КулЛиб электронная библиотека 

Пьесы, памфлеты [Генри Филдинг] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Генри Фильдинг Пьесы, памфлеты (из избранных произведений в двух томах)

Генри Фильдинг — великий английский просветитель

1

Генри Фильдинг (1707-1754) был выдающимся романистом и драматургом, крупнейшим сатириком и юмористом, «творцом реалистического романа, удивительным знатоком быта страны и крайне остроумным писателем», как отмечал М. Горький.

Генри Фильдинг принадлежал к числу наиболее замечательных людей того знаменательного исторического периода, простирающегося от конца английской революции XVII века до французской революции 1789 года, который принято называть эпохой Просвещения. В своей работе «От какого наследства мы отказываемся» В. И. Ленин говорит о трех чертах, характерных как для русских, так и для западноевропейских просветителей. Просветители были одушевлены «горячей враждой к крепостному праву и всем его порождениям в экономической, социальной и юридической области. Это первая характерная черта «просветителя». Вторая характерная черта... — горячая защита просвещения, самоуправления, свободы... Наконец, третья характерная черта «просветителя» это — отстаивание интересов народных масс, главным образом крестьян (которые еще не были вполне освобождены или только освобождались в эпоху просветителей), искренняя вера в то, что отмена крепостного права и его остатков принесет с собой общее благосостояние, и искреннее желание содействовать этому»[1]. Просветители разных стран, ведя борьбу с феодализмом и его пережитками в различных сферах жизни, мысли и культуры, «...совершенно искренно верили в общее благоденствие и искренно желали его, искренно не видели (отчасти не могли еще видеть) противоречий в том строе, который вырастал из крепостного»[2]. Они стремились поставить на службу народу все области знания и творчества. Веря в вечное совершенствование человечества, они проповедовали наступление «царства разума», построенного на священных принципах свободы, равенства и братства.

Основные идеологические тенденции были общими у просветителей разных стран. Все они более или менее решительно боролись с пережитками крепостничества, критиковали монархическое самовластие и религиозный фанатизм, вели борьбу за политическое и социальное освобождение народных масс, за приобщение их к культуре. Все просветители пропагандировали новые идеи в максимально доступной народу форме. Философия, наука, литература, театр носили у просветителей откровенно воспитательный, тенденциозный характер.

Однако острота нападок просветителей на феодальный порядок и уровень их демократизма были глубоко различны в отдельных странах Европы. В основном это определялось степенью экономического развития и политической зрелости буржуазии этих стран, связью буржуазии с движением народных масс и ее подготовленностью к революционным действиям. Соответственно этому, в различных странах совершенно по-разному протекала литературная и театральная жизнь.

Особенно боевой характер имело просветительское движение во Франции, где оно идеологически подготовляло первую французскую буржуазную революцию, явившуюся великим рубежом в мировой истории. Ф. Энгельс писал в «Анти-Дюринге»: «Великие люди, которые во Франции просвещали головы для приближавшейся революции, сами выступали крайне революционно»[3]. Защита интересов угнетенного народа придавала огромную силу борьбе французских просветителей с феодализмом и абсолютизмом. Их основной задачей являлось стремление выковывать идеологическое оружие для грядущих революционных боев.

Иной характер имело просветительское движение в Англии, где оно не предшествовало буржуазной революции, а следовало за ней. Буржуазная революция произошла в Англии уже в середине XVII века. Начатая буржуазией, она победила благодаря активному участию в ней крестьянства и городских плебейских масс. Английская буржуазия была обязана пожатыми ею плодами победы революционной энергии народа, точно так же, как это имело место полтораста лет спустя во Франции. «За этим избытком революционной деятельности последовала неизбежная реакция, которая в свою очередь тоже зашла дальше своей цели»[4], — писал Энгельс. Эта реакция достигла высшей точки в период реставрации династии Стюартов, господству которых положила конец верхушечная буржуазная революция 1689 года, именуемая либеральными историками «славной революцией», тогда как на самом деле она была, по выражению Энгельса, «...сравнительно незначительным событием... компромиссом между подымающейся буржуазией и бывшими феодальными землевладельцами»[5]. В результате этого компромисса политическая власть осталась в руках аристократии, но буржуазия обеспечила себе экономическое господство. «С этого времени буржуазия стала скромной, но признанной частью господствующих классов Англии. Вместе с ними она была заинтересована в подавлении огромных трудящихся масс народа»[6]. Она перешла теперь на консервативные позиции, потому что начала испытывать страх перед новой революцией, в которой трудящиеся могли бы уже выступить против своих хозяев.

Приведенные факты вполне объясняют характерный для Англии XVIII века политический застой, особенно заметный по сравнению с революционными бурями предшествующего столетия. Они объясняют также сравнительную умеренность большинства английских просветителей, их страх перед революцией, их склонность к компромиссам, к прославлению буржуазной практики, готовность части просветителей вступить в контакт с пуританами, переняв присущее пуританам лицемерие.

Говоря об английском просветительстве, следует иметь в виду, что более или менее последовательные материалисты (например, Джон Толанд, Джозеф Пристли, Вильям Годвин) являлись в Англии исключением, становились объектом гонений и насмешек. Большинство английских просветителей придерживалось не материализма, а деизма — учения, признающего существование бога в качестве безличной первопричины мира, который во всем остальном предоставлен действию законов природы. В условиях господства церковного мировоззрения деизм зачастую являлся скрытой формой атеизма, удобным и легким способом отделаться от религии. Понятно широкое распространение деизма в Англии, этой классической стране политических и философских компромиссов. Наиболее известными английскими деистами были Болингброк, Шефтсбери, Коллинс. Их идеи оказали значительное влияние на писателей Просвещения. Впрочем, последние на словах часто открещивались даже от деизма, признавая его «безбожным» учением; так поступил, например, поэт-просветитель Александр Поп, хотя его «Опыт о человеке» насквозь проникнут деистическими идеями. Еще более непримиримы к деизму были представители чисто буржуазного крыла просветителей — Стиль, Аддисон, Ричардсон, придерживавшиеся пуританско-религиозного образа мыслей.

Приверженность религии и религиозной морали, которая издавна (еще с конца XVI века) облекалась в Англии в своеобразную оболочку пуританизма, составляла одну из наиболее характерных особенностей мировоззрения английской буржуазии XVIII века, решительно отличавшей ее от французской буржуазии XVIII века, последовательной в своей иррелигиозности. Пуританизм определил в сороковых годах XVII века идеологию первой английский революции. Он мобилизовал вокруг буржуазии широчайшие народные массы и помог ей одержать победу над королем и лордами. После того как буржуазия пришла к власти, она сохранила верность религии и пуританизму, который, однако, изменил свой прежний характер и из учения буржуазно-революционного превратился в учение буржуазно-охранительное, реакционное, имевшее задачу при помощи религии затемнять народное сознание и закреплять подчинение трудящихся работодателям, буржуа.

Пуританизм XVIII века характеризуется сочетанием политической консервативности с религиозным ханжеством, тартюфством. Последнее получает в Англии такое широчайшее распространение, что Белинский с полным основанием именует Англию «страной всеобщего тартюфства».

Не удивительно поэтому, что именно вопрос об отношении к пуританизму оказался в какой-то момент центральным в идеологической борьбе среди просветителей. По этому вопросу и произошло размежевание английских просветителей на два направления. Писатели, критически настроенные по отношению к буржуазии и ее пуританскому мировоззрению, — Свифт, Гей, Фильдинг, Смоллет, — образуют критическое, антипуританское течение внутри английского просветительства, резко отличавшееся от апологетического, буржуазно-пуританского течения, представителями которого были Дефо, Стиль, Аддисон, Ричардсон и Лилло.

Существенным различием между двумя отмеченными течениями английского просветительства являлось то, что представители второго течения стремились перевоспитать, «просветить» людей путем морально-религиозной проповеди и совсем не ставили вопроса о недостатках общественно-политического строя Англии, установленного после «славной революций» и казавшегося им совершенным: Представители первого течения стремились воспитать людей при помощи критики социально-политических недостатков современного общества, которое казалось им весьма далеким от совершенства; критикуя буржуазно-дворянское английское общество, они исходили из интересов народа, испытывавшего жесточайший гнет не только при феодальных, но и при буржуазных общественных отношениях.

Однако при всей прогрессивности установок критического течения просветительства мировоззрение писателей этой группы было лишено революционности; изменения существующих общественных условий они хотели достигнуть посредством такой же моральной проповеди, к какой прибегали и Представители второго течения. Это сближало подчас просветителей критического, антипуританского течения с просветителями буржуазно-пуританского, апологетического течения или же вносило в их творчество нереальные, утопические черты. И ту и другую тенденцию мы найдем также и в творчестве Фильдинга.

Основоположником критического направления в просветительстве в первой половине XVIII века был великий английский сатирик Джонатан Свифт (1667-1745), бессмертный автор «Сказки о бочке» (1704), «Путешествий Лемюэля Гулливера» (1726) и серии острых политических памфлетов. Характерной особенностью идейных установок Свифта являлось сочетание ненависти к пережиткам феодализма и огромной прозорливости в оценке новых буржуазных общественных отношений, которые казались ему враждебными человеческой природе. Свифт первый из всех европейских просветителей положил начало критике буржуазного «прогресса», он первый раскрывал отвратительные стороны буржуазного общества и государства, в котором царит собственнический дух, всеобщая купля и продажа, наглая погоня за наживой, прикрытая лицемерной пуританской моралью. Питательной почвой для таких широких антибуржуазных настроений, наслаивающихся на антифеодальные, являлся подъем народно-освободительного движения на родине Свифта, в Ирландии, откуда распространялась в Англию волна народного гнева, беспрестанно растущего и углубляющегося недовольства обездоленных народных масс.

Другие представители критического направления, опиравшиеся на исторический опыт собственно Англии, тоже начинали понимать, что государственный и общественный строй, созданный в результате «славной революции», не отвечает интересам народа. Особенно отчетливо выявилась мнимость английской буржуазной демократии и вся ограниченность парламентаризма в период политического господства в Англии партии вигов, продолжавшегося около полувека (1714-1760).

В партии вигов сильны были торгово-промышленные элементы, заинтересованные в росте морской торговли и захвате колоний. По этому вопросу внутри партии вигов произошел раскол: старым вигам, во главе которых стоял премьер-министр Роберт Уолпол, противостояли новые, или молодые виги, иначе называемые «патриотами», возглавляемые Питтом-старшим, сторонником активной внешней политики. Молодые виги упрекали старых вигов в чрезмерном миролюбии, в недостаточной решительности внешней политики, шедшей вразрез с интересами английской буржуазии. в

При Ганноверской династии, вступившей на английский престол после смерти королевы Анны (1714), сильно возрастает значение английского парламента. Однако это был парламент, избранный по крайне устарелой системе, которая характеризовалась неравенством в распределении голосов, лишением избирательных прав буржуазии растущих промышленных городов (Манчестера, Бирмингема и др.) и наличием избирательных прав у представителей так называемых «гнилых местечек», почти не имевших населения. Последнее обстоятельство содействовало развитию системы подкупа избирателей. При министерстве Уолпола коррупция стала главным жизненным нервом всего государственного управления и политической жизни страны. Если виги получали свои депутатские мандаты путем подкупа избирателей, то правительство в свою очередь подкупало членов парламента, раздавая им пенсии и выгодные должности, делая их участниками в прибылях торговых компаний. Это была разветвленная система подкупов и взяток, которой Уолпол опутал всю страну

Против Уолпола выступали политические деятели и писатели разных группировок. Уолпола обличали и с позиций аристократической партии ториев, и с позиций фракции молодых вигов, и с позиций беспартийных литераторов, державшихся просветительских взглядов.

Из среды последних и выросла группа писателей, создавших просветительский политический памфлет, комедию, роман. В творчестве этих писателей критика деятельности Роберта Уолпола начала перерастать в критику различных сторон политической и гражданской жизни современного им буржуазно-аристократического общества. Особенно важное значение имела деятельность талантливого драматурга Джона Гея, который под непосредственным воздействием Свифта создал в английском театре XVIII века пародийно сатирический жанр, смело бичевавший пороки современного общества. В качестве последователя этого направления в драматургии и завоевал первоначально свою известность Генри Фильдинг.

2

Генри Фильдинг родился в обедневшей аристократической семье. Он был старшим сыном Эдмунда Фильдинга, офицера, дослужившегося до генеральского чина. Кроме него, у его отца было еще одиннадцать детей. Материальное положение семьи Генри Фильдинга было стесненным. Отец рано оставил его без средств, обзаведясь после смерти первой жены новой семьей. Тем не менее будущему писателю удалось получить хорошее образование. Сначала он учился у священника соседней деревни. В 1718 году он поступил в Итонский колледж — привилегированное учебное заведение, где на одной скамье с ним сидели будущие руководители фракции молодых вигов — Питт-старший и Джордж Литтльтон, навсегда оставшиеся его друзьями и покровителями. Итонский колледж дал Фильдингу хорошее знание древних и новых языков.

В 1727 году, после окончания Итонского колледжа, Фильдинг появился в Лондоне почти без всяких средств к существованию. Несмотря на свое аристократическое происхождение, он превратился в настоящего «разночинца». Ему пришлось подумать о заработке, и он избрал себе профессию писателя.

В январе 1728 года вышло первое произведение Фильдинга — поэма «Маскарад». Фильдинг издевался в ней над пустотой и праздностью английской аристократии, над ее излюбленным увеселением — маскарадами, над придворным шаркуном, швейцарским авантюристом — «графом» Гейдеггером. Поскольку Гейдеггеру покровительствовал король Георг II, Фильдинг скрыл свое авторство под именем свифтовского героя Гулливера, «поэта-лауреата короля Лилипутии». Так, Фильдинг в первом же своем произведении как бы объявляет себя последователем Свифта и заимствует некоторые краски у знаменитого сатирика; впрочем, в выборе основного объекта своего нападения Фильдинг был самостоятелен. Мотив маскарада не раз появляется и в более поздних его произведениях («Том Джонс», 1749; «Амалия», 1751).

В том же 1728 году Фильдинг ставит в театре Дрюри-Лейн свою первую комедию — «Любовь в различных масках». Молодость и неопытность автора еще очень сильно чувствуются в этой пьесе. Она перегружена действующими лицами, интрига чрезмерно сложна и запутанна. Немало в ней прямых заимствований из Мольера и Конгрива. Однако мысль, лежащая в основе комедии, ставит ее в один ряд с будущими, более зрелыми произведениями Фильдинга-драматурга. Пьеса посвящена разоблачению притворства в любви ради наживы. В ней утверждается мысль, что подлинное чувство несовместимо с корыстью.

Через месяц после постановки первой пьесы Фильдинг отправился в Голландию, в Лейден, славившийся своим старинным университетом, в котором некогда преподавали Гроций и Декарт. Фильдинг учился здесь на филологическом факультете и расширил свои познания в античной литературе, приобретенные в колледже. Скудость средств не дала ему, однако, возможности закончить курс. Менее чем через два года он был уже снова в Лондоне. Здесь, в маленьком театре Гудменс-фильдс он поставил свою вторую комедию нравов — «Щеголь из Темпля» (1730).

Вторая комедия Фильдинга свидетельствует о значительном росте его литературного и театрального мастерства. Главным героем пьесы является молодой Уайльдинг, посланный богатым отцом в Лондон для обучения юридическим наукам в Темпле. Но повеса Уайльдинг тратит деньги на светские увеселения, а отцу посылает длинные счета за книги, свечи и т. п. Щеголю Уайльдингу противопоставлен юноша другого типа — Педант, далекий от жизни философ, напичканный книжной премудростью. С точки зрения просветителя Фильдинга, оба этих молодых человека в равной степени уклоняются от его положительного идеала. Последнему должны соответствовать, по замыслу Фильдинга, добродетельные любовники Беллария и Веромил, перекочевавшие в его комедию из модного жанра сентиментальной комедии Сиббера и Стиля.

Наибольший интерес в этой комедии представляют, однако, ее отрицательные персонажи. Они весьма разнообразны и колоритны. Здесь на первом месте стоит сэр Эварайс Педант, признающий одну науку — «уменье добывать деньги» и трепещущий от слова «философ», которое сразу наводит его на мысль о бедности. «Кому нужна наука в наш век, когда из тех немногих, кто владеет ею, большая часть умирает от голода!» — восклицает он. Близок к сэру Эварайсу и сэр Гарри Уайльдинг, богатый помещик, которому деньги заменяют все высокие чувства и принципы. Таковы старики и молодежь, мужчины и женщины в высшем английском обществе, для которого деньги уже давно стали силой всех сил.

К тому же жанру комедии нравов относится и ряд других комедий Фильдинга: «Политик из кофейни, или Судья в ловушке» (1730), «Старые развратники» (1732), «Дамский угодник» (1734), «Свадьба» (1742). Все они в жанровом отношении несколько напоминают комедии периода Реставрации и созданные под их влиянием произведения конца XVII и первых лет XVIII века — комедии Конгрива, Фаркера, Ванбру. Однако в этих комедиях Фильдинга нет того цинизма, той откровенной грубости и скабрезности, которая была характерна для комедий периода Реставрации, особенно для главного представителя этого жанра, Вильяма Уичерли. Если в комедиях нравов Фильдинга и встречаются иногда отдельные элементы комедийного стиля Реставрации, то они используются в целях критики развращенности верхушки английского буржуазно-аристократического общества.

В настоящем издании напечатана лучшая комедия этого жанра: «Политик из кофейни, или Судья в ловушке». Из всех перечисленных пьес она содержит наиболее значительные элементы социальной сатиры. В стихотворном прологе к пьесе Фильдинг вспоминает традицию великого древнегреческого сатирика Аристофана. Он заявляет о том, что намерен разоблачать негодяев, которые держат в своих руках меч юстиции, разоблачать порок, облеченный властью, ибо «уважение к власти обязательно лишь тогда, когда она заботится о благе народа».

В центре комедии стоит сатирический образ судьи Скуизема (дословно: вымогателя), мошенника, взяточника и труса. Он беспощаден к бедным и снисходителен к богатым. Его житейская мудрость ярко выражена в следующих афоризмах: «Если вы не богач и у вас нет золота, чтобы платить за свои прегрешения, вам придется расплачиваться за них, как бедняку, страданиями». «Те, которые издают законы, и те, которые осуществляют их, могут им не подчиняться». «Закон — это дорожная застава, где пешим нет прохода, а каретам — сделайте милость, пожалуйста». Образ Скуизема дает Фильдингу возможность глубоко раскрыть классовый характер английского суда.

Но как ни важна сатира на английский суд, не она одна составляет содержание образа Скуизема. Этот неправедный судья является живым воплощением лицемерия и ханжества, присущего всему английскому буржуазному обществу, облаченному в пуританские одежды.

Характерной фигурой в комедии является констебль Стафф (дословно: жезл). Его функция — наблюдение за нравственностью, его привилегии — именем закона приводить клиентов к себе в дом, который является местом предварительного заключения, и наживаться на них. Стафф мечтдет о том, чтобы на свете было побольше преступников, — вот когда он разбогатеет по-настоящему!

У Скуизема и Стаффа всегда наготове целый набор лжесвидетелей и присяжных, которые время от времени обновляются, потому что старый состав попадает на виселицу.

К числу отрицательных персонажей пьесы принадлежит и Политик, богатый и невежественный купец, помешанный на чтении газет и рассуждениях на политические темы. Купец ломает голову над вопросами международной политики, а в это время у него сбегает дочь. Фигура купца, забросившего дела вследствие увлечения политикой, часто встречалась в английской литературе и до Фильдинга. Но Фильдинг высмеивает Политика не столько за то, что он забросил торговлю, сколько за то, что он занят мнимой опасностью, грозящей Англии от вторжения турок, и не видит реальной опасности, которую представляют для Англии всякие скуиземы. Увлечение политикой заглушило в нем родительские чувства. В дочери он видит только наследницу. От Скуизема Политик отличается тем, что он не лицемер и не демагог, — он всего-навсего болтун, фразер, у которого слова противоречат поступкам.

Комедия Фильдинга недаром имеет два названия — по двум героям. Скуизем и Политик — это два аспекта английской буржуазии, две разновидности ее бездушия, эгоизма, подлости. Два героя определяют своеобразное построение комедии, имеющей два сюжетных центра и две линии развития действия, соприкасающиеся только в конце пьесы. Основные персонажи пьесы связаны родственными отношениями, которые полностью выясняются только в последней сцене.

Наряду с отрицательными персонажами в комедии есть и положительные: это героиня пьесы Хиларет и окружающие ее молодые люди — Констант («постоянный»), Рембл («грохот») и Сотмор («горький пьяница»). Все они любят жизнь и борются за свои права. Но все они живут в жестоком мире, где любовь и постоянство подвергаются самым суровым испытаниям. Не случайно двое из названных положительных персонажей — пьяницы, гуляки, забулдыги. Из них самый независимый и самый неустроенный в жизни — женоненавистник Сотмор. Капитан Рембл — это как бы первый набросок Тома Джонса, неистощимо жизнерадостный, жизнелюбивый и «влюбчивый молодой человек с добрым сердцем. Главное отличие его от любимого героя Фильдинга Тома Джонса — то, что у него нет своей Софии, своего идеала в жизни. Во всяком случае Рембл и Сотмор — это образец тех людей, которых особенно любит Фильдинг и которых он противопоставляет жадным и лицемерным буржуа.

Капитан Констант — наиболее добродетельный персонаж пьесы, но зато и наиболее бесцветный, ибо он лишен активности, действенности. Гораздо интереснее героиня, Хиларет. Это живая, разбитная девушка; она мягка, женственна и в то же время за словом в карман не лезет. Как живое отрицание «голубых» героинь английских сентиментальных комедий, она кое в чем подготовляет образ Софии Вестерн, возлюбленной Тома Джонса.

К положительным персонажам пьесы принадлежит и добродетельный судья Уорти («достойный человек»). Но в этом образе слишком уж чувствуется нарочитый замысел Фильдинга противопоставить положительный тип судьи отрицательному, дабы у читателя и зрителя не создалось впечатления, что автор выступает против государственной системы в целом, а не против отдельных недостойных ее представителей. Однако все прописные истины, изрекаемые Уорти, не могут загладить впечатления от убийственного разоблачения судейского мира ч^рез образ Скуизема. Здесь, как и во всех других случаях, реализм Фильдинга оказывается сильнее его буржуазной лойяльности и добропорядочности.

Параллельно комедии нравов Фильдинг начинает с 1730 года разрабатывать жанр фарса, стяжавший ему огромную популярность Значение его в драматургии Фильдинга определялось тем, что этот жанр создал благоприятную почву для развития элементов пародии и сатиры, к которым Фильдинг обнаруживал особое пристрастие и способности. Разрабатывая жанр фарса, Фильдинг близко подошел к установкам Свифта и Гея.

Первым опытом Фильдинга в жанре фарса был «Авторский фарс, или Лондонские развлечения» (1730). Здесь изображались злоключения некоего молодого драматурга Лаклеса, отвергаемого руководителями театров только потому, что он неизвестен и беден. Лаклес решает, что лучше прокормиться глупостью, чем умереть с голоду от великого ума; он сочиняет нелепейшее кукольное представление, которое охотно принимается театром. Во второй части пьесы Фильдинг показывает репетицию кукольного представления. Он зло высмеивает развлечения, которые имеют наибольший успех у публики. По примеру «Лягушек» Аристофана, он переносит действие в загробный мир, и там перед троном богини Глупости синьор Опера, дон Трагедия, сэр Фарс и мистер Пантомима соревнуются в стремлении покорить сердце богини и получить от нее дурацкий колпак. Колпак этот достается синьору Опере, представителю самого нелепого жанра, по мнению Фильдинга. Пьеса эта произвела большое впечатление на лондонского зрителя, дружно хохотавшего над насмешками Фильдинга.

В следующем фарсе Фильдинг выступил против увлечения английской публики жанром классицистской героической трагедии. Будучи поклонником Шекспира, Фильдинг решил осмеять этот ходульный, напыщенный, эпигонский жанр в остроумной пародийной пьесе «Трагедия трагедий, или Жизнь и смерть Великого Тома Тама» (1730). В пьесе изображается история Тома Тама («мальчика с пальчик»), побивающего великана, покоряющего сердца великанши Глюмдальки и придворных дам, спасающего короля Артура от заговора лорда Гризла и трагически погибающего во время возвращения во дворец после победы над мятежниками: этого храброго витязя на глазах у всех войск проглатывает рыжая корова. В конце «Трагедии трагедий» все действующие лица убивают друг друга.

Подражая стилю ученых критиков и комментаторов, Фильдинг в предисловии сообщает, что пьеса эта — найденная им неизвестная трагедия елизаветинского периода, из которой все новейшие авторы заимствовали отдельные выражения, мысли и даже целые сцены. И действительно, две трети всего текста этой пьесы представляет собой монтаж наиболее нелепых строк из произведений английских драматургов-классицистов от Драйдена до Томпсона. Но значение «Трагедии трагедий» не исчерпывается литературной пародией. Фильдинг пользуется ею для злободневных политических выпадов и, в частности, для насмешек над английской двупартийной системой.

Ряд последующих пьес Фильдинга написан в жанре так называемой «балладной оперы» — комедии со вставными музыкально-вокальными номерами и значительными элементами фарса и пародии. Этот специфический комедийный жанр XVIII века создал Джон Гей, автор широко известной «Оперы нищего» (1728). После Гея крупнейшим представителем этого жанра являлся Фильдинг.

Первой из балладных опер Фильдинга была «Валлийская опера, или У жены под башмаком» (1731), позже переименованная в «Оперу Грабстрита». За ней последовали «Лотерея» (1731), «Горничная интриганка» (1733), «Старик, наученный мудрости» (1734) и продолжение этой комедии — «Мисс Люси в городе» (1742).

Из всех названных опытов Фильдинга в жанре «балладной оперы» наибольшее значение имеет «Опера Граб-стрита». Это была первая политическая комедия Фильдинга, направленная против Роберта Уолпола и его системы управления. Он написал ее, придерживаясь приемов построения «Оперы нищего». Даже вступление к «Опере Граб-стрита», в форме разговора автора с актером, явно навеяно аналогично построенным вступлением к «Опере нищего». Намеки на нравы Граб-стрита, этой улицы литературных поденщиков, имели одновременно и политический смысл. Так, сцена ссоры слуг, в которой каждый обвиняет другого во лжи, тогда как врут все, отождествляется с борьбой двух правящих страной партий. Такой прием политических аналогий распространяется на все содержание «Оперы Граб-стрита».

Пьеса, которая на первый взгляд могла показаться просто комедией провинциальных нравов, в действительности имела отчетливый политический подтекст. Он был сразу уловлен зрителем. В старом джентльмене из Уэльса все узнали короля Георга II, говорившего на английском языке с немецким акцентом; в образе его экономной и богомольной супруги узнали королеву Каролину, а в вороватом Робине — премьер-министра Роберта Уолпола. Все детали сюжета комедии заключали намеки на события английской придворной жизни. Так, у короля Георга II и у королевы Каролины действительно были опасения по поводу женитьбы их сына. Королева и в самом деле больше своего супруга занималась политическими вопросами и увлекалась теологией. Драка дворецкого Робина с кучером Вильямом намекала на поединок Уолпола с лордом Герви, а любовная связь Робина и Свитиссы — на интрижку Уолпола с мисс Скаррет.

Реалисту Фильдингу, однако, не хотелось превращать свою пьесу в плоскую политическую аллегорию. Он вводит в нее много бытовых, реалистических деталей. В некоторых местах пьесы преобладает именно бытописательный элемент, в «других — памфлетно-аллегорический.

Работая над своими фарсами, Фильдинг не переставал мечтать о создании настоящей большой комедии. Переход на работу в театр Дрюри-Лейн облегчил, ему выполнение этой задачи. Он поставил серьезную комедию «Современный супруг» (1731) — единственный образец этого жанра в его драматургическом наследии.

Комедия «Современный супруг» разоблачает буржуазный брак. Фильдинг показывает мужа, ведущего блестящую светскую жизнь на деньги, которые его жена получает от своих любовников. Ему нужна крупная сумма для покрытия карточного долга, и он цинично предлагает жене дать ему возможность застигнуть ее с любовником, чтобы сорвать с него большой куш. Когда же жена заявляет, что опасается за свою репутацию, он доказывает ей, что у нее будет достаточно денег, чтобы позолотить эту репутацию. Так Фильдинг показывает, какие уродливые формы брак принимает в буржуазно-аристократическом обществе, как разлагается семья под влиянием денежных отношений. В пьесе с огромной силой раскрыта власть денег, которая губит людей, лишает их человеческого облика, распространяется на семью, общество, на оценку человеческого ума, знаний, талантов. «Не заключено ли больше очарования в звоне тысячи гиней, чем в пустом звуке тысячи похвал», — так определяет циничную мораль этого общества мистер Модерн, наиболее типичный из буржуазных персонажей пьесы.

Резкость пьесы вполне объясняет возмущение зрителей, которые узнавали себя в ее персонажах. Между тем Фильдингу удалось в ней добиться несомненных достижений в области реалистической драмы, дать глубокое изображение характеров, показать внутренние причины человеческих поступков, развитие страстей, сложность характеров героев.

Разоблачение буржуазного брака Фильдинг продолжает в пьесах, появившихся непосредственно после «Современного супруга»: «Ковент-гарденская трагедия» (1732), «Совратители, или Пойманный иезуит» (1732), «Мнимый врач, или Излечение немой леди» (1732) и «Скупой» (1733); три последние близки к пьесам Мольера «Тартюф», «Лекарь поневоле» и «Скупой».

В пьесе «Совратители, или Пойманный иезуит» Фильдинг обратился к теме тартюфства, злободневной для Англии XVIII века. И хотя драматург придал своей сатире антипапистскую тенденцию, напоминавшую о временах якобитской реакции в Англии, однако основной удар в его пьесе был направлен против религии вообще, препятствующей естественным проявлениям человеческой природы и несоответствующей здравому смыслу. Критика религии переплетается у Фильдинга с критикой политической и социальной. Фильдинг обличает религию за то, что она прикрывает присущее английскому буржуа отвратительное себялюбие и жадность. Ударяя по католическому лицемерию, он метит прежде всего в пуританское лицемерие, которое является излюбленной мишенью нападок Фильдинга. Он подчеркивает, что все беззакония, которые совершаются под прикрытием религии, творятся также под защитой государственной власти и ее органов. «Святое Колесо, святая Тюрьма, святая Виселица и святая Палка — вот святые, которые защищают вас», — говорит отец героя пьесы, старый Ларун.

В комедии «Скупой» Фильдинг, следуя своему принципу творческого отношения к мольеровскому наследию, показывает историю Гарпагона и его семьи, как она развернулась бы в Англии XVIII века. Совершенно отброшен финал мольеровской комедии — появление Ансельма и сиены узнавания. Вместо этого Марианна, которая очень мало похожа на свою тезку у Мольера, отталкивает от себя богача Лавголда (Гарпагона) тем, что скупает на огромную сумму драгоценности, посуду и шикарные платья. Испуганный Лавголд спасается от грозящего ему разорения выплатой Марианне «неустойки» в восемь тысяч фунтов. Фильдинг отступил в этой пьесе от мольеровского метода односторонней обрисовки характеров и от классицистского правила «трех единств».

Комедии Фильдинга, написанные под влиянием Мольера, сыграли немаловажную роль в творческом развитии великого английского писателя. Гуманистический оптимизм Мольера нашел благодарную почву в просветительском сознании Фильдинга.

3

Сатирическая драматургия Фильдинга достигает вершины в трех политических комедиях, написанных в течение трех последних лет его драматургической деятельности. Это были: «Дон Кихот в Англии» (1734), «Пасквин, драматическая сатира на современность» (1736) и «Исторический календарь за 1736 год» (1737). Эти три сатирических шедевра Фильдинга безусловно подготовлены его предшествующими опытами в жанрах пародия («Авторский фарс, или Лондонские развлечения», «Трагедия трагедий», «Ковент-гарденская трагедия») и сатиры («Опера Граб-стрита»). Однако они отличаются от всех перечисленных пьес значительно большей социально-политической глубиной и критичностью

Появление всех названных пьес находится в прямой связи с обострением политической борьбы в Англии после 1733 года. В этом году премьер-министр Р. Уолпол весьма активизировал свою хищническую финансовую политику. Предложенный им на рассмотрение парламента «закон об акцизе» предусматривал значительный рост налогов, падавших на широкие слои населения. Это вызвало массовые протесты. Во многих городах жители громили акцизные конторы. Королева Каролина толкала Уолпола на применение вооруженной силы, но Уолпол счел более благоразумным взять этот законопроект обратно. Однако от своей финансовой политики он не отказался и продолжал в течение последующих лет вводить новые налоги на отдельные товары и предметы потребления.

Широкое недовольство политикой Уолпола. выражавшего интересы верхушки финансистов и крупных землевладельцев, привело к образованию в 1730-х годах так называемой «сельской партии» (country party), представлявшей собой довольно пестрый в политическом отношении антиправительственный блок. В него входили и представители партии землевладельцев-ториев во главе с Болингброком и Маром и представители новых вигов («патриотов») во глазе с Честерфильдом, Питтом и Литтльтоном. «Сельская партия» противопоставляла себя «придворной партии» (court party), как иронически именовали в это время фракцию старых вигов, стоявшую у власти и являвшуюся правительственной партией.

Победив «придворную партию» в феврале 1742 года, «сельская партия» довольно быстро распалась, потому что представляла собой беспринципный блок. Любопытно, что министерство Уильмингтона, пришедшее на смену министерству Уолпола, стало пользоваться тем же методом парламентской и непарламентской коррупции, против которого так горячо протестовала «сельская партия», пока она находилась в оппозиции. Но в годы борьбы «сельской партии» с «придворной» она так резко воевала против беспринципности и продажности Уолпола и его единомышленников, что эта борьба принесла ей широкую популярность в стране.

В борьбу против Уолпола включился и Г. Фильдинг. Однако его близость к «сельской партии» в этот период объясняется лишь тем, что она выражала недовольство самых широких слоев населения политикой правительства. Групповые же, фракционные интересы «сельской партии» ему всегда были чужды. Несмотря на личную дружбу с Питтом и Литтльтоном, Фильдинг умел сохранить самостоятельную позицию внутри этой группировки и отстаивал подлинные интересы народа от посягательств со стороны любых представителей господствующих классов.

Никогда на английской сцене, ни до, ни после Фильдинга, не высмеивался так зло, язвительно, беспощадно весь общественно-политический строй, вся правительственная система Англии, как в трех последних пьесах Фильдинга. По своей остроте и проницательности они могут быть поставлены в один ряд с памфлетами и романами Свифта. Сатирические шедевры Фильдинга проникнуты огромным пафосом гражданского негодования, в котором просветительская мысль Англии достигает своей высшей точки.

Первую из названных пьес, «Дон Кихот в Англии», Фильдинг начал писать еще в свои студенческие годы в Лейдене. Однако он сильно развил ее в Лондоне, внеся в нее элемент политической сатиры, причем избрал объектом обличения коррупцию, царившую в Англии во время выборов в парламент. Этот вопрос был чрезвычайно актуален в 1734 году, когда все английские газеты были переполнены сообщениями о подкупах избирателей, подтасовке голосов, о всякого рода злоупотреблениях, которыми сопровождались выборы в парламент.

Фильдинг делает героем своей пьесы знаменитого рыцаря-мечтателя, последнего гуманиста Возрождения — Дон Кихота Ламанчского, образ которого всегда очень интересовал его и прошел через всю его творческую жизнь, особенно полно отразившись в его больших романах. В данном случае образ Дон Кихота был нужен Фильдингу как своеобразный рупор, с помощью которого можно подвергнуть критике мнимую «свободу», царящую в Англии.

Устами Дон Кихота Фильдинг выражает возмущение тем общественным строем, при котором «богатства и власть стекаются в руки одного ценою гибели тысяч». Он говорит о несправедливости английского законодательства: «Коли бедняк украдет у дворянина пять шиллингов — в тюрьму его! Знатный же безнаказанно может ограбить тысячу бедняков — и останется в собственном доме». Дон Кихот противопоставляет несправедливому строю Англии «естественный» порядок природы, при котором все люди должны трудиться, а «сквайры должны были бы засевать поля, а не вытаптывать их копытами своих лошадей».

В этой комедии ярко выявились особенности дарования Фильдинга. Для его художественной манеры характерно сочетание гротесковых сцен и положений с глубокой реалистической обрисовкой характеров. При этом автор проявляет необычайное чувство меры: самые причудливые ситуации оказываются у него естественными и жизненно оправданными.

Фильдинг посвятил своего «Дон Кихота в Англии» графу Честерфильду, одному из вождей «сельской партии», откровенно предлагая свое перо к услугам оппозиции. Однако в 1734 году предложение это было еще несколько преждевременным. Иначе обстояло дело в 1736 году, когда необычайно усилились разногласия в парламенте, а общее недовольство политикой Уолпола настолько возросло, что уже стало невозможно обходить назревшие вопросы. Но так как театры Дрюри-Лейн и Ковент-Гарден, находившиеся под правительственным контролем, боялись ставить политические пьесы, то Фильдинг решил организовать собственный театр, в котором он не будет ни от кого зависеть в выборе репертуара. Он снял маленький театр Хеймаркет, в котором работала группа молодых актеров из театра Дрюри-Лейн. Фильдинг реорганизовал эту группу и дал ей шуточное наименование: «Труппа комедиантов Великого Могола». Именно эта труппа и сыграла в марте 1736 года новую сатирическую комедию — «Пасквин».

Сатирическая линия «Пасквина» продолжает линию «Дон Кихота в Англии», но она значительно разрастается и становится основной темой пьесы. Если в «Дон Кихоте» осмеивались предвыборные махинации избирателей и кандидатов в депутаты, то в «Пасквине» сатира на предвыборные кампании с обязательным подкупом связывается с разоблачением правительства Уолпола и заведенной им системы коррупции. Кроме того, Фильдинг высмеивает в этой пьесе театральные нравы, законы, медицину. Но насмешки над всеми этими сторонами современной жизни выступают на фоне политической сатиры.

С точки зрения структуры «Пасквин» примыкает к специфическому английскому театральному жанру «репетиции», восходящему к комедии герцога Букингема «Репетиция» (1671). В этой пьесе, пародировавшей жанр героической трагедии Драйдена, изображалась репетиция на сцене театра одной из пьес этого жанра. Как известно, прототипом «Репетиции» был «Версальский экспромт» Мольера (1663). Обращение Фильдинга к жанру «репетиции» объясняется тем, что эта форма давала возможность широко откликаться на явления современной жизни. Она показалась Фильдингу более удобной для выполнения его пародийно-сатирических замыслов, чем жанр балладной оперы, использованный им многократно, в том числе в «Дон Кихоте в Англии».

Своеобразие «Пасквина» заключалось в том, что в одном спектакле показывались репетиции пьес разных жанров — трагедии и комедии. Репетиция комедии «Выборы» переносит зрителя в провинциальный городок в период предвыборной компании. Фильдинг с одинаковой иронией изображает кандидатов как «придворной», так и «сельской партии». Обе они прибегают к взяткам, но только кандидаты «придворной партии» практикуют прямой подкуп избирателей, а кандидаты «сельской партии» прибегают к косвенным взяткам — например, к экстренным крупным заказам местным торговцам. «В вашей пьесе, мистер Трепуит, нет ничего, кроме взяток?» — спрашивает автора комедии поэт-трагик, присутствующий на репетиции. «Сэр, моя пьеса — точное воспроизведение действительности», — отвечает автор комедии.

После репетиции комедии начинается репетиция трагедии.

Трагедия эта представляет, с одной стороны, пародию на героическую трагедию, и в этом смысле она является как бы продолжением «Трагедии трагедий»; с другой стороны, ее аллегорическая форма дает возможность Фильдингу в наиболее философски-обобщенном виде высказать свое отношение ко многим сторонам современной действительности — к закону, религии, искусству. Современная законность, религия, искусство находятся, по мнению Фильдинга, в противоречии со здравым смыслом.

Но конечный вывод великого просветителя все же оптимистичен: можно на время убить здравый смысл, но в конце концов дух его восторжествует над невежеством.

Еще большую смелость приобрела сатира Фильдинга в следующей его сатирической комедии — «Исторический календарь за 1736 год». Эта пьеса представляет вершину социально-политической сатирической драматургии Фильдинга и всего английского Просвещения. Прибегая снова к приему «репетиции», Фильдинг показывает в ней в хронологическом порядке все достопримечательные события истекшего 1736 года. Пьеса состоит из пяти сцен: сцены политиков, сцены светских дам, сцены аукциона, сцены в театре и сцены «патриотов».

Сцена политиков непосредственно направлена против правительства Уолпола, но метит значительно дальше. На сцене сидят пять политиков, рассуждающих о положении в Европе. Вскоре выясняется, что все они ничего не смыслят в международных делах и что их интересует только нажива. Сцена намекала на недавно введенные Уолполом новые налоги, вызвавшие широкое недовольство в стране.

Сцена светских дам, наименее удачная в пьесе, высмеивает пустоту я легкомыслие лондонских дам и их увлечение итальянской оперой.

Особенно удачна сцена аукциона, выдержанная почти в гротесковых тонах. На аукцион выставляется «любопытный остаток политической честности», «три грана скромности», «бутылка храбрости», «чистая совесть» — «кардинальные добродетели», которых никто не хочет брать. Единственный предмет, который идет нарасхват, — это местечки при дворе.

Сцена в театре высмеивает актера и драматурга Колли Сиббера и его сына Теофиля Сиббера. В этой сцене есть много намеков на незначительные факты театральной жизни Лондона. Интерес в этой сцене представляет борьба Фильдинга за оздоровление театральных нравов в Англии.

Комедия завершается сценой «патриотов». Здесь выводятся четыре оборванных «патриота», которые за рюмкой вина горюют о трудном положении страны и клянутся в своей верности оппозиции. Фильдинг видел мелочность и корыстность своих политических единомышленников, именовавших себя «патриотами». Сатира на «патриотов» из «сельской партии» перерастает у него в сатиру на буржуазный лжепатриотизм вообще. Трудно более отчетливо, чем это сделал Фильдинг, подчеркнуть своекорыстную сущность буржуазного лжепатриотизма, который отождествляет интересы родины с интересами отдельных торговцев.

Особенно ядовит конец сцены «патриотов». На сцене появляется скрипач Квидам («некто»), который легко подкупает «патриотов» и заставляет их танцевать под звуки своей скрипки, пока из дырявых карманов оборванных «патриотов» не вываливаются обратно данные им Квидамом деньги; последние попадали, таким образом, обратно в мошну Квидама. Более прозрачного намека на финансовую политику Уолпола нельзя было себе представить. Эта забавная сцена имеет глубокий политический смысл: Фильдинг дает в ней ответ на вопрос о том, кто поддерживает Уолпола, — это торгаши, для которых существуют только интересы их лавки.

Успех «Исторического календаря» превзошел даже успех «Пасквина». Фильдинг стал популярнейшим английским драматургом. У него появились подражатели, чьи политические фарсы проникали даже в королевский театр Дрюри-Лейн. Драматург становился опасным для правящих кругов. Правительственная газета «Дейли газеттер» («Ежедневный газетчик») намекала, что Фильдинг может попасть в тюрьму за дискредитацию правительства и предупреждала заодно «джентльменов из оппозиции», что Фильдинг для них ненадежный союзник и что в случае их прихода к власти он может выступить и против них. Это предсказание впоследствии сбылось. Когда в 1742 году Уолпол получил отставку и к власти пришли «патриоты», они не внесли никаких существенных изменений в английскую политику. Коррупция, которой они в свое время столь возмущались, осталась в полной силе. Фильдинг, и раньше скептически относившийся к гражданским доблестям представителей оппозиции, выразил всю горечь своего разочарования в памфлете «Видение об оппозиции» (1742).

Еще раньше Фильдингу нанесло удар правительство Уолпола, которое добилось в 1737 году от парламента восстановления театральной цензуры. Была сфабрикована грубая, нехудожественная драматургическая фальшивка, озаглавленная «Видение золотого охвостья», которую приписали Фильдингу. Уолпол поставил на обсуждение в парламенте «акт о цензуре», который после горячих дебатов прошел через обе палаты незначительным большинством голосов. 21 июня 1737 года «акт о цензуре» был подписан королем. Согласно этому закону, театры могли отныне существовать, только имея специальную королевскую лицензию. Все пьесы должны были проходить предварительную цензуру лорда камергера. Драматургам отныне совершенно запрещалось касаться политических вопросов и выводить на сцене государственных деятелей.

Так английская буржуазия, через сорок два года после отмены предварительной цензуры и утверждения в Англии основных гражданских свобод, отказалась от этого завоевания «славной революции». В конституционной, парламентской стране театр был поставлен примерно в такое же положение, в каком он находился в абсолютистской Франции. В соответствии с «актом о цензуре» все лондонские театры были закрыты, кроме театров Дрюри-Лейн и Ковент-Гарден, которые снова стали монопольными.

Фильдинг понял, что всякое сопротивление этому закону будет бессмысленным. Он перестал писать для театра; три комедии, которые он не успел поставить до издания нового закона, попали на сцену лишь через много лет.

В 1898 году Бернард Шоу писал в предисловии к своему сборнику «Приятные и неприятные пьесы»: «В 1737 году Генри Фильдинг, величайший из всех профессиональных драматургов, появившихся на свет в Англии начиная со средних веков до XIX века, за единственным исключением Шекспира, посвятил свой гений задаче разоблачения и уничтожения парламентской коррупции, достигшей к тому времени своего апогея. Уолпол, будучи не в состоянии управлять страной без помощи коррупции, живо заткнул рот театру цензурой, остающейся в полной силе и поныне. Выгнанный из цеха Мольера и Аристофана, Фильдинг перешел в цех Сервантеса; и с тех пор английский роман стал гордостью литературы, тогда как английская драма стала ее позором».

Эти замечательные слова, которыми Бернард Шоу почтил память своего великого предшественника, разумеется заключают в себе известную долю преувеличения, вызванного той полемикой с мещанской драматургией Пинеро и его присных, которую он вел в те годы. Отдавая должное Фильдингу-драматургу, вряд ли следует забывать о Гольдсмите и Шеридане, его знаменитых преемниках. Но Шоу хотел подчеркнуть инициативную роль Фильдинга — как первого большого английского драматурга-просветителя, как создателя английской политической комедии, как достойного соратника и последователя Свифта в сатирическом жанре.

Нет ни малейшего сомнения, что при других общественно-политических условиях Фильдинг мог бы еще очень многим обогатить английскую драму, но и то, что им дано в его двадцати пяти комедиях, внесло в английский театр и в английскую литературу мощную пародийно-сатирическую струю, которая была широко использована мастерами политического гротеска XIX века — Байроном, Диккенсом, Теккереем и Шоу.

4

После закона о театральней цензуре Фильдинг прекратил драматургическую деятельность. Ему пришлось задуматься над переменой профессии и над поисками средств к существованию. Писатель вторично принялся за учение и сел на студенческую скамью в старинной юридической школе в Темпле, подготовляя себя к профессии адвоката. В 1740 году, после трехлетнего обучения, он был уже допущен к адвокатской практике.

Однако даже в годы своих самых усиленных занятий правом Фильдинг не оставлял мысли о литературе. Он перепробовал в конце тридцатых и в начале сороковых годов разнообразные виды литературной работы: писал дидактические поэмы в стиле Попа («Об истинном величии», «Свобода» и др.), нравоописательные очерки в стиле Аддисона, фантастические сатиры в манере Лукиана («Путешествие в загробный мир»). Все эти произведения были напечатаны Фильдингом вместе с сатирической повестью «История жизни покойного Джонатана Уайльда Великого» в «Смешанных сочинениях», выпущенных им в трех томах по подписке в 1743 году.

К тому же времени относится начало журналистской деятельности ФильДинга. В 1739-1741 годах он издавал журнал «Борец», («The Champion»), на страницах которого возобновил свою борьбу с правительством Уолпола.

Особенно оживилась журналистская деятельность Фильдинга в 1745 году, в разгар второго якобитского восстания, поднятого сторонниками «молодого претендента», принца Карла-Эдуарда Стюарта, внука низложенного в 1688 году Иакова II. Восстание это угрожало, в случае своего успеха, восстановлением в Англии реакционного абсолютизма Стюартов и усилением влияния Франции, поддерживавшей якобитов. Якобитская опасность заставила Фильдинга прекратить свои нападки на вигское правительство, во главе которого стоял в то время Пельгам. В издаваемом Фильдингом журнале «Истинный патриот» (1745-1746) он открывает огонь по якобитам и всеми силами стремится укрепить в английском обществе дух сопротивления этим реакционерам. После подавления якобинского восстания он приступил к изданию «Журнала якобита» (1747-1748), в котором под псевдонимом Джона Тротт-Пледа возобновил кампанию против всех недовольных протестантским правительством Ганноверской династии. Оба журнала почти целиком заполнялись статьями одного Фильдинга, проявившего незаурядное дарование политического журналиста и памфлетиста.

Последующие годы были посвящены Фильдингом работе над большими романами, которые создали ему славу великого писателя, основоположника английского реалистического романа. Впрочем, они принесли Фильдингу больше славы, чем материального достатка. Именно этим и объясняется, что в самый разгар своей работы над романом «История Тома Джонса найденыша» (1749) он получает в 1748 году, по протекции своего школьного товарища Литтльтона, место мирового судьи в Вестминстере, которое сохранил почти до самой смерти.

Фильдинг принялся за выполнение своих судейских обязанностей с пафосом социального реформатора. Работа судьи стоила Фильдингу огромной затраты времени и сил. Он близко познакомился с самыми темными сторонами английской жизни — голодом, нищетой, проституцией, алкоголизмом, детской преступностью — всеми социальными бедствиями, явившимися следствием развития буржуазных отношений и экспроприации мелких свободных производителей.

Потрясенный всем увиденным и услышанным в камере мирового судьи, Фильдинг пишет «Исследование о причинах недавнего роста грабежей» (1751) и «Предложения по организации действительного обеспечения бедняков» (1753); он добивается ограничения продажи спиртных напитков, в которых видит одну из главных причин роста преступности, ведет статистику воровства и краж со взломами, разрабатывает и проводит в жизнь план истребления в округе грабительских шаек.

Обдумывая проекты многочисленных частных реформ, Фильдинг еще раз возвращается к журналистике и предпринимает издание морально-сатирического «Ковент-гарденского журнала» (1752). У Фильдинга было несколько сотрудников по изданию этого журнала, и все же значительная часть помещенного здесь материала была написана им самим. Журнал был пронизан ощущением неразрешимости противоречий между богатыми и бедными, между высокими идеалами просветителей и реальной общественной действительностью. Все эти черты проявляются также в последнем романе Фильдинга — «Амалия» (1751).

К 1754 году силы Фильдинга были окончательно подорваны, хотя в ту пору ему было только сорок шесть лет. Он был вынужден передать место судьи своему сводному брату Джону, а сам, по совету врачей, предпринял длительное путешествие в Лиссабон. Это последнее свое путешествие он описал в посмертно изданном «Дневнике путешествия в Лиссабон». 8 октября 1754 года, вскоре после прибытия в Лиссабон, Фильдинг скончался.

Центральное место в творчестве Фильдинга принадлежит романам. Именно в них необычайно ярко и полно проявились все особенности реалистического дарования Фильдинга-просветителя.

Изучение деятельности Фильдинга-романиста следует начинать с его второго, по времени выхода в свет, романа, «История жизни покойного Джонатана Уайльда Великого». Хотя этот роман был напечатан в 1743 году, то есть через год после первого романа — «История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса», однако по своему общему характеру он непосредственно примыкает к последним сатирическим комедиям Фильдинга — «Пасквину» я «Историческому календарю за 1736 год». Имеются все основания предполагать, что «Джонатан Уайльд» был начат Фильдингом в конце 1739 или в начале 1740 года, когда Фильдинг вел борьбу с правительством Уолпола на страницах журнала «Борец». Некоторые же части романа, например весь эпизод с ювелиром Хартфри и его женой, были написаны около 1743 года.

«Джонатан Уайльд» — ироническая биография знаменитого лондонского вора и скупщика краденого. При написании этого романа Фильдинг исходил из подлинной биографии Джонатана Уайльда, главаря бандитской шайки, повешенного в ньюгейтской тюрьме в 1725 году. Биография его была в свое время написана Даниэлем Дефо, который стремился дать строго фактическое, документально точное повествование. Фильдинг разработал эту тему в совсем ином плане, чем Дефо. Она явилась для него лишь отправной точкой к созданию сатирического повествования большого политического размаха и остроты.

Такого рода поворот произведения Фильдинга был в известной мере предопределен личностью его героя. Реальный Джонатан Уайльд был весьма мало похож на романтического разбойника; он не принимал участия в грабежах и убийствах и ограничивался только сбытом краденого, ведя образ жизни благонамеренного буржуа. В течение многих лет он был связан с полицией и выдавал ей за денежное вознаграждение тех из членов своей шайки, которые чем-либо ему не угодили. Именно такое сочетание преступности с притворством, лицемерием и подлостью и привлекло внимание Фильдинга к личности Джонатана Уайльда. Даже простое описание жизни этого преступника давало Фильдингу возможность раскрыть лицемерие английского буржуа и коррупцию государственного аппарата.

Но Фильдинг пошел в своем романе по несколько иному пути, мысль о котором ему безусловно подала «Опера нищего» Гея. Подобно Гею, Фильдинг проводит все время аналогии между «модными джентльменами» и «джентльменами с больших дорог», стирает грани между респектабельным дворянско-буржуазным обществом и преследуемыми им уголовными элементами. «В целом мы обнаружим гораздо более близкое соответствие между жизнью высших и низших слоев общества, чем принято думать.

Знатные люди должны были бы воздавать разбойнику больше почестей, чем они это делают», — иронически замечает он.

В основе всех этих аналогий между преступниками и знатными людьми лежит излюбленная просветителями идея о преступности всякого величия, основанного на угнетении одних людей другими, на процветании верхов общества за счет разорения низов. Развивая эту тему, Фильдинг, естественно, приходит к уподоблению своего преступного героя Роберту Уолполу. Впрочем, если роман был начат еще в период правления Уолпола, то закончен он был уже после его отставки и появления новых правителей, которые пользовались, однако, старыми методами. Фильдинг имел возможность убедиться, как ничтожны результаты смены партий и министерств в буржуазной Англии. Поэтому Фильдинг, по собственному замечанию, разоблачает в своем романе не отдельных плутов, а плутовство, не отдельных плохих министров, а всех парламентских деятелей, к каким бы партиям, фракциям или группировкам они ни принадлежали.

Замечательно зло, метко и остроумно разоблачает Фильдинг английскую двупартийную систему, являющуюся в руках правящих классов средством для одурачивания народа. Оппозиционная партия демагогически критикует линию правительства, отвлекая этим недовольство народных масс; когда же она затем возьмет в свои руки бразды правления, она предоставит возможность партии, стоявшей раньше у власти, критиковать ее политику — с такими же результатами. Двупартийная система высмеяна в романе в знаменитой главе «О шляпах». Единая шайка грабителей разделяется здесь на две партии: заломленных шляп и нахлобученных шляп. «Между ними происходили постоянные стычки, так что со временем они сами начали думать, что в их расхождениях есть нечто существенное». Уайльд пытается урезонить их, говоря: «Может ли быть что-нибудь смехотворнее джентльменов, ссорящихся из-за шляп, когда среди вас нет ни одного, чья шляпа стоила бы хоть фартинг?» (Здесь под словом «шляпа» подразумевается «политический принцип».)

Такой же политический смысл имеет глава «Волнения в Ньюгейте», рисующая борьбу между Уайльдом и Джонсоном, двумя претендентами на пост главаря заключенных. Победа Уайльда над Джонсоном, переход власти в его руки столь же мало улучшает положение заключенных, как переход парламентского большинства от одной партии к другой.

Фильдинг разоблачает в своем романе и социальные противоречия английского гражданского общества. Он говорит об эксплуатации наемного труда, разоблачает сказку о работодателях как благодетелях народа, показывает, что за разговорами о «естественных отношениях» между хозяевам» и работниками кроется самое обыкновенное насилие и принуждение. В тюремных сценах своего романа Фильдинг показывает бесполезность «моральных способов» борьбы со злом. Один из заключенных в тюрьме должников предлагает прекратить всякое общение с разбойниками, обложившими их данью, но и после этого разбойники продолжают их обирать, должники же утешаются тем, что они «лучше», «моральнее» бандитов.

Если в образе Уайльда Фильдинг выразил свое отвращение к несправедливости и лицемерию политического строя дворянско-буржуазной Англии, то в образе добродетельного ювелира Хартфри Фильдинг выразил свое преклонение перед частной деятельностью купца, которого он (как и землепашца) считал представителем «полезной профессии». Этого «честного купца, доверчивого друга и доброго семьянина Фильдинг хотел противопоставить Уайльду как положительного героя. Однако образ этого «честного буржуа» Фильдингу не удался, потому что он является сторонником теории моральной борьбы с социальным злом — борьбы, в эффективность которой сам Фильдинг не верил.

Будучи не в силах разрешить противоречия политической жизни, Фильдинг переносит их в чисто моральный план, противопоставляя честного человека бесчестному, из коих первый счастлив благодаря своей честности, а второй несчастен благодаря своей бесчестности. Но такое противопоставление совершенно схематично, нежизненно, нереалистично; оно не может разрешить социальные и политические противоречия. К тому же добродетели Хартфри оказываются идеализированными буржуазными добродетелями, которые Фильдинг обычно сам осмеивал. Совершенно натянуты, безжизненно дидактичны те сцены романа, в которых описывается «моральное торжество» Хартфри над Уайльдом.

Таким образом, Фильдинг, начав с изображения вопиющего общественного неравенства, переносит разрешение общественных противоречий в сферу частной жизни. Так намечается переход его от политической сатиры к «комическому эпосу» частной жизни — к роману «История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса» (1742), начавшему серию его больших реалистических романов.

«Джозеф Эндрус» был ответом Фильдинга на роман Ричардсона «Памела, или Вознагражденная добродетель» (1740). В этом романе, открывшем новую эру семейно-бытового, психологического романа в английской литературе, была рассказана история служанки Памелы Эндрус, живущей в доме молодого сквайра Б., светского повесы, преследующего ее своими ухаживаниями. Добродетельная девушка из народа с таким упорством отвергает домогательства порочного аристократа, что тот в конце концов, умилившись несокрушимой добродетелью и душевной чистотой Памелы, делает ее своей законной женой.

В романе Ричардсона утверждались права человеческого чувства, идущего вразрез с существующими сословными классовыми нормами и предрассудками. Однако сам Ричардсон не сумел высказать эту просветительскую мораль со всей той силой и решительностью, с какой это делали впоследствии его преемники. Типичный английский буржуа, смотревший на жизнь сквозь пуританские очки и твердо стоявший на платформе дворянско-буржуазного компромисса 1689 года, Ричардсон значительно ослабил остроту этического конфликта, положенного в основу его романа. Гордая своей добродетелью Памела, получив предложение от хозяина, поспешила отдать ему руку и сердце, после чего превратилась в чопорную английскую даму, преподающую всем уроки пуританской добродетели.

«Памела» имела огромный успех. Она выдержала в течение одного года не меньше пяти изданий, после чего вышло несколько анонимных продолжений, подделок, а затем памфлетов и пародий на «Памелу». Это были: «Поведение Памелы в высшем свете», «Анти-Памела, или Разоблаченная притворная невинность», «Истинная Анти-Памела», «Осужденная Памела», «Памела, или Прелестная обманщица». Наиболее талантливая из этих пародий — «Апология жизни миссис Шамелы Эндрус» (имя Шамела происходит от английского слова «sham» — притворство, фальшь) приписывалась многими современниками Фильдингу. В памфлете ричардсоновская героиня объявляется лицемерной кокеткой, притворщицей, «юной политиканкой», весьма ловко расставившей сети своему хозяину, чтобы женить его на себе. Автор приходит к выводу, что «роман Ричардсона преподает не урок добродетели, а урок порока».

Через десять месяцев после «Шамелы Эндрус» вышел в свет роман Фильдинга «Джозеф Эндрус». Первое, на что обратили внимание читатели, была фамилия героя, совпадавшая с фамилией Памелы. В романе разъяснялось, что Джозеф — родной брат Памелы, находящийся в услужении у родственницы ее бывшего хозяина, нынешнего мужа. Но если у Ричардсона молодой сквайр именуется просто мистером Б., то Фильдинг расшифровывает этот инициал как Буби («олух»). Вообще он изображает ту же ситуацию, которая дана Ричардсоном, но «вывернутой наизнанку». Если у Ричардсона порочный аристократ преследовал своими ухаживаниями Памелу, угрожая ее невинности, то у Фильдинга не менее порочная, но вдобавок еще и лицемерная аристократка преследует своим кокетством лакея Джозефа, который, как его библейский прототип Иосиф Прекрасный, с неослабным рвением защищает свою невинность от леди Буби и от ее домоправительницы Слипслоп. Добродетель Джозефа была, однако, вознаграждена совсем иначе, чем добродетель его сестры: Джозефа выгоняют из дома. Впрочем, читатель скоро узнает, что действительная причина целомудрия Джозефа крылась в его любви к деревенской девушке Фанни.

В образе Фанни Фильдинг рисует идеал здоровой красоты, женственности, трудолюбия. Фанни обладает цельной и непосредственной натурой, способна горячо и верно любить. Она одинаково чужда аристократической развращенности леди Буби и чопорной пуританской «добродетели» героини Ричардсона.

Полемика Фильдинга с Ричардсоном в «Джозефе Эндрусе» имела глубоко принципиальный, философско-эстетический характер. В ней отразились идейные разногласия среди английских просветителей, борьба двух течений — апологетического и критического, или же пуританского и антипуританского.

Фильдинг — политический писатель, публицист, сатирик, беспощадный обличитель правящих классов дворянско-буржуазной Англии — решительно противостоял аполитичному, законопослушному, буржуазно-ограниченному писателю Ричардсону, которому конституция 1689 года, плод компромисса между дворянством и буржуазией, представлялась «совершенным продуктом английского разума». Все творчество Фильдинга было пронизано жизнерадостным свободомыслием и материализмом, несравненно более прогрессивным, чем мировоззрение Ричардсона, не освободившегося от стеснительных оков религиозно-пуританского мировоззрения. Если Ричардсон был сухим рационалистом, педантичным проповедником протестантского толка, с недоверием относившимся к чувственной природе человека, то Фильдинг, напротив, относился с любовью и доверием к чувственной природе человека, к инстинктам, которые толкают его к благу; перекликаясь с гуманистами эпохи Возрождения, Фильдинг ратовал за равновесие духа и плоти и видел задачу писателя в том, чтобы показывать нравы общества, выводить живых, реальных людей, не останавливаясь перед тем, чтобы раскрывать в своих романах грубую, грязную, низменную сторону жизни. Отсюда все упреки в грубости, непристойности, вульгарности, которыми награждали Фильдинга сторонники Ричардсона. На самом же деле в произведениях Фильдинга проявлялся полнокровный реализм, напоминающий величайших мастеров ренессансного реализма — Шекспира, Рабле, Сервантеса. Последнего Фильдинг особенно упорно называл своим учителем, начертав его имя на титульном листе «Джозефа Эндруса».

Пародийные задачи выступают обнаженно только в первых главах романа, напоминающих завязку «Памелы». «Джозеф Эндрус» явился по существу новым типом реалистического романа, в котором соединяются традиции авантюрного, «плутовского» романа («эпоса больших дорог», по выражению Фильдинга) с элементами романа семейно-бытового («эпоса частной жизни»).

«Подражание манере Сервантеса», о котором Фильдинг сам говорит в подзаголовке «Джозефа Эндруса», сказалось и в широком эпическом размахе романа, и в обилии в нем разнообразных действующих лиц, и в пародийной направленности романа против Ричардсона, и в самой теме «донкихотства», которая особенно ярко раскрылась в «Джозефе Эндрусе» в образе пастора Адамса, подлинного героя романа.

Пастор Адамс — самый живой и обаятельный образ в романе. Прежде всего, в этом полунищем служителе культа нет поповского лицемерия, назойливой морализации и дидактизма. Он весьма жизнелюбив и жизнерадостен, весел, здоров; он умеет постоять за себя и обладает крепкими кулаками. Не в пример большинству своих собратьев по профессии, он вполне равнодушен к жизненным, материальным благам. Он беден и бескорыстен, человеколюбив и милосерден. Он друг всех несчастных и обездоленных, с которыми готов поделиться последним. Наконец, он по-детски простодушен, наивен, доверчив, неопытен в житейских делах. Добрый фантазер, милый чудак, он на каждом шагу попадает в глупое положение. И все же, сталкиваясь с житейской пошлостью и прозой, он не дает этой тине затянуть себя, не дает ей победить себя и свою веру в людей. Подобно герою романа Сервантеса, он воодушевлен непоколебимой верой в свой идеал, и хотя содержание этого идеала у англиканского пастора несколько иное, чем у испанского рыцаря, тем не менее англиканский священник столь же одержим верой в совершенство человеческой природы, как и испанский рыцарь. Естественно, что Фильдинг так же сочувствует Адамсу, как Сервантес Дон Кихоту.

Итак, пастор Адамс является героем комического романа Фильдинга. Комизм образа Адамса порождается несоответствием между суровой английской действительностью и наивными гуманистическими представлениями о ней Адамса. Его «донкихотизм» является как бы своеобразной формой протеста Фильдинга против лживой морали английского буржуазно-пуританского общества. И все же в образе Адамса можно найти отдельные, правда слабые, проявления пуританско-религиозной морали. Сюда относятся все тирады, произносимые Адамсом в назидание его юному другу Эндрусу, — тирады в честь умеренности, воздержания и христианского смирения, мысли Адамса о преступности любви, если она не подчинена долгу, и другие проповеднические банальности. Характерно, однако, что Адамс поступает совсем не так, как говорит, и что ограниченная пуританская мораль все время побеждается в нем народной, «естественной» моралью, которую пропагандировали просветители.

Эта «естественная» мораль, притом в ее отвлеченном понимании, полностью пронизывает образ Джозефа Эндруса; Джозеф — образ несравненно более условный, литературный, декларативный, чем образ Адамса, он написан Фильдингом односторонне положительным, во всем привлекательным персонажем. Джозеф наделен всеми теми качествами, которых недостает Адамсу. Хотя он гораздо моложе Адамса, однако кажется опытнее его и лучше разбирается в людях. Он первый разгадывает проделки хвастливого джентльмена, осознает бездушие, бессердечие, скаредность, тщеславие, лицемерие богатых людей, восстает против пуританского догматизма.

В высшей степени характерным является поведение Джозефа по отношению к его возлюбленной Фанни. Эта служанка с фермы вызывает в герое романа — лакее — такие возвышенные эмоции, какие были бы впору героям рыцарских романов. Выбрав своими героями представителей социальных низов, Фильдинг наделил их возвышенными чувствами, переживаниями, устремлениями. В такой антисословной тенденции Фильдинга, в его стремлении показывать людей низших классов способными к высоким, тонким н красивым чувствам, а людей высших классов наделять отрицательными чертами, низменными устремлениями проявляется позиция Фильдинга как критического просветителя, «как защитника низших классов против высших», по выражению Чернышевского.

Эта позиция проявляется также в построении романа Фильдинга. Его «комический эпос отличается широким общественным фоном и редкостным разнообразием действующих лиц. В последнем отношении Фильдинг значительно опережает «плутовской» роман, в котором отдельные эпизоды механически, без всякой внутренней связи, нанизывались на нить повествования, а появляющиеся в них персонажи оказывались случайными спутниками героя. Иначе у Фильдинга: все второстепенные персонажи его романа являются ярко обрисованными социальными типами, судьбы которых в большей или меньшей степени связаны с судьбами главных персонажей романа. Фильдинг в значительной степени преодолевает композиционный недостаток старого приключенческого романа, сшитого из ряда самостоятельных новелл.

Как уже говорилось выше, объект изображения в «Джозефе Эндрусе» — частная, а не общественно-политическая жизнь, исследование нравов частных лиц, а не критика государственных или общественных учреждений. По сравнению с сатирическими комедиями и с «Джонатаном Уайльдом Великим», центр внимания Фильдинга явно переместился. И все же Фильдинг, изображая частную жизнь, находит достаточно материала для критики пороков английского общественно-политического строя с царящим в нем буржуазным правопорядком, умеет через частную жизнь показать общественную.

Картина английской жизни, нарисованная в «Джозефе Эндрусе», весьма неприглядна. Читатель видит пагубные последствия накопления капитала: колоссальный рост нищеты, бродяжничества, воровства и вообще преступности; жестокие законы против бедных; полная безнаказанность, самоуправство и самодурство дворян; собственнический эгоизм, прикрытый пуританским фарисейством буржуазии; бессердечие и равнодушие к несчастьям маленьких людей у всех представителей имущих классов, дающее полное право Адамсу жаловаться на то, что «в стране, исповедующей христианстве, человек может умереть с голоду на глазах у ближних, процветающих в изобилии»; собственнические замашки у многих служителей культа, вроде пастора Траллибера, интересующегося только разведением свиней, — таков далеко не полный перечень социальных зол, типичных для процветающей буржуазно-дворянской Англии XVIII века, которую на континенте считали страной гражданских свобод и передовой цивилизации. Как ни мягок и ни снисходителен юмор Фильдинга, но нарисованные им реалистические образы и ситуации сами говорят за себя.

И все же в «Джозефе Эндрусе» сильна примирительная тенденция Фильдинга, в конечном счете связанная с линией классового компромисса, которая была генеральной линией развития английской буржуазии. Эта примирительная тенденция находит выражение в счастливом конце, столь характерном для английского романа. Счастливый конец «Джозефа Эндруса» заключается не только в том, что демократические герой и героиня романа после перенесенных ими многочисленных испытаний и опасностей соединяются законным браком, но и в том, что они находят честных родителей, а Джозеф — даже отца-дворянина, владеющего небольшим клочком земли, который он сам возделывает. Джозеф приобщается вместе со своей Фанни к этому образу жизни, который является, по мнению Фильдинга, идеальным, возрождающим «золотой век». Это и есть присущая многим просветителям теория «счастливого среднего состояния», которое в сущности представляло собою идеализированное царство буржуазии.

Оптимистический финал «Джозефа Эндруса» не является случайным. Он связан с жизнеутверждающей настроенностью Фильдинга в этот период его творчества. Фильдинг возлагал надежды на доброе начало, заложенное в природе человека, и стремился противопоставить деляческому буржуазному миру то бескорыстие, жизнелюбие и человеколюбие, которые присущи его демократическим героям.

5

Идейно-художественные особенности реализма Фильдинга, проявившиеся в его «Джозефе Эндрусе», получили дальнейшее развитие в «Истории Тома Джонса найденыша» (1749). Именно это произведение в первую очередь принесло мировую славу Фильдингу, как основоположнику и крупнейшему представителю жанра реалистического романа в английской и европейской литературе. Перед читателем проходит огромная галерея действующих лиц, взятых из различных классов английского общества. При этом все персонажи романа, даже эпизодические, обрисованы с той социальной конкретностью, которую мы уже отмечали в «Джозефе Эндрусе».

Антисословная тенденция, которой пронизан «Джозеф Эндрус», в «Томе Джонсе» еще более усиливается. Чванливые дворяне и буржуа-выскочки, «дикий помещик» сквайр Вестерн, развратная леди Белластон и проходимец лорд Фелламар — таковы представители правящих классов Англии. Симпатии Фильдинга на стороне простых людей, которые обрисовываются им с большим сочувствием.

Если в «Джозефе Эндрусе» главными героями были полунищий сельский священник и бывший лакей, то в «Томе Джонсе» в центре романа стоит образ подкидыша и бродяги Тома. Подобно Джозефу, он прежде всего — человек, и потому близок разным социальным кругам, чувствует себя как дома не только среди людей, равных ему по положению в обществе, но и в помещичьей усадьбе и в столичном салоне.

Однако если Джозеф Эндрус был в значительной степени условным, односторонне положительным литературным образом, то Том Джонс — настоящий живой человек. Том Джонс — первый в европейском романе герой, наделенный богатой духовной жизнью, стремлением к идеалу и одновременно легкомысленный, беспутный, порой совершающий серьезные проступки. Угрызения совести не могут иной раз удержать его на правильном пути. И все же Том Джонс остается положительным героем Фильдинга, потому что он благороден, честен, чужд своекорыстия.

Внешне непривлекательный моральный облик Тома скрывает за собой его человечность, большое, горячее, преданное сердце. Все некрасивые подробности биографии Тома даются Фильдингом в контрасте с его отношениями к мистеру Олверти, к Софье, к сводному брату Блайфилу, ко всем, кто нуждается в его помощи и поддержке. Фильдинг не боится контрастов, а, напротив, ищет их, потому что вся жизнь состоит из контрастов. Он смело проводит своего положительного героя через грязь и даже позволяет ему поскользнуться и упасть, потому что, даже падая в грязь, Том остается душевно чист.

Итак, Фильдинг лишает своего героя схематизма и наделяет его характером многосторонним, противоречивым, шекспировски-полнокровным. В этом характере мы находим опять некоторые черты сходства с любимым Фильдингом Дон Кихотом. Не случайно Фильдингу приходится искать и находить аналогии у великих писателей Возрождения. В современном Фильдингу романе мы не найдем ни такого богатства красок ни такого разнообразия психологических оттенков, какое находим в «Томе Джонсе», в характере как главного героя, так и второстепенных персонажей. Среди последних выделяется низменный, прозаичный Партридж, выполняющий при Томе Джонсе ту же функцию, какую выполняет Санчо Пансо при Дон Кихоте.

Подобное построение образа в значительной мере явилось результатом продолжающейся полемики Фильдинга с Ричардсоном. Однако, если в «Джозефе Эндрусе» Фильдинг боролся с пуританином Ричардсоном при помощи пародии, здесь он отвечает на моральные схемы этого писателя созданием живого, реалистического, полнокровного человеческого образа.

При этом Фильдинг полемизирует не только с Ричардсоном, но и с гораздо более близким ему в идейном отношении Свифтом, который в своем трагическом пессимизме нарисовал страшный образ человекоподобной обезьяны иеху, наделенной всеми чертами, присущими человеку собственнического общества. Фильдингу была чужда и слащавая пуританская морализация Ричардсона и трагический гротеск Свифта. Он видит все уродства и отрицательные стороны современной ему действительности, но не теряет веры в человека. Это придает роману Фильдинга оптимистическое звучание, поскольку в центре его стоит образ Тома Джонса — положительный идеал человека, в характере которого смешаны зло и добро, однако с явным перевесом добра над злом. Величайшим достижением Фильдинга было то, что ему удалось придать образу Тома Джонса подкупающую жизненность. Вот почему этот образ стал показательным достижением всей просветительской литературы, притом не только в английском, но и в общеевропейском масштабе.

Как образ шекспировской строптивой Катарины раскрывается по контрасту с образом ее сестры Бьянки, которую все считают скромницей, так характер Тома полностью раскрывается при сопоставлении его с характером Блайфила. Если добродетель Тома выступает под маской порока, то злодейство Блайфила выступает под маской добродетели. Беспутству Тома противостоит лицемерие Блайфила. Эта маскировка является пружиной действия романа. Задача Фильдинга заключается в том, чтобы привести роман к тому моменту, когда маски будут сорваны и читателю раскроется подлинная сущность обоих его героев.

Объектом разоблачения для Фильдинга является чисто английское, пуританское лицемерие. Фильдинг с огромным темпераментом просветителя ведет в своем романе антипуританскую пропаганду. Пуританское лицемерие разоблачается им в трех образах, на трех участках, где оно чаще всего проявляется, — в жизненной практике (образ Блайфила), в религии (образ Твакома) и в философии (образ Сквейра). Это разоблачение достигает апогея в финале романа, когда злодеи посрамлены до последней степени и повержены в прах.

Как и «Джозеф Эндрус», «Том Джонс» имеет счастливый конец, в котором разрешается тайна рождения героя, улаживаются все недоразумения, происходит наказание порока и вознаграждается добродетель. Такой финал выражает оптимистические установки Фильдинга, по-прежнему верящего в то, что в существующих условиях социальной жизни возможно торжество справедливости и достижение жизненной гармонии.

Но просветительская жизнерадостность и гармоническое восприятие жизни, проявившиеся в двух больших романах Фильдинга, оказались непрочными. Английская буржуазная действительность не давала основания для просветительского оптимизма, для установления равновесия между идеалом и действительностью. Благополучное разрешение неразрешимых в условиях Англии того времени конфликтов возможно было только ценой отступления от последовательно реалистического и материалистического подхода к жизни. Неизбежным являлось здесь обращение к религии и идеализму, которое имело место в последнем романе Фильдинга — «Амалия» (1751), отмеченном его поворотом к жанру семейного романа, разработанному Ричардсоном, его недавним идейным антагонистом.

Всего два года отделяют «Амалию» от «Тома Джонса», а между тем как далеки оба эти произведения по своему идейному содержанию! В «Амалин» нет даже следа свежести, жизнерадостности «Тома Джонса». Юмор Фильдинга становится желчным. Оптимизм сменяется пессимизмом.

Если в двух предыдущих романах Фильдинг исходил из доверия к неиспорченной человеческой природе, верил в то, что человеческая доброта одержит верх над всеми соблазнами жизни, то в «Амалии» этого доверия автора к человеку уже нет. Герой романа, неукротимый капитан Бутс, является как бы новым вариантом недавнего образа Тома Джонса. Как и последний, он любит свою жену, но на каждом шагу ей изменяет. Однако Фильдинг уже не прощает своему герою его бесчисленных проступков, как он прощал Тому. С каждым шагом Бутс падает все ниже и ниже, он проигрывает последние деньги и попадает в долговую тюрьму.

Причину несчастий Бутса Фильдинг видит в том, что он слишком послушен порывам своей «натуры», что он не хочет и не умеет подчиняться никаким высшим морально-религиозным принципам. Фильдинг приходит к выводу о необходимости для человека религиозной узды. И он заставляет своего вольнодумного героя испытать в конце романа религиозное «обращение». За этой моральной развязкой романа следует развязка материальная — известие о полученном Амалией большом наследстве. Нетрудно заметить, что благополучный финал этого романа Фильдинга имеет, в отличие от таких же финалов «Джозефа Эндруса» и «Тома Джонса», отчетливо филистерский характер.

Весь роман «Амалия» в целом отличается большой внутренней противоречивостью. Если во вводных главах Фильдинг дает широко задуманную сатиру на современную Англию со всеми особенностями ее государственной системы, с живо написанными реалистическими картинами английского суда и тюрьмы, то в дальнейшем все подобные картины в романе исчезают и на первое место выдвигается сентиментальное изображение домашнего мирка супругов Бутс. Подобно Ричардсону, Фильдинг ограничивается изображением одного дома и переполняет свое повествование показом бесчисленных мелочей семейного быта.

Здоровый юмор изменяет Фильдингу. На страницах его романа проливается множество слез. «Амалия» — сентиментальный роман с некоторой религиозной окраской. Спору нет, есть в романе безусловно удачные главы. Так, очень удался Фильдингу характер Амалии — верной супруги, прощающей мужу все его слабости. Теккерей считал образ Амалии самым обаятельным женским образом, какой был когда-либо создан в английской литературе. Действительно, образ Амалии богаче содержанием и трогательнее, чем образ Софьи Вестерн. Недаром этот образ вдохновил Теккерея на создание в его «Ярмарке тщеславия» одноименного образа Амалии Седли, по мужу Осборн, этой безумно любящей жены и матери, которой ее легкомысленный муж, капитан Осборн, приносил не меньше огорчений, чем капитан Бутс своей Амалии в романе Фильдинга.

Творческий кризис Фильдинга как писателя-реалиста отразился также я на его эстетике. Если в «Томе Джонсе» Фильдинг провозглашал себя учеником и последователем Аристофана и Рабле, то в последних своих статьях, напечатанных в «Ковент-гарденском журнале», он отрекается от этих былых властителей своих дум. Одновременно с этим он изменяет отношение к Ричардсону, который был ему прежде столь чужд по духу и которого он именует теперь «остроумным автором «Клариссы», пытаясь, подобно ему, подчинить веселье и шутку поучению, дидактике.

Последними произведениями Фильдинга были публицистические трактаты, журнальные статьи и памфлеты. Некоторые из них представляют несомненный интерес, как «Письмо из Бедлама», ставящее вопрос об уничтожении денег, как средства ликвидации «наших политических зол, которые все умножаются и усугубляются», или как сатирический «Современный словарь», выдержанный в мрачных, пессимистических тонах и явно навеянный страницами о тайном значении слов из «Путешествий Гулливера» (часть III, глава 6). Если у Свифта «чума» означает постоянную армию, «ночной горшок» — комитет вельмож, «мышеловка» — государственную службу, «дурацкий колпак» — фаворита, «помойная яма» — королевский двор, а «гноящаяся рана» — систему управления, то Фильдинг в том же духе объясняет слова «капитан» и «полковник» — любая дубина, на которую насажена голова, украшенная черной лентой, «патриот» — кандидат на место при дворе, «политика» — искусство получать такие места, «проповедь» — средство от бессонницы, «религия» — слово, не имеющее значения (с его помощью, правда, хорошо запугивать детей), и т. д.

Несмотря на несомненные черты кризиса просветительского мировоззрения Фильдинга и связанные с этим отдельные отступления его от последовательного материализма и реализма, Фильдинг остается до конца своих дней крупнейшим представителем критического, антипуританского течения английского просветительства, достойным учеником, преемником и продолжателем великого сатирика Свифта. Романы Фильдинга заслужили высокую оценку самых крупных представителей русской и мировой литературы. Из воспоминаний Элеоноры Маркс-Эвелинг и Поля Лафарга мы знаем, что романы Фильдинга принадлежали к числу любимых книг Маркса. Молодой Чернышевский высоко ценил Фильдинга, называл его «карателем лжи и лицемерия». Имя Фильдинга не случайно названо Всемирным Советом Мира в числе крупнейших представителей литературы, юбилей которых отмечается в 1954 году. Любовь Фильдинга к народу, его страстное обличение своекорыстия собственнических классов, его разоблачение английской государственной системы, его беспощадная насмешка над религиозным мракобесием и лицемерием, над пуританским тартюфством, столь распространенным в Англии по сей день, — делают Генри Фильдинга писателем, дорогим не только английскому народу, который вправе гордиться таким великим сыном, но всему прогрессивному человечеству.

С. Мокульский

ПЬЕСЫ

Политик из кофейни, или судья в ловушке

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Уорти.

Скуизем.

Миссис Скуизем.

Политик.

Хиларет.

Рембл.

Констант.

Сотмор.

Деббл.

Порер.

Куилл.

Стафф.

Миссис Стафф.

Изабелла.

Клорис.

Фейсфул.

Свидетели.

Стража и т. п.


Место действия — Лондон.

ПРОЛОГ

Еще в Элладе, древней школе муз,
Узнал Порок сатиры горькой вкус.
Свободен, чист и неподкупно строг,
Правдивый бард бичом хлестал Порок.
Пусть негодяй был властью облечен,
В комедии за все карался он,
И был казним общественным стыдом
Виновный пред общественным судом.
Но вскоре стал Порок сильней всего,
Опасно стало раздражать его.
Могуществом оборонен от стрел,
Он нераздельно знатью овладел.
На сцене франт, скупец, ревнивец, мот,
Но знатный плут сюда не забредет.
Тут сильного не заклеймит наш свист,
Боясь хлыста, поэт упрятал хлыст.
Но вот, опасных не страшась дорог,
Сегодня муза вновь казнит Порок.
Вернув перу законные права,
Она проникла в логовище льва.
Где сильный благо общества блюдет,
Он уваженье в гражданах найдет.
Но тот, кто им на пагубную часть
Употребил полученную власть,
Услышит здесь, как рукоплещет зал
Тому, кто подлость подлостью назвал.
Ханжа, развратник иль чиновный вор
Сердито скажут: «Ваша пьеса — вздор!»
Но тех, кто чист, развеселит она:
Безвинному сатира не страшна[7].

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ 1

Гостиная в доме Политика. Стол, заваленный газетами. Кресла, стулья.
Хиларет, Клорис.
Хиларет. Безумная затея, Клорис, ей-богу! Отдаться во власть молодому мужчине! Да меня бросает в дрожь при одной мысли об этом!

Клорис. Поначалу-то оно, верно, страшновато; я и сама в день своей свадьбы ух как боялась! Ну, да к утру все как рукой сняло! Муж — что твое пугало: когда его узнаешь получше, куда и страх девался!

Хиларет. А что как муж окажется плохой?

Клорис. О, тогда и вы, сударыня, должны оказаться не лучше его. Коли он любовницу заведет, заводите и вы кавалера; а станет по кабакам шататься — назовите себе полон дом гостей, да и гуляйте с ними вволю.

Хиларет. Хороши твои советы, нечего сказать!

Клорис. Плохи ли, хороши ли, не знаю, а только я сама держусь этих правил. Муж мой был негодяй, обчистил меня как липку и содержал любовницу у меня под носом. Ну да и я в долгу не осталась! По мне, сударыня, при таком муже непременно должно держать заместителя. Бывают же они у наших сановников, которые от важности сами и шагу ступить не могут!

Хиларет. Ну а если б ты была влюблена в своего мужа?

Клорис. А я и любила его, сударыня, покуда он того стоил; да ведь любовь — что твой огонь, без топлива гаснет.

Хиларет. Вот кому можно верить, так это моему Константу! По мне, если любишь, так уж верь своему избраннику, хотя бы и знала, что он тебе врет. Ах, Клорис, легче гору сдвинуть, чем женскую любовь...

Клорис. А гора-то, глядишь, на песке!

Хиларет. Любовь — всегда любовь, кого б мы ни любили! Подчас приписываешь своему милому такие достоинства, каких у него нет и в помине. Все мы, когда влюблены, глядим на предмет своей страсти как бы сквозь волшебный кристалл; и это радужное видение остается у нас в душе навсегда. Любовь — как вера в бога: не требует никаких доказательств.

Клорис. Насколько я могу судить о мужчинах, сударыня, — а опыт у меня, по чести сказать, немалый, — вы не могли избрать себе лучшего предмета страсти: капитан Констант обладает всеми качествами, о каких может мечтать женщина. Молод, статен, с лица красив, любезен, и такой, что уж никогда не изменит! К тому же, как мистер Каули[8] говорит, у него очень...

ЯВЛЕНИЕ 2

Политик, Хиларет, Клорис.
Политик. И пошли и пошли — тик-так, тик-так, как часы! Ну, что вы там замышляете, а? Известное дело, где две женщины, там и жди беды!

Клорис. Напротив того, сударь, я слыхала, что, коль женщина побудет с мужчиной, вот тогда-то и жди беды! Хотя, по-моему, мужчина и женщина самая подходящая пара!

Политик. Ты и дочери моей проповедуешь такую же мудрость?

Хиларет. Право, папенька, в том нет нужды, у меня у самой те же мысли.

Политик. Скажите! Ну да в этом деле я не дам тебе воли!

Хиларет (в сторону). Посмотрим!

Политик. Я думаю, у самого кардинала Флери[9] меньше забот, чем у меня с этой девчонкой! Один из древних мудрецов говорил, что легче управлять королевством, чем собой; я же скажу, что управлять женщиной труднее, чем двадцатью королевствами.

Хиларет. Право, папенька, было бы лучше, если б вы меньше заботились о кардиналах да королевствах и занялись бы своими делами. Ну что вам дался хотя бы этот Дон Карлос?[10] Уж не прочите ли вы его себе в зятья?

Политик. Кого? Его? Да ни за какие королевства! Вот погоди, я тебе сейчас растолкую, что он за птица, этот Дон Карлос...

Хиларет. Ах, увольте! Ничевошеньки-то я не понимаю в вашей политике!

Политик. И напрасно. Ни один роман не принесет тебе столько пользы, сколько приносит газета. В одном газетном столбце заключено больше, чем в вашем «Великом Кире»[11].

Хиларет. Больше небылиц, вы хотите сказать? Вы знаете, я всегда читаю великосветские новости в «Правительственной вечерней газете», остальное же и читать незачем.

Политик. Если хочешь быть осведомленной в политике, ты должна прочитывать все газеты — примерно сорок в день, а то и пятьдесят. По субботам же — все восемьдесят. Если бы ты следовала этой системе на протяжении года, ты разбиралась бы в политике не хуже любого... любого завсегдатая нашей кофейни. Чем лезть в великосветские дамы, занялась бы ты лучше политикой!

Хиларет. С вашего позволения, папенька, лучше бы вы занимались ею поменьше!

Политик. До чего же ты заблуждаешься, дитя мое! Ну, да я вижу, какой-то дурак замутил тебе голову! Погоди, ты еще доживешь до того, что твой отец станет одним из величайших людей в Англии. Не я ли пророчил во время осады Гибралтара[12], что не далее как через три года выяснится, чего нам ждать: мира или войны? Но нет, твой отец невежда, твои отец ничего не смыслит, зачем только он забросил свою торговлю, не так ли? Ну а что бы в таком случае сталось со всеми моими проектами, позвольте вас спросить? У меня двадцать различных планов, которые я готов представить в парламент. Они должны принести мне бессмертную славу, а моему отечеству неоценимые блага. Да знаешь ли ты, что я изобрел способ погасить весь наш государственный долг, не тратя при этом ни гроша?

Хиларет. И, верно, ни гроша не заработаете на этом.

Политик. Боже упаси! Но это даст мне такую славу, такой великий почет, какого я не уступил бы и за двадцать тысяч фунтов. Вот уж три года, как этот проект лежит у одного моего приятеля, члена палаты общин, и совсем недавно этот приятель заверил меня, что мой проект будет представлен в парламент в ближайшее время... не на этой сессии, однако...

Хиларет (в сторону). И не в этом столетии, боюсь.

Политик. А в чем, ты спросишь, состоит мой проект? Да просто-напросто в том, чтобы соорудить машину, которая проволокла бы наши корабли по суше на протяжение каких-нибудь ста миль. Таким образом мы могли бы вести торговлю с Ост-Индией[13] через Средиземное море.

Хиларет. Желаю вам успеха, сударь! Однако становится поздно. Покойной ночи, папенька! (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ 3

Политик (один). Приготовления турок не дают мне покоя. Хотел бы я знать, каковы их намерения? Уж не собираются ли они выступить против самого императора?[14] Не иначе, как еще одной венгерской кампанией пахнет[15]. Дай-то бог, чтобы дальше не пошло!.. Уж если турецкие галеры проникнут в Проливы[16], беды не оберешься. Могу только сказать, что не хотел бы дожить до этого дня.

ЯВЛЕНИЕ 4

Политик, Деббл.
Деббл. Беда, беда, сосед Политик! Все кончено! Мы пропали!

Политик. О боже, что случилось? Не новости ли из Турции?

Деббл. Прибыла депеша с известиями о смерти дофина[17].

Политик. Час от часу не легче! Вот это удар! Мистер Деббл, я чрезвычайно обрадован вашим посещением! Мы должны потолковать об этом злополучном происшествии. Курите, не стесняйтесь... Только бы это не помешало Дон Карлосу закрепиться в Италии!

Деббл. Дай бог, чтоб помешало!

Политик. Что вы?

Деббл. Боюсь, как бы Дон Карлос не оказался более грозной силой, чем мы думаем.

Политик. Дон Карлос — грозная сила, мистер Деббл?

Деббл. Еще бы! Вот погодите, увидите!

Политик. Сударь, на мой взгляд — Дон Карлос совершеннейший нуль в европейской политике, и, позвольте вам заметить, турки внушают мне в тысячу раз больше тревоги, чем ваш Дон Карлос. Трудно сказать, что скрывается за их приготовлениями, — я знаю лишь одно, что я ничего не знаю.

Деббл. Незачем идти так далеко, когда опасность под носом. Наши дела на Западе так плохи, что на Восток нечего и глядеть. Чудовищная власть, которую со смертью дофина приобретает Дон Карлос...

Политик. Вы хотите сказать, чудовищная власть, которую приобретет император?

Деббл. Император — ха!

Политик. Дон Карлос — пф!

Оба неодобрительно покачивают головой.
Деббл. Позвольте задать вам один вопрос, мистер Политик: как велика, по-вашему, Тоскана?

Политик. Как велика, по-моему, Тоскана? Позвольте, позвольте... Тоскана, ну да... Вы спрашиваете, как велика Тоскана?.. Гм... Фейсфул, еще табаку! Как велика она, говорите вы?.. Полагаю, что она величиной с королевство французское... а то и побольше...

Деббл. Больше королевства французского?! С таким же успехом можно сравнить вот эту трубку с пушкой. Тоскана, сударь вы мой, всего лишь городишко! Впустить гарнизон в Тоскану... я хочу сказать — в город Тоскану...

Политик. Я докажу вам, что вы заблуждаетесь, сударь... Фейсфул, принеси-ка сюда карту Европы!

Деббл. Вот уж не думал я, что вы окажетесь таким профаном в географии, сударь!

Политик. Да уж, верно, я смыслю не меньше вашего или кого другого в этом предмете.

ЯВЛЕНИЕ 5

Политик, Деббл, Фейсфул.
Фейсфул. Сударь, сударь, ваша дочь бежала, и никто не знает куда!

Политик. Боюсь, сударь, как бы нам не пришлось жестоко поплатиться за ваше невежество в государственных вопросах!

Деббл. Пошлите же за картой, сударь!

Политик. Далась вам эта карта! Карта в моей голове, карта всего мира, сударь!

Фейсфул. Сударь, ваша дочь...

Деббл. Сударь, если ваша голова и впрямь карта, то по этой карте далеко не уедешь.

Политик. Сударь, я не решился бы в нашей кофейне назвать Тоскану городом, даже если б меня сделали ее королем!

Деббл. А я так не стал бы сравнивать Тоскану с Францией, даже если б меня за это провозгласили королем и Тосканы и Франции!

ЯВЛЕНИЕ 6

Политик, Деббл, Фейсфул, Порер.
Порер. Замечательные новости, джентльмены! Угроза миновала!

Политик. Еще кто-нибудь умер?

Порер. Напротив, получена депеша, в которой сообщается, что дофин пребывает в добром здоровье.

Деббл. Поистине добрые вести!

Политик. Ваши сведения из достоверного источника?

Порер. Из самого наидостовернейшего — я только что из канцелярии министра!

Политик. Дражайший мистер Порер, вы самый желанный гость!.. Ваши вести делают меня счастливейшим из смертных...

Фейсфул. Сударь, как бы мои вести не превратили вас в несчастнейшего из них. Ваша дочь, сударь, мисс Хиларет, бежала из дому, и никто не знает куда!

Политик. Моя дочь бежала! Признаться, это и в самом деле несколько омрачает мое счастье. Но, потеряй я двадцать дочерей, радость от выздоровления дофина превзошла бы мою печаль! Все же я вынужден покинуть вас, джентльмены, и пойти расследовать это дело.

Деббл. Ничто не должно огорчать вас, сударь, после того, что мы с вами сейчас узнали... Ведь личные интересы всегда должны уступать интересам общественным.

Все уходят.

ЯВЛЕНИЕ 7

Улица. Сотмор и Рембл.
Сотмор. Как? Ты хочешь нас покинуть и улизнуть к какой-нибудь дрянной девке? Чума их порази, они перепортили всех моих собутыльников! По их милости мне так часто приходится ложиться трезвым в четвертом часу утра, что, если бы даже все до одной женщины провалились в тартарары, я поднял бы бокал и сказал бы: «Счастливого пути!»

Рембл. А я пустился бы туда следом за ними. Прелестные созданья! Женщина! Какое слово! В нем музыка, волшебная сила! Марк Антоний хорошо распорядился своим добром, когда отдал весь мир за женщину[18]. Он приобрел сокровище за бесценок.

Сотмор. Что до меня, то я признал бы его сделку выгодной, если бы он взял не девчонку, а бочку доброго бордо.

Рембл. Вино должно служить лишь прологом к любви, оно обостряет радость предвкушения. Бутылка — лишь приступочка у ложа сладострастья. Невежда пьет вино лишь для того, чтоб напиться, а любовник — чтобы воспламенить свою страсть.

Сотмор. Ну, не досадно ли, что такой прекрасный напиток заставляют служить такому недостойному делу?

Рембл. Напротив, в этом самое благородное назначение виноградной лозы. И нет большей чести для Вакха, чем быть пажом при Венере.

Сотмор. Да не видать мне ничего, кроме несчастной маленькой пинты вина до скончания моих дней, если я когда-нибудь еще отправлюсь в кабак с человеком, который норовит улизнуть после первой же бутылки!.. Да я скорее запишусь в члены купеческого клуба, где все пьют наперстками, точно боятся, как бы вино не распалило их воображение прежде, чем они раскачают свои ленивые мозги беседой! Да лучше пить кофе с каким-нибудь политиканом, или чай со светской дамой, или кислый пунш с джентльменом из общества, чем служить точильным камнем сладострастию своих приятелей! И все ради того, чтоб какая-то дрянная потаскушка пожинала плоды моих трудов!

Рембл. Да ты рассвирепел словно женщина, у которой любовник в последний миг сплоховал.

Сотмор. А что же, мне впрямь так же худо, как ей.

Рембл. Друг мой, пойми: когда у мужчины начинает туманиться ум, вот тогда-то он и подходит для женского общества. Еще одна бутылка, и я бы не годился ни для какого общества.

Сотмор. И тебя унесли бы со славой! Порядочный человек не смеет покинуть кабак, как солдат не смеет бежать с поля сражения. А ваш брат, щеголь, только и думает, как бы уберечь себя и от войны и от вина ради прекрасных дам. Черт побери! Я презираю вас, как честный солдат презирает дезертира. И не удивляйтесь, сударь, если, завидя вас на улице, я перейду на другую сторону.

Рембл. Дражайший Силен[19], смени гнев на милость! Я только пойду освежиться, — прогуляюсь немного и опять вернусь к тебе в кабачок. Бургундское будет моим девизом, и я буду сражаться под твоей командой, пока не лягу костьми.

Сотмор. Теперь я вижу, что ты честный малый, и потому разрешаю тебе провозгласить тост в честь любой красотки. Мы будем пить ее здоровье, пока тебе не почудится, что ты ее обнимаешь. Для человека с пламенным воображеньем нет лучшей сводни, чем бутылка. Она приведет в твои объятия, кого ты захочешь — от самой чопорной жеманницы до самой отчаянной кокетки. Ты овладеешь ее прелестями, несмотря на все ее уловки. Куда там, — ее прелести возрастут так, что никакому искусству с ними не сравняться! А наутро, пресытившись наслаждением, ты спокойно проснешься в своей постели — ни жены под боком, ни заботы о возможном потомстве.

Рембл. Однако!.. Ты нарисовал пресоблазнительную картину!

Сотмор. Все так и будет, мой милый, вот увидишь! Ты восторжествуешь над ее добродетелью, если она порядочная женщина, и вызовешь у нее краску стыда, если она уличная девка. Ну, я пойду за пополнениями. Смотри же, не задерживайся. (Поет «Наполняйте стаканы». Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ 8

Рембл (один).
Рембл. У этого малого, верно, душа сидит в глотке. Он только тогда доволен, когда глотает что-нибудь. А пьян он никогда не бывает; скорее бочка опьянеет от вина, чем он. Увы, я устроен не так! Чума возьми мою картонную башку! Только похоронишь вино в желудке, как его дух возносится тебе в голову. Впрочем, я сейчас в самом подходящем состоянии для интрижки. Кабы моя добрая звезда — а ее злая — привела сюда какую-нибудь красотку!.. Ба! Дьявол услышал мои молитвы!

ЯВЛЕНИЕ 9

Рембл, Хиларет.
Хиларет. Надо же было случиться такому несчастью! Потерять свою служанку в потасовке и не знать дороги к милому! Ну что мне делать?

Рембл. Ага, приключение!

Хиларет. Боже мой! Кто это? Кто вы такой, сударь?

Рембл. Кавалер, сударыня. Рыцарь, странствующий по свету в поисках приключений. Моя профессия — брать приступом вдов, лишать девушек чести, уменьшать число котов и увеличивать ряды рогоносцев.

Хиларет. Сударь искатель приключений, разрешите пожелать вам достойного успеха! (Порывается уйти.)

Рембл (преграждая ей дорогу). Позвольте, сударыня, я только отправился в путь, и вы — первое мое приключение.

Хиларет. Пустите меня, сударь, умоляю вас! Мне не о чем говорить с человеком вашей профессии.

Рембл. Однако вы не слишком любезны, сударыня! Если я не ошибаюсь, у нас с вами профессии родственные. Мы с вами — как священник с монашенкой, и сам бог велел нам держаться друг друга.

Хиларет. Я вас не понимаю, сударь!

Рембл. Послушайте, сударыня, я немножко знаком с уставом вашей почтенной обители. Очень может быть, что я даже знаком с вашей матерью-игуменьей. Хоть я еще и недели не пробыл на суше, а перезнакомился с ними со всеми, с целым десятком.

Хиларет. Вы нетрезвы, сударь, и, вероятно, не знаете, с кем имеете дело, поэтому я прощаю вам вашу дерзость.

Рембл (в сторону; свистит). Вот оно что! Дочь знатного вельможи! Так я ей и поверил!.. Послушай-ка, милая, что мне за дело до твоего положения? Мне все равно, как ездит твой отец: сидит ли он в карете, запряженной шестерней, или с вожжами на козлах. Я бывал равно счастлив и в объятиях жены какого-нибудь честного боцмана и на груди ближайшей родственницы Великого Могола[20].

Хиларет. Сударь, ваша наружность говорит о том, что вы порядочный человек, и я убеждена, что всему виной досадное недоразумение. Я понимаю, что несколько странно встретить порядочную женщину на улице в такой час...

Рембл (в сторону). Что странно то странно!

Хиларет. Я не сомневаюсь, что, когда вы узнаете, как я очутилась в подобном положении, вы сами захотите мне помочь. Нынешней ночью я убежала из родительского дома; я шла, чтобы вверить свою судьбу возлюбленному, меня сопровождала служанка. В это время на улице случилась драка; мы разбежались в испуге и потеряли друг дружку... Сударь, я полагаюсь на ваше великодушие, — правда же, вы не захотите оставить женщину в беде? Вызволите меня, и вы можете рассчитывать не только на мою благодарность, но и на благодарность одного весьма достойного джентльмена.

Рембл. Покорнейший слуга достойнейшего джентльмена! Однако, сударыня, вы пришлись слишком по сердцу мне самому, чтоб я стал вас беречь для другого. Если б вы оказались той, за кого я в первую минуту вас принял, я расстался бы с вами без особой печали. Но я увидел в ваших глазах аристократический герб, ваша светлость! (В сторону.) Пусть себе будет светлостью, если ей это нравится; легче дать титул, чем деньги.

Хиларет. Теперь вы ударились в другую крайность.

Рембл. Э, нет, сударыня! Судя по вашей выходке, вы должны быть либо знатной дамой, либо уличной женщиной! Жалкие добропорядочные твари, живущие с оглядкой на приличия, никогда не позволят себе такого благородного полета фантазии. Подобные полеты доступны лишь тем, кто привык парить над общественным мнением.

Хиларет (в сторону). Этот малый просто безумец!

Рембл. Так вот, моя милая! «Светлость» вы там или нет, не знаю, а распить со мной бутылочку в соседнем кабачке вам придется.

Хиларет (в сторону). Есть только один способ от него отвязаться.

Рембл. Идем же, мой ангел! О, какая нежная ручка!

Хиларет. Если бы знать, что мне удастся сохранить мою честь...

Рембл. О, на этот счет будьте совершенно покойны! Я готов заложить за нее что угодно (в сторону)... кроме моих часов.

Хиларет. А мое доброе имя?

Рембл. Об этом уж позаботится темная ноченька... (В сторону.) Честь! Имя! Вон как эти девушки научились петь за то время, что меня не было в Англии!

Хиларет. Но будете ли вы вечно любить меня?

Рембл. О, во веки веков, безусловно!

Хиларет. И вы обещаете?..

Рембл. Да, да, конечно!

Хиларет. И вы не будете грубы со мной?

Рембл. Что за вопрос! (В сторону.) А я то боялся, что она денег попросит!

Хиларет. В таком случае я, пожалуй, рискну. Вы идите вон в тот кабачок на углу, а я за вами.

Рембл. Помилуйте, сударыня, как можно! С вашего позволения, я за вами.

Хиларет. Я требую, чтоб вы шли впереди!

Рембл. Ну да, чтоб оставить меня в дураках! Вас, по-видимому, смущает неприглядность моего одеяния. Клянусь вам, я честный моряк и не улизну, не расплатившись!

Хиларет. Я не понимаю, о чем вы говорите, сударь.

Рембл. Вот вам фунтик чаю — лучшего не сыскать во всей Индии. Это, я надеюсь, вы понимаете?

Хиларет. Сударь, я не беру подачек.

Рембл. Отказалась от чая! Право, вы начинаете мне по настоящему нравиться. Видно, что вы попали на улицу недавно. Однако довольно разговоров! Если вы такая знатная особа, что вас непременно нужно носить на руках, извольте, я готов.

Хиларет. Сударь, вы становитесь дерзки!

Рембл. Вот что, перестаньте дразнить мою страсть! Поймите же, я только что сошел с корабля, я полгода не видел ничего, кроме облаков и мужчин, и вид женщины для меня так же мучительно-сладок, как появление солнца над Гренландией после полярной ночи. Я не из тех пресыщенных молодчиков, что способны лишь любоваться женщиной, как в театре. Я голоден, как зверь, и ты — моя перепелка. Чтоб мне не видеть ничего, кроме солонины, если я не проглочу тебя разом! (Обнимает ее.)

Хиларет. Я закричу караул!

Рембл. Неужто ты такая злюка? А впрочем, я привык к опасностям! Ну-с, моя Венерочка, соглашайся лучше добром, а не то я обойдусь без твоего согласия!

Хиларет. Караул, караул! Насилие!

Рембл. Не так громко, люди могут подумать, что это всерьез!

Хиларет. Насилие! Спасите!

ЯВЛЕНИЕ 10

Рембл, Хиларет, Стафф, стража.
Стафф. Вот он, хватайте его!

Рембл. Назад, негодяи!

Стафф. Э, сударь, это вам следовало бы идти на попятный. Вы обвиняете этого человека в совершении насилия над вами, сударыня?

Хиларет. Ах, я вне себя от страха!

Стафф. Дело ясное. Насилие налицо. Бес, что ли, в вас вселился, что вы вздумали заниматься этим на улице?

Хиларет. О боже! Мистер констебль, я прошу лишь о том, чтоб вы проводили меня домой!

Стафф. Не беспокойтесь, сударыня, мы не оставим вас без свидетелей.

Рембл. Ну нет, уж коли мне с этими господами суждено ночевать, я по крайней мере заручусь вашим обществом, сударыня! Констебль, я заявляю, что эта женщина пыталась меня обесчестить, в то время как я мирно прохаживался по улице. При этом она угрожала обвинить меня в насилии над ней.

Хиларет. О! Мерзавец!

Рембл. Да, да, сударыня, пусть ваш пример послужит уроком для других! Хороши наши законы, если трезвому человеку нет на улице проходу от женщин!

Хиларет. Ради бога, сударь, не верьте ему?

Стафф. К сожалению, сударыня, так как мы имеем всего лишь голословные заявления обеих сторон, мы не можем, решать, кто прав, кто виноват. Это выяснится к утру, после того, как мы наведем о вас справки. (К Хиларет.) Не огорчайтесь, милая, вы не останетесь без свидетелей.

Хиларет. Нужно же было свалиться такому несчастью на голову честной женщины!

Стафф. Если вы в самом деле честная женщина, этого джентльмена повесят за попытку лишить вас чести. Если же нет, вы будете биты кнутом за то, что обвинили этого джентльмена в похищении того, чего у вас нет и в помине.

Хиларет. Ах, всему виной мой испуг! Право, мистер констебль, я готова отказаться от своего обвинения, лишь бы вы отпустили меня!

Стафф. Подобная просьба, сударыня, — лишняя улика против вас.

Рембл. Шила в мешке не утаишь!

Стафф. Ведите их!

1-й стражник. А по-моему, она похожа на порядочную.

Рембл. Черт бы побрал всех порядочных женщин! С ними только свяжись — как раз угодишь либо под венец, либо в петлю!

Все уходят.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ 1

Комната Скуизема; стол, чернильница, перо, бумага и т. д.
Скуизем и Куилл.
Скуизем. Так тетушка Билкем отказывается платить, говоришь?

Куилл. Так точно, сударь. «Я, говорит, гроша ломаного не дам за его покровительство, потому, говорит, на те деньги, что он у меня перебрал за три месяца, можно купить парочку присяжных на целый год».

Скуизем. Отлично, отлично! Я ей покажу, что и я умею обращаться с присяжными. Куилл, сделай памятку на деле сводни Билкем, чтоб заручиться присяжными из списка номер три, когда начнут разбирать ее дело. Там все надежные и верные люди, один к одному. Их не собьешь никакими уликами, они слушают только меня.

Куилл. Сударь, тут некто мистер Снеп, помощник пристава, арендовал дом и открыл торговлю. Он просит иметь его в виду, если где окажется свободное местечко присяжного.

Скуизем. Занеси его в список номер два. Там чуть не все-помощники пристава. Закон, слава богу, не запрещает этим мясникам...

Куилл. Закон, сударь, запрещает мясникам быть присяжными, но не запрещает присяжным быть мясниками.

Скуизем. Вот еще что, Куилл, — подыскивай кандидатов для списка номер один. На ближайшей сессии откроется много вакансий. Право, если мы не научимся ладить с присяжными в Олд Бейли[21], у нас не останется присяжных для Хикс-холла[22].

Куилл. Ваша правда, сударь. Этому списку как-то особенно не везет. На моей памяти уже дважды обновлялся весь состав — всех до одного перевешали!

Скуизем. Бедняги, что и говорить! Все мы под богом ходим, Куилл! Кто желает процветать на этом свете, не должен бояться, что его скоро отправят на тот. На гражданской ли ты службе, на военной ли — все равно рискуешь головой. Хочешь пробиться в люди — не пугайся скамьи подсудимых. Она для тебя то же самое, что для солдата поле битвы. Тут та же война. Там герой погибает от пули, здесь — от петли!

ЯВЛЕНИЕ 2

Куилл, Скуизем, Стафф.
Куилл. Пришел мистер Стафф, констебль по наблюдению за нравственностью!

Стафф. Дозвольте доложить, ваша милость: мы заглянули сегодня в игорный дом — в том переулке — и задержали шестерых. Двое предъявили нам бумагу с вашей подписью, и мы их отпустили.

Скуизем. Остальные кто?

Стафф. Офицер в отставке, помощник стряпчего и два молодых джентльмена из Темпля[23].

Скуизем. Офицера и стряпчего можешь сейчас отпустить: с армейских да с судейских ничего не возьмешь — у тех нет денег, а эти ни за что не расстанутся со своим кошельком... А молодых джентльменов подержим.

Стафф. Не прогневайтесь, ваша милость, а только ведь они как-никак представители закона!.. Разумно ли, ваша милость, самим соваться льву в пасть?

Скуизем. Напрасные страхи! Эта молодежь так же похожа на адвокатов, как наше дворянское ополчение похоже на солдат. У тех мантии, у этих сабли, — а толк один. Что подобные джентльмены проживают свои состояния, я знаю, а вот чтобы наживали — не слыхивал.

Стафф. Ах, сударь, они ходят в кружевах, не хуже лордов!

Скуизем. Не бойся адвоката в кружевах. Кто начинает свою карьеру в кружевах, кончает ее в лохмотьях.

Стафф. Хорошо, сударь, я задержу их... Кроме того, мы подкрались к дому, о котором ваша милость сказывали, и уже с улицы услышали стук игральных костей; увидав, однако, у подъезда две кареты с гербами, мы предпочли не входить.

Скуизем. И правильно сделали. Закон — это дорожная застава, где пешему нет прохода, а каретам — сделайте милость, пожалуйста! Законы подобны игре в «мушку»: всякие нам короли, дамы всегда в безопасности, а червонные валеты — самые надежные карты.

Стафф. Кроме того, нами задержан некто по обвинению в насилии над женщиной, сударь.

Скуизем. Что за птица?

Стафф. Да, по всему судя, крупная: говорит по-французски, поет по-итальянски, а ругается по-английски.

Скуизем. Богат?

Стафф. Не думаю; нам не удалось выжать из него ни фартинга[24].

Скуизем. Значит, богат. Глубокие карманы подобны глубоким рекам, а деньги та же вода, — где помельче, там и текут быстрее.

Стафф. Да вот, ваша милость, у нас тут еще одно затруднение...

Скуизем. Что такое?

Стафф. Женщина отказывается присягать против него.

Скуизем. Ну, это не беда! Присягнет, в чем только нам будет угодно. Какого она звания?

Стафф. Да как будто из уличных, сударь.

Скуизем. Ну, если так, присягнет! Другое дело — порядочная женщина: как джентльмен не признается в том, что получил оплеуху, так и она — нипочем не признается, что подверглась насилию. А эта у нас скажет ровно столько, сколько нужно, чтобы припугнуть молодца и заставить его раскошелиться. Ведь тогда и ей перепадет кое-что. Поди приведи их сюда... Нет, постой! Я посылал тебе утром одного арестованного. Был ты в то время дома?

Стафф. Был, ваша милость.

Скуизем. Ну, и что он?

Стафф. Отчаянно ругается, сударь. «Меня, говорит, осудили, не предъявив никаких обвинений». Боюсь, сударь, что из него ничего не выжмешь.

Скуизем. Все же подержим его до обеда.

ЯВЛЕНИЕ 2

Мистер и миссис Скуизем.
Миссис Скуизем. Мистер Скуизем, я бы попросила вас закончить все ваши грязные дела к двенадцати часам, не позднее! Мне надобно, чтобы с этого времени весь дом был в моем распоряжении.

Скуизем. Слушаю, милая! Будет исполнено. А вы в свою очередь не разрешите ли мне воспользоваться, этак через час, нашей каретой?

Миссис Скуизем. Мне самой она будет нужна.

Скуизем. В таком случае мне придется взять коляску.

Миссис Скуизем. Я еще не решила окончательно, поеду ли я в коляске, или в карете. Поэтому я не могу предоставить вам ни той, ни другой. К тому же по делам службы можно выезжать и в наемной колымаге, — все равно ведь я не могла бы уступить вам лакея для выезда.

Скуизем. Хорошо, дорогая, отлично!.. Пусть будет по-вашему... Я об одном только хотел бы просить вас: нельзя ли нам сегодня пообедать часиком раньше?

Миссис Скуизем. Невозможно! Как раз сегодня наш обед запоздает на час. Мне до зарезу необходимо побывать на торгах: я приглядела там фарфоровую вазочку, не хотелось бы ее прозевать. Она должна обойтись мне в какие-нибудь сто гиней, не больше, хотя на самом-то деле ей цены нет. Кстати, мой милый, я рассчитываю взять эти деньги у вас.

Скуизем. Сто гиней за какую-то вазочку! Да пропади она пропадом, эта Ост-Индская компания![25] Все золото, что мы выкачиваем из одной Индии, мы ухлопываем на глиняные безделушки, которые нам шлют из другой[26].

Миссис Скуизем. Может быть, мне удастся еще и поторговаться. Однако никогда не мешает иметь при себе лишние деньги.

Скуизем. Послушайте, сударыня, я не желаю больше потакать вашей расточительности!

Миссис Скуизем. Послушайте, сударь, я не прошу вас потакать моей расточительности!

Скуизем. И не просите, сударыня!

Миссис Скуизем. Вот как обстоит наше дело. Вы утверждаете, мой дорогой, что я мотовка; я отрицаю это. Как, по-вашему, кому поверят — мне или вам? Я, конечно, не говорю о Хикс-холле... Так вот знайте, дорогой мой: если вы еще когда-нибудь из-за такой мелочи позволите себе упрекать меня в мотовстве, я стану мстить. Я вас уничтожу, я выведу вас на чистую воду! Я разоблачу все ваши ночные проделки, расскажу, что вы оказываете покровительство притонам разврата, подкупаете присяжных, берете процент со стряпчих — словом, обнаружу всю цепь ваших мошеннических махинаций. Если вы не будете давать мне столько, сколько мне нужно, — я поспешу овдоветь, наконец!

Скуизем. Хорошо, моя, дорогая, на этот раз я вам уступлю. (К публике.) Доверьте свой кошелек вору или стряпчему, свое здоровье — врачу или шлюхе, но никогда не доверяйте своей тайны жене! Ей дай только кончик веревки, и уж будьте покойны — повесит!

ЯВЛЕНИЕ 4

Мистер и миссис Скуизем, Куилл, Стафф, стражник, Рембл, Хиларет.
Стафф. Ваша милость, вот джентльмен, который вчера вечером совершил насилие над этой девицей.

Скуизем. Ай-яй-яй! Неужели насилие? Дитя мое, это над вами он совершил насилие?

Миссис Скуизем (в сторону). Послушать, что ли, и мне?

Хиларет. Сударь, мне не в чем обвинить этого джентльмена, и я прошу вас возвратить нам обоим свободу. Вчера он показался мне слишком развязным, и я обратилась к этим людям за помощью. Теперь же мы попали к ним в руки и не можем вырваться на волю.

Скуизем. Они только исполняют свой долг, сударыня. Их дело задерживать; освобождать — лишь в нашей власти.

Рембл. Сударь...

Скуизем. Я бы просил не перебивать меня! Послушайте, милая, если этот джентльмен поступил с вами дурно, неужели вы позволите вашей скромности встать на пути правосудия? Ведь тогда следующее преступление, которое он совершит, будет на вашей совести. Судя же по наружности этого молодчика, он способен совершить с десяток насилий в неделю.

Хиларет. Уверяю вас, сударь, он ни в чем не повинен.

Скуизем. Что вы имеете сказать по этому поводу, мистер Стафф?

Стафф. Ваша милость, я своими собственными глазами видел, как задержанный вел себя самым непристойным образом, и своими собственными ушами слышал, как эта женщина кричала, что он хочет ее погубить.

Скуизем. Нехорошо, мое дитя, нехорошо! Неужели вы не согласитесь присягнуть?

Хиларет. Ни за что на свете, сударь! Но я присягну кое в чем, касающемся вас, если вы не отпустите нас сию же минуту.

Скуизем. Никак не могу. Дело слишком уж явное. Если вы отказываетесь принести присягу сейчас, нам придется держать этого человека за решеткой, пока вы не согласитесь.

Стафф. Если она и откажется, то наших показаний будет довольно, чтоб засудить его.

Рембл. Это мне нравится, ей-богу! Да этот судья почище великого инквизитора! Послушайте, грозный сударь, чем я вам так насолил, почтеннейший, что вы готовы поставить эту даму к позорному столбу[27], а меня вознести еще выше?

Скуизем. Вы только взгляните на эту физиономию, моя дорогая! Ведь на ней так и написано: «соблазнитель»! Сударь, на месте королевского судьи[28], я бы повесил вас, не требуя никаких улик! Вот этакие-то молодчики и вбивают клин между мужем и женой, из-за них-то у нас и не переводятся такие слова, как «бастард», «рогоносец»...

Рембл. Ну, если к этому сводится все ваше обвинение — что ж, готов признать, что не терял времени даром. Однако я что-то не припомню, чтобы я когда наградил лично вас, сударь, этой почтенной кличкой, и мне совершенно непонятно, что могло так ожесточить вас против меня? Считать вас противником подобных развлечений было бы так же нелепо, как считать католического священника врагом греха или врача — врагом болезней.

Миссис Скуизем. Куда как учтиво, сударь, в моем присутствии сулить моему мужу рога!

Рембл. Прошу прощения, сударыня! Я не знал, в чьем обществе я имею честь находиться. Не в моих правилах оскорблять даму, тем более такую, как вы, чьи исключительные достоинства требуют исключительного уважения.

Миссис Скуизем. Сударь, я не думала услышать грубость от джентльмена с такой наружностью и была готова приписать неудачное слово, вырвавшееся у вас, досадной случайности, а никак не желанию оскорбить меня.

Рембл. Сударыня, я не знаю, как благодарить вас за ваше лестное мнение обо мне. Позвольте вас уверить, что эти преследования, в злостной несправедливости которых вы, наверное, уже убедились, — ничто по сравнению с теми опасностями, которым я был бы готов подвергнуть себя за счастье знакомства с вами. Сударыня, я полагаю, что в ваших глазах я уже оправдан.

Миссис Скуизем. Сударь, я полагаю, что все это шутка. Признаюсь, я всегда была противницей насилия... тем более, что со многими женщинами можно обойтись без него.

Рембл (в сторону). Уж с тобой, я вижу, оно вовсе и не потребовалось бы!

Миссис Скуизем. Что же, душечка, у вас есть какие-нибудь улики против этого джентльмена?

Скуизем. Да вот женщина никак не решится предать его вину огласке. Все же я надеюсь кое-чего добиться от нее с глазу на глаз... Мистер констебль, уведите арестованного!

Миссис Скуизем. Нет, нет! По всему видно, что это порядочный человек, и я беру его на поруки, пока вы не подберете более веских улик... Сударь, я прошу вас отпить у меня чашку чаю! (Констеблю и другим.) Вы мне не понадобитесь.

Рембл. Ваша любезность, сударыня, такова, что ради нее всякий пожелает нарушить закон!

ЯВЛЕНИЕ 5

Скуизем, Хиларет.
Скуизем. Дитя мое, послушайте: вам следует принести присягу, даже если вы не знаете точно, что именно произошло. Правосудие должно быть сурово. Для пользы общества лучше, чтобы пострадало десять невинных, чем чтобы один виновный ускользнул от правосудия. Поэтому долг всякого честного человека жертвовать своей совестью для общего блага.

Хиларет. Вы предлагаете мне быть лжесвидетельницей?

Скуизем. Боже упаси! Ни за что на свете! Лжесвидетельство, скажете тоже! Я не хуже вашего знаю, чем это пахнет. Но вы сами признали, что он собирался применить к вам насилие. А тот, кто пытается нанести нам обиду, уже нанес ее в сердце своем. К тому же случается, что женщина — а со сколькими женщинами оно именно так и случалось! — не может толком разобраться, был ли совершен акт насилия, или его не было. И тем не менее сколько мужчин из-за этого попадало на виселицу!

Хиларет. Да вы, я вижу, настоящий казуист — что вам надо, то и выведете! Но не трудитесь дальше — это бесполезно, уверяю вас.

Скуизем. Я понимаю ваши колебания: вы боитесь испортить себе коммерцию... Вы думаете, что суровое обращение с клиентом отвадит публику от вашего заведения... А что, душенька, давно вы промышляете своим ремеслом?

Хиларет. Что вы хотите сказать?

Скуизем. Ну, ну, я вижу, ты совсем зелененькая, этим-то ты мне и нравишься. Ваше дело ведь такое, что чем меньше опыта, тем лучше... А ведь ты премиленькая, право! Жаль, что ты так погрязла в грехе... Поцелуй же меня!.. Ну, не жеманься со мной! Клянусь, в тебе столько же прелести, сколько благоуханья в розе, а во мне столько любви, сколько на ее стебле шипов! Ах, до чего же мне хочется, чтобы мы с тобой оказались так близки, как роза и стебель!..

Хиларет. Мистер Скуизем, да вы никак сами хотите прибегнуть к насилию!

Скуизем. Видишь ли, если б я мог надеяться на твое постоянство, я бы взял тебя на содержание. Давненько мне никто так не нравился.

Хиларет (в сторону). Что мне делать? Буду поддакивать старому плуту.

Скуизем. Ну, так как же? Обещаешь быть верной своему покровителю? Я мужчина еще не старый, в полном соку, здоровье у меня крепкое. Смотри-ка! Как ты думаешь, нельзя ли этой штукой откупиться от шайки бездельников, у которых нет за душой ничего, кроме щегольских нарядов? Карманы у них так же пусты, как головы, а сами они губительнее для женщины, чем бледная немочь. Тут уже не воображаемые болезни, а самые что ни на есть настоящие... Ты молчишь, ты согласна? Возьми же этот кошелек для начала.

Хиларет. А что я должна буду делать за это?

Скуизем. Ты? Да ничего! Действовать буду я. Я буду активной формой глагола, а ты — пассивной.

Хиларет. Лишь бы вы не оказались существительным среднего рода.

Скуизем. Эге! Да у тебя острый язычок! Ты и с грамматикой знакома, бесенок?

Хиларет. Немножко, сударь. Мой отец был сельским священником и позаботился о нашем образовании. Он сам обучал своих дочерей чтению и письму.

Скуизем. Так у тебя и сестренки есть?

Хиларет. Увы, сударь! Нас было у отца шестнадцать, и все пошли по этой дорожке.

Скуизем (в сторону). Учи дочерей грамоте после этого! Я бы скорей доверил меч сумасшедшему, чем перо женщине. Если меч в руках у безумца может обратить в пустыню шар земной, женщина, вооруженная пером, в два счета вновь его заселит... А что, душечка, верно в вашем роду сильна жилка сладострастья?

Хиларет. Ах, сударь! Всему виной этот противный военный корабль, который бросил якорь неподалеку от нашего жилища. Моих бедных сестер погубили офицеры, а я пала жертвой судового священника.

Скуизем. Знаю, знаю, дитя мое, против моряков да военных ни одна женщина не устоит. Одна Венера вышла из морской волны, а сколько их захлебнулось в ней! Ну да что Венера по сравнению с тобой, мой розанчик!

Хиларет. Сударь, остудите свой пыл!

Скуизем. Прикажи, чтоб трут не загорался от искры! От твоих пламенных глазок я загораюсь, как трут.

Хиларет (в сторону). Да ты и сух, как трут, мой милый!

Скуизем. Тсс! Жена! Идет сюда!.. Оставь моему писарю адрес, куда можно прислать за тобой. Я буду идеальным папашей, вот увидишь, — щедрым и преданным.

Хиларет. Поистине прелестные качества в любовнике!

Скуизем. Бутончик мой, ты увидишь, что я в тысячу раз лучше всех этих молодых сорванцов. К тому же со мной тебе будет спокойно. Девушка, которой покровительствует судья, может чувствовать себя не менее спокойно у нас в Англии, чем поп на чужбине. В любой стране степенный вид — наилучший покров для греха... Смотри же, не запоздай на свиданье, приходи минута в минуту.

Хиларет. Уж будьте покойны!

Скуизем. Адье, моя красоточка! Я сгораю от нетерпения.

ЯВЛЕНИЕ 6

Скуизем (один).
Скуизем. Прелесть что за девочка! Если мне удастся заполучить ее, да еще заставить этого шалопая расплачиваться, я буду воистину премудрым судьей. Ибо надобно стараться, чтобы другие расплачивались не только за свои грехи, но и за наши. Наверное, моя жена уже порядком застращала его, и он готов на все, лишь бы его отпустили на волю. Надо отдать ей справедливость: умеет обработать человека! Любого обчистит — получше меня... Да вот и они! С этим джентльменом, однако, надо повести разговор в ином духе.

ЯВЛЕНИЕ 7

Скуизем, миссис Скуизем, Рембл.
Рембл. Ну что, сударь? Дама намерена принести присягу?

Скуизем. Трудно сказать, каковы ее намерения. Она решила испросить совета у священника и адвоката.

Рембл. Плохо мое дело! Адвокат посоветует ей присягнуть, а поп не станет ему перечить.

Скуизем. Дело и впрямь щекотливое, и чем скорее мы его уладим, тем лучше. Ранние убытки лучше поздних. Лучше намочить одежду, чем промокнуть насквозь. Лучше бежать домой, чуть только начинает накрапывать дождик, чем ждать, когда разразится гроза. Короче говоря — выкладывайте двести фунтов, чтоб тут же и покончить, а то ведь неизвестно, как оно все обернется. Мне тяжело видеть джентльмена в такой беде. Мне также весьма прискорбно, что мы живем в такой корыстный, такой развращенный век. Подчас мне начинает казаться, что страшная кара готова обрушиться на нашу страну. Ведь мы грешнее Содома и Гоморры[29], и я боюсь, как бы нас не постигла судьба этих двух городов.

Рембл. Послушайте, судья! Я полагаю, что все эти поповские проповеди — наказание, которому подвергают подсудимого после приговора. Но наказывать его заранее — не слишком ли жестоко?

Миссис Скуизем. Сударь, мистер Скуизем хлопочет о вашей же пользе. (В сторону.) Я надеюсь заработать себе ожерелье.

Скуизем. О чем же мне и хлопотать! Мои личные интересы тут ни при чем... Будь я на месте джентльмена, я поступил бы именно так, как я советую ему поступить.

Рембл. Ну, уж это едва ли, сударь! Будь вы на моем месте, у вас не было бы таких денег.

Скуизем. Вы шутите, конечно, сударь. Не может того быть, чтоб порядочный человек не имел при себе такой мелочи.

Рембл. Очень даже может быть, сударь. Я знаю уйму порядочных людей, у которых и трех медяков не наскребется. Тому, кто решил жить честно, нельзя не спознаться с нуждой.

Скуизем. Джентльмен — и нужда! Извините, сударь, это как-то не вяжется. Джентльмен без денег — все равно что ученый без знаний. Впрочем, мне некогда тут с вами прохлаждаться. Вы только тогда оцените хорошее обращение, когда познакомитесь с дурным. Сейчас еще можно все уладить за пустяковую сумму. Но может прийти время, когда и всего вашего состояния не хватит... В деле правосудия, как в хирургии, — час промедления может привести к роковым последствиям.

Рембл. Ладно, уговорили! Я принимаю ваш совет.

Скуизем. И вы не пожалеете об этом... Я уверен, вы поймете, что я ваш друг.

Рембл. Я это уже понял. И в доказательство обращаюсь к вам с просьбой, с какой обращаются только к самому близкому другу: не дадите ли вы мне эти деньги взаймы?

Скуизем. Увы, сударь, я не располагаю подобной суммой! К тому же, согласитесь, мне, представителю закона, как-то не совсем ловко давать обвиняемому деньги для того, чтобы он мог избежать правосудия. Увы, сударь, в жизни приходится думать о своей репутации и заботиться о ее чистоте до конца своих дней. Уже одно то, что я даю обвиняемому советы, есть некоторое нарушение полномочий судьи, а вы еще хотите, чтоб я ссужал его деньгами!

Миссис Скуизем. Как только такая мысль могла прийти вам в голову, сударь?

Рембл. От нужды, сударыня, что только не взбредет на ум! Мистер Скуизем был так добр, что убедил меня выложить деньги, но мои карманы оказались так жестоки, что убедили меня в невозможности воспользоваться его добротой.

Скуизем. Что ж, сударь? Если вы не богач, и у вас нет золота, чтобы платить за ваши прегрешения, вам придется расплачиваться за них, как бедняку, — страданиями!.. Эй, констебль!

ЯВЛЕНИЕ 8

Скуизем, миссис Скунзем, Рембл, Стафф, констебли.
Скуизем. Уведите арестованного! Держите его взаперти до дальнейших указаний. Если в течение двух часов вы одумаетесь, сударь, пошлите за мной; потом поздно будет.

Рембл. Послушайте, мистер судья, вы бы лучше отпустили меня подобру-поздорову, как велит закон. Только попробуйте его нарушить — вы увидите, что я умею мстить... Пусть меня повесят, если я лгу!

Скуизем. Повесить-то вас повесят. Вы и сами не подозреваете, сколько истины в ваших словах!

Рембл. Ах ты старый лиходей! Была бы моя воля, я бы так тряханул твои старые кости, что они, как труха, посыпались бы из твоей поганой дряхлой шкуры!

Скуизем. Я призываю вас всех в свидетели: мне было нанесено оскорбление при исполнении служебных обязанностей.

Рембл. Почтенный мистер констебль, ночной блюститель закона, уведите меня подальше от этого человека... Кажется, ночной судья несговорчивей дневного.

ЯВЛЕНИЕ 9

Скуизем и миссис Скуизем.
Скуизем. Боюсь, что из этого молодца так ничего и не выжмешь. Я думаю отпустить его.

Миссис Скуизем. Ни в коем случае! Я уверена, что у него есть деньги.

Скуизем. Я и сам так думаю. Но что поделаешь, если он не желает расстаться с ними? Не отнимать же силой! К сожалению, такого закона еще нет, который дозволял бы судье грабить людей открыто.

Миссис Скуизем. Все же помаринуйте его еще.

Скуизем. Я могу задержать его до вечера. Если же он к тому времени не раскошелится, придется его отпустить. Та женщина наотрез отказалась дать присягу, я уже отпустил ее.

Миссис Скуизем. Я навещу его в доме констебля и попробую еще раз пугнуть его. Возможно, что мне удастся добиться большего, чем вы думаете.

Скуизем. Верно, верно, дорогая... Я не сомневаюсь в ваших способностях... До свиданья, душечка.

Миссис Скуизем. Не забудьте же сто гиней, мой милый!

Скуизем. Забыть их? Никогда!.. Идемте со мной, они у меня в столе.

ЯВЛЕНИЕ 10

Миссис Скуизем (одна).
Миссис Скуизем. Уж раз ты, любезный муженек, решил отправиться в ад, так я дам тебе в дорогу пару прелестных рогов, чтобы ты ничем не отличался от дьявола. Этот милый, милый дикарь должен быть моим во что бы то ни стало. И ом будет моим! Он мне до того полюбился, что, если бы даже он обесчестил меня, клянусь честью, я бы простила его!

ЯВЛЕНИЕ 11

Комната в доме мистера Уорти.
Уорти и Политик.
Уорти. Мистер Политик, я от души огорчен, что нашему знакомству суждено возобновиться при таких обстоятельствах. Я могу представить себе чувства отца, хотя сам не имел счастья быть родителем.

Политик. Дорогой сосед, вы и вообразить не можете всех хлопот, связанных с этим счастьем, если не испытали его на себе. Брак разбивает все наши надежды — куда ни повернись. Искать утешения в детях столь же безрассудно, сколько ждать его от жены. У меня было двое детей, сударь. Сын уже давно повешен, а дочь того и гляди угодит на виселицу.

Уорти. При каких обстоятельствах покинула она ваш дом?

Политик. За полчаса до того, как я узнал о ее побеге, она простилась со мной на ночь. Я не сомневаюсь, что во всем повинен этот дьявол в юбке, именуемый служанкой: служанка исчезла вместе с моей дочерью.

Уорти. Не было ли у вашей дочери возлюбленного?

Политик. Дай бог памяти... Ну конечно! Теперь я припоминаю, что, невзирая на все мои запреты, она частенько беседовала с одним молодчиком в красном кафтане[30].

Уорти. Это наверняка он и есть. Я могу, конечно, приказать, чтоб его арестовали, если вы знаете, как его зовут, но, боюсь, уже поздно.

Политик. Нет, сударь, не поздно: дочь моя — единственная наследница, а вы знаете, чем карается похищение богатых наследниц. Мне бы хоть повесить этого прощелыгу — и то бы я был доволен.

Уорти. Без ее согласия это вам не удастся. Если они уже поженились, я бы на вашем месте последовал примеру одного императора, который, обнаружив, что между его дочерью и одним из его подданных существует незаконная связь, вместо того чтобы казнить любовника, благословил молодых.

Политик. А где царствовал этот император, сударь?

Уорти. Если не ошибаюсь, это был не то греческий император, не то турецкий.

Политик. Не говорите мне о турках, почтенный мистер Уорти! У меня не может быть ничего общего с ними. Я испытываю ужас и отвращение к туркам, сударь. Они нам еще дадут перцу, вот увидите!

Уорти. Позвольте, сударь...

Политик. Не позволю! Что значат все их военные приготовления, о которых ежедневно трубят наши газеты? Да, да, они все об этом пишут по сто раз на дню! С кем это собираются турки воевать? С Персией? Или с Германией? Или, вы думаете, они точат зуб на Италию? А что, как турецкие галеры появятся в нашем проливе? Они нападут на нас вдруг, когда мы будем меньше всего думать о них. Троя, когда ее взяли, была погружена в сон[31]. Так будет и с нами: мы дремлем, а между тем...

Уорти. Сударь, да вы сами спите или грезите наяву!

Политик. О, я знаю, все это принято называть бреднями... Самые мудрые пророчества называли пустыми бреднями... Позвольте лишь заметить, сударь, что зачастую люди, нападая на мнимое невежество других, только выдают этим свое собственное.

Уорти. Какое же отношение все это имеет к вашей дочери, сударь?

Политик. Ах, не говорите мне о моей дочери! Отечество мне дороже, чем тысяча дочерей. Что станется со всеми нашими дочерьми, если турки доберутся до нас? Да и с сыновьями нашими, женами нашими, нашими поместьями и очагами, с нашей религией и свободой? Когда турецкий ага[32] станет помыкать нашей знатью, а его янычары породнятся с британскими лордами — где, скажите мне, где искать нам нашу древнюю Британию?

Уорти. Да уж, верно, там, мистер Политик, где сейчас витаете вы сами, — в облаках!

Политик. Позвольте, позвольте, я должен познакомить вас хоть в немногих словах с нынешним положением в Турции...

Уорти. Как-нибудь в другой раз, сударь! Если я могу быть полезным в том, что касается вашей дочери, пожалуйста, располагайте мной. Еще от ваших соотечественников я, пожалуй, могу оградить вас, но от турок... нет уж, увольте!

Политик. Вот видите, вы сами сознаете, что они представляют реальную опасность. Я рад, что предрассудки не застилают вам глаз, как некоторым из моих приятелей в кофейне. Но и вы, вероятно, недооцениваете опасности. Позвольте лишь объяснить вам, каким путем падишах мог бы проникнуть в Европу... Пусть вот это место, сударь, где я стою, будет Турцией... Тогда Венгрия будет вон там... так. Здесь — Франция, а здесь вот — Англия... Ну вот... Теперь предположим, что он покоряет Венгрию... Ему остается лишь захватить Францию, чтоб очутиться у наших берегов. Но это еще не все, сударь. Теперь я вам покажу, как он может подойти к нам морским путем...

Уорти. Нельзя ли отложить это до более удобного случая, дорогой мой? Я полностью удовлетворен вашими объяснениями, право.

Политик. Да мне и самому пора в кофейню... Дорогой мистер Уорти, ваш покорный слуга!

Уорти. Мистер Политик, ваш нижайший слуга!

ЯВЛЕНИЕ 12

Уорти (один).
Уорти. Насколько я помню, это увлечение политикой началось у него лет десять назад, когда мы были вместе на водах в Бате[33]. Однако как оно разрослось с тех пор; и какая же это, должно быть, всепоглощающая страсть, если он мог из-за нее позабыть потерю своей единственной дочери! Поистине, всяк по-своему с ума сходит! Дон Кихот отличался от других не тем, что был безумен, а лишь формой безумия. Завистник или мот, распутник, чернокнижник или просто политикан из кофейни — все они Дон Кихоты, каждый на свой лад.

Лишь про того скажу, что не безумец он,
Чей разум страстью не был ослеплен.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ 1

Улица.
Хиларет и Клорис встречаются.
Хиларет. Ах, Клорис!

Клорис. Сударыня моя милая, вы ли это? И уцелели?

Хиларет. Цела, цела, благодарение небу! Я чуть не потеряла кое-что, да, слава богу, все при мне осталось.

Клорис. Кабы и впрямь оно так было!

Хиларет. Как? Ты мне не веришь?

Клорис. Ах, сударыня, я предпочла бы, чтоб вы могли не верить мне или чтоб я сама себе могла не верить. Наш бедный капитан Констант...

Хиларет. Что с ним?

Клорис. Ах, сударыня!

Хиларет. Говори же скорей, ты убиваешь меня!

Клорис. Он арестован за нападение на женщину!

Хиларет. Как?!

Клорис. Увы, сударыня, это сущая правда. Мне говорил собственный его слуга.

Хиларет. Это клевета! Это ложь! И ты повторяешь ее! Веди меня к нему, я разыщу его, где бы он ни был, хотя бы в темнице.

Клорис. Очень уж вы сердобольны, сударыня... Чтобы я стала навещать изменившего мне возлюбленного! Да скорей король придет в тюрьму навестить мятежника, как друга!

Хиларет. Неужели ты думаешь, что я так легко поверю вздорной клевете на того, кто явил мне столько доказательств своей любви, своей преданности? К тому же мое собственное приключение заставляет меня усомниться в достоверности ваших слухов... Но если это окажется правдой, я найду в себе силы вычеркнуть его из своей памяти навсегда.

Клорис. Боюсь, сударыня, как бы судья Скуизем не вычеркнул его из списка живых!

Хиларет. «Скуизем», ты говоришь? Дай-ка я тебя расцелую за это известие! Теперь-то я наверняка могу сказать, что мой Констант ни в чем не виноват. Вот погоди, я еще расскажу тебе о своем приключении! Но сейчас не до этого, веди же скорей к нему.

Клорис (в сторону). Бедняжка! Она и без меня знает дорогу к своей погибели. Ну, да спасать господ не нашего ума дело.

ЯВЛЕНИЕ 2

Комната в доме констебля.
Констант (один).
Констант. Я начинаю склоняться к мнению того мудреца, который сказал, что, если хочешь быть счастливым, не хлопочи о счастье других. В самом деле, добросердечие всего лишь пустое донкихотство, и всякая принцесса Микомикона заводит своего избавителя в клетку[34]. Зачем только я впутался в эту историю? Рисковать своим счастьем, своей репутацией из-за злоключений какой-то незнакомой женщины!.. Но какова неблагодарность: обвинить меня в насилии — меня, который вырвал ее из объятий насильника!

ЯВЛЕНИЕ 3

Констант и миссис Стафф.
Миссис Стафф. Чего изволит ваша милость, джину или пуншу?

Констант. Любезная сударыня, оставьте меня в покое, прошу вас. Я и думать не могу о вине.

Миссис Стафф. Но вы могли б подумать о нас! «Ах, оставьте меня»... такой клиент попадается мне впервые. А еще капитан, а еще насильник!.. Да вы больше смахиваете на какого-нибудь голодранца стряпчего, уличенного в мелком подлоге, или на бродягу попа, укравшего подрясник да рясу.

Констант. Пейте, что вам вздумается, я заплачу, сколько вы скажете.

Миссис Стафф. Благодарю вас, ваша милость, спасибо! Ведь очень дорого приходится платить вот за эту квартирку, а уж после введения нового налога на вино дела пошли совсем из рук вон плохо. Я и то уж говорю муженьку: чем охотиться за разбойниками, не лучше ли самому пойти в разбойники!

Констант. Я думаю, сударыня, что многие жены дали бы своим мужьям точно такой же совет. И если бы мужья из любви к своим женам вняли ему, у палачей оказалось бы не меньше работы, чем у адвокатов по бракоразводным делам.

Миссис Стафф. Вот бы и хорошо! Наше дело ведь такое: пустует виселица — и у нас затишье! Увы, любезный капитан, нынче у нас в десять раз меньше вашего брата против прошлых годов!.. Если не считать вашей милости, вот уже целых две недели к нам никого не приводили за насилие. Дай бог, чтоб у вашей милости оказалась легкая рука для почина.

ЯВЛЕНИЕ 4

Констант, Стафф, миссис Стафф.
Стафф. Капитан, ваш покорный слуга! Вы, верно, будете рады обществу... Сейчас к вам присоединится еще один джентльмен, прелюбезнейший малый, смею вас заверить.

Миссис Стафф. Джентльмены так и сыплются! Вот удача!

Констант. Что до меня, я предпочел бы одиночество.

Стафф. У меня всего одно помещение для арестованных, капитан, к тому же, смею вас уверить, это не какой-нибудь мужлан неотесанный, а чистой воды джентльмен... тоже в чине капитана... А уж веселый какой!..

Констант. Что привело его сюда?

Стафф. Насилье, капитан, насилье — джентльменский проступок! Я бы не осмелился ввести в общество вашей милости кого-нибудь из низшего сословия. Но насилие и убийство — такие дела, которых нечего стыдиться джентльмену. Он ваш собрат: тоже напал на какую-то девку. Я и сам грешил в свое время, пока не женился. В браке мужчина тяжелеет, тускнеет... И ваша милость отстанет от этого дела, когда женитесь, вот увидите... Женатый не станет бросаться на женщину, как не станет снова убийцею тот, кого отпустили на поруки.

Миссис Стафф. Мой муж большой шутник, вы уж его извините, ваша милость.

Стафф. А вот и джентльмен, о котором я говорил!

ЯВЛЕНИЕ 5

Констант, Рембл, Стафф, миссис Стафф.
Констант. Что за чудо!

Рембл. Констант, дорогой мой!

Констант. Какой ветер пригнал тебя к берегам Англии?

Рембл. Какой дьявол занес тебя сюда, к констеблю?

Констант. Насилие, сударь, насилие! Джентльменский проступок, как говорит мистер констебль.

Рембл. Ты шутишь, конечно?

Стафф. Нет, сударь, даю вам слово, капитан не шутит.

Рембл. Вот уж не думал! Я бы скорей заподозрил пэра Англии или самого архиепископа, чем тебя! Ну да, видно, благонравие всегда неразлучно с лицемерием... Руку, товарищ! Наши судьбы во всем одинаковы!

Стафф (в строну). Да и кончите вы одинаково! Им, видно, не впервой встречаться в этом деле. Ходоки по женской части оба!

Миссис Стафф. Не угодно ли, судари, пуншику? Это придаст вам бодрости, бравые капитаны.

Стафф. Не навязывай джентльменам угощения, жена. Я всей душой желаю вам выкарабкаться из этой истории. А покуда вы здесь, весь мой дом к вашим услугам. Позвольте лишь сказать вам, что чем больше вы будете пить, тем меньше у вас будет времени оплакивать ваши несчастья.

Рембл. Истинно философский взгляд на вещи.

ЯВЛЕНИЕ 6

Констант и Рембл.
Рембл. Милый Билл, скажи мне правду: ты ведь на самом-то деле не совершил никакого насилия?

Констант. О чем я от души жалею. Я спас какую-то женщину на улице, а в благодарность она присягнула, что я пытался ее обесчестить. Но я так рад нашей встрече, что готов позабыть все невзгоды!

Рембл. Узнаю твое великодушие, твое доброе сердце!

Констант. Слов нет, если бы мы встретились с тобою не здесь, наша встреча была бы много радостней. Зная твою разгульную жизнь, я думаю, что тебе будет, труднее, чем мне, выпутаться из этого дела.

Рембл. Как я выпутаюсь, я, конечно, не ведаю, да и не задумываюсь об этом. Однако уверяю тебя, что я невиннее грудного младенца. Мое дело отличается от твоего только тем, что моя мнимая жертва не стала присягать против меня.

Констант. Рад это слышать... Но что, скажи мне, заставило тебя покинуть Индию? Я думал, ты поселился там до конца своей жизни.

Рембл. Что? Да то же, что погнало меня в Индию и ради чего я вернулся, то — чем я дышу, ради чего я живу: женщина!

Констант. Женщина?

Рембл. Да, женщина — молодая, красивая, богатая! Вдова, у которой в кармане восемьдесят тысяч фунтов, — вот полярная звезда, на которую следует держать курс.

Констант. Как же она зовется?

Рембл. Да так и зовется: миссис Рембл.

Констант. Так ты женат?

Рембл. Да, сударь. Вскоре после того, как ты покинул Индию, добрейший мистер Ингот покинул сей бренный мир, оставив мне в наследство свою жену и ее капиталы.

Констант. Поздравляю же тебя, дорогой Джек! Твое счастье наполняет мое сердце такой радостью, что в нем не осталось места для моих собственных невзгод.

Рембл. Погоди, я тебе еще не все рассказал...

Сотмор (за сценой). Сварите пунш, да не жалейте рома, и пусть он будет горячим, как ад!

Рембл. Слышишь? Нам, кажется, предстоит теплая компания.

ЯВЛЕНИЕ 7

Констант, Рембл, Сотмор, Стафф.
Сотмор. Вот они где, эти любители женского пола! Что же вы приуныли? Рембл, да ты никак молчишь — ни словечка во славу женщины! А какую выгодную сделку заключил Марк Антоний, отдав мир за женщину, не правда ли? Черт побери! Живи он сейчас — ставлю полдюжины бочонков бордосского! — он тоже болтался бы за насилие на виселице вместе с моими дорогими друзьями!

Рембл. Еще одно слово хулы на женщину, и мы тебе перережем глотку и подарим судье еще одно уголовное дельце!

Сотмор. Не ругать женщин? Уж лучше прикажите мне никогда не прикасаться к бутылке! Да заодно зашейте мне рот, чтоб я не пил вина и не ругал ваших дам. Эй, там, — готовьте пунш поскорей!

Стафф. Сию минуту, ваша милость! (В сторону.) Такой клиент для нас находка, жаль, что и он не привлечен за насилие.

ЯВЛЕНИЕ 8

Констант, Рембл, Сотмор.
Констант. Сотмор, вы не должны ругать женщин в присутствии Рембла: он ведь женатый человек.

Рембл. И что лучше всего — моя жена покоится на дне морском.

Сотмор. И что хуже всего — все ее приданое там же!

Констант. Как?

Рембл. В том-то и дело! Впервые в жизни Сотмор не соврал... Шутки шутками, а мадам пропала со всем своим богатством. Она отправилась на тот свет, и с нею восемьдесят тысяч! Если подобные вещи практикуются на том свете, ей было нетрудно с таким капиталом сыскать себе нового мужа.

Сотмор. Эх, не послушал ты меня! Говорил я тебе: где женщина — там пиши пропало! Если бы я занимался страхованием имущества — давай мне двойную цену, я и то не стану страховать тот корабль, на котором находится женщина... У одной-единственной женщины столько грехов, что господь из-за нее может погубить целый флот.

Рембл. Смотрите, как он любит это слово «грех», не менее любого ханжи!.. Не тебе бы произносить это слово!.. Сам-то ты хорош! Твоими грехами можно нагрузить целый караван кораблей! Зачем твоя поганая пасть извергает хулу на других, когда все твои трюмы набиты до самого верха грехами?

Констант. Как случилось, что вы с ней расстались?

Рембл. В этом повинны шторм на море и моя злосчастная звезда. Я покинул корабль, на котором находилась супруга, так как меня пригласил на обед капитан другого судна из нашей флотилии. В это время поднялся внезапный шторм, я потерял из виду ее корабль, и с тех пор о ней ни слуху ни духу.

Сотмор. От души желаю тебе, чтобы ты не слышал о ней до конца твоей жизни!.. Однако мне жаль ни в чем не повинных сундучков, что пошли ко дну вместе с ней. Ну да у моря губа не дура: женщину оно, возможно, и выплеснет, а уж денежек ни за что не отдаст. Женщина ведь всплывает, как пробка, да и цена ей такая же! Хотя не скажи: пробка еще годится на то, чтобы сохранять вино от порчи, а женщина только портит его.

Констант. У тебя, Сотмор, нет другого мерила, чем вино. Оно для тебя — что золото для барышника: как он готов продать свою душу за гинею, так и ты готов свою продать за бутылку.

Сотмор. Всякое благо, сударь, можно сравнить с вином, и всякое зло — с женщиной.

Констант. Стыдись, Сотмор! Твои нападки на женщин так же неприличны в обществе порядочных людей, как хула на господа бога в присутствии пастора.

Рембл. Браво, Констант! Женщины — моя религия, и я их верховный жрец.

Сотмор. Женщины и религия! Уж лучше скажите: женщины и дьявол! У них манера одна: завлечь поклонника, да и бросить его потом.

Констант. А что, Рембл, наш приятель того и гляди станет попом...

Рембл. Этого можно было ожидать от него, если б он не был пьянчужкой.

Сотмор. Ну что ж, я свято верю, что это тебя бог наказал за то, что ты нарушил свое слово... Не говорил ли я тогда, что тебя подцепит какая-нибудь уличная тварь? Теперь ты видишь: мое пророчество сбылось.

Рембл. Твоя правда. Мало того, что она шлюха, она принадлежит к самой наглой породе этих женщин: скромная шлюха.

Сотмор. Скромная шлюха! Так надо ее выдать замуж за скромного стряпчего.

Рембл. И отправить их обоих на каторгу, чтобы они там плодились и размножались.

Сотмор. Да, да, скромностью прикрываются не только дурнушки, но и самые распутные девки. Ни скромность, ни знатность в наш век не являются признаком добродетели, так же как не всякий, кто ходит в шелках, — дворянин.

Рембл. И все же, к чести ее будь сказано, она отказалась дать ложную присягу, несмотря на все уговоры судьи.

Сотмор. Вон как, потаскушка-то с совестью! Она припасает тебя на другой случай. Дай-то бог, чтобы ты дожил до другого случая. Уж если на этот раз тебя не вздернут, она тебя обчистит, будь покоен! И потому, как твой друг, желаю ей удачи.

Рембл. Послушай, душа моя, как это тебе удалось разыскать нас? Вот уж за кем я не стал бы посылать в такой беде! Не пошлет же мальчишка, застигнутый в чужом саду с полными карманами яблок, за своим школьным учителем?

Сотмор. Да мне и не пришлось тебя разыскивать. В городе только и разговору, что о тебе... Нет ни одного мужа, ни одного отца, который сегодня не напился бы на радостях. Если только твоя приятельница не глуха к звону золота, ее подкупят, чтобы она принесла присягу против тебя. Вы сидите в печенках у всех, сударь! И шести дней не пробыл тут, ей-богу, а на его счету уже шестнадцать женщин!

Рембл. А ты за это время проглотил столько же бочек вина! Поверь мне, мои наслаждения поблагородней твоих!

Сотмор. Сударь, я плачу за свое вино и оттого никому не причиняю убытков.

Рембл. А я, сударь, никому не причиняю убытков, и оттого мне не за что платить.

Сотмор. Ого-го! А по-твоему, ты не наносишь человеку убытка, если ты похищаешь его жену или дочь?

Рембл. Какой же это убыток, если жене опостылел муж, а дочь только и мечтает, что о муже?

Констант. Ты бы постыдился попрекать человека его грехами, когда он и так страдает за них.

Сотмор. А это самое время попрекать его, сударь. Да он, как вы видите, не очень-то к сердцу принимает мои упреки. У него стыда не больше, чем у тех молодчиков, что продают свои показания всем, кто в них нуждается, — иной раз приходится и у позорного столба постоять, велика важность!

Рембл. Оставь его, сейчас внесут пунш, и тогда ему будет самому некогда брюзжать.

Сотмор. Помилуй! Человек оставляет своего лучшего друга беспечным и счастливым, а наутро находит его на краю гибели, готовым ввергнуться в геенну огненную! Как же не брюзжать после этого? Где эта девка? Я отомщу ей, а заодно и всем женщинам в мире! Коли тебя повесят за насилие, пусть меня вздернут за убийство. Какая она из себя, эта дрянная девчонка? Долговязая или коротышка, белобрысая или чернявая? Какое обличие принял дьявол на этот раз?

Рембл. Ах, очень соблазнительное, уверяю тебя! Она божественно сложена, чудо как деликатна. А глазки такие, что ни одному любовнику не снились! Прелестнейший ротик, губки пунцовые, как вишня... А грудь! Что снег, мрамор, лилия, алебастр, слоновая кость в сравнении с ее белизной! Форма же такая, что ни в сказке сказать, ни пером описать: маленькая, упругая, круглая... Эх, Сотмор, за счастье покоиться на этой груди я бы принял миллион смертей!

Сотмор. Что миллион! Когда тебе и так грозит одна!

Констант. Неужто все эти восторги посвящены уличной девке, Рембл?

Сотмор. Да ему была бы юбка! Ему все равно — порядочная ли женщина или шлюха, высокого ли она звания или низкого, живет ли она на чердаке или в подвале, в Сент-Джемсе[35] или в публичном доме где-нибудь на окраине. Дай ему любую женщину, и он сделает из нее ангела... Он их обожает, как дитя картинки, как обжора еду! Ведь для дитяти что ни картинка — Венера, а для обжоры что ни блюдо — перепелка!

Рембл. Давай, Сотмор, будем так говорить: ты согласись, что она хороша, а я сделаю тебе уступку и признаю, что она просто-напросто дрянная уличная...

ЯВЛЕНИЕ 9

Констант, Рембл, Сотмор, Хиларет.
Рембл. Легка на помине, клянусь Юпитером! Ну, так как же, мой милый неприятель? Что вам там посоветовали священник и стряпчий?.. Вы решились принести присягу?.. Ба!

Хиларет (не обращая внимания на Рембла, подбегает к Константу). Констант! Родной мой!

Рембл. Ого! Неужто нас обоих сюда посадили за одну и ту же?.. Однако, надо полагать, он преуспел больше моего... Как она нежна с ним!

Констант. Хиларет!. Твое великодушие повергает меня в еще большее отчаяние. И ты не отвернулась от человека, обвиненного в такой низости?

Хиларет. Я и мысли не допускаю о справедливости этого обвинения.

Рембл (в сторону). Черт возьми! Да это никак и есть возлюбленная Константа! Ну, теперь пойдет кутерьма!

Сотмор (Ремблу). Это и есть та дама, что оказала вам известную услугу, сударь?

Рембл. Что вы?! Это ведь порядочная женщина. Должен признаться, однако, сходство поразительное...

Сотмор. Тогда это, верно, та самая, за чье здоровье Констант пил последние полгода... его почтенная невеста, чума ее возьми!.. Самое подходящее общество для мужчины, арестованного за насилие!

Хиларет. Вы, верно, попали в ту самую потасовку на Лестерфильде, которая разлучила меня с моей служанкой?

Констант. Да, да, там и произошло это досадное недоразумение. Как раз когда я направлялся на свидание с вами.

Хиларет. Со мной тоже чуть было не приключилась беда, и я должна благодарить этого джентльмена за свое избавление.

Рембл. Сударыня, я ваш покорнейший слуга. Так это были вы?

Констант. Так это тебе, дорогой друг, я обязан всем своим счастьем?.. Чем я отблагодарю тебя за такую услугу?

Рембл. Ну что за пустяки, право! Твоя дружба — моя лучшая награда.

Констант. Я твой должник навеки... Самая ничтожная услуга, оказанная этой даме, для меня больше, чем вся вселенная!

Рембл (в сторону). Я был готов и не на такую услугу, если б она приняла ее.

Хиларет. Я рада узнать, что мой избавитель оказался другом мистера Константа.

Сотмор (в сторону). Радуйся, радуйся! Ты бы еще не так обрадовалась, если б послушала, как он тебя тут расписывал!

Констант. Расскажите же мне все по порядку, моя дорогая Хиларет! Я никогда не устану слушать рассказы о благородстве моего друга.

Хиларет. Хорошо же, слушайте...

Рембл. Сударыня, вы тогда были вне себя от страха и вряд ли в состоянии изложить все это дело достаточно связно. Позвольте поэтому мне рассказать капитану Константу все наше приключение, раз уж он хочет знать... Только я расстался с этим джентльменом, как вдруг слышу молодой женский голос, взывающий о помощи. Мне показалось — однако точно не припомню, так ли это, — что кричали: «Спасите! Меня хотят обесчестить!» Я тотчас ринулся туда и обнаружил эту даму в объятиях какого-то грубияна...

Хиларет. Такого наглеца еще свет не видывал!

Рембл. Да, да, удивительно наглый малый! К тому же и трус: только я подошел, как он выпустил свою жертву и исчез.

Констант. Мой дорогой Рембл, что ты для меня сделал!

Рембл. Стоит ли об этом говорить, дорогой Констант! Я не задумываясь оказал бы такую же услугу всякому другому. Слушай же дальше. Подоспевшая стража, не удовлетворившись объяснениями этой особы, задержала нас и отправила наутро к судье Скуизему. А судья, несмотря на все заверения этой дамы, препроводил вашего покорного слугу сюда, где он имеет счастье наслаждаться вашим прекрасным обществом.

Констант. Друг бесценный!.. Да ниспошлет мне небо случай оказать тебе подобную услугу!

Рембл (в сторону). Да услышит оно все твои молитвы, кроме этой!

ЯВЛЕНИЕ 10

Констант, Рембл, Сотмор, Хиларет, Стафф.
Стафф. Пунш готов, джентльмены. Пожалуйте вниз. Вы можете пользоваться неограниченной свободой в пределах моего дома.

Сотмор. Нам большего и не нужно, покуда твой пунш не иссякнет. Будь твой дом морем пунша, он был бы мне милее всякого другого дома во всем городе.

Стафф. За пуншем дело не станет, ваша милость.

Сотмор. А мне больше ничего и не нужно.

Стафф (Ремблу). Небольшое дельце, капитан: тут пришла миссис Скуизем и желает поговорить с вами наедине.

Рембл. Попросите же ее подняться... Извини меня, Сотмор, я должен тебя покинуть на несколько минут. Я думаю, ты не соскучишься в обществе этой дамы и Константа.

Сотмор. Смотри же, не задерживайся! Ставлю пять бочонков против одного: у этого малого еще одна девица на примете!

ЯВЛЕНИЕ 11

Рембл, миссис Скуизем.
Рембл. Уф! Я благополучно выкарабкался из одной истории... Как мог я не узнать порядочной женщины?! Впрочем, так ли уж мудрено ошибиться, когда наши городские шлюхи ударились в скромность, а светские дамы щеголяют напускным бесстыдством! Ну-с, теперь займемся миссис Скуизем. Нетрудно догадаться, чего ей от меня надо.

Миссис Скуизем. Вас, должно быть, удивит, капитан, что у меня такое доброе сердце. Как видите, я не только ходатайствую за вас перед моим супругом, а еще и навещаю вас в вашем заточении. Но я не могу оставаться спокойной, когда вижу, что человек, которого я считаю невинным, терпит напраслину.

Рембл. Благодарю вас, сударыня, за ваше доверие ко мне.

Миссис Скуизем. Вы вполне заслужили его, сударь. Для чего, по-вашему, я рискнула остаться с вами наедине нынче утром?

Рембл. Я полагал, из человеколюбия.

Миссис Скуизем. Нет, сударь, я хотела лично убедиться, таковы ли вы на самом деле, каким вас расписала молва. И я увидела, что самая добродетельная женщина не могла бы требовать от джентльмена большей скромности, учтивости, благовоспитанности, большего смирения. Вы оказались, сударь, до того скромны, что я и представить себе не могу, чтобы вы были способны совершить насилие. Сударь, вы безобидней заплывшего жиром шестидесятилетнего мэра, вы смирнее маменькиного сынка двадцати шести лет от роду.

Рембл. Фью!..

Миссис Скуизем. Сегодня утром вы произвели на меня столь благоприятное впечатление, что я решилась довериться вам еще раз; такому джентльмену, как вы, я бы смело вверила свою честь, где бы мы с вами ни встретились.

Рембл. Сударыня, я постараюсь сделать все, чтобы вы и впредь были обо мне такого же доброго мнения; вы можете довериться мне, где бы мы ни находились, и я обещаю всегда и всюду держать себя с вами, как подобает самому благовоспитанному джентльмену с самой благовоспитанной дамой. Клянусь вам этой нежной ручкой, этими алыми губками и миллионом прелестей, заключенных в вашем драгоценном теле!

Миссис Скуизем. Я вас не понимаю, сударь!

Рембл. Ах, я и сам себя не понимаю! Язык бессилен, и самый ум постичь не может, — одним лишь сердцем можем мы предчувствовать те наслаждения, что нам готовит любовь.

Миссис Скуизем. О, клянусь вам!..

Рембл. Ни клятвы, ни сопротивление уже не помогут. В этой комнате есть постель, которой не побрезговали бы король с королевой.

Сотмор (за дверью). Эй, Рембл! Джек Рембл! Ну не стыдно ли тебе бросать своих друзей ради какой-то девчонки? Если ты не спустишься сейчас же, я выломаю дверь, а ее утоплю в пунше!

Миссис Скуизем (тихо). Я погибла!

Рембл. Не бойтесь ничего... Возвращайся к своему пуншу, я сейчас приду!

Сотмор. Без тебя ни шагу!

Рембл. Тогда я спущусь, разобью твою кружку и разолью весь пунш.

Сотмор. Можешь захватить с собой свою шлюху, там одна уже есть, она небось будет рада подружке. Если ты не придешь сейчас же, я сам за тобой приду.

Миссис Скуизем. Что мне делать?

Рембл. Делай, что тебе подскажет сердце, ангел мой!

Миссис Скуизем. Пустите!.. В другой раз... Мне здесь никак нельзя.

Рембл. Но не могу же я с вами расстаться!

Миссис Скуизем. Я дам вам знать о себе через полчаса. Вам предоставят свободу, и я назначу место для свидания!

Рембл. Так я могу рассчитывать на вас, сударыня?

Миссис Скуизем. Да, да... Прощайте же!.. Не провожайте меня, я проскользну черным ходом.

Рембл. Прощай, мой ангел!

ЯВЛЕНИЕ 12

Рембл (один).
Рембл. Черт бы подрал этого несчастного пьянчужку! Вечно он пакостит мне. Впрочем, раз мне заранее обещана свобода, можно и не жалеть об этой короткой отсрочке. Мысль о предстоящей свободе поможет мне подавить в себе на время кое-какие желания. Кажется, мое приключение начинает принимать недурной оборот. В моем отчаянном положении мне, молодому человеку, нельзя пренебрегать благосклонностью жены богача-судьи. Следующий раз, когда меня привлекут за насилие, я подкуплю судью его же собственными деньгами. Одолжите человеку золото, и он забудет, что он ваш должник; рискуйте за него головой — он может забыть и об этом. Но вступите в связь с его супругой — и вы обеспечены его дружбой по гроб. Нет лучшего друга в беде, чем муж, которого вы снабдили рогами!.. Хватайте же его, как быка: за рога!

ЯВЛЕНИЕ 13

Рембл, Констант, Сотмор, Хиларет.
Сотмор. Вот и он! А где же девка? Если ее не было, твое поведение уж совсем непростительно.

Констант. Послушай, Рембл, какую штуку придумал наш ангел-хранитель! Теми же сетями, которыми наш почтенный судья накрыл и опутал нас всех, мы опутаем его самого! Вот этот бочонок тоже сыграет свою роль в нашем деле.

Рембл. Нельзя ли обойтись без него? А то еще попадется ему по дороге бутылочка бордосского, и вся наша затея сорвется!

Сотмор. Нет, я не подведу вас даже за бургундское — самое лучшее, какое только есть во всей Франции. Эта дама осушила со мной целую чашу пунша — подумайте, целую чашу! — и тем завоевала мое сердце. Клянусь всеми радостями, какие нам дарует вино, вы, сударыня, нравитесь мне больше, чем все женщины на свете вместе взятые! Нет ни чести, ни совести в человеке — будь то мужчина или женщина, — который чурается бутылки. Золото испытывается огнем, а честность вином. Сударыня, вы меня покорили. Пока я держусь на ногах, я буду пить ваше здоровье, а как свалюсь — тут уже ни одна благоразумная женщина никаких тостов от меня не потребует.

Хиларет. Я горжусь победой над человеком такого высокого ума, как мистер Сотмор.

Констант. Тут и в самом деле есть чем гордиться! Ведь вы первая женщина, с которой он соизволил быть любезным.

Сотмор. Это оттого, что ни одна из них не обладала вашими достоинствами, сударыня. До сих пор мне все попадались такие, что пили один только чай. Если б у меня была дочь и если бы она пила чай, я выгнал бы ее из дому, сударыня! Потому-то мужчины и порядочней женщин, что они хлещут вино, а не чай. Если б женщин с детства приучали курить и пить коньяк и если б они с таким же удовольствием пили, как вы, сударыня, право я начал бы за ними ухаживать.

Рембл. Ого, Констант, еще один такой комплимент, и тебе придется ревновать твою милую!

Хиларет. Да, пожалуй, он мог бы приревновать и сейчас.

Сотмор. Сударыня, вы мне нравитесь. Если б по одну сторону поставили бутылку бургундского, а по другую вас, ей-богу я не знал бы, кого выбрать.

Констант. Чего там не знать, — уж, верно, выбрал бы бутылку.

Рембл. Расскажите же мне о вашем заговоре.

Сотмор. Только не здесь. Идемте вниз. Такие секреты должны обсуждаться лишь за торжественным столом заседаний. Стакан замыкает человеку уста.

Констант. Однако мудрецы говорят нам другое.

Сотмор. Ты говоришь о трезвых мудрецах. Подлинные же мудрецы, известное дело, все пили как лошади. Ни разу еще не видел я трезвенника, который не был бы безмозглым ослом, — недаром же осел самое трезвое из животных. Ваши трезвые мудрецы, сударь, давно уже истлели в могиле вместе со своей философией. Еще Гораций, этот величайший поэт и мудрец, писавший не чернилами, а фалернским вином, сказал:

Забвенью будет предан тот поэт,
Кто воду пьет, а водку — нет.
Все уходят.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ 1

В доме у Скуизема. Скуизем и Куилл.
Скуизем. Ты отнес мое письмо?

Куилл. Отнес, ваша милость. Оставил в кофейне. Так распорядилась эта дама.

Скуизем. Отлично, отлично... Куилл!

Куилл. Сударь?

Скуизем. На тебя можно положиться, я знаю. То, что я сейчас тебе скажу, убедит тебя в моем безграничном доверии. Короче говоря, Куилл, я подозреваю свою жену...

Куилл. В чем, сударь?

Скуизем. Боюсь, Куилл, что не меня одного она удостаивает своей благосклонности и что я с некоторых пор состою в почтенной корпорации рогоносцев.

Куилл. Тогда ваша милость принадлежит к самой обширной корпорации в Англии.

Скуизем. Закон, как тебе известно, стоит на стороне рогоносцев и преследует женщин, изменивших мужьям. Рога приносят мужчине одно преимущество: с их помощью он может выставить свою жену за дверь.

Куилл. Преимущество немалое, сударь.

Скуизем. Да, но, чтобы воспользоваться им, надобно сперва уличить жену в неверности. Недостаточно того, чтобы сам рогоносец знал о своем позоре, нужно, чтоб его позор стал публичным. А хочешь, чтобы твои рога не торчали наружу, — изволь, но тогда уж прощай свобода: от жены тебе ввек не избавиться! Так вот, Куилл, я и решил обратиться к тебе, так как у тебя есть возможность наблюдать за моей женой. Если нам удастся поймать ее с поличным, то получишь изрядное вознаграждение. Это дело уж не терпит отлагательства: ведь если я не разоблачу ее, она разоблачит меня. А вечно платить ей за то, чтоб она держала свой язычок за зубами, — значит, разориться вконец. Чтобы заткнуть рот женщине, никакого золота не хватит.

Куилл. Сударь, я постараюсь быть как можно усерднее.

Скуизем. А я — возможно щедрее... если, конечно, ты добьешься успеха. (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ 2

Куилл (один). Ну нет, почтеннейший судья, на такую приманку я не поддамся! Я слишком хорошо тебя знаю и потому не верю в твою щедрость. Твоя жена заплатит мне больше за такую же услугу. К тому же я человек чести и совести и не могу служить двум господам! А так как я уже давно состою при госпоже для особых услуг, пойду-ка я к ней, как честный и верный слуга, и раскрою перед нею весь заговор. Ведь если ее выгонят из дому, с этим скупердяем мне будет не сладко. Он так жаден, что готов сжить со свету всех мошенников, кроме себя самого.

ЯВЛЕНИЕ 3

В доме констебля. Рембл и Констант.
Рембл. Э, да твоя милая, оказывается, тонкий политик! Только бы наш пьянчужка не испортил нам дела!

Констант. Не бойся за него, у него хитрости тоже хватает. В его башке столько лет шла война между пьянством и трезвостью, что они, наконец, пришли к соглашению, и теперь он уже всегда полупьян, полутрезв.

Рембл. Ну что ж! Делать нам здесь нечего, только сидеть да ждать. Поэтому расскажи-ка мне подробнее, как провел ты эти три года, что мы не видались. Шутка ли — три года! Что делал ты после того, как покинул службу в Ост-Индии и вернулся с Сотмором сюда?

Констант. В тот год у всех на уме была война. О ее близости мы судили не только по слухам, но и по таким фактам, как увеличение армии. Вот я и решил остатки своего состояния отдать на служение отечеству и снова, как в Индии, купил себе офицерский патент. Особых приключений у меня не было, — служил, пока не сократили армию, а с тех пор разделяю судьбу тех несчастных солдат, которым дали отставку да и пустили нищими в красном кафтане.

Рембл. Да, таково свойство солдатской одежды — превращаться в лохмотья. Уж так у нас заведено: наши славные солдаты привыкли возвращаться с потрепанными знаменами, в рваных кафтанах. Знамена вывешиваются в Вестминстер-холле[36], а солдата, по приказу того же Вестминстер-холла, сажают за решетку. В тюрьмах, слава богу, всегда найдется местечко для нашего брата.

Констант. Единственное, в чем мне была удача за последнее время, — это в любви. Я полюбил ту милую девушку, что ты здесь видел, и мы должны были нынче ночью с ней встретиться, чтоб обвенчаться. Но только я прибыл на место свидания, вдруг вижу: какой-то негодяй нападает на прилично одетую женщину. Я бросился к ней на помощь, ее оскорбитель немедленно скрылся, а подоспевшая стража схватила меня и наутро отвела к судье Скуизему, который и распорядился отправить меня сюда.

Рембл. Что ж, она дала показания против тебя?

Констант. Нет еще. Я слышал, что она еще не оправилась от вчерашних ушибов и просила продержать меня до вечера. А вечером она предъявит мне свое обвинение. Впрочем, я думаю, что она здесь ни при чем. То, что тут рассказала нам Хиларет, да и те ухищрения, какими из меня пытаются выжать деньги, наводит меня на мысль, что все это мошенничество подстроено самим судьей.

Рембл. Да уж будь уверен: где какое мошенничество, там судья играет самую главную роль. Но пусть мысль о предстоящем возмездии послужит тебе утешением. Не думаю, чтобы судье удалось ускользнуть из сетей, которые мы для него приготовили, — разве что дьявол окажется добрей, чем мы думали, и захочет прийти на выручку своему лучшему другу.

Констант. Но что ты собираешься делать в Англии? Здесь у тебя ни родных, ни знакомых.

Рембл. Почем знать, может еще и сыщется кто. Когда-то у меня был здесь отец, старик, и притом богатый. Он счел нужным изгнать меня из дому за кое-какие невинные шалости, да, верно, теперь простил меня, если только остался в живых. Впрочем, я уже десять лет не имею о нем известий.

Констант. Как же ты мог бросить родного отца на целые десять лет? Непростительное легкомыслие!

Рембл. Увы, я таков от природы: мои мысли не поспевают за поступками, и раздумье нападает на меня лишь тогда, когда думать уже поздновато. Всю-то свою жизнь я был задним умом крепок. Верно, у моего рассудка глаза на затылке.

ЯВЛЕНИЕ 4

Рембл, Констант, Стафф.
Стафф. Письмо к вашей милости.

Рембл (читает). Вот это письмо так письмо!

Констант. Что же в нем такое?

Рембл. В нем моя свобода, скрепленная собственноручной подписью здешней повелительницы.

Констант. Да о чем же оно?

Рембл. Говоря попросту, не прибегая к высокому стилю, это письмо от миссис Скуизем, жены судьи, с приказом констеблю немедленно отпустить меня на волю. (Читает.) «Сударь, как только я оправилась от испуга, причиненного мне вашим дерзким приятелем, я тотчас же выполнила свое обещание. Вы застанете меня дома; податель сего одновременно вручит констеблю приказ о вашем освобождении». Вот добрая душа! (Целует письмо.) Драгоценная супруга проклятого мерзавца судьи, лечу в твои объятья!..

Констант. Послушай, а что если посвятить ее в наши планы?.. Вот возьми и снеси-ка ей эту записку, в которой судья назначает Хиларет свиданье. Записка подкрепит твои слова.

Рембл. Чудесная мысль! Лечу осуществить ее на деле. Прощай, драгоценный Констант! Надеюсь, милый, встретиться с тобой

В спокойной гавани, где не грозит беда,
Где мерзостный судья не причинит вреда.
Констант. Ну что ж, желаю тебе успеха!

Уходят.

ЯВЛЕНИЕ 5

В кабачке.
Скуизем, слуга.
Скуизем. Скажи-ка, любезный, не приходила ли сюда одна женщина и не справлялась ли она о мистере Джонсе?

Слуга. Что-то не слыхал, сударь. Если хотите, я спрошу в буфете.

Скуизем. Да, да, спроси... и скажи там, что, если кто придет, пусть проведут наверх, ко мне... У меня нет оснований думать, что она обманет меня, но я так и горю от нетерпения. Право, эта женщина возродила во мне весь пыл моей ранней юности. Оказывается, я моложе, чем думал! Мне сорок девять, никак не больше. Да что ж это моя милая не идет в самом деле?.. Напрасно я ей дал те пять шиллингов, да еще в кошельке, которому цена уж не меньше двух шиллингов. Как знать, она, может быть, истратила их на какого-нибудь молодчика, который в благодарность еще наградит меня кой-чем.

ЯВЛЕНИЕ 6

Скуизем, Хиларет.
Скуизем. Наконец-то!.. Моя хорошенькая, моя славненькая, моя миленькая плутовочка!.. Я ждал тебя по крайней мере... четыре часа.

Хиларет. Да уж это известное дело, молодые любовники всегда приходят на свидание задолго до срока.

Скуизем. Награди меня за это поцелуем. Да, ты увидишь, что я молод и страстен... Ну, приласкай меня, похлопай по щечке... Гав, гав! Гав, гав! Сейчас я съем твое платьице... Что же мы будем пить — белое или красное?.. Дамы любят белое.... Эй, мальчик, полпинты шотландского... Давай-ка мы с тобой посидим... Да садись же!.. Садись поближе! Ну-с, расскажи-ка мне, как ты потеряла невинность... Рассказывай, а я дома запишу твой рассказ в свою летопись. Это такая книга, куда я пишу о каждой женщине, с которой у меня была хотя бы мимолетная связь. Знаешь, как я озаглавил свой труд?.. «История моей эпохи».

Хиларет. Небось увесистая получилась у вас книга, сударь, не меньше церковной библии!

Скуизем. Да, не маленькая; матерьялу хватило на много страниц.

Хиларет. Бог даст, вы еще столько напишете в ней!

Мальчик (за сценой). Запишите: бутылка шотландского в гостиницу «Льва».

Скуизем. Ну, рассказывай... Где ты начала свои амуры?.. Уж верно в церкви. Много любовных историй начинается в церкви, но, увы, они редко кончаются там. А может быть, дело началось с того, что ты вздумала поглазеть на военный корабль? Женщины падки на зрелища. Сколько вас погибло из-за них! Оттого-то и дети так любят зрелища — ведь многие из них и на свет-то появились благодаря этим самым зрелищам.

Хиларет (в сторону). Спасибо, что напомнил, а то я чуть не позабыла, что мой первый соблазнитель был моряк. Правда, сударь, там-то я и познакомилась с ним, там-то и произошла наша роковая встреча.

Скуизем. Ну, и как же началась ваша любовь — с разговора или с письма?

Хиларет. Все началось с письма, сударь. Он извел целую кучу бумаги, а я все не отвечала ему: сперва я возвращала его письма нераспечатанными, потом стала распечатывать — и все же посылала обратно... Но наконец... он добился ответа.

Скуизем. Добился ответа — и что же?

Хиларет. Ах, как только он получил мое письмо, он почувствовал себя победителем!

Скуизем. Да, да, конечно. Я и сам замечал во всех моих любовных похождениях, что, как только получишь от женщины ответ на письмо, можно уже рассчитывать на все остальное: женщина незамедлительно следует за своим письмом собственной персоной. Так что же было в его ответном письме?

Хиларет. Ах, он исписал его клятвами: и любить-то он будет меня до самой смерти, и счастья-то ему нет без меня... чего-чего только там не было!

Скуизем. Да, да, да! Точно так же писал и я. В ухаживании за женщиной, как в судопроизводстве, важна система.

Хиларет (в сторону). То-то, старик, ты так скучно ухаживаешь — точно тяжбу ведешь.

Скуизем. Сколько же ты ему писем написала, прежде чем...

Хиларет. О, совсем немного, сударь: он уже не нуждался в поощрении.

Скуизем. Ну-с, минуем все околичности и перейдем к вашему последнему, роковому свиданию.

Хиларет. Это случилось утром, в воскресенье...

Скуизем. Правильно! Таков и мой излюбленный прием: улучить часок, когда все прихожане в церкви.

Хиларет. День был очень жаркий...

Скуизем. Верно, был май... а быть может, июнь... Женщины, как и вишни, слаще всего в этом месяце.

Хиларет. Утомленная прогулкой по саду, я зашла отдохнуть в беседку. Каково же было мое удивление, когда я обнаружила там своего коварного друга!

Скуизем. До чего же хитер! Молодец! Снова узнаю свою систему. Засада бывает так же полезна в любви, как и на поле сражения.

Хиларет. Он сделал вид, что наша встреча для него неожиданность. Когда же я потребовала у него объяснения, ради чего он затаился в беседке, он сорвал с себя маску и сознался во всем. Он подлетел ко мне, страстно прижал меня к своей груди и стал клясться в пламенной любви, вечной верности. Охваченная гневом, я оттолкнула его. Он усилил натиск, я ослабила сопротивление; он умолял, я негодовала; он вздыхал, я рыдала; он настаивал, я потеряла сознание; он...

Скуизем. Довольно!.. Я больше не в силах терпеть, мой ангел! Мое блаженство! Цветочек! Голубка! Солнышко!

Хиларет. Что с вами, сударь? Чего вы хотите?

Скуизем. Съесть, тебя, проглотить тебя, задушить тебя в своих объятиях!

Хиларет. На помощь! Караул! Помогите! Он хочет меня обесчестить!

ЯВЛЕНИЕ 7

Скуизем, Хиларет, Сотмор.
Сотмор. Ба! Что за чертовщина!.. Никак судья Скуизем собирается обесчестить девицу?

Хиларет. Ах, сударь, заклинаю вас небом, помогите бедной, одинокой, несчастной девушке... Этот злой человек коварно соблазнил меня.

Скуизем. О господи!

Сотмор. Стыдно, мистер Скуизем! Судья, блюститель закона, а сами же его нарушаете!

Скуизем. И ты смеешь обвинять меня?!

Хиларет. Вы сами знаете, как гнусно вы со мной поступили. (К Сотмору.) Сжальтесь, сударь, надо мной и схватите его! Не дайте ему уйти до прихода констебля. Если только закон распространяется и на судей, я добьюсь, что этого негодяя повесят.

Скуизем. Господи боже мой! До чего я дожил! Какой позор! Какое унижение!

Сотмор. Если б ты был честным малым и держался бутылки, этого с тобой никогда не случилось бы; а ты погнался за юбкой, чума тебя возьми, в твои-то года! У тебя не ноги, а спицы, морда — как у хорька, шея — как у цапли, а туда же — блудить! Кто бы мог подумать, что такой старый, гнилой пень посягнет на женщину? Да ты сделаешься посмешищем всего города!.. Все наши щелкоперы газетчики напишут о тебе столько статеек, что потом будут целый месяц обедать на твой счет. Сам Александр Македонский не въезжал в Вавилон с такой помпой, с какой тебя повезут на виселицу. Когда жреца правосудия ведут на казнь, это настоящий праздник — праздник правосудия!

Скуизем. Сударь, если есть правда на земле, я невинен, как...

Сотмор. Да будь ты хоть трижды невинен, это тебя не спасло бы... Не груз грехов затягивает петлю на шее. Твоя невинность не поможет тебе на суде, если эта особа присягнет против тебя; а уж когда ты попадешь на виселицу, кричи сколько угодно о своей невинности — не поможет! Тут что попало в сеть — то и рыба. Виселице так редко достается законная добыча, что, только попадись ей, не выпустит.

Хиларет. И вы смеете утверждать, что вы не виновны? Да вот свидетель, — вы думаете, он не видел, как вы дерзко оскорбили меня?

Сотмор. Да, да, я присягну в том, что было совершено насилие, присягну с такой же чистой совестью, с какой я выпиваю стакан вина.

Скуизем (в сторону). Теперь я вижу, что меня предали. Я попался в свою же ловушку. Возможен только один выход — тот, который я всегда предлагаю другим... Сударыня, вы, очевидно, рассчитываете получить с меня деньги. Я слишком хорошо знаю законы и потому не стану спорить. Надеюсь, вы будете благоразумны в своих требованиях, — я ведь беден, очень беден; с моей честностью не больно разбогатеешь.

Хиларет. Сударь, никакие миллионы не способны приостановить мое мщение! Вас повесят в назидание другим.

Скуизем. Ах ты негодяйка! Ах жестокая! Жаждет крови, когда я предлагаю ей золото! Ведь золото и есть моя кровь.

Сотмор. Эге-ге! Это что за посудина?.. Из-под уксуса, что ли? Да это вино, ей-богу вино! Ах ты мерзкий негодник! И ты еще божишься, что невинен, когда пойман с такой уликой? Будь я судьей или хоть всей дюжиной присяжных, я бы тебя вздернул на основании одной этой подлой бутылки! Ну, раз уж тебя все равно повесят, дай-ка я выпью за твое благополучное отбытие на тот свет... Ты встретишь там уйму знакомых, отправленных тобою туда же... Ну-с, а теперь я пойду за слугой, пусть позовет констебля.

Скуизем. Стойте, стойте, сударь! Ради бога, не губите меня!.. Неужто, сударыня, вас ничем невозможно умилостивить?

Хиларет. Ничем, кроме строгого исполнения закона. Сударь, прошу вас, не теряйте времени, посылайте скорей за констеблем.

Скуизем. Я сделаю все, что вы скажете, я согласен на любые условия!

Хиларет. Констебля, констебля!

Скуизем. О, погодите, сударь! Голубчик! Я дам вам сто гиней! Я сделаю все!

Хиларет. Вспомните, как вы обошлись с двумя джентльменами нынче утром!.. Но я отомщу за них... Сударь, пошлите же за стражей, прошу вас!

Скуизем. Одного из них я уже освободил, а другого немедленно выпущу.

Хиларет. Поздно!

Сотмор. Послушайте, сударь, обещаете ли вы бросить женщин и перейти на вино?

Скуизем. Я брошу и то и другое.

Сотмор. Тогда вас повесят. Но если вы обещаете начать новую жизнь и напиваться всякий божий день, как подобает порядочному человеку, я похлопочу перед этой дамой за вас, чтоб она вас отпустила, как только вы отпустите ее друзей.

Скуизем. Я сделаю все, я брошу все!

Сотмор. Сударыня, будьте на этот раз милосердны к этому несчастному, к этому заблудшему служителю правосудия.

Хиларет. Сударь, я не в силах в чем-либо отказать вам.

Скуизем. Дайте мне перо и чернила! Я пошлю за ним тотчас и прикажу его освободить.

Сотмор. Перо, чернила и бумагу, любезный! Да прихвати бутылочку старого портвейна!

Скуизем (к Хиларет). И у тебя хватило бы совести присягнуть против бедного старца?

Сотмор. В самом деле, это было бы немножко жестоко, сударыня. Неужели у вас хватило бы духу смотреть, как болтается в петле этот ветхий мешок с костями? Неужели вы осмелились бы предложить правосудию такое невкусное блюдо? Вот и бумага! Пишите же, сударь, скорее приказ об освобождении того джентльмена, — это же и вам вольная!

Скуизем пишет. Сотмор и Хиларет выходят на авансцену.
Сотмор. Вы так блестяще провели это дело, что я, наконец, уверовал в женский ум.

Хиларет. Уж если пошло на каверзы, мистер Сотмор, положитесь на женщину — не подведет.

Сотмор. Да, сударыня, на женщину, которая не гнушается стаканчиком, можно положиться. Вино — источник мыслей:

Чем больше вина,
Тем больше ума.
Я так и не решил еще, что больше: польза, приносимая вином, или вред, причиняемый лекарствами? Была бы моя воля, я превратил бы все аптеки, какие есть в нашем городе, в кабаки.

Хиларет. Боюсь, что чем больше бы вы развели кабаков, тем больше аптек пришлось бы открыть.

Сотмор. Напротив! Это аптекари со своими снадобьями и портят нам вино: само по себе оно ведь так же безвредно, как вода. Сами посудите, какой может быть вред от виноградного сока? Иное дело все эти порошки да травы... Послушайте меня, сударыня, — бросьте ваш чай, эту гнусную тлетворную воду, и переходите на вино. Оно оживляет лицо лучше любых румян, оно укрепляет нравственность лучше всех проповедей в мире. Я введу вас в несколько клубов, в которых состою сам. Там вы найдете компанию честных малых, которые живут в облаках табачного дыма и не знают иного жилья, кроме кабака.

Скуизем. Вот, сударь, письмо: оно доставит сюда джентльмена, о котором вы хлопочете.

Сотмор. Послушай, любезнейший, доставь это письмо по назначению... Ну что же, почтеннейший судья, хоть наше знакомство и началось не совсем обычно, оно может вскоре обратиться в дружбу. Давайте же усядемся и будем поджидать нашего приятеля, как подобает добрым людям. Вспомните, что вы обязались делать каждый день, и начните новую жизнь с этой минуты. Садись же, старый кабатчик, садись, торговец законами!

Садятся.
Выпьем за процветание вашей торговли, сударь; за то, чтоб не переводились шлюхи и фальшивые игральные кости... Ты сборщик пошлин с человеческих грехов и пороков, вот ты кто! И кто хочет плутовать и распутничать без всякой узды, должен получить от тебя разрешение. Пей же со мной, старина! Если ты хоть каплю оставишь на дне, тебя отправят в тюрьму, клянусь вот этой бутылкой!

Скуизем. Нет, сударь, уж очень вы щедры! Я, право, боюсь охмелеть.

Сотмор. Люблю видеть пьяного судью! Когда правосудие пьяно, оно не способно брать взятки.

Скуизем. Вы, верно, забыли, как афиняне карали судей за пьянство?

Сотмор. Мы, слава богу, не афиняне, и такого закона у нас нет. У нас за пьянство, да и за другие грешки, привлекают только низшее сословие. Пьянство, как и азартные игры, — господская забава. Кто не имеет кареты, чтоб добираться домой, — и думать не смей напиваться!

Хиларет. Право, сударь, не принуждайте меня.

Сотмор. Клянусь бутылкой, сударыня, я заставлю вас выпить! Я силой заставлю вас пить в присутствии судьи. Для вас вино пользительней чая, и вам не придется после него убегать к себе, чтоб потихоньку запивать его джином. Выпейте за здоровье судьи в знак дружбы и мира. Судья честный пьянчужка и добрый малый. (Обращается к судье.) Позволь дать тебе хороший совет: брось охальничать с девками, предоставь их молокососам. Твое дело — бутылка. Это по нашему с тобой возрасту. И впредь не суди так строго честных сорванцов. Славных ребят посадил ты нынче за решетку — тех двоих; пусть это будет в последний раз... Будь беспощаден, если хочешь, с шулерами, гулящими девками, которые действуют без твоего разрешения, но если ты еще хоть раз прикажешь схватить кого-нибудь из моих друзей, знай: я тебя заставлю не только пить из бутылки, но и съесть бутылку. Твое здоровье! Надеюсь, что ты станешь честней! Постой, тебе тоже придется выпить стаканчик за свое здоровье!.. Эй, мальчик, еще вина!

Скуизем. Ни капли больше!

Сотмор. «Капля», ты сказал? Будь оно проклято, это слово! А ну-ка, осуши стакан! Видишь, леди ждет.

Скуизем. Да это похуже тюрьмы!

Сотмор. Ну нет, из тюрьмы-то выбраться стоит дороже. Пей же!

Скуизем. Ну ладно, раз вы заставляете.

Сотмор. Ну-ка, затянем песенку во славу вина!.. Я буду запевать, вы подхватывайте. (Поет.)

1
Пусть гонят трезвые ослы
Дух винопитья благородный,—
Быть может, сладкий чай
Понудит невзначай
Мечтать и мыслить мозг холодный.
Здоровье, силу, страсть,
Над женским сердцем власть —
Ну, словом, все утехи рая,
Богатство, красоту,
Блаженства полноту —
Все подарит нам чаша круговая!
2
Когда вели о счастье речь,
У древних расходились мненья.
Насколько их умней
Философ наших дней:
Он пьет — и счастлив без сомненья!
Здоровье, силу, страсть,
Над женским сердцем власть —
Ну, словом, все утехи рая,
Богатство, красоту,
Блаженства полноту —
Все подарит нам чаша круговая!
3
Румянит женщину вино,
Мужчине силы прибавляет,
Дает полет певцу
И мужество бойцу,
Любовь и дружбу укрепляет!
Здоровье, силу, страсть,
Над женским сердцем власть —
Ну, словом, все утехи рая,
Богатство, красоту,
Блаженства полноту —
Все подарит нам чаша круговая!
4
Там благоденствует поэт,
Где виски служит Ипокреной[37],
Где пить вино
Заведено,
В Амуре чтут царя вселенной!
Здоровье, силу, страсть,
Над женским сердцем власть —
Ну, словом, все утехи рая,
Богатство, красоту,
Блаженства полноту —
Все подарит нам чаша круговая!
5
Когда в ларце Пандоры[38] к нам
Свалились тысячи болезней,
Веселый бог
Открыл нам сок,
Который всех лекарств полезней.
Здоровье, силу, страсть,
Над женским сердцем власть —
Ну, словом, все утехи рая,
Богатство, красоту,
Блаженства полноту —
Все подарит нам чаша круговая!
6
В вине для всех пороков смерть,
Для добродетели — победа,
Ум — для глупца,
Честь — для купца
И правда — для законоведа!
Здоровье, силу, страсть,
Над женским сердцем власть —
Ну, словом, все утехи рая,
Богатство, красоту,
Блаженства полноту —
Все подарит нам чаша круговая!
7
Вино нам радости несет
И в сердце исцеляет раны.
Для христиан
Тот свой, кто пьян,
А трезвы только| басурманы.
Здоровье, силу, страсть,
Над женским сердцем власть —
Ну, словом, все утехи рая,
Богатство, красоту,
Блаженства полноту —
Все подарит нам чаша круговая![39]

ЯВЛЕНИЕ 8

Скуизем, Хиларет, Сотмор, Констант, Стафф.
Констант. Хиларет! Счастье мое!

Хиларет. Констант, дорогой мой!

Сотмор. Поздравляю тебя, душа моя, с освобождением!

Констант. Спасибо, друг Сотмор, ведь это тебе я обязан своей свободой. Мы не останемся в долгу перед тобой, Рембл и я, мы посвятим тебе за это шесть ночей.

Сотмор. А где же Рембл?

Констант. О, за него не беспокойся, он в безопасности.

Хиларет. Сударь, раз уж мы покончили с этим делом, возьмите назад кошелек, который вы мне давеча подарили. Пусть я кое в чем и обманула ваши надежды, но вы получите то, чего вы никак не ждали, — ваши собственные деньги, сударь! Я не прикасалась к ним, поверьте.

Скуизем. Ну что ж! И на том спасибо!

Сотмор. Джентльмены, прошу всех занять места, возьмите каждый по стакану. Мы во что бы то ни стало должны посвятить часок-другой веселью.

Скуизем. Джентльмены, правосудие прежде всего! Мистер констебль, исполняйте ваш долг.

Стафф (страже). Эй вы, сюда!

ЯВЛЕНИЕ 9

Скуизем, Хиларет, Сотмор, Констант,
Стафф и стражники.
Стража хватает Константа, Хиларет и Сотмора.
Скуизем. Именем короля — хватайте их! Я обвиняю эту женщину и этого мужчину в намерении принести ложную присягу против меня.

Стафф. Сопротивление бесполезно, джентльмены.

Хиларет. О, мерзавец!

Скуизем (Сотмору). Это вам вперед наука: прежде чем отсылать письмо, написанное под вашу диктовку, не побрезгуйте заглянуть в него.

Сотмор. Ну и подлюга! Даже вино бессильно внушить тебе понятие о чести.

Скуизем. Обратите внимание, джентльмены, на выражения, которые употребил арестованный. Уж погодите, я с вами расправлюсь со всеми по всей строгости законов!.. Мистер констебль, отведите арестованных к себе на квартиру и держите их там, пока не получите распоряжения доставить их к судье.

Сотмор. Эй, судья, не слишком ли далеко зашла твоя шутка?

Скуизем. А вот ты на собственной шкуре узнаешь, как далеко заходят мои шутки!

Сотмор. Наконец-то я нашел человека, с которым я сам отказался бы выпить!

Стафф. Пожалуйте, джентльмены, ко мне на квартиру. Благо дорожка знакомая... (Сотмору.) Сердечно рад приветствовать вашу милость и постараюсь устроить вас со всеми удобствами.

Констант. Что до меня, я притерпелся к несчастьям и уже не ропщу на них. Но как мне снести твою беду, Хиларет?

Хиларет. Чем меньше ты будешь тревожиться обо мне, Констант, тем легче мне будет.

Сотмор. Позвольте лишь сказать на прощанье два словечка судье: пусть небо ниспошлет тебе целый ливень жидкого пива и пусть твое поганое тело сгниет от него, как уже сгнила твоя душа!

Хиларет.

Я к небу возношу мольбу одну:
Всего лиши его — оставь ему жену!

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ 1

В доме Политика.
Политик (один). Это просто поразительно, до чего у моей дочери нрав не похож на мой! Не иначе, как ее мать с кем-нибудь согрешила! В самом деле, возможно ли, чтобы я, который всю жизнь славился своей добродетелью, произвел на свет такую шальную девчонку? Теперь я начинаю припоминать, что к нам одно время повадился какой-то долговязый отставной офицер, да и девчонка как будто смахивает на него. Она такая отчаянная, что любой офицер в нашей армии мог бы оказаться ее папенькой!.. Природа благоволит ко всем самцам, кроме мужчины: бык, конь, пес — все они свободны от забот о собственном потомстве; у них эти заботы лежат целиком на самке. Человек же, с того часа как болтливый поп пробормочет над ним свои роковые слова, обязан печься обо всех щенках, каких только заблагорассудится жене подарить ему. Должен, однако, признать, что сия девица исправно выполняла свой дочерний долг, пока ей не повстречался тот проклятый молодчик в красном кафтане. Почему это красный цвет так любезен дамам? Римский сенат все время держал свою армию в чужих краях, чтобы не делить с солдатами своих земель. И нам бы следовало так поступать с нашей армией, если мы не хотим, чтоб солдаты разделяли ложе с нашими женами. Да знаете ли вы, сколько работы повивальным бабкам может задать один дюжий молодец за одну только зиму, сидя у себя дома? Воюй он десять лет без роздыху, он не причинил бы столько хлопот хирургам неприятельской армии!

ЯВЛЕНИЕ 2

Политик и Фейсфул.
Политик. Ну что, есть ли какие-нибудь известия о моей дочери?

Фейсфул. Нет, сударь. Зато есть новости из канцелярии министра: прибыла голландская почта, и вы с ней познакомитесь в вечернем выпуске наших газет.

Политик. Ну что ж, подождем... Итак, у нас накопилось три почты. Не нравятся мне что-то наши дела на севере! Да, покуда северный ветер не сулит нам ничего хорошего. И на востоке как будто начинают собираться тучи.

ЯВЛЕНИЕ 3

Политик, Деббл.
Политик. Добрый день, мистер Деббл!

Деббл. Почта прибыла?

Политик. Только что.

Деббл. Я не спал всю ночь, все думал о том, что вы мне вчера сообщили. Может быть, голландская почта прольет свет на все эти дела... Но что пишут «Завиральные новости»?

Политик. Я не успел еще познакомиться с ними. Может быть, вы почитаете их вслух? Я прочел всего только «Лондонскую газету», «Сельскую газету», «Еженедельную газету», «Газету Аппельби», «Британскую газету», «Британский репортер», «Утренние новости», «Утренние новости кофейни», «Дневные новости», «Дневной курьер», «Дневную газету», «Ежедневную хронику», «Листок», «Вечерние новости», «Правительственные вечерние новости», «Лондонские вечерние новости» и «Сент-Джемские вечерние новости». Теперь я не прочь послушать «Завиральные новости».

Деббл. «Москва, января пятого. Нам пишут из Константинополя, что ситуация остается неопределенной; еще не ясно, что предпримет двор. На днях императрица, испытывая легкое недомогание, выезжала на прогулку в карете. Вернувшись с прогулки, ее императорское величество почувствовала себя исцеленной и изволила скушать отменно обильный ужин».

Политик. Странно, в других газетах ничего не говорится об ужине.

Деббл. «Берлин, января двадцатого. В городе ходят упорные слухи о некиих мерах, предпринятых некиим северным монархом, в ответ на некии события... Однако мы не в состоянии со всей определенностью назвать вышеупомянутого монарха, а также определить характер мер, предпринятых им. При всем том мы не сомневаемся, что время прольет свет на вышеозначенные события».

Политик. Будьте добры, повторите последнее предложение.

Деббл. «При всем том мы не сомневаемся, что время прольет свет на вышеозначенные события».

Политик. Так, так.

Деббл. «Марсель, января восемнадцатого. Положение с Италией продолжает оставаться неопределенным».

Политик. Так.

Деббл. «Слухи об отправке крупных воинских соединений не прекращаются».

Политик. Так.

Деббл. «Испанцы по-прежнему стоят лагерем близ Барселоны».

Политик. Так. (Качает головой.)

Деббл. «Угроза разрыва отношений не миновала. При всем этом мы ожидаем курьера из Вены с известиями о заключении общего мира».

Политик. Ну и слава богу!

Деббл. Люблю читать газеты, в которых добрые вести приберегаются под конец, где в начале столбца вам угрожают войной, а в конце обещают мир!

Политик. Читайте, пожалуйста, дальше.

Деббл. «Однако, несмотря на заверения в противном, в некоторых кругах полагают, что вышеупомянутый курьер только подтвердит опасения тех, которые ожидают войны. Нам остается лишь гадать о возможном исходе событий, и пока мы не столкнемся с фактом военных действий, мы вынуждены оставить наших читателей в той же неопределенности, в какой они пребывали доныне».

Политик. Так. Очевидно, ничего определенного нельзя еще сказать: миру ли быть, или войне?

Деббл. Ставлю десять против одного, что будет война. Обратите внимание: о возможности войны тут говорится дважды, о мире же всего лишь один раз... Постойте, в следующем сообщении, из Фонтенебло, мы, может быть, получим окончательное разрешение вопроса. «Фонтенебло, января двадцать третьего. Вчера его величество отправился на охоту. Сегодня он посетит оперу, а завтра намеревается присутствовать на обедне».

Политик. Это мне уже не нравится. Обедня — не к добру.

Деббл. «Как известно, кардинал Флери...»

Политик. А ну, а ну!

Деббл. «Как известно, кардинал Флери несколько дней тому назад имел продолжительную беседу с послом некоей державы. Это обстоятельство наводит на размышления. Однако, не будучи осведомлены относительно предмета их беседы, мы ничего не можем сказать о ее результатах. Между тем нельзя не отметить, что известные лица, которые последнее время хмурились, заметно повеселели в связи с последними событиями. Приняв во внимание как вышеупомянутое обстоятельство, так и последние сообщения из Марселя, в некоторых кругах полагают, что война неизбежна; в других же, менее воинственно настроенных кругах можно найти горячих сторонников противоположной точки зрения... Окончательное решение вопроса предоставим времени, этому великому судье всемирной истории, который с помощью своей обоюдоострой косы, освобождая тайные государственные совещания от окружающих их сорняков, тем самым делает эти совещания доступными простому глазу проницательного политика».

Политик. Можно попросить вас повторить эту последнюю фразу?

ЯВЛЕНИЕ 4

Политик, Деббл, Фейсфул.
Деббл (читает). «Окончательное решение вопроса предоставим времени, этому великому судье всемирной истории, который с помощью своей обоюдоострой косы, освобождая тайные государственные совещания от окружающих их сорняков, тем самым делает эти совещания доступными простому глазу проницательного политика»...

Фейсфул. Сударь, сударь! Клорис принесла такие чудные вести о моей молодой госпоже.

Политик. Не перебивай, болван!

Фейсфул. Сударь, нельзя медлить — вы рискуете потерять ее навеки!

Политик. Молчать!

Фейсфул. Сударь, мою молодую госпожу, мисс Хиларет, погубят, опозорят, повесят, если вы не поспешите к ней на помощь! Она арестована по обвинению в насилии, сударь... О, моя бедная госпожа! Такая добрая, такая милосердная! Такой еще никогда не бывало на свете! Не думал я дожить до этого черного дня! Сударь, и вы можете сидеть тут и читать эту проклятую, дурацкую, лживую чушь, когда ваша дочь погибает!

Политик. Да он с ума сошел, этот малый!

Фейсфул. Ах, сударь, ваша дочь в тюрьме... Ее схватила стража... она арестована за насилие.

Политик. Моя дочь — за насилие?!

Фейсфул. Да, да, сударь! Говорят, что она обесчестила самого судью.

Политик. Ей-богу, этот малый свихнулся!

Фейсфул. Эх, сударь, вы тоже свихнулись бы, когда бы у вас было сердце! О, зачем довелось мне увидеть мою госпожу в такой страшной беде!

Политик. Обвинять женщину в совершении насилия — да ведь это неслыханно!

Фейсфул. И, однако, они собираются подкрепить свое обвинение присягой... как будто я не знаю, что во всем королевстве не сыщешь такой скромной и благонравной девицы! Но эта шайка мерзавцев готова присягнуть в чем угодно. Сударь, прежде чем поступить к вам, я был в услужении у этого Скуизема и знаю, что другого такого подлеца не сыщешь во всем королевстве. Идемте же, мой добрый господин, идем к судье Уорти. Прогоните меня вон, как собаку, если вы не найдете у него свою дочь!

Деббл. Я припоминаю, сосед Политик, что мне уже случалось читать о подобном случае в какой-то газете.

Политик. В газете? Ну, если вы читали в газете, тогда, может быть, все это правда! Позвольте в таком случае откланяться, сосед Деббл, я приду через час в кофейню, где мы продолжим нашу беседу.

ЯВЛЕНИЕ 5

В доме Уорти.
Уорти, Изабелла.
Уорти. Видно, благородная скромность совершенно исчезла в наш век. Было время, когда добродетель внушала людям священный трепет. Никто и думать не смел посягать на нее. Ныне же наша молодежь до того распустилась, что ни одна женщина, кроме уличной, не смеет показаться на улице.

Изабелла. И, однако, милый брат, наши законы не менее суровы, чем в других государствах, и соблюдаются с неменьшею строгостью.

Уорти. О, если б это было так! Но увы, колесница правосудия слишком часто застревает в золотом песке, который не дает ее колесам вращаться. Само богатство, вместо того чтобы служить уликой против неправедного стяжателя, приводит к обвинению невинного. Золото успешнее стали может перерезать петлю, закинутую на шею преступника.

Изабелла. Что до меня, я буду впредь остерегаться выходить на улицу, когда стемнеет. Солнце, оказывается, лучшая защита для женщин. Что бы там ни говорили про девственность луны, ей нет дела до нашего целомудрия.

Уорти. Неужто этот негодяй нанес тебе оскорбление?

Изабелла. Он оскорбил бы меня гораздо сильнее, если бы ему не помешали. В ту минуту я отдала бы все свое добро, все богатство, лишь бы только очутиться здесь в безопасности. Ну, да пора и забыть этот случай, — слава богу, все обошлось.

Уорти. Забыть? Ни за что! Клянусь небом, я потрясен до глубины души! Мы гордимся самым лучшим законодательством в мире, и все же наши законы не могут служить правосудию из-за подлости тех, кто должен наблюдать за их исполнением. Я мечтаю дожить до того времени, когда у нас, как в Голландии, пешеход будет спокойно шагать по всем улицам и безбоязненно держать при себе свой кошелек.

ЯВЛЕНИЕ 6

Уорти, Изабелла, Скуизем.
Скуизем. Мистер Уорти, — ваш покорный слуга. Я пришел побеспокоить вас... случилось удивительное происшествие. Хорошие времена, нечего сказать, когда сами судьи не могут считать себя в безопасности! Как же мы можем охранять других, если не в состоянии защитить самих себя?

Уорти. Чем вы так взволнованы, мистер Скуизем?

Скуизем. Чем? У меня едва хватит силы рассказать вам об этом. Сударь, я открыл коварнейший заговор, равного которому не знает история со времен Порохового заговора[40].

Уорти. Не против правительства, надеюсь?!

Скуизем. В том-то и дело, что против правительства! Ибо всякий заговор, направленный против лица, находящегося на правительственной службе, есть тем самым заговор против правительства. Короче говоря, сударь, этот заговор был направлен против меня, против моей собственной персоны. Вы только послушайте, коллега Уорти: публичная женщина, подстрекаемая самим сатаной, обвиняет меня ни больше ни меньше как в совершении насилия над нею и намерена подкрепить свое чудовищное измышление присягой.

Уорти. Вас обвинить в совершении насилия? Безумная женщина! Стоит только взглянуть на вас, чтобы увидеть, что вы не способны на такое злодейство. Ваша наружность, коллега Скуизем, так и пышет невинностью.

Скуизем. Сударь, я полагаю, что моей репутации достаточно, чтобы опровергнуть подобный поклеп.

Уорти. Надо надеяться. Было бы весьма прискорбно, если бы лицо, занимающее такую почетную должность, не было в состоянии опираться на свое незапятнанное доброе имя.

Скуизем. Совершенно верно. Подобные оскорбления бросают тень на всех нас. Обвинение одного из членов корпорации равносильно обвинению всей корпорации. В этом смысле мы должны брать пример с адвокатов — они стоят горой друг за дружку. Надеюсь, коллега Уорти, вы отнесетесь к моему делу с особым доброжелательством. Уверяю вас, что, если мне когда-либо доведется разбирать ваше дело, вы можете смело рассчитывать и на мое снисхождение к вам.

Уорти. Снисхождение, сударь? Надеюсь, что я никогда не буду нуждаться в чьем-либо снисхождении. Уверяю вас, что мой суд будет полностью беспристрастен. Да я полагаю, что иного суда вам и не нужно.

Скуизем. Разумеется, сударь, лично я не нуждаюсь в пристрастном суде. Однако мне кажется, что наш общий долг опровергать любые обвинения, выдвигаемые против любого из нас.

Уорти. Опровергать их своей праведной жизнью — дело похвальное. Иных опровержений быть не может. Плох закон, если он освобождает самого законодателя или блюстителя правосудия от ответственности.

Скуизем. А я полагаю, коллега Уорти, что законодателям, равно как и блюстителям правосудия, должно делать поблажки. Пользуются же сочинители и актеры правом бесплатного посещения театра.

Уорти. Это просто смешно, мистер Скуизем! Позвольте лишь высказать вам мое глубочайшее убеждение: отъявленным негодяем является тот, кто держит в руках меч правосудия, а сам заслуживает, чтобы этот меч поразил его.

Скуизем. Позвольте, коллега Уорти, и мне высказать вам мое глубочайшее убеждение: тот, кто держит в руках меч правосудия и сам ранит себя этим мечом, — просто-напросто дурак!

Изабелла. Пожалуй, я пойду, милый братец. Мое присутствие едва ли необходимо при разборе этого судебного дела.

ЯВЛЕНИЕ 7

Уорти, Скуизем, Констант, Хиларет, Стафф, Сотмор, Брейзенкорт, Файербол, три помощника констебля.
Скуизем. Вот и мои арестанты!.. Вот, коллега Уорти, женщина, которую я обвиняю в гнуснейшем поступке. Дело было так: я получил письмо, написанное незнакомой рукой. В нем меня просили прийти в определенный час в одну харчевню. Руководимый единственно чувством сострадания, я откликнулся на просьбу и пошел в назначенное место. Там я застал эту женщину. Она была одна. Обменявшись со мной несколькими словами, она с громким криком бросилась на меня. На ее крик явился этот человек. Оба приступили ко мне с угрозами, требуя немедленного освобождения вот этого человека (указывая на Константа), а также еще одного, которого я задержал за особенно гнусные противозаконные действия. В случае моего отказа женщина грозила присягнуть, что я обесчестил ее. Сударь, то, что я рассказал, — сущая правда, и я готов повторить свои показания под присягой.

1-й помощник констебля, 2-й помощник констебля, 3-й помощник констебля } (хором). И мы готовы присягнуть!

Уорти. Женщина, что вы имеете сказать в свое оправдание? Судя по вашей наружности, я никак не подумал бы, что вы способны на такие дела.

Хиларет. В том, что я грозила ему, я готова признаться.

Уорти. Правда ли, что он пытался обесчестить вас?

Хиларет. Это не совсем так, но...

Скуизем. Видите, видите, коллега Уорти! Вам остается только подписать приказ об ее аресте.

Уорти. С какой же целью вы угрожали ему?

Хиларет. Я хотела припугнуть его, чтобы добиться освобождения двух джентльменов, которых он задержал беззаконно.

Уорти. Мистер констебль, в чем обвиняются эти джентльмены?

Стафф. Два насилия, ваша милость.

Хиларет. Одного из этих джентльменов обвиняют в покушении на меня, хотя я и не думала обвинять его в этом.

Уорти. В покушении на вас? Я начинаю бояться, что его и в самом деле напрасно обвинили.

Скуизем. А вот погодите: сейчас мы исследуем ее темное прошлое. Позовите сюда мистера Брейзенкорта! Что вы можете сказать нам об этой прекрасной леди, мистер Брейзенкорт?

Брейзенкорт. О ней-то? Я содержал ее в течение шести месяцев...

Уорти. Содержали ее? В качестве кого же вы ее содержали?

Брейзенкорт. В качестве содержанки, сударь. Мне, однако, пришлось ее выгнать: она украла у меня четыре рубашки, две пары чулок и молитвенник.

Скуизем. Позовите капитана Файербола!

Уорти. Скажите, капитан, вам известно что-нибудь дурное об этой особе?

Файербол. Известно ли мне? Спросите моего врача, он вам скажет. Она поступила ко мне после того, как ушла от майора Брейзенкорта. Я ее содержал в течение двух месяцев.

Хиларет. Сударь, выслушайте меня, молю вас!

Уорти. Все в свое время. Вы не должны прерывать показаний. Продолжайте, капитан... Вы тоже потеряли что-нибудь благодаря этой особе?

Файербол. Потерять не потерял, а вот кое-что приобрел от нее, — это так же точно, как то, что мой врач кое-что приобрел у меня благодаря ее подарочку... Я люблю выражаться деликатно, без грубостей. Ну, я надеюсь, вы меня понимаете...

Констант. Проклятье!

Скуизем. Позовите-ка сюда мистера Дрюри! Он тоже может пролить свет на ее прошлое.

Уорти. Все ясно и так. Отныне я даю зарок не доверяться невинному личику... Женщина, что вы можете сказать в свое оправдание?

Хиларет. Ах, только бы мне навеки схоронить себя от людей, спрятаться от солнечного света!

Уорти. Нет, сударыня, вам не удастся спрятаться ни от людей, ни от солнца.

Констант. Иди сюда, прильни к моей груди, мой ангел, моя любовь, моя милая! Спрячь свое горе у меня на груди... Только смерть оторвет тебя от меня! Что смерть? Все пытки ада ничто по сравнению с той пыткой, какую причиняют мне твои слезы!

Сотмор. Послушай, судья, ты, верно, почестней своего собрата — бесчестней его ведь быть нельзя, — если ты хочешь поступить справедливо, оправдай нас, а этого мерзавца посади за решетку.

ЯВЛЕНИЕ 8

Уорти, Скуизем, Констант, Хиларет, Сотмор, Стафф, констебль, помощники констебля. Политик, Фейсфул, Клорис.
Фейсфул. Ну, сударь, теперь вы можете убедиться своими глазами... Не ваша ли дочь там стоит?

Политик. Действительно, это она!.. О, мое бедное дитя!..

Уорти. Мистер Политик, — ваш слуга?.. Мне только нужно тут покончить с одним делом — отправить эту женщину в тюрьму, и я весь к вашим услугам.

Политик. Хороши ваши услуги, сударь, — отправлять мою единственную дочь в тюрьму! Да вы хуже самого отъявленного турка!

Уорти. Вашу дочь, сударь?

Политик. Да, сударь, мою дочь, сударь!

Хиларет. Отец!

Политик. Мое бедное дитя!.. Думал ли я дожить до такого несчастья!

Уорти. — Возможно ли, мистер Политик, чтобы эта молодая особа была вашей дочерью?

Политик. Это так же возможно, сударь, как то, что турки могут оказаться в наших краях, в Европе, а это, увы, даже слишком возможно!

ЯВЛЕНИЕ 9

Уорти, Скуизем, Констант, Хиларет, Стафф, констебль, помощники констебля, Политик, Фейсфул, Сотмор, Клорис, Рембл, миссис Скуизем, Куилл.
Миссис Скуизем. Где эта звезда правосудия, где этот доблестный блюститель закона? Гроза порока, бич преступлений? Знакома ли вам эта рука, сударь? Не вы ли тут назначаете кому-то свидание? Благородно, нечего сказать, добиваться свидания с дамой, а потом тянуть ее в суд!

Скуизем. О, моя злосчастная судьба!

Уорти. В чем дело, миссис Скуизем?

Миссис Скуизем. Ах, мистер Уорти, у вас я, верно, найду сочувствие! Я имею несчастье быть женой человека, который столь же позорит свое высокое звание, сколь вы украшаете это звание своей добродетелью. Совесть не позволяет мне дольше скрывать от людей его плутни, и без того она слишком долго дремала. Он, сударь, он один виноват, а все, кого он обвиняет, невинны.

Уорти. Я, право, не знаю, что и подумать!

Рембл. Сударь, этот человек, этот палач правосудия — величайший злодей, какой только существует на свете... Вчера вечером я был слегка навеселе и хотел полюбезничать с этой дамой. Констебль схватил нас обоих. И вот из-за меня она терпит такие унижения и горести. Впрочем, и мистер констебль тоже виноват перед нею, так как не пожелал отпустить нас, несмотря на просьбу этой дамы.

Миссис Скуизем. Виноват также и мистер судья, который распорядился о вашем аресте, не имея не только улик, но и какого-либо обвинения против вас.

Рембл. И все это для того, чтобы выманить у нас двести фунтов. За эту сумму он обещал отпустить нас на волю.

Скуизем. Послушайте, вы, сударыня! Как бы мне не пришлось отправить вас в сумасшедший дом!

Миссис Скуизем. Нет, сударь, я и здесь сорву все ваши планы. Весь свет узнает, как вы подговаривали мистера Куилла устроить развод со мною... Вы развод получите, не беспокойтесь, да только не такой, о каком вы мечтали.

Скуизем. Сударь, не слушайте больше никого, умоляю вас!

Уорти. Нет уж, сударь, позвольте!

Рембл. Сударь, будьте добры, прочтите это письмо. Он писал его этой молодой даме, которую теперь обвиняет.

Уорти (читает). «Розанчик мой! Моя дорогая малютка! Жду тебя в «Орле» через полчаса. Надеюсь, что после моего сегодняшнего подарка ты не захочешь обмануть преданного тебе отныне и на веки веков». Вы — автор этого письма, мистер Скуизем?

Скуизем. Нет, сударь, готов присягнуть!

Миссис Скуизем. А я, сударь, присягну, что это его рука.

Фейсфул. Я тоже... я у них служил целый год и отлично знаю его почерк.

Куилл. А я сам относил его письмецо к этой даме.

Сотмор. Ну что же, судья, неужели тебе и сейчас не ясно, что она ни в чем не виновата? Даю тебе слово честного человека, — а оно стоит клятвы двадцати таких негодяев, как эти молодчики, — что она только хотела припугнуть судью и заставить его освободить ни в чем не повинного капитана Константа...

Констант. ...которого судья предлагал отпустить за известную взятку.

Уорти. Капитан Констант! Сударь, ваше имя — Констант?

Констант. К вашим услугам, сударь.

Уорти. Пригласите, пожалуйста, сюда мою сестру. Вы и представления не имеете, как я обязан вам!

Скуизем. Сударь, вы понапрасну тратите время. Выписывайте ордер на ее арест, и дело с концом.

ЯВЛЕНИЕ 10

Уорти, Скуизем, Рембл, Констант, Сотмор, Хиларет, Политик, миссис Скуизем, Куилл, Стафф, Фейсфул, Изабелла и другие.
Уорти. Сестра, вы знакомы с этим джентльменом?

Изабелла. Знакома ли я с капитаном Константом? К счастью, знакома... Благодарю вас, сударь, за ваше рыцарское вмешательство. Страх, овладевший мною, помешал мне выразить вам тогда же свою благодарность.

Констант. Так это были вы, сударыня?

Рембл. Моя дорогая Изабелла!

Изабелла. Боже мой! Это он, это мой Рембл!

Рембл. О, теперь я вижу, что это она, та самая, кого я уже и не надеялся встретить.

Изабелла. Какая счастливая звезда уготовила нам эту встречу?

Рембл. Теперь-то я вижу, что то была счастливая звезда. А признаться, минуту тому назад мне эта звезда казалась чертовски зловредной.

Изабелла. Как странно! Братец, велите схватить вон того человека! (Указывает на Файербола.) Это от него-то и спас меня капитан Констант.

Куилл. Будьте снисходительны ко мне, ваша милость. Я нанял этих двух лжесвидетелей по приказу хозяина.

Уорти. Неслыханное злодейство! Немедленно схватите их обоих, но прежде всего судью. До сих пор я обходился с ним, как с джентльменом, — отныне я буду обращаться с ним, как того заслуживает такой негодяй! Констебль, я поручаю вам эту банду. Отведите их вниз и дожидайтесь меня. Я сейчас спущусь за вами и подпишу приказ об аресте.

Скуизем. Сударь, вы еще раскаетесь в том, что не решили это дело в мою пользу.

Уорти. Вы меня не запугаете, сударь!

Фейсфул. Проходите, джентльмены, мы будем охранять вас.

Миссис Скуизем. А я буду следовать за тобой, как твой демон, пока правосудие не покарает тебя!

ЯВЛЕНИЕ ПОСЛЕДНЕЕ

Уорти, Рембл. Констант, Сотмор, Хиларет, Изабелла, Политик.
Рембл. Дражайшая Изабелла, я в таком восторге от нашей неожиданной встречи, что даже не спрашиваю, целы ли наши сокровища. Море вернуло мне мою Изабеллу — пусть же оставит себе наши бриллианты!

Изабелла. Сударь, море оказалось щедрее, чем вы полагаете, и возвратило вам и жену и приданое.

Рембл. Я бы и не вспомнил о наших сокровищах, с меня было бы довольно и одной Изабеллы, — но ради ее счастья я приветствую спасенные драгоценности.

Уорти. Мистер Политик, я весьма сожалею, что ваша дочь подверглась таким неприятностям.

Рембл. Мистер Политик? Да, да, это его черты!.. Сударь, был у вас когда-нибудь сын?

Политик. Был, сударь, был у меня сын. Но я его выгнал из дому и думаю, что он давно повешен.

Рембл. В таком случае его дух, должно быть, спустился на землю и, принявши мой облик, приехал сюда из Индии. После того как вы меня выгнали, сударь, я поступил на службу в Ост-Индскую компанию. Я переменил свое имя, чтобы вы не могли меня разыскать. А теперь, отец, позвольте испросить вашего благословения. (Берет Изабеллу за руку и подводит к Политику.)

Политик. Неужто это и впрямь мой сорванец?

Рембл. Он самый, уверяю вас. Остался таким же сорванцом, каким был.

Политик. Я не могу дать своего благословения на ваш брак, пока не узнаю, удачно ли ты выбрал невесту.

Уорти. Мистер Политик, я счастлив породниться с вами. Эта дама, супруга вашего сына, — моя родная сестра. Смею надеяться, что восемьдесят тысяч приданого сделают этот брак приемлемым для вас.

Политик. Неужто этот отчаянный сорви-голова наконец разбогател, вышел в люди? Ну что ж, сын мой, благословляю тебя. И вас, дочь моя, — дай бог, чтобы вы были счастливы с ним!.. Если он окажется плохим мужем, я отрекусь от него, а если он не подарит вам наследника, я лишу его наследства.

Изабелла. О сударь, я знаю вашего сына: он не подведет.

Рембл. Отец, разрешите обратиться к вам еще с одной просьбой. Я хочу просить вас за моего друга, капитана Константа, который один мог бы составить счастье моей сестры.

Уорти. Я все еще не могу прийти в себя от всей этой мерзости! (Константу.) Сударь, я буду хлопотать о том, чтобы и вы и ваши товарищи получили компенсацию за то, что невинно пострадали. Сударь, то, что моя, сестра рассказала мне о поведении капитана Константа, позволяет мне утверждать, что, несмотря на некоторое неравенство состояний, лучшей партии для вашей дочери и пожелать нельзя.

Рембл. Тем более, сударь, что капитан Констант рискует со временем разбогатеть и сравняться в этом с моей сестрой: он ведь на редкость тонко разбирается в политике.

Политик. О, человек с такими наклонностями никогда не пропадет! И предсказать невозможно, что ждет его впереди. Если бы я раньше знал, что капитан Констант интересуется политикой, я бы никогда не закрывал перед ним дверей своего дома. Сударь, я всегда буду рад видеть вас у себя и беседовать с вами. И если вы в самом деле пожелаете со временем жениться на моей дочери — что ж, я не стану чинить препятствий.

Рембл. Зачем же откладывать, сударь? Нынче такой торжественный день! Позвольте представить вашей дочери ту, которая, я надеюсь, заслуживает называться ее сестрой.

Констант. Рембл, ты уж и так облагодетельствовал меня сверх всякой меры. Но этот твой последний дар дороже мне всех сокровищ вселенной.

Хиларет. Только бы вы продолжали всегда так думать, капитан! Отец, я хочу просить, чтобы вы простили мне и бедняжке Клорис наше вчерашнее приключение. Поверьте, мы достаточно наказаны за свое легкомыслие. И уж если все приняло такой счастливый оборот, не думаете ли вы, сударь, один-единственный раз взять пример с турок и отнестись к этому происшествию с той благосклонностью, с какой они относятся ко всякой удаче?

Политик. Турки? Пора тебе судить о них не только по романам. Надеюсь, что капитан развеет твое невежество в области политики... (Ремблу.) Мне, однако, не терпится обсудить с тобой положение дел в обеих Индиях, Джек, и возможности торговли с ними... Надеюсь, ты оставил Великого Могола в добром здоровье?

Рембл. Сударь, когда я уезжал, он жаловался на легкий насморк.

Политик. Ну что ж, от души прощаю вас всех. Обнимите же друг друга, дети!.. Вот они, утехи старости, мистер Уорти!

Сотмор. Дайте-ка я вас всех обниму на радостях... Сегодня я впервые встретил двух добродетельных женщин... и они достались моим друзьям... Я нынче напьюсь, как никогда в жизни... Пока вы будете наслаждаться вашим счастьем, я буду пить за него... Выбудете вкушать дары Венеры, а я — запивать их нектаром Вакха... Конечно, я не рассчитываю на ваше общество в ближайший месяц, друзья... А уж судье придется прогулять эту ночку со мной... Идем же, честный судья!.. Ведь вот какая редкая удача: мне удалось даже набрести на честного судью!..

Уорти. Полноте, сударь! Вы, мне кажется, и так достаточно праздновали сегодня...

Сотмор. Что вы, сударь, что вы!.. Эй, послушайте, сударь, вам ведь тоже предстоит сегодня ночью напиться на свадьбе ваших детей.

Политик. Сударь, я не пью ничего, кроме кофея.

Сотмор. Черт бы побрал ваш кофей!..

Рембл. Стой, Сотмор, мы воздадим тебе должное... Поверьте, мистер Уорти, что, несмотря на его пристрастие к вину, свет не видывал более честного малого.

Уорти. Тем более прискорбно, что он так губит себя. Ваши слова побуждают меня заняться им и употребить все свое влияние на то, чтобы отучить его от этих низменных наслаждений. Джентльмены, прошу вас пожаловать ко мне завтра, чтобы отпраздновать радостный день. Я со своей стороны приму все меры, чтобы вознаградить вас за перенесенные вами обиды, а злодея всенародно наказать. Ибо судья, нарушая законы, тем самым поощряет преступников.

Нет уваженья там ни к алтарям, ни к тронам,
Где судьи и попы глумятся над законом.
Конец

ЭПИЛОГ

Нас разлучило ветром и волной,
Но здесь опять мы встретились с женой.
Был в море шторм, на суше — суматоха,
И все же пьеса кончилась не плохо.
Но дамы хмуры — я их рассердил.
Не тем ли, что Насилье осудил,
Направив к этой цели все усилья?
Иль тем, что вовсе не было насилья?
Поэт, в угоду веку своему,
На сцене вывел ужасы. К чему?
И без того у нас любая дама
Насилью — враг, хоть, если молвить прямо,
Она лишь при свидетелях упряма.
Пускай поэт кой-что и сочинил,
Каков, однако, франтов наших пыл!
Ведь если бы со всей их страшной силой
Повел Дон Карлос их на Рим постылый,
Они, землей священной овладев,
Для папы не оставили бы дев.
В святилище папессы Иоанны[41]
Открыли б вход нечистому буяны,
Монашки натерпелись бы обид,
И, как рожден, так был бы Рим убит.
Лукреция[42], верна слепой доктрине,
Пошла на смерть, хоть наблудил Тарквиний, —
Нелепая языческая месть!
«Держись за жизнь, коль потеряла честь!» —
Так христианка мыслит благонравно.
И будет жить, хоть жаждет смерти явно.
Но пусть прекрасных зрительниц моих
Судьба хранит от происков мужских,
Пусть от насилья — помоги им боже! —
Их оградит супружеское ложе[43].
1730

Опера Граб-стрита, или у жены под башмаком

Sing.

Nom: Hic, hoec, hoc.

Gen: Hujus

Dot: Huic.

Acuss: Hunc, hanc, hoc.

Voc: Caret.

Lil. Gram, quod vid[44].

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Сэр Овен Апшинкен — джентльмен из Уэльса, любитель табака.

Мастер Овен Апшинкен — его сын, любитель женского пола.

Апшонес — арендатор сэра Овена.

Пазлтекст[45] — домашний священник, любитель женского пола, табака, выпивки, игры в триктрак[46].

Робин — дворецкий, влюбленный в Свитиссу.

Вильям — кучер, враг Робина, влюбленный в Сусанну.

Джон — конюх, влюбленный в Марджери.

Томас — садовник.

Леди Апшинкен — жена сэра Овена, превосходно управляющая хозяйством и собственным мужем, ревностная поборница веры.

Молли Апшонес — дочь Апшонеса, особа строгой нравственности.

Свитисса-камеристка, Сусанна-кухарка, Марджери-горничная } особы строгой нравственности, влюбленные в Робина, Вильяма и Джона


Место действия — Уэльс, Северный или Южный, безразлично.

ВСТУПЛЕНИЕ

Скриблерус[47], актер.
Актер. Я от всей души одобряю ваше решение переименовать свою оперу из Валлийской в оперу Граб-стрита[48].

Скриблерус. Я рассчитываю, сэр, что подобный шаг наилучшим образом зарекомендует меня перед ученым обществом, носящим такое имя: ведь его членам нравится только то, что бесспорно принадлежит им самим.

Актер. Уверяю вас, это послужит вам хорошей рекомендацией в моих глазах и, надеюсь, в глазах всего города.

Скриблерус. Вы еще только пробуете свои силы на театральном поприще, и с вашей стороны было бы просто неблагоразумно идти против общества, которому признанные театры выказывают столь явное уважение. Да и публика, как видите, всегда на его стороне, ибо не следует думать, будто члены этой могущественной корпорации непременно обитают на той улице, от которой она получила свое наименование. Нет, установления Граб-стрита столь же всеобщи, как и установления Королевской Скамьи[49]. Они распространяются на все степени и звания, и нет ничего удивительного, если вы встретите одного нашего члена в лентах, а другого в лохмотьях.

Актер. Но пусть все общество будет единодушным в похвалах вам!

Скриблерус. Ну, что касается меня, то никто еще, пожалуй, не испытывал большей уверенности в благосклонном приеме. Успех, который имела Валлийская опера, породил эту. Из предыдущей я сохранил только то, что снискало наибольшее одобрение публики. В первом акте вы обнаружите некоторые добавления; второй и третий, за исключением одной сцены, написаны заново.

Актер. Вы сделали добавления даже в сцене перебранки или, как вы изволите ее называть, ругательской.

Скриблерус. О сэр, маслом каши не испортишь! Невероятная склонность к брани — самая характерная особенность Граб-стрита. С каким воодушевлением Робин и Вилл целых полстраницы обвиняют друг друга во лжи! «Ты врешь!» — «И ты врешь!» Ей-богу, все остроумие Граб-стрита в этих двух коротких словечках: «Ты врешь».

Актер. Считается, что отпарировать подобным образом — значит совершенно обезоружить противника; вот почему споры между джентльменами всегда кончаются этими словами.

Скриблерус. Да и мы поминутно прибегаем к ним, сэр. Я, кажется, первый, кто попытался ввести такого рода остроты на сцену, однако в нашем обществе, где многие увлекаются политикой, они уже давно в ходу. Короче говоря, только такое остроумие и процветает в среде политиков.

Актер. Ну что же, соберите и вы такие же плоды, какие удается пожинать политикам. Но не скажете ли, сэр, в чем состоит сюжет или основная идея вашей оперы? Я что-то не разобрал толком на репетициях.

Скриблерус. Ну, сюжет я придумал просто восхитительный! Правда, обнаружив, что публика остается равнодушной к нашим английским операм, каков бы ни был их сюжет, я от него отказался. Зато идея у меня глубокая, очень глубокая: моя опера написана, сэр, с целью научить человечество бережливости. Это своего рода семейная опера, vade mecum[50] супруга. Каждому женатому человеку совершенно необходимо иметь ее в своем доме. Если вы не возражаете, я сейчас скажу несколько слов публике относительно своего замысла, а вы пока что пойдите за кулисы и сделайте необходимые приготовления.

Актер. Я буду ждать вас там, сэр.

ПРОЛОГ

В сих скромных сценах автор с чувством меры
Преподает полезные примеры,
Здесь учит он, как ладить меж собой,
Как управлять супругой и слугой,
Здесь учит он, что слуги плутоваты
И что мужья по воле жен рогаты,
Что ревность возникает оттого,
Что разум слеп, а глаз острей его,
Что юношам полезно жить любовью,
Но... соразмерно своему здоровью,
Что иногда и пасторская речь
От заблуждений может уберечь,
Что маловерок можете найти вы
Средь женщин, что всегда благочестивы,
Что скромность надо предпочесть всему, —
И больше он не учит ничему[51].

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ 1

Дом сэра Овена Апшинкена. Сэр Овен и Пазлтекст курят.
Сэр Овен. Вот ваш стакан, мистер Пазлтекст, и давайте кончать завтрак, пока моя супруга не встала. Ах, Пазлтекст, каково человеку моего положения жить в вечном страхе перед женой! Раз в день напиться спокойно не дадут — сейчас нагоняй!

Пазлтекст. Под женой ходить — невеселое дело. Но такова уж судьба многих честных джентльменов! (Поет.)

Плохо дело, друг,
Коль попал ты под каблук, —
Каждый день тебя бранят и попрекают;
Ни винца тебе хлебнуть,
Ни девчонку ущипнуть.
А себе грехи охотно отпускают.
Было б это невтерпеж,
Да везде одно и то ж
И всегда одно и то ж, без перемены.
Будь ты молод, будь ты сед,
Обними меня, сосед,
И пожмем друг другу руки, джентльмены.
Сэр Овен. Ах, Пазлтекст, мне бы только сидеть да покуривать трубочку, и чтоб никто меня не тревожил — лучшей жизни и не надо.

Пазлтекст. Табак — штука пользительная. Сколько ни выкуришь — все во благо!

ЯВЛЕНИЕ 2

Те же и леди Апшинкен.
Леди Апшинкен. Ни свет ни заря уже бражничаем! Видно, горбатого могила исправит, сэр Овен! Но я больше палец о палец не ударю ради такого бездельника. А вам, мистер Пазлтекст, стыдно поощрять пьянство.

Пазлтекст. Прошу прощения, ваша милость! Право, я сегодня только пригубил за ваше здоровье. На вино, коли оно веселит наш дух, запрет не наложен. Я враг излишеств, но бутылочка-другая, а ежели ты против вина стоек — и третья дозволительны. Помню, мне случалось читать проповеди во обладании всеми чувствами и после четвертой.

Леди Апшинкен. Мыслимо ли это! Четыре бутылки, по-вашему, не излишество?!

Пазлтекст. Для кого как. Судить надобно не по тому, знатно ли выпито, а по тому — знатный ли выпил.

Леди Апшинкен. Что-то не уразумею я ваших мудрствований, хоть и знаю толк в божественном.

Пазлтекст. Как же, как же, сударыня! Усердие, с которым вы изучаете священное писание, делает честь всему женскому полу, и вас следовало бы величать валлийским светочем богословия.

Леди Апшинкен. Я стараюсь поддерживать веру у нас в приходе и когда-нибудь охотно займусь с вами выяснением того, как следует понимать термин «излишество». А сейчас мне надобно сообщить вам кое-что о своем сыне. Я заметила, он слишком вольно ведет себя со служанками.

Пазлтекст. С которой же из них, сударыня? (В сторону.) Надеюсь, не с той, что мне самому приглянулась?

Леди Апшинкен. По правде говоря, со всеми. И если мы не вмешаемся — боюсь, придется нам услышать о браке, не больно-то желательном. Вы понимаете, мистер Пазлтекст, каким для нас было бы горем, если б наш единственный сын погубил себя.

Пазлтекст. Что ж нам предпринять?

Леди Апшинкен. Я знаю только один способ помешать ему: он не сможет жениться ни на одной из них, если все они повыходят замуж. У нас ровно столько слуг, сколько служанок. Я полагаюсь на вас — пережените их всех. Пока в доме останется хоть одна незамужняя девушка, я не успокоюсь. Увы, мистер Пазлтекст, мальчик пошел не в меня, а в отца: у него в голове одни шашни. Природа щедро его одарила, только насчет головы не позаботилась.

Пазлтекст. Велика власть любви над юными умами. (Поет.)

Когда любовью болен солдат,
Не надо ему ни меча, ни лат.
На что уж был храбр герой Ахилл,
И тот на прялку свой меч сменил[52].
Веселые древние боги порой
Для шлюх покидали небесный покой,
Юпитер из них был первый ходок —
На небе никак усидеть он не мог.
Леди Апшинкен. Вы, наверно, обо всем уже выспросили у них в церкви, так что нужно только поторопить их со свадьбами. Поверьте, я уж не забуду вашей услуги! Сейчас я отправлюсь малость покататься в коляске по парку, а вас прошу помнить, что время не ждет.

Пазлтекст. Вы слышали, сэр, что говорит миледи? Как же мне поступить?

Сэр Овен. В точности, как она велит. Коли она не мешает мне покуривать трубочку, я не вмешиваюсь в домашние дела. Пускай себе управляет, пока я курю!

Пазлтекст. Честное слово, сэр Овен, вы прямо эпикурейский философ. А теперь пойду искать молодого сквайра[53]: этот — философ иного толка.

ЯВЛЕНИЕ 3

Молодой Овен один, в руках у него два письма.
Овен. Сегодня Робин и Свитисса собираются обвенчаться. Если я им не помешаю, мне ее не видать. Когда женщина понимает, что к чему, по мне — она слишком много понимает. Ну кто еще претерпевал такие трудности в поисках предмета любви?! Женщина, побывавшая в чужих руках, мне не годится, а побывавшая хоть раз в моих, говорит, что я не гожусь. (Поет.)

Как мучится, страдает
Любовник, что слаб и хил,
Любовь, как дым, растает,
И милой он не мил.
Но как зато прекрасно
Прижать подругу страстно
И знать, что не напрасно
Растрачиваешь пыл.
Вот два письма, которые я смастерил: одно будто бы от Сусанны Робину, другое — от Вильяма Свитиссе. Надо их подкинуть так, чтоб каждый из влюбленных нашел письмо, адресованное не ему. Их ревность будет мне на руку, и, таким образом, Свитисса достанется мне невинной.

ЯВЛЕНИЕ 4

Пазлтекст, Овен.
Пазлтекст. А я вас ищу, мастер Овен! Хочу преподать вам несколько полезных наставлений, дитя мое. С горечью узнал я, что вы намерены жениться на особе ниже вас по рождению и опозорить этим свою семью.

Овен. Не утруждайте себя моими сердечными делами, дорогой пастор! Я женюсь для своего удовольствия, а не для вашего.

Пазлтекст. Лишь бы вас не осудили за этот брак. Подумайте, хорошенько подумайте о том, какое вы занимаете положение в обществе. (Поет.)

Одумайтесь, прошу вас, мой славный господин,
Ведь вы же сами Апшинкен и Апшинкена сын,
Вы побывали в Оксфорде и в Лондоне к тому же,
Вы в люди выбились почти, почти что вышли в щеголи,
И вам жениться кое-как, ей-богу, не убого ли?!
Вы должны управлять своими чувствами, мастер Овен.

Овен. Проповедуйте сколько душе угодно, господин пастор, мне до вас дела нет! Глупее глупого, когда старик смеется над любовью.

Пазлтекст. Или юнец над старостью.

Овен. Или вельможа, попавший в немилость, над королевским двором. (Поет.)

Кто плох, чтоб быть среди повес,
Порочит их забавы,
А кто в вельможи не пролез,
Хулит их быт и нравы.
Напрасный труд!
Ведь все поймут,
Почему он так благороден:
А потому,
Что ни к тому,
Ни к этому делу не годен,
не годен,
Ни к этому делу не годен.
К тому же, ваше преподобие, вы сами, верно, не всегда управляли своими чувствами, хоть любите других поучать. Поэты тоже охотники высмеивать чужие промахи, а сами пишут еще худший вздор.

Пазлтекст. Притворщица осуждает чужие грешки, а сама грешней иного грешника.

Овен. Пастор прочтет проповедь против пьянства — ив пивную.

Пазлтекст. Истинная правда — если только речь идет о пресвитерианском пасторе[54]. (Поет.)

Хулил блудниц один чудак,
Суля им страшный суд,
Хотя они его никак
Не сбили бы на блуд,
Будь их больше, чем звезд, чем птиц и зверей,
В городах фонарей и в морях кораблей
Или больше, больше, больше, чем
Девиц у Дрюри-Лейн[55].
Овен. Слабенькие у тебя сравненьица, словно пиво в бутылках. А заставить тебя замолчать так же трудно, как вытащить из пивной!

Поют.
Пазлтекст.

Едва сверкнет лучами
Светило над холмами,
холмами,
Охотник на лугу
Со сворой гончиых мчится,
да мчится.
Овен.

А я поволочиться,
поволочиться,
За девами бегу.
Пазлтекст.

В лугах Водфорта заяц
Скрывается, мерзавец,
И сам король такому зайцу рад.
Овен.

А мне милей, ей-богу,
Девица-недотрога,
Моя охота лучше во сто крат!
Пазлтекст.

Как весело видеть взъяренную свору
И зайца, что скачет, подобно актеру.
Он по полю мчит и собак горячит.
Но нет, не обманешь стрелка!
Он справа мелькнет,
Он влево скакнет.
Петляешь, дружок!
Последний прыжок —
И кончилась жизнь беляка,
Овен.

Приятней на юную деву взглянуть,
К себе притянуть, устами прильнуть,
Касаться рукой, теряя покой,
И видеть, как тает она.
И слезы, и трепет,
И вздохи, и лепет,
Объятья, лобзанья,
Признанья, касанья
Пьянят, как бутылка вина.

ЯВЛЕНИЕ 5

Свитисса, Марджери.
Свитисса. Если б ты знала, что такое любовь, ты поняла бы, как можно слугу предпочесть хозяину.

Марджери. Это не удивило бы меня, Свитисса, будь наш молодой сквайр, как другие деревенские господа. Но ведь он светский молодой человек, Свитисса.

Свитисса. Упаси нас бог от этих светских господ!

Марджери. Ты боишься, что он станет бегать за другими, а ты его ревновать?

Свитисса. Тьфу! Да его и ревновать не стоит! Бегает за каждой юбкой, а сам, верно, не знает, что такое женщина. Языком горазд болтать, да пылу нет. А может, пылу хоть отбавляй, да сам ни на что не гож. Как жила я с хозяйкой в Лондоне, нагляделась я на этих щеголей; иные даже ухаживать за мной пробовали. Видала я подобных вздыхателей, да только смотреть тут не на что. (Поет.)

Гуляки пестрый шьют наряд,
Стремясь к лихим утехам,
Но наши вдовы их корят
И гонят прочь со смехом.
Попробуй с ворона содрать
Павлинье оперенье —
С презреньем будут все взирать
На жалкое творенье.
Ах, Марджери, у Робина в одном мизинце больше силы, чем в целом таком щеголе!

Марджери. Да и плутовства...

Свитисса. Знаю, тебе Вильям на него наговорил. Только это все враки, просто Вильям метит на его место.

Марджери. Скорей тебе наговорили на Вильяма.

Свитисса. Послушай, Марджери. Когда слуги бранят дворецкого, можешь не сомневаться в его честности. Надо же им кого-нибудь бранить! А свалят все на дворецкого — хозяева выходят чистенькие.

Марджери. Не стала бы я все-таки заводить такого жениха!

Свитисса. Впрочем, будь даже все, что ты говоришь, правдой, какое мне до того дело? Если б женщины надумали вдруг не выходить замуж за мошенников, свадьбы среди знати стали б совсем в диковинку!.. (Поет.)

Раздельно я и Робин
Не можем прожить ни дня.
Любого надуть он способен,
Но, нет, не надует меня.
Крадет у хозяина? Что ж!
Он в долю хозяйку берет.
А тех, кому он не хорош,
Пусть черт поскорей поберет.
Марджери.

А вдруг попадется ваш друг,
Подумайте, что за позор!
Зацепят веревку за сук,
И кончен тогда разговор.
Свитисса.

Пусть нищих пугают петлей —
У них ни добра, ни земли.
А кто обзавелся землей —
Сумеет избегнуть петли.
Это я, конечно, не о Робине. Будь у предков моего хозяина такие добрые слуги, как Робин, он был бы теперь куда богаче!

ЯВЛЕНИЕ 6

Робин, Свитисса.
Робин.

Моя Свитисса,
Ко мне обратися,
Ко мне прикоснися
И обнять разреши.
На тебя я взираю,
Огнем я пылаю...
Свитисса.

В объятьях моих ты его потуши...
Робин. О моя Свитисса! Ты стройнее стройного дерева, прелестней прелестного цветка. Руки твои белы и теплы, как молоко, грудь твоя бела и холодна, как снег; ты смесь всех совершенств, ты сад блаженства, в котором пребывает моя душа! Я хочу изучить каждую его тропинку, заглянуть в каждый его уголок, всюду, всюду...

Свитисса. О Робин! Невозможно сказать, как я люблю тебя. Это так же трудно, как узнать, сколько воды в море.

Робин. Свитисса моя, если б даже я был учен, как автор оперы, которая лежит у нас на окне в гостиной, я все равно не знал бы, с чем сравнить свою любовь.

Свитисса. Поверь, ни одно слово любви, сказанное тобой, не останется без ответа. (Поет.)

Когда влюбленные сердца
Пылают страстью без конца,
Как сладко ноет грудь!
И ты противишься сперва,
А после никнет голова, —
И тут уж все забудь.
Робин. О моя Свитисса, я жду не дождусь той минуты, когда пастор соединит нас узами, разрезать которые способны лишь ножницы судьбы!

Свитисса. Как чарует меня твой голос. Он для меня слаще звука волынки! Век бы слушала!

Робин. А я век бы глядел на тебя! Лицо твое сияет ярче серебра. Если б я умел так начищать серебро, я был бы король дворецких.

Свитисса. Ах, Робин, моя кожа не знает притираний! Цветом своим мое лицо обязано природе, а не искусству. Честное слово, за время, что я служу при госпоже, я наложила на ее щеки немало румян, но не стащила для себя ни наперстка.

Робин. Прощай, дорогая, мне надо еще наточить ножи. Тем временем пастор вернется с обхода, и мы сегодня же утром обвенчаемся. О Свитисса, легче измерить глубины бездонного моря, чем мою любовь!

Свитисса. Или измерить глубины женской совести, чем рассказать тебе о моей.

Робин. Моя любовь глубока, как знания врачей.

Свитисса. Моя — как планы государственных деятелей.

Робин. Моя — как добродетель шлюхи.

Свитисса. Моя — как честность адвокатов.

Робин. Моя — как благочестие священников.

Свитисса. Моя... не знаю как что.

Робин. Моя... моя... ей-богу, не знаю как что! (Поет.)

Чтоб описать мою любовь,
Слова для чувства обрести,
Я полагаю, нужно вновь
Людской язык изобрести.
С чем же, скажи, сравнить мне любовь свою?
Итак, дорогая, итак, дорогая, итак, дорогая, — адью!

ЯВЛЕНИЕ 7

Свитисса, Марджери.
Свитисса. Ах, милая Марджери, если мы всегда будем так любить друг друга, какое счастье ждет меня!

Марджери. Вы будете любить друг друга, сколько положено, — медовый месяц.

Свитисса. Скажи лучше — медовый год, медовый век! Еще ни одна женщина не любила, как я. Мы должны пожениться сегодня утром, а мне все хочется поторопить время. Влюбленной девушке час перед свадьбой кажется месяцем.

Марджери. Что и говорить, дорогая! Зато после свадьбы час нередко кажется годом. Вот единственный случай, когда человек получил, что хотел, и тотчас назад отдать готов: пока мы не замужем, мечтаем о браке, а после — жалеем о девичестве.

Свитисса. А потом мечтаем о новом муже. Недаром один поэт сказал, что любовь напоминает ветер.

Марджери. Другой — что она напоминает море.

Свитисса. Третий сравнивает ее с флюгером.

Марджери. Четвертый — с блуждающим огоньком.

Свитисса. Словом, она подобна всему на свете.

Марджери. И ни на что не походит.

Свитисса

(поет).

Да, любовь такой предмет,
Про нее любой поэт
Пишет то и то
И бог знает что, —
С ней готов сравнить весь свет.
Спросите у девы,
Точнее нигде вы
Секрета любви не узнаете:
Летит эта штука
Стрелою из лука,
Но боль или муку —
Вы все ей без звука
За краткое счастье прощаете.
Марджери. Посмотри, милая, что я нашла, пока ты пела.

Свитисса. Женская рука, и не моя. (Читает.) Ах, Марджери, я пропала! Робин не верен мне: он соблазнил Сусанну и бросил ее.

Марджери. Что ты говоришь?!

Свитисса. В этом письме она корит его за измену.

Марджери. Тогда благодари судьбу, что во-время все узнала. Какая была бы польза, если б ты нашла письмо после свадьбы, уже ставши женою Робина? Что толку было б от этого открытия?

Свитисса. Твоя правда, Марджери: замужней женщине что знать, что не знать об изменах мужа — все едино! (Поет.)

Когда решит девица
К замужеству склониться,
Чтоб ей не ошибиться,
Не сделать ложный шаг,
Пусть жениха помучит,
Со всех сторон изучит,
Все сведенья получит,
Чтоб не попасть впросак.
Мужчина тих,
Пока жених,
Но мужем став,
Меняет нрав.
Пусть он сердит,
Ты делай вид,
Что твой супруг добряк.
Да, Марджери, я решила никогда больше не встречаться с Робином!

Марджери. Держись своего решения, и ты будешь счастлива.

ЯВЛЕНИЕ 8

Робин (один).
Робин. До чего верно в этой книжке сказано: часы для влюбленного уподобляются годам. О, если б хлынул ливень и пастору пришлось вернуться с обхода! Но что это за бумага? Почерк Вильяма. (Читает.) «Свитиссе. Сударыня, надеюсь, что вы не окончательно воз-на-ме-ри-лись — вознамерились выйти за Робина, а потому...» Дальше я не читаю! Мыслимое ли дело, чтоб в человеке было столько вероломства! Неужто слуги не уступают в подлости господам?! Я буду теперь знать, что под ливреей может таиться такое же низкое сердце, как и под расшитым кафтаном. Но взгляну еще: «...а потому сообщаю вам, что готов исполнить свое обещание». Как! И она виновна?! Значит, горничные такие же дряни, как их хозяйки, и весь мир — одна шайка негодяев! (Поет.)

К проделкам склонен род людской,
У всех обычай воровской,
В Уэльсе — как повсюду.
И чтоб обмана избежать,
Пришлось бы в горы убежать
Или устроить чудо.
Крадут хозяин со слугой,
И лгут кухарка с госпожой,
Бедняк, лакей
И богатей.
И, может быть, из ста людей
Один найдется не злодей.

ЯВЛЕНИЕ 9

Робин, Джон.
Робин. Джон, мой лучший друг, дай мне обнять тебя! Глядя на тебя, я снова готов поверить, что не перевелись еще честные люди на свете.

Джон. О чем ты, Робин?

Робин. Ах, друг, Свитисса мне не верна! Я погиб! Это письмо все тебе объяснит.

Джон. Как? Подпись Вильяма! Того самого Вильяма, который всегда был таким врагом брака и женщин! Да, прав наш пастор, — нельзя верить людям!

Робин. Особенно женщинам! Джон, ты друг мне?

Джон. Разве я когда отказал тебе в чем? Разве не оставлял я своих лошадей неприбранными, чтобы наточить твои ножи, конюшню невычищенной, чтоб начистить ложки, и даже гнедого коренника немытым, чтоб перемыть твои стаканы?

Робин. Так отнеси от меня вызов Вильяму.

Джон. Ах, Робин, вспомни, что говорит пастор: мстить грешно, надо забывать обиды и прощать врагам.

Робин. Болтать-то он горазд! Сам-то он простил кого-нибудь? Простил он старика Джобсона, когда тот вместо пяти стогов сена подсунул ему три? Простил тетку Саугрант, когда она, отдавая церковную десятину[56], ужулила у него свинью? Простил Сусанну Фаулмауф, когда она сказала, что его больше тянет в погребок, чем на церковную кафедру? О всепрощении он горазд болтать, а сам еще никого не простил. И я последую его примеру, а не поучениям. Я стерпел бы от Вильяма пощечину, простил бы даже, если б он украл серебряную ложку и свалил бы на меня, за что я лишился бы места. Но он задумал украсть у меня возлюбленную, и этого, Джон, я никогда ему не прощу. (Поет.)

Пес бросит еду,
Почуяв беду,
Умчится от греха.
Клевать петух
Не станет вдруг,
Другого узрев петуха.
И тот не трус,
Кто лучший кус
Врагу готов отдать.
Не лезть же в бой,
Чтобы собой
И шкурой рисковать!
Но стоит чуть
Кому-нибудь
С соперником сойтись —
Трясется весь,
Без драки здесь
Уже не обойтись!
Почуяв страсть,
Дерутся всласть
Мужчина, пес и кочет.
И в том бою
Никто свою
Любовь отдать не хочет.
Джон. Что ж, как подумаешь, правда за тобой. Желаю удачи. Я передам твой вызов и, вот увидишь, поведу себя, как истинный валлиец и преданный друг.

ЯВЛЕНИЕ 10

Робин (один).
Робин. Не будь самоубийство грехом, я повесился бы на первом попавшемся дереве. Да, Свитисса, повесился бы и являлся к тебе с того света. О женщина, женщина, так-то ценишь ты верную любовь! Пока женщина не обзавелась от тебя ребенком, не верь ей. Мужчине следовало бы поступать по примеру школьников, которые плюют в свою кашу, чтоб никто не отнял. А что, если Вильям уже плюнул?

ЯВЛЕНИЕ 11

Робин, Свитисса.
Свитисса. Как вероломны мужчины! Неверно, значит, говорят, будто что привиделось во сне, наяву не случится. Нет, недаром мне снилось, что Робин женился на другой.

Продолжительное молчание. Оба ходят, делая вид, будто не замечают друг друга. Наконец, Свитисса достает платок и разражается слезами.
Робин. Слезы не помогут, сударыня, уж вы мне поверьте! Довольно вам меня дурачить. Больше слезами меня не разжалобишь! Хватит!

Свитисса. Ах, варвар, обманщик, жестокосердый!.. у меня сердце готово разорваться!..

Робин. Ну, сердечко у вас что хороший камень — сколько ни бей, не прошибешь. Да только всякий, кому нагнуться не лень, может его в карман сунуть.

Свитисса. Изверг, сущий изверг!

Робин. Сразу видно, что вы грубого воспитания. (Поет.)

Не верю сам
Чужим слезам.
Скажу вам напоследок:
Я предпочту
Сквозняк во рту,
Чем чей-нибудь объедок.
Свитисса.

Да ты юлишь!
Да ты хитришь!
И шашни прячешь просто.
А я жила —
Себя блюла
Для этого прохвоста!
Я сбить с пути —
Лишь захоти —
Давно могла бы Вилла.
Робин.

Что ж, твой живот
Ревмя ревет,
Что ты беднягу сбила.
Свитисса.

Как мой живот?
Робин.

Так, твой живот.
Свитисса.

Что ж там, исчадье ада?
Робин.

Ребенок там
Сидит, мадам,
Бедняги Вилли чадо.
Мне дела нет, с кем вы крутите. Не все ли равно, кто тебе рога наставит — свой брат слуга или хозяин? Нет, уж лучше хозяин: с него хоть содрать за это можно...

Свитисса. Жестокосердый! И не боишься ты, что за такую бессовестную ложь небеса обрушатся на твою голову? Да веришь ли ты в священное писанье? Слыхал ли про дьявола и преисподнюю?

Робин. Слыхал, сударыня, и вы про это тоже скоро услышите. Чтоб женщина под венец шла, когда уже имела дело с другим!

Свитисса. Я — с другим?

Робин. Вы, сударыня, вы!

Свитисса. Я... с Вильямом?

Робин. Да, да, вы с Вильямом!..

Свитисса (поет).

Ах, женщины, сколько мы терпим обид!
Невинных и то негодяй оскорбит.
Когда бы любила
Я этого Вилла,
Стерпела бы все, что мне ставят на вид.
Но, его не любя,
Берегла для тебя,
Для тебя одного, свою честь.
Как ты вымолвить смог
Свой неправый упрек?
Ту, которая в рот
И глотка не берет,
Как посмел ты в пьянчуги зачесть?!
Робин. Ах, Свитисса, Свитисса! Сама ведь знаешь, что, будь ты мне верна, я не отдал бы тебя и за пятьсот фунтов. Но что говорить с женщиной, которая проявила черную неблагодарность, изменила мне, такому верному, и даже не испытывает раскаянья. Но если уж ты столь низко пала, я скажу то, о чем бы иначе промолчал! Когда я жил в Лондоне, я мог завести интрижку с одной знатной дамой, но отказался от нее ради тебя.

Свитисса. Подумаешь, со знатной дамой! Да у меня могло быть по три лорда на день! Однажды я отвергла человека с такой вот лентой через плечо, ну точь-в-точь перевязь катафальщика! А это, говорят, самые важные люди в королевстве.

Робин. О Свитисса, в утюгах, которыми ты орудовала, прежде чем стала служить при хозяйке, меньше меди, чем у тебя во лбу.

Свитисса. О Робин, Робин, серебряные канделябры, что на твоем попечении, такие же пустые внутри, как ты.

Робин. О Свитисса, ты фальшивей всех румян, которые извела на хозяйку, фальшивее даже ее бровей.

Свитисса. У тебя любовниц — что стаканов в буфете!

Робин. А у тебя любовников — что мушек у твоей хозяйки!

Свитисса. Сколько б их ни было, а не про вашу я честь!

Робин. Тем лучше. Потерять жену — выпутаться из беды, потерять невесту — избежать несчастья, особенно если она побывала в руках у другого. Брак — цена добродетели. Уличные обходятся дешевле. (Поет.)

Да, женщина — что чашка:
Покуда цела — хороша.
А чуть она треснет, бедняжка,
Не дам за нее ни гроша.
В Сент-Джемсе признаешь богиней,
Гляди на нее, дуралей:
Что стоит в Сент-Джемсе сто гиней —
Идет за пустяк в Дрюри-Лейн.

ЯВЛЕНИЕ 12

Свитисса, Марджери.
Свитисса. Неблагодарный, бессердечный негодяй!

Марджери. Что случилось?

Свитисса. Ах, Марджери! Робин...

Марджери. Опять сделал какую-нибудь подлость?

Свитисса. Да еще какую! Я и представить себе не могла! Он порочит мою добродетель!

Марджери. Твою добродетель?

Свитисса. Да, Марджери, добродетель, которую я держала под замком, словно в буфете. Такую добродетель вздумал чернить! Он, как последний грубиян, заявил, будто это вовсе и не добродетель. Я все могла бы стерпеть, но уж не такое. Я готова, сохранности ради, спрятать свою добродетель в котомку и пронести ее по всему свету. Я охотнее стала бы женой последнего бедняка, чем любовницей богача. И меня, которая устояла бы перед самим королем, обвиняют, будто я сделалась подружкой лакея!

Марджери. Печально, что и говорить!

Свитисса. Ах, Марджери! Мужчины не знают цены добродетели! Лакеи научились распутничать не хуже своих господ, и скоро добродетель пойдет лишь на то, чтоб затыкать бутылки. (Поет.)

Без пользы беречь свою честь
Не станет любая из нас.
А если такие и есть,
Их в дуры запишут тотчас.
Лакеи, под стать шаркунам,
Невинность привыкли ругать.
Так, может быть, стоит и нам
Хозяйкам своим подражать?

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ 1

В полях Апшонес и Молли.
Апшонес. Пойми, дочка, я сомневаюсь в честности его намерений. Нельзя доверять этим льстивым барчукам. Для них соблазнить бедную девушку — значит одержать славную победу, все равно как для солдата — овладеть городом, и часто родители даже поощряют их. Научив сына льстить женщинам и обманывать их, они уже считают, что дали ему хорошее воспитание, в называют его светским джентльменом.

Молли. Не подозревай моего Овена, отец. Он совсем не такой.

Апшонес. А мне говорили, что этот милый юноша, когда жил в Лондоне, обегал все театры, чтоб сыскать себе любовницу. Да ты сама слышала о его проделках в нашем приходе. Разве не он соблазнил дочь скрипача?

Молли. Тут сам скрипач виноват. Ты же знаешь, что он продал свою дочь и получил деньги под расписку.

Апшонес. А разве не поссорил он нескольких мужей с женами? Сама ведь знаешь, что он гоняется за каждой юбкой, хотя, как видно, у него еще молоко на губах не обсохло.

Молли. Даже у ангела, нет такой нежности во взгляде.

Апшонес. При чем тут ангел? Павиан! Вот на кого смахивают наши щеголи. Нежный, говоришь? Нет, сладенький, как апельсин, когда в нем гниль завелась. Если у наших женщин цвет лица свежей и вид здоровее, чем у лондонских, так потому, что у нас меньше щеголей. Выкинь ты его из головы! У меня нет на него никаких видов, и я не допущу, чтоб он на тебя имел виды. Если он еще хоть раз здесь появится, я пожалуюсь его матери.

Молли. Прежде чем так опрометчиво прогонять его, ты бы хоть проверил, в самом ли деле у него нечестные намеренья.

Апшонес. Я не дам согласия на тайный брак. Пусть знатные грабят друг друга и нас, если угодно, — я докажу, что бедняк может быть честен. Я желаю только уберечь свою дочь, а за сыном своим пусть они сами приглядят.

Молли. Если вы заботитесь о своей дочери, пощадите ее любовь. (Поет.)

В глубинах сердца моего
Есть Овена портрет.
И ваша Молли без него
Покинет белый свет.
Бывает, в боевом пылу
Солдат стрелой пронзен,
Но вынь из сердца ту стрелу —
И вмиг погибнет он.
Апшонес. Ну, ну, любовь излечивается любовью. У меня на примете другой жених. Одену тебя во все новенькое, и сыграем свадьбу. У него, доложу я тебе, такое состояние, что женщина познатнее тебя забыла бы о своих увлечениях.

Молли. Ничто не возместит мне потери Овена. А если он чего лишится, женившись на мне, так я своей лаской заставлю его забыть об этом.

Апшонес. Бедняжка, как мало она знает свет! Скудость средств не искупают никакие достоинства, а за богатство прощают любые пороки.

Молли. Я уверена, мой Овен думает иначе. (Поет.)

С любимым не страшна беда,
Желанья его — закон.
Счастлива буду я всегда,
Когда доволен он.
Что мне богатства знатных дам!
Они меня бедней.
За пышный титул не отдам
Простой любви своей.
Апшонес. Больше ничего не желаю слушать! Запомни, что я тебе сказал, и следуй своему долгу, или ты мне не дочь.

Молли. Как я несчастна! Мне приходится выбирать между отцом и мужем. Как быть, что делать? Любовь стоит за мужа, долг — за отца. Но тот же долг требует, чтоб я подчинялась мужу! Впрочем, я еще не замужем... Ну что ж! Придется мне предвосхитить события и выполнить свой долг заранее. А если он и вправду обманщик? Я потеряю и отца и мужа. Но нет, это невозможно, обман и Овен несовместимы. (Поет.)

Любовник забудет силу чар,
Забросит дама свой наряд,
И врач разлюбит гонорар,
И поп покинет маскарад,
Старуха скорей оставит кадрил[57], —
Чем поверю, что Овен меня разлюбил.

ЯВЛЕНИЕ 3

Овен, Молли.
Овен. Дорогая Молли, пускай мысли о прежних моих похождениях не волнуют тебя. Поверь, я давно устал от этих вечных перемен — новые женщины, новые костюмы. Я на опыте убедился, что все равно больше одного костюма на себя зараз не наденешь и одной женщины с человека довольно. (Поет.)

Беспутству жизни холостой
Я говорю «прости».
В объятиях Молли дорогой
Я все могу найти.
Все любят что-нибудь одно:
Тот — выезд, тот — дома.
А мне навеки быть дано
От милой без ума.
Молли. Я верю тебе, милый, и решила с сегодняшнего дня делить с тобой все тяготы жизни. Пусть твои богатые и мои бедные родители говорят, что им угодно, давай теперь думать лишь о том, чтобы самим сделаться родителями.

Овен. С радостью, дорогая! И чем скорей мы начнем любить друг друга, тем скорее это случится.

Молли. Начнем любить? Разве мы еще не любим друг друга, милый?

Овен. Я не о теории любви, мой ангел. Мне так долго пришлось ходить в учениках, что просто не терпится приняться за дело.

Молли. Так пойдем к пастору. Я не меньше твоего хочу, чтоб мы поженились.

Овен. При чем тут пастор, моя дорогая?

Молли. Без него нельзя стать мужем и женой. Овен. Но любить можно и без него. Зачем венчаться, когда мы и так любим друг друга? Брак — плохая дорога к любви. Счастлив, кто достигает любви, минуя этот тернистый путь. (Поет.)

Не вынуждай меня сказать
То, что без слов могла понять —
По этим взорам скромным,
По этим вздохам томным.
Подскажет в роще каждый куст
Слова для выраженья чувств,
И голубь горлинку зовет,
Пример нам верный подает.
Молли. Теперь-то я вас поняла! Нет, пусть это и тернистый путь, я с него не сверну. Я знаю, есть еще одна дорога, но пойти по ней — значит угодить прямо в грязь. Всякий, кто на это отваживался, приходил к цели таким замаранным, что уже не мог отмыться.

Овен. Раз чистота не в моде, кто решится ходить чистым? Знатные дамы замараны с ног до головы, — тебе ли стыдиться одного пятнышка?

Молли. Знатные дамы могут не заботиться ни о своей репутации, ни о платье, перед ними все равно будут преклоняться. Но бедная девушка должна быть скромной, иначе о ней пойдет дурная слава. Всякой женщине необходимо хоть одно хорошее качество: только знатным дозволено не иметь их вовсе.

Овен. Ты судишь слишком строго. Природа не может внушать нам преступные желания. Если человеку запрещено наслаждение, дозволенное всякой твари лесной, природа тут ни при чем, это поповские выдумки. Но зачем я доказываю тебе то, что ты сама прекрасно знаешь? Зачем оспариваю твои слова, когда твой ласковый взор сам их опровергает? (Поет.)

Могу ль поверить я словам,
Суровости твоей?
Глаза, глаза, я верю вам,
И — нет! — не верю ей.
Язык солжет,
Убережет
Желанья, мысли, чувства.
Но томный взгляд
Весь маскарад
Откроет без искусства.
Молли. Прочь, лживый, бессовестный, бессердечный, негодяй! Вот какова твоя любовь? Ты хочешь совратить, погубить меня?!

Овен. Не надо сердиться, милая Молли. Я скорей соглашусь сам погибнуть, чем погубить тебя.

Молли. Оно по всему видно! Какая я была дура, что поверила в твое постоянство. Ведь ты погубил столько женщин, ты всю жизнь только и делал, что старался кого-нибудь соблазнить. А я-то думала, будто ты хочешь на мне жениться! Чтоб я поверила теперь в честность мужчины! Да я скорей поверю, что масло собьется, когда ведьма в кадушку забралась, сено под дождем высохнет, пшеница на рождество созреет, сыр без молока сделается! Что амбар без мышей бывает, свалка без крыс, вишневый сад без черных дроздов, а кладбище без привидений!

Овен. Не выходи из себя, душенька! Дай я успокою тебя поцелуем.

Молли. Поди прочь! В твоем поцелуе отрава, порча в твоем дыхании... Добродетели не место рядом с тобой! (Поет.)

Неверный! Горький мой удел!
Меня... до свадьбы захотел.
На брег Плутонов[58] я уйду.
Чтоб там оплакивать беду.
Овен. Ты и полпути не пройдешь, как пожалеешь о своем решении. Полчаса она будет дуться и негодовать, а потом страсть вновь овладеет ею, и она станет моей. (Поет.)

Любовь подобна водопаду;
Неодолима и сильна,
Рассудка слабую преграду
Она сметает, как волна.
В объятия манит,
И в пропасть тянет,
И разум гонит, —
И гордость тонет,
И — нет — не выплывет она!

ЯВЛЕНИЕ 3

Поле.
Робин, Вильям, Джон, Томас.
Вильям. Вот самое подходящее место для нашего дела.

Робин. И чем скорее мы приступим к нему, тем лучше.

Джон. Ну, Томас, мы с тобой, думаю, тоже не будем стоять сложа руки?

Томас. Что ж, обменяться оплеухой-другой я готов от чистого сердца.

Вильям (поет).

А ну-ка, Робин, подходи!
Зачем — ты знаешь сам!
Робин.

Что ж, ты сейчас получишь по,
Получишь по зубам!
Вильям.

А я бы, дорогой,
Тебе бы дал ногой,
Дал пинок ногою сразу!
Робин.

Так пинайте, сэр!
Вильям.

Начинайте, сэр!
Робин.

Я готов!
Вильям.

Я вас ударю,
Так и знайте, сэр!
Томас. Вам надо драться под какой-нибудь другой мотив, а то вы никогда не начнете[59].

ЯВЛЕНИЕ 4

Робин, Вильям, Джон, Томас, Сусанна.
Сусанна. Что это вы здесь делаете, дармоеды несчастные? Забыли разве? Через два часа хозяин вернется, а к ужину еще ничего не готово.

Вильям. Пускай себе возвращается, когда вздумает, не моя то забота. Пока он держит Робина, я готов хоть сейчас на все четыре стороны. Нам с Робином в одном доме не ужиться.

Сусанна. Да что случилось?

Робин. Он хотел отнять у меня невесту, только и всего.

Вильям. Вранье, все вранье!

Робин. Кому ты это говоришь, балда? Сам врешь!

Вильям. А я говорю — ты врешь!

Робин. Нет, ты!

Вильям. А я говорю — ты!

Робин. Дьявол забери того, кто больше врет.

Сусанна.

Что слышу я, Робин? Что вижу я, Вилл?
Какие слова! Лакейская брань!
Пусть каждый из вас бы язык откусил,
Чем слышать от вас подобную дрянь!
Вильям.

Он выдумал ложь!
Но лучше не трожь —
Я тоже не лезу за словом в карман!
Робин.

Кота поцелуй!
Вильям.

Ах ты холуй!
Робин.

Пес!
Вильям.

Скот!
Робин.

Свинья!
Вильям.

Болван!
Робин.

Чурбан!
Вильям. Ты еще пожалеешь, черт тебя подери, что затеял со мной ссору! Я скажу хозяину, кто украл две серебряные ложки. Я раскрою все твои проделки: как ты продавал стаканы и говорил, будто они лопнули на морозе; как ты уговаривал хозяина варить побольше пива, а потом оно попадало к твоей родне — особенно в пузо твоего нашпигованного салом братца, который по два раза на день напивается пьяным за хозяйский счет.

Робин. Ха, ха, ха! И это все?

Вильям. Нет, голубчик, не все. Кто спиливал столовое серебро, а когда заметили, что вроде оно легче стало, сказал, будто оно стерлось от чистки? А твои счета за триполит[60] и цинковые белила, когда ты обходился одним мелом? Ты ведь, проходимец, разворовал половину хозяйского серебра, а остальное испортил.

Сусанна. Бог ты мой! Вильям, что вам за дело до хозяйских убытков? Хозяин богат, с него не убудет. Довольно вам ссориться, будем стоять друг за друга, потому что, — уж послушайте вы меня, — коли по чести разобраться, боюсь, нам всем не сдобровать. Умные слуги всегда держатся рядышком, как изюм в недопеченном пудинге; это говорит вам кухарка Сусанна.

Джон. Или как лошади в горящей конюшне; это говорит вам конюх Джон.

Томас. Или как виноградины в грозди; это говорит вам садовник Томас.

Сусанна. Каждый слуга должен подавать своего товарища под хорошим соусом! Как соус скрывает недостатки блюда, так и мы должны скрывать недостатки друг друга. Ах, Вильям, если каждому воздавать по заслугам, всех нас в конце концов изжарят! (Поет.)

Мудрец — тот свой прикроет грех,
Чужих не замечая,
А дура — та орет про всех,
Себя разоблачая.
Завяжут поп и адвокат
Глаза свои потуже,
Ведь, право, каждый их собрат
Обоих их не хуже.
Робин.

Здесь честный Боб перед вами стоит,
Не он был зачинщиком ссор и обид.
Глядит он, бедняга,
Как некий бродяга,
Жену и работу отнять норовит.
Вильям.

Коли так, пусть повесят меня за обман!
Робин.

Я могу за уликами слазить в карман!
Вильям.

Что ж носишь ты там?
Робин.

Чай, знаешь ты сам,
Какие поклепы строчил ты, смутьян.
Робин. Ты не подписался, но разве это не твоя рука? Скажешь — не твоя?

Вильям. Я не собираюсь давать тебе отчет, моя или нет.

Робин. Мало того, что ты домогался моего места, ты еще решил отбить у меня возлюбленную?

Вильям. Твою-то? Да любую из твоих возлюбленных отобьет всякий, кто больше заплатит. Ведь все знают, что женщины встречаются с тобой только за деньги.

Робин. Не на таковского напал! Чем на мою должность зариться, за свою бы держался покрепче, а то смотри, как бы не слететь!

Вильям.

Пусть мне велят —
Я буду рад
Покинуть этот дом, сэр.
Пока вы тут,
Любой мой труд
Не помянут добром, сэр.
Не страшно мне:
Везде в цене
Работники, как я, сэр.
Но если вас
Прогнать сейчас,
Не будет вам житья, сэр.
Сусанна. Если вы никак не можете кончить миром, уж лучше подеритесь.

Вильям. Что ж, идет!

Робин. Нет, нет, я против драки. С Вильямом только свяжись — он перессорит всю общину. А вы знаете, сколько трудов я положил, чтоб у нас в приходе была тишь да гладь.

Вильям. Видно, миротворчество — одна из твоих тайных услуг хозяину, хоть у вас с ним столько секретов, что сам дьявол, твой приятель, не разберет. И все твое миролюбие — от одной боязни, что тебе нос расквасят или синяк под глазом посадят. Ведь если б ты мог, сам в драку не встревая, заставить весь приход передраться, так давно бы это устроил. Уж не из любви ли к арендаторам ты, как говоришь, о мире печешься? Будь оно так, ты не подбивал бы хозяина на строгости, когда он сидит в судейском кресле. Не подговаривал бы его экономии ради лишать арендаторов жирного быка на рождество!

Робин. Ну, как ты любишь хозяина — уже по твоей езде видно! Гонишь, как оглашенный! Опрокинешь когда-нибудь экипаж, болван, и свернешь шею хозяину... да и хозяйке впридачу. На меньшем не помиришься.

Сусанна. Будет вам! Давай я вас рассужу, Вильям.

Робин. Ладно, пускай она рассудит... Мне все равно, кому доверить свое дело.

Вильям. А я не доверюсь женщине в деле, затрагивающем мою честь. (Поет.)

Вы, грязная стряпуха,
На рот замок повесьте!
Вот ваш удел:
Чтоб суп кипел,
А в прочее не лезьте!
Когда перед кобылой
Конь спасовать способен, сэр,
То он, глупец —
Не жеребец,
А лишь осел, как Робин, сэр!

ЯВЛЕНИЕ 5

Робин. Томас, Сусанна.
Сусанна. Каков нахал!

Томас. Наверно, пошел наговаривать на тебя хозяину.

Робин. Пускай его! Я слишком хорош с хозяйкой, чтоб опасаться неприятностей от хозяина. Между нами говоря, хозяйка не допустит, чтоб меня выгнали. Вы слышали, Вильям обвиняет меня, будто я краду пиво для своей семьи! А ведь половина всего пива идет в отдельный погребок хозяйки, и кто, кто, а она это знает. Там они с пастором сидят вдвоем, потягивают пивцо и рассуждают, как лучше заставить весь приход следовать заповедям божьим.

Сусанна. Не говори дурно о хозяйке, Робин. Она очень добра к своим слугам.

Робин. Да, к нам, старшим слугам, которым ключи доверены. А прочие, чтоб Робину хватило, могут подыхать с голоду. Всюду так, Сусанна, в каждом ремесле: заправилы живут припеваючи, — остальным жрать нечего. (Поет.)

Большие лорды спят в спальнях дворца,
У малых — в тюрьме постель.
Большие попы пьяны от винца,
А малые хлещут эль.
Великих шлюх на бал везут,
А их подруг,
Незнатных шлюх,
За поцелуй секут.
Большой бандит
В шелку сидит,
А малых тащат в суд.

ЯВЛЕНИЕ 6

Сусанна, Свитисса.
Свитисса. Ишь какая смелая! Решила, значит, идти в открытую! Женщина, однажды поступившись добродетелью, уже не знает, где остановиться. (Поет.)

Невинность девушкам дана,
Она под стать воде:
Плотина верная нужна —
Хранить ее в пруде.
Но если страсть
Заставит пасть
Душевные плотины,
Уйдет вся честь,
Какая есть.
Виновны ль в том мужчины?
Сусанна. Простите за тупость, сударыня, но никак я не пойму: о чем вы?

Свитисса. Чего не надо, вы понимаете, сударыня.

Сусанна. Вы очень темно выражаетесь, сударыня.

Свитисса. Ваши делишки, сударыня, потемней.

Сусанна. В целом свете не сыщешь человека, который мог бы сказать что дурное о моих делах; они так же чисты, сударыня, как мои тарелки.

Свитисса. Скажите лучше — как котелки! А если вы и похожи на тарелку, так на суповую, куда каждый мужчина может сунуть свою ложку.

Сусанна. Я, сударыня?!

Свитисса. Вы, сударыня!

Сусанна.

Что за скверная брехня
Бабы грязной,
Безобразной!
Что ей надо от меня,
Этой гнусной швали?
Свитисса.

Если вспомните, мадам,
Как вы с Бобом... Ясно вам?
Вы б такой вопрос, мадам,
Мне не задавали!
Прочти это письмо и подумай, как низко ты поступила с женщиной, которую называла своей подругой.

Сусанна. На что это вы намекаете, предлагая мне прочесть письмо, когда знаете...

Свитисса. Что вы написали его, сударыня!

Сусанна. Что я не умею ни писать, ни читать. В этом виновата не я, а мои родители, которые не дали мне лучшего образования. Если б вас не учили, вы бы знали грамоте не больше моего. И нечего попрекать меня и потешаться надо мной, раз не моя это вина.

Свитисса. Как? Вы не умеете ни читать, ни писать? Быть не может!

Сусанна. Быть не может? Да что ж тут удивительного, если служанка не умеет ни читать, ни писать, когда многие джентльмены не знают, как писать правильно?

Свитисса. Вот любовное письмо к Робину, подписанное твоим именем. Здесь ты жалуешься, что он оставил тебя, насладившись тобою.

Сусанна. Насладившись мною?

Свитисса. Так написано, поверь мне.

Сусанна. Если я когда говорила что Робину, кроме слов, которые всякий слуга может сказать другому, пусть мой котелок никогда больше не закипит!

Свитисса. Жаль, что вы не умеете читать, а то убедились бы, что я говорю правду. Здесь черным по белому написано: Сусанна Ростмит. И если это писали не вы, то, верно, сам черт!

Сусанна. Кажется, чтобы вас успокоить, я сказала все, что могла сказать, не роняя своего достоинства.

Свитисса. ...и убедили меня в своей невинности. Думаю, с моим достоинством тоже совместимо уверить вас, что я сожалею о сказанном и покорно прошу вашего прощения, сударыня.

Сусанна. Я вполне удовлетворена, сударыня. Ах, Свитисса, будь я из таких, я могла бы иметь дело с самим молодым хозяином.

Свитисса. Ну, с ним-то мы все могли бы иметь дело, это еще не оправдание. Но уж в чем я уверена, так уверена: если вы не умеете писать, то и письма не могли написать. (Поет).

Невинность надо соблюдать,
Пока ты без изъяна,
Нельзя же в карты плутовать
Без полного кармана.
И кто не ездит на коне,
Тот в поле не поскачет.
Раз вы безграмотны вполне —
Не вы писали, значит.

ЯВЛЕНИЕ 7

Овен, Апшонес.
Апшонес. Я не желаю, чтоб вы женились на моей дочери, мистер Овен. Муж должен быть ей ровней. Мне хочется, чтоб под мое благословение подходили хорошенькие, здоровые внучата, а не заморыши и недоноски, унаследовавшие вместе с титулами болезни предков.

Овен. Фу, хозяин Апшонес!.. Как узко вы, старики, смотрите на вещи. Видно, вы не бывали в свете или успели его позабыть. Если ваша дочь уедет за пять миль, вам уж кажется, будто она умчалась за тридевять земель, и вы предпочли бы, чтоб она ходила пешком дома, чем ездила в экипаже где-нибудь в чужих краях.

Апшонес. Я не хотел бы, чтоб она сейчас ездила в экипаже, а через год ее повезли на катафалке.

Овен. Ну, такой чести вы, может, еще и не дождетесь, дорогой сэр.

Апшонес. Я не советовал бы вам бесчестить нашу семью: это может кончиться для вас хуже, чем вы думаете.

Овен. Хуже, говорите?

Апшонес. Да, сэр. Я потерял состояние, но моя гордость осталась при мне. И хоть я арендатор вашего отца, я ему не раб. Вы безнаказанно погубили немало бедных девушек, но не всегда это будет сходить вам с рук. Имейте в виду, сэр: кто желает навлечь бесчестье на мою семью, скорее накличет беду на свою голову.

Овен. Ха, ха, ха!

Апшонес. Сэр Овен и его супруга, по-моему, слишком порядочные люди, чтобы вы могли распутничать с их ведома. До сих пор сэр Овен поступал, как лучший из помещиков. Он знает, что должен защищать своих арендаторов, а не грабить их, быть пастырем своего стада, а не волком. Но вы, кажется, считаете, сэр, что у нас сохранился тот варварский обычай, о котором я читал, — когда помещику принадлежала невинность всех дочерей арендаторов.

Овен. Ха, ха, ха! Право, ты презабавный старый чудак!

Апшонес. Это на вас похоже, да и другой кто может так обо мне подумать. Но в мое время над вашим платьем посмеялись бы не меньше, чем сейчас над моим. Что это вы себе парик белым посыпали? Верно, хотите, чтоб люди подумали, будто у вас уж мозги в голове не умещаются?

Овен. Вам не нравится мое обличие, зато оно по вкусу вашей дочери.

Апшонес. Я хочу, чтоб вы оставили мою дочь в покое. Глаз с нее не спущу. А если вам все-таки удастся погубить ее, знайте: поместье отца не спасет вас от моего возмездия. Тогда вы поймете, что истинный дух английской свободы не мирится с притеснением, как бы высоко ни вознесся обидчик.

Овен. Истинный дух английской свободы! Ха, ха, ха! Думаешь, ты первый отец или муж, который сперва поднимает шум, а потом ходит смирный, как овечка? Хорош любовник, если он отступается от возлюбленной, чуть родня пригрозит. Прими вас всерьез, может и стоило бы поостеречься, да ведь вы герои на словах, не на деле. (Поет.)

Прослыть стремится шлюха
Скромнейшей из людей,
А трус боится слуха
О трусости своей.
Всяк льстит своей природе:
При всем честном народе
Толкуют о свободе
Любители цепей.

ЯВЛЕНИЕ 8

Овен, Молли.
Овен. Она здесь!

Молли. Жестокий, ты уже избегаешь меня? Я уже стала тебе ненавистна? Твои лживые клятвы позабыты? Если б ты помнил их, ты вел бы себя иначе.

Овен. Тебе ли обвинять меня за то, что я послушен твоему приказанию? Разве ты не помнишь, что поклялась никогда больше со мной не встречаться?

Молли. Увы, ты не хуже моего знаешь, что в глубине души я так же не способна отказаться от тебя, как ты быть искренним в своих признаниях. До чего несправедливы мужчины, обвиняя нас в жестокости! Разве иначе они ведут себя, когда мы оказываемся в их власти? (Поет.)

Жестокосердый! Скажи, к чему ты,
Как птицу в путы,
Меня завлек?
Пока мой разум
Сиял алмазом,
Ты вовсе не был со мной жесток.
Цветут растенья
Под летним солнцем,
И нет цветенья
Среди зимы.
Для чувства нету
Зимы и лета.
И в стужу жарче пылаем мы.
Овен. Ты не должна так обижать меня, дорогая Молли. Твой отец только что был здесь и разговаривал со мной самым оскорбительным образом. Но, несмотря на это, я решил...

Молли. Исполнить свое обещание и жениться на мне!..

Овен. Зачем произносить это ненавистное слово! Оно подобно жестокому морозу, губящему цветы любви. Учтивость не так враждебна честности, а кадрил — здравому смыслу, как брак — любви. Брак и любовь несовместимы, точно вода и огонь. Женитьба — единственное, в чем я способен отказать тебе.

Молли. И пока ты отказываешь в ней, я буду отказывать тебе во всем остальном.

Овен. Но я не хочу жениться ради тебя же самой. Я не смогу любить по обязанности. (Поет.)

Как славно жить тому,
Кто чувств не прячет,
Поет и скачет, —
И сразу удача
В руки дается ему.
Как славно бродить
По темному саду,
Любовь и отраду
Себе находить.
Но жалок иной,
Кто, словно больной,
Навеки прикован к постели одной,
Кто многих не может любить.
А я хочу свое питье
Из разных стаканов пить.
Раз ты не согласна,
Ну что ж — и прекрасно!
Покину я место свое!
Молли. Ушел! Потерян навсегда! Безвозвратно потерян!.. Где же твоя сила, добродетель? Где они, бесчисленные наслаждения, которые ты сулишь? Влюбленным они недоступны: если б Овен вернулся и был настойчив — боюсь, я не устояла бы. Любовь что ни день все больше берет верх над добродетелью. (Поет.)

Глаза — огонь, язык — снаряд
У тех, кто от души влюблен.
И добродетель, как солдат,
Обороняет бастион.
Но все ж любовь стократ сильней;
Она штурмует там и тут,
Еще упорней и грозней
Она врывается в редут.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ 1

Дом сэра Овена.
Сэр Овен (курит). Кто первый открыл пользу табака — молодчина! Терпеливый труженик забывает о деле, сластолюбец об удовольствии, влюбленный о жестокосердии возлюбленной, муж о ненавистной жене... а я за своей трубочкой забываю обо всем на свете. (Поет.)

Пускай эрудит
Над книгой сидит,
Пусть голубь твердит о голубке, —
Счастливым вполне
Быть может, по мне,
Лишь тот, кто не может без трубки.
Пусть бьется солдат
Во имя наград,
Пусть славу найдет себе в рубке, —
Из всех его благ
Я взял бы табак,
Дымящийся в маленькой трубке.
Чудак-резонер
Вдруг станет остер,
За трубкой мечтая о кубке,
И чтобы суду
Доказать ерунду,
Юристы берутся за трубки.
И не оттого ль
В рассказах есть соль,
Что речь про дела и поступки
Рассказчик прервет
И в рот наберет
Затяжечку дыма из трубки.
В чем мудрость врача,
Который, леча,
Знай воду толчет себе в ступке?
Не ведать иных
Лекарств для больных,
Чем пара затяжек из трубки.
Лишь знатный народ
Без трубок живет,
Не делает этой покупки.
Где ум и где честь,
Там трубочка есть, —
А эти не тянутся к трубке.

ЯВЛЕНИЕ 2

Сэр Овен, леди Апшинкен.
Леди Апшинкен. Мне надоело, дорогой мой, быть в вечном рабстве у семьи. Стоит мне на минутку отвернуться, как все в доме — вверх дном. Ведь вы, словно сонный трутень, не желаете ничем себя утруждать.

Сэр Овен. У меня отличная жена, только немного говорлива. Не будь у нее языка или у меня ушей, мы были бы счастливейшей парой во всем Уэльсе.

Леди Апшинкен. Сэр Овен! Всем известно, какие предложения я отвергла, когда выходила за вас замуж.

Сэр Овен. Да, моя дорогая, очень хорошо известно. Откровенно говоря, вы мне об этом все уши прожжужали. Только я искренне убежден, что вы бы никогда не отказались от лучшего предложения: вы свой интерес помните.

Леди Апшинкен. Неблагодарный! Если я доказала, что знаю цену деньгам, так пеклась — не только о своих, но и о ваших интересах. И да будет вам известно, сэр: коли выгода вступала у меня в спор с совестью — побеждала совесть.

Сэр Овен. Что ж, очень может быть. Ведь чью сторону возьмет ваш язычок, та и победит. Но совесть-то у вас всегда на языке, а интерес вы приняли так близко к сердцу, что язык о нем и ведать не ведает.

Леди Апшинкен. Мне думается, сэр Овен, вам последнему следовало бы роптать на то, что я браню ваших слуг.

Сэр Овен. Яине стал бы, если б вы не бранили меня самого. Изливайте свою злобу на весь приход, только меня оставьте в покое с моей трубочкой, и я слова не скажу. Но бранчливая жена, по мне, все равно что расстроенная виолончель, которая вдруг встала на ноги и принялась ходить вокруг тебя.

Леди Апшинкен. Муж-пьяница — плохой смычок для такой виолончели, сэр: он не может ни настроить ее как следует, ни сыграть на ней.

Сэр Овен. Сварливая жена — канифоль для смычка: до тех пор трет его, чтоб играл, пока он совсем не перетрется. (Поет.)

Из жен ужасней всех
Сварливая карга,
Как заведет шум, гам, полный тарарам!
Уж лучше мне носить
На лбу своем рога,
Чем слушать этот шум, гам, полный тарарам!
Когда б Юпитер был
Поблагосклонней к нам,
Пандору б он тогда
Послал ко всем чертям
И с нею этот шум, гам, полный тарарам!

ЯВЛЕНИЕ 3

Леди Апшинкен, Сусанна.
Леди Апшинкен. Иди себе, странствующий рыцарь! Ну, Сусанна, что ты мне принесла?

Сусанна. Меню, сударыня.

Леди Апшинкен. Меню?! Можно подумать, что это меню на целый месяц, а не на один день.

Сусанна. Хозяин пригласил сегодня кой-кого из арендаторов, сударыня.

Леди Апшинкен. Мне известна щедрость вашего хозяина. Он готов кормить арендаторов на свой счет. Пожалуй, он позволил бы тем, кто победней, съедать больше, чем сам от них получает.

Сусанна. Да благословит его господь за подобную доброту!

Леди Апшинкен. Говяжий филей можешь подать. Только отрежь половину на завтра: зараз его не скушать.

Сусанна. Ах, сударыня, его так жалко резать, слов нет!

Леди Апшинкен. Вздор! Тебе следует знать, что у людей благовоспитанных не подают на стол сразу слишком много. Однажды меня угощали обедом из трех перемен, где все вместе не составляло и половины этого филея.

Сусанна. Черт бы побрал такую благовоспитанность!

Леди Апшинкен. «Жареный гусь» — очень хорошо. Особенно позаботься, чтоб хватило потрохов: они очень дешевы сейчас на рынке. «Две пары куропаток» — оставим одну. «Яблочный пирог с айвой». Почему с айвой? Ты же знаешь, что айва очень дорога. Вот так. Остальное ты пока припрячь и будешь готовить мне по два блюда в день, пока все припасы не выйдут.

Сусанна. Что вы, сударыня! Да ведь половина провизии протухнет за это время.

Леди Апшинкен. Тем меньше съедят. Я знаю, иные хорошие хозяйки только с тухлинкой и покупают: оно и дешевле и тянется дольше.

Сусанна. Когда старое английское гостеприимство было в чести, самый запах манил людей в дом, а нынешние ароматы заставляют обходить его сторонкой.

Леди Апшинкен. Старое английское гостеприимство! Слышать о нем не могу! Мне от одного этого слова тошно становится.

Сусанна. Жить бы мне в то времечко! Жаль, что я не стряпала, когда на кухне было чем заняться. А нынче переняли мы тонкие французские манеры и жарить мясо учимся у тех, кому самим жарить нечего. (Поет.)

Когда ростбиф был главной английской едой,
Благороден был сердцем придворный седой,
Храбрецом и героем солдат молодой.
О наш ростбиф английский,
Старый ростбиф!
Но с тех пор, как с французов мы взяли пример,
Пляшем, варим рагу на французский манер, —
Стали наши мужчины галантны сверх мер.
О наш ростбиф английский,
Старый ростбиф!
Леди Апшинкен. Слуги вечно принимают за обиду малейшее проявление бережливости со стороны хозяина или хозяйки. Им по сердцу только расточительность.

ЯВЛЕНИЕ 4

Леди Апшинкен, Пазлтекст.
Леди Апшинкен.

Ах, доктор! Ах, доктор! Я так вас ждала!
Я в полном смятенье, мой Пазлтекст!
Пазлтекст.

Быстрее борея
Летел в седле я,
Для проповеди я обдумывал текст.
Леди Апшинкен. Не мешало бы вам прочитать проповедь о благотворительности. Пусть мои слуги знают, что благотворительность вовсе не поощряет чревоугодия.

Пазлтекст. Как вашей милости известно, благотворительность бывает религиозная и нерелигиозная. Религиозная предписывает нам скорее заморить ближнего голодом, чем накормить его. Ведь голодом лучше всего можно обуздать нашу грешную плоть.

Леди Апшинкен. Я хотела бы, доктор, чтоб вы, когда снова поедете в Лондон, купили мне по самой дешевой цене все книги о благотворительности, какие только есть.

Пазлтекст. Я в скором времени опубликую трактат, сударыня, в котором будут обобщены все суждения об этом предмете. Он написан по-латыни и посвящен вашей милости.

Леди Апшинкен. Во имя религии я готова на все! Я большая почитательница латинского языка и, как мне кажется, знаю теперь латынь не хуже английского. Но, увы, ваше преподобие, какую боль, какую жестокую боль причиняет мне сознание того, что, несмотря на все наши усилия, в приходе еще столько безнравственных людей. На днях один арендатор самым ужасным образом оскорбил свою жену. Неужели я никогда не научу их прилично обращаться с женами? (Поет.)

О доктор! Молю, как скупой о казне,
Чтоб вся ваша паства равнялась по мне.
Пазлтекст.

Миледи! Клянусь, что в ближайшем году
До этого всех прихожан доведу.
Леди Апшинкен.

О доктор! Спасенья они не хотят,
Их всех ваши проповеди тяготят.
Пазлтекст.

Коль деньги платить их заставит мадам,
Я им в заблужденьях погибнуть не дам.

ЯВЛЕНИЕ 3

Те же и Робин.
Робин.

Несчастливая планета
Хочет сжить меня со света!
С ума сошел
Весь женский пол,
Все лишились головы.
Я уж думал —
К вам пойду, мол, —
Да и вы,
Вы хотите, чтобы Вилл
Всех на свете обдурил
С ног до головы.
Леди Апшинкен. Что вы хотите этим сказать?

Робин. Значит, вашей милости ничего не известно? Разве вы не знаете, сударыня, что меня прогоняют, а Вильяма делают дворецким?

Леди Апшинкен. Как так?

Робин. Уверяю вас, миледи, это сущая правда. Я только что получил от хозяина приказание отчитаться в серебре, и, поверьте, сумею справиться с этим лучше, чем Вильям, пробудь он столько на моем месте.

Леди Апшинкен. Ну, уж такого я не стерплю! Сию же минуту иду к сэру Овену — и посмотрим, значу ли я что-нибудь в этом доме!

Пазлтекст. Послушайте, Робин, вам все равно ничего не будет: с хозяйкой вы в дружбе. Так пошлите ко мне в комнату бутылочку хорошего винца, — ведь я тоже вам добрый друг.

ЯВЛЕНИЕ 6

Робин (один). Не то, чтоб я думал долго здесь оставаться, но не хочется быть выгнанным. Самому предупредить об уходе — другое дело, и если бурю пронесет, я так и поступлю. Благодаря своему трудолюбию я ухитрился сколотить деньжат на весь остаток жизни. Куплю себе маленькую уютненькую ферму в Уэльсе с сотенкой фунтов годового дохода и удалюсь на покой со своей... Но... с кем же я удалюсь, если Свитисса мне не верна? Какой смысл покупать поместье, коли счастье купить нельзя? (Поет.)

Для чего тебе богатство?
Чтобы счастья домогаться,
Без него богатство — вздор.
И готов отдать бедняга
Все свои земные блага
За единый нежный взор.

ЯВЛЕНИЕ 7

Робин, Свитисса.
Робин. Не знать мне больше счастья! Шкатулка, в которой оно хранилось, взломана и обчищена!

Свитисса. Он здесь! Страсть, подобно вихрю, кинула бы меня в его объятия, если б не связывала меня честь, исторгающая больше лживых слов из уст женщины, чем золото из уст адвоката.

Робин. Вот она, вероломная, коварная! И все же, как ни виновна эта женщина, она была б мне дороже всего на свете, если б не моя честь, запрещающая мне жениться на шлюхе. Приходится выбирать между возлюбленной и честью, а ведь слуга, лишившийся чести, — пропащий человек. Хорошо знатным: как ни поступай, все равно величать будут «вашей честью». Видно, настоящую честь испытывают мошенничеством, как золото огнем. Если, сколько ни жульничай, не пострадает — значит неподдельная. (Поет.)

Всегда оберегает честь
Незнатный человек.
А потерял — не приобресть
Тебе ее вовек.
А если знатен ты — владей
И честью, как угодно:
В тебе, мерзавец и злодей,
И подлость благородна.
Свитисса. Ах, если б я могла объяснить твое ослепление любовью! Любовь дает зрение, чтоб видеть человека, а не его провинности. Но, увы, ты видишь только их, а не меня.

Робин. Я рад бы считать тебя безгрешной. Но, увы, ты до того погрязла в пучине греха, что стала противна человеческому взору.

Свитисса. Я не знаю за собой иного греха, кроме того, что слишком люблю тебя.

Робин. Что ж, это, конечно, грех, раз ты ждешь ребенка от Вильяма.

Свитисса. Ах, Робин, если ты решил меня бросить, не надо из-за этого порочить мою добродетель, умоляю тебя!..

Робин. Вот что, сударыня, прочтите-ка это письмо еще разок, а потом, если хватит совести, требуйте, чтоб я заботился о вашей репутации. Впрочем, женщина больше всего кричит о своей репутации, когда б ей лучше помалкивать. Добродетель — что порох: пока есть — о ней не слышно, а произвела шум — значит нет уж в помине.

Свитисса. Тут какой-то подвох! Пусть черт меня заберет сию же минуту, если я когда-нибудь видела это письмо,

Робин. Неужто? А сами выронили его из кармана!

Свитисса. Негодяй! Если я хоть когда-нибудь, разве что во время игры в фанты, позволила Вильяму поцеловать себя, пусть меня больше никто в жизни не поцелует! И если я не девушка, пускай я так и умру в девушках! А теперь погляди-ка сам! Оказывается, не я одна получаю письма и роняю их из кармана: коли за тобой есть вина, это письмо устыдит тебя. Мне же защитой — моя невинность! (Поет.)

Тому, чья совесть нечиста,
Не утаить вины.
Кричат глаза, когда уста
Молчать принуждены.
Но кто невинно оскорблен,
Тот страха не таит,
Перед обидчиками он
Как судия стоит.
Робин. Ну и дела! Словно черт, обучившись грамоте, забрался в дом. Ба! Я начинаю кое о чем догадываться! Если у тебя есть добродетель, если есть у тебя честь, человечность, ответь мне, Свитисса, на один вопрос: пастор никогда не пробовал ухаживать за тобой?

Свитисса. Почему ты об этом спрашиваешь?

Робин. Оба письма написаны одним почерком, и если их написал не Вильям, — так только пастор: по-моему, никто больше во всем доме не умеет ни читать, ни писать.

Свитисса. Нельзя сказать, чтоб ухаживал, да и «нет» тоже не скажешь. Однажды он намекнул, что женился бы на мне, будь у меня сто фунтов.

Робин. Вот как? Ну, все ясно. Клянусь святым Георгием, я его здорово проучу! Буду тузить до тех пор, пока не появится у него такое отвращение к браку, как у католического священника[61].

Свитисса. Фу, бить священника!

Робин. Плевать мне на то, что он священник! Полез в мой огород — пусть бока бережет.

Свитисса. Образумься, Робин! Хоть ты гадко поступил со мной, я не хочу, чтоб тебя прокляли.

Робин. Ас помощью пастора, дай бог ему доброго здоровья, я, наверно, угодил бы в рай. По мне, уж лучше быть проклятым, чем отправиться на небеса за то, что духовный отец, пропади он пропадом, наставил тебе рога! Я его так отделаю, что у него не больше станет охоты лакомиться женщинами, чем кониной.

Свитисса.

Ради бога, берегись —
Он ведь пастор, он ведь пастор!
Он запомнит на всю жизнь,
Только с ним свяжись!
Робин.

Замолчи! Я все равно
Вздую подлеца,
Буду драить, шпарить, шпорить,
Словно конюх жеребца!
Свитисса. Ушел... Как бы он и вправду не стукнул пастора по башке. Быть ему тогда повешенным! Ах, если б он, целый и невредимый, повесился мне на шею! Силы небесные, спасите его от петли палача и затяните потуже петлей Гименея![62]

ЯВЛЕНИЕ 8

Свитисса, Джон.
Свитисса. Ах, Джон, беги, лети!.. Ты можешь еще спасти своего друга... Скорей к пастору!

Джон. Что случилось?

Свитисса. Минута промедления, и Робин пропал! Сейчас он в страшной ярости кинулся бить пастора. Останови его! Если он убьет пастора, его повесят.

Джон. Убьет?! Если он только поднимет на него руку, так попадет в церковный суд, а это похуже, чем быть повешенным.

Свитисса. Беги, беги, дорогой Джон!.. Какие муки подстерегают на каждом шагу влюбленную девушку! (Поет.)

Как много счастья тем дано,
Чье сердце страстно влюблено.
Для горя много есть причин, —
Для счастья повод есть один:
Когда в объятья мы летим.
Стремись к любви, не знай преград,
Как корабельщик, скрывший клад
На острове, среди морей.
Лети быстрее кораблей
К сокровищам любви своей.

ЯВЛЕНИЕ 9

Овен, Свитисса.
Овен. Свитисса в слезах! Будто лилия после грозы. Дождевые капли тихо стекают с шелковистых лепестков, собирая по пути их аромат. (Поет.)

Свитисса, не грусти!
Ведь там, где слезы,
На щеках розы
Не смогут расцвести.
Свитисса, не грусти!
Свой взор прекрасный
Улыбкой ясной,
Как небо солнцем, освети!
В чем дело, моя дорогая Свитисса?

Свитисса. В чем бы ни было, не ваша это забота, мастер Овен.

Овен. Если б ты позволила, я бы обнял тебя и утешил. Поцелуй меня!..

Свитисса.

Юный сударь,
Юный сударь,
Вы напрасно прытки:
Для меня вы
Не забава,
Бросьте все попытки.
Умеет порой
Шаркун молодой
Забавные выкинуть штуки,
Но пустишь в постель
Таких пустомель —
Ей-богу, подохнешь со скуки!

ЯВЛЕНИЕ 10

Овен (один).
Грязная Бесс! Ступай, мне плевать!
Кричи, реви, сколько хочешь!
Чем больше ты будешь рыдать, тол-де-рол,
Тем меньше ты похохочешь!

ЯВЛЕНИЕ 11

Овен, Сусанна.
Овен. А вы, прелестная Сусанна, куда направляетесь?

Сусанна. Куда? К хозяйке. Если она не желает давать мне продуктов, пусть ищет себе другую кухарку. Шутка ли сказать, такой говяжий филей резать! Пусть меня лучше черт пополам разрежет! (Поет.)

Ирландец ест картошку,
Француз по рагу тоскует,
Итальянец ест макароны,
Голландец — траву морскую,
Шотландец — башку баранью,
Валлиец питается сыром, сэр,
И ростбифом англичанин
Хвалится перед миром, сэр!
И если разрежу говяжий филей,
Пусть дьявол меня заберет поскорей!
Овен. Можно ли, чтоб гнев портил твое милое личико! Поцелуй меня, моя очаровательная кухарочка!

Сусанна. Поцеловать вас? А не хочешь ли по физиономии получить да палкой по заду? Если меня кто целовать будет, так уж не такое расфранченное чучело. Полюбуйтесь только: голова — что кусок баранины, обсыпанный мукой, перед тем как попасть на сковородку. А еще туда же — целоваться лезет!

ЯВЛЕНИЕ 12

Овен, Марджери.
Овен. Проваливай, грязнуля!.. А вот моя маленькая Марджери!

Марджери. Не такая уж маленькая, мастер Овен. Для вас великовата.

Овен. Ничего, моя дорогая голубка. Давай... давай... давай...

Марджери. Чего давай-то?

Овен. Давай... черт возьми, сам не знаю что... Давай поцелуемся!

Марджери. Вы больно прытки, сквайр. Прежде чем у нас с вами до этого дойдет, нужно, чтоб мамаша стала вам побольше отпускать на расходы. Видите ли, сэр, когда вы подарите мне, наконец, тот нарядный передник, что обещали, не знаю, как далеко заведет меня благодарность. Я решила, что если когда-нибудь окажусь дурой, то смогу похвастаться чем-нибудь, кроме живота.

Овен. Чума их всех побери! В целом доме ни одной не окрутишь! Придется, как видно, возвратиться к Молли. Хоть с ней дело слажу, если еще не поздно. А то как бы мне самому не умереть полудевой. Черт возьми, кажется, несмотря на все свои похождения, я до сих пор хорошенько не знаю, что такое порядочная женщина! И такое, надо думать, нередко случается с нами, светскими джентльменами. (Поет.)

Гуляки не желают
Скрывать своих проказ,
Банкроты выставляют
Богатство напоказ, —
Но прячет свой сундук хапуга-богатей,
И милую любовник скрывает от людей.

ЯВЛЕНИЕ 13

Пазлтекст, Робин, Джон.
Пазлтекст. Я требую удовлетворения! Слышать не хочу ни о чем, кроме удовлетворения, мастер Джон! Я его поколочу!.. Покажу ему, что не зря в Оксфорде учился! Плевать я на тебя хотел! Увидишь, — у меня голова на плечах не только для того, чтоб проповеди читать![63]

Робин. Вы больше заботились, чтоб мне было чем бодаться, дай вам бог здоровья!

Пазлтекст. Врешь, мерзавец! Все ты выдумал!

Робин. У самого что ни слово, то ложь!

Пазлтекст. И это ты мне говоришь, негодяй! Да я у тебя все мозги из башки вышибу, если только они там есть. Пусти меня, Джон, пусти!..

Робин. Зачем ты его держишь? Пусть только сунется — мигом назад полетит!..

Пазлтекст. Черт побери!.. Черт побери!.. Черт побери!..

Джон. Как можно, ваше преподобие! Успокойтесь, вспомните свой сан. Вы должны прощать!

Пазлтекст. Яне прощу! Прощение порою грех, смертный грех! Нет, я не прощу его! Пусть его пример будет всем наукой. Эти бродяги больше не посмеют оскорблять церковь! (Поет.)

В церковный суд
Призову тебя, плут,
Ты с этим, видать, не знаком, сэр!
Робин.

Без всяких улик
Не сможешь, старик,
Моим завладеть кошельком, сэр!
Пазлтекст.

Так будешь в аду
Ты предан суду,
А здесь опозорен по гроб, сэр!
Робин.

Ну что ж, не беда,
Узнаю тогда,
Кто противнее — черт или поп, сэр!
Пазлтекст. Пусти, Джон! Я тебе!.. Плевать мне на тебя!..

ЯВЛЕНИЕ 14

Сэр Овен, леди Апшинкен, Пазлтекст, Робин, Вильям, Джон, Сусанна, Свитисса, Марджери.
Леди Апшинкен. Что такое? Что это значит? Мистер Пазлтекст! Надеюсь, вы в своем уме?

Пазлтекст. Плевать мне на него!.. В своем, сударыня, в своем! Я оскорблен, избит!..

Леди Апшинкен. Я уверена, что Робин тут ни при чем. Он человек смирный.

Вильям. Он и пальцем никого не тронет, разве что силой его заставят, могу поручиться.

Пазлтекст. И все же это Робин оскорбил меня., Говорит, будто я писал к его невесте. А я вот уж полгода пера в руке не держал, да и тогда всего полпроповеди сочинил.

Вильям. Странное дело! Сегодня он целый день толкует про какие-то письма. Сперва со мной поссорился из-за письма к невесте, теперь с мистером Пазлтекстом. Просто видит свои недостатки, ну и ревнует ко всем, в каждом соперник ему чудится.

Робин. Я не такого дурного мнения о себе, чтоб к тебе ревновать, сколько ты ни тверди о своих достоинствах!

Леди Апшинкен. Прошу вас, оставьте ссоры. (Робину.) Я думала, у вас хватит ума жить в ладу с церковью.

Вильям. Пускай хозяин, если хочет, держит тебя, зная, какой ты жулик, но я готов под присягой подтвердить, что ты украл две серебряные ложки.

Свитисса. Вам-то уж знать толк в подобных делах, дорогой мистер Вильям! Я готова присягнуть, что вы украли занавески из кареты и сшили себе жилет да еще содрали пару пряжек со сбруи и продали мистеру Овену на туфли.

Сусанна. Коли на то пошло, сударыня, может быть вы скажете, кто украл у миледи шелковый передник и новую фланелевую юбку, которая сейчас на вас?

Джон. Полегче, дорогая Сусанна, это уж нахальство. Скажите лучше, кто на масло не скупился: целыми брусками на жаренье изводил, а гусиный жир продавал на сторону? Кто подает фальшивые счета, а что остается — прикарманивает? Кто требует вина и коньяку на соуса да десерты и сам их выпивает?

Вильям. А кто требует крепкого пива для лошадей и тоже сам его выпивает?

Марджери. Лучше помолчали бы об этом, а то как бы вам не напомнили, что вы проделываете то же самое с выездными лошадьми!

Сусанна. Может, вы припомните еще, кто прикладывается к бутылочке миледи всякий раз, как стелит ей постель?

Леди Апшинкен. Ты, Марджери, вне подозрений — я свои бутылки держу под замком.

Сусанна. А если у нее поддельный ключ — ваша милость все равно ее подозревать не станет? Могу присягнуть — он сейчас у нее в кармане.

Леди Апшинкен. Очень мило, право!..

Пазлтекст. Я глубоко опечален тем, что мои проповеди не оказали на вас лучшего действия. Трудно решить, кого первым следует повесить! Если дворецкий Робин мошенничал больше других, так, верно, потому только, что у него было для этого больше возможностей.

Робин. Верно, пастор! Хоть раз в жизни правду сказал.

Вильям. И все-таки Робин — худший из нас. Недаром его имя начинается с той же буквы, что и слово «разбойник». Что «Робин» сказать, что «жулик» — все равно.

Пазлтекст. Каламбур не из удачных, мистер Вилл.

Робин. И это верно, пастор! (Поет.)

В сей скромной семейке любитель найдет,
Все то, чем богат человеческий род:
Дано здесь и нищему и богачу
Обманывать так, как ему по плечу,
Здесь жулики все, та-ра-ра!
Вельможа не сыщет порядочных слуг,
Коль честности хочешь — живи без услуг.
Всяк любит урвать от чужого добра, —
Вот так в этом мире ведется игра!
Все Бобу, все Бобу под стать, та-ра-ра!
Все Бобу под стать та-ра-ра!
Леди Апшинкен. А я-то скопидомничала, скаредничала, жадничала, дрожала над каждым куском, день-деньской маялась по хозяйству, — и все для того, чтоб меня обобрали собственные слуги!

Сэр Овен. Правда, дорогая, будь у нас большая семья на руках, это еще оправдало бы вашу скупость: приходилось бы думать о будущем детей. Но у нас только один сын, да и тот не стоит нашей заботы. Пусть же слуги оставят себе, что украли, и да пойдет им это на пользу!

Леди Апшинкен. Что за дикая расточительность!

Все. Да благословит небо вашу честь!

Робин.

Я жульничал здесь, не скрою,
Но в гости позвать вас готов,
И я угощу вас свиньею
Из собственных ваших хлевов.
Свитисса.

И я не служила безгрешно —
Что можно, старалась урвать.
Но, дом ваш покинув, конечно,
У вас не смогу воровать.
Вильям.

И я был виновником кражи,
Унес занавески, к стыду.
Что ж, продайте коней с экипажем,
Коль от этого впали в нужду.
Сусанна.

В проделках своих сознаюся,
Грех этот на душу приму.
Но там, где не жарятся гуси,
Кухарка уже ни к чему.
Хор.

Вас ставим в известность о том,
Что завтра покинем ваш дом,
Но пусть вас утешит при том,
Что денег мы с вас не берем.

ЯВЛЕНИЕ 15

Те же, Молли и Овен.
Овен и Молли. Благословите нас, сэр!

Сэр Овен и леди Апшинкен. Что такое?

Овен и Молли. Мы — ваши дети.

Сэр Овен. Мой сын женился на дочери арендатора!

Овен. Да, сэр, она — дочь вашего арендатора, но достойна быть королевой!

Молли.

В вас нету ко мне интереса,
Но роскошь не ставлю ни в грош.
Мне Овен, хоть будь я принцесса,
Всегда был бы мил и хорош.
С добром я готова расстаться —
Лишь с Овеном встретиться вновь.
Нам горе приносит богатство
И радость дарует любовь.
Овен.

Пусть сгинут и титул и злато,
Они мне уже не нужны.
Любимая пусть небогата,
Любви ее нету цены.
Пусть тешатся лорды обманом,
Их ненависть ждет во дворцах.
А роскошь — она не нужна нам,
Коль счастье и нежность в сердцах.
Сэр Овен. Признаться, поет она очаровательно!

Овен. Другую песню, скорее! Заморочь его песнями, пока он не простит нас.

Молли.

Любовь возвысить может
И сделать, окрыля,
Из мужика вельможу,
Из сквайра — короля.
О, как прекрасен Овен!
О, как он мной любим!
Кто устоять способен
Пред Овеном моим!
Сэр Овен. Я не могу устоять.

Леди Апшинкен. И я тоже. Поцелуйтесь же и дайте мне обнять вас обоих.

Молли.

О голос твой отрадный!
Овен.

Ах, сколько в сердце боли!
Молли.

Ах, Овен ненаглядный!
Овен.

О дорогая Молли!
Овен. Я счастлив и хочу, чтобы другие тоже были счастливы. Послушай, Робин, письма, которые заставили вас со Свитиссой ревновать друг друга, написал я озорства ради.

Робин. И я зря подозревал Свитиссу?

Свитисса. А я — своего Робина?

Робин. Моя Свитисса, дорогая!

Свитисса. Мой Робин, мой Боб!

Робин. Отныне мы будем неразлучны. Ведите нас в церковь, ваше преподобие!

Вильям. А ты что скажешь, Сусанна? Не последовать ли нам их примеру?

Сусанна. Что ж тут чиниться. Ты знаешь, у меня что на уме, то и на языке. Я согласна.

Джон. А ты, Марджери?

Марджери. Отказываться не стану.

Пазлтекст. Я к вашим услугам, когда вам заблагорассудится.

Овен. Послушайте! Я женился раньше всех и хочу, чтоб мою свадьбу отпраздновали первой. Станцуем хоть разок, — я уже позвал скрипачей.

Пазлтекст. А я приготовил свою скрипку. Я ведь всегда utrumque paratus[64].

Овен. Я решил так: пускай сегодня двери нашего дома будут открыты для всех.

Леди Апшинкен. А я решила не участвовать в этом. И тебе советую не слишком сорить деньгами.

Танец.
Пазлтекст.

Вот славные парочки!
Поднимем же чарочки!
Пусть в мире живут новобрачные!
Женщины.

Под венец не пора ль нам!
Мужчины.

А после — по спальням!
Все.

Да здравствуют браки удачные!
Хор повторяет весь куплет.
Конец
1731

Дон Кихот в Англии

— facile guts

Sperel idem, sudet multum, frustraque laboret

Ausus idem...[65]

Hor.

ГРАФУ ФИЛИППУ ЧЕСТЕРФИЛЬДУ[66],

пэру Англии,

кавалеру высокопочетного

ордена Подвязки

Быть может, милорд, эти сцены не достойны покровительства Вашей светлости, и все же замысел, легший в основу некоторых из них, непременно должен послужить им рекомендацией в глазах того, чья известность зиждется на борьбе за славное дело свободы, ибо коррупция, изобличаемая здесь, способна однажды оказаться для нее неодолимым противником.

Свобода сцены, мне думается, не менее достойна защиты, чем свобода печати[67]. По мнению автора, не составляющему для Вашей светлости тайны, пример оказывает на человеческий ум действие более непосредственное и сильное, нежели наставление.

По-моему, милорд, в отношении политики это еще вернее, чем в отношении этики. Самое жестокое осмеяние роскоши или жадности производит подчас весьма малое впечатление на любителя плотских наслаждений или скупца, но живое воспроизведение бедствий, навлекаемых на страну всеобщей коррупцией, может, как мне кажется, иметь весьма ощутимое и полезное действие на зрителей. Сократ, который своей гибелью в немалой степени обязан презрению, навлеченному на него комедиями Аристофана[68], навсегда останется примером, свидетельствующим о силе театральной насмешки. Правда, здесь это оружие употреблено было во зло, но то, что способно лишить уважения даже добродетель и мудрость, куда легче сумеет вызвать всеобщее презрение к их противникам. Есть среди нас люди, кои так хорошо осознали опасности, таящиеся в юморе и остроумии, что решили навсегда избавиться от них. Они правы, нет сомнения. Ведь остроумие подобно голоду: его никак не удержишь при виде обильной и разнообразной пищи. —

Но если могущественные сыны Глупости употребляют все свое влияние для защиты своих более слабых собратьев, Вы, милорд, любимый отпрыск английских Муз, будьте покровителем младших потомков этих богинь. У Вас столько же оснований любить их, сколько у других страшиться, ибо, как Вы, наверное, и сами не преминули заметить, заслужить у Муз славу, а у наиболее проницательных и достойных из людей — рукоплескания, — вот единственные награды, на каковые может рассчитывать истинный патриотизм, ставший предметом насмешек для иных злопыхателей. Я прошу не за себя, а за других, ибо быть причисленным к тем, для кого я стараюсь снискать Ваше расположение, дает мне право лишь величайшее восхищение и уважение, которое испытывает к Вам милорд,

покорнейший слуга Вашей светлости

Генри Фильдинг.

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Эта комедия была начата в Лейдене в 1728 году. Однако, набросав несколько разрозненных сцен, автор оставил ее и долго о ней не вспоминал. Сперва я писал ее для собственного развлечения; и, разумеется, не чем иным как донкихотством было бы ждать других плодов от попытки воспроизвести характеры, столь блестяще обрисованные неподражаемым Сервантесом. Невозможность превзойти его и крайняя трудность идти с ним в ногу — всего этого оказалось достаточно, чтобы повергнуть в отчаянье самонадеянного автора.

К тому же я скоро обнаружил, что совершил ошибку, которой был обязан недостатком житейского опыта и слабым знанием света. Я понял, что перенести действие в новую обстановку и дать моему рыцарю возможность проявиться в ней иначе, чем в романе, гораздо труднее, нежели я воображал. Человеческая природа всюду одинакова, а привычки и обычаи разных наций не настолько изменяют ее, чтобы Дон Кихот в Англии заметно отличался от Дон Кихота в Испании.

Соображения мистера Бута и мистера Сиббера[69] совпали с моими; проглядев упомянутый набросок, они отговорили меня от опрометчивой мысли поставить его на сцене. Пьеса снова была водворена ко мне на полку и, наверно, погибла бы там в забвении, если б мольбы попавших в беду актеров Дрюри-Лейна[70] не заставили меня взяться за ее исправление; в то же время мне пришла в голову мысль добавить сцены, относящиеся к нашим выборам.

В переделанном виде пьеса многократно репетировалась в этом театре, и был уже назначен день ее первого представления, но великан Каджанус, из рода, который всегда был враждебен нашему бедному дону, так долго задерживал ее появление перед зрителями, что актерские бенефисы заставили бы перенести спектакль на следующий сезон, не передай я пьесу туда, где она ныне поставлена[71].

Я задержал внимание читателя для того, чтобы объяснить, почему комедия публикуется в ее теперешнем виде, и предоставить ему возможность отличить части, возникшие в этом сезоне, от других, написанных в более ранние годы, когда еще не существовало большинства произведений, которыми я пытался доставить развлечение публике.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Дон Кихот.

Санчо.

Сэр Томас Лавленд.

Доротея.

Фейрлав.

Сквайр Баджер.

Мэр.

Избиратель.

Газл.

Миссис Газл.

Джезабел.

Джон.

Бриф — адвокат.

Доктор Дренч — врач.

Мистер Сник.

Миссис Сник.

Мисс Сник.

Кучер дилижанса.

Толпа.


Место действия: гостиница в провинциальном городишке.

ВСТУПЛЕНИЕ

Директор театра. Автор.
Директор. Как можно без пролога, сэр?! Публика никогда не потерпит этого. Она не поступится ничем из того, что ей причитается.

Автор. Я покорный слуга публики, но даже она не заставит меня написать пролог, если это мне не под силу.

Директор. О, ничего нет проще, сэр. Я знавал одного автора, который вместе с пьесой приносил в театр три или четыре пролога, а мы уж выбирали, какой читать.

Автор. Бывает, сэр. У меня самого в кармане три пролога. Их сочинили мои друзья, но ни одного из этих прологов я не решусь предложить вам.

Директор. Почему же?

Автор. Да потому, что они уже двадцать раз были прочитаны со сцены.

Директор. Разрешите-ка мне самому на них взглянуть.

Автор. Они написаны дьявольски трудным почерком, вам все равно не разобрать. Я расскажу, о чем там идет речь. Один из них начинается поношением всего, что сочинили мои современники. Автор сокрушается по поводу упадка театра и под конец заверяет публику, что данная пьеса была написана с целью возродить подлинный вкус. Если публика ее одобрит, заявляет он, это будет лучшим доказательством того, что она таковым обладает.

Директор. Что ж, хороший план.

Автор. Возможно. Но вот уже десять лет, как об этом твердят чуть не все прологи. Следующий пролог в ином духе: первые двенадцать строк обличают непристойность на сцене, а последние двенадцать наглядно знакомят вас с нею.

Директор. Это больше подходит для эпилога. Ну, а третий каков?

Автор. Что ж, третий написан не без остроумия и очень бы нас устроил, не случись одна ошибка.

Директор. Какая же это?

Автор. Да, видите ли, автору не довелось прочесть моей пьесы, и, решив, что это, должно быть, комедия в пяти актах, написанная согласно всем правилам, он яростно обрушился на фарс. Что и говорить, пролог недурен и вполне подойдет для первой же комедии из светской жизни, которую вы поставите.

Директор. Однако не думаете ли вы, что пьеса с таким необычным названием, как ваша, нуждается в кое-каких разъяснениях? Все ли будет понятно публике?

Автор. Безусловно. Ей; надо думать, знакомы образы Дон Кихота и Санчо? Я перенес их в Англию и поселил в деревенской гостинице; и кого удивит, что рыцарь повстречал здесь людей, столь же безумных, как он сам? При желании это можно сказать в сорока скучных строках, но лучше обойтись без них. По правде говоря, все прологи, которые я когда-либо слышал, наводят на мысль, что авторы, сознавая недостатки своих пьес, желают усыпить публику еще до представления. Большой ли прок в меню, если гостям не дают выбрать блюдо, а заставляют проглатывать все подряд?

Входит актер.
Актер. Сэр, публика так стучит тростями, что если мы тотчас же не начнем, она разнесет театр, прежде чем откроется занавес. Лучше ее не сердить! На галерее сидит несколько таких оголтелых свистунов, каких никому еще слышать не приводилось.

Автор. Не бойтесь! Это мои хорошие друзья. Сначала они прикинутся недоброжелателями, но уже к концу первого акта перейдут на нашу сторону.

Директор. В таком случае вели сейчас же играть увертюру. Где вы устроитесь, сэр?

Автор. В таком месте, откуда я все увижу, а сам останусь незамеченным. И уверяю вас, сэр, если публика будет хоть вполовину так занята пьесой, как я, представление окончится под общие аплодисменты.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ 1

Двор гостиницы.
Газл и Санчо.
Газл. И слышать я не хочу про этого Дон Кихота, черт бы его подрал! Явился ко мне в дом, объедает меня, а потом, не угодно ли, оказывается — он странствующий рыцарь! Странствующий жулик, вот он кто! Пусть только попробует не заплатить мне по счету, я достану на него приказ об аресте.

Санчо. Моему хозяину ваши бумажки нипочем, приятель. Побывали б в Испании, так знали бы, что люди его положения стоят выше закона.

Газл. И слышать я не хочу про вашу Испанию, сэр! Я англичанин, а у нас законы для всех писаны. И если ваш хозяин не заплатит мне, я прямехонько отправлю его испанское сиятельство в такое местечко, откуда ему выбраться будет не легче, чем вашим землякам забраться в Гибралтар.

Санчо. Это уж, как в пословице говорится, ни к селу ни к городу. Одни вешают замок, чтоб не впустить, а другие — чтобы не выпустить. Дома запирают, чтобы жулики туда не вошли, а тюрьмы — чтоб они оттуда не вышли. Коли повесят сегодня конокрада, не пойдет он завтра овес покупать.

Газл. Ах, вот как! Ну, тогда ни лошади вашей, ни ослу не есть больше овса за мой счет! Ведь до чего похожи хозяева и скотина! Ваш дон такая же тощая кляча, как этот... ну как его... Росинант, а ты просто мешок требухи, вроде твоего Дапла. Вон из моего дома и моей конюшни! И если я еще когда-нибудь испанца на порог пущу, пусть ко мне роту солдат на постой ставят! Раз уж должны меня объедать, так лучше я от своих проходимцев пострадаю, чем от заграничных.

Санчо (поет).

Везде есть плуты, без сомненья,
И только ангелы невинны.
Ведь в уксус с первых дней творенья
Перерождаются все вина.
Один судья своим коварством
Прикончить может государство.
Один-единственный священник
Оставит весь приход без денег.
И одного б врача хватило,
Чтобы наполнить все могилы[72].

ЯВЛЕНИЕ 2

Дон Кихот, Санчо.
Дон Кихот. Санчо!

Санчо. Что угодно вашей милости?

Дон Кихот. Приблизься, Санчо! Я предчувствую приключение.

Санчо. И я тоже, с позволения вашей милости. Хозяин дома божится, что достанет приказ о нашем аресте.

Дон Кихот. Какой хозяин? Какой дом? Когда ты, наконец, образумишься? Разве мы не в замке?!

Санчо. Пока, слава богу, нет, но уже на верном пути туда.

Дон Кихот. Что ты хочешь сказать, болван?

Санчо. Я хочу сказать, что через денек-другой увижу вашу милость в тюрьме.

Дон Кихот. Меня в тюрьме? Ха! Презренный!

Санчо. Да, сэр, мы попали в ужасную страну! И дворянское звание не защитит здесь человека, коли он преступит закон.

Дон Кихот. Тогда не было б нужды в странствующих рыцарях. Говорю тебе, презренный, во всех странах тюрьмы — обиталища бедняков, а не знати. Коли бедняк украдет у дворянина пять шилингов — в тюрьму его! Знатный же безнаказанно ограбит тысячу бедняков и останется в собственном доме. Но знай, недостойный оруженосец великого Дон Кихота Ламанчского, сейчас мне предстоит совершить подвиг, который прославит не только меня, но и все странствующее рыцарство!

Санчо. Бедный Санчо! Конец твой пришел! Рукой или ногой тут не отделаешься.

Дон Кихот. Только что в замок прибыл великан, немало зла причинивший людям. Он ведет за собой войско, которое воет, как турки в бою.

Санчо. Вот смех-то, вот смех! Да это ж деревенский сквайр со своей сворой!

Дон Кихот. Что ты бормочешь, мошенник?

Санчо. Да — великан-то, о котором говорит ваша милость, всего только помещик, собравшийся к своей даме, а войско его — просто-напросто свора гончих.

Дон Кихот. Сколь велика сила чародейства! Я тебе говорю, это великан Тоглогмоглогог, владыка острова Гогмогог, в чьем брюхе нашли могилу тысячи крепких мужей.

Санчо. Тысячи бочек крепкого пива, сдается мне.

Дон Кихот. А может, это волшебник Мерлин?! Я узнаю его собак! Не воображаешь ли ты, недоумок, что за женщинами охотятся, как за зайцами? Или берут собак на свиданье с возлюбленной?

Санчо. Сэр, чистокровный английский сквайр и его собаки так же неразлучны, как испанец и его толедский клинок. Он жрет со своими собаками, пьет со своими собаками и спит с ними. Настоящий, отъявленный сквайр — не более как первый псарь в своем доме.

Дон Кихот. Как жаль, что богатство мирское и богатство духовное так часто достаются разным людям! Платон[73] мудро установил, что детей надо учить согласно их способностям, а не рождению. Эти сквайры должны бы засевать поля, а не вытаптывать их копытами своих коней. Когда я вижу джентльмена[74] на козлах коляски, я сожалею, Санчо, что кто-то потерял в его лице кучера. Человек, который день-деньской бродит в поисках куропатки или фазана, мог бы служить стране, идя за плугом. А когда я вижу низкого, подлого, жуликоватого лорда, я с грустью думаю: ну что за адвокат пропадает без толку.

Пение за сценой
Но чу! Прекрасная обитательница замка решила усладить мой слух.

Доротея (поет).

Нет, сударь, не груда монет
Презренной девчонке цена.
Родись я принцессой на свет,
Была бы я Билли верна.
Приносит нам золото боль.
Отдай свои деньги другим,
А мне быть счастливой позволь
С возлюбленным Билли моим.
К чему за богатство, почет
Платить дорогою ценой?
Любовь мне сторицей вернет
Все то, что отвергнуто мной.
Пусть золота яркая ложь
Богатого радует глаз.
Вражда — во дворцах у вельмож,
Любовь без обмана — у нас[75].

ЯВЛЕНИЕ 3

Дон Кихот, Газл, Санчо.
Дон Кихот. Славный и могущественный властитель, чем отплачу я вам за эти пленительные звуки?

Газл. Ничего мне не надо, сэр, оплатите только этот счетец. Скотина вашей милости оседлана, и погода сегодня самая подходящая для путешествия.

Дон Кихот. Никакие соблазны на свете не заставят меня покинуть вас, милорд, пока я не уничтожу обнаруженного сегодня в вашем замке...

Газл (в сторону). Так! Он, верно, заметил говяжий филей на кухне... Но если ваша милость намерена побыть здесь еще немного, я надеюсь, вы уладите это дельце. Я в очень стесненных обстоятельствах, уверяю вас.

Дон Кихот. К каким низменным поступкам побуждает человека нужда! Могущественный лорд просит денег!

Газл. Мне совестно столько беспокоить вашу милость из-за такой безделицы, но...

Дон Кихот. Понимаю вас, милорд. Я вижу благородное смущение на вашем лице.

Газл. Я так беден, с позволения вашей милости, что вы меня просто облагодетельствуете. За подарок почту.

Дон Кихот. Милорд, я смущен не меньше вашего. И коль скоро вам трудно принять их как дар, я не буду на этом настаивать. Отныне все, что у меня есть, кроме очаровательной Дульсинеи Тобосской и ее неизменных прав на меня, будет вашим. Позвольте назвать это долгом, милорд. Санчо, заплати его милости тысячу английских гиней.

Санчо. Только извольте сперва сказать мне, где их взять. Пустой рукой не заплатишь! Из ничего ничто и получится. Из дюжины адвокатов не выйдет и одного честного человека.

Дон Кихот. Попридержи язык и сейчас же уплати деньги.

Санчо. Не видать мне больше Терезы Панса, если за эти две недели я хоть краешком глаза видел золото.

Дон Кихот. Милорд, мой оруженосец, оказывается, очень расточителен. Ведь он обобрал стольких поверженных мною великанов и, вот видите, не сумел сберечь такого пустяка, чтоб выручить вашу милость. Но если кто-нибудь может предоставить вам необходимую сумму, я вышлю ему возмещение с первого же завоеванного мною острова.

Газл. Вы смеетесь надо мной, сэр?

Дон Кихот. Не гневайтесь. Я глубоко сожалею, что не могу помочь вам.

Газл. Сожалею! Ишь ты! Нечего сказать, славный способ платить долги! Хорош я был бы, если б заявил акцизному и пивовару, что рассчитаться, правда, с ними не могу, но очень об этом сожалею. Они мигом отправили бы меня в тюрьму вместе с моим сожалением. Мне, сэр, эти деньги причитаются, и я от своего не отступлюсь.

Санчо. Без философского камня вам денег из нас не вытянуть.

Газл. Кончено! Пока не заплатите, не есть вам и не пить в моем доме! (Уходит.)

Санчо. Не пора ли подумать вашей милости, как выбраться отсюда потихоньку? Коли на то пошло, я и на одеяле полетать согласен[76]. У меня уж двенадцать часов маковой росинки во рту не было, да похоже и следующие двенадцать будет не лучшее пропитание. К тому времени я стану легок, как перышко, — пускай подкидывают.

Дон Кихот. Приблизься, Санчо! Я хочу назначить тебя своим послом.

Санчо. Что ж, сэр, по правде говоря — это бы меня здорово устроило. Посыльным, сказывают, сладко живется. И, уверяю вашу милость, из меня отменный посыльный выйдет.

Дон Кихот. Ты отправишься моим послом ко двору Дульсинеи Тобосской. Санчо. Вашей милости, верно, все едино, к какому двору меня послать, а я, по совести, лучше поехал бы к какому-нибудь другому. Миледи Дульсинея, правда, женщина хорошая, да вот беда — заколдованная. А посыльные, надо думать, скверно кормятся при ваших заколдованных дворах.

Дон Кихот. Тварь ползучая! Замолчи, если хочешь жив остаться, и собирайся в путь! Тебе придется отправиться сегодня же вечером; не премини зайти за дальнейшими распоряжениями. Но чу! Снова звучит дивный голос.

Доротея (поет за сценой).

Нельзя словами описать
Мою тоску и боль.
Кто мог бы имя чувствам дать,
Неведомым дотоль?
Сердцам разбитым нет числа,
Любви неведом путь.
Но жесточайшая стрела
В мою вонзилась грудь.
Дон Кихот. Бедная принцесса!

Доротея.

О Тантал![77] Ты хоть видеть мог
Желанную струю.
Ах, если б видеть дал мне бог
Опять любовь мою.
Всесильно страсти волшебство.
Как от него уйти?
И где, чтобы разбить его,
Заклятие найти?[78]
Дон Кихот. Я сумею разрушить эти чары! Взгляни, обожаемая, хоть и несчастная принцесса, взгляни и узри прославленного Рыцаря Печального Образа, непобедимого Дон Кихота Ламанчского, которого небо послало тебе на выручку. Только его победоносной длани суждено свершить сей подвиг. О проклятый волшебник, ты скрыл от моих очей эту очаровательную принцессу! Караульные, кто бы вы ни были, откройте ворота замка, откройте их немедля! Не то вы изведаете силу моего натиска! Увидите, трусы, что и перед одним-единственным рыцарем вам не устоять! (Кидается на стену и бьет стекла.)

ЯВЛЕНИЕ 4

Дон Кихот, Газл, толпа.
Газл. Что случилось? Что вы делаете, черт возьми?! Или уж и дом решили сокрушить?

Дон Кихот. Бесчестный лорд, освободи принцессу, которую ты беззаконно скрываешь здесь. Знай, что всем чародеям на свете не спасти тебя от моей мести.

Газл. И слышать я не хочу про ваших принцесс и лордов. Я не лорд, я честный человек. А вам скажу, что, может, вы и джентльмен, но ведете себя, не как джентльмену положено. Бить у бедняка окна этаким манером!

Дон Кихот. Освободи принцессу, негодяй!

Газл. Платите по счету, сэр, и уходите из моего дома, а не то я достану приказ о вашем аресте. И посмотрим, можно ли съесть в доме всю говядину, выпить все пиво, попортить стены, перебить стекла, напугать гостей — и все бесплатно!

Дон Кихот. Недостойный рыцарь! Так часто попрекать меня скромным гостеприимством, которое ты обязан оказывать членам моего героического ордена!

Газл. Тоже геройство — людей обирать!

Дон Кихот. Я отлично понимаю, негодяй, почему ты стремишься избавиться от меня. Ты знаешь, что мне одному суждено освободить знатную леди, которую ты заточил в своем замке. Сию же минуту отпусти ее со всей свитой и верни ей похищенное серебро и драгоценности!

Газл. Вы слышите, соседи? Меня обвиняют, будто я ложки ворую! И повернется же язык сказать такое, когда всякий знает, что у меня ложек-то всего пять дюжин и есть, да и за те я честно при покупке расплатился. А что до драгоценностей, то черта с два сыщешь какую драгоценность в этом доме, кроме сережек, которые подарил моей жене сэр Томас Лавленд, когда мы последний раз его выбирали.

Дон Кихот. Прекрати словоизвержение и отдай их немедленно, или ты увидишь, что напрасно полагаешься на сопровождающих тебя великанов.

Толпа хохочет.
Вы смеетесь надо мной, негодяи? Несравненная Дульсинея Тобосская, сопутствуй своему доблестному рыцарю! (Прогоняет их и уходит.)

ЯВЛЕНИЕ 5

Комната.
Доротея, Джезабел.
Доротея. Ха, ха, ха! Трудно мне сейчас приходится, но как не посмеяться над таким забавным подвигом Рыцаря Печального Образа.

Джезабел. Вы думаете, сударыня, что это и есть тот самый дон, как вы его называете, которого ваш отец встречал в Испании[79] и потом рассказывал о нем всякие смешные истории?

Доротея. Он самый, другого такого нет на свете. Ах, Джезабел, хотела бы я, чтоб мое приключение кончилось так же счастливо, как у моей тезки Доротеи[80]. Мне кажется, судьбы наши одинаково необычны. Разве не вправе я винить Фейрлава за то, что мне приходится его дожидаться? Расторопный влюбленный опережает желания возлюбленной.

Джезабел. И позвольте заметить, сударыня, большое для этого надобно проворство.

Доротея (поет)

Верни, Купидон легкокрылый,
Мне юного друга опять.
Дает мне мой олух постылый
Досуг, чтобы милого ждать.
Пусть леди, что чопорно строги,
Томятся себе на беду.
А я, не в пример недотроге,
Сама на свиданье иду[81].
Какая же я взбалмошная девчонка! Не кажется ли тебе, что моему будущему мужу предстоит восхитительная задача укротить меня?

Джезабел. Насколько я могу судить, не много вам понадобится времени, чтоб его самого укротить.

ЯВЛЕНИЕ 6

Санчо, Доротея, Джезабел.
Санчо. Простите, леди, которая из вас заколдованная принцесса? Или вы обе заколдованные принцессы?

Джезабел. Не твое дело, нахал, кто мы такие.

Доротея. Помолчи, дорогая Джезабел, это, верно, славный Санчо Панса. (К нему.) Я принцесса Индокаламбрия.

Санчо. Мой хозяин, Рыцарь Печального Образа, — уж и впрямь: как взглянешь на него сейчас, так и опечалишься! — шлет вашему высочеству свой нижайший поклон и просит не обижаться, что он не всем в доме дал по башке. Зато он с лихвой выместил это на стеклах. У вашей милости будет вдосталь свежего воздуха и прохлады, потому что черта с два сыщется теперь во всем доме хоть одна цельная рама. Заплати ему стекольщик, и то б чище не сработал.

Доротея. Могучий оруженосец могущественнейшего рыцаря на свете! Передай своему хозяину мою глубокую признательность за все, что он предпринял ради меня. Но пусть он побережет свои драгоценные кости. Освободить меня суждено другому рыцарю.

Санчо. Вот, вот, и я так думаю. Всех дел ведь не переделаешь. За что один поместье получит, другой — петлю на шею. Не все рыба, что плавает. Один жену себе ищет, другой — как от нее избавиться не знает. Видит простак рога, да на чужой голове. Деньги — плод зла и корень его. Милосердие редко к чужому заглянет, а зло по белу свету рыщет. Всякая женщина красавица, когда в зеркало глядится; и мало красивых найдется, как соседей послушаешь.

Доротея. Ха, ха, ха! Не откажите в любезности, мистер Санчо, помогите мне повидать вашего прославленного хозяина.

Санчо. Ничто так не порадует его сердце, сударыня, разве только встреча с самой миледи Дульсинеей. Ах, сударыня, могу ли я надеяться, что ваша милость замолвит за меня словечко?

Доротея. Скажи только, честный Санчо, и поверь — я сделаю все, что в моих силах.

Санчо. Ах, если б ваша светлость могла уговорить моего хозяина, чтоб он не посылал меня домой за миледи Дульсинеей! Ведь коли правду сказать, сударыня, я так влюблен в английский ростбиф и крепкое пиво, что, будь на то моя воля, я б в Испанию ни ногой. Для меня кусок ростбифа лучше всех яств на свадьбе Камачо[82].

Доротея. Вот уж сказал так сказал, благородный оруженосец! (Поет.)

Когда ростбиф английский был нашей едой,
Зажигал он отвагу в крови молодой.
Каждый лорд был умен, каждый воин — герой.
О старый английский ростбиф!
Могучий английский ростбиф!
Наши предки не знали французской стряпни,
Итальянской едой не прельщались они.
Пусть же ростбиф царит и в грядущие дни.
О старый английский ростбиф!
Санчо.

Могучий английский ростбиф![83]
Доротея. Слышала я, благородный оруженосец, что вы однажды ловко провели, своего хозяина и выдали ему за Дульсинею другую женщину. Что, если б эта молодая леди разыграла роль несравненной принцессы?

Джезабел. Кто, я?

Санчо. Вот, вот! В самую точку ваша светлость попали, потому что никогда он и не видел своей Дульсинеи. И никто, говорят, ее не видел; и что это за госпожа Дульсинея, я не знаю, если это не одна из вас, заколдованных леди. Наш приходский священник и мистер Николас, цирюльник, часто мне говорили, что нету такой леди и что хозяин у меня помешанный. Иной раз и сам задумаешься: может, он и впрямь помешанный? Да что тут толковать! Если б не островок, которым я буду править, неужто стал бы я бродить с ним по свету столько времени?!

Доротея. Фи, разве можно такое даже помыслить о прославленном рыцаре!

Санчо. Ваша правда, сударыня. Сердце мне не позволяет признать его за помешанного. Иной раз он так заговорит, что просто заслушаешься. Три часа говорить вам будет — ни слова не поймешь. Наш священник — дурень по сравнению с ним, а тоже ведь, когда говорил — ничегошеньки я уразуметь не мог. Но это так, к слову пришлось. Бедность душу питает. Старуха — невеста плохая, да жена хорошая. Совесть когда о кочку запнется, когда и гору перемахнет. Закон от всех зол спасает, да от себя не уберегает. Что нынче грех, то завтра заслуга. Не из одного изюма пудинг пекут. Горько лекарство, да на пользу идет; сладко вино, да с него тошнит.

Джезабел. А от ваших пословиц самому черту тошно станет!

Доротея. Не теряй попусту времени, добрый Санчо. Скажи непобедимому рыцарю, что госпожа Дульсинея находится в замке. Мы так хитро все устроим, что ты можешь не опасаться разоблачения.

Санчо. Да я и не боюсь с тех пор, как последнюю Дульсинею к нему привел. Кто с гусыней управится — и от гусака не откажется. Медведь танцевать будет, хоть осел ему на скрипке играй. (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ 7

Доротея, Джезабел.
Доротея. Ха, ха, ха! Ну, теперь уж, что путешественник ни скажет, всему поверю. Рыцарь со своим оруженосцем и впрямь потешные — совсем как их описали. Мы посмеемся всласть!

Джезабел. Бедный Фейрлав! Ты совсем забыт!

Доротея. Ну, уж если кто забыт, так Доротея. Это не просто моя выдумка. Если мужчина заставляет свою возлюбленную дожидаться на месте свидания, не ему корить ее за невинное развлечение, которым она скоротает время. И, признаться, я все еще не знаю, удастся ли отделаться от жениха, которого прочит мне отец. Как видишь, у меня немало причин искать утешения! (Поет.)

Когда почует зверь лесной
Волнение в крови,
Послушен власти он одной,
И это — власть любви.
А нами властвуют отцы.
Закон их прост и строг:
Любви покорны лишь глупцы,
Для умных — деньги бог[84].

ЯВЛЕНИЕ 8

Улица.
Мэр и избиратель.
Мэр. Ну, сосед, что вы думаете об этом странном человеке, который приехал в город, о Дон Кихоте, как он себя величает?

Избиратель. Что думаю? Да он помешанный! Что же еще можно о нем думать?

Мэр. А мне сдается, он приехал выставить свою кандидатуру в парламент.

Избиратель. Что вы, сосед! Ведь он, говорят, испанец.

Мэр. А нам-то что? Пускай сам о своих правах заботится, если его выберут. Не дадут ему заседать в парламенте, пусть на себя пеняет.

Избиратель. Куда там! Если он даже выставит свою кандидатуру, его все равно нельзя избирать. Я точно знаю, что корпорация[85] договорилась с сэром Томасом Лавлендом и мистером Баунсером.

Мэр. Вздор! Все обещания условны. И позвольте вам сказать, мистер Ритейл[86], здесь пахнет подвохом. Я предчувствую, что не будет оппозиции, и тогда мы проданы, сосед.

Избиратель. Нет, сосед. Мы не будем проданы, а это куда хуже. Но прежде чем дойдет до этого, я все королевство обшарю, чтоб найти кандидата. И если сэр Томас собирается украсть нас, вместо того чтобы купить, моего голоса он не получит, уверяю вас. Я не буду голосовать за человека, который ценит корпорацию так дешево.

Мэр. Тогда мы должны обратиться к Дон Кихоту с просьбой выставить свою кандидатуру. А что он сумасшедший, неважно, раз он не в Бедламе[87].

Избиратель. Но есть еще одно препятствие, сосед, которое, боюсь, остановит корпорацию.

Мэр. Что ж это за препятствие, скажи, пожалуйста?

Избиратель. Говорят, он денег с собой не привез.

Мэр. Да, это хуже. Но хоть он сейчас и не при деньгах, его слуга рассказывает, что поместье у него большое. Если другая партия честь честью выложит наличные, ему можно и в долг поверить. Выбрать мы его все равно не выберем, а денежки свои получим.

Избиратель. Не хочется быть проданным, сосед...

Мэр. И мне не больше вашего, сосед. Если уж повелось, такое, я лучше сам себя продам. По-моему, это право всякого свободного британца.

ЯВЛЕНИЕ 9

Газл, мэр, избиратель.
Газл. Господин мэр, доброе утро вам, сэр. Не хотите ли стаканчик с утра пропустить?

Мэр. С превеликим удовольствием. А где тот джентльмен, путешественник?

Газл. Верно, спать лег. Не иначе, как от работы устал. Ума не приложу, как с ним быть, черт его подери!

Мэр. Нам с соседом пришла в голову замечательная мысль. Похоже, мистер Газл, что в городе не будет оппозиции, а вы, я думаю, нуждаетесь в ней не меньше других. Вот мы пораскинули умом и решили пойти к Дон Кихоту, попросить его быть нашим депутатом.

Газл. От всего сердца рад буду, если кто из вас повесит на свой дом мою вывеску и станет его кормить. У меня за ним уже изрядный должок.

Мэр. Вы излишне осторожны, мистер Газл. По-моему, и сомневаться не приходится, что он очень богат. Только притворяется бедным, чтобы ему выборы подешевле обошлись. С какой еще стати ему среди нас оставаться? И он наверняка собирается выступить от придворной партии.

Газл. Ну, понятное дело, уж если он выступит, так от придворной партии. Он только и знай что говорит о королях, об императорах да императрицах, о принцах да принцессах.

Мэр. Ручаюсь, он и в армии служит, если толком разобраться,

Газл. И правда, он чертовски любит стоять на постое.

Избиратель. Но если, как вы говорите, он сам хочет быть нашим кандидатом, пусть себе. А станет скупиться — мы его выбирать не обещались.

Мэр. Друг мой олдермен[88], я уже укорял вас за подобные рассуждения. Это попахивает взяткой. Я люблю оппозицию, потому что, не будь ее, человек, чего доброго, оказался бы вынужденным голосовать против своей партии. Между тем, приглашая джентльмена выставить свою кандидатуру, мы доставляем ему возможность тратить деньги во славу его партии. А когда обе партии выложат сколько могут, каждый честный человек будет голосовать, как ему подсказывает совесть.

Газл. Господин мэр говорит, как человек умный и честный, слушать его приятно.

Мэр. Да, да, мистер Газл, я никогда еще не отдавал голоса иначе как по убеждению. Я искренне рекомендую всем моим братьям думать об интересах сельской партии, но советую каждому из них печься прежде о городе, то бишь, о корпорации, и, конечно, первым делом о самом себе. И я не ошибусь, если скажу, что кто мне хорошо служит — и городу будет хорошо служить, а кто хорошо служит городу — хорошо послужит стране.

Газл. Вот оно что значит в Оксфорде побывать! Сам наш приходский священник лучше не скажет.

Мэр. Пойдем, хозяин, разопьем бутылочку за корпорацию. Не каждый год такой случай выпадает, так и воспользоваться им надо умеючи. Пошли!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ 1

Комната в гостинице.
Дон Кихот и Санчо.
Дон Кихот. Теперь ты вполне осознал, Санчо, сколь трудна и опасна жизнь странствующего рыцаря.

Санчо. Да и жизнь странствующего оруженосца, с позволения вашей милости.

Дон Кихот. Но доблесть — сама себе награда,

Санчо. Вашей милости, может, и по нраву такие награды, но я человек бедный, простой и, говоря по правде, ничего не смыслю в подобных тонкостях. Без наград, которые я до сих пор получал, мне было бы куда легче. Конечно, островок недурно бы получить, да ведь, пока тебе кафтан шьют, и простудиться недолго. Вот ежели вы в силах пособить мне без больших хлопот, то осмелюсь попросить...

Дон Кихот. Ты знаешь, Санчо, я не откажу тебе ни в чем, что мне пристало пожаловать, а тебе принять.

Санчо. Если б ваша милость по доброте своей устроила мне гостиницу, из меня вышел бы редкостный хозяин. Уж очень это бойкое дело среди англичан!

Дон Кихот. Как мог ты пасть так низко, презренный?

Санчо. Любой промысел, как я посмотрю, честней нашего, потому что, осмелюсь сказать...

Дон Кихот. Говори без страха. Я припишу это лишь твоему невежеству.

Санчо. Тогда скажу вам, сэр, что нас принимают здесь ни больше ни меньше как за двух помешанных.

Дон Кихот. Санчо, меня не трогает дурное мнение людей. Стоит только подумать, кто их любимцы, и у нас не будет причин искать их похвалы. Доблесть, Санчо, слепит им глаза, и они не смеют взирать на нее. Лицемерие — вот их божество. Не называют ли порою адвоката честным человеком? А ведь он за грязные деньги защищает злодея или собирает улики, чтобы погубить невинного! Разве дурно живется врачу среди тех, кто себе же на гибель оплачивает его невежество? Но к чему говорить о людях, самое ремесло которых — наживаться на чужой беде. Погляди на светских господ. Что олицетворяет собой знатный человек, если не пороки, нищету, страдания прочих людей? Они сами знают это, Санчо, но не стремятся стать лучше, каждый лишь пытается опорочить соседа. К славе поднимаются, топча и попирая других. Богатство и власть приходят к одному ценою гибели тысяч. Таковы те, о ком люди хорошего мнения. И когда они отдают притворную дань добродетели, двигает ими лишь надменное презрение к ближнему своему. Что такое человек доброй души? Не тот ли, кто, видя друга в нужде, кричит о своем сострадании?.. В этом ли истинная доброта? Нет! Будь он добр, он помог бы ему. Его жалость оскорбительна, в ней скрыто унижение. Она порождена гордостью, а не сочувствием. Пусть называют меня безумным, Санчо, — я не столь безумен, чтобы искать их похвалы.

Санчо. Эх, и славно у вашей милости выходит! Я готов лишний час без еды обойтись, только бы ваших речей послушать.

ЯВЛЕНИЕ 2

Комната в гостинице.
Газл, Дон Кихот, Санчо.
Газл. Мэр города пришел навестить вас, если вашей милости будет угодно.

Дон Кихот. Проси. (К Санчо.) Это правитель города; наверно, он явился поздравить меня с прибытием. Мог бы и пораньше прийти. Впрочем, пренебрежение долгом все же лучше полного его забвения. А ты, Санчо, отправляйся скорей в Тобосо, и да сопутствует тебе удача.

Санчо (в сторону). Со мною ей не придется утруждать себя долгим путешествием.

ЯВЛЕНИЕ 3

Мэр, Дон Кихот.
Мэр. Покорнейший слуга вашей милости.

Дон Кихот. Рад вас видеть, сэр. Вы, очевидно, правитель города?

Мэр. Да, с позволения вашей милости. Я мэр этого города. Я бы раньше доставил себе удовольствие посетить вас, если б знал, с какой целью вы сюда прибыли.

Дон Кихот. Прошу садиться, сэр. Вы достойный человек и, к чести вашей должен сказать, первый, кто исполнил свой долг со дня моего прибытия.

Мэр. За весь город я не ответчик, но корпорация наша исполнена такого же воодушевления, как любая корпорация в Англии, и, разумеется, высоко ценит честь, которую вы ей оказали. Человек не знает своих сил, пока не испытал их, и, что бы там ни толковали о Рыцаре Большой Мошны, если вы перед ним не спасуете, ручаюсь за успех.

Дон Кихот. Есть ли на свете рыцарь, который устрашил бы меня? Будь у него не меньше рук, чем у Бриарея[89], и глаз, чем у Аргуса[90], я не испугаюсь его.

Мэр. Ну, тут не о том речь. (В сторону.) Что он такое плетет?

Дон Кихот. Я понимаю причину ваших опасений: вы прослышали о недавней моей неудаче. (Вздыхает.) Моей вины тут нет.

Мэр (в сторону). Видно, он где-то уж провалился... Я ни в коей мере не виню вас, сэр. В подобных делах ничего не сделаешь без обильной утечки.

Дон Кихот. Как! Вы думаете, я боюсь пролить свою кровь?

Мэр. Не горячитесь, сэр! Уверяю вас, это обойдется вам Дешевле, чем всякому другому. Я полагаю, сэр, вы в состоянии оказать кое-какие услуги нашему городу.

Дон Кихот. Можете в этом не сомневаться. Ради вас я защищу его от любого бесчестья. Ни одна армия не причинит вам ни малейшего вреда.

Мэр. Поверьте, сэр, это будет вам лучшей рекомендацией. Если вы сумеете избавить нас от постоев, у нас дело сладится. Но, я надеюсь, ваша честь примет во внимание, что город очень беден. Некоторая циркуляция денег среди нас была бы...

Дон Кихот. Я огорчен, сэр, что сейчас не в моей власти удовлетворить любое ваше желание. Но пусть это вас не тревожит. Года не пройдет, как я сделаю губернатором острова любого, кого вы пожелаете.

Мэр (в сторону). Это придворный. Ясно по посулам.

Дон Кихот. Но кто же тот рыцарь, с которым я должен сразиться? Он сейчас в замке?

Мэр. Да, сэр, он в замке Лавлендов, в своем поместье, не более как в десяти милях отсюда. Здесь он был всего за день до вашего прибытия в город: ехал к одному знакомому рыцарю, и сотен шесть фригольдеров[91] за ним следом.

Дон Кихот. Хм! В Испании о таких солдатах мне что-то не приходилось слышать. Какое у них вооружение?

Мэр. Как это «вооружение», сэр?

Дон Кихот. Ну — карабины, мушкеты, копья, пистолеты, шпаги или что еще? Я ведь должен выбрать подходящее оружие, чтобы биться с ними.

Мэр. Ха, ха, ха! Вашей милости угодно шутить! Что ж, по правде говоря, сэр, они были здорово на взводе, когда уходили из города. У каждого в голове шумела целая батарея.

Дон Кихот. Подлые трусы! Поддерживать свой дух вином! Будьте покойны, сэр, через два дня ни одного из них не останется в живых.

Мэр. Боже упаси, сэр! Среди них есть честные джентльмены, не хуже других в нашем графстве.

Дон Кихот. Как? Честные? И в свите Рыцаря Большой Мошны? Не он ли обольститель дев, притеснитель сирот, обиратель вдов, совратитель жен...

Мэр. Кто? Сэр Томас Лавленд, сэр? Да вы его не знаете! Это на редкость добрый и обходительный джентльмен.

Дон Кихот. Так зачем же вы побуждаете меня стать его соперником?

Мэр. Ну, это дело совсем особого рода. Пусть себе будет обходительным, сколько ему угодно, а деньги у одного не хуже, чем у другого. Вы ведь тоже как будто джентльмен обходительный, и, если выступите против него, еще неизвестно, кто выиграет. Но вы, конечно, понимаете, что кто больше потратит, тот и на успех может рассчитывать.

Дон Кихот. Как, негодяй! Неужто ты думаешь, что я удостою своей защиты сборище торгашей? Если службой своею я не добьюсь у этих людей избрания, разве деньги сделают меня их рыцарем? Что, кроме невзгод, опасностей, неустанных забот и козней злых волшебников, доставила бы мне защита этого города и замка? Прочь с глаз моих! Иначе — клянусь бесподобным взором Дульсинеи! — ты кровью своей заплатишь за оскорбление, нанесенное моей чести. Того ли ради сенат единодушно избрал меня покровителем Ламанчи? О боги! До чего же пал род человеческий! Ныне не только хлеб насущный, но и почести, каковые должно воздавать одной лишь добродетели, покупаются за деньги!

ЯВЛЕНИЕ 4

Другая комната.
Сквайр Баджер, Скат (его егерь) и Газл.
Баджер. Ату, мои милашки, ату! Найдется у тебя в доме, с кем время провести, хозяин? Какой-нибудь славный парень, чтоб выпить был не дурак?

Газл. Эх, благородный сквайр, жаль, что немного раньше не сказали. Мистер Пермат, офицер, сейчас только с квартиры съехал. Вашей милости он бы очень по нраву пришелся — на редкость компанейский малый.

Баджер. Значит, нет никого, черт подери?

Газл. Ни одного постояльца в доме, сэр, кроме молодой леди со служанкой да одного сумасшедшего с оруженосцем, как он себя величает[92].

Баджер. Оруженосцем? Как его зовут?

Газл. Оруженосец... чертовски трудное имя, никак не могу запомнить... Оруженосец Панчо-Санчо... Так, кажется.

Баджер. А кто он — виг или тори?

Газл. Не знаю, сэр, кто он такой. Они с хозяином пробыли в моем доме целый месяц, и я просто ума не приложу, что с ними делать. Жалею только, что не отправились они ко всем чертям еще до того, как я их увидел, — и хозяин и оруженосец!

Баджер. А что у него за хозяин?

Газл. Да я и не знаю, который из них хозяин. Иногда думаешь один, а иногда — другой. Сам-то я лучше стал бы оруженосцем: этот и спит дольше и ест больше. Он все равно что борзая в доме: только оставь съестное — не успеешь спохватиться — уже слопал. А с этого рыцаря за разбитые стекла больше причитается, чем за еду. Эх, кабы мне от него избавиться! А то посадит вас ни с того ни с сего во дворе — «замок охранять», говорит; а я все боюсь, как бы он дом не ограбил, если удобный случай выпадет. Говорить начнет — добрую половину не разберешь: все о великанах, замках, королевах, принцессах, волшебниках, колдунах да разных дульсинеях. Попутешествовал, видать, на своем веку!

Баджер. Чудной, собака! Пойди засвидетельствуй ему мое почтение и скажи, что я рад буду завести с ним знакомство. Ступай!

Газл. Боюсь, он не в слишком хорошем настроении; ему только что крепко досталось!

Баджер. Ну, ступай, ступай, зови его. Здесь найдется для него отличное лекарство. А ты, Скат, усаживайся да спой эту песню еще разок.

Скат (поет).

Мы платим врачам за опасные смеси,
Что вылечат двух, а погубят десятки;
На дюжину хватит у доктора спеси,
Спасти одного — не хватает ухватки.
Но есть с давних пор
Целебный раствор,
Он вылечит сразу любые болезни,
И душу и тело, —
Лишь выпей умело:
Чем больше ты выпьешь, тем будет полезней.
Когда ты обманщиком денег лишен,
Бутылка кларета восполнит потерю.
Коль сам ты смошенничал, — тоже лишь он
Поможет тебе в свою честность поверить.
Красотки нету —
Хлебни кларету,
Излечит души и кармана болезни!
Вверх, вниз бюджет,
Хоть лги, хоть нет,
Чем больше ты выпьешь, тем будет полезней.

ЯВЛЕНИЕ 5

Дон Кихот, Газл, Скат и Баджер.
Дон Кихот. Доблестный и могучий рыцарь, считаю за честь целовать вам руки.

Баджер. Ваш слуга, сэр, ваш слуга. (В сторону.) Чертовски странная личность!

Дон Кихот. Встретить подобную персону — для меня нежданное счастье. Если я не ошибаюсь, вы Рыцарь Солнца либо Рыцарь Черного Шлема.

Баджер. Либо Черной Шапки, сэр, если вам угодно.

Дон Кихот. Сэр Рыцарь Черной Шапки, я рад встретить вас в этом замке и желаю вам успеха в славном приключении, которое из-за козней проклятых волшебников закончилось для меня неудачей.

Баджер (в сторону). Вот шут гороховый! Какую чушь несусветную порет!

Дон Кихот. Знаете ли вы, сэр Рыцарь Черной Шапки о том, что этот бесчестный владелец замка заточил у себя принцессу, прекраснейшую во всей вселенной?

Баджер. Попал пальцем в небо!

Дон Кихот. Зачарованную... если я не ошибаюсь, волшебником Мерлином. Осмелюсь предположить, что целью вашего приезда было освободить эту принцессу?

Баджер. Да, да, сэр, уж я-то ее освобожу, будьте покойны! Прошу вас, сэр! Простите, сэр, смею ли осведомиться о вашем имени?

Дон Кихот. Среди моих странствующих собратьев я известен как Рыцарь Печального Образа.

Баджер. Сэр Рыцарь Печального Образа, не угодно ли вам присесть? (Наливает вина.) Прошу вас, сэр. Хозяин, придвинь стул. Давно ли в здешних краях, сэр Рыцарь Печального Образа?

Дон Кихот. Сэр Рыцарь Черной Шапки! Странствующему рыцарю не подобает следовать обычаю простых смертных, измеряющих время днями, которые они прожили, а не делами, которые свершили. Возможно, вы странствуете здесь дольше меня. Много ли рыцарей в этом королевстве?

Баджер. Им и числа нет! Тут вам и просто рыцари, и бароны, и рыцари лживой присяги, и рыцари большой дороги, и рыцари карточного стола.

Дон Кихот. О, это королевство может считать себя счастливым, если столько рыцарей стоит на страже его благополучия.

Баджер. А теперь давайте веселиться! Послушаем охотничью песню! Сэр, рад буду видеть вас в своем поместье. Ну-ка, Скат, затягивай!..

Скат (поет).

Едва зажегся неба край,
И светом мрак разбит,
Как своры гончих слышен лай,
Охотник в рог трубит.
На зверя мы пойдем.
Жена не хочет со двора
Так рано отпустить:
«Сегодня дождь и снег с утра —
Куда тебе идти?»
На зверя мы пойдем.
Пусть лес и глух и нелюдим,
Настигнем мы лису.
Тебе я, цел и невредим,
Добычу принесу.
На зверя мы пойдем.
Лишь конь оседлан — шпоры в бок,
И по полю летим.
Кто скачки выдержать не мог,
Свалился по пути.
На зверя мы идем.
Затравлен зверь, и мы домой
Спешим к закату дня;
Свой день закончим трудовой,
Стаканами звеня.
Мы пировать пойдем.
Баджер. Ха, ха, ха! Сэр Рыцарь Печального Образа, вот она, жизнь большинства наших английских рыцарей.

Дон Кихот. Охота — занятие достойное мужчины и неплохое развлечение. Но обязанность странствующего рыцаря избавлять человечество от зверей иного рода — не от лисиц.

Баджер. За Доротею, самую прекрасную женщину в мире! (Пьет.)

Дон Кихот. Как, негодяй! И ты смеешь говорить это в моем присутствии, запамятовав, что на свете есть бесподобная Дульсинея?! Немедленно проси прощения! Признайся, что Дульсинея прекраснее твоей дамы, или судьба твоя станет страшным уроком всем рыцарям, которые посмеют усомниться в несравненности сей божественной леди.

Баджер. Плевать мне на вас, сэр! Плевать! Не боюсь я вас, черт подери! Зубы твои в глотку тебе вобью, мерзавец! (Замахивается на Дон Кихота.)

Газл. Чтоб он сдох! А ну его, дорогой сквайр!

Дон Кихот. Ага, вывел я тебя на чистую воду, самозванец! Благодарю тебя, несравненная леди, что не позволила мне осквернить руки своей низкой кровью этого лжерыцаря!

ЯВЛЕНИЕ 6

Дон Кихот, Санчо, сквайр Баджер.
Санчо. О сэр, я как раз искал вашу честь. У меня для вас такие новости...

Дон Кихот. Приготовься к бою, Санчо, и сию же минуту задай хорошенько этому оруженосцу!

Санчо. Миледи Дульсинея, сэр...

Дон Кихот. Была оскорблена, была унижена клеветническим языком этого оруженосца, объявившего себя рыцарем.

Санчо. Сэр, но...

Дон Кихот. Если ты хочешь пробыть в живых еще хоть мгновение, не произноси ни слова, прежде чем этот негодяй не отведал твоего кулака.

Санчо. Что ж, сэр, если вся и речь только об оплеухе-другой — я готов от чистого сердца. Терпеть вас не могу, проходимцев-сквайров!

Баджер. Я тебя сначала одной рукой двину, а потом обеими. Да я таких могу дюжину отколотить! Я не я, если не отделаю тебя как следует!

Сбрасывают кафтаны.
Санчо. А может, и нет, дружочек сквайр, может и нет! Ругают — только жизни прибавляют. Брань на вороту не виснет, пар костей не ломит. Иные сами в бой идут, а домой их волокут. Сердца золотник пудов жира стоит. Костоправу с мертвеца взятки, гладки. Под скрипку-то оно спокойней плясать, чем под барабан, хоть и славы меньше. Человек с головой в мирное время в солдаты пойдет, а война грянет — в проповедники.

ЯВЛЕНИЕ 7

Миссис Газл, сквайр Баджер, Санчо.
Миссис Газл. Ах вы, чертово отродье, что это еще затеяли?! Убирайтесь со своим хозяином из моего дома, карманники вы эдакие... Надеюсь, сэр, ваша милость не будет на нас в обиде?

Баджер. — Отойди, отойди, хозяйка! Уж и отделаю я его!

Санчо. Пошли во двор! Так я вас и испугался!.. Дайте мне только разойтись!!!

Миссис Газл. Убирайся отсюда, мерзавец, убирайся, а то я тебя живо на тот свет отправлю! Я научу тебя, как с порядочными людьми драться, негодяй! Я тебе задам, я тебе покажу!

ЯВЛЕНИЕ 8

Фейрлав, сквайр Баджер.
Фейрлав. Сожалею, что джентльмен подвергся оскорблению, сэр. Что послужило причиной драки?

Баджер. Надеюсь, вы не странствующий рыцарь, сэр?

Фейрлав. Сэр!?

Баджер. Я говорю, сэр: надеюсь, вы не странствующий рыцарь?

Фейрлав. Вы шутите, сэр?

Баджер. Э, сэр, вы бы тоже от души посмеялись, когда бы видели, что мне увидать довелось. Остановился здесь один полоумный, чудней я в жизни не встречал! Он собирался вышибить мне мозги за то, что я хотел выпить за здоровье своей возлюбленной.

Фейрлав. Быть может, это ваш соперник, сэр?

Баджер. Погодите! А может, и правда? Как мне сразу в голову не пришло! Верно, это тот самый сукин сын Фейрлав, о котором мне говорили!

Фейрлав. Что?

Баджер. Провалиться мне на месте! Это он! Как пить дать он! Странный же у вас вкус, мисс Доротея, скажу я вам!

Фейрлав. Вы не в Лондон, сэр? Я буду рад вашему обществу.

Баджер. Нет, сэр, мне езды всего пятнадцать миль и в другую сторону.

Фейрлав. Очевидно, вы направляетесь к сэру Томасу Лавленду?

Баджер. Так вы знаете сэра Томаса, сэр?

Фейрлав. Мы с ним накоротке.

Баджер. Вашу руку, сэр! Вы честный малый, могу поручиться. Так вот, сэр, я собираюсь влюбиться в дочь сэра Томаса.

Фейрлав. Вам не избежать этого, сэр, когда вы ее увидите. Это самая привлекательная женщина в мире.

Баджер. И притом поет, как соловей! Это очень приятное качество в жене. Знаете, чем больше она будет петь, тем меньше разговаривать. А есть ведь такие, которым в женщинах ум нравится, черт подери! Впрочем, лишь потому, что у них своего не хватает. Для рассудительного мужчины ничего нет страшней слишком умной жены. (Поет.)

Как злато для скряги — так в девушках ум:
Немало хлопот он супругу задаст.
Фейрлав.

Не в золоте дело! Дурак толстосум
Из золота пользу извлечь не горазд.
Баджер.

Уж ум-то наставит
Рога вам наставить —
За прелести эти цена дорога.
Фейрлав.

Но ум их и скроет.
А коль вы в покое,
На вас будет трудно заметить рога.

ЯВЛЕНИЕ 9

Фейрлав, сквайр Баджер, Джон.
Джон. Сэр, сэр!

Фейрлав. Ну, что еще?

Джон что-то шепчет ему.
Как! Уже здесь?

Джон. Я видел ее, сэр, честное слово!

Фейрлав (в сторону). Я счастливейший из смертных! Прощайте, дружище!

Баджер. А разве мы не выпьем?

Фейрлав. В другой раз, сэр; сейчас мне некогда. (Джону.) Держи ухо востро, Джон, я тебя оставляю со своим соперником. Прочее тебе ясно. О Доротея, какое очарование в этом имени!

ЯВЛЕНИЕ 10

Джон, сквайр Баджер, потом Дон Кихот.
Баджер. Послушайте, сударь, как зовут вашего хозяина?

Джон. Хозяина, сэр?

Баджер. Ну да, как зовут вашего хозяина?

Джон. Откуда вы взяли, что у меня есть хозяин? Думаю, вам не очень бы по нраву пришлось, спроси я имя вашего хозяина. Или я так мало похож на джентльмена, что нуждаюсь в господине?

Баджер. О, прошу прощенья, сэр. Ваше платье ввело меня в заблуждение, сэр.

Джон. Это бывает. У вас в деревне, а по правде сказать — и у нас в городе, джентльмен и лакей одеваются до того похоже, что иной раз их и не различишь.

Баджер. Значит, сэр, вы только знакомый этого джентльмена?

Джон. Мы с ним попутчики.

Баджер. Могу я узнать, как его зовут, сэр?

Джон. О сэр, его зовут... его зовут сэр Грегори Навуходоносор. Он богатый еврей, а родился он в Италии, в городе Корке[93], и теперь едет в Корнвол, чтобы вступить во владение маленьким поместьем — тысяч на двадцать годового дохода. Это имение оставила ему на днях любовница одного голландского купца, с которой у него была интрижка. Он, сэр, пользуется всеобщим уважением в бомонде.

Баджер. В бомонде! Скажите на милость, что это такое?

Джон. Бомонд, сэр, — это все равно что все самые важные люди вместе. Когда говорят: «Он принадлежит к бомонду», то имеют в виду человека вроде меня.

Баджер. Надеюсь, вы простите невежество деревенского сквайра?

Джон. О сэр, мы, люди бомонда, охотно извиняем невежество!

Дон Кихот (за сценой). Прочь, негодяй! Не думай, проклятый великан, что тебе еще удастся когда-нибудь привести сюда хоть одну пленную принцессу.

Баджер. Эй! Что там случилось?!

Кучер (за сценой). Да откройте же, наконец, ворота! С ума, что ли, все посходили?!

Дон Кихот. Если вы допустите их в замок, милорд, это дорого вам обойдется!

Джон. Такой шум, будто стоишь возле Оперы во время ридотто[94].

ЯВЛЕНИЕ 11

Миссис Газл, Джон, сквайр Баджер.
Миссис Газл. Бога ради, джентльмены, помогите нам! Этот помешанный Дон Кихот разорит мое заведение: он ни одному дилижансу не дает въехать во двор. Милые, дорогие джентльмены, усовестите вы его!.. О, чтоб глаза мои никогда его не видели!

Джон. Я слишком джентльмен, чтоб оставить даму в беде. Пойдемте, сэр.

Баджер. Сперва вы, сэр. Не такой уж я неотесанный.

Джон. О дорогой сэр!

ЯВЛЕНИЕ 12

Дон Кихот, вооруженный до зубов, с копьем в руке, Санчо, Газл, сквайр Баджер, Джон, миссис Газл.
Кучер (за сценой). Если вы сию же минуту не откроете ворота, я еду в другую гостиницу.

Бриф (за сценой). Я на вас акт составлю! Вывеску у вас сниму!

Газл. Джентльмены, у меня сумасшедший во дворе! Дадите вы мне открыть ворота иди нет?

Дон Кихот. Отвори, и я покажу тебе, что не нуждаюсь в укрытии! Отвори, говорю тебе! Вы увидите, на что способен один-единственный рыцарь!

Миссис Газл. Дорогие джентльмены, неужто никто мозги ему не вышибет?

Джон. Вот смешной, собака! В жизни другого такого не видывал.

Баджер. Пока у него в руках эта штука, нам не о чем с ним разговаривать. А то, чего доброго, она у меня в кишках очутится.

Газл. (кучеру). Эй, ворота открыты!

Дон Кихот. О несравненная принцесса Дульсинея!.. (Выбегает.)

Кучер (за сценой). Но, но, удалые! Тронули!

Санчо и другие покидают сцену.

ЯВЛЕНИЕ 13

Миссис Газл, Бриф, доктор Дренч, мистер Сник, миссис Сник, мисс Сник, служанка с канделябром.
Миссис Сник. Не бойся, дорогой, опасность миновала!

Мистер Сник. Все благодаря мне, дорогая. В хорошеньком бы мы очутились положении, если б не вышли из кареты, как я посоветовал.

Бриф. Скажи мне, милая, что это за человек, который учинил подобный беспорядок?

Миссис Газл. Ах, дорогой господин, советник, я до смерти перепугалась. Это, верно, сам дьявол. И никак мне его из дому не выжить!

Бриф. Как, разве поблизости нет мирового суда? Вам надлежит обратиться к мировому судье. Правосудие располагает надежными средствами против подобного рода людей. Я сам займусь вашим делом. Доктор Дренч, вы не знаете, где находится ближайший суд?

Дренч. При чем тут суд? Этот человек помешан; медицина здесь больше к месту, чем закон. После ужина я сам за него примусь.

Миссис Сник. Я полагаю, мистер Сник, вам бы следовало сходить на кухню посмотреть, что мы можем получить на ужин.

Мистер Сник. Слушаюсь, моя дорогая. (Уходит.)

Бриф. Что ж, отлично! Воздух этих дюн возбудил и мой аппетит. Вы уже оправились от испуга, сударыни? Мне кажется, доктор, нашим дамам не повредил бы глоток сердечной настойки, что всегда у вас в кармане.

Миссис Сник. Вы шутник, господин советник. Пойдем, дочка.

Миссис Газл. Пожалуйте, сударыни!

Женщины уходят.

ЯВЛЕНИЕ 14

Мэр, Бриф, доктор Дренч, Дон Кихот, сквайр Баджер, Джон.
Баджер. Шерш, шерш, ату его! Провалиться мне на этом месте, здорово он карету гонит! Куда там хозяину с кучером за ним поспеть!

Дон Кихот (входит). Славные и знатные лорды, я счастлив поздравить вас с освобождением, которым вы обязаны лишь несравненной Дульсинее. Для себя я не жду никакой награды и желаю лишь, чтоб вы оба немедленно отправились в Тобосо и пали к ее ногам.

Дренч. Бедняга! Бедняга! Его надо уложить в постель. Я применю все нужные средства. Тяжелый случай помешательства. Надеюсь, впрочем, мы сумеем его излечить.

Бриф. Помешательство?! Жульничество! Этот молодец — прохвост; он не более помешан, чем я. Кучер с хозяином могут возбудить против него в суде очень серьезное дело.

Дон Кихот. Санчо, проводи этих принцев в самые богатые и прекрасные покои. Славные принцы, владетель сего замка — волшебник. Но пусть это вас не тревожит. Все силы ада не причинят вам вреда. Я сам буду стоять на страже всю ночь, оберегая вас, а утром, надеюсь, вы отбудете в Тобосо.

Дренч. Гален[95] называет этот вид помешательства френабракум.

Бриф. Милорд Коук[96] относит подобных людей к числу обыкновенных мошенников.

Дренч. Я пропишу ему кровопускание, промывание, рвотное, слабительное, вытяжной пластырь и банки.

Бриф. Против него можно возбудить уголовное дело, а также предъявить ему иски за оскорбление действием, причиненные убытки и за нарушение прав владения. Короче говоря, будь у него даже пять тысяч фунтов, после суда не останется ни пенса. Но не кажется ли вам, доктор, что нам пора к нашим дамам?

Уходят.
Баджер. Знаете, мистер Кихот, кого вы называли принцами?

Дон Кихот. Я полагаю, что один из них — принц Сарматии, а другой — принц Пятигорья.

Баджер. Один — адвокат, а другой — врач.

Дон Кихот. Чудовищное чародейство!? какие нелепые существа преображает этот Мерлин величайших из людей. Но странствующее рыцарство ему все-таки не одолеть! (Уходит.)

Джон. Ха, ха, ха! Ну и смешной, собака!

Баджер. Если вы не возражаете против бутылочки крепкого, приятель, она к вашим услугам.

Джон. От всей души, сэр. Боюсь только, что в этом доме хорошего шампанского не достанешь.

Уходят.
Санчо. Ну как, путь свободен? Где это, черт возьми, запропастился мой помешанный хозяин? Да, он помешан, это ясно. Последнее приключение все сомнения рассеяло. Ах, бедный Санчо, что с тобой станется? Не разумнее ли будет присмотреть себе нового хозяина, пока у тебя еще кости целы? А все-таки не позволяет мне сердце старого покинуть, ну хоть пока не получу того маленького острова. Только вдруг получу его, да опять потеряю, как прежнее губернаторство? Нет уж, коли я дорвусь когда-нибудь до острова, так поступать стану, как другие мудрые губернаторы: без удержу буду грабить; а сколочу состояние — пускай себе выгоняют, если угодно. (Поет.)

К проделкам склонен род людской,
У всех обычай воровской
В Испании, повсюду.
И, чтоб обмана избежать,
Пришлось бы в горы убежать
Или устроить чудо.
Крадут хозяин со слугой,
И лгут кухарка с госпожой,
Бедняк, лакей
И богатей.
И, может быть, из ста людей
Один найдется не злодей[97].

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ 1

Комната в гостинице. Фейрлав, Доротея, миссис Газл.
Фейрлав. Поверьте, вы получите возмещение за все убытки, причиненные вам героическим рыцарем и его оруженосцем.

Миссис Газл. Сразу видно, что вы достойный джентльмен, сэр. Ваше слово для меня стоит больше, чем все, что он мне должен.

Доротея. Но скажите, пожалуйста, миссис Газл, где вы достали это чудесное платье, в котором должна появиться миледи Дульсинея?

Миссис Газл. С месяц назад, сударыня, приезжали сюда комедианты. Больше двух недель пробыли, все свои представления показывали. Не знаю, как это получилось, только господа не больно-то их ласково приняли, — вот они в конце концов и сбежали все, кроме королевы. Ну уж с нее-то я все наряды сняла! Больше мне нечем похвастаться. По всем их счетам ни гроша не получила.

Доротея. Ха, ха, ха! Бедная королева! Бедная странствующая принцесса!

Миссис Газл. Пусть себе странствует хоть к чертям на кулички, сюда бы не ездила! По мне, хоть кого принимать, лишь бы не актеров и странствующих рыцарей! Уверяю вас, сударыня, Пятидесяти фунтов не хватит, чтоб возместить мои убытки. И представляете себе, ваша милость, ведь помимо всего прочего, она еще в долг у меня взяла двадцать шилингов — на гром и молнию[98].

ЯВЛЕНИЕ 2

Джезабел, Санчо. Фейрлав, Доротея, миссис Газл.
Доротея. Взгляните на несравненную принцессу! Ха, ха, ха! Да я со смеху помру! Ха, ха, ха!

Санчо. Батюшки, да она настоящую Дульсинею в краску вгонит! Такой важной и разодетой дамы во всем Тобосо не сыщешь.

Фейрлав. Уведомили вы рыцаря о скором прибытии его возлюбленной, мистер Санчо?

Санчо. Да, сэр. И, скажу вам, дорого это могло мне стать! Только сказал я ему, он как обхватит меня, да так крепко, что, я думал, из меня и дух вон. Не иначе, как принял меня за саму миледи Дульсинею.

Доротея. Но почему на вас сапоги со шпорами, мистер Санчо? Вы собрались в путешествие?

Санчо. Да, сударыня. Как вашей милости известно, мне было приказано съездить за миледи Дульсинеей. Что ж, пришлось мне поскакать на кухню и битых полчаса гарцевать с хлыстом и в сапогах со шпорами вокруг филея для ростбифа. Потом вернулся я к хозяину, который стоял, опираясь на копье, глядел на звезды и взывал к своей тобосской леди, словно одержимый. Только он увидел меня: «Санчо, — говорит, да таким голосом, будто из большой пушки выстрелил, — когда же ты соберешь, наконец, свою котомку? Когда отправишься в Тобосо?» — «Да ниспошлет небо благословение на вашу милость и да сохранит оно вас в здравом рассудке, отвечаю. Ведь я только сейчас оттуда. И, право, будь у вас в костях хоть вполовину такая ломота, верно не сомневались бы, что порядком поездили». — «Ну, Санчо, значит ты путешествовал силой волшебства». — «Не знаю, какой там силой я путешествовал, знаю только, что милях в пяти отсюда повстречал миледи Дульсинею». — «Неужели!» — вскричал он, да как подпрыгнет; я уж думал, он сейчас через стену перескочит. «Да, отвечаю, мне ли не знать ее милость. Кто у позорного столба стоял, тот знает, из какого он дерева. Женщине, что по улицам ходит, положено знать — мощеные они или немощеные».

Джезабел. Надеюсь, он не позволит себе никаких вольностей?

Санчо. Этого вашей милости нечего бояться! Присягнуть готов: он так обожает вашу милость, что и за сотню фунтов не подойдет к вам ближе чем на ярд. Он ведь из самых благовоспитанных господ и знает свое место.

Джезабел. Стоит ему только прикоснуться ко мне, я упаду в обморок.

Санчо. Коли вашей милости угодно, я провожу вас в такое место, откуда вы хорошо рассмотрите моего хозяина, а сам пойду подготовлю его еще немножко к вашему прибытию.

Миссис Газл. Так и быть, погляжу на это представление. И, право, я начинаю сомневаться, кто из моих гостей самый помешанный.

ЯВЛЕНИЕ 3

Фейрлав, Доротея.
Доротея. Подойдем к окну посмотрим, что будет.

Фейрлав. Как может моя Доротея думать сейчас о таких глупостях?

Доротея. Если б я застала вас здесь по приезде, я вряд ли бы все это затеяла. Да и чем повредит нам эта шутка?

Фейрлав. Не лучше ли нам немедленно бежать? Кто знает, может быть вас преследуют? Я вздохну с облегчением, лишь когда вы станете моей и никто не сможет вас отнять у меня.

Доротея. Еще успеем утром. Я приняла меры, и меня до той поры не хватятся. Да и то, что, не получив моего письма, вы все-таки очутились здесь, это, по-моему, такая удача, что я не сомневаюсь в счастливом исходе нашего предприятия. Вы способны сделать меня счастливой, Фейрлав, но могу ли я верить, что это всегда будет вашим желанием? Когда я размышляю о вашем былом легкомыслии, разве нечего мне опасаться?

Фейрлав. Злая! (Поет.)

Коль с правды ты сбросишь завесу,
Во мне ты найдешь не повесу.
Пусть мне предлагают принцессу,
Я слышать о ней не хочу!
Доротея.

Пусть принц волочится за мною,
Прельщая несметной казною,
Его я не стану женою,
К тебе я в объятья лечу!
Фейрлав.

Ласкать без конца мою Долли
Нет в мире завидней доли.
Тобой любоваться вволю —
Прекраснее нету наград!
Доротея.

Я так тебе, милый мой, рада,
Что мне и богатства не надо!
Не надо бесценного клада —
Ты сам мой бесценный клад![99]

ЯВЛЕНИЕ 4

Слуги со свечами, за ними сэр Томас и Газл.
Сэр Томас. Как дела, хозяин? Торговля, видно, бойко идет?

Газл. Не плохо по нынешним временам, с позволенья вашей милости.

Сэр Томас. Лучшие времена не за горами: скоро выборы.

Газл. Да, кабы нам каждый год выборы, можно было бы как-нибудь свести концы с концами.

Сэр Томас. Раз в год! Ах ты бессовестный, да ведь тогда в целом королевстве недостало бы нам солода. Лучше скажи, кто у тебя в доме? Есть кто порядочный? А?

Газл. Остановились сейчас у меня адвокат Бриф и доктор Дренч, мистер Сник с женой и еще какой-то сквайр Баджер из Сомерсетшира.

Сэр Томас. Да ну! Немедленно передай ему мое почтение и скажи, что я буду очень рад его видеть.

Газл. Слушаюсь, сэр, как прикажет ваша милость. (Уходит.)

Сэр Томас (вслед Газлу). Этот малый не так прост, как кажется. Одно слово — жулик! Но до выборов нужно с ним ладить... А на своего будущего зятя я давненько мечтаю взглянуть. С таким поместьем он завидная партия для моей дочери! Надобно только, чтоб он хоть немного ей приглянулся. Впрочем, если мне правильно его описали, мыслимое ли дело, чтоб он ей не понравился?

ЯВЛЕНИЕ 5

Сэр Томас, сквайр Баджер, Газл, Джон.
Газл. Вот и сквайр, ваша честь.

Сэр Томас. Ваш покорнейший слуга, мистер Баджер, добро пожаловать в нашу деревню! Я позволил себе, сэр, выехать вам навстречу, чтобы лично проводить вас к своей дочери.

Баджер. Вы, должно быть, сэр Томас Лавленд?

Сэр Томас. К вашим услугам, сэр.

Баджер. Тогда жаль, если уж к тому дело шло, что вы и дочку с собой не прихватили.

Сэр Томас. Ха, ха! Вы, оказывается, весельчак, сэр!

Баджер. А как же, сэр! Вы бы и сами немало потешились, если б попали к нам в компанию. Милорд! Черт побери, где же милорд? Черт побери!.. Сэр Томас, милорд Слэнг — один из самых развеселых людей, какие только бывают на свете. Он мне кучу таких историй порассказал!..

Джон. О сэр... вы такой обходительный джентльмен — прямо смутили меня совсем... Ваш покорнейший слуга, сэр Томас.

Сэр Томас. Этому лорду, верно, не по средствам держать слугу, вот он сам и носит свою ливрею.

Баджер. Жаль, милорд, вы не рассказали сэру Томасу, какая у вас приключилась история с этой герцогиней, как ее там... Ах, черт возьми! Презабавная история!.. Про то, как на маскараде они повстречались в темноте и она сунула ему в руку письмо, и как он потащил ее в ба...

Джон. В баню, в баню.

Баджер. Ну да, в баню! Провалиться мне, сэр, но, если б я некоторым образом не имел чести быть женихом вашей дочери, я бы отправился с милордом в Лондон, где женщин, говорят, — что кроликов в садке! Знай я прежде, как люди живут, стал бы я думать о женитьбе! Да и кто захочет жениться, если, как милорд рассказывает, мужчина может заполучить ваших важных леди потому лишь, что носит расшитый кафтан, врет напропалую да отвешивает поклоны!

Сэр Томас. Я полагаю, сэр, моя дочь не будет принуждать вас к женитьбе.

Баджер. Принуждать меня! Надеюсь, что нет, черт побери! Посмотрел бы я, как это женщина сможет меня к чему принудить! И коли на то пошло, сэр, не боюсь я ни вас, ни вашей дочери.

Сэр Томас (в сторону). Парень, видать, большой дурак, да жалко терять поместье... Вы не так поняли меня, сэр. Я хотел сказать, что вам не придется жаловаться на недостаток любезности ни с моей стороны, ни со стороны моей дочери.

Баджер. Если со мной любезны, сэр, я тоже умею быть любезным. Что ж, названый, тестюшка, как вы насчет стаканчика веселящего? Послушаете кстати, какие милорд истории рассказывает.

Сэр Томас. Одну бутылочку, сквайр, но не более того.

Баджер. Ладно, ладно, можете уйти когда вздумается. Мы с милордом и вдвоем хорошая компания. Прошу вас, милорд, вы сперва! Не подумайте, что я тонкого обращения не знаю. (Уходит.)

Сэр Томас. Щеголь, подающий надежды! Но поместье у него изрядное, а от земли я не собираюсь отказываться. Пусть себе остается, каким хочет.

ЯВЛЕНИЕ 6

Двор.
Дон Кихот, Санчо.
Дон Кихот. Как ты думаешь, далеко еще от замка передовые отряды?

Санчо. Сэр?

Дон Кихот. Но, возможно, она предпочла путешествовать инкогнито и ради скорости оставила это проклятое, бесполезное, неповоротливое войско — своих конных телохранителей — на расстоянии месяца или двух пути. Сколько экипажей ты насчитал?

Санчо. Право, сэр, их было столько, что не перечесть. Могу побожиться, с чертову дюжину по меньшей мере!

Дон Кихот. Санчо, перестанешь ли ты когда-нибудь унижать великое своими грубыми сравнениями? До коих пор будешь ты испытывать мое терпение? Воздержись от своего низкого сквернословия, недостойный оруженосец, когда говоришь о несравненной и бесподобной принцессе! А если будешь продолжать, клянусь мощью этой непобедимой длани.

Санчо. Пощады! Пощады! Пусть только я когда еще обижу вашу милость или отпущу шуточку насчет миледи Дульсинеи...

Дон Кихот. Продолжай свой рассказ! Какие рыцари сопровождали ее?

Санчо. От них исходил такой блеск, сэр, что невозможно было отличить одного от другого. Издали они были ну совсем как стадо овец.

Дон Кихот. Ах, ты опять за свое!..

Санчо. Нет уж, сэр, если ваша милость не позволяет человеку говорить, как он привык, ему остается только язык прикусить. Не каждый в университетах воспитывался. Кому на ум взбредет требовать, чтобы мужик как придворный разговаривал? Грубые слова могут от доброго сердца идти. Сколько людей — столько голов, сколько голов — столько ртов, сколько ртов — столько языков, а сколько языков — столько и слов.

Дон Кихот. Прекрати свой поток дерзостей и скажи мне, там ли Рыцарь Черного Орла?

Санчо. Известное дело, там, сэр! И этот... Рыцарь Черного Барана тоже. Скачут себе рядышком, сэр, ни дать ни взять две молочницы на рынок. А за ними торжественно движется в своей карете миледи Дульсинея с пятью дюжинами фрейлин. Сердце радуется, на них глядя! А она совсем как...

Дон Кихот. Как молочно-белая голубка среди стаи ворон.

Санчо. Точь-в-точь новая полукрона в куче старых медных фартингов!

ЯВЛЕНИЕ 7

Буфетчик со свечой, Бриф, Дон Кихот, Санчо.
Буфетчик. Вот сюда, сэр! Только ступайте осторожней!

Дон Кихот. Она приближается! Уж факелы появились в воротах! Великий Фалгоран спешился. О желаннейший из рыцарей, позволь мне обнять тебя!

Бриф. Руки прочь, приятель, а то я живо тебя упеку куда следует. Ты что, грабить меня собрался?

Дон Кихот. Возможно ли, чтоб могучий Фалгоран не узнал меня?!

Бриф. Тебя-то? Думаю, не в твоих интересах, чтоб тебя опознали. Имей в виду, приятель: за такие переодевания тебя ничего не стоит под Черный акт[100] подвести. Уж будь покоен, я тебя хорошенько обработаю! Все что можно из этого акта извлеку! Славное обвиненьице состряпаю!

Санчо. Смотрите, сэр, вон сама миледи Дульсинея.

Бриф. Посвети, парень! Надо бы возбудить дело против местного судьи за то, что он не карает таких молодцов согласно закону.

ЯВЛЕНИЕ 8

Дон Кихот, Санчо, Джезабел.
Дон Кихот. О блистательнейшая и могущественнейшая принцесса, каким взором мне смотреть на вас? Какими словами благодарить вас за бесконечную доброту к вашему недостойному рыцарю?

Джезабел. Встаньте, сэр!

Дон Кихот. Не подавляйте меня чрезмерной добротой! Видеть вас — уже неизреченное счастье. Но ваше присутствие здесь тревожит меня. Этот замок зачарован, обожаемая принцесса, в нем обитают лишь великаны да знатные пленницы.

Джезабел. Будь я уверена в вашем постоянстве, я не испытывала бы страха. Но, увы, на свете столько вероломных мужчин! (Поет.)

В июле девица гуляла одна,
Бродила по рощам беспечно.
Была молода и прекрасна она
И встретила парня, конечно.
Он крепко руками ее обвил
И клялся любить ее вечно.
Она не забыла, а он позабыл
Июльский день быстротечный[101].
Дон Кихот. Да падет вечное проклятие на головы этих вероломных негодяев!

Джезабел. Может, и вы сначала будете постоянны, но, когда мы проживем вместе много лет и у нас будут дети, пожалуй вы также покинете меня и разобьете мне сердце.

Дон Кихот. Скорее нарушится порядок вещей во вселенной, исчезнут бесследно честность, честь, добродетель... нет — само странствующее рыцарство, эта квинтэссенция всего сущего!

Джезабел. Если б я всегда оставалась юной! Но, увы, когда-нибудь я состарюсь, и вы покинете меня ради молодой девушки. Я знаю, все мужчины таковы, все любят молоденьких. Недаром вы поете:

Девушка мила,
Пока не знает зла,
Противны ей корысть и ложь.
Прочтешь в ее глазах
Желание и страх
И счастье с ней вдвоем найдешь.
Пусть дама похитрей
Пленит тебя скорей,
Но ей цена, поверь мне, грош.
Девушка мила,
Пока не знает зла,
Противны ей корысть и ложь[102].
Дон Кихот. О божественная принцесса, чей голос неизмеримо слаще соловьиного! Не чаруй более слух мой столь дивной мелодией, или восторг окажется для меня чрезмерным!

ЯВЛЕНИЕ 9

Дон Кихот, Санчо, Фейрлав, Доротея, Джезабел.
Доротея. Заступитесь, блистательный рыцарь, заступитесь за несчастную принцессу, которой вы один способны оказать покровительство. Меня преследует могучий великан!

Дон Кихот. О моя обожаемая Дульсинея! Если вам самой нечего приказать вашему рыцарю, позвольте ему совершить этот подвиг!

Джезабел. Вы ничем не обяжете меня больше!

Санчо. А меня — меньше. О, черт бы побрал все эти великанские приключения! Теперь-то уж все мои кости будут переломаны. Я отдал бы руку или даже обе, чтоб спасти остальное, от чистого сердца бы отдал! А впрочем, может удастся улизнуть и все сохранить?

Дон Кихот. Пойди сюда, Санчо! Встань впереди и прими на себя первый натиск неприятеля! А пока великан будет целиться тебе в голову, я улучу момент и отсеку его собственную.

Санчо. Эх, сэр! Зря я, видать, был странствующим оруженосцем, коли не научился ничему лучшему, как соваться вперед хозяина! К тому же, сэр, всякому свое: я последний человек в начале боя, зато сущий дьявол в конце.

ЯВЛЕНИЕ 10

Джон, Фейрлав, Дон Кихот, Доротея, Джезабел.
Джон. О сэр, мы пропали, погибли! Сэр Томас в гостинице! Вы обнаружены, и он спешит сюда с полутора сотней людей — отнять у нас госпожу Доротею.

Фейрлав. Знаем, знаем!

Дон Кихот. Пусть он приведет сюда столько же тысяч, я докажу, что им не осилить одного-единственного рыцаря!

Фейрлав. Десять тысяч раз спасибо, славный рыцарь! Клянусь небом, я умру рядом с вами, прежде чем отдам ее!

Дон Кихот. Ныне, обожаемая Дульсинея Тобосская, придай мне силы своим лучезарным сиянием!

Сэр Томас (за сценой). Где моя дочь, злодеи?! Где моя дочь?!

Дон Кихот. А, это ты, проклятый великан Тергиликомбо! Я слишком хорошо знаю твой голос! Трепещи, негодяй!

Доротея. Дорогая Джезабел, я сама не своя от страха! Или погибнет Фейрлав, или отец! Знаю, как мне поступить: брошусь между ними и, пусть это грозит мне гибелью, положу конец их схватке!

Джезабел. Поступайте, как решили. А я тем временем отправлюсь в спальню и прикончу бутылочку, которая у меня там припасена. Поверьте, я и сама до смерти напугана!

ЯВЛЕНИЕ 11

Санчо (один).
Санчо. Ну и неразбериха! Кому там башку расшибут, не знаю, только уж теперь не Санчо. Ловко я вывернулся!.. А все же не выбраться мне из этой драчливой страны таким целым, как я сюда попал. Останется здесь несколько фунтов бедного Санчо! Вот, выходит, всего и проку от английской говядины и пудинга! Эх, уж лучше мне снова очутиться в Испании! Я начинаю думать, что этот дом, или замок, в самом деле заколдован. Еще, чего доброго, в нем сам дьявол поселился! С тех пор как мы сюда въехали, потасовкам конца нет. У меня уже не те кости, что две недели назад, и не на тех они местах. А что до моей шкуры, то по расцветке ей радуга в подметки не годится. Она похожа... На что она похожа? Ни на что не похожа, разве только на кожу моего хозяина. А вам, хозяин мой милый, ежели достается, то, прямо скажу, поделом. И коли вас хорошенько вздуют — что ж, не за зря! Что нам до этой принцессы, пропади она пропадом?! К тому же я уверен: она такая же принцесса, как я. И кой толк в чужие дела соваться? На хлеб не заработаешь, за других отдуваясь. А чтоб удобного случая не упускать, отправлюсь-ка я в кладовую и, пока они там колотят друг друга по башкам, набью себе брюхо и котомку до отказа.

ЯВЛЕНИЕ 12

Сэр Томас, Доротея.
Сэр Томас. Смотри, бесстыжая девчонка! Смотри, к чему привело твое проклятое увлечение!

Доротея. Вот причина моего несчастья. Если Фейрлав погибнет, моя жизнь кончена.

Сэр Томас. Да ему и впрямь лучше погибнуть. Я его так отделаю, что весь остаток своей жизни он уж никому не приглянется.

Доротея. На коленях молю вас, сэр!.. Заклинаю всей нежностью, какую вы когда-либо питали ко мне, всей радостью, что, по вашим словам, я вам доставляла, всей болью, которую я сейчас терплю, — не старайтесь повредить Фейрлаву! Какую бы кару вы на него ни обрушили, тяжесть ее падет на меня. Разве мало вам, что сердце мое обливается кровью? Разве мало вам отнять у меня того, кто мне дороже зеницы ока? Лишить меня блаженства, о котором я так мечтала? Внемлите моей мольбе, сэр, или убейте меня, но не превращайте в проклятье жизнь, дарованную мне вами!

Сэр Томас. Оставь меня, ты мне не дочь!..

Доротея. Что ж, разлучите нас, только пусть он будет счастлив! Это утешит меня, когда я останусь одна. Я могу отказаться от счастья с ним, но не в силах быть равнодушной к его страданиям. Живи он во дворце, я примирилась бы со своим тягостным одиночеством, но если он окажется в тюрьме, ничто на свете не удержит меня вдали от него.

ЯВЛЕНИЕ 13

Газл, миссис Газл, сэр Томас, констебль, Дон Кихот, Фейрлав, Джон.
Газл. Наконец-то, с позволенья вашей милости, удалось нам забрать этого помешанного. Но он причинил нам такие убытки, что никогда не сможет их возместить.

Миссис Газл. Наше заведение разорено дотла. Ни одного целого окна в доме! Кучер дилижанса клянется, что никогда больше не завезет сюда постояльцев. Мисс Сник лежит наверху в обмороке, мистер Сник, бедный, плачет, а миссис Сник ругается и топает ногами, как драгун.

Сэр Томас. Вы за это ответите, мистер Фейрлав! А что до этого бедного малого, так, надо думать, вы его наняли. Послушай, любезный, сколько ты получил с джентльмена за этот содом?

Дон Кихот. Что ж, пользуйтесь властью, пока ваше время не прошло! Я вижу, этот подвиг предуготован не мне, и я вынужден подчиниться волшебству.

Сэр Томас. Ты что, издеваешься надо мной, негодяй?..

Дон Кихот. Ничтожный! Я не унижу себя ответом на твои оскорбления.

Сэр Томас. Я тебе покажу, кто я такой!

Дон Кихот. Неужели ты полагаешь, что я не узнал тебя, великан Тергиликомбо? Но, хоть я и покорился своей участи, не думай, что я тебя боюсь. Придет твой час, и я увижу, как ты падешь жертвой другого рыцаря, к которому судьба будет более благосклонна.

Сэр Томас. Я тебе покажу рыцаря, собака! Я тебе покажу!

Миссис Газл. Слыхал, муженек? Надеюсь, ты не станешь больше сомневаться, что это помешанный? Он даже его милость ставит не выше какого-нибудь скрипача.

Газл. Как бы мне хотелось, чтоб ваша милость отправили его в замок. Вид у него чертовски подозрительный. Я только и вздохну с облегчением, когда он. очутится под замком.

Фейрлав. Сэр Томас, я не заслужил от вас подобного обращения. И хотя любовь к вашей дочери до сих пор связывала мне руки, не заходите слишком далеко. Поверьте, вы за это ответите.

Сэр Томас. Ничего, сэр, мы не из пугливых!

ЯВЛЕНИЕ 14

Сквайр Баджер, сэр Томас, Доротея, Фейрлав, Дон Кихот, миссис Газл.
Баджер. Ого-го! Что это стряслось с вами со всеми? Или в этой гостинице сам черт поселился? Вы человеку и поспать не дадите! Я так было сладко заснул на столе, словно на перине. В чем дело? Черт побери, где милорд Слэнг?

Сэр Томас. Дорогой сквайр, не лучше ли вам сейчас отправиться в постель? Вы немного разгорячились от вина.

Баджер. Эвона что, сэр! Не хотите ли вы сказать, что я пьян? Заявляю, сэр, я трезв, как судья, и если кто говорит, что я пьян, сэр, то он лжец и сукин сын! Попробуй-ка теперь, дружище, сказать, что я не трезв!

Доротея. О мерзкий, грязный негодяй!

Баджер. Святой Георгий! Славная девчонка! Дай-ка я ее поцелую... Могу поручиться, что она вдвое красивее моей будущей жены.

Сэр Томас. Постойте, дорогой сэр, ведь это моя дочь!

Баджер. Плевать мне, чья она дочь, сэр!

Доротея. Бога ради, защитите меня от него!

Фейрлав. Пустите, негодяи! Ах ты мерзавец! Лучше тебе проглотить свои собственные пальцы, чем дать волю рукам!

Сэр Томас. Дорогой мистер Баджер, это моя дочь, молодая леди, относительно которой у вас определенные намерения.

Баджер. Ну так что ж, сэр? А разве сейчас у меня нет никаких намерений?

Сэр Томас. Позвольте просить вас, сэр, проявлять их не столь грубо.

Баджер. Слушай, ты знаешь, кто я такой? Если б знал, не стал бы так со мной разговаривать! Поговори еще, дождешься у меня!.. Пойдемте, сударыня! Раз уж я обещал на вас жениться и раз уж нельзя, как говорят, уйти с честью, так чем быстрей — тем лучше. Пошлем за священником, да и дело с концом. У меня подходящее настроение, черт возьми! Вижу, нехитрая это штука — любовь крутить, ежели приняться хорошенько. Мне еще ни разу в жизни не случалось в любви объясняться, а как гладко выходит! Словно специально обучался.

Дон Кихот. Сэр, одно слово, с вашего позволения! Я полагаю, вы считаете себя человеком разумным...

Сэр Томас. Что?

Дон Кихот. Считаете, что сами способны устраивать свои дела и не нуждаетесь в наставнике...

Сэр Томас. А?..

Дон Кихот. Но если это верно, как могло случиться, что вы предпочли последнего негодяя — джентльмену, чьи способности и наружность сделали бы честь лучшему из лучших?

Сэр Томас. Он нанял вас адвокатом? Передайте ему, что я умею разобраться, что больше — одна тысяча дохода или три.

Дон Кихот. Обычное безумство рода человеческого! Ради себя или ради нее выдаете вы дочь замуж? Если ради нее, то поистине остается загадкой, как можно осчастливить ее, сделав несчастной? В подобных делах не следует забывать о деньгах, но обычно родители думают о них слишком много, а влюбленные слишком мало. Брак бывает счастливым, если супруги живут в любви и достатке. И одно, сколь бы обильно оно ни было, плохо восполняет отсутствие другого. Даже с миллионом годового дохода эта скотина не станет для вашей дочери милее, чем ее возлюбленный, у которого всего тысяча.

Сэр Томас. Кто это? Философствующий сводник? Нельзя не признать, что в его словах есть доля правды.

Доротея (Баджеру). Я вечно буду испытывать к вам отвращение.

Баджер. Послушайте, сударыня, я могу понять шутку или что-нибудь в этом роде, но если вы всерьез...

Доротея. Да, серьезно. Я всей душой ненавижу и презираю вас!

Баджер. Вот как! Тогда можете поцеловать... Черт подери!.. Я умею ненавидеть не хуже вас! Ваша дочь меня оскорбила, сэр... как вас там, и я требую удовлетворения!

Дон Кихот. О, если б только меня расколдовали!..

Баджер. Я требую удовлетворения, сэр!

Сэр Томас. Моя дочь, сэр...

Баджер. Ваша дочь, сэр... сукин сын, сэр! Черт побери!.. Пойду сыщу милорда Слэнга. Кукиш вам с вашей дочерью. Требую удовлетворения! (Уходит.)

Дон Кихот. Турок христианскую рабыню и ту вряд ли выдал бы за подобного мужа!

Сэр Томас. В каком неверном свете представили мне этого человека! Ребята, отпустите пленника! Мистер Фейрлав, простите ли вы меня? Чем могу я загладить несправедливость, которую проявил в этом злосчастном деле?

Доротея, Фейрлав. } Ах!

Сэр Томас. Если немедленное исполнение всех моих прежних обещаний заставит вас забыть о том, что я нарушил их, и если ваша любовь к моей дочери неизменна, в чем я, кажется, могу не сомневаться, — даю свое согласие завершить ее браком, когда вам заблагорассудится. Согласием моей дочери вы, невидимому, уже располагаете.

Фейрлав. О, счастье! О, благословенный миг!

Доротея. Я соглашусь на все, что может доставить ему радость!

Фейрлав (поет).

К берегам родного края
Из чужих приплыв сторон.
Друг невесту обнимает.
За невзгоды,
Непогоды
Он стократно награжден.
Доротея (поет).

А подружка истомилась,
Но теперь, забыв свой страх,
Снова к жизни возвратилась,
Вся во власти
Нежной страсти
У любимого в руках[103].
Миссис Газл. Дай бог им счастья! Надо иметь каменное сердце, чтоб разлучить их.

Дон Кихот. Вот плоды деяний странствующего рыцарства! Вот пример нашего замечательного служения человеческому роду! Видно, выпадают еще приключения и на долю Дон Кихота Ламанчского!

Сэр Томас. Дон Кихот Ламанчский! Возможно ли, что вы настоящий Дон Кихот Ламанчский?!

Дон Кихот. По правде говоря, сэр, чародеи доставили мне столько злоключений, что не берусь судить, остался ли я самим собой.

Сэр Томас. Сэр, я высоко ценю вас. Я слышал о ваших удивительных подвигах в Испании. Что привело вас в Англию, благородный дон?

Дон Кихот. Жажда приключений, сэр! Нет места, которое бы так изобиловало ими! Мне говорили, что здесь бессчетное множество чудищ, и я не обманулся в своих ожиданиях.

ЯВЛЕНИЕ 15

Дон Кихот, сэр Томас, Фейрлав, Доротея, Газл, миссис Газл, Бриф, доктор Дренч.
Бриф. Я потребую удовлетворения! Покуда существуют законы, королевские и мировые судьи, присяжные, коронная коллегия[104], иски за убытки, иски на случай[105], иски за нарушение прав владения или за оскорбление действием, я не позволю так обращаться с собой безвозмездно!

Сэр Томас. В чем дело, господин советник?

Бриф. О сэр Томас! Я оскорблен, избит, изранен, изувечен, изуродован, обезображен, растерзан на части, убит, зарезан и умерщвлен этим мерзавцем, грабителем, негодяем и злодеем! Я целую сессию не смогу появиться в Вестминстере[106], а это верней верного — три сотни фунтов из моего кармана!

Дренч. Если сию же минуту этому умалишенному не пустят кровь, не дадут потогонного, рвотного, слабительного, не поставят ему банки и вытяжной пластырь — его уже не вылечишь. Мне хорошо знаком этот вид помешательства. Следующий пароксизм будет в шесть раз сильней!

Бриф. Ерунда! Этот человек такой же помешанный, как я. Для меня сущее разорение, если его признают non compos mentis[107]. Любой может симулировать сумасшествие ex post facto[108].

Дренч. Симулировать сумасшествие? Позвольте вам заметить мистер Бриф, что со мною это не пройдет! Я сужу по симптомам, сэр.

Бриф. Симптомы! Боже мой, да вот вам симптомы, если уж они вам понадобились!

Дренч. По-моему, явные симптомы умопомешательства.

Бриф. Очень мило, право! Очень милая теория! Очень, очень милая! Человек избивает другого, и его признают за сумасшедшего! Достаточно обвиняемому заявить, что он non compos mentis, и он будет оправдан. Выходит, искам за оскорбление действием — конец?!

ЯВЛЕНИЕ ПОСЛЕДНЕЕ

Сэр Томас, повар, Дон Кихот, Санчо, Фейрлав, доктор
Дренч. Слуги тащат на сцену Санчо.

Сэр Томас. А это еще что такое?

Повар. Тащите, тащите его сюда! Эх, хозяин, не зря вы жаловались, что съестное у вас все время пропадает. Оказывается, всякий раз, чуть мы за порог, этот негодяй сразу в кладовую — брюхо себе набивать! Да если б только брюхо! Он еще все, что съесть не мог, запихивал в свой огромный мешок, который называет котомкой.

Дон Кихот. Ты позоришь звание оруженосца! До коих пор будешь ты срамить господина своими воровскими проделками?!

Санчо. Зачем так говорить, добрый мой хозяин?! Кто краденое принимает — не лучше вора. А вы, простите на грубом слове, не меньше моего рады были заглянуть в мою котомку после некоторых ваших приключений. Чума на ваши странствующие проделки, коли вы покидаете друга в беде!

Дон Кихот. Подлый раб! Негодяй!

Сэр Томас. Дорогой рыцарь, не сердитесь на верного Санчо. Вы же знаете, что, по законам странствующего рыцарства, набивать котомку всегда было привилегией оруженосца.

Санчо. Будь этот джентльмен странствующим рыцарем, я поступил бы к нему в оруженосцы.

Дон Кихот. Мой гнев утих.

Фейрлав. Не беспокойтесь, хозяин! Я позабочусь, чтобы вам уплатили за все убытки, причиненные мистером Санчо и его прославленным господином.

Сэр Томас. Если вы, благородный рыцарь, окажете моему дому честь своим присутствием на свадьбе моей дочери с этим джентльменом, мы сделаем все возможное, чтобы вы были довольны.

Дон Кихот. Я принимаю ваше приглашение, сэр, и останусь у вас до тех пор, пока этому не помешает какое-нибудь приключение.

Санчо. Ну и повезло же тебе, Санчо! Вот новость так новость! Мне бы только свадебные приключения, а все остальные — к чертям!

Дренч. Неужели вы пустите к себе в дом сумасшедшего, сэр Томас?

Дон Кихот. Я долго, сохраняя терпение, слушал, как ты бросал мне в лицо это слово, невежественный негодяй! Ибо чем я заслужил его более других людей? Кто усомнится в том, что шумный и хвастливый сквайр, который только что был здесь, безумен? И не в припадке ли безумия этот благородный рыцарь хотел выдать свою дочь за подобного негодяя? Вы, доктор, тоже безумны, хоть и не в такой степени, как ваши пациенты. Безумен и этот адвокат. Иначе он не вмешался бы в драку, когда его профессия — ссорить других, а самому оставаться в стороне.

Сэр Томас. Ха, ха, ха! Как бы этот рыцарь в конце концов не доказал, что все мы безумнее его!

Фейрлав. Быть может, это не так уж трудно, сэр Томас. (Поет.)

Род людской сошел с ума:
Тем дай место,
Тем — невесту,
Тот — расчетливость сама,
Этот деньгами швыряет.
А придворные глупцы
Верят плуту,
Сеют смуту.
Эти лезут нам в отцы,
Те на бунты подстрекают.
Доротея.

Стряпчих всех пора в Бедлам,
Нет в них чести,
Хоть повесьте,
Только зло приносят нам!
Мы, безумцы, им прощаем.
Не разумнее поэт,
Чем стяжатель
И мечтатель.
Фейрлав.

Женщин глупых полон свет,
Мы им цену набиваем.
Коль безумье — наш удел,
Каждый зритель
И ценитель
Полюбить уже успел
Дон Кихота из Ламанчи,
Полюбить уже успел
Хитреца и плута Санчо.
Конец
1734

Пасквин[109]

Комедия-сатира на современность, представляющая собой репетицию двух пьес: комедии под названием «Выборы» и трагедии под названием «Жизнь и смерть Здравого Смысла».

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА[110]

Трэпуит — автор комедии.

Фастиан — автор трагедии.

Снируэлл — критик.

Актеры.

Суфлер[111].

Действующие лица комедии
Лорд Плейс, Полковник Промиз, Сэр Гарри Фоксчейз, Сквайр Танкард } — кандидаты в члены парламента.

Мэр.

Олдермены.

Избиратели и другие.

Жена мэра.

Дочь мэра.

Мисс Ститч — дочь портного.

Слуги.

Толпа.

Действующие лица трагедии
Королева Здравый Смысл.

Королева Невежество.

Файрбрэнд — жрец солнца.

Законник.

Медик.

Дух трагедии.

Дух комедии.

3-й дух.

Арлекин.

Прислужники Невежества.

Фрейлины и другие.

Офицер.

Гонец.

Барабанщик.

Поэт.


Действие происходит в театре.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Театр.
Входят актеры.
Первый актер. Когда же начнется репетиция?

Второй актер. Я думаю, мы вряд ли будем нынче утром репетировать комедию. Автора арестовали за долги, когда он шел домой из кофейни Кинга[112]. Говорят, он должен уплатить четыре фунта с чем-то, а где он их достанет?

Первый актер. Ну, а где же автор трагедии? У меня крупные роли в обеих пьесах, а уже одиннадцатый час.

Актриса. Я тоже участвую в двух пьесах, но роли у меня из рук вон плохие. В обеих не будет и семи строчек. Каково женщине с талантом играть такую ерунду! Все главные роли сейчас отдают миссис Мэрит. Но мы еще с ней поборемся! Пусть узнает весь город, как надо мной издеваются!

Первый актер. А вот и автор трагедии!

Входит Фастиан.
Фастиан. Джентльмены, ваш слуга! Леди, ваш покорный слуга! Я пришел бы раньше, если бы мне не пришлось развозить билеты некоторым знатным особам. Клянусь честью, меня ругают за то, что премьера все откладывается. Надеюсь, с ролями у вас все благополучно? Весь город прямо сгорает от нетерпения. На афишах можно будет указать: «Исполняется по особому желанию некоторых знатных леди. Премьера».

Входит суфлер.
Суфлер. Мистер Фастиан, придется отложить репетицию вашей трагедии. Джентльмена, который играет первого духа, все еще нет. К тому же он чертовски охрип и его не будет слышно даже в середине партера.

Первый актер. Может быть, его просто выкинуть из пьесы? Я боюсь, что он провалит спектакль.

Фастиан. Выкинуть призрак?! Да это один из главных персонажей в пьесе.

Суфлер. Тогда, сэр, вам придется передать эту роль кому-нибудь другому. Этот субъект так хромает, что не сможет проковылять и двух шагов.

Фастиан. В таком случае его придется нести на руках. Никто во всей Англии не сыграет роль призрака так, как он. Он рожден, сэр, быть призраком, он прямо создан для этой роли, и роль написана специально для него.

Суфлер. Ну, так с вашего разрешения, сэр, мы сперва прорепетируем комедию.

Фастиан. Да, да, пожалуйста, репетируйте сперва комедию, можете даже сыграть ее в первую очередь. Моей пьесы она не затмит ни в коем случае. Быть может, у автора и есть влиятельные друзья, но пьеса его — дрянь, бессмыслица, ерунда, каких свет не видывал. Публика не выдержит и трех актов... Ах, вот и он!

Входит Трэпуит.
Дорогой мистер Трэпуит, ваш покорнейший слуга! Вчера вечером прочитал вашу превосходную комедию. Она будет гвоздем сезона, и вы окажетесь на вершине славы.

Трэпуит. Я очень рад это слышать, сэр. Ваше мнение мне особенно ценно. Кто же, кроме вас, обладает таким вкусом и здравым суждением? Но, сэр, скажите, пожалуйста, почему актеры не начинают репетировать вашу трагедию? Честное слово, я так спешил, просто с ног сбился.

Второй актер (в сторону). Так мы тебе и поверили!

Фастиан. В первую очередь будут репетировать вашу комедию, сэр.

Трэпуит. Прошу прощения, сэр, но трагедия всегда должна быть на первом месте.

Фастиан. Яине отказываюсь от первенства, сэр. Но дело. в том, что мой призрак заболел. А я ни за что на свете не стану рисковать его драгоценной жизнью.

Трэпуит. Вы совершенно правы, сэр, ибо призрак — это душа всякой трагедии.

Фастиан. Ну да, сэр; по-моему не мешает напомнить людям о том, во что в наши дни уже перестают верить. К тому же не так давно вышел закон, отменяющий ведьм[113]. Кто знает, может быть скоро выйдет закон, отменяющий призраки. Но слушайте, мистер Трэпуит, раз уж комедия репетируется в первую очередь, то давайте начинать.

Трэпуит. Да, да, очень рад! Скорей, скорей! Где же джентльмен, который произносит пролог? Этот пролог, мистер Фастиан, написал один мой приятель, который хочет посмотреть, будет ли он иметь успех на сцене.

Входит актер произносящий пролог.
Идите сюда, сэр. Отвесьте публике глубокий поклон и постарайтесь выразить на лице самое глубокое почтение.

ПРОЛОГ
Как ловкий стряпчий, чтоб снискать успех,
Лавирует среди законов всех;
Иль как танцмейстер объясняет па,
Чтоб повторила новичков толпа;
Как тянущий мелодию скрипач
Или меняющий рецепты врач;
Как знахарь, что вам сто пилюль сует;
Как пекарь, что вам сто хлебов печет;
Как акробат, прыжкам забывший счет, —
Таков наш автор, драматург таков.
Чтоб вас развлечь, он не щадит мозгов.
Он вам расскажет множество историй;
Он вам покажет вигов, как и тори,
Произнесет свой беспристрастный суд
Всем партиям, как там их ни зовут.
Теперь мы пьесу поручаем вам...
Трэпуит. Ах, дорогой сэр, больше чувства, умоляю вас! Встаньте на авансцене, низко поклонитесь, приложите руку к сердцу, глубоко вздохните и выньте носовой платок.

Теперь мы пьесу поручаем вам —
Партера всемогущим мудрецам.
Цените нашу пьесу, как хотите,
Но если будет скучно — не свистите:
Посмейтесь иль поплачьте, а потом,
Как надоест, — засните крепким сном![114]
Очень хорошо, сэр, превосходно! Честное слово, вы меня просто растрогали!

Фастиан. Ручаюсь, что точно так же будет растрогана и публика.

Трэпуит. О сэр, вы чересчур снисходительны! Уверяю вас, мой собственный пролог был куда лучше, но раз уж этот достался мне бесплатно, я решил приберечь мой собственный для следующей пьесы. Сберечь пролог — это все равно, что написать новый, правда ведь, коллега Фастиан. Но, слушайте, где же наши актеры? Что, мэр и олдермены все еще сидят за столом?

Суфлер. Да, сэр; они требуют вина, а квакер[115] нам в Долг больше ничего не отпускает из своего погреба.

Трэпуит. Да ну его! Неужели он не может подождать еще каких-нибудь два дня? Вот вам шесть пенсов, принесите две кружки портера. Налейте его в бутылку, и он отлично сойдет за вино.

Фастиан (в сторону). Уж, верно, это вино будет такое же крепкое, как юмор в его пьесе!

Трэпуит. Мистер Фастиан, обратите внимание: моя пьеса начинается не так, как большинство современных комедий, где непременно выведено несколько персонажей только для того, чтобы сыпать остротами. По правде сказать, в моей пьесе очень мало, почти совсем нет острословия. Нет, сэр, моя пьеса следует принципам здорового юмора, верности природе и естественности. Она совершенно в духе Мольера. И я ручаюсь, что за исключением десятка-другого острот все шутки у меня вполне благопристойны. Но отойдем вглубь сцены, а то мы им помешаем. Мистер Фастиан, не угодно ли вам сесть рядом со мной?

На сцене появляются мэр и олдермены.
Фастиан. Скажите, пожалуйста, сэр, что это за фигуры?

Трэпуит. Сэр, это мэр города и его собратья; они обсуждают предстоящие выборы.

Фастиан. И все они принадлежат к одной партии?

Трэпуит. Да, сэр. Надо сказать, сэр, жители этого городка — народ благоразумный. У каждого из них есть веские основания поддерживать ту или другую партию. Господин мэр, вам начинать!

Мэр. Джентльмены, я собрал вас для того, чтобы выбрать достойных кандидатов в члены парламента от нашего города. Вам известно, что кандидатами придворной партии являются милорд Плейс и полковник Промиз. Кандидаты сельской партии — сэр Фоксчейз и сквайр Танкард. Все они достойные джентльмены, и я был бы счастлив, если бы мы могли избрать их всех четверых.

Олдермен. Но раз это невозможно, господин мэр, то, я полагаю, нам следует поддерживать своих соседей; мы можем всегда проверить их честность, потому как их поместья по соседству с нами, и ежели их кто-нибудь вздумает подкупить, мы это сразу же обнаружим.

Фастиан. Однако этот джентльмен, мистер Трэпуит, не так уж беспристрастен в своих суждениях!

Трэпуит. Ерунда, сэр! Должен же быть в пьесе хоть один дурак. К тому же я его вывел, чтобы противопоставить всем остальным.

Мэр. Господин олдермен, вы судите слишком односторонне: честные люди живут не только здесь. Человек, находящийся от нас на расстоянии ста миль, может быть так же честен, как и тот, кто живет в трех милях от нас.

Все (кивая головой). Да, да, да.

Мэр. Кроме того, джентльмены, разве мы не должны испытывать большую благодарность к жителю столицы, который нам оказывает услуги, чем к какому-нибудь соседу, с которым у нас давнишние счеты? Я уверен, джентльмены, что всякий из вас раз двадцать в год запросто ел и пил за одним столом с сэром Гарри. Ну, а я вот до сих пор еще никогда не видал и ничего не слыхал ни о милорде, ни о полковнике, а между тем они так любезны и обходительны со мной, как будто мы с ними старые друзья.

Первый олдермен. Да, они вежливые, воспитанные люди, что правда то правда. Но что, если они приведут к нам на постой солдат?

Мэр. Вы ошибаетесь, господин олдермен, это сельская партия приведет к нам целую армию. А если мы выберем милорда и полковника, ни одного солдата не будет у нас в городе. Но тсс! Вот идут милорд и полковник.

Входят лорд Плейс и полковник Промиз.
Плейс. Джентльмены, ваш покорнейший слуга! Мы с полковником решили утром пройтись для моциона и заглянули к вам.

Мэр. Вы, милорд, и вы, господин полковник, оказываете нам большую честь. Пожалуйста, садитесь, милорд. Полковник, прошу вас, садитесь. Подать еще вина!

Фастиан. Боюсь, мистер Трэпуит, как бы ваши актеры не перепились в первом же акте.

Трэпуит. Дорогой сэр, не прерывайте действия.

Плейс. Джентльмены, пью за процветание вашей корпорации!

Фастиан. Сэр, и я желаю того же их корпорации. Если позволите, я вместе с милордом подниму бокал за успех вашей комедии! (Пьет.)

Трэпуит. Дайте мне стакан. Сэр, желаю того же и вашей трагедии! Но не будем больше мешать актерам. Эта сцена насыщена юмором, и ни на секунду нельзя нарушать живую связь между шутками.

Мэр. Милорд, мы знаем, как много вы можете сделать для нашей корпорации, и мы не сомневаемся, что скоро почувствуем вашу заботу.

Плейс. Джентльмены, можете положиться на меня. Я сделаю все, что только от меня зависит. Я окажу вам ряд услуг, о которых в настоящий момент мне неудобно распространяться. А теперь, господин мэр, позвольте мне от всей души пожать вам руку.

Трэпуит. Прошу вас, господин актер, суньте деньги в ладонь мэра так, чтобы все видели, а не то публика не поймет соли этой шутки, а она одна из самых удачных во всей пьесе.

Плейс. Сэр, сидя за столом, я не могу сделать это так, чтобы все видели.

Трэпуит. В таком случае, джентльмены, встаньте из-за стола и выходите на авансцену. Те, которые играют мэра и олдерменов, пусть выстроятся в ряд, а вы, милорд и полковник, подойдите к ним и давайте взятки не стесняясь, направо и налево.

Фастиан. И в этом состоит ваше остроумие, мистер Трэпуит?

Трэпуит. Вот именно, сэр, и эта шутка облетит все королевство.

Фастиан. Мне кажется, что полковник Промиз назван вами неправильно, потому что он как воды в рот набрал.

Трэпуит. Вы будете другого мнения, когда посмотрите пьесу до конца. Полковник сейчас слишком занят делом, чтобы разговаривать. К тому же, сэр, я уже вам говорил, что моя комедия ничуть не похожа на те пьесы, где много болтовни и мало действия. Ну, джентльмены, вы все уже получили взятку?

Все. Да, сэр.

Трэпуит. В таком случае, милорд и полковник, вам нужно уйти и освободить место для других кандидатов, которые будут также давать взятки.

Плейс и Промиз уходят.
Фастиан. В вашей пьесе, Трэпуит, нет ничего, кроме взяток?

Трэпуит. Сэр, моя пьеса — точное воспроизведение действительности. Надеюсь, публика оценит по достоинству мою пьесу в наши дни, когда еще не вышел билль против подкупа и взяток. Тогда моя пьеса будет больше не нужна. А сейчас, мистер Фастиан, я блесну перед вами драматическим искусством. Я изображу одно и то же различными путями. Дело в том, сэр, что я различаю два рода взяток — прямые и косвенные. Первые вы уже видели; сейчас я покажу вам образчик другого рода взяток. Господин суфлер, позовите сюда сэра Гарри и сквайра. Но что вы делаете, джентльмены? Сколько раз я вам говорил, что, как только кандидаты уйдут, вы должны снова сесть за стол и пить вино с глубокомысленным видом. Особенно глубокомысленный вид должен быть у вас, господин мэр.

Фастиан (в сторону). Уж наверно ты сделаешь из него форменного дурака.

Мэр. Выпьем, друзья, за здоровье милорда и полковника. Плейс, и Промиз — Выгодная должность и Обещание, — это неплохо! Говорят, будто придворные надменны в обращении. Что до меня, то никогда в жизни я не испытывал более приятного рукопожатия.

Трэпуит. Да, вы крепко пожали ему руку. Но при этих словах, сэр, пожалуйста, покажите золотые монеты на ладони.

Мэр. У меня их нет.

Трэпуит. Господин суфлер, потрудитесь достать ему несколько монет на время представления.

Фастиан. Ха, ха, ха! Честное слово, эти придворные здорово сыграли свою роль! Актеры превзошли автора. Этот подкуп с пустыми руками — вполне в духе придворных.

Трэпуит. Где же сэр Гарри и сквайр? Почему они не выходят?

Первый актер. Сэр, мы уже несколько раз посылали за мистером Саундвеллом, но он отказывается играть эту роль.

Трэпуит. Он прислал письменный отказ?

Первый актер. Да, вот его ответ.

Трэпуит. Пусть оба письма покажут публике. Но скажите, господин суфлер, кто же будет играть эту роль?

Первый актер. Сэр, мне эта роль так по душе, что я выучил ее наизусть в надежде когда-нибудь ее сыграть.

Трэпуит. Вы на редкость приятный молодой человек, и я очень рад этой замене.

Сэр Гарри. Ату! Пиль! Аппорт! Здорово, дружище Нэд! Как поживаете, мэр? О чем это вы так весело толкуете? Да ну, садитесь, садитесь. Мы со сквайром хватим с вами по кружечке. Итак, мэр, да здравствует свобода, собственность и никакого акциза![116]

Мэр. За ваше здоровье, сэр Гарри!

Сэр Гарри. Как, вы не хотите поддержать мой тост, господин мэр? Не желаете пить за отмену акциза?

Мэр. Мне не по душе политические тосты, сэр Гарри.

Олдермены. Да, да, никаких политических тостов!

Сэр Гарри. Вот как, джентльмены? Ну, кажется, я вас раскусил. Вас кто-то уже смазал... Но неужели вы способны продать свою родину? Откуда, вы думаете, придворные берут деньги для подкупов? У вас же самих. Тот, кто дает взятку, так же легко ее и берет. Хотите, чтобы ваши интересы добросовестно соблюдались? В таком случае добросовестно выбирайте кандидатов и голосуйте только за того, кто этого стоит. Что до меня, то я скорей подкупил бы свидетеля на суде присяжных, чем избирателя на выборах.

Мэр. Я вам верю, сэр Гарри.

Сэр Гарри. Кстати, господин мэр, я надеюсь, вам пришлась по вкусу оленина: помните, я вам прислал трех оленей?

Мэр. Спасибо, сэр Гарри. Но это было так давно, что я, по правде сказать, успел уже позабыть вкус оленины.

Сэр Гарри. Ну что ж, постараемся, чтобы вы припомнили. Завтра утром вам доставят еще трех.

Мэр. Как бы вам не перекормить нас олениной, сэр Гарри, это мясо такое сухое, просто беда!

Сэр Гарри. А мы постараемся смочить его вином, если только в этом городишке его можно достать... Господин олдермен Ститч[117], ваш последний счет слишком скромен. Он вам прямо в убыток. Пришлите мне, пожалуйста, еще полдюжины ливрей; мои слуги обносились до нитки. А вы, мистер Дамаск, разве перестали мне доверять, что прислали всего несколько ярдов шелка моей жене? Ей так понравился его рисунок, что она решила обить этим шелком свои комнаты. Пожалуйста, пришлите пока что сотню ярдов, потом понадобится еще. Мистер Тимбер и мистер Айрон, я вам также кое-что закажу...

Фастиан. Но ведь такого рода заказы более к лицу придворным, как вы полагаете, мистер Трэпуит?

Трэпуит. Продолжайте, продолжайте, сэр.

Сэр Гарри. Этот джентльмен все время нас прерывает... Ах да, вспомнил! Слушайте, мистер Тимбер, и вы, мистер Айрон, я вам также кое-что закажу; но будьте уверены, ваши счета будут быстро оплачены.

Трэпуит. Ну вот, вы сами видите, сэр, — разве это похоже на замашки придворных? Вы напоминаете мне наших новейших критиков, которые набрасываются на автора, не выслушав его до конца, не дождавшись ни одной его шутки.

Фастиан (в сторону). Долго бы этим критикам пришлось ждать шуток в этой комедии.

Сэр Гарри. Я хочу сообщить вам, джентльмены, что решил снести свой старый дом и построить себе новый.

Трэпуит. Джентльмены, при словах «старый дом» вы должны встрепенуться. Сэр Гарри, пожалуйста, повторите еще раз свою реплику.

Сэр Гарри. Я хочу сообщить вам, джентльмены, что решил снести свой старый дом и построить новый. Господин мэр, кирпичи будете мне поставлять вы.

Мэр. Вы в самом деле решили строить новый дом, сэр Гарри?

Сэр Гарри. Да, решил.

Мэр. Джентльмены, мне кажется, можно провозгласить тост мистера Гарри. Итак, да здравствует свобода, собственность и никакого акциза!

Все пьют и кричат «ура».
Сэр Гарри. Руку, мэр, Я ненавижу подкупы и взятки. Я говорю напрямик. Если все члены вашей корпорации устоят против взяток, то среди вас не будет ни единого бедняка.

Мэр. А если и попадется хоть один бедняк, значит так ему и надо. Лично я за все сокровища в мире не согласился бы голосовать против совести.

Трэпуит. Вы поняли эту шутку, сэр?

Фастиан. По правде сказать, нет, сэр.

Трэпуит. Ну как может человек голосовать против совести, когда ее нет у него и в помине?

Первый олдермен. Ну, джентльмены, все за Гарри Фоксчейза и Танкарда!

Все. Да здравствуют Фоксчейз и Танкард. Ура! Сэр Гарри. Ну, теперь мы завернем на рынок, а потом — домой обедать.

Провозгласим же дружною гурьбой:
Свобода! Собственность! Акциз — долой!
Сэр Гарри, Танкард, олдермены и мэр уходят.
Трэпуит. Ну, как вам нравится эта песенка, сэр?

Фастиан. О, прелестно, сэр!

Трэпуит. Это конец первого акта, сэр.

Фастиан. Не могу не отметить, мистер Трэпуит, как оригинально вы трактуете образы полковника Промиза и сквайра Танкард а: ни тот, ни другой до сих пор еще не открыли рта.

Трэпуит. Не могут же все быть ораторами! Для каждой партии хватит и одного. Смею вас уверить, сэр, что и один сумеет полностью высказать все идеи и принципы своей партии.

Фастиан. Я думаю, сэр, все-таки надо показать публике, что они умеют говорить, хотя бы «да» или «нет».

Трэпуит. Публика уже знает это. Ведь если бы они не умели сказать ни «да», ни «нет», их бы не выдвинули кандидатами в члены парламента.

Фастиан. О, вы глубоко правы! Вы вполне убедили меня. Но скажите, сэр, в чем же заключается действие в вашей пьесе?

Трэпуит. Действие, сэр?

Фастиан. Да, сэр, фабула, интрига.

Трэпуит. О, я понимаю: вы спрашиваете, кто на ком женится? Как же, сэр, в пьесе имеется и свадьба. Я знаю законы комедии, согласно которым в финале непременно должна состояться свадьба.

Фастиан. И развитие действия в пьесе приведет в конце концов к свадьбе?

Трэпуит. Да, сэр.

Фастиан. Честное слово, сэр, я не понимаю, каким образом события, которые мы видели, могут привести к такому концу?

Трэпуит. Не понимаете? Да как же вам понять! Такова уж интрига в моей пьесе. Я полагаю, моя пьеса ничуть не похожа на те бездарные комедии, в которых с первого же акта ясно, кто на ком женится. Попробуйте-ка, сэр, догадаться, кто в пьесе жених и невеста, а в финале они тут как тут! И заметьте, сэр, свадьба вызвана одним событием, к которому закономерно приводит развитие основной темы пьесы.

Фастиан. Да, это в самом деле удивительно.

Трэпуит. Сэр, не вас первого удивляют мои произведения. Но что случилось с нашими актерами? Кто начинает второй акт? Эй, суфлер!

Входит первый актер.
Первый актер. Сэр, суфлер вместе с актерами распивает чай в зеленой комнате[118].

Трэпуит. Мистер Фастиан, пойдемте и мы выпьем по чашке чаю. (Обращаясь к актеру.) И вы с нами, сэр. Вы ведь участвуете в моей пьесе, так будем же пить чай все вместе.

Первый актер. О, я не решаюсь входить в зеленую комнату, сэр. Я получаю слишком маленькое жалованье. Я останусь без гроша, если туда войду.

Трэпуит. Вздор! Идем, идем! Ваша сестрица весьма достойная особа. Ее достоинств хватит и на вашу долю. Если вы пострадаете, уверяю вас, она сумеет возместить этот ущерб.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Входят Трэпуит, Фастиан, суфлер, лорд Плейс, жена мэра и дочь мэра.
Трэпуит. Вы, вероятно, думаете, мистер Фастиан, что я какой-нибудь кропатель комедий низкого жанра. Вы ошибаетесь, сэр. Сейчас вам будет показан образец утонченного светского разговора. Прошу вас, милорд, начинайте.

Плейс. Как вы думаете, мадам, сколько могут стоить эти кружева?

Фастиан. Нечего сказать, хорошенькое начало для светского разговора!

Трэпуит. В своей пьесе, сэр, я строго придерживаюсь истины. В этой сцене воспроизведено только то, что я слышал из уст самых блестящих представителей нашего общества. Эта сцена обошлась мне в десять шиллингов, я истратил их на билет в партере, чтобы побыть в так называемом высшем обществе.

Жена мэра. Я думаю, милорд, эти кружева стоят не менее десяти фунтов за ярд.

Плейс. Скажите, мадам, вы были на последнем маскараде?

Фастиан. На маскараде? Какого черта! Жена провинциального мэра будет вам разъезжать по маскарадам?! Как хотите, эти слова не соответствуют данному образу, мистер Трэпуит!

Трэпуит. В разговорах такого рода, сэр, всегда упоминают про балы и маскарады. Кроме того, почему бы этой жене провинциального мэра, как вы выражаетесь, не быть знакомой с городской жизнью? Да будет вам известно, что в молодости она была компаньонкой одной знатной леди.

Фастиан. Очень рад это слышать.

Жена мэра. О милорд! Не говорите мне об этих чудесных маскарадах! Вот уже целый год, как я прозябаю в этой глухой дыре! Здесь нет никаких развлечений, кроме отвратительного балагана, где подвизаются бродячие комедианты. До приезда вашей милости мы не видели здесь ни одного настоящего человека. Да тут еще свалились на нас эти противные выборы! Как только они кончатся, я поеду немного поразвлечься в столицу.

Дочь мэра. Ах, мамочка, как мне хочется увидать этого чудного Фаринелло[119], про которого говорят, что он не то мужчина, не то женщина, да вдобавок еще с ребенком! Затем я бы посмотрела канатных плясунов и акробатов, а в, театре — «Пещеру Мерлина»[120].

Фастиан. Судя по вкусам мисс, она получила утонченное светское воспитание.

Плейс. Меня очень радуют, мадам, деликатные вкусы вашей дочери, она умеет выбирать развлечения! Клянусь честью, она будет иметь большой успех в бомонде. Я не сомневаюсь, что вскоре какой-нибудь знатный джентльмен возьмет ее на содержание.

Дочь мэра. На содержание, милорд?

Плейс. Ах, как очаровательно наивное удивление юного существа, не знающего света! Но, дорогая мисс, в наши дни все порядочные люди или берут, или идут на содержание. Браки нынче не в моде и сводятся к простой торговой сделке, как в Смитфильде[121]. Но через каких-нибудь две недели супруги расходятся в разные стороны и каждый устраивается по своему вкусу.

Жена мэра. О милорд! Мне бы так хотелось, чтобы моя девочка научилась себя держать, как подобает молодой светской леди! Но, к сожалению, она не знает ни одного знатного джентльмена, который мог бы ее познакомить со светскими дамами.

Плейс. Вы сами должны это сделать, мадам. Вы должны держать открытый дом, приглашать гостей; у вас должны играть в карты и не стесняться ставкам». А большую часть денег, которые будут выигрывать ваши гости, вы должны откладывать в особый ящик, как плату за карты. А на самом деле они пойдут на свечи, на платья, на квартиру — словом, на расходы по содержанию вашей семьи. Я знаю немало уважаемых особ в Лондоне, которые составили себе состояние таким образом.

Жена мэра. И подумать только! Как чудесно я могла бы жить! Дернуло же меня выйти за какого-то жалкого провинциального купца!

Фастиан. Если эта дама бывала когда-то в обществе, то как она может не знать подобных вещей?

Трэпуит. Черт возьми, вы правы! Я совершенно упустил из виду это обстоятельство. Со мной это бывает, я часто забываю всякие мелочи. Всего ведь не упомнишь, не правда ли? Ну ладно, продолжайте, продолжайте! Я как-нибудь потом исправлю это место.

Плейс. В самом деле, мадам, ваша жизнь достойна сожаления. Я надеюсь, что вскоре у нас больше не будет купцов. От них ведь нет никакого проку. Если меня выберут, я добьюсь введения закона о прекращении всякой торговли в нашей стране.

Жена мэра. Да, милорд. К чему этим заниматься знатным особам, которые и так вполне обеспечены?

Фастиан. Опять! Боюсь, что супруга мэра не слишком-то знакома с образом жизни знатных особ. А ведь вы говорили, что она бывала в свете.

Трэпуит. Господи, боже мой! Как вы придираетесь, сэр! Не все ли вам равно, где она жила? Ведь от меня зависит заставить ее жить, где мне угодно! Допустим, она когда-то была компаньонкой знатной леди; но ведь ей вполне могли отказать от места через какие-нибудь полмесяца, а после этого где было ей видеть знатных особ? Продолжайте, продолжайте!

Плейс. Ах, мадам, когда я говорю «торговля», я имею в виду низменную, презренную, примитивную торговлю, которая под стать черни. Но существуют иные виды коммерческой деятельности, которыми могут заниматься и люди весьма достойные, — например, карточная игра, подкупы, голосование и долги.

Трэпуит. Ну, пора выходить слуге и шептать на ухо милорду.

Входит слуга.
Пожалуйста, сэр, следите за своими выходами.

Слуга уходит.
Плейс. — Дорогие леди, я вынужден вас покинуть. Меня призывает спешное дело. Ваш покорнейший слуга. (Уходит.)

Жена мэра. Ах, какой достойный джентльмен!

Дочь мэра. Мама, а мне непременно нужно идти на содержание?

Жена мэра. Дитя мое, ты должна делать то, что теперь в моде.

Дочь мэра. Но я слышала, что это неприлично.

Жена мэра. Не может быть неприличным то, что делают знатные дамы. Обычно людей наказывают за дурные поступки. Знатных особ никогда не наказывают — значит, они никогда не делают ничего дурного.

Фастиан. Превосходный силлогизм! И как он вяжется с образом жены мэра!

Трэпуит. Пустяки, дорогой сэр! Что вам за дело до образа! Раз это хорошо сказано, то совершенно безразлично, кто это сказал! Но, слушайте, что же не входит пьяный мэр?

Входит мэр.
Мэр. Да здравствует свобода, собственность, долой акциз! Правильно, жена?

Жена мэра. Фу, грязное животное! Не подходи ко мне!

Мэр. А почему не подходить? Я за свободу и собственность! Не стану я голосовать за придворных!

Жена мэра. Ничуть не бывало! Ты будешь голосовать именно за них.

Дочь мэра. Ах, папа, неужели ты будешь голосовать за этих мерзких, вонючих тори?

Мэр. Что за черт! И вы тоже за этих придворных?

Дочь мэра. Ну конечно, я хочу добра своей родине, Я не желаю, чтобы над нами сидел папа римский[122].

Мэр. А я не желаю получить целую армию на постой.

Жена мэра. А я та к очень этого хочу, сэр! Когда военные в городе — это так интересно! Вы говорите, что вам дороги свобода и собственность, а на самом деле вы просто боитесь за своих жен и дочерей. Мне так нравится, когда военные маршируют по улицам нашего городка! Что ни говори, а наш город только выиграет от военных.

Мэр. Ты хочешь сказать, что женщины выиграют?

Жена мэра. Что делать, сэр, — вам придется считаться с желаниями женщин. Так и знайте! Милорд и полковник оказывают вам великую честь, соглашаясь быть избранными в парламент такой бандой грязных, грубых, неотесанных мужланов. Ах, если бы мы, женщины, имели право выбирать!

Мэр. Воображаю, кого бы вы там выбрали!

Жена мэра. О, мы выбрали бы достойных, красивых джентльменов. Во всей палате общин не было бы ни одного джентльмена без кружевного камзола.

Дочь мэра. Ах, какое бы это было изысканное, чудесное, прелестное зрелище! Мне так нравятся кружевные камзолы! Я соглашусь идти на содержание только к джентльмену в кружевном камзоле.

Мэр. Что ты сказала, дрянная девчонка? Повтори!

Жена мэра. А какое тебе дело до того, что она сказала?

Мэр. Как, сударыня, я не могу разговаривать со своей дочерью?

Жена мэра. Если она твоя дочь, то ты должен быть мне за это благодарен. Честное слово, если бы я только знала, что ты способен погубить свою семью, ни за что бы за тебя не пошла. Уж лучше бы ты угодил на виселицу!

Мэр. Это я-то погублю свою семью?

Жена мэра. Конечно, погубишь. Я говорила с лордом о тебе. Он обещал выхлопотать тебе выгодную должность, а ты вот отказываешься.

Дочь мэра. Ты должен принять эту должность, папа.

Жена мэра. Ты должен голосовать за милорда и полковника.

Дочь мэра. Они самые симпатичные...

Жена мэра. Самые обходительные...

Дочь мэра. Самые любезные люди на свете...

Жена мэра. И ты должен голосовать за них.

Мэр. Меня не подкупишь.

Жена мэра. Хорошая должность ничего не имеет общего с подкупом. Спроси-ка нашего пастора, он тебе скажет то же самое.

Мэр. А что это за должность?

Жена мэра. Не знаю, и лорд тоже пока еще не знает, но это будет замечательная должность.

Мэр. Пусть сперва скажет, что это за должность. Взяток я не беру, но я хочу знать, что это за должность. Да здравствуют свобода и собственность! Пусть скажут сперва, что это за должность. (Уходит.)

Жена мэра. Идем за ним, дорогая, посмотрим, как он будет голосовать: по-своему или по-моему...

Лукавством хвалится, — как он смешон!
Я докажу, что власть в руках у жен.
Трэпуит. На этом заканчивается второй акт.

Жена и дочь мэра уходят.
Мистер Фастиан, каждый акт моей пьесы имеет свою особую мораль, и она особенно ярко выражена в конце акта; поэтому я мог бы, подобно автору «Цезаря в Египте»[123], снабдить каждый акт особым эпиграфом. Итак, первый акт, сэр, ясно говорит: «Все продажны, все подкупны!» Второй акт показывает, что все мы под властью юбки. Третий акт покажет... Но вы сами увидите, что именно он покажет. Входите, милорд, полковник и господа избиратели. Милорд, вы начинаете третий акт.

Входят лорд Плейс, полковник Промиз и несколько избирателей.
Плейс. Будьте спокойны, джентльмены. Я позабочусь обо всех вас. В ближайшее время все вы будете прекрасно устроены. В таможне и в акцизном управлении немало вакантных мест.

Первый избиратель. Не можете ли вы, ваша милость, устроить меня на службу во дворец?

Плейс. Конечно, могу. А какую должность вы бы хотели?

Первый избиратель. Нет ли какой-нибудь должности вроде пожирателя говядины[124], сэр? Если вы, ваша милость, устроите меня на должность пожирателя говядины, то это будет как раз по мне.

Плейс. Сэр, будьте спокойны, я не забуду про вас.

Второй избиратель. Милорд, мне бы тоже хотелось, попасть во дворец. Мне все равно, какая бы ни была работа, лишь бы я был хорошо одет, сыт и пьян. Хорошо бы мне попасть на кухню, либо в винный погреб. Я чертовски люблю белое вино!

Плейс. Белое вино, говорите вы? Ну, тогда вы сможете быть поэтом-лауреатом[125].

Второй избиратель. Поэтом? Нет, милорд, какой я поэт, я не умею сочинять стихов.

Плейс. Это не имеет значения. Вы ведь сумеете написать оду?

Второй избиратель. Оду, милорд? А что это такое?

Плейс. По правде сказать, я и сам хорошенько не знаю. Но я уверен, что вы сможете быть придворным поэтом, даже не умея писать стихов.

Трэпуит. Теперь, милорд, отойдите в сторону, разговаривайте с избирателями, а то вы помешаете полковнику.

Фастиан. Слава богу! Наконец-то мы услышим полковника!

Промиз. Будьте спокойны, сэр, я сделаю для вас все, что смогу.

Фастиан. Честное слово, полковник недурно начинает, но, кажется, это уже было кем-то сказано.

Трэпуит. Ну что ж! Даже если бы я вывел в пьесе целую сотню придворных, все они говорили бы то же самое, и ни один из них не сдержал бы своего слова.

Третий избиратель. Прошу прощения, ваша милость, я читал в книге «Дневник Фога»[126], что солдаты в полку у вашей милости все восковые. Я в свое время служил у мастера восковых кукол и был бы не прочь получить заказик на поставку солдат для вашей милости.

Промиз. Я вам это устрою, сэр.

Третий избиратель. А что, ваши офицеры тоже восковые? Я бы сумел их смастерить из самого лучшего воска.

Промиз. Нет, только полковой священник.

Третий избиратель. О, у меня как раз есть для него кусок замечательного черного воска!

Трэпуит. Видите, сэр, полковник умеет разговаривать на военные темы. До сих пор, мистер Фастиан, действие пьесы развивалось спокойно, а сейчас вы увидите бурную сцену. Где же толпа? Входите с двух сторон и начинайте тузить друг друга. Полковник, вам сейчас не надо сражаться, пожалуйста отойдите. А вы, господа избиратели, станьте поближе к своим лидерам. Встаньте вместе с полковником на середину сцены.

Толпа пытается ворваться на сцену.
Обождите, джентльмены! Понимаете, как только полковник уйдет, так вы и начнете драку. Милорд и полковник, стойте перед своими избирателями! Да ну же, ну же, ну! Пожиратель говядины, станьте позади милорда, а вы, специалист по солдатам, позади полковника... А теперь, господа, говорите... Плейс и Промиз. Джентльмены, мы будем защищать ваши интересы.

Милорд и полковник со своими приверженцами поспешно уходят в разные двери. На сцене появляется толпа людей, выкрикивающих вразброд: «Долой охвостье!» — «Никаких придворных!» — «Долой якобитов!»[127] — «Долой папу!» — «Не хотим акциза!» — «Да здравствуют Плейс и Промиз!» — «Да здравствуют Фоксчейз и Танкард!» Начинается потасовка, дерутся кулаками и дубинками и, наконец, выталкивают друг друга со сцены.
Входят сэр Гарри, Фоксчейз, сквайр Танкард и мэр.
Сэр Гарри. Молодцы ребята, молодцы! Клянусь честью, нынче наша взяла!

Мэр. Да, сэр Гарри, кулаками-то мы всегда себе проложим дорогу! Если бы нам только удалось распустить армию, мы бы зажили на славу! Ей-богу, сэр, я выдержал из-за вас здоровую перепалку! Ваши противники сумели переманить на свою сторону мою жену: милорд посулил ей тепленькое местечко. Но меня не заманишь! Я стреляный воробей, меня на мякине не проведешь.

Сэр Гарри. Я знаю, вы честный человек и любите свою родину.

Мэр. Верно, сэр Гарри. Все, чего я хочу от своей родины, — это чтобы она не мешала мне жить в свое удовольствие...

Фастиан. Господин мэр как-то неожиданно протрезвел.

Трэпуит. Я думаю, вы сами бы протрезвели, если бы ваша жена обрушилась на вас с таким градом упреков и ругани. Но если, по-вашему, этого недостаточно, чтобы протрезветь, то пускай мэр остается под хмельком, хотя это вовсе не обязательно. Пожалуйста, сэр, сыграйте эту сцену так, как будто вы все еще навеселе.

Фастиан. Да, по правде сказать, вовсе не к лицу мэру быть трезвым во время выборов.

Танкард (пьяный). Человек, который не хочет выпить за процветание своей родины, — сущий негодяй!

Мэр. Вы правы, благородный сквайр, честный человек никогда не откажется выпить. Человек, который не пьет, злейший враг отечественной торговли!

Сэр Гарри. В доброе старое время у нас в Англии процветало хлебосольство. Бывало, за столом у помещика собирались все его соседи и напивались допьяна. Это было еще до введения проклятых французских новшеств. А теперь — можете себе представить, господин мэр! — иной раз увидишь в карете разряженного придворного; на запятках у него с полдюжины голодных лакеев, а в доме не найдется и полбочонка вина. А на что, спрашивается, тратят они деньги?

Мэр. Право, не знаю.

Сэр Гарри. На обстановку, картины, кружева, безделушки, на итальянских певцов и французских акробатов. Те, кто будет голосовать за придворных, после выборов ни за что не дождутся от них угощения.

Мэр. Но вот что мне приходит в голову, сэр Гарри. Если мы выставим этих придворных, то кто же их заменит?

Сэр Гарри. Как кто? Конечно, мы.

Танкард. Ну да, мы.

Сэр Гарри. И тогда уж мы позаботимся о своих друзьях. От души люблю свою родину, но не понимаю, почему бы мне кое-чем не попользоваться от нее? Ну там возместить расходы... Смею вас уверить: хоть я не купил ни одного голоса, а все-таки выборы обойдутся мне в добрых пять тысяч фунтов.

Танкард. Да и мне не меньше того. Но если мы победим, сэр Гарри, мы должны сразу же начать выплату государственного долга.

Сэр Гарри. Мистер Танкард, мы сделаем это без промедления.

Танкард. Я не потерплю задержки в этом деле, сэр!

Мэр. Вот голос истинного англичанина! Ах, как я люблю слушать сквайра! Уж он сумеет отстоять честь своей родины за границей.

Сэр Гарри. Друзья поджидают нас в таверне. Пойдемка потолкуем с ними за бутылкой вина.

Танкард. С удовольствием. Но все же я намерен выплачивать государственный долг.

Мэр. Идем в таверну,

Обсудим за стаканчиком вина,
Как развиваться нация должна.
Сэр Гарри, Танкард и мэр уходят.
Трэпуит. На этом заканчивается третий акт.

Фастиан. Скажите, сэр, в чем, собственно говоря, мораль этого акта?

Трэпуит. Как! Неужели вы не понимаете?

Фастиан. Хоть убей, не понимаю!

Трэпуит. Ну, так я вам, хоть убей, ничего не скажу. Если вы до сих пор еще ничего не поняли, то поймете ли вы, как будет дальше развиваться интрига? В четвертом акте начинается сюжетная линия. Попрошу вас слушать внимательно. Провались я на месте, если стану вам растолковывать пьесу!

Фастиан. А не поздновато ли в четвертом акте начинать сюжетную линию?

Трэпуит. Вы жестоко заблуждаетесь, сэр. Иной раз интрига бывает известна уже с первого акта, а к третьему публика и автор успевают ее забыть. Я не хочу утруждать зрителей и перегружать их память. Ведь публика легко может позабыть все, что происходило раньше на сцене, и каково им будет припоминать все с самого начала!

Суфлер. Позовите мэра, его жену и дочь.

Входят мэр, его жена и дочь.
Жена мэра. Наконец-то я нашла вас, сэр! Я охочусь за вами уже добрый час!

Мэр. Жаль, моя дорогая, что ты не разыскала меня пораньше. Мы были в компании с сэром Гарри и сквайром Танкардом, пили за правое дело, за старину. И наша компания радушно бы тебя встретила.

Жена мэра. Не нужна мне такая компания! Я не желаю даже разговаривать со всякими там мужиками да с сельскими сквайрами!

Дочь мэра. Мама не желает разговаривать с якобитами!

Мэр. Но послушай, моя дорогая, у меня важные новости. Я получаю хорошую должность.

Жена мэра. Вот как! Значит, ты одумался и будешь голосовать за милорда?

Мэр. Нет, дорогая, это сэр Гарри обещает мне тепленькое местечко.

Жена мэра. Где же это? Уж не в собачьей ли конуре?

Мэр. Нет, такого местечка тебе нипочем не добиться для меня от милорда. Сэр Гарри ~ обещает назначить меня послом.

Жена мэра. Что такое? Уж не вздумал ли сэр Гарри встать на место милорда? Откуда у него такое влияние?

Мэр. Нет, но они вскоре в самом деле поменяются ролями. Дело в том, что сэр Гарри должен скоро стать не знаю точно кем, но важной шишкой. А как только он станет шишкой, он сделает меня послом.

Жена мэра. Осла он из тебя сделает, так и знай! Неужели ты никогда не возьмешь в толк, что лучше синица в руках, чем журавль в небе?!

Мэр. Да, но я пока еще не вижу синицы у тебя в руках. Если бы я ее увидел, быть может я и переменил бы мнение. Я знаю, что дурак тот, кто верит придворному.

Жена мэра. Слушайте, господин посол, что я вам скажу! Вы будете голосовать, как я вам велела, или нет? Я устала спорить с тобой, дураком! Но так и знайте, сэр, вы должны голосовать за милорда и полковника, а не то я вас со свету сживу! Я не потерплю, чтобы ты со своими дурацкими капризами погубил всю семью.

Дочь мэра. Я знаю, он в душе якобит!

Жена мэра. Какое мне дело до его души! Тысячи таких же самых заправских якобитов при случае становились чистокровными вигами. Что общего, между мыслями человека и его словами? Мне совершенно безразлично, что он об этом думает, лишь бы голосовал как следует.

Дочь мэра. Право же, мамаша очень рассудительная женщина.

Жена мэра. Да, я чрезвычайно рассудительна. Я слишком церемонилась с ним до сих пор. Видно, с ним надо действовать по-другому. (Отходит в угол и берет палку.)

Мэр. В таком случае да здравствует свобода, собственность и долой акциз! (Убегает.)

Жена мэра. Я тебе дам акциз, негодяй! (Бежит за ним.)

Дочь мэра. Ого! Подвернись мне под руку сейчас кто-ибудь, уж я сорвала бы на нем злость, будь это даже самый дорогой для меня человек!

Фастиан. Какое странное желание, не правда ли, мистер Трэпуит?

Трэпуит. Нисколько, сэр. Разве не так обращаются со своими возлюбленными молодые леди в наших комедиях? И разве эти сцены не самые выигрышные?

Суфлер. Прошу вас, джентльмены, не прерывайте репетиции. Где же слуга?

Входит слуга.
Почему вы не следите за своими репликами?

Слуга. Я прозевал, черт возьми! Мисс, тут пришла мисс Ститч, дочь портного. Она хочет вас видеть.

Дочь мэра. Просите ее сюда. Что еще нужно этой противной кокетке? Она прекрасно знает, что я терпеть ее не могу за то, что она принадлежит к враждебной партии. Но постараюсь быть с ней любезной.

Входит мисс Ститч.
Дорогая мисс! Милости просим! Какая приятная неожиданность!

Мисс Ститч. Напрасно вы так говорите, мисс. Правда, мы с вами принадлежим к враждебным партиям, но я всегда дорожила знакомством с вами. (В сторону.) Как это люди не умеют хранить про себя свои убеждения?

Дочь мэра. Садитесь, пожалуйста, мисс. Что нового в городе?

Мисс Ститч. Не знаю, дорогая. Вот уже три дня как я не выхожу из дому. Все это время я только и делала, что читала «Крафтсмен»[128]. Замечательная газета! Я выучила наизусть чуть ли ни все номера.

Дочь мэра (в сторону). Вот нахалка! Могла бы и не выкладывать мне этого. Ведь она знает, что я ненавижу этот листок.

Мисс Ститч. Прошу прощения, дорогая. Я совсем позабыла, что вы не читаете этого журнала.

Дочь мэра. Нет, мисс, с меня достаточно «Дейли газеттер»[129]. Папаше присылают даром по шесть номеров в неделю. Прекрасная газета, советую вам ее почитать.

Мисс Ститч. Да что вы! Читать весь этот вздор, который строчит какая-то старушонка!

Дочь мэра. «Старушонка», мисс?

Мисс Ститч. Ну да, миссис Осборн[130]. Неужели вы будете это отрицать, мисс?

Дочь мэра. Лучше не будем касаться этой темы, сударыня. Мы с вами никогда не столкуемся.

Мисс Ститч. Прекрасно. Так позвольте вас спросить, вы действительно довольны миром в Европе?[131]

Дочь мэра. Да, сударыня. И, надеюсь, вы тоже ничего не имеете против него?

Мисс Ститч. Я тоже была бы им довольна, если бы можно было доверять испанской королеве.

Дочь мэра (поднимаясь). Я не желаю слушать ваших инсинуаций, мисс, по адресу испанской королевы!

Мисс Ститч. Не волнуйтесь, сударыня.

Дочь мэра. Я не могу быть спокойной, сударыня, когда ставятся на карту интересы моей родины!

Мисс Ститч (вставая). Будьте уверены, сударыня, я не меньше вас дорожу интересами своей родины, хотя и плачу за газеты, которые читаю. А вы этого не делаете, сударыня!

Дочь мэра. Не беспокойтесь, мисс, мои газеты тоже кем-то оплачиваются. Неужели «старушонка», как вы позволили себе выразиться, рассылает их на свой счет? Но знайте, мисс, что, когда речь идет об интересах моей родины, деньги меня мало интересуют. Я готова отдать все свои карманные, деньги, лишь бы сохранить нашу армию.

Мисс Ститч. А если бы мой любезный вздумал отдать свой голос полковнику, я бы разломала на куски вот этот веер, — хотя я люблю его больше всех вееров на свете, ибо это подарок моего Валентина. О боже! У меня в самом деле сломался веер! Я так боялась его сломать! О мой милый, любимый веер! Я готова послать все партии к черту, ведь я никогда в жизни не получу от них такого веера!

Дочь мэра. Хоть вы и наговорили мне дерзостей, сударыня, но сердце — не камень, и я не могу не сочувствовать вашему горю. Успокойтесь, дитя мое, у меня точно такой же веер. Если вы уговорите своего любезного голосовать за полковника, веер будет ваш.

Мисс Ститч. Неужели же я продам свою родину за веер? А впрочем, что мне до родины? Мне ведь никогда не получить от нее веера! А вы дадите мне веер бесплатно?

Дочь мэра. Я вам его подарю.

Мисс Ститч. Со стыдом признаю себя побежденной. Я все-таки возьму веер.

Дочь мэра. А теперь, моя дорогая, пойдем выпьем па чашечке чаю.

Пускай меня все партии клянут —
Не страшен этих взяточников суд.
Обе мисс уходят.
Трэпуит. На этом заканчивается четвертый акт. Если вы и сейчас не поняли смысла того, что происходило на сцене, то уж, верно, вы не в своем уме. Ей-богу, этот эпизод с веером мне самому до того нравится, что я одно время собирался всю комедию назвать «Веер»[132]. Ну, теперь приступим к пятому акту.

Суфлер. Сэр, актер, который должен начинать пятый акт, немного запаздывает. Он просит вас подождать его несколько минут.

Трэпуит. В таком случае пройдемте, Фастиан, в зеленую комнату, поболтаем там с актрисами.

Фастиан. Неужели вы думаете, что этим девицам к лицу толковать о политике и о партиях?

Трэпуит. Уверяю вас, сэр, это самое обычное явление. Поглядишь, иной раз мужчины ведут спор о политике, а смыслят в ней не больше этих девиц.

Уходят.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Входят Трэпуит, Фастиан и Снируэлл.
Трэпуит. Ах, черт возьми! Черт возьми! И вам не стыдно так опаздывать?

Снируэлл. Но поймите, сэр, я сам себя наказал.

Трэпуит. Я отлично понимаю, сэр, что при желании вы могли бы прийти во-время!

Снируэлл. Надеюсь, что я не очень много пропустил?

Трэпуит. Все уже кончено, сэр! Все кончено! Вы могли бы и вовсе не приходить. Начинается пятый акт. Интрига уже закончена.

Снируэлл. Как это так — интрига закончена? Ведь пятый акт еще не начинался?

Трэпуит. Нет, нет, нет, нет! Я не хочу сказать, что действие совсем закончено; но оно уже так продвинулось, что вы все равно ничего не поймете и не догадаетесь.

Фастиан. Вы слишком плохого мнения о мистере Снируэлле. Бьюсь об заклад, что он поймет столько же, сколько и я, хоть я просмотрел уже четыре акта.

Трэпуит. Что я могу поделать, сэр, если вы так туго соображаете и плохо схватываете! Подавай вам катастрофу в каждом акте! Я вас предупреждал, черт побери, что действие будет развертываться постепенно. Но вы до того нетерпеливы...

Фастиан. Мне кажется, меня уж никак нельзя обвинить в недостатке терпения! Не огорчайтесь, мистер Снируэлл! Один короткий акт — и начнется моя трагедия. И, я надеюсь, вы будете вознаграждены за те испытания, какие вам сейчас предстоят. Трэпуит, не пора ли начинать?

Трэпуит. Сейчас начнем. Эй вы, суфлер! Что, посадили новых членов парламента в портшезы?

Суфлер. Да, сэр.

Трэпуит. Тогда пускай их пронесут по сцене. Но стойте, стойте, стойте! Где женщина, которая разбрасывает цветы?

По сцене проносят в портшезах членов парламента.
Да ну же вы, народ, кричите, кричите, кричите! Черт побери! Господин суфлер, надо побольше народу, чтобы, было больше крику, а то публика не поверит, что эти джентльмены получили большинство голосов...

Суфлер. Сэр, у меня нет больше людей. Все остальные ушли в Сент-Джемский парк[133] смотреть представление.

Снируэлл. Что это за джентльмены в портшезах, мистер Трэпуит?

Трэпуит. Вот что значит опаздывать, сэр! Если бы вы видели первые четыре акта, вы бы знали, кто они такие.

Фастиан. Дорогой Снируэлл, не задавайте ему больше вопросов. Если вы будете вникать во все глупости, которые сейчас увидите, мы не успеем показать вам трагедию.

Трэпуит. Ваш выход, господин мэр, и вашей супруги!

Входят мэр и его жена.
Мэр. Это ты натворила бед своими глупостями! Ты заставила меня голосовать против моей совести, против моих интересов. И теперь я рассорился с обеими партиями.

Жена мэра. Почему, скажи на милость, ты рассорился с обеими партиями?

Мэр. Потому что милорд, который нынче потерпел поражение, забудет, что я отдал ему голос. А сэр Гарри, который одержал победу, не простит мне, что я голосовал против него. Какая бы партия ни победила, я уж, конечно, не получу никакого места до следующих выборов.

Жена мэра. И сам будешь во всем виноват. Ведь ты еще можешь оказать немалую услугу милорду. Иди скорей верни милорда и полковника, поскольку они законно избраны. А я устрою для тебя местечко.

Мэр. Мне идти за ними? Что ты, моя дорогая! Ведь их противники получили на несколько десятков голосов больше!

Жена мэра. Наплевать на какие-то два-три десятка голосов! Будь у их противников даже на несколько сот голосов больше, и то бы ты мог безнаказанно позвать вельмож обратно. Если ты их вернешь, ты сможешь него угодно добиться от них. Неужели ты думаешь, что эти вельможи что-нибудь сделают для тебя, если ты сам не хочешь им послужить?

Мэр. Совесть мучает меня... Но ведь от их противников мне никогда ничего не достанется.

Жена мэра. Разумеется, другим путем тебе ничего не добиться! Пусть это успокоит твою совесть.

Мэр. Да, пожалуй что и так.

Снируэлл. Мне кажется, мистер Трэпуит, выгода в данном случае — более подходящее слово, чем совесть.

Трэпуит. Ах, выгода или совесть, это в конце концов одно и то же. Но, мне кажется, совесть более пристойное слово и больше в ходу при дворе.

Жена мэра. К тому же ты этим окажешь немалую услугу нашему городу. Ведь добрая половина горожан собирается прокатиться в Лондон за счет кандидатов. И я ручаюсь, что любой из них, за кого бы он ни голосовал, рад будет заставить кандидатов раскошелиться!

Мэр уходит. Входит дочь мэра.
Дочь мэра (рыдая). Ах, мамочка, какое несчастье, что придворной партии сегодня так не повезло! Ведь если противная партия получит большинство в парламенте, что будет с нами? Увы, мы не сможем поехать в Лондон!

Жена мэра. Вытри слезы, душенька, все будет хорошо. Твой отец пошел за милордом и полковником. Мы будем оспаривать эти выборы и потребуем новых. И мы с тобой поедем в Лондон, моя дорогая!

Дочь мэра. Так мы все-таки поедем в Лондон? Ах, как я рада! Вот если бы мы остались здесь, у меня бы сердце разорвалось, — так бы я страдала за мою родину. Но отец пошел за милордом и полковником, и можно надеяться, что справедливость восторжествует. Она найдет защиту в высших сферах, где люди умеют отличать добро от зла. Будь что будет, а все-таки мы поедем в Лондон!

Жена мэра. Надеюсь, ты не забыла наставлений милорда? И теперь ты уже не будешь колебаться, идти тебе на содержание или нет. Я думаю, что ты сможешь помочь семье... Великий будет грех, если ты не сделаешь все, что от тебя зависит, для нашей семьи!

Дочь мэра. Мне теперь только и снятся, что кареты шестерней, увеселения, балы, театры и маскарады.

Фастиан. Снятся, сэр? Но каким образом? Мне кажется, действие вашей комедии, мистер Трэпуит, охватывает один день?

Трэпуит. Ничего подобного, сэр. Но даже если бы и так, — разве дочь мэра не могла вздремнуть после обеда?

Снируэлл. В самом деле! А может быть, она спит наяву, как иные прочие.

Входят лорд Плейс и полковник Промиз.
Плейс. Мадам, я пришел проститься с вами. Я глубоко признателен вам за все, что вы для нас сделали. При следующих выборах я снова воспользуюсь вашей любезностью. Но теперь, я полагаю, нам уже нечего здесь делать. Хотя наши избиратели собираются обжаловать результаты выборов...

Жена мэра. Нет, нет, милорд, еще далеко не все потеряно! Я ведь недаром заставила мужа вернуть вас и полковника.

Плейс. Так это вы вернули нас?

Жена мэра. Да, вернула вас, как законно избранных. А теперь уже от вас самих зависит доказать, что так и было на самом деле.

Плейс. Мадам, эта новость так меня взволновала, что мне необходимо выпить глоток вина, чтобы прийти в себя.

Жена мэра. Если вы, ваша милость, соблаговолите пройти со мной в мою комнату, я сумею удовлетворить ваши желания.

Трэпуит. Как вам понравился этот глоток вина, сэр?

Снируэлл. О, превосходно!

Фастиан. Не могу этого сказать, поскольку я его не пробовал.

Трэпуит. Ей-богу, сэр, если бы не этот глоток вина, моя пьеса, вероятно, уже окончилась бы.

Фастиан. Черт бы побрал этот глоток!

Трэпуит. Теперь, мистер Фастиан, интрига моей пьесы, которая до сих пор была дана только намеками, появляясь то там, то сям, подобно резвящемуся ребенку, выступит перед публикой во всей своей цветущей красе, подобно зрелой матроне. И, я надеюсь, она своей чарующей прелестью привлечет всех, как магнит, и вызовет всеобщее восхищение, бурю аплодисментов, ураган рукоплесканий во всем зале. А сейчас, джентльмены, попрошу полной тишины. Полковник, вы станьте с этой стороны, а вы, мисс, вот с той. Теперь смотрите друг на друга.

Продолжительная пауза.
Фастиан. Скажите, мистер Трэпуит, они так больше и не заговорят?

Трэпуит. Ах, черт возьми! Вы прервали их молчание. Как я вас ни предупреждал, вы все-таки испортили мне всю сцену! А это лучшая сцена без слов, какая только была написана. Ну что ж, теперь вы можете говорить, можете даже сыпать словами.

Промиз. Сударыня, позвольте поблагодарить вас от лица всей армии за все, что вы сделали для нас!.. Я навеки ваш раб. Вы меня осчастливите, если согласитесь стать моей женой.

Дочь мэра. Вот как! И вы так великодушно прощаете мне все мои дерзости?..

Фастиан. Какие это дерзости? Позвольте, мистер Трэпуит, если я не ошибаюсь, любовники впервые разговаривают друг с другом.

Трэпуит. Вы спрашиваете, какие дерзости, сэр? Их было немало, сэр.

Фастиан. Когда же, сэр? Где же, сэр?

Трэпуит. Как где? Да за кулисами, сэр! Зачем же непременно все показывать на сцене? В наших комедиях нередко изображают то, что с успехом могло бы произойти за кулисами. Я следую благородным традициям французского театра и руководствуюсь советом Горация. А у французов, как вам известно, не принято изображать на сцене тяжелые события. Почему же мы должны показывать на сцене, как молодая особа жестоко обращается со своим возлюбленным? Ведь это может подать публике дурной пример. В наших комедиях мы часто видим, как какая-нибудь дама в продолжение целых четырех актов так издевается над достойным джентльменом, что ее следует по крайней мере повесить. И вдруг в пятом акте она в награду за это получает его же в мужья! Я знаю, это многим не по вкусу. А я вот хочу угодить всем и сделал так, что любая дама будет думать, что героиня вела себя так, как именно ей это нравится.

Снируэлл. Прекрасно сказано, милейший Трэпуит! Однако продолжайте эту сцену.

Трэпуит. Прошу вас, мисс, мы ждем.

Дочь мэра. Мне хотелось, испытать вашу верность и постоянство, и я заставила себя пойти на эти невинные уловки. Правда, я слишком много себе позволяла, я оскорбляла вас, мучила вас, кокетничала, лгала вам, играла вами. Но вы так великодушны, что готовы все это забыть. Даю вам честное слово, что всеми силами постараюсь загладить все это. Я буду вам верной женой.

Трэпуит. Такое обещание вы не часто услышите, сэр, из уст героини в наших пьесах. Обычно оказывается так, что герои комедии попадают в гораздо худшее положение, чем злодей в трагедии. Будь я на месте героя, я предпочел бы попасть на виселицу, чем жениться на такой особе!

Снируэлл. Ей-богу, ты прав, Трэпуит! Кроме шуток!

Фастиан. Дальше, дальше, дорогой сэр, дальше!

Полковник. Как вы великодушны, как вы добры! О, мое сердце переполнено любовью и благодарностью! О, если бы я прожил даже сто тысяч лет, я не смог бы отблагодарить вас за такие слова! О мое сокровище!

О, с ваших губ всегда стекает мед —
И Фаринелло слаще не поет!
Трэпуит. Откройте пошире объятия, мисс. Помните, что вы уже больше не кокетка. (Показывает ей, как обнимать.) А ну-ка, постарайтесь как следует обнять. Еще разочек, прошу, вас. Так, так. Теперь совсем недурно. Вам надо еще попрактиковаться за кулисами.

Полковник и дочь мэра уходят.
Снируэлл. Они пошли практиковаться, мистер Трэпуит?

Трэпуит. Ах, какой вы шутник, мистер Снируэлл, какой шутник!

Входят лорд Плейс, мэр и жена мэра.
Плейс. Рад услужить вам, дорогой мэр, в благодарность за ваши услуги. И вам в услугу, за все ваши заслуги, я вскоре окажу большую услугу.

Фастиан. Я боюсь, мистер Трэпуит, что публика не поставит вам в заслугу эту тираду.

Снируэлл. В самом деле, Трэпуит, слишком уж много услуг! С успехом можно бы кое-что урезать.

Трэпуит. Скорее я позволю отрезать себе ухо, сэр! Это лучшее место во всей пьесе! Итак, возвращается полковник со своей женой.

Снируэлл. Честное слово, они не теряли времени даром!

Трэпуит. Да, сэр, пастор знает свое дело. Он несколько лет прослужил во Флите[134].

Входят полковник и дочь мэра. Они становятся на колени перед мэром и его женой.
Полковник и дочь мэра. Сэр, мадам, благословите нас!

Мэр и его жена (вместе). Ах!

Промиз. Ваша дочь сделала меня счастливейшим из смертных.

Жена мэра. Как это вы не спросили моего согласия, полковник? Разве можно венчаться без согласия родителей? Впрочем, я согласна и благословляю вас, дети мои!

Мэр. И я тоже!

Плейс. В таком случае позовите сюда наших коллег кандидатов. Сегодня вечером мы будем пировать и веселиться.

Фастиан. Скажите, мистер Трэпуит, что заставило враждующие партии так неожиданно примириться?

Трэпуит. Как что? Конечно, свадьба, сэр. Свадьба всегда все примиряет в финале комедии.

Плейс. Итак, полковник, вы начинаете новую жизнь. Желаю вам счастья. Счастливого вам пути!

А вы, гуляки, вам ясны ль уроки,
Что вам диктуют этой пьесы строки?
Довольно ссор! Одуматься пора!
Нет от обеих партий вам добра.
Трэпуит. На этом кончается моя пьеса, сэр.

Фастиан. Объясните мне, пожалуйста, мистер Трэпуит, каким образом все события в пьесе привели к свадьбе?

Трэпуит. Неужели вы думаете, что мэр отдал бы за полковника свою дочь, если бы это не было ему на руку? Неужели вам не ясно, что свадьба тесно связана с выборами, ибо благодаря им мэру посчастливилось отдать дочь за полковника?

Снируэлл. Другими словами, ему удалось опереться на военного, которого велела вернуть его жена?

Трэпуит. Конечно, сэр, я именно это и хотел сказать.

Снируэлл. А где же ваш эпилог?

Трэпуит. Право, не знаю, сэр, как мне быть с эпилогом.

Снируэлл. Как? Вы его не написали?

Трэпуит. Написать-то я написал, да только...

Снируэлл. Только что?

Трэпуит. Дело в том, что некому его декламировать. Актрисам чертовски трудно угодить. Когда я написал первый вариант, они отказались его декламировать, говоря, что там слишком мало двусмысленности. Тогда я прибег к помощи мистера Уоттса, решив позаимствовать кое-что из его пьес. Я перечел все его эпилоги, набрал оттуда двусмысленностей и напихал их в свой эпилог, и теперь их там, пожалуй, слишком много. Черт побери, придется мне на весах отвесить нужную порцию этого самого...

Фастиан. Ладно, ладно, мистер Трэпуит, освобождайте сцену, прошу вас!

Трэпуит. Охотно, мистер Фастиан. Я уже и так запаздываю. Мне надо еще сегодня прочитать свою пьесу в шести светских салонах.

Фастиан. Надеюсь, вы останетесь на репетицию трагедии?

Трэпуит. К великому моему сожалению, не могу. Я лишаю себя большого удовольствия, но никак не могу. (В сторону.) Оставаться, чтобы слушать дикую чепуху, которую он там накропал!

Снируэлл. Нет, дорогой Трэпуит, вы не должны уходить. Подумайте, ведь вы можете дать полезные указания мистеру Фастиану. К тому же ведь он присутствовал на репетиции вашей пьесы.

Фастиан. Конечно, я все прослушал. (В сторону.) А каких трудов мне стоило не задремать!

Трэпуит. Ну как вам отказать! Остаюсь. (В сторону.) Как бы не заснуть во время первого акта!

Снируэлл. Если вы мне поведаете, каким именно знатным особам вы собираетесь читать свою пьесу, то, пожалуй, я вас отпущу.

Трэпуит. Так я вам и сказал! Ха-ха-ха! Нет, я вас слишком хорошо для этого знаю, Снируэлл. Но послушай-ка, приятель Фастиан, скажи по совести, тебе нравится моя пьеса? Будет она иметь успех?

Фастиан. Я уверен, что да.

Трэпуит. Ну, если так, то давай уговоримся: за каждое представление ты мне платишь гинею, а я тебе — крону.

Снируэлл. Как, мистер Трэпуит, вы заключаете пари против самого себя?

Трэпуит. Мне нужны гарантии, сэр.

Фастиан. Джентльмены, прежде чем начать репетицию трагедии, я хотел бы знать ваше мнение о моем посвящении. Обычно посвящение — это чек на известную сумму; вся его ценность — в грубой, наглой лести. Все это мне отвратительно, я ненавижу лесть и всячески избегал даже малейшего намека на нее.

Снируэлл. Посвящение, да еще не льстивое, стоит того, чтобы его послушать.

Фастиан. Сейчас, сэр, вы его услышите. Прочитайте его, дорогой Трэпуит. Я терпеть, не могу читать свои произведения.

Трэпуит (читает). «Вам известно, милорд, что все современные пьесы представляют собой жалкую смесь невежества, глупости и всякого рода мерзостей и непристойностей; поэтому я беру на себя смелость просить вашу милость взять под свое покровительство мое произведение, которое если и не обладает высокими достоинствами, то по крайней мере не разделяет недостатков остальных пьес. Может быть, вашей милости понравится это исключение на общем фоне пошлости и скуки. Не могу не прибавить, что публика всегда щедро награждает меня и мой пьесы рукоплесканиями...»

Фастиан. Знаете ли, мистер Снируэлл, это место можно опустить, если оно встретит возражения со стороны критики. Поэтому я решил не опубликовывать посвящения, пока пьеса не будет поставлена.

Трэпуит (читает). «Я охотно бы перечислил благородные черты характера вашей милости, но так как я боюсь, что меня могут заподозрить в лести, а ваша милость, я уверен, единственный джентльмен в нашей стране, который не любит слушать похвал, то я вынужден замолчать. Лишь одно позвольте мне сказать, а именно, что ваша милость обладает большим запасом умственных сил, остроумия, учености и моральных достоинств, чем все человечество вместе взятое, и что ваша особа воплощает в себе все прекрасное, что есть на свете; ваша осанка — само изящество, ваш взгляд — само величие, ваше сердце — вместилище всех добродетелей и совершенств; что же касается вашего великодушия, то оно, подобно солнцу, своим блеском затмевает все прочие ваши достоинства... Это выше всего...»

Снируэлл. Довольно, сэр. Это свыше моих сил!

Трэпуит (читает). «Но я вынужден себя прервать. Примите уверение в преданности вашего покорнейшего, благороднейшего, преданнейшего, скромнейшего, почтительнейшего слуги».

Фастиан. Как видите, сэр, достаточно лаконично и никакой лести.

Снируэлл. Вы правы, сэр. Если было бы еще лаконичнее, пожалуй не было бы толку.

Фастиан. Конечно, если бы я написал короче, было бы недостаточно учтиво: ведь посвящение предназначено для весьма знатного джентльмена.

Снируэлл. Ну, Трэпуит, а где же ваше посвящение?

Трэпуит. Ау меня его нет, сэр.

Снируэлл. Нет посвящения? Как же так?

Трэпуит. Видите ли, сэр, я написал на своем веку немало посвящений, но до сих пор еще за них ни гроша не получил. Теперь я уже никому не верю. Я не отпущу из своей лавочки никакой лести, пока у меня в руках не будет задатка.

Фастиан. В настоящее время лесть очень плохо оплачивается, сэр. Вокруг каждой знатной персоны увивается с десяток присяжных льстецов. Они-то и профанируют высокое искусство лести. Но если я ничего не получу и за это посвящение, то в следующий раз я напишу сатирическое посвящение. Если мне не заплатят за то, что я говорю, то мне должны будут заплатить, чтобы я замолчал. Так как вам, джентльмены, понравилось мое посвящение, я рискну показать вам и мой пролог. (Обращаясь к актеру.) Сэр, будьте любезны, прочтите пролог, если вы его хорошо помните.

Актер. Я изо всех сил постараюсь, сэр.

Фастиан. Этот пролог написал один мой приятель.

ПРОЛОГ
Пускай взмахнула смерть своей косою —
Ведь Муза в силах воскресить героя:
Стрелу судьбы она из сердца вынет
И в новый бой героя снова двинет;
Показывая зрителям былое,
Небывшее представит им порою, —
Что в голову судьбе не приходило,
То Муза в царстве грезы находила.
Чтоб вас развлечь, монархи в этот вечер
Из стран мечты выходят вам навстречу,
И арлекин рвет страсть в клочки со сцены,
И всходит Здравый Смысл ему на смену.
Внемлите, бритты, Муза перед вами!
Та, что в Афинах правила умами,
Непобедимых римлян вдохновляла
И в дни Шекспира нами чтима стала.
Кто эти доказательства не ценит,
Пусть внемлет необычному на сцене.
За чудеса пусть любит эту пьесу,
Кому другие чужды интересы.
Снируэлл. Честное слово, Фастиан, ваш приятель написал превосходный пролог.

Фастиан. Вы так думаете, сэр? В таком случае я открою вам секрет. Мой приятель не кто иной, как я сам. Однако приступим к трагедии. Джентльмены, попрошу всех вас очистить сцену. Некоторые эпизоды в моей трагедии требуют большой сцены.

Входит второй актер и шепчет на ухо Трэпуиту.
Второй актер. Сэр, вас спрашивает какая-то леди.

Трэпуит. А что, она в портшезе или пешком?

Второй актер. Нет, сэр, она в амазонке и говорит, что принесла вам чистую рубаху.

Трэпуит. Сейчас иду. Прошу прощенья, мистер Фастиан, я отлучусь на несколько минут. Тут приехала за билетами одна знатная леди. (Уходит.)

Суфлер. Здравый Смысл хочет поговорить с вами, сэр, и ждет вас в зеленой комнате.

Фастиан. Сейчас иду!

Снируэлл (в сторону). Еще бы тебе не спешить! Ведь ты в первый раз имеешь дело со Здравым Смыслом.

Снируэлл и Фастиан уходят.
Входит танцовщица.
Танцовщица. Слушайте, господин суфлер. Партию первой богини должна танцевать я, а вовсе не мисс Менуэт. Вы же знаете, что я любимица публики.

Суфлер. Мадам, я не решаю такие вопросы.

Танцовщица. А кто же их решает? Во всяком случае публика лучше всех может оценить достоинства балерины. Я уверена, что публика отдаст мне предпочтение. Если же вы мне не дадите эту роль, я брошу театр и уеду во Францию. Все их балерины перекочевали к нам, и французы, наверное, с восторгом меня встретят.

Шум за сценой.
Суфлер. Боже мой, что случилось?

Входит актер.
Актер. Автор пьесы и Здравый Смысл ссорятся в зеленой комнате.

Суфлер. Ого, на это стоит посмотреть! Это пожалуй, самая интересная сцена во всей пьесе! (Уходит.)

Танцовщица. Черт подери эту пьесу и все пьесы на свете! Театр держится только нами, балеринами. Если бы не мы, они давно бы уже прогорели со своим Шекспиром.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Входят Фастиан и Снируэлл.
Фастиан. Да, мистер Снируэлл, чего только не бывает с драматургом! Сколько мучений испытывает он, пока доживет до премьеры. Сперва его терзают капризные музы, — ведь это взбалмошные особы, за которыми приходится ухаживать: вдруг им взбредет в голову покинуть автора, и тогда бедняге ничего не выдавить из своих мозгов. Затем начинаются терзания с хозяином театра, которому автор иной раз докучает своей пьесой добрые три месяца, пока не добьется окончательного ответа, да вдобавок может услыхать, что пьеса не пойдет, хозяин вернет ему рукопись, а фабулу и название использует для своей собственной пантомимы. Но допустим, что пьеса принята театром, — тут автору предстоит еще переписать и распределить роли и репетировать пьесу. Но вот, сэр, начались репетиции, тут новые мучения — с актерами, которые недовольны своими ролями н то и дело требуют всяческих переделок. Наконец, после всех этих треволнений пьеса появляется на сцене. И вот ее освистывают: одни потому, что не любят автора пьесы; другие потому, что им не по вкусу этот театр; третьи недовольны игрой актеров; четвертые осуждают самую пьесу; пятые свищут смеха ради; шестые — чтобы не отстать от остальных. И вот, пьеса провалена, враги издеваются над автором, друзья отворачиваются, автор уничтожен. Таков конец фарса.

Снируэлл. Это уж перестает быть фарсом, а становится трагедией, мистер Фастиан. Но что же сталось с Трэпуитом?

Фастиан. Вероятно, он ушел. Я так и думал, что он не останется. Он так захвачен своей постановкой, что ему нет дела до других. Но послушайте, господин суфлер, не пора ли начинать трагедию?

Входит суфлер.
Суфлер. Все готово, сэр. Поднимайте занавес!

Занавес поднимается.
На сцене жрец Солнца, Законник и Медик.
Снируэлл. Скажите, пожалуйста, Фастиан, что это за люди?

Фастиан. В середине — Файрбрэнд — жрец Солнца. Тот, что направо, представляет закон, а слева — представитель медицины.

Жрец.

Прочь знаменья! Их отвратите, звезды!
Фастиан. Что это за знаменья! Где же гром и молния, черт побери?!

Суфлер (за сценой). Эй, вы там! Почему не гремит гром? почему не жгут смолу?

Гром и молния.
Фастиан. Сэр, начните снова. Слушайте, сэр: к представлению непременно нужно достать покрупнее шар для грома и истратить на два пенса больше на молнию. Прошу вас, продолжайте, сэр.

Жрец.

Прочь знаменья! Их отвратите, звезды!
Внемлите мне, о Медик и Законник!
Священным ладаном я храм окутал.
Храм зашатался. Призраки явились:
Кот в сапогах плясал передо мной,
А страшный пес наигрывал на скрипке.
Я, трепеща, стоял у алтаря
И слушал голоса, что мне вещали:
«Проснитесь, спящие, довольно спать!»
Что это значит?
Законник.

В этом есть значенье!
Мы тоже наблюдали чудеса:
На днях поток в судебный зал ворвался.
Казалось, он законы хочет смыть!
Носильщиков юристы оседлали,
Спасаясь от потока, но свалился
Один из нас и вмиг пошел ко дну,
А с ним его — о, знаменье! — бумаги.
Смысл этого нетрудно угадать.
Вас не разгневают мои догадки?
Жрец.

Без страха говори. Клянусь богами,
Хотя бы ты самих богов задел, —
Покуда нас, жрецов, ты не задел,
Тебе ничто не угрожает.
Законник.

Небо
Являет знаменья лишь для того,
Чтоб вывести нас всех из летаргия,
В которую нас ввергла королева.
Неоспоримы доводы небес;
Пока она у власти, что мы стоим?
Медик.

Милорд Законник, я согласен с вами.
Хоть с виду я и предан королеве, —
Под маскою лойяльности таю,
Клянусь богами, ненависть и злобу,
Хочу орлом подняться в небеса,
Чтоб сверху миру прописать рецепты,
А королева топчет мою гордость!
Законник.

Ты знаешь, Медик, та же королева
Меня лишила древних привилегий.
Я не могу, как прежде, издавать
На непонятных языках законы.
Теперь законы понимают все
И власть моя заметно сократилась.
Медик.

Милорд Законник, до меня дошло,
Что с королевой вы в родстве и Разум
Был общим предком ваших двух семейств.
Законник.

Пусть так. С тех пор наш род ушел вперед,
Поднявшись высоко над этим предком,
— И редко мы снисходим до того,
Чтобы признать, откуда происходим.
Жрец.

Милорды Медик и Законник, вас
Я выслушал с полнейшим одобреньем.
Поскольку оба вы давно известны
Как честные и преданные люди,
Я вам откроюсь. Знайте, что под маской —
Она нужна, чтоб простаков дурачить, —
Я ненависть скрываю к королеве.
Не по греховным, суетным причинам:
Хочу усилить поклоненье Солнцу,
Дабы с его жрецами поделились
И властью и доходами страны.
При вашей помощи, милорд Законник,
Нам королева помешать не сможет.
Законник.

Но чем помочь?
Жрец.

Взгляните в этот список.
Здесь те, кто королеве Здравый Смысл
Всегда служили преданно и верно.
Мы перед ней их выставить должны
Врагами неба и ее врагами.
Но тише! Королева на пороге.
Входит королева в сопровождении двух фрейлин.
Фастиан. Как! У королевы только две фрейлины?

Суфлер. Сэр, третью упекли в долговую тюрьму. Но спектаклю я раздобуду еще несколько фрейлин.

Королева Здравый Смысл.

За вами посылала я, Законник.
Я получила странное прошенье —
Два человека обратились в суд;
Спор был из-за какого-то поместья,
Но не досталось ничего истцам —
Поместье адвокаты разделили.
Законник.

В судах такие случаи бывают.
Королева Здравый Смысл.

Тогда нам лучше не иметь судов!
Но мне пропела птичка сверх того,
Что часто неимущих должников
У нас бросают в тюрьмы долговые
И там гноят, покуда не заплатят.
Законник.

Но это слишком мелкие людишки,
Чтоб занимать вниманье королевы.
Королева Здравый Смысл.

Милорд, пока еще я королева —
Нет слишком малых для моей защиты.
Сверх этого рассказывали мне,
Что с каждым днем растет число законов
И век Мафусаила слишком краток.
Чтоб все статуты ваши перечесть.
Жрец.

Мадам, у вас есть дело поважнее.
Все говорят о знаменьях чудесных,
Виденья видят, слышат голоса.
Умилостивить следует богов.
И лучший способ избежать их гнева —
Жрецов умилостивить для начала:
Мы жаждем власти и о славе плачем.
Королева Здравый Смысл.

Да, у богов для гнева есть причины,
И жертвы будут им принесены.
Но чтоб они богам угодны были,
Должны жрецы мягкосердечней стать:
О милосердии не забывайте.
Надменность ваша оскорбляет Солнце,
И не дойдут к нему молитвы ваши.
Входит офицер.
Королева Здравый Смысл.

В твоих глазах я новости читаю.
Офицер.

Мадам, язык мой возвещает вам
То, что душа моя стерпеть не в силах:
К нам вторглась вражеская королева
По имени Невежество, а с нею
Полки певцов, шутов и скрипачей,
Французских плясунов и итальянских.
Королева Здравый Смысл.

Так передай моим войскам приказ —
Немедля приготовиться к сраженью.
Я поведу их в бой. А вы, милорды,
Охотно нам поможете, надеюсь.
Отпор врагу — вот ваш священный долг.
Забыть ты должен, жрец, свои виденья.
Пугать толпу — вот их предназначенье.
А боги с Здравым Смыслом в соглашенье.
(Уходит.)

Жрец.

Нет, боги сами знают, что им нужно,
Или, верней, жрецы их это знают.
Невежество, которую сейчас
Такою черной краской малевали, —
Богобоязненная королева.
Она столь набожна, что доверяет
Всему, что б ей жрецы ни говорили.
Клянусь, что лишь такая вера — вера!
При ней непогрешимым стану я!
При Здравом Смысле это невозможно.
Поэтому перехожу немедля
На сторону Невежества! Милорды,
Все по местам! Я к алтарю пойду.
К своим делам, Законник, обратитесь,
А вы идите к королеве, Медик, —
Пульс щупайте, микстуры ей готовьте.
Медик.

О, если бы внимала Королева
Моим советам и пила микстуры,
Не нужно было б чужеземных армий.
Клянусь богами! Маленькой пилюлькой
Я выдернул бы душу ей из тела.
Но Здравый Смысл не верит в медицину —
Ни мне не верит, ни моим рецептам.
Публично отрицала королева,
Что размазня — отличное лекарство.
Да, если мы признаем Здравый Смысл,
Мы сами будем пить свои микстуры.
Жрец.

От всей души сочувствую вам, Медик!
Клянусь богами! Все во мне ликует!
Мы свергнем королеву Здравый Смысл!
Лукавство королеву победит:
Тех, что сегодня трон ее шатают,
Народ своей опорою считает.
Жрец, Законник и Медик уходят.
Фастиан. На этом заканчивается первый акт, сэр.

Снируэлл. Ваша трагедия, Фастиан, весьма аллегорична. Как вы думаете, будет она понята публикой?

Фастиан. Сэр, я не могу ручаться за публику. Но мне кажется, что мой панегирик весьма уместен и будет всем понятен.

Снируэлл. Какой это панегирик?

Фастиан. Да нашему духовенству, сэр, во всяком случае лучшим его представителям. Я показываю разницу между языческим жрецом и христианским священником. Я старался писать как можно абстрактнее и избегать всяких намеков. Надеюсь, никто не сможет обвинить меня в том, что я непочтителен к религии.

Снируэлл. Ну, а ваша сатира на закон и медицину не слишком ли уж абстрактна?

Фастиан. Моя сатира отнюдь не направлена против честного адвоката или хорошего врача. Ведь такие все-таки бывают. Но встречаются они редко, и это уж не моя вина. К тому же я питаю личную неприязнь к представителям этих двух профессий, ибо однажды они составили форменный заговор против меня.

Снируэлл. Как это так?

Фастиан. Не так давно аптекарь принес мне объемистый счет за лекарство, а адвокат заставил меня его оплатить.

Снируэлл. Ха-ха-ха! Вот уж подлинно заговор!

Фастиан. Сейчас, сэр, начнется второй акт. В моей трагедии всего три акта.

Снируэлл. А я думал, что трагедии не подобает быть трехактной.

Фастиан. Быть может, вы и правы. Но мне никак не удалось далее протянуть существование Здравого Смысла, даже ее призрака. Однако пора начинать второй акт.

Открывается занавес. Видна спящая королева Здравый Смысл.
Снируэлл. Скажите, пожалуйста, сэр, кто это там лежит на кушетке?

Фастиан. Как кто? Неужели же вы ее не узнали, сэр? Ведь это спящая королева Здравый Смысл!

Снируэлл. А я-то думал, что она повела свои войска на врага!

Фастиан. Так и должно было быть. Но, я вижу, сэр, вы не знакомы с правилами драматургии. Главное из них — это умение медленно, постепенно развивать действие пьесы. Его необходимо как можно больше растягивать, иначе вся пьеса уложится в какие-нибудь полчаса, а что потом делать автору? Я вижу, мистер Снируэлл, вы придерживаетесь мнения, что в пьесе следует выводить только самые необходимые для действия персонажи. А я, наоборот, считаю, что пьеса должна прежде всего развлекать зрителя. Всякий персонаж, который забавляет зрителей, совершенно необходим для развития действия.

Снируэлл. Но почему королева Здравый Смысл заснула? Как бы это объяснить публике?

Фастиан. Дело в том, сэр, что она размышляла над судьбами Европы и так углубилась в европейскую политику, так ломала себе голову, выискивая в ней смысл, что под конец не выдержала этого напряжения и заснула. Но где же первый призрак? Позвать его сюда!

Появляется призрак.
Вы с ним знакомы?

Снируэлл. Честное слово, я вижу его в первый раз.

Фастиан. Это меня крайне удивляет, сэр, ведь вы должны бы его хорошо знать. Это Дух Трагедии. Он уже много лет подвизается на сценах всех лондонских театров. (К призраку.) Но почему вы не загримированы? Где цирюльник, черт его побери?

Призрак. Сэр, он пошел в королевский театр Дрюри-Лейн брить султана для нового спектакля.

Фастиан. Прошу вас, господин призрак, начинайте.

Призрак.

Из царства тьмы, скача на почтовых,
Я, Дух Трагедии, сюда явился.
Тебе скажу я много, Здравый Смысл,
Что стоит королевского вниманья.
Кричит петух.
Чу! Прибыл слишком поздно я сюда —
Меня опередил проклятый кочет.
Отложим дело до другого раза.
(Исчезает.)
Снируэлл. Должно быть, этот персонаж выведен только для развлечения публики, иначе к чему он в этой пьесе?

Фастиан. Где второй призрак?

Снируэлл. Но ведь петух уже пропел.

Фастиан. Да, но второй призрак ведь мог и не слышать петуха, правда? Проследите, господин суфлер, за тем, чтобы первый призрак уходил, а второй приходил в одно и то же время. Они — как звезды в созвездии Близнецов.

Появляется второй призрак.
Второй призрак.

О королева Здравый Смысл, проснись!
Взгляни! Те руки, что меня убили,
И над тобой сейчас занесены.
Не думай пережить меня надолго, —
Ты многим стала поперек дороги:
Врачам клиентов убивать мешаешь;
Жрецы не могут на собор собраться;
Законникам людей опасно грабить;
Льстецам придворным хода не дают;
Банкроты свой кредит не восстановят;
Газеты, где ни новостей, ни толку —
Их тысячи таких, — не проживут;
Театры не в почете, там искусство
Пошлейшей ерундою подменяют;
Шекспир и Джонсон, Драйден, Ли и Роу[135]
Вознесены тобой над Седлерс-Уэллсом[136];
Ты умным с голоду не дашь погибнуть;
Ты дураков не наградишь за глупость;
Ты не потерпишь наглости кастратов,
Которые сюда понаезжали.
Появляется третий призрак.
Третий призрак.

Петух пропел. До наступленья дня
Под землю предстоит тебе спуститься.
Второй призрак.

Остаться здесь я дольше не могу!
(Исчезает.)

Фастиан. Гром и молния! Где гром и молния? Смотрите не забудьте про них на представлении.

Снируэлл. Объясните мне, пожалуйста, мистер Фастиан, почему появление и исчезновение духа обязательно должно сопровождаться громом и молнией? Я много читал о духах, но нигде не упоминалось об этом обстоятельстве.

Фастиан. Может быть, и так. Но без грома и молнии никак нельзя обойтись. В самом деле, это неотъемлемые аксессуары всякого духа.

Снируэлл. Но скажите, что это был за призрак?

Фастиан. Кто же еще, как не Дух Комедии? Я думал, вы и сами догадаетесь, поскольку прежде появлялся Дух Трагедии! Слушайте, Здравый Смысл, вам пора просыпаться! Протрите ваши глазки.

Королева Здравый Смысл

(просыпаясь).

Кто там?
Входит фрейлина.
Скажи, ты что-нибудь слыхала?
Фрейлина.

Нет, ничего не слышала, мадам!
Королева Здравый Смысл.

Во сне подслушала я речи духа.
Фрейлина.

Я бодрствовала в комнате соседней.
И слышала бы, если б дух вошел.
Входит жрец.
Королева Здравый Смысл.

Жрец Солнца, как ты во-время пришел!
Сейчас мне было страшное виденье.
Спала я, и во сне мне дух явился.
Жрец.

Веротерпимость ваша, королева,
Разгневала богов, и этот двор
В двор духов не замедлит превратиться.
Костры зажгите и спалите всех
Неверующих! Тотчас духи сгинут.
Королева Здравый Смысл.

Людей насильно верить не заставишь
И набожность им не навяжешь пыткой.
Жрец.

Так хочет Солнце.
Королева Здравый Смысл.

Кто докажет это?
Жрец.

Моя непогрешимость подтвердит.
Королева Здравый Смысл.

Кто подтвердит твою непогрешимость?
Жрец.

Ну, если усомнились вы и в ней, —
Я ничего не докажу. Но долг
Внушает мне сказать вам, королева,
Что сами вы — смертельный Солнцу враг,
И все жрецы желают одного:
Чтоб никогда на свет вы не рождались.
Королева Здравый Смысл.

Так вот какие песни ты запел!
Знай, жрец, что я обожествляю Солнце.
Его тепло, его лучи во мне
Любовь и благодарность вызывают.
Но я жреца обожествлять не стану:
Под маской веры ты надменность прячешь;
Ты хочешь у людей украсть свободу, —
Вот для чего шумиху поднял ты.
Пока жива, ты власти не получишь!
Жрец.

Нет, королева, власть дана жрецам
Не вами. Солнце нам ее послало.
В тот день, когда неловкий Фаэтон[137]
Низверг в пучину колесницу Солнца,
В ней ящик был с пергаментом о власти.
Королева Здравый Смысл.

Что ж, покажи и дай прочесть пергамент.
Жрец.

О, вы его не сможете прочесть:
Он сильно поврежден морской водой
И только нам, жрецам, теперь понятен.
Королева Здравый Смысл.

Ты думаешь, я верю этим сказкам?
Жрец.

Я вам приказываю в них поверить!
Королева Здравый Смысл.

Не буду верить, дерзкий властолюбец!
Религия, закон и врачеванье
Даны богами людям в обладанье.
Но медик, жрец и адвокат-сутяга
Присвоили общественное благо;
Они себе карманы набивают
И тем добро в проклятье обращают.
Фастиан. Сейчас выход Законника и Медика. Где же Законник?

Входит Медик.
Медик. Сэр, Законника задержал у входа в театр судебный пристав.

Жрец. Ну, так обойдемся без него.

Фастиан. Нет, нет, постойте! Нужно заменить его кем-нибудь, чтобы прорепетировать его роль. Черт бы подрал всех этих судейских! Если бы я знал, что это случится, я бы еще не так над ними посмеялся!

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Входят Фастиан, Снируэлл, суфлер, жрец, Законник и Медик.
Фастиан. Я рад, что вам удалось вырваться, сэр. Но надо уладить это дело до начала спектаклей. Продолжайте, пожалуйста, господин жрец. В тот момент, когда королева Здравый Смысл уходит со сцены, должны появиться Законник и Медик.

Жрец.

Любезнейшие Медик и Законник!
Приди вы раньше, вы бы услыхали
Всю брань, что королева Здравый Смысл
Обрушила на нас.
Законник.

Давно известно,
Что ненависть она ко мне питает.
Но перейдем к другому. Королева
Невежество со свитою из тех,
Кто издавна не любит Здравый Смысл,
Сегодня прибывает в Ковент-Гарден.
Мы срочно с ней должны соединиться.
Из Темпля Клиффорд, Тевис и Фернваль
С полками наступают к Дрюри-Лейну.
Там стряпчие и пристава, а с ними
Ходатаи, закованные в латы,
Констебли, адвокаты, стражи, судьи.
Медик.

Мои войска нас ждут в Уорвик-Лейне.
Там душегубы славные сидят
В бессчетных колесницах. Каждый врач
Зажал в руке гусиное перо —
Стрелу, что бьет без промаха больного.
За ними полк аптекарей стоит;
Его оружье — яды и пилюли.
Хирурги-живорезы — в арьергарде;
Любой из них готов убить сначала,
А вскрытие произвести потом.
Жрец.

Милорды, я предсказываю вам,
Что королева не забудет помощь.
Она употребит свое влиянье,
Чтобы возвысить ваши гонорары
До непомерной цифры. Люди будут
Платить вам за свою погибель деньги.
От всей души желаю вам успеха!
Молить я буду Солнце о победе!
Жрецам сражаться не велит обычай,
Но я вам помогу делить добычу.
Жрец, Законник и Медик уходят.
Фастиан. Сейчас, мистер Снируэлл, начнется третий и последний акт. Я смело могу сказать, что ничего равного ему нет и не будет в нашей драматургии! Там, сэр, столько барабанного боя, литавр, грома, молнии, бряцания оружием, битв и призраков, что публика будет в полном восторге. Это так же занимательно, как «Пещера Мерлина». Что касается остроумия, то это почти так же смешно, как фокусы жонглеров и кувыркание акробатов. Итак, начинаем.

Слышится веселый марш. Входит королева Невежество в сопровождении певцов и скрипачей, канатных плясунов, акробатов и т. д.
Королева Невежество.

Здесь водружаем знамя! Что за местность?
Первый приближенный.

Ей имя Ковент-Гарден, королева.
Королева Невежество.

Мы выдвинулись слишком далеко.

В театрах здешних держит Здравый Смысл
Срои войска. Их вылазки опасны,
Пока врачи с юристами не с нами.
Бьет барабан.
Что означает барабанный бой?
Первый приближенный.

Сигнал переговоров, а не битвы!
Входит арлекин.
Арлекин.

Я прихожу к тебе, о королева,
Послом от двух прославленных театров,
Которые приветствуют тебя
И заключить с тобой союз стремятся.
В залог они сокровища прислали.
Храни их все, пока не убедишься,
Что Здравый Смысл мы тоже ненавидим.
Королева Невежество.

Где ваш залог?
Арлекин.

Вот списки, королева.
По твоему приказу мы доставим
Все обозначенное в них. Заметь,
Здесь подлинные ценности. В обмен
Дадим своих актеров и поэтов.
Королева Невежество.

Читай же списки!
Арлекин (читает). «Великан и великанша, нанятые за высокую плату; чрезвычайно дорогой силач; две собаки, которые ходят на задних лапах и столь искусно изображают людей, что легко могут быть приняты за таковых; человек, который столь искусно изображает собаку, что вполне может быть принят за таковую; два человекообразных кота; набор щенят; пара голубей; труппа канатных плясунов из Седлерс-Уэллса».

Королева Невежество.

Довольно. Будет! Но скажи, посол,
Возможно ли, что связаны театры
С людьми из Седлерс-Уэллса? Если так,
Они и в самом деле Здравый Смысл
Всем сердцем ненавидят. Возврати
Залог, — он им понадобиться может, —
И прикажи сыграть вот эту пьесу,
Ни складу в ней, ни ладу вовсе нет.
Арлекин.

Благодарю, мадам, и принимаю.
Мы б ухватились за такую пьесу,
Из чьих бы рук ее ни получили.
Королева Невежество.

Ее названье «Модная чета».
Я болтовней ей окажу поддержку,
Хотя б все были против.
Первый приближенный.

Королева! Подходит Здравый Смысл
и все войска.
Королева Невежество.

Я встречу их как должно. Этот день
Закончить должен долгий спор меж нами!
Входит королева Здравый Смысл в сопровождении барабанщика.
Фастиан. Проклятье! Где же войско королевы Здравый Смысл?

Суфлер. Сэр, я искал по всему городу и не мог найти для нее ни одного солдата, кроме этого несчастного барабанщика, которого не так давно выгнали из одного ирландского полка.

Барабанщик. Клянусь честью, я барабаню вот уже двадцать лет, но еще ни разу не был на войне. А мне бы хотелось, хозяин, понюхать пороха хоть раз в жизни.

Фастиан. Молчать, бездельник! Тебе не полагается острить, это не входит в твою роль.

Барабанщик. А что же входит в мою роль, сэр? Мне хочется что-нибудь делать, я устал от безделья.

Королева Здравый Смысл.

С какою целью вы, мадам, ввели
В мою страну враждебные войска?
Королева Невежество.

Чтоб ваших подданных освободить.
Народ не в силах выносить ваш гнет
И звал меня, чтоб навести порядок.
Королева Здравый Смысл.

Какая низость и неблагодарность!
На что ж они пожаловались вам?
Королева Невежество.

Вы обложили их налогом мысли,
Который уплатить они не в силах.
Королева Здравый Смысл.

Ты хочешь их освободить от мысли?
Королева Невежество.

Конечно. Мысль вредна для человека;
Ведь счастье достается дуракам.
Зачем, скажите, мыслить мудрецу,
Когда судьба его хитросплетенья
Одним ударом ловким разрушает,
Коварно вознося над ним глупца?
Королева Здравый Смысл.

Но ты сама ведь в этом виновата —
Твои уловки и твои интриги.
О, если б здравый смысл проник повсюду,
Величье б не досталось дуракам.
Королева Невежество.

А что такое глупость, для которой
Ты не жалеешь самых черных красок?
Не лучший ли подарок это смертным?
Пускай иные хвалятся умом —
Их большинство считает чудаками.
Ученые всегда поднимут крик,
Коль ум проникнет в область их науки
И новые пути укажет им:
Исхоженные предками — милее.
Снируэлл. Однако Невежество знает немало, мистер Фастиан!

Фастиан. Да, сэр, она знает то, что ей приходилось не раз наблюдать. Но вы сами увидите, она во многом ошибается, и Здравому Смыслу ни за что не заставить ее это признать.

Королева Невежество.

Отец всех страхов — Разум; мудрый лис
Мудр потому, что он людей боится
И прячется от них в густых лесах.
А бедный гусь, счастливый, беззаботный,
Живет без страха в клетке, полагая,
Что их, — гусей, из чувства дружбы кормят.
Уйди же, Здравый Смысл, и не дерзай
Вступить в сраженье: мы сильнее вас.
Королева Здравый Смысл.

Знай, королева, я не подчинюсь!
А если я предам своих друзей
И отступлюсь от прав своих исконных, —
Пускай молва мое порочит имя!
Снируэлл. Мне кажется, королеве Здравый Смысл следовало бы сдаться, поскольку некому ее защищать.

Фастиан. В самом деле, сейчас это выглядит немного странно, но я постараюсь достать ей хорошее войско ко дню спектакля. Итак, продолжайте.

Королева Невежество.

Я вколочу в тебя твое упрямство!
Эй, наголо мечи!
Королева Здравый Смысл.

Вперед, герои!
Королева Невежество.

Сейчас тебя пронзят!
Королева Здравый Смысл.

Скорей тебя!
Сражаются.
Фастиан. Стойте, стойте, черт возьми! Я в жизни не видал худшего сражения на сцене! Пусть несколько человек перейдут на другую сторону.

Снируэлл. Это, наверно, швейцарские наемные солдаты, мистер Фастиан. Им все равно, на чьей стороне драться.

Фастиан. Начните снова, джентльмены. Деритесь вовсю! Вы должны биться, как будто это настоящий бой!

Сражаются.
Проклятье! Господин суфлер, уж не в ополчении ли вы навербовали таких вояк? Они боятся задеть друг друга.

Снова сражаются.
Так, так, теперь пошло лучше. Я надеюсь, что нам все-таки удастся в спектакле изобразить настоящую битву, а, мистер Снируэлл?

Снируэлл. По правде сказать, от них едва ли можно ожидать чего-нибудь лучшего.

Фастиан. Кажется, эта сцена не слишком-то вам понравилась, мистер Снируэлл?

Снируэлл. Откровенно говоря, я далеко не в восторге от этого акта. Мне думается, описать битву яркими красками было бы куда выигрышнее, чем так ее показывать. У меня, право же, не хватает фантазии, чтобы превратить эту маленькую сцену в поле битвы, а несколько человек актеров в многотысячное войско.

Фастиан. Слуга покорный! Если бы мы угождали вам и еще десятку таких же знатоков, то мы живо бы прогорели! Ведь нам надо окупить расходы по содержанию театра. Поверьте, сэр, публика будет довольна зрелищем битвы. Ведь она привыкла к развлечениям еще более низкого сорта, вроде пантомим.

Снируэлл. Да что вы, мистер Фастиан! Разве можно пантомимы называть развлечениями?

Фастиан. Правда, сэр, это слишком громкое название для пантомим. Но я хочу сказать, что, после того как публику утомят нудные произведения Шекспира, Бен Джонсона, Ванбру[138] и других авторов, ее начинают развлекать пантомимами, которые состряпаны хозяином театра с помощью двух-трех художников и нескольких плясунов. Что это за развлечения, мне нет нужды вам говорить. Вы их достаточно насмотрелись. Но меня всегда поражало: как это может разумный человек, который три часа наслаждался творениями великих гениев, просидеть еще три часа, глядя на клоунов и акробатов, которые, не произнося ни единого слова, скачут по сцене, кривляются, выделывают затасканные фокусы, и, кстати сказать, куда хуже, чем в балагане у Фоука. И за эту дрянь с публики дерут добавочную плату. Но мало того, от этого страдают лучшие пьесы наших писателей, которые коверкаются напропалую в угоду авторам пантомим.

Снируэлл. Вы правы. Многие так говорят, а сами ходят смотреть на них.

Фастиан. Сколько ее ни ругай, публика валом валит на эти представления.

На сцене появляется призрак королевы Здравый Смысл.
Тысяча чертей! Откуда вы взялись, сударыня? Что все это значит? Вы пропустили целую сцену! Какая нелепость! Как мог появиться ваш призрак прежде, чем вы сами были убиты?

Королева Здравый Смысл. Прошу прощения, сэр. В пылу сражения я забыла, что меня должны убить.

Фастиан. Тогда сотрите пудру со своих щек и прорепетируйте пропущенную сцену. Смотрите, не повторите этой ошибки во время спектакля. А не то вы наверняка провалите мою пьесу. Теперь отойдите в сторону и стойте с убитым видом, так как вы проиграли битву.

Королева Здравый Смысл.

Прочь, негодяи, Здравый Смысл восстал!
Фастиан. Черт бы вас подрал, мадам! Я же вам сказал, что вы еще не дух, вы еще живы!

Королева Здравый Смысл.

Проиграно сраженье, а друзья
Погибли или предали меня.
Входит поэт.
Поэт.

У вас еще остался друг, мадам!
Королева Здравый Смысл.

Скажи, кто ты?
Поэт.

Поэт я, королева.
Королева Здравый Смысл.

Ты друг Невежества, и потому
Я отрекаюсь от тебя, поэт.
Поэт.

Я был освистан за враждебность к вам, —
С тех пор я добиваюсь вашей дружбы.
Королева Здравый Смысл.

Дурак, ты был освистан потому,
Что был врагом, а притворялся другом.
Но если бы, подобно Герлотрамбо[139],
Подобно опере иль пантомиме,
Ты поддержал Невежество открыто, —
Тогда бы ты завоевал успех.
Со мной нельзя дружить — даже притворно!
Поэт.

Билет на мой возьмите бенефис!
Королева Здравый Смысл.

Я больше сделаю. Уйдет навек
Из твоего театра Здравый Смысл,
И никогда тебя уж не освищут.
Поэт.

Ах, что вы говорите! Я клянусь,
Что Здравый Смысл не посещает нас.
Но, раз вы презираете меня,
Под вашим именем, о Здравый Смысл,
Невежество я выведу на сцену.
Я облачу его в одежды ваши
И знания Невежества прославлю.
Поэт уходит. Входит жрец.
Жрец.

Благодарю за эту встречу, Солнце.
Королева Здравый Смысл.

Ах, жрец! Разбиты воины мои;
Иных уж нет, но большинство бежало.
Жрец.

Заранее все это я предвидел
И говорил вам: Солнце против вас.
Королева Здравый Смысл.

Не перекладывай вину на Солнце.
Предатели виновны, а не Солнце.
Жрец.

Все эти трусы — набожные люди.
Молю тебя, о Солнце, не оставь их!
Королева Здравый Смысл.

Наглец, ты смеешь говорить мне это!
Жрец.

Я смею больше! Солнце посылает
Тебе,
(закалывает ее)
А я передаю исправно,
Королева Здравый Смысл.

Предатель, Здравый Смысл ты убиваешь!
Тщеславный мир! Передаю тебя
Невежеству, под скипетр оловянный.
Жрец! Ныне расцветет твоя надменность;
Тебя с восторгом будут слушать люди,
И ты заставишь их воздать тебе
Те почести, что полагались Солнцу.
Все в мире вверх тормашками пойдет:
Врач будет убивать своих больных;
Поработит клиентов адвокат;
Придворные пойдут играть на биржу,
Купцы же будут слушать итальянцев;
Места, где ум и знание нужны,
По жребию распределяться будут,
Их неучи займут или безумцы.
Но смерть... ее дыханье ледяное
Меня на полуслове прерывает.
Об остальном — вы сами догадайтесь.
(Умирает.)

Жрец.

Нас не должны подозревать в убийстве —
Дурная слава повредит жрецам.
Я рядом с нею положу кинжал,
И это, вместе с небольшою суммой,
Суд убедит, что здесь самоубийство.
А доброе Невежество поверит,
Когда я речь надгробную скажу,
Покойную искусно восхваляя.
Входит королева Невежество.
Королева Невежество.

Мы победили. Здравый Смысл разбит.
Солдаты разбежались. Бей отбой!
Мне бы хотелось, мистер Фастиан, чтобы в этой фразе была бы хоть капля здравого смысла!

Снируэлл. Да разве это возможно, черт побери? Ведь со Здравым Смыслом покончено!

Фастиан. Вы, я вижу, придираетесь к лучшему пассажу во всей пьесе. Я готов пожертвовать чем угодно, только не этими двумя строчками!

Арлекин.

Взгляните, вот лежит она в крови.
Мне бы хотелось, сэр, чтобы вы вычеркнули эту строчку из моей роли или хотя бы изменили ее. Прошу вас, сэр!

Фастиан. Вот еще! С какой стати! Я готов расстаться с любой фразой, но ни за что не стану лишать свою пьесу ее главных красот.

Арлекин.

Вот окровавленный кинжал. Она
Покончила с собой.
Королева Невежество.

Как благородно!
Я доблести завидую такой
И прикажу ей почести воздать:
Перенесите тело в Гудменс-фильдс[140].
Входит вестник.
Вестник.

Мадам, меня направил к вам Крейн-Корт[141],-
Собравшиеся там вас поздравляют
И просят разрешенья на союз
Меж королевским обществом Граб-стрита
И нами. Более того, мы просим
Чтоб нас с Граб-стритом слили воедино.
В корзине этой мы подносим вам
Забавные вещицы: клык слона,
На целый дюйм длинней он, чем обычно;
Таможенный жетон, весьма похожий
На древнюю монету; конский хвост,
Сто волосков сверх нормы он имеет.
Королева Невежество.

Бесценные дары мы принимаем
И сохраним их в надлежащем месте,
Пока дворец воздвигнуть не прикажем,
Достойный раритетов. Передай
Крейн-Корту, что мы очень им довольны.
Пускай готовятся, — я собираюсь
Смотреть, как там отплясывают джигу.
Вестник уходит.
Милорды Медик и Законник, вы
Увидите, что я вас не забыла.
Твои услуги помню, арлекин,
И для тебя, Сквикаронелли[142], буду
Я доброй королевою... Но, чу!
Под сценой раздается музыка.
Откуда эти мерзостные звуки?
Какой-то призрак оперных мелодий!
Снируэлл. Призрак оперных мелодий, мистер Фастиан?

Фастиан. Как, сэр? Разве вы никогда о нем не слыхали? В одной из своих пьес я вывел на сцену Духа музыки в аллегорическом образе английской оперы. Пожалуйста, входите, господин Дух Музыки! Только нежные звуки ваших мелодий могут призвать сюда призрак королевы Здравый Смысл.

Призрак королевы Здравый Смысл появляется под тихую музыку.
Призрак.

Прочь, негодяи, Здравый Смысл восстал!
Бегите прочь, не то вас уничтожу!
С лица земли немедля вас сотру!
Королева Невежество.

Дух! Дух! Спасайтесь же скорей, друзья!
Ведь мы убили тело королевы,
И дух ее пощады нам не даст.
Все.

Дух! Дух!
Убегают.
Призрак.

Из наших мест в свое родное царство
Невежество со свитой убегает.
Теперь на нас напасть они не смогут.
Теперь здесь воцарится здравый смысл.
Я только дух, но здесь хозяин я!
Невежество и все его друзья,
На эти сцены глядя, понимают,
Что здравый смысл всегда одолевает!
Снируэлл. Я рад, что в конце концов здравый смысл одерживает у вас верх. Признаться, я сильно опасался за мораль пьесы.

Фастиан. Уверяю вас, сэр, это единственная пьеса, где здравый смысл оказывается победителем. Сейчас вы прослушаете эпилог. Начинайте, пожалуйста, сударыня.

ЭПИЛОГ

Дух.

К вам Эпилог приходит на минутку
И превращает сыгранное в шутку.
Он объясняет дамам: «Я свидетель,
Что хороша лишь в драмах добродетель,
А мисс Нужда всегда дает советы
Толковей, чем актеры и поэты».
Таков обычный метод Эпилога.
Но ни к чему нам торная дорога.
Весь вечер хохотали мы до слез,
Теперь наш автор говорит всерьез:
«Гоните прочь все детские забавы!
Пусть драматурги добывают славу,
Не забывая смысл, рассудок здравый.
Вас удивляет итальянцев пенье,
Я ж удивляюсь вашему терпенью:
Они карманы вам опустошают,
А вас, хозяев, нагло презирают.
Пред музыкой открыты все дороги,
Поэзия ж едва таскает ноги.
Ну что ж, морите голодом поэта,
Покуда сами рыщете по свету
И тащите в страну всю накипь эту!
Весь мир не сможет выставить ученых,
Что стоили бы Локка иль Ньютона!
Как могут состязаться сцены мира
С Бен-Джонсоном, с твореньями Шекспира?
Была щедра природа к англичанам, —
Так не завидуйте соседним странам.
Чужой ячмень достойно оцените
И жемчугам родным не предпочтите».
1736

Исторический календарь за 1736 год

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПОСВЯЩЕНИЮ

Ни в ком лесть не встретит более сурового и неумолимого противника, чем во мне, и поэтому, когда только удавалось, я публиковал свои драматические произведения без такого рода украшений, как эпистолярные предисловия, называемые посвящениями. Однако мой книгопродавец[143] решительно возражает против подобного обычая, считая его в высшей степени нехристианским. «Покровитель для книги — нечто вроде крестного отца, — говорит он, — и хороший автор должен так же заботливо подбирать покровителя своим произведениям, как хороший родитель — крестного своим детям». Мой книгопродавец усматривает между двумя этими званиями очень много общего, ибо, имея дело с драматическими писателями, он приобрел по умеренным ценам в полную собственность сто тысяч сравнений, и никто на свете, наверно, не превзойдет его в умении применять их, устанавливая сходство между предметами абсолютно несходными. «Что способно оказать книге большую услугу и сильнее возбудить любопытство читателя, — говорит он, — чем слова: «Посвящается его светлости герцогу такому-то», или: «Графу такому-то, пэру Англии», в объявлении о ее выходе в свет? Можно сказать, — продолжает он, — что в данном случае покровитель дает книге свое имя. Если же он присоединяет к этому еще и подарок, как же не назвать его крестным отцом? И чем автор, употребив подарок на собственную пользу, будет отличаться от родителя?» Он говорит еще, что книгопродавец исполняет при наших сочинениях роль няньки, но его доводов я не буду здесь приводить, так как уже довольно сказано в подтверждение полнейшего сходства между детьми и книгами и о том, как лучше всего позаботиться о тех и других. Это, я думаю, дает мне достаточно оснований оставить нижеследующее произведение на произвол судьбы, поскольку иные весьма благоразумные родители именно так поступают со своими детьми.

ПОСВЯЩЕНИЕ ПУБЛИКЕ

Надеюсь, вы простите меня за то, что я печатаю это посвящение без вашего ведома: я не знаю, как получить ваше согласие на публикацию оного, и не жду от вас никакого подарка. Сам обычай просить такого рода разрешение объясняется, я думаю, именно последним обстоятельством: глупо ведь добиваться от человека, чтобы он позволил польстить себе; дать такое позволение может только дурак или нахал или дурак и нахал одновременно. Поэтому, когда автор интересуется, позволят ли ему напечатать посвящение, он попросту желает узнать, заплатят ему или нет; именно в этом смысле, мне кажется, понимают указанный обычай как авторы, так и покровители.

Кроме того, извинением мне служит чистосердечный прием, который встретили у вас эти сцены. С незапамятных времен известно, что самая скромная похвала по адресу автора дает ему право на посвящение, которое теперь рассматривается уже лишь как бескорыстная попытка вернуть комплимент, а в этом отношении ни у кого еще не было больших обязательств, чем у меня, ибо, присутствуя на всех представлениях моей пьесы и неизменно выражая свое восхищение и горячее одобрение, вы оказали мне величайшую честь. Не менее обязан я вам и за панегирики, которые можно было услышать повсюду, моему... Но стоп! Боюсь, я пошел по стопам иных хитроумных писателей, которые, адресуя по внешности похвалы своему покровителю, изливают их на себя самих. Я помолчу поэтому о себе, тем более что у меня множество оснований избрать вас покровителем этих сцен. Вот в чем они состоят.

Во-первых, в намерении, с которым написана моя пьеса. Конечно, всякое драматическое произведение рассчитано на публику, однако данное, я уверен, более всех прочих принадлежит вам. Оно имеет целью не только развлечь вас, но также сообщить вам некоторые сведения о теперешнем положении в театральном мире, которые, будь на то ваша воля, могут оказать публике неоценимую услугу. Театр, по-моему, весьма далек ныне от желанного процветания. Я с горечью услышал о ряде шагов, предпринятых в недавнее время, а равно и других, с обоснованной тревогой ожидаемых, которые представляют огромную опасность для самих устоев британского театра; и будь даже мистер*** достойнейшим человеком и моим добрым другом, я все же не мог бы отрешиться от мысли, что в его поступках обнаруживается самоуправство, а практикуемая им система покупать актеров по непомерным ценам приведет к дурным последствиям. Его издержки вынуждена возмещать публика, и, следовательно, высокие входные цены, вызывающие столько нареканий, никогда не будут снижены. Правда, при теперешнем своем благосостоянии и процветании торговли публика платит их без труда, но в худшие времена (от которых нельзя зарекаться) она почувствует всю их тяжесть, последствия чего ясны сами собой. Пусть даже какой-нибудь великий гений создаст произведение исключительных достоинств, способное доставить огромное наслаждение зрителям, хотя и не отвечающее его собственному вкусу и личным запросам, — если он закупит всех ведущих актеров, подобный спектакль, несмотря на весь свой блеск, будет плохо посещаться и не принесет публике никакой пользы. Чтобы не занимать больше внимание читателя несообразностями, проистекающими из этого arguinentum argentarium[144], многие из коих самоочевидны, я ограничусь замечанием, что коррупция, поражающая общество, в пагубном действии своем подобна болезням человеческого организма, которые обычно приводят к совершенному его разрушению или перерождению. Вот почему всякий, кто насаждает коррупцию в обществе, совершает то же самое и заслуживает того же отношения, что и человек, который, задавшись целью распространить заразу, отравляет источник, откуда, как ему известно, черпают воду все.

Наконец, в оправдание своей вольности, я сошлюсь на настоятельную необходимость с помощью могущественного покровителя защититься от наветов некоего анонима, поместившего в «Газеттере» от семнадцатого числа сего месяца диалог, в котором пытается создать впечатление, будто «Исторический календарь» ставит себе целью в сообществе с Мельником из Менсфильда[145], свергнуть п-во[146]. Подобное утверждение, появись оно в «Крафтсмене», «Коммон-Сенсе»[147] или в какой-нибудь другой из тех газет, которых никто не читает, можно было бы оставить без ответа, но поскольку оно содержится в таком распространенном издании, как «Газеттер», выставленная в окнах чуть не всех почтовых контор Англии, столь злостная клевета относительно моих намерений обязывает меня, думается, к самой серьезной защите.

Я вынужден поэтому отметить, что человечество либо слепо, либо в высшей степени нечестно, если мне приходится публично уведомлять его, что «Календарь» — правительственный памфлет, имеющий целью внушить людям высокое мнение о их правительстве и таким способом обеспечить автору тепленькое местечко, которое ему не раз обещали, буде он примет сторону министерства.

Что может быть яснее первой строфы моей оды:

Такого дня во все года
Мы не видали никогда.
До дня такого, может быть,
И нашим детям не дожить[148].
В ней содержится ясный намек, что мы живем во времена, каких человечеству не довелось еще знать и не суждено узнать в будущем, и что мы обязаны этим нашему правительству. Можно ли объяснить сцену, в которой выведены политики, чем либо еще, как не желанием осмеять нелепое и несообразное с действительностью представление о деятельности наших министров и о них самих, которое составили себе иные из нас, не имеющие чести лично быть с ними знакомыми. Более того, я вложил в уста действующих лиц этой сцены такие выражения, которые, боюсь, слишком грубы даже для завсегдатаев пивной. Надеюсь, «Газеттер» не усмотрит здесь никакого намека, а также не сделает столь лестного для любого правительства предположения, будто подобные личности способны самоуверенно стремиться к руководству великой или вообще какой бы то ни было нацией, а народ сможет жить в довольстве при подобном управлении.

Страсть к сравнениям, которую обнаруживают эти джентльмены, сопоставляя любой отрицательный персонаж со своими покровителями, заставляет меня вспомнить одну историю, которую я где-то вычитал. Шли по улице два джентльмена, и один из них, заметив вывеску с изображением осла, сказал: «Гляди, Боб, какой-то нахал повесил твой портрет вместо вывески». Его приятель, абсолютно лишенный чувства юмора и к тому же, по несчастью, на редкость близорукий, пришел в неописуемую ярость: он вызвал хозяина заведения и стал грозить ему судом за то, что тот выставил его изображение напоказ. Бедный хозяин, как нетрудно догадаться, был просто ошарашен и начисто все отрицал. Тогда ловкий франт, внушивший приятелю мысль о неприятном сходстве, обращается за поддержкой к собравшейся толпе; публика, быстро смекнув в чем дело, подтверждает, что изображение на вывеске — точная копия джентльмена. Наконец, один добрый человек, почувствовав жалость к бедняге, оказавшемуся мишенью насмешек уличной толпы, шепнул ему на ухо: «Я вижу, сэр, у вас плохое зрение, а ваш друг — прохвост и дурачит вас. На вывеске изображен осел, и ваш портрет появится здесь не раньше, чем вы сами его нарисуете».

Прошу читателя извинить меня за то, что я отвлек его внимание историей, совершенно здесь неуместной, — разве что в смысле вышеупомянутом.

Продолжаю свою защиту и перехожу к сцене патриотов, с помощью которой я рассчитывал — поскольку высмеивать патриотизм дело верное и прибыльное — составить себе целое состояние. Пусть любой из адвокатов правительства укажет мне во всем ворохе им написанного хотя бы одно место, где лжепатриотизм (ибо, я полагаю, у них недостанет нахальства говорить о подлинном патриотизме) был бы подвергнут большему шельмованию, выставлен в более неприглядном свете, чем в означенной сцене. Надеюсь, не останется незамеченным и то, что политики изображены тупоумными болванами, заслуживающими скорее жалости, чем презрения, в то время как патриоты показаны в виде сборища хитрых, своекорыстных людишек, которые за жалкую, ничтожную подачку готовы продать свободу и благосостояние своих сограждан. Вот в ком опасность, вот скала, о которую наша конституция может когда-нибудь разбиться. Народные вольности попирались дерзостью и силой, их пытались отнять искусные политики при помощи хитроумных и ловких ухищрений. Но и то и другое имело место лишь в редких случаях, ибо такого рода гении появляются не каждое столетие. Если же всюду проникнет коррупция, а те, кто призван стоять на страже, быть оплотом нашей свободы, увидят свой действительный или мнимый интерес в предательстве по отношению к ней, — не понадобится больших способностей, чтобы погубить ее. Напротив, если у самого низкого, ничтожного, грязного субъекта в грядущих веках достанет наглости внушить окружающим, будто у него сила, и запугать выше стоящих, он не хуже самого Макиавелли[149] сумеет искоренить вольности самого храброго народа.

Но, я знаю, меня спросят, кто такой Квидам, насмеявшийся над патриотами и совративший их подачками. Да кто же, кроме дьявола, способен сыграть подобную роль? Разве в ином свете изображен он в священном писании и в сочинениях лучших наших богословов? Улавливая грешные души, он всегда предпочитал золото любой другой наживке. А смеяться над беднягами, им же соблазненными, — какая еще черта характера лучше выдает дьявола? Кто изображен в образе Квидама, совершенно понятно, и сделать здесь неверное сопоставление — это все равно, что спутать Томаса с Джоном или старого Ника со старым Бобом[150].

Сказанного, думается, довольно, дабы всякий беспристрастный человек убедился, что на меня возвели злой поклеп и что на самом деле я правительственный писатель, чем весьма горд. Теперь мне предстоит опровергнуть весьма распространенное мнение, будто некое лицо иногда выступает в «Газеттере» как автор, нередко в роли редактора и является постоянным ее покровителем. Чтобы показать, насколько нелепо подобное утверждение, достаточно отметить, что даже те, кто не признает за означенным лицом особого ума или малейшего литературного вкуса, все же согласны в том, что оно обладает средними способностями и некоторой долей здравого смысла. Но в таком случае считать его покровителем или сотрудником газеты, которая ведется без единого проблеска ума, без малейшей претензии на вкус и вразрез со здравым смыслом, просто невозможно.

Если меня спросят, как же в таком случае осуществляется это издание, мне придется ответить вместе с моими политиками: «Не знаю». Здесь, думаю, дело не обходится без помощи недавно упомянутого старого джентльмена, — ведь он один способен оказывать ей поддержку и покровительство, и уж, наверно, никому другому не могли прийти в голову иные из тех коварных замыслов, в коих эта газета открыто признавалась. Если она не прекратит немедленно своего существования, я в ближайшем времени постараюсь уничтожить ее, основав газету в защиту правительства от хитрых, коварных и злокозненных инсинуаций, появляющихся на страницах этого издания. Да простится мне это отступление: я вынужден защититься от наветов, грозящих мне разорением, и если я не сумел осуществить свое намерение достаточно полно, то все же не теряю надежды получить от вас возмещение за убытки, которые понес, пытаясь вас развлечь. Величайшая снисходительность, с которой вы на протяжении последних двух лет относились к моим пьесам, идущим в Маленьком театре, так ободрила меня, что я осмеливаюсь ныне предложить подписку в пользу театра. Это позволило бы украсить его, расширить и улучшить состав труппы. Если вы сочтете возможным принять в ней участие, я со своей стороны сделаю все от меня зависящее, чтобы развлекать вас дешевле и лучше, чем это, по всему судя, станет делать кто-либо другой. Раз природа наделила меня известной способностью осмеивать порок и плутовство, я буду упражнять ее усердно и бесстрашно, пока существует свобода печати и сцены, — иначе говоря, пока сохраняется у нас хоть какая-нибудь свобода. Я по-прежнему искреннейший друг и покорнейший слуга публики.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Медли — автор пьесы.

Сурвит — театральный критик.

Лорд Даппер.

Граунд-Айви.

Хен — аукционист.

Незаконный сын Аполлона.

Пистоль — актер.

Квидам.

Политики.

Патриоты.

Бантер.

Дангл.

Миссис Скрин.

Миссис Бартер.

Суфлер, дамы, актеры и другие.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА 1

Помещение театра. Входят несколько актеров.
1-й актер. С добрым утром, мистер Эмфазис. Раненько же вы сегодня пришли на репетицию.

Эмфазис. Ах, знаете, Джек, у меня от мяса с пивом такая тяжесть в желудке, что просто на месте не усидишь. Пришлось выйти спозаранку.

1-й актер. Хоть бы мне какую тяжесть в желудке почувствовать! Если в ближайшее время наши дела не поправятся, мои зубы совсем разучатся жевать.

2-й актер. Да, времена тяжелые. То ли было, когда мы ставили «Пасквина»!

1-й актер. И не говори! Славные были денечки! Говядины и пунша вволю! Ах, друзья, скоро ли опять такое время настанет?!

2-й актер. Кто его знает, на что он способен, этот новый автор! Моя роль, правда, мне очень по душе.

1-й актер. Что ж, ведь публика любит, чтобы в спектакле было всего понемногу. Такая пьеса ей как раз подойдет. Жаль только, сатиры здесь маловато, да и не слишком она понятная!

2-й актер. По-моему, вполне понятная.

1-й актер. Хм! Пожалуй... Значит остроты ей не хватает. Думается и я, черт возьми, мог бы написать вещичку, которая имела бы успех.

2-й актер. А какой, скажи на милость, ты выбрал бы сюжет?

1-й актер. Да никакого, сэр. Зато сатиры хоть отбавляй. Я повторял бы на каждой странице, что придворные — обманщики и не платят долгов, адвокаты — плуты, врачи — тупицы, солдаты — трусы, а министры...

2-й актер. А эти, эти-то кто, сэр?

1-й актер. Их стоит только назвать, публика сразу заулюлюкает.

2-й актер. Черт возьми, сэр! В одних этих словах столько остроумия, что хватит на целую пьесу.

1-й актер. Только-то?! Да я почерпнул его более чем из дюжины![151]

Входят Сурвит и лорд Даппер.
2-й актер. А это кто такие?

1-й актер. Верно, какие-нибудь джентльмены пришли послушать репетицию.

Даппер. Скажите, пожалуйста, джентльмены: вы сегодня репетируете «Исторический календарь»?

1-й актер. Ждем автора с минуты на минуту, сэр.

Сурвит. Этот «Исторический календарь» — трагедия или комедия?

1-й актер. Право, сэр, не могу сказать.

Сурвит. Значит, вы не участвуете в ней?

1-й актер. Нет, сэр, у меня несколько ролей в этой пьесе, но... Да вот и автор. Он сам вам все объяснит.

Сурвит. Что-то не верится, сэр.

Входит Медли.
Медли. Ваш покорный слуга, милорд. Мог ли я надеяться на подобную честь? Целую ваши руки, мистер Сурвит, очень рад видеть вас здесь.

Сурвит. Скоро вы, наверное, перестанете этому радоваться.

Даппер. Мы пришли поглядеть репетицию вашей пьесы, сэр. Скажите, когда она начнется?

Медли. Сию минуту, милорд. Прошу приготовиться, джентльмены. — Пусть суфлер принесет несколько экземпляров пьесы для этих господ.

Сурвит. Вы знаете, мистер Медли, я человек прямой... Заранее прошу извинить меня!..

Медли. Дорогой сэр, вы ничем так меня не обяжете...

Сурвит. Тогда признаюсь, сэр, меня немного смутило название вашей пьесы. Вам, конечно, хорошо известны законы театра, сэр, и я ума не приложу, как сумеете вы уместить события целого года в двадцать четыре часа.

Медли. Мне нетрудно ответить на ваше замечание, сэр. Прежде всего моя пьеса не принадлежит ни к одному из принятых жанров, а следовательно — не подчиняется никаким правилам. Но если бы даже дело обстояло иначе, я и тогда мог бы сослаться на авторов, пренебрегающих правилами. К тому же, сэр, если все, что произошло за год, я успеваю показать в какие-нибудь полчаса, — моя ли здесь вина, или тех, кто так мало сумел сделать за это время? Мне не пристало, по обычаи газетных писак, за недостатком новостей заполнять свои календарь всякой ерундой, и потому, если я говорю мало или ничего не говорю, вам следует благодарить тех, кто мало делает или вообще сидит сложа руки.

Входит суфлер с книгами,
А вот и моя пьеса.

Сурвит. Как, уже напечатана, мистер Медли?

Медли. Да, сэр, так оно верней. Если ждать, пока пьесу освищут, она, пожалуй, и вовсе не попадет в печать. Публика отличается непостоянством, поэтому пьесу лучше всего печатать сразу, едва она закончена. Тогда, если пьеса провалится у тебя хоть книжка останется.

Сурвит. А скажите, пожалуйста, в чем состоит ваш замысел? Какова у вас интрига?

Медли. В моей пьесе несколько интриг, сэр; одни довольно замысловатые, другие попроще.

Сурвит. И конечно, сэр, все они служат развитию основного замысла?

Медли. Разумеется, сэр.

Сурвит. Скажите, сэр, а в чем он заключается?

Медли. Развлечь публику и обеспечить сборы.

Сурвит. Э-э! Вы меня не поняли! Я спрашиваю, в чем состоит мораль вашей пьесы, ее, так сказать...

Медли. Понял, понял, сэр. Моя цель — невзирая на лица, высмеять порочные и глупые обычаи нашего времени, без лести или злопыхательства, без непристойностей, банальности и шутовства. Я хочу высмеять глупость, свойственную всем нам, таким манером, чтобы люди избавились от нее, прежде чем поймут, что смеются над собой.

Сурвит. Но что придает единство вашей пьесе? Как свяжете вы сцены политиков со сценами, посвященными театру?

Медли. Очень просто: когда мои политики обращают свое занятие в фарс, они прямым путем ведут меня в театр, а здесь, позвольте заметить, тоже есть свои политики и, как при любом христианском дворе, гнездятся ложь, лесть, лицемерие, вероломство, интриги и плутовство.

Входит актер.
Актер. Не пора ли начинать репетицию, сэр?

Медли. Да, да, конечно. Написана ли музыка к прологу?

Сурвит. Музыка к прологу?!

Медли. Да, сэр. Я хочу быть во всем оригинальным. По-моему, чем пользоваться чужим умом, лучше уж оставаться при собственной глупости. Темы для прологов давно исчерпаны, мистер Сурвит. Цель пролога заключается как будто в том, чтобы добиться рукоплесканий, запугав публику славой автора, или вымолить их, льстя ей. Изготовленный по такому рецепту пролог подойдет для любой пьесы. А мой пролог, сэр, годится лишь для моей и как раз ей под стать. Раз моя пьеса излагает события, происшедшие за год, что же должно служить ей прологом, как не новогодняя ода?

Сурвит. Новогодняя ода?

Медли. Да, сэр, новогодняя ода. Начинайте же, начинайте!

Входит суфлер.
Суфлер. Для пролога все готово, сэр.

Сурвит. Дорогой Медли, может быть вы прочтете его мне? А то, пожалуй, его так пропоют, что я ни слова не раз: беру.

Медли. С величайшим наслаждением, сэр.

НОВОГОДНЯЯ ОДА
Такого дня, за все года,
Отцы не знали никогда.
До дня такого, может быть,
И нашим детям не дожить.
О дне таком
Ты песню пой
И веселись
Весь день-деньской!
Вот это день!
И чудная ночь!
Коль светить солнцу лень,
Выйдет месяц помочь.
За ночь устанет
Луна сиять,
И солнце встанет
Из туч опять.
О дне таком
Ты песню пой
И веселись
Весь день-деньской!»
А теперь спойте ее.

Входят певцы и поют оду.
Здесь заключена, сэр, самая соль и квинтэссенция всех од, которые мне довелось прочесть за последние несколько лет.

Сурвит. А я думал, сэр, что вы не посягаете на чужое остроумие.

Медли. Я этого и не делаю. Черта с два найдешь сколько-нибудь остроумия хоть в одной из них!

Сурвит. Признаюсь, вы меня побили, сэр!

Медли. Что вы, что вы, сэр! Но вернемся к пьесе. Суфлер, политики уже за столом?

Суфлер. Пойду посмотрю, сэр.

Медли. В первой сцене моей пьесы, мистер Сурвит, действие происходит на острове Корсика,— он ведь сейчас в самом центре европейской политики.

Входит суфлер.
Суфлер. Они готовы, сэр.

Медли. Тогда открывайте занавес.

Занавес открывается. За столом сидят пятеро политиков.
Сурвит. У вас тут опечатка, мистер Медли. Сказано, что второй политик говорит первым.

Медли. Сэр, мой первый и самый большой политик вообще! никогда не говорит. Он человек глубокомысленный. Мораль здесь, как нетрудно заметить, в том, что главное искусство политика — хранить тайну.

Сурвит. Вы хотите сказать: хранить свою политику в тайне?

Медли. Начинайте, сэр.

2-й политик. Король Теодор[152] уже вернулся?

3-й политик. Нет.

2-й политик. А когда он вернется?

3-й политик. Не знаю.

Сурвит. Мне кажется, этот политик очень плохо осведомлен.

Медли. Черт побери, он ведь только политик! Не хотите ли вы, чтоб он был еще и пророком? Сами видите, сэр: то, что уже совершилось, он знает,— а это все, что ему положено знать. Ну за коим чертом политику быть прорицателем? Продолжайте, джентльмены! Прошу вас, сэр, не прерывайте их дебатов. Они имеют очень важное значение.

2-й политик. Усиленные приготовления турок направлены, бесспорно, против какого-то определенного пункта. Возникает вопрос: против какого именно пункта они направлены? На это я не могу ответить.

3-й политик. Однако нам следует быть начеку.

4-й политик. Безусловно, и в особенности потому, что у нас нет об этом никаких сведений.

2-й политик. Совершенно справедливо. Легко остерегаться известных тебе опасностей, но чтобы остерегаться опасностей неведомых, надо быть очень большим политиком.

Медли. Вы уже, наверно, решили, сэр, что никто ничего не знает?

Сурвит. Да, сэр, создается именно такое впечатление.

Медли. Нет, сэр. Один знает. Маленький джентльмен, который молча сидит вон там на стуле, знает все.

Сурвит. Но как поймет это публика?

Медли. Она прочтет это в его взгляде. Черт возьми, сэр, разве политику, дабы прослыть великим человеком, нужно доказать свою мудрость?

5-й политик. К черту иностранные дела! Давайте займемся финансами!

Все. Да, да, да!

Медли. Джентльмены, это придется повторить. И, прошу вас, хватайте деньги проворнее, а то какие же вы политики!

5-й политик. К черту иностранные дела! Давайте займемся финансами!

Все. Да, да, да!

2-й политик. Единственное, о чем тут стоит подумать,— это как раздобыть денег.

3-й политик. По-моему, надо сперва выяснить, есть ли что раздобывать. Окажется, что есть,— тогда возникнет другой вопрос: как прибрать деньги к рукам.

Все. Гм...

Сурвит. Скажите, пожалуйста, сэр, кем являются эти джентльмены на Корсике?

Медли. Это умнейшие люди в королевстве, сэр, а значит и наиболее влиятельные. Ведь всякое должным образом организованное правительство,— а таким именно я изображаю корсиканское,— назначает на видные должности самых способных людей.

2-й политик. Я изучал данный вопрос и считаю, что деньги мы достанем при помощи налога.

3-й политик. Я уже думал об этом и пытался доискаться: что еще не обложено налогом?

2-й политик. Образование. Что, если мы обложим налогом образование?

3-й политик. Правда, образование вещь бесполезная, но, по-моему, лучше ввести налог на невежество. Образованием обладают немногие, и к тому же бедные. Боюсь, на них не разживешься. А невежество обитает в самых богатых домах королевства.

Все. Да, да, да.

Политики уходят.
Сурвит. Право, со стороны этих джентльменов в высшей степени благородно с такой готовностью облагать налогом самих себя!

Медли. Да, и притом чрезвычайно мудро: этим они предотвратят народное недовольство, а деньги все равно попадут к ним в карман.

Сурвит. Но куда делись политики?

Медли. Они ушли, сэр, ушли. Ведь они собрались, только затем, чтобы договориться о новом налоге, и, покончив с этим делом, отправились выколачивать из народа денежки. В одной этой сцене, сэр, заключена вся история Европы, насколько она нам известна.

Сурвит. Полноте! Вы ни словом не обмолвились о Франции, об Испании, об императоре!

Медли. Об этом на будущий год, сэр. К тому времени мы, быть может, получше узнаем их намерения. А пока наши сведения столь туманны, что вряд ли можно на них положиться. Однако вернемся к пьесе, сэр. Сейчас вам покажут, как совещаются дамы.

Сурвит. Опять на Корсике?

Медли. Нет, на этот раз место действия — Лондон. Видите ли, сэр, выводить на сцену английских политиков, — я имею в виду мужчин, — было бы, пожалуй, не совсем уместно, потому что в политике мы еще не стяжали себе славы. Но, к чести моих соотечественниц, нужно сказать, что наши политики женского пола не знают себе равных. Откройте занавес и покажите нам этих дам!

Суфлер. Их еще нет, сэр. Одна занимается наверху с учителем танцев, и я никак не могу добиться, чтоб она сошла вниз...

Медли. Я приведу их, будьте покойны! (Уходит.)

Сурвит. Ну, милорд, каково ваше мнение о том, что нам здесь показали?

Даппер. Откровенно говоря, сэр, я не следил за действием; впрочем, на мой взгляд, все это страшная чушь.

Сурвит. Я того же мнения, и, надеюсь, ваша светлость не станет поощрять подобное. От таких особ, как ваша светлость, мы должны учиться благородству. Если люди, обладающие вашим изысканным и утонченным вкусом, станут поддерживать более достойные развлечения, публика скоро сочтет зазорным смеяться над тем, над чем она смеется теперь.

Даппер. Право, это прескверный театр.

Сурвит. Он, правда, меньше других, зато в нем лучше Слышно.

Даппер. Наплевать, что слышно. Здесь ничего не видно, — я хочу сказать: не во что посмотреться, нет ни одного зеркала. Поэтому я предпочитаю Линкольн-Инн-фильдс любому лондонскому театру.

Сурвит. Совершенно справедливо, милорд. Но мне хотелось бы, чтоб ваша светлость удостоила мои слова вниманием. Нравственные устои народа, как это было неоднократно и убедительно доказано, целиком зависят от публичных развлечений, и было бы крайне ценно, если бы ваша светлость и другие представители знати оказывали поддержку произведениям более возвышенным.

Даппер. Я никогда не откажу в похвале представлению, на которое ходит хорошая публика, мистер Сурвит. Большего от театра и не требуется. Ведь сюда ходят не пьесу смотреть, а встречаться со знакомыми. Поэтому хорошая пьеса всегда найдет во мне ценителя.

Сурвит. Ваша светлость будет ей лучшим судьей...

Даппер. Вы мне льстите, мистер Сурвит. Но поскольку первую половину представления я провожу в зеленой комнате, беседуя с актрисами, а вторую — в ложах, беседуя со светскими дамами, мне случается порой увидеть что-нибудь на сцене, и судить о пьесе я могу, пожалуй, не хуже других.

Входит Медли.
Медли. Дамы еще не готовы, милорд. Если ваша светлость соблаговолит пройти со мной в зеленую комнату, вам будет там приятнее, чем здесь, на холодной сцене.

Даппер. С удовольствием. Пойдемте, мистер Сурвит.

Сурвит. Следую за вашей светлостью.

Уходят.
Суфлер. Нечего сказать, хорош знаток! А ведь от таких вот франтов зависят и доход и репутация честного человека. (Уходит.)

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА 1

Входят Медли, лорд Даппер, Сурвит и суфлер.
Медли. Откройте занавес и покажите, как совещаются дамы. Прошу вас, садитесь, милорд.

Занавес открывается. На сцене четыре дамы.
Сурвит. По какому поводу собрались эти дамы?

Медли. По очень важному; сейчас увидите. Пожалуйста, начинайте все сразу.

Все дамы сразу. Вы были вчера вечером в опере, сударыня?

2-я дама. Как можно пропустить оперу, когда поет Фаринелло?

3-я дама. Ах, он очарователен!

4-я дама. Он обладает всем, чего только пожелать можно!

1-я дама. Почти всем, чего можно желать!

2-я дама. Говорят, у одной дамы в Лондоне от него ребенок.

Все. Ха, ха, ха!

1-я дама. Ах, это должно быть, восхитительно — иметь от него ребенка!

3-я дама. Сударыня, на днях я встретила у знакомых даму с тремя...

Остальные дамы. И все от Фаринелло?!

3-я дама. Все от Фаринелло! Все из воска!..

1-я дама. Боже мой! Где их делают? Завтра же утром пошлю заказать полдюжины!

2-я дама. А я — сколько уместится в карете.

Сурвит. Какое же это имеет отношение к истории, мистер Медли? Просто выдумка!

Медли. Право, сэр, это подлинный случай и, по-моему, самый примечательный за весь прошлый год. Его невозможно обойти молчанием. И позвольте сказать вам, сэр, ничего хорошего это нам не сулит. Если мы и впредь будем нежить себя и изощряться в разврате и роскоши, то через сотню лет станем больше похожи на этих пискливых итальянцев, чем на отважных бриттов.

Все дамы. Не перебивайте, милостивый государь!

1-я дама. Как хорошо, должно быть, с этими малютками!

2-я дама. О, лучше быть не может!

3-я дама. Если б научить их петь, как отец!..

4-я дама. Боюсь только, муж не позволит мне держать их. Он не терпит, чтоб я интересовалась чем-нибудь, кроме него самого!

Все дамы сразу. Какое безрассудство!

1-я дама. Если б мой муж стал возражать против них, я забрала бы дорогих малюток и сбежала от него.

Медли. Входит щеголь Дангл.
Входит Дангл.
Дангл. Фи, сударыни, что вы здесь делаете? Почему не на аукционе? Мистер Хен[153] уже целых полчаса на помосте.

1-я дама. О, милейший мистер Хен, как я перед ним провинилась! Ведь я никогда его не пропускаю.

2-я дама. Что выставлено сегодня на продажу?

1-я дама. А не все ли равно! Там будет весь свет!

Дангл. Не знаю, удастся ли вам туда пробраться. Это почти невозможно.

Все дамы. О, я буду так огорчена, если туда не попаду!

Дангл. Так не теряйте ни минуты.

Все дамы. Ни за что на свете!

Дамы уходят.
Медли. Они ушли.

Сурвит. И слава богу!

Даппер. Честное слово, мистер Медли, последняя сцена восхитительна: в ней столько изящества, здравого смысла и философии!

Медли. Это жизнь, милорд, сама жизнь.

Сурвит. Право, сэр, дамы должны быть вам очень признательны.

Медли. Поверьте, сэр, я отнюдь не желаю, чтобы существовали подобные женщины, так как питаю величайшее уважение к лучшей части этого пола. Но ее достоинства нельзя оттенить иначе, как осмеяв этих пустых, легкомысленных и ветреных особ, которые позорят свой пол и являются несчастьем для нашего.

Суфлер. Джентльмены, вам придется посторониться. Нам надо закрыть занавес и приготовить декорацию для аукциона.

Медли. Я думаю, вам лучше отойти к рампе, милорд. На сцене очень тесно, а у нас еще много приготовлений.

Сурвит. Честное слово, мистер Медли, не могу не повторить вопроса одной из ваших дам. Что вы собираетесь выставить на аукционе? Товары какого-нибудь проторговавшегося мануфактурщика или галантерейщика?

Медли. Сэр, я собираюсь выставить такие предметы, которые никогда на аукционах не продавались и продаваться не будут. Это лучшая сцена во всем спектакле, мистер Сурвит; пусть вас ничто не отвлекает: стоит вам взять понюшку табаку — и вы уже пропустили какую-нибудь шутку. Эта сцена к тому же столь глубокомысленна, что человеку заурядному не понять ее иначе, как сосредоточив все свои способности.

Сурвит. Надеюсь, она все же менее глубока, чем политика молчаливого джентльмена из первого акта. Тут уж надо быть вдохновленным свыше, чтобы хоть что-нибудь уразуметь.

Медли. Это аллегорическая сцена, сэр. Я старался сделать ее как можно понятнее, но, как всякая аллегория, она требует большого внимания.

Суфлер. Все готово, сэр.

Медли. Тогда открывайте занавес. Входят миссис Скрин и миссис Бартер.

Сцена изображает аукционный зал. Стол аукциониста, выставка товаров. По залу расхаживает публика, некоторые сидят у стола. Входят миссис Скрин и миссис Бартер.
Миссис Скрин. Дорогая миссис Бартер! Миссис Бартер. Милая миссис Скрин, как вы рано сегодня!

Миссис Скрин. Да ведь если не проберешься к помосту, ничего не достанешь, а я собираюсь накупить целую уйму вещей. Весь аукцион скуплю, если, конечно, удастся получить по дешевке. Вы не станете ведь набивать цену на вещи, которые мне понравятся?

Миссис Бартер. Не в моих правилах платить дороже

Входят Бантер и Дангл.
Бантер. Могу подтвердить ваши слова, миссис Бартер.

Миссис Скрин. Ах, это вы? Уж вы-то все будете перебивать, ничего теперь не купишь дешевле, чем в лавке.

Бантер. Нехорошо, миссис Скрин! Вы же знаете, что я ни одной покупки у вас не перебил. Это было бы просто жестоко по отношению к даме, которая скупает все, что идет с молотка, — как видно, затем, чтобы в один прекрасный день самой устроить распродажу. Нет, я не стану вам мешать, запасайтесь товаром. Будьте спокойны, я не состязаюсь с мелочными торговцами.

Миссис Бартер. Какая любезность!

Бантер. А вам нечего лезть в заступницы, сударыня! Вам на аукционе столько же дела, сколько мэру на сессии. Вы, сударыня, сюда ходите для того лишь, чтобы показать, что вам и в других местах делать нечего.

Миссис Бартер. Во всяком случае не для того, чтобы грубить всем на свете!

Бантер. У вас, слава богу, на это ума не хватит.

Миссис Скрин. Оставьте его! Пускай себе злословит.

Миссис Бартер. Ну конечно, на таких ведь не обижаются. А вот скажите, сэр, зачем ваш приятель, мистер Дангл, сюда явился?

Бантер. О, разумной женщине он принес бы немало пользы!

Дангл. Что же ей от меня за польза, скажи, пожалуйста?

Бантер. Будет сидеть дома, чтобы не слушать твои глупости.

Миссис Скрин. Уж не намерены ли вы, мистер Бантер, отвадить всякого, кто не имеет к тому особой надобности, ходить куда ему нравится? Ведь вы не запретите людям посещать ассамблеи или маскарады, если они не собираются играть, танцевать или заводить интрижки? Позволите им ходить в оперу, если у них нет слуха, в театр — если у них нет вкуса, и в церковь — если они неверующие?

Входит Хен, раскланиваясь.
Миссис Скрин. Ах, дорогой мистер Хен, как я рада, что вы пришли! Вы сегодня так опоздали!

Хен. Я уже на помосте, сударыня. Надеюсь, дамы остались довольны каталогом?

Миссис Скрин. Кое-что подойдет, только бы вы не мешкали со своим молотком.

Бантер. Мальчик, подай каталог.

Хен (на помосте). Милостивые государи и государыни, я готов побожиться, этот аукцион удовлетворит каждого. Из всех аукционов, какие я только имел честь проводить, — этот единственный в своем роде. Среди выставленного имеются уникальные ценности. Каталог раритетов, собранных неустанными трудами прославленного знатока Питера Хамдрама, эсквайра[154], и назначенных к продаже на аукционе Христофора Хена в понедельник двадцать первого марта, открывается номером первым. Леди и джентльмены, номер первый: в высшей степени любопытный остаток политической честности. Кто берет, джентльмены? Из него выйдет превосходный плащ: можете убедиться — на обе стороны одинаков, выворачивайте сколько душе угодно. Внимание, начинаем! Пять фунтов за этот редкий отрез. Смею вас уверить, несколько великих людей сшили себе платье ко дню рождения из этого же куска. Век будет носиться, никогда не сносится. Цена пять фунтов! Кто больше за этот любопытный кусок политической честности? Пять фунтов! Больше никто? (Ударяет молотком.) Лорд Боф-Сайдс. Номер второй: тончайшего сукна патриотизм! Кто берет? Десять фунтов за весь патриотизм!

1-й придворный. Я не стал бы носить его, если бы мне еще приплатили тысячу.

Хен. Сэр, уверяю вас, многие джентльмены носят его при дворе. С изнанки он совсем не такой, как с лица.

1-й придворный. Это запрещенный товар, сэр. За него недолго угодить в Вестминстер-холл. Я ни за что не рискну его надеть.

Хен. Вы путаете его со старым патриотизмом, а между ними нет ничего общего, кроме покроя. Ах, сэр, большая разница в материале! Но я ведь не предлагаю носить его в городе, сэр; он годится только для деревни. Зато подумайте, джентльмены, как будет он вам к лицу на выборах! Начинаем! Пять фунтов! Одна гинея?! Отложим патриотизм в сторону.

Бантер. Лучше припрячьте его: когда-нибудь он опять может войти в моду.

Хен. Номер третий: три грана скромности. Учтите, сударыни, этот товар ныне очень редок.

Миссис Скрин. Да и к тому же совсем вышел из моды, мистер Хен.

Хен. Прошу прощения, сударыня: это настоящая французская скромность; ни при каких обстоятельствах не меняет цвета. Полкроны за всю скромность! Неужели среди присутствующих нет ни одной особы, которая нуждалась бы в скромности?

1-я дама. Простите, сэр, какова она с виду? Никак не разгляжу на таком расстоянии.

Хен. Ее не разглядишь даже вблизи, сударыня. Это превосходная пудра, помогающая сохранить естественный цвет лица.

Миссис Скрин. Но вы, кажется, сказали, будто она настоящая французская и не меняет цвета кожи?

Хен. Совершенно справедливо, сударыня, не меняет. Однако она очень помогает краснеть, прикрывшись веером. Хороша также под маской на маскараде. Как? Никому не требуется? Ладно, отложим скромность в сторону. Номер четвертый: бутылка храбрости. Принадлежала некогда подполковнику Эзекилю Пипкину — олдермену, торговавшему сальными свечами. Как, разве нет здесь ни одного офицера городского ополчения? Она может пригодиться и армейскому офицеру, в мирное время. И даже в военное, джентльмены! Уходя из армии, всякий продает ее за наличные[155].

1-й офицер. Полная она? Трещины нет?

Хен. Что вы, сэр, целехонька, хоть и побывала во многих сражениях в Тотхил-фильдс[156]. Больше скажу: после смерти олдермена она принимала участие в одной или двух кампаниях в Хайд-парке[157]. Ее содержимое никогда не иссякнет, пока вы на родине, но стоит вам попасть в чужую страну, как оно немедленно испарится.

1-й офицер. Черт возьми, храбрости мне не занимать! А впрочем, излишек не повредит. Три шиллинга!

Хен. Три шиллинга за бутылку храбрости!

1-й щеголь. Четыре!

Бантер. Зачем она вам?

1-й щеголь. Я не для себя; меня просила одна дама.

1-й офицер. Пять шиллингов!

Хен. Пять шиллингов! Пять шиллингов за всю храбрость! Кто больше пяти шиллингов? (Ударяет молотком.) Ваше имя, сэр?

1-й офицер. Макдональд О'Тандер.

Хен. Номера пятый и шестой: все остроумие, недавно принадлежавшее мистеру Хью Пантомиму, сочинителю театральных увеселений, и мистеру Вильяму Гузквилу, автору политических статей в защиту правительства. Может быть, пустить их вместе?

Бантер. Конечно. Жаль было бы разделить их. Где они?

Хен. В соседней комнате, сэр. Желающие могут взглянуть. Тащить их сюда невозможно: слишком тяжеловесные; там около трехсот фолиантов.

Бантер. Отложи их. На черта они кому понадобятся, разве что какому-нибудь директору театра. За эти сочинения город уже расплатился.

Хен. Номер седьмой: очень чистая совесть, которую сперва носил судья, а затем епископ!

Миссис Скрин. И все такая же чистая?

Хен. Да. К ней никакая грязь не пристает. Обратите внимание на размер: ее столько, что на все хватит. Не скупитесь, джентльмены: кто ею обладает, тот бедности не знает!

Щеголь. Один шиллинг.

Хен. Фи, сэр! Вам она просто необходима! Будь у вас хоть сколько-нибудь совести, вы бы не назначили такую сумму. Итак, пятьдесят фунтов за совесть!

Бантер. Я б не пожалел пятидесяти фунтов, чтоб от своей собственной избавиться.

Хен. Вижу, джентльмены, вы не желаете ее покупать. Откладываю ее. Номер восьмой: очень значительное количество протекций при дворе! Сто фунтов за все протекции!

Все. Мне! Мне, мистер Хен!

Хен. Сто фунтов за них где хочешь дадут, джентльмены!

Щеголь. Двести фунтов!

Хен. Двести фунтов, двести пятьдесят, триста, триста пятьдесят, четыреста, пятьсот, шестьсот, тысяча! Тысяча фунтов, джентльмены! Кто больше тысячи фунтов за протекции при дворе? Нет никого? (Ударяет молотком.) Мистер Литтлвит.

Бантер. Будь я проклят, если не знаю лавку, где это обойдется дешевле[158]!

Даппер. Черт побери! Вы-таки провели меня, мистер Медли: я не удержался и тоже стал предлагать цены.

Медли. Верный признак того, что это прямо из жизни. Меня бы не удивило, если бы все зрители повскакали с мест и вступили в торг.

Хен. Девятый номер: все кардинальные добродетели! Кто берет кардинальные добродетели, джентльмены?

Джентльмен. Восемнадцать пенсов.

Хен. Восемнадцать пенсов за кардинальные добродетели! Кто больше восемнадцати пенсов? Восемнадцать пенсов за все кардинальные добродетели! Никто больше не дает? Все добродетели, джентльмены, идут за восемнадцать пенсов. (Ударяет молотком.) Ваше имя, сэр?

Джентльмен. Произошла маленькая ошибка, сэр. Мне показалось, вы сказали «кардинальские добродетели». Черт возьми, сэр! Я думал, что сделал выгодную покупку, а у вас тут — терпимость, целомудрие и куча всякой дряни, за которую я не отдал бы и трех фартингов.

Хен. Что ж, отложим их. Номера десятый и одиннадцатый: бездна остроумия и немножечко здравого смысла!

Бантер. Почему вы ставите их вместе? Между ними нет ничего общего.

Хен. Хорошо, в таком случае поставим здравый смысл отдельно. Номер десятый: немножечко здравого смысла! Уверяю вас, джентльмены, отличный товар. Кто назначит цену?

Медли. Обратите внимание, мистер Сурвит, как он ни хорош, никто в нем не нуждается. Красноречивое молчание, как сказал бы великий писатель. Заметьте: никто против него не возражает, но никто, — его и не требует. Каждый думает, что уже обладает этим качеством.

Хен. Отложим здравый смысл. Я оставлю его себе. Номер двенадцатый!

Барабанный бой.
Сурвит. Что такое? Что сейчас будет, мистер Медли?

Медли. Сейчас, сэр, перед вами разыграют одну шутку.

Входит джентльмен; он смеется. За сценой кричат «ура».
Бантер. Что такое?

Джентльмен. Вот так потеха! Животики надорвешь! Пистоль[159] помешался: вообразил себя важною персоной и шагает по улицам под барабан и скрипки.

Бантер. Господи!.. Пойду взгляну на это представление. (Уходит.)

Все. И я! И я!

Уходят.
Хен. Зачем же мне оставаться, раз все ушли?

Даппер. Мистер Сурвит, пойдемте и мы.

Медли. Если ваша светлость подождет, пока сменят декорации, Пистоль сам предстанет перед вами.

Сурвит. Не переигрываете ли вы с этой шуткой?

Медли. Ручаюсь, мы и вполовину не переигрываем против того, как он переигрывает свои роли. Впрочем, я хочу, чтобы публика оценила его по достоинству не в качестве актера, а в качестве министра.

Сурвит. Министра?..

Медли. Ну да, сэр. Помните, я говорил вам перед репетицией, что государства политическое и театральное удивительно схожи. И в том и в другом существуют правительства, и, прямо скажу, неважные! Королевству, которое имеет такое правительство, похвастаться нечем! Тут совсем как в театре: роли раздают, вовсе не думая о том, подходят для них исполнители или нет. Это я, конечно, о временах давно минувших. Публика освистывает и правительство и театральную дирекцию, а те, пока денежки текут в карман, смеются себе над нею за кулисами. Если сравнить театральные пьесы и статьи, которые пишутся по заказу правительства, то можно подумать, что они принадлежат одним и тем же авторам. А теперь начинайте сцену на улице! Входит Пистоль cum suis[160]. До сих пор, мистер Сурвит, перед нами появлялись лишь персонажи низшего порядка: щеголи, портные и им подобные, поэтому можно было обходиться прозой. Теперь, когда мы собираемся вывести на сцену более значительное лицо, наша муза заговорит возвышенным стилем. Дальнейшее, сэр, предназначено для людей утонченного вкуса. Итак, входит Пистоль.

Бьют барабаны, играют скрипки. Входит Пистоль, за ним толпа.
Пистоль.

Сограждане, друзья, коллеги, братья,
Участники больших и славных дел,
Предпринятых супруги нашей ради!
Свидетель бог! Нас огорчает очень,
Что мы — с таким талантом и ролями,
Вознесшими нас до вершины власти,
До званья театрального премьера, —
Должны теперь, супругу защищая,
В бой с жалкою фигляршею вступить.
И несмотря на то, что по наследству
Мы обладаем незаконной властью,
Причина есть — она пока в секрете —
Нам к публике покорно обращаться.
Узрите же Пистоля на коленях!
Пусть публика велит своею властью
Роль Полли Пичум в пьесе Джона Гея
Отдать моей супруге знаменитой![161]
Толпа свистит.
Спасибо, Лондон! Свист твой — знак согласья.
Такой же свист, взамен рукоплесканий,
Тогда был моему отцу приветом,
Когда поставил он свою «Загадку»,
Когда приплыл в Египет славный Цезарь,
Под этот свист великий Джон угас...[162]
Неповторимый свист был вызван нами!
День ото дня, годами, и по праву,
Он отмечал повсюду нашу славу!
Медли. Ты сойдешь за величайшего из героев, каких только знает сцена!

Пистоль уходит.
Сурвит. Коротко и мило. Неужели нам его больше не покажут?

Медли. Покажут, сэр. Он просто пошел дух перевести.

Даппер. Пускай себе, а мы пойдем пока погреемся. На сцене дьявольски холодно.

Медли. Я провожу вашу светлость. Не репетируйте без нас.