицами, и Григорий расстегнул пальто, размотал шарф. Для Левкиных маленьких ножек это был слишком длинный путь, но мальчик был так потрясен и напуган, что даже не хныкал.

Наконец они дошли до Невского проспекта. Кругом толпился народ. Сновали туда-сюда конки, в опасной близости перед ними во всех направлениях проносились пролетки — в те времена, вспоминал Григорий, автомобилей на улицах было еще очень мало.

Они встретили токаря Константина с Путиловского завода. Он мрачно сказал маме, что и в других районах города демонстрантов убивали. Но она не замедлила шаг, и все, кто двигался с ней, выглядели столь же решительно. Они уверенно прошли мимо магазинов с немецкими пианино, шляпками из Парижа и роскошными серебряными вазами для тепличных роз. Григорию рассказывали, что здесь в ювелирном магазине аристократ мог истратить на безделушку для любовницы столько, сколько за всю жизнь не заработает заводской рабочий. Они прошли мимо синематографа, где Григорий мечтал когда-нибудь побывать. У продавцов, торгующих горячим чаем из самоваров и разноцветными шариками, торговля шла бойко.

Дойдя до конца Невского, они вышли к Зимнему дворцу. Увидев его впервые в двенадцатилетнем возрасте, Григорий никак не мог поверить, что в таком огромном здании могут жить люди. Это было непостижимо, как шапка-невидимка и скатерть-самобранка в волшебной сказке.

Площадь перед дворцом была белой от снега. На дальнем ее конце стояли солдаты в длинных шинелях, кавалерия, пушки. Вдоль набережной стояли зеваки. Все новые толпы выливались на площадь с прилегающих, как притоки Невы, улиц, и Григория, как пробку, выталкивали вперед. Он с удивлением заметил, что на площади собрались не только рабочие: многие были в теплых пальто, какие носили представители среднего класса, — видимо, шли домой из церкви, — были там и студенты, и гимназисты в своей форменной одежде.

Мать предусмотрительно повела их подальше от солдат, в Александровский сад — парк перед длинным бело-желтым зданием Адмиралтейства. Другим пришла в голову та же мысль, и толпа зашевелилась. Все судачили о кровавых расправах: по всему городу колонны косили ружейным огнем, а потом рубили саблями казаки. Григорий смотрел на длинное здание Зимнего дворца с сотнями окон и думал: «Ну где же он, где же царь?»

— Потом мы узнали, что в то утро его и не было в Зимнем дворце, — рассказывал Григорий Катерине, и сам слышал в своем голосе горькую обиду разочарованного человека. — Его вообще не было в городе. Царь-батюшка уехал на выходные в Царское Село, гулять на свежем воздухе и играть в карты. Но мы тогда этого не знали и взывали к нему, умоляя выйти к своим верноподданным.

Призывы к царю звучали все настойчивее; кое-кто из демонстрантов начал задирать солдат. Всеобщее напряжение и недовольство росли. Вдруг в Александровском саду появился отряд казаков верхами. Всем было велено разойтись. Не веря своим глазам, Григорий со страхом смотрел, как казаки без разбору хлещут людей плетьми, кое-кто плашмя бил людей саблей. Григорий не знал, чего именно они ждут от царя, но, как и прочие, надеялся, что государь как-нибудь спасет их от бед, если только о них узнает.

Солдаты прицелились.

Несколько человек впереди упали на колени, сняли шапки и стали креститься.

— На колени! — крикнула мама, и вскоре почти вся толпа стояла на коленях.

Наступила напряженная тишина, и Григорию стало еще страшнее. Он смотрел на нацеленные в него винтовки, на бесчувственные, похожие на изваяния лица солдат.

А потом услышал звук трубы.

Это был сигнал. Солдаты дали залп, и люди, кто молча, кто крича и плача, стали валиться на промерзшую землю. Мальчик, забравшийся на фонарный столб, чтобы лучше видеть, вскрикнув, упал. Другой рухнул с дерева, как подстреленная птица.

Григорий видел, как ничком повалилась мама. Чтобы укрыться от пуль, решил он, и последовал ее примеру. Но лежа рядом, увидел вокруг ее головы кровь, ярко-красную на белом снегу.

— Нет! — закричал он. — Нет!

Левка заплакал.

Григорий обхватил маму за плечи и перевернул. Ее тело обмякло. Он взглянул ей в лицо… Что это? Там, где были глаза, лоб — какая-то бесформенная масса.

Первым страшную правду понял Левка.

— Она умерла! — взвизгнул он. — Маму убили, мою маму убили!

Выстрелы смолкли. Люди вокруг бежали, ковыляли, ползли прочь Григорий попытался собраться с мыслями. Что ему делать? Маму надо отсюда забрать, решил он. Он подсунул под нее руки — и поднял Это было нелегко, но он был сильный.

Он огляделся, пытаясь понять, куда идти. Все вокруг странно дрожало и расплывалось, и он понял, что глаза застилают слезы.

— Идем, — сказал он Левке. — Нельзя сейчас плакать.

На краю площади их остановил старик. Лицо было в морщинах глаза слезились. На нем была синяя заводская роба.

— Ты молодой, — сказал он Григорию. Его голос звучал отчаянно и яростно. — Запомни навсегда этот день. Запомни навсегда, как царь расстрелял свой народ.

Григорий молча кивнул.

— Живи долго, — сказал старик, — и непременно отомсти.

VIII
— Я нес ее с версту, потом устал, и мы поехали на трамвае, — рассказывал Григорий Катерине.

Она смотрела на него с ужасом и изумлением, ее прекрасное избитое лицо побледнело.

— Ты повез убитую маму домой на трамвае?

Он пожал плечами.

— Тогда мне и в голову не приходило, что я делаю что-то неестественное. Все, что происходило в тот день, было настолько неестественно, что мои поступки казались мне вполне нормальными.

— А как повели себя люди в трамвае?

— Кондуктор ничего не сказал. Может, растерялся и не успел меня остановить. И, конечно, не спросил с меня денег за проезд — которых у меня к тому же не было… Я занес ее и сел, держа на руках, рядом сидел плачущий Левка. Пассажиры молча смотрели на нас. Мне было все равно, что они думали. Мне было важно, что должен сделать я. А я должен был привезти ее домой.

Ему было больно вспоминать, но от внимания этой девочки, от ее сострадания, он чувствовал себя почти счастливым. Она слушала, приоткрыв рот и не сводя с него своих прекрасных глаз.

— Главное, что запомнилось — никто нам в тот момент не помог. — Воспоминания о тех днях всегда вызывали у него ярость… Это было давно, говорил он себе, у меня уже есть и дом и работа; и братишка вырос, стал сильным и красивым. Страшное время кончилось. Но все равно ему хотелось схватить кого-то — солдата, полицейского, министра или самого царя — и трясти, пока тот не упадет замертво… Он закрыл глаза и подождал, пока схлынет чувство ненависти. — Сразу после похорон хозяин дома, где мы жили, выгнал нас на улицу, заявив, что мы не сможем платить за жилье. И забрал нашу мебель — за долги, сказал он, хотя мама всегда платила вовремя. Я пошел к попу и сказал, что нам негде ночевать.

Катерина резко рассмеялась.

— Я знаю, что было потом.

— Знаешь? — удивился Григорий.

— Он предложил вам кров и постель. Свою постель. Как и мне.

— Почти, — сказал Григорий. — Он дал мне несколько монет и велел купить горячей картошки. Там, куда он меня послал, картошкой не торговали, но вместо того чтобы искать, где ее купить, я побежал назад, в церковь, — чем-то этот поп мне не понравился. И когда я вошел в ризницу, он снимал с Левки штаны.

Она кивнула.

— Я тоже нарвалась на такого, в двенадцать лет.

Григорий был потрясен. Он-то считал, что тот поп был исключительным злодеем, единственным в своем роде.

— И знаешь, что меня больше всего поразило? Когда я его застукал, ему даже не стало стыдно! Он был просто недоволен! Он еще и деньги свои назад потребовал, но я сказал, что это — его пожертвование нищим. Мы ими в тот вечер заплатили в ночлежке.

— А потом?

— В конце концов я получил хорошую работу, соврав, что мне двадцать, снял комнату и научился ни от кого не зависеть.

— А теперь ты доволен своей жизнью?

— Конечно нет. Мама хотела, чтобы мы жили лучше, чем жила она, и я буду этого добиваться. Мы уедем из России. Я уже почти накопил денег на дорогу. Уеду в Америку, а там заработаю и пришлю на билет Левке. У них в Америке царя нет. И армии не дадут стрелять во всех подряд. Там страной управляет народ!

— Ты правда в это веришь? — насмешливо спросила она.

Тут раздался стук в окно. Катерина испуганно вздрогнула — они были на втором этаже — но Григорий знал, что это Левка. Он возвращался поздно, когда дверь была уже заперта, и ему приходилось идти через железную дорогу, чтобы подойти к дому с той стороны, куда выходило их окно. Потом он карабкался по водосточной трубе и через окно забирался в комнату.

Григорий дернул задвижку, и Левка влез в окно. Одет он был щеголевато: на нем был сюртук с перламутровыми пуговицами и картуз с бархатным околышем. На жилете красовалась цепочка для часов. У него была модная стрижка «по-польски», с косым пробором — вместо прямого, как носили крестьяне. Катерина изумленно его разглядывала, и Григорий понял: она не ожидала, что его брат окажется таким красавцем.

Обычно Григорий всегда был рад видеть Левку, особенно если тот трезв и невредим. Но сейчас ему стало жаль, что тот нарушил их уединение.

Он их познакомил, и Левка глянул на незваную гостью с интересом. Катерина вытерла со щек слезы.

— Григорий рассказывал, как погибла ваша мама, — пояснила она.

— Последние девять лет он заменяет мне отца и мать, — сказал Левка и принюхался. — И очень вкусно готовит!

Григорий достал миски и ложки, положил на стол буханку черного хлеба. Катерина рассказала Левке о драке с околоточным Пинским. В ее рассказе Григорий выглядел гораздо отважнее, чем на самом деле, но ему было приятно, что она считает его героем.

А Левка был Катериной очарован. Он слушал, наклонившись вперед, словно никогда ему не рассказывали ничего интереснее. Он улыбался и кивал, а в его глазах отражался то восторг, то страдание, — смотря о чем шла речь.

Григорий разложил еду по мискам и придвинул ящик к столу вместо третьего стула. Было вкусно: в кастрюлю с вареной репой он покрошил луковицу, а от мозговой косточки блюдо получилось наваристым. Все повеселели. Левка болтал о каких-то пустяках, случаях на фабрике, рассказывал анекдоты, а Катерина смеялась.

Когда они поели, Левка спросил Катерину, как она оказалась в Петербурге.

— У меня умер отец, и мать снова вышла замуж, — сказала она. — А отчиму больше нравлюсь я, чем она… — Катерина качнула головой, и по ее лицу Григорий не понял, что она чувствует, стыд или негодование. — Во всяком случае, матери что-то такое показалось, и она вышвырнула меня на улицу.

— Половина живущих в Петербурге приехали из деревни, — сказал Григорий. — Скоро некому будет работать на земле.

— А как ты добралась? — спросил Левка.

Она стала рассказывать обычную историю, как кто-то подвез ее на телеге из милости, а Григорий сидел и смотрел на ее лицо.

Левка снова слушал с жадным вниманием, вставлял забавные замечания, то и дело задавал вопросы.

Скоро Григорий заметил, что Катерина повернулась на стуле к Левке и обращается исключительно к нему.

«Словно меня вообще здесь нет», — подумал Григорий.

Глава 3

Март 1914 года

— Так значит, книги Библии были написаны на разных языках, а потом переведены на английский? — спросил Билли.

— Именно, — ответил отец. — А Римская католическая церковь пыталась запретить читать переводы. Она не хотела, чтобы обычные люди, такие, как мы, сами читали Библию и спорили со священниками.

Когда речь заходила о католиках, отец вдруг забывал, что относиться к людям надо по-христиански. Католиков он ненавидел, наверное, даже больше, чем атеистов. Но спорить любил.

— Тогда где же оригиналы? — спросил Билли.

— Какие оригиналы?

— Оригиналы Библии, написанные на иврите и греческом, где они хранятся?

Они сидели друг напротив друга за квадратным кухонным столом, у себя дома на Веллингтон-роу. Было три часа пополудни. Билли вернулся из шахты, вымыл лицо и руки, но еще не переоделся. Отец уже успел снять пиджак и сидел в жилете, рубашке и галстуке — после обеда он собирался на профсоюзное собрание. Мама разогревала еду. Дед сидел тут же и загадочно улыбался, словно все это слышал уже не раз.

— Сами оригиналы не сохранились, — сказал отец. — Они погибли много веков назад. Но остались копии.

— А где копии?

— В разных местах. В монастырях, в музеях…

— Их надо хранить в одном месте.

— Но существует не одна копия каждой книги. Одни хуже, другие лучше…

— Как это одна копия может быть лучше другой? Они же не должны отличаться друг от друга.

— Но отличаются. При переписывании люди иногда искажают текст.

Билли растерялся.

— Тогда как же нам узнать, что было написало на самом деле?

— Есть такая наука — герменевтика. Ученые богословы сравнивают разные варианты текста и делают вывод о том, что было написано в оригинале.

Это Билли потрясло.

— Ты что, хочешь сказать, что книги, где было бы записано Слово Божие в его истинном виде, не существует? Что люди обсуждают священные тексты и решают, что там должно быть?

— Да.

— Так откуда же нам знать, что они решают правильно?

Отец ответил многозначительной улыбкой — это всегда было верным знаком, что его приперли к стенке.

— Мы веруем, что если они работают со смирением и молитвой, Господь направляет их в трудах их.

— А если нет?

Мама поставила на стол четыре миски, отрезала четыре толстых ломтя хлеба.

— Не спорь с отцом! — сказала она.

— Кара, оставь его, детка, — сказал дед. — Пусть мальчик спрашивает.

Отец стал объяснять:

— Мы веруем, что Господь позаботится о том, чтобы донести до нас Слово Свое так, как считает нужным.

— Но то, что ты говоришь, нелогично!

— Не говори так с отцом! — снова вмешалась мама. — Ты еще мальчишка, ничего не знаешь.

— Почему же тогда, — спросил Билли, не обращая внимания на ее слова, — если Господь хотел, чтобы Слово Божие дошло до нас, он не направлял труды переписчиков и не позаботился о том, чтобы они не делали ошибок?

— Есть вещи, которые нам понять не дано, — сказал отец.

Этот ответ показался Билли совсем неубедительным.

— Если переписчики могли ошибаться, то наверняка ученые тоже.

— Мы должны верить, Билли!

— Верить — да, в Слово Божие. Но не каким-то ученым, изучающим греческий язык!

Мама села за стол и откинула со лба прядь волос с пробивающейся сединой.

— Значит, ты, как обычно, прав, а все остальные — нет?

Этот прием его всегда возмущал, потому что упрек выглядел справедливым. Не могло же быть, чтобы он оказался мудрее всех.

— Это не я прав, — попытался он спорить, — это же логика!

— Отстань ты со своей логикой, — сказала мама. — Ешь давай.

Тут открылась дверь и вошла миссис Дэй-Пони. На Веллингтон-роу это было в порядке вещей, стучались только чужие. Она была в переднике и мужских башмаках; то, что она собиралась сказать, было настолько срочно, что она даже не надела шляпы, выбегая из дома. С одного взгляда было видно, как она взволнована. В руке у нее был лист бумаги.

— Меня выселяют! — воскликнула она, взмахнув листком. — Что мне делать?

Отец поднялся со стула.

— Сядь, миссис Дэй-Пони, отдышись, — сказал он ровным голосом. — И дай-ка я взгляну на твое письмо.

Он взял листок из ее красных узловатых пальцев и положил на стол.

Билли заметил над текстом письма штамп «Кельтских минералов».

— «Уважаемая миссис Эванс, — читал вслух отец. — Дом по указанному адресу требуется для вселения работающего шахтера. — Большинство домов в Эйбрауэне построила компания «Кельтские минералы». За прошедшие годы некоторые дома компания продала жильцам, в том числе и дом Уильямсов, но большинство домов по-прежнему принадлежало ей, а шахтеры были лишь арендаторами. — В соответствии с условиями аренды, я… — отец запнулся, и Билли увидел, что он поражен, — даю вам двухнедельный срок на то, чтобы съехать», — закончил он чтение.

— Подумать только, срок он дает! Она мужа похоронила полтора месяца назад! — воскликнула мама.

— Куда же мне идти, у меня пятеро детей!

Билли тоже был ошарашен. Как могла компания так поступить с женщиной, у которой муж погиб в их шахте?

— Подпись — «Председатель совета директоров Персиваль Джонс», — заключил отец.

— А что за условия аренды? — спросил Билли. — Я не слышал, чтобы рабочие заключали договор аренды.

— Отдельного договора никто не заключает, — ответил отец, — но это прописано в контракте. Мы уже бились с ними по этому вопросу — и проиграли. Теоретически дом человек получает вместе с работой, но вдов обычно не трогают. Иногда они все равно съезжают, переселяются к родным или еще куда-то. Часто снова выходят замуж за другого шахтера, и аренда переходит на него. Обычно в семье есть хотя бы один сын, который становится шахтером, когда подрастет. Так что выселять вдов не в интересах компании.

— Так почему же они хотят избавиться от меня и моих детей? — разрыдалась миссис Дэй.

— Персивалю ждать негоже, — заговорил дед. — Видно, он считает, что цены на уголь пойдут в рост. Потому, должно быть, и ввел воскресные смены.

Отец кивнул.

— Неважно почему, но они гонятся за выработкой, это точно. И пусть, но не за счет вдов! Я сделаю все возможное, чтобы этого не допустить.

II
Уведомление о выселении получили восемь женщин, вдовы шахтеров, погибших при взрыве. Как выяснил отец Билли, посетив их всех по очереди, они получили от Персиваля Джонса одинаковые письма. Билли ходил к ним вместе с отцом. Относились к этому известию женщины по-разному: от истерики миссис Хивэль Джонс, которая никак не могла успокоиться, до угрюмой покорности судьбе миссис Роули Хьюз, сказавшей, что для таких, как Персиваль Джонс, в этой стране стоило бы поставить гильотину.

Билли кипел от негодования. Разве мало того, что эти женщины потеряли в шахте своих мужей? Надо лишить их еще и крова?

— Пап, неужели компания действительно может это сделать? — спросил он, когда они с отцом шли по убогим шахтерским улочкам к шахте.

— Только если мы им позволим, мой мальчик. Нас, рабочих, гораздо больше, чем управляющих, и мы сильнее. Они во всем зависят от нас. Мы производим еду, строим дома, шьем одежду. Без нас они пропадут. И они могут делать только то, что мы им позволяем. Всегда помни это.

Сняв шапки и сунув в карман, они вошли в приемную начальника шахты.

— Доброе утро, мистер Уильямс, — испуганно сказал Левеллин-Клякса. — Подождите минутку, я спрошу мистера Моргана, сможет ли он вас принять.

— Не говори глупости, конечно, сможет, — сказал отец и прямиком прошел в кабинет. Билли вошел следом.

Малдвин Морган листал бухгалтерскую книгу, но Билли показалось, что он это делает просто для вида. Морган поднял голову. Его щеки были, как всегда, чисто выбриты.

— Входите, Уильямс, — сказал он, хотя необходимости в этом уже не было. В отличие от многих, он отца Билли не боялся. Морган родился в Эйбрауэне, был сыном учителя и имел образование инженера. Они с отцом похожи, подумал вдруг Билли: оба умные, уверенные в собственной правоте и очень упрямые.

— Вы знаете, зачем я пришел, мистер Морган, — сказал отец.

— Догадываюсь, но вы все равно скажите.

— Я требую, чтобы вы отозвали уведомления о выселении.

— Компании нужны дома для шахтеров.

— Будут неприятности.

— Вы мне угрожаете?

— Не надо вставать в позу, — примирительно сказал отец. — Эти женщины потеряли в шахте мужей. Неужели вы не чувствуете своей ответственности за их судьбу?

Морган воинственно выдвинул подбородок.

— Официальное расследование показало, что взрыв произошел не по вине «Кельтских минералов».

Билли захотелось спросить его, как может умный человек говорить такое и не краснеть.

— В ходе расследования был составлен список нарушений, длинный, как лондонский поезд. Электрооборудование без экранирования, нет дыхательных аппаратов, нет пожарной машины…

— Но взрыв и гибель шахтеров произошли не в связи с этими нарушениями.

— Эту связь просто не удалось доказать.

Морган недовольно заерзал на стуле.

— Вы что, пришли обсуждать результаты расследования?

— Я пришел уговорить вас принять разумное решение. Пока мы ведем этот разговор, слух о написанных вами письмах обойдет весь город! — Отец махнул рукой в сторону окна, и Билли увидел, что зимнее солнце уже садится за гору. — Люди идут кто выпить с друзьями, кто сыграть в шахматы, кто на репетицию хора, кто на молитвенное собрание — и все они обсуждают выселение вдов. И я могу поспорить на ваши сапоги, что им это очень не нравится.

— Я вынужден вновь вас спросить: вы что, угрожаете компании?

Билли хотелось его придушить. Отец лишь вздохнул.

— Послушайте, Малдвин, мы знаем друг друга со школьных времен. Проявите благоразумие. Вы же знаете, в нашем профсоюзе есть люди, настроенные более решительно, чем я.

Отец говорил об отце Томми Гриффитса. Лен Гриффитс верил лишь в действенность бунта, и все надеялся, что следующее противостояние станет той самой искрой, из которой возгорится пламя. А еще он метил на место отца. Так что можно было не сомневаться, что он будет предлагать крутые меры.

— Вы хотите сказать, что подстрекаете людей к забастовке? — спросил Морган.

— Я хочу сказать, что люди будут очень недовольны. Во что выльется их недовольство, я предугадать не могу. Но мне не нужны неприятности, и вам они тоже не нужны. Речь идет лишь о восьми домах, а сколько их всего? Восемь сотен? Я пришел сюда, чтобы вас спросить: оно того стоит?

— Компания приняла такое решение, — сказал Морган, и Билли почувствовал, что сам Морган не согласен с компанией.

— Попросите совет директоров пересмотреть решение. Что в этом плохого?

Билли раздражало, что отец говорит так мягко. Может, следовало повысить голос, стукнуть кулаком по столу, обвинить Моргана в жестокости, уж это доказать легче легкого! Лен Гриффитс поступил бы именно так.

Морган был непреклонен.

— Я здесь для того, чтобы решения совета директоров выполнялись, а не обсуждались.

— Значит, решение о выселении уже было утверждено советом директоров?

— Я этого не говорил, — с беспокойством сказал Морган.

Но намекнул, подумал Билли. Потому что отец умело спрашивал. Может быть, в мягком обхождении и есть свои преимущества.

Отец изменил тактику.

— А что если я найду восемь домов, где жильцы согласятся взять новых шахтеров постояльцами?

— У них есть семьи.

— Если вы захотите, — медленно и взвешенно произнес отец, — мы сможем найти компромисс.

— Компания должна иметь возможность самостоятельно решать свои дела.

— Независимо от того, к каким последствиям это приведет?

— Эта шахта — наша. Компания произвела разведку, заключила договор с графом, вырыла шахту и купила оборудование. И построила дома, чтобы в них жили рабочие. Мы заплатили за все это. И все это наша собственность. И мы не потерпим, чтобы другие указывали нам, что можно с ней делать, а что — нет.

Отец надел кепку.

— Только вот не вы наполнили недра углем, правда, Малдвин? — сказал он. — Это сделал Господь.

III
Отец Билли хотел арендовать зал в городском муниципалитете, чтобы на следующий вечер в семь тридцать провести собрание, но оказалось, что самодеятельный драматический театр должен там репетировать первую часть спектакля «Генрих Четвертый», и отец решил собрать шахтеров в здании церкви «Вифезды». Билли с отцом, Лен Гриффитс с Томми и несколько других членов профсоюза обошли весь город, объявляя о собрании и прикалывая написанные от руки объявления в пабах и церквах.

На следующий вечер в четверть восьмого в «Вифезде» яблоку негде было упасть. В первом ряду сидели вдовы. Все остальные стояли. Билли стоял впереди, боком к собранию, и ему было видно лица шахтеров. Рядом с ним стоял Томми Гриффитс.

Билли гордился отцом — тем, что он такой храбрый, умный, а еще тем, что он надел кепку раньше, чем вышел из кабинета. И все же он считал, что надо было действовать с большим напором. Вот если бы отец говорил с Морганом так, как с прихожанами «Вифезды», грозя геенной огненной тем, кто не понимает простых вещей!

Ровно в семь тридцать отец попросил тишины. Звучным голосом он зачитал письмо, которое миссис Дэй-Пони получила от Персиваля Джонса.

— Такие письма получили вдовы всех восьми погибших в шахте шесть недель назад.

— Позор! — вскричало несколько человек.

— Согласно нашим правилам, у нас говорят только когда председатель собрания дает слово. Я буду вам признателен, если вы будете это правило соблюдать, даже в таких обстоятельствах, когда трудно держать себя в руках.

— Это черт знает что такое! — рявкнул кто-то.

— Ну-ну, Грифф Притчард, полегче. Вы в доме Божьем, и, кроме того, здесь женщины.

— Правильно, правильно! — сказали два-три голоса.

— Извините, мистер Уильямс, — сказал Грифф Притчард, с конца смены до самого собрания просидевший в «Двух коронах».

— Вчера я встречался с начальником шахты и официально предлагал ему отозвать уведомления о выселении, но он отказался. Он дал мне понять, что это решение совета директоров и он не может его даже вынести на обсуждение, не то что изменить. Я пытался предложить найти компромисс, но он заявил, что компания имеет право вести свои дела без постороннего вмешательства. Вот все, что я могу сказать.

Как-то очень сдержанно сказано, подумал Билли. Ему хотелось, чтобы отец призвал к бунту. Но тот лишь сделал жест в сторону поднявшего руку.

— Слово имеет Джон Джонс Лавка.

— Я всю жизнь живу в доме номер двадцать три по Гордон Террас, — сказал Джонс. — Я там родился. Но мой отец умер, когда мне было одиннадцать лет. Матери тогда приходилось очень тяжко, однако ей позволили остаться. В тринадцать я пошел работать в шахту и теперь плачу аренду. Вот как всегда делалось. Никто и не думал нас выставлять.

— Спасибо, Джон Джонс. У тебя есть предложение?

— Нет, я просто говорю, как всегда было.

— У меня есть предложение, — раздался другой голос. — Бастовать!

Раздался одобрительный шум.

— Дэй-Плакса, — объявил отец.

— Как я понимаю, — сказал капитан городской команды регби, — мы не должны допустить, чтобы компании и это сошло с рук. Если они безнаказанно выселят вдов — никто из нас не сможет быть спокойным за свою семью. Получается, всю жизнь человек работает на «Кельтские минералы», погибает на работе, а через пару недель его семья может оказаться на улице! Дэй-Профсоюз ходил к начальству, пытался договориться с Морганом-в-Мертире — и ничего из этого не вышло. Так что я считаю, путь у нас один — забастовка.

— Спасибо, Дэй, — сказал отец Билли. — Можно рассматривать твое выступление как официальное предложение объявить забастовку?

— Да.

Билли было странно, что отец так легко принял это предложение. Он знал, что отец старался избегать забастовок.

— Давайте голосовать! — крикнул кто-то.

Отец Билли сказал:

— Прежде чем я вынесу этот вопрос на голосование, нужно решить, в какой день ее начать.

Ага, подумал Билли, так он не собирается устраивать забастовку!

Отец продолжал:

— Можно подумать о том, чтобы начать забастовку в понедельник. Возможно, за оставшиеся до понедельника рабочие дни угроза забастовки поможет повлиять на дирекцию — и мы сможем победить, не потеряв в заработке.

Билли понял, что отец, не видя возможности совсем не объявлять забастовку, стремится хотя бы отсрочить ее.

Но к этому же выводу пришел и Лен Гриффитс.

— Господин председатель, можно сказать?

У отца Томми Гриффитса была лысая голова с одной черной прядью и черные усы. Он вышел вперед и остановился рядом с отцом Билли, лицом к толпе, так, чтобы выглядело, что оба наделены равным авторитетом. Шум стих. Лен, как отец Билли и Дэй Плакса, относился к тем нескольким, кого всегда слушали в уважительном молчании.

— Я хочу спросить, хорошая ли это мысль — давать компании четыре дня форы? А если они не передумают, что кажется очень возможным, учитывая, насколько упрямы они были до сих пор. Тогда мы и в понедельник ничего не добьемся, а вдовы столько времени потеряют зря!

И возвысив голос, чтобы добиться нужного впечатления, он заявил:

— Я считаю, нельзя давать им спуску!

Его слова потонули в одобрительных возгласах, к которым присоединился и Билли.

— Спасибо, Лен, — сказал отец Билли. — Итак, у нас два предложения: первое — начать забастовку завтра, и второе — начать ее в понедельник. Кто еще хочет высказаться?

Билли наблюдал за тем, как отец ведет собрание. Следующим выступил Джузеппе (все звали его Джой) Понти, лучший солист мужского хора Эйбрауэна, старший брат Джонни, школьного приятеля Билли. Несмотря на итальянское имя, он родился в Эйбрауэне и у него был такой же выговор, как у всех присутствующих. Он тоже считал, что бастовать нужно немедленно.

Отец Билли сказал:

— Справедливости ради надо дать высказаться стороннику забастовки в понедельник.

Билли удивился, почему отец не желает использовать собственный авторитет. Если бы он высказался в пользу забастовки в понедельник, шахтеры могли встать на его сторону. Но если бы этого не произошло, он оказался бы в сложном положении: пришлось бы руководить забастовкой после того, как сам был против. Билли сообразил, что отец не всегда может говорить все, что думает.

Обсуждение перешло на более широкий круг вопросов. Запасы угля были достаточны, и дирекция могла упереться, но спрос на уголь тоже велик, и велик соблазн продавать, пока можно. Начиналась весна, скоро семьи шахтеров смогут обойтись без бесплатного угля. Позиция шахтеров подкреплялась многолетней практикой, но формально закон был на стороне дирекции.

Отец позволил обсуждению идти своим чередом, и скоро выступления стали скучнее и однообразнее. Билли гадал, зачем отец это делает, и решил, что тот надеется, что горячие головы несколько остынут. Но в конце все равно пришлось голосовать.

— Сначала — кто за то, чтобы вообще не бастовать?

Несколько человек подняли руки.

— Теперь — кто за то, чтобы начать бастовать в понедельник?

Голосовали многие, но Билли не был уверен, что этих голосов достаточно.

— Наконец, кто за то, чтобы начать забастовку завтра?

Толпа оживилась, и в воздух взметнулся лес рук. Сомнений быть не могло.

— Победило предложение начать забастовку завтра, — сказал отец. Никто даже не предложил сосчитать голоса.

Все стали расходиться. Когда они вышли на улицу, Томми весело сказал:

— Значит, завтра у нас выходной!

— Ага, — ответил Билли, — и ни гроша в кармане.

IV
Когда Фиц впервые был с проституткой, он попытался ее поцеловать, — не потому, что так хотелось, просто ему это казалось само собой разумеющимся. «Я не целуюсь», — резко ответила она с особым произношением кокни, и больше он не повторял таких попыток. Бинг Вестхэмптон сказал, что проститутки часто отказываются целоваться, что странно, — учитывая все, что они позволяют. Может быть, этот глупый запрет призван сохранить остатки уважения к себе?

Девушки круга Фица не должны были ни с кем целоваться до свадьбы. Они, конечно, целовались, но только в редкие моменты уединения: на балу в случайно всеми покинутой комнате или в зарослях рододендрона в саду загородного дома. На то, чтобы симпатия переросла в страсть, никогда не было времени.

Единственная женщина, которую Фиц целовал по-настоящему, была его жена. Она подавала ему свое тело, как повар — свой фирменный торт: сладкий, ароматный, причудливо разукрашенный, чтобы оставить наилучшее впечатление. Она позволяла ему делать что угодно, но сама ни о чем не просила. Она подставляла губы для поцелуя, открывала рот навстречу его языку, но у него никогда не появлялось ощущение, что она жаждет его ласк.

Этель целовалась так, словно пыталась надышаться перед смертью.

Они стояли в Жасминовой спальне, возле кровати с зачехленным матрасом, держа друг друга в объятиях. Она покусывала его губы, терлась языком о его язык, целовала его шею, одновременно ероша волосы и другой рукой обнимая, потом запустила руки под жилет, чтобы гладить пальцами его грудь. Когда, задыхаясь, они наконец разомкнули объятия, она, не отрывая взгляда от его лица, обхватила руками его голову, поглаживая уши и щеки, и сказала:

— Вы такой красивый!

Он взял ее за руки и сел на край кровати. Она стояла перед ним. Он знал, что некоторые постоянно соблазняют служанок, но сам он не из таких. В пятнадцать лет он влюбился в горничную, работавшую в их лондонском доме. Через несколько дней мать об этом догадалась и немедленно дала девушке расчет. А отец улыбнулся и сказал: «Но вкус у него хороший». С тех пор он не взглянул ни на одну служанку. Но Этель… Удержаться было невозможно.

— Почему вы приехали? — сказала она. — Вы же собирались до конца мая быть в Лондоне.

— Мне хотелось тебя видеть. — Он понимал, что ей было трудно в это поверить. — Я все время думал о тебе, целыми днями, и просто не мог не приехать.

Она склонилась к нему и снова его поцеловала. Отвечая на ее поцелуй, он медленно стал опускаться на спину, увлекая ее за собой на кровать, пока она не оказалась сверху. Она была такая тоненькая, весила не больше ребенка. Шпильки выпали, волосы растрепались, и он зарылся рукой в ее блестящие кудри.

Через какое-то время она скатилась с него и легла рядом, тяжело дыша. Он привстал на локте и посмотрел на нее. В эту минуту она казалась ему прекраснейшим существом на свете. У нее горели щеки, а влажные красные губы были приоткрыты. Она смотрела на него с обожанием.

Он положил руку ей на талию, провел ладонью по бедру. Она прикрыла его руку своей и остановила, словно боялась, что он зайдет слишком далеко.

— Почему вас зовут Фиц? Ведь ваше имя Эдвард? — сказала она, как он понял — чтобы они оба немного успокоились.

— Меня так прозвали еще в школе, — сказал он. — У всех мальчишек были прозвища. А потом Вальтер фон Ульрих приехал к нам на каникулы, и Мод стала меня так звать вслед за ним.

— А до этого как вас звали родители?

— Тедди.

— Тедди, — повторила она, словно пробуя на вкус. — Мне это нравится больше, чем Фиц.

Он снова погладил ее бедро, на этот раз она ему позволила. Целуя ее, он медленно начал поднимать длинную юбку черного платья. На ней были гольфы, и он стал гладить голые колени. Выше колен начинались панталоны. Погладив ее ноги через ткань, его рука двинулась вверх, и когда он коснулся ее там, она со стоном качнулась навстречу его руке.

— Сними, — шепнул он.

— Нет!

Он нашел завязку на талии. Шнурок был завязан на бантик. Он потянул, и шнурок развязался.

Она вновь положила на его руку свою.

— Перестаньте!

— Я просто хочу тебя там погладить.

— Я хочу больше, чем вы, — сказала она, — но не надо.

Он приподнялся и сел.

— Мы не будем делать ничего, на что ты не согласишься, — сказал он. — Обещаю.

Потом он взялся обеими руками за пояс ее панталон и разорвал тонкую ткань. Этель потрясенно ахнула, но больше не останавливала его. Он снова лег рядом и стал наощупь изучать ее тело. Она тут же раздвинула ноги. Глаза ее были закрыты, дыхание — как при быстром беге. Он понял, что еще никто никогда этого с ней не делал, и слабый голос совести сказал, что он не должен пользоваться ее невинностью, но он зашел уже слишком далеко, чтобы его слушать.

Он расстегнул брюки и лег сверху.

— Нет! — сказала она.

— Прошу тебя.

— А если у меня будет ребенок?

— Я сделаю так, чтобы этого не случилось.

— Обещаете?

— Обещаю, — сказал он и попытался войти в нее.

И почувствовал препятствие. Она была девственницей. Он вновь услышал голос совести, на этот раз не такой слабый. Он остановился. Но теперь уже она зашла слишком далеко. Она обняла его за бедра и притянула к себе, приподнимаясь одновременно навстречу. Он почувствовал, как преграда подалась, Этель вскрикнула от боли — и путь был свободен. Он начал двигаться, и она тут же подхватила его ритм. Она открыла глаза, посмотрела на него. «О, Тедди, Тедди!» — прошептала она, и он понял, что она его любит. Эта мысль тронула его чуть не до слез и в то же время так завела, что он потерял контроль над собой, и кульминационный момент пришел неожиданно быстро. С отчаянной поспешностью он откинулся назад и пролил семя на ее бедро со стоном страсти и разочарования. Она обняла его, притянула к себе и стала жарко целовать его лицо, потом закрыла глаза и застонала удивленно и счастливо. И все было кончено.

«Надеюсь, я успел вовремя», — подумал Фиц.

V
Этель занималась своей обычной работой по дому, но все время чувствовала себя так, словно у нее в потайном кармашке спрятан бриллиант, и иногда, когда никто не смотрит, его можно украдкой достать, погладить гладкие грани, потрогать острые краешки.

В минуты, когда у нее получалось рассуждать более здраво, она с беспокойством думала, чего можно ждать от этой любви и куда она может завести. И содрогалась от мысли, что подумает отец, богобоязненный социалист, если обо всем узнает. Но большую часть времени она чувствовала себя так, словно падает с огромной высоты и нет никакой возможности остановить падение. Она любила его походку, его запах, его одежду, его безупречную воспитанность, его уверенный вид. Но еще ей нравилось, когда он выглядел — изредка — каким-то растерянным, уязвимым. Однако когда он с таким видом выходил из комнаты жены, ей хотелось плакать. Она была влюблена и не могла контролировать себя.

Каждый день ей удавалось найти хотя бы один повод для разговора с ним, и обычно им удавалось остаться на несколько секунд наедине и поцеловаться долгим, страстным поцелуем. Один лишь поцелуй приводил ее в такое состояние, что внутри становилось влажно, а иногда даже приходилось стирать белье в середине дня. Он позволял себе при любой возможности и другие вольности, гладил ее тело, что приводило ее в еще большее возбуждение. И еще дважды им удалось встретиться в Жасминовой спальне и полежать на кровати.

Одно лишь озадачило Этель: оба раза, когда они были вместе, Фиц кусал ее, и довольно сильно: один след остался на внутренней стороне бедра, а второй на груди. Она даже кричала от боли, поспешно закрывая рот рукой. А его это, казалось, еще больше распаляло. И хотя было больно, ей это тоже нравилось, — в конце концов, было приятно думать, что его желание столь всепоглощающе, что ему приходится выражать его даже таким образом. Она не имела представления, естественно это или нет, а спросить было не у кого.

Но больше всего она боялась, что однажды Фиц не успеет вовремя отстраниться. Этот страх был так силен, что она испытала чуть ли не облегчение, когда ему и графине Би пришлось вернуться в Лондон.

Перед его отъездом она уговорила Фица устроить благотворительный обед для детей бастующих шахтеров.

— Без родителей, потому что тебе нельзя вставать на чью-то сторону, — сказала она. — Можно позвать только маленьких мальчиков и девочек. Забастовка тянется уже две недели, и они на голодном пайке. Это обойдется недорого. Их, наверное, не больше пятисот. Тедди, люди будут тебе так благодарны!

— Можно разбить шатер на лужайке, — сказал Фиц. Он лежал на кровати в Жасминовой спальне, с расстегнутыми брюками, положив голову ей на колени.

— А приготовить еду можно здесь, на кухне, — сказала она с восторгом. — Дать им картофельного пюре с мясом и вволю хлеба.

— А может, еще пудинг со смородиной?

Она подумала: неужели он ее любит? Сейчас она чувствовала, что он сделает все, что она ни попросит: подарит ей настоящие драгоценности, повезет в Париж, купит ее родителям хороший дом. Правда, ничего этого ей не нужно… А что ей нужно? Она не знала и решила не омрачать свое счастье вопросами о будущем, на которые невозможно ответить.

Прошло несколько дней, и вот в субботний полдень Этель стояла на Восточной лужайке и смотрела, как детвора Эйбрауэна уплетает свой первый в жизни бесплатный обед. Фицу и в голову не приходило, что эта еда была лучше, чем та, что готовили у них дома, даже когда их отцы работали. Еще бы, пудинг со смородиной! Родителей не пригласили, и большинство матерей стояли за воротами, глядя на своих счастливых чад. Но вот, Взглянув в ту сторону, Этель увидела, что кто-то ей машет, и пошла ко входу.

У ворот стояли в основном женщины: мужчины не присматривали за детьми даже во время забастовки. Когда Этель подошла, женщины окружили ее. У них был крайне взволнованный вид.

— Что случилось? — спросила она.

Ей ответила миссис Дэй-Пони:

— Выселяют всех!

— Всех? — переспросила Этель, не понимая. — Кого всех?

— Всех шахтеров, живущих в домах «Кельтских минералов».

— Быть того не может! — в ужасе воскликнула Этель. — Господи помилуй! — Это было не только страшно, а еще и непонятно. — Но почему? Что это им даст? У них же не останется рабочих!

— Одно слово — мужчины! — сказала миссис Дэй-Пони. — Если уж полезли в драку, думают лишь о том, как победить. И не сдадутся, чего бы это ни стоило. Все они одинаковы…

— Какой ужас…

Где компании взять столько штрейкбрехеров, подумала Этель, чтобы не пришлось останавливать работу? Если шахту закроют, вымрет весь город. Магазины лишатся покупателей, школа — учеников, врачи — пациентов… И отец тоже останется без работы. Никто и не предполагал, что Персиваль Джонс окажется таким упрямым.

— Интересно, что сказал бы король, если бы узнал, — сказала миссис Дэй.

Этель тоже было интересно. Его сочувствие казалось таким искренним. Он наверняка не знает, что вдов, которым он его выказал, выселяют на улицу.

И вдруг ее осенило.

— Может, ему об этом сообщить? — предложила она. Миссис Дэй рассмеялась. — Но вы ведь можете написать ему письмо!

— Не говори ерунды, Эт.

— Нет, в самом деле! — она оглядела стоящих вокруг нее женщин. — Надо, чтобы вы, восемь вдов, которых посетил король, написали ему письмо и рассказали, что вас выставляют из ваших домов и весь город бастует. Тогда ему придется отреагировать, правда?

Миссис Дэй, похоже, испугалась.

— Не было бы хуже…

— У тебя нет мужа, нет дома, и тебе некуда идти, — что может быть хуже? — здраво возразила миссис Минни Понти, худая светловолосая женщина.

— Так-то оно так. Но я ведь не знаю, как и что писать. Например, как обратиться: «Уважаемый король», или «Уважаемый Георг Пятый», или как?

Этель сказала:

— Начать надо так: «Ваше Величество, с глубочайшим почтением…» Давайте сейчас и напишем. Пойдемте в помещения для слуг.

— А нам разрешат?

— Миссис Дэй, теперь экономка — я, и разрешать или нет — зависит от меня.

Женщины пошли следом за ней к дому и, обогнув его, через черный ход попали на кухню. Все сели за обеденный стол для слуг, и кухарка заварила чай. Этель достала стопку простой писчей бумаги, которую использовала для переписки с поставщиками.

— «Ваше Величество, с глубочайшим почтением…» — сказала она, записывая. — Что дальше?

— Может, написать: «Извините, что имеем дерзость обращаться к Вашему Величеству», — сказала миссис Дэй-Пони.

— Нет, — решительно сказала Этель, — извиняться не надо. Он наш король, и мы имеем право обращаться к нему с прошением. Давайте напишем так: «…обращаются к Вам вдовы, которых Ваше Величество посетили после взрыва в шахте Эйбрауэна».

— Отлично, — сказала миссис Понти.

— «Для нас ваш визит был высочайшей честью, а добрые слова соболезнования, сказанные Вашим Величеством, и милосердное сочувствие Ее Величества — утешением в скорби».

— У тебя просто дар к этому, — сказала миссис Дэй, — совсем как у твоего отца.

— Но меда, пожалуй, хватит, — сказала миссис Понти.

— Ладно. «Мы взываем о помощи к Вашему Величеству, нашему королю. Наши мужья погибли, а теперь нас выгоняют из наших домов»…

— «Кельтские минералы», — вставила миссис Понти.

— ««Кельтские минералы». Вся шахта встала на нашу защиту и устроила забастовку, но теперь их тоже выселяют».

— Много писать не надо, — сказала миссис Дэй. — Он наверняка слишком занят, чтобы читать длинные письма.

— Хорошо. Давайте закончим так: «Могут ли в Вашем королевстве происходить подобные вещи?»

— Как-то это слишком… смиренно, — сказала миссис Понти.

— Нет, как раз хорошо, — сказала миссис Дэй. — Мы взываем к его чувству справедливости.

— «Имеем честь оставаться нижайшими и покорнейшими слугами Вашего Величества».

— А что, это обязательно? — сказала миссис Понти. — Я же не прислуга!

— Это обычная формулировка. Даже если граф посылает письмо в «Таймс», в конце он пишет «ваш покорный слуга».

— Ну, тогда ладно.

Этель пустила письмо по кругу.

— Подписывайтесь и рядом пишите адрес.

Миссис Понти сказала:

— У меня ужасный почерк, напиши за меня.

Этель начала было ее уговаривать, но сообразила, что, возможно, миссис Понти не умеет писать, и не стала спорить, а просто написала: «Миссис Минни Понти, Веллингтон-роу 19».

На конверте она вывела:

Лондон,

Букингемский дворец,

Его Величеству Королю

Она запечатала письмо и наклеила марку.

— Ну, вот и все! — сказала она. Женщины наградили ее аплодисментами.

Письмо было отправлено в тот же день. Но ответа они не получили.

VI
Последняя суббота марта в Южном Уэльсе была пасмурной. Вершины гор прятались в низких тучах, и над Эйбрауэном моросил мелкий дождик. Этель и большинство служанок побросали свои дела — граф с графиней были в Лондоне — и пошли в город.

Из Лондона прислали полицейских — производить выселение, и они стояли на каждой улице. С их тяжелых плащей капала вода. «Забастовка вдов» стала новостью государственного масштаба, и первым утренним поездом прибыли репортеры из Кардиффа и Лондона. Они курили сигареты и делали записи в блокнотах. Была даже большая камера на треножнике.

Этель с семьей стояла перед домом и смотрела. Отец был работником профсоюза, а не «Кельтских минералов», и дом был его собственностью, но большинство их соседей выселили. Все утро они выносили на улицу свой скарб: кровати, столы и стулья, печные и ночные горшки; картины в раме, стенные часы, коробки с посудой, одежда, завернутая в газеты и перевязанная веревкой. У порога каждого дома возникла небольшая кучка почти ничего не стоящего добра, словно принесенная жертва.

Лицо отца застыло, он сдерживал ярость. У Билли чесались кулаки набить кое-кому морду. Дед все качал головой и повторял: «Никогда не видел ничего подобного, семьдесят лет живу…» Мама мрачно молчала.

Этель плакала и не могла остановиться.

Кое-кто из шахтеров нашел себе другую работу, но это было нелегко: шахтеру трудно привыкнуть к работе продавца или кондуктора, и работодатели это знали и отказывали людям с угольной пылью под ногтями. С полдюжины нанялись кочегарами на торговые суда, подписали контракт и, получив аванс, отдали его перед отъездом матерям и женам. Несколько человек собрались ехать в Кардифф или Суонси, наниматься на сталелитейный завод. Многие переезжали к родственникам в соседние городки. Остальные оставались здесь, в Эйбрауэне, в семьях тех, кто работал не на шахте, и ждали конца забастовки.

— Король не ответил на письмо, которое ему написали вдовы, — сказала Этель отцу.

— Вы сделали все неправильно, — сказал он резко. — Взять хоть эту вашу миссис Панкхерст.[10] Мне не нравится идея, что женщины должны голосовать, но она умеет сделать так, чтобы ее заметили.

— И что же, мне следовало добиться, чтобы меня арестовали?

— Не обязательно заходить так далеко. Если бы я знал, что вы будете писать королю, я посоветовал бы вам послать копию письма в газету «Вестерн мейл».

— Об этом я не подумала! — воскликнула Этель, приходя в отчаяние от мысли, что могла сделать что-то, чтобы предотвратить эти выселения, и не сделала.

— Газета обратилась бы к королю с вопросом, получил ли он письмо, и ему трудно было бы признаться, что он просто не обратил на него внимания.

— Черт, как жаль, что я не спросила твоего совета!

— Не ругайся, — сказала мать.

— Извини, мам.

Лондонские полицейские смотрели на происходящее с недоумением, не понимая глупой гордости и упрямства, что привели к этим событиям. Персиваля Джонса нигде не было видно. Репортер из «Дейли мейл» хотел взять у отца интервью, но газета была известна пренебрежительным отношением к рабочим, и отец отказался.

В городке было не так много ручных тележек, так что люди брали их по очереди, чтобы перевезти пожитки. Это длилось много часов, но к трем пополудни последняя кучка вещей исчезла, ключи остались торчать в замках парадных дверей. Полицейские уехали назад в Лондон.

Этель еще задержалась на улице. Окна пустых домов безучастно глядели на нее, по улицам бессмысленно бежала дождевая вода. Этель взглянула вниз, и над мокрыми серыми сланцевыми крышами увидела разбросанные по дну долины шахтные постройки. Она заметила кошку, идущую по рельсам, но больше движения не было. Не поднимался дым от машины, огромные колеса подъемника замерли на вершине башни, неподвижные и ненужные, под мелким бесконечным дождем.

Глава 4

Апрель 1914 года

Немецкое посольство располагалось в большом особняке на Карлтон хаус террас, одной из самых элегантных улиц Лондона. Его фасад смотрел через зеленый сквер на украшенный колоннами клуб «Атенеум», где собирались аристократы-интеллектуалы. Второй вход и конюшни были со стороны Мэлл, широкой улицы, идущей от Трафальгарской площади до Букингемского дворца.

Вальтер фон Ульрих здесь не жил, пока нет. Подобной привилегией пользовался только господин посол, князь Лихновский. Вальтер, военный атташе, жил в однокомнатной квартире в десяти минутах ходьбы, на Пиккадилли. Но он надеялся когда-нибудь унаследовать великолепные апартаменты посла. Вальтер не был князем, но его отец был близким другом кайзера Вильгельма II. Речь Вальтера выдавала в нем выпускника Итонского колледжа. Прежде чем попасть на дипломатическую службу, он два года провел в армии и три — в Военной академии. Сейчас ему было двадцать восемь, и его считали восходящей звездой.

Его привлекали не только почет и слава, окружавшие посла. Он искренне считал, что нет призвания выше, чем служение родной стране. И в этом отец был с ним согласен.

Это было единственное, в чем они не расходились во мнениях.

Они стояли, глядя друг на друга, в холле посольства. Они были одного роста, но Отто полнее, к тому же лысый и с длинными старомодными усами, в то время как Вальтер носил модные тоненькие усики под названием «зубная щетка». В этот день они были одеты одинаково: в черные бархатные костюмы с бриджами до колен, валковые чулки и туфли с пряжками. Оба в треуголках и со шпагами. Так обычно одевались при дворе.

— Мы выглядим так, что нам место на сцене, — сказал Вальтер. — Смешной наряд.

— Нисколько, — ответил отец. — Прекрасный старинный обычай.

Большая часть жизни Отто фон Ульриха прошла в немецкой армии. Во Франко-прусской войне он участвовал молодым офицером и отличился в битве при Седане, когда повел свою роту по наплавному мосту. Позднее, после отставки Бисмарка, этого «Железного канцлера», Отто стал одним из приближенных кайзера. Сейчас его задачей было собирать сведения: он посещал европейские столицы, как пчела перелетает с цветка на цветок, собирал нектар дипломатической информации и возвращался в улей. Он возлагал большие надежды на монархию и прусские военные традиции.

Вальтер был так же предан своей стране, но считал, что Германия должна стать современной и обеспечить своим гражданам равные права. Как и отец, он гордился достижениями в области науки и техники, гордился трудолюбивым и умелым немецким народом, но считал, что им нужно еще многому научиться: у либеральных американцев — демократии, у хитрых англичан — дипломатии, у стильных французов — искусству жить красиво.

Отец и сын вышли из посольства и пошли по широкой лестнице к Мэлл. Вальтера должны были представить Георгу V, эта формальность считалась высокой честью, несмотря на то, что практической пользы от нее не было никакой. Таких молодых дипломатов, как он, обычно этой чести не удостаивали, но отец не стеснялся задействовать нужные связи ради продвижения сына.

— С появлением пулеметов ручное оружие устарело, — сказал Вальтер, продолжая ранее начатый спор. Он был специалистом по оружию и полагал, что армия Германии должна быть вооружена по последнему слову техники.

Отто думал иначе.

— Они перегреваются и бьют мимо цели. Когда у человека в руках винтовка, он целится тщательно. Но дай ему пулемет — и он начнет из него поливать, как из садового шланга.

— Когда твой дом горит, ты не будешь поливать его из чайной чашки. Ты возьмешь шланг.

Отто погрозил сыну пальцем.

— Ты не участвовал в сражениях и просто не представляешь себе, что это такое. Так что слушай меня, я знаю.

Чаще всего их споры заканчивались именно так.

Вальтер считал поколение отца высокомерным. Он понимал, почему они стали такими. Они выиграли войну, они создали Германскую империю, объединив Пруссию и несколько маленьких немецких княжеств, а потом сделали Германию одной из самых преуспевающих стран в мире. Конечно, они считали себя великими. Но от этого они опрометчивы в оценках.

Пройдя несколько сот ярдов, Отто и Вальтер свернули к Сент-Джеймсскому дворцу. Этот кирпичный особняк шестнадцатого века не такой величественный, как стоящий по соседству Букингемский дворец. Привратнику, одетому так же, как они, отец и сын назвали свои имена.

Вальтера это покоробило. Когда имеешь дело с королевскими особами, в этикете не бывает мелочей.

— А здесь ли сеньор Диас? — обратился Отто к привратнику по-английски.

— Да, сэр, только что прибыл.

Вальтер нахмурился. Хуан Карлос Диего Диас был представителем мексиканского правительства.

— Почему тебя интересует Диас? — спросил он по-немецки, пока они шли через анфиладу комнат с развешенными по стенам шпагами и ружьями.

— Королевский флот Великобритании переводит свои корабли с угля на нефть.

Вальтер кивнул. Это делали большинство прогрессивных стран. Нефть была дешевле, чище и проще в обращении: ее заливали — и не нужны были никакие армии чумазых кочегаров.

— А англичане получают нефть из Мексики.

— Они выкупили мексиканские нефтяные скважины, чтобы обеспечить своему флоту необходимый запас.

— Но если мы будем вмешиваться в дела Мексики, что подумает Америка?

Отто потер переносицу.

— Слушай и учись. И как бы ни пошел разговор, ничего не говори.

Люди, которых должны были представить королю, ждали своей очереди в приемной. На многих такие же черные бархатные костюмы, хотя два-три человека одеты, как генералы из оперетт прошлого века, а один — по-видимому, шотландец — при полном параде и в килте. Отто и Вальтер медленно пошли по комнате, кланяясь знакомым из дипломатических кругов, пока не оказались рядом с Диасом, коренастым, с закрученными вверх усами.

После обычного обмена любезностями Отто сказал:

— Вас, должно быть, радует, что президент Вильсон отменил запрет на продажу Мексике оружия.

— Отменил запрет на продажу оружия мятежникам, — сказал Диас, словно поправляя его.

Американский президент, всегда стремившийся демонстрировать свою высокоморальную позицию, отказался признать генерала Уэрту, который захватил власть, убив предшественников. Назвав его убийцей, Вильсон оказал поддержку мятежникам, конституционалистам.

— Если можно продавать оружие мятежникам, то и правительству можно, не так ли? — спросил Отто.

Его слова удивили Диаса.

— Вы хотите сказать, что Германия пошла бы на это?

— А что вам нужно?

— Вы, должно быть, знаете, нам отчаянно необходимы винтовки и патроны.

— Мы могли бы обсудить это подробнее.

Вальтер был поражен не меньше Диаса. Это могло привести к неприятностям.

— Но отец, Соединенные Штаты… — начал он.

— Одну минуту! — Отец поднял руку, заставив его замолчать.

— Давайте обсудим. Но скажите, каких еще тем коснется этот разговор? — Диас прекрасно понимал, что Германия потребует ответной услуги.

Открылась дверь в тронный зал, и вышел слуга со списком. Церемония представления вот-вот должна начнется. Но Отто неторопливо продолжил:

— Во время войны независимое государство имеет право удерживать во владении стратегические запасы.

— Вы говорите о нефти? — спросил Диас. Это было все, что в Мексике можно было отнести к стратегическим запасам.

Отто кивнул.

— Значит, вы дадите нам оружие… — начал Диас.

— Не дадим, а продадим, — заметил себе под нос Отто.

— Вы продадите нам оружие сейчас, и мы должны пообещать, что в случае войны не дадим Великобритании нефти?

Было очевидно, что Диас не привык к изысканности дипломатических бесед.

— Думаю, это стоит обсудить.

На языке дипломатии это означало «Да».

Слуга объявил:

— Мсье Оноре де Пикар де ля Фонтень!

И церемония представления началась.

Отто взглянул в глаза Диасу.

— Мне бы хотелось услышать от вас, как, по вашему мнению, восприняли бы такое предложение в Мехико.

— Я уверен, что президента Уэрту оно бы заинтересовало.

— Значит, если бы посол Германии в Мехико адмирал Пауль фон Хинце, официально сделал вашему президенту подобное предложение, оно не было бы отклонено?

Вальтер видел, что отец намерен получить недвусмысленный ответ. Ему не хотелось бы, чтобы правительство Германии попало в неловкое положение.

По мнению Вальтера, неловкое положение — отнюдь не главное, что угрожало Германии при таком дипломатическом маневре. Германия могла нажить себе врага в лице Соединенных Штатов. Но обратить на это внимание отца в присутствии Диаса было трудно.

Отвечая Отто, Диас сказал:

— Предложение бы не отклонили. Я вам гарантирую.

— Отец, — сказал Вальтер, — можно тебя…

И тут камердинер провозгласил:

— Герр Вальтер фон Ульрих!

Вальтер замер, и отец сказал:

— Твоя очередь. Иди же!

Вальтер повернулся и вошел.

Англичанам нравилось повергать гостей в священный трепет. В тронном зале высокие потолки с лепниной были украшены бриллиантами, а стены, обитые красным плюшем, увешены огромными портретами. В конце зала — трон под высоким балдахином темного бархата. Перед троном стоял король во флотской форме. Вальтер был рад видеть рядом с королем старого знакомого, сэра Алана Тайта — вне всякого сомнения, тот подсказывал монарху имена входящих.

Вальтер вошел и склонился в поклоне.

— Рад снова видеть вас, фон Ульрих, — сказал король.

— Надеюсь, ваше величество нашли беседу в Ти Гуине интересной, — произнес он отрепетированную фразу.

— Очень! Хотя финал приема был, конечно, омрачен…

— Да, несчастьем в шахте…

— Буду рад новой встрече с вами.

Вальтер понял, что аудиенция окончена. Он стал, как положено, кланяясь, отходить назад, пока не дошел до самых дверей.

— Так быстро! — сказал отцу Вальтер.

— Напротив, — заметил Отто, — он говорил с тобой дольше, чем с другими. Обычно король говорит: «Рад видеть вас в Лондоне», — и все.

— Англичане — прекрасные люди со множеством достоинств, — говорил Отто, когда они шли по улице Сент-Джеймс к Пиккадилли, — но слабохарактерные. Король находится под влиянием министров, министры подчиняются парламенту, а членов парламента выбирают обычные люди. Разве так следует править страной?

Вальтер считал политическую систему Германии — с ее слабым парламентом, не могущим противостоять кайзеру или генералам, — несовременной, он уже много раз спорил об этом с отцом; но сейчас он думал о другом.

— То, что ты говорил Диасу, рискованно, — сказал он. — Президенту Вильсону не понравится, если мы начнем продавать Уэрте винтовки.

— Какое нам дело до того, что подумает Вильсон?

— Подружившись со слабой страной вроде Мексики опасно обрести врага в лице такой сильной страны, как Соединенные Штаты.

— Америка с нами воевать не будет.

Вальтер тоже так считал, но все равно испытывал беспокойство Вернувшись в его апартаменты, они сняли свои исторические костюмы и переоделись в обычные твидовые костюмы и сорочки с отложным воротником, надели мягкие фетровые шляпы. Затем снова вышли на Пиккадилли, сели в автобус и поехали в восточную часть города.

То, что Вальтер получил приглашение приехать в январе в Ти Гуин на закрытый прием для короля, впечатлило Отто. «Граф Фицгерберт — хорошее знакомство, — говорил он. — Если к власти придут консерваторы, он может стать министром. Возможно, когда-нибудь он будет министром иностранных дел. Ты должен поддерживать с ним дружбу».

Вальтера осенило.

— Мне, пожалуй, стоит посетить его благотворительную клинику и сделать небольшое пожертвование, — забросил он удочку.

— Превосходная мысль.

— Может, ты поедешь со мной?

— Так, пожалуй, даже лучше, — согласился Отто.

У Вальтера был скрытый мотив, о котором отец не имел никакого представления.

Автобус провез их мимо театров Стрэнда, мимо издательств Флит-стрит и банков Сити. Потом улицы стали более узкими и грязными. Вместо цилиндров и котелков за окнами замелькали кепки рабочих. Стало больше конного транспорта, а автомобили почти пропали. Это был Ист-Энд.

Они вышли в Олдгейте. Отто брезгливо огляделся.

— Не ожидал, что ты привезешь меня в трущобы, — сказал он.

— Мы направляемся в клинику для бедных, — ответил Вальтер. — Где она, по-твоему, должна находиться?

— Неужели граф Фицгерберт здесь бывает?

— Возможно, он только оплачивает счета, — сказал Вальтер. Он точно знал, что Фиц не был здесь ни разу в жизни. — Но ему обязательно сообщат о нашем визите.

Кривыми узкими улочками они добрались до здания протестантской церкви. На деревянной доске от руки было написано краской: «Дом молитвы «Голгофа»». К доске был приколот листок бумаги со словами:

ДЕТСКАЯ КЛИНИКА

БЕСПЛАТНО

СЕГОДНЯ И КАЖДУЮ СРЕДУ

Вальтер открыл, и они вошли.

Отто издал возглас отвращения и вынул платок. Вальтер здесь уже бывал и запах не был для него неожиданностью, но все равно это было очень неприятно. В приемной толпились оборванные женщины и полуголые дети, все они были грязны, и от них дурно пахло. Женщины сидели на скамейках, дети играли на полу. В дальнем конце приемной было две двери с надписями: «Врач» и «Патронесса».

У входа сидела тетя Фица, Гермия, отмечая посетителей в журнале. Вальтер представил отца:

— Леди Гермия Фицгерберт, это мой отец, герр Отто фон Ульрих.

В это время открылась вторая дверь с надписью «Врач», и оттуда вышла нищенка, с крошечным младенцем и бутылочкой с лекарством. Выглянула медсестра и сказала:

— Следующий.

Леди Гермия посмотрела в список и вызвала:

— Миссис Блотски и Рози! — в кабинет врача направилась пожилая женщина с девочкой.

Вальтер сказал:

— Отец, подожди минутку, я за начальством.

Он торопливо подошел к двери с надписью «Патронесса», постучал и вошел.

Комнатка была ненамного больше шкафа, в углу к тому же стояли щетка и корзина для мусора. Леди Мод Фицгерберт сидела за маленьким столиком, делая записи в бухгалтерской книге. На ней было скромное серое платье и такая же шляпка. Она подняла голову, и при виде Вальтера ее лицо озарила такая счастливая улыбка, что у него на глаза навернулись слезы. Она вскочила и порывисто его обняла.

Он ждал этого весь день. Он целовал ее губы, немедленно раскрывшиеся ему навстречу. За свою жизнь он целовался с несколькими женщинами, но ни одна из них не прижималась к нему всем телом. Ему было неловко, он боялся, что она почувствует его эрекцию, и отодвинулся назад — но она только сильнее прижалась к нему, и он поддался искушению.

Все, что Мод делала, она делала со страстью: помогала бедным, боролась за права женщин, любила музыку… и — Вальтера. Он восхищался ею и не верил своему счастью, что она полюбила именно его.

Она прервала поцелуй, тяжело дыша.

— Тетя Гермия может что-то заподозрить, — сказала она. Вальтер кивнул.

— Я привел отца.

Мод пригладила волосы и поправила платье. Вальтер открыл дверь, и они вышли в приемную. Отто любезно беседовал с Гермией: ему нравились достойные пожилые дамы.

— Леди Мод Фицгерберт, позвольте представить вам моего отца — герр Отто фон Ульрих.

Отто склонился к ее руке. Он научился не щелкать каблуками: англичанам это казалось смешным.

Вальтер наблюдал, как они оценивающе смотрели друг на друга. На губах Мод мелькнула и пропала озорная улыбка. Должно быть, она подумала, что через много лет и он будет выглядеть так же, догадался Вальтер. Отто окинул одобрительным взглядом дорогое кашемировое платье и модную шляпку Мод. Пока все шло хорошо.

Отто не знал, что они любят друг друга. По плану Вальтера отец должен был сначала познакомиться с Мод. Отто с одобрением относился к богатым дамам, занимающимся благотворительностью, и настаивал на том, чтобы мать и сестра Вальтера посещали семьи бедняков в Цумвальде, их поместье в Восточной Пруссии. Если отец поймет, какая это чудесная и исключительная женщина, к тому времени, как он узнает, что Вальтер собирается на ней жениться, все его контраргументы падут.

Вальтер, конечно, понимал, что так волноваться немного глупо. Ему было двадцать восемь лет, и он имел полное право жениться на женщине, которую любит. Но восемь лет назад ему уже случилось полюбить. Тильда была страстная и умная, как и Мод, но ей было семнадцать, и она была католичкой. Фон Ульрихи были протестантами. И те и другие родители смотрели на их отношения крайне отрицательно, и Тильда не смогла пойти против воли своего отца. И теперь Вальтер снова влюбился в неподходящую женщину. Отцу будет трудно принять в качестве его жены феминистку и иностранку. Но теперь Вальтер старше и хитрее, да и Мод более независимая и сильная, чем Тильда.

И все равно он волновался. Он никого еще так не любил, даже Тильду. Он страстно хотел жениться на Мод и прожить всю жизнь именно с ней, — он уже не мог себе представить жизни без нее. И он не хотел, чтобы отец ему помешал.

Мод была на высоте.

— Вы оказали нам такую честь, посетив нас, герр фон Ульрих, — сказала она. — Ведь вы, должно быть, чрезвычайно заняты. Мне кажется, у доверенного лица и преданного друга монарха дел всегда невпроворот.

Отто был польщен, — чего она и хотела.

— Боюсь, это так, — сказал он. — Но все же ваш брат — столь давний друг Вальтера, что мне хотелось приехать.

— Позвольте представить вам нашего врача. — Мод подошла к двери, ведущей в соседнюю комнату, и постучала. Вальтеру было любопытно: он никогда не видел этого врача. — Можно к вам? — спросила она.

Они вошли в комнатку, в которой обычно, должно быть, располагался кабинет пастора. Из мебели был небольшой письменный стол и полка с бухгалтерскими книгами и сборниками церковных гимнов. Врач, красивый молодой человек — чернобровый, с чувственным ртом, — осматривал руку девочки. Вальтер почувствовал укол ревности: Мод целыми днями находилась рядом с таким доктором!

— Доктор Гринворд, мы имеем счастье принимать очень высокого гостя. Позвольте представить, господин фон Ульрих.

— Добрый день, — сухо сказал Отто.

— Доктор работает у нас бесплатно, — сказала Мод. — Мы ему очень благодарны.

Гринворд ответил коротким поклоном. Вальтер пытался понять причину напряжения, внезапно возникшего между его отцом и врачом.

Врач вернулся к осмотру. У девочки на ладони был глубокий порез, а кисть распухла.

— Как это случилось? — спросил врач, обращаясь к матери. Но ответила девочка.

— Мама не понимает по-английски. Я порезалась на работе.

— А где твой отец?

— Умер.

Мод тихо сказала:

— Официально это клиника для детей из неполных семей, хотя мы никому не отказываем.

— Сколько тебе лет? — спросил Гринворд Рози.

— Одиннадцать.

— Я думал, — шепнул Вальтер Мод, — работать разрешено с тринадцати лет.

— В законодательстве есть лазейки, — ответила Мод.

— А какую работу ты выполняешь? — спросил Гринворд.

— Я уборщица на текстильной фабрике. Я не заметила лезвия в обрезках.

— Если ты порезалась, надо промыть рану и наложить чистую повязку. И менять повязку каждый день, чтобы она всегда была более-менее чистая.

Гринворд говорил быстро, но не строго. Мать спросила о чем-то дочь на резком, лающем языке. Вальтер не понял вопроса, но уловил смысл ответа девочки — она переводила матери, что сказал доктор.

Гринворд обратился к санитарке:

— Пожалуйста, промойте и забинтуйте рану.

Рози он сказал:

— Я дам тебе лекарство. Если рука распухнет еще больше, ты должна прийти в понедельник. Поняла?

— Да, сэр.

— Если инфекция будет развиваться, ты можешь потерять руку.

На глазах у Рози появились слезы.

— Я не хочу тебя пугать, — сказал Гринворд, — но нужно, чтобы ты поняла, как важно, чтобы рука всегда была чистой.

Санитарка приготовила смесь — антисептическое средство.

— Доктор, — сказал Вальтер, — позвольте выразить вам мое восхищение и уважение за вашу работу здесь.

— Благодарю вас. Я счастлив отдавать им свое время, но нам нужно покупать медикаменты. И мы будем очень благодарны за любую оказанную помощь.

— Нам пора идти, а доктору — продолжать прием, — сказала Мод. — Его ждут еще человек двадцать.

Вальтер гордился Мод: она не ограничивалась состраданием. Многие аристократки, когда им рассказывали про детей, работающих на заводе, могли смахнуть слезу вышитым платочком; но у Мод хватало целеустремленности и самообладания оказывать реальную помощь.

«И она меня любит!» — подумал он.

— Герр фон Ульрих, вы позволите предложить вам глоточек хереса? У меня в кабинете тесновато, но есть бутылочка лучшего хереса из подвалов моего брата.

— Вы очень любезны, но нам пора.

Слишком быстро, подумал Вальтер. Чары Мод на Отто больше не действовали. У Вальтера было ужасное чувство, что что-то пошло не так.

Отто достал бумажник и вынул из него банкноту.

— Леди Мод, пожалуйста, примите скромное пожертвование на ваше благородное дело.

— Вы так добры! — с чувством сказала она.

— Вы позволите мне тоже сделать небольшой вклад? — сказал Вальтер, давая такую же банкноту.

— Я очень благодарна за все, что вы можете предложить, — сказала она, и Вальтер понадеялся, что брошенный на него при этих словах лукавый взгляд заметил только он.

— Непременно передайте поклон графу Фицгерберту, — сказал Отто.

Они вышли. Вальтер был обеспокоен сменой настроения отца.

— Как тебе леди Мод? Правда, она очаровательна? — как можно более непринужденно спросил он. — Конечно, платит за все Фиц, но всю работу делает она.

— Омерзительно! — сказал Отто. — Все это просто омерзительно!

Вальтер видел, что отец не в лучшем расположении духа, но такого ответа не ожидал.

— Что ты имеешь в виду?! — воскликнул он. — Разве не ты говорил, что высокородные дамы должны помогать бедным!

— Навещать больных крестьян с корзинкой еды — это одно, — произнес Отто, — но когда я увидел сестру графа в подобном месте, да еще с врачом-евреем, это меня потрясло!

«О господи!» — воскликнул про себя Вальтер. Конечно же, доктор Гринворд — еврей. Наверняка его родители приехали из Германии и их фамилия была, например, Грюнвальд. Вальтер раньше не встречал этого врача, но даже если бы и встречал, мог не обратить внимания на его национальность — он не придавал этому значения. Но для Отто, как и для большинства людей его поколения, такие вещи как раз имели значение.

— Ну подумай, отец, этот человек работает бесплатно! — сказал Вальтер. — Леди Мод не имеет возможности отказываться от помощи отличного врача только потому, что он еврей.

Но Отто его не слушал.

— Надо же, «неполные семьи»! Откуда она взяла это выражение? — с отвращением говорил он. — Проститутки со своими выродками, вот как это называется!

У Вальтера сжалось сердце. Его планы рушились.

— Неужели ты не понимаешь, каким великодушием надо обладать, чтобы помогать им?

— Глупости! — сказал Отто. — Если бы она была моей сестрой, я бы устроил ей добрую порку.

II
В Белом доме был кризис.

Ранним утром 21 апреля Гас Дьюар сидел в Западном крыле. Это новое здание дало аппарату президента столь необходимые кабинеты, а собственно Белый дом теперь мог стать именно резиденцией. Гас сидел в рабочем кабинете президента, рядом с Овальным залом. Это была маленькая комнатка унылого серо-коричневого цвета, которая освещалась одной тусклой лампочкой. На письменном столе стояла видавшая виды портативная письменная машинка «Ундервуд», на которой Вудро Вильсон печатал свои речи и обращения для прессы.

Но Гаса больше интересовал телефон. Если он зазвонит, Гасу придется решать, будить ли президента.

Телефонный оператор принять это решение не мог. С другой стороны, старшим советникам президента тоже надо поспать. Гас был младшим среди советников Вильсона, или старшим среди секретарей, — это зависело от того, с какой стороны смотреть. Но как бы то ни было, именно он должен был дежурить всю ночь у телефона и решать, следует ли нарушить сон президента, а значит, и первой леди Эллен Вильсон, страдающей от неизвестной болезни. Гас боялся сказать или сделать что-то не так. Внезапно все его престижное образование оказалось ненужным: даже в Гарварде вряд ли кто мог сказать, когда стоит будить президента, а когда нет. И он от души надеялся, что телефон не зазвонит.

Гас был здесь из-за того, что написал письмо. Он описал отцу прием в Ти Гуин и послеобеденную дискуссию об угрозе войны в Европе. Сенатор Дьюар нашел это письмо столь интересным и занимательным, что показал его своему другу Вудро Вильсону, и тот сказал: «Хотел бы я, чтобы этот парень работал у меня в аппарате». Гас уехал из дома на год, решив сделать перерыв между учебой в Гарварде, где изучал международное право, и своей первой работой в одной юридической фирме в Вашингтоне. Его кругосветное путешествие должно было закончиться через полгода, но он без колебаний прервал его и поспешил домой, чтобы служить своему президенту.

Ничто не интересовало Гаса больше, чем взаимоотношения между странами — их дружба и ненависть, союзы и войны. Еще подростком он посещал заседания сенатского комитета по международным отношениям, поскольку отец Гаса был его членом, и они казались ему куда более захватывающими, чем театральные спектакли. «Вот так в одни страны приходят мир и процветание, а в другие — война, разруха и голод, — говорил ему отец. — И если ты хочешь изменить мир, международные отношения — как раз та область, где ты можешь сделать больше всего добра — или зла».

И теперь Гас оказался в центре первого в своей жизни международного кризиса.

Один чересчур прилежный чиновник мексиканского правительства арестовал восьмерых американских моряков в порту Тампико. Их уже отпустили, и чиновник извинился, так что тривиальный инцидент мог бы на этом и закончиться. Но командир эскадрона, адмирал Майо, потребовал салютовать из двадцати одного ствола. Президент Уэрта отказал. И тогда Вильсон пригрозил занять Веракрус, самый большой порт Мексики.

Так Америка оказалась на грани войны. Гас очень уважал высокоморального Вудро Вильсона. Президент не разделял циничного мнения, что в Мексике один бандит стоит другого. Уэрта был реакционером и убил своего предшественника, и Вильсон искал предлога его сместить. Гас благоговел перед руководителем мирового уровня, утверждавшим, что нельзя идти к власти с помощью убийства. Настанет ли когда-нибудь день, когда с этим принципом согласятся все государства?

Приход кризиса ускорили немцы. К Веракрусу приближалось немецкое судно «Ипиранга» с грузом винтовок и патронов для правительства Уэрты.

Весь день прошел в напряжении, но сейчас Гасу с трудом удавалось не заснуть. Перед ним на столе, под лампой с зеленым абажуром, лежал отпечатанный на машинке рапорт военной разведки о вооруженных силах Уэрты. Служба военной разведки относилась к малочисленным отделам, состояла из двух офицеров и двух секретарей, и сведения были скудными и обрывочными. Мысли Гаса снова и снова возвращались к Кэролайн Вигмор.

Приехав в Вашингтон, он зашел навестить одного из своих гарвардских преподавателей, профессора Вигмора, перешедшего в Джорджтаунский университет. Вигмора не было дома, Гасу открыла его новая молодая жена, Кэролайн. Гас несколько раз встречал ее в Гарварде на праздничных мероприятиях, и ему очень нравились ее спокойная рассудительность и живой ум. «Он сказал, что хочет заказать себе новые сорочки, — сказала она, но Гас увидел, каким напряженным стало ее лицо. И вдруг она добавила: — Но я-то знаю, что он пошел к любовнице». Гас вытер ей слезы своим платком, а она поцеловала его в губы и сказала: «Как бы я хотела, чтобы у меня был муж, которому можно доверять!»

Кэролайн оказалась удивительно страстной. Хотя на коитус она не соглашалась, все остальное они делали. Она испытывала оргазмы, даже когда он просто гладил ее. Их отношения длились не более месяца, а Гас уже понял, что хочет, чтобы она развелась с Вигмором и вышла за него. Но она и слышать об этом не желала, хотя детей у нее не было. Она сказала, что это разрушит его карьеру, и, кажется, была права. Сделать это без шума не получилось бы, ну как же, такой вкусный скандал — красавица жена уходит от известного профессора и тут же выходит замуж за богатого молодого человека. Гас знал, что его мать сказала бы о такой ситуации: «Если профессор был ей неверен, понять ее, конечно, можно, но вводить в наш круг — нельзя». Президент в ее обществе чувствовал бы себя неловко, как и люди, которых юристу хочется видеть своими клиентами. И конечно, Гасу пришлось бы распрощаться с надеждой пойти по стопам отца в сенат.

Гас говорил себе, что для него это не имеет значения. Он любит Кэролайн, он спасет ее от мужа! Денег у него достаточно, а после смерти отца он будет миллионером. Он сделает карьеру в какой-нибудь другой области. Может, в журналистике.

Но все равно испытывал острую боль сожаления. Он только что принят на работу в Белый дом, любой молодой человек об этом может только мечтать. И отказаться от нее немыслимо тяжело, к тому же, если подумать о последствиях…

Телефон зазвонил, и от резкого звука в ночной тишине Гас вздрогнул.

— О господи, — сказал он, глядя на аппарат. — Господи, все-таки это случилось!

Несколько секунд он колебался, потом наконец снял трубку.

— Гас, мне только что позвонил Джозеф Дэниелс, — услышал он сочный голос государственного секретаря Уильяма Дженнингса Брайана. Джозеф Дэниелс был морским министром. — И секретарь президента тоже на линии, по дополнительному телефону.

— Слушаю вас, господин государственный секретарь, — сказал Гас. Он говорил спокойно, но сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Пожалуйста, разбудите президента, — сказал госсекретарь Брайан.

— Сию минуту, сэр!

Гас прошел через Овальный кабинет и вышел в ночную прохладу Розового сада. Быстрыми шагами, почти бегом, направился к старому зданию. Охранник открыл ему, Гас взбежал по главной лестнице и через холл — к спальне. Сделал глубокий вдох и громко постучал, так, что стало больно пальцам.

— Кто там? — почти сразу услышал он голос Вильсона.

— Гас Дьюар, господин президент! — доложил он. — На проводе госсекретарь Брайан и морской министр Дэниелс.

— Одну минуту.

Президент Вильсон вышел из спальни, надевая на ходу очки без оправы. В пижаме и халате он казался беззащитным. Он был высок, хоть и пониже Гаса. Ему было пятьдесят семь, и в его темных волосах уже сверкала седина. Сам он считал себя некрасивым и был недалек от истины. У него был нос, похожий на клюв, уши торчали, но выступающий массивный подбородок придавал лицу решительное выражение, правдиво свидетельствуя о сильном характере, за который так уважал его Гас. А когда Вильсон говорил, было видно, что у него плохие зубы.

— Доброе утро, Гас, — приветливо сказал президент. — Что случилось?

— Мне не сообщили.

— Что ж, возьмите, пожалуй, вторую трубку в соседнем кабинете.

Гас поспешил в соседний кабинет и снял трубку. Он услышал, как звучный голос Брайана произнес:

— «Ипиранга» должна войти в порт в десять утра.

Гас заволновался, предчувствуя худшее. Неужели мексиканский президент не пойдет на мировую? Будет кровопролитие!

Брайан зачитал телеграмму от американского консула в Веракрус:

— «Пароход «Ипиранга», принадлежащий предприятию «Гамбург — Америка лайн», следующий из Германии и имеющий на борту две сотни пулеметов и пятнадцать миллионов патронов, должен прибыть завтра к четвертому причалу и начать разгрузку в десять тридцать».

— Брайан, вы понимаете, что это значит? — сказал Вильсон, и Гас подумал, что его голос прозвучал чуть ли не капризно. — Дэниелс, вы слышите, Дэниелс? Что вы думаете по этому поводу?

— Мы не должны допустить, чтобы оружие попало к Уэрте, — ответил Дэниелс. Гас никак не ожидал, что миролюбивый морской министр будет столь категоричен. — Я могу телеграфировать адмиралу Флетчеру, чтобы он занял здание таможни и не дал Уэрте разгрузить судно.

Наступило долгое молчание. Гас вдруг понял, что стиснул трубку до боли в руке.

Наконец президент заговорил.

— Дэниелс, пошлите Флетчеру приказ: занять Веракрус немедленно.

— Слушаюсь, господин президент, — сказал морской министр.

Америка начала войну.

III
Ни той ночью, ни на следующий день Гасу спать не пришлось.

Чуть позже восьми тридцати министр Дэниелс принес известие, что путь «Ипиранге» преградил американский военный корабль. Немецкий корабль — безоружное грузовое судно — дал задний ход и покинул место действия. Дэниелс также сообщил, что вскоре, еще этим утром, в порту Веракрус произведет высадку американская морская пехота.

Быстрое обострение конфликта ужасало его, но то, что он оказался в центре великих событий, приводило в благоговейный трепет.

А вот Вудро Вильсона перспектива войны не пугала. Его любимым произведением был «Генрих V» Шекспира, и он часто цитировал: «Но если грех великий — жаждать славы, я самый грешный из людей на свете».[11]

В Белый дом шли телеграммы и радиограммы с известиями, и передавать их президенту было обязанностью Гаса. В полдень морская пехота заняла таможню Веракрус.

Через несколько минут Гасу сказали, что к нему пришли. Его желает видеть некая миссис Вигмор.

Гас встревоженно нахмурился. Это было неосторожно. Должно быть, что-то случилось.

Он поспешно вышел в вестибюль. Кэролайн была в смятении. На ней было скромное, но элегантное пальто и простая шляпка, однако волосы были плохо уложены, а глаза покраснели от слез. Гас был потрясен и огорчен, увидев ее в таком состоянии.

— Дорогая моя! — тихо сказал он. — Что стряслось?

— Мы должны расстаться, — сказала она. — Мы видимся в последний раз. Прости меня! — и она заплакала.

Гасу хотелось ее обнять, но здесь он не мог этого сделать. У него не было своего кабинета. Он огляделся. На них глазел охранник у дверей. Уединиться негде. Это сводило его с ума.

— Давай выйдем, — сказал он, беря ее за руку. — Пройдемся немного.

— Нет, — она покачала головой. — Я сейчас успокоюсь. Ты оставайся.

— Что тебя так расстроило?

— Я должна быть верной мужу… — Она упорно смотрела в пол, и он не мог поймать ее взгляд. — Я должна выполнять свои обязательства.

— Позволь мне быть твоим мужем!

Она подняла голову, и при виде ее глаз, полных страдания, у него сжалось сердце.

— О, если бы я могла!

— Но ты можешь!

— Я замужем.

— Но он тебе неверен, зачем тебе с ним оставаться?

Она не стала отвечать.

— Он принял предложение из Беркли. Мы едем в Калифорнию.

— Не уезжай!

— Я уже решила.

— Понятно, — сказал он без выражения. Он чувствовал себя так, словно получил удар в солнечное сплетение. Болела грудь, и было трудно дышать. — В Калифорнию… Черт.

Она увидела, что он принял неизбежное, и к ней стало возвращаться самообладание.

— Это наша последняя встреча, — сказала она.

— Нет!

— Пожалуйста, выслушай меня. Мне нужно сказать тебе одну вещь, и это единственная возможность.

— Хорошо.

— Месяц назад я собиралась покончить с собой. Не смотри на меня так, это правда. Я считала себя никчемным существом, думала, никто и не заметит, если я умру. И тут пришел ты. Ты был так ласков, так внимателен, так заботлив, что я почувствовала, что жить все-таки стоит. Ты любил меня так безоглядно… — По ее щекам заструились слезы, но она продолжала. — И ты был так счастлив, когда я тебя целовала. Я поняла, что если я могу дать кому-то столько счастья, значит, я не такое уж ничтожество. И эта мысль помогла мне выжить. Гас, ты спас мне жизнь. Благослови тебя Бог.

То, что он почувствовал, было похоже на гнев.

— А мне что остается?

— Воспоминания, — тихо произнесла она. — Надеюсь, ты будешь вспоминать меня с такой же нежностью, как я тебя.

Она отвернулась и пошла к двери. Гас последовал за ней, но она так и не обернулась. Он не стал ее удерживать.

Когда она скрылась из виду, он пошел было к Овальному кабинету, но потом изменил направление: в душе царил хаос, и к президенту в таком виде являться не стоило. Чтобы на минутку остаться одному, он зашел в туалет. К счастью, там больше никого не было. Он умылся и взглянул в зеркало. Гас увидел худощавого человека с большой головой. Как леденец на палочке, подумал он. Светло-русые волосы, карие глаза, не очень красив, но женщинам нравится, и Кэролайн любит его.

По крайней мере любила, хоть и недолго.

Не следовало ее отпускать. Как он мог просто стоять и смотреть ей вслед? Надо было заставить ее еще подумать, надо было еще поговорить. Может, они нашли бы выход… Но в глубине души он понимал, что другого выхода не было. Возможно, она уже через нечто подобное проходила, догадался он. И представил себе, как ночами она лежала без сна рядом со спящим мужем и вновь и вновь обдумывала, как поступить.

Нужно было возвращаться на пост. Америка начинала военные действия. Но как забыть о том, что сейчас произошло? Когда был не с ней, он целыми днями мечтал о встрече. А теперь… Как ему жить без нее? Каким же странным казалось ему будущее… Но что делать?

Вошел секретарь, Гас вытер руки полотенцем и вернулся на свое рабочее место у Овального кабинета.

Через несколько секунд ему принесли телеграмму от американского консула в Веракрусе. Взглянув на нее, Гас воскликнул: «Не может быть!». В телеграмме сообщалось: «ЧЕТВЕРО НАШИХ ПОГИБЛИ ЗПТ ДВАДЦАТЬ РАНЕНО ЗПТ ВОКРУГ КОНСУЛЬСТВА ВСЮДУ СТРЕЛЬБА ТЧК»

Четверо наших, подумал с ужасом Гас, четверо славных американских парней, у которых есть матери, отцы, жены или девушки… Эта новость дала ему возможность увидеть свою беду в ее истинном свете. В конце концов, подумал он, и я, и Кэролайн живы.

Он постучал в дверь Овального кабинета и подал телеграмму Вильсону. Президент прочел ее и побледнел.

Гас внимательно смотрел на него. Что чувствовал Вудро Вильсон, зная, что они погибли из-за того решения, которое он принял ночью?

Этого не должно было случиться. Мексиканцы ведь хотели освободиться от тирании правительства, разве нет? Народ должен был встречать американцев как освободителей. В чем же они ошиблись?

Через несколько минут явились Брайан и Дэниелс, а за ними — военный министр Линдлей Гаррисон, обычно настроенный более решительно, чем Вильсон, и советник Госдепартамента Роберт Лансинг. Они остались в Овальном кабинете ждать новых сообщений.

Чувствовалось, что президент напряжен, как натянутая струна. Он был бледен, беспокоен, безостановочно ходил из угла в угол. Жаль, что он не курит, подумалось Гасу, это могло бы его хоть немного успокоить.

Все понимали, что существовала вероятность кровопролития, размышлял Гас, но когда оно произошло, реальность оказалась более жестокой, чем мы ожидали.

Время от времени передавали новые подробности, и Гас приносил их Вильсону. Все новости были плохие. Мексиканские войска оказывали сопротивление, стреляя по пехоте из форта, их поддерживали местные жители, наудачу паля по американцам с верхних этажей своих домов. В отместку американский крейсер «Прерия», бросивший якорь на внешнем рейде, развернул свои трехдюймовые пушки и ударил по городу.

Потери росли: шесть американцев убито, потом уже восемь, двенадцать — и все больше раненых. Но силы были слишком неравны, мексиканцев погибло уже больше ста.

Президент, казалось, недоумевал.

— Мы же не хотим сражаться с мексиканцами. Мы хотим помочь им, если сможем. Наша цель — служить человечеству.

Второй раз уже за день Гас чувствовал себя так, будто его отправили в нокаут. У президента и его советников были лишь добрые намерения. Как могло из этого получиться такое несчастье? Неужели действительно делать добро так трудно, когда речь идет о международных отношениях?

Из Госдепартамента пришло новое известие. Немецкий посол, Иоганн фон Бернсторф, по поручению кайзера, осведомлялся, сможет ли госсекретарь принять его завтра в девять утра. Сотрудники немецкого посольства намекнули, что фон Бернсторф уполномочен заявить протест против создания помех движению судна «Ипиранги».

— Заявить протест? Они что там, с ума посходили?

Гас сразу понял, что международное право на стороне Германии.

— Сэр, поскольку не было ни объявления войны, ни блокады, строго говоря, немцы правы.

— Что?! — Вильсон повернулся к Лансингу. — Это так?

— Мы, конечно, дважды перепроверим, — сказал советник Госдепартамента, — но я полагаю, так оно и есть. Наши действия противоречат международному праву.

— И что это значит?

— Нам придется извиниться.

— Никогда! — гневно воскликнул Вильсон.

Но извиниться все-таки пришлось.

IV
Мод Фицгерберт очень удивилась, когда поняла, что влюблена в Вальтера фон Ульриха. Впрочем, дело было не в Вальтере. Редко случалось, чтобы кто-нибудь ей хотя бы понравился. Сама она нравилась многим, особенно в первый год, когда только начала выходить в свет. Но молодых людей обычно отпугивали ее феминистские взгляды. Иные, правда, считали, что сумеют прибрать ее к рукам, — как, например, неряшливый маркиз Лоутер, который сказал Фицу, что она еще пересмотрит свои взгляды, когда встретит и полюбит сильного человека. Бедняга Лоути, ему самому очень скоро пришлось пересматривать свои собственные взгляды.

Вальтер обожал ее такой, какая она была. Все, что она делала, приводило его в восхищение. Если она выступала в поддержку радикальных взглядов, ее доводы его впечатляли; когда общество приходило в ужас оттого, что она помогает незамужним женщинам с детьми, — он ею восторгался; и ему нравилось, как она выглядела в самых вызывающих модных нарядах.

Мод были скучны богатые англичане из высшего света, считавшие привычный уклад жизни вполне приемлемым. Вальтер был другим. Несмотря на то что был из консервативной семьи, сам он, как ни странно, придерживался радикальных взглядов. Мод видела его, сидя во втором ряду ложи брата, — он сидел в партере с небольшой группой сотрудников немецкого посольства. По внешности нельзя было заподозрить, что у него взгляды бунтовщика: волосы тщательно расчесаны, усы подстрижены, вечерний костюм превосходно сидит. Его осанка всегда оставалась прямой, а плечи расправленными. Он сосредоточенно смотрел на сцену, где Дон-Жуан, которого обвиняли в попытке изнасиловать деревенскую девушку, нагло заявлял, что поймал за этим проступком своего слугу Лепорелло.

На самом деле, раздумывала Мод, глядя на Вальтера, слово «бунтовщик» ему не подходит. Склонный к непредвзятым суждениям, в некоторых вопросах он разделял общепринятые взгляды. Он гордился великими музыкальными традициями германоговорящих стран, его раздражали пресыщенные лондонские зрители — они опаздывали, болтали с друзьями во время действия и рано уезжали. Сейчас он был бы недоволен тем, что Фиц обсуждает со своим приятелем Бингом достоинства оперной дивы, а Би беседует с герцогиней Суссекской об ателье мадам Люсиль на Ганновер-сквер, где они заказывают платья. Мод даже знала, что Вальтер сказал бы: «Они слушают оперу, только пока подыскивают новую тему для разговора!»

Мод была с ним согласна, но они оставались в меньшинстве. Для лондонского высшего общества опера была очередным поводом продемонстрировать наряды и драгоценности. И все же к концу первого акта, когда Дон-Жуан угрожал убить Лепорелло, а оркестр на барабанах и контрабасах воспроизвел бурю, замолчали даже они. Затем Дон-Жуан, — как всегда беззаботно — отпустил Лепорелло, и, несмотря на все попытки его остановить, весело сбежал, после чего занавес закрылся.

Вальтер тут же встал, глядя на их ложу, и помахал рукой. Фиц помахал в ответ.

— Это фон Ульрих, — сказал он Бингу. — Какой у этих немцев самодовольный вид! Еще бы, американцы в Мексике сели в лужу.

Бинг, кудрявый язвительный плейбой, имел отдаленные родственные связи с королевской фамилией. Он мало знал о том, что происходит в мире, его любимым развлечением были карты и выпивка — во всех европейских столицах. Он озадаченно нахмурился и спросил:

— А какое немцам дело до Мексики?

— Хороший вопрос, — ответил Фиц. — Если они и думают, что смогут отхватить колонии в Южной Америке, то это самообольщение. Соединенные Штаты никогда этого не допустят.

Мод вышла из ложи и спустилась по главной лестнице, кивая и улыбаясь знакомым. Половину присутствующих она знала: лондонское высшее общество — довольно узкий круг дальних родственников. На лестничной площадке, застеленной красным ковром, она обошла небольшую группу, окружившую изящного франта, — это был Дэвид Ллойд Джордж, министр финансов.

— Добрый вечер, леди Мод, — обратился он к ней, и в его ярко-голубых глазах зажегся огонек, появлявшийся всякий раз, когда он говорил с красивой женщиной. — Я слышал, ваш прием удался на славу. — У него был акцент Северного Уэльса, чуть в нос и не такой мелодичный, как у жителей Южного Уэльса. — Но как ужасна трагедия в Эйбрауэнской шахте!

— Король выразил вдовам свое сочувствие, это их очень поддержало, — ответила Мод. Она заметила рядом с ним красивую блондинку, на вид немногим больше двадцати. — Добрый вечер, мисс Стивенсон, как приятно снова вас видеть!

Секретарша и любовница Ллойда Джорджа тоже была недовольна положением женщин, и Мод ей симпатизировала. К тому же мужчина обычно всегда благоволит тем, кто любезен с его любовницей.

— Однако эти немецкие корабли все же доставили в Мексику оружие, — продолжил Ллойд Джордж, обращаясь к своему окружению. — Они просто зашли в другой порт и без шума разгрузились там. Выходит, девятнадцать американских военных погибли ни за что. Для Вудро Вильсона это страшное оскорбление.

Мод с улыбкой тронула Ллойда Джорджа за руку.

— Господин министр финансов, не могли бы вы мне объяснить кое-что?

— Все, что в моих силах, дорогая моя, — покровительственно сказал он. Мод обнаружила, что большинство мужчин любят, когда их просят что-то объяснить, особенно если просит красивая молодая женщина.

— Почему всех так волнует, что происходит в Мексике? — сказала она.

— Из-за нефти, моя дорогая, — ответил Ллойд Джордж, — из-за нефти.

С ним заговорили, и он отвернулся от Мод.

Мод заметила Вальтера. Они встретились внизу лестницы. Он склонился к ее руке, обтянутой перчаткой, и она едва поборола искушение провести рукой его по волосам. Любовь к Вальтеру разбудила в ней спящего льва плотской страсти, и их поцелуи украдкой и объятия в укромных уголках подпитывали и мучили этого могучего зверя.

— Как вам нравится опера, леди Мод? — спросил он церемонно, а его голубые глаза говорили: «Как бы я хотел, чтобы мы остались одни!»

— Очень нравится. У Дон Жуана чудесный голос.

— На мой взгляд, дирижер несколько торопится.

Он был единственным из ее знакомых, кто относился к музыке так же серьезно, как она.

— Не могу с вами согласиться, — ответила она. — Это же комедия, так что музыка должна соответствовать общему тону.

— Но события тут не только комедийные.

— Да, вы правы.

— Может быть, во втором акте, когда Дон Жуан увидит, что дело плохо, темп станет помедленнее.

— Вы, кажется, одержали некую победу в Мексике? — спросила она, меняя тему разговора.

— Да, мой отец на седьмом небе от счастья.

— А вы — нет?

Он озабоченно сдвинул брови.

— Я боюсь, что американский президент однажды может захотеть отыграться.

В это время мимо проходил Фиц.

— Здравствуйте, фон Ульрих! Пойдемте к нам в ложу, у нас есть свободное место.

— С удовольствием! — сказал Вальтер.

Мод была в восторге. Со стороны Фица это была простая любезность, ему было невдомек, что сестра и Вальтер любят друг друга. Скоро придется сообщить ему эту новость. Правда, Мод не знала, как он ее воспримет. У их стран были разногласия, и хотя Фиц относился к Вальтеру как к другу, принимать его в своем доме в качестве шурина — совсем другое дело.

Мод и Вальтер поднялись по лестнице и прошли по коридору. Второй ряд ложи состоял всего из двух мест, с которых было плохо видно. Недолго думая, Мод и Вальтер туда и сели.

Через несколько минут свет погас. В полумраке Мод было легче представить себе, что они остались наедине. Второй акт начался дуэтом Дон Жуана и Лепорелло. Мод нравилось, как Моцарт совмещает арии хозяев и слуг, показывая сложные и тесные взаимоотношения между представителями высшего и низшего сословия. Во многих иных произведениях действовали только господа, а слуги были частью обстановки — именно такими многим хотелось видеть их в реальной жизни.

Би и герцогиня вернулись в ложу, когда звучал уже терцет «Ah! Taci, ingiusto core». Видимо, запас тем для разговоров был исчерпан, так как зрители говорили уже меньше, а больше слушали музыку. Никто не заговаривал ни с Мод, ни с Вальтером, и даже не оборачивался к ним, и Мод взволнованно обдумывала, нельзя ли как-то воспользоваться ситуацией. Осмелев, она протянула руку и коснулась руки Вальтера. Он улыбнулся и погладил ее руку подушечкой большого пальца. Она пожалела, что не может поцеловать его, но уж это было бы совсем безрассудно.

Церлина запела арию «Verdrai, carino» с волнующим размером три восьмых, и Мод почувствовала искушение, с которым не смогла совладать, и когда Церлина прижимала к сердцу руку Мазетто, Мод прижала к груди руку Вальтера. Он невольно вздохнул, но никто ничего не заметил, потому что Мазетто вел себя так же — ему только что досталось от Дон Жуана.

Она повернула его руку так, чтобы он мог чувствовать ладонью ее сосок. Он любил ее грудь и ласкал при любой возможности — которые появлялись так редко. Ее очень огорчало: ей тоже нравилось, когда он ласкал ее грудь. Это было для нее открытием. Раньше, когда ее груди касались другие — доктор, англиканский священник, старшеклассница в школе, один человек в толпе — Мод чувствовала беспокойство, и хотя, с другой стороны, ей было приятно, что она вызывает желание, никогда прежде она не испытывала от прикосновений удовольствия. Она взглянула на Вальтера. Он смотрел на сцену, но на лбу у него выступила испарина. Она подумала, что, может, не стоило его возбуждать, раз она не может дать ему удовлетворения. Но он не убирал руку, из чего она сделала вывод, что ему нравится то, что она делает. И ей нравилось. Но, как всегда, ей хотелось большего.

Прежде она никогда такой не была. Ее изменил он, и связь между ними, близость столь ощутимая, что она могла себе позволить говорить и делать что угодно, не подавляя своих желаний. Что же отличало его от любого другого мужчины из всех, кому она нравилась? Мужчины, такие, как Лоути, или даже Бинг, ждали, что женщина будет вести себя с ним, как хорошо воспитанный ребенок: уважительно слушать, когда ему вздумается размышлять вслух, благодарно смеяться над его остротами, повиноваться, пожелай он повелевать, и целовать, когда бы он об этом ни попросил. Вальтер обращался с ней как со взрослой — без флирта, без снисходительности, без рисовки. А еще он слушал ничуть не меньше, чем говорил.

Музыка зазвучала угрожающе, и под гром диссонирующих звуков, в которых Мод различила уменьшенный септаккорд, в обеденный зал Дон Жуана вошла ожившая статуя Командора. Это был кульминационный момент оперы, и она была почти уверена, что никто не будет сейчас смотреть по сторонам. У Мод появилась мысль, от которой у нее захватило дух: может быть, у нее получится дать Вальтеру удовлетворение.

Взвыли тромбоны, перекрывая глубокий бас Командора, и она положила руку Вальтеру на бедро. Сквозь тонкую шерсть она чувствовала тепло его тела. Он сидел все так же, не глядя на нее, но ей было видно, что его рот приоткрыт и дыхание стало частым. Она провела ладонью вверх, и когда Дон Жуан смело взял протянутую руку Командора, коснулась напряженного члена Вальтера и положила на него ладонь.

Ей было страшновато и в то же время любопытно. Она никогда раньше этого не делала. Она осторожно ощупывала его через ткань. Он был больше, чем она предполагала, и гораздо тверже, словно камень или дерево, а не часть человеческого тела. Как странно, подумалось ей, что одно прикосновение женской руки вызывает такое удивительное превращение. Ее возбуждение проявлялось почти незаметно: внутри слегка набухало и становилось влажно. А мужчины словно поднимали флаг.

Что делают мальчишки, она знала: подглядывала за Фицем, когда ему было пятнадцать. И сейчас, пока Командор призывал Дон Жуана к раскаянию, а тот снова и снова отказывался, она повторяла подсмотренные движения. Вальтер тяжело дышал, но оркестр играл очень громко. Она была вне себя от радости, что может доставить ему наслаждение. Она смотрела на затылки сидящих впереди и с ужасом думала, что будет, если кто-нибудь обернется, но процесс так захватил ее, что остановиться она не могла. Вальтер накрыл ее руку своей и показал, как правильно: сжимая сильнее при движении вниз и ослабляя, когда рука идет вверх. Потом она стала делать это без его помощи. И когда Дон Жуана тащили в огонь, Вальтер покачнулся в своем кресле. Она почувствовала под рукой словно спазм, потом второй, третий. А когда Дон Жуан умер от страха, Вальтер в изнеможении откинулся назад.

Мод вдруг поняла, каким безумием было то, что она делала. Она быстро убрала руку, залившись краской стыда. Почувствовала, что тяжело дышит, и постаралась выровнять дыхание.

Актеры начали выходить на сцену и раскланиваться, и Мод успокоилась. Она сама не знала, что на нее нашло, но похоже, никто ничего не заметил. После такого напряжения ей хотелось смеяться. Она подавила внезапный смешок.

Мод встретилась взглядом с Вальтером: он смотрел на нее с обожанием. Она вся сияла, а он наклонился к ней, коснувшись губами ее уха.

— Спасибо! — прошептал он.

Она тихонько вздохнула и улыбнулась. Ей и самой понравилось то, что сейчас произошло.

Глава 5

Июнь 1914 года

В начале июня Григорий Пешков наконец накопил денег на билет до Нью-Йорка. Петербургские Вяловы продали ему билет, а с ним — все необходимые для иммиграции в США бумаги, в том числе и письмо от мистера Джозефа Вялова из Буффало с обещанием взять Григория на работу.

Григорий поцеловал билет. Он не мог дождаться отплытия. Это было как сон, и он боялся проснуться, пока корабль не отчалит. Теперь, когда отъезд был так близко, ему не терпелось оказаться на палубе и, глядя назад, на Россию, наблюдать, как она скроется за горизонтом и навсегда уйдет для него в прошлое.

Вечером накануне отъезда друзья устроили ему проводы. Они собрались в харчевне «У Михаила» недалеко от Путиловского завода. Было около дюжины заводских, почти все члены большевистского кружка и девчонки из дома, где жили Григорий и Левка. Все они участвовали в забастовке (бастовала половина заводов Санкт-Петербурга), так что денег у них почти не было, но они скинулись и купили бочонок пива и немного селедки. Стоял теплый летний вечер, и, притащив скамейки, они расположились на пустыре за харчевней.

Григорий не очень любил вечеринки. С большим удовольствием он провел бы вечер за шахматами. Он считал, что от алкоголя люди дуреют, а в заигрываниях с чужими женами или подругами не видел смысла. Его друг Константин с вечно всклокоченными волосами, руководитель кружка, поругался по поводу забастовки с воинственным футболистом Исааком, и они наорали друг на друга. Варвара, мать Константина, выпила чуть ли не бутылку водки, залепила мужу оплеуху и отрубилась. А Левка привел своих приятелей: парней, которых Григорий никогда не видел, и девчонок, с которыми никогда не стал бы встречаться, — и они допили пиво, за которое не заплатили ни копейки.

Григорий весь вечер с тоской смотрел на Катерину. У нее было хорошее настроение, вечеринки она любила. Она сновала среди гостей, поддразнивала мужчин, мило болтала с женщинами, с ее лица не сходила широкая улыбка, длинная юбка развевалась, голубые глаза сияли. Одежда у нее была старенькая и залатанная, но фигура прекрасная, таких женщин всегда ценили на Руси: полная грудь, широкие бедра. Григорий полюбил ее в тот самый день, когда они встретились, вот только она выбрала его брата.

Почему? Дело явно было не во внешности: братья были так похожи, что иногда одного принимали за другого. Они были одного роста, одинаково сложены, легко менялись одежкой. Зато Левка обладал особым обаянием. На него нельзя было положиться, он думал только о себе и был не в ладах с законом, а женщины его обожали. Григорий же — честный и надежный, с умелыми руками и ясной головой, оставался одиноким.

В Америке все будет иначе. Там помещики не имеют права вешать крестьян. Там сначала судят, а потом уже наказывают. А правительство не может посадить в тюрьму даже социалистов. И там нет знати: все имеют равные права, даже евреи.

Может ли так быть на самом деле? Порой рассказы про Америку казалась слишком похожими на сказку. Вот болтают же, что в далеком южном море есть такие острова, где прекрасные девы отдаются любому, кто ни попросит… Но уж про Америку — это, должно быть, правда, ведь тысячи эмигрантов шлют домой письма… На заводе группа эсэров даже начала читать лекции об американской демократии, но полиция их запретила.

Он чувствовал себя виноватым в том, что брат остается, но это был лучший выход.

— Ты тут поосторожнее, — сказал он Левке в конце вечеринки. — Когда я уеду, некому будет выручать тебя из беды.

— Ничего со мной не случится, — беспечно отмахнулся брат. — Сам смотри не пропади в своей Америке.

— Как только смогу, пришлю тебе деньги на дорогу. А зарплата там такая, что это будет скоро. Не переезжай, чтобы мы не потеряли связь.

— Как скажешь, брат.

Приедет ли в Америку Катерина, они не обсуждали. Григорий считал, что заводить разговор на эту тему должен Левка, но тот молчал. А Григорий не знал, хочет ли он сам, чтобы Левка привез ее с собой.

Левка взял Катерину за руку и сказал:

— Нам пора.

Григорий удивился.

— Куда это вы, ведь ночь!

— У меня встреча с Трофимом.

Трофим был младшим из семейства Вяловых.

— Зачем ты с ним якшаешься?

Левка растерянно моргнул.

— Да какая разница! К утру вернемся, времени хватит с избытком, еще успеем тебя проводить на Гутуевский!

К Гутуевскому острову причаливали океанские суда.

— Ладно, — сказал Григорий. — Смотрите, не впутайтесь в какую-нибудь историю! — добавил он, понимая, что брат его все равно не слушает.

Левка весело помахал рукой, и они ушли.

Было около полуночи. Григорий со всеми попрощался. Кое-кто из друзей прослезился, то ли от избытка чувств, то ли от выпитого. Он вернулся в дом вместе с девчонками-соседками, которые, прощаясь, его расцеловали. И пошел к себе.

На столе стоял подержанный фибровый чемодан. Он был небольшой — и все равно полупустой. Там лежали рубашки, белье и шахматы. Единственная пара сапог была на нем. За девять лет, прошедших после смерти матери, немного он нажил.

Прежде чем лечь в постель, он решил проверить, на месте ли Левкин наган. Когда увидел, что пистолета нет, сердце у него екнуло.

Он отодвинул оконную задвижку, чтобы не вставать из постели, когда заявится Левка.

Лежа в постели, слушая проходящих поездов, он задумался: как-то оно будет там, за четыре тысячи миль отсюда? Всю свою жизнь он был рядом с Левкой, заменяя ему отца и мать. А завтра он уже не узнает, если Левка опять уйдет куда-то на всю ночь, да еще с револьвером. Легче ли ему будет не знать, или наоборот, он будет только сильнее волноваться?

Как обычно, Григорий проснулся в пять. Его судно отправлялось в восемь, идти до него час. Времени еще полно.

Левка так и не пришел.

Григорий умылся. Глядя в осколок зеркала, подровнял большими ножницами усы и бороду. Надел лучший костюм. Второй костюм он решил оставить Левке.

Когда разогревал на сковороде кашу, внизу раздался громкий стук в дверь.

Ничего хорошего это не предвещало. Когда к кому-нибудь приходили друзья, они обычно кричали под окном. Григорий надел кепку, вышел из комнаты и, высунувшись на лестницу, посмотрел вниз. Хозяйка открыла, вошли двое в полицейской форме. Приглядевшись, Григорий узнал круглую, как луна, физиономию Пинского и крысью мордочку его дружка Козлова.

Думать надо было быстро. Ясно, что кого-то подозревают в преступлении. Скорее всего, Левку. Но кого бы в конце концов ни арестовали, допрашивать будут всех. Григорию, конечно, припомнят, как он спас Катерину, и не упустят возможности за это отыграться.

И корабль уйдет без него.

От этой страшной мысли он оцепенел. Без него? Он столько собирал эти деньги, столько ждал и мечтал об этом дне. Нет, решил он, нет! Этому не бывать!

Он бросился назад, в комнату. Если Пинский узнает, что Григорий собрался за границу — с тем большим удовольствием бросит его в кутузку. Григорий даже не сможет сдать билет и получить назад деньги. И сбережения, накопленные за столько лет, пропадут зря.

Надо бежать.

Он лихорадочно оглядел комнатенку. Одна дверь, одно окно. Придется выбираться тем же путем, каким Левка приходил домой по ночам. Он выглянул в окно. На задворках никого. Полиция Санкт-Петербурга отличалась жестокостью, но не сообразительностью. Может, они знали, что с этой стороны нет прохода, кроме как через железнодорожную насыпь, — но для человека в отчаянном положении это не такая уж серьезная преграда.

Григорий услышал крики и визг из соседней комнаты, где жили женщины — полицейские сначала зашли к ним.

Он сунул руку в нагрудный карман: билет, документы и деньги на месте. Остальные пожитки уже уложены в чемоданчик.

Подхватив его, Григорий высунулся из окна как можно дальше, размахнулся и бросил. Чемоданчик приземлился плашмя и, похоже, остался цел.

За ручку двери в его комнату начали дергать.

Григорий перекинул ноги через подоконник, долю секунды помедлил и спрыгнул на крышу сарая. Нога скользнула, он больно шлепнулся на зад и сполз по покатой крыше. Услышал сзади крики, но оборачиваться не стал. Спрыгнул на землю довольно удачно.

Подхватил чемодан и помчался прочь.

Прозвучал выстрел, и страх заставил его бежать быстрее. Полицейские меткостью не отличались, но бывают же и исключения. Он взобрался по насыпи — понимая, что, оказавшись на уровне окон, станет более доступной мишенью. Услышал близкое пыхтение паровоза, и, взглянув направо, увидел быстро приближающийся товарняк. Раздался новый выстрел, он ощутил толчок, но боли не почувствовал, и понял, что растяпа-полицейский попал в чемодан. Григорий добрался до верха насыпи, зная, что его силуэт прекрасно виден на фоне утреннего неба. Паровоз был совсем рядом, он пронзительно гудел. Прогремел третий выстрел, и Григорий отчаянным броском перемахнул через рельсы.

Локомотив несся, гремя стальными колесами по стальным рельсам, за ним стелился черный дым. Григорий, шатаясь, поднялся. Теперь от огня преследователей его закрывал целый поезд открытых платформ, груженных углем. Григорий пересек железнодорожное полотно и спустился с другой стороны насыпи и, пройдя через двор небольшой фабрики, вышел на улицу.

Он взглянул на чемодан, в него действительно попала пуля. Еще немного — и угодила бы в самого Григория.

Сейчас, когда он был в безопасности, — во всяком случае, пока — он начал волноваться за брата. Он должен был узнать, грозит ли Левке опасность, и если да, то какая.

Начать он решил с того места, где видел брата в последний раз, — с харчевни.

Сделав несколько шагов, он заколебался: вдруг его заметят? Это было маловероятно, но Пинский ведь мог начать поиски по ближайшим улицам. Григорий натянул кепку на лоб (не очень, правда, веря в действенность такой маскировки). Он догнал группу рабочих, идущих к докам, и пошел следом, как бы с ними, правда, из-за чемодана он выглядел среди них странно.

Как бы то ни было, до харчевни он добрался без происшествий.

Харчевня была обставлена просто: самодельные столы да скамьи. В воздухе еще чувствовался запах вчерашнего пива и табачного дыма. По утрам хозяин подавал хлеб и чай тем, кто не мог позавтракать дома, но из-за забастовки дела шли плохо, народу было совсем немного.

Григорий хотел расспросить хозяина, не знает ли он, куда направился Левка, — но вдруг увидел Катерину. Вид у нее был жалкий. Голубые глаза припухли и покраснели, из косы выбивались целые пряди, юбка была измята и испачкана. По грязным щекам текли слезы, руки тряслись. Но такой она была ему еще милее, ему захотелось обнять ее и утешить. Или хотя бы поспешить на помощь.

— Что с тобой стряслось? — спросил он.

— Слава богу, ты здесь! — выдохнула она. — За Левкой гонится полиция.

Григорий застонал. Значит, брат попал в беду! И надо же, чтобы именно сегодня!

— Что он натворил? — спросил Григорий. Что Левка мог оказаться невиновным, ему и в голову не пришло.

— Этой ночью вышла какая-то путаница, — начала рассказывать Катерина. — Мы должны были сгрузить папиросы с баржи… — (Ворованные, сообразил Григорий.) — Левка заплатил, а хозяин баржи вдруг заявил, что этого мало, и они повздорили. Кто-то начал стрелять. Левка тоже выстрелил, и мы убежали.

— Слава богу, что живы!

— Но теперь у нас ни денег, ни папирос!

Григорий взглянул на часы над стойкой. Четверть седьмого. Времени еще много.

— Давай присядем. Чаю хочешь? — Он окликнул хозяина и заказал два чая.

— Левка думает, кто-то сказал полиции, что он стрелял. И теперь его ищут.

— А тебя?

— Меня — нет, никто из них меня не знает.

Григорий кивнул.

— Стало быть, надо сделать так, чтобы они его не нашли. На неделю-другую ему придется залечь на дно, а потом по-тихому смыться из Питера.

— У него нет денег.

— Еще бы! — У Левки вечно не было денег, когда что-то случалось. На выпивку же ему хватало, и на девочек, и спорить на деньги он любил. — Я дам ему немного… Где он?

— Он сказал, что придет на пристань.

Хозяин принес чай. Григорий почувствовал, что голоден: кашу он так и не съел, — и спросил вчерашнего супа.

— Ты сколько сможешь ему дать? — спросила Катерина, взволнованно глядя на него. Когда она так смотрела, Григорий был готов сделать все, чего она ни попросит.

— Сколько понадобится, — сказал он, отводя взгляд.

— Какой ты добрый…

— Он же мой брат, — сказал Григорий, пожимая плечами.

— Спасибо тебе!

Ему было и приятно, что Катерина его благодарит, и как-то неловко. Принесли суп, и он стал есть, радуясь, что можно отвлечься. Еда его приободрила. С Левкой вечно случалось то одно, то другое. Выкрутится, уже не раз выкручивался. А для Григория главное — успеть на корабль.

Катерина пила чай маленькими глотками и смотрела на Григория. У нее во взгляде уже не было отчаяния. «Левка втягивает тебя в неприятности, а я выручаю, — подумал Григорий. — И все же для тебя он лучше».

Должно быть, Левка уже ждет его в порту, прячась где-нибудь в темном углу и озираясь, не идут ли полицейские. Григорий решил, что ему пора. Но может, он никогда больше не увидит Катерину. Мысль о том, что прощается с ней навсегда, была невыносима.

Он доел суп и взглянул на часы над стойкой. Почти семь. Времени в обрез.

— Пора мне, — сказал нехотя.

Катерина вместе с ним дошла до дверей.

— Не будь с ним слишком суров, — попросила она.

— А когда я был с ним слишком суров?

Она обняла его за плечи, поднялась на цыпочки и быстро поцеловала в губы.

— Счастливо тебе! — сказала она.

И Григорий ушел.

Он быстро шел по улицам Петербурга на юго-запад — это были кварталы заводов, складов и трущоб, где люди теснились, как селедки в бочке. Стыдное желание заплакать скоро прошло. Он старался держаться в тени, надвинул пониже кепку и опустил голову, избегал открытых мест.

Ему удалось дойти до порта незамеченным. Корабль, «Архангел Гавриил», оказался небольшим, ржавым судном, перевозившим и грузы, и пассажиров. Сейчас как раз заканчивали грузить крепко заколоченные деревянные ящики с маркировкой известного петербургского торговца мехами. На глазах Григория на палубе установили последний ящик, накрыли груз сетью и стали ее закреплять.

У трапа предъявляло билеты семейство евреев. Сколько Григорий ни встречал евреев, все они стремились в Америку. У них на то было еще больше причин, чем у него. В России евреи не могли владеть землей, становиться государственными чиновниками, офицерами, было и бесчисленное множество других запретов. Селиться им можно было не везде, и в университеты принимали строго ограниченное число евреев. То, что они хоть как-то могли зарабатывать себе на жизнь, само по себе было чудом. А если уж им удавалось вопреки всем невзгодам разбогатеть, часто их дома и лавки громила толпа, подстрекаемая полицией: их избивали, разбивали окна, сжигали имущество… Странно, что хоть кто-то из евреев еще оставался в России.

Раздался сигнал, призывавший пассажиров подняться на борт.

Брата он так и не увидел. Что же случилось? Неужели Левка передумал? Или его арестовали?

Его потянул за рукав маленький мальчик.

— С вами хочет поговорить один человек.

— Какой человек?

— Очень похожий на вас.

«Слава богу!» — подумал Григорий.

— А где он?

— Вон за той кучей досок.

На пристани стояли штабеля досок. Григорий поспешно зашел за них и увидел Левку. Тот нервно курил. Он был бледен и взволнован — редкое зрелище, обычно превратности судьбы не лишали его бодрого расположения духа.

— У меня крупные неприятности.

— Как всегда.

— Эти перекупщики с баржи просто мошенники!

— Наверняка еще и воры!

— Не смейся надо мной, сейчас не время.

— Тебе надо убраться из города, пока суматоха не уляжется.

Левка помотал головой, одновременно выдыхая дым.

— Одного с баржи я застрелил насмерть. Меня ищут за убийство.

— Ах, чтоб тебя! За убийство… — Григорий опустился на торчащие доски и обхватил голову руками.

— Трофим был тяжело ранен, полицейские его взяли, допросили, и он меня сдал.

— А как ты узнал?

— Полчаса назад видел Федора.

Федор был знакомый полицейский, за деньги делившийся информацией.

— Да, нерадостные новости.

— Есть еще хуже. Пинский поклялся, что найдет меня — тебе в отместку.

— Этого я и боялся, — кивнул Григорий.

— Что же делать?

— Езжай в Москву. В Петербурге тебе оставаться опасно.

— Но и Москва не так далеко, особенно теперь, когда есть телеграф.

Григорий понял, что Левка прав.

Снова прозвучал гудок. Скоро уберут сходни.

— У нас одна минута. Что ты собираешься делать? — сказал Григорий.

— Я мог бы поехать в Америку, — ответил Левка.

Григорий молча смотрел на него.

— Ты мог бы отдать мне свой билет.

Григорий не хотел даже думать об этом.

— Я мог бы взять твой паспорт и выдать себя за тебя…

Мечты Григория погасли, как туманные картины «волшебного фонаря», когда в зале включали свет и снова были видны мрачные цвета и грязь настоящего мира.

— Ты хочешь, чтобы я отдал тебе свой билет? — переспросил он, отчаянно оттягивая миг принятия решения.

— Спасешь мне жизнь… — сказал Левка.

Григорий понял, что ему придется это сделать, и от этой мысли больно сжалось сердце.

Он вынул документы из кармана своего лучшего костюма и отдал Левке. Он отдал ему все деньги, которые скопил на путешествие. Потом передал брату свой чемоданчик с дыркой от пули.

— Я вышлю тебе деньги на дорогу! — горячо пообещал Левка. Григорий ничего не ответил, но, должно быть, у него на лице было написано, что он не верит сказанному братом, потому что Левка стал с жаром уверять: — Обязательно вышлю, клянусь!

— Ладно уж, — сказал Григорий.

Они обнялись.

Левка побежал к кораблю. Матросы уже отвязывали трап, но Левка крикнул, и они его дождались.

Он взбежал на палубу.

Опираясь на перила, повернулся и замахал Григорию.

Григорий не мог заставить себя помахать в ответ. Он отвернулся и пошел прочь.

Корабль снова загудел, но он не оглянулся.

Правая рука без чемоданчика казалась странно легкой. Он шел через порт, глядел вниз, на черную воду, и вдруг поймал себя на мысли, что мог бы броситься туда. Он встряхнулся: не годится думать о таком! Но на душе было горько и тоскливо. Никогда судьба не давала ему ощутить радость победы.

Он брел, не поднимая глаз, и ему даже в голову не пришло остерегаться полиции: если его и арестуют, теперь это не имело значения.

Что же ему делать? Конечно, его возьмут обратно на завод, когда кончится забастовка: он хороший мастер, и все это знают. Наверное, стоило бы пойти сейчас и узнать, на какой стадии переговоры, — но он просто не мог заставить себя думать об этом.

Вскоре он подошел к харчевне «У Михаила». Хотел пройти мимо, но, случайно заглянув внутрь, заметил Катерину — она сидела на том же месте, что и два часа назад. Перед ней стоял остывший чай. И он понял, что должен рассказать ей о происшедшем.

Он вошел. В харчевне никого не было, только хозяин подметал пол.

Катерина испуганно вскочила.

— Почему ты вернулся?! — спросила она. — Ты что, не успел на корабль?

— Успеть-то я успел… — Он замялся, не зная, как ей сказать.

— Так что же?! — воскликнула она. — Левка… погиб?

— Нет, он жив, но его разыскивают за убийство. И ему пришлось уехать.

— Куда? — выдохнула она, словно что-то поняв.

— В Америку. Вместо меня.

— Не может этого быть! — закричала она. — Он бы меня не оставил! Я тебе не верю! — и залепила Григорию пощечину. Удар был слабый, девчоночий, и он только поморщился.

— Это ты заставил его уехать! Я тебя ненавижу! Ненавижу твою мерзкую рожу!

— Что бы ты ни говорила, хуже мне уже не станет, — ответил Григорий, обращаясь к самому себе.

Он пошел прочь, и крики вскоре смолкли, а сзади раздались торопливые шаги.

— Подожди! Григорий, не бросай меня! Прости, ну пожалуйста! — Он обернулся. — Раз Левка уехал, теперь заботиться обо мне придется тебе.

Он покачал головой.

— Зачем я тебе нужен? Сейчас тут выстроится целая очередь желающих о тебе позаботиться.

— Не выстроится, — сказала она. — Есть одно обстоятельство.

«Ну что еще?» — устало подумал Григорий.

— Левка не хотел, чтобы я тебе говорила… — У меня будет ребенок, — сказала она и зарыдала.

Григорий стоял, оцепенев. Ну конечно, у нее будет Левкин ребенок. А Левка знал. И уехал в Америку.

— Ребенок… — повторил Григорий. Она кивнула.

У нее родится ребенок, и он будет о них заботиться. Они станут одной семьей.

Он обнял Катерину и притянул к себе. Ее трясло от рыданий, и она уткнулась лицом в его пиджак. Григорий погладил ее по голове.

— Ничего, — сказал он. — Не бойся. Все будет хорошо. Я о вас позабочусь. И о тебе, и о ребенке… — и вздохнул.

II
Плавание на «Архангеле Гаврииле» проходило уныло даже для человека, выросшего в рабочих кварталах Санкт-Петербурга. Класс был только один, третий, и с пассажирами обращались так, будто они тоже часть груза. Корабль был грязный и загаженный, особенно тяжко приходилось в шторм, когда людей тошнило. Жаловаться было некому: никто из команды не говорил по-русски. Какой они национальности, Левка не знал, но его попытки пообщаться с моряками, используя поверхностные познания в английском и еще более скудный запас немецких слов, потерпели неудачу. Кто-то сказал, что они, должно быть, голландцы. Про такую нацию Левка и не слыхал.

Тем не менее у пассажиров преобладали радостные настроения. Левка чувствовал себя так, словно вырвался из темницы. Он ехал в Америку, где все равны! Когда на море было спокойно, пассажиры выходили посидеть на палубу и делились всякими историями об Америке: там из кранов течет горячая вода, а любой рабочий носит хорошие кожаные сапоги. Но больше всего говорили о возможностях исповедовать любую веру, вступать в любую политическую партию, высказывать свое мнение и не бояться полиции.

Вечером на десятый день плавания Левка играл в карты. Он проигрывал, даже когда сдавал. Проигрывали все, кроме Спири, парнишки с невинными глазами одного с Левкой возраста (он тоже ехал один).

— Спиря выигрывает каждый вечер, — заметил другой игрок, Яков. Хотя, по правде говоря, Спиря выигрывал только тогда, когда сдавал Левка.

Был туман, и корабль шел медленно. Море было спокойно, тишину нарушало лишь негромкое урчание мотора. Левка никак не мог выяснить, когда они прибывают. Все считали по-разному. Самые знающие пассажиры утверждали, что все зависит от погоды. Ну а члены команды хранили молчание, и вид у них был — не подступишься.

Когда наступила ночь, Левка отложил карты.

— Я на нуле, — сказал он. На самом деле у него был полный карман денег, но он видел, что у остальных денег на игру не осталось, — у всех, кроме Спири.

— Хватит, — добавил он. — А не то в Америке мне придется мозолить глаза богатым старушкам, пока какая-нибудь не возьмет меня в свой мраморный дворец вместо комнатной собачки.

Все засмеялись.

— Да кому ты нужен, брать тебя вместо комнатной собачки? — сказал Яков.

— Богатые старушки мерзнут по ночам, — хохотнул Левка, — а я могу пригодиться вместо грелки.

Игру закончили в хорошем настроении, и картежники разбрелись.

Спиря вышел на корму и оперся на поручень, глядя, как в туманной дымке исчезает пенистый след корабля. Левка подошел и встал рядом.

— Мне причитается семь рублей, — сказал он.

Спиря вынул из кармана банкноты и отдал Левке, загораживая их так, чтобы этого никто не заметил. Левка убрал деньги в карман и стал набивать трубку.

— А скажи-ка, Григорий, — начал Спиря (Левка назвался именем брата). — Что бы ты сделал, если бы я не отдал тебе твою долю?

Это был опасный поворот. Левка медленно убрал табак и положил незажженную трубку в карман сюртука. Потом резко схватил Спирю за лацканы и приподнял, наклонив над поручнями, так что тот наполовину повис над морем. Спиря был выше Левки, но Левка намного крепче.

— Я бы свернул твою глупую башку, — тихо сказал Левка. — Потом забрал бы деньги, что ты выручил с моей помощью… — Он наклонил Спирю еще дальше. — А потом выбросил бы тебя в море к чертовой матери!

Спиря был до смерти напуган.

— Да ладно тебе! — воскликнул он. — Пусти!

Левка разжал пальцы.

— О господи! — выдохнул Спиря. — Я ж просто спросил…

— А я просто ответил, — сказал Левка, закуривая. — Смотри не забудь.

Спиря ушел.

Когда туман поднялся, вдали показалась земля. Была уже ночь, но Левка увидел огни большого города. Куда они приплыли? Одни говорили, в Канаду, другие — в Ирландию, но наверняка никто не знал.

Огни приблизились, и судно замедлило ход. Команда готовилась швартоваться. Левка услышал, как кто-то сказал, что это Америка. Америка! Но ведь прошло всего десять дней — это как-то слишком быстро! Впрочем, откуда ему знать? Он взял чемоданчик Григория и вышел на палубу. Сердце сильно билось.

Чемоданчик напомнил, что это Григорий должен был сейчас приближаться к берегам Америки. Левка не забыл данную Григорию клятву послать ему денег на дорогу. Эту клятву он сдержит во что бы то ни стало. Григорий спас ему жизнь, уже в который раз. Мне повезло, что у меня такой брат, подумал он.

На корабле он заработал, но недостаточно. Надо искать дела посерьезнее. Впрочем, Америка — страна больших возможностей. Он сколотит себе состояние.

Когда Левка обнаружил в чемодане отверстие от пули, а саму пулю — в коробке с шахматами, он был удивлен. Шахматы он продал одному еврею за пять копеек. Интересно, кто это успел пострелять в Григория, ненадолго задумался Левка.

По Катерине он скучал. Приятно было прохаживаться под руку с такой девчонкой и знать, что все вокруг тебе завидуют. Ну ничего, здесь, в Америке, девчонок будет полным-полно.

Интересно, знает ли Григорий о ребенке. У Левки защемило сердце: увидит ли он когда-нибудь сына или дочь? Он старался убедить себя, что ничего страшного не сделал, предоставив Катерине растить ребенка в одиночку. Уж о ней-то найдется кому позаботиться. Такие, как она, не пропадут.

Было за полночь, когда корабль наконец пристал к берегу. Причал был едва освещен, и вокруг ни души. Пассажиры высадились со всеми своими мешками, ящиками и сундуками. Помощник капитана, руководивший высадкой, завел их на какой-то пустой склад, где стояло несколько скамеек.

— Ждите здесь, утром придет миграционная служба, — сказал он, демонстрируя, что хоть немного, но все-таки говорит по-русски.

Люди, несколько лет отказывавшие себе во всем, чтобы сюда приехать, были разочарованы. Женщины кое-как устроились с детьми на скамейках, дети заснули, а мужчины курили и ждали утра. Через какое-то время они услышали звук двигателя. Левка вышел наружу и увидел, что их судно медленно отходит от причала. Возможно, ящики с мехами разгружать.

Он попытался вспомнить, что говорил Григорий — при случае, между делом — о первых шагах в чужой стране. Иммигранты должны были пройти медицинскую проверку — это опасный момент, те, кто ее не проходил, должны возвращаться назад, без надежд на будущее и потраченных впустую денег. Иногда при въезде местные чиновники изменяли человеку имя, чтобы американцам было легче его произносить. На выходе из порта Гришку должен был ждать представитель Вяловых, который поездом отвезет его и таких, как он, в Буффало. Там их распределят на работу на заводы, а кого-то — в отели Джозефа Вялова. Интересно, подумал Левка, далеко ли Буффало от Нью-Йорка? Он пожалел, что слушал Григория так невнимательно.

Над территорией порта встало солнце, и к Левке вернулось радостное настроение. Между старыми мачтами и вантами виднелись новенькие трубы современных пароходов. Рядом огромные здания и обветшалые сараи, высокие подъемные краны и приземистые кабестаны, сходни, канаты, тачки… Взглянув в сторону города, Левка увидел тесно сомкнутые шеренги вагонов с углем: сотни, нет — тысячи вагонов тянулись сколько хватало глаз, уходили за горизонт. Левка пожалел, что не видно знаменитой статуи Свободы с факелом. Должно быть, ее закрывает какой-нибудь мыс, подумал он.

Стали появляться портовые рабочие: сперва небольшими группками, потом толпами. Одни суда уходили, другие причаливали. Прямо перед их складом десяток женщин начали сгружать с небольшого суденышка мешки с картошкой. Ну когда же придут чиновники иммиграционной службы!

К нему подошел Спиря. Похоже, он простил то, как Левка с ним обошелся при последнем разговоре.

— Видать, про нас забыли, — сказал он.

— Да, похоже на то, — озадаченно отозвался Левка.

— Может, нам стоит пройтись по окрестностям и попробовать найти кого-то, кто говорит по-русски?

— Это мысль!

Спиря подошел к одному из стариков.

— Мы сходим посмотреть, как тут и что.

— Нам же надо ждать, как сказано! — испуганно ответил тот.

Не ответив, они подошли к женщинам с картошкой.

— Не говорит ли у вас кто по-русски? — спросил Левка, обаятельно улыбнувшись. Одна из женщин помоложе улыбнулась в ответ, но никто ничего не сказал. Левка почувствовал досаду: все его обаяние было недейственно с теми, кто не понимал по-русски.

Левка со Спирей двинулись в том направлении, откуда шло большинство рабочих. Никто не обращал на них внимания. Пройдя через большие ворота, они очутились на людной улице со множеством магазинов и контор. По дороге двигался сплошной поток — автомобили, трамваи, повозки, люди с ручными тележками. Левка сделал несколько попыток заговорить с прохожими, но никто ему не отвечал.

Все это показалось ему странным. Что ж за место, где можно сойти с корабля и отправиться без разрешения в город?

Потом он заметил здание, которое показалось ему заслуживающим внимания. Оно напоминало гостиницу, но на ступеньках сидели и курили два бедно одетых человека в матросских шапочках.

— Глянь-ка туда, — сказал он Спире.

— Ну и что?

— Я думаю, это что-то вроде питерского Дома моряков.[12]

— Но мы-то не моряки.

— Зато там могут знать по-русски.

Они вошли. К ним сразу обратилась сидевшая за стойкой женщина с седыми волосами.

— Мы не говорим по-американски, — ответил Левка по-русски.

В ответ она произнесла:

— Русские?

Левка кивнул. Она сделала им знак следовать за ней, и Левка воспрянул духом.

Они прошли по коридору и вошли в маленькую комнатку с окном на море. За столом сидел человек, показавшийся Левке похожим на русского еврея, хотя чем именно — Левка не мог бы сказать.

— Вы говорите по-русски? — спросил Левка.

— Я русский, — ответил тот. — Чем могу помочь?

Левке захотелось его расцеловать. Но вместо этого он улыбнулся как можно душевнее и сказал, глядя местному чиновнику прямо в глаза:

— Мы прибыли на пароходе. Нас должны были встретить и отвезти в Буффало, но встречающий не появился. — Он старался говорить доброжелательно и как можно спокойнее. — Нас около трехсот человек… — И чтобы вызвать сочувствие, добавил: — Считая женщин и детей. Не могли бы вы помочь нам найти нашего сопровождающего?

— Сопровождающего из Буффало? — переспросил чиновник. — Где, по-вашему, вы находитесь?

— В Нью-Йорке, конечно!

— Это Кардифф.

Левка никогда не слыхал про Кардифф, но он наконец-то понял, в чем дело.

— Так этот дурак капитан высадил нас не в том порту! — сказал он. — А как отсюда добраться до Буффало?

Чиновник махнул рукой в сторону окна, и Левке вдруг стало нехорошо: он понял, что сейчас услышит.

— Морем, — сказал чиновник. — Около трех тысяч миль.

III
Левка узнал, сколько стоит билет до Нью-Йорка. В пересчете на рубли в десять раз больше, чем лежало у него в кармане.

Он сдержал ярость. Их обманули Вяловы, или капитан «Архангела Гавриила», а вполне вероятно, что и те и другие. Пропали деньги, которые Григорий заработал с таким трудом. Лживые твари! Попадись ему сейчас этот капитан, он схватил бы его за глотку и душу из него вытряс с превеликим наслаждением, а потом плюнул бы на его труп.

Но мечтать о мести было бессмысленно. Сейчас главное — не опускать руки. Он найдет работу выучит английский и начнет играть по-крупному. Нужно время. Нужно научиться быть терпеливым. Как Григорий.

В первую ночь они спали на полу в синагоге. Левка пошел туда вместе с остальными. Приютившим их кардиффским евреям, наверное, было невдомек — а может, наплевать, — что среди пассажиров были и христиане.

Впервые в жизни он увидел, что быть евреем может оказаться полезно. В России евреи подвергались гонениям, и Левка всегда удивлялся, почему они не бросают свою религию и свои обычаи и не живут как все. Но теперь он видел, что еврей может поехать хоть на край света — и всегда найдутся в чужих землях люди, которые примут его как родного.

Оказалось, уже не первая группа русских эмигрантов покупала билеты до Нью-Йорка, а попадала куда-то еще. И раньше бывало, что их высаживали в Кардиффе и других портах Великобритании; а поскольку среди эмигрантов из России было много евреев, старейшины синагоги привыкли оказывать помощь. Наутро горе-путешественников накормили горячим завтраком, поменяли их рубли на английские фунты, шиллинги и пенсы, а потом повели в дешевые гостиницы, где номера им были по карману.

Как в любом городе мира, в Кардиффе были тысячи конюшен. Левка выучил несколько фраз, чтобы объяснить, что он опытный конюх, и отправился бродить по Кардиффу в поисках работы. Те, к кому он обращался, видели, что он умеет ухаживать за лошадьми, но даже самые доброжелательные хотели задать ему несколько вопросов, а ни понять, ни ответить он не мог.

В отчаянии он стал зубрить необходимые слова, и через несколько дней уже мог спросить в лавке цену и купить хлеба или пива. Однако при найме на работу задавали сложные вопросы — по-видимому, где он работал раньше и не было ли у него неприятностей с полицией.

Он снова пришел в кардиффский «Дом моряков» и рассказал русскому в кабинете с окном на море о своей беде. Тот дал ему адрес в Бьюттауне, районе Кардиффа совсем рядом с портом, и велел спросить Филиппа Коваля по прозвищу Поляк. Оказалось, Коваль устраивал на работу иммигрантов, готовых работать за небольшие деньги. Он говорил понемногу на большинстве европейских языков. Коваль велел Левке ждать его в понедельник в десять утра перед главным вокзалом, с вещами.

Левка был так рад, что даже не спросил, что это будет за работа.

Придя на вокзал в условленное место, он увидел толпу человек в двести. В основном русские, но были и поляки, и другие славяне, и немцы, и даже один темнокожий африканец. Левка очень обрадовался, найдя в толпе Спирю и Якова.

Их посадили в поезд, за проезд заплатил Коваль, и они помчались на север через живописный горный край. Меж зеленых склонов на дне долин темными озерами лежали промышленные поселки. И всегда характерной чертой такого поселка была как минимум одна башня с двумя огромными колесами наверху, и Левка понял, что главное занятие живущих здесь людей — добывать уголь. С ними ехали несколько шахтеров; были еще рабочие-металлисты, но у большинства никакой квалификации не было.

Через час они прибыли. Выходя из вагона, Левка понял, что их не просто так взяли на работу. На площади стояли, ожидая их, несколько сот человек, все в шапках и простой одежде рабочих. Сначала стояли молча, потом один что-то прокричал, и другие сразу подхватили. Левка не понимал, что именно они кричат, но у него не было сомнений, что это угрозы. Перед толпой стояли двадцать-тридцать полицейских, не позволяя ей двинуться вперед, за некую незримую черту.

— Кто все эти люди? — растерянно спросил Спиря.

— Вот эти невысокие, мускулистые ребята с мрачными лицами и чистыми руками? Я думаю, это шахтеры, и они бастуют, — отозвался Левка.

— У них такой вид, словно они нас убить готовы. Что здесь, к чертям, творится?

— Нас хотят использовать вместо них, — мрачно сказал Левка.

Коваль на нескольких языках прокричал: «Идите за мной!» — и вновь прибывшие пошли за ним. Толпа продолжала вопить им вслед, мужчины потрясали в воздухе кулаками, но через оцепление никто не прорвался. Никогда еще Левка не был так благодарен полицейским.

— Какой ужас! — сказал он.

— Теперь ты знаешь, как чувствуют себя евреи перед толпой погромщиков, — сказал Яков.

Они шли мимо длинных рядов домов. Левка заметил, что у многих какой-то нежилой вид. Жители других домов смотрели на них во все глаза, но здесь никто не кричал. Коваль принялся расселять приехавших. Левка и Спиря получили на двоих целый дом, что их буквально потрясло. Прежде чем уйти Коваль махнул рукой в сторону шахты — там возвышалась башня с двумя колесами — и велел быть там назавтра к шести утра. Имеющие опыт работы в шахте будут добывать уголь, остальные пойдут укреплять своды, заниматься снаряжением или — как Левка — работать на конюшне.

Левка оглядел свой новый дом. Не дворец, конечно, но чисто и сухо. Внизу — одна большая комната и две — наверху. У каждого будет собственная спальня! У Левки никогда еще не было своей комнаты. Дом был без мебели, но они привыкли спать на полу, а в июне даже одеяла не нужны.

У Левки не было желания выходить на улицу, но в конце концов оба захотели есть. В доме еды не было, и им пришлось отправиться на поиски обеда. Они настороженно вошли в первый встречный бар, но человек десять посетителей встретили их злыми взглядами, а когда Левка сказал: «Два пива, пожалуйста», — бармен его не услышал.

Они дошли до центра города, где отыскали кафе. Здесь им хотя бы не казалось, что клиенты вот-вот набьют им морду. Но они долго сидели за столиком, и официантка их совершенно игнорировала, занимаясь теми, кто пришел позже. Отсюда тоже пришлось уйти.

Будет нелегко, подумал Левка. Но он здесь и не задержится. Как только наберет денег на билет, немедленно уедет в Америку. Но есть-то надо прямо сейчас.

Они вошли в булочную. На этот раз Левка твердо решил, что с пустыми руками не уйдет. Он показал на полку с хлебом и сказал по-английски:

— Один хлеб, пожалуйста.

Пекарь притворился, что не понял.

Левка перегнулся через стойку и схватил буханку, на которую указывал. Ну-ка, пусть попробует отнять.

— Э! — закричал пекарь, но за стойку не выскочил.

— Сколько с меня? — улыбаясь, спросил Левка.

— Пенни и фартинг, — буркнул пекарь. Левка положил монеты на стойку.

— Большое спасибо, — сказал он.

Он разломил хлеб надвое и отдал половину Спире. Они пошли, откусывая на ходу. Спустившись к вокзалу, они увидели, что толпы уже нет. На платформе стоял продавец газет, что-то крича, — видимо, выкрикивал названия. Газеты шли нарасхват, и Левка заинтересовался: не случилось ли чего важного?

К платформе быстро приближался большой автомобиль, им со Спирей пришлось отскочить, и Левка увидел, кто сидит на заднем сиденье.

— Не может быть! — воскликнул он. В один миг он снова оказался в родной деревне и вспомнил, как умирал на виселице его отец, а княжна Би спокойно за этим наблюдала… Ничто не могло сравниться с пережитым тогда ужасом: ни ночные драки, ни дубинки полицейских, ни направленное на него дуло пистолета.

Автомобиль остановился у входа на станцию. Княжна Би вышла из машины, и Левку захлестнула ненависть. Хлеб во рту показался на вкус, как щебенка, Левка его выплюнул.

— Ты чего? — спросил Спиря.

Но Левка уже пришел в себя.

— Это русская княжна, — сказал он. — По ее приказу четырнадцать лет назад повесили моего отца.

— Вот тварь! Но как она здесь оказалась?

— Она замужем за английским лордом. Должно быть, живут неподалеку. Может, это их шахта.

Шофер и горничная занялись багажом. Левка услышал, как княжна обратилась к служанке по-русски, и та ей по-русски ответила. Все вошли в здание вокзала, но вскоре служанка вернулась купить газету.

Левка подошел к ней. Сняв шапку, низко поклонился и сказал по-русски:

— Вы, должно быть, княжна Би?

Та весело рассмеялась.

— Вот дурачок! Я Нина, служанка графини. А ты кто?

Левка представился и представил Спирю, а после объяснил в нескольких словах, как они здесь очутились и почему не могут купить себе еды.

— Вечером я вернусь, — сказала Нина. — Мы едем в Кардифф. Приходите в Ти-Гуин, к кухонной двери, я вынесу вам холодного мяса. Идите по дороге на север, пока не увидите дворец — это и есть Ти-Гуин.

— Благодарю вас, прекрасная госпожа!

— Да я тебе в матери гожусь! — сказала она, но на ее лице расплылась самодовольная улыбка. — Мне надо идти, графиня ждет газету.

— Случилось что-нибудь особенное?

— Да, за границей, — пренебрежительно ответила она. — Убийство. Но графиня страшно расстроилась. Есть такое место — Сараево, там убили австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда.

— Для графини Би, понятно, это ужасная новость.

— Да уж, — ответила Нина. — Ну а таким, как мы с вами, пожалуй, от этого ни холодно ни жарко.

— Пожалуй что так, — согласился Левка.

Глава 6

Начало июля 1914 года

Прихожане ни одной церкви на свете не одевались так хорошо, как паства церкви Сент-Джеймс на Пиккадилли. Это была любимая церковь лондонского высшего общества. Теоретически здесь не полагалось щеголять обновками; но должна же дама быть в шляпке, а времена настали такие, что шляпок без страусовых перьев, лент, бантов или шелковых цветов просто нигде не встретишь. Со своего места у задней стены Вальтер фон Ульрих смотрел на шляпки всех форм и расцветок. Мужчины, напротив, все выглядели одинаково — в черном, со стоячими воротничками, с цилиндрами на коленях.

Из находящихся здесь большинство еще не понимают, что произошло семь дней назад в Сараево, думал Вальтер с горечью. Некоторые вообще не знали, где находится Босния. Всех потрясло убийство эрцгерцога — но они не имели представления о том, что означает это событие для остального мира. Были лишь смутные предположения.

У Вальтера смутных предположений не было. Он ясно представлял себе, чем чревато это убийство. Оно создало серьезную угрозу безопасности Германии, и теперь таким, как Вальтер, необходимо будет защищать свою страну.

Он должен был прежде всего узнать о намерениях русского царя. Об этом пеклись все: немецкий посол, отец Вальтера, министр иностранных дел в Берлине и сам кайзер. И Вальтер, как положено хорошему разведчику, знал, у кого получить интересующую их информацию.

Он осматривал молящихся, стараясь по затылку узнать своего человека и опасаясь, что его может здесь не оказаться. Антон — служащий русского посольства. Они встречались в англиканских церквах, потому что лишь там он мог быть уверен, что туда не зайдет никто из его посольства: большинство русских были православными христианами, и подданных царя иного вероисповедания просто не брали на дипломатическую службу.

Антон в русском посольстве был ответственным за связь, и любая входящая или исходящая телеграмма проходила через его руки. Это был бесценный источник. Но договариваться с ним было трудно, и это давало Вальтеру немало поводов для беспокойства. Антон пугался одного слова «шпионаж», а когда был напуган, он не появлялся. Частенько это случалось в моменты международной напряженности, как сейчас, когда он был нужен Вальтеру больше всего.

Вальтер отвлекся, заметив среди прихожан Мод. Он узнал ее гордую, изящную шею над модным, почти мужским, воротничком, и у него замерло сердце. Эту прекрасную шею он целовал при малейшей возможности.

Когда размышлял об угрозе войны, он всегда мыслями обращался сначала к Мод, а уже потом к родной стране. Он стыдился своего эгоизма, но ничего не мог поделать. Больше всего на свете он боялся, что им придется расстаться; и лишь на втором месте стоял страх за судьбу отечества. Ради Германии он был готов умереть — но не жить в разлуке с любимой женщиной.

В третьем с конца ряду один человек обернулся — и Вальтер встретился взглядом с Антоном. У того были редеющие темные волосы и клочковатая бородка. Успокоившись, Вальтер направился к южному приделу, словно в поисках места, и, чуть помедлив, сел рядом.

Обычно Антон все же приходил, потому что его душа страдала. Пять лет назад его любимого племянника царская секретная полиция обвинила в революционной деятельности. Он сидел в Петропавловской крепости — в самом сердце Петербурга, через реку от Зимнего дворца. Мальчик изучал богословие, свергать самодержавие у него и в мыслях не было, но родственники не успели еще ничего предпринять для его освобождения, как он заболел воспалением легких и умер. И с тех пор Антон затаил тихую, страшную злобу и мечтал об отмщении.

К сожалению, церковь была слишком хорошо освещена. Архитектор Кристофер Рен украсил стены длинными рядами высоких арочных окон, а для таких дел гораздо лучше подошел бы готический сумрак. И все же Антон сел удачно — в конце ряда, по соседству сидел ребенок, сзади была широкая колонна.

— Удобное положение, — тихо заметил Вальтер.

— Но нас можно заметить с галереи, — обеспокоенно сказал Антон.

Вальтер покачал головой.

— Все будут смотреть вперед.

Антон жил один. Он был маленьким и болезненно-аккуратным: галстук туго завязан, все пуговицы на жилете тщательно застегнуты, туфли сверкают. Поношенный костюм лоснился от многолетней чистки и глажки. Вальтер думал, что это своего рода компенсация за грязное дело — шпионаж, которым он занимался. В конце концов, он приходил сюда, чтобы предавать свою страну. «А я прихожу сюда, чтобы ему в этом помочь», — подумал Вальтер мрачно.

Больше они не говорили, пока не началась служба, только тогда Вальтер тихо произнес:

— Какие настроения в Санкт-Петербурге?

— Россия не хочет войны, — сказал Антон.

— Хорошо.

— Царь боится, что война приведет к революции. — Когда Антон говорил о царе, у него был такой вид, словно он съел что-то несвежее. — В Петербурге половина заводов бастует. Но конечно, ему и в голову не приходит, что людей толкает к революции его собственная жестокость.

— Пожалуй… — Вальтеру приходилось учитывать, что суждения Антона искажены ненавистью, но в этом случае шпион был не так уж неправ. У Вальтера не было ненависти к русскому царю, а страх — был. Ведь в его распоряжении самая мощная армия мира! Говоря о безопасности Германии всегда следовало учитывать наличие этой армии. Германия была подобна человеку, у которого сосед держит во дворе перед домом посаженного на цепь огромного медведя. — Что же царь собирается делать?

— Это зависит от Австрии.

Вальтер сдержал вертевшийся на языке резкий ответ. Все ждали, что предпримет австрийский император. Что-то он обязательно предпримет, потому что убитый эрцгерцог был его престолонаследником. Вальтер надеялся узнать о намерениях Австрии от кузена Роберта еще сегодня. Роберт относился к католической ветви семьи, как вся австрийская элита, и сейчас Роберт должен быть на мессе в Вестминстерском соборе. Вальтер собирался встретиться с ним позже, на ланче. А пока ему было необходимо побольше узнать о русских.

Пришлось ждать следующего гимна. Вальтер поднял взгляд к потолку и стал рассматривать роскошную позолоту свода.

Паства запела гимн «Вековая скала».

— Предположим, на Балканах начнутся военные действия, — тихо сказал Антону Вальтер. — В этом случае Россия останется в стороне?

— Нет. Если нападут на Сербию, царь не будет спокойно на это смотреть.

Вальтер похолодел. Именно такого развития событий он и боялся.

— Но начинать войну по такому поводу — безумие!

— Да. Но русские не могут позволить Австрии контролировать Балканский регион, они должны защищать свои торговые пути.

Это можно понять. Основная часть российского экспорта — зерно с южных полей, нефть из скважин вокруг Баку — поставлялась другим странам из черноморских портов.

— С другой стороны, — продолжал Антон, — царь призывает всех действовать осмотрительно.

— Иными словами, он еще не принял решения.

Вальтер кивнул. Царь мечтал вернуть в Россию золотой семнадцатый век и наивно верил, что это возможно. Это как если бы Георг V решил попробовать воссоздать «старую добрую Англию» времен Робин Гуда. Царя вряд ли можно назвать рассудительным, а потому отчаянно трудно предсказать, как он поступит.

Когда запели последний гимн, взгляд Вальтера вернулся к Мод, сидевшей через два ряда от него, с другой стороны прохода. Она с чувством пела, а он влюблено смотрел на нее.

Сообщение Антона его обеспокоило. Теперь Вальтер нервничал еще больше, чем час назад.

— С сегодняшнего дня мне необходимо встречаться с вами ежедневно.

На лице Антона отразился страх.

— Невозможно, — тихо промолвил он. — Это слишком опасно.

— Но ситуация меняется каждый час.

— В воскресенье утром на Смит-сквер.

В этом-то и заключается сложность с идейными шпионами, подумал Вальтер с досадой: на них нельзя повлиять. С другой стороны, тем, кто шпионит за деньги, нельзя доверять. Они могут сказать то, что от них хотят услышать — в надежде получить больше. А если Антон говорил, что царь колеблется, Вальтер мог быть уверен, что царь действительно еще не принял решения.

— Давайте встретимся хоть раз в середине недели! — попросил Вальтер, когда гимн заканчивался.

Антон ничего не ответил, просто молча встал и вышел.

— Черт, — не удержался Вальтер. Сидевший рядом ребенок посмотрел на него осуждающе.

Когда служба закончилась, он вышел на мощеный плиткой двор церкви и остановился, приветствуя знакомых, пока не появились Фиц с Би и Мод. Мод в стильном приталенном платье серого бархата с темно-серой креповой накидкой выглядела невероятно элегантно. Может быть, цвета не очень подходили для женского наряда, но они оттеняли ее мраморную красоту, и казалось, ее кожа светится. Вальтер пожал всем руки, горько жалея, что не может остаться хоть на несколько минут с ней наедине. Он обменялся любезностями с Би, разодетой в карамельно-розовые и сливочные кружева, и согласился с Фицем, который заявил с видом оскорбленного достоинства, что убийство эрцгерцога — это возмутительно. Потом Фицгерберты с ним распрощались, и он подумал было, что сегодняшний день потерян, но в последний миг Мод шепнула: «Я собираюсь на чай к герцогине».

Вальтер, улыбаясь, смотрел ей вслед. Он встречался с Мод вчера и встретится завтра, но одно предположение, что сегодня он больше ее не увидит, чуть не привело его в отчаяние. Неужели он действительно не в состоянии провести без нее двадцать четыре часа? Он не считал себя слабохарактерным, но она словно околдовала его. Впрочем, у него не было никакого желания освободиться от ее чар.

Особенно его привлекали в ней независимость и сила духа. Большинство женщин его возраста, казалось, были довольны пассивной ролью, которую отвело им общество: от женщины требовалось хорошо выглядеть, устраивать приемы и слушаться мужа. Такие безвольные существа, о которых можно ноги вытирать, наводили на него тоску. А Мод была похожа на его американских приятельниц, с которыми он познакомился, когда работал в немецком консульстве в Вашингтоне. Они были элегантными, очаровательными — и независимыми. И он был невероятно счастлив, что его любит именно такая женщина.

Прогулочным шагом он пошел по Пиккадилли и остановился у газетного киоска. Чтение английских газет никогда не доставляло ему удовольствия: многие публиковали злобные статьи, направленные против Германии, особенно неистовствовала «Дейли мейл». Она убеждала англичан, что кругом одни немецкие шпионы. Как бы Вальтеру хотелось, чтобы так оно и было! В южных городах у него было около дюжины информаторов, следивших за тем, что происходит в портах, как и у англичан в портах Германии, но уж никак не тысячи, придуманные истеричными газетчиками.

Вальтер купил номер «Пипл». Балканские события вовсе не были главной новостью: англичан больше интересовало происходящее в Ирландии. На протяжении веков там у власти были находившиеся в меньшинстве протестанты, которые третировали католиков, составлявших большинство населения страны. Но если Ирландия обретет независимость, все будет наоборот. Обе стороны вооружены до зубов, и там вполне может начаться гражданская война.

Вальтер нашел в самом низу первой страницы заметку в один абзац, озаглавленную «Австро-сербский кризис». Как обычно, газеты не имели представления о реальном положении вещей.

Когда Вальтер подошел к отелю «Риц», из такси выскочил Роберт. В знак траура по эрцгерцогу он надел черный жилет и черный галстук. Роберт был одним из приближенных Франца Фердинанда — по другим стандартам он мог казаться консерватором, но по меркам венского двора считался мыслящим прогрессивно. Вальтер знал, что Роберт испытывал к убитому и его семье симпатию и уважение.

Они сдали цилиндры в гардероб и вместе поднялись в обеденный зал. Вальтер привык защищать Роберта еще с подросткового возраста, когда понял, что кузен отличается от других. Таких привыкли называть женоподобными, но это грубо и неточно: он бы не сказал, что в мужском теле Роберта скрывается женская душа. Однако в его характере было много женских черт, и из-за этого Вальтер относился к нему с по-мужски сдержанным благородством.

Роберт был похож на Вальтера, такие же правильные черты лица и голубые глаза, но волосы подлиннее, а усы он помадил и закручивал.

— Как у тебя с твоей дамой сердца? — спросил он, как только они сели. Вальтер ему доверял, и Роберт знал о его запретной страсти.

— Она чудесна, но отец настроен против, потому что она работает в благотворительной клинике в трущобах, а врач у них — еврей.

— Ничего себе… — покачал головой Роберт. — Его еще можно было бы понять, если бы она сама была еврейкой.

— Я надеялся, что он постепенно оттает, встречаясь с ней в обществе, когда поймет, что она в дружбе с самыми могущественными людьми, но его отношение к ней не меняется.

— К сожалению, кризис на Балканах только усилит напряженность… — Роберт улыбнулся, — в международных отношениях.

Вальтер принужденно рассмеялся.

— Что бы ни случилось, мы справимся.

Роберт ничего на это не ответил, но у него был такой вид, будто он в этом не очень уверен.

Когда они приступили к мясу ягненка по-валлийски с картошкой и соусом из петрушки, Вальтер поделился с Робертом информацией, полученной от Антона. У Роберта тоже были новости.

— Оружие и гранаты принадлежат террористам из Сербии.

— Вот черт! — сказал Вальтер.

— Террористов вооружил начальник сербской военной разведки, — сказал Роберт, не скрывая гнева, — а стрелять в цель они учились в парке Белграда!

— Иногда офицеры разведки действуют по собственной инициативе, — сказал Вальтер.

— Даже часто. И благодаря засекреченности их работы это им сходит с рук.

— Так что это не доказывает, что убийство подготовило сербское правительство. А если рассуждать логично, то для такой маленькой страны, как Сербия, отчаянно пытающейся сохранить независимость, было бы безумием провоцировать сильного соседа.

— Могло быть и так, что сербская разведка действовала вопреки желанию правительства, — допустил Роберт. И жестко добавил: — Но это совершенно неважно. Австрия должна предпринять относительно Сербии ответные действия.

Этого Вальтер и боялся. Это преступление больше нельзя было рассматривать как обычное преступление, которым занимаются полиция и суд. Конфликт перешел в новую стадию, теперь империя должна наказать маленькую страну. Император Франц Иосиф Австрийский в свое время был великим человеком, консервативным и глубоко религиозным, но сильным лидером. Однако ему было уже восемьдесят четыре, и с возрастом его консерватизм выродился в ограниченность и деспотичность. Такие люди думают, что все видели и все знают, — лишь потому, что дожили до старости. Отец Вальтера тоже такой.

«Моя жизнь в руках двух монархов: русского царя и австрийского императора, — подумал Вальтер. — Один отнюдь не мудрец, второй — дряхлый старик, но именно от них зависит наше с Мод будущее и судьбы миллионов людей во всей Европе! Какой веский аргумент против монархии!»

За десертом он напряженно думал. Когда же принесли кофе, спросил с надеждой:

— Я полагаю, вы собираетесь проучить Сербию, не впутывая в это другие страны?

Но Роберт сходу разрушил его надежды:

— Напротив, мой император уже написал личное письмо твоему кайзеру.

— Когда? — ошеломленно спросил Вальтер. Он ничего об этом не слышал.

— Его доставили вчера.

Как все дипломаты, Вальтер терпеть не мог, когда монархи начинали беседовать непосредственно друг с другом, а не через своих министров. Ведь в таком случае могло случиться что угодно.

— И что же он написал?

— Что Сербия как политическая сила должна быть уничтожена.

— Не может быть! — Самые мрачные опасения подтвердились. Не веря своим ушам, Вальтер спросил: — Он действительно собирается это сделать?

— Все зависит от того, какой ответ он получит.

Вальтер нахмурился. Австрийский император хотел заручиться поддержкой кайзера, вот в чем был истинный смысл письма. Две державы были союзниками, так что кайзер был обязан обещать помощь, но тон письма мог быть твердым или неуверенным, обнадеживающим или предостерегающим.

— Какое бы решение ни принял мой император, я верю, что Германия поддержит Австрию, — веско сказал Роберт.

— Но вы не можете требовать, чтобы Германия напала на Сербию! — воскликнул Вальтер.

— Мы требуем подтверждения, что Германия выполнит взятые на себя обязательства в качестве нашего союзника! — с оскорбленным видом заметил Роберт.

Вальтер сдерживал гнев.

— Вести себя подобным образом — значит поднимать ставки. Россия, громогласно поддерживая Сербию, поощряет агрессию. Что нужно сейчас сделать, так это всех успокоить.

— Не могу с тобой согласиться, — холодно ответил Роберт. — Австрии нанесен страшный удар. Император не имеет права оставить это без последствий. Тот, кто бросил вызов гиганту, должен быть уничтожен.

— Но давай постараемся, чтобы ответный удар был адекватен.

— Убит наследник престола! — вскричал Роберт. Обедающие за соседним столом хмурились, слушая разговор по-немецки, к тому же на повышенных тонах. Роберт понизил голос, но выражение его лица не изменилось. — Так что не говори мне об адекватности!

Вальтер старался не давать волю чувствам. Глупо и опасно Германии ввязываться в эту свару, но говорить об этом Роберту не имеет смысла. Вальтер должен собирать информацию, а не вести дискуссии.

— Я тебя понимаю, — сказал он. — А в Вене все думают так, как ты?

— В Вене — да, — сказал Роберт. — Тиса против. — Иштван Тиса был премьер-министром Венгрии, но подчинялся австрийскому императору. — У него есть альтернативное предложение: дипломатическая изоляция Сербии.

— Возможно, не так эффектно, но и не так опасно, — осторожно заметил Вальтер.

— Но этого мало!

Вальтер попросил принести счет. Он был расстроен услышанным, однако не хотел, чтобы это повлияло на их с Робертом дружбу. Они доверяли и помогали друг другу, и Вальтер не мог допустить, чтобы их отношения изменились. Выйдя на улицу, он крепко пожал Роберту руку.

— Что бы ни случилось, брат, мы должны держаться вместе. Мы союзники, и навсегда останемся союзниками, — сказал он, предоставив Роберту самому решать, относить эти слова к ним двоим или к их странам. Они расстались друзьями.

Вальтер быстро направился через Грин-парк к посольству. Лондонцы радовались солнечной погоде, а он чувствовал, как над его головой сгущаются тучи. Он надеялся, что Германия и Россия не станут ввязываться в Балканский кризис, но то, что он сегодня узнал, предвещало совсем иное развитие событий. Дойдя до Букингемского дворца, он повернул налево и подошел к заднему входу в посольство Германии.

У его отца был здесь свой кабинет, где он проводил каждую третью неделю. На стене висел портрет кайзера Вильгельма, а на столе, в рамке, стояла фотография Вальтера в форме лейтенанта. Когда Вальтер вошел, Отто держал в руках керамическую вещицу. Он собирал английскую керамику и любил охотиться за необычными экземплярами. Подойдя ближе, Вальтер увидел, что это ваза для фруктов, выполненная в виде корзинки. Зная вкусы отца, Вальтер предположил, что ее можно датировать восемнадцатым веком.

У Отто сидел Готфрид фон Кессель, атташе по культуре, которого Вальтер терпеть не мог. У фон Кесселя были густые темные волосы, расчесанные на косой пробор, и очки с толстыми стеклами. Он был одного возраста с Вальтером, и его отец тоже был на дипломатической службе, но несмотря на то, что у них было много общего, друзьями они не были. Вальтер считал Готфрида подхалимом.

Кивнув Готфриду, Вальтер сел.

— Австрийский император написал нашему кайзеру, — сообщил он.

— Мы знаем, — быстро сказал Готфрид.

Вальтер не обратил на него внимания. Готфрид вечно старался устроить состязание.

— Бесспорно, кайзер ответит утвердительно, — сказал он, обращаясь к отцу. — Но многое может зависеть от нюансов.

— Его величество еще не посвящал меня в это.

— Но обязательно посвятит.

— Иногда он говорит со мной о подобных вопросах.

— И если он призовет австрийцев быть осмотрительными, возможно, ему удастся умерить их воинственный пыл.

— Но с какой стати ему призывать их к осмотрительности? — возразил Готфрид.

— Чтобы Германия не оказалось втянута в войну из-за такого жалкого клочка земли, как Босния!

— Чего вы испугались? — презрительно спросил Готфрид. — Сербской армии?

— Я опасаюсь русской армии, и вам не следует забывать, что это самая большая армия в мире, — ответил Вальтер.

— Я знаю, — сказал Готфрид.

Не обращая внимания на эту реплику, Вальтер продолжал:

— Теоретически русский царь в считанные недели может поставить под ружье шесть миллионов человек…

— Я знаю.

— А это больше, чем все население Сербии.

— Я знаю.

Вальтер вздохнул.

— Фон Кессель, вы, кажется, знаете все на свете. А известно ли вам, от кого террористы получили оружие и гранаты?

— Полагаю, от славянских националистов.

— У вас есть предположения, от кого именно?

— Кто же может знать!

— Австрийцы, похоже, знают. Они считают, что их вооружил начальник сербской разведки.

— Тогда понятно, что австрийцы жаждут мщения, — удивленно сказал Отто.

— Но Австрией, тем не менее, правит император, — заметил Готфрид. — В конечном итоге он один может принять решение, объявлять войну или нет.

— У Габсбургской династии никогда не было особой потребности оправдывать жестокости и зверства.

— А разве без этого можно править империей?

Вальтер не поддался на провокацию.

— Кроме премьер-министра Венгрии, который не пользуется большим влиянием, по-видимому, больше никто не призывает их проявить осторожность. Должно быть, нам придется взять это на себя, — сказал Вальтер, поднимаясь. О том, что ему удалось узнать, он сообщил, и не желал долее оставаться в одной комнате с этим выскочкой. — С твоего позволения, отец, я собираюсь на чай к герцогине Суссекской — может быть, узнаю что-нибудь интересное из городских сплетен.

— Англичане не наносят визиты по воскресеньям, — заметил Готфрид.

— Меня пригласили, — ответил Вальтер и вышел, сдерживая гнев.

Он направился через Мэйфэр к Парк-лейн, к особняку герцога Суссекского. Герцог не входил в правительство Великобритании, но герцогиня содержала политический салон. Когда в декабре Вальтер приехал в Лондон, Фиц представил его герцогине, и она не забывала приглашать его на свои вечера.

Он вошел в гостиную, поклонился герцогине, пожал ее пухлую ручку и произнес:

— Все в Лондоне горят желанием узнать, что произойдет в Сербии, и потому, ваша светлость, хоть сегодня и воскресенье, я пришел узнать ваше мнение.

— Никакой войны не будет, — сказала она, ничем не показывая, что заметила его шутливый тон. — Садитесь, выпейте чаю. Конечно, то, что произошло с несчастным эрцгерцогом и его женой — страшная трагедия, и, вне всякого сомнения, преступники понесут наказание, но это же глупо — думать, что две великие державы, Германия и Великобритания, будут воевать из-за Сербии!

Как хотелось бы Вальтеру разделять ее уверенность! Он сел на стул рядом с радостно улыбнувшейся Мод и кивнувшей ему леди Гермией. В зале находилось человек двенадцать, в том числе первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль. Обстановка была исключительно старомодная: много массивной резной мебели, роскошные ткани — не менее дюжины узоров, украшения, фотографии в рамочках и вазы с сухими цветами. Лакей подал Вальтеру чашку с чаем и предложил молоко и сахар.

Вальтер был счастлив находиться рядом с Мод, но ему, конечно, хотелось большего, и он немедленно начал размышлять, нельзя ли найти какую-то возможность оказаться с Мод наедине, хотя бы на минуту или две.

— Проблема, конечно, в слабости Турции, — заявила герцогиня.

И эта напыщенная летучая мышь права, подумал Вальтер. Османская империя переживала упадок, поскольку консервативное мусульманское духовенство не давало ей идти в ногу со временем. В течение веков благодаря турецкому султану на Балканском полуострове был порядок, от средиземноморского побережья Греции на юге до Венгрии на севере. Но Османская империя постепенно уступала свои позиции. На смену ей пришли ближайшие великие державы, Австрия и Россия. Между Австрией и Черным морем лежали Босния, Сербия и Болгария. Пять лет назад Австрия взяла под контроль Боснию. Австрия была в ссоре с Сербией, средней в ряду. Русские, взглянув на карту, увидели, что при эффекте домино следующей в цепочке может стать Болгария, и в результате Австрия будет контролировать весь западный берег Черного моря, угрожая внешней торговле России.

В настоящее же время подчиненные Австрийской империи начинали думать, что могут обойтись и без нее, — вот почему боснийский националист Гаврила Принцип застрелил в Сараеве эрцгерцога Франца Фердинанда.

— Для Сербии это трагедия, — сказал Вальтер. — Я думаю, их премьер-министр готов броситься в Дунай.

— В Волгу, вы хотели сказать, — поправила Мод.

Вальтер повернулся к ней, радуясь поводу открыто полюбоваться ее красотой. Она была в ярко-синем платье поверх бледно-розовой кружевной блузы и в розовой фетровой шляпке с голубой тульей.

— Вовсе нет, леди Мод, я этого не хотел сказать, — ответил он.

— Белград, столица Сербии, стоит на Волге, — сказала она.

Вальтер хотел было снова возразить, но заколебался. Она прекрасно знала, что Волгу от Белграда отделяет не меньше тысячи миль. Что она задумала?

— Мне не хотелось бы противоречить особе, столь хорошо осведомленной, леди Мод, — сказал он, — но все же…

— А давайте посмотрим, — сказала она. — У моего дядюшки, герцога, одна из лучших библиотек в Лондоне.

Она встала.

— Идемте, и я докажу, что права!

Для светской девушки она вела себя вызывающе, и герцогиня поджала губы. Вальтер беспомощно пожал плечами и направился за Мод.

Леди Гермия, похоже, собралась последовать за ними, но ей было так удобно в глубоком бархатном кресле, а для того, чтобы встать, требовалось столько усилий…

— Не задерживайся, — шепнула она Мод.

Мод и Вальтер вышли из комнаты.

Они прошли через холл, где с видом часовых на посту стояли два лакея. Мод остановилась перед дверью в библиотеку и подождала, пока Вальтер ее откроет. Они вошли.

Наконец они остались одни! Мод бросилась Вальтеру на шею. Он крепко обнял ее, прижавшись всем телом. Она потянулась губами к его губам.

«Я люблю тебя!» — прошептала она и стала жадно его целовать.

Через минуту она остановилась перевести дыхание. Вальтер смотрел на нее с обожанием.

— Ты неподражаема! Это надо же — Белград стоит на Волге!

— Но ведь получилось!

Он восторженно покачал головой.

— Я бы никогда не додумался. Какая ты умница!

— Нужно взять атлас, — сказала она. — На всякий случай, вдруг кто-нибудь войдет.

Вальтер пробежал глазами по полкам. Это была библиотека скорее коллекционера, чем любителя чтения. Все книги были в хороших переплетах, большинство выглядело так, словно их ни разу не открыли. В углу притаились несколько справочников, и Вальтер вытянул атлас и нашел карту Балканского полуострова.

— Этот кризис… — сказала взволнованно Мод, — по большому счету… он же не разлучит нас, правда?

— Я этого не допущу!

Он потянул ее за шкаф: если кто-нибудь войдет, то сразу не увидит, — и снова стал ее целовать. Сегодня она была такой восхитительно пылкой — целуя его, гладя его плечи, руки, спину… Оторвавшись от его губ, она прошептала:

— Подними мне юбку!

Он сглотнул. Как он мечтал об этом! Он схватил тонкую ткань и поднял.

— И нижние юбки… — сказала она. Он попытался поднять юбки, не сминая шелк, но они выскользнули у него их рук. Она нетерпеливо нагнулась и подняла подол платья и нижние юбки до самой талии. — Погладь меня! — прошептала она, глядя ему в глаза.

Ему было страшно, что кто-нибудь войдет, но любовь и желание так кружили голову, что удержаться было невозможно. Он протянул руку — и у него перехватило дыхание: он почувствовал голое тело. Мысль, что она заранее решила подарить ему это блаженство, еще больше воспламенила его чувства. Он начал ее осторожно поглаживать, но она качнулась к нему, и прикосновение получилось более отчетливым.

— Вот так — хорошо, — сказала она. Он закрыл глаза, но она попросила: — Смотри на меня, любимый, я хочу, чтобы ты смотрел на меня, когда делаешь это! — и он открыл глаза. Ее лицо горело, она прерывисто дышала, приоткрыв губы. Она взяла его за руку и стала направлять, как он направлял ее в театре. — Попробуй войти в меня, — шепнула она. Потом прижалась к нему, так что через одежду он чувствовал биение ее сердца. Двинулась навстречу его руке, снова и снова. И тихонько вскрикнула, как порой стонет спящий, низким горловым звуком. Потом наконец устало замерла на его плече.

Он услышал звук открывающейся двери и голос леди Гермии:

— Мод, милая, ты где? Нам пора…

Вальтер убрал руку, и Мод торопливо разгладила платье.

— Тетя, я была неправа, — дрожащим голосом ответила она. — Господин фон Ульрих не ошибся, Белград стоит на Дунае. Мы нашли его в атласе.

К тому моменту, когда леди Гермия обошла шкаф, они уже склонились над книгой.

— А я и не сомневалась, — сказала она. — Мужчины обычно лучше разбираются в таких вещах, а уж господин фон Ульрих дипломат, ему положено знать много такого, чем женщине и интересоваться не следует. Так что, милая Мод, незачем было затевать этот спор.

— Полагаю, вы правы, — с бросающейся в глаза неискренностью вздохнула Мод.

Они все вместе вышли из библиотеки и Вальтер открыл дверь в гостиную. Первой вошла леди Гермия. Мод, следуя за ней, встретилась с ним взглядом. Он поднял правую руку, поднес к губам палец и поцеловал.

II
Так дальше продолжаться не может, думал Вальтер, возвращаясь в посольство. Он чувствовал себя школьником. Мод двадцать три года, ему — двадцать восемь, а они вынуждены прибегать к нелепым уловкам, чтобы побыть пять минут наедине.

Ему придется просить ее руки у Фица, поскольку их отец умер, и главой семьи стал брат. Вне всякого сомнения, Фиц предпочел бы, чтобы Мод вышла за англичанина. Но пожалуй, он все же согласится: вероятность вообще не найти мужа строптивой сестрице не может его не беспокоить.

Труднее всего будет с Отто. Он-то хотел, чтобы Вальтер женился на благовоспитанной девице из Пруссии, которая будет счастлива посвятить себя воспитанию наследников. А когда отец чего-то хотел, он делал все возможное для достижения цели, безжалостно сокрушая любые препятствия, — прекрасное качество для военного. Отто никогда не приходило в голову, что сын имеет право самостоятельно выбрать себе невесту. Вальтер хотел, чтобы отец поддержал его и одобрил его выбор, он ничуть не стремился к неизбежному противостоянию. Однако любовь оказалась сильнее сыновнего почтения.

Был воскресный вечер, но жизнь в Лондоне не затихала. Заседания в парламенте не проводились, и правительственные шишки с Уайтхолла перебрались в свои загородные резиденции, зато в особняках Мэйфэра, в клубах на улице Сент-Джеймс и в посольствах вершилась большая политика. На улицах Вальтер заметил нескольких членов парламента, парочку младших министров из Министерства иностранных дел Великобритании и нескольких европейских дипломатов. Интересно, подумал он, не остался ли на эти выходные в городе и министр иностранных дел сэр Эдвард Грей, вместо того чтобы наблюдать за птицами в своем любимом загородном доме в Хэмпшире?

Отец сидел за столом, читал расшифрованные телеграммы.

— Наверное, сейчас не лучшее время, чтобы сообщить тебе мою новость… — начал Вальтер. Отто что-то пробурчал и продолжил чтение.

Вальтер не стал ждать, когда отец проявит к нему больше внимания.

— Я люблю леди Мод.

— Сестру Фицгерберта? — поднял голову Отто. — Я так и думал. Прими мои соболезнования.

— Отец, прошу тебя, я говорю серьезно.

— Что это значит?! — Отто бросил телеграммы на стол. — Мод Фицгерберт — феминистка, суфражистка и маргиналка. Она не годится в жены не только немецкому дипломату из хорошей семьи, но вообще никому! И чтоб я больше об этом не слышал!

У Вальтера был готов резкий ответ, но он стиснул зубы и сдержался.

— Она чудесная, и я ее люблю. Так что, прошу, отзывайся о ней повежливее, что бы ты при этом ни думал.

— Я буду отзываться, как пожелаю, — пренебрежительно бросил Отто. — Она тебе не пара! — и он уткнулся в свои телеграммы.

Взгляд Вальтера упал на купленную отцом фруктовую вазу кремового фарфора.

— Нет, — сказал он и взял в руки вазу. — Ты не будешь говорить, как пожелаешь.

— Поосторожнее!

Наконец-то ему удалось завладеть вниманием отца.

— Леди Мод так же дорога мне, как тебе дорога эта безделушка.

— Безделушка?! К твоему сведению, она стоит…

— Хотя, конечно, любовь сильнее, чем жадность коллекционера… — Вальтер подбросил в воздух хрупкую вещицу и поймал ее одной рукой. Отец издал нечленораздельный вопль страдания. Не обращая внимания, Вальтер продолжал: — Когда ты отзываешься о ней оскорбительно, я чувствую себя так же, как ты, когда думаешь, что я вот-вот уроню твою вазу. Только мне еще больнее.

— Ах ты дерзкий ще…

— И если ты не прекратишь втаптывать в грязь мои чувства, — повысил голос Вальтер, — я разобью твою дурацкую плошку одним ударом каблука!

— Хорошо, я понял, только, ради бога, поставь ее на место!

Вальтер принял это за согласие и вернул вазу на журнальный столик.

— Но тебе придется принять во внимание еще кое-какие обстоятельства… если их обсуждение не будет «попранием твоих чувств», — злорадно сказал Отто.

— Я слушаю.

— Она англичанка.

— Вот только не надо! — воскликнул Вальтер. — Сколько лет знатные немцы женятся на английских аристократках. Альберт, герцог Саксен-Кобург-Готский женился на королеве Виктории, и его внук сейчас — король Англии. А нынешняя королева Англии — урожденная вюртембергская принцесса!

— С тех пор все изменилось! — вскричал Отто. — Англичане третируют нас, они поддерживают наших врагов, Россию и Францию. Женщина, на которой ты хочешь жениться, — враг твоего отечества.

Вальтер понимал чувства старого солдата, но это противоречило здравому смыслу.

— Незачем нам быть врагами! — сердито воскликнул он. — У нас нет для этого никаких оснований.

— Они никогда не позволят нам соперничать на равных условиях.

— Но это не так! — Вальтер заметил, что кричит, и постарался говорить спокойнее. — Англичане за свободную торговлю, они позволяют нам торговать по всей Британской империи.

— Вот, прочти! — Отто бросил ему через стол телеграмму. — Его величество спрашивает, что я об этом думаю.

Вальтер взял листок. Это был набросок ответа на личное письмо австрийского императора. Вальтер читал с растущей тревогой. Заканчивалось письмо так: «Император Франц Иосиф может быть уверен, что Его Величество поддержит Австро-Венгрию, как того требует заключенный союз и старинная дружба».

— Но ведь это развязывает Австрии руки! — сказал он с ужасом. — Они могут делать что угодно — и он их во всем поддержит!

— Ограничения все же есть.

— Немного. Письмо отправили?

— Нет, но уже утвердили. Отправят завтра.

— Мы можем их остановить?

— Нет, да я и не стал бы это делать.

— Но таким образом мы берем на себя обязательства поддержать Австрию в войне против Сербии.

— Не вижу в этом ничего плохого.

— Нам не нужна война! — вскричал Вальтер. — Нам нужно развивать науку, и производство, и торговлю. Германия должна стать более современной, более либеральной, должна расти. Нам нужны мир и процветание!.. — «И нам нужен такой мир, — добавил он про себя, — где мужчина сможет жениться на любимой женщине, не боясь, что его обвинят в предательстве».

— А теперь послушай меня, — сказал Отто. — Нас окружают сильные противники, с запада — Франция, с востока — Россия, и они заодно. Мы не можем сражаться на два фронта.

Вальтер это знал.

— Потому мы и разработали план Шлиффена, — сказал он. — Если нас вынудят участвовать в войне, сначала мы значительно превосходящими силами вторгнемся во Францию, в несколько недель одержим победу, а потом, обеспечив безопасный тыл, повернем на восток, чтобы противостоять России.

— В этом наша единственная надежда, — сказал Отто. — Правда, когда девять лет назад этот план был принят германской армией, разведка утверждала, что русская армия может быть мобилизована в сорок дней. Таким образом, на завоевание Франции у нас было шесть недель. Но с тех пор железные дороги у русских стали лучше — на деньги, одолженные у Франции! — Отто ударил по столу, словно сама Франция была у него под рукой. — Поскольку русским для мобилизации требуется все меньше времени, план Шлиффена становится все более рискованным. А это означает, — он многозначительно поднял палец, — что чем раньше мы начнем войну, тем лучше для Германии!

— Да нет же! — Как мог отец не понимать, насколько опасна такая точка зрения? — Это означает, что мы должны стремиться разрешать мелкие конфликты мирным путем.

— Мирным путем? — Отто со знанием дела покачал головой. — Ты молодой идеалист. Ты думаешь, что на любой вопрос существует ответ.

— Вы просто хотите воевать, — недоверчиво ответил Вальтер. — Вот и все.

— Никто не хочет воевать, — ответил Отто. — Но иногда это — наилучшее решение.

III
Отец оставил Мод содержание — триста фунтов в год, этого едва хватало на то, чтобы перед каждым сезоном покупать новые платья. Фицу же достались титул, земли, дома и почти все деньги. Таковы английские традиции. Но не это больше всего сердило Мод: деньги ее не особенно волновали. Она вполне могла обойтись без своих трех сотен: Фиц платил за все, чего она могла пожелать, не задавая вопросов: считать деньги он полагал недостойным джентльмена.

Больше всего она страдала оттого, что у нее не было образования. Когда ей исполнилось семнадцать, она заявила, что собирается в университет — но ее подняли на смех. Оказалось, для того, чтобы попасть в университет, нужно сначала закончить хорошую школу, а потом сдать экзамены. Мод никогда не училась в школе, и хоть могла говорить о политике с великими умами Англии, череда гувернанток и учителей потерпела полное поражение в попытках подготовить ее к сдаче какого бы то ни было экзамена. Много дней она плакала и злилась, и даже теперь воспоминания об этом могли испортить ей настроение. Она оттого и стала суфражисткой: поняла, что девушки не могут рассчитывать на приличное образование, пока женщины не получат избирательного права.

Она часто думала, зачем женщины выходят замуж. Ведь они на всю жизнь отдают себя в кабалу, а что получают взамен? Однако теперь она знала ответ. Никогда она не испытывала чувств, подобных тем, какие обуревали ее теперь. И то, что они с Вальтером делали, чтобы выразить свою любовь, доставляло ей наслаждение. Иметь возможность ласкать друг друга, когда пожелаешь, — просто неземное блаженство, за которое она была готова, если потребуется, на любые условия.

Но идти в кабалу и не требовалось, во всяком случае с Вальтером. Когда она спросила, думает ли он, что жена должна во всем слушаться мужа, он ответил: «Конечно нет. Я вовсе не считаю, что брак предполагает безоговорочное послушание. Наверное, два любящих друг друга взрослых человека смогут вместе принимать решения, не пытаясь подчинить друг друга своей воле».

Она много думала о том, какой будет их жизнь вдвоем. Несколько лет его, наверное, будут переводить из одного посольства в другое, и они объездят весь свет: поедут в Париж, Рим, Будапешт, а может, в более далекие Аддис-Абебу, Токио, Буэнос-Айрес… Она вспомнила Руфь из Библии: «Где ты будешь жить, там и я». Они научат сыновей относиться к женщинам как к равным, а их дочери вырастут волевыми и независимыми. Может быть, потом они поселятся в Берлине, чтобы дети могли учиться в хороших немецких школах. А когда-нибудь Вальтер унаследует Цумвальд, отцовское поместье в Восточной Пруссии. И когда состарятся, а дети вырастут, они будут больше времени проводить за городом, гулять рука об руку по поместью, а вечерами читать, сидя рядом, и размышлять, как изменился мир со времен их молодости.

Мод не могла думать больше ни о чем. В клинике, сидя в своем кабинете, глядя на список лекарств, которые надо было заказать, она вспоминала, как возле дверей в гостиную герцогини Вальтер поднес палец к губам. Окружающие начали замечать ее рассеянность: доктор Гринворд спросил, как она себя чувствует, а тете Гермии даже показалось, что она заснула.

Она попыталась сосредоточиться на заказе, но на этот раз ей помешал стук в дверь. Заглянула тетя Гермия:

— К тебе пришли!

С некоторым страхом и даже благоговением она вручила Мод визитку.

Генерал Отто фон Ульрих

Атташе

Посольство Германской Империи

Карлтон Хаус Террас, Лондон

— Отец Вальтера! — воскликнула Мод. — Господи, что…

— Что мне ему ответить? — прошептала тетя Гермия.

— Спроси, что он предпочитает, чай или херес, и пригласи войти.

Фон Ульрих был одет официально, в черный фрак с атласными лацканами, белый пикейный жилет и брюки в полоску. Его красное лицо вспотело от летнего зноя. Он был полнее Вальтера и не так красив, но у них была одинаковая манера держать себя — прямая спина, вздернутый подбородок.

Мод собралась с духом и с привычной безмятежностью осведомилась:

— Многоуважаемый господин фон Ульрих, это что, формальный визит?

— Я желал бы поговорить с вами о моем сыне, — сказал он. По-английски он говорил почти так же хорошо, как Вальтер, хотя акцент у него был сильнее.

— Как мило с вашей стороны, что вы сразу перешли к делу, — сказала Мод с ноткой сарказма, которую он не заметил. — Сейчас тетя Гермия предложит вам что-нибудь выпить.

— Вальтер происходит из старого аристократического рода.

— Как и я, — сказала Мод.

— Наша семья консервативна, чтит традиции, очень религиозна… Возможно, несколько старомодна.

— Совсем как моя, — заметила Мод.

Разговор получался не таким, как планировал Отто.

— Мы пруссаки! — заявил он с легким раздражением.

— А, — вздохнула Мод, как бы сдаваясь. — Ну, мы, конечно, англосаксы.

Она вела себя так, словно они состязались в остроумии, но на самом деле ей было страшно. Зачем он пришел? Чего хотел? Она чувствовала, что ничего хорошего от этого визита ждать нельзя. Он против. Она почувствовала тоскливую уверенность, что он попытается разлучить ее с Вальтером.

Отто тем временем продолжал:

— У Германии и Великобритании существуют серьезные разногласия. Великобритания поддерживает Россию и Францию. Это переводит Великобританию в разряд наших противников.

— Мне очень жаль, что у вас такое мнение. Многие его не разделяют.

— Истина не устанавливается голосованием, — сказал Отто с раздражением. Он явно ожидал, что Мод будет молча сидеть и слушать его речь. Он не желал, чтобы с ним шутили.

— Вы должны отнестись к моим словам серьезно, — сердито продолжал он. — Я говорю о том, что касается непосредственно вас. Большинство немцев видят в Великобритании врага. Подумайте, каковы были бы последствия, если бы Вальтер женился на англичанке!

— Мы с Вальтером много говорили об этом.

— Прежде всего он потерял бы мое расположение. Я не могу принять в семью сноху из Англии.

— Вальтер верит, что ваша любовь к сыну в конце концов поможет побороть отвращение ко мне. Неужели на это совсем нет надежды?

— Во-вторых, — продолжал он, не отвечая на ее дерзкий вопрос, — это рассматривалось бы как неверность кайзеру. Люди его круга перестали бы с ним дружить, в лучших домах его не стали бы принимать.

— Мне трудно в это поверить, — сказала Мод, начиная сердиться. — Наверняка не все немцы настолько страдают такими предубеждениями.

Он сделал вид, что не заметил ее грубости.

— И третье, самое главное. Вальтер работает в Министерстве иностранных дел. Его ожидает большое будущее. Я посылал его в учиться в разные страны. У него прекрасный английский, неплохой русский. Несмотря на свои незрелые идеалистические взгляды, он на хорошем счету у начальства, и сам кайзер не раз благосклонно с ним беседовал. Он вполне может когда-нибудь стать министром иностранных дел.

— Он лучший из лучших, — сказала Мод.

— Но если он женится на вас, его карьере конец.

— Но это же нелепо! — потрясенно сказала она.

— Юная леди, неужели вам непонятно? Человеку, состоящему в браке с врагом отечества, нельзя доверять!

— Но я люблю Вальтера и не помешаю ему преданно работать на благо его отечества.

— Беспокойство о семье жены может воспрепятствовать ему должным образом исполнять свой долг в отношении родной страны. И даже если бы он безжалостно забыл о родственных связях, не все готовы были бы в это поверить.

— Вы преувеличиваете, — сказала она, но прежней уверенности у нее уже не было.

— И конечно же, он не смог бы работать ни в какой сфере, где требуется секретность. В его присутствии перестали бы обсуждать конфиденциальные темы. У него бы не было будущего.

— Но ему не обязательно работать в военной разведке. Он может заниматься другим видом дипломатической деятельности.

— Любой вид дипломатии предполагает секретность. И кроме того, мое положение тоже будет под угрозой.

Это удивило Мод. О карьере Отто они с Вальтером не думали.

— Я доверенное лицо кайзера. Он может перестать питать ко мне доверие, узнав, что мой сын женился на подданной британской короны.

— Не должен…

— Может быть, и нет, если я займу жесткую, однозначную позицию и отрекусь от своего сына.

Мод ахнула.

— Вы этого не сделаете!

— Я буду вынужден! — вскричал Отто.

Она покачала головой.

— У вас есть выбор, — с отчаянием сказала она. — У человека всегда есть выбор.

— Я не согласен буквально всем, что нажил — положением, карьерой, уважением соотечественников, — жертвовать ради девчонки! — презрительно сказал он.

Мод почувствовала себя так, словно ей дали пощечину.

— В случае брака с вами Вальтер потеряет и семью, и страну, и карьеру. Но он пойдет на это. Он сделал вам предложение, не обдумав должным образом последствия, и раньше или позже, он поймет, какую страшную ошибку допустил. Вне всякого сомнения, он считает себя неофициально помолвленным с вами, и слово свое не нарушит. Он слишком благороден. «Хорошо, — скажет он мне, — отрекайся!» Иначе будет считать себя трусом.

— Это правда, — сказала Мод. Она была в смятении. Этот ужасный старик понимал происходящее лучше, чем она.

Отто продолжал:

— Поэтому разорвать помолвку должны вы.

— Нет! — Его слова ранили ее в самое сердце.

— Это единственная возможность его спасти. Вы должны от него отказаться.

Мод попыталась снова возразить, но поняла, что Отто прав, и не нашлась, что ответить.

Отто наклонился к ней и настойчиво, с нажимом спросил:

— Так вы с ним расстанетесь?

По щекам Мод заструились слезы. Она знала, что ей делать. Она не могла погубить Вальтера.

— Да, — ответила она, рыдая. Сохранить достоинство не удалось, но она и не думала об этом — слишком больно ей было. — Да, я с ним расстанусь.

— Вы обещаете?

— Да. Обещаю.

Отто встал.

— Благодарю вас за то, что вы так любезно выслушали меня, — сказал он и поклонился. — Всего наилучшего.

И вышел.

Глава 7

Середина июля 1914 года

В новой спальне Этель в Ти-Гуине стояло большое зеркало. Старое, с потрескавшейся рамой и мутноватым стеклом — но она отражалась в нем во весь рост. Это казалось ей невероятной роскошью.

Она часто рассматривала себя в белье. Ей казалось, с тех пор, как она влюбилась, ее формы стали более пышными. Она немного раздалась в бедрах и талии, груди стали более округлыми, — возможно, из-за того, что Фиц так любил их ласкать. Когда она подумала о нем, у нее заболели соски.

Фиц приехал утром с графиней Би и леди Мод и шепнул ей, чтобы она пришла в Жасминовую комнату после ланча. Этель поселила Мод в Розовой комнате под предлогом того, что в спальне, где Мод привыкла жить, требовалось поменять паркет.

Сейчас Этель зашла к себе помыться и надеть чистое белье. Она так любила готовиться к встрече, предвкушая, как он будет гладить ее тело и целовать ее губы, представляя, как он будет стонать от желания и наслаждения, вспоминая запах его тела и нежные ткани его одежды.

Она выдвинула ящик комода, чтобы достать чистые чулки, и ее взгляд упал на стопку тряпочек, лоскутков белой ткани, которыми она пользовалась во время месячных. И ей пришло в голову, что давненько она их не стирала, после переезда в эту комнату — ни разу. Страшное подозрение зародилось в ее душе. Она тяжело села на узкую кровать. Была середина июля. Миссис Джевонс уехала в начале мая. Десять недель тому назад. За это время она должна была вспомнить о тряпочках не раз, а дважды.

— Только не это… — сказала она вслух. — Господи, только не это!

Она заставила себя подумать спокойно и хорошенько все вспомнить. Королевский прием был в январе. Сразу после него Этель сделали экономкой, но миссис Джевонс тогда чувствовала себя слишком плохо, чтобы переселяться. Фиц уехал в Россию в феврале, вернулся в марте, и тогда они впервые по-настоящему занимались любовью. В апреле миссис Джевонс стало получше, и из Лондона приехал поверенный Фица Альберт Солман, занимавшийся ее пенсией. Она уехала в начале мая, через несколько дней после того, как «Кельтские минералы», чтобы покончить с забастовкой, привезли в Эйбрауэн штрейкбрехеров-иностранцев. Как раз тогда Этель переехала в эту комнату и положила в комод эти злосчастные тряпочки. Десять недель назад. Этель попробовала пересчитать снова, но как ни считай, результат выходил все тот же.

Сколько раз они встречались в Жасминовой комнате? Не меньше восьми. Фиц обычно отстранялся, но иногда чуть запаздывал, и она чувствовала начало его оргазма еще внутри. Она была так головокружительно счастлива в эти минуты, что в своем ослеплении и думала об опасности. Вот и допрыгалась.

— Господи, прости! — сказала она вслух.

Недавно забеременела подруга Этель, Дилис Пью. Они были ровесницами. Дилис работала горничной у жены Персиваля Джонса и ходила с Джонни Беваном. Этель вспомнила, что к тому моменту, когда Дилис поняла, что можно «залететь», даже занимаясь этим стоя, грудь у нее уже сильно увеличилась. Сейчас они поженились.

А что будет с Этель? Ведь она не может выйти замуж за отца своего ребенка.

Пора было идти. Не полежать им сегодня в постели. Придется поговорить о будущем. Она надела свое черное платье экономки.

Что он скажет? У него еще нет детей, может, обрадуется? Или придет в ужас? Станет ли он заботиться о внебрачном ребенке или будет его стыдиться? Еще сильнее будет любить Этель или возненавидит?

Она вышла из своей комнаты на верхнем этаже, прошла узким коридором и, спустившись по черной лестнице, оказалась в западном крыле. Когда она увидела знакомые обои с цветами жасмина, ее желание стало сильнее — совсем как у Фица при виде ее трусиков.

Он уже пришел: стоял у окна, смотрел на залитый солнцем сад и курил сигару; увидев его, она в который раз не могла не залюбоваться. Она бросилась к нему и обняла за шею.

— Ах, Тедди, любимый, я так рада тебя видеть! — сказала она.

Ей было приятно, что она одна называет его Тедди.

— А я — тебя, — сказал он, но при этом не потянулся к ее груди.

— Я должна тебе что-то сказать, — сказала она, целуя его в ухо.

— Я тоже должен тебе кое-что сказать. Можно, начну я?

Она хотела ответить «нет», но он разомкнул ее руки и сделал шаг назад, и ее сердце вдруг сжалось от ужасного предчувствия.

— Что?! — спросила она. — Что случилось?

— Графиня Би, моя жена, беременна. У нее будет ребенок.

— Ты хочешь сказать, что ты занимался этим и со мной, и с ней?! — возмущенно воскликнула Этель.

Он удивился. Ему и в голову не приходило, что она может сказать такое.

— Но я обязан быть с ней! — ответил он. — Мне нужен наследник.

— Ты говорил, что любишь меня!

— Люблю, и всегда буду любить, в каком-то смысле…

— Нет, Тедди! — воскликнула она. — Не говори так… пожалуйста, не надо!

— Говори тише!

— Говорить тише? Ты меня бросаешь! Но даже если все узнают — мне все равно!

— А мне — нет.

Этель обезумела от горя.

— Тедди, ну пожалуйста, ведь я люблю тебя…

— Теперь все кончено. Я должен быть хорошим мужем и хорошим отцом. Ты должна меня понять.

— Черта с два! — воскликнула она в ярости. — И ты можешь так легко это говорить?! Старую собаку, которую должны были застрелить, тебе было жаль больше, чем сейчас меня!

— Это не так, — сказал он дрогнувшим голосом.

— Я отдалась тебе в этой комнате, на этой кровати…

— И я никогда… — Он замолчал. Застывшее на его лице выражение холодного самообладания исказила боль. Он отвернулся. — Я никогда этого не забуду.

Она подошла к нему и увидела у него на щеках слезы. Ее гнев прошел.

— Тедди, милый, прости меня, — сказала она.

Он попытался взять себя в руки.

— Ты дорога мне, но я должен выполнять свой долг, — произнес он. Холодные слова, но в его голосе слышалась мука.

— О, господи… — она постаралась сдержать рыдания. Она же еще не сказала ему свою новость. Она вытерла глаза рукавом, шмыгнула носом, откашлялась. — Выполнять свой долг? — повторила она. — Ты еще не все знаешь.

— О чем ты?

— Я тоже беременна.

— Боже милостивый… — Он машинально поднес к губам сигару, но тут же опустил, не затянувшись. — Но я ведь был осторожен!

— Значит недостаточно.

— Давно ты это знаешь?

— Я поняла это только сегодня. Заглянула в ящик, увидела стопку чистых прокладок… — Он поморщился. Очевидно, ему было неприятно упоминание о таких вещах, как менструация. Но придется ему потерпеть. — И вспомнила, что у меня не было месячных с самого переезда в бывшую комнату миссис Джевонс, то есть десять недель.

— Два месяца. Значит, это точно… Ах, черт! — Он поднес к губам сигару, заметил, что она погасла и с досадливым восклицанием бросил на пол.

Этель пришла в голову шальная мысль.

— У тебя ведь может быть два наследника…

— Не говори чушь! — резко ответил он. — Бастард наследовать не может.

— А, — сказала она. Не то чтобы она всерьез собиралась отстаивать права своего ребенка. Но с другой стороны, она не думала о своем ребенке как о бастарде. — Бедный кроха… Мой малыш бастардом!

Фиц виновато взглянул на нее.

— Извини, — сказал он. — Я не хотел… Прости меня.

Она видела, какая борьба идет в его душе.

— Бедный Фиц, — сказала она и погладила его по руке.

— Только бы об этом не узнала Би! — сказал он.

Он словно нанес ей смертельную рану. Почему главная его забота — о другой женщине? Что может случиться с Би? Она богата, она замужем и носит под сердцем любимое, почитаемое дитя клана Фицгербертов.

— Это потрясение может оказаться для нее роковым… — продолжал Фиц.

Этель вспомнила прошлогодние слухи, что у Би был выкидыш. Вся прислуга это обсуждала — женщины, конечно. По словам Нины, русской служанки Би, графиня возлагала вину за это на Фица, который ее расстроил, отменив запланированную поездку в Россию.

Этель почувствовала себя отвергнутой.

— Так значит, главное, что тебя беспокоит, — это как бы твоя жена не расстроилась, узнав о нашем ребенке?

Он поднял на нее взгляд:

— Я не хочу, чтобы у нее случился выкидыш!

Он сам не понимает, насколько бессердечно ведет себя!

— Будь ты проклят! — сказала, холодея, Этель.

— Ребенок, которого носит Би — это дитя, которого я ждал, о котором молил Бога! А твой не нужен ни тебе, ни мне, никому.

— Это неправда! — тихо сказала она и снова заплакала.

— Мне нужно подумать, — сказал он. — Мне нужно побыть одному. — Он положил руки ей на плечи. — Мы еще поговорим об этом завтра. А пока — никому ни слова. Никому, понимаешь?

Она кивнула.

— Вот и умница, — сказал он и вышел.

Этель нагнулась и подняла с пола погасшую сигару.

II
Она никому ничего не сказала, но притворяться, что все в порядке, было выше ее сил, поэтому она сказалась больной и легла в постель. Лежа в одиночестве, час за часом, она чувствовала, как вместо боли в душе крепнет гнев. Как им теперь жить, ей и ее ребенку?

Свое место здесь, в Ти-Гуине, она потеряет, в этом не было сомнений, так случилось бы, даже если бы ребенок был не графа. А ведь она так гордилась собой, когда ее назначили экономкой! Дед любил говорить, что за взлетом следует падение. Он оказался прав.

Она сомневалась, можно ли ей будет вернуться в родительский дом, ведь отец не перенесет ее позора. Это мучило ее почти так же, как мысль о собственном бесчестье. В чем-то ему будет тяжелее, чем ей: ведь он очень жестко относился к подобным вещам.

Как бы то ни было, а жить в Эйбрауне незамужней матерью ей не хотелось. Двое таких в городке уже было: Мэйзи Оуэн и Глэдис Причард. Это были несчастные создания, не имевшие своего места в здешнем обществе. Они были одиноки, но никто из мужчин не проявлял к ним интереса; сами матери, они жили со своими родителями, словно были еще детьми; им не были рады ни в одном магазине, кафе или клубе и ни в одной церкви. Как могла она, Этель Уильямс, считавшая себя на голову выше остальных, опуститься на самое дно?

Значит, надо уезжать. Она будет только рада оставить позади ряды угрюмых домов, маленькие чопорные церкви, бесконечные выяснения отношений между шахтерами и руководством. Но куда же ей ехать? И будет ли у нее возможность видеться с Фицем?

На землю опустилась ночь, а Этель все лежала без сна, глядя в окно на звезды, и наконец у нее появился план. Она начнет на новом месте новую жизнь. Она станет носить обручальное кольцо и говорить, что ее муж умер. Она возьмет кого-нибудь присматривать за ребенком, найдет работу, начнет зарабатывать деньги. И отправит ребенка в школу. Она почему-то не сомневалась, что у нее родится девочка, и представляла, как та станет писательницей или врачом, а может, политиком, как миссис Панкхерст, которую арестовали у Букингемского дворца за то, что она боролась за права женщин.

Она думала, что не заснет, но так устала от переживаний, что около полуночи задремала и провалилась в тяжелый сон без сновидений.

Ее разбудило поднимающееся солнце. Она села на кровати, как обычно, радуясь наступающему дню; потом вспомнила, что ее старая жизнь кончилась, все рухнуло, и она очутилась среди развалин. Она вновь едва не поддалась отчаянию — но решила бороться. Слезы — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Нужно начинать новую жизнь.

Она оделась и спустилась в рабочие помещения, где объявила, что выздоровела и может заниматься повседневными делами.

Перед завтраком за ней послала леди Мод. Этель собрала поднос и понесла в Розовую комнату. Мод сидела за туалетным столиком в пурпурном шелковом пеньюаре. Было видно, что она плакала. У Этель тоже было тяжело на душе, и тем сильнее она ей сочувствовала.

— Госпожа, что случилось?

— Ах, Уильямс, мне пришлось от него отказаться!

Этель поняла, что речь о Вальтере фон Ульрихе.

— Но почему?

— Ко мне пришел его отец. Я не задумывалась над тем, что Англия и Германия враги, и брак со мной погубил бы карьеру Вальтера… а возможно, и его отца.

— Но все говорят, что войны не будет, кому нужна эта Сербия!

— Не будет сейчас — начнется позже. Но даже если вообще не начнется — достаточно одной угрозы…

Столик украшала кружевная салфетка, и Мод, нервно ее теребя, рвала дорогое кружево. Не один час придется повозиться, чтобы ее починить, мелькнуло в голове у Этель.

— Если бы Вальтер женился на англичанке, — продолжала Мод, — никто в немецком Министерстве иностранных дел не мог бы ему доверять.

Этель налила кофе.

— Если господин фон Ульрих действительно вас любит, он бросит эту работу, — сказала она, подавая Мод чашку.

— Но я не хочу этого! — Мод перестала терзать кружево и отпила кофе. — Я не желаю быть человеком, погубившим его карьеру! Что у нас будет за семья после этого?

Он мог бы сделать карьеру в другой сфере, подумала Этель, и если бы он действительно любил Мод, так бы и поступил. Но потом она вспомнила о человеке, которого любила сама, и о том, как быстро прошла его страсть, когда стала мешать. «Лучше уж мне держать свое мнение при себе, — решила она, — ведь я ни черта в этом не понимаю…»

— И что же он вам ответил? — спросила Этель.

— Я с ним не говорила, я написала письмо. И перестала ходить в те места, где могла его встретить. Тогда он начал приходить к нам домой, и мне стало так неловко все время говорить слугам, что меня нет дома… что я приехала с Фицем сюда.

— Но почему бы вам не поговорить с ним?

— Потому что я знаю, что произойдет. Он меня обнимет, поцелует — и я сдамся.

Как мне это знакомо, подумала Этель.

Мод вздохнула.

— А вы сегодня какая-то тихая, Уильямс. Наверное, у вас и своих неприятностей достаточно… Вашим бастующим тяжело приходится?

— Да, госпожа. Весь город на голодном пайке.

— А детей шахтеров вы продолжаете кормить?

— Каждый день.

— Хорошо. Мой брат великодушный человек.

— Да, госпожа, — ответила Этель, но про себя прибавила: «Когда ему это удобно».

— Ну что ж, возвращайтесь, пожалуй, к работе. Спасибо за кофе. Наверное, я уже надоела вам со своими проблемами…

— Пожалуйста, не говорите так! — воскликнула Этель, порывисто сжав ее руку. — Вы ко мне всегда были добры… И мне страшно жаль, что так вышло с господином Ульрихом… Но я надеюсь, что вы и дальше будете говорить со мной обо всем, что вас тревожит.

— Вы тоже добры ко мне… — На глаза Мод вновь набежали слезы. — Спасибо, Уильямс, большое спасибо! — Она быстро пожала руку Этель.

Забрав поднос, Этель вышла. Когда она вошла на кухню, дворецкий Пил спросил:

— Вы что, провинились?

«Вы себе не представляете, как», — подумала Этель.

— А почему вы спрашиваете? — поинтересовалась она.

— Его светлость желает вас видеть в библиотеке в половине одиннадцатого.

Значит, разговор официальный, подумала Этель. Может, так и лучше. Их будет разделять стол, и у нее не возникнет искушения броситься ему на шею. И будет легче сдержать слезы. Она должна быть спокойной и бесстрастной. От этого разговора зависит вся ее дальнейшая жизнь.

Этель вернулась к своим обязанностям. Она будет скучать по Ти-Гуину. За проведенные здесь годы она полюбила элегантную старинную мебель. Одно за другим она узнавала и запоминала незнакомые названия: дрессуар, геридон, жирандоль. Вытирая пыль и полируя до зеркального блеска, она рассматривала инкрустации, фестоны, розетки, ножки мебели в виде львиных лап на шаре. Иногда кто-нибудь, например Пил, говорил ей: «Это из Франции, эпоха Людовика Пятнадцатого…» — и со временем она стала понимать, что каждая комната отделана и обставлена в определенном стиле: барокко, неоклассицизм, готика. Никогда больше ее не будет окружать такая мебель.

Через час она вошла в библиотеку. Стоявшие там книги были собраны предками Фица. Ее теперь редко посещали: Би читала только французские романы, а Фиц вообще не читал. Иногда сюда заходили гости — посидеть в тишине и покое или поиграть в шахматы из слоновой кости, стоявшие на столике посреди комнаты. Сегодня утром по ее распоряжению шторы были лишь слегка приоткрыты, чтобы защитить комнату от жаркого июльского солнца и сохранить прохладу. Поэтому в библиотеке было сумрачно.

Фиц сидел в зеленом кожаном кресле. К удивлению Этель, здесь же находился Альберт Солман в черном костюме и рубашке с воротником-стойкой. По образованию юрист, Солман был управляющим делами. В его ведении находились все деньги Фица, он контролировал поступления от «Кельтских минералов» за уголь, занимался счетами и выдавал жалованье слугам. Он же занимался арендой земли и другими договорами, а порой подавал в суд на тех, кто пытался обманывать Фица. Этель с ним уже встречалась, и этот мистер всезнайка ей не нравился. Может быть, таковы все представители его профессии, этого она сказать не могла — он был единственным известным ей законником.

Фиц поднялся.

— Я ввел в курс дела мистера Солмана, — неловко сказал он.

— Зачем? — спросила Этель. То, что Фиц рассказал о ней своему поверенному, выглядело как предательство.

Редкое зрелище — Фицу стало стыдно!

— Солман изложит вам мое предложение, — пробормотал он и бросил на нее жалобный взгляд, словно умоляя не усложнять его положение.

Но она не испытывала к нему сострадания. Ей легко не будет, так почему должно быть легко ему?

— Он вам все объяснит… — снова пробормотал Фиц и, к ее изумлению, выскочил из комнаты.

Когда дверь за ним закрылась, она перевела взгляд на Солмана. И с этим чужим человеком она должна говорить о будущем своего ребенка?

— Ну что, набедокурили? — спросил он, улыбаясь. Это больно ее задело.

— К вашему сведению, для того, чтобы получился ребенок, требуются двое.

— Ладно-ладно, незачем во все это вдаваться.

— Тогда не говорите со мной так.

— Хорошо.

Этель села и снова посмотрела на Солмана.

— Вы можете сесть, если хотите, — сказала она, словно дама, дающая разрешение слуге.

Он покраснел. Теперь он не знал: то ли сесть — тогда бы вышло, что он ждал ее разрешения, — то ли остаться стоять. В результате он принялся расхаживать по комнате.

— Его светлость поручил мне сделать вам предложение, — сказал он. Расхаживать ему не понравилось, и он остановился перед ней. — Щедрое предложение, и я советую вам его принять.

Этель ничего не ответила. Бессердечное поведение Фица помогло ей, заставив понять, что она на переговорах. Это дело было ей знакомо. Отец вечно вел переговоры, споря и договариваясь с руководством шахты, стараясь добиться более высокой платы, сокращения рабочего дня, лучшего обеспечения безопасности рабочих. И одно из правил было — «Никогда не говори, пока можно молчать». Вот она и молчала.

Солман выжидательно взглянул на нее. Когда он понял, что она не ответит — казалось, его это обескуражило. И он перешел к сути:

— Его светлость согласен назначить вам содержание, составляющее двадцать четыре фунта в год. Выплачиваться оно будет ежемесячно, в начале месяца. На мой взгляд, это очень великодушно с его стороны. Вы не находите?

Как же ему не стыдно! Двадцать четыре фунта платили обычной служанке. Экономкой Этель получала в два раза больше, плюс бесплатное питание и своя комната.

Почему мужчины всегда думают, что им все сойдет с рук? Потому что обычно так и происходит. У женщин нет никаких прав. Зачинают ребенка вдвоем, а обязанность его растить ложится на мать. Почему женщины позволили поставить себя в это жалкое положение?!

Она молчала.

Солман придвинул стул и сел рядом.

— Ну послушайте, давайте рассмотрим положительные моменты. Вы будете получать десять шиллингов в неделю…

— Меньше, — вставила она.

— Хорошо, пусть будет двадцать шесть фунтов в год, это десять шиллингов в неделю. Что скажете?

Она ничего не сказала.

— Вы сможете найти в Кардиффе уютную комнатку за два-три шиллинга, а остальное тратить на себя… И кто знает, возможно, найдется какой-нибудь великодушный человек, который захочет вам помочь… Ведь на самом деле вы очень хорошенькая…

Этель сделала вид, что не поняла. От мысли стать любовницей скользкого законника вроде Солмана ее чуть не стошнило. Да неужели он считает, что может занять место Фица? Проигнорировав намек, она холодно спросила:

— Каковы условия?

— Условия? — переспросил он.

— Которые я должна буду выполнять, если приму предложение графа.

Солман кашлянул.

— Условие обычные…

— Обычные? Значит, вы и раньше улаживали подобные дела?

— Не для графа Фицгерберта, — сказал он быстро.

— Можете продолжать.

— Вы не должны заносить имя графа в документы ребенка или каким-либо иным образом сообщать кому бы то ни было, что отцом ребенка является граф.

— А скажите, господин Солман, женщины, которым вы делали подобное предложение, принимали эти ваши условия?

— Да. С благодарностью.

Еще бы, подумала она с горечью. А что им оставалось? Когда ни на что не имеешь права, приходится брать, что дают.

— Что-нибудь еще?

— После отъезда из Ти-Гуина вы не должны предпринимать попыток вступить в контакт с его светлостью.

Значит, подумала Этель, он не желает видеть ни меня, ни своего ребенка. Ее захлестнула боль разочарования, и она почувствовала слабость во всем теле: если бы она не сидела, то могла упасть. Она сжала зубы, чтобы сдержать слезы. Когда самообладание вернулось к ней, она спросила:

— Еще есть условия?

— Полагаю, это все.

Этель встала. Солман вынул маленькую серебряную коробочку и извлек оттуда карточку.

— Напишете мне, чтобы я знал, куда посылать деньги, — сказал Солман, протягивая ей визитку.

— Нет, — ответила она.

— Но вам понадобится со мной связаться…

— Не понадобится. Ваше предложение неприемлемо.

— Ну-ну, не дурите, мисс Уильямс…

— Повторяю вам, господин Солман, чтобы у вас не было сомнений, правильно ли вы меня поняли. Ваше предложение неприемлемо. Я отвечаю «нет». И больше мне вам сказать нечего. Всего хорошего.

Вернувшись в свою комнату, она заперла дверь и заплакала навзрыд.

Как мог Фиц оказаться таким жестоким? Неужели он действительно не желал больше ее видеть? А ребенка? Неужели он думает, что все, что между ними было, можно стереть из памяти за двадцать четыре фунта в год?

Неужели он ее больше не любит?! А любил ли он вообще? Или просто морочил голову?

Она была уверена, что их отношения для него что-нибудь да значат. Может, конечно, он просто делал вид, обманывал ее — но ей в это не верилось.

Так что же происходит? Должно быть, он борется со своими чувствами к ней. Возможно, он из тех, у кого рассудок всегда побеждает чувства. И он искренне любил ее, но легко смог от нее отказаться, когда эта любовь стала мешать.

Что ж, в таком случае ей будет легче торговаться. Не придется щадить его чувства. Можно сосредоточиться на том, чтобы выгадать побольше для себя и малыша. Надо пытаться представить, как бы подошел к такой ситуации отец. Несмотря на свое бесправие, женщина все же не так уж беспомощна.

Этель предполагала, что Фиц должен забеспокоиться. Он, должно быть, рассчитывал, что она примет предложение, в худшем случае запросит содержание побольше, и тогда он мог быть спокоен за свою тайну. А сейчас он паникует и не знает, что делать.

Она не дала Солману возможности спросить, чего хочет она. Пусть теряются в догадках. Фиц может предположить, что Этель собирается отомстить, рассказав о ребенке графине Би.

Она посмотрела в окно на часы на крыше конюшни. Без нескольких минут двенадцать. Сейчас слуги на лужайке перед домом должны накрывать столы для детей шахтеров. А около двенадцати графиня Би обычно желала поговорить со своей экономкой. У нее часто находились претензии: то ей не нравились цветы в холле, то лакеи вышли в плохо выглаженной форме, то облупилась краска на лестнице. В свою очередь, у экономки накапливались вопросы, требующие обсуждения: необходимость пополнить запасы чайных и столовых сервизов, подготовка комнат для гостей, прием на работу и увольнение слуг… Фиц, как обычно, появится в утренней столовой около половины первого, чтобы выпить перед ланчем хереса.

Вот тогда-то Этель закрутит гайки.

III
Фиц смотрел, как шахтерская детвора выстраивается в очередь за ланчем — или обедом, как они его называли. У них были перепачканные лица, нечесаные волосы, рваная одежда — но они выглядели вполне счастливыми. Дети — удивительные создания. Эти были из беднейших семей в округе, их отцы попали в ловушку страшного противостояния, а по ним и не скажешь.

Все пять лет, с самой свадьбы, он мечтал о ребенке. Однажды у Би уже был выкидыш, и он замирал от страха при одной мысли, что это может повториться. В тот раз она закатила истерику лишь оттого, что он отменил поездку в Россию. А если она узнает, что от него забеременела экономка, ее ярость просто невозможно себе представить.

Его мучило беспокойство. Какое страшное наказание за его грех! В других обстоятельствах он мог бы радоваться тому, что Этель родит ему ребенка. Он поселил бы мать и дитя в маленьком домике где-нибудь в Челси и навещал бы раз в неделю… Он вдруг мучительно живо представил себе это и вновь почувствовал острое сожаление от несбыточности своей мечты. Ведь ему не хотелось причинять ей боль. Ему было хорошо с ней: с тоской он вспоминал ее жадные поцелуи, ее горячие ласки, пыл юной страсти. Даже когда сообщал ей ужасную новость, ему хотелось обнять ее, почувствовать на шее ее губы — быстрые, нетерпеливые, возбуждающие… Но приходилось держать себя в руках.

Кроме того, что она была самой восхитительной из всех его женщин, она была умной, веселой и много знала. Она сказала как-то, что ее отец все время обсуждал происходящие в стране события. Кроме того, экономка Ти-Гуина имела право читать газеты графа — после дворецкого, — это было неписаное правило, о котором он не знал. Этель часто задавала ему неожиданные вопросы, на которые он не всегда мог ответить… Ему будет ее не хватать, подумал он печально.

Но она не пожелала вести себя, как полагается получившей отставку любовнице. Солман был растерян. «А чего же она хочет?» — спросил Фиц, но Солман не знал. И у Фица зародилось ужасное подозрение, что Этель может обо всем рассказать Би — из какого-то извращенного стремления к справедливости. «Господи, помоги мне держать ее подальше от моей жены!» — взмолился он.

Вдруг он с удивлением заметил маленького круглого Персиваля Джонса, важно шествующего к нему через лужайку в зеленых брюках-гольф до колен и спортивных ботинках.

— Доброе утро, ваша светлость, — сказал мэр, снимая коричневую фетровую шляпу.

— Доброе, — ответил Фиц. В качестве председателя компании «Кельтские минералы» Джонс был источником солидной части его доходов, но все равно этот человек Фицу не нравился.

— Новости сегодня не особенно хорошие, — сказал Джонс.

— Вы имеете в виду Вену? Насколько мне известно, австрийский император все еще редактирует ультиматум Сербии.

— Нет, я имею в виду Ирландию. Ольстер не согласен с законом о самоуправлении. Они, видите ли, окажутся в меньшинстве под властью католического правительства. Армия бунтует.

Фиц нахмурился. Ему было неприятно слышать о бунте в войсках Великобритании.

— Что бы там ни писали газеты, — сказал он жестко, — я не верю, чтобы британские офицеры восстали против собственного правительства.

— Но такое уже было, вспомните Керрагский мятеж!

— Никто не оказывал неповиновения!

— Получив приказ стрелять в ольстерских «волонтеров», пятьдесят семь офицеров подали в отставку. И если, по-вашему мнению, это неповиновением не является, все остальные называют это именно так.

Фиц стиснул зубы. К сожалению, Джонс прав. Английские офицеры действительно не пожелали направить оружие на своих собратьев ради толпы ирландских католиков.

— Ирландии вообще не следовало обещать независимость! — сказал он.

— В этом я с вами согласен, — сказал Джонс. — Но на самом деле я пришел поговорить вот о чем. — Он указал на детей, сидящих на скамьях за деревянными столами и уплетающих треску с ранней капустой. — Мне бы хотелось, чтобы вы это прекратили.

Фиц не любил, когда нижестоящие указывали, что ему делать.

— А я не желаю, чтобы дети Эйбрауэна голодали, даже если в этом и есть вина их родителей.

— Вы лишь затягиваете забастовку.

Да, Фиц получал процент с каждой тонны угля, но для него это не означало, что он обязан в борьбе шахтеров с руководством становиться на сторону руководства.

— Забастовка — это ваше дело, не мое! — заявил он оскорбленно.

— Конечно! Ваше дело получать деньги…

Это привело Фица в ярость.

— Разговор окончен! — отрезал он и пошел прочь.

— Умоляю, простите меня, ваша светлость! Я сказал, не подумав, просто вырвалось!..

Отказывать в прощении Фицу было неловко. Его гнев не прошел, но все же он вернулся и ответил Джону достаточно вежливо:

— Хорошо. Но кормить этих детей я не перестану.

— Видите ли, ваша светлость, шахтеры могут быть очень упрямы и жестоко страдать из-за своей глупой гордыни, когда дело касается их самих, но сдаются они именно тогда, когда видят, как голодают их дети.

— Но ведь шахта не закрыта.

— Там работают иностранцы, третий сорт! Большинство раньше шахты в глаза не видели, какая у них выработка! В основном укрепляют своды штреков да смотрят за пони, а угля добывают мало.

— Зачем же, ради всего святого, вы выгнали этих несчастных вдов? Их было всего восемь, и в конце концов, они потеряли мужей в вашей чертовой шахте!

— Это очень важный момент. В домах должны жить шахтеры. Если мы отступим от этого принципа, то очень скоро станем просто хозяевами трущобных кварталов.

Так может быть, не следовало стоить трущобы, подумал Фиц, но не произнес это вслух. Ему не хотелось продолжать разговор с этим напыщенным мелким тираном. Он взглянул на часы: половина первого, самое время выпить хереса.

— Не усердствуйте, Джонс, — сказал он. — Я не встану на вашу сторону. Всего хорошего! — и быстро пошел к дому.

Джонс — еще полбеды, думал он. Но что делать с Этель? Прежде всего нужно удостовериться, что Би не расстроена. Кроме опасности потерять ребенка, он чувствовал, что ее беременность может обновить их отношения. Ребенок может снова сблизить их, вернуть тепло и нежность первых месяцев брака. Но эта надежда обратится в прах, если только Би узнает про шашни с экономкой.

Он с радостью ступил в прохладу холла. Каменные плиты пола, сводчатый потолок… Это оформление в стиле феодального замка выбирал его отец. Единственным его чтением, кроме Библии, была книга Гиббона «Закат и падение Римской империи». И он верил, что и Великую Британскую империю ждет тот же путь, если только знать не начнет бороться за свое достояние, в особенности за королевский флот, англиканскую церковь и партию консерваторов.

И отец был прав, в этом у Фица не было никаких сомнений.


Несколько глотков сухого хереса — как раз то, что нужно перед ланчем. Фиц почувствовал прилив бодрости, и у него проснулся аппетит. В приятном предвкушении он вошел в утреннюю столовую. И там с ужасом увидел Этель, беседующую с Би. Фиц остановился в дверях и смотрел, не в силах двинуться с места. Что она говорит? Неужели уже поздно?

— Что здесь происходит? — резко спросил он.

Би удивленно обернулась:

— Я говорю со своей экономкой о наволочках. Ты ожидал чего-то более оригинального? — Она говорила с сильным русским акцентом, и «р» в последнем слове получилось раскатистое.

Он не нашелся, что ответить. Стоял и смотрел на жену и любовницу. И мысль о том, что он близок с обеими, выбила его из колеи.

— Да нет, в общем-то… — пробормотал он и сел за письменный стол, спиной к ним.

Женщины продолжили разговор. Они действительно говорили о наволочках: на старые можно поставить заплатки и оставить для слуг, и следует ли покупать новые уже с вышивкой, или лучше купить простые и посадить служанок за вышивание. Но Фиц не мог успокоиться. Эта картина — жена и любовница вместе, за тихим разговором — ясно показала, как легко Этель сказать правду Би. Так продолжаться не может. Надо что-то предпринять.

Он вынул из ящика стола листок голубой писчей бумаги с картинкой, обмакнул перо в чернильницу и написал: «Встретимся после ланча». Промокнув написанное, положил листок в конверт.

Через пару минут Би отпустила Этель. Когда экономка шла к двери, Фиц, не поворачивая головы, окликнул ее:

— Уильямс, подойдите, пожалуйста!

Она остановилась рядом. Он почувствовал легкий запах душистого мыла — она как-то призналась, что таскает его у Би. Несмотря на гнев, он до неловкости остро чувствовал близость ее стройных, сильных бедер под черным шелком платья. Не глядя на нее, протянул ей конверт:

— Пошлите кого-нибудь в город к ветеринару за пилюлями. Это для собаки, от кашля.

— Хорошо, милорд, — сказала она и вышла.

Через пару часов он решит эту проблему.

Он налил себе еще хересу, предложил Би — но та отказалась. Вино согрело его изнутри, и напряжение уменьшилось. Он подсел к жене, и она благосклонно улыбнулась.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— По утрам отвратительно, — сказала она. — Но потом это проходит. Сейчас все нормально.

Его мысли вернулись к Этель. Ему оставалось лишь признать свое поражение. Она ничего не сказала, но скрытая угроза все рассказать Би не требовала пояснений. Это был удивительно хитрый ход. Он трепетал, чувствуя собственное бессилие. Как бы ему хотелось покончить с этим делом еще до ланча!

Ланч им подавали в малом обеденном зале. Они сели за дубовый стол с квадратными ножками, — который, наверное, был бы вполне на месте в каком-нибудь средневековом монастыре. Би сообщила, что, оказывается, в Эйбрауэне есть русские.

— По словам Нины, не меньше сотни, — добавила она.

Сделав над собой усилие, Фиц отвлекся от мыслей об Этель.

— Должно быть, это из тех, что работают у Персиваля Джонса.

— Похоже, их бойкотируют. Они не могут ни купить еды в магазине, ни поесть в городе.

— Надо поговорить с отцом Дженкинсом, пусть скажет в проповеди, что нужно возлюбить ближнего, даже если он занял твое место в забое.

— А ты не можешь просто приказать продавцам их обслуживать?

— Нет, дорогая, в Англии это невозможно.

— Но мне жаль их, я бы хотела что-то для них сделать.

Он был рад это слышать.

— Это очень великодушно. Что же ты хочешь сделать?

— В Кардиффе, наверное, есть русская православная община. Надо как-нибудь в воскресенье пригласить священника, чтобы он прочитал для них службу.

Фиц нахмурился. Выходя замуж, Би приняла его веру, но он знал, что в душе она тосковала по церкви своего детства, и видел в этом знак того, что она несчастна на новой родине. Однако сейчас ему не хотелось ее сердить.

— Хорошо, — сказал он.

— А потом мы могли бы дать для них обед в зале для слуг.

— Отличная мысль, дорогая, но ведь это толпа грубых, невежественных людей.

— А мы пригласим на обед тех, кто придет на службу. Так мы отсеем евреев и смутьянов.

— Остроумно. Но горожане будут тобой недовольны.

— А какое нам до этого дело!

— Хорошо, — кивнул он. — Джонс недоволен, что я подкармливаю детей бастующих. Если ты дашь обед тем, кто работает вместо них, никто не сможет сказать, что мы приняли чью-то сторону.

— Спасибо тебе! — сказала она.

Фиц подумал, что благодаря ее беременности у них уже улучшились отношения.

Несмотря на два выпитое за ланчем вино, когда Фиц вышел из обеденного зала и направился в Жасминовую комнату, он вновь почувствовал волнение. Его судьба находилась в руках Этель. Она была по-женски мягка и чувствительна — и тем не менее не позволяла собой вертеть. И ее неуправляемость его пугала.

В комнате ее не было. Он посмотрел на часы. Четверть третьего. Он сказал «после ланча». Когда подали кофе, Этель не могла этого не знать, и должна была уже ждать его здесь. Места он не указал, но она должна догадаться.

Он начал паниковать.

Через пять минут у него появилось искушение уйти. Никто не заставлял его столько ждать. Но он не желал откладывать решение этого вопроса на другой день, даже на другой час, и остался.

Она пришла в половине третьего.

— Ты что себе позволяешь?! — воскликнул он гневно, но она и внимания не обратила.

— С какой стати ты заставил меня говорить с твоим поверенным?

— Я решил, что так выйдет более непринужденно.

— Только не строй из себя идиота! — Фиц был потрясен. С ним так не говорили со школьных времен. Этель продолжала: — У меня будет твой ребенок! И ты хочешь об этом говорить непринужденно?

Она права, это было глупо с его стороны, и ее слова больно его ранили. Он поймал себя на том, что не может не восхищаться мелодичностью ее валлийского говора: все пять слогов в слове «непринужденно» прозвучали на разной высоте, словно были спеты…

— Прости, — сказал он. — Я могу поднять ренту вдвое…

— Тедди, не ухудшай ситуацию, — сказала она, но голос стал мягче. — Не торгуйся со мной, словно все дело в хорошей цене! И не надо мне приказывать. У меня нет причин тебе повиноваться.

— Как ты смеешь со мной так говорить?!

— Молчи и слушай, я сейчас объясню.

Он был вне себя, но вспомнил, что ему нечего ей противопоставить.

— Хорошо, говори, — сказал он.

— Ты обошелся со мной нехорошо.

Он знал, что это так, и чувствовал раскаяние. Ему было отчаянно стыдно, что пришлось причинить ей боль, но он пытался этого не показать.

Она сказала:

— Я тебя все еще слишком люблю, чтобы стремиться разрушить твое счастье.

От этих слов ему стало еще хуже.

— Я не желаю причинять тебе боль… — сказала она. Ее голос дрогнул, она отвернулась, и он понял, что она пытается справиться со слезами. Он хотел заговорить, но она подняла руку, останавливая его. — Ты просишь меня оставить мою работу и мой дом, но тогда ты должен помочь мне начать новую жизнь.

— Конечно, — сказал он, — если ты хочешь именно этого…

Ведя более предметный разговор, обоим было легче сдерживать чувства.

— Я уеду в Лондон, — сказала она.

— Хорошая мысль.

Это не могло его не обрадовать: никто в Эйбрауэне не узнает, что у нее будет ребенок, не говоря уж о том, чей он.

— Ты купишь мне маленький домик. Не надо ничего особенного, домик в рабочем пригороде вполне устроит… Но там должно быть шесть комнат, чтобы я могла жить на первом этаже, а второй сдавать. Арендная плата будет идти на ремонт и текущие нужды. И мне придется выйти на работу.

— Я вижу, ты все обдумала.

— Ты, наверное, опасаешься, что это дорого тебе обойдется, но не хочешь меня спрашивать, потому что джентльмены не любят задавать вопросов о деньгах.

Она была права.

— Я посмотрела в газете, — сказала она. — Такой домик стоит порядка трех сотен фунтов. Все же это меньше, чем платить мне всю оставшуюся жизнь по два фунта в месяц.

Отдать триста фунтов Фицу было легче легкого. В Париже Би могла столько потратить за один выход в Дом моды Жанны Пакен.

— Но ты обещаешь хранить все в тайне?

— И обещаю любить и беречь твоего ребенка, и вырастить его счастливым и здоровым, и дать ему хорошее образование, хотя это тебя, кажется, совершенно не интересует.

Он возмутился было, но понял, что она права. О самом ребенке он не думал ни минуты.

— Прости меня, — сказал он. — Я так волнуюсь за Би!..

— Понимаю, — сказала она, смягчившись, как всегда, когда он рассказывал ей о своих заботах.

— Когда ты уедешь?

— Завтра утром. Я и сама тороплюсь не меньше, чем ты. Я сяду на лондонский поезд и сразу начну искать домик. Когда найду подходящий, напишу Солману.

— Пока ты будешь искать, тебе надо будет где-то жить. — Он вынул из внутреннего кармана пиджака бумажник и протянул ей две белые пятифунтовые банкноты. Она улыбнулась.

— Ты, наверное, и представления не имеешь, что сколько стоит, да, Тедди? — и вернула одну купюру. — Пяти хватит с лихвой.

Он принял оскорбленный вид.

— Я не хочу, чтобы ты чувствовала, что я тебя в чем-то ограничиваю.

Ее голос зазвучал иначе, и Фиц уловил проблеск скрываемого гнева.

— Ограничиваешь, Тедди. Ограничиваешь, — горько сказала она. — Хоть и не в деньгах.

— Мы оба в этом участвовали, — сказал он, защищаясь, и взглянул на кровать.

— Но ребенка буду растить я одна.

— Послушай, давай не будем спорить. Я велю Солману сделать все так, как ты предложила.

Она протянула ему руку.

— Прощай, Тедди. Я знаю, что ты сдержишь слово.

Она говорила ровным голосом, но он чувствовал, как тяжело ей сохранять видимость спокойствия.

Он пожал ее руку, — как ни странно было за руку прощаться двоим, с такой страстью любившим друг друга.

— Сдержу… — сказал он.

— А теперь, пожалуйста, уйди, — сказала она и отвернулась.

Он на миг заколебался — и вышел из комнаты.

Уходя прочь, он с удивлением и стыдом почувствовал, как к глазам подступают слезы.

— Прощай, Этель! — прошептал он в пустоту коридора. — Да хранит тебя Господь!

IV
Она пошла на чердак, и среди дорожных сумок отыскала для себя маленький чемоданчик, старый, видавший виды. Никто его никогда не хватится. Когда-то он принадлежал отцу Фица, на коже было вытиснено его имя. Лоск давно с него сошел, но при этом он все еще выглядел внушительно. Она унесла его к себе и уложила в него чулки, нижнее белье и несколько кусочков ароматного мыла графины Би.

Лежа ночью в постели, она поняла, что ей не хочется ехать в Лондон. Было страшно встречать все, что предстоит, в одиночку. Ей хотелось остаться с семьей. Ей нужно задать маме столько вопросов о беременности! И когда придет время рожать, лучше быть в знакомой обстановке. Ребенку будут нужны дедушка с бабушкой и дядя Билли.

Рано утром она надела собственную одежду, оставив платье экономки висеть на гвоздике, и выскользнула из дверей Ти-Гуина. Дойдя до конца подъездной аллеи, она оглянулась на дом — на его черные от угольной пыли камни, на длинные ряды окон, в которых отражалось восходящее солнце, и подумала, как много узнала с тех пор, как пришла сюда работать тринадцатилетней девчонкой, сразу после школы. Теперь она знала, как живут аристократы. Они едят еду, которую очень сложно готовить, и выбрасывают больше, чем съедают. У них у всех странная манера говорить с придыханием — словно они задыхаются, ее перенимают даже некоторые иностранцы. Она умела обращаться с бельем богатых женщин — из тонкого хлопка и гладкого шелка, от искусных мастеров, вышитое и отделанное кружевами — его закупали дюжинами и складывали высокими стопками в сундуки и ящики комодов. Она могла посмотреть на журнальный столик и с одного взгляда сказать, в каком веке его сделали. Но главное, что она узнала — подумала она с горечью — это что любви доверять нельзя.

Она сошла по склону холма в Эйбрауэн и пришла на Веллингтон-роу. Дверь родительского дома, как всегда, была не заперта. Она вошла. Гостиная и кухня были меньше, чем в одна только «цветочная» комната в Ти-Гуине, где Этель составляла букеты.

Мама замешивала тесто для хлеба, но увидев ее чемодан, опустила руки и спросила:

— Что случилось?

— Я вернулась домой, — сказала Этель. Она поставила чемодан и села за квадратный кухонный стол. Ей было стыдно рассказывать.

Но мама догадалась.

— Тебя выгнали!

Этель не могла взглянуть на мать.

— Да, мам. Прости меня…

Мама вытерла руки тряпкой.

— Что ты натворила? — гневно спросила она. — Немедленно говори!

Этель вздохнула. Зачем тянуть?

— Я забеременела.

— Не может быть!.. Ах ты дрянь!

Этель с трудом сдержала слезы. Она ждала сочувствия, не осуждения.

— Да, я дрянь, — сказала она. Пытаясь справиться с собой, она сняла шляпку.

— Это все оттого, что ты зазналась: работа в господском доме, приезд короля с королевой… И забыла все, чему тебя учили дома!

— Наверное, ты права.

— Твой отец этого не переживет.

— Ну, не ему же рожать! — горько отозвалась Этель. — Думаю, он переживет.

— Не дерзи мне! Это разобьет ему сердце!

— А где он?

— Пошел на очередное собрание бастующих. Подумать только, при его-то положении в городе: староста общины, представитель профсоюза шахтеров, секретарь Независимой рабочей партии… Как ему смотреть людям в глаза на собраниях, когда каждый будет думать, что его дочь — шлюха?

Не в силах больше сдерживаться, Этель разрыдалась.

— Ах, мама, мне так жаль, что я навлекла на него этот позор! — произнесла она сквозь слезы.

Мамино лицо смягчилось.

— Ну ладно, что уж теперь, — сказала она. — Испокон веков происходит одно и то же… — Она обошла стол, обняла Этель, прижала ее голову к своей груди. — Ну ничего, ничего… — сказала она, совсем как в детстве, когда Этель случалось разбить коленку.

Через некоторое время рыдания Этель стихли.

Мама отпустила ее и сказала:

— Давай-ка лучше чаю попьем.

Она всегда держала на печке горячий чайник. Она бросила чайных листьев в заварочный чайник, налила кипятка и помешала деревянной ложкой.

— Когда должен родиться ребенок?

— В феврале.

— Боже мой! — мама подняла голову и взглянула на Этель. — Надо же, я стану бабушкой!

Обе рассмеялись. Мама поставила на стол чашки и налила чай. Этель сделала пару глотков и почувствовала себя лучше.

— Мам, а у тебя роды были легкие — или с осложнениями? — спросила она.

— Не бывает легких родов, но моя мать сказала, что мне грех жаловаться, я легко отделалась. А вот после рождения Билли стала маяться спиной.

— Кто здесь обо мне говорит? — спросил Билли, спускаясь по лестнице. Он мог спать допоздна, сообразила Этель, ведь идет забастовка. Каждый раз, когда она его видела, ей казалось, что он стал еще выше и шире в плечах. — Привет, Эт! — сказал он и, поцеловав, царапнул колючими усами. — А почему ты с чемоданом?

Он сел, и мама налила ему чай.

— Билли, я сделала глупость, — сказала Этель. — У меня будет ребенок.

Его это так потрясло, что он лишь молча смотрел на нее. Потом покраснел, без сомнения, подумав о том, что предшествовало беременности, и неловко опустил взгляд. Сделал несколько глотков чаю. И наконец спросил:

— А кто отец?

— Ты его не знаешь.

У нее было время подумать и сочинить приемлемую историю.

— Слуга одного человека, приезжавшего в Ти-Гуин. Его забрали в армию.

— Но он к тебе вернется?

— Я даже не знаю, где он.

— Я найду этого мерзавца!

Этель погладила его по руке.

— Не злись, мой хороший. Если мне понадобится твоя помощь, я тебе скажу.

Билли определенно не знал, что сказать. Было очевидно, что угрожать местью не годится, но других слов у него не находилось, и это привело его в замешательство. Ведь ему было всего шестнадцать.

Этель вспомнила, какой он был в младенчестве. Когда он родился, ей было всего пять, но она души в нем не чаяла: он был такой красивый и такой беззащитный. Скоро у нее самой будет очаровательный беспомощный младенец, подумала она — и не знала, радует ее это или пугает.

— Представляю, как рассердится отец, — сказал Билли.

— Именно этого я больше всего боюсь, — сказала Этель. — Если бы можно было сделать хоть что-то, чтобы смягчить его гнев!

В гостиную спустился дед.

— Тебе что, дали расчет? — спросил он, увидев чемодан. — Надерзила кому, а?

— Папа, ты только не ругай ее… — сказала мама. — У нее будет ребенок.

— Ах, черти… — сказал он. — Небось кто-нибудь из этих щеголей в господском доме! Я бы не удивился, окажись им сам граф.

— Не говори глупости, дедушка! — сказала Этель, обескураженная тем, что он так быстро обо всем догадался.

— Это был приезжий слуга кого-то из гостей, — сказал Билли. — Он ушел в армию. Этель не хочет, чтобы мы его искали.

— Ах, вот как! — сказал дед. Этель показалось, что он не поверил, но допытываться он не стал. Вместо этого заметил: — Это у тебя итальянская кровь, дитя мое. У твоей бабушки кровь тоже была горячая. И она бы тоже попала в беду, если бы я на ней не женился. Да, она даже не желала ждать венчания, она…

— Папа! — воскликнула мама. — Здесь же дети!

— Что такого они услышат, что может их шокировать? Для сказок я уже стар. Молодые женщины хотят спать с молодыми мужчинами, и хотят так отчаянно, что своего добьются, неважно, замужем они или нет. И те, кто не желает этого признавать, — круглые дураки, дочка, в том числе и твой муж.

— Папа, выбирай выражения! — сказала мама.

— Ну хорошо, хорошо, — сказал дед и замолчал, попивая свой чай.

Через минуту вошел отец. Мама удивленно взглянула на него.

— Как ты рано! — сказала она.

Он заметил беспокойство в ее голосе.

— Ты говоришь так, будто тебе это неприятно.

Она поднялась из-за стола, освобождая ему место.

— Поставлю-ка я еще чайник.

Отец не стал садиться.

— Собрание отменили, — сказал он. Его взгляд упал на чемодан Этель. — А это что?

Все посмотрели на Этель. Во взгляде матери Этель читала страх, во взгляде Билли, устремленном на отца — вызов, у деда — покорность судьбе. Она поняла, что отвечать отцу придется ей.

— Папа, мне нужно кое-что тебе сказать, — начала она. — Ты рассердишься, но единственное, что я могу сказать — мне очень жаль, что так вышло.

Его лицо потемнело.

— Что ты натворила?!

— Я… ушла из Ти-Гуина…

— Ну, тут жалеть не о чем. Мне никогда не нравилось, что ты там раскланиваешься и расшаркиваешься перед этими паразитами.

— Но у меня… были причины уйти.

— Хорошие или плохие? — спросил он, надвинувшись и стоя над ней.

— У меня проблемы…

— Надеюсь, ты имеешь в виду не то, что другие девчонки, когда говорят, что у них проблемы? — грозно спросил он.

Она вперила взгляд в стол и кивнула.

— Ты… — Он замолчал, подыскивая подходящие слова. — Ты что, совершила моральное падение?

— Да.

— Ах ты дрянь!

То же самое сказала и мама. Этель сжалась в комок, хотя на самом деле не представляла себе, чтобы отец поднял на нее руку.

— Смотри на меня! — сказал он. Она посмотрела на него сквозь пелену слез.

— Значит, ты говоришь мне, что совершила грех прелюбодеяния?

— Прости меня, папа!

— С кем?

— С лакеем.

— Как его зовут?

— Тедди, — вырвалось у нее.

— Тедди — а фамилия?

— Это не имеет значения.

— Как это не имеет? Что это значит?

— Это приезжий, слуга одного из гостей. А к тому времени, как я узнала о своем состоянии, он уже был в армии. И у меня нет с ним связи.

— Приезжий? И у тебя нет с ним связи? — крик отца перешел в рев. — Так ты что же, с ним даже не обручилась? Ты что же, совершила этот грех… — Он начал заикаться, не в силах выговорить омерзительное слово. — Ты совершила этот страшный грех походя?

— Полно, отец, — сказала мама, — не надо сейчас так злиться!

— Сейчас — и не надо злиться? А когда же еще человеку злиться?

Его попробовал успокоить дед:

— Дэй, дружочек, относись ты к этому спокойнее. Криком делу не поможешь.

— Извините, что напоминаю вам, но это мой дом, и мое дело, кричать мне или нет.

— Ну, хорошо, — сказал дед миролюбиво. — Кричи, если хочешь.

Но мама не сдавалась.

— Отец, думай, чтобы потом не пожалеть о своих словах.

Однако все попытки успокоить отца лишь разжигали его гнев.

— Я не позволю собой командовать ни женщинам, ни старикам! — прокричал он. Указав на Этель, он заявил: — И блудницы в своем доме я не потерплю. Убирайся!

— Нет! — зарыдала мама. — Только не это!

— Вон! — вскричал он. — И никогда не возвращайся!

— Но как же твой внук?! — воскликнула мама.

— Отец, — заговорил Билли, — разве ты не будешь руководствоваться Священным писанием? Иисус говорил: «Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию». Евангелие от Луки, глава пятая, стих тридцать второй.

Отец круто обернулся к нему.

— Вот что я тебе скажу, невежественный мальчишка. Родители моего отца тоже не были женаты. И никто не знал, кто был его отцом. Моя бабка пала так низко, как только может пасть женщина.

Мама ахнула. Этель была потрясена, и видела, что Билли ошарашен. А дед, похоже, знал.

— Да, — сказал отец, уже потише. — Мой отец рос в доме, пользующемся дурной славой. Если вы понимаете, что это такое. Это дом, куда ходят моряки, оказавшись в порту Кардиффа. Но однажды, когда его мать напилась и лежала без сознания, Господь направил его детские стопы в воскресную школу, где он и встретил Иисуса. Там он научился читать и писать, а потом — и воспитывать своих детей в духе благочестия.

— Дэвид, ты никогда мне об этом не рассказывал, — тихо сказала мама. Она редко называла отца по имени.

— Я надеялся никогда не вспоминать об этом! — Лицо отца исказилось от стыда и ярости. Опершись на стол и глядя Этель в глаза, он сказал громким шепотом: — Когда я ухаживал за твоей матерью, мы держались за руки, и, прощаясь, я целовал ее в щеку — до самого дня свадьбы! — Он грохнул кулаком по столу, так что чашки задрожали. — Слава Господу нашему Иисусу Христу, моя семья выбралась из этой вонючей грязи. И мы туда не вернемся! — Он снова перешел на крик. — Никогда, никогда, никогда!

Наступила долгая напряженная тишина.

Потом отец взглянул на маму и сказал:

— Гони ее вон.

Этель встала.

— Мои вещи собраны, и немного денег у меня есть. Я уеду в Лондон… — Она с горечью взглянула на отца. — Не буду тянуть семью в грязь.

Билли взял ее чемодан.

— Билли, а ты куда? — спросил отец.

— Провожу Этель на станцию, — испуганно ответил Билли.

— Не надо. Пусть сама несет свой чемодан.

Билли собрался было поставить чемодан, но передумал. На его лице появилось упрямое выражение.

— Я провожу ее на станцию, — повторил он.

— Будешь делать, что тебе сказано! — прикрикнул отец.

Билли все еще выглядел испуганным, но тем не менее он возразил:

— А иначе что, отец? Ты и меня выгонишь из дома?

— Разложу на колене да выпорю, — сказал отец. — Ты еще не настолько вырос.

Билли побледнел, но смотрел отцу прямо в глаза.

— Нет, я вырос, — сказал он. — Я уже взрослый. — Он переложил чемодан в левую руку, а правую сжал в кулак.

Отец шагнул вперед:

— Я тебе покажу, как грозить мне кулаком! Мальчишка!

— Довольно! — взвизгнула мама. Она встала между ними и уперлась руками в грудь отца. — Хватит! Мне тут только вашей драки не хватало! Дэвид Уильямс, убери свои руки! Вспомни, что ты — староста «Вифезды»! Что люди скажут?

Это его остановило. Мама повернулась к Этель.

— Ты лучше иди. Билли тебя проводит. Давайте, быстренько.

Отец уселся за стол.

Этель поцеловала мать.

— Прощай, мама!

— Напиши мне письмо, — попросила та.

— Не смей писать никому в этом доме! — подал голос отец. — Письма полетят в огонь нераспечатанными!

Мама отвернулась и заплакала. Этель вышла, и Билли последовал за ней. По крутым улочкам они спустились в центр города. Этель шла, не поднимая глаз, не желая говорить со встречными и отвечать на вопрос, куда она собралась.

На станции она взяла билет до Пэддингтонского вокзала.

— Да… — сказал Билли, когда они стояли на платформе. — Два таких удара в один день… Сначала ты, потом отец.

— Столько лет он носил это в себе, — сказала Этель. — Неудивительно, что он так строг. Наверное, я когда-нибудь даже смогу простить, что он меня выставил.

— А я — нет, — сказал Билли. — Наша вера учит не носить в себе прошлое и не наказывать ближних, а каяться и прощать.

Пришел поезд из Кардиффа, и Этель увидела, как с него сошел Вальтер фон Ульрих. Он вежливо прикоснулся к шляпе в знак приветствия, что было очень мило с его стороны: обычно джентльмены не приветствуют так слуг. Леди Мод говорила, что рассталась с ним. Наверное, он приехал, чтобы ее вернуть. Этель про себя пожелала ему удачи.

— Купить тебе в поезд газету? — спросил Билли.

— Нет, спасибо, милый, — ответила она. — Вряд ли я смогу сосредоточиться на чтении.

В ожидании поезда она сказала:

— А ты помнишь наш шифр?

В детстве они придумали шифр и оставляли друг другу шифрованные послания, которые родители понять не могли.

Билли сначала посмотрел на нее, не понимая, и вдруг просиял.

— А, помню! — сказал он.

— Я тебе напишу шифрованное письмо, чтобы отец не прочитал.

— Ладно, — сказал он. — И пошли его Томми Гриффитсу.

В облаке пара у платформы остановился поезд Этель. Билли обнял сестру. Она заметила, что он с трудом сдерживает слезы.

— Ну, будь молодцом, — сказала она. — Береги нашу маму.

— Ладно, — сказал он и вытер глаза рукавом. — Да нам-то что. Ты сама там, в Лондоне, будь поосторожнее.

Этель вошла в вагон и села у окна. Через минуту поезд тронулся. И пока он набирал скорость, Этель смотрела, как все меньше становятся зубчатые колеса над шахтой, и думала, увидит ли когда-нибудь Эйбрауэн снова.

V
Мод с графиней Би сидели за поздним завтраком в малом обеденном зале Ти-Гуина. Графиня была в необычайно хорошем расположении духа. Обычно она постоянно жаловалась, в Англии ей очень многое не нравилось, — хотя Мод по собственному детскому опыту жизни в английском посольстве помнила, что Россия куда менее удобна для жизни: холодные дома, неприветливые люди, ненадежные слуги и несостоятельное правительство. Но сегодня Би не жаловалась. Она была счастлива, что смогла наконец забеременеть.

Она даже про Фица говорила только хорошее.

— Ты знаешь, ведь он спас мою семью, — сказала она Мод. — Он выкупил закладные на наше имение. Но до сих пор некому было его наследовать, ведь у моего брата детей нет. Было бы поистине трагедией, если бы земли Андрея и Фица унаследовал какой-нибудь кузен…

Мод в этом трагедии не усматривала. Упомянутый «какой-нибудь кузен» вполне мог оказаться ее сыном. Но она никогда и не надеялась унаследовать состояние и не особенно задумывалась о подобных вещах.

Этим утром Мод было тяжело поддерживать разговор, как она сама заметила про себя, пока пила кофе и пыталась осилить ломтик поджаренного хлеба. Она чувствовала себя несчастной. Сегодня ее угнетали даже покрывающие стены и потолок обои с по-викториански буйной листвой, хотя она смотрела на них всю жизнь.

Она не рассказывала родным о романе с Вальтером, и теперь не могла сказать, что все кончено, а это значило, что некому было ей посочувствовать. Лишь энергичная маленькая экономка Уильямс знала обо всем, но она куда-то пропала.

Мод читала в «Таймс» репортаж о речи, которую произнес накануне вечером на обеде в Мэншен-хаусе[13] Ллойд Джордж. Он смотрел на балканский кризис с оптимизмом и заявил, что возможно мирное урегулирование конфликта. Она надеялась, что он прав. Хоть она и отказалась от Вальтера, но замирала от страха при мысли, что ему придется надеть форму и его могут убить или искалечить на войне.

Она прочла короткую заметку в «Таймс» из Вены, озаглавленную «Сербия в ужасе», и спросила Би, станет ли Россия защищать Сербию от австрийцев.

— Надеюсь, что нет! — воскликнула Би. — Мне совсем не хочется, чтобы мой брат отправился на войну.

Они сидели в малом обеденном зале. Мод вспомнила, как в дни школьных каникул они завтракали здесь с Фицем и Вальтером: ей тогда было двенадцать, им по семнадцать. У мальчишек был зверский аппетит, и каждое утро перед тем как поехать кататься верхом или плавать в озере, они уплетали за обе щеки яичницу с беконом и горы тостов с маслом. Вальтер был совершенно очаровательный молодой человек — красивый, да к тому же иностранец. Он обращался с ней учтиво, словно они ровесники, — что очень льстило двенадцатилетней девочке, и, как она теперь понимала, было скрытой формой заигрывания.

Пока она предавалась воспоминаниям, в зал вошел дворецкий Пил, и его слова, обращенные к Би, потрясли Мод:

— Ваше сиятельство, прибыл господин фон Ульрих.

Вальтер не мог здесь оказаться, в замешательстве подумала Мод. Может быть, Роберт? Но это столь же невероятно.

В следующий миг в зал вошел Вальтер.

Мод была слишком потрясена, чтобы заговорить.

— Господин фон Ульрих! Какой приятный сюрприз, — сказала Би.

На нем был легкий летний костюм из бледного серо-голубого твида. Голубой атласный галстук под цвет глаз. Мод пожалела, что на ней простое кремовое зауженное книзу платье — для завтрака с золовкой оно казалось вполне подходящим.

— Графиня, простите мое вторжение, — обратился Вальтер к Би. — Я был по делу в нашем консульстве в Кардиффе — разбирался в неприятной истории с немецкими моряками, повздорившими с местной полицией.

Это была какая-то нелепость. Вальтер — военный атташе, в его обязанности не входило вытаскивать из тюрьмы моряков.

— Доброе утро, леди Мод, — сказал он, пожимая ей руку. — Какой восхитительный сюрприз! Я так рад, что застал вас здесь!

И это тоже ерунда, подумала она. Он специально приехал, чтобы ее повидать. Она уехала из Лондона, чтобы не дать ему возможность уговорить ее — но в глубине души не могла не признать, что ей приятна такая настойчивость и то, что он даже сюда за ней приехал. Она была так взволнована, что смогла сказать лишь обычное:

— Здравствуйте, как поживаете?

— Выпейте с нами кофе, господин фон Ульрих, — сказала Би. — Граф отправился покататься верхом, но скоро вернется. — Она, естественно, решила, что он заехал повидать Фица.

— Благодарю вас, — сказал Вальтер, садясь.

— Вы останетесь на ланч?

— С огромным удовольствием. Но потом мне нужно будет успеть на лондонский поезд.

— Тогда я пойду распоряжусь, — сказала Би, вставая. Вальтер тут же вскочил и отодвинул ей стул. — Поговорите с леди Мод, — добавила она, уходя. — Успокойте ее. Она озабочена международным положением.

Уловив в ее голосе насмешку, Вальтер приподнял брови.

— Все здравомыслящие люди сейчас озабочены международным положением, — сказал он.

Мод стало неловко. Отчаянно пытаясь найти тему для разговора, она указала на «Таймс» и спросила:

— Как вы думаете, это правда, что Сербия призвала семьдесят тысяч резервистов?

— Сомневаюсь, что у них есть семьдесят тысяч резервистов, — серьезно ответил Вальтер, — но они пытаются поднять ставки. Они надеются, что опасность большой воины заставит Австрию действовать осмотрительнее.

— Почему же Австрии требуется столько времени, чтобы составить требования сербскому правительству?

— По официальной версии — они хотят собрать урожай, прежде чем предпринимать действия, в результате которых им может потребоваться начать мобилизацию. А по неофициальной — они знают, что президент Франции и министр иностранных дел находятся сейчас в России, что опасно облегчает задачу союзников договориться о совместных ответных действиях. Так что пока президент Пуанкаре не вернется из Санкт-Петербурга никакой австрийской ноты не будет.

Какая у него ясная голова, подумала Мод. Ей очень нравилась в нем эта черта.

И вдруг спокойствие ему изменило. Маска официальной вежливости спала, лицо исказила боль.

— Пожалуйста, вернись! — внезапно сказал он.

Она открыла рот, чтобы что-нибудь сказать, но ее так переполняли чувства, что слов не хватило.

— Я знаю, что ты бросила меня ради меня самого, — сказал он с тоской, — но я не могу так! Я слишком тебя люблю.

Мод наконец нашла слова:

— Но твой отец!..

— Пусть он принимает решения относительно своей жизни, я ему подчиняться не намерен… — Его голос опустился до шепота. — Я не могу тебя потерять.

— Но может быть, он прав: может быть, немецкий дипломат не может жениться на англичанке, во всяком случае сейчас.

— Тогда я займусь чем-нибудь другим. Но другой тебя мне не найти.

Ее решимость растаяла, глаза наполнились слезами.

Он потянулся через стол и взял ее за руку.

— Позволь, я поговорю с твоим братом!

Она скомкала лежащую под рукой белую льняную салфетку и промокнула глаза.

— Пока не говори Фицу, — сказала она. — Давай подождем несколько дней, пусть разрешится сербский кризис.

— На это может уйти больше, чем несколько дней.

— Тогда потом мы еще подумаем.

— Я сделаю все как ты скажешь.

— Вальтер, я люблю тебя. Что бы ни случилось, я хочу быть твоей женой.

Он поцеловал ей руку.

— Спасибо! — сказал он твердо и серьезно. — Я так счастлив!

VI
В доме на Веллингтон-роу повисла напряженная тишина. Мама приготовила обед, отец, Билли и дед поели, но за столом почти не говорили. Билли терзала ярость, которой он не мог дать выхода. Во второй половине дня он ушел в горы и долго бродил один.

На следующий день его мысли все возвращались к истории, когда к Иисусу привели женщину, обвиняемую в измене. Сидя на кухне в выходной одежде в ожидании, пока родители и дед соберутся в «Вифезду» на воскресную службу, на преломление хлебов, он открыл Евангелие от Иоанна и нашел главу восьмую. Он перечитывал ее снова и снова. Ему казалось, она абсолютно точно подходит к событиям, произошедшим в его семье.

Он продолжал думать об этом и на службе. Смотрел вокруг, на своих друзей и соседей: миссис Дэй-Пони, Джон Джонс-Лавка, миссис Понти и двое ее взрослых сыновей, Хьюитт-Пудинг… Все они знали, что Этель уволилась из Ти-Гуина и уехала в Лондон, и хотя не знали, почему, догадаться могли. И в душе уже осудили ее. А Иисус — нет.

Пока звучали гимны и импровизированные молитвы, ему становилось все яснее, что Святой дух желает, чтобы он прочел эти строфы вслух. И в конце службы он поднялся и открыл Библию.

Вокруг раздался негромкий удивленный шепот. Все-таки ему было рановато вести молитвенное собрание. Правда, возрастного ограничения не было, Святой дух мог выбрать любого.

— Евангелие от Иоанна, — сказал он. Его голос чуть дрогнул, и он заговорил громче: —…Сказали Ему: Учитель! Эта женщина взята в прелюбодеянии… — В «Вифезде» стало очень тихо: никто не ерзал, не кашлял и не перешептывался. Билли читал дальше: —…а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями: Ты что скажешь? Говорили же это, искушая Его, чтобы найти что-нибудь к обвинению Его. Но Иисус, наклонившись низко, писал пальцем на земле, не обращая на них внимания. Когда же продолжали спрашивать Его, Он, подняв голову, сказал им… — Тут Билли остановился и поднял голову. Очень четко, с нажимом, он произнес: —…Кто из вас без греха, первый брось в нее камень.

Все лица до единого были обращены к нему. Никто не шелохнулся.

Билли продолжил:

— И опять, наклонившись низко, писал на земле. Они же, услышав то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посредине. Иисус, подняв голову и не видя никого, кроме женщины, сказал ей: женщина! Где твои обвинители? Никто не осудил тебя? Она отвечала: никто, Господи.

Билли не было нужды читать последние слова: он знал их наизусть. Глядя на каменное лицо своего отца, он очень медленно произнес:

— Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и больше не греши.

Он долго стоял молча, потом захлопнул Библию, и этот звук в тишине прозвучал подобно удару грома.

— Это — Слово Божие, — сказал он.

Билли не стал садиться. Он пошел к выходу. Паства, замерев, смотрела вслед. Он открыл огромную деревянную дверь и вышел.

Больше он сюда никогда не возвращался.

Глава 8

Конец июля 1914 года

Вальтер фон Ульрих не умел играть рэгтайм.

Он мог читать мелодию с листа, это было просто. Он мог брать четкие, сильные аккорды с характерно пониженной седьмой ступенью. Он мог и то и другое — но то, что выходило в результате, не было похоже на рэгтайм. Ему не давался ритм. Музыка, которая у него получалась, была больше похоже на то, что играл уличный оркестр в каком-нибудь берлинском парке. И человека, которому без труда давались сонаты Бетховена, это угнетало.

В то субботнее утро в Ти-Гуине Мод взялась его учить. Они сидели бок о бок за чудесным бехштейновским пианино в маленькой гостиной, залитой солнечным светом из высоких окон, в окружении пальм в горшках. Они играли в четыре руки, их руки переплетались, и Мод смеялась над его напрасными усилиями. Это были мгновения золотого счастья.

Правда, его радость померкла, когда она рассказала, как его отец уговорил ее расстаться с ним. Если бы в тот вечер, вернувшись в Лондон, он увиделся с отцом, не миновать бы взрыва. Но Отто отбыл в Вену, и Вальтеру пришлось подавить гнев. С тех пор он отца еще не видел.

Они с Мод договорились до конца Балканского кризиса держать обручение в секрете. А кризис продолжался, хотя все как будто немного успокоились. С сараевского убийства прошло почти четыре недели, но австрийский император все еще не послал Сербии ноту. Эта задержка позволяла Вальтеру надеяться, что горячие головы уже остыли и в Вене победил здравый смысл.

Сидя в своей квартирке на Пиккадилли за кабинетным роялем, он раздумывал о том, что у австрийцев и без объявления войны много возможностей наказать Сербию и залечить уязвленную гордость. Например, можно вынудить сербов закрыть антиавстрийские газеты и удалить с военной службы и из администрации националистов. Сербы пошли бы на это: хоть это и унизительно, но лучше, чем война, в которой победить невозможно.

И тогда главы великих европейских держав смогли бы сосредоточиться на своих внутренних проблемах. Русские разобрались бы со своими стачками, англичане успокоили мятежных ирландских протестантов, французы уделили бы должное внимание суду над мадам Кайо, убившей редактора журнала «Фигаро» за публикацию любовных писем к ней ее мужа, министра финансов…

А Вальтер смог бы жениться на Мод.

Теперь это стало главной его целью. Чем больше он думал о предстоящих трудностях, тем более решительно стремился их преодолеть. После того как несколько дней он пытался примириться с безрадостным будущим без нее, он как никогда был уверен в своем желании жениться на Мод, и неважно, какую цену им обоим придется заплатить. Жадно следя за ходом дипломатической игры, которая велась на доске Европы, изучая каждый ход, он думал, как тот скажется в первую очередь на жизни его и Мод, а потом уже — на судьбах Германии и всего мира.

Этим вечером ему еще предстояло увидеться с Мод на обеде, а затем на балу у герцогини Суссекской. Он уже надел фрак и белую бабочку. Пора было идти. Но только он опустил крышку рояля, как раздался звонок в дверь, и слуга объявил о приходе графа Роберта фон Ульриха.

Роберт был мрачен. Это было его обычное состояние. Вальтер помнил его беспокойным и несчастным юношей еще со студенческих времен, когда они вместе жили в Вене. Чувства неудержимо влекли его к группе молодых людей, которых его научили считать испорченными. Потом однажды он вернулся домой, проведя вечер с такими же, как он сам — и у него на лице появилось выражение человека, чувствующего свою вину, но готового защищаться. Со временем он обнаружил, что гомосексуальность, как и неверность, официально осуждают, но терпят — во всяком случае, в высших сферах. И он принял свою природу.

Но сегодня Роберт был мрачен по другой причине.

— Я только что видел ноту императора, — едва войдя, сказал он. У Вальтера сильно забилось сердце.

— И что там? — спросил он с надеждой.

— Главное я выписал, — сказал Роберт, подавая ему листок.

— Ее уже доставили правительству Сербии?

— Да, в шесть часов по белградскому времени.

На листке было десять требований. Вальтер с облегчением увидел, что первые три выглядели именно так, как он себе представлял: Сербия должна закрыть либеральные газеты, разогнать секретное общество «Черная рука» и запретить националистическую пропаганду. Может быть, в Вене выиграли спор сторонники мирного урегулирования, с облегчением подумал он.

Четвертый пункт сперва показался ему справедливым: австрийцы требовали удалить с государственных постов националистов. Но этим дело не ограничивалось: они сами собирались предъявить список подлежащих увольнению.

— По-моему, это перебор, — сказал он озабоченно. — Сербское правительство не станет увольнять всякого, кто не нравится австрийцам.

— Куда они денутся, — пожал плечами Роберт.

— Да, пожалуй, — Вальтер надеялся, что ради сохранения мира они пойдут на это.

Но худшее было впереди.

В пункте пять говорилось, что Австрия поможет Сербии в подавлении антиавстрийской деятельности. А в шестом пункте Вальтер с отчаянием прочел требование позволить делегатам от австрийского правительства участвовать в расследовании сараевского убийства.

— Но Сербия будет вынуждена отказаться! — воскликнул Вальтер. — Это же означает утрату самостоятельности.

Лицо Роберта потемнело еще больше.

— Вряд ли, — бросил он.

— Ни одна страна в мире не пойдет на такое!

— А Сербия пойдет. Или будет уничтожена.

— Австро-Венгрия начнет войну?

— Если понадобится.

— Но эта война может охватить всю Европу!

Роберт погрозил указательным пальцем:

— Вовсе нет, если другие правительства будут вести себя разумно.

«В отличие от твоего», — подумал Вальтер, но ничего не сказал и продолжил чтение. С остальными пунктами, несмотря на безапелляционную манеру изложения, еще можно было смириться: арест заговорщиков, пресечение пересылки оружия на территорию Австрии и запрет на антиавстрийскую пропаганду.

Ответ следовало дать в течение сорока восьми часов.

— О господи, это жестко… — сказал Вальтер.

— Те, кто выступает против Австрийского императора, не вправе ожидать снисхождения.

— Да-да, я понимаю, но ведь он даже не дал им возможности сохранить лицо…

— А зачем?

Тут Вальтер не смог скрыть отчаяния:

— Да он что, хочет этой войны?

— Семья императора, династия Габсбургов, правила в Европе сотни лет. Император видит, что Господь возложил на него долг править низшими славянскими народами. Такова его судьба.

— Храни нас Господь от избранников судьбы, — пробормотал Вальтер. — А в моем посольстве это видели?

— Увидят через считанные минуты.

Интересно, как они это воспримут: спокойно, как Роберт, или возмутятся, как Вальтер? Будут ли открыто протестовать — или дипломатично пожмут плечами, признавая свое бессилие? Вечером он узнает… Вальтер взглянул на каминные часы.

— Я опаздываю на обед. Ты сегодня вечером будешь на балу у герцогини Суссекской?

— Да. Увидимся там.

Они вышли из дома вместе и расстались на Пиккадилли. Вальтер пошел к дому Фица, где его ждали к обеду. Он чувствовал себя совершенно разбитым, казалось, земля уходит у него из-под ног. Война, вызывавшая у него такой ужас, была совсем рядом.

Едва он успел поприветствовать графиню Би в светло-лиловом платье со множеством бантиков и пожать руку Фицу, неотразимому в белой сорочке с воротником-стойкой и белой бабочкой, как объявили начало обеда. Он был счастлив, что ему выпало вести в обеденный зал Мод. На ней было темно-красное платье из какой-то материи, удачно облегавшей фигуру. Когда она садилась, он, придвигая ей стул, сказал:

— Прелестное платье!

— Это от Поля Пуаре, — сказала она. Модельер был так знаменит, что даже Вальтер слышал его имя. И чуть понизив голос, Мод добавила: — Я знала, что вам понравится.

В этих словах вроде и не было ничего особенного, но у него радостно забилось сердце — и тут же сжалось от страха, что он может потерять эту очаровательную женщину.

Дом Фица лишь немного не дотягивал до дворца. Окна большого обеденного зала выходили на две оживленные улицы. Несмотря на яркое вечернее солнце, в зале горели электрические люстры, и их свет отражался в хрустальных бокалах и серебряных приборах, выставленных перед каждым гостем. Оглядывая других дам, сидящих за столом, Вальтер в очередной раз удивился тому, какие неподобающе низкие вырезы на вечерних платьях дам высшего общества.

Он думает как подросток. Пора жениться.

Как только он сел, Мод под столом вынула ногу из туфли и погладила его ногу. Он улыбнулся ей, но она сразу заметила, что он расстроен.

— Что случилось? — спросила она.

— Начни разговор об австрийском ультиматуме, — шепнул он. — Скажи, что слышала, будто его уже доставили по назначению.

Мод, обращаясь к Фицу, сидевшему во главе стола, сказала:

— Фиц, я слышала, Белград наконец получил ноту австрийского императора. Ты уже знаешь об этом?

— То же, что и ты, — ответил Фиц, опуская ложку. — Содержания никто не знает.

— Насколько мне известно, требования очень жесткие, — сказал Вальтер. — Австрия настаивает на том, чтобы принимать участие в сербском судебном процессе.

— Принимать участие в процессе?! — воскликнул Фиц. — Но если сербский премьер-министр согласится на это, ему придется уйти в отставку.

Вальтер кивнул. Фиц видел те же последствия, что и он.

— Австрийцы ведут себя так, словно хотят начать войну… — Слова Вальтера были опасно близки к тому, что можно было бы назвать неверностью союзнику Германии, но он был слишком взволнован, чтобы думать об этом. Он поймал взгляд Мод — она молчала, лицо ее побледнело. Она тоже сразу восприняла известие как угрозу их будущему.

— Конечно, всем жаль Франца Фердинанда, — сказал Фиц. — И подрывная деятельность националистов может нарушать спокойствие империи, если с ними решительно не бороться… — Вальтер подумал, что Фиц проводит параллели с борцами за независимость Ирландии и южноафриканскими бурами, угрожающими Британской империи. — Но чтобы расколоть орех, вовсе не обязательно брать кувалду.

Лакеи унесли суповые тарелки и налили другое вино. Вальтер не стал ничего пить: вечер впереди долгий, а ему нужна ясная голова.

— Я сегодня случайно встретилась с премьер-министром Асквитом, — тихо сказала Мод. У нее был испуганный вид. — Он сказал, что может начаться настоящий Апокалипсис. Я ему не поверила… А теперь боюсь, что, возможно, он прав.

— Мы все этого боимся, — сказал Фиц.

Вальтера всегда впечатляли связи Мод. Она запросто общалась с самыми могущественными людьми Лондона. Вальтер вспомнил, как еще девочкой, в одиннадцать или двенадцать лет, когда у власти было правительство консерваторов и отец Фица и Мод был министром, она с серьезным видом расспрашивала коллег отца, гостивших в Ти-Гуине. И еще тогда они внимательно ее выслушивали и терпеливо отвечали на все вопросы.

— С другой стороны, — продолжала она, — если война все же начнется, Асквит считает, что Великобритании вовсе не обязательно в ней участвовать.

Вальтер воспрял духом. Если Великобритания не будет участвовать, война не разлучит его с Мод.

Фиц, казалось, был разочарован.

— Правда? — спросил он. — Даже если… — Он взглянул на Вальтера. — Простите, фон Ульрих… Даже если Германия вторгнется на территорию Франции?

— Асквит говорит, мы останемся в стороне, — ответила Мод.

— Похоже, подтверждаются мои давние опасения, — важно начал Фиц, — что правительство не понимает действительного соотношения сил в Европе. — Как консерватор он не доверял правительству либералов, а лично Асквита ненавидел за ослабление власти палаты лордов. Но что самое главное, перспектива войны его не ужасала. Вальтер боялся, что в каком-то смысле Фиц о ней мечтает, совсем как Отто. И уж во всяком случае Фиц считал, что лучше война, чем любое ослабление влияния Великобритании.

— А уверены ли вы, мой дорогой Фиц, — спросил Вальтер, — что победа Германии над Францией изменила бы равновесие сил к худшему?

Эта тема была слишком болезненной для застольной беседы, но в то же время вопрос был слишком важный, чтобы уйти от обсуждения.

— Со всем почтением к вашей великой стране и к его величеству кайзеру Вильгельму, вынужден заключить, что Британия не должна допустить, чтобы Германия контролировала Францию.

И в этом суть, подумал Вальтер, прилагая все усилия, чтобы не показать, какой гнев и разочарование вызвала у него эта гладкая фраза. Нападение Германии на Францию, союзника России, на самом деле было бы самозащитой, но англичане подают это так, будто Германия пытается занять в Европе господствующее положение. Через силу улыбнувшись, он сказал:

— Мы уже побеждали Францию сорок три года назад, в конфликте, который вы называете Франко-прусской войной. Великобритания тогда осталась в стороне. И вы нисколько не пострадали от нашей победы.

— Именно это сказал и Асквит, — вставила Мод.

— Тогда было совсем другое дело, — сказал Фиц. — В 1871 году Франция потерпела поражение от Пруссии и нескольких других малых немецких государств. После войны эта коалиция объединилась в одно государство, современную Германию. И я уверен, что вы, мой старый друг, согласитесь, что Германия сейчас — сила намного более значительная, чем тогдашняя Пруссия.

Такие люди, как Фиц, очень опасны, подумал Вальтер. Оставаясь безупречно любезными, они приведут мир к гибели. Он сделал над собой усилие, чтобы ответ прозвучал легко и дружелюбно:

— Вы правы, разумеется, но может быть, «значительная» — еще не означает «враждебная»?

— В этом-то и вопрос!

Би на другом конце стола постаралась привлечь к себе внимание. Она, без сомнения, считала эту тему слишком острой для застольной беседы.

— Я жду не дождусь сегодняшнего бала у герцогини, — сказала она жизнерадостно. — А вы, господин фон Ульрих?

Вальтер почувствовал в ее словах упрек.

— Я уверен, что бал будет великолепный, — с чувством сказал он, и Би наградила его благодарным кивком.

— Вы так хорошо танцуете! — вставила тетя Гермия.

Вальтер ответил старушке с теплой улыбкой:

— Леди Гермия, не окажете ли вы честь танцевать со мной первый танец?

Она была польщена.

— Да что вы, в мои-то годы! К тому же у вас, молодых, совсем другие танцы. Когда я была молодой, ничего подобного не было и в помине!

— Последний каприз моды — чардаш, — сказал Вальтер, — венгерский народный танец. Хотите, я вас научу?

— Надеюсь, это не спровоцирует дипломатический инцидент? — сказал Фиц. Шутка вышла не очень смешная, но все засмеялись, и разговор перешел на другие, обыденные, но безопасные темы.

После обеда все сели в экипажи, чтобы проехать четыреста ярдов до дворца герцога и герцогини Суссекских на Парк-лейн.

Уже стемнело, все окна были ярко освещены: герцогиня наконец поддалась на уговоры и провела электричество. Вальтер поднялся по главной лестнице и вошел в первый из трех огромных приемных залов. Оркестр наигрывал известнейшую мелодию последних лет «Александр рэгтайм бэнд». Вальтер почувствовал, как в такт музыке стали подрагивать пальцы левой руки: главным элементом была синкопа!

Он сдержал обещание, потанцевал с тетей Гермией. И надеялся, что ее будут и дальше приглашать: если она устанет и задремлет где-нибудь в кресле, Мод останется без присмотра. Он вспоминал, как несколько недель назад они уединились в библиотеке, и мечтал прикоснуться к Мод в этом облегающем платье.

Но сначала надо было сделать дело. Он поклонился тете Гермии, взял с подноса, предложенного лакеем, бокал розового шампанского и стал обходить гостей — политиков и дипломатов. Он прошелся по малому бальному залу, по гостиной, по большому бальному залу, беседуя то с тем, то с другим. На бал были приглашены все послы до единого, и многие пришли, в том числе и начальник Вальтера, князь Лихновский. Было много членов парламента, в основном — консерваторы, как герцогиня, но и кое-кто из либералов, даже несколько министров. Роберт тоже пришел: он был поглощен разговором с лордом Ремарком, младшим министром военного министерства. Членов парламента от лейбористов видно не было: герцогиня считала себя человеком без предубеждений, но всему же есть предел.

Вальтер узнал, что австрийцы разослали копии ультиматума во все значительные посольства Вены. Этим вечером его должны получить и перевести в Лондоне, и утром его содержание станет известно всем. Требования австрийцев всех шокировали, но никто не мог ничего поделать.

К часу ночи Вальтер узнал все, что было возможно, и отправился искать Мод. Спустившись по лестнице, он вышел в сад, где в полосатом шатре были накрыты столы для ужина. Как же много едят в английском высшем обществе! Он заметил Мод — она ощипывала гроздь винограда. Тети Гермии, к счастью, видно не было.

Вальтер на время отвлекся от тревожных мыслей.

— Как вы, англичане, можете столько есть? — шутливо сказал он Мод. — Большинство здесь присутствующих с утра плотно позавтракали, потом у них был ланч из пяти-шести блюд, затем чай с бутербродами, печеньем и пирожными, и обед как минимум из восьми блюд. Неужели теперь им так уж необходимы и лобстеры, и суп, и куропатки, и фрукты с мороженым?

— Вы, должно быть, считаете нас некультурными, вульгарными людьми? — спросила она со смехом.

Он так не считал, но ему нравилось ее дразнить.

— Ну посудите сами: говоря о культуре, что дали миру англичане? — Он взял ее за руку, и словно прогуливаясь без видимой цели, повел из шатра в сад. Деревья были обвиты гирляндами крошечных лампочек. По дорожкам, вьющимся среди кустов и деревьев, бродили, беседуя, парочки; некоторые, пользуясь темнотой, украдкой держались за руки. Вальтер вновь увидел Роберта и лорда Ремарка. Интересно, подумал он, у них тоже роман?

— Возьмем английских композиторов, — продолжал он поддразнивать Мод. — Лишь Гилберт и Салливан. А художники? В то время как французские импрессионисты дают миру взглянуть на себя по-новому, англичане продолжают рисовать розовощеких детишек, играющих с собачками. А опера? Если не немцы, то итальянцы. А балет? Одни русские.

— И все же мы правим половиной мира, — сказала она с насмешливой улыбкой.

Он обнял ее.

— А еще вы играете рэгтайм.

— Это легко, нужно только научиться держать ритм.

— Как раз это для меня труднее всего.

— Надо заниматься.

Он коснулся губами ее уха и прошептал:

— Пожалуйста, научи меня!

Шепот сменился стоном, когда она его поцеловала, и больше они не сказали ни слова.

II
Это было в ночь на пятницу 24 июля. На следующий вечер, когда Вальтер был на очередном обеде и очередном балу, все только и говорили, что сербы согласились со всеми требованиями, кроме пунктов пять и шесть, которые просят вынести на обсуждение. Конечно же, думал Вальтер, ликуя, австрийцы не откажут в столь покорной просьбе. Если только они не собрались воевать в любом случае…

Возвращаясь домой уже на рассвете в субботу, Вальтер зашел в посольство написать докладную записку об услышанном за вечер. Он еще сидел за столом, когда в дверях появился собственной персоной господин посол, князь Лихновский. Он был в безупречном утреннем костюме и сером цилиндре. Вальтер изумленно вскочил на ноги, поклонился и сказал:

— Доброе утро, ваша светлость!

— Как вы рано сегодня, фон Ульрих! — сказал посол. Потом, заметив, что Вальтер в вечернем костюме, добавил: — Или, наоборот, поздно?

Он был красив грубой мужской красотой, над густыми усами возвышался большой нос с горбинкой.

— Я как раз заканчивал записку об услышанных вчера сплетнях. Могу ли я быть чем-нибудь полезен вашей светлости?

— Меня пригласил для беседы сэр Эдвард Грей. Если у вас есть здесь дневной костюм, вы можете пойти со мной и вести запись.

Вальтер пришел в восторг. Английский министр иностранных дел был одним из наиболее влиятельных людей на земле. В узком кругу лондонских дипломатов Вальтер, конечно, и раньше с ним встречался, но вряд ли обменялся более чем парой-тройкой фраз. Теперь же, благодаря характерно небрежному приглашению Лихновского, Вальтеру предстояло присутствовать при неофициальной беседе двоих из числа тех, кто будет решать судьбу Европы. Готфрид фон Кессель умрет от зависти, подумал он.

Впрочем, Вальтер тут же упрекнул себя в мелочности. От этой встречи многое зависело. В отличие от австрийского императора, Грей мог и не желать войны. Возможно, они будут говорить о том, как ее предотвратить. Грей непредсказуем. Чью сторону он примет? Если он против войны, Вальтер будет искать любую возможность, чтобы ему помочь.

У него на двери всегда висела визитка — как раз для подобных случаев. Он переоделся, прихватил записную книжку и вместе с послом вышел из здания.

Пока они шли через Сент-Джеймсский парк в прохладе раннего утра, Вальтер рассказывал послу об услышанном по поводу сербского ответа. Послу тоже было что рассказать. Накануне вечером Альберт Баллин обедал с Уинстоном Черчиллем. Баллин, крупнейший немецкий судовладелец, несмотря на свое еврейское происхождение, был в числе лиц, приближенных к кайзеру. А Черчилль стоял во главе британского флота.

— Если бы узнать, о чем они говорили… — сказал посол, заканчивая рассказ. Возможно, он предполагал, что кайзер через его голову вел переговоры с Англией через Баллина.

— Я постараюсь выяснить, — пообещал Вальтер, радуясь возможности оказать ценную услугу.

Они вошли в Министерство иностранных дел, здание в стиле неоклассицизма, напоминавшее Вальтеру свадебный торт. Их проводили в кабинет министра иностранных дел, роскошно обставленный и выходящий окнами в парк. Казалось, здание всем своим видом показывало, что англичане — самые богатые люди на свете и с остальными могут делать все, что пожелают.

Сэр Эдвард Грей был худощав, с лицом, напоминающим череп. Иностранцев он терпеть не мог и за границу никогда не ездил — в глазах англичан бесценное качество для министра иностранных дел.

— Благодарю вас, что вы откликнулись на мое приглашение, — вежливо сказал он. Он был один, если не считать секретаря с блокнотом. Как только они сели, он перешел к делу: — Мы должны сделать все возможное, чтобы разрядить ситуацию на Балканах.

Вальтер почувствовал, что его надежды не напрасны. Похоже, Грей стремится к миру. Война ему не нужна.

Лихновский кивнул. Князь относился к фракции, заинтересованной в мирном урегулировании. Именно он послал в Берлин довольно резкую телеграмму с просьбой повлиять на австрийцев. Он был категорически не согласен с отцом Вальтера и другими, считавшими, что лучше война сейчас, чем позднее, когда Россия и Франция станут сильнее.

— Главное — чтобы действия Австрии не насторожили Россию и не спровоцировали ответный ход русского царя.

«Вот именно», — взволнованно подумал Вальтер.

Лихновский, несомненно, разделял его мнение.

— Если мне будет позволено так выразиться, вы попали в самую точку.

— Я предлагаю такой вариант: мы с вами, то есть Германия и Великобритания, должны вместе призвать австрийцев продлить данный сербам срок… — Министр задумчиво посмотрел на стенные часы. Было начало седьмого. — Они потребовали, чтобы ответ был им дан к шести часам вечера по белградскому времени. Но вряд ли они откажут просьбе дать сербам еще сутки.

Вальтер почувствовал разочарование. Он надеялся, что у Грея есть план, как спасти мир. А эти сутки вряд ли имели большое значение. К тому же, по мнению Вальтера, австрийцы настроены столь воинственно, что вполне могут отказать в продлении срока, сколь бы несущественной ни казалась эта просьба. Впрочем, его мнением никто не интересовался, а в столь высоком обществе он не мог высказываться, пока к нему не обратятся.

— Великолепная идея, — сказал Лихновский. — Я немедленно сообщу о вашем предложении в Берлин и выскажусь в его поддержку.

— Благодарю вас, — сказал Грей. — Но на случай неудачи с этим вариантом у меня есть другое предложение.

Так значит, на самом деле Грей не так уж уверен в том, что австрийцы согласятся дать Сербии больше времени.

— Я предлагаю, — продолжал Грей, — чтобы Великобритания, Германия, Италия и Франция выступили в качестве посредников, встретившись на конференции, чтобы выработать решение, которое удовлетворит Австрию и не обеспокоит Россию.

«Вот это выглядит более обнадеживающе», — взволнованно сказал себе Вальтер.

— Австрия, конечно, не согласится заранее принять решение четверки, — продолжил министр, — но в этом нет необходимости. Мы можем призвать австрийского императора по крайней мере не предпринимать дальнейших действий, пока он не ознакомится с этим решением.

Вальтер пришел в восторг. Австрии будет нелегко отвергнуть план, если он будет выработан как ее соперниками, так и союзниками.

Лихновскому это тоже пришлось по душе.

— Я настоятельно буду рекомендовать Берлину принять ваше предложение.

— Благодарю, что вы согласились прийти в столь ранний час, — сказал Грей. Лихновский воспринял это как конец беседы и поднялся.

— Ну что вы, не за что! — сказал он. — А вы собираетесь сегодня в Хэмпшир?

Всем были известны пристрастия Грея: наблюдения за птицами и рыбная ловля. Для него лучшим местом на земле был его загородный дом на Итчен-ривер в Хэмпшире.

— Да, ближе к вечеру хотелось бы. Погода в самый раз для рыбалки.

— Надеюсь, вам удастся хорошо отдохнуть в воскресенье, — сказал Лихновский, и они откланялись.

Когда они шли назад через парк, Лихновский сказал:

— Англичане — удивительный народ. Европа стоит на пороге войны, а министр иностранных дел отправляется на рыбалку.

Вальтер ликовал. Может быть, Грей и производит впечатление человека, недостаточно серьезно относящегося к происходящему, но это первый человек, предложивший приемлемое решение конфликта, и Вальтер был ему благодарен за это. «Я приглашу его на свадьбу, — подумал он, — и поблагодарю, когда буду произносить речь».

Вернувшись в посольство, он с тревогой увидел, что отец вернулся.

Отто сделал Вальтеру знак зайти в его кабинет. Готфрид фон Кессель тоже был там. Вальтеру не терпелось выяснить с отцом отношения по поводу Мод, но он не собирался этого делать при Кесселе.

— Когда ты приехал? — спросил он.

— Пять минут назад. Ночным парижским поездом. А куда ты ходил с послом?

— К сэру Эдварду Грею. — Вальтер и не отказал себе в удовольствии понаблюдать, как изменился в лице Кессель.

— И что он сказал? — поинтересовался Отто.

— Предложил провести четырехстороннюю конференцию, чтобы содействовать примирению Австрии и Сербии.

— Пустая трата времени, — заявил Кессель.

Вальтер, как обычно, не обратил на него внимания.

— Что ты об этом думаешь? — спросил он отца. Отто прищурился.

— Интересно, — сказал он. — Грей хитер.

Вальтер не мог скрыть свою радость.

— Так ты считаешь, австрийский император согласится?

— Разумеется нет.

Кессель сдавленно хихикнул.

— Но почему? — обескуражено спросил Вальтер.

— Представь себе, что конференция предложит решение, а Австрия его не примет.

— Грей говорил о такой вероятности. Он сказал, что Австрия не обязана принимать рекомендации конференции.

Отто покачал головой.

— Конечно, не обязана, но что потом? Если Германия примет участие в конференции, которая выработает мирное соглашение, и Австрия наше предложение отвергнет, как мы сможем потом участвовать в войне в качестве ее союзников?

— Мы не сможем.

— Следовательно, цель Грея — поссорить Австрию с Германией.

— Понятно… — сказал Вальтер. Его хорошее настроение испарилось. Упавшим голосом он спросил: — Так значит, мы не поддержим план Грея?

— Ни в коем случае! — отрезал отец.

III
Инициатива Грея не дала результата, и Вальтер с Мод смотрели, как мир с каждым часом все ближе подходит к катастрофе.

На следующий день было воскресенье, и Вальтер встретился с Антоном. Все по-прежнему отчаянно стремились узнать, что собираются делать русские. Сербы согласились со всеми пунктами и лишь просили дать им еще время, чтобы обсудить два самых тяжелых. Австрийцы заявили, что это неприемлемо, и Сербия начала собирать свою маленькую армию. Приближалась война, но будет ли в ней участвовать Россия?

Вальтер встречался в церкви Святого Мартина-на-полях, которая была вовсе не на полях, а на Трафальгарской площади, в самом оживленном районе города. Церковь была построена в восемнадцатом веке в стиле палладио. Благодаря этим встречам, с горечью думал Вальтер, он не только узнавал о намерениях русских, но и получал представление об истории английской архитектуры.

Он поднялся по ступеням и, пройдя между огромными колоннами, очутился в нефе и напряженно огляделся: и в лучшие времена он был готов к тому, что Антон больше не придет, а сейчас был самый неподходящий момент, чтобы пойти на попятный. Церковь была ярко освещена, свет падал через большое венецианское окно, и Вальтер сразу заметил Антона. Облегченно вздохнув, сел рядом со своим жаждущим возмездия осведомителем, а через считанные секунды началась служба.

Как всегда, они говорили во время гимнов.

— В пятницу собирался совет министров, — сказал Антон.

Это Вальтер знал.

— Какое же решение было принято?

— Никакого. Они могут только рекомендовать. Все решает царь.

Это Вальтер тоже знал.

— Прошу прощения, — сказал он, сдерживая раздражение, — я хотел спросить, что же они рекомендовали.

— Дать команду четырем военным округам готовиться к мобилизации.

— Не может быть! — невольно воскликнул он, и несколько человек по соседству обернулось. Первый шаг к войне… Стараясь казаться спокойным, Вальтер спросил:

— И царь согласился?

— Вчера подписал приказ.

— Для каких округов?

— Московского, Казанского, Одесского и Киевского.

Пока читались молитвы, Вальтер вспоминал карту России. Москва и Казань были в середине этой огромной страны, не менее, чем в тысяче миль от границы с Европой, но Одесса и Киев — это юго-запад, совсем рядом с Балканами. Когда начался следующий гимн, он уточнил:

— Значит, они выступают против Австрии.

— Готовятся выступать.

Если о нападении Австрии на Сербию говорили как о незначительном военным конфликте на Балканах, то сегодня, когда речь идет об Австрии и России, это уже большая европейская война.

Гимн кончился, и Вальтер с нетерпением ждал следующего. Его мать была глубоко верующей протестанткой, и его всегда мучили угрызения совести, что свою тайную работу он ведет под прикрытием церковных служб. Он произнес про себя короткую молитву об отпущении грехов.

Когда паства снова запела, Вальтер спросил:

— Почему они так торопятся с подготовкой к войне?

— Генералы твердят царю, что каждый потерянный день дает преимущество нашим врагам, — пожал плечами Антон. — Это естественно.

— Неужели они не понимают, что подготовка к войне делает ее более вероятной?

— Военные стремятся победить в войне, а не избежать ее.

Гимн закончился и служба тоже подошла к концу. Антон поднялся, но Вальтер удержал его за руку.

— Мне нужно встречаться с вами чаще.

— Мы же уже говорили об этом! — испуганно воскликнул Антон.

— Европа на пороге войны. Вы сами сказали, что русские готовятся мобилизовать несколько военных округов. Какие еще шаги они предпримут? Когда от подготовки перейдут к действиям? Мне необходимо получать от вас ежедневные отчеты…

— Я не могу так рисковать! — Антон попытался высвободить руку, но Вальтер сжал ее крепче.

— По утрам, по дороге в посольство, вы будете заходить в Вестминстерское аббатство. Встречаемся в южном трансепте, в Уголке поэтов. Аббатство так велико, нас там никто не заметит.

— Это исключено!

Вальтер вздохнул. Придется пригрозить, а он этого не любил — отчасти потому, что существовал риск вообще потерять осведомителя.

— Мне необходимо информация! Я пытаюсь предотвратить эту войну! — жестко сказал он.

— А я надеюсь, что война будет, — злобно прошипел маленький человечек. — Я надеюсь, что Германская империя растопчет Россию и сотрет с лица земли! — Вальтер, замерев, изумленно смотрел на него. — И пусть царь умрет мучительной смертью вместе со своим семейством!

Он вырвал руку и метнулся вон из церкви, в суету Трафальгарской площади.

IV
По вторникам во второй половине дня графиня Би «была дома». В это время к ней съезжались дамы высшего света — обсудить балы и продемонстрировать дневные наряды. Мод, как и тете Гермии, приходилось присутствовать, причем обеим — в качестве бедных родственниц, живущих у Фица из милости. Теперь, когда Мод могла думать лишь о том, будет ли война, разговоры на любые посторонние темы казались ей особенно нелепыми и пустыми.

Утренняя столовая в Мэйфэре была обставлена по-современному. Би всегда придерживалась в дизайне модных течений. Бамбуковые кресла и диванчики стояли в просторном зале так, чтобы гостям было удобно садиться небольшими группками или курсировать, присоединяясь то к одной компании, то к другой. Обивка мебели — сиреневая, со спокойным узором, а ковер светло-коричневый. Стены Би решила выкрасить в спокойный бежевый цвет. Здесь не было обычной старомодной дребедени, вроде фотографий в рамочках, безделушек, подушечек и ваз. Чтобы показать свою состоятельность, говорили глашатаи моды, вовсе не обязательно набивать комнаты всякой всячиной. Мод была с ними согласна.

Би беседовала с герцогиней Суссекской. Речь шла о любовнице премьер-министра Венеции Стэнли. Би тоже должно волновать, будет война или нет, подумала Мод: если Россия вступит в войну, брату Би, князю Андрею, тоже придется воевать. Но Би казалась беззаботной. На самом деле, она выглядела даже слишком оживленной. Может, завела любовника? В высшем обществе, где брак часто строился по расчету, это было заведено. Некоторые решительно не одобряли супружеских измен, — герцогиня Суссекская например навсегда вычеркнула бы такую особу из списка своих гостей, — но многие смотрели сквозь пальцы. Впрочем, вряд ли, подумала Мод, это на Би не похоже.

Фиц тоже зашел выпить чаю, сбежав на часок из палаты лордов. Сразу за ним пришел и Вальтер. Оба выглядели очень элегантно в серых брюках и двубортных пиджаках. Мод вдруг невольно представила себе их обоих в военной форме. Если начнется война, им придется воевать — на разных сторонах. Оба будут офицерами, но ни тот, ни другой не станут правдами и неправдами искать себе безопасную работу при штабе. Оба захотят участвовать в боевых действиях. И может кончиться тем, что двоим ее любимым людям придется стрелять друг в друга… Она содрогнулась. Думать об этом было невыносимо.

Мод старалась не смотреть на Вальтера. У нее было ощущение, что наиболее проницательные дамы из окружения Би заметили, как много времени она проводит в беседах с ним. Эти подозрения сами по себе не были ей неприятны, — еще немного, и все узнают правду, — но ей не хотелось, чтобы Фиц услышал об этом раньше, чем Вальтер официально попросит ее руки. Это может его чрезвычайно оскорбить. И она старалась скрывать свои чувства.

Фиц сидел рядом. В поисках темы разговора, которая бы не касалась Вальтера, она вспомнила Ти-Гуин и спросила:

— Фиц, а что случилось с твоей валлийской экономкой, Уильямс? Она пропала, а когда я стала спрашивать слуг, никто ничего мне толком не ответил.

— Пришлось ее рассчитать, — сказал Фиц.

— Да? — Мод удивилась. — Чем же она не угодила?

— Она пострадала от последствий своего недостойного поведения.

— Фиц, что за выражения! — рассмеялась Мод. — Ты хочешь сказать, она забеременела?

— Пожалуйста, тише! Ты же знаешь, как к этому относится герцогиня.

— Бедняжка Уильямс! И с кем же она согрешила?

— Ты что думаешь, я спрашивал?

— Обычно ты более внимателен к своим слугам.

— Но нельзя же поощрять безнравственность!

— Мне Уильямс нравилась. Она умница, и с ней говорить было интересней, чем с большинством светских дам.

— Я этого не нахожу.

Странно, что Фиц делает вид, будто судьба Уильямс его не интересует. Впрочем, объяснять свои поступки он не любил, и выспрашивать было бесполезно.

Подошел Вальтер, держа в одной руке кофейную чашку с блюдцем, а в другой — тарелку с тортом. Он улыбнулся Мод, но заговорил с Фицем.

— Вы знакомы с Черчиллем?

— Конечно. Он сначала был в моей партии, но потом переметнулся к либералам. Правда, думаю, душой он остался с нами, консерваторами.

— В пятницу он обедал с Альбертом Баллином. Как бы мне хотелось знать, о чем они говорили!

— Могу удовлетворить ваше любопытство, так как Уинстон сам об этом рассказывает. Баллин сказал, что если Великобритания не примет участия в войне, Германия обещает не претендовать на французские земли — в отличие от последнего раза, когда она отхватила Эльзас и Лотарингию.

— Вот как! — оживился Вальтер. — Благодарю вас, я потратил столько сил, чтобы это выяснить.

— А что, в вашем посольстве не знают?

— Это не проходило по обычным дипломатическим каналам.

Мод заинтересовалась. Может быть, это поможет удержать Англию от участия в войне? Может, Фицу и Вальтеру все-таки не придется стрелять друг в друга…

— И что же ответил Черчилль? — спросила она.

— Он был уклончив. И сообщил о разговоре совету министров, но на заседаниях это не обсуждалось.

Мод хотела спросить, почему, но тут появился Роберт фон Ульрих, который выглядел так, словно ему только что сообщили о смерти близкого человека.

— Посмотрите на Роберта, что это с ним? — удивилась Мод.

Перехватив ее взгляд, Роберт поклонился Би и обратился сразу ко всем присутствующим:

— Австрия объявила Сербии войну!

На миг Мод показалось, что время остановилось. Никто не двигался, все молчали. Она смотрела на губы Роберта под закрученными усами и желала, чтобы он никогда не произносил эту фразу. Но тут начали бить часы на камине, и все разом заговорили.

К глазам подступили слезы. Вальтер подал ей аккуратно сложенный белый льняной платок.

— Вам придется сражаться… — сказала она Роберту.

— Вне всякого сомнения, — ответил Роберт. Ответил быстро, словно давно все для себя решил, — но вид у него был испуганный.

Фиц поднялся.

— Пожалуй, мне следует отправиться в палату лордов.

Еще несколько человек откланялись. В общей суматохе Вальтер тихо сказал Мод:

— Теперь предложение Альберта Баллина стало в десять раз важнее.

Мод тоже так считала.

— Мы можем что-нибудь сделать?

— Мне необходимо узнать, как относится к нему английское правительство.

— Постараюсь выяснить, — пообещала она, радуясь, что может сделать хоть что-то.

— Прости, я должен срочно вернуться в посольство.

Мод проводила Вальтера взглядом, жалея, что нельзя поцеловать его на прощанье.

Гости разъехались, и Мод тихонько поднялась в свою комнату.

Она разделась, легла в постель и тихо заплакала.

На следующий день Мод была приглашена на музыкальный вечер к леди Гленконнер. Ей хотелось остаться дома, но потом она подумала, что на вечере может быть кто-нибудь из министров, и она сможет узнать что-нибудь важное.

Они с тетей Гермией проехали через Грин-парк к Квин-Эннс-гейт, где жили Гленконнеры. Там Мод встретила своего доброго знакомого Джонни Ремарка из Министерства обороны. Но что намного важнее, на вечер приехал и сэр Эдвард Грей. С ним она и решила обсудить предложение Альберта Баллина.

Но прежде чем ей это удалось, заиграла музыка. Кэмпбелл Макиннес пел избранное из Генделя. Немецкий композитор, но большую часть жизни прожил в Лондоне, с горечью подумала Мод.

Пока шел концерт, она украдкой наблюдала за сэром Эдвардом. Он относился к фракции либерал-империалистов, с более консервативными и традиционными взглядами, чем у остальных. И все же она почувствовала к нему некоторую симпатию. Его никогда не считали веселым человеком, но сегодня он был особенно бледен, словно ему на плечи легли все тяготы мира — и в каком-то смысле так оно и было.

Макиннес пел превосходно, и Мод с сожалением подумала, какое удовольствие получил бы Вальтер, если бы не был так занят и смог прийти на вечер.

Как только концерт закончился, она улучила момент и подошла к господину министру иностранных дел.

— Господин Черчилль сказал мне, что обсуждал с вами слова Альберта Баллина, — начала она, и лицо Грея стало каменным. — Если мы не вступим в европейскую войну, немцы обещают не претендовать на французские территории.

— Вроде того, — холодно ответил Грей.

Было очевидно, что она затронула нежелательную тему, и по правилам этикета ей следовало немедленно ее оставить. Но она продолжала:

— Насколько я понимаю, наша главная цель — чтобы в Европе сохранилось прежнее равновесие сил, и мне показалось, что предложение господина Баллина должно нас устроить. Или я неправа?

— Вы ошибаетесь, — ответил министр. — Это предложение бесчестно.

Слова сэра Эдварда ее обескуражили. Как можно так безапелляционно отвергать предложение Баллина? И тогда она сказала:

— Не объясните ли вы глупой женщине, которая не способна во всем разобраться так быстро и хорошо, как вы, почему вы столь категоричны?

— Сделать так, как говорит Баллин, — значит открыть немцам прямую дорогу через Францию. Это соучастие и предательство.

— Кажется, я понимаю, — сказала Мод. — Это как если бы мне сказали: «Мы разграбим и сожжем дом вашего соседа, но если вы будете сидеть тихо, ваш дом не тронем». Похоже?

Грей слегка оттаял.

— Хорошее сравнение, — сказал он с улыбкой мумии. — Я сам им воспользуюсь.

— Благодарю вас, — сказала Мод. Однако разговор так ее расстроил, что она не могла этого скрыть. — Но в таком случае война становится неизбежностью!

— Боюсь что так, — ответил министр иностранных дел.

V
Фиц входил в палату лордов, где заседала высшая аристократия, высшее духовенство и судьи, в отличие от палаты общин, состоявшей из выборных представителей, которых называли членами парламента. Обе палаты встречались в Вестминстерском дворце, готическом здании с башней. Часы на башне называли Биг Бен, хотя Фиц имел обыкновение уточнять, что на самом деле это имя колокола под часами.

В среду 29 июля, когда Биг Бен пробил двенадцать, Фиц и Вальтер, заказав херес, сидели на террасе с видом на Темзу, от которой шел тяжелый дух. Фиц, как всегда, с удовольствием оглядывал Вестминстерский дворец: огромное здание выглядело богато и величественно, олицетворяя империю, судьба которой вершилась в его стенах. Здание выглядело так, словно могло простоять тысячу лет — но сколько лет отпущено Британской империи? Фиц содрогнулся, вспоминая, какие опасности ей угрожают: профсоюзы, призывающие чернь к восстанию, бастующие шахтеры, немецкий кайзер, лейбористы, ирландцы, воинствующие феминистки… даже его собственная сестра.

Однако он ни словом не обмолвился о своих мрачных мыслях, тем более что его спутник был иностранец.

— Это здание напоминает огромный клуб, — сказал он непринужденно. — Здесь есть бары, рестораны и отличная библиотека. И всякий сброд туда не пускают… — Мимо прошел член парламента от лейбористов, и Фиц добавил: — Правда, иногда они все-таки просачиваются…

У Вальтера были новости.

— Вы слышали? Кайзер круто изменил курс.

Фиц не слышал.

— Каким образом?

— Он говорит, что ответ сербов не дает повода для дальнейшей войны, и дойдя до Белграда, австрийцы должны остановиться.

Все эти мирные планы не внушали Фицу доверия. Больше всего его беспокоило, останется ли Великобритания сильнейшей державой мира. Он опасался, что правительство либералов не удержит этот титул. На сэра Эдварда Грея положиться было можно, но под нажимом левого крыла — которое, по всей видимости, возглавлял Ллойд Джордж, — его могли сместить, и тогда возможно что угодно.

— Как же, — сказал с сомнением Фиц, — так они и остановятся на Белграде!

Столица Сербии расположена на границе: чтобы до нее дойти, австрийцам нужно продвинуться на территорию Сербии лишь на милю. Может быть, русские воспримут это как мелкий пограничный инцидент, не угрожающий их интересам.

Фиц не хотел войны, но в глубине души почему-то надеялся, что воевать все-таки придется. Он получил бы возможность доказать свою доблесть. Его отец отличился в морских битвах, а сам Фиц никогда не бывал на поле боя. Чтобы считать себя настоящим мужчиной, человек должен пройти через многое, в частности, поучаствовать в боях за корону и отечество.

К ним приблизился курьер в форменных бархатных брюках до колена и белых шелковых чулках.

— Здравствуйте, граф Фицгерберт, — произнес он. — Милорд, ваши гости прибыли и прошли прямо в обеденный зал.

Когда он отошел, Вальтер спросил:

— Зачем вы их так одеваете?

— Традиция, — вздохнув, ответил Фицгерберт.

Они допили херес и вернулись. Пол коридора был выстлан толстым красным ковром, стены — обшиты деревом. Мод и тетя Гермия уже сидели за столом.

Встретиться здесь на ланче была идея Мод: Вальтер никогда не был в Вестминстерском дворце, сказала она. Когда Вальтер поклонился, а Мод ответила нежной улыбкой, Фицу вдруг пришла в голову случайная мысль: не слишком ли теплые у них отношения? Да нет, глупости. От Мод, конечно, можно ждать чего угодно, но Вальтер слишком здравомыслящий человек, чтобы думать о браке с англичанкой в такое время. К тому же их отношения больше похожи на отношения брата и сестры.

Когда они сели, Мод сказала:

— Фиц, я утром была в твоей клинике…

— В моей клинике? — поднял он брови.

— Ну ты же за нее платишь.

— Насколько я помню, это ты мне сказала, что в Ист-Энде должна быть клиника для женщин с детьми, оставшихся без мужской поддержки. Я с тобой согласился, — и почти сразу мне стали приходить счета.

— Ты так великодушен!

Фиц не возражал. Человеку с таким состоянием, как у него, приходилось заниматься благотворительностью, и его устраивало, что эту заботу взяла на себя Мод. О том, что многие из тех женщин никогда не были замужем, он предпочитал не упоминать, чтобы не оскорбить чувства тетушки-герцогини.

— Никогда не догадаешься, кого я там видела сегодня утром, — продолжала Мод, — твою экономку из Ти-Гуина! — Лицо Фица утратило всякое выражение. — Помнишь, мы только вчера о ней говорили! — радостно добавила Мод.

Фиц постарался сохранить каменное лицо. Мод легко могла заметить, что с ним происходит, а ему не хотелось, чтобы она поняла, что его волнует судьба Этель.

Он знал, что Этель в Лондоне. Она нашла домик на улице Алдгейт, и Фиц дал Солману указание купить дом от ее имени. Он с опаской думал, как неловко было бы встретить ее на улице — а встретила ее Мод.

Почему она пошла в клинику? Не заболела же она?

— Надеюсь, она здорова? — спросил он, стараясь говорить небрежно, поддерживая беседу.

— Ничего серьезного, — ответила Мод.

Фиц знал, что у беременных случаются недомогания. У Би недавно было небольшое кровотечение, и она разволновалась, но доктор Уоллес сказал, что это часто случается месяце на третьем и не представляет опасности, просто не следует переутомляться, — хотя с Би и прежде никогда такого не случалось.

— Я помню Уильямс, — сказал Вальтер. — У нее такие кудрявые волосы и задорная улыбка. А кто же ее муж?

— Слуга одного из приезжавших в Ти-Гуин гостей, — ответила Мод. — Его зовут Тедди Уильямс.

Фиц почувствовал, как краснеет. Она назвала своего вымышленного мужа Тедди! Жаль, что Мод ее встретила. Ему хотелось забыть Этель. Но воспоминания о ней его не отпускали.

Нельзя быть таким чувствительным, сказал он себе. Этель — служанка, а он — граф. Люди его положения получали удовольствие, где только можно. Так продолжалось сотни лет, и глупо терзаться из-за таких вещей.

Он решил сменить тему и пересказал дамам рассказанную Вальтером новость о кайзере.

— Да, я тоже слышала об этом, — сказала Мод. — Господи, хоть бы австрийцы согласились!

— А почему тебя это так волнует? — приподняв бровь, спросил Фиц.

— Я не хочу, чтобы в тебя стреляли! И чтобы Вальтер вдруг стал нашим врагом… — Ее голос дрогнул.

Женщины так впечатлительны, подумал Фиц.

— Леди Мод, не знаете ли вы, как восприняли заявление кайзера Асквит и Грей? — спросил Вальтер.

Мод взяла себя в руки.

— Грей сказал, что в сочетании с его предложением о четырехсторонней конференции это могло бы предотвратить войну.

— Прекрасно! — сказал Вальтер. — Я надеялся на это! — Он обрадовался, как мальчишка, и Фиц, глядя на него, вспомнил школьные дни. Такое же лицо было у Вальтера, когда он получил приз за лучший музыкальный номер.

— А вы уже слышали, — сказала тетя Гермия, — что суд признал эту ужасную мадам Кайо невиновной?

— Невиновной?! — удивился Фиц. — Но она же застрелила человека! Пришла в магазин, купила пистолет, зарядила, поехала в редакцию «Фигаро», сказала, что желает видеть редактора, — и убила его. Как она может быть невиновной?

— Она сказала: «Эти пистолеты стреляют сами по себе!» Честное слово, так и сказала!

Мод рассмеялась.

— Должно быть, она понравилась судье, — сказал Фиц. Смех Мод его возмутил. Судья, который судит как пожелает, представляет собой угрозу для общества. Не следует относиться к убийству так спокойно. — Это так по-французски! — сказал он с отвращением.

— Эта женщина достойна восхищения! — сказала Мод.

— Как ты можешь так говорить, она убийца! — укоризненно воскликнул Фиц.

— Я думаю, в редакторов надо стрелять почаще, — весело заявила Мод. — Возможно, это повлияет на качество газет.

VI
На следующий день, во вторник, отправляясь на встречу с Робертом, Вальтер был все еще полон надежд.

Кайзер балансировал на краю, несмотря на давление таких, как Отто. Министр обороны, Эрих фон Фалькенхайн требовал немедленно объявить переход на военное положение — это облегчило бы подготовку к войне, — но кайзер отказался, надеясь, что конфликт может остаться локальным, если австрийцы остановятся на Белграде. А когда российский император отдал приказ о мобилизации, Вильгельм послал ему личную телеграмму, в которой просил еще раз все обдумать.

Эти два монарха были родственниками. Мать кайзера и теща российского царя были дочерьми королевы Виктории. Кайзер и царь переписывались по-английски и называли друг друга «Ники» и «Вилли». Николай II был тронут телеграммой кузена и отменил приказ о мобилизации.

Австрийское посольство было одним из самых представительных зданий на знаменитой Белгрейвской площади. Вальтера провели в кабинет Роберта. Они всегда делились новостями. И у них не было причин что-либо скрывать друг от друга: их страны были верными союзницами.

— Кайзер, кажется, хочет добиваться выполнения своего плана, — сказал Вальтер, садясь. — Если австрийские войска остановятся в Белграде, можно будет заняться решением остальных вопросов.

Роберт не разделял его надежд.

— Ничего не выйдет, — сказал он. — Мы не ограничимся Белградом. Завтра в Вене это будет обсуждать Совет министров, но мне кажется, результат предсказуем. Мы не можем остановиться на Белграде без гарантий от России…

— Каких гарантий?! — возмущенно воскликнул Вальтер. — Сначала надо прекратить военные действия, а потом начинать переговоры. Вы не можете сначала требовать гарантий!

— Боюсь, что у нас иная точка зрения, — сухо сказал Роберт.

— Но мы — ваши союзники. Как вы можете отвергать наш план мирного урегулирования?

— Легко. Имейте это в виду. Мобилизация в России представляет для вас прямую угрозу, так что вам тоже придется объявить мобилизацию.

Вальтер понимал, что Роберт прав. В случае всеобщей мобилизации российская армия представляла собой слишком серьезную угрозу.

— Хотите вы того или нет, — безжалостно продолжал Роберт, — вам придется сражаться на нашей стороне… — Смягчившись, он добавил: — Прости, если мои слова звучат слишком бесцеремонно. Я лишь констатирую факты.

— Вот дьявол… — сказал Вальтер. Доводы Роберта развеяли последние иллюзии. — Но ведь это тупик… Значит, те, кто пытается спасти мир, непременно проиграют?

Лицо Роберта вдруг изменилось: теперь он был печален.

— Я с самого начала знал, что так будет, — сказал он. — Австрия просто вынуждена объявить войну.

До сих пор Вальтеру казалось, что перспектива войны Роберта радовала, а не огорчала. Что же произошло?

— Тебе, наверное, придется уехать из Лондона.

— Тебе тоже.

Вальтер кивнул. Если Великобритания вступит в войну, австрийские и германские дипломаты должны будут срочно паковать вещи.

— У тебя здесь останется… близкий друг?

Роберт кивнул, в глазах стояли слезы.

— Лорд Ремарк? — рискнул спросить Вальтер.

Роберт невесело рассмеялся.

— А что, так заметно?

— Только тем, кто тебя хорошо знает.

— А мы-то с Джонни думали… — покачал головой Роберт. — Зато ты хотя бы можешь жениться на Мод.

— Брак между немцем и англичанкой, когда их страны находятся в состоянии войны? Ее начнут сторониться знакомые. Меня тоже. До моих знакомых мне дела нет, но навлечь на нее такое я бы не хотел.

— Обвенчайтесь тайно.

— Здесь, в Лондоне?

— Да, в Челси. Там вас никто не узнает.

— А для этого разве не обязательно быть местным жителем?

— Тебя попросят показать конверт с твоим именем и местным адресом. Я живу в Челси и могу дать тебе письмо, адресованное господину фон Ульриху… — Он пошарил в ящике стола. — Вот, возьми, это счет от моего портного. Получатель — Фон Ульрих, эсквайр. Он думает, что «Фон» — мое имя.

— Но мы можем не успеть, ведь должно пройти…

— Ты можешь добиться особого разрешения.

— В самом деле… — произнес Вальтер ошеломленно. — Ты прав, конечно могу!

— Тебе придется обратиться в муниципалитет. Проводить тебя туда?

Вальтер надолго задумался и наконец сказал:

— Да, пожалуй.

VII
— Генералы победили, — сообщил Антон Вальтеру в пятницу 31 июля, стоя у могилы Эдуарда Исповедника. — Царь уступил. В России объявлена всеобщая мобилизация. — Глаза Антона злорадно блеснули. — Русские думают, что раз у них самая большая армия в мире, они сильнее всех. Но у них слабое командование, так что скоро разразится катастрофа.

Уже второй раз за неделю Вальтер слышал это слово. Правда, теперь он понимал, что у произносивших его были к тому основания. Через несколько недель шестимиллионная русская армия будет стоять на границе с Германией и Венгрией. Шестимиллионная! Кто в Европе мог игнорировать такую угрозу? Германии придется объявить мобилизацию, у кайзера не осталось выбора.

В Берлине генштаб уже требовал приказ о мобилизации, и канцлер, Теобальд фон Бетман-Гольвег, пообещал, что сегодня к полудню решение будет принято. Это означало, что существует лишь одно возможное решение.

Вальтер быстро попрощался с Антоном и вышел из церкви. Быстро, как только мог, он прошел по маленькой Сторис Гейт, рысцой протрусил краем Сент-Джеймсского парка, бегом пронесся по лестнице мимо памятника герцогу Йоркскому и наконец очутился в немецком посольстве.

Дверь кабинета посла была распахнута. Князь Лихновский сидел за столом, рядом стоял Отто. Готфрид фон Кессель говорил по телефону. Входили и выходили служащие, и в кабинете все время находилось не меньше дюжины человек.

Вальтер, задыхаясь, вошел в кабинет.

— Берлин только что получил сообщение из нашего посольства в Санкт-Петербурге: «31 июля начинается всеобщая мобилизация», — сказал ему Отто. — Сейчас все ждут подтверждения.

— А что делает Кессель?

— Занимает линию с Берлином, чтобы мы сразу узнали, когда подтверждение будет получено.

Вальтер с глубоким вздохом подошел к князю Лихновскому.

— Ваша светлость! — сказал он.

— Да?

— Я подтверждаю информацию о мобилизации. Мне сообщил о ней мой осведомитель меньше часа назад.

— Ясно! — Князь протянул руку, и Кессель подал ему трубку.

Вальтер посмотрел на часы. Без десяти одиннадцать — в Берлине оставалось совсем немного до назначенного срока.

— Мы получили подтверждение информации о мобилизации российской армии, — сказал Лихновский в трубку. — Из надежного местного источника.

Следующие несколько секунд он слушал. В кабинете стало тихо Все замерли.

— Да, — наконец сказал Лихновский. — Вас понял. Слушаюсь.

Он повесил трубку со звуком, в тишине прозвучавшим, как удар грома.

— Канцлер принял решение, — сказал он и повторил слова, которые Вальтер так боялся услышать: — Германия переходит на военное положение и готовится к неизбежной войне.

Глава 9

1–3 августа 1914 года

В то субботнее утро Мод сидела в утренней столовой их лондонского дома и не могла съесть ни кусочка. В высокие окна било летнее солнце. Обстановка должна была настраивать на спокойный лад: персидские ковры, стены выкрашены в спокойные зеленые тона, голубые занавески, — но ничто не могло утишись ее тревогу. Война была на пороге, и никто — ни немецкий кайзер, ни российский царь, ни сэр Эдвард Грей — уже не могли ее остановить.

Вошла Би в воздушном летнем платье и ажурной шали. Дворецкий Граут в белых перчатках налил ей кофе, и она взяла из вазы персик.

Мод держала газету, но дальше заголовков читать не могла. Волнение мешало ей сосредоточиться. Она отбросила газету в сторону. Граут взял ее и аккуратно сложил.

— Не волнуйтесь, госпожа, — сказал он. — Если понадобится, мы зададим немцам жару.

Она гневно взглянула на него, но промолчала. Спорить со слугами глупо и недостойно.

Тетя Гермия решила тактично его отослать:

— Я уверена, вы правы, Граут, — сказала она. — Будьте так любезны, принесите нам еще горячих булочек.

В столовую вошел Фиц. Он осведомился о самочувствии Би, и та пожала плечами. Мод показалось, что-то переменилось в их отношениях, но она была слишком расстроена, чтобы думать об этом.

— Ну, как все прошло вчера? — спросила она у Фица. Накануне он вместе с другими членами партии консерваторов был на конференции в загородном доме рядом с деревушкой Воргрейв.

— Смит привез послание от Черчилля, — начал Фиц. Фредерик Эдвин Смит, член парламента от партии консерваторов, был в большой дружбе с либералом Уинстоном Черчиллем. — Черчилль предлагает создать коалиционное правительство, состоящее из либералов и консерваторов.

Мод была потрясена. Обычно она знала, что происходит в либеральных кругах, но этот секрет премьер-министр Асквит от нее утаил.

— Это возмутительно! — воскликнула она. — В этом случае война станет еще более вероятной.

С раздражающим спокойствием Фиц положил себе горячих сосисок и продолжал:

— Левое крыло либералов ненамного лучше пацифистов. Думаю, Асквит опасается, что они попытаются связать ему руки. Но в собственной партии у него нет достаточной поддержки, чтобы достичь перевеса. К кому же ему обращаться за помощью как не к консерваторам? Вот он и предлагает коалицию.

Этого Мод и боялась.

— И что ответил Бонар Лоу? — спросила она. Бонар Лоу — лидер консерваторов, от его мнения многое зависит.

— Он отказался.

— Слава Богу!

— И я его поддержал.

— Почему? Ты разве не хочешь, чтобы Бонар Лоу вошел в правительство?

— Я рассчитываю на большее. Если Асквит стремится к войне, а левое крыло под руководством Ллойда Джорджа взбунтуется, либералы будут слишком разобщены, чтобы управлять. Тогда власть перейдет к нам, и Бонар Лоу станет премьер-министром.

— Ты посмотри, как все складывается в пользу войны! — яростно воскликнула Мод. — Асквит стремится к коалиции с консерваторами, потому что они настроены более воинственно. А если Ллойд Джордж устроит восстание против Асквита, власть все равно окажется у консерваторов. И все пытаются добиться поста для себя, нисколько не заботясь о том, чтобы сохранить мир…

— А что у тебя? — спросил Фиц. — Ты вчера была у Бошанов?

У Бошанов собиралась фракция, стремящаяся к мирному урегулированию. Мод улыбнулась. Все же оставался луч надежды.

— Сегодня утром, несмотря на субботний день, Асквит созвал заседание кабинета. Морли и Бернс считают необходимым сделать заявление, что Англия ни при каких обстоятельствах не выступит против Германии.

— Они не могут заранее решать такие вопросы. Грей подаст в отставку.

— Грей все время угрожает отставкой, но никогда не уходит.

— И все же им нельзя вносить раскол в кабинет теперь, когда наготове моя партия, которая только и ждет возможности перехватить власть.

Мод знала, что Фиц прав, и от отчаяния ей хотелось плакать.

Би уронила нож и издала неопределенный стон.

— Что с тобой, дорогая? — спросил Фиц.

Та побледнела и встала.

— Прошу прощения, — сказала она и быстро вышла из комнаты.

Мод вскочила.

— Мне лучше пойти за ней.

— Не надо, я сам, — остановил ее Фиц.

Мод дала волю любопытству. Когда Фиц был уже в дверях, она спросила:

— Ее что, по утрам тошнит?

Фиц замедлил шаг.

— Только никому не говори!

— Поздравляю! Я очень рада за вас.

— О! — воскликнула тетя Гермия, наконец поняв, о чем они говорят. — Какая прелесть!

— Но когда ребенок родится, — выдохнула Мод, — в мире будет война!

— Ах, да… — сказала тетя Гермия. — Я об этом и не подумала.

— Младенец-то разницы не заметит, — пожал плечами Фиц.

Мод почувствовала, что вот-вот заплачет.

— А когда он должен появиться на свет?

— В январе… Почему тебя это так расстроило?

— Фиц… — всхлипнула Мод. — А вдруг тебя убьют на войне?

II
Немецкое посольство утром в субботу лихорадило. Вальтер был в комнате посла: отвечал на звонки, принимал телеграммы и делал записи. Если бы не тревога за их с Мод будущее, это время было бы самым насыщенным в его жизни. Но он не мог гордиться тем, что стал участником огромной международной игры, так как его мучил страх, что он и женщина, которую он любит, окажутся в двух враждующих лагерях.

Дружеская переписка между Вилли и Ники прекратилась. Накануне германское правительство послало русским холодный ультиматум, в котором давало двенадцать часов на то, чтобы остановить мобилизацию их чудовищной армии.

Двенадцать часов прошло, но ответа из Санкт-Петербурга не было.

И все же Вальтер надеялся, что война может ограничиться Восточной Европой, а Германия и Великобритания останутся друзьями. Посол Лихновский разделял его оптимистическую точку зрения. Даже Асквит сказал, что Франция и Англия могут остаться в стороне. В конце концов, будущее Сербии и Балканского региона особенно не затрагивало интересов ни той, ни другой стороны.

Ключевой фигурой была Франция. Накануне во второй половине дня Берлин послал еще один ультиматум, на этот раз в Париж, с предложением Франции объявить нейтралитет. Надежда на это была слабая, хоть Вальтер и цеплялся за нее. Срок ультиматума истек в полдень. В это время главнокомандующий Жозеф Жоффр потребовал немедленной мобилизации французской армии, утром был созван кабинет министров, чтобы принять решение. И во всех странах, мрачно думал Вальтер, генералы требовали от своих хозяев-политиков, чтобы те сделали первые шаги к войне.

Было трудно понять, на что решится Франция.

Без четверти одиннадцать, за семьдесят пять минут до конца срока, когда Франция должна была принять решение, к Лихновскому пожаловал неожиданный гость: сэр Уильям Тиррелл. Это был чиновник, занимавший важный пост, с большим опытом работы в области международных отношений, личный секретарь сэра Эдварда Грея. Вальтер немедленно провел его в кабинет посла. Лихновский сделал Вальтеру знак остаться.

— Министр иностранных дел просил меня известить вас, — сказал по-немецки Тиррелл, — что сейчас проходит заседание совета министров, в результате которого, возможно, он сможет сделать заявление.

Это была, без сомнения, заученная фраза, и говорил по-немецки Тиррелл очень хорошо, но все же Вальтер не уловил смысла фразы. Он посмотрел на Лихновского и увидел, что посол тоже озадачен.

— Заявление, — продолжал Тиррелл, — которое, возможно, поможет предотвратить великую катастрофу.

Звучало обнадеживающе, но расплывчато. «Ближе к делу!» — хотелось сказать Вальтеру.

Лихновский ответил с такой же вымученной дипломатической церемонностью:

— Как бы вы могли обозначить предмет заявления, сэр Уильям?

Ради бога, подумал Вальтер, речь идет о жизни и смерти!

— Существует вероятность, — отвечал чиновник, осторожно подбирая слова, — что если бы Германия воздержалась от нападения на Францию, то и Франция и Великобритания могли бы очень тщательно рассмотреть вопрос, действительно ли им так необходимо принимать участие в восточноевропейском конфликте.

Вальтер от волнения выронил карандаш. Франция и Англия останутся в стороне — именно об этом он и мечтал! Он перевел горящий взгляд на Лихновского. Посол, казалось, был удивлен и обрадован.

— Это вселяет надежду, — сказал он.

Тиррелл поднял ладонь в предостерегающем жесте:

— Поймите меня правильно: я ничего не обещаю.

«Хорошо, — подумал Вальтер, — но ты же не поболтать зашел».

— В таком случае могу сказать, что предложение ограничить войну пределами Восточной Европы было бы воспринято его величеством кайзером Вильгельмом и правительством Германии с большим интересом.

— Благодарю вас, — сказал Тиррелл, вставая. — Я так и передам сэру Эдварду.

Вальтер проводил Тиррелла к выходу. Он был в приподнятом расположении духа. Если Франция и Англия не будут участвовать в войне, он сможет жениться на Мод. Или это пустые мечты?

Он вернулся в кабинет посла. Но не успели они обсудить визит Тиррелла, как зазвонил телефон. Вальтер взял трубку, и знакомый голос сказал по-английски:

— Это Грей. Могу я говорить с его превосходительством?

— Конечно, сэр, — сказал Вальтер и передал трубку послу. — Сэр Эдвард Грей.

— Лихновский слушает. Доброе утро… Да, сэр Уильям только что ушел…

Вальтер смотрел на посла, ловя каждое слово из доступной ему части разговора и пытаясь по его лицу догадаться о том, что говорит Грей.

— Это крайне интересное предложение, — говорил Лихновский. — Позвольте мне пояснить нашу позицию. Германия не находится в ссоре ни с Францией, ни с Великобританией…

Похоже, разговор с Греем был просто повторением разговора с Тирреллом. Очевидно, англичане настроены серьезно.

— Мобилизация русской армии — это угроза, которую игнорировать невозможно, — отвечал Грею посол, — она направлена против Германии и нашего союзника Австро-Венгрии. Мы обратились к Франции с просьбой гарантировать нейтралитет. Если Франция пойдет на это, — или если Великобритания сможет гарантировать, что Франция останется нейтральной, — для войны в Западной Европе причин не будет… Благодарю вас, господин министр. Превосходно, я перезвоню вам в половине четвертого.

Он положил трубку, посмотрел на Вальтера — и оба торжествующе улыбнулись.

— Ну что ж, — сказал Лихновский. — Этого я не ожидал!

III
Мод была у герцогини Суссекской. Та как раз принимала группу влиятельных членов парламента от консерваторов. Вдруг в утреннюю столовую, где они пили чай, кипя от гнева, вошел Фиц.

— Асквит и Грей слились! — воскликнул он. — Они намерены предать наших друзей. Мне стыдно, что я англичанин!

Мод опасалась такой реакции. Фиц был неспособен на компромиссы. Он был убежден, что Англия должна отдавать приказы, а весь мир — повиноваться. Сама мысль, что правительству, возможно, придется вести переговоры с другими странами на равных, казалась ему дикой. И многие, к огорчению Мод, слишком многие разделяли его мнение.

— Фиц, дорогой, — сказала герцогиня, — успокойтесь и расскажите нам, что стряслось.

— Сегодня утром Асквит послал Дугласу письмо, — сказал Фиц. Мод догадалась, что он имеет в виду генерала сэра Чарльза Дугласа, командующего генштабом Британской империи. — Наш премьер-министр хотел подчеркнуть, что наше правительство никогда не обещало в случае войны Франции с Германией посылать туда английские войска.

Мод как единственный из присутствующих представитель либералов почувствовала себя обязанной встать на защиту правительства.

— Фиц, но ведь так оно и есть. Асквит лишь отметил, что у нас есть выбор.

— Тогда к чему была вся эта болтовня о поддержке французских войск?

— Чтобы составить планы на все случаи! Разговоры — это не договор, тем более в международной политике.

— Дружба есть дружба. Британская империя — ведущая держава мира. Женщине позволительно не понимать таких вещей, но от нас ждут, что мы не дадим в обиду своих соседей. Джентльмен не должен давать ни малейшего повода упрекнуть его в нечестности, и наше государство должно вести себя так же.

Такие речи могут вовлечь Англию в войну, подумала Мод и почувствовала холодок страха. Она не могла объяснить брату, какой опасности все они подвергаются. Их любовь друг к другу всегда была сильнее политических разногласий, но сейчас оба были так сердиты, что могли поссориться всерьез. А когда Фиц с кем-то ссорился, он никогда не мирился. Но ведь он сам отправится на войну, и может быть, никогда с нее не вернется, застреленный, заколотый штыками или разорванный на куски… И Фиц, и Вальтер тоже. Как мог Фиц этого не понимать? От отчаяния ей хотелось плакать.

Пока она пыталась найти нужные слова, заговорил один из гостей. Мод его узнала, это был Стид, редактор отдела зарубежных новостей в «Таймс».

— Могу вам сообщить, что немцы и евреи предпринимают грязные попытки запугать и подкупить мою редакцию, чтобы мы высказывались в поддержку нейтралитета, — сказал он.

Герцогиня поморщилась: она терпеть не могла язык бульварной прессы.

— Что вы имеете в виду? — холодно спросила Мод.

— Вчера у нашего редактора отдела финансовых новостей состоялась беседа с лордом Ротшильдом, — сказал журналист. — Он уговаривал нас в интересах мира смягчить антигерманскую направленность наших статей.

Мод была знакома с Натти Ротшильдом, убежденным либералом.

— И что же думает о просьбе Ротшильда лорд Нортклиффский? — спросила она. Лорд Нортклиффский был владельцем «Таймс».

Стид усмехнулся.

— Сегодня он велел сделать передовицу еще более жесткой! — Он взял с бокового столика газету и помахал ею. — «Мир не является нашим главным интересом», — зачитал он.

Мод не могла себе представить ничего более циничного, чем открытый призыв к войне. Она заметила, что даже Фица покоробила позиция журналиста. Она уже хотела ответить, но Фиц сменил тему.

— Я только что видел французского посла, Поля Камбона после беседы с Греем, — сказал Фиц. — Он был белее этой скатерти. Камбон сказал: «Ils vont nous lâcher», «Они нас бросят».

— А вы случайно не знаете, что так расстроило господина Камбона? — спросила герцогиня.

— Знаю. Видимо, немцы согласны оставить Францию в покое, если Франция пообещает не вступать в войну. Но если Франция откажется, англичане не будут чувствовать себя обязанными помогать Франции защищаться.

Мод было жаль французского посла, но ее сердце радостно забилось при мысли, что Англия может не участвовать в грядущей войне.

— Но Франция будет просто обязана отказаться, — сказала герцогиня. — У нее договор с Россией, по которому в случае войны они должны прийти друг к другу на помощь.

— Именно! — гневно сказал Фиц. — Какой смысл заключать международные соглашения, если в тяжелую минуту их нарушать?

— Чепуха, — сказала Мод, зная, что ведет себя грубо, но не желая об этом думать. — Международные соглашения нарушают при любом удобном случае. Дело не в этом.

— А в чем, позволь спросить? — ледяным тоном осведомился Фиц.

— Я думаю, Асквит и Грей просто пытаются напугать Францию и заставить взглянуть на происходящее трезво. Франция не может противостоять Германии без нашей помощи. Если они будут знать, что им придется сражаться в одиночку, возможно, это настроит их на более миролюбивый лад, и они удержат Россию от войны с Германией.

— А как же Сербия?

— Даже на этой стадии, — сказала Мод, — России и Австрии еще не поздно сесть за стол переговоров и выработать решение, приемлемое для Балкан.

Несколько секунд стояла тишина. Потом Фиц произнес:

— Очень сомневаюсь, что произойдет нечто подобное.

— И тем не менее, — сказала Мод, и сама слышала, какое отчаяние звучит в ее словах, — мы не должны терять надежду!

IV
Мод сидела у себя в комнате и никак не могла собраться с силами и переодеться к обеду. Горничная давно приготовила платье и украшения, но Мод просто сидела и смотрела на них.

Когда они были в Лондоне, она выезжала в свет почти каждый вечер. Но сегодня вечером она была не в состоянии блистать и очаровывать, не в состоянии выпытывать у сильных мира сего, что они думают по тому или иному поводу, и играть в азартнейшую игру — влиять на принимаемые решения, не позволяя им даже заподозрить это.

Вальтер уйдет на войну. Он наденет военную форму и возьмет ружье, а в него будут стрелять из пушек, мортир и пулеметов, пытаясь убить или ранить так тяжело, чтобы он не мог больше стрелять. Она едва сдерживала слезы.

В дверь постучали. Это был Граут.

— Госпожа, прибыл господин фон Ульрих, — сказал он.

Это ошеломило Мод. Появление Вальтера было для нее неожиданностью. Почему он пришел?

Заметив ее удивление, Граут добавил:

— Я сказал, что хозяина нет дома, и он спросил, может ли вас увидеть.

— Спасибо, Граут, — сказала Мод и поспешила вниз.

— Господин фон Ульрих в гостиной, — сказал ей вслед Граут. — Я сейчас скажу леди Гермии, и она спустится.

Даже Граут знал, что Мод не полагается оставаться наедине с молодым человеком. Но тетя Гермия не так уж легка на подъем, и несколько минут до ее появления у Мод будет.

Мод влетела в гостиную и бросилась Вальтеру в объятия.

— Что нам делать? — всхлипнула она. — Вальтер, ну что же нам делать?

Он крепко обнял ее и пристально посмотрел в глаза. У него было серое, измученное лицо.

— Франция не ответила Германии на ультиматум, — сказал он. — Наш посол в Париже настаивал на ответе и получил следующее: «Франция будет защищать собственные интересы». Они не обещают сохранять нейтралитет.

— Но может быть, еще есть время…

— Нет. Они приняли решение о мобилизации. Последнее слово осталось за Жоффром. Победили военные, как и во всех остальных странах. Телеграммы были посланы в четыре часа по Парижскому времени.

— Но вы еще можете сделать хоть что-нибудь?!

— У Германии не осталось выбора, — сказал он. — Мы не можем сражаться с Россией, если с другой стороны в нас вцепятся французы, хорошо вооруженные и полные решимости отбить Эльзас и Лотарингию. Поэтому нам самим придется напасть на Францию. План Шлиффена уже приводится в действие. На улицах Берлина толпы жителей распевают гимн.

— Тебе придется уехать в свой полк…

— Конечно.

Она вытерла лицо. Ее платок был так мал, глупый клочок расшитого батиста. Она вытерла глаза рукавом.

— Когда? — спросила она. — Когда ты уезжаешь?

— Еще несколько дней я буду в Лондоне, — сказал он. Она видела, что он сам еле сдерживает слезы. — Есть ли хоть малейший шанс, что Англия не будет участвовать? Тогда мне хотя бы не придется сражаться против твоей страны.

— Я не знаю, — сказала она, прижимаясь к нему. — Это выяснится завтра. Пожалуйста, обними меня покрепче! — Она опустила голову ему на плечо и закрыла глаза.

V
В воскресенье Фиц с возмущением увидел на Трафальгарской площади антивоенную демонстрацию. Говорил Кейр Харди, член парламента от партии лейбористов. Он был в твидовом костюме в мелкую клетку — как егерь, подумал Фиц. Харди стоял на постаменте колонны Нельсона и кричал что-то со своим шотландским акцентом. Никакого уважения к памяти героя, погибшего за Англию в Трафальгарской битве.

Харди говорил, что предстоящая война станет величайшей катастрофой, какую только видел мир. Он был представителем горнодобывающего округа — Мертира, соседнего с Эйбрауэном. Внебрачный сын горничной, пока не начал заниматься политикой работал на шахте. Что он мог знать о войне?

Фиц поторопился на чай к герцогине. В большом зале он увидел Мод, оживленно беседующую с Вальтером. Из-за кризиса Фиц отдалился от обоих и очень об этом жалел. Он любил сестру и восхищался Вальтером, но Вальтер был немцем, а сестра — либералкой, и в такие моменты как сейчас Фицу было трудно с ними разговаривать. Однако он старался делать все возможное, чтобы сохранить добрые отношения. И сейчас он сказал Мод:

— Я слышал, сегодня заседание кабинета министров прошло неспокойно?

Она кивнула.

— Вчера вечером Черчилль, никого не спросив, объявил о мобилизации флота. Бернс в знак протеста ушел в отставку.

— Ну что ж, не буду делать вид, что мне жаль, — сказал Фиц. Бернс, старый радикал, был самым яростным противником войны в кабинете министров.

— Должно быть, остальные одобрили распоряжение Уинстона.

— Неохотно.

— И на том спасибо.

Невыносимо, подумал Фиц, что в такое опасное время страной руководят эти левые слюнтяи.

— Но они отказались дать обязательство защищать Францию, на котором настаивал Грей.

— Значит, продолжают вести себя как полные ничтожества, — сказал Фиц. Он понимал, что ведет себя грубо по отношению к сестре, которой неприятно это слышать, но на душе было слишком гадко.

— Это не так, — спокойно возразила Мод. — Они согласились не позволить немецкому флоту пройти через Английский канал к берегам Франции.

— Ну, хоть что-то.

— Немецкое правительство ответило, — вставил Вальтер, — что у нас нет намерения посылать корабли через Английский канал.

— Вот видишь, что происходит, если твердо придерживаться своих позиций! — сказал Фиц.

— Твой апломб неуместен, — ответила она. — Если нам придется воевать, то лишь потому, что люди вроде тебя не сделали все возможное, чтобы предотвратить войну.

— Ах вот как?! — оскорбился Фиц. — Так знай же: вчера вечером я беседовал с сэром Эдвардом Греем в Брукс-клубе. Он обратился и к Германии, и к Франции с призывом уважать нейтралитет Бельгии. Французы согласились сразу… — Фиц с вызовом посмотрел на Вальтера, — а немцы вообще не ответили.

— Это правда, — сказал Вальтер, виновато пожимая плечами. — Мой дорогой Фиц, ты должен понимать, что если бы мы так или иначе ответили на этот вопрос, то выдали бы свои военные планы.

— Я это понимаю, но при этом не понимаю другого: почему моя сестра считает меня разжигателем войны, а тебя — поборником мира.

Мод