КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Джугафилия и советский статистический эпос (fb2)


Настройки текста:



Дмитрий Орешкин Джугафилия и советский статистический эпос 2-е издание, электронное





ФОНД ЛИБЕРАЛЬНАЯ МИССИЯ



Комитет гражданских инициатив



Введение

Если совсем коротко, это книга о науке заблуждений и искусстве разочарований. И еще о вере, созданной на основе дезинформации. В идеале вера, как духовный феномен, должна существовать отдельно от материальной действительности, но это не наш случай, потому что советская вера называлась материализмом и замыкалась на фигуру земного человека. Неважно как его зовут — увязка веры с материальным бытом в любом случае делает ее уязвимой. Особенно если достигнутые на практике результаты (практика у марксистов — критерий истины) противоречат догмату. Поэтому умение грамотно разочаровываться становится все более актуальным для современной России. Мы же были впереди планеты всей и всех побеждали! Тогда почему же?!

А вот потому. Сегодня ментальные конструкции рушатся быстрее, чем созидаются, и в этом неиссякаемый источник огорчений для верующих в Сталина и в СССР.

Текст основан на личном опыте автора, родившегося глубоко советским человеком и вставшего на путь исправления лишь под давлением многолетних полевых наблюдений и трудового перевоспитания в архивах и библиотеках. Курс реабилитации был болезненным. Надеюсь, книга поможет тем, кому нечто подобное еще предстоит. В ней представлен ряд фактов, не слишком известных широкому читателю. Они отчасти объясняют те муки, которые пережила наша страна за последние сто лет, и легкость, с какой в итоге рассыпалась. Попытка разобраться ведет к обидам и разочарованию — что и было обещано.

В книге четыре раздела и два смысловых блока. Первый касается общего взгляда на мир, или того, что интеллектуалы называют дискурсом, коммуникативной памятью, мировоззрением, менталитетом, нарративом, национальной (цивилизационной, исторической и т. д.) идентичностью и пр. В быту эта сторона восприятия описывается выражениями типа «совершенно очевидно, что…». Совершенно очевидно, что без Сталина и его индустриализации нам бы Гитлера не одолеть. Что Великая Октябрьская социалистическая революция стала величайшим событием мировой истории и открыла народам путь к счастью и прогрессу. Что Учение Маркса — Ленина всесильно, потому что верно.

Что Советский Союз был могуч и непобедим, потому что на его стороне объективные законы развития человеческого общества…

Странно. А кому очевидно? И почему очевидно? Разве не очевидно, что очевидность зависит в первую очередь от устройства очей? Отсюда второй блок книги — о том, как формировались советские очи (оптика мировосприятия).

Представления об устройстве мира закладываются с младенчества. На определенном этапе для общества, выучившегося читать и считать, ключевое значение приобретают буквы, цифры и формулы. Люди им верят: им кажется, что цифры не могут лгать. На самом деле еще как могут — и как раз в СССР больше, чем в любой другой стране мира. Это одна из причин трагедии. Искривленная ментальная оптика не может привести к желаемой цели, потому что цели либо вообще не существует, либо она намечена в ложной системе координат — как, например, коммунизм. Движение с испорченным навигатором превращается в цепь мучительных заблуждений и завершается неизбежной встречей с Когнитивным диссонансом. Не здесь, так там. Не сейчас, так позже. Встреча сопровождается коллапсом экономики, общества, культуры и того феномена, который в СССР именовали «советским строем».

Для людей с высшим и средним специальным образованием существенную роль в формировании ментальной оптики играет так называемая статистика — когда некий тезис утверждается или опровергается «с цифрами и фактами в руках». Эта книга как раз о том, как устроены советские цифры и факты и какое отношение они имеют к нынешним разочарованиям.

В работе над текстом огромную помощь оказали десятки людей и организаций. Ныне здравствующих и давно ушедших, но оставивших след в русской культуре, речи, когнитивном аппарате и — что очень важно — в объективно существующем материальном ландшафте страны.

Среди тех, кому еще не поздно сказать спасибо, первым идет фонд «Либеральная Миссия» во главе с проф. Е.Г. Ясиным и Д.Б. Зиминым, который дал автору возможность сосредоточиться над текстом. Не меньшей благодарности заслуживает Институт географии Российской Академии наук во главе с членом-корреспондентом РАН О.Н. Соломиной. Вопреки всему Институт демонстрировал бесконечное терпение и уважение к свободе научного поиска. Вообще, в смысле локальной социокультурной среды автору невероятно повезло. Спасибо!

Искреннюю персональную признательность хочу выразить коллеге и старшему товарищу А.А. Попову — за помощь в формировании ценностных установок в молодые географические годы и тяжкий труд по чтению, редактированию и структурированию этого текста через 40 лет. Также следует поклониться многочисленным коллегам и друзьям — главным образом из числа выпускников географического факультета МГУ, в московских и полевых спорах с которыми оттачивались многие тезисы.

Отдельная благодарность проф. Д.А. Мачерету и известному специалисту по железнодорожной статистке Ф.И. Хусаинову, взявшим на себя труд ознакомиться с разделом о транспортной инфраструктуре и значительно его улучшившим квалифицированными замечаниями и дополнениями. В части, касающейся урбанизации и социокультурных процессов, очень помогли беседы с известным культурологом Ю.Г. Вешнинским.

Никто из упомянутых коллег не несет ответственности за личные умозаключения автора и его возможные ошибки. Но все они внесли свой вклад в формирование той микро- и макросреды, в которой только и возможно было появление данного текста. Не знаю, как это будет читаться, но писать было интересно. Хотя иногда больно. Узнал много нового и неожиданного. Так что с разочарованиями все в порядке.

Да, еще о справочном аппарате. Поскольку книга посвящена гибридному феномену (что-то среднее между сказкой и былью, в зазоре между которыми мы были рождены), приходится мириться с ее гибридной природой: между наукой и публицистикой. Если следует ссылка на специфически научную, старую или труднодоступную книгу — она приводится согласно академическим стандартам. Если речь о высказываниях известных персон или о недавних выступлениях в СМИ, то в тексте приводятся ключевые слова, по которым любой интернет-поисковик легко найдет источник.

Часть 1 Фабрика очевидностей

Мне в размышлении глубоком сказал однажды Лизимах: Что зрячий зрит здоровым оком, слепой не видит и в очках.

Козьма Прутков

Глава 1 Дизайн прошлого

У Гегеля сказано, что гнет побуждает к исследованиям. Замечательно; вот как раз и займемся. У Канта сказано, что феномен (внешнее проявление и восприятие предмета человеческим разумом) не совпадает с ноуменом (скрытой от познания внутренней сущностью предмета). Тоже неплохо: давно пора разобраться, как феномен по имени Россия соотносится с одноименным ноуменом. Ну, не совсем разобраться, конечно. Хотя бы сузить поле неопределенности.

В РФ на площади более 17,1 млн кв. км расположена тысяча с лишним городов. Едва ли кто-то за свою жизнь успеет побывать хотя бы в сотне. Однако суждение о России — часто непререкаемое — имеется у всех. Как и об Америке, что еще удивительней. Про феномен российского прошлого нечего и говорить — там никто не бывал, нам по определению ведомо лишь то, что поведали старшие товарищи. Школа, СМИ, кино, повседневное общение. Плюс несколько книг, более или менее потрясающих воображение: Л. Гумилев, А. Дугин, А. Паршев, В. Суворов, А. Фоменко…

Люди живут в реальности, созданной информационными потоками. Это нормально: не может же каждый путешествовать или сидеть в архивах, чтобы сформировать личную научную позицию. И вообще, кто сказал, что Земля круглая? Непосредственный чувственный опыт вопиет о противоположном. Однако мы почему-то доверяем не ему, а тому, что узнали от учителей. То же самое с образом России — он формируется информационной средой, и только ею. Эта простая мысль не всем нравится: людям приятнее думать, что они сами все выносили, увидели и открыли. Или вот такими умными, с отчетливым и единственно верным взглядом на Родину родились на белый свет.

Насколько могу судить, в русском культурном пространстве о проблеме очевидности первым заговорил Иван Ильин. Он совершенно справедливо увязал ее с неформальным знанием, но тут же сузил это понятие до одной только религиозной веры — что явная ошибка. В.И. Вернадский, смотревший на проблему неполноты формального знания со своей естествоиспытательской колокольни, мыслил шире и утверждал, что научное знание не может долго развиваться только индукцией или дедукцией — время от времени ему необходимо окунаться в более свободную стихию жизни, религии, философии или искусства. Но Вернадский не пользовался понятием очевидности, а Ильин пользовался, горько пеняя русским мыслителям за узость подхода и незаметно впадая в тот же самый грех: «Мы должны заново спросить себя, что такое религиозная вера? Ибо вера цельна, она строит и ведет жизнь; а нашу жизнь она не строила и не вела. Мы во Христа крестились, но во Христа не облекались. Наша вера была заглушена страстями; она была разъедена и подорвана рассудком, который наша интеллигенция принимала за Разум.». Тем, кто читал Канта, знакома эта терминология: рассудок — сухая формальная логика, та самая «индукция или дедукция» Вернадского; Разум же (с прописной буквы) необходимо содержит в себе некие неформальные, свободные, высшие прозрения и потому полной формализации не подлежит. Но вернемся к И. Ильину:

«…поэтому мы должны спросить себя, что такое Разум и как добывается его Очевидность. Эта очевидность разума не может быть добыта без сердечного созерцания»[1].

Остается непонятным, почему «сердечное созерцание» в составе Разума Ильин свел к чисто религиозному восприятию, да еще противопоставил его католической и протестантской «бессердечности». Довольно типичный сюжет для русских религиозных мыслителей прошлого века. Сегодня кажется более корректным говорить о культуре, идентичности и прочих несводимых только к религии особенностях коммуникативной памяти и «социокультурных очей».

Советский опыт свидетельствует, что над шлифовкой нашего оптического инструмента терпеливо работали сотни тысяч (если не миллионы) профессионалов. Не то чтобы это был такой могучий тайный цех или корпорация с осознанными целями, строгой иерархией, секретным уставом и разделением профессиональных обязанностей. Нет, конечно, хотя разглядеть все эти признаки в недавнем прошлом не составит труда. Но скорее речь о системе приоритетов и нормативов, которая втягивает людей в «общее дело» помимо и даже вопреки их воле. Просто потому, что уничтожает альтернативные возможности существования и мышления.

Так сложилось, что честные (хотя неполные, как все человеческое, и запоздалые, как все постсоветское) соображения Ильина были опубликованы не в России, а в США. А до отечественных очей, ушей и мозгов добрались еще лет через пятьдесят.

С советских времен у нас скудновато с терминологией. Все, что о прошлом, называется историей. Хотя пора бы разделить понятия. Собственно история — объективная последовательность состоявшихся в прошлом событий. Лишь в этом смысле верна формула «история не знает сослагательного наклонения». Как последовательность фактов — конечно не знает. Но рядом стоит другое явление — история как наука. Чтобы избежать путаницы, ее можно было бы назвать историографией (описание истории). Тоже не идеально, но все-таки понятней. Это уже сфера интерпретации, объяснений и выстраивания причинно-следственных связей. Здесь как раз без дискуссий (и, следовательно, без сослагательного наклонения) не обойтись. Насколько важен был факт возвращения В. И. Ленина в пломбированном вагоне весной 1917 г.? Состоялась бы без него Октябрьская революция как следствие объективных законов истмата или нет? При толковании исторических событий решающую роль играют те самые очевидности и основанное на них мировоззрение: религиозное, трайбалистское, марксистское, националистическое и пр. Мировоззрение выступает объективным социокультурным фактором. И тоже задается информационной средой. А чем же еще?

Но ведь и среда не с неба упала. Носителю любого мировоззрения оно кажется естественным, органичным и единственно возможным: господи, да все нормальные люди так думают! Это же очевидно!!

Ну конечно! Октябрьская революция случилась оттого, что классовая борьба достигла невероятного накала, верхи уже не могли, а низы не хотели…

Или оттого, что в Господа слабо верили, государя-императора не берегли.

Или оттого, что евреи и масоны поставили себе целью сокрушить русский мир — и таки сокрушили.

Или оттого, что немецкому Генштабу надо был разрушить неприятеля изнутри — а отсюда тот самый пломбированный вагон.

Или оттого, что время пришло, механизм заурядно выработал свой ресурс, а Николай II оказался слабоватым правителем.

Носителям разных картинок мира не то чтобы трудно понять друг друга — просто незачем. Им в своих информационных коконах хорошо и комфортно; мир прозрачен; ясно, как жить, с кем бороться и что созидать. Из ноумена российского прошлого они выдергивают устраивающие их фрагменты и из них склеивают свою версию России как исторического (а заодно и географического — потому что какое же время без пространства) феномена.

Отсюда частное следствие: единого для всех образа Родины и ее прошлого у нас нет. И уже вряд ли будет. Надо определиться, как жить дальше. Либо решительно уничтожать неправильные трактовки — обычно вместе с их носителями — ради феноменального единства. Либо учиться выстраивать социальные отношения таким образом, чтобы при наличии разных толкований России сохранилось некоторое общее пространство для мирного сосуществования (термин времен Л. И. Брежнева) носителей разных очевидностей. Имеется в виду не только общее пространство гражданских прав, но и, например, общность русского языка.

Выбор между этими двумя опциями тоже зависит от восприятия России и представлений о том, в чем она нуждается. Какие мысли, гражданин начальник, будем считать исторически правильными?

На повестке дня формирование новой полихромной картинки мира для российского национального сознания. Что, по понятным причинам, воспринимается бенефициарами прежней картинки как диверсия, агрессия и вражеские происки. Им хочется, чтобы картинка была одна. Безусловно правильная. Та, которую через свою оптику наблюдают они.

Возникает необходимость в третьем термине. Историография (история как наука) может внутри себя сколько угодно расходиться в трактовке былых событий и их связей. Но у нее есть одно основополагающее свойство — признание приоритета эмпирики над интерпретацией. Как говорил Марк Твен, сначала дайте мне факт, а потом можете делать с ним все что угодно. Если интерпретация грубо и откровенно противоречит фактам, значит она не годится и надо придумать что-то посвежее. (Оценочные расхождения в том, что значит «грубо и откровенно», тоже носят интерпретационный характер, но эти тонкости оставим Гегелю и Канту.) Факты — хлеб науки. Поэтому наука о прошлом заинтересована в расширении их числа и постоянно вводит в оборот новые документы, свидетельства и материальные находки. Однако рядом с историографией функционирует еще одно внешне похожее направление, которое за неимением лучшего можно было бы назвать агиографией. Не простой, а гибридной, конечно (после крушения СССР у нас все гибридное, с добавлением «как бы»). Дословно с греческого — жизнеописание святых; в современном контексте — конструирование исторических мифов. Если угодно, историческая пропаганда. Или героический эпос, которому ради убедительности придан облик объективного знания.

Советская агиография охотно прикидывается наукой и претендует на ее функции, поскольку это повышает престиж и влиятельность. Но основана она на прямо противоположном подходе: если эмпирические факты противоречат канону — тем хуже для фактов. У Канта это называется «догматизм» — в хорошем смысле слова. Корпусу новых данных агиография дозволяет расширяться, только если они не вредят узаконенному мифу. «Неправильная» эмпирика третируется как вражеские измышления, клевета и фальсификация. Интересно, что при этом используются термины, не слишком типичные для науки: глумление, кощунство, святотатство, подрыв духовных основ, разрушение скреп, оскорбление чувств и пр. Хлеб фактов уже не нужен, нужно масло. Точнее, елей.

Итак, три большие разницы. Летописец хранит неприкосновенное прошлое. Историк (историограф) тщится его понять, то есть встроить в актуальную для себя систему очевидностей. Агиограф лепит прошлое из газетной бумаги, раскрашивает луковой шелухой и лакирует. После чего продает на ярмарке и громко негодует, если покупатель обнаруживает халтуру. Одна из причин постсоветского Когнитивного диссонанса — неумение различать функции сакрального и рационального знания. Социокультурные среды, в которых обитает человечество, отличаются, среди прочего, разной способностью видеть разницу между этими феноменами.

Отчасти из-за смешения функций агиографическая ортодоксия, претендующая на статус науки, вынуждена учитывать новые исторические факты и мимикрировать под их давлением — чтобы не утратить такого важного качества, как правдоподобие. Всего за одно поколение мы наблюдали переход от негодующего отрицания провокационных домыслов о неких якобы секретных приложениях к пакту Молотова — Риббентропа (у тов. Сталина никаких тайных пактов с ублюдком Гитлером не было и быть не могло; это клевета буржуазных наймитов) к победоносному их признанию: да, были секретные приложения! И правильно, что были! Тов. Сталин, мудро предвидя начало Второй мировой войны, спешил отодвинуть границы как можно дальше на запад, чтобы задержать продвижение Гитлера.

Это называется подбором новых объяснений в рамках старой очевидности (парадигмы или дискурса). Вынужденная модернизация мифа под давлением меняющейся среды. Можно спорить об интерпретациях, но эмпирический факт состоит в том, что раньше секретные приложения державной пропагандой с негодованием отрицались, а ныне с удовлетворением признаются. И благополучно встраиваются в традиционную систему ценностей, где тов. Сталин был мудр и дальновиден. Аналогичен сюжет с расстрелом польских офицеров в Катыни (Смоленская обл.) и Медном (Тверская обл.). Но здесь агиография еще не готова полностью перестроиться — остается немало людей, которые требуют верить в старую сказку и с гневом отбрасывают архивные факты и результаты раскопок. Новость, по сути, лишь в том, что прежняя монолитная советская вера утратила цельность и расщепилась по социальным группам точно так же, как расщепилось информационное пространство, в котором эти группы живут.

Это тоже нормально: люди разные, социокультурные среды тоже. Хотя нормально, опять же, не для всех — зависит от представлений о норме. В СССР каноническая система ценностей была единой и для всех обязательной. Но за это, во-первых, приходилось платить мертвящим догматизмом и, во-вторых (со временем), полной утратой правдоподобия. Материально-демографическую плату в виде репрессий за инакомыслие оставляем в стороне, для системы это не вопрос. Вопрос в том, что со временем люди начинают сомневаться и искать более подходящие для изменившейся реальности объяснения. И в итоге находят — кому что по сердцу и по «очам».

Такие агиографические конструкты, как «Павлик Морозов», «28 героев-панфиловцев», «план Даллеса», «подвиг Матросова», «подвиг Гастелло», «Олег Кошевой», «протоколы сионских мудрецов», «Черчилль, который держит руки по швам перед Сталиным», «Керенский, который бежит из Зимнего дворца в женском платье», «наркомпрод Цюрюпа, который падает в голодный обморок, распределяя продукты для трудящихся», «ветер истории, который сметает мусор с могилы Сталина» и т. п., вылеплены из смеси небольшого количества правды (чаще она вообще отсутствует) с невероятными объемами структурированной пустоты. Тем не менее они являются существенными факторами социального быта и в этом смысле абсолютно реальны. Какая-то часть сограждан руководствуется ими до сих пор — и это важная часть диагноза.

В рамках общей эволюции человечества историческая мифология (героический эпос или, ближе к современности, пропаганда, обращенная в прошлое) понемногу уступает место исторической науке. Точнее, происходит раздел сфер влияния. Объективная («материальная», или документальная) история — одно, историография — другое, агиография — третье. Этой закономерности подчинялась и дореволюционная Россия, пока в 1917 г. не обозначилось попятное движение к слиянию всех направлений в рамках одного универсального и единственно верного Учения.

Поток исторического времени течет неровно, иногда закручиваясь в воронки противохода. Жаль, что самая глубокая из них пришлась на Россию. Это случайно?

Идеократия. К. Маркс, Ж. Сорель, А. Дугин

Один из ярких представителей лубянской историко-философской школы, А. Г. Дугин, называет властные структуры, опирающиеся на подобные единоверные конструкции, идеократиями[2].

Власть в них опирается на Идею (с прописной буквы), формируемую сакральным меньшинством для профанного населения. Обратите внимание: Идея у Дугина не приходит от Бога, как то мыслилось в прежние времена, а создается смертными. Хотя, похоже, все же имеющими особо доверительные отношения с горним миром. Строго говоря, ничего нового. Аналогичным образом канонические тексты создавались земными пророками у иудеев, христиан и мусульман. Только у Дугина больше наукообразности, а сакральное как бы за скобками. В России XXI века без апелляций к науке уже нельзя. А в Иране вполне еще вполне можно: разные социокультурные среды.

Основополагающая Идея, если следовать дугинскому канону, может быть разной. Марксистской (то будет советская версия идеократии), исламской (соответственно шиитская или суннитская идеократия), национал-социалистической (гитлеровская идеократия). А также, понятно, чучхеистской, джамахирийской, православной и т. п. Самому А.Г. Дугину более всего нравится основополагающая Идея про евразийство, которую он усиленно рекомендует болящей Родине как универсальное средство исцеления.

Ничего неожиданного здесь опять же нет — всего лишь апгрейд запрещенных в Советском Союзе соображений видного марксиста Жоржа Сореля о социальном мифе как двигателе истории. Новость в том, что сам подход стал по-ленински рациональным. Ильич честно признавал, что всеобъемлющую и победоносную идеологию марксизма оформляет и продвигает в массы некоторая группа специально подготовленных людей — пролетарская партия во главе с ЦК. В программе, которую А.Г. Дугин предлагает для России будущего («демотического государства России-Евразии»), аналогичная группа товарищей называется геополитической элитой, или геополитической администрацией. Вопрос о механизме формирования администрации вежливо зажеван. Собственно, и здесь тоже все знакомо: В.И. Ленин объяснял, что рабочие массы сами не могут выработать правильную политическую программу и потому нуждаются в услугах продвинутого политического авангарда. Во главе которого он скромно видел себя. Понятно, такой теоретический подход не может не нравиться идеократической администрации, которая ради пребывания во власти охотно соглашается служить генератором хоть марксистской, хоть геополитической, хоть евразийской идеологии. Православная вера тоже годится.

К сожалению, у А.Г. Дугина и В.И. Ленина есть общая методологическая слабость. Кто им внушил, что они поймали истину за хвост и Россию спасет именно Идея евразийства (в первом случае) или коммунизма (во втором)? Вдруг ей потребна какая-то другая, им неведомая животворная Идея. Или (страшно молвить) она может вообще обойтись без государственной идеологии и вдохновленных ею чип-н-дейлов, неустанно спешащих на помощь. Как обходятся (по алфавиту) Австралия, Бразилия, Британия, Германия, Канада, США, Франция, Япония…

Если бы Идея снисходила к ним в виде Божественного Откровения — тогда вопросов нет. Тогда система замыкается и становится логически неуязвимой: верим, потому что верим. Беда в том, что большевики и А.Г. Дугин функционируют в заметно изменившейся со времен Средневековья социокультурной среде, для которой ссылки на Небо в качестве источника власти уже маловато. Действенное объяснение должно быть правдоподобным. Понятие правдоподобия изменяется в пространстве и времени вместе с эволюцией общества. Применительно к достаточно интеллектуально развитой России/СССР это означает, что мобилизационная Идея должна иметь хоть сколько-нибудь наукообразный вид.

Собственно, В.И. Ленин так и действовал, решительно утверждая, что идея (у него, как материалиста, со строчной буквы) неизбежности и благотворности коммунизма научно доказана. Что, конечно, грубая натяжка. Сам К. Маркс признавал (а Ленин в «Государстве и Революции» обильно цитировал), что факт существования классов и классовой борьбы был известен задолго до него. Себе в заслугу он ставил не это, а доказательство антагонистического характера этой борьбы и ее неизбежного завершения социальной революцией с последующим установлением диктатуры пролетариата. Что хорошо и прогрессивно, ибо ведет к коммунизму. А лучше коммунизма ничего и вообразить нельзя. Очевидно же: «Марксист лишь тот, кто распространяет признание борьбы классов до признания диктатуры пролетариата»!

Тонкость в том, что как раз эта (главная и «очевидная») часть ленинской доктрины с научной точки зрения так и осталась недоказанной. Классовые противоречия и борьба, похоже, действительно имеют место, а вот непримиримый революционный антагонизм наблюдается только в довольно узком и специфическом наборе социокультурных сред. В развитых неидеократических государствах пролетариат и буржуазия научились как-то между собой договариваться и находить компромиссы. Судя по практическим результатам, у них неплохо получается. Во всяком случае, они, в отличие от идеократического СССР, продолжают объективное существование.

Более того. Непонятно, как вообще можно что-то научно доказать применительно к будущему — хоть ту же неизбежность наступления коммунизма. Можно предположить, спрогнозировать, разработать пучок более или менее правдоподобных сценариев — это да. Но откуда Марксу с Энгельсом было ведомо, что производительность обобществленного коммунистического труда непременно окажется выше, чем частнособственнического, плановое регулирование будет эффективней рыночного и с установлением диктатуры пролетариата исчезнут войны и эксплуатация? У них что, была машина времени? Вроде бы нет. Или, может, Ф. Энгельс поставил натурный эксперимент, отдал одну из своих текстильных фабрик под управление трудящимся, а потом сравнил производительность и конкурентоспособность? О таком тоже никто не слышал. Почем же тогда марксистам было знать, что с упразднением классовых противоречий непременно исчезнут и противоречия национальные, геополитические, расовые, между городом и деревней, мужчиной и женщиной? Откуда такая роскошная уверенность, что общество без классов (а) вообще возможно и (б) прогрессивно?

Ниоткуда. Им просто казалось, что это логично вытекает из их постулатов. Они были в этом истово убеждены. Вследствие чего решительно, не считаясь с потерями, взялись осуществлять свой величественный эксперимент не над одной текстильной фабрикой, а над целой огромной страной. Которая (в отличие от других социокультурных сред) по каким-то своим сложным причинам не смогла дать им достаточно жесткого и своевременного отпора.

Вопрос о правильности самих постулатов («аксиом»), равно как и вопрос о строгости последующих логических доказательств («теорем»), для таких людей решался в другой сфере, где наука уступает место вере. Или мифу. Советские граждане в своем большинстве действительно верили, что живут в обществе без классов. Хотя, казалось бы, по марксистской методологии все предельно ясно: собственностью, средствами производства и всем государством овладел новый класс (социальная группа)[3] советской номенклатуры/идеократии/бюрократии. Который и решает, кому из трудящихся сколько выдать кубических метров дров или квадратных метров жилья. Куда кого поставить на службу и сколько деревянных рублей положить в оклад жалования. Дело лишь за тем, чтобы убедить трудящихся в том, что этот новый класс представляет их коренные («классовые») интересы и функционирует исключительно ради них. А это как раз задача для проповедников-пропагандистов. Все во имя человека, все для блага человека. Партийный авангард, как всем известно (а значит, «очевидно»), есть плоть от плоти народа, его лучшая часть, надежда и опора. У большевиков это называлось идеологическим воспитанием масс.

В систему воспитания входят и рассуждения про невероятную мощь научных доказательств. Можно согласиться, что капитализм довольно дрянная система. К тому же склонная болеть циклическими кризисами перепроизводства. Это правда. Но из нее никоим образом не следует, что социализм непременно будет лучше. Может, будет, а может, и нет. Пока на практике не убедишься, не узнаешь. Вдруг у него вместо кризисов перепроизводства обнаружится неожиданная склонность к кризису недопроизводства? Да к тому же не к циклическому, а хроническому, известному под именем товарного дефицита.

Нет-нет, что вы! Это невозможно. Он же социализм! Он лучше и справедливей. За него все прогрессивное человечество, и не надо нам здесь подбрасывать. Мы же прекрасно знаем, что Маркс — Энгельс — Ленин — Сталин все научно доказали и по полочкам разложили. Нам еще в школе все рассказали. А кто не понял, тот просто плохо учился.

Вот именно: раз люди верят, значит так оно и есть. По крайней мере, в рамках их социокультурного канона. Поскольку речь идет о России конца XIX — начала XX века, заставить поверить, не обращаясь к авторитету науки, уже было невозможно. Революционеры это уловили острым чутьем народных трибунов и, решительно приватизировав научный словарь, погнали с его помощью девятый вал самой вульгарной псевдорелигии. Идеократы же!


Плакат 1933 г. Автор Г.Г. Клуцис (1895–1938). Известный советский авангардист, ОСНОВАТЕЛЬ СОВЕТСКОЙ ШКОЛЫ ГРАФИЧЕСКОГО КОЛЛАЖА, АВТОР МНОГОЧИСЛЕННЫХ ПОЛИТИЧЕСКИХ плакатов. Арестован в январе 1938 г. по обвинению в организации террористической группы латышских националистов. Расстрелян в феврале того же года, реабилитирован в 1956 г. Источник изображения: www.my-ussr.ru 


Кто смел, тот и съел. Они были смелы, напористы и, главное, невероятно убедительны. Публично спорить с ними — все равно что с изобретателями вечного двигателя. Гляди, товарищ: ежели все сделать по уму да еще устранить трение, то машинка помчится вперед к светлому будущему со свистом! Знай, буржуй, успевай поворачиваться! А вы, гражданин, что с кислой рожей? Может, вам не нравится научно-технический прогресс? То-то, мы глядим, и пиджачишко какой-то буржуазный… Еще и очки надел! Прислужники, фарисеи, клевреты, эксплуататоры! Паразит недобитый. Кровопийца. Короче, к стенке его, ребята.

Эмпирическое знание говорит, что опровергнуть изобретателя вечного двигателя в теоретическом диспуте до определенного исторического этапа было вообще невозможно. Вот вам чертеж, вот расчеты. Все с цифрами и фактами в руках. Не извольте беспокоиться, поедет как миленький. Факт истории естествознания состоит в том, что невозможность этого замечательного сооружения была доказана отнюдь не в теории. Напротив, только практическая (более тысячи лет) летопись неудачных попыток соорудить нечто подобное в конце концов привела к созданию теоретических основ термодинамики и т. д. Да и то еще лет пятьдесят после этого физикам приходилось спускать с лестницы остаточных маньяков с их проектами. Пока тема как-то сама собой не остыла. Возможно, потому, что наиболее энергичные маньяки от проектирования вечного двигателя перешли к проектированию светлого будущего.

Замечательный для своего времени труд Карла Маркса дает многочисленные примеры скрытой зависимости формальной логики от неформальных допущений. Например, Маркс упорно настаивает, что капиталу объективно свойственно наращивать свою «постоянную» составляющую в ущерб «переменной». Или, говоря современным языком, инвестиции в материальную базу (станки, цеха, сырье) вместо оплаты труда. Что автоматически означает абсолютное и относительное обнищание трудящихся, доля которых в итоговой стоимости продукции обречена падать.

«С прогрессом накопления отношение постоянной части капитала к переменной изменяется таким образом, что если первоначально оно составляло 1:1, то потом оно превращается в 2:1, 3:1, 4:1, 5:1, 7:1 и т. д., так что в рабочую силу последовательно превращается не У его общей стоимости, а лишь 1/3, 1/4, 1/5, 1/6, 1/8 и т. д.»[4].

Дело не в том, что утверждение в принципе ошибочно (в эпоху Маркса, когда вопрос о качестве и квалификации рабочей силы пребывал в тени, оно как раз было близко к реальности или, во всяком случае, смотрелось правдоподобно), а в том, что для мышления середины XIX века научным считалось то, что функционирует как бы само по себе, без учета человеческого фактора. Объективно, материально и точно по расписанию. Подобно движению небесных тел — если пользоваться собственным выражением Маркса. Весь пафос его главного сочинения заключается в стремлении к этому канону: капитал действует как бездушная деперсонифицированная машина, пожирающая человеческий труд и сырье ради производства прибыли. Любой болван, преступным (а каким же еще?!) способом разжившийся достаточной суммой, включается в производственный цикл и дальше может курить бамбук, в то время как на его жирное брюхо работает армия наемного труда, обреченная на прогрессирующее обнищание.

Роль и стоимость субъективного управляющего фактора (в современном кибернетическом понимании) у Маркса сведены к нулю. На что ему справедливо указывали критики — естественно, без ссылок на кибернетику, которая появилась почти на сто лет позже. Но ведь и без Норберта Винера было несложно догадаться, что правильный выбор производственного сектора, продумывание и организация технологической цепочки, оценка коммерческих рисков, поиск кредита (ведь не только с кистенем на большой дороге добывается первичный капитал!), ведение конкурентной борьбы, стратегии модернизации, решение социальных проблем — очень важная, прямо скажем, ключевая часть организации бизнеса. Она называется менеджментом и должна стоить значительно дороже рабочей силы хотя бы потому, что ошибка в выборе стратегии может обойтись в тысячи раз дороже, чем ошибка рабочего на конвейере. Следовательно, и асимметрия в распределении доходов, как механизм, стимулирующий собственника к организации и развитию бизнеса, есть явление нормальное, неизбежное и по-своему справедливое.

Понять это несложно — если стоит задача понять. Если же вместо этого стоит задача вздыбить рабочие массы, перехватить власть и сделаться гегемоном — тогда и понимать нечего: «Вы, товарищи, тут корячитесь, а они жируют!!»

На самом деле собственники и менеджеры, стремящиеся к увеличению прибыли, могут наращивать ее за счет ужесточения эксплуатации трудящихся только в условиях неисчерпаемого рынка рабочей силы, ее близкой к нулю квалификации и полного отсутствия конкуренции предпринимателей на рынке труда. В европейской реальности эти условия практически не встречались даже во времена Маркса, не говоря о более поздних. Поэтому да, с одной стороны, капиталист вынужден совершенствовать технологии, покупать станки, оптимизировать производство (= наращивать «постоянный» капитал). Но, с другой стороны, он точно так же вынужден повышать профессиональный уровень работников и поднимать им заработную плату. Чтобы не ушли к конкуренту. Марксисты прекрасно видели этот процесс, но считали его неправильным, называли «зарождением рабочей аристократии» и клеймили как предательство высших классовых интересов пролетариата. Высшие же интересы в их системе верований заключались в максимальном обострении антагонизма ради социальной революции.

То, что рост зарплат может отставать от роста прибыли, — верно, хотя необязательно. При желании это с некоторой натяжкой можно толковать как «относительное» обнищание трудящихся. Однако Маркс настаивал именно на «абсолютном» — что прямо противоречило фактам.

Возразить на научную критику с этой стороны ему было нечем. Точнее, нечем в рамках науки. Поэтому он отвечал, решительно выходя за ее рамки — в ненаучную область нравственных спекуляций и горлодерства. Фарисеи, сикофанты, святоши, плутократы, сребролюбцы, кафедральные профессора, прислужники капитала, филистеры, иезуиты, двурушники… Было бы полезно составить канонический словарь марксистско-ленинской брани. Со временем (от Маркса к Сталину) слова становились все расплывчатей и страшней: паразиты, отравители, кровососы, убийцы, расстрелять как бешеных собак. Довольно специфическая эволюция терминологического аппарата. А в начале пути была всего лишь скромная подмена научного дискурса пропагандистским напором. Частная собственность есть преступление (что тоже не ново — Прудон). Новорожденный капитал источает грязь и кровь каждой своей порой. Ради 300 % он готов рискнуть виселицей.

Э-э... постойте, товарищ! Можно еще разок: чем готов рискнуть? Нас же учили, что все учреждения буржуазного государства созданы капиталом и ради капитала. Тогда откуда, простите, виселица? Разбойничьему капиталу, который источает каждой своей порой, она точно неинтересна. А кому интересна — может, феодалу? Как-то не кругло (пользуясь выражением В.И. Ленина) у вас выходит. Надо бы поглубже разобраться с устройством этого самого капиталистического государства. Если оно есть комитет по делам буржуазии, то не должно быть виселицы. Если есть виселица, значит оно комитет по делам чего-то еще, а не только разбойничьего капитала.

Конечно, подобные мелкомасштабные умствования великому Марксу и его последователям совершенно неинтересны. А что им интересно? Вот как раз с этим и стоило бы разобраться. Чем готовы рискнуть вожди народных масс, на какие преступления пойти? И, главное, ради чего. Ради народного счастья или ради абсолютной власти? После получения которой кто же посмеет их осудить — перспектива виселицы отпадет сама собой.

У Маркса много доброкачественной науки. Однако в самых ключевых моментах он срывается на уровень площадной пропаганды — помимо воли раскрывая реальную шкалу своих приоритетов. Мобилизация масс важнее экспертной добросовестности. Во всяком случае, каждый раз, когда ему приходится выбирать между научной строгостью и классовой мобилизацией, он выбирает мобилизацию.

Не забывая при этом подчеркивать истинно научный (следовательно, неотвратимый, ибо объективный) характер своего учения. В частности, ради этого он деперсонифицирует капитал. Целеустремленно формирует его механистическую и бесчеловечную ментальную модель. Не только в этическом, но и в функциональном смысле. Во-первых, так оно наукообразней. Во-вторых, снимает ограничения нравственного порядка. В-третьих, сильнее с точки зрения мобилизации масс. Коли капитал — бездушная машина, в которой субъективный менеджмент не играет никакой роли, то при изъятии средств производства у буржуазии и передаче их пролетариату машина продолжит работать точно так же. Но уже в интересах пролетариата! Небесные тела будут вращаться столь же размеренно. И даже лучше, ибо исчезнет паразитическое звено, жиреющее на крови и поте пролетариата.

Умозрительно это смотрелось очень сильно. Отлично вписывалось в прогрессистский мейнстрим, каким он сложился в европейской культуре XIX века. Но действительность оказалась сложней. Убрав субъективный стимул в виде частной прибыли, социалистическая модель лишила экономику мотивации, убила инвестиционный интерес, снизила аппетит к риску и модернизации. И вопреки теории получила на выходе снижение производительности труда наряду с экономическим торможением. Что быстро отразилось в снижении качества жизни трудящихся. О которых марксизм как бы более всего заботился.

Прискорбные материальные итоги социалистического эксперимента с каждым прожитым десятилетием выпирали на поверхность все откровеннее. И, соответственно, требовали все больших идеологических и полицейских хлопот для маскировки и ретуширования. В основе советской идеократии лежала социокультурная матрица, изначально заточенная не на познание объективной реальности, а на мобилизацию масс. Что по умолчанию подразумевает упрощение пропагандистской картинки и ее первородство в сравнении с материальной действительностью. То есть взлет в небеса безудержной пропаганды и — как ни странно это прозвучит — самый заурядный идеализм. Потому что, пользуясь ленинской терминологией, именно Идея (коммунизма, диктатуры пролетариата, Всемирной Республики Советов…) парадоксальным образом у них оказывается первичной. Советские люди должны были верить, что они свободны от эксплуатации, что они живут лучше, чем при капитализме, что загнивающий Запад обречен и весь мир смотрит на СССР с завистью и надеждой. И они верили! Некоторые верят и сегодня.

Для большевиков отказ от вдохновляющей легенды был равносилен отказу от власти. На этой развилке советская вертикаль вслед за Марксом всегда выбирала мобилизующий миф, легко принося хлеб в жертву зрелищам. Хороший повод по-другому взглянуть на приоритеты режима: если ради идеократической гегемонии надо пожертвовать миллионом-другим народонаселения — да пожалуйста! Начинаем с разного рода умников, которые вставляют палки в колеса, а затем переходим к простонародью. Чтобы боялось и слушалось. Закономерным следствием такого подхода стала непозволительная задержка с осознанием материального тупика, в который марксисты загнали страну. И фатальное опоздание с лечением.

На ранних этапах распространения Учения именно дух механистичности и упрощения привлек к нему энтузиастов, которые его подхватили и понесли в массы. Тот классический случай, когда для каждой сложной проблемы популисты имеют простое и «очевидное» неправильное решение. Отсюда блестящая мысль о кухарке, которая должна научиться управлять государством (де-лов-то!), и шариковское «взять все, да и поделить».

Важна историко-географическая экспликация процесса. Общенародная теоретическая простота (которая значительно хуже воровства) на практике реализовалась не в Британии или в США, но сначала на обширных пространствах Центральной и Восточной Европы. Затем, через поколение, в Азии. Еще через пару поколений — в Африке и Центральной Америке. Ареал марксизма на рубеже XIX и XX веков совпал с пространством, где социокультурная среда была уже достаточно продвинутой, чтобы воспринять модную лондонскую Идею, но в то же время недостаточно зрелой, чтобы дать ей рациональный отпор. Как сформулировал один из наблюдателей той поры, Россия поверила в социализм прежде, чем научилась его понимать. Что же касается Африки и Азии, то сюжет был для них еще сложноват. Он стал им впору только во второй половине XX века — не без братской помощи идеями и оружием со стороны СССР.

Из промежуточного когнитивного статуса, вообще говоря, возможны минимум два выхода: вперед и назад. Но большинство тогдашних критиков марксизма видели лишь один. Назад! Они хором жалуются на слабость веры или монархии, чуждые западные веяния, дефицит казаков и нагаек. В этом есть свой резон: в Иране, Афганистане, Турции и Китае если бы кто-то и смог раскачать протест на базе социального мифа, то, скорее всего, этот миф не был бы марксистским. Племенным, религиозным, национальным — каким угодно, только еще более примитивным.

Однако Россия в смысле комплексного развития опережала эти территории минимум на два-три поколения. Если бы на пять-шесть — возможно, обошлось бы без переворота. Сам Маркс не без удивления пишет, что русские аристократы (которым он открыл глаза на мир?) чуть ли не носят его на руках. Рациональная же публика Западной Европы и США относится заметно прохладней, чем вызывает у него раздражение, а порой и негодование. Там его построения встречают вполне содержательную критику, на которую трудно возразить. На Западе он воспринимается как один из многих социально-экономических мыслителей, создавший сильную научную школу, но не как гений всех времен и народов. Иное дело более восточные регионы — здесь он скорее вождь, демиург и спаситель.

Натяжки и перегибы, в изобилии имеющиеся в «Капитале», не были бы так опасны, если бы теория оставалась в свободном обороте научных идей — как в Западной Европе и Америке. Вместо этого в России из нее слепили орудие идейной борьбы и объект непререкаемой веры. Надо признать, сама теория так устроена, что наиболее яркие ее разделы действительно проходят скорее по ведомству веры, чем науки, и последователь Маркса Жорж Сорель одобрительно отметил эту ее особенность раньше других.

Ради вовлечения широких масс Маркс редуцировал всю сложность мира до антагонистического противостояния классов, научные тезисы сделал лозунгами, унизил (с точки зрения Сореля возвысил!) науку до статуса пропаганды и заставил ее служить мобилизующим мифом. Сокрушая оппонентов с помощью далеких от науки полемических приемов, он превратил свою гипотезу в средство идеологического доминирования. В итоге сильная, но дискуссионная концепция превратилась в безапелляционную веру, а выстроенная на ее основе власть выродилась из демократии в идеократию. В тех социокультурных ареалах, где веру и науку удалось слить воедино, это не пошло на пользу ни науке, ни вере. Ни тем более самим ареалам, угодившим под размашистый иде-ократический эксперимент.

Основной вопрос, на который должна ответить доброкачественная история (историография) нашей страны, довольно прост. Почему на планете есть гибкие и многомерные социокультурные среды, где изобретателей коммунистического рая довольно быстро научились распознавать и спускать с лестницы подобно изобретателям вечного двигателя — при этом не слишком ограничивая их права сочинять и публиковать свои вдохновенные опусы? И почему есть другие, менее устойчивые среды (Россия в их числе), где токование революционных тетеревов сначала пытались пресечь ногайками, а потом, когда ногаек не хватило, покорно восприняли как носителей новой неоспоримой Истины, основы новой вертикальной идеократии? Значительно более примитивной и жесткой, чем прежняя. Но с таким же катастрофическим обломом в конце.

Так случайно получилось или сработала некая историческая предопределенность?

Ситуацию проясняет тот самый Жорж Сорель, которого в СССР держали за анархо-синдикалиста и ни в коем случае не издавали. Что было совершенно разумно, ибо в своей «новой школе марксизма» он трактует идеи автора «Капитала» лишь как одну из многих возможных версий социального мифа, консолидирующего массы. Наравне с не менее эффективным мифом фашизма, который с благословения Сореля раскручивал в Италии молодой да ранний Бенито Муссолини.


Плакат 1925 г. Авторы И.П. Макарычев (1901–1928), С.Б. Раев (1932–2001). Макарычев обучался в Строгановском училище и ВХУТЕМАСе. Умер в 27 лет, похоронен на Ваганьковском кладбище. Более подробных данных найти не удалось. Раев, член Союза художников СССР, советский политический портретист, медальер, ЛАУРЕАТ БРОНЗОВЫХ, СЕРЕБРЯНЫХ И ЗОЛОТЫХ МЕДАЛЕЙ ВДНХ. КАКИМ ОБРАЗОМ ОН СУМЕЛ ВНЕСТИ ТВОРЧЕСКИЙ ВКЛАД В СОЗДАНИЕ ПЛАКАТА ЗА СЕМЬ ЛЕТ ДО СВОЕГО РОЖДЕНИЯ — интересная тема для размышлений. Источник изображения: https://www. historyworlds.ru/index.php?do = gallery&act = 2&cid = 261&fid = 10828


Еще раз, по буквам: СОЦИАЛЬНЫЙ МИФ. Который, чтобы быть успешным, вовсе не должен быть научным. Наоборот! Его внутренняя структура откровенно заимствована у религии. Сорель прямо так и пишет — наукообразный марксизм на самом деле выстроен по структурному шаблону Апокалипсиса: проповедь долгой и непримиримой борьбы сил Добра и Зла с очистительной огненной бурей в конце. Священная и неизбежная революция (Армагеддон). После чего наступает всеобщее счастье, равенство и братство. Праведники следуют в коммунистический рай, а их враги низвергаются в ад исторического небытия. И это правильно, объясняет Сорель, потому что так легче достучаться до социальных низов; им требуется что попроще. По умолчанию подразумевается, что Священная война ведется под руководством партии пролетарского (национального, религиозного, фашистского, расового — нужное подчеркнуть) авангарда. Которая и поднимает народные массы на последний и решительный бой с помощью той или другой социальной мифологии.

Примерно такую же картинку — только чуть прагматичней, ибо на два поколения позже — рисовал для своих сторонников и Муссолини. Он, кстати, вырос в социалистической среде и начинал как марксист. Его отец — кузнец-пролетарий, ярый последователь Маркса; юный Бенито уже в 1912 г. был одним из лидеров Итальянской социалистической партии, редактировал социалистическую газету «Avanti!» («Вперед!») и вместе с другими функционерами Социнтерна активно готовил пролетарскую революцию в Европе. Но вскоре разочаровался.

Программные пункты его следующего политического проекта — Partito Nazionale Fascista — дублируют социально-экономические лозунги, с которыми выходили к народным массам все революционные вожди, включая В. И. Ленина. Гарантированный минимум зарплаты, восьмичасовой рабочий день, равные избирательные права для всех, включая женщин; демократия, роспуск антинародного парламента (сената), включение трудящихся в руководство базовых промышленных отраслей; прогрессивный налог на богатых; экспроприация крупной земельной собственности; национализация военной промышленности. А главное — строительство единого общенародного (в терминах дуче — фашистского, то есть сплоченного) государства.

Издание Сореля в СССР подорвало бы основополагающую веру в эксклюзивность марксистско-ленинского Учения, которое единственно всесильно, потому что верно. Его книги, как яркое явление социальной мысли, безусловно, пошли бы на пользу рациональному пониманию советской политической модели. Но одновременно — увы! — ослабили бы ее идеократические основы. Сам по себе факт столетнего изъятия марксиста-классика из советского информационного пространства (главная книга Сореля «Размышления о насилии» была переведена по-русски в 1906 г. и потом переиздана только в 2011 г.) служит практическим подтверждением его ключевого тезиса. По крайней мере, применительно к советскому мифогенному строю.

Запрет марксистов на марксистскую мысль опять приоткрывает реальный приоритет советской номенклатуры, которая много и охотно теоретизирует о научных основах, но на практике сразу их забывает, как только почует угрозу своей властной монополии. Цензура чужда науке, но жизненно необходима идеократии. Точно так же ведут себя и Муссолини с Гитлером, да и все прочие глашатаи и гегемоны: власть прежде всего. По-итальянски — дуче. По-немецки — фюрер. По-туркменски — сердар (а также Туркменбаши — Отец всех туркмен). По-русски — вождь (и тоже Отец народов). Каждый из них строил свою идеократию, творил свой героический эпос и создавал свою агиографию. Естественно, глубоко научную, единственно верную и неопровержимую. У Сталина это получилось лучше всех. Но тоже не навсегда.

Интересно, что в дореволюционной России, которую советская версия агиографии привычно именует темным царством цензуры, первый том «Капитала» был легально напечатан Н.П. Поляковым еще в 1872 г., всего через пять лет после выхода немецкого оригинала. Книга считалась научной и цензуре вообще не подлежала. Через два поколения в СССР даже подумать было невозможно о научной публикации Ж. Сореля, партийной программы классово близких итальянских фашистов или 25 программных пунктов национал-социализма Гитлера — Дрекслера. Дабы не смущать слабые души явным сходством с посулами большевиков. Снижение стандартов научной свободы в Советском Союзе в сравнении с империей Романовых бесспорно. Но люди, учившиеся в советской школе, приучены видеть прямо противоположное: свобода слова пришла в СССР только с Октябрьской революцией! И вот поди им докажи.

Нам, как жертвам воспитания нового советского человека, внушили, что фашизм и нацизм являются антинародной идеологией крупного капитала. Мы привыкли и поверили. Хотя на самом деле они являются столь же заурядными разновидностями вождизма/популизма, что и ленинизм. Их главная, хотя неартикулированная цель — раскачать народные массы, чтобы разрушить постылый порядок вещей (который и вправду далеко не идеален). Вдохновить и возглавить. Уничтожить и воздвигнуть. Людей посмотреть и себя показать. В инструментальном и структурном отношении они мало отличаются от коммунистической доктрины: щедрые люмпен-пролетарские посулы под псевдонаучной оберткой.

Из сказанного ни в коем случае не следует, что при царях в России был рай земной и народы благоденствовали. Хотя именно к такому выводу подталкивает советский (= антисоветский) социокультурный шаблон: раз не Ленин, значит царь. Если против Сталина, значит за Гитлера. Видишь слабости у Маркса — значит, прислуживаешь эксплуататорам… Гипотезу о том, что возможен некий третий вариант, советская логика отвергает с порога. Она ее просто не видит в силу черно-белого устройства очей. И, главное, другим не дает. Хотя именно в структурной многомерности заключается разница между цивилизованной и варварской когнитивными схемами. Двоичный («бинарный») код непримиримого советского мышления и его отличия от более многомерных ментальных структур Запада подробно разобраны в трудах Ю.М. Лотмана[5], И.Г. Яковенко и А.И.Музыкантского[6] и многих других.

Работы А. Г. Дугина хороши тем, что наглядно показывают, кем, как и для чего конструируются линейные социокультурные среды, где функции идеологического, политического, религиозного, военного и хозяйственного менеджмента редуцированы и слиты в некое единое — и потому примитивное — целое. Он считает это органическим благом — по крайней мере, для России. Поскольку приоритет всеохватывающей Идеи (Ж. Сорель сказал бы «мифа») подразумевает бескомпромиссную защиту от конкурирующих влияний, историография в таких средах закономерно вырождается в агиографию, а экономика, статистика и вообще гуманитарная наука — в разновидность пропаганды. Цензура расцветает буйным цветом. Для возвращения к счастливым средневековым временам духовности, единообразия, симфонии власти и народа приходится запугивать или истреблять тех, кто в профессиональном или эстетическом плане продвинулся слишком далеко, чтобы верить в этот чудовищный треш. Отсюда функциональная необходимость репрессий и информационной изоляции. Иначе идеократии не устоять перед лицом более богатого и разнообразного внешнего мира.

Возможно, со всеми этими ограничениями еще можно было бы примириться, но подобные социокультурные среды всегда (всегда!) проигрывают объективное материальное соревнование с более продвинутыми соседями. КНДР, Куба, Иран, итальянский фашизм, гитлеровский нацизм, СССР… Каждый по-своему, но все проиграли. Китай? Дэн Сяопину еще в конце 70-х хватило ума аккуратно отмежеваться от коммунистической твердокаменности и с черного хода впустить частную собственность, рыночную экономику, конвертируемый юань и иностранный капитал. То есть без лишнего шума заняться реставрацией капитализма вместе с его мотивирующими механизмами. При этом настоящие проблемы с политическим менеджментом у Китая только начинаются. Темпы роста замедляются, запросы населения растут. Роботизация сокращает нужду в ручном труде, что плохо сказывается на перспективах глобальной китайской фабрики. Что-то там будет. И довольно скоро.

Нас, однако, интересует Россия. Самым масштабным в мире крушением идеократического режима стал распад СССР. Дело за малым: понять, почему он так долго (целых три поколения!) продержался. И почему так легко развалился в конце. Одна из гипотез заключается в том, что его погубила вера в исторический материализм: Горбачев, оказавшись в позиции Дэн Сяопина, решил начать с противоположного конца, допустив критику идеологии, но всячески тормозя возвращение частной собственности и рыночной экономики.

Прагматичный же китаец предпочел сохранить идейные иллюзии для масс, зато широко открыл ворота частной инициативе в материальном базисе. То есть действовал скорее по рецепту Сореля, считавшего миф основой основ. Наш, напротив, отворил шлюзы гласности, но не решился уступить частнику производственную сферу. Будучи глубоко травмированными марксистско-ленинской «очевидностью», Горбачев и члены ЦК, похоже, всерьез верили, что материя («базис») важней идеологии. Эмпирика показала, что скорее наоборот. По крайней мере, для идеократических режимов.

Так или иначе, Дэн свою игру выиграл, а Горбачев проиграл.

Агиография. Сталин и героический эпос

Пушкин назвал Карамзина первым нашим историком и последним летописцем. Очень точная формула: летописец констатирует факты, а историк (историограф) их интерпретирует. Вычленяет главное, отбрасывает второстепенное, выстраивает логические цепочки и таким образом формирует более-менее правдоподобный (для современников) образ прошлого. Естественно, плод его усилий не может быть свободен от пристрастий, навязанных культурой или персональными слабостями. Идолы племени, идолы площади, идолы склепа, о которых предупреждал еще Фрэнсис Бэкон.

Собственно, с летописями тоже не все так просто — многие из них задним числом корректировались с целью подгонки под актуальный политический миф. Да и писались они далеко не в стерильной академической среде. Обычно даже не современниками (прямыми свидетелями событий), а живущими много позже переписчиками и авторами более или менее произвольно составленных летописных сводов. Р.Г. Скрынников документально зафиксировал, как государь Иван IV (Грозный) правил летописи задним числом[7]. В интересной работе А.А. Амальрика, опубликованной через полвека после написания, со ссылками на акад. А.А. Шахматова детально разобраны позднейшие вставки, связанные с переосмыслением и редактированием «Повести Временных лет»[8]. Но смелее всех прошлое ради укрепления своего идеократического режима редактировал И.В. Сталин. Этой темы коснемся позже, а пока согласимся, что в главном Пушкин все-таки прав и разница между летописцем и историком есть. По крайней мере, теоретически.

Ф. Шлегель в русле близких рассуждений определил историка как пророка, предсказывающего прошлое. В 1924 г. Б. Пастернак, ненароком, наугад или в целях конспирации сменив фамилию философа, обул сюжет в стихи: «Однажды Гегель ненароком / И, вероятно, наугад, / Назвал историка пророком, / Предсказывающим назад». Так или иначе, неизбежность некоторой предвзятости в исторических интерпретациях была осознана европейской (и, следовательно, тогдашней русской) мыслью достаточно давно.

Через пять лет после Пастернака, в 1929 г., главный партийный историк, член ВЦИК, ЦИК СССР, Президиума ЦКК ВКП(б) академик М.Н. Покровский попытался перевести проблему с буржуазно-субъективистского языка на объективный язык классового подхода: «История — это политика, обращенная в прошлое». Встречается и более метафоричная формула «политика, опрокинутая в прошлое». Вскоре (в 1935–1936 гг.) И.В. Сталин устами своих приближенных эту мысль отверг вместе с ее автором. К счастью для последнего — посмертно, но его ученикам за заблуждения досталось по высшей мере.

Вождю хотелось непростого: чтобы, с одной стороны, история по достоинству оценила его выдающийся личный вклад (наравне с Петром Великим и Иоанном Грозным), а с другой — чтобы оценка ни в коем случае не была политически конъюнктурной. Напротив, ей надлежало быть объективной, исторически взвешенной, обусловленной всем ходом предшествующего развития человечества. Простоватый марксист Покровский этому требованию не мог соответствовать по определению. Старательно опрокидывая в прошлое заветы Маркса и Ленина, он и его школа сурово осуждали антинародную империалистическую политику русских монархов, включая того же Иоанна Грозного. Она-де была экспансионистской, вела к понижению культурного уровня, экономическому регрессу, упадку промышленности и торговли в завоеванных землях. А также слишком дорого стоила самой Руси. «Население Казанского ханства еще 6 лет после падения своей столицы ожесточенно сопротивлялось, и русские города, построенные в новопокоренной области, все время “в осаде были от них”… По словам Курбского, при усмирении погибло столько русских служилых, что и поверить трудно: “иже вере неподобно”», — сообщал большевик-ленинец М.Н. Покровский в своей политически ошибочной книге «Русская история с древнейших времен», изданной в 1922 г.[9]

Меж к тем к середине 30-х годов в верховной голове Советского Союза сложилась совсем другая картина мира. Там Иоанн Грозный был не империалистом, а великим собирателем земель русских, искоренителем крамол и созидателем несокрушимой властной вертикали. То есть как бы историческим предтечей самого Отца народов. Именно этот, единственно верный взгляд на прошлое и надлежало объективно обосновать советской исторической науке, которая на глазах съезжала к уровню и функциям агиографии. Старик Покровский давно утратил политическое чутье и с группой примкнувших к нему отщепенцев преступно распространял заведомо ложные измышления. Причем делал это за 10 лет до того, как тов. Сталин вошел в административную силу. То есть предательски воспользовался временными трудностями, которые переживала советская власть, чтобы заранее нанести ей удар в спину и свить гнездо ядовитых последышей. Ну как было не расстрелять таких мерзавцев? Заодно и другим урок: чтоб впредь знали, кто у нас является источником исторической истины. Назрела необходимость вернуть доброе имя объективному историческому материализму, закономерно выводящему на поверхность выдающихся людей типа И.В. Сталина. Понятно, решить столь многоплановую задачу было никак невозможно без проникновения в самую суть марксистско-ленинской диалектики. Карл Радек и Николай Бухарин успешно проникли; Бухарин, кажется, глубже. В результате родилась блестящая теория о том, что в эпоху господства буржуазии история была классовой (следовательно, как у Покровского, предвзятой). Зато после революции, когда Истина, по большому счету, уже обретена, народы освобождены и никто не смеет навязывать пролетарским мыслителям своих оценок, история становится правдивой, объективной, свободной от политической конъюнктуры, полнокровной и «красочной, как сама жизнь».

Именно этой полнокровной и красочной пролетарской истории и надлежало пропеть осанну вождю — объективно и непредвзято. Параллельно создавая комфортный для него образ России прошлого с эпическим героем в лице Ивана Васильевича Грозного с его прогрессивными опричниками.

Странно, что М.Н. Покровский сам не нашел такого простого и изящного эпистемологического хода. Возможно, помешало то, что он уже четыре года как был покойник; счастливо умер от рака. А может, дело в том, что в молодые годы находился под губительным влиянием «легальных марксистов». Немного позже бдительными коллегами были вскрыты и куда более тревожные факты его идейной близости с самим Троцким! Наконец, 27 марта 1937 г. газета «Правда» в статье П. Дроздова прямо называет вещи своими именами. Оказывается, последователи Покровского (поскольку до 1930 г. он числился главным партийным историком, его последователем мог оказаться любой) были «двурушниками, взаимно покрывающими и поддерживающими друг друга и проводившими подлую вредительскую работу, широко пользуясь слепотой, ротозейством и идиотской болезнью — беспечностью некоторых историков-коммунистов».

Таким образом, Бухарин оказался прав: беспристрастность пролетарской истории («красочной, как сама жизнь») была доказана на практике. Хотя ему, как и Радеку, это уже не помогло. Оба были арестованы еще до появления в «Правде» данного замечательного текста. Бухарина через год расстреляли; Радека якобы забили до смерти сокамерники. Позже выяснилось, что роль сокамерников по поручению И.В. Сталина сыграла спецгруппа НКВД во главе со старшим уполномоченным П. Кубаткиным[10].

Вслед за публикатором А.Н. Артизовым[11] бегло перечислим имена самых крупных из репрессированных в ту пору советских историков: декан истфака ЛГУ Г.С. Зайдель, директор Историко-археографического института АН СССР С.Г. Томсинский, замдиректора Ленинградского отделения Института истории Комакадемии А.И. Малышев, научный сотрудник ИМЭЛ при ЦК ВКП(б) А.С. Бернштейн, инструктор Института массового заочного обучения при ЦК ВПК(б) М.Л. Ципис, проф. В.И. Невский, с. н. с. Института истории Комакадемии В.З. Зельцер, замдиректора Библиотеки им. В.И. Ленина по науке И.Г. Кирзин, декан истфака Казанского пединститута Н.Н. Эльвов, проф. Смоленского пединститута Г.В. Ладох, замдекана истфака МГУ М.И. Лурье, проф. Ленинградского института истории, философии и литературы З.Б. Лозинский, руководители Госакадемии истории материальной культуры С.Н. Быковский, Ф.В. Кипарисов, М.М. Цвибак, директор Института истории партии Ленинградского обкома ВКП(б) О.А. Лидак, замдиректора Международной Ленинской школы З.Л. Серебрянский, проф. Сталинградского пединститута Г.Е. Меерсон, историки В.М. Далин, Л.Г. Райский, И.М. Троцкий, И.П. Токин, Е.И. Ривлин, и.о. директора Института истории партии при ЦК КП(б) Азербайджана Б.Н. Тихомиров, декан истфака ЛГУ С.М. Дубровский (вместе с женой, а после вдовой, проф. Б.Б. Граве), директор ИКП истории Т.М. Дубыня, преподаватель этого же института И.В. Фролов, замдиректора Института АН СССР А. Г. Иоаннисян, директор Историко-партийного Института красной профессуры (ИКП) В.Г. Кнорин, преподаватели этого же института Н.М. Войтинский и А. И. Уразов, научные сотрудники Института истории АН СССР Д.Я. Кин, Е.П. Кривошеина, А. И. Ломакин, Б.М. Фрейдлин, зампред Комитета по заведованию научными и учебными учреждениями ЦИК СССР П. О. Горин, новый директор ИКП истории В. И. Зеймаль, руководитель кафедры всеобщей истории ИКП истории Ф.Ф. Козлов, новый директор Ленинградского отделения Института истории Комакадемии С.С. Бантке.

В Институте Маркса — Энгельса — Ленина при ЦК ВКП(б) была вскрыта целая контрреволюционная группа, в составе которой арестованы ответственный секретарь журнала «Пролетарская революция» Л. И. Рыклин, два заместителя директора ИМЭЛ Е.И. Короткий и В.Г. Сорин и ряд других. И.Л. Татаров, бывший ответственный секретарь журнала «Историк-марксист», тоже был арестован и вместе со своим соратником Я.С. Цейтлиным сгинул в лагерях.

Секретарь парткома Института истории Комакадемии П.И. Анатольев вместе с женой О.И. Жемчужиной арестован как член контрреволюционной группы проф. В.И. Невского и расстрелян 19 июля 1937 г. Заместитель руководителя научно-исследовательской группы по истории пролетариата, заместитель редактора серии сборников «Литературное наследство» П.П. Парадизов расстрелян 20 июня 1937 г. в Бутырке. В.З. Зельцер, в. н. с. Института истории Комакадемии, руководитель издательства «История фабрик и заводов», расстрелян 8 октября 1937 г. в Магадане. А.Г. Пригожин, директор МИФЛИ, расстрелян 9 марта 1937 г. Э. Я. Газганов, одно время замредактора исторического отдела Большой советской энциклопедии, сначала понижен и переброшен на периферию — директором Смоленского пединститута, затем арестован и уже в лагере приговорен тройкой управления НКВД по Дальстрою; расстрелян 26 октября 1937 г. Г.С. Фридлянд, декан истфака МГУ, обвинен в попытке организовать убийство партийных и государственных деятелей СССР и расстрелян 8 марта 1937 г. Н.Н. Ванаг, руководитель авторского коллектива школьного учебника по истории СССР, после многомесячных допросов признался в намерении убить тов. Сталина на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) по вопросу преподавания истории в школах, расстрелян 8 марта 1937 г. С.А. Пионтковский, один из самых ортодоксальных марксистов, обвинен в контрреволюционной террористической деятельности и расстрелян в один день со своими оппонентами Ванагом и Фридляндом 8 марта 1937 г.

Директор ИКП истории Т.М. Дубыня обвинения в терроризме отрицал, но перед лицом неопровержимых улик был вынужден признать, что недостаточно бдительно относился к окружению врагов народа, распорядившись выплатить двухмесячное жалование семьям арестованных Ванага и Фридлянда. Расстрелян 21 июня 1937 г.

Замредактора журнала «Историк-марксист», завкафедрой истории СССР ИКП истории П.С. Дроздов был яростным критиком и завистником М.Н. Покровского — не зря ему выпала честь написать тот самый разоблачительный текст в «Правде». Вскоре он был обвинен в том же, что приписывал Покровскому, а именно в двурушничестве и троцкизме. Расстрелян 2 ноября 1937 г. А.И. Ломакин, завкафедрой истории партии Высшей школы профсоюзного движения, был обвинен в причастности к троцкистской террористической организации (дома у него нашли старые конспекты книг Троцкого); получил 10 лет заключения с конфискацией имущества и сгинул в лагерях. Д.Я. Кин, замдиректора Историко-партийного ИКП, еще в относительно свободные времена имел неосторожность в журнале «История ВКП(б)» упомянуть о колебаниях И.В. Сталина после Февральской революции 1917 г. Был обвинен в принадлежности к троцкистской террористической организации. Вины не признал, расстрелян 8 февраля 1938 г. П.О. Горин, президент Белорусской академии наук, позже член Комиссии ЦК ВКП(б) и СНК СССР по историческим учебникам, арестован по обвинению в шпионаже на польскую разведку и создании белорусской нацио-налистически-террористической организации. Расстрелян 25 апреля 1938 г.

31 марта 1937 г. директор Института истории АН СССР Н.М. Лукин на общем партийном собрании со сдержанной гордостью доложил, что его институт занял первое место в Академии наук по числу выявленных вредителей: только в одном Ленинградском отделении из 20 сотрудников выведены на чистую воду 14 врагов народа. Самого Н.М. Лукина арестовали через полтора года, он умер в заключении.

Понятно, все они были очень нехорошими людьми. Ведь каждому советскому человеку очевидно, что тов. Сталин был суров, но справедлив и хороших людей не трогал. С другой стороны, возникает методологический вопрос: как до нас, лично с тов. Сталиным незнакомых, дошли сведения о его суровости, но справедливости? Только через тех, кто выжил, — вероятно, потому, что были хорошими людьми. То есть вели себя правильно, в рамках очерченной Н. Бухариным стратегии свободно и непредвзято рисуя историю такой, какая она была нужна вождю (или, допустим, А.Г. Дугину). Сплоченный идеократией народ должен иметь в голове единственно верную историческую картину, которая, со всей несомненностью, доказывает мудрость и величие вождя.

С тех пор над одной шестой частью суши прошелестело без малого сто лет. Без заметных перемен в социокультурном субстрате. 29 августа 2016 г. известный кинорежиссер А. Кончаловский в «Новой газете» разъясняет: «Объективной истории не существует. Существует ряд фактов, которые так или иначе интерпретируются». Мысль, как мы видели, не сильно свежая. А для XXI века еще и не слишком глубокая. Спасибо, однако, что допускается объективное существование «ряда фактов». Потому что бывает значительно хуже. Министр культуры РФ г-н Мединский продвигается к агиографическим истокам глубже, полагая, что патриотический историк не только вправе, но даже обязан жертвовать неприятными фактами ради укрепления единства и политических позиций Родины. Совместного парада гитлеровских и советских войск в Бресте не было!

Увы, был. Объективная история все-таки существует. И врать по-прежнему нехорошо. Не только потому, что мама не велела, но и потому, что настоящая история все равно достается нам и нашим потомкам в материальное наследство. Прежде всего в виде созданных человеком за историческое время антропогенных ландшафтов. Они существуют вполне объективно и накладывают на деятельность последующих поколений реальные ограничения. К западу от Бреста это насыщенная, сложная и урбанизированная окружающая среда, стянутая плотной сетью транспортной инфраструктуры. А к востоку (чем дальше, тем больше) запустелая степь, военные городки, колхозная безнадежность и раздолбанные дороги. А что касается совместного парада, то материальной платой за него стали, в частности, небывалые демографические потери СССР во Второй мировой войне.

Хотя и здесь многое зависит от устройства оптики. Материальных различий тоже можно не замечать, подменяя их разговорами про духовные скрепы, гидростанции, домны, локомотивы и рисуя золотые луковки церквей, отраженные в вечерней воде. Но материя раньше или позже свое дело сделает. Человека можно вдохновлять газетой «Правда» (и приложенным к ней наганом), а корову нельзя. У нее с сознательностью плоховато. Ее, дуру бессознательную, надо кормить. Иначе не будет ни молока, ни мяса.

На вере, как показывает практика, можно ехать довольно долго и далеко. Но не до бесконечности. А главное, как со временем выясняется, слишком велик риск заехать не туда.

Клиника глазной хирургии

В 1929 г. СССР готовился отметить десятилетний юбилей Красной армии. И, что значительно важнее, пятидесятилетний юбилей И.В. Сталина. Крупному теоретику военного дела Климу Ворошилову поручена почетная обязанность написать статью «Сталин и Красная Армия». Он очень старается. И, видимо, от волнения позволяет себе недопустимый для марксиста-ленинца промах. «У И.В. Сталина, — пишет Ворошилов, — ошибок было меньше, чем у других». Надо же было ляпнуть такое! Слава богу, тов. Сталин при всей загруженности нашел время внимательно прочитать текст и спасти историю от искажений, а Ворошилова от позора. «Клим! Ошибок не было. Надо выбросить этот абзац», — отечески разъясняет он на полях рукописи[12].

Вот теперь все стало правильно! С тех пор из партийной истории (точнее, уже агиографии) вообще исчезает сюжет 1920 г., когда тов. Сталин, не допустив ни одной ошибки, проиграл польскую кампанию Пилсудскому. Настолько бесследно исчезает, что президент В.В. Путин, выступая 7 апреля 2010 г. в Катыни, признался: «К стыду своему я не знал, что, оказывается, в 1920 году в военной операции в советско-польском конфликте руководителем был лично Сталин… И тогда, как известно, Красная армия потерпела поражение, в плен было взято много красноармейцев.».

Видите, даже В. В. Путин не знал. А когда узнал, по-новому объяснил для себя нелюбовь тов. Сталина к Польше и польским офицерам. Что же говорить про рядового потребителя агиопродукции? Ему с детства внушали, что ошибок не было и быть не могло. Тем более поражения от какого-то там Пилсудского.

Да и самой войны, если честно, тоже. Если б был серьезный конфликт, разве ж Сталин мог его проиграть?! Да еще полякам. Смешно.

Приглядимся к эволюции агиографических воззрений. В официальной биографии вождя, которую в 1946 г. составляли выжившие после чисток хорошие люди из Института Маркса — Энгельса — Ленина, соответствующий фрагмент выглядит так: «В годы гражданской войны ЦК партии и лично Ленин посылали Сталина на самые решающие и опасные для революции фронты. Товарищ Сталин состоял членом Реввоенсовета Республики и членом Реввоенсоветов Западного, Южного, Юго-Западного фронтов. Там, где в силу ряда причин создавалась смертельная опасность для Красной Армии, где продвижение армий контрреволюции и интервенции грозило самому существованию Советской власти, туда посылали Сталина. Там, “где смятение и паника могли в любую минуту превратиться в беспомощность, в катастрофу — там появлялся товарищ Сталин” (выделено авторами биографии. — Д. О.)»[13].

В качестве документального источника выделенной жирным шрифтом цитаты авторы используют не абы что, а ту самую основополагающую статью К. Ворошилова «Сталин и Красная Армия». Которую редактировал лично тов. Сталин и из которой вовремя изъял незрелое суждение про ошибки. Естественно, редактировал он и свою краткую биографию. Нельзя же такие вещи пускать на самотек. Поэтому, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, через страницу в биографии со всей прямотой сказано:

«Непосредственным вдохновителем и организатором важнейших побед Красной Армии был Сталин (выделено авторами биографии. — Д. О.). Всюду, где на фронтах решались судьбы революции, партия посылала Сталина. Он был творцом важнейших стратегических планов. Сталин руководил решающими боевыми операциями… На западе против панской Польши и на юге против Врангеля — всюду железная воля и стратегический гений Сталина обеспечивали победу революции»[14].

То есть панскую Польшу он все-таки победил. Так, без лишних изысков, вождь формирует свой агиографический образ. Страна послушно втягивалась в процесс — через приближенных карьеристов, через обезумевших от страха историков, через систему тайного доносительства, образования и СМИ. Вождь терпеливо строил, строил и наконец построил яркое социальное явление, позже названное культом личности. Но не только личности — также и всего, что эту личность окружало, возвышало и оправдывало. Культ Маркса — Ленина, как гениальных предшественников. Культ Октябрьской революции. Культ экономических достижений. Культ индустриализации (а до того и коллективизации). Культ специальных служб. Культ Победы — в самом общем и широком смысле этого слова. Культ пафосного вранья, унижающего историческую науку до льстивого эпоса, а Россию — до азиатской деспотии.

Ошибок, поражений и тем более преступлений не было! Ибо нет охотников о них помнить. Нет и каналов, через которые подобные вредительские соображения могли бы просочиться в общественное мнение. Информационное пространство заполнено сообщениями о свершениях, которые из заурядного вранья быстро превращаются в краеугольные камни. Страна поражена беспамятством и передающимся по наследству заболеванием социальных очей — джугафилией. Она утрачивает способность ориентироваться в пространстве и времени, теряет берега, путает вход с выходом и, ведомая величественными галлюцинациями, упорно пытается пробить лбом стену. Пока не ляжет в конце концов обессиленной, с переломанными костями перед лицом великого и ужасного Когнитивного диссонанса.

Применительно к панской Польше остается лишь посочувствовать В.В. Путину и прочим советским гражданам, обреченным познавать прошлое через оптику истории КПСС. Никакой иной оптики в их распоряжении не было и быть не могло; именно этим сильны идеократические режимы. Этим же объясняется их стабильность и неспособность к эволюции. Зато если уж они рушатся, то целиком и сразу. Их версия мироустройства способна существовать лишь в изолированном ментальном пространстве — в раковине, в башне из слоновой кости, в железной клетке. Что, впрочем, не устраняет материальной зависимости от вмещающих ландшафтов.

Зато какие замечательные примеры агиографического творчества они дают! Их трактовка минувшего интересна как раз в качестве «политики, опрокинутой в прошлое». Ибо позволяет «от обратного» понять устройство ментальной оптики и реальные приоритеты вождей. Если система видит в прошлом (да и в настоящем тоже!) бесконечный антагонизм и войну, это говорит не столько об устройстве прошлого, сколько об устройстве системных очей.


Частный случай князя Жевахова

Эпический образ непобедимого народного вождя (созданный при его заинтересованном участии) работает даже лучше, чем икона Песчанской Божьей Матери, которую товарищ обер-прокурора Святейшего синода князь Н.Д. Жевахов по небесному указанию угодника Иоасафа, переданному через вещий сон блаженного полковника О., доставил в могилевскую ставку государя императора в конце 1915 г. В воспоминаниях, напечатанных в Мюнхене в 1923 г. (переизданы в 2008 г. в Петербурге), князь предлагает свою, не менее интересную, чем у Ворошилова и Сталина, трактовку причинно-следственных связей в отечественной истории.


Плакат 1949 г. Автор В. С. Иванов (1909–1968). Выдающийся советский живописец, художник кино. Заслуженный деятель искусств РСФСР (1955), член-корреспондент АХ СССР (1958), дважды лауреат Сталинской премии (1946, 1949). Известен КАК МАСТЕР ПОЛИТИЧЕСКОГО ПЛАКАТА, СОЗДАЛ БОЛЕЕ 300 ЛИСТОВ. За СЕРИИ ПЛАКАТОВ награжден серебряной (1964) и золотой медалью АХ СССР. Источник изображения: https://www.historyworlds.ru/gallery/raznye-temy-iz-istorii/sssr1/cccp-PLAK AT/&FSTART = 24


Надо признать, она скромнее хотя бы по форме:

«Пусть люди называют мою веру мистикою, фантазией или больным воображением; но тот факт, что во время пребывания святыни в Ставке не было не только поражений на фронте, а, наоборот, были только победы, в чем может убедиться каждый, кто проверит этот факт по телеграммам с фронта за время с 4-го октября по 15-е декабря 1915 года (выделено кн. Жеваховым. — Д. О.), не вызывал во мне никаких сомнений, и сквозь призму этого факта я расценивал и все то, что меня окружало и что приобретало в моих глазах другую окраску…»[15].

Подвиги тов. Сталина во время польской кампании 1920 г. удостоверить по телеграммам с фронта нам никто не предлагает. Хватит ссылки на Ворошилова. И правильно! Во-первых, сохранившиеся документы свидетельствуют, что большую часть польской кампании Сталин провел под Львовом, подальше от театра боевых действий, требуя новых подкреплений и игнорируя приказы («предложения») Центра двигаться к северу на соединение с Тухачевским, которому в результате пришлось в одиночку драться с Пилсудским на варшавском направлении. А во-вторых, найти документы все равно уже невозможно: к моменту появления сталинской биографии архивы были закрыты, а свидетели либо уничтожены, как Тухачевский и Троцкий (бывший глава Реввоенсовета, прямой начальник Сталина), либо запуганы до икоты. Верить сочинителям героического эпоса приходилось на слово — зато безоговорочно. Сильнее, чем в 1915 г. один из руководителей Священного синода верит в Господа Бога, поскольку пытается привлечь для доказательства Чуда Господня газетные сводки и сознает субъективность своих оценок («в моих глазах.»).

Чтобы точней представить агиографический дискурс князя Жевахова, стоит процитировать его рассказ о том, как старец Макарий, бывший московский митрополит, был обороняем святой силой от посягательств большевиков в Николо-Угрешском монастыре:

«…несколько разбойников, коим удалось проникнуть в монастырь и даже приблизиться к дверям келии праведного старца, мгновенно ослепли и затем на коленях со слезами вымаливали прощение. в другой раз густое облако окутало целую роту красноармейцев, приближавшихся к Николо-Угрешскому монастырю с целью убить митрополита, и они сбились с пути и, проблуждав до поздней ночи, вернулись обратно в Москву, не выполнив заданного поручения…»[16].

Остается удивляться, почему густое облако, внезапная слепота и прочие проявления Божьего промысла где-то задержались (сбились с пути?), когда красноармейцы расстреливали семью Н.А. Романова в Ипатьевском доме. Для нас, однако, важнее, что в России начала XX века подобного рода свидетельства уже не в полной мере обладали свойством правдоподобия. Возможно, вследствие их архаичного социокультурного дизайна. А может быть, вследствие нестроений и шаткости среди самих земных князей веры. Социокультурная среда заметно продвинулась, а когнитивный дизайн кн. Жевахова (и симпатизировавшей ему государыни императрицы) остался прежним. Князь это чувствует и очень досадует, что его свидетельствам о чудесах в Николо-Угрешском монастыре уделяется маловато внимания.

Если честно — совсем не уделяется. И непонятно, кто виноват, слишком продвинутая среда или слишком кондовый князь. Но самое печальное в другом: в конфликте двух типов ментальности победителем выходит третий тип, дизайн которого на диво прост и функционален. Не сложнее топора или серпа с молотом.

Горько сетуя на оскудение веры (главным образом из-за засилья «жидовских газет», распространения науки, личных свобод и вредоносного парламентаризма), князь Жевахов по-своему интересен, ибо иллюстрирует, как сказали бы сегодня, конструкционистский подход к формированию социальной идентичности. Как, кстати, и его победитель И.В. Сталин. Оба ясно сознают, что вера и общественное мнение формируются информационной средой. А среда, по их общему мнению, формируется властью (у Жевахова, правда, еще и евреями). Хотя идеологические конструкты противоположны по вектору, сама бинарная структура мировоззрения тождественна. Все чуждое запретить — объясняет князь Жевахов. Чтобы из каждого утюга неслись истории, подобные чудесному спасению св. Макария. По нескольку раз в день. Пусть детки заучивают наизусть примеры преодоления черных замыслов слуг сатанинских. Кто плохо заучит — того розгой! Ради его же спасения и спасения Отечества. Тогда настанет покой и порядок — ибо в полной мере будет реализован принцип идеократии и восстановлен державный контроль над информационной средой. О котором ныне печалуются А.Г. Дугин, В.Р. Мединский, Н.С. Михалков, А.А. Проханов и другие светочи патриотизма.

При этом им (как и князю Жевахову, а после него в гораздо более явной форме И.В. Сталину) совершенно не хочется думать о том, насколько устойчивой будет система, выстроенная вокруг одного идейного штыря, который раньше или позже все равно утратит свойство универсальности и правдоподобия. И что тогда? Все они требуют идеократической монополии и протекционизма. Вместо того чтобы совершенствовать свой идейный продукт, пытаются оборонить его от конкуренции и упаковать в вату изоляции. В принципе, это тоже решение. Правда, слишком специфичное — в стиле КНДР.

Для Жевахова книга мира ясна до последней буквы. Все беды России от происков мирового жидовства:

«…когда они прибрали себе в свои руки деньги, тогда стали издавать газеты, и скоро весь мир стал думать так, как хотелось жидам. А чуть что было не так, не по-ихнему, то они убивали своих противников, натравливали один народ на другой, устраивали революции и войны, какие разоряли народы; а жиды от этих войн и революций наживались… Затем начали они свергать царские престолы и устраивать республики. А зачем?.. Затем, чтобы начальниками республик ставить своих же ставленников… С Царем ведь справиться жиду трудно; а президент республики в его руках и делает то, что жид приказывает… Вот когда во Франции свергли царский трон, то сейчас же по приказу жидов стали гнать Церковь, выбрасывать из квартир крест христианский, запретили обучать детей Закону Божию и пр. То же будет и у нас… Потому-то и страшен жиду Царь, что стоит ему поперек дороги»[17].

Не углубляясь в содержательную часть, опять отметим структурное сходство с картиной мира большевиков. В первом случае универсальным источником зла служит абстракция мирового жидовства. Во втором — абстракция мировой буржуазии и капитала. В сущности, нет проблем одно скрестить с другим. Тогда получится абстракция мировой жидобуржуазии, и это будет уже философия Гитлера; через несколько лет он переобуется на ходу и предложит немецкому народу сплотиться уже для битвы с жидобольшевизмом, невелика разница. Немецкий народ не без удовольствия сплотился — себе на голову. Но не будем отвлекаться от России.

У кн. Жевахова естественным благом считается единение (симфония) народа с самодержцем против шкурных интересов еврейского паразитирующего меньшинства. У марксистов — единение народа с революционными вождями против шкурных интересов паразитирующего меньшинства буржуазии, царя и помещиков. Там войны ради наживы затевают жиды. Здесь — фабриканты. Довольно простой эмпирический факт, что на самом деле войну с кайзером затеял государь-самодержец — причем как раз ради защиты православия в братской Сербии, — из внимания упускается. Возможно, потому что разрушает стройную агиографическую схему. Как и то, что ключевую роль в организации отречения российского монарха сыграло русское МПС: план изоляции царского поезда на одном из перегонов обсуждался, по свидетельству участников, более полугода, в том числе с привлечением высших военных чинов — таких, как начальник Генштаба генерал Алексеев и прославленный генерал Брусилов. Тонкость в том, что по законам Российской империи евреям было запрещено работать на железной дороге и служить офицерами в армии и флоте. Алексеев, Брусилов и великие князья, считавшие необходимым сместить Николая II и симпатизировавшие перевороту, при всем желании не могли быть жидами.

А неважно! Истинная вера все превозмогает. Для того чтобы сделать ее истинной, необходимо истребить все ложные. Только и всего. Притом что повышенная доля этнических евреев в левой части тогдашнего политического спектра сомнений не вызывает — это эмпирический факт. Но смещали государя в феврале-марте 1917 г. не они, а вполне русские, православные октябристы, кадеты и трудовики во главе с Родзянко, Гучковым, Бубликовым и пр.

Картина мира большевиков по структуре мало отличается от картины православных фундаменталистов. Обе сведены к бинарному примитиву. В обеих доминирует идея солидарной (коллективной) ответственности — по национальному или классовому признаку. «Жидов» в рамках одной системы ценностей следует истреблять столь же беспощадно, как «буржуев» в рамках другой. И тогда наконец наступит всеобщее счастье — ибо что же еще может наступить в рамке двоичного кода? Идея личного выбора и личной ответственности одинаково чужда обеим версиям. Зато обе функционально нуждаются в сакральном идеократическом центре, который служит источником и хранителем абсолютной Истины.


Материалистическая религия

Важное отличие советской агиографии от православной в том, что Ленин и Сталин были последовательнее. То есть непримиримее. Ни секунды не сомневались в своем праве насиловать историю и убивать историков. Как и положено прирожденным вождям, выжигали все, что мешает их безграничной власти, и взамен лепили то, что их власть укрепляет, без колебаний рисуя везде, куда могли дотянуться, свою картину мира и искореняя альтернативы. Фанатики — очень подходящее в данном контексте слово. Но не безумцы. По крайней мере, в общепринятом смысле. В том, что касается насильственного захвата и удержания власти, их действия были очень даже рациональны.

Еще одно отличие — уже не в пользу советских вождей — в земном и, следовательно, бренном характере их мифологии. Царство Божие на небесах недоступно для эмпирической проверки и в ней не нуждается (кн. Жевахов смотрится слабовато со своим стремлением подпереть Чудо Господне газетами — кстати, по определению жидовскими). Царство Божие на земле совсем другое дело. Раньше или позже позолота сотрется, сказка столкнется с материальной действительностью и перестанет быть правдоподобной даже для самих ее изобретателей. Слепленная на ее основе общность поползет по швам. Поэтому выбор для идеократической номенклатуры прост: либо укреплять информационный забор и накладывать новые слои ваты, понемногу накапливая отставание и дичая (Иран, КНДР, Венесуэла, Куба, маоистский Китай, постсоветская Туркмения). Либо смягчать ригидность идеологии и режима (Китай Дэн Сяопина, брежневский СССР, Югославия Тито). В обоих случаях твердокаменная идеократия со временем отстает и деградирует. Разница лишь в большей или меньшей кровавости исхода — по сценарию Горбачева, Дэн Сяопина или Милошевича — Чаушеску.

23 декабря 1946 г. на встрече с группой редакторов своей «Краткой биографии» И.В. Сталин сформулировал весьма нетривиальную для марксиста мысль, трепетно зафиксированную членом редколлегии В.Д. Мочаловым:

«Марксизм — это религия класса. Хочешь иметь дело с марксизмом, имей одновременно дело с классами, с массой… Мы — ленинцы. То, что мы пишем для себя, — это обязательно для народа. Это для него есть символ веры!»[18]

В публичной обстановке он такого никогда бы себе не позволил. Но в кругу особо доверенных исполнителей почему бы не назвать вещи своими именами. Да, религия. Да, символ веры. Да, обязательно для народа. Чтобы народ за ценой не постоял.

Как бы новая, а по сути ископаемая псевдорелигия. Неоязычество? Есть кое-что общее, но не только. Все эти рога изобилия, чугунные гирлянды и лавры, гигантомания (небесной красоты вход в ЦПКиО и ВДНХ), варварские ритуалы вокруг мумии вождя, подземные дворцы метрополитена по стилю действительно напоминают дохристианские культы. То ли древний Шумер, то ли Египет, то ли греки с римлянами. Как, кстати, и у Гитлера, который в молодости писал пьесы про языческих героев, в зрелые годы увлекался мегаломанией и много рассуждал про несокрушимый германский дух, который попам так и не удалось укротить. Однако большая часть обрядов нового советского режима все-таки была в перелицованном виде позаимствована у церковников — о чем говорил и приснопамятный Ж. Сорель. Впрочем, зачем далеко ходить: Ленин и его окружение так часто повторяли формулу «кто не работает, тот да не ест», что советские люди воспринимали ее скорее как догмат марксизма, чем слова апостола Павла.

4 июня 1918 г., когда голод и экономический провал большевиков подступили уже к самым глазам, так что дальше, кажется, ехать некуда, Ленин откладывает в сторону псевдонаучную риторику марксизма про «высшую производительность труда освобожденного пролетариата» (с этими рассуждениями он охотно игрался до весны 1918 г.) и отступает прямиком к риторике псевдорели-гиозной. Зовет рабочие отряды «в крестовый поход за хлебом, крестовый поход против спекулянтов, против кулаков, для восстановления порядка». И тут же дает идеологически выдержанное разъяснение:

«Крестовый поход — это был такой поход, когда к физической силе прибавлялась вера в то, что сотни лет тому назад пытками заставляли людей считать святым. А мы хотим и думаем, и мы убеждены, и мы знаем. что передовые рабочие из беднейшего крестьянства считают теперь святым сохранение своей власти над помещиками и над капиталистами»[19].

Ну, и далее о задачах «сознательных проповедников Советской власти», которым надлежит «освящать» продовольственную войну большевиков, войну с кулаками и беспорядками. Ибо к бедноте надо идти «не только с оружием, направленным против кулаков, но и с проповедью…». Джихад, короче говоря. Священная непримиримая война.

В эмпирических наблюдениях епископа Варнавы (Беляева) над советской повседневностью повторяется эта же нехитрая мысль. Хотя с трудами марксиста Сореля он вряд ли был знаком. Тем не менее:

«…коммунизм есть злейшая, обезьянья, до мельчайших подробностей, карикатура на христианство, только в ней все навыворот и без Бога… Марксизм-ленинизм — это вывернутое наизнанку христианство и “поповщина”. Где было белое, там в коммунизме стало черное, и наоборот. Переменились только названия…»[20].

Нелегальный епископ перечисляет: у них демонстрация — у нас крестный ход; у них партсобрание — у нас служба; у них лозунги и портреты — у нас хоругви. Есть также свои мученики, свои «святые» (Павка Корчагин) и всем известные нетленные мощи. Даже уход из корпорации оформляется одинаково: коммуниста, перед тем как судить по уголовной статье, сперва исключают из партии — как священника лишают сана. По сути, это означает возврат к сословной структуре: для каждого сословия свое отдельное право. Сначала дело разбирается на корпоративном (партийном или церковном) суде, и, если корпорация не видит вины своего члена или считает ее незначительной, общегражданский суд может не беспокоиться.

От себя добавим еще пример. Если в русской избе красным углом назывался угол справа от входа, где располагались иконы, то в советское время Красным уголком стало именоваться помещение, где народонаселение в свободное от созидательного труда время могло повысить культурный уровень, знакомясь с выступлениями партийной прессы или разглядывая изображения вождей на кумачовым фоне.

О том же со своей стороны пишет и наш знакомый, кн. Жевахов:

«Большевистские плакаты, на которых начертано: “Религия — это яд”, являются с их стороны обычным приемом лжи. Потому что своя, очень крепкая и ужасная религия у них есть, во имя ее они борются, и если еще не провозглашают ее явно, то потому, что не пришло время открыть ее тайны непосвященным»[21].


Антирелигиозный плакат не ранее начала первой пятилетки (предположительно 1930 г.). «Центроиздат», автор неизвестен. Религия представлена как классовый враг. Источник изображения: www.waronline.org (с. 518, 28 декабря 2011 г., сообщение № 10350)


Крайности сходятся: с обеих сторон признается религиозный, по сути, смысл нового Учения. Отсюда понятна партийная непримиримость к попам: речь о соперничестве в борьбе за право быть эксклюзивной опорой идеократиче-ского режима. С эпистемологической точки зрения прогресса точно нет: и там и там доминирует линейное мышление с плюсом на одном конце шкалы и минусом на другом. И, следовательно, бинарная картинка мира. Или мы, или они. Победитель получает все. Проигравшего распыляют.

В то же время при ближайшем рассмотрении обнаруживается небольшая разница — и опять не в пользу большевиков. Даже упертый товарищ обер-прокурора Синода неявно признает право читателя на другую, нерелигиозную точку зрения. Сталин подобных слабостей себе и народу не позволяет. Кроме того, в техническом смысле структура политических институтов при царе волей-неволей двигалась к разделению функций в европейском ключе: Богу богово, кесарю кесарево, слесарю слесарево, писарю писарево и т. п. Сталин же и большевики решительно ведут дело в противоположном направлении. Вождь объединяет в себе сразу все функции: Хозяин, Военачальник, Отец народов и Высший судия, Верховный жрец (пророк и интерпретатор единственно верного Учения), Гегемон и Демиург… Для подобного реверсивного хода необходимо преодолеть сопротивление естественного культурного разнообразия, накопленного предыдущими поколениями. Что по умолчанию означает обращение к упрощающему социальную структуру террору.


Антирелигиозный плакат 1931 г. (расцвет первой пятилетки). Авторы Кукрыниксы. Источник изображения: https://yarodom.livejournal.com/757623.html


Вспоминаются и слова Бенито Муссолини: «Фашизм — это религия»; «Две религии сегодня бьются за власть над миром — черная и красная» (черный цвет был цветом итальянских фашистов, а про красный вы и сами знаете)[22]. Или еще емче: «Если вы хотите, чтобы люди сдвинули для вас горы, дайте им иллюзию, что горы движутся».

В отличие от христианства, в центре советской системы иллюзий так или иначе стоит образ Вождя. Чтобы обеспечить его сакральность, верхам приходится агиографически лгать, а низам — верить. Без этого двигатель революции не работает. Но налицо две проблемы: раньше или позже скорбная правда вылезает на поверхность — и тогда псевдорелигии конец; вера иссякает. Но это еще полбеды. Настоящая беда в том, что агиографическая сказка, до поры успешно маскирующая положение дел (то есть решающая задачу мобилизации масс и удержания власти), все равно не в силах отменить последствий разрушительного менеджмента, накапливающихся в окружающей среде. Никакая пропаганда не исправит того печального факта, что именно в большевистскую эпоху был сломан демографический, инфраструктурный и экономический хребет России. Прикрыть дыру лозунгами и стягами, наплести три короба псевдонаучной ерунды про небывалый промышленный рост, залить казенным елеем и слюнями — можно. Миллионы людей сегодня охотно повторяют себе и другим сказки про невероятные достижения сталинского СССР. Об этом подробнее поговорим позже. Но материальную действительность заклинаниями не исправишь. Потерянное историческое время и десятки миллионов жизней тоже не воротить.

Социальный миф (возвращаясь к терминологии Сореля) отлично работает на стадии мобилизации и оккупации. Он также неплох в фазе удержания и консервации идеократического режима — в течение одного-двух поколений. Однако долгосрочного автохтонного развития на его основе не получается: окружающий мир успевает слишком очевидно уйти вперед по всему спектру ключевых показателей. Замаскировать эту новую очевидность не может никакая информационная изоляция. В связи с этим на этапе увядания миф становится прямо контрпродуктивным: потуги казенных идеократов не вдохновляют, но вызывают усталое раздражение. Сага о помазаннике Божьем в исполнении князя Жевахова оказалась бессильной в случае с последним царем; сага о коммунизме — в случае с СССР. Сейчас на повестке сага о Сталине — уже как бы отдельном от «коммуняк» носителе православной духовности. Теоремы меняются, но базовая идеократическая аксиома остается незыблемой.

Интересно наблюдать, как сторонники сильной руки одновременно реанимируют и советскую и царскую сказки, задним числом добавляя обеим резвости и румян. Ненадолго: вата у девушек лезет из всех щелей. А главное — запах. Его не спрячешь; прежней монистической картины мира все равно не получается. Вместо нее некий идейный винегрет с включениями трупного мяса и обрезками колючей проволоки.

Начальный (мобилизационный) этап постсоветской гибридной реставрации сопоставляется с первыми двумя сроками президента Путина. Он был вполне успешен. Но уже в 2008–2012 гг. под разговоры о подъеме с колен и рокировке с Д.А. Медведевым разворачивается второй этап (удержание и консервация, перетекающие в изоляцию и застой). С псевдосоветскими играми в геополитическое могущество на фоне растущих цен на нефть. Отчетливые признаки увядания начинают проявляться в 2013–2014 гг., когда дала сбой операция по коррупционному вовлечению Януковича в Таможенный и Евразийский союзы. С 2016 г. (слабые результаты выборов в Госдуму) нисходящая тенденция на фоне экономического спада уже бьет в глаза. Стилистика, аргументация, базовые очевидности режима вызывают сначала безучастную, а со временем все более раздраженную реакцию. Идеология чахнет, а вместе с ней идеократия. По-видимому, полный цикл со всеми тремя стадиями уложится в 20–30 лет — время смены одного поколения. В три раза быстрее, чем СССР.

Собственно, по сравнению со сталинским образцом постсоветская идеологическая труба с самого начала была пониже и дым пожиже. Вранье скорее обиженное, чем победоносное. Не наступательное, а оборонительное. Не роскошная экспансия, а скромная автаркия. Не трогайте наш Русский мир! Не заходите на нашу Каноническую территорию! Уберите ваш Эпистемологический колониализм! А то мы это… можем повторить! Вот только очки найдем и тапочки под диваном. Неуловимо напоминает старческую немощь князя Жевахова.

Синодальный князь, в отличие от молчаливого Сталина, жарко и многословно рассуждает о полезности и необходимости карательных мер со стороны батюшки-царя и горюет, что в то нелегкое время никто не пожелал взять на себя целительные функции палача. И правда, дореволюционная Россия — по крайней мере, ее элита — была уже слишком европеизирована для подобного стиля действий. Чтобы воплотить княжеские мечты (понятно, вывернув их наизнанку и возведя в квадрат, если не в куб), большевикам пришлось несколько лет выравнивать страну с помощью серпа и молота. И у них получилось! Начали с упрощения взгляда на мир, закончили массовым террором. И все равно хватило лишь на 70 с небольшим лет. Хотя мало никому не показалось.

Суетность кн. Жевахова выглядит откровенно жалко на фоне простой как правда, величественной, весомой и зримой лжи советских вождей. Описывая кадровый и национальный состав ЧК под руководством Ф.Э. Дзержинского (который у него «человек-зверь поляк» — именно так, без запятой, — а сама «Чека» по-еврейски звучит как «бойня для скота»), князь, в ветхозаветной традиции, не жалеет красок. Несколько наивно, как и в случае со св. Макарием, полагая, что агиографическую кашу маслом не испортишь:

«Не подлежит ни малейшему сомнению, что между этими людьми не было ни одного физически и психически нормального человека: все они были дегенератами с явно выраженными признаками вырождения… все отличались неистовой развращенностью и садизмом, находились в повышенно нервном состоянии и успокаивались только при виде крови… Некоторые из них запускали даже руку в дымящуюся и горячую кровь и облизывали свои пальцы, причем глаза их горели от чрезвычайного возбуждения»[23].

Ну евреи же, известное дело. Тем более с поляком во главе. Смешивали кровь с шампанским и пили… В послереволюционной Москве их было более половины населения… Таковы исторические «цифры и факты» в руках князя. Эта его избыточная инфернальность наравне с «надежными свидетельствами» о слое человеческих мозгов толщиной в аршин (71 см в современной метрике) в помещении киевского ЧК или о неком чекисте Панкратове из Тифлиса, который «убивал ежедневно около тысячи человек», сослужили дурную службу более добросовестным хроникерам большевистского террора — таким, как С.П. Мельгунов. Чтобы усомниться в сообщениях кн. Жевахова, зарубежному читателю вовсе не обязательно было находиться под контролем «жидовской печати» (чем объясняет неуспех своих ламентаций сам автор), достаточно было просто иметь голову на плечах.

Суховатые и подчеркнуто конкретные выступления тов. Сталина на этом безумном фоне смотрелись (и смотрятся!) куда убедительней. Нужды нет, что цифры дутые, а «факты» вымышлены пуще княжеских, — ты поди-ка проверь. А звучит не в пример весомей! Сталин просто был на порядок сильнее как доминантная личность. Предусмотрительнее, последовательнее и тотальнее. С его эпическими цифрами нам предстоит разбираться еще долго.

Для агиографии естественно сужение источниковедческой базы. Для исторической науки оно противоестественно. При зрелом сталинизме (после очистительного вихря в рядах партийных историков) из печати вообще исчезают любые не согласованные в Главлите факты, даты и документы досоветского и тем более советского прошлого. Заметно падает общее число исторических исследований, что дико для нормально развивающегося общества. Авторы учебников по истории КПСС опираются на малое число отредактированных на самом верху канонических текстов, которые можно перечесть по пальцам. Зато в одном только 1947 г. книга «Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография» была издана тиражом в 1 млн экземпляров. Плюс еще 3 млн исправленного и дополненного второго издания (подписано в печать в декабре 1947 г.). Итого по книжке на каждые 50 человек, считая старцев, младенцев и малограмотных.

Желчный епископ Варнава, опираясь на данные советской прессы (других данных у него в Киеве 1953 г. не было), пишет:

«Произведения Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина за 30 лет издавались 12571 раз на 101 языке тиражом более чем в 721 млн экземпляров»[24].

Не забывая в другом месте (с. 226) напомнить, что новые издания того же Энгельса исправлялись и приспосабливались под актуальные на тот момент требования «генеральной линии партии». Так что «идеологически ошибочные» положения классика марксизма (в частности, о неполноте формального знания в «Анти-Дюринге») аккуратно изъяты в изданиях после 1948 г., хотя сохранились в изданиях до 1928 г.

Собственно, и это не новость: точно так же Сталин поступал с текстами Ленина, смело вырезая из них то, что мешает ему удерживать власть (многострадальное «Письмо к Съезду» или переписку с Троцким), и добавляя то, что помогает (палаческие распоряжения Ильича против крестьян впервые опубликованы только в 1931 г., когда Сталину потребовалось идейное обоснование для насильственной коллективизации). Интересен не сам по себе факт непринужденной фальсификации «классиков», которые у него послушно трудятся идеологической подпоркой, а деградация социокультурной среды, которая не смеет заметить явного произвола и в то же время готова взорваться из-за такого, в общем-то, пустяка, как личная точка зрения тов. Ленина на управленческие таланты тов. Сталина. Слово умершего вождя стало сверхзначимым в их замкнутом социокультурном мирке, который к тому времени уже сумел навязать себя народу в качестве эксклюзивного источника веры. Иначе к чему бы многослойные интриги и страсти, разоблачения и контрразоблачения вокруг ерундового «Письма»?

Аналогично с художественной литературой. Она резко делится на дозволенную и вражескую. В дозволенном секторе всплывает множество сереньких, но плодовитых личностей с правильным социальным происхождением. Они и возглавляют творческий процесс. Те из настоящих писателей, что было прельстились энергией социального мифа, по разным причинам быстро отваливаются. Эмиграция, болезни, пьянство, бескормица, репрессии, самоубийства. Ко второй половине 30-х они почти исчезают как вид. Сравнивая эпохи, И. Ильф аккуратно замечает в записной книжке: «…это было в то счастливое время, когда Сельвинский занимался автогенной сваркой». Интересно, кто-нибудь сегодня читает Сельвинского? Наверно, те же, кто читает Софронова или Корнейчука.

Разрыв в социокультурном качестве эпох разителен, но сегодня целеустремленно маскируется. Хотя сама советская власть, особенно попервоначалу, подчеркивала его изо всех сил: мол, в октябре 1917 г. произошло величайшее событие в истории человечества, началась новая эра, родился новый общественный строй, появился новый человек и т. д. Сейчас они дудят в ту же бинарную дуду, но с противоположного конца: никакого разрыва не было; тов. Сталин есть органичный наследник и продолжатель лучших традиций российской государственности, чуть ли не катакомбный христианин и попечитель православных святынь.

Сказать по чести, смотрится жидковато. По силе художественного воздействия сравнимо с деменцией князя Жевахова. И это только начало. Когнитивный диссонанс вежливо покашливает за дверью.

Глава 2 Дизайн современности

В сравнении со сталинскими нынешние времена не в пример мягче. Врут в основном не из страха, а за деньги. Которых, слава Богу, стало гораздо больше благодаря рыночной экономике. Хотя сама по себе агиографическая суть мейнстрима изменилась не слишком: словесного мусора все больше, он все скучнее. Однако присыпанная им материальная часть: падающие ракеты, урезанные пенсии, смертельные алкогольные суррогаты, взрывы, пожары, сжимающаяся «сфера влияния», демографическая убыль, падающий рубль и отстающая экономика — все равно выпирает на поверхность. Сказки тоже старятся — и вера вместе с ними.

Вера и убеждение

Пора разделить еще два понятия: очевидность и правдоподобность. О правдоподобностях написал целую книгу замечательный математик Джордж Пойа[25], который попытался разработать механизм их количественной оценки. Получилось не очень хорошо, ибо, как объясняет сам автор, правдоподобность в отличие от вероятности не есть объективное свойство события, она зависит от устройства воспринимающих информацию мозгов. Проще говоря, вероятность выпадения орла или решки при подбрасывании монеты равна 0,5 что в Гарвардском университете, что в ставке кочевников на краю пустыни Гоби. А вот правдоподобность утверждения о том, что чума нападает на людей благодаря колдовству черных шаманов, в этих двух социокультурных средах будет сильно различаться. Поэтому математический аппарат, разработанный Пойа, не обладает свойством универсальности и всякий раз нуждается в эмпирической перенастройке при переходе от социума к социуму. Возможно, с развитием математики больших данных соображения Пойа окажутся более востребованными и с помощью его соображений удастся расклассифицировать человечество на ряд нечетких множеств, для которых актуальны разные правдоподобности. В любом случае это уже не та взаимно однозначная зависимость между функцией и аргументом, которая считалась признаком научного мышления в эпоху К. Маркса. Современная наука предпочитает формулировать свои оценки в стиле «хайли лайкли» — чем вызывает приступы гомерического веселья у патриотов СССР с мозгами, застрявшими в позапрошлом веке.

На самом деле система восприятия за последние два-три поколения сильно поменялась. Несгибаемость марксистских мифологем режет ухо как анахронизм. Поменялся сам язык, формулировки постулатов стали гибче. То же самое происходит и с религиозными догмами. Но, разумеется, не везде. Российский идеократический реванш движется в противоходе, напористо возрождая черно-белый советский дизайн.

Если утверждение выглядит недостаточно правдоподобным, его можно усилить двумя основными способами. Провести больше экспериментов, найти новые факты и на эмпирических данных показать, что закономерность устойчиво повторяется. Это долго, трудно и далеко не всегда дает желаемый результат. Поэтому силен соблазн более простого решения: устранить альтернативные объяснения и провозгласить свое единственно верным. Чем примитивнее социокультурная среда, тем плодотворнее подобный подход. Чтобы он сохранял эффективность, приходится систематически повторять мероприятия по упрощению среды. В СССР это называлось «чистками» — не только применительно к сомнительному племени историков.

Самый же надежный (и самый разрушительный) способ — просто уничтожить оппонента, подвергнув того анафеме, остракизму или физической казни. Сжечь на костре, сослать в Сибирь, заставить публично каяться. В этом русле действовал акад. Т.Д. Лысенко, когда на знаменитой сессии ВАСХНИЛ 1948 г., посвященной разгрому космополитической теории хромосомной наследственности, свое завершающее слово 7 августа начал так:

«Товарищи! Прежде чем перейти к заключительному слову, считаю своим долгом заявить следующее. Меня в одной из записок спрашивают, каково отношение ЦК партии к моему докладу. Я отвечаю: ЦК партии рассмотрел мой доклад и одобрил его. (Бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Все встают.)»[26].

После такого вступления научная дискуссия уже не имеет смысла: вопрос решен высшей инстанцией. Менделизм-морганизм наголову разбит, материалистическое учение Мичурина — Лысенко торжествует, сомнения уничтожены вместе с их носителями. На несколько десятилетий вперед советская наука обречена на отставание в области генной инженерии и биотехнологий. Светлая память. Все встают.

Как правдоподобность, так и очевидность — социокультурные конструкты. Но они функционируют на разных уровнях. Правдоподобность некоторого соображения, во-первых, обсуждается рационально; во-вторых, может быть принята или отринута без покушения на основы миропонимания и, в-третьих, оценивается применительно к имеющемуся набору базовых очевидностей. Которые, напротив, рационально не обсуждаются и обычно даже не сознаются. Если уж с ними что-то случается, то это воспринимается как реальная катастрофа, крушение мира. Смена же правдоподобностей всего лишь локальная корректировка в рамках прежней структуры мировосприятия. Разница примерно как между полной перестройкой дома с фундамента и перекраской стен в новый цвет.

Границу, которая однозначно отделяет очевидности от правдоподобностей, провести невозможно — вопрос упирается в восприятие. Формула А. Галича «оказался наш Отец не Отцом, а сукою» для одной части советских граждан означала, что мир вывернулся наизнанку (некоторые кончали жизнь самоубийством). Для другой части — резкую перемену политического вектора в верхах. Для третьей — просто запоздалую констатацию давно известного факта. Это нормально для современной ментальности. Если вы принадлежите к людям, по канонам XIX века требующим от науки черно-белой ясности, попробуйте в качестве маленького теста провести четкую грань между феноменами «города» и «деревни». И, в частности, объяснить, почему город Лихвин (Чекалин) в Тульской области имеет население менее 1 тыс. человек, а станица Каневская в Краснодарском крае при населении в 45 тыс. считается селом.

А мы ведь даже не о науке — она здесь всего лишь как частный пример социокультурной среды с относительно высоким уровнем рациональной рефлексии. Нас занимает коммуникативная память, а в ней рациональные соображения играют значительно меньшую роль. Можно сказать, что в общественном мнении правдоподобности исполняют функции формально-логической надстройки, а очевидности — неосознанного ценностного базиса. Допустима параллель и с понятийным аппаратом Ф. Ницше: раскаленная магма темных дионисийских инстинктов (очевидностей) под тонкой пленкой аполлонических рациональных рассуждений (правдоподобностей). Как мы видели, это неплохо прослеживается в разных версиях российского исторического дизайна.

Один из парадоксов советского мировоззрения заключается в том, что правдоподобности, которые в идеале должны быть незыблемы как догмат веры, на самом деле удивительно легко менялись со сменой парадигмы, дискурса, повестки дня — назовите как хотите. Смена всегда совпадала с приходом новой группы товарищей, возглавляющих идеократическую вертикаль. Но сама бинарная матрица вместе с лежащем в ее основе боевым двоичным кодом оставалась незыблемой.


Плакат 1952 г. Изд-во «Искусство». Автор Н.П. Карповский (1907–1978). Заслуженный ДЕЯТЕЛЬ ИСКУССТВ КАЗАХСКОЙ ССР, ИЛЛЮСТРИРОВАЛ МАТЕРИАЛЫ «ПРАВДЫ», «Известий», журналов «Огонек» и «Партийная жизнь». Наряду с портретами вождей («Да здравствует непобедимое знамя Ленина — Сталина!» 1947 г.; «Сталин награждает героев в Георгиевском зале Кремля» 1948 г. и др.) известен как автор одного из первых советских фотороботов: по поручению МУРа нарисовал предполагаемый ПОРТРЕТ СЕРИЙНОГО УБИЙЦЫ ИОНЕСЯНА («МОСГАЗ»). На ПЛАКАТЕ СТАЛИН СМОТРИТСЯ КАК ПРОДОЛЖАТЕЛЬ И СОРАТНИК ВЕЛИКОГО ЛЕНИНА, УКАЗЫВАЮЩЕГО ПУТЬ РЕВОЛЮЦИОННЫМ массам. Источник изображения: www.redavantgarde.com


Позавчера Сталин был «Лениным сегодня» и великим продолжателем дела Мировой революции. Вчера Ленин остался на небесах как создатель первого в мире государства рабочих и крестьян, а Сталин был низвергнут в преисподнюю за нарушение норм партийной жизни и создание «культа личности». Сегодня, наоборот, уже Ленин (с подозрительными предками по еврейской линии) разрушитель основ государства, а Сталин их мудрый защитник и созидатель…


Плакат 1951 г. Автор В.И. Говорков (1906–1974). Заслуженный художник РСФСР. Учился во ВХУТЕИНе у С.В. Герасимова, Д.С. Моора, В.Д. Фаворского. Специализировался в области политического плаката. Его кисти принадлежат такие ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ РАБОТЫ, КАК «КОЛХОЗНИК, ОХРАНЯЙ СВОИ ПОЛЯ ОТ КЛАССОВЫХ ВРАГОВ!», «О КАЖДОМ ИЗ НАС ЗАБОТИТСЯ СТАЛИН В КРЕМЛЕ», «ПАРТИЯ ГОВОРИТ С НАРОДОМ языком правды» и др. Источник изображения: https://www.historyworlds.ru/ gallery/raznye-temy-iz-istorii/sssr1/cccp-plakat/&fstart = 8


Кажется, совсем недавно большинству соотечественников было очевидно, что в октябре 1917 г. произошло главное событие XX века. Над планетой взошла новая заря, которая вывела СССР в лидеры мирового прогресса и навеки покончила с мрачным прошлым: поповщиной, полицейщиной, эксплуатацией, кровавой империалистической бойней и пр. А сегодня, наоборот, заметное число граждан уверено, что то был не перелом, а болезненный вывих, иностранная зараза. Ключевые же скрепы и черты русской жизни удалось сберечь лишь благодаря тов. Сталину и его мудрой политике репрессий против ставленников мирового кагала. К самому кагалу он, конечно, не имел никакого отношения и выступал в качестве катакомбного старца, сумевшего сберечь в Кремле святыни православного духа во время шабаша антирусских сил. «Я не сомневаюсь, что будет написана икона, на которой генералиссимус Сталин в своем праздничном военном мундире стоит на великом алтаре, на великом постаменте и голова его окружена сияющим золотом», — сообщил в 2012 г. в эфире «День-TV» А.А. Проханов, неустанно хлопочущий о выведении нового идеологического гибрида[27].


Антирелигиозный плакат 1930 г. Изд-во Баксовета СВБ («Азполиграфтрест»). Автор М.Ц. Рабинович. Член Союза художников СССР. Родился и учился в Баку, как ПЛАКАТИСТ ИЗВЕСТЕН МАЛО, БОЛЬШЕ ИЛЛЮСТРИРОВАЛ ИЗДАНИЯ ПО МЕДИЦИНЕ И АНАТОМИЧЕСКОЙ пластике. Участник Великой Отечественной войны, капитан медицинской службы, награжден орденом Красной Звезды. Источник изображения: www.pikabu.ru


Учитывая сложность задачи, у него получается неплохо. Но возврата к спасительной однозначности все равно нет — для этого страну надо еще разок-другой пропустить между серпом и молотом. Да и сама православная церковь не готова (пока еще?) вернуться к услужливому беспамятству сергианства. Труды А.А. Проханова вызывают у нее протест или христианское сострадание, но никак не поддержку[28]. Память о сталинских репрессиях против священников слишком свежа. От близкородственной связи иконописного генералиссимуса с Ильичом и «коммуняками», которая самим Сталиным постулировалась как неразрывная, органичная, вечная и т. п., не так просто отделаться.

В ленинско-сталинском СССР социализм и религия мыслились как непримиримые враги. Через два поколения хранители советской вертикали утверждают прямо противоположное: социализм и коммунизм близки и органичны для России, ибо растут из православной духовности. По сути, опять перепев Сореля, на сто лет раньше отметившего структурное родство марксистского мифа с христианскими догматами. Для советской модели это не новость и не спасение.

Во-первых, типичное «богостроительство», в котором Ленин сурово уличал Горького и Луначарского (а Сталин поддакивал). Во-вторых, чтобы принять новую сказку всерьез, надо страдать поистине бездонной амнезией — что было естественно для советской жизни, но с трудом впихивается в жизнь постсоветскую, где все-таки существует Интернет. Без чугунного совка новую очевидность православного коммунизма в черепную коробку не зальешь — и это главная технологическая проблема духовно-скрепной металлургии.

«Если математик говорит “очевидно” — значит, он не может доказать», — повторяла наша старенькая учительница в школе. Это как бы формально-логическая часть. Но социокультурная логика устроена противоположным образом: что очевидно, то в доказательстве не нуждается. А.А. Проханов упорно строит новую гибридную очевидность и сам же ее подпирает смелыми заявлениями: «Я не сомневаюсь, что будет написана икона…». Да конечно будет!! Своя рука владыка. Тот же Изборский клуб под руководством того же Проханова и заказал ее у неких безымянных богомазов в Рыбинске… Все как у людей, с ангелами и маршалами в погонах. В 2015 г. Проханов привез ее на авиабазу в Саратовской области (то есть икона прибыла по воздусям), где устроил шоу с «освящением» на летном поле. «Эта икона, на которой Бог рукой своей направляет действия генералиссимуса и маршалов ВОВ, — лишь первая. Готовятся еще как минимум две — одна посвящена параду 1941 года, другая — параду 1945-го», — объяснил главный конструктор постсоветского мифа[29]. Собравшиеся аплодировали, но не слишком уверенно. Они и рады бы уверовать, но православная церковь, надо отдать должное, прохановскую художественную самодеятельность вместе с его лубками признать отказалась. Такая досада! Нет в стране духовного единения, не то что при Сталине.

Строго говоря, математическое мышление устроено так же, просто оно сводит бытовое понятие очевидности к аксиомам, которые не нуждаются в доказательстве, ибо приняты как догмат. Параллельные прямые не пересекаются. Это доказано? Нет, принято на веру в качестве одного из начал евклидовой геометрии. Если допустить, что они способны пересечься или разойтись где-то в бесконечности, получится совсем другая геометрия — Римана, Лобачевского. Тоже формально непротиворечивая и вполне релевантная для описания организации пространства в глубоком космосе или внутри живого вещества, где безукоризненно прямых и тем более параллельных линий не бывает.

Наука (особенно математика), как наиболее строго организованная сфера человеческого знания, лучше и точнее других отдает себе отчет в собственном несовершенстве. От Сократа («я знаю, что ничего не знаю») и Канта с его критикой «чистого разума» до Вернадского, философской школы позитивизма, агностицизма и т. д. После XX века, с его теоремами Геделя о логической неполноте, открытиями квантовой физики, статистической генетики и пр. и пр., рассуждать о безукоризненно строгом знании и «чисто научном» доказательстве вообще стало неприлично. В любом так называемом научном факте присутствует неуловимая доля недоказуемых допущений, которую при желании можно назвать «верой». Даже утверждения типа 2х2=4 верны лишь в рамках неформальных допущений, касающихся устройства бесконечного ряда натуральных чисел.

Сегодня, в отличие от XIX века, разница между научным и религиозным мышлением состоит в том, что наука, во-первых, признает в себе наличие недоказуемых элементов «веры» (поэтому многие выдающиеся ученые были верующими людьми — здесь вовсе нет логического противоречия) и, во-вторых, старается эти элементы по возможности строго обозначить, ограничив сферу своей компетенции. Религиозное мышление, напротив, претендует на обладание универсальным и целостным знанием, хотя в теории оно тоже вынуждено признавать свою неполноту, ибо полным знанием обладает лишь Бог.

Речь, таким образом, лишь о мере дикости, с которой та или иная модель мировоззрения насаждается своими носителями. Большевики насаждали свою языческую веру в земного бога с поистине варварской непримиримостью — как и положено обладателям бинарных очей. В результате постсоветская культура и когнитивная матрица страдают наследственным разрывом между небесами всепобеждающей теории и скорбной землей фактов. Материальный мир, угодивший под управление ложной системы приоритетов, объективно отстает от более вменяемых конкурентов. В ответ его пропагандистский образ (с сопутствующим комплектом правдоподобных рассуждений, свидетелей, апостолов и страстотерпцев) взвивается все выше в облака. Что неудивительно: статус иде-ократии определяется престижем Идеи. На практике советские вожди исходили именно из этого тайного знания, основное (после репрессивного аппарата) внимание уделяя пропаганде и агитации. Подчиненное им население было обязано веровать в Идею материализма вопреки прямому материальному опыту.

Коммунистический Великий поход начинался с ложной мобилизационной идеи (социального мифа) Маркса. И закончился столь же ложными объяснениями провала. «Предатели», «удар в спину», «заговор глобальной закулисы», «Горбачеву с Ельциным заплатили» — это ведь даже не объяснения, а погремушечки-отвлеку-шечки для совсем уж младенческого сознания. Никто из лидеров не хочет крушения политического пространства, на котором зиждется его власть, — и Горбачев тоже. Другой вопрос, если иссякли ресурсы, обеспечивающие контроль. Случай в мировой истории далеко не первый. И, конечно, не последний.

Но это действительность, а мы о сказке. То есть о советском нерушимом величии, адских изменах и сатанинских замыслах. Двухтактный двигатель пропаганды (от невыполнимых обещаний к сказочным оправданиям с охладителем в виде бездны забвения) мог бы работать бесконечно — если бы не трение с действительностью. Оно рано или поздно берет свое: любой perpetuum mobile, включая социальный, хорош лишь на картинке. Впрочем, картинка (дизайн) раньше или позже тоже надоедает.

Значит, приехали. Гибридному псевдоидеократическому режиму постсоветской России приближается конец вместе с его недоделанными очевидностями — примерно как Проханову с его матрешечно-шкатулочным Сталиным. Вовсе не факт, что это уж так замечательно: верить, что любая альтернатива будет лучше, может лишь линейный когнитивный аппарат. К сожалению, именно он достался нам в наследство от великого прошлого. Хотя хочется надеяться, что за последние 25 лет мы хотя бы отчасти восстановили способность к стереоскопическому мышлению. Несмотря на то, что система власти, надо отдать ей честь, этому мешала и мешает изо всех сил.

Для сохранения режима нужно либо завинчивать гайки (крепить информационную изоляцию), либо менять дизайн — причем не только снаружи. В идеале хорошо бы совместить жесткое соблюдение законности с последовательным реформированием по европейским рецептам типа Александра II или Столыпина. Но это точно не наш случай: обитателями вертикали власть воспринимается как самодовлеющая ценность, возвышающая их над правом и законом.

Зато на этой развилке ясно проявляются настоящие, а не фасадные приоритеты их корпоративного менеджмента. Либо торможение и подмораживание страны для сохранения своих вертикальных позиций, либо, наоборот, ограничение своих корпоративных интересов ради развития страны. Суть выбора описывается не словами, а действиями. Они отражены во вполне материальных последствиях. Однако последствия видны далеко не всем и не сразу: патриотические очи в соответствии с техническим заданием косят в сторону.

Эмпирический факт состоит в том, что путинским вертикалистам 15 лет терпеливо объясняли: не садись на газовый пенек, не ешь нефтяной пирожок — козленочком станешь. Они в ответ: «Гы-гы-гы, не смешите мои искандеры». Ну, что тут скажешь. Жить в социальном мифе — особый кайф, сродни наркотическому. Ты велик и могуч, скачешь от победы к победе, только искры из-под стальных копыт… Все выше и выше. Пока однажды не очнешься опять на уровне моря перед разбитым корытом, с несгибаемыми коленями и прочими признаками абстинентного синдрома. Берег называется Россия, на нем обитают 146 млн человек. Это, что называется, цена вопроса.

Идеал и действительность. Куриная слепота

Все достаточно понятно — если, конечно, имеется намерение понять. Дело касается не только интерпретации прошлого, но и объяснения настоящего. Возьмем факт объективной действительности. На президентских выборах 2012 г., согласно официальным данным, Чечня подала за В.В. Путина 99,8 % голосов при явке 99,6 %. Кажется, ясно, что в реальной жизни такого не бывает — как не было и в СССР. Десятки тысяч (по оценкам демографов, около 150 тыс.) взрослых чеченцев, обладающих правом голоса, живут и работают далеко от республики. От Калининграда до Владивостока. А на выборы, значит, все одномоментно стянулись на малую родину и дружно проголосовали как один.

Налицо заурядная приписка. При официальном числе зарегистрированных избирателей в республике около 700 тыс. отъезд в поисках работы в другие регионы 150 тыс. означает, что явка более 85 % невозможна чисто физически. А нарисовано 99,6 %. В общем, никто особенно этого и не скрывает, предпочитая просто отмахиваться как от локального эксцесса. Но за этой мелочью ценностный выбор, которого власти и население предпочитают не видеть, чтобы не рушить картину мира. Либо мы уважаем российских избирателей и российское государство вместе с его законами — и тогда электоральных джигитов следует привлекать по статье 142 УК РФ (фальсификация избирательных документов, до четырех лет лишения свободы). Либо делаем вид, что не видим очевидного. То есть зажмуриваемся и соглашаемся быть метафизическими копытными, гордо поднимающимися с колен.

Официальный патриотизм по умолчанию выбирает вторую опцию, подразумевающую, среди прочего, презрение к народу и его электоральным правам. И решительно настаивает: кто без рогов, тот русофоб! Еще один факт объективной действительности состоит в том, что подобные тонкости сегодня мало кого волнуют. Подумаешь, начальство не соблюдает законы. Так всегда было. И прекрасно жили!

Ну, во-первых, так было не всегда. На выборах первых созывов Государственной думы при Николае II попыток централизованного фальсификата не было вообще, а на местах на порядок меньше, чем ныне. Предвыборные скандалы касались главным образом формирования электорального законодательства и межпартийных склок. Но когда законы о выборах все-таки были приняты, власть честно старалась их соблюдать. Ее слово что-то значило, в отличие от слов Ленина — Сталина. Во-вторых, при советской вертикали жили не так уж прекрасно. Да и сейчас нелегко найти человека, по доброй воле решившего переехать в счастливую и процветающую Чечню на постоянное жительство. Почему-то в действительности чаще получается наоборот. Как, собственно, и в Советском Союзе.

Но жили, это правда. Правда и то, что по случаю пренебрежения формальным юридическим правом между населением и властью опять сложился некий асимметричный консенсус. Весьма похожий на СССР — хотя, конечно, модернизированный. Размашистое вранье сверху и в ответ охотливое беспамятство снизу. Помнится, нам обещали 25 млн квалифицированных рабочих мест, удвоение ВВП и рубль как глобальную резервную валюту. Не говоря уже про догонялки с Португалией по душевому доходу. Россию провозглашали то ли островком, то ли тихой гаванью (у них там плоховато с геоморфологией) для мировых финансов. Про такие пустяки, как импортозамещение, зарплату в 1000 долларов для молодых ученых, колонизация Луны и Марса и транспортный коридор Сеул — Роттердам, нечего и говорить. Тогда обязанностью патриота было верить и вдохновляться. Сейчас — забыть и не вспоминать. Но в обоих случаях сплачиваться вокруг начальства, крепить рога и копыта на страх агрессору.

Разве не удивительно? Бог (или Эволюция) дал человеку мозг, чтобы мыслить и помнить. И язык, чтобы обмениваться плодами размышлений. Но вертикаль сильнее Бога и Эволюции! Следуя заветам Ленина — Сталина, она требует прямо противоположного: не помнить, не думать, помалкивать. Говорить исключительно по команде. Но искренне и от души! Это она, родимая, не считаясь с потерями в живой силе, ведет в последний и решительный бой вот уже четвертое поколение соотечественников. Сначала в мировом масштабе. Потом скромнее — в одной отдельно взятой стране. Ближе к концу сериала очередной исторический съезд КПСС снизил обещательный порог до удвоения производства к 2000 г. После чего отдельно взятая страна развалилась от натуги — слава Богу, сравнительно мирно. А насчет удвоения мы совсем недавно слышали что-то очень похожее, не правда ли? Забудьте, забудьте.

Козни врагов и предателей не позволили осуществиться тем судьбоносным планам. Поэтому совсем уж перед финальными титрами каждой советской семье в качестве утешительного приза было обещано по отдельной квартире. Надо признать, довольно скромно по сравнению с роскошным замахом 1917 г. К тому же в развитых странах, не затронутых преобразовательной деятельностью марксистской идеократии, проблема отдельного жилья как-то сама собой решилась на два-три поколения раньше. Без диких жертв, ритуальных плясок и воплей про освобождение народов. У нас же квартирный вопрос продолжает портить советских граждан.

Впрочем, отдадим должное, достигнут заметный прогресс. Особенно в Москве. Хотя пламенные обещания распространялись равномерно на все Отечество. И даже на весь мир — особенно поначалу. Но на практике опять получилась вопиющая асимметрия. Нигде на свете не было такого разрыва в качестве жизни между столицей и периферией, как в провозгласившей всеобщее равенство Советской России. За постсоветские десятилетия разрыв немного сгладился, но в последние годы в связи с усилением вертикализма опять начал расти.

Так случайно вышло или это закономерный плод очевидностей, которые предопределяют выбор хозяйственных приоритетов, меру централизации, очередность инфраструктурных проектов?

По официальным советским данным, на рубеже 50-60-х годов на душу населения в СССР приходилось менее 7 кв. м жилья, включая сельские дома (в городах было значительно теснее, зато там работа и заработок). Сейчас в среднем 25 кв. м. Чтобы оценить разницу, представьте, что на вашей условно-средней жилплощади проживает втрое-четверо больше хороших и разных советских людей. Примерно с такой плотностью жили в коммуналках наши отцы и деды, когда народ-победитель готовился первым отправить человека в космос.

Ситуация понятна: денег всегда не хватает. Частных инвестиций нет по определению. Приходится выбирать между вертикальными (как правило, военными, в случае Хрущева — ракетными) проектами и горизонтальными, социальными. Исторический факт состоит в том, что массовое жилье вошло в приоритеты советской власти лишь в начале 60-х, когда до высшего руководства наконец дошло, что при катастрофическом снижении рождаемости, тренд к которому сложился в сталинские годы, воспроизводство трудовых резервов скоро вообще заглохнет. Хрущеву пришлось свернуть часть оборонных проектов (его любимого детища, ракет, это не коснулось), пойти на сокращение вооруженных сил и заняться строительством пятиэтажек по старинному державному принципу «числом поболе, ценою подешевле».

Народ отказывался плодиться и размножаться в самом грубом материальном смысле слова. При этом на выборах, понятное дело, целиком и полностью поддерживая курс партии и правительства с показателем 99,9 %. Что при Сталине, что при Хрущеве, что при Брежневе. Сегодня так подтверждается безграничная любовь к руководству Туркмении, Узбекистана или той же Чечни. А до недавних пор и к Аману Тулееву в Кузбассе.

Благодаря Хрущеву с его общегосударственными «черемушками» демографический кризис удалось сгладить и оттянуть — примерно на одно поколение. За что ему низкий поклон. В иных городах до половины семей и поныне проживают в его бетонных коробках; третье поколение пошло. Хотя изначально они рассчитывались на 20–25 лет — пока не построим материально-техническую базу коммунизма (МТБК). До Хрущева перенос существенной части госрасхо-дов на социальную сферу даже не обсуждался — в силу самоочевидного приоритета оборонных интересов. Ибо кругом враги.

Во времена Хрущева врагов стало меньше, а жилья больше. Хотя все равно скверного и дефицитного. Но для нас важно не это, а пример зависимости между картинкой мира (то есть устройством социокультурных очей) и устройством материальных антропогенных ландшафтов. В данном случае — советских городов, украшенных хрущобами.

Когда постсоветских людей спрашивают, хотят ли они вернуться в великое государство, которое первым запустило Гагарина в космос, почему-то забывают о второй части вопроса. А готовы ли они ради этого ужать свое условно-среднее жилье в три-четыре раза? Пропагандистский шаблон тем и хорош, что позволяет отделить удобную часть вопроса от неудобной. Но реальный мир и реальная экономика устроены иначе. Там удовольствие и плата за него скованны совсем коротенькой цепью. Не длиннее, чем веревочка у детского транспортного средства, про которое русский язык говорит «любишь кататься — люби и саночки возить».

Так или иначе, системный облом социализма с его обещаниями добиться лучших, чем при капитализме, жизненных стандартов запротоколирован в качестве исторического факта. К сожалению, лет на 70 позже, чем надо бы. Сегодня с ним вынуждена считаться даже официальная агиография: она пустилась в поиски правдоподобных объяснений. Специфика советского (сталинского) менеджмента, конечно, здесь ни при чем. Всему виной временные трудности, отдельные недоработки, объективные обстоятельства (холодный климат, обширность территории), войны, родимые пятна прошлого, а также саботаж, вредительство, клеветнические измышления и диверсии. Иными словами, то самое трение с материальной действительностью. Пропагандистское дело нехитрое: дурного не помнить, да и нет не говорить, черного и белого не называть. А кто назовет — тому по рогам. Ибо святотатство, кощунство и глумление над беззаветными подвигами отцов и дедов.

На самом деле факт исторической действительности прост, хотя непригляден: не для того вертикаль-матушка строилась, чтобы обещания выполнять, а для того, чтобы вдохновлять и руководить процессом. Причем ей без разницы, каким именно: отречением от старого мира, борьбой с опиумом-для-народа и построением светлого будущего или, наоборот, возрождением национальных традиций, православной веры и духовных скреп светлого прошлого. Ее дело — сплачивать и возглавлять, а платить все равно будет население. Эмпирический опыт показывает, что сидеть, ножки свесив, на духоподъемной вере порой даже комфортнее, чем на нефтегазовой трубе. Надо только покрепче забыть, чем кончился предыдущий Великий поход. Если для этого народ требуется превратить в стадо — ну что ж. Значит, таковы требования объективного исторического процесса — объясняет нам вечно живое Учение. И народ, взбодренный телевидением, кивает квадратной головой: да, да, конечно! Пока мы едины, мы непобедимы. Fasci di Combattimento, сплочение в борьбе. Мясокомбинат им. А.И. Микояна приглашает к взаимовыгодному сотрудничеству крупный и мелкий рогатый скот.

Вера — она все превозмогает. А иначе никак; иначе придется признать, что советский народ три поколения водили за нос и заставляли пахать за весьма скромный казенный корм и коммунальную крышу над головой. Не позволяя без согласия корпоративного хозяина ни сменить место жительства, ни работу, ни — тем более — страну пребывания. Что, вообще-то говоря, есть беззастенчивая монопольная эксплуатация на грани рабовладения. Но кому такое признание понравится? Вот мы и не признаем. Изо всех сил верим, что все было для нашей общенародной пользы.

Глава 3 Асимметрия очевидностей

Азиатский сдвиг

Со времен Петра Первого и особенно Екатерины Второй российский мыслящий класс воспринимал и описывал страну в терминах европейской культуры. Он мог негодовать на себя и на Россию за отставание от европейских стандартов — как Пушкин или Чаадаев. Или, наоборот, пенять Европе за бездуховность, мелкотравчатость и революционный разврат/раскол на фоне неколебимого утеса русской державы — как Тютчев, славянофилы и вслед за ними романтики евразийства. Почему-то принято считать, что это непримиримые расхождения, хотя на самом деле они проявляются лишь на уровне рациональной рефлексии. В то время как ниже и глубже лежит фундаментальная общность — неартикули-рованная и даже неосознанная, ибо «самоочевидная». В данном случае это понятийный аппарат, заимствованный из Европы, язык, на котором ведется дискуссия (Тютчев писал свои громокипящие тексты против Запада на немецком и французском), и многомерная социокультурная среда, в которой эти идеи обсуждались. Современный русский язык оформился как раз в XIX веке и сознавался своими великими конструкторами как язык европейский. Сам по себе жанр исторического романа, которым вдохновлялись как западники, так и славянофилы (последние, пожалуй, даже больше), пришел в отечественный культурный контекст тоже не из Золотой Орды. Равно как и термины «армия», «флот», «алфавит», «школа», «литература», «культура», «история», «революция», «нация», «бонапартизм», «газета», «журнал», «литература», «религия», «христианство»… Не говоря про сами основополагающие понятия Азии и Европы.

Интеллектуальное пространство дореволюционной России было европейским по умолчанию. Право мыслящей личности на независимую интерпретацию исторических событий, летописных фактов и самого образа России считалось естественной нормой. Хотя в XVI и XX веках было (и стало) совсем иначе.

Тот же бесподобный Тютчев, конструируя образ грядущего величия России (с русским царем в Константинополе и православным папой в Риме), именно Европу мыслит как поле для русских исторических свершений. И правда — не Монголию же ему было спасать от католической ереси, разрушительных революций и губительного обожествления личности. В его представлении Россия не только органичная (и лучшая!) часть Европы, но и ее естественный спаситель, ибо является единственным продолжателем и хранителем духовных традиций Рима (Рим, если кто не знает, в Европе).

Могучие тютчевские построения с интересом обсуждались западными газетами (что характерно, в николаевской России автор их издавать не спешил и даже не стал переводить на русский). Но лишь до той поры, пока гнилой Запад в лице Британии и Франции не надрал задницу своему провиденциальному спасителю в Крымской войне. Материальная действительность опять оказалась устроенной как-то иначе, чем образ, созданный гениальным русским поэтом. Досадно, но факт. Что же тогда говорить про образы, скроенные менее одаренными Демьяном Бедным, Максимом Горьким и прочими Голодными, Безымянными и Бездомными творцами? И как надо было унизить отечественную социокультурную среду, чтобы выдуманная ими дребедень воспринималась всерьез…

На самом деле в дореволюционной России, особенно в «низовой», на уровне управляемых по старинке уездов и волостей, куда не достигало влияние европеизированных журналов и салонов Петербурга, была весьма сильна противоположная политическая составляющая, которую ментальные очи Серебряного века предпочитали не видеть. А если видели, то, не заморачиваясь политкорректностью, именовали «азиатчиной» или «варварством».

Кстати, о салонах. Вернувшийся из Германии Тютчев, по признанию Льва Толстого, сразу стал «светским львом сезона» — опять-таки в западной традиции. Глядя на мир глазами европейской культуры, русская мысль второй половины XIX века вместо эмпирического познания реальности истово конструировала сказочный образ русского пейзанина, манекена в лаптях и пестрядинных портах, которому надлежало кланяться в самые онучи, — ибо он носитель натуральной нравственности и мудрости, народ-богоносец. Образ, столь же далекий от действительности, сколь тютчевский образ России Николая I (великой империи Востока, законной наследницы Рима и Константинополя), любовно загоняющей себе под брюхо заблудшую европейскую овцу.

После 1917 г. и без того не слишком мощный культурный слой европеизированной публики, симпатизировавшей кто Аксакову, кто Чаадаеву (по крайней мере, читавшей их труды), был содран бульдозером революции. Открылся подпочвенный субстрат, о социокультурных свойствах которого благонамеренные прогрессисты XIX века то ли не умели, то ли не хотели догадываться. Скорее всего, никаких особых свойств и не было, а была пассивная готовность принять любую навязанную сверху систему приоритетов. Истребив социокультурное сопротивление «имущих классов», советская власть решительно взялась за обустройство опустевшего ментального пространства в соответствии со своими представлениями о прекрасном. Представления подозрительно напоминали нормы средневекового деспотизма (который К. Маркс через губу именовал «азиатским»), слегка прикрытые наукообразным флером. В когнитивной практике откат проявился в возвращении к черно-белой (красно-белой??) ментальной оптике, которая в европейском мейнстриме была преодолена еще на заре Нового времени. А в России примерно с конца XVIII века.

Эмпирический факт состоит в том, что бинарный антагонизм, изобретенный Марксом ради консолидации люмпен-пролетариата, в западноевропейском ареале в конце концов не прижился. А в восточноевропейском еще как. За это историческое достижение России пришлось заплатить потерей нескольких миллионов наиболее продвинутых и образованных людей. Но, как известно, великая цель оправдывает средства. Следовательно, вопрос лишь в том, чтобы убедить аудиторию в величии цели. Этого проще достичь, сведя ментальную оптику к бинарному уровню. Что и было сделано: пролетариат и буржуазия. Революция и контрреволюция. Народ и враги народа. СССР и враждебное окружение. Источник света в черном кольце врагов.

Картинка мира стала проще, зато победоносней. И еще дальше от действительности, чем в Серебряном веке. Тогда хотя бы параллельно существовали несколько взглядов на феномен России. В стычках между ними ее образ очищался от наиболее примитивных и вульгарных выдумок, и это было нормально. Большевики с подобным плюрализмом покончили, решительно воротив когнитивные шаблоны к стандартам Ивана Грозного.

То, что на параде постсоветского патриотизма знаменосцем выступает академик РАЕН Р.А. Кадыров, естественно и символично. В 2017 г. опубликованы данные ВЦИОМ о том, что все больше россиян относятся к нему с уважением и симпатией. Очень даже понятно. С одной стороны, именно Чечня демонстрирует невероятные достижения в науках, культурах и прочих мануфактурностях. Именно тамошние витязи воевали на Украине и в Сирии (причем с обеих сторон), с помощью золотых пистолетов осуществляют законодательный процесс в Госдуме и следят за соблюдением закона гор при перераспределении собственности в Петербурге. А также через атаки на телестудии определяют, какие программы федерального ТВ достойны демонстрации в эфире, а какие нет. Не говоря уж про беспощадное истребление врагов народа и образцовую организацию общенародного волеизъявления.

Победный стиль чеченского руководства, как ничто другое, свидетельствует, что современная Россия, как во времена Иосифа Сталина или Ивана Грозного, переживает циклический ренессанс такого непростого явления, как «ценностная азиатчина». При той вежливой оговорке, что речь не о национальной или религиозной идентичности, а о системе властных приоритетов и технике политического менеджмента. Сам г-н Кадыров сурово осуждает тов. Сталина за высылку чеченцев и ингушей. Что ничуть не мешает ему пользоваться методами контроля над населением и территорией, удивительно похожими на сталинские. А также органичной для этих методов бинарной когнитивной матрицей. Чем в функциональном и правовом смысле репрессии против социальной группы под условным названием «чеченские геи» отличаются от репрессий против социальной группы под условным названием «народы-предатели»?

Так что давайте без трепетных национальных обид. Когда граф А.К. Толстой устами своего Потока-богатыря спрашивает про Ивана Грозного: «Что за хан на Руси своеволит?» — он менее всего имеет в виду этническую принадлежность хана. Который, кстати, по отцу был Рюриковичем. Красноречив и полученный богатырем ответ патриотической общественности:

«То земной едет бог,
То отец наш казнить нас изволит!»
И на улице, сколько там было толпы,
Воеводы, бояре, монахи, попы,
Мужики, старики и старухи —
Все пред ним повалились на брюхи.

Жаль, в XVI веке на Руси не было такого уважаемого учреждения, как ВЦИОМ. Он бы наверняка засвидетельствовал всенародную поддержку преобразующей деятельности государя Иоанна Васильевича.

Электоральная метрика

Разрыв между теоретическим образом страны и жизненной практикой хорошо иллюстрируется электоральной географией — просто потому, что результаты волеизъявления зафиксированы на стандартном языке цифр, а цифры привязаны к территориям. Советский человек привык гордиться пространством СССР (а затем и России) как гигантским монолитом красного цвета, обнимающим одну шестую (восьмую) часть суши. Но на самом деле она далеко не монолит. И далеко не красная. Внутренние различия глубже и интересней, чем кажется, хотя победоносные очи их видеть не приучены.

На думских выборах 2016 г., как и на выборах президента в 2012 г., максимум электоральной сплоченности был зафиксирован в Чечне. За «Единую Россию» 91,4 % от списочного состава избирателей (не путать с числом голосовавших). На втором месте Дагестан (78,3 % списочного состава), затем Карачаево-Черкесия (76,2 %), Тыва, Мордовия, Кабардино-Балкария, Татарстан, Кемеровская область во главе с суровым, но справедливым Аманом Тулеевым… То есть территории, где традиции политического менеджмента, отраженные в официальной статистике, едва ли могут быть названы слишком европейскими. На противоположном конце числовой оси — С.-Петербург (за «Единую Россию» 12,96 % от списочного состава), Москва (13,3 %), Новосибирская область (13,3 %).

Похожее распределение, хотя в сглаженном виде, наблюдалось и на президентских выборах 2018 г. Тогда, правда, максимум был достигнут не в Чечне, а в Тыве (86 % от списка). Чеченская Республика заняла почетное третье справа место. Минимум, около 40 %, был показан в Приморском крае, Еврейской АО, Иркутском крае и Омской области, то есть в депрессивных русских регионах Сибири и Дальнего Востока. Через полгода географическая специфика макрорегиона проявит себя на скандальных губернаторских выборах 9 сентября 2018 г.

Новосибирск и Кемерово — соседи на карте. Структура электората близка в этническом и социальном смысле. А в смысле устройства элит и электорального поведения масс будто разные вселенные. Народ другой? Едва ли. Не настолько сильно кемеровские шахтеры и инженеры отличаются от новосибирских братьев по классу, чтобы оказаться на противоположных концах шкалы и демонстрировать такие же блестящие цифры, как Чечня, Дагестан и Тыва. А вот властвующие региональные элиты действительно разные. Да еще как! Вертикаль Амана Тулеева по своим менеджерским ухваткам куда ближе к чеченским или тувинским аналогам, чем к Питеру, Москве, Новосибирску или Дальнему Востоку. И официальные итоги голосования — не касаясь вопроса о том, как они получены, — убедительно это подтверждают.

Никогда прежде за все 25 лет относительно свободного голосования в России столь четко не проявлялся электоральный раскол по условной линии политических приоритетов «Европа — Азия». (Дальний Восток и Восточная Сибирь по манере голосования, поведению граждан и элитных групп значительно ближе к европейским стандартам, чем лежащие западнее Чечня, Дагестан или Кабардино-Балкария; географические дефиниции берем за неимением лучших: на самом деле речь о ценностях и о менеджменте.)

Таков расклад официальных (подчеркнем!) цифр. Он томительно напоминает советские результаты накануне распада. В референдуме по сохранению СССР, который агиографически трактуется как воля всего советского народа, вообще не участвовали шесть республик западного фланга: Армения, Грузия, Латвия, Литва, Молдавия и Эстония. Промежуточные по приоритетам и стилю управления Украина и Казахстан согласились голосовать лишь с учетом своих особых поправок, гарантирующих им четкий статус суверенных государств в составе СССР вместо расплывчатого статуса суверенных советских республик.


Доля СПИСОЧНОГО СОСТАВА ИЗБИРАТЕЛЕЙ, ПОДДЕРЖАВШИХ ПАРТИЮ «ЕДИНАЯ РОССИЯ» 18 СЕНТЯБРЯ 2016 Г. НА ФЕДЕРАЛЬНЫХ ВЫБОРАХ Государственной Думы VII созыва. Рассчитано по данным ЦИК РФ


Доля СПИСОЧНОГО СОСТАВА ИЗБИРАТЕЛЕЙ, ПОДДЕРЖАВШИХ КАНДИДАТУРУ В.В. ПУТИНА 18 МАРТА 2018 Г. НА ВЫБОРАХ ПРЕЗИДЕНТА Российской Федерации. Рассчитано по данным ЦИК РФ


Здесь опять игра смыслами: советские социалистические республики (ССР) — это реально самостоятельные субъекты международного права или пропагандистская декорация? Судя по настойчивости украинского и казахстанского руководства, оно в 1991 г. отлично понимало разницу. Постсоветская же агиография делает вид, что разницы не было вообще: «Весь многонациональный советский народ сплоченно поддержал…». Во-первых, далеко не весь (минус шесть республик). Во-вторых, далеко не сплоченно. В-третьих, в разных республиках голосовали за разные формулы. В-четвертых, сам базовый вопрос был сформулирован намеренно расплывчато, как бы в трех измерениях: кто-то голосовал за сохранение Союза, кто-то за его превращение в обновленную федерацию, а кто-то за гарантии прав и свобод для человека любой национальности.

Но это все тонкости, важные для рационального сознания, носители которого преобладали на европейском ментальном фланге и в референдуме не участвовали. А самый монолитный результат в поддержку СССР без всяких поправок и ухищрений дал как раз условно азиатский фланг. Южная Осетия (в составе тогдашней Грузинской ССР) — 100 % от списочного состава. То есть все до одного пришли на участки и все до одного сказали «да». Каракалпакская автономия (в составе Узбекской ССР) — 97 % от списка, Туркмения — 95,6 %, Таджикистан — 90,8 %, Киргизия — 89,6 %, Узбекистан — 89,4 %, Казахстан (с учетом оговорки о суверенитете) — 83 %, Азербайджан — 70,1 %. На «политическом Востоке» впустую не умствуют: как начальство велит, так и сделаем. С другой стороны, стоит начальству дать слабину — на кол его!

Азербайджану тогда сильно подкузьмила Нахичеванская АССР, выдавшая на-гора лишь 18 % от списка. То был совместный протест населения и элит — ничуть не классовый, а сугубо национальный. По официальной переписи население на 95 % числилось азербайджанским (перепись проводила азербайджанская субвертикаль). А на самом деле было главным образом армянским. В Баку-1991 не рискнули привычно фальсифицировать данные голосования так, как прежде фальсифицировали данные переписи, — слишком горяч еще был пепел Нагорного Карабаха. Иначе и Азербайджан показал бы цифру не хуже, чем Узбекистан. Это еще раз к вопросу о политической культуре «советской Азии».

Белорусская ССР выдала 68,9 % от списка, Украина (с учетом оговорки о государственном суверенитете) — 58,6 %, РСФСР — 53,8 %. Территориальная асимметрия итогов — объективный факт. Сходные различия намечались и внутри собственно России (тогда она называлась РСФСР), но именно что лишь намечались. А в 2016 г., через 25 лет, разрыв уже бьет в глаза. Чтобы его не видеть, надо зажмуриться из последних сил. Чем как раз и силен «политический Восток».

На референдуме 1991 г., опять строго по официальным данным, внутри России (РСФСР) расклад был следующим. Зарегистрировано 105,6 млн избирателей. Из них в автономных республиках — 14,2 млн. Для других национальных образований — автономных округов и автономной области — данные не представлялись согласно принятому Верховным Советом закону. Итак, в условно «русской России» (без автономных республик в составе РСФСР) имелось 91,4 млн избирателей. Еще раз: речь не о национальностях, они более-менее смешанные, а о формальном статусе территорий и властей. Теперь сравним результаты. В «русской России» за сохранение СССР проголосовали 47,7 млн человек, или 52,2 % списочного состава. В «России национальных республик» — 9,1 млн, 64,4 % списочного состава. Разница заметная — более 12 процентных пунктов. Но не катастрофическая. Как сказал бы Карамзин, «вижу опасность, но еще не вижу погибели». В целом по РСФСР за Союз получилось 53,8 % от списка, как мы уже знаем.

Если бы данные можно было аккуратней структурировать вдоль условной шкалы ценностей «Восток — Запад», разрыв был бы больше. Но ненамного. Республики с преобладанием русского (точнее, по-городскому космополитичного) населения и европейских приоритетов, такие как Карелия, Коми, Удмуртия, Хакасия, следовало бы отнести к условному Западу. А некоторые автономные округа, которые из-за организации тогдашней электоральной отчетности растворились внутри «русской России» (Коми-Пермяцкий, Агинский Бурятский, Усть-Ордынский Бурятский и пр.), наоборот, переместить на условный «политический Восток». Но и в этом случае, исходя из небольшого числа региональных избирателей, суммарный разрыв между «Востоком» и «Западом» вряд ли превысил бы 20 процентных пунктов. За СССР около 50 % списочного состава в «русской России» и около 70 % в «России национальных образований».

Разница есть, но далеко не такая, как в масштабе СССР. При том понимании, что реальную глубину ценностного разрыва в Советском Союзе по состоянию на 1991 г. мы не можем корректно оценить, ибо нет стандартизированных данных о численности (не говоря уж про волеизъявление!) избирателей в шести республиках-диссидентах. Если принять за основу отчеты по «электоральным консультациям» или опросам о сохранении СССР, проведенным в западных республиках той же весной, то разрыв с «политическим Востоком» был кричащим. Округляя, на «европейском» фланге СССР «да» сказали около 10 % избирателей, а на «азиатском» фланге — около 90 %.

Как и сегодня, результаты волеизъявления в 1991 г. представляли собой многомерную сумму настроений и интересов населения и республиканских элит, причем вклад элит по советской традиции был весомей. Электоральный градиент составил тогда 95 процентных пунктов — от 100 % в Южной Осетии до 5 % в Армении. В последнем случае надо иметь в виду войну в Карабахе и недавно случившееся землетрясение в Спитаке, которые не способствовали росту симпатий к Центру.


Доля СПИСОЧНОГО СОСТАВА ИЗБИРАТЕЛЕЙ, ГОЛОСОВАВШИХ ЗА СОХРАНЕНИЕ СССР НА РЕФЕРЕНДУМЕ 17 МАРТА 1991 Г. ДЛЯ ШЕСТИ РЕСПУБЛИК НА ЛЕВОМ КОНЦЕ ШКАЛЫ ПРЕДСТАВЛЕНЫ РЕЗУЛЬТАТЫ БЛИЗКИХ ПО ВРЕМЕНИ «ЭЛЕКТОРАЛЬНЫХ КОНСУЛЬТАЦИЙ». РАССЧИТАНО ПО ДАННЫМ https://ru. WIKIPEDIA. org/wiki/Всесоюзныйреферендум…


К 2016 г. электоральная асимметрия уже внутри РФ увеличилась до размеров, сопоставимых с СССР-1991. В «русской России» центральную власть в лице партии «ЕР» поддержали не более 20 % списочного состава избирателей. В крайних проявлениях самых продвинутых и европеизированных столиц — менее 15 %. Зато в «России национальных образований» — свыше 70 %, с максимумом в кадыровской Чечне — 91,4 %. Не так важно, каким именно образом добываются результаты на условном Востоке (не секрет, что они там вульгарно рисуются, как рисовались в СССР). Важен сам по себе факт асимметрии. Он означает, что политическое устройство Чечни, Дагестана, Кемеровской области и других электоральных султанатов позволяет местным элитам неким загадочным образом добиваться поразительного единства волеизъявления. А в Москве, Петербурге и ряде других урбанизированных регионов, в частности в Сибири и на ДВ, не позволяет. Вот и все. Вполне объективный научный факт наличия двух (как минимум) политических культур в рамках одной вертикальной модели.

То, что электоральные султанаты общим числом 15–20 шт. вот уже 25 лет ведут себя на всех федеральных выборах более-менее одинаково, — тоже эмпирический факт. За редкими и очень характерными исключениями, которые подтверждают общее правило: как в данный момент времени местному султану кажется правильным, так его население общенародно и голосует. Демократия же! Когда султана данный электоральный цикл по каким-то причинам не занимает или он предпочел воздержаться от четкого определения позиции, оставленное без отеческой опеки население показывает примерно те же результаты, что и соседи. И в смысле явки, и в смысле партийных симпатий. Такое, например, случилось в Кемеровской области на выборах в Госдуму 1999 г., когда всесильный губернатор А. Тулеев поссорился с коммунистами, которых прежде поддерживал, и занялся налаживанием отношений с более перспективными группами Путина — Березовского (партия «Единство») и Примакова — Лужкова (блок «Отечество — Вся Россия»). В итоге ясной команды, на кого работать, местная электоральная администрация не получила, и кемеровский султанат показал вполне стандартные для России цифры явки и распределения партийной поддержки. Никакой сверхъестественной активности и сплоченности избирателей — все как у людей.

Позже, когда Тулеев нащупал устраивающее его место в строю региональных начальников, область вернулась к «азиатским» показателям электоральной монолитности. Народ в данном типе политической культуры не то чтобы совсем ни при чем, но занимает третье (если не пятое) место по значимости. Небось не Европа… Хотя, заметим, в Европе тоже есть своя Албания. А за три поколения до того имел место близкий по смыслу электоральный конфуз и с немецким народом… Так что ни о какой социокультурной предопределенности говорить не стоит. А вот о социокультурной предрасположенности — очень даже.

В истории постсоветской России случалось, что региональные султаны ошибались с политическим выбором. Тогда их верный народ ошибался вместе с ними! Вследствие чего потом приходилось поспешно отрабатывать назад и выворачиваться наизнанку — опять вместе с народом. Что тоже зафиксировано в цифрах электоральной статистики. Чуть подробнее историю с флюгерным волеизъявлением некоторых регионов разберем позднее — как яркий пример социокультурных шаблонов «политического Востока». А пока вернемся к референдуму 1991 г. История по-своему поучительная — для лучшего понимания постсоветских очевидностей.


Частный случай Ларисы Кафтан

Политический обозреватель Лариса Кафтан, 9 июня 2011 г. размышляя в «Комсомольской правде» о референдуме-1991 (прошло уже 20 лет), сообщает: «17 марта в СССР прошел предложенный Горбачевым референдум о сохранении СССР. Более 76 % граждан ответили “да”. В России стараниями Ельцина на этот референдум был также вынесен вопрос: “Считаете ли Вы необходимым введение поста Президента РСФСР, избираемого всенародным голосованием?” Более 52 % идею одобрили». Ну, и далее про разных сомнительных людей, которые привели Ельцина к власти.

Высказывание объединяет в себе типичные черты советской ментальности: невежество, безапелляционность и следующие из них «самоочевидные» выводы.

Во-первых, Ельцин не выносил вопрос о президенте РСФСР «на этот референдум». Он параллельно проводил свой, отдельный. Отличие в том, что референдумы строились на базе разных законов. Которые, в частности, предусматривали разную процедуру подведения итогов.

Во-вторых, отсюда обман с процентами. Закон о референдуме СССР считал решение положительным, если «за» выскажется большинство голосовавших избирателей. Что проще и, вообще говоря, для плебисцитов не очень принято. Закон же о российском референдуме требовал обеспечить большинство от списочного состава избирателей. Что сложнее, зато ближе к традиционному пониманию референдума. Сравнивая 76 % «за СССР» и 52 % «за Ельцина», г-жа Кафтан либо демонстрирует восхитительное непонимание сути дела, либо осознанно морочит читателю голову.

В-третьих, вовсе не 76 % граждан сказали «да» сохранению СССР. Граждане здесь вообще сбоку припека, на самом деле речь об избирателях. К тому же не всех, а лишь тех, кто пришел на участки (вопрос о весьма вероятных приписках в Южной Осетии, Каракалпакии, Таджикистане, Туркмении, Узбекистане и пр. оставляем в стороне). В итоговые списки было внесено 185,6 млн избирателей. За СССР проголосовали 113,5 млн. Итого не свыше 76 %, а 61 % «граждан», даже если понимать их так, как нравится г-же Кафтан, то есть путать с избирателями. Миллионы соотечественников на референдум не пришли, но из-за этого гражданами быть не перестали. Кроме того, гражданами являлись несколько десятков миллионов человек, не достигших 18 лет. Плюс пребывающие в местах лишения свободы, недееспособные и т. д.

Ладно, не будем слишком многого требовать от патриотической журналистики и «КП». Хотя, коли берешься писать о выборах, улавливать разницу между числом зарегистрированных и реально голосующих избирателей пора бы научиться. А то выходит уж совсем по-азиатски: даешь общенародный курултай!

В-четвертых, что это за избирательные списки и какое отношение они имеют к «советскому народу»? Как мы уже знаем, западный фланг Союза (Армения, Грузия, Латвия, Литва, Молдавия, Эстония) референдум бойкотировал. В переводе на язык конкретных действий это значит, что счетных комиссий для референдума эти шесть республик не создавали, списки избирателей не формировали и в Москву не представляли. Следовательно, никто вообще не знает, сколько на 17 марта 1991 г. в СССР было избирателей. Посему толковать про 76 % (да еще граждан!) всего Советского Союза — значит вынимать мякину из своей головы и впихивать ее в голову читателю. С какой точки зрения ни посмотри.

На самом деле корректная (то есть уважительная по отношению к аудитории) формулировка выглядит так. Из внесенных в списки 185,6 млн избирателей, представлявших девять республик центра и юго-востока СССР, на референдум пришли 148,5 млн (голосование в воинских частях и казенных представительствах Центра на территориях республик-диссидентов входит в этот объем малой толикой). Из них за сохранение СССР (с особыми оговорками о государственном суверенитете Украины и Казахстана) проголосовали 113,5 млн. Решение юридически состоятельно, ибо по закону требовалось получить большинство от участвующих в голосовании. Сказать, какой процент избирателей (и тем более граждан!) всего Союза высказался за его сохранение, технически и юридически невозможно. Верховный Совет СССР принял такой удачный закон, что решение было бы положительным, даже если бы на участки пришли 10 млн человек из одного Узбекистана и из них больше половины (с помощью местного административного ресурса) сказали «да». А уж потом пропагандисты объяснили бы народу, что большинство советских граждан в едином порыве… и т. д.

Самое интересное, что Л. Кафтан, кажется, пишет искренне. Для нее очевидно, что Советский Союз был настолько замечательным, единым и неделимым, что за него никак не могло быть менее трех четвертей добрых и честных советских людей. Безотносительно того, где они проживают и какими элитами контролируются. Мы же одна семья! Поэтому, конечно, более 76 % всего народа за. Из этой базовой «очевидности» вытекает набор правдоподобных суждений «с цифрами и фактами в руках». Скажем спасибо Ларисе Кафтан за его выразительную презентацию.

Хорошо. Базовый вопрос об асимметрии политической культуры Советского Союза на фоне инстинктивной веры в его сплоченность немного прояснили. Теперь поконкретней о Российской Федерации. И о цифрах поддержки горбачевского (сохранение СССР) и ельцинского (о введении поста президента РСФСР) референдумов в понимании г-жи Кафтан как носителя советских ценностей. Сравнение, естественно, имеет смысл лишь в границах России, в Узбекистане или Эстонии за пост президента России не голосовали.

В РСФСР горбачевский референдум по сохранению Союза привлек 79,6 млн избирателей. Параллельный ельцинский референдум по введению поста президента — 76,4 млн. Разница в 3,2 млн объясняется тем, что в Северной Осетии (0,43 млн избирателей), Туве (0,17 млн) и Чечено-Ингушетии (0,71 млн) голосование за пост президента было полностью заблокировано региональными властями, а в Татарстане (2,53 млн) и Коми (0,8 млн) заблокировано почти полностью. Поэтому в списки избирателей в пределах РСФСР по первому референдуму было внесено 105,6 млн человек, а по второму — 101,8 млн человек. За сохранение Союза в России было подано 56,9 млн голосов, за введение поста президента — 53,4 млн.

Итого в РСФСР за сохранение СССР высказались 53,8 % от списочного состава избирателей, а за введение поста президента — 52,5 %. Разница пустяковая и легко объясняется интересами небольшой группы региональных элит, которые (за исключением Коми) имеют устойчивую репутацию электоральных манипуляторов. Читатель же, пробежав глазами заметку г-жи Кафтан, вынесет твердое убеждение в том, что Ельцин на своем референдуме еле-еле наскреб половину, в то время как за СССР высказалось более трех четвертей всех граждан. Хотя на самом деле все не так и Россия высказалась за обе идеи практически одинаково. А если копнуть еще чуть глубже, выяснится, что и внутри РСФСР советский модуль был поддержан в основном «политическим Востоком».

Поэтому копать глубже советские пропагандисты ни в коем случае не намерены. Они заняты привычным делом — крепят мифологические шаблоны. Оно, ко всему прочему, и проще. Ложь или глупость, сказанные в рамках привычных аксиом, не нуждаются в обосновании — всем и так очевидно, что в 1991 г. три четверти советского народа были за СССР. А антинародному Ельцину сукины дети с трудом натянули половину…

Организаторы ГКЧП (чтобы не ходить далеко, упомянем В. Болдина и О. Бакланова — их высказывания легко найти в Сети на вторую букву алфавита) в качестве оправдания своих действий настойчиво повторяют сказку про поддержку СССР тремя четвертями населения. Вполне по-советски путая свою шерсть с государственной и волеизъявление узбекско/туркменской номенклатуры с волеизъявлением граждан крупногородской европеизированной России. Эта мантра более 20 лет кочует из уст в уста и давно устоялась в качестве очевидности. Примерно как сказка о том, что октябре 1917 г. революционный народ вышел на площадь и сверг ненавистную власть буржуазии и помещиков. На самом деле на площадь вышла группа вооруженных отморозков, намеренных приватизировать бесхозную власть. Как позже сказал В.И. Ленин, это было несложно: «легче, чем перышко поднять». Трудности, разочарования и кровавая мясорубка начались потом. Естественно, это сопровождалось невиданной по масштабу пропагандистской перелицовкой прошлого. Так что ничего нового и необычного.

15 марта 2017 г. Марина Перевозкина на сайте «МК» публикует интервью с помощником Горбачева О. Ожерельевым на тему «Как готовили распад Советского Союза». В первой же фразе, как само собой разумеющееся: «17 марта 1991 года на всей территории СССР прошел референдум по вопросу о сохранении Союза как федерации равноправных республик. Более 77 % граждан высказались за сохранение СССР…».

14 декабря 2017 г. бывший член ЦК КПСС Владислав Швед на сайте «Новороссия» напористо обвиняет Горбачева в предательстве, трусости и преступном нежелании спасти Союз, «хотя законы СССР и результаты мартовского 1991 г. Всесоюзного референдума о сохранении Союза, подтвердившего стремление 77,85 % населения жить в единой стране, позволяли Горбачеву принять самые суровые меры к беловежским заговорщикам»[30]. Оставим в стороне Горбачева — сегодня каждый советский лузер может смело называть его земляным червяком. Что называется, «оценочное суждение». Нас интересует не он, а привычка грохотать цифрами на фоне непонимания их смысла.

Осенью 2001 г. Валерий Болдин, бывший глава президентской администрации и член ГКЧП, в статье Л. Берреса, П. Коробова, Е. Трегубовой и Е. Туевой свои действия тоже объясняет священной волей народа:

«…более того, 76 % населения на мартовском референдуме высказались за то, чтобы жить в едином государстве»[31].

Дело даже не в том, что они элементарно врут своему «населению». Для идеократической номенклатуры это нормально, на том она стоит и стоять будет. Хуже, что сами верят! В результате у этих товарищей в голове сложилась болезненная иллюзия, что ГКЧП отвечает интересам народа и будет поддержан большинством. Ведь «население» всей душой (ну, тремя четвертями души!) за СССР и возглавляющий его нерушимый блок коммунистов и беспартийных… Горбачев был поумнее и понимал, что «самые суровые меры к беловежским заговорщикам» не найдут одобрения не только со стороны «населения», но и со стороны значительной части силовиков. В том числе из братских республик, где национальным генералам уже светили новые погоны, посты и фуражки больших суверенных начальников. А это уже всерьез пахло гражданской войной на территории, под завязку напичканной ядерным оружием.

Как и следовало ожидать, никакой реальной поддержки члены ГКЧП не нашли. И не могли найти — тем более в Москве. Вместо этого их ожидала неприятная встреча с Когнитивным диссонансом. Они еще очень легко отделались — как раз потому, что Москва, слава Богу, не Ашхабад и не Ташкент, где дело кончилось бы пожизненными сроками с последующим тихим удушением в зиндане. Хорошо и то, что у г-жи Кафтан и сопровождающих ее лиц все-таки представлены конкретные цифры (хотя они и гуляют от 76 до 77,85 %). Это позволяет на пальцах показать, где и как передернута их картинка мира. Обычно такие товарищи предпочитают оперировать надрывно-пафосными обобщениями, которые за ушко не поймаешь и на солнышко не выведешь. И люди верят! Вслед за вдохновителями погружаются в длящиеся более 25 лет поиски предателей и вредителей.

Нечто похожее сегодня созревает в Крыму, ДНР/ЛНР, да и в значительной части собственно российских регионов. Кто-то явно предал!! Слил. Просверлил дырку в космосе, погнул кувалдой шток, украл пенсионные накопления, сдал врагу Новороссию и отказался постоять за компартию, православную веру, социалистическую революцию и государя императора.

На самом деле, если называть вещи своими именами, оба референдума 1991 г. дают документальную иллюстрацию первого цикла отступления сталинской тотальной деспотии (с ее султанским режимом «волеизъявления») назад в Азию. Европейский фланг СССР в 1991 г. дружно двинул в противоположном направлении, и только чудовищное искривление оптической оси позволяет идеологам великого прошлого не видеть этого факта. Ныне с уходом Украины и колебаниями Белоруссии разворачивается второй цикл. На Европу понемногу переориентируется уже собственно славянское ядро, которое в 1991 г. пребывало в неопределенности: в России за сохранение СССР и за европейский статус высказались около 50 % от списка. Учитывая, что в данных содержится существенный вклад тогдашних электоральных султанатов, которые в обоих случаях работали на консервативный сценарий, можно предположить, что при честном подсчете голосов за СССР оказалась бы меньше, а за президента РСФСР — больше. Но это лишь гипотеза — о чем мы добросовестно предупреждаем. В то время как г-жа Кафтан и ее сторонники от души льют на голову читателям статистические помои и говорят, что божья роса.

Ничего не попишешь: бинарная когнитивная матрица плюс три поколения негативной селекции. Они убеждены, что таким образом служат Родине. То есть тому образу Родины, который сложился в их травмированных джугафилией головах.


Частный случай Ельцина-1996

С 1995 г. благодаря внедрению ГАС «Выборы» стали публиковаться результаты выборов не только на уровне субъектов Федерации (республик, краев, областей и пр.), но и на уровне территориальных избирательных комиссий, ТИК. Это, по существу, уже районный уровень, гораздо более дробный. Вне зависимости от меры фальсификата (в разных ТИК она могла колебаться от 0 до 100 %) появление на карте России примерно 2750 новых электоральных контуров вместо прежних 89 (по тогдашнему числу субъектов Федерации) помогло осознать реальную неоднородность политического пространства. С небывалой отчетливостью на поверхность вылезло устройство электоральных султанатов, где в отдельных ТИК показатель явки был около 90 % и столь же высока монолитность голосования «за кого надо». Вопрос, кому «надо», тогда не стоял и сейчас не стоит: «надо» местным элитам. Другое дело, совпадает ли их понимание своего интереса с пониманием Центра. В путинскую эпоху Центр лаской и силой смог заставить республиканские элиты принять общий антикоммунистический консенсус, основанный в том числе на коррупционной скупке их лояльности. Но в «лихие 90-е» преимущества государственного капитализма для местных начальников были еще не очевидны, и между Кремлем и республиками существовал выраженный раскол в определении вектора дальнейшего движения.

Кремль пытался провести реформы, то есть внедрить частную собственность и рыночную экономику. Национальные элиты воспринимали это как покушение на свое полновластие и де-факто принадлежащие им материальные активы. Включая священное право делить и распределять поступающие из Москвы дотации и субвенции. Конфликт приоритетов отражался в электоральной географии. В ту пору из почти 2750 ТИК отчетливо султанскими показателями голосования отличались всего несколько десятков. Практически все они располагались в таких республиках, как Башкортостан, Дагестан, Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкесия, Северная Осетия, Татарстан… Их волеизъявление носило ярко выраженный антикремлевский (антиельцинский) характер.

Конкретнее, в первом туре президентских выборов 16 июня 1996 г. явка в 90 и более процентов была показана всего в 60 ТИК. 25 из них располагались на территории Башкортостана и еще 24 на территории Татарстана[32]. Удивительное совпадение! Не имея в ту пору достаточного материала для оценки доли фальсификата, автор предложил для подобных территорий понятие «особой электоральной культуры» и «управляемого электората». Было ясно, что из таких ТИК поступают экзотичные, резко отличающиеся от средних по стране результаты.


Плакат 1950 г. Автор В. С. Иванов. Источник изображения: https://www.historyworlds.ru/gallery/raznye-temy-iz-istorii/sssr1/cccp-plakat/&fstart = 24


В то же время оснований утверждать, что они там вульгарно «нарисованы», еще не было. Возможно, в национальной провинции (а именно там располагалось большинство таких «особых» ТИК) патриархальное общество так устроено, что полностью зависит от местных аксакалов? Тогда в зависимости от решения старейшин община может вполне доброкачественно продемонстрировать необычайную электоральную сплоченность. Откуда нам знать…

Позже выяснилось, что механизм обеспечения «сплоченности» куда проще и циничней, но к этому пониманию еще надо было прийти. На тот момент эмпирический факт заключался в том, что в стране имеются компактные территориальные образования, где десятки ТИК с «особой электоральной культурой» вплотную примыкают друг к другу. Почему-то эти конгломераты, как правило, располагаются в пределах национальных республик. За редкими исключениями вроде Кемеровской и (тогда) Орловской областей. Одним из удивительных свойств такого рода образований оказалась политическая флюгерность, то есть способность быстро менять политические предпочтения избирателей. Волеизъявление населения резко менялось либо после смены местного руководства, либо после переосмысления этим руководством своих интересов.

В декабре 1995 г. на выборах в Госдуму избиратели Агинского Бурятского АО показали себя как самые убежденные в России сторонники коммунистических идеалов. КПРФ и ее верная союзница Аграрная партия в сумме поставили здесь рекорд среди субъектов Федерации: 50,3 %. В пять с лишним раз больше ближайшего преследователя в лице ЛДПР (8,9 %). Прошло всего полгода, и в первом туре президентских выборов 16 июня 1996 г. народ Агинского Бурятского АО оказывается уже решительным сторонником демократических перемен: Б. Ельцин набирает 44,7 % против 35,7 % у Г. Зюганова. Стоит отметить, что между этими двумя электоральными событиями в Агинском Бурятском АО сменилось высшее руководство: 13 января 1996 г. вместо Г. Цэдашиева главой администрации был назначен Б. Аюшиев.

Каким образом руководители подобных территориальных образований добивались правильных (с их точки зрения) результатов, нам неведомо. Скорее всего, методы имели много общего с советскими. Хотя пример того же Агинского Бурятского АО говорит о том, что сходство вовсе не исчерпывающее: в обоих случаях явка там была показана вполне человеческая, около 60 % (в СССР стандартные 99,9 %) и признаков такой уж невероятной сплоченности тоже нет — в 1996 г. более трети голосов ушло к Зюганову. То есть роль административного ресурса в АО была велика, но далеко не абсолютна. Еще слабее его роль была в урбанизированной и более свободной «городской» России, где, помимо прочего, элиты были слишком разобщены и дезориентированы, чтобы проводить какую-то консолидированную политику. Кто-то тянул вперед, к рынку и капитализму, а кому-то хотелось назад, к понятному и привычному обкомовскому статусу.

В этом отношении руководству большей части национальных республик, где у руля сохранились старые партийные кадры, было проще. Соответственно, и результаты голосования (точнее, результаты подсчета голосов) там были ближе к советскому идеалу — как его понимали местные начальники.

В первом туре президентских выборов 1996 г. элиты большей части национальных республик координированно бросили свой административно-фальсификационный ресурс на поддержку Г. Зюганова. За исключением новоназна-ченных лидеров Ингушетии, Калмыкии, Тывы и Чечни, политическое будущее которых напрямую зависело от сохранения Б. Ельцина в Кремле. На территории Адыгеи, Дагестана, Карачаево-Черкесии, Северной Осетии, Мордовии, Марий Эл, Чувашии и др. местные администраторы 16 июня обеспечили Г. Зюганову отрыв в 20–30 % и даже более. В Ингушетии, Калмыкии, Тыве ситуация была зеркально противоположной — здесь молодые национальные вожди столь же сплоченно конструировали электоральную поддержку Ельцину. Естественно, используя те же советские («азиатские») шаблоны волеизъявления.

Мы сейчас говорим лишь о регионах, позже получивших название «электоральные султанаты». Их в России было и остается не более двух десятков, общий объем их электорального потенциала не превышает 15 млн голосов, притом что в стране свыше 100 млн избирателей. Так что реальная судьба президентских выборов 1996 г. решалась не в султанатах, а в урбанизированной «большой» России. Где элиты, СМИ, избиратели и члены избирательных комиссий менее податливы административному манипулированию и где грубый фальсификат играл меньшую роль. Именно там и победил Б. Ельцин.

Иными словами, фальсификат был — как не быть после трех поколений советских игр в голосование. Но, во-первых, его суммарный вклад по абсолютной величине был меньше реального разрыва между Ельциным и Зюгановым. Во-вторых, он был географически зажат на территории небольшого числа зон «особой электоральной культуры». В-третьих, он не был централизован; наоборот, активно использовался консервативным руководством «национальных окраин» в борьбе против Центра и его нововведений. В урбанизированной («основной») части страны голоса считали честно — во всяком случае, заметно честней, чем позже при Путине и Чурове.

Сомнения имеются только насчет лужковской Москвы и шаймиевской Казани, где в первом туре имелись статистические признаки смещения в пользу Ельцина — впрочем, довольно умеренного. Но в целом у Кремля просто недоставало административных ресурсов, чтобы централизованно манипулировать результатами.

Наконец, в-четвертых (самое смешное!), основная часть фальсификата была направлена в пользу Зюганова. По крайней мере, в первом туре, когда и решалась судьба кампании. Естественно, в современной агиографической версии «лихих 90-х» как царства мрака все ровно наоборот. Странно, если бы было иначе.

Выборы 1996 г. — хороший пример расхождения между действительностью и социальным мифом. Но сейчас речь о более глубоком разрыве: политическое пространство России по агиографической традиции мыслится как сплоченное, однородное и неделимое. А на самом деле в нем взаимодействуют совершенно разные политические культуры. За их удержание в формальном единстве постсоветский Кремль вынужден дорого платить.

Возьмем Дагестан, тот же первый тур президентских выборов 16 июня 1996 г. Старосоветские элиты республики обеспечивают Г. Зюганову максимальный для всей страны результат: 63,2 %. Каким образом обеспечивают, мы не знаем. Но благодаря публикации данных в разрезе ТИК видим, что в основном за счет дагестанской глубинки, где устойчиво фиксируется явка более 75 % и удивительно сплоченное (70 % и более) голосование за Зюганова. Столичная Махачкала дала более скромный результат. Там в Кировской, Ленинской и Советской ТИК при средней явке около 57 % за Зюганова проголосовали 60,6 %. Потому что город: показатель явки ниже среднереспубликанского почти на 20 процентных пунктов, поддержка Зюганова на 10 процентных пунктов ниже, чем на селе.

Цифры не выглядят невероятными, это вполне может быть правдой. А может и не быть. Особенно если речь о республиканской глубинке. Альтернативных сведений от независимых наблюдателей для сравнительного анализа в ту пору не имелось. Данные по участкам, необходимые для серьезного статистического анализа в стиле С. Шпилькина, тогда не публиковались.

В итоге Махачкала (Дагестан) и Владикавказ (Северная Осетия) стали двумя уникальными региональными столицами (обе республиканские, обе с Кавказа), где Зюганов в первом туре набрал более 50 % голосов. У Ельцина такое получилось в 13 региональных столицах, среди которых такие гиганты, как Екатеринбург (за Ельцина 70,1 %), Пермь (62,4 %), Москва (61,2 %), Казань (60,5 %). Лишь по статистической случайности в эту группу не попал Петербург, где у Ельцина было 49,6 %, а у Зюганова 14,9 %. Результат в Москве и Казани, как уже сказано, вызывает сомнения, но возможный масштаб приписок здесь вряд ли более 10 процентных пунктов. Обычно, если снять фальсификационные наслоения, Москва и Петербург голосуют довольно похоже. Едва ли «чистый» результат Ельцина в столице был менее 50 %. В любом случае среди голосующих москвичей сторонников Зюганова было в три-четыре раза меньше.

Суммарное число избирателей в Махачкале и Владикавказе 0,43 млн. Суммарное число избирателей только пяти крупнейших городов, где Ельцин набрал более 50 % (то есть как бы победил в первом туре), 9,7 млн. В 20 с лишним раз больше. Это если без Питера. Если же добавить еще и Петербург, где Ельцин трехкратно опередил Зюганова и до победы в первом туре недобрал лишь 0,4 %, то электорат первой пятерки супергородов составит 12,9 млн. В них Ельцин набрал минимум в три раза (Казань, Петербург) и максимум в 10 раз (Екатеринбург) больше Зюганова. Большой отрыв в Екатеринбурге и Перми понятен — здесь добавился уральский патриотизм.

Понадобилось 20 лет промывания мозгов, чтобы у людей появилось ощущение, что на самом деле в 1996 г. победил «другой». Цель промывания тоже понятна: закрепить в коммуникативной памяти шаблон кошмарных 90-х и дать понять, что электоральное жульничество путинской эпохи никакая для нас не новость: «всегда так было».

Нет. Было, но не так. Не так нагло, не так консолидированно, ограниченно в территориальном смысле и очень противоречиво в разных регионах.

Несомненно следующее:

1) Ельцин в первом туре победил в крупнейших городах страны с диверсифицированной демократической культурой, где помыкать избирательными комиссиями и фальсифицировать результаты сложнее, чем в национальной глубинке;

2) его победа (показавшая себя уже в первом туре) была бесспорной даже для противников; по итогам кампании Зюганов, набравшись мужества, честно поздравил соперника с победой. Второй тур на этом фоне был уже формальностью — отрыв в густонаселенных урбанизированных регионах был слишком велик;

3) поддержка Зюганова (а она немаленькая: 32,03 % в первом туре) была сосредоточена на политической периферии. Выражаясь советским языком, в «национальных окраинах», где еще сохранились в нетронутом виде сталинские традиции электорального менеджмента. Ельцин показал себя президентом столиц; Зюганов — президентом провинции, главным образом национальной, с тем самым «управляемым электоратом».

Вернемся в Дагестан. В первом туре 16 июня 1996 г. при 63,2 % за Зюганова (в два раза больше, чем в среднем по стране) у Ельцина лишь 28,6 %. Сегодня на президентских выборах и вообразить нельзя такого конкурентного расклада. Тем более в Дагестане. Поддержка Ельцина была сосредоточена в основном в Дербенте, Каспийске (военный город с русским населением) и Южно-Сухокумске, куда руки республиканского руководства в ту пору не дотягивались. Но в целом по республике у него более чем двукратное отставание.

Однако наутро после первого тура всем начальникам, которые умеют пользоваться калькулятором, становится предельно ясно, что через две недели во втором туре побеждает Ельцин. Неотвратимо; других вариантов просто нет. Занявшие третье, четвертое и пятое места А. Лебедь, Г. Явлинский и В. Жириновский в сумме набрали более 27,5 % (еще раз отметим конкурентный расклад). Все они позиционировали себя как жесткие антикоммунисты. Понятно, во втором туре большая часть их избирателей так или иначе отходит к Ельцину. Публичное соглашение между офисом президента и А. Лебедем перед вторым туром заметно укрепило эту тенденцию. А Зюганов, ориентировавшийся на административный ресурс консервативной периферии, весь свой потенциал бросил на весы уже в первом туре. Дополнительной явки не выжмешь. Дополнительных голосов тоже. Поражение коммунистов висело в воздухе: крупные города сказали свое решающее слово. Ельцину с его инфарктом можно было даже не показываться на людях — довести процесс до конца было делом техники.

Руководители наиболее продвинутых электоральных султанатов с ужасом поняли, что поставили не на ту лошадь. И вполне в азиатских традициях кинулись зализывать допущенные промахи и исправлять отдельные недоработки. Заглядывать в глаза, вилять хвостом и изображать преданность до гроба. Мол, в первом туре бес попутал. Издержки демократии, сами понимаете. Народ, он же темный, не сознает… И, конечно, раскручивать свою электоральную шарманку в противоположном направлении.

За две недели между турами свободный и гордый избиратель Дагестана радикально поменял политические воззрения. 3 июля 1996 г. Б. Ельцин получает в республике 53 % (вместо 28 % на две недели раньше), а Г. Зюганов лишь 44 % (вместо 63 %). Город Махачкала в первом туре отдал 60,6 % за Зюганова и 27,3 % за Ельцина, а во втором наоборот — 60,1 % за Ельцина и 37,7 % за Зюганова. Сторонники советской вертикали почему-то думают (некоторые, похоже, даже искренне), что в первом туре республиканское начальство считало голоса, как мать Тереза, а во втором вдруг кинулось в омут фальсификата. Они, впрочем, верят, что и при Сталине считали честно.

В действительности электоральные султанаты устроены по-азиатски просто: кто охраняет территорию, тот ее и имеет. В том числе в смысле подсчета. В упомянутых ранее по-советски дисциплинированных шестидесяти ТИК с явкой не менее 90 % из татарской (24 ТИК) и башкирской (25 ТИК) глубинки в первом туре победу с большим отрывом одержал Г. Зюганов. Во втором туре они как по команде «все вдруг» переориентировались на Б. Ельцина.

Фальсификат? Несомненно. Но с двумя важными оговорками. В первом, критически важном туре он сплоченно работал на Зюганова. Во втором, когда все стало яснее ясного, местные начальники в своих вполне прозрачных интересах кинулись демонстрировать лояльность победителю. Когда никто их особенно и не просил — победа Ельцина была уже обеспечена.

Сегодня мастера героического эпоса с негодованием вскрывают эти ужасающие язвы перед лицом изумленной общественности. Вот вам, товарищи, факты явного фальсификата в пользу Ельцина!! Спасибо, факты принимаются. Ничего поразительного в них нет — по крайней мере, для специалиста. Но, пожалуйста, ответьте на несколько простых вопросов.

Почему все примеры относятся к территории электоральных султанатов? И почему только ко второму туру (за исключением малозначимых из-за очень небольшого числа избирателей Ингушетии, Калмыкии, Тывы)? Как будто в первом туре, когда республиканские власти вовсю топили за Зюганова, все было безукоризненно чисто. А главное, что было на остальной, главной территории «Большой России», где Ельцин обыграл Зюганова с явным преимуществом уже в первом туре, причем без признаков централизованного фальсификата? (Еще раз оговоримся насчет лужковской Москвы и шаймиевской Казани.) Наконец, почему никто не возьмет на себя труд хотя бы примерно посчитать, сколько голосов с помощью регионального административного ресурса можно было перекинуть от Зюганова к Ельцину и какой вклад это могло внести в победу последнего?

Ельцин собрал в первом туре 26,7 млн голосов (35,3 %). Зюганов — 24,2 млн (32 %). Ельцин получил поддержку главным образом в крупнейших городах, Зюганов главным образом в провинции. Электоральные султанаты за счет фальсифицированного возвышения над средним по стране уровнем подбросили Зюганову в первом туре, по самым скромным подсчетам, никак не менее 2–2,5 млн голосов из его общего числа в 24,2 млн. Малонаселенные и немногочисленные султанаты, игравшие за Ельцина, могли добавить ему в первом туре никак не более 1 млн из его общей суммы в 26,7 млн. Итого, на пальцах, если убрать влияние «восточных хитростей», в первом туре у Ельцина было бы более 25 млн голосов, а у Зюганова менее 22 млн.

Без султанского фальсификата отрыв Ельцина в первом туре был бы больше. В ста самых больших городах России, без оглядки на их республиканский или иной статус (это 40 % электората РФ), Ельцин собрал 42,9 %, а Зюганов лишь 22,9 %. Если ограничиться десятью крупнейшими супергородами, то различие еще драматичней: 52,4 % за Ельцина и 18,1 % за Зюганова. Практически втрое. Послушайте, уважаемые защитники советских идеалов, вы же должны помнить, что В.И. Ленин называл города двигателями прогресса и все такое… И вслед за «Коммунистическим манифестом» возмущался «идиотизмом деревенской жизни». Вот на выборах 1996 г. города как раз и показали свою антисоветскую (в тогдашнем раскладе — ельцинскую) сущность. В то время как лидер КПРФ получил поддержку в деревенской (главным образом национальной) глубинке. Где результаты всегда рисовали, рисуют и еще долго будут рисовать. Географическая действительность в очередной раз грубо противоречит коммунистической сказке.

В контексте нашей темы сюжет интересен не тем, кто «по-настоящему» победил в 1996 г. (победил, нравится вам или нет, Б. Ельцин), а наглядной демонстрацией правил регионального менеджмента и организации постсоветской коммуникативной памяти. Устранить «восточные хитрости» и сделать избирательный процесс по-европейски прозрачным вряд ли возможно быстрее, чем за несколько поколений. Так устроена страна. Султанаты — неотъемлемая часть российской политической территории и культуры. Или вы (как Путин) принимаете восточный фланг таким, какой он есть, признавая далекие от демократических идеалов интересы местных элит. Или (как Ельцин) вступаете с ними в системный конфликт, рискуя в лучшем случае получить организованный саботаж и электоральную торпеду в борт, а в худшем поставить под угрозу территориальную целостность. Есть, конечно, еще вариант с этнической зачисткой, расстрелом руководства, высылкой провинившихся народов и лишением их избирательных прав. Но с этим, пожалуйста, к тов. Сталину.

Все прочие варианты так или иначе сводятся к политическому торгу, более или менее закамуфлированному нажиму, скупке лояльности (в том числе на коррупционной основе), запугиванию компроматом и прочим не слишком изящным телодвижениям между Центром и республиками. Это с европейской точки зрения плохо. Но какова альтернатива? Если ваша задача не потрясать публику свободолюбивыми речами, а реально управлять разношерстными территориями, где властные рычаги в руках товарищей с отчетливыми байскими, уголовными или советскими (что почти одно и то же) замашками, то восприятие меняется. Такова нехорошая материальная действительность, которая бесцеремонно противоречит доброй теоретической сказке.

Здесь уже вопрос к социокультурным очевидностям благонамеренных либералов. Их образ России так же одномерен, как у коммунистов, хотя и противоположен по знаку. Тем подай «порядок» и товарища Сталина, а этим «европейские свободы». Меж тем настоящая Россия (и тем более СССР!) где-то посредине. Демократизация и связанное с ней ослабление кремлевского диктата на западном фланге советской державы привели к появлению по-европейски успешных в экономическом и правовом отношении независимых республик. А на восточном фланге освободившийся бывший первый секретарь ЦК Коммунистической партии Туркменской ССР тов. Ниязов демократично, под бурные и продолжительные аплодисменты трудящихся, превратился в Отца всех туркмен (Туркменбаши) и народного вождя (сердара). Конкурентов (бывших товарищей по республиканскому ЦК) он уничтожил в раскаленном зин-дане посреди приаральских Каракумов, а себе поставил золотую статую в центре Ашхабада. Манеры его среднеазиатских соседей, вынужденно отметивших в 1991 г. праздник суверенитета и народовластия, оказались весьма схожими.

Плоды свободы и демократии в разных социокультурных средах сильно различаются на вкус. Европейская культура России Серебряного века осталась далеко в прошлом — скажем спасибо неутомимым борцам за интересы народа во главе с тт. Лениным и Сталиным. Но ее книжный образ остался «очевидностью» в голове прогрессивной общественности и мешает ей, общественности, увидеть и понять неприглядную политическую действительность советской и постсоветской России.

Менеджмент и территории

В СССР под тотальным прессом идеократии электоральные проблемы решались азиатскими методами не только в республиках, но и в столицах: неважно, как голосуют, важно, как считают. Чтобы считали правильно, каждый начальник должен затылком ощущать жаркое дыхание человека с наганом из ЧК. Чуть забрезжили сомнения в лояльности — тотчас молчаливые нукеры обеспечат бесплатную путевку на Колыму. Коль скоро московской номенклатуре (а региональным элитам тем более) такой стиль менеджмента оказался не по нутру, ничего не остается, кроме как искать новый баланс интересов. Или распадаться на части. При ясном понимании, что интересы условного Востока, персонифицированные в лице его начальников, удручающе просты и очень далеки от того, что в Европе принято именовать демократией, законностью и правами человека.

Пример Чечни не даст соврать: республиканская власть получает из московской казны порядка 1 млрд долларов ежегодно. Не слишком утруждаясь отчетом об их расходовании, а также не унижаясь до оплаты федеральных счетов за газ и электричество. Зато взамен обеспечивает вертикальный контроль над территорией и поставляет пушечное мясо для деликатных операций у нас в стране и за рубежом. В республике никому не придет в голову считать потери, проводить расследования и требовать объяснений, если сотня-другая молодых людей вдруг куда-то исчезли. Это ж вам не гнилой Запад! Если же речь о выборах, то чувство глубокого удовлетворения местной элиты выражается в канонических 99,6 % явки при близких показателях монолитности голосования.

Такова политическая практика России (как выражаются юристы, «деловые обыкновения»), по многократно упомянутым причинам весьма далекая от теории. Модернизированная сталинская версия. Значительно более мягкая и даже, возможно, более эффективная в экономическом смысле: за частную инициативу теперь хотя бы не сажают. Но первоочередной приоритет остался прежним: не столько развивать территорию, сколько держать ее под контролем. Укреплять вертикаль. На серьезные инвестиционные проекты при таком подходе денег нет и не будет — какому инвестору захочется вкладывать средства в республику, где гарантией их сохранности служит лишь переменчивая благосклонность начальства. Но на обеспечение покорности населения, коррупционное кормление силовиков и строительство потемкинских деревень хватает. А нужно ли иное в рамках вертикальных державных приоритетов? И возможно ли?

Наглядный пример реального устройства регионального менеджмента был продемонстрирован осенью 2017 г., когда нечто странное произошло со всенародно избранным главой суверенной и демократической ЛНР И. Плотницким. Он, со всеми его общенародными мандатами, референдумами и сплоченной поддержкой трудящихся масс, внезапно был изъят из местной вертикали. Будто пинцетом. Его патриотическое окружение столь же внезапно оказалось шайкой предателей, гнездом двурушников и украинских шпионов. Дело абсолютно привычное для советской системы, но доселе небывалое в постсоветской России. По крайней мере, если иметь в виду сопровождающую риторику. Впрочем, в отличие от сталинских времен все эти вредители и диверсанты были гуманно изъяты в Россию, где обвинений им не предъявлено, а, напротив, обеспечены вполне сносные условия жизни. С единственным условием — на поверхности более не отсвечивать и под ногами не мешаться. Что же касается народных масс и патриотической общественности, то они, слегка прокашлявшись, с прежней силой взялись любить новых общенародных начальников. Демократия же! Глас народа.

Другой бы назвал это заурядным путчем в угольно-банановой республике при явной поддержке из-за рубежа. Но только не мы! Нет, мы лучше никак не назовем. В расчете на то, что стерпится, слюбится и забудется. А уж в том, что кто-то из новых региональных вождей (Л. Пасечник или И. Корнет) в скором времени опять проведет честные демократические выборы, на которых получит всенародную поддержку, мало кто сомневается. Как и в том, что другому, скорее всего, раньше или позже придется проследовать в зиндан («на подвал»). Или как-то еще исчезнуть из публичного пространства. Пасть жертвой в борьбе роковой за идеалы свободы, народовластия и «русского мира». Который на самом деле растет из мира глубоко советского, основанного на интересах и ценностях вертикальной номенклатуры.

Аналогичный случай произошел в соседнем населенном пункте со всенародно избранным вождем г-ном Захарченко. А до того с многочисленными его верными соратниками и товарищами по суровой борьбе за светлое народное будущее и за контроль над потоками нелегального угля, стали и гуманитарной помощи.

Такова специфика территориального менеджмента, унаследованная от великого прошлого. Еще раз подчеркнем, что этническая принадлежность наследников определяющего значения не имеет. А вот приоритеты и «самоочевидные» корпоративные представления о благе — еще как. Что в Чечне, что в Приднестровье. Что в ДНР/ЛНР, что в Абхазии. Что в Белоруссии, что в Ю. Осетии… Во всех остаточных форпостах/плацдармах социализма и народовластия — если пользоваться искрометным языком А.А. Проханова. Не говоря уж про Таджикистан, Туркмению и Узбекистан, где у руля после распада СССР сохранились прежние советские элиты. Люди особого склада — они действуют примерно одинаково в ДНР/ЛНР, КНДР, Венесуэле, на Кубе и т. д.

Конечно, далеко не везде вертикальный подход к региональному менеджменту проявляет себя столь брутально. С Татарстаном или Башкортостаном Кремль вынужден вести себя аккуратнее. Иначе местные власти найдут способ вежливо, но больно наступить на мозоль в ответ. Например, резко усилятся (вдруг!) националистические или религиозные движения, обострятся социальные протесты. Трудящиеся лягут на рельсы или перекроют федеральные трассы — как то случилось, когда Аман Тулеев решил, что при распределении западных грантов на реструктуризацию угольной отрасли недостаточно учтены интересы его клана… Или люди как-то странно проголосуют. А что вы хотите — демократия!

12 декабря 1993 г., когда между Ельциным и Шаймиевым тлел конфликт по случаю договора о распределении полномочий (патриоты Татарстана, в частности, претендовали на сбор пошлины с поездов, пересекающих его суверенную территорию по пути за Урал и обратно), на всенародное голосование по новой Конституции РФ (а также на одновременные выборы в Государственную Думу РФ) из 2,64 млн избирателей Татарстана пришли только 0,37 млн. Итого явка составила менее 14 %. При этом в столичной и космополитичной Казани, вопреки давлению местного административного ресурса, на участки пришли около 20 % избирателей. Зато в 43 периферийных районах республики явка получилась менее 8 %. Исследователь электоральной истории Татарстана В. Михайлов приводит самые выразительные примеры (позволим себе для простоты округлить цифры): в Сабинском районе Татарстана из 21,5 тыс. избирателей голосовать пришли 15 человек, в Актанышском р-не из 23,4 тыс. — только трое, в Атнинском р-не из 10,6 тыс. — тоже трое…[33]

Ельцин тогда правильно понял сигнал. Договор о распределении полномочий с президентом Шаймиевым после тяжелого торга и взаимных уступок все-таки был подписан. И с 1995 г. общероссийские выборы в Татарстане резко пошли в гору. И в смысле явки (она сразу поднялась в четыре раза), и в смысле результатов. В 1996 г. во время первого тура президентских выборов Шаймиев вежливо поддержал Ельцина в Казани — но, что называется, без фанатизма. В республиканской провинции он, напротив, позволил местным кадрам по-советски «работать» на Зюганова. В результате первый тур принес идеально комфортный для Шаймиева результат: у Ельцина 38,3 %, у Зюганова 38,1 %. Перед вторым туром мудрый начальник Татарстана оставил себе руки свободными, чтобы начать игру как бы с нуля, в зависимости от того, как ляжет карта в других регионах. Поскольку в первом туре карта явно легла в пользу Ельцина, через две недели республиканские власти вежливо подкрутили свою электоральную машинку в его сторону. С достоинством, не выворачиваясь наизнанку, без надрывной флюгер-ности, как у менее дальновидного руководства Дагестана. Хотя статистические следы все равно остались: татарстанская провинция, которая в первом туре показала себя убежденной сторонницей коммунистических идеалов, во втором решительно склонилась к демократии европейского образца. Видимо, массы внезапно прозрели.

Такие дела. Распределение административного ресурса в территориальном разрезе очень даже понятно: чем глуше провинция, тем слабее голос независимой личности. Человеческая жизнь практически полностью зависит от благорасположенности местного руководства. Чтобы всерьез отстаивать свои избирательные права (даже официально артикулированные Кремлем, который далеко), надо обладать отчаянным, почти диссидентским характером.

Глупо и нечестно, сидя в Москве, требовать политической активности от мужчин и женщин, которым в республиканской глубинке жить, работать и растить детей. Это в Центре конфликт с начальством невелика беда: выгнали с одной работы — найдешь другую. Еще и скандал в относительно независимой прессе можно поднять… А там местный султан на всю жизнь выдаст волчий билет или элементарно посадит за хранение наркотиков — как Оюба Титиева в Чечне. В самом мягком варианте не завезет в твою деревню дров/угля на зиму. Намекнув соседям на причину в виде одного слишком умного тут, которому вздумалось качать права. Вот и зимуй как знаешь, если такой принципиальный. Объясняйся с односельчанами, пиши письма в ООН.

Ничего личного, просто констатация. Так устроена страна. Такими духовными скрепами она соединена. Многонациональная, мультикультурная. То, что в начале 90-х на европейском фланге СССР (включая шесть республик-диссидентов и крупнейшие городские агломерации) воспринималось как безнадежное гнилье, тормозящее экономический и социальный рост, для элит восточного фланга было родной и понятной средой обитания. Источником стабильности, социального статуса и благ. Им эта дурь московская — так они в минуту дружеской откровенности именовали горбачевскую перестройку — была не только отвратительна, но и просто по-человечески непонятна. Зачем, когда все так хорошо, ровно и справедливо?! Достойные люди руководят, ездят в автомобилях «Волга», кушают плов, сдают сводки по выполнению социалистических обязательств и с уважением при-нимают-угощают ответственных товарищей из Центра. Трудящиеся трудятся. Со светлыми лицами, бумажными цветами и кумачовыми лозунгами приветствуют партийно-правительственные делегации вдоль дорог. Чего еще надо-то? Всегда так жили. Бывало еще и гораздо хуже — голод, война. А сейчас благодать.

Проживая в Москве или в Питере, вращаясь в кругу столичных интеллектуалов, этой асимметрии не замечаешь. А она есть! И любой начальник в Кремле, будь его фамилия Горбачев, Ельцин, Зюганов или Путин, в первую очередь сталкивается именно с этой, далеко не очевидной для большинства сограждан проблемой: как выстроить отношения с региональными, особенно национальными, элитами.

Социокультурный факт состоит в том, что советский человек в упор не видит признаков азиатской деспотии, лежащей в основе его политической реальности — особенно в сталинском изводе. Деспотия скрыта от него потемкинской деревней общенародных достижений и правдоподобными рассуждениями про интересы трудящихся. После территориального раскола 1991 г. ее ареал заметно сократился за счет отделения Средней Азии. В пределах РФ во времена Ельцина она отступила, сжалась и сберегла себя главным образом на условно восточном фланге электоральных султанатов. Чтобы затем, пересидев тяжкие и непонятные времена, обновившись и подкрепившись соками госкапитализма, двинуться на предсказуемый реванш. При одобрении и поддержке со стороны заинтересованных кремлевских вертикалистов. Реванш, впрочем, к исходу второго десятилетия XXI века опять демонстрирует свою ограниченность и очевидную (правда, еще не всем, а лишь условным «европейцам») склонность к застою. А могло ли быть иначе?

Отсюда простой вывод. Пламенно рассуждающим о благах демократизации столичным прогрессистам неплохо было бы сознавать сопутствующие риски территориального распада, во-первых, и появления полностью отмороженных (ибо суверенных) деспотий на месте освободившихся электоральных султанатов, во-вторых. Для вполне демократически настроенной русскоязычной интеллигенции в республиках Средней Азии и Кавказа горбачевско-ельцинская демократизация и связанное с ней крушение СССР стало жизненной катастрофой. Сотни тысяч людей из привилегированных сословий (инженеры, учителя, врачи, бюрократия) в одночасье превратились в бесправных и третируемых изгоев. Было бы странно ожидать от них позитивного настроя по отношению к «лихим 90-м». И это тоже объективная многомерная действительность, которую бинарные очи (в данном случае очи противников режима) не хотят видеть.

Так или иначе, покуда речь о Российской Федерации с включенным в нее «ценностным Востоком», необходимо как-то уравновешивать интересы центральных и региональных элит. То есть договариваться. У В. Путина это получилось значительно лучше, чем у Б. Ельцина. Не случайно: с момента прихода к власти в 2000 г. он последовательно реализует близкую к СССР систему вертикальных приоритетов — благо у Центра стало гораздо больше денег для скупки лояльности. Это, конечно, сразу проявилось в географической структуре электоральной поддержки. С начала нулевых годов «красный пояс» 90-х годов к югу от Москвы быстро перекрасился в «синий». То есть из зоны поддержки КПРФ и жесткой оппозиции Ельцину превратился в зону консолидированного волеизъявления за Путина и «ЕР». Аналогично и с электоральными султанатами, которые от поддержки советских номенклатурных идеалов дружно перешли к поддержке новой вертикали.

Кульбит неслучаен. Региональные начальники, от которых здесь решающим образом зависят официальные результаты «волеизъявления», на личном опыте убедились, что при новой власти с ее госкапитализмом их материальные и властные интересы ничуть не ущемлены. Напротив, они удовлетворяются значительно полнее, чем раньше! Да, в регионах не хватает денег на территориальное развитие. Но их и раньше не хватало. Зато благодаря появлению частного бизнеса и рынка с его откатами средств стало вполне достаточно для заметного улучшения жизненных стандартов номенклатурного сословия. И тем более его самых верхних этажей. С данного момента угрозу восстановления коммунистической идеократии в России можно считать утратившей актуальность — сделка по коррупционной скупке лояльности региональных элит состоялась. Кремлю пришлось заплатить за новый консенсус отступлением от демократических норм европейского образца, торможением экономического роста и обретением новой застойной стабильности. Он с удовольствием это сделал — с откровенным упором на многократно осужденный Лениным государственный капитализм и монополизм в его самом примитивном изводе.

Механизм сбора электоральной дани с подобных территорий в сравнении с советским образцом поменялся не сильно. С началом нулевых годов, получив из Центра ясный сигнал, что региональный рынок остается под их номенклатурным контролем, они с облегчением кинулись поддерживать Кремль — и стесняться в средствах нужды уже не было. На сотнях участков явка и монолитность волеизъявления опять подскочили до 100 процентов, чего в 90-х годах не наблюдалось.

Однако у медали есть и обратная сторона: реставрируя советскую модель электорального менеджмента, Путин по аналогии с Зюгановым-1996 становится президентом периферии, и в первую очередь периферии национальной. Максимум поддержки сегодня у него в Тыве, Чечне и других республиках Северного Кавказа, в бывшем «красном поясе», национальных автономиях и пр. Тогда как в продвинутых, урбанизированных и густонаселенных зонах сгущается неласковое электоральное молчание. Зюгановский (по сути, советский, то есть «азиатский») территориальный расклад поддержки ничего хорошего власти не обещает.

Один из парадоксов перестройки состоит в том, что бывший генсек и пер-вый/последний президент СССР М.С. Горбачев со своими европейскими иллюзиями был вынужден искать формальную опору как раз на восточном фланге с типичными для того электоральными приемчиками. Советская модель руководства тамошним элитам была близка и понятна, перемен в своем статусе им даром было не надо. Потому на референдуме 1991 г. они всей административной мощью сплоченно выступили за СССР и последнего генсека, который обильно распространялся о европейском выборе, демократии и т. п. Их эта риторика слегка тревожила, но они успокаивали себя, трактуя ее как традиционную лапшу на уши населению и западным «полезным идиотам».

В итоге советская (в данном случае горбачевская) действительность опять оказалась вывернутой наизнанку по сравнению с собственными фасадными ценностями. Он много и убедительно рассуждал про «строительство общеевропейского дома», куда на равных правах надлежало войти Советскому Союзу. И никто не посмел спросить, где, собственно, в этом доме он разместит Узбекистан, Туркменистан, Таджикистан и пр. Расстелит ярким ковром на крылечке?

По пути к европейским ценностям СССР, в действительности склеенный султанско-сталинской азиатской деспотией, закономерно распался. Едва ли могло быть иначе, хотя этот предсказуемый итог радикально противоречит устоявшимся за десятилетия мифологическим представлениям о «бессмертном братстве народов», «едином народно-хозяйственном комплексе», «бесклассовом обществе» и т. п. Отсюда неготовность, нежелание и неумение осознать состоявшуюся реальность: товарищи привыкли парить в идеологических небесах, а тут мордой о материальный асфальт. Мало кому понравится. На сцене появляется верный друг советского человека, Когнитивный диссонанс. Кто не спрятался, он не виноват.

До боли знакомая история. Идеократическая легенда велит видеть Союз ССР великим, единым и нерушимым. Для подгонки под эту основополагающую сказку грубо фальсифицируется официальная статистика — в данном случае статистика выборов. Везде 99,9 %. Все, у кого имеется головной мозг, вроде бы понимают, что так в реальной жизни не бывает. Но под давлением обстоятельств (обстоятельствами в СССР обычно выступают так называемые органы) делают вид, что все нормально. В конце концов, ерунда, не стоит качать права, лезть под колесо истории и т. д. и т. п.

Верно, не стоит: задавят и не оглянутся. Но надо иметь в виду, что именно так формируется параллельная реальность. Она склеена фальшивыми цифрами и рушится в пыль, как только власть пытается на нее всерьез опереться при встрече с объективной действительностью. Сталин это прекрасно понимал, опирался только на силу, а все разговоры про демократию, народовластие, Конституцию и т. п. с удовольствием использовал для разводки населения и благонамеренных зарубежных идиотов. Наследники Сталина имели неосторожность воспринимать слова про советскую демократию и народ чуть-чуть серьезнее и честнее. Непростительная ошибка!

В уменьшившейся по размерам империи Ельцина с выборами все стало если не наоборот, то сильно иначе. В отличие от СССР, в РФ вклад электоральных султанатов значительно скромнее просто в силу иного территориального состава Федерации. Решающее слово принадлежит городской европеизированной России, где уровень резистентности по отношению к электоральным проказам выше и фальсифицировать итоги труднее: скандалы, пресса, ненужные утечки, суды… Другой социокультурный фон. В 2011 г. Болотная площадь случилась в Москве, но не в Грозном. Хотя на Северном Кавказе масштаб приписок в разы превышал московский.

Тренд понятен. С середины нулевых годов крупногородская продвинутая часть страны погружается в политический анабиоз и апатию — на радость Кремлю. В то же время электоральные султанаты заметно взбодрились и используют свой ресурс по максимуму. До начала нулевых годов даже в самой глухой республиканской провинции на федеральных выборах не было ни одной ТИК (из примерно 2750) с критически близким к 100 % результатом. Даже результаты в 90 % воспринимались как не очень приличные. Первый протокол «новой путинской эпохи» появился на выборах в Госдуму в 2003 г. — естественно, в Дагестане (Докузпаринская ТИК далеко в горах). Десяток избирательных участков, общее число избирателей чуть менее 10 тыс. Официальная явка 98,1 %, ноль недействительных бюллетеней, ноль «против всех» и ноль за все партии (включая «Яблоко», ЛДПР и Партию пенсионеров), за исключением трех договорных. Зато эти три получили ровный, как по ниточке, результат на всех участках Докузпаринского района: «ЕР» — 80 %, КПРФ — 15 % и СПС — 5 %. Надо иметь в виду, что порог в Госдуму тогда был равен 5 %.

В 1993, 1995, 1996 гг. такое было немыслимо. Адыгея в первом туре президентских выборов-96 показала явку 67 %, во втором — 65 %. Башкортостан — 79 и 80 %. Дагестан — 69 и 62 %. Ингушетия — 70 и 83 %. Мордовия — 70 и 75 %. Татарстан — 74 и 77 %. Ну и так далее: 100 % нет ни в одном из регионов. Чуть больше 90 % в заведомо скандальных Татарстане и Башкортостане. Во второй половине нулевых годов явка в 100 % или около того на федеральных выборах фиксируется уже в десятках ТИК. В 2012 г. в этот привилегированный клуб вступает целая республика — как несложно догадаться, Чечня.

Электоральная поддержка Кремля становится, во-первых, все более дутой; во-вторых, смещается в условную Азию с ее султанатами на фоне теряющей интерес условной Европы; в-третьих, зараза фальсификата расползается уже и на собственно Большую Россию, вплоть до отдельных участков Московского столичного региона. Вертикаль при бодрой поддержке национальной провинции изживает память о «лихих 90-х» и с чувством законной гордости возвращает советскую модель голосования. Но лишь до тех пор, пока города не выйдут из оцепенения и на уровне очевидности вдруг не осознают, что их (покуда спали) опять обули. Тогда, скорее всего, им опять захочется пойти и проголосовать — как захотелось в конце 80-х. И что делать Центру — отменять выборы? Возрождать брежневские механизмы подавления? Вводить в столицы «дикую дивизию» с нагайками из «ценностной Азии»? Создавать «ночные эскадроны» как в Латинской Америке?

В 2016 г. за «Единую Россию» было официально подано 28,5 млн голосов — на 3,9 млн меньше, чем в 2011 г. При этом около 10 млн (более трети общего объема) партия собрала в электоральных султанатах и на территориях, копирующих их модель электорального менеджмента. Дело не в том, что там вульгарно рисуют протоколы. Султанаты рисовали их всегда, хотя, конечно, не в таких вопиющих масштабах. Хуже, что без растущих объемов азиатского фальсификата центральная власть уже не может обеспечить себе даже формальной легитимности. Да и он способен удержать партию власти на плаву лишь благодаря небывалой пассивности конкурентного «европейского кластера», так что 10 млн «управляемого электората» (десятая часть от общего числа избирателей РФ!) вносят решающий вклад в определение итоговой цифры: более трети от общего числа «голосующих» за ЕР.

Перенос поддержки на условный Восток сопровождается отрывом от большинства городского населения. А заодно и отрывом от реальности. Не говоря уж про откровенное пренебрежение нормами закона. Тайная пропасть между ментальной Азией и ментальной Европой понемногу расширяется до советского масштаба. То, что державные очи в упор не хотят ее видеть, лишь усиливает опасность.

Округло рассуждая, что выборы 2016 г., дескать, отражают возросшую сплоченность народа в ответ на давление Запада (В.В. Путин) или дают правительству карт-бланш на продолжение прежней экономической политики (Д.А. Медведев), кремлевское руководство или само обманывается, или пытается обмануть публику. На самом деле цифры не отражают ничего, кроме возврата к советским технологиям электорального дутья. С той существенной разницей, что сегодня они считаются нормой лишь для восточного фланга, а в СССР были нормой для всей страны. Сейчас восточная «норма» опять пытается завоевать социокультурный центр страны — при активной поддержке Кремля и довольно вялом, но все-таки ощутимом сопротивлении среды. Сталинские традиции территориального менеджмента учат это сопротивление сокрушать — вместе с очагами экономического, культурного и любого другого роста. Решится ли коллективный Путин?

Многим внизу и наверху подобное представление о «норме» казалось (да и сейчас кажется) большим плюсом советской системы. Сплоченность, духовность, непобедимость… Но пришел Горбачев (точнее, его привела материальная необходимость как-то выкручиваться из глубокого хозяйственного обморока, осознанная еще Андроповым), который, кажется, искренне верил в преимущества социализма. И настолько уважал советских граждан, что решил считать их голоса более-менее честно — насколько это возможно. Тут-то фальшивое нутро системы и выперло наружу: не для того вертикаль строилась, чтобы соблюдать права граждан, выполнять обещания и улучшать условия их быта. С этим гораздо лучше управляется многократно осужденный капитализм с его «лицемерной демократией». Горбачев же со своими рассуждениями об «общеевропейском доме» оказался, мягко говоря, в ауте. И процесс пошел.

Это фундаментальная проблема. Она до сих пор не осознана в достаточной мере. Настоящая организация политического пространства СССР прямо и откровенно противоречила лозунгам, начертанным на его знаменах. На этом подспудном противоречии сломали себе шеи Хрущев и Горбачев, достаточно наивные для того, чтобы строить «социализм с человеческим лицом» и верить, что эту систему можно заставить служить народу, то есть следовать собственным лозунгам. Нет, практический опыт показывает, что система строилась вовсе не для этого. А тогда для чего же?

Интересный вопрос. На нем подробнее остановимся в следующих частях книги.

А пока еще раз подчеркнем: электоральная география ясно говорит, что в современной политической динамике России определяющее значение имеют не этнические или религиозные факторы (хотя они весьма значимы, спору нет), а интересы и приоритеты элит. В том числе региональных. Тулеевские методы политического менеджмента далеко отодвинули Кемеровскую область в условную Азию в сравнении с соседними Новосибирской и Томской областями, Красноярским и Алтайским краями. Меркушкинские методы попытались превратить Самарскую область в электоральный аналог Мордовии, хотя еще недавно эти территории были на противоположных концах рейтинга. У него почти получилось, но все же область оказала слишком сильное сопротивление, и нового начальника с обломанными зубами Кремль счел за благо убрать на тихую синекуру — от греха подальше. Или другой пример: с уходом авторитарного Е. Строева из губернаторов Орловской области ее электоральное поведение с каждым циклом все меньше напоминает электоральный султанат и все больше — обычный регион конкурентного кластера, со всеми его плюсами и минусами. А, скажем, Нижегородскую область, увидевшую было горизонт при Б. Немцове, советский номенклатурщик В. Шанцев за 10 лет вполне благополучно загнал назад под лавку.

Так что ничего политически некорректного: дело не столько в национальности, почве или языке, сколько в политических нормах, приоритетах и «самоочевидных» традициях. Хотя одно с другим, безусловно, связано. Равным образом нет повода сокрушаться, что как все было, так оно и будет и от path dependence никуда не уйдешь. Уйти можно — если у элит или населения появляется желание. Хотя не слишком далеко. И, главное, не сразу. Важно, во-первых, поточнее оценить пределы возможного, сформулировать цели и выбрать направление. И, во-вторых, сознавать сопутствующие риски. И то и другое подразумевает отказ от бинарной стилистики героического эпоса и аккуратное отношение к отражающим реальность цифрам и фактам. XXI век нуждается в точности оценок — что радикально противоречит идеократическим приоритетам сталинского СССР.

Очи идентичности

Для любителей умных слов описанные процессы можно представить как постепенный переход от примордиальной формы идентичности к конструкциони-стской (конструктивистской). Здесь опять не миновать обращения к великому А. Г. Дугину с его тягой к красивым иностранным терминам, с одной стороны, и бурными протестами против засилья западного «эпистемологического колониализма» — с другой.

Что такое примордиализм? Очередной пример обмана честных и добрых советских людей со стороны коварных англосаксов. Нас опять надули, стырив исконно отечественное выражение и нарочно переделав его на свой мелкобританский лад. Бдительному русскому уху изначально ясно, о чем речь. Примордиализм недвусмысленно подразумевает, что ежели человек, допустим, родился при жидовской, хохляцкой, москальской или буржуйской морде, то этим базовым обстоятельством и определены все его интересы, верования, миропонимание и поступки. От осины не родятся апельсины! Конструктивизм, напротив, полагает, что социальная идентичность строится искусственно и может довольно быстро меняться в зависимости от смены культурного и политического курса элит. Социокультурный субстрат, конечно, тоже имеет немалое значение, но скорее как объект преобразования и управления.

В первом случае (primordial = исконный) подразумевается, что национальная идентичность задана этносом, почвой, кровью, традицией и т. п. Что похоже на правду, особенно если иметь в виду реалии прошлого и позапрошлого веков. Во втором случае (конструктивизм) нация формируется благодаря усилиям государства. Скажем, американская или швейцарская нация никак не вписывается в примордиальный шаблон крупного теоретика национального вопроса И.В. Сталина, у которого нация определяется четырьмя признаками: общностью языка, истории, культуры и территории проживания. Что за швейцарская нация такая, если у нее что ни кантон, то свой язык?! Да и американская нация тоже весьма подозрительна: не только формально закрепленный государственный язык отсутствует, но нет даже единой общегосударственной истории! Не говоря про культуру… Меж тем обе политические нации объективно существуют. Для теоретического примордиализма это проблема.

Когда Бисмарк говорит, что национальное единство можно спаять лишь железом и кровью, он выступает как конструктивист. Когда наш Федор Иванович Тютчев ему возражает, что мы-де попробуем (вам назло!) спаять его любовью, — он тоже выступает в качестве конструктивиста. Оба понимают, что нация строится (у Тютчева — паяется), хотя имеют в виду разные технологии строительства и разный вяжущий материал. Или припой.

А вот когда близкий друг и зять Тютчева славянофил Иван Сергеевич Аксаков обсуждает с членами своего кружка вопрос о нутряном почвенном или кровном родстве славянских народов — это уже типичный примордиализм. Собственно, и православие вместе с христианской любовью в понимании Тютчева тоже как бы исконный и от Господа данный цемент, скрепляющий славянские народы в одну великую «Империю Востока», единственную законную наследницу Рима и Византии. Поэтому он, как и положено гениальному поэту, ухитряется одновременно быть и примордиалистом и конструктивистом. За что ему низкий читательский поклон. Но при этом надо сознавать (тем самым умом, которому Тютчев отказывает в праве понимать Россию), что подобное возможно лишь в мире поэтических метафор, где нет границ между понятиями. Ибо на самом деле Польша и Чехия — страны славянские, но не православные, а Греция и Румыния — православные, но не славянские.

Конкретная электоральная статистика ясно говорит, что фактор этнографической «морды» для российских территорий, безусловно, имеет значение, но со временем все заметнее уступает конструктивистскому влиянию медийных потоков, пропаганды и культурных шаблонов. Хотя надо иметь в виду, что при конструировании новых идентичностей власти всегда охотно эксплуатируют примордиальные сентименты.

Сталин (теоретически вроде бы типичный примордиалист, с его четырьмя признаками) на деле смело конструировал новую советскую идентичность, советского человека, советский народ, а вместе с ними советскую картину мира и истории. Сплачивал («спаивал» тоже подходящее слово, но о нем чуть позже) единство железом и кровью. Решительно внедрял наукообразную марксистско-ленинскую мифологию на место православной «поповщины». Итог, в общем, известен: не спаялось. Что мучительным образом выламывается из патриотических представлений патриотов СССР о самих себе, о прошлом и будущем. Остается определить, что в конечном итоге важнее: идеологические представления (нас возвышающий обман) или приземленная действительность (тьма низких истин).

Сегодня А. Г. Лукашенко в своих интересах последовательно конструирует белорусскую идентичность — тоже охотно погружаясь в исторические манипуляции. Еще недавно он надеялся построить единую русско-белорусскую нацию, выдернув властный коврик из-под дряхлеющего Ельцина и взяв под контроль все постсоветское пространство до Владивостока. Но элиты ельцинской России выпестовали молодого Путина, который поставил Батьке жесткий блок. Пришлось тому переквалифицироваться в патриоты белорусского масштаба. Это проще, ибо действительно имеется некоторая примордиальная основа. И, что важнее, неограниченный конструктивистский контроль над местными силовиками, бюрократией и СМИ.

Примерно этим же заняты элиты постсоветских Украины и Казахстана. Им сложнее — субстрат разнообразнее и противоречивее («речь против речи»). Вот уже и православная общность, вопреки очевидностям Тютчева, Аксакова, Ивана Ильина, Александра Солженицына и многих других, дробится на глазах. Примордиалистские сказки иерархов РПЦ разрушаются их же собственными попытками удержать административный (то есть, по сути, конструктивистский!) контроль над «канонической территорией». В свойства тютчевской православной любви как вяжущего материала верится все труднее, зато связь официальной церкви с государственной политикой (вопреки норме, прямо зафиксированной в Конституции РФ) все очевиднее. А итог прямо противоположен ожидаемому: РПЦ не только рассорилась с украинскими коллегами, но и исключила себя из константинопольского консенсуса.

В пределах России Р.А. Кадыров решительно крепит свою чеченскую идентичность. Хотя, похоже, не прочь замахнуться и на более широкую северокавказскую. Или ему уже вся Россия по плечу? Татарстан исподволь кует свою республиканскую версию идентичности, патриотизма, истории, нации и языка. Тоже нелегко. Но тяжелее всех Путину: экая перед ним разношерстная громада. Он пытается объединить ее на основе экзотического коктейля из советских, православных и монархических мифов — без видимого успеха. Похоже, дело не только в сомнительном качестве ингредиентов, но и в том, что Россия (в своей продвинутой части) попросту переросла структурные рамки идеократии и нуждается в общности более высокого уровня, основанной на европейских принципах правового государства. Другой вопрос, возможен ли переход в это новое качество без утраты территориальной цельности, скрепленной слишком архаичным цементом. Куда будем девать султанаты?

Ученые споры между сторонниками двух теоретических схем тянутся уже лет пятьдесят. Скорее всего, в действительности имеется и то и другое, а проблема заключается в дефиците эволюционного подхода. Одно-два столетия назад, при весьма ограниченных контактах между народами и культурами, в мире доминировал примордиальный фактор: где родился, там и сгодился, органично следуя обычаям своего племени, этноса, религии или почвы. Но в эпоху Интернета и ускоряющегося обмена людьми и информацией все более ощутимой становится конструктивистская составляющая — подразумевающая активное заимствование идей, ценностей и приоритетов. А также выстраивание новых ментальных схем, включая обмен социальными мифами. Ведь самоощущение себя пролетарием (интернационалистом, коммунистом, советским человеком или, напротив, националистом, джихадистом, фашистом, монархистом и т. д.) есть явный плод конструктивизма. Вовсе не обязательно предопределенный общностью истории, территории или языка.

Процесс, как всегда, идет неравномерно и мозаично. И еще более неравномерно и мозаично осознается разными социальными группами. Три-четыре поколения назад черное население США было настолько замкнутой и подавленной группой, что формальные тесты показывали значимые отличия в средних показателях IQ от белой популяции. Что вызывало бешеные дискуссии о том, не следует ли вообще запретить подобные исследования (ибо дают «научное обоснование» для расизма). Хотя их результаты можно (и нужно) было бы толковать не в примордиальной, а в конструктивистской когнитивной рамке: дело не в плохом устройстве черных мозгов, а в плохо организованном для них доступе к образованию и культуре. Причем на протяжении многих поколений.

На этой развилке американский истеблишмент выбрал конструктивистский вектор. Страшно интересно было бы понять почему. Такая социокультурная среда или такие государственные лидеры? Или религия? На практике выбор отразился в организации мощной, дорогостоящей и продолжительной кампании по организации совместного обучения в школах и десегрегации. Были потрачены серьезные деньги на автобусную перевозку детей из разных кварталов в общие школы («басинг»), предприняты массированные усилия по адаптации этнических групп в общий культурный и образовательный контекст. Прошло всего 50–70 лет, и у США появились сперва госсекретарь, а потом и президент с черной кожей. Три поколения назад такое и вообразить было невозможно. Стало быть, проблема решена, конструктивизм торжествует, примордиализм посрамлен?

Нет, конечно. По-прежнему американские уголовники значительно чаще бывают черными. По-прежнему в Бронксе цены на жилье ниже, а улицы грязнее и опаснее, чем в белых районах. По-прежнему черные лучше играют в баскетбол, а белые в хоккей. Значит, наоборот, посрамлен конструктивизм, а торжествует примордиализм? Опять нет. Просто наши «очевидные» схемы упрощают действительность, выпячивая то, что сегодня кажется главным, и игнорируя детали, которые на данный момент выглядят малозначимыми. А по прошествии времени, наоборот, оказываются ключевыми. Для марксистов главной и универсальной очевидностью была непримиримая война классов. Прошло сто лет и выяснилось, что мир устроен сложнее и к «классам» не сводится. Расистам было ничуть не менее очевидно, что черный социум всегда будет отличаться от белого, причем в худшую сторону. И лучше даже не пытаться совместить — добром не кончится…

И ведь правда: после того как под аплодисменты демократической общественности в Южной Родезии был уничтожен апартеид, власть захватило черное большинство. Которое быстро уничтожило белых эксплуататоров, захватило их плантации и всего за одно поколение опустило самую эффективную экономику Африки до уровня страны, известной ныне как Зимбабве. Следовательно, апартеид лучше? Ну, если только для счастливых обладателей черно-белых бинарных очей. Но как томительно это похоже на то, что творилось с нашей страной сто лет назад!

Не столь важны теоретические сшибки между сторонниками разного рода «измов», сколь попытка понять устройство размытых и неосознанных очевидностей, лежащих в их основе. Почему западноевропейская культура (к которой до определенного момента относилась и североамериканская), несмотря на массу сомнений, эксцессов и преступлений, в конечном итоге захотела и смогла преодолеть бинарный антагонизм сначала в классовом, потом в расовом, а сейчас и в гендерном проявлении, в то время как русская споткнулась (и сломала себе шею, этого не заметив) на первом же пороге?


Плакат 1941 г. Автор В.С. Иванов. Источник изображения: https://www.history-worlds.ru/gallery/raznye-temy-iz-istorii/sssr1/cccp-plakat/&fstart = 21


Сегодня коллективный Путин в меру сил тоже конструирует свою политическую нацию с опорой на обломки советского проекта и на условного Кадырова. Ленин и Троцкий вслед за Марксом пытались построить глобальную идентичность людей труда. Не получилось. Этим же путем двинулся и Сталин, но, встретив жесткое сопротивление в Европе (в частности, в Социнтерне), был вынужден умерить амбиции и продолжить процесс в рамках одной отдельно взятой в тиски страны. Которую штыками и колючей проволокой быстро развернул в «ценностную Азию», где встретил полное понимание со стороны Мао. Троцкизм же нашел себе опорную зону главным образом в Латинской Америке. А вот Британию и США по некоторому комплексу причин Бог миловал.

В итоге у нас родилась ментальная химера советского народа — новой исторической общности людей. Чистой воды конструктивизм, причем неудачливый. Но в то же время с претензией на неопримордиальный концепт борьбы с безродным космополитизмом. С поиском глубоких исторических корней, особой духовности и отродясь присущего советскому человеку интернационализма и гуманизма, ради которых пришлось хорошенько репрессировать полтора десятка неправильных (несоветских?) народов-предателей. Очевидно нехороших.

Сказку про международную солидарность трудящихся пришлось окончательно оставить, когда немецкие братья по классу объявились под Москвой на танках. Тут советский конструктивизм-интернационализм срочно перекинулся на чуждые прежде ценности русского патриотизма, Кутузова, Суворова, Александра Невского. И даже (хотя очень сдержанно) православия. Что сама Церковь совершенно справедливо восприняла как вынужденный и не слишком искренний шаг: фашисты на оккупированных территориях открыли около 9000 православных храмов, притом что в границах СССР до 1939 г. официально функционировали лишь 300 приходов и оставалось не более 500 нерепрессированных священнослужителей[34]. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы религиозный сентимент сработал в пользу Гитлера, — и Сталин после 1943 г. вернул церкви целых 718 храмов. Невероятно щедрый дар.

И то лишь до Победы. Как только прямая угроза режиму отпала, испарилась и идейная надобность в церковниках. Основой единой социалистической нации вновь стало Учение об обостряющейся классовой борьбе с функционально необходимым дополнением в виде чисток и репрессий. В том числе в адрес священнослужителей. Что же касается германских трудящихся, то они оказались представителями мирового империализма, персонифицированного в лице крупного капиталиста Адольфа Гитлера, бывшего ефрейтора.

Каких только очевидностей не впаяет вам идеократия ради своего властного интереса.

Часть 2 Воплощение очевидностей

На трибунах мавзолея выставлены были продукты земледелия и животноводства.

Венедикт Ерофеев

Глава 4 Конструкторы бездны

У Маркса научная добросовестность систематически приносится в жертву мобилизационной демагогии. Исходная (хотя логически недоказуемая) очевидность для него состоит в том, что мир капитала должен быть уничтожен. Выведенные из очевидности правдоподобности призваны обосновать эту аксиоматическую установку с помощью наукообразных рассуждений. В результате получается подгонка под заранее заданный ответ: таки да, обречен на разрушение и будет разрушен! До основанья, а затем… Критику буржуазных зануд он испепелял волной огнедышащего морализаторства. Труднее было преодолеть сопротивление материальной среды. Ее приходилось гордо игнорировать. До поры до времени.

Последователи Маркса в России, жаждущие ниспровергнуть кровавый царский режим, революционным инстинктом уловили суть Учения и еще дальше оторвали пропагандистскую часть от эмпирики. Экономическая и социальная действительность — сама по себе, популистская идеология — сама по себе. Когда им с помощью несбыточных обещаний и беспримерного насилия удалось захватить власть, разрыв между вдохновенной теорией и бытовой практикой вырос до размеров бездны. Не мог не вырасти.

Стало ли парижанам лучше жить под властью Парижской коммуны? Вопрос, на который у Маркса ответа нет. Более того, для него нет и самого вопроса. Он его просто не видит через свой бинокуляр.

Стало ли лучше жить освобожденным народам России после Октября 1917 г.? Победившим большевикам игнорировать эту тему было значительно трудней. Но они справились! Прикрыв брешь значительно более толстым, чем у Маркса, слоем пропагандистской шпаклевки. Теоретически (на основе несокрушимых научных законов исторического материализма) после последнего и решительного боя народам было обещано светлое будущее. «Хлеб и мир», как сформулировал вождь мирового пролетариата в декабре 1917 г. На практике получилась гражданская война, голод, тиф, разруха и репрессии. Последний бой растянулся на десятилетия. Но пламенно верующие материалисты тт. Ленин и Троцкий (тов. Сталин в ту пору был еще на подхвате) не такие люди, чтобы уступать перед лицом презренной материи. Великая идея, великая жажда власти и славы толкают их вперед. Остановить их может только материальная пуля. Переубедить (перекричать?) в научном диспуте невозможно, потому что им ведома Истина. Не стоит даже пытаться!

Наша задача скромнее: попытаться немного очистить от многослойного вранья ту объективную реальность, которая выросла на основе их несокрушимой веры. Что тоже нелегко: идеально-материалистический взгляд на мир успешно функционирует по сей день — хотя в скукожившейся до размеров секты социокультурной среде. Умные головы вроде ТВ-гуру А.А. Вассермана, академиков С. Ю. Глазьева и Д. С. Львова (ныне покойного), писателя А. А. Проханова, экономистов М.Л. Хазина, М.Г. Делягина и других много и увлеченно (на моей памяти минимум 30–40 лет) рассказывали и рассказывают про мировую буржуазию и зеленую нарезанную бумагу, за которой нет ничего материального, кроме государственного долга США. Вот ужо непременно рухнет! Хотя эмпирика вроде бы говорит, что пока не рухнула. И как-то не очень собирается.

Парадокс? Нет, всего лишь истовая материалистическая вера. Кто из этих мудрецов знает, сколько на весах реальной (а не выдуманной марксистами) политэкономии весит нематериальная вера банков и населения в госдолг Дяди Сэма и в его зеленую бумагу? Если кто-то из них эту веру взвешивал, было бы крайне интересно ознакомиться с устройством весов. Опыт показывает, что пока — если пользоваться весами глобального рынка — вера тянет примерно на 20 трлн долларов. Может, со временем полегчает. А может, потяжелеет — кто знает. Проблема в том, что наши герои даже не пробовали. Им не надо! Да и подходящего инструмента у них нет: можно хоть треснуть, сравнивая объемы материального производства с объемами эмиссии, сегодня это не дает ровно ничего, поскольку в модели отсутствует ключевой момент, описывающий рыночную стоимость нематериального доверия как важнейшей финансовой услуги. Эта услуга взвешивается только эмпирически — сколько, за какую цену и на какой срок рынок готов покупать американские (или, допустим, российские, зимбабвийские) финансовые обязательства.

Этим людям и их аудитории для судьбоносных суждений вполне хватает усвоенной в советском детстве веры в общий кризис капитализма. Потому что он, капитализм, нехороший. Свою сектантскую веру они упорно противопоставляют реальной, практической вере миллиардов людей в «зеленого друга». Которая, как видим из опыта, стоит чертовски дорого — вопреки истмату. Уж точно дороже, чем вера в советский рубль или в когнитивные способности академика Глазьева. По структуре их несгибаемая убежденность напоминает духовные скрепы джихада или шаманизма. Разве что для пущего правдоподобия они используют в своих камланиях экономические и математические термины.

Веру в доллар эмпирика подтверждает, а вот веру в социализм, в революционную благодать и в крушение Запада, которую нам уже сто лет вдувают в уши, — нет. Только и всего. Когда-нибудь «зеленая бумага» непременно рухнет — как рушится все на свете. Но пока такого не случалось. В то время как отечественная валюта под руководством партии и правительства за последние сто лет рушилась минимум пять раз, всякий раз оставляя в дураках тех, кто по наивности считал ее деньгами и пытался использовать как средство накопления. В 1918–1919 гг., в 1926–1929 гг., в 1947 г., в 1961 г., в 1989 г. Со временем дураков становилось все меньше. Чтобы поддержать их расширенное воспроизводство (поскольку именно они, наравне с нефтью и газом, играют роль материальной основы режима), врать приходилось все заполошней. Зрелище в своем роде захватывающее: жизнь по ту сторону реальности. Хотя все более и более небезопасное.

Рассмотрим поближе конкретный образ непотопляемой советской валюты и его эволюцию.

Ленин и рубли

Корни конфликта с экономической действительностью тянутся глубоко. В сентябре 1917 г., за месяц с небольшим до Октябрьской революции, В. И. Ленин пишет обширную статью «Грозящая катастрофа и как с ней бороться». Ему известно как — с помощью диктатуры пролетариата. Универсальное средство от всех хворей. Среди прочих умных мыслей там есть и такая:

«Все признают, что выпуск бумажных денег является худшим видом принудительного займа, что он ухудшает положение всего сильнее именно рабочих, беднейшей части населения, что он является главным злом финансовой неурядицы»[35].

Очень здравое суждение, с которым и сегодня согласится любой вменяемый экономист: инфляция (в 1917 г. этот термин еще не был в ходу) — дополнительный налог, особенно болезненный именно для бедных. В печатании пустых денег Ленин обвиняет социал-демократическое правительство Керенского — и опять прав.

Как с этим бороться? Естественно, с помощью все той же диктатуры. Других лекарств он не знает. Национализация банков, тотальная экспроприация и универсальный рабоче-крестьянский контроль, «который вернул бы казне выпускаемые ею бумажные деньги от тех, кто их имеет, от тех, кто их прячет. Для этого нужна революционная диктатура демократии, возглавляемой революционным пролетариатом…»[36].

Ладно, уговорил. 25 октября 1917 г. революционная диктатура демократии наконец установлена. У В.И. Ленина карт-бланш на воплощение идеалов. Он национализирует банки, произносит громокипящие речи, объясняет, что лучше перебои с продуктами (на время), чем уступка буржуазии (навсегда), твердит про последний и решительный бой, требует от крестьян, чтобы те из солидарности сдавали хлеб рабочей власти по 6 руб. за пуд (когда в городах он продается уже по пятьдесят) и… безудержно печатает деньги! В десятки раз размашистей Керенского.

А что делать? Заводы и фабрики лишены старого частного менеджмента. Нового, хотя бы и никудышного социалистического, пока и близко нет. Производство стоит, а зарплату миллионам освобожденных пролетариев платить надо. Товаров нет, промышленность и торговля парализованы, налоги не поступают, платежи через национализированные банки не проходят, взять собственнику кредит невозможно, да уже и смысла нет. Как, между прочим, нет и самого собственника: предприятия взяты под рабоче-крестьянский контроль, работать ради прибыли уже запрещено, а система работы из-под палки еще не выстроена. Правительство кредитует Советы и крупные трудовые коллективы, что на самом деле означает выдачу пустых бумажек, никак не привязанных к произведенной продукции. Экономики нет; зато море разливанное справедливости, луженые глотки революционных вождей и печатный станок. Они трудятся на пределе возможностей.

Рабоче-крестьянский контроль, который в ленинской теории должен был «вернуть казне выпускаемые ею бумажные деньги от тех, кто их имеет, от тех, кто их прячет» и таким образом обеспечить денежный оборот, почему-то не справляется. Если бы иные вожди чуть больше думали о реальном устройстве хозяйства и чуть меньше о диктатуре, то предсказать такой ход событий было бы совсем несложно: смысл денег как раз в том, чтобы служить универсальным мерилом при обмене продуктами (или «стоимостями», если пользоваться марксистской терминологией).

Рабоче-крестьянский контроль и стоящий над ним вождь не производят ничего, кроме вдохновенной риторики и запретов на нормально функционирующие механизмы товарообмена. Кто, за что и из каких ресурсов станет им платить, то есть возвращать деньги в бюджет? Чтобы изымать деньги силой, у Ленина еще нет достаточно мощного репрессивного аппарата — это ключевая проблема в его системе ценностей. Кроме того, сама идея бессмысленна, как экономическое рукоблудие: сначала раздать, потом забрать, потом опять раздать и опять забрать… Отсутствует содержательная связь между продуктом и деньгами, которые выполняют функцию экономической среды, где продукт оценивается и обменивается. В этом суть финансового обращения, но правоверный марксист Ленин своими партийными очами ее в упор не видит. В его революционной оптике все застит борьба с буржуазией. Хотя проще некуда: зачем производителю зарабатывать деньги (взамен поставляя потребителям товары и услуги), если все равно придет рабоче-крестьянский контроль и вернет казне?

Ценности бывают разные. Кому-то кусок хлеба, кому-то золоченая карета и дворец в Нескучном саду, а кому-то десятина пахотной земли или свечной заводик в Самаре. Есть и такие, кому дороже старинная книга или картина… Деньги лишь общепринятая метрика. Она далеко не идеальна (не все в мире продается и покупается), но гораздо гибче и универсальней, чем представления народных вождей о том, как человеку надлежит жить, работать и какое вознаграждение получать. Как и все, что относится к социально-экономической сфере, денежная среда неравномерна и неравновесна: где-то густо, а где-то пусто. Кто-то умный, а кто-то дурак. Кому-то дают большой кредит (под хороший проект, крепкий характер и связи), а кому-то вообще не дают. Кто-то из маленьких денег делает большие, а кто-то (например, В.И. Ленин) из больших — маленькие. Точнее, из настоящих — ненастоящие. Неравновесность и многомерность процесса дико бесит сторонников первобытной справедливости и марксистского редукционизма. И подзуживает это сложноватое для их когнитивного аппарата явление упростить. Выровнять, вытоптать, выжечь и свести к линейному взаимодействию по схеме «приказ — исполнение».

Хотя, если на минуту вынуть кипятильник из возмущенного разума и использовать его (разум) по назначению, иначе и быть не может. Люди разные. И экономические среды тоже. Они отличаются не только количеством, но и качеством денег. Разные среды, разные люди и разные группы конкурируют в глобальном социально-экономическом пространстве и производят очень разную продукцию — далеко не всегда только материальную. Разного свойства, уникальности, привлекательности и стоимости. Ну и как без универсального средства оценки их меж собой сравнивать и обменивать? Как, как. С помощью народного контроля, вот как! Чтоб по справедливости: взять все да и поделить.

Замечательная идея возвращать деньги в народную казну через аппарат внеэкономического принуждения убивает их смысл не только как средства обращения и платежа, но и как средства накопления и инвестиций. Что, вообще говоря, полностью соответствует ленинским идеалам, ибо в стандарт его мышления не вмещается гипотеза о праве личности свободно зарабатывать, аккумулировать, тратить и инвестировать средства на свой страх и риск. Удачная инвестиция подразумевает несоразмерную (с точки зрения большевиков) премию. Что несправедливо. Неудачная инвестиция несправедлива тем более: человек всю жизнь считал себя умным, смелым и дальновидным, а на практике оказался дураком. Ибо, по старой английской пословице, дурак и его деньги долго вместе не живут: fool and his money are soon apart. Такое разочарование!

Вежливый вопрос о том, кто они такие, чтобы решать, что справедливо, а что нет, относится к сфере недоказуемых очевидностей и потому остается без ответа. Несправедливо — и всё тут! Хотя несложно представить себе несколько иную версию очевидности, где справедливым выглядит право человека получать столько, сколько ему готовы платить другие, а вопрос о цене нематериальных идей, риска, поиска, таланта и пр. решает не народный контроль, а конкурентный рынок. Большая (для людей типа Ленина — определяющая) разница между двумя очевидностями в том, что во втором случае решительно некуда пристроить могучую фигуру народного вождя-вседержителя с его непререкаемыми представлениями о том, как должен быть устроен мир.

Смело взявшись за преображение действительности, В.И. Ленин довольно быстро обнаруживает, что на практике концы с концами не сходятся. Производство падает, деньги в казну не возвращаются, а трудящиеся никак не избавятся от мелкобуржуазной привычки кушать хотя бы раз в сутки. Но вождь на то и вождь, чтобы не падать духом. Он твердо знает, что все беды молодого социалистического государства обусловлены сопротивлением эксплуататорских классов и их наймитов. Сопротивление необходимо сломить. А покуда оно не сломлено, приходится печатать ничем не обеспеченные фантики, одновременно укрепляя диктатуру пролетариата и расширяя классовую борьбу. Примерно как через сто лет будет в Зимбабве и Венесуэле.

Будь на его месте кто другой, он, возможно, сказал бы трудящимся правду: мол, простите, люди православные, мы тут слегка нахомутали. Настоящих денег нет и больше уже не будет. Вы держитесь пока, доброго вам здоровья, а мы скоро новых деревянных настрогаем… Нет, настоящий вождь так никогда не скажет! По крайней мере, публично; разве что среди своих, в узком кругу. В ленинских директивах Владивостокскому Совету от 7 апреля 1918 г. так и написано: «Денежных знаков у нас теперь нет, но со второй половины апреля будет много.». С его точки зрения, это решение проблемы — как только национализированная печатная фабрика наконец подключится к работе, дензнаков будет много.

Однако с широкой публикой так прямо нельзя. Ей следует предложить вдохновляющую идейную основу. Вот как основа выглядит в докладе В. И. Ленина на I Всероссийском съезде представителей финансовых отделов Советов (18 мая 1918 г., прошло всего восемь месяцев после публикации «Грозящей катастрофы.»):

«Деньги, бумажки — все то, что называется теперь деньгами, — эти свидетельства на общественное благосостояние действуют разлагающим образом и опасны тем, что буржуазия, храня запасы этих бумажек, остается при экономической власти. Чтобы ослабить это явление, мы должны предпринять строжайший учет имеющихся бумажек для полной замены всех старых денег новыми. <…> Мы назначим самый короткий срок, в течение которого каждый должен будет сделать декларацию о количестве имеющихся у него денег и получить взамен их новые; если сумма окажется небольшой, он получит рубль на рубль; если же она превысит норму, он получит лишь часть»[37].

Речь, таким образом, о конфискационной реформе, обнулении прежней денежной массы на руках у классового врага и намерении бесконтрольно эмитировать новую (которой будет много). Первым неизбежным, предсказуемым и хорошо понятным Ленину последствием инфляционной накачки (не забыл же он, о чем сам писал в сентябре!) станет очередное ухудшение положения «именно рабочих, беднейшей части населения». Но ему уже не до них — речь об удержании власти. Рабочие вместе с беднейшей частью потерпят. А если вдруг терпение кончится — на этот случай у него набирает силу Чрезвычайная комиссия с Чрезвычайными полномочиями. Эти особо доверенные люди обеспечиваются материальными благами не за деньги, а по особому списку и разнарядке; инфляция бьет их не так сильно.

Бинарная логика марксизма говорит, что власть рождается в классовой борьбе. Основной ресурс в ней как раз рабочие и беднейшая часть населения. Их мобилизация обеспечивается неистовым напором, верой и харизмой лидера. И — не в последнюю очередь — возможностью безнаказанно пограбить более успешного соседа при отеческом одобрении со стороны вождя. Всего этого у В.И. Ленина в избытке; больше, чем у кого бы то ни было еще. Он щедро предлагает трудящимся понятные и простые решения для проблем любой сложности. Естественно, ошибочные с позиции реальной жизни и хозяйства. Но вождя не интересуют реальная жизнь и хозяйство! Вождя интересует диктатура (пролетариата). А с этим пока все в порядке.

Если пролетариат слегка поголодает и немножко поумирает, это ему лишь на пользу. Злее будет! Слава Богу, при проклятом царском режиме трудящихся народилось пруд пруди и стоят они недорого. Если честно — для него вообще ничего не стоят: расходный материал в борьбе за светлое будущее. Зато потом — он уверен и энергично делится этой уверенностью с товарищами — все будет хорошо и даже отлично. Ведь эксплуататорских и паразитирующих классов не останется! Простая мысль, что их место по необходимости займет новая партийная бюрократия (более многочисленная, зато менее эффективная), в эту удивительно устроенную черепную коробку даже не постучалась.

Хотя, кажется, куда как понятно: если деньги перестают быть хозяйственной средой для обмена произведенных товаров, кто возьмет на себя функции оценки и распределения? Как кто?! Народ возьмет! В лице его лучших представителей. Если буржуазия лишена возможности закупить товар в одном месте и доставить для продажи в другое (ради извлечения прибыли), кто вместо этого паразитирующего класса займется логистикой, разверсткой и доставкой? Опять же народ. В лице Абырвалга, Главтреста, Нарокомпрода и прочих растущих как на дрожжах ведомств. Если свободному рынку не дозволено регулировать отношения спроса и предложения, эта функция естественно переходит в руки партийных функционеров — и было бы крайне странно ожидать, что они будут ими распоряжаться в интересах какого-то там «населения».

Для этого необходимо всерьез поверить, что функционеры являют собой людей особого рода, альтруистов, обуреваемых жаждой служения обществу. Собственно, именно эту декорацию большевики и взялись городить сразу наутро после 25 октября 1917 г. И городили вплоть до конца 80-х годов. Что сопровождалось циклом кровавых операций по пересадке народу правильных очей. Ведь гораздо естественнее предположить, что монопольный контроль любой социальной группы над средствами производства и распределения будет использован не для принесения себя в жертву, а для укрепления и расширения групповой монополии. В конкретном случае с большевиками — для усиления Красной армии, ЧК, агитпропа и диктатуры (пролетариата) в благородных целях приближения мировой революции. Иными словами, зомбирование трудящихся с самого начала было неотъемлемым элементом большевистского Проекта.

Сказанное недвусмысленно подтверждалось эмпирической практикой. Однако революционная вера и выстроенная на ней «очевидность» сильнее эмпирики! По крайней мере, на короткой дистанции в три поколения.

А тут еще гражданская война. Ее Ленин тоже ничуть не боится, считает нормальным делом («социализм не может наступить иначе, как через гражданскую войну») и с легкой душой начинает 8 мая 1918 г. В это время он формулирует (но не публикует, оставляя для внутреннего пользования) Декрет о продовольственной диктатуре, который трудно понять иначе, как объявление гражданской войны. В рамках партийных манипуляций с историческими очами основные положения Декрета были опубликованы Сталиным только в 1931 г., когда он разворачивал собственную (уже вторую) войну за хлеб и нуждался в идеологическом обосновании.

Итак, 8 мая 1918 г. Ленин требует:

«…для спасения от голода, вести и провести беспощадную и террористическую борьбу и войну против крестьянской и иной буржуазии, удерживающей у себя излишки хлеба. точно определить, что владельцы хлеба, имеющие излишки хлеба и не вывозящие их на станции и в места сбора и ссыпки, объявляются врагами народа (выделено Лениным. — Д. О.) и подвергаются заключению в тюрьме на срок не ниже 10 лет, конфискации всего имущества и изгнанию навсегда из его общины»[38].

Идея войны за хлеб функционально связана с идеей уничтожения денег. Вождь решительно настаивает на абсолютной централизации, абсолютной монополии и фиксированной заготовительной цене. Тем временем с первой революционной зимы, когда он убеждал крестьян продавать хлеб по «справедливой цене» в 6 руб. за пуд, к началу лета рыночная цена в городах поднялась до 150–200 руб. Но виновато, конечно, не советское правительство, оседлавшее печатный станок, а спекулянты и мешочники. Под водопадом постоянно дешевеющих дензнаков сдавать плоды своего труда в 30 раз дешевле рынка (с тем чтобы после сделки остаться на руках с бумажками, которые через месяц обесценятся вдвое) будет только клинический идиот. Или сознательный коммунистический трудящийся — каким он мыслится вождю пролетарской революции. Клинических идиотов в России не так уж много — в связи с чем Ленину приходится делать еще один шаг вниз по лестнице озверения.

В «Тезисах по “текущему” моменту» (написаны 26 мая 1918 г., впервые опубликованы опять же Сталиным в 1931 г.) военные задачи применительно к внутренней политике выглядят уже как норма:

«1. […] Сосредоточить 9/10 работы Военного комиссариата на переделке армии для войны за хлеб и на ведении такой войны — на 3 месяца: июнь-август. 2. Объявить военное положение во всей стране на то же время. 3. Мобилизовать армию, выделив здоровые ее части, и призвать 19-летних, хотя бы в некоторых областях, для систематических военных действий по завоеванию, отвоеванию, сбору и свозу хлеба и топлива»[39].

Недвусмысленно намечена программа новой мобилизации и омоложения армии для ее использования (на 9/10!) на прежде неведомом поприще: выбивать зерно из собственного населения и территорий. Других серьезных угроз (в том числе извне) в мае 1918-го он еще не наблюдает, потому так легко и бросает армию на войну с крестьянами. «Поход за хлебом»! Пройдет совсем немного времени, и советские школьники (которые, конечно, по своей воле рыться в ленинских текстах не станут) узнают от старших товарищей, что гражданскую войну в послереволюционной России развязали эксплуататорские классы и империалистические агрессоры. Не Ильич же, который всей душой был за народ!

Начав с диковатой теоретической задачи уничтожить денежный оборот и вернуться к первобытному натуральному обмену («переход от капиталистического товарообмена к социалистическому продуктообмену» — почему-то это представляется Ленину шагом вперед), марксисты закономерно переходят к систематизированному насилию как основе нового коммунистического хозяйства. С тем чтобы, погубив миллионы соотечественников, через три года все-таки вернуться к признанию денег. Собрав на возвратном пути на голову населения все шишки, которые только может собрать дорвавшееся до власти победоносное невежество.

Почему бы им чуть раньше не задуматься о том, как в рамках безденежного социалистического продуктообмена будут улаживать экономические отношения, скажем, водитель трамвая, производитель гвоздей и автор учебника по арифметике для четвертого класса? Сколько килограммов гвоздей следует выдать автору учебника и сколько раз водитель трамвая должен его (вместе с гвоздями) бесплатно прокатить? Может, все-таки лучше позволить им взаимодействовать в денежной среде, как это уже 25 веков делает все человечество, за вычетом племен, задержавшихся в счастливом состоянии первобытной коммуны?

Нет, у Ленина принципиально иной взгляд. Он вычитал у Маркса, что будущее человечества в возврате к коммунизму. На новом витке. Не к первобытному, а к передовому, где вожди на месте набедренных повязок и ожерелий из акульих зубов носят штаны и галстуки. Но в главном вопросе экономики он солидарен с первобытными предшественниками: собственности, деньгам и частному праву у нас не место! Деньги ежедневно и ежечасно воспроизводят класс буржуазии и оставляют в его руках экономическую — а вслед за ней и политическую — власть. Уж чем-чем, но властью он делиться не намерен ни при каких обстоятельствах.

В результате воплощения этих теоретических постулатов страна быстро проходит предсказуемый путь от дореволюционной инфляции, которую он так убедительно разоблачал в сентябре 1917 г. (когда шел к власти), к революционной гиперинфляции 1918 г. (когда он власть уже получил). А отсюда уже прямой путь к коммунизму — военному, потому что иных не бывает. То есть к безденежным методам общения чекистских экспроприаторов с крестьянами на основе натурального продуктообмена хлеба на жизнь. С использованием характерных ордынских приемов — от требований за свой счет привозить зерно в «места ссыпки» (места сбора дани) и до прямого террора, сопряженного с коллективными расстрелами.

В более цивилизованных сообществах, развращенных понятиями права и частной собственности (и в силу этого далеко ушедших от всех форм коммунизма — как первобытного, так и современного), такой обмен зовется грабежом. Отчетливым признаком социокультурной деградации является и «самоочевидный» откат от индивидуальной ответственности к солидарной (коллективной), которая в Средние века называлась круговой порукой и использовалась азиатскими сборщиками дани для быстрого и эффективного наказания общин за недоимку. Индивидуальная ответственность подразумевает индивидуальное право, индивидуальные претензии, индивидуальное судебное разбирательство и пр. Большевистская практика строится на противоположных началах: вина априори возлагается на социальные группы, которые приговариваются к уничтожению «судом истории», «судом народа», «именем революции» и т. п.: буржуазия, кулаки, враги народа…

Террор позволяет устранить организованное сопротивление. Но он не решает экономических проблем — в первую очередь проблемы голода. Что остается делать вождю в штанах и в галстуке? Купить продукты крестьянского труда он не может, денег нет. По крайней мере, настоящих. Сам же истребил денежную среду с благой целью добить буржуазию. То, что советская власть напечатала взамен, деньгами назвать трудно. Остается уповать на боевые действия вздыбленных масс — точнее, их партийного авангарда — против производителей хлеба. На тотальную экспроприацию. Это работает, пока есть что экспроприировать. То есть сегодня в отношении хлеба, произведенного вчера. А завтра?

Начинается то, что в агиографическом эпосе получило название «битва за урожай». Только не в аллегорическом, а в самом прямом смысле: война с крестьянами с целью изъять продукты их труда. В ленинской картине мира доминируют две первобытные ценности: абсолютная монополия и абсолютная централизация. В сущности, они сводятся к одной: абсолютное господство. Эта удивительная голова на уровне очевидности убеждена, что лучше всех знает, как устроен мир. И, главное, как он должен быть устроен. Поэтому щедро раздает невыполнимые обещания, жестоко карает за их невыполнение и громит любого, кто предлагает альтернативные подходы.

Например, истребляет (пока морально) профессора В. Г. Громана, марксиста-меньшевика, который предлагает поднять закупочные цены, чтобы мотивировать село к продаже хлеба. С точки зрения Ленина, это не только глупость, но и подлость. Во-первых, разовым повышением цен кулак не удовлетворится и потребует повышать еще и еще. Это верно: под ливнем дешевеющих дензнаков ожидать другого поведения от продавца было бы странно. Осталось выяснить, кто же открыл финансовые шлюзы в стране Советов — ужели лазутчики капитализма? Во-вторых, покупая хлеб у сельской буржуазии, рабоче-крестьянская власть укрепляет ее финансовое могущество, собственными руками подкармливая классового врага. Каждому, кроме подкупленных «за малую толику» агентов капитала, очевидно, что буржуазию надо добивать сейчас или никогда! Репрессиями и систематизированным террором вышибая из нее хлебные излишки для продолжения революции.

Философский вопрос о том, чего ради мужики, из которых революционные баскаки только что выколотили «излишки», будут на следующий год удобрять почву, проводить сев, расширять запашку, в когнитивный аппарат вождя не наведывается. Главное, уничтожить буржуазию и насильственно (NB: непременно насильственно!) внедрить коллективизм. После чего обязательно наступает пролетарское счастье. В наброске программы для VII съезда РКП(б) он так и пишет:

«— Принудительное объединение всего (выделено Лениным. — Д. О.) населения в потребительско-производительные коммуны. Не отменяя (временно) денег… сделать обязательным, по закону, проведение всех таких сделок через потребительско-производительные коммуны.

— Немедленный приступ к полному осуществлению всеобщей трудовой повинности. (Чуть позже эта идея получит оформление в виде принудительной мобилизации в трудовые армии. — Д. О.).

— Неуклонные, систематические меры к. замене индивидуального хозяйничанья отдельных семей общим кормлением больших групп семей (общественное питание, Massenspeisung)»[40].

Формулировки и лозунги — из Европы. Правда, с задержкой на два-три поколения, когда там были в моде совсем уж диковинные утопии безденежного равенства и казарменной справедливости; отечественная публицистика отразила их в алюминиевых снах Веры Павловны у Чернышевского. Но практика идео-кратического воплощения в жизнь — отчетливо азиатская. Разница в том, что в Европе мечты об обществе как едином отлаженном механизме производства и потребления были лишь одним из многих конкурирующих идейных течений, причем со временем все более маргинальным. В советской же России они стали не просто мейнстримом, но единственно разрешенной картиной мира.

Да, и еще раз про политкорректность. Если тов. Ленину можно противопоставлять азиатскую практику царизма его внешним европейским манерам, то почему нам нельзя? Тем более при большевиках разрыв стал намного очевиднее. В статье «Столыпин и революция» Ильич говорит так:

«Погромщик Столыпин подготовил себя к министерской должности. истязанием крестьян, устройством погромов, умением прикрывать эту азиатскую «практику» — лоском и фразой, позой и жестами, подделанными под «европейские»[41].

После захвата власти марксистами-большевиками истязания и расстрелы крестьян (с целью отжать у них «хлебные излишки») из отдельных преступных эксцессов превратились в рутинную норму государственного менеджмента. Равно как в сфере «социалистического самоопределения наций» былое ущемление национальных прав сменилось прямыми погромами целых этнических групп («народов-предателей», «безродных космополитов» и пр.) в качестве государственной политики. Не говоря про отчетливо «азиатскую» манеру сталинской организации голосования, для дореволюционной России просто немыслимую.

Так где же, если пользоваться ленинской дихотомией, больше «азиатского»: до революции или после?

Было бы крайне любопытно посмотреть, как мысль о мобилизации в трудовые армии, принудительном объединении людей в кооперативы и замене семейного питания организованным кормлением больших групп (это напоминает стойловое содержание крупного рогатого скота или пищеблок в казарме или тюрьме) приживется в какой-либо из заметных европейских стран. В отдельном европейском монастыре, общине или секте — возможно. Но в масштабе целого государства? Для такого все-таки надо быть Лениным, Энвером Ходжой, красными кхмерами или Мао Цзедуном. Собственно, и в России подобные идеи в конце концов не прижились. Но по пути к этому ожидаемому финалу страна потеряла недопустимо много крови, времени и материальных ресурсов.

Естественное движение к многомерной (тернарной, в терминах Ю.М. Лотмана) европейской культуре было насильственно прервано в 1917 г. откатом назад, к бинарному боевому коду: либо «за народ» (в лице его вождей), либо «за буржуазию». Понимание того, что буржуазия есть органичная часть народа, подобно тому как порождающие буржуазию города есть органичная часть антропогенного ландшафта, а деньги есть органичная часть экономики, революционным марксистам было глубоко чуждо. Остановить их вздорные эксперименты могла лишь грубая материальная практика. Которая в итоге это и сделала — но с недопустимой задержкой. Потратить три поколения на то, что в условиях открытой (мирной и несравненно более дешевой) полемики и конкуренции идей заняло бы никак не более одного поколения, непозволительная роскошь даже для такой богатой страны, как Россия.

Но Ленин на то и вождь (с отчетливой тягой к идеократии), чтобы беспощадно и безоглядно истреблять конкурентов вместе с их идеями. Он несет народам свет Истины — и этим все сказано.

В коммуникативной памяти советского человека кровавый фестиваль иде-ократического невежества, развязанный в октябре 1917 г., прикрыт образом доброго дедушки, принимающего ходоков в Кремле, помогающего крестьянам преодолевать временные трудности и вместе с Ф.Э. Дзержинским размещающего беспризорников в детские дома на месте помещичьих усадеб. Вопрос об их предшествующем вкладе в расширенное производство беспризорников (оно стало следствием умерщвления родителей и ближайших родственников — сотен тысяч производителей хлеба, врагов народа) в коммуникативной памяти не актуализирован. Как и вопрос о беспощадной, но тоже быстро проигранной войне с денежными знаками.

Победоносный в теории и губительный на практике ленинский духовный взлет через три года завершился возвратом к осознанию необходимости экономических стимулов, частного интереса, твердой валюты. Короче говоря, НЭПом. Оно бы и замечательно, но за практическое обучение истово верующего вождя азам политической экономии Россия заплатила примерно десятью миллионами жизней. По разным оценкам, от пяти до пятнадцати, считая эмиграцию. Не говоря про даром растраченное общественно-полезное время, разрушенную экономику и убитую инфраструктуру.

Что характерно, в текстах В.И. Ленина времен перехода к НЭПу нет ни тени сожаления или рефлексии. Так же нахраписто, как три года назад (когда он утверждал, что свободный рынок «хуже колчаковщины», а хлеботорговец «хуже разбойника», и требовал больше расстрелов), теперь он раздает директивы по восстановлению прав частника: «…не сметь командовать!» Вспомнить, что совсем недавно об этом предупреждал меньшевик Громан (а до него «легальные марксисты», не говоря о трудовиках и кадетах), ему в голову не приходит. А если приходит, то эти воспоминания и вытекающие из них логические следствия он отбрасывает как знак слабости: меньшевик не может быть прозорливее большевика. Тем паче самого главного в мире! Большевик всегда прав, даже если чуть-чуть ошибается, потому что за ним открытая Марксом правда истории. А что до развала экономики здесь и сейчас, так это вообще не аргумент в великой битве идеократических ценностей. Подумаешь, какие-то там миллионы загубленного народонаселения. Капиталисты больше погубили!!

Ранней весной 1921 г. вождю становится ясно, что заехали не туда. Не вообще, а только с рублями. Вообще-то все правильно, просто отдельные перегибы. 15 марта Х съезд РКП(б) принимает резолюцию с поручением ЦК: «…пересмотреть в основе всю нашу финансовую политику и систему тарифов и провести в советском порядке нужные реформы». Формула «нужные реформы» красноречива: необходимость перемен уже понятна, но в чем конкретно они должны заключаться, пока неведомо. Лето 1921 г. уходит на обсуждение вариантов — слава Богу, в стране еще остались специалисты. Консенсус состоит в том, что советские дензнаки не способны выполнять функцию средств обращения, платежей (особенно крупных), накопления и кредитования, то есть основные функции денег, и потому нуждаются в замещении твердой валютой. Расхождения касаются вопроса о том, как правильней это оформить: рубить собаке хвост сразу или по частям.

В итоге был избран второй вариант, допускающий в течение некоторого времени параллельное хождение старого дензнака для исполнения мелких платежей и нового, привязанного к золоту, — как инструмента кредитования, накопления и пр. Сюжет, скорее всего, не оптимальный — нормальные твердые деньги сразу перетянут одеяло на себя и ненормальные старые станут терять смысл и стоимость еще быстрее, чем до реформы. Но все равно спасительный: лучше так, чем никак.

Вменяемым экономистам (Ленин, три года потоптавшись в кровавом месиве, вынужденно склоняется к их точке зрения) давно ясно, что деньги имеют смысл, только если владелец может их применять по всему экономическому спектру, приобретая то, что считает нужным в данное время в данном месте. В том числе золото и иностранную валюту. Вообще-то, этого недостаточно, потому что деньги, чтобы служить по-настоящему комфортной средой для развития экономики, должны также иметь право приобретать и средства производства. Землю в том числе. Но так далеко продвинуться в сторону вменяемости пролетарские вожди еще не готовы. Земля и промышленность не продаются! Это святое; даже не обсуждается. Индустрия должна принадлежать народу. То есть выступающим от имени народа вождям.

Более того, марксистские идеократы отлично понимают, что даже половинчатый переход к конвертируемой валюте сильно сужает сферу их гегемонии и отодвигает их на второй план. Естественно, они недовольны. Как это «не сметь командовать»? Они же больше ничего не умеют. 28 сентября 1921 г., ознакомившись с содержанием декрета Совнаркома о переходе к конвертируемой валюте и верно смекнув, куда дует ветер, Президиум ВЧК за подписью зампреда Уншлихта и замначальника Экономического управления ВЧК Юровицкого (первые лица Конторы все-таки предпочли остаться в тени?) обращается в ЦК РКП(б) к В.М. Молотову с весьма жестким заявлением:

«Президиум ВЧК… доводит до Вашего сведения, что считает нецелесообразной и вредной скупку золота, платины и иностранной валюты в пределах РСФСР в качестве постоянной меры и считает редакцию означенного декрета весьма несовершенной, могущей ввести в заблуждение обывателя и внушить ему желание истолковать этот декрет в том смысле, что хранение вышеозначенных ценностей вопреки предыдущим декретам отныне является допустимым и ненаказуемым»[42].

Формулировки блистательны: авторы как бы даже и представить себе не могут, чтобы Совнарком выступил с такой чудовищной антисоветчиной. Просто, видимо, редакция подкачала. Она может внушить желание и ввести в заблуждение… Ввести кого? Конечно, не народ, неусыпными заботами о котором ВЧК живет и дышит с самого рождения, но жадного и мерзкого обывателя, которого следует держать в стальных клещах диктатуры.

Поэтому стальные клещи настойчиво предлагают исправить ошибку:

«Президиум ВЧК считал бы целесообразным указанного декрета не издавать, об его издании поместить опровержение, а взамен издать официальное постановление, в котором было бы предложено всем гражданам в течение определенного срока сдать. все имеющееся у них на руках золото, платину, серебро в слитках, песке и порошке, а также всю иностранную валюту с указанием о том, что за все сданное Наркомфин будет уплачивать по ценам, соответствующим курсам на иностранных рынках, и отметкою о том, что все вышеуказанные ценности, обнаруженные у лиц и учреждений после указанного срока, будут беспощадно конфисковываться, и виновные в хранении наказываться тюремным заключением или принудительными работами от 1 до 2 лет»[43].

Две конкурирующие позиции. Совнарком пытается восстановить питательную денежную среду (обычно ее уподобляют кровеносной системе) для умирающей экономики и оживить механизм, позволяющий государству эмитировать твердую валюту — хотя и в ограниченных масштабах, привязанных к реальным темпам роста. Чекисты предлагают обратный вариант, основанный на изъятии подкожных запасов обывателя, с тем чтобы опять кормить его макулатурой по мифическому «курсу на иностранных рынках». Советские дензнаки на иностранных рынках курса не имели, а если бы имели, то он сегодня был бы хуже, чем вчера, а завтра хуже, чем сегодня. Даже чекистам понятно, что дураков сдавать золото и валюту по такому «курсу» не найдется, поэтому их радушное предложение завершается классово близкой угрозой отобрать и посадить.

Источник расхождений подозрительно напоминает системный конфликт между нынешними силовиками и либералами. Ленинские экономисты, по необходимости вынужденные воспринимать объективную реальность, понимают, что надеяться на урожай можно, во-первых, если инвестировать в землю реальные семена, а не лозунги. И, во-вторых, если гарантировать сеятелю возможность воспользоваться плодами своего труда в своих хозяйственных интересах. Уплатив, понятное дело, налог государству, которое взамен обязуется защищать его собственность, доход и права. Но в корпоративном разуме чекистов доминирует иная схема. В сегодняшних терминах ее бы назвали «наезд — откат». Она исходит из «самоочевидного» права на безвозмездное изъятие ресурсов обывателей. От имени народа, само собой. Так действовали средневековые кочевники: наехали, забрали дань, откатились. Всем стоять, бояться, выполнять разнарядку. Ждите, скоро вернемся! А тем временем хоть трава не расти… Откуда берется хлеб, твердая валюта, золото в слитках, песке и порошке, их вообще не волнует. Но свое место во главе экспроприационной цепочки они знают туго.

Как и почему в тумбочке заводятся деньги, Ленин до поры тоже не очень задумывался. Он уверен, что главное взять тумбочку под рабочий контроль, свергнуть царя и помещиков, а там все само собой образуется. Освобожденный пролетариат произведет! Про то, что буржуазия брала на себя менеджерские функции, инвестиционные и кредитные риски, разрабатывала стратегии, выстраивала технологические цепочки, подбирала и обучала рабочую силу и строила не только производство, но и весь окружающий его комплекс бизнес-процессов (по-английски это называется to run business — носиться с бизнесом), он просто не думал. Как и про то, что торговый капитал (который в его представлении умеет только наживаться и паразитировать) на самом деле выполняет важнейшие и зачастую неочевидные функции оценки спроса, поиска оборотного капитала, закупки, доставки, организации торговой сети, контроля качества и пр. И все это тоже стоит денег, правда?

Нет!! Во-первых, это несправедливо, а следовательно, неправильно. Во-вторых, это нематериальная ерунда; фу-фу, как говорил Чичиков, одно воображение. Любая кухарка справится! И вот вдруг в 1921 г. даже Ленину становится очевидно, что дело чуть сложней, чем рассказывали Маркс с Энгельсом. Пропасть между социальным мифом и практической жизнью оказалась неожиданно глубокой. Что в нее провалились миллионы сограждан, его, как истинного вождя, не тревожит. Черт с ними. А вот реальную угрозу потерять власть он ощутил очень остро. Особенно после Кронштадтского мятежа революционных матросов. И врубил реверс.

17 октября 1921 г. вождь обращается к Н.Н. Крестинскому (видный партиец и советский финансист, еще недавно член Оргбюро ЦК партии) с просьбой прикинуть и рассчитать хотя бы самый общий и грубый план «восстановления нашей валюты»[44]. Аналогичные задания розданы и другим видным специалистам. Их рекомендации часто противоречат друг другу, а ему надо на чем-то остановиться. Оказывается, принимать ответственные решения дьявольски трудная работа. Это вам не кровавый режим свергать. В записке Крестинскому он формулирует задачу так: «Надо приступить, и поскорее, к тому, чтобы путем такого или подобного расчета начать нам реформу нашего, совсем запущенного, ни с чем не сообразованного, стихийно, бессистемно вспухшего бюджета».

Позвольте, товарищ! Как это «ни с чем не сообразованного»? Очень даже сообразованного: во-первых, со всепобеждающим учением Маркса — Энгельса; во-вторых, с революционными указаниями тов. Ленина образца 1918 г. Вы, может, подзабыли слегка? Так перечитайте собственные сочинения.

И как это «стихийно и бессистемно вспухшего»? Любому советскому школьнику известно, что социалистическое хозяйство сильнее капиталистического как раз тем, что устраняет стихийность и бессистемность, учреждая взамен планомерное поступательное развитие в соответствии с объективным законом неуклонного удовлетворения постоянно растущих материальных и духовных потребностей трудящихся. Разве не ради этих очевидных преимуществ трудящиеся выпускали друг другу кишки, жгли дома, зимовали в мерзлых городах, миллионами мерли от голода, тифа и испанки?

А теперь, значит, «стихийно и бессистемно»… Всего три года прошло. Когнитивный диссонанс, батенька.

К декабрю 1921 г. Ленин определяется с общими направлениями денежной реформы — не оптимальными, но вменяемыми. В любом случае лучше, чем то, что он творил с экономикой и народом три предыдущих года. В кильватер к вождю пристраивается и Сталин, аппаратные позиции которого сильно ослабли после поражения от Пилсудского. Кстати, в справке Наркомфина, представленной В.И. Ленину Г.Я. Сокольниковым 14 февраля 1922 г. (впервые публикуется в той же книге «Денежная реформа 1921–1924: создание твердой валюты»), об этом неприятном для Сталина факте есть прямое напоминание. Среди прочих данных о состоянии золотого фонда на 1 февраля 1922 г. отмечено, что вся валютная выручка Внешторга за 1921 г. составила 9 млн рублей (золотом). При этом предстоящий в 1922 г. обязательный платеж Польше по мирному договору (контрибуция после военного поражения) составляет 30 млн руб. — естественно, золотом же. Правительство обязано отдать Пилсудскому в три с лишним раза больше, чем заработало на всем экспорте! Если же взять весь объем золотого фонда РСФСР (276,1 млн руб., включая золото, серебро, платину и иностранную валюту), то на обязательные выплаты Польше уйдет более 10 %. Ленин, конечно, платить не стал, уничтожив последние крохи международного доверия к России и того эфемерного явления, которое сегодня именуют «инвестиционным климатом».

Короче, спасибо деду за победу. Сознавая свои геополитические заслуги, И.В. Сталин на заре НЭПа ведет себя подчеркнуто скромно и смирно следует за начальством. В обширной статье под названием «Перспективы» (опубликована в «Правде» 18 декабря 1921 г., когда Ленин уже определился с курсом на реформу), он убедительно разъясняет трудящимся преимущества либеральной экономической модели, защиты прав и свобод производителя:

«Теперь дело идет уже не о том, чтобы сохранять землю за крестьянином, а о том, чтобы обеспечить крестьянину право свободного распоряжения продуктами этой земли. Без такого права неизбежны: дальнейшее сокращение запашек, прогрессивное падение сельского хозяйства, паралич транспорта и промышленности (от бесхлебья), разложение армии (от бесхлебья) и, как результат всего этого — неминуемый развал фактического союза рабочих и крестьян. Снятие разверстки и прочих подобных ей препон является первым шагом на новом пути, развязавшим руки мелкому производителю и давшим толчок к усиленному производству продовольствия, сырья, и прочих продуктов. Без приведения в порядок денежного обращения и улучшения курса рубля наши хозяйственные операции как внутренние, так и внешние, будут хромать на обе ноги»[45].


Плакат 1924 г. Характерная для начала НЭПа попытка описать буржуазные реформы революционной фразеологией. Автор М.М. Черемных (1890–1962). Учился у К. Коровина и С. Малютина. Карикатурист, лауреат Сталинской премии (1942), народный художник РСФСР, действительный член АХ СССР. Автор первого «Окна РОСТа», «Окон ТАСС», иллюстратор сатирического журнала «Крокодил». Источник изображения: https://www.historyworlds.ru/gallery/raznye-temy-iz-istorii/sssr1/ cccp-plakat/&fstart = 26


Золотые слова! Вот и разверстка, оказывается, «препона», и право свободного распоряжения производителю необходимо обеспечить, и курс рубля улучшить. Непонятно одно: что мешало тов. Сталину сформулировать эти глубокие мысли год, а лучше два-три года назад? Видимо, примерно то же, что вместо слова «голод» заставляет его использовать изящный эвфемизм «бесхлебье», а в последней фразе статьи со свойственной большевикам уверенностью констатировать уже состоявшееся «улучшение настроения крестьян — что с несомненностью подтверждается прекращением массового бандитизма». До того, стало быть, у крестьян настроение было неважное и они его проявляли в виде массового бандитизма…

Понятно, речь идет об антоновском восстании на Тамбовщине, где против большевиков поднялось более 40 тыс. крестьян. Для улучшения их настроения пришлось бросить регулярные войска под командой Тухачевского и Уборевича, а также части ВЧК под началом Ягоды и Ульриха. Считается, что именно тогда власть (потому что народная!) впервые в мировой истории применила против своего народа химическое оружие — ядовитые газы.

Насильственное изъятие хлебной дани пришлось все-таки приостановить. Позиция Ленина пока недоверчиво-половинчатая: деньги и бюджет ему нужны настоящие, а частная собственность и права понарошку. В раздраженном письме основному разработчику финансовой реформы Г.Я. Сокольникову от 2 мая 1922 г. (оно было опубликовано лишь в 1959 г.) Ленин приоткрывает свое отношение к народному благосостоянию. И к рынку тоже. Подлый рынок, оказывается, научился так быстро вздувать цены после очередной инфляционной накачки, что партия даже не успевает как следует прокатиться на шее трудящихся благодаря эмиссионной халяве — когда цены еще прежние, а свежих денег в руках правительства прибавилось и можно некоторое время покупать труд населения по старой цене. С тем чтобы рубли обесценились уже потом, на руках рабочего класса и беднейшего крестьянства. Вынудив их приобретать продукты уже по новым, вздутым ценам. «…Рынок почти научился, по-видимому, так быстро вздувать цены вслед за ростом эмиссии, что эмиссия перестает извлекать из населения какие бы то ни было реальные ценности…» — обижается вождь[46].

Эту своеобычную логику Ленин использует как аргумент против идеи Сокольникова о рыночном «хлебном займе». И правда, как можно иметь дело с рынком, если на благородную попытку партии с помощью необеспеченной эмиссии извлечь из населения какие бы то ни было реальные ценности тот отвечает бессовестным вздуванием цен?!

Не напомните, как звали джентльмена, который в сентябре 1917 г. клеймил Временное правительство за безответственную эмиссию («выпуск бумажных денег является худшим видом принудительного займа… он ухудшает положение всего сильнее именно рабочих») и объяснял, что диктатура пролетариата в два счета решит эту проблему? Принципиальная разница между «тогда» и «сейчас» в том, что тогда деньги печатало (надо сказать, заметно сдержанней) социал-демократическое правительство Керенского, следовательно эмиссия была антинародной. А сейчас, забыв про тормоза, этим занимается правительство большевиков во главе с Лениным. Следовательно, эмиссионный грабеж народу только на пользу. Хотя, возможно, во вред обывателю. Неужели непонятно? Ну, тогда вам надо подучить диалектику…

Терять силовой контроль над завоеванным населением Ильич ничуть не намерен и требует от Сокольникова не столько рыночных мер, сколько административно-революционных. В первую очередь повышения «сбора всяких налогов». В марте 1922 г. в письме Л.Б. Каменеву (оно тоже опубликовано лишь в 1959 г. — не мог же И.В. Сталин допустить, чтобы советские граждане узнали, что по ключевым вопросам Ленин консультировался с кем-то еще, кроме него, тем более с Каменевым) вождь пишет о необходимости обязательно сохранить монополию внешней торговли. Следующий, еще более важный тезис звучит так:

«Величайшая ошибка думать, что НЭП положил конец террору. Мы еще вернемся к террору и к террору экономическому»[47].

Да уж, конечно, вернутся. Куда им без террора…

Что касается Сталина, то он внимательно слушает и крепко запоминает. Но по-прежнему старается не высовываться. 6 октября 1922 г. на Пленуме ЦК (Ленин по слабости здоровья не участвует) Сокольникову при поддержке Бухарина удается продавить резолюцию, заметно смягчающую госмонополию на внешнюю торговлю. Что дает производителю хлеба дополнительный стимул повышать урожайность в расчете выйти на международный рынок, где функционируют доброкачественные импортные деньги. Сталин вместе с большинством поддерживает Сокольникова и Бухарина. Ленин (понимая, что гегемония уходит из рук) задним числом устраивает скандал и требует отстрочить решение до следующего Пленума в декабре. Партия соглашается. Декабрьский Пленум послушно принимает позицию Ленина и отменяет решение октябрьского Пленума (чем заметно снижает экономическую отдачу реформ и пользу от появления в стране твердой валюты). Сталин сразу пересматривает свою прежнюю позицию — и опять вместе с руководством.

Удивительно, но в глазах большинства современников то героическое время отмечено тремя очевидностями: во-первых, гражданскую войну против молодой Советской республики развязала буржуазия; во-вторых, большевики в ней победили, потому что их идеалы соответствовали глубинной тяге русского народа к коллективизму и общинности; в-третьих, вся эта кровавая карусель была затеяна ради повышения жизненного уровня трудящихся. Вся троица вместе и каждый тезис по отдельности — заурядный агиографический фейк. Однако же работает! Идеология и пропаганда в очередной раз оказываются сильнее материальной действительности.

Еще удивительнее, что через три-четыре года после начала НЭПа партия с той же решительностью начинает его крушить. Строго по лекалам 1918–1920 гг., только чуть аккуратней. Чемпионы мира в беге по граблям. Здесь потребуется более внимательный взгляд. Драма рождения и убийства ленинского червонца отражена в официальных советских документах, которые опубликованы уже после крушения СССР — в книге «Как ломали НЭП. 1928–1929»[48] и особенно в упомянутом ранее издании «Денежная реформа 1921–1924 гг.».

Совершенно понятно, почему принципиальный противник денег, капиталистического товарооборота и вообще капитала В.И. Ленин, непринужденно положивший миллионы людей в последнем и решительном бою против этих идолищ, через три-четыре года после революции вдруг затеял возрождать конвертируемую валюту и рыночные отношения. Потому что: 1) экономика стоит, в стране лютый голод; 2) нечем кормить армию, силовиков и номенклатуру — опору режима; 3) восстания матросов и крестьян; 4) промышленного производства нет вообще, а потребление висит на ниточке бартера, то есть на безденежной меновой торговле, или «мешочничестве» (это и есть тот самый натуральный продуктообмен, за который так ратовали большевики; теперь он им почему-то категорически не нравится); 5) эмиссия перестала приносить даже кратковременное облегчение, а цены растут на 30 и более процентов в месяц.

Если без поправок на две деноминации в течение 1922 г., то бумажный «совзнак» в 1923 г. котировался к дореволюционному золотому рублю в отношении 1 к 50 млрд (чистое Зимбабве или Венесуэла). Когда деньги дешевеют каждый день (и это не метафора!), нелегко врать про преимущества планового социалистического хозяйства. На практике не удается даже элементарно свести дебет с кредитом по итогам суток: утром дензнаки стоят дороже, чем вечером. Какой кредит, какое производство, какие налоги, какое, прости Господи, плановое хозяйство?

6 февраля 1922 г. замнаркома финансов А.М. Краснощеков конфиденциально докладывает Ленину:

«Налоги ничего не приносят, кроме недовольства населения: их уплачивают мелкими денежными купюрами, возами 100, 250, 500 рублей, которые мы сжигаем по получении»[49].

Когнитивная петля затягивается. Налоги утратили смысл: проще напечатать новых никчемных дензнаков, чем даром злить людей, собирая возы макулатуры. В печку их! Даже большевикам (впрочем, далеко не всем!) наконец становится очевидно, что требуется возвращение к вменяемой валюте. Которая одна может вернуть крестьянину экономический стимул к производству хлеба. Но это означает конвертируемость рубля, раскрепощение рынка и ослабление рабоче-крестьянского контроля…

Ленин не верит и упирается до последнего. В письме 3 марта он не только успокаивает тов. Каменева обещанием вернуться к террору, но и сообщает, что нарком финансов тов. Сокольников «в практике торговли (имеется в виду торговля трансграничная, то есть экспорт. — Д. О.) ничего не смыслит. И он нас погубит, если ему дать ход»[50]. «Нас» — это кого? Если большевиков с их военным коммунизмом, то, пожалуй, верно. Иностранцы будут платить деньгами более высокого качества, каких у Ленина с его братвой нет. То есть финансовая конкуренция заведомо проиграна. Вариант с улучшением собственной валюты Ильичу как серпом-молотом по известному месту: он означает возрождение частной собственности и буржуазии, которая опять-таки выигрывает экономическую конкуренцию у большевиков. Для сохранения своей группировки при власти вместе с ее выморочной идеологией и неконкурентоспособным хозяйством он видит лишь одну возможность — изоляция (извне) и террор (внутри): «Иностранцы иначе скупят и вывезут все ценное… Монополия есть вежливое предупреждение: милые мои, придет момент, я вас за это буду вешать».

В мае 1922 г. он опять требует от Сокольникова повышения налоговых сборов. Хотя еще в феврале ему доходчиво объяснили, что процедура бессмысленна: советские дензнаки, как мотыльки-однодневки, неспособны выполнять даже самую простую функцию мерила стоимости и средства обращения. Не касаясь накопления и инвестирования. Лишь к осени 1922 г. экономическая действительность клювом жареного петуха смогла продолбить дырочку в его марксистском железобетоне. Итого, считая с марта 1921 г., полтора года на осознание очевидного. Революционное невежество преодолевается дьявольски медленно и стоит дьявольски дорого.

Возврат к нормальной денежной единице как универсальной экономической шкале, позволяющей установить баланс между стоимостью пуда картофеля, килограмма гвоздей, того самого учебника арифметики и труда вагоновожатого, был необходим чисто технически. Иначе невозможно! Надо быть истинно верующим вождем люмпен-пролетариата, чтобы не подумать об этом заранее. Блистательная идея возврата от денежного товарооборота к натуральному продуктообмену показала себя во всей первобытной красе. Чтобы это осознать, политическому авангарду понадобилось четыре года. Конечно, ему пришлось нелегко. Сначала, апеллируя к варварским инстинктам, в борьбе за гегемонию истребить носителей более сложного знания и опыта. Затем, доведя страну с самыми высокими темпами промышленного роста (подробнее о дореволюционных темпах поговорим позже) до состояния людоедства, предпринять «временное отступление». На прощание оптимистично пообещав вернуться — то ли как Карлсон, то ли как Терминатор. К террору вообще и к экономическому террору в частности.

Вернуть деньгам функцию средства обращения — самая первая и простая задача. Ее можно решить и с помощью деревянного рубля, лишь бы не слишком галопировал. Сложнее задача второго уровня: дать производителю инструмент для оценки издержек, спроса и прибыли, чтобы он мог принять ответственное решение — начинать волынку с производством или не стоит. Есть и третий, самый высокий уровень: доверие к финансовой политике и властным гарантиям. Если ожидаемая прибыль невелика, в любой момент может быть изъята пролетарскими рэкетирами, да еще измеряется в сомнительных бумажках (инвестировал миллион, заработал три, а приобрести на них можешь меньше, чем на миллион в начале цикла), то лучше не дергаться, сидеть ровно и ждать начальственных указаний.

В настойчивом предложении не дергаться, сидеть ровно и держать руки за спиной — скрытый смысл социализма. Точнее, дергаться можно — но лишь по разрешенным направлениям. Выступать с трудовыми починами, выдвигать встречные планы, делом откликаться на партийные инициативы. Это приветствуется и открывает путь к карьерным вершинам. А там уж Хозяин (Вертикаль, Корпорация, «тайный Орден меченосцев»…) определит, куда тебя бросить и чем загрузить. Установит производственные нормы, накажет за невыполнение, поощрит за усердие. Для восстановления рабочей силы обеспечит казенным кормом (не досыта и без баловства), жильем (теснее, чем при царе) и культурным досугом. В идеале, если Хозяин добрый, может даже выделить немного денег на реализацию личных потребностей. Но только деревянных! Чтобы имели покупательную способность лишь на обнесенной железным занавесом территории.

Все в этой модели замечательно, но отсутствие конкуренции и заинтересованности на всех этапах производственного процесса (в том числе связанное с негодной валютой) закономерно приводит к интегральному снижению качества и количества продукции. Тут ничего не попишешь, даже основоположники марксизма понимали, что свободный и положительно мотивированный человек трудится эффективнее подневольного и отрицательно мотивированного (кнутом, штыком и продуктовыми карточками). Правда, среди мотивационных механизмов СССР была еще звонкая пролетарская песня и безудержная вера, опирающаяся на социальный миф им. Ж. Сореля. Но скоро выяснилось, что этого недостаточно. К 1922 г. Ленин убедился в справедливости этих соображений на личном опыте, внезапно обнаружив, что после успешных социалистических преобразований ему нечем кормить войско и партийных начальников среднего уровня. Цветной бумаги напечатано много, а купить нечего. Да и труд освобожденных пролетариев что-то не радует отдачей.

Реванш № 1, катастрофа № 2

С переходом к твердой валюте и НЭПу все более-менее понятно: уперлись рогом в материальные ограничения — пришлось развернуться. Труднее понять, зачем после быстрого восстановления экономики большевики эту твердую валюту опять затеяли истреблять. Честно причину они, конечно, не назовут. Но цифры говорят лучше слов. Общая канва событий, исходя из опубликованных в том же сборнике партийных документов «Денежная реформа 1921–1924 гг.», такова.

Через два года после возрождения конвертируемой валюты годовой (!) темп прироста промышленного производства достиг 57 %. Сегодня это назвали бы восстановительным ростом. Взрывным; главным образом, в легкой промышленности. Но не только. Про сельское хозяйство нечего и говорить — оно отозвалось подъемом буквально сразу же, благо инвестиционный цикл короткий. Голод исчез, как кошмарный сон, — всего за год. В целом за 1922–1925 гг. производство сельскохозяйственной продукции выросло в 1,4 раза. Потребительские цены снизились на 20 %. Зарплаты (в новой твердой валюте) поднялись. Сальдо внешнеторгового баланса стало положительным; доходы бюджета выросли в разы, объем накоплений (сегодня это назвали бы внутренним инвестиционным потенциалом) составил сотни миллионов золотых рублей. К 1926 г. национальный доход достиг довоенного уровня.

Естественно, советская власть с такими результатами примириться никак не может. Ленина, затеявшего НЭП, уже нет в живых. Ежели дело и дальше так пойдет, то партия большевиков с ее руководящей и направляющей ролью вообще окажется лишней. Капиталисты на концессионной основе строят железные дороги, производят кирпич, гвозди и строевой лес. С помощью рынка продают мужикам. Мужики со своей стороны сеют хлеб, тоже везут на рынок. Продают за конвертируемый русский (советский) рубль. Богатеют. Расширяют производство. Везут больше хлеба, получают больше прибыли — даже на фоне снижения цен из-за конкуренции. Опять богатеют. Кто-то больше, кто-то меньше. Несправедливо. А главное, чистой воды реставрация капитализма! Ну да: классическая схема нормальных рыночных отношений между городом и деревней, описанная еще в «Коньке-Горбунке»:

«Братья сеяли пшеницу
Да возили в град-столицу:
Знать, столица та была
Недалече от села».

Все замечательно, но где в этой пасторали место для товарищей Зиновьева, Каменева, Сталина и Троцкого с их закаленными в революционных боях сподвижниками? Собирать с мужиков налоги, блюсти законы и распоряжаться лишь той частью национального дохода, которая через установленные платежи поступает в бюджет? Смиренно наблюдать, как зона ручного управления и безраздельного волюнтаризма сокращается, а частный капитал, напротив, встает на ноги, усиливается и того гляди заявит свои права на политическое представительство? То есть, по сути, возвращаться к статусу буржуазного правительства, полномочия которого ограничены бюджетом, законами, судами, парламентом, правом частной собственности?! Нет, не на тех напали! В этой стране им по праву завоевателя должно принадлежать все. Фабрики и заводы, города и села, пшеница и братья вместе с Коньком-Горбунком и Жар-птицей. Чтобы пахали и не рыпались. А продукцию сдавали мудрому и справедливому руководству по им же установленной цене. В идеале — бесплатно, то есть за деревянные рубли.

НЭП — особенно в первые годы после Ленина — убивал не столько Сталин, сколько Троцкий, ЧК и близкие к ним рыцари левой фразы. Сталин больше был занят аппаратным маневрированием. Чтобы, всегда имея за спиной большинство, одного за другим устранять конкурентов в борьбе за роль нового вождя. Этот безусловный приоритет исключал следование каким-либо политическим или экономическим принципам. Сегодня, объединив «правых» и «умеренных», уничтожаем самовлюбленного левака Троцкого. За то, что он в партии самый популярный. Завтра с помощью «любимца партии» Бухарина выстраиваем коалицию уже против Зиновьева и Каменева. А послезавтра дожимаем и самого Бухарина, который остался один без партийной поддержки — бери хоть голыми руками.

Всякий раз в рамках новой тактической установки меняется и экономическая риторика Сталина: то борьба с левым уклоном, то с правым. Вплоть до того, что к концу эпопеи появляются такие противоестественные политико-речевые конструкты, как «право-левый уклон» или «троцкистско-бухаринский блок» (притом что Троцкий и Бухарин по большинству вопросов занимали противоположные позиции). Понятно, что автором этих идейных конструкций был сам Сталин, для которого естественно было объединять в «блоки» всех, чье политическое влияние он воспринимал как угрозу своему полновластию.

Здесь он ни в коей мере не первопроходец. Ленин взял у Маркса в основном то, что касалось борьбы за власть: манипулирование фактами, мобилизующий миф для масс и беспощадное сокрушение конкурентов. Перенес на русскую почву и усилил. Энергично трамбовал все небольшевистские (то есть конкурирующие) пролетарские движения. Философские и политэкономические споры его занимали не как способ познания действительности, а как возможность привлечь сторонников и уничтожить противников. Ты, товарищ, со мной или нет? Если да — верный марксист. Если нет — блуждающий в трех соснах дурачок, хвостист, отзовист, ликвидатор, эсеро-меньшевистская сволочь и предатель в великой борьбе классов. Плеханова, который был постарше годами и разбирался в марксизме получше, он дробил именно в такой стилистике. Эту основополагающую манеру наблюдательный Коба и взял у учителя. Приподняв, в свою очередь, на следующий уровень антагонистической нетерпимости. Точнее, приопустив.

Параллельно углубляется бездна между победоносной риторикой и действительностью. У Маркса предвзятая интерпретация фактов и яростное шельмование оппонентов в ответ на рациональную критику. Явление малосимпатичное, но в научной среде не уникальное. Ленин уже не только манипулирует словами, но и прямо строит потемкинскую деревню (виртуальную реальность) для победившего пролетариата. Стирает в порошок всех, кто смеет указать на ее выморочность. Оппонентов он умеет дискредитировать не хуже Маркса, но плюс к этому уже и физически устраняет.

Сталин продвинулся по этому вектору дальше всех. Ленин непринужденно дурачил и расходовал народные массы как материальный ресурс революции. Но среди соратников-партийцев старался соблюдать корпоративную этику. За сообщение неприятных фактов «своих» в Сибирь не ссылал. Просто оттеснял от дел (то есть от власти), делал маргиналами. Поэтому закрытая партийная переписка его поры еще содержит много достоверных данных. Сталин же распространил методы классовой борьбы (то есть борьбы за диктатуру, где все средства хороши) уже и на саму партию. Поэтому даже в закрытых документах его эпохи все чаще доминирует фальсификат и очковтирательство. Или как минимум недомолвки. Про публичные выступления нечего и говорить. В Советской России формируются две ортогональные реальности — одна виртуально-победоносная, другая объективно-депрессивная. Бездна между ними все глубже. В нее много чего провалилось, российская валюта в числе первых. Заглядывать туда охотников мало. А надо бы — чтобы впредь не повторять ошибок и преступлений.

К середине 1925 г. рыночная среда, как и опасался Ильич, крепнет и понемногу начинает диктовать свои условия. Совершенно нормальное явление: идет восстановление и вторичное освоение одичавшего экономического пространства после экспансии уравнительского варварства. Большевиков, конечно, такой сюжет не устраивает. Пора осадить и развернуть. Отступление закончено! Значит, опять репрессии: без них экономика и здравый смысл не сдадутся. Ленин знал, что говорит, когда обещал возврат к террору.

За один только 1925 г. на вольной финансовой бирже (так называемая Американка) Наркомфин фиксирует отрицательное сальдо по золоту и валюте на 40 с лишним миллионов рублей. Это много. Специалисты докладывают, что «червонные деньги» все активнее конвертируются в золото («страховой спрос» населения) и в доллары («контрабандный спрос» для серых и черных поставок импортных товаров, которые советская промышленность производить не хочет или не может). Реакция вертикали предсказуема: она не спрашивает, откуда возник страховой и контрабандный спрос. За его появлением она видит стремление буржуазии взять пролетарскую власть в осаду. Поэтому конвертация рубля сначала негласно тормозится, а в 1926 г. вообще запрещается. Реализуется идея, предложенная ВЧК еще в сентябре 1921 г.: остановить утечку валютных резервов социалистического Отечества в руки обывателей. В этом большинство партийных руководителей едины: они остро чуют свой монопольный интерес и легко приносят ему в жертву курицу, которая только было опять наладилась нести золотые яйца. Дело в том, что яйца следуют прямиком к потребителю, мимо их вертикальной корзинки, оставляя советскую власть лишь с налоговыми отчислениями. Ей этого категорически мало. Она остро чувствует собственную ненужность. Требуется реванш и возращение господства. Иначе вождям не выжить.

При наличии твердой валюты партийная экономика в силу своей неповоротливости и противоестественности проигрывает финансовую конкуренцию частнику. Твердые деньги в виде прибыли утекают в руки тех, кто эффективнее ими распоряжается, гибче реагирует на сигналы платежеспособного спроса и производит то, за что люди готовы платить. В конкретной ситуации второй половины 20-х годов отток червонцев в биржевые спекуляции стал рациональным ответом на фундаментальные изъяны советской власти. Которых она, похоже, просто не видела в силу специфического устройства очей.

Испытав эйфорию от успехов финансовой реформы в 1923–1924 гг., партия нацелилась ускоренными темпами поднимать социалистическую индустрию. Не на чуждых конкурентно-рыночных, а на своих административно-командных условиях. Весной 1925 г. Госплан и ВСНХ принимают решение о трехкратном (!) увеличении государственных инвестиций в промышленность. Таких денег у правительства нет, быстро заработать их оно не может, а в долг на мировом рынке не дают, потому что у большевиков проблема с капиталом доверия. Остается массированная эмиссия новых (на этот раз как бы обеспеченных золотом и потому «настоящих») денег. Нарком финансов Сокольников бурно протестует; его жестко осаживают. Денежная масса директивным решением увеличивается в 1,5 раза. Большую часть прибавки предполагается бросить на восстановление заводов и ускоренное возобновление производства.

Производства, простите, чего? Если в приоритете интересы народа — то товаров, на которые имеется платежеспособный спрос населения. То есть еды, одежды, жилья и т. п. Они обещают рынку быструю и устойчивую прибыль, а государству — рост налогооблагаемой базы и поступлений в бюджет. Искусственно подталкивать их производство нет нужды — оно с удовольствием будет расширяться само, в рамках капиталистической гонки за наживой. Хотя, конечно, не в три раза. НЭП показал это со всей наглядностью.

Однако в приоритете советской власти нечто совсем иное. Не удовлетворение спроса населения, а производство оружия для диктатуры пролетариата и мировой экспансии. Власть вежливо называет это развитием тяжелой промышленности и индустриализацией. В нормальной экономике государство может и должно покупать у производителя нужный ему товар (хоть то же оружие) за деньги, которое заработало в виде поступающих в бюджет отчислений. Или взяло в кредит. В довольно узких рамках: насколько выросла экономика, настолько (если уж совсем на пальцах) увеличились налоговые отчисления. Плюс эмиссионный доход. Это честный заработок властных структур за тяжелый труд по поддержке экономического роста, защите прав производителя, грамотные инвестиционные и финансовые решения.

Но вождям честного заработка недостаточно, вот в чем беда. Они уверены, что страна вместе с населением и хозяйством принадлежит им по праву завоевателя. Вся целиком, а не только какой-то там бюджет. Следовательно, она должна производить не то, что нужно населению и рынку, а то, что нужно диктатуре. Сколько надо, столько и возьмем! Коммунистическая партия намерена выступать как эксклюзивный заказчик, эксклюзивный получатель и эксклюзивный распорядитель продукции. И заодно как единственный источник денежных платежей. Никакого контроля над собой ее природа не предусматривает. Как любой монополист, она идет самым простым путем. Не ждет, пока растущая экономика принесет больше доходов в бюджет, а просто печатает побольше бумажек в расчете впрыснуть их не туда, куда хочет рынок и население, а в тяжелую промышленность. Сама себя кредитует. Однако промышленность ни технически, ни структурно, ни в смысле кадров не готова к освоению крупных денежных вливаний. В результате они полились через край. В первую очередь, конечно, на валютную биржу.

Станки, оборудование и качественное сырье (специальные сорта металла) можно приобрести только по импорту. Промышленное производство (особенно крупное) после революционного разгула еще не восстановилось. Меж тем деньги в условиях НЭПа стекаются в руки частника — поскольку он производит конкурентоспособную продукцию и оборачивает их быстрее и эффективнее. Следовательно, к нему понемногу уходит и инвестиционный потенциал. Базовый ленинский принцип «тяжелая промышленность и командные высоты остаются в руках пролетариата» (то есть в руках партии и ее вождей) в переводе на экономический язык означает запрет на частные инвестиции в промышленность. Куда в этом случае деться доброкачественным деньгам, нажитым нэпманами в процессе сельскохозяйственных, торговых и мелкопромышленных операций? В нормальных условиях они могли бы двинуться в тяжелую индустрию — в расчете на более крупные и долговременные барыши. Но в СССР этот путь им заказан, ибо это прямая угроза для вертикальной монополии.

Умные большевики изобретают обходной маневр: напечатать побольше пустых денег (никому не говоря!!) и таким образом враз обскакать глупого частника, который зарабатывал свои накопления годами упорного буржуазного труда. По сути, чисто ленинский ход, призванный обнулить финансовые ресурсы на руках классового врага.

Восстановление промышленности не может произойти мгновенно, по щелчку начальственных пальцев. А деньги — вот они уже! Только что напечатали… На этом фоне наркомам и директорам даже из самых лучших производственных побуждений приходится конвертировать новые бумажки в валюту — в расчете на импорт оборудования. Кроме того, директора обычно от природы не дураки. Они понимают, что на фоне опять дешевеющего (вследствие нового цикла эмиссии) рубля свободные средства предприятия лучше держать в чем-то более твердом. Это значит, опять на биржу — в том числе через подставных лиц. Не говоря про частный интерес нэпманов; те сразу смекнули, что от новой советской бумаги надо поскорей избавляться, пока ее еще можно обернуть в золото или доллары — пусть и по быстро растущей цене.

Рациональные экономические агенты — как советские, так и антисоветские — в условиях несоразмерной эмиссии подталкиваются к походу на «Американку» элементарной логикой хозяйственного интереса. Но партийные вожди видят в этом логику классовой борьбы. Между прочим, это не лишено смысла — если считать партийную номенклатуру новым классом монопольных собственников (менее толковым и эффективным), прибравшим к рукам всю страну.

В итоге хозяйство захлебнулось в новоиспеченных рублях. Избыток, естественно, всплыл на «Американке» — что очень хорошо, ибо дает правительству (если оно вменяемое) ясный сигнал об избыточности эмиссии. Обменный курс рубля падает, значит допущена ошибка и эмиссию необходимо попридержать. Однако в чем-чем, а в экономической вменяемости пролетарских вождей не заподозришь. Отступать они не намерены. Значит, ползет по швам способность Наркомфина поддерживать обменный курс, о чем криком кричал Сокольников, протестуя против эмиссионных планов ЦК. Рублевой бумаги все больше, золота и инвалюты для ее обеспечения все меньше. Налицо грубая ошибка в планировании — как раз там, где у социализма, согласно Учению, должно быть историческое преимущество.

Все просто. Либо земля, промышленность и деньги в руках у номенклатуры, либо они понемногу утекают в руки более оборотистых и конкурентоспособных частников. Значит, под боком у партии растет опасная сначала экономическая, а потом и политическая сила. Второй вариант — и НЭП это убедительно показал — выгоднее для страны и населения. Первый вариант выгоднее для вождей. Поэтому вопрос по-настоящему даже не обсуждается: вожди себе не враги. К тому же благодаря НЭПу прямая угроза голода отодвинута, обозначился хозяйственный подъем, и партийным нукерам снова есть чем заняться: у населения и новой буржуазии опять поднакопилось жирка. Самое время вытопить и отжать. Граждане, сдавайте валюту!

Начинается первый цикл номенклатурного реванша. Или второй (после Ленина) цикл уничтожения реальной экономики. А заодно и России. Как и первый, он будет стоить миллионы человеческих жизней. Платить, понятно, предстоит поднимающемуся с колен населению. А вы что хотели — чтобы общенародное бесклассовое государство с любимым вождем во главе вам бесплатно досталось?!

Кончина НЭПа была предопределена финансовыми директивами 1925–1926 гг. Но агония растянулась на несколько лет. Примерно к 1928–1929 гг. ситуация проясняется. Вылупился новый вождь, он последовательно укрепляет свою гегемонию. Время тактических и риторических маневров заканчивается. Чем сильнее его властные позиции, тем очевиднее, что НЭП, рынок и конвертируемая валюта ему мешают. Потому что (Ленин прав!) они «ежечасно и ежеминутно» возрождают капитализм как более эффективную и разумно организованную модель экономического быта. Эта модель самим фактом своего существования ограничивает полновластие вождя. Поэтому она решительно приносится в жертву — естественно, под разговоры о необходимости сплотиться, затянуть пояса, стиснуть зубы и совершить невиданный прорыв. Иначе нас сомнут.

Люди верят. Объяснить им, что происходит на самом деле, уже лет десять как некому.

Сталин и рубли

Ключевые принципы партийного менеджмента в момент второй экономической катастрофы без лишнего флера отражены в закрытой переписке И.В. Сталина с В.М. Молотовым и другими крупными аппаратчиками. В то время вождь имел привычку проводить бархатный сезон на Кавказе, откуда делился соображениями с подчиненными в Москве. Письма изданы в дополнительном 17-м томе его сочинений с предисловием ортодоксального сталиниста Ричарда Косолапова, в советское время они не публиковались[51].

Не прошло и двух лет с отмены твердой валюты, как наблюдательный Сталин обнаруживает признаки торможения и провалов в сфере заготовок и торговли. Ясное дело, он видит за ними вредительство и саботаж. Как со стороны классового врага, так и со стороны партийно-правительственного аппарата. Политика фиксированных цен в условиях расширенной эмиссии опять, как и в 1918–1921 гг., встречает сопротивление экономической среды. Сталин реагирует точно как Ленин в 1918 г.

Из письма Молотову 16 сентября 1926 г.:

«Убийственное впечатление производят сплошные сообщения (здесь и далее выделено Сталиным. — Д. О.) в печати… о повальных нарушениях директив наркомторга и партии кооперацией и заготовителями… Эта фактическая безнаказанность явных преступников, льющих воду на мельницу нэпманов и других врагов рабочего класса… превращает наши директивы и нашу партию в пустышку. Нельзя этого терпеть дальше, если не хотим оказаться в плену у мерзавцев, с виду “принимающих” директивы партии, а на деле издевающихся над ними. Предлагаю обязать НКТорг (и РКИ):

1) Немедля сместить нарушителей политики цен по заготовкам и предать суду, опубликовав имена и фамилии преступников;

2) Немедленно сместить и предать суду нарушителей политики цен по сбыту населению промтоваров (снижение розничных цен), опубликовав и пр.;

3) Дать циркуляр партийный о том, что эти нарушители являются врагами рабочего класса, и борьба с ними будет беспощадная.

Без таких мер мы проиграем кампанию в угоду нэпмановским элементам, сидящим в наших заготовительных и кооперативных органах. Без этих мер — зарез»[52].

Помимо неподдельной тревоги о судьбах партии и ее директив, стоит обратить внимание на органичное для вождя смешение властных функций. Наркомат торговли обязан «предать суду» — что, вообще-то, сфера ответственности прокуратуры и прочих правоохранительных органов. При этом «мерзавцы» волей Сталина уже назначены преступниками до всякого суда. Типично и возвращение бинарного языка вражды. Ленин в 1918 г. для объяснения провалов хлебозаготовок использует понятие «враги народа», Сталин (пока) — «враги рабочего класса».

Экономическая же суть проста: партия устами вождя требует снижения заготовительных цен в условиях разгоняющейся инфляции. В теории кооперативы — добровольные самоуправляющиеся объединения трудящихся, они должны действовать в экономических интересах своих членов. На практике Сталин ни секунды не сомневается, что они созданы, чтобы подчиняться партийной (то есть его) железной воле. Сдавать свою продукцию по низким ценам. И наоборот, торговать государственными промтоварами (которые потребитель, оценив их качество, не спешит приобретать) по высоким ценам. За снижение розничных цен на госпродукцию «сместить и предать суду».

Монополия во всей красе. К декабрю проявляются экономические результаты.

Из письма Молотову 23 декабря 1926 г.:


«У нас дела идут в общем неплохо:

4) заготовки и экспорт идут недурно;

5) с поступлениями по госбюджету пока плоховато;

6) с червонцем хорошо…».


Хорошо с червонцем — это значит, он потихоньку опять вытесняется пустыми сталинскими бумажками. Советское правительство не сразу обрубило выпуск твердых денег; для международных платежей оно даже продолжало чеканить золотую монету — в том числе по старому царскому шаблону, с профилем Николая II — ей за рубежом как-то больше доверия. Речь пока лишь об аккуратном разведении бумажных дензнаков (для населения, или, на языке классово близких, для лохов) и золота (для зарубежных капиталистов, которых баснями не кормят). Естественно, при строгом запрете конвертации, то есть взаимодействия и обмена между двумя типами денег. Бумага продолжает дешеветь — соблазн легкой эмиссионной прибыли слишком велик. Поскольку обменного курса нет, население не сразу ощущает ухудшающееся качество денежной среды; внутренняя торговля и заготовки по инерции худо-бедно продолжаются. Деревянные рубли с грехом пополам справляются с ролью средства обращения (что большой прогресс в сравнении с периодом 1918–1921 гг.), но функция средства накопления и тем паче инвестирования им уже не по плечу. Госбюджет разницу уже распробовал: поступления идут «плоховато».

Проходит неполных четыре года. Позиции нового вождя заметно укрепились, позиции экономики заметно ослабли, эпистолярная стилистика заметно ужесточилась. В августе 1930 г. Сталин пишет Молотову о борьбе с вредительскими элементами в аппарате Госбанка, по вине которых рушится финансовая и экономическая система (не из-за Сталина же она рушится!):

«…б) обязательно расстрелять десятка два-три вредителей… в том числе десяток кассиров разного рода, в) продолжать по всему СССР операции ОГПУ по изоляции мелкой монеты (серебряной)… Кондратьева, Громана и пару-другую мерзавцев нужно обязательно расстрелять… Нужно обязательно расстрелять всю группу вредителей по мясопродукту, опубликовав об этом в печати»[53].

О мясопродукте потом, сейчас о деньгах. Опять всплыл вредитель и мерзавец Громан. Тот, что путался у Ленина под ногами еще в 1918 г., когда российскую валюту убивали в первый раз. В соответствии со сталинской директивой он немедленно арестован. Хотя пока не расстрелян — посажен на 10 лет. Убьют его позже, в 1940 г., в Суздальском ИТЛ. Что касается «мерзавца Кондратьева», то это тот самый Николай Дмитриевич Кондратьев, которого весь мир знает как автора концепции длинных технологических циклов (волн) развития экономики. Как и Громан, арестован в 1930 г. По липовому делу «Трудовой крестьянской партии» посажен на восемь лет. Тоже содержался в Суздале. Расстрелян 17 сентября 1938 г. Молотов — человек ответственный, карьерный, распоряжения ловит на лету. Хотя по мере сил старается смягчить и оттянуть летальный конец вчерашним товарищам. Но так, чтобы и себя не подставить.

Кассиры упомянуты в письме потому, что у партии опять проблема с деньгами. Серебряные монеты со времен НЭПа накопились на руках нетрудового элемента, действуют разлагающе, поддерживают черный обменный курс и остатки буржуазии (то, что доктор прописал еще весной 1918 г.). На самом деле, конечно, для «богатеньких» речь уже не о политике, а о последних признаках самодостаточности. Хитрецы, зажавшие под половицей немного серебра или золотишка, могут существовать помимо вертикали и ее жалованья. Сталину это кажется опасным и неправильным. Все без исключения должны трудиться на него и получать зарплату у него же — в его цветных бумажках. Иначе статья за тунеядство. Кроме того, очень нужны деньги. Значит — отобрать. Во имя народа.

В борьбе с НЭПом он шаг за шагом следует по накатанной Лениным колее — к вполне предсказуемым результатам. Сначала требует изъять у населения введенную предыдущим вождем твердую валюту по «фиксированной» цене — как ВЧК в 1921 г. Непонятливое население («обыватели»), как и в прошлый раз, не хочет. Мычит, мотает башкой и упирается. Значит, придется кнутом. Подобно Ленину, от тупиковой идеи скупки валюты по заниженной монопольной цене (к тому же в деревянных деньгах) вождь переходит к столь же тупиковой идее ее силового изъятия.

Из письма Сталина руководителю ОГПУ В.Р. Менжинскому 9 августа 1930 г.:

«Точка зрения у Вас правильная… Но беда в том, что результаты по изъятию мелкой серебряной монеты просто плачевны. 280 тыс. руб. — это такая ничтожная сумма, о которой не стоило давать справку. Видимо, покусали маленько кассиров и успокоились, как это бывает у нас часто. Нехорошо»[54].

Менжинскому Сталин доверяет меньше, чем Молотову. Поэтому выражается аккуратнее. Крупная валюта в основном уже конфискована и потрачена, остается мелочь дотырить по карманам обывателей. Ее изъятие, по мнению вождя, происходит недопустимо медленно. Нехорошо, тов. Менжинский! Явственно просвечивает бинарная логика: если в стране ходят настоящие деньги, то они служат своему владельцу. Значит, не служат вождю. Пресечь и изъять!

Конвертация валюты по умолчанию втягивает советскую экономику в прямую конкуренцию с мировыми капиталистическими производителями (и альтернативными эмиссионными центрами). Советскому руководству этого ни в коей мере не надобно: подобную конкуренцию оно сразу проигрывает. Что своему русскому капиталисту, что зарубежному, к которым так или эдак будет утекать отечественная валюта, если позволить ей быть твердой, то есть сравнительно независимой. Власть отлично это понимает. Отсюда запрет конвертации, запрет частной собственности, пограничные кордоны, запрет на выезд, на въезд, на вывоз и ввоз, на несогласованные мысли и действия и т. п.

В итоге вождь укрепляет свою монополию (финансовые, экономические и политические конкуренты истреблены), но получает интегральный проигрыш всей страны в межгосударственном соревновании. А не беда! Во-первых, при тотальном контроле над прессой никто об этом не узнает. Во-вторых, у мобилизационной экономики и тоталитаризма есть свои преимущества: можно гораздо глубже залезть в карманы граждан и забрать по сусекам то, до чего хозяйственный механизм нормального государства не дотягивается в силу правовых ограничений. А главное — собрать и бросить людские и сырьевые ресурсы на ограниченное число приоритетных направлений. Сконцентрировать усилия! В конкретном случае Сталина это все, что касается военного дела и армии.

В нормальном государстве власть распоряжается только государственным бюджетом. Это лишь одна пятая или одна четвертая часть всего валового продукта («национального богатства»). При советском режиме партийная бюрократия без ограничений распоряжается не четвертью валового продукта, а всем продуктом целиком. Даже если экономика падает, объем материальных активов под управлением партии временно растет за счет тотального выгребания ресурсов и сжатия прав населения. Но ненадолго: через одно-два поколения система из-за вопиющей интегральной неэффективности и подавления частной инициативы оказывается далеко на обочине.

Партийный беспредел и уничтожение прав миллионов хозяйствующих субъектов неизбежно откликнутся падением общих объемов производства и товарного разнообразия в сравнении с капиталистическими конкурентами, где постоянно открываются новые, ранее невиданные сферы производства. Но отставание когда еще скажется! А пока народная власть наслаждается полной монополией и неограниченным прессингом. Что же касается материальных достижений, то для их презентации есть такой замечательный инструмент, как пропаганда — даже более тотальная, чем экономический курс.

Наконец, отставание в хозяйственной конкуренции отнюдь не всегда равно отставанию в конкуренции политической. У кочевников Средних веков тоже не было хозяйственных преимуществ перед оседлыми соседями. Даже наоборот. Что ничуть не мешало Чингисхану, Батыю и Мамаю завоевывать и грабить относительно продвинутых соседей за счет отточенной мобилизации, сплоченности и дисциплины. Да и сегодня у династии Кимов в КНДР не так уж много экономических преимуществ в сравнении с Южной Кореей. И ничего, живут. Главное, чтобы забор был достаточной высоты и люди не могли сравнивать условия здесь и там. При хорошем заборе никакая конкуренция не страшна, лишь бы хватало на корм овчаркам.

Эмпирический факт заключается в том, что социализм (в марксистском понимании) и конвертируемая валюта несовместимы. Конвертация — это огромная дыра в заборе, через которую более эффективная экономическая модель запускает на социалистическую поляну деньги более высокого качества. Которым местные цветные бумажки и оплаченная ими продукция уступают по всем параметрам. В результате все, что имеет рыночную стоимость (в том числе рабочая сила), переориентируется на чужую валюту и вождь скоро остается одиноким и голым на сквозняке из европейского окна. Точнее, конечно, не совсем голым, а одетым в очень красивое платье, сшитое из лозунгов и призывов.

Это вытекает из элементарной сути вещей. Потому что на самом деле смысл и цель марксизма и выросших из него популистских течений вовсе не в ускорении и диверсификации экономического роста. С этим гораздо лучше справляется мир конкурентный рыночной экономики. Настоящий смысл и настоящая цель, которые популизм тщательно скрывает, в завоевании и удержании власти. То есть в изъятии постепенно скудеющих ресурсов под руку победоносного вождя, в их концентрации и переориентации на кормление-укрепление корпорации силовиков и бюрократов. Каковая корпорация и служит основой идеократической монополии. Люди, лишенные альтернативных источников существования, выстраиваются в очередь у ее подножия и борются за счастливую возможность устроиться в НКВД — там дают паек и жилье. А куда денешься? Да, и не забыть еще заколотить покрепче окошко в Европу: дует!

Смысл и цель нормальных денег в бесперебойном функционировании экономики. Они служат не вождю, а производителю и покупателю. Поэтому вожди их не любят и изничтожают. А вместе с ними, понятное дело, и экономику. Точнее, не совсем изничтожают, а низводят до более примитивного уровня. Где рудокоп выбрасывает на поверхность корзину руды, а в ответ сверху получает кусок еды от надсмотрщика. Настоящие деньги при таком продуктообмене, действительно, вроде как и не очень нужны. Менеджмент радикально упрощается. Власти достаточно выдать надсмотрщику кнут, наган и зарезервировать ему вдвое большую пайку. А также наглядно объяснить, что ежели будет миндальничать с рудокопом, то быстренько займет его место. А кнут отдадут другому, более голодному и на все готовому.

Бумажный сталинский рубль имел некоторый экономический смысл (весьма ограниченный, который все время приходилось подпирать талонами, карточками, «фондами» и прочими внеэкономическими суррогатами) лишь в пределах замкнутой социалистической системы. За рубежом он не имел смысла вообще. Как раз то, что нужно, если у вас в приоритетах вместо правового государства крепкая диктатура. Остается лишь одна частная проблемка: экономическая действительность. Разрыв углубляется, отставание от конкурентов нарастает. Раньше или позже оно становится очевидным, особенно если информационный блок начинает подтекать. Поэтому основное внимание — контролю над прессой и массированному производству победных сводок. Если судить по ним, СССР только и делает, что догоняет и перегоняет конкурентов по всем фронтам. Правда, в конце победного пути почему-то разваливается. Мышление джугафилической секты, вскормленное на отборной сталинской пропаганде, не в силах этого осознать.

Для номенклатуры жизненно важно, чтобы альтернативных источников информации у населения не было. Сталин, следуя заветам Ленина, сумел этого добиться — с помощью небывалых по масштабам репрессий. В результате у миллионов советских людей сохранилось твердое убеждение, что при Сталине мы росли невероятными темпами. Экономическая и историческая оптика у них устроена примерно как у Циклопа. Что подразумевает циклопические достижения во всех сферах народного хозяйства.

А потом пришли предатели и все развалили.


Частный случай А.П. Паршева и деревянной валюты

Примитивизация социальной оптики мешает советскому человеку видеть разницу между страной и государством, между нацией и племенем, между народом и семьей. Отсюда удивительные представления о деньгах. Их объем, подобно семейному бюджету, мыслится фиксированным. Если кому-то (например, буржую) достается больше, то, ясное дело, за счет изъятия у других. Тема даже не обсуждается — поскольку «очевидна».

В потоке дилетантских сочинений, заполнившем постсоветскую гуманитарную пустыню в 90-х годах, особое место принадлежит замечательной книге А.П. Паршева «Почему Россия не Америка»[55]. Чрезвычайно интересное сочинение; своего рода энциклопедия джугафилии. В терминах Ю.М. Лотмана, как раз тот случай, когда человек с бинарной матрицей в голове пытается осознать многомерную действительность, редуцируя ее до своего уровня. И ему все делается понятно! В отличие от советской пропаганды А. П. Паршев не пытается опровергнуть очевидный (уже) факт, что СССР проиграл экономическое соревнование развитому миру. Вместо этого он изобретает данному факту правдоподобное объяснение, вытекающее из советских иллюзий и льстящее великому прошлому. Бросает спасательный круг кукующему в холодных водах Когнитивного диссонанса патриотическому сознанию.

Вообще-то, все у нас было правильно, справедливо и величественно. Народ жил без излишеств, но достойно. А главное, мы всех всегда побеждали! Только вот климат нам достался скверный, неконкурентоспособный. Любая продукция, произведенная в России, содержит слишком большие издержки на отопление и углубление фундаментов ниже уровня промерзания. И уже поэтому обречена проигрывать ценовую конкуренцию на мировом рынке. Сталин-то был мудрый! Он-то отлично понимал, что нам с таким климатом для выживания необходима максимальная изоляция и железный занавес. А вот его последователи…

Стоит отметить, что при Сталине подобные соображения считались гнусной идеологической диверсией. Тогда полагалось писать и думать, что советскому народу под руководством ленинской партии все по плечу и нет таких крепостей (в том числе климатических), которые… ну и т. п. Добросовестные попытки показать, что это не совсем так, трактовались как ядовитая отрыжка буржуазного «географического детерминизма» и подвергались идейным гонениям. Слава Богу, до того, что случилось с генетиками, дело не дошло, но многие советские географы крепко получили по голове и с тех времен старались держаться подальше от скользкой тематики. Как выражался член-корреспондент АН СССР Н.Н. Баранский (кстати, большевик с дореволюционным стажем, сумевший пройти по лезвию ножа и все-таки сберечь советскую школу экономической географии), «нас замордовали географическим детерминизмом». Это еще мягко сказано. Материальными памятниками сталинского пренебрежения природными условиями остались «мертвая дорога» Салехард — Норильск, гигантский проект ГТК (Главный туркменский канал), зависшая на полпути эпопея Севморпути и другие кончившиеся ничем великие стройки, включая первую версию БАМа. Естественно, они пребывают вне поля зрения счастливой советской оптики. Как и трагедия кастрированной географической науки.

Поэтому, когда А.П. Паршев через открывшееся врата гласности выводит читательские стада на тучные нивы географического анализа, он совершает примерно все ошибки, которые только может совершить восторженный неофит, занявшийся изобретением велосипеда. В частности, повторяет типичную для XVIII века увлеченность природно-климатическими факторами, перегибая палку в направлении, строго противоположном советскому официозу. Это окрыляет его чувством первооткрывателя:

«В обществе, и даже среди экономистов, процветает элементарное (не обижайтесь, дорогие читатели) незнание географии, а особенно экономической»[56].

Это верно — процветает. И полковник пограничных войск А.П. Паршев тому порукой. Его труд дорог не только как пример советского географического невежества, но и как образец циклопического непонимания экономики, государственных финансов, а заодно и истории. Вслед за Марксом — Лениным — Сталиным, с их идеей абсолютного обнищания трудящихся, ситуацию рыночной экономики в России он видит так:

«Не отобрав у одних, не отдать другим, но и суммарный пирог-то уменьшается!»[57]

Типичный пропагандистский синдром, когда государство и народ мыслятся как единая семья с фиксированным доходом и вопрос лишь в том, как папашину получку справедливо распределить меж домочадцами. Уменьшается же «пирог» вследствие злонамеренного вывоза сырья и конвертируемой валюты за священные рубежи — примерно как на закате НЭПа.

На самом деле все наоборот (не обижайтесь, дорогие читатели). Увы. Всему белому свету о том известно уже лет сто. Как, между прочим, и о географическом детерминизме, который перестал рассматриваться как универсальное объяснение еще в XIX веке. А иначе как вы объясните, например, феномены КНДР, Венесуэлы, Зимбабве и пр., где русских морозов вроде бы нет, природными ресурсами тоже Бог не обидел, а вот поди ж ты! Дело не столько в климате (хотя им тоже нельзя пренебрегать), сколько в политическом менеджменте и устройстве мозгов. Паршев — полезный объект для исследования именно с этой точки зрения.

В отличие от его советской веры объем денежной массы в нормально функционирующем государстве постоянно увеличивается. Иначе и быть не может. Увеличение связано с появлением новых товаров и услуг, стоимость которых должна быть отражена в новом объеме денег. Существенная часть этого нового объема в качестве приза достается тому, кто придумал и организовал производство новой продукции, имеющей рыночный спрос. Именно за счет этих новых денег он, стервец, и богатеет! А вовсе не за счет того, что вырвал кусок изо рта вдов и сирот, как научил бедного Паршева низведенный до уровня пропаганды марксизм-ленинизм.

Наоборот, появление нового производства, новых рабочих мест и новых денег отражается в увеличении налогооблагаемой базы государства. То есть в конечном счете в появлении у вдов и сирот маленького дополнительного куска благодаря системе бюджетной поддержки. К сожалению, эта нехитрая мысль страшно далека от народа и системы очевидностей, в которой воспитаны советские люди. Потому многим она кажется странной и даже диковатой. Но объективная реальность в этом ничуть не виновата. Виновата советская оптика.

Да, доля организатора производства в новом денежном приросте выглядит непропорционально (несправедливо?) большой по сравнению со вдовьей долей. Это отдельный разговор из сферы этики. Но пока речь о том, что капитал генерируется не за счет отъема «старых» денег у трудящихся (о чем бубнят последователи Маркса), а за счет асимметричного распределения «новых» денег, впрыснутых в экономику благодаря эмиссионной работе государства и производственной работе бизнеса. Процесс в действительности движется вверх, к росту благосостояния масс, а не вниз, к абсолютному обнищанию, как проповедует единственно верное Учение. Суммарный пирог-то увеличивается, а не уменьшается — в чем советские граждане могли эмпирически убедиться в первые годы после завершения перехода к рыночной экономике и конвертируемой валюте, покуда номенклатурная монополия опять не подгребла плоды этого роста под себя. Причем в конкурентной рыночной среде за счет деятельности миллионов хозяйствующих субъектов рост происходит быстрее, чем при плановой социалистической экономике, — вне фатальной зависимости от климата, хотя и при учете его особенностей.

Если немного подумать, при росте производства обойтись без расширения денежной массы вообще никак нельзя. На самом элементарном примере в стиле Рикардо это выглядит так. Допустим, в стране обращается только 100 рублей. И NN в ней единственный производитель, который выпускает, положим, брюки с красными лампасами. Он взял кредит 10 руб. На 5 руб. купил сукна, красной ленты и пуговиц, еще на 5 руб. нанял швей, производственные помещения и произвел 10 замечательных генеральских брюк, которые ввиду ажиотажного спроса удалось продать по 2 руб. за штуку. Итого за 20 руб. Кредит, как честный человек, вернул; налоги постарался заныкать. Если NN это удалось, у него на руках чистая прибыль 10 руб. Он не пьет, не ест — обуреваемый жаждой наживы, шьет брюки. Через год — уже без кредита — опять 10 штук. Или с кредитом целых 20.

И вот тут у него проблема. Продать по прежней цене не удается! Часть спроса удовлетворена прошлогодним выпуском. Денег у потребителей не прибавилось (100 руб. на страну), а товара стало больше. Брюки неизбежно падают в цене. Втиснуться в сузившуюся покупательную способность с новой порцией продукции на второй год производителю не в пример труднее. NN это надо? Нет, конечно. Но и государству тоже не надо! Оно радостно спешит на помощь и с удовольствием эмитирует новые 20–25 руб. Чтобы платежеспособный спрос не сжимался, а у NN сохранялся стимул продолжать и расширять свой генеральский бизнес, получать прибыль, создавать рабочие места и даже — раньше или позже это станет неизбежным — платить налог в казну. Государству это выгодно не меньше, чем ему: от выпуска свежих денег (обеспеченных реальными ценностями в виде одежды!) оно получает прибыль «на пустом месте», ибо первым расходует новые дензнаки на оплату труда бюджетников. Либо на госзакупки или иные свои державные надобности. Плюс еще налоги. Плюс рабочие места, зарплаты и с них опять налоги…

Да иначе никак и невозможно! Если бы государства не подпечатывали денег и не впрыскивали их в экономику, вся сегодняшняя мирохозяйственная система стоила бы столько же драхм, сколько в свое время эмитировала Древняя Греция. При этом каждая драхма котировалась бы в миллиарды современных долларов. Точнее, конечно, никакой мирохозяйственной системы не было бы, потому что влезть с новой продукцией в фиксированные рамки финансового рынка уже через год-два стало бы невозможно. Эмиссия новых и новых платежных средств неизбежна, иначе остановится экономический рост. Инстинктивная советская (паршевская) аналогия между денежным обращением и фиксированным «общим пирогом» ошибочна и порочна. Она растет из невежественных совковых очевидностей и, что еще хуже, массово воспроизводит их в беззащитных мозгах школьников и студентов, обрекая на блуждания в дремучем лесу до неминучей встречи с зубастым Когнитивным диссонансом. Зато — и в этом ее политическая сила — она очень хороша для манипулирования революционными массами с помощью воплей про глобальную несправедливость.

Эмпирика говорит, что мировая экономика существует. И растет. И денежная масса вместе с ней. Симбиоз худо-бедно развивается в течение тысячелетий. Что само по себе есть доказательство того, что в глобальной финансовой среде постоянно осуществлялась эмиссия новых и новых платежных средств. Тех самых многократно проклятых денег, без которых большевики решительно вознамерились строить светлое будущее. Не видеть этого тривиального факта мудрено.

Но Маркс с Лениным сумели! И вовсе не потому, что Бог мозгами обидел, в смысле интеллекта у них как раз все очень даже замечательно. Проблема в другом. Перед рассудком (между ним и объективной действительностью) у них стоит некоторое оптическое устройство вроде светофильтра, которое пропускает волны только определенной длины. По-русски так и называется: предрассудок. Или предвзятость. Их очи так устроены, что видят лишь то, что подталкивает народы к революции. А их самих (как бы между делом) — к статусу народных вождей.

Если признать, что рост производства сопровождается доброкачественным ростом денежной массы, то могучая идея о неотвратимости абсолютного обнищания трудящихся (и, следовательно, о неизбежности социалистической революции) оказывается заурядным фуфлом. Чем она на самом деле и является. Поэтому для вождей единственный выход — не признавать. И, главное, другим не позволить. В результате их усилий любезное Отечество до сих пор обладает самой многочисленной и сплоченной армией хорошо кормленных профессиональных кретинов от экономики, истории, геополитики и пр. Включая справедливо отмеченное А.П. Паршевым восхитительное невежество в социально-экономической географии, первой жертвой которого он сам и является. Они без устали компостируют коммуникативную память сказками об общем кризисе капитализма и невиданных достижениях советского строя. Заранее обрекая народонаселение на мучительное разочарование в конце пути, когда вместо насквозь прогнившего капитализма почему-то рушится (причем в пыль) планомерно, неуклонно и бескризисно развивающийся социализм.

Все в этом подлом мире неправильно. Кругом враги, предатели и извращенцы… Удары в спину… Допинг, гады, в мочу подкинули, боинг подставили, «новичок» в солсберийском соборе распылили, Украину за печеньки купили, рубль уронили, цены задрали. Сталина на них нет!!!

Послушайте, уважаемые товарищи, может вам перископ сменить? Или хотя бы на поверхность подняться, свежего воздуха глотнуть?

Процесс глобальной эмиссии, понятно, шел через спазмы, кризисы, глупости, воровство и катастрофы. Все отлаживалось вслепую и наобум. И производство (не только брюк с лампасами, но и кое-чего нематериального, что тоже денег стоит), и чеканка монет, и переход от золота к серебру, а затем к бумаге. А главное, понимание того, что одно с другим вообще как-то связано и выпуск слишком большого объема необеспеченных денежных знаков так же разрушителен, как попытка сохранить золото в качестве единственного и универсального платежного средства. Золота (как и греческих драхм) на планете слишком мало для использования в качестве средства обращения при огромном и постоянно растущем объеме товаров и услуг, которые необходимо оплачивать. Без все более условных (раньше серебряных и медных, затем бумажных, ныне вообще виртуальных, пластиковых или типа биткоинов) средств обращения не обойтись. Надо быть недоучившимся студентом Казанского университета, еще более недоучившимся семинаристом из Гори или полковником пограничных войск ФСБ, чтобы этого не понимать. Или хотя бы не чувствовать — исходя из элементарного уважения к минувшим тысячелетиям и ко всему роду человеческому. Потому что если что-то на Земле существует так долго — значит, скорее всего, не зря.

Рост денежной массы в идеале должен идти со скоростью, близкой к приросту произведенных товаров и услуг. В том числе включая такую нематериальную услугу, как поддержание доверия к государственной валюте, долговым обязательствам и вообще к финансовому сектору. Если на фоне прочих стран доверие к швейцарским бумагам подросло, Швейцария вправе, грубо говоря, подпечатать себе немного денег (эмитировать дополнительные объемы ликвидности), и они благополучно разойдутся по рукам покупателей, которые желают вложиться в надежный финансовый инструмент. Инфляции и навеса пустой денежной массы при этом не получится, потому что объем эмиссии соизмерим с приростом произведенных «стоимостей» — в данном случае нематериальных. Вот если доверие вдруг рухнет, тогда беда: бумаги напечатали много, а ее стоимостное обеспечение скукожилось. Тут и до кризиса недалеко…

Нематериальный капитал доверия неизбежно будет играть в глобальной экономике все более важную роль. Хотя травмированные истматом очи отказываются это видеть. Автор был приятно удивлен, в самом конце 2017 г. увидев схожие рассуждения в первых главах книги П. Винья и М. Кейси «Эпоха криптовалют»[58]. Что-то похожее на криптовалюту в условиях взрывного роста производства и его виртуализации обязано было появиться в мировом хозяйстве. И оно появилось! Забавно наблюдать, как это естественное явление приводит в когнитивное неистовство правоверных марксистов. Одновременно с книгой Винья и Кейси в декабре 2017 г. на патриотическом сайте Rusnext[59] появилось интервью проф. В. Катасонова, где он как дважды два объясняет, что биткоин: а) создан спецслужбами США; б) призван отсрочить крах доллара; в) неминуемо лопнет. Ибо пузырь, за которым нет ничего материального… Как, собственно, и за США в целом.

То есть жив курилка! Выпускники материалистической школы советской экономики совершенно искренне не видят главного в устройстве мировых финансов. А если видят, то считают извращением. И оттого из года в год садятся в лужу со своими прогнозами скорого краха отвратительной Америки вместе с ее мерзкой валютой. Несгибаемому профессору низкий поклон за то, что в тысячный раз демонстрирует на себе разрушительные последствия джугафилии. Советскому человеку объективные явления внешнего мира сугубо безразличны. Ибо ему изначально ведома Истина и его духовный взор сфокусирован глубоко внутри — на необоримой вере в белый китель и усы. Это гарантирует профессору благодарную аудиторию среди стареющих членов секты и люмпен-пролетариата развивающихся стран, но давным-давно не имеет отношения к так называемой объективной реальности, которая на глазах делается все более виртуальной.

Собственно, Ленин — Сталин на личном примере лучше и раньше других показали необратимость данного процесса. У них жалкая «материя» (конкретные материальные провалы) против могучей «идеи» или «веры» (в коммунизм, в вождя, в коллективизацию…) все равно что собачка Каштанка против столяра Луки Александрыча. Хотя сами они верили, что думают иначе (как материалисты), и безжалостно заставляли думать по этому кривому образцу всю огромную страну, включая проф. Катасонова. В результате чего страна оказалась в небывалом прежде материальном тупике. И даже не могла этого увидеть и осознать.

Что же касается криптовалют, или, шире, интернет-денег, то после периода неизбежных спекулятивных всплесков, обвалов и воровства, они (вовсе не обязательно в виде биткоина) органично встроятся в глобальный экономический ландшафт и будут играть в нем не менее существенную роль, чем сегодня банковский пластик. Про который 40–50 лет назад такие же умные, как проф. Катасонов, люди очень убедительно рассказывали, что это верный знак окончательного распада долларовой империи и краха мировой банковской системы. Где сейчас эти умные люди? Кому они интересны? Однако дело их, как видим, живет и побеждает. По крайней мере, в одном все глубже скатывающемся на мировую периферию социокультурном ареале.

На идее неизбежности и необходимости впрыскивания новых средств обращения в экономику построена такая экономическая доктрина, как кейнсианство. В СССР, естественно, ее игнорировали как очередные буржуазные измышления, имеющие целью отвлечь трудящихся от классовой борьбы. Хотя Кейнс действительно кое-что объясняет в природе экономических кризисов. Но, конечно, далеко не все. В рамках его доктрины Марксово «перепроизводство» (сильно упрощая) выглядит как конфликт между слишком узкой денежной массой и выросшим объемом произведенных ценностей, которые не вмещаются в платежеспособный спрос и потому начинают терять в цене. Что влечет за собой сокращение производственных мощностей, безработицу и даже многократно воспетое советской пропагандой уничтожение уже произведенной продукции. (Буржуи апельсины давят гусеницами!! Сволочи. Могли бы негритянским детям раздать…)

Ну да, денег мало, они слишком дороги. Условных апельсинов слишком много. Они дешевеют относительно дефицитной и вздорожавшей денежной массы. Экономический стимул к их производству исчезает. Производителю легче зарыть гниющие фрукты, чем тратиться на доставку в торговые сети, где их не купят, ибо денег нет… Ну, примерно как с генеральскими брюками. Лекарство, объясняет Кейнс, в новой эмиссии или в расходовании бюджетных накоплений государства для расширения спроса. Так (отчасти инстинктивно?) поступил президент Рузвельт, который во время Великой депрессии за казенный счет развернул обширную программу инфраструктурного строительства, расширил эмиссию, впрыснул в финансовую среду государственные накопления и помог американской экономике выбраться из ямы, открыв новый простор для частной инициативы.

Все эти буржуазные извращения народный теоретик Паршев опровергает одной «самоочевидной» и потому близкой широким массам фразой:

«Разговоры о том, что “не хватает денежной массы” — глупости. Для экономики ее всегда хватает»[60].

Сказал как отрезал. Ибо был глубокий эконом, то есть умел судить о том, как государство богатеет, и чем живет, и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет.

Как обильно все-таки наше Отечество на самобытные таланты! Беда в том, что в былые времена они читали Адама Смита, а начиная с 1917 г. — только недоучившихся революционных вождей.

Вопрос о необходимом и достаточном объеме эмиссии — один из самых тонких. Никто не гарантирован от ошибки. И — теоретически — вовсе не факт, что именно государство лучше всех умеет решать задачу выпуска новых денег. Сегодня все чаще говорят об альтернативных центрах эмиссии и специализированных «частных» (эмитированных не государством) деньгах. Теория Кейнса далеко не истина в последней инстанции. Поэтому в правовых государствах, достигших выдающихся экономических успехов, вопросами эмиссии занимаются органы, тщательно изолированные от исполнительной и законодательной власти. Чтобы у главного начальника не возникло соблазна напечатать побольше бумажек и таким образом «бесплатно» купить симпатии избирателей (которые поначалу будут рады, не слишком задумываясь о последствиях). Либо — если выборов нет или они под идеократическим контролем — «бесплатно» наштамповать себе побольше оружия и приобрести поддержку силового блока в расчете на последующую экспансию.

При вождизме-вертикализме все замыкается на вождя. Печатать дензнаки или нет, в конечном счете определяет условный Лукашенко, Бердымухамедов, Мадуро, Эрдоган или Ким Чен Ын. Теоретически не исключено, что кто-то из них займет здравую финансовую позицию. Но пока такое случалось редко — разве что Пиночет, Ли Куан Ю и до некоторой степени Дэн Сяопин. Обычно, если вертикаль не встречает системного сопротивления независимых институтов, дело кончается бурным романом с печатным станком и падением качества национальной валюты. При безудержном росте ее количества.

Подобные истории развиваются весьма стандартно. Популисты, захватывая власть, апеллируют к социальным низам. Получив контроль, стремятся сделать его абсолютным. Упрощают социальную, медийную, политическую и хозяйственную среду до уровня, где всем можно командовать из одного кресла. Если речь об экономике, то сначала идет грабеж богатеев. Когда богатеи кончились (это происходит на удивление быстро), вертикаль вынуждена переключаться на трудящихся. Главным образом в виде систематической недоплаты за труд. Расширенный «инфляционный налог» — одна из форм такой недоплаты. Вместо настоящих денег работник получает фантики, годные к применению лишь в замкнутой торговой системе Хозяина. Что Хозяин дал, то и съешь. Что на прилавок выбросил, то и купишь. Еще и в очереди постоишь, и спасибо скажешь.

Неограниченная эмиссия деревянных дензнаков (как и эмиссия популистских призывов и обещаний) дает вождю массу краткосрочных преимуществ:

• обнуляет финансовые ресурсы в руках классового врага, на что справедливо указывал еще Ленин;

• закрепляет позицию вертикали как монопольного собственника ресурсов, заказчика работ, работодателя и покупателя; никто другой не в силах предъявить платежеспособного спроса — деньги у него на руках сгорают быстрее, чем на руках хозяина печатного станка;

• сажает население на поводок: эмигрировать с деревянными деньгами — значит бежать нищим и голым. Лишенные накоплений люди вынуждены идти к вертикали с протянутой рукой — от нее жалованье, жилье и продуктовые талоны. Других источников жизнеобеспечения нет;

• легко конвертирует политическое владычество в экономическое: кто классово ближе, тот первый на раздаче; ему и свеженапечатанные пряники — покуда еще не остыли;

• обеспечивает дешевизну рабочей силы;

• помогает держать народ в голоде и остервенении, что полезно для победоносной экспансии и дальнейших революционных свершений.

Ни один из сколько-нибудь известных народных вождей, затеявших строить социализм, не избежал соблазна искупаться в теплых водах эмиссии. Войти туда легко и приятно — как вздыбить народные массы сказками про научно предсказанное светлое будущее. А выйти дьявольски трудно. Один из парадоксов политической экономии социализма состоит в том, что первым следствием перехода к деревянным деньгам становится нарастающая зависимость от чужой валюты. Вражеской, зато настоящей.

Экономика, ограниченная частным правом, производит конкурентоспособную продукцию и под нее печатает конкурентоспособные деньги — в пределах реального роста хозяйства. Она, может, и хотела бы выйти за пределы, но испытывает системное сопротивление среды, с которым вынуждена считаться.

Партийная вертикаль (как система тотального изъятия ресурсов) сопротивления не испытывает вообще: оно сломлено террором. Поэтому она от души производит оружие для себя и неконкурентоспособную дребедень для «обывателей». Да и то в ограниченном количестве. И, соответственно, печатает неконкурентоспособные фантики, на которые только эту дребедень и можно купить. Однако для производства оружия нужны настоящие станки и настоящий металл. То есть импорт. Поэтому переписка Сталина с окружением постоянно крутится вокруг чужих денег: что бы еще такое продать этим подлым буржуям, чтобы разжиться валютой?! Где бы перехватить валютный кредит? Свои советские деньги им неинтересны — это макулатура для трудящихся, ее можно напечатать сколько угодно. А вот импортные…


Секреты мобилизационной экономики

О том, что советская экономика совсем недавно, во времена НЭПа, успешно производила товары приемлемого качества и параллельно под прикрытием врага народа Сокольникова генерировала конвертируемые червонцы, которые ходили наравне с фунтами и долларами, они даже не вспоминают. Приоритеты не те! А вместе с ними и очевидности. Зато как упоительно покорна очищенная от НЭПа и нэпманов экономическая среда! Как смиренно она проглатывает любые перегибы и преступления!

После уничтожения НЭПа советский рубль уже никогда не был ровней доллару, марке, франку или фунту. Рубль и «инвалюта» вообще стали разными сущностями. Та для экономики, а этот для мобилизации, грабежа населения и пропагандистских басен. Примерно таких:

Американский Доллар важный,
Который нынче лезет всем взаем,
Однажды
С Советским встретился Рублем.
И ну куражиться и ну вовсю хвалиться:
«Передо мной трепещет род людской!
Открыты для меня все двери, все границы!
Министры, и купцы, и прочих званий лица
Спешат ко мне с протянутой рукой.
Я все могу купить, чего ни пожелаю.
Одних я жалую, других казнить велю…
Я видел Грецию, я побывал в Китае…
Сравниться ли со мной какому-то Рублю?!»
«А я с тобой не думаю равняться! —
Советский Рубль сказал ему в ответ. —
Я знаю, кто ты есть, и, если уж признаться,
Что из того, что ты объездил свет?
Тебе в любой стране довольно объявиться,
Как по твоим следам нужда и смерть идут:
За черные дела тебя берут убийцы,
Торговцы родиной тебя в карман кладут.
А я народный Рубль, и я в руках народа,
Который строит мир и к миру мир зовет,
И, всем врагам назло, я крепну год от года.
А ну, посторонись: Советский Рубль идет!»
С. Михалков. Рубль и доллар. 1952 г.

Написано, кстати, неплохо. Но вменяемые специалисты после двух-трех циклов обнуления деревянных совзнаков уже довольно ясно сознавали, по какому именно адресу идет народный Советский Рубль. И даже научились предсказывать, когда примерно он там будет. По понятным причинам (в стране порядок был!) они не могли поделиться своим знанием с широкими народными массами. Но между собой на птичьем языке недомолвок обсуждали, когда следует ждать очередного кидалова от народной власти — до 1985 г. или позже. В расчетах им помогало то, что через девять лет после духоподъемной басни тов. Михалкова, в 1961 г., состоялась очередная конфискационная денежная реформа Хрущева. По сути, своего рода «дефолт», когда правительство отказывается выполнять обязательства по приему ранее выпущенных им банковских и казначейских билетов. Цикл избыточной эмиссии и последующего истребления собственной валюты составлял в СССР около 15 лет. В начале исторического пути короче, к концу, по мере накопления большевиками экономического опыта, длиннее.

Предыдущая денежная реформа (сталинская) состоялась в декабре 1947 г. — как раз под Новый год. И сопровождалась, естественно, массированной эмиссией торжествующего вранья: поэтапное снижение цен, расширение ассортимента. Цены (особенно на промтовары) в конечном итоге выросли, товарный дефицит никуда не исчез. Просто ползучая эмиссия и связанная с ней инфляция начали очередной цикл. Как бы с нуля. Поэтому советский народ (слава Богу, не дурак!) и без помощи аналитиков отлично понимал, что всерьез относиться к воспетому С.В. Михалковым Рублю ни в коем случае не следует. И уж точно нет оснований думать, что он будет способен выполнять такую функцию денег, как средство накопления. Лучше сразу пропить! Те, кто по неизжитой дореволюционной привычке имел неосторожность копить советские рубли (на старость, детям в наследство, на строительство дома и т. п.), минимум пять раз получили от Когнитивного диссонанса удар в спину. В 1918–1922, 1926–1929, 1947, 1961, 1989–1992 гг. Некоторым, по-видимому, этого эмпирического опыта показалось недостаточно, и они с увлечением рассказывают подрастающему поколению про преимущества планового социалистического хозяйства.

Нечто общее у советской и антисоветской валюты появляется лишь в военное время, когда правовые государства тоже вынуждены отступать к мобилизационным стандартам. Экстраординарное поведение опирается на экстраординарный консенсус: война есть война, надо затянуть ремни и примириться с временным ограничением прав. Отличие от СССР в том, что советский человек жил так всю жизнь: без прав, с затянутым ремнем и с фантиками вместо денег. Вся жизнь — война. Что поддерживалось постоянной идеологической накачкой и баснями. Про сочинителей которых один из последних носителей русского здравого смысла, аккуратный Веничка Ерофеев, сказал коротко и вежливо:

«…и Сергей Михалков, одержимый холопским недугом»[61].

Справедливое наблюдение: холопство есть характерный симптом джугафилии.

Смысл мобилизационной экономики прост: пушки вместо масла. Люди, деньги, природные ресурсы и промышленность брошены на производство оружия. Оно ни на каком рынке не продается, а совершенно бесплатно разбивается в хлам на фронте. То есть деньги от продажи к инвестору (в данном случае к казне) в конце производственного цикла не возвращаются. После чего требуется произвести новое оружие, да побольше. Поэтому во время войны буржуазное правительство, подобно советскому, вынуждено вылезать за рамки бюджета и запускать лапу в сферу частного интереса: металл вместо строительства жилья или, допустим, автомобилей направляется на производство танков и самолетов; туда же направляются и кадры.

Использование ресурсов определяется не платежеспособным спросом, а приоритетами администрации. Прибыли и выручки нет. Затраты, напротив, растут. В рыночной экономике, пожалуй, даже быстрее: государство вынуждено обеспечивать какой-никакой интерес частным оружейным фирмам. В социалистической экономике оружейным фирмам не платят (Муссолини начинал с национализации оборонной промышленности; в программе Гитлера — Дрекслера тоже говорится о национализации акционерных обществ и запрете «военной наживы»). Но зарплату людям все равно надо выдавать — хоть деревянными рублями. Иначе, как во времена военного коммунизма, рушится механизм перераспределения ценностей и население опять будет вынуждено в бартерном порядке менять шило на мыло и пиджаки на пшено.

Геологам надо платить за то, что ищут руду, горнякам — за то, что ее добывают, транспортникам — за доставку, металлургам — за выплавку чугуна и стали, инженерам — за ковку щита и меча. Деньги печатаются, но в бюджет не возвращаются. К тому же сокращается производство товаров массового потребления: сырья и рабочих рук для этого сектора не хватает, страна превращена в военный лагерь, все брошено на военно-промышленный комплекс. В магазинах нечего купить и таким образом хотя бы часть накоплений вернуть в госбюджет. Только водка и минимум еды (по карточкам). Для капиталистических государств подобная финансово-экономическая ситуация — экстремальное исключение. Для советской идеократии — норма. Кругом враги, надо сплотиться и дать отпор. Не до харчей, товарищ!

Бюджет любой воюющей страны испытывает перегрузки и структурный перекос. Что у капиталистического, что у социалистического правительства два источника свежих денег: эмиссия и займы. Займы могут быть внешними: осенью 1941 г. Сталин с гордостью сообщает, что СССР получил от США заем в 1 млрд долларов, огромные по тем временам деньги. А могут быть и внутренними — у населения, с обещанием вернуть после войны с процентами. Что на фоне галопирующей эмиссии есть откровенный обман: обещаны, допустим, 10 % годовых, а за год деньги подешевеют вдвое. Но люди на это не обращают внимания. И, в общем, правильно: война же. Все для фронта, все для победы. Это еще раз к вопросу о мобилизационном консенсусе и надрывной пропаганде. В правовых государствах она оживляется лишь в военное время. В вертикальных идеократиях напряжена перманентно. Наравне с печатным станком и гипертрофией военного производства при сжатии потребительского сектора.

В воюющей стране, что при капитализме, что при социализме, эмиссия опережает товарное, золотовалютное и любое прочее покрытие. Цены растут, потребительские продукты в дефиците. Приходит время «рационирования», проще говоря карточек или талонов. Во время Второй мировой войны они функционировали не только в СССР, но и в Британии или Германии тоже. Даже в США потребительский рынок заметно сжался. Когда в конце 80-х появилась возможность общаться на бытовом уровне с бывшими союзниками, американские старушки с искренним сочувствием выслушивали рассказы о смертельной ленинградской блокаде и диком голоде вплоть до каннибализма. А потом (чисто ради справедливости) добавляли: «Да, это ужасно, ужасно. Но вы должны знать, что мы тоже страдали. Мои дети два года не видели куска приличного мяса! В продаже была одна курятина…».

Карточки, дефицит и пустые деньги сопутствуют войне как при капитализме, так и при социализме. Разница в масштабе и качестве: в Англии по талонам продавали сливочное масло и сладости, в СССР — 500 г хлеба из жмыха. В блокадном Ленинграде не было и того. Что для советской власти и мобилизационной экономики дело привычное. В докладе на торжественном заседании Бакинского Совета 6 ноября 1920 г. по случаю трехлетия социалистической революции тов. Сталин разъясняет:

«В 1918 году летом московские рабочие раз в два дня получали 1/8 фунта хлеба со жмыхами. Этот печальный, этот трудный период пройден. Московские рабочие, как и петроградские, получают ныне в день полтора фунта хлеба. Это значит — наши продовольственные органы наладились, улучшились, научились собирать хлеб»[62].

Чтобы оценить достигнутый прогресс, переведем в граммы. Если фунт — 410 г, то осьмушка, значит, чуть больше 50 г. Раз в два дня… Но этот трудный период пройден! А теперь, через три года советской власти, рабочие в столицах имеют целых 615 г хлеба в день. Ильич же обещал трудящимся мир и хлеб? Вот и получайте.

В Великобритании в годы войны фунты стерлингов сохраняли базовое значение для потребительского рынка (цены на продукты выросли всего на 20 %). А в России военное поколение про деньги даже не вспоминает. Зато в каждой семье жива память о кошмарном страхе потерять хлебные карточки. Они и были настоящей валютой с твердым курсом, обеспеченным драгоценным эквивалентом. А рубли — что рубли? Бумага. В несравненно большей степени, чем зеленые империалистические доллары.

Мастера отечественной агиографии не склонны углубляться в эту тему. Зато любят как бы между делом сообщить, что Сталин после войны отменил карточки раньше англичан. Это правда. Только в СССР по карточкам выдавали хлеб с соломой, а в Англии — шоколад, сливочное масло, сыр, яйца и ветчину. Продажа и потребление рыбы или, например, конины за все годы войны вообще никак не ограничивались. Утрата карточек наказывалась штрафом в один шиллинг, после чего заявителю выдавались новые[63].

Точности ради: после войны на два года (1946–1948) было введено рационирование и хлебной продукции, но это уже заслуга верных социалистическим идеалам лейбористов, которые победили на выборах в 1945 г. В 1951 г. Черчилль вернулся в кресло премьера, и остатки карточной системы исчезли к 1954 г. В отличие от русских большевиков британские социалисты не смогли уничтожить «фальшивую буржуазную процедуру выборов», и избиратель с помощью бюллетеней быстро исправил взятый ими экономический курс. Как до того он исправил курс Черчилля — и тот, овеянный пороховым дымом победы и весьма популярный среди британских силовиков, подчинился и ушел в отставку. Чем несказанно удивил Сталина, которому такой стиль действий был чужд и непонятен. Советская власть предусмотрительно лишила избирателя возможности выбрасывать подобные фортели. Его дело было всенародно поддерживать и одобрять.


Плакат 1949 г. Авторы Г.К. Бедарев, Н.Н. Попов. Бедарев (1911–1981) — книжный иллюстратор и фокусник-любитель, вел рубрику «Занимательные опыты и фокусы» в журнале «Затейник». Попов (1890–1958, по другим данным 1888–1953) — замечательный И ЯВНО НЕДООЦЕНЕННЫЙ СОВЕТСКИЙ ХУДОЖНИК. РАБОТАЛ В РАЗНЫХ ЖАНРАХ, ОТ АВАНГАРДА В СТИЛЕ БУРЛЮКА ДО ТОНКИХ ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ ПОРТРЕТОВ СКОРЕЕ РЕАЛИСТИЧЕСКОЙ МАНЕРЫ. В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ ДЕЛАЛ РЕКЛАМНЫЕ ПЛАКАТЫ ДЛЯ «Союзвитаминпрома», «Главконсерва», «Главхладопрома» и пр. Источник изображения: https://www.historyworlds.ru/index.php?do = gallery&act = 2&cid = 261&fi d=10650


Обо всем этом (коль скоро речь зашла о карточках) штатные пропагандисты нам рассказать забывают. Как и о том, что военное рационирование в Британии распространялось в равной мере на всех, вплоть до членов королевской фамилии. Первая леди США Элеонор Рузвельт, гостившая в Букингемском дворце в 1942 г., оставила описание пищевых ограничений в обеденном меню и даже в горячей воде для ванной. Возможно (и почти наверняка!), в этом есть демонстративная составляющая, но ведь работа королевского семейства, помимо всего прочего, и состоит в том, чтобы демонстративно задавать нормы поведения. Никто не мешал представителям народной власти в смертельно голодающем Ленинграде демонстративно отказаться от поглощения ромовых баб и бутербродов с икрой, однако это почему-то не пришло им в голову.

Базовое различие между рыночной и плановой (точнее, мобилизационной) экономикой в том, что советская модель и в мирное время заточена на производство продукции, не имеющей рыночного спроса. Разговоры про советскую торговлю оружием — з аурядное вранье. Сначала какой-нибудь Сирии или Вьетнаму выдавался условный кредит на 10–15 млрд долларов, потом на эти кредитные деньги ей как бы «продавались» танки и самолеты, а в конце истории кредит списывался как безнадежный. Чудо что за бизнес. Но он очень нравился вертикальным вождям, потому что дарил им иллюзию глобальной значимости. Что же касается граждан СССР, то для них такая экономика оборачивалась деревянным рублем, систематической недоплатой за труд и товарным дефицитом.

Разрыв между советскими очевидностями и экономической реальностью разителен. Буржуазия, повторим, богатеет не потому, что отбирает деньги у трудящихся, а потому, что организует производство новой продукции, вместе с которой появляются новые деньги. Трудящимся она скорее полезна, чем вредна. Чтобы прикрыть этот и другие противоречащие интересам марксистской идеократии элементарные факты, приходится постоянно наращивать пропагандистские децибелы и тратить массу ресурсов на содержание репрессивного аппарата. Правоверные материалисты-ленинцы, похоже, и вправду верят, что «Майкрософт» или «Эппл», капитализация которых сопоставима с бюджетом (а теперь уже и с ВВП) Российской Федерации, свои капиталы сколотили за счет неправедной эксплуатации трудящихся Сомали или Буркина Фасо. Хотя на самом деле все проще: пока не было этих компьютерных гигантов, не было и произведенных ими капиталов. Равно как и созданных ими рабочих мест. Следовательно, в американский бюджет не поступали дополнительные миллиарды в виде налогов. А теперь поступают. Только и всего.

Похоже, для последователей Ленина — Сталина эта мысль сложновата. Им бы задуматься над другой, попроще: почему «Гугл», «Эппл», «Майкрософт», равно как и весь Интернет с биткоином и прочие невероятно выгодные «пузыри» постиндустриальной эпохи, родились и окрепли не в общенародных идеокра-тических вертикалях типа СССР, Ирана, маоистского Китая, Кубы или Анголы, а в самой правовой (и, следовательно, конкурентной) экономической среде мира. Как в свое время индустриальная эпоха зародилась не где-нибудь, а в либеральной и буржуазной Британии. Несправедливо, правда?

Или другой нехитрый вопрос: почему советский инженер получал 200 неконвертируемых деревянных рублей примерно за ту же работу, за которую его заокеанскому коллеге платили 2 тыс. полновесных долларов? Не потому ли, что в США частные и государственные корпорации были вынуждены вести меж собой борьбу за квалифицированные кадры, а в СССР позиция эксклюзивного работодателя принадлежала номенклатуре, которая со сталинских времен строго следила, как бы на рынке труда не появилась конкуренция, вынуждающая заплатить работнику лишнее. Это патриоты и называют советским порядком: дали тебе кормовых денег в аванс — и трудись на вертикального хозяина две недели до получки. Поскольку далеко не убежишь, переплачивать никто не собирается.

Вместо того чтобы задуматься об этих простых (и, скажем прямо, обидных) вещах, ревнители славного прошлого в лице А.П. Паршева предлагают гораздо более приятное занятие. Исходя из своего самоочевидного материализма, он смело вскрывает гнилую изнанку Запада:

«В зарплате западного рабочего скрыт нетрудовой доход» (за счет косвенной эксплуатации пролетариата третьего мира)[64].

Или еще лучше:

«Китай, это уже очевидно, победил Запад в экономическом соревновании. Мало того, что его ВВП догнал американский, — это настоящий ВВП, не дутый сферой услуг»[65].

Сказано немного смело, учитывая, что в пересчете на душу населения американский ВВП в четыре-пять раз выше и к тому же Китай прочно подсел на американскую дутую сферу услуг, в частности стал крупнейшим потребителем американского софта, Интернета, кинопродукции, не говоря уже про американские долговые обязательства. Но человеку очевидно — что с этим поделаешь.



Плакат 1965 г. Автор В.Б. Корецкий (1909–1998). Известный советский плакатист, ЗАСЛУЖЕННЫЙ ХУДОЖНИК РСФСР, ДВАЖДЫ ЛАУРЕАТ Сталинской ПРЕМИИ (1946, 1949). Под влиянием работ Г.Г. Клуциса создал собственную фотомонтажную технику крупного плана. Источник изображения: https://www.historyworlds.ru/gallery/ raznye-temy-iz-istorii/sssr1/cccp-plakat/&fstart = 7


Зато, пишет наблюдательный Паршев, «с 70-х годов даже уровень жизни в США постоянно снижается. Это не очень заметно из-за падения цен на сырье, но поднял я тут как-то прейскуранты пятнадцатилетней давности на некоторые виды бытовой техники — если модель выпускается и сейчас, то она в долларах вдвое дороже»[66]. Тоже типичное явление нашей духовной жизни. Десятки тысяч западных кретинов с дипломами экономистов, юристов, математиков и брокеров впустую гоняют с компьютера на компьютер горы информации, защищают диссертации, получают нобелевские премии. А тут пришел наш народный пограничник, поднял прейскуранты пятнадцатилетней давности и сразу установил, что уровень жизни в США постоянно снижается с 70-х годов. Что не очень заметно из-за падения цен на сырье…

За подобными текстами всегда кроется мучительная загадка: то ли автор не совсем адекватен, то ли держит читателя за пеликана. Ответ, в соответствии с канонами марксизма-ленинизма, диалектичен: и то и то! Такова специфика советской «очевидности». Жертва ментального аборта, выполненного совком, органично мерит других по себе.

Коммунистическая партия не жалела сил и слов, убеждая советских людей, что отстаивает их коренные интересы и что благодаря ей мы впереди планеты всей. Многие, как видим, восприняли это всерьез. Но как увязать эти речи с практическим выбором в пользу деревянного рубля вместо нормальной конвертируемой валюты? Ведь налицо явное ограничение прав и возможностей получателя зарплаты, то есть трудящегося. При этом судьбоносный шаг был повторен дважды — в 1918–1921 и в 1926–1929 гг. То есть он неслучаен. Оба раза выбор сопровождался террором, экономической катастрофой, голодом и миллионными демографическими потерями (для народа). Оба раза он вел к сужению потребительского рынка и к товарному дефициту (для народа). К устранению конкуренции работодателей на рынке труда и свободного выбора места трудоприложения (для народа). К выдаче заработной платы ущербными дензнаками с систематической скрытой недоплатой (для народа). И, наконец, к конфискационным денежным реформам, из-за которых рублевые накопления (на руках у народа) периодически обращались в труху.

Зато для вертикального эксплуататора этот выбор означал практически бесплатный труд и возможность неограниченно распоряжаться ресурсами огромной страны. В том числе людскими — в виде бесплатных рекрутов или прикрепленных к земле колхозников. В их же общенародных интересах, само собой. Опыт показал, что замазать бездну между возвышенной теорией и губительной практикой совсем не сложно. Главное — установить железный контроль над информационной сферой и поставить на поток эмиссию победных очевидностей. И все будет прекрасно — по крайней мере, для вертикальной номенклатуры. Тому порукой прежний опыт сталинского СССР и современный опыт КНДР. Ну, а оказавшееся в светлом социалистическом будущем население перебьется как-нибудь. Куда ему деться.

Сталин и еда

Самым трагичным проявлением разрыва между победной риторикой и хозяйственной действительностью был массовый голод. Который, понятно, тоже отрицался и отрицается хранителями идеократического культа. Простец и хитрован Никита Хрущев, искренне веровавший в Ленина и идеалы коммунизма (хотя не без необходимой для людей его круга доли палачества), в первых главах своих воспоминаний с непониманием и досадой пишет о том, что наблюдал у себя в Донбассе. Сначала о временах продразверстки и первой советской войны с деньгами (доброго и умного Ильича, естественно, не упоминая):

«Я ездил в марьинские села, раньше там жили богато, а в голод после 1921 года люди умирали, были даже случаи людоедства. Вся наша работа заключалась в том, что мы собирали крестьян и призывали их сеять хорошо и вовремя, а еще лучше — провести сверхранний сев. То, что мы говорили, сами очень плохо понимали. Речь моя была довольно примитивной, как и речи других товарищей. Я ведь никогда по-настоящему не занимался сельским хозяйством…»[67].

Затем уже про НЭП — с приличествующей случаю хвалой мудрому вождю:

«Я помню то время, когда после разрухи и голода вдруг ожили города, появились продукты, начали падать цены. Это было, конечно, отступление. Но… в этом проявилась мудрость В.И. Ленина, когда он в 1921 г. пошел на такой опасный, но неизбежный, необходимый, смелый, решительный и прозорливый шаг — переход к новой экономической политике… Осенью буквально был уже завал товаров и сельскохозяйственных продуктов — овощей, арбузов, дынь и птицы. Дело в том, что Петровско-Марьинский район по тому времени был крайним юго-западным районом промышленной Юзовки… Поэтому там жили крестьяне. Села были богатые, степные, хорошо обеспеченные землей. Там имелись села и с греческим населением, очень крупные. Греки были скотоводами. Они любили и помногу держали овец. Поэтому у них были баранина и брынза, крестьяне привозили на продажу гусей, уток и индеек. И все это было задешево. Стандарт на цены у нас тогда сохранялся довоенный. До войны фунт мяса стоил в Юзовке и в окрестностях 15 копеек. 15 копеек стоило мясо и в 1925 г., и в 1926 году. До 1928 г. имелся избыток мяса»[68].

Юзовка — это нынешний Донецк. Говоря о цене, Хрущев, понятно, имеет в виду новые нэпманские деньги, обеспеченные золотым стандартом. Результат прост и ясен:

«Продуктов в 1925 г. у нас было сколько угодно и по дешевке. После 1922 г. с его голодом и людоедством теперь настало изобилие продуктов. Сельское хозяйство поднималось прямо на глазах. Это было просто чудо. В селе Марьинка в начале весенней кампании 1922 года я проводил собрания и видел, в каком состоянии находились тогда крестьяне. Они буквально шатались от ветра, не приходили, а приползали на собрания. Когда же я приехал туда секретарем укома, их было трудно узнать. Просто чудо, как поднялись люди»[69].

И тут же рядом — переживания носителя новой прогрессивной идеологии, с горечью наблюдающего разгул частнособственнической стихии:

«Мне всегда было больно смотреть, потому что больше толпилось людей у частных магазинов (вместо лавок социалистической кооперации. — Д. О.), а ведь это были рабочие и служащие, других на руднике не было… Частник брал за счет лучшей расфасовки, более внимательного отношения. К тому же хозяйка хочет выбрать, хочет немножко поковыряться, посмотреть то и другое, пощупать руками, вот продавец ее и обхаживал. Кроме того, частник уже имел своих постоянных покупателей, которым давал в кредит, а это имело большое значение. Кооперативы этого не делали»[70].

Стандартная беда, как и у Ленина — Сталина: частник выигрывает конкуренцию у советской власти. Даже духовно чистые рабочие и служащие с рудника (эксплуататорского класса там уже не осталось) толпятся там, где им, вообще говоря, не след, — у лавок классового врага. Жертвы вируса потребительства, родимые пятна мрачного прошлого. В то же время суть своей политической работы, как молодого первого секретаря укома партии во второй половине 20-х годов (время постепенного сворачивания НЭПа), Хрущев обозначает честно:

«Мои функции заключались не в обеспечении производства сельскохозяйственных продуктов, а в выколачивании этих продуктов из крестьянских дворов»[71].

Это еще цветочки. Ягодки обозначились после 1928 г., когда, по его же словам, «избыток мяса» вдруг кончился. Вместе с избытком хлеба. Повторное удушение частной инициативы (переход к менее конкурентной, зато более покорной модели) быстро откликнулось снижением экономических показателей. Как не раз отмечал И.В. Сталин, до 1927 г. хлеб поступал в города «самотеком». То есть на основе рыночного интереса независимых хлеботорговцев. А с 1928 г. почему-то перестал поступать. Естественно, обострилась нужда в выявлении и разоблачении саботажников и клеветников, с одной стороны, и в правильной интерпретации победоносных результатов — с другой.

Неуклонно отстаивая преимущества государственной хлебной монополии, Сталин ничуть не скрывает, что она обречена на поражение в экономической конкуренции с кулаком. Именно поэтому кулак должен быть уничтожен. Вождь прав: вертикаль (тем более с коммунистами во главе) всегда проигрывает в хозяйственном соревновании. Эмпирическое наблюдение верное, но выводы извращены в угоду революционной «очевидности».

10 августа 1929 г. Сталин объясняет Молотову:

«Сейчас главное зло в деле хлебозаготовок:

1) наличие большого количества городских спекулянтов (здесь и далее выделено Сталиным. — Д. О.) на хлебном рынке или около хлебного рынка, отбивающих у государства крестьянский хлеб и — главное — создающих атмосферу сдержанности среди держателей хлеба;

2) конкуренция между заготовительными организациями, дающая возможность держателям хлеба ломаться, не сдавать хлеб (ждать высоких цен), прятать хлеб, не торопиться со сдачей хлеба;

3) желание целого ряда колхозов спрятать хлебные излишки, продать хлеб на сторону.

Мой совет:

1) дать немедля директиву органам ГПУ открыть немедля репрессии в отношении городских (связанных с городом) спекулянтов хлебных продуктов.

2) дать немедля директиву руководящим верхушкам кооперации, Союзхлеба, ОГПУ и судебных органов выявлять и немедленно предавать суду (с немедленным отрешением от должности) всех уличенных в конкуренции хлебозаготовителей, как безусловно чуждых и нэпманских элементов.

3) установить наблюдение за колхозами… с тем, чтобы уличенных в задержке хлебных излишков или продаже их на сторону руководителей колхозов немедля отрешать от должности и предавать суду за обман государства и вредительство.

Я думаю, что без этих и подобных им мер дело у нас не выйдет»[72].

Эффективный менеджер опять (в который раз!) требует уничтожить более сноровистого конкурента. С целью, которую ничуть не скрывает: заставить крестьян сдавать хлеб по назначенной сверху монопольной цене. К тому же в новых (опять неконвертируемых) дензнаках — как Ленин в 1918 г. Вертикаль чем сильна? Обязанности правового государства — прежде всего обеспечение стабильности собственной валюты — она исполнять не может и не собирается. Зато с удовольствием берет на себя функции рэкетира или сборщика дани. В теории колхозы представляются как самоуправляемые коммуны, смысл которых в использовании «высшей техники», росте производительности, улучшении условий труда и быта колхозников. А на практике оказывается, что ежели руководитель колхоза (как бы избранный народом с целью проводить экономическую политику в его интересах) найдет способ повыгоднее продать плоды коллективного труда, то такого руководителя надлежит немедля отстранять и «предавать суду за обман государства и вредительство». А иначе дело у нас не выйдет…

Обычная для большевиков манипуляция сознанием — своим и чужим. И через сознание — экономической реальностью. Не государство, а корпорация сборщиков дани. Не самоуправление, а вертикальный диктат. Не для улучшения жизни крестьян, а для удобства контроля и централизованного изъятия. Разумным экономистам (да и просто вменяемым людям) понятно, что первым же следствием этих действий станет утрата интереса крестьянина к производству, сокращение хлебных запасов, последующая их тотальная конфискация и всеобщий голод. По хорошо известному шаблону 1918–1922 гг. Но вождь плевать хотел на экономистов! И тем более на крестьян с их обывательскими интересами. Его занимают интересы вертикали, то есть свои. То, что он их называет (и, возможно, искренне считает) «народными», всего лишь характерная для коммунистов аберрация очей.

Тем, кто, сохранив остатки здравого смысла (про совесть не говорим), пытается предотвратить разрушение земледелия, тов. Сталин со своих высот возражает устрашающе веско и бессмысленно (доклад «О правом уклоне в ВКП(б)», апрель 1929 г.):

«Не означает ли это, что, беря этот добавочный налог, мы тем самым эксплуатируем крестьянство? Нет, не означает. Природа Советской власти не допускает какой бы то ни было эксплуатации крестьянства со стороны государства. В речах наших товарищей на июльском пленуме прямо сказано, что в условиях советских порядков эксплуатация крестьянства исключена со стороны социалистического государства, ибо непрерывный рост благосостояния трудового крестьянства является законом развития советского общества, а это исключает всякую возможность эксплуатации крестьянства»[73].

Стальная логика марксиста: если продукт изымается капиталистом (за реальные конвертируемые деньги) — это эксплуатация. Если он (в значительно больших масштабах, зато бесплатно или за фантики) изымается сектой коммунистических жрецов — это не эксплуатация. Потому что — пойми, голова садовая! — при социализме эксплуатации не бывает. Это исключено объективными законами истории, открытыми Марксом — Лениным. Усвоил? И голода при социализме тоже не бывает. Заруби себе на носу. Бывают лишь временные трудности и «бесхлебье», вызванные саботажем и кознями классового врага.

Но почему сталинская вертикаль проигрывает конкуренцию хлебному спекулянту? Сам факт проигрыша И.В. Сталин не отрицает и даже дает ему правдоподобное (в коммунистической оптике) объяснение в той же речи «О правом уклоне в ВКП(б)»:

«…так как всегда имеются на рынке люди, всякие спекулянты и скупщики, которые могут заплатить за хлеб втрое больше, и так как мы не можем угнаться за спекулянтами, ибо они покупают всего какой-нибудь десяток миллионов пудов, а нам надо покупать сотни миллионов пудов, то держатели хлеба все равно будут придерживать хлеб, ожидая дальнейшего повышения цен… Нетрудно понять, что такое “маневрирование” ценами не может не привести к полной ликвидации советской политики цен, к ликвидации регулирующей роли государства на рынке и к полному развязыванию мелкобуржуазной стихии. Кому это будет выгодно?»[74]

На самом деле, конечно, наоборот. Крупный игрок на рынке всегда имеет преимущество, потому что может влиять на ценовую конъюнктуру с помощью грамотных интервенций. Кроме того, он способен предложить производителю долгосрочный заказ, что порой дороже денег. Другое дело, что сталинская вертикаль с ее деревянным рублем настолько неэффективна, что даже этого заведомого преимущества ей мало. Никакие разговоры про долгосрочный заказ производителю зерна уже неинтересны. Как скоро станет неинтересно и само производство. Он слишком часто на собственной шкуре испытывал, что значит остаться с советским рублем на руках под водопадом эмиссии.

По сути, Сталин (в отличие от временно прозревшего Ленина эпохи НЭПа) выходит к крестьянам с удивительным предложением. Вы отдаете нам хлеб по цене, которую мы назначим. Поскольку ресурсы мы тратим на силовой блок, укрепление вертикали и мировую революцию, денег у нас нет. Наша цена будет в три или в пять раз ниже рынка. К тому же в фантиках. Зато, опираясь на пролетарскую силу, мы построим вам справедливую общенародную Коммуну. С нами во главе. Мы будем вами немножко командовать, немножко грабить и убивать для защиты от классового врага. А вы будете нас слушаться, бояться и любить. Договорились?

Увы, отсталое крестьянство опять (после восстаний в Поволжье, Западной Сибири и на Тамбовщине в 1919–1921 гг.) не оценило всех преимуществ этой рэкетирской логики. Оно погрязло в частнособственнической привычке выращивать хлеб и продавать его на рынке. С каковой преступной целью норовит найти покупателя, который заплатит подороже. А должно бы — с точки зрения коммунистической теории и сталинской практики — хотеть отдать подешевле. Дабы сэкономить вождю деньги, укрепить его административно-силовую вертикаль и впасть от него в еще большую зависимость.

Зачем Сталину (или, допустим, хану Батыю) конкурировать с частным хлебопромышленником в пространстве экономики, где тот заведомо сильней? Гораздо проще закрепить свою начальственную роль в пространстве силы, где крестьянину возразить нечем, кроме обреза. Что при этом произойдет с экономикой? Да ничего особенного. Просто вернется к системе внеэкономического принуждения, как при татаро-монголах. Не за деньги, а из-под палки, увитой кумачом и расписанной прогрессивными лозунгами. Сталину, как верному ленинцу, такой порядок по душе — помогает утверждать пролетарскую диктатуру.

В том же бессмертном докладе «О правом уклоне…» он излагает суть дела предельно четко, практически теми же словами, что и Ленин в 1918 г.: «Маневрирование ценами не может не привести. к ликвидации регулирующей роли государства на рынке и к полному развязыванию мелкобуржуазной стихии».

Что такое маневрирование ценами? Это предложенная правыми уклонистами модель полурыночного регулирования, по умолчанию признающая ограничение тоталитаризма.

Что такое регулирующая роль? Если имеется в виду неограниченное право изымать столько продукта, сколько надо по минимальной цене (в идеале бесплатно), тогда все верно. Маневрирование ценами эту модель действительно убивает. Мало того, что игра цен разрушает вертикальную монополию, — буржуазный конкурент от продажи еще и получает свою прибыль! Следовательно, экономически усиливается — вместе с усилением всей экономики, потому что у нее появляется денежный стимул наращивать производство.

Что такое государство? Если вертикаль, корпорация, «нечто вроде Ордена меченосцев», то есть лично тов. Сталин и его мафия, то замечание справедливо. Если же имеется в виду правовое государство, то есть система институтов, призванная гарантировать права граждан и оптимизировать функционирование хозяйства, — то нет. Такое государство, наоборот, вынуждено подчиниться логике рынка наряду с интересами граждан и по одежке протягивать ножки. От статуса рэкетира, непосредственно изымающего продукцию, оно поднимается (в глазах вождя — опускается!) до позиции рыночного регулятора, готового учитывать права и интересы частных собственников. Что для настоящего вождя, конечно, оскорбительно и недопустимо.

Во вменяемой экономике маневрирование ценами государству только на пользу. Как и маневрирование денежной массой. Так действуют и действовали все развитые страны. Другое дело, что для этого придется сталинские приоритеты перевернуть с головы на ноги и вместо интересов силовой монополии поставить на первое место интересы производителя и потребителя. Но тогда зачем была революция?! Зачем пролетарии горячую кровь проливали?! И, главное, зачем тогда Ленин — Сталин со своими комиссарами?

Мы опять упираемся в пропагандистскую стенку с надписью «очевидность для населения». Что в данном контексте можно перевести как «тотальная пропаганда». Как же без революции, главного события XX века?! Как же без тов. Сталина?! Кто же Гитлера победит и Родину спасет?!

Специфику своих приоритетов тов. Сталин разъясняет в том же докладе про правый уклон, раздел под названием «Пятилетка или двухлетка»:

«Нам нужен ведь не всякий (здесь и далее выделено Сталиным. — Д. О.) рост производительности народного труда. Нам нужен определенный рост производительности народного труда, а именно — такой рост, который обеспечивает систематический перевес социалистического сектора народного хозяйства над сектором капиталистическим. Пятилетний план, забывающий об этой центральной идее, есть не пятилетний план, а пятилетняя чепуха»[75].

Поскольку кулак, как частный производитель и торговец, в действительности эффективней Сталина (и Сталин это признает), для обеспечения «систематического перевеса» ничего не остается, кроме как уничтожить слишком шустрого конкурента. Но тогда СССР вынужден принять на себя два долговременных последствия.

Во-первых, народное хозяйство по умолчанию переводится в коридор меньшей эффективности. Самые толковые и оборотистые операторы уничтожены по политическим соображениям — чтобы не обыграли. Система теряет мобильность и эффективность. Зато приобретает покорность.

Во-вторых, появляется необходимость в постоянной опрессовке информационного пространства. Приходится все надрывней врать в статистике и в газетах, чтобы скрыть нарастающее ухудшение/отставание. Частным проявлением этой нужды служит перманентная истерика о враждебном окружении и внеш-них/внутренних врагах, которая отвлекает население от провалов и обосновывает необходимость содержать корпорацию вертикальных головорезов. Все это вместе называется «мобилизационная экономика».

Разоблачая правого уклониста Рыкова, вождь приоткрывает свой политический приоритет с другого боку:

«Если нет разницы с точки зрения товарооборота между коллективными и неколлективными формами хозяйства, то стоит ли тогда развивать колхозы… стоит ли заниматься трудной задачей преодоления капиталистических элементов в сельском хозяйстве? Ясно, что Рыков взял неправильную установку»[76].

Вот именно — стоит ли «развивать колхозы» и «заниматься трудной задачей преодоления капиталистических элементов»? Особенно если они в экономическом смысле работают лучше тебя? Для Сталина это вообще не вопрос. Как раз ради этого он и пришел со своей стальной волей и железной партией: сломать вменяемый экономический механизм (который неплохо справлялся и без него) и поставить новый, невменяемый. Зато с собою во главе. Вредный для экономики, но полезный для диктатуры.

Через 50 лет Дэн Сяопин ответит на тот же фундаментальный вопрос вполне по-рыковски: «Неважно, какого цвета кошка, лишь бы ловила мышей». Сталина такой подход принципиально не устраивает. Он словом и делом утверждает противоположную мудрость: неважно, как кошка ловит мышей и ловит ли вообще. Важно, чтобы она была красного цвета. Или если совсем без обиняков — чтобы это была сталинская кошка.


Частный случай статистика Немчинова. «Игра в цифири»

В действительности колхозы вместо роста дают предсказуемый провал. Сталин вынужден его маскировать удивительно примитивной ложью. Его риторика рубежа 1920-30-х годов вместо оценки прироста урожайности (какой уж там прирост — урожайность падала) или хотя бы общего объема производства построена на грубой подмене понятий. Это легко увидеть, сравнив его же собственные данные из разных текстов. В мае 1928 г. («На хлебном фронте»[77], беседа со студентами Института красной профессуры) он риторически вопрошает: «Разве это не факт, что мы уже достигли довоенных норм посевных площадей? Да, факт. Разве это не факт, что валовая продукция хлеба уже в прошлом году равнялась довоенной норме производства, т. е. доходила до 5 млрд пудов хлеба? Да, факт».

Извините, не совсем факт. По данным дореволюционной статистики, в 1913 г. общий сбор зерновых хлебов составил 5637 млн пудов[78]. В таблице статистика Немчинова, которую приводит вождь, валовое производство хлеба «до войны» (без указания конкретного года) оценивается в 5 млрд пудов. Это и вправду близко к среднегодовым объемам хлебного производства в России за 5-10 лет перед Первой мировой войной. Но конкретно в 1913 г. было произведено заметно больше. Важного вопроса о разных размерах страны тогда и сейчас вождь не касается — и мы вслед за ним пока не будем. Сосредоточимся на цифрах.

Валовое производство хлеба в СССР на 1927 г. в той же таблице Немчинова оценивается в 4749 млн пудов. Утверждение Сталина, что валовая продукция «уже в прошлом году равнялась довоенной норме производства, т. е. доходила до 5 млрд пудов», чересчур оптимистично: не доходила. Если сравнивать с конкретным 1913 г., то отставание получается на 15 %. Если со средней цифрой в 5 млрд пудов, то на 5 %. Но вождь выше таких мелочей. Хотя при условии заявленного им равенства посевных площадей тогда и сейчас удельная производительность уж точно не выросла — исходя из его же цифр.

Через год с небольшим, в статье «Год великого перелома» (ноябрь 1929 г.), он уже заявляет именно о росте производительности. Хотя цифр производительности не дает. Вообще ни одной! Вместо этого дает цифры роста капитальных вложений и расширения посевных площадей. И то и другое заурядный блеф. Больше деревень в колхозы загнали — вот вам прирост колхозного клина. Больше деревянных рублей напечатали — вот вам прирост инвестиций. О сопутствующей инфляции, само собой, ни полслова.

Вернемся к глубоким мыслям в статье «На хлебном фронте». Из произведенных «до войны» 5000 млн пудов, согласно Немчинову, на рынок было вывезено 1300 млн (26 % товарного хлеба). В СССР мало того что произведено меньше, чем при царе (хотя Сталин этого не видит и другим не дает), но и на рынок доставлено лишь 630 млн пудов (около 13 % от произведенного; вдвое меньше). От двукратного падения уже не отмахнешься и на округление не спишешь. Надо как-то объяснять.

Вот вождь и объясняет: «Основа наших хлебных затруднений состоит в том, что рост производства товарного хлеба идет у нас медленнее, чем рост требований на хлеб». Это точно: рост с 1300 млн пудов товарного хлеба до 630 млн действительно не слишком быстр. Отстает от требований! Но политэкономическая суть явления схвачена верно: страна голодная, потому есть нечего. Не завезли.

Данный эмпирический феномен Сталин справедливо трактует как следствие исторических завоеваний Октябрьской революции:

«Объясняется это, прежде всего и главным образом, изменением строения нашего сельского хозяйства в результате Октябрьской революции, переходом от крупного помещичьего и крупного кулацкого хозяйства, дававшего наибольшее количество товарного хлеба, к мелкому и среднему крестьянскому хозяйству, дающему наименьшее количество товарного хлеба»[79].

Или, говоря по-русски, откатом от ориентированного на оптовый рынок крупного капиталистического производства назад к мелкому натуральному хозяйству средневекового образца, занятому главным образом самообеспечением.

Интересное дело: сначала они из идейных соображений грабят и уничтожают неплохо организованное и механизированное товарное производство помещиков и кулаков, рассчитанное как раз на вывоз и продажу зерна. Потом уничтожают и сам рынок, добив вменяемую валюту и вынудив население перейти к прямому продуктообмену (мешочничеству). В итоге получают города на голодном пайке, тиф, разруху и трупоедство. Опомнившись, на три-четыре года возвращают нормальные деньги, позволяют кулакам приподняться и возобновить коммерчески выгодные товарные поставки (в сталинской терминологии «самотек»). После чего вновь их душат из тех же политических соображений — чтобы не дать классовому врагу укрепиться и не упустить гегемонию-монополию. В результате грудью, по-большевистски, встречают новую волну «хлебных затруднений». Грудь, правда, не совсем их; главным образом народная.

А как же без затруднений с товарным хлебом, если взят курс на союз с беднейшим крестьянством (как раз сидящем на натуральном, далеком от товарности хозяйстве) против крупных производителей, ориентированных на рыночные поставки? Кто и зачем будет везти в город товарный хлеб, если истреблены нормальные рубли и хлеб уже поэтому лишен возможности быть товаром, то есть продаваться и покупаться за деньги? Не говоря уж про запрет частной собственности.

В 1928 г. остатки НЭПа еще кое-как дышат, но это уже дыхание Чейна — Стокса, на ладан. 28 августа Сталин пишет Анастасу Микояну[80] про кредитную блокаду «в условиях хлебных затруднений» и поясняет, что вывернуться удастся, только если мы «подпишем говенный пакт Келлога» и «если нам удастся вывезти хотя бы ячменя миллионов на 20–30 рублей». «Вывезти» — в данном случае отправить на экспорт. Опять нужны настоящие деньги классового врага. Валютные кредиты! Чтобы их получить, надо доказать кредитоспособность. Вождь ставит задачу выжать из оккупированных большевиками земель как можно больше зерновой дани («хотя бы ячменя») и отправить за кордон. Из частников, из колхозов — без разницы. Из колхозов даже удобнее, потому что они встроены в вертикаль и со всеми своими запасами видны силовикам как на ладони.

К 1929 г. положение не улучшается. Опять приходится прибегать к толстому слою духоподъемного грима («Год великого перелома»):

«…можно с уверенностью сказать, что благодаря росту колхозно-совхозного движения мы окончательно выходим или уже вышли из хлебного кризиса. И если развитие колхозов и совхозов пойдет усиленными темпами, то нет оснований сомневаться в том, что наша страна через каких-нибудь три года станет одной из самых хлебных стран, если не самой хлебной страной в мире»[81].

Эвон как! «Хлебный кризис» (из которого «мы окончательно выходим или уже вышли»), оказывается, все-таки был. Да, но в прошлом!! Тогда он для простоты назывался «хлебными затруднениями». Но сейчас все это позади! А впереди «нет оснований сомневаться».

Развитие колхозно-совхозного движения продолжалось темпами более чем усиленными — нет оснований сомневаться. И «через каких-нибудь три года» (в 1931–1932 гг.) наступает самый пик голодомора. Что же касается «нашей страны», то в мрачные царские времена ей не надо было бороться за место самой хлебной в мире. Она и так уже была крупнейшим мировым производителем и экспортером зерна. Перед Первой мировой войной Российская империя отправляла на экспорт в среднем около 6,8 млн т хлеба[82]. Конкретно в 1913 г. — 647,8 млн пудов, или 10,6 млн т[83]. Примерно втрое больше, чем Канада или Аргентина; примерно впятеро больше США.

Или еще проще: международная статистика хлебного рынка говорит, что в 1907–1913 гг. Россия обеспечивала 45 % мирового экспорта зерна и уверенно держала в нем первое место. В 1980–1990 гг. ситуация становится зеркально противоположной — СССР занимает первое место уже по импорту зерна, обеспечивая 16,4 % мировых закупок[84]. Но факты Сталина и его последователей никогда не интересовали, не смущали и не останавливали. Вождь широкими мазками рисует прогресс, непринужденно отбрасывая данные своего же советского правительства:

«То, что опубликовало ЦСУ в 1926 году в виде баланса народного хозяйства, есть не баланс, а игра в цифири. Не подходит также к делу трактовка Базарова и Громана проблемы баланса народного хозяйства. Схему баланса народного хозяйства СССР должны выработать революционные марксисты…» (речь 27 декабря 1929 г. «К вопросам аграрной политики в СССР»)[85].

О, этот Громан! Опять. Откуда ему, меньшевику, знать, как строятся марксистские балансы. И тов. Сталин тут же дает бесплатный мастер-класс пролетарского подхода к этому искусству. Это уже другая сводка статистика Немчинова, на год позже. Смотрите: до революции помещики производили 600 млн пудов хлеба, кулаки — 1900 млн пудов, беднота и середняки — 2500 млн пудов. А как в 1927 г.? Помещики, понятно, — ноль, кулаки — всего 600 млн, зато беднота и середняки — целых 4000 млн пудов.

«Вот вам факты, говорящие о том, что бедняки и середняки получили колоссальный выигрыш от Октябрьской революции. Вот что дала Октябрьская революция беднякам и середнякам»[86].

Проведем элементарную операцию сложения, которую мастер марксистских балансов сделать забыл. До революции общее производство хлеба составляло 600+1900+2500=5000 млн пудов. Хорошо, эту цифру мы уже видели и запомнили. После революции, в 1927 г., которым гордится Сталин, итог другой: 0+600+4000=4600 млн пудов. Меньше, чем им же было заявлено год назад. Тогда у них с Немчиновым было 4749 млн пудов, которые он смело округлил до 5 млрд.

«Колоссальный выигрыш» бедняков и середняков от Октябрьской революции оказался существенным проигрышем для страны в целом. За 11 лет советской власти годовое производство хлеба уменьшилось на 400 млн пудов, если исходить из собственных сталинских цифр, в которых к тому же, скорее всего, содержится бог знает какая доля испуганных статистических приписок.

Принимая во внимание какой-никакой рост населения, в пересчете на душу при царе получается округленно 36 пудов зерна, а при коммунистах через 15 лет — 31 пуд. В самом льготном для Сталина варианте налицо снижение душевого производства зерна на 15 %. Но его подобные мелочи не беспокоят. Он с дикой силой убеждения толкует про взлет на радость беднейшему крестьянству. Хотя в действительности налицо катастрофический структурный перекос: до революции половина (2500 млн пудов) приходилась на помещиков и кулаков, то есть на специализированное товарное производство, рассчитанное на продажу в города, с отработанной логистикой поставок. 4000 млн пудов в 1927 г. у бедняков и середняков, во-первых, в неизвестной нам части состоят из фальсификата (селянам и их начальникам на местах важно было правильно отчитаться, чтобы не угадать под скорый и справедливый народный суд), а во-вторых (в той части, которая реально существует), рассеяны по бескрайним просторам Родины при отсутствии экономического интереса и практического механизма их доставки в города. Так откуда же взяться товарному хлебу?

Все это еще 1927–1928 гг. — относительная благодать, отголоски НЭПа. Настоящее безумие только начинается.

И еще раз вечный эпистемологический вопрос. Что, делегаты съездов и конференций, которые все это фуфло слушали, были полными идиотами и не понимали, что им вешают на уши лапшу? Отчасти да, идиотами. Или уж точно неучами — как честно признается Хрущев. Такова была специфика кадровой политики. Но все равно оставались еще люди с кое-каким хозяйственным опытом. Те же злополучные Громан или Рыков. А также Базаров, Бухарин, Кондратьев, Осинский, Томский, Фрумкин и сотни других, которые с оторопью смотрят на происходящее. Тогда еще мало кого из партийцев расстреляли. Но посадили уже достаточно, чтобы научить бояться. Товарищи на практике осваивают ключевой навык, необходимый для выживания в новой прогрессивной действительности. Молчат как рыбы.

Меж тем вождь продолжает дробить мозг победными цифрами. А мы — скромно вникать. В 1927 г., стало быть, кулак произвел 600 млн пудов хлеба. А продал «в порядке внедеревенского обмена» около 130 млн. В деревне, следовательно, оставил 470 млн пудов. На весенний сев, на прокорм семье и скотине, на мелкий обмен с соседями. В 1929 г. колхозы и совхозы произвели уже 400 млн пудов. Но при этом дали товарного хлеба более 130 млн пудов («больше, чем кулак в 1927 году» — гордо подчеркивает Сталин).

Большое достижение. Только не грех заметить, что благодаря ему в колхозах по сравнению с кулацкими хозяйствами почти вдвое сократились запасы для собственных деревенских нужд (400–130=270 млн пудов). Резко падает семейное потребление. Про скотину и говорить нечего — без фуражного зерна она идет под нож. В стране исчезает мясо — а как иначе, если изъятие товарного хлеба растет на фоне его падающего производства.

Всего этого аудитория как бы не видит: очи не те. Зато с революционным энтузиазмом аплодирует словам вождя о грядущих достижениях как об уже состоявшемся факте. «Известно, наконец, — веско сообщает он в декабре 1929 г. («К вопросам аграрной политики…»), — что в 1930 году валовая хлебная продукция колхозов и совхозов будет составлять не менее 900 млн пудов. а товарного хлеба дадут они не менее 400 млн пудов (т. е. несравненно больше, чем кулак в 1927 году)»[87].

«Известно… что… будет составлять.» Так Марксу было известно, что производительность коммунистического труда будет выше капиталистической. Так Ленину было известно, что диктатура пролетариата излечит страну от инфляции. Страстный роман с будущим временем на фоне вычеркивания политически вредных фактов из времени прошедшего и настоящего. А для всех шибко памятливых у вождя есть карающий меч ЧК/ОГПУ — верное оружие диктатуры, доставшееся по наследству от Ильича.

Проходит полгода. В стране быстро размножаются победоносные очевидности, все дальше отползающие от реальности. Летом 1930 г. на XVI съезде ВКП(б) про заранее известные колхозно-совхозные 900 млн пудов Сталин уже не вспоминает. Зато между делом сообщает, что в 1927 г. валовая продукция зерновых составляла 91,9 % от довоенной, а в 1928 г. — 90,8 %. И никто не смеет напомнить ему, что как раз в 1928 г. он напористо утверждал, будто валовая продукция «в прошлом году равнялась довоенной норме производства, т. е. доходила до 5 млрд пудов хлеба». Обычное дело: прошлое вранье спускается на тормозах и забывается. Чтобы убедительнее выглядело вранье нынешнее.

Естественно, все с удвоенной энергией верят, что «в 1930 году, по всем данным, получаем 110 % от довоенной нормы». Что, понятно, лишь очередная туфта: с 1930 г. страна втягивается в реальный голод. Одновременно он обещает увеличить долю товарного вывоза зерна в сравнении с 1913 г. с 37 до 73 % (от произведенного объема). К этому заявлению как раз следует отнестись серьезно: вывоз зависит не столько от производительности работника в поле, сколько от беспощадности комиссара-экспроприатора. Мобилизационная экономика сильна как раз по этой части. Правда, как ранее сказано, термин «товарное зерно» в данном случае не подходит: товаром оно давно не является. Точнее было бы сказать «зерно, изъятое в виде дани». Резкое увеличение доли вывоза на фоне падающего производства — это даже не дань, а прямое умерщвление голодом. Татаро-монголы обычно брали с покоренных земель десятую часть урожая.

При этом сколько всего в стране производится зерна, Сталин упорно не говорит. И советская статистика тоже. В справочнике 1958 г. «СССР в цифрах», изданном через пять лет после смерти вождя, цифр общего зернового производства («вала») опять нет. Есть лишь табличка производства «товарной продукции». То есть того самого вывоза (по умолчанию включающего экспорт ради получения иностранной валюты, объем которого засекречен). Какая доля «вывоза» остается на прокорм собственного городского населения, нам не сообщают. Табличка дает усредненные дореволюционные цифры, затем перепрыгивает сразу на сравнительно благополучный нэпманский интервал 1923–1926 гг., пропустив ленинский голод 1917–1922 гг. Потом делается еще один прыжок к интервалу 1937–1940 гг., выплюнув по дороге эпоху 1927–1936 гг., то есть второй советский (или первый сталинский) голод, известный как голодомор. Провалы слишком глубоки, чтобы их можно было замазать статистическими ухищрениями, — приходится оставлять в таблицах бреши.

Ладно. Рассмотрим данные по вывозу той самой «товарной продукции». До революции вывоз хлеба из села составлял — в зависимости от того, верить ли Сталину — Немчинову (1928 г., «На хлебном фронте») или справочнику «СССР в цифрах» (1958 г.), — 1,3 или 1,1 млрд пудов. Примерно от одной пятой до одной четверти от всего произведенного зерна (от валового объема). Не менее трех четвертей оставалось в деревне — на прокорм сельскому населению, на сев и на фураж. Что, заметим, естественно и здраво, потому что в 1913 г. в Российской империи на селе проживало около 85 % населения. К интервалу 1937–1940 гг., согласно справочнику «СССР в цифрах», вывоз зерна из села увеличивается почти вдвое — до 2,1 млрд пудов. А его производство?

Про производство справочник молчит. Впрочем, кое-что сообщает сам тов. Сталин в отчетном докладе на XVIII съезде ВКП(б) в марте 1939 г. Опять ссылаясь на статистика Немчинова, который, мол, рассчитал, что товарный вывоз зерна из колхозов и совхозов в 1926–1927 гг. составлял 47 % (более свежих данных у него нет?), Сталин говорит:

«Если подойти к делу более осторожно и принять товарность колхозно-совхозного производства в 1938 году в 40 процентов валового производства, то получится, что наше социалистическое зерновое хозяйство могло отпустить и действительно отпустило в этом году на сторону около двух миллиардов и трехсот миллионов пудов товарного зерна, то есть на 1 миллиард пудов больше товарного зерна, чем довоенное зерновое производство»[88].

Потрясающе. За основу расчета он берет данные тринадцатилетней давности, потом их на глазок осторожно корректирует и исходя из этого определяет общий объем товарного зерна: 2,3 млрд пудов. Так может (вынужден) действовать читатель партийных отчетов, на пальцах прикидывающий их достоверность, поскольку к более точным данным его не подпускают. Но государственный деятель, к услугам которого огромный Госплан, обязан идти противоположным путем: взять точные данные по производству зерна, потом точные данные о его поставках и, разделив одно на другое, сделать умозаключение о проценте товарного вывоза. Но не наоборот!!

То ли этих госплановских данных у него нет (что вряд ли). То ли он слишком хорошо знает им цену, чтобы принимать всерьез (это больше похоже на правду). То ли эти данные недостаточно оптимистичны, чтобы озвучивать их с трибуны съезда. Так или иначе, ясно, что про обещанные на XVI съезде 73 % товарного вывоза следует забыть. Опять не вышло. Зато в 1939 г. он лично сообщает цифры натуральных объемов зернового производства, тем самым придав им нетленный статус истины.


Валовая продукция зерновых культур по СССР, млн т
1913 1934 1935 1936 1937 1938
80,1 89,4 90,1 82,7 120,3 95,0

Примечание. Данные округлены до первого знака после запятой.

Источник: Сталин И.В. Отчетный доклад на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) 10 марта 1939 г. [Электронный ресурс]. URL: https://www.marxists.org/russkij/stalin/t14/ t14_57.htm.


Оценка за 1913 г. существенно расходится с данными царской статистики (92,3 млн тонн), но это нормально, потому что она, скорее всего, пересчитана под уменьшившуюся площадь СССР, хотя сам Сталин об этом молчит. Стоит обратить внимание на полное отсутствие данных до 1934 г. Это тоже понятно — голодомор. Итого (не отвлекаясь на оценку неизбежных советских приписок) за 25 лет, с 1913 по 1938 г., валовое производство зерна выросло на 18,6 %. По официальным советским же данным, население в сопоставимых границах увеличилось с 139,3 млн в 1913 г. до 170,6 млн в 1939 г., или на 22,5 %. Следовательно, производство зерна на душу населения чуть-чуть сократилось. Сталин на это внимания не обращает, зато рассказывает про высокую товарность колхозно-совхозного производства, благодаря которому «нашей стране удалось так легко и быстро разрешить зерновую проблему — проблему достаточного снабжения громадной страны товарным зерном».


Плакат 1933 г. Автор К.А. Вялов (1900–1976). Заслуженный художник РСФСР. До РЕВОЛЮЦИИ ОБУЧАЛСЯ В СТРОГАНОВСКОМ УЧИЛИЩЕ, ПОЗЖЕ НА КУРСАХ У А. ЛЕНТУЛОВА, в. Кандинского, в. Татлина. В молодости был не чужд абстракционизма, испытал влияние К. Малевича, в. Татлина, Д. Штеренберга. В зрелые годы автор многочисленных ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ПОЛОТЕН И ПЛАКАТОВ, КРАСОЧНО ОТРАЖАЮЩИХ СОВЕТСКУЮ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ: «Шефы в колхозе» (1931), «За подготовку кадров морского военного флота и водного транспорта» (1932), «На страже морских границ» (1932), «Иосиф Сталин» (1933), «и. Сталин и К. Ворошилов на крейсере “Червона Украина”» (1933), «Да здравствует наша родная непобедимая Красная Армия!» (1936) и др. Источник изображения: https://twitter.com/sovietvisuals/status/803784127329628160


Легко и быстро… Через 25 лет победоносно вернувшись на уровень душевого производства чуть ниже 1913 г. Разрешить проблему… Которая была уже разрешена в довоенной России Николая II. Которую сам Сталин несколько раз уже обещал решить, в том числе в 1929 г., сделав Советскую Россию «через каких-нибудь три года… одной из самых хлебных стран, если не самой хлебной страной в мире». И которая на самом деле так и осталась неразрешенной. Во время и после Великой Отечественной войны СССР постоянно испытывал дефицит хлеба. Затем, вплоть до своего распада, был вынужден ежегодно закупать зерно на мировом рынке: порядка 40 млн тонн в год.

Зато на этом же съезде вождь весомо сообщает, что к 1938 г. как бы произведено 483,5 тыс. тракторов (229,3 % к уровню 1933 г.) и 153,5 тыс. комбайнов (604,3 % к уровню 1933 г.). Все бурно и продолжительно аплодируют. Никому не приходит в голову спросить, чем, собственно, занята эта чертова прорва стальных коней (на каждый трактор, исходя из сталинских цифр в этом же докладе, приходится чуть больше 2 кв. км пашни под зерновые), если валовой прирост зерна отстает от прироста населения.

Не надо спрашивать, здоровее будете. Растопырьте уши и внимайте.


Частный случай поезда мертвецов

К началу 30-х село выжато досуха. Голод и людоедство как при Ленине в 1921 г. В городе чуть получше, но ненамного. На фоне этой выморочной практики поет и пляшет духоподъемная статистика расширения посевных площадей, числа селян, охваченных колхозным движением, и «товарного вывоза» хлеба. Как это выглядело в реальности, можно узнать не только из закрытых в архивах сводок, но и хотя бы из воспоминаний того же Хрущева.

Вот приезжает в начале 30-х годов секретарь Киевского обкома тов. Демченко в Москву к Микояну и спрашивает, знают ли Сталин и Политбюро, какое положение сложилось на Украине. Положение, прямо сказать, скверное. Освобожденный от капиталистической эксплуатации народ массово мрет с голодухи — уже второй раз за 10 лет. «Пришли в Киев вагоны, а когда раскрыли их, то оказалось, что вагоны загружены человеческими трупами. Поезд шел из Харькова в Киев через Полтаву, и вот на промежутке от Полтавы до Киева кто-то погрузил трупы, они прибыли в Киев», — пишет Хрущев[89].

Возникает сразу несколько вопросов. Самый простой: о чем думал этот «кто-то», погрузивший мертвецов? Ведь чекистам ничего не стоит выяснить, где и кто позволил себе эту антисоветскую выходку, собрал тела, обеспечил загрузку. Видно, этот «кто-то» совсем уж махнул рукой на собственную судьбу, когда отправлял киевскому начальству такую посылку. А заодно и на судьбу своей семьи. А может, семьи уже не осталось, и отправитель спешил догнать ее на смертных путях, послав советской власти прощальный привет.

Второй вопрос посложнее: что, менее экзотичного способа довести до руководства информацию о положении дел на Полтавщине у него не было? Телефона, допустим. Или телеграфа…

И, наконец, самый сложный вопрос. Как вы думаете, довели Микоян и Демченко этот живописный факт до сведения тов. Сталина?

Ну еще бы! Кому охота получать срок за паникерство и распространение клеветнических слухов. Такова новая социокультурная норма. Люди живут, делают карьеру, мечтают, интригуют, бывают по-своему счастливы. Легко изобретают аргументы, чтобы защититься от того странного и страшного, что творится за стенкой. Точнее, не изобретают, а считывают из информационной среды, такой же несокрушимой, как политический строй. Аргументов, надо сказать, немного. По большому счету всего два-три. Зато какие!

Во-первых, по всей стране бешеный экономический рост и море разливанное народного счастья — ты только почитай газеты, законспектируй выступление тов. Сталина или хотя бы сходи в кино. Не говоря уже про плакаты. Это лишь у тебя, дурака и неудачника, в семье шаром покати.

Во-вторых, так надо: кругом враги, а впереди коммунизм. Необходимо как зеницу ока беречь завоевания трудящихся. Сцепив зубы, беззаветно верить и давать отпор. Не время для колебаний!

В-третьих, очень не хочется оказаться за стенкой. Где происходит страшное. Потому так и живем: практика отдельно, теория отдельно. Диалектика.

Иначе говоря, тот полтавский поезд так и не дошел до адресата. Мы, как нация, не захотели (не смогли? нам не позволили?) принять нехитрый месседж от кого-то, кто погрузил тела. Состав так и застрял на запасных путях коммуникативной памяти. А наш паровоз улетел вперед, к Коммуне. Впрочем, до конечной остановки тоже не доехал; где-то по дороге провалился в щель между сказкой и былью. Или, в рамках постсоветской очевидности, был пущен под откос классовыми врагами и вредителями, пробравшимися в ЦК КПСС.

Если страна не желает знать своего прошлого, что можно сказать про ее будущее? Четырехтомник «Воспоминаний» Хрущева, изданный «Московскими новостями» в 1999 г., с трудом разошелся тиражом в 3 тыс. экземпляров. Зато героический эпос «Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография» только в 1947 г. выдержал два издания общим тиражом в 4 млн экземпляров. Физическая разница в 1333 раза. Про ментальную и говорить нечего: агиографические истории, скупо и сурово рассказанные тов. Сталиным про самого себя, глубоко изучались в каждой советской семье и школе. А из Хрущева (не совсем безосновательно) сделали кукурузника и губошлепа в соломенной шляпе. Хотя, если подумать, разве не Сталин его возвысил? Разве не он выстроил кадровую систему, которая выводила к пику власти таких людей? Теперь специально обученные товарищи нам аккуратно вкручивают, что Берия был бы не в пример лучше.


Плакат 1935 г. Автор Г.Г. Клуцис. Источник изображения: https://www.history-worlds.ru/gallery/raznye-temy-iz-istorii/sssr1/cccp-plakat/&fstart = 25


Вертикаль прекрасно знает, в чем настоящий источник ее силы. Социальная норма, спроектированная Марксом и реализованная Лениным — Сталиным, в глубине своей не изменилась. Сказка важнее были. Нет, сказка и есть быль! Идеократы все-таки сделали то, для чего были рождены.

На фоне разворачивающегося голода Сталин требует расширения хлебного экспорта. Его властные позиции уже непоколебимы, так что экспроприаци-онную программу можно разворачивать во всю ширь, не считаясь с потерями. В начале августа 1930 г. в письме Молотову после требования расстрелять десятка два-три вредителей из Наркомфина и Госбанка, Кондратьева, Громана и еще всю группу вредителей по мясопродукту, наконец следует и позитивное хозяйственное соображение:

«Форсируйте вывоз хлеба вовсю. В этом теперь гвоздь. Если хлеб вывезем, кредиты будут»[90].

Ближе к концу месяца он напоминает Молотову:

«Если за эти 1–1,5 месяца не вывезем 130–150 миллионов пудов хлеба, наше валютное положение может стать потом прямо отчаянным. Еще раз: надо форсировать вывоз хлеба изо всех сил (здесь и далее выделено Сталиным. — Д.О.)»[91].

И об этом же в письме от 24 августа:

«…Микоян сообщает, что заготовки растут и каждый день вывозим хлеба 1–1,5 миллиона пудов. Я думаю, что этого мало. Надо поднять (теперь же) норму ежедневного вывоза до 3–4 миллионов пудов минимум… Иначе рискуем остаться без наших новых металлургических и машиностроительных (Автозавод, Челябзавод и пр.) заводов… Словом, нужно бешено форсировать вывоз хлеба»[92].

В стране разворачиваются две реальности. В одной крестьяне, у которых отобрали хлеб, умирают с голоду и сползаются в города в надежде устроиться на завод и получить продуктовые карточки; заградительные отряды их не пускают и гонят назад. Горожане тоже не знают, чем накормить детей, делят с клопами жилплощадь в коммуналках, воют по ночам в подушку и смертельно боятся что «придут и заберут». Экономика бьется в мобилизационных судорогах. Финансовая система, общество и семья деградируют. Мужчины пьют, женщины делают криминальные аборты.

В другой реальности шеренги белозубой молодежи маршируют по площади, счастливые матери воздымают младенцев к золотому профилю вождя, на картинках колосятся хлеба и дымят заводы. Страна дружно вызволяет «Челюскин» из ледового плена и радостно готовится воевать малой кровью, могучим ударом, на чужой территории. В конце концов через пару поколений первая (материальная) реальность все равно возьмет верх. А вторая (виртуальная) своим расщепленным разумом даже не сможет понять, что случилось.

Правда, остаются цифры. Но, во-первых, они тоже беззастенчиво фальсифицированы агиографической лакировкой. А во-вторых, даже над ними, многократно исправленными и улучшенными, нам не рекомендуют задумываться. Да мы и сами не очень-то хотим. Стоит начать, и победный образ, шитый белыми нитками, расползется. Добрые люди за такое не похвалят.

2 сентября 1930 г. (месяца не прошло после указания обязательно расстрелять мерзавцев) И.В. Сталин пишет В.М. Молотову:

«Придется, по-моему, обновить верхушку Госбанка и Наркомфина за счет ОГПУ и РКИ после того, как эти последние органы проведут там проверочно-мордобойную работу»[93].

Сказано куда конкретнее, чем в письме Менжинскому про серебряную мелочь. Проверочно-мордобойная работа — дело родное и привычное. Население, как Буратино, прячет золотые и серебряные сольдо за щекой, не желая бумажек диктатуры пролетариата. Как мы видели, самой диктатуре денежная макулатура тоже не очень-то нужна. Ей (как и трудящимся) милей настоящие деньги. Только где ж их взять? Ничего не остается, кроме как гнать все, до чего дотягиваются руки, на экспорт и вытрясать мелочь из сограждан по методу кота Базилио. Собственно, для того вертикаль и строили — чтобы было на что вниз головой подвесить обывателя с длинным деревянным носом. И затем применить к нему методы ручного управления с проверочно-мордобойной работой. В общенародных интересах, само собой.

Через 60 лет после Сталина когорте силовых рэкетиров опять есть чему радоваться: реформированная в «лихие 90-е» рыночная экономика стала в разы плодоносней. Примерно как после НЭПа. Самое время под разговоры про укрепление вертикали, наведение справедливости и порядка, а также про враждебное окружение еще разок все забрать под свою твердую руку. Сказка про «эффективного менеджера» снова становится остро актуальной. Да и трудящимся тоже приятно еще разок виртуально воспарить над постылой действительностью: старый миф борозды не портит.

Вот только с пенсиями и зарплатами какая-то ерунда. Похоже, вредители опять распоясались.


Частный случай П. Краснова

Популярный среди патриотической общественности публицист и аналитик Павел Краснов глубоко переосмыслил исторический опыт коллективизации и пришел к нетривиальным выводам:

«Сталин должен был “прессануть” осатаневшее быдло с необходимой жестокостью, но на два года ранее. <…> Нужны были и приклад в зубы, и пули, и штык под ребро. Если потребуется, то и пулеметные роты для особо упертых, чтобы промыть мозги свинцом, при необходимости даже вешать мерзавцев вдоль дорог. Потому что быдло понимает только язык силы. Так были бы погублены тысячи, пусть даже десятки, но спасены сотни тысяч. Всего этого Сталин не сделал, а должен, обязан был сделать. По большому счету его за это надо было бы судить за преступное бездействие…»[94].

Наверно, можно найти и более убедительный пример отношения идеократической надстройки к крестьянскому базису. Только зачем? Цитата замечательна не только ярким отражением приоритетов постсоветского номенклатурного реванша, но и характерным для него агиографическим восприятием прошлого. Г-н Краснов, как и положено советскому патриоту, из общих соображений определяет число жертв коллективизации в несколько сотен тысяч (уж точно не миллионов!) и при этом искренне считает Сталина великим вождем, которому все по плечу.

На самом деле нет. «Прессануть быдло» на два года ранее Сталин не мог: эта замечательная идея тогда была еще резковатой для ЦК, где сохранялись позиции у относительно вменяемых «правых». Силовики еще не были сплочены в государеву опричнину и исподволь присматривались к разным линиям в Политбюро: неизвестно, чья возьмет. Выступать с подобной инициативой было рискованно, а как раз по части политических рисков нюх у тов. Сталина был безотказный. Для начала требовалось как следует «прессануть» саму партию и вычистить оттуда всех агентов буржуазного влияния. А крестьянское «быдло» — уже потом. Подождет, никуда не денется. Реальную политику Сталин чувствовал куда тоньше простоватого П. Краснова — этого не отнимешь.

Не менее интересна и другая сторона цитаты, тоже связанная с аберрацией исторической оптики. На фоне решительных обвинений Сталина в мягкотелости г-н Краснов не слишком углубляется в вопрос о том, почему вдруг возникла нужда погубить «тысячи, пусть даже десятки» тысяч ради человеколюбивого спасения сотен тысяч (на самом деле миллионов). В силу особенностей агиографического взгляда ответ ему очевиден. Хотя за два-три года до коллективизации (то есть повторного, после 1918–1921 гг., похода партноменклатуры за данью) зерна в стране было если не в изобилии, то совершенно в достатке. Как, впрочем, и до революции. При последних царях трудности с хлебом случались в отдельных губерниях, но по масштабу и гибельным последствиям с советскими они несопоставимы (Краснов, измученный агиографическим нарзаном, всерьез пишет, что для царской России сотни тысяч голодных смертей были обычным делом).

В действительности феномен последнего по времени масштабного царского голода 1890–1892 гг. после исчезновения советского запрета на прошлое изучен достаточно подробно. Летальность была в несколько раз (скорее на порядок) меньше, чем при Сталине, и обусловливалась не запредельным истощением, а вспышкой сопутствующих инфекций, причем вовсе не только в голодающих губерниях. Кровавый царизм смог сравнительно быстро наладить ежемесячное выделение голодающим семьям по 30 фунтов зерна на едока: по фунту (410 г) в день. Поскольку при выпечке вес хлеба увеличивается за счет связанной воды (так называемый припёк), можно оценить душевое потребление казенного хлеба в голодающих губерниях примерно в 550–600 г в день. Совершенно недостаточно, конечно. Особенно учитывая, что крестьянам надо кормить еще и скотину.

Уместно вспомнить полный исторического оптимизма доклад Сталина 6 ноября 1920 г. в Баку (куда Ленин и ЦК его сплавили с глаз долой заниматься национальным вопросом после провала с Пилсудским). Там общенародный прогресс заключается в переходе от 50 г хлеба — «осьмушка на два дня» для московского рабочего (рабочего, но не члена его семьи!) — в 1918 г. до 615 г в день в 1920 г. То есть норматив снабжения, который в начале 90-х годов позапрошлого века считался уровнем голодной катастрофы для селян (у них худо-бедно имелся еще какой-никакой свой урожай, огород, рыба в реке, грибы, ягоды, охота — то, что называется подножным кормом), через 30 лет представляется тов. Сталиным как серьезное достижение советской власти в снабжении городских рабочих (но не городских едоков).

История повторяется через 10 лет, в начале 1930-х годов. Практически вся страна, в первую очередь города, по карточкам получает 500–600 г опилочного хлеба (рабочим на важных производствах до 1 кг, у крестьян, наоборот, все забирается «под метелку»). Норма выдачи времен дореволюционного деревенского голода теперь недосягаемая мечта. Имперскую администрацию можно сколько угодно обвинять в косности, глупости и т. п., но она, как умела, стремилась распределять хлеб среди голодающих крестьян. И у нее было что распределять. Советская администрация решает противоположную задачу увеличения «товарного вывоза» из голодающего села. К тому же кризис 1890–1892 гг. произошел почти на два поколения раньше, и за прошедшие с тех пор 40 лет в странах, сохранивших нормальные условия экономического и политического развития, тема массовых голодных смертей вообще ушла в эпическое прошлое.

Зимой 1917 г., во время Первой мировой войны, перед Февральской революцией, в Петрограде суточная норма гарантированного обеспечения по фиксированной дешевой цене составляла 1,5 фунта (615 г) ржаного хлеба для гражданских лиц и 2 фунта (820 г) для военных. Белый пшеничный хлеб продавался без ограничений, по рыночной цене[95]. Голода и близко не было, хотя раздражение хозяек вызывало систематическое отсутствие в продаже «песку», то есть рассыпного сахара. Который, как несложно догадаться, в условиях сухого закона по серым каналам расходился на самогонку.

Ситуация несладкая, но терпимая, в отличие от того, что начинается в России с приходом большевиков. Как раз благодаря усилиям таких титанов духа, как П. Краснов и его идеократические предшественники. Тут все прозрачно: чем больше в стране частных производителей зерна и, соответственно, больше хлеба, тем меньше простора для рыцарей партийно-чекистского ордена меченосцев с их склонностью крепить диктатуру и «вешать мерзавцев вдоль дорог». Если бы их настоящим приоритетом были интересы страны, народа и экономики, самым удачным решением для руководства ВКП(б) и НКВД было бы проследовать на задний двор и там оформить себе коллективное харакири. Страна вернулась бы к нормальному хлебному рынку, рынок переориентировал бы производство на платежеспособный спрос (что, как не еда, служит первоочередным объектом спроса?), и через год жадные до прибыли частники опять наполнили бы прилавки продуктами. Как то случилось в 1924 или, допустим, в 2000 г. Только кому это надо? Уж точно не товарищам Сталину, Краснову и их тайному ордену. Идея коллективного харакири их пролетарской психике глубоко чужда.

Они заняты укреплением государства. В этой формуле действительно что-то есть. Только надо уточнить, что значит государство в их оптике. Понятно, что это прежде всего они сами. Но ведь и еще что-то! Территория, военная мощь. Что еще? Может, небесная твердь пропаганды? Идея? Вождь? «Народ»? В любом случае быдло, или обыватели, из этого понятия исключены. Равно как и всякие прочие мерзавцы, потребители и мещане. Им в лучшем случае дозволено существовать как объекту управления и изъятия дани. Но не более.

Опять развилка социокультурной очевидности. Или у «быдла» есть некоторые базовые права, в частности право на жизнь и частную собственность, и тогда с ним надо как-то договариваться, умеряя свои руководящие аппетиты. Или права есть только у тех, кто привык говорить на понятном «быдлу» языке силы. Тогда, конечно, приклад в зубы и штык под ребро.

Этику и права человека оставляем в стороне — это категории не из тех, что воспринимаются в дискуссиях, опущенных до уровня джугафилии. Остается разобраться, которая из двух систем эффективнее в чисто практическом плане. И почему российские граждане вот уже четвертое поколение не могут разглядеть довольно очевидной материальной разницы между системами. Или, если угодно, «государствами». Может, им что-то мешает, не дает сосредоточиться? Штык под ребром, приклад в зубах, стальная вертикаль в мозгу?


«Мясо и сало»

От методов наведении порядка в сельском (да и не только сельском) хозяйстве вернемся к еде и описывающим ее цифрам. С начала 1930-х годов основной массив экономических данных засекречивается: чтобы враги не догадались. Первый за долгие годы советский справочник «СССР в цифрах» (кумачовая книжечка размером в два спичечных коробка), был издан только в 1958 г. Применительно к еде там указано, что «мяса и сала» в убойном весе в 1913 г. было произведено 5,0 млн тонн, в 1940 г. — 4,7 млн тонн. Оставим за скобками сомнения в колхозной отчетности, долю приписок в которой установить уже невозможно. Также оставляем в стороне обоснованные предположения о существенном недоучете поголовья скота и произведенного мяса в дореволюционной России.

Если до революции сельский хозяин стремился скрыть часть продукции от государева ока (чтобы не платить налог), то при социализме ситуация прямо противоположна. Руководству выгоднее приписать поголовье и сдаточный вес — за это поощряют. Невыполнение плановых заданий, напротив, карается как контрреволюционный саботаж. Тут напишешь! И, кстати, начальник сверху поддержит: ему тоже надо хорошо выглядеть в глазах Центра. А сколько там в Ярославской, Тверской, Смоленской, Калужской (и далее по кругу) губерниях реально произвели и съели мяса, Кремль никогда не узнает. И даже не поинтересуется. Ему главное, чтобы отчетность снизу шла и централизованные поставки («товарный вывоз») выполнялись. На них держатся армия, спецслужбы и бюрократия — основы режима. А с чем и как там на местах перемогаются, совершенно не важно.

Так или иначе, по официальным советским цифрам, после коллективизации и двух ударных сталинских пятилеток в стране стало на 0,3 млн тонн белковой пищи меньше, чем при царе. На фоне затухающего, но все еще продолжающегося роста населения. Соседняя страница справочника представляет конкретные достижения по «мясопродукту» в сравнении с дореволюционными. Правда, не с благополучным 1913 г., а с военным 1916-м (изящный ход, впервые использованный И.В. Сталиным в докладе на XVI съезде партии). В 1916 г. по понятным причинам рабочих рук на селе не хватало, а значительная часть мобилизованных лошадей (мясо как-никак) погибла на фронте, где они служили в кавалерии и трудились в качестве основной тягловой силы.

На XVI съезде тов. Сталин говорит так: «Если принять валовую продукцию мяса и сала по каждому году за 100, то товарный выход мяса и сала соответственно составляет: в 1926 г. — 33.4 %, в 1927 г. — 32.9 %, в 1928 г. — 30.4 %, в 1929 г. — 29.2 %»[96]. Абзацем выше он приводит данные по изменению валового поголовья всех видов скота в сравнении с тем же 1916 г.: «…в 1928 году (это еще отголоски НЭПа! — Д. О.) лошадей 94.6 %, крупного рогатого скота 118.5 %, овец и коз 126 %, свиней 126.1 %». И тут же рядом данные за 1930 г. (первые плоды коллективизации): «.лошадей — 88.6 %, крупного рогатого скота — 89.1 %, овец и коз — 87.1 %, свиней — 60.1 % от нормы 1916 года». Несложно догадаться, что если заметно упало валовое поголовье (по свиньям более чем вдвое), да при этом еще налицо снижение процентной доли «товарных» поставок, то «мясопродукта» в городах сильно недостает. Что в августовском (1930 г.) письме Молотову косвенно признает и сам Сталин, требуя расстрелять «всю группу вредителей по мясопродукту» и обязательно сообщить об этом в печати — на радость голодным трудящимся.

Этого, впрочем, недостаточно, и 13 сентября 1930 г. в очередном письме он настойчиво предлагает Молотову расширить и углубить конкретную работу с массами:

«Вячеслав!

1) Надо бы все показания вредителей по рыбе, консервам и овощам опубликовать немедля… а через неделю дать извещение от ОГПУ, что все эти мерзавцы расстреляны. Их всех надо расстрелять»[97].

Причем, как следует из письма, вождь требует увязать это с публикацией показаний арестованных «англо-мерзавцев» из фирмы Виккерса («подготовив их тщательно, спустя дней 5 после опубликования показаний о вредителях по мясу, рыбе и т. п.»). Очевидно, чтобы у населения возникло ощущение смычки внешних и внутренних врагов. Будущий «лейтмотив “освещения” показаний» со стороны нашей печати Сталин формулирует так: мы все раскрыли, нам все известно о кознях буржуазии и их разбойников-поджигателей и вообще вредителей, и мы им накладем по шеям.

Народ таким образом приободрен. В декабре 1930 г. на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в резолюции по докладу тов. Микояна работа Наркомснаба по линии Сюзмяса и Союзплодоовоща самокритично признана неудовлетворительной. Причина очевидна:

«ЦК и ЦКК считают, что аппарат Союзмяса и Союзплодоовоща оказался засоренным чуждыми, враждебными и вредительскими элементами (48 расстрелянных вредителей Союзмяса и Союзплодоовоща)»[98]

Ну, теперь-то дела наверняка пойдут в гору! Разбойники-поджигатели и вредители крепко получили от народной власти по шеям, и ничто более не мешает социалистической Родине двигаться по пути к изобилию. До голодомора остается год.

Однако вернемся к «мясопродукту». Насколько его недостает? Данных в натуральном исчислении вождь мудро избегает. Чтобы не выходить за рамки его статистического дискурса, прикинем на пальцах. Общее поголовье скота в мирном 1930 г. снизилось примерно до 85–87 % в сравнении с военным 1916 г. И при этом еще доля «товарного вывоза» опустилась до 30 %. Считая долю забитого скота стабильной (что не факт), можно грубо предположить, что до советских городов в лучшем случае добредает четверть условно дореволюционного стада.

Но никто из делегатов XVI съезда на пальцах прикидывать не собирается: пальцев жалко. Сегодня в этом смысле у нас большое преимущество. Во-первых, времена стали мягче. Во-вторых, имеются более поздние высказывания Сталина, которые он сделал, по-видимому, уже забыв о былой осторожности. В марте 1939-го, на XVIII съезде, он в отчетном докладе все-таки дает цифры в натуральном выражении. Зря, конечно. Лучше бы не надо.

Поголовье скота в СССР, в сравнении с 1916 г., млн голов
  1916 1933 1934 1935 1936 1937 1938 %, 1938/1916
Лошади 35,8 16,6 15,7 15,9 16,6 16,7 17,5 48,9
КРС 60,6 38,4 42,4 49,2 56,7 57,0 63,2 104,3
Овцы и козы 121,2 50,2 51,9 61,1 73,7 81,3 102,5 84,6
Свиньи 20,9 12,1 17,4 22,5 30,5 22,8 30,6 146,4

Источник: Сталин И.В. Отчетный доклад на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) 10 марта 1939 г. [Электронный ресурс]. URL: https://www.marxists.org/russkij/stalin/t14/ t14_57.htm.


Исходя из представленных Сталиным на XVI съезде процентных отношений ряда советских лет к 1916 г. и представленных им же на XVIII съезде (и десяти лет не прошло!) натуральных показателей за 1916 г., не поленимся восстановить отсутствующие натуральные показатели за 1927–1930 гг., которые в докладе XVI съезду он предпочел заменить процентами.

Поголовье скота в СССР, 1927–1930 гг., млн голов
  1927 1928 1929 1930 %, 1930/1928 %, 1938/1928
Лошади 31,8 33,9 34,7 31,7 93,5 51,6
КРС 69,3 71,8 70,1 54,0 75,2 88,0
Овцы и козы 144,6 152,7 154,9 105,7 69,2 67,1
Свиньи 23,3 26,4 21,6 12,6 47,7 115,9

Примечание. Данные восстановлены по докладам И.В. Сталина на XVI и XVIII съездах ВКП(б).

Источники: Сталин И.В. Отчетный доклад на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) 10 марта 1939 г. [Электронный ресурс]. URL: https://www.marxists.org/russkij/stalin/t14/ t14_57.htm; Он же. Политический отчет ЦК XVI съезду ВКП(б) 27 июня 1930 г. // Сочинения. Т. 12. М.: Госполитиздат, 1949. С. 276.


Цифры по самым катастрофическим годам голодомора (1931 и 1932) в отчетных докладах ЦК не упоминаются ни прямо (в натуральном исчислении), ни косвенно (в процентах). Тем не менее даже по тем фрагментам, которые в доклады просочились, после некоторых усилий можно установить, что за две сталинские пятилетки (точнее, за 11 лет с 1928 по 1938 г.) сельское хозяйство СССР так и не сумело восстановить поголовье скота (за исключением умеренного прироста в свиноводстве), которое уже существовало в стране в 1928 г. — на закате НЭПа, до начала колхозной эпопеи.

В статистико-документальном справочнике «Россия. 1913 год» используется шаблон перевода поголовья скота разного вида к единому условному эквиваленту КРС (крупного рогатого скота). К одной голове КРС приравнивается одна лошадь, одна корова, 10 коз или овец, три свиньи. Если воспользоваться этим стандартом, данные о количестве скота из отчетных сталинских докладов можно выстроить в единый ряд с изъятиями только для 1931 и 1932 гг. Там, видимо, вообще творилось что-то невообразимое. Но и без них картинка с поголовьем достаточно выразительна: с 1928 по 1933 г. двукратное падение. Притом что данные почти наверняка приглаженные.


Поголовье скота в СССР в пересчете на КРС, млн голов
1916 1927 1928 1929 1930 1931 1932 1933 1934 1935 1936 1937 1938
115,8 123,4 129,8 127,7 100,5 - - 64,0 69,1 78,7 90,9 89,4 101,0
% к 1916 106,6 112,1 110,3 86,8 - - 55,3 59,7 68,0 78,5 77,2 87,2

Примечание. Данные восстановлены по докладам И.В. Сталина на XVI и XVIII съездах ВКП(б).

Источники: Сталин И.В. Отчетный доклад на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) 10 марта 1939 г. [Электронный ресурс]. URL: https://www.marxists.org/russkij/stalin/t14/ t14_57.htm; Он же. Политический отчет ЦК XVI съезду ВКП(б) 27 июня 1930 г. // Сочинения. Т. 12. М.: Госполитиздат, 1949. С. 276.


За 22 года мирное социалистическое животноводство так и не смогло подняться до уровня военного 1916 г., добравшись по общему поголовью условного КРС только до 87,2 %. Краткосрочная ремиссия частнособственнического хозяйства в свое время решила эту проблему за четыре года, начиная с 1923 г. В 1928 г. поголовье 1916 г. было превышено на 12 процентных пунктов. Диктатура пролетариата оборвала этот восходящий тренд, с помощью коллективизации обрушив поголовье минимум вдвое. На самом деле, вероятно, гораздо больше, но Сталин полных цифр не дает: результаты слишком красноречивы. Стоит также обратить внимание на асимметрию темпов роста (около 10 % в год) и темпов падения — порядка 30 % в год. Ломать не строить.

По открытым статистическим данным трудно судить о том, как в СССР с мясом и салом было «на самом деле». Да мы и не ставим такой задачи — это тема для специального квалифицированного исследования. Наша цель иная: показать, как действует советская статистика, прикрывая пропасть между жизненной практикой и пропагандистским мифом. Или, что то же самое, как статистику превращают в агиографический орнамент с узорами, издалека напоминающими цифры. Процесс закономерный: если историю унижают до средневекового героического эпоса, то и экономике того не миновать.

Однако с проникновением исследователей в архивы всплывают настоящие данные. Они подтверждают, что высшему руководству страны было все прекрасно известно. Но оно не считало это поводом для смены курса. Напротив, оно считало это поводом для завинчивания гаек, ужесточения цензуры, изоляционистской истерики и разоблачения диверсантов. Это еще раз к вопросу о реальном приоритете: не хозяйство, не народ, не прогресс, а абсолютная власть, основанная на тотальном доминировании.

В Государственном архиве РФ хранятся документы Госплана по республикам СССР. Большая часть до сих пор не опубликована. Но применительно к Казахстану эта брешь частично закрыта итальянским историком Н. Пьянчолой[99], успевшим в относительно свободные времена получить доступ к материалам ГАРФ (единицы хранения 6985/1/4/38 и 6985/1/19/105). Его работа подтверждает основной закон цифрового эпоса: чем конкретнее, тем страшнее. Чем выше по административной иерархии, тем толще слой агиографического лака.

Закрытая сводка Госплана о поголовье скота в Казахстане, тыс. голов
Год Лошади КРС Овцы и козы Свиньи Условный КРС % от оптимума 1928
1926 3 044 6 750 23 106 426 12 247 85,6
1927 3 576 7 721 26 102 521 14 081 98,4
1928 3 842 7 681 26 609 371 14 308 100,0
1929 4 133 7 268 24 864 319 13 993 97,8
1930 3 346 4 978 16 192 53 9 961 69,6
1931 2 265 3 231 7 049 89 6 231 43,5
1932 711 1 823 3 251 99 2 952 20,6
1933 511 1 725 2 804 136 2 561 17,9
1934 (июнь) 432 1 585 2 154 125 2 274 15,9

Примечание. Не включена Кара-Калпакская АО (она в ту пору входила в Казахстан, и в ней в среднем было не более 5 % казахстанского скота). Таблица приведена к формату отчетных докладов И.В. Сталина. Исключены данные по верблюдам, которые представлены в источнике не по всем годам. Добавлен расчет поголовья в условном КРС и вычислены проценты относительно оптимума 1928 г.

Источник: Пьянчола Н. Казахские пастухи между коллективизацией и голодом: 1928–1934 гг. // Казахстан и Россия: общества и государства. М.: Права человека, 2004. С. 79–113.


Во-первых, здесь есть данные за 1931–1932 гг., которые не удалось реконструировать по сталинским докладам на партийных съездах. Они дополняют общую картину провала: для Казахстана примерно впятеро. Во-вторых, интересно точное совпадение переломных дат: выраженный оптимум в 1928 г. и после него обрушение, синхронное с началом коллективизации. В-третьих, в счастливое время НЭПа годовой прирост в Казахстане тоже идет со средними темпами до 10 % в год, а обвал после 1929 г. осуществляется в разы быстрее. Отсюда, в-четвертых, понятна скрытая от общественного мнения демографическая катастрофа казахских скотоводов: в отличие от «пашенных» территорий у них нет растительной альтернативы, все пищевые традиции и ресурсы замкнуты на скот. Восстановление утраченных стад требует заметно больше времени, чем реставрация растениеводческого хозяйства, для которой в нормальных условиях довольно одного сезона.

Если верить советскому справочнику 1958 г., на 1913 г. население царской империи (в условных границах СССР 1940 г.) было 159,2 млн[100]. Актуальное население СССР на 1940 г. обозначено как 191,7 млн. Не выходя за рамки официальных данных, несложно вычислить, что «мяса и сала» в убойном весе перед Первой мировой войной в России на душу населения приходилось 31 кг, а перед Второй мировой войной — 24 кг. До конечного потребителя едва ли доходило более 15 кг — часть продукции теряется и списывается из-за негодных условий хранения, изымается в оборонные и номенклатурные фонды, идет на экспорт и пр. Среднему гражданину СССР в итоге достается заметно меньше. Насколько меньше, нам не скажут.

Сравнение с дореволюционными показателями затруднено и потому, что советские цифры предельно обобщены. К тому же они всегда содержат неизвестную нам долю приписок. Наконец, справочник 1958 г. дает оценку производства, но не потребления. Даже если поверить, что отчетные данные правдивы, произведенному «мясу и салу», прежде чем попасть на стол трудящихся, предстоит хромать через несколько инстанций, от бойни до системы распределения, стратегического складирования, торговли или общепита, на каждом этапе теряя реальный вес (и, скорее всего, полнея в отчетности). Поэтому данными о социалистическом «мясе и сале» на этапе конечного потребления нас не балуют. Возможно, из гуманных соображений, чтобы не бередить душу.

Нормальная дореволюционная статистика, исходя из цифр о проданном и оплаченном продукте, оценивает и потребление тоже. В справочнике «Россия. 1913 год» в таблице на с. 305 указано среднее потребление «мяса, сала, птицы» во всей Российской империи — 29 кг в год. В полтора-два раза больше, чем косвенная (скорее оптимистичная) оценка для СССР перед Великой Отечественной войной. Хотя надо сделать поправку на учет птицы, которую советский справочник игнорирует. Высокое качество дореволюционной статистики позволяет сравнить душевое потребление чистого мяса (без птицы и сала) на селе и в крупных городах с населением более 50 тыс. человек. Отличие разительное: в городах съедали свыше 4 пудов мяса на душу в год (65–70 кг), на селе — всего 0,3 пуда (5 кг). Глубокие различия в структуре питания горожанина и крестьянина не новость и не исключительная особенность России. Село исстари питалось «бесплатными» плодами собственного растениеводства, а дорогое мясо предпочитало продавать в город, чтобы на вырученные деньги (твердые!) купить промышленных товаров. Поэтому и процент «товарного вывоза» до революции был относительно высок: для хозяйствующих субъектов это было экономически целесообразно.

В итоге средний горожанин Российской империи перед Первой мировой войной потреблял около 200 г мяса в день; в Москве и Петербурге несколько больше, что подтверждается альтернативными (медицинскими и ветеринарными) сводками, где тоже говорится примерно о полуфунте мяса в день на горожанина. Понятно, распределение было асимметричным, но речь не о том. Советские города приблизились (во всяком случае, нам об этом сообщает официальная статистика) к этим показателям не ранее 60-х годов XX века, когда Хрущев после очередного хлебного кризиса и Новочеркасского расстрела начал массированные закупки фуражного зерна за границей.

Из чего, конечно, не следует, что отсутствующее в городах мясо оставалось в колхозах и от него ломились столы сельских тружеников. Увы — после коллективизации мясо на несколько десятилетий стало дефицитом как на селе, так и в городе.

Параллельно с обжористым официальным эпосом общество развивало свой, голодноватый и более близкий к действительности. Он запечатлен в могучих напластованиях анекдотов на гастрономическую тему. Интересно, что после возвращения к рыночной (ну, ладно, полурыночной!) экономике они резко утратили актуальность и сегодня воспринимаются скорее как ментальный антиквариат. Но для советского человека это была повседневная реальность.

— Что такое: длинное, зеленое, колбасой пахнет?

— Электричка из Москвы в Калинин.

Наверно, для людей, не живших при советской власти, требуются пояснения. Калинин — это нынешняя (и позапрошлая тоже) Тверь. Люди оттуда (как, впрочем, и из Калуги, Смоленска, Ярославля, Рязани и пр.) ездили закупать «мясопродукт» в столицу, которая снабжалась колбасой по особому режиму и где она действительно была в открытой продаже.


Плакат 1934 г. Автор Е.О. Георгиева. Член Союза художников СССР. Училась в Софии, Праге, в московском ВХУТЕМАСе. Сотрудничала с журналом «Пионер». Автор живописных полотен «Портрет Крупской», «Луганский цех, в котором работал Ворошилов», художественной серии «Брянский машиностроительный завод», «Женщины Дагестана» и др. Источник изображения: https://twitter.com/ sovietvisuals/status/783141502750818304


— Можно ли на верблюде доехать из Москвы до Владивостока?

— Нельзя: в Свердловске съедят.

(Только не надо грязи: имелось в виду, что съедят верблюда). Ну и т. д. Вроде печальной пародии на Крылова: «В Воронеж как-то Бог послал кусочек сыра…».

Коллективизация привела к многократному снижению потребления «мясопродукта» в городах. На селе, как уже говорилось, оно и раньше было низким. Советская агиография утверждает, что таким образом дальновидный вождь укрепляет державу и готовит народ к исторической победе над Гитлером. Между прочим, в этом есть свое рациональное зерно: как показывает исторический опыт, нищие и голодные народы воюют отчаяннее сытых и благополучных. Кроме того, мобилизационная экономика, с ее отлаженным механизмом изъятия ресурсов из регионов и их концентрации в центре, лучше подходит для войны. Правда, хуже для мирного развития. Но это опять вопрос «самоочевидных» ценностей и вытекающих из них приоритетов.

Сталин и водка

В советской коммуникативной памяти прочное место занимает повесть о том, как тайные враги и вредители исподволь разрушали здоровье и духовные скрепы советского человека с помощью зеленого змия.

В беседе с иностранными рабочими делегациями 6 ноября 1927 г. в ответ на вопрос о введении в СССР водочной монополии тов. Сталин объясняет ее вынужденный и временный характер: во-первых, чтобы не допустить усиления частного капитала; во-вторых, чтобы должным образом регулировать производство и потребление водки; в-третьих, чтобы в будущем отменить и то и другое. В целом стратегию большевиков на водочном фронте он описывает так:

«Сейчас наша политика состоит в том, чтобы постепенно свертывать производство водки. Я думаю, что в будущем нам удастся отменить вовсе водочную монополию, сократить производство спирта до минимума, необходимого для технических целей, и затем ликвидировать вовсе продажу водки»[101].

Реализации человеколюбивых устремлений, как всегда, мешает враждебное окружение. В данном случае это страны Балтии, Польша и Румыния. Они бряцают оружием и лелеют замыслы. В письме Молотову от 1 сентября 1930 г. Сталин вскрывает агрессивные планы только что возникшего в его стратегическом сознании военного блока:

«…поляки наверняка создают (если уже не создали) блок балтийских (Эстония, Латвия, Финляндия) государств, имея в виду войну с СССР. Я думаю, что пока они не создадут этот блок, они воевать с СССР не станут, — стало быть, как только обеспечат блок (здесь и далее выделено Сталиным. — Д.О.), — начнут воевать (повод найдут). Чтобы обеспечить наш отпор и поляко-румынам, и балтийцам, надо создать себе условия, необходимые для развертывания (в случае войны) не менее 150–160 пехотных дивизий, т. е. дивизий на 40–50 (по крайней мере) больше, чем при нынешней нашей установке. Это значит, что нынешний мирный состав нашей армии с 640 тысяч придется довести до 700 тысяч. Без этой “реформы” нет возможности гарантировать (в случае блока поляков с балтийцами) оборону Ленинграда и Правобережной Украины. Это не подлежит, по-моему, никакому сомнению. И наоборот, при этой “реформе” мы наверняка обеспечиваем победоносную оборону СССР. Но для “реформы” потребуются немаленькие суммы денег. Откуда взять деньги? Нужно, по-моему, увеличить (елико возможно) производство водки. Нужно отбросить ложный стыд и прямо, открыто пойти на максимальное увеличение производства водки на предмет обеспечения действительной и серьезной обороны страны. Стало быть, надо учесть это дело сейчас же, отложив соответствующее сырье для производства водки, и формально закрепить его в госбюджете 30–31 года. Имей в виду, что серьезное развитие гражданской авиации тоже потребует уйму денег, для чего опять же придется апеллировать к водке… Жму руку»[102].

Сталинская арифметика нуждается в пояснениях. Если мирный состав армии увеличивается с 640 до 700 тыс. (плюс 60 тыс.), то это никак не тянет на 40–50 дивизий: в дивизии не менее 10 тыс. бойцов. Стало быть, имеется в виду подготовка новых 60 тыс. человек только командного состава, чтобы в случае войны иметь готовое руководство для развертывания набранных по призыву 40–50 дополнительных дивизий общей численностью порядка 500 тыс. человек.

Что касается экономики, то здесь все логично. Раз плановое социалистическое хозяйство в действительности нацелено не на удовлетворение платежеспособного спроса населения, а на удовлетворение геостратегических расчетов вождя, произвести необходимого количества товаров народного потребления оно не может. Следовательно, не удается обеспечить возврат напечатанных денег в казну (или, что по сути близко, связать денежную массу массой произведенных товаров и услуг). Удачный способ наполнить экономическим смыслом эмитируемые ради милитаризации рубли — елико возможное наращивание монопольных продаж самого простого в производстве и коммерчески выгодного продукта. Вертикаль печатает деньги, выдает ими зарплату, а в качестве экономического наполнения гонит алкоголь. По-партийному отбросив ложный стыд и забыв трехлетней давности обещания в будущем «ликвидировать вовсе продажу водки». Чего только не пообещаешь ради укрепления международной солидарности трудящихся и социального мифа. Обычное дело.

Через две недели, 15 сентября 1930 г., дисциплинированное Политбюро ЦК принимает решение:

«а) Ввиду явного недостатка водки как в городе, так и в деревне, роста в связи с этим очередей и спекуляции, предложить СНК СССР принять необходимые меры к скорейшему увеличению выпуска водки. Возложить на т. Рыкова личное наблюдение за выполнением настоящего постановления. б) Принять программу выкурки спирта в 90 мил. ведер в 1930/31 году»[103].

В публичном документе, как видим, элементы ложного стыда все же присутствуют: «ввиду явного недостатка», а также для борьбы с «очередями и спекуляцией». Все во имя человека, все для блага человека.

Округленно считая тогдашнюю численность населения в 155 млн человек, прикинем ожидаемый результат на душу: 0,6 ведра. Ведро как довоенная мера объема — 12,3 л. Итого более 7 л спирта в год. В структуре населения (грубо) 75 млн мужского и 80 млн женского пола. Из них примерно 45 млн мужчин от 18 лет и старше. Итого, если брать только сильный пол в зрелом возрасте, получаем на мужскую особь по два ведра спирта, 4–5 ведер водки, учитывая, что «рыковка» была по крепости слабее классических 40° (обычно от 30° до 38°). Итого, оценочно, около 50–60 литров (100–120 бутылок) национального напитка в год на душу взрослого мужского населения; 8-10 поллитровок в месяц. Хотя, конечно, женщины и дети тоже изо всех сил помогали.

Расчет заведомо условен, потому что вовсе не факт, что запланированные СНК 90 млн ведер спирта действительно удалось выкурить: социализм же! Кроме того, непонятно, как трактовать поставленную партией задачу: 90 млн ведер — это в дополнение к уже существующему объему (чистая прибавка) или общее итоговое производство, включая ранее существующие мощности?

В России 1913 г. (одноименный сборник, с. 310) среднедушевое, в расчете на оба пола, потребление водки в сорокаградусном эквиваленте оценивается в 0,6 ведра (7,4 л) в год. Значительная часть потребления обеспечивалась самогонкой. Оно оставалось близким к стабильному в течение завершающего пятилетия перед Первой мировой войной (если взять интервал в 10 лет, скорее видна тенденция к медленному росту). Но в 1931 г. партия инициирует 0,6 ведра уже спирта на душу. Допуская, что до сталинской «реформы» пили примерно так же, как до революции, можно думать, что «реформа» (если ее удалось претворить в жизнь в полном объеме) как минимум удвоила душевое потребление.

Вот нехитрые вопросы из «Сборника задач противоалкогольного содержания» М.М. и С.М. Беляевых (М., 1914), на который ссылается известный историк хлебного рынка и железнодорожного транспорта М.А. Давыдов[104] в своем анализе советских мифологем:

«60. В прошлом (1913) году население России выпило (приблизительно) 2.000.100.000 бутылок водки. 13.334 бутылки, уставленные в ряд одна за другою, занимают расстояние в 1 версту. Сколько верст займут все выпитые бутылки, если их уставить таким же образом?

<…>

90. Каждый русский выпивает в год (на круг) по 12 бутылок водки. Если бы он вместо этого яда съедал то количество хлеба, из которого выкуриваются эти 12 бутылок.».

Из этих душеспасительных задачек, между прочим, следует, что авторы оценивают численность населения Российской империи на 1913 г. в 167 млн человек (2000 млн бутылок делим на 12, получаем 167 млн, что соответствует официальной статистике тех лет без учета Финляндии). Значит, под термином «каждый русский» имеются в виду все подданные империи — без учета национальностей, от мала до велика и от Варшавы до Анадыря. Заодно косвенно убеждаемся в адекватности нашей оценки: если в 1913 г. на нос в среднем приходилось 12 бутылок в год, то в 1931 г. на него упало еще примерно столько же. Скорее больше, потому что население СССР уменьшилось в сравнении с царской Россией примерно на 20 млн человек.

В официальных цифрах, добытых одним из самых внимательных исследователей сталинского периода О. Хлевнюком в Государственном архиве РФ (ГАРФ, ф. Р-5446, оп. 89, д. 855, л. 144), история выглядит так. Казенное производство водки в СССР выросло с 30 млн декалитров в 1924/25 хозяйственном году до 81 млн декалитров в 1952 г.[105] В пересчете на душевое потребление заметное расхождение с нашим условным расчетом: если на 1925 г. округленно принять население СССР в 145 млн человек, получается около четырех казенных бутылок на нос. Остальное, как прежде, добирали за счет самогона. В 1952 г. (округленно 185 млн населения) стало почти девять официальных бутылок. В любом случае налицо увеличение в 2,5 раза. Хотя с задачей выкурки 90 млн ведер спирта (111 млн декалитров, около 240 млн декалитров водки) советская промышленность все-таки не справилась, опять показав втрое худший против плана результат.

Так или иначе, с тех пор водка в СССР становится главным предметом массового спроса и производства. Когда в середине 80-х Егор Лигачев при активной поддержке Михаила Горбачева затевал свою антиалкогольную кампанию, руководитель Госплана Николай Байбаков на заседании Секретариата ЦК осторожно предупредил, что в плане на 1985 г. водка занимает 24 % товарооборота и сокращение продаж чревато опасной разбалансировкой бюджета[106]. Что в конце концов и произошло — не только из-за антиалкогольной кампании, но и главным образом из-за многолетней привычки к необеспеченной эмиссии. Кампания борьбы с зеленым змием — естественным союзником госмонополии — лишь приблизила очередной хлопок раздутого рубля. Последний советский премьер Н.И. Рыжков свидетельствует, что по плану 1985 г. от реализации алкогольных напитков намечалось получить 60 млрд руб. прибыли. Административная борьба с пьянством сократила этот объем почти вдвое — до 38 млрд в 1986 и 35 млрд в 1987 гг.[107]


Антиалкогольный плакат 1929 г. Автор Д.А. Буланов. Декоратор Ленинградского АКАДЕМИЧЕСКОГО МАЛОГО ОПЕРНОГО ТЕАТРА, АВТОР И ОФОРМИТЕЛЬ ДЕТСКИХ КНИГ И РЕКЛАМНЫХ ПЛАКАТОВ ЛЕНИНГРАДСКОГО ЗООПАРКА. РЕПРЕССИРОВАН В 1941 Г., ПОГИБ В ЗАКЛЮЧЕНИИ в 1942 г. Посмертно реабилитирован. Источник изображения: https:// commons.wikimedia.org/wiki/File: 1929._Папа,_не_пей. jpg


Е.К. Лигачев, у себя в Сибири насмотревшийся, что творит алкоголь с людьми и хозяйством, действовал, конечно, из лучших побуждений. Как и положено советскому руководителю, не слишком задумываясь, откуда ноги растут. Похоже, ему просто не приходило в голову, что, воюя с водкой, он воюет с наследием великих сталинских свершений и таким образом подрывает финансовые основы вертикали. Очередной пример советского невежества, или, выражаясь более выспренно, конфликта между теоретическими установками и хозяйственной практикой. Начальство хочет как лучше, в меру способностей решает задачу сохранения иде-ократической системы и себя при ней, но получается опять как всегда: система глубоко иррациональна, попытки рациональной оптимизации ей противопоказаны. Машину, которая строилась для мобилизации, экспроприации и экспансии, трудно заставить работать на интенсификацию, реальный экономический рост и улучшение качества жизни населения. Все равно что пылесос, рассчитанный на высасывание ресурсов из людей и территорий, использовать для обратного закачивания средств в карманы трудящихся. Или с той же благородной целью запустить в транспортную сеть группу перевоспитанных карманников. Выходит бабушка из трамвая — а у нее в кармане лишний трояк. То-то радости доброй старушке!

Сталинская система была сильна уникальным в мировой истории безразличием к разрыву между официально заявленными и практически реализуемыми шагами. Для нее это было нормой: развести народ на патриотические восторги и покарать тех, кто восторгается недостаточно бурно. В соответствии с диалектическим законом единства и борьбы противоположностей советская власть параллельно (но не одновременно) с наращиванием «выкурки спирта» ведет непримиримую идейную борьбу с пьянством и алкоголизмом. Беспощадно клеймит их как родимые пятна прошлого и наследие тяжких времен капиталистической эксплуатации.

Пьяниц сурово осуждали в журнале «Крокодил», в сатирическом киножурнале «Фитиль» (главный редактор — тот самый сатирик, басно- и гимнопи-сец С.В. Михалков, который доказал историческое превосходство Рубля над Долларом), а также средствами наглядной агитации. «Злодейка с наклейкой», «Не пей, товарищ!», «Напился, ругался, сломал деревцо — стыдно смотреть людям в лицо!» — советские люди помнят эти берущие за душу средства воспитания масс. Но печатались они главным образом или до начала 30-х годов, или уже после смерти Сталина.

В 30-х непримиримая борьба с зеленым змием внезапно отходит на второй план. Вместо нее появляются ненавязчивые предложения выпить — ведь жить стало лучше, жить стало веселее. Новые общенародные приоритеты находят свое отражение в наглядной агитации.

Хитроумный нарком пищевой промышленности А. И. Микоян тонко улавливал дуновения на политическом олимпе. В изданной в 1939 г. замечательной по своему пропагандистскому значению «Книге о вкусной и здоровой пище» (раз реальной пищи не хватает, хорошо изданная книга о ней вдвойне необходима!) он так поясняет перемену отношения к выпивке: «…при царе народ нищенствовал и тогда пили не от веселья, а от горя, от нищеты… Теперь веселее стало жить. От хорошей и сытной пищи пьяным не напьешься. Весело стало жить, значит и выпить можно, но выпить так, чтобы рассудок не терять и не во вред здоровью». В этой фразе все прекрасно — и ненавязчивый отсыл к знаменитой сталинской формуле, и органичная подстройка речи под актуальные политические требования. Социокультурная система устоялась, встала на рельсы и уже сама катится в единственно верном направлении. Умные люди давно поняли, как надо писать, о чем говорить и что изображать. Движимый заботой о более лучшей и веселой народной жизни, нарком не закрывает глаза и на отдельные недостатки: в 1933 и 1934 гг. потребление водки почему-то снизилось в сравнении с самым началом 30-х. Необходимо принять срочные меры!

Водка, будучи стандартным продуктом, неплохо иллюстрирует динамику обесценивания советского рубля при отсутствии иных рыночных эталонов. В начале 60-х поллитровка «Московской особой» стоила 2 руб. 87 коп., из которых 12 коп. были ценой посуды. Довольно дорого: средняя месячная зарплата в переводе на жидкий эквивалент составляла 40–50 бутылок. Отсюда ныне забытый классический сюжет «соображения на троих», когда каждый из участников проекта инвестировал по рублю и в итоге получал в ближайшей подворотне почти полный стакан. Плюс оставалось еще 13 коп. на плавленый сырок или батон хлеба на закуску. Но если «Московской» в ближайшем продмаге не оказывалось и приходилось брать более дорогую «Столичную» (3 руб. 07 коп.), то стандартного трояка уже не хватало.

К концу 60-х «Московская» стала потихоньку вымываться из ассортимента и ее место заняла «Российская» (3 руб. 12 коп.). В мае 1972 г. вышло постановление ЦК КПСС и Совмина СССР «О мерах по усилению борьбы против пьянства и алкоголизма». Суть его заключалась в том, что руководство, как и в 1930 г., движимое неизбывной заботой о трудящихся (тогда водки нужно было больше, потому что очереди и дефицит), теперь в целях улучшения их здоровья повышает цены на государствообразующий напиток до 3 руб. 62 коп. На этикетке этой модификации в слове «водка» буквы выскакивали из горизонтального ряда вверх и вниз, за что технически грамотный потребитель назвал новый продукт «Коленвалом».

Пить из-за этого меньше не стали, но многие перешли на «чернила» — менее дорогое и менее крепкое (но еще менее полезное) пойло из разряда «плодово-ягодных вин» и прочих «вермутов». Однако и «Коленвал» недолго прослужил финансовой опорой державы: с середины 70-х его вытесняет «Экстра», которая в теории отличалась улучшенным качеством, а на деле лишь новой наклейкой и ценой — 4 руб. 12 коп. Да еще народной расшифровкой названия: «Эх Как Стало Тяжело Русским Алкоголикам!».


Реклама крепкого алкоголя, 1938 г. Автор А. Н. Побединский. Иллюстратор журналов «Пионер», «Вожатый», «Затейник», один из лучших советских специалистов по промышленной рекламе. Разработчик дизайна популярного в СССР журнала «Техника — молодежи». Источник изображения: http://www.kino-ussr.ru/ uploads/posts/2012-08/1344593 188_kino-ussr.ru-plakati-o-torgovle014.jpg


Антиалкогольный плакат 1958 г. Автор А.Г. Мосин (1924–1979). Заслуженный художник РСФСР. Окончил Ростовское художественное училище, иллюстрировал книги Шолохова, работал художественным редактором в журнале «Дон». Источник изображения: https://www.historyworlds.ru/gallery/raznye-temy-iz-istorii/sssr1/ cccp-plakat/&fstart = 9


К концу 70-х, на закате брежневской поры, русским алкоголикам стало еще тяжелее: накопленная рублевая эмиссия в очередной раз грозила вырваться из-под контроля, что вызвало к жизни новые бренды, из которых особенно запомнилась водка «Русская», так как она стала первой (после денежной реформы 1961 г.), чья цена выросла без изменения названия: изначально бутылка стоила 4,42, а в 1981 г. взлетела до 5,30[108]. В водочной истории СССР 1981 г. запомнился еще и тем, что повысилась цена не только содержимого, но и стеклянной тары — с 12 до 20 коп., из-за чего ценники стали оканчиваться на ноль вместо привычной двойки или семерки. Вероятно, тоже для удобства трудящихся.

Пришедший в начале 80-х Ю.В. Андропов в поисках утраченного времени и социальной поддержки попытался выступить наперекор экономической детерминанте, запустив в продажу напиток по 4 руб. 70 коп., прославившийся как «Андроповка». Она называлась просто «Водка», но расшифровывалась благодарными потребителями как «Вот Он Добрый Какой Андропов!». Впрочем, человеколюбивая инициатива завяла еще при жизни добряка из КГБ: страна погружалась в афганскую войну, цены на нефть снижались, партии и правительству не оставалось ничего, кроме ускоренной эмиссии. И, соответственно, очередного повышения цен на главный продукт внутреннего спроса.

Народный эпос на закате эры Л. И. Брежнева вполне квалифицированно описывает судьбоносные экономические тренды:

Было три, а стало пять — все равно берем опять.
Даже если будет восемь, все равно мы пить не бросим.
Передайте Ильичу — нам и десять по плечу!
Ну, а если будет больше, то получится как в Польше…
Если станет двадцать пять — Зимний будем брать опять!

В начале горбачевской эры цена бутылки колеблется уже около 10 руб., заметно меняясь вместе с названиями от места к месту. Что, кстати говоря, есть тайный признак ослабления централизма: региональные толкачи выбивают разрешение на производство местных вариаций Главного напитка с более высокими ценами — в целях борьбы с временными трудностями.

В интегральном итоге менее чем за 20 лет средняя цена на бутылку выросла в три с лишним раза. Что тесно коррелирует с ростом рублевой эмиссии. Примерно такими же темпами росла и вся советская экономика (сегодня сказали бы ВВП), объем которой измерялся в деревянных рублях — а в чем же еще ему было измеряться при запрете на рыночную конвертацию. В переводе на человеческий язык это значит, что рост был дутым, обеспеченным в основном за счет печатного станка. Тот же продукт того же качества на ровном месте демонстрирует трехкратное увеличение производства по денежным показателям.

Куда там гнилому капитализму, который с трудом показывает 3 % ежегодного роста и страшно радуется, если получается 4–5.

К сожалению, феерический советский рост был хорош только в статистических таблицах, в отчетности партийных съездов и на плакатах с красной ломаной линией, устремленной вправо-вверх. Деньги, люди и водка (равно как и хлеб, сталь, жилье, дороги и все остальное) взаимодействуют друг с другом не только на патриотических картинках.

С отходом от тотальной монополии, планомерного поступательного развития (и, следовательно, эмиссии пустых денег) быстро сошли на нет и оба могучих пласта водочного эпоса: лицемерно-официозный, пронизанный неустанной заботой о благе трудящихся, и ответный скоморошески-низовой, из подворотни. Отныне водка всего лишь водка; не меньше, но и не больше. Сакральность эпохи выдохлась вместе с ее символами.

Но цифры остались. И губительная привычка тоже. Хотя постепенно она тоже ослабевает — вместо водки люди стали употреблять больше вина и пива. Ну и на том спасибо.

Сталин и солдаты

14 марта 1946 г. в интервью газете «Правда» И.В. Сталин говорит: «В результате немецкого вторжения Советский Союз безвозвратно потерял в боях с немцами, а также благодаря немецкой оккупации и угону советских людей на немецкую каторгу около 7 миллионов человек. Иначе говоря, Советский Союз потерял людьми в несколько раз больше, чем Англия и Соединенные Штаты вместе взятые».

Обратите внимание: в боях, благодаря оккупации и угону на немецкую каторгу. Итого, по Сталину, общие потери СССР в Великой Отечественной войне на круг составили около 7 млн. Позже, когда Хрущев впервые сказал о 20 млн был шок. Вполне лояльный к Сталину (и уж точно нелояльный к Хрущеву) Л.И. Брежнев увеличивает оценку общих потерь СССР до 28 млн. Не так давно некие вертикальные патриоты заговорили уже о 39 млн…

Сталину удобнее, чтобы потери были поменьше (он великий стратег, а у великих стратегов больших потерь не бывает). Брежневу и его последователям, наоборот, удобнее, чтобы потери были побольше — это подчеркивает величие жертвы и заодно объясняет, почему экономика и уровень жизни не торопятся расти. Не вдаваясь в содержательную часть (это занятие для профессиональных историков, которые, хочется верить, раньше или позже все-таки появятся), отметим амплитуду цифровой агиографии. Размах официальной оценки от 7 до 28 (39??) миллионов — недвусмысленный показатель качества советского статистического эпоса. И ведь, что характерно, никто не удивляется.

Почему хотя бы разок не попробовать сказать правду, как оно было на самом деле, без пропагандистского перекоса туда или сюда? В конце концов, это знак уважения к народу, который смог подобное перенести. Но нет, нельзя!! В их представлении народ — объект идеократического менеджмента. А значит, идеологических манипуляций. Сегодня так, завтра этак — но всегда в интересах действующего начальства.

Чтобы понять, откуда берется эпический размах и как он становится элементом социокультурного дизайна, рассмотрим такой дистиллированный источник, как прижизненно изданная книга «И. Сталин о Великой Отечественной войне Советского Союза»[109]. В ней аккуратно собраны все его публичные выступления по теме. Они заведомо не могли быть искажены его сторонниками или противниками после смерти. Бегло сопоставим фрагменты, украшенные цифрами. В цитатах они выделены полужирным шрифтом.

На параде Красной Армии 7 ноября 1941 г. Сталин говорит:

«…немецко-фашистские захватчики стоят перед катастрофой. В Германии теперь царят голод и обнищание, за 4 месяца войны Германия потеряла 4 с половиной миллиона солдат, Германия истекает кровью. Еще несколько месяцев, еще полгода, может быть годик, — и гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений» (с. 39).

Через год, в приказе народного комиссара обороны № 345 от 7 ноября 1942 г., читаем:

«За время войны Красная Армия вывела из строя 8 миллионов вражеских солдат и офицеров» (с. 80).

Еще через год, в докладе «26-я годовщина великой Октябрьской социалистической революции» 6 ноября 1943 г.:

«За истекший год немецко-фашистская армия в боях на советско-немецком фронте потеряла более 4-х миллионов солдат и офицеров, из них не менее 1 миллиона 800 тысяч убитыми» (с. 112).

По мере того как дела на фронте выправляются, эпические оценки вражеских потерь понемногу становятся адекватнее. Приказ Верховного главнокомандующего № 220 от 7 ноября 1944 г.:

«В историческом сражении на белорусских землях войска Красной Армии наголову разбили центральную группировку немецких войск в составе трех армий, перебив и пленив при этом 540 тысяч немецких солдат и офицеров… В битве на Юге… советские войска истребили и взяли в плен более 250 тысяч немецких солдат и офицеров» (с. 171).

Приказ Верховного главнокомандующего № 5 от 23 февраля 1945 г.:

«За 40 дней наступления в январе-феврале 1945 года. Германия потеряла 350 тысяч солдат и офицеров пленными и не менее 800 тысяч убитыми» (с. 179).

Приказ Верховного главнокомандующего № 20 от 1 мая 1945 г.:

«В результате этих наступательных боев Красной Армии немцы потеряли в течение трех-четырех месяцев более 800 тысяч солдат и офицеров пленными и около миллиона убитыми» (с. 188).

Итого, если устранить наложение данных за пересекающиеся интервалы времени, суммарных потерь у гитлеровцев на Восточном фронте набегает без малого 16 млн. Что сей цифровой орнамент значит на самом деле? Да ничего он не значит. Разве только что в начале войны, когда дела шли особенно скверно, советскому командованию приходилось компенсировать реальные провалы совсем уж нереальным враньем. Германия голодает, истекает кровью, «еще полгода, может быть годик…». Это ноябрь 1941 г.

Анализ цифрового орнамента свидетельствует, что тов. Сталин и его последователи ради пропаганды завышают победные показатели так же непринужденно, как занижают потери. В несколько раз — за милую душу. Рутинный технологический момент обращения с населением — с цифрами и фактами в руках. В начале пути они сочиняют про марксизм и научно обоснованное светлое будущее, в середине выдумывают небывалые хозяйственные достижения, в конце, после закономерного провала, замазывают дыры кровавыми соплями и валят на врагов и вредителей. Отсюда понятный вывод: строить на основе советских официальных данных сколько-нибудь адекватную картину Большой войны и оценивать эффективность сталинского менеджмента категорически не следует. Советская статистика, как и советская агиография, не инструмент описания действительности, а инструмент конструирования победных иллюзий.

Но главная проблема коммуникативной памяти опять-таки не в этом. Куда проще — сложить победные реляции по годам и поинтересоваться: а не слишком ли, уважаемый товарищ, у вас мясисто выходит? Неужто среди 190 (170?) миллионов советских людей не нашлось нескольких десятков специалистов, способных провести такую простую проверку? Нет, нет, что вы! Никто и никогда. Во-первых, голову оторвут раньше, чем закончишь подсчет. Во-вторых, кто и где станет слушать (кроме следователя НКВД)? В-третьих, если ближе к современности. Ну, как-то неловко. Нехорошо, непатриотично. Сталин же! Победа. Всяких лимоновых-мединских-прохановых-стариковых-ямпольских набежит — замучишься избу проветривать.

Это как раз и называется: деградация социокультурной среды. Мединским-ямпольским в ней хорошо, а правде плохо. Хотя они, конечно, думают иначе: отличная среда! Просто замечательная. Ровно то, что надо. Вставшие на правильную вертикальную точку зрения персонажи хорошо кушают и размножаются в ней в геометрической прогрессии. Покуда опять всю крупу в закромах Родины не потравят и стропила не подгрызут. А когда рухнет, в очередной раз с гневом расскажут про удар в спину. Что, вообще говоря, верно: мышеловка с бесплатным сыром чаще всего бьет именно по спине. Но и по голове тоже бывает.

Эпическое вранье — знак и основа деградирующей ментальности. А следовательно, и реальности, потому что советская реальность по сути своей виртуальна. Эпосом вместо научной истории подпирают свою идентичность племена, но не нации. Средневековые вожди, но не лидеры современных государств. Раз когнитивный механизм удалось унизить до бинарного «мы» и «они» и нет никакой исторической истины, то «мы», конечно, всегда правы. А тогда какая разница, кто там кому сколько насчитал. Это и не вранье вовсе, а такая умная и полезная военная хитрость. Чтоб народ вдохновить, отмобилизовать и одержать Победу. К подсчету голосов на выборах это тоже относится.

Хорошо. Хотя уж слишком по Сорелю, который прямо говорит, что любая, в том числе ложная, идея хороша, если может овладеть массами и поднять их против врага (в его случае — против старого прогнившего мира). Но тогда чем вера и риторика большевиков отличаются от веры и риторики джихада? Кроме того, все-таки немного странно, что объектом умных и полезных военных хитростей у этих товарищей с 1917 г. выступает собственное народонаселение. Они, часом, не перепутали, с кем воюют? Какая разница была Гитлеру, что там бубнят с мавзолея про его потери. Это вопрос СССР, а не Германии. Разделение труда было четким: нацистские вожди вдохновляюще врут своему народу, советские — своему. Для обоих режимов самое страшное — простая приземленная правда. Оба вождя уничтожают ее носителей и изобретают пафосные псевдорелигиозные культы с собой во главе. Критика или даже простое уклонение от публичных изъявлений восторга отслеживаются как ересь и караются как измена.

Сталин и народы

Продолжим считать на пальцах — широко, по-сталински. Глупо претендовать на филигранную точность там, где озвученные на самом верху цифры потерь расходятся в три-четыре раза.

В 1926 г., по данным официальной советской переписи, в СССР проживало примерно 147 млн граждан. Из них 54 млн детей в возрасте до 15 лет. Непропорционально большая часть (22 с лишним миллиона) совсем маленькие, менее четырех лет от роду, — поколение НЭПа. Рождаются за год в среднем более 5 млн младенцев, умирают около 2 млн главным образом стариков. Итого средний ежегодный прирост во время НЭПа и до начала сталинских пятилеток составляет около 3 млн человек. На самом деле даже больше.

В 1930 г. советский статистик Евгений Захарович Волков при поддержке госплановского гуру Станислава Густавовича Струмилина опубликовал весьма детальное исследование демографии СССР[110]. Лучшее по тем временам. Проделал большую работу по приведению дореволюционных данных к условному контуру Советского Союза, каким тот оставался до начала Второй мировой войны. То есть свел цифровые массивы к одинаковой территории и сделал возможным корректное сравнение дореволюционных демографических цифр с послереволюционными. Приведем ту часть его сводной таблицы, которая отражает естественное движение населения с начала XX века до 1930 г.

Естественное движение — это изменение численности населения только за счет внутренней смертности и рождаемости, без учета уехавших и приехавших. В данный момент нас интересуют самые нижние строки, отражающие НЭП и его демографическое эхо (1925–1929 гг.). Но и остальные пятилетние интервалы тоже очень даже интересны. В частности, ленинский период.


Естественное движение населения России в 1900–1930 гг.
Год Население (тыс. чел.) Годичный прирост Коэффициент прироста,%
1900 109 593,1 1 973,1 1,80
1901 111 566,2 1 909,8 1,71
1902 113 476,0 2 173,8 1,92
1903 115 649,8 2 155,6 1,86
1904 117 805,4 2 277,5 1,93
В среднем за 5 лет 113 618,1 2 098,0 1,85
1905 120 082,9 2 045,4 1,70
1906 122 128,3 2 639,6 2,16
1907 124 767,9 2 355,7 1,89
1908 127 123,6 1 827,0 1,44
1909 128 950,6 1 403,4 0,89
В среднем за 5 лет 124 610,2 2 052,2 1,64
1910 130 354,0 1 854,0 1,42
1911 132 208,0 2 644,1 2,00
1912 134 852,1 2 550,6 1,89
1913 137 402,7 2 510,0 1,83
1914 139 912,7 2 675,3 1,91
В среднем за 5 лет 134 945,9 2 446,8 1,81
1915 142 588,0 — 327,7 — 0,23
1916 142 260,3 +212,1 +0,15
1917 142 472,4 — 1 569,0 — 1,10
1918 140 903,4 — 1 202,8 — 0,87
1919 139 700,6 — 2 608,1 — 1,87
В среднем за 5 лет 141 586,4 — 1 099,1 — 0,78
1920 137 092,5 — 2 816,7 — 2,05
1921 134 275,8 — 385,7 — 0,29
1922 133 890,1 — 422,9 — 0,32
1923 133 467,2 + 1 553,8 +1,16
1924 135 021,0 +5 598,0* +4,15
В среднем за 5 лет 134 749,3 +705,3 +0,52
1925 140 619,0 3 177,0 2,26
1926 143 796,0 3 331,5 2,31
1927 147 127,5 3 359,2 2,28
1928 150 486,7 3 552,7 2,36
1929 154 039,4 3 727,3 2,42
В среднем за 5 лет 147 213,7 3 429,6 2,33
1930 (оценка) 157 766,7 - -

Примечание. Данные приведены к границам СССР до 1939 г. и по состоянию на 1 января каждого года. Поэтому годовой прирост исчисляется относительно цифр следующего, а не предыдущего года. Данные за 1905, 1906 и 1907 гг. приведены согласно списку исправлений, представленных в авторском приложении Волкова. В строке «Среднее за 5 лет» для 1915–1919 гг. исправлена явная ошибка счета: в таблице Волкова средний годичный прирост показан как 1121,1 — без знака минус. В строке за 1924 г. Волков пометил звездочкой резкий прирост за счет включения в состав СССР новообразованных Бухарской и Хорезмской республик (бывшего Бухарского эмирата и Хивинского ханства), которые до того в составе населения не учитывались. Если бы не эта механическая прибавка вне рамок естественного движения, пятилетие 1920–1924 гг. показало бы средние темпы роста около 0,2 млн в год.

Источник: Волков Е.З. Динамика народонаселения СССР за восемьдесят лет. М.-Л.: Госиздат, 1930.


Как видим, у Волкова среднегодовой прирост за пятилетие до 1 января 1929 г. (перед «годом великого перелома») превышает 3,4 млн человек. Это много. Даже если предположить некоторое снижение темпов в будущем (допустим, до 3 млн/год), за две мирные пятилетки с 1928 г. страна вполне вправе была бы рассчитывать на прибавку примерно в 30 млн новых граждан. Или, отталкиваясь от цифры на 1 января 1928 г. (150,5 млн человек), к исходу 1937 г. должно быть около 180 млн.

Опубликованные Госпланом в начале 30-х годов (и позже наглухо забытые) демографические расчеты на вторую пятилетку исходят именно из этих соображений: к 1937 г. численность населения СССР была запланирована в объеме 180,7 млн. В прогнозе Госплана, пишет известный советский демограф Борис Цезаревич Урланис, «были даны две цифры численности населения: 165,7 млн для 1932 г. и 180,7 млн — для 1937 г., что означало бы прирост в 15 млн человек за 5 лет, т. е. опять-таки 3 млн в год. Почему-то за исходную численность населения была взята цифра в 165,7 млн человек для 1932 г., которая была преувеличена. В результате этого и цифра для 1937 г. тоже оказалась далекой от действительности… Фактически же в 1937 г. численность населения СССР равнялась лишь 164 млн, т. е. была на 17 млн меньше, чем по прогнозу Госплана»[111].

Для советских времен весьма смелая констатация. Но и в ней есть специфические для эпохи недомолвки. Во-первых, речь идет не о прогнозе, а о пятилетнем плане, который, как известно, закон для социалистического хозяйства. Во-вторых, цифра в 165,7 была взята за исходную численность 1932 г. не «почему-то», а по согласованию с высшим политическим руководством страны и под его прямым давлением. В-третьих, цифра для 1937 г. оказалась «далекой от действительности» не только из за «ошибки» с точкой отсчета, но и из-за систематического недобора реального населения в период между 1930 и 1937 гг. В-четвертых, по данным переписи 1937 г., численность населения первоначально составляла 162 млн человек, до 164 млн перепуганные демографы натянули ее после массовой кампании травли, развернутой в прессе по команде сверху. Урланис, конечно, все это прекрасно знает (слава Богу, профессионал), да не скажет. Иначе книгу в СССР точно не издадут, а автору надерут холку.

В работе В.Б. Жиромской цитируется выдержка из доклада замначальника ЦУНХУ А. Попова на имя И.В. Сталина в начале 30-х:

«…закон населения социалистического хозяйства в период первой пятилетки — это закон стабилизации темпов на сравнительно высоком уровне — 2,2–2,3 %…»[112].

Пока все правильно: по альтернативным расчетам Волкова, средний процентный коэффициент ежегодного прироста («темп» в понимании А. Попова) составляет 2,33 %. Правда, относится он не к периоду первой пятилетки, как докладывает Попов, а к периоду НЭПа вместе с его демографическим эхом, до 1929 г.

В частности, из-за этой маленькой разницы план и провалился. Перепись 1937 г. в своем первоначальном варианте показала, что в действительности в СССР с учетом данных НКВД (заключенные) и НКО (военнослужащие) вместо ожидаемых 180,7 млн проживает 162 млн человек. Реальный среднегодовой прирост в течение 10 лет составлял не более 1,2 млн — почти в три раза хуже, чем при НЭПе. Если сравнивать с дореволюционной Россией, по натуральным числам прироста произошел откат примерно к десятилетию 1875–1884 гг., когда население в сопоставимых границах увеличилось с 69,9 млн душ до 83,5 млн со средней скоростью 1,4 млн/год — чуть выше, чем у Сталина. Поскольку в 1928 и 1929 гг. рост по инерции еще оставался высоким, ясно, что основной провал пришелся на время после 1930 г. — самый разгар первой пятилетки.

Тов. Сталин любит точные цифры. «Не удивительно, — говорит он в докладе XVI съезду партии 27 июня 1930 г., — что рабочие и крестьяне живут у нас в общем не плохо, смертность населения уменьшилась по сравнению с довоенным временем на 36 % по общей и на 42,5 % по детской линии, а ежегодный прирост населения составляет у нас более 3 млн душ»[113]. Пока это еще правда. Почти правда — если иметь в виду данные за прошедший 1929 г. Но к концу 1930 г. уже видны отчетливые признаки обвала.

Вождь благодаря счастливому устройству своей оптики их в упор не видит. Смело экстраполируя демографические темпы НЭПа, он в январе 1934 г. сообщает XVII съезду ВКП(б), что население Советского Союза выросло «со 160,5 миллиона человек в конце 1930 года до 168 миллионов в конце 1933 года»[114]. В своем обычном стиле, как об уже состоявшемся факте.

На самом деле это уже грубая ложь. 160,5 млн в 1930 г., возможно, и были в реальности — аккуратный Волков насчитал на начало года 157,8 млн. Но 168 млн в конце 1933 г. точно не было. Совсем нетрудно догадаться, с какого потолка он взял эту цифру. О том, что темпы, мягко говоря, падают, ему намекают из самых разных ведомств. Он видит за этим попытку давления, разлагающий скептицизм и предательское желание принизить достижения. То есть вредительство. Не может население социалистического СССР под его руководством расти медленнее, чем при царе! Идеократические соображения требуют, чтобы прибавка составляла никак не менее 2,5 млн в год. То есть 7,5 млн за три года. Или 168 млн к концу 1933 г. Меньше нельзя!

Чтобы прикрыть тылы, ликвидировать утечки и обеспечить партийный порядок, он в 1934 г. передает контроль над ЗАГСами в руки НКВД. Чисто советский метод борьбы с голодом: неважно, как там обстоят дела, важно, чтобы шла правильная цифра. В НКВД люди проверенные, сделают как надо. Параллельно он отстраняет от руководства статистическим ведомством своенравного Осинского, заменив его на послушного Краваля. Осинский и сам рад уйти — лавры фальсификатора его не прельщают. Но сажать вредителя вождь пока не спешит — успеется.

Зато 1 сентября 1935 г. принимается специальное Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О постановке учета естественного движения населения». В нем констатируется явно неудовлетворительное состояние учета до передачи ЗАГСов в ведение НКВД (то есть до 1934 г., во время голодомора; после передачи цифра, понятно, должна пойти веселее). Причина же временных трудностей и несуразиц кроется в том, что «органы учета часто использовались классовыми врагами (попы, кулаки, бывшие белые), пролезшими в эти организации и проводившими там контрреволюционную, вредительскую работу, скрывая рост населения путем недоучета рождаемости и явно преувеличивая смертность населения путем регистрации по нескольку раз смертей одних и тех же лиц»[115].

Известное дело: попа и бывшего белогвардейца хлебом не корми, дай только пролезть в органы учета и там недоучесть рождаемость и несколько раз зарегистрировать смерть одних и тех же лиц с целью затормозить победное шествие. А главное, распространить эту контрреволюционную практику синхронно на все ЗАГСы Черноземной зоны, Украины, Казахстана, Средней Азии и Северного Кавказа. А еще они засуху катастрофическую на СССР накликали. И мороз.

К концу 1935 г. Сталин чувствует себя уже достаточно защищенным от демографических данных. 1 декабря 1935 г., на совещании передовых комбайнеров и комбайнерок, он произносит фразу, которая облетела весь мир:

«У нас теперь все говорят, что материальное положение трудящихся значительно улучшилось, что жить стало лучше, веселее. Это, конечно, верно. Но это ведет к тому, что население стало размножаться гораздо быстрее, чем в старое время. Смертности стало меньше, рождаемости больше, и чистого прироста получается несравненно больше. Это, конечно, хорошо, и мы это приветствуем. (Веселое оживление в зале). Сейчас у нас каждый год чистого прироста населения получается около трех миллионов душ. Это значит, что каждый год мы получаем приращение на целую Финляндию. (Общий смех[116].

Замечательно. Однако к реальному демографическому счету, которым в те времена занималось Центральное управление народно-хозяйственного учета при Госплане СССР, это заявление, равно как и заявления на XVII съезде, уже не имеет никакого отношения. Вождь рассказывает о том, что было шесть-семь лет назад, до начала колхозной эпопеи. Руководители ЦУНХУ, увидев (точнее, услышав) цифры, озвученные с высокой трибуны, испытали священный ужас и трепет. С одной стороны, Сталин всегда прав — и это очевидно всему миру. С другой — уж в своей-то узкой сфере профессиональной ответственности они лучше кого-либо понимают, что на самом деле населения в стране на несколько миллионов меньше и его реальная численность по сравнению с 1930 г. практически не увеличилась. Как быть?!

Если бы они были такими же умными, как Госплан и академик Струмилин (которому принадлежит бессмертная фраза «лучше стоять за высокие темпы роста, чем сидеть за низкие»), взяли бы и задним числом тихонько переписали свои жалкие эмпирические данные под нетленные указания вождя. И все было бы прекрасно. Если, конечно, никто не стукнет наверх с целью разоблачить очковтирателей и сесть на их место. Однако в поникших головах начальников ЦУНХУ еще не истреблена была дореволюционная химера совести и профессиональной ответственности перед страной, партией и лично вождем. Вот в чем беда. Они, бедняги, решили, что тов. Сталин кем-то введен в заблуждение и их профессиональный долг — ему об этом сообщить. Эта была катастрофическая ошибка.


Частный случай М. Курмана

Михаил Вениаминович Курман (1905–1980) в момент проведения переписи 1937 г. был начальником сектора населения ЦУНХУ Госплана СССР. Весной 1938 г. арестован, в 1948 г., отсидев свои 10 лет, освобожден. Затем еще раз арестован и вышел на свободу лишь в 1955 г. Итого пребывал во врагах народа более 15 лет. После освобождения жил тихо, сочинял аккуратные научные статьи. Его воспоминания были наговорены на магнитную пленку в начале 60-х годов, с тех пор в России так и не изданы, только во Франции. Текст есть в Интернете[117]. Простите за пространное цитирование, но оно многое объясняет.

«Арестовали меня 22 марта, а осудили примерно через полгода, 29 сентября. Это осуждение последовало сразу же за опубликованием в печати решения правительства, которое признало перепись населения 1937 года вредительской. Через два дня состоялся суд, где я и узнал подробно, в чем же меня обвиняют.

Первый пункт обвинения звучал очень грозно. Я обвинялся в том, что распространял клеветнические инсинуации по адресу вождя партии товарища Сталина, утверждал, будто бы он фальсифицировал данные о численности населения на XVII съезде партии. В чем было дело?

Последние более или менее известные данные о численности населения СССР относятся к концу 1931 года. Что же касается двух последующих лет — 1932 и 1933, то для них был характерен очень большой неурожай на значительной территории Советского Союза — на Украине, в Центральной Черноземной области, на Кубани, в Поволжье…».

Про вклад коллективизации многократно битый Михаил Вениаминович молчит, предпочитая обтекаемую официальную формулу: большой неурожай, без объяснения причин. Кто в курсе, догадается. Кто не в курсе, волен верить рассказам вождя про засуху и морозы. Мемуариста с его лагерным опытом еще как можно понять. Что правда, то правда: неурожай действительно был. Или, правильнее, урожая не было. А что от него осталось, выгребли специально обученные товарищи в рамках борьбы за «товарный вывоз».

«…В результате естественный прирост за эти годы был крайне мал, а в отдельных случаях оказался даже отрицательным. В таких условиях мы в тогдашнем ЦУХНУ закрыли все данные о населении, объявили их запретными. Последняя цифра, которая была опубликована, относится к 1 января 1933 года. После этого никаких данных не публиковали, но для себя вели счет. Каково же было наше удивление, когда на XVII съезде партии Сталиным была названа цифра населения, которая расходилась в сторону завышения против нашего исчисления миллионов на восемь. По моему настоянию, тогдашний начальник отдела статистики населения и здравоохранения венгерский эмигрант Сикра обратился к тогдашнему начальнику ЦУНХУ Осинскому с вопросом, откуда Сталин взял цифру населения, названную на съезде. Мне потом говорили, что Осинский имел разговор со Сталиным на эту тему, и Сталин ответил, что сам знает, какую цифру ему называть. Правда, в печатном тексте численность населения была уменьшена на миллион против устного выступления Сталина. Тем не менее она была сильно завышена. И вот мое, так сказать, профессиональное выступление по поводу правильности цифры было квалифицировано следствием как клеветническая инсинуация по адресу вождя партии, приписывание ему фальсификации цифры населения на партийном съезде.

Второе обвинение было не менее интересным. После того, как были получены первые итоги переписи населения 1937 года, естественно, обнаружился значительный разрыв с той цифрой, которую следовало ожидать, судя по выступлению Сталина на XVII съезде партии. Тогда и предложили мне, как руководителю статистики населения СССР, дать объяснение по поводу расхождения между данными текущей статистики и переписи. Я долго отказывался, но меня все же заставили такой документ подписать. Его подписали Краваль — к этому времени начальник ЦУХНУ — и я, как заместитель начальника отдела статистики населения и здравоохранения, руководитель статистики населения.

В этом документе я написал, что перепись населения — точная операция, максимальная ошибка может оцениваться, примерно, в один процент. Это составляет для Советского Союза примерно 1,7–1,8 млн человек. Что касается остального расхождения, то оно, по-видимому, может быть отнесено за счет того, что текущая статистика не имеет ряда данных. Ну, например, написал я в этом документе, — кстати говоря, он был помечен специальными литерами и направлен в адрес только руководящей группы правительства и партии, — у нас совершенно нет данных о смертности в лагерях. Далее указывалось, что у нас нет данных об уходе населения из восточных районов страны — из Казахстана, Туркменистана, Узбекистана, Таджикистана — вместе со скотом в Персию и Афганистан.

Вот эти мысли, эти два высказывания были квалифицированы как сугубо контрреволюционные, как клевета на органы, — будто в лагерях у нас никто не умирал и только враг народа мог придумать такие объяснения. Это было второе обвинение.

Все это было увязано с существованием в ЦУНХУ правотроцкистской контрреволюционной организации. Я, согласно этой версии, был членом организации и выполнял ее поручения. Мало сказать, что я был удивлен такими обвинениями. Я был поражен самой их возможностью. Но делать было нечего».

Курману дали 10 лет. Ему сильно повезло — выжил благодаря стечению благоприятных обстоятельств. Был настоящим советским патриотом, в первые годы на следствии и даже в лагере свято верил, что с ним произошла чудовищная ошибка, а в целом в стране все идет правильно. Вот только с демографией что-то не так…

В.Б. Жиромская отыскала в архивах объяснительные записки Краваля и Курмана по поводу той вредительской переписи. Это уже не мемуары, а официальные документы с подписью, печатью и датой. В январе 1937 г. встревоженный начальник ЦУНХУ Иван Краваль письменно докладывает правительству, что, по предварительным результатам переписи, в СССР получается всего 156 млн человек без населения, переписанного в особом порядке НКВД и НКО (ГУЛАГ и Красная армия), а также без пассажиров поездов и пароходов, находившихся во время переписи в пути. Реакция правительства нам неизвестна. Вряд ли оно сильно обрадовалось и поспешило с докладом наверх, там хорошо помнили, что согласно пятилетним планам к 1937 г. ожидалось более 180 млн из рабоче-крестьянского расчета по 3 млн в год за 10 лет. Дело отчетливо пахло керосином, а по правилам вертикальной номенклатуры кто с цифрой пришел, тот за нее и отдувается.

Кравалю ничего не остается, как в середине марта писать уже лично Сталину. Врать ему он не смеет (а, пожалуй, зря — вождю требовалось именно это). За счет контингента НКВД и НКО (в сумме около 6 млн человек) общую численность переписанного населения удалось дотянуть до 162 млн. Что, конечно, катастрофа, имея в виду публично заявленную Сталиным еще четыре года назад цифру в 169 (в печатном варианте 168) миллионов.

Будь Краваль посмелее и посообразительнее, он бы понял специфическое отношение Сталина к статистике. Раз число, озвученное с трибуны XVII съезда, можно потом (в печатном варианте доклада) снизить на миллион, почему нельзя аккуратно подправить и данные переписи, которые вообще еще никто не видел?! Его же не правда интересует, а победы. Статистика для вождя есть орудие классовой борьбы. А классовая борьба есть орудие укрепление диктатуры. Так что врать о великих достижениях — святая обязанность каждого верного большевика. Духовная скрепа, если пользоваться современным термином. Краваль же со своей дурацкой добросовестностью только под ногами путается. Нет чтобы взять на себя ответственность и улучшить перепись с самого начала, не создавая вождю лишних проблем. Тогда начальника ЦУНХУ в худшем случае расстреляли бы за очковтирательство — и концы в воду. А теперь пыль глотать замучаешься, как удачно выразился один выдающийся наследник этой системы ценностей.

Но Краваль не смеет понять и поверить, чего на самом деле от него ждут наверху. Он бы, может, и готов, но свои же подчиненные донесут! Тот же верноподданный партиец Курман. А сам, брат, виноват: запустил кадровую работу, допустил расхлябанность и падение дисциплины. Все должны ходить строем и по ниточке; если начальник дал команду врать — врать хором, без тени сомнений, с глазом навыкате… Вместо этого неудачливый начальник ЦУНХУ с отчаянием обреченного сообщает вождю всю правду, как есть. В письменном виде.

Особенно болезненный провал населения, судя по его отчету, зафиксирован на Украине и в Казахстане. Что касается РСФСР в целом, то наблюдается даже рост на 11,7 % в сравнении с данными 1926 г. (Выходит, за две великие сталинские пятилетки на круг прирост чуть более одного процента в год. Средняя физическая прибавка примерно как в пореформенной России Александра II. Вдвое хуже, чем у его внука, Николая Кровавого. Втрое хуже, чем при НЭПе… Явная идеологическая диверсия!!) Кроме этого, даже в РСФСР, не говоря про Украину и Казахстан, по 11 регионам перепись установила не торможение роста, а прямое уменьшение численности населения. В том числе в главных житницах России: АзовоЧерноморский край, Северо-Кавказский край, Куйбышевская, Воронежская области. В черноземной Курской области вообще беда, падение на 14,3 %. В АССР Немцев Поволжья — на 14,4 %. В Саратовской области — на целых 23 %.

Тут уместно еще раз вспомнить воспетый советской пропагандой голод в царской России 1891–1892 гг. В демографической летописи, составленной Е.З. Волковым, соответствующее пятилетие выглядит так:


Естественное движение населения России в 1890–1894 гг.
Год Население (тыс. человек) Годичный прирост Коэффициент прироста
1890 92 821,6 1 556,3 1,68
1891 94 377,9 1 617,8 1,72
1892 95 995,7 815,1 0,85
1893 96 810,8 1 569,7 1,63
1894 98 380,5 1 895,9 1,93
Среднее за 5 лет 95 677,3 1 491,0 1,55

Источник: Волков Е.З. Динамика народонаселения СССР за восемьдесят лет. М.-Л.: Госиздат, 1930.


Во-первых (благодаря наличию старых запасов, общинной солидарности, консервативности демографического поведения русской деревни, помощи от государства и волонтеров), тогдашние трехлетние неурожаи демографически отразились только в одном 1891 г. (напомним, данные представлены на 1 января каждого года). Во-вторых, провал проявился лишь в двукратном снижении коэффициента прироста: рост продолжался, просто вдвое медленней; через год он вернется к статистической норме тех лет, через два ее превысит. В-третьих, средняя годовая прибавка за пятилетие в итоге составила более 1,5 млн человек. У Сталина же после 1928 г. средний прирост сполз заведомо ниже 1,2 млн в год и застрял на этом уровне на две пятилетки! При значительно большей расчетной базе и двух годах благополучной нэповской инерции, включенных в интервал.

Если округленно взять 150,5 млн населения на начало первой пятилетки (данные на январь 1928 г.) и 162 млн на конец второй, то процентный коэффициент прироста (в понимании Волкова) за это великое десятилетие оказывается около 0,75. Хуже, чем в одном-единственном самом тяжелом году дореволюционного голода. Можно проявить сострадание к ЦУНХУ и поверить в вымученную им оценку населения на 1937 г. в 164 млн. Тогда среднегодовой коэффициент составит 0,9 — все равно вдвое хуже эпохи Николая II.

Наконец, надо все-таки учитывать, что между 1891 и 1937 гг. прошло без малого полвека, и за это время человечество худо-бедно продвинулось в смысле медицины, родовспоможения и борьбы с инфекциями. Именно инфекции были основной причиной сверхсмертности в 1891 г. В 1929–1934 гг. эпидемий, слава Богу, не было. Зато была коллективизация.

Здесь не обойтись без неиссякаемого сосуда джугафилической мысли в лице А.П. Паршева. По-ленински стращая граждан ужасами конкурентной экономики, он как нечто самоочевидное сообщает, что в случае открытия экономических границ «деревня будущего сможет прокормить населения не более, чем в 1914 г. — до 90 млн человек, из них всего 15 млн горожан. Напомню, что тогда ежегодная смертность от голода и болезней, связанных с недоеданием, исчислялась десятками и сотнями тысяч»[118].

Простите, но в 1914 г. в Российской империи проживало почти вдвое больше! Минимум 165,7 млн человек без учета Финляндии[119]. Или, как мы между делом проверили с помощью антиалкогольного задачника, около 167 млн. При этом в городах 26,8 млн[120]. И всех тогдашняя деревня с грехом пополам кормила. Уж получше, чем при большевиках. Еще и на экспорт оставалось.

Чисто по-человечески хотелось бы понять — откуда он взял свои 90 млн для 1914 г.? Это уровень до 1890 г., на одно поколение раньше, в середине царствования Александра III. Да и то не для всей Российской империи, а лишь для территории, условно обрезанной под контур довоенного СССР. Господи, что же советская власть сделала с отечественными мозгами… Отсюда же, как у П. Краснова, и байка про ежегодную смертность от голода в сотни тысяч.

На самом деле такого элементарно не было. Систематическое недоедание и бедность — да. Эпидемии — да. Смертность (особенно детская) и вправду была очень высока, а во время эпидемий подскакивала до уровня катастрофы. Но не ежегодно, а в одном исключительно несчастном 1891 г. В котором тем не менее общий прирост населения все равно продолжался, а не обращался в ноль или в минус, как у Сталина в 1931–1934 гг. В целом пореформенная капиталистическая Россия по ключевым демографическим показателям держалась в рамке европейских трендов, а по натуральному приросту их уверенно опережала. Но после 1917 г. страна пережила три немыслимых провала — один ленинский и два сталинских. О которых советский человек не знает и знать не хочет.

Именно в этом неизбывная сила СССР. Ежели, как считает Паршев, дореволюционная точка отсчета и вправду равна 90 млн, то ко Второй мировой войне население, понятно, удвоилось. Вот вам «с цифрами и фактами» результат отеческой заботы вождя о народе!! Все советские школьники знают, что при царях крестьяне мерли как мухи. А про то, что в годы первой пятилетки они делали это вдвое интенсивнее, чем в самом злополучном 1891 г., и что тянулся этот морок в несколько раз дольше, никому неизвестно.

Видимо, в 1929 г. климат резко поменялся? Так с мозгами, промытыми свинцом, и живем.

В общем, у Краваля получился не доклад, а явка с повинной. Наивная попытка оправдать провал в Черноземной зоне «относительно большим, по сравнению с другими областями, процентом выселенных за пределы областей кулацких элементов» главного читателя, скорее всего, только сильней разъярила.

За цифрами из объяснительной записки просвечивает локальная трагедия (на грани геноцида) немцев Поволжья. Обычно о них говорят применительно к осени 1941 г., когда под Воркуту, в Казахстан и Сибирь из Автономной Советской Социалистической Республики Немцев Поволжья (АССР НП) было выслано 365,8 тыс. человек, идентифицированных чекистами как немцы. Плюс еще 46,7 тыс. из Саратовской и 26,2 тыс. из Сталинградской областей[121]. Теперь выясняется, что и в начале 30-х годов относительные потери населения оказались самыми большими именно в немецкой автономии (-14,4 %) и в Саратовской области (-23 %). По крайней мере, для территории РСФСР.

До 1936 г. АССР НП входила в состав так называемого Саратовского края, который прекратил административное существование с принятием сталинской Конституции 1936 г. Когда писалась покаянная бумага Краваля, в образованной на месте Саратовского края Саратовской области еще оставалось значительное число немцев. Даже по фальсифицированной переписи 1939 г. (по немцам Поволжья информация в ней дается заметно скупее переписи 1926 г.) видно, что количество немецкого населения начало физически сокращаться еще до Большой войны. В 1926 г. перепись фиксирует в республике 379 тыс. немцев, а в 1939 г. (с неизвестным количеством приписок) — лишь около 366 тыс. Итого падение на 13 с лишним тысяч человек вместо ожидаемого прироста в 70–80 тыс., если исходить из ожидания скромных 1,5 % естественного прироста за год.

Часть сокращения может быть теоретически объяснена сменой записи в графе «национальность» — ради самосохранения. Но органы ЗАГС не зря были переданы под контроль НКВД! За национальностью следили строго — тов. Сталин видел замаскировавшихся врагов советской власти везде, а среди этнических меньшинств в особенности. Заделаться из немца русским или украинцем было очень-очень нелегко. Так что возможный вклад анкетных игр выглядит пренебрежимо малым на фоне державного переселения народов.

Если в среднем в течение 13 лет (!!) прирост этнической группы не просто снижается, а прямиком уходит в минус, то это уже геноцид. Масштаб народной катастрофы сопровождается и документально подтверждается катастрофой партийных элит. Из восьми первых («ответственных») секретарей обкома ВКП(б), руководивших немецкой республикой до 1938 г., семеро были расстреляны: П. Кениг, Ф. Густи, Х. Горст, Е. Фрешер, А. Глейм, А. Вельш, Я. Попок. Восьмой, М. Вегнер, по счастливой случайности отделался кратковременной посадкой. Из семи председателей ЦИК республики (после 1936 г. — председателей Президиума ВС) репрессированы шестеро: И. Шваб, Г. Фукс, А. Глейм, А. Вельш (эти двое, как видим, успели, кроме высшего поста в правительстве, посидеть и в кресле главного партийного руководителя), Г. Люфт, К. Гофман[122].

Все это еще до начала Второй мировой войны. Как малая часть величественного процесса всеобщей коллективизации, индустриализации и модернизации. Сюжет живописен и сам по себе, но для субъективного восприятия автора он сыграл особую роль. Так сложилось, что еще глубоко в советские времена, ничего не зная про великое прошлое (кроме того, что написано в учебниках и газетах), во время студенческих практик и первых полевых экспедиций автор с перерывом в несколько лет совершенно случайно столкнулся с немецкими поселениями там, где их, кажется, и вообразить было нельзя. В Республике Коми (потомки раскулаченных во время коллективизации), под Серахсом на самом юге Туркменской ССР (потомки добровольно переселившихся с Волги еще до революции немцев), а также в горной Киргизии и Алтайском крае (это уже последствия этнических репрессий 1941 г.).

Везде бросалась в глаза особая организация быта и личного ландшафта, отличающаяся от общего фона. Особенно ярко в Серахсе, неподалеку от известной всем советским школьникам Кушки — самой южной точки СССР. Жара неописуемая, как на сковороде. И вдруг в дрожащем миражном мареве аккуратно побеленные домики с цветными наличниками. И в палисадниках розы. Особенно странно это смотрелось на фоне двугорбых туркменских верблюдов и овец, которые всегда готовы сожрать любую зелень в пределах досягаемости. Здесь, значит, досягаемость была каким-то образом ограничена, причем явно не заборчиками, высота которых не превышала метра. Скорее просто благодаря внимательному отношению к скотине.

В Республике Коми и киргизских горах ситуация была не столь благостной. Прежде всего, там холодно. Местные немцы работали в колхозах, носили стеганые ватники и резиновые сапоги, были не дураки выпить. Но при этом в казенной избе в Киргизии на чистых выкрашенных полах лежали половики, а у бревенчатой стены стояло пианино со старинной немецкой надписью.

— Вот инструмент, — широким жестом начал экскурсию по своему жилью немолодой гостеприимный хозяин, аккуратно повесив ватник в сенях. Еще у него в избе был телевизор и холодильник, а в нем водка и закуска. «Инструментом» пианино в России величали разве что до войны. Сразу представилась склонившаяся над клавишами белокурая Гретхен (и она таки пришла скоро из школы, хотя звали ее как-то иначе), и еще подумалось, каково было ее бабке (деда по военному времени, скорее всего, уже не было) тащить это чудо техники в киргизскую ссылку 1941 г. Хотя не исключено, что они приобрели «инструмент» позже, когда в очередной раз обжились на новом месте. Вопреки всему.

Тогда — примерно 40 лет назад — благодаря чисто эмпирическому опыту и стало вдруг понятно, какой могучей материальной силой в организации ландшафта выступает культура. Не «нация» и тем более не какая-то там «кровь» или «почва» в идиотском арийском смысле, а именно то неуловимое, что заставляет человека вести себя так, а не иначе. «Кровь», «почва» и сами люди всего лишь материальные носители, хотя их важной роли ни в коем случае не стоит отрицать. Но главное все-таки воспитание и окружение. Только оно формирует непобедимое самоочевидное убеждение, что перед домиком непременно должны цвести розы. А если это невозможно из-за климата или в силу варварского уничтожения частного пространства, то хотя бы в колхозной избе на 15 кв. м жилой площади высоко в горах должен стоять «инструмент».

Чтобы картинка не выглядела чересчур благостной, стоит напомнить высказывание В. Набокова, который провел несколько лет в берлинской эмиграции и наблюдал социокультурный сюжет с другой стороны. Опыт его лирического героя резюмируется в искреннем желании уничтожить всю немецкую нацию «до последней пивной кружки». Запишем это оценочное суждение в графу с условным названием «плюрализм русской культуры».

В моем частном случае щупленький седоватый хозяин избы и «инструмента» арийскими статями отнюдь не потрясал. Трудился он зоотехником в коровнике и знал все — от вил и навоза до трактора и доильной системы «Елочка». Говорить по-немецки, кажется, не умел. Но за политикой следил, читал газету «Правда» и был рад пообщаться с научными товарищами из Москвы, которых черт занес в долину киргизского Нарына.

Через несколько лет, уже в горбачевско-ельцинскую эпоху, довелось еще раз побывать в Серахсе. Немецкая деревня стояла мертвая, без крыш. От цветников ни следа. Ничего намеренно злоумышленного — как только появилась дыра в железном занавесе, представители оседлой европейской культуры снялись с насиженного за сто лет места и двинулись на историческую родину. Навстречу стрессам и обидам повторной адаптации. А вместо них пришли представители культуры кочевой, для которых самоочевидно, что верблюд должен сам искать себе пропитания, на то он и верблюд. Значит, конец немецким розочкам-цветочкам. Смена приоритетов территориального менеджмента на удивление быстро отражается в состоянии обитаемого ландшафта.

Демографический сухой остаток этой грустной истории заключается в том, что до Октябрьской революции в Российской империи на круг было около 2,5 млн этнических немцев. Включая прибалтийских, волжских и всех прочих. В значимых количествах они начали стягиваться сюда еще со времен Петра и особенно Екатерины Второй. Так продолжалось более 200 лет. Немцы очень много сделали для русской науки, музыки, архитектуры, медицины, военного дела и пр. и пр. Обживались, встраивались в ткань большого российского народа, чувствовали себя своими — хотя, конечно, стремились сберечь идентичность. Наверняка имели опыт локальных бытовых конфликтов на национальной почве — как без этого. Но в целом сумма плюсов была больше суммы минусов, они по доброй воле подчинялись законам государства и были ими защищены. Вследствие чего чаще ехали сюда, чем отсюда. Сальдо миграционного баланса и естественное движение населения были устойчиво позитивными.

Но после Октябрьской революции и особенно после 1929 г. что-то в устройстве обитаемой среды сломалось. Если оставаться в терминологическом пространстве экологии, она сократила емкость и оказалась неспособной удержать и прокормить на достойном уровне то количество людей, которое кормила прежде. Миллионы людей оказались лишними, неспособными найти устраивающее их место и приспособиться. В итоге русские люди немецкой национальности в массовом порядке потянулись обратно в Германию. Которая 200 лет была для них далекой и смутной, хотя приятной абстракцией. И вот вдруг…

Нет, не вдруг! В этом все дело. Человека трудно заставить сменить насиженное место, все бросить, признать, что предки даром здесь пахали полторы-две сотни лет, и отправиться восвояси, даже толком не зная родного языка. Еще труднее заставить это сделать десятки и сотни тысяч людей. Советской власти пришлось для этого немало потрудиться. Советских немцев с помощью репрессий упорно готовили к бегству по меньшей мере в течение полувека — если считать с конца 20-х. Не то чтобы со зла или специально, а скорее как побочный эффект построения светлого будущего в одной отдельно взятой стране. Вследствие чего отдельно взятая страна стала систематически проигрывать средовую конкуренцию с соседними, более удачно организованными социокультурно-хозяйственными общностями. По всему набору ключевых признаков — от экологических стандартов и жилищных условий до качества валюты и среднедушевого дохода.

Внешне процесс отразился в торможении и обращении вспять интегрального демографического роста, в обнесении территории многослойным забором с колючей проволокой (чтобы освобожденные от эксплуатации массы не утекали слишком быстро), в снижении средних показателей обеспеченности жилплощадью в городах немецкого Поволжья до 2,5 кв. м на человека. И — само собой! — в переименовании Покровской слободы в город Энгельс, а Екатериненштадта в Марксштадт.

Аналогичные прогрессивные изменения происходили с советскими евреями, советскими греками, советскими украинцами… Не говоря про алан, вайнахов, поляков, прибалтов, финнов и все прочие сомнительные народы. В том числе — о чем мы слышим реже — и с советскими русскими. Начиная с самых толковых, образованных, богатых и поэтому чуждых большевикам. Разница в том, что евреям, немцам, полякам и многим другим хотя бы теоретически можно было надеяться пробиться назад на ставшую вдруг невероятно притягательной историческую родину. А у русских запасной исторической родины нет. От оккупационного режима большевиков им оставалось либо бежать на чужбину, куда глаза глядят (Харбин и Стамбул на востоке, Прага, Берлин, Париж на западе), либо приспосабливаться.

14 марта 1937 г., одновременно с Кравалем, свою подсудно-покаянную бумагу представляет и Курман. Он в ведомстве не первое и даже не второе лицо, спрос с него меньше. Кроме того, его текст составлен умней и округлей — насколько это возможно в их безумной ситуации. А может, так кажется апостериори, ведь Курман все-таки выжил, а Краваля расстреляли. Для начала он объясняет, что перепись не может давать отклонений более, чем на плюс-минус 1 млн (в его воспоминаниях говорится о плюс-минус 1 %, то есть 1,5–1,7 млн. Типичная аберрация памяти, которая задним числом выстраивает более комфортную для мемуариста картинку). То есть дает начальству понять, что данные ЦУНХУ не вредительская выдумка, а нечто близкое к объективной реальности. Другое дело, что реальность можно интерпретировать по-всякому.

Кампания, поднятая в прессе с целью разоблачения вредительской переписи — отличный пример предвзятой интерпретации. Установка предельно проста: подлые демографы нарочно не всех учли. Бдительные граждане сигнализировали, что в некоторые дома переписчики вообще не заходили, а иных зданий даже не было в списке!! Часть людей переписывали со слов домашних, часть — по домовым книгам… Ужас, ужас, ужас. Но открыть ли тайну? Именно так делаются переписи во всем белом свете. И до и после 1937 г. Нигде и никогда нет исчерпывающего (тем более безошибочного) списка домовладений, нигде и никогда не удается опросить всех без исключения. Зато везде и всегда часть информации получается со слов родных или соседей, в муниципалитетах и прочими косвенными методами. Результаты переписи всегда более или менее точная оценка, некий интервал с неизбежным плюсом-минусом, а вовсе не точно установленная неколебимая цифра.

При работе с обширными массивами данных (десятки миллионов человек просто огромный массив) на помощь специалистам приходит статистический Закон больших чисел, благодаря которому случайные отклонения (то есть отклонения, не имеющие систематической природы) благополучно гасят друг друга. Где-то дом недоучли, а где-то, наоборот, учли жильцов нового дома, который не был внесен в предварительные списки. Где-то хозяева в день переписи отсутствовали, а где-то, наоборот, переписали сверхплановых гостей. Это — нормально. Стандартная ошибка метода изначально признается и корректно рассчитывается организаторами процедуры. Отскоки в плюс нейтрализуются отскоками в минус, и в целом выходит доброкачественный материал с точностью, как справедливо указывал Курман, до 1 млн человек. Максимум до 1,5–1,7 млн.

Таков многократно проверенный на практике добросовестный подход. И совершенно другое дело — кампания шельмования. Здесь как раз однозначно смещенная в одну (негативную) сторону выборка. Ведь никто из бдительных граждан не послал в газету жалобу, что его дома или целой новой улицы в списках не было, а вот пришли и злодейски переписали!! Нет, в партийной прессе четко знали свой маневр и отбирали лишь свидетельства недоучета. Трудящиеся, со своей стороны, тоже отлично понимали, с какого боку разоблачать. Есть такая довольно широко распространенная порода людей («беспокойные сердца»; в годы стрессов и массовой истерики их количество увеличивается), которым нравится быть рядом с палачом. Сегодня травим этих, завтра тех. А послезавтра тех, кто руководил первой травлей. Тоже хорошо! Главное не победа, а участие. Это дарит иллюзию самоуважения и временное избавление от гнетущего страха: вот глядите, мой сигнал в газете пропечатали! Уж мы с тов. Ежовым их душили-душили…

Главная задача записки Курмана — объяснить, почему данные переписи расходятся с желаемой оценкой населения в объеме около 170 млн человек. То есть хитрый автор с самого начала спустил на тормозах раскрученное в прессе и обещанное пятилетним планом на 1937 г. число в 180,7 млн. Очень даже грамотно: теперь остается всего лишь подтянуть статистическую резину к цифре, объявленной Сталиным на «Съезде победителей». Вождю и самому надо поскорей отделаться от заявки на 180 млн. Забудьте, товарищи. Такого никогда не было. Отставить! Лучше выясним у этих сомнительных спецов, почему даже 170 млн у них на 1937 г. не сложилось. Им же еще в 1934 г. с партийной трибуны послали ясный сигнал: 169 (168) миллионов! И вообще, чем они там у себя занимаются, когда весь советский народ в едином порыве преодолевает временные трудности?!

В марте 1939 г., на XVIII съезде ВКП(б), после двух лет террористической чистки, тов. Сталин в своем неповторимом стиле разворачивает ситуацию на 180 градусов:

«Некоторые работники Госплана старого состава… считали, например, что в течение второй пятилетки ежегодный прирост населения в СССР должен составить три-четыре миллиона человек или даже больше этого. Это тоже была фантастика, если не хуже»[123].

То есть это не тов. Сталин, а «некоторые работники Госплана старого состава» заливали трудящимся про ежегодный прирост населения более 3 млн душ (лето 1930-го, когда страна сползает в голодомор) или что «каждый год мы получаем приращение на целую Финляндию» (декабрь 1935-го, расцвет второй пятилетки; население Финляндии в то время составляет 3,5 млн человек). Какие, черт побери, в этом Госплане старого состава работали фантазеры! Если не хуже. Очень хорошо, что с помощью бдительных граждан и чекистов мы их выявили и уничтожили. Теперь пойдет у нас уж музыка не та. У нас запляшут лес и горы!

Для защиты диктатуры пролетариата от голода развернута непримиримая борьба с демографическим вредительством. Каковы мерзавцы! Сначала навязывают вредные фантазии про темпы роста в 3 млн за год и даже выше. А потом предательски делают все, чтобы не позволить зафиксировать эти темпы во время переписи. Заполонили своими агентами все ЗАГСы — несмотря на то, что партия предусмотрительно передала их в руки НКВД… Передовая «Правды» от 27 июля 1938 г. так и называлась — «Всесоюзная перепись населения»: «Враги на