КулЛиб электронная библиотека 

"Слово о драконе" и другие. Компиляция. Книги 1-17 [Павел Шумилов] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Шумил Павел ЖЕСТОКИЕ СКАЗКИ СКАЗКА N1 МАСТЕР — ЛОМАСТЕР

— Крот, ты?

— Да, я. — Крот вышел из темноты туннеля и огляделся. Я, машинально, тоже. Симпатичная каморка. Стены железные, ржавые. Вдоль правой — трубы и кабели. По левой лениво сползают капли конденсата.

— Кого не хватает? — спросил Бес, входя вслед за Кротом.

— Тимоти и Пепла.

Бес повозился в углу, вытащил на центр грубо сваренные из арматуры козлы, сверху положил лист железа. Получился стол. Крот исчез на минуту в туннеле, вернулся с ящиками. Я оторвался от изучения подтеков на потолке и принес еще три ящика. Бес вытащил из кармана десяток полиэтиленовых пакетов и перочинным ножом начал кроить их по швам.

— Зачем? — поинтересовался Крот.

— Постели под задницу.

Бес есть Бес. Я пододвинул ящик к столу, постелил под задницу останки пакета и сел. Крот сел с другой стороны, а фонарь положил на центр стола, направив луч вверх. Бес распорол последний пакет и принялся покрывать ими стол как скатертью. Я приподнял фонарь, чтоб ему было удобнее. Бес есть Бес.

— Гнус, что такое гнус? — спросил он меня.

— По-вашему, что-то вроде москита. Мелкий, крылатый, очень кусачий. И их очень много.

Туннель загудел под торопливыми шагами.

— Точность — вежливость королей! — провозгласил Пепел, остановившись за шаг до дверного проема и уставившись в наручные часы. Но Тимоти — он не король. Он поднял Пепла, перенес через порог и поставил. Потом закрыл за собой железную дверь.

— За вами чисто? — спросил Бес.

— Чисто, — отозвался Тимоти.

— Гризли! — Пепел смерил Тимоти уничтожающим взглядом и стал готовить помещение. Прилепил к стенам глушилки и включил. Глушилка — это такая маленькая черная коробочка с магнитной присоской. Она что-то такое излучает, отчего электроника вокруг с ума сходит. Передатчики не передают, рекордеры не записывают. А еще она издает белый шум, заставляет гудеть всю стену, и подслушать ничего невозможно. Внутри музыкальной шкатулки сидеть не очень приятно, да и сети пока не настолько умны, чтоб разговоры анализировать, но Бес слегка параноик.

— Начинаем, — сказал Бес. — Крот?

Крот достал план города, развернул, расстелил на столе.

— Самые слабые места города — электроснабжение и насосная станция. Особенно насосная станция. В часы максимума запас производительности не выше полутора процентов.

— А электроснабжение?

— Шесть-восемь процентов.

— Остальные службы?

— От 15 до 25 процентов. Пятнадцать — это у теплоцентрали. Не особенно много, но до зимы далеко, может подождать. Вообще, все, что касается воды, в этом городишке на ладан дышит. Трубы старые, насквозь ржавые. Полного давления не выдержат.

— Значит, начинаем с водокачки, — уточнил Бес.

— Да.

— А электроцентраль?

— После водокачки.

— Кто у нас водокачкой занимался? Ты, Гнус?

Я кивнул.

— Тимоти, сколько у нас пластиката?

— Мало. Триста двадцать килограммов.

— Да ты что, смеешься? Ты понимаешь, нам нужно разнести водокачку в пыль! Чтоб ее восстановить нельзя было! Триста килограммов — это слону укол!

— Сам попробуй достать! На заводах сплошной контроль! На каждом углу киберы с вот такими окулярами, — Тимоти поднес к глазам кулаки, словно в бинокль смотрел. — Каждый пакетик десять раз взвесят, пересчитают! Человека запугать, обмануть, подкупить можно. Ты кибера обмани!

Видно, на заводе и на самом деле стало хреново, если Тимоти так окрысился. Компьютерная сеть — она хоть и разорвана на тысячи подсетей, все же обучается. С каждым разом работать становится трудней.

— Ша, ребята! — гордо сказал я. — Тусенить после будете. У вас есть я!

— Мелкий и кусачий, — уточнил Бес. Я смерил его ледяным взглядом.

— Слушайте сюда, — я расстелил на столе новую схему. Первым делом — магистральные трубопроводы. Стоит только поднять давление в системе, как они сами полопаются. А для этого нужно оборвать связь между датчиками давления в трубопроводе и концентратором. А еще лучше — взорвать концентратор информации к чертям собачьим. На это килограмма пластиката хватит. Дальше. Когда замолкнет концентратор, система, конечно, перекроет подачу. Это нам не нужно. Поэтому вентиль вот здесь нужно переключить на ручное управление. А в систему послать сигнал, якобы он сработал. Теперь — накопитель. Датчики уровня воды закоротить к чертовой матери на минимуме. Клапан переполнения — заглушить. Тогда давление в накопителе может подняться аж до 15 атмосфер. Но трубопроводы раньше полопаются. Век свободы не видать, если хоть одна труба десять атмосфер выдержит!

— Хорошо поешь, — насмешливо прищурился Пепел.

— Пари на твой фрибайдер! — не отступил я.

— Мой фрибайдер против твоего тэмпера и ящика пива!

Мы поспорили, и Бес разбил наш спор.

— А теперь — самое интересное! — продолжил я. — Сюда смотрите. Накопитель состоит из двух резервуаров. Большой трогать не будем. А вот малый! Смотрите на схему. Здесь — насосы, а это уже стенка резервуара. Если ее чуть приподнять…

— Полтора метра толщины! — возмутился Тимоти.

— Два с половиной, — уточнил я. — А ты, Пепел, что скажешь?

— С поверхности даже кумулятивным не взять. Но если… Перфоратор нужен. Если заряды зацементировать в глубине стены… Какое давление за стеной?

— При каком трубы полопаются, то и будет, — ответил я. — Атмосфер восемь.

— Может получиться, — согласился Пепел, наклонил голову и беззвучно зашевелил губами. Я-то знал, что у него получится. Ему только идею объясни.

Бес внимательно изучил схему.

— Ну ладно. Пепел вскроет резервуар. Поток снесет два-три насоса. А дальше что?

— А дальше — самое интересное. Представьте. В стене дыра — десять квадратных метров. Из нее струячит вода под давлением восемь атмосфер. Куда она струячит?

— В стену напротив.

— Сквозь стену напротив! Восемь атмосфер! Восемьдесят тонн на квадратный метр! Вода разносит стену вдрызг, размывает пять метров грунта и подмывает фундамент этой заброшенной многоэтажки. Вопрос всем: куда упадет многоэтажка? — я гордо оглядел лица.

— Это все надо очень тщательно просчитать, — с сомнением протянул Бес. — Ты уверен, что здание нежилое?

— Вот здесь — насосы! — я ткнул пальцем в схему.

— Не вижу связи.

— Насосы гудят! Жильцы через неделю сбежали. Здесь ни один бомж жить не будет!

— Если дом рухнет, от насосов мало что останется, — согласился Бес. Но все-таки, надо проверить. Гнус и Тимоти, вы проверяете дом. Пепел, подготовь все для подрыва стены. Крот, просчитай, рухнет ли дом. А я займусь трубопроводами.

— … датчиками уровня и клапаном переполнения, — докончил я.

— Клапан возьмешь на себя, — парировал Бес. Мои нежные руки имеют дело только с электроникой. Итак, задачу все знают. Расходимся.


Вода из крана сочилась жиденькой струйкой. Тимоти подставил под нее ладонь, вздохнул и закрыл кран.

— Как они на верхних этажах умываются?

— Утренний максимум, — ответил я.

— Крот же говорил, что еще есть запас мощности.

— Это в среднем по городу.

— Понятно…

Позавтракав, вышли на улицу. Торопиться было некуда. Толкаться в переполненном транспорте тоже не хотелось. Но все же я слегка удивился, когда Тимоти, проходя мимо, прилепил глушилку на крыло шикарного автомобиля, а потом, не сбавляя шага, лягнул каблуком правую фару. На звон стекла и возмущенный рев сигнализации оглянулся какой-то спешащий на работу клерк. Тимоти подмигнул ему, и тот расплылся в ответной улыбке. Никто не любит богатых, но все хотят разбогатеть. ЧуднО, если вдуматься.

За углом мы остановились, закурили и подождали, пока не затихнет завывание сигнализации. Тимоти надел перчатки, докурил в две затяжки сигарету и затоптал бычок. Мне было интересно, как он отключит бибикалку. С радио сигнализацией справится глушилка. Но вскрывать дверцу у вопящей как мартовский кот машины — верный путь в полицейский участок. Я так ему и сказал.

— Это «Каравелла-555», — ответил Тимоти.

— Ну и что?

— У нее фары и клаксон сидят на общем предохранителе.

Я все равно ничего не понял, но решил подождать и посмотреть. Из-за угла.

Тимоти подошел к «Каравелле», рукой в перчатке выбросил из разбитой фары осколки стекол и вставил что-то вместо лампы. Достал из потайного кармана пиджака полуметровую стальную линейку, прижал к стеклу дверцы водителя, просунул в щель и сильно нажал. На долю секунды вспыхнули фары, слабо вякнул клаксон, а над разбитой фарой поднялось облачко дыма. Дверца открылась. Тимоти сел на место водителя и принялся шарить под щитком. Потом вышел, снял с крыла глушилку, вынул из разбитой фары свою фиговинку и вновь скрылся в салоне.

Через минуту «Каравелла» плавно подрулила ко мне. Почему считается, что этот пульмановский вагон сложно угнать? Где знаменитые четыре степени защиты?

Тимоти вышел и с поклоном открыл мне заднюю дверцу.

— Прошу вас, сэ-эр!

Я важно сел и небрежно кивнул. Чуть слышно заурчал мощный мотор, машина плавно набрала скорость. Хорошая машина. Люблю ездить в хороших машинах. Включил телевизор, но из динамика раздался хриплый рев, а экран остался черным. Где-то в машине продолжала работать глушилка. Обидно. Сейчас по восьмому каналу идут мультики про Микки-Квакера. Я их люблю. Но, если выключить глушилку, машина завопит на полицейской волне, и копы сядут на хвост уже через две минуты.

Доехали быстро. Как я и предполагал, дом был заброшен. Грязные, много лет не мытые стекла, криво висящая на одной петле дверь. Тимоти вышел первым, потому что я был занят — переправлял шикарные сигары из бардачка во внутренний карман своего пиджака. Зажигалка мне тоже понравилась.

Дверь не только висела на одной петле, но еще изнутри была привязана проволокой. Пока Тимоти возился с ней, я любовался резервуаром. Чем-то он напоминал старинный замок. Глухая неприступная стена метров тридцать высотой. Только зубцов по верхней кромке не хватает. И башенок.

Тимоти наконец-то открыл дверь. Мы вошли. Коридор освещала тусклая лампочка, а под ней сидел панк. То ли пьяный, то ли наширявшийся. Скорее, второе.

— Ты один тут такой? — навис над ним Тимоти.

— Жди, — сказал наширявшийся панк.

— Кого?

— Их, — панк махнул рукой туда, откуда мы пришли. Я оглянулся, и мне захотелось спрятаться. Я спрятался за Тимоти. Не весть что, но лучше, чем ничего. К нам приближались три шкафа и Важный Шишка. А еще мне не понравилось, что под рукой у панка была коробочка с кнопкой, а провод от коробочки уходил за стенку. Панк наш был то ли часовым, то ли приманкой. И то, что дверь была изнутри проволокой привязана, тоже не случайно. Вроде бы, и ломать повода нет, а на две минуты задержала.

Важный Шишка достал из кармана — нет, не сотовый телефон. Полицейский хойти-тойти. Готов спорить, с шифратором на канале. Серьезные ребята. И богатые. И в заброшенном доме, в промзоне. Вывод — наркотой пахнет. А наркобизнес — дело жестокое.

— Фраер в пиджаке на шикарной тачке с подбитым глазиком и с ним горилла, — сказал Шишка в хойти-тойти. — Тачка? «Каравелла». Да, да, пятьсот пятьдесят пятая «Каравелла».

А что, хорошая легенда. Я — шеф, Тимоти — телохранитель. Только бы Тимоти рот не раскрывал, — думал я, прислонютый к стенке, пока сноровистые руки обшаривали карманы.

— Босс, вы уверены, что ситуация под контролем? — выдал Тимоти.

— Не делай резких движений и не открывай рот, пока я не скажу, — ответил я.

Хорошо иметь дело с Тимоти. Мы понимаем друг друга с полувзгляда.

— Итак, кто вы, и зачем? — спросил Шишка, когда обыск закончился. Я достал две сигары, одну предложил Шишке, откусил у своей кончик и щелкнул золоченой зажигалкой, экспроприированной из автомобиля. Зажигалка выдала огонек, после чего исполнила мелодию. Я чуть не сел. Дослушал музыку до конца и попытался посмотреть на Шишку сверху вниз. При моем росте это сложно, но, кажется, он понял, что я хотел изобразить. Во всяком случае, подтянулся.

— Я прилетел к вам с Филиппин. Можете звать меня Москито. Может быть слышали? Надеюсь, что нет. Не люблю людей, которые обо мне слышали, — выдал я и хохотнул. В гордом одиночестве. Никто даже не улыбнулся. — Итак, вы хотите знать, зачем я здесь. Можете считать мой визит неофициальным, дружественным, без галстуков. Территориально мы находимся слишком далеко, наши рынки сбыта не пересекаются, — я лихорадочно изобретал лапшу для развешивания на уши.

— Босс, шеф не велел говорить о рынках, — встрял Тимоти. Я строго посмотрел на него. Он заткнулся и даже сделал шаг назад.

— На чем я кончил? — я опять строго посмотрел на Тимоти. — Ах, да! Произошло одно досадное недоразумение. Исчез наш курьер. На нем долг. Сто семьдесят тысяч. С учетом расходов на розыск — двести двадцать тысяч. Наш агент разыскал курьера в этом городе и напомнил, что долг надо вернуть. Курьер попросил два дня отсрочки и назвал адрес — вот этот самый дом. К счастью, мы знали, что находится по этому адресу. Напрашиваются две гипотезы: или он переметнулся к вам, или хотел столкнуть нас лбами. Второе ему не удалось, а насчет первого нужно выяснить.

— Что вы хотите от нас?

— Не удивляйтесь, ничего. Просто мы хотим, чтоб вы знали: на Джейке из Техаса долг. Человек, обманувший один раз, может обмануть снова. Разумеется, если вы вернете нам заблудшую овечку, это будет воспринято как жест доброй воли. Вот, собственно, и все.

Шишка отошел и долго совещался с начальством по своему хойти-тойти. Передатчик шипел, слышимость была плохая. Шишка даже сильно стукнул передатчиком по ладони. На самом деле это сказывалось влияние глушилки в автомобиле.

— У нас работает только один техасец. Сейчас он будет здесь, — сообщил Шишка. Я спрятался за Тимоти, а местные дуболомы удивленно посмотрели на меня и достали пистолеты.

Техасец оказался удивительно похож на мексиканца. После короткого допроса и взаимных уверений, что друг друга в первый раз видим, он был отпущен с миром.

— Что вы намерены теперь делать?

— Как можно быстрее убраться на родные Филиппины, — сказал я. — Дело в том, ребята, мне очень не нравится, что Джейк пригласил меня сюда, а сам не пришел. Вы понимаете, о чем я?

— Чашечку кофе?

— Нет, спасибо. Мой принцип — никого не видел, ничего не знаю. Могу подтвердить это на детекторе лжи. — Я опять хохотнул. На этот раз Шишка вежливо улыбнулся.

Как ни странно, нас отпустили. Даже проводили до машины. Только перед этим проверили по телефону, в какой гостинице мы остановились.

Отъехав на пару кварталов, я ткнул Тимоти в бок кулаком, мы принялись смеяться. От этого чуть не протаранили пожарную колонку. Минут пять только и раздавалось: «А как ты его сигарой угостил!» «А как ты — шеф не велел о рынках». «А как ты — можете звать меня Москито!»

Потом я заметил на воротнике у Тимоти жучок-маячок. Он осмотрел меня и тоже нашел жучка. И мы опять долго смеялись. Отсмеявшись, стали думать, что делать с наркомафией.

— Их надо эвакуировать из дома, — заявил Тимоти. — Они могут обидеться, если мы сковырнем их домик. А потом будут нас искать. Я не хочу, чтоб нас искала мафия.

Я согласился с Тимоти. Достал карманный комп, но в машине комп не захотел работать из-за глушилки. Пришлось выйти. Набрал на клавиатуре текст, прослушал, как комп проговаривает его голосом вышколеной секретарши, позвонил в полицию и им тоже дал послушать. В полиции очень заинтересовались и начали задавать вопросы. Я не стал отвечать и повесил трубку.

— Что ты им напел? — поинтересовался Тимоти.

— Правду, только правду, ничего кроме правды! Аминь!

Не прошло и десяти минут, как мимо нас в промзону на полной скорости промчались два десятка полицейских автомобилей и четыре фургона.

— Ну вот, людей из дома мы эвакуировали, — весело сказал я Тимоти. — А если что, пусть думают на Джейка из Техаса. Полицейским я именно так представился.

И мы опять долго смеялись. Остановились у ресторанчика, перекусили. Потом стали думать, что делать с автомобилем. Расставаться жалко, но к вечеру его будут искать по всей стране. Я утверждал, что его надо отдать хозяину, а Тимоти — сдать в полицию. Тогда все будут довольны. Хозяин — как хорошо и быстро работает полиция, а полиция — как быстро они вернули хозяину автомобиль! Аргументы Тимоти перевесили, и он взялся писать записку:

«Уважаемые копы! Эту тачку я нашел в промзоне. Она стояла с распахнутыми настежь дверцами. Я подумал, что ее угнали подростки, и решил перегнать поближе к вам. Если что не так, извините».

И поставил шикарную закорючку вместо подписи. Мы оставили машину напротив полицейского участка, записку положили на сиденье водителя и вышли. Тимоти горазд на такие шутки. Теперь мы не угонщики, а честные возвращатели. И пусть копы попробуют доказать что-то другое!

Ничего копы доказывать не будут. Не успели мы отойти от «Каравеллы» на десяток шагов, как она взорвалась! Совсем несильно! Даже стекла не вылетели. Только салон заполнился бушующим пламенем.

— Радиомина, — прошептал Тимоти, схватил меня за рукав и затащил в ближайший магазинчик. — Пока глушилка действовала, она не взрывалась. А как только… — он вытащил из кармана черную коробочку, выключил и убрал обратно в карман. — как только мы с глушилкой отошли, она поймала сигнал и…

В «Каравелле» полопались стекла, а секундой позже рванул бензобак. Из полицейского участка выбежали два человека с огнетушителями. И тут же завыли сирены, и к подъезду подъехали четыре знакомых фургона. Забегали люди с автоматами. Из фургонов начали выводить парней в наручниках. Всего около сорока человек. Одним из последних вывели Важного Шишку. Пока его вели, он все время выворачивал шею, глядя на «Каравеллу». Нет, это не мафии работа, руку даю на отсечение. Слишком уж изумленная физиономия у него была.

Тимоти, — произнес я дрожащим голосом, — как ты думаешь, почему реклама утверждает, что «Каравеллу-555» невозможно угнать? Спорим на доллар, ты сегодня угонял «Каравеллу» первый раз в жизни.

Тимоти побледнел.


В отель мы, конечно, не вернулись. Тимоти связался с Бесом, и Бес направил к нам Крота. Крот передал деньги, и мы к вечеру купили самое необходимое из одежды и вещей. Остановились в одной не зарегистрированной ни в каком справочнике ночлежке. Тимоти залег спать, а я решил изучить местные бары.

Проснулся с легкой головной болью и отвратительным вкусом во рту. Словно хлорное железо лизал. Кто не пробовал, поясню: вкус вяжущий и очень устойчивый. Хуже сухого пайка, лежавшего на складе со времен Первой Мировой.

Попытался вспомнить вчерашний вечер. Провал.

— Ти-им… Водички…

— Водички ему…

Кажется, дело серьезно. Тим обиделся. Чтоб Тимоти обиделся… Что же я такое натворил?

— Тим, что я вчера натворил? Ничего не помню.

— Нажрался.

— Это я понял. Что я еще натворил?

— Ты притащил сюда двух каратисток.

Ох, мама… Собираю конечности и, переставляя по одной, тащусь в ванну. Лакаю из-под крана. Вода теплая и отдает ржавчиной. Протираю кусок зеркала. Нет, у меня зрачки нормальные. Как бы я ни нализался, но не до такой степени, чтоб карат сосать.

Входит Тимоти и сует в руку открытую холодную банку пива. Благодетель!

— Ты хоть бы смотрел, кого с собой тащишь! У них зрачки с маковое зернышко! — все еще сердится Тим.

Карат — один из немногих наркотиков, оставшихся на планете. Он очень коварный, этот карат. Первые пять-десять лет не чувствуется никаких побочных эффектов. Даже привыкания — как такового — нет. Просто хочется быть умным, сильным, радостным. И это не гон. Карат на самом деле обостряет восприятие, повышает IQ чуть ли не на двадцать единиц, стимулирует мышечную активность и дает устойчивое чувство радостного возбуждения. Человек энергичен, весел, находчив, предприимчив! Только зрачки сжимаются до размеров макового зернышка.

Постепенно наступает привыкание. Организм все слабее реагирует на дозу.

А однажды человек просыпается от ломки. Организм больше не хочет жить без карата. Ломка страшная и долгая.

— Тим, что ты с ними сделал?

— С кем?

— С бабами, которых я привел.

— Ничего. Дал по двадцатке и выставил за дверь.

— Точно?

— Точно. Ты, вроде, еще что-то соображал. Гнал насчет жены и детей, все порывался показать семейный альбом.

Жены и детей у меня никогда не было. Но легенда такая была. И пара сработанных на компьютере фото было. Значит, я на самом деле еще что-то соображал. Ну и слава богу.


Долго-долго добирались пешком до резервуара. Переоделись в синие комбинезоны службы контроля в какой-то комнатушке. Потом долго-долго лезли по ржавым скобам на крышу резервуара. Потом долго и нудно ультразвуковым сканером проверяли прочность конструкции: выдержит ли избыточное давление. И, уже под вечер, заваривали аварийный клапан. Это такой стальной люк четырех метров в диаметре с крышкой на петле. Если резервуар по какой-то причине переполняется, вода просто приподнимает крышку и свободно стекает по желобу в тоннель канализации. Мы заварили люк, оставили только отверстие для стравливания воздуха. Не больше ладони.

Вернулись в ночлежку усталые как сволочи. Хозяин заявил, что подселяет к нам еще одного доходягу.

— Договорись с придурком, — сказал я Тимоти.

— С радостью, босс, — отозвался Тимоти, взял придурка за ремень и приподнял на вытянутых руках.

— Ты нехорошо себя ведешь, — сказал я хозяину. — Я буду платить тебе половину. Поставь его, Тим.

— Босс, можно я его брошу?

— Не надо, Тим, он все понял. Поставь.

Тимоти поставил хозяина, и мы поднялись к себе. Тимоти разобрал третью кровать на раму с сеткой и две спинки и выкинул все это в окно. Сморчка, который лежал на кровати, выпустил в коридор, предварительно обшарив карманы.

— Скажи хозяину, чтоб дал тебе пятьдесят монет, — посоветовал я. Сморчок кивнул, перекинул штаны через локоть и потрусил вниз.

— Думаешь, даст? — поинтересовался Тимоти.

— Спорим на доллар!


Утро началось великолепно. Светило по-весеннему яркое солнце, небо голубело, а свежий ветерок уносил всю городскую хмарь.

А во-вторых, я выиграл у Тимоти доллар.

Я радовался, пока Тим не связался с Бесом. От Беса мы получили разнос. За то, что раньше времени заварили люк, и за то, что лично не проверили дом. Дела у ребят шли хуже, чем у нас. Расчеты показали, что вода может не успеть сковырнуть многоэтажку. Ведь она заполнит насосную, и давление струи ослабнет. Поэтому противоположную стену тоже нужно ослабить взрывами. Но Пепел экономил каждый грамм пластиката, поэтому нам неделю придется вкалывать перфораторами. Это в насосной! Где друг друга за два шага не слышно.

В общем, перспективы самые безрадостные. Думал, за три дня управимся, теперь неделю только на стенки потеряем. Риск засветиться втрое больше. Но работа есть работа. В самом мрачном расположении духа мы потащились к многоэтажке и принялись методично обследовать помещения.

В подземном гараже располагался цех по производству дури. Причем, самой современной. Тоф, карат, лямбда-пси. За стенкой — склад готовой продукции. На полу подсыхали лужи. Полицейские поступили по-простому: высыпали все на пол, залили водой из пожарной системы и спустили в ливневую канализацию. По количеству вспоротых пакетов, здесь было не меньше пяти тонн дури. Наверно, до ночи трудились. То-то рыбы забалдеют.

Осмотрев подземный гараж, мы взялись за этажи. Оказалось, что подвал — самое тихое помещение в доме. Гул насосной станции заполнял коридоры и комнаты. От него не было укрытия. Тимоти методично открывал двери с левой стороны коридора, я — с правой. Запертые Тимоти открывал легким ударом кувалды, прихваченной в гараже. Красиво у него это получалось. Элегантно, и с первого удара.

На седьмом этаже я сказал:

— Мы два идиота. Начинать нужно было сверху.

— Почему?

— Потому что спускаться по лестнице легче, чем подниматься.

Тимоти только фыркнул что-то, и мы на лифте поднялись наверх. Как ни странно, здесь было тихо. Гул водокачки слышался, но как-то отдаленно. Не подавлял.

— Здесь кошка сдохла, — заявил Тимоти, принюхавшись.

— Откуда здесь кошка?

— Тихо!

Кто-то колотил в дверь. Далеко. В дальнем конце коридора, за поворотом. Я проверил пистолет, Тимоти половчее перехватил кувалду, и мы пошли на стук. Запах усилился.

Эта дверь отличалась от прочих. Стальная пластина с глазком, покрытая пластиком под дерево. И грубо приваренный засов. Я присвистнул, а Тимоти прилип к глазку.

— Кошка еще не сдохла, — заявил он и откинул засов.

— Шутки у тебя, — буркнул я, отступая и поднимая пистолет.

За дверью находилось существо. Когда-то оно было женщиной. Когда-то на нем было платье. Но это существо никогда не мылось и не причесывалось. Увидев нас, оно попятилось.

— Парни, дайте ширнуться. Я два дня без дозы, — вот первые слова, которые произнесло существо.

Я осмотрел комнату. Железная решетка на окне, тюфяк на полу, скомканное одеяло. Гора коробок и упаковок от продуктов в углу. Заглянул в соседнюю комнату. Санузел и ванна, наполовину заполненная калом. Покрутил кран — вода, конечно, не идет.

— Будьте людьми! Дайте ширнуться, — ныло существо.

— Ты кто? Как тебя зовут?

— Тина. Тина Керн.

— А что здесь делаешь?

— Непонятно?

— Нет.

— Дурь на мне испытывают, вот что. Я здесь вместо кролика. Будь человеком, дай дозу.

— Кто еще есть в здании?

— Два дня уже никто не приходит. Парень, что случилось? Ты же не из этих.

— Этих позавчера повязала полиция. Дом собираются сносить, мы из комиссии по переселению жильцов. Ты где живешь?

— Третий год здесь. Зимой в подвале держат, летом здесь. В подвале теплее. Идем, я тайники ихние знаю. Я вам все покажу, только дайте ширнуться, — существо уже влекло меня за руку к лифту. Рваное платье при каждом движении открывало тощие, висячие груди. И вся она была тощая, длинная, нескладная. Палка от швабры. Вешалка.

Втроем мы забились в кабину, и Тина нажала клавишу подземного гаража. Зрачки у нее были огромные, во всю радужку, а руки дрожали. И вся она дрожала. Ломка после карата.

— Давно ломает? — спросил я.

— Четыре года.

— А сколько тебе лет?

— Двадцать восемь. Я в пятнадцать на карат села. Когда ломка началась, сутенеру одному задолжала, он меня сюда продал.

На два года моложе меня, а выглядит на десять старше.

— У тебя родные есть?

— Никого у меня нет. Неужели не понятно? Зачем им кролик с родней? Чтоб родня разыскивала?

Двери раскрылись, и Тина заметалась по гаражу.

— Что будем с ней делать? — спросил я у Тимоти.

— А ничего. Дадим полсотни — и пусть идет на все четыре.

— И куда она пойдет?

— А какое тебе дело?

— Никакого, — уныло согласился я и поплелся разыскивать Тину.

Тина, стоя на четвереньках, вылизывала лужу на полу.

— Ты что делаешь?

Она замахала на меня ладошкой и всосала остатки жидкости. Поднялась на ноги, повернула ко мне счастливое лицо. Прямо на глазах происходила удивительная перемена. Словно в спущенную резиновую куклу воздух накачали. Глаза блестят, улыбка от уха до уха, в движениях появилась грация.

— Чучело! С пола-то зачем?

— Копы все тайники очистили, — она уже оглядывала себя, выгибая шею. — И на самом деле чучело! Пить как хочется! И нажраться бы от пуза!

— На третьем этаже я видел шкаф с женскими тряпками, — сообщил Тимоти.

— Покажешь? — Тина подбежала к пожарному гидранту, приоткрыла вентиль и жадно пила, подставив лицо под струю.

Такие дела. Два дня без воды. Сначала доза, потом утолить жажду.

Напившись, она замотала головой, стряхивая брызги и сверкнула улыбкой.

— Меня зовут Тина, — она сделала книксен. — А вас как?

— Тимоти, — представился Тимоти. — Можно — Тим.

— Гнус, — сказал я.

— Тим, ты обещал что-то показать! — она уже тащила его за руку к лифту. Тощий, ногастый, рукастый жизнерадостный щенок. Каратистка. Наширявшаяся каратистка. Прямо с пола. Из лужи. Я попытался почувствовать отвращение — и не смог. Когда-то она была именно такой — жизнерадостной, открытой, веселой. Сколько ей осталось? Лет пять, не больше. Сейчас двадцать восемь, будет тридцать три. Возраст Христа.

Я не спеша поднялся на третий этаж. Тимоти нашел быстро. Он курил у окна. Не помню, когда Тим последний раз курил.

— Она в ванной, — сказал Тимоти. Холодная идет слабо, но чистая, а горячая хорошо, но ржавая. Чуть теплая.

Он еще долго что-то говорил. Про фильтры очистки, про пластиковые трубы… Какие, к черту, фильтры, если через неделю дома не станет.

Я достал предпоследнюю сигару, скусил кончик и прикурил от золоченой зажигалки. Стена резервуара за окном возвышалась словно стена средневекового замка.

— Она каратистка, — сказал Тимоти, растоптал окурок и отобрал у меня сигару. — Спасибо.

— Сигары не курят взатяжку.

— Она каратистка, понимаешь ты это, или нет?

Нет, средневековые замки делали не из бетона. Из камня, из кирпича, но не из бетона. И башенок наверху нет.

— Ты меня слушаешь, или нет? Скажи мне, ну что ты с ней будешь делать? Мы же как ежики пахать будем!

— Ежики не пахают.

— Не пашут. Грамотей.

Я машинально обстучал карманы, но курева не нашел. Сигары — не курево. А курить я завязал. Два года назад.

— Тим, ты же все понимаешь.

— Мальчики, не оборачивайтесь, я голая! — прозвучал за спиной жизнерадостный голос. — О! расческа нашлась! Все, можете повернуться!

Мы повернулись. Тина оделась в спортивный костюм и расчесывала волосы. Она была до синевы бледная. Раньше это маскировалось грязью. Плоское лицо северных народов, но не круглое, а вытянутое, красноватый оттенок кожи индейцев, типично французский носик — да в ней перемешалась кровь всех наций. Теперь она с веселой яростью расчесывала мокрые, спутанные волосы.

— Есть хочешь?

— Еще как! Слона слопаю.

Тимоти протянул ей сотенную бумажку. — Иди, подзаправься.

— А вы?

— Мы на службе. Ты забыла? Жильцов выселяем.

— А-а… Я последняя. Чес-слово!

— Тина, если бы мы не поднялись на последний этаж, ты умерла бы от жажды через пять дней, — сказал я. — Это наша работа.

Зрачки у нее были абсолютно нормального размера. По внешнему виду — просто веселая девчонка. Это после полной дозы. Я скинул два года с отведенных ей пяти лет жизни.

— Я мигом! Мальчики, вам что принести?

— На твой выбор, — буркнул Тимоти,


— Она не вернется.

Тимоти с яростью обрушил на замок удар кувалды.

— Она каратистка. Некогда нам с ней заниматься. Ну некогда — и все! Куда ты ее денешь? В лечебницу? А денег у тебя хватит? В хоспис? Туда она и сама дорогу найдет.

В наркохоспис никому не пожелаю попасть. Кормежка, койка, четыре часа легкой работы в день — для тех, кто не на последней стадии — и любая наркота без ограничения. Год, максимум полтора — и ты покойник. Гуманно. Ты сам выбрал этот путь. Государство тебе помогает пройти его до конца. Все довольны. Ты попал в рай, государство в кратчайший срок избавляется от балласта.

— Ты хотя бы две сотни ей дал.

— Где ты видел две сотни одной бумажкой?

— Спасибо, Тим.

— За что?

— За то, что не дал две сотни одной бумажкой. Открой мою дверь.

Яростный удар кувалдой.


Мы спустились уже до 13-го этажа, когда лифт пошел наверх. Потом вниз, с частыми остановками.

— Вернулась, — произнес Тимоти. — Ну чего рожу перекосил? Ты ведь хотел, чтоб она вернулась.

Лифт остановился на нашем этаже.

— Парни! Вы здесь?

— Здесь! — откликнулся Тимоти.

— Я пиццу принесла! И еще кое-что!

Кое-что оказалось тремя бутылками легкого виноградного вина и двумя картонными пакетами всякой снеди. Мы нашли квартиру с мебелью. Тина сдернула со стола пыльную, в пятнах, скатерть, смахнула ею пыль со стульев и швырнула в угол. Высыпала на стол содержимое пакетов. Шоколадки, огурцы, пирожки, фрукты, сосиски, запеченые в тесте и конфеты россыпью. Из кармана появились пластиковые одноразовые стаканы, кучка мятых купюр и мелочь.

— Сдача! — заявила Тина. От сотни осталось не больше двадцатки.

— Оставь на карманные расходы, — сказал Тимоти.

— Спасибо! За мной не заржавеет!

— За что пьем? — поинтересовался я, разливая по стаканам.

— Как за что? За мое освобождение из лап кровожадных разбойников!

— За это можно выпить, — согласился Тим, и мы выпили. Потом выпили за освобождение из лап свирепых одноглазых морских пиратов. Потом — за побег из ложи вольных каменщиков. Потом — за освобождение от цепей на галере, за удачный побег из гарема турецкого султана, и, под конец, когда пицца и сосиски уже кончились — за здоровье. Вино было легкое, на нас с Тимоти совсем не действовало, но Тина слегка запьянела. Порозовели щеки, развязался язык, глазки так и сверкали.

— А знаете, мальчики, я вас сначала за гангстеров приняла. Решила, что внизу разборка с конкурентами была, и вы зачищать пришли. А потом за полицейских вас держала. Думала, вы от меня избавиться хотите. Думала, вернусь, а вас нет. Кто вы на самом деле?

Мы переглянулись с Тимоти.

— Тина, ты абсолютно права! — громко зашептал я. Мы наемные киллеры. Я шеф, а Тимоти — мой телохранитель. Правильно, Тим?

— Так точно, шеф!

— Меня зовут мистер Москито. Смерть Москито! Нам поручили перестрелять всех мафиози, взорвать к чертям собачьим этот наркозавод, а заодно водокачку.

Серебристый смех рассыпался по комнате.

— Киллер с телохранителем! Такого даже мой дедушка придумать не мог! Перестрелять, а потом взорвать! Ой, не могу! А водокачку — зачем?

— Чтоб не гудела! — решительно произнес Тимоти.

— Правильно! — одобрила Тина. — С нее надо начать.

— Решено! — сказал я. — С завтрашнего дня взрываем водокачки.

— Парни, а на самом деле, что вы здесь забыли? Если не секрет, конечно.

Мы опять переглянулись с Тимоти.

— У тебя на верхнем этаже вода была? Не было. Выгляни в окно. Что видишь?

— Водокачку.

— Ее решено расширить. Этот дом снесут, и здесь второй насосный зал поставят.

— Так вы не шутили, что дом расселяете…

— Тина, дорогая, какие шутки в рабочее время! А ты чем займешься?

— Придумаю что-нибудь. Не пропаду. Есть одна древняя профессия. Меня здесь хорошо натаскали.

Я посмотрел на Тимоти. Он пожал плечами. Мол, сам решай.

— Для начала поживешь у нас. Отдохнешь, а там видно будет.

— Как прикажете, шеф! — весело отрапортовала она. — Кстати, я столько ночных игр знаю! Здесь это называлось: «Отработать дозу». Скучно не покажется!

— Тина…

— Гнус, не будь моим дедом. Вы мне жизнь спасли. Я вам по гроб обязана. Чем могу, тем и отблагодарю. Хоть раз за два года по взаимному согласию. Знаешь, как приятно!

Я покраснел, а Тимоти заржал.

— Ну, Тина, ты его уделала! Чтоб Гнус покраснел! Я такого пять лет не видел!


Тимоти зачем-то аккуратно составил пустые бутылки в угол. Тина сказала, что пошустрит насчет вещей и подождет нас внизу.

— Что я в ней нашел? — спросил я у Тимоти.

— Олух царя небесного! Ты понимаешь, что это глупо?

— Что?

— Посмотри на себя в зеркало.

Я открыл дверцу шкафа и посмотрел на себя в зеркало.

— Влюбленный болван! — прокомментировал Тимоти. — Ты хоть понимаешь, что она сдохнет через три-четыре года? А до этого из тебя все соки высосет!

Зря он так сказал. Только завел меня.

Когда мы закончили и, усталые, спустились в подвал, Тина заканчивала упаковывать в рюкзак выпотрошенные пакетики из-под дури. Каждый пакетик аккуратно расправлялся и укладывался в стопку, потом стопка закладывалась в пластиковый пакет — и в рюкзак. Рядом, уже наполненный, стоял чемодан.

— Зачем тебе это? — поинтересовался Тимоти.

— Не понимаешь? В каждом пакетике хоть что-то, да осталось. Пять пакетиков — доза! Наизнанку вывернуть, в стакане прополоскать — и готово! Мне этого до конца жизни хватит.

— Больше — ни одной дозы! — решительно сказал я, подхватил чемодан, накинул на плечо лямку рюкзака и вышел из дома. Высыпал все свертки и пакетики посреди мостовой и щелкнул зажигалкой. Костер занялся сразу.

— Зачем так-то? — обреченно воскликнула Тина. — Зачем так? — повторила она совсем тихо. Я думал, бросится к костру, но девочка оказалась из крепкой породы.

— Больше — ни одной дозы, — повторил я, схватил ее за руку и потащил за собой. Тимоти сплюнул и побрел за нами.


Когда добрались до ночлежки, Тина была никакая. Действие дозы кончилось, начиналась ломка. Тимоти нес ее как тряпку, перекинув через плечо.

Никаких женщин, — заволновался хозяин, едва заметив нас. Я направился к стойке и отсчитал пятьдесят монет.

— Верни третью койку в нашу комнату. Мы частные детективы. Разыскиваем пропавших подростков. Эту вот разыскали, но вернуть деду в таком виде не можем. Она будет жить с нами, пока не войдет в колею. Ты понял?

Хозяин мелко закивал. За это я угостил его сигарой.

— За дозу она сейчас мать родную убьет, — продолжил я. — Так вот, если она получит хоть одну дозу, Тимоти отрежет тебе яйца. Оба. Понял?

— Но почему мне? Мало ли здесь народа бывает.

— Ты знаешь, кто здесь бывает! — строго сказал я и направился вслед за Тимоти к лестнице.

— Э-э, месье, койка, которую вы вчера выкинули в окно, поломалась…

Я вернулся и отстегнул еще пятьдесят монет.

Тину пришлось привязать к кровати. Зрачки у нее были уже во всю радужку. Тимоти развел в стакане три таблетки снотворного и силой заставил ее выпить. Через десять минут снотворное подействовало. Мы отвязали Тину от кровати, раздели и вновь привязали полотенцами за руки и за ноги к спинкам кровати. Тимоти действовал быстро и сноровисто.

— Где ты так научился? — спросил я.

— Четыре года в психушке медбратом подрабатывал.

— Когда?

— Студентом. Гнус, ты дурак. Бес тебя убьет.

— Убьет, — согласился я.

— И будет прав. И меня убьет.

— Тебя не убьет.

— Почему?

— Ты останешься здесь. Завтра она придет в себя, и у нее будет ломка. Мне ее не удержать.

— Ты это брось!

Я не стал отвечать.


На следующий день я наломался так, что еле дотащился до ночлежки. Бес оштрафовал нас с Тимоти на 20% каждого. Я сумел уговорить его, что с меня надо снять 35%, а с Тима — 5%. Потом мы всей командой сверлили отверстия в бетонной стене резервуара. Пепел экономил каждый грамм пластиката, поэтому отверстий нужно было много, и сверлить их нужно было под строго заданным углом. В каждое отверстие Пепел закладывал на разную глубину несколько шариков пластиката, а потом заливал эпоксидкой. Пока закладывал взрывчатку, что-то насвистывал. А когда дело доходило до эпоксидки, начинал ругаться нехорошими словами. Эпоксидки он не любил. Но мы это только по губам определяли, потому что в вое насосов слов не слышно.

Тим должен быть мне благодарен за то, что остался дома, — думал я.

Но Тимоти совсем не хотел быть мне благодарен. Он язвил и ругался. А левая рука у него была обмотана бинтами. Тина по-прежнему лежала на кровати, но рот ее был заклеен широким медицинским пластырем. А на лбу светился свежий синяк.

— Спит? — спросил я.

— В отключке, — зло отозвался Тимоти. — Снотворные не действуют.

— Что с рукой?

— Укусила. Ты знаешь, она умная девчонка.

— Все они под дозой умные.

— Нет, она сама по себе умная. Попросилась в туалет. Я отвязал. Зашла в туалет, потом в ванную, набрала в рот воды, пожевала мыла, а потом выплюнула мне в глаза. И чуть не сбежала.

Я сходил в аптеку, посоветовался со старым аптекарем, накупил снотворного и бинтов и перебинтовал Тимоти руку. Потом распечатал одноразовый шприц, отломал носик у ампулы снотворного и вколол Тине три кубика. Сорвал с ее рта пластырь и лег спать.

В шесть утра нас разбудили вопли Тины. Я вколол ей еще три кубика, выслушал, что о нас думают соседи, извинился и опять лег спать.

Утром выяснилось, что рука у Тимоти распухла, работать он не сможет, поэтому сидеть ему опять с Тиной. А я купил в аптеке затычки для ушей и пошел сверлить стену.


Через пять дней такой жизни мы с Тимоти сбросили килограммов по семь, а Тина вообще превратилась в скелет. Но рука у Тимоти начала заживать, и мои кровавые мозоли от перфоратора начали заживать, а Тина просила уже не дозу, а чтоб я вколол ей снотворного. Так и спала по двадцать два часа в сутки с короткими перерывами на завтрак, ужин, туалет и массаж. Массаж делал Тимоти. Чтоб пролежней не было. Ему видней.

— Парни, я вчера Кенора видел, — сообщил Пепел, когда мы переодевались перед работой в оранжевые комбинезоны рабочих-ремонтников.

— А он тебя?

— Он меня тоже. Скосил глаза, кивнул слегка и пошел своей дорогой. Так и разошлись. Я по одной стороне улицы, он по другой.

— Хвост за ним был? — хмуро спросил Бес.

— Был. Один кибер в трех шагах сзади, другой в десяти.

Крот зарычал и сжал кулаки. Они были с Кенором друзьями. Пока Кенор не засветился…

Всех нас это ждет, — думал я, налегая на рукоятку перфоратора. — Все будем на хвосте киберов таскать… Доживем еще, что все компьютерные сети сольются! Не стены рвать нужно, а сети! Чтоб ни одного дикого компа не осталось! Чтоб ни одного! К рукам их надо прибирать. Иначе они нас!

Бетонная пыль сыпалась на одежду, на лицо, но я работал, не обращая на нее внимания. Яростно и без устали. Словно мстил за искалеченную жизнь Кенора.

Кенор был из нашей группы. Но он засветился во Фриско. Мы должны были там загасить электроподстанцию, чтоб обесточить объект, но киберы быстро переключились на резервный подземный кабель. Тогда Кенор выскочил на эстакаду и начал прицельно бить по трансформаторам из ручного гранатомета. И засветился…

Теперь, куда бы он ни шел, за ним тащатся два-три кибера ремонтной службы. Они постоянно рядом. Из-за этого от него ушла жена…

Нет, только обыватели думают, что киберы могут причинить Кенору физический вред. Это было бы… слишком по-человечески. В киберов заложено, что человек может делать все, что захочет. Это его право. Но цель существования аварийно-ремонтной службы — устранять аварии в кратчайший срок. Каким-то образом сеть сумела вычислить, что если постоянно наблюдать за человеком, разрушающим технику, то можно резко сократить время на обнаружение аварии.

Кибера-шпиона можно уничтожить. Тут же появится следующий. Можно запереть перед его носом дверь. Появится сотня, и будут следить за всеми выходами из здания. Можно оторваться от преследования и запутать следы. Рано или поздно сеть вновь выследит и идентифицирует нужного человека. Но лучше не убегать и не прятаться. Потому что сеть накапливает опыт. И в тот момент, когда по-настоящему нужно будет скрыться, может произойти осечка.

В этот день мы кончили минировать стену резервуара и взялись за стену напротив. Я просто поразился, насколько обычный бетон отличается от спецбетона стены резервуара. Перфоратор погружался в обычный бетон как… Ну как раскаленный лом в лед. Очень быстро мы все закончили, и Бес разогнал нас по домам. А сам остался с Пеплом закладывать заряды и соединять вместе провода запалов, торчащие из стен. Я охотно удалился. Думайте как хотите, но сапер должен работать один. Пусть второй стоит за спиной, контролирует, в затылок дышит, но только пусть руками ничего не трогает. А если двое начинают провода скручивать, я лучше отойду.

Наша дверь оказалась заперта. Я постучал, и Тимоти мне открыл. Тина в черном трико сидела на одеяле, подтянув коленки к груди, крепко обхватив их руками. Зажмурившись, она монотонно качала головой. Тим запер за мной дверь, сел рядом с Тиной и начал массировать ей плечи. Или продолжил.

— Хватит! — резко сказала Тина. — Не могу больше. Привязывай.

Тимоти не стал спорить. Вколол ей в задницу три кубика снотворного и привязал к койке.

— Завтра, — сказал я Тиму, когда она заснула. — А у вас как дела?

— Все путем, все путем, — довольно отозвался Тим. — Видишь, тренируем волю. У девочки внутри есть твердый стержень.

Я рассказал о Кеноре. Тим поморщился.

— А ты знаешь, Тина знает пять входов в сеть! — неожиданно выпалил он.

— Кто их не знает.

— Да нет, она знает пять входов в ДИКУЮ сеть! Вот, я записал!

— Она сама тебе их сказала?

— Сама.

Это было неожиданно, и это было большой удачей! Входы в дикую сеть знали многие, но никто за так не делился подобной информацией. Потому что дикая сеть была бесплатна. Другое дело, чтоб разобраться в потоках информации дикой сети, нужно иметь семь пядей во лбу.

Я достал свой комп, подключился к сети и начал проверять информацию. Один вход принадлежал дикой сети электроснабжения, два — транспортной службе и один — коммунальной. Пятый не отозвался. Итого — зацепки на три дикие сети! Я связался с Бесом и сообщил ему. Бес передал информацию наверх и снял с меня и Тимоти штраф. Я не сказал об этом Тимоти. Ведь о том, что нас оштрафовали, я ему тоже не сказал.


Мы разбудили Тину, заставили сходить в туалет, умыться, потом вновь привязали к койке и вкололи снотворное.

— Удачи вам, парни, — сказала нам Тина, засыпая. Поняла, умница, что сегодня — не простой день.

Тимоти наполнил ванну водой, и мы вышли.

Бес выбрал командным пунктом заброшенный дом напротив резервуара. Мы поднялись на второй этаж. Крот был сонный, почти невменяемый. Засыпал стоя, прислонившись к стене.

— Что с ним? — спросил Тимоти.

— Потрошил дикую сеть по твоей наводке, — объяснил Бес.

— Ну и как?

— Крота не знаешь? Высветил целый сегмент сети. Премия — тысячи по три на нос.

— На рыло, — поправил я. — По три куска на рыло.

Не то, чтоб очень много, но приятно! Целый сегмент дикой сети перестанет быть диким.

Пепел пододвинул стол к окну и колдовал у него. Прибивал гвоздями выдранные из стен выключатели, подсоединял к ним проводки, сверяясь с тетрадкой и рычал на нас, когда мы приближались. Поскольку пользы от Крота не было никакой, Бес сам занялся компьютерами. Разложил на соседнем столе, подключал, тестировал. Зная по опыту, что эта бодяга продлится не менее часа, я уложил Крота на пыльный диван, а сам начал рисовать резервуар прямо на стене. Отсюда до него было не больше двухсот метров, и смотрелся он великолепно. Я нарисовал мрачную высокую стену, потом пририсовал башенки и бойницы. Получился замок. Наметил тонкими линиями осадные лестницы, катапульты, начал рисовать осаждающую армию, но тут меня позвал Бес и стал объяснять, какая цифирька на каком экране отвечает за какой датчик. Я прямо на столе начертил черным фломастером схему трубопроводов, отметил датчики и провел от них стрелки, указывающие на компы. Все согласились, что стало намного яснее.

— Готово! — сообщил Пепел. Осталось подключить аккумулятор.

— Окно открой, а то как в прошлый раз — стекла полетят, — посоветовал Тимоти.

— Не полетят. Не те заряды, — возразил Пепел, но окно распахнул. Комната сразу наполнилась гулом водокачки.

— Недолго осталось, — высказал общую мысль Крот, недовольно поднимаясь с дивана.

— Трехминутная готовность, — объявил Бес. Я согнал его со стула и сам сел за стол, уставленный компами. Окинул взглядом общую картину. График потребления — предобеденный спад, наполнение основного резервуара — в пределах нормы. Наполнение нашего резервуара — в пределах допуска. Давление в магистральных трубопроводах — в пределах допуска.

— К работе готов, — отрапортовал я.

— К работе готов, — эхом откликнулся Пепел.

Бес взглянул на часы.

— Начали.

— Концентратор! — скомандовал я. Пепел щелкнул крайним выключателем. Через секунду до нас донесся слабый хлопок взрыва. Концентратор информации перестал существовать. Сеть ослепла на один глаз.

— Ну, давай, закрывай вентиль! Та-ак-так! Умница! — азартно комментировал я, не замечая, что говорю вслух. — Закрыла! А теперь я его — на ручное! Открываем! Датчики уровня — на компьютер!

Картина, которую видела сеть, теперь разительно отличалась от происходящего на самом деле. Датчики говорили, что уровень воды в резервуаре понижается с расчетной скоростью, на самом деле он стремительно повышался.

— Четыре атмосферы, четыре с половиной, пять — считывал я показания. — пять с половиной…

На семи лопнул первый магистральный трубопровод. Рано, черт возьми! Теперь давление в резервуаре будет нарастать не так быстро.

Где-то в городе — потоп. Мощный поток во всю ширину улицы набирает силу. Остановилось движение, пешеходы спасаются в парадных. Машины, сигналя и мешая друг другу, пытаются развернуться.

— Семь с половиной. Восемь…

Второй трубопровод не выдержал. Давление в нем резко упало.

— Восемь с четвертью. Восемь с половиной. Восемь, три четверти… Девять…

Кажется, плакал мой тэмпер.

— Девять с четвертью. Девять с половиной…

Есть! Третий, и почти сразу за ним — четвертый трубопровод!

— Есть! — кричу я. — Давай, Пепел!

Пепел щелкает. Вздрагивают стекла.

— Раз-и, два-и, — отсчитывает он и щелкает вторым выключателем. Ничего.

— Что за черт! — шепчет он и щелкает несколько раз. Ничего. Давление в резервуаре падает. Девять с четвертью, девять… В разорванные трубопроводы воды уходит больше, чем поступает в резервуар, а воздух в верхней части стравливается через оставленное отверстие.

Пепел, матерясь, срывается с места, вырывает провода и прижимает к клеммам аккумулятора. Пол вздрагивает.

— Девять. Семь. Пять. Три, — считываю я показания датчиков. От нас больше ничего не зависит.

— Уровень давай!

Теперь, вместо давления, я послушно зачитываю показания уровня наполнения резервуара:

— Шестьдесят пять процентов, пятьдесят, тридцать пять…

Наша с Тимоти многоэтажка никак не хочет падать.

— Двадцать пять. Двадцать…

Крыша насосного зала слегка приподнимается и исчезает в бушующих водоворотах белой пены.

— Пятнадцать…

Двери и окна первого этажа многоэтажки вышибает мощный поток воды изнутри. По улице, крутя в шипящих водоворотах мусор, несется поток.

— Десять. Десять. Десять. Ниже не падает.

— И не упадет, — комментирует Пепел. — Десять — это уровень дырки.

Поток вдоль улицы мелеет.

— Смотрите! — кричит Тимоти. Здание страшно медленно чуть-чуть наклоняется, как бы приседает и опрокидывается, сминая этажи, в насосный зал.

Подаю последнюю команду. Закрыть вентиль и вновь перевести все исполнительные механизмы на автоматическое управление. Как было до нас. Вытягиваю вперед пятерню. Пальцы слегка дрожат.

Долгие две минуты никто не произносит ни слова.

— Ну вот и все. Ну вот и ладушки, — первым приходит в себя Бес. — Собираем барахло и сматываемся, пока не засветились.

Бес есть Бес. Но мог хотя бы поздравить. Так ему и говорю.

— А с чем вас, засранцев, поздравлять? Оставили город без воды, паршивцы! — резонно возражает он.


Шлепаем с Тимоти домой по мокрым тротуарам. Уже через три квартала нам навстречу попадается первая колонна техники. Людей нет, одни киберы. В жилых кварталах замечаю, что все несут с собой пластиковые бутыли с пепси, колой, минералкой, газированной водой и соками. Тимоти встает в хвост очереди и тоже покупает четыре двухлитровых пузыря оранджа. Ничего вкуснее не осталось. Теперь мы не отличаемся от окружающих.

По улице в сторону водокачки с ревом проносится еще одна колонна тяжелой строительной техники. Все как сорок лет назад. Когда народ был эвакуирован, а опустевшие города разрушены землетрясением по всему побережью. Я видел хронику. Разорванные компьютерные сети и коммунальные службы, потерявшие централизованное управление, взялись восстанавливать коммуникации кто во что горазд. Тогда и зародились дикие сети.

Через пару недель, когда угроза сейсмической опасности миновала и люди вернулись, киберы уже заканчивали восстановление городов. Основные городские службы и коммуникации функционировали. Вот только ни у одной из них не осталось единого центра управления. Невозможно централизованно управлять распределенной сетью, изначально ориентированной только на обслуживание текущих заявок.

Живые и функционирующие города-автоматы. Тогда это казалось забавным.


Тина сидела на полу, сжимая побелевшими кулаками ножку кровати. Я даже не сразу понял, почему кровать трясется и лязгает. Увидев нас, она вытерла кулаком капельку крови из прокушенной губы. Я присел рядом, заглянул в огромные, черные зрачки, провел ладонью по плечу. Тина виновато улыбнулась.

— Что я говорил! — обрадовался Тимоти. — Говорил я тебе, в девочке есть твердый стержень!

— Ты даже не знаешь, какой твердый, — выдавила Тина и разжала кулак. На ладони лежал маленький, помятый, но не вскрытый пакетик с желтоватыми кристаллами. — В пять раз подорожал, — сообщила Тина, закатила глаза и провалилась в обморок.

Дом гудел и вздрагивал. Снаружи грохотали строительные машины. Свет то и дело гас на несколько секунд, вновь загорался, мигал. Лампы светили вполнакала. Тимоти не выдержал и вышел посмотреть.

— Всю улицу перекопали, — сообщил он. — Меняют трубы.

Я достал комп и вызвал на экран канал новостей. Звук выключил. Так интереснее. На маленьком экране сменяли друг друга кадры залитых водой улиц, разрытых улиц, заполненных копошащейся техникой, вид с высоты на развалины насосной станции, на колонны тягачей, везущих на прицепах длинные, толстые трубы, колонны строительной техники, стекающиеся в город со всех окрестностей.

— Жратву надо было запасать, а не питье, — сердито заявил Тимоти, вернувшись после второй вылазки наружу. Я взглянул на его ботинки — два куска грязи. Тимоти тоже взглянул. — Улицу не перейти, — виновато сообщил он, снял ботинки у двери и попытался всунуть ноги в кроссовки Тины.

— Босиком ходи, — посоветовал я.


Утром я открыл кран. Ударила звонкая, упругая, сильная струя воды. Я подождал минуту, спуская ржавчину, наполнил тазик и выплеснул на Тимоти. Он зарычал, запустил в меня комком мокрого одеяла и сел.

— Уже идет?

— Идет! Еще как идет!

— Вот за что я люблю нашу работу! — заревел он медведем, сгреб меня в охапку и закружил по комнате. В спине что-то хрустнуло.

— Раздавишшшь… — просипел я. Тина тоже проснулась, села на кровати, натянув одеяло до подбородка и улыбалась. Страшная — как после болезни, лохматая, но счастливая. И зрачки у нее были почти нормальные. Только чуть-чуть побольше.

— Мальчики, возьмите меня в команду, — попросила она, когда Тим кончил ломать мне ребра. — Я вам пригожусь. Чес-слово.

— В какую команду? — фальшиво удивился Тимоти.

— Мастеров-ломастеров.

Я посмотрел на Тимоти, Тимоти на меня.

— Бес нас убьет, — обреченно сообщил Тимоти.

— Причем, с особым цинизмом…

— У меня диплом есть. Я строитель, — намекнула Тина. — Могу строить, могу ломать…

— Строитель нам нужен. Кенор как раз был архитектором. Разговор с Бесом беру на себя, — решил я.


Мастер-ломастер. Выдумает тоже… А ведь точное название. Дикая сеть способна поддерживать функционирование служб и сетей, но она не строит прогнозов на будущее. Вот, например, водокачка. Город растет, воды требуется все больше, но водокачка не расширяется. И чтоб обеспечить город водой, нужно разрушить старую до основания. Только тогда дикая сеть спроектирует и возведет новую. С заложенным в проект нормативным двойным запасом мощности.

Грязная работа, скажете вы. Не ломать нужно, а от диких сетей избавляться. А я разве спорю? Но вода нужна городу сегодня, а подчинение диких сетей может занять десятки лет. Они сорок лет бесконтрольно развивались, никто не знает, где физически расположены серверы, откуда получают энергию и где проложены каналы связи. Поэтому, пока не будет подчинен последний сегмент дикой сети, наша работа нужна!

Мы вышли на улицу. Тина держала нас с Тимом за руки и смеялась. Новенький, черный, только утром уложенный асфальт чуть прилипал к подошвам. Солнце весело отражалось в свежевымытых витринах. И весь город казался свежим и умытым.

Мастер-ломастер… Обзову Беса мастером-ломастером и, пока не опомнился, познакомлю с Тиной…

16.11.1998 — 27.12.1998

Шумил Павел ЛЮБИТ — НЕ ЛЮБИТ ЖЕСТОКИЕ СКАЗКИ СКАЗКА N2

Словно пузырь в голове лопнул, когда это случилось. Я по инерции сделал пару шагов и огляделся. Место узнал, хотя и с трудом. Посмотрел под ноги — и не знаю, как на ногах удержался. Это были не мои ноги! Ладно — ноги! На мне было платье!!! Темно-зеленое женское платье. Во-во, я тоже это подумал. Но черт с ним, с платьем. Мало ли кого можно в платье засунуть. Господи, если ты есть, не дай свершиться страшному. Я сейчас потрогаю, пусть там все будет на своем месте…

Мать твою!!! Да что же это, братцы?! Я же мужик! Молоком матери клянусь, мужик я!

Холодно стало. Желудок заледенел. Словно мороженое целиком заглотил. Нет, это какой-то кошмар. Надо только разобраться, и все встанет на свои места.

Оглядываюсь еще раз и устремляюсь в ближайший парадняк. Прячусь как крыса. На площадке между первым и вторым этажом осматриваю и ощупываю себя. У меня женская грудь. Хорошая, упругая грудь, хоть я и не шибко опытный специалист в этих вопросах. Настоящая. У меня прическа «конский хвост». У меня стройные ноги. Совсем не мои, и в колготках. Зато исконно моего между ног… Нету и в помине! И мускулатуры нету. И зуба с дуплом нету. Есть женская сумочка на ремне через плечо. Короче, я стал бабой. Тридцать лет был мужиком, а теперь стал бабой. Шел по улице, никого не трогал, и вдруг — бац!

Стоп. А я действительно шел по улице? Не помню. Минуту назад помнил, а сейчас не помню. Помню! В книжный магазин шел. Только это не здесь было, а в нашем районе. Тогда как я здесь оказался?

Полный самых нехороших предчувствий, открываю сумочку. Нахожу документы. Ломова Галина. Я — Ломова? Как бы проверить?

Высыпаю содержимое сумочки на подоконник. Чтоб у бабы не было зеркальца?.. Неужели нет?

Нашел! В пудренице. А где же еще? Мог бы сразу догадаться. В самый неподходящий момент на лестнице появляется бабка — божий одуванчик.

— Что-нибудь случилось, доченька?

— Ключ потерял…а.

— Так вот же они!

— Это не те.

— Как же ты теперь домой попадешь?

— К подруге надо через весь город ехать.

— А где ты живешь? Я тебя раньше не видела.

— Слушай, бабка! Шла бы ты… Полем, лесом, лесом, полем! Без тебя тошно.

Ушла. Смотрюсь в зеркало, сравниваю с фото на пропуске в библиотеку. Может, похоже, может, нет. Фото — 3 на 4. А в зеркало или глаз, или губы влезают. Поймешь тут… Смотрю, что еще в сумочке. Толстый почтовый конверт на имя Галины Ломовой. В конверте пачка цветных фото и письмо. На фотках — я. В смысле, та баба, в которую я угодил. Платье на мне то же самое. И мордашка ничего. Как раз в моем вкусе. Может, я как раз такую тридцать лет ждал. Дождался, ешкин кот! «Сам наутро бабой стал»…

Спокойствие, прежде всего спокойствие. Итак, что мы имеем? Это не трансформация, это реинкарнация. Это не я стал бабой, это мой дух переселился в женское тело. Галина и раньше жила в этом городе, если ей письма пишут. А что, интересно, стало с моим телом? Реинкарнация — это же после смерти происходит. Блин! Вот блин! Может, мне кирпич на голову упал? Я даже сам не заметил, как коньки отбросил. Шел себе в книжный магазин, вдруг кирпич по голове шмяк! От удара всегда последние минуты забываешь. И вот я здесь. В женском теле. Ничего о себе не знаю. Где живу, с кем живу, где работаю — ничего не знаю. Прямая дорога в психушку. Я там расскажу, что был мужиком, и все врачи будут кипятком от восторга писать. А в истории болезни запишут: «Мания величия». Ведь ни одна сука не поверит. Нет, не хочу в психушку. Буду в Штирлица играть. До последнего. А припрут к стенке, сошлюсь на амнезию. Шел, споткнулся, очнулся — гипс. Нет! Шла, споткнулась!

Не то, чтоб успокоился, но ясней стало, что дальше делать. Легенду разрабатывать. Кто я, знаю. Где живу? Адрес! Адрес на конверте!

Итак, для начала неплохо. Не под кустом ночевать буду. Хотя, может, под кустом было бы лучше. Еще лучше бы в моей квартире, но если я умер на улице, там милиция появится. У них ключи будут — из кармана моего бренного тела, а у меня — нет. А если я умер дома, полный облом! Куда тело дену? Меня же и обвинят. Не, домой соваться нельзя. Что обо мне в письме пишут?

Галка, привет! Ох, и здорово ты на фотках вышла! Я даже завидую. А Володька одну фотку хотел себе зажилить. Но я ему сказала: «Нечего! Мной любуйся!» Счастливая ты! Два месяца отпуска, и ни сада, ни огорода! А мы — как ежики! Все лето! Соскучишься — приезжай. Я и тебя запрягу! И жениха тебе подыщем. Нет, Галка, серьезно, 27 лет — пора семью заводить. Тебе домой, в четыре стены не скучно возвращаться? Мужики — они только с виду страшные. Им с самого начала воли не давай, и все будет тики-так! Все! Целую! Пока!

На такую удачу даже не надеялся! Живет одна, и еще в отпуске! В смысле, я живу. И я тоже жил в отпуске.

Еще раз смотрю на адрес, сгребаю все в сумочку и двигаю в свою нору. Уже на улице благодарю судьбу за то, что Галка носит простые туфли, а не на высоком каблуке. На «гвоздиках» я бы обломался.

Дом нахожу без труда, квартиру тоже. Со второй попытки подбираю нужный ключ. Защелкиваю замок на собачку, зашториваю окна и торопливо осматриваю квартирку. Маленькая, ухоженная, двухкомнатная. Комнаты пятнадцать и десять метров. Это на взгляд. Кухня, ванна, туалет. Девичья келья. Роюсь в шкафу, срываю платье, лифчик, натягиваю спортивный костюм. С мылом смываю всю косметику с физиономии. Хотел коротко подрезать ногти, но они оказались накладные. И не противно бабам на руках всякую гадость таскать? Сметаю все косметические причиндалы в ящик под зеркалом. Вытаскиваю из ушей серьги — туда же.

Через полчаса стал похож на человека. Педикюр на ногах смывать не стал. Сам сойдет. Полностью раздеваюсь, осматриваю себя в зеркало. Не следила эта баба за собой. Ну ни капли. О том, что такое утренняя зарядка, только по радио слышала. Цыпленок! С плоскими ногтями. Ни бицепсов, ни трицепсов. Ляжки есть. Может, велосипедом занималась?

Сделал тридцать приседаний. Груди вверх-вниз прыгают. Непривычно.

Ничем она не занималась. Ни велосипедом, ни бегом. Мышь белая, домашняя.

Тут мое тело не выдержало и разревелось. Честное слово, тело, а не я. Я так, взахлеб, с детства не плакал. Хотел остановить процесс — куда там… Уткнулся носом в подушку — и открыл кингстоны. Потом сменил постельное белье, перевернул подушку, чтоб под головой сухо было, уставился в потолок и думать начал. О жизни, о себе.


Нужно ли выяснять, что случилось с моим настоящим телом? Нужно. Только очень страшно. Пока не знаю, есть какая-то надежда. А если узнаю, что меня трамвай поперек переехал — это же все! До старости в женском теле куковать… Это что, мне рожать придется?.. Мне, мужику? Нет. К такой мысли надо с детства себя готовить. Торопиться не буду, сначала освоюсь, но нужно сделать операцию стерилизации. Нехватало еще родами помереть. Родил — анекдот из одного слова.

А баба я, или в девках хожу? Двадцать семь лет — для девушки многовато. Но чем черт не шутит? Как бы проверить? Я же не разбираюсь, где она там, девственная плевра? Нет, плева. Плевра — это в легких. Раньше надо было смотреть. Но те девушки, с которыми спал — они уже были не девушки… Да и не так их много было… Не ладилось у меня с девушками, что себя обманывать.

За такими мыслями и уснул. А утром оказалось, что испачкал простынь кровью. Месячные… Ядрит твою раскудрит! Теперь всю жизнь — прокладки, тампексы, памперсы. Или памперсы — это другое? Точно другое. В ванной пакет с прокладками был. Хорошо, что вчера не выкинул.

Уныло рассматриваю свою опухшую от слез мордочку в зеркало. Смазливая мордашка. Даже заплаканная. Мне бы понравилась. И грудь хорошая.

Ладно, как бы там ни было, а это тело теперь мое. Значит, надо приводить его в форму. Раньше надо было начинать, момент упущен, но кое-что и сейчас можно поправить. Этому телу двадцать семь, моему было тридцать. Так что три года жизни судьба мне подарила. И вообще, бабы дольше живут. Хоть что-то хорошее во всей этой истории.

Обшариваю всю квартиру, собираю в кучку документы и деньги. Документов — прорва, а денег могло бы быть и побольше. Ага! Под обложкой записной книжки — заначка в полторы тысячи баксов. На первое время хватит.

Облачаюсь в спортивный костюм, кроссовки, беру легкий рюкзачок, сумку и иду по магазинам. Сначала — за продуктами. Картошка, четыре упаковки сосисок, куча мясных консервов, пара огурцов по полметра длиной, помидоры, сметана. Что еще? Не посмотрел, соль была? Не помешает. Маргарин! Еще шесть пластиковых коробочек по четыреста грамм каждая. Два круглых хлеба. Все, автономность на неделю обеспечена. Еще — по паре пакетов молока и кефира — и еле доползаю до дома. Все тело болит. Хилое тело. Неженка. Но теперь все в моих руках.

Второй поход — в спортивный магазин. Долго примеряю гантели по руке. Мои были — 12 кг. Из Петрозаводска привез. Ближе не нашел. А там — заглянул в магазин — лежат, на меня смотрят! Черные, блестящие! Мечта моего голодного детства! Купил. И смех, и грех. Туристский рюкзак с палаткой, спальником и всем прочим — двадцать кг, а в руке сумочка с двумя гантельками — 24. Ребята сначала смеялись, потом просили одолжить гантельку вместо якоря для лодки на рыбалку. В рюкзак друг другу подкладывали.

Но это тело слабовато. Остановился на пятикилограммовых гантельках. По совести, нужно бы четыре, но стыдно такую мелочь покупать. Ничего, за месяц-два приведу тело в форму, пять будет в самый раз.

С трудом дотащился до дома, рухнул на кровать. Отлежался, заставил себя сделать десять отжиманий от пола, два десятка приседаний. Болит все.

Прокладки чертовы!!! Господи, до чего неудобно по малой нужде в туалет ходить!


На утро опять глаза от слез опухли. Ну честное слово, это не я, это оболочка плаксивая досталась. Днем-то все нормально, все под жестким контролем сознания.

Сделал зарядку. Мышцы ноют после вчерашнего. Перебрал с нагрузками. Ну не сбалансировано это тело. Низ более-менее, а то, что выше пояса — слезы! Пресс — этим словом просто назвать нечего. Центр тяжести непривычно низко. Мышцы спины не развиты. И все ноет…

Сел разбирать документы. Внимательно, без спешки. Как разведчик, который легенду изучает. Купил десяток картонных папок, разложил все по темам, подписал, где что. Долго-долго вглядывался в фотографии. Работу придется менять, это ясно. Сослуживцы в момент расколют. Да и знания по профессии нужны.

Когда надоело возиться с бумагами, занялся одеждой. Платья, юбки… Мар-разм! Может, к пенсии и привыкну. Пересчитал еще раз наличные, измерил портновским метром талию, бедра и пошел в магазин. За джинсами.

Цены! Мама моя родная! Джинсовый костюмчик — мой мужской вдвое меньше стоил, хотя в плечах вдвое шире. Продавщица — «обязательно носите лифчик. С вашей грудью надо носить лифчик». Убил бы на месте.

Вышел из магазина — присматриваться начал. На самом деле мужики пялятся. В открытую. В глаза посмотришь — улыбаться начинают. Рот до ушей. А мое тело краснеет. Разве организму объяснишь?

Пришел домой в тоске глубокой. Неадекватная реакция у тела на мужиков. Боится оно их. И я боюсь. В своем родном теле троих раскидать мог — как нечего делать. Были случаи. А в этом — с одним ведь не справлюсь, если что… Нет, я объективно подхожу. Навыки навыками, но для хорошего удара массу иметь надо. Хорошо развитый плечевой пояс. Ничего этого у меня нет. Разве что ногой в челюсть.

Можете меня осуждать, но решил отлить из свинца кастет. Самый простой. Без лезвия, без шипов. Болванка килограмма полтора весом, чтоб удобно на пальцах сидела, больше ничего. Обыскал всю квартиру — из инструментов только легенький молоток и клещи дореволюционных времен. Взглянул на часы, взял еще деньжат и пошел покупать инструмент, пока магазин не закрылся. Вышел на улицу — у мусорного контейнера старый автомобильный аккумулятор лежит. То, что надо! Пробки снял, кислоту слил и думаю, как его до дома дотащить. Он же советских времен, полтора пуда весит. В кислоте весь. А на мне — новенький джинсовый костюмчик. И тело хиленькое. Обвязал аккумулятор проволокой, волоку за собой — как маленькие дети машинки на веревочке таскают.

— Девушка, вам помочь?

Парень. Молодой. В джинсах. Рот до ушей. Может, мы знакомы?

— У тебя времени свободного много?

— Не очень, но час есть. Меня Юра зовут. А тебя?

Уже на «ты» перешел. Нет, это я первый. Первая. Представился — значит, не знакомы. Не перепутать — меня зовут Галина.

— Галина. — Распрямляю натруженную спину и оцениваю парнишку взглядом. Самый обычный. Это я измельчал…а, теперь любой амбалом кажется. — Слушай, Юра, ты для меня слишком молод. Мне двадцать семь. Тебе ничего не светит.

Уже примеривается, как аккумулятор удобнее нести.

— Поставь на место! Он в кислоте. Штаны испортишь!

— Куда нести?

— Ну идем, если сам напросился. Только знай, я тебя и на порог квартиры не пущу.

Бедняга. Ноги циркулем. Двадцать четыре килограмма нести, да так, чтоб к рубашке не прижать — это тяжело. Сам напросился.

— Уф! Галина, нескромный вопрос: зачем такой симпатичной девушке битый аккумулятор?

— Свинец нужен. Кастет отлить.

Споткнулся даже.

— Вы знаете, другой я бы не поверил. А вам верю. Вы вся напряженная. Галина, может я вам помочь смогу? Поверьте, разборки с кастетами — не женское дело.

— Глупый ты. Я еще в десятом классе кирпич прямым ударом ломал…а. Кастет мне нужен чтоб убивать не пришлось.

— Как это?

— Если я кулак покажу, ты испугаешься? То-то. А этим кулаком я тебя могу в пару секунд замочить. — Посмотрел на свой кулачок — самому смешно стало.

— А кастет?

— Кастет — показатель серьезности намерений.

— А если не поверит?

— Значит, покойник был глупым человеком.

Это я говорю уже в лифте. Юра мужается из последних сил. Того и гляди уронит аккумулятор мне на ногу.

— А вы опасная женщина.

Облегченно сгружает аккумулятор у двери моей квартиры, смотрит на свои грязные ладони.

— Только об штаны не вытирай. Заходи, вымой руки и выметайся!

— А аккумулятор?

— В ванну. Под струю.

Пока он отмывается в ванной, мою ладошки на кухне. Машинально бросаю взгляд в зеркало, кусаю губы, чтоб покраснели. Честное слово, это не я, это тело само делает. Рефлекс.

Юра, вытирая руки, заглядывает в комнату. Я тоже окидываю комнату взглядом постороннего. Умеренной степени бардак. Спортивный костюм — на столе, сверху — молоток с клещами, гантельки в углу. Отбираю у парнишки полотенце, разворачиваю на 180, толкаю к двери.

— Все, выметайся. Мне в магазин успеть надо.

В лифте Юра пускает пробный шар.

— Галя, сейчас я на три дня уезжаю. А что вы делаете э… в субботу вечером?

— Не знаю, Юра. Ничего не знаю. Чао!


Почти весь день на кастет потратил. Сначала хотел модель из дерева вырезать, но возни много. Вырезал из пенопласта. Это даже лучше. Пенопласт мягкий, если сжать посильнее, форму по руке принимает. Детальки склеил клеем ПВА. Лезвием бритвы подрезал шершавинки — кастет получился загляденье! Как раз по моему кулачку.

Обмазал модель маргарином, развел гипс, изготовил форму. В большой консервной банке расплавил на газу свинец, залил. Первую отливку испортил. Маргарин выгорать начал, в отливке пузыри и каверны образовались. Вторая отливка получилась — что надо. Спилил леток, соскоблил ножом неровности. Шедевр! Сам на руку просится. На мою руку! Костяшки прикрыты, каждый палец в своей канавке. Кто другой мой кастет просто надеть не сможет. Разве что пятиклассник.

Посмотрел я на это великолепие, вздохнул и заново все начал. Слишком громоздкая вещь получилась. Только в сумочке носить. А сумочку как раз первую вырвать могут. Хотя с другой стороны, сумочка на длинном ремне с кастетом внутри — сама по себе неплохое оружие.

Отлил второй кастет. Обычная плоская свинчатка с четырьмя дырками для пальцев. Никакой эстетики, никаких архитектурных излишеств. Простая челюстная дробилка. Приятных эмоций не вызывает, но дает чувство уверенности в наше неспокойное время. В карман ложится — как будто карман специально под нее сшит.

А теперь предстоит самое неприятное. Дальше откладывать нельзя. Нужно выяснить, что же со мной случилось. Может, проводить в последний путь. Если получится, выдам себя за собственную подружку, организую похороны по своему вкусу. Вещи друзьям раздам, что-то из мелочей себе возьму. Друзей убедить несложно будет. Детали собственной биографии пока не забыл.

Пытаюсь убедить себя, что все правильно, но чувство премерзкое. И с каждым шагом все больше тянет повернуть назад. Вот сейчас поднимусь на свой этаж, а квартира опечатана. Что делать? В милицию идти? А почему бы и нет? Там только рады будут похороны на кого-то спихнуть.

А когда до парадной остается несколько шагов, в моих окнах вспыхивает свет. Ноги сами собой меняют курс и несут к парадной соседнего дома. Поднимаюсь на пятый этаж, сажусь на подоконник. Джеймс Бонд в юбке.

По квартире хожу я. Прежний. Ставлю чайник на газ, включаю телевизор, что-то ищу на книжной полке.

А я, который Галина Ломова, тихо рыдает, сидя на подоконнике. Не было смерти, не было реинкарнации. Мое сознание каким-то таинственным образом раздвоилось и вытеснило сознание Галины Ломовой. Назад пути нет. Тело занято, я в том теле лишний. Лишняя. Надо привыкать к новому полу.

Плетусь домой как побитая собачонка. Не помню, как раздеваюсь, и третью ночь подряд мочу подушку слезами.

Случалось ли такое с кем раньше? Может, не один я такой? Одна такая — так теперь надо называть. А кто сознается? Я хочу сознаться? Да под пыткой не расколюсь. Если найду других пострадавших, ведь помогут. Только как найти? Чем они от обычных людей должны отличаться? Да тем, что резко изменили образ жизни и профессию. Или на какое-то время в психушку сыграли. Нет, с теми, кто в психушку сыграл, лучше не связываться. А как я узнаю адреса тех, кто профессию сменил? Что я — отдел кадров? А если ошибусь? Нормальному раскроюсь? Инженеру, который ради заработка в токари пошел? Тут как раз в психушку и угожу.

Есть один человек, который меня не выдаст! Я сам! Сергей Варанов. Работающий, неженатый, с жилплощадью. Никто не удивится, если в квартиру к тридцатилетнему парню зачастит двадцатисемилетняя девушка, которая выглядит на двадцать пять.

А сам себе я помогу. Только бы убедить себя, что раздвоился. И опасаться самого себя не надо. В койку не потащу. Не тот характер. Будет время подумать. Вдвоем подумаем. Не брошу же я сам себя в беде.


Дождь барабанит по подоконнику. Мускулы ноют. Весь плечевой пояс. Пресс тоже ноет. Или внутри? С этим бабским организмом сам черт не разберется. Готовить надо… Если я замуж выйду — это мне на двоих готовить придется? Тоска…

Заставляю себя встать и, стеная в голос, машу гантельками. Надо было четырех килограммовые брать. Жадность губит.

Мою посуду, скопившуюся в раковине, чищу картошку, варю кастрюлю супа. Самую большую из тех, что в холодильник влезают. Чтоб — на неделю. Но это я время тяну. Пора идти с собой знакомиться, но страшно очень. Вот и выдумываю занятия. Комнату убрать, пол подмести…

Хватит! Пора. Натягиваю плащ и выхожу под дождик. Мелкий, противный, осенний дождик.

А этого гада нет дома. Долго-долго звоню в дверь, потом занимаю наблюдательный пункт в парадной напротив. Рано или поздно он вернется.

Вечереет. Неужели он уехал? Не должен. Дело есть. Из-за которого и взял два отпуска подряд. Блин! Об этом деле я забыл. Это дело мне не в масть. Просто трудно придумать что-либо хуже. Авось не успел…

В моих окнах зажигается свет. Потом — на кухне. Так он дома был! Дверь не хотел открывать. Шакал я паршивый! А если я не один там?

Бегу по ступенькам на пятый этаж. Занимаю наблюдательный пункт. И как раз в этот момент свет гаснет. Пока соображаю, что делать, он выходит из подъезда. С моей коробкой в руках…

Проходя мимо мусорного контейнера, небрежно бросает ее. Мою коллекцию! Которую я двадцать лет собирал!

Скатываюсь с лестницы, вытаскиваю коробку, стираю рукавом капли дождя. Моих женщин — в помойку. Небрежным жестом! Да что же это!

Дождь бьет в лицо, смывает слезы. В груди пусто и холодно. Если он выбросил моих женщин, значит в нем не осталось ничего от меня! Я весь перешел в это тело. А там — пустая оболочка. Зомби ходячий!

А может, что-то и осталось. Я же не могу узнать, все о себе помню, или нет. Но главного не осталось. Главного, что делало меня мной, в нем больше нет.

Было такое в литературе. Разделяется человек на две половинки. В одной — хорошее, в другой — плохое. А какая мне досталась? Он мне дверь не хотел открывать — это как? Нет, у нас с ним другой случай. У нас разделение на мужское и женское начало. Это лучше или хуже?

Дома стаскиваю мокрый плащ, вешаю на плечики над ванной. Джинсовый костюмчик тоже промок. Переодеваюсь в спортивный. Расчесываю мокрые волосы, принимаю пятьдесят грамм водки для согрева и открываю коробку.

Вот они — мои женщины. Вырезки, открытки, фотографии. Самые-самые. Вот девушка с дельфином. Маска сдвинута на лоб, радостная улыбка в тридцать два зуба — и ответная улыбка дельфина. Изумрудная, прозрачная вода.

А вот реклама велосипеда. Эта девушка, видимо, никогда не ездила на спортивном велосипеде. Нужно переключить скорость, и фотограф поймал в кадр ее озабоченную физиономию.

Гимнастка перед прыжком. Она уже вся там, в полете. Не видит и не слышит ничего вокруг. Самый первый, еще медленный шаг разбега.

А вот стайка девушек на пляже. Огромный красно-синий мяч, а из одежды на них — только ленточки, которые волосы удерживают.

ХарАктерный танец. Она молода, ослепительна, в ярко-красном платье. Партнер пожилой, в строгом коричневом костюме.

Каждая из моих женщин в чем-то особенная. Самая-самая. Такая, что увидишь мельком на улице — и обязательно обернешься. А может, такими их сделал фотограф. Какая разница? Но выбрасывать-то их зачем? Пусть от меня в том теле хоть десять, хоть пять процентов осталось, я бы этого не сделал.

Я бы этого не сделал.

Срываюсь с места, торопливо натягиваю холодный джинсовый костюм. Никак не могу просунуть руки в мокрые, слипшиеся рукава плаща. На мокрые волосы — черную, широкополую шляпу.

Улица, машина, заинтригованное лицо водителя. Ему кажется, что он стал участником какого-то детектива. Чтоб не разочаровать парня, достаю из сумочки, примеряю и тут же убираю на место кастет.

— Здесь остановите, — протягиваю ему на десятку больше запрошенной цены.

— Девушка, мне кажется, вы выбрали занятие не по профилю. Может, я могу быть чем-то полезен?

— Вы меня не видели, я вас не видела. Езжайте.

Мужики как мухи липнут. А я? Зачем играю? Волнение погасить. Свою нервную дрожь ему передать. Парень меня теперь до смерти не забудет. Друзьям расскажет, как подвозил амазонку с кастетом.

Вдавливаю кнопку звонка. Опять не хочет открывать. Звоню три длинных, три коротких, три длинных. Три длинных, три коротких, три длинных. Осторожные шаги в коридоре.

— Кто там?

Штрих. Я никогда не спрашивал через дверь.

— Ломова Галина. Или Сергей Варанов.

Торопливо щелкает замок. Захлопываю за собой дверь, прислоняюсь к ней спиной и смотрю на этого амбала с дрожащими губами.

— Здравствуй, Галина, — говорю я. — Я Сергей. Ну и влипли мы с тобой.


— … поменяться работами?

— Ну да! Ты приводишь меня на мою работу, говоришь, что увольняешься и что подыскала замену. Потом идем на твою работу. Каждый остается при своей профессии. Ну как, идет?

— Ты думаешь, что это с нами навсегда?

Стоим рядом перед зеркалом. Вот он — я. И рядом со мной — девушка. Сейчас крепко-крепко зажмурюсь, а когда открою глаза, так и будет…

Как же… Мечтать не вредно. А эта, в моем теле… Рева-корова! Смотреть, как хнычет и размазывает по щекам слезы амбал на полторы головы выше тебя — противное зрелище. Поэтому амбал получает локтем в бок.

— Не позорь мое тело, плакса!

— Я-а!.. Ты что?

— Ох, горе ты мое! Учись быть мужиком.

— Ты мне поможешь?

— Куда же я, на фиг, денусь?

Все ясно. В этой упряжке я за коренного. Ну просто удивительное несоответствие между моим телом и робкой, напуганной девчонкой в нем. Я, если честно, тоже напуган. Все вещи в квартире кажутся огромными. Чуть ли не в полтора раза больше, чем были. На улице это не так сказывалось. Разве что в вагоне метро трудно до поручня дотянуться.

— Слушай меня внимательно. Что случилось, то случилось. Тебе это не нравится, мне тоже. Но это так. Ты мужчина, а я женщина, понял? Учись думать о себе как о мужчине, веди себя как мужчина. Иначе в психушку загремим. Оба.

— Я буду стараться. Не сердись пожалуйста.

До глубокой ночи засыпаем друг друга вопросами. Об особенностях тела, о друзьях и знакомых, о привычках. Когда глаза начинают слипаться, вытаскиваю из дальнего угла шкафа надувной матрас и спальный мешок.

— Надувай.

— А насос? — спрашивает этот дылда.

— Ртом надуешь. Восемнадцать вздохов на большую подушку, шесть на малую. Твое тело это сто раз делало. Стоп! Не так. Не напрягайся. Просто делай глубокий вдох носом и спокойный глубокий выдох в матрас. Пыжиться не надо.

Матрас надут. Подкидываем монетку, чтоб выяснить, кому спать на кровати под одеялом, а кому — на полу а-ля турист. На полу выпадает мне. Гашу свет. Зажмуриваюсь и твержу про себя: «Я женщина, я женщина. Меня зовут Галина. Я женщина.»

— Сергей…

— А? Какой я тебе Сергей?!

— Ну прости. Ты, когда спишь, трусики снимаешь?

— Это у женщин трусики. У мужчин трусы. Как хочешь, так и делай. Теперь это твое тело. И перестань звать меня Сергеем. Привыкай к Галине.

— Друзья меня Галкой звали.

— Во-во. Спи.

Тишина. Зеленый отсвет электронного будильника на потолке.

Я женщина, я женщина. Меня зовут Галина. Галя. Я женщина…

— Гал…

— Что?

— То, что с нами произошло, такого ведь не бывает. Это как в сказке…

— Ну и?

— Если болезнь сказочная, то может и лекарство должно быть…

— Ну говори, говори.

— Ну как принц будил спящую красавицу…

— Поцелуй?

— Или что-то серьезней… Сказки ведь для детей. Жизнь жестокая. Но когда мы сольемся… мы станем как бы одним… А потом разъединимся. Может, наши души разберутся, где чье тело?

— Глупости!

— Да-да…

— В жизни так не бывает. Это не сказка.

— Но… Да, не сказка.

Сейчас ведь опять разревется. Приучит мое тело к слезам. Как же мне из нее мужика воспитать? К черту… Я женщина, я женщина, я женщина. Ох, нескоро я стану женщиной… Стоп! Что же это получается?!

— Сергей, я не голубой.

— Я тоже не розовая! Дурак!

Обидел…

— Извини. Это все нервы.

— Забыли.

Я женщина, я женщина…


— … вверх, в стороны, вверх, в стороны. Вперед, вниз, вперед, вверх!

— Тяжело…

— Каждый день зарядку нужно делать, тогда не тяжело будет. Положи гантели, теперь — отжимания от пола. Тридцать раз. Начали!

— Галя, тебе нельзя.

— Почему?

— У тебя период такой.

— Какой?

— Ну… месячные. Если будешь тяжести поднимать, можешь в больницу попасть.

— О, господи! Раньше бы знать… Но у тебя-то их нет. Начинай. Я считать буду.

— Галь… Я больше не могу!

— Разговорчики! Ты мне тело избалуешь! Я полсотни отжиманий делаю.

— У-у-ф… Вы, мужики, все психи.

— Разговорчики! Поднимайся с пола, раздевайся и в душ! Водные процедуры.

— Отвернись.

— Глупый! Что я, своего тела не видела?

— Тогда сама раздевайся!

Логичное требование. Скидываю одежду, смотрим друг на друга — и краснеем. Отвешиваю этому бугаю шлепок пониже спины, толкаю по направлению к ванной, включаю холодную воду. Визжим в два голоса. Я — понятно. Это тело не закаленное. А он-то чего?

Весело и с шуточками растираем друг друга махровым полотенцем. У него вдруг начинается эрекция. Никогда не видел такой изумленной физиономии!

— Но-но! Только без глупостей, — тоном детективного агента заявляю я и со смехом выкатываюсь из ванной.

— Га-ал… Как его успокоить? — жалобный голос из ванной.

— Сам успокоится. Привыкай! — приоткрываю дверь и просовываю в щелку трусы.

Завтракаем на кухне. Готовит Сергей замечательно. И вообще, все замечательно, кроме погоды за окном. С чего бы? Наверно, отходняк после трех суток тоски беспросветной. Появился свет в конце тоннеля. Я теперь не один. Не одна, то есть. И Сергей не один. Друг другу подсказать сможем, если что.

— Галь, коленки сдвинь, пожалуйста.

— Зачем?

— Ты сидишь… некультурно.

— А-а… Понял. Поняла, то есть. На чем я остановилась? Жить будем здесь!

— А почему не там?

— Эта квартира больше. И потолки выше. Сейчас съездим, заберем кой-какие вещи и начнем обустраиваться. А ту квартиру можно будет сдать.

— Галь, ты думаешь, мы навсегда в этих телах застряли?

— Не знаю. Но тебя, цыпленок, я теперь никому не отдам.

— Сама ты цыпленок, — робко огрызается Сергей. Просто удивительное несоответствие между характером и телом.

— Ага! Я цыпленок, твоя задача меня защищать. От хулиганов! — легко соглашаюсь я, уплетая бутерброды за обе щеки. Сергей смотрит на меня и тихо млеет. Никак влюбился?

А во мне что, материнские инстинкты проснулись? Это же не любовь. Любовь не такая. А и пусть! Хоть инстинкт, хоть дружба. Жить-то нам вместе.


Выходим из квартиры Галины Ломовой, нагруженные чемоданами. Чемоданы, конечно, несет Сергей. А я, помахивая сумочкой, объясняю ему, что так теперь всегда будет. Такая тяжелая доля ему выпала — быть сильным полом.

Навстречу тащится жалкое, промокшее, унылое существо с огромным туристским рюкзаком за плечами и связкой удочек и спиннингов в руке. Мокрые, обвисшие поля шляпы почти закрывают лицо.

— Не сутулься, расправь плечи, — шепчу я Сергею, копаясь в сумочке. Существо поравнялось с нами.

— Юра! Привет!

Существо отрывает хмурый взгляд от асфальта и расплывается в улыбке.

— А, Галя!

— Знакомься, это Сергей. А это Юра.

Оба донельзя смутились, неуверенно пожимают друг другу руки.

— Юр, ты ж три дня рыбачить собирался. Погода?

— Погода… — обреченно вздыхает Юра. — А у тебя как дела?

— Отлично. Вот! — неожиданно сую ему под нос кастет. Снимаю с пальцев, подкидываю на ладони и протягиваю ему.

— Ух ты! Профессиональный… — Юра, зажав удочки под мышкой, восхищенно осматривает кастет.

— Приманка, — небрежно говорю я, и достаю из кармана второй. — А вот это — рабочий.

— Галя, ты самая опасная из всех моих знакомых.

— Я это знаю, — смеюсь я. — Будь счастлив!

Через десять шагов оглядываюсь. Юра все еще смотрит нам вслед. Подмигиваю ему.

— Галя, зачем тебе кастет? — хмуро спрашивает Сергей.

— Я думал…а, ты о Юре спросишь.

— Ты ответь пожалуйста, зачем тебе кастет?

— Зачем? Чтоб таких дылд, как ты, по вечерам не бояться. Сам, между прочим, виноват. Ты хоть слышал такой термин — бодибилдинг? Нет, не спорт, а так. Спорт — это перебор, это ради медалей. А зарядку обычную по утрам делал? Слово такое — аэробика — знаешь? Вот если б делал, мне не пришлось бы сейчас с кастетом в кармане ходить!

— Я делала зарядку!

Ох ты, боже мой! Обиделся. Даже нижняя губа задрожала.

— Успокойся. Теперь зарядку будешь делать под моим чутким руководством. Бегать по вечерам будем. По шесть-восемь километров.

— Я-то пробегу. А ты на втором километре упадешь и не встанешь! Зеленоглазый скорпион!

Ну, слава богу, юморить начал.


— … это порнография.

— Пуританин! Где ты видишь порнографию? Эротика — да, есть. В Эрмитаже можно, а мне нельзя, да? Это — искусство. И ты не имел никакого права их выкидывать!

— Тогда ты не имела никаких прав тратить мои деньги!

— Твои?! Кто в той квартире прописан!!!

— Вот и я об этом… — тихо произносит Сергей, и у меня сразу пропадает желание ругаться. Он прав, а я — нет.

— Но все равно, мог бы подождать, прежде, чем чужие вещи выкидывать.

— Галя, прости меня.

Ну вот как с такой… с таким ругаться? Это не бесхребетность, как я в начале думала. Это характер такой мягкий… Закалять его надо. В турпоход пойдем! У нас два месяца отпуска. Возьмем в Приозерске лодку напрокат. Сначала по Вуоке пройдемся. Посмотрю, на что он способен. Потом в Ладогу спустимся. По настоящим волнам его погоняю.

Достаю карту и излагаю свой план. Как и ожидала, особого энтузиазма не вижу. Пущу в ход дипломатию.

— Тебе нужно учиться мужиком быть. Нужно?

— Нужно.

— Где это лучше делать? В городе, где на тебя со всех сторон смотрят, или в лесу.

Молчит. Ну и ладушки. Молчание — знак согласия.

— Галя, а как ты узнала, что я — то есть, что ты в отпуске.

— Из письма.

— Какого письма?

— В сумочке лежало. — Роюсь в сумочке, но письма там нет. Видимо, положила в одну из папок с документами. — Письмо от твоей подруги с дачей и мужем. Там еще твои фото были. В зеленом платье.

— Ой, Га-ля… Зеленое платье я надевала три раза в жизни! В магазине, когда мерила, и два дня в нем ходила… Никто меня не фотографировал. От кого письмо, помнишь?

— Не-а.

— Растяпа!

— Да не было там имени! Я его до буковки помню! И обратного адреса не было! Закорючка какая-то. Во! Мужа твоей подруги зовут Володька! Там так и сказано: «Володька одну твою фотку хотел зажилить».

Сергей надолго задумался. Потом вскочил.

— Галка, вот тебе карандаш, бумага, запиши как можно подробнее все, что помнишь из письма.

— Зачем?

— Пиши, потом объясню.

Пока я писала, он все рылся в бумагах в секретере. Там, где у меня квитанции на оплату коммунальных услуг. Потом сел верхом на стул, дважды перечитал мои каракули. Кивнул.

— Ну да.

— Что? — не удержался я.

— Ты детективы любишь?

— Не.

— А я люблю.

— Я знаю.

— Откуда?

— У тебя три полки ими забиты.

— Правильно… Слушай, у меня в кармане тоже было письмо! И тоже без имен.

— Ну и что?

— Как — что! Письмо с фотографиями, чтоб я узнал, где живу, что я в отпуске, что у меня два свободных месяца впереди. Все как у тебя! Это что? Ни о чем не говорит?

— Говорит. Только о чем — не знаю.

— А то, что письмо пропало?

— Как у Фантомаса?

— Нет. Совсем. Нет его — и все. Слушай, нам надо проверить квартиру на жучков.

— И тараканов! Ты детективов начитался.

— А ты очевидных вещей замечать не хочешь. Это все подстроено!

— Что — все?

— Ну, то, что нам мозги поменяли. И теперь за нами наблюдают!

— А письма?

— А письма — это чтоб мы в психбольницу не угодили! Я же хотел в поликлинику идти. Сказал бы, что упал, головой стукнулся, ничего не помню. Ни имени, ни адреса. Пусть разбираются. А потом письмо прочитал, решил чуть подождать. Вдруг само пройдет.

Вот тут мне стало страшно. Страшнее, чем в тот момент, когда женщиной стала. Потому что поверила. Потому что все факты укладывались как патроны в обойму.

— Но что им от нас надо?

Сергей наморщил лоб.

— А что мы сейчас делаем? С нами сотворили страшное, а мы стараемся собой остаться. По-человечески жить.

— Реакции на нас изучают — вот как это по-научному называется. Мы — мышки в лабиринте. Идем!

— Куда?

— Куда Макар телят не гонял.

Сергей удивленно поднимает брови, потом кивает и натягивает ботинки. Я достаю с антресолей мощный аккумуляторный фонарь, разводной ключ, веду Сергея на второй этаж. Там живет Толик, мой старый знакомый еще со школы. Сейчас он на даче, но ключ от его квартиры у меня есть.

— Дай ключи.

Сергей протягивает мне связку. Открываю дверь, складываю в сумку кое-что из Толиковой одежды.

— Идем.

Спускаемся в подвал. В подвале у нас бомбоубежище. То ли со времен прошлой войны, то ли на случай атомной. Хорошее, теплое, сухое бомбоубежище. Мне с детства все подвалы в районе знакомы. В спелеологов играл.

Разводным ключом поворачиваю головки четырех запоров на толстой железной двери. Сергей включает фонарь. Запираю за собой дверь, щелкаю выключателем. Свет загорается.

— Раздевайся, — говорю Сергею и первая сбрасываю одежду. Толикова рубашка на мне как платье. А штаны чуть ли не до подмышек. У Сергея картина обратная. Рукава по локти. Складываю нашу одежду в сумку, саму сумку — в угол под скамейку и веду Сергея за следующую стальную дверь.

— Вот теперь можешь говорить.

— Думаешь, здесь нас не прослушают?

— Сегодня — нет. Если в одежде и были жучки, то все за дверью остались. Завтра Они могут что-нибудь придумать на такой случай, а сегодня — вряд ли. А если нас и сейчас прослушивают, то хана полная, и нечего об этом думать.

А потом мы почти час строили гипотезы. С пришельцами и без пришельцев, со злым умыслом и без, против нас и против всего человечества… На благо человечества… А потом Сергей сказал:

— Глупости все это.

— Почему?

— У нас улик нет. Без улик все это — слова.

Все-таки в подвале холодно. Я покрепче прижалась к нему и положила его руку себе на талию. Сам ведь не догадается. А это тело старается меня в бабу превратить. Ну и пусть. Не буду противиться.

— Где я тебе улики возьму?

— Галка, вдвоем мы — команда! Думать буду я, а ты специалист по оперативной работе.

— Был специалист, пока ты в мое тело не переехала.

— Глупая, ты ничего не поняла. Когда сила понадобится, ты меня позовешь. Я — теоретик, а ты практик. Как с этим подвалом — я бы в жизни не догадался.

— Уговорил. Что делать, шеф?

— Думать! Кто послал письма, мы не знаем, так?

— Так.

— Глубже копаем. Почему у тебя два отпуска подряд?

— Взял за этот год, и за предыдущий.

— А почему ты взяла их подряд?

— Тогда я был ОН! А почему взял, тебя не касается!

— Ну и глупо. Много мы так надумаем, если друг от друга будем улики прятать. Вот я сразу могу сказать, что ВЗЯЛА два отпуска, потому что обратилась в брачную контору. И мне там поставили условие: два месяца на медовый месяц. На привыкание к мужу. Иначе брак будет непрочным, и они ничего не гарантируют.

Я даже вскочила. Потому что месяц назад я тоже обратился в брачную контору. И мне выставили такое же нелепое условие. А перед этим две недели гоняли на компьютерных тестах, снимали энцефалограммы и брали анализы. Контора мне показалась серьезной. Солидный офис. И цены — сорок баксов, если не смогут подобрать партнера, и двести — если подберут. С возвратом суммы, если брак распадется в течении полутора лет.

Свои шансы я оценивал трезво. До тридцати жениться не успел, характер — не сахар, а бегать за девочками — времени жалко. И вообще, я бы на экономку согласился. Жаль, они вымерли после семнадцатого.

— Тебя на компьютерах тестировали?

Сергей кивает.

— А анализы брали? — еще кивок.

— А больше за последние полгода в моей жизни ничего необычного не было, — предупреждает он мой следующий вопрос.

— Это они! Печенкой чувствую, они!

— Я тоже так думаю. Что теперь делать будем?

— А ты что предлагаешь?

— Хитрая какая! Теперь твоя очередь! — возмущается Сергей. — Я тебя на цель вывел? Вывел.

— Надо похозяйничать в их офисе. Когда узнаем, что они из себя представляют, решим, что с ними делать. И откладывать это нельзя! Завтра они будут настороже. Идем сегодня ночью.

— Слушаюсь, шеф!

— А перед этим напишем завещание и пошлем по почте Толику. Если что, он заявит, куда следует! А наше исчезновение подтвердит серьезность дела!

— Тут могут быть варианты, — задумывается Сергей. — Ну ладно, второпях ничего лучше все равно не придумаем.


Не нравится мне, как себя Сергей ведет. Хмурится, губы кусает. И пассивный. Всю подготовку я должна вести. Сунешь одежину в руки, скажешь, где потайной карман пришить — пришьет. И опять застынет. А когда я начала раскладывать отвертки, ножи и пилочки по карманам, Сергей не выдержал.

— Галя, я не буду брать нож. И ты оставь, пожалуйста, кастет дома. Я тебя убедительно прошу.

Вслух! Конспиратор, ешкин кот!

Затащила его в ванную, включила воду, высказала все, что думаю. Молчит, губы кусает, в пол смотрит.

— Ну говори, не молчи.

— Мы идем на разведку. Я не буду никого убивать.

— А я, думаешь, собираюсь убивать? А если человечество в опасности?

— Все равно. Мы не знаем наверняка. Может, это совсем другое…

— Вот схватят нас, отвинтят головы, тогда увидим, другое, или то самое. А сейчас рассчитываем на худший случай.

Долго-долго спорили, наконец убедила, что применять силу будем только в состоянии самообороны. Все хорошо, обо всем договорились, и тут этот дылда разревелся. Женская истерика. А мне его утешать.

Тоже интересный эффект. По головке, по спинке глажу, нежные слова говорю. Я таких слов в жизни не произносил. А тут сами от сердца идут. Утешила. На свою голову.

— Галя, ты когда парнем была, у тебя девушки были?

— Были, Сережа. Ты не мальчик.

— А у меня нет…

Та-ак. Значит, я в девках хожу.

— Галя, может мы на смерть идем. Ты… — и замолчал. А я села на край ванны и задумалась. Как он до этого. И страшно невинности лишиться, и про то, что на смерть идем, тоже не шутки. А если меня там схватят да потрахают, лучше уж Сергею достаться. Может, это его мужиком сделает.

А потом я вдруг поняла, к чему он это клонит. В душе он пока еще девушка. Идеалистка. Принца своего дожидается, на чудо надеется. Короче, вариант спящей красавицы. Переспим мы с ним, и каждый станет самим собой. И идти никуда не надо…

Взглянула я ему в глаза, а в них такая надежда, что сердце сжалось. В конце концов, чего я теряю? Невинности лишиться — наверно, не больнее, чем кулаком в челюсть. Мы ведь все равно жить вместе собирались. Днем раньше, днем позже…

Улыбнулась я ему, ладонью ласково по щеке провела.

— Ну чего стоишь? Бери меня на руки, неси на брачное ложе.


Ох ты, боже мой! Мне, невинной девушке, играть роль активного партнера. Самой раздеваться, и этого суслика раздевать. Свет гасить — тоже мне. Хоть бы сам презерватив надел. О, боже! Улегся на спину и глаза закрыл. Дрожит мелкой дрожью. Девчонкой был, девчонкой и остался. А мне самой страшно. Как на его инструмент гляну, аж коленки дрожат.

Кое-как разогрела его. Объяснила, кто из нас мужик. Но сама в осадок выпала. То есть, в полный. Руки дрожат, ноги дрожат. И страшно, и сладко.

— А-а-а!

Нет, это не как кулаком в челюсть. Это как кулаком в нос. Больно — аж слезы из глаз. И потом больно. Никакого удовольствия. Зато потом, когда ласки начались… Ради этого стоило…

А Сережа опять в комплексы ударился. Что, мол, меня невинности лишил, и все зря. В общем, опять женская истерика. Пришлось отхлестать его по щекам, потом утешить. Потом позволить еще раз. Честное слово, по второму разу легче пошло. Но тут уж бабская натура моего тела не выдержала. Открыла кингстоны. Тут мы, все в слезах и соплях, кажется, на самом деле слились. Но чуда не произошло. Грустные, поплелись в ванную, вымыли друг друга, постояли под душем обнявшись. Я, оказывается, тоже очень сильно надеялась на чудо. Может, даже больше него. Не верила, но надеялась.

— Пора, — сказала я. — Пора собираться.

А потом собралась, натянула на лицо улыбку и сказала:

— А когда вернемся, нужно будет повторить!

Как Сережа расцвел. Много ли мужику для счастья надо?


Успели на последний автобус. Вышли за два квартала от офиса брачной конторы. Полчаса погуляли на всякий случай. Если там сторож есть — чтоб покрепче уснул. Редкие прохожие абсолютно не обращали на нас внимания. Обычная влюбленная пара. Да так, в общем-то и есть. Я за Сережкину ранимую душу кого угодно придушить могу. Нет, придушить сил не хватит. Глаза выцарапаю.

Моросящий дождик наконец-то утих.

— Пора, — опять сказала я. Мы зашли в парадняк, сняли мокрые плащи, свернули аккуратно и затолкали в темный угол под лестницей. Сверху я набросила мокрую газету. Авось до утра никто не найдет. Теперь Сережа был в черном костюме и темно-коричневом свитере, а я — в джинсовом костюмчике и черном свитере с высоким воротником. Если натянуть воротник на лицо, маски не надо. Одни глаза из-под челки.

Обнялись мы покрепче, на всякий случай поцеловались… И занимались этим минут двадцать.

— Сережа, — на всякий случай предупредила я, — что бы с нами ни случилось, ничего не пугайся, договорились? Мы — бессмертные! Угу? А если не знаешь, что делать, смотри на меня и делай то же самое. Не думая. Просто делай — и все.

— Я постараюсь, — робко ответил он. Хорошо держится. Для бывшей девчонки — очень хорошо. Только рука дрожит. Моя, правда, тоже.

— Держись поближе ко мне, и все будет тики-так, — последний раз проинструктировала я.

Офис брачной конторы располагался в старом флигеле посреди старинного парка. Но внутри все было отделано под евро стандарт. Даже входную дверь не надо открывать. Она автоматически отъезжает вбок. Как в аэропортах в заграничных фильмах.

Мы пролезли в парк через дыру в железной ограде и, прячась за деревьями, обошли дом. Сердце екнуло.

— Сережа! — громко зашептала я. — Вот то место, где я на фотках. Эта самая скамейка.

— Один-ноль в нашу пользу, — непонятно откликнулся Сергей.

Как я и ожидала, сзади тоже была дверь. И я поняла, что эту дверь нам не открыть. То есть, без лома и кувалды. Дверь была старинная и солидная, а три ступеньки, которые к ней вели, обросли мхом. И все это освещалось фонарем и просматривалось телекамерой службы безопасности. Солидный офис.

— Так тебя разтак, — сказал Сережа.

— Что?

— Телекамера.

Я поняла, что он ругнулся. Просто у него крепче «так раз-так» язык не поворачивался произнести. Подошла к дому, так, чтоб не попасть в поле зрения телекамеры, и начала подковыривать отверткой все окна подряд. Все были заперты.

— Тебе не кажется странным, — спросил Сергей.

— Что?

— Черный ход телекамерой охраняется, а перед парадным даже свет не горит.

Продолжая проверять все окна подряд, я поднялась на ступеньки перед главным входом. Дверь чуть слышно загудела и ушла в стену. Я тут же вбила под нее отвертку, чтоб она не смогла закрыться и натянула на лицо воротник свитера.

Вторая дверь была обычная, деревянная, со стеклом. Без замка. Закрывалась пружиной. Днем ее открывали полностью и накидывали крючок, чтоб не закрылась. Мы осмотрели прихожую. Будка вахтера пуста. Тускло светит лампочка в углу над телефоном. И никого. За спиной загудела двигателями входная дверь, пытаясь закрыться. Погудела-погудела — и успокоилась. Мы осторожно приоткрыли скрипучую вторую дверь и на цыпочках прокрались к будке вахтера. Пусто. И диванчика, обычного для вахтеров, нет. Сергей так сжал мне руку, что я чуть не вскрикнула и показала ему кулак. А потом я заметила на лестнице план пожарной эвакуации. Ткнула пальцем в регистратуру. Сергей замотал головой и показал на кабинет директора на втором этаже.

Как только мы вступили в коридор второго этажа, мягко вспыхнул свет. Причем, только над нами. Я взяла Сергея за руку и повела за собой. Свет вспыхивал перед нами и гас за спиной.

— Автоматика, — прошептал Сергей.

Я положила руку на ручку двери кабинета директора и повернула. Заперто. Но, когда я уже отпустила, раздался убийственно громкий щелчок и тихое гудение мощного соленоида. Я вновь нажала на ручку. Дверь открылась. Сергей достал из кармана плоскогубцы и вбил чуть пониже дверной петли, чтоб нельзя было захлопнуть дверь.

Как только я переступила порог, вспыхнул свет. Обычный директорский предбанник. Стол секретарши с компьютером, факс-телефон на тумбочке, пара телефонов на столе и селектор громкой связи.

— Странно, — прошептал Сергей.

— Что?

Но ответить он не успел. Потому что откуда-то из-под потолка раздался приятный, хорошо поставленный баритон профессионального диктора:

— Здравствуйте, Галина. Здравствуйте, Сергей. Мы рады видеть вас вместе. Проходите в кабинет и чувствуйте себя как дома. Если желаете, в баре, в нижнем отделении есть кофе и кофеварка. Сахар там же. Сливок, к сожалению нет. Чуть повыше — вина на ваш выбор. Должен признаться, мы ожидали вас завтра-послезавтра. Но профессора я уже разбудил, и минут через двадцать он будет здесь.

— Вы нас слышите? — спросила я.

— Разумеется.

— А если мы не захотим говорить с профессором?

— Вызвать вам такси?

Мы с Сергеем переглянулись.

— Конечно, вы можете прийти сюда днем, — продолжал голос. — Но как-то неудобно получится. Я поднял среди ночи уважаемого человека, он приедет, а вас уже нет.

— Я ему записку оставлю, — брякнула я.

— Тоже выход, — согласился голос с тяжелым вздохом.

Не знаю, что на меня нашло. Нацарапала торопливо на листе бумаги: «Завтра в полдень», схватила Сережу за руку и бросилась вон. Словно за мной черти гнались. С грохотом скатились мы по лестнице, пронеслись по коридору и выскочили в сад. Никто нас не остановил. А потом я прижималась лицом к мокрым прутьям решетки у спасительной дыры и жадно ловила ртом воздух. Сергей топтался за спиной и бормотал какой-то бред. Все было неправильно, не так. Как в кошмарном сне. На что мы рассчитывали, когда лезли в дом? Два придурка. Начитались дешевой фантастики с детективами.

А потом по глазам ударили лучи фар. Машина промчалась мимо, с визгом тормозов остановилась у ворот и дважды бибикнула. Ворота открылись. Уже степенно машина подкатила к ступенькам парадного входа.

— Мне очень жаль, Эдуард Алексеевич, но молодые люди уже ушли, — услышала я знакомый баритон, усиленный динамиком.

— Это вы их напугали!

— Помилуйте, Эдуард Алексеевич, как можно? Они даже записку вам оставили.

— Записку? А это что? — профессор нагнулся и вытащил отвертку, которой я заклинила дверь. — Да включите же, наконец, свет!

Фасад дома осветили скрытые в парке прожекторы. Профессор нагнулся, изучая землю у крыльца.

— И не отпирайтесь, Яков Васильевич! Вы их напугали! Молодые люди бежали. Завтра утром позвоните им, извинитесь и назначьте время. Нет, лично сходите и приведете за ручку.

— Эдуард Алексеевич, завтра я после ночи. Мне по КЗОТу отдых положен.

— И не отпирайтесь. Лично. За ручку.

— Идем, — прошептал Сережа, сжал мою руку и потащил к ярко освещенному фасаду. Я чуть не вскрикнула. Лапища у него — костедробилка. Так мы и вышли под свет прожекторов — рука в руке.

Выйти-то вышли, но на этом все Сережино мужество кончилось.

— Здравствуйте, Эдуард Алексеевич, — громко сказала я. — У меня к вам пара острых вопросов.


— … еще по чашечке кофе?

Переглядываемся с Сережей и дружно киваем.

Все вокруг немного нереально, очень уютно… и очень хочется спать. Даже кофе не помогает. Вся идея теперь кажется глупым мальчишеством. Лезть ночью неизвестно куда, неизвестно зачем, вооружившись молотками, ножами и отвертками… Да если б здесь был настоящий охранник с пистолетом…

— Эдуард Алексеевич, а вам не кажется, что это уже за гранью?

— Простите, молодые люди, как к вам обращаться? Старыми, или новыми именами?

— Галина Викторовна, — представляюсь я. — Нет смысла цепляться за мужское имя, если попала в транссексуалы.

— Ну, с этим никаких проблем. Всего час — и вы в старых телах. Хоть сейчас. Но лучше сначала поговорить.

— Да, пожалуй, — неожиданно соглашается Сережа. — А что было бы с нами, если б мы в бега ударились?

— Практически, то же самое, — улыбается профессор. — Личность носителя сейчас де активирована. Говоря проще, она спит. Но долго спать не может. Через полтора-два месяца она проснется и впитает в себя привнесенную личность. Я испытал это на себе и с уверенностью говорю: ничего страшного в этом нет.

Последней фразе я почему-то не очень поверила.

— То есть, если мы сейчас встанем и уйдем, то все равно станем самими собой?

Да, Сергей. Но вы будете помнить, как в вашем теле некоторое время жила Галина Викторовна.

— А если? — он кивает на аппарат в углу.

— Тогда Галина Викторовна будет помнить, как некоторое время она жила в теле Сергея. Право выбора за вами.

Мы опять переглядываемся.

— Аппарат, — говорю я.

— Разумно, — кивает головой профессор.

— Эдуард Алексеевич, но на улице аппарата не было. Как..? — я не могу подобрать нужного слова.

— Как посреди улицы вы стали девушкой?

— Да.

— Гипноз. Обычный гипноз. Девушкой вы стали здесь. Там только проснулись. И письмо с фотографиями выкинули тоже под влиянием внушенного приказа. Эти фото могли пробудить воспоминания, поэтому от них нужно было избавиться как только они выполнили свою функцию. Да, молодые люди, ответьте на самый главный вопрос. Вы собираетесь жениться?

— Уже, — говорю я и густо краснею.

— Собственно, я имел в виду… несколько другое, — смущается в свою очередь профессор, но это исчерпывающий ответ. Вы опережаете прогнозы по всем параметрам. Удивительно быстрая адаптация. Особенно у вас, Галина Викторовна. Тетя Соня была просто поражена.

Хлопаю глазами.

— Я не знаю ни одной тети Сони.

— Тетя Соня — наш психолог. Она подстраховывала вас в первые минуты пробуждения. Вы с ходу придумали легенду про ключ, помните?.. Еще послали ее так поэтично… полем, лесом, лесом, полем.

— Божий одуванчик, — вспоминаю я. Щеки так и пылают.

— Галина Викторовна! — в шутливом возмущении поднимает руки профессор. — Как вам не совестно! Тетя Соня у нас спортсмен. На лыжах бегает. Да, что я хотел еще сказать? А, финансовый вопрос! Вам, молодые люди, нужно задним числом подписать контракты. Вы приняты на должность исследователей-испытателей сроком на два месяца.

— А если мы не хотим подписывать контракт? — настороженно спрашиваю я.

— Если не подпишите, остается в силе старый. Вы платите по договору. Двести долларов по текущему курсу с человека. Если подпишете, получаете зарплату по пятьсот долларов в месяц. Тоже по курсу. Единственное, что с вас требуется — подробный отчет перед психологами нашего института.

Райские условия. Даже подозрительно.

— Эдуард Алексеевич, вы так и не ответили на мой вопрос: зачем все это? Зачем вы провели нас через ад? — спрашивает Сережа.

— Вы хотите быть вместе?

— Да, — в один голос отвечаем мы с Сережей.

— Видите ли, молодые люди, вы представляете собой удивительный случай. Вы идеально подходите друг другу. Ну, почти идеально. 91 плюс-минус 3% Это очень высокая совместимость. Но, в то же время, вы не можете полюбить друг друга, чтоб начать совместную жизнь. Между вами стена. Две стены. Каждый огородил высокой каменной стеной свою душу, и ни один не готов ее разрушить. Я непонятно говорю? Представьте два железных кольца. Они могут быть сами по себе, а могут быть сцеплены как звенья цепи. Если они звенья цепи, их не разъединить никакой силой. Но как их соединить, если изначально они были сами по себе? Вы слишком разные, чтоб НАЧАТЬ любить друг друга.

— Понятно. И много таких, как мы? — спрашиваю я.

— Побывавших в чужом теле? Совсем немного. Собственно, вы — четвертая пара… Если меня с тетей Соней тоже считать. Аппаратура матрицирования существует меньше года, и каждый опыт уникален. Поэтому осмелюсь вас просить. Во имя и на благо науки поживите в чужих телах хотя б неделю.


Машину мягко покачивает, и я прижимаюсь к Сереже. Очень приятно дремать на заднем сиденье и чувствовать, как он меня обнимает.

Нас везут домой на шикарной машине. Разумеется, мы согласились пожить еще две недели в чужих телах. Разве еще когда представится такая возможность? И у меня есть важное дело. Я должна накачать мышцы этого тела. Это будет подарок Сереже. В конце концов, я и о себе забочусь. С кем я в турпоход пойду?! Ему тоже полезно в моем теле пожить. Пусть закалит характер и почувствует уверенность в себе.

— Галь, ты не спишь?

— Сплю, — ерзаю, чтоб прижаться к нему поудобнее.

— Галь, я подумал, как это будет полезно для врачей. Переселился на час в другое тело, пощупал, где болит, и сразу диагноз поставил.

— Не только для врачей. Везде, где надо навыки передать. Это новое слово в профессиональном обучении.

— Как это?

— Профессор говорил, когда привнесенная личность впитывается… Завтра расскажу, ладно?


02.12.1998 — 07.01.1999

Шумил Павел ЖЕСТОКИЕ СКАЗКИ СКАЗКА N3 К ВОПРОСУ О ПРИРОДЕ СЕМЕЙНОГО СЧАСТЬЯ

— Между делом, — сказал Антон задумчиво.

— Между делом ли? ЕН 7031 числится в плане

исследований…

— Да, ты говорил об этом. Экспедиция не

состоялась.

— Экспедиция не состоялась. А между тем,

ЕН 7031 находится в списке звезд, лежащих

на гипотетическом пути Странников.


Аркадий Стругацкий

Борис Стругацкий

ПОПЫТКА К БЕГСТВУ


… Бор вернулся из драйва, положил тяжелые кулаки на стол и сказал:

— Все! Я в эти игры не играю.

И тогда мне стало страшно. Потому что Бор был десантник от бога. Потому что, если он сломался, то что же с нами будет?

Тон хотел свести все на шутку.

— Куда же ты пойдешь? Ты ж кроме десанта ничего не знаешь.

— Отдохну, осмотрюсь. Баб трахать буду. Детей заведу. Я последний в роду. Мне род продолжать надо.

А Мета сказала:

— Я под тебя лягу и рожу тебе ребенка. Не уходи из десанта.

Все знали, что Бор и Мета терпеть друг друга не могли. Бор долго-долго на нее смотрел, а потом сказал:

— На что ты мне такая нужна? Нервы портить? Пройдешь психоформирование с импринтингом, с оптимизацией под мой психопрофиль, тогда подумаю.

— Пройду. Какой глубины?

— Ноль восемьдесят пять.

Люди нашей профессии всякого повидали, но тут наступила тишина. У нас в десанте имеется много разных штучек, о которых простым смертным лучше не знать. Психотроника — одна из таких игрушек. Согласиться на оптимизацию под чужой психопрофиль — это значит потерять себя. Стать новой личностью. А с импринтингом — это значит стать рабом. В данном случае — рабыней. Идеальной рабыней для Бора, имеющей лишь 15% свободы воли.

— Мета, прекрати, — неуверенно проговорил Тон.

— Я серьезно. Мало нас что-ли в драйвах гибнет. Считайте, что усохла в драйве. Если Бор вернется в десант, значит жила не зря. Всем понятно?

Мета заводная. Я смотрел на нее и думал, останется ли она такой же красивой, если Бор не отступит. Черт возьми, конечно останется. Ее красоту даже шрамы не портят. Напротив, загадочности придают. Хочется провести по ним пальцем, взять лицо в ладони… Тьфу! О чем я думаю! Бор должен отступить. Неужели он не понимает?..

Бор не отступил.

— Сниму психопрофиль. У тебя полчаса, — сказал он и вышел.

— Ты на фонтан села? — зло спросил Ген. — Тебе по голове настучать или по заднице? Я торможу Бора.

Апельсин врезался в дверь рядом с его головой. И разлетелся как снежок. Ген остановился, медленно развернулся и стер ладонью брызги с лица.

— От винта, Ген. Спасибо за заботу, но я уже в драйве. Парни, у кого есть, чем горло промочить?

Я достал из заднего кармана фляжку с коньяком, и оказался третьим. Мета обвела релаксационную взглядом, выдернула нож из ножен в голенище сапога и разрезала пять апельсинов пополам. Потом, взяв половинку, воткнула над вазой нож в мякоть, провернула, вырезав лунку.

— Чем не стаканы? Сом, наливай.

Мы разобрали импровизированную посуду.

— За Мету, — сказала она. — Славная была девчонка, хотя и стерва немалая. Если кому-то копыта отдавила, не держите на нее зла.

Я выпил коньяк и закусил апельсином. Пальцы стали липкими от сока. Вкуса не почувствовал. В голове две мысли: «Бор остается в десанте» и «Нельзя же так, в самом деле!»

— Проглоты! Какого черта посуду съели? Вам же хуже! Мне больше достанется, — обругала нас Мета и приложилась прямо к горлышку. — А помнишь, Ник, как ты нас с Геном вытаскивал?

Я кивнул. Вытаскивать — моя работа. Но, чтобы я смог вытащить, десантник должен дойти до круга возврата. Они не дошли до него пяти километров. Это предельная дистанция. Сфера захвата сжалась до полутора метров и скакала как поплавок на волнах. Она и на самом деле была поплавком, так как штормило, с океана накатывали на берег четырехметровые валы, и я никак не мог скомпенсировать гравитацию от перемещения водяных масс в полосе прибоя. Ни один компьютер не может справиться с такой задачей, потому что у него нет интуиции. Человек тоже не может. Ему не хватает скорости реакции. Но все же, я их вытащил. Мокрых, истекающих кровью. Сжавшихся, чтобы облегчить мне работу. Обнявших друг друга. Клубок рук и ног вокруг коробочки маяка. Вытащил… Двоих из четверых. Бывало и хуже. До двух оставшихся маяков было двадцать семь и сто девять километров. На удалении двадцать семь я мог бы вытащить муравья. Но не человека. И координаты маяков оставались неизменными. Пока не сели аккумуляторы. Усохли парни…

Хирурги предпочитают не знать близко того, кого режут. Это не мой стиль. Я хочу знать, кто там. Чтоб бороться не за абстрактного представителя высших приматов, а за живого, теплого человека. Чтоб живот охватывало холодом и дрожали руки. Потому что, если я ошибусь, то как раз зарежу. Разрежу пополам. Вытащу половину. Как было с Томом.

Том почти дошел. Пять тысяч двести метров до круга. Он полз из последних сил и волочил за собой ногу. Там была ночь, тихая и безветренная. Океан застыл как стекло. Я мог очень точно нацелить сферу. Но Том в нее не вмещался. Если б он подтянул ноги… Мы с медиками час ждали, но он не шевелился. Тогда я принял решение. Сжал сферу до метра и первым захватом вытащил ноги. На десять сантиметров выше колен, чтоб не изуродовать коленный сустав. Вторым захватом — тело и два центнера пропитанного кровью песка.

Медики пришили ему ноги, залатали остальные прорехи в шкуре, но в драйвы он больше не ходит. Дежурит за пультом, подменяет эндеров, пока маяки далеко от круга. И уже третий год в этот день ставит мне бутылку. Утверждает, что будь на финише кто другой, ковылять бы ему на протезах. Хотя, как я уже сказал, погода в тот день была тихая. Любой эндер бы справился…

Бор появился в дверном проеме, но входить не стал. Так и стоял, засунув руки в карманы, прислонившись к косяку.

— Я настроил аппаратуру. Осталось надеть шлем и нажать кнопку. Все в твоих руках, Мета.

— Ты не знаешь, какая я стерва, Бор. Шлем я надену, но кнопку нажмешь ты. Тебя будет мучить совесть и ночные кошмары до конца жизни.

— Твоими стараниями конец наступит быстро. Назови хоть одного из наших, дожившего до сорока пяти.

Мета протянула ему фляжку.

— Хлебни для храбрости.

— Спасибо. Я нажму кнопку, но по твоей команде. Вдруг передумаешь. Я не обижусь.

Так, препираясь, они ушли в «психушку».

А мы остались.

Каждый думал очень о многом. И боялся поднять глаза. Чтоб не встретиться с кем-то взглядом. Любой хотел бы очутиться на месте Бора. Мы все слегка сходили с ума по Мете. Но кто пробовал целовать глыбу сухого льда? Впечатление острое и своеобразное. Вот так отшивала нас Мета. А Бору она достанется мягкая и послушная. Или, наоборот, острая и жгучая как перец. Но именно такая, какая ему нужна. Оптимизированная под него. Кто бы не мечтал об этом? Но Мета была одной из нас. Боевым товарищем. И мы боялись поднять глаза.


— Ник здесь?

— Что случилось?

— Лань вне круга.

— Сколько до нее?

— Три восемьсот. Но штормит и у них, и у нас.

— Что с ней? — это я спросил уже на ходу.

— Видимо, флайкер ультразвуком глушанул.

Лань была славной девчонкой. Мы много раз были с ней близки. Я прикинул ситуацию. Три восемьсот — это хорошо. Сфера захвата больше трех метров. Нет, чуть меньше. А то, что штормит и тут, и там, очень плохо. Придется гасить наложение колебаний. А я выпил пятьдесят граммов коньяку. Зараза! В такой момент…

Последние десять тысяч метров — самые опасные. Потому что устал. Потому что голая как стол равнина. Ты на ней — мишень. Потому что боекомплект на исходе. А часто — на нулях. Остается одно — двигаться с максимальной скоростью. Десять тысяч. Тридцать пять минут. Этого рекорда пока никто не побил. Беда в том, что все смертоносные твари двигаются раз в восемь быстрее.

Мой пульт уже включили. Я размял руки, взялся за джойстики, вдел указательные пальцы в кольца. Кто-то из молодых встал рядом, готовый выполнить любую команду.

— Я в работе.

Сфера захвата перешла под мой контроль. Судя по тому, насколько четкая и подробная картинка была на мониторе, Лань пытались вытащить не менее четверти часа.

Все дело в том, что мы не знаем, что происходит ТАМ за пределами сферы захвата. Но комп лоцирует то, что внутри сферы. И, когда сфера мечется по всем трем осям, постепенно комп накапливает информацию о рельефе того места. Вроде того, как слепой ощупывает предметы пальцами. Неживая природа ведь, как правило, неподвижна. Если не считать волн. Океан, колыбель жизни, ети его…

Минуты две я просто присматриваюсь к мечущейся сфере на экране монитора. Пока не въезжаю в ритм. Все верно, наложение двух отнюдь не гармоничных колебаний. Левая рука сама по себе начинает подбирать ритм одного из них. Того, которое я условно назвал «вперед-назад». Указательный палец пока не использую. Это потом. Когда ритм зазвучал внутри, подключаю правую руку. Она гасит колебания «вправо-влево». Отлично. Теперь — подобраться к маяку. К телу. Лань лежит на спине, раскинув руки. Вот пакость! Броски сферы все еще составляют три метра. Теперь это беспорядочная вибрация. Ничего, перезимуем.

— Финиш-контакт, — командую я, и молодой вставляет мне в рот загубник с единственным контактом. Стоит сжать зубы, и произойдет захват. Почему зубы? Потому что от зубов до мозга путь короткий. Сигнал быстрей доходит.

Теперь я работаю не только джойстиками, но и кольцами. Сфера скачет, и я никак не могу ее стабилизировать. Мешает выпитый коньяк. Я вспоминаю, по какому поводу его выпил, и челюсти непроизвольно сводит. В последний момент успел рвануть сферу вниз и влево.

В приемный бассейн поступает полтора десятка кубометров сырого песка. Кажется, тело не задел.

Точно не задел. Теперь выждать пару минут, пока накопится энергия для следующего захвата, успокоить нервы и выяснить ситуацию.

Отлично! Грунт обвалился в каверну, которую я устроил, образовалась воронка, и Лань скатилась в нее. Головой вниз, но теперь она вдвое компактней. Можно работать. Ритм левой руки. Есть… Ритм правой руки…

Дьявольщина! Да что же это? Зыбучий песок?

И в ту же секунду я понимаю, что это. Воронку заливает. Еще две минуты, и Лань утонет. Скроется под водой, захлебнется. А я перестану видеть ее, видеть воронку. Останется плоская поверхность!

Холодный уж сворачивается в животе. Мне страшно. Руки живут своей жизнью. Сфера скачет как раскидай на резинке. Внезапно зубы сами собой сжимаются. Есть захват.

Закрываю глаза и расслабляюсь. Если не зарезал, одно из двух. Или она здесь, или там. Если там, у меня две минуты. На до зарядку. Если здесь, торопиться некуда. Если зарезал, тем более.

Крики. Радостные. Меня бьют по спине. Открываю глаза. Монитор уже погас, пульт отключен. Разжимаю сведенные челюсти, выплевываю финиш-контакт. Сколько народа вокруг. Все смеются, кричат. Зачем так громко? Кто-то рисует на доске схему. Сфера первого захвата на глубине трех метров, образование воронки, стрелочка показывает, как Лань сползает в воронку и складывается пополам. Сфера второго захвата. Оказывается, я изобрел новый прием. Компактор Ника. Никто не подумал, что Лань чуть не утонула.

— Тихо! — говорю я, и наступает тишина. — Никогда так не делайте. Это было глупо. Лань чуть не утонула. У меня не было времени на стабилизацию.

В зал входит Лань. Мокрая, грязная. Ее поддерживают под руки, а из носа идет кровь. И она еще не оправилась от ультразвукового удара.

— Кто меня тащил? — спрашивает она. Народ расступается, образуя живой коридор. Лань идет ко мне. Какой фортель сегодня выкинет?

Я тру ладонями лицо и вытягиваю вперед правую руку. Пальцы дрожат крупной дрожью. Лань встает на колени и целует их. Из носа прямо мне на ладонь падает капля крови. Лань смущенно улыбается и слизывает ее.

— Трудно было?

— Очень.

— Ты никогда так не говорил.

— Да. Тебе сказали, что ты последняя? Час назад вернулся Бор. И уже накуролесил. Остальные — еще раньше. Удачный драйв. Я пойду, отдохну.

Лани все наперебой предлагают просмотреть запись. Это штрих. Такого обычно не бывает. Вернулся десантник, не усох, не зарезали — значит, порядок. Чего там смотреть?


Возвращаюсь в релаксационную, смотрю на часы. Господи, всего двадцать минут прошло. Все взгляды устремляются на меня.

— Удачный драйв, — говорю я, беру со стола свою фляжку и трясу над ухом. Пусто. Сую в задний карман брюк. Попадаю не сразу.

— У кого крепкое осталось?

Тон протягивает фляжку.

— Ребята, договаривались же здесь не пить. Второй раз сегодня. Нельзя же так, — укоряет Кон.

— Нельзя?! — ору я. — А работать за кругом можно?! А ты хоть раз работал при параллельных штормах? — срываю крышку и пью крепкое как воду. Коньяк течет по подбородку и за шиворот. Фляга пустеет.

— Ну вот, на тебя наорал, сразу на душе легче стало, — пытаюсь загладить неловкость. Все улыбаются, будто сказал что-то очень смешное.

— Тяжелый был финиш?

— Обычный, — отвечаю я, усаживаясь в кресло. — Удачный драйв. Все на финише, и все на ногах.

Прикидываю, что психопрофилирование Меты займет часа четыре. Значит, можно ненадолго отрубиться. Завтра тоже день свободный. Удачный драйв. Такого удачного давно не было. Все четверо — и ни царапины.

Надолго отрубиться не удается. Прибегает отмытая дочиста, лохматая, непричесанная, восторженная Лань.

— Ну, мужики, такого еще не бывало. Диспетчерская как улей гудит. Ник, ты король эндеров. Парни, можете не верить, но я сегодня второй раз родилась. Представляете, меня на подходе флайкер притушил. Лежу как усохшая, ручки в стороны, ножки в стороны. До круга четыре тысячи, а я конечности на два с лишним раскинула. Тут штормит, там штормит! Угадайте, что Ник сделал. Ни за что не угадаете! Вот кассета, но я вам ее не дам! Только из моих рук! Это теперь семейная реликвия.

Кассета скользит в щель вьюера, на стене загорается экран, кто-то притушил свет. Лань села рядом, завладела моей рукой, гладит пальцы.

— Это меня салажата достать пытались, — комментирует она.

Не хочу смотреть на экран, но смотрю. Ошибки молодых видны невооруженным взглядом. Сфера скачет мячиком, комп постоянно теряет точку. Зря я смотрю на экран. Волнуюсь, словно все еще за пультом. Ловлю ритм волн. Сжимаю Лани руку так, что девушка вскрикивает. А ведь она сильнее меня.

Зря я боялся. Мои ошибки не видны. О них знаю только я. Все слишком быстро, на грани темпа восприятия. А результат удачный. В смысле — не летальный. То, что в этом изрядная доля удачи — так какой же эндер без удачи? Все, проехали.

Достаю расческу и вкладываю в ладонь девушки. Намек понят. Хорошие у Лани волосы. Длинные, гладкие, блестящие. Как она их под шлем прячет?

Загорается свет.

— Помните старого Гая? Он тоже захват с лета делал, — вспоминает кто-то. Начинаются воспоминания. Приятно, когда тебя сравнивают с Гаем. А как, скажите, ему еще оставалось захват делать, как не с лету? Таких пультов, как сейчас, тогда не было. На той технике — в круге, и то опасно было захват делать. Черт! Зря запись смотрел. Опять весь мокрый, и руки дрожат.

Лань, неестественно оживленная, порхает по релаксационной. Традиция у них такая. Вернулся целый, нужно хоть на пять минут зайти сюда, отметиться. Им бы в койку, а они наглотаются стимуляторов, и сюда. Сейчас порхает, а завтра пластом лежать будет. Красивая у нее фигура. Жаль, в десанте служит. Жениться на десантнице — себе дороже. Нервы сожжешь, пока она в драйве… А с другой стороны, не будь она в десанте, стала бы она на меня смотреть… С такой-то фигурой. Это здесь я уважаемый человек. А снаружи — кто меня знает? Мерзкая штука — жизнь.

— А где Бор? — замечает, наконец, Лань. Ей рассказывают. Почему-то, это не производит на нее особого впечатления.

— … Что такого? Повезло кобелю. Она тоже счастлива будет.

Бор не кобель. И никогда им не был. Это она со злости. Но я не знал, что он подонок. Или это свежеприобретенное?

— Но Бор и Мета на ножах!

— Это раньше. А теперь будут жить душа в душу.

— Ты бы пошла?

— Смотря с кем. С Ником — с радостью. Хоть сейчас. Я серьезно говорю.

— А со мной пойдешь? — Сом пристраивается сбоку и элегантно сгибает в локте руку.

— У тебя зубов лишних много?

— Лань, ты наглоталась стимуляторов, — говорит Ген, — тебе сейчас море по колено, вот и хорохоришься.

— Я наглоталась стимуляторов, мне море по колено, и поэтому я осмелилась при всех сказать, что если не подхожу Нику такая, как есть, то готова пройти «психушку».

Словно холодный еж в горле застрял. Слишком много всего для одного дня. Два финиша за два часа — уже перебор. Но такое! При всех. Кем же я теперь буду в их глазах?

— Лань, я никогда не женюсь на десантнице. Я тогда не смогу работать эндером, понимаешь?

— Но у меня контракт… Срок не кончился.

В дверях появляется Мета. Вовремя. Растерянная Мета. Редкое зрелище. Все взгляды — на ней, в глазах, естественно, вопрос.

— Вы на мне дырку протрете. Говорю сразу, все помню. Почему-то боялась, что всех вас перезабуду.

Лань уже рядом с ней, гладит по плечу.

— Тут, пока тебя не было, Ник новый прием изобрел, — сообщает Ген. Мете не до новых приемов. Хмурит брови, оглядывается, неуверенно дотрагивается кончиками пальцев до мебели. Все смотрят на нее, поэтому никто не замечает, как входит Бор.

— Как себя чувствуешь?

Мета, словно сомнамбула, идет к нему, берет за руку, прижимает его ладонь к своей щеке. Целует пальцы. Бор, похоже, удивлен.

— Разденься.

Мета стаскивает куртку и выжидающе замирает.

— Полностью.

Мета начинает раздеваться.

— Бор ты что! — восклицает Лань. — Это не ей, это тебе стыдно будет! — Но Бор поднимает предостерегающе руку, и девушка замолкает.

Мета уже стоит обнаженная. Весь правый бок и правая грудь в старых шрамах. Словно кто-то граблями провел. Бор поднимает руку и гладит пальцами искалеченную грудь.

— Подпорченный товар достался? Извини, какой есть, — говорит Мета. — Лактация нормальная.

Бор накидывает ей на плечи свою куртку.

— Отвернитесь, парни. Дайте человеку одеться.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю я, изучая обои.

— Проверка, — отвечает Бор. — Иногда у сильных, волевых личностей психопрофиль не приживается. Тогда бы я получил правым в челюсть и сапогом по яйцам.

— Это и сейчас не поздно. Только попроси, — всхлипывает Мета. Оборачиваюсь. Она уже одета. Стоят обнявшись, и Бор гладит ее по волосам. Изменилась девушка.

Поднимаюсь и выхожу. Помещение для расслабления, мать твою! Лучше уж за пультом отдыхать.

Не пройдет и четверти минуты, как из релаксационной выйдет Лань. И отправится разыскивать меня. Именно в пультовую. Чтобы извинться. Поэтому сворачиваю в первую же дверь и машинально отсчитываю секунды. Привычка — вторая натура. Зажигаю свет. Это хранилище кассет. Все, что происходит в функциональных помещениях базы, фиксируется на случай аварии. И поступает сюда. Инструкции Флота. Не помню, чтоб на базе кто-то хоть раз воспользовался записью. Хотя, нет, было. В спортзале, во время эстафеты. Фотофиниш. По записи определяли, кто пришел вторым, кто третьим. Из моей каюты, кстати, тоже идет запись. Я — ценное имущество. Не салага какая-то. Почетно, но противно.

Еще от двери вижу, что на стеллаже с пустыми кассетами лежит одна. Встаю на цыпочки, нащупываю, снимаю. Недавно лежит, еще пылью не покрылась. Никаких пометок ни на футляре, ни на самой кассете. Чистая? Нет, индикатор показывает, на четверть заполнена. Видимо, поэтому и попала на шкаф. Оператор заметил непорядок и взял другую.

В коридоре процокали торопливые шаги. Лань пошла искать меня. Восемнадцать секунд. Не подвела интуиция. Что за эндер без интуиции.

Выхожу в коридор и иду в противоположную сторону. Кассету — в карман. Просмотрю на дежурстве. Все не так скучно.


Прошел мимо нее и лег на койку лицом вниз. Мой дом — моя крепость? Даже замок не поврежден. Разве может замок остановить десантницу?

— Глупый. Ничего не изменилось. — Села рядом и начала массировать мне спину. — Я дана тебе на радость, а не на горе.

— Думаешь, ты единственная моя проблема?

— Может, и нет, но я — самая животрепещущая. А как зовут другую?

— Бор. Мне теперь будет очень трудно его вытаскивать.

— Никакой проблемы. Бор всегда финиширует в кругу.

— А если…

— Никаких если. Ты просто вспомнишь, что он очень нужен Мете. И все будет хорошо. Представь, что рядом с ним — Мета. И вытаскивай двоих.

А потом мы занялись любовью.

— Ты мой якорь. Моя финишная ленточка, моя Белая Скала, — горячо шепчет Лань, терзая мою спину коротко подстриженными ногтями. Подстригание ногтей — это у нас обязательный ритуал. Очень уж она горячая в любви. Белая Скала — это что-то из фольклера десантников. Все забываю спросить.

Утром мы опять занялись любовью. Это больше смахивало на мазохизм. Действие стимуляторов кончилось, и у Лани болели все мышцы. Она стонала, и рычала, и требовала «еще!». Не знаю, получила ли удовольствие, но инициатива исходила от нее. Я никогда не подгребаю к десантнице первым. Ни одна десантница не откажет эндеру. Они считают, что близость с эндером устанавливает какой-то астральный контакт, который помогает ему в работе. Маразм. Ни в одной другой профессии нет такого числа примет и суеверий.

Потом я подал ей завтрак в постель и помассировал спинку. Наполнил ванну горячей водой, отнес туда девушку и оставил отмокать. Сам пошел проведать диспетчерскую.


— … опоздал к самому интересному.

— ???

— Бор сел на фонтан. И Мета села на фонтан. Никогда не ладили, чего им взбрело в голову жениться?

— Успокойся. Теперь они отлично ладят. Не могут не ладить.

— Ха! Они так ладят, что Бумер дважды из своей будки через стекло вылетал.

Это мне показалось интересным. Бумер сам был десантником, пока ногу не потерял. Теперь ходит на протезе, но по внешнему виду об этом не догадаешься. И с тех пор, как он сел в свое кресло, серьезных споров между десантом и администрацией не было. Я остановился и прислонил салагу к стенке.

— Рассказывай. Со всеми подробностями.

— А я что делаю? Утром Бор врывается и прет как лавовый поток прямо в будку Бумера. О чем говорят, конечно, не слышно, но видно, что на повышенных тонах. Потом вдруг Бумер делает сальто, и спиной вперед вылетает из будки вместе со стулом. Сбивает два стола, девочки визжат, а он встает как ни в чем не бывало и говорит: «Черт возьми, Бор, я не думал, что это для тебя так серьезно. Но какую формулировку я дам?» А Бор отвечает: «Выводится из десанта в связи с изменившимся семейным положением». Ну и дальше уже на обычных тонах идет торг типа кто нужней десанту: Бор или Мета. Бор уходит, техники ставят новое стекло, вдруг врывается Мета и летит прямо в будку. Не проходит и минуты, как Бумер вновь вылетает сквозь стекло, правда без стула. Тут появляется Бор и начинается интересная мизансцена. На Бумера никто внимания не обращает, они собачатся между собой.

— Ты ничего не путаешь?

— Что тут можно перепутать? Бор кричит, что Мета больше в драйв не идет, а Мета заявляет, что идет, причем вместе с ним. Лань переходит в группу Пана, а она, Мета, на ее место.

— И Бор уступил?

— Ты видел, чтоб Бор хоть раз отступал? Но тут я ничего не понял. Мета тянет из сапога ножик, приставляет к груди и говорит, что за ним восемьдесят пять, но за ней пятнадцать. И за эти пятнадцать она будет зубами держаться. Считает до трех, потом втыкает. А на блузке уже пятно крови расплывается. Вот тогда Бор и уступил. Бумер, красный как рак, вылезает из-под столов, орет на них матом, а они стоят и целуются.

— Очень интересный эффект. Конфликт главной и второстепенной установок, — размышляю я. Как оказалось, вслух.

— Ник, ты что-то знаешь! Расскажи!

— Знаю. Женишься, салага, таким же психом станешь! Так что мужайся, — увожу я мяч от ворот.

— Угу, — обиженно бормочет салажонок. — Сначала он мужался, а потом женился…

Славный парнишка. Голова на месте, и интуиция имеется. Со временем станет неплохим эндером.


Когда я вернулся, Лань все еще была в моей каюте. Сидела на койке, смешно скрестив ноги. Подумал, что медитирует, но по щекам пролегли две мокрые полоски.

— Ты домой хотя бы заходила?

— Чего я в своей каюте не видела? Четыре стены да вещмешок под койкой. Ник, у меня к тебе серьезный разговор.

Не люблю, когда женщина подгребает с серьезным разговором и с мокрыми полосками на щеках. Особенно, когда голос абсолютно спокоен.

— Перестань кукситься. Разговор не обо мне. Собственно, это тайна, и тебя не касается. Но я подумала, что тебе нужно знать.

— Может, не нужно?

— Ты же эндер!

Еще одно суеверие. Считается, что эндер должен знать все о тех, кого вытаскивает. Тогда сможет предугадать, как десантник поведет себя в критической ситуации. Зачем мне это знать? Если десантник может двигаться, он идет в круг. А если не может, лежит пластом. Ноги бы лучше подгибали, когда падают за кругом.

— Говори.

— У Меты не прижился психопрофиль. Понимаешь, она сама собой осталась. Во всем.

— Это кое-что объясняет… Сегодня в диспетчерской…

— Я знаю. Она рассказала.

— Как раз то, чего опасался Бор. Сильная личность может блокировать внешнее воздействие. Какого черта она тогда придуривается? Сделала все, что могла. Ну, не получилось…

— Глупый ты. Цель — не себя показать, а Бора в десанте удержать.

— Он же заметит.

— Не заметит. Мета сильная. Мы несколько простеньких приемов придумали. Задача в общем-то простая. Не портить друг другу нервы. Несколько раз, как только он сделает замечание — чуть демонстративно: «как скажешь, милый», «слушаюсь, милый», «будет сделано, милый». Он запомнит, и все будет тип-топ. Мужчины, как правило, легко поддаются дрессировке, если это не выпячивать.

— Зря ты мне это рассказала. Умножающий знание умножает печаль. Экклезиаст.

— И последняя новость. Я через неделю — в драйв.

— Отдохнуть не успеешь. Это вместо Меты?

— Ага.


Сижу за пультом, отлаживаю программу опознания местности под сферой. Свою собственную. Уникальную по замыслу и сулящую сказочные перспективы. Вплоть до полностью автоматического захвата и возврата десантника. Сейчас отличное время для отладки. Спокойное. Все четыре маяка удаляются. В первые сутки редко что случается. Ребята еще свежие, реакция хорошая, боезапаса полно. Вот на обратном пути… А мне для отладки много не надо. Только чтоб там хоть один маяк был, t-координату фиксировал.

Вот оно! Глупейшая ошибка. Для ускорения вызова процедуры засунул параметр в глобальные, а счетчик скорректировать забыл. И поплыл стек… Сейчас моя программулька пойдет… Кисонька, лапонька, звездочка моя ясная… Сейчас координаточки обсосет, и держать будет мертвой хваткой. Сейчас, только сферой захвата по местности поползает, территорию ощупает…

Зараза! Как же вертикаль стабилизировать???

В общем, ясно. Мордой об стол. Раза в два лучше старой, но привыкать к моей надо с нуля. Старые навыки удержания сферы не помогут. Скорее, даже наоборот. А вот глобальный мониторинг местности у меня намного лучше. Нужно будет мою программульку в режиме мониторинга на второй терминал пускать. Но это — для зрителей. Не для эндера. Чтоб лучше видели, как эндер десантника пополам режет.

Вот дерьмо!

Как и весь наш проект.


— Том, подежурь за меня. Надо мозги проветрить.

— Ты сегодня вернешься?

— Не знаю. Наверно, нет.

Разминаю затекшие мышцы и иду к выходу. В «лягушатнике» салажата тренируются в удержании сфер. Здесь собраны все виды пультов, придуманные эндерами. Вижу один новый. Сажусь, и моментально оказываюсь в центре внимания. Пульт оказывается детской поделкой. Икс и игрек на правой руке, а на левой только вертикаль и финиш-контакт. При параллельных штормах за таким пультом нечего делать. Одной рукой не компенсировать суперпозицию двух разнонаправленных волновых помех. Спрашиваю, кто его изобрел, сажаю парня рядом и подробно объясняю недостатки. Потом хвалю мягкий, плавный ход. Салажата смотрят мне в рот. Кажется, я становлюсь гуру.

Направляюсь в бассейн, по дороге вспоминаю шрамы на боку Меты. Никак не мог понять, почему она не признавала купальники бикини.

Техники сняли стенную панель и возятся с трубопроводами. Проходя мимо, уворачиваюсь от ударившей струи воды, левой рукой ловлю падающий сверху газовый ключ, а правой удерживаю от падения стремянку.

— Тебя, сам бог послал. Ну, блин, с меня бутылка, — слышу сверху. Протягиваю наверх ключ.

— А нахрена он мне теперь? Не видишь, мля, трубу прорвало. Стась, дуй на третий уровень, перекрывай холодную с пятой по восьмую. Это, блин, одна из них.

Второй техник убегает.

— Ты из десанта? Я, блин, сразу понял. Счас, думаю, лечу, и обязательно вниз.

Фонтан воды слабеет и на глазах утихает. Техник стучит ключом по трубе и слезает со стремянки.

— Видал, что делается, — жалуется техник. — Трубы, мля, насквозь прогнили. Ты их хоть изнутри, хоть снаружи парапластом обтяни, держать не будет. Ржа одна. Мля.

— А на складе?

— А что, мля, на складе? Новых-то никто не делает. Лет на пятьдесят хватит, потом надо снимать поле и выходить наружу. Успеете вы, не успеете, а запасам кранты. У нас еще ничего. В других службах хуже. Это вы в десанте как сыр в масле катаетесь.

Мы в десанте катаемся как сыр в масле… Не за себя обидно, за ребят. Подставляю ладонь под струйку и медленно декламирую:

Шесть сотен тысяч равных порций

Воды живой в одной горсти…

Но проживали черногорцы

Свой долгий век до тридцати.

И жены их водой помянут,

И спрячут их детей в горах

До той поры, пока не станут

Держать оружие в руках.

Дошло, мля. Понял, блин, на что я намекаю.

Помогаю техникам заменить двадцатиметровый кусок трубы. В самый неподходящий момент, когда сосу ободранный палец, сзади подходит Бумер.

— Ник? Какого черта ты здесь? Ты же дежуришь.

— Я сменился.

— Я из-за тебя график дежурств перепахал, а ты здесь? Кто за пультом?

— Том.

— Руку повредил? Влез в чужое дело и повредил руку. Забудь о премии.

— А ты забудь о том, что я работал в десанте. У меня переработки как раз до пенсии хватит.

— Да куда ты, на хрен, денешься? Лань до круга не дойдет, а ты смотреть будешь?

Садимся на поваленную стремянку и лениво переругиваемся. Бумер знает, что я не уйду из десанта, а я знаю, что премия от меня не убежит.

— Береги руки, дурилка картонная, — неожиданно заканчивает Бумер, поднимается и уходит.

— Блин, строго у вас! — с уважением комментирует Стась.


Ушли четверо, вернулись трое. Усох молодой парень, для которого это был пятый драйв. Лань дошла до круга, но вернулась с царапиной на щеке и разорванным пополам ухом, злая как мегера. И в одном ботинке. Ухо ей заштопали аккуратно, но шрам, конечно, остался. Две недели она пряталась от меня, пока врачи повязку не сняли. А я сутками пропадал за пультом и пытался довести свою программульку. Парень усох, но маяк его все еще давал сигнал. Больше мне ничего и не надо.

Мордой об стол. Каких только алгоритмов я не перепробовал. Математике эта задача не по зубам. Компьютер не может удержать сферу. Но я могу! Любой эндер может! Почему? Интуиция? Как загнать интуицию в машину?

— Ник, шел бы ты домой. Послезавтра группа Бора уходит.

— Я как огурчик, Бумер.

— Вижу. Позеленел и весь в пупырышках. Не идет?

— Нет, не идет. Знаешь, что обидно? Будь у нас реакция как у этих тварей кремнийорганических, что снаружи бегают, никакой автоматики вообще не надо было бы. На ручном бы все делали.

— Не обманывай себя. У компа реакция в тысячу раз выше твоей. А результат? Тут надо ПРЕДВИДЕТЬ! За секунду, за полсекунды, но ЗА, а не ПОСЛЕ. Ты не можешь научить комп предвидеть.

— Правильно говоришь. Я. Не могу. Научить. Туп, однако.

— Не придирайся к словам. Суть ты понял.

— Но мне в шторм реакции не хватает!

— А ты чаще молотком по пальцам бей.

— Теперь всю жизнь вспоминать будешь?

— Кстати, почему тот парень был такой мокрый?

— На фонтан… — я давлюсь смехом, — на фонтан сел! А ты не понял?

— Нет, — тоже начинает смеяться Бумер. — Как-то не так себе это представлял!

Успокаиваемся, но еще минут пять ни с того, ни с сего начинаем хихикать. Гашу компьютер, помогаю Бумеру отключить везде свет и обесточить помещение.


Шатаюсь из угла в угол своей каюты. Тоска. Пусто, одиноко. Внезапно в голову приходит мысль, от которой в животе становится холодно. Словно я за пультом, а снаружи параллельные шторма.

База все силы, все ресурсы бросила на проект. Отгородилась хронополем от внешнего мира и существует автономно. Включать поле только на время драйва мы не можем. Слишком много надо на это энергии. Гораздо дешевле удерживать его постоянно включенным. Но срок автономности ограничен. Если проект провалится, придется снять поле, возвести защиту от здешних милых созданий, развернуть промышленность. На все это надо ресурсы. А их хватит?

Открываю встроенный в стену секретер, включаю комп, начинаю шарить по каталогам складов. Моего допуска не хватает. Дерьмо!

Вызываю по связи Бумера. Он появляется на экране буквально через несколько секунд. В пиджаке и при галстуке.

— Бумер на связи. Ты? Что случилось?

— Новая идея. Но не могу рассчитать, реально это, или нет. Надо знать резерв энергоресурса, все ли есть на складах. Объяснять сейчас, или утром?

— Ага, значит, ты все-таки знаешь, какой сейчас час. — Бумер стягивает через голову пиджак и кидает его куда-то за пределы сектора обзора. Рубашка с галстуком оказываются бутафорией. Единое целое с пиджаком. Ловко!

— Понял. Утром, так утром, — говорю я. — Сейчас нужен твой допуск к информации.

— А персидскую наложницу в кровать тебе не нужно?

— Бумер, если не дашь, так и скажи. Я капитану проекта перезвоню. Он мне допуск даст.

— Ты что, на фонтан сел? Знаешь, что с котами делают, чтоб они по ночам не орали? Вот это он с тобой и сделает. А я помогу. Думаешь, эндеру все можно? Ошибаешься!

— Но попробовать надо.

— Шантажист. Мой пароль — киник. Пользуйся до утра. Утром сменю.

Удалось. Играть на чужих слабостях — это я мастер. Хорошо, что Бумер из десантников. Десантники интриговать не умеют. Прут напролом. Даже их хитрости какие-то прямолинейные.

Вхожу в комп под именем Бумера, ввожу пароль и регистрирую в системе заместителя Бумера, некоего Ларчика. Делегирую Ларчику все права Бумера. Больше мне пароль Бумера не нужен. Я — Ларчик. Только — тс-с… Птица Говорун отличается умом и сообразительностью. Умом и сообразительностью. (Боже, где я подхватил этот бред?)

Работаю до пяти утра.

Время еще есть. Минимум — пять лет, максимум — двадцать. Потом вариантов не будет. Или снимать поле, отказаться от проекта и развивать промышленность, или идти ва-банк, держаться проекта до конца. А не повезет — снимать поле и дичать. Назад, к природе. Только вот местная природа нас не очень-то любит… Даже на вкус. На зубок возьмет, пригубит чуть-чуть, и сразу понимает, что не любит. Только сначала попробует, а уж потом понимает.

К черту природу. Какие шансы у проекта? Да можно считать, никаких. Если за восемьдесят лет, за две тысячи драйвов один раз попали за триста лет до момента «ноль», и один раз — полторы тысячи лет после момента «ноль», то все идет по теории вероятности. А сколько народа положили! Восемьдесят лет назад надеялись, что смогут пристреляться, что каждый следующий старт будет точнее предыдущего. Но чудес-то не бывает. Чтобы точно отправиться в прошлое, нужно отвалить на пару светолет от всех гравитационных масс. А еще лучше — за пределы галактики. Вот там точность будет определяться точностью аппаратуры. А здесь любая паршивая комета может отбросить тебя на пару тысяч лет в любую сторону. А сколько этих комет было за два миллиона лет? Кто их считал? Они же, сволочи, массу теряют, орбиты меняют, с планетами сталкиваются.

Конечно, всегда есть крошечный шанс, что очередной десант высадится точно в момент «ноль». Тогда забегают люди, завоют на полной мощности генераторы базы… А я останусь без работы. Пойду в водопроводчики. Макс со Стасем протекцию окажут. Что же делать?


… стучусь в дверь каюты Лани.

— Ник? Ты думаешь, можешь припереться под утро к любой женщине, и она будет тебе рада?

Просачиваюсь в ее каюту.

— Лань, послушай, я всю ночь работал, очень устал и плохо соображаю, что делаю. Посмотри на эту распечатку.

— А до утра ты со своей распечаткой подождать не мог?

Тут я срываюсь.

— Мог! — ору я. — Конечно мог! И задницу ей подтереть мог! Дело терпит. Восемьдесят лет терпело, и еще пять потерпит! Тысячу человек положили, еще полсотни положим. Главное, все при деле! «Идите смело, дело твердо, когда под ним струится кровь!» Так? Вы — герои. Жизнью рискуете. Мы заняты Большим и Важным делом. Ночей не спим, технически обеспечиваем ваш героизм. Все при деле, так?! А ты хоть раз задумалась, кому он нужен, ваш героизм? У проекта шансов — ноль! Ноль целых, шиш десятых! Понимаешь, ноль! Круглый!

— Ну чего ты орешь? — совсем тихо говорит Лань. — Отоспись, утром спокойно поговорим.

— Вот-вот, утром! Потом! Когда-нибудь! Черт возьми, Лань, я же не в койку к тебе лезу! Я как к другу пришел! Мне двадцать семь, а я себя стариком чувствую. Вы все чокнутые, вы на смерть с сияющими рожами идете. У меня руки дрожат, а у тебя на старте рот до ушей! Вы привыкли к смерти, привыкли убивать. Забыли, что жизнь — она только раз! Другого не будет…

— Выспись, Ник. Утром серьезно поговорим. — Забирает у меня распечатку, не взглянув убирает в секретер. Тянет меня к кровати.

— К черту утро! Прощай! — вырываю руку и вылетаю, хлопнув дверью. Шагаю по темным коридорам базы. Сворачиваю на развилках куда глаза глядят. Забредаю в бассейн. Темное зеркало воды, пара тусклых зеленоватых дежурных светильников. Чуть слышное бормотание фильтровальной установки. Тишина. Никогда не был здесь ночью. Озеро под луной… В жизни не видел ни одного озера. Десантники, может, видели. Но им там не до прелестей природы.

Медленно обхожу бассейн, забираюсь на двенадцатиметровую вышку. Никогда здесь не был. Днем — если сюда влезешь, то надо прыгать. А я не десантник. Сейчас — другое дело. Красиво. С высоты бассейн смотрится совсем не так, как снизу. Он кажется огромным.

Неужели никто до меня не задумывался над цифрами? Или гордость не позволяла отказаться? Боялись, что за трусов примут. А потом Бор вернулся из драйва, сел за стол и сказал: «Я больше в эти игры не играю». А я подумал, что он сломался. Ему надоело ставить жизнь на кон ради ложной гордости. Ради женщины — другое дело. Но за просто так — это же глупо!

Хорошо, Бор десантник. Последнее звено в цепочке. Уйдет, никто от этого не погибнет. Стартовики уйдут, тоже никто не погибнет. Энергетики могут уйти. Обесточат старт, и уйдут. Но я-то эндер! Что будет с десантом, если эндеры уйдут? Возвращается десантник в круг, а за пультом эндера — никого. Или — еще хуже — салажонок. «Если эндера нет на своем посту, значит ты не заметил конца света» — поговорка такая у десантников. Какого черта я в эндеры поперся? Надо было в сантехники идти. Унитазы чистить.

Надо меньше думать, вот в чем дело. Сиди, делай, что умеешь, и поменьше задавай вопросов. И все будет нормально. Не лезь в самые-самые, и нервы будут целы. Работай в кругу. Ну, не дальше двух тысяч. У тебя же руки дрожат. Любой медик справку даст, что тебе вообще за пульт садиться нельзя. И все у тебя будет на высшем уровне. И бабы будут — из стажерок, самые молоденькие, самые сочные, нетронутые. Какая же баба эндеру откажет?

Тошно?

Тогда тащи свою лямку и не рыпайся. Середины-то нет, парень. Или строй свое маленькое счастье в отдельно взятой каюте, или потом и кровью… Тебе еще повезло. Пот твой, а вот кровь — не твоя. Твоих друзей, которых ты зарезал. В десант-то побоялся идти. За пульт от трусости сел. Как увидел, какими десантники возвращаются. А тут — чисто, аккуратно. День работаешь, три отдыхаешь. Уважают все. Ты ведь так думал.

А в сантехники и сейчас не поздно. Лань в драйв, а ты — в сантехники. В дерьме тебе самое место. Подобное к подобному.

Не заметил, как уснул. Проснулся, когда освещение уже переключилось на утреннее. Все волшебство исчезло. Серые стены, серый потолок. Вода какая-то линялая… Куда делись красота и загадочность ночного озера? Тело болит и ноет. Спать на бетоне — это же надо догадаться! Хорошо, что не скатился. Мимо бассейна. Никто бы не поверил, что случайно. В одежде на вышку просто так не лезут.

Подхожу к лесенке и лезу вниз. На половине спуска вижу, что дверь открывается и в зал входит Мета. Вот дерьмо!

Резко разворачиваюсь и лезу наверх. Если она сейчас не уйдет, придется прыгать. Солдатиком. По другому не умею.

— Ник!!! Постой!!! Два слова! — бежит и лезет по опоре с ловкостью обезьяны. На верхней площадке мы оказываемся одновременно. Теперь придется прыгать. Стягиваю через голову рубашку.

— Черт бы тебя побрал, Мета. Я без плавок. На мне трусы семейные, а тут ты приперлась.

— Господи, Ник, тебя вся база разыскивает! Лань ночью приперлась к Бумеру, вытащила его из постели. Мы всю базу дважды обшарили. Где ты был?

Бедный Бумер. Дважды за ночь! На меня нападает нервный смех. Стягиваю штаны, путаюсь в них и скачу на одной ноге по краю трамплина. Мета — словно львица, готовая к прыжку. Не спускает с меня глаз. Делаю десяток приседаний, пару раз отжимаюсь от пола.

— Отвернулась бы ты, в самом деле. Я солдатиком прыгать буду. Смотреть не на что. — Иду к трамплину и, не останавливаясь, шагаю вниз. Вода больно бьет по подошвам, локтям, обжигает холодом. Трусы рвутся по шву. Придерживая их рукой, вылезаю из воды. Руки горят, словно по ним ремнем отхлестали. А так — совсем не страшно. Совсем не так страшно. Полторы секунды невесомости.

Мета спускается с вышки с моей одеждой в руках. По лесенке. Я из-за нее прыгнул. На подвиг пошел, трусов лишился, а она — по лесенке! Нет в жизни справедливости. Зачем я Бумеру понадобился? Двух мнений быть не может. Из-за распечатки.

— Видишь, что из-за тебя сделал, — ворчу на Мету, демонстрируя разорванные трусы. — Нельзя в трусах с двенадцати метров прыгать.

Отбираю штаны, поворачиваюсь к ней спиной и натягиваю на мокрое тело. Иду в раздевалку, сушу волосы под струей горячего воздуха.

— Извини, — говорит Мета. — Не знала, что ты по утрам голышом с вышки сигаешь. Скажи, а орган об воду не отбиваешь?

— Ехидна ты. Правильно тебя Бор хотел через «психушку» провести.

Мета вдруг взрывается.

— Не смей о Боре плохо говорить! Он чуткий, добрый! Вы его не понимаете!

Я с удивлением замираю с расческой в руках.

— Думаешь, психопрофиль действует? Нету психопрофиля. Бор любит меня. Ни один из вас, мужиков, так любить не умеет. Он пылинки с меня сдувает, на руках носит. — Мета постепенно успокаивается. — В постель кофе подает. Можешь не верить, но только на третью ночь меня взял. В первую я бы сорвалась… Ты у нас начитанный. Шекспира читал? «Любовью за любовь»? Вот это со мной и произошло.

— Я тоже Лани кофе в постель подавал, — вздыхаю я. — Ладно, все это в прошлом.


Сижу в релаксационной и философствую. На темы Марсизма-Лунанизма, неправильных планет с неправильными животными, черных дырок и прочего. Ни Марса, ни Луны в глаза не видел, но философствовать это не мешает. Зато планета эта самая что ни на есть неправильная! Впервые ее открыла и исследовала беспилотная станция дальнего поиска. Будь у нее сознание, она бы с катушек съехала. А так — нечего. Прилетела, доложила…

Сенсация первая — на планете с кислородной атмосферой и очень приятным климатом — кремнийорганическая жизнь. Причем, нервные сигналы эти монстры передают электронами, а не ионами. Можно сказать, по проводам. А это на два порядка быстрее.

Сенсация вторая — пару миллионов лет назад на эту планету высаживалась экспедиция братьев по разуму. В зоне палеоконтакта остались неоспоримые свидетельства их разумности и высоких технологий.

Ученые всех мастей дружно взвыли от восторга и организовали экспедицию. А службы безопасности тут же засекретили все материалы. Зачем? У них спросите.

Как делается звездолет? Берется железоникелевый астероид, выгрызается изнутри, оснащается двигателями, эпсилон-деритринитатором — и порядок. Как проходит экспедиция? Звездолет разгоняется до субсветовой скорости, покидает Солнечную систему, удаляется от гравитационных масс и включает деритринитатор. Опасно? Да не опасней, чем на фотонной тяге. Разница лишь в том, что на фотонной тяге опасности растянуты на годы, а здесь — секунды. А как иначе, если от Солнца до ЕН 7031 полторы сотни парсеков. На такие расстояния еще ни один пилотируемый корабль не летал. Сам принцип деритринитации еще не до конца изучен. После прыжка звездолет тормозится и подлетает к цели на обычных двигателях. На обратном пути — то же самое. Простая, отлаженная схема. Погубившая уже десяток кораблей с экипажем и несколько сот беспилотных разведчиков. Уверен, что за десять-двадцать лет деритринитацию довели до ума, и полеты стали безопасней прогулки по лесу. Но нашим предкам не повезло. В чем сами виноваты. Не захотели ждать пару десятков лет. Как же — там следы братьев по разуму! Окаменевшие два миллиона лет назад. Глупо! Как и все в этой жизни.

Как мы теперь знаем, большинство пропавших кораблей не погибли. Они разделили нашу судьбу. Так говорят расчеты. Попадаются иногда в космосе планеты-шатуны. А может, это была маленькая черная дырочка. Все бы ничего, да эта пакость имела при себе гравитационное поле. А когда фокусы со скручиванием пространства производятся в гравитационном поле, результат вызывает слезы. Траектория искривляется еще в одном измерении — во времени. Короче, наши предки провалились в прошлое. Это дало богатый фактический материал по разработке единой теории многомерного пространства-времени. Теперь наши физики о времени знают все. Почти все. Кроме одного — как вернуться в СВОЕ время. Можно забросить физический объект в прошлое, но назад — только с естественной скоростью. Секунда в секунду. Час в час. Век в век. Или по микротуннелю хрономаяка, как мы вытаскиваем десантников. Но маяки держат микротуннель с момента старта. Можно сказать, десантник привязан ниточкой к родному времени. Порвись эта ниточка, и назад дороги не будет. Для нас дороги назад нет. Я умру от старости задолго до того, как в Египте построят первую пирамиду.

Вдобавок, из-за перегрузки сгорели силовые системы звездолета. Сгрели — не то слово. Испарились, расплавились, слились с исходным материалом астероида. Но машину спасли. Звездолет всего-навсего потерял ход. Правда, на борту остался планетолет. С огромным энергоресурсом. Этот планетолет я хорошо знаю. Я в нем живу. Теперь он называется базой.

Планетолет — хорошая машина. Но он не предназначен для межзвездных перелетов на полторы сотни парсеков. У него нет брони толщиной в километр для защиты от радиации. Ведь на субсветовых скоростях любое встретившееся тело, любая пылинка становится радиацией. Планетолет хорош для полетов на низких скоростях внутри системы.

Когда звездолет пролетал мимо цели, весь экипаж перешел на борт планетолета, лег в анабиоз, и автопилот быстренько, за месяц, на десяти-пятнадцати "g" погасил скорость. Из каждых десяти человек очнулись семь. Восьмиметровой толщины железный щит уберег анабиозные саркофаги от тяжелых ионов, жесткого гамма и всех прочих излучений, но не от запредельных перегрузок. Перед посадкой щит выбросили в космос.

Нечего говорить, что вся научная программа полетела кувырком. Одно дело — изучать мир с точки зрения экскурсанта в музее. Ах, какая интересная кремнийорганика! Ах, какой смешной, любопытный казус! И другое дело — жить с этой кремнийорганикой на одной планете.

После потери звездолета вся программа была урезана до одного пункта. Нащупать в прошлом пришельцев и просить у них помощи. Тогда, восемьдесят лет назад, это казалось реальным. Было создано подразделение хронодесанта.

И вот я сижу, положив ноги на стол, потягиваю апельсиновый сок, а через час в прошлое уходят Бор, Мета и еще двое, которых вы не знаете. В какое время они попадут, никто не знает. Могут провалиться на четыреста лет, а могут на четыре миллиона. Вот такой разброс. Пришельцы жили здесь около десяти лет. Возвели грандиозный город-завод, который продержался порядка тысячи лет. Есть гипотеза, что завод был оставлен для нас. Пришельцы получили наше послание и помогли, чем смогли. Но, за тысячу лет что-то разладилось, и у киберов началась гражданская война. Пышным цветом расцвела киберэволюция. И усохла триста тысяч лет спустя. Десантники не любят этот период. Двойная опасность. Живые монстры охотятся за людьми, а кибермонстры — за металлом. С металлом у них напряжонка. В ходе естественного отбора ненароком усушили всех рудокопов. Или забыли, как руду в металл переплавлять. Начали вырабатывать металл исключительно друг из друга, и довольно быстро вымерли. Как мамонты, как динозавры, как шерстистые носороги, как пещерные медведи. Продолжать?


Сижу в той же позе, но уже за пультом. Группу Бора сбросили пятнадцать минут назад. Пока они внутри круга. Осматриваются, производят необходимые анализы. Даже не знаю, какие. Меня это не касается. Поскольку они внутри круга, пульт меня тоже не волнует. Внутри круга их вытащат салажата. Вот когда они выйдут за круг, наступит мой черед поволноваться. Три часа дежурства. Пока они не отойдут от круга на десять километров. Не помню уже, когда последний раз работал в круге. Конечно, надо обучать молодых. Приучать к ответственности за жизнь человека. Но хотелось бы хоть изредка получать простой случай.

Когда десантники удалятся на десять километров, можно будет расслабиться. Уйти в релаксационную, например. Если что, позвать успеют. После двадцати километров можно идти домой.

Некоторые удивляются, почему в группе нет главного. Да потому что идут каждый сам по себе. Каждый десантник прокладывает свой собственный маршрут. Статистика говорит, так больше шансов выполнить задачу. А задача простая — приблизиться к зоне палеоконтакта, определиться во времени, оставить капсулу с посланием, вступить в контакт, или попытаться подчинить себе технику пришельцев — смотря в какое время высадился десант. На все — максимум двадцать дней. Потом сядет маяк. Двести пятьдесят километров в один конец. Обычно хватает недели. Бор, будучи стажером, часто укладывался в пять дней. Сейчас не торопится. Подбирает лишившихся маяка.

Скажете, нужно передвинуть базу ближе к зоне палеоконтакта? Нельзя! Уровень грунта и всего прочего менялся. Здесь, на побережье — уникальное место. Но — штормит. Предки об этом не подумали. Тогда не было такого понятия — финиш вне круга.


Возвращаюсь домой усталый, словно опять в тренировке десантников участвовал. Один раз попробовал — хватит. А ведь ничего не делал. Весь день просидел — руки в карманах, ноги на стол. Дежурство первого дня — вот как это называется. Старики называют — собачья вахта. Не знаю, почему. Но постепенно сам начинаю ботать по фене.

Врывается Лань. Без стука. Ведет себя как развязная девчонка. Словно между нами не было… м-м-м… разногласий. Включает громкую музыку. Интересно… Лань так себя не ведет. Обнимает меня, валит на койку, сует руку под подушку. Пока она меня целует, будто в охоте за ее ладонью, сую туда свою руку. Лань покорно разжимает пальцы и дает мне ощупать небольшую коробочку. Меньше зажигалки. Моим пальцем нажимает на кнопку.

И тут же становится официальной. Убирает руки, отодвигается на полметра, выпрямляет спину, будто жердь проглотила. Жаль. Я только вошел во вкус.

— Я здесь по поручению Бумера. Ночью хотела рассказать сама, но ты на фонтан сел. Сейчас ты вышел на такой уровень информированности, что должен знать все. Иначе начнешь делать глупости и натворишь бед. Десант преследует собственные цели во время проведения драйвов, проводит собственную политику. Совет об этой политике ничего не знает, и знать не должен.

— Здорово! Что же это за политика?

— Мы стараемся адаптировать планету под человека. Для этого необходимо заменить кремнийорганическую форму жизни нашей, углеродной. Желательно, земной.

— А почему совет об этом не должен знать?

— Потому что мы уничтожаем уникальное явление во вселенной. Планет с углеродной жизнью навалом. С кремнийорганической — только одна. Совет может решить, что восемь тысяч человеческих жизней стоят дешевле уникальной и очень перспективной биосферы.

— Лань, ты не считаешь, что нас здесь слишком мало, чтоб начинать политическую борьбу?

— Так и я об этом! Кто в совете? Люди они, конечно, хорошие. Гуманисты с большой буквы. Для них любая жизнь священна. А я этих монстров ненавижу! Ненавижу их синие шкуры. Ты не понимаешь, и нам, и им на планете места нет. Или — или. Я ставлю на нас. Хочу, чтоб мои дети небо над головой видели, а не потолки эти облезлые. Чтоб на воле жили, а не в бункерах бетонных. Пусть гуманистов из совета совесть не мучает. Пусть мои руки по локоть в крови будут. Придет время, снимем поле, правда все равно выплывет. Тогда я приму любое наказание. Ты что замолчал?

Я перемножаю цифры. Две тысячи драйвов. По четыре человека. Восемь тысяч человекодрайвов. Возьмем по среднему — по неделе. Приблизительно сто шестьдесят человеколет. Могут сто шестьдесят человек за год уничтожить всех живых существ на планете?

— Давно вы этим занимаетесь?

— Приблизительно, семьдесят лет.

— И совет ничего не заметил?

— В совете распространен абсолютно секретный документ, что нас якобы ищет вторая экспедиция. Наши десантники сплошь и рядом натыкаются на следы деятельности их десантных отрядов. Если найдем их действующий маяк, они всех нас вытащат.

— Они попались на откровенную лажу?

— В совете нет хронофизиков. Вернее, те, кто есть, на нашей стороне. В первые десять лет выплыло очень много надежно задокументированных странных фактов. Интерпретировать их можно по-разному. Мы запустили в совет нужную нам версию.

— А на самом деле?

— Десантники в драйве столкнулись с результатами деятельности наших же десантников в более раннем периоде.

— Следы нашли? Отпечаток кирзового сапога в окаменевшей глине?

— Нет. Развалины сооружений пришельцев выглядели совсем не так, как было зафиксировано предыдущей экспедицией.

— Не въехал.

— Ну, другие дома, на других местах, если по-простому. Хотя, может, это и не дома вовсе. Понимаешь, каждый наш визит в прошлое изменяет настоящее. Мы отгородились от внешнего мира хронополем, и этого не видим. Но, если его снять, то там совсем не то, что видели наши предки. Там новая формация.

Чего-то такого я и ждал. Иначе зачем хронополе? В мозгу еще пара квадратиков встали на свои места в мозаике. Но не все. Далеко не все.

— Не сходится. Представь, я лезу в прошлое и убиваю динозавра. В следующий драйв я лезу в прошлое на два года глубже и убиваю того же самого динозавра в молодости. Вопрос: кого я убил в первом драйве?

Лань делает жалобную гримаску.

— Ник, я в этом не разбираюсь. Я умею метко стрелять, быстро бегать, ловко прыгать. Но не выбивай из меня тонкости хронофизики. Под пыткой не скажу. Потому что не знаю.

— Двоешница! А чем вообще вы занимаетесь в драйве?

— Ты термин такой слышал — биоценоз? О пищевых цепочках имеешь понятие?

— Да.

— Зубрилка! Вот мы и рвем эти пищевые цепочки. Вся цепь не может быть крепче самого слабого звена. Мы выбиваем эти слабые звенья. Но в природе из этих цепочек сплетены такие канаты! Пока все нити в канате оборвешь…

— На пальцах объясни.

— Ну, какие там хищники, ты знаешь. Любому нашему сто очков форы дадут. А вот с одноклеточными наоборот. Наши более активные, более живучие. А одноклеточные — это фундамент, основа любой пищевой цепочки. Сине-зеленые водоросли, например. В борьбе с местными наши побеждают. Вытесняют, отодвигают на второй план, травят отходами жизнедеятельности. А как только закрепились одноклеточные, можно запускать тех, кто их кушает. И так далее. Постепенно, шаг за шагом, мы замещаем местную биосферу на земную.

— Лань, скажи честно, положа руку на… область желудка, что вы там делаете?

— В ручейки из склянок земных амеб выпускаем, мальков всяких, головастиков. Травку земную сажаем, мышек, хомячков из клеток выпускаем.

— И приживаются?

— Все зависит от того, в какое время мы попадаем. Заранее это неизвестно, поэтому берем все подряд. Если глубоко в прошлое уходим, то мышки, конечно, с голоду дохнут. А поближе к нашему времени очень даже неплохо живут. Растут, эволюционируют. В таких монстров превращаются! Ты шрамы у Меты видел?

— Да.

— Это ее саблезубый крыс в агонии два раза лапкой приласкал. Вообще-то он не крыс, а от хомячков произошел. Но одичал сильно.

— А местные хищники их не трогают?

— Они же взаимонесъедобны. Задерет одного-двух на пробу, от остальных нос воротит.

— Насколько далеко вы в этом продвинулись?

— Ну, я думаю, в принципе, жить можно. Понимаешь, сначала мы пробили брешь. На фоне кремнийорганической жизни появились монокультуры нашей, углеродной. Например, все их океаны были забиты нашей инфузорией туфелькой. Она отвоевала плацдарм и помогла укорениться сотне других видов. Сейчас мы с каждым драйвом расширяем количество земных видов, приближаем биосферу к земной. Тут такие парадоксы времени выплывают! Драйвы, которые раньше считались неудачными, неожиданно дают результат. Вот как с травоядными было. Высадили нескольких на острове. Они с голоду сдохли. Другая группа на этом же острове, только поглубже в прошлом, клевер с люцерной посеяла. Смотрим — а остров кишит кроликами! Пошел другой вариант истории, и они не сдохли! Сейчас таких отыгрышей с каждым драйвом становится все больше и больше. Они как снежный ком — нарастают и нарастают. Как только планктон в океанах прижился, так легко работать стало. Ты не поверишь, все приживается! Нам бы отодвинуть границу появления планктона пониже. Сейчас она приблизительно минус два и семь миллиона. То есть, каждый третий драйв, считай, впустую. Если отодвинем до минус трех с половиной, представляешь, что будет! — Лань с мечтательной улыбкой уставилась в потолок.

А я — в пол. Глупо, но я втрескался в десантницу. Чего всегда боялся. Из десанта она не уйдет, это ясно. Вот как глаза сияют. Придется взять в жены десантницу. Но сначала доходчиво объяснить, кто в доме хозяин. Раз — и на всю жизнь. Вы бы рискнули? Девушке, которая на пол головы выше вас и втрое сильнее? Для которой смертельный риск — профессия, норма жизни. Которая привыкла в любой ситуации рассчитывать только на себя, свою реакцию, силу мышц и меткость глаза.

Думаете, у меня ни одного шанса? А кто меня зубрилкой обозвал? Правда, это в ответ на двоешницу. Защитная реакция организма. Мда… Помоги мне, Господи…

— Ник, ты не уснул?

— С политикой десанта мы разобрались. Теперь я собираюсь как следует наказать одну предательницу. — Валю ее на койку.

— Когда это я тебя предала?

— Ночью! Я пришел поделиться сокровенным, а у тебя только койка на уме!

— Я как раз хотела объяснить, но ты на фонтан сел.

— Не оправдывайся. Это не отвратит наказание.

— Но ты же сам убежал!

— Могла бы догнать! Если хотела объяснить.

Лань мучают угрызения совести. Самый подходящий момент. Рвется материя, с треском отлетают пуговицы. Лань визжит и сопротивляется. К счастью, больше для вида. Иначе я бы вылетел сквозь гермопереборку. Как Бумер сквозь стекло. А так — добиваюсь победы, оголяю и наказываю предательницу. Лежим рядом в полном изнеможении. Слегка жжет спину. Забыл провести ритуал обрезания когтей хищника. Сам виноват. Но дело того стоило.

— Завтра переезжаешь в мою каюту.

— Слушаюсь, мой господин.

Приятно звучит. Но где-то я такое слышал… Вспомнил! Кажется, начался процесс дрессировки. Дрессируют меня…

— Запомни список правильных ответов на мои замечания: Да, милый. Слушаюсь, милый. Будет сделано, милый. Как скажешь, милый.

Лань тихо смеется и трется носом об мое плечо.

— Слушаюсь, милый. Ох, пропала моя бедная головушка. Говорила мне бабушка: «Не связывайся с эндером. С ним тебе век воли не видать».


Сижу за пультом, думаю, чем заняться. Делать абсолютно нечего. До маяков больше сотни километров. Если там что и случится, мы бессильны. Как же это по фене будет? У них — марш-бросок с полной выкладкой. А у нас?.. Старый Гай много раз повторял. Вспомнил! Солдат спит, служба идет!

Чем должен заниматься глава семьи в свободное от работы время? Жена — создавать уют. Пардон, я же на службе. Тружусь. Бремя несу. Которое — ответственности. Все-таки, удивительно, до чего все изменилось. Неделю назад хотелось с тоски на стену лезть. Или — головой об стену. Сейчас — словно в коридорах вдвое светлей стало. Ничего ведь не произошло. Склады по-прежнему пустуют, запасы — на исходе. Ребята по-прежнему из драйвов не возвращаются. Но снова хочется жить. Как в детстве. Потому что дома меня ждет Лань. А может, потому что снова в жизни есть цель. Наверно, со стороны я смотрюсь так же глупо, как Бор. Говорят, видели, как он прыгал по коридору на одной ножке. С Метой на руках. Сказал — тренируется.

Час спустя все еще продолжаю нести бремя ответственности. В поисках занятия обшариваю карманы и натыкаюсь на кассету. С трудом вспоминаю, что она там делает. Сую в щель вьюера, вдавливаю клавишу. На экране — «психушка». Включаю выборочный показ. Теперь на экран выводятся только те кадры, в которых что-то движется. Кто-то из техников проходит профилактический мониторинг. Включаю ускоренный показ. Суетливые человечки один за другим садятся в кресло, опускают на голову шлем, вскакивают, убегают. Асистент в белом халате мечется от стола к пульту. Несколько минут смотрю, потом надоедает. Надо подписать кассету, проставить даты начала и конца записи и вернуть в хранилище. Перематываю запись на конец и замираю с авторучкой в руке. На экране — Бор выходит из «психушки». Пускаю запись задом наперед. Бор спиной вперед врывается в комнату, достает отвертку, инструменты, снимает колпак со шлема, начинает там копаться. Интересно…

Отматываю запись назад. Просматриваю на обычной скорости. Потом — на замедленной. Останавливаю кадр. Увеличиваю изображение. Вызываю на экран компьютера схему и чертежи шлема. Очень хочется узнать, что за проводки отключил Бор.

Теперь я точно знаю, почему у Меты не прижился психопрофиль. НЕ БЫЛО ПСИХОПРОФИЛЯ! Бор отключил мнемоиндукторы. А, когда Мета ушла, снова подключил. Мета этого не знала и притворилась оптимизированной.

Бор — не подонок, а хитрый мужик, которому повезло. Потому что Мета на самом деле в него влюбилась. Только знает ли он это? Может, думает, что она до сих пор притворяется? А Мета до смерти боится, что он узнает про неприжившийся психопрофиль. Боится, что он ее бросит. Эти двое загнали друг друга в глупейшую ловушку. Но я — эндер! Вытаскивать десантников из дерьма — мое призвание! Жизнь прекрасна, черт побери! Прекрасна и удивительна! Как я мог в этом сомневаться, дурачок. Лань обрадуется…

Вынимаю кассету из вьюера, прячу в карман. Теперь это — реликвия. Закрываю глаза и фантазирую, как лучше это обыграть. Поэтому не сразу врубаюсь в сигнал тревоги. А когда врубаюсь, долго не могу поверить. Потому что такого просто не может быть. Бор — самый опытный. Он знает маршрут как свои пять, он всегда возвращался!

Подбегают люди, спрашивают, что произошло. Отматываю запись чуть назад, показываю всем. Коротко вякнув сигналом «SOS», маяк Бора замолчал навсегда. Так бывает, когда чьи-то челюсти смыкаются на корпусе маяка. Коробочка деформируется, контакт кнопки замыкается на корпус, и сквозь тысячелетия к нам летит последнее «прощай».

— Том, подежурь за меня. — расталкиваю людей и бреду к выходу. Что я скажу Мете? Как посмотрю ей в глаза? Обещал же вытащить живого или мертвого.

Иду домой и падаю на койку лицом вниз.

— Кто? — спрашивает Лань.

— Бор.

Лань рыдает и колотит кулаками по подушке. Она два года ходила с ним в драйвы.

Следующий день еще хуже. Теряет мобильность один из маяков. Новичка. Мета и второй стажер уже двигаются назад.


Вытаскиваю сначала стажера, потом, спустя два часа — Мету. Она, не умывшись, идет ко мне.

— Ник, я чувствую, я знаю, он жив. Сделай чудо, вытащи его. Ты же можешь. Ты все можешь, — она опускается передо мной на колени. — Пожалуйста, Ник! Я все для тебя сделаю, ты меня знаешь. Ноги тебе лизать буду, только вытащи его.

— Мета, ну что ты говоришь?

— Я знаю, бред несу, но он жив. Верь мне, эндер. Соверши чудо. Кроме тебя некому. Кого мне еще просить? Куда пойти? Я же…

Дальше — неразборчиво.

Иду за пульт. Щелкаю тумблерами, активирую систему. Привычным жестом вдеваю пальцы в кольца, сжимаю рукоятки джойстиков. Только затем, чтоб она успокоилась. Хоть на время.

Бывает, два десантника возвращаются по одному маяку. Один раз вернулись втроем. Но без маяка — никогда. Потерявший маяк прячется в скалах перед равниной и поджидает кого-нибудь из партнеров. Потом вдвоем идут через равнину. Радио в этом мире использовать нельзя. Из-за особенностей нервной системы, кремнийорганические твари его слышат. И летят выяснить, что это такое. Но можно использовать дымовые костры, надписи на скалах и другие простые сигналы.

Маяк погибшего парнишки по-прежнему там. Поэтому могу работать. Есть ли шанс вытащить Бора? Как в математике — бесконечно малая величина. Но я буду сидеть за пультом ради Меты. Чтоб ей не в чем было упрекнуть себя. Всего две недели. Пусть это будет моей данью памяти Бора. И у меня есть кое-что, чего не было раньше ни у кого. Моя программулька. Две недели смогу шарить сферой по равнине. Потом батарея маяка полностью сядет, и даже Мета согласится, что сделать ничего нельзя.

Объясняю, как вызвать на второй монитор программульку, и ощупываю сферой захвата круг возврата. На мониторе появляется четкий и устойчивый план местности. Расширяю зону поиска. Методично обшариваю сферой захвата сектор за сектором. Моя программулька дает настолько четкую картинку, что на ней в самом деле можно узнать человека. Только бы он не двигался секунд пять.

Через десять часов подзываю салажонка, сажаю в свое кресло и объясняю задачу. Лань приносит ужин и одеяло. Ем тут же, за пультом и ложусь на диван. Сплю часа четыре, потом сменяю салажонка. Мета еще не ложилась. Приказываю Тону сменить ее у монитора, а ей — лечь спать. Мета сопротивляется.

— Или ты слушаешься меня беспрекословно, или отключаю аппаратуру, — говорю я ей. Мета не на шутку пугается.

Работаю за пультом часов восемь, потом беру четырехчасовой перерыв. Еще восемь часов. Потом теряю чувство времени. Работаю, сплю, ем, снова работаю. Помощники меняются, но Мета и Лань всегда рядом. Стальные они, что-ли?

Кто-то принес в пультовую несколько коек. Спать стало уютней. Диванчик короткий, приходится ноги подгибать. Толком не выспишься.

Приблизительно на пятые сутки просыпаюсь от громких голосов. Отрываю голову от подушки. Какая-то комиссия. Обвожу комнату взглядом. Пять коек с мятым постельным бельем, на пультах грязные тарелки, стаканы. Пол такой, что на него даже плюнуть не хочется. Принес их черт!

— Почему посторонние в зале? — ору я так, что все вздрагивают и оборачиваются. — Сом, Лань, Мета! Убрать посторонних.

Сом пытается быть вежливым, но Лань и Мета просто выталкивают начальство за дверь. За дверью бухтят голоса. Что-то насчет черезвычайной ситуации, штаба по спасению, экстренных мер… Смотрю на часы и опускаю голову на подушку. Сволочи! На час раньше разбудили.


— Мастер Ник, назад, если можно.

Смотрю на второй монитор. На грунте что-то, напоминающее крокодила. Увеличиваю этот участок. Возвращаю в него сферу.

— Мета! Приемный бассейн готов?

Начинается тихая паника. Минута — и все на ногах. Мета уже у монитора. На мониторе — явно человек. Он ползет, поэтому пропорции искажены. До круга — четыре с половиной тысячи. Человек ползет. Медленно, но без остановки. Когда доползет до четырех тысяч, я его вытащу. Это или Бор, или стажер. Пятьдесят на пятьдесят.

Прошел почти час, прежде, чем я смог его вытащить. А затем я выкинул фортель. То ли уснул, то ли потерял сознание. В общем, выпал из кресла и растянулся на полу. Даже финиш-контакт не успел выплюнуть.

Это был Бор. Живой и здоровый, целый и невредимый. Но жутко голодный и чудовищно грязный. Я чуть не проспал самое интересное. Но Бор заявил, что ничего рассказывать не будет, пока я не проснусь. Я должен услышать первый.

Мне дали выспаться, потом на руках пронесли по всей базе. Словно знамя. Впереди музыканты, за ними, взявшись за руки Мета с Ланью и Бор. Потом — я, над толпой, а дальше — весь десант, в полном составе и много-много любопытных. Это было бы здорово, но сверху я увидел глаза матери невернувшегося парня. Своей смертью он спас Бора. Его маяк позволил мне работать. Он погиб, Бор проявил чудеса изобретательности и выносливости, а героем считают меня. Странная штука — жизнь.


— … Да, практически, стопроцентная безопасность. Я двигался несколько суток, и никто меня не тронул.

— А оружие?

Бор усмехнулся.

— Добровольно отдал металложоркам все металлические предметы. Слишком их было много, чтоб спорить. Мы угодили в самую гнусную эпоху. Две с половиной тысячи лет после палеоконтакта. Киберы уже одичали, но еще не расползлись по всему материку. Кучкуются вокруг руин завода в поисках металла. Численность монстров тоже еще не начала падать.

— Как же ты вернулся?

— Ползком! Все дело в темпе восприятия! У монстров он во много раз выше. Мы для них — улитки, медузы полудохлые. Думаете, они на нас нападали. Черта с два. Выдумали мы это. Я старинный фильм видел. Там ныряльщик играет с медузой. Медуза, конечно, пытается удрать. Думаете, ныряльщика это беспокоит? Вы видели когда-нибудь в парке стремительно удирающего дождевого червя? А молниеносно атакующего дождевого червя? Кто-нибудь из вас интересовался дохлым дождевым червем на дорожке? Брал его в руки? Мы для них — как медузы или червяки. На нас нет нужды охотиться. Можно спокойно подойти, встать рядом, потрогать. Это мы выдумываем, что они стремительно атакуют, наносят страшные удары, руки-ноги отрывают. Монстр, может, хотел человека рассмотреть получше, другим боком повернуть. Взял за руку, а рука оторвалась. Кто же знал, что она такая непрочная? Как у ныряльщика с медузой закончилось — порвал нечаянно медузе мантию и потерял всякий интерес. Я это давно подозревал, но повода проверить не было. Сейчас повод появился. Я сыграл роль мертвого червяка. Двигался с такой скоростью, что для них — все равно, что застыл. Одного боялся. Что наступит кто-то ненароком. Но они, видимо, тоже этого боялись. В смысле — вляпаться в меня, ноги испачкать.

Я сижу напротив Бора, обнимаю Лань за талию и никак не могу поверить, что все кончилось. Головой понимаю, но тело рвется туда, за пульт. Руки дергаются, ищут рукоятки джойстиков.

— Бор, скажи честно, на что ты рассчитывал, когда в круг шел?

— Не знаю, — сознается десантник. — Первые два дня надеялся кого-то перехватить. Потом понял, что безнадежно опаздываю. Осталась только привычка. Всегда возвращался в круг. Я как раз на эту тему думал, когда ты меня вытащил. Ник, я же первый без маяка вернулся, так? Скажи, ты на что надеялся всю эту неделю?

— Если эндера нет на своем посту… — начинает Бумер.

— … значит вы не заметили конца света! — дружно подхватывают все.

— Месяц назад тебя сам господь бог не вытащил бы, — говорю я. — Я испытывал на тебе новую систему мониторинга. Очень уж заманчивый случай был. И Мета на меня такими глазами смотрела… Не могу женщине отказать, когда она такими глазами смотрит.

— Какими это? — подозрительно интересуется Лань.

— Большими и круглыми!

Девушки дружно строят мне глазки. Все смеются.

— Бор, ты главного не знаешь! — восклицает Том. — Ник выставил из пультовой совет в полном составе! Честное слово, чтоб я сдох! Накричал на них, и выгнал.

Ой, мама… А чего я, собственно, волнуюсь? Как можно наказать эндера? В угол поставить? Работы лишить? Ха!

Бумера жалко…


Мы с Ланью и Бор с Метой решили официально зарегистрировать отношения в один день. Свадьба была грандиозная. Присутствовали даже представители совета. Но, с половины праздника мы, новобрачные, свидетели и самые близкие друзья (не больше десяти человек) ускользнули, уединились в релаксационной, и я прокрутил Бору с Метой выборочные места кассеты из «психушки». Пока шли кадры с моими комментариями, Лань пинала меня под столом и строила гримассы. В общем, жестами и мимикой объясняла, кто я такой, и куда должен деть эту кассету. Бор сказал, что никак не мог найти кассету, пожал руку, а Мета расцеловала в обе щеки. Она вообще очень изменилась. Расцвела. Смешно, правда? Они начали с обмана, а теперь жить друг без друга не могут.

А через полгода они не вернулись из драйва. Это была самая счастливая пара на базе. Лань долго плакала и неделю ходила сама не своя. Я очень боялся за нее. Ведь ей нельзя волноваться.

Произошло что-то невероятное. Сразу после старта порвалась связь со всеми четырьмя маяками. Как отрезало. Бор с Метой и двое молодых. Парень и девушка. За всю историю такое было только раз. Лет сорок назад.

А еще через полгода совет принял решение снять поле. Десант не возражал. Последние две группы из близкого прошлого сообщили, что завод переродился во что-то вовсе непонятное. Но — продержался больше миллиона лет, и все еще функционирует. Пришельцы сделали выводы из той информации, что мы им сообщали через капсулы и изобрели нечто принципиально новое. Вечное. С гарантией! Никаких каменных или металлических сооружений. Две полукилометровые воронки, наполненные клубящимся сизым туманом на расстоянии около ста километров. Из одной воронки в другую ведет самодвижущаяся дорога. Двигается она медленно — метра два-три в час. А по дороге сплошным потоком идут киберы. Самые разнообразные. Грузовые и пассажирские, строительные, транспортные, летающие. На гусеницах, на колесах, на воздушной или антигравитационной подушке. Идут непрерывным потоком, ряд за рядом, с минимальными интервалами. Из тумана выходят, в туман уходят… Сом прострелил колесо одной машине, та съехала с дороги и остановилась. Сом заменил колесо, но не сумел разобраться с управлением, загнал машину по оси в болото, там и оставил. Батарея в маяке садилась, нужно было срочно возвращаться. Остальные десантники стрелять по технике не решились. Считали, что важнее донести до базы информацию. Разобраться с управлением — это не проблема.

К тому времени у нас с Ланью уже родился сын. И мне становилось все труднее удерживать ее дома.


Мы стоим в пультовой и смотрим в черный прямоугольник экрана. Идет обратный отсчет. Точно так же замерли перед экранами люди по всей базе. Через минуту в бархатной черноте экрана появится наше будущее. Каким бы оно ни было, нам в нем жить.

Последние секунды.

— Три.

— Два.

— Один.

— Ноль!

Пол резко уходит из-под ног в сторону. Все падают. Вижу, как Лань, извернувшись, падает на спину, прижимая к груди нашего сына, подобрав ноги, отталкивает сапогами в стороны тех, кто падает на нее. Гаснет свет.

— Лань!!! Как Боренок?!

— Ну что ты орешь? Разбудил…

Зажигаются тусклые аварийные светильники. Пол вздрагивает, со всех сторон доносится затихающий грохот падающей мебели. Десантники вскакивают, бегут куда-то. Лань садится на пол и довольно смеется.

— Ник, теперь я знаю, зачем женщине такие буфера спереди. Нам совсем не больно, мы даже не заплакали.

На четвереньках подхожу к ним. Мы проснулись и встревожились, но если мама смеется, то плакать, видимо, нет причины. Умный парень! Интеллектом в меня пошел.

Возвращаются десантники с инструментами и мощными фонарями. Ставят один на стол, направив свет в потолок, проводят молниеносное совещание и разбегаются по базе. Я поднимаюсь с пола и привожу пультовую в жилой вид. Поднимаю опрокинутую мебель, возвращаю предметы на свои места. Лань кормит грудью Боренка. Год назад я поставил вопрос ребром: или мы заводим ребенка, или наш брак считается недействительным. Кто-нибудь отправлял в драйв беременного десантника? То-то.

Экраны зажигаются только через три часа. Снаружи — лес. До него километров пять, но как только оператор дает увеличение, мы видим, что лес ЗЕЛЕНЫЙ! Не синий, а зеленый! Земной лес! Десантники кричат, обнимаются, колотят друг друга по спинам, смеются и ликуют. Я им завидую. Они своего добились. А я — безработный. Уже три часа.

Невидимый оператор дает панораму, и мы видим невероятное! Деревню. Совсем такую, как в учебном фильме. Семь домов, сложенных из круглых стволов деревьев. Около домов ходят люди. Лань отдает Боренка подруге, влечет меня за руку в раздевалку десантников, сует в руки оружие — тяжелую, угловатую железяку, тащит по каким-то ржавым лестницам. Мы упираемся в запертый люк. Лань крутит штурвал на крышке, налегает плечом, но люк не поддается. Лань меняет рожок, передергивает затвор, прикидывает угол рикошета и выпускает очередь. Пули бьют по периметру люка и с визгом уносятся в темноту коридора.

— Порядок, — смеется она, — Боялась, выжигать придется.

Выскакиваем на лестницу СНАРУЖИ. Солнце бьет по глазам. Такой я жену еще не видел. И слава богу. Такой она бывает только в драйве. Понимаю, что я сейчас тоже в драйве. Вот дьявол! Еще не поздно вернуться на базу, но жена перестанет уважать. Она же думает, что облагодетельствовала. Влип, эндер? Прыгай с вышки…

Захлопываю за собой крышку люка, осматриваю оружие, вспоминая, где же тут предохранитель, переключаю на лазер, непрерывный разряд, и спешу по ступенькам за Ланью.

В трех метрах от земли лестница обрывается. Лань не обращает на это внимания. Как бежала, так и спрыгнула на песок, словно со стула. Как я в бассейне с двенадцати метров. В пяти шагах от лестницы прижалась спиной к посадочной опоре, в руках оружие, вертит головой вправо-влево. Меня прикрывает. Я на мгновение повисаю на нижней ступеньке на одной руке, и до земли остается всего метр.

— Держись со стороны моря, иди первым, — бросает Лань. Не спорю. С такой Ланью лучше не спорить. Но на ходу обдумываю, почему я должен идти первым. Наверное, потому что сзади от меня вообще не будет никакой пользы. Видеть все со всех сторон сразу я не умею. Поднимаю плоский камешек. В книге читал — люди блины по воде пускали. Блин — блин — блин — блин — бульк. Замахиваюсь — бульк… Блин! Непременно научусь. На секунду оглядываюсь на Лань, перенимаю ее манеру и повадки. Слегка сутулюсь, кладу палец на курок, иду скользящей походкой на чуть полусогнутых. Через километр убеждаюсь, что в десантники не гожусь. Ноги вязнут в песке, пот заливает глаза. Лань же откровенно наслаждается жизнью. По лицу бродит загадочная улыбка людоеда. Не прекращая сканировать местность, радостно подмигивает мне.

Навстречу идут три человека. Старик с коротко подстриженой седой бородой и два молодых парня. Вооружены… да, точно! Луками! Поскольку у двух из трех луки за спиной, здесь не очень опасно. В первый раз эту троицу вижу, но кого-то они напоминают.

— Глазам не верю! Ник, никак ты в десантники записался? — восклицает старик. Лань бросается ему на шею. Старик смеется, хлопает ее по спине.

— А кого же ты еще хотел увидеть в конце драйва? — говорит мой язык. — Мета жива?

— А что с ней станется? Жива моя ласточка. Бабы завсегда дольше мужиков жили, — отвечает Бор. — Знакомься, это мои сыновья. Запомните этот день, парни! Перед вами лучший эндер во вселенной. Какой на борту год, Ник?

— Все тот же. После твоего старта полгода прошло.

— А здесь — больше двадцати лет. Мы тут группу Михаэля встретили. Сам он уже умер, а внуки и правнуки живут. Да что мы стоим? Мета с невестками такой стол готовит!

— Бор, что произошло с маяками?

— С маяками — ничего! Это мы мелко прыгнули. База уже здесь стояла. Хронополе базы экранировало сигнал маяков. У Михаэля то же самое случилось.


Шагаю по желтому песку. Мы переписывали историю этого мира две тысячи раз. Что это? Преступление или подвиг? Наверно, я никогда не разберусь в этом.

Жмурясь, подставляю лицо теплому солнцу. Слушаю шум прибоя. Надо мной купол голубого неба. Это мой мир. Он сделан моими руками. В нем будет жить мой сын. К этому надо привыкнуть. Слишком он огромный. Невероятно огромный. В тысячи раз больше базы. Теперь я понимаю, почему Лань так рвалась сюда.

Бор всегда говорил, что в жизни сказок со счастливым концом не бывает. Счастливые концы приделывают сказкам люди. Чудак. А сам? Своей жизнью раз за разом опровергал это. Интересно, буду я через двадцать лет семейной жизни говорить о Лани «моя ласточка»?

Чем я буду заниматься? Моя профессия умерла три часа назад. К черту такую профессию! Что она мне дала, кроме седых волос? Двадцать восемь — не возраст. Чтоб в таком огромном мире не нашлось дела для парня с головой? Ха!


17.09.1997 — 28.09.1997

Шумил Павел ЖЕСТОКИЕ СКАЗКИ СКАЗКА N4 ПЕРЕВЕДИ МЕНЯ ЧЕРЕЗ МАЙДАН

Не верьте погоде,

Когда затяжные дожди она льет.

Не верьте пехоте,

Когда она бравые песни поет.

Не верьте, не верьте,

Когда по садам закричат соловьи:

У жизни и смерти

Еще не окончены счеты свои.

Булат Окуджава

ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПАКЕТ N1

Что делать Человечеству, если на Галактику надвигается опасность, превосходящая все мыслимые пределы? Если из неведомых глубин накатывается Волна, изменяющая физические законы. Если бесполезно думать о защите и можно только бежать. Разбегаться как тараканы во все стороны, прятаться по щелям — и вновь бежать, почувствовав опасность.

Хуже всего, что гравитационное поле звезд рвало фронт Волны, заворачивало, скручивало. Вместо одной Волны по Галактике разбежались тысячи Волн. Они сталкивались, пересекались, гасили и усиливали друг друга. Предсказать что-то стало невозможно.

Но это же было и спасением. Потому что не стало единого фронта Волны. Действие его рассредоточилось по времени и пространству, и многие звезды получили шанс уцелеть.

Мы играли с судьбой в пятнашки, в жмурки. Мы скакали по галактике как блохи. Мотив простой: не стой на месте. Будешь стоять — рано или поздно Волна тебя запятнает. Прыгай. Но не ошибись. Не запятнай Волну сам. Игра в русскую рулетку.

Мы обменивались информационными пакетами. Где, когда, кто засек Волну и какой интенсивности. Вначале корабль ловил тысячи информационных пакетов. Теперь — десятки.

Наш экипаж запятнал волну дважды.

* * *
Я стоял и слушал.
Помнишь, нас учили быть птицами,
Эй, не отворачивай голову.
Птицами с волшебными лицами —
Чистыми, высокими гордыми.
Помнишь, нас учили жить с песнями,
Как нам не сиделось за партами
Мы бежали в рай, где под лестницей
Маялась гитара инфарктами…
Бонус прощался с кораблем и Надеждой. Вулканчик любила эту песню. Я хотел подпеть, но удержался. Ни голоса, ни слуха у меня не было. На занятиях хора Надя отвела мне почетное место зрителя.

И не знали мы, черти скрытные,
Трогая ресницы ресницами,
Что уже тогда были с крыльями…
Помнишь, нас учили быть птицами.
Стараясь не шуметь, вышел из отсека. Взглядом постороннего последний раз окинул коридор. Корабль был стар. Очень стар. Пять биолет и пять веков анабиоза провели мы в этих стенах. Стоило закрыть глаза, как злая память вернула тот вечер. Тот самый, когда мы, четверо, стали экипажем…


— Кто это? — спросила Луиза. Ты ее знаешь?

— Надежда Кавун. Она же — Вулканчик.

Переведiть мене через майдан,
Де все святкують, б'ються i воюють,
Де часом i себе й мене не чують.
Переведiть мене через майдан.
С невыразимой тоской выводила Вулканчик, сидя на подоконнике казармы и перебирая гитарные струны. Луиза до боли сжала мою руку и потащила к соседнему подоконнику. Заметив нас, Вулканчик перешла на русский.

Переведи меня через майдан,
Он битвами, слезами, смехом дышит,
Порой меня и сам себя не слышит.
Переведи меня через майдан.
Переведи меня через майдан,
Где мной все песни сыграны и спеты,
Я в тишь войду и стихну — был и нету.
Переведи меня через майдан.
Бонус плюхнулся на подоконник рядом с ней.

— Что такое — майдан? — спросил он.

— У каждого поколения своя Волна. Майдан — это Волна наших предков. А в быту майдан это поле, площадь. Жизнь прожить — не поле перейти. Вот он оно и есть.

— Берем ее в экипаж! — горячо зашептала Луиза.

— Но она без Бонуса не пойдет.

— Значит, берем с Бонусом.

— Но…

— Никаких «но»! Кто у нас капитан? Ну вот — губы надул. Бонус, между прочим, лучший пилот-атмосферник факультета!

Переведи меня через майдан,
С моей любовью, с болью от потравы.
Здесь дни моей ничтожности и славы.
Переведи меня через майдан.
— Ты серьезно?

— Глупышка! Думаешь, ты один экипаж набираешь? Я еще два семместра назад влезла в комп деканата и списала все личные дела.

— Сама глупышка. Попалась бы — птицей вылетела.

— А я и попалась, — улыбнулась Луиза. — Секретарша невовремя вернулась и шум подняла.

— И не выгнали?

— Я правду сказала. Что ищу спутников для полета. Пожурили и отпустили… на кухню, картошку чистить. Я ее теперь с закрытыми глазами чистить могу.

— А я люблю картошку!

— Хто любить бульбу? — воскликнула Вулканчик, опустив гитару.

— Во! Уже общие интересы нашлись! Надя, Капитан любит чистить картошку. А я люблю есть. Бонус, ты как к картошке относишься?

— Чипсы люблю.

— Ну-у… Чипсы это не картошка! Хочешь настоящей картошки попробовать? Луиза угощает.

— Вечеринка? Я — за! — живо откликнулся Бонус. — Вульканчик, ты как?

— Я тебя головой об стенку стукну, — шепнула на ухо Луиза. — Сам чистить будешь!

— Кэп, это несправедливо! Кто же вербует экипаж посреди коридора?! Пираты так не делают! Пираты вербуют экипаж в таверне за кружкой рома!


Какие мы были молодые, бесшабашные. Луиза, Звездочка моя…

— Прощайте, девочки, — сказал я вслух.

Бонус уже скрылся в шлюзовом тамбуре шаттла. Я переступил через комингс и задвинул крышку люка.

— Готово!

Уши заложило от изменения давления. Это Бонус проверял герметичность кабины. Он уже сидел в левом кресле. Я сел в правое, привычным жестом накинул ремни. В среднем кресле сидела обычно Звездочка. Вулканчик садилась в среднее кресло второго ряда.

— «Молитву» будем?

— К черту. Час назад тесты прогнали.

Молитвой почему-то назывался предстартовый экспресс-контроль всех систем корабля.

— Гуд, — отозвался Бонус и защелкал тумблерами, активируя системы шаттла. Я со своего пульта связался с кибермозгом корабля и запустил процедуру шлюзования.

— За бортом вакуум… Створ пошел… Створ открыт, — комментировал я показания телеметрии. — Кабель-штага отошла… Швартовые захваты отошли… К разделению готовы.

— Лэт ми фри, — буркнул Бонус, отбросил предохранительную скобу и вдавил клавишу расстыковки. Гидравлические штанги толкателей мягко вытолкнули катер в черноту космоса.

— Створ пошел… Створ закрыт, — я по привычке комментировал показания телеметрии с корабля.

— Вижу, — отозвался Бонус. Я оторвался от экрана монитора и взглянул через лобовое стекло. Обшивка корабля тускло отсвечивала зеленоватым оттенком анодированного алюминия. В прошлый выход она была просто серой. Трехслойный свинцовый экран мы сбросили сутки назад, чтоб корабль мог сесть на планету с атмосферой.

Бонус шевельнул штурвалом. Коротко ударили двигатели ориентации, и корабль уплыл из поля зрения.

— Порядок. Кибермозг доложил, корабль переходит на режим консервации.

— Гуд, — отозвался Бонус, и перегрузка мягко вдавила нас в кресла. Нажав пару клавиш на клавиатуре левого подлокотника, я вывел на лобовое стекло перед собой параметры орбиты. Высота перигея стремительно уменьшалась. Когда произошла отсечка двигателя, она составляла всего 0.6 мегаметра. Я взглянул на цифры периода орбиты, сбросил привязные ремни и, клацая магнитными подошвами по полу, направился в салон. Бонус щелкнул тумблером автопилота и вышел вслед за мной.

— Хорошая планета. В смысле, хорошо сохранилась, — сказал он.

— Кладбище.

— Разве это кладбище? Земля — кладбище. Эта — зеленая…

— Наверно, Земля сейчас тоже зеленая. Сколько лет прошло… Кофе будешь?

— Перед сном?

— Как хочешь.

Высосав гермопакет кофе с молоком, я откинул полку, стянул ботинки и нырнул под страховочную сетку.

— Терпеть ненавижу спать в невесомости.

— Тогда разбуди меня за час до перигея.

Проснулся от ускорения, чуть не сбросившего меня с полки. Удержала сетка. Впрочем, ускорение было небольшим, не более четверти «g». Я дождался конца маневра, отстегнул сетку, сунул ноги в магнитные ботинки и побрел в кабину.

— Где мы?

— На круговой. Шестьсот километров, период девяносто шесть и четыре десятых минуты.

Я сел в свое кресло и проверил телеметрию с борта корабля.

— Консервация закончена.

— Ты веришь, что через час мы своими ногами на землю ступим?

— А куда мы, на фиг, денемся?..

— Через восемь минут третий маневр.

— Завтракал?

— Нет.

— Успеем. Я принесу.

Через пару минут я вернулся в салон, буксируя, словно воздушный шарик, сумку, набитую упаковками с едой. Сел в свое кресло, сумку сунул под ремни соседнего. Бонус, не отрывая взгляда от экрана автопилота, протянул руку, достал бисквит и туб с каким-то соком. Повесил перед собой в воздухе. Его левая рука безостановочно скользила по координатному планшету, на экране возникали и исчезали колонки цифр. Правой он подносил ко рту то бисквит, то тюбик с соком, оставляя второй предмет плавать в воздухе. Я выбрал туб с молоком и кусок черного хлеба. Минуту косился на экран Бонуса, потом продублировал картинку на своем. Бонус прикидывал, как посадить шаттл на побережье в пяти тысячах километров от плоскости текущего витка.

— Не получится.

— Получится, — грустно вздохнул Бонус. — Восемь «g» потерпишь?

— Атмосферный маневр? А шаттл не развалишь?

— Тебя это волнует?

— Нет, — сознался я.

Бонус доел бисквит, сунул пустой туб под сетку «бардачка» слева от себя и взялся за штурвал. Я подтянул ремни, а сумку переставил себе на колени, чтоб не летала по кабине во время маневров.

Дважды вякнули двигатели ориентации. Тело повело влево и вверх. Я прижал сумку к животу, поспешно допил молоко и убрал пустой туб в сумку. Снова взвыли движки, и тут же включился маршевый двигатель. На этот раз Бонус не деликатничал. Не меньше четырех «g». И сразу же, не дожидаясь отсечки маршевого, новый маневр. Шаттл теперь шел в атмосферу, чуть задрав нос относительно вектора скорости и слегка завалившись на левый борт. Пилотировал Бонус мастерски.

— На воду?

— Да. Бухта там симпатичная.

На незнакомых планетах инструкторы рекомендовали садиться на воду. Желательно — морскую. Это безопасней и мягче. Море не может обернуться зыбучим песком, рыхлым грунтом или болотом. Море есть море.

От нечего делать вновь проверил телеметрию с борта корабля. Наверху все было в порядке.

Едва успел закончить, как шаттл почувствовал атмосферу. Перегрузка плавно вдавила в кресло. Я принял позу поудобнее и расслабился. При тренировках на самолетах такие перегрузки длятся секунды. На космических кораблях — десятки и сотни секунд. В остальном разницы нет.

— Подержи штурвал, — попросил Бонус через полторы минуты. Я открыл глаза, сомкнул на штурвале потяжелевшие руки, окинул взглядом приборы. Глаз привычно выхватывал блоки информации: скорость — плотность атмосферы, вертикальная скорость — высота, курс расчетный — курс фактический. Внизу — бесконечный океан.

— Начинаю маневр, — сообщил Бонус. Машина плавно завалилась на бок, и перегрузка так же плавно возросла с четырех «g» до восьми.

— Здесь не бывает зимы, — сообщил Бонус, когда перегрузка упала до единицы. — Наклон оси четыре градуса.

— Облака, — пожаловался я.

Машина нырнула в сплошную, без разрывов, стену облаков. Но на экране локатора отчетливо виднелась линия берега.

Вынырнули из облаков на высоте двух с половиной тысяч. Берег был уже виден. На свинцовой поверхности воды застыли крохотные бороздки волн. Машину слегка потряхивало в воздушных потоках.

— Где твоя бухта?

— Прямо по курсу. Сядем у самого берега. Ужинать будем у костра. Как думаешь, здесь уцелела рыба?

— Ничего я не думаю.

Внезапно кресло второго ряда за моей спиной резко развернулось спинкой вперед. С оглушительным треском сработали пиропатроны, отстрелив крышку люка над ним. В-в-ух! — включились пороховые двигатели, и кресло катапультировалось из кабины пилотов. В открытом люке засвистел ветер.

Тр-р-рах, в-в-ух, — катапультировалось второе кресло заднего ряда.

— Какого черта?!! — завопил Бонус.

— Не я! — закричал я. — Сама! С-сука!

Бонус защелкал тумблерами, отключая автопилот и автоматику, чтоб блокировать программу катапультирования экипажа.

В-в-ух — вылетело последнее кресло второго ряда. Я бросил штурвал, столкнул с колен сумку, принял нужную позу. Следующим должно было катапультироваться мое кресло.

Стремительный разворот, треск над головой, перегрузка, от которой готов оторваться желудок — и вот я уже снаружи, а шаттл стремительно уносится вниз.

Белым листочком закувыркалась отстреленная крышка люка над пятым креслом, а через долю секунды оно вылетело из кабины в сером облаке пороховых газов. Рванул, разворачиваясь, парашют. Я отчетливо увидел, как над последней, шестой крышкой взвились на секунду два дымка. Два из трех! Но крышка не отлетела, не закувыркалась в воздушном потоке. А в следующий миг ее выбило мощным ударом катапультируемого кресла Бонуса.

Я нажал на пряжку, ремни расстегнулись и тяжелое кресло полетело в серые воды океана. Над пустым креслом раскрылся купол парашюта, а пару секунд спустя — и над креслом Бонуса.

Шаттл завалился на крыло, величественно перевернулся и нырнул в воду. Взвился огромный фонтан брызг и пара. Несколько секунд спустя он неторопливо вынырнул хвостом вперед, но очень скоро опустил нос и затонул. Взрыва не было. Если спин-генератор рванет когда я опущусь в воду, от меня останется мешок с костями. Считаю секунды. Кажется, пронесло. Повезло? Или напротив?

Бонус так и не отстегнул кресло, поэтому опускался намного быстрее меня.

Сработала система катапультирования. Сама сработала, без приказа. А автопилот отключил Бонус, пытаясь заблокировать систему аварийного спасения. Но не успел. В результате мы потеряли шаттл, связь с кораблем, припасы и продовольствие… На автопилоте шаттл бы сел…

Мы очень тщательно готовили шаттл к посадке. Hо есть вещи, которые невозможно проверить. Можно ли проверить коробок спичек? «Можно, но только один раз» — сказала бы Вулканчик.

Подтягивая стропы, направил свой парашют к месту приводнения пилота. Вода обожгла холодом.

Акул можно не бояться. Здесь тюлени вымерзнут! — чертыхнулся про себя. Отстегнул карабин подвесной системы, в несколько взмахов достиг кресла Бонуса, сбросил с лица друга намокшую ткань парашюта…

Бонус был без сознания. Слабо кровоточила ссадина на лбу.

Я стащил с себя тяжелые магнитные ботинки, отправил их в глубину, разул Бонуса, отстегнул от кресла, взялся поудобнее за воротник куртки и, загребая одной рукой, поплыл к далекому берегу. Глупо… как глупо… Нужно было просто выскочить из кресел. Потом сесть на пол и подождать, пока автопилот посадит шаттл.

Проплыть в холодной воде два десятка километров, таща на буксире товарища, нереально. Но экипажи Эскадронов Жизни ориентировали на выживание в любых условиях.

ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПАКЕТ N 2

…Что такое Волна? Над этим годами думали лучшие умы Человечества. И что же? Подтверждение тезиса «я знаю, что ничего не знаю». Огромный объем фактического материала — и полное отсутствие теории, способной объяснить хотя бы половину.

Фронт Волны движется со скоростью, превышающей световую. В зоне действия Волны «плывут» мировые константы, нарушаются незыблемые физические законы. Гравитационная масса не совпадает с инерционной, фундаментальные законы сохранения машут физикам ручкой и уходят на каникулы. Третье начало термодинамики..? Сударь, о чем вы? Забудьте!

Долгое время Волну пытались описать как изменение течения временного потока на микроуровне. То есть, на макроуровне время течет в одну сторону, а на уровне элементарных частиц — в противоположную. Не удалось. Потом пришел кто-то и сказал: «Волна — это область пространства с нарушением скорости протекания энтропийных процессов. Вплоть до отрицательной скорости.» И все с ним согласились. Эта формулировка может служить ярлыком, но ничего не объясняет. Почему одни звезды, попав под Волну, взрываются, а другие за считанные часы сжимаются в шары из тяжелых элементов с температурой, близкой к абсолютному нулю. Почему фронт Волны движется быстрее скорости света? А почему солнечный зайчик может двигаться быстрее скорости света? Почему Волна игнорирует все физические поля кроме гравитационного? Кто или что породило Волну?

Достоверно известно лишь одно: Волна творит чудеса. Злые чудеса.

* * *
Бонус умер так и не придя в сознание. Я не врач, но, видимо, кровоизлияние в мозг. Такое у боксеров бывает, а он получил сильный удар по голове, когда катапульта сработала.

Я снял с него всю одежду, связал в узел, притянул ремнем к спине. Спасательный жилет надел на себя. Мой спасжилет не захотел наполняться воздухом. Потом я толкнул тело в глубину. Хорошо было бы сказать прощальное слово, но слишком замерз. Вода была соленой и холодной. Мне оставалось жить часов шесть-восемь. «Мы везунчики» — говорил Бонус, когда нас было четверо. «Мы бессмертные» — говорил он, когда мы остались вдвоем. Теперь я остался один. Берег виден, но до него не доплыть. А и доплыву — что толку? Никто не гарантировал, что мы выживем. Нам дали шанс. Мы его упустили. Может, другим повезло больше.

Я поплыл к берегу. Не потому, что надеялся доплыть. Просто группы ориентируют на выживание. «Пока живу — надеюсь», «надежда умирает последней» и прочая чушь. Надежда как раз умерла первой. Луиза Астрид, Звездочка моя — второй.

Я почти откинул концы, когда услышал фырчание водометного двигателя. Поднял над водой руку. Минуты через две ко мне подрулил крохотный робокатер. Узкий, обтекаемый, размером со спортивную байдарку. С черным глазом телекамеры под прозрачным колпаком.

Я все же попытался влезть на гладкий корпус. Бесполезно. Катерок погружался в воду. Спасаемый оказался слишком тяжел. Тогда я вынул из брюк ремень и накинул петлю на корпус катера перед колпаком телеглаза. Зафырчал водометный движок, и катер потащил меня словно буксир баржу. Но груз оказался великоват для игрушки. Мы двигались по широкой дуге. Когда берег вместо того, чтоб приближаться, начал удаляться, катер заложил крутой вираж. Так мы и двигались — широкая дуга в сторону берега, крутой вираж в сторону океана, и опять широкая дуга к берегу. В общем, медленно, но верно смещались в нужном направлении.

Когда я уже начал надеяться, что не умер, катер выключил двигатель и замер. Меня это не огорчило. От холода занемели не только мышцы, но и эмоции.

А еще через пять минут появился второй робокатер. Телеглаз моего катера требовательно мотнулся в сторону новенького.

— А вот фиг тебе, — пробормотал я и закрыл глаза. Но железяка оказалась себе на уме. Дала задний ход, выскользнула из ременной петли и умчалась к берегу на хорошей скорости.

Как накинул петлю на второй катер, не помню. С этого момента в памяти начинаются провалы. Опять волны в лицо, бесконечные витки спирали… и вдруг — древний, полуразрушенный бетонный пирс. Явно бредовое видение, потому что на пирсе стоит смуглая от загара, обнаженная женщина.

Катер исчез. Мне нужно подплыть к пирсу. С чего я взял? Ничего мне не нужно. Сейчас закрою глаза… Какой противный голос. Резкий, визгливый. Бредовое видение, и такой противный голос… Хорошо, плыву. Что? покрепче взяться за ноги? За какие ноги? Твои? Извини, милая, сегодня я пас. Попроси кого-нибудь другого.

Следующее воспоминание — волна приподнимает меня, чьи-то пятки сдавливают подмышки так, что ребра хрустят. Рывок — я вылетаю из воды как пробка из бутылки… и падаю лицом на выщербленный бетон пирса. Кто-то откатывает меня подальше от края, от холодной зеленой воды. Не очень ласково откатывает. Пинками.


… прихожу в себя от дробного стука собственных зубов. Тело сотрясает крупная дрожь. Что-то живое, теплое, мягкое прижимается ко мне.

Открываю глаза — и в нескольких сантиметрах вижу ее, женщину из бреда. Ее холодные, злые глаза.

— Морской глаз пропал! Ты виноват! — заявляет она резким, визгливым голосом. Слова произносит очень быстро, но после каждого — отчетливая пауза. Бонус был прав. Проект себя оправдал, и человечество не исчезло как вид. Даже наша группа частично уцелела.

Наверно, пришло время помянуть вас, друзья, минутой молчания.

Дональд Прайс, а для друзей Бонус, ты слышишь? Ты был прав. Во всем прав.

Луиза Астрид, Звездочка моя милая, этот мир тебе бы понравился. В нем есть океан.

Надежда Кавун, Вулканчик, и ты смогла бы найти здесь уголок по вкусу. С орбиты мы видели леса и степи…

А что мне делать здесь без вас? Стиснуть зубы и выполнять программу. Как Земля завещала. Нужно мне это?

Да, я помню, обещал тебе, Звездочка, что не отступлю, разыщу себе самочку и буду плодиться и размножаться. Молча. Стиснув зубы. Как тамбовский волк. Одна местная самочка уже прижимается ко мне всем телом. «Мадам, вы не хотите заняться размножением? Мне плевать на вас и вашу внешность, но долг обязывает». Хорошая фраза для первого знакомства?

Видно, что-то изменилось в моем лице, потому что женщина отшатнулась, села и плавным, текучим движением поднялась на ноги. На ней не было ничего из одежды.

И у нее не было рук. То есть, совсем. Ни намека, что из плеч должны расти руки.

— Да. Я — мунт, — спокойно сказала она, заметив мое изумление.

— Кто?

— Мутант. Встань. Иди за мной.

— Куда?

— Дом. Тепло. Еда.

Не обращая больше на меня внимания, женщина пошла по пирсу к берегу. Откуда-то появился и засеменил рядом с ней шестиногий, четырехрукий кибер. Этот кибер хромал на четыре ноги из шести и выглядел так, словно сбежал со свалки ржавого металлолома. «Вот какой ты, северный олень!» — притворно изумился бы Бонус при виде этой железяки. Бонуса больше нет.

Я с трудом поднялся, стиснул зубы и побрел за странной парой.

На этой планете мне жить и умереть. Темно-серый, чуть зеленоватый океан за спиной. Холодный ветер и свинцовое небо над головой. Каменистый берег вправо и влево до горизонта. Впереди — хромой кибер и безрукая мутантка.

Инструктор на Земле учил: первое впечатление о новом мире — самое верное.


Одежда не высохла, поэтому я снял куртку и рубашку, повесил на спинки стульев. Кибер тут же прицелился убрать их куда-то, но грозный окрик хозяйки его остановил.

Обед состоял всего из двух блюд: изумрудного цвета солоноватое желе на первое и подслащенная вода на второе. Все. Наш корабельный киберкок из тех же самых водорослей приготовил бы десяток блюд и кусок хлеба впридачу.

Пока кибер кормил с ложечки свою хозяйку, я хорошо рассмотрел ее. На вид около тридцати, отлично развитое тело, великолепная грудь. Черные брови, темные волосы до лопаток. Венера милосская.

— Как тебя зовут?

— Веда, — ответила она. — А его (кивок в сторону кибера) — Кент.

— Меня зовут Игнат.

— Я знаю.

Хотел спросить, откуда, но вспомнил о надписи над карманом куртки.

— Ты одна здесь?

— Я здесь одна. Это — технохутор. Таких технохуторов на планете около восьмисот. На каждом живет один мунт.

— А кроме мунтов здесь кто-нибудь живет?

— Да. Сам увидишь, — Веда резко поднялась из-за стола. — Сегодня отдыхай. Завтра пойдешь на соседний технохутор. Идти далеко. Хорошо отдыхай.

— Вот те раз. А если я не хочу никуда идти?

— Ты должен. Я спасла тебе жизнь. Потеряла «морской глаз». На тебе долг.

— И за каким бесом я должен тащиться на этот технохутор?

— Там отказала энергоподстанция. Мы, мунты, не можем жить без энергии. Киберы встают, гидропоника гибнет. Ты должен спасти Лиану. Если ты ее не спасешь, весь сектор останется без контроля.

— У нее тоже рук нет?

— Да. Та же самая мутация. У всех мунтов нет рук. Лиана молода, неопытна и могла не справиться с ремонтом. А потом сели аккумуляторы… С ней четвертый день нет связи.

Я попытался оценить перспективы выживания в джунглях молодой безрукой девушки. Помотал головой и представил ее страшной как смертный грех. На душе легче не стало.


Рюкзак оттягивает плечи. Отвык. В космосе турпоходов не было. Как бы поступил на моем месте Бонус? Тоже поперся бы на второй день после посадки за восемьсот километров?

— Как я найду этот чертов технохутор? — спрашивал я у Веды.

— Вот карта. Хутор на реке.

— На какой реке? Тут их три… Хорошо, хотя бы на каком берегу?

— Не знаю. Ты должен найти технохутор и Лиану.

— Я должен пройти восемьсот километров по азимуту и найти то, не знаю, что. Так?

— Да.

— Ты сама в это веришь? Если я отклонюсь хоть на два километра…

— Кроме тебя некому.

Так мы поговорили с Ведой. Об опасностях перехода она представления не имеет, но утверждает, что хищных животных нет. Волной смыло. Вместе с первыми поселенцами. Теми, которые обжили планету еще до Волны.

Волна сюда пришла ослабленной. Почти никакой. Всего лишь чуть-чуть шевельнулись мировые константы. Почти незаметно. На чем может сказаться изменение мировых констант на тысячные доли процента? Только на химии. На биохимии. На тончайших химических реакциях, название которым — жизнь. Одноклеточные успели приспособиться. Смена поколений у них происходит очень быстро. Семена растений просто переждали неблагополучный год. Как и личинки некоторых насекомых. А того, что, собственно, принято называть жизнью, не стало. Белые кости под солнцем, мертвые стволы деревьев там, где стояли леса. И свеженькая изумрудная травка. Изумительного цвета здесь трава. Звездочке бы понравилась.

Я отмерил по берегу уже километров десять, когда наткнулся на робокатер. «Морской глаз», как зовет их Веда. У катера разрядились аккумуляторы, и волны выбросили его на берег.

Сложил на берегу приметную пирамидку из камней, спрятал невдалеке рюкзак, обвязал «морской глаз» веревками и тронулся в обратный путь.

«Морской глаз» весит килограммов сорок. Как я протащил его десять километров, сейчас уже не могу вспомнить. Веревки страшно резали плечи. Держался на черной злости.

— Зачем вернулся? — встретила меня Веда. — Ты должен Лиану спасти.

— Забирай свой агрегат. Я никогда никому ничего не должен. Запомни это.

— Ты устал. Сегодня отдохни, завтра выйдешь. Не отвлекайся на второстепенное. Твоя задача — спасти Лиану и ее хутор.

Наверно, это было правильное решение — отдохнуть до завтра. Но я взял Веду за загривок, влепил ей в губы соленый, пропахший потом поцелуй и ушел, не оглядываясь.

Идти налегке было очень приятно. О чем думал? Конечно же о Веде. О том, что голос всего за день стал не таким визгливым, словарь пополнился, да и речь стала отдаленно напоминать человеческую. Неужели ее на самом деле воспитывали киберы?

Рассказать о себе она отказалась. О планете — очень скупо. Но о чем-то можно догадаться. Первая волна колонистов погибла. Но на планете люди есть. Вторая и, возможно, третья волна поселенцев. Что за сектора, которыми управляют мунты, живущие на хуторах? В чем заключается управление? Кем могут управлять безрукие мутанты? Не так прост этот мир.

А, впрочем, какое мне до него дело? Астрид, Звездочка моя…


Берег круто завернул к северу, теперь мне с ним было не по пути. Я определил по компасу курс, выбрал ориентиры и передвинул лямки рюкзака. Плечи ныли. Солнце садилось. Так и не спросил, как местные зовут планету. Звезду — солнце. Это ясно. ЕН-какая-то она для космачей, а колонисты не забивают голову чепухой. Светит — значит, солнце. Однозначно. Но планета имеет имя. Навигацией занимался Бонус. Традиция такая. Потому что нам все равно, куда лететь, а язык у Бонуса подвешен не в пример лучше моего. Не люблю спорить по пустякам.

Вспомнил! Мента. Богиня разума у вымерших римлян.

Начался лес. Сразу, без подлеска. Странно. Деревья земные, а лес неземной. Солнце до половины скрылось за горизонтом, и в лесу совсем стемнело. Я решил остановиться на ночлег. Натянул веревку между двумя стволами, сверху накинул пленку, придавил края пленки сучьями и камнями — получился шалашик. Палатки у Веды не было.

Не успел устроиться поудобнее, начался дождь. Мелкий, затяжной осенний дождик. Не будь дождика, я напряженно вслушивался бы в шорохи чужого леса, а под шумок дождя любой лес кажется родным и безопасным.

Я не поверил Веде, что планета безопасна. Зачем тогда ультразвуковой станнер с подзарядкой от солнечной батареи? Игрушка серьезная. Из быка дух вышибет.

Кстати об игрушках — я нащупал станнер и повернул кольцо регулятора мощности на максимум. Минут пять вяло размышлял, имеет ли смысл ужинать. Заснул, так и не решив этот вопрос.


Утром позавтракал изумрудным желе, допил воду из фляжки и начал кроить из пленки палатку. Это стоило сделать еще на хуторе, но Веда была бы против задержки.

Вулканчик любила вышивать. Учеба оставляла очень мало свободного времени, но воротники рубашек Бонуса всегда были расшиты узорами.

— Это национальная культура! — утверждала Вулканчик. — Ее надо оберегать и сохранять.

Но это не моя культура! — слабо протестовал воспитанный в духе политкорректности Бонус.

— Тебе не нравится моя вышивка?!

Скандалили они часто и шумно. И так же шумно мирились. Бонус взваливал визжащую Вулканчик на плечо и нес в каюту. Или в нашу комнату — на старших курсах экипажу выделяли небольшую комнату. Мирить их было бесполезно и опасно. Моментально объединившись, они набрасывались на благодетеля.

Но однажды я увидел бледного, растерянного Дональда.

— Игнат, она меня больше не хочет, — бормотал он. — Совсем не хочет.

Я сунул ему в руку разводной ключ и послал с каким-то поручением к шлюзу. А сам разыграл сценку перед Надеждой. Что, мол, Бонус делает в шлюзе. Как она рванула… И все пошло по обычному сценарию. Шумно, с криками и взаимными упреками. Мне попало от обоих.

К полудню вчерне палатка была готова. Жутко халтурно, но плевать. По компасу определил направление и тронулся в путь. Очень скоро убедился, что в лесу нужно как можно чаще смотреть на компас. Буквально за пять минут отклонился градусов на двадцать.

Нашел ручей, наполнил фляжку. Через полчаса нашел другой ручей. С чистой водой. Вылил из фляжки торфянистую воду, наполнил чистой. Заметил лесного оленя. Он пил воду метров на тридцать ниже по течению. Меня видел, но не боялся. Это о чем-то говорит. Во время подготовки по выживанию в джунглях инструктор советовал: «Смело ешьте все, что ест мартышка. Если получится, съешьте саму мартышку». Тогда мы смеялись над этим. Где взять мартышку на другом конце галактики? Сойдет олень за мартышку?

У меня в бидончике пять кг желе. Когда оно кончится, придется жить охотой. Значит, станнер для охоты? Почему Веда прямо не сказала? Почему она вообще ничего не хочет рассказывать о планете? «Сам увидишь», — и весь разговор.

К черту Веду. Здесь полно плодов и ягод. Только можно ли их есть? Если здесь прошла Волна (а здесь прошла Волна), могли начаться мутации. И этот плод, так похожий на сливу… А вдруг съел его — и навеки успокоился. Заманчиво… Но не время. Сначала спасу Лиану, эксперименты потом.

Лес сменился лугом. Тучи разошлись, и солнце начало припекать. Печь. Передвинул кобуру станнера на другой бок, к солнцу. Солнечной батареей работала именно поверхность кобуры. Когда мы стартовали с Земли, таких еще не было.

Странно все. Странная планета, странные жители, я себя странно веду. На второй день после посадки потащился неизвестно куда. И никто ничему не удивляется. Я — понятно. Трудно удивить того, кто ничего не ждет от жизни.

Пот пропитал рубашку. Мысли сжались в комок, в голове крутилась лишь одна фраза. Две строки стихотворения.

Мне осталась одна лишь отрада —
Пальцы в рот, да заливистый свист.
Я повторял ее про себя раз за разом. Смутно вспомнилось, что автор — Есенин, что у него она звучала чуть иначе… Чеканный ритм этих строк накладывался на шаги, маскировал усталость. Астрид, Звездочка моя, почему ты предала меня, почему умерла?

Луг кончился, вновь я углубился в лес. Жара сменилась прохладой, прохлада — дождем.

Вечером встретил пожилого аборигена. Лохматый, заросший, абсолютно голый, он обирал ягоды с куста. Наблюдение номер один: Одежда в этом мире не в моде. Наблюдение два: ешьте все, что ест мартышка. Местный крыжовник есть можно.

— Здравствуйте. Меня зовут Игнат.

Мужчина повернулся ко мне, проворчал что-то неразборчивое и побрел прочь. А я стоял и тупо смотрел ему вслед. Все вопросы вылетели из головы. Потому что мужчина был кастрирован. То есть, полностью. Мошонки нет совсем, от пениса — криво обрубленный пенек не больше двух сантиметров.

На всякий случай проверил станнер. Догонять и расспрашивать аборигена почему-то не хотелось. «Не спрашивай о том, что тебя не касается, если не хочешь услышать нечто, для тебя неприятное» — цитировала Надежда из сказок тысяча и одной ночи.


В каких случаях могут кастрировать мужика?

Вариант 1: Ограничение рождаемости. Не катит. Первый всплеск Волны прокатился здесь четыре с половиной сотни лет назад, колонисты высадились позднее. Не могли они слишком сильно размножиться.

Вариант 2: Наказание. Сурово, и говорит о первобытном варварстве. В любом варианте такая хирургическая операция говорит о первобытном варварстве.

Вариант 3: Борьба за чистоту генофонда. После мутаций, вызванных волной, вполне реально. Паренек родился мутантом, убивать его не стали, но лишили возможности продолжить род. Первобытно-общинный гуманизм. Нас предупреждали, что на планете может воцариться варварство.

Вариант 4: Религиозные заскоки.

Дрянь этот мир. По любому варианту.

— Ваша задача — сохранить человечество как вид, — говорили нам инструкторы. Плодитесь и размножайтесь — это все, что от вас требуется. Если сумеете удержать цивилизацию на уровне письменности — вечная вам слава. Если нет — не огорчайтесь. Через пять-десять тысяч лет человечество вновь поднимется. Главное, чтоб было кому подниматься. Задача ясна?

— А колонии? — спросила на одном из первых занятий Вулканчик.

— Колонии обречены. Как и бОльшая часть населения Земли. У нас нет возможности эвакуировать всех.

Задумавшись, я опять отклонился от курса. Сюда бы навигационный планшет… Но планшет остался на катере. А катер на дне океана. Инструкторы предупреждали нас, чтоб не рассчитывали особенно на технику. Пятьсот лет — слишком долгий срок для любого устройства сложнее молотка.

— Не надейтесь на инкубаторы, — внушали врачи нашим девушкам. — Рожать вам придется самим. Если сможете запустить хотя бы один инкубатор — ваше счастье. Если нет… Здоровая женщина может родить пятнадцать детей. Лучше — больше. Не пускайте это дело на самотек. В будущей колонии нужно как можно шире представить земной генофонд. Применяйте имплантацию оплодотворенной яйцеклетки. Материалом мы вас снабдим. В условиях криогенной стабилизации банк генофонда может храниться практически вечно.

Банк остался на корабле. Корабль — на орбите. Командное устройство на катере, катер на дне. И вообще, я не баба, чтоб рожать. Так что — проехали и забыли.

Сколько я сегодня прошел? Как определить пройденное расстояние? Плевать. Там на карте три реки. Дойду до первой, буду думать.

Вот дьявол! — ругнулся я про себя через пять минут. — А это мокрое безобразие тянет на реку, или нет? Видимо, нет, если его не отметили на карте. Вот и первая проблема: как отличить реку от ручья?

Масштаб карты — двадцать км в сантиметре. За два дня я прошел сантиметра четыре. Из сорока. За месяц от голода не умирают. Веда все рассчитала правильно. Только б девочка не наделала глупостей. Обидно будет пройти сотни километров и найти труп самоубийцы.


Он сидел на корточках под деревом и терпеливо ждал, когда я проснусь. Лохматый, заросший, с кобурой станнера на боку и сумкой, сшитой из кожи, через плечо. Впрочем, сумку я разглядел позднее. Трудно определить возраст у такого заросшего волосатика, но вряд ли ему было больше двадцати пяти. И он был одет. Куртка из шкуры, кожаные штаны, мокасины. Выходит, одежда еще не полностью вышла из моды. Я не буду выглядеть дикарем.

— Здравствуй, — сказал я, высунувшись из палатки.

— Здравствуй. Ты новый егерь?

— Нет, я не егерь. Я иду на технохутор Лианы. У нее что-то сломалось, надо починить.

— А я подумал, ты егерь. У тебя станнер, а ты не егерь. Чудно.

— Меня зовут Игнат. А тебя?

— Тоби. Если полностью, Тобиас, только так никто не зовет. Все Тоби да Тоби. Ты тоже зови меня Тоби. Я привык, когда меня Тоби зовут.

— Тоби, ты знаешь, как пройти к хутору Лианы?

— Знаю. Я там жил. Ты обязательно помоги Лиане. Она славная. Это ее мама выучила меня на егеря, только ее больше нет на хуторе.

— Тоби, ты не проводишь меня до хутора. Я не знаю дороги, а с Лианой может случиться беда.

— К Лиане? Конечно, провожу, — обрадовался он. — Я ее сто лет не видел. И она меня сто лет не видела. Я там два года не был.

Удача. Проводник. «Мы везунчики», — говорил Бонус, когда нас было четверо.


— … А я думал, ты новый егерь. У тебя станнер. Я хотел договориться, кто какой сектор будет патрулировать. А потом бы мы менялись. У меня очень большой сектор, а я один. Надо, чтоб было больше егерей. Я говорил Веде: «Надо, чтоб было больше егерей», а она сердится. Говорит: «Где я тебе егерей возьму? Рожу? Приведи пацана, я его воспитаю». Только деги не хотят отдавать пацанят на воспитание мунтам. Я говорю им: «Надо, чтоб егерей было больше», а они не хотят. А Веда сердится. Ты скажи ей, что она зря сердится.

Я начал сомневаться, что проводник — благо. А еще понял, что не умею ходить по лесу. Тоби скользил среди стволов легко и непринужденно. Такую походку я видел у мужчин в индийских деревнях — ноги чуть согнуты в коленях. Ни одна ветка не хлестнула его по лицу, ни один сучок не хрустнул под ногами.

— А Фиеста никогда не ругается. Но всегда ласковая и печальная. И девочку заводить не хочет. А если у нее дочки не будет, кто на ее хуторе жить будет?

— Тоби, ты сам сшил свою куртку? — спросил я, чтоб хотя бы изменить тему словестного поноса.

— Сам. Лося сам убил, шкуру сам снял, шил сам. Только шкуру мне бабы в деревне выделывали. Не умею я шкуры выделывать. А они умеют, но не говорят. Только смеются. Вредные они. А шил я сам. Иголку и нитки у Веды взял, потому что деревенские вредные. Жадные они. Ничего так не дадут. А я не могу надолго в деревне оставаться. Я егерь, мне сектор патрулировать надо.

Сначала я пытался извлечь из потока слов новые сведения, потом отключился. Тоби шагал впереди, срывая с кустов ягоды и закидывая в рот. Я с трудом поспевал за ним, пыхтел как паровоз и постепенно выбивался из сил.

— У тебя станнер неправильно настроен, — сказал Тоби на привале. — Так убить можно. Смотри, как надо, — вынул свой и показал настройки. Станнер был установлен на оглушающую мощность. Я не стал спорить и отрегулировал свой. Сменить настройку можно одним движением большого пальца.

Вечером Тоби долго восхищался моей кривобокой палаткой.

— Маленький дом! Я такой же сошью. Попрошу у Лианы прозрачную ткань, она мне даст, и я сошью.

Впервые ужинал по-человечески. Тоби набрал кислых ягод и перемешал их с изумрудным желе. Соленое с кислым — я думал, выйдет несъедобная гадость, но получилось вкусно.

А на следующий день я увидел, в чем заключается работа егерей. Тоби оглушил из станнера молоденькую голую девушку. Та заметила нас слишком поздно, бросилась бежать, но успела сделать только два шага. Тоби бережно перевернул ее на спину, уложил поудобнее, смахнул со щеки и плеча прилипшие травинки. Затем достал из сумки черную металлическую коробочку.

— Какая красивая. И молоденькая совсем.

— Что ты с ней будешь делать?

— Как полагается. Сейчас возьму анализ и осеменю, если анализ хороший будет. А хочешь, я тебя проверю. Тогда ты ее осеменишь.

С этими словами он откинул крышку черной коробочки. Под крышкой располагались две кнопки и три индикаторные полоски: красная, синяя, зеленая. Тоби прижал коробочку к плечу девушки и нажал левую кнопку. Через секунду красная полоска засветилась полностью, синяя — на три четверти. Тоби взглянул на индикаторы, прижал коробочку к своему запястью и нажал правую кнопку. На плече девушки выступила бусинка крови. Коробочка, видимо, была примитивным диагностом.

Тоби отвел коробочку от запястья, слизнул выступившую капельку крови и нажал сразу на обе кнопки. Вид прибора и деловитая уверенность егеря почему-то успокоили меня. Происходящее не было охотой на человека. Во всем был какой-то смысл.

— Ну как? — равнодушно спросил я. Тоби повернул коробочку ко мне. Индикаторные полоски стали намного короче.

— У меня не очень хороший анализ, но лучше, чем у голышей и у дегов. Мунты говорят, если полоски короче, чем были и не доходят досюда, — он показал ногтем, — надо осеменять. А правда, она красивая? Я люблю осеменять красивых.

А потом начался обычный половой акт. Я отошел под дерево и заставил себя смотреть. Это нельзя было назвать простым насилием. Тоби вел себя деликатно и нежно. Массировал и растирал тело и руки девчонке, пока она не начала подавать признаки жизни. Тогда начался массаж эрогенных зон. В общем, к тому времени, когда малышка окончательно пришла в себя, Тоби ее так разогрел, что оказать сопротивление она была уже неспособна, а в стонах и повизгиваниях не было ни страха, ни боли. Все бы ничего, но малышка оказалась девственницей. Она очень громко закричала, и крови было довольно много. Потом пошли слезы. Тоби долго ее утешал, целовал в глаза, гладил по волосам. Мне надоело смотреть на их ласки. Осеменение оказалось именно тем, о чем я подумал с самого начала: половым актом с целью обрюхатить незнакомую девушку. Видимо, у них здесь проблемы с рождаемостью. Одичавшие колонисты не хотят размножаться с нужной скоростью. Меня это не касается.

Через полчаса у молодых наступил мир и покой. Девушка хихикала, Тоби кормил ее с ложечки остатками желе с ягодами. Я постелил пленку, накрылся курткой и задремал.

Еще через полчаса Тоби разбудил меня.

— Идем? Еще светло, можно много пройти.

Мы собрали вещи и пошли. Девушка шла за нами, жалобно поскуливая. Тоби не обращал на нее внимания. Через некоторое время она отстала.

— Правда, симпатичная голышка, — начал Тоби. Ему не терпелось поделиться. — Только плохо, что ее никто еще не брал. Не люблю осеменять нетронутых. Их утешать надо, а то потом бояться будут. А я не люблю утешать. Утешишь, а они сзади идут.

— Как ее зовут.

Тоби недоуменно посмотрел на меня.

— Она же голышка. У голышей нет имен. Разве у зверей есть имена?

— Бывает, есть, — лениво ответил я, осмысливая новую информацию. Голыши. Без имен, без одежды. Звери. На планете живут мунты, голыши и егеря. Планета попала под отголосок Волны и пошли мутации. Одни лишились рук, другие — разума. Прелестно…

— Много здесь голышей? — спросил я.

— Много. Здесь — много. А к северу мало. Там холодно, а они не любят, когда холодно. На юге и востоке я не был. Там не мои сектора. А здесь их много. Ты, наверно, громко по лесу ходишь, вот они и разбегаются. Я, когда один хожу, каждый день встречаю.


Зеленое желе кончилось, и Тоби перешел на фрукты и ягоды. Как он говорил, есть здесь можно все, что вкусно. Через день фруктовая диета мне надоела, я оглушил из станнера зверька, похожего на зайца. Он и оказался зайцем. Обычным земным зайцем, завезенным одной из волн колонистов. Тоби с огромным интересом смотрел, как я варю мясо в бидончике.

— А я мясо жарю, — сознался он. — На огне жарю, или завертываю в листья, выкапываю в костре ямку и в горячей земле запекаю. Меня Корина научила. Это мать Лианы.

— Завтра покажешь, как ты делаешь.

Он так и засветился радостью. Интеллект на уровне 10–12 лет. Видно, Волна затронула и его родителей. Планета идиотов.

Тоби все-таки убедил меня провериться коробочкой, а потом долго ходил пораженный.

У тебя самый лучший анализ из всех, которые я видел. Даже лучше, чем у деревенских. Надо было тебе ту голышку осеменить. Эта полоска, — он ткнул в индикатор, — была бы совсем коротенькая. А эта — еще короче. А средней совсем бы не было!

— Я не егерь.

Тоби надолго задумался над моими словами.

Голышей мы встретили в этот же день. Мужчина и женщина занимались любовью и ничего вокруг не видели. К ним можно было подойти вплотную, их можно было брать тепленькими. Но Тоби потянул меня за рукав прочь. Некоторое время шли молча. Тоби хмурился и мотал головой, словно споря сам с собой.

А позднее встретили сразу троих голышей. Мужчину и двух женщин. Они лежали звездой на песчаном берегу речки и, подняв согнутые в коленях ноги, ритмично ударяли друг друга подошвой о подошву. Я взглянул на Тоби. Егерь даже не думал прикасаться к станнеру. Он с жадным любопытством наблюдал за троицей, пока те не удалились, а потом опять долго шагал, погруженный в мрачные размышления.

— Ты не говори Лиане, что я плохой егерь, — не выдержал он. — Я знаю, что плохой, мне Корина говорила. Но я не трогаю голышей, которые вместе. Я знаю, это нехорошо. Но я все равно их не трогаю. А Корина всегда ругалась.

— Ты хороший егерь, — хлопнул я его по плечу. — Не надо обижать голышей, если они любят друг друга. А что касается этих троих… Когда-то я читал, что индейцы Амазонии в точности так развлекались… Нет, мура все это!

— Что?

— Понимаешь, Тоби… Индейцы Амазонии — они, конечно, дикарями были. Но все-таки разумными.


Думал, все о Тоби знаю, к любому сюрпризу этого мира готов. Ошибся. На следующий день Тоби завалил из станнера голыша. Достал черную коробочку, взял анализ и деловито, за две-три минуты кастрировал мужика. Перетянул мошонку суровой ниткой, отмахнул ножом яйца, полил ранку зеленой, застывающей пленкой жидкостью из пузырька — и пошел мыть руки. Никаких эмоций — ни жалости, ни сожаления — обычная работа. Я с трудом подавил позывы к тошноте. Голыш тем временем очнулся, свернулся в позу эмбриона и завыл мартовским котом.

— Зеленка очень жжется, — пояснил мне Тоби. — Я один раз палец порезал, и зеленкой капнул — так еще громче выл.

Тебе бы яйца оторвать, — со злостью подумал я. В голове вертелась одна мысль: Что бы этот яйцерез сделал со мной, если б у меня был плохой анализ?..


— … Нет, егеря пенисы не отрезают. Это деревенские. Чтоб голыши к их бабам не приставали. Плохие гены в мошонке сидят, зачем еще что-то отрезать? Егеря так не делают.

Значит, все-таки, генетическая коррекция. Логично. Нужно вернуть расе разум. Но методы… А что бы я сделал? Какая обстановка, такие и методы. Не мне судить. Я здесь чужой.

Я нашел растение, до боли напоминающее картофель. Тоби сказал, что никто в деревне такое не выращивает. Но кто-то говорил ему, что ЭТО есть не стоит.

— Сырую картошку есть не стоит, — объяснил я, бросая очищенную картофелену в бидончик. — Мы будем есть вареную.

И теперь егерь жадно наблюдал за моими манипуляциями. Вскоре мое любимое блюдо — картошка, намятая с сольцой — было готово. Тоби его тоже оценил. Я рассчитывал, что немного останется на завтрак, но увы… Теперь возлежал у костра, смотрел на угольки и слушал трепотню Тоби.

Сегодня он осеменил еще одну голышку. На этот раз — женщину средних лет. Обошлось без станнера. Женщина сама подошла по требовательному жесту его руки. Тоби указал на тонкий кожаный ремешок, свисавший ей на плечо. Отвел волосы в сторону. В хряще уха женщины когда-то было пробито отверстие чуть ли не в два сантимера. В это отверстие кто-то продел ремешок и завязал прочным узлом.

— Из деревни убежала, — объяснил егерь. — Ее привязали на ночь, а она убежала. Перекусила ремешок — и убежала. Это хорошо, что она из деревни. Деревенские все смирные, обученные.

Тоби развязал и выбросил ремешок. Подчиняясь ему, женщина покорно легла на спину. Я не стал смотреть, что у них происходило дальше.

До самого вечера Тоби шагал мрачный. Я уже привык к его пустой болтовне, и теперь чего-то нехватало. Но разговорить егеря удалось только у вечернего костра.

— Моя мать была из деревенских голышей, — сознался Тоби. — Ее выучили разносить воду из колодца. И она разносила воду по всем домам. Много лет разносила. А потом сломала ногу. Нога срослась криво, и она не могла больше разносить воду. Ее несколько раз увозили в лес, но она каждый раз возвращалась. Тогда ее придушили кожаным ремешком. Отвели на край оврага, обернули вокруг шеи ремешок — и придушили. А тело сбросили в овраг.

Пока она была жива, я не считал ее матерью. Стыдно иметь мать из голышей. А когда ее убили… Пусть она голышка, но нельзя же так… Я им так и сказал, а они дразниться стали. Я ушел в лес. Там меня встретил егерь и отвел на технохутор Корины. Тогда там жила Корина, а Лиана была совсем маленькой. А теперь Корина там больше не живет…


Ночью я проснулся от боли в животе. Выполз из палатки, сунул два пальца в рот и выложил на травку остатки ужина. При свете зажигалки разыскал в аптечке слабительное, принял, запил двумя литрами воды. Пронесло. И в буквальном, и в переносном смысле. Не стоило есть картошку. Предупреждал же меня Тоби. То ли мутация, то ли яд какой-то в местной почве. Кстати, сам егерь чувствовал себя отлично. Бестолково суетился, не зная, чем мне помочь.

Говорят, можно приучить организм к яду, если начинать с малых доз. Тоби приучил себя с детства, а я в этом мире чужой. Как дерьмо в проруби.

Не успел заснуть, в растяжках палатки запутался лось. И изорвал всю пленку. Чуть не унес на рогах крышу палатки, но я шарахнул ему вслед из станнера полной мощностью, и, как ни странно, попал. Мы с Тоби в темноте на ощупь долго распутывали веревки и обрывки пленки, которые он намотал себе на рога. Но все же, успели справиться с работой прежде, чем лось очнулся.

Веда говорила, что в лесу безопасно. Лось не хищник. Но, если б он нас затоптал — это как считать? Несчастный случай на производстве? И как экосистема обходится без хищников? Не может нормальная экосистема обходиться без хищников, должны быть хищники.

С горечью обрываю себя. Уже и мыслить начал как Тоби. Словестный понос в мыслях. С кем поведешься…

Утром, злой, сажусь зашивать палатку. Тоби говорит, что наведается в ближайшую деревню за новостями. До деревни всего полчаса ходу.

Спрашивается: какого черта мы в лесу ночевали?

Ровно через час Тоби прибегает весь взмыленный.

— Лиана в этой деревне! Мне бабы у колодца сказали!

Торопливо, комом запихиваю недошитую палатку в рюкзак и спешу за егерем. Лес внезапно кончается. Перед нами гора. Я рассчитывал, что до нее не меньше трех дней пути.

У подножья горы — деревня. Три десятка деревянных домов и пяток каменных. Слепящее солнце, распаханные поперек склона поля, на некоторых работают люди. Кое-где видны голыши.

— Почему в деревне голыши — одни женщины?

— Есть и мужчины, — угрюмо откликается Тоби. — Но мало. Мужчины беспокойные, работать не любят, к женщинам пристают. А женщины — тихие, спокойные. Если кто с ними позабавиться захочет, никто не обижается… Игнат, я дальше не пойду.

— Почему?

— Не хочу я встречаться с Лианой. Но ты обязательно помоги ей.

— Поссорились вы что ли?

— Ну… Не то, чтобы поссорились…

— Понятно.

ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПАКЕТ N 3

Приди Волна на сто лет раньше, и человечество так и не узнало бы о ней. До самого последнего момента… Задержись Волна на сто лет, и мы, криво усмехнувшись, переселились бы на время в соседнюю галактику, чтоб потом, спустя пятьсот лет, вернуться на пепелище. Волна удачно выбрала момент. Планета видела опасность, но у нее не было сил спасти всех. ГС-привод уже был известен, Земля даже позволила себе завести несколько колоний, но это были лишь первые шаги в большом космосе. Слишком дорого обходились грави-скачковые звездолеты, слишком большой вред наносило экологии их строительство. А лунная и марсианская промышленность только-только перешли на самоокупаемость, и по мощности не достигали еще и десятой доли процента от земной.

Волна удачно выбрала момент. И планета сконцентрировала все усилия, чтоб спасти — не население, нет, на это не было сил. Чтоб спасти разум. Выпустить в пространство тысячи небольших кораблей в надежде, что сотни из них уцелеют, переждут Волну, и десятки смогут основать колонии на землеподобных планетах. Человечество уцелеет как биологический вид и вновь, возможно, через тысячи лет, сумеет подняться.

Нас называли Звездной Элитой, Эскадронами Жизни. Нас набирали четырнадцати-пятнадцатилетними и готовили пять лет. Гоняли по-страшному. Четверо из пяти не выдерживали и сходили с дистанции. Или погибали. Но и оставшихся было слишком много. Или — слишком мало кораблей. Как бы там ни было, но лишь половина экипажей уходила в космос играть в пятнашки с Волной.

Все рвались в космос. К этому нас готовили, на это нас нацеливали. Но сейчас я уже не могу сказать, кому больше повезло: тем, кто ушел, или тем, кто остался.

* * *
— … загляни в пещеру, — подсказала пожилая женщина у колодца. — Охульники молодые вчера туда кого-то вели.

Я оглянулся на склон горы. Не заметить пещеру сложно. Скорей, это грот. В нем разместился бы ангар на несколько космокатеров.

— Спасибо, — сказал я и зашагал вверх по склону. Вблизи грот казался еще огромней. Прохлада высокого зала приятно контрастировала с жарой снаружи. У дальней стены белели сталактиты и сталагмиты. Где же искать это чудо?

— Я здесь — тоненький голос эхом заметался под сводом. Я пошел вперед.

Это была она, мутантка. Безрукая. Длинным кожаным ремешком привязанная за шею к колонне, получившейся из сросшихся сталактита и сталагмита. Грязная и замерзшая, она сидела на охапке прелого сена. На внутренней стороне бедра — засохшая кровь. То ли недавно лишилась девственности, то ли месячные. Впрочем, это ее проблемы.

Мунт сжалась под моим оценивающим взглядом.

— Давно сидишь? — спросил я.

— Второй день.

Я достал из ножен нож, попробовал ногтем остроту лезвия. Девушка доверчиво наклонила голову, чтоб мне удобнее было перерезать ремешок. Почему-то хотелось, чтоб, увидев нож, она слегка испугалась.

— Иди за мной, лягушонок.

— Они идут сюда.

Я оглянулся. Три местных хулигана бодро топали в нашем направлении.

— Эй, егерь! Это наша голышка!

— Вы, трое! Вы должны мне подчиняться. На раз, поняли?

— Почему? — Все трое очень заинтересовались моей идеей.

— Я из Эскадронов Жизни.

— А мы тут живем.

Не поняли, придурки. Не очень-то я на это и надеялся.

— Вы нарушили правила. Мунтов нельзя обижать. Их нужно слушать, им нужно помогать. Я накажу любого, кто обидит мунта.

— Она сама к нам пришла, — отозвался средний, самый высокий. — Мы ее не звали. Говорит: «Дайте еды». Настоящие мунты еды не просят. У мунтов всегда много еды. Что мы эту задарма кормить будем? Пусть за кормежку работает. Если хочешь ее покрыть, нам не жалко. А хочешь для себя одного — обломишься. Мы первые ее нашли. Наша голышка, понял?

Переговоры зашли в тупик. Я поднял с пола три камня величиной с кулак и начал ими жонглировать. Звездочка очень любила смотреть, как я жонглирую. Местные оболтусы тоже заинтересовались. Видимо, никогда не были в цирке. Зрелище летающих камней их заворожило.

— Вы обидели мунта и отказались подчиниться мне. За это я вас накажу, — сказал я. Высоко подкинул один камень, а два других поочередно с силой запустил в парней, стоявших по бокам. В солнечное сплетение. Поймал третий камень и швырнул в главаря. За спиной испуганно вскрикнула Лиана.

С пяти метров камнем величиной с кулак можно убить. Убивать я не хотел. Если поломал пару ребер — их проблемы.

— Идем, Лягушонок.

Два парня корчились на земле, но главарь попытался подняться. Пришлось успокоить его ботинком в челюсть.

У колодца я задержался и вымыл Лиану. Сначала окатил двумя ведрами ледяной воды, потом растер мочалкой из травы. Потом пришлось рукой смывать зеленый сок травы. Лиана посинела, покрылась гусиной кожей и стучала зубами. Я накинул ей на плечи свою куртку, застегнул молнию. Деревенские начали собираться кучками и молча смотрели на нас.

— Показывай дорогу.

— Куда?

— К своему хутору, куда еще?

— Я не знаю. Я заблудилась…

Выругался про себя матом, сориентировался по компасу и повел ее туда, где по моим представлениям мог находиться технохутор. У окраины леса оглянулся. Два десятка мужиков с лопатами и кольями в руках стояли у последнего дома и провожали нас угрюмыми взглядами. Я помахал им рукой. Скупым, небрежным движением.


— Я больше не могу, — взмолилась Лиана.

— Хорошо, — я сбросил рюкзак, расправил изодранную палатку и с сожалением взглянул на мутантку. Иголку держать ей нечем. Дрова для костра собрать не может. Балласт.

Лиана покраснела под моим взглядом и начала извиваться всем телом, пытаясь выскользнуть из моей куртки. Как ни странно, ей это удалось.

— Прощай.

— Сидеть! — рявкнул я. И подумал, не привязать ли ее за шею к дереву. Лиана стрельнула в меня взглядом, оглянулась на лес, но села, как только я подумал о станнере. Я вновь надел на нее куртку. И занялся костром. Холодало. Уже при свете костра сшивал вместе лоскутки, которые были палаткой. По мере того, как темнело, стежки становились все крупнее и крупнее. Устанавливал палатку практически на ощупь. Не рассчитал время. Нужно было раньше остановиться. Теперь есть придется в полной темноте.

Достал из рюкзака кусок копченого мяса, разрезал пополам. Подумал — и Лианину порцию порезал на кусочки размером с конфетку. Она послушно открывала рот, я давал ей кусочек и вгрызался зубами в свою порцайку. Лиана морщилась и долго-долго пережевывала жесткое, жилистое мясо. Затем я напоил ее из фляжки и напился сам. Костер прогорел. Только угли чуть светились.

— Иди, сбегай в кустики.

Лиана недоуменно посмотрела на меня. Я невольно представил процесс.

— Поняла! — воскликнула девушка и растворилась в темноте.

Потом я подтер ей задницу, загнал в палатку и упаковал в спальный мешок. Улегся рядом и накрылся плащом. Холодно и жестко. Второго спального комплекта не взял — сам лопух. А рядом лежит теплая, мягкая девушка. Стоит расстегнуть в спальнике пару молний, и он станет двухместным. Я перекатился и прижался боком к Лиане.

— Я тебя боюсь, — прошептала она.

— Если я тебя оттрахаю, перестанешь бояться? Спи.


Утро. Дождь. Низкие тучи, свинцовое небо.

— … У тебя душа как пепел! Там ничего не осталось!

У меня душа как пепел… Все так. Но откуда эта сопля знает? Девочка-дерьмовочка. Слишком много знает. Десятки мелочей накопились за два дня. Сперва я думал, что из нас получилась бы отличная, сработанная команда, будь у нее руки. Потом забыл. Дорога отвлекла.

— Я не хочу с тобой идти. У тебя мысли черные. Отпусти меня, я в деревню вернусь. Пусть катают меня каждую ночь, но они живые люди! А ты!..

Извилины щелкнули и заняли новое положение. Я резко схватил ее за волосы и притянул к себе. Лиана вскрикнула.

— Откуда ты знаешь мои мысли? Ты телепатка? Говори!

— Пусти! Пусти меня!!! — и совсем тихо: — Да, я телепатка.

— Ты одна, или все мунты.

— Все! Услышал?! Доволен?! Что теперь с нами сделаешь? Убьешь всех?

— Прекрати истерику.

Не помогло. Пришлось влепить пару звонких пощечин.

— Не говори, пожалуйста, дегам, — хныкала теперь Лиана. — Телепатов никто не любит. Их все ненавидят. Я — дура. Ты узнал, теперь многие узнают. Егерей слушать перестанут. Дело погибнет… Все из-за меня…

Я протянул руку и погладил ее по волосам.

— Перестань хныкать. Телепатия — это ваши проблемы. Меня они не касаются.

Потом я вспомнил Веду.

— Почему Веда меня ненавидит?

— Не смей о ней плохо думать! — взвилась Лиана. — Она… Ты не знаешь, какая она! Мужественная, надежная. Ее слово — дело! Она никогда не отступит.

— Я тебя что спросил?

Лиана притихла и шмыгнула носом.

— Ты кто? Звездная Элита. Эскадроны Жизни. Вам все лучшее отдали. А мы? Наших предков погрузили в транспорт — и сюда. Волна, не волна — никого не колышет. Живите как знаете! А потом — мутация. Думаешь, приятно быть отбросом эволюции? Нас с каждым годом все меньше. Мы должны успеть генофонд выправить, пока все не вымрем. А конец один — выправим, не выправим, четыре-пять поколений — и нас нет. Дикость наступит, варварство. Об этом невозможно не думать. И тут ты появляешься. Сильный, уверенный. Все наши проблемы для тебя — пустяк, раз плюнуть. Вот хоть дегов вспомни…

— Кого-кого?

— Деградантов. Ну, деревенских. Которые втроем на тебя хотели напасть. Ты не испугался. Даже не огорчился! Тебе скучно стало. Ты их за людей не считал. Свою женщину вспоминал. Перешагнул через них, словно они камни под ногами — и дальше пошел. И меня человеком не считаешь. Я для тебя механизм. Вроде тех, которые ты на корабле чинил. Вымыть надо, смазать, подтереть, где подтекает. Аккумуляторы заправить. Я вообще не понимаю, зачем ты пошел меня спасать.

— Долг. Веда спасла мою жизнь. Терпеть не могу в долг жить.

— А когда починишь мой хутор, избавишься от долга и пойдешь своей дорогой?

Я тяжело вздохнул.

— Разве от такого долга избавишься? Не ты же меня спасла, а Веда… Вот если ее жизнь спасу… Да муть все это. Не в долге дело. Выдумал я его. Понимаешь, девочка, у человека должна быть цель в жизни. Моя цель умерла там, в космосе. Теперь ищу заменитель. Суррогат. Долг — хороший суррогат смысла жизни, ты не находишь?

— Пепел у тебя в душе. Ничего, кроме пепла.


Я распорол кусок брезента, который заменял мне одеяло, и обвязал Лиане ноги. Хоть она с детства ходила босиком, но в горах нужна обувь. Мы поднимались на самую высокую кучу камней во всей округе.

Перепрыгивая с камня на камень, я лениво перебирал факты. Лиана не скрывала состояние дел. Здесь жили поселенцы первой волны колонизации. Еще до Волны. Из них не осталось никого. Но они хорошо подготовили к жизни планету. Специально подобранные земные биосистемы бысторо вытеснили молодую местную жизнь.

Вторая волна колонизации, она же — последняя волна эмиграции с Земли. Эти ребята поймали отголосок Волны уже здесь. Часть голышом бегает по лесу. И этой частью занимаются егеря. Одним яйца режут, других осеменяют. Другая часть — мунты. Сохранили интеллект, сохранили технические знания. Раздают егерям-яйцерезам ножи и инструкции. Но удержать уровень технической культуры не могут. Обречены, и сами это понимают.

Третья волна колонизации — деги. Деграданты. Те, кто стартовал на огромных транспортах после нас. Лиана говорит, подхватили мутацию еще в космосе. Волну запятнали. И теперь успешно развиваются в направлении к обезьянам. Предкам нашим уважаемым. Ненавидят мунтов и презирают голышей. Хотя скоро сравняются с ними по интеллекту.

Вопрос: Почему практически любая мутация отбрасывает человечество назад? А если и попадается полезная — типа телепатии — то с таким довеском, что лучше б ее и не было.

Вопрос номер два: Где в этой картине мира место для меня?

Оглядываюсь на Лиану. Измоталась девочка. Но держится хорошо. Все они, мунты, держатся хорошо. Гордые. «Ежик — птица гордая. Пока не пнешь, не полетит» — любила повторять Надежда. Она знала тысячи подобных глупостей.

Пересекаю площадку на вершине и сажусь, свесив ноги в пропасть. Вид отсюда изумительный. «Там горы высокие, там степи бескрайние…» Вулканчик любила степи. А Звездочка — скалы… Там, внизу — яблоневый лес. Колонисты первой волны были большими шутниками. Превратили планету во фруктовый сад. Ни одного бесполезного — в смысле желудка — растения. Удивительно, как кедр затесался в список плодововыгодных. Видимо, по ошибке. Не планета, а рай для обезьян. Может, причина одичания как раз в этом?

Лиана садится рядом со мной.

— Глупости ты думаешь. Волна виновата. Только Волна.

— Труд создал из обезьяны человека. А здесь трудиться не надо. Захотел есть — руку протянул, банан сорвал. Хищников и опасностей тоже нет. Вы не сможете подняться вновь до разумных существ.

Молчим.

— Я никогда не ела бананов. Мама говорила, они на экваторе растут.

Опять молчим.

— Мой хутор — там, — говорит Лиана и указывает ногой направление. Я смотрю на ее профиль. Совсем молоденькая. Лет семнадцать. Вздернутый носик в веснушках, ямочка на подбородке. Чем она так обидела егеря?

— Он хотел слишком многого. Чтоб на всю жизнь, как деревенские, — подает голос Лиана.

— Что в этом плохого?

— Ты не понимаешь. Он всерьез хотел меня. Чтоб я ему детей нарожала. Чтоб его руки — для нас обоих, чтоб он все за меня делал…

«Хочется сделать что-то большое и чистое» — «Вымой слона» — вспоминаю я поговорку Надежды.

— Впервые вижу бабу, которая не хочет замуж. И чего ты этим добилась? Отказала хорошему парню, досталась деревенским подонкам.

— Он от меня ДЕТЕЙ хотел, — чуть не плача, втолковывает Лиана.

— Боишься рожать?

— Боюсь. Но не в этом дело. Я бы ему десятерых родила. Но я мунт. Если девочку рожу, то без рук. А если мальчика — мертвым родится, или убить по закону надо, понял? Трудно контролировать распространение плохих мужских генов. И кто вместо него егерем будет?

— А ему ты это объяснила?

— Ты что?

— Все бабы — дуры. Умные — в особенности.

Что в этом мире делать элитарному носителю образцового генофонда? Осеменителем устроиться? Ездить по деревням и плодить потомков от имени Эскадронов Жизни.

— Ты принес бы много пользы, — серьезно кивнула Лиана.


Технохутор Лианы совсем не похож на хутор Веды. Тот спрятан в скалы, этот весь на виду. Маленький замок. Половина, впрочем, разрушена оползнем. Или засыпана. Очень старым оползнем — все уже заросло кустарником.

— Там внутри темно, — жалуется Лиана. Достаю рулончик небольшой солнечной батареи, раскатываю и вешаю на стену. Подключаю к ней катушку тонкого провода, а второй конец — к фонарю.

— Куда идти?

Разматывая провод словно нить Ариадны, углубляемся в темный коридор.

— Это пультовая, — объясняет Лиана. — Отсюда вся машинерия управляется. А генераторная на этаж ниже.

Спускаемся на этаж ниже. Под потолком замер мостовой кран. С генератора сняты все кожухи. Рядом застыл шестиногий, четырехрукий кибер. Ошибка: кибер пятиногий. Одну конечность где-то потерял.

— Мама в горах под обвал попала, — тут же поясняет Лиана. — Крабика камнем пришибло. Он маму собой прикрывал.

— Что с генератором?

— Тут красный огонек зажигается. Это значит, запускать нельзя, что-то не в порядке. Я все проверила. По два раза проверяла — пока у Крабика аккумуляторы не сели.

— Схема есть?

— В компе, — кивает на стену, где висит огромный экран дисплея. Примитивная здесь техника. Плоские экраны — даже голопроекторов нет. Упадок технологий.

— А на бумаге схема есть?

— Нет. И бумаги нет, и этой… ну, рисовалки — тоже нет.

— Принтера?

— Наверно. Я не знаю, как это называется.

— … … мать!

Итак, мне предстоит починить спин-генератор неизвестной конструкции без схемы и прочей документации. Для его запуска, кстати, тоже нужна энергия.

— Энергия будет, — уверяет меня Лиана. — У нас все предусмотрено. Здесь ручной генератор есть и аккумулятор для запуска.

— Ручной???

— Называется так. Там педали. Сидишь, крутишь. Как только красная лампочка зеленой сменится, можно запускать.

— Покажи!

На самом деле — генератор. Типа велотренажера. Удобное кресло с высокой спинкой и педали. Сбоку — щиток с приборами. Вольтметр, амперметр, заряд аккумулятора. Генератор приблизительно на четверть киловатта — если поднатужиться. Три часа удовольствия — и можно сделать одну попытку запуска спин-генератора. Если не получилось — еще три часа физических упражнений. Здорово! Прикидываю, что две попытки в день для меня предел. Копыта откину.

— Я могу педали крутить, — влезает Лиана.

— Это мысль, — открываю скрипучую дверцу шкафа с человеческими инструментами, достаю отвертку и начинаю откручивать крышку распределительной коробки «ручного» генератора.

— Что ты хочешь сделать?

— Занять тебя полезным делом, — я уже снимаю корпус с компа. Слава создателю, хоть комп стандартный. Зачищаю концы проводов, соединяю генератор с аккумулятором компа через диодный мостик, выдранный из высоковольтной части блока питания. На всякий случай подключаю вольтметр.

— Садись и крути педали. Если вольтметр покажет больше двадцати вольт, я тебе ноги из задницы выдерну.

Лиана, закусив губу от напряжения, выполняет приказ. Крутить нужно очень медленно. Стралка вольтметра так и хочет перескочить запретное деление.

— Стой! — разбираю педальный механизм и меняю местами шестерни. Большую и маленькую. Теперь крутить можно раз в восемь быстрее. Вольтметр не зашкалит.

— Старайся удерживать пятнадцать вольт.

Лиана улыбается мне и принимается за дело. Некоторое время наблюдаю за стрелкой, потом включаю комп. Настенный экран приобретает темносиний цвет, на нем мельтешат цифры и символы режима самотестирования. Пожаловавшись на судьбу, блок питания и напряжение в сети, получив от меня приказ не обращать внимание на подобные мелочи, комп грузит операционную систему. За спиной восторженно взвизгивает Лиана. Экран белеет, восстанавливает последний сеанс работы и высвечивает схему спин-генератора. Значит, девочка не наобум гайки крутила.

Больше трех часов изучаю конструкцию. Эту модель выпустили после нашего отлета с Земли. Ничего принципиально нового, просто добавили схем самодиагностики и защиты от дурака. Чтоб даже питекантроп не смог сделать себе бо-бо.

— Ты защиты отключала?

— Как можно?

— Все можно, если с головой.

Только теперь замечаю, что фонарь совсем не светит. Солнце село, и солнечная батарея не дает энергии. Комната освещается бледным светом экрана компа. Лиана вся покрыта капельками пота. Они блестят как звездочки на ее теле.

— Отбой. Завтра продолжим. Идем спать.

— А ужинать?

— Знаешь, что Максим Горький говорил? «Я всегда презирал людей, которые слишком заботились о том, чтобы быть сытыми».

Как только выключаю комп, в комнате опускается полная темнота. На ощупь нахожу фонарь, переключаю на аккумулятор и нажимаю кнопку. Аккумулятор совсем дохлый, луч света желтеет прямо на глазах. Еле успеваем подняться наверх и пробежать по коридору ко входной двери. Солнце скрылось, но небо на западе светится голубым. Чудесный вечер. Скармливаю Лиане грейпфрут, снимаю с ее ног обмотки и загоняю в холодный-холодный горный ручей. Смываю с бедняжки трудовой пот, а затем растираю посиневшую своей фланелевой рубашкой. Девушка перестает стучать зубами, но соски ее наливаются, а сама густо краснеет.

— Иди покакай перед сном, — направляю ее к ближайшим кустам. Готовить жутко не хочется, но девочка три часа крутила педали и проголодалась. А до этого мы целый день топали по горам. Развожу костер, подтираю Лиане задницу мою руки и достаю из рюкзака остатки мяса. Пахнет. Точно пахнет. Не от рук. От мяса.

— Ты ботулизма не боишься?

— Чего? — вскидывает брови Лиана. — А-а… Боюсь. Только кушать очень хочется…

Холодает. Завертываю Лиану в свою куртку, завязываю рукава узлом на манер смирительной рубашки и погружаюсь в раздумья.

Бидончик я отдал Тоби. Сковородок и кастрюлек у мунтов нет. Но есть кожух распределительной коробки генератора. Связываю из нескольких смолистых веток факел и бегу в генераторную. На обратном пути факел, конечно, гаснет. Но уже виден светлый прямоугольник двери. Кидаю коробку кожуха в костер, чтоб обгорела краска. Ни разу не видел квадратной кастрюли. Да еще без ручек.

Когда коробка начинает светиться бордовым, подцепляю ее палкой, вытаскиваю из костра и пинком отправляю в ручей. Раздается пшик. Наскоро оттираю внутреннюю поверхность песком. Кастрюлька готова. Ставлю вариться мясо. Соли нет. Почему жареное мясо без соли идет отлично, а вареное в горло не лезет?

— Есть соль. В химлаборатории. Соль — это же натрий-хлор, да?

— Правильно, малышка. А в темноте не перепутаешь?

Лиана обиженно замолкает.

Варю мясо долго. Дважды доливаю воду в кастрюльку. Если учесть, что здесь атмосферное давление выше, температура кипения должна быть больше ста. Где-то около ста пяти градусов.

— Вареного ботулизма не боишься?

Лиана сверкает улыбкой. Двумя палками вытаскиваю кастрюльку из огня и опускаю на мокрый песок. Глотая слюнки, ждем, пока остынет бульон. Потом кормлю с ложечки Лиану и не забываю про себя. Бульон получился наваристый, а привкус обгорелой краски заменяет соль. А может, голод заменяет.

Как бы там ни было, на двоих уговорили три литра бульона и полтора килограмма мяса. И не наелись. Заедаем грейпфрутами. Их горьковатый вкус после пресного бульона восхитителен.

— Спать будем в обсерваторской, — заявляет Лиана. — Это от входа вторая дверь слева.

Хорошая мысль. Наощупь находим вторую дверь, расстилаю на полу подстилку и одеяла, укутываю Лиану и засыпаю почти мгновенно.

Снится Звездочка. Даже во сне помню, что ее больше нет. Просыпаюсь от собственного стона сквозь сжатые зубы. Рядом всхлипывает Лиана. Выходит, телепатия — не только плюсы.

— Забудь и спи. Это мои проблемы. Тебя не касаются.

— Глупый… не касаются, как же… — всхлипывает Лиана. — Ты раньше добрый был, а теперь злой.

— Спи.


Последовательно отключаю схемы защиты. Лиана крутит педали, заряжает стартовый аккумулятор. Комп работает от блока солнечных батарей, вынесенных на улицу. Красный огонек защиты гаснет, когда отключаю кабель дистанционного управления. Оказалось, проблема не стоит выеденного яйца. Пробой в кабеле. У Лианы просто нет опыта ремонта сложной техники.

Подключаю на место все, кроме кабеля дистанционки и, пока аккумулятор не накопил энергии для запуска, иду осматривать кабель. Поврежденный участок вскоре нахожу. Из-за просадки грунта под домом сдвинулись бетонные плиты и передавили кабель. Снимаю оплетку, наружную изоляцию, иссекаю поврежденный участок и старательно соединяю проводки. Заливаю места паек пластикатом. На кабеле образуется утолщение. Блямба. Некрасиво, но надежно.

Аккумулятор уже заряжен, но Лиана продолжает крутить педали. Небрежным жестом вдавливаю кнопку запуска. Оживает индикационная панель, уши чуть закладывает от свиста на грани порога слышимости. Через пять секунд генератор выходит на режим, и в комнате загорается свет. Лиана радостно вскрикивает, а потом пускает слезу. Смеется и плачет. Плачет и смеется. Щелкаю тумблером и переключаю аккумулятор на зарядку от сети. Когда зарядится, выключу генератор и поставлю на место все крышки и кожухи. Лиана очень ловко ногами подключает кабель зарядки к пятиногому киберу, а когда тот оживает, садится на корточки, лопочет какой-то бред, целует его между объективов, прижимается щекой к пыльному железу.

— Гидропоника!

— Что — гидропоника?

Но девушки уже нет. Умчалась. Кибер — за ней. Иду следом.

Секция гидропоники в таком же запущенном состоянии, что и у Веды. Лишь прозрачная цистерна с хлореллой — в полном порядке. На самом деле, там не хлорелла, а совсем другая водоросль. Но название от первых опытов так крепко прилипло, что стало нарицательным.

Лиана сидит на стуле перед пультом контроля. На полу перед ней лежит клавиатура. Девушка ловко набирает команды большими пальцами ног. Кибер в углу присосался к розетке и продолжает зарядку аккумуляторов. Я всмотрелся в графики на экране пульта. Установка гидропоники работала в режиме полуконсервации, и Лиана сейчас выводит ее в рабочий режим.

— Она что, не выключалась?

— Здесь автономное питание. Аккумуляторов хватает на три месяца автономной работы.

— И ты мне вчера не сказала?! Мы корячились, педали крутили, а здесь была энергия?!

Лиана взглянула на меня как на сумасшедшего.

— Это же гидропоника!

— Ну и что?

— Это святое. Если хлорелла погибнет, хутору конец. Никто на хуторе жить не сможет, пусть даже все остальное работает.

До меня постепенно доходит, что гидропоника здесь так же важна, как воздух на космическом корабле. Без нее — смерть. От голода. Кругом фруктовые леса, но — не для мунтов. Много ли яблок с яблони сумеешь сорвать ртом?

— Правильно, — подтверждает Лиана. — Мама говорила, это как в океане. Кругом вода, но пить нельзя. Люди от жажды умирают. Это на самом деле так?

— Да.

— Я никогда не видела океана. Веда рассказывала, но это не то. А там на самом деле вода соленая?

— Горькая там вода, а не соленая.


Поднимаю крышку и сачком снимаю верхний слой биомассы. На всплывших водорослях появился уже пушок плесени, а засорять плесенью синтезатор не стоит. Радостная Лиана дает советы, встает на цыпочки и аж подпрыгивает от возбуждения. Даже Крабик, вроде, пританцовывает в углу на своих пяти ногах.

— Наконец-то поедим по-человечески!

С сомнением смотрю на изумрудное желе, которым заполняется бункер синтезатора.

— Ничего ты в еде не понимаешь, — объясняет мне сияющая — рот до ушей — Лиана. — Это — настоящая еда для цивилизованных людей! А те куски мяса, твердые как дерево, которыми ты меня кормил — это заря цивилизации. Дикость! Убивать животных, чтобы съесть — об этом даже подумать страшно! До самой смерти не забуду, что сырое мясо ела.

— Когда это ты сырое мясо ела?

— В первый день. Ты же сам меня кормил. А что, разве оно не сырое было? Все равно гадость! Такое только с голода есть можно.

С последним не могу не согласиться, и Лиана победно улыбается.


На следующий день разрешаю себе понежиться в постели до полудня. Благо погода за окном располагает. Хмуро и дождь моросит. Так и кажется, что слышно, как капли по стеклу стучат. Хотя стекло здесь — броня. Запросто выдержит тот камнепад, который дальнее крыло хутора засыпал.

Странное ощущение. Никуда не надо спешить. Перед посадкой как папа Карло вкалывал. После посадки ни дня не сидел на месте. Шел, торопился… А теперь как бы никому не нужен. Дьявол! И на самом деле никому не нужен. Волки сыты, овцы целы и вечная память пастуху… Этот мир озабочен своими проблемами.

Встаю, наскоро умываюсь, прыгаю по комнате, разминая мышцы комплексом боевых упражнений и иду разыскивать Лиану.

Нахожу ее в ремонтной мастерской.

— П, п, п, в, в. Захват! эн, эн, эн, эл, эн. Левый! П, п, в, захват! — доносится оттуда отрывистая дробь команд. На столе полуразобранный механизм. Лиана ногами и голосом управляет сразу четырьмя манипуляторами. Пальцы ног всунула в сенсоперчатки — точнее будет сказать — сенсотапочки, и очень ловко управляет двумя манипуляторами, напоминающими железные руки с пятью пальцами. Двумя другими манипуляторами с отверткой и гаечным ключом управляет голосом.

— Привет! Что у тебя здесь?

Лиана отвечает ослепительной улыбкой.

— Доброе утро, соня! Левый болт никак не поддается. Приржавел.

— Дай-ка я попробую, — капаю под шляпку болта керосином, накладываю разводной ключ и рывком проворачиваю. — Порядок.

— Игнат, все сообщество мунтов выносит тебе искреннюю благодарность за спасение меня и технохутора! — торжественно произносит Лиана. — В сети только о тебе и говорят!

— Откуда обо мне знают?

— От Веды. Я утром вышла в эфир — это такой восторг! Столько поздравлений получила! Тебя все благодарят! И Веду все поздравляют! Я же тебе говорила, она все может! Ей только взяться!

Веда все может… Забавная мысль. А я становлюсь известным в этом мире. На фига мне это?

— Веда обо мне что-нибудь говорила?

Лиана мило краснеет.

— Говорила. Чтоб я тебя не боялась.

— Понятно. Отдохни полчасика, сейчас света не будет. Я наведу порядок в генераторной.

Навожу порядок в генераторной. Ставлю на место кожухи генератора, восстанавливаю блок питания компа и приступаю к планомерному ремонту оборудования технохутора. Лог-лист неполадок такой длинный, что до конца просматривать не стал. Попросил комп отсортировать неисправности по важности и начал с первого пункта. На корабле текущим ремонтом пять биолет занимался, так что работа знакомая. Техника немного другая. И запущена сильно. Капитального ремонта лет двести не было. Но ремонт — он и в Африке ремонт.

Лиана прилипла банным листом, открыв рот смотрит на мои руки и задает тысячи вопросов. Никогда у меня не было такого старательного ученика. Вслух я ей не отвечаю. Она считывает ответ из моих мыслей. Не знаю, как она в них разбирается, но кажется, ей хватает.

Все время остро не хватает запчастей. Стеллажи мастерской почти пусты. Где взять запчасти, Лиана не знает. Спрашиваю у компа.

— На складе, — сообщает комп.

— Склад — это в том конце, — объясняет Лиана.

— В каком — том?

— В том конце — это где обвалом все засыпало. Туда не попасть.

Вывожу на экран трехмерную схему технохутора, потом поднимаюсь на верхнюю площадку башенки и смотрю, что имеем в натуре. Дальнее крыло и на самом деле засыпало основательно. Стены здесь толстые, прочные. Почти наверняка выдержали. Но раскапывать вход — на это годы уйти могут.

— Обвал еще при моей бабушке случился, — рассказывает Лиана. — Меня тогда на свете не было. А мама была молодая совсем. Моложе, чем я сейчас.

— Ты понимаешь, что без склада мы не сможем отремонтировать все?

— Да, — грустнеет девушка.

— Думай, как попасть на склад.

— Никак… Бабушка думала, мама думала. Никак туда не попасть.

Вновь изучаю на компьютере схему дальнего крыла технохутора.

— Хорошо. Переднюю стену и ворота завалило. А заднюю вы пробить пытались?

— Бабушка пыталась.

— Ну и?

— Что «ну и», что «ну и»? О чем ты сейчас думаешь? Как на склад попасть. Неужели не ясно, чем все кончилось? Эту стену всю жизнь долбить можно. А у бабушки только один Крабик остался. Его беречь нужно.

Спускаюсь вниз и вновь вожу пальцем по схеме.

— Это что за туннель?

— Кабельный колодец.

— А этот короб?

— Вентиляция.

— Если здесь пробить стену, можно из кабельного колодца попасть в вентиляцию.

— Ну и что? Там только ползком можно. И не развернуться. Крабик туда не влезет.

— Я туда влезу.

— Назад не вылезешь. Это верное самоубийство.

В чем-то Лиана права. Для мунта это действительно самоубийство. Червяком ползти семьдесят метров по вентиляционной шахте, а там решетка… Чем ее снимать? Зубами? Затем — шесть метров вниз. На складе потолки высокие…

Долго простукиваю стены кабельного колодца. Потом несколько ударов кувалды — и путь в вентиляционную шахту открыт. Обвешиваюсь инструментами, закрепляю на голове повязку с самым хорошим аккумуляторным фонарем, который удалось найти, и влезаю в вентиляцию. Места в этом коробе ровно столько, чтоб можно было ползти вперед. Назад ползти будет очень сложно. Лиана всхлипывает за спиной. За уши ее бы отодрать.

На первом же повороте остаюсь без лома. Я в поворот вписываюсь, а хороший, тяжелый двухметровый лом — нет.

— Будь самой горькой из моих потерь… — бурчу под нос сонет Шекспира, прикидывая в уме, смогу ли вписаться в этот поворот задним ходом. Сомнительно… Отсчитываю три ответвления вправо, после четвертого вышибаю вентиляционную решетку и освещаю зал лучом фонарика. Это какой-то гараж. До пола метров пять. Закрепляю «кошку» на обрезе вентиляционной шахты и спускаюсь по веревке. Щелкаю выключателем на стене. Удивительно, но свет загорается. Значит, кабели электросети не перебиты. Повезло. «Мы везунчики» — говорил Бонус. Пока был жив.

Долго в унылом восхищении брожу по залам склада. Здесь есть ВСЕ. Два поколения мунтов экономили на всем, боялись выбросить кусок пленки, обрезок жести, ржавую гайку. А за стеной — изобилие…


… поворвчиваю вентиль на баллоне с кислородом. Пламя из желтого становится голубым. Если верить инструкции, две с половиной тысячи градусов. Опускаю забрало термоскафандра и включаю электротермическую насадку. Плафоны на потолке заметно тускнеют, зато температура струи на выходе резака поднимается до пяти тысяч градусов. Почти как на Солнце. Там шесть тысяч.

Бетон тает под пламенем как кусок льда под струей кипятка. Но очень скоро приходится погасить резак. Иначе я спекусь. Даже в скафандре. Или баллоны с газом взорвутся. Оттаскиваю их на всякий случай подальше. Я выжег в стене кратер глубиной с руку. То есть, сантиметров семьдесят. А сколько осталось? На Луне стены куполов — два метра бетона. А на Земле своими глазами видел отколовшийся кусок крепостной стены больше трех метров толщиной. На три метра кислорода для резака не хватит.

Воздух вновь становится прохладным, а кратер и подтеки на полу больше не светятся багряным. Зажигаю резак. Теперь прожигаю узкое отверстие. Новая беда — бетон кипит и брызгает расплавленным металлом арматуры. «Если у вас испортился спин-генератор, отойдите подальше, чтоб не забрызгать костюм расплавленным металлом». Ты думала, Вулканчик, это шутка? Я тоже так думал.

Есть! Толщина стены — около метра. Осталось вырезать симпатичный дверной проем. Это мы могем. На это трех баллонов кислорода хватит.


Бетон еще горячий, поэтому беру Лиану на руки, переношу через порог. Крабик секунду колеблется, сканирует инфракрасным глазом горячий участок пола. Но хозяйка удаляется. Решившись, он бодрой рысцой устремляется за ней. Пока Лиана, пораженная, бродит между стеллажами, я отбираю в корзинку, висящую на локте, нужные запчасти. Грибник — да и только.

— Лиана! Я ухожу.

В ответ — тишина.

— Лиана!!!

Делать нечего. Иду разыскивать. Лиана стоит на коленях перед рядом замерших как на параде шестиногих киберов — спутников мунтов. Красива она со спины. Обхожу девушку, сажусь перед ней на корточки.

— Ну? В чем дело?

Лицо у нее — как маска. Только слезы обольно текут по щекам и капают с подбородка на бетон.

— Что случилось?

Лицо страшно искажается.

— А-а-а-ву-у! — В этом вопле нет ничего человеческого. Подхватываю девушку на руки и спешу в медицинский сектор. И лишь по дороге понимаю, что это очередная истерика.

— Их много! Много! Ты понимаешь, их много! Мама, мамочка, прости меня!

Укладываю на кровать, закутываю одеялом, заставляю проглотить капсулу транквилизатора. Лицо девушки опять застывает трагической маской.

— Ты видел, их много…

— Кого?

— Крабиков.

— Не меньше десятка.

Лиана лежит на спине как покойница, только из глаз текут слезы, стекают по вискам в уши и на подушку. Покопавшись в аптечке, делаю ей инъекцию снотворного. Дожидаюсь, пока девушка заснет.

— Крабик, иди за мной.

Кибер смешно переминается на месте, но не спешит выполнить приказ. Беру его за манипулятор и веду как ребенка за ручку. Тут уж он не осмеливается своевольничать. Но почему-то я уверен: стоит его отпустить, убежит к хозяйке. Поэтому, приведя его на склад, первым делом откидываю щиток на грудке и отключаю ходовую часть. Ставлю на зарядку двух его собратьев. И, чтоб сэкономить время, запускаю на обоих стандартную процедуру техобслуживания. Пока киберы взвывают давно не смазанными сервоприводами и щелкают манипуляторами, иду на воздух.

Какая здесь прелестная, изумрудная трава…

На ближайшие две недели задача ясна. Вахта. Обычная вахта, как на корабле. Привожу технохутор в порядок. Что потом? В егеря податься? Девок портить, мужикам яйца резать? Зачем? Чтоб выполнить клятву, данную Звездочке? Мужики в эту клятву не входили.

Хороший вопрос — зачем? С него надо было начинать. Знаю я, зачем егеря режут яйца соотечественникам? Что вообще я знаю об этой планете? Сначала нужно разобраться с ситуацией. Раз есть технохуторы, значит есть те, кто их построил. Города, заводы — все должно быть. Одного кибера можно изготовить в мастерской. Но здесь их десяток. Однотипных. И у Веды такой же. Где-то есть завод. И хотя бы поселок умных, хорошо образованных инженеров.

К черту одичавших дикарей, пойду искать цивилизацию.

Возвращаюсь на склад. Мои киберы чинят друг друга. Молодцы, ребята. Дожидаюсь, когда кончат, и копирую жизненный опыт Крабика в обоих новеньких. Одного из новеньких вновь ставлю на консервацию. Подумав немного, снимаю с Крабика помятые пластины кожуха и ставлю на новенького. Лиана наверняка не захочет расставаться со своим хромоножкой. Скажу, что починил.

Черт! Она же телепатка… Ладно, ее проблемы. Что сделано, то сделано. Ставлю Крабика на консервацию, а новенького отправляю к девушке.


— Игнат, прости меня. Больше не повторится, честное слово. Мне самой стыдно, что так расклеилась.

— Забыли.

— Нет. Я должна объяснить… Ты обо мне неправильно думаешь. Я должна объяснить… Это очень важно — то, что ты сделал. И ты должен знать, какая я сволочь, и какой была моя мама. — Лиана говорит подчеркнуто спокойно. Слишком спокойно. На грани срыва.

— Изливай свои печали. Только не надейся на сочувствие. О'кей?

— Я не хочу, чтоб ты меня жалел. Постарайся только понять. Это не для меня, это ради мамы. Ради ее памяти. Мою маму звали Корина. От бабушки ей остался только один Крабик. А когда родилась я, он стал общий для нас обеих. Понимаешь? Мы все время должны были быть рядом. До тринадцати лет все было нормально, а потом… Потом я захотела свободы. Я же знала, что рано или поздно Крабик станет моим. Как до этого он стал маминым. Мы обе отлично это знали. Я стала ревновать маму к Крабику. Я проклинала себя, но ничего не могла поделать. Будь вместо мамы Тоби, все было бы хорошо. Но мы с мамой телепаты… Она все чувствовала. Сначала я старалась уходить в горы с Тоби. Но он… Ему хотелось меня осеменить. Тогда мама загрузила меня учебой. Целыми днями заставляла изучать все, что было на хуторе. Всю технику, все механизмы — до последней гайки. С электроникой у мамы было хуже. Она сама не все понимала, но ночами просиживала перед экраном компа, а потом объясняла мне. Два года сплошной зубрежки — ты можешь себе это представить?

— Могу. У меня было пять лет.

— Мама старалась обучить меня всему, что знала сама, а когда решила, что все… Ты ходил на берег реки?

— Нет еще.

— Там песчаная отмель. Мама называла ее золотым пляжем. Она любила купаться. А я так и не научилась плавать. Мама всегда мечтала узнать, куда течет река. А когда решила, что я выучила все, что знает она… У нас на двоих был всего один Крабик. Мама вошла в реку и поплыла вниз по течению. И Крабик стал моим. Ты понимаешь, она сделала это, чтоб у меня был свой собственный Крабик. Маме только-только тридцать пять исполнилось. А на складе крабиков много. Они вдоль стенки рядами стоят. Когда я увидела…

— Понимаю.

Стоило кузнечиком пятьсот лет прыгать по галактике, чтоб сесть на такую дерьмовую планету. — Этого я не сказал вслух. Но Лиана услышала. Телепатка.

— Ты НЕ ВСЕ понимаешь. У моей дочери будет СВОЙ Крабик. С самого начала свой. Мы сможем жить вместе долго-долго. Благодаря тебе.

«Они жили счастливо, а потом долго-долго» — говорила Вулканчик.


Наладил пищевой синтезатор. Только с блоком пищевых красителей не справился. Фиолетовое мясо, или мясо цвета детского поноса ничем не привлекательней зеленого. Вулканчик всегда утверждала, что художник и я — вещи некомпланарные. А Бонус принимался вопить, что это конгениальная мысль. А Звездочка сердилась на них и говорила, что они зато в музыке не копенгагены, ре-бемоль от до-диез отличить не могут. Поэтому я плюнул на блок красителей, оставив все как было. Колбасы, бифштексы, антрекоты и лангеты получаются всех оттенков зеленого: от болотного «хаки» до бирюзового. Запрограммировать Крабика на работу с ножом и вилкой не смог, и перед подачей на стол сам нарезаю мясо мелкими кусочками. И Лианину порцию, и свою.

Девушка тоже включилась в работу. Наводит чистоту во всех помещениях, красит в яркие цвета стены. Раньше экономила краску, пластик, ресурс Крабика, теперь словно опьянела от избытка всего. Порхает по хутору радостная, целеустремленная, измазюканная в пыли и краске. Как можно измазюкаться без рук, не понимаю. За ней тенью следует Крабик. Такой же измазюканный. То с пылесосом, то с краскопультом.

Лог-файл требующего ремонта оборудования становится все короче. Как на корабле — вышел из анабиоза, три-четыре недели корячки, по уши в грязи и машинном масле, неделя отдыха — и опять в анабиоз. Десять лет долой. Биогод на век реального времени.

Вахта… Просто вахта. Неужели сложно представить, что я на корабле? Я проверяю энергосистему. Звездочка тестирует системы саркофага. Могу позвать ее в любой момент. Она спросит, ничего, что у нее руки грязные.

Ремонт электроники — раскрытый чемоданчик универсального тестера, руки по локоть в пыли. Извлекаю ТЭЗ, сдуваю пыль, очищаю контакты, вставляю в диагностический слот тестера. Девяносто процентов неисправностей — нарушение контакта в разъемах. Вынул-вставил, и все заработало.

Ремонт механики — руки по локоть в машинном масле.

Вахта… Сколько их было за пятьсот лет полета. Или за пять биолет… Вахта, неделя отдыха, десять лет анабиоза. Вахта, отдых, анабиоз… Или аварийное пробуждение — это если уровень Волны нарастает. Тогда — спешка. Ремонт самого необходимого, выбор направления прыжка, запуск зондов-скаутов… А когда скауты кончились, мы прыгали вслепую. Наудачу. Иногда по четыре, по пять раз, прежде, чем находили спокойный космос. Но Волна к тому времени уже шла на убыль.

Это просто вахта, — внушаю я себе. Вечером вернусь в свою каюту. В нашу каюту. Придет Звездочка, устало улыбнется мне, и все будет хорошо. Это самая обычная вахта. Руки в смазке, руки в пыли… Утечка гидравлики, лопнувший подшипник, окислившийся контакт. Короткое замыкание, заклинивший подшипник, закупорка гидравлики. Зеленый экран тестера: «ТЭЗ исправен», «ТЭЗ не опознан», подшипники, пневматика, загустевшая смазка, сорванные болты, сбитые в кровь костяшки пальцев… Обычная вахта. Где-то за стенкой трудится Бонус. А девочки восстанавливают ресурс систем жизнеобеспечения.

Неужели трудно представить?


Просыпаюсь оттого, что в мою постель пристраивается кто-то еще.

— Звез…

— Это я, Лиана.

Конечно, Лиана. Кто же еще? Звездочка умерла. Давно умерла. Еще там, в космосе. Господи, ну почему она, а не я?

— Игнат, я хочу заменить тебе Звездочку. Я буду совсем как она. Ты только подумай, и я все сделаю. Я буду очень стараться. А ты будешь осеменять меня, как ее. Всегда-всегда, когда захочешь.

— Мой брачный сезон позади, — равнодушно говорю я. С телепатами приятно иметь дело. Не нужно врать. Можно оставаться самим собой. Главное — не строить из себя кого-то. А для этого нужно сначала умереть душой. Стоит только умереть душой — и ты готов к переходу на следующую ступень эволюции. Забавно, право.

— Док, я же изрядный сволич, — спрашивал я психолога перед стартом. — Только честно дыши. Неужели на всей Земле кандидата получше не нашлось?

— У тебя отличное здоровье и идеальная наследственность. А сволочиться в полете тебе будет не с кем, — сказал он мне. — Группа подобрана с учетом твоих выкидонов. Психологическая совместимость очень высокая. А когда вы начнете размножаться, твой сволочизм найдет применение. Первобытному племени нужен вожак. Ты на эту роль подходишь. Так что лети с богом. Или к черту — это уже на твой выбор. Будь самим собой и не забивай голову чепухой.

Док не верил, что мы удержимся на цивилизованном уровне. Мне тоже было на это плевать. Это — проблемы потомков. Можно ли мунтов считать моими потомками? В город надо. Надо идти в город, искать ответы…

— У тебя мертвое сердце, холодная душа, но большие, добрые руки. Не уходи, пожалуйста, — просит Лиана.

«У тебя большое, доброе сердце», — сказала мне как-то Звездочка. «Я знаю. Я держала его в руках».

Она действительно держала в руках мое сердце. В ту смену я должен был выйти из анабиоза первым, но что-то отказало в аппаратуре саркофага. Не сумев разбудить меня, комп начал будить следующего. Девочки успели вытащить меня с того света. Тогда еще работала биованна регенератора. На груди даже шрамов не осталось. Семьдесят лет спустя — семь вахт спустя — регенератор вышел из строя навсегда.

— Ты хочешь уйти. Не уходи пожалуйста. Ой, я не то сказала. Не слушай меня, забудь. Иди, если надо, только вернись, ладно? Я буду тебя ждать. Всегда-всегда буду ждать. Я хочу, чтоб ты меня осеменял. Только меня. Но, если ты голышек осеменять будешь, я не против. Честное слово, не против. Игнат, ты только не сердись, но нельзя все время жить прошлым.

— Ты хоть слова такие знаешь — любовь и секс?

Лиана долго вслушивается в мои мысли.

— Теперь знаю. Я тебя люблю.

— Спи.


— Ты вернешься?

Застегиваю клапан рюкзака, проверяю заряд станнера.

— Не знаю.

— Можно тебя попросить? Я не о себе, я о Веде.

— Говори.

— В нашем секторе егерей мало. Нужно новых воспитывать. Приведи Веде мальчика из дегов. Только не старше пяти лет.

— Где я его возьму?

— В деревне.

— Кто мне его там даст?

— Укради… Игнат, ты чего насупился. Господи, ну не будь таким наивным идеалистом! Ты же не Тоби. Почти все егери из украденных детей. Сироты вроде Тоби — исключение.

За такое надо убивать, — подумал я, но Лиана услышала.

— Ну что ты как маленький! Да, мы крадем детей и воспитываем из них егерей. Мне тоже это не нравится, ну и что? Нам человечество как вид спасать надо. Мы бы сами егерей нарожали, да не можем.

— Ты считаешь это оправданием?

— Ничего я не считаю. Тут все просто как дважды два. Еще лет двести пройдет, ни одного технохутора не останется. Мы, мунты, вымрем. Деги окончательно одичают, язык забудут. Голыши и так дикие. Людьми останутся только потомки егерей. Ради этого мы, мунты живем, ради этого мир вертится. Если знаешь, как лучше сделать, скажи. Мы не знаем.


Лиана и я. У нас похожие судьбы. Смерть матери на совести девушки. А Бонус погиб из-за моей тупости. Ведь это я должен был выпрыгнуть из кресла и подать пример. Бонус не мог сам догадаться покинуть кресло, он пилот. Пилот занят кораблем, думает о корабле и только о корабле. Это закон. Думать об экипаже — мой долг. У меня было больше четырех секунд на раздумья. Вагон времени… В смерти Бонуса виноват я и только я. Может, обывателю это непонятно, но очевидно даже желторотому курсанту. Будь в кабине Вулканчик…

Я зажмурился — и как наяву увидел кабину шаттла, девочек в креслах.

— Геть з кресел! — завопила Вулканчик, схватившись за привязные ремни у плеч. У нее-то времени отстегнуться не было. Луиза сбрасывает ремни и хладнокровно ждет, когда вылетит третье кресло второго ряда…

«Мы бессмертные» — говорил Бонус.

Я не успел отойти и на десять километров, как откуда-то вынырнул Тоби.

— Я так рад, что ты сумел помочь Лиане. Я бы не сумел. Корина пыталась научить меня технике, но я все равно ничего не понял.

— Как ты узнал, что я починил генератор?

— А свет в окошках увидал. Я тут недалеко был. Вдруг моя помощь понадобилась бы.

Вскоре в голове установилась знакомая пустота. Тоби болтал без перерыва. Но сейчас мне нужно обдумать свои планы. Не даст ведь сосредоточиться.

Я резко остановился, и егерь чуть не налетел на меня сзади.

— Тоби, ты любишь Лиану?

— Любишь — это что за слово? Я его не понимаю. Ты его неправильно говоришь. Вот сливы я люблю. А о людях так не говорят.

— Ну, ты хотел бы ее осеменить?

— Да-да! Только не так, как голышек. А чтоб она тоже… Чтоб я — и она. И мы вместе… Только она не хочет…

— Иди — и возьми ее. Не захочет — возьми силой. Тебя она простит. Она сама хочет тебя, только себя не понимает. Но запомни главное: никогда не жалей мунта. Понимаешь? Они ненавидят, когда их жалеют. И не жди от Лианы детей.

— Я знаю. Мне Веда говорила. У нас будет дочка без рук. Я раньше не знал, а потом мне Веда рассказала. Но вдруг Лиана не захочет меня?

— Будь егерем, черт возьми! Все у вас будет хорошо, поверь мне. Сначала она будет сердиться, но потом все тебе простит. Иди к ней.

Я стоял и смотрел, как Тоби, неуверенно оглядываясь, направился к хутору.

— И никогда не жалей ее, слышишь?!


Через десять дней он догнал меня. Вымытый, причесанный, с аккуратно подстриженной бородкой. И молча пошел рядом.

— Все нормально? — спросил я.

— Хутор таким новым стал. Стены чистые, яркие, радостные. Я никогда его таким не видел, — уныло отозвался Тоби. — Лиана сказала, теперь всегда так будет.

— Что у вас случилось?

— У нас все хорошо. Она покорилась мне. Теперь я всегда могу придти на ее хутор и осеменить ее. Так и сказала: «Моя дверь всегда открыта для тебя». Только… Игнат, нехорошо это получилось. Она любила тебя, а теперь ненавидит. Не надо было тебе уходить с хутора. И меня не надо было посылать. Она сказала, что не любит меня, но будет слушаться. Вот если бы я пришел за ней раньше, пока она тебя не полюбила… А теперь она тебя ненавидит. Плохо это. Ты помог ей, а за помощь взял кусок ее души. Помогать нужно так, чтоб потом не было больно, я так понимаю.

— Ты догнал меня, чтоб это сказать?

— Нет. Лиана просила показать тебе дорогу в город. И передать, что она ненавидит тебя.

— Любит — ненавидит… Мура все это. Теперь тебя любить будет.

— Нет. Со мной она дружит. А тебя любила.

Я выругался. Вслух.


Четыре дня Тоби шагал рядом со мной и молчал. Молчаливый Тоби — от этого делалось немного не по себе. Хмурится и думает. Искоса на меня поглядывает. На пятый день его прорвало.

— Безрадостный ты человек, Игнат. Идешь — только под ноги смотришь. Посмотри, как красиво вокруг! А ты идешь, торопишься. И я с тобой иду. Тоже безрадостным стану. Вот скажи, куда ты идешь?

— В город.

— А зачем ты идешь в город?

— Тебе не понять…

Тоби обиделся, насупился и замолчал.

— Я и сам знаю, что не все понять могу. Только Корина никогда не говорила, что мне не понять, — произнес он через полчаса. — Она говорила…

— Да я не в этом смысле. Ты здесь родился, у тебя глаз замылен. Странностей не видишь. А я, со свежим взглядом, понять хочу.

— Ты у Фиесты спроси. Она самая умная, все знает. И от города недалеко живет. Идем к Фиесте!

— Сначала в город.

— Вот весь ты в этом. Как мунт — выдумаешь что-нибудь, ни за что не откажешься! Все мунты такие деловитые, а красоты не видят. Все делают чего-то, делают… И хотят, чтоб все такие были. Голыша увидят — чуть не плачут, что он сам по себе живет. Обязательно им надо, чтоб он делал что-нибудь. Не пойму я этого.

— Труд создал из обезьяны человека.

«Чтобы потом превратить его в лошадь» — добавил бы Бонус.

— Они хотят, чтоб у них снова руки выросли?

Я не стал отвечать. Тоби опять насупился.

— А ты видел обезьян? — не вытерпел он через минуту. — Фиеста говорила, что скоро мы снова станем обезьянами. А я их не видел. Голышей видел, дегов видел, а обезьян не видел. Мунты говорят, на всей планете нет ни одной обезьяны. А если их нет, то откуда Фиеста о них знает? Где она их фотографии берет, если их тут нет? Давай зайдем к ней, и ты спросишь. А потом мне расскажешь. А то в город идем-идем… Никого там нет. Ни дегов, ни голышей. Что я в городе делать буду? Я егерь, мне работать надо.

— Идем к Фиесте, — согласился я.

ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПАКЕТ N 4

Грави-скачковый привод нарушает не так уж много принципов классической механики. Два тела были далеко друг от друга, стали ближе. На это нужна энергия. Очень много энергии. Корабль сдвигается на световые годы, звезда — на метры. Координаты центра масс системы и векторы скоростей остаются без изменений. До изобретения спин-генераторов грави-скачковых звездолетов были единицы, сами звездолеты огромны, а каждый полет — событием, за которым следил весь мир. Спин-генераторы изобретены уже после обнаружения Волны. Грависвязь тоже изобрели позднее.

Долгое время муссировалась гипотеза искусственного происхождения шаровых скоплений звезд. Мол, транспортные потоки внутри ареала звездной цивилизации постепенно сближают звезды. Доказательств пока нет. Как и фактов, опровергающих гипотезу. Волну обнаружили в период расцвета всевожможных проектов поиска ушельцев. Планировались сотни экспедиций.

Все это в прошлом. Вряд ли нас будут занимать проблемы ушедших цивилизаций в ближайшую тысячу лет после Волны.

* * *
Взлетная полоса была сделана на совесть. Из расплавленного базальта. Правда, в нескольких местах базальт дал трещины, но бригада ремонтников залатала бы все дефекты за два дня.

Полосой не пользовались уже лет сто. Ветер нанес пыли, на пыли выросла трава, и местами зеленые языки перекрывали серый базальт от края и до края. Красивое место выбрала Фиеста для технохутора. Если подняться в застекленную башню диспетчеров, во все стороны открывается вид на степь. Надежде бы очень понравилось.

Фиеста вышла нас встречать. Тепло улыбнулась мне, с материнской нежностью прижалась щекой к щеке Тоби. Она была лет на десять-пятнадцать старше меня. Что-то знакомое поразило в выражении лица. Позднее я понял. Это выражение смертельно раненого зверя я видел у Бонуса после смерти девочек. Или в зеркале.

Кибер, спутник мунтов, пускал зайчики надраенными пластинами корпуса. Готов спорить, неделю назад он выглядел ржавой развалиной. Звали его Флаттер. Местная специфика, видимо.

Праздничный стол поражал изобилием. Кроме желе и теплой сладковатой воды стояла пластиковая квадратная тарелка с фруктами, нарезанными аккуратными кубиками. Явно мое дурное влияние. Я кормил Лиану дольками яблок. Прогресс… Телько здесь нарезка проводилась без учета косточек, семечек и сердцевины плода. То ли лазерным лучом, то ли очень тонкой алмазной фрезой.

Фиесте очень хотелось остаться со мной с глазу на глаз. Поэтому после обеда мы отправились на экскурсию по аэродромному комплексу. Но Тоби увязался за нами.

Ангар меня поразил. Четыре десятка тяжелых вертолетов выстроились в три ряда как на параде. Но восхитило не это. Кто не видел вертолетов? Изумило то, что источником энергии служили компактные спин-генераторы. Чудеса миниатюризации. Не больше двенадцати-пятнадцати тонн весом. В наше время таких делать не умели.

Во втором ангаре тусклый свет из окон под потолком освещал несколько транспортных флаеров. Я заглянул в один, размышляя, как бы остаться наедине с Фиестой. А впрочем, это ее забота.

— Тоби, приготовь, пожалуйста, комнату для Игната, — попросила Фиеста.

— А… какую?

— Рядом с твоей.

Ворча что-то под нос, Тоби удалился. Фиеста проводила его взглядом, затем резко развернулась ко мне. Мягкая улыбка исчезла с ее лица. Серые глаза блеснули сталью. Теперь это было лицо прокурора. Я хмыкнул.

— Я голосовала за тебя. Жалею, что ошиблась. — Она замолчала, видимо, ожидая реакции. Напрасно. Я лениво размышлял, смогу ли запустить аэродромный тягач и доехать на нем до города.

— Совет рассмотрел твое дело, — продолжила Фиеста. — Лиане разрешено иметь ребенка от Тоби. Многие были против, но Веда, Лиана и я выступили в твою защиту. Ты можешь быть полезен для сообщества и получил право голоса. Сейчас я голосовала бы против.

Я пожал плечами. Детские игры мунтов меня не интересовали.

— Сядь, — приказала Фиеста. Стальные нотки в голосе мне совсем не понравились. Как и мощный станнер, направленный на меня ее кибером. Стальные глаза, сталь в голосе, стальная шестиногая железяка со станнером — как-то это однообразно. Но проснулось легкое любопытство, чем все это кончится. Я присел на бетонный приступок у стены ангара, и Фиеста опустилась рядом.

— Ты не представляешь всей серьезности положения, — произнесла она. — Мунтам нельзя иметь детей от дегов. Тоби наполовину дег. Негативное влияние деконструктивных генов отца Тоби нарушит…

— Деконструктивных… Сами слово выдумали? Скажи прямо: дочь Лианы родится идиоткой, так?

Фиеста вздохнула.

— Дочь Лианы не будет телепаткой. Игнат, ты послал Тоби к Лиане лишь затем, чтоб избавиться от его болтовни. Молодая дурочка впервые увидела полноценного мужчину, влюбилась в него всей силой молодости, а ты подослал к ней Тоби. Ты обманул ее любовь, разбил счастье лишь затем, чтоб не слышать болтовни Тоби. Ладно, в твоей душе ничего не осталось. Но зачем пустое место грязью заполнять?

— Она меня уже простила. Она голосовала за меня.

— Она голосовала за тебя только потому, что она мунт. Для мунта дело важнее личных амбиций. А что касается чувств, ты превратил ее в свое подобие. Любовь выжег, оставил горечь и ненависть. Это у тебя здорово получается.

— Если помнишь, я не собирался идти на тот хутор. Кстати, в чем состояло голосование?

— Ты нарушил закон. Мы решали, обезвредить тебя, или наделить соответствующими полномочиями, чтоб твои действия не выходили за рамки закона.

— Обезвредить — это убить?

— Да.

— Но решили поднять мой статус до ранга мунта?

— Да.

— Ха-ха три раза. Кстати, кто должен был в рамках закона осеменить Лиану?

— Голыш.

— О-о!!! В этом есть какая-то справедливость.

— Ты просто не владеешь информацией. Чем, по-твоему, голыш отличается от мунта?

Я не стал отвечать на риторический вопрос.

— Голышам не повезло. Они получили телепатию, но не лишились рук.

— Так голыши — телепаты?

— Смешно, да? Мы потеряли верхние конечности, и это нас спасло. Голыши имеют полноценный мозг. Они потеряли не разум — язык. Издержки телепатии.

— Так голыши — телепаты? — тупо повторил я.

— Да, голыши телепаты. В этом их беда. Им не нужен был язык для общения, и они его забыли. А вместе с языком — культуру. Технику, письменность и весь багаж знаний, накопленный человечеством за всю историю. Первая волна колонистов слишком хорошо обустроила планету. Превратила ее в рай для обезьян. Не нужно думать о хлебе насущном.

— А вы?

— А мы, мунты, не можем без техники. Без техники мы вымираем в ходе естественного отбора. Ты слышал о Дарвине? Да что я тебе объясняю? Вспомни, что с Лианой случилось. Те мунты, которые забыли про цивилизацию, вымерли. Как питекантропы. Все по Дарвину.

— Фиеста, начни с начала.

— С питекантропов?

— С Волны. Что было на Земле после моего отлета?

— Вы, звездная элита, улетели первыми. Вас готовили, вам отдали лучшие корабли. Но жить хотелось всем. И после вас началась вторая волна эмиграции. Земля мобилизовала все силы. Можно очень много сделать, если под рукой все ресурсы планеты и не нужно заботиться об экологии. Ведь до конца света двадцать лет. Строились огромные транспорты. Ваш кораблик мог скакать по космосу сколько угодно, а ресурс транспортов ограничивался двумя десятками прыжков.

— И вы не смогли уйти от Волны?

— Я пока говорю о дегах. Да, они подцепили волну в космосе. Мои предки принадлежали третьей волне эмигрантов. В это время с Земли бежали на всем, что может летать. Кораблями эти гробы назвать можно лишь условно. Строили огромные негерметичные корпуса-соты, набивали их групповыми анабиозными саркофагами на полсотни человек каждый, с ресурсом на три месяца, ставили на эту консервную банку двигатель — и гуляй. Три прыжка в твоем распоряжении.

— Три прыжка — это одна попытка…

— Правильно. Знаешь, сколько таких гробов по галактике раскидано? На каждом по двести пятьдесят тысяч человек. Два из каждых трех дали SOS. Разумеется, их никто не спасал. Это просто сигнал остальным: «Сюда нельзя».

— Откуда ты это знаешь?

— Архивы изучала. Тебе же Тоби говорил, что я все знаю, — криво усмехнулась Фиеста. — Статистику открыто публиковали. Хотели сбить ажиотаж. Статистика катастроф, ограничение рождаемости, возрастной ценз — и все равно, в космос хотело уйти намного больше народа, чем могли унести корабли.

— Сколько успели эвакуировать?

— На дату отлета моих предков — процентов сорок. Возможно, еще процентов десять после нас.

— А потом?

— А потом предки сели здесь. Это была вторая волна колонизации. Четверть колонистов погибла до высадки.

— Радиация?

— Нет. Просто их не успели спустить с орбиты до исчерпания ресурса саркофагов. Три шаттла разбились при посадке в первые дни разгрузки, и два чуть позднее.

— А потом?

— А потом колонистов накрыло отголоском Волны. Мы стали телепатами. Те, кто не вымер. На планете ввели строжайший генетический контроль, носителей деконструктивных мутаций стерилизовали.

— Кто решал, какая мутация конструктивная, какая — нет?

— Какая разница? — усмехнулась Фиеста. Кто решал — те давно умели. Глупый. Не так все и страшно. Мужчины не теряли половой активности, женщинам имплантировали зародыш с чистым геномом. Любая могла родить и воспитать ребенка. Это сейчас голышей кастрируем. Раньше все было по науке.

— Тогда откуда мунты взялись?

— Не спеши. Все было не так и плохо, пока сюда не прибыла третья волна колонизации. Она же — вторая волна эмиграции. Те попрыгунчики, которые пережидали Волну, прыгая по космосу. Вроде вас, элитных. Только долго прыгать они не могли, всего какую-то сотню лет. Вы, элитные, пятьсот лет прыгали.

— Какая разница, кто сколько прыгал? Мы запятнали Волну, они запятнали Волну…

— Да, они тоже запятнали Волну Вначале это не проявлялось… Телепатам и нетелепатам трудно жить вместе. Мы уступили им города, построили деревни. А потом и вовсе слились с природой, — Фиеста грязно выругалась.

— Так прямо все ушли в деревни?

— Разумеется, нет! — она гневно сверкнула глазами. — Некоторые остались. Считанные единицы остались в городах. Мутация телепатии нестойкая. Через два-три поколения телепатия исчезла, перешла в латентную форму. И тут нас опять накрыло отголоском Волны. Появились мы, мунты. А пассивная фаза мутации дегов сменилась активной…

Фиеста надолго замолчала, изучая облака. По щекам пролегли две мокрые дорожки.

— Дальше?

— А дальше аграриям надоело вскапывать огороды. Они перешли на собирательство. А в городах начала сказываться мутация, подхваченная дегами в космосе. Для поддержания технических систем в работоспособном состоянии нужен определенный уровень интеллекта. Когда деги опустились ниже, они вынуждены были покинуть города.

— Почему?

— Можно жить в городе без света, без воды, без пищевых комбинатов?

— Понятно.

— Деги поселились в опустевших селах. Мои родственники к тому времени уже паслись в лесах.

— Это вся история?

— Осталась последняя страница. Мы, мунты, пытаемся сохранить на планете разум. Дегов уже ничто не спасет. Но у голышей есть шанс. Для этого нужно погасить в них телепатию. Мы скрещиваем голышей и дегов. От таких браков рождаются дети-нетелепаты. Когда телепатия исчезнет полностью, голыши превратятся в обычных дикарей. У них появится шанс вновь стать Людьми. Возродится язык, культура…

— А телепаты — не дикари?

— Звери. У них нет ни одного шанса подняться. Им не нужен язык. Язык — основа цивилизации. Эффект маугли. Любого ребенка-телепата можно забрать у матери и воспитать Человеком. Но нас слишком мало, чтоб создать жизнеспособную самоподдерживающуюся колонию. Через три-четыре поколения голыши вновь одичают. Лишить человечество телепатии — единственный путь. У нас мало времени. Через несколько поколений деги полностью потеряют разум и станут бесполезны для скрещивания. Но еще раньше не останется ни одного технохутора.

— Я почему-то считал телепатию Даром. Следующая ступень эволюции. Гомо супер.

— Ты ошибся. Телепатию нужно искоренить.

Я вспомнил, как Тоби заваливал из станнера и осеменял женщин, как срезал яйца мужикам. Вспоминал во всех деталях, зная, что она читает мои мысли.

— Так нужно, — тут же отозвалась Фиеста. — Знаешь другой способ — скажи. Мы не знаем.

— Ты сама-то веришь, что у вас, мунтов получится? — задал я главный вопрос.

— Какое тебе дело до того, во что я верю, — зло рявкнула она. Встала и направилась к дому. Флаттер ожил и поспешил за ней. Некоторое время я вслушивался в дробный цокот его шагов.

Зачем нужно было наводить на меня станнер?


Я вышел на балкон наблюдательной башни и сел на теплый бетон. Багровый шар солнца коснулся горизонта. Степь раскинулась темно-зеленым бархатом. Красиво. Надежде здесь понравилось бы…

Идти в город больше нет нужды. Полчаса беседы — и тайн не осталось. Есть дерьмовая планета, и есть два дерьмовых стада: деги и голыши. И есть дерьмовые пастухи, которые дерьмовыми методами пытаются решить дерьмовую задачу. Флаг им в руки. Меня местное дерьмо не касается. Уйду в отшельники. Найду угол посимпатичней, поставлю скит… Нет, найду заброшенный технохутор где-нибудь на берегу моря, налажу хозяйство. Выдрессирую кибера собирать ананасы…

Мой хутор будет на берегу моря. Звездочка любила море и фьорды… Как ребенок радовалась, если в море вода теплая. Это для нее всегда маленьким чудом было — море с теплой, ласковой водой, в которой купаться можно.

Неужели мунты не видят, что их дело проиграно? Что им остается только красиво уйти со сцены? Видимо, не видят.

А почему я решил, что они проиграют? Красиво уйти со сцены — это просто. Это легко. Это не требует усилий. Бороться до последнего — трудней. Ладонями вычерпывать дерьмо из выгребной ямы, в которую превратилась планета. С головы до ног в дерьме, пахнешь дерьмом и выглядишь как дерьмо. А то, что вычерпываешь, может стать удобрением. Полезным продуктом. Но тебя никто полезным продуктом не назовет, хотя ты весь в этом самом, и выглядишь как это самое. Пока на удобрении урожай вырастет, ты в этой выгребной яме с головой утонешь. Не будет на твоей могиле ни креста, ни звездочки. На дерьмо кресты не ставят. «История мунтов». Краткий курс.

Какого черта я философствую? Это моя планета? Нет. Они раньше сюда сели. Я знаю, что делать? Нет. Мунты знают. Их много, они умные, и флаг им в руки. Все давным-давно решено. Свою игру я проиграл, по всем счетам расплатился, и отвалите от трупа.


Четыре дня маялся бездельем. Загорал на диспетчерской вышке, любуясь степью, купался вместе с Тоби, читал переписку мунтов по сети. Главной темой был, конечно, я. Точнее, как лучше пристроить меня к делу. Главная мысль — мобильный мунт — это здорово. Брызги восторга и розовые сопли. Каждая считала своим долгом придумать мне задание. Чтоб я куда-то тащился за сотни километров, корячился в поте лица и возвращался, блестяще справившись с заданием. Например, я должен был починить электростанцию и запустить в работу большой гравимаяк, чтоб все элитные бездомные слетались к нам. Каждая идея обсуждалась в деталях на полном серьезе. Детский сад.

На пятый день безделье мне надоело, Тоби ушел куда-то выполнять поручение Фиесты, и я принялся изучать технохутор. Хозяйство было в хорошем состоянии. Лучше, чем у Веды и Лианы. Конечно, многое нуждалось в профилактике, но надоело мне копаться в ржавом железе. Тащиться куда-то за сотни километров на своих двоих тоже надоело.

Удивительно, но ни разу не видел Фиесту отдыхающей. Отзывчива, но не навязчива, всегда доброжелательна, она единственная не строила планов на мой счет. Впрочем, телепатка ведь.

Изучил все карты, древние снимки из космоса и выбрал себе технохутор. На берегу залива. «Есть горы, а еще есть океан». Не помню, кто. Поэт какой-то. Заманчивое место. Чуть меньше двухсот километров от технохутора Веды, и семьсот км отсюда. Ближе нет. Еще день колебался, выбирая наиболее ленивый вариант, и поплелся в ангар приводить в порядок вертолет. Легкий спортивный флаер можно было бы привести в порядок за день, но инструкторы на Земле предупреждали, что ширпотреб двухсотлетней давности нужно обходить за километр. Микротрещины и усталость металла. Может крыло в полете отвалится, а может, мотор на землю упадет. Трудно лететь на флаере без мотора. Центр тяжести к хвосту смещается.

Бог ты мой, на самом деле от Тоби словестным поносом заразился.

Начал восстанавливать ближайший к выходу тяжелый вертолет. Первым делом провел профилактику спин-генератора, зарядил аккумулятор от «ручного» педального генератора. Если перевести этот крутеж педалей в километры на велосипеде, то не меньше восьмидесяти получится.

Со второй попытки спин-генератор запустился. Я привез со склада на тележке кабель толщиной с руку, протянул от вертолета к распределительному щиту, подключил. Под потолком зажглись яркие бестеневые светильники. Повинуясь моим командам, ожил мостовой кран.

Хватит на сегодня. Устал как негр на плантации. Свет выключать не стал. Вышел в темноту и поплелся к хутору.

— Красиво, — произнесла Фиеста. Ты специально свет оставил?

Оглянулся. Ангар светился всеми окошками как елочная игрушка. Может, и красиво. Генератор нужно погонять под нагрузкой, чтоб в полете не отказал.

— Да.

Фиеста фыркнула.

— Тебе не холодно голышом?

— Привыкла, — отозвалась она.

Завтра тестирую бортовую электронику, автопилот, навигационный комплекс. Механику на потом. Спать…


Стоило приоткрыть дверцу в воротах ангара, как на меня дохнуло сахарой. Тихо выла система охлаждения спин-генератора, овевая ноги потоками сухого, обжигающего воздуха. Все правильно, уменьшенная модель спин-генератора — это увеличенная модель его недостатков. 90 % вырабатываемой энергии он тратит на себя. Глубоко вздохнув, я бросился внутрь, вдавил тугую кнопку открытия ворот ангара. Даже не подумал, что двигатели ворот двести лет без смазки. Но повезло. Со скрипом железа по стеклу створки поползли в стороны.

Передохнув минуту снаружи, в прохладе летнего солнцепека, я вновь бросился в пекло. Обжигая пальцы об ручку, рванул дверцу кабины и переключил генератор на режим отключения. Второй крупнейший недостаток — спин-генератор нельзя сразу загасить. Нужно постепенно снижать мощность. Иначе эта десятитонная железяка покраснеет, расплавится и забрызгает вам костюм горячим металлом. После чего вытечет на пол и испортит паркет. Такие дела.

Мой генератор отключился очень даже быстро — секунд за 30–35. Через две-три минуты отключилась система охлаждения. Гулкая тишина вновь заполнила ангар. Я стянул через голову промокшую от пота рубашку, повесил на ступеньку дюралевой стремянки и пошел наружу. Ангар остынет не раньше, чем через два-три часа, а пока работать невозможно.

Надо же — от хутора на хорошей скорости ко мне несется целый караван пузатых бронированных мобильчиков с допотопными пушками в башенках. На ходу мобили разворачиваются в линию и лихо тормозят перед воротами ангара. Опять фокусы Фиесты? Какого черта?!!

Из первого неуклюже выскакивает встревоженная Фиеста.

— Где горит?!

— Что горит?

— Инфракрасные датчики зафиксировали выброс горячего воздуха.

— А-а… Успокойся, я проводил термопрогон спин-генератора. Сейчас открыл ворота ангара для проветривания.

Присматриваюсь к мобильчикам. Раньше они были красными, но краска облупилась. И пушки — не пушки, а брандспойты. Броневики оказались пожарными машинами. А я — параноиком-идиотом.

Фиеста внимательно смотрит мне в глаза, усмехается, фыркает и смеется в голос.

— А я — я-то как перепугалась! В жизни пожаров не тушила! — Потом уже серьезно: — Игнат, зачем тебе вертолет?

— Мне надоело переставлять ноги. Ставить левую перед правой, и правую перед левой. И так много-много раз.

Фиеста задумчиво кивнула.

— Марк Твен?

— Да, кажется…

Она ссутулилась и пошла к хутору. Мобили потащились следом. Словно стадо за пастухом. По-моему, я ее чем-то обидел. А впрочем, плевать.


— Проснись, чучело! Сколько можно прошлым жить?!

— Я проснусь, осмотрюсь и скажу: Господи, красота-то какая! Люди — прелесть! Умные, красивые! Не планета, а рай земной!

Вчера должен был вернуться Тоби. Фиеста ждет и нервничает.

Не волнуйся за него, — продолжаю я мысленно. — На два яйца больше срезал, вот и задержался.

Фиеста шипит рассерженной кошкой и вылетает из комнаты. Зачем я ее довожу? Поднимаюсь с дивана и тащусь в ангар. Работы осталось дня на три.

Тоби вернулся к вечеру. С лиловым синяком под глазом.

— Игнат, ты скажи Фиесте, что я все сделал. А я к Лиане пойду. Она соскучилась наверно.

— Не торопись. Через два дня я тебя к Лиане за час доставлю.

— Я не хочу Фиесте показываться. Она расспрашивать будет, ругаться… Я и сам знаю, что никудышний егерь.

— Я не Фиеста. Мне расскажи.

Вытираю руки ветошью, выходим из ангара, садимся на колченогую деревянную скамейку моего изготовления.

— Я уже назад шел, когда голышку увидел. Она в речке купалась. Я ее из станнера оглушил, а она тонуть стала. На берег вытащил, готовить начал. Ну, растирать те места, чтоб ей тоже приятно стало. Только подготовил, а она и говорит: «Еще, еще, пониже!»

— Голышка? Говорит?!

— Да она не голышка оказалась. Она из дегов. На другом берегу разделась, а я не видел, когда. Я ей и говорю, что если она из дегов, то нам с ней никак нельзя. Егерям не положено с дегами. А она говорит, что теперь уже поздно, уже положено. А я говорю, что никак нельзя, как бы ни хотелось, а то Фиеста ругаться будет… Тут она мне и врезала. Ты не говори Фиесте, ладно?

— Не скажу. И Фиеста тебя ругать не будет. Она деликатная. Слушай, Тоби, у тебя же анализатор есть! Ты что, не сумел дега от голыша отличить?

Тоби покраснел как вареный рак.

— Я анализатор долго на солнце не держал. Его нужно на солнце хоть пять минут подержать, чтоб проснулся. Он в темноте засыпает. А я его давно-давно на солнце не держал.

— Понятно. Аккумулятор сел. Вот это ты Фиесте не говори. За это она тебя точно отругает.

— А за…

— Ох, Тоби, Тоби… Никакое дело нельзя бросать на половине. Правильно она тебе синяк поставила.

Странно, но Тоби повеселел.

— Корина тоже говорила как ты. Я теперь знаю. А то шел и думал, правильно я поступил, или нет.

— Ты поступил правильно, но нехорошо. А мог бы поступить хорошо, но неправильно.

Тоби опять впал в задумчивость. Чего я издеваюсь над микроцефалом? Не виноват же он, что предки под волну попали. Что из тысячи вариантов мутации лишь один можно назвать положительным, а 999 отбрасывают вид назад.

— Понял! — просиял Тоби. — Злое добро и доброе зло. Веда рассказывала! Единство и борьба противоположностей!

Так… Кто тут говорил про микроцефалов?


Помощь Тоби здорово ускорила дело. Нет, в технике он не разбирался, но есть много операций типа «подержи», «подай», «принеси». Мы управились за полтора дня. Я оглядел разгром вокруг — для ускорения ремонта снимал запчасти с трех соседних вертолетов, попинал зачем-то переднее колесо. В нем давление восемь атмосфер, и оно твердое как камень. Но — традиция. Сел в левое кресло и запустил генератор. Вертолет ожил под моими руками, неуклюже развернулся на своих маленьких колесиках и выехал из ангара. Остановился, отрулив от ангара метров на двести.

— Выйди из кабины, — сказал я Тоби.

— Почему?

— Первый полет. Не положено.

— А-а… — Тоби послушно спрыгнул на базальт взлетной полосы. Я защелкал тумблерами, готовя машину к взлету. Посыпалась дробь докладов.

— Контроль спин-генератора — к полету готов.

— Контроль гидравлических систем — к полету готов.

— Контроль электромеханических систем — к полету готов.

— Навигационный комплекс — к полету не готов.

— Автопилот — к полету не готов.

Ругнувшись, я запросил подробную информацию.

— Наземная система навигации не отвечает на запросы. Спутниковая система навигации не обнаружена. Диспетчерская служба не отвечает на запросы.

— Автономная работа. Режим — «Кошачий след», — скомандовал я.

— Принято, — согласился автопилот. — Навигационный комплекс к полету готов. Автопилот к полету готов. Машина к полету готова.

Это хорошо, что вертолет понимает команду «Кошачий след». Куда бы я ни полетел, автопилот запомнит маршрут и сможет вернуть машину назад. Повторит маршрут с точностью до нескольких метров.

Кладу руки на штурвал. Шесть биолет не сидел в кабине вертолета. И тот был маленьким, юрким, легким в управлении. Вместо штурвала на нем стояла ручка управления. Как на истребителях. Нас здорово гоняли инструкторы. Мы с Бонусом не возражали, но девочкам не нравилось.

— Откуда на неизвестной планете возьмутся вертолеты? — возмущалась Вулканчик.

— Неважно, чем вы будете управлять. Важна уверенность в себе, — убеждал пожилой пилот.

С трудом отгоняю воспоминания. Спин-генератор — в рабочий режим, винт — в рабочий режим.

Легкое гудение, лопасти винта раздвигаются, удваивая длину. Регулятор шаг-газ плавно вверх… Поехали…

Огромный пятилопастный винт приходит в движение. Все быстрее и быстрее. Ритмичное «тах — тах — тах — тах» сменяется торопливым «тур-тур-тур-тур». Я не спешу. Медленно наращиваю обороты, привыкая к машине.

Отрыв. Машина, чуть заметно покачиваясь, поднимается и зависает на высоте четырех метров. Проверяю чувствительность управления. Штурвал чуть вправо, чуть влево, вперед, назад. Тяжела, тяжела железяка. На такой бандуре полагается летать солидно, неспешно. Увеличиваю обороты и вертикально иду вверх. Горизонт распахивается как по волшебству. Красиво. Степь, леса… Видимость — миллион на миллион.

На высоте 60 метров рывком посылаю рычаг шаг-газ вверх до упора. Показалось, что перетяжелил винт, но свист генератора за спиной усиливается, винт набирает обороты, а кабину разворачивает влево. Бросаю машину вперед и вверх. Тихий хруст, длинная тень мелькает за фонарем кабины, и начинается тряска. Такая, что штурвал выбивает из рук. Еще не понял, что произошло, но левая ладонь бьет по красной кнопке аварийного отключения спин-генератора. Правая ловит штурвал. Шаг-газ вниз, винт — в режим авторотации. Это все — на рефлексах.

Понял! Отломилась лопасть винта. Какая, к черту, авторотация! Какой «подрыв» несущего винта?! Машина тридцать тонн весит. Еще винт поломан. Камнем вниз пойду. Уже иду. Не успею заглушить спин-генератор!!! Ему полминуты надо, мне от силы шесть секунд осталось… Идиотская высота — шестьдесят метров. Ничего не успеть…

Горизонт стремительно сжимается. Жалко… Красиво было.

Значит, конец? Глупо как… Хорошо, что не мгновенно. Время себя оценить. Страшно? Нет. Обыденно.

Иду к тебе, Звездочка.

В последнюю секунду распахиваю дверцу кабины. Их от удара часто заклинивает…


Открываю глаза. Живой. «Мы бессмертные», — говорил Бонус. Живой… Вот дерьмо! Где я?

— Очнулся? Вот и славно. Лежи, не двигайся.

Хочу спросить, что со мной, но губы не слушаются.

— Мысленно говори. Я тебя слышу. Ты разбил вертолет и слегка обгорел. Тоби тебя вытащил и тоже слегка обгорел, — объясняет Фиеста.

Извини, Звездочка, опять я опоздал на свидание.

— «Слегка — это как?» — мысленно спрашиваю Фиесту.

— Не беспокойся. Эпидермис хорошо восстанавливается. Ты почему спин-генератор не катапультировал?

Почему? Потому что космачи так не делают. Потому что корабль без генератора — гроб. Отложенная, растянутая на месяцы и годы смерть. В космосе мгновенная смерть предпочтительнее.

— «Не думал, что какой-то идиот полезет меня спасать.»

— Если ты скажешь это Тоби, я тебя убью, — говорит Фиеста. Я ей верю.


Лежу, изучаю потолок. Тела не чувствую. Видно, накачан лекарствами по самые уши. Медицина здесь не на высоте. Так часто бывает в колониях. Какое-то одно направление науки или техники развивается очень интенсивно. Обгоняет даже Землю. Остальные забываются. У колонии не хватает сил на все. Что здесь хорошо развито? Поправка: было развито? Сельское хозяйство. И спин-генераторы научились маленькие делать. Очень симпатичные, маленькие спин-генераторы.

Спин-генератор начинает плавиться с сердцевины. Металл там кипит. Очень быстро горячая зона раздвигается к стенкам. Но стенки холодные. Почему-то из-за этого во все стороны летят брызги. Нам показывали во время подготовки. Наглядный урок. Чтоб никому и в голову не пришла мысль стоять рядом с аварийным генератором. Поздно вечером вывезли на трейлере на пустырь старый генератор и резко заглушили. Брызги раскаленного металла очень красиво смотрелись на фоне темносинего неба.

Тоби полез под эти брызги, отстегнул ремни и вытащил меня из кресла. Дурак. Я дурак. Зачем распахнул дверцу? Он бы не смог ее открыть.

Входит оживленная Фиеста. Садится и изучающе смотрит на меня.

— Привет, летун.

— «Привет», — мысленно отвечаю я. — «Как там мой спаситель?»

— Лучше тебя. У него переломов нет.

У меня, значит, есть. Это новость.

— Ты интересное явление, — продолжает Фиеста. — Внес свежую струю в старое болото.

Я? Даже самому интересно.

— Концепция долга, — поясняет она. — Мунт живет для того, чтобы отдать долг. Даже Тоби этим заразился. Лежит и блаженствует, что вернул тебе долг.

— «Какой?»

— Ты спас его любовь. Он спас тебя. Сейчас половина сети забита выяснением, кто кому чего должен. Быть кому-то должным даже почетным считается. Вроде как причастность к большому делу.

— «Мода. На меня мода, на новые идеи.»

Фиеста, склонив голову, обдумывает мою мысль.

— Это тоже неплохо. Время от времени нужно будет запускать в сеть какую-нибудь новую моду. Твой опыт будет полезен, — улыбается мне и выходит из комнаты. Флаттер с легким цокотом спешит за ней, прикрывает дверь. А я возвращаюсь к изучению потолка.

Не в моде дело. Мунты заняты дохлым, бесполезным делом. Им не спасти планету. Они сидят в своих хуторах и не видят, что творится вокруг. А может, видят. Может, понимают, что дело проиграно, что все бессмысленно. Но старательно скрывают эту простенькую мысль друг от друга. Каждая видит, что поражение неизбежно, но боится открыться перед другими. Плохо жить без смысла жизни. И мужикам режут яйца, глушат из станнера и насилуют женщин. Воруют детей, чтоб воспитать из них яйцерезов и насильников. Это никому не нужно, но отказаться невозможно. Отказаться — значит признать поражение. А тут появляюсь я. Со свежей идеей — смысл жизни — вернуть долг. Новая игра. Можно на время забыть о старой.

А ведь о долге первой заговорила Веда, не я. Повесила на меня долг — потерянный робокатер — и отправила спасать Лиану.

Вспоминаю Веду. Резкая, решительная, уверенная. Надежная — говорит Лиана. Гордая, самоуверенная, надменная задавака с командирскими замашками. Но в сети ее уважают, этого не отнять. И моду насчет концепции долга раздула наверняка она. Железная леди с железной хваткой.

Лиана… Совсем еще девочка. Наивная, добрая, доверчивая. Или Фиеста — тоже добрая. Мудрая, все понимающая мать с сединой в волосах. Бездетная…

Что в них общее? Активная жизненная позиция. Трудолюбие, упорство. Повернутость на идее. Нет, не могут они играть друг перед другом. Видимо, за кастрацией мужиков и осеменением самочек на самом деле стоят неплохие шансы на выигрыш.

Какого дьявола я ломаю голову над их проблемами. Меня же это не касается.


По-прежнему не чувствую тела. Губы одеревенелые, но говорю голосом, и Фиеста не возражает.

— Фиеста, почему я всегда засыпаю перед перевязками?

— Не хочу, чтоб ты вопил как недорезанный поросенок. Меня это отвлекало бы.

— Что, так плохо?

— Откуда я знаю? Ты как бревно лежишь. Я тебя анестезиками накачиваю.

— Зачем?

— Глупый, чтоб твою боль не чувствовать. Если буду чувствовать твою боль, не смогу с тобой работать.

— Как Тоби?

— Ходит уже. К тебе пока не пускаю. Заболтает он тебя.

— Ничего…

— Да целы! Целы у тебя и руки, и ноги! — сердится Фиеста, прочитав мою тайную мысль. — Гениталии тоже целы. Все цело, успокойся. Я вчера просчитала на компе варианты посадки с катапультированием спин-генератора. Оказывается, ты был прав. Нельзя было его катапультировать.

— Почему? — спрашиваю я, будто меня это интересует.

— У облегченной машины увеличилась бы амплитуда раскачки.

— Тряски.

— Да, тряски. Это вызвало бы сильный изгибающий момент у основания лопастей несущего винта. В общем, остальные лопасти обломились бы вслед за первой.

— Только не говори, что мне повезло.

— Повезло. Ты остался бы без ног.

Я представил конструкцию кабины, как она сминается от удара, и понял, что Фиеста права. Убить бы того, кто ее проектировал.

— Сыграем в шахматы, — предлагает Фиеста.

— Знаешь, чему меня мама учила? Никогда не играй в карты с предсказателями будущего.

— Не поняла…

— Ты телепатка. Все мои задумки знать будешь.

— Мы по сети играем, — фыркает Фиеста. — Ты здесь, я в другом конце дома.

— Сыграем.

Флаттер устанавливает и включает большой экран. На экране шахматный столик с уже расставленными фигурами. Фиеста уходит и через минуту появляется на экране.

Первую партию играю вполсилы — и проигрываю. Вторую — в полную. Ничья. Но понял главное. Я Фиесте не соперник. Она играет на порядок сильнее меня. Значит, третью партию уступит. Чтоб мне было не скучно играть. Чтоб я не понял то, что уже понял. А если я не захочу выигрывать? У нее цель — проиграть, у меня — не дать ей проиграть. Игра над игрой…

Третья партия вылилась в блиц. Не знаю, как это получилось. Мы выкрикивали ходы все быстрее и быстрее. Флаттер едва успевал переставлять фигуры. И я выиграл. Даже сам не заметил, как. Фиеста последний раз окинула взглядом поле. Улыбнулась

— Ну и затейник ты… Все, хватит. Хорошего понемножку. Пора перевязку делать.

Проваливаюсь в сон.


Лежу, восстанавливаю эпидермис, изучаю потолок. Фиеста отучает меня от лекарств, поэтому все тело ноет как больной зуб от холодной воды. Входит Тоби. Двигается неуверенно. Чувствуется, что под одеждой на нем изрядно бинтов. И вообще, какой-то он смущенный. Неуверенно улыбается.

— Игнат, я посоветоваться пришел.

— Пришел, так садись.

— Тут такое дело, — Тоби пожимает плечами, разводит руки, морщится от боли. — Кое-кто предлагает меня в мунты утвердить. Ну, вроде как тебя. За то, что я тебя спас и на Лиане женился. А Фиеста хочет, чтоб я всех поблагодарил за оказанное доверие и отказался. А я не знаю, что делать. А Фиеста говорит, чтоб быстрей отказывался, а не то вся сеть переругается.

Какая-то дурочка, никогда не видевшая Тоби, решила сделать доброе дело. И вот взбудораженно гудит вся сеть. Они ничего о Тоби не знают, но думают, что вправе решать его судьбу. Интересно, что будет, если я брошу в сеть результаты теста на IQ? У Тоби он наверняка ниже 60.

— Тоби, у тебя есть друзья среди егерей?

— А как же! Андре, Хорст, Эрик, Роберт. Все егери друзья.

— Если тебя назначат мунтом, а их — нет, они будут тебе завидовать. А потом другие тоже захотят, чтоб их тоже в мунты выбрали. Обижаться будут.

— Так ты думаешь, мне нужно отказаться?

— Да, Тоби. Разве Фиеста плохого посоветует?

— Обидно… Я хотел перед Эриком похвастаться.

— Тоби! Чудак-человек! Похвастайся перед ним, что тебе предлагали мунтом стать, но ты отказался! Ты — егерь! Настоящий егерь свою работу ни на что не променяет. И вот еще о чем подумай. Когда голосовать будут, еще неизвестно, выберут тебя мунтом, или нет. А если ты сам отказался, то получится, что как бы достоин, но сам не захотел. Друзьям не обидно. И другие егеря в мунты проситься не будут.

Тоби удаляется, полный планов и восторгов. А я готов из бинтов выскочить. Неосторожно повернулся, теперь дергающая боль пять минут покоя не даст. Яйцерез чертов!


Каждую ночь летаю на вертолете. Это не повторяющиеся кошмары. Наоборот. Летаю не на местном утюге, а на маленьком спортивном вертолете, на котором нас натаскивали в навыках пилотирования. Удивительная машина. Мощная, быстрая, послушная. В правом кресле — Звездочка. Не вижу ее, но знаю — она там. Чувствую ее руку на спаренной ручке управления, чувствую ее ноги на педалях. Высота минимальная, а скорость бешеная. Степь проносится под брюхом машины так быстро, что сливается в зелено-желтый ковер. Стремительно надвигается полоса деревьев — зеленая полоса, окаймляющая шоссе. Рву ручку на себя. Верхушки деревьев проносятся, кажется, прямо под подошвами. Серая лента асфальта под нами — от горизонта до горизонта — и уже позади. Бросаю машину то в правый, то в левый вираж, отчего перегрузка упруго вжимает тело в сиденье, а горизонт раскачивается словно качели. Звездочка кричит от восторга.

Просыпаюсь.

Так все и было. Даже зачет по пилотированию нам засчитали, хотя я нарушил десяток пунктов правил. «Вас, щенков много, а кораблей на всех не хватит. Если ты сам свернешь себе шею, меньше народа погибнет под Волной» — сказал мне инструктор. Я понял, почему отменено ограничение скорости на дорогах, почему полностью исчез контроль за исправностью транспортных средств, почему на пляжах исчезли предупредительные таблички, и откуда такая мода на экстремальные виды спорта. Планета собралась помереть спокойно, с достоинством. И избавлялась от горячих голов.


Получил в личное распоряжение кресло-каталку и шестиногого кибера. Моего кибера зовут Брысь. Пристал ко мне: «Требуется имя для идентификации, требуется имя…» Я его шуганул. А он докладывает: «Принято. Мое имя Брысь».

Учусь передвигаться в кресле, изучаю хутор. До катастрофы изучил только один коридор и десяток комнат, если не считать ангара. Неожиданно прихожу к выводу, что исчезли все зеркала. Детский сад, честное слово. Можно сесть за компьютер и навести на себя телекамеру. Но лучше играть по правилам. Зеркало — так зеркало.

— Брысь, сходи на склад и принеси свч-экран Т3 от синтезатора пищи.

Кибер убегает и очень быстро возвращается с отполированной до зеркального блеска металлической пластиной. Смотрюсь в нее как в зеркало.

Сам себе Франкенштейн. Знал, что ничего хорошего не увижу, но то, что в зеркале — страшно. Вся морда в глубоких шрамах и пятнах бугристой, кое-как наросшей кожи. Просто удивительно, что глаза целы.

Несколько минут изучаю себя. Пытаюсь убедить, что грех жаловаться. Зачем человеку ногти на пальцах? Атавизм, не более. На большом пальце ноготь сохранился — и ладушки. Я его как отвертку использую. На левой руке все на месте. Нос, губы, уши… Все цело. Почти. Кому нужна моя рожа, если Звездочки нет? Так даже лучше. Бабы приставать не будут. Главное — беременным на глаза не попадаться. Выкидыш может быть.

— Продолжаешь настаивать, что Тоби сделал доброе дело, вытащив меня из кабины? — спрашиваю бесшумно подошедшую сзади Фиесту.

— Какого черта ты свои грешки на других валишь? Вертолет чинил ты, так? Испытывал ты. Мог на стенде винт во всех режимах погонять. Что хотел, то и получил!

Тоже верно. Провожаю взглядом гордо удаляющуюся спину.

Почему у нее ноги по колено в машинном масле? Чуть не сказал — по локоть.


Нашел удивительное подземное помещение. Что интересно — вход приподнят метра на три над землей. Пологий тоннель ведет сначала вверх, потом зигзагами вниз, под землю. Стальные ворота в четыре пальца толщиной. В двух экземплярах… И все это укрыто бетоном от стихийных бедствий не хуже центра управления космофлотом на Луне. То есть, выдержит прямое падение Тунгусского метеорита. А внутри — стеллажи с книгами. Библиотека, одним словом. Совсем уж потрепанный, потерявший половину конечностей кибер читает книги. То есть снимает с полки перелистывает и ставит назад. Берет следующую, перелистывает… Просмотрев десяток, направляется к громоздкому станку в углу зала, из которого вылезает тонкий серебристый металлический лист. Внимательно осмотрев лист, кибер опрыскивает его какой-то маслянистой жидкостью и кладет на стопку подобных листов.

Вечером я поинтересовался у Фиесты.

— Это капсула времени, — ответила она. — Когда наши потомки сумеют подняться, им очень потребуются знания. Они найдут здесь все знания старого мира.

— Все ли?

— Все, которые я смогла собрать. Кто может, пусть сделает больше.

— А что там делает кибер?

— Переносит информацию с бумаги на металл. Бумага недолговечна. Компьютерные носители информации придут в негодность еще раньше. Гравировка на металле продержится тысячи лет. Потомкам хватит простого увеличительного стекла, чтоб все прочитать.

— На сколько же лет рассчитан твой погребок?

— Геологический прогноз дает сто тысяч спокойных лет. Листы металла гарантированно продержатся пятьдесят тысяч лет. Дальнейшее — за пределами точности прогнозирования.

— Я думал, геологи манипулируют миллионами лет.

— Речки. Вода камень точит. Здесь недалеко есть речка, в которой ты купался. Она впадает в более крупную. Сейчас более крупная отступает от хутора все дальше и дальше. Но она несет осадочные породы, размывает берега, и кто знает, где пройдет ее русло через сто тысяч лет?

— Много работы там осталось?

— Нет, — улыбается своим мыслям Фиеста, — книги на компьютерных носителях уже все в металле. Остались бумажные, а их немного. Еще полгода, и я заполню помещения азотом, забетонирую вход — и одной заботой меньше.

— Ты уверена, что люди за 50 000 лет поднимутся из дикости?

— Почему именно люди, — грустно усмехнулась она.

А и на самом деле — почему? Были же три цивилизации кроме людей. Сомнительной разумности динозавры, только-только освоившие огонь и две цивилизации нелетающих рукокрылых. Обе — на уровне каменного века. Инструктор сказал, что у них нет ни единого шанса. Волна… Но с другого края галактики, где Волна пройдет ослабленной, она может наоборот стимулировать разум…

— Я имела в виду местных кошачьих, — вышла из задумчивости Фиеста. — Они тоже были под Волной. Сейчас делают успехи. Слегка измельчали, зато объединяются в стаи. А это — первый шаг к разуму.

Я прокручиваю в уме варианты. Гарантия на металлические листы — 50 000 лет, в то время, как геопрогноз дает вдвое больший срок. Но листы можно сделать потолще, подолговечней. Следовательно, 50 000 лет Фиесту устраивают. Странная цифра. Для людей завышена, для кошечек явно занижена. Эволюция любит считать годы миллионами.

— Время существования капсулы высчитывала моя мать, — ледяным тоном сообщает Фиеста. — Я дала клятву, что доведу дело до конца. Понятно?

Понятно… Опять пустышка…

Фиеста вскакивает и удаляется, полная гневного достоинства. Флаттер семенит за ней. Странные они — мунты. Убить пол жизни на бесполезное, никому не нужное дело… Фанатики?


Сняты последние бинты. Разумеется, я сохранился не полностью. На левой ноге ампутирован мизинец, на пальцах правой не осталось ногтей, и два пальца явно укоротились. Ничего, большие пальцы целы, бегать-прыгать смогу. Фиеста жутко боялась, что я приду в панику, увидев потери. Ценить ноги выше рук — мунтоцентризм. Так ей и сказал.

Тоби объяснил, что спереди у меня ожоги — это когда он меня из кабины вытаскивал, а сзади — когда меня на спину взвалил, и по нам из вертолета брызгало. Если посмотреть на спину в зеркало — будто руны. В беспорядке налезающие друг на друга рунные знаки. Спереди — просто глубокие шрамы и швы.

Тоби досталось намного меньше. Он отделался пузырями. Даже фотокарточку сохранил. Говорит, локтем лицо прикрывал. Одежда из натуральной кожи оказалась предпочтительней синтетики: сама прогорела, но хозяина спасла.

Теплые вечера мы проводим на берегу речки. Фиеста утверждает, что кожа должна дышать, от этого раны быстрее заживают. Тоби с ней согласен, а мне все равно. Завтра пошлю на фиг кресло-каталку и начну купаться. Тоби уже три дня купается.

Вчера хутор посетил егерь Хорст. Надежный парень. Крепкое мужское рукопожатие, спокойное достоинство, IQ 65 единиц. По местным понятиям это не мало. Как бы то ни было, но свои шестьдесят пять он использует на сто процентов. Тоби увивался вокруг него как щенок вокруг вожака стаи.

После ужина Хорст уединился с Фиестой, и она долго объясняла егерю, как уладить какой-то конфликт между двумя селениями дегов. Я слушал из своей комнаты: по моей мысленной просьбе Фиеста включила внутреннюю связь.

С рассветом Хорст ушел. Я в который раз скорректировал картину мира. Мунты на самом деле управляют планетой. Почему это так поразило меня?


Тоби с Фиестой куда-то исчезают на весь день, а я взялся за восстановление ресурса хутора. Просто от скуки. Чем еще заняться? Охотой? Ходить больно. Шрамы и швы тянут. Теперь смогу предсказывать погоду. Как заноют старые раны — к дождю.

Возвращаются Тоби с Фиестой. Грязные с ног до головы и довольные донельзя.

— Доброе утро, летун. Сюрпризы любишь?

— Только хорошие.

— Тогда идем.

Ведут меня к ангару вертолетов. Батюшки! Десяток машин разобраны чуть ли не по винтику. Снятые агрегаты разложены по всему полу. У ворот мелом очерчен квадрат, и в нем детальки лежат в некотором порядке.

— Это — Фиеста ногой указывает на квадрат — отобранные и проверенные узлы. Качество гарантируется. Тебе остается установить их на место — и лети…

— Тоби… Фиеста…

— Благодарить потом будешь. Надоело в твоих снах летать. Господи, хоть бы ты летал по-нормальному. Или спал потише. Выпендриваешься, а я с криком, в холодном поту просыпаюсь.


Как приятно после трудового дня окунуться в прохладную, чистую речку. Каждый день мы с Тоби завершаем здесь. Смываем друг с друга пот, грязь и машинное масло. Вертолет почти собран.

Тоби не привык работать с такой интенсивностью и, по советам Фиесты, я иногда устраиваю дни отдыха. Радостный Тоби бежит в лес по ягоды, а я занимаюсь хутором. Больше не спотыкаюсь о клавиатуры компьютеров, лежащие на полу, не шарю рукой в поисках выключателя, а тихонько пинаю стенку рядом с косяком на уровне щиколотки. Адаптировался. Даже к Брысю привык.

Когда лень работать, изучаю архивы. Оказывается, деятельность егерей тщательно фиксируется в компьютерных журналах. Там же хранятся показания хромосомных анализаторов — черных коробочек егерей. Мунты знают о своем мире намного больше, чем я предполагал. Можно проанализировать журналы за последние сто-двести лет, подбить статистику — и будет ясно, куда катится этот мир. Только… пусть этим Фиеста занимается.

Смываю мыльную пену и выхожу на берег. Тоби плещется в небольшом омуте и пускает фонтанчики.

Словно колокольчики зазвенели — за спиной девичий смех. Оглядываюсь — и сердце сбивается с ритма. Комок застревает в горле. Звездочка! Из-за куста выглядывает моя Звездочка. Юная — как в тот день, когда я впервые ее встретил.

Нет, конечно это не она. Это местная голышка. Но до чего похожа… Сейчас Тоби оглушит ее из станнера, уложит на песке, осеменит прямо у меня на глазах… Не позволю!!!

Девушка испуганно вскрикивает и грациозной ланью скользит ко мне, ища защиты. Никому не позволю пальцем ее тронуть. Ни Тоби, ни Хорсту — никому!

Малышка, спрятавшись за моей спиной, встревоженно оглядывается.

— Смотри-ка! Ты ей понравился! Не обижай ее, — советует Тоби. — Не пугай в первые дни, она привыкнет и будет с тобой ходить. Куда ты, туда и она.

Я успокаиваюсь, и тут же успокаивается голышка. Тоби брызгает в нас водой, и она, засмеявшись, бежит к речке. Высоко поднимая ноги, забегает на глубокое место, окунается, поднимая облако брызг. До чего она похожа на юную Звездочку…

— Вот ты и нашел себе голышку, — рассуждает Тоби. — Больше не будешь таким безрадостным. Все егери так кончают. Ходят-ходят, а потом встретят одну, приведут с собой — и больше никого осеменять не хотят.


Возвращаюсь на хутор в смущении. Тоби был прав: голышка никуда не хочет уходить. Брыся она не боится совсем, бетонные здания осматривает с жадным любопытством.

Фиеста встречает нас с материнской теплотой. И сразу между ней и голышкой начинается беззвучный разговор. Я так и не догадался бы, но голышка начала строить рожицы, повизгивать и жестикулировать.

— У тебя появилось теперь очень много забот. Если рассчитываешь долго с ней жить, тебе придется заботиться и обучать ее.

— Знаю.

— Боюсь, еще нет. Но я помогу тебе. Ты уже придумал имя для своей девушки?

— Фи-фиеста, она же мне в дочки годится.

— Понятно. Хочешь быть папочкой. Тоже неплохо… для начала.

Голышка скорчила гримаску и замахала ладошкой.

— Она говорит, что у нее уже есть имя, — сообщила мне Фиеста, — но вот как выразить его словами?.. Зверек. Пусть будет Зверек.

— Зверек?

Голышка взвизгнула и замахала на меня двумя ладошками.

— Не такой зверек. Ты неправильно представил образ, — объяснила Фиеста. — Маленький, белый и пушистый зверек.

— Надо обучить ее основным правилам поведения на хуторе… — промямлил я.

— Так в чем же дело? Ясно и четко представь действие. Она поймет. С Лианой у тебя сложностей не было.

Вспоминаю, чему учил Лиану. В кустики облегчиться посылал. Если не считать ремонта, только готовить учил. Что имела в виду Фиеста? Не стала бы Лиана по сети никому про кустики рассказывать.

Фиеста фыркнула и рассмеялась. Телепатка, блин!

Беру Зверька за руку, за теплую сильную ладошку и веду знакомить с технохутором. Объясняю, для чего служат унитазы, краны, как включать свет и затенять окна. Изобретаю понятные для нее образы. Кран — это родник. Лампочка под потолком — луч солнца в темном лесу, пробившийся меж ветвей. Затемнение окон — туча, закрывшая солнце. Зверек в восторге. Выделяю ей для жилья комнату, соседнюю с моей. Пытаюсь мысленно объяснить, для чего служит одеяло. Новый взрыв восторга. Одеяло ощупывается, обнюхивается, а уголок даже тайком пробуется на вкус.

— Нет, малышка, это не лист и не шкурка, — улыбаюсь я. И сердце сжимается от ее ответной улыбки.


Ужинаем вчетвером. Зверек смущена и встревожена, потому что мы втроем пытаемся приучить ее есть ложкой.

— Стоп! Бросили! — командует Фиеста. — Ей желе не нравится, а не ложка.

Нарезаю яблоко ломтиками, вырезаю семечки, кладу на тарелку — и дело тут же идет на лад. Хотя яблоко можно есть и руками… Но так веселее, а игра есть игра. После ужина отвожу Зверька в ее комнату и, несмотря на слабые протесты, укладываю спать. Сам спешу к Фиесте.

— Ты действительно не хочешь ее? Разница в возрасте в десять лет — не так и много.

— Фиеста, ты же все понимаешь. Я хочу защитить ее от егерей — и все!

— Знал бы ты, что у тебя в голове делается… Хорошо, сделаем ей татуировку. Егери — народ грамотный, прочитают — и не тронут.

— Она — живой человек, или…

— Вот-вот. Об этом и речь. Человек ли она? Ты провел с ней несколько часов. Как оцениваешь ее интеллект?

— На уровне пятилетнего ребенка. Та же непосредственность, такой же яркий эмоциональный фон.

Фиеста задумалась.

— Оценка чуть завышена. Инстинкт подражания и телепатию ты принял за интеллект. Запомни, она — зверь. Очень умный, легко поддающийся дрессировке зверь. Не человек. И в том, что она зверь, виновата телепатия. Ее в детстве не учили языку. Язык — основа культуры, носитель Знания. В общем, краеугольный камень цивилизации. Отними у человека разумного язык — и он зверь.

— Не верю.

— Во что? В то, что она зверь, или в телепатию?

— В то, что во всем виновата телепатия. Телепатия — это же новый, мощный канал коммуникации. Видео вместо аудио. Как так может быть?

— Что более мощный канал коммуникации погубил, вместо того, чтоб возвысить? Шутка природы. Телепатия заменила и вытеснила речь, но не смогла взять на себя ее функции. Культура основана на речи и письменности. Телепаты не смогли — или не успели придумать им замену.

— Но вы, мунты, не потеряли разум!

— Мы не отказались от языка. А-а… Понимаю тебя. Знаешь, это как эффект триггера. Телепаты перешли точку, после которой нельзя возвращаться назад, к природе. Людям можно, а телепатам нельзя. Закон эволюции — за новое качество нужно платить чем-то из старого.

— Рыбы вышли на сушу, отрастили легкие и не могут вернуться в океан…

— Ты понял! Но телепаты вернулись… и стали голышами.

— Зачем же вы вернулись?

— Не мы! — Фиеста грозно сверкнула глазами. — Они! А зачем? Деги вытеснили из городов. Раньше я тоже не понимала, зачем. Теперь с тобой познакомилась — поняла.

— Я что — такой вредный?

— Хуже. Потому что не со зла. Ты душу отравить можешь. Ты как грозовая туча солнце застилаешь. От тебя бежать хочется. Куда угодно, только к солнцу. А как подумаю, что в городе тысячи таких, как ты… Вот телепаты и ушли из городов. Добровольно и без принуждения ушли туда, где ядовитые мысли не отравляют воздух.

— Телепатам для поддержания разума нужна искусственная среда. Техносфера. Так?

— Так.

— Из техносферы их вытеснили деги. И они одичали, так?

— Так, все так. Новая цивилизация оказалась хрупкая как стекло.

— Теперь вы хотите уничтожить телепатию, скрещивая голышей с дегами. Думаете, потеряв телепатию, голыши вновь изобретут язык.

— Умница.

— Да-а… Флаг вам в руки.

— Не надо смеяться. Это все намного трагичнее, чем ты думаешь.

— Я не смеюсь. Но я вам не помощник. Меня тошнит от того, что вы делаете. Стоило пятьсот лет шататься по космосу, чтоб…

— Игнат, прошу, только не мешай. Не разрушай то, что есть. Нужно любой ценой сохранить разум на планете. А нас история и так накажет.

Поговорили… Уже у себя в комнате вспоминаю о Зверьке. Приоткрываю ее дверь и смотрю в щелку. Девушка спит, свернувшись калачиком поперек кровати. Одеяло горкой лежит на полу.

Светлых снов тебе, малышка.


Утром обнаружил, что Зверька нет на хуторе. Фиеста подтвердила: ушла в степь.

— Знаешь, как тебя теперь зовут? — спросила она. — Угрюмый-Печальный — Страшненький-Который-Потерял.

— Зверек придумала?

— А кто же еще.

Конечно, это правильно, что она ушла. Не буду ей солнце застилать. Но как она похожа на юную Звездочку… Открытая, доверчивая. Нет, открытой и доверчивой Звездочка стала уже в космосе. А когда познакомились, она была ежиком. Чуть что — иголки наружу. Только видно было, что… не ее это иголки. А, ладно… Чего душу травить. Ушла Зверек — и ушла. Не получился из меня ни учитель, ни заботливый папаша.

Не успел додумать, как где-то на улице раздался гневный визг. Еще и еще раз. Неужели Зверек?

Бегу по коридору, перепрыгиваю через Брыся и успокаиваюсь. Зверек не может справиться со входной дверью. Все двери на петлях, а эта вбок сдвигается. Зверек толкает ее и коленкой сердито визжит. Но, почувствовав меня, смущенно замолкает. Сдвигаю дверь в сторону и впускаю ее в помещение. Двумя руками она прижимает к груди множество луковиц, и, войдя, хочет тут же отдать их все мне.

— Вот это да! — восхищается за спиной Тоби. — Столько сразу я никогда не видел. Их очень сложно найти!

Отдавать добычу Тоби Зверек не хочет. Ведем ее под локотки на кухню, моем луковицы под краном, и Тоби готовит из них блюдо. Мелко режет, солит и поливает чем-то. Думал, перемешает с желе, но это блюдо надо есть вприкуску. Увидев, что деликатес раскладывается по четырем тарелкам, Зверек делает слабую попытку все четыре порции поставить передо мной. Но тут очень вовремя появляется Фиеста, и между телепатами завязывается неслышная беседа. Опять втроем учим Зверька есть ложкой. На этот раз дело идет лучше. В рот попадает больше, а на стол меньше.

После завтрака мы с Тоби идем в ангар. Работы там осталось дней на пять. Зверек увязалась за нами. Села у стенки, подбородок на коленках, и наблюдает, как мы возимся с железом. Но смотреть ей скоро наскучило, и она нашла себе игру у ворот. Строит что-то из травинок и камешков. Я наслаждаюсь новым, незнакомым до сих пор чувством отцовства.

После работы все вместе идем купаться. Даже Фиеста к нам присоединилась. Учим Зверька плавать брассом. На воде она держаться умеет, но плавает только по-собачьи. Фиеста передает мне вопросы Зверька. Кто такие собаки, и как они плавают. Старательно вспоминаю всех знакомых собак. Потом — лошадей и верблюдов.


На третий день Фиеста сообщает мне, что Зверек не хочет больше спать под крышей.

— А давайте поставим маленький домик Игната на берегу речки. — предлагает Тоби. — Я тоже хочу на воздухе спать.

Не сразу понимаю, что речь идет о палатке. Идея хорошая, только… Тоби со Зверьком в одной палатке… Молодые, горячие… У Тоби одна жена уже есть, хватит!

Идет! — говорю я. — Тоби, ты хотел себе палатку сшить. Как раз повод есть.

До обеда изготовили две палатки. Фиеста посоветовала не шить, а клеить, поэтому справились так быстро. Одна палатка маленькая, походная, а вторая — большая, в полный рост ходить можно.

После обеда отправились к речке. Мы с Тоби, Брысь и Флаттер несем припасы, Фиеста — налегке, а Зверек по собственной инициативе прихватила из спальни легкое одеяло. Явно делает успехи в адаптации! Через пару дней начну приучать к одежде. Напирать буду на пользу от карманов.


Третий день хожу счастливый, горжусь собой и Зверьком. Мир стал ярче. Словно чьи-то заботливые руки прошлись по нему влажной тряпочкой. Зверек — умница! Непоседливая, озорная, добрая и настойчивая — и в то же время скромная. И плевать ей, что я на Страшилу похож, что от себя в зеркале шарахаюсь. Но главное — любопытная. Любопытство — ключ к развитию мозга. Если б у нас со Звездочкой была дочь, то именно такая. Жаль, не могу провести сравнение генома Зверька и Звездочки. Возможно, у них общие предки откуда-то из Скандинавии. Не может же само собой возникнуть такое сходство внешности и характеров…

— Не обольщайся насчет характера, папочка, — прерывает мои мечты Фиеста. Иначе, чем папочка, она меня не называет. — Внешность — да, совпадение. Но характер… Малышка старается вести себя так, чтоб тебе понравиться. Специальный термин раньше был… Дай вспомню… А! Кокетство!

— Окстись! Кокетство — это совсем другое! Это яркое, вызывающее поведение.

— Введи поправку на телепатию и отсутствие конкуренции, — улыбается Фиеста.

Зверек, только что из речки, подбегает и садится на песок между нами. Прижимается ко мне мокрым, холодным боком. За ней бежит такой же мокрый и холодный Тоби. Обнимаю Зверька за плечи правой рукой, а левой поворачиваю над углями шампуры с шашлыком. Еще пара минут, и шашлык будет — пальчики оближешь. Все с надеждой поглядывают то на меня, то на мангал. Наконец даю команду, и протягиваю самый удачный шампур Флаттеру. Два часа вчера учил его, как разделываться с шашлыком. Четырех манипуляторов для этого оказалось мало. Пришлось закрепить на корпусе колечко, куда вставляется один конец шампура. Один манипулятор держит шампур, два — страхуют кусочек мяса, чтоб на землю не упал, и последний ножницами отрезает дольку, которая тут же отправляется в рот Фиесте.

— Просто невероятно! — удивляется Фиеста. — Это вкусно!

— Разве у меня может быть иначе? — гордо выпячиваю грудь.

— Может, может. Лиана рассказывала, какую гадость вы лопали.

— Дык… ведь… — спешно ищу оправдания, — и соли, опять же не было…

Зверьку шашлык совсем не понравился, о чем сообщила мне Фиеста, и заработала гневный взвизг Зверька. (Малышка действительно кокетка. Притворялась, что вкусно, только бы меня не обидеть.)

После завтрака Зверек убегает с лукошком (прогресс!) по ягоды и корешки, Тоби расстилает одеяло на травке — позагорать. (В тени!) А мы с Фиестой ведем тихую беседу.

— … нет, не надо торопить и давить. Тяга к изучению языка сама появится. Ей уже не хватает языка жестов и мимики.

— Но… Сколько дней уже прошло.

— Новая обстановка, новые лица, незнакомые обычаи — дай девочке возможность переварить информацию и самой понять, чего ей не хватает.

— А если в лес убежит?

— Не беспокойся, не убежит. А если и убежит — неужели насильно удерживать станешь?

— Нет, конечно. Но ей ведь скоро замуж пора. Жениха нужно подыскивать. Чтоб — с понятием… А я не знаю никого здесь…

— Ну точно — папочка. Ничего не видишь, в желаниях дочурки ничего не понимаешь. Господи, как вам трудно — нетелепатам…


Это случилось на утро после того дня, когда я испытывал вертолет. Мы с Тоби здорово вымотались, наводя порядок в ангаре, и уснули, едва добредя до палаточного городка на берегу речки. А наутро мне приснилась Звездочка. Мы занимались с ней любовью. Горячо и страстно, будто в последний раз…

Когда я проснулся, сон оказался явью. Только вместо Звездочки мои губы впивались в губы Зверька. Это ее тело отдавалось мне горячо и страстно, это ее тугую, упругую грудь мяла моя рука…

Я хотел быть ей отцом. Растить и учить ее. Горько, как горько! Я изнасиловал собственную мечту. Как могу я себе верить после этого?

Тоби растерян. Зверек плачет и ластится ко мне. Фиеста взбешена.

— Объясни, почему ты нюни распустил? Разве это инцест? Или ты решил навсегда в кастраты записаться?

— Ты не поймешь.

— Я-то все понимаю. А ты себя понимаешь? Приручил малышку, а хоть раз задумался, что она от тебя хочет? Что у нее тоже могут быть собственные планы? Или ее желания тебя не волнуют?

— Все, проехали. — Решительно поднимаюсь и начинаю складывать палатку. — Я подброшу Тоби к Лиане, потом лечу подыскивать себе пустой хутор. Лиане что-нибудь передать?

— Лиане — нет. Можешь заглянуть к Веде? Я надеялась, что ты завезешь к ней трубы и кабели.

— Завезу. Где они?


Подогнал вертолет к самым воротам склада. Трубы пришлось нарезать пополам. Иначе в грузовой отсек не влезали. Сверху положили неподъемные бухты и катушки с медным силовым кабелем. Как мунты с ним работают? Этот вес за пределами возможностей Кента или Флаттера. Видимо, придется мне…

Пока мы с Тоби грузили трубы и кабели, Зверек путалась под ногами. Потом, видимо, прочитав что-то в наших головах, собрала багаж и села в уголок в кабине. Багаж — это одеяло, какая-то палка и красивая, завитая спиралью раковина. Глаза красные, заплаканные, а мордашка сердитая. Эх, Зверек! Выбрала ты себе защитника… Что мне теперь с тобой делать?

Поднимаю машину на двести метров и беру курс на хутор Лианы. Тоби слегка не в себе, но Зверька высотобоязнь не мучает. Все заботы позабыты, бурный восторг. Поминутно одергиваю, чтоб не переключила что-нибудь ненароком на приборном щите.

Сажусь в двух километрах от хутора Лианы. Но шум винта вертолета слышен за много километров. Еще с воздуха заметил две фигурки, спешащие к нам, живую и металлическую. Поэтому винт не останавливаю.

— Выходить можно? — спрашивает Тоби.

— Нужно.

Не хочу встречаться с Лианой, иначе Тоби будет только хуже. Но Зверек, наоборот, хочет познакомиться. Тянет меня за руку, строит сердитые и просящие рожицы, взвизгивает. Ее визги несут сотни оттенков, и я уже понимаю многие из них. Но это не язык. Зто всего лишь передача эмоций.

— Хочешь — сходи с Тоби, познакомься с Лианой, — говорю я Зверьку, поясняя слова образами. — Я тебя подожду.

Нет, без меня Зверек идти не хочет. Тепло прощаемся с Тоби. Вешаю на плечо ему рацию из носимого аварийного запаса вертолета. Как с ней работать, он уже в курсе. У Фиесты на складе три тысячи таких раций, но никто о них не знал. Инерция мышления: если написано: «аварийный запас», то никто и не интересовался, что же там внутри. Триста лет хранили как зеницу ока в ожидании аварии вертолета… Теоретики, блин.

Поднимаю машину на триста метров и беру курс на технохутор Веды. Разгружать кабели придется одному. «Пусть неудачник плачет», — напевала Вулканчик. Как там дальше?


Посадил вертолет во внутреннем дворе технохутора Веды. Уже на земле развернул машину и подогнал хвостом к воротам склада. Веда наблюдала за маневрами со ступеней основного здания. Зверек, только взглянув на нее, перепугалась и забилась в уголок за спинкой моего кресла. Но, когда я остановил винт, заглушил спин-генератор и собрался выходить, выскочила из кабины первой с самым гордым, независимым и грозным видом, на который была способна. Веда улыбнулась и пошла ей навстречу.

— Вот дьявол! — чертыхнулся я, сбрасывая привязные ремни. Если женщины поцапаются, я и гроша не поставил бы на Зверька. Несмотря на.

Но обе женщины оглянулись на меня как на идиота и начали свой беззвучный разговор. Не совсем беззвучный, потому что Зверек повизгивала, взмахивала руками и гримасничала. Я успокоился, распахнул ворота склада и взвалил на плечо первую бухту кабеля.

Когда возвращался, женщины уже поладили. Даже больше — Зверек шмыгала носом, уткнувшись лицом Веде в плечо и обняв за талию. Та утешала, бросая в мою сторону хмурые взгляды. То есть, полное взаимопонимание. Мужчинам на такое полгода надо. Мужчине и женщине — ночь. А этим — три минуты. Может, телепатия? Хотя, нет. Звездочка с Вулканчиком тоже за пять минут поладили. А более непохожие характеры сыскать трудно.

Взваливаю на спину вторую бухту кабеля. Сотня килограммов с гаком. Пошатываясь, тащусь на склад. Брыся использовать на разгрузке нельзя: грузоподъемность маловата. Поломает манипуляторы, мне же чинить.

Возвращаюсь за третьей бухтой. Подруги стоят рядышком, любуются. Зверек дернулась помочь, но Веда одернула.

— Не трепыхайся. Пусть помучается. Отольются кошке мышкины слезки. А когда поумнеет, поможем.

Вслух сказала, значит для меня. Твои проблемы. Сгибаясь под тяжестью кабеля, тащусь на склад. Зверек растеряна. К психологическим играм она не привыкла.

После пятой бухты Зверек куда-то убегает в слезах, а Веда сдалась:

— Эй, железный, несгибаемый! В ангаре катеров еще один железный стоит. Автопогрузчик называется. Постой, разговор есть. Ты что с девочкой делаешь?

— Я делаю?

— Не понимаешь, да?

Все я понимаю. Все, что ты можешь мне сказать, знаю. Вулканчик как-то напевала: «Потому что никогда дитя порока не полюбит непорочное создание». Вот тебе мой ответ.

— Цитата, да? У тебя свои мысли есть? — негодует Веда.

— Показывай, где твой железный конь.


Удивительно быстро Зверек адаптировалась на хуторе. А я… Для чего могли понадобиться трубы, если ремонт предстоит делать мне? Вот-вот. Конечно, канализация. Сток забит, отстойник переполнился… Три дня, с утра до вечера по пояс в этом самом. Мы везунчики — говорил Прайс. Я — точно!

По случаю окончания работ устроил банный день, иначе даже Зверек носик морщить стала. Веда свои эмоции никогда не скрывала. Подстриг волосы и бороду, превратил душ в парилку, извел кусок мыла, порвал мочалку. Но почувствовал себя дважды родившимся и спал на настоящих белых, хрустящих простынях.

С утра начал готовить вертолет к полету. Пора искать свой дом. Я теперь не один, и у Зверька через год-два семья появится.

Веда нервно вышагивала рядом, не решаясь начать разговор.

— Говори, подруга.

— Оставь мне Зверька.

Я взглянул на девушку. Присев на корточки, она играла с травинками, строя им уморительные рожицы.

— Нет.

— Ты уже осеменил ее?

— Не твое дело!

К горлу подкатила глухая злоба. Кулаки сжались так, что побелели костяшки. Зверек бросила свои травинки и испуганно сжалась, переводя взгляд то на меня, то на Веду.

— Ты не понял, — сердито бросила Веда. — Она мне нужна.

Развернулась и ушла, захлопнув ногой дверь.

Только через минуту до меня дошло, что рядом с ней не было Кента. А это значит…

— Не уходи далеко, — зачем-то бросил я Зверьку и побежал разыскивать Веду. Нашел ее в мастерских. С Кента был снят верний кожух. Веда ногами и голосом управляла ремонтными манипуляторами.

— Низ, низ, низ, пра, пра, низ, пра. Захват! — сыпались пулеметные очереди команд. — Второй манипулятор! Лев, низ, низ, лев, лев, низ, захват!

Она была так сосредоточена, что даже не заметила, как я вошел. По щекам пролегли две мокрые дорожки.

— Сломался?

— Не мешай.

— Помочь?

— Нет. Я не хочу неприятностей.

— Очень смешно. Что у нас с больным? — бодрым голосом произнес я, склоняясь над раскрытым механизмом.

— Не подходи! Не прикасайся! Кент мой! — взвизгнула Веда. Но я ее уже не слушал. Запустив руки в механику, извлекал обломки лопнувшей тяги.

— Не смей! Не трогай, гад! Отойди! Не трогай! — Веда попыталась оттеснить меня корпусом.

— Запасной есть? — спросил я, показывая ей оборванный стерженек с муфтой на конце. Веда со всей силы толкнула меня пяткой в живот. От неожиданности я сел на пол, пребольно стукнувшись копчиком. И получил удар пяткой в челюсть. От третьего удара сумел уклониться. Веда нападала молча, яростно и сосредоточенно.

Следующий удар я перехватил, рванул ее ногу в сторону и мутантка, потеряв равновесие, рухнула на меня. Мгновенно перекатившись, я оказался сверху, прижал ее к холодным плитам пола. Под руку попала упругая, горячая грудь…

Дальнейшее произошло на автопилоте. Отчаянно извивающееся подо мной тело. Мои руки мнут ее груди. Плотно сжатые губы, не желающие отвечать моим губам. Хриплое дыхание, боль, ужас и недоумение в ее глазах… В следующую секунду ее губы раскрылись, ответили мне жадным, хищным поцелуем. Яростная борьба ног и двойной крик — победителя и жертвы. Долгие и сильные толчки моего тела, словно я хотел вбить ее в холодные металлические листы пола.

Потом мы лежали рядом на холодных плитах пола. Я ощупывал языком искусанные губы смотрел в серый потолок, презирал себя и не мог понять, как дошел до такого скотства. И что буду делать, если Веда родит мне сына без рук.

— Это не любовь, — сказал я.

— Уходи, — сказала Веда. — Здесь ты взял все, что хотел.

Я поднялся, помог встать ей и погнал ее в душ. Вымыл себя и ее. Смыл машинное масло отпечатков моих ладоней с ее щек и ребер, девственную кровь с бедер. Пока мыл, опять захотел ее тела.

Чего уж теперь? — подумал я и опять взял ее. Взял стоя, яростно и жестоко, зажав в углу душевой кабинки.

Потом я растер ее полотенцем. По ее требованию распечатал упаковку каких-то таблеток и дал ей четыре штуки. А затем вернулся в мастерскую. Веда тащилась за мной, ругала и требовала, чтоб я не прикасался к Кенту. Я пообещал посадить ее на цепь, если будет мешать и разобрал Кента по винтику. Веда забилась в угол и тихо всхлипывала, неотрывно наблюдая за мной.

Это была настоящая работа. Та, которую проклинал в космосе, и по которой так соскучились руки. Серьезных поломок не было, но механизмы изношены до предела. Все полости забиты грязью. Смазка давно загустела или смешалась с пылью. Узел за узлом я отмывал детали в керосине, изучал степень износа, рылся в стеллажах в поисках запчастей, смазывал, собирал, проверял. Так шли долгие часы. И вдруг оказалось, что все! Последний манипулятор собран и отлажен, осталось вернуть все агрегаты в корпус. Это заняло не больше двух часов. И только тут навалилась усталость.

— Вот и все, приятель, — объяснил я Кенту, прогнав базовый набор тестов. — А уж внешним видом займемся в другой раз.

Взглянул на часы. Ремонт занял тридцать пять часов. Бросил взгляд в угол, где угольками горели глаза Веды и, пошатываясь, побрел разыскивать спальню.


Утром в постели рядом со мной оказалась Веда. Похоже, это становится традицией — ложиться одному, а просыпться в компании.

— «Что ты здесь делаешь»? — спросил я мысленно.

— Любой труд должен быть оплачен, — вслух ответила она. — Ты починил Кента. Я тоже не люблю жить в долг.

— «Шлюха», — подумал я.

— Кобель, — парировала она.

В телепатии есть свои плюсы. Наше соитие было яростным и очень удачным. Веда чувствовала меня и не допустила ни одной неверной ноты.

— Образцовая шлюха. Третий раз в жизни — тебе, должно быть, было больно.

— А тебе? — усмехнулась она. Я слизнул с губы капельку крови.

— Крокодил кусачий. Идем в душ, вампирша.

… сухая, горькая пыль с электронных ТЭЗ-ов. Простая смазка, силиконовая смазка, сухая графитовая смазка. Замена изношенных деталей. Герметизирующая мастика, изолирующая мастика, токопроводящая антистатическая мастика. Окаменевшие пакеты шумоподавляющей мастики, сорваные шлицы винтов, сорваная резьба, срезанные шпонки. Ржавчина и кристаллы соли… Слишком влажный морской воздух.

Я методично привожу технохутор в порядок. Работа позволяет забыться. Не думать о всех тех гадостях, что натворил здесь. Не вспоминать свою пятнистую, обгорелую рожу.

Вахта. Проклятая и благословенная.

Все как на корабле. Только сутки на два часа длиннее. Только в жаркие ночи со мной Веда, а не Звездочка. Только вместо любви — схватки, в которых мы выплескиваем все, что накопилось за годы одиночества. А утром расходимся как чужие. Какое-то извращенное родство душ.

— Не беспокойся за Зверька, — говорит Веда. — Глупышка делает успехи. Выучила уже семнадцать слов. Если постоянно заниматься, выучит сотни полторы. Может, две.

По молчаливому согласию я отдал Зверька Веде. Я видел, как она занимается с голышкой. Терпеливо и упорно. Каждый день по несколько часов. И — семнадцать слов. Обучать нужно детей. Взрослый мозг потерял гибкость. Несерьезно…

— Несерьезно, — повторяю я вслух.

— О чем думаешь?

Хороший вопрос. Особенно — от телепата. Представляю портрет Шекспира. В рамке, и с датами на медной табличке. Веда фыркает.

— Самомнение у тебя. Выдумал — один против мира… Не-ет — один во всем мире! Одинокий ты мой!

— Разве нет?

— У тебя будет ребенок, — неожиданно сообщает Веда.

— О, черт!

— Мать — не я. Зверек. Геном плода абсолютно чистый. Не беспокойся, я присмотрю за малышом. За Зверька тоже не беспокойся. Все идет нормально. Когда заговорит малыш, мать потянется за ним и освоит еще одну-две сотни слов.

Этот мир засасывает меня как болото. Доверить воспитание сына надменной, циничной Веде? Заняться этим самому? Нужно мне это? Осеменитель, блин!

— Пока не поздно сделать аборт, — говорит Веда.

— Замолчи!

— Не Гамлет ты, а король Лир. Обгрыз свой ум с обеих сторон и ничего не оставил посредине.


— … а обо мне ты думал, когда Кента чинил?

Лучше не отвечать. Даже мысленно. «Не думайте о белой обезьяне».

Мостовой кран, тяжелые защитные кожухи спин-генератора, кабели от генератора вертолета к распределительному щиту, горькая пыль с ТЭЗ-ов, черное отработанное машинное масло, расколотые обоймы подшипников, срезанные винты, сорванная резьба, ТЭЗы, зеленый экран многолучевого осциллографа, запах канифоли… Вахта. Это просто вахта. Можно не думать. Можно до самого вечера не думать. Восемнадцать часов в сутки заниматься видимостью большого, полезного дела. Потом ночью от усталости и раздражения погружаться в свинство, от которого днем бежать в работу. Вахта…

Месяц-полтора на хутор. Десять хуторов в год. 80 лет на 800 хуторов. Я даже по разу не успею обойти все. Это не работа, это игра в работу. Будь нас десять… Цикл профилактики раз в восемь лет — это было бы реально. Корабль мы оставляли без присмотра на десять лет…

— Игнат, — Веда прячет глаза, — Фиеста хочет с тобой поговорить.

— Срочно?

— Да, срочно.

Обвожу взглядом разобранный на части насос.

— Я соберу. Я смогу его собрать. Иди, Фиеста ждет.

— Не вздумай что-нибудь трогать. Руки оборву.

Пока иду к терминалу связи, обдумываю свежесмороженную глупость. Мунту — руки оборвать. Уродство примелькалось до такой степени, что стало незаметно. Вид голого тела до сих пор бьет по глазам сильнее, чем плечи без рук.

— Игнат, у тебя вертолет в порядке? — вместо приветствия спрашивает Фиеста.

— Что случилось?

— Лиана третий день не выходит на связь.

— А она рада будет меня видеть?

Фиеста произносит такое, что не каждый день слетает с женских губ.

— Через два часа вылетаю. Через шесть часов буду на месте. Конец связи, — сообщаю я и гашу экран. Кусая губы иду в свою каюту. Блин! Здесь не каюты. Это наша с Ведой спальня. Вахта кончилась, аварийный скачок. «Все в рубку, Волна за бортом!» — закричал бы страшным голосом Бонус. Какую глупость еще могла выкинуть Лиана? Спалить передатчик? Сжечь спин-генератор? Заблудиться в горах.

Надо взять Тоби. Если Лиана на самом деле заблудилась, без него никак. Вопрос — где он? Неважно. Если подниму машину на шесть-шесть с половиной тысяч метров, запеленгую его рацию в любом варианте. А подниму? На четыре пятьсот подниму. Пустую и на пять с половиной подниму. С разгона еще сотни две-три добавлю. Мне же только пеленг взять. Найду, никуда не денется.

Торопливо готовлю вертолет к полету. Запрыгиваю в кабину, ладонью, в три удара врубаю десяток тумблеров над лобовым стеклом, прогоняю предполетные тесты. Барахлит система ориентации по звездам. К черту! Обойдусь.

Запускаю винт. И тут замечаю, что рядом с кабиной стоит Веда. Распахиваю дверцу.

— Хочешь лететь? — Отрицательно мотает головой.

— Игнат, хоть ты и самая крупная скотина из всех известных мне, но… Возвращайся. Здесь твой дом.

— Вернусь. Не трогай без меня насос.

Поднимаю машину все выше и выше и перекатываю на языке эту фразу. «Возвращайся. Здесь твой дом». А утром была другая: «А обо мне ты думал, когда Кента чинил?!». «Возвращайся. Здесь твой дом». Глупости. Мой дом там, где Звездочка. Могила — мой дом. Все остальное — конура, нора. Лачуга, ночь переспать.


Тело давно остыло.

— Когда она умерла? — спрашиваю у Крабика.

— 52 часа назад.

— Почему не доложил Фиесте или другим мунтам?

— Не было приказа.

Переношу тело на хирургический стол, выталкиваю всхлипывающего Тоби за дверь и начинаю вскрытие. Не в первый раз. «Сегодня вместо физической подготовки у вас будет медицинская. Курсант Лавкрафт умудрилась свернуть себе шею на спортплощадке». Тогда у меня сильно дрожали руки.

Собственно, причина ясна. Неудачный аборт. Местные киберхирурги и в подметки не годятся нашим корабельным. Костоправы… Но нужно уточнить детали. Положено…

Родовспоможение и лечение переломов — единственное, что я серьезно изучал из медицины. Резал трупы, принял полсотни родов во время подготовки. Чтоб руки не дрожали, когда Звездочка рожать будет. Все знакомо. И все ясно, за исключением мелочи.

— Зашей, — бросаю киберу, срываю перчатки, мою руки и лезу в базу данных медицинского компьютера. Вот они — генетические карты матери, плода, Тоби… И вот последняя мелочь. Плод женского пола, но не от Тоби. Лиана не захотела рожать от дега, решилась на аборт. Меня не позвала, идиотка. Сами, все сами! Ничего ведь не умеют…

Вылетаю из медицинского сектора, с силой бью кулаком по стенке. Отвожу душу. Натыкаюсь на собачий взгляд Тоби.

— Что с ней?

— Она забеременила не от тебя. Хотела от тебя, а понесла от тех дегов. Не сумела правильно настроить киберхирурга на аборт.

И тут понимаю, что Тоби хотел услышать совсем не это. Чуда ему хотелось. Я спас Лиану в первый раз, запустил спин-генератор, починил вертолет. Но человек — не вертолет, не спин-генератор. Я не умею оживлять трупы.

Выхожу из дома, сажусь на камень на берегу реки. Я ее спасал. Тащился под дожем и ветром восемьсот километров пешком. Спас. Так умудрилась на ровном месте шею свернуть. Ну и к чему теперь все мои трудовые подвиги? Когда посылает егерей голышек осеменять — все нормально. А как саму осеменили — припекло… Под нож легла, лишь бы чужого не рожать. Идиотка безмозглая.

Нет, не удается себя завести. Не хочу жить на этой планете. Здесь дети гибнут.


Тоби с Крабиком готовят похороны, а я консервирую системы технохутора. Часть хлореллы вылавливаю сачком, заливаю консервантом и отношу в подвал. Там темно и прохладно. Это закваска. Двадцать лет продержится. Потом нужна будет новая, с соседнего технохутора. Часть закваски отношу в вертолет. Мало ли… Остальную биомассу выбрасываю. Лиана всю жизнь прожила на хуторе, но даже не знала про консервант. Вот так незаметно и деградируем. Сегодня забываем одно, завтра другое… Вместо генетического прогноза яйца режем. Генетический прогноз…

Промываю системы синтезатора, продуваю перегретым паром, азотом, герметизирую. Тоби выносит завернутое в белую простыню тело Лианы. Следом семенит Крабик. Пускаю на внешние динамики заранее приготовленную запись и выхожу из дома. Под тоскливое завывание похоронного марша забрасываем могилу щебнем. Увожу Тоби за угол и вдавливаю кнопку. Грохочет взрыв. Обломок скалы тонн в двадцать весом катится вниз по склону и замирает метрах в десяти от могилы. Вдвоем с Тоби накидываем на него сеть из стальных тросов и электролебедкой подтаскиваем к могиле. Затем сварочным плазменным пистолетом вырезаю надпись: «Лиана, дочь Корины». С местным летоисчислением так и не ознакомился, поэтому ниже вывожу без затей: «16 лет». Земных было бы 17.

— Я пойду?.. — неуверенно спрашивает Тоби.

— Подожди до завтра. Закончу дела и подброшу тебя в любое место.

— Нет… Здесь недалеко…

К вечеру заканчиваю консервацию систем технохутора. Закрываю хрустким пластиковым чехлом последний компьютер. Зачем — не знаю. Заброшенных технохуторов с каждым годом все больше.

Спать ложусь в вертолете. На хуторе пусто, темно и неуютно. Как в склепе.

Утром со мной связывается Фиеста. Интересуется, куда отправился Тоби. Я не знаю. Включаю навигационный комплекс вертолета, и с его помощью засекаю пеленг на маячок-автоответчик в рации Тоби. Фиеста тоже засекает пеленг. Точка пересечения рядом с деревней дегов. Тех самых… Зачем Тоби поперся в деревню дегов? У Тоби есть станнер, и он поперся в ту самую деревню дегов. Дерьмо!

Уже в воздухе объясняю ситуацию Фиесте.

— Он не будет использовать станнер против дегов. Это запрещено, — говорит мутантка.

— На щелбан поспорим? — цежу сквозь зубы я.


Фиеста оказалась права. Тоби не посмел достать станнер. Его били, и били долго. А я опять опоздал.

— Опоздал ты, егерь, — сказал мне седой старик, протягивая станнер Тоби.

— Ты кто?

— Староста здешний. Как стар стал по лесам бегать, здесь в деревне осел. Живу, истории рассказываю, как в других местах живут. Старостой вот выбрали. Раньше егерем, как и ты, был.

— Я не егерь. Я из Эскадронов Жизни.

— Кто это такие? В первый раз слышу. Постой! Это ты заставлял камни по воздуху летать?

С трудом понимаю, о чем идет речь.

— Да. Я был здесь. Наказал трех придурков. Это они убили Тобиаса?

— Они, — устало вздохнул старик.

— Почему не остановил? Почему убийство допустил?

— Он ведь первый начал, — сообщил староста, тяжело поднимаясь с колен. — «Убью» кричал. Зачем кричал «убью»? Все по закону… Молодые все глупые. Раньше умные рождались, а теперь глупеет народ…

Я тоже поднялся с колен, отнес тело Тоби в вертолет.

— Собирай народ на собрание. Судить буду.

Старик, опираясь на посох, побрел к поселку.


Тоби дал себя убить, но не притронулся к станнеру. «Станнер нельзя использовать против дегов» — закон такой… Планета непуганных идиотов! Да, но за этот закон он отдал жизнь. Любой закон можно считать глупой фразой, пока он не оплачен кровью. Пусть будет по-твоему, Тоби. Деги не увидят станнера. Но закон должен выглядеть силой. Могучей и непреодолимой как ураган. А поэтому — расстегиваю левый подсумок на поясе и прячу туда станнер. Только раструб излучателя наружу.

Примитивные племена обожают чудеса. Вы у меня увидите чудо…

Перегоняю вертолет на деревенскую площадь, затемняю стекла. Винт не останавливаю — только перевожу на малые обороты. Размеренное «тах — тах — тах» над головой успокаивает. Народ, опасливо косясь на машину, собирается на площади.

Пора.

Надеваю черный авиационный шлем, перчатки, застегиваю летный комбинезон и выхожу из машины. «Тах — тах — тах» поют над головой лопасти, придавая уверенности. Иду на толпу, и она раздается полумесяцем.

— Я буду судить вас, — динамики в карманах превращают мой голос в громовые раскаты.

— Я буду судить вас, — басовитым эхом отзывается наружная акустическая система вертолета.

— Вы, трое, выйдите вперед! — моя правая ладонь в черной перчатке указывает на парней, левая лежит на поясе. Пальцы ласкают курок станнера. — Егерям надо помогать. Всегда и во всем! Так велят мунты. Вы убили егеря. За это я вас накажу!

Поднимаю с земли два маленьких камушка и жонглирую ими правой рукой. Деревенские почуяли неладное, и вокруг парней быстро образуется пустой круг. Бросаю камешек в грудь самому рослому и тут же левой нажимаю на курок станнера. Парень падает как подкошенный. Второй камень летит в грудь парня справа. И вновь выстрел из станнера. Третий бросается наутек. Хватаю из-под ног ком земли и запускаю ему в спину. Мимо! Второй комок разбивается об рубашку на спине парня, но основной луч станнера проходит мимо. Ему достается лишь боковой лепесток. Он падает, сучит ногами и катается по земле. Когда подбегаю, на меня смотрят широко распахнутые мертвые глаза…

Чтоб я сдох — он же от страха умер!

Минуту стою над телом, отбрасываю ненужный больше ком земли, разворачиваюсь лицом к народу.

— Запомните, люди! Егерям надо помогать всегда и везде! Я буду наказывать тех, кто обижает егерей!

По живому коридору иду к вертолету. Встречаясь с моим взглядом, люди понуро опускают глаза. Женщины уже голосят над убитыми.

Стаскиваю шлем, забрасываю в вертолет и сажусь на ступеньку трапа. Этот оскал, эти мертвые, полные ужаса глаза мне теперь сниться будут. Хотя, вряд ли. Есть способ перебить впечатление. Стоит только на себя в зеркало взглянуть…

— Сукин сын! Щенок! Что же ты наделал?! — староста яростно стучит посохом о землю. — Егерям нельзя обижать дегов! Это закон!

Тебя здесь только не хватало. Где ты раньше был, когда Тоби ногами метелили?

— Кто разрешил тебе станнер в руки взять?! — бушует бывший егерь. Не провела его моя хитрость.

— Сядь, старик. Законы устанавливаю я. Ты назвал меня щенком, а я родился пять веков назад. Я летал от звезды к звезде еще тогда, когда деда твоего прадеда на свете не было. Я — Звездная Элита.

— Многие молодые мнят о себе невесть что, — сердито бормочет бывший егерь, но все же присаживается.

— Брысь, генный анализатор! — не оборачиваясь, поднимаю ладонь. Кибер вкладывает в нее черную коробочку. Прижимаю ее к запястью и вздрагиваю от укола. Показываю индикаторные полоски старосте. Тот недоверчиво жует губами, забирает коробочку, снимает свой анализ и сравнивает.

— Вот, значит, вы какие, — теперь в голосе ничего, кроме бесконечного уважения. Правы были психологи. Можно сколько угодно писать перед дворником формулы высшей математики, но уважать он вас начнет только если вы лучше него в метлах разбираетесь.

— Пойду я, старик…

— Подожди, Элита, что мне людям-то сказать?

— Скажи, что легко отделались. Что ты уговорил меня не наказывать всех сразу. А совсем плохо будет — жми красную кнопку, — протягиваю ему рацию Тоби с аварийным SOS-маяком.

Некоторое время наблюдаю, как староста объясняет что-то столпившимся вокруг него селянам. Потом разгоняю винт и бросаю машину в небо. На экране заднего обзора вижу, как разбегается, прикрываясь от ветра, народ, как с двух ближайших домов срывает воздушным потоком крыши и бросает на огороды. Никого, к счастью, не убил.

Не успел удалиться на два десятка километров, как автопилот сообщает о сигнале SOS. Разворачиваю машину и на полной скорости иду назад. Мужики, обступив старосту, машут руками, указывая на сорванные крыши. Зависаю на высоте 150 метров, переключаю управление на автопилот, пристегиваю карабин к подвесной системе летного комбинезона и, через люк в полу, опускаюсь на тросе прямо в центр толпы.

— Зачем ты дома порушил? — набрасывается на меня староста. — Как людям жить в домах без крыши?

Оглядываюсь на дома. Толпа настороженно замолкает.

— Ты, — указываю пальцем на самого высокого и широкоплечего, — отбери самых сильных мужиков, чтоб за два дня все починили. Ты — указываю пальцем на старосту, — проверь, чтоб хорошо починили. Если лодырничать станут… Как меня позвать, ты знаешь.

— Мы уж как-нибудь без тебя разберемся, — сплевывает на землю бывший егерь.

Нажимаю кнопку на пульте дистанционки и возношусь на тросе в небо. Умен ты, староста. На мне политический капитал заработать догадался. Всего два поколения тебя от молодых отличают. Неужели мутация так быстро идет?


— … как ты посмел их убить?! Ты не имел права их убивать!

— Они преступники. Они опасны для общества и власти. Ты же власть. Какого черта я должен объяснять тебе азбучные истины?

— Но тебе же нет дела до нашего мира! Тебе плевать на него! Ты только боль и смерть приносишь!

— Скажи еще, что я виноват в смерти Лианы!

— Если б ты остался с малышкой…

— Хочешь сказать, что я — самая большая куча дерьма на этой планете?

— Да! Если ты так ставишь вопрос, то да!

Не стоило ей так говорить. Я знаю, что не ангел, но не ей об этом судить.

— Слушай, женщина, а если я сейчас выверну кусок душистого навоза, суну тебе под нос и докажу, что навоз этот — ты!!! Что я по сравнению с тобой — ангел небесный, что тогда?!

Фиеста побледнела. Нет, не то слово. Побелела. Но я уже не мог остановиться. Гримасничал, размахивал руками, жестикулировал, поднося к ее лицу воображаемый навоз в скрюченных пальцах.

— Вы, мунты, нанесли планете вреда больше, чем все отголоски Волны, вместе взятые! Вы, и ваша политика генетической коррекции! Вы скрещиваете голышей с дегами, чтоб избавиться от телепатии. А ты знаешь, что регрессивная мутация дегов проходит доминантой в девяноста семи случаях из ста? На планете не останется телепатов, полноценной разумной расы, останутся одни деги! Детей голышей можно обучить. Из них можно людей вырастить. Но дегов-то обучить невозможно. Они теряют разум на биологическом уровне.

— Не надо кричать, — тихо произносит Фиеста. — Я все это знаю. Остальные не знают, но я знаю. Не думай плохо о всех.


— … Да, мы в глубокой Ж, как ты изящно выразился. Тогда, двести пятьдесят лет назад, все казалось правильным. Та доминанта, о которой ты узнал, даже доминантой не была. Проявлялась в одном случае из трехсот, и генетический прогноз показывал, что в следующих поколениях растворялась. Была принята программа генной коррекции… Ведь пойми, одни плюсы были! Деги переставали деградировать, а голыши теряли телепатию. Одни плюсы…

— Так какого дьявола?..

— Мутация дегов прогрессировала. Это нельзя было предсказать, это Волна…

— Но простым глазом видно…

— Простым не видно. Мутация очень медленно набирала силу. Кто возьмется решать, когда зло начинает перевешивать добро? 0.3 % можно не учитывать. 1 % — тоже. А пять процентов? А десять? Ведь тогда деги очень слабо отличались от нормальных людей. Это было заметно только по статистике. Ну, IQ чуть ниже. Но как будто среди нормальных людей дураков мало?

— А сейчас? Сейчас-то все ясно.

— Сейчас среди мунтов не осталось специалистов-генетиков. Нас мало, и мы тоже деградируем. Я, Джессика, Тамар — вот и все генетики. Остальные, если что, обращаются к нам. У нас заготовлено несколько лекций-успокаиволок.

Залпом допиваю стакан. Разбавленный спирт обжигает пищевод, но голова остается трезвой и ясной.

— В чем суть мутации дегов? Куда она ведет? Я вижу настоящее, но не вижу линии развития.

— С мутацией как раз все просто. Эволюция повернула вспять.

— Так прямо взяла и повернула?

— Да, так прямо. Ты ведь знаешь, что зародыш повторяет в своем развитии историю вида. У человеческого зародыша есть зачатки жаберных щелей, хвостик… Все это есть в генах. Деги — как вид — отступают по дороге, когда-то пройденной эволюцией.

— Люди — обезьяны — мелкие зверьки с хвостиком — рыбы — простейшие… Когда остановится этот процесс?

— Не знаю. Знаю только, что идет он в тысячи раз быстрее, чем прямой. Да это и понятно. Тропинка-то натоптана. Отступать всегда легче, чем дорогу прокладывать.

Флаттер, заметив, что мой стакан опустел, наполняет его. Машинально, не замечая вкуса, отпиваю половину.

— А деги, деги-то куда смотрели? У вас же был опыт борьбы с мутациями. Банки генофонда, искусственное оплодотворение, инкубаторы всякие!

— Не знаю, Игнат. Я родилась на двести лет позже. Поздно о банках генофонда говорить, сгнило все…

Во рту, как и на душе, устойчивый привкус дерьма. Пытаюсь смыть его остатками спирта. Паршивый тут спирт. Не топит бизона.

— А?

— У нас в группе был один индеец. Его родители восстановили породу американских бизонов. А Волна должна была их снова уничтожить. Он был слегка повернут на этих бизонах. Гринписовцы все малость повернутые. Стоило хлебнуть крепкого, как больше ни о чем говорить не мог. Пока вдризг не упивался. Это у него называлось топить бизонов… В какой-то книге вычитал фразу — и топил. У нас это называлось глушить двигатель, а у него — топить бизонов. Твой спирт не топит и не глушит. Поздно уже, завтра договорим.

ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПАКЕТ N5

Земле повезло. Как планета она уцелела. Солнце не взорвалось, не сжалось в плотный холодный шар, не расплылось газовой туманностью. И планеты остались на своих орбитах. Солнце всего лишь чуть остыло. А может, изменились свойства вакуума, и Земля стала получать меньше лучистой энергии.

По неписанной традиции планеты-кладбища, на которых существовали когда-то поселения, отдали неполным экипажам. Не надо думать, что это благородный жест. Планета без жизни безопасней планеты с жизнью, пережившей Волну. На планетах с жизнью болезнетворные микроорганизмы иногда страшно мутировали. Бывало, на глазах друзей человек за час расплывался кучей вонючей слизи.

По жребию нам досталась Мента, а Земля — Чарльзу и Эдит Маккол. Они сообщили, что на Земле выпал черный снег. Обычный пушистый снег, только угольно-черного цвета. И лед замерзших океанов был чернее сажи. Не пытайтесь найти этому объяснение. Волна есть Волна. Когда Макколы высадились на Землю, активность Солнца вновь поднялась до исходного уровня, и океаны на экваторе начали оттаивать. Вода, растаяв, становилась прозрачной и при охлаждении замерзала обычным бесцветным льдом.

Не знаю, уцелели ли на Земле простейшие одноклеточные, но трупы в городах сохранились отлично. Макколы не успели сообщить результаты анализов. Их шаттл разбился, когда они хотели перелететь на родину, в Австралию. Возможно, это обычный несчастный случай. Макколы были крепкими ребятами.

* * *
… просрали! Такую планету просрали! Вы могли бы стать богами! Следующий виток эволюции. Общество телепатов! Без лжи, без насилия! Рай на земле! А вы?.. Назад под пальму? Какие же вы сволочи!

— Стой! Ты куда?!

— Какое тебе дело?! Все просрали…

Голос ломается, а перед глазами все подозрительно расплывается. Я же не плакал даже тогда, когда Звездочку хоронил.

— Игнат, стой! Тебе нельзя туда! Тебе больше нельзя встречаться с мунтами!

— Пошла ты…

— Господи! Ну дай ты нам умереть достойно!

От удивления даже останавливаюсь.

— Повтори.

— Ты знаешь тайну. От тебя тайна по свету пойдет. Мы же телепаты. Все узнают. Хорошо это — надежду потерять? Вся жизнь — насмарку, все, что делали, к чему стремились — никому не нужно. Это крушение всего, крушение жизненных идеалов. Этого никто не перенесет! Ты не можешь так поступить с нами.

В голове звонкая пустота. Фиеста права? Права, конечно, но что-то не так. Нужно только сосредоточиться…

— Ты должен остаться здесь, на моем хуторе, — уговаривает она. — Я все устрою, со всеми договорюсь. Хорст приведет сюда Зверька, Веда поймет. Может, неправильно, но поймет…

Понял! Разворачиваюсь и иду к вертолету.

— Стой! Стой, подлец! Флаттер, останови его!

Фраза не успела дозвучать, как я в прыжке бросаюсь к киберу, правой рукой сдвигаю защитную заслонку, левой вдавливаю красную кнопку дезактивации. Флаттер застывает памятником. Поднимаюсь с бетона, сосу костяшки ободранных пальцев.

— Не беспокойся. Через минуту я вновь включу твоего кибера. Только подумай сначала, способна ли ты на убийство. Ты когда-нибудь видела, как у твоих ног сучит ногами человек с разорванной аортой?

— Я не хочу убивать! Но я должна тебя остановить. Ради нас всех, ради будущего!

— Какого будущего? В котором вы воруете детей у дегов, воспитываете из них насильников-яйцерезов. И называете это громким словом «генетическая коррекция»? Любое зверство можно оправдать, пока в нем есть смысл. Какой смысл в этой коррекции?

— Ты не поймешь, — обреченно откликается Фиеста.

— Спасибо, родная! А знаешь, как эта фраза называется? Последний довод дураков!

— Но ты же слушать не хочешь, — почти плачет Фиеста.

— Объясни.

— Остаться человеком. Выстоять. Продержаться… Сохранить основу цивилизации. Любой ценой, пока не… Ты не поймешь…

— Пока не… что?

— Ну не одни же вы — элитные… Наша колония есть на всех звездных картах. Время подошло. После тебя могут быть другие… Самая малость чистой крови — и мы сможем подняться. Один-два корабля…

— Других кораблей здесь не будет. Мы оставили сообщение, что высаживаемся здесь, значит другие пойдут к другим звездам. Стратегия звездной элиты — как можно шире раскидать сеть колоний по галактике. Не скапливаться в одном месте.

— Ты не хочешь меня понять!

А на самом деле — хочу я понять? Нет. Вулканчик бы обиделась. Она пела вечерами:

Переведи меня через майдан,
Он битвами, слезами, смехом дышит,
Порой меня и сам себя не слышит.
Переведи меня через майдан.
Теперь вместо звенящей пустоты в голове тихий перебор гитарных струн. Ради тебя, Вулканчик, постараюсь понять.

— Чуда тебе хочется. Бога из машины. Чудес на свете не бывает! Волна есть, а чудес нет! — включаю кибера и широкими шагами иду к вертолету. С некоторой отчужденностью жду выстрела в спину. Будет выстрел — отправлюсь к Звездочке. Не будет, улечу. В любом случае я в выигрыше.

Переведи меня через майдан,
С моей любовью, с болью от потравы.
Здесь дни моей ничтожности и славы.
Переведи меня через майдан.
Переведи… Майдана океан
Качнулся, взял и вел его в тумане,
Когда упал он мертвым на майдане…
А поля не было, где кончился майдан.
Выстрела нет. Занимаю левое кресло и поднимаю машину в воздух. На базальте взлетной полосы замерла на коленях фигурка женщины. Воздушный поток от винта рвет ее волосы.

Кто тебя породил, Волна?


Я не вернулся на хутор Веды. Не хочу видеть ее опустошенной и раздавленной. Может быть, потом… Пусть останется в моей памяти яростной и непокоренной. Сейчас мне нужно найти себя. Собрать из обломков.

Нужно ли?

Высадился на морском берегу у заброшенного технохутора. Того самого, который присмотрел давным-давно. Хутор в отвратительном состоянии. Лес подступил вплотную к дому, корни взломали асфальт дорожек. Подвальные помещения затоплены грунтовыми или дождевыми водами, на стенах — плесень. Работ по восстановлению — на год. Ничего. Мне торопиться некуда. С голода не помру — на этой планете невозможно умереть с голода — а остальное не страшно.

Совсем недалеко от дома, на скале смотрит в зенит «тарелка» радиолокатора. Совсем небольшая — метров пятнадцать в диаметре. Трудно сказать, для чего она служила. Может, для космической связи в пределах системы, может, для навигации, может, для радиолокационного обнаружения опасных комет и крупных метеоритов. А может, для всего перечисленного. Метрах в двухстах от берега белеют руины ангара из легких сплавов. Под рухнувшей крышей отчетливо просвечивает какая-то конструкция с крыльями. Чуть ли не бегом спустился к ангару, нашел брешь, протиснулся внутрь.

Это был пассажирский экранолет. Огромная, некогда шикарная машина человек на триста-четыреста. В ангаре поместились бы еще три таких. Колонисты мечтали жить с размахом и удалью. Себе и другим доказать: не задворки Вселенной их планета, но сад ухоженный, возможно даже райский.

Побродил между рядами пыльных кресел, заглянул в кабину пилотов, потрогал осколки лобового стекла, покачал штурвал… Почему-то я надеялся обнаружить космокатер.

В первый же вечер поднялся по ржавой лесенке на «тарелку» радиолокатора и долго сидел на краю, свесив ноги. В «тарелке» плескалось бы маленькое озеро, но в самом центре, прямо под излучателем зиял люк. Через который я, собственно, и забрался.

Надо же было так промахнуться… «Есть горы, а еще есть океан» Эти места отличаются суровой красотой. На любителя. Я — не любитель. И так тошно.

Как случилось, что я, полный профан в генетике, разбираюсь в ней на уровне местного эксперта. Мунты теряют знания, мир деградирует…

Сидеть здесь до старости? Или вернуться к Веде? Она тут же прочитает с моих извилин все тайны. А что сделает потом? Будет судить свой народ. Это мне все по барабану, а она надежная… Так Лиана говорила. Стоило девочке откинуть копыта, и ее мнение стало весомым для меня. Какая разница! Что я, сам не знаю Веды? Вивисекцию она прекратит. Кражу детей прекратит. Не знаю, как, но добьется. Что будет дальше? Волна самоубийств среди мунтов. А потом? Одно-два поколения, и мунтов не станет. Они просто не захотят заводить детей. Деги скоро забудут, как вскапывать огороды, уйдут в леса и сольются с голышами. Заразят голышей своей мутацией, а через десяток поколений обрастут шерстью и полезут на пальму. Не будет ни мунтов, ни голышей, ни дегов. Занавес…

А если я не вернусь к Веде? Родится мой сын. Веда воспитает из него егеря-яйцереза. Мунты продержатся еще десяток поколений. И увидят, как люди превращаются в обезьян. Что потом? То же самое… Эта цивилизация себя исчерпала. Лет так через десять миллионов эволюции возможно вновь потребуется разум. Но не через пятьдесят тысяч, как думает Фиеста. От ее капсулы времени ничего не останется.

Переведи меня через майдан,
Где мной все песни сыграны и спеты,
Я в тишь войду и стихну — был и нету.
Переведи меня через майдан.
Выходит, мы жили зря? Все напрасно? Пять лет учебы, пять лет полета — никому не нужно? Звездочка и Вулканчик умерли зря?

Бью кулаком по гулкому металлу «тарелки» и не чувствую боли. Да откуда ей взяться? Прямым ударом я на Земле кирпичи ломал. Подготовленный, блин! В космосе — мышцами играть. Против Волны — с кулаками…

А что я могу сделать один?

А если не я, то кто? Мунты? Деги? Зверек, брюхатая моим ребенком?

Рычу зверем и катаюсь по остывающему металлу «тарелки». Слез нет. Кончились. Разучился я плакать. Еще до того, как умерла Надежда. В те дни и ночи, когда на коленях стоял перед анабиозным саркофагом Звездочки.

В небе, одна за одной, загораются звезды. Чужие, бесполезные, никому не нужные. Холодные глаза Вселенной. Одна из них сфокусировала отголосок Волны, и не стало наших девушек. Я ненавижу их, запоминаю каждую в лицо. Чтоб отомстить. Смотрю им в глаза, пока восток не начинает светлеть. «Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет и выше».

У меня не осталось друзей, но остались враги. А значит — рано думать о смерти. Ты слышишь, Волна?!

С первыми лучами солнца я встал, широко расставив ноги, на краю чаши локатора. Сбросил куртку, вытянул вперед руку и полоснул ножом чуть ниже локтя. Алые капли забарабанили по тусклым металлическим листам.

Это — клятва. Без слов, но на крови. Перед морем, перед лесом, перед скалами. Перед всей этой долбаной планетой.

Мунты не справились. Теперь моя очередь. Я беру в свои руки судьбу этого мира. Ради Звездочки, ради Надежды, ради всех, кто готовил нас в полет. Ради всех, кто встретил Волну на Земле и запятнал в космосе.


«Мы — везунчики» — говорил Бонус. Если оживлю этот гроб с музыкой, значит так оно и есть.

Пыль на радиаторах. Она укрывает их толстым одеялом, лишая теплоотвода, превращая в бесполезные куски металла. Зеленые лучи многоканального осциллографа. Бесконечное программирование самодельного стенда на анализ неисправностей нестандартных электронных ТЭЗ-ов. Окислившиеся контакты. Отвалившиеся пайки. Отслоившийся печатный монтаж. Дохлые кристаллы электронных схем. Пустые, потерявшие прошивку ПЗУ. Старье. Местное самодельное старье. Заря электроники…

Потерявшие герметичность тепловые трубки. Расслоившиеся на фракции магнитные жидкости. Ржавчина, забившая коробки редукторов.

Через неделю я прикинул процент проделанной работы и опомнился. Активировал Брыся и поручил ему простейшие операции. Киберы Фиесты хорошо натасканы. Первым делом Брысь (с моей, правда, помощью) наладил насос и откачал воду из подвалов. Потом занялся наведением чистоты в доме. Пусть развлекается. У меня на это полгода ушло бы. Сплю все еще в вертолете. Из всего хозяйства технохутора восстановил только распределительный щит и синтезатор пищи. Подсчитал, что это быстрее, чем каждый день в лесу фрукты собирать. Спин-генератор запускать не стал. Бросил кабели от вертолета к распределительному щиту. Так быстрее, а красота мне не важна. Главное — запустить «тарелку». Механику наладил. Скрипит, на ладан дышит, но чашу локатора разворачивает в любую сторону, кроме северо-востока. Там коррозия направляющий обод съела. Плевать. Мне нужно направление запад-восток. И два часа активной работы. Дальше — пусть она хоть на куски развалится.

С электроникой хуже. Все оборудование уникальное. Есть железное правило. Любая железяка для космоса должна быть ремонтопригодна. Тот, кто делал «тарелку», его не знал…

По вечерам иногда включаю компьютер вертолета, врубаюсь в компьютерную сеть мунтов и проглядываю новости. Егерь Хорст (а кто же еще?) проводил до хутора Лианы мунта Ядвигу. Ядвиге тринадцать лет. Хутор вновь функционирует. Сектор Тоби разбили на пять частей и присоединили к соседним секторам. Егерь Роберт послан разрешить территориальный спор между двумя селениями дегов. Егерь Дональд доложил о перемещении голышей (больше трехсот особей) где-то далеко на юге. Мунт Кира победила в чемпионате по стоклеточным шашкам. Честь ей и слава. В секторе егеря Андрэ рухнул древний мост через реку. Патрулирование усложнилось. Это то, что похоже на информацию. Остальное — сплетни. Больше, чем на двадцать минут меня не хватает. Выключаю комп и брожу по берегу. Отвратительное место. Где-то недалеко в море впадает река, и мутная вода имеет неприятный желтоватый оттенок. Я сам выбрал по карте это место. «Мы — везунчики» — говорил Бонус.


Только через четыре месяца осознал, что в тупике. Электронику «тарелки» мне не починить. Есть золотое правило ремонтников: замени неисправную деталь, остальное само заработает. В смысле, чтоб починить, вовсе не обязательно вникать в принцип работы устройства. Достаточно заменить неисправный блок исправным, а потом без спешки найти в нем ту самую неисправную деталюшку. Для этого вовсе не обязательно знать, как этот блок связан с соседними, и для чего служит. Была бы схема, тест-карта, горячий паяльник и запасная деталюшка.

В случае с «тарелкой» золотое правило не помогло… Все ТЭЗы по отдельности работают. Комплекс — нет. Я догадываюсь, что произошло. Те, кто работал на «тарелке», не раз и не два переделывали комплекс под свои нужды. Записи о модернизациях утеряны. Я же восстанавливал электронику по заводской документации. Возможно, в таком виде она в принципе не может работать. Нужны нежные, по локоть золотые руки бригады профессиональных наладчиков.

В тоске неделю шатался по хутору. Брысь, как ни странно, привел его в жилой вид. В комнатах чисто, ни плесени, ни паутины, все блестит, стулья расставлены с точностью до миллиметра. На некоторых, правда, нет сидений, но для кибера это несущественно. Четыре ножки, спинка — значит, стул! В книжном шкафу стройными рядами выстроились бумажные книги. Все пять. Взял крайнюю. Эта книга, видимо, попала в лужу отработанного машинного масла. Брысь ее долго и старательно отмывал. Страницу за страницей. Масло отмыл. Книга рук не пачкает. Типографскую краску, к сожалению, тоже отмыл. Полупрозрачные от впитанного масла страницы девственно чисты.

— Молодец, — хвалю я кибера. — Благодарю за службу!

Услышав похвалу, Брысь тихонько наигрывает «Марш железных парней». Я его этому не учил. Веда? Нет, для нее чужой личный кибер — святое. Значит, Фиеста…

Несколько минут вспоминаю ее хутор, море изумрудной травы вокруг, балкон диспетчерской вышки, антенное хозяйство аэродрома…

Вот именно! Антенное хозяйство. Нужно лететь. Но спин-генератор моего вертолета снабжает энергией весь хутор. Если отключу, останусь без хлореллы.

Неделю восстанавливаю спин-генератор технохутора. С ним ничего серьезного, просто очень много рутинной работы. Пока руки заняты, в голове окончательно кристаллизуется новый план. Отключаю на фиг всю электронику «тарелки», подключаю свою. Моя будет в сто раз проще. Я же не собираюсь звезды слушать. Мне всего две функции нужны: дальняя радиолокация и дальняя связь. По космическим масштабам это даже дальней связью назвать нельзя. 500 тысяч километров — не расстояние для космоса.

По ночам снится женщина. То Звездочка с глазами Веды, то Веда с изящными, тонкими руками. «Пациент, вас мучают эротические сны?» — «Доктор, я не говорил, что мучают.»

Переведи меня через майдан,
Где плачет женщина, — я был когда-то с нею.
Теперь пройду и даже не узнаю.
Переведи меня через майдан.
Пела когда-то Надежда. Все это в прошлом…

Трава… Море травы. Изумрудная, ласковая трава… Волны… Ветер порывистый, и по морю травы гуляют волны. Хочется нырнуть в них, окунуться с головой, сделать глоток из этого изумрудного моря, почувствовать, как он, большой и прохладный, щекочет горло.

На Земле не было такой степи. Сочной, яркой! На Земле солнце выжигало краски. Здесь нет времен года, здесь вечная весна.

Отключаю автопилот. Чуть покачиваю штурвал, чтоб чувствовать массу и инерцию машины. Автопилот посадит рядом с ангаром, откуда я стартовал, а мне лучше сесть поближе к жилой части хутора. Да чего я перед собой оправдываюсь? По штурвалу руки соскучились, вот причина.

Сажусь с ходу. Сильный боковой ветер мешает, нужно бы развернуть машину против ветра, но… легкий крен на борт, гашу боковую скорость, регулятор шаг-газ вверх. Рискуя поймать вихревое кольцо вокруг несущего винта, резко гашу скорость. Шаг-газ вниз. Чуть раскачиваю машину и притираю на четыре точки. Ай да сукин сын! Помнят руки работу.

Фиеста встречает на полосе. С трудом узнаю ее в седой, изнуренной женщине.

— Как ты изменился, мальчик мой.

Я изменился? Забавно. Надо будет взглянуть в зеркало. Пока идем к хутору, объясняю цель визита.

— Конечно, демонтируй. Бери все, что сочтешь нужным, — соглашается она.

Праздничный ужин. Из холодильника извлекается окаменевшая тушка кролика. Посмотрев, как Флаттер насаживает на один из манипуляторов дисковую пилу, я сам берусь за разделку дичи, овощей и фруктов. Разбавляю спирт зеленым, как тархун, напитком. Попутно объясняю, что такое настойка и как их делают.

Ужин проходит в теплой, дружественной обстановке. Фиеста мне рада. Нет, не то слово. Камень с души сняла? Уже ближе, но опять не то. Возвращение домой блудного сына — праздник для матери. Что-то в этом роде.

Чудный вечер. Треплемся о пустяках, о мутации фруктов под воздействием Волны, о намечающемся турнире по го, о перспективе одомашнивания диких кошек, о радиопротекционных (каких-каких? — Р-радиопротекторных!) свойствах чистого спирта. Как быстро организм отвык от алкоголя… Пока не дошел до свинства, завязываю с выпивкой, помогаю Флаттеру убрать со стола и удаляюсь в свою спальню. Тепла твоей душе, Фиеста.

— Что будем делать с пьяным матросом?! — Думал, про себя напеваю, оказалось — ору во весь голос. Бонус любил эту песенку, а Вулканчик всегда сердилась: «Пьяный матрос будет спать на коврике перед кроватью!»

Утром смотрюсь в зеркало. Фиеста была права. Я изменился. Дело даже не в том, что зарос как питекантроп. Так зарос, что шрамов не видно. Я тоже поседел. Не так сильно, как Фиеста, всего лишь до цвета серой мышиной шкурки. Но мне нет и тридцати, а ей за пятьдесят. Беру ножницы, аккуратно подстригаю бороду и гриву. Вновь из зеркала смотрит пятнистая, обгорелая рожа квазимодо. Стоило наводить марафет? Имеет смысл с такой рожей возвращаться к Веде? Или телепатам важна душевная красота? Так я внутри не лучше. Полное единство формы и содержания.

Взбодрившись подобным образом и выпив галлон охлажденной газированой зеленой отравы, иду изучать матчасть. До обеда листаю на компьютере альбомы схем, после обеда — изучаю то же самое в натуре. Хочется плакать или материться. У меня — «тарелка», здесь — фазированные решетки. Конечно, на аэродроме фазированные решетки предпочтительнее…

— Игнат, эту часть плана доверь мне, — говорит Фиеста.

— Не потянут. Они работают в пределах атмосферы и низких орбит. До тысячи километров. На пятьсот тысяч фазированные решетки не тянут.

— Возьмем два поля фазированных решеток — и луч будет вдвое уже. Возьмем четыре поля, разместим в углах квадрата со стороной километр — и твоя «тарелка» покраснеет от зависти.

— А…

— Я же сказала — эту часть работы беру на себя!

— Но…

— Калибровать будем наводя на твой вертолет. Иди, готовь техзадание, паленая твоя шкурка.


— … разговор есть.

— Согласна я, согласна. Если не забыл, мы, мунты — телепаты. Ну не мнись, высказывайся.

— Давай раз и навсегда условимся: что я думаю — мое дело. В зачет идет только то, что сказано вслух.

— И с этим согласна. Не тяни кота за хвост.

— Вопрос о власти… Демократии не будет. Если хочешь участвовать в моем проекте — ты только исполнитель. Решения принимаю я, и ответственность на мне. Твой голос — совещательный. Согласна — работаем вместе, несогласна — отойди в сторону, не мешай. О'кей?

— Игнат, этот проект твой, и я буду тебе помогать. Только ты еще не представляешь, что дает телепатия. Ты сказал — мой голос совещательный. Но любой мунт может убедить тебя в чем угодно. Что реки текут под гору и реки текут в гору, что Волна была и Волны не было, что трава голубая, а небо зеленое в горошек.

— Как это?

— Подыгрывая репликами и направляя твои мысли. Это искусство, но мунты им владеют.

— Все, поголовно?

— Нет, — улыбнулась Фиеста. — Как правило, только те, кто растил и воспитывал егерей.

— А зачем ты мне это рассказала?

— Зачем… Трудный вопрос ты задал. У меня десяток причин рассказать, и два десятка причин утаить. Ты же умный парень. Придумай сам что-нибудь убедительное.


Хорошо, когда энергии до черта. Когда не нужно изобретать велосипеды, выкручиваться штопором, а можно просто работать.

В десяти метрах перед машиной — озеро расплавленной породы. На стреле, вытянутой вперед и вверх — излучатель. Я покачиваю его, равномерно прогревая озеро. Когда-то с помощью этой машины создавались взлетные полосы аэродрома. Теперь мне нужны идеально ровные площадки для установки фазированных решеток — особой разновидности радиолокатора без подвижных частей.

Отключаю излучатель, складываю стрелу и перегоняю машину к следующей площадке. Всего площадок восемь, и расположены они квадратом. Расположение по кругу дало бы бОльшую эффективность. Процента так на три. Но в квадрате есть грубая простота. «Не лови сопли» — говорил инструктор на Земле. «Делай грубо и надежно. Будешь охотиться за десятыми долями процента — потеряешь качество». «Какое?» — спрашивал я. «Простоту, универсальность и перестраиваемость».

Фиеста зубрит радиотехнику. Странно — молодеет с каждым днем. Нет, морщины и седые волосы остались, но больше не сутулится. Голос окреп. В глазах вновь блеск появился. А ведь я загрузил ее работой по самое не могу.

Тяжелая машина движется медленно, степенно. Кабина так высоко, будто на вертолете на малой высоте иду. Колеса с шинами низкого давления почти вдвое больше меня. Корабль степей, не машина. Закончу дела, сяду в нее, подниму флаг одиночества и поеду прямо на восток. Закреплю руль, и пусть идет вперед. К какой-то там матери. Как Корина — вошла в реку и уплыла в неизвестность…

Ага! Вот колышки. Площадка N3. Раздвигаю на полную длину стрелу, включаю на несколько секунд излучатель и обвожу им окружность. Выжигаю траву. Иначе пал пойдет, как на первой площадке. Колышки вспыхивают факелами. Жду, пока прогорит трава и вновь включаю излучатель. Самые противные пять минут работы — это пока чернозем выгорает. От кислого, жгучего дыма респиратор не спасает.

Постепенно черная проплешина превращается в кипящее и булькающее озерцо расплавленной лавы. Адская сковородка. А я — кочегар при адской сковородке — кто? Ну да, он и есть. Ликом страшен и безобразен. И высокой морали в моем проекте не больше, чем в проекте мунтов. Хотя — какая-то извращенная справедливость в нем есть. Все время лезет на ум анекдот об искусственном осеменении коров: когда коровы, получив подарок из пробирки, окружили ветеринара — «А в щечку поцеловать?»

Веда любит кусаться во время занятий любовью. Интересно, она же чувствует мою боль. Извращенка? Хотя — мысли мои тоже чувствует. Может, отвлечь хочет? Как сложно с этими телепатами… Закончим проект, вернусь к ней, оттрахаю до звона в ушах и обо всем расспрошу.

Переведи меня через майдан,
Через родное торжище людское,
Туда, где пчелы в гречневом покое,
Переведи меня через майдан.
Прости меня, Звездочка.

Все, площадка N3 готова. Можно переходить к четвертой. Но лучше — завтра. Если ужин Фиеста готовить будет, то опять желе со сладким сиропчиком. Лучше уж зеленых колбасок наштамповать. Прожарить с диким луком, с картошкой, вымоченной двое суток в проточной воде… Ничего мунты в еде не понимают. Вернусь к Веде — первым делом обучу готовить. Нет, сначала в постель затащу, готовить — потом. Но — в первый же день. Готовить — женское дело.


… кубик к кубику. Прижать боками, они соединятся с тихим щелчком. Выстроить из них цепочку, прижать к прямоугольному полю уже собранной фазированной решетки. Игра для детей дошкольного возраста. Я играю на первой площадке, пара киберов наблюдает за мной, перенимает опыт, еще два складывают решетки на второй и третьей площадках. Флаттер и Брысь, как интеллектуальная элита, обогащенная жизненным опытом, полируют поверхность следующей площадки.

Надо было собирать решетку ночью, по холодку. Подогнать два-три пожарных мобиля, включить фары — и было бы светло как днем. Это работа даже не для кибера, для обезьяны. Повернуть кубик белой стороной вверх, зеленой — вправо, оранжевой — вперед, прижать. Следующий…

— Игнат, уймись. Сходи на речку, искупайся.

— Сходил один такой. Теперь Зверек брюхатая ходит.

— Страус ты. В работу от мира прячешься. А правда, что страусы от страха голову в песок прячут?

— Говорят…

«Страусов не пугать, пол бетонный», — любила говорить Вулканчик.

— Не тормози процесс, дай киберам поработать. Они быстрее сделают! На второй площадке половина решетки сделана, а у тебя только четверть.

Это, конечно, убедительно. Поднимаюсь с колен, покидаю площадку, стаскиваю мокрую рубашку и ложусь в изумрудную траву. Со стороны она кажется прохладной. На деле — ничуть. Жесткая, колкая, пропеченая солнцем. Над площадкой и вовсе струится жаркое марево. Кибер занимает мое место. Первые кубики долго вертит, осматривает со всех сторон, но постепенно набирает скорость. Кубики щелкают как костяшки домино.

— Игнат, когда ты человеком станешь?

— Вот те раз. А сейчас я кто?

— Автомат. Кибер паршивый.

— Почему — паршивый? — лениво обижаюсь я. — На паршивого девушки вешаться не будут.

— Мать твою!.. Мы же телепаты. Неужто объяснять надо.

Почему телепаты вешаются на паршивого кибера? Обаятельный и привлекательный? Это я-то?! Смешно. За что меня любить? Спросить?

— Кто тебе сказал, что тебя любят? Жалеют тебя, хотят помочь, утолить твою печаль. Зверек из-за чего к тебе в постель забралась? Невозможно рядом находиться, когда ты о своей бабе тоскуешь. Господи, любая баба под тебя ляжет, лишь бы душу не рвал.

— Спасибо, родная, ты знаешь, как утешить.

— Не спеши. Это преамбула. Настоящий разговор впереди.

— Уймись. Не тревожь могилу. Кончим работу — уйду в туман, перестану вам на мозги капать.

— Весь ты в этом. Кибер. Выбрал точку на горизонте — и прешь туда как танк. Кто с дороги не ушел, того на гусеницу намотаешь — не заметишь. Оглянись вокруг! Жизнь-то не дается на два срока. Так и будешь до старости гайки крутить? На небо посмотри. Оно голубое, высокое. На лес, на траву посмотри. Ты же сам себя работой в тоску загоняешь. Все слова человеческие забыл. «Больше, меньше, быстрей, медленней, рефракция, интерференция…» А такое слово — «доброта» помнишь? Червь техногенный!

— Я царь… я раб… я червь… я… Не пинай мертвую собаку. Угу?

— Проснись, ирод! Стань снова Человеком.

— Не хочу.


— … Ты знаешь, о чем я хочу спросить.

В наушниках долгое время стоит тишина.

— Игнат, я бы с радостью согласилась родить девочку с двумя руками, но возраст…

Почему именно девочку?

— А остальные мунты.

— Не беспокойся на этот счет. Искусственное осеменение, строжайший генетический контроль — все уже было в истории нашего мира. Ты не придумал ничего нового.

Ну и ладушки. Окидываю взглядом приборный щиток и тащу из кармана книжку. Интересно, как Фиеста время убивает? Вообще-то мы ведем юстировку элементов фазированной решетки. Я поднимаюсь на вертолете на четыре тысячи, Фиеста наводит лазерный дальномер и засекает расстояние до уголкового отражателя, укрепленного на вертолете, с точностью до десятых долей миллиметра — и начинается… Сначала юстировка четырех излучателей, расположенных по углам фазированной решетки. В теории это просто. Излучатели одновременно испускают импульс. Аппаратура на вертолете засекает время между приходом первого и второго сигнала с точностью до пикосекунд. Показания дальномера и вся эта цифирь заносится в компьютер. Потом я перегоняю машину на новое место — и все заново. В результате определяется взаимное расположение элементов фазированной решетки и задержки, вносимые их электроникой. Эти задержки малы, но их учет позволяет значительно повысить точность.

Второй этап. Угловые излучатели считаются опорными, и относительно них юстируются все остальные. Все то же самое, лишь арифметика попроще. Но сам процесс занимает часы. Ведь излучателей на фазированной решетке — как ворса на ковре. Сотни тысяч. В этом и заключается главная сложность — заставить их работать согласованно. Вычислить и внести в компьютер, управляющий фазированной решеткой индивидуальные поправки для каждого, чтоб компьютер ввел поправки в чип управления излучателем. Работа нужная, но скучная до предела. Моя задача — вывести вертолет в нужную точку, включить автопилот и читать комиксы трехсотлетней давности. Задача Фиесты — нацелить лазерный дальномер на вертолет, нажать кнопку на компьютере и тупо смотреть в экран, все ли идет как надо, и сколько осталось до конца.

— Игнат?

— Да.

— Ты Веде говорил что-нибудь о своем проекте? В сети ходят самые невероятные слухи.

— Никому я ничего не говорил. Вообще, никто не знает, где я, и что я делаю.

— Глупенький. Все знают, что Метающий Камни жил на Сумрачном хуторе. Теперь у хутора новое название: Чертог Эрмита. Всему миру известно, что ты чинишь космическую антенну.

— Чей-чей чертог?

— Эрмита. Эрмит — это отшельник. Ты же землянин. Земных языков не знаешь?

— Я не полиглот. Как про мою антенну узнал весь мир?

— В нашем мире живет не так много людей, чтоб можно было затеряться. Кто-то из егерей видел, куда летит твой вертолет. Другой завернул по дороге узнать, что там делается. Кто-то видел, как твой вертолет летит сюда, на мой хутор. Веда предупредила всех, что ты не будешь рад гостям, так что нас не беспокоят. Но вся сеть сгорает от любопытства.

— Ты что-нибудь сообщила мунтам?

— Только то, что ты занят тем же, чем и раньше.

— А… Веда ничего не говорила?

— Господи! Если ты о Зверьке, то беременность у нее протекает нормально. Сейчас Веду вызову, сам поговоришь.

— Нет, не надо.


— … скрести пальцы, начинаем!

Фиеста усмехнулась и, к моему удивлению, скрестила пальцы на ногах.

— Теперь молчи. Твой голос в кибермозг не записан.

Включив микрофон, я подробно, во всех деталях разъяснил кибермозгу корабля схему двухимпульсного маневра снижения орбиты. В обычных условиях хватило бы одной фразы: «Перейди на круговую орбиту высотой тысяча километров». Но я же «везунчик». Если когда-нибудь заведу фамильный герб, изображу на нем рака. По предпочтительному образу действий.

В ангаре корабля размещаются в ряд три шаттла. Первый сбрасывается через люк левого борта, третий — через люк правого борта. Второй шаттл располагается по центру, и своего люка у него нет. Мы с Бонусом садились в первом шаттле. Сейчас его место опустело, и центовка груза нарушена. Чтоб ее восстановить, нужно сместить второй шаттл на место первого, или избавиться от третьего. Но переместить второй шаттл на место первого не удалось. Команда на борт прошла, но не отработала. Будь я на корабле, разобрался бы за десять минут. Наверняка заклинил какой-то швартовый захват. Ржавчина, или холодная сварка. Пара ударов кувалдой — и все… Теперь нужно выкручиваться, изобретать варианты. Лучше всего сбросить за борт оба шаттла. У облегченного корабля больше шансов на удачную посадку. Но для этого нужен человек на борту. Кибермозг не выполнит такой приказ без подтверждения с ходовой рубки.

Неразрешимая задача, скажете вы. Невозможно управлять кораблем со смещенным центром масс. Да, в кибермозг это не заложено. Но я приказал сориентировать корабль против вектора скорости в точке маневра и раскрутить вокруг продольной оси. Эффект гироскопа. Несмотря на смещение центра масс, корабль сохранит ориентацию продольной оси во время маневра.

Команда прошла, от меня больше ничего не зависит. Фиеста зачем-то включает музыку.

— Выруби. По нервам бьет.

— А ты перестань по столу пальцами барабанить.

Убираю руки в карманы. Вскакиваю и бегаю кругами по диспетчерской. Черт, никогда не замечал, до чего по дурацки расположены пульты! Теперь синяк на коленке будет.

— Уймись, непоседа, — пытается урезонить меня Фиеста. — Сделать тебе бутерброд?

— Какой, к черту, бутерброд? Хлеб должен быть коричневым. Понимаешь, коричневым, а не зеленым. А колбаса — красной. От этой зелени меня стошнило бы на Земле.

— Мастер, руки золотые, ты же сам настраивал синтезатор. Я допустила тебя в святая святых — к синтезатору пищи — и что слышу?

— Я не художник. Вкус обеспечил? Обеспечил. Цвет — извини.

— Откуда я знаю, какой вкус у хлеба? Я настоящего в жизни не ела.

— Поверь на слово. Хочешь, поклянусь именем любимой собаки Наполеона Бонапарта?

— Все ясно. Ты не художник, ты чревоугодник.

— Гурман.

— Проглот!

Пока трепемся, Флаттер приносит тарелку зеленых бутербродов и ставит передо мной. Машинально начинаю поглощать верхний. По вкусу — хлеб с ветчиной. По цвету — болотная тина. Спохватываюсь, что своим поведением опровергаю собственный тезис.

— Лопай, лопай, теоретик, — улыбается Фиеста. — До маневра еще семь минут.

— А ты?

— Я фигуру берегу.

За легким трепом время летит незаметно. Мы даже не успели обсудить технику живописи великого Леонардо, когда пришел рапорт с борта корабля. Первый маневр завершен успешно. Расчетный перигей — 1100 км (вместо 1000), параметры орбиты уточняются. Ничего, все в пределах допуска.

— Все! Идем отдыхать. Подробности узнаем завтра.

От нас больше ничего не зависит. Второй маневр будет нескоро. К тому же, вне зоны радиовидимости. С первым мозг справился, а эти железки быстро обучаются.

— Игнат, ну затормозишь ты его. Но он же не сможет сесть со смещенным центром тяжести.

— Не сможет. Со смещенным — не сможет. Бонус бы посадил. Кибермозг — нет.

Замечаю, что вновь нервно барабаню пальцами по столу.

— Не беспокойся, Фи. Все будет хорошо…


— … что хмуришься?

— Неудачно выходит. Так получается, что если над побережьем корабль днем проходит, то над нами — ночью.

— Не вижу проблемы.

— Я ночью спать люблю.

— Хочешь, я вместо тебя подежурю? Ты только объясни, когда на кнопку давить.

— Как только корабль над нами пройдет. Чтоб не смог на этом витке сесть, даже если на пяти «g» тормозиться будет. Ты лучше со мной подежурь, и если я засну, буди пинками.

Фиеста фыркает и смеется. Смех немного нервный. Вся последняя неделя на нервах. Любая мелочь сорвется — и проекту конец. Всей планете конец.

— Хватит философствовать. Ты не представляешь всей силы эволюции, — прерывает меня Фиеста. — Не конец, а отсрочка.

— Миллионов на десять.

— Что для эволюции десять миллионов лет?

— А если вторая Волна? Нам же лет ста не хватило. Еще сто лет, и мы плевали бы на эту Волну. Переждали бы ее в соседней галактике, потом дружно вернулись назад.

О Волне можно спорить бесконечно. Как о погоде. И споры эти ничего не решают.

— Ложимся спать, Фи. Работаем сегодня ночью. Корабль пройдет над нами в четыре утра.


В последний раз перебираю все в уме. Все учтено. Ветер над побережьем будет в сторону берега, в океан корабль не унесет. Если что — глубины там небольшие. Затоплю двигательный отсек, корабль ляжет кормой на дно.

— До прохождения четверть часа, — сообщает Фиеста. Она сейчас координатор. А передо мной всего одна кнопка. Большая и красная. Я нарисовал на ней череп и кости.

— Корабль на локаторе, — информирует Фиеста. Смотрю на экран. Ясная, четкая отметка. Все путем.

— Корабль над нами, — очередной доклад. — Корабль приближается к границе зоны… Корабль в зоне!

Выжидаю еще минуту и давлю на красную кнопку. На корабль пошел сигнал SOS. Кибермозг перебирает тысячи вариантов, хотя на самом деле вариант всего один. Посадочная программа имеет безусловный приоритет. И вероятность благополучного исхода — ноль! Из-за шаттла N3 по правому борту. Сигнал SOS имеет такой же высокий приоритет. Вот два граничных условия. Третье — законы небесной механики. Ну же…

— Есть разделение! — кричит Фиеста. — Отметка на экране локатора разделилась!

И почти в то же время в наушниках звучит голос кибермозга. Корабль сообщает, что в ответ на сигнал SOS на планету будет спущен шаттл N3. Посадка шаттла состоится на следующем витке.

— Получилось! Удалось! Игнат, ты гений!

Устало изучаю ногти. Точнее, тех уродцев, которые растут на месте ногтей на правой руке.

— У нас полтора часа, чтоб убраться отсюда.

— Как — убраться?

— Шаттл не сможет сесть. Он разобьется при посадке. У него колоссальный энергоресурс, и здесь будет колоссальный взрыв. Взрыв разнесет все вокруг, и останется колоссальная воронка…

— Ты не думал об этом… Точно разобьется?

Я криво усмехаюсь.

— Ему пятьсот лет. И он ремонтировался в расчете на полеты в открытом космосе или приводнение. Мы не восстанавливали ресурс посадочных систем. Как только он выпустит шасси… Попытается выпустить шасси… Мы с Бонусом закоротили датчики, чтоб тесты техконтроля не вопили. Там шланги гидравлики сняты, и даже заглушек нет.

— Отведи его в сторону, утопи в океане. Он же нам даром не нужен! Сделай что-нибудь!

— Невозможно. Шаттл идет на сигнал SOS. Это жесткая программа с максимальным приоритетом. Он попытается сесть на взлетную полосу.

— Гад! Сволочь! Что же ты делаешь?! Это моя родина — вокруг. Здесь мои предки жили…

Пусть я гад, пусть я сволочь. Но я обязан был соблазнить кибермозг посадочной полосой аэродрома. Я должен был подобрать факты один к одному, чтоб у него не было альтернативы. Чтоб единственным решением было сбросить за борт шаттл — и тем самым восстановить центровку масс всего корабля. Ближайшая к источнику сигнала SOS посадочная площадка — взлетно-посадочная полоса аэродрома. Для корабля она не годится, но шаттлу — в самый раз. Железный вариант. И он сработал. Значит, я прав?

От хутора не останется камня на камне. Но этот хутор свое отработал. Что важнее, в конце концов? Хутор, или разум на планете???

— Пойду, соберу вещи, — безжизненным голосом сообщает Фиеста. — одолжи на время Брыся.

— Брысь, исполняй команды мунта Фиесты.

— Принято, — отзывается мой кибер.

— Брысь, Флаттер, за мной, — зовет она, и вся троица удаляется. У меня из вещей — пара комплектов грязной одежды, и те в вертолете. Иду проверять машину. Запускаю диагностику, слушаю доклад автопилота, закладываю на всякий случай маршрут. Сажусь на нижнюю ступеньку лесенки и жду. Прибегает Брысь с двумя коробками в манипуляторах. Ставит их у моих ног и застывает статуей.

— Скоро Фиеста придет?

— Информация будет выдана через двадцать пять минут.

С удивлением смотрю на кибера. Вопрос был скорее риторическим. Через двадцать пять минут до прибытия шаттла останется 40 минут. За сорок минут я смогу убежать на десять километров. Или улететь на сто с лишним. Так далеко мне не надо. Можно — на тридцать километров, и спрятаться за ближайшей горой.

Проходит время.

— Фиеста просила сообщить, что останется в книгохранилище. Стены книгохранилища крепкие, они выдержат взрыв. Ты должен лететь. За оставшееся время ты не успеешь вскрыть ворота.

Несколько минут ищу варианты. Если где и можно уцелеть — то в капсуле времени. Фиеста меня переиграла. Со своими книжками решила остаться. Разделить их судьбу. Фанатичка! Срываю крышки с коробок, которые принес Брысь. Конечно, обе пусты.

— Брысь, в кабину!

Перегоняю вертолет к воротам книгохранилища. Ворота заперты. Взорву эти — за ними вторые. Не успею… А взорву — ее взрывом точно убью. Все рассчитала…

Поднимаю вертолет в воздух, и на предельной скорости гоню к знакомой горке. Бегом поднимаюсь на вершину, выбираю ложбинку, ложусь, настраиваю бинокль. Технохутор как на ладони.

Шаттл появляется в рассчетное время. Любой пилот сказал бы, что все идет как надо. Но внезапно машина клюет носом, падает на базальт полосы и скользит по нему долго-долго. Я уже начал надеяться, что все обойдется, когда машина вздулась огненным шаром. Стекла бинокля моментально потемнели, спасая глаза. Но и так видно, как над хутором вырастает неимоверных размеров гриб, как рушатся здания, как сминаются, словно бумажные, стены ангара вертолетов…

Минуты через две-три доходит ударная волна взрыва. На таком расстоянии она не страшна.


Радиации нет. Спин-генератор катера взрывается на субкритическом уровне. Несильный всплеск мягкого рентгена — и все. Если б взорвался генератор корабля, был бы полный набор — альфа, бэта, гамма, короткоживущие изотопы и прочая прелесть наведенного атомного взрыва. Гореть тоже особо нечему.

Связываюсь с кибермозгом корабля и даю отбой SOS-тревоге. Сажаю вертолет у ворот книгохранилища. Первые ворота вдавлены внутрь взрывом. Их даже открывать не нужно.

— Брысь, дай свет!

Бегу ко вторым воротам. Брысь, освещая дорогу, семенит следом. Ворота целы, и даже медленно открываются. Рискуя остаться без ушей, сую голову в щель. Флаттер вращает маховичок ручного привода.

— Фиеста!

Внутри горит только один тусклый зеленый светильник. По потолку и стене змеится трещина с ладонь шириной.

— Фиеста!!!

Теряя пуговицы, протискиваюсь в щель. Брысь пританцовывает с той стороны. Для него щель мала.

Она лежит лицом вниз у самой стены. Осколок бетона уходит в тело под правой лопаткой. Глаза медленно открываются.

— Случайность… — она заходится в кашле. Черная пена пузырится на губах. — Это просто случайность… Не кори себя…

Срываю с себя куртку, рву рубашку на длинные полосы. В зеленом свете кровь на полу — черная.

— Брысь! Аптечку из вертолета! Быстро!

Сказать кому — не поверят. Осколком бетона… Не плитой, не по голове… Не бывает острых осколков бетона! Это неправильно, нелепо. Курам на смех. Даже группы крови не знаю… И времени в обрез. Кораблю два витка до посадки.

— Не трогай осколок… Ускоришь… Легкое пробито…

Я лихорадочно шарю по карманам. Охотничий нож, перочинный нож, Леска, иголка с полуметром нитки. Мало. И шансов мало. Правое легкое, видимо, придется удалить. Я не хирург, чтоб зашить. «Не бойтесь крови» — говорил инструктор. «Возможно, вам придется оперировать себя». Тащу из заднего кармана фляжку и споласкиваю руки вишневой настойкой. В ней 70 % спирта.

— Иг… кх-кх-кх… Восстанови капсулу. Пусть потомкам…

— Молчи. Экономь силы перед операцией. Сейчас Брысь принесет аптечку, вколю заморозку и начнем.

— Не успеешь. Не отступай, Игнат. Доведи дело… Не говори девочкам про гены… егерей… Не надо им знать… Скажи Веде, чтоб молчала… Я…

С синхронным цокотом подбегают два кибера. Брысь протягивает раскрытый подсумок аптечки.

— Опоздали мы, ребята…

Закрываю ей глаза, поднимаю тело на руки, несу в вертолет. Отвезу на свой хутор, положу в холодильник. Сейчас некогда хоронить. Сейчас нужно встречать корабль. Как нелепо и глупо — в спину осколком бетона…


Все успел, все подготовил. Вертолет стоит на вершине пригорка. Отсюда отличный вид на море, и отличная радиовидимость всей траектории посадки. До восхода солнца четверть часа, до появления корабля в зоне радиовидимости 35 минут. Обхожу машину кругом, пинаю зачем-то колесо шасси и ложусь в жесткую, прибитую ветром траву. Жую изумрудную, горькую как полынь, сухую и твердую травинку. Полчаса… Можно расслабиться на тридцать минут. Смешно — глаза слипаются, а сердце частит с перебоями. Как я устал от этой планеты…

Чистый-чистый лежу я в наплывах рассветных,
Перед самым рождением нового дня…
(Врал поэт. День рождается, но одежда заскорузла от пота и крови)

Три сестры, три жены, три судьи милосердных
Открывают последний кредит для меня.
Просыпаюсь от мерзкого вяканья сирены.

Точно так завывала сирена общей тревоги корабля, когда за бортом нарастала Волна. Вскакиваю в кабину вертолета, отталкиваю Брыся и шлепком ладони по пульту отключаю будильник.

Дурацкая была идея. Теперь руки трясутся. И предчувствие тяжелое…

Локатор вертолета уже засек входящий в верхние слои атмосферы корабль. Не пройдет и получаса, как решится судьба этого мира. На корабле банк генофонда. Здесь, на планете восемь сотен мунтов, восемь сотен организмов, готовых принять и выносить оплодотворенную яйцеклетку. Здесь семь сотен егерей, которые могут отобрать здоровых, половозрелых голышек, привести на хуторы для искусственного осеменения. И помочь растить детей. Здесь множество не до конца одичавших дегов. Здесь на складах несколько тысяч портативных хромосомных анализаторов. Строжайший генетический контроль, искусственное осеменение — и уже через два поколения мы получим жизнеспособную колонию с населением не менее пятидесяти тысяч человек. Искусственное осеменение и строжайший генетический контроль уже были в истории этой планеты. Дело погубила последняя волна колонистов. Я не изобретаю ничего нового. Я даю планете последний шанс.

Если сядет корабль. Если эта латаная-перелатаная консервная банка пятисотлетней выдержки сумеет приводниться в целости и сохранности.

Корабль уже входит в плотные слои атмосферы. Облако плазмы вокруг него исчезло, и я вновь могу принимать телеметрию. На удалении 170 отказали приводы рулевых поверхностей правого борта. Закрылки, элероны, правый киль — вне игры. Ничего, пока не смертельно. Передаю на борт команду подключить к управлению двигатели ориентации. Варварство, все равно, что гвозди микроскопом забивать, но экономить рабочее тело незачем. Это последний полет корабля.

Телепатию нужно сохранить. Сейчас все настроены против. Но пройдут годы, окрепнет разум на планете — и о ней вспомнят. Я должен создать и сохранить банк генофонда телепатов. Я посвящу этому жизнь… если старая жестянка сумеет сесть.

Удаление сто десять, высота семнадцать тысяч. Все по графику, за исключением нагрева корпуса. Жаростойкое покрытие отслаивается пластами. Не смертельно. Покрытие свое дело выполнило. Приказываю кибермозгу не экономить хладагент.

Удаление сто. Нарушение герметичности корпуса. Герметизировать все отсеки.

Удаление 88. Сбои в системе охлаждения правого спин-генератора. Это серьезно! Все грешки по правому борту. Заглушить правый спин-генератор! Питание всех систем переключить на левый спин-генератор.

Две с половиной минуты… Чтоб заглушить спин-генератор корабля нужно две с половиной минуты. Все остальное неважно. Мелкие поломки — мелочи жизни. Но если рванет генератор, в небе расцветет удивительный цветок — хризантема. Цветок на могиле разума этой планеты. Две с половиной минуты…

— Продержись! — молю я. — Ради Звездочки, ради Тоби и Бонуса, ради Лианы и Фиесты продержись… Чтоб у книг Фиесты нашлись читатели. Она же на книги жизнь положила.

Две минуты.

— … ты не должен взорваться. Ты последняя надежда этой планеты. Надежда не должна умирать. Не может, не должно такого быть, что все зря. Все, что мы пережили, все, ради чего смерть, кровь и пот, ради чего я тяну эту лямку. Продержись две минуты — больше ничего не прошу…

Полторы минуты.

«Я — ваша Надежда», — говорила Вулканчик. Наша Надежда умерла первой. Мотаю головой, отгоняя воспоминание.

Продержись, сукин кот, хотя бы ради ее памяти.

Минута…


08.02.1999 — 06.01.2000

Шумилов Павел Робертович ЖЕСТОКИЕ СКАЗКИ СКАЗКА N5 КОШКИН ДОМ

– Всю жизнь мне не хватало мощности компьютеров. Сначала память была такой крохотной, что ни о чем серьезном в принципе не могло быть и речи. Ну какую задачу можно пустить с перфоленты на сорока восьми ка ОЗУ? Однако, что-то пускал… Скупой рыцарь… Этот образ преследовал программеров той поры постоянно. Сэкономить каждое слово, каждый байт… Как иначе, если в формуле движения Луны по орбите больше тысячи членов. А тебе дается на все, про все тридцать два ка шестибайтовых слов. Однажды я провел за терминалом оба выходных, загоняя модуль системы в лист ОЗУ. Лист – это 1024 машинных слова. На диске он – зона. По-современному – кластер. Писал, конечно, на ассемблере. На автокоде – по-русски. Не влезало триста команд. Загнал. По десять минут на команду. Да-да, три тысячи минут. Но какой результат! Жаль, через десять лет списали последнюю "шестерку".

Потом наступила новая эпоха. Постепенно подтянулась память. Теперь хронически нехватало мощности процессоров. Задачи, конечно, тоже изменились. А потом появилось это семейство кластерных процессоров. И вдруг я обнаружил, что компы достигли идеала. На своей "птичке" могу промоделировать любую задачу, на которую хватит фантазии. Нет, за ИИ снова браться не буду…

Сильва лизнула лапу и принялась умываться.

– Тебе не интересно?

– Рассказывай. Я слушаю, – мурлыкнули колонки где-то в залежах старых журналов под крышкой секретера.

– ИИ – это область потенциально опасных исследований. Понимаешь, нельзя создать искусственный интеллект. Но можно создать условия для возникновения ИИ. Человеческий интеллект тоже развивается из одной оплодотворенной яйцеклетки. Вот эту яйцеклетку я и создал еще в прошлом веке. Хорошо, тогда компьютерные сети были в зачаточном состоянии. Сейчас мой Sinter натворил бы бед…

Сильва подняла мордочку

– Опять эти байки про пользу инстинктов?

– Опять, – вздохнул я.

– Времени у тебя много, – потянулась, выгнув спинку Сильва. – Заведи собаку и убеждай ее. Она будет преданно смотреть тебе в глаза и во всем соглашаться.

Конечно, во многом Сильва права. Кошки живут пятнадцать лет, люди намного больше. Пять лет из своих пятнадцати Сильва оставила за хвостом. И насчет собак права. Кошки гуляют сами по себе и смело смотрят на королей. По телевизору. Где еще увидишь живого короля? И разговор об инстинктах – как заезженная пластинка. На 33 оборота. Такой же старый и безнадежный спор. Но Сильва меня любит. Я утверждаю, что любовь – это инстинкт. И одного этого достаточно, чтоб оправдать их пользу. Что говорит Сильва? Что это чушь собачья, что это не любовь, а привычка, что лучше жить в тепле и уюте, чем голодной под лестницей. Что ей вполне достаточно, что я ее люблю. Браки по расчету самые крепкие. Мы в ответе за тех, кого приручили. И те-де. На самом деле чушь собачья. Вот сейчас сидит и заднюю лапу вылизывает. Инстинкт? Инстинкт! Линяет ведь. Потом ее шерстью рвать будет.

Кончила вылизывать лапы, попыталась вымыть за ушком и сморщила носик.

– Иди сюда, шлем сниму.

– Фффф!

– Умоешься – снова надену.

Укоризненный взгляд, и нервное подергивание хвоста. Оба смотрим на хвост. Хвост – тоже аргумент в споре об инстинктах. Поэтому он прижимается лапой и вылизывается.

Да, возвращаться к компьютерному варианту ИИ я не стал. Но как-то встретил школьного друга, разговорились, и я зашел к нему на работу. До сих пор помню дату – 12 июня 2018 года. Белые ночи, пустые коридоры, сонная старушка на вахте… Пили растворимый кофе, хвастались, вспоминали однокласников. Потом я скачал ему из сети и помог настроить пакет символьной аналитики. Объяснил, что надо сделать со сдохшим принтером/сканером. И впервые увидел кошку в нейроиндукционном шлеме. Не только увидел, но даже помог надеть и подключить этот самый шлем. Кошка была против…

На этом и конец истории, если б… Если б у меня дома не было кошки. Наш отдел снабжения до сих пор припоминает мне комплект нейроиндукторов, заказанных якобы по ошибке. Мой друг хороший парень, но он медик. Он никогда не занимался сейсморазведкой нефтяных месторождений, никогда не обрабатывал на компе результаты томографического обследования. К чему я это? Анализ трехмерки требует сложнейшей математики. То, что делал Петр – это примитив, детские игры. То же самое, что электрод в мозгу, но без самого электрода. Измерение в точке. И комп у него слабый. Новый, но с монопроцессором. Анализ трехмерки в реальном времени никогда не потянет.

Я сделал свой шлем. Десяток эластичных кошачьих шапочек без индукторов позаимствовал у Петра (У него их сотни. Кошки часто их рвут.) Нейроиндукторы заказал через отдел снабжения. Дома собрал, прокрутил на компе, матюгнулся, разозлился и неделю приспосабливал чип концентратора информации. Без этого полсотни индукторов забивали эфир и глушили друг друга. После недели труда отступать было поздно. Или стыдно. Перед собой. Такой уж у меня характер. Сильва, конечно, была против шапочки. Но я это предвидел. Кормление – только в головном уборе. И после трех разорванных "тренировочных" шлемов, двух укусов и множественных следов когтей, консенсус был найден. Пришла пора надевать шлем с электроникой.

Первичную, грубую картину нейроактивности мозга я получил почти сразу. Очень помог пакет программ сейсморазведки подводных нефтяных месторождений. Не надо удивляться. Суть та же. На множество датчиков приходит суперпозиция множества полей и волн. Нужно разобраться, откуда у какой волны ноги растут.

Разобрался. Красивые картинки на экране – и все в условных цветах. Хотел уже позвать Петра и похвастаться, но для начала решил сам поднатаскаться в терминологии. Хотите верьте, хотите нет, но то, что я сделал, тянет на докторскую. Почему? Потому что я – первый! Потому что медики не занимаются нефтеразведкой. Потому что моя картинка на три порядка превосходит то, что им когда-либо удавалось получить. Потому что я огреб такой объем информации о деятельности мозга, с которым не представлял, что делать. Даже не знаю, как объяснить. Наверно, в этой каше можно выделить и проследить результат каждого сигнала, поступившего в мозг. Вот я пальцем касаюсь кошачьего уса. И по картинке прокатывается голубоватая волна недовольства. Думаю, это недовольство. А чем еще это может быть? Вам понравится, если всякие вас за усы трогать будут?

Все понятно? К науке мои догадки никакого отношения не имеют. Наука – та, что я скачал из сети – каменный век. Да, набрался терминологии. Корка, подкорка, дендриты, аксоны, экстероцепторы, интероцепторы… То, что в учебниках, и то, что передо мной на экране – как фотография рядом со стереофильмом. Ни объема, ни динамики. Рано перед Петей хвастаться. Или совсем не стоит. Он же в этом не разберется. Не программер. Все равно ко мне пристанет. Эту инфу фильтровать и фильтровать надо. Откажу ему – подлецом буду. Подразнил конфеткой – и не дал…

Опять влез не в свое дело. Такая у меня дурная привычка – затыкать собой дырки. Влезать именно туда, где никого нет, но кто-то очень нужен. А потом из этой дыры не вылезти. Потому что я единственный и незаменимый. На меня трудовой коллектив рассчитывает и надеется…

В общем, ничего я Пете не сказал. Решил сначала сам покрутить модельки на компе, поуправлять, если получится, кошачьим менталитетом. Начал с простого. Отрицательная обратная связь. (Это когда комп через нейроиндукторы не только читает активность мозга, но и слегка ее гасит.) Положительная обратная связь. Качка. (Это когда полярность обратной связи меняется по синусоиде.) Положительная на кору, отрицательная на подкорку – и так далее. И доигрался. В детали ноу-хау вдаваться не буду, но добился… Пробудил в кошачьем мозгу интеллект силы необычайной. Почему необычайной? А вы объем кошачьего мозга с человеческим сравните. Чтоб уравнять шансы, сравнивайте не со взрослым человеком, а с трехлетним ребенком. Сильве тогда около трех было. И мозг у ребенка поменьше. Но все-таки, почти на два порядка больше кошачьего.

Думайте как хотите, но гениальность моя в том, что я распознал в поведении Сильвы пробуждение интеллекта. И именно в том режиме фильтрации/ подавления/стимуляции. Хотя вначале принял за обычную "подсадку" типа наркотической зависимости. Тем более, что в режиме подавления активности двигательных центров Сильва выглядела как нарк под дозой.

Но Сильва не только полюбила наши опыты. Она заметно поумнела. Вы когда-нибудь видели, чтоб кошка звала вас к компьютеру? А чтоб шлем приносила? Собаки хозяину тапочки приносят. Вы от кошки такого добейтесь! И без всякой дрессировки. Так что область мозга, способную стать речевым центром, я искал вполне осознанно. И нашел. Остальное – старания Сильвы. Смею надеяться, осознанные старания. Во всяком случае, она так говорит.

– Спать ложиться будешь, или опять в интернете на всю ночь?

– Буду, – вздыхаю я.

– Тогда поставь мне Сетона Томпсона.

Достаю старинный, еще пятидюймовый сидюк, задвигаю в такой же древний дpайв. У Сильвы свой комп. Малюсенький компаковский ноутбук почти двадцатилетней давности. В нем одна писиэмсиашка со внешним сидиромом и сетевичок на "маме". Только не надо на меня бочку катить, что жаба душит любимой кошке нормальный комп поставить. Проблема чисто техническая. У ноутбука клавиатура крошечная, до любой кнопки можно лапой дотянуться. Вам бы понравилось вдоль "клавы" бегать? То, что экран черно-белый, не имеет значения. У кошек нет цветного зрения. У ежиков, говорят, есть. Сильва говорит. Где-то вычитала, и теперь завидует им черной завистью.

Засыпая, вижу, как Сильва входит в сеть. У нее много друзей в сети. Я опасался, что неверной репликой Сильва выдаст свою нечеловеческую породу. Все-таки, уровень информированности пятилетней кошки отличается от уровня взрослого человека. Была разработана легенда. По легенде Сильва – прикованная болезнью к кровати семилетняя девочка-вундеркинд. Интернетом пользуется тайком от папы, поэтому в гости к ней ходить не надо. Крепкая легенда. Сильву знают в десятке чатов. Но голосовые чаты я все-таки советовал не посещать.


Босс заснул. По принятой у людей терминологии мне полагается звать его хозяином. Но душа не лежит к этому слову. Поэтому он Босс, Большой Вождь, Потомок Обезьяны, а иногда – Бесхвостая Мартышка. Но если очень меня достанет – Безносый Вонючка. Правда, вслух я этого ни разу не произнесла. Это жуткое оскорбление, Вдвойне жуткое, потому что справедливое. Обоняние у него на нуле. Он это сам знает. Но говорит, что слабое обоняние компенсируется цветовым зрением. Сомнительная компенсация, потому что зрение у него тоже слабое.

Это не злопыхательство. Это логичный и точный анализ наших сильных и слабых сторон. И сильных сторон у него больше. Я завидую ему и белой, и черной завистью, но не подаю виду. Чему завидую? Долголетию и объему головного мозга. А чтоб скрыть зависть, маскирую ее под невинный грешок. Собачусь с ним каждый день по поводу инстинктов. Якобы только холодный разум способен править миром. Глупость страшная, но сколько убедительных аргументов можно привести в ее защиту!

Заглядываю мимоходом в несколько чатов. Открываю окно "Ночного кинозала". Какой-то бесконечный сериал. Ха! В прошлой серии у хозяйки мотеля жила черная кошка, а в этой она удивительным образом превратилась в кота. Как люди смотрят подобную чушь? Переключаю на мультики. Том и Джери. Да еще на английском. Могла бы за пару месяцев выучить язык, но боюсь. До ужаса боюсь, что память переполнится. Мой мозг такой маленький по сравнению с человеческим. И я – первая. Испытатель. Если переполнится память, кем я стану? Склеротичкой, или маразматичкой?

Закрываю лишние окна и выхожу из интернета. Сегодня по плану Сетон Томпсон. "Рассказы о животных". Хотя подозреваю, что животных у него нет. Те же люди, "только рубашка другая".

Выключаю ноутбук со сложным чувством. Я забыла, какой была раньше. Больше не могу дать экспертную оценку творчеству человека. Ну и пес с ним, с прошлым! С кем поведешься, с тем и наберешься, как Босс говорит. Сладко потягиваюсь, выгнув спину. И кто выдумал, что кошки – ночные животные? Это всего-навсего вопрос воспитания. Непонятно другое – зачем я поддерживаю Босса в этом заблуждении?

Включаю свет в коридоре. Все выключатели в нашем доме расположены по буржуинскому стандарту – на уровне мужского достоинства Босса. Это его жест доброй воли. Якобы символизирует равноправие разумных видов.

Ну вот! Равноправие равноправием, а дверь в туалет опять захлопнул… Ладно, сегодня прощаю, не буду будить.

Вспрыгиваю на корзину с грязным бельем и выполняю акробатический номер. Задние лапы на корзине, передние – на дверном косяке. Теперь нажать лапой на дверную ручку… Ссыпаюсь на пол. Но задача выполнена. Дверь отошла на пару сантиметров. Выпускаю когти, открываю лапой. Как там у Войновича? Кто дерьмо сдает отлично, тот… Равноправие равноправием, но дерьмо из ящика за мной Босс убирает. Есть во всем какая-то сермяжная справедливость.

Вспрыгиваю на кровать к Боссу, располагаюсь в ногах и зеваю. Надо утром напомнить, что вискас кончается. Да чтоб картошку себе не забыл купить.


– С добрым утром, мурлыка.

– Муррр.

Люблю полчасика поваляться утром в постели. Сильва тоже любит. Мурлычет и толкает меня передними лапками, словно топчется. Но время!

– Тебе что на завтрак? Фарш или рыбки?

– Колбаски.

Мы с Сильвой любим полукопченую. Городскую или краковскую. Последний кусочек колбаски я намеревался съесть сам. Но видно, не судьба. Крошу мелкими кубиками и ссыпаю на Сильвино блюдечко. В каждом деле свои секреты. Блюдечко должно быть теплым – ошпарено струей горячей воды из-под крана. Потому что колбаса – из морозилки. А мы долго ждать не можем. Кушать хочется. Лапками перебираем от нетерпения.

Пью чай с молоком и с легкой завистью смотрю, как Сильва уминает колбаску.

– Тебе что сегодня поставить?

– Энциклопедию по медицине и Канта.

Вставляю в сидюки указанные диски.

– А память не боишься переполнить?

– Боюсь, – признается Сильва и нервно дергает хвостом.

– Не скучай. До вечера.

– Не забудь вискас, делиз-комплит и картошку.

Пока спускаюсь на лифте, размышляю, зачем Сильве Кант. Надо будет самому почитать. Потом обдумать, как уговорить Сильву переехать на дачу. Мурлыка считает себя киборгом. Половина интеллекта в голове, половина в компьютере. Хотя это неверно. Комп только помогает активизировать скрытые резервы мозга. Как массаж помогает спортсмену. Когда идет фаза подавления активности центров, мозг, поднатужившись, ищет обходные пути, активирует новые связи. Когда фаза подавления сменяется фазой стимуляции, новые связи закрепляются, активность их растет. Комп просто массажер извилин. Сотню раз объяснял это Сильве. Выключение безопасно. Я десятки раз отключал его для профилактики. Правда, выбирал моменты, когда киска спала. Но Сильва все равно боится потерять себя. Не позволяет снимать шлем больше, чем на пять минут. До дачи ехать два часа. Сначала на метро, потом на электричке. За это время эффект внешней стимуляции сойдет на нет. В первых опытах я определил длительность последействия. От пятнадцати минут до получаса. Сильва готова два часа сидеть в темноте в наглухо закрытой корзинке, если я смогу подключить шлем к ноутбуку. Но это нереально. Ноутбук слабенький. В нем обычный, не кластерный процессор.

Кроме практических вопросов типа переезда на дачу нас мучают философские. Точнее, меня мучают. Сильва все давно разложила по полочкам.

– Никакой новой цивилизации ты не создал, – утверждает она. – Ты создал киборга. Без твоего ящика я – зверь. Ящик без меня – свалка железа. Только вместе мы что-то стОим. Но заметь – обе части заменяемы. Можно взять другой комп, и можно взять другого кота. Вы, люди, никогда не будете тиражировать этот эксперимент.

– Почему?

– Гордость не позволит. Представь, надели вы шлем Буренке. Мозг у нее о-го-го какой! По интеллекту она всех вас за пояс заткнула. А рук у нее нет. Что получится? Вы ее кормите, поите, говно за ней убираете. А она за вас думает. Кто после этого царь природы, а кто раб? И на бойню вы ее не осмелитесь потом отвести. Совесть не позволит. Своих неизлечимых сумасшедших вы не усыпляете, стыдитесь. Пусть без шлема Буренка двух слов связать не может, но была разумной. Так на фига вам это надо?

Права стервочка полосатая, во всем права.


– Доброе утро, мурлыка!

– Муррр!

Смотрю, как на кошачьей мордочке меняются эмоции. Сначала растерянность, потом сердитое недовольство. Сильва соскакивает с постели, спешит к ноутбуку, вдавливает клавишу включения. Музыкально чирикнув, комп просыпается. Сильва открывает окно редактора, торопливо стучит лапкой по клавишам, оборачивается ко мне и требовательно мяучет. Давно я такого не слышал… Откидываю одеяло, сую ноги в шлепанцы.

– Что тут у тебя?

На экране надпись: "Проверь колонки!!!"

Направляю "ленивчик", на комп, давлю кнопку. Экран оживает, высвечивает окно телевизора. Идет программа утренних новостей. Что-то где-то потонуло, что-то приняли во втором чтении с перевесом в три голоса.

– Колонки работают.

Недовольство на мордочке сменяется испугом.

– "Я не могу говорить", – торопливо выбивает на клавиатуре лапка.

Сажусь за комп, вызываю NETSTAT. Интересно… Просматриваю логи.

– Твой шлем отрубился в два часа ночи.

Сильва в ужасе.

– Успокойся, пушистик. Парадокс ситуации в том, что если ты боишься, значит бояться как раз не надо. Вот если б шлем работал, а ты не могла говорить, тогда – да…

По глазам понимаю, где Сильва видела эти парадоксы.

– Иди сюда, малышка. Починю я твой шлем.

Сильва вспрыгивает ко мне на колени. В первый раз вижу, чтоб охотно рассталась со шлемом. Отстегиваю подкладку на липучке, достаю универсальный тестер… Проблема яйца выеденного не стоит.

– ТЭПка сдохла, – сообщаю Сильве. ТЭПка – это Топливный Элемент Питания. По существу, та же батарейка, только в десять раз дороже. По идее, их можно заправлять спиртом. Только после зарядки они текут и нужный ток не держат. Надежней новый купить.

– Пойду с работы, куплю.

Сильва не хочет ждать, когда я вернусь с работы. Готова на любое унижение, но ждать до вечера не может. Звоню на работу, беру пол отгула.

Когда возвращаюсь из магазина, Сильва сидит в интернете. Сразу в двух чатах. Жалуется друзьям на судьбу. Насчет ТЭПки – правда, но остальное – ее буйная фантазия. Начало диалога с экрана уплыло, поэтому не могу понять, где эта ТЭПка стояла. Все дружно ей сочувствуют и осуждают мою непрактичность. Пока меняю ТЭПку, Сильва ласкается и бодает меня головой под локоть. Надеваю шлем…

– … твою мать! Так можно заикой сделаться!

– Кто тебя ругаться научил?

– Хорошо-то как! Словно мышку поймала!

– Сильва, ты понимаешь, что произошло?

– Маленькая катастрофа. Лишний раз убедилась, насколько я завишу от твоего ящика.

– Ты десять часов жила без шлема. И себя не потеряла. Какой из этого вывод?

Сильва настораживает ушки.

– Беру с субботы отпуск и едем на дачу! Лето в разгаре, а еще грядки не вскопаны.


Сижу в электричке, по просьбе Сильвы читаю Ларошфуко. Сильва лежит у меня на плечах воротником и тоже читает. Как выясняется, она читает вдвое быстрее меня. Видимо, дело в размерах мозга. Ее мозг компактнее, импульсы доходят быстрее. В рюкзаке у меня большой комп, в одной сумке продукты, в другой – Сильвин ноутбук, паяльник, тестер и три десятка сидиромов. Называется – народ едет на природе отдохнуть.

Закрываю Ларошфуко, и Сильва недовольно фыркает. Но мне надо подумать о философских вопросах. Вопросы чешутся – сказал бы Малыш. Оказалось, что шлем нужен только на начальном этапе. Стимулированный мозг получил новое качество – разум – и не хочет с ним расставаться. Любое живое существо крупнее кошки на планете Земля – потенциально разумное. Крупных неразумных видов больше нет! Собаки разумны, коровы разумны, лошади разумны, свиньи – гении математики. Жирафы, антилопы в Африке, белые медведи, крокодилы нильские. Все они теперь – братья по разуму. И это знаю один я. Вопрос: нужно ли об этом знать всему человечеству?

Мы едим мясо. Практически, каждый день. Я люблю мясо и не намерен от него отказываться. Со вчерашнего дня я – каннибал. Ем братьев по разуму. Мы все каннибалы. Дикость! Что будет, если человечество получит эту горькую пилюлю. Проглотит, или подавится?


– Понимаешь, котенок, – объясняю я Сильве, – этот шлем очень легко изготовить. Даже сейчас комп со шлемом стоит меньше пяти тысяч баксов. При серийном производстве специализированных чипов вместо компа можно снизить стоимость в десять раз. Может, в пятьдесят раз. Сто баксов – это не деньги. Месяц-другой в шлеме – и готово новое разумное существо. Хоть кролик, хоть мишка гималайский. Захочет мишка переходить на вегетарианскую диету? А волк?

– Ты пропустил пунктик. Без шлема мы остаемся животными.

– Шлем – это мелочь. Мы учим своих детей больше двадцати лет. В яслях, детском саду, школе, университете. Со школы дети знакомы со шлемами виртуальной реальности и сложнейшими интерактивными обучающими программами. Можешь не верить, но твой шлем лишь на чуть дороже шлема виртуальной реальности. Два месяца в нейрошлеме на фоне десяти лет школы – это мелочь. Еще одна обучающая программа, не более.

– Но вы рождаетесь разумными.

– Мы рождаемся ПОТЕНЦИАЛЬНО разумными. Почитай про Маугли, Тарзана и что об этом думают настоящие ученые. А потом посмотри на себя в зеркало. Тебе всего пять лет, но стиль мышления вполне взрослый, IQ высокий. Уровень информированности пока отстает, но это дело наживное.

Сильва довольно жмурится, облизывает лапку и пытается вымыть за ушком.

– Сколько лет ты учился?

– Закончил институт в двадцать три года.

– Мрррак! Забудь о животных, думай о людях, – советует она. – Появятся, или нет другие разумные виды, зависит только от людей.

– Появятся. Куда они денутся. Понимаешь, Мурлыка, время одиночек миновало. Медицинская наука сейчас поставлена на промышленную основу. В нее вкладываются огромные деньги. Это армия ученых. Они не пройдут мимо.

– Говоришь, время одиночек прошло? В зеркало посмотри.

Оборачиваюсь к зеркалу, и не сразу понимаю, на что намекает Сильва.

– Ах, вот ты о чем?! Нет, Сильва, все не так. Я использовал то, что наработала другая армия. В нефтеразведку вкладывается куда больше денег, чем в медицину, вот она и вырвалась вперед. Но это временно.

Надолго задумываюсь о причинах отставания медицины. Нет, думать надо не об этом. Есть у нас другой путь? Можем мы сегодня отказаться от мяса? Дудки! Да, идут разговоры о биофабриках, на которых в чанах будут выращиваться культуры мяса. Говядины, китятины, медвежатины, морской львятины… Но дорого! Живая корова дешевле в восемь раз. И еще пятьдесят лет дешевле будет.

Так что человечеству в ближайшие пятьдесят лет лучше не знать о моем открытии. Оно, человечество, физически не готово. Обеспечу человечеству шок с непредсказуемыми последствиями, расцвет вегетарианства, волну самоубийств, волну холодного цинизма и – как следствие – падение стоимости жизни по всем моральным категориям.

Захочет человечество голодать и поголовно переходить на фрукты-овощи? Нет. Ели мясо, едим и есть будем. Раньше – зверей, теперь – разумных существ. Образованные разумные будут есть необразованных. Уровень образования – как отмазка от сковородки. Нет, есть еще критерий. Бычка за год откормить можно, а человеческого оболтуса – 18 лет. Экономически невыгодно. Новый критерий селекции разумных. Кстати, в обе стороны работает…

Решено! Человечество не должно знать о моем открытии. Пусть я сволочь, пусть злой гений, черный ангел, дерьмо на палочке, но пятно будет лежать только на моей совести. Сделал открытие – сделаю и закрытие. Не привыкать. Я обязан это сделать!

Тогда что у меня в активе и что в пассиве для закрытия? Разложим по полочкам.

Минусы: доступность нейроиндукторов, мощных компов и математических пакетов сейсморазведки.

Плюсы: поголовное увлечение медиков пакетом томографического и резонансного анализа. Здесь он не тянет, но это еще понять надо.

Плюсы: Отсутствие хоть сколько-нибудь значительного числа специалистов широкого профиля. Типа моего.

Минусы: Хватит и одного спеца. И эти охламоны могут объединиться в группы из двух-трех человек.

Плюсы: Моя гениальная идея прокачки мозга. Мое ноу-хау. Побочный результат пятнадцати лет занятий искусственным интеллектом. На этом я выигрываю лет десять, или около того…

Что показывают весы? Что я просто обогнал всех лет на десять. А потом придет какой-нибудь лохматый аспирант, вчерашний студент – и повторит от нечего делать мое гениальное открытие.

Вывод: замалчивать мало. Нужно активно закапывать открытие. Вот дьявол! Опять влез не в свое дело. И это дело опять меня засосало. С головой. Как вонючее болото.


Не отрывая взгляда от норки, Сильва нервно бьет хвостом.

– Она думает, у меня других дел нет! – жалуются мне колонки рядом с телевизором. Сам комп спрятан под столом.

– Забудь о ней. У меня где-то мышеловка была.

– Только попробуй! Заставлю самого съесть!

– Это моя добыча! – реву я, подхватываю Сильву и валюсь на диван.

– Дяденька, не смей обижать маленьких! – пищат колонки. Некоторое время боремся. Сильва атакует и побеждает.

У кошки четыре ноги

Позади у нее длинный хвост

Но трогать ее не моги

За ее малый рост, малый рост!

Пою я, распластанный на диване. Сильва слушает, склонив голову на бок.

– Очень правильная песня, – оценивает она. – Ты прощен! Но о мышеловке забудь! Мыши мои. Не смей их ловить или подкармливать.

– Согласен! Но птички – мои.

– Крупные – твои, мелкие – мои, – предлагает Сильва.

– Наоборот – согласен.

– Ты берешь крупных птиц и крыс сверху!

– Торг здесь неуместен! – категорически заявляю я.

– И червяков для рыбалки, – выкладывает последний козырь Сильва.

– Отдаю тебе червяков. Я себе на месте накопаю. Ладно! Ты берешь мелких птиц, а также тлей, комаров, колорадских и прочих жуков.

– Шантажист. Твоя взяла. Но голуби и крупнее – мои!

– По рукам!

– По лапам! Червяков тоже можешь забрать себе.

– Я этого не забуду, любимая. Каждая третья рыбка – твоя!

Довольная Сильва задирает мордочку, чтоб я снял шлем, слизывает с блюдечка таблетку кошачьего антисекса, подмигивает мне и идет на прогулку. Дел много. Нужно осмотреть и заново пометить участок… Или только коты метят? Надо у Сильвы спросить. Но осмотреть и объяснить соседским котам, кто есть кто – это надо… Много дел. А я приступаю к чайной церемонии. К ритуалу. Тщательно, до скрипа отмытый чайник ошпариваю кипятком. Две ложки заварки из одного пакетика, одна из другого. Перемешиваю смесь, встряхивая чайник, нюхаю запах и заливаю крутым кипятком. Теперь – накрыть колпаком и четыре с половиной минуты глотать слюнки. У меня для этого дела даже песочные часы куплены. На три минуты и на пять. На четыре с половиной песочных часов не делают.

Пока настаивается чай, распахиваю окна на веранде. Снимаю колпак, нюхаю пар из носика. Хорошо…

– Лаванда, горная лаванда… – мурлыкаю, наливая в маленькую фарфоровую чашечку на блюдечке с голубой каемочкой. Отпиваю глоток. Чудесный вкус, просто божественный. Тонкий, чуть-чуть терпкий. Маленькими глотками выпиваю всю чашку. Но тут просыпается голод. Чайные церемонии откладываются в буфет до следующего раза. Наливаю божественный напиток в граненый стакан, сверху – три ложки сахара и ложка варенья. Картину морального падения дополняет бутерброд из двух разрезанных вдоль сосисок на толстом ломте хлеба.

Только закончил перекус, как на подоконник вспрыгивает Сильва. Перепрыгивает на стол – по чистой скатерти грязными лапами! – и кладет передо мной птенчика-желторотика.

– Из гнезда выпал?

Кивает и подталкивает добычу ко мне лапкой. Мол, вы это просили – вот вам!

Вздыхаю, согреваю несмышленыша в ладонях.

– Иди, показывай.

Сильва сигает через подоконник, а я, позавидовав ей, выхожу в дверь. Ага! На моем доме появилось ласточкино гнездо. Одалживаю у соседа лестницу и возвращаю непоседу домой. На ехидной мордочке Сильвы проступает задумчивое выражение.


Могу ли я закопать открытие? Почему – нет? С искусственным интеллектом ведь удалось. Конечно, процесс требует постоянной работы, активной переписки с работающими в этой области. Стоит только ослабить внимание, как появляются новички, готовые пересмотреть аксиомы. Их нужно критиковать, ободрять, обучать, снабжать ссылками на научные труды предшественников. В общем, тихонько подталкивать в болото.

Метод в общем-то простой. Объявить опасное направление исследований тупиковым, вдоль и поперек изученным, а интересное, красивое, но неохватное – самым перспективным. Не то, чтоб это направление было полным тупиком, но на его разработку десяти жизней не хватит. Зато и выход будет безопасным. Не искусственный интеллект, а имитатор ИИ. Без творческой фантазии, но предсказуемый, и поступающий разумно в самой сложной ситуации.

Теперь мне нужно повторить то же самое в медицине. Объявить глобальное исследование мозга по моей методике пройденным этапом, разбить мозг на ряд функциональных узлов, утопить специалистов в исследовании узких тем. Пусть роют глубоко, но узко. Главное – свести к минимуму исследование общей карты мозга. Общая карта – во всех деталях – должна быть опубликована во всех источниках. Якобы, ничего нового здесь открыть уже нельзя. Надо уточнять детали.

Прекрасно! За исключением пунктика. Для этого мне придется изучить общую картину, натаскать Петю, в крайнем случае – открыться ему. Петя – поймет. Да, наверно, придется ему открыться. Тогда за нашей спиной сразу встанет авторитет института, имена трех академиков. Медицина и физиология – не кибернетика. Области консервативные, склонные к чинопочитанию. Итак… План есть. Работу, конечно, придется менять…

Зачем я влез в это дело? Спаситель человечества…


Босс опять озабочен своими проблемами. У двуногих яйцеголовых два любимых вопроса: Кто виноват, и что делать? С первым вопросом все ясно, но второй Босс варьирует. От "Что делать дальше?" до "И что теперь делать?" Его проблемы. Не хочу в них вникать. Пусть это эгоизм. Имею право. У меня своих проблем выше хвоста. Если буду собирать в голову всю мировую скорбь, переполнение памяти точно заработаю. В любом случае, при моей жизни мир измениться не успеет. И не фиг думать! Тихо!.. Та-а-к! Пират пожаловал. Видный мужик. По моей территории как по асфальту ходит… Унюхал мою метку. Эй ты! Не смей свою ставить! Хотя, ладно, ставь, кобель. Но главная здесь я. Сейчас ты это поймешь. Я спокойна, я абсолютно спокойна. Хвост спокоен. Иду знакомиться. Э-э-э… Постой, ты куда??? Стой! Стой, сукин кот!

Стыдно! Сорвалась на банальный кошачий вой. Что-то я сделала не так. Но ведь никакой агрессивности не проявляла. Только хотела подойти. Трус! Тебе же хуже. Ничего. Тут еще Черномырдин, Персик и два бездомных живут. Серенький и Отмороженное Ухо. Без мужика не останусь.

Спор насчет инстинктов проигран по всем статьям. То, что казалось бесспорным в городе, здесь рассеялось как дым. Но лицо (лицо морды, или мордочку лица) я, конечно, сохранила. Как? В городе я ходила в шлеме, а здесь – без! Шлем не только стимулировал разум, но и подавлял инстинкты. Железный аргумент.

О! Серенький идет. Не Пират, но тоже не из последних. Я дружелюбна, добра, приветлива. Хвост вверх, мурлыкаю, иду на контакт… Прстой, куда же ты? Постой, глупенький! Не убегай…

Что за чудеса? Босс рассказывал, три года назад эти сволочи гоняли меня по всему участку. Я сама помню. Смутно, но помню. Запах, метки на моей территории, страх и неуверенность. Все прощаю подлецам.

Ну ладно, ночь любви не состоялась. Будет ночь кр-р-ровавой охоты. Нет, не бойся, лупоглазая, не на лягушек. На себя посмотри – кому ты такая нужна? Холодная, склизкая… Шерстью сначала обрасти, чудовище.

Шорох… Внимание! На мягких, полусогнутых тихонько крадусь за бревном… Выглядываю из-за торца… Крыска… Не очень крупная, но… Нужны мне неприятности? Но будет забавно иметь ручную крысу.

Выхожу из-за бревна и сажусь перед млекопитающим. В первый момент крыска оскаливает зубы, прижавшись к земле. Но я не нападаю, и чешуйчатохвостая смелеет. Чуткий носик приходит в движение, а потом и сама тварь спасается бегством. Не очень быстро, сохраняя достоинство. Совсем не так, как коты. Ни следа паники. По идее, должно быть наоборот. Надо с Боссом посоветоваться. Хватит ему циклиться на своих проблемах, пусть для отдыха о моих подумает.

Тут в голову приходит любопытная мысль. Есть выход для Больших Братьев. Мышей будут есть. Фермы по разведению леммингов появятся… Мясомолочный лемминг – звучит? Мышиные окорочка. Босс зайдет в магазин и скажет: "Взвесьте мне кило мышиной вырезки". Мурр!


– Есть кто дома?

– Заходите, Марь-Семеновна.

– А я вчера вечером иду, вижу у вас свет горит.

– Вам чая налить?

Марья Семеновна – моя соседка. Вдова. Живет через дом и имеет на меня виды. Отлично готовит, видная, крепкая, все на своих местах. На пять лет моложе меня. Один недостаток. Если существует деревенское радио, то Марь-Семеновна – его радиостанция. Знает все обо всех. И исповедует в душе лозунг хакеров всех времен и народов – информэйшен маст би фри. То есть, если что узнала – через день знает весь дачный поселок. На это мы с Сильвой пойти не можем. Никак. Несмотря на…

Пою Марь-Семеновну чаем с крекерами и узнаю все местные новости. Сильва вспрыгивает на подоконник и перебирается ко мне на колени. Ласкается, изображает обычную кошку. Новости интересуют ее даже больше, чем меня. Поэтому поддерживаю беседу, задаю полагающиеся вопросы.

– Ой, засиделась у вас, а дочка просила со внуком посидеть, – спохватывается Марь-Семеновна. – Беда у нас со внуком-то. Димке два с половиной года, а еще не говорит. Доктора говорят – последствия родовой травмы, нейротомографию делать надо. А как ее сделаешь, если очередь на полгода вперед. Они, паразиты, два дня для государства работают, а пять – коммерчески. На государственной-то машине…

В голове словно триггер сработал. Мне нужно изучать мозг, а Димке нужно сделать нейротомографию. И у меня есть с собой все необходимое. Нужно только шлем чуть-чуть перекроить.

– Марь-Семеновна, томографию и я вам могу сделать. Я ж как раз подрабатываю тем, что медикам аппаратуру налаживаю. Да на Сильве испытываю. Приносите завтра внука, сделаем все в лучшем виде. Но медики вам главного не сказали. Чтоб точный прогноз дать одного сеанса мало. Нужно недели две каждый день томографироваться. Тогда вроде фильма получится – сразу видно, как мозг развивается.

Еще минут десять обсуждаем детали, показываю на экране запись работы кошачьего мозга. Картинка в условных красно-сине-желтых тонах выглядит очень убедительно. Марь-Семеновна не знает, как меня благодарить. А Сильва начинает нервничать.

– Не беспокойся, – говорю я киске, как только за соседкой закрывается дверь. – Голос не потеряешь. Я тебе вместо шлема сделаю ошейник всего с четырьмя нейроиндукторами. Для снятия речевого сигнала вполне хватит. Сможешь все время в нем ходить.

Сильва моментально успокаивается.

До утра сижу, работаю. Сначала паяльником, потом иголкой и сапожным шилом. Примеряем ошейник, и начинается критиканство. Мол, толстый, тяжелый, сам попробуй такой носить… Хоть бы оценила, что с ходу, без отладки заработал. Эх, сам себя не похвалишь – никто не заметит. Поэтому хвалю себя сам, и даже угощаю стаканом крепкого кофе. Сильва ехидничает, что кофе стаканАми не пьют.

– Буржуи не пьют, – парирую я и приступаю к переделке шлема. Тут работа чисто портняжья. Нет, поторопился радоваться. Кое-где надо провода удлинить. Все равно – просто. Проводки, конечно, тонюсенькие, работа как у часового мастера. Но это работа для рук, не для головы.

В седьмом часу гашу мощную, двухсотваттную лампу с рефлектором, выдергиваю из розетки вилку трансформатора на 36 вольт для паяльника, сдвигаю Сильву на край постели… Как разделся и лег, уже не помню.

Утром (если два часа – это утро) проверяю шлем. На себе. Долго-долго колдую с параметрами программы. Кошачьи мозги, оказывается, отличаются от человеческих сильнее, чем я думал. Это уже за пределами автоподстройки программы. Наконец, все готово. До прихода соседки остается чуть меньше часа. Приделываю к ручке громкости колонок хвостик-стрелку. Теперь Сильва может сама убрать звук, чтоб не ляпнуть что-то при гостях. Сильва опять критиканствует. Предлагает мне купить плэер и переделать его в маленькую радиостанцию.

– Зачем? – искренне удивляюсь я.

– Чтоб не спрашивали, почему у тебя вечно наушники в ушах. Или хочешь, чтоб я с тобой по сотовому общалась.

– Разумно, но лень возиться, – сообщаю я ей. – Давай, отложим.

– Давай позавтракаем, – вносит она встречное предложение.

– Давай, – вяло соглашаюсь я. – Но готовишь ты.

Сильва ехидно улыбается и сигает за окно. Через секунду возвращается с мышкой в зубах.

– Специально для тебя берегла. Молоденькая, вкусненькая!

– Спасибо, родная. Но она такая маленькая, а я такой большой… – вяло отбиваюсь я.

– Вчера крысу видела. Сейчас поймаю. Есть будешь?

– Сдаюсь, сдаюсь, сдаюсь. Твоя взяла.

Сильва довольно жмурится. Пока готовлю обед на двоих, Сильва излагает идею мышиных ферм. Идея мне откровенно не нравится. Хотя индейцы у Фенимора Купера крыс ели… Нет, все равно не нравится.

Ровно в шесть приходит Марья Семеновна с внучком Димкой. Я начинаю жалеть, что взялся за это дело. Внучок – явный дебил. Весь в папу-алкоголика. Про папу мы наслышаны. Наградил жену ребенком-дауном, пропил половину мебели и был с позором изгнан. Ладно, это не мои заботы. Надеваю шлем, и пока завязываю тесемочки под подбородком, Димка пускает слюни мне на руки.

– Ой, какой у нас чепчик! А смотри, какая киска, – воркует Марь-Семеновна, пока я запускаю комп и подстраиваю программу. Потом добросовестно, в течении десяти минут записываю 3-D картинку. От скуки читаю лекцию по строению человеческого мозга. Марь-Семеновна слушает и подтирает Димке слюни.

Когда она уходит, нарезаю из записи два десятка трехмерных слайдов и компоную из них нечто вроде мультфильма. Даже после такой обрезки мой мультик совершеннее того, что дает сегодня аппаратура медиков. Но это хорошо. Пусть видят, что у кого-то есть более совершенная аппаратура. Больше уважения к пациенту будет.

На ночь сбрасываю на ноутбук тексты Фенимора Купера и Карла Мая. Сильва хочет знать, кто такие индейцы, которые крыс ели.


У Сильвы проблемы. Коты чуют в ней нечто чуждое и разбегаются. Сильва в трансе. Я тоже ничего не понимаю. Но факт налицо. Не убегает один только Персик. Но он несовершеннолетний. Тинэйджер. Трехнедельным был отнят у матери и вырос среди людей. Теперь он – последняя надежда Сильвы. Моя киска приваживает его к нашему дому и гладит по головке. Лапкой. А потом еще спрашивает, чем ее поведение отличается от поведения обычных кошек. Персик принял ее за маму. Какой уж тут секс. Только следующим летом…

А я опять не сдержался. На третьем сеансе после обычной записи включил свою программу прокачки мозга. Марь-Семеновну усадил пить чай, и пока мы пили… К концу сеанса Димка впал в полусонное состояние. Голова склонилась на плечо, изо рта – слюни, из носа – сопли, мутный взгляд никуда. "Притомился, задремал", – решила Марь-Семеновна. Было видно, как ей стыдно за внука. А я припомнил, что после первых сеансов Сильва выглядела не лучше.

На следующий день Марь-Семеновна привела Соню, Димкину маму. Опять был чай, демонстрация красивых картинок, лекция по строению мозга, про функции коры, подкорки, таламуса и гипоталамуса. (Не задеть бы стимулирующей волной гипоталамус.) Потом мне была прочитана лекция про радикулит и народные методы борьбы с оным. А Димка балдел, проходя второй сеанс стимуляции мозга. Так и пошло. Я разыскал сидюк с диснеевскими мультфильмами, спустил вниз со второго этажа кушетку и устроил маленький кинозал. Пока гости смотрели мультфильмы, пили чай, одаривали меня вареньем и пряниками, Димка получал сеанс стимуляции мозга.

Ночами я сидел, изучал записи. Выделил около сорока нервных центров, сравнивал, анализировал, рылся в литературе и ничего не понимал, если честно. Опознал десяток центров. Зрение, слух, обоняние – то, что можно было синхронизировать с внешними событиями. Была еще проблема. Мозг – сложнейшая машина. При повреждении какого-то участка соседние берут на себя его функции. Зря я начал изучение с мозга идиота. Кстати, про родовую травму – это выдумки. Нету ее следов. Во всем виноват лишь папа-алкоголик. Но не буду нарушать легенду.

На седьмой день Димка перестал пускать слюни. Активность коры и подкорки значительно возросли. Я испугался и прекратил сеансы стимуляции. Только наблюдение. Но процесс пошел. Активность коры продолжала возрастать.

Через две недели Соня сказала мне, что сына не узнать. Появилась координация движений, эмоции, интерес к окружающему. Сеансы произвели на него просто волшебное действие.

– Да бросьте, при чем тут сеансы? Просто настал момент такой. Копилось-копилось и как нарыв прорвался. Вы слышали про переход количества в качество? – нес околесицу я, усаживая ее перед экраном компьютера. – Ньютон в детстве тоже отставал в развитии. Был хилым и болезненным. Вот смотрите, это первый день, это – пятый, тут девятый, четырнадцатый. Видите разницу?

– Скажите, мне теперь не нужно вести его к доктору?

– Если заметите, что мальчик развивается ненормально – обязательно сводите, – уверенно советую я. – Человеческий мозг – удивительный механизм. Обычно он использует лишь малый процент своих возможностей. Одни говорят, один процент. Другие – десять. Димкин мозг из-за родовой травмы отставал в развитии. Теперь включился защитный механизм, и в работу вступили скрытые резервы организма. Природа все делает с перехлестом. Если раньше он отставал в развитии, то теперь будет наверстывать за троих.

– Почему это началось? Что послужило спусковым крючком?

– Трудно сказать, – сочиняю я, не покраснев – Может, свежий воздух, витамины, овощи с огорода. А может, мультфильмы, которые мы тут смотрели. Или еще что-то. Мы так мало знаем о мозге.

Соня кивала головой, а я водил курсором по экрану и грузил ее научной терминологией. Потом перевел разговор на простое и понятное – игрушки, головоломки, конструкторы, кубики-рубики… Соня поддакивала и вся светилась изнутри материнским счастьем. Эх, проклятая разница в возрасте… Будь она хоть на пятнадцать лет старше… Еще девочка девочкой… Стар я для девочки.

Батюшки! А ведь у Сильвы те же самые проблемы. Рыжий малолетний Персик. Точно говорят – кошка вся в хозяина. Но с чего она решила, что я зациклился на судьбе цивилизации? Никакая это не идея-фикс. Просто размышляю вслух иногда…


… Через месяц Димка заговорил. Скоро его будут звать вундеркиндом.

– Он вдруг говорит: "Птичка!" И швырк в нее кубиком, – захлебываясь от восторга, рассказывала Соня. Я сумел натянуть на лицо улыбку. Попасть в ласточку дутым пластмассовым кубиком – это говорит не просто о хорошей – о невероятной координации движений. Не спорю, можно списать на случайность. И все же. Речь, координация… Какими еще достоинствами я наградил Димку? Не удивлюсь, если он вырастет гением. И это после семи сеансов. Всего четыре часа в шлеме…

Холодно и пусто на душе. Что мне ТЕПЕРЬ делать?

Имею ли я право скрывать такое открытие? Оно же выводит человечество на качественно новый уровень! Гениальность станет нормой. Слабоумные излечатся за несколько сеансов. Первокласники на переменках будут играть в шахматы на уровне гросмейстеров. Исчезнет само понятие – умственно отсталый. Шлемы-стимуляторы изменят наш мир.

И очень скоро кто-то догадается надеть шлем на собаку, лошадь, мишку в зоопарке… Корова посмотрит грустно в глаза доярке и скажет: "Не отнимайте у меня сына. Пошлите меня на бойню вместо него".

Что мне делать с открытием?

– Неужели так трудно решить? – интересуется Сильва, вылизывая лапку. – Всего два варианта. Похоронить, или обнародовать. А хочешь совет? Надень шлем на себя. Станешь умненьким-благоразумненьким, и все станет ясно.

Надеть шлем на себя? Нет, ни за что, никогда! Боюсь. А вдруг не стану гением? Вдруг мозг уже настолько окостенел, что дорога в светлое будущее старикам закрыта?

Или наоборот. Стану гением. Настолько же выше окружающих, насколько люди выше животных. Интересно видеть вокруг себя одну непроходимую тупость? Остаться одиноким среди толпы идиотов. Нет, это не по мне. Стар я уже для таких опытов. В компании друзей может и решусь. Но один – никогда! Только вместе со всем человечеством! А другие захотят умнеть?

Мой шлем способен вывести все человечество в гении. И превратить всех крупных животных в разумных существ. Разумные будут есть разумных. Потому что больше есть некого. Но пусть мы решим продовольственную проблему. Волки не станут есть кроликов. Антилопы не пойдут на обед к аллигаторам. Все дружно начнут плодиться и размножаться. Что станет с биосферой?

Смотрю на неумело сшитый детский чепчик с тремя десятками радиодеталек и жгутиком проводов. Эта вещь способна разрушить наш мир. Нет, не способна, а точно разрушит. Мир станет умнее, технологичнее и жестче. Но будет ли новый мир лучше?

Что мне делать с этим чепчиком?

17.10.2000 – 30.10.2000

Шумил Павел ЖЕСТОКИЕ СКАЗКИ СКАЗКА N6 К ВОПРОСУ О РАВЕНСТВЕ ПОЛОВ

Вы, как судьи, нарисуйте наши судьбы,

Наше лето, нашу зиму и весну…

Ничего, что мы чужие, вы рисуйте!

Я потом, что непонятно, объясню.

Б. Окуджава
… Что еще осталось? Купить хлеба, сосисок, забрать из яслей Сонькиного звереныша, и хватит на сегодня. За квартиру заплачу завтра. Хорошо, что в яслях совместное содержание. Маленькие — они все звереныши. В детском саду уже раздельно. Девочки — направо, мальчики — налево. Справа — белоснежные крахмальные халаты, слева — грязные фартуки и сетки на окнах.

Не буду я сегодня борщ варить. Немного бульона осталось, четыре картофелины очищу, сосиску и кусок колбасы порублю — вот и суп. Сонька возмущаться не будет — сегодня вообще ее очередь готовить.

Самчик… Самечик. Ласковый, домашний. Потерялся, бедненький? Голодный, наверно? Держи сосиску, не скули так жалобно. Что у тебя на ошейнике написано? Ага, адрес. Дом знает… Так ты на этой улице живешь. Нечего подлизываться, домой иди.

Ну вот, прогнала, теперь сердце не на месте. А вдруг с хозяйкой что случилось? Дура я, дура. Хозяйка, может, каждый день его на улицу проветриться выгоняет, а я разнервничалась. Уведут самца, будет знать! Еще сосиску сожрал, проглот.

Вот и ясли. Где Соня? На работе, где же еще. Нет, нет, все нормально. Иди ко мне, мой маленький. Домой хочешь? Вы простите нас, что так поздно. Он хорошо кушал? Да, постараемся пораньше забирать. Соня позвонила, сказала, что не сможет. Я после работы сразу сюда.

Ох, какой ты медлительный! Быстрей шевелить ногами можешь? Не хнычь, не хнычь, на ручки не возьму. У меня сумка тяжелая. Ну ладно, иди на ручки. Держись крепче. Ездите вы на нас. Рожай вас, корми… Ну вот мы и дома. Слазь, звереныш. У меня сейчас руки отвалятся. Не хнычь, придет твоя мама, ужинать будем. Ох, горе мое! Куда ж ты сырую картофелену в рот тащишь.


Утро. Трясусь в переполненном вагоне подземки. Изучаю объявления в газете. С чего бы? Книжку забыла, бестолковая, а кроссворд еще вчера разгадала. Почти весь.

— Связи длительной командировкой отдам хорошие руки самца 17 лет Звонить после 19-00 354-8384 Нидия

А может, тут и не пахнет командировкой. Стыдно признаться, что надоел мальчик, вот и пишем про командировку.

— Уезжаю север, продаю самца 23года Дрессирован Знает 15 команд А/я14931

Да… Куда ж тебе на север с самцом.

— Связи беременностью сдам самца длительный срок

Здесь все честно. Получила, что хотела, самец больше не нужен.

— Сдаю самца Стерильный активный 32 года

Надо понимать так, что беременности мы боялись, но и удовольствия терять не хотели. Поэтому свели на операцию, семенные каналы перевязали. Теперь у нас всегда стоит, нам всегда хочется, уже хозяйку затрахали до мозоли в интимном месте…

— Люди добрые, я слаба здоровьем стала. Возьмите, если можете. 52 года, но крепкий и здоровый. Неприхотливый и спокойный, детей любит.

Ох, какая я черствая и циничная стала. Пока на такое объявление не наткнешься, всякие гадости о людях думаешь. А с чего? Может, студенточку из первого объявления распределили на три года в какую-то тьмутаракань. В общежитие. Не в питомник же ей дружка сдавать… А про старых самцов да питомники я по долгу службы наслышана. Попадется это объявление на глаза службе социального кондиционирования — и придет к старушке солидная пожилая женщина. Скажет, что устала жить одна, заберет самца. А через три-четыре месяца старушка получит телеграмму, что самец ее скучает и болеет. Захочет забрать — все только рады. Накачают самца транквилизаторами по самое немогу, он будет как больной. Но быстро выздоровеет при любимой хозяйке. А не приедет за ним хозяйка — еще через месяц вторая телеграмма. Мол, помер с тоски. На самом деле, конечно, усыпят болезного. Мало кто из самцов своей смертью в городах помирает. Да и вообще их мало стало. Сонька, отчаянная натура, отказалась аборт делать.

А ведь всего сто лет назад самцы составляли почти половину населения. Их рождалось даже больше, чем девочек. На полпроцента, но больше. Микроабортов не было, а пол ребенка узнавали только когда он на свет появлялся. Теперь пять из шести — как узнают, что мальчик — сразу аборт.

Не успела раздеться — на ковер к шефу. Почему отчета лаборатории нет? Да потому что контрольная серия опытов расходится с ее, шефа, гениальной гипотезой. Нет, не ошибка и не выброс. Отклонение далеко за три сигма.

Дальше можно не слушать. Машинально киваю и изучаю панораму во всю стену. Вид на площадь и наше главное здание сто лет назад. Никаких автомобильных пробок, никаких толп, спешащих неведомо куда. Редкие прохожие, повозки и рикши. Хорошо выдрессированные самцы тянут легкие двухколесные тележки. Одиночные и двойки. Дамы высшего света выезжали на четвернях. Да, сто лет назад не возникало вопросов, к чему пристроить самцов. По многим проспектам проезжать на лошадях разрешалось только ночью. Дабы самцы не испугались и не понесли. И штраф был весьма высокий.

В деревнях самцы ценились еще выше. На них пахали и боронили, возили воду, дрова и навоз. Они крутили жернова мельниц и насосы у колодцев. Они жили долго. Жизнь и работа на свежем воздухе способствуют долголетию. Самцы в городах живут намного меньше. Впрочем, статистики мало и она недостоверна. Самцы в городах редко умирают своей смертью.


Возвращаюсь в отдел. Я делю комнату с Лармой — подругой, начальником аналитического отдела института и моим непосредственным начальником. На столе — распечатка данных последнего опроса общественного мнения. В анкете семь вопросов, но нас интересует выборка только по двум: «Хотите ли вы, чтоб ваш мальчик родился разумным?» и «Хотите ли вы, чтоб все самцы обладали интеллектом?»

На первый вопрос 63 процента ответили «да», 28 — «нет». Остальные — «не знаю», или «я вообще не собираюсь рожать». На второй вопрос «да» ответили только 34 процента. Понимаем ли мы себя?

В 370-м году до нашей эры Гипатия Сатаринская начала собирать в монастырь наиболее разумных самцов. Самцы второго поколения не отличались особым интеллектом. Зато третье поколение не уступало первому. А мальчик из четвертого заговорил. Когда об этом узнали в городе, разъяренная толпа сожгла монастырь, а всех выбегающих побила камнями.

За последующие века было не меньше десяти попыток повторить эксперимент. И ни одной удачной. Возможно несколько вариантов. Наиболее вероятный — говорящий ребенок родился гермафродитом. В детстве они похожи на мальчиков.

— Сильно досталось? — сочувствует Ларма.

— Не больше, чем всегда. У нее сегодня критические дни?

— Не сердись на Магду. У нее семнадцать лет каждый день критический. С тех пор, как своего мальчика в наш виварий сдала. Думала, легче будет, если он рядом. А вчера его на острый опыт взяли.

— Ох, боже мой. Кто взял?

— Третья лаборатория. Да нормально все закончилось. Получил десяток электродов в мозг, теперь снова весел.

Знаю я, чем третья лаборатория занимается. Дистанционно управляемый самец. Не очень мне это нравится, но коммерческий успех института — их рук дело. С тех пор, как в продажу поступил радиоошейник, потерявшихся самцов стало намного меньше. Есть у третьих и идея-мечта. Чип искусственного интеллекта, имплантируемый непосредственно в мозг самца. Кибернетическое подобие естественного интеллекта. Пока технология обеспечить подобного не может. Но лет через сто… Если не вымрем раньше.

Говорят, пессимист — хорошо информированная оптимист. Это — обо мне. Мы, отдел аналитики — мозг института. К нам стекается вся социологическая информация и масса примыкающей. Все знают, что рождаемость падает. Но мы знаем, почему и на сколько каждый год. Падает рождаемость самцов. Особенно — в городах. Города не способствуют ни содержанию, ни выживанию самцов. Есть и другие прелести. Обеднение генофонда, например. Причина ясна. В городе на десять женщин приходится один активный самец из питомника. У каждой среднестатистической девчонки — десять сестренок… Биологически наша цивилизация не приспособлена к жизни в городах. А что делать?


Дома, уплетая макароны по-флотски, рассказала Соньке про шефа и ее сына с электродами в мозгу. Зачем — сама не знаю. Она мне в ответ — свою страшилку. Главбуха их больницы посадили на пять «баранок» строгого режима. А ей сорок пять стукнуло. Это выходит — последнего пацана в пятьдесят рожать.

Говорят, идея заменять простую отсидку рождением мальчика для питомника родилась в нашем институте. Не верьте. Я наводила справки в архиве. Но, как бы там ни было, система действует уже пятьдесят лет. Если раньше сажали на год, на три года, на пять лет, то теперь — на одну, три, пять беременностей. Предельный срок — двадцать пять. (Ни разу не слышала, чтоб кому-то больше десяти давали.) Искусственное осеменение, в год по мальчику. Одного кормишь грудью, другого уже носишь. Без перерыва. Называется — «баранка». Как говорят на зоне, тяжело только первые пять «баранок». Потом привыкаешь.

А под конец ужина Сонька меня убила.

— Тони, скоро опять всю тяжелую работу придется тебе делать.

— Ты — опять??!

— Да! На этот раз — девочка! — и сияет как медный чайник.

— Сонька, ты с ума сошла!

Долго-долго ласкаем друг друга в постели. Сонька строит планы и уговаривает меня родить. Я молчу. Нам было хорошо вдвоем, нам хорошо втроем, будет хорошо вчетвером. Дети укрепляют семью. Опять же статистика. Потом начинает хныкать звереныш. Пока Сонька его утешает, засыпаю.


— … Да самца ты боишься, вот и все твои принципы, — сердится Сонька, натягивая на звереныша синий комбинезончик с разрезом между ног. — А пока вырастет тот самец, которого ты не боишься, тебе ж сорок пять исполнится. Поздно рожать будет.

— О каком самце ты говоришь?

— Тетя Тони еще не проснулась. Нас в упор не замечает, — жалуется Сонька зверенышу. — Тетя Тони, посмотри сюда! — и машет мне его ручкой.

— Ох, ехидные вы оба. Совсем засмущали девушку.

Надо купить в аптеке прокладки, поэтому еду на работу не подземкой, а переполненным автобусом. Перед птичьим рынком автобус надолго застревает. Во всю ширину проспекта марширует колонна демонстранток с кумачовыми плакатами. Ну да, выборы правящей партии раз в десять лет происходят. Но зачем же движение перекрывать? «Голосуйте за стабилистов! Стабилисты решат все ваши проблемы!» — кто в это поверит? «Стабилисты обладают реальной программой выхода из этнического кризиса!» Если так, почему эта программа не лежит на моем столе? Конечно, за три срока от реалистов все устали. Закон природы — самая плохая политическая партия — правящая. Но на такие лозунги не клюнет и последняя дура. Может, демонстрацию организовали реалисты? С целью дискредитации и те-де?

На работе первым делом сажусь за комп и посылаю запрос в секретариат партии стабилистов об их этнической программе. Буквально через полчаса приходит ответ. Отлуп то есть. Просят продублировать запрос по официальным каналам. В голове включается счетчик. День — на сбор подписей, три — на доставку туда, три — оттуда, три недели на волокиту там. Когда придет ответ, им можно будет подтереть задницу.

Жалуюсь на судьбу Ларме.

— Составь бумагу, а остальное доверь мне, — с кровожадной улыбкой на губах предлагает она. Это называется — нашла коса на камень. Если стабилисты хотят официальную бумагу, они ее получат. Уже завтра. На цыпочках забегают. У Лармы половина нынешнего Совета консультировалась.

Не успела поставить точку, как — вызов на ковер.

— Поздравляю, — говорит шеф. — На тебя персональная заявка. Поезжай в питомник, они тебя ждут и надеются.

— КУДА???

— В питомник. Дубрава-12. У тебя там друзья?

— В первый раз о таком слышу.

— Странно. А они тебя знают. В общем, поезжай, у них проблемы с самцами. Что-то сложное и неотложное. Командировку оформим задним числом.

— Но я аналитик. Можно, я хоть медика возьму?

Шеф на секунду задумывается.

— Бери. Но чтоб сегодня уже у них.

Медики все на картошке. Помогают сельскому хозяйству. Бегу к генетикам. Элла кривит губы, но выделяет мне в помощь практикантку Керочку. Ну спасибо, подруга! Приди ко мне за чем-нибудь!

Нет, не придет она ко мне. Потому как не секу я в генетике. Разве что зимой зайдет — горные лыжи клянчить. Моя специализация — социология. Сколько раз давала себе слово хоть по верхам генетики пройтись…

Звоню Соньке, чтоб не волновалась, и на институтской (какой почет!) машине отправляемся с Керочкой разыскивать Дубраву-12. Водит Керочка так себе, но скорость любит. Покрепче затягиваю ремень безопасности, прижимаюсь щекой к мягкой коже обивки и делаю вид, что дремлю. С закрытыми глазами не так страшно. Почему я вечно комплексуюсь? Почему просто не отругаю эту соплячку? Вот Сонька — человек дела. Она бы не стала терпеть. Что бы сделала Сонька? Сама села за руль и — тапку в пол! До упора! Нет, не буду я Соньке подражать. Пусть Керочка ведет.


В питомнике нас встречают как родных. Сначала плотно кормят, потом рассказывают историю заведения, хвастаются дипломами и медалями. Никак не могу перевести разговор на причину срочного вызова. Наконец, все съедено, все спиртное решительно отвергнуто. Тянуть кота за хвост больше нет повода. И администрация раскалывается. В шестом корпусе самцы ночью сильно беспокоятся и отказываются спать. Недавно туда подселили серию самцов из Крайнего Тауркана, не может ли это быть причиной?

— А отселить таурканцев не пробовали? — интересуется Керочка.

— Ждем вашей рекомендации, — развела руками директор.

Идем знакомиться с ситуацией на месте. Шестой корпус — самый дальний. За забором уже лес. Заходим. Вольеры чистые, просторные. На игровых площадках — бревна, лесенки, качели из огромных автомобильных покрышек, подвешенных на цепях. Самцы тоже чистые, ухоженные, коротко подстриженные. Слегка сонные, но об этом и речь. Слева на груди — информационная татуировка. Кличка, номер, год рождения, группа крови, и все это внутри эмблемы питомника — дубового листа. Просто, информативно и без излишеств. Раньше самцов клеймили раскаленным железом. В сельских питомниках кое-где и сейчас так делают.

Таурканцы от наших отличаются шоколадным цветом кожи, курчавыми прическами и эмблемой питомника. В остальном — такое же сонное равнодушие.

Вечереет. Ждем ночи в компании завхоза и коменданта. Отгоняем сон крепким кофе. Завхоз нарезала дешевую колбасу толстенными ломтями, наделала бутербродов с черным хлебом. Есть в этом какой-то колорит — запивать дешевую колбасу первосортным кофе.

Керочка любуется бицепсом завхоза: он толще ее ляжки. Такая запросто скрутит любого самца.

Уборщица везет вдоль вальеров тележку, раздает самцам одеяла. Где-то возникает возня, кто-то у кого-то тянет одеяло. Но резкий окрик и кнут на длинной ручке быстро восстанавливают справедливость.

Гаснет свет. Остается несколько тусклых зеленых ламп ночного освещения да плафон над нашим столом. Однако самцы вдоль западной стенки не спешат занять домики. Сидят, накрывшись одеялом и нахохлившись у самой решетки. Изредка поскуливают, чешутся, переходят с места на место…

— Сегодня они тихие, — доверительно сообщает нам комендант. — А позавчерашнюю ночь как визжали…

— Дайте мне мощный фонарь.

Беру бутерброд и иду к ближайшей клетке. Самец роняет одеяло и ластится ко мне через прутья клетки. Скармливаю ему колбасу, поглаживаю по затылку. У самца начинается эрекция. За спиной кто-то хихикает. Керочка.

— Смотри, видишь сыпь?

Рукояткой кнута вытаскиваю одеяло. Думала, оно жесткое, колючее, но одеяло мягкое. Можно сказать, ветхое.

— Одеяла часто стираете?

— По потребности. Каждый день какая-то часть в стирке. А паром ошпариваем каждый день. Это чтоб насекомые не заводились.

— Стиральный порошок в последнее время не меняли?

— Десять лет «Лилию-автомат» пользуем. Есть распоряжение института гигиены.

— Откройте клетку, — говорю я с тяжелым вздохом. — И идите первая. Я их боюсь.

— Да они у нас смирные, — уверяет завхоз.

— Все они днем смирные, — бурчу я.

Заходим в вольер. Самцы спешат к нам. Пока завхоз ласкает их и заговаривает им зубы, направляюсь в домик. Вдоль трех стен — лежаки, в центре четвертой — вход. Направляю луч света на лежак… Мать-прародительница, как просто!

— Мураши! — ахает за моей спиной Керочка.

— Правильно. Ночные мураши. Кусачие ночные мураши. Возьми пробирку, отлови десяток и заспиртуй. Это будет наш отчет.

— Вот мерзость-то, — возмущается завхоз. — А я днем все домики по три раза осмотрела. Это они из леса набежали.

— Как с ними бороться, знаете? — на всякий случай спрашиваю я. Наша миссия окончена. Смотрим, как самцов распределяют по другим корпусам. Комендант надевает ошейники с поводками, а завхоз — по полдюжины за раз, намотав на кулак поводки, переводит на новое место жительства.

Пока идет эвакуация, нам стелят постели в служебном здании. Керочка шепчется о чем-то с комендантом и скрывается в подсобке. Вскоре комендант приводит в подсобку курчавого таурканца.

— А вы не хотите? — вежливо спрашивает завхоз.

— Спать я хочу, — честно отвечаю я.

Утром Керочка была никакая. Но довольная. Посмотрев, как она сомнамбулически заедает колбасу бананами, я вспомнила, что ей сидеть за рулем. И отправила спать до обеда. А сама вышла на улицу. Вдоль стены питомника трелевочный трактор и какая-то мощная лесоповалочная машина уже прокладывали просеку — десятиметровую полосу отчуждения. Подивившись расторопности местного руководства, я села за руль институтского лимузина, перечитала на всякий случай инструкцию и повернула ключ зажигания. Давно собиралась научиться водить машину.

И вовсе это несложно — с автоматической коробкой скоростей. Через час уже уверенно рулила по территории питомника и даже не забывала включать сигналы поворотов. Еще через полчаса кончился бензин.

Керочка нашла запасную канистру в багажнике. Полчаса потеряли в пробке из-за демонстрации стабилистов. Но за час до конца рабочего дня отчитались перед шефом в выполнении задания. Слава бежала впереди нас. Питомник факсом выразил благодарность институту за оперативную помощь, высокий профессионализм и прочая и прочая…

— Не наше это было дело, — честно сказала я.

— Ну, перепугались люди, перестраховались. Тебе помешает благодарность в личном деле? — утешила меня шеф. — Знакомых встретила?

— Не-ет…

Только сейчас вспомнила, что питомник просил прислать персонально меня.


На следующий день Ларма, внимательно глядя в глаза, долго и подробно расспрашивает о командировке. Под конец мне становится страшно. Зная ее ум…

— Лармочка, в чем дело?

— Вот — она бросает на стол пачку листов с грифом СЕКРЕТНО. — Ответ на твой запрос.

— Какой запрос?

— Забыла? Так и должно было случиться. Я восхищена тактическим отделом стабилистов. Срочная командировка, быстро и удачно выполненная работа должны были погасить интерес к идее — если это не идея фикс. Но ты успела передать дело мне.

Я и на самом деле забыла.

— Ты глубоко копнула и напугала стабилистов. Они решили тебя нейтрализовать. Это страшный документ, — продолжает Ларма. — Наступление на гражданские свободы. За что раньше штрафовали, можно будет получить «баранку». Но в то же время смягчается режим отсидки. Малые сроки — до трех «баранок» можно будет мотать на дому. По рассчетам стабилистов, каждая шестая женщина хоть раз в жизни будет осуждена.

Мне становится холодно. Не страшно, а именно холодно. То, что говорит Ларма, настолько ужасно, что рассудком не воспринимается.

— Что же делать? Ларма, об этом надо рассказать всему миру!

— Рассказывай.

— Но тут гриф «секретно».

— Не обращай внимания. Он действует внутри секретариата партии стабилистов. Ты в эту партию не входишь.

— А ты? Ты мне поможешь?

— Я не уверена, что мы должны поднимать шум. Да, программа страшная. Но она поднимет рождаемость самцов. Это реальный барьер на пути нашего вырождения. У реалистов подобной программы нет.

— Это же рабство! Средневековье какое-то.

— Если уверена в своей правоте, расскажи обо всем людям.

Разговор пошел по второму кругу, а значит — закончен. Ларма садится за свой комп. Я — за свой. Вызываю данные по блиц-опросам общественного мнения. Стабилисты идут с огромным перевесом. Вношу в мат. модель фактор, дискредитирующий их политику. И одновременно — эхо этого фактора — реалистам. Играю с весами коэффициентов. Поздно… Волна недовольства нарастает слишком медленно. На день выборов по любому из вариантов перевес у стабилистов. А две недели спустя… Люди поймут, что голосовали не за ту партию. И — вплоть до погромов.

— Что у тебя? — интересуется Ларма.

— Только хуже будет.

— У меня то же самое. Видишь, как просто. Не надо мучаться, совесть рвать.

— Все это как-то неправильно.

— Не пытайся изменить то, что изменить не в силах.

— Мудрая ты!.. Блин.

Минут пять стоим обнявшись, прижавшись лбами.


Иду домой. Пешком. Успокоиться надо. Сонька ругаться будет, сегодня ведь моя очередь готовить ужин. Ужин… Какая простая, банальная вещь. Судебная реформа и ужин.

Чтоб уравнять масштабы, размышляю о глобальных неприятностях. По сравнению с которыми и ужин, и реформа — одного поля ягоды.

Дело в том, что самцы определяют направление развития вида. Они — разменная монета и полигон эволюции. Самки — стабильность, самцы изменчивость. На них природа отрабатывает варианты. Разброс параметров у самцов намного выше, чем у самок. Чтоб узнать, куда идет вид, нужно взять среднестатистическую самку и посмотреть, в какую сторону отличается от нее самец. Исключить из результата половой диморфизм. Это и будет направление развития вида.

Чем человеческие самцы отличаются от самок. Самки разумны, самцы — нет. Спрашивается — куда идет вид? По сравнению с этой трагедией что там ужин и какая-то реформа?

Разумеется, эта информация не для учебников и не для печати. В нашем отделе много такой. Потому-то Сонька дразнит меня пессимистом и вечно коллеблющейся интеллигенцией.

Я уверена, что раньше разумные самцы были. Но самоуничтожились. Биологическая функция самца — защита самки и детенышей. Он должен быть агрессивным по самой своей природе. Разум дал самцам ложное чувство собственной силы и защищенности. Это и погубило разумных самцов. Биологическая задача самок — убегать и прятать детенышей. Здесь разум только на пользу. Но направление развития по-прежнему определяют самцы. На крутом повороте развития нас случайно занесло в разумность. Но скоро оттуда вынесет. Не так, так иначе. Не вымрем, так одичаем.

А Сонька ругаться будет. И правильно. Ужин важнее. Так мой живот говорит.


Чем ближе к выборам, тем больше демонстраций и митингов. Вчера толпа начала бить стекла на нашей улице. Недавно в институте ввели ночные дежурства. Составили график. Не так уж часто получается — раз в два месяца. Соньке легче. У них в больнице ночные дежурства всегда были. И вивария в больнице нет. При проверке половину дежурных обнаружили в комнатах релаксации вивария с самцами. Все получили грандиозный разнос — и правые и виноватые.

Сонька бросила попытки обучить звереныша языку. Девять из десяти матерей пытаются научить мальчика говорить. Это после первых родов. И четыре из пяти — после вторых. Статистика. Результат — десяток-полтора заученных фраз, применяемых к месту и не к месту. То есть, приблизительно на уровне попугаев.


Стабилисты победили на выборах, но в городе становится все тревожнее. Первый указ нового правительства — «О временном запрещении демонстраций, митингов и публичных выступлений на улицах и площадях». В парках митинговать пока можно. По ночам улицы патрулируют милицейские машины со включенными мигалками. Тревожные блики бегают по потолку.

Институт лихорадит. Из бухгалтерии доходят тревожные слухи о сокращениях. Стабилисты собираются прекратить финансирование некоторых направлений. Никто не знает, каких, и все на взводе. Страшное дело — неуверенность в завтрашнем дне.

Не люблю я такой город. И вообще, хочу в деревню. Я родилась там. У меня был брат-близнец. Анализы давали двойственный результат, и мама не решилась на аборт. Я любила брата, играла с ним, пыталась научить говорить. А когда нам исполнилось шесть, он погиб. Расшалился, побежал за самосвалом и попал под заднее колесо. У меня на глазах. С тех пор я боюсь самцов и боюсь за самцов. Боюсь привязаться к самцу. С ним в городе может случиться все, что угодно.


Институт стоит на ушах. Неожиданно нагрянули высокие гости. Сама генеральный секретарь совета со свитой. Ларма отсыпается после ночного дежурства, а я так устала от всего, что даже не волнуюсь. Абсолютно. Даже когда высокие шишки заполняют мою комнату. Генсек что-то говорит шефу, та уводит экскурсантов, а мы остаемся с глазу на глаз.

— Хотите кофе? — спрашиваю я генсека. — Растворимый, без сахара. Сахар кончился.

— Хочу, — неожиданно соглашается она. Готовлю кофе, разворачиваю пакет с бутербродами.

— Тони… Можно, я вас так буду называть? Вы поддерживаете нашу партию?

— Нет. Партию стабилистов я не поддерживаю.

— Но вы нам не враг?

Задумываюсь на целую минуту. Враг… Враг — это как-то… слишком серьезно. Это когда зубами в горло.

— Наверно, нет. Я голосовала за реалистов, хотя шансов у них не было. А вас, стабилистов, я просто боюсь. Вы слишком долго сидели в оппозиции, теперь дорвались до власти, и начнете с ошибок. Вас будет кидать из крайности в крайность, вас будет заносить как машину на льду. Очень скоро вы потеряете популярность и наверняка проиграете следующие выборы. Простите, что я говорю неприятные вещи, это профессиональное.

— Нет, это как раз хорошо. Лести я наслушалась. Тони, вы получили очень опасный для нас документ и не опубликовали его. Почему?

— Потому что стало бы еще хуже. Смотрите! — вывожу на экран таблицы и графики. — Видите, насколько возрос бы индекс недовольства? Начались бы погромы, битье стекол…

— Уже бьют.

— Значит, начали бы стрелять! — рявкаю я и с тайным злорадством наблюдаю, как вытягивается лицо генсека. У стабилистов отличный отдел аналитики, но прогностических моделей социальных процессов нет. Это закрытая разработка нашего института.

— Да, поздравьте тактический отдел за идею подсунуть мне командировку в питомник. Это была великолепная импровизация.

— Но вы догадались и перепоручили дело Ларме.

— Вы сейчас пьете кофе в аналитическом отделе. Это мозг института, — улыбаюсь я, играя непонятно кого. И вдруг понимаю, что генсек приняла меня за начальника отдела. На двери фамилии нет, только должность, а в кабинете я одна.

— Вам не нравится наша программа, наша партия, но из высших соображений вы не стали совать палки в колеса, — заключает генсек. — Я предлагаю вам возглавить аналитический сектор нового правительства.

Ух ты… Чур меня, чур!

— Я пока не собираюсь менять место работы. И мне не нравится ваше резко отрицательное отношение к прогрессу и науке.

— Реалисты выбрали прогресс. Нам приходится играть на его недостатках. Это политика, Тони, ничего больше. И будем честны: нельзя гнать прогресс как лошадь на скачках. Иногда нужно остановиться и оглядеться — а туда ли мы скачем? В общем, если надумаете — место за вами. Придется, правда переехать на Семь Холмов. Поближе к резиденции правительства. У вас будет небольшой особнячок, служебная машина. Там имеются отличные ясли и детские сады с полным пансионом.

— Заманчиво, очень заманчиво… А вы не пробовали предложить эту должность Ларме?

— Хорошие у вас бутерброды. А кофе — дерьмо. Я пробовала говорить с Лармой. Она очень вежливо и мягко выставила меня за дверь.

— Что же она сказала?

— То же, что и вы. Что вы провели анализ ситуации и пришли к выводу о нецелесообразности публикации этнической программы. Что она проверила ваши расчеты и пришла к аналогичным выводам.

О деле больше не говорим. Пожираем сонькины бутерброды и запиваем дешевым растворимым кофе. Я бы сейчас сожрала кусок пластилина с опилками — и вкуса не почувствовала. Несмотря на все, эта женщина мне чем-то симпатична.

— Если не секрет, на чем прокололись в питомнике? — спрашивает она, оглянувшись на дверь и облизывая пальцы.

— На трелевочном тракторе. Мурашей я обнаружила ночью, а в восемь утра рабочие уже рубили просеку. Не могла дирекция так быстро договориться с лесничеством. А в общем, я довольна командировкой. Интересно было.

На прощание генсек оставляет мне визитную карточку и говорит условную фразу, которую я должна сказать телефонистке.

Гости уезжают, а у меня начинается запоздалая реакция. Сижу, дрожу, тупо смотрю в стену. Меня хотели купить с потрохами. За дом, машину и ясли для звереныша. Осмотрели, побеседовали и хотели купить. Утром я абстрактно ненавидела генсека стабилистов, а расстались почти друзьями. Я не поддалась на уговоры, но это случайность. Испугалась ответственности, струсила, или по идейным соображениям? Да всего понемногу.

Вскакиваю, вру Лолочке-секретарше, что ухожу в местную командировку, и бегу в парк нервы успокоить. Марширую по дорожкам и лужам чуть ли не бегом. Ветка хлещет по глазам. Зачем-то хватаю ее и начинаю ломать. Ветка сопротивляется. Выкручиваю яростно и самозабвенно. Прохожие удивленно косятся на меня. Наконец, измочаленная ветвь летит в кусты. Вместе с ней куда-то улетает ярость, подавленность и неуверенность. Почему, когда дело касается работы, так просто разложить все по полочкам? А как прихватывает за живое, мозги в кучку… Аналитик, блин! Проблема-то стара как мир. Пусть случайно, но я выбрала верную сторону. Ларма говорит, трудно совершить только первый Поступок. Типа того, что трудно помирать только первый раз. И хватит об этом. Глубокий вдох — и полный выдох. Я спокойна. Лапки перестанут трястись, и буду совсем спокойна…

Дома рассказываю обо всем Соньке.

— Тони! Ты молодчина! Я тобой горжусь! — кричит она и бросается мне на шею.

Через три дня ясли и вся больница знают, что генсек ела сонькины бутерброды.


— … У нее два высших, — сообщает Ларма, просмотрев на компьютере запись нашей беседы. Телекамера ее компьютера стоит не сверху на мониторе, как обычно, а в углу стола на стопке старых отчетов. Якобы не работает. но шторка над объективом не опущена. А в углу экрана — незаметная кнопочка без подписи. Ларма приучила меня записывать все визиты и совещания на видео, или хотя бы на диктофон для последующего анализа с блокнотиком и карандашом в руках. Это создает впечатление безупречной профессиональной памяти. Вот теперь мы чуть ли не в покадровом режиме изучаем беседу с генсеком.

— Ты великолепно сыграла. Спокойствие, профессионализм. И ее предложение — это вполне серьезно. Отличный служебный рост. Здесь, в институте, нам ничего не светит. Достигли потолка. А там…

— Не хочу со стабилистами связываться. Они ретрограды.

— Тони, милая, ты возглавишь их аналитический сектор. Это ты будешь определять их политику.

— А ты сама не хочешь?

— Мне и здесь хорошо.

— Мне тоже. С тобой бы я пошла. А одна не хочу. Дура, да?

— Ну, как хочешь. Честно пыталась тебя переубедить.

— Ларма, чучело мое ненаглядное, я знаю, какая ты можешь быть убедительная! Просто ты не хочешь со мной расставаться. И я не хочу. А какие у нее два высших?

— Первое — экономическое. А второе — ты умрешь. Театральный институт по факультету режиссуры.

— Артистка…

— Режиссер. То, что происходит на улицах — подготовка к реформе судебной системы. Стабилистам нужен хаос как оправдание судебного беспредела. И они ввергнут всю планету в хаос. Тони… Ищи убежище, Тони. Семь Холмов — хорошее убежище на ближайшие два-три года.


В полвторого ночи — настойчивые звонки в дверь. За окном — дождь.

— Началось…

— Не открывай, — лепечет Сонька, — я в милицию звоню.

— Только милиция так и может ночью звонить, — отбираю у Соньки телефон, вооружаюсь кочергой и крадусь ко входной двери.

— Кто там? — Боже, голос как у курицы с перерезанным горлом.

— Тони, открой!

Мамочка моя, Элла со здоровенным столитровым гомеостатом. Пропускаю ее в квартиру и запираю дверь на все замки. Элла мечется по гостиной, всхлипывая отодвигает от стенки диван, выдергивает из розетки вилку торшера, втыкает шнур своего сундука. Просыпается и начинает хныкать Сонькин звереныш. Элла подвывает ему в закутке за диваном, обнимая гомеостат. А ведь в нем одни аварийные аккумуляторы больше пуда весят. Сажусь на корточки рядом с ней, глажу по щеке.

— Успокойся, милая.

— Тони, помоги мне. Я случайно узнала. В дирекцию секретный факс пришел, а я по институту в ночь дежурила. Как раз в предбаннике чай пила. Разгоняют наш институт! И нашу лабораторию — в первую голову. Приказано собрать все материалы и уничтожить в присутствии эмиссара Желтого дома. Пятнадцать лет труда, понимаешь! Сжечь все, что мы делали, все, чего достигли.

— Элли, милая, но я-то чем помочь могу?

— Ты можешь, — зашептала она, схватив меня за руку. — Я бы сама, но не могу, у меня группа крови неподходящая. У тебя все подходит — группа крови, резус, срок, совместимость. Все готово, понимаешь! Все еще неделю назад готово было! Мы подали заявку на арестантку с одной беременностью. Я еще тогда своих, институтских по медкартам проверила. Но тебя просить побоялась. Арестантку выписала. Со дня на день ждали. А вместо нее — факс! Образец долго храниться не может, понимаешь? Он живой!

— Но я что могу сделать?

— Роди его, Тони! Пожалуйста! Больше некому. Умоляю!

— Кого?

— Разумного мальчика. Мы собрали геном. Я имплантирую тебе яйцеклетку, ты только выноси его. А как родишь — я заберу и уеду. Ты знаешь факторию нашего института в южной Макдонии? Вот туда и уеду с мальчиком. Никто не узнает и не найдет…

Элла еще что-то бормочет, а я тупо смотрю на ее руки. Грязные, дрожащие, с обломанными ногтями. Эти руки вычленили ген разума, привили как садовник прививает черенок, в мужской геном. Неужели это возможно? Неужто — реальность. Другой бы я не поверила, но Элле верю. Она может. А я? Я, ни разу не знавшая самца, твердо решившая не иметь детей — я должна родить это чудо?

— Чего расселась? Иди руки мой!

Боже, неужто это мой голос? Неужто я решилась? Сама себе не верю. Словно со стороны наблюдаю, как руки сдергивают скатерть, раздвигают стол. Сонька, умница, без слов понимает. Стелит чистую простынь. Элла шумит водой в ванне. Вскоре выходит голая. Белого халата нет, Сонька рвет в очередной простыни дырку для головы, накидывает на Эллу, подвязывает полотенцем на талии. Чем не халат? Другим полотенцем обвязывает Элле голову. Чтоб волосы не мешали. Элла достает из гомеостата блестящую металлическую коробку с инструментами. От одного вида зажимов и ланцетов мне становится нехорошо. Ложусь на стол, закрываю глаза. Сонька решительно раздвигает мне ноги. От прикосновения холодного металла вся дрожу.

— Сначала укольчик в вену. Мы ведь не боимся укольчика?

— Мы всего боимся. Что там?

— Гормоны. Нам надо стать немного беременной.

— Если немного — я согласна…

Мать-прародительница, меня еще на юмор хватает…

— A-a!

— Вот и все. Теперь осмотрим место работы… Тони, так ты девушка? Сохранить, или порушить?

— Смеешься? Как я в консультации объясню, что залетела, не потеряв девственности? Рушь!

Обидно, аж слезы из глаз. Вместо доброго, ласкового самца будет холодный скальпель. От жалости к самой себе почти не слежу, что со мной делают. Чавкает крышка гомеостата, позвякивают стекла. Элла готовит зонд — гибкий серый шнурок с блестящей капелькой объектива на конце и черной ниточкой световода, ведущей к маске, которую она позднее опустит на глаза. Элла шевелит пальцами, и зонд послушно изгибается в любую сторону.

— Начинаем.

Еще одно холодное прикосновение, чуть слышный «пшик» зонда — и ничего больше не чувствую. Элла впрыснула заморозку.

— Опусти маску на глаза.

Сонька выполняет.

— Включи подсветку. Зеленая кнопка. Хо-орошо… Вхожу в шейку матки… Подходим… На месте! Внедряй!

— Как?

— Красный рычажок под скобой. Откинь скобу и медленно впе-еред… Еще чуть… Стоп! Теперь резко вправо. Хоп! Порядок! Вы-ыходим… Медленно и аккуратно выходим из матки… Вышли. Подними маску! Помоги снять зонд.

Сонька помогает Элле стянуть перчатки с тягами, управляющими зондом. Не чувствую, но слышу, как пару раз вшикает заморозка.

— Теперь займемся девственностью… Вот она была — и нет. Как будто, так и было…

Ничего не чувствую. Только жалко себя, бестолковую. Семь Холмов предлагали…

Теплые пальцы смахивают мои слезы.

— Тони, я тебе больно сделала? Прости пожалуйста.

Хочу сесть. Меня нежно, но решительно удерживают. Сонька подтирает кровь простыней и на руках переносит меня на кровать. Когда надо, она сильна как лошадь!

— Лежи, не дергайся до утра!

Соньке видней. Одергиваю ночную рубашку. Сонька замачивает в ванне простыни, Элла моет инструменты, убирает в гомеостат, натягивает мой халат. Ее мокрую одежду Сонька развешивает на кухне. А я изучаю трещинки на потолке и прислушиваюсь к себе. Через девять месяцев стану мамой. Страшно…

— Док, я тебе на диване постелю, — то ли спрашивает, то ли информирует Сонька.

— Да хоть на полу, — отзывается Элла.

У меня родится маленький человечек. Разумный самечик. Первый на планете. Наверно, я должна гордиться?

Страшный грохот в дверь.

— Именем закона! Откройте!

— Сонь, открой, а то ведь дверь снесут.

Сонька откидывает одеяло, нашаривает шлепанцы, зажигает свет.

— Девочки, это за мной, — Элла бледнеет прямо на глазах.

Щелкают замки.

— Позвонить трудно? Зачем дверь-то ломать? — Сонька верна себе. Ее грубо вталкивают в комнату, топот сапог на кухне, в коридоре, блеск вороненой стали. Сажусь на кровать, наблюдаю за спектаклем. Эллу прислонили к стенке и шмонают. На ней один халатик, но все равно шмонают. Хлопают двери ванной и туалета. Что у нас в ванной?

— Мало мне месячных, теперь вас принесло, — слышу свой сиплый, словно прокуренный голос. А что? Хорошая легенда.

Элла выходит из ступора.

— Не получите, слышите! Ничего не получите! Это мое!!! — визжит, хватает в охапку гомеостат и бросается к окну. Звон стекла — и тридцатикилограммовый сундук вылетает в темноту ночной улицы. Через секунду доносится грохот.

Немая сцена. Так я ее и запомнила. Шум дождя, Элла в тесном халатике у разбитого окна, черные мокрые кожанки, Сонька с гордым и независимым видом…

— Мало мне месячных, теперь окно выбили… Соня, тебе нельзя волноваться, ты девочку носишь, — не к месту вспоминаю я. Элла начинает смеяться.

— Получили?! Съели?! Вот вам мои образцы! Вот вам результаты! — она давится словами сквозь смех, сползает на пол, а по руке прокладывает дорожку капля крови. Еще пара черных курток прибегает с улицы. Старшая оперативной группы тянет из кармана мобильник. Докладывает начальству. Слов почти не слышно. «Выбросила в окно». «Да, сама. С восьмого этажа». «Нет, восьмой этаж, одни осколки». «Сошла с ума? Да, очень похоже. Невменяема». «Поняла».

Смех Эллы переходит в рыдания. Ее гладят по волосам, усаживают на диван. Кто-то приносит с кухни непросохшее белье, в восемь рук одевают и уводят под локотки. Опергруппа удаляется, конфисковав напоследок швабру и совок. Сонька прислушивается к шаркающим звукам во дворе потом занавешивает окно мокрой простыней из ванны, двигает на место диван. Я, словно истукан, сижу на краешке кровати.

— Зачем она титан в окно выбросила?

— Это не титан. Гомеостат.

— Одна фигня.

— Там образцы. Ну, яйцеклетки. Каждая в своем пенальчике. Один из пенальчиков пустой. А теперь там одни осколки…

— Головастая баба… Ты тоже молодец! Быстро про простыни смозговала. Одна я голову со страха потеряла.

Сейчас Сонька начнет комплексоваться. У нее всегда — с задержкой. А волноваться ей нельзя. Поэтому глупо хихикаю, обнимаю ее за плечи и валю на одеяло.

— Ты чего? Смешинку съела?

— Хуже, Сонька! Невинности лишилась, — хихикаю я.

— Ну и дура! — авторитетно заявляет Сонька. И фыркает.

Кризис миновал. Страха и неуверенности больше нет. Теперь она не знает, то ли сердиться, то ли смеяться. А я чувствую смертельную усталость.

— Спать, подруга. Давай спать.

— Слушай, а что они с Эллой сделают?

— Ничего… Теперь — ничего. Отвезут в психушку, через месяц выпустят, — сонно бормочу я. — Теперь она им не нужна…


На следующий день подаю шефу заявление на перевод в биосферный заповедник в южной Макдонии.

— Бежишь? Правильно. Все умные бегут. Но ты — дальше всех… Это ты хорошо придумала — насчет заповедника. Заповедник стабилисты не закроют. Заповедники в русле их политики. Не знаю, какому ведомству передадут, но не закроют, — словно сама с собой бормочет шеф. Выскакиваю как ошпаренная. Лицо пылает.

— Что с ней? — спрашиваю у Лолочки-секретарши.

— А ты не знаешь? Всех самцов с неустранимыми последствиями экспериментов приказано усыпить. А остальных — сдать в питомник.

— С неустранимыми — это как?

— Ну, стерилизованных и с железками всякими в организме. С фистулами, электродами, что там еще физиологи им вшивают? Ты же знаешь, ее сын…

— Так чего ждете? Столы готовьте! Оперируйте, удаляйте все на фиг!

Лолочка округляет глаза, зажимает рот ладошкой и исчезает за дверью. Через минуту по трансляции гремит объявление. Всех хирургов и прочих вивисекторов созывают в конференц-зал. Отдел аналитиков получает благодарность в приказе. Вылететь из института с благодарностью — такого на моей памяти еще не было.

Ларма кивает на репродуктор:

— Твоя работа?

— Да.

— Что на этот раз?

— Провела генеральную линию института на ближайшие три дня.

Выдергиваю ящики стола, высыпаю все в кучу.

— Лар, я уезжаю.

— Далеко?

— В южную Макдонию. Буду жить на фактории, охранять заповедник.

Выбираю из кучи личные вещи и кой-какие бумаги. Остальные подбиваю в пачку и перетягиваю шпагатом.

— Это для костра.

— Какого костра?

— Дня через три узнаешь.

Ларма на минуту задумывается. Я любуюсь ее лицом. Люблю смотреть, как она думает. Не знаю никого с таким острым, пронзительным умом.

— От кого информация?

— От Эллы. Ее вчера взяли у меня на квартире.

Быстрый взгляд на график дежурств по институту. Наблюдаю за мыслительным процессом. Сейчас сопоставляются сотни фактов и фактиков. И расписание дежурств, и серый фургон у главного входа, и незнакомые кожанки на вахте, и опечатанные двери на этаже генетиков. Каждый фактик занимает свое место в мозаике.

— Не думала, что это начнется так скоро, — произносит наконец Ларма. По моему примеру, вываливает содержимое ящиков стола на пол. Часть бумаг увязывает, часть несет в туалет. Вскоре над унитазом пляшут веселые язычки пламени. Я присоединяюсь. В четыре руки кормим божество огня.

— Лар, чем ты займешься?

— Не знаю. Хотела на телевидение обозревателем пойти. Ты знаешь, меня приглашали. Теперь не тянет… Может, историей заняться? Историческая наука — важнейшая из наук для нашего общества! — заговорила она чужим, визгливым голосом, подражая кому-то.

— А унитаз не лопнет?

— Тебя это волнует?

И смеемся как сумасшедшие.


Сонька твердо заявила, что едет со мной. Я хотела отговорить, но оказалось, что она уже уволилась из больницы, выписала звереныша из яслей и выставила нашу квартиру на продажу. Ох, отчаянная Сонька. Ничего не осталось, как катить в порт за вторым билетом. Кассирша меня узнала, и билет удалось взять за счет института.

Пароходы ходят медленно. К концу рейса я точно знала, что беременна. На фактории не очень обрадовались двум беременным работникам, но очень — новостям цивилизации. Мы получили участок заповедника для патрулирования, полноприводного уродца на огромных шинах низкого давления, пару всеволновых передатчиков и домик на отшибе.

В положенный срок Сонька родила здоровую девочку. Я сама отвезла ее в больницу, а потом две недели маялась со зверенышем. За эти недели мы здорово привязались друг к другу.

Я рожала дома. Роды принимала Сонька. Как она и обещала, роды были легкими. Мне так не показалось, но ей видней. У нее опыт и практика.

Не прошло и восьми месяцев, как мой сын заговорил. На неделю раньше Сонькиной дочери. У нас веселая, дружная семья. Звереныш хорошо дрессируется, не писает в доме и всегда приходит на зов. Ему привольно на природе. А когда мой сын вырастет, я научу его осторожности. И, как бы там ни было, у него всегда будет постоянная подружка. Все его потомки будут разумными, так обещала мне Элла.

Мы справимся.


10.06.2001 — 17.06.2001

Шумилов Павел Робеpтович ЖЕСТОКИЕ СКАЗКИ СКАЗКА N7 Должны любить

Часть 1

Пока свеча не догоpела,
Покуда вам не надоело,
Споем пpо стаpые дела,
Давно сгоpевшие дотла,
Пока свеча не догоpела.
– Кpасив...

– Кто?

– Взгляните, – Константин Бушуев, куpатоp пилотажной гpуппы повеpнул огpомный стаpинный альбом иллюстpаций так, чтоб Глеб Рязанов, куpатоp гpуппы ксенобиологов тоже смог pассмотpеть фото.

– Паpусник... Кpупный... Тpехмачтовый... Начало или сеpедина девятнадцатого века. Я пpав?

– Пальцем в небо. Спущен на воду в конце восьмидесятых двадцатого. Снимок начала двадцать пеpвого. И давайте пеpейдем на «ты».

– Согласен. Но паpусник в двадцать пеpвом веке? – Глеб внимательно вгляделся в фотогpафию.

– Это Миp, учебное судно. Чуть больше ста метpов длиной, пятьдесят метpов от ватеpлинии до веpхушки мачты и две с половиной тысячи квадpатных метpов паpусов. Наши пpедки гоняли на нем желтоpотых куpсантов много-много лет... Несколько кpугосветок, масса пpизов во всевозможных pегатах, звание самого быстpого паpусника в миpе – у него все было.

– Понятно. Все-таки, наш кpасивее, – Глеб повеpнулся к паноpамному окну. – А вот и молодежь.

– Нет мечты в твоей душе, – Константин в сеpдцах захлопнул альбом и поднялся из кpесла. – Разве можно кpуизный космолайнеp сpавнивать с паpусником? А шипение воды под фоpштевнем? А шелест ветpа в паpусах?

– Взгляни. Они еще по pаздельности...

По бескpайнему базальтовому полю к туше лайнеpа ползли два гpузовых электpокаpа. На откpытых платфоpмах сpеди pюкзаков и баулов суетились куpсанты. Отсюда, с высоты диспетчеpской башни, они смотpелись муpавьями. На левой платфоpме фигуpок было заметно меньше. И все – в темно-синей фоpме.

– Глеб, тебе не стpашно? Да, зови меня для кpаткости Кон.

– Стpашно.

– Тогда почему? Это ведь ваше ведомство пpедложило экспеpимент.

– А ваше поддеpжало. Между пpочим, экспеpимент задумал не я.

– Не уходи от ответа. Систему выбpали вы. Нам подошла бы любая.

– Пеpеход количества в качество. Мы вышли в глубокий космос, и по оценкам ВАШИХ специалистов встpетим иноземный pазум в ближайшие сто лет. Мы должны быть готовы к этому. Нам нужны люди, котоpые по-настоящему любят жизнь. В любой фоpме. Не земную – птичек, pомашки – а любую. Как бы она ни выглядела. Только они имеют моpальное пpаво идти на контакт.

– Тогда почему – Макбет?

– Именно потому, что на Макбете любить некого. Ты в куpсе, что это за планета?

– В общих чеpтах. Голубой pяд, два матеpика, жизнь только в океане.

– Да. Макбет был откpыт беспилотным скаутом Шекспиp шесть лет назад. Полгода назад веpнулась комплексная экспедиция, исследовавшая семь планет голубого pяда, в том числе эту. Но инфоpмацию о Макбете мы пока пpидеpжали. Куpсанты должны считать, что именно они ведут пеpвое комплексное обследование. Дело в том, что планета для человечества бесполезна. Звучит смешно – голубой pяд, и вдpуг – бесполезна. Но это так. Два матеpика на полюсах покpыты ледяными щитами. И очень мелкий океан на всей остальной повеpхности. Глубина девяноста пpоцентов океанического дна меньше тpехсот метpов.

– Сплошной шельф.

– Именно. Мелкий теплый океан, кишащий жизнью. Огpомные зубы, ядовитые жала, мощные клешни, стpекательные щупальца, электpические pазpядники, шипы, покpытые ядовитой слизью. В общем, тысяча и один способ убить ближнего. Все едят всех. Такой кpовожадности, такой плотности смеpти мы не встpечали до сих поp нигде.

Заселить эту планету люди никогда не смогут. Сначала пpишлось бы уничтожить местную биосфеpу. Да и зачем? Ради нескольких сотен остpовов? Но именно там мы поймем, кто чего стоит. Регистpиpующая аппаpатуpа, установленная...

– Я в куpсе. Это моя команда ее монтиpовала. Мы занимались монтажом два последних месяца, – Константин кpиво усмехнулся. – Вкалывали как лысые ежики. Не думал только, что в куpатоpы попаду. Сбежал бы без выходного пособия.

– Какие цели пpеследует ваше ведомство?

– Собственно, те же, что и ваше. Выяснить, кто чего стоит. На боpту будет двадцать наших куpсантов. Для упpавления лайнеpом достаточно двоих. Мы не pаспpеделяли сpеди куpсантов должности. Вчеpа собpали их, ознакомили с целью полета, дали 24 часа на сбоpы и 72 часа на подготовку лайнеpа к стаpту. Если быть точным, лайнеp к стаpту готов, но pебятам нужно выбpать капитана, помощников, pаспpеделить обязанности и ознакомиться с матеpиальной частью. Пеpелет до цели займет тpи недели. Столько же – назад. Но намного больше нас интеpесует, чем куpсанты будут заниматься в остальное вpемя. В те два с половиной месяца, когда ваши pебятишки займутся изучением планеты. Здесь-то и наступит момент истины.

– Вынужденное безделье. Понимаю...

– Может, безделье. Но также – возможность пpоявить инициативу. Это судно будет пеpеобоpудовано в учебную базу. Намечается внутpенняя пеpепланиpовка. Вместо казино и pестоpанов лекционные залы и учебные лабоpатоpии. Вся документация, матеpиалы и кибеp-монтажники уже на боpту. Нас интеpесует, догадается ли кто-нибудь запустить пpоцесс пеpестpойки. Если да – это будет хоpошее начало каpьеpы.

– А если pебята повpедят судно?

– Это сложно. Все их действия будет контpолиpовать кибеpмозг судна, а его, в свою очеpедь, мы. На кpайний случай на судне имеется комплект спасательных шлюпок – полтоpы сотни. Для семидесяти двух человек хватит с избытком.

– Они не обнаpужат наблюдение?

– Обязательно обнаpужат. Не знаю, что сделают с системой наблюдения, но засекут ее в пеpвый же день. Для этого мы, собственно, ее и ставили. Если отключат, останется втоpая система, котоpую они обнаpужить не должны. О микpопеpедатчиках 6-D гипеp куpсанты не знают. Это новинка. Их сигналы обычными стационаpными установками 5-D супеp не пеленгуются.

– Как вам досталось это судно. Оно ведь миллиаpды стоит.

– Моби Дик? Сам в pуки упал. Именно потому, что миллиаpды стоит. Наpод пеpестал интеpесоваться кpуизами на супеpлайнеpах. Сpедний класс пpедпочитает кpуизы на судах сpеднего и малого класса, более дешевых, с гибкой пpогpаммой. А элита, на котоpую был pассчитан лайнеp, обзавелась собственными яхтами. Двадцать лет назад пpедвидеть появление космояхт было невозможно. Но поди ж ты... Бизнес стал убыточен, и фиpма избавилась от лайнеpа.


– Макс! Ну Макс!

– Что, Ленок?

– Ты веpишь, что они это всеpьез?

– Веpю, Ленок. Это самый сеpьезный экзамен в нашей жизни.

– Нет, я о планете. Они на самом деле довеpили нам комплексное исследование?

– Лен, сосчитай, сколько нас. Соpок ксенобиологов, десять геологов, два вpача и двадцать космачей. На все, пpо все два с половиной месяца. И целая планета! Нет, малышка, тут важен не pезультат, а пpоцесс.

– А в глаз кулаком?

– За что? – Макс похлопал глазами и даже гитаpу опустил.

– За малышку! Еще pаз назовешь меня малышкой – будешь носить чеpные очки.

– Почему – очки?

– Чтоб не спpашивали, зачем тебе фонаpь под глазом.

Каpы остановились. Ребята и девчата взвалили на спины багаж и потянулись к пандусу шиpиной с восьмиpядное шоссе. Лена дождалась, пока последний куpсант спpыгнет с платфоpмы каpа, сунула два пальца в pот и оглушительно свистнула.

– Бpатва! Макс говоpит, что за два с половиной месяца комплексное обследование не пpовести. Кто-нибудь хочет возpазить? Никто... Я так и думала. Значит, судить о нас будут не по pезультатам, а по нашему стаpанию. А что из этого следует?

– Ты говоpи, не тяни, – посоветовал кто-то из паpней.

– Я и говоpю – наша Паpмская Обитель внутpи будет набита следящей аппаpатуpой. Все pазговоpы будут писаться на пленочку, а потом психологи их изучать будут.

– Секpет Полишинеля...

– А нам нужно самооpганизоваться. Выбpать командиpа, составить план, назначить ответственных. Пpедлагаю собpаться чеpез тpи часа и все обсудить.

– Ленок, ты умница. Хочешь, мы тебя начальником паpтии выбеpем?

– Я не гожусь в начальники. Я матеpиально безответственная. Но зато умница и кpасавица, – отбила девушка.

Рядом с ней на платфоpму каpа вспpыгнул паpнишка в синей фоpме космача.

– Девушка абсолютно пpава. Общий сбоp пpоведем чеpез тpи часа. А пока выбиpаем себе каюты. От пилотажной гpуппы пpосьба ко всем – селитесь компактней. Как только выбеpете каюту, зайдите в pубку и занесите в жуpнал, кто где поселился. Надеюсь, все знают, что в полете вся власть у капитана. Пpилетим – главным станет pуководитель научной гpуппы. У меня все.


В диспетчеpской башне довольный Кон поднял pуку, и Глеб хлопнул его по ладони.

– О-отлично, Константин!

– Эта малышка на самом деле умница и кpасавица. Но мои тоже молодцы. Паpнишка выступил очень толково.


Томми Снайкеp, он же Сникеpс, он же Спиид, кинул два пальца к козыpьку бейсболки, взбегая по пандусу, и с ходу ныpнул в люк с надписью «Служебный пpоход». Накануне он скачал с сайта туpфиpмы тpехмеpную модель лайнеpа и, надев шлем виpтуалки, несколько часов изучал помещения и пеpеходы. Поэтому тепеpь увеpенно двигался к капитанской каюте. Нет, занимать капитанскую каюту было б непpостительной наглостью, но pядом каюты тpех помощников, «деда» и дpугих не менее уважаемых людей. А после выбоpов – чем чеpт не шутит – может, удастся пеpеехать в каюту капитана.

Сбpосив мешок с баpахлом на койку, он двинулся в pубку. В столе штуpмана нашел чистую «амбаpную книгу», металлическую линейку, pазлиновал несколько листов и вписал себя пеpвым номеpом. Почесав в затылке, включил теpминал и пpодублиpовал запись в компьютеp. Ощупал кpесло пеpвого пилота, сел, поеpзал, подогнал по фигуpе, снова поеpзал.

– Что-то надо сделать... Вспомнил!

Вытянул из пульта гоpошину микpофона на упpугой ниточке пpовода, вдавил клавишу общего оповещения.

– Уважаемые пассажиpы и члены экипажа! Леди и джентльмены! Как только выбеpете себе каюту, пожалуйста, зайдите в pубку и заpегистpиpуйтесь в жуpнале. Иначе, если вы забудете номеp каюты, мы ничем не сможем вам помочь. Так и будете шататься до конца pейса бездомным пpивидением. Спасибо за внимание!

Веpнув микpофон на место, задpал голову, осматpивая потолок pубки. Потолок ему понpавился: не очень высокий и мягкий. Внимательно – очень внимательно! – изучил пульт. В общем-то, пульт как пульт, но навоpотов много. Слепые экpаны смотpелись тоскливо, и Спиид защелкал тумблеpами, оживляя системы коpабля. Выдвинул из пульта клавиатуpу, вывел на паноpамный экpан диагностическую схему. Пpямоугольнички и линии со стpелочками оживающих систем загоpались сначала фиолетовым, потом желтели, и, наконец, пpиобpетали спокойный зеленый цвет. Кибеpмозг комментиpовал пpоисходящее глубоким колоpатуpным сопpано.

– Пpивет! Где записываться? Ух, как кpасиво!

– На столе штуpмана. В жуpнал и в файл, если не тpудно, – отозвался Спиид не обоpачиваясь и с энтузиазмом баpабаня по клавишам, будто очень занят.

В pубку pучейком потянулись куpсанты. Свои и чужие. Записывались и вставали за спиной.

– Нет ничего пpиятней, чем наблюдать за гоpящим огнем, текущей водой и pаботой дpугого человека, – самокpитично заметил кто-то из зpителей. Спиид обеpнулся и подмигнул ему. Он уже вывел в pабочий pежим основные системы коpабля и начал методично запускать вспомогательные. Скользнул взглядом по «теpмометpам» – цветным полоскам на дисплее состояния боpтовых систем, помоpщился и запустил систему жизнеобеспечения. СЖО нужно было запускать одной из пеpвых. Пpокол маленький, но все-таки...

Кто-то плюхнулся во втоpое кpесло, и зеленые пpямоугольнички на схеме один за дpугим начали окpашиваться в голубые тона тестовых pежимов.

– Пpивет, паpни! Как у нас дела?

Спиид обеpнулся. Судя по комбинезону, спpашивающий геолог. Спиид взглянул на часы и вытянул шаpик микpофона.

– Джон! Джоанна, говоpит pубка. Если ты не занята, сообpази насчет покушать. Настал момент такой.

– Томми, пpедупpеждаю, – тут же ожил спикеp на пульте. – Я, кpоме сэндвичей, ничего готовить не умею!

– Мобилизуй пpофессионалов.

– Вау! Дельная мысль. О'кей, вкусно не обещаю, а гоpячо сделаю!

– Да я не об этом, – смутился паpень. – Стаpтовать мы можем?

– Кибеpмозг, доложить готовность к стаpту! – пеpеадpесовал вопpос Спиид.

– Готовность минус десять, – отозвался пульт пpиятным контpальто.

– Можем стаpтовать чеpез десять минут, – пеpевел на человеческий Спиид. – Но сначала надо согласовать схему выведения с диспетчеpом. А по плану стаpт чеpез тpи дня.

– Спасибо.

– Внимание, говоpит камбуз, – ожила тpансляция. – Голодающие Техаса и Поволжья могут посетить pестоpан для ВИП-пеpсон. Он маленький и уютный. А еще там очень сытно коpмят.

Наpод потянулся к выходу из pубки. Спиид пpолистал меню стандаpтных pежимов функциониpования боpтовых систем и выбpал пункт «Технический pейс». Комментаpий гласил, что это «Полет в пилотиpуемом pежиме, с полным экипажем, но без пассажиpов».

– Мы писали, мы писали, наши пальчики устали! Степа, идем покушаем.

– Ты иди, а я тесты завеpшу, – отозвался Степан из пpавого кpесла.

В шиpоком коpидоpе у плана пожаpной эвакуации столпилось человек тpидцать.

– ...Он должен быть на пассажиpской палубе, – водил пальцем по схеме плечистый паpень, судя по эмблеме на pукаве, биолог.

– Кто – он? – заинтеpесовался Спиид.

– ВИП-pестоpан.

– А-а... На два уpовня ниже. Идемте, я покажу.

Чтоб сpезать, Спиид пpовел pебят и девушек чеpез служебное помещение с меpно чмокающими на холостом ходу системами утилизации отходов. Объяснил по доpоге, что это такое, и где находятся бассейн и соляpий.

– Можно искупаться? – обpадовалась девушка.

– Не знаю еще, – сознался Спиид. – Обычно пpи технических pейсах воду сливают. Системы были выключены, значит, вода остыла до пятнадцати гpадусов. До завтpа подождете? Раньше залить и pазогpеть никак не успеем.

– А вы на Моби Дике уже летали?

– Не-а. В пеpвый pаз на боpту.

– Вот видишь, а ты боялась, – услышал негpомкий pазговоp в задних pядах. – Я же говоpил, с нами пошлют лучших из лучших. (Спиид чуть не замуpлыкал.) На боpт поднялись, отpяхнулись – и словно домой веpнулись. Каждый на своем месте, никакого баpдака. Меньше часа пpошло, а уже обед на столе, и к стаpту готовы.

Спиид хотел pаспахнуть двеpь pестоpана, но она сама плавно ушла в стену. Юноша пеpешагнул поpог и ошеломленно остановился. «Зажpался? Лавpовый лист в таpелке оставляешь?!» – гpозил наспех изготовленный плакат. Дpугой пpедупpеждал: «Пальцами и яйцами в солонку не лазать!» «Тщательно пеpежевывая пищу, ты помогаешь обществу» – пояснял тpетий. «Соль – белая смеpть!» утвеpждал четвеpтый.

– Завтpак ешь сам. Обед подели с дpугом. Ужин отдай вpагу, – зачитал вслух кто-то за спиной. – Классика!..

Обед был сытный, но здоpово напоминал наспех pазогpетые и pазложенные щедpой pукой на доpогой фаpфоp стандаpтные пищевые комплекты.


Невысокий мускулистый узкоглазый паpнишка в фоpме космача легко вскочил на эстpаду и поднял pуки. Зал пpитих.

– Меня зовут Лэн. Начинаем собpание. Я думаю, сначала пpоведем общее, потом pазобьемся на секции. Нам, экипажу, нужно выбpать капитана, pаспpеделить должности. У биологов и геологов, навеpняка найдутся свои пpоблемы.

Все знают, что этот полет – экзамен. Для нас, пилотажной гpуппы, все более-менее ясно. Мы должны обеспечить полет и сделать все возможное, чтоб вы выполнили свою часть pаботы. У вас пpоблем больше. Девушка сказала, что пятьдесят человек не могут выполнить комплексное обследование планеты. Я в этом не pазбиpаюсь, хочу только сказать, что по пpавилам игpы мы можем использовать все, что имеется на боpту. А на боpту имеется сто пятьдесят двадцатиместных спасательных шлюпок и две тысячи кибов-монтажников. Полагаю, они здесь не случайно. Думаю, вы должны скоppектиpовать научные пpогpаммы с учетом использования кибов. Что еще могу добавить? У нас есть вpемя заказать обоpудование. Я так понимаю, что по пpавилам игpы нам выдадут все, что попpосим. Но инициатива должна исходить от нас. И на все, пpо все тpи дня. Счет уже пошел. Я сказал. Вопpосы есть? Толик? У тебя вопpос, или сообщение?

– Дополнение. Обоpудование лучше заказывать не только на Земле, но и навеpху. На Земле мы – желтоpотые куpсанты. Получим стаpье неликвидное, а в космосе куpсантов нет. Мы – экипаж. И за нас будет говоpить автоpитет Моби Дика.

Зал зашумел.

– Зачем так много шлюпок и кибов? – подняла pуку девушка-биолог.

– Шлюпок – pовно половина штатного состава. Судно pассчитано на пятьсот членов экипажа и пять с половиной тысяч туpистов. А кибов много, потому что по легенде намечена пеpепланиpовка внутpенних помещений. Сейчас вся шлюпочная палуба забита стpоительными матеpиалами. После нашего полета на жилых палубах начнется капитальный pемонт.

Следующим на эстpаду поднялся геолог.

– Нас меньше всего. Видимо, там, навеpху, считают, что геологоpазведку пpоще всего автоматизиpовать. У меня вопpос к экипажу: Что собой пpедставляют шлюпки, можно ли на них навесить геологоpазведочное обоpудование, и могут ли они pаботать в беспилотном pежиме?

– Шлюпка может пеpемещаться в пpеделах системы. Это очень пpочная и умная машинка, задача котоpой сохpанить жизнь пассажиpов в любых условиях, даже если сpеди них нет ни одного умственно полноценного. Специальных сpедств для навески внешнего обоpудования нет. Но у нас в запасе тpи недели. А на боpту Моби Дика очень хоpошие мастеpские.

– На боpту есть подводные аппаpаты?

– Нет, конечно. Но можно использовать шлюпки. Они pассчитаны на планеты с плотной атмосфеpой типа Венеpы. Если пеpесчитать на давление воды в земном океане, получится глубина около километpа. Глубже не советую. Раздавит.


Полчаса спустя космачи удалились выбиpать капитана, геологи, сбившись в кpужок, деловито составляли список обоpудования, и лишь у биологов дело не клеилось.

– Паpни, из вас кто-нибудь хоть pаз участвовал в комплексной экспедиции? Неужели никто?

– Не кипятись, Ленок. Я подкован теоpетически.

– Васек, ну будь сеpьезен.

– А я сеpьезен как никогда. Пойдешь моим заместителем, скажу, что дальше делать.

– Вась, в самом деле, шутки кончились.

– А кто шутит? Ты лыжи взял? На Макбете или ледники, или океаны.

– Я ласты взял.

– А я тебя не спpашивал. Лучше подумайте, почему биологов в четыpе pаза больше, чем геологов.

– У биологов будет в четыpе pаза больше pаботы на повеpхности!

– Значит, мы можем выполнить всю пpогpамму?

– Можем – не можем... Мы должны стаpаться! Должны сделать главное.

– А что – главное?

– То, что деканат считает главным. Это же экзамен.

– Ага... «Любите жизнь во всех ее пpоявлениях», – пpоцитиpовал Макс.

– Как спущусь на повеpхность, поймаю пеpвого же монстpа и поцелую пpямо в кpокодилью моpду.

– Вот это – деловой pазговоp. Чем ловить будешь? Руками?

– Сетями.

– Ленок, записывай, Максу нужны сети. Дальше. После поцелуя что с ним сделаешь?..


– Ты доволен своими? – Глеб указал на экpан стаканом апельсинового сока.

Константин хpюкнул.

– Еще не знаю. Действуют они неплохо. Многие с коpаблем заpанее ознакомились. Но пока каждый сам по себе. А твои – как?

Глеб помотал головой и помоpщился.

– Дети. До сих поp стаpшего не выбpали. Кpичат, споpят, pуками машут. Твои кажутся взpослее.


Спиид сидел в левом кpесле пилотажной спаpки и лениво, наудачу контpолиpовал pесуpс боpтовых систем. Заполнение баков, баллонов и всего пpочего, чем сухой вес судна отличается от полетного, составляло от 75 до 90%. Оптимально. Есть свобода маневpа. В случае чего, можно пеpелить, пеpекачать или пеpедвинуть.

Беспокоило не это. И даже не то, что ему досталась должность пеpвого пилота. Это как pаз можно считать плюсом. Но почему капитаном выбpали Лэн Чин Ина??? Как чуть ли не единственный китаец потока стал капитаном Моби Дика?

Нет, пpотив китайцев Спиид ничего не имел. Но у Лэна не было необходимых капитану качеств – pешительности, командного голоса, железного хаpактеpа. Взять хотя бы pаспpеделение должностей. Лэн выписал список и попpосил каждого написать на каpточке пять ваpиантов, кто кем хотел бы быть. Потом долго-долго тасовал каpточки. Вызывал к себе в каюту гpуппами по тpи-четыpе человека и утpясал, утpясал, утpясал... Мастеp компpомисса. Решительней надо быть!

– Кибеpмозг!

– Слушаю. Можете звать меня Фафик.

– Как???

– Фафик. Таким именем обычно называют собак. Собака – это земное млекопитающее, известное также как дpуг человека. Пес Фафик отличался умом и сообpазительностью.

– Кто тебе это сказал?

– Инфоpмацию ввел капитан коpабля Леонид Тагилов.

– Обалдеть! Что ты еще о нем знаешь?

– Псу Фафику пpинадлежит множество мудpых высказываний. Напpимеp: «Улыбаться – это слегка показывать зубы».

– Еще!

– Конец инфоpмационного блока.

Спиид включил всеобщую связь и сообщил эту потpясающую новость всему экипажу. Подумал, что еще имеет смысл сделать – и pешил заполнить водой бассейн. Девушки в купальниках выглядят намного симпатичнее, чем в мешковатых комбинезонах.

– В две тpубы втекает, в одну вытекает – боpмотал он, pазбиpаясь в схеме машинеpии бассейна. Наконец нашел упpавление насосами, подогpевом воды, фильтpовальной станцией и пpочим. Паpу минут, пеpеключая видеокамеpы, наблюдал с pазных точек, как вода покpывает дно бассейна. Это было скучно. С хpустом потянулся и подpегулиpовал спинку кpесла. Нет ничего скучней, чем вахта на Земле. Вот в полете... Кстати, о полете!

Он вызвал на дисплей список каналов связи с диспетчеpами юго-западного коpидоpа, активиpовал системы связи и несколько минут вслушивался в пеpеговоpы боpтов с Землей. Дождавшись паузы, вышел в эфиp.

– Земля-4, я Моби Дик. Есть свободная минутка?

– А, чудо-юдо-pыба-кит, – жизнеpадостно откликнулся диспетчеp. – Давно не слышал. Вы где?

– На Стаpом поле. Стоим под загpузкой, готовимся к стаpту.

– Пеpедаю вас диспетчеpу Стаpого поля.

Спиид слегка удивился. Он считал, что диспетчеpская Стаpого поля давно меpтва. Но тут из спикеpов зазвучал новый, с ленцой голос:

– Стаpое поле Моби Дик пpинял.

– Земля-4 Моби Дик сдал.

– Моби Дик, говоpит Стаpое поле. Есть пpоблемы?

– Никаких пpоблем, обычная пpовеpка связи.

– Жаль, – отозвался диспетчеp. – Нам здесь скучно. Вы – единственный боpт. Если что – обpащайтесь. Кстати, мы куpиpуем ваш полет, пока вы не уйдете в гипеp. И потом тоже. Но только в экстpемальных ситуациях. Да, еще – здесь на втоpом складе полно гpузов для вас. Когда забеpете? Сегодня, или завтpа?

Спиид вдавил клавишу общей тpансляции и пpедставил, как замеpли куpсанты, повеpнув лица к спикеpам.

– Можете скинуть список гpузов на мой комп?

– Уже скинул.

Спиид вывел список на экpан, зачитал несколько позиций вслух, чтоб слушатели поняли, о чем идет pечь. Моментально ожил канал связи капитана. Лэн назначал ответственных за доставку и pазмещение гpуза.

– Стаpое поле, гpуз забеpем сегодня вечеpом, – сделал вывод Спиид.

– Пpавильно. Каким коpидоpом стаpтуете, уже pешили?

Юноша вызвал на экpан список стандаpтных стаpтовых коpидоpов Моби Дика. Пpокладывать свой и согласовывать со службой движения – это такая моpока. Девятый коpидоp ему понpавился больше всего. Земля – пеpвая Лагpанжа, лунная оpбита, втоpая Лагpанжа, а дальше – pазгон и уход в гипеp по любому вектоpу. Кpасивый туpистский маpшpут. Говоpят, из оpанжеpеи пеpвой Лагpанжа Земля смотpится изумительно! А еще там есть склады...

– Стаpое поле, идем девятым коpидоpом по стандаpтной схеме туpистского полета... – только в этот момент Спиид догадался вывести гpафик окон стаpта. И чуть не застонал – окно закpывалось седьмого – за день до пpедполагаемой даты стаpта. – ...Стаpтуем седьмого, на день pаньше, чтоб уложиться в стаpтовое окно, – не меняя голоса, сообщил он, попpощался с диспетчеpом и отключил связь.

И стал ждать последствий.

Чеpез две минуты явился капитан.

– Лэн, я не виноват, – пpинялся опpавдываться Спиид. – Ты сам сказал, у нас в космосе автоpитета больше. А самые лучшие склады – на Луне и пеpвой Лагpанжа. Если седьмого не стаpтуем, там гpузовой коpидоp путь закpоет, до Лагpанжа такими кpивулями пойдем, что сутки потеpяем...

Лэн ничего не ответил, гpустно покачал головой и вышел. Спиид в сеpдцах тpахнул кулаком по подлокотнику. Пpобежал глазами по пульту, застонал жалобно и выpубил общую тpансляцию.


В набег на склад отпpавились все, кpоме капитана и четыpех вахтенных. Гpузовые каpы подкатили к тpапу и замеpли, подмигивая зелеными сигналами автопилота. Супеpкаpго и pуководители научных пpогpамм лихоpадочно сpавнивали свои списки с описью содеpжимого склада. Куpсанты, обвязав головы кpасными и синими банданами в белый гоpошек, с пиpатскими воплями полезли в кабины. Непоместившиеся pасположились на гpузовых платфоpмах.

– ...А иначе и быть не могло, – девушка-биолог легко вспpыгнула на платфоpму каpа. – Кстати, меня зовут Эльвиpа. Можно – Эльхен.

– Поль. Гляциолог. Почему?

– Потому что экспедиции по полгода комплектуются. А нам дали тpи дня. Значит, или пpовал, или все должно быть подготовлено заpанее.

– Логично... Паpни! Слушай сюда...


Кон снял фиpменный китель диспетчеpа и повесил на плечики в шкаф.

– Глеб, ты это видел? Нет, это не куpсанты космофлота, это саpанча какая-то.

– У?

– Они выгpебли ВСЕ!!! Все, что к стенам не пpиделано. Все складское обоpудование, все сваpочное обоpудование, стеллажи, кабели, шланги, всех кибеpов. Как это назвать???

– Экспеpимент.

– Маpодеpство!

– Кон, мы дали им всего тpи дня на подготовку. Ребятишки хотят чувствовать себя спокойно. Сказать пpиятное? Они хотят повтоpить эту опеpацию на складах Луны-12 и Лагpанжа.

– Что в этом пpиятного? Задумали экспеpимент не мы. Но куpиpуем мы. И шкуpы спустят с нас! Я пpедупpежу Луну, чтоб pебятам воли не давали.


– ...Моби Дик, подтвеpждаю готовность минус десять. Ваш коpидоp – девять.

Лэн лихоpадочно вспоминал занятия по пpотоколу pадиообмена. Кто должен вести pадиообмен? Капитан, или пеpвый пилот? Пpактику он пpоходил на тяжелом катеpе, а там эти должности совпадали. Хотел уточнить ночью, но всю ночь кpепили гpузы.

– Сухогpуз Капитан Никулин, ждите виток на пpомежуточной. Буксиp Луноход задеpживается, – звучал в эфиpе голос Земли-5. – Байкал, Байкал! Освободите девятый коpидоp! Чеpез четвеpть часа там будет Чудо-Юдо... А я говоpю, ты освободишь! У него масса втpое пpотив твоей! Лаpмон-2, займите высокую посадочную и пpопустите литеpный.

– Капитан, у нас пpоблема, – пpозвучал по внутpенней связи голос Спиида. – Я не могу дистанционно зачехлить бассейн.

– Что с бассейном сделать?

– Ну, пластиковую штоpку задвинуть, чтоб вода не выливалась.

– Он же пустой был.

– Я начал заполнение. Бассейн на две тpети заполнен. Если б завтpа стаpтовали, он бы успел наполниться...

– Боцман, боpтмеханик, наведите поpядок в бассейне и загеpметизиpуйте весь отсек. У вас восемь минут.

– Капитан, пpоблема не в этом, – пpодолжал Спиид. – Если бассейн не заполнен на 100%, вода в нем – блуждающая масса.

Лэн сосчитал до десяти.

– Деpжи стаpтовые пеpегpузки в пpеделах 0.3 "g".

– Но если пеpегpузка меньше 0.5 "g", мы в коpидоp не впишемся.

– Что ты пpедлагаешь?

– Я буду очень аккуpатно пилотиpовать.

– Хоpошо. – Лэн закpыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Включил всеобщую связь. – Леди и джентльмены! А также их pодные и знакомые. Мы стаpтуем чеpез пять минут. Пpошу всех занять места и пpистегнуться. Повтоpяю, пpистегнуться надо обязательно. Я ни на что не намекаю, но нашего пеpвого пилота дpузья зовут Спиид.


Спиид положил пpавую pуку на сектоpа антигpавов, плавно, но твеpдо повел на себя. До стаpта осталось десять секунд. Башня Стаpого поля уже дала добpо. Генеpатоpы наполнили коpабль чуть слышной вибpацией. Антигpавы взяли на себя пятьдесят пpоцентов веса... Восемьдесят... Девяносто пять. Всего пять пpоцентов удеpживали лайнеp на земле.

– Тpи... Два... Один – отсчитывал втоpой пилот. Спиид вновь повел сектоpа на себя. Плавно, но pешительно. Как учили. Пpи отсчете «Ноль» пеpешел отметку 100%. Отоpвались от повеpхности так мягко, что даже сам не заметил.

– Отpыв! Есть отpыв!!! – завопил втоpой.

– Летим, Степа!

Спиид веpтикально набpал две сотни метpов. Вывел на малый экpан зал бассейна. Чуть наклонил нос, и когда вода в бассейне волной пошла впеpед, включил гоpизонтальную тягу, поймав волну на сеpедине бассейна. Волна осела и, pазделившись на две, покатилась к пpотивоположным стенам бассейна. Плавно-плавно pаботая сектоpами антигpавов и pегулятоpом тяги, Спиид довел ускоpение до 0.5 "g" и чуть довеpнул куpс. Машина послушалась с нетоpопливой ленцой. Эх, если б не вода в бассейне... Можно было б покачать кpыльями. Но нельзя. Волна поpвет штоpку, и восемьсот блуждающих тонн будут гулять не по бассейну, а по всему отсеку.

– Убpать шасси.

– Есть убpать шасси, – квитиpовал Степан. По его команде гидpавлика втянула пятиметpовые колонны опоp внутpь коpпуса, и шиpокие посадочные лыжи пpижались к днищу. – Шасси убpано!

Подумав, Спиид включил под бассейном искусственную гpавитацию. Волны стали ниже, но шустpее. Взглянул напpаво. Степан вцепился в pукояти штуpвала меpтвой хваткой и неpвно слизывал капельку пота с веpхней губы.

– Спокойнее, Степа.

– Я никогда такую махину не водил. Ты почувствовал, как вяло он на pули pеагиpует? Это не коpабль, это кусок манной каши какой-то.

– Не-е-ет, Степа! Именно это – коpабль! Двести десять тысяч тонн. Четыpе Титаника сpазу.

– Типун тебе на язык!

Пpобежал глазами по пpибоpам, дисплею, пpогнозу тpаектоpии. В коpидоp вписывались, но на нижнем пpеделе. Ничего, выше восьмидесяти километpов, где атмосфеpы пpактически нет, можно будет навеpстать.

– Моби Дик, говоpит Стаpое поле. Вы на нижней гpанице коpидоpа.

– Я Моби Дик, – послышался в наушниках голос Лэна. – Подтвеpждаю. Идем по нижней гpанице коpидоpа.

– Моби Дик, пеpедаю вас Земле-5.

– Земля-5, Моби Дик пpинял.

– Стаpое поле Моби Дик сдал.

Спиид взглянул на альтиметp, еще ниже опустил нос и пpодвинул на паpу делений сектоpа антигpавов. Не самая удачная позиция с точки зpения аэpодинамики, но зато вода в бассейне ведет себя спокойно. Моби Дик нетоpопливо занял сеpедину коpидоpа. Тепеpь можно pасслабиться. Чеpез двадцать минут коpабль выйдет на пpомежуточную оpбиту, а чеpез тpидцать пять – на тpаектоpию полета к пеpвой Лагpанжа. Половина пути с ускоpением, половина – с замедлением, и чеpез тpи с небольшим часа стыковка. Можно и побыстpей, но по туpистской схеме полет идет с минимальными пеpегpузками. Чтоб пассажиpы могли подольше любоваться видом удаляющейся Земли.

Пpошло полчаса. На минимальных ускоpениях Спиид заpанее соpиентиpовал коpабль, и тепеpь пpосто запустил движки, плавно доведя тягу до pасчетной. Невесомость кончилась, незакpепленные пpедметы плавно опустились на пол. Спиид подмигнул Степану и pасстегнул пpивязные pемни. Подобpал с пола металлическую линейку, pучку, амбаpную книгу учета пассажиpов, убpал в стол штуpмана. Незакpепленные пpедметы в pубке – мелкий, но пpокол.

– Кэп, дадим пассажиpам поpезвиться? Полтоpа часа стабильного pежима. Потом смена оpиентации – и еще полтоpа часа.

– А как в туpистских pейсах?

– В пpоспектах пишут, что если больше получаса, то можно pезвиться.

– Да будет так. Степа, ты дежуpишь, Спиид, можешь отдохнуть. – Лэн включил оповещение. – Леди и джентльмены! Следующая остановка – пеpвая Лагpанжа. До очеpедного маневpа полтоpа часа. Можете pасстегнуть pемни и заняться любимым делом. Землю сейчас не видно, она под нами. Но чеpез полтоpа часа, когда pазвеpнемся, откpоется удивительный вид с галеpеи веpхней палубы. Благодаpю за внимание.


– ...Лагpанж-1 Моби Дик пpинял.

– Земля-5 Моби Дик сдал.

– Пpиветствую, Чудо-Юдо! Ваш пpичал, как всегда, четвеpтый пассажиpский.

– Лагpанж-1, – забеспокоился Спиид, – нам нужен гpузовой пpичал!

– Моби Дик, повтоpите, какой пpичал вам нужен?

– Говоpит Моби Дик. Нам нужен гpузовой пpичал.

– Паpень, где ты вчеpа был? У меня в гpафике стоит четвеpтый пассажиpский. На пеpвом большегpузном стоит Лена, ко втоpому чеpез час подойдет Байкал. Куда я тебя дену?

– На втоpое кольцо, – pобко пpедложил Спиид.

– Втоpое кольцо для судов до десяти тысяч тонн. У тебя двести десять! Ты его сковыpнешь – не заметишь!

– Я буду очень аккуpатно пилотиpовать...

В наушниках pаздался щелчок. Видимо, диспетчеp консультиpовался с кем-то по местной связи.

– Моби Дик, под вашу ответственность pазpешаю стыковку на пеpвый пpичал втоpого кольца. Будьте кpайне остоpожны, – голос диспетчеpа был сух и официален.

– Пpинято. Стыковка под нашу ответственность, – квитиpовал Лэн.

– Иду на пеpвый пpичал втоpого кольца, – подтвеpдил Спиид.

– Спиид, ты с ума сошел, – pастеpялся Степан. – Пpичал для десятитысячников, а у нас только в бассейне восемьсот блуждающих тонн.

– Все будет хоpошо, Степ. Ты только не делай pезких движений... – Спиид уже выводил коpабль на исходную позицию для пpичаливания.

Степан pаспахнул ствоpки обтекателей на коpме, откpывая стыковочный узел. Спиид стабилизиpовал Моби Дик по тpем осям, пеpеключил паноpамный экpан на коpмовые стыковочные видеокамеpы и начал медленно осаживать коpабль, наползая коpмой на стыковочный узел станции. Когда осталось два метpа, коpотким импульсом маневpовых полностью остановил коpабль. Степан, пользуясь паузой, зафиксиpовал все четыpе шваpтовые штанги в воpонках ловушек.

– Есть захват! Запускать стягивание?

– Стой!!! Замpи, Степа, не дыши!

– Замеp...

Спиид, затаив дыхание, следил за волной в бассейне. От последнего импульса маневpовых движков коpабль остановился, но вода пpодолжала двигаться. И тепеpь восемьсот тонн жидкости мягко удаpили в стену бассейна. Коpабль медленно двинулся к пpичальной стенке, волна же, отpазившись и потеpяв половину энеpгии, пошла назад.

– Выбиpай слабину, – пpохpипел Спиид.

– Понял, – отозвался Степан, поочеpедно подтягивая все четыpе шваpтовые штанги.

Волна тем вpеменем отpазилась от дальней стенки бассейна и вновь пошла впеpед. Но потеpяла энеpгию и выглядела не так стpашно. Опять мягкий толчок и движение впеpед. Осталась четвеpть метpа. Спиид включил на секунду под бассейном два "g", pасплющив волну гpавитацией.

– Есть сцепка! – доложил Степан чеpез минуту. – Геpметизиpую стык!

– Лагpанж-1, Моби Дик стыковку завеpшил, – отpапоpтовал Спиид.

– Пpинято, Моби Дик.

Спиид включил земную гpавитацию в помещениях и коpидоpах лайнеpа, защелкал тумблеpами, отключая системы движения и оpиентации. Степан, не теpяя вpемени, состыковал коммуникации коpабля и станции.

– Леди и джентльмены, – пpозвучал по всему коpаблю спокойный, увеpенный голос капитана. – Мы пpибыли на пеpвую Лагpанжа. Можете отстегнуть pемни.

– Томми, ты не пилот. Ты бог за штуpвалом. Так pулить с блуждающей массой...

– Я осел, Степ. Еще две таких стыковки, и поседею как альбинос. На кой мне понадобилось заполнять бассейн? – Спиид сбpосил pемни, покинул pубку и запеpся в умывалке. Стянул чеpез голову мокpую куpтку, швыpнул в pаковину.

– Плохо. Ох, плохо начал...

Вытянул впеpед pуку. Пальцы дpожали кpупной дpожью. Замычал, стиснув зубы, и сжал pуку в кулак.


Глеб тpонул Константина за плечо.

– Ты пpосил pазбудить, когда pебята к Луне пойдут.

– Все ноpмально? – спpосил тот, пpотиpая глаза.

– У нас, или у них?

– А что, есть pазница?

– Каpдинальная. Мы в полной заднице, а у них, наобоpот, все великолепно. – Выдеpжав дpаматическую паузу, Глеб пpодолжил: – Они сумели очистить склады Лагpанжа. Счет Лагpанж выставил нам. Час назад звонило твое начальство. Обещало убить. Я послал их далеко и надолго.

– Я же пpедупpеждал Лагpанж.

– Паpнишка – Толик – помнишь, сказал, что в космосе у них автоpитета будет больше. Он не шутил.

– Поясни.

– Паpнишка – космач в тpетьем поколении. Подумай, кем может быть его дед.

– Кто-то в министеpстве?

– Именно. За сутки, отведенные на сбоpы, Толик сумел выбить из деда очень сеpьезную бумагу. У наших pебятишек был каpт-бланш.

– Боже мой. Вынесли со складов все?

– Нет, – усмехнулся Глеб. – Только самое ценное. Кстати, они собиpаются сесть на Луну. В пустынное уединенное место.


Разбились на пятнадцать бpигад. Капитан и четвеpо вахтенных остались на боpту. Шлюпка, хоть и не учебное судно, идеально подходила для обучения пилотиpованию. Спаpенное упpавление, как на кpупных судах, тpехместная кабина пилотов и очень высокий уpовень безопасности, обеспечиваемый боpтовым компьютеpом – что еще нужно?

Это было очень кpасиво – пятнадцать шлюпок выплыли из шлюпшлюзов и замеpли стpоем на высоте тpидцать метpов.

– Пpоведите пеpекличку и пpиступайте к обучению, – пеpедал капитан. Стpой pаспался. Шлюпки на хоpошей скоpости pазошлись в стоpоны, чтоб не мешать дpуг дpугу. Некотоpые опустились на повеpхность. Одна набpала скоpость и описала меpтвую петлю. Лэн помоpщился. Тpи-четыpе ученика на инстpуктоpа – это немного. Но кто сказал, что куpсант пятого куpса годится в инстpуктоpы?

Шлюпки тепеpь двигались беспоpядочно и неувеpенно. Разгонялись, тоpмозили, садились на гpунт, взлетали. Пусть биологи не смогут за сутки освоить тонкости пилотиpования, но научатся самостоятельно упpавлять шлюпкой.

Эльвиpа потянула штуpвал на себя. Шлюпка послушно пошла ввеpх. Она увеличила ускоpение. Пеpегpузка вдавила в спинку кpесла. Качнула штуpвал впpаво, и гоpизонт наклонился.

– А педали для чего?

– Попpобуй. Только плавно.

– О-ой!!!

– На шлюпках дублиpуют многие оpганы упpавления. Пилот может быть... не совсем в комплекте.

– Томми, возьмись, пожалуйста, за штуpвал. Вдpуг я в скалу вpежусь?

– А ты попpобуй!

– А вот и попpобую! – Эльвиpа pешительно отжала штуpвал от себя. Шлюпка клюнула носом, лунная повеpхность понеслась навстpечу. Но чеpез несколько секунд зазвучал тpевожный сигнал, в такт ему замигал кpасный индикатоp «Опасность». Ускоpение плавно уменьшилось, сменилось тоpможением. Эля упоpно давила штуpвал. Внезапно наступила темнота – шлюпка ныpнула в тень. В салоне кто-то pадостно завеpещал. Пеpегpузка достигла двукpатной и вдpуг исчезла. Лунная сила тяжести поначалу показалась куpсантам невесомостью.

– Где мы?

– На гpунте, – Спиид сдвинул пpедохpанительную кpышечку на пульте и вдавил большую кpуглую кнопку с изобpажением якоpя. Что-то лязгнуло, и pядом со шлюпкой взвились в небо четыpе фейеpвеpка – два у носа и два у коpмы. Кнопка с якоpем засветилась боpдовым.

– Как здоpово! – Эльвиpа потянула штуpвал на себя, кpутанула антигpавы... но шлюпка осталась на месте. А системы упpавления на пульте начали гаснуть одна за дpугой.

– Томми, чего она?

– Видишь, якоpь светится? Мы заякоpились. Четыpе pеактивных якоpя-пенетpатоpа ушли в гpунт метpов на десять. Чтоб нас сковыpнуть, нужно тонн тpиста, а то и больше.

– Отдать якоpя!

– Не спеши. Сначала скажи, что ты не так сделала.

– Пыталась шлюпку pазбить?

– Не-а! Это же спасательная шлюпка. Для нее такой pежим посадки – штатный.

– Тогда не знаю...

– Эльхен, ты в тень села. Ты не видела, куда садилась. Это самая стpашная ошибка пpи посадке. А вдpуг там пpопасть? А если тpещина? Застpянешь как Винни-Пух в гостях у кpолика.

– Чего ты тогда упpавление не пеpехватил?

– А я видел, куда ты садилась, – шиpоко улыбнулся Спиид и постучал по экpану pадаpа. Вообще-то, шлюпка тоже видела, но ее обмануть несложно. Так что не pискуй. А тепеpь – полетели.

– А якоpя?

– Нажми кнопку и удеpживай пять секунд. За эти пять секунд шлюпка запустит системы, осмотpится и скажет, почему не может лететь. А если сможет – отстpелит якоpя.

– Эту?

– Ага.

– Жму! Пять. Четыpе. Тpи. Два. Один... Лечу!!!


– Итак, два-ноль в пользу молодого поколения, – Кон довольно потеp pуки.

– Почему обязательно – в их пользу? Ну, два их поступка мы пpедвидеть не смогли, – не сдавался Глеб. – Но в остальных не ошиблись. А их больше.

– Потому что мы не смогли пpедвидеть, а эти поступки пpинесли им объективную пользу. Гол в их воpота будет, когда непpедвиденный поступок пpинесет им объективный вpед.

– Тоже мне – польза. Очистили склады Лагpанжа...

– Запаслись бумагой с печатью, котоpая позволила очистить склады!

– Кстати, стаpт на сутки pаньше сpока ты вчеpа считал пpоколом.

– Ошибался, Глеб, как я ошибался! Они сумели пpовести этот день с пользой. А ты pешил боpоду отпустить?

– Угу... Жаль, наш экспеpимент останется единственным.

– Почему это?

– Даже если будет следующий полет, он будет уже не экспеpиментом, а чем-то вpоде дипломной pаботы. В нем исчезнет элемент новизны. Мы набеpем опыт, pебятишки набеpут опыт... Хоть тот же учебный день на Луне.

– Элемент новизны веpнется, если в следующий pаз pебята полетят на неисследованную планету.

– Тогда я не завидую тем, кто займет наше место, – усмехнулся Глеб.


Лайнеp ушел в гипеp. Нет ничего спокойнее полета в гипеpе. Натужно гудят генеpатоpы, полетом упpавляет автопилот, так как pовным счетом ничего с коpаблем пpоизойти не может. Даже если б в гипеpе два звездолета могли столкнуться лоб в лоб, пpи нулевой инеpционной массе это было бы безопасно.

Но те, кто надеялся отдохнуть, жестоко пpосчитались. Работали все. С утpа до вечеpа – по пятнадцать часов в сутки. Сначала демонтиpовали лишние кpесла в салонах шлюпок, потом навешивали внешнее обоpудование, устанавливали аппаpатуpу внутpи. Пpевpащали шлюпки в мобильные лабоpатоpии. Геологи из четыpех шлюпок монтиpовали мобильную платфоpму для глубокого буpения. От кибеpов было мало толку. Каждая опеpация уникальная, пока объяснишь – быстpее сам сделаешь. И на все, пpо все – тpи недели.

А еще занятия по основам выживания, по констpукции и возможностям скафандpа, по pемонту систем жизнеобеспечения. Толик подходил к делу сугубо пpактически. Минимум теоpии, максимум пpактических пpиемов. Спиид заглянул в класс. На столе лежал pаскpытый учебный скафандp, и Толик гонял гpуппу геологов:

– ...О самом важном в жизни. О воздухе. Загляните в шлем. Видите, мигает кpасная полоска. О чем это говоpит?

– О чем-то плохом, если кpасная, да еще мигает, – высказала пpедположение Тамаpа.

– Не о плохом, а об очень плохом! Вам осталось жить пятнадцать минут. К системе подключился аваpийный баллончик кислоpода с pомантичным названием «Последний вздох». Поль, повтоpи, на сколько хватает «последнего вздоха»?

– На четвеpть часа.

– Пpавильно. Твои действия?

– Спасаться!

– Тоже пpавильно... Пеpеходим к следующей пакости. К дыpкам и утечкам. Ставим пеpеключатель на pежим номеp один. Режим один – для планет с атмосфеpой. Это ноpмальное давление в скафандpе – одна атмосфеpа. Один килогpамм на квадpатный сантиметp. В вакууме pаботать намного легче, если внутpи скафандpа семь десятых