КулЛиб электронная библиотека 

Экватор рядом [Георгий Гальперин] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Г. Гальперин ЭКВАТОР РЯДОМ

*
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ

ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ


Фото автора и Д. Беляева


М., «Мысль», 1968.

ЗДРАВСТВУЙ, НОВЫЙ ЦВЕТОК!
Аддис-Абеба… _____

ГЕНУЭЗЕЦ И ОХОТНИК В ГОСТИНИЦЕ

…Вот уже пятый день, как меня называют сэром. Сижу в тесноватом холле «Pac-Отеля», радуясь избавлению от «высотной болезни», недуга почти всех путешественников, впервые попавших в этот один из самых высокогорных городов мира. Средняя высота Аддис-Абебы над уровнем моря — около двух с половиной километров. У некоторых гостей эфиопской столицы «кислородное голодание» затягивается на много недель. К счастью, я акклиматизировался очень быстро.

Август — самый «мокрый месяц» в Эфиопии. За окном — дождь, слякоть. Постоянная августовская норма — 300 миллиметров осадков. Между прочим, это в два раза больше того, что получает сожженное солнцем Красноморское побережье Эфиопии за целый год. Интересно, сколько воды способно вылить небо эфиопской столицы за один прием? На обширном Эфиопском нагорье во время «больших дождей» часто бывают ураганные ливни с градом. Такая буря, например, была в 1957 году в Аддис-Абебе. Тогда в течение часа выпала примерно пятая часть годовой нормы осадков. Сейчас за окном дождь поскромнее, зато, видимо, нескончаем. Обычно дожди начинаются здесь во второй половине дня и с небольшими перерывами льют весь вечер и всю ночь. Сегодня небесная эфиопская канцелярия преподнесла сюрприз — утренний

…Через холл по мягкой плюшевой дорожке движется красочная, почти опереточная процессия: толстый купец из Генуи, за ним — крашеная американка в охотничьем костюме; шествие замыкает огромный дог, соединенный леди бронзовой цепочкой. Коммерсанты, охотники и доги из многих стран мира — довольно типичная клиентура этой гостиницы. В этом легко убедиться при заполнении громадной регистрационной книги приезжих — успеваешь мельком пробежать графу «Цель приезда». Ответы в ней весьма стереотипны: «Бизнес», «Туризм», «Охота».

НОВЫЙ ЦВЕТОК

В холле, за стеклом витрин, рекламные листки — «Страна царицы Савской», «Земля Льва-победителя от племени Иуды». Веяние столетий. Это повод для небольшого экскурса в прошлое.

Пока на улице идет очередной дождь, я успею рассказать о рождении эфиопской столицы.

…Аддис-Абеба — молодая столица древнейшей страны. Ей около 80 лет. После заката Аксумского царства в X–XI веках н. э. правители страны сменили много столиц. Аксум же еще долго оставался важным религиозным центром христианской Эфиопии и местом коронации эфиопских монархов. Почти все последующие столицы представляли собой, собственно говоря, временные военные лагеря, которые пустели во время длительных царских походов и вновь оживали с приходом войска и обозных крестьян.

С наступлением сухого периода, когда горные реки и глубокие каньоны становились более или менее проходимыми, жители временных столиц готовились к встрече своих воинов, ждали добрых или дурных вестей. На гребни окрестных гор посылались сигнальщики. С помощью своеобразного «телеграфа» — дыма костров они передавали жителям столицы первые весточки о появлении войска. Для костров подбирались специальные кустарники и травы: белесые дымки означали победу и пиры; черный дым свидетельствовал о горечи поражения и поминках.

…Итак, после Аксума столицы кочевали из одного эфиопского княжества в другое. Самой стабильной столицей был Гондар. Его легко найти на карте — в северной части страны, недалеко от голубого пятнышка озера Тана.

В конце 70-х годов прошлого столетия негус (с 1889 года император) Эфиопии Менелик II Решил основать свою столицу поближе к южным рубежам страны. На юг потянулись царские дружины, обозы, суетливые монахи. Огромный двор и войско с трудом разместились на склонах горы Вучачи, примерно в 25 километрах к юго-западу от нынешней Аддис-Абебы. Довольно высокая с мягкими, покатыми склонами вершина Вучачи видна сегодня из любой точки эфиопской столицы.

В 1881 году к северу от нынешней столицы были обнаружены развалины города Энтото, давшего свое имя и окрестным горам. По свидетельству монахов, город этот был в конце XIV — начале XV в. столицей негуса Давида I. «Это было дикое место, — сообщает один человек из свиты Менелпка II, — полное зверей, заросшее непроходимыми кустарниками и лесом. При виде развалин Менелик воскликнул: «Господь привел нас к остаткам города Энтото, города Давида! Наш долг — восстановить его».

Люди Менелика прорубили в зарослях тропы. К романтичным развалинам пришли солдаты, обозные крестьяне, церковники. Монахи, бродяги и юродивые кричали о «святости» руин: становление всякого нового лагеря, а тем более новой столицы всегда сулило им более пли менее сносный приют и поживу.

Меньше всего был взволнован легендами о «святости» нового места Менелик. Он пришел сюда, потому что лагерь на склонах горы Вучачи оказался весьма уязвимым с военной точки зрения. Главное же — географическое положение Энтото на водоразделе двух важнейших рек страны, Голубого Нила и Аваша, давало Менелику возможность контролировать северные и южные районы Эфиопского нагорья.

Энтото основали по традиционной схеме: в центре возвышались царские строения и службы, вокруг — жилища военачальников и высших сановников. Самыми значительными сооружениями были церкви Матери божьей и св. Рагеля, «покровителя Энтото», созданные искусными мастерами из Гондара. Большое войско и обозы создавали впечатление шумного, многолюдного города. Один английский путешественник насчитал в Энтото около тысяч жителей немалая цифра для эфиопского города тех времен. Картина резко менялась, когда Мене уходил с войском в поход, — «город» становился тем, чем он был на самом деле: временным тыловым поселением. Сейчас любой аддис-абебский школьник может показать дорогу к остаткам этой очередной столпы в горах Энтото.

Едва новая столица немного выросла, как стали очевидны ее неудобства. Энтото был во-первых, расположен на гребне отрогового хребта и особенности рельефа не позволяли хорошо спланировать город или расширить его площадь. Во-вторых, очень скоро сказалась нехватка топлива — за короткое время все недавно еще густые леса вокруг новой столицы были вырублены. Поселение находилось на высоте почти трех тысяч метров, а на такой высоте и под экватором не очень жарко. Пронизывающие ветры весьма убедительно напоминали о неудачном выборе места для новой столицы. Не хватало воды. Наконец, пути к столице снизу, из теплых речных долин, были долгими и утомительными. Так возникла (и очень скоро) необходимость переместиться ниже, южнее, к более плодородным землям, обильно орошаемым горными потоками, к менее изломанной местности, надежно защищенной от холодных ветров горами.

И здесь не обошлось без монашеских пророчеств. Монахи заговорили о хрониках времен негуса Лебна-Денгеля (начало XVI века), в которых упоминалось одно из предсказаний св. Рагеля. Как-то этот «святой» объявил, что один из будущих царей Эфиопии, по имени Менелик, должен построить у подножия гор Энтото столицу и, разумеется, церкви в ней в честь Матери божьей, его, св. Рагеля, и его «собрата» св. Ураэля.

Однако непосредственным поводом для переселения послужили не монашеские пророчества, а настойчивые требования весьма волевой супруги Менелика, Таиту, обосноваться у южного предгорья хребта Энтото, близ теплых лечебных источников «Фильуха», куда она стала переезжать со своей челядью на время «больших дождей». Кстати, источники оказались неисчерпаемыми: в 1954 году около них пристроился заводик, поставляющий содовую всей стране (вместо двух-трех императорских кубков источники дают сейчас людям восемь тысяч бутылок минеральной воды в день).

В 1887 году у источников началось строительство покоев для Таиту. Неподалеку выросли дома высшей знати, сановников, генералов. Приступили к постройке государственных служебных помещений. В 1889 население будущей столицы составляло уже 15 тысяч человек, главным образом солдат.

В книге «Абиссиния. Христианская страна в Африке» изданной в Петербурге в 1903 году приводится такое описание Аддис-Абебы первых лет: «К югу от Энтото находится летняя резиденция Менелика — Аддис-Абеба, местечко это отличается сравнительно мягким климатом… Самый дворец расположен на вершине покатого холма и со всеми пристройками и многочисленными дворами занимает значительное пространство; все это место окружено частоколом и обсажено густыми колючими деревьями. По скатам холма расположились хижины солдат и мелких начальников. Все соседние холмы заняты домами высших сановников и их многочисленной челяди. Вблизи дачной резиденции «царя царей» находится обширная площадь, где еженедельно, по пятницам, бывает базар; перед началом его правительственные чиновники собирают с торговцев установленную пошлину в пользу Менелика».

В новой столице еще не было улиц, но в угоду всесильной церкви уже построили семь храмов божьих. В 1891 году появились первые постройки городского типа, проезды, постоянный рынок. Довольно быстро росло население города за счет пришельцев из различных районов страны: амхара, гураге, галла. Появились лавки и постоялые дворы греков и армян, возникли арабская и индийская общины. Новая столица с самого начала развивалась как многонациональный город. Постепенно укреплялись международные связи молодой столицы, в частности с Россией.

…Дождь, кажется, иссякает. Через вертящуюся дверь отеля видны широкие витрины фотоателье, большая бензозаправочная станция, реклама бара; на мокрое стекло то и дело набегают темные силуэты автомобилей — как далеко все это от Аддис-Абебы конца прошлого столетия! Дворец Менелика, «Гебби», и «Теплые источники» его супруги, бывшие в те времена сердцевиной города, «передвинулись» далеко к юго-востоку от центра сегодняшней столицы.

…В 1889 году Менелик II назвал рождающийся город Аддис-Абебой, что в переводе означает «новый цветок».

НОВЫЕ ЛЕПЕСТКИ НОВОГО ЦВЕТКА

Все дороги Эфиопии ведут в Новый Цветок.

Аддис-Абеба — один из крупнейших городов Африканского континента. Его население более полумиллиона человек. В Новом Цветке и вокруг него сосредоточены 2500 предприятий, в основном мелких и мельчайших, представляющих почти все отрасли эфиопской промышленности и ремесел — более половины всех предприятий в стране. Из 2500 предприятий на 2250 число занятых менее пяти человек!

В плане Аддис-Абеба напоминает слегка вытянутый с севера на юг овал. В последнее время столица растет в юго-восточном направлении, вдоль железной и шоссейной дорог на Диредава, в сторону своего «промышленного спутника» Акаки; «подкрадывается» к новому аэропорту Боле; понемножку расширяется и на юго-западе, вдоль дороги на Джимму. Только на севере граница города застыла неподвижно и, видимо, надолго — там горы Энтото.

Для Аддис-Абебы характерна большая разбросанность по площади, несоразмерная с численностью его населения. Сегодня северная и южная границы собственно города «отодвинулись» друг от друга на расстояние 10–12 км, а протяженность столицы с запада на восток достигла 8,5–9 км. Площадь же Большой Аддис-Абебы за последние 25 лет выросла вдвое и составляет около 220 кв. км. Город растет быстро, беспорядочно, стихийно.

Трудно заметить в Новом Цветке признаки единой, продуманной планировки, а ведь по возрасту эфиопская столица — город-младенец. Первоначально Аддис-Абеба росла как большая деревня вокруг резиденции императора. По традиции Менелик II раздавал знати участки земли, площадь и расположение которых определялись властью и влиянием того или иного сановника. Каждый такой «застройщик» селил на отведенном ему участке свою челядь, застраивал отведенную ему городскую землю как бог на душу положит. А не хотел — вообще ничего не строил. Так и росла Аддис-Абеба — комплекс поселений, сложившихся вокруг усадеб императорских вассалов, вокруг церквей и монастырей.

Первые новоселы — амхара-шоанцы, галла, гураге и представители других народов Эфиопии — внесли свою «лепту» в городскую дисгармонию. Они селились подальше от центра города, там, где земля была дешевле, где можно было создать милые и нужные крестьянскому сердцу и желудку приусадебные участки; селились изолированными группами, по признакам землячества и национального родства.

Аддис-Абеба — город предгорный (по отношению к хребту Энтото) и горный (все-таки два с половиной километра над уровнем моря). Глубоко врезанные речные долины, крутые овраги, холмы и холмики также мало способствовали осуществлению архитектурно-планировочных замыслов, если они и возникали.

Существовал так называемый итальянский план переустройства города, подготовленный в свое время заморскими чиновниками, градостроителями дуче, и окончательно оформленный в 1938 году, когда захватчики полагали себя полными хозяевами Эфиопии. План этот носил ярко выраженный колониалистский, расистский характер. Основная идея его — строго и навечно разграничить и обособить европейскую (итальянскую) и эфиопскую части города. Эфиопский «туземный город» предполагалось создать на северо-западе и западе Аддис-Абебы, вокруг знаменитого Рынка, в зоне запроектированных промышленных предприятий. Итальянцы хотели основать в «туземном городе» изолированные кварталы — гетто для амхара, галла, гураге, тиграи, арабов, разжигать межнациональную и религиозную рознь. «Итальянская» же зона включала в себя новый центр города (Пьяцца), его северную и северо-восточную части. При разработке генерального плана города имелось в виду кроме всего прочего, используя отличное стратегическое положение Аддис-Абебы на северо-востоке материка, превратить ее в основную базу всех итальянских владений в Африке.

Может быть, и не стоило упоминать об итальянских «архитекторах», если бы им не удалось в какой-то мере осуществить свой план за короткое время оккупации эфиопской столицы. Еще и сейчас в кварталах бывшего «туземного города», Текле-Хейманот, — пыль и грязь, кривые улочки и просто тропы, церквушки, бараки, полудеревенские жилища, а в «итальянской» зоне — просторные коттеджи, асфальт, широкие проезды, потоки авто, блестящие оффисы, величественные соборы.

В послевоенные годы было предложено много в том числе неплохих, проектов перепланировки, модернизации города, но отсутствие средств, квалифицированных градостроителей, бульдозеров, подъемных кранов мешало их осуществлению.

…А время идет. Страна набирает новые соки, новые силы И быстрее всего наливается ими, конечно, столица. Все многолюднее становится на ее улицах, все напряжен-нее ритм столичной жизни. Обновление города заметно усилилось накануне Аддисабебской всеафриканской конференции в мае 1963 года. Открылись новые авиаворота города — международный аэропорт Боле, один из лучших в Африке. В феврале 1965 года в торжественной обстановке открыто новое здание муниципалитета. Загорелись, правда очень редкие, голубые телеэкраны. Кое-где сносятся ветхие строения. В 1965 году Аддис-Абебу украсили прекрасные, современные здания МИДа, новой типографии Берханна Салам, Национального банка. Строятся больница имени принца Харарского, медучилище, Дворец правосудия, Институт географии и картографии. Торговая палата, новые корпуса университета, первая в Африке консерватория. Запроектированы новые здания императорского дворца, Национального музея, Дворца африканского единства.

Подлетаешь ли к Аддису на самолете, подъезжаешь ли на автомобиле, первое, что попадает в поле зрения в разбросанном, в основном одноэтажном городе — величественное, строгое здание Дома Африки, уже несколько лет служащее местом важных встреч ответственных представителей африканских государств.

Эфиопская столица — резиденция Экономической комиссии ООН по Африке. На Каирской конференции глав африканских государств в июле 1964 года было подтверждено решение сделать Новый Цветок местом пребывания аппарата Организации африканского единства. Надо полагать, что превращение Аддис-Абебы в «африканскую столицу» или «африканскую Женеву», как ее иногда называют журналисты, не случайно и очень символично: ведь именно эфиопский народ первым из африканских народов сумел отстоять свою свободу, свою независимость, свой самобытный дух, ведь именно Эфиопия своей героической борьбой против колонизаторов служила маяком для порабощенных народов Африки. Стройный силуэт Дома Африки — символ новой Эфиопии, новой Африки.

Город прихорашивается, строится, правда, очень медленно и только в своих «аристократических» районах.

Как и многие африканские города, Аддис-Абеба прежде всего город контрастов. Газета «Эфиопией геральд» так пишет о своем родном городе: «Аддис-Абеба — город задумчивый и бурный… В нем без труда можно увидеть сосуществование богатства и нужды, хижин и железобетона сверхмодерновых сооружений». Поэтому, наверное, человека приезжего, внимательного и, главное, доброжелательного город поражает невероятным сочетанием старого и нового, заметным на каждом шагу, за каждым просветом густых эвкалиптовых рощ.

ЗАРИСОВКИ НА ХОДУ: СЕВЕРО-ВОСТОК СТОЛИЦЫ, ЛЬВЫ, СЕРВИС, БАКШИШ, МАЛЬЧИШКИ НА ТРОТУАРАХ И ДАМЫ В ЖОКЕЙСКОМ ОДЕЯНИИ

В свое время итальянские колонизаторы назвали все главные улицы и площади Аддис-Абебы в честь своего дуче и его сподвижников. После изгнания фашистских оккупантов в 1941 году появились «стриты»: Черчилль-стрит, Иден-стрит, Дженерал Каннингем-стрит и т. п. Многие названия связаны с именами эфиопских монархов и их родственников: Хайле Селассие-авеню, Итеге Менен-стрит, Сале Селассие-стрит… Некоторые названия отражают знаменательные вехи в истории борьбы эфиопского народа против захватчиков: проспект Патриотов, площадь Адуа, площадь 27-Миадзия («5 мая»)…

А большинство улиц вообще не имеет ни названий, ни домовых номеров. Нет почтовых ящиков, нет почтальонов. Хочешь отправить письмо — поезжай на единственный (и тем не менее называемый почему-то главным) почтамт; там же можно получить корреспонденцию на абонированный ящик. Лишь летом 1965 года решено было осуществить пробную нумерацию домов на одной из центральных магистралей города. Тогда же столичный муниципалитет представил самому императору проект о присвоении имен эфиопских деятелей дотоле безымянным улицам и площадям.




План Аддис-Абебы. Цифрами на плане обозначены площади:

I — Адуа (Хайле Селассие I); II — Майчу;

III — Маскаля; IV — Генерала де Голля (Пьяцца);

V — Менелика II; VI — 12-Иекатит (Сыддыст-Кило);

VII — 27-Миадзия (Арат-Кило); VIII — Парламентская

Отдельные объекты:

1. Гебби (дворец и двор Менелика II); 2. Парламент;

3. Собор св. Троицы; 4. Теологический колледж;

5. Университетский колледж; 6. Львятник; 7. Ипподром и место для игр и ярмарок «Джанхой-Меда»; 8. Университет Хайле Селассие I; 9. Собор св. Георгия;

10. Новое здание муниципалитета; 11. Постоянная советская выставка; 12. Национальная библиотека;

13. Национальный банк; 14. Театр Хайле Селассие I;

15. «Рас-Отель»; 16. Стадион; 17. Теплые источники «Фильуха»; 18. Императорский «Юбилейный дворец»: 19. Отель «Гийон»; 20. Дом Африки; 21. Ж.-д. вокзал;

22. Инженерный колледж; 23. Больница Советского Красного Креста; 24. Строительный колледж; 25. Посольство СССР


Все районы города имеют собственные названия — Текле-Хейманот, Арада, Ураэль, Боле, Майчу, Кабана, а строгие, иногда чопорные кварталы северо-востока — не имеют названий. На севере они окаймлены горами Энтото граница на юге — Гебби, старый «кремль» Менелика II, на востоке — безбрежное море домиков Кабаны, разбросанных в зелени эвкалиптовых рощ, на западе — Пьяцца и площадь Менелика.

Северо-восток — это широкие зеленые проспекты, университетский колледж, министерства, посольства, миссии, клубы, красивейший собор св. Троицы, являющийся одновременно мавзолеем особ императорской семьи и некоторых героев освободительной войны, коттеджи состоятельных граждан столицы. Сегодня воскресенье, и северо-восток обезлюдел: оффисы и университет закрыты, владельцы коттеджей укатили на загородные пикники.

На северо-востоке находятся императорский дворец и здание парламента. Эфиопия, как известно, конституционная монархия. Вскоре после коронации Хайле Селассие I утвердил первую в истории страны чрезвычайно урезанную конституцию. В 1955 году она была несколько модернизирована. Император — глава государства, духовный глава церкви, главнокомандующий всеми вооруженными силами. Он назначает и смещает премьер-министра, генералов, послов, высших чиновников; за ним — последнее слово в принятии парламентских решений. Сенаторы — члены высшей палаты парламента — назначаются императором. Как правило, это крупные феодалы, титулованные особы.

В начале 1966 года были осуществлены некоторые административные реформы: премьер-министру предоставлено право формировать кабинет, организовано министерство по делам земельной реформы (что лишний раз подчеркивает важность этой проблемы для Эфиопии), несколько расширены полномочия провинциальных органов власти.

…С площади Сыддыст-Кило гиды непременно ведут туристов или гостей столицы в аддис-абебский львятник. Площадь и небольшой сквер, Менафеша, где расположено жилище львов, — соседи.

Гербы многих стран украшены изображением гривастого хищника, хотя в некоторых из этих стран львов нет даже в зоопарках. А вот провинция Харар, на юго-востоке Эфиопии, пожалуй, единственное место в мире, где «цари зверей» не охраняются даже в заповедниках. Кстати Харар, и вообще юго-восток и юг Эфиопии, — основное место отлова зверя для аддис-абебского львятника. Короче говоря, эфиопский гербовый лев — отражение зоологической реальности.

Помню, в январе 1962 года помимо старожилов — восьми — десяти старых и пожилых львов — в загоне для молодняка крутило хвостами и нервно прохаживалось более полусотни львят. Меня поразило такое громадное «стадо», собранное в одном месте. Иногда заполняется третья секция львятника — для совсем крошечных сосунков. Туристы, попавшие в Менафеша в такие дни, чувствуют себя на седьмом небе: не часто приходится фотографироваться в обнимку с львами, пусть и грудного возраста.

Многие гости эфиопской столицы в своих заметках об Аддис-Абебе непременно вспоминают о львином рыкании, которое долетает до самых отдаленных уголков города. Я его не слыхал — то ли в дни моего пребывания в Аддис-Абебе хищники были довольны жизнью и вели себя отменно, то ли это рыкание заглушали другие шумы и звуки большого, растущего города.

Смотритель Менафеша может раздразнить льва и загнать его в удобный для фотографирования угол (так, чтобы на негативе не было видно решеток, — для имитирования съемки на воле!) или разрешить подержать в руках царька-сосунка. За определенную мзду, конечно. Это «зоологический» сервис.

В центре, в магазинах на Пьяцце, Дженерал Каннингем-стрит и Хайле Селассие-авеню, — сервис торговый, по высшему местному разряду. Там торгуют итальянцы, греки, армяне. Магазины в центре города пусты. Нас встречают как ближайших, любимых родственников. Рты до ушей, в глазах продавцов такое выражение, словно они ждут от нас до крайней мере тройного увеличения торгового оборота. Определив безошибочным чутьем, что мы из России, начинают разговор с восторженной фразы:

— «Восток», о! Гагарин, о! Космос, о!!

Чувствуем, что эти космические мотивы тесно переплетаются с торговыми, — такая восклицательная увертюра обычно сулит вздутые цены. Но мы уже немного научились ориентироваться в мире частного капитала, и, поняв это, торговцы резко сбавляют цены.

Покупаем фото- и кинопринадлежности. Изящная упаковка. «Грацие»[1] или «сэнкью»[2] на прощание. Бой несет полукилограммовый сверток до автомобиля. Если дождь — старается прикрыть вас зонтиком, торопится открыть дверцы машины. Потом — робкий, просящий взгляд.

Чаевые здесь называют турецким словом «бакшиш». Бакшиш ждут везде. В «ресторанном разделе» туристских путеводителей прямо говорится, что «чаевые желательны», иногда конкретно указывается сумма — 10–20 процентов от стоимости съеденного и выпитого.

Оставишь машину у гостиницы хотя бы на минуту — по возвращении вас непременно встретят двое-трое ребятишек с тряпками и ведром в руках. Автомобиль влажно блестит, а у мальчишек все тот же просящий взгляд.

Население города растет очень быстро, в основном за счет мигрантов из деревень и мелких городов, а емкость рынка рабочей силы почти не изменяется, остается бесконечно малой.

Новый Цветок не скупится на пищу для размышлений. В нем социальные контрасты городской Эфиопии выступают особенно рельефно. Меняется столица, меняется Эфиопия, а эти контрасты остаются. Когда я вижу мальчишку-газетчика, с надеждой заглядывающего в глаза прохожего, или вот эту примелькавшуюся, согбенную под невероятной тяжестью фигурку подростка — «разового» подсобного рабочего в магазине пли баре, я невольно вспоминаю другие картины: благодушное семейство столичного сановника, прибывшее на вертолете на курорт Амбо, аксумского епископа, брезгливо протягивающего пастве для поцелуев украшенную золотом и серебром руку, белокурую даму в бело-красном жокейском одеянии, выезжающую из ворот бельгийского посольства на великолепном скакуне для променажа по улице Фикре-Мариам-Абатечан, улице посольств и глинобитных бетов[3].

«У богача мед, у бедняка капуста», — говорят эфиопы. Эта жизненная формула без труда расшифровывается в Аддис-Абебе.

АЗЫ ЖИЗНЕННОЙ АРИФМЕТИКИ

Выхожу на широкую и крутую Черчилль-стрит. У тротуара замер роскошный лимузин. На заднем ковровом сиденье — мальчик лет семи-восьми. Катает взад-вперед игрушку — крылатый «реактивный» лайнер, почти как настоящий, только маленький.

У лимузина — другой мальчонка. Одной рукой робко гладит никель автомобиля, в другой — немудреное хозяйство чистильщика обуви: деревянный ящичек с тряпками и щетками. Широко открытыми глазами маленький чистильщик смотрит на красно-желтую урчащую игрушку. Он ни разу не был в школе, но знает, что, для того чтобы купить такое чудо, ему нужно вычистить 150 пар ботинок, и то если каждый клиент расщедрится на 15 центов, если не отдавать половину выручки местному «чистилищному боссу», если ничего не приносить матери и если, наконец, самому ничего не есть неделю. Что же, в таких случаях эфиопы говорят, кажется, так: «Когда нет жаркого, довольствуйся тыквой». Тяжки азы жизненной арифметики.

Ребятишки-чистильщики с сожалением поглядывают на мои вычищенные до блеска штиблеты. Впрочем, в июле, августе и сентябре, во время «кырэмта» («больших дождей») у них много работы. Эти маленькие мастера щетки и гуталина — полиглоты, хотя их запас иностранных слов имеет непосредственное отношение только к чистке ботинок всех мастей. Каждый раз они встречают меня традиционным приветствием: «Карашо! Пощищим!»

Моя дружба с чистильщиками родилась, однако, совсем не на «ботиночной» основе. Сразу же после приезда в Аддис-Абебу я попросил одного из них запечатлеть меня в кинокадрах на фоне «Pac-Отеля». Вокруг «оператора», высокого, худого паренька, вооруженного моей маленькой «Пентакой», собрались все его коллеги — веселая, шумная компания мальчишек. Они так рьяно ему ассистировали, что камера описывала в воздухе сложнейшие фигуры. То ли сказался тут энтузиазм помощников «оператора», то ли сыграли свою роковую роль профессиональные наклонности моего нового друга, но в кадре получились только мои нелепо подпрыгивающие туфли и качающийся тротуар. Тщеславие мое было наказано.

Каждая ватага мальчишек со щетками курирует свой определенный, постоянный объект: гостиницу, большой бар или учреждение. Невольно вспоминаешь некоторые, довольно свежие цифры городской статистики: чистильщиков обуви в Аддис-Абебе лишь в четыре раза меньше, чем учителей, а учителей, кстати, в два с лишним раза меньше, чем церковников. Вот какие «уравнения»!

У «Pac-Отеля» дежурят не только чистильщики. Здесь атакуют иностранцев разносчики дешевой галантереи, продавцы различных сувениров, обезьяньих и леопардовых шкур. Шкуры гверецы абиссинской, черно-белой обезьяны, продают не только в Аддис-Абебе, но и вывозят, главным образом в Кению. Только за вторую половину 1961 года через Мояле, пункт на границе с Кенией, было переправлено 26 тысяч обезьяньих шкур.

Пятнистые шкуры хищников стараются спрятать под ворохом черно-белых, обезьяньих. Позже мне разъяснили, что торговля ими — контрабанда или во всяком случае полуконтрабанда. Охота за пятнистыми шкурами привела к тому, что сейчас в Эфиопии леопард стал довольно редким животным: 18–20 лет тому назад из страны вывозилось до 8,5–9 тысяч леопардовых шкур в год на сумму 500–700 тысяч долларов[4], а три года назад — только 4,5 тысячи шкур. Конечно, леопард не овца, скорее нечто противоположное, и «леопардовая статистика» поэтому — штука довольно неопределенная. Не учитываются, например, случаи, когда шкуры красивых хищников «уплывают», минуя таможенный контроль, а такие «левые» шкуры исчисляются часто сотнями. Так или иначе, но я понял, что, встретив в Эфиопии леопарда, не следует удивляться, как не удивляемся мы, увидев кошку в московской коммунальной квартире. Впрочем А избежать таких встреч.

…Я стал уже постоянным клиентом Брахане парнишки-газетчика. Вот и сейчас он встречает меня, протягивая свой товар. В одной руке у него газеты на английском языке, в другой — на амхарском. Амхарский язык — государственный язык Эфиопии.

В Аддис-Абебе живут амхара и представители других народов страны. При этом национальные особенности в столице стираются гораздо быстрее, чем в провинции. Все жители Аддис-Абебы называют себя эфиопами. Почти все говорят на амхарском языке. Все одинаково одеваются: мужчины — на европейский лад, причем молодежь носит обычные брюки или шорты, а люди постарше — штаны-галифе, белыми или хаки, и с почти обязательным добавлением белой «шаммы» — длинной хлопчатобумажной шали-накидки, наматываемой вокруг шеи или перекинутой, как у древних римлян, через плечо; большинство женщин одевается в свободные, обычно белые одеяния, с вариантами в способах повязки тонких, окантованных красной полосой шалей. Но многие девушки одеты в цветастые летние платья обычного покроя. Шаммы, шали исчезают только тогда, когда они мешают в работе, — у канцелярского люда, продавцов и т. д. Баскетбольные кеды — обувь доброй половины мужского населения города. К сожалению, это не массовое увлечение спортом — просто кеды в шесть-семь раз дешевле кожаной обуви местного производства, не говоря уж об обуви импортной…

…Получив свои десять центов, мой газетчик устремляется к другим иностранцам, которые с прекращением дождя вылезают из теплого холла гостиницы на свежую, умытую дождем улицу.

ВВЕРХ ПО ЧЕРЧИЛЛЬ-СТРИТ

Маршрут у меня вполне определенный — вверх, к центральной площади, Пьяцце, скрытой сейчас в тумане. Я говорю «вверх», ибо, чтобы попасть туда из «Рас-Отеля», нужно взобраться (именно взобраться) по очень крутой Черчилль-стрит.

Эта «стрит» (во время недолгой оккупации города итальянцами она называлась проспектом Бенито Муссолини) — одна из главнейших транспортных магистралей эфиопской столицы. Она занимает первое место по густоте автопотоков — 15 тысяч автомобилей в день, если верить аддис-абебской полиции. Это значит, что с 7 часов утра и до 9 вечера по Черчилль-стрит спускается и поднимается около половины автопарка страны.

Здесь очень часто и с большим трудом ликвидируются уличные пробки. Особенно неприятны для спешащего водителя пли пассажира те долгие минуты, когда в расположенной на Черчилль-стрит французской школе, официально именуемой лицеем Габре-Мариам, кончаются занятия. Полиция перекрывает все движение, и надолго застрявшие автомобилисты с тоской ожидают, пока десятки «шевроле», «фиатов», «фордов», «фольксвагенов» и автобусов, а также сотни пап, мам и бонн развезут и разведут детей из школы. Это частное учебное заведение основано в 1955 году. По традиции в нем учатся дети весьма состоятельных эфиопов, а также иностранцев. Из 1600 учащихся почти 500 — дети иностранцев. Преподавание ведется на французском языке. Из 52 преподавателей только восемь — эфиопы. Счет классов на французский манер: не от 1 до 12, а совершенно наоборот — от 12 до 1. Словом, кончают школу усатые «первоклашки».

…С развернутой «Эфиопией геральд» начинаю свое восхождение по Черчилль-стрит. До площади Аду а — 100 метров. Эту стометровку можно пройти под сводами галереи Театра Хайле Селассие I. Большое серое здание называется театром, но сейчас его зал используется исключительно для демонстрации кинофильмов. К полуночи театр становится ночным клубом. Вообще у «Рас-Отеля» своеобразное окружение. С одной стороны, ночной клуб, с другой — католическая церковь. По воскресеньям многие благочестивые католики (итальянские купцы) торжественно ведут и везут своих жен и дочерей в «кьезу»[5], в будни топают в «найт-клаб», но уже с другими женщинами.

И здесь, в галерее театра, у дверей встроенных в него кафе и баров — чистильщики, продавцы авторучек, жевательной резинки, жареного арахиса и различных «средств для любви» («фор ляф», как произносят маленькие разносчики галантереи и бакалеи).

У входа в театр — фотореклама сразу трех фильм «Ниагара» (аршинные буквы — «с участием Мэрилен Монро»), «Потерянный мир» и наш «Александр Невский». Днем за доллар, а вечером за полтора можно по смотреть все три фильма подряд. Для многих жителей Аддис-Абебы такие цены на билеты — непреодолимое препятствие в мир кино. Кинотеатры, как правило, пусты. И не только по этой причине. Бесконечные драки ковбоев, сверкающие бутафорные Цезари и Клеопатры, знающие все на две серии вперед, благородные сыщики — все это надоедает даже не очень разборчивым зрителям.

Вчера я добросовестно просмотрел все три фильма плюс французскую, итальянскую и американскую кинохронику в перерывах. В большом красивом зале — струйки сигаретного дыма, под ногами — банановая кожура, апельсиновые корки, окурки, шелуха «эфиопских семечек» (жареного арахиса). «Ниагара» и модернизированный «Потерянный мир» действительно чушь несусветная. Оба фильма — американского производства. Титры-пере-вод на французском, арабском и итальянском языках занимают добрую половину кадра: стоит киногерою нагнуться, и он исчезает за ними. Наш черно-белый «Александр Невский» выглядел куда скромнее, но надо было видеть и слышать реакцию зала! Наиболее экспансивные зрители вслух обсуждали ход великой битвы на льду Чудского озера. В шумной дискуссии я уловил два знакомых слова: «тедеско» (этим итальянским словом в Эфиопии называют немцев) и «москоп»[6].

…Почтительно обхожу огромного каменного льва — символ эфиопской государственности, огибаю большую круглую площадь Адуа, прохожу мимо крепких, высоких, живописных солдат, стоящих на посту у здания министерства обороны, и начинаю взбираться по Черчилль-стрит.

Меня обгоняет, надрывно дыша и обволакивая широкий тротуар клубами черного дыма, пузатый красно-оранжевый городской автобус. Пассажиров столько, что кажется, выйти они смогут только в том случае, если автобус полностью демонтируют. Тем не менее кто-то из них ухитряется помахать мне рукой из окна. Я улыбаюсь — узнаю знакомого гостиничного клерка.

ЦЕНТР. КАЛЕЙДОСКОП И ЗАМЕДЛЕННАЯ СЪЕМКА

Я люблю эфиопские праздники. Еще больше — будни. А сегодня ни то, ни другое. В столичном аэропорту приспущены флаги — покинул этот мир принц Сале Селассие.

По радио рекомендуют одеться в траур. У полицейских и гвардейцев — черные нарукавные повязки. После кончины императрицы некоторые мужчины в знак глубокой скорби не брились в течение двух месяцев. В государственных учреждениях траур три дня, в частных — один.

…А жизнь идет своим чередом. Исчезают повязки, сбриваются бороды, светит теплое аддис-абебское солнышко.

Жители столицы называют свой город ласково и кратко— «Аддис». Этим же сокращением пользуются провинциальные телеграфисты, шоферы на междугородних дорогах и самолетные радисты. Работая в городке Бахар-Дар, мы так часто видим виноватое лицо местного связиста-универсала Ато Захария, закрывающего неудачный сеанс телефонной связи со столицей стереотипной фразой.

— Аддис еллем, мистер[7].

…В столице мы предпочитаем останавливаться в отеле «Итеге Менен», названном так по имени императрицы, не только потому, что здесь гораздо меньше, чем в «Расе», гостиничных церемоний, дам-охотников и купцов из Генуи, но и потому, что отель этот расположен в самом центре города, вблизи от важных оффисов, в 100 метрах от веселой, цветастой Пьяццы.

«Итеге Менен» — это несколько деревянных оштукатуренных корпусов вокруг теннисного корта плюс ресторан, где угощают не так изысканно, как в «Рае-Отеле», но зато сытнее, что нас вполне устраивает. Если в «Расе» редко встретишь постояльца-эфиопа, то здесь их большинство. Вообще в «Итеге» народ колоритнее.

Деталь, характерная для «Итеге»: в холле, на фасадных террасах и в ресторане постоянно трется «среднесветская элита» — столичные стиляги и прилепившиеся к ним мелкие клерки из центральных оффисов. Трудно уловить хотя бы примерное расписание их рабочего дня. Другая достопримечательность гостиницы — метровая черепаха живущая на внутреннем дворе «Итеге». Поскольку теннисный корт всегда пуст, черепахе разрешают греться на его укатанных, ярко освещенных солнцем площадках. Около знаменитой черепахи, которая, говорят старше эфиопской столицы, часто щелкают фото- и киноаппараты. На огромный панцирь взбираются дети, а иногда дяди и тети.

В ресторане «Итеге» часто устраивают не очень дорогие званые обеды, банкеты, коктейли и свадьбы. Маленький дворик гостиницы заполняется разношерстными авто, у ворот вырастает стража — коридорные. За решеткой ограды — мальчишки-газетчики, чистильщики обуви с любопытством разглядывают сверкающую ресторанную посуду.

Справа и слева от «Итеге» — два бара. В городе вообще огромное количество баров, кофеен, разных «забегаловок» _ около тысячи заведений, преимущественно крошечных, где можно выпить, закусить, совместить это занятие с чтением или игрой в карты или бильярд. Днем они пусты, к вечеру заполняются горожанами преимущественно мужского пола, в центре города — более или менее состоятельных сословий. Самый популярный напиток — буна (черный кофе).

Забавны названия этих заведений: или напыщенные, или слащавые: «Король Фасиладас», «Святой Руфаэль», «Золотой закат», «Райский уголок»… Бары посолиднее носят английские, французские и итальянские названия, помельче называются по-амхарски или по-арабски. В июне 1964 года муниципалитет Аддис-Абебы запретил владельцам баров, кофеен и лавчонок называть свои учреждения как им заблагорассудится. Газетный комментатор объяснил такое решение весьма недвусмысленно, заявив, что «содержание» этих заведений не всегда, так сказать, вяжется «с духом святых, императоров и великих людей». Отныне вывески должны утверждаться городскими властями.

…В центре Аддис-Абебы, на круглой площади, возвышается конная статуя Менелика II. «Царь царей» предстает перед взором соотечественников и гостей своей молодой столицы в том самом одеянии, в котором он объезжал притихшие колонны эфиопских дружин на рассвете, в канун битвы с итальянцами при Адуа в 1896 году: корона-шлем, кавалерийская мантия, крепкая рука сжимает копье-жезл. Менелик II, безусловно, успел сделать больше, чем все его предшественники «колена Соломонова». Чтобы яснее представить себе большой смысл новаторских деяний императора, нужно здесь, на месте, и особенно в Аддис-Абебе, увидеть одновременно Эфиопию сегодняшнюю и Эфиопию тех времен, когда на широкие плечи Менелика легла царская мантия.

В какой уж раз я прохожу или проезжаю по круглой площади Менелика. По одну сторону ее — собор св. Георгия, по другую — из бетона, стекла и пластика строятся новые здания муниципалитета и телевизионного центра. Соборные кресты и телевизионная антенна! Здесь, у каменного императора, встретились две Эфиопии. Наверное поэтому, глядя на конную статую Менелика, я всегда вспоминаю другую — медного всадника на берегу далекой Невы.

Неподалеку от площади Менелика — Пьяцца — сердце Аддис-Абебы. Официально она именуется Площадью Звезды Хайле Селассие I, а с августа 1966 года — Площадью генерала де Голля. Таксисты не употребляют такого длинного названия. Да и пешеходы тоже величают центральную площадь города коротким итальянским словом «Пьяцца». От этой просторной площади веером расходятся самые оживленные магистрали города, улицы самых больших магазинов, баров и оффисов — Хайле Селассие-авеню, Дженерал Каннингем-стрит, Черчилль-стрит, Иден-стрит, проспект Патриотов. К самой Пьяцце крепко приросли здания двух банков, министерства национального развития, управления электрификации, самых Дорогих магазинов.

Пьяцца — это гомон толпы, потоки автомобилей, неоновое сияние, прилипчивые мальчишки-газетчики и мальчишки-галантерейщики; порхающие из одной конторы в другую, изнывающие в ожидании «буна-тайм» (вечернего кофе) «белые воротнички». Пьяцца — рокки и твисты из витрин самого дорогого магазина грампластинок и Магнитофонных записей. Пьяцца — небольшие компании «золотой молодежи»; греки-пекари и армяне-портные, озирающиеся туристы и двое самых красивых в городе Усатых полицейских-регулировщиков. Пьяцца место Для тротуарных студенческих дискуссий и поле деятельности мрачноватых, подозрительных покупателей долларов и продавцов ушедших в историю талеров Марии-Терезии. Пьяцца — «полигон» для прогулок дам с собачками, иногда обезьянками, и врата ада для случайно забредших туда окрестных крестьян, шарахающихся от автомобилей, от прилизанных господ, от парней-шутников от собственного отражения в зеркальных витринах. Ну, а главное, Пьяцца — барьер между трудовыми и нищими кварталами Текле-Хейманот и юга столицы и чистеньким строгим северо-востоком.

…По соседству с шумной Пьяццей гостеприимно встречает многочисленных посетителей Постоянная советская выставка. На ней устраиваются различные экспозиции, читаются лекции и проводятся беседы на амхарском языке, демонстрируются советские кинофильмы. В июле 1964 года на выставке торжественно отмечали первый выпуск слушателей трехгодичных курсов по изучению русского языка. Странно и радостно было слышать из уст коренных аддисабебцев отрывки из произведений Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Некрасова.

На выставке всегда шумно и весело. Особенно много посетителей, помню, толпилось около уличных витрин, заполненных фотоматериалами о советских космонавтах.

ОТ ГОРСТИ ЧЕЧЕВИЦЫ ДО КАРАВАНА ВЕРБЛЮДОВ ОДИН ЧАС В ТОРГОВОМ ЦАРСТВЕ

В Москве некоторые товарищи рисовали нам радужные картины нашего быта в эфиопской провинции — основном месте нашей работы, да так, словно они только что вернулись с берегов Голубого Нила. На месте все оказалось сложнее. Оказалось, что нужно срочно приобретать кровать, постель, кастрюли, непромокаемый плащ, резиновые сапоги, консервы, крупу и многое другое. Впрочем, меня это не обескуражило. Если бы не эти прозаические закупки — не удалось бы мне в свой первый приезд в эфиопскую столицу побывать на знаменитом аддис-абебском рынке.

Рынок этот — крупнейший в Африке. Так утверждают по крайней мере туристские рекламные листки. Недаром он официально называется Аддис-Кетема, что значит «новый город». Жители Аддис-Абебы обычно называют его итальянским словом «меркато». Сюда, особенно по 26 субботам и в предпраздничные дни, стягиваются десятки тысяч людей из столицы, близких и дальних городов и деревень. Иногда, как сообщают городские власти, здесь собирается до 150 тысяч одних только торговцев. По окраинам, а иногда и по центральным улицам столицы к рынку гонят стада, ведут длинные караваны. Иной раз такое стадо или караван растягивается на целый квартал, создавая заторы в уличном движении.

Аддис-Кетема находится в западной части города Текле-Хейманот. В кварталах Текле-Хейманот сосредоточены жилища городской бедноты, ремесленников, мелких торговцев.

В районе рынка проживает основная масса мусульманского (более 10 % жителей столицы — мусульмане) населения города. Очень много арабов, главным образом из Йемена. Открытый в 1964 году близ рынка кинотеатр «Аддис Алем» («Новый мир») по пятницам бездействует, ибо, как известно, по этим дням приверженцы Корана должны думать исключительно об аллахе и о делах, ему угодных. Предприимчивые братья (владельцы этого «исламизированного» кинотеатра) стараются раздобыть для своего экрана фильмы арабского и индийского производства, опять же с учетом религиозно-национального состава большинства зрителей. В центре рынка воздвигнута величественная мечеть, которой могут позавидовать даже правоверные Каира и Багдада. Рядом с нею высится не менее внушительная эфиопская церковь. Эти два сооружения лишний раз напоминают о многонациональном и многорелигиозном населении столицы.

Аддис-Кетема не только рынок. Это огромная мастерская столичных ремесленников, кустарей, эфиопских умельцев. Аддис-Кетема, кроме того, — средоточие самых Дешевых и грязных баров и сомнительных игорных заведений.

С раннего утра и до заката рынок наполнен сутолокой и беготней, разноязычной речью, страстными меркантильными призывами. Достаточно, однако, побыть там полчаса, чтобы убедиться, что покупателей на рынке заметно меньше, чем продавцов.

В сущности аддис-абебский рынок — это огромный Многоквартальный город, где под открытым небом и в сотнях крошечных лавчонок можно встретить торговцев и товары из всех стран Восточной, Северо-Восточной и даже Западной Африки, а также стран Ближнего и Среднего Востока. Здесь можно купить все, начиная от горсти чечевицы и кончая подержанным автобусом или караваном верблюдов.

В мой первый приезд в Аддис-Абебу меня любезно согласилась проводить на рынок сотрудница нашего посольства, аддис-абебская «старожилка». Позже я понял, что без нее я бы надолго и безнадежно застрял, да, пожалуй, так бы ничего и не купил в этом царстве «деньги — товар — деньги». Правы эфиопы, когда говорят: «Не зная где выход, не входи».

Чем дальше уходит от центра людная Каннингем-стрит, тем мельче и невзрачнее магазины, тем тусклее реклама, тем реже мелькают на тротуарах местные щеголи и иностранцы. Еще до въезда в Аддис-Кетема мы увидели несколько колоритных «околобазарных» сценок.

На обочине дороги прочно застрял громадный красный грузовик, груженный мешками с цементом. У заднего борта машины ругань и давка — толпа оборванных людей борется за возможность заработать 30–50 центов на переноске мешков к складу.

Через открытые окна замызганного бара слышится магнитофонная запись эфиопских мелодий. У высокой стойки сгорбились молодые люди, что-то тянут через соломинки из малиновых стаканов; за ними компания человек в шесть лениво гоняет шары по бильярдному столу.

У самого рынка на переднее колесо нашего «фиата» неожиданно летит водопад помоев. Девица с опорожненным ведром, в юбке, задранной выше колен, спокойно поворачивается к нам спиной и исчезает за тряпичной занавеской маленькой двери. Таксист адресует неразборчивой Золушке целый поток энергичных выражений. Моя спутница смущена: она уже прилично понимает по-амхарски.

…Идем по рынку. На земле, реже на деревянных столах, бесконечные продовольственные ряды: зерно, перец, чечевица, растительное масло, кофе, чай, фрукты, огромные тыквы, яйца, мед, бананы, плоды дынного дерева. Чуть в стороне, на земле и на жердях — штабеля шкур. По соседству мычат коровы, блеют овцы, всхрапывают мулы, квохчут перепуганные куры. Навоз, моча, вонь, рои мух.

Гончарные ряды. Здесь тише и чище. Горшки, кувшины миски всех размеров и форм — от маленьких кофейных чашечек до громадных, в метр высотой, сосудов для хранения домашнего пива, зерна, меда.

Каменные кварталы — лавчонки арабов и индийцев. Текстиль и галантерея. Пирамиды дешевых чемоданов и сундучков. Под каменными сводами — образцы национальной одежды, пестрые зонтики, могущие удовлетворить вкусы самых привередливых покупателей. Запыленные коврики, дешевые одеяния из плотной национальной хлопчатобумажной ткани «абуджедид». Жужжат «зингеры» и другие швейные машины. Любой из сотен портных за час-другой сошьет вам любое платье из любого имеющегося в лавках материала. Все портные — мужчины.

Мебельщики, кузнецы, резчики по кости и дереву. А вот здесь, за углом, — кучи консервных банок. Из них изготовляют лампадки — кураз. На переносных щитах — книги и журналы. Подхожу ближе — почти все церковные. Как не вяжутся мертвоголовые святые на пожелтевших обложках с сутолокой, гамом и яркими красками рынка!

Несколько чистеньких итальянских магазинов. Хозяева их брезгливо оглядывают редких деревенских, пропахших потом и перцем покупателей. Нам — широкие улыбки, учтивая жестикуляция.

Прошло около часа, как мы попали в это торговое царство, а у меня уже кружится голова. Мне повезло: моя спутница помогла закупить почти все необходимое быстро и по сходной цене. Последнее тоже важно. Торговцы при виде иностранцев, не моргнув глазом, называют цены втрое выше существующих. Убедившись, что моей спутнице известна почти вся шкала рыночных цен, а также обнаружив, что она говорит по-амхарски, они, не моргнув глазом, молниеносно снижают цены до их действительного уровня, провожают нас до дверей лавчонки, осыпая скороговоркой ласковых, но малопонятных слов.

Вздох облегчения — гудящий, кричащий, смеющийся, просящий рынок позади.

«МОСКОП ХАКИМ»

Это значит «русский доктор». Среди немногих столичных адресов, которые вам может назвать любой аддис-абебец, есть и адрес советской больницы (госпиталя, его здесь называют).

…Одна тихая тенистая улица у самого подножия гор Энтото называется именем России — в честь русских врачей и санитаров, прибывших в Эфиопию в 1896 году, вскоре после битвы при Адуа, в память о самоотверженной помощи русской медицины эфиопскому народу в трудное время его борьбы против итальянских захватчиков.

…Путь медицинского отряда был долгим и нелегким. Деятели западноевропейской политики, и прежде всего итальянцы, ухитрялись сооружать на этом пути баррикады, ревностно охраняемые дипломатами, тайной полицией, капитанами дальнего плавания и просто проходимцами, купленными за деньги потомков римлян и «друзей» Эфиопии из Парижа и Лондона. Некоторые историки, кстати, не любят вспоминать об этом.

Только за первые два месяца пребывания в Эфиопии медицинская помощь была оказана 27 тысячам раненых и больных. В день отъезда «москопов» над палаточным городком развивались флаги России и Эфиопии. Русские врачи оставили эфиопам все медицинское оборудование, медикаменты, лагерное имущество и, самое главное, своих учеников-эфиопов. Менелик II провожал врачей и санитаров словами: «Вы покидаете нас, но вы навсегда остаетесь в наших сердцах».

…Советская больница обращена своим фасадом на одну из самых оживленных магистралей Аддис-Абебы, которая за старым аэропортом постепенно переходит в длинную дорогу, в царство кофе, тропических дебрей и экзотических зверей — провинцию Каффа.

У широких ворот в большой тенистый парк госпиталя старик вахтер в солдатской шинели. Увидев нас, любезно приглашает:

— Давай-давай! Добри вечере.

Улыбаемся. Не потому, что сейчас не «вечере», а 9 часов утра, не потому, что уже много раз при самых неожиданных встречах слышали русское деловитое «давай-давай.», а потому, что нельзя не ответить улыбкой приветливому отставному солдату и таким же приветливым пациентам, собравшимся у окошка регистратуры.

…Главный бич населения страны — малярия. Хотя географическая область распространения этой болезни сузилась, она остается здесь недугом номер один. Чрезвычайно распространены туберкулез, венерические болезни, страшную угрозу представляют различные кожные, глазные, желудочно-кишечные заболевания; некоторые из них настолько слабо изучены, что даже не поддаются диагностике. Причин небывалой отсталости здравоохранения много. Может быть, главную из них назвала одна эфиопская газета: «Вместе с болезнями, как правило, сосуществуют бедность и невежество населения».

Африканские страны, в том числе Эфиопия, испытывают острейшую нужду в медицинских кадрах, в лечебных учреждениях. Вот что говорит официальная эфиопская статистика. В 1965 году на 23 миллиона жителей приходилось: врачей — 324 (из них только 25 эфиопов), высококвалифицированных медсестер — 428, фармацевтов и помощников фармацевтов — 42, больниц — 76 (на 7750 коек), медпунктов — 60, аптек — 30. Нельзя забывать, что почти все это сосредоточено в Аддис-Абебе и Асмаре. Арифметика предельно ясная.

И вот в 1947 году, когда наша страна сама еще не успела до конца оправиться от ужасов недавно минувшей войны, в Аддис-Абебе был официально открыт советский госпиталь. За 18 лет (до середины 1965 года) в этом одном из самых лучших не только в Эфиопии, но и во всей Африке лечебном учреждении оказана медицинская помощь более чем 480 тысячам жителей Эфиопии и других африканских стран, куда проникли вести о советских врачах. За это время сделано около 11 тысяч сложных операций. Ежегодно в родильном отделении русские врачи принимают 450–500 новых граждан Эфиопии. От бедняков до членов императорской семьи — таков социальный состав пациентов нашего госпиталя.

В последние годы больница расширена и модернизирована. Ну а главное, конечно, — это люди в белых халатах. На работу в Эфиопию посылаются опытнейшие врачи, в том числе доктора и кандидаты медицинских наук, лучшие медсестры. В 1964 году в госпитале работало 30 представителей советвской медицины и около 90 эфиопов-помощников — хирургических сестер, лаборантов, санитаров, нянь. Советские врачи но ограничивают деятельность стенами больницы, они работают на общественных началах в различных медицинских учреждениях. Они щедро передают свои знания, свою любовь к делу эфиопским друзьям. Советский Красный Крест оказывает и материальную поддержку делу здравоохранения в Эфиопии.

Эфиопские газеты, общественность, император высоко оценивают труд советских медиков, но, может быть, лучшей иллюстрацией будут некоторые записи буквально «воскресших» из мертвых пациентов и их родственников в больничном журнале. Такеле Бекеле: «Здесь со мной сделали чудо. Навсегда запомню вашу доброту и искусство хирургов, спасших мне жизнь». Самый тяжелый пациент, мальчик Иосиф Тафаре (он получил страшные ожоги, кусочки человеческой кожи и плазму для спасения доставили из Москвы): «Вот окончательно поправлюсь и пешком пойду в Москву». Еще запись: «Настоящим свидетельствую, что я, Белете Габре, в знак глубокой признательности и благодарности советским врачам за исцеление моей жены Мекдес Сахли и спасение жизни дочери решил назвать свою дочь Софьей по имени доктора Софьи Евгеньевны Клитиной». Теперь среди новорожденных эфиопских граждан, принятых в акушерском отделении госпиталя, есть мальчик Пушкин, мальчик Спутник и девочка Софья.

АДДИС-АБЕБА — ХРАНИЛИЩЕ ЭФИОПСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Новая Аддис-Абеба — это прежде всего Аддис-Абеба, которая учится и учит, которая жадно впитывает знания, опыт, культуру, мастерство и таланты своего и других народов. Мальчишки и девчонки, юноши и девушки с книжками и тетрадями — неотъемлемая деталь аддис-абебских улиц.

Эфиопия, ищущая Сегодня, идущая в Завтра, не забывает и о своем Вчера…

…Письменность на территории Эфиопии появилась еще в V веке до н. э. Для письма использовались различные материалы, чаще всего специально обработанные козлиные кожи; ими пользуются и сейчас в некоторых монастырях. Печатные издания на древнеэфиопском и амхарском языках появились в начале XIX века… за пределами Эфиопии — в Англии, Германии, Палестине. Это была исключительно религиозная литература. Первый печатный станок и набор амхарского шрифта привез в Массауа миссионер Лоренцо Бьянкери в 1863 году; в 1906 году появился первый печатный станок в Аддис-Абебе. Сейчас в Эфиопии три типографии, из них две в столице, не считая нескольких мелких ведомственных печатных установок. Основная масса полиграфической продукции — периодика и канцелярская документация. Книг издается еще сравнительно мало: в 1961 году, например, 178 названий.

Эфиопская литература занимает совершенно особое место в африканской и мировой культуре. Еще до переселения на территорию Эфиопии южноаравийских племен у коренного населения существовали многообразные и многообразные устные поверья, мифы, легенды, сказки. Самые ранние письменные памятники — посвятительные надписи на сабейском языке. Сабейский язык сменяется греческим, а с IV века литературным и государственным языком древней Эфиопии — Аксумского царства — становится геэз. Средневековье — эпоха религиозной и летописной литературы. В XIV веке создается величайшее произведение этого периода — «Кебра Нагаст» («Слава царей») — такое же явление в жизни и культуре эфиопов, как Библия у древних евреев или Коран у мусульман. Политическое значение этого произведения — доказать существование прямой «соломоновой династии» эфиопских монархов, подчеркнуть государственную мощь Эфиопии.

Амхарский язык сменил геэз в качестве литературного языка только с середины прошлого столетия. Основатели современной эфиопской литературы — Афеверк Гебре Иесус, основоположник жанра исторического романа, а также Херуи Вольде Селассие, зачинатель эфиопской повести и бытового романа — творчество его относится к 20-м годам нашего столетия. В 20-х же годах печатаются светские стихи, полулегально публикуются памфлеты политического характера — отражение борьбы новых сил, объединившихся вокруг регента (нынешнего императора).

Последние два с половиной десятилетия — истинное возрождение эфиопской литературы, вызванное не в последнюю очередь патриотическим подъемом, охватившим весь народ в борьбе с итальянскими захватчиками, острой необходимостью поделиться с обществом мыслями и чувствами, накипевшими в годы оккупации, стремлением увидеть новую, преображенную Эфиопию. Один из результатов «литературного подъема» — активное участие большинства литераторов в просветительной, вещественной и государственной жизни страны. В последние годы заиграло новыми красками творчество писателей и поэтов Берхану Денке, Макопнен Эндалкачу, Менгисту Лемма, Гермачоу Текле Хавариат, Кабеде Микаэль. Рядом с этими мастерами появляются новые имена.

…В Аддис-Абебе сосредоточена фактически вся театральная жизнь страны. Современный национальный театр делает лишь первые шаги. Ставятся время от времени эфиопские драмы, а также вещи классического переводного репертуара, например «Отелло», на амхарском языке. В 1963 году при столичном университете был создан так называемый Творческий центр, главная цель которого — сохранение и популяризация национального искусства.

…Аддис-Абеба, безусловно, — монополист современной эфиопской живописи, развившейся на ниве традиционных изобразительных жанров. Выставки работ эфиопских и зарубежных художников стали обычным явлением в культурной жизни Нового Цветка. Недавно в Аддисе открылась художественная школа. Много самодеятельных живописцев, скульпторов, не говоря уже об огромной армии искусных кустарей — мастеров резьбы по металлу, кости, дереву, а также гончаров и других, творят в Аддис-Абебе или привозят туда свои изделия. Но большое современное профессиональное искусство еще не окрепло.

К живописи, как и к остальным явлениям эфиопской культуры, применимы определения «древний», «древнейший», «традиционный», «самобытный». На территории Эфиопии находили и находят древнейшие наскальные рисунки: обычно выраженное в графике почитание Луны, Земли, Воды, Солнца и т. п. История сохранила нам образцы дохристианского, сабейского изобразительного искусства: настенной живописи, резьбы, скульптуры. С укреплением христианства главным содержанием изобразительного искусства становятся сюжеты из Библии и Евангелия; в монастырской живописи широко используются оранжевые, охровые, красные краски, словно художники работали только во время коротких восходов и закатов эфиопского солнца. В декоративных узорах бытует рисунок причудливых переплетений — символ веры, символ вечности. Так называемый крест Лалибелы (традиционный эфиопский вариант креста) так орнаментирован, что в его линиях и не сразу заметишь символ христовой веры. С середины XIX века обретает права гражданства светская живопись — большей частью искусные миниатюры, а также небольшие настенные картины. Обычно это батальные сцены, портреты императоров и важных сановников, изображение дворцовых церемоний, эпизоды царской охоты.

Говорить о современном изобразительном искусстве Эфиопии — это значит говорить прежде всего о творчестве Афеверка Текле. Художника хорошо знают в Москве по выставкам его работ. Несмотря на молодость (в 1966 году ему исполнилось 33 года), Афеверк Текле по праву занял место мастера номер один в современной живописи Эфиопии. Он работает с увлечением и очень плодотворно — на его счету более 500 произведений. Главная страсть мастера — портреты, но круг его творческих интересов необычайно широк: это и монументальная и станковая живопись, и скульптура, и мозаика, и работы над национальным костюмом, над почтовыми марками. Его знаменитое панно «Освобождение Африки» площадью 150 квадратных метров украшает Дом Африки в эфиопской столице.

…Есть сведения о существовании библиотек в царских дворцах древнего Аксума. Почти в самом центре знаменитого замка в Гопдаре сохранилась библиотека императора Цадеге Иоганнеса. Собранием ценнейших рукописей располагал Теодор (Федор) II. Первая публичная библиотека была организована по указанию Хайле Селассие I в 1930 году в Аддис-Абебе. Сегодня в стране около десятка библиотек, не считая некоторых при колледжах, и почти все в Новом Цветке. Три из них — Национальная, Университетская и Института эфиоповедения — довольно велики.

Работая в комнате-читальне Национальной библиотеки, я обратил внимание на одну особенность — очень много книг помечено авторскими автографами. Важный источник пополнения библиотечных фондов — дары эфиопских и зарубежных государственных организаций и отдельных лиц.

Если фонды Национальной библиотеки растут тельно медленно, то число читателей Увеличивается в геометрической прогрессии Разумеется, основная читательская масса — молодежь. Тяга к знаниям, к книге огромна. Мне приходилось бывать в библиотеке в самый разгар школьных и вузовских каникул, и все равно в зале ни одного свободного местечка. Юноши и девушки ухитряются размещаться на подоконниках, на невысоких каталожных ящиках, даже на панелях кафедры.

Главный библиограф Национальной библиотеки мистер Локкот — человек, самозабвенно влюбленный в свое дело. Он часто вслух разговаривает с… книгами, мурлычет постоянно что-то ласковое, расставляя их по полкам. Предупрежденный об удивительной влюбленности мистера Локкота в библиотечное дело, я был поражен, получив его разрешение на временный вывоз интересующих меня изданий в провинцию.

— В Аддисе мало советских людей, — сказал мистер Локкот, — но многие из них — наши постоянные читатели. Я люблю работать с ними. Я уважаю людей, уважающих книгу. Мне не нужно залогов, достаточно того, что вы советский человек.

Так я стал постоянным, очным и заочным, читателем Национальной библиотеки.

С мистером Локкотом и его помощниками удивительно приятно работать. Каталоги библиотеки еще очень «сырые»: новые поступления долго не регистрируются — не хватает сотрудников. Главный библиотекарь цепко держит в своей бесподобной памяти названия, тематику и местоположение на полках десятков тысяч книг. Он достает их с ловкостью циркового фокусника, успевая одновременно разбирать новые поступления, отвечать на телефонные звонки, выбегать в общий читальный зал, где его консультаций ждет увеличивающаяся с каждым днем армия читателей. Небольшое уютное здание Национальной библиотеки в красивом тенистом парке, ее читатели, ее сотрудники во главе с мистером Локкотом — одно из моих наиболее ярких эфиопских впечатлений.

…В многовековой истории страны было немало грубых и завуалированных покушений на ее культуру. Зловещий вклад в это черное дело успели внести итальянские фашисты. В планах колонизации Эфиопии большое значение придавалось, в частности, идее обескровливания, ослабления ядра эфиопской нации — амхарского народа, уничтожения эфиопской интеллигенции. Чернорубашечники мечтали об искоренении самого духа эфиопской культуры. Фашисты успели уничтожить или выкрасть громадные культурные ценности. Был полностью ограблен например, Бондарский замок, в его залах и дворцах разместили солдат и лошадей. Оккупанты тщательно выискивали и уничтожали все изображения эфиопских государей, все документы и памятники, напоминавшие потомкам о вековой славе страны. Итальянские захватчики вывезли одну из самых крупных аксумских стел высотой 24 метра. Чтобы сделать это быстрее, дневные воры варварски раскололи одно из величайших сокровищ человечества. Сегодня «склеенный» обелиск украшает одну из площадей Рима, и не только украшает, а с немым укором напоминает о недавних «подвигах» «римских цивилизаторов». Эфиопская общественность и печать все настойчивее требуют (прежде всего у Италии) возвращения похищенных культурных ценностей. В начале 1965 года английская королева, посетившая Аддис-Абебу, вернула Эфиопии золотую корону и личную печать императора Теодора, выкраденные сынами Альбиона во время колониальной экспедиции в страну в 1868 году. Однако многие ценнейшие рукописи из библиотеки императора все еще находятся в Лондоне.

Конечно, высокие горы и дальние дороги не уберегли Новый Цветок от лжекультуры Запада. Как грибы после хорошего тропического дождика растут, например, различные клубы и клубики, дневные и ночные. Некоторые из них, опекаемые иностранцами, имеют откровенную идеологическую направленность. Чаще других мелькает и слышится название «Эфиопо-американского клуба». Он «работает» в основном на молодежь, причем университетскую. Постоянные его члены— молодые эфиопы, получившие образование в США. Это они, постоянные члены клуба, участвуют в диспутах щекотливого или откровенно пошлого характера. Клуб не может похвастать сколько-нибудь оригинальной программой — это почти каждую ночь танцы «до упаду».

Западная пошлятина в условиях Африки вообще и Эфиопии в частности выглядит особенно нелепо. Но мы знаем, мы видим, слышим, чувствуем здесь другую молодежь, другую Аддис-Абеоу, другую Эфиопию. «Мирное наступление» на эфиопскую культуру захлебывается. Инородная, показная шелуха не сможет спрятать благородное свечение самобытной культуры древнейшего народа.

КТО ОДНАЖДЫ ПОБЫВАЛ В АДДИСЕ…

Да, Аддис-Абебе есть что показать. Но, как назло именно сейчас, когда так хочется перенести на пленку всю новизну окружающего мира, мой фотоаппарат вышел из строя. Так я познакомился с Багдарасяном.

Владелец комбинированного магазина-мастерской «Фото-Люпен» Багдарасян — мастер своего дела. Отлично разбирается в фотокамерах всех систем и возрастов. За прилавком — старший сын Багдарасяна, в задней комнатке помогает отцу младший. Этому пока что доверяют только протирку и чистку фотодеталей. Всего пять минут — и закапризничавший фотоаппарат починен…

…Сегодня суббота. Канцелярская и торговая жизнь города замирает к 3 часам. Сейчас 6 часов вечера. Уже темнеет — небо в густо-лиловых тучах… А в Москве еще совсем светло, хотя обе столицы лежат почти на одном и том же меридиане. Здесь сказывается близость экватора: сутки почти круглый год делятся ровно пополам — 12 часов дня и 12 часов ночи, причем темнота и рассвет наступают очень быстро. Эфиопские сутки отсчитываются не с 12 часов ночи, как у нас, а с 6 часов вечера. В городах часть жителей ставит часы по-эфиопски, другая — по-европейски. Это разновременье вносит много не всегда смешной путаницы.

Окно моего номера выходит на внутренний дворик гостиницы. Внизу, в клумбе огромных диковинных цветов, копается садовник. На нем свободный полотняный костюм, на голове — жокейская шапочка. Легкий ветерок колышет широкие листья энсете — абиссинского банана. На юге страны, особенно на землях народа гураге, растет разновидность энсете — одна из основных продовольственных культур. Широко используются в производстве мешков и веревочных изделий листья и стебли этого красавца. Здесь же, во дворе «Pac-Отеля», абиссинский банан — просто декоративное растение.

Щелчок — и энсете с садовником попали на пленку. С благодарностью вспоминаю Багдарасяна. Похвалив мой «Зоркий», хозяин фотомастерской долго расспрашивал меня о Советском Союзе и, конечно, об Армении. Впрочем, как я понял, он информирован о своей древней далекой родине не хуже меня.

В Эфиопию, как и в другие страны, многие армяне, проживавшие на территории бывшей Османской империи, попали, спасаясь от турецких погромов. Сейчас в Эфиопии, в основном в Аддис-Абебе, около двух с половиной тысяч армян. Они занимаются торговлей, содержат небольшие ремонтные мастерские. Армяне — лучшие портные и часовых дел мастера в эфиопской столице. Только несколько человек сумели организовать на чужбине более или менее крупный бизнес: обувные фабрики «Дармар» и АССКО, несколько мелких кожевенных предприятий «Крикор Севаджян» представляют почти всю кожевенно-обувную промышленность страны.

Европейское население города — большие итальянская и греческая общины со своими клубами, школами, церквами. Итальянцы и греки занимаются главным образом торговлей, посредничеством во внешнеторговых операциях. Греки, в частности, — владельцы лучших в городе продовольственных магазинов. В Аддис-Абебе довольно много также англичан, французов, шведов, югославов. В списке владельцев столичных предприятий есть даже три личности «без подданства». К 1965 году в столице Эфиопии было (без арабов и индийцев) более 12 тысяч иностранцев — это в основном торговцы, агенты филиалов различных фирм, советники и эксперты, а также мизерное количество высококвалифицированных рабочих-мастеров. Многие итальянские, греческие, армянские семьи живут в Аддис-Абебе уже в течение нескольких десятков лет. В 1965 году в Эфиопии постоянно проживало более шести тысяч американцев — намного больше, чем в какой-либо другой африканской стране…

…Итак, в путь-дорогу! Почти все готово к отъезду в Бахар-Дар. Там, на строительстве Технической школы, Дара правительства СССР правительству и народу Эфиопии мне предстоит проработать многие месяцы.

Остались небольшие формальности в «Иммигрейшен-оффис».

Вот и удостоверение личности — местный паспорт. Паспортизация в Эфиопии существует только для иностранцев. Документами, удостоверяющими личность эфиопа, могут быть служебные пропуска, оформляемые для чиновников очень немногих государственных ведомств, и… водительские права. Не трудно представить, какая часть населения охвачена такой «паспортизацией».

Знакомлюсь со своим новым документом. В нем по-амхарски и по-английски удостоверяется, что советский специалист прибыл в Эфиопию сроком на два года.

*
Кто однажды побывал в Аддисе, тот навсегда сохра-нит его в сердце. Я уверен в этом. Может быть потому, что жил в этом городе, исходил и изъездил его вдоль и поперек, успел полюбить и в теплое мартовское солнце, и в нудный августовский дождь.

— До свидания и здравствуй, Новый Цветок. Мы еще не раз с тобой встретимся.

У ИСТОКОВ ГОЛУБОГО НИЛА
Бахар-Дар _____

НА СЕВЕР

Тень самолета скользит по омытым теплыми дождями охрово-зеленым лесам и рощицам, по бескрайним плато, плоским вершинам «амба» и желтым долинам рек, гаснет в глубоких ущельях, причудливо меняет очертания в нагромождениях красно-фиолетовых скал.

С момента взлета на аддис-абебском аэродроме накрепко, до хруста в шейных позвонках, «прилипаю» к иллюминатору. За бортом — удивительно прозрачная бездна, на серебристом крыле — фонтанчики солнечных лучей.

Словоохотливый пилот объявляет сначала по-амхарски, затем по-английски:

— Леди и джентльмены, под вами — Голубой Нил.

Еще до получения информации по самолетному динамику я понял, что как бы наплывающая на нас глубочайшая долина и есть Голубой Нил. Некоторые склоны каньона так круты, что черная тень на них осела, кажется, навечно. Сейчас, в период «больших дождей», Нил вовсе не голубой, а светло-коричневый, словно в него вылили сотни тысяч тонн сгущенного кофе, — это бурлит, плывет с Эфиопского нагорья гигантская масса плодороднейшего ила, плывет, чтобы осесть на далеких нильских берегах Судана и Египта.

Идем на посадку. Симпатичная стюардесса-эфиопка говорит:

— Привяжите ремни, пожалуйста. Дебра-Маркос.

Дебра-Маркос — центр провинции Годжам где находится и «мой» Бахар-Дар. Смотрю хозяйку самолетного салона, затянутую в зеленую форму «Эфиопией Эрлайнз», и невольно вспоминаю примелькавшееся объявление в местных газетах: «Требуются стюардессы. Предпочтение отдается эфиопским девушкам. От претенденток требуются: возраст — 18–28 лет, образование — полная средняя школа; рост — от 5 футов 2 до 5 футов 8 дюймов; вес 100–140 фунтов в соответствующей пропорции к росту; хорошее знание английского и приятные личные качества». Надо сказать, что наша стюардесса отвечала всем этим требованиям. Недаром же, кстати, для знаменитой картины «Цветок Паскаля» знаменитого Афеверка Текле позировала красавица Бузаеху Астатке, бортпроводница «Эфиопиен Эрлайнз».

«Эфиопиен Эрлайнз» — государственная авиакомпания. В 1966 году она отметила свое 20-летие. Сейчас самолеты эфиопской компании перевозят 120 тысяч пассажиров в год — в 15 раз больше, чем в 1946 году. Транспортируется довольно большое количество грузов. В начале 1966 года 17 самолетов — стареньких двухмоторных «дугласов» и им подобных — связывали столицу с наиболее важными пунктами страны. Три международных аэропорта — в Аддис-Абебе, Асмаре и Диредава — обслуживают заграничные рейсы «Эфиопией Эрлайнз». Эфиопия связана международными авиалиниями с Мадридом, Франкфуртом-на-Майне, Каиром, Аденом, Найроби, Хартумом, Лагосом, Аккрой, Монровией, Бейрутом, с аэродромами Индии и Пакистана. На международных линиях компании курсируют сегодня три американских реактивных «Боинг-720В».

Летчики-эфиопы — отличные мастера своего дела. Впервые я убедился в этом, когда колеса нашего самолета еле слышно коснулись кочковатого, мокрого поля дебра-маркосского «аэродрома». Не всякий пилот так точно приземлит машину на эту горбатую, поросшую густой травой посадочную площадку. Первые 300–400 метров самолет бежит по полю круто в гору, и только после этого, но уже где-то внизу появляются аэродромные сооружения: трехоконный домик, несколько красных бочек с горючим и указатель ветров на кривой мачте.

У домика — полицейский джип. На красной бочке сидит молодая женщина, кормит грудью ребенка. Рядом — двое ребятишек лет по десяти. Расположились на траве, уткнув подбородки в худые коленки и оживленно комментируя появление на трапе каждого пассажира. Тишь, благодать. Дебра-Маркоса не видно, кругом плотные эвкалиптовые рощи…

Взлетаем. Пейзаж внизу несколько меняется: больше ровных участков и жилья. Самолет летит на небольшой высоте: видны бело-коричневые стада коров, четко, как на крупномасштабной карте, проступает мозаика крошечных земельных угодий, они веером разбегаются от деревушек. Древесной растительности мало — отдельные рощицы на склонах холмов. На востоке темнеет в разрывах неожиданно появившихся облаков хребет Чоке — второй после Семиена по высоте и мощи горный массив страны.

Клумбы из маленьких кружочков — это деревушки. Так они выглядят с высоты 1000 метров. А кружочки — это хижины. Чаще всего в этих краях встречаются поселения в 10–15 хижин, иногда оконтуренные общей овальной оградой. В центре овала — хижина побольше.

Это жилище сельского старосты или мелкого помещика.

С минуту самолет летит над красновато-коричневой ниточкой — речкой или канавой. Оказывается, это ни то, ни другое, а участок дороги Дебра-Маркос — Бахар-Дар, вернее ее затопленный, размытый след. Все дороги к Бахар-Дару в период «больших дождей» становились совершенно непроходимыми. И вот впереди — огромная гладь озера Тана. Два зеленых острова-близнеца, большой, уходящий к западу залив.

В итальянском справочнике, изданном в 1938 году, о Бахар-Даре написано следующее: «Бахар-Дар в переводе означает «Ворота в озеро». Почта, телеграф, лечебница, аэродром, катер до Горгоры. Прекрасное местоположение в глубине полуовального залива, в трех километрах от истока Голубого Нила. Деревня состоит из хижин амхара и уойто. Церковь св. Георгия». Не густо!

…Самолет резко пошел на посадку. Сидящий слева от меня высокий араб, облаченный в длинный белый балахон, поверх которого надет щегольской пиджак европейского покроя, с малиновой феской на бритой голове и в туфлях на высокой микропорке, сдергивает с совиного носа очки и начинает что-то бормотать, я часто слышу слово «алла». Мне кажется, что он вспоминает какую-то суру из Корана или просто клянется аллахом никогда больше не перемещаться на самолете. Выпученными, остановившимися глазами смотрит на стремительно надвигающуюся на нас землю.

Такое же мокрое, как и в Дебра-Маркосе, Но зато идеально ровное поле. Из-под шасси — два фонтана желтоватой воды. Самолет вздрагивает и останавливается. Пассажиры — четверо эфиопов, трое итальянцев, английская парочка, полуживой сосед-араб и я — идем к выходу. В Дебра-Маркосе я увидел, как мои итальянские попутчики натягивали резиновые сапоги. Я сделал то же самое и теперь бесстрашно ступаю по залитому водой полю.

Нас встречает большая толпа зевак, укутанных (разгар эфиопской зимы!) в шамма, преимущественно представители мужского населения Бахар-Дара. Стоят, сидят и даже лежат на влажной траве в самых живописных позах. За неровной шеренгой с любопытством разглядывающих нас бахардарцев — небольшое, облупившееся здание «аэровокзала» — полусарай с навесом. Еще дальше, в зелени эвкалиптов, — соломенные и жестяные крыши бахардарских жилищ.

Беспомощно оглядываюсь. В Бахар-Даре уже два месяца живут семеро москвичей. Меня никто не встречает (позже я узнал, что подвел местный телеграф). Ко мне подходит паренек лет пятнадцати. Знакомимся: Парис Ванжелатос, сын главного инженера подрядной фирмы, строящей Техническую школу. Парис с удовольствием предоставляет в мое распоряжение автомашину главы фирмы.

Широкая серая машина, осторожно переваливаясь с боку на бок, идет, вернее, плывет по главной и почти единственной улице Бахар-Дара. Под колесами — красноватая жижа. Наш Лендровер выталкивает ее в затянутые тиной лужи, вплотную подступающие к прокопченным хижинам. Парис смеется. Я начинаю понимать, что «ворота в озеро» — это не Рио-де-Жанейро.

ПЕРВЫЕ НЕДЕЛИ

Маленькая советская колония в Бахар-Даре разместилась в двух небольших симпатичных коттеджах. Здесь наш оффис, жилые Комнаты, красный уголок. До стройплощадки Технической школы метров 150.

Наше жилье и будущая школа расположены на длинном, вытянутом полуострове, образованном заливом озера Тана на западе и севере и Голубым Нилом на востоке. В тихую погоду, особенно ночью, если нет Дождя, отчетливо слышно, как шумят речные пороги, — это в двух километрах от нашего жилья вырывается из озера Голубой Нил.

Задняя ограда участка идет по самой кромке огромного, в несколько квадратных километров болота, поросшего густым высоким папирусом. С «боков» нас «подпирают» заросли акаций, шиповника, мимозы и других, пока мало известных мне растений. Кажется, нет больше на свете другой такой страны, кроме, может быть, Австралии, где произрастало бы такое великое разнообразие акаций. Местное население объединяет их одним словом — «грар». В гуще непролазного колючего кустарника торчат, словно лапы гигантского, опрокинутого на спину краба, стебли канделябрового молочая. Они действительно похожи на канделябры, эти трех-, четырехметровые мясистые отростки, усеянные редкими крепкими колючками. Мы, обнаруживая явное пренебрежение к научной ботанической терминологии, называем их просто кактусами, или, по-местному, колкуал. Поближе к сырым низинам — Красивые клумбы «делеба», борассовой пальмы. Ее листьями эфиопы иногда, по большим праздникам, украшают входы в свои жилища. Мы пересадили с берегов Нила несколько молодых деревьев. Вырубить пальму даже полутораметровой высоты не очень простое дело: крепчайшие корни, и колется этот делеб самым ужасным образом.

Вообще экзотики здесь хоть отбавляй. Об этом говорят и местные названия отдельных уголков природы: «Бухта фиговых деревьев», «Бегемотово болото», «Папирусный остров», «Дымящаяся вода». Чего стоит хотя бы уже тот факт, что мы живем у самого истока Голубого Нила! Много веков много отважных людей пыталось найти эти истоки. Радость замечательного открытия досталась неутомимому шотландцу, врачу и натуралисту Джемсу Брюсу, который пришел к озеру Тана с севера в самом начале 70-х годов XVIII столетия. «Легче понять, чем описать мое состояние, — писал он, — когда я стоял том самом месте, к которому стремились гений, воля и исследовательский дух людей древнего мира, а также наших современников на протяжении почти трех тысяч лет».

…На нашем участке живут крошечная обезьянка Kоко и дворняга Тузик. Мартышку мои товарищи приобрели у деревенских мальчишек. Стоила она 25 центов — в два раза дешевле бутылки минеральной воды. Мартышек здесь тьма! Они очень близко подпускают людей и, когда расстояние между ними сокращается до 10–15 метров молниеносно устремляются вверх по ветвям громадных фиговых деревьев. Оттуда, с безопасной позиции, раздвигая лапками большие, мясистые листья, приступают к оживленным крикливым переговорам, словно приглашая неуклюжие двуногие создания попрыгать с ними вместе по деревьям.

Коко и Тузик дружат и часто играют вместе до полного изнеможения. Обезьянка вскакивает Тузику ну и погоняет его вокруг столба, к которому она привязана длинной веревкой. Цирк без дрессировщика! На ночь дворнягу и мартышку запираем в сарай, чтобы не сожрали гиены. И все-таки не уследили мы за Коко. Недавно наш сторож-шофер Гизау принес в гараж обрывок веревки — все, что осталось от обезьянки и «обезьяньего аттракциона».

…Вполне экзотические красные и голубые птички прилетают по утрам на наше крыльцо, где их ждет обильный завтрак — кучи обожженной электрической лампой ночной мошкары. Эти птички — наши маленькие санитары-уборщицы. Большие санитары — грифы «амора» как их называют бахардарцы. Неподалеку от нашего участка — свалка. Здесь собирается великое множество этих огромных птиц. Их база — громадное тысячелетнее дерево рядом с нашими коттеджами. Часами дежурят грифы на его ветвях и, увидев человека, несущего помойное ведро, срываются с дерева и начинают кружить над свалкой. Как-то по дороге к нильским порогам мы видели, как около сотни грифов, дерясь и сшибая друг друга мощными крыльями, рвали на части труп коровы. Через несколько минут они уже трясли обглоданный скелет.

Иногда, по праздникам, местные ребятишки забавляются следующим образом: привязывают к кусочку требухи нитку, а на другой конец — обрывок бумаги. Эскадрильи амора пикируют на приманку, которая достается самой ловкой и сильной птице. Гриф круто уходит вверх, а обрывок бумаги, похожий на маленький воздушный змей, трепыхается в воздухе, хлопает птицу по крыльям Амора беснуется, старается схватить бумагу, проделывая при этом, к величайшему удовольствию юных зрителей сложнейшие фигуры птичьего пилотажа.

Птица эта, с голой шеей, страшным тяжелым клювом и жуткими немигающими глазами, — зрелище отвратительное. Но зато грифы — исключительно полезные создания: они убирают всю нечисть. В природе часто так бывает: безобразное существо на пользу человеку, а прекрасное нередко оказывается его смертельным врагом.

…К годовщине Октября получили из Аддис-Абебы отличный подарок — радиолу «Эстония». Какое это действительно счастье услышать далекий голос: «Говорит Москва». Сообщения в эфире, казавшиеся на родине порой такими обыденными, приобретают здесь, у самого истока Голубого Нила, особый, торжественный смысл. До наступления темноты — работа на стройке; потом мы собираемся в нашем красном уголке у драгоценной «Эстонии».

А за окном — тьма непроглядная, густая, душная, пахучая, словно наш Бахар-Дар погрузили в раствор гуталина. Надрываются ночные цикады; у цоколя, за стеной, слышны какие-то шорохи, в противомоскитную сетку стучатся большекрылые бабочки. Совсем близко воют шакалы. Мычат спросонья коровы — стада ночуют в открытых загонах-времянках, а то и просто в поле, у дороги. В папирусном болоте время от времени кто-то надсадно и грустно вздыхает.

ГАВРЮША И ГИЗЯ

Нас немного: начальник группы советских специалистов Юрий Сергеевич Вележев, инженер-сметчик Александр Михайлович Астаховский, переводчик Юра Ситнов, шофер-завхоз Василий Иванович Игумнов. Неделей позже меня прибыли инженер-электрик Михаил Васильевич Малюга с супругой. Они — из Баку. Остальные москвичи. Мы с Александром Михайловичем «холостяки поневоле»: в силу различных домашних обстоятельств наши жены еще не приехали. Остальные живут по-семейному. Итак, нас десять.

Прочно впаялись в наш маленький коллектив зэбаньи Габри Вольт и Гизау Деста. «Зэбанья» — по-амхарски — «сторож», «часовой». Они дежурят посменно на участке, помогают нашим женщинам по хозяйству. Оба неплохо научились управлять «газиком» и все чаще выполняют шоферские поручения.

Их приняли на работу еще в Аддис-Абебе. В Бахар-Дар зэбаньи ехали с разным настроением: Габри с радостью, ибо огромный город пугал этого впечатлительного деревенского паренька с юга страны; Гизау сначала грустил в провинции, так как свыкся со столицей, любил ее шумные, многолюдные улицы.

Юрий Сергеевич как-то рассказывал мне, как долго и упорно наши товарищи старались отучить этих парней от поклонов, — так крепко въелись в их натуру обычаи той Эфиопии, которая на наших глазах медленно, мучительно медленно, уходит в безвозвратное прошлое. Сейчас они не кланяются, но «мистер» и «мадам» еще остались. Вообще-то словом «мистер» Габри и Гизау называют все живое мужского рода, а словом «мадам» — все женское. Когда они говорят о нас в третьем лице, то называют именами, ими самими придуманными. Так, я за свой длинный рост стал «лонг-мистером», а Юрий Сергеевич (185 см., 135 кг) — «биг-мистером».

Только нашего худенького Юру-переводчика зэбаньи-шофера называют его настоящим именем, а его жену, певунью Галочку, — «мадам Юра». Юрий лучше всех умеет найти дорогу к их сердцам. Помогает Гизау, который учится в шестом классе местной школы, решать задачки, а по вечерам вручает ребятам черный лакированный транзистор — они любят слушать душевные эфиопские мелодии и веселые ритмичные песни, транслируемые из Аддис-Абебы. Здесь очень популярны московские передачи на амхарском языке. Зэбаньи часто переводят нам то, о чем рассказывает Эфиопии далекая наша столица.

Мы часто называем Габри Гаврюшей, а Гизау за отсутствием созвучного русского эквивалента — Гизей. У эфиопов-христиан — церковные, мирские и смешанные имена. У амхара, как правило, вторая часть полного имени имя отца, но в устном обращении она обычно не употребляется. Полное имя у тиграи слагается обычно из церковного и имени отца. У тигре-мусульман часто ребенку дают два имени: одним пользуются только… женщины, другим — только мужчины. Некоторые амхара не носят имени отца и получают при рождении смешанное церковно-мирское имя. Когда накануне нашего отъезда у остепенившегося Гизау появился сын, супруга Юрия Сергеевича предложила назвать его Селассие. Она не подозревала, что десятки тысяч эфиопских имен включают слово «селассие», что означает «троица». Гизау немедленно согласился, а первую часть полного имени тут же придумал сам. Получилось «Вольде Селассие» — «сын троицы» — ничего общего с «Гизау Деста».

Очень распространены мирские мужские имена: Хагос («радость»), Деста («удовольствие»), Тесфайе («моя надежда»), а женские — Абеба («цветок»), Тырунеш («ты чиста»), Беляйнеш («ты превосходна»). Если в семье умирает ребенок, то следующего новорожденного часто называют «Касса» — «замена». Пожалуй, еще чаще употребляются имена-приставки, которые обычно сочетаются с церковными понятиями: Габре Иесус («Слуга Иисуса»), Амете Мариам («Служанка Матери божьей»), Хайле Селассие («Мощь святой троицы»), Хабте Крестос («Дар Христа»).

Но вернемся к Габри (кстати, это имя — уменьшительное от Гавриила) и Гизау. Крепкий, скуластый, очень смуглый Габри — гураге. В Эфиопии около полумиллиона гураге. Они живут главным образом к югу от Аддис-Абебы, на берегах озер Звай, Абьята и Лангана. Более 70 тысяч из них переселились в последние десятилетия в столицу страны. Гураге говорят на амхарском языке. Большинство из них — христиане, есть и мусульмане, есть и вполне равнодушные и к Христу, и к Мухаммеду, поклонники традиционных культов предков. Народ этот славится своей безмерной отвагой, ловкостью, сноровкой, хозяйственной хваткой. Гаврюша в полной мере впитал все эти замечательные качества.

Почти сразу же после переезда в Бахар-Дар Габри женился. Фантэ на шесть лет моложе его — ей всего тринадцать. В Эфиопии семейная жизнь начинается рано. Один английский путешественник, побывавший в стране в первой половине XIX века, называет типичный возраст невесты — 10–12 лет, жениха — 14; по другим данным, возраст невесты (у народности тигре, на севере Эфиопии) — даже 8—10 лет. Цифры эти для сегодняшней Эфиопии в общем-то не годятся. Во всяком случае мы очень редко встречали замужних женщин моложе Фанта. В среднем по стране девушки вступают в брак в 15 лет, мужчины — в 18. В городах возрастные лимиты приближаются к европейским стандартам. Определенную роль при этом играет образование — молодежь стремится сначала закончить полную среднюю школу (а это значит юноше или девушке исполнится 18–19 лет), а потом жениться.

Обычаи допускают временное «полубрачное» сожительство. По существу это финансовая сделка, «дамоз» по которой женщине выплачивается предварительно согласованная сумма денег (или оплата производится натурой). Дети, родившиеся от такого «полубрака», обретают все законные наследственные права. Нам часто говорили о дамозе, но мы ни разу не видели такую эфиопскую «семью».

Самая распространенная форма — обычный брак («кал кыдан», «серат» или «сэманья»), основанный на договоренности родителей жениха и невесты, иногда закрепляемый бумагой-обязательством, начинающимся с клятвенной формулы: «Да умрет негус, если я не сдержу слово»… и т. д. Однако брак, даже скрепленный такой страшной клятвой и освященный церковником, довольно легко расторжим. Раньше за развод платился штраф в 80 талеров (отсюда и название «сэманья», что по-амхарски значит «80»), но сейчас эта операция проходит более безболезненно. За два года пребывания в Эфиопии нам приходилось бывать на многих свадьбах и ни разу не слышать о разводе. После свадьбы молодые обычно живут в доме свекра и только через два-три года имеют право просить участок земли и получить право на постройку собственного жилища.

В городах практикуются обычные гражданские браки с регистрацией у мэра. В отличие от мирского церковный брак «курбан» практически нерасторжим — может быть, поэтому его предпочитают люди не первой молодости? Церковный брак — непременный акт в жизни привилегированных кругов, знати и обязательный для священников. Как ни странно, но в этой древнейшей христианской стране брак, освященный церковью, — явление не частое. Даже «кал кыдан» редко проходит с церемонией в церкви.

Свадьба — грандиознейшее событие. Для бедняков это неизбежное долговое бремя, часто на несколько лет вперед. В городах наиболее состоятельные граждане арендуют для свадьбы ресторанный зал. В Аддис-Абебе я видел свадебного тамаду, который угодил в больницу с диагнозом «общее переутомление». Он «тамадил» пять суток, не сомкнув глаз. Габри пригласил на свадьбу всех советских специалистов Бахар-Дара. Все свои скромные сбережения зэбанья израсходовал на приданое: пять овец, две козы и отрез цветастого шелка. Живут они с Фантэ дружно. Вчера Гаврюша, смущаясь, сообщил нашим женщинам, что у Фантэ будет бэби.

Эфиопы очень любят детей. Лучший пример тому — Гаврюша. Часто на местном рынке он устраивает соревнования мальчишек по борьбе. Победителя ставит на капот «газика», а потом заставляет пожимать руку побежденного. Постоять две-три секунды на капоте «москоп макина» — величайшее ребячье счастье, поэтому борьба за это право часто носит, как говорится, острый спортивный характер. Ребятишки обожают Гаврюшу.

Гизау родом из «столичной провинции» Шоа. Он регулярно пишет матери письма и посылает фотографии. Письма эти зачитываются при всем деревенском народе сельским старостой — единственно грамотным в деревне человеком. Гизя для односельчан — человек сказочно удачливой судьбы; когда же они увидели фотографию, где он изображен за рулем нашего «козла», то единодушно решили, что Гизау Деста если и не «рас»[8], то во всяком случае поважнее «мислене»[9]. Как большинство амхара-шоанцев, Гизя круглолиц, добродушен и очень любознателен.

Каждое утро он уходит в школу. Гизау учится в 6-ом классе. Ему 18 лет, но это его не смущает, так как в школе много переростков. В первые месяцы, когда от наших коттеджей до школы не было настоящей дороги, путь туда и обратно был мучительным, нудным и долгим чавканьем по грязи. В свободное время Гизя читает, читает все подряд, что попадает под руку.

Очень любит возиться в гараже с машиной. Его мечта — получить шоферские права. Мы с Юрой-переводчиком помогаем ему запоминать русские слова, и он ужи довольно бойко говорит по-русски. Уроки русского языка часто носят своеобразный характер. Однажды я присутствовал при такой сцене. Шофер-завхоз Василий Иванович, проверив, как Гизау отремонтировал электропроводку, сказал:

— Ну, Гизя, ты просто молоток!

— Мэдоша[10], мистер?

— Мэдоша, мэдоша, — засмеялся Василий Иванович и объяснил, что слово «молоток» у рабочего люда — высшая оценка мастерства. Это очень понравилось нашим зэбаньям, но они применяют этот термин на свой лад: «мэдоша» — хороший человек вообще, а «мэтрэбия»[11] — плохой. Это звучит примерно так:

— Не надо купить мило у Захария. Ходи один-два день с грязь, мистер. Потом купить мило у Баса. Захария — мэтрэбия, Баса — ошен мэдоша.

Гизау научился говорить даже стихами. Например, о блохах:

— Муха-блёха ошен плёха.

Габри и Гизау очень разные. Гаврюша любит одеться попестрее: вот он стоит, поливая из шланга цветочную клумбу на нашем дворе, — зеленая шляпа, красная рубаха и голубые шорты. Гизау одевается со вкусом и весьма практичен во всем, что касается туалета.

Габри очень подвижен, ловок, у него отличный глазомер. Гизау неуклюж, медлителен. Устроили как-то соревнования: кто дальше камень бросит. У нас получалось лучше, чем у Гизау, зато Габри запустил камень в два раза дальше и выше нашего чемпиона Михаила Малюги.

Габри влюблен в землю, в природу. Его мечта — обзавестись собственным хозяйством, наплодить с Фантэ побольше детишек. Гизау часто тоскует по Аддис-Абебе, видит себя за рулем столичного такси. У Гаврюши никогда не было возможности учиться, а Гизау с помощью дяди-полицейского дотянул в столице до шестого класса. Получается по эфиопской пословице «Глаз леопарда устремлен на козу, глаз козы — на лозу».

Но есть в них и общее. Это трогательная до слез, искренняя привязанность к нам, советским людям.

Почему? Постараюсь объяснить. Никогда и никто в Бахар-Даре не видел и не слышал, чтобы иностранец здоровался с зэбаньей за руку, чтобы он ел с ним за одним столом, чтобы он говорил ему «пожалуйста» и «спасибо», чтобы он помогал ему готовить школьные уроки, копать, пилить, красить, чтобы он научил его водить машину, чтобы он бесплатно лечил.

…Как-то поближе к окончанию строительства пошел слух, что нашу группу перебросят на берег Красного моря, на подготовительные работы по сооружению нефтеперерабатывающего завода в Ассабе. Габри и Гизау целый день ходили как в воду опущенные. Вечером они велели своим женам немедленно собираться в далекий путь. Когда на следующий день мы услышали их сдержанный, суровый рапорт о готовности к тысячекилометровому путешествию в неведомый знойный ассабский край, Юрий Сергеевич не выдержал и по очереди чмокнул обоих в курчавые макушки, а наши женщины всплакнули.

Не побывав здесь, трудно понять, что значит для ставшего на ноги эфиопского парня, обросшего семьей, домом, водительскими документами и гарантированной зарплатой в 100–120 долларов (а все это они приобрели к концу нашего пребывания в Бахар-Даре), отказаться от всех этих взлелеянных в мечтах благ и вдруг ехать в неизвестность из ставшего для них родным Бахар-Дара.

ПОМЕНЬШЕ ТАКОЙ ЭКЗОТИКИ

Как-то из нашего маленького «подсобного хозяйства» стали исчезать куры. Когда пропал наш веселый Тузик, мы не на шутку растерялись. Гаврюша и Гизя рассказывали, что при их приближении к гаражу в кустах слышался страшный треск и что-то огромное стремительно скатывалось вниз, в папирусное болото. Атмосфера беспокойства и мистики сгущалась. По совету Габри пригласили сторожа с соседней кофейной плантации. Звали его Айлю. Показав на свое искривленное колено и изуродованную кисть руки, он произнес кратко и категорически:

— Зэнду.

«Зэнду» — значит питон. Всем стало очень «весело».

Сторож-калека провел на нашем участке всю ночь. Наутро нас разбудили крики Гизау:

— Мистер, мадам! Зэнду, зэнду!

Кинулись к сетчатой ограде, отделяющей участок от болота. Внизу, под невысоким обрывом, в густой тине свернулся лоснящимися кольцами огромный питон, поглаживая своей ромбической головкой очередную жертву — бездомную уличную собаку.

Не знаю, как другие, а эфиопские удавы нападают на животных «хвостом вперед». Мощным ударом хвоста они ломают своей жертве хребет и, молниеносно обвив ее двумя-тремя кольцами, колесом скатываются в трясину или какую-нибудь яму — это нам разъяснили наши приятели-эфиопы попозже, а пока мы с ужасом и отвращением смотрели на мерзкого разбойника. Ни крики, ни камни не испугали гигантскую змею. Время от времени питон приподнимал голову, и, казалось, бросал на нас презрительные взгляды, и еще туже сжимал труп бедной собаки.

Айлю послал мальчишек за винтовкой. Словно поняв его намерение, змея медленно, нехотя распуталась и, раздвигая высокие стебли папируса, уползла от своей добычи. Мы вопросительно посмотрели на сторожа.

— Сейчас придет, — кратко изрек Айлю.

Ему передали винтовку. Прошло минут десять. За это время бахардарцы успели нам рассказать, что этот угрюмый человек с кофейной плантации уже не раз встречался один на один с питонами, которых еще совсем недавно здесь было очень много. Сломанные колено и кисть руки — следы этих встреч. Мы невольно прониклись глубоким уважением к Айлю, которое сменилось чувством восхищения, когда действительно из папируса выполз зэнду, решивший, видимо, рискнуть ради добычи.

Едва питон приподнял голову, раздался выстрел. Серпами, привязанными к длинным шестам, Габри, Гизау и еще несколько парней вытащили раненое чудовище наверх и потащили его на недавно сооруженную волейбольную Площадку. И даже после того, как приехавшие, как всегда с опозданием, полицейские стали дружно колотить питона палками, он еще жил и бился в конвульсиях. Только через полчаса змея затихла, свернувшись огромной буквой «С» у волейбольного столба. Техник-итальянец, прораб со стройки, с опаской подошел к зэнду и вытащил рулетку: 5 метров 40 сантиметров! Мы от всей пуши благодарили Айлю за избавление от опасного гостя. Закинув винтовку за плечо, сторож впервые улыбнулся.

ПОЙДЕМ ПО ГЛАВНОЙ УЛИЦЕ

Главную улицу Бахар-Дара мы называем в шутку улицей Горького. Как почти во всех крошечных городках, это маленький участок сквозной междугородней дороги, в данном случае исторически сложившегося пути из Центральной Эфиопии на север, в Эритрею. Зовется этот путь «Дорогой тысяч ног». Наш полугород-полудеревня особенно красочно рассказывает о себе именно здесь, на своей главной и почти единственной улице.

Итак, давайте не спеша прогуляемся по ней из конца в конец провинциального городка — от развилки двух разухабистых, кривых дорог на западной его окраине и до северной оконечности улицы-дороги на берегу Голубого Нила — путь километров в пять-шесть.

Слева, метрах в четырехстах, геодезисты-итальянцы и несколько рабочих-эфиопов оконтуривают строительную площадку. Там, почти у самого берега озера Тана, очень скоро начнется строительство больницы. Она сооружается на западногерманские марки, и врачевать в ней будут немцы из ФРГ.

Кстати, группа специалистов из Западной Германии почти целый год вела в Бахар-Даре различные обследования и в 1961 году представила императору подробную программу превращения «Ворот в озеро» в один из крупнейших городов страны. В этом проекте есть свои плюсы и минусы, последних меньше, во всяком случае на мой взгляд. Плюсы и минусы в теории… а в жизни, к сожалению, можно вывести четко и жирно пока что другой математический знак — ноль. Его приходится проставлять в таких графах, как «финансирование», «квалифицированные кадры» и во многих других. Даже первый этап программы западногерманских планировщиков — увеличить площадь Бахар-Дара до 11 кв. км, а его население До 30 тысяч человек — дело еще весьма отдаленного будущего.

…Рядом с больницей будет построено общежитие для учащихся нашей Технической школы. Пока же здесь непроходимые кустарники, жесткая, высокая, в полтора-два метра, трава. Почему участок под строительство общежития запланирован именно здесь, за четыре километра от школы, мало кому понятно, и в том числе даже авторам общегородской планировки — немцам.

Еще метров 200–300 — и с обеих сторон к дороге вплотную подступают тукули и небольшие одноэтажные домики в зелени молодых эвкалиптовых рощ. Дорога становится улицей.

Амхара называют свои жилища «бет» («бейт»), та, граи — «агдо», а мусульмане Эритреи — «хедмо». Последние — прямоугольной формы, с плоской или чуть вздыбленной крышей. Стены хедмо складываются из камней, часто на глинисто-навозном растворе, крыши — из лозы и пучков соломы, обмазанных глиной. На севере выпадает куда меньше осадков, чем здесь, поэтому плоские крыши служат вполне надежной защитой от дождевой воды. Кроме того, плоские крыши — известная дань мусульманской архитектуре. К югу от Асмары я видел селения (скопления хедмо), прилепившиеся к крутым горным склонам и очень похожие на наши кавказские аулы.

А в общем-то почти вся сельская Эфиопия, да и большинство населения мелких городишек, живет в бетах, отличающихся друг от друга размерами и в разных районах — строительными материалами. Бет в буквальном переводе означает «дом», «жилище». По существу это просто усовершенствованная хижина, круглая в основании, с конусообразной крышей. Такая архитектура кривых линий не «абстракционистская» прихоть эфиопов и многих других народов Африки. Она выработана в течение столетий. Конус — лучшая защита от тропических ливней, цилиндр — от ветров.

Диаметр основания бета — три — шесть метров; кровля — соломенная, а там, где много папируса, как, например, в Бахар-Даре, — из сушеного папируса. Остов хижины сооружается из стволов молодых эвкалиптов или другого более или менее прямоствольного дерева и вяжется лозой. Эвкалиптовый скелет заполняется мелкими ветвями, а затем обмазывается глиной, смешиваемой часто с навозом и соломой. Иногда, особенно в болотистых низинах, деревянный остов хижины основательно «выдерживают» (просушивают несколько недель) и только потом обмазывают глиной. В больших бетах основание каркаса укрепляется круговым валом из камней. Окон нет. Вход, как правило, один. Вместо двери — занавеска, шкуры или плетенный из ветвей и соломы щит. В маленьких хижинах крыша опирается на один (осевой) столб, но внутри большинства жилищ — четыре-пять опор. Нижняя часть кровли свешивается над наружной стеной, образуя карниз шириной до метра. В больших бетах этот карниз поддерживается эвкалиптовыми стволами — жилище как бы опоясывается невысокой круглой галереей. Полы — утрамбованная смесь глины, соломы, навоза и золы, а часто, как, например, в хижинах «Нового Бахар-Дара», что у моста через Голубой Нил, — просто утоптанная домочадцами да соседями земля.

Крестьянский интерьер: постели по кругу вдоль стены, связанные или сбитые из чурбанов и хвороста, а то и просто земляные возвышения с набросанными на них ветвями, соломой и шкурами, а в семьях побогаче — соломенными или ватными тюфяками и тощими одеялами. Место для трапез — земляное же возвышение, пли перевернутая вверх дном широкая корзина, или плоский камень; «стулья» — чурбаны, камни или шкуры. Есть еще закуток для одежды, если ее больше, чем на теле жильцов, хранилище для продовольствия, для посуды — кувшинов, мисок, долбленых тыкв, рогов (последние служат для хранения перца и других специй). Очаг — углубление в полу, а иногда наоборот — небольшая земляная платформа. Центр хижины обычно ничем не занят. Мелкая утварь, одежда, шкуры подвешиваются на суках или железных крюках, укрепленных на внутренней стене под самой кровлей. Во многих хижинах огорожены плетнем или тремя — пятью тонкими стволами «апартаменты» ДЛя скота и птицы. В помещичьих бетах побольше внутренних перегородок, иногда из камней, часто по окружности, от одного столба-опоры к другому. Получается внутренний круговой коридор; в таких случаях в наружной стене оставляют два-три отверстия-окна.

«Бригада» из трех-четырех мужчин сооружает хижину средних размеров за день, от рассвета до заката, а иногда еще остается время потолковать после строительных работ. Один долбит ямы для столбов каркаса тяжелым, заостренным и обитым железом шестом, другой ногами месит «цемент» — жижу из глины, навоза и крошеной соломы, третий плетет пучки, вязанки соломы для кровли.

Не трудно догадаться, что такие сооружения недолго вечны: деревянный каркас довольно быстро сгнивает и расшатывается, особенно в таких местах, как берега озера Тана, где ливневые дожди с июня по сентябрь сменяются тридцатиградусной жарой в декабре — апреле. Кроме того, наспех «склеенными» бетами с удовольствием «закусывают» термиты. Наш сосед напротив, по другую сторону «Дороги тысяч ног», за два года, например дважды полностью обновлял свое жилье.

Один бет — одна семья. Чаще всего нам встречаются деревушки в 10–15 хижин. Хуторки в пять — восемь дворов обычно ограждаются общим валом из колючего кустарника. Самые большие деревни — вдоль оживленных дорог; из такой вырос и наш Бахар-Дар. В них сегодня встречаются современные детали жилищ: дощатые двери, жестяные кровли, беленые фасады прямоугольных домиков.

…Продолжим наше путешествие по главной улице городка. В западной части Бахар-Дара живут наиболее зажиточные горожане — мелкие торговцы и преуспевающие… земледельцы. Да, да, земледельцы-горожане. Грань между городом и деревней здесь такая нечеткая, что увидеть ее нелегко. Обычные хижины редко подступают к самой улице; вдоль нее, по обе стороны, тянутся глинобитные, плохо беленые прямоугольные домики, некоторые из них покрыты гофрированной жестью. Вместо ограждений из колючего рубленого кустарника, которыми часто окружают свои хижины бедняки, здесь встречаются ограды из пористых нетесаных камней. Впрочем, большинство домиков отделено от улицы только неглубокой кюветной канавой. А вот слева — одно из трех двухэтажных строений Бахар-Дара — дом мэра города, красивого седого старика, 18 лет тому назад сменившего «профессию» священника на «профессию» главы «Ворот в озеро».

Фасады некоторых домиков украшены цветастыми листками рекламы «кока-кола», вин «Сарпе» и пива «Мелотти». Более нелепое место для рекламы этих напитков трудно себе представить, особенно на тех стенах, где между изображениями бокала пенящегося пива и пузатой бутылки «Белого Сариса» вклеен еще «для души» церковный календарь или разящий чертей Михаил Архангел.

Весь городок в эвкалиптовых рощах. Стройные деревца плотной стеноп окружают дворики, маскируя в какой-то степени нищету, запущенность многих бетов. Но эвкалипты высажены здесь не для маскировки. В первые дни пребывания в городке я часто удивлялся, почему противомоскитные оконные сетки в наших коттеджах не всегда спасают по вечерам от налетов мошкары, а многие жители Бахар-Дара с наступлением темноты как ни в чем не бывало заводят беседы и песни у дворовых очагов и костров. Оказывается, живая ограда из эвкалиптов — неодолимый «биологический заслон» против многих видов москитной твари, а также против ужасно кусающихся крупных муравьев, гунданов.

Полчища этих созданий, обладателей челюстей, по весу и размеру составляющих треть их тела, часто нападают на наши коттеджи. Мы защищались кипятком (благо у нас есть электронагреватели), специальными противонасекомными, ужасно вонючими составами, разбрызгиваемыми особыми пульверизаторами. Атаки гунданов захлебывались, но на минуту-две, не более, а затем новые отряды муравьев шагали по горам трупов и кусали нас с особым упоением, словно мстя за своих обваренных и удушенных собратьев. Нет худа без добра — битва с гунданами превращалась в своеобразные санитарные дни. Агрессивные муравьи, сумевшие пробраться в наше жилье, выгоняли из всех щелей пауков и тараканов, которых здесь великое множество, и эти «домашние насекомые» гибли под струями кипятка и брызгами антиинсектной жидкости. Но право, лучше бы все это делать без «помощи» гунданов. Во время одного из таких нашествий (они бывают у нас периодически, два раза в месяц и обязательно вечером) нашу беготню с чайниками и баллонами заметил Габри. Он мгновенно растворился в темноте и появился минут через пять с охапкой эвкалиптовых веток… Произошло чудо. Авангард проклятых муравьев, не добежав и полметра до разложенных у дверного косяка веточек, начал отступать, лезть на напиравших сзади тварей, и через 20–30 секунд бесконечная колонна гунданов потянулась прочь от нашего жилья, огибая порог широким полукругом.

НЕТ, ЭТО НЕ РИО-ДЕ-ЖАНЕЙРО

…Справа забелело длинное здание окон на пятнадцать с широкой входной верандой. Это школа-восьмилетка. Значит, мы подходим к центру Бахар-Дара.

Навстречу топает шумная, тонкоголосая стайка учеников — запыленные, босые мальчишки и девчонки. Пялят на нас веселые глазенки, провозглашают хором:

— Тынаэстылынь![12]

Учебники и тетради здорово потрепаны, так как у большинства нет портфелей или ранцев. Более аккуратные (как во всех странах мира) девочки заворачивают свое нехитрое школьное хозяйство в тарный целлофан, выпрошенный в какой-нибудь местной арабской лавчонке. Один школьник ведет за руку братишку-карапуза, единственной «одеждой» которого служит маленький нашейный оловянный крестик. На голове — тоже крест, выстриженный из курчавых волосенок.

У бахардарских детей и женщин прически самые разнообразные. Женщины народности уойто обходятся вовсе без волос на голове. Это с непривычки не очень красиво для глаза иностранца, зато гигиенично. Сверхмодная в Европе в 1961 году так называемая космическая прическа — обод из волос — украшает поколения многих эфиопских девушек и женщин уже в течение трех тысяч лет. Особенно разнообразны прически, вернее выстриги, у детей. Многие прически связаны с религиозными обрядами, многие — плоды фантазии родителей. Наименее изобретательны, как и во всех других странах, мужчины. Почти все безбородые и почти все подстрижены «под бобрик».

Многие женщины украшены татуировкой. Обычно это змейка вокруг шеи, реже — крестик на лбу. У некоторых детишек болтаются на шее крошечные амулеты и талисманы против «буда» — «злого глаза». Точнее, «буда» — это разновидность «дьявола», прикидывающегося днем человеком, а по ночам становящегося гиеной. Так древнейшее христианство уживается «на одной шее» с еще более древним язычеством. Довольно равнодушны к крестикам и амулетам еще редкие бахардарские рабочие несладкий жизненный опыт их мало способствует сближению как с богом, так и с традициями ушедших поколении.

Я смотрю на смуглое голенькое тельце крошечного эфиопского гражданина, и в голове возникают неожиданные ассоциации: а ведь в Москве сейчас снег, мои земляки расхватывают последние елочки, делают последние, всегда самые необходимые, закупки к новогодним столам! А здесь жара 30 градусов, рои белых и желтых бабочек; трава поблекла, побежденная зноем. И пыль, пыль, пыль, красная пыль на всем. Тропическое солнце с десяти утра и до четырех часов пополудни вонзает свои лучи прямо в темячко. Конец декабря — начало января — рождение «бага» — по-настоящему сухого сезона, эфиопского лета, — увертюра к самому знойному месяцу на северо-западе Эфиопии — марту. Но ночи довольно прохладные (высота-то над уровнем моря 1800–2000 метров!), нужно укрываться верблюжьим одеялом.

…Вот и школа. Парт не хватает. Младшеклассники сидят прямо на полу. Многие детишки в одинаковых, коричневых или синих, платьицах и штанишках — подарок императора во время его посещения Бахар-Дара. Учитель прохаживается по классу и «воспитывает» хворостинкой непослушных и невнимательных. Пропустившим занятия без уважительных причин полагается наказание — несколько палочных ударов. Это не очень больно (наказание обычно носит чисто символический характер), но очень стыдно, особенно для переростков. Наш Гизя в таких случаях всегда просит у Юрия Сергеевича бумагу-справку для директора школы.

Сразу же за школой — большое летное поле аэродрома. Школьники отлично знают расписание рейсов редких самолетов. Мощные ветровые потоки от включенных винтов пригибают за хвостовым оперением готового к старту самолета жесткую траву, поднимают в воздух обрывки тары, разноцветные багажные ярлыки — это самый волнующий момент для детворы.

Впрочем, для любителей острых «ветровых» ощущении январь и февраль — самые подходящие месяцы. В это время часто бывают сильные ветры, иногда смерчи. Они задирают шаммы на головы бахардарцев, мгновенно преращая их в этакие «красно-снежные бабы». Над школьной строительной площадкой на 100-метровую высоту взлетают листы изоляционной крафт-бумаги.

Гизау рассказывал любопытный случай. Неожиданный смерч вырвал из рук местного помещика-ростовщика папку и понес в сторону озера. Над водой, метрах в пятидесяти от берега, папка раскрылась, и во все стороны полетели белые бумажки-голуби. Старика Гобсека хватила кондрашка: эти «листовки» были долговыми обязательствами на сумму 5000 долларов — деньги в сиих местах умопомрачительные!

…Почти напротив школы, в небольшом парке, расположена уютная гостиница. За ней круто убегают вниз к каменистому берегу озера, цветочные газоны и подстриженные кусты роз. В парке кроме отеля — облупленное здание почты. Сюда часто наведываются наши филателисты.

Вчера директор гостиницы разрешил нам срубить большую ветку туи, она будет нашей «елкой» на новогоднем торжестве. Рождественские игрушки можно достать только в Аддис-Абебе или Асмаре, а поскольку под Новый год туда никто не выезжал, пришлось украшать нашу тую яркими коробками из-под сигарет, фольгой и ватой. Для эрзац-елки и эрзац-игрушки!

…В центре городка рот не закрывается в ответах на приветствия. Нас уже хорошо знают, каждый третий встречный — знакомый, каждый второй — приятель. Улыбки, рукопожатия, поклоны. По обеим сторонам главной улицы — арабские лавчонки, набитые всякой всячиной, начиная от мешков с сероватой солью и кончая полупроводниковыми транзисторами. Больше всего лежалой мануфактуры. Лавчонки обычно пусты, лишь по субботам, в базарные дни, здесь толпятся окрестные крестьяне. Торговцы приветливо зазывают в свои убогие заведения. В первое время нас очень смущала их жестикуляция. Жест «иди сюда» выполняется эфиопами весьма оригинально, как-то наоборот тому, что кажется нам естественным, — рука и кисть руки движутся таким образом, словно приглашающий отталкивает от себя приглашаемого.

…На небольшой площади перед церковью св. Георгия — дровяной рынок. Женщины-хворостоносы продают здесь свой товар. Тут же можно купить древесный уголь или грубо сколоченную, нетесаную кровать. Церковь, спрятанная от площадной пыли зеленой ширмой тополей и огромных акаций, — тот же бет, но больших размеров. Высота ее — метров семь, диаметр основания — метров двенадцать. Соломенную крышу-конус венчает посеребренный орнаментированный крест.

Церковь, площадь и соседствующие лавчонки и есть самый центр Бахар-Дара. Здесь топчется по вечерам молодежь, здесь ловкие пройдохи перехватывают на заре дальних крестьян, которые оставляют им за бесценок свои нехитрые деревенские товары, так и не дойдя до рынка.

Пройдем еще метров двести. Бар «Глория» — самый большой и оживленный в Бахар-Даре. На утрамбованном глиняном полу — несколько грубых столов, тяжелые табуреты; за стойкой — горка со всяческим спиртным, шоколад, сардины. За красной внутренней занавеской — ход на кухню и в «номера». В «Глории» с наступлением темноты начинает ползти лента магнитофона. Если через разноцветную пластмассовую полосатую дверь-занавеску слышны амхарские мелодии, значит, в баре большинство столиков занято эфиопами, если надрывается Элвис Престли или слышится мелодичная «Марина», — значит, в харчевне «заправляется» компания «отходников»-итальянцев.

МЕСТНОЕ ТОРЖИЩЕ

Сразу же за «Глорией» — развилка. Главная улица, превратившись снова в обычную проселочную дорогу, круто сворачивает на север, идет к нашей стройплощадке, текстильной фабрике, Голубому Нилу, а вправо уходит дорога к местному рынку. Он скрыт от «Глории» небольшой эвкалиптовой рощей.

У развилки — котлованы для строящейся бензоколонки, за ними на шестах — фанерный щит «Пейте вино Маканисса», а за «Маканиссой» — довольно просторный Двор, огражденный каменным полуметровым забором. Это «промышленный очаг» старого Бахар-Дара — кустарные мукомольни и маслобойня грека Герасимоса. Розовощекий, крепкий для своих 60 лет, Герасимос с подслеповатой своей супругой выпекает для местной гостиницы и иностранцев вкусные, но дорогие булочки, сотню — полторы в день. Однако булочки — побочное занятие добродушного грека. Герасимос торгует вином, растительным маслом, мукой. Его доморощенное производство обслуживает более трети местных жителей. Большинство горожан обходится без услуг Герасимоса и торговцев-арабов; в их лавках покупают только соль, реже сахар. Кое-что из продовольствия жители приобретают на местном рынке, а многое получают со своих приусадебных участков. Сельскохозяйственные продукты жители сами консервируют: солят, коптят, сушат и маринуют. Самообеспечение, натуральное хозяйство — одна из крепчайших нитей, связывающих бахардарцев с деревенской жизнью.



Город Бахар-Дар и его окрестности.

Объекты на плане города:

1. Больница; 2. Общежитие студентов Политехнического колледжа (Технической школы); 3. Гостиница: 4. школа-восьмилетка; 5. Церковь св. Георгия: 6. Филиал госбанка. 7. Рынок; 8. Резиденция губернатора; 9. Здание административных учреждений; 10. Политехнический колледж (Техническая школа); 11. Жилые дома эфиопских и советских преподавателей; 12. Гидрометеостанция; 13. Плантация (кофе, овощи, цитрусовые, папайя); 14. Мотель, 15. Текстильная фабрика.


…Суббота — базарный день. Сотни крестьян из окрестных деревень с утра стекаются к большой рыночной площади, окруженной с трех сторон складами, лавчонками и харчевнями, а с четвертой — эвкалиптовой рощей. Покупатели и продавцы побогаче шествуют верхом на мулах, а большинство — на своих двоих. Почти все товары несут женщины. Ноша мужчины — только шкуры, нанизанные на палку, если их много, реже — рыба, тоже на палке. Ну и мужчины, конечно, гонят на продажу овец и коз. К 10–11 часам утра бахардарский рынок до краев заполняется пестрой, гудящей толпой. Как и в Аддис-Абебе, покупателей явно меньше, чем продавцов. Основные товары — зерно, семена, скот, куры, яйца, горох, лимоны, перец, кувшины, шкуры, рыба, мед.

Почти все рыночные дороги и тропинки проходят мимо ворот универсала Герасимоса. Мы часто наблюдаем конкуренцию частника-грека с государством — страничка из учебника политэкономии, раскрытая в жизни. Трое работников Герасимоса тянут груженых ослов, а заодно и их хозяев к калитке греческого «пищевого концерна», а маленький вертлявый паренек — в сторону государственных заготовительных складов. В воздухе повисает, к радости многочисленных зевак, звонкая эфиопская брань. Владельцы навьюченных животных беспомощно переводят взгляд с государственного заготовителя на трех представителей частного капитала, и даже равнодушные к вопросам политэкономии ослы начинают нервно трясти головами. Обычно побеждает грек — его перехватчики проворнее и нахальнее, а главное, могут маневрировать ценами, чего паренек из государственных складов делать не может. Его страстные призывы сдавать содержимое небольших вьюков государству, а не «феранджи»[13] мгновенно теряют силу, как только трое пекарских молодцов после заявления о том, что их хозяин — тоже добрый христианин, поднимают закупочную цену на несколько центов.

Такие баталии бывают только у немногих оптовиков Товар же большинства продавцов представляет собой довольно жалкое зрелище: иногда семейство в три-четыре человека несет на продажу десяток яиц или полузадохшуюся курицу.

Николай Иванович Вавилов, возглавлявший в 1927 году научную экспедицию в Эфиопию, так описывал виденные им непосредственные рыночные отношения: «Кристаллическая соль служит обменной валютой для крупных операций, сушеный красный перец, вызывающий невероятное чихание, идет в качестве мелкой монеты. Покупая образцы зерна, расплачиваемся горстью красного перца. Стоимость мула — 20–30 кусков кристаллической соли». Все это живет и в сегодняшней Эфиопии, правда в глухих местах. Впрочем, и на бахардарском рынке мы часто наблюдаем обменные сделки: товар — товар. В деревушке, расположенной в 25 км к северу от Бахар-Дара, в качестве денег предпочитают все ту же соль, амоле, а в горах, недалеко от истоков Малого Аббая, крестьяне некоторых деревень признают только металлические талеры Марии-Терезии, официально отмененные еще в 1945 году. Симпатичные бумажные эфиопские доллары не внушают им доверия. Не помогает и изображение монарха на зелененьких ассигнациях.

Выражение «Деньги не пахнут» в своем прямом смысле в Эфиопии не совсем годится. Деньги (разумеется, бумажные) здесь пахнут. Они источают целый букет запахов, из которых самый сильный — запах крепчайшего перца. Особенно «благоухают» засаленные однодолларовые бумажки. По силе аромата можно, не глядя, определить нарицательную стоимость ассигнации: чем ниже она, тем явственнее запах перца и крестьянского пота — простой люд редко держит в руках деньги достоинством более одного доллара. Рассказывают о нищенке, хозяйке дырявого шалаша, желтеющего неподалеку от строящейся текстильной фабрики. Император заметил старуху после церемонии открытия моста через Голубой Нил и приказал своему генерал-адъютанту передать ей стодолларовую бумажку. На нищенку это не произвело никакого впечатления, и она попросила у генерала в придачу к красивой картинке сантим (так здесь называют самую мелкую, одноцентовую монету). Спустя некоторое время о ста долларах пронюхал какой-то заезжий делец и обменял их на… две горсти гороха.

На нашем рынке выручка в 20–30 центов считается хорошей, в 50 — редкостной, а в четыре «сумуни»[14] — сказочной. Самые ходовые монеты — достоинством в 5 и 10 центов. Меди отдается предпочтение даже при крупных сделках, например при купле-продаже коровы или мула.

К пяти часам вечера рынок пустеет. Только рои насытившихся мух и стелящееся по примятой траве пыльное облачко напоминают о недавнем торжище.

ВОТ МЫ И ПРОШЛИ ПО ВСЕМУ ГОРОДУ

Итак, рынок позади. Пойдем дальше. Поворот. Тут всегда почему-то приключаются маленькие происшествия. Как-то, например, с мула полетел кувшин с медом. Заплаканная женщина собирала черепками смешанное с пылью лакомство, а ее подвыпивший супруг весело хохотал, словно давно ждал этого события, и, усевшись у кювета, приглашал всех прохожих на трапезу.

Недавно на этом злополучном повороте один наш товарищ из Аддис-Абебы слегка «контузил» «газиком» осла, явно презиравшего несложные бахардарские правила уличного движения. К нам на участок явился хозяин недисциплинированного животного — высокий старик с бородкой клинышком, запеленатый по уши в шамму, в белых марлевых штанах и резиновых сапогах. Явился с полицейским, одетым не менее живописно: берет, шинель ядовитого зеленого цвета и ярко-желтые сандалии на босу ногу. Старик начал требовать платы за осла, хотя последний отделался легким испугом.

Конфликт разрешил Габри: сунул приглянувшуюся вымогателю коробку из-под сухого молока и пообещал сломать ослу ноги взаправду, если старик еще раз появится у ворот нашего участка. Сержант-полицейский засмеялся, помог старику взгромоздиться на совершенно здорового осла и на прощание крепко дернул за хвост виновника только что улаженного конфликта. Габри резюмировал инцидент словами:

— Стары ислям, плёха. Мэтрэбия![15]

…Почти напротив нашей школьной строительной площадки — небольшое желтое здание окружного суда и но такое же здание городской мэрии. Здесь всегда толпится крестьянский люд. Самые терпеливые просители и истцы располагаются в тени большого дерева, располагаются надолго, с походными циновками и запасами съестного.

А прямо напротив уже закрепленных опор первого этажа учебного корпуса школы, на самом берегу озера возвышается металлическая башня водопроводной станции. Это самое высокое сооружение в Бахар-Даре. Вода забирается из Таны и подвергается тщательной химической, механической и биологической очистке. Питьевая вода подается на строительство текстильной фабрики, в наши коттеджи и в две уличные колонки в центре города. У колонок всегда длинные очереди женщин и детей с тяжеленными глиняными заплечными кувшинами и долблеными тыквами. Я ни разу не видел ведра. Кому некогда, чихает на биологическую и прочую очистку, на «водопроводную цивилизацию» и берет воду прямо из озера — так, как делали тысячи лет их предки.

Водокачка расположена у «Бухты фиговых деревьев» — части Бахардарского, самого южного, залива озера. Бухта так называется потому, что на ее берегах сохранились три гигантских фиговых дерева. Их тяжелые широченные кроны свешиваются к самой воде. Под покровом больших мясистых листьев можно укрыться от самого сильного дождя. Недаром же наши прародители избрали в качестве первой одежды именно такие листочки. Плоды этого дерева — любимое лакомство обезьян, птиц, африканских белок и… рыбы. Когда переспелые плоды шлепаются в воду, их немедленно хватает разная рыба, в том числе огромные серые и черные сомы, в общем-то, как известно, не отличающиеся вегетарианскими наклонностями.

«Бухта фиговых деревьев» — бахардарская «прачечная». Белье стирается часто и очень тщательно. Рабочие с нашей стройки занимаются этим в обеденный перерыв, так как после окончания рабочего дня городок очень быстро погружается в кромешную тьму. Самые грандиозные стирки бывают накануне больших праздников — почти все женское население городка устраивается на прибрежных камнях со своим нехитрым бельевым имуществом. Для просушки белье растягивают на колышках, вешают на кусты или расстилают прямо на камнях — кажется, что случилось чудо и берег покрылся снегом.

Бухта — это и народная баня. Часто стирка совмещается с купанием. Простота нравов необычайная. Наверное, это от хорошего первобытного целомудрия. Вчера наши инженеры Рогачев и Астаховский сидели на берегу бухты с удочками метрах в трех друг от друга. Этого расстояния оказалось достаточно, чтобы между ними появились три грации, которые, раздевшись, начали плескаться между подрагивающими поплавками.

На берегу озера часто появляется Александр Иванович Беляев, попросту Саша, — архитектор, автор проекта Технической школы, только что пополнивший дружные ряды советских строителей. В свободное время он весь во власти своей страсти — живописи и цветной фотографии. Прямо с работы, минуя коттеджи, мчится с подрамником и красками на берег Таны. Почти все его пейзажи освещены красными закатами, ибо только во время оных удается выкроить 30–40 минут для повседневных этюдов. Саша пишет и портреты. Особенно охотно ему позируют мальчишки, хотя результаты Сашиной работы им не очень нравятся (они не знают, что в живописи Александр Иванович немножко импрессионист). Если руки у архитектора не заняты кистями, тогда в них появляется фотокамера. Одна беда: уж очень он увлекается выбором «точки». Это увлечение тянет Сашу на башню водокачки, под быки нильского моста, на рискованное балансирование по камням у речных порогов…

Однажды он потащил меня к развалинам мрачного каменного дома на пустынном берегу озера. Местные жители называют его «домом чертей», что, по-моему, близко к истине. К дому ведет узкая скользкая тропинка по кромке папирусного болота. Потом почти полчаса мы с архитектором продираемся через колючие кустарники на вершину холма, оказывается, только для того, чтобы услышать спокойный Сашин голос:

— Не пойдет! Не та точка. Пошли обратно.

Обратно идем другой тропой. Заблудились и очутились в… тюремном дворе. Заключенные с любопытством разглядывают наши поцарапанные руки и физиономии, а охранник-полицейский долго и заразительно смеется увидев среди своих подопечных такое «пополнение». Нам не до смеха. Но все кончается благополучно — задними дворами выбираемся к церкви св. Георгия, а потом и на главную улицу. Церковь расположена на полпути между полицейским участком и тюрьмой; заключенных проводят мимо нее, очевидно для того, чтобы они могли постепенно очиститься от бремени грехов своих.

…У северной оконечности «Бухты фиговых деревьев» находится гидрометеостанция, где работают пять — семь эфиопских парней. Живут ребята в больших палатках со специальной защитой против тропических сюрпризов: змей, пауков, москитов и прочей гадости. Эта станция — основной пункт по изучению режима верхнего течения Голубого Нила и озера Тана. В распоряжении группы имеется американский вертолет, на котором совершаются ежедневные рекогносцировочные облеты долины Нила до самого водопада Тис-Аббай и береговой полосы южной части озера.

За гидрометеостанцией — единственная в районе плантация, созданная на основе более или менее современной агротехники. Площадь ее — гектара два. В сухое время года посевы орошаются водой, бегущей по цементному лотку параллельно берегу озера. На этом маленьком участке можно воочию убедиться в одном из чудес Эфиопии — сосуществовании рядом культур из разных материков и с разных широт. На плантации прекрасно уживаются кофе и томаты, ананасы и капуста, картофель и бананы, лук и апельсины, свекла и папайя.

Высота папайи, или, как ее еще называют, дынного дерева, метра четыре — шесть, крона больших листьев находится в 2,5–3 метрах от земли, а у основания широкой кроны вызревает пять — десять плодов, по размеру и вкусу напоминающих наши дыни. Плоды папайи, разрезанные на кусочки, политые соком мелких местных лимонов ломи, и подслащенные сахаром, — чудесное блюдо. Но папайя не только «дерево-буфетчик», но и «дерево-лекарь». Получаемый из него фермент папаин способствует пищеварению и вызывает быстрый рост живой ткани, что очень важно, в частности, при лечении ранений. Фермент дынного дерева излечивает гастриты, язву желудка; помогает при ожогах, отравлениях, спасает от укусов ядовитых пауков. Папаин — желанный гость и в косметических кабинетах: укрепляет волосы, удаляет веснушки. В общем, слава дынному дереву!

…Вот мы и прошли по всему городу, хотя и здорово «оторвались» от главной улицы, вернее, от ее продолжения— дороги к мосту через Голубой Нил и к текстильной фабрике. Вернемся. Справа, за деревьями, поблескивают крыши почти готовых фабричных цехов, а если пройти тропинкой чуть влево, то выйдешь к каменной гряде, за ней и будет мост через Нил. До него еще с полкилометра, но уже отсюда явственно слышен шум великой реки.

АББАЙ
Бахар-Дар — Дебекам — Тис-Аббай _____

ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ

Голубой Нил. Так называется эта река в Судане, да и то в самом нижнем течении. Эфиопы называют ее Аббай, что в переводе означает «отец», «батюшка», «кормилец». Аббай — слово амхарское, но его приняли и галла, и мелкие племена, живущие там, где река пересекает границу с Суданом.

Наш коллега, ладный веселый парень из Саратова Алексей Мороз, как-то заметил по этому поводу:

Не думал я, братцы, что с Волги-матушки попаду на Нил-батюшку!

…В сезон больших дождей Аббай каждую секунду забирает у озера Тана более 200 кубометров воды, получая здесь свой исходный рацион. В этом смысле правы те географы, путешественники и туристы, которые называют истоком Голубого Нила озеро Тана.

Но истинное начало Аббая не озеро. Посмотрите на карту: покидая Тану, река огибает мощный горный массив Чоке, стягивая его огромной, раскрытой к северо-западу подковообразной излучиной. Так вот почти в самом центре этой гигантской подковы, на северных склонах гор Чоке, и находится первородина Голубого Нила. Местное население называет часть реки от склонов гор оке и до озера Тана Гильгель-Аббаем, а европейцы — Малым Аббаем.

Тысячи лет Гильгель-Аббай несет с гор и приозерного плато нескончаемые тонны ила и песка — на карте Дорого масштаба на южном берегу Таны можно сразу заметить длинный, далеко уходящий в голубую заливку озера отросток — это наносная дельта Малого Аббая.

Жаль, что нам не удалось побывать там. Местные жители рассказывали о дикой красоте устья Гильгель-Аббая. Там, в густых зарослях бамбука и папируса, бродят бегемоты и дикие кабаны, осторожно ступают по громадным кувшинкам белорозовые фламинго. Нигде амхара и коренные жители берегов Таны, уойто, не видели таких огромных удавов, как в дебрях дельты Малого Аббая.

Много тысяч лет тому назад потоки лавы и раскаленные камни закупорили колоссальную сердцеобразную впадину, и воды Гильгель-Аббая заполнили ее до краев. Так родилось озеро Тана. В самой южной его части вода сумела вырваться наружу — пороги в этом месте и называются истоками Голубого Нила.

Для меня, как, впрочем, и для многих других, самым веским доказательством того, что Голубой Нил есть продолжение Малого Аббая, послужила такая не раз виденная с самолета картина: в марте — апреле, когда вода в озере достигает своей идеальной прозрачности, на его поверхности отчетливо проступает желто-салатовая замутненная полоса от устья Малого Аббая и до выходных порогов Голубого Нила, белесые зигзаги которых ясно видны с самолета. Это вырисовывается в озере след древнего русла реки.

…К истоку Гильгель-Аббая можно добраться только на мулах или пешком. Исходная база — деревушка Дебекам, расположенная на пересечении реки с дорогой Бахар-Дар — Дебра-Маркос. Чем дальше на юг, тем больше небольших порогов и перекатов. Малый Аббай то расширяется до 100–150 метров, расплетаясь в мелкие ручейки-косички, бегущие между осушенными каменистыми россыпями, то сужается метров до семи — десяти, когда ручейки-косички вновь сплетаются в одну толстую тугую «косу». На мелких местах, у водопоев, отмеченных коровьими следами, тропинка перебегает с берега на берег. Все уже река, все круче тропа, все свежее воздух.

Высоко в горах Чоке, на болотце, стоит на мостках хижина, обмазанная глиной и крытая соломой. В этом месте много ключей. Один из них, видимо самый активный, находится под хижиной. Это и есть истинное начало Голубого Нила.

ПОСЛАНИЕ В БУТЫЛКЕ

Мы сидим на добротном железобетонном мосту, перекинутом через Голубой Нил в полутора километрах ниже выходных порогов. В утренние часы их шум не может заглушить даже бурлящая между мостовыми быками вода. Внизу, на мелководье, покачиваются мохнатые водоросли В осоке застрял кусок подгнившего красного дерева. Маленькие островки — груды осушенных камней, между которыми краснеют крохотные кусочки влажной земли с сочным молодым ивняком. На островках поближе к берегу — небольшие лужицы, затянутые зеленой тиной. Под фермами моста, в бетонных пазах, живут голуби, точно такие же, как и в Москве. Они уже привыкли к шуму проезжающих по мосту машин, к мерному шарканью тысяч коровьих ног, но никак не могут привыкнуть к нашим рыболовным упражнениям. Стоит резко взмахнуть удилищем, и из-под моста вылетают, часто цепляясь крылом за леску, десятки голубей.

Аббай скоро достигнет своего наименьшего уровня, но сейчас, в конце февраля, — это величественная, неповторимая по своей красоте и разнообразию река. Мне особенно нравится сочетание поголубевшей воды с ярко-желтой, выжженной солнцем прибрежной луговой травой на левом берегу. Даже сейчас, в сухое время года (февраль и март — самые жаркие месяцы в этой части страны), уровень воды в Аббае непрестанно меняется в зависимости от направления ветра и суточных колебаний воды в озере Тана. Это заметно по свежей влажной полосе на мостовых быках. Часто бывает так: уйдешь утром на какой-нибудь островок посуху, а к полудню приходится возвращаться, сняв обувь и засучив штаны до колен.

…Мы сидим на мосту, свесив ноги над пенящейся водой. В половодье вода подступает почти вплотную к мостовым пролетам, а сейчас до нее метров семь-восемь.

Это первый современный мост через Голубой Нил в Эфиопии. Второй сооружен совсем недавно на дороге, соединяющей Аддис-Абебу с Дебра-Маркосом. Длина бахардарского моста с подходами — почти 300 метров, ширина около 10. Здесь свободно разъезжаются огромные красно-желтые американские самосвалы, принадлежащие израильской дорожной строительной компании, да еще остается достаточно места для прохода медлительного многоголового стада коров. Значение моста огромно. Он стал важным звеном автомобильной дороги, соединяющей эфиопскую столицу с Гондаром и Эритреей.

Я смотрю на катящуюся массу воды и мысленно прослеживаю ее путь отсюда, от истока, и до бесконечно далекого Средиземного моря. Может быть, вот эта спичка, брошенная в зеленовато-голубоватую воду моим соседом-рыбаком Германом, доплывет до набережной Каира? Молодой ленинградский инженер Герман Эдуардович Аккерман, приехавший на стройку последним, и я — заядлые рыбаки и не по-взрослому восторженные фантазеры.

Голубой Нил — сплошная экзотика и романтика. После первого посещения каменистых нильских берегов и принильских джунглей кажется, что природа нарочно перемешала там все живое и окаменевшее, создала для человека невообразимые трудности, словно пряча от него великую реку. И только позже, не сразу начинаешь видеть и чувствовать удивительные, гениально «продуманные» взаимосвязи между всеми и всем, что наполняет долину Аббая. Недаром в одной чудесной эфиопской сказке говорится, что «в природе больше мудрости, чем в любом городском судье». Позже нам пришлось неоднократно в этом убедиться (речь идет, разумеется, не о судьях). Я отвлекаюсь? Хорошо, вернемся к брошенной в воду спичке.

Спички и окурки, а иногда и вырванные «с мясом» поплавки, уносимые от наших удилищ вниз по течению, как-то натолкнули нас на мысль отправить по нильским волнам бутылку со следующей запиской: «Дорогие товарищи из Асуана! Этот сосуд начал свой путь в истоках Голубого Нила, где мы строим Техническую школу в знак дружбы, уважения и бескорыстной помощи эфиопскому народу. Может быть, случится чудо и наша пол-литра благополучно доплывет до Асуана. Горячий привет и наилучшие пожелания огромному коллективу строителей Асуанской плотины от маленькой группы советских специалистов в Бахар-Даре».

Бутылка была торжественно брошена в воду 10 октября 1962 года в каньоне в половодье ниже водопада Тис-Аббай. С тех пор утекло много воды. Надо думать, не доплыла наша «Столичная» до Асуана, иначе бы мы непременно узнали об этом. А может быть, она проскочила незамеченной и сейчас волны Средиземного моря раскачивают наш романтический сосуд? А может быть, бутылку с посланием тщетно пытается переварить неприветливый нильский крокодил, принявший ее за необыкновенную рыбину? А может быть, ее подобрал крестьянин-эфиоп обрадовавшийся столь неожиданному дару Аббая, который можно отлично использовать для хранения растительного масла? А может быть… Словом, мы с Германом любим пофантазировать.

В КАНЬОНЕ

До сооружения моста у истоков Аббая эфиопы переправлялись через реку вброд. В сухое время года сделать это сравнительно просто, а вот в половодье переправы через Аббай возможны только в самых узких местах каньона. Страшно утомительное это дело: долго, иногда несколько часов, спускаться по узкой тропе в жаркую душную пропасть и еще дольше взбираться вверх по противоположному склону. Мы испытали это удовольствие раза два-три, отправляясь к водопаду Тис-Аббай.

…В полутора километрах ниже Тпс-Аббая левый берег реки раза в четыре выше правого. На его гребне заросли пяти — десятиметровой акации кажутся небольшими кустиками. Левый берег в сущности крутая гора высотой в полкилометра. Сейчас склоны ее покрыты густым зеленым ковром, а в сухое время года, когда многие деревья и кустарники сбрасывают листву, гора обнажается, становится похожей на огромного полинявшего ежа, только вместо игл торчат на ее склонах оголенные кривоватые деревья. По этой горе нам предстоит взобраться, чтобы увидеть Тис-Аббай «в фас», во всей его мощи и красоте. Но сначала спуск к переправе через реку.

Наш верный «козел» останавливается, стиснутый густыми, колючими зарослями и упершись передними колесами в огромный нарост лавы. Дальше ехать нельзя. Тут же, от небольшого, вылепленного из красной глины термитника, начинается тропа вниз, к Аббаю.

Нигде, кроме как в приречных галерейных лесах, не услышишь таких многоголосых птичьих концертов. Тысячи исполнителей и тысячи мелодий и речетативов: не пуганные, зовущие, предупредительные, насмешливые, вопросительные, угрожающие и многие другие, не поддающиеся дешифровке. Совсем рядом прыгают мартышки — они любят дежурить на тропе в надежде, что проходящий крестьянин обронит что-нибудь съедобное или из мешков, навьюченных на осла, просыпется зерно.

До чего же это здорово, что жизнь ухитряется каждый день одаривать нас новыми ощущениями! Справа по скалистому уступу бежит целое стадо темно-рыжих павианов зынджеро. Мы называем их яшками, наверное просто потому, что среди мужчин нашей маленькой колонии нет ни одного Якова. В кустах очень близко замерла газель, мидаква, тоже рыжая. Хорошо! Под диким лимонным деревом смешались запахи больших красных цветов и обезьяннего навоза. И это неплохо! В камнях и между лианами пауки в пол-ладони. Хорошо! А вот на тропинке просыпал свои длинные перламутровые иглы африканский еж, дикобраз. Хорошо!

Идем не спеша, экономим силы на подъем. Чем ближе к реке, тем меньше птичьих трелей. Может быть, их заглушает нарастающий шум клокочущей в узком каменном русле реки? Все плотнее сгущается жаркий влажный воздух. На крутых склонах свисают корни деревьев и бородатые лишайники; густые заросли папоротников время от времени колышутся, потревоженные каким-то живым существом. Часто тропинку перегораживают толстые, слегка подрагивающие лианы, словно лес приглашает путников поиграть в скакалочки. Тропинка превращается в мокрую, скользкую зеленую щель. Наконец она совершенно исчезает.

Внизу среди серых каменных глыб грохочет Аббай, но до него еще метров пятьдесят почти отвесного спуска, я до сих пор не понимаю, как здесь проходят навьюченные ослы и мулы. По влажным, поросшим мхом камням, цепляясь за корневища деревьев и лианы, спускаемся к реке. Я убежден, что участники этих походов со спокойной совестью могут носить альпинистские значки, Даже наш инженер-электрик Миша Малюга, невозмутимый и неторопливый бакинец, отправившийся в путешествие в ослепительно сверкающих лакировках. Он чаще Других застревал на крутом склоне ущелья, а сейчас, тяжело отдуваясь, разглядывает свою обувь: вместо лакировок на ногах — два глиняных шара, в которые вмазаны мокрые до колен брюки.

Грохот бешено несущейся воды — канонадный. Мы дне Аббая. Да, да, на дне. Сейчас река немного «ужалась», но в самую высокую воду над каменной площадкой, на которой мы стоим, отжимая намокшую после акробатического спуска одежду, проносится пятиметровая толща воды. Колебания уровня воды выше водопада Тис-Аббай не очень заметны. Здесь же, в узком каменном ущелье, амплитуда этих колебаний подскакивает и опускается на 25–30 метров! Вот сейчас три бревна, переброшенных через беснующийся поток (это и есть наша переправа), повисли почти над самой водой, до них долетают брызги, а когда мы были здесь в мае, эти бревна чернели в солнечном голубом небе на высоте пятиэтажного дома.

По обеим сторонам вздымаются гранитные и базальтовые скалы. При достаточном воображении можно угадать в их серо-коричневых линиях человека-великана, лошадь, тяжелую морду склонившегося к воде бегемота — все, что угодно. В крепчайшем отполированном камне донные водовороты высверлили глубокие воронки и яйцевидные впадины. Ноздреватая каменная площадка, на которой мы стоим, напоминает гигантский кусок черствого сыра, если можно себе представить сыр серого цвета с ультрамариновыми и красными прожилками. Среди камней на тонких иловых отложениях цветут редкие кустарники и пучки высоких трав. Велика тяга к жизни! Но этим растениям суждено прожить несколько месяцев — в следующее половодье они помчатся вниз по реке, вырванные с корнем бушующей водной лавиной.

…По противоположному склону спускается группа крестьян — мужчины и женщины. Мы ждем, когда они переправятся на наш берег, чтобы начать подъем к Тис-Аббаю. После короткого совещания мужчины забирают у своих подруг грузы и, ловко балансируя, пробегают пять-шесть метров по бревнам над бурлящей водой. Женщины переправляются по-другому: достав из-за пазухи нательные крестики, несколько раз прикладываются к ним губами, а потом, став на четвереньки, переползают по жуткому «мосту» на наш берег. Смешного в этом мало: у некоторых женщин за спинами привязаны малыши. Матери не могут рисковать.

Метрах в двухстах выше этой переправы находятся развалины моста Тис-Уха-Дылдый. Из восьми арок осталась одна. Мост был сильно разрушен в последнюю войну. Одиноко возвышается в ложе каньона как памятник мастерам-строителям начала XVII века уцелевшая арка, опушенная сверху кустами и травами-однолетками. Черные и фиолетовые камни скреплены светло-серым цементом необычайной крепости. Мои товарищи, инженеры-строители, с большим трудом отколупали кусочки цемента, чтобы по возвращении в Москву в лабораторных условиях узнать состав этого удивительного строительного материала.

«ТОТО» ВМЕСТО РЫБЫ

…Хорошо видно, как в осоке вьется уж. А может быть, и не уж, а что-нибудь похуже? Вспоминаю свое недавнее знакомство с водяной мельницей-шалашом на Малом Аббае. Позже Габри рассказал мне, что во временно покинутых мельницах поселяются змеи: их привлекают там мыши-полевки, которые в свою очередь перебираются на мельницы за остатками рассыпанного зерна. Все это в изложении нашего милого Гаврюхи звучало кратко и недвусмысленно:

— Зэнду плёха. Мыша пришел — мыша кушал. Мистер пришел — мистер кушал.

Габри называет всех змей зэнду, будь то действительно удав или страшная крошечная серо-зеленая «минутка», не желая, видимо, затруднять нас зоологическими подробностями. Впрочем, возможно, на мельницах поселяются именно зэнду. Это мало меняет дело.

…Клев сегодня отвратительный. Мне еще повезло — крючки целы, а вот Герман меняет уже третий: пористые камни в реке «засасывают» их безвозвратно.

К нам подходит девочка лет семи-восьми. На острых плечиках болтается латаное цветастое платьице. На груди — большой оловянный крест-самоделка. Она внимательно наблюдает за нашими манипуляциями с насадкой и наконец, чуть осмелев, спрашивает:

— Нет рыбы, мистер?

— Нет.

— Лови с берега — там хорошо.

Нашу беседу-жестикуляцию прерывает сторож моста, сморщенный бойкий старичок. Он что-то говорит девчушке и она, смеясь, убегает.

Сейчас десять часов утра, но солнце уже в зените. Жара. А на старике — порыжевшая потрепанная шинель, а поверх нее накинута еще шамма. Сторож любит беседовать с нами, особенно часто расспрашивает о Москве. Be время итало-эфиопской войны он партизанил в горах Семиена, потом служил в эфиопской дивизии, расквартированной в Асмаре. О Москве и России впервые узнал во время войны с итальянскими фашистами, а позже, подробнее, — от брата, механика из Асмары. Объясняемся мы с ним на смеси амхарского и итальянского языков, вернее слов.

Сегодня у старика деловое настроение. Недавно мы подарили ему рабочий комбинезон, и сейчас сторож хочет отблагодарить нас — предлагает «тото», маленькую серебристую мартышку. Зверек, привязанный к ноге старика короткой толстой веревкой, крепко вцепился в поручни моста, свесившись над бурлящей водой; в умных глазенках такая тоска, что нам становится не по себе.

Переглянувшись, мы с Германом благодарим старика и берем обезьянку. В компании с мартышкой много рыбы не поймаешь. Сматываем, как говорится, удочки. У ближайшего поворота дороги нам нужно свернуть влево и по лугу идти к нашим коттеджам, но мы, раздвигая кусты, уходим по узкой тропе вправо, по направлению к истокам Аббая. Тропинка петляет между огромными вывороченными камнями, огибает непролазные заросли дикого лимона, молодых пальм, тамаринда и лиан (жилища змей и кабанов) и наконец исчезает в топкой низине. Дальше напрямую идти нельзя, а в обход — крюк в полкилометра.

Отвязываем нашу пленницу. Мартышка царапает руки теплыми лапками, не понимая, что мешает своему освобождению. Наконец веревка отвязана. Ставим зверька на влажную тропинку. Обезьянка почесывает натертую веревкой холку, расправляет белые бакенбарды, секунду-другую смотрит на нас с недоумением, а потом, высоко изогнув хвост, одним махом исчезает в кустарнике…

Не попадайся больше! — кричит Герман и ныряет в кусты вслед беглецу кусочек зачерствелой «киты».

ЛОВИСЬ, РЫБКА, БОЛЬШАЯ И МАЛЕНЬКАЯ

Кита — это густое липкое тесто, напоминающее коричневый пластилин, приготовляемое из муки тэффа, весьма распространенной в Центральной и Северной Эфиопии зерновой культуры. Кита — отличная приманка; ее хватают в определенное время года даже голодные сомы — рыба, вообще-то равнодушная к пище растительного происхождения. Кита делается просто: бросил в кипящую воду муки, поболтал немного, и все. По пути к месту рыбалки руки постоянно заняты — мнут еще горячее тесто, доводя его до нужной кондиции. Охотно клюет рыба на баранью печенку. Но для этого, как минимум, нужно заиметь барана. Самые неудачливые наши рыболовы занимаются изготовлением необычной наживы: кусочки колбасы, апельсиновые дольки и даже чеснок. Рыба, однако, пренебрегает такой тонкой гастрономией.

Баранина привлекает, оказывается, не только рыбу. Однажды наш инженер Александр Михайлович Астаховский пустил поплавок по быстрине. Сильное течение болтало крючок с бараньей печенкой на поверхности, и никакие грузила не могли утащить его в глубину. Едва поплавок занесло за островок высокой осоки, как леска, дрогнув, сильно натянулась и пошла… вверх. Над осокой яростно бил крыльями молодой орел — он-то и тащил леску в небеса. Могучая птица все сильнее и сильнее натягивала леску, но вдруг ослабила ее, стараясь схватить раздражавший ее ярко раскрашенный, трепыхавший в воздухе поплавок, — видно, одного крючка с печенкой ей было мало. Кончилась эта необычная поклевка тем, что Александр Михайлович остался без крючка, поплавка и Добрых 20 метров крепчайшей лески, приобретя взамен незабываемое охотничье ощущение. Если бы при всем этом не было нас, шестерых очевидцев, пополнил бы наш инженер-сметчик известные ряды рассказчиков-рыбаков.

Самая привлекательная для нильской рыбы и самая неприятная для нильских рыбаков нажива — термиты. Миллионные рои этой твари появляются с наступлением сумерек обычно в конце мая, когда земля уже увлажнена «малыми дождями». Термиты бесцеремонно залетают и залезают за пазуху, в рукава, уши, волосы. Продолжается это нашествие два-три вечера.

И тем не менее к атакам назойливых насекомых быстро привыкаешь, тем более что перед нами, рыбаками стоит задача собрать как можно больше этой ценнейшей наживки. Делается это так: в коттеджах гасится свет и только над одним крыльцом горит лампочка. Привлеченные светом тысячи термитов слетаются к крыльцу, по которому ползают рыболовы, вооруженные большими жестянками. Когда преемник Тузика наш всеобщий любимец черный мохнатый щенок Пират немного подрос, он стал помогать нам в охоте за термитами: чихая и поминутно отряхиваясь, давил насекомых лапами, кидался на них совсем по-кошачьи.

Утром Бахар-Дар усеян маленькими блестящими крылышками: у термитов кончился короткий летный период. Сбросив крылья, они уползают в землю, чтобы творить свои гнусные дела — пожирать корни молодых деревьев (особенно им нравятся эвкалипты), кустарников, вообще все деревянное. Они сумели сожрать у нас на участке около сотни саженцев эвкалиптов и… курятник. Поэтому мы кроме всего прочего испытываем некоторое моральное удовлетворение при мысли о том, что пленники, попавшие в наши банки, уже не смогут обидеть ни природу, ни человека. Для рыбы эта тварь, повторяю, — лучшее лакомство. Она хватает крючок на лету, выпрыгивая из воды. Тут самое главное — умелая подсечка. Иногда бывает так: литровая банка с термитами уже почти пуста, а на кукане — ничего.

Рыбы в Аббае и Тане очень много, но в этом огромном рыбном царстве мало разнообразия: серые и черные сомы, похожие на рыбца, барбес, небольшие плоские тиляпи и голубые красивые рыбы, называемые местным населением «аса», что значит «рыба» вообще. Рыболовство на Аббае — побочное занятие для местного населения, так что основной враг рыбы кроме собратьев-хищников — крокодилы, вараны, выдры.

Улов по 10–15 килограммов на брата-рыбака — обычное дело. Рыболовы-мастера, Герман и шофер-завхоз Василий Иванович, «достают» отдельные экземпляры весом по 8 11 килограммов, длиной более метра. Завхозу особенно везет на громадных сомов. Некоторые объясняют эту удачливость притягательной силой Васиных усов-«Усач усача видит издалека!» Между прочим, наши товарищи из Аддис-Абебы подозрительно щурились, слушая рассказы о нильской рыбе. Свое рыболовное дарование они проверяли обычно на Аваше или его притоках. Там, к югу от эфиопской столицы, есть одно интересное местечко. В Аваш впадает удивительная речушка с горячей грязевой водой. Рыба почему-то без ума от темно-серых кусочков грязи, выталкиваемых теплыми водоворотами; хватает их, как иной сластена шоколад. Я был в том месте и клянусь удачей всех моих будущих рыбалок — рыбу можно там ловить голыми руками. Но какую? Рыбешка в 200 граммов считается крупной, а на полукилограммовую смотрят, как на кита. Вот почему аддисабебские рыбаки ехидно поддакивали нашим рассказам о трофеях в полпуда. Это продолжалось до тех пор, пока некоторым из сомневающихся не представился случай порыбачить на «нашем» Аббае. После этого заядлые рыболовы столицы смотрели на нас с тихой завистью.

Постепенно рыбалкой у нас заразились все. Это, оказывается, очень просто. Достаточно поймать хотя бы малька или впервые в жизни почувствовать сладостный толчок удилища — и ты рыбак. Даже наш архитектор, которого, кажется, ничто не интересует в свободное время, кроме живописи и цветной фотографии, смастерил себе «абстракционистскую» удочку, привязав леску к толстой корявой рогатине. Обычно он втыкает ее на каком-нибудь живописном кусочке нильского берега и располагается рядом с этюдником и красками.

Увлечение живописью, как правило, оказывается сильнее рыболовных эмоций, и Александр Иванович возвращается домой без рыбы и очень часто без удочки. Рыба, чувствующая его страсть к палитре, холстам и ватману, утаскивает приманку с леской и рогатиной. Все это кончилось тем, что мы перестали дарить архитектору рыболовные снасти, и он, плюнув на освященные веками традиции, прицепил к упаковочному шпагату обычную канцелярскую скрепку. И вот именно на нее (смею предположить — впервые в истории человечества) и попалась крохотная, с указательный палец, рыбешка первая и последняя за все время пребывания Александра Ивановича в Эфиопии.

Местное население, главным образом женщины и дети, собирают сомов на лыковый или лиановый кукан, а то и просто насаживают на палку на… лугах вблизи источников Аббая. После половодья вода довольно быстро уходит с лугов в реку и озеро, и тысячи неуклюжих, широкотелых сомов не поспевают за уходящей водой — мешает высокая, густая трава. Многие дни они «живут» одной росой, медленно зарываясь в вязкий ил, хлопая сильным хвостом ползут к озеру. Вот в такие дни и собирают ослабевшую рыбу, амбаза, как ее называют амхара, запросто, руками, как хворост.

Где-то я вычитал о том, что на Тане и в верховьях Аббая водятся трех-, четырехметровые нильские окуни. Мы не только не видели таких великанов, но ничего не слышали о них даже в селении у любящих прихвастнуть как все рыбаки в мире, уойто. А уойто, живущие на берегах Таны, — профессиональные рыбаки. Живут рыболовством и полжизни проводят на воде.

Правда, однажды на одном из рукавов Аббая, в его истоках, мы стали свидетелями весьма загадочного явления. Вокруг большого, опоясанного невысокой осокой камня кругами двигалась гигантская рыбина. Видны были ее островырезанные многочисленные плавники. Прикинули: метра два с половиной. Кто-то предположил, что эта все убыстряющаяся «карусель» вокруг камня — резвящийся крокодил, но Герман сразу же опроверг эту гипотезу, заявив, что крокодилы с плавниками бывают разве что на Марсе. Наиболее правдоподобной была версия Габри — он объяснил, что обычная рыба, сплетаясь в тесное кольцо, часто устраивает такие хороводы во время нереста. Скорее всего, это было именно так, но очень хотелось думать о рыбе-гиганте, вообще о чем-то необычном, тем более что Аббай уже не раз преподносил нам сюрпризы природы.

ОСТОРОЖНО — АЗУ!

…На зеленом островке, отделенном от нас быстротечным речным рукавом шириной метров в сорок, стоит огромная серая голенастая птица. Она то вытягивает длинную шею, то сгибает ее к воде, словно прислушиваясь к звукам подводного мира. Зоологи называют ее цаплей-великаном или исполинской цаплей. Ни в одной африканской стране нет такого разнообразия птиц, как в Эфиопии. Вместе с коренными пернатыми жителями здесь подолгу живут и «временно прописанные» перелетные гости из Европы и Азии. Эфиопия — отличное зимовье для таких птиц. В здешних краях мягкий и теплый климат во все времена года, в достатке любой птичий корм. Особенно много птиц живет у больших водоемов. На Аббае, например, огромное количество гусей, уток, цапель, фламинго, журавлей, чаек. В конце сентября — начале октября в Бахар-Даре появляются миллионные стаи ласточек. Перед закатом они тучами проносятся над самой землей, слетаясь к месту своей ночевки — папирусному болоту. Перелетные птахи лишний раз напоминают нам о далекой Родине. Кто знает, может быть, некоторые из наших бахардарских быстрокрылых гостей обитают летом на моем родном проспекте Вернадского, что на Юго-Западе Москвы?

…Прошу прощения за это маленькое лирическое отступление. Цапля на островке не обращает на нас никакого внимания. Она снова вытягивает шею и вдруг стремительно вонзает в воду остроклювую голову. В широко раскрытом клюве бьется довольно большая рыба. Цапля перехватывает ее за хвост и начинает дубасить рыбу о камень, ритмично сгибая и разгибая шею. Рыба перестает биться. Цапля, к нашему удивлению, не закусывает, а швыряет добычу на траву, подальше от воды. Я впервые вижу, чтобы эта прожорливая птица оставляла пищу про запас.

Наши зоологические наблюдения прерываются довольно странным зрелищем: метрах в десяти от берега плывет щербатое трехметровое бревно. Выше моста, у истоков Аббая, особенно вдоль его правого берега, вода большую часть года затопляет непролазные девственные джунгли, и оттуда Аббай часто «вытаскивает» и тащит вниз огромные коряги и сгнившие обломки стволов. Но в этом бревне что-то необычное: странный зеленовато-коричневый цвет, а главное — главное, оно… обгоняет течение!

Вдруг бревно круто разворачивается и быстро плывет к зеленому островку, оставляя за собой пенящийся след. Громадная цапля отталкивается сильными ногами и, хлопая тяжелыми крыльями, медленно летит над самой водой к противоположному берегу. И почти одновременно с этим ребятишки-эфиопы закричали:

— Азу, азу!

Теперь уже и мы видим, что «бревно» превратилось в крокодила. Он высунул голову у берега, в том месте, где секунду назад стояла цапля, потом медленно поплыл двигая воду страшным рылом, а затем исчез в зарослях ивняка и осоки.

В Голубом Ниле много крокодилов, и довольно крупных. Николай Иванович Вавилов, вспоминая трудную переправу через Аббай, рассказывал: «…утром, до рассвета, отправляем охрану, которая начинает стрелять в воду разгоняя крокодилов». Он писал, что река «кишит огромными крокодилами, достигающими четырех-пяти метров». Экспедиция Н. И. Вавилова пересекла Аббай в начале среднего течения, а вот в истоках реки крокодил — чрезвычайно редкое зрелище, а что касается Таны, то в озере никто из местных жителей никогда не видел этих чудовищ. Это подтверждает и известный исследователь Таны и Голубого Нила англичанин Чисман. В своей книге он приводит даже легенду, бытующую в районе Бахар-Дара, о том, как местные монахи заклинаниями преградили хищникам путь вверх по реке. Итак, если это может заинтересовать зоологов, мы довольны своим «научным открытием» — крокодилы близ истоков Аббая есть.

Так или иначе появление азу или крупного питона в обжитых местах считается ЧП, как у нас — появление тигра-людоеда в уссурийской тайге или матерого волка вблизи колхозного стада. Двое суток пятеро полицейских дежурили на берегу реки, наблюдая за островом, где скрылся крокодил. Азу обычно не уходят от облюбованного места. В данном случае крокодила не смущали близость моста, постоянное мычание и ржание скотины и крики пастухов на водопое рядом с этим мостом.

На третьи сутки шестеро парней-эфиопов пронесли мимо наших коттеджей тушу убитого водяного разбойника. Крокодил был привязан веревками и мочалом к самодельным носилкам, а в его огромную раскрытую пасть, видимо для большего эффекта, была вставлена полуметровая палка. За носилками бежали ребятишки с криками. «Азу! Азу!» Процессию возглавлял герой дня — сержант полиции. Рот до ушей — еще бы, согласно закону, ему причиталось за убитое чудовище вознаграждение в 25 долларов — сумма, почти равная его месячному жалованью.

Крокодилов-отшельников не бывает, и действительно, очень скоро в Бахар-Даре стали говорить об азу, которых по-прежнему почему-то привлекали быстрины у моста. И вот через несколько дней после уничтожения первого крокодила мы увидели, как его еще более крупный собрат неожиданно высунул морду из стремнины, схватил деревенского пса и, ударив хвостом по воде, скрылся со своей жертвой под бурлящим потоком. Зрелище, надо сказать, неприятное.

С ужасом вспомнили о том, что не прошло и часу, как молодой парнишка-эфиоп переплыл реку как раз в том месте, где еще не успели улечься круги над щербатой спиной страшного хищника. Парень не искал острых ощущений. Он заключил пари с какими-то иностранными туристами. Усталый и мокрый, он возвращался мимо нас по мосту и что-то сердито буркнул повстречавшемуся ему Габри. Гаврюша сказал, что «мистеры» проспорили пловцу три доллара.

Позже мы еще несколько раз видели азу, причем даже у самого-самого истока реки, где Аббай скатывается в широкое русло по пологой лестнице ровненьких, словно причесанных, порогов.

С Аббаем шутки плохи; в этом мы окончательно убедились уже накануне нашего отъезда из Эфиопии. Мы гостили у югославских инженеров и монтажников на стройплощадке ГЭС, у водопада Тис-Аббай. Жара была дикая. Решили искупаться в огромной каменной чаше, выдолбленной гигантским каскадом Тис-Аббая. Это было тем более заманчиво, что знаменитый водопад мы видели раньше только сверху, с горы на противоположной стороне каньона, пли сбоку, в его верхнем уровне, а здесь представилась возможность побывать внизу, в таинственной, всегда затененной яме, куда с грохотом валятся тысячи тонн воды. Глубина каменного корыта под водопадом площадью примерно в гектар — поистине океанская, и мы старались не удалятся далеко от берега. Когда, вволю освежившись в чистейшей прохладной воде, начали взбираться вверх по обрыву, механик-югослав Корнич крикнул, показывая скрученным полотенцем на берег:

— Крокодилы!!

Все разом обернулись и посмотрели на плоские мокрые камни, на которых мы только что одевались. На них покоились рядышком три крокодильи морды. Отвратительные близнецы с видимым сожалением смотрели нам вслед. Может быть, они просто хотели поиграть с нами в изумрудной воде — вряд ли они были голодны, так как водопад каждую минуту швырял вниз сотни оглушенных рыб. Впрочем, можно было предположить и другой вариант: а что если им надоело рыбное меню.

ЕЩЕ НЕМНОГО ЗООЛОГИИ

Это было нашим первым и последним купанием в бае. И не только потому, что не очень приятно столкнуться с крокодилом, змеей или вараном, в конце концов при желании всегда можно было найти подходящее место для купания. Дело в том, что в Голубом Ниле даже в самой чистейшей, действительно голубой воде живут и плодятся миллиарды различных, в том числе и очень опасных для человека, бактерий, насекомых, червей. Аббай и многие другие водоемы в Эфиопии, как нам разъяснили врачи в Аддис-Абебе, — место выплода переносчиков возбудителей страшного несчастья — слоновой болезни. В Бахар-Даре довольно много людей, особенно среди народности уойто, поражено этой болезнью. «Слоновой» она называется потому, что ноги больного чудовищно распухают от колена к ступне; такие больные редко доживают до тридцати лет.

Кроме крокодилов и змей на Аббае обитают вараны. Впервые я познакомился с вараном в половодье. Вернее, не с вараном, а с его… шеей. Я стоял на прибрежных камнях, пытаясь сфотографировать стайку юрких красных птичек, полуворобьев-полуколибри, как вдруг из густо-коричневой воды метрах в пяти от меня появился длинный темный предмет — сучок не сучок — вроде перископа крошечной подводной лодки. «Перископ» начал вращаться, «засек» меня и мгновенно погрузился в воду. Так вараны ведут разведку, когда вода в реке в период ливней напоминает раствор сгущенного кофе.

На Аббае и Тане водятся так называемые нильские вараны. Редко попадаются экземпляры меньше метра длиной. Самый большой варан повстречался инженеру Михаилу Павловичу Рогачеву: от кончика хвоста до головы метра полтора. Встретились они на узкой тропе, ведущей к озеру, и оба одновременно кинулись в разные стороны. Первым пришел в себя Михаил. Он успел даже «щелкнуть» беглеца, но в кадр попал только хвост. После внимательного изучения зафиксированного хвоста мы единодушно согласились, что инженер не прихвастнул, что с ним частенько бывало, когда он, например, со скорбным видом широко разводил руками, показывая, какая рыба сорвалась у него с крючка.

Большую часть времени вараны проводят в воде или около нее. Но часто в поисках добычи уходят далеко от водоемов. На суше они довольно неуклюжи, зато в воде — акробаты. Вараны — частые гости на нашем жилом участие — таскают самых, по-моему, мелких и рассеянных в мире эфиопских кур. Делается это в содружестве с дикими кабанами или с хорьками — они роют под сетчатой оградой ходы. Одного вора удалось наказать. Гонялись за вараном по всему двору вместе с нашим Пиратом. Щенок обгонял мерзкое животное и перепрыгивал через него, но схватить боялся — уж очень необычным представлялось ему это шипящее, помахивающее длинным хвостом существо с мелкими острыми зубами, длиннющим, мелькающим как молния языком.

…Как-то к «нашему» мосту стали часто подплывать, обычно парами, очень крупные выдры. В литературе о животном мире Эфиопии я ни разу не встречал упоминания об этих ловких и стремительных охотниках за рыбой. Выдры подплывают по мелководью почти к самым мостовым быкам и, задрав морды, с любопытством разглядывают сгрудившихся у перил рыболовов и зевак. Ныряют выдры почему-то всегда против течения; на мелкой воде отлично видны их молниеносные маневры. Иногда зверь, зажав в пасти серебристую рыбину, высоко поднимает и раскачивает ее над водой, словно хвастаясь перед Двуногими рыбаками своей добычей.

В первые месяцы нашего бахардарского жилья мы частенько видели очень крупных питонов — зэнду. Змеи переплывают реку, чуть задрав головы, и всегда парами. Даже быстрое течение не сносит этих мускулистых тварей, они перебираются через Аббай почти под прямым углом. Заметив людей, зэнду обычно прячутся; если при этом они находятся в реке, то сразу «идут на погружение» и через несколько секунд снова вытягивают головы из воды, но уже за добрую сотню метров в стороне. В последние месяцы нашего пребывания у истоков Голубого Нила мы не видели и ничего не слышали о питонах — растущий город изгнал их в самые отдаленные, глухие углы.

ГУМАРЕ, ГУМАРЕ!

Уже давно нашей заветной мечтой было увидеть сфотографировать гумаре — бегемотов. Однажды мне удалось увидеть их на реке Аваш, но это было малоинтересное зрелище: животные не только не желали показаться «во весь рост», но даже поленились приподнять морды — из илистой воды торчали только выпуклые надглазья и широкие ноздри. Бегемоты на Аваше живут в полузаповеведных условиях, а нам нужны были совершенно «нецивилизованные» животные.

Еще сравнительно недавно на Тане резвились большие стада бегемотов, а сейчас они сохранились лишь в малодоступном устье Гильгель-Аббая. Некогда значительно более многочисленное, чем сейчас, племя рыболовов и охотников, уойто, уничтожило почти всех животных, оставшиеся бегемоты расселились в верхнем течении Аббая. Амхара-христиане не употребляют в пищу мясо бегемотов. Они вообще с величайшей брезгливостью относятся к мясу диких животных и птиц, которые с удовольствием уплетают сторонники христовой веры в Европе. У эфиопов есть даже примета-оправдание на этот счет: «Если питаешься дичью — не жди здоровья». А для уойто и для некоторых других принильских племен мясо гумаре — величайшее лакомство, причем отмеряемое не гурманскими граммовыми дозами, — вес среднего животного 2–2,5 тонны! Уойто говорят, что по вкусу мясо этого травоядного ничем не отличается от мяса коровы.

Но разумеется, нас интересовали «водяные коровы» на воле, а не их мясо. Мы часто видим их огромные следы на травянистых берегах, слышим рассказы о больших гумаре, которые пасутся рано утром у приречного болота, неподалеку от текстильной фабрики, и исчезают вместе с утренним туманом. Все это обостряет наш исследовательский дух. Жажда открытий, пусть чисто любительских, не дает покоя, тем более что от нас до «Бегемотова болота» не больше пяти километров. И вот недавно Габри сообщил, что в воскресное утро его шурин, Соломон, по ведет желающих смотреть бегемотов, — ну просто так, как предложили бы в Москве съездить в зоопарк. Следопытов добровольцев оказалось человек десять — почти все мужчины нашей колонии.

Было совсем темно, когда мы выехали из ворот. Проехали по пустынному в этот час рынку, миновали ряд беленьких домиков, и наш «козел» направился по пересохшему руслу водоотводного канала к темневшему невдалеке лесу. Затем переваливаясь с боку на бок, машина сумела пройти еще несколько сот метров по ухабистому, выжженному солнцем и человеком полю и остановилась перед непроходимой стеной кустарников.

Джунгли Аббая и в сухое время года остаются джунглями. Такого сплетения корней, стволов, ветвей, лиан, колючек и паутины, как в лесу у «Бегемотова болота», я нигде в Эфиопии не видел. Несмотря на жару и сухость, в лесу то и дело попадаются небольшие, но глубокие болотца с затхлой, затянутой тиной водой. На близость людей указывают растущие небольшими группами пальмы и густые заросли папоротников. На крошечных прогалинах — акации, дикая груша, войра (дикая маслина) и множество других, неведомых нам деревьев, кустарников, трав и цветов. Чем ближе к реке, тем чаще встречаются высокие, с раскидистой кроной деревья (местное население называет эти деревья коссо), чем выше пальмы, тем мощнее лианы. Каждый квадратный метр — маленький ботанический сад со своими, часто неповторяющимися, экспонатами, но сейчас не до ботаники — пыхтим, продираемся к уже близкому Аббаю.

Слева — обширная, поросшая папирусом трясина. Высота «африканского камыша» — четыре-пять метров. Это и есть «Бегемотово болото». Много свежих следов тяжелых животных. Только следы. Бегемотов нет. Устало валимся на охапки сушеного папируса, заготовленные крестьянами для кровли хижин.

Ползем к Аббаю. Вот и широкий разлив реки. Соломон, сложив ладони рупором, кричит:

— Гумаре! Гумаре!

То ли бегемоты не понимают по-амхарски, то ли им в высшей степени безразлично наше неутоленное любопытство, но в тот памятный день нашего марша-броска мы так и не увидели ни одного гумаре. Соломон что-то сердито бормочет, Габри переводит:

— Он говорит: «Мистер много-много спал, плёха-плёха ходил. Гумаре ушел Аббай».

Мы вяло соглашаемся и уныло бредем назад по уже приметной тропе. над нашими головами сочувственно чирикают желто-голубые длиннохвостые птички.

…Но все же нам повезло. Мост через Аббай, очевидно, действует на речных обитателей, как магнит. Их можно понять: многие годы они плавали, ныряли в родной реке, загорали на прибрежных камнях и повидали на своем веку немало всякой всячины, но такое длинное, многоногое, неподвижное чудовище, упирающееся головой и хвостом в противоположные берега реки, увидели впервые. Одним словом, как-то каждый вечер метрах в семидесяти ниже моста стал появляться гумаре-разведчик. Это был очень большой и очень старый гумаре, ибо только очень старые бегемоты-самцы ведут отшельнический образ жизни. Он стоял в стремнине «по шейку» (хотя, конечно, бегемотова «шейка» — понятие неопределенное) и время от времени широко раскрывал громадную пасть, не то зевая, не то выражая свое восхищение чудо-мостом.

Это представление длилось недолго — неделю. Слух о любопытном бегемоте дошел до губернатора бахардарского района, незадолго до этого прибывшего из столицы. Господин Беляйне Вольде Иоганнес вкатил на мост на машине и с ходу трижды выстрелил в невинного гумаре. У широкой морды бегемота запрыгали фонтанчики воды. В том, что бегемот остался невредимым, мы не сомневались: это толстокожее животное можно уложить только из боевой винтовки, и то при попадании в межглазье. Губернатор же стрелял из малокалиберки, да еще на сравнительно большом расстоянии. Бегемот медленно окунулся в воду. С той поры его больше не видели — видимо, он здорово обиделся на главного представителя местных властей.

«ДЫМЯЩАЯСЯ ВОДА»

Как-то недавно, уже в Москве, приводя в порядок «статистику» своих эфиопских путешествий, обнаружил, что за два года мне пришлось около тридцати раз проехать по дороге Бахар-Дар — водопад Тис-Аббай, причем не менее десяти раз до самого ее конца. И всегда с жадным интересом всматривался в проносившуюся мимо уже порядком расчищенную и взрыхленную человеком саванну, нетерпеливо искал и находил новые, видно нескончаемые, черты и краски Амидамит-Чоке — так называется правый берег Аббая в верхнем течении — ровная долина шириной в пять — десять километров, которая постепенно сужается к Тис-Аббаю и ниже его переходит в знаменитый 500-километровый нильский каньон.

Дорога к водопаду Тис-Аббай начинается в самом центре Бахар-Дара от небольшой, вытоптанной площади перед церковью. С 1962 года это отличное, спрямленное гравийное шоссе с кюветами, водоотводными канавами и бетонными мостиками. Такие дороги в Эфиопии, как и в Африке вообще, называются проходимыми круглый год. Наш «газик» одолевает 40 километров за 40 минут, по километру в минуту, если мы не задерживаемся у моста через красивейший приток Аббая, неширокую речку Андаса, прозванную нами Обезьяньей за обилие мартышек и павианов на ее берегах.

Первые километры дорога летит под колесами «козла» прямая как стрела. Справа — поле аэродрома, слева — молодые посадки эвкалиптов. Вот заблестели на солнце три огромных серебристых цилиндра — металлические восьмиметровые баки для временного хранения зерна. Такие придорожные государственные зернохранилища американского производства сооружены сейчас в некоторых зерновых районах страны. С обеих сторон вплотную к насыпи подступают топкие луга, напоенные обильными августовскими дождями. Совсем рядом не спеша прогуливаются дикие гуси и белые цапли — мы мало смущаем их.

Скоро над дорогой мелькнут провода линии электропередачи Тис-Аббай — Бахар-Дар, потом прогудит под нами аккуратный мостик через Обезьянью речку, а там до водопада рукой подать…

*
— Значительная часть страны расположена на высоких нагорьях и плато, обильно орошаемых дождевой и речной водой, согретых щедрым приэкваториальным солнцем. Не покидая границ этой удивительной страны, можно побывать в высокогорной тундре и многоярусных влажнотропических лесах, увидеть обыкновенного серого зайца и носорога, почувствовать холод дождей со снегом на вершине могучего Рас-Дешана и невыносимый зной Данакильской пустыни — все это разложено по высотным климатическим «полочкам». Страна причудливых гор и долив, многоводных рек и озер, обширных лугов и нескончаемой саванны, непролазных лесов и безжизненных пустынь, страна почти неизведанных подземных, да и наземных кладов, Эфиопия еще ждет своих землепроходцев, геологов географов, зоологов, ботаников, ждет новое молодое поколение тружеников — преобразователей земли и городов, добытчиков ее богатств.

В числе многих эпитетов, которыми награждали и награждают путешественники, туристы и журналисты эту страну за великолепие, красоту и щедрость ее природы есть такие звучные определения, как «Африканская Швейцария», «Райский сад», «Страна чудес»…

Одно из природных чудес Эфиопии — Тис-Аббай. У этого водопада есть и другие названия: «Тисоха», «Тисуха», «Тис-Асат», «Тис-Исат». Я называю его так, как это делают жители Бахар-Дара и берегов Аббая в его верхнем течении. Во всех вариантах названия есть слово «тис». По-амхарски «тис» («чис») значит «дым», «дымящийся». И действительно, уже километров за десять до водопада над приречными джунглями видно большое белесое облако, сотканное из миллиардов водяных брызг. Оно клубится высоко над рекой в период большой воды и оседает в сухое время года, в январе — мае.

В Эфиопии я видел много водопадов. Летит струя в два обхвата с высоты этак метров 100–150… но впечатления никакого — кажется, будто лопнула где-то наверху водопроводная труба. А здесь… Что же это такое — Тис-Аббай? Представьте себе десятки тысяч тонн воды, с грохотом низвергающейся сплошной стеной высотой в 50 и длиной в 300 метров, — это и есть «Дымящаяся вода». По своей мощи, по своим размерам Тис-Аббай уступает в Африке только знаменитой Виктории. С августа и по конец декабря это потрясающее зрелище. Первое чувство при встрече с Тис-Аббаем — ошеломление. Потом оно сменяется восторгом и восхищением. Тянет на бодрые песенки, хочется декламировать стихи, говорить только афоризмами.

Внизу вода выбила огромную каменную чашу, ту самую, где с нами мечтали познакомиться три близнеца крокодила. Из нее Аббай, огибая куполообразный полуостров, круто устремляется в каньон с почти вертикальным стенками. Полуостров-купол — настоящий тропический дендрарий: пальмы, дикий банан, какие-то огромные темно-зеленые кусты с крупными красными цветами, трехметровые папоротники, лобелии, орхидеи. Все это отлично гармонирует с яркими вьющимися растениями, свисающими, как кулисы, по обе стороны водопада. На падающем водяном занавесе в любую погоду и с любой точки видны переливающиеся радужные пояски, отраженные в мириадах рассеянных в воздухе капелек. Может быть, здесь рождаются крутые эфиопские радуги?

В сухое время года Тис-Аббай заметно «худеет», разделяется на отдельные каскады, но и тогда живительная влага водяного облака освежает и умывает все вокруг. А чуть в стороне деревья на левом, высоком берегу Аббая сбрасывают листву. Горы оголяются и словно сморщиваются. Саванна на правом, равнинном берегу желтеет и чахнет. В эти месяцы изумрудное ожерелье Тис-Аббая кажется еще ярче и свежее. Так на расстоянии каких-нибудь двухсот метров сосуществуют выжженная солнцем степь и влажный вечнозеленый тропический лес.

Всю гигантскую панораму Тис-Аббая в большую воду можно увидеть с самолета перед посадкой в Бахар-Даре. Летчики любезно впускают поочередно в свою остекленную светлую кабину пассажиров, вооруженных кино- и фотокамерами. Самолет резко идет вниз и делает над водопадом два-три круга, почти касаясь крылом приаббайских гор. В такие минуты, по правде говоря, становится жутковато: под высоко задранным крылом с головокружительной скоростью несется навстречу лесистый склон ущелья и совсем близко внизу пенится, искрится, «дымится» знаменитый водопад.

Можно зайти к нему «в лоб» и по земле, перебравшись через высокую гору на левом берегу, пока не доберешься по влажной, скользкой траве до «смотровой площадки», откуда открывается вся панорама Тис-Аббая. Гидом при этом служит обычно кто-нибудь из сторожей строящейся электростанции. За спиной сторожа винтовка; он ловко прыгает с камня на камень, часто останавливаясь, поджидая цепочку взмыленных путешественников; шествие это больше напоминает перегон заключенных по этапу, чем туристский поход.

Перед вторым нашим переходом к водопаду, в котором приняли участие и женщины нашей маленькой колонии, мы узнали, что за день до нас на «смотровой площадке» побывала группа американских туристов, совершившаятрудное путешествие за час. Тогда на дне каньона возник стихийный митинг, идеей которого было побить рекорд американцев. Хотели оставить женщин внизу, но они наотрез отказались. Это осложняло дело, но дух спортивного соперничества привел нас к победе — 55 минут! Даже наш вооруженный гид с восхищением заметил по этому поводу:

— Бэтам тыруну![16]

На «смотровой площадке» спугнули компанию крупных мартышек, они с криком кинулись к ближайшим деревьям, причем бегущий в арьергарде вожак держал во рту… консервную банку! Американцы наследили — кругом валялись опорожненные консервные банки, бутылки, обрывки целлофана, фольги. Пестро раскрашенный мусор на этом прекрасном, почти святом месте казался нам таким кощунством, что некоторые мои товарищи начали с ожесточением швырять бутылки и жестянки в пропасть. Это привело наблюдавших за нами обезьян в состояние крайнего беспокойства и негодования. Кто-кто, а обезьяны предпочитали, очевидно, американских туристов.

«АББАЙ» ПО-РУССКИ ЗНАЧИТ «БАТЮШКА»

Длина Аббая в пределах Эфиопии — 1000 километров, из них на протяжении более чем 500 километров река грохочет в тесном каменном коридоре — глубоком, глухом и жарком каньоне. Перепад высот у истока и на границе с Суданом — почти полтора километра. Вплоть до границы это фактически мощная горная река, местами похожая на наш Терек. Почти навеем своем протяжении Голубой Нил стремительно несется в каменистом ложе, вспениваясь У размытых, оголенных корней деревьев, сворачиваясь на глубоких местах в широкие гудящие водовороты; реже спокойно и широко разливается, обволакивая небольшие удлиненные по течению, поросшие осокой, папирусом и ивняком острова — жилища зэнду, азу и гумаре.

Сотни рек стекают во всех направлениях с «Водяного замка Африки» — Эфиопского нагорья. Как большинство крупных рек, берущих там свое начало, Аббай — река интернациональная. Голубой Нил играет совершенно особую роль в жизни всей Северо-Восточной Африки, и главным образом Египта. Почти 50 кубических километров воды, или три пятых своей мощи, Большой Нил вбирает с Эфиопского нагорья через Аббай. При своем слиянии с Белым Нилом у Хартума, в Судане, Аббай вливает каждую секунду в великую африканскую реку 1600 кубометров драгоценной животворной влаги.

Аббай пока еще больше «кормилец» и «батюшка» для жителей Египта и Судана, чем для эфиопов. Более того, эта река в период дождей и половодья чаще доставляет эфиопам неприятности, чем пользу: бурлящие воды Аббая становятся неодолимым препятствием для всего наземного, а его многочисленные притоки уносят с нагорья миллионы тонн плодороднейшего аллювия.

Но эфиопы уже начинают приручать своего «кормильца». Прежде всего река должна дать стране электроэнергию. Еще до итало-эфиопской войны существовали проекты строительства гидротехнических сооружений в истоках Аббая. Наибольшую активность в этом проявляли англичане. Эти и все последующие проекты теснейшим образом переплетались с политическими проблемами.

…Первая электроустановка в Эфиопии была предложена для освещения дворца Менелика II в 1907 году, но идею удалось осуществить только 10 лет спустя; одновременно осветили небольшой участок одной из центральных улиц Аддис-Абебы. В 1930 году, накануне коронации Хайле Селассие I, электроосвещение появилось на некоторых других улицах эфиопской столицы. Но еще и сегодня с наступлением ночи огромная страна погружается в кромешную черноту. Только две звездочки ярко горят на ее просторах — Аддис-Абеба и Асмара, да несколько едва приметных светлячков. Лишь 4 % населения страны пользуется благами электричества, и то в основном как источником освещения; 70 % всей электроэнергии поглощается районом Аддис-Абебы. В 1963 году выработано только 177 млн. квт-ч. электроэнергии. Пока Эфиопия занимает последнее место в Африке по количеству электроэнергии на одного жителя. Электроэнергетике придается большое значение во второй пятилетней программе развиттия страны. Основной и наиболее выгодный в условиях Эфиопии источник электроэнергии — ее реки.

Гидроэлектропотенциал Голубого Нила громаден. На Аббае и его притоках выявлено (главным образом по аэрофотоснимкам) более 100 теоретически пригодных для строительства ГЭС площадок. Одновременно можно будет оросить обширные участки земли, создать резервные водохранилища. Аббая хватит на все это с избытком. Недаром ему присвоены титулы «великий», «могучий», «священный», недаром эфиопы говорят: «Родником восторгается тот, кто не видел Аббая». Это все так. Но пока стремление приручить мощный поток — только расчеты и радужные предположения: слишком велик еще разрыв между теоретическими выкладками и их практическим осуществлением. Первый скромный шаг в обуздании реки — строительство ГЭС у водопада Тис-Аббай.

…Итальянский фашизм принес Эфиопии неисчислимые разрушения, а ее народу — тяжкие страдания. Еще и сейчас, особенно на севере страны, видны незалеченные раны итальянского военного вторжения. Италии предстояло хотя бы в какой-то степени расплатиться за преступления дуче и его клики. На итальянские репарации в Эфиопии построено и строится несколько предприятий, в том числе и ГЭС на Тис-Аббае. Собственно говоря, сам водопад дал станции только свое название. Здесь использован резкий перепад в уровнях реки у Тис-Аббая. Перед самым водопадом она разветвляется на несколько рукавов. От крайнего, правого, построены короткий водоотводный канал и плотина, подпирающая небольшое водохранилище. На территории ГЭС канал заканчивается вертикальной шахтой глубиной 45 метров. От ее основания в каньон пробиты три туннеля. Ширина реки в этом месте не более 20 метров, зато глубина — большая. Сверху, с кромки пропасти, видны опалубочные переплеты турбинных камер, бульдозеры, растворный узел, люди-муравьи. Там, в низком «послеводопадном» уровне, монтируются три турбины полной мощностью по 15 000 квт. каждая. Сегодня одна из них уже работает: по линии электропередачи, отмеченной высокими стальными мачтами, шагающими по долине Амидамит-Чоке, в 1964 году пошел первый ток. Основные потребители его — Бахар-Дар и его текстильная фабрика.

Мы довольно часто бываем на Тис-Аббае, особенно после того, как там появился небольшой отряд веселых и дружных югославских механиков и инженеров. Югославы ведут монтажные работы, они отличные специалисты по строительству малых горных ГЭС. Югославы в свою очередь частые гости нашей стройки. Взаимные консультации, обмен опытом, товарищеская взаимопомощь, спортивные соревнования и просто обмен воспоминаниями и песнями очень сблизили советских и югославских строителей.

…Еще четыре года назад первобытная, девственная глушь охраняла подступы к Тис-Аббаю. Удавы и вараны, дикобразы и газели, гепарды и гиены не могли пожаловаться на отсутствие пищи или звериного уюта. Потом пришли люди. Гулкие взрывы рвали крепчайший базальт, в джунглях замелькали большие оранжевые самосвалы. Вырос маленький жилой поселок, мастерские, склады.

На стройке много интересных людей. Однажды я побывал там с московским журналистом Юрием Корниловым. Молодые рабочие нижнего котлована охотно отвечали на его вопросы. Очень тяжело живется им, вчерашним пастухам и земледельцам, но эти перепачканные цементной мукой, ржавчиной и мазутом люди уже научились смотреть вперед. Мы интересовались их планами, желаниями. Ответ был почти стереотипный — учиться. Лишь некоторые мечтали о возвращении к земле. Варианты были такие: «Хочу стать механиком», «Хочу работать шофером» и даже «Хочу знать язык феранджи». И было в этих ответах столько желания и решимости, что мы поняли: эти люди обязательно поднимутся из мрачного сырого каньона к свету, к солнцу, к знаниям, несмотря на то что это невероятно, чудовищно сложно и тяжело.

…Как-то в харчевне, перед входом на стройплощадку электростанции, я повстречал своего старого знакомого, фельдшера Абрахама. По национальности он — тиграи, родом из Эритреи. Спрашиваю, как идут дела. Работы много — часто случаются ушибы, порезы. С этим он справляется. А вот заболевания — дело сложное. Не хватает знаний. Впрочем, рабочие не жалуются, боятся потерять работу — хозяин подрядной строительной фирмы, итальянец Филиппо Маша, шутить в таких случаях не любит: боится эпидемий и немедленно выбрасывает заболевшего.

Но страсть Абрахама не бинты и не лекарства. Трудно было поверить, что этот 24-летний замкнутый человек отлично владеет семью языками: помимо родного, тигринья, еще амхарским, итальянским, английским, французским, арабским и суахили, прекрасно знаком с творчеством и родословной А. С. Пушкина, знает Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, английских и итальянских классиков. Он с удовольствием говорит об усвоении небольшого русского словарика, который я ему составил в предыдущую встречу. Слушая, как он, мило коверкая русские слова, пытается непременно вставить их в английскую речь, я подумал о том, что у нас он давно бы стал отличным специалистом-филологом и не сидел бы в тесной каморке у обрыва в ущелье Аббая, в каморке, где по санитарным пакетам с ватой и бинтами бегают большие пауки.

Как-то в июле повстречали мы у самого истока Аббая группу бахардарских школьников. Ребята хорошо знали нас — часто приходили к нашим коттеджам на волейбольную площадку. В дни каникул они, как и все мальчишки в мире, любят побродить по окрестностям своего родного жилья. Увешанные гирляндами синей рыбы тиляпи, ребята ловко перепрыгивали по скользким камням через бурлящий поток.

Заговорили о Москве. С широко раскрытыми глазами слушали они рассказ о нашей столице. Потом пришла пора пофантазировать. Сообща разработали маршрут путешествия по воде из Бахар-Дара в Москву, на папирусных лодках до Хартума, там пароходом до Каира… Дальше географических познаний у наших юных собеседников не хватило. Мьь нарисовали на песке путь от Александрии до «Москоп Аббай» (Волги) и далее до Москвы.

Сколько восторженной мечты осталось в ребячьих глазах после этого разговора у самого истока Голубого Нила!

ЭФИОПИЯ — БЛИЗКАЯ И ДАЛЕКАЯ
Бахар-Дар — Загие — Горгора — Дега-Стефанос _____

«ДОРОГА ТЫСЯЧ НОГ»

Наши коттеджи обращены к «Дороге тысяч ног» — я уже упоминал о ней. Много ног оставили и оставляют на ней свои следы; их стало заметно больше после постройки моста через Аббай и текстильной фабрики у реки. Растет Бахар-Дар, растет и число путников на дороге. Когда мы приехали сюда, она дробилась на несколько запутанных, узких троп. Сейчас от центра города до фабрики — отличное, проходимое в любую погоду шоссе, с щебенкой, утрамбованной машинами и стадами. Люди вытоптали тропки рядом — ходить по щебню босиком не очень приятно. Много у нас было встреч на «Дороге тысяч ног» от Аддис-Абебы и до Эритреи, веселых и грустных, обыденных и необычных.

Провинциальная Эфиопия проходит перед нашими глазами. Дорога начинает жить незадолго до рассвета — мальчишки-пастухи, защищенные от утренней свежести овечьими шкурами, протяжным присвистом «тью-ю-ю, тью-ю-ю!» погоняют многоголовые стада к Аббаю. На заре в ту же сторону бегут (не идут, а бегут) рабочие текстильной фабрики, в большинстве своем парни и девушки 15–20 лет. В руках — узелки-обеды. Бегут, чтобы согреться, — по утрам даже в самые жаркие месяцы выпадает холодная роса и цепкая прохлада обволакивает тело. Затем появляются основные пешеходы — крестьяне с обоих берегов Аббая. По утрам большинство селян шествует в сторону Бахар-Дара. Идут в одиночку, семьями, иногда сразу всей деревней — это немного, не больше 100 человек.

Крестьяне одеты одинаково. Только мелочи отличают’ приверженцев Иисуса Христа от приверженцев Мухаммеда: у первых крестики или плетеные колечки на шее у вторых — иногда чалма, реже феска. Юноши — в коротких штанах, мужчины в домотканых белых брюках-галифе; сверху — неизменная шамма. На многих ярко-зеленые шинели — в нашем районе из рода в род селятся потомственные солдатские семьи (в провинции Годжам очень многие землевладельцы — отставные солдаты и сержанты). В руках — палка. За два года я не видел ни одного крестьянина без палки. У селян побогаче, у деревенских старост палки оплетены (с одного или обоих концов) железным или медным орнаментом — это уже не палка, а своеобразный жезл. Палка — опора, оружие (особенно против змей), балансир и «чемодан». На нее можно нанизать шкуры, рыбу, подвесить узелок — вообще эфиопский крестьянин находит дорожной палке множество применений. Руки женщин почти всегда свободны: груз на голове, а ребенок — за спиной. Женщины одеты в свободные, длинные, до щиколоток, высоко подпоясанные, иногда крупно плиссированные, платья из домотканой, реже фабричной ткани, «абуджедида», а поверх — все та же шамма.

Шамма заменяет эфиопскому крестьянину и пальто, и плащ, и зонт, и одеяло. Шамма — это кусок хлопчатобумажной или шерстяной ткани размером 2,5–3 на 1–1,5 метра. Это одежда мужчин и женщин, они лишь по-разному ее набрасывают пли повязывают. Вообще существуют много типов этой шали и десятки способов ее ношения. В последние годы мужчины часто пользуются, особенно в прохладную погоду, вместо шаммы обычными грубосуконными одеялами, однотонными или в крупную клетку. Эфиопская статистика всегда выделяет производство одеял. Это объясняется как раз тем, что одеяло в этой стране служит не только постельной принадлежностью, но и одеждой. На окраинах Аддис-Абебы во время эфиопской «зимы» мне приходилось видеть компании горожан, завернутых в одинаковые красно-зеленые одеяла, это напоминало массовое бегство из госпиталя стационарных больных.

В одежде бахардарских рабочих мелькают европейские и американские детали: ковбойки, шорты, сандалии, кеды жокейские шапочки. Неизменные принадлежности туалета сельского богача — зонтик, пробковый шлем и кисточка-опахало из лошадиного хвоста — символ власти и оружие против мух и москитов. Сейчас самодельные плетеные зонтики вытесняются фабричными самой необычной расцветки, но чаще всего черными, дождевыми. Некоторые селяне вместо зонтиков иногда пользуются в дождь сложенной вдвое соломенной циновкой, а на мух и москитов, видимо, не обращают внимания.

…Шествие не прекращается и в самый солнцепек. Особенно много путников по базарным субботам и в праздники. Сегодня воскресенье. Вот идет семейство. Папа в белоснежной марлевой шамме, в руках зонт-трость; мама тоже во всем белом. Трое дочерей — в цветастых платьицах. Сзади шлепает мальчонка-слуга с корзиной в руках и узлом на голове. Это богатый бахардарец с семьей шествует на пикник к берегу Голубого Нила.

Навстречу цепочкой бредут хворостоносы. Худые, изможденные, едва прикрытые тряпьем женщины и дети. Целые горы хвороста привязаны веревками и лыком за спиной, и, чтобы сохранить равновесие, хворостоносы бредут, почти согнувшись пополам. Около наших домиков, в тени гигантского сикомора, они устраивают привал — медленно приседают, а затем резко опрокидываются назад, прямо на вязанку хвороста. Каждый день одни и те же лица это хворостоносы-профессионалы. И с каждым днем все длиннее и длиннее их нелегкий путь, ибо все шире разрастается Бахар-Дар, все дальше отступают от городского дровяного рынка порубки в саванне и джунглях. Один рейс — пять — семь километров в оба конца и три-четыре таких рейса в день.

Жуткая это картина — ритмично покачивающаяся гора хвороста, а под нею — бессильно болтающиеся руки, оловянный нашейный крест, свисающий чуть ли не до дорожный пыли, и закрытые от усталости и однообразия изнурительных путешествий глаза. Но еще страшнее зрелище последнего, предвечернего шествия хворостоносов из городка: они идут, покачиваясь, освобожденные от груза, но уже навечно сгорбленные, с веревками, намотанными вокруг пояса или шеи; хриплые пьяные женские голоса, разбавленные детским дискантом, выводят невеселые протяжные песни. Что-то напоминает в них репинских бурлаков. За день каторжного труда — 50 центов, из которых половина, а то и все остается в какой-нибудь самой захудалой харчевне. Стакан-два мутной браги вечером — награда за тяжкий день, полусон по дороге домой в деревню, и ночь в тяжелом забытьи до следующей зари, до следующей вязанки.

Рабочие-носильщики переносят грузы вприпрыжку, на голове или на плече, подпирая тяжесть палкой. Я спросил как-то у Гизау, почему они не идут, а почти бегут. Он ответил, что так легче переносить грузы. Может быть, это и так. Но я вижу их лица: они сведены судорогой нечеловеческой усталости, а в их глазах можно прочесть всегда одну и ту же думу: «Вот донести бы скорее, скорее, скорее эту последнюю проклятую ношу». А «последняя» на следующий день снова сменяется первой. И так каждый день. Даже по воскресеньям, когда власти официально запрещают трудиться. Этот запрет выполняют только торговцы и всякий имущий народ; эфиопы говорят: «Сын богача в городе, сын бедняка — на гумне».

Часто по «Дороге тысяч ног» проходят муло-пешие, реже конно-пешие процессии. Главная фигура — всадник (помещик или сельский староста). Свита-слуги — на своих двоих. Впереди, перед всадником, — крепкий юноша с палкой, а у хозяина побогаче — с винтовкой за спиной. Традиция, перешедшая в наши дни из смутных времен феодальной междоусобицы, когда за каждым поворотом тропы хозяина могла подстерегать засада. Но авангард нужен помещику и сейчас — еще много глухих мест на дорогах-тропах, где можно повстречаться со змеей, волком или гепардом. Поэтому во главе колонны всегда шествует самый смелый и самый сильный из слуг. За хвостом мула или лошади еще несколько слуг, число их зависит от важности персоны всадника. Первые два-три человека в этой цепочке тоже вооружены винтовками или тяжелыми палками, остальные несут поклажу. Так было 100 и 200 лет назад, так есть и сейчас. Ничто не изменилось, только вместо кустарных ружей — трофейные итальянские винтовки, а у всадников вместо оплетенных медью походных шлемов — пробковые, импортные.

Если всаднику или лошади вздумается пройтись рысью— на рысь переходит и вся свита; иногда такой марш-бросок измеряется несколькими километрами. Просто 104 диву даешься, думая о выносливости этих людей — рабочих дровоносов, телохранителей. И это на высотах в два-три километра над уровнем моря! Народ стальных мускулов. Недаром же чемпионом по марафону римской и токийской олимпиад 1960 и 1964 годов стал сын Эфиопии военнослужащий Абебе Бикила. 42 километра 195 метров за 2 часа 12 минут 11,2 секунды! Уже будучи в Эфиопии, я узнал, что в 1960 году он, собственно говоря, был запасным в маленькой олимпийской команде своей страны. Тысячи аддисабебцев с восторгом встречали своего кумира, а я подумал о том, что в толпах встречающих — десятки и сотни таких самородков-марафонцев.

…Иногда на самодельных носилках, сооруженных все из того же эвкалипта, проносят покойника. И тоже почти бегом — родственники умершего, соседи, а позади — нанятые плакальщицы. Встречные проходят, не останавливаясь, не оборачиваясь, — смерть не такая уж редкая гостья в этих краях.

…Очень любопытны дорожные встречи и беседы. Селяне, знакомые или родственники, начинают здороваться и разговаривать еще метров за пятьдесят до того, как поровняются друг с другом; при встрече не задерживаются, а разойдясь все еще продолжают беседу на высоких, звучных тонах, спиной к спине, не оборачиваясь, пока не удалятся на такое расстояние, когда уже ничего не слышно. В этих беседах часто принимают участие и посторонние люди. Формула таких путевых приветствий довольно стандартна: «Как поживаете?» или «Как провели ночь?» (это — младший старшему) — «Спасибо, хорошо^ а вы?«…Далее следуют вопросы и ответы о сыновьях, дочерях, других родственниках, скоте, урожае и т. д. Только после этого разговор заходит о деле, если оно есть. Дурные вести оставляют на самый конец беседы. Эфиопы вообще очень приветливые люди. Их хорошая, душевная, мягкая вежливость распространяется и на человека незнакомого. В приветствиях и обращениях нет заискивания, угодничества или назойливого любопытства, они просто согреты теплотой добрых, хороших людей.

Речь простых людей удивительно образна, остроумна, жива, густо сдобрена пословицами и поговорками. Эфиопы говорят: «Речь без пословицы — все равно что еда без соли».

Последними по «Дороге тысяч ног» проходят текстильщики. Это возвращаются с фабрики рабочие второй смены. Идут с факелами и песнями, отпугивая шакалов и филинов, сообща прогоняют усталость. В ливни — сбиваются в тесные кучки, локоть к локтю, накрывшись общей «крышей» из шамма и одеял. Ребята и девушки вместе. Рука в руке. И песни. Такого никогда не знали и не видели здесь. Самые веселые и самые дружные путники на великой «Дороге тысяч ног».

«Древняя дорога! Тебя протоптали многие поколения эфиопских крестьян. Тебя расширило, спрямило, обсадило телеграфными столбами, завернуло к фабрике, к новому мосту, к школьному городку первое поколение эфиопских рабочих. Глядя на танцующие в полуночной тьме факельные огни и слушая ритмичные, звонкие песни людей, только что отстоявших восемь часов у станков, невольно думаешь о том, как много дорог еще надо проложить молодой Эфиопии, о том, что она обязательно найдет кратчайшую из них.

ИНГА!

Первые амхарские разговорные слова, которые мы узнали в Бахар-Даре, за пределами стройплощадки, были «тыруну!» («хорошо!»), «инга!» («играй»), «бака» («хватит») и счет до 15. Лексика эта — волейбольная.

С ростом школьных зданий растет и наша дружба с бахардарцами. Одна из первых ниточек этой дружбы — волейбольные баталии на площадке, сооруженной по соседству с нашими коттеджами. Построили ее сообща с местными ребятами и очень быстро — часа за два. Помог наш приятель, механик-бульдозерист со стройки. В обеденный перерыв этот крепкий веселый эфиоп приехал на бульдозере и с ходу включился в дело. Без бульдозера нам долго пришлось бы ковыряться в заросшей цепким кустарником целине.

Сначала на площадке появлялись только учащиеся-старшеклассники из Аддис-Абебы, Дебра-Маркоса и Гон-Дара, приехавшие в Бахар-Дар на каникулы к родителям. Потом стали приходить рабочие с нашей стройки и с текстильной фабрики, затем ребята с гидрометеостанции. Эти последние держались сначала особняком и лишь изредка обменивались ехидными замечаниями о происходящих на площадке событиях. Однако молодость, хорошая атмосфера дружбы и веселья взяли свое — гидрологи тоже начали перебрасывать мяч через сетку. Постепенно у волейбольной площадки стала собираться почти вся молодежь городка; желающих играть хоть отбавляй. Пока две команды играют, у площадки происходит довольно темпераментное комплектование еще пяти-шести команд. Толпа болельщиков рассаживается на траве, бурно реагируя на все перипетии весьма жарких поединков.

Уже через несколько дней после первых волейбольных встреч почти у каждой хижины полуголые и совершенно нагие детишки играли в «волейбол» тряпичными или сплетенными из травы мячами. Вместо сетки — натянутая на метровой высоте веревка или сухая лиана. По базарным дням к нам стали захаживать даже деревенские парни. Они перебрасывали мяч до наступления чернильной темноты. Это доставляет им величайшее удовольствие, ради которого они согласны идти домой в кромешной тьме по пять — десять километров.

…Интересно, что наши последние встречи с местной молодежью тоже завершились спортивным состязанием. На этот раз это был футбол, и не на площадке-самоделке, а на отличном поле Технической школы, сделанном по последнему слову спортивного строительства. Матч «Советский Союз — Эфиопия» собрал много зрителей. Нас осталось к тому времени шесть человек (остальные уже вернулись на Родину), и наш капитан, мастер на все руки (и ноги), оператор московской студии кинохроники Иван Дмитриевич Михеев, только что прибывший на съемки Церемонии передачи школы, принял в советскую команду Целую бригаду эфиопских рабочих-отделочников. Команду «противника» возглавлял один весьма ответственный господин из эфиопского министерства образования. К концу матча в каждой команде играло уже человек по сорок. Очень трудно гонять мяч на высоте 1800 метров над уровнем моря, но счет встречи был баскетбольным. Победила, как говорят в таких случаях, дружба.

…Есть у эфиопов спортивная полуигра-полузабава, «гена», очень напоминающая травяной хоккей. Бывшая когда-то монополией амхара-христиан, она стала поистине национальной игрой — ею одинаково живо увлекаются и амхара, и тиграи, и гураге, и агау, и галла (последние только называют ее по-другому коле). Название греческого происхождения; на амхарском языке оно звучит «гена», «гэнна», «гана» и означает «рождение». Игра приурочивается к рождеству, в жаркие январские дни а в последнее время в «эфиопский хоккей» играют в любой погожий день, если, разумеется, у игроков нет дел более неотложных. Гена древнейшая игра. Есть упоминание о том, что ею не брезговал Менелик I, сын царицы Савской и царя Соломона, т. е. тем самым утверждается, что эта игра появилась за 1000 лет до… рождества Христова.

В городе для игры используется любая площадь, а в деревне — поле размером до… 1,5 на 0,5 км! Бывает так, что противникам не удается добраться ни к одним из ворот безбрежного «стадиона» за целый день! Спортинвентарь: загнутые палки-клюшки, называемые, как и игра, гена, и мяч, вырезаемый обычно из дикой оливы, тэнге. В последнее время деревянные тэнге заменяются кожаными, резиновыми или тряпичными размером чуть побольше теннисного.

Капитаны-«матки», обычно самые искусные хоккеисты, выбирают игроков из подходящих к ним одна за другой пар по девизам — операция, хорошо знакомая мальчишкам и нашей страны. Только девизы здесь носят, конечно, особый, африканский «привкус», например: «лев или леопард», «гиена или шакал» и т. д. В рождество, день «большого хоккея», отбор команд обычно сопровождается шутками да прибаутками. Количество играющих зависит от количества желающих — их иногда столько, что хоккеисты перестают различать «противника» и своих «одноклубников».

А вот волейбол — дело в Эфиопии новое. Из неафриканских спортивных игр здесь более или менее прижились только футбол, баскетбол и бокс. Эфиопские юноши и девушки — очень гибкий, ловкий и выносливый народ. В деревне, кроме того, из поколения в поколение отцы учили детей верховой езде, плаванию, бегу, метанию, борьбе, охоте. Отличный учитель — эфиопская природа, суровый наставник — эфиопские будни простого люда.

Бахардарская футбольная команда — техники и рабочие текстильной фабрики. Каждое воскресенье они гоняют мяч на краю летного поля аэродрома. Построили ворота из молодых эвкалиптов. Боковые линии обозначаются цепочкой болельщиков. Во время большой переменки на «стадионе» резвится детвора из расположенной рядом школы; трижды в неделю идут строевые занятия полиции. В свободное от спортивных и полицейских занятий время «стадионом» овладевают козы и овцы.

…А наша волейбольная площадочка находится у самой «Дороги тысячи ног». Сотни путников останавливаются у нее, кто с улыбкой, а кто с изумлением наблюдая, как резвятся в общей куче эфиопы и феранджи.

— Инга! Играй!

«КОММОДОРО» БУСКА

В воскресенье неожиданное и поэтому тем более приятное путешествие по озеру Тана. Нас пригласил покататься на своем катере синьор Марио Буска.

Синьор Буска, маленький, пузатый, розовощекий господин, — акционер, совладелец и главный инженер фирмы «Навигатана». Марио Буска — типичный итальянец, живой, шумный, с характерной, свойственной только итальянцам жестикуляцией. Наши жилые коттеджи построены «Навигатаной», и на прошлой неделе мы полностью рассчитались с Марио Буска за все работы. Путешествие по озеру посвящено окончанию финансовых взаиморасчетов.

Итальянец частенько бывает нашим гостем, мы уже хорошо его знаем, тем более что он очень любит рассказывать свою автобиографию, причем самым живописнейшим образом. Марио Буска родился на севере Италии в начале нашего бурного века в весьма безбедной семье. Его буржуазное происхождение не помешало ему увлечься «социалистическими» идеями, возможность носить в лацкане сюртука красную гвоздику очень импонировала ему. Когда он женился, супруга запретила ему увлекаться гвоздикой, дабы не привлекать внимания других женщин. Буска очень любил свою жену, окончательно отмежевался от «социализма» и занялся чисто капиталистическим предпринимательством. Основал небольшую транспортную компанию по перевозке цитрусовых. Сначала у него было три автомашины («О, для двадцатых годов это немало, синьоры!»), потом 10, затем 25… (в этом месте своего рассказа Марио Буска обычно входит в раж, становится на стул и, медленно поднимая Руки, наглядно показывает, как рос его бизнес).

К моменту нападения фашистской Италии на Эфиопию у синьора Буска были конфискованы все rpyзовики — идея «великой итало-африканской империи» требовала жертв (Буска все еще стоит на стуле-пьедестале, его маленькие ручки резко падают вниз)… Ему разъяснили, что грузовики нужны в Африке и что лимоны и апельсины можно перевозить на ослах — благо в Италии их было гораздо больше, чем грузовиков.

Марио Буска стал «антифашистом» и отправился в… Эритрею. Отправился, ибо острое чутье дельца подсказывало, что в тяжелые пороховые времена можно поживиться поближе к пороху, не доходя, однако, до того места, где стреляют.

Головорезы Муссолини в Эритрее очень много пили — так было легче «организовывать» «итало-африканскую империю». Им нужна была закуска. Ее отсутствие снижало боевой дух и… (Буска снова взбирается на стул: «Я очутился в Асмаре, синьоры. Сначала у меня было 50 коров, потом 100, затем 200!»). Когда поголовье скота бывшего «социалиста» перевалило за 500, энергичным скотоводом заинтересовались асмарские тыловые генералы. Марио Буска окунулся в теплые, но очень мутные волны военно-цивильного бизнеса: мясо, консервы, батальоны, генералы, «ура!» и кьянти — все смешалось! Росли доходы Марио, и вдруг… (руки снова падают вниз)… вдруг скотовладелец остался без стада — в один день несколько тысяч коров отдали богу души, не дав людям мяса (синьор Буска ловко, не по возрасту, спрыгивает со стула, проглатывает кофе и говорит: «Не знаю, может быть, это была эпидемия, может быть, это сделали эфиопские партизаны, но Буска крепко сел на мель»).

В Италию он не возвратился — очень обиделся на дуче за грузовики. Позже еще один коммерческий взлет, на сей раз в сотрудничестве с англичанами против соотечественников. В 1941 году Буска стал крупнейшим поставщиком фуража для британских войск. На севере страны, в Эритрее, вместо итальянских оккупантов осели английские, уска мотался по стране в заботах об армейских лошадях, мулах и верблюдах «его величества» («Синьоры, это было интереснее, чем коровы! Грузовик сена — грузовик талеров!» Буска устал, он уже больше не лезет на стул).

В 1945 году эфиопские талеры Марии-Терезии ушли в историю. Появился эфиопский доллар. Марио потерпел очередной крах: долларов у него оказалось значительно меньше, чем талеров. Неукротимый дух бизнеса спас его от инфаркта и в это банкротство («К 1955 году меня снова знала вся Эфиопия!»).

К этому времени Марио Буска и стал «коммодоро» — единственным владельцем почти всего флота на озере Тана. С 1955 года флот не увеличился: три самоходные баржи по 50 тонн каждая и два пассажирских катера — один обычный, на 12 человек, и другой — «императорский», на палубе которого пишутся сейчас эти строки, — высокобортный, обтекаемый красавец «Куин Элизабет» с остекленным салоном и просторной палубой.

Марио соорудил небольшие пристани и склады в Бахар-Даре, Загие и Горгоре, на живописном побережье озера. Во время очередного приступа бизнесменского вдохновения синьор Буска распорядился построить в Бахар-Даре маяк, хотя это грациозное сооружение пока никому не нужно. С заката до рассвета на маяке автоматически мигает огонек, подавая сигналы некурсирующим ночным кораблям. И еще одна любопытная деталь: на столе у начальника бахардарской пристани всегда лежит толстенный том «Правил навигации на озере Тана» на английском и амхарском языках, хотя весь озерный флот можно увезти на трех грузовиках с прицепами.

Очередной бизнес Марио Буска — чудесный отель в бывшей эфиопской столице, Гондаре. Рассказывая о нем, итальянец невесело улыбается: гостиница, вернее ее хозяин, катастрофически прогорает. Гондар пока не стал центром туризма, как на это рассчитывал Буска. Неудача с гостиницей прозвучала звонкой осечкой в предпринимательской пальбе неугомонного дельца. Как это часто бывает, один удар судьбы следовал за другим. Умерла бездетная жена — верный спутник его авантюристических скитаний по Эфиопии. Нависла серьезная угроза над флотом синьора Буска — эфиопское правительство и израильская дорожная фирма подписали контракт о строительстве шоссе Гондар — Бахар-Дар по восточному берегу озера Тана. Малоэффективная флотилия «коммодоро» вряд ли выдержит конкуренцию с автомобильным транспортом. Не помогло участие в делах бусканского предприятия и раса Андаргачу Мессаи, видного эфиопского сановника. Из главы компании «Навигатана» Марио Буска стал ее главным инженером (компания, несмотря на свое «морское» название, занимается сейчас главным образомстроительными подрядами), уступив свое место бельгийцу Альфреду Стордио.

Итальянец глубоко продирает Израиль — за дорогу и Бельгию — за Альфреда Стордио. Впрочем, у многих итальянских бизнесменов в Эфиопии есть основания недолюбливать эти государства: израильский ширпотреб и продукты питания довольно основательно теснят итальянские товары на эфиопском рынке, бывшем совсем еще недавно «итальянской вотчиной», а бельгийские дельцы потихоньку местами взламывают устоявшиеся экономические позиции итальянцев в этой стране, особенно после бурных событий в Конго.

Но толстенький человечек не хочет сдаваться. Носится по всей стране в качестве главного агента «Навигатаны» всегда что-то подсчитывает, всегда дает какие-то указания на всех аэродромах Эфиопии, ибо всегда перемещается только на самолете («Синьоры, на деньги, потраченные на авиабилеты, я бы мог уже купить пару неплохих личных самолетов!»). Его не покидает мысль о вывеске «Марио Буска и К0». В общем, он вполне оправдывает свою фамилию, которая в переводе с итальянского означает «поиски», «искания».

Утешение беспокойного итальянца — самое большое и самое прекрасное озеро в Эфиопии, на берегу которого мы живем, и «Куин Элизабет» — флагман «навигатановского» флота. На палубе роскошного катера уже быстро устающий «коммодоро» пытается уйти от старости, от одиночества, от крушения многих надежд его и ему подобных.

ТАНА

«Куин Элизабет» уверенно и быстро уходит от новенькой бахардарской пристани…

Посмотрите на карту: по форме озеро Тана напоминает традиционное банальное изображение сердца. От Бахар-Дара до Горгоры 80 с лишним километров, с запада на восток более 65. Площадь Таны — около 3 тысяч кв. км. И еще: абсолютная высота озера над уровнем не 1830 м, как это указано почти на всех картах, а 1784,515 м — точнейшие данные гидрометеостанции в Бахар-Даре. Годовые сезонные колебания уровня воды достигают 2,3 м, в период дождей площадь Таны увеличивается не намного, только на востоке и севере, в тех местах, где озеро окаймляют пологие заболоченные берега. Говорят и пишут, что озеро неглубоко; чаще всего в качестве максимальной приводят цифру 14 метров, однако формы приозерного рельефа заставляют полагать, что в Тане возможны впадины глубиной до 100 и более метров.

Все маршруты от бахардарской пристани пролегают мимо двух островов-близнецов, Кебран-Габриэль и Дебра-Мариам, которые ограждают Бахардарский залив с севера. Издали они похожи на две огромные, окрашенные в зеленый цвет каракулевые шапки. На островах — молельни и хижины монахов, как, впрочем, почти на всех других островах озера. Густой тропический лес прячет жилища богоугодников от посторонних взглядов. В период дождей вода затопляет прибрежные деревья и кустарники; торчащие из воды стволы и ветви, оплетенные лианами, мхами и липкой паутиной, превращают острова в неприступные кусочки суши.

Цель нашего путешествия — деревушка Загие, расположенная в 18 километрах к северо-востоку от Бахар-Дара. Катер лихо пробегает между островами-близнецами и входит в широкий и длинный залив.

Сейчас вода в озере зеленовато-голубоватого цвета, а во время кырэмта, «больших дождей», мутится — более шестидесяти рек и речек, из которых крупнейшая — Гильгель-Аббай, вливают в огромную озерную чашу тысячи кубометров глины, ила и песка. В период дождей, особенно во второй половине дня, Тана превращается в маленький сердитый океан. Недавно штормовые волны опрокинули пластмассовую моторку с тремя парнями из гидрометеостанции. Опасное купание длилось пять часов.

«Куин Элизабет» подходит к Загие. Прямо по носу, на крутом берегу, желтеют хижины, справа — несколько бараков рабочих — сборщиков кофе. Синьор Буска говорит, что в окрестностях Загие собирают до тысячи тонн дикорастущего кофе, — это немало. Жизнь всех без исключения жителей Загие так пли иначе связана с кофе. «Кофейный полуостров» шириной в три-четыре и длиной примерно в десять километров, покрыт довольно густым влажным тропическим лесом, а для тенелюбивого кофейного дерева это идеальные условия. Кофе перевозят отсюда водой и сушей на север, в Горгору, а оттуда — в Судан и Эритрею.

Загие находится в глубине тихой, затянутой тиной бухточки. Кое-где светло-салатовую тину и коричневы мохнатые водоросли прорезают стебли стройного папируса; поближе к берегу на густо-зеленой воде ярко проступают белые и желтые лилии.

Приход катера не такое уж частое здесь событие, а появление самого «коммодоро» на «Куин Элизабет» — тем более. К крохотной пристани высыпало почти все население деревни. Цепочкой поднимаемся в гору, к деревенской площади. Впереди эфиоп в полусолдатской-полукрестьянской одежде — кладовщик с пристани, за ним синьор Буска, а потом мы во главе с Юрием Сергеевичем. Марио запыхался, а шеф наш идет молодцом, несмотря на недавно пораненную ногу и свои 55 лет.

На деревенской площади-лужайке, спрятанной в тени трех огромных фиговых деревьев, на возвышении из пористых желтоватых камней сидят два старца. Гизау объясняет, что тот, у которого в руках сверток бумаги, — чика-шум, деревенский староста. С нашим приходом лужайка заполняется народом. Старики здороваются с, очевидно, хорошо знакомым им «коммодоро», несколько более сдержанно приветствуют нас. Чика-шум что-то говорит подбежавшим к нему юношам. Гизя переводит: местное сельское начальство распорядилось принести из кофезаготовительной конторы скамейки, а также угощение.

Мы дружно благодарим гостеприимных селян, также дружно показываем на часы и извиняемся через Гизау за наш отказ принять угощение. Чика-шум выслушивает Гизю, покачивает головой и потом, улыбнувшись, опять что-то говорит.

— Чика-шум сказал, — переводит Гизя, — пусть тогда москоп приедут в другой раз, к молодому меду.

Эфиопы — исключительно гостеприимный народ. И бедняк, и богач всегда охотно поделятся и пищей, и кровом. Во время праздников и просто по воскресеньям некоторые бахардарцы семьями уходят на берег Аббая, устраивают там небольшие пикники. В это время лучше там и не появляться — радушные приглашения к вкусно пахнущим кострам несутся со всех сторон. Недавно, когда я был в очередной командировке в Аддис-Абебе, в салоне отеля появился молодой человек и пригласил всех присутствующих быть гостями на свадьбе, которая только что началась в арендованном на вечер гостиничном ресторане. По улыбкам приглашенных было видно, что им полностью передалось искреннее тепло эфиопского гостеприимства.

…Мы уходим. И снова нас провожает вся деревня. Крестьяне приветствуют Буска, сдергивая с головы шамму, а на нас смотрят с нескрываемым любопытством. В общем ясно, что Загие живет не экзотикой библейской полянки с белеющими на ней старцами, а тяжелыми трудовыми буднями и хлопотами.

На обратном пути обгоняем флотилию танква. На каждой по двое мужчин, гребущих обычными, слегка утолщенными к концу палками. Между гребцами какой-то груз, прикрытый овечьими шкурами. Танква — плетенная из папируса лодка, вернее, сигарообразная, чуть сплющенная связка папируса длиной метров четыре-пять. Это изобретение тысячелетней давности. На папирусных лодках местные жители в любую погоду отправляются в не всегда безопасное плавание. Недавно одно такое путешествие закончилось трагически: из озера в аббайские пороги затянуло танкву с тремя пассажирами. Двое погибли, один чудом спасся. Несмотря на довольно хрупкие очертания танква, на ней можно перевезти в один рейс груз, для которого нужен караван мулов в 50 голов. Кстати, дирекция текстильной фабрики в Бахар-Даре избрала в качестве коммерческой эмблемы для своей продукции длинный, изящный, с загнутыми кверху кормовым, и носовым пучками папируса силуэт танквы. В этой связи одна эфиопская газета писала, что такое клеймо всегда будет напоминать покупателям-патриотам об отечественном происхождении бахардарских текстильных изделий…Марио Буска провожает лодочников насмешливым взглядом. Аккуратно укладывает на кругленький животик кинокамеру:

— Не буду снимать этих колумбов.

Смеется:

— Успею. Так они плавают уже три тысячи лет и так будут плавать еще столько же.

Мы вполне тактично, на положении гостей, позволяем себе усомниться в этом. «Коммодоро» ерзает, хватает себя за нос. Мы знаем эту примету — сейчас будет спич:

— Синьоры, я принес на это легендарное озеро цивилизацию! Но все гибнет, все идет к чертям, порка мадонна! Автомобильная дорога вокруг озера задушит «Навигатану», да, да, синьоры, вы скоро убедитесь в этом! Мне придется продавать свои катера на слом — я не могу перевезти их в Массауа, они не приспособлены для моря. Все в этой дикой стране ни к черту не приспособлено!

Вежливо помалкиваем. Справа — низкий бахардарский берег. Жестом Наполеона протянув к нему руку Буска продолжает:

— Мне нужен миллион долларов, синьоры, всего один миллион, и я воздвигну на этом берегу Чикаго!

Неожиданный энтузиазм Марио Буска так же неожиданно иссякает:

— А может быть, не нужно Чикаго, синьоры? Может быть, хватит мотаться Буска по этой неблагодарной стране?.. У меня есть в Аддис-Абебе маленькая квартирка из двух комнат. Больше одинокому старику и не нужно. Да, да, синьоры, вы скоро услышите, что коммодоро раскладывает по вечерам пасьянсы.

Буска вздыхает, швыряет за борт окурок. Одно мгновение он вертится, как волчок в прибортной волне, а по том исчезает в закормовой пене. Этот окурок словно рас сердил озеро. Неизвестно откуда появились барашки, свежий ветер захлопал натянутым над палубой парусиновым полосатым тентом. Моторист прибавляет обороты.

В ГОСТИ К МОНАХАМ

Моя сегодняшняя миссия к Ато Гетачу Бекеле, бахардарскому губернатору, несколько необычна. Он обещал нам дать письменное разрешение на посещение острова Дега-Стефанос. Острова южной части Таны в административном отношении входят в бахардарский округ и подчинены Ато Гетачу Бекеле. Дега-Стефанос находится в 30 километрах к северу от Бахар-Дара. Куполообразная его верхушка на 200 метров возвышается над зеркалом озера, поэтому в ясную погоду да малую воду остров четко маячит на горизонте.

Дега-Стефанос не только самый живописный из всех озерных островов, но и самый интересный: церковники утверждают, что там хранятся саркофаги многих эфиопских монархов. Как и многие другие острова на озере Тана, Дега-Стефанос считается священным. Уже много веков на нем монопольно хозяйничают монахи. Без разрешения бахардарского губернатора посещение острова невозможно. Ато Гетачу еще раз напоминает мне, что в путешествие на Дега должны отправиться только мужчины. Суровые средневековые традиции категорически запрещают представителям прекрасного пола не только ступать на землю многочисленных монашеских островов, но даже появляться вблизи. Ретивые иноки не принимают в пищу даже мясо животных-самок.

Случилось так, что с обитателями Дега-Стефаноса я познакомился еще до посещения священного острова. Пока я ждал, когда секретарь губернатора оформит разрешение на поездку, в кабинет Ато Гетачу ввалилась компания монахов. Они были страшно возбуждены, то и дело доставали из глубины живописных одеяний большие позолоченные кресты, очевидно, для подтверждения своих заявлений на символе христовой веры. Губернатор попросил монашескую компанию замолчать, вызвал секретаря и, обратившись к стоящему впереди монаху, вооруженному самым громоздким крестом, приказал ему спокойно изложить суть дела.

…Грузимся на рейсовый катерок. Он рассчитан на 12 пассажиров — нас как раз дюжина, да еще моторист и двое матросов. Первые минуты разговор не клеится. Чувствуем себя немного неловко перед оставшимися дома женщинами. Но ничего не поделаешь — традиции других народов нужно уважать, какими бы странными они ни казались. Эфиопская пословица гласит: «С обычаями страны считается сам негус».

Кто-то вспоминает об одном интересном месте в глухих горных лесах у дороги между Бахар-Даром и Гейдаром. Там у основания удивительного 100-метрового каменного столба, выточенного солнцем, ливнями и ветрами, находится молельня. Я видел узкую тропинку, ведущую от шоссе к скале-столбу. Местные жители рассказывали, что молельня — место паломничества бездетных Женщин из всех окрестных деревень, надеющихся обрести там силы на рождение ребенка. Эта молельня, может быть, единственное место в стране, куда категорически запрещен вход… мужчинам. Кто-то предлагает в порядке компенсации за мужскую прогулку на Дега-Стефанос как-нибудь отправить наших женщин в эту молельню, разумеется, не с лечебными, а с чисто туристскими целями.

Всем сразу становится веселее, и, когда катерок выползает в открытое озеро, Миша Малюга запевает «раскинулось море широко». Заговорила морская душа — когда-то инженер-электрик плавал на Каспии юнгой и матросом. А Тана чем не море? Впереди, на севере, вода сливается с небом, берега не видно, только все выше и выше поднимается над салатовой водой купол Дега-Стефаноса.

…Это наша вторая поездка к священному острову. Впервые мы отправились туда на этом же катерке примерно год назад. Мы находились тогда как раз в том самом месте, где Миша только что затянул популярную морскую песню, как я вспомнил, что оставил в Бахар-Даре разрешение губернатора на посещение острова. Встреча с монахами была сорвана — позади около 15 километров воды, более половины пути, и возвращаться за бумагой уже не было смысла. В лучшем случае мы подошли бы к Дега-Стефаносу после трех-четырех часов дня, когда озеро начинает обычно шалить, ну, а наш захудалый катерок не «Куин Элизабет». Помню, кто-то мрачно предложил в отместку за мою рассеянность поступить со мной так, как поступил однажды Стенька Разин с персидской княжной.

От этого наказания меня спасли, я думаю, зеленые берега слева по борту. Мы как раз огибали полуостров Загие. Я робко предложил ограничиться высадкой на этот «Кофейный полуостров», благо для этого не требовалось губернаторского разрешения. Берега полуострова покрыты таким роскошным тропическим лесом, что все сразу же согласились.

Наш катерок долго вертелся метрах в пятидесяти от берега — моторист не без основания боялся напороться на острые камни, которыми, как шипами, было усеяно все дно. Только многоголосое щебетание птиц и смачные ругательства уставшего от десантных маневров моториста нарушали девственную тишину прибрежных джунглей. Когда мы уже совсем было отчаялись попасть на экзотический полуостров, среди ветвей и листвы забелели шамма: по каменистому крутому обрыву катились вниз ребятишки, за ними солидно спускалась к воде шеренга мужчин, и в самой глубине зарослей мелькнули женские фигурки.

Один из жителей полуострова, держа в одной руке двух кур, а в другой — длинный шест, ловко спрыгнул на покачивающуюся у берега танкву и поплыл к нашему катерку. Если бы не прозаические куры, этот стоящий на танкве сын лесов вполне бы сошел за библейского героя. Поняв, что нам нужна не домашняя птица, а возможность причалить к берегу, он моментально принял на себя обязанности лоцмана. Через минуту мы уже стояли на прибрежных камнях, обмениваясь хоровым приветствием с полуостровитянами. Оказывается, кроме мальчишек, все они высыпали на берег с определенной целью: заметив, как наш катер резко изменил курс и направился к берегу, они решили, что феранджи проголодались. Почти у всех взрослых были в руках или курица, или пяток яиц, или лимоны. «Лоцман» что-то крикнул им, и снедь стала исчезать в складках шамма. Через полчаса мы опять же хором прощались с приветливыми жителями «Кофейного полуострова».

ДЕГА-СТЕФАНОС

Все ближе, все шире и все выше Дега-Стефанос. Вот мы уже идем вдоль лесистых его берегов. В густых зарослях мелькает серебристый металлический столб сигнального огня. На узкой бетонной пристани — металлические поручни. Здорово! Оказывается, суровые монахи не отказываются от некоторых навигационных удобств. На берегу — иноки всех возрастов, мальчики и отроки, готовящиеся принять монашескую службу.

Дега-Стефанос — остров несказанной красоты. Особенно сейчас, в начале сентября, перед праздником эфиопской весны, маскалем, когда вся природа пышно расцветает, вкусивши живительную влагу только что закончившихся кырэмтских ливней. Громадные деревья снизу доверху опутаны лианами, среди могучих ветвей повисли яркие крупные цветы. Совсем рядом прыгают мартышки. Их, очевидно, вполне устраивает сосуществование со служителями Христа.

Сначала тропинка от пристани петляет в посевах высокой кукурузы. Участки невелики. В кукурузной стене — помосты на высоких жердях, где на настилах из овечьих шкур сидят мальчишки-сторожа. Их задача — охранять кукурузу от обезьян. С высоты этих непрочных сторожевых сооружений за нашей процессией следят любопытные детские глазенки.

Мальчики и отроки-послушники тянут на своих плечах все, правда не очень сложное, хозяйство монашеского острова. До определенного возраста они беззастенчиво эксплуатируются монахами. Разумеется, богоугодникам одной кукурузы мало. Крестьяне окрестных, «материковых», деревень на своих танква регулярно привозят им продовольствие. Однако селянам не разрешается подплывать к острову ближе чем на 200–250 метров; послушники на своих танква выходят им навстречу и забирают продовольствие.

…Тропинка начинает круто подниматься в гору. Мы входим в густой лес. Под ногами между мощными скользкими корневищами хлюпает вода. Вот чуть просветлело — идем среди зарослей горного бамбука, кархара. И снова лес. Темно, сыро и тихо. Даже птицы избегают эти места, предпочитая держаться ближе к берегу.

С обеих сторон через каждые 50—100 метров — хижины-кельи; на соломенных крышах — деревянные кресты. Чем выше, тем благоустроеннее и опрятнее хижины, тем главнее монашеские чины, в них проживающие. У одной из хижин — монашеская компания. Человек пять-шесть. Добродушно переругиваются, как пенсионеры после проигранной партии в домино.

Монах-проводник не идет, а скачет, как горный козел. А мы уже успели сделать три коротких привала — очень тяжело подниматься в густом, влажном, пахучем лесу. Нашему гиду лет 60; козлиная прыть в таком возрасте может показаться необычайной в ком угодно, только не в эфиопском монахе. В районе Бахар-Дара средняя продолжительность жизни не превышает 30–35 лет; в высокогорных деревнях, свободных от малярии, с хорошей ключевой питьевой водой — несколько больше. Самая живучая часть эфиопского населения — монахи и священники, особенно на озере Тана. Эти живут, как правило, до 80 и более лет, чему способствуют полное отсутствие изнуряющего физического труда, калорийная пища, чудесный климат большую часть года и своеобразная гимнастика — ежедневные восхождения к церквам и склепам на вершинах холмов и островов. Выходит, не всегда годится эфиопская пословица «В 90 лет здоровья нет».

Вот и келья главного монаха, алеки. У ее глинобитных стен — несколько кустов роз и какие-то желтые садовые цветочки. К нашему удивлению, алека оказался далеко не самым старым среди обступивших его собратьев. Гизау шепотом разъясняет нам:

— Алека ошен умный. Много книг читать.

Монах-проводник, почтительно склонившись перед главным, читает разрешение-пропуск, написанное в канцелярии Ато Гетачу. Алека, в котором я сразу же узнал одного из недавних посетителей кабинета бахардарского губернатора, согласно кивает головой и ведет нас к уже близкой вершине острова.

Дега-Стефанос оказался островом-горой с лысинкой. Лысинка — полянка на самой его макушке, посреди которой стоит церковь. В отличие от деревенских церквей эта — прямоугольной формы. Длинный неуютный сарай с галереей из бамбука и соломы. Снимаем обувь. Внутри — мрак и сырость. Через покрытый соломой пол несет могильным холодом.

Церковь-монастырь разделена на два равных по площади помещения. В одном — иконы на холсте и цветные литографии с изображением св. Георгия, св. Руфаэля, матери божьей и патрона острова, св. Стефана. Другая, совершенно пустая половина сарая — учебное помещение для начинающих монахов. Оба помещения разделены тяжелыми, массивными дверями, вырезанными из ствола гигантского дерева. Рассказывают, что один наиболее усердный монах посвятил этому вырезанию всю свою долгую монашескую жизнь, за что и был удостоен чести быть похороненным на вершине острова, дабы душе его было недалеко от творения тела его.

Алека не спускает с нас больших красивых умных глаз — хочет понять, какое впечатление произвела на нас близость к святым местам. По суете и перешептыванию среди монахов догадываемся, что главное зрелище еще впереди. И действительно, нас ведут вниз, но уже по другой тропе. Вскоре в тени густых деревьев появляется сложенная из камня широкая башня высотой метров пять — усыпальница многих эфиопских монархов.

…Парчовые балдахины прикрывают каменные гробницы могучих эфиопских царей: Давида, Зара Якоба, основателя гондарской династии Фасиладаса. Мрак и трепет свечей.

— Здесь, мистер, двенадцать или четырнадцать негусов, — шепчет Гизау. — Но алека говорит, что он не знает всех, потому что больше половины гробниц находится под полом склепа, а старинных бумаг про них не осталось.

Алека смотрит на нас своими красивыми умными глазами и просит три доллара за использованные свечи, хотя мы накоптили самое большее на 10 центов. Он просит также переправить на остров фотографии — результаты нашего беспрерывного «щелканья». В этом главном монахе вполне уживаются X и XX века.

Вниз спускаемся с чувством огромного облегчения, словно вылезли на божий свет из пещерного мрака. С каждым шагом дышится все легче и легче. Внизу, у озера, суше, много солнца и птичьего пения.

На катер садимся в полном молчании. Это не усталость, а подавленность людей, неожиданно побывавших несколько минут в далеком средневековье. Озерный ветерок быстро изгоняет могильные запахи тлена из складок нашей одежды.

ДРЕВНИЕ И МОЛОДЫЕ ГОЛОСА И РИТМЫ

Моторист и два матроса затянули чудесную песню. Гизау сидит на корме с закрытыми глазами и переводит:

— Это Тана и Аббай. Еще танква. Потом мистер и мадам любить…

Эфиопы — очень музыкальный народ. Их песни удивительно красивы и мелодичны. Запомнился такой случай. В первые дни моего бахардарского житья окно комнаты было перечеркнуто снаружи линиями легких переносных лесов — молодые ребята, маляры, заканчивали внешнюю отделку коттеджа. Как они пели! Особенно один из них, в зеленых штанах, белой рубахе и ярко-красной кепочке. До сих пор, как увижу пестро одетого рабочего, вспоминаю серенады у моего окна. Этот парень пел весь день с перерывом только на обед. Песня не мешала ему и его товарищам быстро и ловко обрабатывать фасад здания, наоборот, словно подгоняла их в работе.

Музыкальное и песенное творчество эфиопов уходит крепкими корнями в глубь веков. Национальная нотная запись была создана в VI веке н. э. В основу ее была положена слоговая азбука древнеэфиопского языка, геэз. Известен своей музыкальной деятельностью церковный владыка Пред, живший в те же времена. Он не только сочинял гимны и песни, но был страстным собирателем церковной и народной музыки, а также крупным «балетмейстером» — несколько реформировал многие обрядовые церковные танцы, которые до него не претерпели изменений со времен царя Соломона и царицы Савской.

Церковные песнопения идут в сопровождении струнных, реже духовых инструментов. Чем богаче церковь и ее приход, тем мощнее и разнообразнее «оркестр». Это — «керар», разновидность лиры — инструмент с 6—10 струнами, «бэгэна» — тип арфы с прямоугольной рамой, «вошинт» — флейта, «сельсилим» (кимвалы). Под звуки этих «благородных инструментов» придворные певцы-поэты — азмари — услаждали слух царей и князей.

Теперь азмари бродят по просторам эфиопской земли, как некогда бандуристы бродили по Украине, и своим нехитрым мастерством украшают народные торжества и утешают народное горе. Эфиопская «бандура» — однострунный инструмент с прямоугольным корпусом. Он называется «масаико» («мазинко») и не моложе керара и бэгэны. Искусные «ашуги» извлекают из масанко чудесные звуки — одна струна для них, как и для Паганини, не помеха. Неизменный спутник всех празднеств — удлиненный барабан, «кэбэро». При звуке его гулких ритмичных ударов ноги сами пускаются в пляс.

Церковные песнопения носят отчетливый отпечаток песен дохристианской Палестины. Это особенно четко слышно при исполнении «эллеля», хвалы господу, весьма напоминающей древнее «аллилуйя». Непременный аккомпанемент кроме инструментальной музыки — ритмичное постукивание о землю палкой-жезлом, «маквамия». Мне довелось прослушать один «концерт» от начала и до конца на празднике крещения. Церковная песня начинается отдельными хриплыми голосами самых старых священников. Все громче и громче стучит «маквамия» о камни. Потом в старческий хор вплетаются молодые голоса мальчиков-служек. Мотив (слова почти никто не знает) подхватывают стоящие поближе к священникам миряне. Песни начинаются и обрываются, как мне показалось, стихийно, без всякой программы. В Аддис-Абебе во время больших религиозных праздников церковные ансамбли состоят из нескольких сходящихся и расходящихся шеренг священников. Если бы но торчащие между шеренгами переносные концертные микрофоны, то иллюзия перенесения на 15 веков назад была бы полной.

Народные песни отличаются от церковных своей свежестью, ритмом, разнообразием. Особенно весело и неожиданно задорно звучат экспромты. Как и в песенной культуре любого народа, традиционные народные песни имеют определенную «видовую» окраску. «Зефан» — девичья или женские лирические песни, часто переходящие в частушки. «Леко» — протяжные, тоскливые песни плакальщиц. Есть песни «гарара» — о войне, о силе и доблести князей и «факара» — боевые песни солдат, исполняемые исключительно мужчинами, очень популярные и очень похожие на солдатские песни других стран мира. Прекрасные песни складывают и распевают рабочие бахардарской фабрики. По форме это еще деревенские песни, а по содержанию — уже песни молодого рабочего класса. Давно доказано, что дорога, быстрое движение вызывают «песенный зуд». В Эфиопии для рождения хоровой песни вполне достаточно скорости старенького грузовика и наличия хотя бы двух парней в его кузове. Когда же по «Дороге тысячи ног» мчится машина с целой бригадой рабочих, концерт на ходу обязателен. Один-два звонких голоса затягивают фразу, и мощный хор заканчивает ее коротким ритмичным припевом.

Где песни, там и танцы. Основной рисунок религиозных танцев достигается движением бедер и талии. Несмотря на реформы Яреда, эти танцы — прямые потомки древнееврейских обрядовых танцев, исполнявшихся в праздник жертвоприношений. В общем это довольно скучноватое зрелище. Зато народные танцы можно смотреть без устали. Задорные, темпераментные, живые, веселые, они всегда сопровождаются дружным прихлопыванием в ладоши зрителей и танцующих. В каждой провинции есть свои варианты народных танцев. Особенно популярны среди амхара танцы гондарцев. Они не очень сложны, но ужасно заразительны. Гизау и коренной гондарец Лепсорг выучили нас на прощание одному такому танцу, несколько напоминающему смесь твиста и ча-ча-ча. По праздникам танцуют часами — едва одни танцоры растворятся в толпе зрителей, тут же на смену им выходят другие.

…Жители столицы время от времени знакомятся с творениями величайших композиторов Европы. Гастролеров из-за рубежа довольно много, но лишь некоторые из них оставляют глубокий след в сердцах эфиопов.

Январь 1962 года. Над многолюдной Хайле Селассие-авеню огромные транспаранты: «Балет Большого театра в Аддис-Абебе!» Громадные афиши и объявления в газетах: «Знаменательное событие в начале года! Большой! На премьеру все билеты проданы. Не упускайте редкой возможности!» Но жителей эфиопской столицы не нужно уговаривать. Целыми днями в советском посольстве — телефонные звонки. Просьбы по формуле: «Нет ли лишнего билетика?»

У входа в Театр Хайле Селассие I — сотни людей и машин. Амхарская, итальянская, английская речь, вечерние туалеты. Ярко освещен фасад. И хотя в составе труппы не было звезд первой величины, зрители восторженно приветствовали каждый концертный номер. Кстати, ради русского балета была нарушена отвратительная, заимствованная у Запада традиция — курение в зале. Наши артисты выступали с подлинным блеском, — и это, несмотря на усталость после долгого и утомительного путешествия, несмотря на то что подмостки аддисабебского театра на 2300 метров выше над уровнем моря, чем сцена Большого театра, несмотря на то что мало приспособленная для танцев сцена Театра Хайле Селассие I при каждом энергичном на извергала везувии пыли. Мы побывали за кулисами, мы видели, как учащенно дышали танцоры, как быстро увлажнялись полотенца в артистических уборных.

…В Новом Цветке стремятся бережно сохранить тысячелетнее наследие эфиопской музыкальной культуры. В столице созданы оркестры народных инструментов и симфонический. Открыта консерватория. В праздники на улицах широкой рекой льются народные песни, звучат ритмы жарких, трепетных танцев. И в эти дни они полностью заглушают хриплый вой Чабби Чекера и Элвиса Престли.

НОВЫЙ ГОД

Первый месяц эфиопского календаря — маскарам. Первый день маскарама — 11 сентября. Это эфиопский Новый год. В каждом из 12 месяцев по 30 дней. Оставшиеся пять (а в високосный год шесть) дней составляют тринадцатый месяц, «месяц-привесок». Эфиопский календарь не совпадает с нашим, об этом не может не упомянуть каждый, побывавший в этой стране. Приехавшие в Эфиопию «молодеют» на семь лет.

Бахардарцы приоделись, приумылись. У цирюльников — очереди. Женщины кокетливо приподнимают длинные белые платья, осторожно ступая между огромными лужами на главной улице городка. Ребятишки приветливо машут нам букетиками цветов. За хижинами сквозь листву эвкалиптов продираются голубоватые клубы дыма, во многих местах потрескивают костры — на аддис амат, то есть Новый год, режут и жарят овец и коз. Когда-то это символизировало искупление прошлогодних грехов, было ритуальным жертвоприношением для отвода беды в Новом году. Потрескивают костры… Кто победнее, зажаривают барана вскладчину: рабочие, например, побригадно. Работяги меньше всего думают об искуплении грехов и жертвоприношениях. Для простого люда аддис амат — это прежде всего вкусный мясной обед и веселое гулянье.

В баре местного отеля — первый из трех сменившихся при нас бахардарских губернаторов — Ато Беляте Габре Цадик, галла по национальности, крупный, подвижный мужчина. Вместе с ним «хозяин» аэродрома, местный агент «Эфиопией Эрлайнз» Ато Вольде Габриель — высокий, худощавый парень в форменной одежде авиакомпании, его жена Рина, несколько техников-эфиопов с текстильной фабрики. Рипа — застенчивая, в белоснежных одеяниях — воплощение поразительной красоты эфиопских женщин, чудо Эфиопии: изящные линии тела, гибкие точеные руки, лебединая шея, смуглая, но не темная кожа, огромные, удлиненные, бархатистые глаза, прямой нос, чуть припухлые, совсем детские губы, пышная корона волос. Где-то я недавно прочел: «Само название «Эфиопия» звучит как имя прекрасной девушки из экзотической сказки». Это очень верно.

Вольде Габриель часто выступает в роли переводчика, так как свободно говорит по-французски, итальянски и английски. В свободное время (а у пего его более чем достаточно — в 1961 году бахардарскпй аэродром встречал и провожал всего два самолета в педелю) авиаагент записывает в блокнот-словарик и русские слова. Его мечта — поехать учиться в Советский Союз.

Беляте Гаоре Цадик говорит с нами по-английски а когда не находит нужного слова, пользуется французским. Он интеллигент старого поколения, воспитанного на французском языке и французской культуре. Кстати, император Хайле Селассие I, владея несколькими европейскими языками, в разговоре с иностранцами предпочитает французский.

Господин Беляте объясняет нам особый смысл праздника:

— Новый год — преддверие эфиопской весны, а ближайший праздник, маскаль, знаменует наивысший расцвет всего живого. У нас тоже делают новогодние подарки: дети и взрослые преподносят друг другу букетики цветов. Это очень красиво и радостно, не правда ли?

Мы охотно соглашаемся с Ато Беляте и вспоминаем о том, что в московский новогодний вечер найти живые цветы — проблема. Разговор постепенно переходит к политике и философии. В голове у губернатора — ужасная смесь из Маркса, Ницше, Ганди и Толстого. Наша полемика носит спокойный характер. В одном мы все согласны: самое страшное и самое неестественное в мире — война и самое поэтому нужное — мир во всем мире. Наши друзья отлично понимают, что Африка не изолированный уголок на не такой уже ныне большой планете. II это особенно сильно чувствуется на пороге каждого Нового года.

ПРАЗДНИКИ СО СВЯЩЕННИКАМИ

В эфиопском календаре много религиозных праздников и еще больше постов. День св. Михаила, например, отмечается двенадцатого числа каждого месяца; много Дней других святых. Но больше всего повезло деве Марии — ей посвящено 33 дня в году! Разумеется, рядовые верующие, особенно в деревне, отмечают только крупнейшие праздники, а о существовании многих святых, престольных и апостольских дат вообще ничего не знают.

Самый главный религиозный праздник — пасха (фасиха). Приход фасихи, как и наступление других больших религиозных праздников, отмечается таким обычаем: группы молодежи с песнями и танцами идут от б бету они не задерживаются у хижин бедняков, Но у домов побогаче устраивают настоящий концерт самодеятельности. Плата за концерт несколько медных монет (сумуни или сантимов) — поступает в общий котел молодежной «бригады». То же самое происходит и у наших домиков. Всегда суровый и неприступный страж Гаврюша в такие дни широко улыбается веселым гостям. Они дарят нам цветы, а грек-пекарь Герасимос присылает пасхальный пирог-кулич и крашеные яички.

Более основательно обходят «христову паству» ряженые, вооруженные крестами, яркими цветными зонтиками и пучками какой-то, очевидно «святой», травы. Обычно это дебтера — мелкое духовенство. Они раздают бахардарцам траву, а взамен собирают монеты. Эти не брезгуют медяками бедных горожан, зато наши коттеджи, фабрику и бараки рабочих обходят стороной.

Пасхе, как и положено в доброй христианской стране, предшествует великий пост — 56 суток. Кроме того, эфиопы-христиане постятся дважды в неделю, а всего — 180 дней в году. Полгода! Впрочем, цифра эта — «резиновая»: она удлиняется для бедняков и укорачивается для людей состоятельных, особенно горожан. Кстати, необходимость церковного говенья отлично используется в расчетах и рекламе предприятий и компаний, занятых переработкой масличных семян в постное масло.

Очень живописен праздник крещения — тымкат. Он называется еще первым крещением. На следующий день, 20 января, празднуется второе крещение, или день св. Михаила-Архангела. У истинно верующих большие преимущества перед европейскими христианами. Я имею в виду крещенские купания. Разве можно сравнить ванну в ледяной проруби и купание, скажем, в озере Тана, где январская температура воды — плюс 28 градусов?!

Задолго до церемонии освящения креста в озерной воде берега «Бухты фиговых деревьев» заполняются празднично одетыми бахардарцами. Многие, не дожидаясь кульминационного обрядового момента, раздеваются, лезут в воду. Другие же, явно пренебрегая христианским правом на праздничный отдых, достирывают бельишко, весело переговариваясь с купальщиками.

Вот появляются мальчики-служки, затем священники под традиционными, расшитыми золотом и серебром зонтиками. Шествие замыкают местные власти и несколько полицейских. Толпа любопытных растет. После довольно заунывных и поначалу нестройных песнопений главный священнослужитель окунает в озеро большой крест, несколько раз черпает воду сморщенной смуглой кистью руки и кропит окружающих «святыми» брызгами. Церковников и окропленных мало смущает то обстоятельство, что как раз под камнями, на которых они стоят, в Тану выходит сточная труба из дома губернатора. Впрочем, это им, очевидно, неизвестно.

Когда процессия удаляется, купание становится массовым. В крещение этот уголок озера напоминает сочинский пляж в разгар курортного сезона. Но есть и отличия. Многие купальщики, мужчины и женщины, совершенно не стесняются своей наготы, как, очевидно, не стеснялись ее первые крещеные на земле Палестинской. Купания бывают и ночью, при свете факелов. Это уже совсем здорово! Если бы не чернеющий на фоне крупно-звездного неба силуэт Главного учебного корпуса Технической школы да не мигающий огонек маяка, и не скажешь, что ты в XX веке, — словно зрительно, осязаемо присутствуешь на заре христианства.

На большом поле, между городской водокачкой, губернаторским домом и зданием мэрии, — массовые танцы. Юноши и девушки, образовав тесный круг, весело танцуют под ритмичные припевы и ладошный аккомпанемент. В стороне у специальных шатров — круг поменьше и народ посолиднее. Здесь неторопливо передвигаются в ритуальном религиозном танце священники.

Рядом со мной Герман и инженер-механик Николай Сергеевич Лезжев. Мы спрашиваем у подошедшего к нам электрика-эфиопа Маконнена, почему так изолированы эти два круга веселящихся людей. Маконнен переводит наш вопрос группе своих товарищей-рабочих. Те улыбаются. Электрик объясняет на ломаном английском языке:

— Эти молодые — смолл мони, а те, с попами, биг мони[17].

Весьма пышно отмечают праздник крещения в эфиопской столице. Он начинается на рассвете с кетерра церемониального шествия к обрядовому месту крещения, городскому району Джанхой-Меда. Мелькают пестрые зонтики, кресты, жезлы церковных сановников, покрытыеярким шелком и парчой таботы — ковчеги, святая святых эфиопской церкви.

Священники, дьяконы и псаломщики-дебтера время от времени под аккомпанемент какого-то нарастающего жужжания и музыкального сопровождения кимвал и барабанов исполняют на ходу ритуальные танцы и поют псалмы во славу божью. За церковниками шествует столичная знать; наиболее родовитые ее представители одеты по традиции в парчовые, расшитые золотом тяжелые плащи со средневековыми фамильными мечами на перевязи. Не надо обладать особой наблюдательностью, чтобы заметить, как страдают от жары (в январе в Аддис-Абебе очень и очень тепло) и рыцарских нарядов потомки важных князей, как они завидуют менее родовитым и, следовательно, менее педантичным «товарищам по классу». Пестрая голова колонны замыкается многотысячной толпой простых смертных эфиопской столицы. Все в ослепительно белых шамма. Незабываемое, впечатляющее зрелище! Религиозные, кстати довольно однообразные, церемонии заканчиваются массовым гуляньем, играми, танцами и песнями на огромном поле Джанхой-Меда, которое в обычные дни превращается то в стадион, то в ипподром, то в место для ярмарок.

МАСКАЛЬ

Однако самый красочный и суматошный праздник — маскаль. По-амхарски «маскаль» значит «крест», но это не только религиозный, но и мирской, народный праздник, может быть даже более мирской, чем религиозный. Маскаль получил свою церковную окраску в XIV веке. И тем не менее его отмечают не только христиане, но и мусульмане, и те, кто не успел или не пожелал примкнуть ни к Христу, ни к Мухаммеду; не только амхара и тиграи, но и народы юга — галла и сидамо. Более того, маскаль шагнул даже через границу с Кенией. Это праздник весны, праздник «встряски» после вынужден ной «сонливости» во время ливней, праздник возрождения всего живого. Он уходит своими корнями в глубокую, может быть еще доаксумскую, древность. Маскаль — конец эфиопской «зимы», почти трех месяцев обильных дождей. Эфиопы говорят: «Криком петуха кончается ночь, маскалем кончается кырэмт». Правда, циклоны и антициклоны иногда зло подшучивают над этой поговоркой и устраивают для эфиопской земли дополнительный двух-трехнедельный «душ», но это уже последние вспышки кырэмта — по горам и долинам страны широко шагает весна.

Маскаль длится целую неделю, начиная с 20 сентября. Первый день праздника называется атсие-маскаль, он отмечается только при императорском дворе и среди высших церковных и светских сановников в центрах генерал-губернаторств. В этот день в главных церквах священники исполняют традиционные песнопения, прославляющие корону, величие и мощь монарха.

Затем начинается маскаль-абеба — праздник цветов. Знакомые и незнакомые люди дарят друг другу желтые цветы с лепестками в форме креста, похожие на смесь нашего лютика и кашки. Они распускаются первыми с прекращением дождей и символизируют, как у нас подснежники и ландыши, наступление весны. Девушки вплетают цветы в волосы; в эти дни молодые эфиопки особенно красивы и обаятельны. На севере Эфиопии бытует поговорка: «Не женись на девушке в неделю маска-ля, ибо потом она никогда не будет так прекрасна». Есть еще маскаль-воф — праздник весенней птицы, символ которого — небольшая ярко-голубая птичка, предвестница эфиопской весны, эфиопский скворец. В Бахар-Даре этих птах — великое множество; они вьют гнезда и у нас, в раструбах водосточных труб.

Апогей праздника — последний его день, 27 сентября, наполнен религиозной символикой. Эфиопский календарь отмечает только этот последний день — праздник возвышения креста, или день нахождения св. Еленой истинного креста Христова. В ночь на 27 сентября по сигналу церковников начинается очень красочный обряд сожжения деревянных, кое-как сколоченных, «не истинных» крестов. В Аддис-Абебе это делается с помощью огромного конусообразного костра, «дамера». В более точном переводе дамера (дэмэра) — центральный остов в костре-конусе. С ним связано много народных примет. Например, полагают, что в той стороне, куда рухнет дамера, людей ждет удача и изобилие. Или вот другие приметы: «Если съешь хлеб, испеченный на головешках дамера, это излечит от болезней живота»; «если ступишь на горячую золу или головешки маскального дамера, ступни станут нечуствительными к острым камням на тропе». Действенность последней приметы проверяется иногда на лошадях и мулах. Особенно торжественно отмечается последний день маскаля в столице. На большом площади собирается императорская семья, высшая духовная и светская знать члены правительства, десятки тысяч аддис-абебцев. Священнослужители во главе с абунои — патриархом эфиопской церкви, в мелодичных песнях восхваляют Христа и его деяния. Первым костер обходит император. За ним следуют члены императорской семьи и высшие церковники. Момент, когда его величество завершает полный круг и поджигает дамера, символически означает начало всего нового в недавно наступившем Новом году.

…Гаврюша и Гизя сколачивают один крест на двоих. Мы с удовольствием наблюдаем, как наши шоферы-зэбаньи отмечают кульминационный момент маскаля. В танцах вокруг высоко поднятого пылающего креста вместе с ними участвуют жена Габри, Фантэ, ее родственники, несколько рабочих со стройки и с плантации — приятели Габри и Гизау. Ребята закутаны в белые шамма и похожи на привидения. На огонь слетаются большие ночные бабочки и мошкара. Жутковато. И интересно. Особенно нравятся нам удивительно мелодичные песни, ритмичный такт которых дружно отшлепывается ладонями и сопровождается свистящим пришептыванием «ища, ища, ища». В маскальную ночь во многих местах городка вспыхивают огненные пятна сжигаемых крестов. А сколько их увидишь, если пролететь над праздничной Эфиопией на самолете! Недаром же большая часть деревенских пожаров в стране приходится на «праздник истинного креста».

По всей христианской Эфиопии начинается массовое целование тысяч больших и малых, золотых и серебряных, оловянных и деревянных крестов. Вместе с выражением любви к богу христиане переносят иногда инфекционные заболевания. Лобызание крестов удовлетворяет священников лишь духовно, поэтому в последний день маскаля положено одаривать церковников. По традиции прозаически рекомендуется делать подарки, в состав которых входят благородные металлы; лучшим церковь считает золотой крест, а его можно «организовать» только силами целой общины, и немалой притом. Символ Иисуса превращается в сокровища.

…Рабочие-текстильщики остаются верными своему большому трудовому коллективу даже в этот самый знаменитый праздник. Они отмечают его массовым шествием, песнями, но не церковными, а народными. И вместо крестов в высоко поднятых руках — факелы. Так к императорскому маскалю, маскалю цветов и другим добавляется сегодня еще один — рабочий маскаль.

ПОД ПЕНИЕ ПСАЛМОВ ДАВИДОВЫХ

В Эфиопии довольно широко распространено церковное образование. По своему характеру церковные школы делятся на три категории: традиционные, специальные и контролируемые государством.

Сначала расскажу о последних — последних по счету, по числу и по времени своего существования. Церковные школы, контролируемые государством, появились после 1941 года. Слово «государство» здесь употребляется потому, что занятия в них идут по программам, утвержденным министерством образования. В этих школах допускается некоторое ознакомление учащихся с «мирскими науками». Насколько мизерна, однако, эта уступка со стороны церкви духу времени, можно судить по перечню предметов. Учащиеся штудируют общее богословие, христианскую этику, гражданское и каноническое право, доктрины и историю церкви, церковный ритуал, толкование Библии, философию, математику (в пределах «высшей»… арифметики), мировую и библейскую историю, церковную музыку, поэзию, литературу на языках геэз и амхарском и сами эти языки.

Коротко о древнеэфиопском языке геэз, прародителе современных семитских языков Эфиопии — амхарского, тигре и тигринья. Если условно сравнить геэз с латынью, то, по словам известного семитолога Э. Аллендорфа, наиболее близкий к нему, язык тигре, соответствовал бы итальянскому, тигринья — испанскому, а амхарский (амаринья) — французскому. Геэз — совершенно непонятный мирянам, да и многим духовникам, мертвый язык — используется в церковной службе, как у нас церковнославянский. Того хуже — это язык обычного права, законов глубокой старины, которые еще кое-где сосуществуют с законами современной Эфиопии, а также предмет бессмысленной зубрежки для тысяч детей-учеников церковных школ.

Но даже и перечисленные выше премудрости доступны немногим. В 1962/63 учебном году в 99 контролируемых государством школах обучалось около 11 тысяч детей. Громадное большинство учащихся одолевает только первые три-четыре года обучения. В 1962/63 учебном году в первых четырех классах этих школ было 10126 учеников, в восьмых — уже… 100, а в завершающих, двенадцатых, — 12! Отсев учащихся в эфиопских школах вообще чрезвычайно велик, но в церковных — особенно. Это объясняется кроме всего прочего растущим недоверием учащихся, молодежи к «ценности» и практической надобности «наук», которые им втолковывают учителя от церкви. Об этом также все чаще говорят и пишут представители передовой эфиопской интеллигенции.

Сеть традиционных школ выглядит куда внушительнее: сегодня их И тысяч с 600 тысячами ребятишек. Почти при каждой церкви существует такое учебное заведение. Видели мы их в Бахар-Даре, и в Гондаре, и в Дебра-Маркосе. То, что мы видели, и то, что нам рассказывают о них, полностью совпадает с характеристикой, приведенной в одной книге, изданной в Петербурге более 60 лет назад. Алфавит геэз, псалтырь и счет до сотни — вот и весь курс обучения за один-два года. Так было и 60, и 600 лет тому назад, так есть и сейчас.

Один из виднейших деятелей современной Эфиопии в области народного образования, Гирма Амаре, пишет: «Церковь через свои школы подавляет также всякую любознательность, пытливость ребенка, во-первых, благодаря методу обучения, во-вторых, благодаря языку, на котором это обучение ведется… В слоговой азбуке геэз 265 слогов[18]. Ребенок с палкой-указкой в руке пытается запомнить каждый слог, громко его произнося и повторяя несколько раз кряду, пока не запомнит все 265. Затруднения возникают когда ученика заставляют назвать какой-нибудь слог из середины, — ему легче повторить весь громадный вызубренный алфавит с начала до конца, чем вспомнить звучание отдельного, наугад взятого слога. Когда ученик запомнит все 265 слогов, его начинают обучать чтению, сначала «Мелекта Хавариат» («Послания апостола Петра») или другого апостола или святого, затем «уонгэл» (Евангелие) и наконец «псалмы Давидовы». Все эти тексты написаны на древнеэфиопском языке геэз, которого ребенок не понимает. Таким образом, после азбуки следует зубрежка слов, предложений, абзацев, страниц, глав и целой книги без малейшего понимания их содержания».

О ценности подобных знаний весьма красноречиво говорит тот факт, что эти «школы» полностью исключаются из государственной статистики, несмотря на заманчивые суммарные цифры.

Наконец, специальные церковные школы — это те же традиционные, но учащиеся которых посвящают себя (как правило, по воле родителей) служению церкви. Таких школ сравнительно немного, и они сосредоточены в «бастионах христианства» — провинциях Годжам, Тигре, Бегемдер. Это мрачная «кузница» церковно-монастырских «кадров». В данном случае я воспользуюсь опубликованным в одном эфиопском журнале рассказом Тешагера Вубе, на себе испытавшего все прелести церковного обучения.

Дети священников, некоторых провинциальных чиновников, местной знати (по крайней мере хотя бы один мальчик в семье) знают, что церковный курс образования для них не кончится через год-два. По традиции каждая такая семья отдает церкви восьми-девятилетнего мальчугана, которому суждено стать профессиональным слугой Иисуса Христа до могилы. К учителю переходят отцовские права над ребенком, и прежде всего право наказывать, которое новый наставник использует в полную силу. Тут и розги, и палочные удары, и голое рукоприкладство. Чаще же это право используется по-другому: дети попросту становятся слугами «учителя». Они бегают за покупками на рынок, работают на церковном огороде, собирают хворост, моют патрону ноги, стирают, стряпают и выполняют сотни других поручений.

По воскресеньям ученика может навестить отец. Это единственный день, когда мальчики видят своего учителя улыбающимся: чем больше родительские приношения, тем шире его улыбки. Общежитие учеников — хижина пять-шесть человек. Территория «учебного городка» наглухо отгораживается от мирских сует.

В любое время года, дня и ночи одежда учеников служащая одновременно и постелью, и одеялом, — это дэбало, полупопона-полубурка из овечьих шкур. Шкуры плюс палка, плюс оловянный крест вот и весь гардероб. Дети пещерного века со значком Спасителя на шее! Лишь в самые последние годы церковь смилостивилась: в некоторых школах будущим «семинаристам» разрешают по праздникам одевать короткие штаны, иногда шамму.

Дети вечно голодны. Они уповают только на милостыню, ибо все родительские «передачи» поглощаются «педагогом». Голод заставляет готовящихся к посвящению преодолевать прочную преграду между «святым» и мирским мирами. Особенно ужасна участь новичков. Они становятся прислугой не только «учителя», но и старших «бурсаков». Самое светлое время для учеников — с начала января и до великого поста, время больших церковных праздников, свадеб, поминок. В недели же поста желудки учеников не отягощены ничем, зато головы — невероятной зубрежкой. Очевидно, недостаток калорий наставники стремятся восполнить несъедобными псалмами. В это время, как рассказывает Тешагер Вубе, дети спят по три-четыре часа в сутки. Озверевшие от поста «учителя» устраивают строгие экзамены каждую неделю.

О программе первых лет обучения Вубе говорит то же самое, что и Гирма Амаре. «Псалмы Давидовы», которые вызубриваются в течение целого года, — вершина начального школьного образования! После одоления их родители ученика устраивают банкет, на котором церковный учитель — главная фигура. Большинство заучивших псалмы становится вечными служками при местной церкви, но многие удирают от псалмов, «учителя», родителей в города, перебиваются там случайной работой. Лишь у одиночек хватает еще храбрости продолжать церковное образование в «особых школах» в Годжаме или Бегемдере. Решившиеся на это облачаются по обычаю в покрывало из шерстяной ткани, обходят родственников и односельчан с протянутой рукой и, получив благословение церковного учителя и родителей, отправляются в путь-дорогу. Высшие церковные школы Бегемдера, особенно Гондара, специализируются на псалмах, «храмы наук» Годжама — на церковной поэзии. Окончившие эти школы становятся дебтера — псаломщиками.

ДРЕВНЕЙШАЯ ХРИСТИАНСКАЯ СТРАНА

Более половины населения страны — христиане. По эфиопским источникам, число христиан колеблется в пределах 55–70 %. Конечно, легче подсчитать число католиков в Ватикане или мусульман в Мекке, чем христиан эфиопской церкви.

Эфиопская ортодоксальная (православная) церковь, основанная в IV веке, принадлежит к так называемому монофизитскому направлению, основной тезис которого — признание единой (божественной) сущности «Спасителя» и отрицание Христа-человека. Иногда указывается даже год рождения эфиопского христианства: 322, 324 или 327 — эпоха правления великого аксумского царя Эзаны. Идеи христианской церкви принесли с собой, по преданиям, проповедники из Сирии — одной из цитаделей раннего христианства. К V веку литературные источники относят появление в Аксумском царстве девятерых «святых»; они основали первые «стабильные» монастыри и занялись переводом Библии на геэз, язык жителей древнего Аксума. Конечно, это более чем упрощенная схема возникновения христианства в Эфиопии.

Многие века эфиопские церковники подчинялись лицам, назначаемым главой египетской коптской церкви в Александрии. Сейчас у эфиопов свой патриарх — абуна, второе после императора лицо в государстве. Носитель высшей церковной власти — император. Абуна вместе с губернскими епископами и настоятелями крупнейших монастырей возглавляет огромную церковно-монашескую армию. Монархия и церковь связаны теснейшим образом. Хайле Селассие I как-то удачно сравнил церковь с мечом, а правительство — с рукой, его держащей.

Церковь стала могущественной общественной силой в стране. Еще и сегодня это могущество опирается на огромные землевладения, закрепленные за церковниками, на покровительство светских князей и центральной власти, на эксплуатацию сотен тысяч крестьян, на средневековую отсталость многих районов страны. Крестьяне эксплуатируются не только как земледельцы Они используются духовными отцами просто как слуги при церквах и монастырях. Кроме того, церковники частенько выступают в роли мелких безжалостных гобсеков.

По подсчетам одного журнала, эфиопская церковь — хозяин 40 % всех земель. В некоторых северных и северо-западных провинциях Эфиопии, например, в «нашем» Годжаме, соседнем Бегемдере, церкви принадлежит треть всех земель. Робкие попытки-полумеры правительства в 1942 и 1944 годах ограничить власть церкви внесли только некоторые формальные изменения в отстоявшееся за века материальное могущество церкви.

В одном только Годжаме более тысячи церквей и монастырей, а всего на «Земле царицы Савской» — свыше 13 тысяч церквей. Армия церковников в 1965 году насчитывала 61,7 тысячи священников, 57,5 тысячи дьяконов, 39,9 тысячи дебтера и 13 тысяч «неклассифицированных священников»!

Эфиопская церковь, как это всегда бывает в истории религий и национальных церквей, впитала многие ритуальные особенности других религий, в данном случае главным образом древнееврейской — «чистая» и «нечистая» пища, частичное соблюдение субботы, обрезание, отдельные элементы церковных танцев и др. В современной эфиопской церкви куда сильнее проявляется показная, чем истовая, религиозность. Это выражается, в частности, в широком использовании символики, особенно креста. Почти все христиане носят нашейные крестики. Детишкам выстригают волосы в форме креста. «Крестом» заплетают волосы девочкам. У многих женщин, особенно в провинциях Тигре и Бегемдер, крестик вытатуирован на лбу. Некоторые храмы имели и имеют в плане форму креста. В средние века негусы располагали свои лагеря и боевые порядки войск крестом. Религиозным содержанием наполнены многие эфиопские имена, названия населенных пунктов, географических объектов.

Это символика. А в быту, в повседневной жизни люди куда чаще опираются на многовековой житейский опыт, практику отцов, обычаи, даже приметы, чем на веру в бога. Молодой эфиопский этнограф Йылма Уоркне так, например, рассказывает об амхара одного из самых «христианнейших районов», Дебра-Берхан: «Номинально все они христиане, но фактически это весьма сомнительно.

Даже священники толком ничего не знают о христианстве. Единственное, что они умеют делать, — это читать церковные книги и петь церковные песни, часто не понимая их содержания». Для большинства простых людей религия — это веселые народные праздники и суровые обеты духовное отвлечение от не очень светлых будней, обращенное, однако, не к небу, а к окружающему миру. Обетов, разумеется, куда больше, чем праздников, но они часто безболезненно нарушаются, во всяком случае нашими Гаврюшей и Гизей, их приятелями, почти всеми молодыми бахардарцами.

Поведение некоторых церковников не всегда согласуется с канонами христианской этики. Это особенно рельефно выступает в провинциальных городках, где священники на виду всего населения. Сколько раз приходится видеть, как даже бахардарские школьники-младшеклассники ставят в тупик местных отцов своими совершенно простыми вопросами; последние обычно отделываются руганью, приводя ребятишек и старших в великий восторг.

Люди из привилегированных кругов совершенно открыто посмеиваются над глубиной веры. Наш подрядчик Ато Цегайе Беляйне, например, стал носить крестик совсем недавно. Он смущенно объяснил:

— Жена настояла. Она у меня… э-э… провинциалка. Родила девятого и говорит: «Хватит. Надевай крест — может быть, господь поможет и не даст десятого».

Другой пример. Как-то я осведомился у молодого директора только что построенной Технической школы, кто он — приверженец Мухаммеда или Иисуса? Он, лукаво улыбнувшись, ответил:

— Я инженер-электрик.

Особенно расшатаны устои веры в городах, прежде всего в Аддис-Абебе. Что стало, например, с введенными в прошлом столетии императором Иоанном строжайшими запретами на курение, азартные игры и прочие «грешные дела»? Суровый император ужаснулся бы, если бы ему доложили, что примерно через столетие его подданные-горожане будут выкуривать в год около 530 миллионов сигарет! Христианская этика с треском выталкивается этикой капиталистического города, и если такое выталкивание не приняло повальный, что ли, характер, то это объясняется не прочностью церковно-моральных устоев, а страшно высокими ценами на алкогольные, табачные и прочие «греховные» изделия.

16 веков христианства — не 16 лет, и с этим приходится считаться. Ясно одно: эфиоп-христианин уже совсем не такой «выдержанный», каким он был при средневековых абуна и негусах или значительно позже, при Менелике П, и даже не такой, каким он был накануне итало-эфиопской войны. Это мнение не только многих сторонних наблюдателей, но, разумеется, и самих эфиопов.

Конечно, есть и фанатики, во всяком случае «образцовые христиане». Это выражается по-разному. Вот что рассказывает эфиопская пресса о паломничестве в новую «эфиопскую Мекку», к церкви св. Габриеля в Кулуби, неподалеку от Харара, построенной по приказу князя Маконнена, отца Хайле Селассие I. Наиболее ретивые паломники в местах старта (а это иногда несколько сот километров от Кулуби) дают клятву совершить путешествие с внушительного размера камнем на голове. Это удается немногим — большинство «камненосов» еще на дальних подходах к «святому» месту попадает под «нежную» опеку полиции: она подбирает измученных людей и подвозит камни до места назначения на своих «джипах». «Эфиопией геральд» сообщает, что гораздо большей популярностью у церковников — служителей св. Габриеля пользуются не булыжники, а подношения из благородных металлов.

Создан «Комитет по распространению веры»; в апреле 1965 года высшими церковниками и гражданскими инстанциями было созвано специальное совещание так называемой «Ассоциации эфиопской церкви». Главный вопрос повестки дня — укрепление веры, церкви. Представитель ассоциации заявил: «Церковь сожалеет, что ее паства — нетвердые верующие, а некоторые представители духовного сана не настолько верующие по сравнению со своими отцами. Верующих часто обвиняют в слабости веры».

В Эфиопии не привился религиозный фанатизм, особенно среди народных масс, а отсюда, между прочим, и веротерпимость поразительная. Дело доходит до парадоксов: наш Гаврюша — христианин, а его родной брат Мухаммед — мусульманин. Братья живут очень дружно, и их самих и окружающих ничуть не смущает принадлежность к разным верованиям.

Около 30 % населения страны — мусульмане (цифра эта тоже весьма приближенная). Христиане, мусульмане, исповедующие иудаизм, поклоняющиеся духу предков, часто даже в сельских районах живут бок о бок, не ссорятся. Более того, в процессе сближения народов Эфиопии вместе с хозяйственными и культурными элементами взаимно проникают и элементы духовные, религиозные. Так, амхара-христиане Шоа, привив многим галла этой провинции не очень, прямо скажем, глубокую христианскую веру, приняли от последних веру в некоторых духов и прочих анимистических фетишей. В «заповедных» христианских провинциях Годжам, Бегемдер, Тигре довольно много и мусульманских поселений. Есть они и в окрестностях Бахар-Дара, например в 15 километрах к северу от него. Местное население называет магометан «джабарти» или просто «ислям», а не «амхара», каковое слово ассоциируется в Эфиопии со словом «христианин». Никаких различий в повседневной жизни христиан и мусульман в этих районах нет, если не считать некоторых мелочей в одежде и амулетов.

…В зеркале народной мудрости — сказках, пословицах, поговорках, присказках, приметах — церковники всех мастей выступают в роли далеко не положительных героев.

…Почти во всех путеводителях и справочных изданиях об Эфиопии она непременно называется «древнейшей христианской страной». Это так. Но у меня лично сложилось впечатление, что духовные позиции церкви в этой стране не так уж прочны сегодня.

БЫВШАЯ СТОЛИЦА, В СЕРДЦЕ БЕГЕМДЕРА
Гондар — Горгора — Дебра — Табор _____

НА АЭРОДРОМЕ ДЕБРА-ТАБОРА

В Гондаре мы бываем довольно часто. Цель наших визитов в этот романтический город весьма прозаична: получение денег в филиале банка — зарплаты для советских работников и закупка отсутствующих в Бахар-Даре продуктов.

Самолет от Бахар-Дара до Бондара летит 40 минут, в обратном направлении — не более 25. Вольде Габриель, уполномоченный «Эфиопией Эрлайнз» в Бахар-Даре, объясняет, что 40 минут — время по расписанию, а 25 — время, которое летчики выжимают из самолета на пути домой.

Иногда, направляясь в Гондар, самолет делает посадку в Дебра-Таборе. «Дебра» значит «гора», поэтому удивительно, что в этой горной стране названия очень многих населенных пунктов начинаются с этого слова. По официальному административному делению Дебор — город. По существу же это большая деревня с населением примерно в пять тысяч человек. Она расположено в горах, на высоте почти трех тысяч метров над уровнем моря. Это мрачное, глухое место в высоких горах к востоку от озера Тана. Сама природа, кажется, старается оградить этот неуютный, безмолвный уголок от внешнего мира: на подходе к нему самолет всегда трясет в продолжительной болтанке, а на земле неровная глубокую площадка с одной стороны круто обрывается пропасть, а с другой — окаймлена высокими остроконечными скалами.

Однажды на аэродроме Дебра-Табора я с любопытством наблюдал за встречей крупного местного феодала. Тучный господин был одет в обычный европейский костюм, прикрытый шаммой, на самые глаза надвинут пробковый шлем. Вблизи приземлившегося самолета — толпа человек в сто. Вместо одного традиционного полицейского прохаживаются сразу трое. Когда господин, провожаемый насмешливыми взглядами пилота и стюардессы, тяжело отдуваясь, сошел по самолетному трапу, к нему навстречу двинулись двое старцев. Они по очереди троекратно лобызали прилетевшего, не касаясь губами его щек. Это приветствие равных по положению родственников или очень близких друзей. За стариками шел человек, одетый так же, как и сам помещик. Последовало рукопожатие и троекратное поочередное чмоканье в тыльную часть ладони. Так встречаются равные по своему общественному положению провинциалы, не связанные родственными узами. После этого к вельможе несмело двинулся первый ряд встречающих. Припадали и поочередно целовали помещика в колено. Некоторым из них он не позволял этого делать — знак особого благоволения господина к слуге. Стоящие поодаль крестьяне кланялись, сдергивая с головы шамму, полицейские прикладывали ладонь к зеленым беретам.

…Вельможа что-то сказал, и к самолету устремляется целая ватага босоногих, оборванных людей, они начинают выгружать пожитки прибывшего. Багажное место № 1 — винтовка и два патронташа. Высокий, крепкий парень несет их к стоящим невдалеке оседланным лошадям. Потом из черного овала самолетного люка появляются бесчисленные корзинки, свертки, сундучки, узлы. Все это аккуратно складывается у ног помещика. Разгрузка еще не кончилась, а слуги, расталкивая толпу, уже ведут к пирамиде вещей караван мулов голов в десять. Сам господин, поддерживаемый с двух сторон здоровенными парнями, личной охраной, взгромождается на лошадь. Трое из встречающих вооружены — винтовки за спиной прикладами вверх; у остальных — палки. Над помещиком качнулся черный зонтик — лошадь господина не спеша направляется по полю к обсаженным эвкалиптами холмам, за которыми спрятан Дебра-Табор. Вслед потянулась цепочка телохранителей, слуг, навьюченных мулов. Часть зевак увязывается за караваном, других разгоняют полицейские.

…Возвращаюсь к самолетному трапу. И снова насмешливые взгляды пилота и стюардессы, которыми они провожают удаляющуюся, почти средневековую процессию. И от этих взглядов почему-то становится очень хорошо и тепло на душе…

ЛЮДИ В ЗЕЛЕНЫХ ШИНЕЛЯХ

В Гондар можно попасть не только самолетом. Есть еще два маршрута: автомобильный — по восточному берегу Таны и смешанный, водно-автомобильный, — через Горгору, небольшой поселок на северном берегу озера.

Последний раз нам пришлось проехать по автомобильному пути в июне 1963 года. К этому времени израильская дорожно-строительная компания почти закончила сооружение отличного шоссе Бахар-Дар — Гондар длиной около 180 км. Это расстояние наш «газик» проходит за четыре с половиной часа, а еще год назад путешествие в Гондар занимало чуть ли не сутки. Тогда «дорога» угадывалась по примятой колее в приозерных лугах, по присыпанным красной пылью сбитым корневищам в лесистых оазисах саванны. Одно только переползание над пропастями по склонам трехкилометровой горы Либо длилось несколько часов.

…Катер от бахардарской пристани до Горгоры идет около пяти с половиной часов. Когда слева по борту исчезает «Кофейный полуостров» и самый большой остров — Дек, кажется, что катерок идет по морю, — почти в течение получаса нигде не видно берегов…

Горгора — небольшой поселок и пристань на безымянном полуострове. Правда, пять лет, с 1936 по 1941 год, он назывался полуостровом Муссолини. Ярлык этот был приклеен каким-то верноподданным итальянским картографом и, видно, только одному ему был известен.

Местные жители называют весь северный берег таны «Бегемдер», как и земли к северу и востоку от озера. Бегемдер — одна из старейших эфиопских провинции, охватывающая Тану с трех сторон — севера, востока и запада. Горгора — южные ворота в Бегемдер. Сам по себе поселок ничем не примечателен. Из истории известно, что Горгора была конечным пунктом в продвижении португальских иезуитов на юг страны в самом начале XVII столетия. Горгора же стала первым пунктом, откуда этих зловещих миссионеров стали изгонять.

Нигде так Тана не напоминает море, как в Горгоре: южного берега не видно; у свайной пристани вспенивается прибойная волна и катится к пологому пляжу, играя хрустящей галькой; покачиваются две морского типа шлюпки. У пристани — полукруг узкоколейки длиной метров 50. Зачем она здесь, трудно понять, так как машины с грузами скатываются прямо на маленький причал. Пристань с конторкой и коротышка-узкоколейка — вот и весь «порт».

Находится он на территории… воинской части. На ящиках с меткой «Сделано в СССР» сидят свободные от службы солдаты и занимаются несложным ремонтом ярко-зеленых шинелей; другие забавляются игрой, основное содержание которой — перебрасывание трех камешков. Ящики давно уже должны быть переправлены по озеру в Техническую школу в Бахар-Дар. Я прибыл «проталкивать» эти грузы через «порт». Его хозяин, «коммодоро» Буска, явно охладел к нам после завершения расчетов с его фирмой.

Солдаты живут вместе с семьями в прилепленных друг к другу хижинах-бараках. У прокопченных порогов играют полуголые ребятишки, тут же солдатские жены готовят нехитрые обеды. Офицеры занимают беленые коттеджи. Самый опрятный и большой из них отведен для военных инструкторов — шведов и американцев.

Сразу же при выезде из Горгоры — стрельбище. Мишени и окопчики — по разные стороны дороги, поэтому военные патрули с красными флажками иногда надолго задерживают пеших, конных и автомобильных путников. Вот и мы застряли, уже второй час ждем окончания стрельбищных упражнений.

Наконец к нам подкатывает офицер на окрашенном в пятнистый маскировочный цвет «джипе» и разрешает следовать дальше, в Гондар. Дорожная пробка быстро рассасывается. Первым пересекает недавнюю линию огня наш «шевроле». За рулем — синьор Страдзо, директор гостиницы в Гондаре и одновременно представитель фирмы «Навпгатана» на пристани в Горгоре. За нами, выпустив в кювет клубы черного дыма, кряхтя, трогается рейсовый автобус Горгора — Гондар. Рядом, по обочине дороги, поспешают мулы и ослики, погоняемые местными жителями.

В 16 километрах от Гондара наша дорога соединяется с другой, идущей из Бахар-Дара. Широкий угол, образованный ими, занят неровным полем гондарского аэродрома. Сразу же за аэродромом, справа, начинается живописная долина речки Ангареб; слева прямо от дороги круто поднимаются зеленые холмы. «Шевроле» влетает в большую эвкалиптовую рощу.

Вдоль шоссе на небольших прогалинах, у обитых гофрированной жестью крошечных лавчонок стоят, сидят и лежат солдаты. Свободных от службы воинов можно узнать только по небрежно накинутым на плечи шинелям да по зеленым беретам; все остальное — смешанная деревенско-городская одежда. Между деревьями мелькают военные автомашины, пестро раскрашенные офицерские коттеджи. Пологий берег небольшой речушки белеет от солдатских рубах — идет массовая стирка.

…В Эфиопии нет воинской обязанности. Армия, ее солдатская масса, формируется на условиях найма. Солдаты живут с семьями на гарнизонных участках, а при редких перемещениях за боевой техникой и машинами с воинским имуществом тянутся обозы солдатских домочадцев. Жалованье солдата — 40 долларов в месяц плюс обмундирование; в некоторых гарнизонах часть жалованья выплачивается натурой — мукой, растительным маслом, овощами.

Существуют еще так называемые территориальные войска.

…Вплоть до итало-эфиопской войны в Эфиопии существовала сложнейшая система аграрных отношений. Одна из уцелевших форм землевладения — мадейра. Когда-то, в весьма отдаленные времена, этим словом называлось место, выделяемое войскам негуса для ночлега. Потом оно приобрело другой смысл: сейчас мадейра — участок земли, дарованный короной за военную службу в пожизненное, но не наследственное владение. Такое «солдатско-офицерское» землевладение широко распространено, например, в Годжаме. Мадейране и составляют «территориальные войска». Местные отряды таких «войск» подчинены через офицеров-отставников генерал-губернатору данной провинции. Мадейране занимаются обычными сельскими делами и лишь изредка съезжаются на краткосрочные сборы. Почти все такие солдаты-крестьяне вооружены.

Долгое время эфиопская армия не уступала по своей мощи европейским армиям. Достаточно сказать, что огнестрельное оружие появилось в Эфиопии еще в первые десятилетия XVI века. Все путешественники и эксперты в прошлом и настоящем отмечали и отмечают высокие боевые качества эфиопских воинов, прежде всего их невероятную храбрость.

…Кончается тенистая роща, и на подходе к самому Гондару, когда машина катится уже по почерневшему от мелкого дождичка асфальту, — еще одна встреча с военными. Широким шагом марширует рота в голубых ооновских касках. Солдаты — красавцы, рослые, крепкие, все как на подбор. Молодцеватый лейтенант поворачивается к колонне, что-то надсадно кричит, и вдруг… вдруг рота дружно запевает песню. Мелодия боевая, задорная. Мимо «шевроле» проходят последние шеренги роты. Тяжелый запах амуниции, оружейного масла и солдатского пота сменяется сладким запахом придорожных трав.

ЗНАКОМСТВО С ДЯДЕЙ «ЭФИОПСКОГО ЛЬВА ЯШИНА»

Куда приятней лететь в Гондар напрямик, над Таной. Самолет идет удивительно ровно, не шелохнувшись. Внизу — бархатистые салатовые складки волн. Темные пятна — глубокие места.

Все пишущие об Эфиопии так пли иначе упоминают о Гондаре, спрятанном в зелени живописных холмов к северу от озера Тана. Город только на 250 метров лежит ниже Аддис-Абебы и находится на 400 с лишним километров дальше от экватора, чем эфиопская столица, а климат здесь мягче и теплее, чем в Новом Цветке, пышнее растительность. Среднегодовая температура 19 градусов — что может быть лучше?

Гондар, административный центр генерал-губернаторства Бегемдер, расположен на важной автомобильной дороге озеро Тана — Эритрея. Он находится в довольно развитом сельскохозяйственном районе, это транзитный и перевалочный пункт для многих товаров традиционного эфиопского экспорта: шкур, кож, масличных семян, воска, зерна, кофе. Есть несколько сезонных предприятий; мелкие мукомольни и полукустарные установки по отжиму и очистке цугового масла.

Нуг — древнейшая масличная культура Эфиопии. Из пяти видов этого однолетнего растения, украшенного желтыми цветочками, четыре произрастают только в этой стране. Провинции Годжам и Бегемдер — важнейшие районы производства основного местного пищевого масла получаемого из нуга. По своим вкусовым качествам оно совсем не уступает подсолнечному или хлопковому. Остающиеся после отжима жмыхи частично идут на экспорт. В самой Эфиопии их используют по-разному и даже для изготовления… медовых пряников.

…Нашими попутчиками в такси от аэродрома до Гон-дара оказалась чета тиграи. Внешнее отличие тиграи от амхара можно в основном определить по прическе женщин. Женщины тиграи укладывают волосы со лба рядом мелких параллельных косичек, кончики которых обычно связывают узлом на затылке. Есть и другой, правда менее надежный, критерий различия: женщпны-тиграи как правило, а женщины-амхара гораздо реже помечены татуировкой крестика на лбу. Мужчину-тиграи от мужчины-амхара отличить довольно трудно — у последних, пожалуй, более округленные лица и чуть-чуть заметнее очерчены скулы. Что касается языка, то гондарские тиграи уже в течение многих поколений говорят на амаринья — языке амхара.

Разговорились. Оказывается, мужчина-тиграи — хозяин плантации в Бахар-Даре. Он появляется там, когда приходит время сбора кофе или цитрусовых.

Вблизи Асмары у него есть еще две плантации, где выращиваются апельсины, лимоны, кофе, овощи. Он поставляет фрукты и овощи в магазины Асмары и Гондара. У него более 40 батраков, трое весовщиков-конторщиков, сторожа. Думает приобрести пару грузовых машин это выгоднее, чем пользоваться услугами транспортных компаний итальянцев.

Но оказывается, это не главное. Он смеется. Главное — его старший племянник, Гилля. При упоминании этого имени забившаяся в уголок такси женщина несколько оживляется. Гилля! Синьоры слышали, конечно, Гилля? Мы не очень уверенно бормочем что-то в ответ. Вдруг нас осеняет.

— Футбол?

Наш попутчик удовлетворенно улыбается. Гилля — знаменитый вратарь сборной футбольной команды Эфиопии. «Эфиопский Лив Яшин» в зените славы. В составе сборной он побывал в Москве, Ленинграде, Киеве… Что? Да, Россия ему очень понравилась.

Когда наш таксомотор начинает круто взбираться мимо пригородных рощ к центру Гондара, дядя знаменитого футболиста вдруг неожиданно переходит от спортивной темы к продовольственной:

— У меня лучший в Северной Эфиопии кофе. Я могу продать два-три квинтала кофе, синьоры. Дешево.

Вежливо отказываемся от этой оптовой коммерческой операции, и наш попутчик мгновенно теряет к нам всякий интерес и замолкает. Так мы впервые близко познакомились с эфиопским полупомещиком-полуплантатором, выдержанным, впрочем, на весьма крепкой капиталистической закваске.

«ОБЕД ПОВАЖНЕЕ НЕГУСА»

В Гондаре несколько десятков иностранцев: итальянцы, три-четыре шведские семьи, американцы из медицинского колледжа и даже многочисленное семейство какого-то эмигранта-гоминдановца. Нас узнают уже издалека. Такие же как и в Аддис-Абебе, мальчишки-чистильщики кричат нам на улицах:

— Бахар-Дар, пощищим!

Отказываться не приходится: пока что из Бахар-Дара нельзя куда-либо приехать в чистых штиблетах.

…Летняя, выходящая в сад терраса гостиницы «Итеге Менен» увита удивительно яркими красными цветами. Над нами эскадрильи шмелей. Гул — авиационный. Около террасы — апельсиновые деревья и магнолии; далее сад сбегает вниз, к плавательному бассейну. Вокруг него — персиковые и грушевые деревья, цветочные газоны. Райский уголок!

На задворках, за кухней, в глубоком и просторном, облицованном камнем углублении разгуливают надменные индюки; там же в клетках — пара диких кабанов. Значит, на обед сегодня будет индюшатина или свинина. Оказалось, ни то, ни другое. После традиционного спагетти с томатным соусом и тертым сыром нам предложили «вот» — самое любимое блюдо эфиопов. Что это такое? Густой соус из крепчайшего красного перца, чеснока, тертого гороха, растительного масла и куриного бульона, а в нем кусочки вареной курицы и яйца вкрутую. Есть и другие рецепты, но этот — самый «вкусный», хотя далеко не самый простой и дешевый.

Почти каждый побывавший в Эфиопии сообщает об этом невероятно жгучем блюде, хотя европейцам его готовят с учетом их нетренированной глотки и пищевода. Мы вылавливаем кусочки куриного мяса, тщательно стряхиваем с них красноватый соус, но все равно на глазах выступают слезы — не помогают ни минеральная вода, ни сухое вино. В общем это тот случай, когда лучше отведать блюдо самому, чем читать о его прелестях. Бербере (перец) — составная часть почти всех эфиопских блюд. По самым скромным подсчетам, эфиопский гражданин потребляет в среднем в день более 10 граммов крепчайшего бербере. Некоторые врачи полагают, что это спасает эфиопов от многих кишечно-желудочных заболеваний.

К «воту» подают «инжиру» — большие, диаметром сантиметров 30–35, серые кисловатые блины толщиной в полпальца — палец, приготовленные из смеси пшеничной (или ячменной) муки и муки из тэффа. Реже выпекают пшеничный высокий хлеб — дабо. В эфиопских домах по праздникам предлагают тонко нарезанные кусочки парной говядины — берундо, которые съедаются все с тем же крепчайшим перцовым соусом. Сырое мясо, как явствует из статистики выборочных опросов, употребляется сегодня в пищу все реже и реже. Очень распространены крупяные и овощные каши — нафро. Из эфиопских напитков мне удалось попробовать два самых распространенных — телля и тедж.

Я не раз видел, как бахардарские хозяйки приготавливают» телля — слабоватое пиво, вернее, полуквас-полупиво — из проросшего ячменя, настоенного на листьях дерева гешо. Жидкость в процессе брожения периодпче ски взбалтывается палкой, а то и просто рукой. Глиняные кувшины для пива глубокие, и женская рука погружается в коричневатую жидкость до самого плеча. В городах телля вытесняется очень дорогим, но более хмельным пивом заводского производства по итальянским («Мелотти») или баварским («Св. Георгий») рецептам.

Если телля приготавливают, как правило, женщины, то производство теджа — дело исключительно мужчин. Говорят, что в давние времена этот вкусный, ароматный напиток был известен только в царских и княжеских домах. Легенда относит появление теджа еще ко временам «всемирного потопа». Слово «тедж» произошло от названия дерева тэдо, на ветвях которого Ноева пара пчел занялась производством меда. По легенде, тедж попал в Эфиопию во времена царицы Савской, которая привезла рецепт его изготовления из древнего царства Соломонова.

Тедж — вполне алкогольный напиток, приготовляемый из меда, воды и листьев того же гешо или родственного ему саддо. Иногда добавляют специи, листья кустарника кат, имбирь. Сорта и варианты этого напитка зависят в основном от разновидности меда. Кстати, более половины всего меда собирают в ульях диких пчел. Маленьких хозяев ульев чаще всего просто выкуривают дымом. Разновидностей меда множество. Например, йекаага мар — мед из нектара так называемой абиссинской розы, йекола мар — собранный в самой жаркой климатической зоне, кола; йегоджам мар — годжамский мед, считающийся, кстати, самым сладким и ароматным. Иногда мед определяют по цвету: тыкур мар — темный мед, неч мар — светлый и т. п.

Постепенно тедж получил такое же распространение, как на Руси брага. Это приятный, полезный напиток; старики говорят: «Тедж очищает кровь, делает человека красивым и сильным». Обычно он подается на стол по праздникам или гостям в будни. В городах неплохо идет фабричный «Саба тедж» с золотистой пчелкой на этикетках. Аддисабебцы выпивают в день около 13 тысяч «пчелок» — это не так уж мало, учитывая конкуренцию привозных алкогольных жидкостей. Производится также сладковатая медовая водичка (бырз), очень популярная среди городских мусульман-трезвенников. Ее вывозят даже в Сомали и Судан. Более крепкий напиток (араки), бытующий во многих странах Азии, Северной и Восточной Африки, — просто самогон из самого дешевого в данной местности сырья.

Надо хотя бы коротко рассказать об эфиопской трапезе. Простой люд, труженики, трапезничают не спеша, с чувством: кто знает цену труду, тот знает цену и пище. Это относится главным образом к селянам. Рабочие и клерки не могут позволить себе особенно прохлаждаться за столом — станки и арифмометры отпускают их ненадолго. Перед едой обязательно моют руки, сначала старшие, потом народ помоложе; если в доме священник — первый кувшин с водой ему. Омовение обычно совершается и после трапезы, но не всеми — некоторые верят в примету, что с остатками пищи можно смыть и богатство. Поскольку, однако, богатством похвастаться могут немногие, то примета эта не особенно популярна. За едой не рекомендуется беседовать на темы, не связанные с обедом. Вообще трапеза — очень важный элемент быта, тем более что в крестьянскую страду обычно приходится питаться лишь дважды — на заре и после заката. В Годжаме говорят: «Обед поважнее негуса».

УПРАВЛЯЮЩИЙ БАНКОВСКИМ ФИЛИАЛОМ

…На плетеных креслах в просторном холле — итальянские и американские журналы полугодовой давности. Свет горит только над нашим столиком — директор гостиницы синьор Страдзо экономит и на электричестве. Отель «Итеге Менен», построенный на денежки Марио Буска, почти пустует. Из 50 номеров два-три занимают редкие туристы или командировочные вроде нас; две комнаты заняты постоянными жильцами: глухим итальянцем-автомехаником и старушкой немкой из Западной Германии. Неприятная, гулкая, почти осязаемая тишина — вот постоянная хозяйка красивого двухэтажного отеля.

Гостиница, вернее ее парадный холл, оживает по пятницам. Пятничный вечер — традиционный сбор местного «высшего общества»: Страдзо, старуха из ФРГ, индиец — хозяин автомастерской с женой, две американки, медсестры из «Корпуса мира», эфиоп-управляющий местного филиала госбанка и двое-трое его приятелей. Иногда «высшее общество» разрешает посидеть в холле автомеханику, если он не очень «под мухой». Впрочем, глухота лишает его всякого желания участвовать в салонных разговорах — он быстро засыпает и просыпается только тогда, когда мужчины тащат его в покерную поиграть в карты. Автомеханик сонно ковыляет к зеленому сукну, не забыв прихватить свою долю виски со льдом.

Я уже в разной степени знаком с большинством участников пятничных встреч. Поэтому я позволю себе представить наших гондарских знакомых из провинциального «высшего общества».

Ато Микаэль Кедане, управляющий гондарским филиалом госбанка, — высокий, толстоватый, очень смуглый человек с неизменной полуулыбкой на полных губах.

Он гураге, но, как многие гураге-христиане, считает себя амхара. Отец его, важный столичный чиновник, дал ему возможность получить наилучшее в Эфиопии образование: Ато Кедане окончил Университетский колледж в Аддис-Абебе. Неплохо говорит по-английски и итальянски. Он мог бы остаться служить в столице, но (дойдя до этого места в своей автобиографии, управляющий звонко щелкает украшенными перстнями пальцами):

— У нас говорят: «Если ты не построил хижины, зачем тебе крыша?» Стены надо возводить в провинции, а крышу — в столице.

Он относится к нам очень хорошо, хотя мы мелкие клиенты филиала банка. Основная клиентура — торговцы-арабы. Наиболее предприимчивые из них устраивают прямо в просторном банковском зале выставки своих товаров. Здесь же, в храме финансов, заключаются крупные по местным масштабам оптовые коммерческие сделки. Банковские клерки с блестящими от коровьего масла шевелюрами, с чисто выбритыми подбородками, уткнутыми в накрахмаленные воротнички, резко выделяются на фоне гудящей разношерстной толпы посетителей. Впрочем, часто здесь никого не бывает, и тогда шаги редких клиентов гулко раздаются под сводами высокого кассового зала. За спинами старательных, лощеных клерков прохаживается Ато Кедане со своей неизменной полуулыбкой на полных губах.

Б одну из поездок в Гондар мы допустили большую оплошность — забыли предварительно заглянуть в эфиопский календарь, в котором каждая третья дата — религиозный, реже мирской, праздник. Правда, государственные учреждения закрываются только по самым главным праздникам, и… словом, мы приехали в Гондар в один из главных праздников.

Банк закрыт. Часовые не подпускают нас даже к дверям. От нашего юного друга Брахане, 16-летнего наследника владельца магазина, где мы обычно закупаем продовольствие, узнаем, что управляющий живет на втором этаже здания банка.

Ничего не остается делать, как выкрикивать хором имя управляющего, уныло взирая то на закрытые окна его квартиры, то на суровых стражей на банковском крыльце, которым наша затея явно не нравится. Проникнуть же на квартиру Ато Кедане можно, только пройдя через все ту же парадную дверь, бдительно охраняемую двумя пожилыми солдатами. Наши речитативные серенады заинтересовали даже заключенных в камере полицейского участка, расположенного как раз напротив банка. Там, за решеткой, прекратились причитания и песни — люди ждут, чем все это кончится.

Наконец окно на втором этаже открывается и в нем показывается недовольное, сонное лицо управляющего. Однако, увидев нас, Ато Кедане улыбается, извиняется, что встречает нас в ночной рубашке, и просит подождать. Минут через двадцать мы уносим в кожаном бауле наши деньги, а в наших сердцах — глубокую благодарность к любезному гондарскому финансисту.

ЛЕДИ С КВАДРАТНЫМИ ПЛЕЧАМИ

В Эфиопии, как и в других африканских странах, нет недостатка в различных иностранных миссиях и миссионерах-одиночках всех мастей и оттенков. Но лишь очень немногие из них пришли сюда, пожертвовав благами уютной цивилизации, во имя великих идей гуманизма. Я знал одного такого миссионера. Он родом из Брайтона, морского курорта в Англии. Профессия — врач, вера — медицина, бог — человек. Работал он в глухой деревушке, у отрогов гор Чоке. Увидел я его впервые в тот момент, когда он вместе с полицейскими помогал переносить на самолет трех больных — жертв укусов взбесившейся гиены. Я представлял себе миссионеров другими: почтенными старцами в черном, с суковатой палочкой, с неизменной Библией. Этот был одет в спортивный костюм и больше напоминал тренера, чем традиционного миссионера. Он не суетился, не кричал, а отдавал четкие, негромкие приказания на чистейшем амхарском языке, которые немедленно выполнялись. Позже Гизау рассказывал, что врач живет в стране уже около 15 лет, что крестьяне любят и уважают его.

Но большинство миссии и их «личный состав» тайно или открыто суют нос во внутренние дела тех стран, где они квартируют. Сейчас даже само слово «миссия» стало резать слух, и те, кто сколачивает их, стараются придумать другие названия. Крупнейшая американская миссионерская организация госдепартамента называется «Корпус мира».

За границу из общего числа подавших заявления посылается 10–15 % тщательно отобранных и подготовленных «корпусников». Я видел в Эфиопии много волонтеров «Корпуса». В 1962 году их было более 150 человек, а в 1966 году уже около 700 — самая большая команда на Африканском континенте, целый батальон! Подавляющее большинство «корпусников» преподает в средней школе, то есть действует в самой гуще начинающей думать молодежи.

Волонтеры очень назойливы, любят фотографироваться для прессы и прямолинейно, без выдумки и фантазии выполняют одну из своих основных обязанностей — пропагандировать все американское. В уставе и пропаганде «Корпуса» много трескучих и лицемерных фраз. Пожалуй, самая ханжеская заповедь волонтеров гласит о том, что они должны «жить на уровне» населения, среди которого работают. Интересно, как бы выглядели эти леди и джентльмены, если бы в соответствии с этим уровнем им платили (в данном случае в Эфиопии) не по 12–15, а по 1–1,5 эфиопских доллара в день да не откладывали бы к тому же на их счета кругленькие суммы в Штатах?

— Две участницы пятничных вечеров в гостинице, американские медсестры, служат в «Корпусе». Гондарские «сестрички» всегда вместе, как привязанные, словно боятся остаться наедине со своей «паствой». Я сказал о их «служат»; военная выправка, крепкие квадратные плечи и угловатые движения «сестер» подсказали мне выбор именно такого глагола.

В Гондаре один из спектаклей, поставленный неразлучными дамами, разыгрывался следующим образом. В магазин, где за прилавком стоял наш приятель Брахане, четким строевым шагом вошли обе медсестры. На наше приветствие — ноль внимания (они уже знали, что мы советские специалисты); для Брахане — заученно резиновые улыбки. Крепко жмут его маленькую ладонь своими мужскими ручищами. Брахане, ничего у них не спрашивая, отвешивает каждой по килограмму апельсинов и бананов, очевидно, постоянную покупку «корпусников». (Кстати, даже одной этой покупкой они нарушают правило «жить на уровне» своих эфиопских «сограждан»: килограмм апельсинов и килограмм бананов стоят доллар — дневную зарплату простого рабочего-эфиопа). Дамы расплачиваются, затем движением робота поочередно трижды поглаживают Брахане по курчавой голове. Наконец ему вручается небольшая книжонка. Это, догадываемся мы, главная часть пантомимы.

Сделав поворот «кру-у-у-гом», медсестры, раскрывая на ходу сумочки, направляются к группе сгрудившихся у витрины ребятишек. Брезгливо косясь на их потрепанную одежонку, дамы опять «растягивают» резиновую улыбку и аккуратно раскладывают на цоколе, у входа в магазин, пятицентовые медные монетки — по числу мальчишек и девчонок. Хлопает дверца автомобиля — занавес закрывается. Спектакль окончен.

Я не утерпел и полистал подаренную Брахане брошюру. Параллельный текст на английском и амхарском языках. Издание Американской службы информации. Редакция — американское посольство в Аддис-Абебе. Первая часть — изучение амхарского языка в США, вторая — соответствующим образом подобранные высказывания американских сенаторов о «помощи» африканским странам.

Брахане выносит из подсобного помещения стопку таких же книжонок. Структура их одинакова: сначала что-нибудь «бьющее» на национальные чувства эфиопов, на второе — пропаганда, причем такая: прямо в лоб!

— Интересно? — спрашиваем мы у Брахане.

— Я их не читаю, — отвечает юноша. — Отец говорит — пусть лежат. Эти леди берут только по килограмму фруктов, зато у нас стали покупать шведы и доктор Хан из Формозы.

ДРУГИЕ ЧЛЕНЫ «ВЫСШЕГО ОБЩЕСТВА»

Директор гостиницы, синьор Страдзо, — правая рука Марио Буска. У этого пожилого статного итальянца всегда грустный взгляд, а глубокая складка над переносицей придает его лицу надменное и суровое выражение. Правая щека обезображена широким шрамом. Как-то я деликатно осведомился о появлении шрама, не память ли это от эфиопских партизан в минувшую войну? Страдзо улыбнулся:

— Дураков умирать за дуче было гораздо меньше, чем некоторые думают.

Этот шрам «заработан» не на поле брани, а в…автомобильной гонке. О, он был известным гонщиком в Италии, хотя эта известность досталась нелегко. Когда молодость осталась позади, оказалось, что он никому не нужен. А жена, семья? Он никогда не был женат — человек высоких нравственных правил, он не хотел, чтобы женщина, соединившая бы свою судьбу с его «ва-банковской» судьбой, постоянно бы думала о перспективе стать вдовой.

Как многие итальянцы, оставшиеся не у дел, он поехал в Африку, хотя в глубине души не очень-то верил фашистской переселенческой пропаганде. Совершенно одинокий, забытый случайными друзьями и бездушными спортивными боссами, Страдзо бродил по Ливии, потом по Сомали, затем обосновался в Эритрее. Первое время это было хождение по мукам (опять совпадение судьбы и фамилии: «страдзо» — по-итальянски «мучение», «страдание»). Работал водителем, механиком, одно время преподавал даже художественную гимнастику, чаще вообще нигде не работал. В Эритрее встретил беспокойного Марио Буска, прогоревшего на очередной авантюре. Когда Буска занялся «флотскими» делами на озере Тана и строительством гостиницы в Гондаре, ему потребовался сильный, верный человек. Так Страдзо стал директором пустой гостиницы и управляющим крошечной пристанью Горгоре. Он всегда любезен с нами, но не болтлив. Впрочем, мы не очень ищем встреч с этим одиноким, угрюмым человеком — отпугивает безысходная тоска в его глазах.

Старушкаиз ФРГ — довольно уникальное и даже немного загадочное создание. О ее приближении мы всегда узнаем по равномерному постукиванию толстой суковатой трости. Самое необъяснимое и, пожалуй, нелепое в ее «амуниции» — громоздкие кино- и фотокамеры, с которыми она почти никогда не расстается. Ремни оттягивают тонкую куриную шею вниз, а фотокинотехника основательно шлепает ее по бедрам. Синьор Страдзо как-то сказал, что полгода назад эта фотокиностарушка отделилась в Гондаре от очередной (на сей раз западногерманской) «аксумской экспедиции». Не понятно, что привлекало дряхлую исследовательницу аксумских древностей в Гондаре и тем более в Бахар-Даре, где я видел как пилот-швед «вынимал» это божье создание вместе с ее аппаратурой из кабины только что приземлившегося вертолета. Впрочем, однажды я видел «аксумскую экспедицию» в полном составе на… стройплощадке ГЭС Тис-Аббай, расположенной за много сот километров от Аксума. Мужчины в длинных, а женщины в коротких штанах старательно «щелкали» русло подводящего канала и другие сооружения, не имеющие никакого отношения к памятникам Аксумского государства. Возможно, что немецкие ученые, так много сделавшие в прошлом в деле изучения аксумской старины, решили на этот раз расширить круг своих исследований.

…Еще с одним участником пятничных вечеров, индийцем — хозяином автомастерской, мы познакомились в первый по-настоящему сухой месяц, январь. Удалось пригнать потрепавшийся «газик» по отвратительной дороге из Бахар-Дара в Гондар. Индиец и его старший мастер, глухой итальянец, оказались великолепными мастерами своего дела: через два дня «ГАЗ-69М» вышел из ворот мастерской, как с заводского конвейера. Автомеханики искренно восхищались «козлом». Да, мы отлично знали, на какие чудеса способен наш славный «козлик»: недаром многие иностранные экспедиции, изыскатели, эфиопы-связисты охотно приобретают советские «газики» для полевых работ.

КОСМОПОЛИТ ИЗ АСМАРЫ

Частый гость «Итеге Менен» — крупный подрядчик дорожник Бертзини. Он, по определению гостиничного клерка, «биг мони», т. е. человек с деньгами. Я раза четыре встречался с этим громадным, шумливым и постоянно жестикулирующим итальянцем из Асмары. Бертзини берет подряды на ремонт, реже на строительство дорог в провинциях Эритрея, Тигре, Бегемдер.

Как только его красный «пикап» появляется у гостиницы, сказочная тишина этого райского уголка мгновенно испаряется. «Биг мони» вваливается в холл, падает в кресло, предварительно швыряя свою запыленную куртку за спину, не повернув при этом даже головы. Ребята-коридорные, уже знакомые с его цирковыми замашками, ловят куртку на лету. На столике появляются три бутылки «аква минерале», которые тут же осушаются синьором Бертзини. Только после этого он говорит, ни к кому не обращаясь:

— Асмара — Гондар за 12 часов. Неплохо, синьоры, а?

Если ему на глаза попадается кто-нибудь из наших, он начинает разговор всегда с одной и той же фразы:

— Сколько мне лет, синьор, как вы думаете?

Мы уже твердо усвоили, что синьору Бертзини 59, но из чувства такта называем цифру 45–50. Это приводит дорожного подрядчика в неистовый восторг:

— 59, синьоры, 59,— и словно опасаясь, что мы неправильно его поймем, добавляет:

— 60 минус 1. Вот!

Затем обычно излагается его международная программа, эфиопская программа и семейная исповедь. Международная программа: он, синьор Бертзини, полагает, что настало время отменить все паспорта и визы («Русси, американи, итальяни — тутти фрателли!»)[19]. Эфиопская программа: все современное в Эфиопии сделано иностранцами, прежде всего итальянцами. Без них Эфиопия погибнет. Между прочим, этой манией величия одержимы почти все без исключения итальянцы, проживающие в этой стране, кроме, разве, настоящих работяг — механиков, шоферов, мастеров-строителей. В общем это известная философия людей, полагающих, что все материальное создают всесильные деньги, а не труд. Семейная исповедь: у него, синьора Бертзини, очаровательная Жена («Будете в Асмаре — непременно зайдите!»), но скупа и (что более печально) не захотела или не смогла родить ему наследника.

В скупости синьоры Бертзини мы убеждаемся за ужином, когда космополит из Асмары, грустно вздохнув, отвергает предложенную ему аппетитную индейку, и повязавшись салфеткой, достает из целлофанового мешочка более чем скромную домашнюю снедь. Богатый acмарец чувствует некоторый комизм такой ситуации и кричит нам через четыре стола:

— Женщина без недостатков — это неинтересно синьоры, не так ли?

Последний раз я повстречал этого представителя среднего частного капитала тоже в Гондаре. Мне не удалось незаметно проскочить мимо, и я с тоской ожидал традиционный вопрос о возрасте синьора Бертзини. Но случилось другое. Ухватив меня за пиджачную пуговицу и яростно ее раскручивая, он, захлебываясь от восторга, стал рассказывать о гастролях труппы Большого театра в Асмаре. О, он побывал с женой на обоих представлениях, и на этот раз у них не было никаких семейных раздоров по финансовым проблемам. В первый и последний раз я слушал синьора с удовольствием, даже несмотря на то, что это стоило мне пиджачной пуговицы.


ФАСИЛ-ГЕББИ

Как почти все большие эфиопские города, Гондар — город старого и нового.

Новое — Медицинский учебный центр в окрестностях города. В начале и конце студенческих каникул на бахардарском аэродроме часто появляются транзитные пассажиры из Гондара — юноши и девушки с эмблемами медицинского колледжа. Сейчас он входит в состав общенационального университета Хайле Селассие I. В нем обучается 65 человек — почти в три раза меньше, чем число эфиопов, получающих медицинское образование за границей. Срок обучения — три года для врачей, два для медсестер и год — для санитаров. По сумме и качеству знаний, в нем приобретаемых, этот медицинский центр занимает промежуточное положение между средним и высшим учебным заведением. В колледже преподают, а также ведут практику в местной больнице американские и шведские врачи и медсестры. Он опекается американским «Агентством международного развития» и двумя специализированными учреждениями ООН.

Новое — интервью, которые берут у нас ребята-старшеклассники прямо на улице; когда закончится строительство Технической школы? Каковы условия приема? Можно ли после окончания «русского колледжа» поехать в Советский Союз?

Новое — довольно большое количество школ. Школьник с ранцем, портфелем, а чаще просто с перевязанной шпагатом стопкой тетрадей и учебников прочно вписался в уличный пейзаж города.

Новое — большие здания почтамта, филиала госбанка, кинотеатра, отеля «Итеге Менен», междугородние автобусы на дороге Асмара — Гондар — Горгора и заправочная станция в центре города.

Новое — вот этот парнишка, который с широкой улыбкой протягивает мне конверт с двумя советскими марками. В конверте — несколько цветных открыток и письмо от пятиклассника из… Алма-Аты. Старательно выписаны английские слова трогательного десятистрочного письма. И право, неважно, что письмо явно переписано с черновика, на котором учитель выправил все грамматические ошибки, неважно, что и город такой — Гондар — помог найти мальчику из казахстанской столицы все тот же учитель. «Эфиопия, город Гондар, средняя школа, ученику 5 или 6 класса» — адрес по своей точности, прямо скажем, не отвечает требованиям почтовых канонов. В письме — желание познакомиться заочно с каким-нибудь эфиопским школьником, завести переписку и обмениваться открытками. Содержание письма — из глубины детского сердца. Поэтому и дошло оно, поэтому и ушел уже первый ответ.

…Все остальное в городе обращено в глубь веков, в прошлое. Город возник в XV веке и сначала был окружен каменной стеной, теперь почти полностью разрушенной. По остаткам ее фундаментов можно определить контур старого города, довольно обширного для XV столетия.

Но Гондар стал известен лишь с первой половины XVII века, когда император Фасиладас решил обосновать там свою столицу. С 1632 года до второй половины XIX века Гондар был первой долговременной столицей страны после древнего Аксума. Наибольшего расцвета он достиг в конце XVII — начале XVIII в. и очень скоро стал крупнейшим городом Эфиопии.

Прошлое города прежде всего в его огромном знаменитом замке. Свой «кремль» гондарцы называют «Фасит Гебби» по имени императора Фасиладаса (а короче Фасила, т. е. Василия), по приказу которого в 1634 году началось строительство города-замка. Я был там много раз и всегда находил в этом молчаливом царстве прошлого все новые и новые интересные уголки.

Территория замка — почти прямоугольник, но с округлыми углами, длиной 350 и шириной 200–250 метров — окружена толстой, разновысотной, местами разрушенной стеной, сложенной из светло-коричневого базальта. Главный, южный, вход называется «Ворота судей». Есть еще «Голубиные ворота», «Ворота музыкантов», «Похоронные ворота», «Ворота пожалований» — всего 12. В южной части Фасил-Гебби — дворец Фасиладаса, самое большое сооружение замка, прямоугольное в основании и высокое, метров 30, здание. По углам дворца — полукруглые башенки. Фасиладас умер в 1667 году, и все остальные постройки «кремля» воздвигнуты по воле его наследников гондарскими умельцами в последние десятилетия XVII века. В красивом парке Фасил-Гебби рядом с дворцом Фасиладаса — более скромный замок императора Иясу Великого («Замок седла»), далее — «Малый замок Фасиладов», замок императора Давида III («Дом песнопений»), «Львиные подвалы». В северной части Гебби — сосредоточение мелких построек: дворцы императора Бакада и императрицы Ментуаб, «Дом начальника кавалерии», «Трапезный зал», «Турецкая баня», церковь Аттами-Куддус-Микаэль, бесчисленные монашеские кельи и самое мрачное строение — «Канцелярия начальника тайной полиции».

Замечательные строители Фасил-Гебби помимо камня широко использовали отличнейшее дерево Эфиопии — тид и зигбу. Пропитанные особыми смолами двери, полы, лестницы и балки, сделанные из них, позеленели, но все еще крепки, как бетон. Три с лишним века простояло это удивительное творение эфиопской культуры. Оно выстояло во время нашествий врагов, страшного землетрясения 1704 года, налетов английской авиации в 1941 году.

Часто спорят об архитектуре замка. Я не специалист по истории архитектуры, но согласен с теми, кто считает гондарский шедевр произведением эфиопского зодчества с элементами европейской и южноаравийской архитектуры. Башни, стены, амбразуры — это, конечно, от средневековой Европы, арки — от арабского зодчества. Внутренняя планировка, конструкции, проемы уже чисто эфиопского происхождения.

…По каменным, местами деревянным лестницам и переходам взбираюсь на самую верхушку дворца Фасиладаса. Над головой утренний ветерок полощет эфиопский красно-желто-зеленый флаг. С площадки, венчающей вершину башни, все видно как на ладони. Далеко, у самого горизонта, — серо-синие зубцы Семиена, высочайшего горного массива страны. Поближе — горы, холмы, темно-зеленые впадины, над которыми струится теплый, удивительно прозрачный воздух.

Я уже хорошо знаю окрестности Гондара: вон там, на западе, развалины замка и монастыря Кускуам, построенных на пороге XVIII столетия по приказу императрицы Ментуаб, венчают мягкие, округлые холмы Дебре-Цегайи («Солнечного хребта»). Чуть ближе, у самой дороги на озеро Тана, — остатки купальни с фонтанами, построенных при Фасиладасе. На востоке, в полутора километрах от Фасил-Гебби, — знаменитая церковь Дебра-Берхан-Селассие, ровесница гондарского замка. В отличие от многих эфиопских церквей она правильной прямоугольной формы, с тремя очень высокими фасадными дверями. «Исторический колорит» Дебра-Берхана портит модернизованный навес из гофрированного железа, опирающийся на неровные эвкалиптовые столбы. Гондар один из важнейших центров христианской Эфиопии, поэтому в городе и его окрестностях более 40 (только крупных) Церквей, множество церковных школ. В Эфиопии говорят, что Гондар дал стране лучших мастеров-строителей и самых дотошных богословов.

ЗА ПРЕДЕЛАМИ ГОНДАРСКОГО ЗАМКА

С высоты башни весь город, словно гигантская клумба, на которой вместо цветов высажены эвкалипты, кипарисы и реже — фиговые деревья. Гондар, да еще Асмара — вот два места в Эфиопии, где я видел кипарисы. О том, что это дерево — иммигрант, говорит его эфиопское название — феранджи тид, т. е. тид чужеземцев.

Прямо подо мной, за южными воротами замка, — «Площадь малого рынка». Название это историческое: сейчас здесь нет ни «малого» и никакого вообще рынка. Сегодня это просто место для отдыха и ребячьих игр. Посредине площади — огромное фиговое дерево, в тени которого могут разместиться несколько сот человек. Это дерево европейцы называют еще сикомором или смоковницей, а гондарцы — шола. Вокруг могучего светло-серого ствола подсыпан земляной круг диаметром метров 20, окаймленный каменным бордюром. Дерево и источник у него считались священными. Когда-то под фантастически закрученными ветвями дерева-великана оглашались указы гондарских монархов и свершалось правосудие, поэтому ворота, ведущие из замка на «Площадь малого рынка» называются «Воротами судей».

Еще дальше на юг асфальтированная улица, сплошь занятая лавчонками, харчевнями, мелкими мастерскими, ведет к гондарскому рынку. По субботам здесь собирается несколько тысяч человек: крестьяне и ремесленники не только из ближайших деревень, но часто и из дальних мест — Дебра-Табора, Загие, Чельги, Адди-Аркаи, Бахар-Дара. Продаются шкуры, кожи, пшеница, ячмень, мед, перец, фасоль, горох, воск, кофе, фрукты, ремни, седла, жаровни, горшки. Промышленными товарами, в основном тканями и галантереей, торгуют арабы в центре города.

Отсюда, с башни, видно самую южную, мусульманскую, окраину города, Аддис-Алем, непосредственно примыкающую к рынку.

Улица от Фасил-Гебби до рынка запружена шумной толпой. Крестьяне еле удерживают взбрыкивающих мулов и лошадей, напуганных огромными междугородними автобусами. По-другому ведут себя равнодушные ослы. Хозяин в лавку — и осел туда же. Меня очень смешат ослиные морды на прилавках, неподвижно застывшие в спокойном созерцании какой-нибудь блестящей кастрюли или зонтика. В лавки, где торгуют зерном или солью, ослов не пускают — там они ведут себя не столь равнодушно.

Нищие, калеки. Их очень много в Гондаре. В определенные дни, по большим праздникам, они собираются У губернаторского дворца в ожидании грошовой подачки.

Просят милостыню на многих углах, просят во имя Христа и аллаха.

Через дверные занавеси баров и харчевен девушки белых юбках-колоколах и пестрых кофточках иногда насмешливо, но чаще очень грустно глядят на орущую, жестикулирующую, смеющуюся и плачущую улицу. Всхрапывают тощие лошаденки городских извозчиков. Возницы частенько ухитряются сажать на двухместные пролетки по четыре-пять человек. Привстав, они погоняют лошадей протяжным криком «чу-чу-чу-у-у-у!», на спины взмыленных животных то и дело ложится ременный кнут, а коротким кнутовищем веселые извозчики не менее часто «угощают» зазевавшихся провинциалов.

Особенно шумно на центральной автобусной станции. Вот два старика трясут перед носом улыбающегося водителя засаленными долларовыми бумажками и что-то кричат. Автобус уже набит до отказа, тем не менее его атакует большая толпа людей, закончивших свои дела на рынке. Самые ловкие из опоздавших уже давно устроились на крыше. Туда же летят узлы и корзины.

…Если смотреть с башни замка прямо на север, то виден весь центр города: асфальтированная площадь, кинотеатр, большое светло-желтое здание почтамта, цветочные газоны; чуть правее — широкая лестница, ведущая по крутому склону холма к дворцу «Рас-Бет» («Княжеский дом») — резиденции генерал-губернатора провинции Бегемдер, к солдатским казармам и к гостинице «Итеге Мейен».

Деловой пятачок города — «Рас-Бет», здание суда, полицейский участок, почтамт и здание банка. Провинциальный суд занимает весьма символическую позицию — между резиденцией генерал-губернатора и полицейским участком. К массивной, тяжелой двери здания суда ведет очень крутая лестница ступеней в семьдесят, существующая словно для того, чтобы взбирающийся по ней успел хорошенько обдумать серьезность своих грехов. У основания лестницы всегда много людей, в большинстве своем состоятельные крестьяне, торговцы, деревенское начальство. Они лениво отмахиваются метелочками из конского волоса от очень надоедливых гондарских мух.

Полицейский участок и камера предварительного заключения при нем не пустуют. Это самое неспокойное место делового пятачка: через зарешетченное окно слышны плач смех, крики, ругань, песни, молитвы. Какие преступления совершили эти люди?

В центре города магазины крупнее, чем на рынке Большинство — арабские. Покупателей нет. За прилавком вьется легкий дымок, слышится какое-то булькание. Это хозяин-араб сосет свой кальян. Выпученные, налитые кровью глаза, тяжелое дыхание. Длинная, чуть изогнутая трубка кальяна, как змея в прыжке. Из состояния кальянного оцепенения торговца может вывести только приход более или менее солидного покупателя. Пока папаша набирает в легкие охлажденный никотин, за прилавком хозяйничают его дети.

Когда у хозяина лавки не оказывается какой-нибудь нужной нам пустяковины, он карабкается к самым верхним полкам. Оттуда, поднимая тучи пыли, летят вниз тюки с мануфактурой десятилетнего хранения. Трудно понять, почему, скажем, карманный фонарик должен находиться именно среди рулонов цветастой ткани. Все переворачивается вверх дном. Наконец вспотевший торговец объявляет:

— Фонарей нет. Купи расческу.

Подавленные таким взрывом торгового энтузиазма, покорно берем по гребешку и слышим за спиной довольное «грацие».

Мы стараемся избегать визитов в эти торговые заведения. В последнее время все чаще и чаще удается обходиться без услуг гондарских торговцев: с ростом Бахар-Дара растет и число (в основном арабских) лавок в нем. В них хозяйничает главным образом молодежь. Юноши за прилавками в свободное время (а его более чем достаточно) не курят кальяны, а читают книги. Они видят в нас не «командировочных», а земляков, причем уже земляков-старожилов.

…Недавно в одном из залов дворца Фасиладаса появилась регистрационная книга для еще редких туристов. За стенами Фасил-Гебби мы — командировочные из группы советских специалистов, а внутри гондарского «кремля» советские туристы. Я стою в приемном зале императора Фасиладаса и в графе регистрационной книги «Откуда прибыли» вывожу крупными четкими буквами «Союз Советских Социалистических Республик».

ИЗ БАХАРДАРСКОГО ДНЕВНИКА
Бахар-Дар _____

ЧЕЛОВЕК РОДИЛСЯ

…Летит, бежит, а иногда и ползет время. Рождается новый Бахар-Дар. Рождаются новые бахардарцы. Не в светлых палатах родильных домов, а в темных, сырых бетах.

Нам не раз приходилось выступать в роли акушеров-ассистентов. Запомнился первый случай такой «практики». Тяжкое впечатление оставило ночное путешествие к хижине на окраине Бахар-Дара…

«Козел» летит, спотыкаясь о рытвины, ломая кусты, разгоняя шакалов и ночных птиц. В глухом бете на отлете — дикие стоны. У хижины — толпа женщин и мужчин. Очень тяжелые роды. Женщина рожает по тысячелетнему обычаю, сидя, у специально вырытой в полу ямы. Это ужасно — словно еще не родившемуся человеку сразу же готовят могилу. От скудного света трех свечей на стенах прыгают тени трясущихся старух-знахарок с растрепанными волосами. Они сгрудились над потерявши сознание роженицей, не говорят, а выпевают заклинания тонкими, визгливыми голосами. Каждый раз, когда роженица закрывает глаза, все начинают что-то выкрикивать, собравшиеся в хижине и за ее стенами люди бьют палками по листам гофрированного железа — пожалуй, единственного атрибута, напоминающего о том, что действие происходит все-таки в XX веке. К лицу страдающей женщины подносят осколок зеркала (Гизау объясняет: чтобы она еще раз увидела себя на этом свете и не захотела на тот); в рот, чтобы не прикусила язык, суют кукурузный початок. К шее будущей матери привязан нагретый на костре камень — так «облегчают» роды уже много тысяч лет. Первобытное язычество в древнейшей христианской стране.

Наш врач Анна Сергеевна Рогачева отдает быстрые, почти военные команды. Шесть уколов. Матовый отсвет медицинских перчаток. Знахарки-ведьмы злобно шипят: в случае удачи им перепал бы доллар-другой, в противном случае можно было бы сослаться на бога. Анна Сергеевна лишает их права и на доллар, и на бога. Муж роженицы с помощью Гизи и еще двух-трех парней выталкивает кликуш из хижины. Вой старух и лязг железа стихает.

Наступает необыкновенная, жутковатая тишина нарушаемая только глухими стонами роженицы и шелестом докторского халата. Я, шофер-завхоз Василий Иванович и даже Гизя затаили дыхание. Мы понимаем, что это первый серьезный экзамен Аннушки, нашей советской медицины в бахардарской глухомани. И вот детский плач, плач новорожденного, который нельзя спутать ни с чем другим. Число жителей Эфиопии увеличилось на одного гражданина.

Назад едем очень медленно. Все возбуждены, взволнованны. В борта и капот «газика» вцепились счастливый отец, родственники новорожденного по папиной и маминой линиям. Гизя переводит уже в десятый раз:

— Много-много спасибо, хаким![20]

У ворот нашего жилья «хаким» нервно повела плечами, словно ее знобило, и почему-то заплакала. Мы только на следующий день узнали, что это первая акушерская операция простого врача-терапевта из города Владимира. Анна Сергеевна позже рассказывала, что страшны были не роды, а взгляды знахарок, их костлявые грязные руки, протянутые к шприцам и стерильной ванночке… Слава о русском докторе мгновенно облетела весь Бахар-Дар и окрестные деревушки. Двенадцать «крестников и «крестниц» Анны Сергеевны бегают сегодня по Бахар-Дару.

Не удивительно поэтому, что, когда местное население узнало, что «москоп хаким» делает противоспенную прививку, народ повалил валом. За два дня — несколько сот прививок, в том числе почти всем рабочим на строительстве Технического колледжа. Эфиопская газета высоко оценила скромный трудовой подвиг нашей Аннушки.

Недавно в Бахар-Даре начал действовать отличный (правда, небольшой) госпиталь, построенный немцами. У трех врачей и пятерых медсестер работы хватает. Но еще долго будут помнить на южном берегу озера Тана скромного русского врача, служившего жителям хижин просто, без рекламы и без профессиональных помощников.

НОВЫЙ БАХАР-ДАР

В полнолуние ночное светило висит прямо в зените. Совсем еще недавно луна была почти единственным источником освещения в «Бахар-дыре», как мы называли наше местожительство в первые дни. В лунные ночи люди экономили лампадное масло и свечи.

Первый электрический огонек — маяк на пристани. Поскольку ночной навигации на озере никогда не существовало и не существует, маячок, надо думать, подмигивал слепому городку, а не черной бездне ночной Таны. Года два назад зажглись электролампочки в местной гостинице, в двух-трех барах-харчевнях, в бете мэра и 10–15 домах других важных граждан Бахар-Дара. В конце 1961 года вспыхнули огни на текстильной фабрике, через год люминисцентный свет полился из аудиторий и холлов нашей школы. Отступает ночная темнота.

Отступает медленно, нехотя и темень дневных часов. Недавно эфиопская газета писала: «Великолепная школа в Бахар-Даре, дар Советского Союза, уже придала своеобразную архитектурную прелесть городу». В 1966 году закончилось строительство нового студенческого общежития — трехэтажного корпуса на 500 человек. Построена одна из крупнейших в стране текстильных фабрик. Будут построены два завода — по производству растительного масла и маргарина. В 1965 году соорудили единое административное здание для всех окружных и городских властей. Открылся госпиталь. У моста через Голубой Нил вырос симпатичный мотель. На «Дороге тысяч ног» появились междугородные автобусы.

Растут и множатся лавчонки и харчевни, филиалы гондарских и даже асмарских магазинов. Все чаще провинциальную тишину главной улицы нарушают мощные динамики фирменных автофургонов из Аддис-Абебы. В перерывах между короткими магнитофонными записями амхарских песен они рекламируют стиральный порошок «Омо» и вино «Белый Сарис». Появилась велосипедная станция. Доллар в день и никаких залогов (закладывать часто нечего), поэтому велосипеды напрокат получают только коренные бахардарцы, лично знакомые хозяину велосарая. Недавно предприимчивый повар местного отеля, собрав все свои сбережения и довольно глубоко закопавшись в долги, забросил кастрюли и сковородки и приобрел «гарри» — пролетку в 1 лошадиную силу. От бахар-дарского «Сити» до фабрики — 25 центов с пассажира. Столько же берет и только что появившийся мощный конкурент бывшего повара — таксист-частник из Аддис-Абебы. Волна нового настигла и флот «коммодоро» Марио Буска. Правда, здесь обновление выразилось только в том, что непатриотическое название флагмана «Куин Элизабет» стало патриотическим — «Император Фаспладас».

В 1960 году в городке было менее трех тысяч жителей. Сейчас население Бахар-Дара утроилось. Городок обрастает деревнями. У моста через Аббай вырос целый рабочий поселок. В его хижинах живут рабочие — дорожники и текстильщики. В начале 1966 г. на фабрике было 1200 рабочих. Подумать только: еще в 1960 году в маленьком Бахар-Даре вместе с большим Гондаром было всего… 30 постоянных рабочих!

От школы до фабрики не более полукилометра, но между ними самая сердцевина непросыхающего папирусного болота. Поэтому, чтобы попасть на фабрику, нужно сделать крюк километра в два. Фабрика построена на итальянские репарации. Оборудование в основном итальянское. Вначале предприятие работало с большой недогрузкой — еще не поступила электроэнергия с Тис-Аббая. Были большие перебои с сырьем. Хлопок везут из Судана и… США. Парадокс: рядом огромная долина Амидамит-Чоке, могущая стать, по мнению специалистов, отличнейшей базой хлопководства, а фабрика во многом зависит от американских поставок. В 1964 году после введения в эксплуатацию первой турбины на Тис-Аббае, и организации поставок части сырья с плантации Тендахо (в долине Аваша, на востоке Эфиопии) мощность фабрики приблизилась к проектной: 360 ткацких станков, 20000 веретен. Суточное производство — 2 тонны, пряжи, 25 000 метров ткани.

…Каждое утро ровно в 7 часов ревет фабричная сирена не гудок, а сирена, такая же, как на наших пожарных машинах. Первое время, услышав этот душераздирающий вой, коровы начинали беспокойно мычать, а овцы и козы сбивались в кучу. Скоро животные привыкли, но люди до сих пор вздрагивают от все заполняющего рева.

9 июня 1962 года в обычный будний день мы не услышали сирены. Молчала не только сирена, молчали станки. Несколько сот рабочих, юноши и девушки, организованно, колоннами, отправились из распахнутых настежь широких фабричных ворот к резиденции местного губернатора. Требование: 8-часовой рабочий день…Никогда не забуду день, когда наш «газик» осторожно объезжал толпу митингующих текстильщиков. Особенно запомнился мне оратор — рослый, с резкими движениями парень в ярко-малиновой рубахе. Трибуна — выкорчеванный пень огромного дерева. За задними рядами забастовщиков на секунду-другую останавливаются проходящие мимо селяне, понимают, что это не деревенский сход, а что-то другое, а что именно, еще не знают.

Видимо, губернатору удалось успокоить рабочих: на следующий день опять завыла сирена. Выступление текстильщиков закончилось их победой: на фабрике был введен 8-часовой рабочий день. Недаром эфиопы говорят, что «льва можно связать и нитками, если их сплести вместе».

Любопытная штука. Господин Уэрте, директор фабрики, говорил на пресс-конференции в Аддис-Абебе: «Рабочие, в большинстве своем из провинции Годжам, — дисциплинированный народ». Так хотелось думать бельгийцу, оклад которого в 100 раз превышал зарплату рабочего управляемой им фабрики. Пресс-конференция имела место за… два дня до первой бахардарской забастовки.

Промышленность страны развита очень слабо. К тому же 70 %всех капиталовложений в промышленность и торговлю иностранного происхождения. Существуют только пищевкусовая, текстильная, кожевенно-обувная протленность и несколько предприятий по деревообработке и производству цемента. В 1966 году в Эфиопии считывалось 58 тысяч рабочих — ничтожная цифра для страны с населением в 23 миллиона человек. Жизненный уровень рабочих низок. Пролетариат страны еще очень молод. Но эфиопские рабочие, и прежде всего столичные, уже довольно громко заявляют о своем существовании. В 1961 году, например, на многих государственных и частных предприятиях под давлением рабочих был введен 8-часовой рабочий день. Создана «Конфедерация трудовых союзов Эфиопии», которая в 1966 году объединяла 72 организации с 35 тысячами членов. Правда, одновременно создаются «ассоциации нанимателей».

…Если меня спросят, что же нового в Бахар-Даре, кроме самого современного в стране учебного заведения снова перечислю: фабрика, линия электропередачи, междугородные автобусы, банк, мотель… А самое новое — суровые лица рабочих на митинге, посвященном борьбе за права трудящихся.

АТО ЦЕГАЙЕ БЕЛЯЙНЕ

Ливни. Две сотни шагов до стройки — сплошное противное чавканье. Мне повезло: у меня литые резиновые сапоги. Никакая грязь не может разлучить меня с ними.

Основные траншеи и котлованы под фундаменты школьного комплекса отрыли в начале кырэмта, периода «больших дождей». Ливни начинаются во второй половине дня и с небольшими перерывами льют всю ночь. Первое время занимались тем, что осушали траншеи. Насос один, траншей много. Рабочие черпали воду ведрами — занятие чрезвычайно нудное, часто бесполезное. Наши инженеры нашли выход из положения: изолированные участки покрывались на ночь брезентом.

Враг № 2, а может быть и № 1,— громадные валуны. В этом старом вулканическом крае «камешки» величиной с пивную бочку начинают попадаться уже на полуметровой глубине. Выколупывать эту «начинку» — адский, очень опасный труд. Неплохо бы сюда немного техники, хотя бы один экскаватор, один подъемник да еще пару насосов, но… но нашему подрядчику Ато Цегайе Беляйне невыгодно покупать машины, куда проще нанять за гроши еще сотню чернорабочих.

Тут самое время рассказать об Ато Цегайе Беляйне, с которым судьба связала некоторых советских строителей на два с половиной года. Как скрестились наши пути? После одобрения императором проекта Технической школы назначены были торги на подряд. В них участвовали две греческие, три итальянские фирмы, зарегистрированные в стране, и эфиопская фирма Ато Цегайе Беляйне. Первоначальный капитал этой единственной в стране национальной строительной фирмы — 50 тысяч долларов да плюс столько же — гарантированная ссуда. Размах довольно значительный для эфиопского дельца, собирающегося основать магазин средней руки пли придорожную гостиницу на десяток туристов, а тут речь шла о сооружении крупнейшего в стране учебного заведения. К тому же строительный опыт фирмы — несколько коттеджей и небольшая, правда очень изящная и оригинальная, церковь св. Стефана в Аддис-Абебе. На торгах иностранными компаниями назывались весьма приемлемые сроки и суммы строительства, но предпочтение было отдано национальной фирме — шаг, который был высоко оценен эфиопской общественностью и прессой. За два года в хилой фирме «Цегайе Беляйне» почти все изменилось, кроме названия. Когда мы уезжали, Ато Цегайе Беляйне с удовольствием рассказывал нам о новых подрядах: мотель в Бахар-Да ре, жилой городок для работников ГЭС на реке Аваш, гостиница в Аддис-Абебе…

Ато Цегайе — типичный представитель эфиопской буржуазии. Только в одном он оригинален. Большинство его собратьев по классу вкладывает свои денежки обычно в торговые дела и немножко — в смешанные иностранно-эфиопские предприятия; он же не побоялся заняться строительными подрядами. И хотя Ато Цегайе уже крепко врос в Эфиопию капиталистическую, он глубокими корнями связан еще с землей, с Эфиопией старой, феодальной.

Наши бахардарцы знакомы с социальным происхождением подрядчика. Он сам об этом рассказывает в минуты благодушного настроения. Отец Цегайе Беляйне — крупный землевладелец. За неделю до официальной сдачи школы этот крепкий, стройный старик приезжал в Баар-Дар, ходил по аудиториям и залам, щупал мебель, оглаживал колбы и станки и удовлетворенно кивал белой головой. В южной части провинции Шоа арендаторы обрабатывают его поля, там пасутся его тысячеголовые стада, обмолачивается зерно на его водяных мукомольнях. Сам Цегайе Беляйне оценивает свою наследственную долю земли в 150 тысяч долларов.

Есть и другие «кусочки» от прошлого: многодетная семья, помещичьи замашки. Он отец девятерых детей. Старший оканчивает закрытую английскую школу в Аддис-Абебе, а на каникулы приезжает в Бахар-Дар. Отец приобщает его к бизнесу: поручает несложные работы, знакомит с чертежами и конторским делом.

Феодал в Цегайе Беляйне явственно проступает в некоторых привычках и поступках. Его слуга, пятнадцатилетний, бессловесный и забитый Хагос, по вечерам моет хозяину ноги. Во время этой процедуры подрядчик обычно просматривает счета и попивает пиво, пронося бокал над головой стоящего на коленях Хагоса.

Или еще. Дважды в год — в день рождения императора Хайле Селассие I и в день его коронации — Ато Цегайе «ставит угощение» своим мастеровым: «бригадирам» плотников, арматурщиков, бетонщиков, металлистов. Делается это так. Одной рукой он дает подходящим по очереди рабочим по куску жареного бараньего мяса, другой — стакан теджа. Получивший свою долю кланяется, почти касаясь лицом лоснящейся от бараньего сала хозяйской руки. Чем не средневековый пир на кухне феодального замка?

В его небольшом аддис-абебском доме хозяйство возложено на трех-четырех деревенских парней из подвластных его отцу селений. Жена при гостях почти не показывается — это тоже от старой Эфиопии.

Во всем остальном Цегайе Беляйне — капиталист. Крепит и множит свои связи в деловой Аддис-Аоебе, пробивает брешь в плотной паутине конкурентов-иностранцев, «завязывает узелки» даже за пределами страны. Постепенно он становится довольно известной фигурой в эфиопском мире частного капитала. Он, например, отлично усвоил некоторые коммерческие приемы личного обогащения, которые на Западе давно уже не в диковинку. Как-то приглянулся ему новенький темносерый «фиат», и… через две-три недели старый черный «форд» летит в пропасть где-то на горной дороге между Асмарой и Дессие. Получив страховую сумму, Ато Цегайе приобретает машину; вместо восьми тысяч долларов она обошлась в три.

Ато Цегайе Беляйне совершенно свободно владеет итальянским и хуже английским; немного освоил русский, особенно числительные. Во время беседы он слегка напрягается, иногда переспрашивает. Этикет и общие фразы Ато Цегайе поручает своим помощникам, а сам во время беседы напряженно, безостановочно решает в уме оперативные финансовые проблемы. Лишь изредка у него подрагивают брови: когда он слышит какую-нибудь интересную для себя цифру.

За два года я только один раз увидел в его руках книгу не считая, разумеется, книг конторских, и это была… «Империализм, как высшая стадия капитализма» на английском языке! Подрядчик был несколько смущен:

— Эта книга про Европу и Америку. В Африке другие законы. Кроме того, не все понятно здесь таким маленьким людям, как я.

Но мне показалось, что он все-таки понял кое-что из этой бог весть как попавшей к нему книги.

А ДО СТРОЙКИ ЧЕТЫРЕ ШАГА

У Ато Цегайе Беляйне помимо клерков-эфиопов работают по контракту и иностранцы: единственный (и тем не менее называемый почему-то главным) инженер — грек, субподрядчики — греки и итальянцы.

Но школа растет, хорошеет и «набирает соки», конечно, не только и не столько усилиями иностранной «технической прослойки». Ее поднимают на своих плечах эфиопы-мастеровые — бетонщики, арматурщики, металлисты, плотники, отделочники, сотни простых разнорабочих, многие из которых до сих пор держали в руках только пастуший бич да серп.

…Приятно попробовать на ощупь цементный раствор, узнать, как щекочет ноздри запах горячего битума, пройтись по упругим эвкалиптовым лесам. Кстати, на этих лесах в дожди появляются… зеленые веточки с маленькими крепкими листочками. Вот уж поистине благодатная земля, воткнешь палку — вырастет куст!

Стройка в полном разгаре. Сейчас, в период дождей, после посевных работ сюда пришло много бахардарцев и крестьян окрестных деревень. На строительстве в эти дни работает около 400 отходников, не считая кадровых строителей-мастеровых.

…Сейчас 12 часов — начало обеденного перерыва. Самый солнцепек. Столичные мастеровые, рабочие из Гондара и дальних деревень бегут в ближайшие харчевни, цегайевские конторщики и надсмотрщики — в лучшую из них — «Иден». Местные располагаются прямо в поле, на обочине «Дороги тысяч ног». Бахардарцам приносят обеды жены и дети. В глиняных и металлических мисочках блины — инжира, прикрытые широкими листьями какого-то растения вроде нашего лопуха; в мисочке поменьше — перцовый соус «вот». Пока мужья, отцы и братья насыщаются, детишки и женщины робко подходят к невысокой металлической школьной ограде, с изумлением разглядывая удивительный мир бетона, стекла и металла.

Рабочие-холостяки и отходники из дальних деревень, наскоро справившись с нехитрой трапезой, бегут к озеру освежиться и простирнуться. У нас на стройке рабочие из разных районов страны, разных национальностей, в основном амхара и тиграи, и разного вероисповедания. Последнее различие можно определить только в дни больших христианских праздников. Недавно, например, был день успенья — рабочие-христиане бездельничали, а мусульмане работали. Впрочем, последних не так уж много.

В тесной конторке нашего подрядчика мимо бухгалтера Униту Богале цепочкой проходят рабочие. Сегодня день получки. В последней графе толстой книги — отпечатки пальцев. Расписываться умеют только квалифицированные рабочие-мастера. Рабочий день — 10 часов. Заработок рабочего — 25–35 долларов в месяц; мастеровые эфиопы получают в три-четыре раза больше, а итальянцы (каменщик и садовод) и плотник-грек — по 400–600 долларов. Жалованье же главного инженера Антониса Ванжелатоса почти в 100 раз больше заработка чернорабочего.

Труд разнорабочих очень тяжел. Вот, например, подносчик бетона. 130 раз за смену он поднимается с ведром бетона по зыбким лесам на третий этаж высокого учебного корпуса. Засыпка бетона в формы — процесс непрерывный и скоротечный, паузы не допускаются. Внизу, на растворном узле, и на каждом повороте деревянных мостков — надсмотрщики. Палками и пинками они подгоняют уставших, перепачканных в бетоне и глине людей, и те покорно ускоряют шаг, а то и летят кувырком по дощатым крутым сходням.

Единственное, что мы можем сделать, — это просить у Цегайе Беляйне принятия мер по соблюдению правил техники безопасности. Представитель национального капитала даже не сразу понимает, что это за штука — «техника безопасности», а затем одаривает нас своей ангельской белозубой улыбкой:

— Эфиопы — горный народ. Для них пройтись по карнизу — чепуха!

Трудно забыть, как Ато Цегайе Беляине ругал худощавого паренька, забравшегося на 12-метровую высоту школьного флагштока, за то, что из привязанной к шее рабочего банки наземь пролилось несколько капель масляной краски. Хозяину было в высшей степени наплевать, что маляр держится на раскачивающемся кончике металлической мачты только силой мускулов левой руки и ног.

Хорошо, что за два года не было ни одного серьезного несчастья. Зато различных мелких травм хоть отбавляй. Врач Анна Сергеевна, для которой соорудили медпункт в конторе подрядчика, на безделье не жалуется. Цегайевские канцеляристы недовольно морщатся, вдыхая больничные запахи денатурата и иода. Порезы, ушибы, ссадины, занозы. Особенно на ногах: почти все рабочие ходят босиком; одежда круглый год — шорты да майка.

Скажем прямо: незавидна судьба рабочего-эфиопа, особенно разнорабочего, без квалификации. Работу (даже за Доллар в день) найти очень трудно, зато оказаться уволенным можно в любую секунду. Люди часами простаивают за главными воротами школы, заискивающе заглядывая в глаза невозмутимых школьных сторожей, словно от них зависит устройство на работу. Молодые люди даже в крохотном нашем Бахар-Даре слоняются с утра до заката по городку в поисках случайного заработка. Они кидаются к трапам редких самолетов, ворочают многопудовые ящики на озерной пристани, останавливают машины, предлагая свои услуги в качестве грузчиков. В начале января 1962 года объявили первый набор рабочих на текстильную фабрику. Сотни людей запрудили поле перед фабричной проходной. Три дня терпеливо ждали своего вызова на медицинскую комиссию. И все бегом (традиции старины) — к врачу, к нанимателям.

Ход времени в этой стране не так стремителен, как во многих других. Более того, иногда кажется, что время остановилось, что оно даже повернуло вспять, возвращается и тащит все в прошлое. Но все-таки растет, крепнет, обрастает свежими, четкими штрихами и линиями новое. Еще слабенькое дыхание его касается доведенных до ювелирной выделки нищеты рабочих Ато Цегайе. Люди мужают. Учатся, хотя и очень медленно, великому чувству локтя товарища. В этом, я уверен, большое влияние крепкого, дружного коллектива рабочих-текстильщиков, которые трудятся по другую сторону папирусного болота.

Как-то цегайевский надсмотрщик ударил старика рабочего палкой. Стоявшие неподалеку арматурщики распрямились, и надсмотрщик попятился, подталкиваемый силой их ненавидящих взглядов. Плотник-эфиоп, ладный высокий парень, подошел к надсмотрщику, вырвал у него палку, швырнул ее на крышу конторы и сказал ему что-то такое, от чего голова надсмотрщика втянулась в плечи. Месяца через два после этого случая забастовали маляры, требуя у Ато Цегайе увеличения зарплаты. На стройплощадке все чаще и чаще стали появляться полицейские.

…На главной аллее школьной зоны отдыха ставят красивые серебристые фонарные столбы. Несколько рабочих натягивают тросы. Инженер-бакинец Миша Малюга объясняет мастеру, как нужно это делать. Мастер кричит рабочим «давай! давай!» и жестами поправляет вертикальность опоры. Русское «давай! давай!» прочно вошло в лексику рабочих. Веселые маляры, кроме того, в ответ на эфиопское «тынаэстылынь!»[21] пользуются одним из русских вариантов: «Доброе утро», «Добрый день» или «Добрый вечер», часто, правда, невпопад. Последнее обстоятельство всегда служит причиной для шуток и для короткого, на лету, урока русского языка. Часто в разных уголках стройки слышатся смешанные амхаро-русские команды и призывы:

— Анд, улет, сост![22] Взя-я-я-ли!

Другой наш инженер, Михаил Рогачев, показывает рабочим, как нужно изолировать трубопроводы. Те дружнее принимаются за работу: не часто увидишь, чтобы специалист-иностранец копался в траншее. Михаил уже на другом конце стройки, но минут через пять снова спрыгивает в траншею:

— Вот теперь бэтам тыруну[23], хлопцы!

Ребята улыбаются. Упорно, долгие месяцы, не считаясь со временем и усталостью, наши специалисты передают свой опыт и знания эфиопским строителям. Вчерашние пастухи, землепашцы, разнорабочие становятся каменщиками, малярами, кровельщиками. Вокруг советских специалистов вырос, говоря по-нашему, актив кадровых рабочих. У Ивана Павловича Соколова — отделочники, у Николая Сергеевича Лезжева — наладчики, у Германа — электрики-слаботочники.

Наши люди преподают не только уроки труда, но и мужества. Как-то у самой стены главного учебного корпуса на глубине в полметра рабочие-землекопы наткнулись на связку итальянских гранат — зловещий след минувшей войны. Начальник бахардарской полиции шутливо заметил, что эти гранаты могут доставить неприятности только при прямом попадании в голову. Тогда мы предложили ему вытащить и выбросить их в болото. Капитан сразу перестал острить и распорядился оградить опасное место. Ждали специалиста из военного министерства. Прошел месяц. Огороженное место мешало нам работать и, главное, здорово действовало на нервы. И вдруг в один действительно прекрасный день гранаты исчезли. Виновником этого чуда оказался Митрич — мастер по кровельным покрытиям Григорий Дмитриевич Панин. Ему крепко влетело от нашего шефа. Митрич стоял и смущенно улыбался:

— Опротивели эти железяки до чертовой бабушки. И рабочие боятся. Я их выбросил в трясину. Да вы не кричите — я на фронте минером был.

…Трудно учить мастерству, но еще труднее отучить рабочих от поклонов, от всяких «сэров», и это, пожалуй, не менее приятно, чем сделать из крестьянского пария Маляра или бетонщика. Никто поэтому не удивлялся, когдa проводы Ивана Соколова или Германа Аккермана на бахардарском аэродроме собиралась целая толпа рабочих. Никто поэтому не удивлялся, что многие из них не стыдились слез.

ОТ НАЧАЛЬНОЙ ШКОЛЫ ДО ПОЛИТЕХНИЧЕСКОГО ИНСТИТУТА

За последние 25 лет страна, подстегиваемая стремительным ходом времени, шагнула в деле народного образования намного дальше, чем за тысячелетия своего существования. Количество государственных школ выросло за это время со 100 почти до 1100, а число учащихся в них — с 15 до 450 тысяч человек. Но то, что сделано лишь первые борозды в целине. Более 90 % населения страны неграмотно. Сегодня не учатся почти 5 миллионов деревенских ребят школьного возраста. В неполной средней школе (1–8 классы) обучается только около 10 процентов детей в возрасте до 15 лет. Отсев в школах громадный. Из числа поступивших только 2 процента добираются до последнего, 12-го класса так называемой академической (полной) школы. Очень мало школьниц: 25–28 процентов в 1–4 классах и менее 10 процентов — в 9—12-х. Не хватает школ, квалифицированных учителей, учебников.

«Первая ласточка» высшего образования в Эфиопии — Университетский колледж в Аддис-Абебе, основанный в 1950 году, ядро официально открытого в декабре 1961 года Университета имени Хайле Селассие I. Он включает также Инженерный колледж, Строительный колледж, Высшее теологическое училище, а также два «иногородних» учебных заведения — сельскохозяйственный колледж в Алемайя и гондарский Медицинский центр. В 1964/65 учебном году в стране было 1700 студентов и 2300 человек обучалось на различных вечерних курсах усовершенствования, повышения квалификации и т. п. Большинство преподавателей в высших учебных заведениях — иностранцы, главным образом американцы.

Ежегодно в течение последних шести-семи лет в зарубежных высших учебных заведениях обучаете тысячи эфиопов, в основном в США, особен-арабских странах. Здесь следует подчеркнуть одну особенность: большая часть вакансий и стипендий предоставляется по чисто гуманитарным паукам, через которые, кстати легче осуществлять и идеологическое влияние. Только один пример: в 1951–1963 годах на американские средства было обучено 600 эфиопов из весьма привилегированных семей. Из них только 170 человек получили техническое и сельскохозяйственное образование. А ведь Эфиопии, как и другим развивающимся странам, крайне нужны, и как можно скорее, прежде всего специалисты с инженерным и агротехническим образованием.

…Взметнулись в синеву бахардарского неба здания Технической школы. Начиная с 1965/66 учебного года в школу принимаются учащиеся не с 8-летним, а с 10-летним образованием. Школа стала фактически национальным центром по подготовке технических кадров, Политехническим институтом — так ее официально и называют. В ней готовят специалистов по агротехнике, электрике, текстильному производству, деревообработке и аналитической химии. Вначале эфиопским педагогам помогали советские преподаватели и мастера производственного обучения. В октябре 1963 года первый отряд молодежи переступил порог школы на берегу озера Тана. В 1967 году состоялся первый выпуск молодых специалистов.

Светлый трехэтажный учебный корпус похож на большой бело-розовый теплоход. В просторных классах, кабинетах, лабораториях много света и воздуха. К столовой-актовому залу ведет оригинальная галерея — защита от жары во время бага[24] и от ливней во время кырэмта. Столовая на 500 мест в течение 15 минут может быть превращена в актовый зал или в кинотеатр. В школьном городке большие мастерские, навес для сельскохозяйственных машин, испытательные стенды. Рядом — футбольное поле, игровые площадки, беговые дорожки.

Тяга в школу огромна. Незадолго до окончания строительства директор бахардарской школы-восьмилетки сообщил, что 90 % опрошенных выпускников изъявили желание учиться в Технической школе. Летом 1962 года на стройку приехала группа ребят из сельскохозяйственного училища в Джпмме. Постепенно выяснилось, что молодые эфиопы из далекой Джиммы использовали свои каникулы не только ради заработка, но и в качестве разведчиков — товарищи просили их узнать о возможностях поступления в «русскую школу».

В Аддис-Абебе, Гондаре, Дебра Маркосе, Массауа, Асмаре, Хараре, Диредава — сотни бесед о бахардарекой школе. Молодые люди, узнав, что мы советские специалисты, «москопы», осаждали пас вопросами о ней. Письма из разных городов, в каждом из них одно и то же: как и когда можно поступить в школу.

…11 нюня 1963 года. На зазеленевшем после первых дождей поле бахардарского аэродрома толпы людей. Они довольно резко делятся на две части: большая — бахардарцы, крестьяне окрестных деревень, меньшая — местная знать, священники (среди них выделяются два епископа — Аксумскин и Дебра-маркосский), высшие чиновники министерства образования и изящных искусств, группа советских строителей, посольских работников, журналисты. С нами министр высшего и среднего специального образования СССР Вячеслав Петрович Елютин.

Над долиной Амидамит-Чоке разворачивается императорский самолет — наш серебристый «Ильюшин» — подарок его императорскому величеству в память о визите в Советский Союз в 1959 году. Звучит протяжная военная команда. Замер почетный караул — рота рослых, красивых ребят в голубых ооновских касках.

…Через полчаса у стеклянной стены огромного актового зала императору вручается акт о передаче школы эфиопскому правительству и народу. В речи по этому поводу Хайле Селассио I говорит: «Мы просим передать искреннюю и сердечную благодарность от Нашего имени, Нашего возлюбленного народа и Правительства народу и Правительству Советского Союза за это великолепное, полностью оборудованное учебное заведение, за тысячи технических книг, за выделенные стипендии, дарованные без всяких политических условий, без всякой корысти, — за все, что дает Эфиопии возможность использовать научные и технические достижения Советского Союза».

…Над тысячной толпой в прозрачной синеве неба звучат звонкие детские голоса: двести мальчиков и девочек исполняют гимн своей родины. Я слушаю детский хор, поющий славу Эфиопии, смотрю на развевающиеся рядом советский и эфиопский флаги и думаю о том, что скоро, очень скоро, молодой эфиоп поведет по полям тракторы, он будет включать все новые и новые рубильники, он будет валить для лесопилок могучие стволы можжевельника и подокарпуса, он вычеркнет из списков импортных товаров дорогой заграничный текстиль, ему еще так много нужно сделать! А для этого нужно учиться, набираться знаний, ибо правы отцы, когда говорят, что «старой метлой дом не подметешь».

…«Тыллык Москоп бет» («Большой московский дом») — так называют жители Бахар-Дара Техническую школу. В двух километрах от нее берет свое начало Аббай-батюшка, великая африканская река. Шум нильских порогов доносится и сюда, в просторные, напоенные солнцем аудитории, лаборатории и холлы. Это очень символично, что Техническая школа — целый городок из бетона, стали, стекла и цветной керамики — высится у самого истока жизнетворящей реки. Счастливого старта, школа, Политехнический институт!

ЭРИТРЕЯ. ОТ АССАБА ДО АСМАРЫ
Асмара — Адди-Угри — Адуа — Аксум — Декамере _____

НА ЗЕМЛЕ ЦАРИЦЫ САВСКОЙ

Эритрея — север Эфиопии. Здесь Эфиопия встречается с Красным морем. Здесь Африка встречается с Азией.

От самого слова «Эритрея» веет историей. Каждый раз, будучи в Асмаре, вообще на земле эритрейской, замечаю, что мысли мои невольно направляются по «историческому руслу». Мир седой старины, Эфиопия легенд, а затем и Эфиопия первых летописей зримо, величаво выступает из глубины веков.

…Давным-давно, за тысячу лет до нашей эры, на побережье южной части Красного моря возвышались города и крепости Сабейского царства[25]. Сабейские ладьи бороздили воды теплых морей; колокольчики сабейских караванов звенели в песках Аравии и в прибрежных городах Африки. И правила тем могущественным государством женщина из женщин, обладавшая красотой богини, умом жреца и решительностью отважного воина, известная нынешнему миру как библейская царица Савская, а эфиопам больше как царица Македа, легендарная праматерь эфиопской государственности.

Но может быть, мы и не знали бы ничего о ее существовании, если бы не прослышала Македа о превеликой мудрости и несметных сокровищах своего «коллеги», царя Соломона. Ну а дальше не рассказать мне лучше того, чем это сделано в главе X библейской «Третьей Книги Царств»:

«Царица Савская, услышав о славе Соломона во имя господа, пришла испытать его загадками.

И пришла она в Иерусалим с весьма большим богатством- верблюды навьючены были благовониями, и великим множеством золота, и драгоценными камнями; и пришла к Соломону, и беседовала с ним обо всем, что было у нее на сердце…

И увидела царица Савская всю мудрость Соломона, и дом, который он построил, и пищу за столом его, и жилище рабов его, и стройность слуг его, и всесожжения его… И не могла она более удержаться».

Минутная слабость очарованной царицы не прошла без последствий — на обратном пути, неподалеку от нынешней Асмары, как уверяют эфиопы, она и подарила древнему миру «Сына Мудреца», Менелика. Эфиопы считают его первым царем эфиопской ветви соломоновой династии. Официально император Хайле Селассие I — 225-й по счету прямой потомок и наследник славы древнееврейского царя и сабейской царицы. Недаром поэтому среди прочих титулов монарха есть и такой: «Лев-победитель от племени Иуды», а среди туристских названий Эфиопии — «земля царицы Савской».

История о Македе, Соломоне и Менелике I — один из самых ярких бриллиантов в чудесном ожерелье первых легенд человечества; она стала величайшей национальной сагой Эфиопии. В этой стране она считается реальнейшей историей — не будем спорить, тем более что легенда эта во всех ее вариантах напоена до краев чарующей экзотикой, романтикой и непосредственностью бесконечно далекого прошлого.

…Вполне правдоподобная история Эфиопии как государства начинается с Аксумского царства. Аксум для Эфиопии то же, что Киев для Руси. Сравнительно хорошо историки знают Аксумское царство IV века — века его наивысшего расцвета. К этому времени границы владений одного из величайших монархов древности, аксумского царя Эзаны, простирались от Южной Аравии до суданских равнин. Аксум жадно впитывал все передовое и лучшее, что несла ему культура соседей — Египта и Аравии. С VI–VII веков и особенно после образования Арабского халифата начинается закат древнего Аксума, а его территория сужается до пределов нынешней Эритреи и северных районов провинции Тигре и Бегемдер. Все неспокойнее становится на непрочных границах некогда могучего государства. На берегах Красного моря сверкают кривые клинки арабов, совершавших опустошительные рейды под знаменами ислама. Долгое время Эфиопия не знала передышек от нескончаемых нападений со стороны мусульманских султанатов, возникших на севере современного Сомали. Позже на побережье побывали и турецкие янычары. На севере и в центральных районах Эфиопии образуются и мельчают враждующие феодальные княжества. Это были самые мрачные столетия в жизни Эфиопии. Аксум стал историей…

Столица древней Эфиопии расположена вблизи бывшей границы с Эритреей, на высоте почти 2150 метров над уровнем моря, на краю плато Азебо, у подножия Ликанос и Зоходо.

…Выйдя из серого «фиата» на дорогу, огибающую южную окраину Аксума, мы увидели довольно странное зрелище: на красноватой и, казалось, вспаханной земле торчали грубоотесанные бруски высотой в полтора-два метра, несколько сот таких брусков. Ато Цегайе объяснил:

— Кладбище древних.

Не знаю, так ли это. Неужели ветры столетий могли повалить только некоторые из этих непрочных безымянных надгробий? Или их время от времени восстанавливают нынешние аксумцы? Мы стояли на каменной отполированной плите длиной метров в восемь и шириной в метр. Вдруг меня осенило — я постучал по плите ногой:

— Таэка-Мариам?

Наш подрядчик утвердительно кивнул головой. Таэка-Мариам, храм Матери божьей! Мы стояли на остатках фундамента древнейшего аксумского дворца! Нынешнее шоссе Асмара — Гондар проходит почти по середине прямоугольника длиной 120 и шириной 80 метров, обозначенного остатками каменных плит и неглубокими рвами.

А знаменитые аксумские стелы? А развалины древнейших аксумских церквей? Неужели я не увижу их. У меня блокнот и ручка наготове, расстегнут футляр киноаппарата — мой «туристско-исследовательский» задор передается владельцу «фиата». Разворачиваемся, машина пробегает несколько сот метров по уже пройденной дороге, огибает красивый сквер и, миновав ряд аккуратных домиков, здание почты, полицейский участок и базарную площадь современного Аксума, привозит нас на… 15 столетий назад, к остаткам Аксума древнего.

Вот и площадь обелисков, обрывающаяся к пересохшей сейчас речке Май-Хеджа, а вот и знаменитая «большая стела» — грандиозный каменный столб высотой более 21 метра. Стела причудливо орнаментирована, на ней сохранились надписи на сабейском языке, геэз и греческом. Почти все обелиски-стелы, настоящие гиганты и малютки в два-три метра, не выдержав испытаний временем, лежат на красной земле, расколотые на куски. Лишь немногие уцелели при падении. Некоторые из них обнаружены при неглубокой расчистке верхнего слоя аксумского краснозема. В последние десятилетия в Аксуме побывало несколько научных экспедиций и отдельных исследователей, но крупных, многоплановых работ еще не было, а они бы, несомненно, умножили наши знания о прошлом Эфиопии.

Развалины церквей, часовен, усыпальниц. Здесь было очень много церквей: каждый аксумский монарх считал бы свою жизнь прожитой бесцельно, если в течение оной не сумел или не успел бы воздвигнуть храм или храмик во славу божью. В центре древнего города — собор богоматери Сионской и хранилище главного ковчега эфиопской церкви. Ковчег этот привезла из Иерусалима свита Менелика 1 после свидания его с отцом, царем Соломоном. В соборе богоматери короновались многие эфиопские монархи (традицию эту нарушил Хайле Селассие I, который короновался в 1930 году в аддисабебском соборе св. Георгия).

…Аксум спит крепким сном крошечного провинциального городка. Только древние камни напоминают о том, что здесь когда-то бурлила жизнь, вершились судьбы многих народов и многих поколений. Сохранившаяся «Большая стела»-гордый часовой истории Эфиопии — неподвижно застыла, словно ждет чего-то, словно прислушивается к чему-то новому, чего еще никогда не было у ее постамента.

АДУА — СЛАВА ЭФИОПИИ

Примерно в 40 километрах от бывшей границы С Эритреей, красивой горной реки Мареб, «фиат» останавливается у развилки двух шоссе. Прошу Ато Цегайе повернуть на юг. Крюк в 20 километров, зато мы подышим воздухом Адуа (Адува).

Маршрут Массауа — Асмара — Аксум — Гондаи — древнейшая дорога Эфиопии, свидетель тысячелетней истории, ее славы, ее боли, ее борьбы. По ней шли переселенцы из Аравии, первые фанатики-христиане, слуги аллаха, миссионеры-иезуиты.

Последние чужестранцы на этой дороге — итальянцы В 80-х годах прошлого столетия на эфиопском побережье Красного моря послышалась певучая итальянская речь и совсем не певучие залпы итальянских ружей. Потомки римлян торопились: колониальный раздел Африки подходил к концу. В 1882 году они окончательно оккупировали Ассаб. В 1885 году итальянские войска высадились в Массауа. В 1890 году они захватывают Адуа, в том же году провозглашают северную часть Эфиопии — Эритрею своей колонией. Всякие связи с остальными районами страны были прерваны. Над Эфиопией нависла угроза полного порабощения.

И тогда в городах и деревнях люди услышали суровый и страстный призыв Менелика II: «Враг, переплывший море, вторгся в наши пределы и посягает на наше отечество и веру. Я много переносил и долго терпел, щадя родину, немало испытавшую в течение последних лет. Неприятель, однако, все продвигается вперед и как крот подтачивает нашу землю и народ. Теперь довольно! Призвав на помощь св. троицу, я решился защищать наше отечество. Все, кто имеет силы, да сопутствуют нам, те же, которые их не имеют, да молятся за нас и за успех наших начинаний!»

И поднялся народ Эфиопии на защиту своих гор и долин, полей и лесов, хлебов и скота, на защиту своей тысячелетней свободы. Даже строптивые князья вняли взволнованному слову императора, прекратили местническую возню и объединили усилия для славного дела, для великой рати. В регулярные войска великого Менелика влились тысячи добровольцев, в том числе женщины и по ростки. Появились «эфиопские Минины» — и бедняк и богач отдавал казне все, что мог, для разгрома врага. Что касается «Пожарских», то в Эфиопии никогда не было в них недостатка — вернейшей опорой императора был замечательный военачальник, правая рука Менелика, князь Маконнен (отец Хайле Селассие I) и его храброе харарское войско.

События нарастали с тревожной быстротой. Менелик решил дать бой итальянским захватчикам у княжеского поселения Адуа, бывшей столицы провинции Тигре. Всего в 25 километрах за арьергардом эфиопской армии покоилась седая старина древней Эфиопии — Аксум.

И грянул бой, одна из величайших битв в истории национально-освободительной борьбы в Африке. Почти двое суток, 1 и 2 марта 1896 года, длилось кровопролитное сражение у подножия и на склонах горы Абба-Гарима, у стен Адуа. Вооруженным до зубов итальянским войскам противостояли эфиопские воины и землепашцы, оснащенные в массе своей оружием предков, но сильные духом этих предков, сознанием того, что не итальянцы, а они стоят на родной земле. В одном ряду сражались князь Маконнен и простой крестьянин-шоанец, старик горец из Семиепа и подросток из Дессие, амхара и галла, тиграи и тигре.

Менее чем за год до битвы никчемный главнокомандующий итальянскими колониальными войсками генерал Баратьери, рисуясь перед журналистами и графинями, хвастал: «Дайте мне еще 8 тысяч человек, и я приведу Менелика пленником в Рим!» А вскоре обезумевший от ужаса и позора Баратьери возвращался в Италию навстречу суду военного трибунала, а на улицы итальянских городов вышел возмущенный народ с криками: «Долой правительство! Долой короля!»

Московская газета «Русские ведомости» писала: «Экспедиционный отряд совершенно разбит, несколько полков выбыло из строя, горная артиллерия потеряна, и оставшиеся итальянские войска представляют из себя разрозненные и разбросанные небольшие силы». Тысячи убитых, раненых и плененных итальянцев, в том числе генералы и более 300 офицеров, тысячи захваченных ружей, сотни пушек — таковы непосредственные военные итоги битвы.

«Правительство Италии, — отстукивал телеграф итальянского агентства Стефани, — подало в отставку…» Это событие и последовавшая за ним отмена навязанного Эфиопии итальянцами Уччиальского договора 1889 года, подписание в октябре 1896 года мирного договора по которому Италия признавала независимость Эфиопии, а также замораживание на долгие годы очага итальянской агрессии в этом районе Африки — таковы непосредственные политические итоги битвы.

Адуа — слава Эфиопии. Адуа — позор и трагедия Италии. Итальянские историки сваливают все на бездарного авантюриста генерала Баратьери, объясняют поражение удаленностью от войск основных баз — Массауа и Асмары и т. п. Лишь в немногих более или менее объективных описаниях можно встретить упоминание о блестящих полководческих качествах Менелика и Маконнепа о хитроумной военной системе дезинформации противника, разработанной эфиопами перед решающей битвой, о молниеносном окружении итальянских войск сразу в несколько «мешков». Еще реже встретишь у западных историков страницы о беспримерной отваге эфиопских воинов, о том, как прыгали они со скал на раскаленные итальянские пушки, как трижды раненные, снова становились в строй, как вооруженные только мечом или серпом, шли врукопашную на ощетинившиеся ружьями итальянские батальоны. И уж, конечно, не прочтешь в таких описаниях о главном — о правой и неправой сторонах в этой великой битве.

Значение битвы при Адуа не ограничивалось рамками итало-эфиопских отношений. Весть о славной победе эфиопского народа облетела весь мир, проникла в самые глухие уголки Африки. Газета «Эфиопией геральд» недавно писала: «Адуа будет служить также напоминанием как колонизаторам, так и неоколонизаторам о том, что Африка в состоянии выиграть другую битву при Адуа, если это потребуется».

…Мы покидаем тихие улочки Адуа, прощаемся с приветливыми жителями городка. Машина сворачивает с круглой городской площади и мчится по аксумскому шоссе. Я вспоминаю праздничную Аддис-Абебу. Ежегодно в день годовщины великой битвы при Адуа в эфиопской столице гремит 21 залп победного артиллерийского салюта. Наверное, эхо его слышно в Южной Родезии и Анголе, ЮАР и Мозамбике.

СНОВА ИТАЛЬЯНЦЫ

Менелику П удалось очистить от захватчиков многие пайоны на севере Эфиопии, по Эритрея оставалась итальянской колонией. С приходом к власти в Италии фашистов Эритрея превратилась в важную базу итальянского империализма в Африке.

2 октября 1935 года в Женеву пришла тревожная телеграмма из Аддис-Абебы, подписанная Хайле Селассие I: «Сообщаем Вам для сведения… Лиги Наций, что итальянские войска перешли эфиопскую границу»… Так начиналась война — одна из самых кровопролитных и страшных колониальных войн нашего неспокойного столетия.

События развивались стремительно. Дуче едва дождался окончания сезона «больших дождей». В благословенный месяц эфиопской весны, октябрь, не цветочная роса, а кровь смочила горы и долины страны. Молодчики Муссолини вторглись на территорию мирной Эфиопии. Они перешли границу, когда в Аддис-Абебе еще не сложил чемоданы итальянский посол. 150-тысячная армия на севере, из Эритреи, под командованием генерала Де Боно и 50 тысяч отборных головорезов на востоке, из итальянского Сомали, во главе с генералом Грациани начали свой кровавый поход по эфиопской земле.

Против безоружного мирного народа были брошены танки, самолеты, дальнобойная артиллерия страшной по тем временам мощи, зажигательные бомбы, газы. В Риме и Асмаре гремели военные оркестры. Всхлипывали от восторга итальянские обыватели. Потирали руки итальянские барышники. Их дуче начал решительно расчищать «место под африканским солнцем».

Но Муссолини повторил ошибку своих предшественников, битых при Адуа: он рассчитал все, кроме воли народа древнейшего государства к свободе. Уже с самого начала итальянской агрессии случилось нечто не предвиденное ни дуче, ни его генералами, ни их друзьями в Западной Европе — молниеносного захвата не получилось. Воина стала всенародной, она велась на всех фронтах от Тигре на севере до Мояле на юге.

Но силы были неравными. Страна истекала кровью. Только в первые месяцы войны фашисты совершили 13 тысяч самолето-вылетов, сбросили более 3 тысяч бомб — колоссальные для 1935 года боевые показатели.

На агрессоров работала вся военная мощь фашистской Италии, тайно и явно питаемая к тому же и Берлином и Парижем, и Лондоном. В 1936 году пал Новый Цветок. Император был вынужден покинуть страну. Война официально закончилась в 1936 году, но фактически она продолжалась все пять лет итальянской оккупации Эфиопии. Сыны, дочери и внуки тех, кто разгромил захватчиков в битве при Адуа, не склонили головы перед фашистами: война переместилась в горы и леса.

Напрасно Муссолини твердил о полной и окончательной победе. Ему никого не удалось обмануть, кроме тех, кто хотел обмануться. Несмотря на почти полное отсутствие у эфиопов современного оружия, несмотря на дикие, изощренные зверства «римских цивилизаторов», Эфиопия никогда не была полностью оккупирована врагом. Английская «Таймс», много раз вещавшая о полном поражении Эфиопии, вынуждена была признать следующее: «За исключением больших городов и районов, где можно быстро мобилизовать военную силу, Эфиопия управляется своими руководителями, которые возглавляют партизанскую войну против итальянцев, нанося им удары при каждой возможности».

Несмотря на труднейшую и сложнейшую международную обстановку тех времен, Советский Союз был фактически единственной державой, боровшейся за решительные меры против фашистской Италии. Именно Советский Союз сорвал маску лицемерия и ханжества с итальянских агрессоров и их покровителей в Западной Европе. Именно советские люди прошли 7 ноября 1935 года по праздничным улицам и площадям нашей родины с решительным требованием: «Руки прочь от Эфиопии!»

Через общество Красного Креста был организован сбор средств для израненной Эфиопии. Эфиопская пословица гласит: «Одна правда лучше, чем сто неправд». Очень важно было показать всему миру суть событии в далекой стране, и в Аддис-Абебу посылаются два отважных, замечательных киноработника, В. Ешурин и Б. Цейтлин, которые, рискуя жизнью, работали на самых опасных участках эфиопского фронта. Снятые ими исторические ленты с потрясающей силой рассказали о героической борьбе эфиопского народа, показали истинное лицо кровавых посланцев «римской цивилизации». Этот фильм, несмотря на цензуру и шантаж международной реакции, обошел многие экраны мира.

В 1959 году император Хайле Селассие I говорил о тех временах: «…империалистические силы, намеревавшиеся уничтожить нашу свободу, были решительно осуждены Советским Союзом… Мы всегда будем благодарны за эту поддержку».

…Среди моих эфиопских друзей Аба Гетене — самый старший. Более 20 лет минуло с тех пор, как он выпустил в чернорубашечников последнюю пулю из старой, времен Менелика, винтовки, но этот рослый, огромной силы, внешне суровый, а на самом деле очень мягкий человек не забывает тяжкие годы борьбы с фашистскими оккупантами. Аба Гетене — добрый христианин и аккуратно отмечает все праздники эфиопской церкви, однако есть один (не церковный) праздничный день, который особенно дорог моему пожилому другу, — это день 5 мая, день освобождения Эфиопии от фашистской нечисти в 1941 году. В этот день Аба Гетене надевает потертый, залатанный, но тщательно вычищенный солдатский китель, тот самый, в котором начал воевать в войсках под командованием князя Сеюма, тот самый, в котором прошел с партизанскими отрядами через горы и ущелья Бегемдера и Годжама. Несколько позже я узнал, что из моих знакомых эфиопов старше 40 лет почти каждый третий сражался в отрядах народных мстителей. Я говорю сейчас об Аба Гетене потому, что он самый старший, самый обстрелянный из них.

…Итальянцы во время своего полувекового хозяйничанья в Эритрее делали все, чтобы привязать колонию к себе, перерезать все артерии и нервы, связывающие ее с Эфиопией. Они лишали эритрейцев права на образование, на какую-либо квалифицированную работу. Напрасно синьор-космополит Бертзини и «коммодоро» Марио Буска презрительно морщатся, когда говорят об эритрейцах, — в делах Муссолини капельку виноваты и «антифашист» Бертзини, который строил дороги для итальянских войск, и «антифашист» Буска, который кормил эти войска мясом.

С сентября 1952 года по решению ООН Эритрея была присоединена к Эфиопии на федеральных началах. В ноябре 1962 года она стала генерал-губернаторством (провинцией) Эфиопии.

…Эритрея. 120 тысяч кв. километров, полтора на жителей. Много перевидела она за три долгие тысячи лет. И если Эфиопию называют «африканским великаном у Красного моря», то Эритрея — широкая грудь этого великана, так обильно и так часто кровоточившая в течение этих трех тысячелетий.

ПЕРВЫЙ ЭФИОПСКИЙ БЕНЗИН!

…В 1869 году итальянская торгово-навигационная компания «Рубаттимо» купила рыболовецкую деревушку и причалик по имени Ассаб, по прозванию «пекло». Через 13 лет Ассаб стал фактически итальянским владением на эритрейском побережье. Хозяева его писали и говорили о «самых чудесных» на Красном море ассабских пляжах, о «самом жарком в мире» ассабском солнце и о «самых кровожадных» приассабских акулах. Пыль, зной, тяжелые соленые испарения моря, причитания мулл и восклицания заезжих йеменских купцов — так за годом год, похожими как близнецы, лениво текла жизнь маленького портового городка.

Впервые Ассаб встрепенулся недавно, когда в 1958–1961 годах с помощью югославов был построен отличный новый порт. Эфиопы расширили, улучшили, кое-где спрямили шоссе из центра страны к выросшему, обновленному порту. Собираются строить железную дорогу.

Почему столько хлопот об этом «пекле»? Прежде всего, недалеко от Ассаба обнаружены громадные запасы калийных солей. Есть основания полагать, что в прилегающих к городку пустынных районах имеются месторождения нефти, газа, серы. Далее. Расчеты показывают, что даже если на востоке Эфиопии нет нефти, перерабатывать привозную гораздо выгоднее в портовом городе, чем в глубине страны. Но это не главное.

Посмотрите на карту. Полоса Аддис-Абеба — долина Аваша — Диредава — Харар — важнейшая хозяйственная область страны. Видите нитку железной дороги? По ней вывозятся товары не только этой наиболее развитой части центральной Эфиопии, но и товарная продукция западных и южных районов страны. Громадный город, одиниз крупнейших африканских рынков, Аддис-Абеба — конечный пункт этой железной дороги, начинающейся в Джибути. А ведь Джибути — чужой порт. Им распоряжаются хозяева Французского Сомали. Один из экономических парадоксов Эфиопии: колоссальный объем внешней торговли страны проходит через чужую территорию. Это не очень удобно — вносить и выносить вещи через комнату соседа.



Эфиопия. Цифрами на врезке обозначены провинции: 

1. Эритрея: 2. Бегемдер; 3. Тигре: 4. Годжам: 5. Ваяло; 6. Воллега; 7. Шоа; 8. Аруси: 9. Харар; 10. Илубабор. 11. Каффа: 12. Гаму-Гофа: 13. Сидамо; 14. Бале


Железная дорога находится в совместном франко-эфиопском управлении; 9/10 ее трассы проходит по эфиопской земле, а 90 % грузов — эфиопские.

Новый Ассаб уже чувствительно уменьшил неудобства Эфиопии, связанные с пользованием чужими воротами. По темпам роста грузооборота он уже обогнал Джибути. Все оживленнее на его причалах, все гуще паутина грузопотоков, направленных к обновленному порту. В самые ближайшие годы он, несомненно, станет одним из важнейших промышленных центров страны и ее важнейшим портом.

Вот почему именно в Ассабе решено было построить нефтеперерабатывающий завод — крупнейшее промышленное предприятие сегодняшней Эфиопии.

…По дороге в Ассаб, недалеко от Дессие, обгоняем группу пестро одетых молодых эфиопов с узелками на палках — атрибутом всех пеших путешественников. Нас останавливает знакомое, но очень неожиданное:

— Москоп! Москоп!

Затормозили. Разговорились. Оказывается, нас узнал вот этот шустрый паренек, работавший каменщиком в Бахар-Даре. Он и его товарищи идут в Ассаб из… Гондара! Пешком, реже на попутных машинах, они проделали путь в 500 километров — половину дороги до Красного моря. Как только появились первые сообщения о строительстве завода в Ассабе, туда потянулись сотни людей с мозолистыми руками и пустыми карманами.

Ультрасовременное предприятие построено в счет советского кредита, по советским чертежам, с помощью советских специалистов и советской техники и материалов. В комплексе заводских объектов — и мощная теплоэлектростанция, и нефтепричал, и транспортные площадки, и жилой поселок.

Ассабская стройка — дело нелегкое. Почти все приходилось привозить по морю. Для перевозки одного лишь оборудования и некоторых материалов потребовалось около 90 полных судо-рейсов. Котлованы, траншеи буквально выбиты в крепчайших базальтовых породах — почти каждый кубометр «брался» с помощью динамита. Плюс ко всему — невероятная жара, перебои в снабжении пресной водой и т. д. и т. п. — вот какая «экзотика»! А если этого недостаточно, вот еще одна экзотическая деталь из начального периода строительства. Чтобы построить нефтепричал, нужно отлично изучить грунты и рельеф морского дна. Десятки раз московский аспирант-океанограф и аквалангист Юрий Пермитин нырял в голубую бездну. Это занятие может доставить удовольствие где-нибудь у Ялты, но не здесь. Красное море — богатейший аквариум всякой кровожадной твари, и прежде всего всех «сортов» акул.

Слава о строителях из «Москопии» разнеслась по всей стране. О них узнала не только городская Эфиопия. На строительной площадке нам рассказывали, что первыми с нашими геодезистами, гидрологами, бурильщиками подружились окрестные данакильские кочевники. В свободное время, в воскресные дни, наши ребята пробурили для них несколько скважин на воду. А что такое вода в здешних условиях, не трудно понять, если вспомнить, что Данакиль — одно из самых жарких мест на нашей планете. К скважинам шли, как к новой Мекке, долго расспрашивали у местных шейхов о русских парнях, которые достали из глубин иссушенной земли воду, не взяв за это ни козленка, ни цента.

Трудно еще и потому, что надо на ходу обучать эфиопов новым для них профессиям. Завод предоставил постоянную квалифицированную работу 650 эфиопам — количеству, по местным масштабам колоссальному. Эфиопские эксплуатационники обучались нефтеперегонному делу на заводах Башкирии, Волгограда. На огромной стройке получили работу тысячи людей, многие сотни рабочих освоили квалификацию бетонщиков, плотников, отделочников, монтажников. Кстати, уже вернувшись в Москву, узнал, что Гизя все-таки уехал в Ассаб. Бывший зэбанья отлично управляет автомашинами всех конструкций, работает на кранах, если это нужно. Совсем свободно стал изъясняться по-русски.

Сегодня годовое потребление нефтепродуктов в Эфиопии несколько превышает 250 тысяч тонн, а завод сможет Давать гораздо больше. Ассаб не только полностью удовлетворит потребности страны в бензине, керосине, дизельном и реактивном топливе, асфальте, бытовом и жидком газе, но и позволит вывозить часть этих продуктов.

— На улицах эфиопских городов, на дорогах Эфиопии издалека заметны редкие, яркие, как мухоморы, бензоколонки «Шелл», «Мобил», «Калтекс», «Аджип». Пока еще они делают «бензиновую политику» в стране. Я не знаю, как будет называться эфиопская государственная компания по реализации продукции ассабского завода. Да это неважно. Недалеко то время, когда поблекнут иностранные мухоморы. Есть эфиопский бензин!

АСМАРА С ВЫСОТЫ КЛАДБИЩЕНСКОГО ХОЛМА

Асмару окружают хорошо возделанные, ровные поля, небольшие рощицы и совсем маленькие сады. В отличие от Аддис-Абебы административный центр Эритреи не производит впечатления высокогорного города, хотя он расположен всего на 200 метров ниже эфиопской столицы — может быть потому, что здесь не только в черте города, но и на горизонте не увидишь гор. Эритрейская столица расположена на очень пологих, невысоких, округлых холмах. Но стоит отъехать от Асмары на восток в сторону Массауа, всего с пяток километров, как машина неожиданно «повисает» над первой пропастью, и дальше земля, изломанная ущельями и хребтами, как бы летит вниз, к Красному морю.

Самое возвышенное место в городе занято огромным красивейшим католическим кладбищем, более скромным эфиопским, чистенькой, всегда свежевыбеленной эфиопской церковью и… американской военной радиостанцией, вернее, целым военным городком за высоким забором с «бордюром» из колючей проволоки.

Тихо, покойно на этом холме живых и мертвых. Только изредка среди цветников, надгробий и крестов кладбищ слышится чье-то негромкое всхлипывание да из-за колючей проволоки иногда доносятся зычные военные команды, а у входа на американскую базу — рекламная патетика посыльных от арабских торговцев, предлагающих сержантам и офицерам плюшевые коврики с «восточным» узором.

С холма весь город как на ладони. Асмара очень напоминает наши южные курортные города: много зелени, дома окрашены в светлые тона, зноится горячий асфальт. Да и климат здесь курортный: среднегодовая температура 17°; самый жаркий месяц май (26°), самые прохладные — декабрь и январь (15°). Здесь теплее, почти в три раза меньше «дождит» и вообще как-то уютнее, чем в Аддис-Абебе.

Асмара стала административным центром захваченной итальянцами Эритреи в 1889 году. Тогда население города состояло из 20 тысяч местных жителей и 3 тысяч итальянцев. Городской «бум» начался в 1933–1934 годах, когда Эритрея была окончательно превращена в плацдарм для нападения на Эфиопию. К тому времени население города достигло 170 тысяч человек. Сильно изменилось соотношение коренного населения и переселенцев из Италии: последних стало 90 тысяч человек. Асмара превратилась фактически на какое-то время в «итальянский» город.

Годы итальянского господства, а потом и английской оккупации наложили свой отпечаток на облик города, прежде всего на его планировку, застройку. Асмара — город европейского типа, и лишь основная масса населения да субтропическая растительность говорят о его африканской природе. Даже на окраинах здесь не увидишь «тукулей», столь характерных для столицы страны. Однако это не значит, что асмарская беднота живет в лучших условиях, чем беднота аддисабебская, — просто форма жилищ (хедмо) здесь не округлая, а прямоугольная, и поэтому они не бросаются в глаза. Часто хедмо слепляются друг с другом, образуя длинные, ячеистые бараки: так выгоднее — требуется меньше стройматериалов.

В центре города все построено добротно, солидно и, на мой взгляд, красиво, в стиле 20-х и 30-х годов. Есть несколько ультрасовременных зданий. За стеной магазинов, оффисов, баров и пансионов по южной стороне главной магистрали, Хайле Селассие-авеню (в прошлом, как не трудно догадаться, — проспекта Муссолини), — квартал очень симпатичных, крепких коттеджей в зелени маленьких, словно игрушечных, садиков. Итальянские захватчики строили дома для жилья, работы, торговли и развлечений на века, не жалея средств на благоустройство центра города, ибо собирались хозяйничать «под африканским солнцем» вечно, забыв об известной пословице, которая в эфиопском варианте звучит так: «Не следует примерять шкуру неубитого льва».

В общем сегодня центр Эритреи, одной из 14 провинций страны, — большой, оживленный, красивый, чистый город, второй по величине после столицы, один из живописнейших городов не только Эфиопии, но и всей Африки. 135 тысяч нынешних асмарцев гордятся своим чудесным городом. Я был вполне солидарен с ними, обозревая этот большой город с высоты кладбищенского холма.

АСМАРА ПОБЛИЖЕ

Ну а сейчас давайте спустимся с кладбищенского холма, отойдем подальше от колючего бордюра американской военной радиостанции.

Сегодня синьор Прямо Ламбертуччи — наш гостеприимный хозяин и гид. К нашим услугам маленькая чехословацкая «шкода» и туристский план города. «Шкода» — прелесть, катится бесшумно, в ней очень уютно. План Асмары — 1938 года издания. Смотришь на подписи улиц скверов и прочих городских объектов и диву даешься — что это: город в Эфиопии или где-нибудь на юге Италии?

Сейчас, конечно, нет, например, улицы бесславного премьера Криспп, а есть улица Керен (по названию одного из городов Эритреи), но итальянских вывесок осталось еще очень много: кинотеатры — «Имперо», «Рома», «Кроче Росса»; почти все магазины в центре города — «Ночера», «Мода Белля», «Агостини»; гостиницы и пансионы — «Италия», «Наполи»… предприятия «Баратолло», «Мелоттп», «Табаччи»… На тихой пустынной площади у почтамта — филиалы Миланского и Римского банков; если бы не босоногие смуглые мальчишки-чистильщики, расположившиеся под зарешеченными окнами этих филиалов, да не силуэт завернутого во все белое араба — ну, Италия и Италия.

Дело, конечно, не в вывесках. За ними живые люди — торговцы, маклеры, директора, держатели акций. За ними — итальянский капитал. Эритрея — район Эфиопии, где позиции этого капитала наиболее прочны. Почти 85 % предприятий Асмары, например, принадлежат итальянцам. Еще очень сильны экономические связи с Италией — это характерно для Эритреи. Товары в центральных магазинах — итальянские, дизель-вагончики на железной дороге — тоже, на улицах преобладают «фиаты» и т. д.

Эти традиционные связи с Италией проявляются иногда самым неожиданным образом. Как-то в конторе одной посреднической итальянской фирмы мы заинтересовались причинами задержки нашего заказа для бахардарской школы. Толстый, добродушный «диретторе» выделывает у меня перед носом замысловатые жесты — его розовые пухлые пальчики порхают, как бабочки. Мимика скорби:

— Фирма бессильна, синьор Гальперини. У нас груда жалоб. Но что поделаешь — бастуют докеры Генуи.

Он смеется:

— В данном случае удар итальянских рабочих по русским инженерам.

Отвечаю, что такой удар мы перетерпим.

Асмара (Азмара, как произносят итальянцы) насыщена итальянской речью. По-итальянски говорят и понимают почти все жители. Впрочем, однажды мы услышали смешно исковерканные… русские слова: владелец магазина радио- и музыкальных товаров довольно бойко изъяснялся с нами по-русски. Лингвистическую подготовку, как выяснилось, он получил в… Сибири, кончив войну в качестве военнопленного:

— Я решил: лучше русская тайга, чем немецкая пуля в спину.

Синьор Ламбертуччи полагает, что в Асмаре проживает не менее 20 тысяч его земляков. Это он прихвастнул. Сейчас итальянцев осталось примерно вдвое меньше; почти 93 % жителей — коренное население (тиграи, тигре, амхара). Из иностранцев кроме итальянцев, американцев и арабов имеются небольшие колонии англичан, французов, греков, индийцев, шведов. Но все это не стирает еще ясно проступающий «итальянский колорит» Асмары.

Итак, синьор Ламбертуччи — наш гид. В центре нас ничем не удивишь, мы исходили его уже вдоль и поперек. Кроме того, чутье умного человека подсказывает синьору, что мы хотели бы увидеть и Асмару окраин. Вот широкий разлет бетонного свода бензозаправочной станции, значит, начинаются асмарские пригороды. Такие красивые и несколько необычные, похожие на грибы с квадратными шляпками бензостанции возвышаются в тех местах, где главные магистрали города переходят в свое многокилометровое продолжение — эритрейские дороги.

Мы обращаем внимание синьора Ламбертуччи на большое число итальянских парней и девушек послешкольного возраста. Они собираются группками и здесь, на тихих, предокраинных улочках, у чугунных калиток двориков-коттеджей. Синьор Примо мнется, потом говорит:

— Девушки ждут хороших партий здесь или там («там» — это в Италии). А пока кавалеров хватает. Ну, а кавалеры…

Ну, а кавалеры, которых здесь действительно хватает, ждут, оказывается, главным образом другого — когда им стукнет 28 лет. Потом едут за высшим образованием или за работой «туда». Синьор Ламбертуччи весьма оригинально растолковывает нам фокус с цифрой 28. Все асмарские итальянцы — граждане Италии и в качестве таковых имеют шансы (парни, разумеется) стать на родной итальянской земле солдатами. Но они освобождаются от воинской повинности, пока живут вне Италии, а по достижении 28 лет — и на территории Италии. Волнующий пример патриотизма!

…Неожиданная остановка. Синьор Ламбертуччи говорит мне что-то не совсем попятное — уж лучше бы он изъяснялся на родном языке, чем на ужасной смеси из нарочито примитивного итальянского и отвратительного английского. Наконец, соображаю: нам хотят показать каких-то венер и аполлонов.

Въезжаем на небольшой дворик, почти сплошь заваленный плитами, крестами, ангелочками, римскими и греческими богами из искусственного мрамора. Из темного сарайчика доносится визг и скрежетание какой-то машины, за сарайчиком что-то чавкает. Перед нами вырастает громадный небритый детина в синей блузе, потертых «техасах» и широкополой соломенной шляпе. Оказывается, смахивающий на переуплотненное кладбище дворик и сарай — завод изделий из искусственного мрамора, а детина — его владелец, директор, главный и единственный инженер и вообще «маэстро». Несмотря на свой зверский вид и на постоянные деловые контакты с кладбищами, он оказался очень веселым и радушным человеком и с удовольствием показал нам продукцию своего «завода», в том числе и «особый заказ» — пятиметровую статую недавно скончавшейся императрицы Менен.

«Мраморный завод» — одно из 300 предприятий Асмары. Ламбертуччи провозит нас. мимо некоторых других, самых больших в Эритрее: текстильная фабрика «Баратолло», завод цветной керамики «Табаччи», пивоваренный завод «Мелотти», спичечно-бумажный комбинат ИЛФА… 300 предприятий — немало, не правда ли? Но даже перечисленные выше заводы и фабрики не бог весть какие «махины». На всех промышленных предприятиях Эритреи занято около восьми тысяч человек. Примерно 97 % предприятий Асмары — это конторы, магазины склады, пекарни, ремонтные мастерские. Все они и образуют список из 300 наименований. Частенько громкое название фирмы не совсем согласуется с ее деятельностью. Например, за вывеской «Международная коммерческая корпорация» прячется итальянский магазинчик со штатом в три человека, включая хозяина, торгующий трубами, шинами, унитазами и кастрюлями.

В последние два-три года увеличилось число итальянцев, возвращающихся на родину. Синьор Примо Ламбертуччи объясняет это хозяйственным «бумом» в Италии. Не знаю, так ли это. В Массауа я видел, как огромный итальянский теплоход «Нептуния» принимал в свои каюты эритрейских итальянцев, а в свои трюмы — их сундуки, чемоданы, ящики и корзины. В Асмаре срочно распродаются многие итальянские магазины в центре города. Броские красные строчки специальных объявлений призывают асмарцев помочь синьору такому-то быстрее оголить полки и прилавки его магазина — синьор такой-то уезжает в Италию.

В городе растет число эфиопских государственных и частных предприятий, в газетных объявлениях о найме все чаще мелькает пояснение «желательны лица эфиопской национальности» и все реже другое — «свободное знание итальянского языка обязательно». Медленно, но неотвратимо тускнеет «итальянский колорит».

ХАЙЛЕ СЕЛАССИЕ-АВЕНЮ

Хайле Селассие-авеню, украшенная великолепными пальмами, — гордость асмарцев. Толстые, мохнатые, чешуйчатые стволы деревьев увенчаны необыкновенно раскидистыми кронами — на широких тротуарах всегда тенисто, даже в самый солнцепек.

Хайле Селассие-авеню — многоквартальное чередование магазинов, оффисов, кафетериев, баров, пансионов с разными звучными названиями; там же большой кинотеатр «Имперо», здание бывшей эритрейской Ассамблеи, красивейший католический собор. Вдоль тротуаров — цепочка автомобилей всех марок и возрастов; у магазинов и кафе дежурят автофургончики.

Днем на проспекте пусто: простучит тросточкой старичок пенсионер, прошелестит черным одеянием монахиня, прошлепает босыми ногами мальчишка-газетчик. В тени пальм дремлют чистильщики обуви. Авеню оживает, встряхивается к вечеру. По асфальту катится поток автомобилей и велосипедистов с вкрапленными в него извозчиками-гарри. Центр города заполняется праздношатающейся «золотой молодежью», конторщиками, местными и «командировочными» купцами-арабами, бравыми американскими радистами, разносчиками кофе и галантереи. Простой рабочий люд окраин здесь не бывает. На проспекте у дверей магазинов выстраиваются торговцы-итальянцы, с надеждой всматриваясь в лица прохожих. Магазины всегда пусты: местному населению не по карману дорогостоящие импортные, в основном итальянские, товары.

Три крупнейшие постройки: католический собор в самом центре города, главная эфиопская церковь в восточной части Асмары и мечеть в самой гуще многоквартального рынка. Такое географическое распределение храмов божьих не случайно: собор — итальянцам, жилье, магазины, бары и конторы которых сосредоточены в центре, мечеть — арабским торговцам и ремесленникам, «оккупировавшим» зону рынка, серо-лиловая эфиопская церковь, похожая на средневековый замок, — коренным асмарцам, живущим на южной и юго-восточной окраинах города. Церковь здесь механизирована: колокола собора приводит в движение сила электричества; с мечети вместо муэдзина зовет правоверных к молитве громкоговоритель; кресты эфиопской церкви излучают по вечерам неоновое сияние.

Часто встречаются упитанные монахи-католики в груботканых рясах-одеялах, подпоясанные толстой веревкой. Их любимые места «в миру» — продовольственные магазины. Эти «братья-хозяйки» больше напоминают борцов перед выходом на ковер, чем служителей Иисуса Христа. Их службе подстать и аппетиты. Задрав рясы и ловко устроившись на велосипедах, мотоциклах и автофургончиках, они увозят в каменную бездну соборного городка горы всевозможной снеди.

Мы полюбопытствовали: что Асмара может предложить своим жителям, кроме псалмов и глубоких церковных кружек?

Книги? На полках двух небольших книжных магазинов города рядом с томиками Л. Толстого, Ф. Петрарки, Э Золя и нескольких учебных пособий штабеля сексуальной макулатуры, церковные «перлы», похождения сыщиков. В каждом номере гостиницы — обязательный экземпляр Евангелия: половина толстой книжки в кожаном тисненом переплете на амхарском, половина — на итальянском языке. Под Евангелием на отполированной поверхности прикроватной тумбочки часто проступает прямоугольный след книги — видно, к святому чтиву не прикасаются не только жильцы, но и бои-уборщики.

Публичных библиотек нет. Правда, синьор Примо Ламбертуччи любезно познакомил пас с весьма обширной библиотекой итальянской школы-лицея. Но во-первых, доступ туда практически ограничен только для учащихся лицея, а во-вторых, почти весь библиотечный фонд — книги итальянских авторов и на итальянском языке с большой примесью колониалистских «трудов».

Пресса? В гостиницах, на перекрестках предлагают «Одджи», «Темпо», «Лайф», «Лук», «Тайм». От рекламы часов, дамских трусиков, кинокамер, а также полураздетых кинозвезд и брачных церемоний распухает голова. Есть журналы почти без картинок: церковные серые обложки или полужурналы-полулистовки американской и западногерманской служб информации. Однажды в вестибюле гостиницы «Италия» нам попался довольно свежий номер… «Журнала Московской патриархии»! А бело-лиловые листочки Американской службы информации лезут в глаза повсюду — в гостиничных холлах, в оффисах, в кинотеатрах, в барах, из карманов самолетных кресел и даже в… туалетах.

Театр? Вместо него «аристократический» найт-клаб. Вино, твисты и «номера». Поскольку главные героини клаба — определенной категории девицы (их фотоизображения выставлены на улице), то входная плата для асмарцев мужского пола вдвое выше, чем для женского. Вместо театра — десятки баров с танцами и т. д., вплотную подступающих к Хайле Селассие-авеню. За тюлем занавесок — твистское прихлопывание, качающиеся силуэты юношей и девушек.

Кино? В городе три больших кинотеатра. Они, как правило, пусты. Серьезные работы итальянских кинематографистов появляются редко, зато в таких случаях залы всегда переполнены.

В городе нет музеев (если не считать очень интересной, но почти закрытой для широкой публики историко-археологической коллекции при итальянском лицее), нет художественных галерей, выставок. На двух-трех спортплощадках и теннисных кортах упражняется итальянская и местная «элита», а также американские сержанты. Вот и все. Поэтому молодежь, да и народ постарше, каждый вечер дефилируют по Хайле Селассие-авеню, не зная, куда деваться от ужасного однообразия вечерней Асмары.

Асмара сегодня, несомненно, самый емкий в Эфиопии рынок тлетворной западной «культуры», и в этом, что тоже несомненно, сыграли свою роль 50 лет итальянского господства и почти 14 лет английской оккупации.

ГОРОД В ГОРОДЕ

Мы расположились в плетеных креслах кафе на Хайле Селассие-авеню. Столики вынесены на тротуар. Над головой — рыхлый полог из мясистых листьев знаменитых асмарских пальм.

За столиком кроме нас, двоих москвичей, сладко похрапывающий старичок, заслонившийся от утренней Асмары местной газетой, и толстый, смуглый, волосатый человек, успевший с типично итальянской непосредственностью и напором между двумя чашечками кофе рассказать нам свою краткую автобиографию. Гвидо Луччи живет мелкими подрядами на строительные работы, балуется на рост цен. Винит в этом «янки с большими карманами». Вскоре выясняется, что самые свежие антиамериканские настроения синьора Луччи вызваны отказе» американской администрации заключить с ним контра на ремонтные работы на территории радиостанции.

— Их майор сказал, — жалуется толстяк, — что не под силу требуемый ремонтик. Порка мадонна, просто боятся пускать нас за ограду. Их антенны выше собора, да еще под землю зарылись на пять этажей закопали свои лаборатории!

В Асмаре — одна из крупнейших в мире американская военная радиостанция, так называемая база Канью. Соглашение об аренде асмарской земли под базу подписано в мае 1953 года сроком на 25 лет. Ее антенны видны из любого уголка большого города. В последнее время к ней добавили мощные радарные установки. Американцы объясняют свое влечение к эритрейской земле сугубо техническими причинами: Асмара, дескать, находится в приэкваториальной зоне, свободной от радиопомех.

Но не слишком ли много военного народа прижилось около радиостанции? К концу 1963 года базу Канью обслуживало уже 2900 человек, в том числе 1300 американцев-военных. Всего в 1965 году в Асмаре было более 3000 американцев и американок.

Им отведены лучшие гостиницы и пансионы. В гостинице «Хамасиен», например, кажется, что очутился в Штатах: характерная американская речь; американский телевизор с передачами американского производства (деятельность военно-американского телецентра в Асмаре; режиссеры и сценаристы — из американской телеслужбы и американских… ВВС); светловолосые ребятишки под присмотром нянек-эфиопок. Кстати, «подразделение» этих нянь — более 400 человек (и каждая присматривает за двумя-тремя детьми) — тоже весьма показательная статистика. Американских военнослужащих в Асмаре настолько много, что их «обслуживает» своя, американская, «МП» — военная полиция. Американские «джипы» лихо носятся по улицам главного города Эритреи. За высокой оградой Канью — теннисные корты, бары, прачечные и много других сооружений, рассчитанных на долгое, солидное жительство ее обитателей.

Забудем о «радиоидеальной зоне». Эритрея — один из важнейших стратегических районов Африки, Ближнего и Среднего Востока. Корреспондент Ассошиэйтед Пресс еще в 1960 году так рассказывал о Канью: «Через этот пункт американской международной связи передается информация, на основании которой принимаются важнейшие политические решения о том, нужна ли высадка пехоты в Ливане или переброска по воздуху международных войск в Конго». Сотрудники Канью занимаются и «специальными космическими исследования». Всего этого американцам кажется уже недостаточным — в Гура, в 50 километрах от Асмары, строится филиал базы Канью стоимостью 24 миллиона долларов.

Американский журнал «Африкен рипорт» сообщал недавно: «Как и в прежние годы, Эфиопия, страна, где находится ключевая американская база, получает почти половину всей военно-финансовой помощи, оказываемой Африке в целом». Есть и цифры. В 1950–1963 годах из 138,2 млн. долларов американской военной «помощи» африканским странам на долю Эфиопии приходилось 73,8 млн.

Но вернемся в Асмару. База Канью не только военный объект. Ее сотрудники усиленно помогают своим землякам из «Корпуса мира», принимают участие в распространении американской журнальной и прочей литературы, заигрывают с местной интеллигенцией и неоперившимися юнцами-школьниками, устраивают рекламные благотворительные спектакли и издают даже «Голос католика», рассчитанный главным образом на католиков-эфиопов. В начале 1964 года американским консулом в Асмаре назначен мистер Самюэль Ри Гаммон, один из помощников по иностранным делам бывшего вице-президента Л. Джонсона, — тоже интересный факт.

Корреспонденты и генералы говорят и пишут, а тем временем вокруг радиоантенн выросла фактически настоящая военная и пропагандистская база. Сугубо штатские люди вроде синьора Примо Ламбертуччи называют ее «маленькой Америкой» или «городом в городе», символ которого — колючий бордюр на высокой ограде да сержанты с ультрасовременными автоматами на животах…

* * *
— Арриведерчи, синьор Примо Ламбертуччи!

Всего доброго, асмарцы! Спокойных, счастливых вам дней.

ЭРИТРЕЯ. У САМОГО КРАСНОГО МОРЯ
Массауа _____

У САМОГО КРАСНОГО МОРЯ

На карте любого масштаба можно увидеть скопление крошечных островов, окруженных коралловыми рифами, — Дахлакский архипелаг. За ним, на материковом африканском берегу, находится Массауа (Массава) — крупнейший эфиопский порт. Здесь начинается Эритрея…

*
Массауа — город трех цветов: голубой — море, коричневый — люди, белый — почти все, созданное человеком.

Входной мол торговой гавани тоже ослепительно белого цвета, словно в морскую синьку опустили огромный брусок школьного мела. На нем поднят советский флаг, значит, наш «Степной» принял на борт портового лоцмана.

К причалу неподвижно прилипли весельные лодки; чуть подальше — небольшие, от носа до кормы метров в пять, парусники, еще дальше — торговая гавань — кусочек моря между полуостровом Герар, островом Восточным и молами. Это маленькое море пахнет водорослями и нефтью. В больших просветах радужной мазутной мантии серебрятся лоскутки чистой воды. У лодочного причала серебристые блики исчезают, море «показывает себя» до самого дна. Трехметровый слой воды не помеха, словно дно прикрыто тонким листом зеленовато-голубоватого стекла. Впрочем здесь, в торговой гавани, морю нечем похвастаться: на песчаном дне обломки кирпича и бетона, консервные банки, обрывки позеленевшей проволоки В общем море «разукрашено» здесь главным образом человеком, а не природой.

Но сейчас не до красноморской экзотики. Спешу. Вот и порт. Я стою у причальной стенки, в тени стальных опор высоченного портального крана, и с волнением всматриваюсь в четкие линии здания военно-морского училища на противоположном берегу гавани — с той стороны очень скоро должен появиться грузовой теплоход из Одессы. Я был в Массауа уже много раз, но наших моряков встречаю впервые — мои командировки в этот город не совпадали по времени с заходом в порт судов из далекой родины.

От причала, вспенивая воду в крутом развороте, отваливается сразу всем бортом полицейский катер, а через несколько секунд за зданием училища появляется ультрамариновый силуэт «Степного».

На рельсах крановой дороги сидят грузчики. Вся одежда — шорты, чаще полотенце на бедрах, другое, поменьше, на голове. Искривленные худые ноги, широкие, не знакомые с обувью ступни, полосы мускулов на обтянутых смуглой кожей скелетах, жилистые длинные руки. Так изо дня в день, пригибаемый страшной тяжестью грузов, изнуряющей жарой и вечным недоеданием, физически уродуется, трансформируется человек. Порт отлично механизирован, но на малых погрузочно-разгрузочных операциях всесильный Барыш предпочел машинам дешевую силу человеческих мускулов, благо ее неисчерпаемое море: у главных ворот порта всегда топчется народ в надежде на однодолларовую поденную работу.

Изо рта в рот кочует «бригадная» сигарета. Последний курильщик вдавливает в мягкий, черный от мазута асфальт миллиметровый окурок, тянет руку в сторону Подходящего «Степного»:

— Русси?

Я утвердительно киваю головой. Грузчики улыбаются:

— Москоп — боно![26]

Десять пар усталых глаз, десять белозубых, каких-то задумчивых улыбок, десять обожженных солнцем лиц, десять обычных портовых работяг — и на всех одна сигара и одна пара брезентовых рукавиц.

Прижались к причалу три небольших судна — израильское, французское и шведское; теснятся, уступая место советскому собрату.

ЧЕЛОВЕК БЕЗ РОДИНЫ

Информация господина Джорджа Спиро, директора местного филиала англо-суданской компании «Геллатли Ханки и К0», оказалась, как всегда, весьма добросовестной: «Степной» швартуется точно в предсказанное Спиро время.

Господин Спиро — человек массаувеского «Сити». Оно размещается между единственной в городе гостиницей «Савойя» и портом — целый квартал, окаймленный сквозной арочной галереей и словно высеченный из одной громадной каменной глыбы. Солнце застревает в красноморском зените с 10 утра и почти до 5 вечера, поэтому в галереях всегда тень. Фасад «Сити» выходит к торговой гавани. Здесь — десяток оффисов иностранных посреднических и транспортных компаний, магазин до умопомрачения дорогих сувениров и два «приличных бара». Задворки квартала-камня опоясаны узкой пыльной улицей, застроенной самыми откровенными в мире портовыми «красными фонарями».

Господин Спиро — человек удивительной судьбы, первое повстречавшееся мне существо без гражданства и подданства. Родился в Ливане, детство и юность прошли в Судане («Вы не были в Хартуме?! О, Хартум! Столица Двух Нилов! Школьные годы! У меня была куча друзей. Двадцать два приятеля утонули в Ниле, часть в Белом, часть в эфиопском, Голубом. Семерых из них слопали крокодилы! О, крокодилы! Сразу, в один год! Колоссальная душевная травма — с тех пор я скитаюсь по свету один, совершенно один…» — и скорбный взгляд упирается в потолок, где неистово вертится оффисный вентилятор-пропеллер). Джордж Спиро жил в Египте, побывал в Англии, Италии, Адене. И наконец Эфиопия.

Если бы в Эфиопии проводились соревнования по скороговорке, господин Спиро непременно занял бы на них первое место. Человек без гражданства и подданства наверняка не знает хорошей эфиопской пословицы, гласящей, что «слово, сорвавшееся с языка, подобно яйцу, упавшему на пол»; он отвергает мудрость другой — «уметь говорить — хорошо, уметь слушать — еще лучше». А жаль, тем более что умный, обладающий цепкой памятью Джордж Спиро неплохо знаком с эфиопским фольклором, с языком амхара. Не знаю, на каком языке он мыслит, но говорит одинаково свободно на итальянском арабском, английском и амхарском. На всех этих языках он упорно втолковывает своим деловым и неделовым приятелям одну и ту же маньяческую идею: без пего, без Спиро, не существовало бы не только Массауа, но и судоходства на Красном море, зарос бы песком и тиной Суэцкий канал, вообще наступила бы катастрофа на мировом рынке.

Филиал «Геллатли Ханки и К0» не хуже и не лучше филиалов других иностранных компаний в Массауа: три-четыре просторные комнаты, стопки досье, проспектов и морских журналов, двухметровый пропеллер на потолке, пять-шесть клерков, делающих вид, что ничто на свете их так живо не интересует как бумаги на столе, «гёрл» — секретарь-машинистка, директор (итальянец, француз, англичанин и т. п.), ну, и конечно, вид на море.

Директор Спиро отличается от директоров других портовых контор своим необузданным деловым темпераментом. Этим обстоятельством, наверное, объясняется и то, что Джордж Спиро — обладатель единственного в «Сити», а может быть и во всем Массауа, вертящегося кресла. Эмоции директора легко определить по числу оборотов на кресельной карусели. В кульминационный момент переговоров с клиентами Спиро издает протяжный свист и начинает вращаться на своем троне со скоростью, не меньшей той, при которой испытывают будущих космонавтов.

Мы связаны с господином Спиро постольку, поскольку «Геллатли» обслуживает в Массауа (и, кстати, в Асса е и Джибути) советские суда Черноморского пароходства. По долгу службы Спиро поддерживает деловые связи почти со всеми портами Средиземного и Красного морей, отлично знает суда и капитанов, находящихся в сфере договорных отношений его компании.

«Геллатли Ханки» снабдила Спиро представительской виллой на «острове богачей», Таулуде, представительским «фиатом» и представительской мелочью на кофе и кока-кола для клиентов компании…

Однажды он повез меня купаться на чудесный пляж к северу от Массауа. На огромном песчаном поле одиноко торчал небольшой павильон. У павильона — два военных американских «джипа», на павильоне сушатся рыбачьи сети, в павильоне — американские военные моряки. Спиро прибавил скорость и остановился только тогда, когда павильончик скрылся за прибрежными дюнами:

— Слишком много янки. Они слишком много пьют. А я слишком устал, чтобы слушать их слишком хамские остроты.

Купаться было неинтересно — в ста метрах от берега вода едва касалась колен, а дальше господин Спиро идти не советовал — акулы.

Здесь, вдали от конторы «Геллатли Ханки», я увидел другого Спиро — притихшего и грустного. Человек без родины оказался и человеком без семьи:

— Каждый год езжу в Лондон — остынуть. Вы, в России, спешите на юг, мы на север… По дороге заезжаю в Каир — там у меня старушка мать. Оставляю ей кое-какие средства… Жена? Везти любимую женщину в это пекло? Нет, нет… А женщин на час везде хватает — и черных, и коричневых, и белых… Так и отдам богу душу холостяком.

Господин Спиро внимательно смотрит в белесое знойное небо:

— Скоро начнется хамзи, песчаная буря. На севере, в Порт-Судане, ее называют «хукуб». Но это один дьявол! Надо ехать, мистер Джордж.

Я усаживаюсь вместе с тезкой в маленький «фиат». Спиро ведет машину очень медленно и осторожно: автомобиль не его, а компании. Он получил его по расписке от своего предшественника и когда-нибудь передаст своему преемнику. У поворота дороги, ведущей к полуострову Герар, проезжаем мимо кучи металлолома, бог весть каким чудом собранного в этой сельской каменно-деревянной стране. Я сразу же вспоминаю одну из страниц биографии Спиро. Осев в Эфиопии, он сначала прогорел на каких-то аферах с металлоломом, и вот теперь:

— 1400 эфиопских долларов в месяц, трехмесячный отпуск, весьма солидная компания… Это не так уж плохо, мистер Джордж, если вы живете в Аддис-Абебе или Асмаре, но не в этом аду…

Я сочувственно киваю головой. Не потому жаль «бедного» холостяка, его «бедную» маму или его «бедных» хартумских друзей-утопленников (мы с господином Спиро давние знакомые, и я уже отлично разбираюсь в его длиннющих монологах, в которых почти все, что не имеет отношения к портовым делам — поразительное сочинительство). Я киваю головой потому, что услышал слово «ад». Наверное, тезка имел в виду дикую жару. Но может быть и другое. Может быть, он о том дне, когда ему придется сдавать представительскую виллу своему преемнику? Ведь все-таки даже тогда, когда человек без родины вращается в своем оффисном кресле, успеваешь заметить, что у него грустные, очень грустные глаза.

ДА, МАССАУА — ЭТО АД

Даже сейчас, в сентябре, 39–41° в тени. Первое слово, которое познаешь, прибыв в Массауа, — это требовательное, короткое «гьяччо!» (лед!). Это слово-команда звучит в номерах гостиницы, в ресторане «Ригано», в барах, даже на мусульманском рынке, где торговцы-арабы сосут кусочки льда вперемежку с черным кофе.

Гостиничное белье, развешанное террасах «Савойи», высыхает мгновенно. Хозяйка гостиницы, дородная дама лет под 50, пренебрегая всякими условностями, лениво передвигается по внутренним галереям своего владения в ночной розовой рубашке. Ато Цегайе Беляйне называет ее «розовым ангелочком».

На раскаленный даже вечером асфальт падают неяркие полосы оконного света; полосы эти — от деревянных Жалюзи. Во всем городе нет ни одного застекленного окна. Они не нужны, как не нужны здесь одеяла и краны с горячей водой, пиджаки, длинные штаны и многие другие предметы, которые там, наверху, на Эфиопском нагорье, просто необходимы в любое время года.

Раскаленный белый город-пекло. В деловом Массауа, на Восточном острове, ни одного деревца, ни одной былинки. Камень, бетон, асфальт и железо. Горячее мелкое море не освежает, а ослепляет — так много солнца успевает оно вобрать в себя. Красное море — самое теплое и самое соленое в мире, у Массауа среднегодовая температура воды 30, минимальная — 27°, а к вечеру в мае — июне вода нагревается до 36–38°! Как-то на полпути между Массауа и «пригородным» островом Шейх-Саид я нырнул с лодки, чтобы полюбоваться под водой коралловыми клумбами, морскими ежами и стайками изумрудных и розовых рыбешек. Любования не получилось, более того, потом очень долго болели глаза от едкой соленой воды. Словом, Массауа это не Гурзуф.

Днем Массауа напоминает город, внезапно покинутый жителями. Работают только портовые грузчики, рабочие солеварен да невидимые за горизонтом рыбаки. Вот для них Массауа — ад вдвойне.

В Массауа и Ассабе море отдает людям около 150 тысяч тонн соли в год. Почти вся она вывозится как химическое сырье. Солеварни находятся в северной части города. между полуостровами Герар и Абд-эль-Кадр. Там всюду кучи грязноватой соли, а на соляной пристани — целый Эверест ее. Ночью, при луне, соляные горы угадываются по жутковатому мертвящему отблеску. В небольших отстойниках — густой, красноватый рассол. Когда летишь на самолете из Асмары в Каир, то по правому борту, на суданском побережье Красного моря, там, где оно смыкается с Нубийской пустыней, видны огромные пересыхающие лагуны и коралловые острова, и тоже красноватого и лилово-малинового цветов. Может быть, поэтому море — Красное?.. Много, очень много соленого пота льется на добыче соли. За 8 часов работы на испепеляющем солнце, в едких густых испарениях моря, в ослепляющем царстве тяжелой вязкой соли — полтора Доллара. Вот так.

Рыбные ресурсы Красного моря слабо освоены, еще меньше изучены. Однако то, что уже известно, позволяет говорить о колоссальных богатствах этого поразительного водоема. Специалисты знают о существовании нескольких сот видов красноморских рыб! Массауа — центр морского Рыболовства Эфиопии. Лов ведут рыбаки-одиночки. И не слышал о существовании даже крошечных артелей. Ловят самым примитивным способом, каждый на свои страх и риск. Уловы не поддаются какой-либо статистике — поверим на слово газете «Эфиопией геральд», которая утверждает, что за год в районе Массауа вылавливают около 10 тысяч тонн рыбы. Это не густо, тем более если учесть, что в эти тонны включены крабы, каракатицы, огромные метровые черепахи, ракушки и кораллы всех мастей, форм, размеров и раскраски, акулы и т. д.

Много в Массауа пришлых рыбаков. С одним из них жителем Израиля, мы познакомились в автобусе на дороге Массауа — Асмара. После трехмесячной путины он возвращался к семье, снимающей комнату в одном из асмарских пансионатов. Этот уже пожилой человек пришел на своем крошечном паруснике из Эйлата, получил в Массауа рыболовную лицензию сроком на 3 года. Огромные, жилистые, разъеденные солью руки бессильно лежат на коленях, в глазах — тоска и полное безразличие к проносящимся навстречу автобусу красотам предасмарских гор:

— Мы уходим в море вдвоем: я и помощник-араб…

Рыбак усмехается:

— Вы мне можете поверить: не знаю, кто как, а рыбаки — арабы и евреи — могут мирно сосуществовать. Не счесть, сколько раз мы с Али обязаны друг другу жизнью. Рыбы много, но надо знать ее повадки, знать эти богом проклятые места. Самый страшный враг — акулы. Они постоянно рвут сети. Нужны сети, нужна тара, нужен мотор. Говорят и пишут, рыбачье дело — романтика, красивый труд. Вранье. Первое, что я увидел после материнской груди, было море. Я ненавижу его, ненавижу это проклятое солнце, ненавижу рыбью вонь. Море красиво для тех, кто приезжает к нему спустить денежки. Море любит деньги. Во всех странах есть примета: бросишь морю монетку, будет тебе удача если не на суше, то на воде. Черта с два! Трудно заработать на море…

Есть в Массауа профессиональная каста отважных людей — охотников за жемчугом, перламутровыми ракушками и кораллами. Недалеко от Шейх-Саида мне повстречался один из них — Кащей Бессмертный в чалме. Смуглое лицо, сплошные морщины, невероятно худая шея и беззубая печальная улыбка. Он ловко передвигался на узкой, долбленной, трижды латаной лодчонке. Дощатая смоляная лодка стоит 500 долларов — недоступная цена для ныряльщиков.

…В «Савойе» номер с вмонтированной в стену кондиционной установкой «Делюкс» стоит в два с половиной раза дороже, чем обычный, охлаждаемый только потолочным пропеллером. Крутятся-вертятся пропеллеры-работяги: наверное, они поглощают почти всю энергию местной дизельной электростанции. Крутятся-вертятся, шумят, как дождь.

Как дождь! Небо при распределении осадков на нашей планете забыло о Массауа, вообще о всем красноморском побережье Эфиопии. Среднегодовое количество осадков 150 мм! Притом все эти жалкие миллиметры набираются в основном в течение только двух месяцев, декабря и января.

В это время, когда температура воздуха понижается до 25–27 градусов, в Массауа наезжают богатые жители Асмары и Аддис-Абебы. Они выпивают все имеющиеся в городе запасы более или менее приличных вин, уничтожают в морской охоте несколько сотен скатов, черепах и акул, нагружаются морскими сувенирами и после первых признаков возвращения настоящей жары укатывают на лимузинах по домам. Выходит, не для всех Массауа — город-ад.

ВОСТОЧНЫЙ ОСТРОВ

У входа на территорию порта, на небольшой, выжженной солнцем квадратной площади, — конная статуя императора Хайле Селассие I. Справа от каменного императора — главные ворота порта, охраняемые здоровенными угрюмыми полицейскими в выцветшем хаки; за хвостом императорского коня — вычурное двухэтажное здание филиала госбанка Эфиопии с «мавританскими» галереями по обоим этажам фасада; слева от статуи — «Сити». Вытянутая рука монарха указует прямо в голубое зеркало торговой гавани: «Здесь будет порт заложен».

Император имел в виду закладку современного модернизированного порта, такого, какой он есть сейчас. А старый, маленький, «кустарный» порт Массауа существовал до статуи, до «Сити», до филиала госбанка, до итальянского военно-морского десанта 1885 года. Много веков Массауа был одним из важнейших транзитных пунктов на пути паломников — африканских мусульман в Мекку. Многие из них надолго, а иногда и навсегда застревали и застревают в городе-пекле: не хватало средств и сил добраться до святыни пли вернуться домой на обратном пути. Эти паломники из Эфиопии, Судана даже стран Западной Африки разбавляют многонациональную палитру населения города новыми красками.

Массауа — преемник Адулиса — одного из самых крупнейших портов Древнего Востока. 18 столетий назад Адулис ежедневно принимал до 70 судов из Аравии, Индии, Персии. Рабы, золото, слоновьи бивни, кожи, соль мед и воск направлялись через этот торговый город на берегу залива Зула, что чуть южнее современного Массауа. Слава Адулиса была славой Аксумского царства Массауа — важнейший морской порт страны, один из самых крупных в бассейне Красного моря и Аденского залива. Около 750 судов швартуется ежегодно у причалов порта. Грузооборот Массауа — 350–400 тысяч тонн — еще сравнительно невелик, но он растет и по тоннажу, и по ассортименту грузов. Хорошо защищенная гавань может принимать крупные океанские суда. В портовом хозяйстве — оборудованные склады, холодильники, нефтехранилища; налажены мелкий ремонт судов, снабжение их топливом, пресной водой, продовольствием. Из Югославии поставлено отличное подъемно-транспортное оборудование.

Мне часто приходится бывать в главных морских воротах Эфиопии, и каждый раз я вижу у причалов флаги судов из разных стран мира. Здесь, в красноморском «аду», начинает мощно пульсировать одна из важнейших хозяйственных артерий страны.

…Массауа — это два острова, соединенных между собой и с материком дамбами, и кварталы бедноты на материковом берегу мелководных бухт Таулуд и Герар.

Гостиница «Савойя» — на наиболее удаленном от материка, Восточном острове. Здесь торговый порт, «Сити», арабский крытый рынок, магазины, бары, почта и телеграф, конечные остановки железнодорожного и автобусного путей из Асмары — словом, почти все торговые, конторские и увеселительные заведения города.

В двух самых роскошных по местным масштабам итальянских магазинах всегда пусто. В них торгуют в основном сувенирами и снаряжением для подводного плавания. Цены чудовищно высоки. Владельцы этих магазинов, разомлевшие от безделья и жары «синьори», «синьоре» и «синьорине», по вечерам, расположившись в плетеных креслах у входов в мир своих сокровищ, хлебают ледяную апельсиновую воду. Есть специальный магазинчик для любителей морских развлечений, в нем купить крючки и лески любого калибра, ласты, фаланги и даже акулье мясо-наживку. Тут же «наживка» и для рыбаков — сэндвичи, пиво в крошечных бутылочках, фрукты.

Короткая и широкая улица между «Савойей» и почтамтом упирается в утюгоподобное здание «Зеленого бара» и разрезается им на две — узкие и кривые. Пойдешь налево — выйдешь к мечети и маяку Рас-Мудур; пойдешь направо — почти сразу же столкнешься с крытым рынком — царством арабских купцов. Те же рулоны цветастого и однотонного текстиля, те же кальяны и те же чашечки черного кофе, что я уже видел в Гондаре, Ассабе, Диредава, Асмаре.

Между рынком и рестораном «Ригано» — единственная в городе с 30-тысячным населением книжная лавка. За прилавком — молодой американец, «корпусник», с золотыми изящными очками на белом испуганном личике; на прилавке — евангелия и порнографические боевики — серийные, пронумерованные книжонки, большей частью на высосанные из грязного пальца «африканские» сюжеты.

Восточный остров — это так же бары и кофейни: «Восходящая звезда», «Красное море», «Зеленый», «Савойя» и десятки других, помельче, без названий. Здесь же единственный в городе кинотеатр. Он запомнился мне едкими запахами близкого моря, бурным обсуждением ковбойских страстей «пятидесятицентовыми» зрителями в тесных первых пяти-шести рядах; манерой укладывать ноги на спинки впереди стоящих кресел (если они, разумеется, свободны) в «аристократическом», «долларовом» амфитеатре, а главное, чернющим небом с огромными экваториальными звездами над головой, разглядывать которые часто гораздо интереснее, чем смотреть происходящее на экране.

Рядом с кинотеатром — яхт-клуб «Бриз» с кафе и уютным плавательным бассейном — заповедник местной «элиты», у входа предупреждающая табличка: «Только Для членов клуба». Как-то Ато Цегайе Беляйне посмеялся над нашей щепетильностью и буквальным пониманием всяческих табличек вообще и клубной в частности: окапается, чтобы стать полноправным членом «Бриза», достаточно было вручить арабу-швейцару, украшенному белоснежной опереточной чалмой, две сумуни, то есть 50 центов. Клубный бассейн отгорожен от моря бетонными столбиками и дырчатым листовым железом — надежной защитой против всякой злой морской твари. Предночное купание в нем — единственный известный мне способ чуточку освежиться в городе-пекле.

…В торгово-развлекательном центре Восточного острова недалеко от «Савойи» — ресторан «Ригано». Рыхлый, толстозадый владелец его, Марио Ригано, вырастает у стола, как волшебник из сказки. Салфетка вмята в согнутый локоть, желтозубый рот до ушей:

— Лучший в Массауа ресторан «Ригано» к вашим услугам, синьоры!

Ресторан действительно лучший, хотя бы уже потому, что он единственный в городе. Клиентов много, особенно вечером, в основном местные итальянцы. Иногда столики сдвигаются, слышится зычная раскатистая речь — значит, пришли кутить американцы. Они, пожалуй, единственные в городе потребители виски и джина. Остальных мало привлекает в дикую жару ароматный букет из алкоголя, соленого воздуха и уличного бензина. Слух ласкают кухонные команды:

— Уна галлина боллита! Аква минерале! Дуэ спагетти кон помодори! Пеше бьянка![27]

И — гьяччо, гьяччо, гьяччо!!![28]

Когда Марио исчезает, появляется (как продолжение сказки про волшебников) главный официант — младший сын Ригано. Его потные волосатые ноги упираются прямо в накрахмаленную скатерть, отнюдь не способствуя усилению аппетита. А старший сын Ригано заведует кофейней-кондитерской в «Зеленом баре». Супруга Марио наблюдает за поварами и «боями», вертит кассовую машинку. В молочной, почти напротив ресторана, торгует простоквашей сестра Марио. В общем семейка Ригано прочно стоит у власти в сфере общественного питания жителей и гостей Восточного острова.

Гордость Ригано — красноморская уха, напичканная всеми дарами моря, среди которых можно отыскать и рыбу. Эта уха известна всем гурманам от Порт-Саида и Могадишо. И хотя у Марио всегда есть в запасе это дежурное блюдо, он, услышав заказ на уху, закатывает глаза к вертящимся потолочным пропеллерам, шевелит губами словно читает «Аве, Мария», многозначительно поднимает толстый пальчик и удаляется на кухню таким шагом, как будто идет на прием к самому папе римскому. Что касается ухи, то в результате этой ресторанной пантомимы-миниатюры цена на нее возрастает вдвое выше действительной.

В Массауа около сотни-полутора итальянцев, почти все переселенцы из Сицилии и Калабрии. Веселый, живой энергичный народ. Нам показалось, что все они немножко родственники.

…Разомлевшие от спагетти и «галлина боллита» клиенты Ригано подкармливают пестрых попугайчиков в клетке, специально доставленной сюда для утехи гостей, бросают крошки серым неповоротливым голубям. Они не замечают, что за полетом этих крошек следят не только голуби, но и голодные глаза разносчиков гьяччо и кофе, чистильщиков обуви. Для них границы пищевой империи Ригано на прочном замке.

ТАМ, ГДЕ ЕСТЬ ПАЛЬМЫ

Восточный остров соединен дамбой-дорогой длиной метров 300 с островом Таулуд. Эту прямую, как линейка, закованную в бетон и асфальт дамбу портят две прилипшие к ней харчевни на сваях. Под сваями всегда резвятся стайки рыбешек, очищая море от пищевых отбросов и всякого хлама.

С севера дамба окаймляет тыловую, мелководную часть торговой гавани с возвышающимся на водной глади памятником-обелиском в честь всех тех, кто, однажды выйдя в горячее море, не вернулся домой. На юге — широкий залив с одиноким островом Шейх-Саид.

Таулуд — «аристократическая» часть города. Подлинное украшение его — чудесный, белоснежный, похожий а мечеть императорский дворец в пальмовой роще. Напротив дворца — двухэтажный особняк крупнейшего в Массауа брокера-эфиопа Брахане Мекете, уроженца «нашего» Бахар-Дара. Мекете, как и Спиро, посредничает и в наших портовых делах.

На Таулуде много особняков богатых купцов Массауа и Асмары, резиденции дельцов из Йемена, Адена, Судана, представительские виллы различных иностранных компаний. На Таулуде тихо, покойно. Остров украшен грациозными, чуть изогнутыми пальмами, подстриженным кустарником, палисадниками, декоративными, вьющимися растениями. Кажется, что на Таулуде прохладнее, чем в остальном Массауа. В южной части Таулуда расположен когда-то самый фешенебельный на побережье Красного моря отель «Чиаао» с чудесным парком, великолепным пляжем и роскошным плавательным бассейном. Сейчас «Чиаао» — пансион для американских и норвежских военных специалистов и их семей.

Они курируют в Массауа военно-морскую базу, военно-морское училище и некогда гражданский, а ныне военный аэродром, бетонная дорожка которого поблескивает на западной окраине города, там, где дорога на Асмару покидает материковый пригород Массауа, Эдага-Берхаи. В Массауа сконцентрирован весь военный флот Эфиопии — несколько сторожевых судов и катеров. В мае 1962 года американцы вручили эфиопам подлежавшую списанию плавучую базу для морских самолетов, она стала флагманом эфиопских военно-морских сил.

Американцы и норвежцы редко появляются на крикливом, разноязычном Восточном острове, а если появляются, то штатское одеяние (шорты, тенниски и сандалии) не может закамуфлировать их среди посетителей кафе и баров: выдают стриженные под бобрик белесые и рыжие головы, атлетические торсы и военная выправка.

Прямо напротив «Чиаао» и в миле от него — необитаемый остров Шейх-Саид. Так он называется только на лоциях. В городе его называют «Зеленый остров». И действительно, Шейх-Саид — яркая зеленая клумба на голубой глади моря; он окаймлен густыми мангровыми зарослями. Этот остров с развалинами турецкой крепости (история не прошла и мимо Шейх-Саида) — излюбленное место для пикников и подводных спортивных упражнений декабрьских курортников, местных купцов-оптовйков, брокеров, ростовщиков, пароходных агентов. Сюда частенько наведываются на стремительных катерах и моторках американцы из «Чиаао».

Массауа — Шейх-Саид и обратно — вот и все мои путешествия по Красному морю. От лодочной пристани яхт-клуба до острова всего-то километра полтора-два, а чего только не перевидели на этом пути! И коралловые наросты в удивительно прозрачной глубине, и морские черепахи, и морские ежи, и убегающие за отливом смешные ракушки, и летающие рыбки. Эти стремительно летящие существа больше напоминают сигарообразных короткокрылых птиц, чем рыб, — кажется, что они касаются пологой волны только затем, чтобы напиться на лету соленой воды.

С развалин турецкой крепости хорошо видны морские ворота Эфиопии — каменные прямоугольники и арки Восточного острова и кудрявые пальмы острова Таулуд.

ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, МАССАУА!

Материковая часть города, Эдага-Берхаи, полуострова Герар и Абд-эль-Кадр — скопление дощатых, фанерных и глинобитных, выкрашенных жидкой известкой бараков без окон.

В этих «бидонвилях» рождаются, живут и умирают те, кто ловит рыбу, выпаривает соль, добывает жемчуг и перламутр, работает на каботажных баркасах, ремонтирует железную дорогу, делает искусственный гьяччо, освобождает и загружает пароходные трюмы, работает сегодня на новом цементном заводе, и те, кто не может найти никакой, даже самой тяжелой и самой низкооплачиваемой работы.

Много людей, особенно молодежи, собирается по утрам у главных портовых ворот, у солеварен, на лодочных перевозах, у платформ конечных железнодорожной и автобусной станций, у «Савойи» и больших баров в надежде подработать несколько центов. Мы видели, как мальчишки рвали друг у друга чемоданы и узлы пассажиров из Асмары. Мы видели, как участники шейх-саидских пикников устраивали гонки лодочников-перевозчиков— кто быстрее доставит веселые компании на Зеленый остров. Приз — доллар. Мы видели, как покорно отвернулся старик лодочник, когда такой доллар достался его Шестнадцатилетнему конкуренту.

Галерея «Савойи» выходит на лодочную пристань Торговой гавани. Па набережной, свесив ноги, сидят в ожидании прихода дневного поезда мальчишки по 13–15 лет. Когда нм надоедает нырять в море или жонглировать камешками, они собираются у железнодорожного стрелочного перевода, снимают со стрелки противовес и устраивают соревнования но поднятию тяжестей, мало заботясь при этом о безопасности движения портового тепловозика.

Всякий раз в Массауа нас встречает долговязый паренек в широченных шортах, длинной латаной рубахе и красной феске. Это Джалиль. Он таскается за нами по облитому солнцем асфальту с тачкой, набитой кораллами. ракушками, черепашьими панцирями, громадными акульими челюстями и полутораметровыми носами рыбы- пилы. Мы уже закупили у него огромное количество морской продукции, но Джалиль не устает преследовать нас — парень, видимо, задался целью вывезти в глубь страны с нашей помощью все дары Красного моря. И каждый раз при виде его просящей физиономии мы снова раскошеливаемся.

…На рассвете, когда синьору Ригано еще снится родная Мессина, а господину Спиро — хартумские крокодилы. целые флотилии стареньких, приобретенных на паях пли арендуемых лодок плывут к островному городу, к солеварням, складам и мастерским Герара и Абд- эль-Кадра. Лодка для коренных жителей — что верблюд для бедуина. Чуть позже на велосипедах и нервом автобусе спешит на работу по уже прогревшимся дамбам мелкий канцелярский люд. Вечером — то же самое, но уже в обратном направлении.

Вечер опускается на Массауа сразу, без закатов. Сначала на маслянисто-черное море ложатся отсветы входных сигналов в порту, затем зажигаются судовые огни; чуть позже, поморгав, вспыхивает редкая неоновая реклама, дружно загораются «красные фонари», и наконец появляется неяркий свет в окнах. Лишь над материковой частью города не вспыхивает ни один огонек — там стонет и вздыхает в беспокойном сне сваленный усталостью трудовой Массауа.

Дневной зной очень медленно и неохотно отпускает город из своих жарких и влажных объятий. На набережной и в узких проулочках слышится многоязычная речь, в городе живут арабы, амхара, тигре, бывшие паломники-мусульмане самых различных национальностей, итальянцы. Даже редкие таблички с названиями улиц — на трех языках: амхарском, итальянском и арабском. В языковый интернационал вплетается речь отпущенных с кораблей на берег моряков из разных стран. Кафе переезжают под открытое небо, на тротуары. Из «Зеленого бара» до двух-трех часов ночи расползаются визгливые магнитофонные завывания королей твиста.

В уличных кафе от столика к столику перебегают, пригнувшись, чистильщики обуви. Клиентов мало хотя бы уже потому, что каждые девять из десяти жителей города обуты в легкие пляжные сандалии, а иностранные моряки появляются на суше в начищенных до зеркального блеска штиблетах. Над столиками, над бутылочками с кока-кола, фруктовой водой и гьяччо, над лениво переговаривающимися завсегдатаями кафе в черном небе повисают огромные, яркие звезды. Их мерцание — словно гримасы живых существ, с изумлением и жалостью разглядывающих через миллиарды световых лет однообразную и трудную жизнь людей города-пекла.

…Вечер уносит из города два-три градуса жары, но не может принести людям ни отдыха, ни настоящей радости. Тяжки солнечные часы в Массауа, но не легче и эти подкрашенные, голосистые, бестолковые вечера. Как хорошо. что сегодня я смогу побывать у своих: через полчаса второе свидание с одесситами.

— Бона сэра, город на Красном море. Добрый вечер, Массауа!

КУСОЧЕК РОДНОЙ ЗЕМЛИ

Сегодня относительно прохладный день: термометр в «Савойе» показывает 37° в тени. И все же шорты и тенниска противно липнут к телу. Местные жители повязывают шеи, а иногда и животы полотенцами в них задерживаются нескончаемые струйки пота. Когда полотенце разбухает от соленой влаги, его выжимают и вешают снова.

Высокий борт «Степного» огражден жаром раскаленного железа. Ребята-одесситы с любопытством разглядывают мою размокшую от дьявольской жары фигуру, перевязанную ремнями фото- и кинокамер. Один из них вслух догадывается:

— Сколько хожу по Красному, а корреспондента бачу в первый раз.

— Вот именно, глупый мальчик, — отвечает ему кто-то. — Вам придется сматывать удочки. Разве ж можно визитировать до корреспондента с такой физиономией как у вас? За вас же будет краснеть все Черноморское пароходство.

Даже если бы под названием теплохода не было помечено название порта приписки, разве трудно его угадать, услышав этот бархатистый диалог!

— Привет, товарищи! — кричу с надрывом. — С приездом!

— Як по-русски шпаре, — удовлетворенно замечает белоголовый, загорелый дочерна парень.

По трапу сходит лоцман-югослав и представитель портовой полиции. Теперь трап занят мной и Джорджем Спиро. На последней железной ступеньке нас встречает капитан. Человеку без подданства улыбается как старому знакомому (так оно и есть), на меня смотрит с любопытством и не очень ласково. Я его отлично понимаю: заход транзитный, на несколько часов, надо разгрузиться, погрузиться, запастись водой, взять кое-что для кока, оформить коносаменты, накладные, раскладные и т. д., а тут вваливается долговязый иностранец, увешанный аппаратами, с восторженной физиономией — явно газетчик.

— Кэптин, — говорит один из матросов, — вам повезло: этот джентл говорит по-русски.

Капитан смотрит в мои черные очки:

— Чем могу?.. У меня не очень много времени, сэр, и потом знаете ли… тепло!

…Через минуту мы весело хохочем в тесной капитанской каюте, больше всех Спиро, которому капитан по-итальянски, а я по-английски объяснили «инкоровский» дебют. С жадностью набрасываемся на нарзан. Нарзан на берегу Красного моря! Пока «кэптин» и Спиро разбирают документы, а помощник капитана вручает прибывшему полицейскому сержанту паспорта членов команды, мы взахлеб обмениваемся с корабельным замполитом новостями и впечатлениями — он об Одессе, об очередном плавании, я — об Эфиопии. Через несколько минут отяжелевший от нарзана Спиро («О, это лучше, чем «Амбо» и «Донголо»»!) «отдает концы» — торопится дать указания по разгрузке. Не буду мешать морякам и я, тем более что вечером еще одно свидание с одесситами.

Вечером на мокрой, умытой из шлангов палубе «Степного» спокойно и уютно. По просьбе замполита и капитана рассказываю морякам об Эфиопии. Они в свою очередь «угощают» меня кинофильмом. Как только на палубе вспыхивает белый прямоугольник экрана, причал мгновенно превращается в просторный кинозал. Зрители — грузчики, портовые клерки и полицейские — сидят и лежат на мешках с цементом, на ящиках, на стальных переплетах подъемного крана. Жаль только, что у судового киномеханика всего лишь один фильм, да и тот… «Жених для Лауры».

Я давно уже не смотрю на переживания Лолиты Торрес, вглядываюсь в лица сидящих со мной одесских моряков.

…Как-то сын эфиопского портового дельца Брахане Мекете Георгиос рассказывал мне:

— Еще семь-восемь лет назад на ваших моряков смотрели как на марсиан, а сейчас весь 14-й склад заполнен советскими грузами — асмарские шоферы еле-еле успевают развозить.

…В конторе Мекете, как и в Бахар-Даре, как и в самых неожиданных местах на эфиопских дорогах, я снова услышал дружеское: «Русси! Давай-давай!» Подхваченное когда-то на причале от наших моряков, это «давай-давай!» пошло гулять по Массауа. Оно звучит здесь и как клич работяг, и как приветствие, и как выражение восхищения. Портовики и дельцы вроде лоцмана-югослава или Спиро не раз говорили мне о дисциплинированности ребят из Одессы, Новороссийска и Керчи, их четкой и ритмичной работе, их корректности, их хорошей любознательности. Даже темпераментный уроженец Сицилии Марио Ригано при всяком удобном случае восторженно хвалит советских моряков. Самое приятное в их словах — искренность, искренность людей, хорошо знающих каждый по-своему море, людей, которым не так уж сладко живется, как может подумать иной филистер.

 Погас экран на палубе. Рано утром «Степной» уходит дальше на юг, в Джибути, а мой путь лежит в глубь страны через горы и ущелья, саванну и джунгли, на берег озера Тана.

ПУТИ-ДОРОГИ
Аддис-Абеба — Дебра-Маркос — Бахар-Дар _ Гондар — А ссаб — Диредава — Массауа — Асмара — Лалибела — Аксум — Адди-Угри — Уальдия —… _____

2500 ПОВОРОТОВ

На ящиках, аккуратно сложенных на причале и в складах порта Массауа, стоит клеймо: «Техническая школа, Бахар-Дар, Эфиопия». Еще совсем недавно мы принимали здесь цемент, арматуру, сантехническую фасонину, кровлю и битум, а сейчас такие грузы уже не нужны. В ящиках — «начинка» для школы: станки, сельскохозяйственные машины, приборы, химическая посуда, наглядные пособия.

Наша автоколонна — четыре громадных красных грузовика с прицепами. Звучит прощальное «чао», и машины трогаются в путь. На западной окраине Массауа водители набирают воду про запас. Посреди большого, диаметром метров в восемь, бетонированного круга — колодец-насос. По окружности — желоб-водопой. У колодца всегда оживленно: вот и сейчас, напившись воды на неделю вперед, неподвижно застыли у дорожного кювета надменные верблюды; нашу машину окружает стайка девочек лет по 10–12. Вся одежда — черные юбченки да черные косынки, прикрывающие нижнюю часть лица, только поблескивают лукавые глазенки. Они кружатся и танцуют вокруг нас, выпрашивая монетки, ну совсем юный авангард цыганского табора. Это девочки арабского кочевого племени рашайда. Коренные жители здешних мест, скотоводы-кочевники тигре, а также арабы-рашайда в ноябре — январе спускаются со своими стадами к побережью. В сухое время года откочевывают в горы.

Вдоль дороги Массауа — Лсмара часто встречаются стоянки кочевников жалкие шатры-решета из прутьев, покрытые овечьими шкурами и ветками акации.

Населенные пункты вдоль эритрейских дорог встречаются реже, чем в Центральной и Южной Эфиопии, зато они гораздо крупнее. Каменные и глинобитные постройки придают им некоторую городскую солидность. Первый такой пункт по дороге из Массауа в Асмару — Май-Атал, на кромке очень широкого сухого песчаного русла. Асмара соединена с Массауа железной, автомобильной и канатной дорогами. В Май-Атале они пересекаются в одной точке и тянутся до моря почти параллельно друг другу.

Подвесная канатная дорога построена итальянцами в 1935–1937 годах. Под стальными тросами со скоростью 9 километров в час в обоих направлениях путешествовало около 1600 вагонеток. Уже много лет эта дорога бездействует. Оставшиеся вагонетки, покрытые ноздреватой ржавчиной, безжизненно повисли над пропастями, отнюдь не способствуя оживлению мрачноватого горного пейзажа. С экономической точки зрения дорогостоящее строительство канатного пути при наличии железной дороги и отличного шоссе было неразумно с самого начала. Но эфиопские власти пока не решаются демонтировать это довольно сложное техническое сооружение — дело это не простое, а главное, еще нет крупного потребителя металлолома; это относится и к недавно построенному небольшому плавильному заводу в Акаки, близ Аддис-Абебы.

…Я сижу в просторной кабине головного грузовика. В ней свободно умещаются четыре человека, но нас трое: кроме меня два водителя — эфиоп Тессема и итальянец Люче. Над головами подвесная койка. Шоферы посменно отсыпаются в ней.

В Эфиопии существует три класса для водителей. Высший, третий, присваивается только шоферам «хэви тракс», то есть тяжелых грузовиков с прицепами. Это тот случай, когда вещи довлеют над людьми: последних может возить шофер любой квалификации, а часто и без оной, а ящики — только водители высшего класса.

Первая остановка-отдых — Гинда, оазис-сад среди уже высоких гор. Покупаем огромные, но невкусные арбузы — гурия и мандарины. После легкого завтрака с фруктовым десертом мои соседи по кабине становятся разговорчивее. Первым вступает в беседу водитель-итальянец:

— Слушай, приятель, а в России прицепы есть?

Я с любопытством смотрю на него и киваю головой.

— А бензовозы?

Тогда я разворачиваю перед носом Люче опись грузов, которые мы везем в Бахар-Дар: «токарныйстанок», «трактор», «серная кислота», «электронно-лучевые трубки», «малая АТС», «широкоэкранная киноаппаратура»… Шофер-эфиоп хохочет:

— Амико[29], следующим рейсом повезем космическую ракету!

…Труд шоферов, особенно водителей огромных виков с прицепами, на горных дорогах Эфиопии — это настоящий подвиг. Хозяева транспортных компаний умудряются нагружать автомашины до критического предела, заботясь только о своих тонно-километрах, превращаемых в доллары. Полгода назад на крутой дороге близ Эмбат- калла я видел Тессема и Люче в другой ситуации: они стояли возле своей машины и жалко улыбались в ответ на негодующие монологи других шоферов, жертв прочной дорожной пробки. Оборвались тросы, и с машины Люче рухнул на асфальт огромный ящик; прицеп занесло к самому краю пропасти. Хорошо, что это случилось недалеко от Асмары, откуда часа через три прибыла специальная аварийная машина.

Каждый многодневный рейс — труднейшее испытание, полное неожиданностей и опасностей. Об этом напоминают, в частности, груботесаные камни-памятники водителям, нашедшим свою гибель на дне глубочайших ущелий. У одного такого обелиска, километрах в 25 от Массауа, суеверные шоферы салютуют печальному месту гудками — говорят, по ночам у этого белого надгробия собираются души погибших водителей, а их не так уж мало.

Нам предстоит подняться от моря до Асмары, расположенной на высоте 2350 метров, — это первый этап пути- Расстояние по прямой между Массауа и Асмарой — около 60 километров, а по шоссе чуть ли не вдвое больше — 110. На этих 110 километрах 2500 поворотов.

Путешествие между этими городами можно совершить и по узкоколейке Массауа — Асмара — Керен — Агордат одной из двух железных дорог Эфиопии. На ней к тысячам поворотов добавляются десятки коротких туннелей и виадуков. И снова приходится употреблять слово «самый». Участок железной дороги Массауа — Асмара— самый извилистый в мире. Мне пришлось однажды проехаться по этим извилинам, туннелям и виадукам сверху вниз, из Асмары в Массауа.

На железнодорожной станции в эритрейской столице — арабы в широких балахонах и тюрбанах, крестьяне-тигре из Нефасита, Арбароба и Эмбаткалла, женщины с огромными, диаметром сантиметров 10–12, позолоченными или красномедными кольцами-сережками в ушах и монашки и монахи из нередких на дороге в Массауа монастырей.

В серо-голубом дизель-вагончике — 25–30 пассажиров. Я ехал первым классом, за три доллара. Поезд второго класса — уже четыре вагончика, битком набитых «полуторадолларовыми» пассажирами. Устроился рядом с машинистом, высоким красивым парнем в широкополой соломенной шляпе, здорово смахивающим на мексиканского матадора. Мы очень скоро подружились — машинист сидел, расправив широкие плечи, и рассказывал мне на ужасной смеси из итальянских, английских и амхарских слов о всем, что проносилось мимо нас и что, по его мнению, могло меня заинтересовать. Навстречу нам легко бежали бетонные и железные шпалы (деревянные не прожили бы здесь и полугода), сливаясь у самого поезда-вагона в сплошную серо-бурую ленту.

Названия станций — амхарскими и арабскими буквами. На перронах — полуголые ребятишки; кричат пассажирам, видно, что-то очень забавное, так как те добродушно улыбаются. У перронов небольшие, на три-четыре продавца, базарчики: помидоры, лук, арбузы, бананы, лепешки. Их никто не покупает, поскольку подобная снедь есть в узелках почти у всех пассажиров, да и ехать-то всего около пяти часов.

Машинист, видимо, знал всех местных жителей его голова постоянно покачивалась в небрежных поклонах; наиболее близким приятелям он что-то кричал и салютовал рукой или сиреной. Обмен приветствиями происходил и в пути, на ходу.

В нижней, прибрежной части пути расписание редких поездов нередко нарушают… верблюды, предпочитающие пастись или просто отдыхать именно на железнодорожной насыпи. Может быть, их привлекает запах мазута.

При таких встречах дизелек останавливается, взбешенный машинист и веселые пассажиры начинают обстреливать несознательных животных камнями…

…Но вернемся к нашим красным грузовикам.

ОТ ГИНДЫ ДО АСМАРЫ

Наша колонна, сбавив скорость, начинает взбираться вверх по крутым асфальтовым петлям дороги. Уже не видно верблюжьей колючки и чахлой акации. Чем выше в горы, тем больше зелени, тем свежее воздух, тем надсаднее работают моторы.

На деревьях и телеграфных столбах висят большие лохматые шары — оказывается, это не гнезда, как я подумал в первое свое путешествие по этой дороге, а ульи диких пчел. Под деревом с таким шаром лучше не останавливаться: маленьким, серо-желтым, ужасно злющим насекомым нет никакого дела до того, зачем вы остановились: отдохнуть или просто полюбоваться горным пейзажем — они немедленно атакуют путника.

Донголло — поселок на полпути между Массауа и Асмарой. Минеральная вода из местного источника развозится по всем эритрейским городам. Донголло — это также ресторанчик и место привала шоферов и пассажиров. Ресторанчик — так себе, но, как говорят эфиопы (да и не только эфиопы), «самое вкусное блюдо то, которое ешь голодным», поэтому двое поваров и буфетчик редко бездельничают.

Чуть ниже Донголло — змеиный питомник. В бетонных, крытых мелкой металлической сеткой ямах — клубки ядовитых змей; отдельная яма предназначена для огромной, привезенной из Индии кобры. Змей здесь называют «випори» — искаженное от итальянского «випера», что значит «гадюка», «ядовитая змея» вообще. Из ям несет трупным запахом — змей кормят какими-то птичка ми вроде наших воробьев, а кобру — курами. «Випорная» пища чирикает в больших клетках, установленны у бетонных ям. Випори — небольшие серо-зеленые змейки; мы их называем еще «минутки». Укушенному такой тварью остается не более минуты на прощание с этим светом. В питомнике собирают змеиный яд для приготовления специальных сывороток. Ато Цегайе Беляйне, например, всегда хранит при себе крошечную ампулу с таким противоядием. Такие же ампулы получили и мы из советского госпиталя в Аддис-Абебе.

Эфиопия, к сожалению, не может пожаловаться на недостаток ядовитых животных и растений, в том числе змей. Я дважды встречался с випори в условиях, когда между нами не было металлической сетки. Первый раз зеленая змейка посетила наш оффис в Бахар-Даре, познакомилась в углу с комплектом старых журналов и намеревалась перебраться в холл, когда ее заметили. Второе свидание произошло в, так сказать, внеслужебной обстановке: уже засыпая, я вдруг с ужасом увидел, как по бахроме настенного коврика к подушке спускается серо-зеленая нечисть. В обоих случаях охотой на випори занимались все члены нашей колонии, в основном давая ценные теоретические указания, а честь практической поимки «минуток» и их казни принадлежала всегда почему-то Гаврюше и Гизе.

Выше Донголло — невысокий обелиск с высеченными на нем итальянскими словами «Бог. Семья. Родина». Монументик остался от муссолиновских времен, в нем все ясно, кроме слова «родина», — что под этим подразумевали фашисты. Италию или Эритрею? Но не стоило бы писать об этом камне, если бы не одна любопытная деталь: кто-то когда-то пытался перечеркнуть лицемерное словесное трио и, не добившись, видимо, полного успеха, торопливо и неумело выбил чуть ниже его знак «серп и молот».

…Уже высоко в горах, недалеко от Асмары, дорога разделяется на две: та, что идет на северо-запад — «наша», асмарская, а та, что уходит в глубокое и широкое ущелье, на юго-запад, ведет к Декамере, к шоссе Аддис-Абеба — Дессие — Асмара. У развилки, в густой и всегда свежей зелени, расположился чистенький городок Нефасит. Южные, окраинные домики его лепятся к крутому склону высоченной горы Бизен. Вершина горы почти всегда зябко кутается в пышное покрывало из облаков. На самой ее макушке, на высоте в два с половиной километра, находится один из старейших и знаменитейших эфиопских монастырей — Дебра-Бизен.

Он был основан в XIV веке; из монахов Дебра-Бизена часто назначались эфиопские заместители коптских патриархов Александрии. Гора Бизен, несомненно, самое мрачное место на дороге Массауа — Асмара, если не считать, конечно, змеиного питомника. Нам рассказывали самых суровых и фанатичных в Эфиопии дебра-бизеновских монашеских канонах. Так, в частности, появление женщины даже у стен монастыря карается смертью. Я, правда, уверен, что такой жестокий приговор ни разу не был приведен в исполнение: какой женщине взбредет в голову тащиться несколько часов по крутой каменистой тропе к холодной и неприветливой вершине Бизена?

Склоны гор между Нефаситом и Асмарой покрыты сплошным ковром кактуса-опунции. Плоды кактусов съедобны и очень вкусны. Мальчишки собирают их с помощью длинных палок с укрепленными на концах пустыми консервными банками. Искусство немалое: во-первых, надо суметь продраться через колючий заслон, во-вторых, надо так ловко подсекать плоды палкой, чтобы они сваливались точно в банку. В период созревания кактусов на дороге то и дело встречаются женщины и дети с высокими корзинами на головах, наполненными дарами гор.

У самой Асмары попадаем в густое белое облако. Машины непрерывно сигналят. Проходит полчаса, прямо скажем, неприятного путешествия, и вот веселое, теплое асмарское солнышко растворяет липкий туман. Чуть ниже нас, в крутом склоне горы, чернеет очередной вход-дыра в железнодорожный туннель; чуть выше развертывается безбрежный голубой шатер эритрейского неба. Гор уже не видно, словно мы и не поднимались до высоты двух с лишним километров, кругом слегка всхолмленное плато Эритрейского нагорья. Асмара — на самой кромке его. После полудня въезжаем в асмарские «Сокольники» — красивейшую пригородную рощу эвкалиптов, горных сосен, вяза и мимозы.

Через полчаса я распрощаюсь со своими спутниками: им предстоит еще пятеро суток ехать через Аксум и Гондар к истокам Голубого Нила, я же долечу от Асмары до Бахар-Дара за полтора часа.

КАМЕННОЕ ЧУДО ЭФИОПИИ

От небольшого городка Уальдия, что примерно на полпути между Аддис-Абебой и Асмарой, на запад уходит в серо-бурую горную долину малоприметная дорога, то дорога в Лалибелу.

В конце XII века центр экономической, политической культурной жизни страны, а заодно и «христианская Мекка» Эфиопии переместились из Аксума к югу, в запутанный лабиринт суровых гор и тесных ущелий. В самой сердцевине этого лабиринта дотоле ничем не примечательное селение Роха избрано было негусом Лалибелой столицей; с тех пор оно известно по имени этого царя.

История, возможно, незаметно поглотила бы имя Лалибелы, исступленного фанатика христианства, полуцаря-полумонаха, если бы с годами его правления (1181–1221) не было связано сооружение уникальнейших памятников не только эфиопского, но и мирового средневекового зодчества: высеченных из единой скалы церквей, гротов и соединяющих их длинных, в несколько сот метров, подземных ходов.

Автор «Жития царя Лалибелы» восклицал: «Каким языком можем мы изложить построение сих церквей?.. Видящий их не насытится, созерцая, и удивлению сердца не может быть конца… Если есть исчисливший звезды небесные, пусть он исчислит чудеса, сотворенные рукою Лалибелы». Эфиопская церковь, естественно, приписывает авторство самому Лалибеле, получившему за свои деяния во славу господа бога имя Габре Маскаль («Слуга креста») и причисленному даже к лику святых. Понимая, однако, что грядущим поколениям трудно будет поверить в индивидуальное творчество Лалибелы, церковники приписали ему в помощники целые бригады… ангелов.

Но через каменную прохладу стен и колонн почти осязаемо проступает тепло — тепло не пухлых ангельских ручонок, а смуглых, крепких, ловких рук сотен безвестных мастеров земли эфиопской; в гробовой тишине храмов слышатся их нелегкое дыхание, дробный перестук кирки о скальную твердь; через мертвенный лик «свято-Го>> Лалибелы явственно проступают другие лица, усыпанные капельками пота и каменной крошкой. Далекое становится рядом. Но для этого надо побывать в Лалибеле.

А это дело непростое. От Уальдии до Лалибелы около сотни километров, но очень-очень редкие еще машины с иностранными туристами одолевают их за двое суток, а пешие паломники — за добрую неделю.

Лалибела приютилась на южных склонах одной из высочайших гор страны, Абуна Йосеф, которая почти до полудня прячет эту деревушку и храмы в своей густой темно-лиловой тени. Вблизи Лалибелы начинает свой стремительный бег к суданским равнинам одна из крупнейших рек страны — Такказе.

В Лалибеле очень тихо. Еле слышные всплески воды в овраге, пробитом «священным» ручьем Иорданом, шелест ветра в листве смоковниц да мягкое пришлепывание босых монашеских ног в мрачноватых гулких коридорах церковного городка — других звуков у стен знаменитых храмов не услышишь. Поэтому, видимо, щелчок фотоаппарата звучит здесь как-то совсем необычно, а нашего «Зоркого» — еще и впервые.

…После бурных славословий в адрес «Слуги креста» летописец переходит к делу: «Послушайте, возлюбленные, я поведаю вам, как произошло исхождение сих церквей из недр земли и как создание их было без дерева и глины, без веревок, без крыши и балок…» Как же произошло действительно это удивительное «исхождение»? Ведь именно этот вопрос прежде всего постоянно преследует гостя Лалибелы, когда он попадает в царство храмов и молелен, то поеживаясь от мрака и тесноты уличек-ущелий и темных галерей, то щурясь от ярких лучей эфиопского солнца, щедрого на тепло даже здесь, на высоте двух с половиной километров над уровнем моря.

Миру известно немало скальных сооружений. Но все они,' и даже знаменитый Абу-Симбель, по единодушному мнению специалистов, не могут сравниться с Лалибелой уже по одной только причине: они высечены в скале, а церкви Лалибелы — из скалы.

Снизу, с дороги, их просто не видно. Чтобы разглядеть весь городок, нужно не полениться вскарабкаться по склону горы. Церкви сооружались «сверху вниз», они как бы опущены в толщу скалы. Сначала в необычайно плотном песчанике вырубались громадные отвесные траншеи до 12 и более метров глубиной, которые опоясывали гигантские монолитные прямоугольные глыбы — «заготовки» для будущих храмов. Затем в глыбах выдал ли вались «внутренности» — рождались колонны, капители, скульптуры, барельефы; позже изнутри прорубались окна — и все из единого тела скалы, без грамма цементирующего раствора! Шлифовка, росписи, церковная утварь венчали дело.

Сразу замечаешь: действительно, все 11 храмов «не с одной раскраской и не с одним устроением». Две компактные группы по пять церквей расположены на разных уровнях и соединены подземными, точнее «подскальными» ходами. Если туристу повезет, поразительную длину этих ходов можно оценить с помощью гида-монаха, который, согнувшись, ловко ныряет в черную дыру узкого туннеля в «верхнем городке» и появляется снова на свет божий уже в 250–300 метрах от него, в «нижнем городке», или наоборот.

Лишь церковь св. Георгия — отшельница. В плане это православный крест размером 12,5 на 12 метров. Высота, вернее глубина, церкви — около 12 метров. От скалы, из которой она родилась, церковь отделена траншеями шириной в десять метров.

Самое крупное сооружение Лалибелы — Бета Медане Алем («храм Спасителя»); длина его 33,5, ширина 23,5 и высота около 11 метров. Внутри оставлено 28 массивных колонн, венчаемых строгими капителями, других украшений нет, но именно эта почти аскетическая простота придает интерьерам «Спасителя» необычайную выразительность.

Из Медане Алем через небольшой проход в стене-скале можно попасть в обширный двор церкви Бета Мариам («девы Марии»). Впрочем, «двор» опять же слово не совсем точное. Это котлован объемом около 8000 кубометров, выбитый в крепчайшей скале. Здесь обычное место сбора священников, монахов, псаломщиков, учеников церковных школ и паломников. Здесь можно выкурить первую после начала осмотра сигарету. «Дева Мария» высекалась первой. Внутри обилие орнаментов, барельефов, скульптур. Необычны окна, вырезанные в форме различных крестов.

…Почти четверть века сотни эфиопских умельцев создавали каменное чудо Эфиопии. Простой киркой вырублены, вытесаны десятки тысяч кубометров тверди. И как вытесаны! В Лалибеле ошибка не допускалась: один лишний или слишком грубый удар по скале мог свести на нет многолетний труд сотен людей.

Деревня Лалибела, земля вокруг нее, ну и, конечно, храмы — вотчина церкви. Могучие можжевельники да неласковые взгляды монахов охраняют вековую тишину этих мест, поразительное необыкновение 11 церквей.

Но в последнее время средневековое оцепенение шеи столицы «Слуги креста» все чаще нарушается пришельцами с «большой земли». Лалибелой наконец-то за интересовались археологи и реставраторы; их работой руководит с большим интересом, даже азартом внучка императора принцесса Руфь Деста. Организованы авиарейсы в древний Аксум с посадкой самолетов вблизи Лалибелы. Предприимчивые и, надо сказать, дальновидные люди соорудили в 13 километрах от священного селения туристский пансион «Семь олив».

Все быстрее рассеивается туман таинственности, загадок и непререкаемых табу, усиленно нагнетаемый вокруг Лалибелы в течение семи с половиной веков эфиопскими церковниками, европейскими миссионерами и путешественниками и фанатиками-паломниками. Недалеко то время, когда спрятанное в глухих горах каменное чудо Эфиопии предстанет перед всем миром в десятках и сотнях кинофильмов, в фотографиях, статьях, монографиях, картинах, предстанет во всей своей необычной, суровой и трудной красоте.

«В ПОТЕ ЛИЦА СВОЕГО»

Самое длинное мое «одноразовое» путешествие — Асмара — Аксум — Гондар. 530 киломеров за 15 часов не так уж плохо, особенно если учесть, что плавные повороты дороги Массауа — Асмара — детские игрушки по сравнению с крутыми виражами в высоченных горах западного Семнена. Ехать в небольшом, но комфортабельном лимузине — одно удовольствие: отличный обзор и меньше пыли. Невольно сравниваю это путешествие с бесчисленными поездками на бахардарском «газике». После них наша одежда, пропитавшись потом и красной пылью, приобретает неприятный зеленовато-лиловый цвет. При дальних поездках натягиваем на физиономии марлевые повязки. На дорожном ветерке они твердеют и превращаются в красно-коричневые забрала. Таким образом, если сначала мы здорово смахиваем на врачей перед выездом в район, пораженный инфекционной болезнью, или на участников учений по ПВО, то возвращаемся с претензиями на некоторое сходство с рыцарями, основательно потрепанными после очередной потасовки.

Первый крупный населенный пункт до границы с провинцией Тигре — Адди-Угри, симпатичный каменно-глинобитный городок. В маленькой харчевне девушка-тиграи угощает нас галетами и тепловатым кока-кола. Адди-Угри запомнился мне своей церковью, воздвигнутой на придорожном холме, вернее, ее необычайной архитектурой, напоминающей нечто среднее между планетарием и элеватором.

…Сразу же за Асмарой вдоль дороги замелькали ровные квадратики только что вспаханных земель. На них ни соринки, ни камешка. Выращивают главным образом огородные культуры и фрукты для Асмары. А поближе к Тигре пейзаж довольно резко меняется: больше холмов, менее тщательно обработаны поля — это уже типичная сельская Эфиопия.

Здесь в разгаре пахота — июнь. «В июне не посеешь, в октябре не пожнешь», — говорят эфиопские крестьяне. Бредут воловьи пары, за плугом — селяне. У обочины дороги — ребятишки с узелками; принесли папам полевые крестьянские обеды.

Пара быков, да деревянный плуг, да крестьянин за плугом— типичная схема в период вспашки. Сколько раз мы видели в Эфиопии литографию с такой схемой и библейской подписью: «В поте лица своего ты добудешь хлеб свой». Сколько раз эта литография оживала перед нами на эфиопских нолях! Участки земли, редко превышающие гектар и оконтуренные обычно в форме квадрата или трапеции, вспахиваются крест-накрест два-три раза, иногда больше. Нам часто приходится наблюдать нелегкий труд бахардарских крестьян. Медленно, поминутно останавливаясь, тащатся худые, голодные быки (вспашка — самый конец сухого периода, когда выгоревшие пастбища раскалены стойким зноем). Тащатся под резкие звуки щелкающего бича, протяжных присвистов и полупсалмов-полузаклинаний землепашца.

Плуг деревянный; часто это коряга нужной формы. Вместо лемеха — железный наконечник, иногда ножевого типа («марэша»). Такой плуг не переворачивает почву, а просто царапает ее. Боронование в Эфиопии неизвестно. На поле видны вывороченные при вспашке камни. Оно пестрит сорняками; трудно посевам пробит солнцу.

Сеют в начале и в разгар кырэмта, в июне — августе, сеют вразброс, как на старой Руси, только вместо лукошка — мешочек с семенами. Жатва в октябре — декабре. Все хлеба, от края и до края эфиопской земли, скашиваются мачидом — серпом, на корточках, от пучка к пучку. Молотьба зерновых — в январе — феврале. Разумеется, есть и сезонные отступления, например у южных гадла (я называю сроки, характерные для «нашей» долины Амидамит-Чоке и типичные для центральных и северных районов Нагорья).

На приусадебных участках близ хижин, где крестьяне выращивают тыквы, перец, бобовые, иногда картофель, применяются другие орудия вспашки: тяжелые колья с железными наконечниками — дома и макареф — род мотыги с короткой ручкой. Макареф используется также для прополки и окучивания.

Основные системы земледелия — переложная и подсечно-огневая. Мы видели у дороги к «Бегемотову болоту», что значит на практике это академическое определение «подсечно-огневое земледелие». Сначала мужчины, юноши и подростки вырубают в приречных зарослях нечто вроде просек, затем на участке, очерченном этими просеками, сдирают кору с больших деревьев, валят их и обрубают ветви. Искалеченные деревья оставляют на некоторое время под жарким майским солнцем. После этого стволы и крупный хворост уносят к деревне, а остальное за неделю-две до первых дождей сжигается. Иногда такие пожары полыхают и тлеют несколько дней- С началом дождей удобренную золой целину вспахивают и засевают. На таких участках к обычным врагам крестьянина, сорнякам и камням, добавляются еще и пни, на выкорчевку которых у селян не остается уже ни сил, и времени.

В последние годы правый берег Голубого Нила в Амидамит-Чоке оголился до неузнаваемости, даже всей живности стало меньше: звери боятся переходить полосу обугленной, пахнущей гарью саванны. Уже не хватает целины. Крестьяне Амидамит-Чоке принялись за окрестные горы. Мы видели огненные петляющие гирлянды на лесистых склонах гор Абуна-Негус и Маквар. Все это делали и 3000 лет тому назад, так делают и теперь. Результаты? 3000 лет тому назад почти 85 % территории Эфиопии было покрыто лесами, сейчас… 4 %!

Через некоторое время (в окрестностях Бахар-Дара, у Загие, Дебекама, например, через 8—10 лет) отвоеванные с великим трудом у природы, но уже истощенные до редела участки забрасывают и осваивают новые. Заброшенные земли первые год-два используются для выпаса скота, потом зарастают высоким травостоем и кустарником. Через несколько лет крестьяне снова возвращаются к вновь рожденной целине, почти не отличающейся от окружающей саванны и редколесья.

Примитивная вспашка и обработка полей почти без применения удобрений ведут к низким и неустойчивым урожаям. Другие причины — паводки в дожди и недостаток воды во время «бага», сухого периода; нападения — на посевы обезьян, диких кабанов, дикобразов и, конечно, птиц. Для защиты от паводков по контуру полей иногда сооружают невысокие валы и канавы, особенно на склонах; от зверья и птиц посевы оберегают нанятые зэбаньи или деревенские мальчишки, дежурящие на помостах высотой в два-три метра или на ветвях чудом уцелевших деревьев. Несколько сдерживают атаки непрошенных гостей ограды из колючего кустарника, иногда и камней. В остальном приходится полагаться на волю господа бога.

Главная зерновая культура — тэфф. Это исключительно эфиопский злак, в своем культурном виде неизвестный ни в одной другой стране. Тэфф растет на средних высотах и почти во всех районах Центральной и Северной Эфиопии. Затем следуют сорго, ячмень, кукуруза (эта последняя — в основном к югу от Аддис-Абебы), пшеница. Эфиопия, как установил в своих блестящих исследованиях академик Николай Иванович Вавилов, — родина многих злаковых, в том числе пшеницы. Из других культур напомню о нуге, об абиссинском банане; в большом количестве выращивают бобовые — горох, фасоль, чечевицу. Довольно много посевов льна, употребляемого исключительно для получения масла. В среднем в году собирают, по очень и очень приблизительной оценке, около 700 миллионов тонн тэффа и сорго, 750 тысяч тонн ячменя, 700 тысяч тонн кукурузы, 265 тысяч тонн пшеницы, 530 тысяч тонн бобовых.

Эти тонны обязаны своим появлением на свет не только упорнейшему труду эфиопского крестьянина, но и невероятной, феноменальной щедрости эфиопской земли. Два-три урожая в год — обычная вещь во многих эфиопских краях. Но столько же или почти столько собирали и при Менелике II, и при Фасиладасе, и при Лалибеле. А ведь эти благодатные почвы и эти крепкие крестьянские руки могли бы дать хлеба, овощей и фруктов в несколько раз больше, чем собирается из года в год, извека в век…

В последнее время в стране принимаются кое-какие меры по подъему и улучшению земледелия. Следует освоить новые земли, расширить посевы. Вполне пригодных, но не обрабатываемых земель примерно восемь с половиной миллионов гектаров. Кое-что делается в области агротехники, агрокультуры, но это относится почти исключительно к культуре кофе.

Первые упоминания об эфиопском кофе относятся к XIV веку. Существует довольно известная версия о том, что само слово «кофе» произошло от названия средневекового феодального царства, а ныне эфиопской провинции — Каффа. Именно из Эфиопии пошел гулять по белу свету ароматный напиток. Кофейные деревья, в основном дикорастущие, занимают площадь почти в 450 тысяч гектаров, главным образом во влажнотропических лесах на юго-западе страны, в провинциях Каффа, Воллега, Илубабор, на высотах 1400–2100 метров. Лучшие, культурные, сорта кофе выращивают в окрестностях Харара. В год собирают до 130–150 тысяч тонн кофе — буна, как его называют в Эфиопии. Вывоз уже достиг 70 тысяч тонн, что составляет более половины всего экспорта по стоимости, — вот где собака зарыта! Кофе — рог если не изобилия, то во всяком случае солидных доходов для государственной казны, многочисленных перекупщиков и прочих посредников, в основном греков, итальянцев и арабов.

А вот фруктами Эфиопия похвастаться не может, хотя по своим природным условиям она могла бы стать страной-садом. В былые времена садоводство, виноградарство было развито гораздо сильнее; даже одна из климатических зон страны называется «война-дега», то есть «виноградная». Полевые культуры, пастбища «съели» многие виноградники и сады. Трудно поверить, но каждые двое из трех жителей эфиопской деревни за всю жизнь почти ни разу не лакомятся фруктами, а многие просто не знают об их существовании. Некоторые приятели пишут мне — «Ах, ты круглый год лопаешь ананасы и закусываешь их бананами, или наоборот!» Между тем фруктами мы здесь лакомимся куда реже, чем в Москве. Да, иногда мы пробуем апельсины из… Италии и Израиля, виноград из… Алжира, яблоки из… Ливана. А фруктовые консервы и соки сюда привозят даже из… Австралии!

Вернемся в эфиопскую деревню. Я свидетель первых, неуверенных попыток организации кооперации, сбытовой, разумеется. Время от времени в районных центрах, а иногда и в городах проводятся так называемые дни фермеров. Я застал такой день в большом селе Энда-Селассие, на дороге между Аксумом и ущельем Такказе. «День фермера» — полуярмарка-полусход, где люди обмениваются деревенскими новостями, а заодно заключают различные сделки, а власти демонстрируют лучшие образцы семян и растений, говорят о пользе вакцинации скота, разбирают жалобы, тяжбы, а главное, агитируют селян к пожертвованиям на строительство дорог, мостов, школ и т. д.

…Вскоре после окончания итало-эфиопской войны были отменены некоторые, зачастую дикие и нелепые, феодальные поборы, в 30-х годах официально отменено рабство. Упрощена необычайно измельченная и запутанная система землевладения, особенно «сетка» дарственных земель. Все большие и большие участки государственных земель («земель короны») вовлекаются в хозяйственный оборот. В деревне робко, неуверенно пробивают себе путь новые формы товарно-денежных отношений. Дело тут не в «нерушимых традициях» и уж, конечно, не в библейской покорности эфиопских крестьян своей нелегкой судьбе, как об этом пишут и говорят многие западные исследователи и журналисты. Дело во все еще громадной власти крупных и средних князей — феодалов-чиновников, всех этих расов, битводдадов, деджазматчей, фитаурари, баламбарасов и прочих титулованных особ; в могуществе «государства в государстве» — церковно-монастырской империи. А именно им принадлежат лучшие и большие земли. И не только земли. Они имеют свою долю, свои интересы во многих торговых и промышленных предприятиях. Именно они вот уже несколько лет ожесточенно сопротивляются принятию более чем умеренной земельной реформы, уточняющей главным разом величину арендной платы и в какой-то степени развязывающей инициативу крестьян-арендаторов. Именно они, крупные феодалы и церковники, держат свои цепкие, костлявые кисти на горле страны и не желают размыкать.

Каждые 9 из 10 жителей Эфиопии живут в деревне, связаны с сельским хозяйством. Круг их хозяйственный и духовных интересов замыкается в рамках семьи, реже деревни. В общем Эфиопия сельская осталась почти такой же, как много веков тому назад.

75 МИЛЛИОНОВ РОГАТЫХ И УШАСТЫХ ГОЛОВ, НЕ СЧИТАЯ КУРИНЫХ

Чем ближе к Гондару, тем больше пастбищ и лугов. Летишь ли над эфиопской землей на самолете, едешь ли по ее дорогам на машине, обязательно увидишь на зеленом фоне бело-буро-малиновые пятна. Стада. Впрочем, нам, бахардарцам, для этого не нужно ни летать, ни ехать — дважды в день, а то и чаще мычащие, блеющие, всхрапывающие массы дефилируют перед окнами наших коттеджей, заглушая споры инженеров над чертежами и перестук пишущих машинок.

Половина территории страны — пастбища и луга. На любой дороге и вдали от них встречают нас облаченные в овечьи шкуры библейские фигуры пастухов и прыгающие вокруг них грязные, худющие сторожевые псы. Пастушеские обязанности выполняют дети, подростки, реже юноши и мужчины. Вообще на всех плато Эфиопского нагорья уход за домашним скотом, за этим святая святых эфиопского крестьянина, — дело исключительно мужское. Впрочем, в этих занятиях мужчины не переутомляются, почти все время рогатая скотина предоставлена сама себе, бродит по лугам и саванне, лениво прислушиваясь к подозрительным шорохам в кустах да тянучим пересвистам пастухов, часто единственных живых существ, которых она «знает в глаза». Недаром эфиопская пословица говорит: «Корова знает своего пастуха, а не хозяина». Да, пастух обслуживает стадо нескольких хозяев, но обычно «комплектуются» общедеревенские стада иногда в сколько сот голов под присмотром команды пастухов.

Коровы, овцы, козы, а на востоке верблюды довольствуются подножным кормом. Заготовки сена и других кормов почти совершенно не практикуются. На ночь скот сгоняют к деревням, где он ночует под открытым небом, сбившись в тесных, огороженных колючим кустарником загонах. Лишь слабый молодняк, «сосунков», в прохладные ночи угоняют в хижины. Для лошадей, мулов и ослов иногда сооружаются хлева, внешне мало чем отличающиеся от крестьянского жилья. Хищники редко нападают на домашних животных — дело хлопотное, рискованное, а главное, и ненужное, так как в саванне и джунглях еще хватает всяческой дичи.

Корова — главная «фигура» в «обществе» мясо-молочных домашних животных. 25 миллионов голов, по голове на каждого эфиопа — такова численность «крупнорогатой армии». Это более одной пятой всего коровьего поголовья Африки. Эфиопские коровы, горбатые, с широко расставленными, чуть загнутыми рогами, с большим болтающимся подгрудником, настолько нестандартны с точки зрения специалистов-европейцев, что при проектировании скотобоен и мясоконсервных предприятий приходится разрабатывать особые технологические процессы. Нигде и никогда я не видел таких тощих, костлявых коров; в сухое время года, когда пастбища и Подлесок выгорают, это вообще ходячие скелеты. Иногда кажется, что они просвечивают. Невероятно низка удойность коров — 600 литров в год считается рекордным удоем, а это в три-шесть раз меньше, чем в европейских странах.

25 миллионов овец и почти 18 миллионов коз пасется под эфиопским небом. Лично меня восхищают козлы — сердитые, с огромными рогами, ростом с хорошего бычка. Не дай бог встретиться с таким козлом на узкой тропе: Дорогу он не уступит. Прочий мелкий рогатый скот действительно ужасно мелкий. Овцы и козы — основной источник мясного питания населения; овец на шерсть практически не разводят. Свиньями (их всего около десятка тысяч) занимаются итальянцы в Эритрее да некоторые мелкие племена на границе с Суданом; у эфиопов отвращение к свинине выработалось еще с древнейших времен.

В деревнях коровьим и козьим молоком поят главным образом малышей. Статистика некоторых выборочных обследований показала, что более половины сельских жителей Нагорья употребляет молоко раз в одну-две недели Крупный рогатый скот режут исключительно по большим праздникам или когда видят, что животное настолько состарилось, что может уже не вернуться с пастбища. Еще один парадокс: в стране с таким огромным стадом только каждый пятый крестьянин употребляет в пищу мясо чаще одного раза в педелю.

Грубо обработанные шкуры — важная часть эфиопского экспорта. В последнее время вывозится также живой и убойный скот. Предпринимаются попытки развить товарное животноводство, особенно на юге, в землях искусных скотоводов галла. Создаются скотоприемные и молокоприемные пункты, улучшается ветеринарная служба, племенное дело. Построено несколько скотобоен. На полках магазинов все чаще появляются разные тушонки местного производства. Но все это делается очень и очень медленно: не хватает финансов, опыта, транспортных средств, в результате долгих утомительных перегонов скота к скотным рынкам много животных погибает, а доведенная до перекупщиков скотина теряет всякий товарный вид. Не хватает специалистов: в 1964 году было 20 врачей-ветеринаров на 75 миллионов «пациентов»!

Мулы, ослы, лошади и верблюды еще и сейчас единственный вид транспорта в сельской Эфиопии. «Муло-лошадиный парк» насчитывает 2400 тысяч голов, примерно поровну тех и других. В этой стране «проживает» более двух третей всех африканских мулов и более трети лошадок. Эфиопский мул мелковат, но зато весьма вынослив. Он нагружается, как правило, полегче, чем во многих других странах, зато стежки-дорожки у эфиопского мула-работяги куда труднее: в некоторых местах они настолько круты и узки, что крестьянам приходится менять или вовсе снимать тюки. Я много раз видел, как селяне нагружают животное: делается это долго, тщательно и очень искусно. Длинноногие, наиболее породистые мулы используются для верховой езды.

…Когда едешь в Гондар по асмарской дороге, то вскоре после деревушки Адди-Аркаи, что в Северном Бегем-дере, и особенно на заливных лугах, в 20–40 километрах от Гондара, часто попадаются небольшие, в 5—15 голов, табуны стреноженных лошадей. Бегемдер — центр эфиопского коневодства. До недавнего времени бегемдерцы поставляли коней в конюшни гвардии его величества (сейчас конные гвардейцы гарцуют на привозных арабских скакунах). Одомашненная лошадь существует в Эфиопии незапамятных времен, но еще совсем недавно она использовалась почти исключительно как боевое армейское животное. Существовал даже культ военной лошади. Как и в европейских княжествах, феодалы являлись под знамена сюзеренов со своей верховой лошадью; дружинники поскромнее да победнее прибывали верхом на мулах. Как вьючное животное лошадь используется довольно редко, в основном на юге, у галла; как тягловый скот — нигде и никогда. Верховая лошадь или мул — символ особого сословного и просто мужского престижа, поэтому за ними ухаживают весьма тщательно: подкармливают зерном, солью, иногда заготовляют даже сено.

Хватает в Эфиопии и ослов: 3,7 миллиона голов — треть африканского ослиного поголовья. Кстати, именно на эфиопской земле, как утверждают некоторые исследователи, осел стал домашним животным. Амхара и тиграи (по крайней мере мужчины) никогда не используют ослов как верховое животное; только эфиопы-мусульмане не видят ничего зазорного ехать верхом на добродушном длинноухом создании. Осел — самое дешевое и неприхотливое караванное животное. Он чувствует себя прекрасно даже в нижних климатических зонах страны, где болезни одолевают других животных. Осел покорно переносит и брань, и побои, не нервничает, когда его забывают накормить, и не обижается, если его выгоняют в одном стаде с овцами и козами.

В пустынных и полупустынных районах страны несут свою нелегкую службу неторопливые верблюды. Жители этих краев — сомали, данакилъ и другие — взваливают на «кораблей пустыни» тюки по 250–300 килограммов. Сейчас в стране около 800 тысяч верблюдов — девятая часть верблюжьего поголовья Африки. Для своих владельцев они не только средство транспорта, но и важный источник питания. А вот амхара и другие жители Нагорья содрогаются даже при мысли о возможности есть верблюжье мясо или пить верблюжье молоко.

Величина стада — показатель определенного престижа, а также, разумеется, достатка и власти. Эфиопский крестьянин мало беспокоится о весе и удойности своей скотины, лишь бы больше голов было на его счету. Всякие зоотехнические новшества встречаются с недоверием; этим объясняется, в частности, невероятно ничтожная доля вакцинированного скота, а следовательно, и большой его падеж. Мало способствуют усилиям правительства в решении проблемы животноводства алчные скотоперекупщики, лихо объегоривающие неграмотных, забитых крестьян.

Разумеется, домашний скот для эфиопа не только фетиш — ведь на волах перепахивается почти вся посевная земля Нагорья, а лошади, мулы и ослы перевозят к рынкам почти все крестьянские грузы; ну и коровы, козы, овцы хотя и не густо (и не густое), но дают молоко. Если от живой скотины хозяин получает не очень щедрые дары, то от мертвой он старается забрать все: не только мясо и шкуру, но и сухожилия — для шитья шкур, и даже ребра — на гончарные скрепки. Лошади и мулы дарят хозяину, кроме того, на память о своем бренном существовании даже хвосты — из них делают метелочки для украшения корзин, для борьбы с мухами, а также для удаления остриженных волос с физиономий клиентов в провинциальных цирюльнях.

«Доро» — курица — единственная домашняя птица в Эфиопии, кудахчет почти у каждой деревенской хижины. Жители этой страны не употребляют мясо водоплавающей птицы. С курами и яйцами тоже, как ни странно, не все так просто: в некоторых районах яйца совершенно не употребляют в пищу, в некоторых — только сваренные вкрутую, и то в основном в перченом соусе, «воте». Бывают и совсем малопонятные вещи. Так, в некоторых районах вблизи Джиммы закусывать курятиной имеют право только мужчины. Скотоводы на востоке и юго-востоке страны не едят ни кур, и само собой разумеется, ни яиц; это объясняется их кочевой жизнью, при которой птицеводством не займешься. Куры мелкие, петухи неказистые — и кукарекать-то по-настоящему не умеют. Птица находится на попечении женщин. Доро такие же беспризорные и голодные, как и скотина. Поэтому, наверное, они не желают дарить хозяйкам более 50 «ынкуллял» (яиц) в год. И какие ынкуллял! Захочешь глазунью «об двух яйцах» — разбивай пяток.

Во всех книгах и статьях о хозяйстве Эфиопии подчеркивается огромное поголовье скота: сегодня, например, 75 миллионов животных да еще куриная армия в 50 миллионов. Вероятно, эти цифры даже несколько занижены. По количеству скота Эфиопия занимает одно из первых мест в мире: по три скотоголовы на человеческую душу. Но животноводство в этой стране, как и земледелие, невероятно отсталое, малопродуктивное, словом, такое, каким оно было и во времена аксумских царей. Символ этого очевидно, самый костлявый, самый маломолочный, самый малошерстный и самый падучий скот в мире.

ЧЕРЕЗ «ЭФИОПСКИЕ ГИМАЛАИ»

Местный географический парадокс северного полушария: чем дальше мы продвигаемся на юг, тем становится прохладнее. Дорога поднимается все выше и выше. Вскоре на горизонте появляются причудливые пики, зубцы и «амба» самого мощного и дикого горного массива страны — Семиена.

Мареб — граница между Эритреей и Тигре. Ато Цегайе Беляйне с интересом выслушивает наше сообщение о том, что именно где-то здесь, в долине этой реки, родился «арап Петра Великого», эфиоп по происхождению, русский по судьбе своей, прадед великого поэта России…

В небольшой деревушке молодая женщина протягивает нам узелок — это обед для мужа, который работает на ремонте дороги где-то там, наверху. Где? Она не знает — он ушел на заработки почти месяц тому назад. Ато Цегайе Беляйне поглаживает баранку руля:

— Может быть, он сбежал от тебя? Нашел девушку в Бегемдере?

Она испуганно смотрит в его слегка выпуклые глаза:

— Нет, Сабиль Ади не сбежал. Он почти каждый день возвращает с гондарскими машинами пустую миску…

Скоро дорога влезает в невысокий лес. Лишь отдельные вершины сикомор возвышаются буграми над редколистным в эту пору лесом. Деревья в горных лесах сбрасывают листву в засуху: с декабря до конца мая чащи оголяются, «просвечивают». Исключение составляет часто встречающееся у дорог невысокое дерево со светло-серой корой, которое в отличие от своих поникших, голеньких собратьев украшается пышными красивыми цветами. Эфиопы называют его «антало», ботаники — «босвеллией». С началом дождей первым оживает и зеленеет подлесок: высокие, в рост человека, травы вроде бородач или дикого сорго; бесчисленное множество вьющихсяползучих растений — лианы, лесная соя, ломоносы; цепкие растения-паразиты; цветы — орхидеи, омежники, нарциссы, пурпурные лесные лилии. Очень много акаций мимоз. Некоторые из них, как, например, альбиция, или шелковая акация, растут и у нас на Кавказе и в Крыму На пологих прогалинах крепко стоят баобабы; раньше я думал, что этот «царь деревьев» растет только в открытой саванне. Впрочем, в предгорьях Семиена это не «царь» а так себе, мелкий «князек»: баобабы здесь и на плато Эритреи намного мельче своих суданских сородичей. Здесь же впервые увидел очень интересное дерево, отдаленно напоминающее нашу рябину, с крупными красными кистями; позже по ботаническому определителю узнал, что оно называется «поинцианой».

…Вдруг наш «фиат» начинает въезжать прямо в… голубое небо. Мы на кромке глубочайшей долины реки Такказе, одной из самых крупных рек Эфиопии. На территории близкого отсюда Судана она сливается с другими потоками, образуя Атбару — правый приток великого Нила.

Самой реки еще не видно, до нее несколько километров осторожного спуска по пологому, северному склону долины. Широкое емкое ущелье Такказе источает почти адский жар — словно из предбанника мы сразу попали в парную; с каждой минутой по мере приближения ко дну долины сгущается духота, плотнеет зной. На противоположном, крутом склоне красно-оранжевым серпантином убегает вверх дорога — по ней нам предстоит взобраться. За зеленовато-бурыми зарослями вздымается серо-сизая громада «эфиопского Эвереста», Рас-Дешана. Кажется, что ее 4620-метровая вершина совсем близко, но до подножия Раса еще много десятков километров.

Через час одолеваем долину Такказе. Снова становится прохладнее. Справа — пропасти и отдельные, выточенные солнцем, водой и ветром скалы, слева — необычайное нагромождение хребтов, гор, пиков, седловин, под разными углами и на разной высоте подбирающихся к Рас-Дешану. Мы вступаем в «эфиопские Гималаи» — страну Семиен. Необыкновенной красоты эти места даже сейчас, в самом начале сезона дождей. Видно, природа истратила здесь, у отрогов Семиена, свои, может быть самые яркие, краски. Если разглядывать Семиен по крупномасштабной карте то первое, что бросается в глаза, — это невероятная запутанность лабиринта ущелий, хребтов, «амба» и отдельных пиков. Кусочки такой «карты» великолепно видны из иллюминатора рейсового самолета Гондар — Асмара. Однако при более тщательном рассмотрении можно увидеть определенный общий рисунок «эфиопских Гималаев», напоминающий морскую звезду с лучами, сходящимися к Рас-Дешану.

«Рас» значит «голова», «верх», «вершина». Это самый важный титул, даруемый эфиопской знати, соответствующий западноевропейскому герцогу или восточноевропейскому князю. Этим же словом называют горные вершины и гористые морские мысы.

Немногие отваживались подняться к вершине Раса. Недавно в асмарской булочной я увидел странного покупателя в слегка облегченном костюме горнолыжника. Он укладывал в большой мешок бесчисленное количество пакетов с сухарями. Дождавшись своей очереди, я не утерпел и спросил у хозяйки булочной-пекарни, рыхлой, полной, как батон, итальянки, о необычном посетителе. Ответ был неожиданным и интригующим:

— Тедески. Альпинисте о качатори. Партоно пердья-воло, пер Рас-Дешан. Э-э, типи![30]

Покупатель сухарей, вероятно, не добрался со своими приятелями до Раса, иначе в эфиопских газетах непременно было бы сообщение о восхождении.

…Ато Цегайе останавливает машину. Короткая разминка для ног. Село Адди-Аркаи. Вспоминаю недавно просмотренную в лицейской библиотеке в Асмаре книжонку об экспедиции к Рас-Дешану итальянского консула Ромеджалли в ноябре 1936 года. Консул отправился к «эфиопскому Эвересту» как раз из Адди-Аркаи. От деревни до виднеющейся на горизонте могучей вершины 75 километров по прямой. На этот путь у консула ушло почти две недели. Ромеджалли сопровождали носильщики, караван мулов и… два взвода солдат. Взводы были необходимы, так как в горах частенько постреливали партизаны.

В общем для фашистов Семиен так и остался «Терра инкогнита». Рас-Дешан (Рас-Дежен, как произносят это название жители Адди-Аркаи) так и не склонил своей гордой головы. Молодчикам Муссолини ничего не оставалось делать, как переименовывать «снизу», из асмарских кабинетов, высочайшие вершины Семиена: так, Рас-Дешан «стал» «горой Бадольо», Уанди — «горой Грациани» Кроме итальянских маршалов-захватчиков вспомнили и итальянские провинции — так возникли на бумаге горы названные в честь Наворы, Турина, Савойи. Интересно, что ни одна вершина не удостоилась «чести» носить имя самого дуче. Вызвано это было, по-видимому, тем курьезным обстоятельством, что «научная» экспедиция Ромеджалли внесла жуткую путаницу в определение высот отдельных пиков. Никто толком не знал, какая же гора самая высокая, а прилепить фамилию Муссолини к вершине, которая вдруг окажется ниже «Грациани» или «Турина», асмарские «открыватели» побаивались. Впрочем, дуче не обижался: на его долю достались другие природные объекты и почти во всех городах — главные улицы.

Вообще-то экспедиций к альпийским высотам Семиена было достаточно; участники их занимались в основном сбором и изучением флоры и фауны. На высоте 3000 метров исчезают последние деревья и кустарники, уступая место ковру альпийских цветов и трав: камнеломкам, примулам, гвоздике, лютикам, горной резухе, «каага» — вечнозеленым «абиссинским розам». Еще выше встречаются вразброс лобелии, но не такие, что можно увидеть у нас, на заболоченных лугах, а громадные, со стеблем высотой в три-четыре метра. Через семь лет жизни на вершине такого стебля распускается огромный кинжалообразный цветок; вскоре после этого удивительное растение погибает. У эфиопов-горцев с этим одиноким загадочным растением связаны различные суеверные представления. В горах растут древовидный, или гигантский, вереск и гигантский чертополох. Названия эти говорят сами за себя: эти растения во много раз больше своих европейских родичей. Некоторые из верхнесемиенских растений можно встретить и в… тундре! Не удивляйтесь, на вершинах Семиена иногда выпадает снег и дуют леденящие, почти арктические ветры.

Проезжаем мимо хижин деревушки Масал-Денджа. истину останавливает полицейский, почтительно осведомляется у Ато Цегайе, спокойно ли мы одолели Такказе и отроги Семиена. Полицейский помогает нам разыскать таинственного Сабиля Ади. Передаем ему узелок с обедом, врученный нам за 150 километров от этого места! Обед стал ужином.

Впереди — Гондар. Позади окрашенный розовым золотом заката Рас-Дешан торжественно благословляет нас в дальнейший путь.

ЗООПАРК БЕЗ КЛЕТОК В МИЛЛИОН С ЛИШНИМ КВАДРАТНЫХ КИЛОМЕТРОВ

Такказе называется еще Слоновой рекой. Действительно, ее долина у границы с Суданом — одно из немногих, а сейчас, может быть, и единственное место в Эфиопии, где сохранились «зохоны» — слоны. Немногие охотники и исследователи отваживаются проникнуть в царство диких джунглей и густых зарослей бамбука, что не так уж далеко от моста через Такказе. Африканские слоны крупнее индийских: некоторые самцы «размахнулись» на восемь метров от кончика хобота и до кончика хвоста и на три — три с половиной метра в высоту. На средневековых рынках необычайно высоко ценились могучие, длиной до двух метров бивни африканских слонов.

Восточная Африка, и Эфиопия в особенности, — настоящий заповедник всякой живности. Недаром ученые выделяют даже так называемую эфиопскую зоогеографическую область, куда входит почти весь африканский материк к югу от Сахары. Несли Эфиопия — «африканский зоопарк», то северо-западная часть ее, включая Семиен, его интереснейшая «вольера».

Оговорюсь сразу: слона-то я и не приметил, но каких только зверей не повидали мы в этой стране! Горную ньялу за ее красоту и изящество называют антилопой царицы Савской. Сейчас это животное стало редкостью даже в горах Семиена. Каменный козел — «валиа» и сернобык, или «орикс», дикая собака («кай кэбэро», что означает красный шакал») водятся нынче только в Семиене. Когда-то орикс разгуливал и на равнинах Судана и Нубии — на памятниках Древнего Египта и Нубии част встречается изображение этого животного с прямыми длинными рогами. В предгорных и горных лесах много обезьян, в том числе гамадрилов, или нэч зынджеро как их называют эфиопы (что значит «белая обезьяна») также кабанов, дикобразов, газелей, зайцев, леопардов земляных волков, диких буланых кошек, гиен, шакалов. На юге и востоке страны пасутся почти все виды африканских антилоп, газелей; есть буйволы, жирафы, зебры страусы. Эфиопские газеты сообщали, что вблизи Харара и Диредава появились львы, перекочевавшие поближе к цивилизации из саванн Южной Эфиопии.

Самое неприятное — насекомые. Я уже упоминал о термитах, гунданах. Они коренные жители Эфиопии. С территории Судана иногда «прибывают» совершенно непрошеные гости — саранча. В 1962 году авангард летучих армад появился даже у Горгоры. Местные крестьяне были мало взволнованы этим нашествием (был конец мая— пахота), а некоторые жители (например, шофер автобуса, у которого я хотел узнать амхарское название саранчи) даже никогда не слыхали о страшном насекомом. Чуть раньше, в середине мая, разрозненные эскадрильи саранчи атаковали отдельные районы… Аддис-Абебы.

…Наперегонки с нами скачет с ветки на ветку серая, ничем не примечательная птичка. Ато Цегайе Беляйне (странно, как основательно знает природу этот горожанин и делец) рассказывает о ней любопытную вещь. Это — вопрошаем у владельца «фиата»: птичка-медоед. Порхая с дерева на дерево, она иногда служит людям проводником к ульям диких пчел. Дорогу часто перебегают непуганые, неуклюжие, темно-серые, с серебристым отливом цесарки, а также нахальные, проворные мартышки. Некоторое время гоним вверх, по склону долины, серо-бурого волчонка: язык набок, пятки сверкают у самого бампера — пока звереныш не догадался резко свернуть с дороги и нырнуть в кусты. То и дело вопрошаем у владельца «фиата»:

— А это что? Что это такое?

Конечно, Ато Цегайе не Брэм. Он, например, не знает, как называются вот эти яркие голубые птички. Спрошу «дома», у Гаврюши или Гизи. Такие же птички часто навещают бахардарских… коз и баранов. Прекрасны пример биологического содружества: птички ищут на бараньих и козьих спинах насекомых, а в качестве награды за свою санитарную деятельность выщипывают у довольных животных ворсинки шерсти для гнезд.

«Мидаква» (а по-научному — «дукер настоящий») наверное, самая маленькая из антилоп и газелей. Это красивое, цвета охры и ростом с крупного козленка животное водится повсюду в стране. Наши бахардарцы приобрели за 50 центов двух крошечных мидакв, подобранных крестьянами в зарослях у Аббая. Машка и Петька стали общими любимцами нашей колонии. Первый месяц их кормили коровьим молоком из соски, они жили в холле в ящиках. А когда кончились ливни, окрепших оленят выпустили на участок. Они быстро привыкли к нам, любили принимать пищу из рук. Почти год Машка и Петька жили припеваючи, весело скакали, бодали лохматого Пирата, гоняли кур и даже мышей-полевок, бесчисленные норы которых появляются в газонах у наших коттеджей в марте — апреле, и вообще — куролесили как могли. Потом, уступив просьбам бахардарского губернатора, подарили Машку его маленькому сыну. Раз пять Машка убегала от главного представителя местных властей и возвращалась к нам, пока ее не увезли в Аддис-Абебу. Петя заскучал, осунулся, оброс репейником и стал уходить с участка (каким образом, мы до сих пор не знаем) — может быть, рыл подземные ходы. Его отлучки становились все продолжительнее, и однажды он исчез навсегда. Может быть, его сожрала громадная пятнистая гиена, которая стала появляться в кустах за оградой за несколько Дней до пропажи Петьки. Вообще это очень редкий случай, когда гиена начинает рыскать еще до наступления темноты. В долине Аббая водятся также полосатые гиены джибб, они помельче и гораздо трусливее пятнистых.

У нашей ограды ползают и бегают разные неприятные существа, некоторые из них по ночам и даже днем пролезают на участок. Самым вежливым и спокойным гостем был филин. Каждый вечер, в сумерки, он прилетал к нам, садился на один и тот же облюбованный им бетонный столбик ограды и, насупившись, не шелохнувшись, строго разглядывал наше хозяйство. Мы его не беспокоили, во-первых, потому, что он старательно уменьшал число мышей на участке, а во-вторых, потому, что он был настолько пунктуален, что по нему можно было проверять часы.

Чаще всего дикие животные попадаются нам на ночных дорогах. Фары «газика» ослепляют их, и они шарахаются в темноту чуть ли не из-под колес машины. Красные, оранжевые, голубые точечки глаз видны за 200 300 метров. Красные и оранжевые — значит, в дорожи» кювете застыла гиена или шакал; зеленые или голубые — волк или гепард.

Однажды повстречали довольно редкого гостя Амидамит-Чоке — пантеру (кстати, именем этого страшного зверя эфиопы почему-то назвали самые распространенные отечественные сигареты… может быть, потому, что они жутко дерут горло?). Пантеры очень любят баранину или курятину, но еще больше мартышек, газелей, зайцев Стройное, великолепное животное стояло на большом камне у обочины дороги, чуть помахивая кончиком хвоста. Мы остановились, чтобы получше разглядеть «котика», но наш случайный спутник-эфиоп, которому мы помогли отвезти большую вязанку хвороста, ухватил шофера за плечо:

— Толо-толо, мистер! Гызылла!!![31]

Зверь ощетинился, оскалил пасть и одним прыжком исчез в придорожной черноте. Направили в кусты яркий луч боковой фары, но пантеры уже и след простыл — только покачивались в зарослях стебли дикого винограда.

…Некоторые туристские карты Эфиопии пестрят рисунками с изображением всяческих животных. К сожалению, не на карте, а в природе этих животных становится все меньше и меньше.

Не так давно я был свидетелем такого случая. На берегу Аваша появилась веселая компания итальянцев. Я узнал в них владельцев некоторых центральных магазинов Аддис-Абебы. Они начали швырять в воду пустые бутылки из-под бренди и пива, а когда это занятие им наскучило, один из них поднял ружье и прицелился… На небольшом островке стояла обычная, тысячу раз виденная серая цапля. Итальянец выстрелил. Птица упала и судорожно забилась. Вода понесла труп вниз по течению.

Я сказал стрелку:

— Блестящий выстрел, синьор. Зачем вы это делали?

Торговец посмотрел на меня с удивлением:

_ Скучно. Потом здесь до черта всякой твари.

Я часто вспоминаю это бессмысленное, жестокое убийство. Да, в Эфиопии и Восточной Африке пока еще «до черта» разных животных и птиц. Но еще два-три десятилетия назад их было несравненно больше. В аэропортах Аддис-Абебы и Найроби очень часто можно увидеть целые стаи так называемых охотников — богатых, пресыщенных бездельников из Европы и Северной Америки. А у себя на родине эти миллионеры-браконьеры платят штраф за небольшую рыбешку, пойманную в неположенном месте, аккуратно посещают собрания различных обществ защиты животных.

Несмотря на строгие меры по охране природы, принятые правительствами некоторых африканских стран («наш» губернатор Гетачу Бекеле, например, говорил, что за убитую цесарку-самку причитается штраф в… 1000 эфиопских долларов), бессмысленное истребление животных и птиц продолжается. Об этом говорят и пишут. Хищническая охота заезжих стрелков, алчная практика скупщиков экзотических шкур, клыков, чучел привели почти к полному истреблению отдельных видов животных, обеднили чудесную природу африканских стран, особенно Кении и Эфиопии.

Поэтому не случайно, что именно в Найроби в сентябре 1963 года состоялась очередная ассамблея Международного союза по охране природных богатств. На ней американцам и европейцам при охоте на хищников, особенно на редкого теперь уже «царя зверей», рекомендовали пользоваться вместо мощных дальнобойных снайперских ружей копьем и щитом, как это делали охотники народа масаи. Нет никакого сомнения, что если бы это предложение обрело силу всеобщего обязательного закона, приток «охотников» в Африку резко бы сократился, а защита животного мира — национального богатства африканских стран — стала бы намного надежнее.

ПУТИ-ДОРОГИ

Эфиопия жестоко страдает от бездорожья. Горы и ущелья, ливневые потоки разъединяли отдельные районы страны на долгие месяцы. Люди жили, да и сейчас еще кое-где живут, как бы на изолированных островках. Ничего не попишешь — еще и в наши дни в этой обширной стране есть непролазные «слоновьи углы», где всесильный хозяин — дикая глушь.

…Накануне войны караваны, например, от Харара до Аддис-Абебы шли по два, а иногда и по три месяца, а расстояние между этими городами — 450 километров. По пять километров в день! Или еще. В начале 20-х годов нашего «автомобильного века» приобрел автомобиль и губернатор провинции Годжам. Доставить же его в свою резиденцию, в Дебра-Маркос, он сумел только в разобранном виде, погруженном на мулов. Вплоть до итало-эфиопской войны междугородные перевозки осуществлялись с помощью вьючных животных и носильщиков. Колесный гужевой транспорт совершенно не известен в Эфиопии, если не считать детища нашего века — немногочисленных «гарри» — городских извозчиков. Столетиями люди «топали» на своих двоих, или на четырех чужих, или вприпрыжку за четырьмя чужими.

Были носильщики-профессионалы — свободный, удалой народ. Они встречали каждую новую зарю на новом месте — это люди без постоянного места жительства, без семьи, забытые родственниками, земляками, властями и всевышним. Были носильщики — полурабы-полукрестьяне, за гроши покупаемые на время у феодалов. Они проходили по таким кручам и дебрям, где и мул-вездеход не всегда пробирался. Они были дешевле и выгоднее вьючной скотины.

Более или менее современные участки дорог стали сооружаться в последней четверти прошлого столетия, и то из чисто военных, а не хозяйственных соображений. Особенно много сделал Менелик II. И в дорожных его делах чувствовалась «петровская» хватка: мобилизовывались тысячи крестьян, живущих на расстоянии недельного путешествия на муле по обе стороны от намеченной трассы дороги. Иногда на периферии дороги строились весьма оригинальным способом. Так, в конце прошлого века один из многочисленных султанчиков, правивший у границы с Сомали, распорядился провести несколько раз взад-вперед по намеченной трассе караван из… 5000 верблюдов.

Итальянцы строили дороги от Асмары к границам за_ хваченной Эритреи, спешно покрывая их битумом и ас фальтом. Результаты такого однобокого военно-стратег ческого строительства заметны еще и сейчас. Например, на дороге Асмара — Гондар порядком уже выщербленный и латаный асфальт кончается точно посредине моста через реку Мареб, на границе Эритреи и Тигре; дальше, вглубь страны, ведет щебенка. Уже к 1950 году участки дорог, построенные итальянцами, пришли в полную негодность. «Космополит из Асмары» синьор Бертзини, поругивая эфиопов, скромно умалчивает о том, что, если бы не халтурная, классически колониальная спешка его земляков на строительстве дорог, у него было бы куда меньше подрядов на ремонтные работы.

В сегодняшней Эфиопии 23 000 километров дорог, из них проходимых круглый год — около 7000, в том числе асфальтированных — 1200 километров. Основное направление строящихся и улучшаемых дорог — радиальное, веером от Аддис-Абебы: на юг, к границе с Кенией; на север, к Эритрее, мимо озера Тана, по следу «Дороги тысяч ног»; на запад, к границе с Суданом; на восток, к Ассабу и к границе с Сомали. Сооружаются некоторые соединительные дороги, связывающие уже установившиеся, традиционные, «утрамбованные» пути. Пробиваются дороги в тропических лесах на юго-западе страны, в кофепроизводящих районах провинции Каффа и Воллега. Но все это делается очень медленно.

Сделано, конечно, немало, и цифра 23 000 может показаться весьма внушительной, но не следует забывать, что 16 000 из этих 23 000 — это дорожные километры, совершенно непроходимые для автотранспорта с июля по январь. Полгода! Остается 7000. По этим километрам можно проехать, а иногда протащиться, проковылять в самый разгар кырэмта — сколько раз мы выкручивали рубахи и штаны, отдирали присохшую грязь, оказывали первую помощь даже нашему отличному вездеходу, «газику», на этих самых, «проходимых круглый год» 7000 километрах! Много это или мало? Ничтожно мало для страны площадью почти в 1,2 миллиона квадратных километров, с населением 23 миллиона человек, лишенной к тому же внутренних водных путей, с двумя слабенькими, изолированными железнодорожными отростками, Дин из которых кончается на чужой земле.

Первый автомобиль появился в Эфиопии в 1907 году. Длина его маршрутов не превышала… нескольких сот метров в разухабистой Аддис-Абебе. Летом 1963 года автомобильный парк страны насчитывал 23 000 единиц. Опять цифра 23 000! Один автомобиль на километр дорог, один на 1000 жителей. Не надо быть специалистом-транспортником, чтобы смекнуть, как это мало. К тому почти все автомобили сосредоточены в Аддисе и Асмаре. Маломощность автопарка усугубляется в придачу громадной долей непроизводительного легкового транспорта. Тихо пустынно на хороших и плохих дорогах Эфиопии.

*
…Много эфиопских дорог и много путевых километров «оседает» в моей памяти — дорожные воспоминания всегда самые долговечные. Конечно, судить о стране только через окно автомобиля или (что совсем уже не годится) самолета — значит не раз обмануть себя и, пробуя рассказать об увиденном, обмануть и других. Но все-таки я благодарен им, необычным, нелегким, неповторимым и всегда, на каждом повороте, новым эфиопским дорогам — это так важно, когда спокойная солидность «домашних» наблюдений дополняется красками дорожных впечатлений.

…Давайте-ка выйдем из машины, попрощаемся с теплой галькой, красной пылью, кремовой грязью и щербатым асфальтом дорог «Страны чудес».

Счастливого тебе пути, далекая и близкая страна!

ИЛЛЮСТРАЦИИ



Аддис-Абеба. Площадь генерала де Голля (Пьяцца)


Аддис-Абеба. Черчилль-стрит


Бахар-Дар


Рынок в Бахар-Даре


Истоки Аббая (Голубого Нила)


Местами Голубой Нил напоминает наш кавказский Терек


Мост через Аббаи в Бахар-Даре



В каньоне Аббая


Молодые строители Бахар-Дара


Одно из при с чудес Эфиопии — водопад Тис-Аббай


Озеро Тана. У берега «Кофейного полуострова»


В долине Голубого Нила


Жители «Кофейного полуострова»


Деревня амхара


На дороге в Харар. Поля на искусственных террасах


Женщина амхара


Дети Эфиопии


Пастухи


Замок в Гондаре. Вид с башни дворца Фасиладаса


Гондар. Центр города


Улица в Гондаре


Девушки народности галла


Горная страна Семиен. На дороге в Аксум


Парковая саванна в Амидамит-Чоке


Сававна в долине Амидамит-Чоке. В центре — зонтичная акация


Женщины долины Амидамит-Чоке


В центре Асмары



Хайле Селассие-авеню — гордость асмарцев


Массауа — морские ворота Эфиопии


Станция на железной дороге Асмара — Массауа


Улица в Массауа








INFO

Г17

Гальперин Г. Л.

Экватор рядом. М., «Мысль», 1968.

263 с. с илл. и карт. (Путешествия. Приключения Фантастика.)


2—8–1/202—67

91 (И6)


Гальперин, Георгий Львович

ЭКВАТОР РЯДОМ

Редактор Д. Н. Бостпинский

Младший редактор Н. С. Шаповалова

Оформление художника А. И. Белюкина

Художественный редактор М. Н. Сергеева

Технический редактор И. Г. Брейс

Корректор О. П. Воеводина


Сдано в набор 5 июня 1967 г. Подписано в печать 17 ноября 1967 г. Формат бумаги 84×108 1/32. № 2. Усл-печатных листов 14,7 с вкл. Учетно-издательских листов 15,1 с вкл. Тираж 30000 экз. А 11337. Заказ М 1799.

Цена 72 коп


Издательство «Мысль».

Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.

Ордена Трудового Красного Знамени

Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова

Главполиграфпрома Комитета по печати

при Совете Министров СССР Москва, Ж-54, Валовая, 28.






Примечания

1

Спасибо (итал.).

(обратно)

2

Спасибо (англ.).

(обратно)

3

Бет — жилище (амхарск.)

(обратно)

4

В 1945 году основной денежной единицей в Эфиопии стал эфиопский доллар, равный 100 эфиопским центам. По официальному, довольно стабильному, курсу, эфиопский доллар равен 0,36 руб., или 0,40 американского доллара. Здесь и далее, если не делается специального примечания, под долларом и центом подразумеваются эфиопские денежные знаки.

(обратно)

5

Церковь (итал.).

(обратно)

6

Русский (искаженное от «Москва»).

(обратно)

7

Аддис-Абеба не отвечает.

(обратно)

8

Рас — князь, высший почетный титул при императорском дворе, как правило, член императорской семьи.

(обратно)

9

Мислене — начальник (губернатор) низшей административной единицы, района; в прошлом — звание сборщика налогов.

(обратно)

10

Молоток (амхарск.).

(обратно)

11

Топор (амхарск.).

(обратно)

12

Здравствуйте! (амхарск.).

(обратно)

13

Чужеземец, иностранец.

(обратно)

14

Зубчатая медная монета достоинством в 25 центов.

(обратно)

15

Старый мусульманин, плохой. Топор-человек!

(обратно)

16

Очень хорошо!

(обратно)

17

Эти молодые — бедняки, а те, с попами, — толстосумы.

(обратно)

18

Строго говоря, в азбуке геэз 202 слога; в амхарской появилось еще 49, а также 14 редко употребляемых (прим. Гирма Амаре).

(обратно)

19

Русские, американцы, итальянцы — все братья!

(обратно)

20

Доктор.

(обратно)

21

Здравствуйте!

(обратно)

22

Раз-два-три!

(обратно)

23

Очень хорошо.

(обратно)

24

Сухой сезон, «эфиопское лето».

(обратно)

25

Есть много вариантов названия этого государства: Шеба, Шаба, Шава, Саба, Сава, Сааба, Сабея…

(обратно)

26

Москва — хорошо!

(обратно)

27

Курицу вареную! Минеральную воду! Два спагетти с помидорами! Рыбу белую!

(обратно)

28

Лед, лед, лед!!!

(обратно)

29

Приятель, друг (итал.).

(обратно)

30

Немцы. Альпинисты или охотники. Направляются к самому дьяволу, на Рас-Дешан. Чудаки!

(обратно)

31

Быстрее, быстрее! Пантера!!!

(обратно)

Оглавление

  • ЗДРАВСТВУЙ, НОВЫЙ ЦВЕТОК! Аддис-Абеба… _____
  •   ГЕНУЭЗЕЦ И ОХОТНИК В ГОСТИНИЦЕ
  •   НОВЫЙ ЦВЕТОК
  •   НОВЫЕ ЛЕПЕСТКИ НОВОГО ЦВЕТКА
  •   ЗАРИСОВКИ НА ХОДУ: СЕВЕРО-ВОСТОК СТОЛИЦЫ, ЛЬВЫ, СЕРВИС, БАКШИШ, МАЛЬЧИШКИ НА ТРОТУАРАХ И ДАМЫ В ЖОКЕЙСКОМ ОДЕЯНИИ
  •   АЗЫ ЖИЗНЕННОЙ АРИФМЕТИКИ
  •   ВВЕРХ ПО ЧЕРЧИЛЛЬ-СТРИТ
  •   ЦЕНТР. КАЛЕЙДОСКОП И ЗАМЕДЛЕННАЯ СЪЕМКА
  •   ОТ ГОРСТИ ЧЕЧЕВИЦЫ ДО КАРАВАНА ВЕРБЛЮДОВ ОДИН ЧАС В ТОРГОВОМ ЦАРСТВЕ
  •   «МОСКОП ХАКИМ»
  •   АДДИС-АБЕБА — ХРАНИЛИЩЕ ЭФИОПСКОЙ КУЛЬТУРЫ
  •   КТО ОДНАЖДЫ ПОБЫВАЛ В АДДИСЕ…
  • У ИСТОКОВ ГОЛУБОГО НИЛА Бахар-Дар _____
  •   НА СЕВЕР
  •   ПЕРВЫЕ НЕДЕЛИ
  •   ГАВРЮША И ГИЗЯ
  •   ПОМЕНЬШЕ ТАКОЙ ЭКЗОТИКИ
  •   ПОЙДЕМ ПО ГЛАВНОЙ УЛИЦЕ
  •   НЕТ, ЭТО НЕ РИО-ДЕ-ЖАНЕЙРО
  •   МЕСТНОЕ ТОРЖИЩЕ
  •   ВОТ МЫ И ПРОШЛИ ПО ВСЕМУ ГОРОДУ
  • АББАЙ Бахар-Дар — Дебекам — Тис-Аббай _____
  •   ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ
  •   ПОСЛАНИЕ В БУТЫЛКЕ
  •   В КАНЬОНЕ
  •   «ТОТО» ВМЕСТО РЫБЫ
  •   ЛОВИСЬ, РЫБКА, БОЛЬШАЯ И МАЛЕНЬКАЯ
  •   ОСТОРОЖНО — АЗУ!
  •   ЕЩЕ НЕМНОГО ЗООЛОГИИ
  •   ГУМАРЕ, ГУМАРЕ!
  •   «ДЫМЯЩАЯСЯ ВОДА»
  •   «АББАЙ» ПО-РУССКИ ЗНАЧИТ «БАТЮШКА»
  • ЭФИОПИЯ — БЛИЗКАЯ И ДАЛЕКАЯ Бахар-Дар — Загие — Горгора — Дега-Стефанос _____
  •   «ДОРОГА ТЫСЯЧ НОГ»
  •   ИНГА!
  •   «КОММОДОРО» БУСКА
  •   ТАНА
  •   В ГОСТИ К МОНАХАМ
  •   ДЕГА-СТЕФАНОС
  •   ДРЕВНИЕ И МОЛОДЫЕ ГОЛОСА И РИТМЫ
  •   НОВЫЙ ГОД
  •   ПРАЗДНИКИ СО СВЯЩЕННИКАМИ
  •   МАСКАЛЬ
  •   ПОД ПЕНИЕ ПСАЛМОВ ДАВИДОВЫХ
  •   ДРЕВНЕЙШАЯ ХРИСТИАНСКАЯ СТРАНА
  • БЫВШАЯ СТОЛИЦА, В СЕРДЦЕ БЕГЕМДЕРА Гондар — Горгора — Дебра — Табор _____
  •   НА АЭРОДРОМЕ ДЕБРА-ТАБОРА
  •   ЛЮДИ В ЗЕЛЕНЫХ ШИНЕЛЯХ
  •   ЗНАКОМСТВО С ДЯДЕЙ «ЭФИОПСКОГО ЛЬВА ЯШИНА»
  •   «ОБЕД ПОВАЖНЕЕ НЕГУСА»
  •   УПРАВЛЯЮЩИЙ БАНКОВСКИМ ФИЛИАЛОМ
  •   ЛЕДИ С КВАДРАТНЫМИ ПЛЕЧАМИ
  •   ДРУГИЕ ЧЛЕНЫ «ВЫСШЕГО ОБЩЕСТВА»
  •   КОСМОПОЛИТ ИЗ АСМАРЫ
  •   ФАСИЛ-ГЕББИ
  •   ЗА ПРЕДЕЛАМИ ГОНДАРСКОГО ЗАМКА
  • ИЗ БАХАРДАРСКОГО ДНЕВНИКА Бахар-Дар _____
  •   ЧЕЛОВЕК РОДИЛСЯ
  •   НОВЫЙ БАХАР-ДАР
  •   АТО ЦЕГАЙЕ БЕЛЯЙНЕ
  •   А ДО СТРОЙКИ ЧЕТЫРЕ ШАГА
  •   ОТ НАЧАЛЬНОЙ ШКОЛЫ ДО ПОЛИТЕХНИЧЕСКОГО ИНСТИТУТА
  • ЭРИТРЕЯ. ОТ АССАБА ДО АСМАРЫ Асмара — Адди-Угри — Адуа — Аксум — Декамере _____
  •   НА ЗЕМЛЕ ЦАРИЦЫ САВСКОЙ
  •   АДУА — СЛАВА ЭФИОПИИ
  •   СНОВА ИТАЛЬЯНЦЫ
  •   ПЕРВЫЙ ЭФИОПСКИЙ БЕНЗИН!
  •   АСМАРА С ВЫСОТЫ КЛАДБИЩЕНСКОГО ХОЛМА
  •   АСМАРА ПОБЛИЖЕ
  •   ХАЙЛЕ СЕЛАССИЕ-АВЕНЮ
  •   ГОРОД В ГОРОДЕ
  • ЭРИТРЕЯ. У САМОГО КРАСНОГО МОРЯ Массауа _____
  •   У САМОГО КРАСНОГО МОРЯ
  •   ЧЕЛОВЕК БЕЗ РОДИНЫ
  •   ДА, МАССАУА — ЭТО АД
  •   ВОСТОЧНЫЙ ОСТРОВ
  •   ТАМ, ГДЕ ЕСТЬ ПАЛЬМЫ
  •   ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, МАССАУА!
  •   КУСОЧЕК РОДНОЙ ЗЕМЛИ
  • ПУТИ-ДОРОГИ Аддис-Абеба — Дебра-Маркос — Бахар-Дар _ Гондар — А ссаб — Диредава — Массауа — Асмара — Лалибела — Аксум — Адди-Угри — Уальдия —… _____
  •   2500 ПОВОРОТОВ
  •   ОТ ГИНДЫ ДО АСМАРЫ
  •   КАМЕННОЕ ЧУДО ЭФИОПИИ
  •   «В ПОТЕ ЛИЦА СВОЕГО»
  •   75 МИЛЛИОНОВ РОГАТЫХ И УШАСТЫХ ГОЛОВ, НЕ СЧИТАЯ КУРИНЫХ
  •   ЧЕРЕЗ «ЭФИОПСКИЕ ГИМАЛАИ»
  •   ЗООПАРК БЕЗ КЛЕТОК В МИЛЛИОН С ЛИШНИМ КВАДРАТНЫХ КИЛОМЕТРОВ
  •   ПУТИ-ДОРОГИ
  • ИЛЛЮСТРАЦИИ
  • INFO
  • *** Примечания ***