КулЛиб электронная библиотека 

Безлюдная земля на рассвете [Федор Метлицкий] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Федор Метлицкий Безлюдная земля на рассвете


И в этой бутылке у Ваших стоп,

свидетельстве скромном, что я утоп,

как астронавт посреди планет,

Вы сыщете то, чего больше нет.


Человек приходит к развалинам снова,

всякий раз, когда хочет снова любить…

Ничего нет страшней, чем развалины в сердце…


И. Бродский.


1


Мы, команда астронавтов, ученые-исследователи и «подопытные» туристы, возвращались из глубин космоса, но были задержаны на геосинхронной орбите на неопределенное время: на Земле случилась какая-то беда.

Команды с Земли возвращаться не было, связь просто вырубило, или никто не отвечал. Только услышали странный обрывок фразы: "Людей больше нет…"

Мы спустились на третью орбиту, вращались на границе космоса и земной атмосферы. Вглядывались в планету, которую накрывали светлые мазки облаков. Не было понятно, что там происходит.

Атомная война? Вряд ли, всем давно стало ясно, что это равносильно самоуничтожению, ядерной зиме и изменению климата. Тогда что? Упал астероид? Взорвался супервулкан? Нападение инопланетян? Вроде бы нет, мы бы засекли. Бунт искусственного интеллекта, когда приобретшие самостоятельное сознание роботы, себе на уме, что-то замыслили? Нечто гораздо хуже пандемии коронавируса – всемирный мор, болезнь «Х»?

Темный космос с неподвижными огоньками звезд за иллюминаторами, полный безысходного одиночества, показался еще темнее.


Я, организовавший группу космических туристов из моего общественного объединения, не мог даже подумать, что случится нечто такое. Что же будет? Никогда больше не встречу семью? Что-то тяжелое наваливалось на меня, утягивая в бездонное космическое одиночество.

Что такое была самозабвенно занятая собой жизнь на Земле, кровавая борьба за власть и лучшее будущее, да и сама история людей. Неужели смысла жить больше не будет? Проблема смысла исчезла, и если кто останется, вроется в землю, чтобы только дышать.

Мои приятели, обычно спорящие о путях развития цивилизации, сейчас примолкли. Неужели путей развития больше нет? Даже не унывающий исследователь-экспериментатор Марк Петров, с обиженным, но решительным выражением лица, вдруг увидел, что мы одни, – между бездомным космосом и, наверно, исчезнувшим человечеством. И впервые усомнился, был ли смысл в его непримиримости к существующему положению вещей, словно оно было вечно.

Ученый-исследователь и мой друг Павел, по прозвищу Отшельник, со смешными узко стоящими глазами над большим носом, стоически-кротким выражением лица, медлителен, и всегда погружен в свои мысли.

Еще один исследователь на космической станции Майк, американец – новенький, с иголочки, как Джеймс Бонд, даже если бы вылезал из грязи, был как всегда чистым и энергичным, сейчас возбудился перед открывшимися неведомыми прериями. Он был практикантом на космической станции, уже обтесался среди нас, отъявленных русских, перенял наши обычаи за время общения.

Космический турист, сельский труженик Петр, укорененный в большой семье, тяжело думал о своих родных, увидит ли когда-нибудь жену, детей, внуков и правнуков.

Мой бухгалтер Михеев, узколицый, с невзрачными глазами, легкой фигурой похожий на мальчика, метался, летая по станции и натыкаясь больно лысиной о какие-то ребра и приборы, и поражался сам себе:

– Кто-то, ведь, распорядился, чтобы мне увидеть этот чудесный свет, жизнь эпохи! Неужели могу прекратиться?

Он внушил себе мысль, что может излечить свой остеохондроз невесомостью, снимающей нагрузку на кости, по изобретенной им методике.

Всеядный журналист Юдин усмехался: ничего особенного: если что-то случилось на земле, то, ведь, останется кто-то из человечества. Оно бессмертно, как бактерии, существующие и на других планетах.


Казалось, мы прибыли из бесконечного вращения в каких-то космических сферах. Время там, в томительно медленном течении, на самом деле было мгновением для земного организма, почти неподвижным для возраста, в то время как там, на Земле, по измерениям приборов, время шло гигантскими шагами. Мы были свежи, как будто совсем недавно улетали.

От долгого ожидания занимались космодайвингом, облачившись в скафандры-космолеты с личным космическим аппаратом – жаро- и холодопрочными доспехами с кирасой, похожими на средневековые, с отдельным автономным жизнеобеспечением, тормозным парашютом, соплами двигателей за спиной и на перчатках для управления полетом, что позволяло даже самостоятельно приземлиться. Но летать вне станции в пустоте космоса, не переходя рискованный круг расстояния, было слишком нудно.

И, наконец, решили без приказа снизу возвращаться на Землю.


***

Звездолет влетел в какие-то первобытные заросли, где не ступала нога человека. А вдали полыхала земная утренняя заря.

Мы вышли, неверными шагами опустились на незнакомую девственную поверхность – в заросли древесного кустарника, одичавших садовых растений и высокой влажной травы. Вдали возвышался огромный сосновый лес, словно выросший в результате радиации. Лес и трава, мне казалось, лишились своего натурального вида и наименования, в них просвечивало что-то длинное, как математическая формула, своими корнями нисходящая в космическое пространство. И в то же время пугающий лес высотой с небоскребы внушал надежду, что он вечен, и будет вечной планета Земля, в которую он врос.

Слева на заре виднелся город на горе, в центре с кремлем, обнесенным кирпичными стенами, внутри которого возвышался дворец и высокая церковь со шпилем.

Мы продирались на маленьком вездеходе сквозь дикую чащу зарослей куда-то в утреннюю зарю, пугаясь шумящей угрозы огромного темного леса, медленно надвигающегося на нас. Но заря оставалась так же далеко, когда мы въехали в город.

В городе было пусто, но здания современные, хотя обветшалые. Вверху, в небе не было теплого зарева от электрических огней, хотя уже вечерело. Дома обвиты лианами, выглядывали из зарослей, как заброшенные древние капища индейцев. На город наступала непроходимая чаща.

– Так мы вернулись домой? – вопрошал растерянный Михеев. – Не в первобытное время?

– Вроде бы, ошибки не допустил, – сказал Марк.

Нет, это не время дикарей. Марк, наш специалист, проверил: на Земле сейчас конец XXI века!


Пошли по пустынной улице, опасной, как будто новый вождь, возвысившийся над всеми, одинокий во всей вселенной, едет по очищенному от зевак центральному проспекту на инаугурацию.

Никого не было на улице, покрытой плиткой, девственно чистой, словно клалась на века, на обочинах заросшей травой и лопухами, со стертыми рекламными надписями под подошвами.

Через высокие ворота вошли в древний кремль, обнесенный высокой каменной стеной пятиметровой толщины, обшарили внутри каменные дома с кельями, нет никого.


2


Цивилизация оставила нам многое для сносного проживания. Мы поселились одним кланом, в пустующем кремле, в кельях с белеными сводчатыми потолками. Собирались в большом зале тоже со сводчатым потолком, и полами, покрытыми цветной плиткой. Наверно, эта был зал для коронации.

Однако не работали туалет и душ, не было воды, электричества, как в древние времена, хотя здесь в последнее столетие все было оборудовано. Блэкаут, когда весь мир одновременно погружается в сплошной мрак, и отключается сама жизнь. Дело не в том, что исчезли все специалисты, кто должен был привести в движение все блага цивилизации. Цивилизация просто развалилась, как после всемирного, уничтожающего все, цунами.


Первые дни мы спали вместе в палатах дворца на огромном, видимо, царском ложе, прижавшись тесной кучкой от холода и не раздеваясь. Экипаж астронавтов, Марк и я были одеты в обогревающие серебристые комбинезоны, остальные, одетые в разношерстную одежду, наворочали на себя шерстяные одеяла.

Осознание происшедшего пришло не сразу. Иногда ночью я вскакивал: опоздал! Куда, на работу? Во мне жило прежнее чувство ответственности. Потом забывался, ощущая чувство голода, надо бы сходить за едой, и вдруг доходило: надо мной нет никакой цивилизованной скатерти-самобранки – идти некуда! Все добывать надо ногами и лихорадкой мысли, где – в той, рядом, темной глубине грозно шумящего леса?

Недели прошли, чтобы мы могли увидеть и вообразить, что произошло на Земле. Если в древности знали мир не дальше видимого горизонта, то мы теперь предполагали, что за горизонтом нет ничего живого.

Мы оказались в другом, природном мире с искусственными развалинами, словно созданными инопланетянами, выброшенные из родового общежития. И только сейчас поняли, что история человечества была нам родной, как океан рыбе, выброшенной на песок. Никогда не думали, живя в будничной суете, любя и ревнуя, переживая блокады и лагеря, – что то был наш родной, выстраданный мир, а без него нас не существует.

Наш космический корабль, приземлившийся где-то далеко, погряз в зарослях, и трудно было найти, тем более жить в нем на отшибе.

____


Тревожно шумел огромный темный лес, заслоняющий небо, его зловещие ряды верхушек покачивались, как лохматые шлемы мистических великанов, как будто медленно приближавшихся к нам. Выл ветер, вызывая страх и одиночество.

Ночью все тело пронизывало холодом, хотя я был одет в обогревающий комбинезон, даже под несколькими одеялами. Все мы думали о родных. Куда они исчезли, вместе с остальным человечеством? Что это за мор? Или пожрало время? Остался ли кто из родственников?

Исчезновение или смерть родных казалась и нашим концом, без надежд на продление жизни.


Особенно переживал Петр, потеряв всю свою семью. Он родился в большой крестьянской семье, и не мыслил, что когда-нибудь останется один. Работал комбайнером, потом выучился на агронома, зарабатывал хорошо. В свое время женился на здоровой надежной девушке с пышной грудью, незаметно народил сыновей, да еще взял из детдома приглянувшуюся девочку. Дом был полная чаша. Дали землю, и он построил двухэтажную дачу, вскоре разросшуюся пристройками, кухней, сараем и уборной. И вся их жизнь проходила в уюте детских криков и хлопотах по хозяйству, шумных переездах на дачу. Его мало интересовало, что происходит в мире, это было не главное. В нем совсем не было одиночества, оно было вытеснено всем его разросшимся корневищем, надежно вросшим в планету.

Мы с женой, соседи, завидовали им.

Он всегда был здоровым, толстым и солидным, а сейчас опал до неузнаваемости. Перестал стричься и бриться, выглядел дедом с седой бородой. Оказался один, словно его родню вмиг срезало что-то необъяснимое, и чувствовал впереди пустоту, и нечем было жить. Он никогда не думал, что смертна его обширная родня, и он сам. Зачем было думать о пустом? В его жизненной силе сибиряка, не знавшего сомнений в нужности родной стране, – все были в строю, все ответственны за свое дело. Его охватило такое одиночество, что он не мог жить, и сидя на кровати бессмысленно качался, схватившись за сердце. Надвинулось – беспросветной тучей, равнодушие старости, когда уже не откликаешься даже на память.


Я лежал калачиком, укрывшись от мира одеялом, чувствовал себя пожившим ребенком, усталым детским взглядом видя потускневший мир. Засыпал, ощущая свое исхудавшее тело, боль подвернутой ноги, и бессмысленность биения сердца.

Проснулся, задыхаясь. Сразу возникала боль, отключающая сознание, когда просишь только – кого, бога, близких людей? – помочь, и знаешь, что никто не сможет помочь. Надо «сливать воду». Что меня держит, чтобы жить?

Я вспоминал скорбное лицо жены, готовой ко всему, всю ее родную суть, вылежавшуюся в душе за годы ее опеки надо мной, так, что нельзя оторвать. Зачем-то вспомнился ужас, когда наша маленькая дочка осталась одна в квартире и закрыла изнутри дверь, и мы не могли прорваться. Я пролез из окна пятого этажа на четвертый на веревке. Увидел замурзанную от слез ее рожицу, просидевшую одна три часа. Без штанов, рубашечка надета вниз воротничком. Написала в штаны, сняла их и бросила в ванну, а туфельки – аккуратно на стул. Бегала босиком, разбросала семена. В общем, веселилась, пока не поняла, что папы с мамой нет.

И вот их нет, а я живу.

Когда-то случайно встретил ее в институте, молодую и светящуюся будущим счастьем, и мы сразу ощутили себя родными. Это внезапное раскрытие друг другу нас, родство незнакомых было странным, словно мы знали друг друга с детства. Неужели это присуще только связи мужчины и женщины?

Зачем надо было строить целую жизнь с женщиной, хотя и встреченной случайно? Безоблачное счастье – это сиюминутное блаженство, а дальше начинается жизнь. Нет такой любви, которая бы поглощала целиком. До конца близкими мы не могли быть. Хотя бы потому, что у каждого свой организм, и его болезни каждый переносит сам, да и умирание перемогает сам, и это разделение неустранимо. Мне нужен был выход в безграничный утренний мир. Там я не был одинок!

Но жизнь оказалась совсем другой, полной тяжелых испытаний. А сколько было других переживаний, ревности из-за, якобы, моих измен, и страха нищенства! И всегда она держалась с достоинством, с решимостью вынести все несчастья.

Жена была для меня естественной необходимостью. С семьей легче было пережить крах моей общественной деятельности, о чем скажу позже. И снова пронзило: твое внутреннее благородство и красоту никто никогда толком не почувствует, об этом знаю только я! И унесу в могилу один. Как и другой знает самое лучшее в родных – только он.

Но теперь, в мириадах смертей это уже казалось не важно.

Во мне было чувство личной катастрофы, когда стремительно уходит вдохновение, метафоры не взлетают из натурально видимых вещей, в памяти исчезают нужные слова, имена, остается лишь некий ржавый остов опыта. Все, что буду делать дальше, это зачем-то поддерживать свои жизненные силы, приближаясь к животному существованию. Жить в состоянии овоща, из которого не хочется вылезать.

____


Мы словно оказались в квантовом мире, где пространство и время свернулись. Время остановилось, и стали видны его атомы, как застывшие песчинки в песочных часах. Но было живо и болело то, что нас создало, когда смотрели на фотографии предков, исчезнувшей родни, болело и от памяти о погибшей цивилизации.

Но почему-то во мне живет, впервые увиденная в младенчестве, заря над полем, в первой измороси, а за бугром поля чудится первозданная земля. Древних египтян, греков или римлян, или начала времен? Удивительно, меня поддерживает некая надежда на невероятные возможности нового начала истории.

Почему я пишу эти записки? Мнение, что это помогает разобраться в себе, выложить все свои пороки и горести, чтобы вытеснить боль, – не совсем верно. Легче не становится.


***

Космическое питание, герметические упаковки и тюбики, закончилось. Мы впервые узнали, что такое голод. Древнее ощущение голода, когда исчезает сознание, и все существо стремится к одному – насытиться, или произойдет что-то ужасное. Я увидел, что руки и ноги стали опухать. Сосало в желудке невыносимо, мы метались по пустующим магазинам, чтобы найти хотя бы какое съестное.

Ели то, что еще обнаруживали в оставленных магазинах, собирали съедобные дикие растения, клевер, лебеду для супа, крапиву, хвою, цветы, ягоды бузины для заварки чая, отваривали желуди. Ели молодые нежные побеги горчицы белой, первоцветы примулы, одуванчика, цикория, дикий щавель и гречиху, нестрекальную крапиву, подорожник, похожие орехоподобные клубни съедобной сыти, тростник (богат сахаром).


Я бродил по заросшим растениями улицам, после долгого сидения «дома», если так назвать холодный, без света дворец, ноги были ватными, словно отсидел, шел тяжело. Вокруг не было ни души. Глухо шумел лес, возвышавшийся недалеко.

Странно, не было звуков, что были привычными раньше: гула городской цивилизации, проезжающих машин, голосов радио и телевидения, просто человеческих голосов. Город словно вымер, как прокаженный. Возникал жуткий холодок вселенского одиночества.

Жуть дополнял высившийся вокруг города лес, как-то неестественно разросшийся, в преувеличенно больших размерах и ярких красках, наступавший как хозяин. Природа была предоставлена самой себе, и медленно выздоравливала. Наверно, человек был врагом природы.

Я продирался сквозь заросли, которыми были покрыты улицы. Родные названия улиц, что можно разглядеть по табличкам: Благовещенская, Болотная, Варварка, Столбище, Земляной вал, Красная… Они менялись веками, как реки, меняющие русла, а сейчас остановились и заросли. Но в них есть нечто постоянное – воспоминания о дорогом прошлом.

Сквозь асфальт улицы, весь в трещинах, вырывались зеленые побеги, здания по пояс в листве, колоссы-лианы вьются по стенам, как на оставленных после взрыва атомных станциях в Чернобыле или Фукусиме.

Заглядывал во все продуктовые магазины. Везде было пусто, не было даже испорченной от времени пищи, словно кто-то уже здесь пошарил.

В очередном магазине тоже было пусто, кругом пыль, и ни одного продавца. Но внутри было все прибрано, как русская изба перед тем, как деревня исчезнет с лица земли. Здесь я нашел в кладовой остатки консервов, видимо, заготовленных в прежние времена как стратегический запас, без мысли о таком будущем.

Долго стоял у кассы, а потом открыл ящичек в кассе, инстинктивно вложил туда завалившиеся в кармане деньги и вышел.

____


На окраине города мы вдруг увидели человека! Он выбегал из пустующего магазина с мешком. Заросший густой бородой, он был испуган, выглядел каким-то опущенным. На нем сермяга, успешно заменившая ненужные поветрия мод. Осталась самая необходимая потребность закрыться от холода.

Он беспрерывно и ненасытно почесывался, и не мог перестать, даже когда наткнулся на нас. Успокоился, у нас был мирный вид. И рассказал о себе. После нагрянувшего неизвестного мора и смертей он выздоровел, – видно, врожденный иммунитет, но от чего? Сколько миллиардов умерли, кому считать? Тот выживший, кто захочет считать, все равно соврет.

Он чувствовал себя, как на американских горках, – то эмоциональные подъемы, то утомление. Сошел с ума? Кто-то чужой влез во все поры его организма, и перестраивает, модифицирует, отлаживает его под себя. Тело живет по другим, неизвестным до этого правилам. Кто – «Я»? Кто – «Оно»? Это происходит в форме чесания, вот почему он не может остановиться. И нет обоняния: еда – ничем не пахнет, водка – как вода.

– Чувствую себя трансформером! – причитал он. – И никто не может объяснить, что случилось на земле. Специалисты вымерли.

Когда-то в молодости он окончил художественный колледж, и внезапно случилось это – всемирный мор. Осталось мало людей, оказавшихся с неким иммунитетом. Сейчас он, на всякий случай, поклоняется Перуну, идол которого кто-то поставил в близлежащем лесу.

– Как выживаете?

– Живу в землянке, сам вырыл. Пока забираю, что осталось, в магазинах и на складах.

Как мы выяснили, он встречал одиноких бродяг, которые забегают в пустующие магазины, находят в неизвестных ему складах консервы, заготовленные в прежние времена как стратегический запас.

Мы предложили ему присоединиться к нам, и он с облегчением согласился. Его стали называть Трансформером.

____


Мы, сбившись маленькой кучкой, сидели за длинным столом в огромной столовой. Марк вздохнул, и заговорил иронически, словно со стороны:

– Итак, история как борьба противоположностей закончилась. Только теперь становится понятно, что не мы боролись межу собой, а мириады микроорганизмов внутри нас, из которых мы состоим, борются за свое выживание. Неужели это не наш путь, людей свободной воли, а путь независимых бактерий или вирусов, которыми мы набиты, и это они руководят нами и борются за свое выживание в природе? Видимо, спасительные для нас организмы проиграли, вирус победил, и случился мировой мор.

Павел добавил:

– Гуманисты, а также религиозные люди ощущали любое колебание земли как грядущее зло, от дьявола. Мы уже не можем переключить наше состояние на такую эмоциональную, нравственную основу, – открылся лишь безучастный разрушительный ход природы.

– Это все мировой заговор, – пожаловался Михеев. Он верил в мировое зло, которое уничтожило человечество.


Михеев открыл ножом принесенные мной и разложенные на столе консервные банки – сгущенку, консервированное мясо (одно желе, без мяса, мухлевали почившие!), мои любимые скользкие ломтики персиков.

Юдин поморщился:

– Сейчас бы кассоле в баночках.

Михеев отрезал:

– Жри, что дают. Или можешь съездить в Париж и поесть там, если не прошел срок хранения. Я в детстве голодал в карантине, ел, что приносили волонтеры, их тогда много развелось. Подъедал на тарелке все, чтобы при мытье посуды не засорять раковину.

– И экономил туалетную бумагу, – сказал Марк. – Отрывал достаточно мелкие кусочки, дырочка-то маленькая, зачем ее на всю жопу.

– А что? – весело утерся Михеев. – Я экономен с голодного детства, подбираю крошки с тарелки. И потому стал скромен в потребностях.

Я добавил серьезным тоном:

– Ему удобно казаться нищим – ни он никому, ни ему ничего. Так скромен, что когда умрет, никто не заметит.

– Да, я такой, – ерничал Михеев.

Трансформер деликатно ел, почесываясь.

Петр ел молча, угрюмо слушая.

Иностранец Майк, как всегда чистенький и причесанный, оглядывал русских с интересом и удивлением.

____


Мы отдыхали в спальне палат дворца, лежа вместе на царском ложе. Философ Павел Отшельник, кутаясь в тряпье, тяжело вопрошал:

– Это что же, цивилизация свернулась в свое начало? Как мало надо времени, чтобы быстро исчезло поветрие моды, и вернулись сермяги, защищающие не от стыда, а от холода. Самые необходимые потребности! Наверно, сознание может быстро вернуться в первобытное или средневековое, полное мифов. Хотя мы и в бывшей империи XXI века, исчезнувшей с лица земли, жили в мифах и с убеждениями, весьма поверхностными, вроде страха от вражеского окружения. Нет, масса не овладела последними знаниями, а только сохраняла видимость.

Марк, в греющем космическом серебристом комбинезоне, зло сказал:

– У нас сознание и не возвращалось из первобытного или средневекового, полного мифов. Живем в такой же темноте, как и древние, только на другом уровне, внешне овладевшие современными знаниями.

– В отличие от древних, мы смотрим глазами атеистов, – возразил я, – то есть не демонизируем буквально все окружающее, шарахаясь в страхе, а отдалили божество куда-то за пределы открытого нами мироздания.

Марк сухо отвечал:

– Нет, мы остались недоучками и неучами, прислоняющимися к своему дохристианскому или византийскому Идолу.

– Неужели и здесь останемся теми, – встрял Юдин, одетый в добытый им где-то элегантный костюм – кто питался фейками, как рой ос, жаля нашу страну?

И мстительно продолжал:

– Сбили гражданский самолет, а они: «Это она, агрессивная страна!», – немедленно, не ожидая расследования, кричали одни. «Агрессор вмешивается в наши выборы!» – кричали другие. «Пандемию создали в лаборатории империи зла, преднамеренно, чтобы погубить мир!» «Разве агрессор подарил нам лекарства от пандемии? Что вы, продали! Некачественные, и втридорога!» «Диктатор уничтожил 50 миллионов в лагерях!». После этих фейков нечего было надеяться, что внушенные люди не побьют любого туриста из оболганной страны.

Михеев нелепо влез.

– Или мы побьем! Ничего не изменится, пока не победим.

Когда-то, сидя напротив меня в правлении нашей экологической организации, он негодовал, глядя в телевизор.

– Опять Запад вмешивается, подкупает оппозицию нашей братской соседней республики! А внутри либералы заваривают новый майдан.

Он принимал мир враждебным нам, и в его слепящем свете не мог бы, если бы и хотел, различить ведущие его силы.

Сидя отдельно, с прямой спиной, Майк сказал:

– Gentlemen, сейчас уже видно: all the people were the same (все люди были одинаковыми).


Во мне же застряла одна и та же мысль:

– Что такое была пропавшая цивилизация, гены которой сохранились у нас, спасшихся? Ее культура, наука, литература и искусство? Почему они не спасли человечество?

– Какая культура? – сел на ложе Михеев, отбросив за тонкую шею конец одеяла, как древний римлянин. – Я ее толком не знаю.

Почему так случилось? – думал я. – И повторится ли вновь, пока не исчезнут остатки человеческого рода, и миром окончательно овладеет неведомый вирус?

Уход из прежней искусственной и порочной жизни Льва Толстого, его персонажей Отца Сергия или Федора Кузьмича бледнеет перед нашим расставанием с прежней цивилизацией. Воспоминание о пропавших родных превращалось в светлый полет памяти. Действительно, они превратились в белых журавлей.

И мы сами словно пережили смерть. И, может быть, сами превратились в белых журавлей, ищущих пропавшую родину?


3


Боль от исчезновения родных и близких тяжело выходила из нас. Я проснулся, и вспоминал мою жену и нашего ребенка. Отмучились, – радуясь за них, думал я.

Вспомнил последнее лето на даче. Сидел в шортах на крыльце, жена прибежала радостно из сада.

– Говорила с соседом: ему нужны дрова на зиму. Я сказала: да, пожалуйста, берите у нас! Сухие деревья можете вырубить. Он забрал кучу досок, которые ты укрыл шифером. Его дети уж порезвились на нашем участке!

Со мной что-то случилось. Жена весело предложила вырубить сухостой, и отдала доски. Эти доски я тщательно берег, ежегодно укрывал от дождя, выкашивал вокруг траву. Так и не использовал. Разграбили. Уже не смогу поддерживать дачу. Кончается жизнь.

– Что с тобой?

Увидел ее глаза на постаревшем лице, они были испуганы.

– Ничего, – ответил я ровным голосом.

– Меня не обманешь. Опять депрессия?

– Нет. Что-то нет настроения.

Вот тот мир, где жили мы с тобою.
Ангел мой, ты видишь ли меня?
____


Человек – существо многослойное, привязан к жизни многими базовыми корнями, которые обрываются постепенно. Во мне оторвалось навсегда многое, без чего не мог жить, – сначала дочь и жена, потом само человечество. Это конец. На душе была печаль, как при словах жены во время ее болезни: живи, найди себе женщину…

Но еще что-то осталось: вот эта первозданная утренняя заря, златокудрая Эос, в глубине которой есть иные миры надежды. Мы долго жили, постоянно прощаясь, и желание дорожить каждым мгновением чуда жизни не уменьшалось.


Когда умирают в одиночку – что может быть страшнее? Но смерть человечества, наверно, легче переносить вместе, коллективно.

Кто может рассказать о космическом одиночестве в людях, оставшихся после исчезновения цивилизации, вне которой неестественно, немыслимо жить? Одно желание – разбрестись и умирать в одиночку, спрятавшись где-то под кустом, как умирающее животное.

Я не представлял, как жили кучками первобытные люди на Земле, отторгнутые на несколько тысячелетий от знаний, выработанных последующими цивилизациями. Разрывались ли они от тоски из-за нехватки человеческого, радовались ли настороженно, встречая в хвощах себе подобных? Одно знаю, они тоже волновались, глядя на восход, как и воздевавшие руки к солнцу древние египтяне, греки и римляне. Для них это было божество, исцеление.

И удивлялся друзьям. Давно ли Марк мечтал сдвинуть неподъемную неповоротливую Систему с мертвой точки? И теперь, после невероятной смены обстановки, остался прежним, хотя был период полной растерянности, бессмысленности продолжения чего-либо.

____


Марк Петров родился в семье дипломата. С детства им владело постоянное беспокойство от хладнокровного пренебрежения Системы ко всем, кого он знал и любил, или кем восхищался, прочитав в запрещенных книгах. Он вообще остро переживал отдаленность от него замкнутых в себе людей, и свою отдельность от них. Один из его приятелей детства, то есть я, смеялся:

– Ну и что – невнимание? Оно было всегда, и будет вечно. Это свойство природы, не морали. Дело личности – пробиваться через невнимание и враждебность.

Его отца посадили по чудовищному обвинению в измене родины. С тех пор Марк, спасаясь от травли, зарывался в свою космическую науку, глядя в телескоп на звезды.

Но после распада старой Системы и ее возрождения в новой власти он внезапно раскрылся. Им владела ненависть к бездушным циникам, которую он вымещал в своем блоге, и с отчаянной смелостью разоблачал коррупцию, правонарушения в силовых органах. От него ушла жена.

Приобрел популярность как радикальный критик Системы, что отразилось в нападках его врагов. Его прозвали Зилотом, а его сторонники – вторым Сахаровым. Писали, что откосил от армии – признали негодным к военной службе за взятку. Не служил, хотя после учебы в физтехе должен был. Правда, окончил ли – дело темное, купить диплом была не проблема. Однако он работал в космической области. Враги писали, что попытка найти факты его биографии не удались, все скрыто. Он все время что-то «мутил». Состоял в нескольких партиях поочередно, «мог вписаться в любой контекст», потом создал свою партию «Совесть», которую не зарегистрировали.

Где-то шла война в Африке, и иногда силком вырывали из сердца детей, отправляя на службу. Люди смутно подозревали, что это не почетная обязанность «родину защищать», а риск, что вернут «в свинцовом гробу». Они так приспособились к жизни, что исполнение общепринятых ритуалов считали необходимостью. Хотя на самом деле все уже понимали. Когда приходит смена власти, всегда усталое большинство встречает новое будущее с воодушевлением, и это не лицемерно.

На это молчаливое понимание опиралась оппозиция, отвергнув на корню общепринятые идеи и мнения. Вдруг оглядывалась вокруг и начинала удивляться: надо же, оказывается, какой пошел народ! Современник – уже не мудрый дед-всевед на баштане, а человек с интеллектом и высокой культурой.

Его деятельность называли «скандальной», связывали со спецслужбами (как-то составе правозащитной делегации встречался на приеме у ФСБ), с ЦРУ (работал год в миссии в Нью-Йорке). И, наконец, что в свою команду принимает только тех, кто «не нарушает его зону комфортности» и под его влиянием.

Он отвечал врагам тем же, заранее раскладывая характеры людей по полочкам, не подозревая, что это узость взгляда – классифицировать такого же сложного человека, как ты.

Его от греха подальше направили инженером-исследователем дальше некуда – в космос. Говорили, по протекции высокопоставленных либералов – друзей отца.


А теперь вообразите состояние Марка, потерявшего не только семью, но даже причину ненависти. Сейчас в нашем положении трудно было сознавать, что была власть, и борьба против нее, и все это привычное, почти родное, исчезло.

____


Только вечный искатель Павел Отшельник стойко пережил трагедию на Земле, и вел себя так, как будто не заметил, какое нынче тысячелетье на дворе. Всю жизнь он не замечал внешнего существования, жил одной идеей – писал книгу, обращенную ко всем народам: "The last utopia to become a reality" («Последняя утопия, которая превратится в реальность»). Окружил себя сплошными полками книг, большинство которых было в закладках и подчеркиваниях. Его опекала старенькая мать.

Взор Паши был обращен, наверно, на ту же первозданную зарю, за которой ему тоже чудилось начало нового человеческого рода, лишенного горестей и бед старого тупикового мира.

____


Михеев вздохнул:

– Надо найти баб, ведь кто-то из них остался? Без них нельзя.

Он давно пережил физический ужас происшедшего на земле, исчезновение семьи, что, на удивление, оказалось не так тяжело, как у других. Чувствовал в себе только неиссякаемое любопытство, в удивлении разевал рот на окружающее. В его любопытстве было что-то детское, открывающее известное взрослым, как у «солнечного мальчика». Святая простота.

Естественная легкость приятия существующего в нем сформировалось с детства, в рабочей семье, и во дворах Якиманки, где у детворы была, как у взрослых, общая гордость за наши победы над врагами.

Оборванцем маленький Матвей бегал с такими же пацанами в своем дворе, на улицах, избывая свои отроческие страсти и отчаяния. Взирал на старших со страхом или восхищением, не различая в них отдельных людей, как древние люди, видел мир слитным. В этой слитности различался лишь могущественный, как рок, увлекающий куда-то поток власти, и он вилял, удачливо спасаясь в рискованных ситуациях, с вялой целью утвердиться.

Женился он нечаянно. Его полная девушка, студентка неожиданно забеременела, и они поженились. Но совместное житье оказалось… нелепостью.

– Мы не совместимы, – сказала жена. Мысли твои убоги, и… хочешь получить все, не давая ничего.

– Интеллигенция, – подумал он. – Вот попал!

И он принял семейную ситуацию, как есть. Появился сын, он рос, и со временем мать и сын объединились против него. Внешне он покорился, но упрямо сопротивлялся «интеллигентским штучкам», вроде «Помой за собой посуду!», «Не надо выглядеть бомжом», и т. п.


– Какие женщины? – насупился Петр. – Ведь нам же по сто лет!

Молчаливый Петр не жил, а существовал, как овощ, осознав, что исчезнувшую семью не найдет.

– Это здесь, на Земле прошло пятьдесят лет, – горячился Михеев. – А в космосе мы проскочили этот промежуток времени!


Михеев завидовал своим коллегам. Они не считали, что в нем есть свои убеждения. Не из равнодушия ли это в своем теле и уме. Исходит ли оно из слабой энергии в организме? Или это болезнь, преждевременная старость? Он не задавался этим вопросом, но завидовал энергии и знаниям соратников, ощущал их пренебрежение к нему. Странное нежелание что-то совершать, как будто мотор внутри него не был заправлен горючим, цели были рациональными, короткими, и зажигался, то есть по-стариковски раздражался только, когда ему перечили.

Чувствовал, что нужны страстные убеждения, чтобы действовать, может быть, влюбиться, или возненавидеть. Но как-то прошел стороной от всяких страстей, кроме как вкусно поесть или что-то сделать для удовлетворения себя. Так спокойнее.

Мир устроен так, как его видят. И того, что в Михеева вошло, уже не выбьешь. Он прогуливался по городу, в сером дешевом пиджаке с хлястиком сзади, в резиновых сапогах (только вернулся из дачи, где помогал отцу косить), юрко перебегал к двери теплого метро. Был похож на нищеброда, праздно любопытствующего с котомкой на плече.

В последние годы он по выходным гулял в Центральном парке, рядом с которым жил, радовался разительным переменам, по сравнению с его детством. Как хорошо! Перед ним простирался стройный парк викторианского времени с чудесной гармоничной перспективой – распланированные геометрически правильные лужайки вдоль дорожек, в центре легкое здание павильона и перед ним дивный советский фонтан, все это погружено в клубящиеся деревья. Все изменилось! Жить стало лучше, жить стало веселее.

Особенно его радовали гуляния весной радующихся людей из разных регионов страны. Простые, свои люди, мужики в кепках, нарядно одетые толстые и тонкие женщины словно оторвались от всех бытовых неудобств и неурядиц дома, и самозабвенно веселились, танцевали, пробовали в медовом ряду мед от частников со всех концов страны. Это было блаженство душ, убежавших от серых будней.

На этот раз праздничные гуляния посетил мэр со свитой, и он тоже говорил о положительных переменах. Михеев рукоплескал ему: как много тот сделал, как украсил город – неизмеримо лучше стал он, чем когда-то в его детстве. Как похорошел город!

Я не понимал, отчего так весело ему, и этим толпам гуляк, катающихся на лодочках по пруду, крутящихся на колесе обозрения, опадая всем нутром на спусках. Не принимали на дух саму категорию плохого в жизни. Может быть, настрадались? Но если судить по Михееву, это не так. Когда его спрашивали о трудностях в семейной жизни, он удивлял своей уверенностью:

– Я счастлив.

Михеев презирал своих сослуживцев, брюзжавших по поводу настроенных «новоделов» и фальшивых куполов. «Чего они хотят, либералы? Старую родную рухлядь им подавай!»

У него спрашивали:

– Почему ты не любишь слышать о страданиях людей? Не терпишь тяжелых фильмов?

– А зачем видеть плохое? Что хорошего?

– Но ведь это часть судьбы людей! Без знания их жизни не поймешь историю.

– А зачем мне знать такую историю? – переходил он на ернический тон. – Воспевание счастья, любви к родине – помогает людям жить. А вы Смертяшкины, по Горькому.


Почему мне претило это самодовольное восхищение всем, что радует глаз, и желание отторгнуть все неприятное, что портит настроение? Это восхищение Михеева «хорошеющим городом», или самодовольство официальной городской газеты, показывающей только строго дозированное положительное, например: «Лавочку починили по просьбе жителей», «Узоры создают под музыку», «Мы первые в мире создали вакцину, она вылечит весь мир! Антитела вырабатываются через три недели после вакцинации», сознательно отгораживаясь от трагизма существования. Что-то есть в этом однобокое и охранительное!

Почему я не любил такое самодовольство, живущее одной блаженной стороной жизни? Закрывавшее глаза и уши, когда проходит мимо несчастья.

Может быть, я аскет, видел в нашей стране лишь недостатки, а на Западе, как попрекал Михеев, нормальную жизнь? Или во мне давно исчезло чувство бездумной радости, перестал видеть оптимистическое будущее для страны и мира?

____


На этот раз никто не посмеивался над Михеевым. Наверно, если женщины и остались, то совсем другие. Без косметики – где ее возьмешь? – они, наверно, стали естественно белесыми, и пропали искусственные изощренные попытки соблазнения. И секс теперь будет простым и естественным, – наслаждением, но оно будет осознанным, будет присутствовать догадка, для чего этим наделила природа, в чем смысл этого занятия. Так было в древнем Риме, и в Средние века, когда женились, чтобы иметь детей, человек без ребенка был подозрителен.


4


Потеряв человечество, мы, одинокая кучка оставшихся людей, по-прежнему жили во дворце, только по ночам спали в отдельных кельях, слушая глухой шум леса.

Провели много времени в размышлениях и спорах, по вечерам колеблясь вокруг коптилки из смоляной щепки, что делать дальше.

Мы все-таки ощущали что-то совершенно новое, что манило еще небывалым существованием. Как будто высадились робинзонами на необитаемый остров, и предстояло прожить новую жизнь. Хотелось воображать, что мы стоим перед сияющей бездной совершенно новой эпохи возрождения необычной цивилизации, причем вооруженные всеми новейшими достижениями науки, морали и нравственности запятнанной старой цивилизации. Но отнюдь не техники.

Впереди возникало столько необозримых дел, что мысли о близких уходили куда-то в сторону, хотя останутся безысходной болью навсегда.

Все исходит из внутренней потребности и необходимости, – производить продукты для еды или духовную пищу, изучать ли язык, чтобы поехать в другую страну. Первое, что пришло нам, даже не в голову, а в самое голодное нутро, была мысль наесться, обустроить все вокруг себя так, чтобы просто жить, а не думать о бессмысленности существования и смерти. Особенно оживленным был Михеев.

– Везде можно жить, даже вниз головой. Первое: надо тщательно обследовать город. От обильного прошлого осталось много всяческого добра. Это надо собрать и поделить.

Марк зло сказал:

– И что дальше? Сидеть и жрать, глядя друг на друга?

Предложение Михеева навело на прежние мысли о тупике существования.


***

Жизнь приходила «в норму». Наш «космический» клан мечтал переселиться из захваченного холодного дворца в землянки, а приблудившиеся к нам доходяги окапывались в землянках за городом, – так было удобнее и проще жить. Легче отапливать и освещать землянку, чем дворец. Воду мы брали из убранной в трубу подземной речки у кремля. Взяли себе за правило – не опускаться до дикарей, бриться ежедневно, для чего у нас были отточенные, как бритва, ножи.

Нужно было что-то предпринимать дальше.

Мы шатались по городу, заглядывали в здания с офисами исчезнувших бизнесменов, магазинами, аптеками, официальными учреждениями, – они были пусты и покрывались лианами.

Наши технари, члены экипажа космического корабля вместе с Майком, развившим бурную деятельность, подъехали на вездеходе к телецентру, к главной телебашне. В большом квадратном здании внизу, в редакционных кабинетах, как и везде, было пусто.

Начали разбираться в связи, энергии не было. Полное отключение от цифрового, даже аналогового вещания. Звонили по работающему телефонному устройству в неведомые узлы связи, призывая связистов. И – на звонки откликнулись! Оказалось, некоторые живы!


Уговаривать не пришлось, некоторые появились. Оказывается, и в крупных городах провинции телефонные станции были живы и могли заработать снова, оставалось только собрать специалистов, кто остался.

Так началась эпопея налаживания связи с оставшимся на земле населением. Мы посылали сигналы в пустынную глубину неизвестности.


5


Сохранилось ли в мире какое-нибудь живое движение? Мы обследовали проплешины в лесу, где могли быть землянки, заселенные пещеры, откуда мог появиться дымок. Иногда встречали одиночек и уцелевшие семьи, приглашали в наш клан. Михеев особенно приглядывался к белесым не накрашенным девушкам. Он радовался, что сейчас им пригодится и старик, которого раньше сторонились и не замечали.

Мы обследовали окрестности.

Во всяком случае, могли остаться женщины и дети, у которых оказался иммунитет от всемирного мора. Правда, для нас, крутившихся в космосе в иных парсеках, где полстолетия пролетело как миг, дети, что были на Земле, стали стариками, оставшись еще целиком в старом застое, и только на их детей была надежда на обновление в новом мире.

На вездеходе, благо двигателем было ядерное топливо, и не надо было заправляться бензином, мы объезжали опустевшие города и поселки.

Въехали в провинциальный городок. И тут было безлюдно, одноэтажные дома пусты, только еще больше заросли растениями, не было света, и лишь в центре в мраморных зданиях бывшего местного правительства ютились немногие оставшиеся граждане. Со временем из-за холода они переселялись в теплые землянки. Кто-то из спасшихся богатых, боящихся неведомого возмездия, имели свои оборудованные бункеры, но все равно переселились в землянки, израсходовав запасы пищи и энергии.

На поверхности осталось то, что было видно грубо, зримо, сотворенное созидательным трудом, творческими усилиями людей, – мосты и каналы, дворцы, величественные религиозные святыни-церкви, статуи, дома. Все остальное, нематериальное, в том числе управляющее, контролирующее людей, сторожащее, тормозящее, испарилось, вытравленное временем как ненужное. Правда, и прекрасное сотворенное стало приходить в ветхость, потому что исчезла творческая рука.

Мы брали на учет найденных отдельных людей, одетых кое-как в оставшуюся со старых времен одежду. Потрепанных, чесавшихся, как наш Трансформер, с полностью разоренными душами из-за катастрофы. Сохранился ли в них оптимизм, хотя бы выраженный в нетленных духовных творениях? По-настоящему греющих душу творениях, выстоявших любые катастрофы среди сметенного океана хлама, когда-либо вышедшего из печатного станка или халтурной руки.

Один из чесавшихся стариков, когда спросили, что произошло на Земле, только махнул рукой:

– Все произошло как-то незаметно. Слышали, что вокруг тихо умирали, и делали свои дела. Дошло до нас, и мы пострадали. Но выздоровели. Глядь, а вокруг никого нет.

У них была полигамия, потому что женщин осталось больше, чем мужского пола. Жались замкнутыми семьями, жены с детьми вокруг мужика, в пышных хоромах или пятиэтажках и землянках, как жили первобытные люди, как будто опущенные в яму безысходности, одинокие, потерявшие родственников, или как в последние дни перед гибелью цивилизации соседи по лестничным клеткам в своих убежищах-квартирках, не знавшие ничего друг о друге.

Это были самостоятельные семьи, не собранные в кланы или племена, тем более в государство, как огромное число людей, жившее вне государств вплоть до XIX века. Но наши одиночки не были похожи на тех, внутри свободных фрилансеров, чем-то занятых, надеявшихся на будущее.

В холодных убежищах пахло чем-то кислым, в них молчали старики и молодые. Казалось, их жизнь кончилась, и даже не было надежды на появляющихся беззаботных детей, не думающих о трагедиях. Простили всех, отказались от старой гордыни, и были полностью потеряны.

Группами искали пригодные для еды растения, ковыряли землю, чем могли, чтобы спастись от голода и посеять зерно, найденное в пустых магазинах.

Марк призывал их объединиться в одну общину, ибо они в одиночку не выживут.

– Не, уж как-нибудь, – отвечал чесавшийся мужик.

Это было необычно – неужели они пали духом, и хотят дожить остаток дней перед окончательной гибелью.

Мы не могли утешить их, как и нас самих.

– Надо жить дальше, – только и говорил им Павел.

А я добавлял:

– Внешние беды можно преодолеть, и даже не замечать. Жизнь бессмысленна, но если будешь искать свой смысл, то твоя жизнь станет осмысленной.

Хотя какой смысл без человечества.

Мы уезжали молча.

– Живут дикарями! – фыркнул Михеев.

– Без путевки, – добавил Юдин.

– Это готовый материал для рождения новой цивилизации, – цинично провозгласил Марк.


Оказалось, что и на других территориях, которые мы смогли охватить, было явное шевеление, – оставшиеся люди тоже, наверно, думали, как жить. Правда, это был старый материал, по выражению Марка. Были опустившиеся и легко забывшие культуру последней развитой цивилизации. И естественно вошедшие в первобытный мир люди в лохмотьях и с дубинами, какими были всегда. И существа, чей разум застыл во временах жестокого Средневековья.

У всех одинаковые истории: после катастрофы они одни выжили, видимо с врожденным иммунитетом, а их семьи, близкие и знакомые вымерли. Они, уже ничего не боясь, похоронили их кое-как, – в гробах, оставшихся от похоронных бюро, или просто засыпали обернутых в белых простынях и в домашних шлепанцах. Психиатр определил бы их состояние как трезвое безумие.

Где-то на другой стороне планеты, наверно, остались и копошатся такие же люди.

Странно, никто не болел, хотя не было лекарств и таблеток, которые создала современная индустрия для все более недомогающего человечества.


А там, за наступающей первозданной зарей, все чувствовали, – живут, с энергией новорожденных, полные сил существа, только начавшие историю, первопроходцы.


Жизнь не могла не продолжаться – это заложено природой, пусть и в примитивной форме ударяющей в голову ненасытной природной потребности пищи, и оргазма, не сознавая, что это потребность продлевать себя. Наверно, в начальную пору зарождения жизни это и было главным – размножаться, запасая икру живого в неограниченном количестве, чтобы выжило икринок как можно больше, и завоевывая пространства, вплоть до космических бездн. Поэтому жители новой первобытной эпохи находили радость в любви к своим женщинам и заботе о своих отпрысках. Это было необходимое первичное условие выживания.


6


Время собирательства одиночками продуктов питания, оставшихся в магазинах, заканчивалась из-за оскудения ресурсов. Согласно истории должен быть переход от присваивающей экономики к производящей.

За тысячелетия мы отучились охотиться, собирать злаки, ощипывать шерсть, пух и перья, ткать. Скота, чтобы разводить животноводство и заниматься земледелием, пока не видели. Не пахать же на собаках и кошках, которые остались у любящих граждан изнеженной цивилизации. А уж делать инструменты, плуги и подковы ковать – куда там!

Мы отрезаны от цивилизационных процессов. По отдельности мы стали поразительно невежественны. Наверно, наша судьба будет зависеть от профессионализма.

По мнению ученых, люди часто оказывались на волоске от уничтожения, население сокращалось до тысяч и даже сотен (например, 70 тысяч лет назад вследствие глобального климатического сдвига). Вавилоно-ассирийский эпос о «все видавшем» Гильгамеше (более 2500 лет до н. э.) описывает конец света.


С основания небес взошла черная туча.
Что было светлым, во тьму превратилось.
Вся земля раскололась, как чаша.
Южный ветер быстро налетел, затопляя горы,
Словно волнами застилал землю.
Не видит один другого. И с небес не видать людей.
Ходит ветер шесть дней, шесть ночей.
Потоком буря покрывает землю…
Ураган потом прекратился.
При наступлении дня седьмого тишь настала.
И все человечество стало глиной.

Возможно, это подтверждала Библия, упомянув всемирный потоп, когда все живое погибло, остались только живые существа в ковчеге библейского Ноя, причалившие к горе Арарат, и оттуда размножившиеся по земле.

В средние века чума и оспа выкосила треть населения Европы. Даже с начала ХХ века человечество пережило четыре пандемии гриппа, а «испанка» убила 50 миллионов человек. И в первой трети XXI века от коронавируса погибло, возможно, больше половины населения (никто не знает, т. к. это был медленный процесс), после чего народы, наконец, проснулись в ужасе от реальной угрозы гибели всего человечества.

____


Надо было что-то делать. Среди нас большинство были хорошо питавшиеся и потому выжившие госслужащие или работники сферы услуг, неизменно сопровождавшие человечество в истории, которые сейчас стали простой рабочей силой, не приспособленной к физической работе.

Марк был в угнетенном состоянии.

– Они, как оказавшиеся в тюрьме бывшие генералы и чиновники взяточники, брезгуют брать тряпку и мыть заплеванный пол, чистить нужники.

– А не так давно сколько было бездельников! – запоздало негодовал он. – Целая армия на границах впустую стерегла страну, хотя войны с новым ядерно-цифровым оружием стали бессмысленны, все исчезли бы мгновенно. Лев Толстой говорил об армии, как стаде бездельников, гордящихся, что служат родине. А поимкой ничтожного числа бандитов среди населения занимались миллионы стражей из силовых структур – военных, росгвардейцев, следователей и прокуроров. Чтобы оправдать свою нужность, находили преступников и «мыслепреступления» в каждом утюге. И все они, паразитируя на труде населения, считали себя пупом земли и презрительно глядели на просителей.

Требовались самые необходимые труженики – крепкие работяги, специалисты. Вот когда пожалели, что были, по сути, неучами, ленились подняться на вершину деловых профессиональных знаний, накопленных человечеством.

Павел восклицал:

– Сколько человечество накопило знаний в культуре и науке, разные народы внесли в общую сокровищницу свои сокровенные прозрения! И все это погибло.

– А разве раньше сохраняли? – возражал Марк. – Во все времена не ценили эти самые сокровища, теряли и разбазаривали. До своей гибели цивилизация развивалась наитием – из-за неумех.

____


Мы решили реорганизовать ковыряние в земле "самозанятых" единоличников в коллективное дело, чтобы решить неотложные общие проблемы, в том числе нехватки продовольствия. Нужны были новые ремесленники, торговцы, рынки, хотя бы обмен бартером. И какие-то единицы обмена, деньги. Не менять же громоздкое барахло на барахло!

Во взглядах людей появилось оживление, какой-то свет. Что такое оптимизм? Это нечто временнóе. Начало «обнуленной» цивилизации, казалось бы, должно быть сплошь оптимистично: мы снова словно вернулись в детство, осваивали новые пространства, в эйфории первопроходцев, и наша экспансия не нарушала экологию планеты, правда, уже разрушенной прежней цивилизацией. Казалось, впереди были новые и новые дали. За далью – даль, которой восторгался поэт Твардовский. И не осознавали, что это только период подъема, а за подъемом неминуемо последует поражение. Вечное счастье впереди – иллюзия, как и Город Солнца, или заря коммунизма.

В нас рождался новый оптимизм, как у младенцев. Это та детская чистота, память о которой у взрослых была утрачена в конце погибшей цивилизации, хотя всегда оставалось ожидание чуда. Конец мира стал его началом – словно живое рождение звезд в безграничном одиночестве пространства, хотя мы умозрительно понимали, что они взорвутся только через миллиард световых лет, превращаясь в пылевую туманность, и мироздание снова сократится до сингулярной точки, чтобы расцвети взрывом снова.


***

Нужна была великая идея, чтобы начать правильно, не так, как развивалась погибшая цивилизация. Нельзя же начинать с древних ступеней освоения мира! Надо начинать с идеи освоения космоса. Грандиозная космическая идея объединит всех оставшихся, привыкших к войнам, в страхе друг к другу. И наступит, наконец, долгожданная гармония в усилиях людей.

Но не будет ли это очередным строительством какой-нибудь Вавилонской башни? Какой тут космос, когда в сермягах ходим?

Павел радовался:

– Мы обновимся! Теперь, как в детях, не знающих старой истории, в нас попрет гениальное прозрение неизвестного будущего, и можем увидеть новый, неизвестный старому, путь цивилизации! И кто знает, может быть, это будет прыжок через все периоды повторяющейся истории во что-то, что избежит колеса сансары!

Марк же тосковал по специалистам:

– Обстоятельства вопят: профессионалы, где вы? Их среди нас мало – только управленцы да философы.

Странно, мы действительно ощущали себя молодыми, то ли вернулись из пространства-времени космоса не постаревшими, то ли это следствие какого-то обновления оставшихся в наших телах колоний микроорганизмов. А может быть, новые силы омоложения возникли в нас благодаря величию и огромности цели, которую предстояло нам осуществить, – той, в чем был смысл сотворения человека.

Впрочем, это только догадки. Все мы неучи, учились кое-как, получая сведения понаслышке. Да и где она, истина?

Но разве в этом дело? Главное, в нас вернулось затертая бытом память о детстве, первозданной античности, полной еще не израсходованных сил.


7


Мы созвали на Агоре, посреди центральной площади, народное собрание новых граждан города, чтобы решить насущные вопросы о спасении от голода, об ограничивающих хаос существования законах, управлении, мире и войне. А также решить неотложные бытовые проблемы.

Был теплый летний день. Мы с соратниками-инициаторами стояли на верхней ступеньке широкой лестницы здания, выходящего на площадь.

Собралось людей не больше, чем в приличном садовом кооперативе. Я пошутил:

– Это не меньше, чем в древнегреческом городе-полисе в начале его образования.

– О каком полисе вы говорите? – усмехнулся Юдин, стоя внизу у ступенек вместе с Михеевым, его раздражали эти фантазеры. – Сейчас на земле и людей-то нет! Наше собрание и составляет все население.

Я сверху возразил:

– Глазом не моргнете, а уже людей накопится на империю. Не верите в великую природную потребность в размножении? Да это же основное дело всего живого – размножаться, выжить и выкарабкаться. Даже без материнского капитала.


Площадь волновалась. Павел Отшельник предложил на рассмотрение проект Конституции, который сочинял долгое время, – первой после обнуления старой, рухнувшей в катастрофе. Сочиняя, он понял, насколько мало знал последние достижения политологии и философии. И страдал оттого, что не мог заглянуть в интернет, хотя у него остался ноутбук, в котором сети были безмолвны.

– Для чего Конституция? – вопрошал он, по такому случаю торжественным тоном. – Для согласованных действий, для будущей гармонии человеческих отношений!

Михеев загоготал:

– Для Конституции требуется масса людей, сословия, которые бы снизу требовали прав. А сейчас – какие права? Для пары людей?

В новом проекте Конституции преобладали пункты запрета. Упраздняется власть охлократии, то есть количественного большинства народа, в своей массе не подымающего глаз от черного труда, чтобы что-то понимать во внешнем мире. Власть должна принадлежать умным и образованным, необязательно из меньшинства, которые только и могут быть новаторами, ибо власть серости может сдерживать развитие, не допуская никого умнее себя, и потому неминуемо наступит застой. Личность провозглашается выше коллектива, нельзя ограничивать личность нового гражданина от любых видов творческого порыва. Запрет войны, то есть прямого столкновения в любом виде, или гибридной войны с применением любого вида оружия, включая мягкую силу. Разрешается только конкуренция и социалистическое соревнование наемных рабочих, чиновников, всех групп бизнеса, науки и спорта. Запрещается применение на выборах материальных и идеологических ресурсов будущих правящих классов, ибо они узурпируют власть, а инертные массы, лишенные ресурсов, пассивны и голосуют формально, или, облученные массивной пропагандой, активно поддерживает сильных, или не участвует совсем. И, разумеется, запрещалась эксплуатация людей, тем более рабство, что каралось отлучением от полиса и выселением в лес, правда, вырыв ему землянку за счет полиса.


Как обычно среди людей, большая часть осталась пассивной, ибо не было в них энергии, – так распорядилась природа. Сразу определились группы пассионарных граждан. В основном это были молодые люди, в том числе из семей бывших оппозиционеров, те остались такими же бузотерами, как и предки.

– Это правильно – переговаривались в толпе, – ограничить консерваторов, чтобы не перехватили инициативу.

В тех «лесных», в ком до поры до времени дремал инстинктивный консерватизм, что-то внутри неприятно возбудилось.

– Это у нас перехватить? Нет на вас старой власти!

Иностранец Майк резюмировал коротко:

– This won't do. (Это не пойдет).


Сразу же понеслись десятки поправок.

– А как со свободой религий? – волновались в толпе.

– Вводить свободу религий нелепо, – ухмыльнулся Юдин. – Ибо под личиной верующих все внутри стали отъявленными атеистами, не верящими ни в бога, ни в черта, ни в вороний грай, – результат разложения конца ушедшей цивилизации.

– Бог – это метафора, – сказал Павел. – Даже Лермонтов вспоминал бога в редкие минуты счастья:

Тогда душа смиряется во мне,
И в небесах я вижу Бога.
– Не согласны! – закричали прибывшие делегаты из восточного леса. – На что-то надо надеяться! Нам нужно утешение, вера, в Создателя или, в крайнем случае, в Перуна.

– И мы хотим верить в победы нашей страны, которые вы называете мифами или легендами.

Людям нужна была вера, если не в будущее, то хотя бы в прошлое. Не менее насущная, чем хлеб.

Предлагалось сделать общество открытым, и даже не строить высокие и толстые стены и защитные укрепления вокруг нашего полиса, чтобы не внушать мысль возможным лесным людям, что мы не доверяем никому.

Я сказал, судя по реакции, что-то неубедительное:

– Прежде всего, нужно воспитать убеждение, что человек по природе добр. В прошлой жизни в это не верили, человек на самом деле не был добр.

Внизу не поняли. Юдин ухмыльнулся:

– На голодный желудок не может быть мира.

Тут ощутившие ответственность граждане задались вопросами:

– Вы что, хотите оставить нас незащищенными? Ведь, вокруг пока неизвестные нам, но наверняка существуют племена агрессивных «варваров», воспринявших худшее – агрессию разных лагерей ушедшей цивилизации?

– Слышали, что варвары разграбили водочные магазины?

– Могут неожиданно ворваться и порезать всех, вплоть до детей.

– А как же наша конституция – статья против войн, в том числе гибридных?

– Придется поправлять статью.

– И в случае войны нужно назначать военачальника, железного диктатора, без дисциплины не победить.

У нас тоже были большие сомнения.

– От кого ограждаться? Все оставшиеся влачат жалкое существование, как и мы. Живут разрозненно, семьями.

– Откуда вы знаете? – кричали снизу. – Может быть, саранча из отбросов последней цивилизации уже организовалась?

Попутно возникли другие вопросы.

– А как с правилами совместного проживания, решением возможных внутренних конфликтов и споров?

– И с планированием производимых работ, особенно больших сооружений, необходимых всем?

Кучка тунеядцев-художников предложила заменить идеологию, которой пока нет, искусством, которое снова расцветет.

Михеев предложил даже не давать избирательных прав женщинам. Их надо любить и беречь от социальных потрясений, не их дело социальное устройство, любовь чувственна, а не рациональна. В его голове, наверно, сидел кирпич "Молота ведьм".


Так рушилась наша первоначальная благодушная вера в демократию. Неужели повторение прежнего пути неизбежно?

– Эта Конституция, – защищал свое творение Павел, – будет иной, чем обнуленная конституция в старой цивилизации. В ней предусматриваются необходимые изменения по требованию снизу, а не просто чтобы продлить одну и ту же власть.


***

Потом перешли к проблеме управления полисом. Сразу же возникли непримиримые споры о том, что такое власть, правительство и государство вообще. Начать ли путь, как Древняя Греция и Рим в первые этапы их развития, когда они избрали самый верный для истории путь – стали демократическими республиками (демократия переводится как народное правление, республика – общественное дело), исключая, конечно, рабство?

У нас были смутные представления об этом, как, впрочем, и обо всем другом, несмотря на то, что мы считали себя стоящими на вершине знаний человечества. Но это оказалось вершиной общепринятых мнений, притворяющихся знанием, ибо все оказалось по-другому, и мы не понимали этого другого. Кроме того, иерархия устроения человечества дилетантски виделась нам, как необходимая пирамида, где человеческий род, со своей свободной волей и самостоятельностью выживания, снизу мрачно взглядывает на вершину, то есть власть, которая опутывает его невидимыми нитями, конечно, в заботе о сохранении нас (а, по мнению оппозиции, себя).

Хотелось не повторять ошибок старой истории, рожденной сакральными вождями, которых хоронили в величественных пирамидах и мавзолеях.


Я встал на верхнюю ступеньку и заговорил громко, перебивая разноголосицу толпы:

– Как сделать так, чтобы власть была незаметна для свободного гражданина, не мешала ему творить жизнь, не ломая его через колено во имя неких целей, которые она считает правильными? Тем более для своего сохранения?

Михеев внизу почему-то горячился:

– Власть должна быть жесткой, чтобы нас защищала, и мы не погрязли в самосудах и убийствах! А вы демократы, тащите нас в хаос. Кто вас подзуживает?

Казалось, он говорит это назло нам, «либералам». Я нарочито повернулся вокруг себя:

– Так, вроде, печеньки приносить некому.

Все засмеялись.

– Власть должна охранять себя, – убежденно поддержал Юдин, стоя рядом с Михеевым. – Иначе ее никто не будет уважать, и общество развалится.

Это было странно – в памяти большей части новых граждан оставалось все, чем жили до исчезновения человечества. Остались незыблемыми старые слежавшиеся страхи перед неустойчивостью жизни при любом изменения порядка, тем более революционного, и желание не трогать старый порядок, понятного вождя и силовые структуры, оберегающие от окруживших внешних врагов и внутренних предателей. Вера в устойчивость власти исходит из ощущения извечности установленного порядка. Мне показалось, Михеева поддерживает большинство.

– Избранная власть должна состоять из честных и образованных граждан! – провозгласил Марк.

Анархисты, из числа приблудившихся к нам, были против всякой власти.

– Мы – родоначальники новой эры полной свободы!

– Не должно быть никакой власти! – рвали они на себе выцветшие тельняшки. – Что такое государство? Это власть над народом, способная видеть только арифметически – абстрактную массу, а не живого человека.

– Как же без власти? – обиделся Михеев. – Без нее никаких побед не будет. Вспомните, как мы гордились победами над врагом!

Павел, стоя рядом со мной, вспыхнул:

– Как это дико – бодрым патриотическим шагом пятиться назад! Цепляться за старинные победы, и торжественные парады с движущей и летающей техникой уничтожения всего живого! Как можно ободрять себя величием прошлого? Тем более оставшейся горстке человечества.

В толпе скандировали:

– Мы здесь власть! Мы здесь власть!

Возникали те же самые споры, которые веками велись в прежнем мире. Мы с Павлом хотели, чтобы Цезарь никогда не пришел со своим войском свергнуть республику. Ведь не всегда в истории правили цезари, был же прецедент в реальности – демократическая республика в Элладе и Риме!

Павел предложил объявить демократическую республику, с чего начали в древней Греции и Риме. Конечно, без какого-либо рабства. И, конечно, избирать управление полисом по римскому праву – поскольку власть принадлежит народу, и право решающего голоса – каждому гражданину республики. Должно быть коллективное управление – парламент.

Сторонники возобновления прежней социальной системы стояли за сильную власть вождя. Мы стояли за парламент, пока временный.

Михеев кричал:

– Никакой элиты! Не признавать мнения меньшинства!

От наших сторонников настаивали:

– Избирать только умных и мудрых!

– А как местные? – обратился Михеев за поддержкой к Трансформеру. Тот смешался:

– Я художник, вне политики. Но мне нравится демократия.

Он жил тихо, ему достаточно было миски каши и куска хлеба из зерен съедобных растений.

Михеев говорил, стараясь собрать свои мысли во что-то веское:

– Нужно охватить всех железным обручем государства, чтобы выстоять!

Эти слова были для анархистов в истлевших тельняшках, как серпом по телу. Они кричали:

– Выгнать их за пределы города!

____


На следующий день на той же площади выбирали управление полисом.

В состав парламента полиса предложили инициаторов из команды прилетевших из космоса. Все поверили, что власть должна была состоять из самых образованных и нравственных граждан. А кто будет председательствовать?

Мне претили наименования вождей. Фараон, царь, принцепс, каудильо, президент, председатель, гетман, атаман. Слишком напоминали плохую историю человечества. Старший брат? – явно напоминает что-то мерзкое. Гражданин – это еще ничего. И я предложил назвать руководителя нашей парламентской республики первым гражданином, Такое звание уже было в истории.

Наши тут же выдвинули меня на должность первого гражданина, поскольку учли мой богатый опыт управления организацией.

Мне не хотелось выделяться по личным причинам, хотя было трудно отказаться. Как появляются сакральные вожди? Это тайна. Несомненно одно, это случайный выбор, вначале сговором узкой группы лиц, а потом усиленной пропагандой. Избирают убежденных «агитаторов и главарей», а это, как правило, однобокие, не читающие сложные книги, что позволяет им сосредоточиться на одном твердом убеждении. Это они делают историю, потому что слюнтяй, глубоко познавший природу мира и потому сомневающийся, не сможет стать вождем или диктатором. То есть, власть – у прущих напролом, и оттого они – зло, которое и делает историю.

Я не был мачо, в игре мускулатурой доказывающим свой мачизм, и не мог бы слепо кидаться на амбразуру, как патриотическая десантура в синем берете набекрень. Хотя мог целиком влиться в энергию футбольной битвы, аж заходило сердце. Не любил мачизм, даже в суровом герое войны с пустой глазницей художника Гелия Коржева, несгибаемого в смерти, потому что я не допускал, чтобы людей доводили до такой степени стойкости.

Всегда хотел уползти в раковину своей внутренней жизни, словно в чем-то был виноват, и поэтому боялся и не хотел груза ответственности за людей. И весь был в сомнениях, куда идти, не имел четкой программы, кроме разве ощущения смысла пути новой истории в первозданной заре.

Может быть, инстинктом чувствовал, что не смогу быть диктатором, даже авторитарным.


Что я знал? Не больше, чем другие. Меня, до обрушения всего, бросало в разные ситуации, руководил большой организацией, то есть ругался с подчиненными, пытаясь добиться результата, что несовместимо с теплотой и эмпатией, но ни разу не чувствовал себя мачо.

Мне не нравилось преодоление препятствий сообща, а не каждым в отдельности. На самом деле выходило так, что кому-то одному надо было брать на свои плечи всю ответственность за работу, и тащить на себе толпу. Сотрудники оборачивались только одной стороной – неучами, не отвечающими ни за что.

Я надрывался, чтобы организация выживала, ибо экология в крутой динамике экономики была на обочине. Бог знает, сколько усилий и напряжения перенес! Так напрягаться можно только в молодости, полной сил и энергии! Я был не человеком, а заводом по производству чего-то неопределенного.

Так я испортил свой характер, став неприятным аскетом. Осталась только горечь от бесплодных усилий сберечь выживающую организацию. Наверно, есть другие руководители, испытывающие удовольствие от общения с сотрудниками, эксплуатируя их, не знаю. В моем случае эксплуатировали меня.

Бухгалтер Михеев сразу отгородил меня от финансовых дел.

– Вы не волнуйтесь, – ласково успокаивал он. – Делайте свои великие дела, не нам чета. Не отвлекайтесь, я сам.

Так я потерял контроль над финансами. Перестал понимать, что происходит. Что это, желание облегчить мне работу? Или крючок, за который он меня держит? Во мне шевельнулась неприязнь.

– Вы что-то прячете?

Я боялся одного: могу возненавидеть людей. Когда берешь на себя ответственность за результат, то на пути обнажается каждый человек, и, как правило, остается мало таких же невольно самоотверженных, а остальное большинство неучи или лентяи, и этот груз надо тянуть, не дополнительно, а как основной груз. Это из моего горького опыта руководства организацией.

Недаром Иосиф Виссарионович с обагренными кровью руками был аскетом, и народ называл это скромностью вождя. Неужели в таком аскетизме жили коллективы людей, все человечество, – в постоянном напряжении, подгоняя один другого, выговорах и поощрениях, изгоняя из себя человеческое, теряя благоговение перед чудесами мира? Не отсюда ли корни неравенства, распрей и войн?

Скорее я был похож на стоических героев Хэма, которых не сломает и смерть. Хотя не знаю, как бы поступил, побеждать ли Левиафана в одиночку, с которым боролся старик, привезший неизвестно зачем огромный скелет, обглоданный акулами, или стоически умирать, как смертельно больной путешественник, стиснув зубы взиравший на снега Килиманджаро.


Как страшно было бы это избрание меня как всенародной надежды! Что такое ответственность? Когда не умозрительно со стороны, а своей шкурой отвечаешь за живых людей, как за свою семью. И нужно добиться того, чтобы твоего слова ждали – это было необходимо.

Однако сейчас состояние мое было другого рода, теперь я любил свою работу – не из отчаяния выжить, а предчувствуя новую цивилизацию. Во мне с детства жила картина: за бугром в ранней утренней измороси – заря, за которой чудилась небывалая первозданная страна. В этом рождении бледного восхода, обещающего близкое сияющее чудо, исчезал любой стоицизм, мысли о преодолении смерти.

Но как можно было отказаться, то есть сдаться? Меня держало желание сделать мир справедливым, тем более, сейчас, в самом начале нашей новой истории. То желание, что переживал, когда в последние дни перед полетом в космос слушал на радио в «Особом мнении» человека – «совести эпохи».

И – я предложил вместо себя Марка Петрова.


При избрании парламента победило меньшинство, более умные – мои друзья и сторонники. Наша маленькая общественность поверила меньшинству, потому что мы были из космоса, более образованные и видевшие гораздо шире, до пределов мироздания, чем наши собратья. С тех пор нас стали называть «астронавтами».

По моему предложению, из числа парламента первым гражданином избрали Марка, который стал отвечать за науку и экономику. Меня же оставили духовным лидером, чем-то вроде аятоллы. Павел Отшельник и Петр стали народными трибунами, отвечающими соответственно за культуру и сельское хозяйство. Единственному же иностранцу Майку поручили его, западную половину мира.

Решили, что избираемый народом парламент и исполнители ни в коей мере не должны оставаться без присмотра, нужны противовесы для равновесия, то есть голоса сообщества сторонников оппозиции. Причем в новом государстве не должно быть суда как учреждения. Должен быть судебный закон, по которому спорящие стороны свободно выбирают компромиссного арбитра и присяжных. Так можно было лишить судилище возможности поддаваться сторонним влияниям тех, кто будет обладать большими, чем другие, материальными ресурсами.

Наконец, Павел предложил голосовать.

Из числа самых умных, вроде нас, прилетевших из космоса, выбрали ответственных исполнителей по вопросам войны и мира, внутренних споров и конфликтов, назначения присяжных заседателей в судебных спорах.

Юдина и Михеева не избрали в парламент.

У Юдина внутри что-то упало.

– Будущее придет – оно вас уничтожит!

– Будущее уничтожит и всех нас, – отвечал я.

Павел сказал что-то нелепое:

– И, наверно, перейдет в бессмертие.

Те удалились, скрывая уязвленное самолюбие:

– Еще посмотрим, кто победит!

У них было много сторонников, которые были недовольны аморфностью новой власти и странными ограничениями, что накладывала Конституция. Особенно они боялись врагов-варваров, которые, несомненно, могли истребить всех.


Но мы еще не осознавали страшной силы противостояния агрессивной уютной архаики – неуютному модерну. Я не был ни на одной из сторон, потому что не знал, правилен ли путь модерна. Как правило, движущие силы истории уничтожают в борьбе один другого, а побеждают третьи – мародеры.


8


Когда определились с управлением, возникли споры об экономическом положении и благоустройстве полиса.

Марк предложил:

– Нам придется принять идею «чучхе» – опоры на свои силы.

Все развеселились.

– А где мы возьмем другие опоры? Обопремся на Перуна?

Разгорелись непримиримые споры по экономической программе. Предлагались разные идеи: организовать коллективные хозяйства (колхозы), чтобы производить достаточно продуктов; создать фабрики для производства нужных вещей; организовать конкуренцию товаров на возникших там и сям базарах; создать научные центры…

Михеев вдруг выдал нечто утробное:

– Давайте раздадим землю каждому поровну.

Юдин поддержал:

– История доказала, что большевики завели общественную собственность в тупик.

– А возникшая после частная собственность завела в тиранию капитала! – раздраженно сказал Петр.

Павел насторожился:

– Неизбежно начнется расслоение. Это что же, сразу начинать с неравенства? Это же прямой путь к расслоению на богатых и бедных, частная собственность! Менее удачливый будет работать на соседа. Так и до рабства дойдем.

– А что? – засмеялся Михеев. Вся пассивная масса итак будет в рабстве.

– Пассивная масса не любит свободу, – поддакнул Юдин. – Ей хочется притулиться к сильным, чтобы избежать опасностей.

Я не любил расхожие мнения. Народ – совок и послушный обыватель? Если так – не судить, а презирать, то весь народ станет плохим, кроме узкой кучки презирающих. Такие мысли были у многих интеллигентов погибшего прошлого. Однако, если весь народ плохой, то для кого мы работаем? Для себя, презирая всех? О народе надо думать иначе – жалеть и делать все, чтобы ему было лучше. Тогда у него, или его детей будет возможность совершенствоваться.

– Вы и будете в их числе, – пригрозил Марк. – Начинать надо, чтобы всем хватало поесть и одеться. А потом самым честным давать земли и производства в аренду, чтобы они служили людям.

– Так тебе и будут служить! – озлился Михеев. – Своему карману.

К предпринимателям-буржуям у него было одно отношение:

– Заманивают, опутывают! Чуть дашь слабину на рекламу – засосут с потрохами.


Мы долго решали, как быть, чтобы конкуренция не была кровавой, оставалась лишь в рамках соревнования.

– Запретить дикую конкуренцию! – веско сказал Петр. Юдин смотрел на нас скептически.

– У вас все равно не выйдет. Дикая конкуренция – это же закон природы!

Марк сурово обрывал:

– Законы природы – пожирать один другого в качестве мяса от голода или желания подгрести под себя впрок, искореняются только искусственным путем – воспитанием нового человека.

Это был неразрешимый вопрос. Пока договорились запретить – Конституцией – бандитскую конкуренцию, с ее криминальными разборками и кровью.

Неужели это неискоренимо? Разделение человечества по классовому или социальному расслоению. Можно ли миновать эту напасть? Не в мечтах о рае и Городе Солнца, а наяву?


Народное собрание сошлось на том, что необходимо в первую очередь организовать снабжение нашего населения продуктами и изделиями первой необходимости.

Продовольствие, оставшееся после падения цивилизации, сгнило или еще осталось где-то спрятанным как стратегический запас. Есть ли плодородная земля для посевов за городом, мы не знали. Старые насельники планеты, включая нас, не думали о следующих поколениях. Хорошие поля для посевов были очень далеко, на плодородной земле у Волги, как у древних египтян в дельте Нила. Нужно бы нашей общине перебираться туда, прежняя столица, оказывается, была построена посреди земли из-за претензий на империю. Но обошлись, найдя хорошие земли для посевов зерна и овощей за городом.

Остальное, из шмоток и т. п., необходимое в быту, все еще было, – собрали из всех оставшихся пустых магазинов промтоваров в отдельные распределительные склады.


9


Первое послание "Urbi et Orbi" новой республики было передано из радиостанции в центральном здании телевидения на все возможные радиоточки – наугад, в пустоту, не знали, будет ли отзыв. Это было призывом к оживлению совместной деятельности обозримого нами живого мира для выживания и сохранения себя как одного из космических видов живой природы.

Павел Отшельник прибил к стене нашего дворца, ставшего зданием парламента, и на крепостной стене у главного входа в кремль по высокой и длинной доске со статьями Конституции.

Но призыв ушел в неизвестность, отзыва не было.


***

Преодолели немощь безысходности и энергично взялись за работу. Ценность каждого работника была очень высокой. Было непривычно, никто никем не командовал, работали добровольно (иначе протянешь ноги), и даже Михеев ощутил себя полностью свободным.

Вышли на первый план самые необходимые направления: спасение биологической жизни, то есть производство питания, медицина (хотя странно, никто почему-то не болел!), воспитание и образование. Для этого надо было отыскать и подготовить специалистов по самым насущным направлениям.

Я мучительно выискивал в своем представлении о мировом устройстве способы существовать в новой безумной ситуации, и как вселить надежду, прежде всего в самого себя?

Спасением было бы создание новых лабораторий, научных силиконовых долин, чтобы проанализировать данные после обрушения человечества, и опробовать новые пути, не ведущие в тупик. Для этого нужно найти оставшихся в живых ученых и специалистов по разным научным и практическим профессиям, – Марк верил, что они есть, где-то прозябают. И надо воспитать новых. Они могут вырасти из юных и молодых, чьи не засоренные мозги открыты громаде неизвестных еще озарений. Нужно только срочно взяться за покорение вершины знаний и достижений, выработанных погибшим человечеством. Тем, кто так бездарно профукал свою историю.

Пока мы опирались на наших астронавтов, технических специалистов из экипажа космического корабля, обладающих знаниями программистов и хайтека.

Исследователя-экспериментатора Марка и наших технарей мы почти не видели – они пропадали в здании телевидения у радиостанции, устанавливая связь с оставшимися людьми на земле.

Мы задались неисполнимой целью – перескочить через эпохи развития цивилизации, отталкиваясь от конца прежней, ведь не исчезли в умах оставшихся лучшие плоды наработанных знаний, сокровища последней мысли, и самих великих мыслителей. Если их не использовать, то будем заново открывать, как через тысячу лет открыли Помпеи.


Из сумрака ситуации, наконец, вставали отроги моего подлинного отношения к отжившему миру, моего мировоззрения. Я открывал себя, кого не знал раньше. То цельное мироощущение, которого так и не выработали многие, с кем общался раньше, и теперь. Думаю, полностью ясного мировоззрения никогда не было ни у кого, все кружились в колесе сансары. И только сейчас, на обезлюдившей земле, стали проявляться подлинные истины.

Но очертания моего мировоззрения были еще слишком смутные, не проработанные в деталях. И в глазах вставала та первозданная заря детства, почему-то вызывая волю жить, как будто под погребенными слоями жизни открывался кусочек голубого неба надежды.


10


Под утро я оказался на каком-то поле, пошел прямо на восходящую первозданную зарю, которая жила во мне с детства. Там моя родина, и, может быть, мои родные – там исцеление! Античный мир? Мифическое царство царя Салтана?

Казалось, быстро пересек горизонт, но он снова маячил вдали, и восходила та же заря.

Вдалеке дымилась высокая гора, а внизу под ней утопал в сплошной зелени виноградников теплый домашний городок на берегу легендарного моря. Это был бы обычный город, если бы не странная архитектура – дивные белые храмы с множеством гармоничных колонн. Наверно, этот стиль был принесен из древней Греции, от Парфенона, поразившего гармонией колонн не только нас, но и, наверно, весь древний мир. Древний город, который будет светить человеческому глазу неизменно волшебным светом, не померкнув в веках.

Странно, это живой город, который словно восстал из остатков колонн и стен, которые я рассматривал в книжке, лежа на диване перед телевизором, ощущая тысячелетний античный дух!


Спустился ниже по винограднику, внизу на окраине города какие-то куриные строения, посреди двора мощный камень-жернов для зерна. Вышел на улицу, покрытую вывороченными приглаженными булыжниками, от которой исходила вонь, видно, стоки сливались прямо на улицу. Пошел по тротуару с краю. По улице дребезжала повозка с железными ободами колес.

И попал в цветное круженье рынка. Бородатые люди, граждане, рабы и вольноотпущенники, женщины, обмотанные цветными тканями, как мне показалось, с мужскими физиономиями с прямыми медальными носами.

В наброшенных на плечи тканях – туниках подходили к лавкам, где стояли продавцы – они же и производители своих товаров, само производство находилось сзади. На лавках была всякая всячина: круглый хлеб, разделенный сверху ложбинками на десять частей (так вот откуда наши нарезные батоны!), мясо, рыба, морские креветки, сыры, финики, винные ягоды, каштаны, зерно, шерстяные туники, тоги и башмаки, шерсть, разные инструменты из железа и меди. Рядом у лавок блеяли овцы на продажу. Здесь было все необходимое, чтобы радоваться, как дневному свету существования.

Продавцы в хламидах выдавали товар смуглыми руками, не заворачивая, прямо «в руки». Еще не изобрели пластиковых пакетов, позднее засоривших не только землю, но и дно океанов. Тут же ели и пили купленное на лотках розничных торговцев, бросая остатки под ноги.

Здесь не было обмена громоздких вещей, покупки производились на деньги – в цепких руках прятались неровные по краям ассы и сестерции из серебра, с изображением жирного императора, выбитого неумелой детской рукой. Здесь толкалась примитивная бедная жизнь, в ней было чисто и просто, из излишеств были только дорогие специи.


Я пошел по улице, где по бокам были лавки, и у тесно притиснутых друг к другу домов стояли ведра и кувшины, остро пахнущие мочой – прохожие писали в них бесплатно (ее забирали сукновальни, использующие мочу для отбелки шерсти).

Наконец, вышел на площадь, покрытую гладкой мраморной плиткой, очень похожей на плитку в нашем полисе, только гораздо большего размера. Впереди высокое полукружье арки – за ней огромная площадь Форума, по сторонам портики зданий с колоннами. Устроенная в природном углублении площадь отделена от жилых кварталов двухэтажной колоннадой, с простыми и ясными формами, их объемы четко выделялись из окружающего пространства.

Я воочию увидел помпезные заведения, о которых читал: храмы богов, статуи, возвышающиеся в небеса. Поразило, что все они оказались ярко раскрашенными, как дикарские болваны, совсем не похожими на откопанные благородные мраморные статуи, глядя на которые потомки судили о величии античного искусства.

По сторонам увидел два театра, окруженных все теми же колоннами, а также вогнутую чашу амфитеатра, построенного для гладиаторских игр. На его трибунах, по источникам, могли разместиться около 20 тысяч зрителей, что значительно превосходило потребности города, потому как население Помпей составляло примерно такое же число.

Здесь было гораздо больше людей. Людской поток словно стекался сюда. Как я знал из источников, здесь проходили заседания городского совета и устраивались связанные с ним церемонии: от выборов и присяги до торжественных похорон с обязательными слезами, цветами и надгробными речами.

На стенах я разглядывал фрески – художники нашего города-полиса делают похожие, четкими яркими красками. И сплошь графитные надписи, в основном записи торговцев, вроде дневников с подсчетами. Прямо как наша конституция, вывешенная на стене Пашей Отшельником.

Я читал на стенах таверн и вилл записи зевак, посетивших Форум. Поразила человечностью запись:

"Прохожий! Пройди до 12 башни. Там Скрипус держит винный погребок. Загляни туда! До встречи".

Странно, эти надписи я видел в этом городе, откопанном из пепла через тысячи лет. И был восхищен такими:

"Если вы не верите в Венеру – взгляните на мою подружку".

"Любовь диктует мне то, что я пишу, и Купидон показывает мне путь, но я умру, если бог захочет, чтобы я шел по жизни без тебя".

"Кто любит – пусть цветет. Кто не любит – пусть пропадет. Пусть пропадет он дважды, если запрещает любить!"

А вот еще что-то до боли знакомое:

"Мы двое лучших друзей, здесь были. Хотите знать наши имена? Гай и Аул".

"Мелкие воры просят вас избрать Ватия в качестве члена городского магистрата" (это насмешка над кандидатом).

" Дафний тут был со своей Феликлой".

"Лалаг, жестокий, почему ты не любишь меня?"

"Келад, гладиатор-фракиец, наслаждение для всех дев!"

«Саксесс, ткач, любит гостиничную рабыню Ирис. Она, однако, его не любит, а он просит её над ним сжалиться. Это написал его соперник. Пока!»

"Беспрестанно Пестур обманывал многих девчонок".

И с грубой простотой: "Келадиус заставляет девушек стонать". "Твоя беременность мне безразлична, Сальвилла, мне глубоко наплевать на нее".

Это же «наши», как в телерекламе: "Папа может!" Обыватель бессмертен.

Я вспомнил прочитанное из источников. Сюда приходили деловые люди, чтобы продать и купить товар, заключить сделку, встретиться с судьей или побеседовать с партнером. Здесь общины собирались на жертвоприношения, магистраты угощали избирателей вином, одинокие искали супругов, влюбленные устраивали свидания, а многие просто толкались в надежде услышать свежие вести. Если в политике случался застой, то новости возникали в компании сплетников, где торжествовала фантазия и создавались события, у которых, по замечанию Эмилия Павла, «никогда не бывало отца».

Эту толпу я увидел воочию! В голове моей ожило, заплескалось стихотворение Ювенала:

…Мнет нам бока огромной толпою

Сзади идущий народ:

Этот локтем толкнет или палкою крепкой,

Иной по башке тебе даст бревном иль бочонком…


Наверно, они ощущали себя и жизнь вокруг бесконечной, навсегда, и не знали, что скоро застынут в пепле высотой до шести метров. Как, кстати, и мы.

Здесь действительно все крутилось вокруг центра. И становится ясной древняя истина: человек существо коллективное, не может жить в одиночку.

Я поражался: эти люди ничем не отличаются от человека последнего столетия цивилизации, кроме одежды, даже архитектура недалеко ушла.

Наконец, я вырвался из толпы и стал уходить с площади. За мной увязался молодой курчавый человек со смуглым лицом в тунике, обнажавшей сильные ноги. В руках он держал стило и восковую дощечку.

– Sis alienus? (Ты чужестранец?) – еле разобрал я живую латынь. – Te valde mirum vestimenta (У тебя очень странная одежда).

Я оглядел свой потертый серебристый комбинезон в обтяжку, оставшийся после полета в космос.

– Да, иностранец. А кто вы?

– Я Цецилий Секунд, Плиний, по моему дяде опекуну.

– Плиний Младший? – спросил я и прикусил язык – так его называли потомки.

Он не обратил внимания.

– Судя по твоей одежде, ты из патрициев. Я каждый день делаю записи, как мой дядя, и даже коллекционирую письма друзей и знакомых. Меня интересует, что ты думаешь о "Пакс Романа"?

Мне этот парень показался добродушным и, видимо, начитанным.

– Хожу. Вижу. Читаю надписи на стенах.

Он застеснялся:

– Ego sum pudet nostrum ardet in scriptis muros inanis et mala verba (Мне стыдно за наших бродяг, пишущих на заборах пустые и скверные слова).

Я быстро поправился:

– Люди у вас ходят медленно. Видно, каждый ощущает себя важным человеком.

– У нас каждый гражданин участвует в обсуждении общих дел.

Я почти втянулся в понимание живой латыни.

– У вас патриотизм настоящий, не лицемерный.

Он не понял:

– Possibile est esse bonus civis hoc? А разве можно не быть патриотом всего этого? – обвел он рукой все вокруг. – Это великолепное устройство управления, где каждый уважаемый член общества. Эти чудесные виллы, утопающие в природе, термы внутри вилл, и общественные бани. Эти фрески, и статуи богов, лучше которых никогда не будет. Мне радостно украшать и возвеличивать мой город, служить ему, защищая его и славя.

– Вы живете в мире сказки, с богами в ваших мифах, которые по-ребячески дерутся на Олимпе. Хотя сказка может быть и метафорой, в которой есть намек.

– Hoc est non a fairy fabula, nos vere sunt ludens Deos (Это не сказка, нами реально играют Боги).

– Впрочем, и мы живем в мире мифов, только на другом уровне. Из них человеку не выйти – это помогает ему примирить смерть с бессмертием.

Секунд кивнул, хотя что-то в чужестранце казалось необычным.

– Я тоже боюсь умереть. Как непрочен человек, как урезана, как коротка самая длинная человеческая жизнь! Не кажется ли тебе, что Нерон только что был?.. (Quam in lubrico est homo, quam curtailed, quam brevis est longissima vita humana! Non tibi videtur quod Nero iustus erat hic?)

Он вздохнул:

– Нам отказано в долгой жизни; остаются труды, которые докажут, что мы живы! Поэтому мечтаю оставить после себя память (Nos sunt negavit diu vita; ibi manent opera probare quod vivimus! Sic ego somnium relicto memoria post).

Я читал "Письма Плиния Младшего", но почему-то не стал ему говорить.

– У нас тоже воздвигают статуи, пишут книги и картины, считая, что станут бессмертными. Нужно ли это, если человек смертен, и даже человечество не вечно?

– Numquam! Никогда! – с жаром воскликнул Секунд. – Клянусь Геркулесом, Великий Рим останется вечно! (Magna Roma manebit in aeternum!)

– Я увидел, у вас все равны, но цезарь – более равный. Вы угождаете ему. На воротах каждой богатой виллы написаны славословия принцепсу.

Секунд испуганно оглянулся.

– Diebus Reipublicae factus est outdated. (Времена республики устарели).

Мне почему-то стало его жалко. Не стал спрашивать, почему в самом начале они допустили Цезаря, тирана, который сломал республику, и оттого она погибла.

Я понимал, что попал в самое начало – здесь они впервые творили новый мир, не зная, что он станет тысячелетней мировой цивилизацией.

– Это удивительно, как ваше общество так быстро вышло из примитивных времен Ромула и Рема. Вы не представляете, насколько вы угадали будущее человечества! Ваше сознание сплошь поэтическое, и метафорическое. Живете прозрениями, великими открытиями, которые обернутся расцветом цивилизации людей. Будущее человечество пойдет вашим путем.

Секунд расплылся в улыбке. Я добавил:

– В том числе путем ваших опустошительных завоеваний.

Тот удивился.

– Мы несем варварам нашу цивилизацию! Везде в провинциях наместники раздают хлеб, строят дороги, арены для зрелищ, хорошие термы…

Я помолчал, отягощенный тысячелетиями истории. Секунд поклонился, сделав рукой приглашающий жест:

–Ты приятный собеседник, я бы пригласил тебя в нашу "студию" философов и поэтов, где забывают о грубой материальной жизни.

Он был польщен и удивлен необычным разговором, так с ним никто не разговаривал. И что-то записывал стилом на свою дощечку. А я позавидовал нашей прошлой жизни, которая показалась мне гораздо лучше, чем раньше думал. Наша недавняя жизнь достигла такого максимального уровня комфорта, какой и не снился этому аборигену. Медицина развилась как никогда, хотя раскопки обнаружили медицинские их инструменты почти такого же уровня. Правда, если сравнить, уровень бедности не стал меньше, чем у них: даже рабы, судя по содержимому нужников, раскопанных археологами, у них ели лучше, чем наши городские нищие. Зато последние сто лет мы поддерживали небывалый мир после страшной второй мировой.

У этого человека, две тысячи лет назад, не было такой умственной невинности, как у Михеева, последнего человеческого творения, не имеющего желания копаться даже в открытых веками знаниях.

Я добил его:

– Ваши творения бессмертны, потому что вы восторженно смотрите в новизну неизвестности, в сказку, не думая, что в будущем может быть конец человечеству.

Он изумленно уставился на меня:

–Ты божество? (Tu numen?) Неужели вышел из святилища Аполлона? (Vere exivit de templo Apollinis?)


… Это был сон? Древний город словно встал из праха, как будто не был под пеплом две тысячи лет. Впрочем, если умопомрачительные тысячелетия считать поколениями, то они покажутся не такими уж далекими. Если принять одно поколение за 50 лет, то два тысячелетия будут всего 40 поколениями. А ведь мы иногда живем больше сотни лет.

Плиний Цецилий Секунд действительно обрел бессмертие – даже оставшаяся кучка нас от погибшего человечества знает его.

____


Я собрал соратников.

– Понял, каким путем мы пойдем. Это должно быть возрождение культуры, как античной культуры в их эпоху.

Михеев воззрился невзрачными глазками:

– Древние вымерли, все это старье не нужно будущему.

Марк сказал:

– Что ты нашел в той эпохе, которое упивалась смертью гладиаторов на арене?

Я выразил удивление.

– А в наше время было не так же?

– Мы должны быть высокообразованной властью, которая не даст развязать кровавые побоища.

– Но почему я, как археолог, трепетно сдуваю пылинки на их откопанных черепках? Культура, искусство – вот что останется с нами навсегда! И мы создадим свою культуру и искусство.

– Нам бы обуться и приодеться, а ты об искусстве, – засмеялся Марк.

– А зачем нам культура? – ерничал Михеев, заворачиваясь в тряпье. – У меня в мыслях совсем другое. Вот когда сыт буду, обут, одет, давай со скуки займусь культурой, плюя в потолок. А искусство – все на выдумках и вранье.


11


Мы стоим перед развилкой. Что такое наша жизнь? Без цели, конечно, можно жить, достаточно взглянуть на Михеева. Но без надежды жить гораздо труднее, а может быть, невозможно. Но чем внушить надежду? Наверно, с помощью культуры и искусства. Мы с Павлом продолжали искать смысл нового существования – без человечества.

Столкнулись с вечным вопросом: как убедить самих себя и оставшихся людей, что могли бы жить, не прячась в нору в ожидании смерти, чтобы каждый вдохновился надеждой, открылся в доверии и эмпатии к другим людям, чтобы ему захотелось овладеть необходимыми навыками и знаниями?

Больше всего оставшиеся нуждаются в вере, что впереди есть выход. А ее может дать только культура, искусство и литература, желание начать творить новую жизнь.

В последние дни цивилизации на культуру тратились по остаточному принципу. Это было что-то второстепенное для рыгающих от сытости вождей, их влекли только «игрушки оборонки», туда бросались основные средства.

Я догадывался, что история сошла на серый путь, когда пренебрегли культурой, и каждый стал сам за себя.


Начали со сбора книг. В книжных магазинах мы нашли художественные и документальные книги, кипы последних газет, благо бродягам, ищущим пропитания, вся эта макулатура была ненужной, и оставалась нетронутой.

В газетах кипели отжившие страсти, уже чуждые нам: официальные издания писали о достижениях, что это очень хорошо, что пока нам плохо, оппозиция цапала за икры власть, а та молча сажала на 30 суток, чтобы не пугать мировое сообщество, или шила шпионаж, а это уже на годы. Только Марка это еще волновало.

Мы создавали библиотеку, выбирая в книжных магазинах из несметного хлама бесполезной литературы лучшее. Постепенно создали огромную библиотеку, названную нами «александрийской». Ее пополняли разные появляющиеся из леса люди, наслушавшиеся об этом «чуде света».

____


Юдин откопал какой-то роман еще тоталитарных времен.

– Представляете, описывает такую же ситуацию. После страшной разрухи и падения царской империи в глухом медвежьем углу сельчане устанавливают свою власть. Изобретают новые законы и правила, устанавливают революционный порядок, милуют и казнят. Все впервые.

Марк негодующе сказал:

– Ничего похожего! Они впервые создают свое устройство жизни только в голове автора. На самом деле крестьяне не хотели, чтобы у них отнимали последнее. Он показывает, как большевики устанавливают свой рай на земле. Это нестерпимый фальшак, хотя автор, наверно, верил в справедливость насилия большевиков. Что делать, был выразителем той эпохи, хотя те идеи стали неприятными еще в его времени.

– А Иисус Христос, Гомер, Шекспир? Тоже пленники времени?

Павел отрезал:

– Глубина их мыслей протянулась гораздо дальше, через всю историю. Их озарения всегда современны, и всегда новые. А твой автор не выдержал и своей эпохи.

Петр не согласился:

– Там верно написано, мы сейчас сами себе устанавливаем правила, сами себя защищаем.

– А вы не чувствуете, что теперь все встает с головы на ноги? – вдохновился Павел. – Прежней перевернутой жизни не стало! Пространство неразличимо, как в тумане.

– Можно теперь делать, что хочешь, – обрадовался Михеев.

– Категории свободы и независимости, морали и справедливости просто исчезли за ненадобностью, – скучно сказал Юдин. Я не выдержал:

– Это для вас исчезли.

И устыдился своей злости. Это нервы, еще со времен, когда, как аскет, злился на сослуживцев.

– Да, сейчас уникальный случай: снова пересмотреть законы сосуществования, благо некому навязывать что-либо насильно. Но мы должны учесть старые пороки истории.

Юдин ответил, со своей настырной усмешкой:

– Ты не признаешь законов истории.

____


Мы собрались в «тронном зале», чтобы решить самое важное – как внушить несчастным оставшимся людям веру в то, что сможем возродиться, потому что иначе погибнем.

Я высказывал то, что полностью владело мной:

– Потребуется весь наш опыт поисков смысла существования, чтобы поверить, что надо снова жить, строить новую жизнь с надеждой на будущее.

– Поисков какого смысла? – спросил Михеев.

Он не подозревал, что вне отдельного человека смысл жизни просто не существует, что он внутри, и его надо искать самому. Брал готовый смысл жизни из телевизора, злясь, когда я предлагал другие источники информации. Мне очень хотелось понять механизм его отношения к миру, потому что это было отношение большинства людей. Явно это не бездумная покорность влечениям толпы. Только дикая невежественная душа может, ликуя в одном настроении с толпой, громить магазины и поджигать автомобили. Его вера в истины, которые изрекали ведущие телевидения, накладывалась на нечто прочное совковое, глубоко и прочно слежавшееся внутри с послевоенного детства, отчего страна так и не вылечилась до конца. Но ничего, кроме скудного багажа собственного мироощущения у испытуемого, я не различал. Впрочем, может быть, я неправ, его смысл существования как-то совпадает с общепринятым?

– Психолог Виктор Франкл, попав в концлагерь, не стал доходягой, потому что перед ним был смысл его жизни – любовь к далекой матери, и дорогая ему творческая мысль.

– Причем тут мы?

– Невозможно существовать, не зная смысла. Хотя известно, что большинство не ищет смысла своей жизни, оно укладывает в голове общепринятое, ибо в нем есть стабильность существования, пусть и нищенского.

– Это все теории, а мы, вот, сидим голодные и в лохмотьях, – показал он на свое тряпье.

Я не хотел высказывать все то, что сумбурно выливалось в моих записях в дневниках, которые вел с юности, еще засмеют.


Спорили о том, нужно ли немедленно начинать занятия по воспитанию и образованию наших детей и всего маленького оставшегося общества, отвлекающие от забот насущных?

– Образование еще ничего. Однако зачем нам тратить время на воспитание? – удивлялся Михеев.

– Всем и так ясно, – назидательно поправил его Юдин, – нужно прививать невинным душам универсальные ценности, например, гуманистические.

Марк неожиданно сказал:

– Я согласен с Михеевым. Нельзя воспитать желание мучительно искать смысл своей жизни.

Михеев торжествовал:

– Вот-вот! Что значит воспитывать желание? Чушь!

Марк мстительно повернулся к нему:

– В нынешней ситуации это означает просто желание жить, а значит и уверенность в будущем.

Павел возбудился:

– Разбудить душу можно, только если захватить воображение ребенка. Сказкой, мифом, литературой и искусством. И подсказкой, которая озарит его: что же он любит больше всего?

Я подхватил:

– Воспитание – это пробуждение желания понять – не «Кто виноват»? А: кто – я? Где – я? Что – мне? Ради кого? Как стать отзывчивым, то есть, перевести личное во всемирный смысл? Если это не пробудил в учениках, ничего не выйдет.

– А зачем вам это надо? – не понимал Михеев.

– Без отзывчивости жить невозможно. Смысл жить почувствуешь тогда, когда в естественной отчужденности окружающих ощутишь в них «страдающего брата», такого же, как ты. Воспитание есть не что иное, как пробуждение различения любви к себе и любви к миру. Правда, когда найдешь смысл, – вздохнул я, – мелькнет откровение и увидишь ясность тогда тоже будет нелегко, ибо возникает боль из-за трагизма жизни смертного человека, своего близкого. Франкл назвал это состояние «трагическим оптимизмом».

Юдин хмыкнул:

– И кто теперь скажет, что такое воспитание наших учеников? Возможно ли такое воспитание, воздействуя на ученика извне? Воспитание чувств? Можно ли воспитать совесть?

– Выходит, что не надо воспитывать! – ликовал Михеев.

– Нужно овладевать культурой, которая не может исчезнуть в нашей памяти. Найденная в древнем песке прекрасная голова Нефертити не может исчезнуть, пока хоть один из нас не останется на земле.

– Отчего же? – ерничал Михеев. – Можно обойтись и без черепков.

Петр вздохнул:

– Все это мудрено. Вот вобьешь грамоту палкой по заднице, смотришь, дальше пацан сам пойдет на своих ногах.


12


Как нам воспитывать и воспитываться во время, когда исчезла сама культура?

Я заново перебирал кипы книг по воспитанию и образованию, но так и не пришел ни к какому убеждению. И стал вспоминать весь свой опыт самовоспитания.


В юности у меня еще не было опыта, было лишь любопытство узнавания мира со слов учителя и зубрежка учебников. Но внутри не различал себя и ослепительный мир, как ребенок, знающий, что весь мир его любит, ощущал себя бессмертным. На яркость юности нельзя и не нужно накладывать взрослый опыт, – пусть останется ее мир прекрасным!

Предстояло много пережить и осмыслить самому – среди посторонних в толпе, равнодушно толкающих локтями, хотя мне уже тогда казалось – они манекены лишь на поверхностный взгляд. Каждый из толпы такой же, как ты сам, мучительно ищет смысла, или бездумно отдается влечению массы. Или оттаивает в радостных объятиях близких, в чтении книг, отвечающих сокровенным отзывом. Ведь, что такое читать книги? Это находить в них нечто, отзывающееся в сердце чем-то удовлетворяющим душе.


Когда учился в университете, я перешел на заочное отделение, чтобы «познавать мир». Уехал в село под Рязанью, где меня как грамотного интеллигента определили заведующим клубом.

Из города приехала делегация студентов, чтобы помочь собрать картошку. Я увидел черноглазую девушку, выглядевшую слишком серьезной для своего возраста, и со мной что-то случилось. Ночью мы спали вместе с группой студентов в сарае на мягкой соломе, я лежал рядом с ней, она знала мое отношение к ней, и, когда все затихли, позволила обнять ее. Я гладил ее голое тело, просунув ладонь под кофту, и она, как мудрая женщина, грустно гладила меня по голове.

– Ничего у нас с тобой не выйдет, мальчик мой, – ласково говорила она.

– Почему? – умолял я. Она не отвечала.

Я испытал странную горечь, черноту пропасти между мной и ею. А утром они уехали. Много месяцев я бегал пешком в город, не чуя ног, за 25 километров, чтобы встретить ее на улице. Однажды увидел ее лицо в автомобиле, с кем-то. Мы встретились глазами, и она опустила взгляд. Машина уехала.

Еще много раз я приходил в город, искал ее, понимая, что она не хочет меня видеть.

То была моя юность, отчаянная,
как отвергнутая любовь.
Перед массовым одичанием
так хотела остаться собой!
У меня изменилось сознание. Ушло мое детское ощущение безграничной близости и доверия к миру, когда ничто не может ранить. Показались игрушечными мои волнения в студенческой аудитории, физиономии профессоров и преподавателей, к которым мы обращались с придыханием, словно они спустились с неба. Теперь я увидел их обыкновенными людьми.

После неразделенной первой любви стал другим, страдающим, и прекрасный мир удалился куда-то недосягаемо высоко. Это называется первым опытом встречи с реальностью. Хотел рассказать родственным душам в фейсбуке, попросить совета, но оказалось, что у меня нет друзей, с кем мог бы поделиться сокровенным.

Я ощутил неустранимые перегородки между людьми. Исчез смысл моей жизни, хотя раньше что-то похожее жило во мне инстинктивно. Ощутил невыносимую земную боль разделенного мира, убивающего равнодушием – меня, всех нас. В будничной жизни не было того, что исцелило бы меня. Существование стало серым, внешне оптимистично будничным, и не было нужды вырываться куда-то.

И был в состоянии пустоты одиночества, «экзистенционального вакуума», по выражению ученого-психолога Франкла, что приводит к психическим расстройствам и самоубийству, если не откроешь, чем жить. Долго не мог понять, как теперь смотреть на жизнь, на отношения между людьми. И как вырвать отвергнутого себя из себя прежнего, здорового?

Я искал душевного исцеления, жадно читая книги любимых авторов. И не помогало утешение Гоголя: «Несчастие умягчает человека, природа его становится более чуткой и доступной к пониманию предметов, превосходящих понимание человека, находящегося в обыкновенном и вседневном положении». Гоголь, «Выбранные места из переписки с друзьями».

Записывал приходящие мысли в дневнике, и… обнаруживал вместо смысла виртуозность умственных утешений, отчего было гадко, как в душе графомана. Чувствовал, что подлинное – в таинственном богатстве жизни, в опыте ее проживания.

Хотел найти себя, стать поэтом? Нет, просто не находил в повседневности того, что хотел – исцеления от болезни. И потом, у поэтов – мышление наоборот, ненормальное: они не смотрят на окружающие внешние факты и события как сами собой разумеющиеся, данные нам органами осязания, а – внутренним взглядом всей своей судьбы, раскрывающим сущность фактов и событий, устремленным в яркое будущее, или застывая в неутешительном настоящем. А у меня неустойчивое мироощущение. Даже не чувствую разницу между поэзией прозой. Поэт вещает из сокровенной глубины, облекая в метафорическую форму прямое высказывание, будь то с рифмами или без рифмы, верлибром, свободно выдыхающимся ритмизованной мелодией. А прозаик создает типы времени. Но почему-то мне помогала поэзия.

Изредка внезапно вспыхивал яркий проблеск, и возникал реальный порыв души – вдохновение! Смысл жизни проглядывал пронзительным лучиком надежды, там, за тяжелыми тучами существования, и снова надолго исчезал. Это переживание, непостоянное, как вдохновение, и его надо находить и держать в себе. И всякий раз нужна трудная работа души, чтобы пережить эту счастливую вспышку, когда возникает ясность всего

Эти минуты я пытался удержать, возносясь вслед за поэтом в своих неисправимо романтичных записях-заклинаниях.

«Забудь, забудь о страшном мире,
Взмахни крылом, лети туда…
Нет, не один я был на пире!
Нет, не забуду никогда! А. Блок».
«Гибнет моя жизнь, как спастись? Моя острая боль – перед чужим, неотзывчивым. Разве нет выхода?

Где ж это все? Душа моя пылает,
По-прежнему готова мир обнять.
Напрасный жар – никто не отвечает,
Воскреснут звуки – и замрут опять. А. Фет.
И от этих стихов, от поэзии становилось легче.

По радио назойливо рекламируют какие-то идеально сидящие костюмы, пустые слова болезненно врезаются в мозги, как будто оседая навечно.


«Моя жизнь во тьме – это неумение, от неразвитости, ощутить смысл, другое состояние моей судьбы. Так мучился Гоголь: «Как выставлять недостатки и недостоинство человеческое, если не задал самому себе вопроса: в чем же достоинство человека… если не ясен в тебе противуположный прекрасный человек?».

Я был горд! Гоголь тоже испытывал нечто подобное! Использовал вдохновляющие записи-заклинания для собственного потребления, чтобы навести магнитное поле вдохновения.


«Изо всех сил уходить от бездумного взгляда на внешние события, ведь, я полон боли за все живое, кого толкают равнодушными локтями убивающие чужой мир. Неужели так слаба во мне эта боль, чтобы напоминать себе об этом в 18 лет, уже начинающем стареть? Нет, во мне эта боль – основное. Только не вижу, где исцеление. В этом все дело».


«Может, ищу не успокоения души, а – обретения веры, сознания, что нашел утешающее, верование всей судьбы моей».


«Жизнь постоянно прорывается в неведомое освобождение, в новизну открытий».


«Прорыв из моей боли в иное, раскрывающее меня безоглядно! Как у Гоголя: «Всяк человек требует лирического воззвания к нему: куда ни поворотишься, видишь, что нужно или попрекнуть, или освежить кого-нибудь… Воззови к прекрасному, но дремлющему человеку… опозорь новейшего лихоимца и скверный воздух, которым там дышат… возвеличь незаметного труженика».


«Наверно, я пытаюсь отделять себя от себя, осознать себя, увидев со стороны, чтобы спастись от внутренней боли. Значит, иные – небывалые состояния во мне могут вспыхнуть?»


«Мои поиски внесоциальны, абстрактны. Надо искать смысл моей судьбы в опыте. Но есть ли у меня опыт? У юного Мишеля Лермонтова уже был опыт, может быть, обретенный еще до рождения:

Я раньше начал, кончу ране,
Мой ум немного совершит;
В моей душе, как в океане,
Надежд разбитых груз лежит
До создания моей картины мира еще далеко».


«Может быть, спасение – в открытости моей боли в живой мир. Когда отпущу себя туда, станет лучше».


«В этом секрет – искать всей болью судьбы, одиночества родины в космическом пространстве. Как моей отвергнутой любовью».


«Понять себя – это понять людей, которые меня окружают, не в сегодняшнем моем отчаянии, а в моем ином, в вольной ощупи пути в первозданную зарю».


Вот куда меня вывела боль неразделенной любви! Гораздо позже я понял, что это называется «уйти от слепоты», стать зрячим. Конечно, я мог бы выразить весь этот сумбур мыслей в одном четверостишии, которое сочинил в пору исканий:

Что в скорби, глубоко засевшей,
как в мироздании порок?
Хотя земля в цветенье вешнем
рождений влажных – в рай порог.
Но я хочу понять безумно сложное дело воспитания, главная задача которого – разобраться с собой, чтобы выйти в творчество жизни, в поэзию. Воспитание – это самопознание. Разве из тех дневниковых записей не видно, как юная жизнь пробивается к народной душе? Отнюдь не воспитанием зубрежкой и любопытством.

____


Наверно, меня не поймут, чего искал, потому что мои записи в дневнике – для себя, это мой способ «навести магнитное поле» озарения на отчаявшуюся душу. Но я понял, что ищу, – как выйти из отчаяния, открыть тупик моих личных, частных чувств в наши общие переживания освобождения от чего-то гнетущего? И увидеть со стороны мое место в иерархии мира. Как сделать родственным внешний мир, чтобы не оставаться в тупике одиночества? Я понял, что ничем не отличаюсь от других людей, которые так же любят и страдают, и мне становится легче, когда вливаюсь в их поток.

Это совсем не то, что бездумная общность у Михеева, – выстраданное «дело прочно, когда под ним струится кровь».

____


Итак, во мне промелькнул настоящий смысл моей жизни. Но как его воплотить?

И продолжал укреплять найденный смысл в дневнике:


«Не ощущать себя центром, а других чем-то внешним. Осознать себя в трагедии живого потока народной волны».


«Жалею все живое, забитое жизнью, томящееся взаперти. Люди лишь в определенных условиях расправляют крылья – но там их суть».


«Значит, человечество едино в ощущении трагизма своей смертности, в порыве долгого пути исцеляющей веры в жизнь, раскрытии всех своих сил в иную прекрасную жизнь».


«Мир един, и метафоры уводят вольной ощупью в бесконечную истину!»


«Гоголь о Языкове: «Свет любви погаснул в душе его – вот почему примеркнул свет поэзии. Полюби потребное и нужное душе с такою силою, как полюбил ты прежде хмель юности своей, и вдруг подымутся твои мысли наравне со стихом, раздастся огнедышащее слово: изобразишь нам ту же пошлость болезненной души своей, но изобразишь так, что содрогнется человек от проснувшихся железных сил своих».


«Я весь – раскрытое пространство (пока не смею сказать – родины, слишком еще не социально, абстрактно ее вижу). Моя родина – это все раскрытое мне, с младенчества: материнская ласка, теплая шершавая кора березы под ладонью, люди с хорошими глазами, щедрость ко мне – школы, университета, все, что без подвоха раскрыто мне».


«Есть желание, а работать не хочется. Когда нечего сказать – это форма отчуждения, одолевают предрассудки мышления. Значит, дело не до конца мое. Надо находить в душе самое сокровенное, и тогда дело превращается в чудо творчества. Или – разжигать боль, страсть выйти, куда хочу. Тогда миг труда превращается в поток надежд, в трепете затаенной иной жизни».


«Гоголь: «Всякое истинно русское чувство глохнет, и некому его вызвать! Дремлет наша удаль… крепость и сила, дремлет ум наш… Стряхни же сон с очей своих и порази сон других… Гнева – противу того, что губит человека, любви – к бедной душе человека, которую губят со всех сторон и которую губит он сам… Найдешь слова – огни, а не слова… как от древних пророков. Гоголь».


«Интерес браться за дело коренится в самом моем мироощущении – он вспыхивает от небывалой младенческой надежды, как в поэзии, полный чудесных метафор из внешнего мира».


«Уйти из натуралистической слепоты настоящего в библейскую глубину истории, – в сдвиги духа, выдирающегося из нагромождений тягот, в его стоицизм, веру в иное будущее, или уж в безверие. «И голову подъемлет из воды все то, что вскоре станет земноводно. Б. Ахмадулина».

____


Со времени моей первой любви прошло много лет, я снова испытал благоговение любви, смывающей мусор существования, как прилив гулкого спокойного океана. Полюбил другую, но тоже очень серьезную и внутренне честную, душа ее не могла солгать, – видимо, это мой тип женщин. Но был ли я когда-нибудь полностью счастлив? Ведь я хотел более полного смысла существования.

Во всяком случае, в моей дочке я ощущал вечно летящее в небо детство. И таял, когда она лепетала:

– Папа, давай я поморгаю ресницами на твоем лице?

Когда исчезли мои родные, передо мной снова встал вопрос: умереть, или снова искать смысл жить? Только из еще более глубокой пропасти.

А теперь моя любовь к жене и ребенку осталась горькой памятью, не могущей исчезнуть никогда. Но я благодарен первой любви, открывшей мне путь к смыслу жизни.


***

Это было время обаятельной «белорусской весны». Люди мирно выходили на демонстрации, заполняли центральную площадь и боковые улицы, пели песню о переменах. Девушки и женщины в белых нарядах, разувшись, становились на скамейки и аплодировали нескончаемой реке демонстрантов, взявшись за руки вели хороводы и отплясывали перед полицейскими-«космонавтами», кричали: «Никто вам не даст!» или дарили им цветы. Потом подбирали мусор и складывали в урны. Это было не лицемерное, а настоящее феминистское движение.

Что-то совершенно новое – вегетарианская революция!


Я вместе с моими соратниками создал общественное экологическое объединение. Экология планеты казалась мне проблемой самого сокровенного в человеке – возрождением экологического поведения людей, благоговения перед миром, дарящим нам чудо.

Сразу нашу организацию наводнили разного рода люди. Молодые энтузиасты с неопределенными романтическими взглядами, готовые войти в любую партию, кроме провластной. Уволенные из официальных учреждений за самостоятельность. Отставные депутаты, полные энергии сочинять законы. Разные мутные личности, ловкие и услужливо глядящие в глаза.

В этом потоке энергий трудно было следовать моей цели. Цель создания нравственно чистого предпринимательства, чистого творчества соответствовала найденному мной смыслу жизни, только эта махина организации плохо поворачивалась в эту сторону, – там волновала всех возможность карьеры в случае победы нашего общественного движения. Те проблески новизны, понимания всего, которые иногда вспыхивали во мне, не могли стать смыслом в реальной работе. Тем более, что нам не удавалось быть полезными кому-то, кроме кучковавшихся вокруг нас карьеристов, еще не знавших, что наше движение захиреет, и их усилия пойдут насмарку. Всегда ощущал, что делаю не то, что мне нужно.

Не было ощущения ни надежности, ни плодотворности моей работы в общественном движении. То ли чувствовал бесполезность нашей борьбы, не вышедшей в общественное признание, то ли ненадежность признания. Тем более что в последнее время многие кумиры были свергнуты с пьедесталов, обнаружились эпизоды харрасмента, их мелочная завистливость и доносительство.

Зачем надо было работать впустую с экологической общественностью? Кому и зачем нужны были крики экологов, нищих, не обладающих ресурсом? Нас все равно никто не услышал из обладающих властью. Он мог что-то оторвать от госресурса только ради гибнущих от загрязнений районов, да и то из-за возмущения местных жителей. Мне было постоянно стыдно, что мои усилия, моя организация бесполезны.

Вдруг пронзила мысль: а был ли виноват я сам в развале нашего движения? Наверно, не хватило зубастости? Или пошел не тем путем, в безденежном энтузиазме добровольца, бескорыстно желающего добра стране?


Смысл моей жизни снова оказался потерянным. Моя общественная работа оказалась не нужной ни стране, ни соратникам и сотрудникам.

– Уходи с такой работы! – умоляла жена. – Начнем, наконец, жить нормально, любить друг друга.

У меня был камень на сердце, словно прощался с делом жизни. Как уйти, когда это мое детище, все живые соки отдал движению? Как оторвать себя от офиса, в котором жил и боролся в течение многих лет, создавал сам эти грандиозные программы, эту экологическую библиотеку по разным регионам и странам, составлял эти папки со страстной перепиской с министерствами и организациями, друзьями и соратниками, с кем встречался. Все это оказывается незачем, и будет больно, если пойдет на помойку.


13


Все оказалось сложнее, чем я думал.

Когда гражданин оставался один в своей келье, истощенный работой, чувство расположенности уходило, просто потому, что человек застывал, уходили эмоции. И наступало животное состояние, жизнь потребностями тела.

И тогда возникали разнообразные сомнения. Что такое наша работа? Какого черта перед глазами это будущее, куда надо стремиться, на что работать? Есть ли у нас вера в остатки человечества, могущие выжить вместе?

Да и во мне все застывало от дневной усталости, и бродили сложные мысли, возникало сомнение в моих надеждах. Это была усталость, но другого рода, чем во времена, когда мою экологическую организацию топтали те, кто признавал только прибыль. Я любил свою новую работу – она соединилась с моим стремлением в нечто, подобное первозданной заре.


В соседней келье Трансформер закричал во сне, словно увидел что-то ужасное. Я ворочался в постели, пытаясь возбудить в себе желание жить, возможность чего доказывал на собрании.

Сон не приходил. В моей юности постоянное удивление чудом жизни – это тоже был естественный смысл жизни, в определенном возрасте. Сейчас, на пустом месте после всемирной катастрофы, я снова искал, для чего жить. Мои детские дневники пригодились для того, чтобы понять, как внушить мне самому и гражданам полиса желание жить дальше, насколько трудно найти новый смысл. Ибо от состояния духа зависит смысл существования жалкой кучки людей, оставшейся после исчезновения человечества.

И Марк знает свой смысл, хотя совсем иначе, чем мечтал о счастливой жизни в ином, нормальном обществе. У Павла Отшельника нет такого драматизма, как у нас, он всегда живет в розовой утренней заре смысла. Ему близок весь мир, с его человечеством или без него, с истиной, космосом, что недосягаемо для меня. А о Юдине я думал: вот пример, по которому видно, что можно хорошо жить, не думая о смысле жизни.

Наш Петр, напротив, не искал смыслов. Он нашел семью, и смысл его существования само собой стал заключаться в любви к жене и детям. И сейчас его неприкосновенный смысл остался в его памяти, когда вспоминал дачу, куда они выезжали веселой гурьбой, и дети кричали и аукали среди деревьев.

А из Майка смысл жизни так и прет – воинственным духом его предков ковбоев, несущихся на своих мустангах в поисках новых пространств и невероятных животных бизонов.

____


Знает смысл и Михеев. Когда-то прочел в книжке по йоге: «Покойно и мирно я начинаю свой трудовой день: деловой, продуктивный, значительный (в эти слова определения он вникал с упоением, как в заклинания, и вдруг вдохновлялся). Я хочу встретить кого-то сегодня, сделать его более счастливым. Каждый мой шаг есть отражение природы, шагом к единому мирному миру». И верил в эти слова, упивался их сладкой глубиной!

Михеев засыпал в каком-то душевном беспокойстве. Не отыскать ли белесую бабу и уединиться с ней где-нибудь в хвощах у реки, и ловить рыбу или загонять зверя в яму-ловушку? И на кой черт эти руководители наши, навязывающие, как жить, что надоело до чертиков еще в прежней жизни?

У него всегда было чувство надежности в общей массе патриотов, гордившихся нашими победами над врагами. Хотя иногда в нем возникал комплекс неполноценности перед собратьями по космосу, и приходила в голову смутная догадка о себе.

Он делался закадычным другом, когда я ставил себя на одну доску с ним:

– Стары мы с вами стали, фамилии даже забываем. Приходится в интернет заглядывать.

Он оживлялся:

– Да, старость не радость. Вон, плешь уже появилась. Да и интернета не знаем.

– Это вы не знаете, и не хотите знать! – осаживал я его амикошонство.

Он взвивался от злости. Я раздраженно говорил:

– Надо много читать, чтобы найти ответ на волнующие внутренние вопросы.

– А если нет внутренних вопросов?

– Тогда читайте что-либо более глубокое, чем развлекаловку. И вопросы появятся, будьте уверены.

– Не понимаю, что такое «глубокое». Философия? У нее такой язык, что не разберешь. Если бы была ближе к жизни…

Он явно ерничал. Не было потребности осваивать трудное. Так он и прожил, довольствуясь общепринятыми мнениями и убеждениями, только с годами в нем укреплялась конспирологическая теория о некоем всемирном заговоре, который мешает нам, и ему, жить лучше.

Я был в тупике перед такими людьми, разговаривал из любопытства, пытаясь преодолеть порог, что нас разъединял.

– Чего вы от меня хотите? – спрашивал Михеев.

– Понять, – дружески отвечал я.

– Что под этим имеете в виду?

Я замялся.

– У меня интерес к таким, как вы. Вы представляете мнения больше половины граждан нашего полиса. Хочу войти в их шкуру

– А раньше не знали? – возгордился тот.

– До конца нет.

Отчего вдруг изменяется расположение к человеку на недоброжелательное? Смена настроения, возникшее недоверие? Или вдруг обнаруживаешь, что мы несовместимы, разных корней, и это противоречие уводит в неприязнь? Я ощущал нечто нехорошее к Михееву.

____


Юдин лежал в своей келье, разглядывая беленые своды, и думал о потерянной жизни. Затеявший писать «Роман в никуда», еще перед катастрофой, вспоминал, как горько гордился тем, что его творения не печатают, не понимают. Он знает нечто глубже, чем другие, недалекие. Но жизнь стала скучней, довольствуется только раскрученными авторами, новых художников ему не надо.

Но он все еще хранил свою рукопись, пытался дописывать, уже сомневаясь в своих прежних представлениях. Слова мешали ему ступить на землю, стать органичным. Писал в стол, пока вдруг не испугался, что его гениальное творение пропадет, потому что оно не обросло общественным обсуждением, не прокипячено самой жизнью.

Сейчас же выжившие люди все в себе переменили, у них оказались простые цели быть сытыми и одетыми. Он хотел возобновить работу в новой реальности, но бросил писать за ненадобностью. Сейчас писателям труднее, чем живописцам, те могут наглядно изобразить конец мира на стене, падение человека с орущим ртом в бездну, – тут материал бросался в глаза. А писатель должен в уме воскрешать цвет и запах, все вплоть до мельчайших черточек. Кто будет читать фолианты? Да и где печатать?

У журналиста Юдина было двойственное чувство, сродни тому заросшему аборигену, чесавшемуся от несовместимости вирусов внутри него. Он потерял ведущего его авторитета, с помощью кого мог бы встать на высокую ступеньку карьеры. А теперь делать карьеру бессмысленно, ее попросту нет. Словно исчез смысл существования, и исчезла материальная подушка, мог помереть с голоду. Или в него вселился дьявол. Может быть, изменился его ДНК, как у преступника, или нового гражданина полиса Трансформера? Вирусы убивают избирательно, и вряд ли «плевел сгорает в геенне огненной, а плоды соберутся в житнице божией». Он мог бы добиться своего места в новой иерархии.

Ему хотелось победить на следующих выборах, потому что так лучше среди опасного дикого племени.

Он намеревался издавать газету-листовку под названием «Дилетант» на базе разваленной типографии.


14


Как бы то ни было, я знал: нас воскресит только одно – свет первозданной зари, прогоняющий одиночество тупика, в котором мы сидим так долго. И его может возжечь и поддерживать только новая культура, которую мы должны создать.

Мы с Павлом наметили программу по воспитанию культурой.

Самым наглядным сейчас станет изобразительное искусство, которое должно очищать души от старого «шершавым языком плаката».

Я собрал нескольких тунеядцев-художников, артистично одетых в лохмотья с бабочками на шее, включая Трансформера, с предложением создать союз настенной живописи.

Пришли и те, у кого «свербило» отражать мир поэзией и прозой, они писали свои шедевры клипового искусства, как цитаты Корана, на остатках бумаги, и, как художники, на стенах домов, подобно римлянам в Помпеях, а лучше на чистейшей плитке площадей и улиц, заменяя старые рекламные надписи.

Художники и авторы клипов жаждали выразить чудеса будущего возрождения на чем-то вещном, на плоскостях. Это уже не те лохмачи, что малевали в пещерах наскальные рисунки, восторгаясь и страшась чудес природы, а носители тяжелого груза истории.

Свою крошечную группу художников «стрит-арта» они назвали творческим объединением «Настенная живопись». За неимением инструментов для творчества взялись сами растирать в черепках краски, находя их в природных минералах. Скоро на стенах зданий, очищенных от лиан, и на белых плитках тротуаров появились яркие картины несмешанных красок, похожие на примитивное искусство (не путать с древним пещерным). Это были последователи футуристов последней эпохи.

Сейчас было бы нелепо наводнять «рынок» натуралистической халтурой – прежними завалами ремесленного хлама, который создавался для самоутверждения, чтобы всучить художественно неграмотной массе свои шедевры. Не нужен был даже соц-арт – ирония над бюрократизированным миром типа российского проекта «Монстрации», – пропал сам предмет насмешки. И даже искусство индивидуального портретирования эклектичного стиля, за хорошие бабки наделявшего обывателя романтической красотой и мужеством, кто хотел оставить свой бессмертный образ на память родным и своему потомству.

Остались только самые насущные темы – утилитарные, ужаса голода и одичания. Чтобы одолеть отчаяние, нужно дать надежду, вечную надежду, устремленную в первозданную зарю. Кто-то писал, отталкиваясь от Мунка – воплем в засасывающей мировой тьме, кто-то – от Дейнеки, залитым солнцем простором на фоне детей, следящих за полетом космических кораблей.

Наш тихий Трансформер, почесываясь, пугался величия дикой, надвигающейся на нас природы, стал художником-абстракционистом. В его картинах вихри точек сверзались с высот и снова взмывали в небеса, видимо, изображал борьбу несовместимых туч вирусов, что жили в нем сами по себе. Что-то грозное, закрученное, что внушало ужас неведомо от чего. Во всяком случае, талантливо.


Сразу среди кучки художников начались распри, правда, творческие. Спорил «объективист», показывающий мир величественно застывшим и холодным, торжествующим над хаосом, под чем надо было угадывать вулканы чувств. «Субъективист», отбросивший внешнюю натуральность мира и ушедший вглубь своих переживаний, внушал зрителю спасение в отчаянной борьбе за жизнь и чудесной новизне мира. Жаждущий нового Возрождения реалист. Импрессионист, отказавшийся от черного цвета. Абстракционист (Трансформер, в единственном числе), перешедший от визуального взгляда внутрь клетки и атома, из которых состоит гармония мироздания. Был и жаждущий авторитета, бога или вождя, за чьей спиной надежно. Он рисовал Демиурга, вождя, одиноко шагающего по площади, печатая шаг. Представитель наивного искусства изображал доходяг, добродушных и уповающих на Перуна.

____


Самое страшное – выпустить детей «образованцами», усвоившими правила приспосабливания к интересам обладателей материальных ресурсов и не умеющих свободно ступать собственными ногами на загадочную неосвоенную почву.

Мы сразу отмели старую школу, окостеневшую со времен ее создания в средневековье, разве что упразднившую розги. Старые учебники, которые мы собрали в книжных магазинах, выглядели странно в нашей ситуации, словно написаны бездарными авторами для вызубривания элементарных текстов об окружающем мире.

Никто из нас специально не занимался методиками воспитания, но мы были уверены, что это должна быть академия по античному образцу, беседы с учениками среди рощ и лугов. Многие насущные ответы были в океане всемирной информации, которые легко можно бы почерпнуть из интернета в «удаленном доступе», но, увы, вся информация содержалась только в наших головах.

Это должен быть живой разговор о трагизме существования, и как быть нам, и учителям, и детям, в обнуленном времени. Внушение ученикам оторваться от представлений былого послушного большинства о неподвижности существования, оживить их внутреннее состояние вспышками энергии и тревоги движения в вечно меняющемся мире.

Собственно, учил Павел, другие проводили беседы: Марк и его технари-астронавты – о науке и космосе, даже откопали в архивах книги, популяризирующие науку. Я – о философии и древних языках. Мне хотелось внушить мою личную страсть к языкам древних, древнегреческому и латинскому, сделать их страшно интересными для учеников. Эти языки недаром становятся названиями звезд и туманностей, они выражают фантастический взгляд мира древних. А что такое космос, как не фантастика? И в нашей программе обучения не на последнем месте стали эти языки. Петр проводил занятия по сельскому хозяйству, устройству торговли среди «самозанятых» и в семейных группах, хотя еще движения капитала попросту не было.


Павел собрал несколько десятков подростков, одетых как попало, больше в коротких одеяльцах, брошенных через плечо. Поскольку оставшиеся стали забывать былые абстрактные имена, утраченные из-за отсутствия в них смысла, то стали называть детей прозвищами, близкими к этимологическому значению бывших имен, как правило, светлыми или определяющими склонности родителей: Защитник (Александр), Восточный (Анатолий), Чужеземная (Варвара), Светлая (Елена), Спокойная (Ирина), Хитроумный (Диамат, то есть диалектический материализм), Мужественный (Андрей), Сияющая (Светлана), Желанная (Мария)…

В заросшем парке он, как бородатый античный мудрец, бродил с учениками по дорожкам, рассказывал им историю – ужасы рабства, войн с рубкой людей кривыми саблями, а также историю культуры, художников, писателей, которые создали вечные творения, чудесные мифы, внушающие надежду. Излагал выгоды сотворения новой жизни без драк и кровопролития.

Он допрашивал их, как ему казалось, глядя в глубину детских душ.

– Что вы любите? Кем хотели бы быть?

– Космонавтом!

– Программистом!

Светик, Сияющая и Желанная мечтали о любви и большой и дружной семье.

Нельзя удалить то, что накоплено опытом истории. Странная вещь, прошло много времени первобытного существования после разрушения цивилизации, но дети остались современными. Они нутром восприняли воздух знания, накопленного человечеством. Откуда у них желания стать космонавтом, программистом, бизнесменом? Ведь эти профессии вымерли.

Павел желал добраться до настоящей детской боли, как они выживают, ибо без открытия сокровенной боли и страдания, считал он, нельзя добраться до их душ. Но дети не знали, что в них есть трагедия, не думали о ней и, утолив голод коркой от каравая, бежали играть в свои первобытные игры.

Так что, учить детей, не добравшись до их личностей, было трудно. Их суть пряталась под слепящим солнцем жизни. Скорее, это и была их суть. И сразу обнаружилось: одни активны, словно у них шило в заду, а другие стелются к более сильным, как лианы к дереву. Так распорядилась природа: в слепящем ворохе сосуществования кто-то ощутил свои мускулы, а кто-то навсегда потерял их, покоряясь внешнему воздействию.

– Защитник, – обращался Павел к агрессивному мальцу. – Что ты чувствуешь к твоим товарищам?

– Мы деремся за еду.

Светик солнечный, Сияющая и Желанная фыркнули одновременно:

– Фу, какие противные мальчики!

– Мы держимся вместе, – возразил Мужественный.

– Против Западных, – добавил Восточный.

У Павла было отчаяние. Это что, врожденное нашему виду? Как выбить из бродящих сейчас в поисках пищи людей агрессию к чужим, хотя бы воспитать этих потомков старых людей по-новому, в эмпатии к ближнему? Как из них сделать гениев, которые увидят неведомое и пожелают сделать будущее счастливым?

Он видел, что дети схватывают на лету, из обезьяньего любопытства, не чувствуя глубины. И правда, что такое глубина, она же истина, что-то бесконечное? То, что открывается из глубины опыта? Страдания? То конечное, что нужно для выживания человека, балансирующего над бездной?


Но мы так и не знали, как учить детей. Может быть, не только разговаривая, языком? А самой личностью учителя, личным примером? Но где найдешь идеального учителя, чью внутреннюю красоту и мудрость ощутил бы каждый ребенок, и понял бы, что такое настоящее, уловил самое главное для себя? Не тупого выразителя ходячих мнений. Смогли бы и мы стать такими учителями? Со всеми нашими сомнениями, недостатками?

____


Фрилансер Михеев тоже работал – устанавливал связь с оставшимися людьми, в основном с женщинами, то есть бегал неизвестно где.

Появляясь у нас, заявлял:

– Как вы? Переживал, как у вас там?

– Мы работали. А как ты?

– Налаживал связи, вы же мне ничего не поручали.

Он застеснялся:

– Я хочу быть консультантом по вопросам управления.

Я предложил ему канцелярскую работу, а также стать учетчиком и мытарем, только вместо налогов учитывающим различные хозяйственные вещи, добытые из заброшенных магазинов.

Михеев с радостью согласился. Но со временем я заметил: он работал как-то обособленно, как в своей вотчине.

– Не отвлекайтесь! – сказал он, оберегая меня. – У вас великие дела, а мы тут как-нибудь.

Через некоторое время зашел возмущенный Марк.

– Он прячется, что ли? Все время просит меня не отвлекаться на его дела.

Он явно прятал от нас общие дела. Что это, желание хоть чем-то превосходить? Управлять нами?

Марк окончательно обозлился:

– Вон из офиса! – закричал на Михеева. – И сюда ни ногой.

____


Остальные же пахали. Петра тянуло к земле. Мысли были смутные: как перезапустить сельское хозяйство? Поселиться в черноземной зоне, например, на Украине? Добраться до архипелага Шпицберген, где, говорят, скрыто Всемирное семенохранилище, более 860 тысяч образцов от 4 тысяч видов растений? Он организовал артель. Отловили в диком поле лошадку, запрягли ее в найденный где-то плуг, перепахали поле плодородной земли за городом, засевали семенами, из заброшенного магазина. Часть семян оказались живыми, и дали всходы.

Без цели – зачем работать? Петра на самом деле влекло тяжкое дело выкорчевывания, косьбы на своей делянке, он вместе с помощниками пропадал там, неистово копая землю лопатой, из обнаруженных на складе хозяйственных инструментов, забывал поесть и приседал на корягу отдохнуть. Он дышал трудно, через нос, а ртом тоже трудно – сохнет. Неведомая сила толкала его упорядочивать и окультуривать пространство. Что это за сила? Стремление сохранить жизнь, как была когда-то? Сохранить память о семье, жившей на ухоженной даче, где был так счастлив?

____


Ну, а неугомонный Майк уехал на пожертвованном ему нашем маленьком вездеходе, собирался добраться до сохранившегося, по слухам, нетронутым Нью-Йорка. Подыскать себе офис, и оттуда покорять Дикий Запад.


15


Наступила зима. Грозный темный лес, возвышающийся до небес, надвинулся на нас еще ближе.

Свободные граждане нашего города-полиса очнулись от ступора и стали двигаться быстрее – надо было защищаться от холодов. Совместная деятельность на общее благо (как в ранней истории Греции и Рима) развивала древние творческие порывы и подавляла инстинкты эгоизма и зависти, поглотившие нашу погибшую цивилизацию в самом ее конце. Работая на себя и свое племя, мы чувствовали локоть друг друга, и в греющей расположенности стали улыбаться. И – слава богу! – не было чувства борьбы против кого-то, разжигающей ненависть. Разные индивидуальные миры у каждого из граждан были синхронизированы и гармонизированы в одном порыве.

Это была не та работа, от которой когда-то я стал аскетом.

Павел продолжал возиться со своими учениками. Как учить зимой? Он нашел место, у входа во дворец, где было теплее на солнце, чем внутри. Бородатый, он восседал на верху ступенек как на зиккурате, и проповедовал сидящим вокруг на ступеньках закутанным до глаз ученикам.

Потом удалось запустить добытый из госпиталя резервный генератор, заряжающийся от ножной педали, и тогда уроки стали проходить в нагретом классе.

Петр готовился к посевной, добывал зерно, инструменты…


***

Мы все еще находились в шумевшем жизнью былом. За ужином, сидя за большим столом, все еще спорили. Я говорил:

– Иосиф Бродский стал великим потому, что был потрясен до потрохов несправедливостью – убили его жизнь, вышвырнув из родины. Отняли любовь, которой он грезил и писал ниоткуда в никуда.

Мной еще владеет нравственное чувство – из погибшей цивилизации, словно оно не подвержено гибели вместе с его носителем, и дано нам свыше.

– Тьфу! – ругался Михеев. – Если не нравилась родина, мог бы уехать и сам. Не люблю пессимистов!

– Вы же не читали из него ни строчки, – смеялся я.

Юдин делился с нами своими новыми мыслями: зачем нужна литература и искусство, которыми он увлекался раньше? Что это было такое, какой в них был толк, если все проходит?

В его тихом голосе слышалась успокоенность:

– Смыслы прежней литературы и искусства сейчас исчезли. Куда их направить? В пустой космос? Это страшная иллюзия, подобная раскрашенному мертвецу. Впереди – пустота, нет той лестницы, по которой люди карабкаются куда-то. Тот же пустой космос, в котором какую ни поставь цель, она уйдет в ту же пустоту. То была сначала торжествующая, а потом отчаянная попытка жаждущего человечества вырваться в бессмертие. И авторы, люди слепые, рассчитывали на свое место в этом бессмертии.

Юдин ощущал некое удовлетворение от случившейся полной ненужности смыслов. Так легче жить – полная свобода от всего.

Во мне что-то противилось:

– Все пройдет, но златоперстая Эос будет восходить всегда.

Я убеждал в необходимости искусства и литературы нового мира, пока пустого. Старое искусство в своем конце было частично утеряно из-за того, что в последнее время на земле господствующими стали развлекательные зрелища, и постепенно забывалась добрая старая классика, сеющая доброе и вечное. Грозило, что ее окончательно засыплет песками истории.

Однако я хотел снова отрыть из песка старое искусство, как прекрасную голову Нефертити. Новое искусство, считал я, должно быть таким, которое обнаруживает человека, обретающего веру, иначе мы не сможем жить. Можно как угодно изображать всю нашу трагедию в картинах катастрофы людей Земли, и нашу безысходность от потери близких, но окончательный замысел должен уходить в первозданную зарю начала человека.

Мой друг Павел не сомневался, что у нас будет новое искусство и литература. В нашем кругу он утверждал:

– Наша республика – это общество сплошного творчества! Ведь, так оно и есть. Остались только творцы, кто творит свое настоящее и будущее, нет лишних ртов, вроде военных, способных только потреблять и истреблять.

– Отворить чакры для творчества! – воодушевлялись соратники.

– Сопротивление материала должно преодолеваться только догадкой, озарением, а не грубым напором, – добавлял Павел.

Он взял на себя обязанности министра культуры.

– Нужно новое искусство, которое внушало бы, что мы едины в наших состояниях, как автор романа, который должен вникнуть в образ персонажа, стать им, изменяя свою суть. Или как актер. Нужно возродить театр – другое единое существование актера и зрителя, в физическом смысле. Чтобы новый гражданин учился ощущать другого, как самого себя. Старая эстрада умерла, как и сладкоголосая попса в блестках, бравирующая богатством, нажитым «чесом» по провинциям.

Мы поручили скептику Юдину, как знатоку и критику, создать театральный коллектив. Он непривычно горячо взялся за «театральное зрелище», то есть «позор», как называли его древние.

____


Засыпая, я думал: что такое была исчезнувшая культура человечества на самом деле?

Это было создание людьми другой природы, искусственной. Она создана из жажды бессмертия, которого в природе нет. Из деятельности другой, свободной воли живого существа, приспосабливающего природу для себя. Эта искусственная природа далеко ушла от той естественной, где все рождается слепой энергией, и разрушается. Может быть, поэтому так опасно балансирует текучая человеческая энергия над бездной, и может сорваться? Фауст не представлял, что, роя плотину, роет себе могилу, сказал кто-то. Гете догадывался, что логика разума может создать чудовище, и наука выроет могилу человечеству.

В какой-то точке наш искусственный мир должен был сливаться с развитием в космосе, и становиться не таким значимым. Как самолет становится неразличимым с птицей. Хотя иногда снова могли победить зловредные вирусы, борющиеся в нем.

Как гармонизировать естественную природу с искусственной, чтобы упрочить существование человека? Неужели это его единственный путь – родиться и разрушиться, раствориться в природе, несмотря на ухищрения выделиться из нее, став бессмертным? Или возможно изменить саму природу рукотворно, высшим ее достижением – сознанием, изменить так, чтобы она пошла по пути осознанного творческого созидания бессмертия?

Как соединить тенденции естественного и искусственного развития? Слиться с космосом? Но в нем есть созидание и разрушение (созидание я понимаю как ту катастрофу, из которой определяется устойчивое твердое плато, благоприятное для жизни).

Да мыслимо ли исправлять миры?
Какая мука у звезды сверхновой,
Когда поля вопят, летя во взрыв,
Чтоб стихнуть в бездне пылью одинокой?
Они сражались до конца, дыша,
Но подчинились бытия движенью.
И мы, свободной волей жизнь круша,
От боли корчимся, ища спасенья.
И открываем связи с той звездой,
Как будто тем помочь себе мы можем…
А может быть, и наше поле ждет
Та боль свободы взрыва безнадежной.
В молодости у меня было несколько приятелей, стремившихся к писательству. Мы спорили о путях модернизма и архаики, деревенской и городской прозе, о дальнейшем переходе литературы к документальной прозе, и клипам блогеров. Мы твердо стояли лицом к вечности. «Ты вечности заложник у времени в плену».

Какая чушь! Тенденция к разрушению победила.

Не стало времени, даже вечности, мы теперь не мыслим теми категориями. Нет времени, а есть лишь обширные пространства, которые надо открыть и освоить. И в человеке возникает некая необычная сила для спасения. Она действует без участия сознания – что-то щелкает в мозгу и замедляется время, и человек может спокойно идти по углям босыми ногами в жару костра, уворачиваться от неминуемого столкновения со сминающей все силой, или не спеша жонглировать в остановленном миге времени сразу десятью предметами.

Тогда что же такое волнующая меня рассветная розовая заря?


16


От Майка пришли известия, что на той стороне планеты он тоже создает полис-государство. Там оставшиеся люди пошли по западному пути, проложенному прежней цивилизацией. Пассионарии начали новое освоение Дикого Запада, развернув зеленое знамя индивидуализма.

Майк сообщал, что хочет создать такой политический строй, какой «русские» считали бы нормальным для жизни, куда стремились бы сбежать на «ПМЖ». Во всяком случае, так мы поняли из его дружеских отчетов.


Здесь же, на нашем полушарии, обнаружились в лесах и у рек одичавшие племена, у кого были отнюдь не мирные намерения. Они небольшими волнами накатывались на наш город-полис, но наша добровольная дружина отгоняла нападавших. Граждане называли их «варварами».

Михеев почему-то уверился, что варвары хотят прибрать к рукам нас, потому что мы мягкие, сомневающиеся, не принимающие прямолинейных убеждений, позволяем споры, протесты и внутренние конфликты.

– Враги окружают нас! Мы являемся маяком, который мешает их вождям завоевывать сознание людей и пространства.

Павел вопрошал:

– Почему мы считаем, что они враги? Они такие же, как и мы, остались одиночками в разных регионах земли, в таком же положении. И так же страдают от голода, мерзнут, и ждут помощи и тепла.

– И так же боятся нас, как мы их, – сказал Марк.

Я взмолился:

– Нельзя начинать с недоверия! Надо внушить им, что мы хотим им помочь! Это точка, откуда в начале возникновения человечества началась раскрутка недоверия.

– Чем помочь? – изобразил горечь Михеев. – У нас самих ничего нет.

Юдин усмехнулся:

– Идти против законов природы – сумасбродство.


***

Отбросив писанину недавно принятой Конституции, наши граждане жили неписанными «добавками» к ней, опираясь на свои инстинкты. Это были какие-то другие установки – дохристианские обычаи солидарности племени, расположенность к своим, особенно самкам, и страх перед чужими, заставлявший жаться друг к другу и оборонять свои жизни до последнего.

Кое-кто из граждан нашел себе по белесой женщине в дебрях окрестностей вокруг города, так что семейная жизнь налаживалась.


В моей келье приютилась молодая женщина. Прошлое она не хотела вспоминать, после того как ее семья погибла. Я назвал ее Евой. Она была красивой и опрятной, с длинной ухоженной косой, и покорила меня женской энергией – жить! Во мраке отчаяния в ней была неистребима женская сила, устремленная, как к солнцу, в создание и укрепление семьи. Может быть, я оттаю в новой семье?

Между нами было только притяжение полов. Что такое любовь? Если освободить женщину, как в нашем положении, из романтических излишеств ее обожествления и самомнения, останется лишь стремление к чистой энергии, передающееся новорожденному, который сразу устремляется в рост. А сам оргазм мужчины напоминает последний акт перед смертью нерестующей рыбы, выполнившей свою задачу продолжения рода. После такого акта мы лежали, как чужие.

Это было совсем иное, отрицавшее мою прошлую семейную жизнь. Может быть, так и надо, ибо я действительно умер и реинкарнировался в совершенно другого человека. Но – «И сердце вновь горит и любит, оттого, Что не любить оно не может».

____


Михеев тоже добыл-таки себе белесую женщину в среде «лесных». С радостью отбросил охи и вздохи, которые во времена катастрофы оказались ненужными, да и раньше он не умел искать подходы. Ему хотелось, чтобы при малейшем желании она оказывалась рядом.

А на самом деле возникло промедление, ее мягкое сопротивление, и момент был упущен. Она уперлась неухоженными руками, отбросив его с себя. Тот рычал, как зверь, обнажая свое эго.

– Ты мне противен! – отбивалась она, глядя исподлобья.

Вот так, всю жизнь, женщины почему-то не любили его. У него худое востроносое лицо, на голове плешь, но при нехватке мужчин, считал он, всякая захочет его. А эта брыкается.

– Нельзя же так обнажать свой эгоизм! – сказала белесая.

«Опять нарвался на интеллигентную, – подумал он. – Что ж, они будут попадаться всегда?»


17


Наши позывные «Первозданная заря!» разносились по радио в пределы, где вероятно имелись радиостанции, вернее специалисты. Но отзвука пока не было.

Поспел урожай пшеницы, картофеля и капусты на наших делянках. На крупорушках мололи муку, выпекали хлеб. Стали ткать на самодельных ткацких станках, изготовленных по образцу найденной в селе прялки. Из кусков ткани кроили квадратные куски, из которых соображали нечто вроде туники.

Люди почувствовали сытость, жить стало действительно лучше и веселее.

____


В воспитании учеников появились успехи, хотя определить это можно было только по их поступкам.

Наши ученики подросли и восприняли уверенность учителей в новом будущем, в том, что человек по натуре добр, и нельзя решать проблемы голода, первенства в социальной иерархии силой, а только миром, компромиссом и взаимной выручкой, что помогло им благополучно пережить метания подросткового возраста. Это уже было новое поколение, отклонившееся от воззрений дедов и родителей.

Они проникали в леса, разговаривали с «самозанятыми», окопавшимися в своих землянках. Те высовывались из проемов-дверей, глядя со страхом и недоумением, потом с интересом.

Защитник и Мужественный нашли небольшую общину в лесной чаще, и стали убеждать их не терять достоинство, не опускаться в жажде выжить, и присоединиться к полису, который несет новую цивилизацию.

– Какую цивилизацию? – хрипло ворчал в бороду старший. – Ту, что была? Она погибла от собственной скверны. Вы, небось, из мировой элиты, поэтому спаслись.

– А вы-то кем были?

Заросший старший почесал спину.

– Давно уж это было. Я мирно сидел в министерстве, никому не мешал, не участвовал в революциях.

– Значит, способствовал гибели? – дразнил его рисковый Защитник.

Старый леший замахивался на него сучковатой палкой.

– А ну, отыди, пацан еще!

Но высунувшиеся из землянки такие же бородачи заступились:

– Продолжай, пионер.

Наши парни доказывали, что в полисе сплошная демократия, и бояться совершенно нечего – там нет ни авторитарной власти, ни войска, ни суда. Авторитет зависит только от совести гражданина. Все помогают друг другу.

Наконец, договорились отрядить делегацию, помозговать, что и как.

____


Наши юнцы организовали спасательный отряд наподобие пионерской команды Тимура. Отряд уходил в окрестности за городом, обследовал наиболее тяжелых, больных и умирающих с голоду, из них были больше старики. Вспахивали землю на их огородах, сеяли пшеницу, сажали картошку, правда, клубни для посева были маленькие, выкопанные от одичавшей поросли старых посевов. Это была для них увлекательная задача, она вызывала уважение среди граждан.

Девчонки Светик, Сияющая и Желанная стали добровольными санитарками, не брезгующими поворачивать беспомощное пахнущее тело, вынимать из под него грязные тряпки и посудины, выносить горшки. Это была внутренняя насущная необходимость помощи, а не благотворительные компании, проводимые перед концом света.


***

У Михеева все же оказалось много энергии, довольно странной – вдруг стал яростно набрасываться на "интеллигентов», выделяющихся из народа. Это странно, мы вообще-то не мешали ему жить, подшучивали по-доброму. Откуда такая злоба?

Видимо, его всерьез взволновало отсутствие даже кожаного щита перед волосатой мордой варвара. Сейчас Михеев понял, что ценит только то, что защищает его личную безопасность. Действия власти, то есть своих же, разделивших с ним тяготы, он стал бояться – новым опасностям подвергаться не хотелось.

– Как я могу спокойно спать, когда нож у горла? Раньше – никаких забот, Росгвардия защищала! Ракеты по границе стояли.

В его глазках мелькало огоньком некое удовлетворение, и даже гордость за когда-то наши земли, отбитые в истории. Что это за сгусток гордости, которой он сейчас лишился?

Павел пытался усовестить его:

– Перед кем ты трясешься? Это же наши люди – остатки бывшей провинции!

– Быстро же они одичали! – оскалился Юдин. – И полвека не прошло.

Павел твердо сказал:

– Отгораживаться не будем. – И посмотрел на меня. – Так, духовный?

Мне было тяжело отвечать.

– Мы стоим на распутье, на котором неизбежно стоит начало новой истории. Зарыться за мощными стенами, отгородившись от варваров? Или попытаться наладить с ними связь, торговлю, обмен знаниями? Ведь все понимают – прошлое не вернется, и нельзя снова начинать с отъема чужого. Нужно думать о больших общих проектах, выйти из своих убежищ.

Марк был мрачен.

– Тогда мне придется превратиться в тряпку, а я не могу.

– Человеческий эгоизм – в естестве человека, – продолжал ухмыляться Юдин. – Мы животные.

Михеев вспылил:

– Нас передушат, как котят, прежде чем выйдем на ваши грандиозные проекты.


18


Леса жили и дышали. «Глубинные» люди снова начинали с маргинальной стези независимых «самозанятых» единоличников. Они жили, как будто на земле ничего не произошло, просто оглянулись и увидели, что их почему-то горсточка.

Большинство оставшихся людей за пределами нашего полиса не видели ничего другого, как повторять привычный старый путь. Может, оттого, что они были продуктами погибшей цивилизации, когда мораль обесценилась, – разочарованным людям уже нравилось быть плохими, утрачивался престиж ума, таланта, сложности, благородства и чести, оставалась только страсть к материальным благам и власти над людьми. Что нового могла дать та почва?

Все пошло по старому руслу. Шла усиленная консолидация одиноких неумех, не могущих приспособиться к первобытной жизни. И тут, как всегда, огромную роль играли пассионарии. Это обычно люди, знающие, как обустроить жизнь, и предлагающие свой способ одолеть природу и эгоистическую натуру человека. Часто действующие как партизаны, пуская под откос поезда, не зная, что все давно закончилось.

Снова где-то появились вожди, которые начали командовать и собирать налоги, якобы, на общее дело. Уже просматривалась аналогия ушедшей эры междоусобиц.

Начался захват пространства, правда, пока не у других собственников, которых еще не было. Это скорее были пути первопроходцев.

Исконному человеческому хватательному свойству владеть материальными благами был предоставлен простор – исчезли все сдерживающие законы, остались только внутренние ограничения морали и совести, – не от религии, а присущие коллективному существу. Душа перестала быть христианкой.

– Разве это возможно – вернуться к старому? – увещевал философ Павел. – Ведь мы люди из вершины цивилизации!

– Правила, мораль исчезли, – нагло говорил Михеев.

– Даже химера совести? – смотрел на него в упор Марк.

– Совесть – это границы, но за этими границами нет никаких наказаний, ни от богов, ни от власти.

В его сознании тоже было смятение. Он жил своими настроениями, не вникая в настроения других, и поэтому они были посторонними, кого надо опасаться. В его черепной коробке как бы висели занавеси, закрывающие огромную часть познанного мира. И знал он только то, что раньше само легко шло в его уши из "ящика", от официальных пропагандистов. Иного даже не хотел знать, потому что стать на вершину знаний человечества требует тяжкого труда, а у него не было потребности таких усилий. Даже не приходила в голову что-то изучать насильно. Но теперь надо было отвечать за свою жизнь самому, и непривычные мысли лезли в голову.

____


«Варвары» приходили поодиночке, ели у нас и тихо сидели, ощущая, что попали в теплую, хотя и чужую семью, со своими заботами и переживаниями, недоступными чужаку.

К нам повадились воры, разоряли наши делянки, крали еду. Тогда наша охрана отгоняла их.

Но нападали и организованные группы. Пост, высматривающий врага, пугал их стрельбой из автоматов, найденных в пустой воинской части. Был строгий наказ – стрелять поверх голов голодных собратьев.


К нам пришел из провинции посланец от большой общины «варваров», заросший волосом, даже на шее, в накинутом на плечо одеяле, но в модных блестящих туфлях «от Гуччи». Говорил он нагловато, не как проситель.

– Ваш город богатый. Хотим, чтобы вы поделились хотя бы хлебом. Наши запасы оскудели. Мы обшарили уже большую территорию, все магазины и склады, но там ничего нет. Кто-то припрятал огромные запасы города.

– А сами производить не хотите? – спросил Павел.

– У нас нет ничего, чем могли бы производить. Зато есть оружие. Кинжалами царапаем землю, чтобы бросить зерно. Да и зерна уже нет, съели. У нас нет выхода, пойдем на все, чтобы добыть еду.

Он сглотнул. Во мне возникла тревога:

– Давайте начнем сначала. Кто вы, откуда? Сколько вас?

Волосатый недовольно взглянул из-под заросших бровей.

– Мы глубинный народ, из глубинки. Собрались из окрестных деревень, кто остался. Нас теперь сотня, и все мы на конях, они в нашем регионе одичали и расплодились. Я помощник атамана. Хотим восстановить из хаоса прежнюю стабильную систему. Наш атаман предлагает присоединиться к нам, объединить имущество.

Мы были встревожены. Павел приветливо пригласил:

– А давайте вы к нам, вливайтесь! У нас уже есть система демократии, каждый гражданин свободен.

– А у нас порядок, – внушающим тоном сказал волосатый.

Петр спросил удивленно:

– Неужели все у вас думают одинаково?

– А не думают – так заставим. У нас такой порядок.

Павел смотрел на пришельца с негодованием.

– Мы не подходим друг к другу. Эстетически. Давайте мирно разойдемся.

Волосатый тяжело насупился.

– Как знаете, наше дело предложить. Потом не пеняйте.

Это похоже на угрозу силового отъема нашей собственности. Вдруг выскочил Михеев:

– Подождите! Нужны переговоры. Мы поделимся, чем сможем, а они пусть организуют защиту.

Мы воззрились на него.

Волосатый помедлил.

– Так что, будем договариваться?

Павел махнул рукой.

– Уходите.

Михеев погнался вслед за ним, и скоро вернулся, загадочно улыбаясь.

Мы молчали, обдумывая, что делать.

Я вспоминал провинцию, более девственную и невинную, чем в большом меркантильном городе, на ком испокон держалась земля. Те, кого мы назвали "варварами", простые люди, со слежавшейся веками покорностью власти, которую смешивали с судьбой. Могут ли они превратиться в орду? А Пугачев, Степан Разин? Но мы же не средневековая деспотия!

Петр недоумевал.

– Тут что-то не то. Не могут все из окрестных сел отнимать у других. Не все же лодыри.

– Я подозреваю, – взглянул на меня Марк, – что и первобытные люди, и твои латиняне, как и наши современные неучи, такие же троглодиты, способные на поножовщину, когда просыпаются с мыслью, что поесть, а еды не предвидится.

– Опасны одинокие волки, – сказал Петр. – А простой народ трудяга. Да, он выживает своим трудом, лишь бы ему не мешали.

– Он традиционалист, – добавил Юдин. – Не хочет перемен, к чему зовут либералы.

Марк возразил:

– Традиционалист, пока власть заботится о нем, ежегодно добавляя к зарплате и пенсии сто рублей. А смутьянов лишает заработка разными хитрыми путями, отравляет жизнь непомерными штрафами за неповиновение, делает подсудными мирные протесты, сажает, правда, ненадолго, чтобы замарать имя протестующего и не позорить себя перед миром. И пластичный человек пытается приспособиться.

– Он мирный, пока не допечет вожжа, – проворчал Петр.

– А вот кто такой этот атаман?

Почему-то мысль о нем не оставляла меня.

– Надо поехать к ним и выяснить, что там происходит. Провести беседу с народом.

Возьми меня! – сказал Петр. – Не может быть, чтобы не приняли своего.

– И меня! – вызвался Михеев.


19


Поселок «глубинных» «Новая заря» состоял из широкой просеки, по сторонам землянки, хижины-шалаши с невысокими крышами из осоки. На завалинках изнеможенно возлежали худые голодные люди. Странно, в поселке нет кошек и собак. Говорят, было много, но всех выловили и съели. Куда девалась любовь «к кошечкам»?

На просеке бродили разношерстно одетые люди: в потертых лапсердаках, шерстяных одеялах через плечо и модных башмаках от итальянских фирм (видимо, совершили налет на большой иностранный магазин обуви), и просто с соломой вокруг бедер, полуголые, босые и пьяные доходяги. Они не стеснялись, хотя так не ходили и древние люди. С древних времен было разное отношение к моде, когда ходили и в шкурах, и с гульфиком, и со скроенными костюмами «от Версачи». А эти быстро забыли не только европейскую, но и русскую посконную одежду времен голодомора. Не считалось зазорным, если «сдвинутый на голову» пьяница теряет свою набедренную повязку, а там он голый с причиндалами.

На тропе раздавались голоса:

– Вы доколя идете?

По пояс голый – орет:

– Ча добавлять-то? Поллитру дай да пожрать что-нибудь и все, е… ть ее"…

Кто-то утверждал свой гастрономический вкус:

– Пироги с конятником делают, ел? Не ешь! А вот с лебедой и крапивой – вкусно.

По пояс голый жарко обнял бородатого "казака", и они заорали:

– Собирайтесь на дармоедов из города! Они присвоили все оставшиеся богатства цивилизации, отобрали наше, и не хотят делиться!


Мы вошли в первую попавшуюся землянку. В ней было людно, пьяные полуголые люди с картами в руках сидели вокруг толстого бородача в грязной майке, на его коленях чемодан, где разбросаны карты. В углу лежала гора пустых бутылок.

Толстый хлопал картой по чемодану, называя собутыльников майорами, генералами и адмиралами флота. Рассказывал, как летел на АН, плохо одетый, а в самолете мороз до 40 градусов, так из "термоска" чай с коньяком. "Хватало?" – спрашивали. "А у меня за пазухой еще бутылка была. Веселая командировка получилась!"

Он, видимо, жил в прежнем времени, не осознавая глобальной перемены. Встретил нас, опустив ноги с диким мясом на икрах в ведро с водой, обтер углом простыни.

– Мы из города. Хотим узнать вас ближе, все же соседи.

Тот воззрился на нас с недоумением.

– Значит, оттуда вы, из богатого города. И не боитесь к нам заходить?

– А чего нам бояться? – спросил Петр. – Братья по несчастью.

– Сидите на награбленных мешках, а делиться не хотите.

– Мы так же бедствуем, – мирно сказал Петр. – Своим трудом тащимся.

Тот пьяно мотнул головой.

– И мы не куркули. Один приблудившийся доходяга продавал пальто за горсть зерна. Я не смог пойти на такой обмен, чтобы потом не было стыдно, отдал ему горсть зерна даром. Такой уж у меня характер! А вы, как начальник, который себе в первую очередь квартиру достает. А почему не войти в положение того, кто обивает пороги?

– Ты-то на его месте то же самое сделал бы, – усмехнулся Петр.

– Нет, я насчет этого характер имею, честное слово, отдал бы хату нуждающемуся, а сам бы в своей землянке прожил. Не люблю обманом тянуть к себе. Зачем мне добро? Человек живет одним днем, хорошо прошел – и ладно.

И стал пить из горлышка бутылки, кадык его ходил ходуном.

– Наш человек! – восхитился Михеев. Петр насупился.

– Зачем же угрожаешь нам?

– Вы буржуи, – утерся он голой внешней стороной кисти. – Как были такие, так и остались. А у нас голод, как в блокадном Ленинграде. Зато водки навалом – недавно нашли склад, полный спиртного.

– Какие мы буржуи? – суетился Михеев. – Мы же братья.

Хозяйка ворчала, подметая на утрамбованном полу остатки пахучей еды.

– Напьются, сволочи, и жуют кобылятник, сорят травой изо всех сил!

Толстый в майке, совсем опьяневший, вышел вместе с нами проводить, еле ворочал языком.

– Чт-т скаж-жут, то и бу…делл-ть. – И заревел: – Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов!..

И упал в кустах.


В другой землянке мы встретили тихую семью.

В углу сидели на кровати интеллигентного вида старик в изношенном пиджаке и старушка в кроличьей шубке, приехали к его брату, мужу хозяйки Кати, который умирал от рака почки. Да так и остались, словно оглушенные безмолвием вокруг.

Полная Катя, с растрепанными волосами, охотно рассказывала:

– Как живем? А садом и огородом. Не, я не удобряю сад-то. Рядом – чернозему много, а зачем мне. У меня почва низменная, торфяная. Помидоры были с килограмм один, как зараженные радиацией. На весах кило обычно две штуки.

– А куда деваете излишки?

– Куда деваю? Нынче трудно с семенами. Что вырастим – почти все забирает власть – она недавно тут объявилась. Говорит, на общие нужды.

– А вы как?

– Кое-что прячем, чтобы с голодухи не помереть. У меня два петушка и десять молодок. Кормить их – тяжело. Зерна не найти, сами находят, прячутся в кустах. Они привыкли ко мне – куда я, туда и они. Я уж их в ящик сажаю, и ухожу.

Она быстро спроворила еду.

– Вот яйцо припрятала, ешьте, ешьте.

Мы деликатно отказались. Она вздохнула:

– Скоро про кур прознают, и отнимут.

– К нам присоединитесь?

– Что ж не присоединиться? Атаман, вишь, позволит…

В углу на кровати интеллигентный старик и старушка переговаривались тихо.

– Когда в этих местах немец был, такого разора не было.

Действительно, запах в землянке застарелый вокзальный, как будто от войны еще, запах трудной жизни всех этих людей. Больше сотни лет прошли с войны, а люди здесь, в первобытных землянках, еще вспоминают ее тяготы.

Старушка сказала:

– Бесы снова пошли гулять по обезлюдевшему свету. Снова раскулачивают, то есть совершают бандитские налеты и делят между собой отобранное. Или сводят личные счеты.


Мы зашли еще в несколько землянок. Там оказалось много больных, в основном опухших от голода, с желудочной болью, кровавым поносом, отравлением «затирухой» – едой из диких трав. Умирают, как они говорят, «от голодовки».

В поселке едят съедобные растения. Собирают корневища, стебли и пыльцу озерного камыша рогозки (с коричневым соцветием в форме колбаски), который называют «кобылятником». Стебли едят сырыми, а пыльцу смешивают в воде, и получается тесто, которое пекут. В ближайшей реке ловят рыбу острогой. В крайнем случае обдирают лес вокруг и жуют кору. Жуют даже белую глину со сладковатым привкусом.

Мы спрашивали, выращивают ли они пшеницу, охотятся ли. Они махали руками.

– Какое там. Есть делянки, сеем добытым зерном, и охотимся – за белками. Да все отбирает власть. Даже семенное зерно. Попробуй пойти против казаков!

– Правда, удается утаивать, – вставил кто-то, оглянувшись. Честные-то – совсем голодные сидят.

– Зовут совместно работать на общей делянке. Но самозанятые не хотят – обманут.

Тысячелетия начали новый отсчет по-старому. Неужели это предопределение?


Жизнь бесконечно шире идеологий, которых тут нет. Вечно будет обустраивание быта, даже если с нуля, любовь и ревность, страдание и смерть. Так было всегда, и продолжится ли в будущем?

Когда мы вышли, несколько казаков окружили нас.

– Пропагандой занимаетесь? К атаману их!

Мы похолодели.

В просторной землянке с высокой крышей из соломы, сидел огромный усатый человек в зеленом френче и папахе.

Нам рассказали, что когда-то атаман был оппозиционером, предостерегавшим народ, что создана жесткая корпорация аппарата, сомкнувшегося с новыми олигархами, система бюрократизированного рынка. После смены власти стал депутатом парламента, понял, что жизнь сложнее его узких убеждений, и незаметно превратился в защитника новой системы, означающей стабильность, в том числе сохранность его незаметно умножившейся собственности. Чего еще желать? Оказывается, даже побывал мэром города, где мы поселились!

Из нутра атамана вырвался трубный решительный голос, невольно заставляющий поежиться. Даже у Михеева глаза стали испуганными и юлящими.

– Пришли на поклон?

Я сказал:

– У вас люди пухнут с голода.

Атаман насупился.

– Жалеть нас пришли? Захватили мой богатый город, отгородились от нас, голодных…

Наверно, вспомнил былую энергию оппозиционера. У него в глазах сверкнули слезы.

– Знаете ли вы, что делать, когда держишь на руках голодного умирающего ребенка? Да мы за своих людей жизнь положим, а не позволим умереть за так! Если будет голодомор, пойдем на все, но добудем еду для собратьев.

– А не лучше вместе поработать? – спросил я.

Петр сказал:

– Мы готовы помочь, чем можем. Научим пахать, сеять, делать инструменты. Учить детей…

Атаман грузно повернулся.

– Чем вы поможете? Вдохнете энтузиазм в изнеженные души лентяев? Эти «самозанятые» отвыкли работать на общину, а бывшие чиновники, каких у нас много, резолюции писали, не работали. Бездельники!

Помощник, юлящий от гневного рокота атамана, сказал:

– Сколько раньше было балласта в промежутках между необходимым трудом! Вот этот балласт и осел в нашем поселке. Не хотят вкалывать по-черному.

– Вирус очистил мир от никому не нужных людей. Остались настоящие незаменимые, – протрубил атаман, – слесаря, водопроводчики, землекопы…

Гибкий Михеев ввернул:

– Ко мне такой пришел – мастер по компьютеру. Я смотрел ему в рот, как он священнодействует, а потом тот насчитал столько, что я открыл рот в изумлении. А он срубил деньги и убежал. Никакого Гостехнадзора! Всю ночь ворочался в постели, почему сразу отдал деньги – сакральное чувство перед Мастером? Гипноз! Как мог обмишулиться? В результате бессонная ночь, готов был найти и придушить этого молодого засранца, спрятавшего мордочку в куртке с капюшоном.

– Ты чего? – нахмурился Петр.

– Не могу, как вспомню! – еще не остыл Михеев.

Атаман закончил:

– А вы с вашей демократией… Хотите развалить и так установившийся порядок? Не выйдет! Сейчас без строгой дисциплины не соберешь волю каждого в единый кулак. Так что, идите и не пытайтесь нас агитировать.

И грозно встал.

– И я вам не верю. Откуда вы такие взялись, хорошие? Человека не исправишь – каждый за себя. А когда на грани выживания – порвет всех.


20


Встревоженные граждане полиса собрались в «тронном зале» парламента. Мы с Петром сделали отчет о своей командировке к лесным.

Тягостно помолчали. У Марка было жесткое лицо.

– Что это такое? Жизнь опять поворачивает в привычную колею! Этого допустить нельзя.

Павел возразил:

– Наше сознание уже понимает, что нельзя начинать с тех же ошибок. Два раза войти в одну воду невозможно.

– Там, в лесу большинство должно быть за сотрудничество, – поддержал Петр. – В конце цивилизации, в которой все жили, уже не терпели тиранию.

Павел подхватил:

– Было бы стыдно не помочь, хотя бы для начала продовольствием. Чтобы они увидели, что у нас лучше.

– Чем? – вскинулся Михеев, как будто вынимали у него изо рта. – Когда у нас ничего лишнего нет.

– И не хотят, чтобы мы передали опыт, – сомневался я.

Я совсем не чувствовал в себе признаков противления злу насилием, как буддийский монах из Тибета. Во мне весь настрой противится тем, кто хватается за оружие, чтобы убивать.

– Выхода нет, – твердо сказал Марк. – Придется выставить заслоны. Это же тоталитарная секта!

Михеев радостно взорвался:

– Вот-вот! А вы, интеллигенты, опять распускаете слюни! Нельзя терять времени, надо вооружаться.

Юдин мягко подтвердил:

– Даже Будда говорил: если веру в путь ненасилия отбирают насильно, то надо защищать его.

– Откуда ты взял? – воззрился на него Павел. – Будда ничего такого не говорил.

– Улучшить мир нельзя, – высказался Юдин. – Можно улучшить только себя. Набоков, кстати, ваш любимец, так считал. Надо спасать себя.

– Он сказал: надо совершенствовать себя, а не спасать свою шкуру!


Когда все ушли, Марк предупредил:

– Мутные какие-то, Михеев и Юдин. Что Михеев юлит перед атаманом? Предаст, ой, предаст!


***

Приближались новые выборы. Все были уверены, что наш аппарат власти, как самый умный и ответственный, будет избран снова автоматически.

Но многие из «лесных» потребовали выдвинуть также кандидатом на должность трибунов… Юдина и Михеева. Те, по-видимому, отражали мнение массы, то есть большинства.

Марк был взбешен, чувствуя неизбежное.

– Нельзя им дать верховодить! Нельзя, чтобы история снова повернула в старое русло.

Я вздохнул.

– А что ты можешь сделать? Ввести диктатуру?

– Но что делать? – полыхала душа Марка. – Нельзя же снова пойти кровавым путем истории.

– Ты же сам непременно пустишь кровь.

Мы замолчали отчужденно. Эту проблему не разрешила даже тысячелетняя история.

– Будем просвещать, учить и учиться, – только и сказал Павел.


21


Вскоре мы узнали, что Михеев и Юдин собирают своих сторонников, прячась в одной из землянок за городом.

Наш лазутчик, побывав на их сборище, рассказал весь их разговор с колеблющимися при свете коптилки физиономиями. Он утверждал, что там были люди, которые раньше при власти завладели богатствами, некоторые даже владели пароходами и самолетами, и для них было идеальным общественное устройство, при котором у них не могло быть проблем с зарплатой или прислугой и дефицитом самого лучшего, что производилось в мире. Там в уголочке примостились даже наши ученики Восточный и Хитроумный.

Михеев ядовито спрашивал:

– Что затевают астронавты?

– Это архаика – быть против частной собственности, – говорил бывший олигарх, завернувшись в потрепанное одеяло.

Бывший известный телеведущий глумливо ухмылялся:

– Ой, поставят нас голыми без защиты! Как раньше хотели оставить нас без ядерного щита перед частоколом вражеских ракет.

– Надо искать друзей среди варваров, – вкрадчиво говорил Юдин. – Иначе действительно нас истребят.

Михеев подозвал руками к себе, и все пригнулись к нему ушами.

– Есть у нас кое-какие связи, – зашептал он…

Дальше наш лазутчик ничего не слышал.

____


После того, как мы узнали об активной деятельности «пассионариев», мы решили пока никому не говорить о заговоре.

На собрании Марк предупреждал:

– Большинство оставшихся хотят повернуть будущую цивилизацию в привычное русло борьбы видов, дарвинизма. Мы из истории знаем: когда мир начинает цивилизоваться, начинаются войны, и всякий раз возникает обострение с угрозой самого существования человечества.

– Это те, – рассуждал Павел, – у кого остался в неприкосновенности стойкий остов мышления, крепко вбитый еще советской пропагандой, единственно несущей послание устойчивого и надежного порядка. Этот остов настолько укоренился в мышлении, что пережил даже гибель человечества.

Юдин, как ни в чем не бывало, разглагольствовал перед нами:

– Может быть, только так мы и можем существовать? – Ведь, что такое жизнь? Это постоянное удержание равновесия на канате, чтобы не упасть в бездну. Остановился – сверзнулся. Развитие цивилизации ускоряется через обострение в войнах, или «через дуновение чумы», как сказал «наше все». Без обострений жизнь застаивается, перестает существовать. Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю!

– И сверзнемся, – встрял Михеев, – с таким руководством.

– Не надо путать обострения с войной на уничтожение! – не выдержал я. – Взаимоисключение может уйти из ненависти в здоровые противоречия, укрепляющие жизнь. Притом, нельзя ненавидеть так называемого врага, как, например, старичков, любящих диктатора. Родителей любят не из-за идеологии. Люди должны жить мирно, расслоившись по своим кластерам.

– Все равно найдутся люди, которые нажмут на курок, – в тревоге сказал Юдин.

____


Я спросил Михеева, как бы мимоходом:

– Говорят, вы пропадаете, чтобы агитировать за смену управления. Зачем собираете по окрестностям своих сторонников?

– А вам что, не нравится? Вы против?

– Я не против, но зачем скрытно?

– Не скрытно, а каждая личность, как решили, может распоряжаться собой, как хочет.

– И чего же вы хотите?

– Полису нужно, чтобы мы шли по надежному пути.

Он тяжело дышал, глядя мне в лицо:

– А для вас наша страна – другая, развально-либеральная.

Он путал наше новое нынешнее положение с прежним положением в Системе, которую защищал. Во мне вдруг встало колом отвращение от споров с ним. Исчезло любопытство к нему.

Мы не могли быть совместимыми – он забурился в себе, страшно далекий от моих интересов о смыслах, литературе и искусстве, «о доблестях, о подвигах, о славе».

А разве я не залез, как в скорлупу, в свои стремления, далекие для него, существующего совсем в других заботах?

____


В нашем кругу Марк предупреждал:

– Надо удержать власть, как говорят наши союзники в провинции! Власть умных и цивилизованных людей. Пока ее вообще нет. Или кто-то рисковый и жестокий, знающий только старые пути, возьмет ее первым.

Но как удержать власть?


Спасение было в том, чтобы снова народившиеся дети не восприняли от стариков привычный образ мыслей подданных Империи. Павел Отшельник считал, что семя должно быть брошено добрым с самого начала, тогда и росток взойдет здоровым.

Он проделал титаническую работу, чтобы развить эмпатию у детского населения новой цивилизации, то есть у нескольких десятков детей нашего полиса.

Мы бросали и вовне семя расположенности и дружбы, везде, с кем бы из бродяг мы ни сталкивались, и, наверно, к нам они прониклись доверием, и не боялись. От нас не надо было ожидать зла.


23


На площади перед нашим кремлем показались тачанки с пулеметами и экзотические всадники с копьями, за ними пешие с дрекольем и автоматами. Вперед выдвинулся танк, заржавленный, с длинным стволом. Они остановились перед толстыми каменными стенами, дуло ствола танка, казалось, плясало, направленное на нас.

Мы были окружены. Наш полис сузился до кремля, обнесенного древними каменными стенами пятиметровой толщины с боевыми башнями с бойницами по углам, – за стенами был вырыт большой ров, залитый водой, а за ним земляной вал, за которым мы на всякий случай поставили частокол острых кольев, наклоненных к враждебным нам отрядам. Ворота были с раздвижным мостом, с опускающейся стальной решеткой.

Так что, ничего нового придумать не могли. Только на всякий случай вооружили граждан полиса автоматами, обнаруженными в заброшенной воинской части за городом. Возможно, там попаслись и наши противники.

Давно изучили все тоннели и тайные ходы под кремлем. На всякий случай в них можно было отсидеться и уйти.


Мы стояли на зубчатой стене, и оглядывали кружащих у стены всадников, и скапливавшихся пеших бродяг с дрекольем. Я оглядывал наш город-полис, который мы воссоздавали сами, и уже привыкли, как к единственному дому. Неужели и этот дом будет разорен?

Это не было похоже на детективные истории, на которую были падки те литераторы, которые не могли создать ничего лучше для завлечения читателей, чем остросюжетные боевики. Все было всерьез.

Что ведет этих «варваров»? Вера и жажда наживы, как у крестоносцев? Жажда пространства и чужих богатств, как в нашествиях гуннов? Жажда господства, превосходства, как у нацистов? Ребяческое чувство негодования на «либерастов»? Или просто жажда выжить у неумех, не способных организовать свое хозяйство? Почему они не принимают нашу посильную братскую помощь?

В меня словно влили яду. Снова всплыли болевые точки памяти. Знакомое в юности ощущение черной пропасти между людьми. Старые переживания, превратившие меня в аскета, когда не давали развиваться моему общественному движению. Тогда не было убийств, чай, не в дикой африканской стране жили. Из-за пустяковых ошибок взимала штрафы налоговая инспекция. Или из-за участия в уличных протестах нашей общественности государство вчиняло иски за нарушение законов, мы проигрывали суды, пока нас не доконали миллионным штрафом. Все было пристойно, юридически грамотно.

Но теперь остатки той всемогущей силы направили непосредственно на нас копья и автоматы. Кто они? Выжившие бродяги из бывших органов силовых структур, фактически правивших страной, усатых казаков в папахах и с нагайками, разгонявших демонстрации, бесстрастных налоговиков с равнодушием кассовых аппаратов, озабоченных только благоустройством дома и семьи, владельцев корпораций, захвативших основную долю национального дохода. Словом, те, кто не производил, не творил новые продукты ума и рук, а владевшие рычагами управления «распределители», власть которых накрыла страну тяжелым давящим прессом.

Но больше было бывших рабочих и крестьян, не знавших иных истин, кроме тех, которые вдалбливала власть через официальное телевидение.


Прошлое заново неумолимо накатывалось на нас. Придется сражаться, стрелять из автоматов по голодным собратьям! Это – возврат в мир войн, резня и поднимание на пики нас, наших семей и друзей. Я вообразил мою несчастную, жаждущую жить Еву, которую отдадут на растерзание толпе…

Меня охватил гнев. Неужели опять кровь за кровь? Пепел Клааса будет стучать в наши сердца. И бойни не будет конца.

Наш тимуровский отряд рвался в бой. Юнцы напоминали тех молодых романтиков, которые в начале войны стремились попасть на войну громить фашистов. Словно они, родившиеся в более позднее время, и не были теми хипповыми лохмачами, кто следовал уже иным ценностям.

Павел одергивал их:

– Помните, чему я вас учил: не заводите в себе зверя! Новый человек добр! Никакого кровопролития!

____


– Это же надо? – деланно произнес Юдин. – Думают, у нас больше богатств, чем у них?

Марк сурово сказал:

– А что влекло на Запад гуннов, сметавших все вокруг?

Возбужденный Михеев, глядя на опасную бездну внизу, закричал:

– Ну, давай! Давай!

И стал бросать камни на головы осаждающих. Там, внизу кто-то завизжал, и послышались выстрелы.

Павел схватил его за руку:

– Стой! Хочешь, чтобы начали штурм?


«Неужели измена?» – думал Марк, молча глядя на суетящегося Михеева, с холодком в душе.

Тот дрожал от возбуждения.

– Я говорил, надо было раньше них танк забрать!

Марк не выдержал:

– Это говоришь ты, подстрекатель!

– Вы с Юдиным наши враги, – подтвердил Петр. – Не с ними ли шептались? О чем?

– Возьмите их! – сорвался Марк.

Михеева и Юдина схватили за руки.

– Да, мы вели переговоры, – вырывался пораженный Михеев. – Но чтобы победить на Агоре. Не приходило в голову, что они поступят так вероломно.

Бледный Юдин не вырывался.

– Не имеете права. Мы же постановили – у нас нет суда.

– Только суд совести, – еще не мог остыть я. – Конечно, у кого она есть.

Юдин ощущал себя недосягаемым перед этими гуманистами. В Михееве же была внутренняя борьба. В конспиративной землянке не договаривались открыть ворота «лесным». Он не мог не быть патриотом своего полиса. Раньше увиливал, мягко перекладывал часть своей работы на чужие плечи. Но тут – встал лицом к лицу с нападавшим бандитом, и неожиданно для себя понял, что спрятаться не удастся, придется принимать удар на себя, и ощутил злость и отчаянную удаль.

Я зря ранее классифицировал людей, относил его в определенную группу типов.

____


Ворота крепко охранялись преданными людьми во главе с Марком. Однако как долго они будут стоять у нас под носом? Хотят уморить голодом?

Петр горевал:

– Сколько сил вложили в землю! А они все захватили и разорили. Хоть бы для себя оставили – ничего не жалко. Хорошо, что урожай сняли, в амбары кремлевские сложили.


Вдруг к нам на стену влетел по лесенке один из охранников ворот.

– Под стеной слышны стуки! Что они там задумали?

Во мне все похолодело: подкоп!

Марк срочно собрал команду, чтобы рыть встречный подкоп навстречу стукам, создать карман-ловушку, чтобы загнать врагов в нее и поймать их по одному. Так и случилось – тех, кто копал, загнали в отстойник и повязали.

И началось то же, что было на протяжении все старой истории. Страх за свою жизнь и ненависть, что привели к непрерывной гонке вооружений – от древнего мира, всего Средневековья и до последних дней цивилизации. Постепенно совершенствовалось оружие убийства и средства защиты тела. От примитивных стрел и защитной кольчуги до огнестрельного оружия. От стенобитных орудий до обессмысливающих старые достижения мощных пушек, прошивающих толстые стены как масло. И вплоть до гиперзвуковых ядерных ракет, отменивших защитные стены и уничтожающих целые города.

____


Шли дни, иссякали наши запасы пищи и воды. Все чувствовали себя, как защитники крепости Массада, страшащиеся последнего решения – заколоть себя, ибо все рано убьют.

Вдруг кто-то на стене сказал:

– А толпа-то редеет!

Мы вглядывались: толпа нападающих действительно уменьшилась!

Михеев ликовал:

– Вот вам варвары! Не вечно же стоять у стены. Наверно, после неудачи с подкопом устали бесплодно штурмовать, и стали расходиться.

Павел вытер пот с лица.

– Может, это наш призыв к совместному труду сработал? Это результат работы наших пропагандистов, в том числе нового молодого поколения. Теперь уже наш город не разорят, как вандалы, захватившие Рим в 455 году и не разрушившие сокровища его искусства.

Юдин был взбудоражен.

– Вот к чему приводит идеализм! Вы неисправимы. По опыту истории понятно, что эта борьба никогда не кончится, она в самом существе движения мироздания.


Мы увидели, что вперед выдвигают огромные деревянные башни. Возня у стены оживилась, осаждающие бегали, как муравьи, неумолимые в природном инстинкте пожирания жертвы. А под нами, внизу были слышны страшные шорохи возобновившегося подкопа, словно там черви проползали в нашу крепость.

Мы смотрели сверху у зубцов стены напряженные. Какие-то перемены происходили в наших душах. Неужели не выдержим?

Я оглянулся на моих соратников, словно прощался с ними. Вот мой друг Павел Отшельник, наверно, и в мгновение гибели будет смотреть на первозданную утреннюю зарю, так и не приняв смерти. Жаль Марка Петрова, так и не достигшего заветной цели – обустроить землю для нормальной жизни. Бедный осиротевший Петр, который начал приходить в себя в суете создания чего-то большего, чем его трагедия. Несчастный, не знавший об этом Михеев, слишком поздно ощутивший себя подлинного, и это не порадовало его. И нужно ли бросать камни в журналиста Юдина, не сумевшего преодолеть свое графоманство, воплотить свою мечту, неизвестно из-за какого проклятия, наложенного на него. И все эти люди, поверившие, что можно все возродить, и эта группа настенных художников и авторов «клипов», перед которыми неожиданно возникла стена, отрезающая все.

Я смотрел вниз на деловитую возню муравьев. Придется ли мне снова искать смысл всего происходящего на Земле? Из еще более низкой ступени отчаяния. И думал, уже не записывая, – это бесполезно: что же такое – судьба человечества? Почему оно не спасло себя? Не хватило ума, воображения, воли, жалости людей друг к другу? Можно ли было достичь того, на что, казалось, была предназначена жизнь? Есть ли еще будущее для человека, каким оно будет?

И есть ли вообще какой-либо смысл, когда не будет жизни? Когда останется только одинокая первозданная заря над безлюдной Землей?

А может быть, сейчас само солнце, расширяясь во все небо, опалит нашу планету, взорвется, и все исчезнет навсегда?

И все же была уверенность: человечество не растворится в космической пыли. Высшая ступень вечного преображения вселенной – это рождение разума, дающего ей осознать себя и объяснить все. И мы не будем посторонними в его создании.

Это был новый найденный смысл продолжать жить, последний, который овладел мной.


Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 16
  • 17
  • 18
  • 19
  • 20
  • 21
  • 23