КулЛиб электронная библиотека 

Синий лед (СИ) [Георгий Александрович Ланской] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Синий лед

Глава 1

ПРОЛОГ

Электричка дернулась и, набирая обороты, понеслась вперед. Алевтина втащила в вагон тяжелую плетеную корзину, прикрытую шалью, плюхнула ее на деревянную скамью и уселась сама, выбирая местечко потеплее. Под лакированными рейками вовсю работала печь, что для околевшей от холода женщины было весьма кстати. Алевтина неторопливо скинула капюшон дешевого китайского пуховика, размотала платок и расстегнула пару пуговиц, не торопясь раздеться. В вагоне было душновато и почти жарко, но ей пока не хотелось расставаться даже с частичкой своего тепла, а также тяжелого жара, пахнущего мазутом и сотней людских тел, мотавшихся на поезде туда-сюда. Сейчас вагон был практически пуст. В противоположном конце, притулившись к окну, спиной к Алевтине сидела женщина и, похоже, спала, да через скамью, наискосок, прямо на деревянных плашках лежал мужчина, подложивший под голову кожаный портфель. Алевтина покосилась на спящего и скривилась.

Пьян поди, подумалось ей. А, может, просто с работы едет, или с дачного участка, как она?

Женщина поглядела на мужчину внимательнее, и отвергла эту мысль. Нет, не с участка. В глаза бросились дорогие замшевые ботинки, совершенно неуместные за городом, щегольского бежевого цвета. Брюки тоже показались слишком уж… богатыми что ли? Даже в тусклом свете вагонных фонарей было видно: попутчик дорого и хорошо одет. Чего ему в таком виде на дачных участках делать, да еще зимой? Бросив на мужчину еще один взгляд, Алевтина выудила из корзины книжечку со сканвордами и принялась разгадывать ребусы, но от усталости, а, может, от тусклого света, ей это занятие быстро надоело.

За окном, в густющей чернильной темноте замелькали желтые фонари, проскочил переезд, где стоял в оранжевом жилете поверх полушубка промерзший человек неопределенного пола с желтым флажком в руке. Изо рта человека вырывался густой пар.

«Может, мне тоже прилечь? — подумала Алевтина, с завистью глядя на спящего попутчика. — Так ведь разосплюсь. Еще станцию проеду!»

Электричка на сегодня была последней, древней, и абсолютно некомфортной. Днем туда-сюда сновали другие: современные, с вагонами второго класса, мягкими креслами и чистыми туалетами. Даже пахло в них по-другому. На новеньких электричках Алевтина ездить не привыкла, и порой даже боялась чего-нибудь испачкать, да и цена на билет была повыше. Женщина была бы рада сэкономить, но утром больше ничего не шло. Вечером — другое дело, к тому же, если контролеры ленились, вечером были все шансы проскочить без билета. На полустанке, где электричка останавливалась всего на минуту, кассы не было. В положении Алевтины, когда приходилось считать каждую копейку, это было крайне важно, иначе не моталась бы она на далекую дачу за овощами, покупала все в магазине и вместо поездок, сидела бы в тепле у телевизора, наслаждалась речами ведущего, с упоением копающегося в чужих склоках-раздорах.

Чужие склоки, особенно телевизионные и не опасные, Алевтина любила, а вот свои — не очень.

Сыночек, кровиночка, великовозрастный балбес, неожиданно решил жениться, приволок в дом неопрятную волоокую лимитчицу, жующую жвачку, как корова на выпасе. Лимитчица быстро захватила однушку, оккупировала ванную, развесив там свои бесстыжие кружевные трусы, вытолкав свекровь жить на кухню, а чтобы укрепить позиции, немедленно забеременела. Денег в доме катастрофически не хватало. Сын работал в продуктовом, банальным грузчиком, Алевтина получала крохотную пенсию. Лимитчица сидела перед телевизором, слушала сладкоголосого красавца ведущего, и все время хотела есть.

Кабы не вьюжный февраль, необычайно холодный в этом году, Алевтина была бы даже рада необходимости ехать черт знает куда, за овощами, заготовленными еще осенью, на собственном участке. Все лучше, чем торчать под носом ненавистной невестки и слушать бесконечное нытье, смешанное с физиологией токсикоза. Но таскаться по холоду, брести по заваленным сугробами улицам, сидеть до вечера в неотапливаемом доме… На это не хватило бы даже ангельского терпения ведущего с главного канала страны. Куда ему, с московским-то лоском, в наши деревни Гадюкино… Нет уж! Домой, домой! На кухоньку, родную и теплую, куда кровиночка перетащил старый диван для мамы. И пусть молодые за стенкой шушукаются и тискаются, поскрипывая кроватью. На кухне тоже был телевизор, и если его включить, то их лобзаний будет не слышно.

Как же было хорошо раньше! До того как муж, бросив семью, не сбежал к грудастой соседке, не затеял размен, мастерски выторговав свободу в обмен на крохотную хрущевку и дачу. Раньше Алевтина с удовольствием принимала гостей в роскошной «сталинке», с высокими потолками, дорогой мебелью, угощала деликатесами, и с удовольствием ходила по комиссионкам, выискивая залежалые раритеты. После развода все изменилось. На раритеты не было денег, пришлось идти работать в библиотеку, жить впроголодь и в долг, растя сына, на которого папаша выделял мизерные алименты. Не до жиру тут, ноги бы не протянуть!

Электричка стала притормаживать, и вскоре остановилась на очередном полустанке. Алевтина выглянула в припорошенное инеем окно, но название станции заметить не успела, а в темноте все выглядело одинаково. По платформе с гиканьем и воплями пронеслась стайка молодежи, хохоча дурными голосами.

«Только бы не в мой вагон», — подумала Алевтина с надеждой. После скоропалительной женитьбы сына молодежь она стихийно возненавидела.

Ей повезло. Молодежь заскочила в соседний вагон, откуда доносились их вопли и визгливый смех. На попутчиков, впрочем, это никак не повлияло. Мужчина все так же спал, свернувшись клубком, женщина в другом конце вагона, сидела, прислонившись к окну. Пучок волос на ее голове подергивался в такт движению. Их расслабленные позы успокоили Алевтину, и она тоже задремала, настроив внутренний будильник так, чтобы открыть глаза, как только поезд остановится, но на всякий случай женщина положила руку на корзину, где под шалью покоилась свекла и два кочана капусты.

Вагон раскачивался, словно колыбель, и Алевтине снился сон, необычайно яркий, как в молодости. Будто она летом сидит на своей даче, под ногами трется давно умерший кот Васька, а на траве, под старой яблоней, играет сын, маленький и взрослый одновременно, скалится щербатым ртом, а от синих, как васильки глаз, брызжут озорные лучики. И в этом сне Алевтине было тепло и радостно, да так, что даже просыпаться не хотелось. Однако она понимала, что спит, потому что даже во сне чувствовала, как сжимает ручку корзинки с прошлогодним урожаем. И оттого на краешке подсознания тикал невидимый будильник, готовый в любой момент взорваться оглушительным звоном.

Поезд вдруг споткнулся и резко сбавил ход, словно тюкнувшись носом в невидимую преграду. Алевтина услышала грохот, вздрогнула и проснулась, умудрившись одновременно удержать рукой падающую корзину, запахнуть разъехавшийся ворот пуховика и упереться ногами в пол. В тамбуре хлопнула дверь, а потом в соседнем вагоне послышался гвалт и хохот.

«Стоп-кран сорвали, сволочи, — зло подумала Алевтина. — Уроды. Чтоб вас всех в лесу где-нибудь высадили!»

Она подняла глаза, надеясь увидеть поддержку в лицах своих попутчиков и увидела странное.

Мужчина от толчка свалился на пол, но даже не проснулся. Он валялся на грязном полу лицом вниз и не двигался. Алевтина привстала и беспомощно огляделась по сторонам. Женщины, сидевшей в конце вагона, не было видно. Наверное, перешла в другой вагон, пока Алевтина спала.

Опасливо поднявшись, Алевтина, пытаясь одновременно удерживать в поле зрения и брошенную корзину, и мужчину на полу, приблизилась к разбросавшему ноги и руки попутчику. Его портфель тоже валялся на полу, и оттуда вывалились какие-то вещи, бумаги, и что-то темное, квадратное, откатившееся под лавку.

— Эй, — позвала она, — мужчина! Мужчина, вставайте! У вас вон все валяется! Мужчина, вам плохо?

Она потрясла мужчину за плечо, но он не пошевелился, а тело показалось Алевтине неподатливым и неживым. Нехорошее предчувствие уже шевельнулось у нее в груди, но, не в силах поверить в нечто ужасное, Алевтина вновь затрясла мужчину за плечо, а потом попыталась перевернуть.

Валявшийся на полу мужчина был мертв. Судя по всему, мертв довольно давно. Ткань черного пальто была влажной и мокрой, от впитавшейся крови. Лицо, безвольное, со страшно закатившимися глазами, полуоткрытым, окровавленным ртом, в свете желтоватых фонарей, напоминало оскал мумии.

— И-и-и-и! — запищала Алевтина и бросилась обратно к корзине. Схватив ее, она бросилась было к дверям, но вспомнив о дикой молодежи в соседнем вагоне, остановилась.

«Может, это они его?» — подумала Алевтина.

Спотыкаясь, путаясь в полах пуховика, она побежала к дверям в другом конце вагона. Где-то там, впереди, были еще пассажиры, контролеры, машинист, в конце концов, и, если совсем повезет, охрана.

Добежав до дверей, Алевтина уже протянула к ним руку, но тут ее взгляд вильнул влево.

Женщина, замеченная ею ранее, никуда не уходила. Она полулежала на скамейке, уткнувшись лицом в деревянные плашки, и судя по ее скособоченной позе, вставать явно не собиралась. Не зная, зачем она это делает, Алевтина тронула женщину за плечо, и та завалилась назад, обнажив бледное лицо с вытаращенными глазами.

— И-и-и-и! — заверещала Алевтина и понеслась обратно.

В соседнем вагоне хохотали пьяными голосами. Алевтина остановилась и попятилась. Ей в голову пришла страшная мысль: что если в поезде нет ни одного живого? Почему никто не бежит проверять стоп-кран? Или же все сотрудники охраны, машинист и помощник, наоборот, помчались выяснять причину безобразия, а сюда, в вагон в покойниками, никто не торопится? И что если сейчас сюда войдет убийца?

На стене Алевтина увидела кнопку экстренной связи. Бросив корзину, она подскочила к ней, надавила и заблажила припадочным голосом:

— Убили! Уби-и-и-или…

Из динамиков донесся невнятный вой. Искаженный голос что-то спросил про вагон, но ответить Алевтина не могла, причитая и плача. Затем голос, чертыхнувшись, велел ждать.

Корзина валялась на полу, свекла и картошка перекатывались с места на место, а некоторые корнеплоды откатились прямо к покойнику. Пребывая в каком-то сомнабулистическом состоянии, Алевтина бухнулась на колени и принялась собирать свеклу и картошку. Тело покойника покачивалось, голова болталась на безжизненной шее, словно кивая.

За дверьми послышались строгие голоса, ругающие молодежь. Молодежь огрызалась, но вяло, без энтузиазма. Алевтина подняла с пола последнюю картофелину, запихала в корзину и уже собиралась встать, когда увидела под лавкой темный предмет. Щуря близорукие глаза, она наклонилась ниже, всматриваясь в находку, а затем, оглянувшись на покойника, схватила находку и вороватым движением сунула в корзину, засыпав остатками прошлогоднего урожая. Когда двери вагона открылись и в него ввалились охранник и мужчина в железнодорожной форме, Алевтина бессильно махнула рукой в сторону остывающего трупа.


1.

Утром вьюга, бушевавшая всю ночь, успокоилась. Город встал в многокилометровых пробках. Снегоуборочная техника работала изо всех сил, но ясно было — не справятся. Зима, ветреная блудница, еще не раз могла преподнести сюрпризы, вернувшись со снегопадом даже в марте, да что там в марте — в мае, каждый раз вгоняя городские власти в ступор.

Снег? Как это — снег? В марте? Но мы надеялись, что уже все…

Всё, не всё, но видимо, сглазила чернявая дикторша прогноза погоды, мило щебечущая о циклонах и антициклонах, которые должны были оттащить непогоду куда-то на Дальний Восток. У непогоды оказалось свое мнение. Вот и шарахнула напоследок снегопадом, чтобы знали, кто тут главный.

Лика Крайнова сидела за столом и глядела в окно, вместо того, чтобы заниматься работой.

Что работа? Работа никуда не денется, да и нет ничего срочного. В антикварном салоне вообще не бывает ничего срочного, на то он и антикварный. Пылью времен тут припорошено все: и предметы обихода, и тусклые украшения, хозяева, служащие и посетители. Даже разговаривают тут интимным полушепотом, как в библиотеке или борделе. Что поделать. Раритеты вынуждают к деликатному обращению. Даже странно, что заметив в витрине очередную мятую цацку, посетители не расшаркиваются перед ней в реверансах, как в сказке Кэролла: «Пудинг, это Алиса. Алиса — это Пудинг». Иногда, когда хозяин выбрасывает на витрину что-то более-менее стоящее, у посетителей хищно разгораются глаза, и они торопливо вытаскивают из под полы тугие кошельки. Лика, наблюдая за ними, недоумевала: зачем эта ерунда? Подумаешь, старый орден. Куда его нацепить? На модную вечеринку? Так ведь никто не поверит, что это — не дешевая бижутерия. Оценить такое подвластно лишь знатоку, а много ли их? Другое дело — «пятый» айфон.

Стоило ли учиться пять лет на историческом факультете, чтобы в итоге оказаться в пыльном салоне, описывая всякую ерунду, без дальнейших перспектив на карьеру? Или сидеть в музее, изредка проводя экскурсии для посетителей из провинции, которым на экспонаты плевать, на тебя плевать, а в музей они зашли просто погреться, поскольку до поезда надо убить время, торговые центры исхожены, а на что-то другое нет денег. В музеях сквозняки, в зале, где хранится скелет доисторического человека, водится привидение, то и дело, замечаемое боковым зрением. Вроде нет никого, тишина, и тут — шасть что-то серое из угла в угол. Даже температура там ниже на несколько градусов, никакие обогреватели не спасают. Потому и не любят там сидеть смотрители.

Лика о такой профессии и не мечтала. Отучившись в университете, куда ее запихнула мамочка, преподавать историю в школе даже не попыталась. Это занятие всегда казалось ей отвратительным. Потому на подвернувшуюся вакансию в антикварном салоне, где главным был бывший педагог, согласилась сразу, наивно полагая, что это будет гораздо увлекательнее, таинственнее, как в фильмах об Индиане Джонсе.

Действительность оказалась прозаичнее. Артефактами тут и не пахло. В салоне преобладали недорогие чашки-плошки псевдодинастий, поддельные даже на неискушенный Ликин взгляд, фарфоровые и бронзовые статуэтки, чаще всего оказывающиеся новоделом, монетки и кресты, найденные «черными археологами», медали времен СССР, ордена белой и красной армий… Словом, ерунда, не стоящая особых денег, ничего редкого и дорогого, достойного того, чтобы приковать цепями и выставить вооруженную охрану. Лика на досуге размышляла: сколько можно выручить, если толкнуть это барахло оптом. Сумма получалась не то, чтобы впечатляющая, но вполне достойная, на скромную квартиру бы хватило. Беда только, что лично ей ничего не достанется.

Денег Лике катастрофически не хватало.

Съемная квартира пожирала большую часть ее доходов, даже учитывая, что платили за нее вдвоем с молодым человеком. А ведь хотелось одеться, сходить в ресторан или концерт модного рэпера, купить приятных безделушек и отдохнуть в теплых странах, подальше от промозглой сырости и холода, въедающегося в кости. Но для этого надо было менять работу и вкалывать, как пресловутый Папа Карло, а Лика этого делать не хотела.

— Помните, что больше всех в колхозе пахала лошадь, но председателем так и не стала, — повторяла она заезженную фразу. Оттого оставалось сидеть на старом венском стуле и старательно описывать новое приобретение антиквара, Якова Семеновича Коростылева.

Коростылев, сухонький, бодрый старичок, сегодня пребывал в превосходном настроении, мурлыкал под нос, а, запершись в своем кабинете, и без того запел в голос, с энтузиазмом пьяного в караоке. Слуха у Якова Семеновича не было, оттого Лика поморщилась и заткнула уши наушниками. А затем к нему явилась посетительница, с которой антиквар болтал уже полчаса, потребовал у Лики кофе и сам забрал поднос. Воспользовавшись паузой, Лика быстро залезла в интернет, прошерстила социальные сети, щедро раскидала сердечки «лайков», загрузила пару своих фото. На последнем она получилась просто замечательно: ошеломительная блондинка с глазами разного цвета: прозрачно-зеленым, и почти желтым, как у кошки.

Дверной колокольчик, тяжелый, медный, глухо звякнул, и в салон, стряхивая снег, влетела тоненькая фигурка. Лика поднялась, нацепив на лицо дежурную улыбку, но спустя мгновение, улыбнулась уже от души.

— Сашка, привет!

Сашка, старая приятельница, отряхнула снег с капюшона фиолетового пуховика и бросилась обниматься. Лика торопливо включила чайник, забрала одежку подруги и приткнула ее на кривоватую вешалку, которая кренилась Пизанской башней над столом, норовя тюкнуть гостя по макушке. Саша потерла озябшие красные щеки, на мгновение прижала к ним ладони и с благодарностью приняла от Лики чашку чая, зажмурившись от наслаждения.

— Как там погодка? — полюбопытствовала Лика, хотя сама не далее как два часа назад могла оценить эту самую погоду лично, но надо было с чего-то начинать разговор.

— Да ужас просто, — отмахнулась Саша. — Маршрутка встала на полпути, на работу опоздала.

Работала Саша в музее искусств на какой-то там малозначительной должности, перейдя туда из управления культуры. В музее, якобы, оказалось скучнее, но куда безопаснее, да и разницы в зарплате никакой. Подругам Саша говорила, что выполняет долг. Лика помнила: в прошлом году бабушка Саши, хранительница тамошних фондов, была вроде как убита, да и с дедушкой оказалась связана грязная история, смачно расписанная в местных СМИ. Выходило, что Сашка отрабатывала долги предков. На критичный взгляд Лики, вся эта жертвенность была абсолютно ни к чему, но Сашка упрямо несла свой крест, отказавшись от карьеры и даже личной жизни, поскольку всю эту историю раскопал как раз Сашкин ухажер, журналист Шмелев.

Шмелева Лика пару раз видела и злорадно похихикивала: такого Сашке рядом не удержать. Да, Саша Ковалевскаа была красива, умна, но этот лохматый парень в диких нарядах не вписывался в ее компанию. Слишком уж в нем было много жизни. Апатичная Сашка никак не подходила такому активному парню. Вот Лика подошла бы…

Вспомнив о подруге, Лика стряхнула с себя воспоминания и спросила:

— А к нам какими судьбами?

— Да так… — уклончиво сказала Сашка и отхлебнула из чашки. — Яков Семенович у себя?

— Где же ему еще быть? — пожала плечами Лика. — Если б я жила над салоном, никогда бы не опаздывала. Только у него сейчас посетитель, так что придется подождать. Наш боровик пребывает сегодня в бодрейшем настроении. С утра пел оперу.

Коростылев и правда жил над салоном, прикупив там две коммунальные квартиры, расселил жильцов и, затейливо перестроив перегородки, превратил приличную сталинку в замысловатый салон, причем, на тот же критичный взгляд Лики, непонятно зачем. Дети Коростылева жили отдельно, жена давно скончалась. Такие площади старику явно были не нужны, однако ни сдавать их, ни, тем паче, продавать, он не собирался, и на Ликины намеки пустить ее пожить, не реагировал.

Услышав о пении, Саша заинтересовалась. Давно было известно, что исполняемое произведение характеризовало настроение Коростылева, прямо как утренние «Гуттен морген» и «Бонжур» Кисы Воробьянинова. Обе подруги в свое время учились на историческом факультете, где Коростылев преподавал, и уже по этим песням могли сделать выводы: будут ли лететь в этот день головы, или же все обойдется малой кровью. Яков Семенович пел везде и всюду, не подозревая, что выдает себя.

— Правда? А что конкретно? — спросила Саша.

— Не разобрала, — ответила Лика, — и потом, у него все равно нет слуха. Сунул мне кляссеры с марками, велел внести в каталог, и заперся у себя. Видимо, перебирает злато, как царь Кащей. Иногда мне кажется, что он и впрямь там зачахнет, а мне придется возиться с мумией.

— А что, у вас появилось злато? — усмехнулась Саша.

— Саш, ты как с луны свалилась. Откуда? Хотя… Если у него что-то есть в закромах, мне это не показывают. Раритеты предлагает клиентам сам. Еще чаю?

Саша с сомнением посмотрела на закрытую дверь кабинета Коростылева и, подумав, согласилась еще на одну чашку. Подливая кипятка подруге, Лика небрежно заявила:

— Подписалась тут в инстаграмме на твоего Никитоса…

— Он не мой, — холодно отрезала Саша.

— Как скажешь, — охотно согласилась Лика и, помолчав, злорадно добавила, с удовольствием наблюдая, как меняется Сашино лицо. — Фоточки у него, конечно, зачетные, особенно с заграниц. Я изошла слюной. Какие виды, какие формы!

— От форм слюной изошла? — иронично осведомилась Саша, изогнув бровь.

— И от форм, и от заграниц. Прямо не знаю, от чего больше. И ведь такая красота зря пропадает! Я даже подумала: его бы нос да мне в декольте… Знаешь, я бы на твоем месте костьми легла…

— Вот окажешься на моем месте, тогда и будешь говорить. А мне до его путешествий дела нет, — отрезала Саша, хлебнула чаю и закашлялась.

— Да не дуйся ты, — миролюбиво сказала Лика. — Я вообще тебе по-женски даже немного сочувствую, потому как такой тунец уплыл в теплые края по течению… Кстати, а где это он так подрумянился? В Таиланде?

— В Гоа, — ответила Саша, выдав себя с потрохами, чем Лика не преминула воспользоваться.

— А говоришь, дела нет, — поддела она подругу.

Саша с грохотом поставила чашку на стол и встала, зло поджав губы.

— Яков Семенович долго будет занят? Если что, я позже зайду.

— Да сиди ты, чего ты подорвалась, как ошпаренная. И не злись. Думаю, он скоро освободится, у него же простой посетитель, а не какой-то там тайный Корейко. Так что, допивай свой чай. Кстати, ты чего пришла?

Саша помялась и неохотно села.

— Консультация его нужна. Ну, и, может, экспертизу заказать потребуется. У нас там в музее экспонат появился сомнительный, все как Яков Семенович любит. Из серии «не пойми какая эпоха, но, возможно девятнадцатый век».

Подруги рассмеялись. Был на кафедре такой персонаж, сухонький лаборант Иосиф Шкуренко, трудившийся в институте с незапамятных времен. Амбициями Шкуренко обладал колоссальными, но рассеянность и отсутствие базы делала его попытки перерасти из лаборанта в нечто большее безрезультатными. Особенно смешили его оценки предметов искусств.

— Мда-с, мда-с, не пойми какая эпоха, но, думаю, девятнадцатый век, — глубокомысленно изрекал он, глядя на любой предмет.

Саша допила чай и, видя, что Лика уже готовится задать очередной вопрос, решила перенести бой на территорию противника, торопливо выпалив:

— Сама-то как живешь? Замуж вышла?

— Нет, пока только собираемся мы с Сергуней… Ты знаешь моего Сергуню? Нет? Ну, познакомлю как-нибудь… Хороший парень, простой, без затей.

— Чем занимается?

— Слесарем работает. А что? — вскинулась Лика, усмотрев в вопросе подвох, но Саша пожала плечами.

— Ничего. Нормальная профессия. Всегда при деле.

— Ну да, звезд с неба не хватает, как у некоторых, съехидничала Лика, но Саша ответила вполне миролюбиво.

— А что, важно, чтобы хватал? По-моему, главное чувства. Как он к тебе относится, как ты к нему. А остальное — ерунда.

Эта неожиданная философия заставила Лику опешить и оглушено пробормотать что-то вроде: «да, да, конечно, ты права», хотя она вовсе так не думала.

Что значит — «как он к тебе относится, и как ты к нему»? А как же все остальное, без чего не могут обойтись нормальные люди: квартирка с видом на Кремль, машина, рестораны и салоны, маникюрчик, педикюрчик, лысая собачка под мышкой и светская жизнь на лучших тусовках столицы? А вместо этого — провинциальный быт, постылая работа, парень, далекий от идеального Брэда Питта, и полная беспросветность в перспективе.

«Дура она, эта Сашка, — зло подумала Лика. — Ничего не понимает. Сидит в своем музее, шалешкой укуталась и стареет вместе с бабками. Парня профукала, а сама жизни учит. Не умничала бы, сидела б под пальмой, ананасы жрала».

Непонятная зависть к подруге, не выделяющейся своим благосостоянием, вдруг захлестнула Лику, и она, нахмурившись, захотела сказать какую-нибудь гадость. Просто так. Чтобы жизнь медом не казалась. Однако осуществить задуманное Лика не успела. Двери кабинета Коростылева открылись, и на пороге показался он сам, подталкивая в спину бабищу в тулупе, замотанную в цветастый платок.

— До свидания, до свидания, — нетерпеливо проговорил Яков Семенович. — Приходите к нам еще.

Баба сыпала реверансы мелким бисером, униженно кланялась, придерживая рукой полу тулупчика. Лика была готова поклясться, что там, в необъятных закромах лифчика, спрятаны денежки, полученные от антиквара. Вытолкав бабищу за дверь, Коростылев обернулся к посетительнице.

— Сашенька, дорогая! А ты к нам каким ветром?

— Попутным, — засмеялась Саша. — Здравствуйте, Яков Семенович. Нам, как всегда, консультация нужна.

— Ну, так входи, входи, голуба моя… Ликушка, а ты нам кофейку, да? С печеньицем…

Он увел Сашу за собой и плотно закрыл дверь, и вдруг, неожиданно фальшиво затянул:

— Па-а-аду ли я, стрелой пронзены-ый!

«Падешь, — зло подумала Лика. — Рано или поздно. К гадалке не ходи».


В кабинете, полутемном от набитых до потолка антикварных диковин, с тяжелым от пыли воздухом, Коростылев преобразился. От былого нетерпения не осталось и следа. Подмигнув Саше, Яков Семенович ловко крутанулся на каблуках и невероятно фальшиво проблеял кусочек арии Онегина, вызвав недвусмысленное хихиканье посетительницы и беззвучные аплодисменты.

— Нуте-с, Сашенька, что тебя привело к старику? Или соскучилась?

— Конечно, соскучилась, Яков Семенович, — бодро ответила Саша.

Коростылев мягко улыбнулся в свою тощую козлиную бороду и погрозил пальцем:

— Врушка ты. У вас, покуда надобности нет, и желания соваться не возникает.

— Яков Семенович, — поморщилась Саша, — вы же образованный человек. Откуда у вас то и дело всплывает стариковское присюсюкивание и словечки эти ветхозаветные: покуда, давечка, надысь… Вы же в реальной жизни так не разговариваете.

Коростылев опешил, а потом хохотнул, чрезвычайно довольный тем, как уела его эта черноглазая малявка, с оленьим взглядом Одри Хепберн.

— Твоя правда. Не разговариваю. Это, как у вас, молодежи говорится, имидж такой. Помнишь, в сериале этом, западном, где убивали за трон направо и налево, был такой вот старичок, который под немощного маскировался? Клиенты от меня ждут стариковского дребезжания, да разговоров обволакивающих. Это тщета, пыль в глаза, я ж, голуба моя, иной раз и сам не понимаю, где играю, где переигрываю, а где истину глаголю.

— Ну, вот, опять, — фыркнула Саша. Коростылев махнул рукой.

— Ликно. Поговорим, как нормальные люди. Что у тебя на этот раз?

Саша сползла с высокого, неудобного кресла, утыканного пуговицами, выудила из портфельчика увесистую пачку фотографий и робко подсунула антиквару.

— Вот.

Коростылев взглянул на фото, поморщился, нацепил на нос очки и раздраженно отодвинул снимки.

— Саня, ну, ты как маленькая, в самом деле. Чего ты ко мне с фотографиями явилась? Нешто я тебе по фото экспертизу проведу?

Саша вздохнула.

Коростылев, который в местном музее искусств числился внештатным сотрудником, консультантом, экспертом, периодически оценивал поступившие экспонаты, но работу эту выполнял крайне неохотно по причинам вполне тривиальным. Музей столь же неохотно платил, поскольку услуги Коростылева стоили дорого, специалиста его уровня было еще поискать, а опускаться ниже установленной таксы старик не желал. Каждый визит к нему требовал остроумных импровизаций, или же тщательно продуманного плана, и это еще в настроение надо было попасть. Так что Саша отнюдь не случайно спрашивала Лику, какую арию пел Яков Семенович накануне. Новый директор музея, однако, в такие тонкости не вникал и вникать не собирался.

— Он обязан и все тут, иначе за что мы ему платим? — говорил он, изрыгая пламя.

Сотрудники музея робко возражали, что как раз не платим. Оплата идет только по факту экспертной оценки. Директор слышать ничего не хотел, требовал отправлять экспертизу в столицу, что стоило баснословных денег, и смирялся только от звонка сверху, из управления культуры, где жестко требовали: пояса затянуть, в стране кризис, оценку проводить на месте. Смиренно выслушав указ, директор, тем не менее, строго настрого запретил таскать экспонаты Коростылеву, мол, не граф, сам придет. Яков Семенович, который в своем салоне зарабатывал куда больше, на распоряжения директора чхать хотел, и никуда не ездил. Вольно или невольно работники либо таскали экспонаты для предварительной оценки на дом Коростылеву, либо приносили фото. В случае, если находка Якова Семеновича интересовала, он мог и в музея явиться. Но, опять же, для этого требовалась немалая смекалка.

Саша этим искусством овладела еще в институте, когда вместе с горластой Ликой прогуливала занятия по уважительной или не особо уважительной причинам. Уж больно хорошо получалось у нее прикидываться сиротой, давить на жалость, заливая все тягучим сиропом лести, на которую Коростылев был падок. Вот и сейчас она была готова причитать изо всех сил, лишь бы тот хоть краем глаза глянул на фото экспоната: страницы из инкунабула, исписанные старославянским шрифтом, пребывающие в весьма плачевном состоянии. На неопытный Сашин взгляд, там говорилось что-то о княгине Ольге, да уж больно текст расползся. Да и место, где был обнаружен этот раритет вызывало сомнения. Так что подделка не исключалась.

— Я бы рада подлинник предъявить, — заканючила Саша, — но директор ни в какую. Вам ведь платить надо, а бюджет не утвердили еще. Ждем с начала года, завтраками уже месяц кормят. Вы хоть на глазок скажите, стоит ли вообще экспертизу затевать?

— Да откуда ж я знаю? Ты бы мне еще фото Джоконды с Лувра показала и попросила узнать, подлинная она или нет. Сама-то что думаешь?

— Да фиг его знает. Состояние документа весьма плачевное, его в идеале на реставрацию отдать, но у меня лично сомнения. Нет у меня такого опыта.

Тут Саша замерла, поскольку причитала достаточно уверенно, и на этом месте Коростылев должен был проявить благородство и пообещать явиться в музей, тем более, что рукописные книги находили редко, а кроме него мало кто мог так мастерски и так терпеливо разглядывать витиеватые червячки старославянского языка.

Яков Семенович, однако, проявил к находке полнейшее равнодушие:

— Ну, так и отдайте, — отмахнулся он. — И на экспертизу, и на реставрацию, если придется. Ты лучше глянь, какое чудо мне принесли. Не вещь — роскошь, роскошь в чистом виде. Нука, давай, деточка, расскажи, что сможешь.

Он сдернул со стоящего на столе предмета салфеточку. Саша дернула бровями и осторожно взяла расхваливаемую вещь в руки.

Это была музыкальная шкатулка. Деревянная, добротная, с расписной крышкой и золоченым крючком. Открыв ее, Саша ожидала, что шкатулка заиграет, но ничего подобного не произошло, лишь фигурка балерины в воздушной юбке-волане выпрыгнула чертиком, дернулась разок, намереваясь закружиться, и застыла. Саша осторожно покачала ее пальцем, но балерина не дрогнула, видимо внутри что-то давно было сломано. Было в шкатулке что-то знакомое, из книжек, энциклопедий, виданное давно и благополучно позабытое.

— Красивая, — осторожно сказала Саша, понимая, что сейчас вновь сдает экзамен. — И вполне приличное состояние. Похожа на шкатулки из мастерской Чарльза Ружа. Неужели Швейцария? Или новодел?

В кабинет вошла Лика с подносом. Цепко взглянув на шкатулку, она без слов поставила угощение на стол и вышла, бесшумно притворив за собой дверь. Коростылев проводил ее взглядом.

— Не новодел. Вещь, конечно, не раритетная. В свое время в мастерской Ружа таких шкатулок выпустили много, но вот лично я ни разу не держал в руках подобной вещицы, да еще из красного дерева. Не попадалась как-то.

— Сколько такая может стоить?

Про цену Саша спросила лишь для проформы. Она примерно представляла стоимость музыкальных шкатулок из благословенной Швейцарии, тем более, что производство их было поточным, а нынче и вовсе в жестяных коробочках этой фирмы продавали чай. Фирма умудрилась не сгинуть за столько лет, но рассчитывать, что ее продукция стоила баснословных денег все же не стоило. Яков Семенович, кстати, ее мысли тут же подтвердил.

— Недорого, даже по нынешним меркам. Тысяч сто пятьдесят, двести, если вещь с историей, да и состояние идеальное. А то и меньше. Работа кустарная все ж таки, таких много было. Но они в основном в Европе ходят, у нас реже. Все ж таки две войны пролетело, революция, людям не до красивых безделушек стало. А эта не в лучшем виде. Механизм, опять же, испорчен, но не думаю, что его нельзя починить. Интересно, под какую мелодию крутилась эта плясунья…

Из Сашиной сумки грянул марш, да так громко, что оба вздрогнули, одновременно глянули на застывшую балерину. Саша вытащила телефон, торопливо извинилась, нажала на кнопку и выслушала чей-то экспрессивный монолог, а затем подхватилась, суетливо запихивая в сумку фотографии.

— Яков Семенович, я побегу, и так засиделась. Пожалуйста, слезно вас молю, забегите к нам, гляньте на эту рукопись. Если вы подтвердите ее оригинальность, я упрошу шефа экспертизу вам заказать.

— А кофеек как же? — огорчился Коростылев, поднимаясь.

— Да Лика меня уже чаем напоила. Все, все, побежала. Так я на вас надеюсь?

Эти слова Саша произнесла умоляюще заломив руки, зная, что довольный приобретением шкатулки антиквар вряд ли ей откажет. Расчет оказался верным. Яков Семенович вальяжно кивнул.

— Ладно, уговорила, забегу.


После ухода Саши, Лика высидела в салоне еще с четверть часа, а затем потащилась в кабинет Коростылева, забрать посуду, да внимательно взглянуть на новое приобретение антиквара. Она была готова поклясться, что старик купил у этой неопрятной бабищи именно шкатулку, и даже удивительно, что залетной Сашке покупку продемонстрировали, а ей, работнице салона — нет. Даже несмотря на то, что в институте Сашка была любимицей Коростылева, такое положение дел было обидным, а Лика остро реагировала на обиды. И без того жизнь несправедлива.

Коростылева в кабинете не было. Видимо, он поднялся по лесенке к себе, в квартирку на втором этаже, очень удобно, если подумать. Подъездной дверью он считай и не пользовался. Лика сгребла посуду на поднос, вытерла со стола крошки, сдув почти невидимые пушинки и, боязливо оглядевшись по сторонам, взяла тяжелую шкатулку.

«Тоже мне раритет, — подумала она, открывая крышку. — Ерундистика. На черном рынке потянет едва на штуку баксов. К чему столько восторгов?»

Балерина качнулась на пружинке и замерла. Лика покрутила ее по часовой стрелке, и вдруг фигурка с сухим хрустом вывалилась из паза.

Лика ойкнула и стала судорожно прилаживать балерину на место, но та не хотела держаться, заваливаясь на бок. Нащупав пальцем пружинку, Лика поставила на нее фигурку вертикально и надавила изо всех сил.

Шкатулка сделала громкое «крак!», трагично звякнула, и треснула по всей длине. Лика выпучила глаза, и, не веря в содеянное, осторожно поставила шкатулку на стол. У безделушки тут же отвалилась крышка, присобаченная, как оказалось, вовсе не намертво, а фарфоровая балеринка вновь упала, откатившись к краю. Из бесстыдного облака фарфоровых юбок торчали скрещенные белесые ноги.

— Да что же это? Ты чего наделала?

Коростылев подкрался тихо, как мышь, и теперь взирал на разгромленную шкатулку с ошеломлением, а на Лику с яростью, и голос его медленно переходил с баса на хриплый визг. Лика попятилась, уперлась попой в стол и молитвенно сложила руки.

— Яков Семенович, я нечаянно… Простите…

«Убьет, — подумала она. — Или выгонит. И зарплату не даст. Заставит отрабатывать всю жизнь!»

Коростылев отодвинул ее в сторону, как неодушевленный предмет, схватил шкатулку, которая буквально рассыпалась у него в руках, и обернулся к Лике с безумием в глазах.

— Да кто ж теперь это восстановит… — запричитал он, осторожно перебирая обломки. — Кто же это все… Погоди, погоди… Чего это?.. Чего это?..

Его причитания заклокотали, забулькали, сменившись восторженным шепотом, а старые пальцы вдруг затряслись, ковыряя, доламывая крышку шкатулки. Лике не было видно, что он там делает, и она бесцеремонно шагнула вперед, высунувшись из-за его плеча.

Из-под донышка крышки на стол вывалилась и покатилась сверкающая льдинка, ослепительно сверкнувшая в свете лампочки. Лика забыла вдохнуть, пошла пятнами, и, кажется, Коростылев испытывал те же чувства. Схватив камень, он торопливо воткнул в глаз лупу и застыл.

— Боже мой! Боже мой! — прошептал он.

— Яков Семенович, это что? — таким же благоговейным шепотом произнесла Лика. — Настоящий?

Камень, сверкающий, слегка голубоватый, наверняка оказался бриллиантом. Здесь, в салоне, Лика на них насмотрелась, и знала, сколько может стоить такое великолепие. Судя по ошалевшему лицу Коростылева, он это тоже представлял, потому что долго не мог закрыть рот, а когда закрыл, слова полились из него восторженным водопадом.

— Это? Это? Это такое, Ликушка, такое!!! Бог мой, в такой невзрачной оболочке, такое сокровище!..

После слова «сокровище» Коростылев вдруг словно осознал, с кем говорит, потому что торопливо сжал камень в кулаке, и непривычно ласково сказал:

— Ты, деточка, пожалуй домой иди. И салон закрой.

— Так ведь середина дня… — беспомощно произнесла Лика.

— Ну и что? — суетливо произнес он и стал подталкивать ее к выходу за локоток. — Вон, снегопад какой, никто не придет сегодня уже, а придут, я сам открою. Иди, Лика, и не болтай особо. А я тебе к концу месяца премию выпишу, тыщ пять. Или даже шесть.

— Пять или шесть?

От возмущения у Лики потемнело в глазах. Пять тысяч? Пять вшивых тысяч за камень стоимостью минимум в миллион, причем не рублей, а долларов?

Кажется, на ее лице что-то такое пронеслось, и антиквар это «что-то» уловил, потому что немедленно посуровел лицом и строго велел:

— Иди, Лика!

Она и ушла, вывалилась в снег, наматывая шарф прямо на ходу, захлебываясь слезами злости и обиды. Боже, боже. Пять тысяч ей, нашедшей тайник. Да кабы не она, фигу бы антиквар обнаружил камень, спихнул шкатулку вместе с сокровищем какому-нибудь лоху, и знать бы не знал, что упустил. По справедливости, он должен отдать ей половину. Ах, какая несправедливость, что он не вошел в кабинет на пару минут позже. Она наверняка успела бы прибрать находку к рукам, и даже выплатила бы ему штраф за разгромленный раритет, а потом бы тихо смылась с находкой куда-нибудь в Арабские Эмираты, где ценят блондинок с желтыми глазами, и таким богатым приданым.

Телефон запиликал в кармане пуховичка. Глотая слезы, Лика не глядя приложила трубку к уху и, услышав знакомый голос, сказала, всхлипывая.

— Алло… Домой иду. Этот старый хрен вытолкал меня взашей. Приду домой, расскажу. Ты не представляешь, что сегодня я нашла в одном из экспонатов.

Глава 2

Майора Кирилла Миронова на вокзал дернули среди ночи, когда он сладко посапывал в дежурке, скрючившись на топчане под стареньким армейским одеялом. В дежурке было прохладно и шумно от трезвона телефонов, невнятного воя раций и сирен, хлопанья дверей и разговоров оперативников. Но Кирилл давно научился спать в любое свободное время, не обращая на мелочи внимания. Вечер и без того был хлопотным. Наряд выехал на поножовщину, ерунду, не стоящую особого внимания, подумаешь, передрались муж с женой, да начали пластать друг друга кухонными ножами, эка невидаль. Другой наряд сигнализировал о найденном жмуре: бомже, то ли замерзшем, то ли откинувшемся по естественной причине. Ну, и напоследок, перед тем, злосчастным вызовом на вокзал, опергруппа выехала на труп. Неизвестный самоубийца сиганул с крыши, разбросав мозги на тротуаре перед окнами.

Ни на одно из происшествий Миронов сам не поехал — вот еще! Не мальчик бегать, да и контролировать происходящее требовалось. Насчет контроля — это он себя так оправдывал. На самом деле тащиться куда-то в стужу и метель просто не хотелось. Несмотря на сегодняшнее дежурство, назавтра все равно предстояло выходить на работу. Начальство объявило очередное усиление, отменив выходные и отпуска. Так что когда дежурный потряс Кирилл за плечо и сообщил о двойном убийстве в вагоне пригородной электрички, Кирилл не обрадовался, понимая, что сейчас точно придется ехать.

Машина на сей раз не капризничала, завелась сразу, дай бог здоровья мастеру. Так что до вокзала, по пустым ночным улицам, Кирилл долетел с ветерком, отчаянно зевая и сожалея, что не додумался хотя бы кофейку хапануть перед выездом. Чтобы не уснуть, он включил музыку погромче. В динамиках стонал погибший шансонье, застреленный грабителями у себя дома, что теперь придавало его песням большую чувственность и пророческую жуть. Словно знал этот грузный мужчина, с небогатым голосом и кривоватыми текстами, что до старости не доживет, и получит пулю в спину, пытаясь защитить свою жену, дом и собственную жизнь.

Ольга, жена Кирилла, шансона не признавала, и всячески сопротивлялась тому, чтобы такая музыка вообще звучала в доме, оттого погибший шансонье со всеми своими альбомами был навеки изгнан в машину, да и там звучал лишь в отсутствии супруги.

— Нахватается сын блатной романтики, вперемешку с ментовским фольклором, и сам таким же станет, — пророчила она. — Глазом моргнуть не успеем, как будет по фене ботать.

— Ты же за десять лет не начала, — огрызался Кирилл.

— Я — взрослая женщина. А он пацан семилетний.

— Ну да, конечно. Пусть лучше по телевизору всякую лабуду для дебилов смотрит?

— И лабуду не надо, — назидательно говорила Ольга. — Ребенком заниматься следует, а не рыскать по подворотням в поисках маньяков и убийц.

— Давай я работу брошу? — с ядовитой лаской предлагал Кирилл. — По фигу ипотека, кредит. Буду дома сидеть с сыном, сделаю из него хорошего человека, воспитанного. А жить и на вокзале можно. Не графья, в конце концов.

На этих словах обычно начинался скандал, непродолжительный и вялый, после которого оба дулись и не разговаривали до утра, а утром вставали, как ни в чем не бывало, потому как признавали правоту друг друга. И сына воспитывать надо, только когда это делать, если оба допоздна на работе? А с другой стороны кредиты сами не погасятся, а родное государство к великодушию не приучено.

К вокзалу, перекатывая в голове мысли о сыне, которому было бы неплохо купить новую клюшку (пусть лучше в хоккей во дворе играет, чем за компьютером портит зрение), Кирилл подъехал уже за полночь. Электричку отогнали на запасной путь, вагон с покойниками отцепили. По перрону бегал начальник вокзала, истерически приседая перед полицейскими. Шутка ли, два трупа в поезде. Хорошо еще, что электричка последняя, не придется расписание менять.

Скупо кивнув оперативникам, Кирилл влез в вагон, аккуратно пройдя по газеткам, разбросанным по полу для сохранения улик, и сразу увидел судмедэксперта Милованова, пожилого, крепенького, как боровик, вечно ноющего и жалующегося на работу в неурочный час. Перед экспертом, на полу, разбросав руки-ноги, лежал труп мужчины, с безвольно отвалившейся челюстью. Кирилл мельком отметил недешевую одежду и аккуратно присел на деревянную лавку, напротив эксперта.

— Здорово, Дмитрич. Ну, что мы имеем?

Милованов глянул на Кирилл из-под кустистых бровей, но привычной жалобной скороговорки Кирилл так и не дождался, видимо, устал уже эксперт, пропало желание балагурить.

— И тебе здравствуй, — хрипло сказал Дмитрич, наморщился и, прижав ко рту ладонь, оглушительно чихнул. — Вот же блин, зараза… Простыл, как собака… Что имеем? Двух первоклассных жмуров. Глянь. Это вот у нас мужчинка. А вон там — дамочка.

Кирилл посмотрел вправо, где в конце вагона наблюдалась похожая возня, сверкали фотовспышки и негромко беседовали опера. В середине вагона сидела обмотанная платком баба, поглядывая на действия полиции с испугом и жадным любопытством, маячили люди в форме железнодорожной охраны, явно не зная, что делать.

— Криминальные жмуры? — спросил Кирилл.

— А тебя бы линейщики вызвали, кабы трупы были не криминальными? — вяло улыбнулся Дмитрич и снова закашлялся. — Ох, я ж тут щас соплями все забрызгаю… Конечно, солнце мое. Оба клиента зарезаны, глянь, вон дырища какая в груди. Один удар, прямо в сердце. Причем мужчинку завалили чуть раньше, дамочку позже. И я уверен, мужика мочканули где-то в другом месте, а в вагон втащили уже мертвым. Кровушка свернулась как пять-шесть часов, а у женщины часа три.

Кирилл без особого интереса поглядел на сизую грудь покойника, виднеющуюся из-под слоев пальто, пиджака и рубашки. Дыра в груди, действительно, впечатляла. Кирилл наклонился над трупом и брезгливо отогнул полы пальто и пиджака. Нож пробил их насквозь. Дмитрич наблюдал за действиями Кирилла с удовлетворением.

— Вот и я говорю, Кирюша, что силища у убивца была неимоверная. Это ж как надо ударить, чтобы мужика, словно бабочку, насквозь пришпилить. Я, кстати, над ним еще поколдую. Что-то мне не нравится в характере раны. Угол странный. Есть у меня мнение, что в момент убийства и жертва сидела, и убийца тоже.

— Поколдуй, — рассеяно разрешил Кирилл. — Орудие убийства нашли, не в курсе?

— Нету пока. Видать убивец с собой унес. А, может, ножичек валяется где, хотя мы вагон обшарили.

— Нож?

— Нож. Причем такой характерный, армейский, возможно. И, что любопытно, Кирюша, мужика завалили сразу, он, ручаюсь, и пикнуть не успел. А вот дамочка сопротивлялась. На руках порезы рваные, видать бедолажка, ручонками-то и закрывалась. Вот ее как раз в вагоне и убили. Тут и брызги крови соответствуют, и потеки, ну и свертываемость. Время смерти я точно не скажу, она в аккурат на электропечи сидела. Так что только после вскрытия. Иди, глянь пока, а я еще поковыряюсь.

Кирилл послушно отошел, бегло взглянув на сидящую на лавке бабу. Та сжимала в руках корзину, словно величайшую ценность. В корзине, насколько было видно, лежали овощи, укутанные в старую дырявую шаль.

Второй труп, женщина лет сорока, в дешевом пуховике, лежала на полу в той же позе, что и мужчина, но в отличие от него, выглядела хуже. Труп был залит кровью, засохшей на полу. Кирилл увидел отчетливые следы и ткнул в них пальцем, на что криминалист ответил кивком, мол, уже отсняли, запротоколировали. Напротив, на соседнем ряду, сидел Олжасик, сержант Олжас Устемиров, маленький худенький казах, недавно поступивший в распоряжение Кирилла.

Олжасика в деле Кирилл еще не видел, поскольку назначение пришло всего неделю назад, и по большому счету, это было его первое дело. Послужной список Устемирова был небогат. В родном Петропавловске он прослужил в убойщиках год, а затем продал квартиру и подался в Россию, решив, что на родине ему ничего не светит. Увидев Кирилла, он поднялся, пожал руку и вновь уселся, дописывать протокол. Рядом на скамейке, в куче барахла, лежали документы, бумажник, кошелек, свернутые бумаги, рассыпанная мелочь, телефоны и какая-то ерунда.

— Здорово, — буркнул Кирилл. — Документы, выходит, нашли?

— Нашли, — ответил Олжас и мотнул подбородком на паспорта. — И у мужика и у бабы. У него паспорт на имя… щас… щас… Панарин Олег Станиславович, шестьдесят шестого года рождения… прописочка городская, честь по чести. Вот телефон его, бумажник, часики, упаковка «виагры». А женщина — Наталья Ивановна Богаченко, семидесятого года, прописана в Михайловке.

Тот район Кирилл знал плохо, поэтому спросил наобум:

— Электричка Михайловку проезжает?

— Проезжает. От конечной — третья станция. Не думаю, что ее там вспомнят. На полустанке билеты не продают, разве что кто знакомый ее видел. Мы участковому отзвонились уже, обещал родственников пригнать на опознание. Панарин по прописке проживает вместе с женой, мы туда звонить не стали.

— Как думаешь, ограбление? Или разбой?

Олжас с сомнением покрутил головой.

— Вряд ли. У Панарина котлы на руке нехилые, печатка, цепь на шее, и в кошельке деньги и кредитки. У Богаченко серьги в ушах, по виду золотые. Не бог весть что, но в ломбард спихнуть можно. Ну, и раны, конечно. Гопота с такими ножами не ходит. И потом, много ли ты в вечерней электричке награбишь? Вагоны почти пустые. Контролеры и то через раз ходят. Но Богаченко они запомнили, и обилетили. Я и билет нашел. А вот у Панарина билета нет.

— Может, на то и рассчитывали? — сказал Кирилл. — Пустой вагон, свидетелей нет. Напали, ограбили, а не награбили, так поизмывались.

— Да ну, — скривился Олжас, и его худое желтоватое лицо сморщилось, словно гармошка. — Вон, свидетельница, с дачи едет… Что с нее взять? Брюкву да картошку? Я с ней, кстати, поговорил, но толку чуть. Ничего не видела.

— Пойду, я поговорю, — вздохнул Кирилл. Не то, чтобы он не доверял Олжасику, но, несмотря на явную смекалку неопытного сотрудника, в дальнейшем краснеть перед начальством не хотелось. Мало ли чего Олжас мог упустить, все ж таки молодой еще.

Свидетельницу звали Алевтиной Никаноровой. Паспорта при себе у нее не было, зато было пенсионное удостоверение. Спустя мгновение, Кирилл понял: ничего полезного со свидетельницы не выжать.

— Я ведь и не видела ничего, — запричитала Никанорова еще до того, как Кирилл начал задавать вопросы. — Зашла на Красногорке, села. Гляжу — мужчина лежит, спит. Я еще думала, алкашня поганая. И женщину тоже увидела… ну, как увидела? Смотрю — затылок торчит. Еще хотела поближе к ней пересесть, не так страшно, особенно когда подростки зашли. Потом кто-то стоп-кран сорвал, мужчина и повалился. Я закричала, побежала к женщине, а она тоже мертвая. Ну, я охрану и вызвала.

— То есть, когда вы вошли, и мужчина, и женщина уже были в вагоне? — уточнил Кирилл.

— Ясное дело. Хорошо еще, что я позже в поезде оказалась, а то бы и меня порешили, душегубы проклятые.

— М-да… Душегубы.

На молодежь, дебоширящую в соседнем вагоне, надежд тоже не было. И по словам Алевтины, и по словам контролеров, в поезде те оказались уже после совершения убийства. Так что вменить им можно было лишь мелкое хулиганство, да срыв стоп-крана. Судя по доносящимся воплям, подростки вовсю качали права.

Помурыжив еще немного свидетельницу, Кирилл вернулся к Дмитричу, уже заканчивающему первичный осмотр. Что-то непонятное глодало Кирилла, но он никак не мог ухватить мысль, зародившуюся в нем после того, как он взглянул на труп. И теперь, когда он поглядел на покойника вновь, неясное предчувствие стало сгущаться, обретая формы и краски.

— Дмитрич, — спросил Кирилл, — ты одежду у потерпевших осмотрел?

— А что? — спросил эксперт, стягивая резиновые перчатки, похожие на дохлых осьминогов, безжизненно вытянувших прозрачные пальцы-щупальца.

— Мне показалось, или мужик неплохо так прикинут?

— Не показалось, — согласился Дмитрич и снова чихнул. — Ты бы не стоял рядом, солнце мое… Заражу, пойдешь с вирусом домой… Короче, Кирюш, у покойного одежда брендовая, дорогая, итальянская фирма, туфельки на тонкой подошве, в таких по сугробам не ходят, в кармане — «паркер», по виду, настоящий. Айфон последней модели. А вот дамочка одета просто, я бы сказал даже — бедно. Ничего выдающегося на ней не было. Пуховичок с рынка, трусы дешевые.

— А ключи от машины у мужика были? — спросил Кирилл, и даже хотел Олжаса позвать, если Дмитрич не вспомнит, но эксперт не подвел.

— Были. На брелке — «мерседес», а уж что на самом деле — не знаю. Вряд ли он этим брелком электричку отпирал или по вагонам на машине катался. Ищи машину, Кирилл.

Именно это несоответствие и показалось Кириллу странным. Если убитая женщина как нельзя кстати вписывалась в интерьер электрички, то мужчину в итальянском костюме тут делать было явно нечего. Кирилл подумал, что возвращаться в город таким тривиальным способом убитый мог если, к примеру, что-то случилось с машиной. Однако эксперт уверял: убивали не в поезде. И куда, в этом случае, делась машина?

— Поищу, — задумчиво ответил Кирилл. — Надо к вдове съездить, авось мне скажут, с какого перепугу мужик в дорогом костюме оказался в пригородной электричке. Может, и машинка найдется.

Глава 3

Покойный при жизни обитал в коттеджном поселке Отрадном, в районе, считающимся экологически чистым, и, стало быть, дорогим. Недвижимость здесь стоила баснословных денег, и только кризис приостановил массовую застройку теремков нуворишей, растущий тут как грибы. Въехать в Отрадное, тем не менее, было не просто. Машину полицейских долго держали перед шлагбаумом, пока взбешенный Кирилл не обложил охранников матом, пригрозив всеми смертными карами. Только после этого полосатая палка поднялась вверх, но, увы, сохранить эффект неожиданности не вышло. Кирилл заметил, что охранник уже докладывает по телефону обитателям поселка, что к ним нагрянули полицейские.

Дом Панарина оказался под стать его одежде: дорогой, помпезный и суровый, без каких-то там красивостей и расписных финтифлюшек. Ничего лишнего, строгие формы, красный кирпич, тяжелые ворота, обитые железом, словно замковые, ежедневно подвергающиеся осаде.

За воротами оказался охранник: столь же неприветливый детина с массивной челюстью, маленькими глазками цвета стали и кулачищами, размером с голову ребенка. На Кирилла и Олжаса охранник посмотрел без особого почтения, мотнул подбородком, вынуждая представиться. Кирилл вздохнул и помахал у охранника перед носом удостоверением.

— Хозяйка дома? — спросил Кирилл.

Охранник не ответил. Впустив их по двор, он что-то пробурчал по телефону, а затем сделал неуклюжий жест, приглашающий в дом, и все это молча.

— На фига козе баян? — спросил Олжасик, когда охранник остался позади.

— Что? — не понял Кирилл.

— На фига им охранник? На входе в поселок — охрана, это понятно, чтобы чужие не шастали. Но в доме-то зачем? Забор под два метра, ворота разве что на танке можно выбить. Еще бы ров выкопали и крокодилов туда.

— Померзнут у нас крокодилы, — глубокомысленно ответил Кирилл. — Но мысль здравая. Может, им угрожали? А вообще хорошо тут, Олжас, а? Речка рядом, лес сосновый. Романтика, а? Хотел бы тут жить?

— Конечно, — буркнул Олжас, купивший однокомнатую квартиру в ипотеку. — Именно тут и хотел бы. Продам свою конуру, куплю тут… Что я тут могу купить?

— Конуру и можешь, — миролюбиво сказал Кирилл. — Собачью. И тоже в ипотеку. Тут землица знаешь, сколько стоит? Но место красивое. Мы тут в молодости отдыхали на турбазе, а по ночам к девчонкам лазили, амуры крутили, или страшилки рассказывали. Говорят, тут упырь жил с синим лицом, по ночам выходил, кровь пил. Девки от этих страшилок визжали, под одеяла лезли, а нам только этого и надо было…

Олжас прервал его воспоминания, ощутимо ткнув в бок. Двери дома приоткрылись, и в проеме показалась женщина в темном платье и чем-то белом накинутом на плечи, настороженно глядящая на полицейских. Поднявшись на высокое крыльцо с кованными перилами, Кирилл вежливо поинтересовался:

— Ирина Витальевна Панарина?

Женщина не шелохнулась и не ответила. Кирилл нетерпеливо переступил на месте. Чем черт не шутит: может, прислуга? Но спустя мгновение дверь открылась шире, и теперь женщину можно было разглядеть. Кирилл подумал, что ничего интересного из себя она не представляет: худая увядающая блондинка, с прозрачной кожей, вялым подбородком, тонким носом и почти бесцветными бровями. Разве что глаза, глубоко посаженные, изумительного голубого цвета, выделялись на этом бескровном лице, как сапфиры. Женщина теребила жемчужные бусы, и смотрела на гостей со страхом.

— Да… А вы?..

Голос был ей под стать. Неуверенный, тонкий, ангельский, почти неслышный, как у Настеньки в «Морозко». Казалось, что любая грубость разрушит этот хрустальный тембр, но молчать дальше было решительно невозможно. Кирилл откашлялся, Олжас с независимым видом разглядывал снегиря, скакавшего на елке.

— Майор Миронов. Убойный отдел Ельцовского РОВД. Мне нужно задать вам пару вопросов. Олег Станиславович Панарин вам супругом доводится?

— Да, но… — хрусталь в голосе Панариной треснул, держась из последних сил. — Я не понимаю… С ним что-то случилось? Он… Он жив?

— Мне очень жаль, но ваш супруг мертв. Необходимо, чтобы вы смогли опознать его…

Панарина сделала шаг назад, уходя в тень. Хлопнула вторая дверь. Кирилл подал знак Олжасу и торопливо вошел в дом, пока хозяйка не опомнилась и не выставила их, гонцов, приносящих плохие вести, за дверь.

Ирина не успела уйти далеко. Она уселась в прихожей на пуф, некрасиво разбросав ноги и тупо глядя в пол. На ее безжизненном лице не было ни кровинки. Белая накидка из меха сползала на пол. Кириллу некстати в голову пришла фраза болтливой секретарши из старой комедии, по пьесе французского драматурга, невероятно подходящая к ситуации.

«Мадам… Ах, песец, какая прелесть… Вашего мужа зарезали».

— Вам плохо? Принести воды? — участливо предложил просочившийся в дом Олжас. Ирина глянула на него мутным взглядом и помотала головой, словно стреноженная лошадь.

— Нет, нет, я уже… того… — выдохнула она. — Но что случилось? Авария? Он разбился?

— Боюсь, что вашего мужа убили, — скорбно сказал Кирилл. Ирина смотрела на него стеклянными глазами, уже наливающимися слезами, а затем сжала кулаки так, что костяшки пальцев побелели до синевы.

— Убили? — переспросила она с недоверием. — Как это? Как такое вообще возможно?

— Почему вы спросили про аварию? — жестко спросил Олжас. — Ваш муж уехал из дома на машине?

— Конечно на машине. Он всегда передвигается на машине, что за вопрос? — возмутилась Ирина, как будто ненадолго придя в себя. Кирилл скорчил Олжасу рожу, и тот понятливо отступил назад, дав начальству карт-бланш. Нависать над Панариной было неудобно, но в прихожей больше не на что было сесть.

— Дело в том, что его тело было найдено в пригородной электричке, — объяснил Кирилл. — Совершенно непонятно, как он там оказался. Возможно, вы сможете нам это прояснить. У него были дела за городом? Может, у вас есть там дом?

— Не знаю, — вяло ответила Ирина. — Какой дом? Зачем? Мы и так за городом живем. К тому же Олег никогда не отчитывался в своих действиях… Скажите, он сильно страдал?

В ее голосе была мольба. Она так странно заломила руки, что суставы хрустнули. Меховая накидка сползла с ее плеч на колени, и, не удержавшись, на пол, но Ирина даже не сделала попытки подхватить ее. Кирилл смущенно кашлянул:

— Думаю, он даже ничего не успел почувствовать. Когда вы в последний раз видели мужа?

— Вчера вечером. Мы поужинали и легли спать. Олег рано уехал, я еще не вставала.

— Может быть, вы ему звонили? — предположил Кирилл. — Или он звонил вам?

Ирина снова помотала головой, отчего ее бесцветные волосы колыхнулись, как щупальца медузы.

— Не помню… — сказала она, а потом, нахмурилась и неуверенно продолжила: — Да, действительно, он звонил, а потом прислал фотографию по whats app.

— Фотографию? — встрепенулся Олжас, подпиравший косяк. — Какую фотографию?

— Шкатулки. Я увлекаюсь антиквариатом, а он где-то нашел отличный образец чайной шкатулки Ружа, я давно такой хотела. Ну, и прислал мне фото. Я одобрила.

— И что? Он ее купил?

Кирилл взглядом велел Олжасику уняться, но сам взглядом подбодрил хозяйку дома, и она, зябко дернув плечами, ответила:

— Наверняка. У нас ведь через неделю годовщина свадьбы. Думаю, что купил бы.

— Это дорогая вещь?

— Я не знаю, что в вашем понятии значит «дорогая вещь». Не дешевая, но нам вполне по средствам. Думаю, что она стоит около ста пятидесяти — двухсот тысяч рублей. Хотя муж сообщил, что ему ее отдадут дешевле.

— Можете показать вашу переписку? — предложил Кирилл, и хозяйка, неохотно поднявшись с пуфика, ушла в гостиную. Недолго думая, Кирилл последовал за ней, чтобы в дальнейшем не пришлось беседовать стоя или сидя на неудобном низком пуфе, задрав колени к подбородку. Олжас юрко просочился следом, плюхнулся на диван и, заметив, что с его форменных ботинок капает вода, смущенно поджал ноги, но Ирина, кажется, ничего не заметила. Она стояла у стола и водила пальцем по экрану телефона. Найдя вчерашнюю переписку, она протянула телефон Миронову.

— Пожалуйста.

Кирилл взял телефон и сперва прочитал скупую переписку, в которой не было ничего интересного. Сообщений оказалось немного, на сугубо бытовые темы, которые, впрочем, не мешало бы изучить, а стало быть, телефон следовало изъять. Заканчивалась переписка сообщением: «Нашел то, что тебе понравится, зацени». Далее следовало темноватое фото прямоугольного предмета, а потом ответ Ирины: «Покупай, это оно». Кирилл ткнул пальцем в фотографию, дожидаясь, пока она загрузится полностью, что позволит разглядеть шкатулку в деталях.

Шкатулка была красивенькой. Не красивой, а именно красивенькой, с какими-то цветочками, резными узорами, которые было сложно разглядеть. Кириллу почему-то показалось, что ничего особенного в этом подарке нет. Даже сложно предположить, что такая вот ерундовина может стоить двести тысяч. Журналист Шмелев, с которым Миронов приятельствовал, недавно с Гоа прилетел, и презентовал Кириллу что-то похожее. Чайная шкатулка из Индии выглядела весьма симпатично, а вот чай оказался дерьмовым, со странным перечным вкусом. Вряд ли Шмелев отдал за шкатулку больше сотни. Впрочем, жена Миронова подарку была рада, сгрузила в освободившуюся тару все свои цацки.

Повертев телефон в руке, Кирилл положил его на стол, рядом с собой, не спеша возвращать хозяйке, но та, казалось, не обратила на это никакого внимания. Усевшись напротив, она сгорбилась и уставилась в пол. Скупое освещение из окна внезапно преобразило ее. Кирилл подумал, что Панарина красива, но не привычной красотой, бросающейся в глаза. В ней было нечто иное, воздушное, неземное и светлое, словно у мадонны. В этом тонком точеном профиле виделась простота, понятная каждому: как вода, хлеб или небеса.

— Ирина Витальевна, ваш муж, уезжая, оставлял охранника дома? — спросил нетактичный Олжас, до которого высокие материи не доходили. Панарина покачала головой.

— Не всегда. Иногда у него были такие встречи, о которых лучше было никому не знать. Тогда он действительно оставлял охрану дома.

— Эти встречи были связаны с бизнесом?

Вот теперь она усмехнулась, тонкой, бесцветной усмешкой, презрительной и одновременно жалкой.

— Эти встречи были связаны с женщинами. А на свидания соглядатаев не берут.

Теперь от слов Панариной веяло холодом. Она резко встала, схватила со стола сигареты, закурила и нервно выдохнула сизое облако. Оглянувшись на брошенную на пол накидку, Ирина торопливо подняла ее и закуталась, передернув плечами то ли от холода, то ли от отвращения.

— Вы считаете, что у него была любовница? — спросил Кирилл.

Ирина отошла к окну, открыла створку и помахала рукой, разгоняя дым. Выдержав паузу, она ответила безразличным тоном.

— Единственное число тут не уместно. У мужа было много женщин. Так что если к одной из них он поехал за город… Что ж, в этом нет ничего удивительного.

В финале этой фразы ее голос сорвался и дал петуха. Ирина всхлипнула и быстро вытерла слезинку рукой.

— Ничего удивительного, что он поехал к ней на электричке? — спросил безжалостный Олжас. Ирина обернулась и впервые посмотрела на него, как на отдельную личность, а не как приложение к Миронову. Нахмурившись, она помолчала, а потом с сомнением произнесла:

— Да, это, пожалуй, странно. Сильно сомневаюсь, что он знал, где находятся железнодорожные пути. А чтобы билет купить… Нет, я уверена, тут что-то не так.

— Имена женщин, которых… навещал ваш супруг вы знаете? — спросил Кирилл.

— Я не уверена, что он сам их помнил. Они все для него были маси, пуси, киски, рыбки. Даже в телефоне записывались именно так. А я не пыталась узнать, как звали пусь и мась на самом деле.

— И что же? Вы нисколько его не ревновали?

Ирина странно искривила губы, но быстро овладела собой и холодно ответила:

— Почему же? Поначалу ревновала, но быстро поняла, что это бесполезно. Я, знаете ли, пережила серьезную операцию по женской части. Секс после этого мне опротивел, а у мужа, как на грех, началась вторая молодость. Конечно, мне было неприятно. Но ему удалось убедить меня, что это — всего лишь физиология, как поесть, попить, сходить в туалет. Эти женщины ничего для него не значили. Поэтому он не утруждался их даже как-то отметить, кроме этих мась, пусь. Или, вот, была у него такая — Жанна Дикая, одна из постоянных. Единственное, о чем я его просила — никогда не рассказывать о своих похождениях мне. Собственно, из-за Жанны этой и просила, она совершенно неадекватная. Как-то позвонила с его телефона и потребовала, чтобы я подала на развод. Я, конечно, не ответила, но мужу высказала. После этого больше не было никаких попыток. Эта Жанна у нас даже стала чем-то иносказательным, семейной шуткой. Если муж меня раздражал, я посылала его к ней… Олег меня щадил, и поэтому на свидания охрану с собой не брал, чтобы ни у кого не было соблазна сообщить мне детали его амурных походов. Это… это…отвратительно, понимаете, когда от чужих людей…

Кирилл старательно записал и про болезнь, и про бешенную Жанну, а потом небрежно поинтересовался:

— Имя Натальи Богаченко вам о чем-то говорит?

— Нет. Кто она?

— Ее тоже убили. Их нашли вместе.

— Очередная цыпочка? — равнодушно спросила Ирина.

— Боюсь, на цыпочку она не похожа. Наталье было сорок пять лет. И проживала она за городом. Не у нее ли ваш супруг купил шкатулку?

— Не знаю. Он ничего не писал по этому поводу, вы же видели.

— А на чем он ездит?

— У нас «мерседес» и «инфинити». На инфинити» обычно езжу я, а вторая машина у мужа. Только марку я не помню. Джип. Могу поискать документы.

— Поищите, — согласился Кирилл. — Только чуть позже. Скажите, Ирина Витальевна, чем вообще занимался ваш муж?

— Строительством. Строительная компания «Ренессанс». Многоквартирные дома, таун-хаусы, офисы.

Что-то знакомое промелькнуло у Кирилла в голове: сюжеты в новостях, давнишние газетные публикации, в которых действительно всплывала фамилия Панарина, но сейчас ухватить эту мысль не было возможности, и потому он брякнул наобум:

— Это не с его ли фирмой недавно были связаны какие-то скандалы с обманутыми дольщиками?

— Что-то такое было, я не вникала, — вяло произнесла Ирина, и на ее лице вдруг прорезались морщины. Она раздавила в пепельнице сигарету и тут же закурила новую, выдохнув облачко дыма с вишневым ароматом.

— То есть, враги у вашего мужа были? — предположил Кирилл.

— Наверное.

— Он не рассказывал о проблемах? Может быть, вы слышали какие-то звонки? Никто не пытался угрожать ему, или вам?

— Нет.

— Ирина Витальевна, как же так? Вы живете в большом доме, ваш супруг проворачивает сделки с недвижимостью, которые оказываются, уж простите, грязными, в доме присутствует охранник… И все это — для декорации?

Панарина нахмурилась, по ее лицу пробежала тень, словно она вспомнила о чем-то неприятном. Выдержав паузу, она неохотно ответила:

— Олег обратился в охранную фирму три года назад, когда наш дом ограбили, а меня бандиты заперли в погребе. Я боялась оставаться одна надолго. Иногда муж уезжал на сделки с охранником, иногда брал даже двух. Он сам звонил в агентство и сообщал, сколько ему нужно человек, но в доме всегда неотрывно находился кто-нибудь. Поначалу мне было дико все время бывать в компании посторонних, но потом привыкла.

— Охрана в доме всегда одна и та же?

— Они работают посменно, график лучше уточнить у них.

— Вчера вы весь день были дома?

Ирина растянула губы в невеселой улыбке.

— А я-то ждала, когда же вы начнете меня подозревать.

— Работа у нас такая, Ирина Витальевна, — миролюбиво произнес Кирилл и даже глупо неубедительно хохотнул. — Вы сами сказали — у мужа были любовницы, а стало быть, у вас был мотив — ревность. Ну, и после смерти супруга вы остаетесь богатой вдовой.

— Да, я поняла, — кивнула она. — Но боюсь, что разочарую вас, майор. Я не сидела дома безвылазно. Проснулась поздно, позавтракала, а потом позвонила подруга, и мы поехали на шопинг, зашли в СПА, потом в ресторан. Даже в кино собирались, но потом передумали. Меня видела куча народа: подруга, массажистки, маникюрша, стилист, продавцы, не говоря уже об охраннике, который таскался за нами весь день. Не думаю, что успела бы убить мужа.

— Да и я не думаю, — согласился Кирилл, — но проверить надо, чтобы с чистой совестью отмести вариант… Простите за нескромность, но все-таки, в каких вы с мужем были отношениях? Он изменял, вы терпели…

— Скорее в приятельских, без всяких там сцен. Мы ведь пятнадцать лет вместе, столько пережили, что, наверное, простили бы друг другу все. А секс… что секс. Это такая малость. Нельзя же обижаться на человека за то, что ты ему не можешь дать.

— Когда вас пытались ограбить? Вы обращались в полицию? — вмешался Олжас. Ирина взглянула на него с неудовольствием.

— Разумеется. Но толку не было. Никого не нашли. Таскали каких-то малолеток, почти школьников, но ничего не доказали, и награбленного не нашли, хотя там было что искать. Одних только драгоценностей унесли на пятьдесят тысяч долларов.

— Не знаете, как они проникли в дом? — спросил Кирилл. — Я, конечно, дело подниму, но так, поверьте, быстрее будет…

Вдова покачала головой.

— Я плохо помню уже. На тот момент у нас даже сигнализации не было, тем более, я на тот момент находилась дома, так что все равно бы отключила. Кажется, выбили окно на веранде. Мы только въехали, ограда не была такой неприступной… Где-то перелезли… Простите, я, правда, не в курсе. Муж разбирался сам, а я даже нападавших не разглядела, они в масках были.

— Можете ли вы сказать что-то про врагов вашего мужа? — спросил Кирилл, возвращая беседу в нужное русло. — Ведь они наверняка были и есть?

— Конечно, были. Например, Виктор Осипов. Он тоже занимается строительством. В свое время муж очень выгодно купил участок земли, на который претендовал Виктор Павлович, и тот никак не мог ему этого простить, даже убить грозил. Тогда мы и правда жили как на пороховой бочке. Без конца звонили какие-то люди, угрожали, у Олега даже заместителя похищали. Я тогда полгода провела в Бангкоке, на родину было страшно возвращаться, да и муж говорил: сиди там, пока все не утрясется.

— Утряслось?

— Кажется, да. Осипову не нас сейчас, он ведь под следствием, насколько я знаю…

Она снова поскучнела лицом, бросила недокуренную сигарету в пепельницу. Кирилл смотрел на нее во все глаза.

Бывает же такое. Вроде смотришь: баба как баба. Не особо красивая, совершенно не яркая, неинтересная, неживая, а потом, приглядишься, и видишь нечто совершенно иное, потаенную прелесть и благородство, где-то даже аристократизм. Неудивительно, что покойный Панарин не бросал жену ради своих цыпочек, которых пользовал в хвост и в гриву. Цыпочки, они так, для тела, а такое сокровище следовало держать при себе.

Теперь предстояло самая неприятная часть беседы, и Кириллу, которому до смерти не хотелось расстраивать эту женщину, все-таки пришлось произнести слова, от которых порой даже у него замирало сердце.

— Ирина Витальевна, вам придется проехать с нами для опознания. Понимаю, насколько вам это тяжело, но это необходимо. И, вероятно, нам придется осмотреть кабинет вашего мужа, если вы не против…

Панарина теперь не просто побледнела: она буквально посинела, и с трудом пролепетала:

— Сейчас?

— Если можно, да. Мы отвезем вас. А кабинет мы осмотрим немедленно.

Она апатично махнула рукой.

— Ищите что хотите… Мне нужно одеться. Извините…

Ирина вышла из гостиной. В дверях ее мотнуло в сторону, и она схватилась за косяк, но потом, вздернув голову, двинулась дальше. Миронов проводил ее взглядом.

Истинная леди. Красавица.

— Дамочка-то не слишком взволнована, — фыркнул бесчувственный Олжасик, на которого чары Панариной, видимо, не подействовали. — В первый момент побледнела, а потом ничего, отошла.

— Ну, она же сказала: с мужем была в приятельских отношениях… — сказал Кирилл. В этот момент в коридоре что-то загромыхало, зазвенело и покатилось: — Чего это там?

Они выскочили в коридор. Ирина, раскинув руки, как подстреленная птица, лежала на полу среди барахла, вывалившегося из опрокинутой тумбочки. По паркету катились рассыпанные бусинки из порванного жемчужного ожерелья. Из рассеченного виска струилась кровь. Кирилл торопливо подбежал к ней и приподнял голову, отметив, что ссадина, к счастью, не опасная.

— Блин, она без сознания. Олжик, «скорую» вызывай! — воскликнул он и добавил с досадой. — Вот тебе и отошла…

Олжас суетливо выудил из кармана сотовый, и вызвал медиков, но помощь, похоже, была не нужна. Ресницы Ирины затрепетали. Взгляд ее васильковых глаз уткнулся в лицо Кирилла.

— Что случилось? — прошептала она слабым голосом.

— Ничего страшного, — успокаивающе произнес он, — только не поднимайтесь. Вы просто упали в обморок. Сейчас врач приедет.

Ирина попыталась повернуться и застонала.

— Никогда не падала в обморок, — прошелестела она. — Надо же… А тут все как-то закружилось, завертелось… Как теперь жить-то? Бедный Олег, бедный Олег…

Глава 4

Естественно, ни о каком опознании речь уже не шла. Кирилл и Олжас аккуратно перенесли Панарину в спальню, и пока та приходила в себя, Кирилл знаками велел Олжасу осмотреть кабинет покойного. Тот понятливо кивнул и смылся.

Спальня, большая, в серо-синих тонах, дорогой мебелью, поразила Кирилла неубранной постелью, контрастирующей с идеальным порядком. Уложив Ирину в кровать, Кирилл бегло оглядел комнату и, неловко потоптавшись, вышел, оставив ее дожидаться врача. А что делать? Сидеть рядом и держать за руку? Панарина лежала, прикрыв ладонью глаза, тяжело и часто дышала, отчего ее внушительная грудь вздымалась и опадала, словно парус.

На улице Кирилл закурил. «Скорая» все не ехала. Из дома, с другой стороны, вышел охранник.

— От пункта охраны сообщили, что к нам врачи едут, — сказал он и поинтересовался: — Что с хозяйкой?

Кирилл протянул ему пачку сигарет. Охранник выудил одну, прикурил, прикрывая огонек зажигалки от ветра. Под расстегнутым форменным бушлатом виднелась черная майка с изображением Человека-паука, в его темном воплощении. Кириллу стало смешно. Надо же, какой лось здоровый, кулачищи пудовые — и маечка с супергероем! Хотя, судя по туповатой физиономии, комиксы — максимум, на который тянет его интеллект.

— Ничего страшного, — ответил Кирилл. — Сплохело ей немного после известий. Скажи, кто вчера дежурил?

— Я, — ответил охранник и суетливо протянул руку. — Меня Евгением зовут. Должен был напарник, но мы сменами поменялись, у него дочка замуж выходит. А я что? Мне не сложно. С Панариными хлопот немного, сиди себе, книжечку почитывай, или вон, как вчера, по магазинам прокатись. Непыльная работка, а платят хорошо. Еще и ништяки всякие перепадают. Хозяин в прошлый раз вискаря подогнал на Новый год. И шмотье они отдавали совсем новое.

Евгений нахохлился, как будто сообразил: со смертью хозяина рог изобилия сразу оскудеет. Кирилл наблюдал за его корчами без особого интереса, а потом поинтересовался:

— Вчера Панарина все время была с тобой?

— Ну, — Евгений почесал лоб, — почти. В туалеты и кабинки переодевания я не заглядывал. В салонах я тоже на процедурах ее за руку не держал, но там выход один. Вы ее подозреваете?

— Мы всех подозреваем. Значит, говоришь, она почти всегда у тебя была на виду?

— Ага.

— Хозяин вчера на машине уехал?

— Конечно. Будь его воля, он бы и по дому на машине раскатывал.

— Что за тачка?

Евгений, для разнообразия, почесал стриженый затылок.

— Черный мерседес-бенс джи эль.

— А система навигации на нем была установлена?

— Обижаете, — протянул охранник. — Конечно. А что, не нашли машинку-то?

— Не нашли пока. Ты мне номерок ее напиши, и компанию, которая обслуживала Джи пи эс.

Охранник прищурился и кивнул.

— Сделаем. А с хозяином-то что случилось?

— Убили твоего хозяина, — скупо ответил Кирилл. — И вот что… Ты не в курсе про его баб?

Евгений настороженно пошевелил ушами, оглянулся на дом и спросил:

— Мне Ирина Витальевна голову не оторвет?

— Не оторвет, она сама сказала про них. Так что там с бабами? Серьезно все было, или так?

Евгений скривился и даже сплюнул на снег, выражая свое отношение:

— Да где там. Шлюшки одни. Он их ни в грош не ставил. Я Ирине Витальевне не говорил, но несколько раз приходилось забирать его среди ночи с нескольких адресов, вдребаган, конечно. Хозяин то пьяный за руль никогда не садился. Иной раз его прямо на себе волочь приходилось, иногда даже не сам он звонил, а бабы его. И скажу я тебе, майор, бабы каждый раз были разные.

— А что за бабы? Как выглядели? Адреса помнишь?

— Помню, конечно, — удивился Евгений. — Работа у нас такая: все помнить. А бабы все как на подбор: молодые, с каменными сиськами, попастые, губастые. Куклы, короче безмозглые, которые за бабло на все согласны. Правда, одна была постоянная, Жанка, сучка узкоглазая. Вот от нее он прям млел. Но в последнее время к ней не ездил.

Кирилл полез в карман за фотографиями, вытащил их и небрежно спросил:

— Наталья Богаченко. Знаешь такую?

Евгений энергично помотал головой, отчего его внушительные щеки заколыхались, как у отряхивающегося бордосского дога.

— Не… Кто это?

— Смотри, — сказал Кирилл и подсунул ему фото мертвой Богаченко. Зрелище, конечно, было впечатляющим. Евгений поглядел на фото и выпучил глаза, а потом недоверчиво уставился на Кирилла.

— Ого. Ее что — тоже мочканули?

— Тоже, тоже, — подтвердил Миронов. — Так, что скажешь? Видел ее?

— Не-ет, откуда?

— То есть от нее ты Панарина не забирал?

— Да чего ты несешь, майор? — возмутился Евгений. — У хозяина бабы были все, как с одной формы отлитые. А эта… вешалка старая.

От ворот посигналили, и Евгений, бросив окурок на землю, торопливо побежал открывать. Спустя мгновение во двор въехала машина «скорой помощи», откуда вышла женщина в синем медицинском костюме и споро направилась к дому. Кирилл провожать не пошел, предоставив эту миссию Евгению. Охранник тоже в доме не задержался и снова подошел к Миронову, то и дело бросая косые взгляды на дом.

— А скажи-ка мне еще такую вещь: в районе Михайловки у хозяина бабы не было? — спросил Кирилл. — Чего его за город понесло?

Евгений сжал губы и насупился.

— Так это… — неохотно сказал он.

— Что?

— Не к бабе он туда ездил.

Это было уже интересно. Кирилл вопросительно поднял брови.

— А к кому?

Евгений, явно недовольный вынужденной откровенностью, потоптался на месте, скривился, и медленно произнес, тщательно подбирая слова:

— Там, майор, серьезные люди сидят. И он этим людям был денег должен. Много денег. Я как-то сам видел, как он туда с кейсом поехал, под завязку забитым баксами.

— Что за люди? — насторожился Кирилл.

— А я знаю? — фыркнул охранник. — Я там только раз был, больше он с охраной туда не мотался. Дом там есть, из красного кирпича, не перепутаешь, он один на озеро выходит. Вот в этот дом хозяин и ездил.

Дом в Михайловке невероятно заинтересовал Кирилла. По оперативной информации именно там действительно то и дело собирался воровской сходняк, о чем было известно давно, но пока не было так называемого «кипеша», полиция на эти посиделки смотрела сквозь пальцы. Сидят себе и сидят, решают свои бандитские дела. Можно, конечно, накрыть, но они выйдут через час, а сходку будут проводить в другом месте.

Кирилл подумал, что насчет дома надо, все-таки, проконсультироваться с местными операми, а еще лучше, самому глянуть на дом. Авось где-нибудь поблизости и отыщется машина Панарина, притопленная в озерце или укрытая в лесу, благо там леса повсюду.

Из дома с независимым видом, застегивая на ходу пуховик, вышел Олжас и развел руками. Видимо, беглый обыск в кабинете ничего не дал, но на всякий случай Кирилл все же поинтересовался:

— Что скажешь?

— Ничего интересного, — уныло сказал Олжас. — Более того, непохоже, что он дома вообще какими-то делами занимался. Бумаг почти нет. Вдова ничего не объясняет. Похоже, откладывается на сегодня опознание. Панарина себя плохо чувствует, врачи не рекомендуют ей двигаться. Давление, говорят, скакнуло.

— Ладно, — отмахнулся Кирилл. — Вызовем в следующий раз. Погнали.

— Куда? — спросил Олжас, и на его желтоватом лице промелькнуло чуть заметное чувство досады. Видать, думал, что на сегодня поездки закончились, и можно спокойно вернуться в город, заняться текучкой, а потом пойти домой в конце рабочего дня. Кириллу было жаль его разочаровывать, но отправляться на разведку одному было неразумно, и, вероятно, опасно.

— В Михайловку, — сказал он, вкратце обрисовав ситуацию. — Посмотрим, что там за дом с видом на озеро.

Глава 5

Лика бегала из угла в угол в крохотной съемной квартире, и все не могла успокоиться, раздираемая на части яростью и обидой. Сергей, ее молодой человек, валялся на продавленном диване, прихлебывая пиво и аппетитно грызя чипсы, и на метания Лики, мешающей ему смотреть телевизор, смотрел с неудовольствием, но она на его гневные взгляды не обращала никакого внимания.

Как же это не честно! Зачем этому старому хрычу драгоценности? Куда он их наденет? А если не наденет, как потратит деньги от его продажи? Не станет же он наслаждаться им в одиночестве?

Лика была уверена, такой камень нельзя хранить в сейфе, изредка доставая, чтобы полюбоваться огнем, сверкающим внутри этого ледяного сердца. Так и с ума можно сойти. А то, что бриллианты приносят несчастье, это факт давно известный, и даже классиками описанный. Взять, к примеру, мировую литературу. Именно об этом писал Стивенсон в своем «Клубе самоубийц». Был там священник, совращенный алмазом раджи. Что уж говорить о простом антикваре, который настоящих сокровищ никогда не видел!

Сергею надоели метания Лики, и он, поймав ее за руку, с неудовольствием произнес:

— Что ты мечешься, как зверь в клетке? Устакань уже себя куда-нибудь.

Лика вырвала руку, присела на краешек дивана, но потом вновь вскочила, сжав маленькие кулачки до молочной белизны.

— Не могу, — воскликнула она. — Бесит все. Сереж, ты только подумай, что было бы, войди старик на пару минут позже. Он ведь ничего не знал про камень, понимаешь? Ничего! И все досталось бы нам! Видел бы ты, как его заколотило, когда бриллиант в руки взял. Ну, почему такая несправедливость?

Сергей задумался, натолкал полный рот чипсов, и невнятно произнес, выплевывая колючие крошки:

— Может, это не бриллиант?

Лика фыркнула.

— Поверь, за эти пять лет я на брюлики насмотрелась. И от стекляшки отличу. Да и старик не совсем идиот. Что же он, от куска стекла бы так возбудился? Нет, это точно бриллиант.

Она уселась обратно, поближе к любимому, откинулась на спинку дивана и горестно вздохнула, уставившись в телевизор невидящим взором. Там в очередной раз скакали артистки в облегающих костюмах, мурлыкали незамысловатые прилипчивые песенки, и эта зашкаливающая беззаботность только повышала градус раздражения.

Шоу прервалось на рекламу. Сергей машинально переключил канал, попав на телемагазин, где ведущая с фальшивым энтузиазмом рекламировала элитную бижутерию. На экране крутилось, сверкало кольцо из бросового стекла, но в свете последних событий видеть его было невыносимо. Какая тут бижутерия, когда на работе укрыто сокровище, над которым, словно Кащей, чахнет старый Яков Семенович, а за квартиру надо заплатить уже через три дня?

Ведущая все мурлыкала и мурлыкала, чарующим голосом Сирены. Лика зажмурилась, а Сергей, приглушив звук, негромко спросил странным голосом:

— И сколько он может стоить?

Лика мысленно взвесила камень на ладони и твердо заявила:

— Не меньше двух миллионов.

— Рублей?

— Дурак что ли? — усмехнулась она. — Долларов, конечно. А то и больше. Боже мой, какие деньжищи… Мы бы могли не то, что квартиру, особняк купить, и не в наших Зажопинских Выселках, а Москве… Хотя, какая Москва? С такими деньгами весь мир открыт. Уехали бы в Америку или Европу и зажили как белые люди. Господи, вот непруха то!

Лика с раздражением пнула дешевый икеевский столик, на котором громоздился всякий хлам, и стол с грохотом отлетел в сторону, покачался на ножках, но все-таки устоял, а вот барахло — пакеты недогрызенных орешков и семечек, пустые пивные банки, кое-какая косметика, ключи — оказались на полу. Лика проводила их злобным взглядом и подумала: не буду прибирать. Пусть валяется.

Сергей проводил столик взглядом и негромко бросил все тем же странным голосом.

— Мебель не ломай… Лик, а Лик…

— Чего? — буркнула она, не скрывая раздражения.

— Как ты думаешь, где он этот камень хранит?

— В сейфе, наверное, где ж еще.

Суть его расспросов неожиданно дошла до Лики, и она поглядела на Сергея диким взглядом. Он что, в самом деле хочет…

«А почему бы и нет? — зло подумала она. — Пытаться заставить старика раскошелиться бесполезно: выставит с работы, а про камень и не заикнется. К кому потом бежать за справедливостью? Подумаешь, нашла бриллиант. По закону, антиквар честно его купил вместе с содержимым шкатулки, и, стало быть, как ни крути, все права собственности будут у него. А то, что без меня он хитрый тайник никогда бы не обнаружил, да еще и втюхал шкатулку вместе с содержимым, какому-нибудь лоху, дело десятое. Значит, надо брать дело в свои руки и решить все по-честному».

«По-честному» выходило, что бриллиант надо украсть. И желательно так, чтобы никто ничего не заподозрил. Пока Сергей размышлял, Лика подумала: идеальным вариантом будет ограбление, в котором ее никто не должен заподозрить. А затем она поработает еще месяц-другой, и уволится. Или лучше, чтобы Яков Семенович сам ее уволил за какую-то провинность.

Лика искоса глянула на Сергея.

Еще и с ним делиться? Нет, на безрыбье, как говорится, и рак — рыба, но имея в кубышке два миллиона долларов можно поискать кавалера куда интереснее, вроде красавчика Энрике Иглесиаса. И, значит, в идеале, Сереженьку следует кинуть. Вот только как это осуществить и при этом самой не оказаться у разбитого корыта?

— А сейф там какой? — осведомился Сергей, не подозревающие, какие страсти кипят в воспаленной мозгу Лики.

— Старый гробина, еще довоенный, — медленно ответила она. — Он его на толкучке приобрел в девяностых, еще и хвастался, какая история за ним богатая. Кому-то из НКВД-шников что ли принадлежал. Открывается двумя ключами.

— А ключи он с собой носит?

— Не знаю. Иногда носит, иногда запирает в ящике стола или в маленьком, подручном сейфе, который у него в шкаф вмонтирован. Там ключи-то по полкило каждый… Ты почему спрашиваешь?

— Может, я хочу красиво пожить. Зачем этому замшелому пню такое богатство? В конце концов, если бы не ты, он бриллиант никогда не нашел бы, верно? Чего ж тогда не поделился?

То, что Сергей невольно озвучил ее мысли, очень воодушевило Лику, но она не спешила признаваться в собственных планах. Здесь было куда уместнее сыграть лохушку, безвольную овцу, и Лика, хлопая ресницами, блистательно эту роль отыграла:

— И что же? Ты хочешь… — пролепетала она, дав возможность Сергею почувствовать себя настоящим мужчиной. Сергея сграбастал ее ручищей и прижал к себе, чмокнув в ухо, да так, что звон пошел.

— Ну да. Я все-таки слесарь какой-никакой. Что я, с замками не справлюсь?

— Может, и не справишься. Там и ключом их открыть сложно.

— Ерунда, — хвастливо произнес Сергей, а затем посуровел: — Главное — сигнализация. Сможешь ее отключить?

— Смогу… — решительно ответила Лика, а затем фальшиво всхлипнула: — Сереженька… ты это… решил всерьез?

Сереженька, как оказалось, решил всерьез, потому что ответил, глядя ей прямо в глаза:

— Это шанс, Лика. Такой один раз в жизни выпадает. И профукать его я не могу. Вот что, — деловито предложил он, — давай-ка я завтра к вам забегу, присмотрюсь, а потом решим, что и как будем делать. Может быть, я один не справлюсь, придется пацанов напрягать, а это риск.

— С ними делиться придется, — осторожно заметила Лика, но Сергей отмахнулся.

— Так ведь в сейфе, небось, не один только бриллиант лежит? Так что остальное поделим. Есть у меня пара ребят на примете, которым очень надоела нищета. Главное — сигнализацию отключить, а уж с остальным мы управимся.

Глава 6

Алиби вдовы, как самого вероятного подозреваемого, Кирилл проверил лично и с неудовольствием обнаружил, что Панарину из списка подозреваемых придется безоговорочно исключить. И не только потому, что у нее элементарно силенок не хватило бы прирезать мужа. Опрошенный охранник Евгений подтвердил — лично сопровождал хозяйку по магазинам. Не поверив, Кирилл вызвал подругу, некую Галину Золотухину. Трепыхаясь от волнения, она прилетела в РОВД и усевшись перед Мироновым вдохновенно затрещала: да-да, поехали вместе с бедной Ирочкой прошвырнуться… Нет, нет, собирались заранее, в салоне ждали, потом по магазинам ходили, охранник — бугай Женя — таскался рядом, сумки нес, и, кажется, подслушивал разговор, любопытная Варвара…

Поехать на разведку в Михайловку не получилось. Кирилла вызвал на ковер начальник, а Олжас, воспользовавшись моментом, сбежал по своим делам. Дома у Устемирова протекал кран, потоп грозил стать стихийым и уже перелился к соседям, починка крана внезапно показалась Олжасу увлекательней ловли бандитов. Да и санкции не было, не штурмом же брать дом?

Оставленный в одиночестве Кирилл уныло слушал претензии начальника, считающего, что убийц из электрички уже следовало задержать по горячим следам. Вялые отговорки, что следы давно остыли, а Панарина и Богаченко пока ничего не связывало, начальство не интересовало. Выйдя из кабинета с намыленной холкой, Кирилл решил наплевать на текучку и пойти в бар, где можно было напиться. Инстинктивно выбрав заведение подальше от родного отделения, Кирилл ввалился в полутемное помещение, подобрался к стойке, и, подозвав бармена, окинул взглядом зал. Взгляд почти сразу наткнулся на знакомые лица.

У окна сидели звезда отечественной прессы Никита Шмелев и бывшая звезда Юлия Быстрова, забросившая скандалы и расследования несколько лет назад. Когда-то эта сладкая парочка, объединяясь в тандем, влезала в самые дикие истории, но теперь страсти улеглись. Быстрову журналистика больше не грела, и теперь она подвизалась на почве маркетинга в автосалонах своего супруга Валерия Беликова. Шмелев переключился на социальные темы, крайне редко занимаясь привычным криминалом.

Кирилл быстро окинул взглядом стол. Чего они там такое вкушают?

Бывшая и настоящая звезда СМИ вкушали текилу под суши. Бутылка была уже наполовину пуста. Кирилл подумал, стоит ли подойти, или, сделав вид, что не заметил, потихоньку смыться, но Юля уже заметила его и приветственно помахала рукой, словно они заранее договорились встретиться именно тут. Кирилл забрал свою водку и направился к столику, где уже распростерла объятия Быстрова.

— Ка-акие люди… — протянул Кирилл, чмокнул Юлю в щеку, пожал руку Никите и уселся за стол.

— Привет, Кирилл, — сказал вежливый Никита. — Неужели в служебное время решил употребить?

— Ну, слухи о непьющей полиции сильно преувеличены, — глубокомысленно заявил Кирилл, подобрал с тарелки один рулетик суши прямо пальцами, закинул в рот, зажевал имбирем и, поглядев на скучные лица собеседников, поинтересовался: — А вы чего это пьете среди бела дня?

Никита вяло махнул рукой.

— Горе заливаем. Философствуем о бренности бытия и собственной бесполезности в этом подлунном мире.

— Знатный повод, — похвалил Кирилл. — И ведь не придерешься. А мировая скорбь по поводу, или так, в качестве психологической разгрузки?

— По поводу, конечно, — фыркнул Никита. — Чего бы мы просто так разгружались? Ты слышал, что Витя Чайкин умер?

Виктор Чайкин был ответсекретарем местной газеты, где раньше работали и Шмелев, и Быстрова. Кирилл его недолюбливал за излишнюю злобность, истеричность и мстительность. Чайкин, изредка пописывающие статейки, то и дело разражался гневными спитчами в адрес полиции то на страницах газеты, то в социальных сетях. Виктор никогда не думал о той грязи, с которой приходится сталкиваться сотрудникам МВД, предпочитая поголовно обвинять полицейских в коррупции. В последнее время он куда-то запропал, а на днях в газетах были опубликованы печальные сообщения. Вспомнив об этом, Кирилл осторожно произнес:

— Некролог видел. А что с ним?

— Рак печени, — ответил Никита и вздохнул. — Последняя стадия. Тридцать семь лет, кто бы мог подумать? Я даже кровь для него сдавал. Хотя, бесполезно, он так пил… Мне кажется, что Витя словно бы мстил самому себе за что-то, и сознательно загонял в могилу. Говорят, он перед смертью специально перепутал все контакты в телефоне, чтобы жена не могла попросить о помощи коллег. Мы даже не знали, что он болеет.

— Земля пухом, — вздохнул Кирилл, поднял рюмку.

Они торопливо выпили, а потом Кирилл спросил:

— Так вы помянуть собрались?

Никита, закусив текилу лаймом, скривился, то ли от кислоты, то ли от отвращения. Юля презрительно усмехнулась и дернула бровями.

— И помянуть тоже, — ответил Никита. — Витя, прости господи, хоть и алкота был, но все же из наших, из настоящих журналюг. Ну, и в связи с этим на нас навалилась депрессия. Скорбим мы по профессии, которая из года в год вырождается. Блогеры рулят, вместо новостей — посты в социальных сетях, настоящими расследованиями и не пахнет, потому что платить за это не хотят. На нормальную статью время нужно, а где его взять? Видел последние газеты? Пресс-релизы, новостюшки из жизни губернатора и мэра, околосветские мероприятия, перерезания ленточек… Новость дня — два трупа в электричке. Ты, кстати, ничего не слышал об этом?

Вопрос прозвучал вполне невинно, но в глазах Шмелева загорелись волчьи огоньки, и этот стремительный переход от расслабленной скорби к боевой готовности Кириллу не понравился. Потому он предпочел проигнорировать вопрос, и сам обратился к Юле:

— А ты тоже скорбишь по кризису в профессии?

— Нет, я по другому поводу, — обреченно ответила Быстрова, лениво растягивая слова. — Двоюродная сестрица решила нагрянуть с визитом, а мне это вообще не ко времени. Хотя, она когда бы ни нагрянула — всегда не ко времени.

Она тоже скривилась, зеркально отбив гримасу Никиты, и тот, услужливо подлив ей текилы, подмигнул Миронову и хихикнул:

— Смотри, как ее родня расслабляет. А так бы сидела, хлебала мартини или винишко, как приличная, пока я скорблю, — он осуждающе покосился на грустную Быстрову. — Не смогла отмазаться? Сказала бы — занята.

Юля сморщила нос, с сомнением поглядела на рюмку, чокнулась с мужчинами, а затем, лизнув соль с руки, опрокинула рюмку в рот, закусив лаймом:

— Да я и сказала, — невнятно ответила она, кашлянув. — Ой, крепкая, зараза, и степлилась совсем, не пошла как-то… О чем я? А, да, о Таньке… Я и сказала: мол, некогда, куча дел, только когда их интересовало мое мнение? Кабы у меня возможность была, я бы свинтила в Таиланд или Европу, но она уже из вагона сообщила радостную новость. Поезд прибывает в четыре утра, а учитывая, что завтра двадцать второе число, то этот приезд сильно смахивает на нападение фашистов. И мне придется ее встречать, а я уже столько лет как завязала с ранними вставаниями. Даже если я успею сбежать, она свалится на шею родителям. Маменька велела стиснуть зубы и потерпеть, авось ненадолго.

— Она что — маленькая? — удивился Кирилл. Никита помахал официанту и показал на пустую бутылку. Тот понятливо кивнул и испарился.

— Угу. Маленькая, — зло бросила Юля. — В умственном плане. Село Большое Дышло. Дуре — тридцать с хвостиком, а мозгами еле-еле четырнадцать. Все мысли только о мужиках, или, вот еще, как стать эстрадной звездой.

— Чего же она к нам в звезды-то? — удивился Кирилл. — В Москву бы ехала.

— Понятия не имею, но подозреваю, что для звездной карьеры ей нужен стартовый капитал, который она надеется получить у нас. Грядет семейная буча, потому что никто не собирается давать ей денег. Словом, мы как всегда будем виноваты. Добро б певица была великая, с голосом, данными или хотя бы работоспособностью. Все же я не без знакомств, запихнула бы ее в народный коллектив «Ручеек», пусть бы по ДК моталась, кокошником торговала… Так нет ведь, фефела ленивая, с апломбом Дженифер Лопес. Насмотрелась фотографий со светских раутов, и думает, что моя жизнь — вечный праздник.

Юля подхватила палочками суши, макнула в соус, и отправила в рот.

— Забей, — посоветовал Никита. — Мало ли чего она хочет.

— Да мне то что? — ответила Быстрова и пожала плечами. — Я же не постесняюсь сказать все, что думаю, в самых мелких деталях. Родителей жалко. Тетка выест мозги, а у матушки — давление. Я берегу покой семьи.

Официант принес новую порцию суши и бутылку текилы. Кирилл, дождавшись, пока он расставит тарелки на столе, вспомнил о том, что и Быстрова, и Шмелев частенько бывают на разных мероприятиях и многих бизнесменов знают если не лично, то хотя бы понаслышке. Конечно, был риск, что сообщив им о смерти Панарина, он ну следующий день прочтет захватывающую статью в газете, но, в целом, игра стоила свеч. Придвинув стул поближе, Кирилл с энтузиазмом начал:

— Вообще, хорошо, что я вас встретил. Есть у меня к вам пара вопросов. Вы случайно не знаете такую семью Панариных. Они еще строительством занимаются.

Никита нахмурился, гоняя фамилию в недрах памяти, разве что лоб не почесал от натуги. Память, придушенная текилой, упорно сопротивлялась.

— По-моему, я о нем писал в прошлом году, какие-то были махинации, — неуверенно сказал он. — Сейчас уже не вспомню. Кажется, намудрили они со стройматериалами, цемент, что ли не той марки закупали, который годился только для штукатурных работ, а не для возведения стен, и где-то целая стена вывалилась при строительстве. Этот Панарин?

— Ну да, — подтвердил Кирилл.

— Я лично его не знаю. А зачем он тебе?

— Я знаю Олега, — вмешалась Юля. — Встречались несколько раз, в основном на разных мероприятиях, в том числе и светских.

— И что он за человек был?

Сколько бы ни выпили Быстрова и Шмелев, оговорку Кирилла они не пропустили. Кирилл мысленно надавал себе по губам, когда после слова «был» Юля и Никита обменялись хищными взглядами. Кирилл с обидой подумал: Ладно Никита, а эта-то куда лезет? Былые лавры покоя не дают?

Юля, во всяком случае, и ухом не повела, и небрежно ответила, как ни в чем не бывало:

— Да как тебе сказать… Если без деталей — жулик. И бабник с вечно сальным взглядом. Бегал по тусовкам с высунутым языком, кого бы облапошить, кого бы в койку затащить, честь имею рекомендовать себя — Свирид Петрович Голохвастов, собственной персоной. Наши дамы от него млели и поговаривали, что мужик — огонь, но он исключительно на старлетках зацикливался. Ко мне подкатывал, но как-то вяло, а получив отказ, на продолжении не настаивал.

Никита подлил текилы, и все вновь выпили, причем, Кириллу показалось, что в глубине души Юле было неприятен факт исчезновения интереса к ней со стороны Панарина. Лицо у нее, во всяком случае, слегка погрустнело.

«Беда с этими красавицами, — подумал Кирилл. — Каждая хочет таковой оставаться навсегда, и очень неохотно уступает место молодым и свежим. Прямо какой-то синдром мачехи Белоснежки.»

Глядя на безукоризненно-красивое лицо Юли, Кириллу внезапно вспомнилось другое, с блеклыми чертами, прозрачными, словно аквамарины глазами, и он внезапно спросил, почти не сомневаясь в ответе:

— А про его жену что можешь сказать?

Быстрова не разочаровала, и Кирилл, проигнорировав ее фырканье, услышал вполне предсказуемую характеристику одной красивой женщины другой.

— Ничего. Порой даже с трудом вспоминаю, как ее зовут. Унылая рыба с лицом Мэрилл Стрип. Видела пару раз, и честно говоря, она никакого впечатления не оставила. Полный ноль, тряпка застиранная.

Юля тряхнула головой, заставив волосы рассыпаться по плечам тяжелыми черными волнами. Мужчины, сидящие в баре, предсказуемо уставились на нее.

— Наверняка у Панарина и любовница постоянная имелась? — спросил Кирилл, вновь употребив прошедшее время, чертыхнувшись про себя, но, уже махнув рукой: будь что будет.

— И постоянная в том числе — Жанна Колчина. Наполовину не то татарка, не то казашка, работает косметологом, пафосная дрянь. Лично я ее услугами больше не пользуюсь. Гонору много, проку мало, вкуса ноль. После ее работы все дамы выходили в образе дымковских матрешек, ну или душеньки Марфушеньки, если позволите. Но попробуй скажи, что тебя что-то не устроило, пыль до потолка полетит. Говорят, что Олег ее боялся, как огня, но почему-то не бросал.

— Боялся?

— У нее нрав дикий. Ревнует, как собака. Если что — в драку бросается. В прошлом году поножовщину устроила, порезала одну девочку сразу после приема. Не села только потому, что Панарин заплатил и девчонке, и ее семье. После этого случая желающих связываться с ней поубавилось, как, впрочем, и клиентуры. Девчонки как то поговаривали, что она едва ли не голодала, жила на подачки хахаля. Да и в школе тоже был какой-то похожий случай, тоже ножом пырнула жевчонку, вроде бы парня не поделили.

Агрессивная любовница — это был след, тем более, что про бросающуюся на людей Жанну Кирилл слышал не впервые. Вот только могла ли она зарезать Панарина, а затем еще и Наталью Богаченко, и если да, то за что? Приревновала? Но Богаченко, судя по мнению охранника, никак не тянула на любовницу Панарина. Скорее, Наталья просто попалась под горячую руку.

Бред, подумал Кирилл. Кто бы ни убил Панарина, обладал недюжинной силой, раз умудрился проткнуть бизнесмена, словно бабочку, да еще сквозь пальто и пиджак. Вряд ли на это хватило сил у женщины…

Кирилл некстати вспомнил о старом деле, когда хрупкая анемичная девица в местной психушке разобрала голыми руками железную кровать, а затем пронзила одним из прутьев санитара, и мотнул головой, отгоняя кровавую картину. Тогда это было почти его первым делом. Помнится, он долго и мучительно блевал в коридоре, высунувшись из окна, а потом два дня пил по вечерам медицинский спирт в компании Дмитрича, взявшего над молоденьким опером шевство.

— Про врагов Панарина что-нибудь знаете? — задал он очередной вопрос, но больше этот номер не прошел. Беседа медленно, но верно превращалась в допрос, и его собутыльники это быстро почувствовали. Юля промолчала, а Никита недовольно произнес:

— Миронов, судя по всему, Панарина с нами больше нет, верно? Может, и нам что-то расскажешь для приличия?

— Это тайна следствия, вообще-то, — пробурчал Кирилл и потянулся к суши. Юля молниеносно отодвинула тарелку, а Никита все тем же мерзким голосом добавил:

— Ну, тогда и вызывай повесткой. Все равно скоро ваша пресс-служба даст комментарий. Имей совесть, в конце концов, мы и так тебе много рассказали.

Они надулись, воткнув палочки в суши, словно рапиры. Кирилл поглядел на злого Никиту, ядовито улыбающуюся Юлю и, мысленно махнув рукой, выдохнул:

— Лады. Ты про трупы в электричке спрашивал. Ну, вот, один из трупов как раз и был Панариным.

Никита тут же перестал обижаться, Юля придвинула тарелку ближе и улыбнулась подбадривающей улыбкой. Кирилл с неудовольствием подумал, что спиртное их как-то слабо забирало.

— Ничего себе! А второй? — поинтересовался Никита и рассеяно оглядел стол: есть ли на чем записать? По рукой не оказалось ручек, да и диктофона, видимо, тоже, и потому Никита торопливо вынул сотовый, надеясь включить диктофон в нем, но Кирилл строго покачал головой, мол, никаких записей. Никита вздохнул и убрал телефон обратно.

— Так кто там еще? — спросил он

— Некая Наталья Богаченко. Работница железнодорожной станции.

— Что же это получается? Их обоих… того? А как?

— Того. Зарезали, — буркнул Кирилл. — Но, только ради бога, на меня не ссылайся, и вообще придержи материал до объявления официальной версии. Там уже можешь рассуждать, сколько угодно. И без того о нашей дружбе болтают где не надо. Тем более, у нас действительно мало данных. Так, что вы можете сказать про врагов Панарина?

— Я помню только конфликт с Осиповым, — ответил Никита, подумав. — Там было первостатейное кидалово. Но у Осипова шансов отстоять свое бабло не было вообще.

— Почему?

— Потому что Панарин хорошо делился с кем надо. Например, с бывшим мэром Тришиным. По сути, он был правой рукой Тришина в вопросах жилищного кидалова, и когда на мэра завели уголовное дело, Панарин должен был, как минимум выступать свидетелем, если не соучастником и ответчиком, но он вывернулся. Строительные фирмы были юридически оформлены на левых людей, двое, насколько я помню, вообще были бомжи, что с них взять? Их, кстати, потом даже не нашли, видать замерзли где-то на трубах. Сколько денег было отмыто тогда страшно подсчитать. Но в итоге Панарин выкрутился, а Тришин просто перешел на другую работу по состоянию здоровья. Сейчас в соседней области руководит департаментом сельского хозяйства. Осипов тогда тоже участвовал в тендере и по всем статьям должен был победить, но его обскакали на кривом повороте, а потом еще и вскрылись махинации в земельном комитете, когда Панарину отдали участок земли, купленный Осиповым. Они долго судились, и Осипов проиграл.

— Как такое могло случиться, что участок отдали?

— Афера была первостатейная. Участок якобы был продан Панарину на неделю раньше, но при оформлении документов произошла неразбериха, неопытный сотрудник не внес данные в реестр, счета якобы потерялись, а потом неожиданно нашлись. Сотрудника в итоге уволили, а Осипов остался с носом. Самое печальное, что он под этот участок кредит брал, причем в валюте, а потом жахнул кризис, и отдавать пришлось в два раза больше. Расчеты-то принимают исключительно в рублях. Осипов даже в больницу лег с сердцем, а когда вышел, обещал грохнуть Панарина. Я об этом большую статью писал еще в прошлом году, тоже потом огреб по полной программе. Едва не засудили, но, к счастью, мэр сбежал, и дело заглохло.

— Вендетта прямо какая-то, — восхитился Кирилл. — Это в прошлом году произошло?

— Ну да. Считаешь, что если это Осипов, то он слишком долго ждал?

— У Осипова дела не блестяще идут, это я точно знаю, — вмешалась Юля. — Он у нас заказывал машину, но в последний момент отказался от покупки. Хорошо еще, что мы успели отменить заявку, иначе стоял бы у нас этот «ягуар» мертвым грузом…

Кирилл сделал для себя зарубки в виде «ягуара», Колчиной и старого конфликта с Осиповым, неприлично скомкал разговор и сбежал, предоставив журналистам возможность обсудить полученную от него информацию. Выходя из бара, он увидел, как Шмелев и Быстрова сдвинули головы, забыв про недоеденные суши и недопитую текилу. Ладно, Никита, тому по должности положено, но интерес Юли, оставившей профессию, был странным. Кирилл фыркнул: горбатого могила исправит.

Утром он пересказал разговор с журналистами Устемирову. Олжас, притащивший из дома на обед жутко вонючее мясо барана, неторопливо жевал его во время монолога Кирилла. Правда, он с самого начала предлагал Кириллу угоститься, но того от вида баранины всегда передергивало. Миронов искренне не понимал, как это вообще можно есть? На его памяти вкусную баранину ему удалось поесть лишь однажды, в грузинском ресторане, куда его, кстати, затащила Быстрова, в благодарность за помощь в старом деле.

— Значит, Осипов… — задумчиво произнес Олжас с набитым ртом, нерешительно посмотрел на стеклянную банку, набитую мясом, выудил еще кусок и отправил в рот. — Ну, теперь у следствия есть три четких подозреваемых.

— Три? — переспросил Кирилл, передернув бровями.

— Ну да. Осипов, Колчина и жена.

Миронов отрицательно покачал головой.

— Не все так просто, Олжасик. Всякое может быть, не стоит так узко мыслить. Есть еще мужья всех баб, которых Панарин трахал. Есть люди, о которых мы ничего не знаем. Есть случайный фактор, вроде залетных гопников. К тому же у нас его деловые партнеры не проверены из Михайловки, да и машину надо найти. У жене алиби, к тому же, судя по всеобщему мнению, она вообще ни на что не способна.

Олжас согласно кивнул и даже в воздухе прочертил куском хлеба что-то вроде знака Зорро.

— А меня шкатулка беспокоит. Куда-то ведь она делась?

Вот найдем машину, авось и шкатулка там отыщется, — подытожил Кирилл, а затем, подумав, добавил: — Кто его знает, может, в ней как раз дело.


Наталья Богаченко жила в ветхом бараке на четыре квартиры, окружающих железнодорожные пути с двух сторон. Когда-то при социализме это убогое жилье возводили как временное, но, как известно, нет ничего более постоянного, чем временное. Бараки до сих пор не сносили. И люди в них обитали, как могли. Поездив по просторам страны, Кирилл то и дело натыкался взглядом на такие вот кривые домишки, где-то обитаемые, где-то заселенные лишь наполовину, а кое-где брошенные на произвол судьбы, так же как забытые населенные пункты. В двух комнатах этого низенького строения Богаченко жила с престарелой матерью и двумя сыновьями. Старший — Костя — худой, с россыпью юношеских угрей на щеках, подпирал притолку и на полицейских смотрел с ненавистью, младший, — Даниил — лет пяти, то и дело выбегал из гостиной, испуганно смотрел на плачущую бабушку и снова убегал прятаться.

Кирилл и Олжас пристроились на тесной кухне, наполовину загроможденной большой печью. Олжас сидел за колченогим столом и писал протокол, а Кирилл, устроившись напротив матери Натальи, старался как можно мягче опрашивать ее, хотя это было непросто.

Таисья Семеновна, так звали мать покойной Богаченко, не скрывала, да и не старалась скрывать слез, утирая их смятым в ком носовым платком. Вот только сообщить по делу она ничего не могла.

— Таисья Семеновна, ваша дочь всегда возвращалась домой так поздно? — спросил Кирилл. Женщина развела руками.

— Так работа же, — жалобно произнесла она. — Она на путях работала, посменно, приемщицей, по вагонам да бочкам лазала, то в день, то в ночь. С дневной смены ехала, а это всегда в десять-одиннадцать вечера. Как пересменка еще придет, пока инструктаж… А они ждут. Бывало, их на локомотивах подвозили хотя бы до нашей станции, но чаще на электричках приходилось.

— Она могла с собой везти что-нибудь ценное? — негромко спросил Олжас. Старуха криво усмехнулась и развела руками.

— Полюбуйтесь на наше богатство, — с горечью ответила она. — Много накупишь на ее зарплату и на мою пенсию? А помогать некому. Нет, не было у нее ничего ценного. Зарплату уже выдали, так она ее домой принесла… Боже мой. Как я детей поднимать буду? На какие деньги?..

Женщина зарыдала. Кирилл переглянулся с Олжасом, подождал несколько минут и поинтересовался:

— А как же отец мальчиков? Он где вообще?

— Да пес его знает, — отмахнулась старуха. — Сгинул еще до рождения Данечки, алкаш проклятый. Ушел и не вернулся, все нажитое из дома вынес.

— Вы его искали?

— Даже не пытались. Пропал — и слава Богу! Без него легче стало. Мальчишки хоть спят по ночам спокойно…

— Никого вы не найдете, — вдруг сказал Костя с неприязнью. Олжас оторвался от протокола и прищурил свои и без того раскосые глаза.

— Почему это? — осведомился он.

— Да вам до таких как мы дела нет, — выпалил мальчишка, и угри на его щеках налились вишнево-красным. — Мы же не олигархи, не миллионеры. Поговорите сейчас с нами и все на этом закончится.

— Костик, помолчи, — прикрикнула бабушка, но тот, сжав кулаки, с остервенением добавил:

— Я не дурак. Вы же думаете на отца это убийство спихнуть. Вроде как развелись, а он потом ее зарезал, потому что алкаш. Ну, давайте, спихивайте! Небось вам начальники… медаль… даду-у-ут!..

Костя не выдержал и, разревевшись, выбежал из кухни. Кирилл проводил его взглядом. Таисья Семеновна поднялась было, а потом осела обратно на табурет, махнув рукой.

— Пусть поплачет, — всхлипнула она. — Может, полегчает ему. Наташеньку все равно не вернуть. А вы спрашивайте, я что знаю — скажу.

— Таисья Семеновна, вы уверены, что ваш… кхм… зять не мог свести счеты с бывшей женой? — спросил Кирилл.

— Да где ему? — равнодушно ответила женщина. — Его ж и раньше соплей перешибить можно было. А после того, как он запил, и подавно.

— А зовут его как?

— Иваном. Иван Павлович Богаченко. Он тут жил, в соседнем бараке до женитьбы на Наташеньке…

— А как они жили?

— Да плохо. Ругались постоянно. Говорила я ей, говорила: что ты нашла в этом малохольном? Так она только плечами пожимала, мол, все лучше, чем совсем одной…

Женщина плотно сжала губы, чтобы не заплакать, но слезинки вновь покатилась из глаз. На этот раз она просто смахнула их рукой. Кирилл сделал знак Олжасу, и тот понятливо кивнул, вынул сотовый и вполголоса сделал запрос. Пока он разговаривал, Кирилл продолжал спрашивать, отчетливо понимая, что ничего интересного мать погибшей не расскажет.

С покойным Панариным Богаченко не пересекалась, во всяком случае, мать об этом не знала. Мысленно перекрестившись, Кирилл даже показал фото убитого, но и тут его ожидал провал. Таисья Семеновна Панарина не опознала, хотя это изначально было ясно. Поверхностный осмотр квартиры дал понять: в этом доме действительно деньги не водились, и весьма сомнительно, что лоснящийся холеный при жизни Панарин выбрал бы в любовницы серую, побитую жизнью Наталью Богаченко.

На улице Кирилл закурил, поджидая, пока из барака выйдет Олжас. За темными стеклами маячили лица сыновей Натальи, которые уже никогда не дождутся свою мать с работы. Кириллу стало горько от этой мысли. Он представил свою жену, Ваську, который осенью должен пойти в первый класс, и при мысли, что однажды он вот так не вернется с работы, оставив Ольгу одну, его передернуло.

— Ну, что? Мимо кассы, шеф? — спросил Олжас.

— Ты папашу пробил? — мрачно осведомился Кирилл для очистки совести. Олжас криво оскалился: видно было, что и его пронял этот мрачный дом.

— Бесперспективняк, шеф. Иван Богаченко три года назад был осужден за кражу и до сих пор сидит. Так что поквитаться с женой не мог никак.

— Бесперспективняк, — уныло подтвердил Кирилл, вздохнул и бросил сигарету на темный подтаявший снег. — Ладно, поехали. Может, в другом месте повезет.

Глава 7

Свет ударил прямо в глаза. Яков Семенович зажмурился и застонал.

Следом за ярким, безжалостным лучом в голове стеклянным шаром покатилась боль от висков к затылку и обратно. Губы старика были мокрыми и солеными, то ли от слез, то ли от крови. Под волосами, на затылке тоже было мокро. Антиквар всхлипнул и закрыл глаза.

Ночью Коростылев долго не мог заснуть, звонил коллегам в Германию и Америку, прозрачно намекая, что в его руки попал артефакт невероятной ценности, интересовался ценами на крупные бриллиантами, чем вызвал в сообществе антикваров переполох, однако прояснять ситуацию Яков Семенович отказался наотрез. Гораздо интереснее было выяснить происхождение бриллианта, который Коростылев про себя уже окрестил «Синим льдом Бомбея» за голубоватую окраску. Судя по огранке и невероятной кристальной чистоте, камень происходил из Индии, но каким образом он попал в Россию, и, тем более, оказался в чайной шкатулке, которой было больше сотни лет, оставалось загадкой. Оставить ее без решения Коростылев не хотел. Крупные камни всегда имели хозяев, и крайне редко пропадали бесследно. Пусти Яков Семенович бриллиант в оборот, неизвестно, кто мог предъявить на него права. Конечно, камень можно было продать из-под полы, но в этом случае крупные аукционы отпадали сразу, а иметь дело с теневым оборотом драгоценностей антиквар не хотел. Был у него один неприятный инцидент…

Только в три часа ночи, когда от усталости Коростылев уже едва не падал, удалось найти чуть заметный след, который связывал возможного бывшего владельца шкатулки, имеющего весьма прозрачную связь с Индией, но выяснить это по интернету было весьма проблематично, тем более, когда в старые глаза антиквара словно насыпали песку. След был слишком старым, однако в нем вырисовывались детали, обагренные кровью. Судя по всему, камешек был с богатой историей, и его владельцы вряд ли приходили в восторг, обнаружив, что получили настоящую бомбу с часовым механизмом. Но это еще предстояло проверить. Решив, что разгадка никуда не денется, Коростылев направился на боковую.

Антиквар уснул сразу, кажется, еще до того, как успел закрыть глаза, потому что сразу провалился в сон: яркий, теплый, из которого не хотелось выныривать. Якову Семеновичу — Яше — приснилась покойная жена Адочка, задорная хохотушка, с которой они и прожили всего двадцать лет, пока она не скончалась от рака, обезобразившего ее милое личико. Но во сне Адочка была молода и прекрасна, и все тянулась к нему своими тонкими пальцами, а на шее у нее висел кулон с бриллиантом. Не этим, найденным в шкатулке, а тем, проклятым камнем, из-за которого молодого Яшу, решившего толкнуть камень на черном рынке, замели умельцы из КГБ, и только сотрудничество со следствием помогло напуганному юноше избежать суда и расстрельной статьи. Яша никому не рассказывал, как сдал всю сеть подпольных ювелиров, раз и навсегда превратившись в сексота советских волкодавов. Зато его не тронули, и Адочку тоже. Правда, камень пришлось отдать.

Сон лопнул мыльным пузырем, когда снизу, из салона донеслись странные звуки, словно что-то дзынькнуло и покатилось. Коростылев подскочил в постели и прислушался. Тишина была полной, но старика глодало нехорошее предчувствие: а-ну как воры забрались?

Он сунул ноги в тапки, подхватил тяжелый молоток, лежащий на тумбочке специально для защиты, открыл дверь и стал бесшумно спускаться вниз. Последняя ступенька предательски скрипнула под его ногой, и в эту же минуту к антиквару рванулась черная тень. Яков Семенович попытался инстинктивно закрыться рукой, а потом в голове взорвалась бомба.

Когда Коростылев пришел в себя, оказалось, что он лежит на полу в своем салоне. Прямо над антикваром висела темная железная люстра. В помещении кто-то ходил, шебуршился и, негромко матерясь, передвигал предметы с места на место. Судя по звукам, грабителей было несколько, двое, а, может, даже трое. Яков Семенович слегка повернул голову и тут же получил сильный удар в бок. Несмотря на боль, Коростылев промолчал, стиснув зубы так, что они хрустнули.

— Хватит, — скомандовал кто-то рядом. — Ты же не хочешь, чтобы он прямо тут ласты склеил?

Над Коростылевым нависли две тени, вот только разобрать лица в темноте оказалось невозможно. Но, как оказалось, дело было не только во тьме. На грабителях были лыжные маски. Один, судя по всему именно тот, что пнул старика в бок, осветил снизу свою маску фонариком и гнусно захохотал:

— Смотри, у дедульки реснички трепыхаются. Алё, дедуля, уже сегодня пора вставать!

Голос у него был совсем еще молодой, с подвизгами на гласных и глумливыми интонациями. Парень грубо похлопал Коростылева по щеке, отчего голова Якова Семеновича заболталась, словно яблоко на нитке.

— Что вам надо? — спросил Коростылев, удивившись, как испуганно и жалко звучит его голос: — Вы кто?

— О, дед, тебе бы на шоу «Интуиция», — захохотал тот, с фонариком, и посветил Коростылеву в лицо, отчего старик зажмурился. — Мы тут стоим перед тобой в масках, по кумполу только что заехали. Кто же мы?

— Вы грабители? — прошептал Яков Семенович, а парень, вновь хлопнув антиквара по щеке, подтвердил:

— Бинго, Шерлок. И чего нам надо?

— У меня тут совсем немного денег, — плаксиво протянул Коростылев и, немного осмелев, добавил: — Забирайте и уходите.

— А нам тут доложили, что у тебя гораздо больше, чем немного. Где ключи от сейфа?

Это сказал второй, и его голос был другим: хриплым, властным, с интонациями вожака. Яков Семенович напрягся, инстинктивно отодвинувшись от опасности, но это нисколько не помогло. Парень с гнусным голосом рывком поднял старика на ноги:

— Не спим, не спим, дедуля. Где ключи?

«Если сейчас отпихнуть его, можно добежать до лестницы, подняться в квартиру и запереться. А, можно, попробовать добраться до тревожной кнопки. Почему же сигнализация не сработала?.. Боже, они ведь и до камня доберутся!»

Эти мысли пронеслись в голове антиквара в один момент. Мысль, что бриллиант достанется грабителям неожиданна придала Коростылеву сил и смелости. Он с силой толкнул держащего его парня и бросился к столу, но то ли силенок оказалось мало, то ли противник оказался невероятно силен. Якову Семеновичу показалось, что он попытался сдвинуть с места камень. Грабитель без особого труда ухватил старика за тощую шею и прижал к полу:

— Куда? Сидеть, Тузик! — издевательски произнес он, сжав пальцы изо всех сил. Яков Семенович вытаращил глаза и стал задыхаться, молотя руками в воздухе, беззвучно разевая рот. Его мучения доставили грабителю невероятное удовольствие, поскольку он снова заржал.

— Тише ты! — прошипел второй грабитель и скомандовал: — Отпусти деда.

Первый неохотно разжал пальцы, и Яков Семенович рухнул на колени, хватая воздух. Теперь было не до камня. Старик поняло, что шутить с ним никто не собирается, и если не принять правила, из этой переделки можно и не выйти живым. Сердце колотилось в груди, словно птица, а виски сдавливала тягучая боль.

— Ключи не нужны, — прошептал антиквар, закашлялся, и добавил громче: — У сейфа кодовый замок. Если я назову вам код, вы оставите меня в покое?

— Торговаться он вздумал, пень старый, — хмыкнул грабитель с гнусным голосом. — Называй, а там поглядим. И не вздумай с нами играть!

Теперь Коростылев видел, что в салоне находятся еще двое. Один грабитель шарил в витрине, бросая приглянувшуюся ему добычу в сумку, а еще один застыл у входа, там, где на стене находился щиток сигнализации. Получив ощутимый тычок в спину, Коростылев, откашлявшись, назвал код.

В маленьком сейфе не было ничего ценного, с потерей его содержимого антиквар смирился бы легко, но именно там лежал один из двух ключей, отпирающих второй, большой сейф, скрытый декоративной панелью. Именно там лежала выручка, самые ценные золотые и платиновые украшения и — что самое главное — бриллиант, синий лед Бомбея. Второй ключ висел у Якова Семеновича на шее. Антиквар подумал, что если повезет, грабители не найдут ключа и не обнаружат сейфа, но спустя мгновение эти надежды рухнули.

Разграбить сейф поручили третьему грабителю, разорившему витрину, и он, почти не глядя, смел содержимое сейфа в сумку, и с победным возгласом продемонстрировал найденный ключ. Коростылев обреченно закрыл глаза, а главарь, повернувшись к антиквару, бросил:

— Молодец, дедуля. А теперь ключи гони от второго сейфа.

— Послушайте, — торопливо сказал Яков Семенович, еще на что-то надеясь, — там нет ничего ценного, сплошная бухгалтерия. Вряд ли она вам пригодится, а для меня эти бумаги очень важны…

— Ты видно, не понял старый! — прошипел глумливый и ударил старика по затылку. Коростылев приглушенно взвыл от боли и не заметил, как четвертый член шайки выступил вперед и сказал неожиданно тонким голоском:

— На шее у него ключи.

«Лика?»

Этот голос Коростылев не мог перепутать ни с чьим другим и теперь с ужасом и отвращением глядел на свою сотрудницу, облаченную в черные брюки и куртку, с такой же лыжной маской на лице. В прорези для рта кривились дрожащие губы, словно Лика с трудом сдерживала слезы, и только мгновение спустя Коростылев понял, что Лику корежит не от сожалений, а от злости.

— Боже мой! Ликочка, но как же так… — пролепетал Яков Семенович. — Как ты могла? И за что?..

Он не договорил, так как осознание ударило, словно молот. Конечно же, из-за камня! Проклятого индийского бриллианта, приносящего владельцам одни беды. И не в суевериях дело, или злом роке, висевшим над драгоценностью. Какой, к чертям, рок, если бал правила жадность. Захотела девочка красивую цацку и решила отобрать ее у законного обладателя!

О том, что цацку нашла как раз Лика Коростылев не подумал, как и о том, что с девушкой следовало поделиться, или хоть пообещать что-то, а не откупаться копеечной премией. Судя по злобному блеску в глазах Лики, она этого не забыла.

— Да за все! — воскликнула она и сделала шаг вперед. — Вы что же, думали, я такая дура и буду корячиться за копейки, когда у вас полна коробочка? А шишок под носок? Хватит с меня, наработалась!

Она протянула руку и рванула шнурок с ключом с шеи Коростылева. На этот раз старик закричал в голос от боли и отчаяния. Было ясно, что это не обычный налет. Грабители пришли за бриллиантом.

Лика отодвинула скрытую панель, воткнула в скважины оба ключа и открыла тяжелую дверцу. Грабитель с гнусавым голосом, швырнув старика на пол, подошел ближе, посветил фонариком внутрь сейфа и с восхищением присвистнул:

— Ого, твою ж мать! Да тут денег куча! Прямо не сейф, а Поле чудес. Нет, вы подумайте, на фига этому старому хрену столько бабла?

Коростылев закрыл глаза.

Это конец. Денег в сейфе, действительно было много, особенно для малолетней шпаны, не знающей, как с ними обращаться. И еще вчера они представляли бы какую-то ценность, но теперь Коростылеву все стало безразлично.

— Дай гляну! — решительно сказала Лика, отодвинула глумливого в сторону и стала шарить в сейфе, отодвигая в сторону деньги и украшения.

— Серый, что делать? — спросил глумливый.

— Спихайте все в рюкзаки. Лика, давай-ка ты этим займись, Антоха, пошарь на полках.

— На фиг вы имена вслух называете, дебилы? — неожиданно подал голос четвертый грабитель.

После его слов в салоне на мгновение воцарилась тишина, сопровождаемая переглядками грабителей. Взгляды, которые они впоследствии бросили на Коростылева были пугающими. Антиквар почувствовал, как от ужаса его пальцы стали ледяными, и он, срывающимся голосом, пролепетал:

— Пожалуйста… Берите, что хотите, и уходите. Оставьте меня в покое! Я никому ничего не скажу!

— Конечно, не скажешь, — сказал тот, кого глумливый Антон назвал Серым и сделал шаг к старику. Коростылев замотал головой, словно отбивающаяся от слепней лошадь, и пополз от грабителя, но тот быстро нагнал его и, повалив на пол, обхватил руками тощую морщинистую шею Якова Семеновича.

Огненно-красные сполохи затмили взор антиквара, и он, задыхаясь, замолотил руками в воздухе, стараясь добраться до своего убийцы, но схватка была короткой. В шее что-то хрустнуло сломанной веткой, и в тот же момент пальцы Коростылева, хватавшие Сергея за отвороты куртки, разжались. В умирающем мозгу пролетело короткое воспоминание о жене, бегущей по ромашковому полю, ее серебристый смех и голос:

— Яша! Яшенька!..

Коростылев улыбался ей, не зная, как ужасно перекосилось его мертвое лицо, улыбался и шел следом. Ромашки стегали его по босым ногам, а пальцы жены наконец-то смогли прикоснуться к его рукам. Остальное уже не имело значения…

Глава 8

Лика успела добежать до туалета, где ее вырвало. Сплевывая в унитаз серо-желтую слизь, она всхлипывала от страха. До этого момента девушка и не подозревала, что смерть может быть так… ужасна.

Впрочем, ужасна — не то выражение. Омерзительна, отвратительна. Впервые в жизни Лике пришлось видеть смерть так близко и, более того, помогать отправить кого-то по черным водам реки Стикс.

Совесть не то чтобы мучила, задавленная страхом и злостью на старого козла, не пожелавшего сидеть тихо, но легче от этого не становилось. Сухой хруст сломанной шеи до сих пор стоял у нее в ушах. Придумывая план, она не думала, что все может кончиться именно так. И кто в этом виноват? Сама, сама, глупая курица, не удержавшаяся от комментариев. Конечно, Коростылев ее узнал, а после этого у Сергея не было иного выхода, кроме как убить его. Неожиданная решимость Сергея напугала Лику даже больше самого убийства, и сейчас, в уборной салона, она впервые подумала: а получится ли у нее в дальнейшем крутить Сергеем так, как хочется? Нет ли у него своих планов на нее и бриллиант? Без Лики найти покупателя на драгоценность будет проблематично, но кто знает, что там творится, в этой голове?

Смыв рвоту, Лика встала с пола, открыла кран умывальника и, уставившись на свое покрасневшее лицо, плеснула в него холодной водой. Прополоскав рот, она закрыла кран и вновь уставилась в зеркало, откуда на нее смотрела рано постаревшая баба с красными носом и глазами, трясущимся перекошенным набок ртом и всклокоченными волосами.

«Докатилась, — подумала Лика. — Еще вчера была простым человеком, а сегодня — организатор налета и соучастница убийства. Кажется, у ментов это называется так.»

Выходя из уборной, Лика злилась: на Сергея, на его безмозглых подельников Антона и Вовку, устроивших в салоне тарарам, а больше всего — на покойного антиквара, которому, видите ли, не спалось у себя в постельке. Ведь она все продумала, организовала, отключила сигнализацию. Нужно было всего-то войти, распотрошить маленький сейф и, только если Коростылев не расстался со вторым ключом, напасть на старика в его квартире. Даже нападение должно было пройти без сучка и задоринки. Сергей раздобыл у знакомой бутылочку хлороформа. Якова Семеновича ждал всего лишь крепкий сон. Вместо этого он сейчас лежит на полу салона с высунутым языком и выпученными глазами. А еще Лике было жалко себя, идиотку, связавшуюся с отморозками. Ведь можно было продумать все, как следует, завладеть камнем и ни с кем не делиться. А что сейчас? Всего радости — твердый комочек, спрятанный в лифчик.

«Вернемся домой — напьюсь, — подумала она. — В холодильнике еще полбутылки водки. Залезу в кровать и буду пить без закуски, чтобы скорее вырубиться.»

При мысли о спиртном в животе заворочался горячий комок, а губы моментально пересохли. Снедаемая жалостью к себе, Лика вышла в салон, натолкнувшись на троих подельников, столпившихся вокруг тела Коростылева. Полумрак не давал разглядеть их лиц, но Лика была почему-то уверена, что все они имеют бледный вид.

— Блин, Серый, ты что наделал? На фига ты его завалил? — наконец, протянул Антон. Его голос был перепуганным.

— Он Лику узнал, — сухо ответил Сергей. — Через нее бы на нас всех вышли. А даже если бы и не вышли, думаешь, я позволю свою телку на нары отправить?

Лика почувствовала, как в сердце шевельнулось что-то теплое. Она медленно подошла к Сергею и встала за его спиной, стараясь не глядеть на жуткое лицо покойника.

— Блин, вот ты отмороженный! — буркнул Вова. — Что теперь делать-то будем?

Сергей помолчал, а потом неохотно протянул:

— План «Б», пацаны.

— Можно подумать, у нас был план «Б», — фыркнул Антон.

— Не ной, — отрезал Сергей. — Не был, так появился. Собираем манатки и валим из города. Салон закроем, труп еще не скоро найдут. Повесим на дверь табличку «Учет» или что-нибудь такое, а сами свинтим. Когда его хватятся, будет уже слишком поздно.

— Сережа, но меня будут искать? — возразила Лика плаксивым тоном. — Может, лучше я останусь? Приду завтра на работу, как ни в чем не бывало, найду покойника, подниму визг?

— Не будут. Напиши заявление по собственному желанию, мы его в бумагах оставим, будто ты пару дней как уволилась. Даже если найдут, скажешь, мол, не в курсе, я на него не работаю.

— Думаешь, поверят? — сомнением протянула она. — Там же не дураки работают.

— Брось, — хохотнул Сергей, но смешок вышел нервным. — Кто от большого ума в ментуру пойдет? Самое главное — мы богаты. А с такими деньгами можно делать все, что хочешь!

— Я лучше останусь, — твердо сказала Лика. — Глупо бежать сейчас. Это все равно, что признаться. И потом, я тут работала, так что кругом мои следы остались.

— Нам-то как быть? — взвыл Антон. — Я на мокруху не подписывался. И Вова тоже. Вы сказали, все будет тихо, а что получилось?

— Хватит орать, — прошипел Сергей. — Лика права. Делаем так: расходимся по-тихому, не отсвечиваем. Деньги поделим, золотишко тоже. Только не вздумайте его продавать по ломбардам! Лика завтра выйдет на работу, найдет тело, позвонит ментам, а дальше по обстоятельствам. По телефону дело не обсуждать. Все поняли?

Антон и Вова молча кивнули, покосились на тело и, подхватив набитые сумки, двинулись к выходу. Лика направилась было за ними, но Сергей придержал ее за локоть. Притянув к себе, он тихо осведомился:

— Лик, а… камень у тебя?

Она помолчала, а потом закивала, растягивая трясущиеся губы в фальшивой улыбке.

Глава 9

Вышагивая по перрону, Юля ежилась, прятала покрасневший нос в воротник, с ненавистью глядя на медленно ползущий поезд, к которому уже ринулись пассажиры и встречающие. От путей, частично перекрытых составами, немилосердно дуло. Порывы ветра ледяными пальцами залезали под одежду. Юля сделала несколько шагов назад, укрываясь от ветра за киоском с нехитрой паровозной снедью: лапшичкой быстрого приготовления, супами, газировкой и пивом, но здесь было ненамного теплее. Даже продавец внутри выглядела обмороженной. На Юлю она взглянула без интереса, сообразив, что девица в норковом полушубке вряд ли станет есть лапшу, и захлопнула оконце плотнее, отрезая запах прогорклого масла и жареных сосисок.

Голодная Юля с раздражением отвернулась от оконца с выставленными напоказ шоколадками и жвачкой.

Она, естественно, проспала, потому что вставать в три ночи и тащиться на вокзал через весь город, оказалось невыносимо сложно. Нечесаная, не накрашенная, в мятых плотных джинсах, выдернутых из шкафа впопыхах, она едва успела выпить чашку черного кофе, спустилась во двор и отправилась встречать сестру.

Муж, естественно, был против.

— Такси бы взяла, — бурчал Валерий. — Не барыня. С какого перепуга ты должна тащиться среди ночи на вокзал?

Юля безнадежно отмахивалась. По поводу торжественной встречи Татьяны, кузины Юли, у нее состоялась грандиозная стычка с матерью, увещевающей непокорную дочь, что с родней ссориться грех, и вообще… Родная кровь, мол, не водица, надо помогать и прощать. Прощать и помогать, к слову, приходилось постоянно: деньгами, советами, связями, проглатывая бесконечное осуждение менее удачливых, но куда более трепетных во всех отношениях родственников. Они обижались по любому поводу, становились поводу и требовали извинений, а не получив их, начинали гадить по мелочи: обзванивать друзей и родственников, рассказывая им небылицы про «проклятых богатеев, которые отреклись от родной крови». Мать, конечно, расстраивалась, сглаживала углы, как могла, глотала таблетки горстями, сдерживая приступы гипертонии. Родственникам было все нипочем.

Родню Юля не любила.

Собственно, она вообще не особенно любила людей. Будучи мизантропом, она мало кого пускала в свой близкий круг. Это были люди, проверенные годами, готовые ради нее в огонь и воду, ну и она, соответственно, так же. Никиту взять, к примеру. Шмелев мизантропом не был. У него, кстати, все время вылетало это определение из дырявой головы, потому слово «мизантроп» он запоминал через «марципан», вольно или невольно заразив этим всех. Юля вспомнила, как в беседе с Мироновым у нее вырвалось: «Мы с Никитосом — два марципана», чем вызвала его недоуменный взгляд. Хорошо, хоть объяснять не пришлось.

Подумав об этом, Юля рассмеялась, да так громко, что с перрона на нее недовольно поглядела тучная тетка в бесформенном пальто. Действительно, глупо получилось, стоит на перроне девица неопределенных лет и ржет, как идиотка.

Плевать. Зато немного согрелась.

Поезд медленно выплыл из мрака, рассекая тьму мощным прожектором, в свете которого плясали редкие снежинки. Пассажиры и встречающие, обморожено торчащие на перроне, пришли в движение, вытянули шеи, старательно выискивая в окнах вагонов таблички с номерами, и торопливо следовали за нужным. По утоптанному снегу туда-сюда сновали обмороженные носильщики, да у переходов на вокзал хищно высматривали жертв таксисты.

Поезд остановился. Проводники открыли двери, откинули лесенки и, вытерев поручни, стали выпускать пассажиров. Юля неохотно пошла к нужному вагону, надеясь, что в последнюю минуту случилось чудо, и сестра решила не ездить, а предупредить не успела. Мало ли… Может, деньги на телефоне кончились? Уж лучше так…

Сестру Татьяну Юля в гости не звала и видеть отнюдь не хотела. Тетку, сестру матери, как и Таньку, Юля давно перевела в категорию упырей, от которых следовало держаться подальше. Родственники смачно, со знанием дела, пили у окружающих кровь, влипая в разные передряги, заставляли переживать и решать проблемы. И если тетка была более-менее вменяемым человеком, то Танька, одержимая собственной красотой и желаниями стать звездой эстрады и найти приличного мужчину, била все рекорды глупости.

Из вагона сестрица не просто вышла — выпала, поскользнувшись на ступеньке, и только мертвая хватка удержала ее от падения. Вытянув из вагона большие клеенчатые сумки в клетку — мечта гастрабайтера — Таня принялась озираться по сторонам, а увидев Юлю, бросилась к ней.

— Юлька! Сестренка! Я так рада тебя видеть! Я так соску-у-училась! А ты по мне соскучилась?

Таня бросилась обниматься, обслюнявив холодные щеки Юли. Ее громогласное «соскучилась», услышанное на всем перроне, прозвучало как жеманное присюсюкивающее «каку-у-училась». Было в нем что-то отвратительное, жалкое и насквозь фальшивое, словно она всем хотела показать: я не просто приехала, я к сестре! Она даже по сторонам обернулась, словно пытаясь увидеть попутчиков, способных оценить это семейное воссоединение, но даже если рядом и были люди, делившие с Таней одно купе, они не обратили на встречу никакого внимания. Некстати вспомним, что сестра крайне редко звонила «просто поболтать», ограничивала общение бисерным вбросом «лайков» в социальных сетях, Юля мужественно вытерпела эти ритуальные пляски.

От Тани пахло тяжелым вагонным смрадом, запахом немытого тела и китайской лапши, придавленной сверху ядовитым виноградным ароматом приторно-сладких духов.

— Так соскучилась по мне? — повторила Таня, обшарив взглядом искрящийся мех полушубка, и дорогие серьги, с холодными искрами бриллиантов.

— Безумно, — равнодушно ответила Юля, и, не в силах сдержать раздражение, добавила: — А что, не было другого поезда, который прибывал бы не в четыре утра?

Таня обиженно захлопала ресницами.

— Были какие-то, но мне неудобно на них уезжать, надо было рано вставать.

Юля скривила губы и внимательно поглядела на сестру, приплясывающую на месте от холода в слишком тоненькой курточке.

— Ну и? Никаких противоречий не замечаешь?

Танька, судя по всему, не замечала, поскольку озабоченно заглянула сестре в глаза и с трогательной заботой констатировала:

— Ты какая-то невеселая с утра. Слушай, а, может, мы заедем куда-нибудь по-быстренькому покушать? Маманя мне в дорогу супа наварила, а он, зараза прокис… А курицу я еще в первый день съела.

— По-быстренькому только вон, беляши с котятами, или Макдональдс. Потерпи уж до дома. Тут ехать полчаса, пока город пустой еще…

— У тебя такой вид усталый, и мешки под глазами.

— Неужели? И с чего бы это? Может быть, оттого, что я не выспалась? — ядовито поинтересовалась Юля и пошла с перрона прочь. Таня подхватила свои баулы и суетливо понеслась следом, стараясь не отставать. Юля чеканила шаг и злилась.

От прежних, девичьих отношений, с годами не осталось и следа. Если раньше сестры частенько ездили друг другу в гости, доверяли самые сокровенные тайны, делились нарядами и нехитрыми украшениями, то с годами все изменилось. Таня вышла замуж первой, выбрав в качестве спутника жизни деревенского алкоголика, который бросил ее через год, а потом и вовсе спился и умер, оставив бывшей жене многочисленные кредиты и бестолковую дочь. Таня, сбросив проблемы на плечи своих немолодых родителей, продолжала грезить сценой, как знаменем размахивая письмом от продюсера, пригласившего ее на прослушивание десять лет назад.

Певицей Таня решила стать, еще в детстве, хватала флакон лака или скакалку, и вертелась перед зеркалом, копируя манеру исполнения той или иной артистки, слушала льстивые комплименты матери и действительно верила в грядущую звездную жизнь. Из планов, естественно, ничего не вышло. Школьная группа, в которой Таня пела, быстро развалилась, в городском Доме культуры для нее места не нашлось. Песни, которые Таня писала сама, оказались слишком примитивны. Однако, она продолжала верить и ждать, записывала себя на кассеты, а затем и на веб-камеру, размещала ролики в сети и с придыханием читала редкие отзывы.

Юле эти бессмысленные действия сестры напоминали разглагольствования лягушки-путешественницы, которую утки когда-то попытались взять с собой в теплые края, да так и бросили в болоте. Уж и уток нет, и самая последняя местная пиявка не верит в путешествие, а лягушка все рассказывает и рассказывает про короткий полет, не замечая аиста с голодными глазами. Таня о своей грядущей карьере трепалась направо и налево, не замечая, что былая красота подувяла, а голос, на который возлагались такие надежды, отнюдь не выдающийся, да и образования соответствующего, кроме музыкальной школы, нет. Времена, когда без особых данных можно было стать звездой, давно миновали, и иной раз, слушая трепотню сестры, Юля с трудом давила в себе желание стукнуть ее головой о стенку.

Идти до машины было всего ничего, и за пару минут Таня, с пыхтением волочащая за собой сумки, успела рассказать немудреные новости о родителях, дочери, а потом пустилась в извечные размышления о смысле жизни и путеводной звезде, что указывала путь. Юля слушала и терпела, зная, что любые вопросы только подстегнут сестру, а так была надежда, что она выдохнется и замолчит. Хорошо, что поддерживать разговор не требовалось.

Татьяна, затолкав сумки в салон, уселась рядом, ни на минуту не прекращая говорить.

— Знаешь, я жила, жила, работала, копошилась, а потом подумала, как глупо провожу время. Годы-то идут, а я все сижу, сижу, а ведь мне ведь уже тридцать… два.

— Три, — безжалостно уточнила Юля и завела мотор. — Тебе уже тридцать три. А скоро будет тридцать четыре.

— Ну и ладно. Произносить эту страшную цифру вслух совсем не обязательно, — надулась Таня и ехидно добавила: — Ты тоже не девочка.

— Не девочка, — согласилась Юля и нажала на газ, думая о своем.

Я не девочка уже настолько, что у меня нормальная семья, состоявшаяся карьера журналистки, успешный бизнес, недвижимость, две машины. Я не девочка настолько, что пахала с семнадцати лет, параллельно учась в университете, мыла подъезды, когда не было денег, печатала рефераты ленивым студентам, терпела интриги на работе и сама строила козни, давила конкурентов и недругов. Я бегала под пулями вместе с Никиткой, вляпывалась в шпионские скандалы, иногда думая, что меня придушат в темной подворотне. А что делала ты в своей провинции? Ходила на дискотеки до тридцати лет, спихнув дочь на воспитание бабушке, вылетала из всех мест, куда брали на работу, и мечтала, что когда-нибудь станешь великой певицей?

Ей хотелось высказать это Таньке, чтобы сбить этот романтический флер, но пришлось сдержаться, чтобы нарастающее раздражение не выплеснулось в ссору, опасную, как ядерный взрыв. Вместо этого Юля довольно безразлично поинтересовалась:

— Какие у тебя планы? Чем собираешься заниматься?

— Ну… — Таня стушевалась, почесала нос и оптимистично продолжила: — Пока осмотрюсь. У вас же наверняка есть профессиональные студии звукозаписи? А у меня целая куча песен, которые нужно записать и сделать профессиональную аранжировку, с бэк-вокалом. Смотри — вот. Две тетрадки песен!

Две густо исписанные общих тетради, которые Таня торопливо пролистала перед носом сестры, невероятно умилили Юлю, но, с трудом сдерживая смех, она строго сказала:

— Это все, конечно, прекрасно… творчество, песни, две тетрадки, но запись — удовольствие не дешевое.

Таня фыркнула и отмахнулась:

— Да брось. Когда в студии услышат, как я пою, они в обморок упадут от восторга, и бесплатно запишут. А сами отправят продюсеру. Фадееву, например, или Крутому. Мне абы кто не нужен, я буду только с профессионалами работать. А потом, думаю, сняться в кино. Я очень хочу работать с Бондарчуком.

Юля не выдержала и расхохоталась. Скажите, какая цаца! Профессионалов ей подавай!

— А уж Бондарчук-то как хочет, — фыркнула она. — Спит и видит. Все глаза выплакал: где же Таня, где же Таня?.. А чего так мелко? Почему сразу не Спилберг?

Посерьезнев, она добавила:

— Хочешь совет? Бросила бы ты фигней страдать и куда-нибудь на работу пошла.

— Это не фигня! — запальчиво воскликнула Таня. — Это — моя мечта! Тебе не понять, потому что ты — не творческая личность, и не бредишь искусством. А я вот чувствую — это мое! Из меня бы вышла прекрасная певица, а, может, актриса, потому что я сердцем пою, живу и существую. Я — будущее эстрады, а, может, и кино!

— Тебе тридцать три, — холодно ответила Юля, злясь, прежде всего на себя, за то, что затеяла этот разговор. — У тебя нет опыта, образования, зато есть мечта. Похвально, только мечта не прокормит.

— Образование — не главное. Вон люди даже в сорок становятся звездами, потому что появляется шанс! Стас Михайлов, например. Или Лепс.

Объяснять сестре, что она — не Лепс с его луженой глоткой, Юля не стала, вместо этого спросив:

— Тань, кто «Вишневый сад» написал?

— Что?

— Спрашиваю, кто написал «Вишневый сад»?

Таня чувствовала подвох, но, осоловелая после бессонной ночи, никак не могла понять, к чему Юля задает такие странные вопросы, и потому ляпнула наугад.

— Пушкин. А, нет… этот, как его… Гоголь! Правильно?

«Господи, боже мой, — подумала Юля. — Гоголь… И это — будущее российской эстрады и, может, даже кино».

— Нет, не правильно- ответила она. Таня скривилась и поудобнее устроилась в кресле.

— Ну, и ладно. Какая разница? Кто помнит этот сад? Сейчас люди живут другими интересами. Я вообще решила, что первым делом надо прийти на какой-нибудь проект, спеть, и там меня сразу заметят продюсеры.

— Угу… Заметят, какая ты дура, — буркнула Юля под нос.

— Что?

— Говорю, конечно, заметят. К гадалке не ходи.

Раздражение тяжелой волной ударило в затылок. Нет, нет, надо спихивать сестрицу с рук как можно раньше, иначе это плохо кончится. Валерий тоже терпеть не может глупых людей, к тому же ни в грош не ставит даже свою родню, не говоря уже о родственниках жены, разве что для тестя с тещей делает исключение. Пребывание Тани в их семейном гнезде рано или поздно выльется в скандал, и что-то подсказывало Юле, что она вряд ли встанет на сторону сестры.

На перегоне мигал красным светофор. Шлагбаум был закрыт, издалека доносился стук колес первой электрички. Юля выудила из кармана сотовый, отметив, что лампочка мигает, сигнализируя о пропущенном звонке или полученном смс. Проведя пальцем по экрану, она вывела на него входящее сообщение от Шмелева.

Бестактная Танька тут же уставилась в чужой телефон, и, увидев рядом с сообщением фото Никиты, тут же сделала стойку:

— Это кто?

— Никита, мой очень хороший друг, — рассеяно ответила Юля.

— М-м-м, какой красивый. А он женат?

Видя любого свободного мужика, Танька первым делом интересовалась, свободен ли тот, и, если оказывалось, что самца никто не отвел в стойло, бросалась в атаку. Юля насторожилась: следом должна прозвучать просьба познакомить.

Нет, не так. Познакомить — не Танькин случай. Правильно здесь было употребить — сведи. Сведи меня с ним, независимо от его желания, возьми на себя ответственность за мое дальнейшее счастье, иначе я обижусь насмерть.

Нет, дорогая. Сама-сама-сама!

— Женат, и счастлив в браке, — торопливо соврала Юля. — Четверо детей, супруга — красавица, успешная бизнес-леди.

Танька вздохнула.

— Жаль… — она вдруг оживилась и добавила: — Слушай, а, может, эта бизнес-леди заинтересуется мной, как продюсер?

Юля чуть слышно вздохнула.

Глава 10

Весна, переменчивая кокетка, уже двое суток показывала свой норов. Если вчера на улице мела настоящая пурга, то сегодня под ногами хлюпали лужи. Антициклон плясал в небесах, вызывая у людей жуткую мигрень. Ночью выпавший снег стал таять, сползая с крыш, а утром, пасмурным и хмурым, небо плюнуло дождем, моментально превратившим тротуары и шоссе в каток, а сугробы в серую кашу.

Кирилла выдернули из дома, где он сладко отсыпался после дежурства. Телефон проблеял известную песенку «Хоп, мусорок», которую жена из вредности поставила на звонок начальника Кирилла. Не соображая спросонья, он выслушал хриплый лай шефа, козырнул в телефон и, с трудом поборов желание наплевать на работу, побрел в душ, натыкаясь на косяки и мебель. Хорошо хоть вода была: накануне где-то поблизости прорвало трубу, и вернувшемуся домой Кириллу пришлось бежать в магазин за бутилированной водой. Сухой, как перец чайник, стоял на столе немым укором. Ольги не было дома — увезла сына к родителям, наготовив мужу плову и супу.

Без Ольги и Васьки дома было стыло и пусто. Квартира приобретала нежилой вид, хотя внешне все было точно так же: и занавески, и посуда, и мебель. А вот — поди ж ты — где-то на подкорке складывалось впечатление, что дом бросили раз и навсегда, а тут еще «Сплин» стонал по радио, про то, что лампа не горит, и врут календари, и все такое прочее, что оптимизма не добавляло.

Кирилл мрачно оглядел себя в зеркало, остервенело намылил щеки и стал бриться, шипя от раздражения. Станок давно надо было заменить, ведь презентовала же Ольга в феврале традиционный набор «носки-бритва-гель для бритья». Еще бы найти, куда она его сунула…

Доскоблив щеки, Кирилл торопливо позавтракал, затолкал грязные тарелки в мойку и сбежал вниз. Машина, заметенная снегом вечером, теперь была покрыта ледяной коркой. Матюгнувшись, Кирилл вытащил скребок и начал сдалбливать снег со стекол. Пластик гнулся, скрипел, смерзшийся снег неохотно поддавался яростной атаке скребка, но, наконец, уступил, отвалившись одним пластом. Рядом, через две машины, так же остервенело скреб свой «фольксваген» сосед сверху, тоже оказавшийся в белом плену. На Кирилла сосед глянул пару раз, поймал взгляд и кивнул, ни на миг не прекращая своего занятия.

Счищать оставшееся безобразие из углов было некогда. Справиться с задним стеклом оказалось легче, видимо, приноровился. Подышав на замерзшие, ледяные пальцы, Кирилл бросил скребок в салон, уселся за руль и, посигналив запоздавшему на работу соседу, выкатился со двора.

По радио, со вчера настроенного на шансон, пели что-то заунывное, страдальческое, и Кирилл, поморщившись, покрутил ручку настройки, поймал рок-волну и, спустя мгновение, уже барабанил ладонями по рулю в такт, не думая, что машина еле-еле ползет по шоссе среди таких же неудачников. Ну, опоздает, подумаешь! Покойник никуда не денется, а в том, что начальнику убойного отдела с раннего утра пришлось ехать на труп, несмотря на законный выходной, не было ничего странного. Олжас уже прислал сообщение, что на место прибыл и приступил к работе, так что не было причин для треволнений.

У антикварного салона уже сгрудилось несколько служебных автомобилей. К счастью, среди них не было ни одной машины вездесущей прессы, слетавшейся на падаль с хищностью чаек-поморников. Видно по причине раннего часа не успели сориентироваться, а окрестные жители — донести о сенсации. Любопытствующих тоже практически не было. Кто видел, что в салоне происходит нечто необычное, проходили мимо: на работу спешили или по другим своим делам, разве что пара старух, притулившихся к одинокому клену, с жадностью взирали на суетившихся полицейских.

Кирилл вошел, скупо поздоровался с коллегами, выслушал короткий доклад, не глядя, выудил из коробки бахилы, с которыми теперь ездила на происшествия бригада, натянул поверх ботинок и прошел к судмедэксперту Георгию Милованову: старенькому, толстенькому, в нелепой шапке с детским помпоном и завязками под подбородком, хотя в салоне было совсем не холодно, а очень даже жарко. В углу всхлипывала неизвестная девица, видимо, сотрудница, рассказывая что-то вполголоса незнакомому следователю. Тот бросил на Кирилла хмурый взгляд и продолжил допрос, чиркая ручкой в протоколе.

Труп старика лежал на полу, остро вздернув подбородок вверх. В уголке беспомощно раскрытого рта запеклась черная кровь. Сморщенные веки, покрытые россыпью коричневых родинок, были прикрыты. Кирилл вздохнул и присел рядом, напротив Милованова, не став протягивать руку. У Георгия, копошившегося в задранной до груди одежде покойника, ладони были упакованы в перчатки, неизвестно еще, куда он их до того совал. Милованов поглядел на Кирилла из-под кустистых бровей и кивнул.

— Здорово, Жор, — вздохнул Кирилл. — Опять мы с тобой встретились.

Опять, это значило второй раз за сутки. Буквально вчера пришлось ворочать труп бомжа, при этом совершенно непонятно, зачем на него дернули начальника убойного. Труп на первый взгляд оказался некриминальным, мало ли их замерзает по синьке на трубах? Милованов долго ругался и осматривать бомжа на месте отказался, велел тащить к себе в морг.

— Так уже четвертый раз на неделе, Кирюша, — ласково прожурчал Милованов. — И кабы по какому приличному поводу. Так нет же, снова у хладного тела клиента, и вообще не эстетического.

— Будто бы жмуры могут быть эстетическими, — фыркнул Кирилл.

— Могут, Кирюша, могут. Надо находить прекрасное во всем. Вот выбрал я себе, прости господи, такую профессию, что же мне, на все с отвращением глядеть? Не согласный я. Потому во всем стараюсь видеть светлое. Сегодня вот клиент неэстетичный, зато место какое приятное. Сколько вокруг красивеньких финтифлюшек, любо-дорого глядеть… — судмедэксперт картинно вздохнул и вдруг доверительно добавил: — Я, кстати, кое-что глянул, очень дорого… Ты бы с описью не затягивал, как бы к ручкам чужим не прилипло чего. Я тут половину бригады не знаю. Что за люди, откуда пришли? Тя-якучка у нас, Кирюша, ой кака страшна у нас тякучка…

Кирилл фыркнул, а потом рассмеялся: настолько интонационно точно Милованов воспроизвел фразочку из знаменитой комедии. Отсмеявшись, он деловито спросил:

— Клиент сам помер, или помог кто?

— Помогли однозначно, — равнодушно ответил Милованов. — Рана характерная, подозреваю, что перелом основания черепа, и, судя по характеру раны, нанесена сверху тупым твердым предметом. Я кое-что упаковал, но, думается мне, что орудие убивец с собой унес. Видишь, куда его тюкнули?

Кирилл посмотрел на рану и покивал.

— Скорее всего, мужик бил, примерного твоего роста. Ну или деваха-баскетболистка, силушкой не обделенная. Марья Моревна какая-нибудь.

Кирилл поглядел на щуплую блондиночку, всхлипывающую в уголке, прикинул, что на богатыршу она не тянет, и безнадежно переспросил:

— Значит, убийство?

— Убийство, Кирюш. Кабы он с высоты роста брякнулся, повреждения совсем другие были бы, да и не обо что ему было так удариться. Опять же, не сам он этот разгром сотворил, верно? Но это ты сам думай, вон какая башка здоровая и умная… — Милованов с кряхтением уложил покойного на бок и привычно запричитал: — Ох, Кирилл, Кирилл, надорвемся мы на своей работе. Ты уже седой наполовину, а ведь тебе всего сорок три.

— Сорок два. Ты вообще весь седой.

— Так мне на пенсию через год, — отмахнулся Георгий, выпустил покойника, и тот вновь завалился на спину. Милованов вернул его в прежнее положение, задрал рубаху и ткнул пальцем в багрово-синюю гематому: — Вон, глянь, покойника не перемещали. Где тюкнули, там и упал, и больше его не трогали. Кровушка скопилась внизу… Вот уйду от вас, попомните старого Жору. Кто ж вас, бестолочей, натаскивать будет?

— Не нуди, старый, — скривился Кирилл. Спать хотелось невыносимо, а Милованова, севшего на любимый конек, остановить было трудно. — Есть что по делу еще сказать?

— Да что я могу? — картинно обиделся Георгий. — Человек убиенный — пожилой, много не надо, чтоб справиться. Вообще он сопротивлялся, но видать силенки оказались неравны. Под ногтями волокна, грязь и кровь, думаю, он убийцу оцарапал хоть маненько. Следочки хорошие. Старичок наш, видать, перед сном вымылся.

— Из следственного кто? — спросил Кирилл. Милованов покосился в сторону и сказал на полтона ниже:

— Вон, в уголочке сидит какой-то хмырь, впервые вижу. На меня посмотрел с презрением, по углам рыскает, как бы бранзулеток в карман не напихал. Видно, жизни не нюхал еще, хотя, вроде не мальчик… Блатной наверняка. Кирюша, чего нам таких упырей стали присылать, а? И так работа не сахар, еще перед следаками приседать… А у меня радикулит, мне поклоны в пояс категорически противопоказаны. Вот поставлю сегодняшнего клиента в конец очереди, тогда этот тип покудахтает.

Угроза была нешуточная. Милованов вполне мог выкинуть подобный финт, при этом повлиять на него официально не было ни малейшей возможности. Он тут же начинал размахивать кодексом, очередностью на вскрытие и экспертизу, и опера это прекрасно знали. У Милованова было свое начальство, и он с удовольствием этим пользовался. В критические минуты, когда обстановка накалялась, Георгий вообще уходил на больничный, благо многочисленные хронические заболевания позволяли пользоваться этим в любой момент. Не будь он фанатиком дела, экспертиз дожидались бы месяцами.

— Ой, не надо в конец очереди, Жор, — испугался Кирилл. — Он-то покудахтает, а нам куда деваться?

— Кирюша, у меня только на сегодня трое в очереди на вскрытие, плюс дедок ваш, — заныл Милованов, что, впрочем, не имело никакого значения. Кирилл у старого эксперта ходил в любимчиках, и потому соглашался протащить его дела без очереди, просто уговаривать с каждым разом приходилось чуть дольше: — Подождет, ничего с ним не сделается… Хотя клиент знатный, наверняка начальство на ушах уже.

— Не то слово, — буркнул Кирилл, вспомнив ор начальника. — Ладно, пойду, поприседаю перед следствием. Ты Олжасика не видел?

— Нет, — хихикнул Милованов, — еще хотел спросить, чего ты без своего цыганенка сегодня.

Кирилл поднялся, сморщившись: спина болела уже два дня, видать, продуло в дежурке. Подумав, что больше о покойном от Милованова он пока не узнает, Кирилл направился к следователю, который допрашивал зареванную блондинку.

Следователем оказался Аркадий Павлович Протасов, работать с которым Кириллу еще не приходилось. Протасова перевели недавно из соседнего района, где он, кажется, не блистал. К тому же о его нечистоплотности ходили туманные слухи.

Внешне Протасов производил довольно отталкивающее впечатление. Невысокий, худой, с высокими залысинами, тонкими губами, ястребиным носом и злыми серыми глазами, он даже разговаривал, словно сдерживая раздражение. На Кирилла он глянул и скривился, не ответив на приветствие. Не отвлекая его от вопросов, Кирилл взял со стола паспорт девицы и пролистал:

Так. Анжелика Крайнова. Не замужем. Уже кое-что. А это паспорт убиенного Коростылева Якова Семеновича, мужчины преклонных лет, жившего где-то по соседству…

— Установите, с кем потерпевший беседовал накануне. Кому звонил, с кем общался, — неприязненно бросил Протасов и одним пальцем, брезгливо, подвинул Кириллу упакованный в полиэтилен телефон.

Кирилл взял улику, сунув в кожаную папку, а потом мотнул головой в сторону письменного стола:

— В компьютер можно глянуть?

— Зачем? — раздраженно осведомился Протасов. Блондиночка всхлипнула и отчетливо икнула. Протасов подвинул ей бутылку с водой (Кирилл специально посмотрел) одним пальцем, будто боясь заразиться. Анжелика жадно отпила и снова икнула. Протасов оторвал взгляд от ее лица и вопросительно взглянул на Кирилла. Тот счел нужным объяснить.

— Может, он по скайпу общался? Или мэйл-агенту. Есть куча программ, типа «аськи», «фри-колла».

Протасов снисходительно махнул рукой.

— Ну, гляньте, хотя тут явное ограбление. Я бы на вашем месте, шпану местную потряс. Двери взломаны, сейфы выпотрошены. Судя по следам, человека три-четыре работало, и работало грубо. Думаю, вычислить их труда не составит.

Кирилл зло подумал, что этот тип уже все решил, не проанализировав улики, не дождавшись результатов вскрытия. Картина маслом: ограбление, и все тут. А кто грабил? По чьему заказу? Залетные гопники или банда, тщательно разрабатывавшая операцию? Завалит дело, спишет все на каких-нибудь бомжей, подкинув им краденные цацки… Не зря, ох не зря Жора торопил с описью, видать старый лис знал больше, чем хотел показать. Кирилл взглянул на тонкие пальцы Протасова, похожие на бледных червей, и ему стало противно.

— Угу, — буркнул он, включая ноутбук, стоящий на столе. — И при этом сигнализацию они умудрились отключить. А система тут хорошая, я поглядел.

— Кстати, да, Анжелика, кто включал сигнализацию? — встрепенулся Протасов. Блондиночка утерла щеки и срывающим голосом пояснила:

— Чаще Яков Семенович. Он почти всегда оставался тут после моего ухода. Да и ему ничего это не стоило. Закрывая двери, он просто поднимался по лестнице к себе в квартиру. А утром я приходила и отключала. Яков Семенович… того… попозже спускался…

Только сейчас до Кирилла дошло, что покойный жил в квартире над салоном, хотя это должно было сразу броситься в глаза, когда он листал его паспорт. А когда дошло, Кирилл встал и завертел головой, не сразу заметив темную лесенку и люк.

— Интересно, — протянул он. — Пойду-ка я на квартиру гляну.

— Там ваш Устемиров работает уже, — заметил Протасов. То, что Олжас наконец-то нашелся Кирилла порадовало. От глазастого Устемирова можно было получить больше деталей.

— Тем более пойду, проконтролирую, — ответил он. — Тем более, там могут найтись какие-нибудь контакты.


Олжас, в гордом одиночестве, рыскал по квартире, водя туда-сюда скуластым монгольским лицом, раздувая ноздри, будто гончая, и, судя по вываленному на стол хламу, успел найти все записи хозяина. Кирилл бегло огляделся.

М-да. Музей. Третьяковская галерея, Лувр, Версаль.

Пожалуй, здесь было антиквариата поболее, чем внизу, и, если верить зрению и чутью, тутошние вещи оценивались не в пример выше. Удивляло другое: как можно было жить в такой обстановке, поскольку ничем человеческим здесь и не пахло, разве что чайник в кухне стоял вполне себе современный, электрический, соседствуя со старым, медным, непонятно для чего тут содержащимся. Обилие позолоты, тусклых зеркал и потертого бархата, глушившего любые звуки, превращало квартиру, просторную, с гигантскими квадратными комнатами и высокими потолками, в музей, салон старой куртизанки, декорацию к фильму, но только не в жилье старого вдовца.

Олжас заметил шефа, но подходить не стал, высматривая что-то на шкафу, затем подвинул стул, забрался на него и долго копался в выдвижном шкафчике, пока не слез оттуда с пустыми руками.

— Привет, — весело сказал Кирилл. Озабоченное лицо Олжаса его невероятно забавляло. — Чего нарыл?

— Ничего интересного, — скривился Устемиров. — Честно говоря, первое, что пришло в голову — Коростылев убийц впустил в квартиру, а уже оттуда они спустились в салон. Сигнализация отключена, скорее всего, так они и ушли. Но войти-то было нужно, верно? И через квартиру это было бы проще. Но тут дверь сейфовая, просто так не возьмешь, внешне ни следочка взлома, цепочка накинута, заперто на все замки. Если и открыл, то сам, а затем запер, либо они закрыли, чтоб следы замести, мол, снизу зашли, но я в этом смысла не вижу. К тому же внизу вроде бы в замке ковырялись.

— Ты в охранную фирму звонил?

— Звонил, сейчас тут еще осмотрюсь и сгоняю… Но по их словам, с сигнализации салон сняли глухой ночью. Время зафиксировано.

— Там только код набрать необходимо, или звонок клиента тоже нужен?

— Только код. Охранники божатся, что с сигнализации салон сняли ночью и больше не ставили.

Кирилл заглянул в прихожую.

— А эта дверь на сигналке?

— Эта тоже, но вот ее ни вчера, ни сегодня на охрану не сдавали. Да и вообще я так думаю, что старичок ее только на момент отъезда ставил на сигнализацию. Надо подробности узнать. Хата, конечно, богатая, чистый музей. Но вроде тут ничего не взяли. Бардак средний, наверняка сам хозяин копался. На пальцы все, конечно, надо взять…

Кирилл бегло покопался в записных книжках, валяющихся на столе, переворошил кучу визиток, уселся и, задрав голову к потолку, произнес:

— Странно.

Олжас тоже поглядел на потолок, нахмурился и осведомился:

— Почему?

— Дверь наверх была открыта, — пояснил Кирилл. — Если обнесли салон, почему не обнести хату? Тут есть что-нибудь ценное? Не мебель, я имею в виду, не все эти барроко и рококо. То, что можно легко прихватить.

Олжас развел руками.

— Шеф, я же не разбираюсь, но по мне, это барахло больших денег стоит, для ценителей, конечно. В вазе деньги, тысяч десять, под бельем кошелек нашел там еще примерно столько же, плюс кредитки. А в кабинете сейф, нетронутый, запертый, на кодовом замке. Надо бы открыть, глянуть. Деньги на виду лежали, но их не тронули. Нет, скорее всего, грабителей тут не было.

С этим трудно было спорить. Внизу салон перевернули вверх дном, в квартире же был относительный порядок. Сомнительно, что здесь налетчикам пришлось работать осторожнее, но кто знает? Кирилл глянул на окна, вдруг неизвестные проникли через форточки, пошарили в квартире, пока хозяин спал, затем спустились вниз, и уже там были застигнуты врасплох?.. Хотя нет, вряд ли, слишком сложно.

— Очень интересно, — раздосадовано протянул Кирилл. — Чего же они не тронули квартиру?

— Может, не успели? — предположил Олжас. — Чистили салон, а тут хозяин спустился. Они ему по башке тюкнули, и бежать.

— Скорее всего. Откуда только код сигнализации узнали? Кто сказал?

— Девица, например… Эта, Анжелика, — уверенно предположил Олжас. — Протасов ее, правда, спрашивал, она насмерть стоит — код никому не говорила, но кто ж ее знает? И соврать могла.

— И как он тебе? — полюбопытствовал Кирилл.

— Протасов-то? — Олжас скривился, сделал такое лицо, словно хотел сплюнуть, да вовремя спохватился. — Да не особо, если честно. Я с ним работал пару раз. Зануда, и очень себе на уме, типа самый умный. Ни с кем не считается, и оперов гоняет почем зря. Никто его не любит, но терпят. Он в главке кому-то из вышестоящих не то сват, не то брат. А еще говорят, у нас в Казахстане кумовство.

— Ты уже эмигрировал с исторической родины, так что пример лишний, — веско заметил Кирилл и строго спросил: — Есть еще что-нибудь интересное?

— Ничего такого. Хотел контакты Коростылева отработать, но Протасов меня отправил сюда. Единственное, что успел узнать, накануне в салон приходила бывшая ученица покойного — некая Александра Ковалевская.

— Вот как?

Всплывшее имя старой знакомой заставило Кирилла вздрогнуть.

Саша Ковалевская пару лет назад крепко попортила крови, выясняя подробности убийства своего деда. Если быть точнее, кровь попортили Шмелев и Быстрова, которые с завидным постоянством впутывались в расследования Кирилла, умудряясь делать выводы, основываясь на каких-то диких фактах и предположениях. То, что за весьма короткое время в двух разных расследованиях Кириллу приходилось столкнуться и с Ковалевской и с этим околокриминальным дуэтом совершенно не нравилось.

Олжас о мрачных мыслях начальства не подозревал, потому продолжил бодро.

— Да, Анжелика сказала. Не понял зачем, какой-то был личный вопрос. Теперь вот еще ее придется устанавливать. Думаю спуститься сейчас и спросить. Тем более экспертов надо сюда направить, пусть тут отпечатки снимут, ну и, может тайники поищут. Глядишь, и сейф откроют.

— Не надо никого устанавливать, — хмуро произнес Кирилл. — Знаю я Ковалевскую. Она неподалеку работает, так что я сейчас сам ей позвоню.


Александра Ковалевская, которой удалось дозвониться с третьего раза, да и то через секретариат, игнорируя приглушенный ужас в шепотке секретарши, прибежала сразу, благо музей был в двух кварталах, ойкнула, глядя на тело на полу, позеленела и вроде даже подумала рухнуть в обморок, но потом взяла себя в руки. Кирилл провел ее внутрь, глядя, как она, высоко поднимая ноги словно цапля, старается перешагивать через валяющиеся на полу черепки. Ее большие темные глаза раненой оленихи смотрели на кавардак с ужасом. Усадив ее за стол Кирилл торопливо записал паспортные данные, не доверив это действо Протасову. Тот вертелся рядом с гримасой неудовольствия, но Кириллу было наплевать. Бегать савраской по его милости, когда время уже упущено, Миронов не собирался, не мальчик уже. Записывая Сашины показания, Кирилл бросал на нее быстрые взгляды.

Изменилась, красавица. Щеки слегка округлились, и волосы отрастила до плеч. Выглядит хорошо, даже отлично. Неудивительно, что у Шмелева в свое время крыша поехала. И чего у них там не сложилось?

Вспомнив, что чертушка имеет привычку появляться незваным, Кирилл торопливо отогнал мысли о Никите (еще только репортеров тут не хватало!) и быстро спросил:

— Саш, вчера у Коростылева что делала?

Она метнула испуганный взгляд на тело, которое уже собирались уносить. Медики с сухим хрустом раскатывали по полу черный пластик. Выглядело это кошмарно даже для подготовленного человека, а Саша явно была не такой. Анжелика, отправленная на составление описи похищенного, тихо завыла. Саша оглянулась на подругу, сглотнула и, срывающимся голосом произнесла:

— Меня директор отправил, хотел вымолить у Якова Семеновича экспертизу… Хотя, нет, экспертиза — неверная формулировка. Скорее, консультацию.

— Вымолить? — встрял Протасов. Саша закивала и грустно пояснила:

— У них были очень сложные отношения последние пару лет. Яков Семенович — признанный авторитет, но предпочел оставить госслужбу, салон открыл, и — самое трагичное для его бывших коллег — стал зарабатывать деньги. На это всегда косо смотрят, осуждают, ну и… всякое такое. Сазонов, директор музея нашего, когда-то с Яковом Семеновичем работал, вместе радели за историческое наследие страны, а потом вот… такое предательство ради денег. У нас многие Коростылева осуждали. Но когда нужна была консультация или экспертиза все равно бежали к нему. Яков Семенович обладает… обладал… уникальными знаниями, особенно касающихся иконописи. У него просто чутье было, как у собаки или экстрасенса, никто не мог его превзойти. Делать заключения официально он не мог, государственную лицензию так и не получил, поэтому все экспонаты приходилось таскать к нему нелегально, ну, или просить его прийти, проверить. Каждый раз это были цирковые номера. Чаще всего это поручали мне или Лиде Ворониной, она тоже у него училась и знала, как Коростылева улестить, но недавно она уволилась. Так что умолять Якова Семеновича пошла я. Директор слезно просил, Сашенька, сходи, уговори…

Она на минуту забылась, почему это рассказывает, и директора изобразила, комично выпучив глаза, а потом вдруг вспомнила и ойкнула, придав пальцы к губам.

— Уговорила? — успокаивающе спросил Кирилл.

— Ну да, — ответила Саша и повела плечами, как в кино. Мол, трудно ль нам, красивым девкам, мешок редиски начистить. — Попала под хорошее настроение. Он буквально передо мной сделку совершил, и очень радовался по этому поводу.

Услышав про сделку. Кирилл подобрался и ладе рот открыл, чтобы спросить, но тут вмешался Протасов и все испортил, сбив с мысли, а та, кувыркаясь, улетела куда-то вглубь подсознания.

— Говорите, у Коростылева было много недругов? — спросил Протасов. Саша поглядела на него с легким удивлением и сухо ответила:

— Ничего подобного я не говорила.

Протасов, черкавший в блокноте, нехорошо прищурился:

— Разве не вы сейчас сообщили, что его многие осуждали и недолюбливали?

Вот тут Саша зло сжала губы, насторожилась, и даже подобралась по-кошачьи, готовая то ли в атаку кинуться, то ли удрать, и когда отвечала Протасову голос, все еще тихий, отлично модулированный, звенел жестью. Чеканя слова, словно вдалбливая их в упрямую головешку следователя, она отрубила:

— Осуждать и недолюбливать — это одно, а вот убить из-за расхождения в мировоззрении — совсем другое.

Протасова сбить с мысли было трудно. Он тоже подобрался и, ехидно ухмыльнувшись, продолжил, растягивая гласные с фальшивой ленцой.

— Хорошо. Я перефразирую. Враги у Коростылева были?

— Мне такие не известны. Если и были, со мной он не откровенничал. Я лишь бывшая ученица, виделась с ним от случая к случаю.

— А в его квартире бывать приходилось?

Саша отрицательно качнула головой. Анжелика, диктующая полицейскому чего-то про золотые украшения, поглядела на Протасова с плохо скрываемой ненавистью и, опустив голову, продолжила свое занятие. Кирилл подумал, что следак, при таком-то отношении к свидетелям, точно завалит дело.

— Давно, но не здесь, а на Островского, когда он еще его супруга была жива. А в этой — никогда.

— Почему?

— Никто не приглашал. Я и сама не стремилась. У Якова Семеновича характер был… не дай бог. Каждый раз подстраиваться под его капризы было сложно, удивляюсь, как Лика его терпела. А для деловых встреч мне и салона хватало.

Протасов со скукой оглядел свои ногти, по-женски безукоризненные, гладкие, отполированные до блеска, записал слова Саши в протокол и неожиданно огорошил вопросом:

— Александра, а где были вы этой ночью?

Вот тут Саша вытаращила глаза по настоящему, да и Кирилл, признаться, оказался огорошен. Уж кого-кого, а Сашу Ковалевскую, идейную до мозга костей, правильную девочку, отличницу и зубрилку, подозревать в чем-либо противозаконном было по меньшей мере глупо. Но Протасов биографии Саши не знал, и потому это казалось извинительным, но Кирилл еле сдержался от предупредительного кашля. Тем более, что в голове вновь завертелась умная мысль, не давая ухватить себя за хвост. А вот Саша, откашлявшись, с изумлением переспросила:

— Что?

— Вы меня слышали. Где были вы этой ночью.

— Вы шутите, наверное… — возмутилась она. — Дома была, спала. Нормальные люди, знаете ли, дома спят, а я как раз из нормальных.

— Не ерничайте, — сморщился Протасов. — Вы были одна?

— Послушайте….

— Нет, это вы послушайте, — рявкнул он и даже ладонью по столу хлопнул. — Я простой вопрос задал, а вы становитесь в позу. Давайте без этого, уважаемая.

Глаза Саши, впечатлительной натуры, тут же заволокло слезами. Дрожащим голосом она пролепетала, пытаясь вернуть интонации былую твердость.

— Я была дома одна. Правда, несколько человек звонили.

— На домашний телефон?

— Нет, на мобильный…

Протасов рассмеялся, как гиена.

— Тогда как вы подтвердите, что были дома? К тому же вред ли они звонили вам в три ночи, верно?

Между прочим, про время Милованов ничего не сказал даже предположительно, и откуда Протасов взял эти пресловутые «три часа» Кириллу было не известно, хотя, подумав, он предположил, что в это время салон сняли с сигнализации.

— А я и не собираюсь ничего подтверждать, — возмущенно воскликнула Саша и подскочила с места. На нее уже глядели со всех концов салона, но Ковалевской это было безразлично. Понижать голос она не собиралась, выплескивая раздражение на гнусно ухмыляющегося Протасова. — В конце концов, это идиотизм какой-то! Что, теперь будем хватать людей только потому, что они ночевали дома в одиночестве. Может, еще в кандалы закуете?

— А что вы так кипятитесь, дорогая? — изумился тот.

— Я вам не дорогая! — рявкнула Саша так, что под потолком дзинькнули подвески хрустальной люстры. Протасов открыл рот, чтобы ответить какой-то гадостью, но Кирилл опередил его и схватив Сашу за руку, развернул к себе, тем более, что мысль наконец-то сформировалась. Еще не зная, в чем дело, испытывая лишь смутное предчувствие, Кирилл торопливо произнес:

— Саш, Саш, успокойся. Скажи мне вот что: вчера у Коростылева была какая-то сделка, помнишь? Он еще был очень доволен. Ты не знаешь, что он купил?

Саша ответила не сразу. Раздувая ноздри от гнева она, бледная, с двумя красными пятнами на щеках, она глядела на Кирилла, сжимая и разжимая кулаки, не понимая, чего он от нее хочет, а затем, сдвинув брови, ответила:

— Купил? Шкатулку. Чайную шкатулку, предположительно из мастерской Чарльза Ружа. Вещь старинная, недешевая.

— Что? Шкатулку?

— Ну да. А что?

Вот тут Кирилла словно шарахнуло по голове. Он закашлялся, начал шарить по карманам, вытащил мобильный и, найдя в нем картинку, показал фото Саше.

— Погляди, вот такую шкатулку?

Саша поглядела, перевела взгляд на Кирилла и неуверенно сказала:

— Не знаю, возможно.

— Саш, ты посмотри повнимательнее. Такая или нет?

— Кирилл, да откуда мне знать? — возмутилась она, и неприязненно покосилась на подслушивающего Протасова. — Если бы я ее в руках подержала, может, и сказала бы что, а тут фото, причем не лучшего качества. Похожа, да, но не поручусь. А что?

— Да так, ничего, — медленно протянул Кирилл. — Спасибо, Саш.

Вот теперь он был готов поверить в судьбу. Не слушая новых вопросов Протасова, Кирилл бросился к лестнице, чтобы обрадовать новостью Олжаса, не замечая острого взгляда помощницы покойного антиквара.

Глава 11

Поначалу все шло хорошо, настолько хорошо, что Лика почти перестала дергаться.

Утром она так и не смогла так и не впихнуть в себя завтрак. Настояв на своем, она отправилась на работу, обыденно вытащила ключ, сунула в замочную скважину, напомнила себе, что должна удивиться, что дверь открыта, вошла внутрь, стянула куртку, пристроила на вешалку и деревянными шагами прошла в салон.

В дневном свете картина казалась ужасающей. Вокруг валялись разбросанные вещи, бумаги, черепки антикварных чашек, не приглянувшихся грабителям, а на полу, скрючившись, лежал хозяин салона, Яков Коростылев, не более живой, чем предметы вокруг него. Кровь вокруг его головы высохла и стала черной, из разбитого черепа торчала желтая кость. В воздухе витал неприятный запах.

Лика неуверенно вскрикнула, а затем ее желудок вновь подскочил вверх, и она бросилась в туалет, где ее вырвало зеленоватой желчью.

«Хорошо, — подумала она. — Если эксперты найдут следы вчерашней рвоты, можно смело говорить, что тошнило сегодня».

Она выползла из туалета и, стараясь не глядеть на покойника, прошла к телефону, выдохнула несколько раз, а потом, скривившись, завыла в трубку, умоляя о помощи.

Полицейский наряд приехал быстро, а следом потянулись и судмедэксперты. Лика забилась в уголок, всхлипывала, но в целом, старалась держаться внешне в более-менее вменяемом состоянии. Не хватало еще, чтобы вкололи успокоительное, там и выболтать что не надо можно. Наконец, очередь дошла и до нее. Майор с киношной фамилией Миронов начал задавать стандартные вопросы, и Лика отвечала: да, вчера вечером видела его в последний раз. Нет, он не звонил. Нет, утром не видела ничего подозрительного, разве что сигнализация была выключена, а дверь открыта, но она подумала, что Яков Семенович уже открыл салон… Нет, накануне все было как обычно… Кто приходил? Несколько постоянных клиентов и бывшая ученица Коростылева, подруга Лики — Александра Ковалевская…

Сдав Сашку, Лика испытала легкое злорадство, а затем мысленно стукнула себя кулаком по лбу: Сашка же видела шкатулку! Но отступать назад было поздно. Миронов, кстати, услышав Сашкино имя, нахмурился и — чудо из чудес — выудил ее номер из телефонного справочника — позвонил и пригласил прийти в салон, разговаривая как со знакомой. Это Лике совершенно не понравилось.

Сашка явилась через час и стала заторможено давать показания, с ужасом поглядывая на труп, который ворочали туда-сюда медики. Лика тоже была занята: составляла возможный список украденного. Сашка пару раз бросила на нее недоуменный взгляд, а потом надолго притихла, когда покойника уложили в синий пластиковый мешок и вынесли вон.

Сашка уехала, а Лика осталась, давать показания. Через пару часов ее, совершенно выжатую, отпустили домой, и она, сохраняя на лице скорбное выражение, ушла, радуясь, что так легко удалось одурачить полицейских. Внутренне она была готова, что ее поволокут в кутузку прямо из салона, и то, что этого не произошло, показалось Лике удивительным.

Сергей, напротив, не увидел в произошедшем ничего странного.

— Я же говорил: менты — идиоты. Через пару недель они найдут какого-нибудь бомжа, повесят на него это дело, а мы преспокойно отправимся загорать на Мальдивы. Никому и в голову не придет, что мы как-то связаны с убийством…

— Замолчи! — воскликнула Лика, к горлу которой вновь подступила тошнота. Перед глазами встал разбитый череп Коростылева, а тошнотворный запах ударил в нос. — Не произноси это слово!..

Сергей, валявшийся на диване, посмотрел на Лику тупым сонным взглядом, сгреб в ладонь чипсы из миски, отправил в рот и захрустел, перемалывая жженый картофель могучими челюстями.

— Да расслабься ты, — равнодушно промычал он. — Через пару дней, когда все успокоится, мы свалим из города, поделим добычу, сбросим пацанов с хвоста и ищи свищи… Кстати, а для Мальдив нужен загранпаспорт?

— Загранпаспорт везде нужен, — раздраженно ответила Лика, подумав, что прекрасный принц после первого серьезного испытания оказался ничтожеством, и если кто кого и сбросит с хвоста, так это она его, как только камень окажется у нее в руках. Пока же Сергей таскал его при себе, и даже в квартире спрятал так, что она не могла найти. — Даже в Турции и Египте.

Сама Лика на Мальдивы не собиралась, во всяком случае, с Сереженькой. Лучше в Эмираты или Бангкок, где знали толк в драгоценностях. Более того, у нее даже были записаны телефоны партнеров Коростылева, давно занимающихся эксклюзивными цацками, но делиться ими с Сереженькой и его бандой она не хотела. Провезти через таможню бриллиант не так уж сложно. Камень звенеть не будет, запаха не издаст. Сунула в рот — и прошла. Даже глотать не надо. Или вон, прицепила на шею вместе с дешевой бижутерией, никто и не подумает, что эта сверкающая глыба — настоящий бриллиант.

— Значит, паспорт надо сделать, — вздохнул Сергей и вновь зашуршал чипсами. — Надо этим заняться, как только все устаканится.

Лика поглядела на него с отвращением. Боже мой, и вот с этим убожеством она делила кров, пищу и постель? Подумать только, что до появления проклятого бриллианта она всерьез считала, что Сергей вполне подходит для «строительства отношений», как велеречиво размусоливали ведущие одного из каналов, вот уже десять лет строящие любовь на ограниченном периметре. Для той, добриллиантовой жизни Сергей вполне подходил, а вот сейчас она не могла даже смотреть на эту лоснящуюся физиономию. Завладей Лика камнем, только бы ее тут и видели. С деньжищами, вырученными за его продажу, она могла бы позволить себе куда более красивых и приятных мужчин, с внушительным состоянием, чуть ли не наследных принцев, образованных, светских, прекрасных во всех отношениях. Видимо, в легендах о драгоценностях, сводивших владельцев с ума, была толика правды. Камень всего-то ничего у них в руках, а Лика уже готова была избавиться от всей компании, включая когда-то любимого.

«И избавлюсь, — подумала Лика, льстиво улыбнувшись Сергею, — только бы все прошло хорошо!»

Сергей совершенно верно понял ее намек, похотливо улыбнулся и начал стаскивать с себя спортивные штаны. Лика улеглась на него, сорвала с себя халат и проведя языком по твердой груди ненаглядного, мурлыкнула:

— Сереженька, я хочу на него посмотреть. Покажи.

Сереженька хохотнул и начал шарить рукой в промежности, а затем вытащил руку.

«Так и знала», — удовлетворенно подумала Лика и восторженно выдохнула:

— Какой громадный!

Бриллиант, тщательно скрываемый Сергеем в исподнем, сверкал ослепительной звездой, случайно упавшей с небес в маленькую прокуренную квартиру, бросая яростные блики, от которых глаза полуголой парочки вспыхивали, словно у кошек. Сергей ловко опрокинул Лику на спину и стал водить бриллиантом по ее губам, шее, груди, опускаясь все ниже и ниже. Она постанывала от наслаждения, с трудом улавливая мутную, как болотная вода, мысль, что удовольствие, усиленное драгоценностями, может достигнуть пика всего за мгновение.

От жара разгоряченных тел окна медленно запотевали, и только бриллиант оставался чистым и холодным, словно осколок синей льдинки. В какой-то момент камень выскользнул из влажных пальцев Сергея и завалился в складки простыней, но ни Сергей, ни Лика этого не заметили, да и не хотели замечать, поглощенные друг другом.

О том, что все пошло кувырком, они узнали через три дня, когда в квартиру влетели перепуганные Антон и Володька.


Они ввалились в квартиру поздно, уже за полночь, когда Лика с Сергеем спали, заполошно оглядываясь, словно ожидая увидеть в квартире засаду, торопливо разулись и чуть ли не бегом прошли на кухню, так и не включив там свет. В прихожей, похолодевшая от страха Лика успела отметить нездоровую бледность Вовки, свежий фонарь под глазом, и перекошенное от злости лицо Антона. Сергей, поначалу зевающий, насторожился, нажал на кнопку выключателя. Вспыхнувшая под потолком лампочка заставила гостей зажмуриться.

— Погаси! — прошипел Антон. — Не хватало еще…

Чего ему не хватало, никто не стал выяснять, однако Сергей торопливо погасил свет, выдвинул ногой табурет и уселся напротив друзей.

— Выпить дайте, — хрипло произнес Антон.

— А ты принес? — осведомилась Лика, но, стушевавшись под взглядом Сергея, послушно вытащила из шкафчика початую бутылку коньяка и три стопки. Антон вырвал бутылку из ее рук, глотнул прямо из горлышка, скривился, и только потом разлил коньяк в стопки.

— Да что случилось-то? — не выдержал Сергей. Антон мотнул подбородком в сторону Вовки.

— У придурка этого спроси.

— Я у тебя сейчас спрашиваю, — разозлился Сергей. — Какого хрена вы приперлись среди ночи и еще в «Что? Где? Когда?» играете?

Антон выпил, замотал головой, отказываясь от подвинутой Ликой тарелочки с нарезанной колбасой, зло выпалил:

— Он цацки в ломбард отнес. Те, из салона.

Вова понуро опустил голову. Лика похолодела.

Добычу из сейфов Коростылева они даже не делили между собой, упаковали в мешок и спрятали в гараже, где Сергей держал машину. Гараж был арендован у совершенно постороннего мужика, так что связать его с Сергеем было весьма проблематично. Но перед тем, как спрятать украшения и монеты, Лика тщательно все просмотрела, а позже, когда полицейские заставили ее сделать опись похищенного, ловила себя на мысли, что чего-то в мешке с драгоценностями не хватает. Естественно, во время ограбления никто не смотрел друг другу под руки, и что-то рассовали по карманам. Лика подозревала такой исход, но думала, что у подельников хватит мозгов не светить похищенное в скупках и ломбардах.

— Вы что, дебилы? — ахнула она. — Это же антикварные украшения, а не фигня с турецкого рынка! Их же сразу заметят!

— Чего это — вы? — возмутился Антон. — Лично я ничего никуда не относил.

— Вова! — гаркнул Сергей, присовокупив несколько матерных слов, — ты…. о чем… думал, полудурок?

— Да кто ж знал то? — всхлипнул Вова. — Все как-то само собой получилось. Денег не осталось, а тут эта бранзулетка в кармане бултыхается. Ну, я ее и скинул. Раньше-то никогда осечек не было, чего бы не приносил…

Лика схватилась за сердце.

— А сейчас? — произнесла она немеющими губами. Вова пробурчал что-то нечленораздельное, а Антон, опрокинув в рот очередную стопку, ехидно вставил:

— Менты к нему приходили.

Сергей поперхнулся, а Лика, почуяв, как ноги моментально стали ватными, безвольно сползла на стул. Господи! Надо же было связаться с этими идиотами!

— И что? — незнакомым, чужим голосом спросил Сергей.

— Да ничего, — отмахнулся Володя. — Дома только мамка была, а она уже две недели не просыхает. Так что ничего они от нее не добились. Я ментовскую машину у дома увидел и заходить не стал. Сосед потом рассказал, что по мою душу были, выспрашивал, где я, когда домой вернусь, но он-то калач тертый, ничего им не сказал. Вот!

Вова откинулся назад, навалился на стенку и даже слабо улыбнулся, демонстрируя молодецкую удаль.

— Ты чего радуешься, кретин? — спросил Сергей ласковым голосом. — Это ты сейчас от ментов ушел, да и то случайно, потому что твой калач не сдал где ты тусишь. А завтра что делать будешь? Куда пойдешь?

— Ну…

Вова смутился, почесал лысую макушку и неуверенно произнес:

— Уеду куда-нибудь. Страна большая. Вернусь, когда все утихнет через месяц-другой.

Антон вздохнул и закатил глаза.

— Идиот, — произнес он с жалостливым сожалением. — Ты хоть понимаешь, что сейчас менты все раскопают, телефоны на прослушку поставят… или как там это называется? Раскопают все связи, а через тебя, дегенерата, на нас выйдут!

Вот теперь Вова, кажется, по-настоящему испугался. В полумраке, рассеиваемом только ночником из прихожей, было сложно разглядеть его лицо, разве что блик на лысине виднелся отчетливо, и вдруг этот самый блик истерично затрясся.

— Мужики, — жалобно пролепетал Вова, напрочь игнорируя Лику, — а что делать теперь?

— Что делать, что делать — сухари сушить! — рявкнул Антон. На него зашикали сразу с трех сторон и он добавил чуть тише: — Послал бог кореша… Когти надо рвать, пока не прихватили. Если менты Вову возьмут, он нас сразу сдаст, потому что тупой, как сибирский валенок.

— Да, — медленно протянул Сергей. — Надо сваливать.

— Пацаны, у меня ж… того… денег нет, — жалобно произнес Володька.

— Ты что? Все потратил? — воскликнул Антон.

После грабежа в сейфе Коростылева, помимо драгоценностей, была и небольшая кучка денег, которую поделили на четыре части. Этих денег могло хватить недели на две, а то и на месяц, если не сильно шиковать, и то, что Володька умудрился спустить все за несколько дней, не просто раздражало, а бесило до глубины души. В ответ на вопрос Антона тот лишь ниже опустил голову и засопел.

— Значит жрать и пить не будешь, — зло сказал Сергей. — И в сортир только по команде, придурок, блин!

Вова поднял голову и жалобно проблеял:

— Вы же меня не бросите?

— Не бросим, — буркнул Антон, и в вязкой атмосфере скандала его тон показался Лике недобрым. — На бывшую турбазу поедем за город, там перекантуемся. У меня ключи есть, дядька оставил, просил приглядеть. Места глухие, для отдыха не сезон. Там точно никто искать не будет. На вокзалы сейчас соваться не с руки, наверняка менты не совсем идиоты, быстро сообразят, что мы из города валить собрались.

— Сам-то дядька где? — спросил Сергей.

— В больнице. Надолго он там. Туберкулез у дядьки. А рыбаков сейчас нет, на озерке всю рыбу извели, один карась остался. Какой дурак за карасем в такую даль поедет? Да и дороги там не дай бог…

На кухне надолго повисла тишина. За окном еще шумел плохо засыпающий город. Откуда-то издалека, со стороны железной дороги, ухнул гудок пролетавшего поезда и невнятный гул диспетчерских голосов, перекликающихся нечеловеческим языком. В трубах гудела вода, видно какой-то полуночник принимал душ. Из вентиляции несло жареной рыбой. Лика почувствовала тошноту и вскочила, опрокинув стул. Зажимая рот рукой, она склонилась над унитазом, извергая из себя остатки ужина под этот тошнотворный рыбный запах. Ужас сжимал ее горло когтистыми лапами.

Сплюнув, Лика поднялась, и стала умываться, плеская в лицо холодной водой.

Игра не стоила свеч. Чертов бриллиант, проклятое, сверкающее великолепие в одночасье разрушил ее жизнь. Какого черта она не оставила его Коростылеву? Пусть бы давилась от зависти и несправедливости, но сейчас спокойно спала бы под блоком Сергея, не испытывая этой мерзкой дрожи в животе и коленях. И теперь она ненавидела сокровище, покоившееся, как ни пошло это звучало, в трусах Сергея, который вопреки ее мыслям, оказался не таким уж лопухом, не доверяя камень даже ей. Но — и в этом она боялась признаться даже себе — продолжая ненавидеть проклятый бриллиант, она все равно продолжала его вожделеть, и мысль продать его, пусть даже за баснословные деньги, казалась Лике кощунственной. Оставшись наедине, она словно бы слышала в голове ядовитый шепоток Толкиеновского уродца, продавшего за сокровище душу.

…Моя прелес-с-с-сть…

…Прелес-с-с-сть…

Она еще не знала, что беременна, и даже не допускала подобной мысли. Медленно, словно старуха, она выползла из ванной, равнодушно отметила, что после ее ухода в кухне царила полная тишина, и стала собирать вещи, думая о том, как быстро слетел с катушек при виде бриллианта Коростылев, как изменился Сергей, и что стало с ней самой.

Глава 12

Окна Никитиной квартиры были темными, но Саша по опыту знала: это еще ничего не значит. Он вообще не любил включать верхний свет, работал с одной слабой настольной лампой, освещающей лишь клавиатуру. Да и когда телевизор смотрел, свет гасил. Однако в глубине души шевелился ядовитый червячок сомнения: что если его дома нет? Или хуже: что дома, но не один? Как смотреть ему в глаза после предательства, как разговаривать? Как просить о помощи? Саша припомнила Никиткиного приятеля, выражающего высшую степень отрицания совершенно нелепой фразой:

«Очень сильно невозможно».

Вот и ей, поднимающейся на второй этаж, было «очень сильно невозможно» страшно, до ломоты в суставах, до боли в посиневших от напряжения висках. Где-то между первым и вторым этажом, зависнув ногой над ступенькой, Саша малодушно захотела сбежать, оставить все как есть, надеясь, что все рассосется само собой. По большому счету, все вполне могло рассосаться, уж больно дикими выходили оправдания, данные следователю на его еще более дикие вопросы. Но сбросить со счетов свой нынешний статус подозреваемой или, как минимум, соучастницы, было трудно. Оттого Саша, тщательно взвесив, бросилась к тому, кто однажды уже оказался впутан в ее семейные дела и мастерски разобрался во всем. Ну, или почти во всем.

На лестничной клетке Саша притормозила и неуверенно протянула руку к звонку.

Все было не так. В подъезде недавно сделали ремонт, выкрасив панели в синий цвет, заштукатурили плешь на потолке, побелили стены. Никиткина дверь тоже оказалась новой, из хорошего железа с панорамным глазком, а вот звонка по-прежнему не было. Саша прислушалась. На уровне вибрации из-за дверей донеслись грохочущие басы и вой гитар. Она облегченно вздохнула и постучала.

Басы смолкли. Саша постучала еще раз, услышала шаги, а затем в глазке мелькнул и исчез свет. Дверь бесшумно приоткрылась.

— Привет, — хрипло сказала Саша.

Никита, сильно загорелый, почти незаметный в темноте, кабы не ядовито-зеленая майка, дернул плечами и весьма прохладно ответил:

— Привет.

Возникла неловкая пауза, а затем Саша неуверенно произнесла:

— Можно войти?

— А, ну да, входи, конечно.

Его тон был неприветливым. Никита посторонился, пропуская ее в квартиру, закрыл за ней дверь и, прислонившись к стене, молча ждал, пока она снимет пальто и пристроит его на вешалку, не сделав ни единого движения, чтобы помочь. Саша, привыкшая к его политесам, слегка поджала губы, а затем, напомнив себе, что пришла в качестве просительницы, посоветовала не обращать внимания на его недружелюбный вид.

— Отличный загар, — похвалила она.

— Спасибо, — кивнул Никита и мотнул рукой в сторону гостиной, мол, проходите, гости дорогие. Саша, недолго думая, прошла.

В гостиной, оставленной в прошлом году с боем, слезами и истерикой, все было так же… и не так. Мебель осталась прежней, но кое-какие детали добавились или исчезли. Прежде всего (Саша заметила это в первую очередь) пропала их совместная фотография, большая, стильная, на которой они, обнявшись, хохотали под дождем. На ее месте висела картина: осень сочными грубыми мазками, кажется Париж, а, может, какой-то другой город, пара под зонтом черными силуэтами, разбросанные желтые и красные листья. На полу у окна стояла гигантская ваза, покрытая черным лаком, на которой то ли выгравировали, то ли выцарапали сложный орнамент со слонами и дивными птицами. Рядом с вазой притулился дешевый столик из Икеи, а на нем — клетка, в которой щурился проснувшийся волнистый попугайчик небесно-голубого цвета. В квартире было как-то непривычно, почти стерильно чисто, что Никите, в общем-то было несвойственно, и только под клеткой попугая на полу валялась шелуха от корма да несколько легких перьев. Саша изобразила интерес, наклонилась над клеткой, едва сдержавшись, чтобы не провести пальцем по столу на наличие пыли. Порядок явно был наведен женской рукой, и это наводило на невеселые размышления.

— О, кажется, у тебя что-то новенькое, — с преувеличенным восторгом вымолвила она. — Это мальчик или девочка?

— Мальчик, Гриша, — неохотно произнес Никита и пояснил: — Брат маме подарил, а у них кошка. Она бы от него быстро пух и перья оставила. Так что пришлось забрать. Чай будешь? Или кофе?

Мальчик Гриша встрепенулся и склонил голову на пол, неуверенно чирикнул с присвистом, перепрыгнул поближе к кормушке и стал клевать семечки, поглядывая на Сашу черными бусинками глаз. Откуда-то из брюшка, а, может, из крыла, вылетело еще одно перышко и спланировало вниз, провалившись между прутьями клетки. Саша проводила его взглядом и, спохватившись, ответила, повысив голос, так как Никита уже был на кухне:

— Чай, пожалуй… Мне поговорить с тобой надо.

Она прошла следом за ним, уселась на табурет, глядя, как он нервно наливает в чайник воды из кувшина-фильтра, не то ставит, не то швыряет на стол из холодильника кулечки с конфетами и печеньем, и тихо, но серьезно повторила:

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Ну, раз надо, говори, — негромко бросил Никита, невольно поджигая запал. Бомба внутри Саши мгновенно вспыхнула и с наслаждением плюнула раскаленной лавой. Саша подпрыгнула на стуле и неожиданно-склочным голосом выпалила:

— О, пожалуйста, не веди себя так, будто я в чем-то виновата!

Никита обернулся и иронично дернул бровью. Как она ненавидела это почти мимолетное движение, совершенно одинаковое, как под копирку и у него, и у этой стервы Быстровой! Кто у кого почерпнул, слизал, тщательно отрепетировав?..

— Ты считаешь, что не виновата? — усмехнулся он и театрально всплеснул руками: — Замечательная позиция. Мужик всегда виноват.

Саша была готова вскочить и бросить ему в лицо что-нибудь обидное, истинно-женское, бессмысленное, без каких-то внятных аргументов, мол, не отпустил бы, если б любил. Но глядя на его хищное, безжалостное лицо, стушевалась, припомнив, что, в общем-то, он прав, и разрыв, действительно произошел по ее вине. И потому она беспомощно пролепетала, инстинктивно вытягивая руки перед собой, словно пытаясь защититься от стихии.

— Никит, послушай… Тебя вся родня ненавидела за ту историю с прошлым деда. Они считали, ты не должен был все вытаскивать наружу, да еще и публиковать. Ведь есть какие-то этические нормы…

Дед Саши погиб в позапрошлом году при загадочных обстоятельствах, а она, не поверив в самоубийство, прибежала к журналисту Шмелеву с просьбой разобраться. Никита и разобрался, что повлекло за собой скоротечный роман, закончившийся катастрофой, и развенчанием культа личности деда Саши, оказавшегося едва ли не предателем родины. Более того, Никита не раз предлагал Саше прекратить копаться в прошлом, но она не захотела. В итоге все кончилось плохо, и она понимала это так же хорошо, как и он.

— Почему эти этические нормы не затронули тебя? — зло спросил Никита и брякнул об стол чашками. — Ты прекрасно знала, что я опубликую эту статью, и, тем не менее, сама попросила о расследовании, так как не верила в самоубийство. Можно было остановиться в любой момент, но ты не захотела. А когда правда вылезла наружу, я остался крайним, а ты — чистенькой, потому что, видите ли, не захотела осложнений отношений с родственниками. И потому легко и непринужденно выкинула наши отношения в мусор.

— Но что я могла сделать?

— По крайней мере, не идти у них на поводу. Ты — взрослая женщина уже и вправе сама решать, с кем оставаться.

— Ну, спасибо тебе за женщину, и тем более за взрослую.

— Мадемуазель, оставьте свое неуместное кокетство, — скривился он, налил чай и уселся напротив, разглядывая столешницу с преувеличенным интересом.

Вот теперь сдерживать слезы стало «очень сильно невозможно». Саша всхлипнула, задышала, как собака, схватила чашку, отхлебнула кипятку и вновь задышала часто-часто, втягивая холодный воздух. Никита на ее страдания даже внимания не обратил, сидел красный от злости, с надутыми щеками. В таком состоянии его было невозможно пронять слезами. Уж это Саша помнила из прошлой жизни. Закатишь истерику — он просто уйдет.

«Чурбан бесчувственный, — зло подумала она, а себе посоветовала: — Терпи!»

Чай был почти выпит, когда она решилась положить свою руку на его (он свою не отдернул — уже успех!) и мирно произнести:

— Ну, не злись. Я понимаю, что виновата и сама все испортила. Мы ведь можем сейчас просто поговорить, не касаясь скользких тем, правда? Как добрые товарищи?

— Как товарищи?

Его бровь снова иронично дернулась. Саша моментально вскипела:

— Господи, Шмелев!

— Ладно-ладно, — усмехнулся Никита и вкрадчиво поинтересовался: — И о чем мы будем говорить, если скользких тем не касаться?

«Хватай крючок, акула», — подумала Саша и вдохновенно произнесла:

— Вообще-то мне нужен твой совет. Ты, наверное, слышал, что на днях был убит местный ювелир?

— Коростылев? Он, по-моему, в нашем универе когда-то преподавал…

По небрежному тону Никиты было понятно: акула если и не захватила крючок, то уже собиралась это сделать. Подробности убийства, о которых еще никому не было известно, действовали на него, как красная тряпка на быка. В глазах уже засветились огоньки азарта, оттого обрадованная Саша поспешила раздуть это пламя:

— Да, это Яков Семенович. Я у него как раз училась.

— Хочешь детали узнать? Там не так много чего в прессу просочилось, потому как грабителей не нашли. Я в деле не копался, по-моему, Витька Сахно что-то такое писал…

— Я знаю. Получилось, что я с Коростылевым разговаривала незадолго до смерти.

— Вот как?

Вот теперь акула, раздосадованная тем, что давний конкурент криминальной хроники Витька Сахно, дрянной мужичок с подленькой душой, но отличной хваткой на сенсации обскакал на повороте, заглотила наживку. Саша торопливо изложила подробности своего визита к Коростылеву, звонок из полиции и допрос. Никита слушал внимательно, и даже что-то черкал на салфетке, хотя мог бы и за блокнотом сходить, но, видимо, боялся сбить с мысли, упустить подробности. Саша завершила рассказ новостью об исчезновении Лики.

— Расследование Миронов ведет, — вздохнула она. — Хоть какая-то светлая деталь, знакомое лицо… и все такое… Он меня уже опрашивал. Но деталей я тоже не много знаю. Хотела Лику потормошить, но она куда-то подевалась, даже в полиции ее найти не могут. Миронов такие странные вопросы задавал, что я подумала: он подозревает, что Лика наводчица.

Никита уже давно решил, что чаем тут не обойтись, и вытащил из холодильника бутылку рома, индийского «Олд Монка», довольно приятного на вкус, порубил колбаски и сыра. Возбужденная рассказом Саша, проглотила бутерброды, не жуя.

— А ты сама как думаешь? — спросил Никита.

— Да ну, чушь, — отмахнулась Саша. — Мы же учились вместе, я ее неплохо знаю. Хорошая простая девчонка. Нет, скорее всего, она до смерти перепугалась. Мало ли, вдруг грабители решат и от нее избавиться?

— Что же они, совсем дураки?

— Да кто ж их знает? Но, если честно, я сама тут кое о чем задумалась. Лика ведь показания давала о том, что пропало из салона. А одну вещь не упомянула, хотя видела и должна была сказать.

— А ты что, была в курсе того, что хранилось в салоне?

— Откуда? Просто Яков Семенович при мне купил одну вещь, и даже просил навскидку оценить. Вряд ли Лика могла забыть о ней, хотя в таком состоянии…

— Что за вещь? — насторожился Никита и даже ногами под столом засучил от нетерпения.

— Чайная шкатулка, — пояснила Саша. — Из красного дерева. Ценности невеликой, стоимостью тысячи в две долларов. Такие даже в очень хорошем состоянии — не раритет, поскольку выпускалась поточным способом. Но тут дело даже не в этом. Когда я упомянула о шкатулке, Миронов сделал стойку, вытащил телефон и показал мне фото очень похожей шкатулки.

— Очень похожей?

— Может, той же самой, а потом попросил напрячься и описать продавца. Я описала: бабища какая-то, в платке и полушубке. И судя по реакции, Миронов знал, кто она такая. Я поискала в интернете и нашла такую же шкатулку. Смотри.

Саша вынула телефон, вошла в приложение галереи и вывела на экран фото находки, увеличив его до предела. Никита прищурился, думая о чем-то своем, и, наконец, взял телефон Саши и сбросил изображение на свой.

— Интересно… — протянул он. — Но ты же не думаешь, что Коростылева убили из-за шкатулки? Или, может, из-за того, что было в ней?

— Ничего в ней не было. Я же ее рассматривала. Пустая шкатулка, без гербов царского двора и инициалов последнего императора, если ты подозревал ее уникальность. Ничего ценного. Думаю, она просто попалась грабителям под руку, вот и прихватили. Другое странно: почему Лика о ней не обмолвилась. И в журнале учета купленного шкатулки не было, это я точно знаю, сама смотрела.

Никита пожал плечами.

— Ну, твоя подруга была в шоковом состоянии. Могла забыть. Не каждый день труп начальника находишь.

— И при этом подробно перечислить все купленное днем раньше? — скривилась Саша.

— Саш, не ищи черную кошку в темной комнате, — посоветовал Никита. — Это для тебя, может быть, покупка древней рухляди — целое событие, а для нее обыденность. Ты вот все, что на работе делала, помнишь? То-то же. И я не все. Лику твою могло переклинить. Если шкатулка была сразу перед смертью Коростылева куплена, не внесена в каталоги, или куда там еще, естественно, что она о ней забыла. У меня вот тоже на написанное отличная память, а вот на все остальное нет.

— Меня беспокоит, что Лика исчезла, — упрямо возразила Саша, поймав за хвост ускользающую мысль: что если шкатулку Лика-то и прихватила?

— Ну, так пусть это ментов беспокоит, — отмахнулся Никита. — Ты же не ходишь в подозреваемых?

Саша не ответила, многозначительно хмыкнув. Никита недоверчиво поглядел на нее, а потом ахнул:

— Что? Серьезно?

— С меня подписку взяли о невыезде, представляешь? — уныло сказала Саша. — Вызывали к следователю, мерзкий такой мужик, на глиста похож, и он вот так распорядился. Отпечатки пальцев сняли, алиби проверяли и очень обрадовались, узнав, что я спала всю ночь одна. На работе сразу известно стало, директор к себе вызвал, мозги все выел, хотя сам меня к Коростылеву отправил за экспертизой. Естественно, бабки музейные меня обсудили со всех сторон, и теперь чуть ли не крестятся.

— Вот видишь! — фыркнул Никита.

— Что вижу?

— Твоей мнительности есть место даже до того крестятся ли ваши замшелые бабки, которые тебе никто, или нет. Что уж говорить о родственниках.

— Никит, ты опять начинаешь? — разозлилась Саша, чувствуя, как зарделись ее щеки. — Я же пришла за помощью к тебе.

Вот это было ошибкой. Потеряв бдительность, она нечаянно выделила «к тебе», словно делая одолжение, и Никитка, своим чутким шелкоперским ухом это самое одолжение моментально учуял и взвился до потолка:

— И что ты хочешь услышать? — заорал он так, что «мальчик Гриша» в гостиной разразился испуганным чириканьем: — «Я так рад, Сашенька, что ты втягиваешь меня в очередную задницу? Всю жизнь мечтал отмазывать тебя от ментов?» Этого, да? Ты меня бросила, Саш! Бросила! Потому что мамочка с папочкой и сворой тетушек были против! А сейчас пришла за помощью, как ни в чем не бывало, потому что у доброго Никиты связи и все такое. А что потом, Саш?

У нее не было сил возражать. Понурившись, Саша спросила:

— Ты не хочешь мне помочь?

— Представляешь, не хочу. Вот бывает у меня такое — не хочу людям помогать. Имею право — не хотеть. Ведь на меня родственникам трудно давить. Наверное, поэтому имею собственное мнение.

Неуклюже, точно старуха, Саша сползла с табуретки и безрадостно сказала:

— Прости. Я зря пришла.

Никита не ответил. Саша еще пару мгновений постояла, разглядывая его злое лицо, а затем побрела в прихожую. Одеваясь, она еще надеялась на то, что он налетит, прижав к себе, зашепчет в ухо горячечные слова, о том, что все еще любит, не может без нее, тоскует по прошлому, но ничего не произошло. Натянув сапоги, Саша обернулась от дверей.

Никита стоял с непроницаемым лицом. Было очевидно, что ничего из того, что напридумывала Саша он не скажет. Захлебываясь от горечи и жалости к себе самой, Саша прошептала:

— Знаешь, я скучала…

В его глазах вроде бы что-то промелькнуло, но он не подал виду, открыл дверь и выпустил ее в темень подъезда. Саша сделала шаг, и тут до нее донесся его голос.

— Саш, я узнаю все, что смогу. Но на этом — все.

Она обернулась, чтобы поблагодарить, но рассыпать благодарности было уже некому. Дверь закрылась, а затем в ней дважды повернулся ключ.

Глава 13

В машине, пока они ехали на этот бессмысленный во всех видах прием, муж молчал, хмуро глядел перед собой, излучая раздражение каждой порой тела. Юля чувствовала это, и то и дело прикасалась к его рукам, проводила пальцами по щеке, словно сбивая температуру. Таня, вертевшаяся на заднем сидении, слава богу, помалкивала, возбужденная донельзя. Ей виделось что-то потрясающее: хрусталь, мужчины во фраках, интимная классическая музыка, арфистка в черном, с мерцающими жемчугами на шее. Юля же не стала разочаровывать. К чему было объяснять, что прием будет скучнейшим и кончится, как всегда: пьянкой. Официально, конечно, это мероприятие называлось донельзя торжественно: республиканский форум представителей малого и среднего бизнеса, под эгидой чего-то там эдакого, занудного и непроизносимого. Теоретически оплачивала форум областная администрация. На деле же скидываться приходилось именно малому и среднему бизнесу, у которых с поклонами выцыганивали деньги в той или иной степени. Бизнесмены крякали и неохотно раскошеливались: ссориться с администрацией никому не хотелось, к тому же на приемах был шанс застать губернатора или мэра, у которых в свою очередь можно было выклянчить определенные льготы.

Владелец автомобильных салонов Валерий Беликов и его жена Юлия Быстрова на подобные приемы ходить перестали давно, уверившись в их полной бесполезности. Серьезные дела решались кулуарно, демонстрировать общественности теплые отношения с губернаторским окружением не хотелось. Да и делать по большому счету на этих форумах было нечего. Оттого Валерий и удивился, когда его поставили перед фактом: вечером у нас светский раут…

Внутри конгресс-холла Таня притихла, подавленная размахом и так вцепилась в сестру, что ее пришлось отпихнуть от себя. Юля вежливо отправила Таню оглядеться и повернулась к Валерию. Тот ловко ухватил со столика бокалы с шампанским, сунул один ей, сделал глоток из своего и поморщился.

— Тьфу, кислятина… Дался тебе этот прием? — угрюмо буркнул он. — Лучше бы дома посидели. По телику футбол… С чего вдруг тебе приспичило?

— Танька хотела выйти в свет, — равнодушно ответила Юля, затем повернулась к мужу и поправила его галстук. — Не могу же я отказать родственнице? Пусть хоть раз в жизни посмотрит на околосветское общество, без треников и семечек.

Юля поискала взглядом Таню. Та лавировала в толпе, жалко улыбаясь мужчинам и отчаянно строя глазки. Юля вздохнула и отвернулась.


— Это ты не можешь родственникам отказать? — саркастически фыркнул Валерий. — Да ты кому угодно откажешь. Вспомни хоть историю нашей женитьбы. Сколько времени динамила?

— Наговаривайте вы на нашу семью, грех это, — проговорила Юля голосом Маньки-облигации. — В конце концов, надо иногда в миру появляться, иначе конкуренты подумает, что ты помер, а футбол и в интернете посмотришь.

— Угу. Вкручивать она мне тут будет, — усмехнулся Валерий. — Думаешь, я не знаю, что ты со Шмелевым переписывалась тайком?

— Откуда это, интересно, ты знаешь?

— Так сестрица твоя сдала, — рассмеялся Валерий. — С таким невинным видом: ах, Валера, Валера, я, конечно, не стукач, но форму доклада знаю. В курсе ли ты, что супружница с мужиками переписывается за твоей могучей спиной?

— Сильно сомневаюсь, что в ее лексиконе есть слово «могучий», — скривилась Юля. — М-да, не меняется человек с годами.

— Ты мне тут бабушку не лохмать, — строго сказал Валерий. — Признавайся: опять впуталась в Никиткину авантюру?

— Да никуда я не впуталась, — отмахнулась Юля. — Просто захотелось потусить, ну и… встретить нужных людей, пообщаться, обсудить… э-э-э… модные тенденции.

— Ну-ну, — фыркнул он. — Тенденции обсудить ей захотелось. Аферистка.

Мысль о том, что муж видит ее насквозь, раздосадовала Юлю. Ей казалось, что она проявляет просто чудеса конспирации, встречаясь с Никитой далеко от дома. Предугадать Танькиного предательства она не могла, и оттого разозлилась, пообещав себе припомнить сестрице эту выходку.

Никита явился к ней в салон накануне, утром, выпил кофе из автомата и замолчал, созерцая собственный пупок. Юля терпеливо ждала, пока он отважится высказаться, не дождалась, включила компьютер и принялась лениво разбирать входящие сообщения.

— Затяжная в этом году весна, — лениво сказал Никита. — Вроде уже март, а снег все лежит и лежит, когда таять будет?

Юля промолчала. Никита искоса поглядел на нее и осторожно признался:

— Ко мне Сашка заходила.

Юля вновь не ответила, только мышью дернула сильнее, чем хотела, отчего открытое письмо из рекламного агентства улетело в корзину.

— Проблемы у Сашки, — без всякого выражения произнес Никита. — Говорит, менты подозревают ее в соучастии убийству. Так что она испугалась и прибежала ко мне за помощью.

— Ой, нет! — ядовито воскликнула Юля.

— Ой, да! — скривился Никита. — Самому как-то не по себе стало. Но что делать? Жалко ее. Ведь вляпается без должного надзора.

— Пусть вляпывается, — оборвала безжалостная Юля. — Мы в прошлый раз из-за нее нахлебались. И папенькину машину угробили. Отныне и впредь я не желаю разруливать проблемы этой вялой вафли. И не говори мне, что ты желаешь, потому что я этого не хочу слышать.

Никита промолчал. Юля потерпела, а затем рявкнула:

— Ну? Чего сопим тут?

— Ты ж не желаешь ни о чем слышать. А с моей стороны будет не очень по-джентельменски отказать даме, с которой у нас был роман.

«Роман» он произнес с ударением на «о», с томным придыханием, оттого прозвучало это напыщенно и забавно. Юля рассмеялась. Пользуясь переменами ее настроения, Никита торопливо рассказал об убийстве старого антиквара, завершив рассказ сообщением о шкатулке. Юля придирчиво рассмотрела фотографию и поинтересовалась:

— Думаешь, убийство Панарина и убийство Коростылева связаны?

— Так шкатулка же, — возмущенно ответил Никита и для наглядности ткнул пальцем в смартфон. — И там, и там фигурирует чайная шкатулка, может, одна и та же. Миронов, во всяком случае, на нее сделал стойку, как спаниель на утку. Вот только информации у меня катастрофически мало. Надо бы Осипова потрясти, только он общаться со мной не хочет. Помнит, паршивец, что я о нем писал год назад.

— Осипова надо в подпитии брать, — задумчиво проговорила Юля, накручивая прядь волос на палец. — К тому же он очень любит женщин. Завтра в конгресс-холле светский раут, можно отловить его там.

— Кто меня туда пустит-то?

Юля отмахнулась.

— Сама схожу. Тем более, сестрица просит ее выгулять.

Она с наслаждением выплеснула свое раздражение сестрой на Никиту, как делала это многие годы, если ее что-то не устраивало, словно выкапывая в песке ямку для плохих слов, нашептывала и зарывала, оставляя весь негатив за спиной. Он был единственным, кому она так доверяла. Даже мужу Юля не отваживалась признаваться во всем, зная, что Валерий тут же бросится защищать свою королеву, метая громы и молнии, а это частенько заканчивалось плохо даже в кругу семьи. Он был старше ее больше чем на десять лет, и потому уже мог себе позволить плевать на мнение окружающих. Никита был другим, и как ни хорохорился, до людей ему еще было дело. Потому он выслушал жалобы Юли вполне сочувственно, и даже попытался ее рассмешить бредовой идеей, на миг показавшейся ей привлекательной.

Мысль напустить на Осипова Таньку Юля подавила в зародыше.

— Что ты, ей ничего доверить нельзя, — замахала она руками на предложение Никиты. — Во-первых, какая из нее Мата Хари? Она не умеет намекать и анализировать, да и вообще так же сильна в расспросах как Борман из пародии на «Семнадцать мгновений весны». Помнишь, как там было? «Борман подумал, что нужно тонко намекнуть Штирлицу, что им интересуется Ева Браун. «Штирлиц, да вами же интересуется Ева Браун!»

Никита невесело усмехнулся, а Юля продолжила:

— Если даже Осипов и сболтнет ей что по глупости, она никогда не запомнит, переврет, и накрутит таким количеством ненужных деталей, что мы никогда не разберем, где правда, а где нет. И потом, она совершенно не в его вкусе. Не любит он пышных блондинок. Ему, как и Панарину покойному, нравятся худосочные брюнетки восточного типа, вроде Колчиной.

— Или тебя, — ехидно поддакнул Никита.

— Или меня, — согласилась Юля. — Я бы даже не брала ее с собой, но Танька уже успела стукнуть тетке, а та с утра вынесла мне мозг: как это я не хочу брать на прием ее дорогую деточку? Деточка может там встретить свою судьбу, или, на худой конец, продюсера… И ведь не объяснишь, что там из списка Форбс никого не будет. Пришлось согласиться, да и то лишь потому, что это проще, чем доказывать собственную правоту. Все равно я долго этого не вынесу. В обществе Таньки и ее мамы я чувствую себя Милой Йовович.

— Почему?

— Потому что попадаю в Обитель Зла. Но приходится жертвовать собой во благо семьи, иначе маменька попадет под раздачу. Тетка не простит такого пренебрежения. Мы, как богатеи, обязаны тянуть на себе всех остальных.

— Это твое мнение, или ее?

— Ее, конечно. Мне-то они не помогали, даже когда у меня на самую дешевую помаду денег не было. Как сейчас помню: собираюсь по делам, спичкой помаду выковыриваю из тюбика, пальцами размазываю… Одни джинсы на все случаи жизни… Неужели это со мной было?

— Ты с такой ностальгией это произнесла, — улыбнулся Никита. — Или по девяностым тоскуешь? Сколько нам было-то? Лет по четырнадцать.

— Ну и что? Я и в четырнадцать хотела лучшей жизни. А по прошлому — нет, не ностальгирую. Тяжелые времена были, не хочу даже вспоминать. Давай лучше к нашим баранам вернемся, а точнее, к овце.

— Неласково ты с сестрицей.

— А не заслужила, — парировала Юля. — И, что характерно, не заслужит. Чую, прием будет провальным, позорище для всей семьи. Но что делать? Придется думать, как выйти из него с наименьшими потерями.


Выходить с наименьшими потерями пришлось уже под вечер. Войдя в комнату к сестре, Юля, уже с прической, тщательно накрашенная, с парадными серьгами в ушах, замерла на пороге:

— О, Боже! — воскликнула она.

— Нравится? — обрадовалась Таня. — Этот макияж называется «Взгляд кошки», я на картинке видела.

На взгляд любого нормального человека, этот макияж был ужасен. Грубые черные стрелы, жирно опоясав Танькины глазищи, поднимались к вискам, а белая помада подчеркивала кошмар, придавая лицу сходство с трупом.

— Лучше было бы его на картинке и оставить, — ответила Юля, судорожно вдохнув. — Ты с ума сошла? В таком виде на прием? В моде нынче естественность, то есть баба должна выглядеть бабой, а жмур — жмуром. Ты в курсе, что похожа на покойника с такой раскраской?

— А что? По-моему, очень эффектно. У меня и платье под него есть, вот это, леопардовое.

Юля схватилась за сердце и села на кровать. Ожидания оправдались. Леопардовое платье смахивало, скорее на ночную сорочку. Плохо пошитая синтетика скрипела и переливалась под лампами, крича на все голоса — пошлятина, пошлятина!

— Действительно, — похвалила Юля. — Очень эффектно. Для трассы с проститутками. Понимаешь, что там дресс-код? В этих леопардах дальше порога не пройдешь, спросят, с какого ты километра.

— Да что бы ты понимала? — возмутилась Таня. — У нас это последний писк! Смотри на лейбл! Это же Версаче!

— Угу. Версача. Удмуртия. Снимай и не позорься, а потом марш в ванную, смывай свой кошачий взгляд, а я тебе пока визажиста вызову. И не строй тут мне рожи. В таком виде ты с нами не поедешь.

Неумение Таньки прилично краситься даже сыграло на руку. Побеседовать с любовницей Панарина, все-таки, хотелось, но не пригласишь же ее на чашку чая? Оставалось надеяться, что Жанна сидит на мели, и потому охотно приедет на любой заказ, благо репутация у нее была подпорчена, а клиентуры немного. Юля молниеносно схватила трубку и, раскопав среди старых визиток нужную, набрала номер. Танька бурчала в ванной, смывая косметику. Хорошо еще, что не воспротивилась нажиму. Юля мрачно поглядела в сторону шкафа: это ж еще платье надо подобрать такое, в которое сестра могла впихнуть свой объемный зад.

Колчина прилетела через полчаса, словно на реактивной метле. К этому моменту и платье, неосмотрительно заказанное в китайском онлайн магазине, нашлось. Платье, сочного бордового цвета, оказалось велико, и порой, вытаскивая его из шкафа, Юля размышляла — сбыть с рук или, все-таки перешить. На Таньке оно сидело, как влитое. Для полноты эффекта, Юля задрапировала сестру двумя нитками жемчуга и накидкой из искусственного меха, такого же бордового цвета. Колчина, оценив гардероб, принялась за дело, и всего за полчаса создала на простецком Танькином лице женщину-вамп, несколько ярковато, но приемлемо. Работала она четко и быстро, щуря свои и без того раскосые глаза, вазюкала по собственной руке кистью, отыскивая нужный оттенок.

Когда с макияжем было покончено, а Жанна направилась в ванную смывать с рук остатки тона и румян, Юля вошла следом.

— Мои вам соболезнования, — произнесла Юля ровным тоном.

Жанна бросила на нее острый взгляд и прищурилась.

— По поводу?

— Говорят, ваш друг погиб.

— Да ну? — усмехнулась Жанна и добавила желчным тоном. — А что еще говорят?

Юля уже понимала: Колчина на контакт не пойдет, но из упрямства хотела «дожать», вывести на откровенность, надавив на сокровенное «женщина женщину лучше поймет», удивляясь проснувшемуся внутри инстинкту преследующего добычу хищника. Уйдя из профессии репортера, сменив полуголодную, азартную охоту на сытое существование, она словно растеряла часть себя, металась в клетке обыденности, и оттого охотно ввязывалась в расследования Шмелева, результат которых ей, в общем-то, был не нужен. Разве что этот азарт, как у игромана, пропади он пропадом!..

— Ну, зачем вы так? — притворно смешалась Юля и развела руками. — Я же от всего сердца…

— Да бросьте, Юлия, — скривилась Жанна, и ее монгольские скулы напряглись, а раскосые глаза превратились в узкие щели. — Репутация у каждого есть. У меня, у вас, у вашей бедной родственницы. — «Бедную родственницу» она словно выплюнула, нисколько не скрывая презрения. — Про нее вот ничего сказать не могу, впервые вижу, а вот о вас кое-что бы сообщила, да боюсь, в этом случае без чаевых останусь.

— А вы не бойтесь, — жестко сказала Юля. — Не обижу.

Теперь политесы были ни к чему. Игра «добрая хозяйка-гостья» разбилась вдребезги, не успев начаться. Обе моментально перестроились, отбросив попытки сыграть в кумушек-сплетниц, превратившись в соперниц, с обоюдоострыми клинками отточенных языков. И если хозяйка еще пыталась как-то смягчить свои реплики, Жанна сознательно рубила с плеча, стремясь обидеть как можно сильнее.

— Да? Ну, ради бога, — скривилась она. — Я же знаю, что обо мне говорят, и потому мне нет смысла рассчитывать на сочувствие. Только и вы ничем не лучше. Вы в курсе, что считаетесь едва ли не главной сукой среди жен наших бизнесменов?

— Боже, какая честь! — усмехнулась Юля одними губами. Жанна фыркнула.

— Муж у вас, крутой, конечно. И наши богатеи его уважают. А вот вас — побаиваются. Я это не раз слышала краем уха. Никто с вами лишний раз не хочет связываться, потому что по слухам, вы вообще на голову отмороженная, ничего не боитесь, и с конкурентами очень грязно играете. Думаете, что неубиваемая, верно?

— Надо же! — Юля небрежно отодвинула Жанну в сторону и уселась на краешек ванны. — Никогда бы не подумала. Ну, раз у нас, девочек, пошел такой откровенный разговор, может, скажешь, кому мог Панарин так досадить?

Лицо Жанны омрачилось. Она нервно бросила кисти в сумку.

— Откуда мне знать? — произнесла она деланно равнодушным тоном. — Я в его дела не лезла, кроме койки нас и не связывало ничего.

— Да? — усмехнулась Юля. — А дочь?

Тут ей пришлось бить наугад. Дочь Жанны воспитывалась где-то в другом городе, да и вообще об ее существовании знали немногие, но по возрасту девочка очень подходила бурному роману Панарина и Колчиной, и если на то пошло, вполне могла считаться наследницей. Юля не знала, кто официально числится в ее отцах, но судя по реакции Колчиной, не ошиблась. Жанна выронила в раковину баночки кремов, которые держала в руках и повернулась к Юле с яростью.

— А ты мою дочь не трогай, — прошипела она. — Это я тебя просто предупреждаю. Попробуй только влезть куда не просят — пожалеешь!

— И что ты сделаешь? — усмехнулась Юля. — Порежешь, как ту девчонку? Да брось. Сама же сказала, со мной лучше не связываться. Да и не собиралась я тебе пакостить, так что успокойся. Меня только один вопрос и интересует: кому Панарин мешал?

— Зачем тебе? — неприязненно спросила Жанна. — Вы же с ним никак не пересекались по бизнесу.

— Ну, скажем так: есть интерес, — уклончиво ответила Юля и, помолчав, добавила: — Так расскажешь?

— Ничем не могу помочь, — холодно отрезала Жанна. — За макияж пять шестьсот, пожалуйста.

У дверей, получив вознаграждение, Жанна бросила на Юлю хмурый взгляд и посоветовала:

— Не суйся в дела Олега. Целей будешь.

Юля открыла рот для едкого ответа, но Жанна выпорхнула за дверь, напоследок бахнув ею так, что по квартире звон пошел. Изнывающая от безделья Танька выскочила на шум:

— Мы едем или нет? — нетерпеливо спросила она.

— Едем, едем, иди, одевайся, — рассеянно ответила Юля, нервно кусая губы.


К началу приема они, слава богу, опоздали (не хватало еще выслушивать велеречивые призывы первого заместителя губернатора о вкладе малого бизнеса в экономику края) и нисколько об этом не сожалели. Валерий, сердитый от того, что его дернули вечером с родного дивана, клятвенно пообещал остаться на банкете на час, не больше, и за этот час следовало сделать много. Таня, естественно, принялась скулить, что за час она ничего толком не посмотрит и ни с кем не познакомится, но ее никто не слушал. В конце концов, вернуться домой можно и на такси. Раздосадованная неудачным разговором с Колчиной, Юля чувствовала себя разведчицей, провалившей задание. Жанна больше к себе не подпустит ни ее, ни Никиту, а, следовательно, попытки разговорить ее, пошли прахом. Оставалась надежда только на Осипова, но следовало избавиться от мужа и Таньки хоть на полчаса. Еще бы Осипов пришел на мероприятие…

Осипов, как оказалось, пришел, и Юля моментально подобралась, увидев его в толпе.

Избавиться от Таньки было несложно. Ее просто нужно было подвести к любому знакомому мужику приятной наружности и представить. А вот оторваться от мужа было непросто, и потому, стоило Валерию на миг увлечься разговором с заезжим бизнесменом, вертевшимся в том же автомобильном бизнесе, Юля мужа старательно «потеряла», просто сделав шаг в сторону, а затем запетляла, как заяц, сбивая со следа. Надолго ее трудов бы не хватило, но Юле долго и не было надо. Подкравшись к Осипову со спины, она мягко взяла его за локоть и развернула к себе.

— Здравствуй, Витя.

— А, Юленька! — Осипов пьяно улыбнулся. — Единственный луч света в этом гадючнике. Все хорошеешь?

Он уже изрядно набрался, или, что скорее всего, прибыл на форум предпринимателей изрядно подогретым — не шампанское же он тут хлебал в немереных количествах? А будучи пьяным норовил прижаться поближе, чуть ли не потереться, как озабоченный той-терьер. Юля слегка отстранилась, откинула назад голову, тряхнула черными локонами и деланно рассмеялась:

— Стараюсь, как могу. А ты чего тут в одиночестве?

— Да кинула моя обоже, — с досадой ответил Осипов, глядя на Юлю масляным взглядом. — Обещала, обещала, и бросила. Стою тут, горемычный, некуда голову преклонить. А ты, рыбка моя, тоже одна?

— Увы мне, — горестно ответила Юля и закатила глаза. — Мы с супругом и сестрой. Так что никак не могу я прилюдно прижаться к твоей мужественной груди. Как дела-то, Витюша? «Ягуар» твой в случае чего под парами стоит, его сюда вывезти — пара пустяков. Могу коллегам в Вильнюс хоть сейчас позвонить.

— Вы через Прибалтику ввозите? — деловито поинтересовался Осипов.

— Ну, а как иначе? Так, что, Вить?

— Не до машины мне, Юль, — вздохнул он. — Во всяком случае, пока. Сама видишь, кризис, туго с денежками, так что я пока на своем «Лэнд Крузере» покатаюсь, хоть он и старенький уже, и внешне нисколько не пафосный. Зато по нашим загородным дорогам — самое оно. А на «ягуаре» куда я? До первой лужи?

Она пригубила шампанское и сочувственно покивала.

— Что, совсем плохо?

— Да по-разному, Юль. А ты, говоришь с сестрой пришла? Может, познакомишь?

— Да легко, — усмехнулась она и поискала Таньку взглядом. Та околачивалась поблизости, воровато лопала канапе, и на сестру внимания не обращала. — Кстати, я тут слышала, твоего недруга завалили на днях. Не по этому ли поводу ты такой веселый?

Пьяная бравада моментально слетела с Осипова. Он поджал губы и посмотрел на Юлю с подозрением. Она лишь простодушно улыбалась, и он, усыпленный ее безмятежным видом, размяк.

— Ты про Панарина что ли? — поинтересовался Осипов.

— Ну, а про кого еще. Я ж в курсе ваших терок.

— А кто еще в курсе?

— Да весь город, Вить. Ситуация-то была некрасивая. Так что я нисколько не удивляюсь происшедшему. Рано или поздно что-то подобное должно было случиться.

Она тоже поджала губы, и многозначительно закивала головой, надеясь, что употребленный алкоголь развяжет Осипову язык. Мужики любят жаловаться и сплетничать ничуть не меньше женщин, и Осипов в этом отношении исключением не был. Может, он и промолчал бы на допросе, но Быстрова была своя, из тусовки, с ментами связанная лишь по касательной, да и с журналистикой завязавшая.

— Я бы его год назад сам завалил, — признался Виктор с легкой досадой. — И, знаешь, надо было его вальнуть. Нанял бы киллера, и прости-прощай, Олежа. А сейчас, что толку? Позлорадствовать разве что. Ловко он меня обскакал, ничего не скажешь. Хотя, что тут странного? У него такая крыша была…

Юля насторожилась.

— Крыша?

— Чего бровями-то задергала? — усмехнулся Осипов. — Это ты у нас под ментами да прокурорскими ходишь, попробуй вас с Беликовым тронь. А другим приходится и братве отстегивать, хоть они сейчас тоже бизнесменами заделались. Только бизнес у них, сама понимаешь, какой. Я вот в свое время отстегнуть не успел, думал, проскочу, тем более и у меня связи были нехилые, но… как ты там сказала? Увы мне?

— Да.

— Вот и мне — увы. Панарин в Михайловку сгонял, да паханам тамошним в ножки бухнулся. И все, земельку ему отписали. Против михайловских никто буром не попрет, даже мэрия. Так что имей в виду.

Юля зябко передернула плечами и поискала глазами мужа и сестру. Танька уже шла к ним, попутно притормаживая перед очередным мужиком и даря томные взгляды, а мечущийся по залу Валерий явно жену не замечал, закипая от злости. Юля торопливо отвернулась.

— Вить, я ж недвижимостью не занимаюсь, — равнодушно сказала она, — а с крышей и прочим у нас муж разбирается. Не хватало еще мне в эти разборки встревать. Только каким боком к нам михайловские? Где Михайловка, а где город?

— Так это ж образно. Малина у них там, если говорить шершавой феней. А дела все в городе. Чистая «Черная кошка», чесслово. Вот о ком надо сериалы и книги писать. Раньше-то они такие дела проворачивали… Но ты молода слишком, чтобы это помнить. Чего только не было: и наркота, и с золотишком всякие схемы проворачивали, и шлюшек курировали. А сейчас зашухарились, почти легальный бизнес, пиджачки-галстучки, мелкое меценатство.

— Думаешь, они Панарина грохнули?

— В электричке? Брось. Они бы его притопили где, или же самого заставили бы себе в лесу могилку выкопать, да и похоронили там же. Шуму много, крови много, свидетели опять же, а они в последние несколько лет предпочитают все решать тихо-мирно.

То, что Панарина убили в электричке, Осипов знал. Интересно, откуда? Юля сделала себе зарубку на память и спросила:

— Менты тебя не тягали?

— Тягали. А ты с какой целью интересуешься?

— Да просто. По идее ты в подозреваемых должен ходить.

— Ты ж моя Агата Кристи, — восхитился Осипов и полез с объятиями. Юля ловко увернулась, и торопливо подтолкнула к Виктору подошедшую Таньку. Валерий, мелькнувший позади, отследил Танькины перемещения, и впился взглядом в лицо жены. Юля махнула ему рукой, наблюдая, как он неумолимо приближается, раздвигая толпу крейсером. Но это уже было неважно. Дело сделано, слова прозвучали, можно бежать домой. Ущипнув Таньку за бок, Юля торопливо произнесла.

— Вот. Так сказать, честь имею рекомендовать. Сестрица моя Татьяна. Девушка очень талантливая, песни поет. А это Виктор, очень интересуется поэзией.

— Правда? — обрадовалась Таня и схватила Осипова за рукав. — Знаете, я очень хорошо пою. Всегда мечтала стать певицей. Скажите, а вы знаете кого-нибудь из шоу-бизнеса? Например, Константина Меладзе? Я бы вполне могла быть светленькой из «Виа Гры».

— Знаю, — отважно ответил Осипов, которому было уже море по колено. — Я всех знаю. Хотите, я устрою вам прослушивание?

— А где-то поблизости есть караоке? — торопливо спросила Таня, вцепляясь в пиджак еще крепче. Осипов неопределенно мотнул головой и поволок Таню за собой.

— Только не увлекайтесь, — прошелестела Юля за Танькиной спиной. — Помни золотое правило: утром деньги— вечером стулья.

Глава 14

Танька, естественно, увязалась следом, прилипнув, как устрица — не иначе как под дверями подслушивала. Юля отнекивалась, говорила, что им поговорить надо о делах, а присутствие сестры будет неуместным. На это Танька отвечала бронебойным аргументом:

— Ну и говорите. Я в уголке посижу, даже слушать не буду. К тому же, Никита твой — холостой, мне Валерка рассказал.

Выпалив это, Таня начала хохотать, притворно, фальшиво и совершенно не к месту, неубедительно демонстрируя, как ловко она раскусила обман сестры. Юля покосилась на мужа. Валерий чуть заметно вздохнул и закатил глаза. Он уже спал и видел, как нечаянная родственница выкатывается восвояси, да и вообще — терпел Таню с большим трудом. Ее беспросветная глупость раздражала обоих. Так что перспектива отдохнуть от нее хотя бы несколько часов казалась невероятно заманчивой. Оттого, вопреки обыкновению, Валерий не стал возражать против визита к Никитке, сослался на головную боль и преспокойно отпустил обеих дам в гости. Наверное, про отсутствие штампа в паспорте Шмелева рассказал специально: а ну как родственница переключится на Никиту и, если не съедет, то хотя бы будет меньше времени дома проводить, а то сидит, как приклеенная…

Никита намекал на званый ужин, потому Юля оставила машину дома. В такси Танька щебетала и вертелась, не давая собраться с мыслями: предвкушала, как начнет обольщать молодого, неженатого, уже в голове видя себя победительницей, королевой, готовой разделять и властвовать.

Юля планы сестры видела насквозь и посмеивалась про себя, зло, раздраженно. Танька мешала собраться с мыслями.

По знакомой лестнице на второй этаж они поднялись быстро. Никита открыл дверь сразу, словно караулил у глазка. Увидев, что Юля явилась вместе с Татьяной, чуть заметно скривился, но после торопливо взял себя в руки и радушно ощерился, принял шубки, сунул обеим разношенные тапки и пригласил в гостиную, откуда одуряющее пахло жареной курицей. Из динамиков доносилось приглушенное мурлыканье Милен Фармер, вечно депрессивной, вечно печальной.

Стол ломился от еды. Юля даже удивленно подняла брови.

— Ого, откуда дровишки?

— А что такого? — надулся Никита. — Не имею права закатить пирушку? Я вообще больше народу ждал, но чего-то все соскочили. Так что будем вдвоем… втроем…

— Я просто раньше я не замечала в тебе тяги к излишествам на наших посиделках, — миролюбиво заметила Юля. — Кажется, верхом твоего гостеприимства были порезанные колбаска и сырок, да и то, если я сама их привозила. А тут — и салаты, и суши, и курочка-гриль. Из ресторана, конечно?

— Конечно. Я же не готовлю почти, когда мне? Да и повода не было.

— А сейчас, значит, есть?

— Ну, есть. Да садитесь, сейчас я вилки принесу… Пить будем? Хлебнем яду с содовой?

Танька на предложение хлебать яд с содовой расхохоталась, как идиотка: громко, заглушив французскую примадонну, полагая, что смех придает ей шарма. Она вообще была смешлива и долго считала, что трубное лошадиное ржание ее невероятно украшало, мол, мужики любят задорных и веселых. Никита и Юля поглядели на нее и одновременно скривились.

— Я сегодня не за рулем, — ответила Юля и плечами повела, — так что могу себе позволить. Что за повод, Никитос?

Он сделал широкий жест, приглашая дам садиться, и дамы уселись, не дожидаясь, пока джентльмен отодвинет им стулья. Впрочем, стул и был всего один, на него Никита сам и забрался с ногами, устроив гостей на диване. Да и глупо было ждать от него какой-то галантности. Юля знала: красиво ухаживать Шмелев не умел. Не для него были эти церемонные приседания. В ветреной голове кипели иные мысли, вытесняя элементарный этикет. Потому подтолкнув Таньку, Юля уселась, подвинула тарелку, аккуратно положила на нее кусок курицы и ложку салата и, дождавшись, пока Никита разольет по рюмкам текилу, повторила вопрос.

— Мне в первый раз в жизни дали взятку, — важно сказал он. — И я взял.

Никита торопливо слизал соль с тыльной стороны ладони, жахнул текилу, и, сморщившись, закусил ломтиком лайма. Юля, а тем и присоединившаяся к сестре Таня выпили, охнули и, жарко задышав, стали закусывать.

— Боже, за что взятку-то? — пролепетала Юля, а Танька, явно решив выпендриться, надменно произнесла:

— Надо же, а я всегда считала, что журналисты — честные и неподкупные. Вот когда я работала журналисткой…

— А ты работала журналисткой? — удивился Никита. Юля почувствовала, как в сердце шевельнулась злость, подстегиваемая раздражением.

Естественно, ни к какой профессиональной журналистике Татьяна не имела отношения. В свое время, лет семь-восемь назад она тоже устроилась в редакцию, месяца два писала какие-то беспомощные заметки, но вскоре уволилась, а может, была уволена. Эту темную историю она озвучивала неохотно и каждый раз путалась в показаниях.

— Тань, Никита не имеет в виду заметки об открытии булочных и сборе членских взносов народной партии, — холодно уточнила Юля. — Он говорит несколько про иное… Так, за что тебе дали взятку?

— Представляешь, ни за что, — безрадостно рассмеялся Никита. — У меня, ну, ты знаешь — выскакивают иногда заказы на черный пиар, и тут один выскочил. Нужно было элегантно утопить в дерьме поставщика комбайнов. Зерновики заказали, а они люди не жадные. Материальчик был — конфетка, при этом заказчики настаивали: он непременно должен выйти в столице. Не буду вдаваться в подробности, но суть такова: производимые в Белоруссии комбайны начали ломаться на наших полях, и сервисному ремонту не подлежали. Я начал копать, и в процессе выяснилось, что заказчики не открыли мне всей правды. В общем, они ради удешевления сами отказались от сервисного обслуживания, что поставщики даже запротоколировали, а когда техника полетела, захотели это обслуживание получить. Естественно, я бы встрял, и газета тоже. В общем, я предупредил: статья пойдет с комментарием противной стороны. Заказчики встали на дыбы. А я материал уже в номер заявил. И тогда они посулили мне в три раза больше, только, чтобы статья не вышла.

— И ты согласился? — удивилась Юля.

Вообще подобные вещи были не в духе Шмелева. Он всегда долго и, увы, часто безрезультатно, бился с всеобщей несправедливостью, а потом таскался по судам, отстаивая свое честное имя. Пару раз даже проигрывал процессы, подавал апелляции, вновь бился в судах, восстанавливая честное имя. Так что новость, что он за деньги решил о чем-то умолчать, показалась Юлии нелепой.

— Естественно. Сидели бы мы тогда за таким дастарханом. В общем, встретились накоротке, они мне — бабки, а я в реверансах рассыпался, мол, если вдруг вам потребуется еще что-то не написать, обращайтесь, я с удовольствием ничего не буду делать, — ответил он, но судя по его физиономии, радости деньги не принесли. Он вздохнул и сокрушенно добавил:- Кажется, с моего герба надо соскабливать девиз мангуста.

— Мангуста? — не поняла Таня, а Юля быстро пояснила:

— «Пойди, разузнай и разнюхай». Ты что, «Рикки-тикки тави не читала»?

— А-а-а… Не читала. Ну и что? — Танька была настроена воинственно. Ее, видимо, раздражало, что потенциальный кавалер плевать хотел на то, как замечательно она выглядит, как шикарно пахнет и какими волнующими взглядами она его одаривала. Вместо того, чтобы сыпать мелкий бисер цветистых комплиментов, этот журналистишка хвастается своей взяткой. — Я бы на принцип пошла и написала.

— С чего это ты стала такой моралисткой? — усмехнулась Юля.

— Татьяна, к сожалению, у нас честный журналист — голодный журналист, — раздраженно пояснил Никита. — А я как раз честный, и потому такой стол часто не могу себе позволить. К тому же принципы здесь неуместны: меня хотели обмануть.

Таня упрямо помотала головой.

— Все равно… К тому же это такая скука, писать про зерновиков, комбайны и сенокос. Вот про шоу-бизнес, по-моему, очень интересно.

— Что там интересного? — удивился Никита. — Звездные сплетни давно превратились в перепечатку из личного инстаграмма знаменитостей, либо проплаченный пиар. Ты когда-нибудь обращала внимания, как мало пишут про великих артистов, и как много про околозвездную шелупонь, вроде выкидышей всяких там фабрик звезд? Причем пишут всякую муть: развелись, сошлись, купили собачку и сумочку…

Таня открыла рот, чтобы возразить. По ее мнению, покупка сумочки и собаки известной личностью была куда интереснее проплаченной статьи о сломанных комбайнах, но в этот момент Юля, которой надоело терпеть глупости, резко спросила:

— Таня, а ты не хотела бы пойти — посидеть в «Одноклассниках»? Там, кажется, не все «лайки» расставлены.

— Чего я, дура, за компьютером сидеть, когда тут такая замечательная компания? — возмутилась Таня, бросила на Никиту кокетливый взгляд и улыбнулась. Не получив ответа на улыбку, она стушевалась. Никита пробормотал что-то насчет кофе, убежал на кухню.

— Достала ты меня, — в сердцах произнесла Юля. — Я же тебе сказала: нам поговорить надо, а ты лезешь с глупостями. Чего тебе дома не сиделось?

— А чего я такого сделала?

— Ничего. Сиди тут и не суйся. В спальне компьютер, займись своими делами. Навязалась на мою голову…

Ей хотелось присовокупить что-то еще, хлесткое и обидное, потому как терпеть Таньку, чьи достоинства заканчивались незлобивостью, было уже невыносимо. А обсудить нужно было много, не сбиваясь на ерунду. Сестрица же этого делать не позволяла, требуя внимания, как голодная кошка. Юля торопливо поднялась и, оставив Таню обиженно надувать губы, вышла на кухню, плотно прикрыв дверь. Никита копался в холодильнике и, судя по всему, никакой кофе варить не собирался. На Юлю он поглядел с недовольной физиономией.

— Ну? И как ты находишь мою сестрицу? — спросила она без предисловий.

— Судя по твоему ехидному тону, в выражениях я могу не стесняться?

— Да уж! Не сдёрживай себя, — фыркнула Юля, предполагая, что Таньке сейчас достанется по первое число. В том, что не одна она считает сестру идиоткой, была даже какая-то сладкая радость.

— Давно меня так не обстреливали глазами, — заявил Никита и глубокомысленно добавил: — Нет, я, конечно, помню по твоим рассказам, что Татьяна — невеликого ума, но чтобы настолько… По-моему, ей срочно надо замуж.

— Ей давно надо, причем хоть за кого. Она только что пыталась подцепить Осипова, естественно, неудачно…

После рандеву с Осиповым Таня вернулась помятая и злая, швырнула вещи на кровать и рявкнула:

— Ты говорила, что он поможет мне пробиться на сцену!

Юля сидела на полу, подстелив под себя резиновый коврик: качала пресс. Танька на эти самоистязания всегда смотрела с суеверным ужасом, малодушно считая, что ее фигура ни в каких улучшениях не нуждается. Не прерывая монотонных движений, Юля коротко выдохнула:

— Я говорила? Окстись!

— Ну, он говорил, какая разница? — торопливо пошла на попятный Таня. — И что? Наплел семь верст до небес, а теперь трубку не берет… Тоже мне, Уолтер Афанасьев доморощенный нашелся… «Вторую Селин Дион из тебя сделаю…» Дай телефон, я сама позвоню этому козлу…

— И чем у вас дело-то кончилось? Неужели Витенька впечатления не произвел?

— Впечатление? Ха! — Танька закатила голову и злобно расхохоталась. — Да он через полчаса уже сдулся, пока я изображала из себя женщину-змею. В итоге я как дура просидела над его обездвиженным телом. И, кстати, я что-то не заметила его страсти к вокалу. По-моему, кроме койки твоего Осипова ничего не интересует… Как с таким отношением он будет меня раскручивать, не представляю…

Никита весело рассмеялся, услышав пересказ Танькиных приключений, а затем, забрав из холодильника мясную нарезку, предложил вернуться в гостиную. Таня, к счастью, заскучала и ушла в спальню, где за ноутбуком увлеченно бродила по социальным сетям. Воспользовавшись ее отсутствием, Никита вполголоса спросил:

— Помимо огорчений Осипова тебе ничего не удалось узнать?

— Ничего такого, что бросило бы на него тень, — ответила Юля, подцепила палочками ролл, обмакнула в соевый соус и отправила в рот. — Хотя, будь Осипов убийцей, он бы не признался. Разве что просветил про панаринские связи с братками из Михайловки. Я, честно говоря, про это не догадывалась. Всегда казалось, что Панарин, судя по его размаху, отстегивает кому-то из администрации.

— Интересно… — Никита вдохновенно почесал затылок, — Я тут порылся в архиве и обнаружил беглое упоминание о том, что Панарина могли посадить и надолго, если бы в один прекрасный момент главный свидетель обвинения не исчез, причем без малейшего следа. Сильно сомневаюсь, что Панарин мог все это организовать без связей с михайловской братвой. Если его крышевали и те, и другие, неудивительно, что он оказался практически непотопляем в части своих афер. Помнишь, те аварийные дома на Юбилейной? Строила их как раз компания Панарина, ну, не его конечно, а подставная, но в одном из документов стоит, в том числе и его подпись, как субподрядчика. Комиссия дома приняла, а когда вскрылись многочисленные недоделки, прокуроры руками развели — не могут установить личность виновных, улик нет. Девять этажей улик, а за задницу схватить некого. Мне даже страшно представить сумму этого отката. Кстати, сразу после того, как дело замяли, в инстаграмме дочери прокурора появились фото с Мальдив. И не абы откуда, а с личной виллы. Это просто наглость была: с нарушениями построен целый микрорайон, подрядчики исчезли, дома признали подлежащими сносу, а прокурор покупает дачку на Мальдивах. И все счастливы.

— Ну, дочка же потом призналась, что пошутила, — уточнила Юля.

— А это кто-то проверил? — фыркнул Никита. — Было независимое расследование СМИ? Или прокурорская проверка? Ни у одной редакции нет денег, чтобы отправить журналиста на Мальдивы, не говоря уже о следствии.

— Представляю, какая была бы давка! — рассмеялась Юля. — Прокурорские вернулись бы ни с чем, зато загорелые и с магнитиками.

Никита разлил текилу по рюмкам, с сомнением поглядел на спальню, откуда доносились приглушенные звуки, издаваемые созревающими овощами на электронной ферме — всеобщей заразе, подчинившей себе пользователей интернета. Таня, судя по веселенькому звону и блямканью, снимала урожая кабачков и тыквы. Юля ожесточенно замахала руками, мол, не вздумай звать! Чтобы Никита, которому было явно неудобно бросать гостью одну, не передумал, Юля торопливо задала вопрос:

— Что ты думаешь про убийство Панарина?

— Ничего, кроме того, что оно какое-то… не бандитское, — хмуро сказал Никита. — Бандитское — это пуля в сердце, и контрольный в голову, как, помнишь, заместителю начальника финпола в позапрошлом году. А тут… Если Панарин ехал из Михайловки, то почему на электричке? Мне кажется, он в нее просто побрезговал бы сесть. Да и до города недалеко. Неужели нельзя было такси вызвать? Нет, он потащился на станцию, сел в электричку, и там его прирезали. А заодно и эту Наталью Богаченко. Кровищи должно быть море, даже с учетом того, что часть впитала зимняя одежда. Убийца должен был выглядеть как дюссельдорфский вампир. Но его никто не увидел. Почему?

— Вечер, — пожала плечами Юля. — Последняя электричка — почти пустая. Тем более, последней электричкой всегда пускают какую-то рухлядь с деревянными сидениями, на ней никто ездить не хочет. Убийца просто перешел в другой вагон или постоял в тамбуре, а затем вышел на следующей станции, она через десять минут, я проверяла.

— Все равно непонятно. За десять минут убийца успел зарезать и Панарина, и Богаченко, да еще сбежать так, что его не заметили? Не убийца, а циркач какой-то. И потом, что Панарин там делал? Нет, в Михайловку он потащился по своим делам, это ясно. Но как оказался на станции? Что-то с машиной случилось? Интересно, где она. Менты ее, кажется, не нашли.

Проблема машины Юлю захватила. Она сама давно была за рулем, отвыкнув от общественного транспорта и пеших прогулок, хотя казалось, еще совсем недавно носилась Савраской по редакционным делам, брала интервью в жутких количествах, далеко не всегда позволяя себе такси. Заработки от статей были ничтожными, а ведь приходилось еще питаться, одеваться, содержать дом. Это потом появился обеспеченный муж и сытая жизнь. Нет, сомнения Никиты она понимала прекрасно. Машина — наркотик, подсев на который спрыгиваешь неохотно. А уж такой как Панарин, действительно, не мог отказаться от своего лакированного танка по доброй воле.

Текила ударила в голову, разливая приятно тепло по жилам, и, наверное, от нее мысли были легкими. Подумав, Юля предположила:

— Знаешь, у меня появилась мысль, что на станции он оказался потому, что от кого-то бежал. Это, по крайней мере, логично. В машину он по какой-то причине попасть не мог, его догоняли. Панарин добрался до станции, запрыгнул в вагон, но тут его догнали и убили. В вагоне оказалась Богаченко, и ее тоже убили, как свидетельницу. И если так, машина должны быть где-то поблизости.

— Не сходится, — возразил Никита. — Про машину я еще соглашусь, но за то время, что убивали Панарина, Богаченко подняла бы крик, не говоря уже о том, что сама успела бы сбежать. А ее нашли там, где она сидела.

— Откуда ты знаешь?

— Фото у Миронова выпросил. Мы тут с ним позавчера накидались в баре. Так что, увы: Богаченко явно убили на месте. Сумки под скамейкой, книжка. Вряд ли убийца после этой мясорубки создавал мизансцену. Да и Миронов сказал, что тело не трогали.

Мысль, что убийца, зарезав женщину, и правда таскал тело по вагону, усаживал, придавал более-менее пристойный вид, была дикой. Юля поглядела мутным взглядом на роллы, взяла один, и, пораженная пришедшей мыслью, спросила:

— А откуда она ехала?

— Из Боголюбова, а что?

— Нет, я имею в виду, что она там делала?

— Как что? Работала на станции, она железнодорожница. Ехала со смены.

Юля нахмурилась, а затем неуверенно предположила:

— Может, она не убежала, потому что спала?

Никита прищурился, а потом согласно кивнул и потянулся к бутылке. Ему, чьи родители работали на железной дороге, было прекрасно, как тяжела эта посменная пахота: в день, в ночь, в любую погоду. Неудивительно, что оказавшись в вагоне, погибшая Богаченко, убаюканная теплом и покачиванием, заснула, не заметив произошедшего.

— Да, пожалуй, это возможно… — сказал Никита. — Либо охотились именно на нее, а Панарина убили за компанию.

— Маловероятно. Это не объясняет, почему он оказался в вагоне.

— Да брось. Если рассматривать все версии, то его появление в электричке вполне вписывается в эту версию. Машина сломалась неподалеку от станции, мобильник разрядился…

— А он разрядился?

— Откуда я знаю? — отмахнулся он. — Я к примеру. Сейчас все с айфонами и андроидами, а они сама знаешь сколько заряд держат, это тебе не старенькие не убиваемые «нокии». Как добраться до дома? Искать такси? Или запрыгнуть в электричку, которая точно довезет до города, пусть даже не в вагоне класса «люкс»?

— Значит, надо покопаться в прошлом Богаченко. Хотя бы для очистки совести.

— Надо, но мне, если честно, неохота. Гораздо интереснее другой факт. Панарин купил жене в подарок шкатулку, которую в вагоне не нашли. Зато очень похожую буквально на следующий день принесли в антикварный салон Коростылева, и его тут же грохнули. И поэтому я внимательно интересуюсь: не одна ли это шкатулочка?

— Ты внимательно интересуешься только потому, что к делу причастна прекрасная Александра, — ехидно заметила Юля. Никита в ответ скорчил рожу.

— Боже мой, как же вы любите друг друга. Юленька, твоя ревность вообще ни на чем не основана, это — раз. К тому же наши с тобой амурные похождения закончились десять лет назад, это — два.

— Это не значит, что мне все равно, кто рядом с тобой.

— И потому ты привела сестру? — отбрил он. Юля на мгновение опешила, а затем рассмеялась. В соседней комнате завозилась Таня, а звуки фермы стали менее отчетливыми. Наверняка, подслушивала…

— Ладно-ладно, моя ошибка, — ответила Юля вполголоса. — Но я вовсе не пыталась ее сосватать, просто от Таньки трудно отделаться. И что ты намереваешься делать сейчас?

— Не знаю, — вздохнул Никита. — Что-то не так с этой шкатулкой. Я бы с Сашкиной подругой поговорил, но она пропала. Миронов ее тоже ищет, но пока без толку. А еще я бы побеседовал с вдовой Панарина. Только кто меня к ней пустит?

Они выпили, сморщились и быстро закинули в рты по дольке вялого лайма. Помотав головой, Юля отважно заявила:

— Ладно. Вдову я беру на себя. Принесу глубочайшие соболезнования. А ты попробуй найти Сашкину подругу.

— Хорошенькое дело, — буркнул Никита. — А где?

— Самые простые варианты — у родителей, родни или мужика. Сильно сомневаюсь, что она забралась в противотанковый бункер или улетела на мальдивскую виллу прокурора. На это деньги нужны. Найди ее парня. Сашка что-нибудь о нем знает?

— Только имя. Сергей.

— Понятно. Сироженка-пироженка… как романтично… А еще попробуй обаять Колчину. Жанка явно что-то знает, но мне не сказала, дрянь худосочная. Может, у тебя получится? Только без нажима, она очень подозрительна. К тому же ее наверняка менты задолбали.

— Обожаю, когда ты командуешь, — усмехнулся Никита. Юля развела руками и с притворным сожалением изрекла:

— А что мне еще остается? Дома я прикидываюсь покорной ланью…

— Я уже все фото отлайкала, — прервала Таня, появившаяся из соседней комнаты. — На Ферме все овощи собрала, продала, полила, а вы все болтаете… Никита, а у тебя есть связи в шоу-бизнесе?..

Глава 15

По пятницам в редакции никто не работал.

Вообще, пятница, разумеется, была полноправным рабочим днем, но всегда выходило как-то так, что репортеры, сдав номер, получив от шефа на летучке традиционный нагоняй за лень и плохую работу, разбегались по кабинетам, минут десять изображали кипучую деятельность, а затем исчезали в неизвестном направлении, бросив менее удачливым коллегам:

— Я на прессуху.

Менее удачливыми считались те, кого нагружали текучкой: мелкими информациями, разбором почты и прочей чепухой. Заниматься этим никто не хотел. На текучке можно было просидеть не только весь день, но и всю карьеру, не заработав ни имени, ни славы, ни денег. Унылыми репортажами латались газетные дыры, на это неблагодарное дело иногда бросали даже лучшие силы редакции, после чего в стенах газеты начинались нешуточные баталии. Журналисты с пеной у рта доказывали свое право на пятничную свободу и крайнюю необходимость быть где угодно, только не на рабочем месте. Как правило, удрав, никто ни на какие пресс-конференции не отправлялся. Сотрудники шатались по магазинам, пополняя пустующие холодильники, а затем бежали домой, отсыпаться.

Никита всегда сбегал первым. По пятницам он предусмотрительно приезжал на работу в толстовке, сшитой трудолюбивыми китайцами, в которой, при определенных погодных условиях можно было спать на снегу, и, выйдя из кабинета шефа, Филиппа Борисовича, которого сотрудники за глаза звали Киркором Киркоровичем, к себе даже не заходил. Прихватив рюкзачок с фотоаппаратом и диктофоном, он торопливо сбегал вниз, прыгал в машину и уезжал, гордый своей находчивостью. Вот и в эту пятницу, прошмыгнув мимо зазевавшегося редактора, Никита удрал, выпав из душного коридора прямо в мартовскую слякоть.

Температура, на беду гипертоникам, поднялась еще ночью, вызвав бурное таяние снега. Дороги моментально покрылись бурой, похожей на комья шоколадного мороженого, кашей, а город встал в пробках. Обычно нетерпеливо ерзавший на месте Шмелев на этот раз, завязнув в длинной гусенице машин у светофора, был невероятно спокоен. В динамиках грохотали басы и выли гитары: готика, конечно, с шикарным оперным вокалом экс-солистки «Найтвиш», сменившаяся столь же великолепным голосом Джоша Гробана и его версией кафедральных соборов Нотр Дамм. Немузыкально подвывая певцу, Никита думал о своем.

После его скандального увольнения в прошлом году, он, недолго маясь без работы, пристроился собкором по региону в крупное столичное издание и, чтоб не пропадали материалы местного значения, в газету поменьше, нанеся бывшему шефу удар в спину. Заменившая Шмелева на боевому посту любовница экс-начальника быстро пустила криминальную хронику под откос, а газета потеряла в тираже порядка тысячи экземпляров, что во время засилья интернет-новостей, было довольно весомо. Никита просматривал газету, к коей когда-то имел отношение и злорадно хихикал.

Вчерашняя пьянка с Быстровой и ее глупой сестрицей имела свои побочные эффекты. Во-первых, дозвонившись под вечер Сашке, Никита узнал, что Лика жила на съемной квартире, получил адрес и телефон. При умелых манипуляциях в квартиру можно было попасть, хотя бы подключив к этому хозяйку. Возможно, там нашлись бы сведения о том, с кем встречалась Анжелика, так стихийно и не вовремя испугавшаяся преступников.

Во-вторых, уже очень поздно позвонила Таня и без всяких там церемоний предложила встретиться. А Никита, не будь дурак, согласился, посмеиваясь про себя. Юлькина сестрица ему совершенно не нравилась, слишком уж много у нее было всего: веса, смеха, глупости. Но одно дело отношения, другое — легкое, ни к чему не обязывающее свидание, которое можно завершить в постели.

Думая о том, как сегодня вечером будет мять белое, рыхлое тело Тани, Никита почему то вспоминал про Сашу. Мысли оказались тягостные, и чтобы сбить эту тяжелую волну, он нашарил брошенную на заднее сидение коробку с осетинским пирогом, купленную по дороге на работу и стал жадно рвать мякоть, вгрызаясь в нее с ожесточенной яростью, и проглатывая, почти не жуя.

Ему было сложно признать, что Сашкино предательство задело его сильнее, чем он хотел показать, а сейчас, прибежав с бедой, она расковыряла незажившую рану, хотя он сознательно вытравливал эту красавицу с оленьими глазами из сердца, и думал, что вытравил. А оказалось — нет, и потому — хотя в этом было странно признаваться — всего его любовные похождения, бывшие и будущие, не имели ни малейшего смысла. А ему уже так хотелось заполнить извечную пустоту своей квартиры, где шевелился сонный попугай — мальчик Гриша, начинающий бурную птичью свару по вечерам, радостный, что в доме наконец-то появился хозяин.

Когда Никита уехал на Гоа, попугая кормила Юлька. Она же от безделья выдраила всю квартиру так, что когда Никита, черный от загара, с двумя баулами индийской ерунды, явился домой, то невольно ахнул, глядя на сверкающие стекла, отчищенный ковер и отмытые до зеркального блеска полы. Нет, он, конечно, и сам не был свиньей, но женская рука — это женская рука, тут не поспоришь. Но хотелось, чтобы эта женская рука поселилась там навечно, и желательно вместе с хозяйкой.

Однажды за дверями оказался какой-то мужик: взрослый, импозантный, в модной одежде, благоухающий французским одеколоном, с цветами, ошарашено смутился и сбежал, сделав вид, что ошибся, а потом еще долго выхаживал перед домом, названивая девушке-динамо.

— Ты чего из моего дома бордель устроила? — спросил Никита Юлю, когда явился к ней на работу с подарком.

Она рассеяно пожала плечами, не думая отпираться, а потом устало пожаловалась:

— У Валерки роман. Уже не первый раз и, наверное, не последний.

Никита сочувственно покачал головой, хотя о романе был наслышан. По большому счету, беспокоиться было не из-за чего. Все адюльтеры Беликова проходили быстро и незаметно. Все леваки на стороне были связаны, скорее, с желанием самоутвердиться, поставить зарубку самца, чтобы затем вернуться в родную пещеру.

— Решила отомстить? — спросил Никита. Юля молчала пару минут, сдернула со спинки кресла вязаную шаль, и накинула на плечи. Из распахнутого окошка дуло, но закрывать его не хотелось, в кабине и так стояла жара.

— Решила, а что толку? В последний момент представила, как ко мне будут прикасаться чужие руки, и чего-то резко расхотелось. До сих пор не уверена, правильно ли поступила.

— Что мужика прокатила?

— Иди ты в пень, Шмелев, — рассердилась Юля. — Семейная жизнь — не игрушки. Кому-то все равно приходится уступать и быть мудрее. Хочется надеяться, что в нашей паре мудрее я.

— Надейся, — фыркнул Никита. Судя по интонациям, они уже отошли от опасной черты, и, стало быть, можно было позволить шутить.

— Я и надеюсь, но это совершенно не греет, — сокрушенно призналась Юля. — Я даже не могу понять, что хуже: подозревать, что тебе изменяют, или знать наверняка. А еще — это ужасно, быть такой умной. Другая бы на моем месте за измену потребовала минимум шубу, максимум — поездку в Ниццу. А я не хочу.

— Чего же ты хочешь?

Юля помолчала.

— Спокойствия, наверное. Мы столько лет в браке. Страсти улеглись, но нам по-прежнему не бывает скучно друг с другом. Если сейчас устроить ему истерику, разбить о башку сервиз, легче явно не будет.

— Ну, так и не бей.

— Я и не стану, но мне нечем это компенсировать, понимаешь? Я ведь могу уничтожить Валерку одним только словом. Прийти домой, сесть вот так же, напротив, и сказать, что все знаю. Даже тон повышать не придется. Но что мне это даст, кроме затяжной ссоры? Он станет оправдываться, юлить, а я не смогу быть сдержанной. Все выльется во что-то более тяжкое, а я этого не хочу. Но при этом у меня в груди дырка, которую надо заполнить, а мне — элементарно нечем.

Вспомнив этот разговор в автомобильной пробке, Никита подумал, что в свое время они с Сашкой явно поторопились выяснить отношения, где она, более молодая и несмышленая, чрезмерно усердствовала, доказывая, что он не прав. А доказав, прожгла точно такую же дыру в сердце, после чего дальнейшие отношения стали невозможными. Слушая глубокий голос Джоша Гробана, Никита в очередной раз восхитился мудрости Юльки, оберегающей свой семейный очаг, пускающейся в рискованные авантюры только потому, что, выражаясь метафорически, «пепел Клааса бился о грудь». Неспособная прощать и забывать, она, тем не менее, нашла в себе силы направить свою ярость на другое, найдя опасное удовлетворение в расследованиях, к которым не имела отношения, и которые не приносили ей никакой выгоды.

Глава 16

Получив от начальника очередной нагоняй, Кирилл вылетел из управления злой и несчастный. Скользя на мокром снегу, он торопливо побежал к стоянке, и только добравшись, вспомнил, что прибыл на работу на маршрутке. Осознание этого факта настроения не улучшило.

Результатов по убийствам Панарина-Богаченко и Коростылева не было. Именно об этом Миронову, краснеющему от злости, приходилось докладывать шефу, брызгающему слюной и потрясающему кипой газет.

— Вот вы где у меня, бездельники! — орал полковник. — Все газеты пишут, что мы мышей не ловим! Мне из главка звонили, грозились дело взять на контроль. Вы понимаете, придурки, чем это грозит?

«Придурки» краснели и кивали: конечно, конечно, как скажете. Контроль главка грозил репрессиями, в результате которых мог пасть кто угодно, от начальника, до последнего постового. Очередное усиление, объявленное сразу после убийства в электричке, ничего не дало, как и усиленное патрулирование, на которое теперь выгоняли даже канцелярских крыс. Не привыкшие к обходам штабные дамочки пугливо озирались по сторонам, старательно игнорируя темные подворотни. Впрочем, и сильной половины человечества желания совать нос в притоны не наблюдалось.

СМИ неистовствовали. По давнему уговору, об убийствах Шмелев рассказал вяло и скупо, поскольку достоверной информации у него было очень немного. Зато два других криминальных журналиста: Виктор Сахно, вынырнувший из запоя, и ядовитая Вера Гаврилова вдоволь надискутировались на страницах своих изданий. Имея даже меньше информации, чем у Шмелева, они умудрились поднять такую волну ужаса исключительно на слухах, что добропорядочные люди буквально обрывали телефоны доверия. Полицейских оскорбляли в социальных сетях, вовсю обсуждали методы расследования и строили предположения все, кому не лень, и, как оказалось, в главке эту ересь охотно читали и анализировали.

После выволочки Кирилл совершенно не представлял, куда бросаться с проверками. Олжасик сбежал отсыпаться сразу после выволочки, пользуясь тем, что накануне дежурил, оставив Кирилла разгребать все в одиночку. Раздав поручения оперсоставу, Кирилл от безысходности поехал к Милованову, надеясь, что пожилой эксперт нашел что-то свежее.

Милованов был на рабочем месте, черкал что-то в отчете. Он оставался практически единственным, кто по-прежнему писал все заключения от руки, неразборчивым убористым почерком, вынуждая потом следователей разбирать витиеватые закорючки с лупой в руках. На вошедшего Кирилла Георгий Дмитриевич поглядел исподлобья, придавил очки на переносицу указательным пальцем, и пропел с привычной обманчивой лаской в голосе:

— Ка-акие люди! И чего это вы, мусью Миронов, прибыли в нашу скорбную обитель спозаранку, да еще без цветов и шампанского?

Кирилл жалостливо поглядел на Милованова, обдумывая, стоит ли дурашливо бухнуться на колени или достаточно просто поканючить, и, остановившись на последнем варианте, заныл, дурашливо протягивая гласные:

— Дмитрич, если ты мне по делу что-то полезное скажешь, я сбегаю, честное слово. Хоть за шампанским, хоть за водкой. А если ты пальчики чьи откатал, да еще по базе их прогнал и совпадения нашел, вообще сделаю посаженным отцом на Васькиной свадьбе. Понимаю, что рано, ну, а вдруг ты вспомнил о нашей дружбе, а?

Милованов любил, когда к нему подлизывались, а, поскольку с Кириллом работал часто, и никаких проблем Миронов ему не доставлял, тут же отбросил издевательский тон, задрал очки на лоб и вполне благодушно осведомился:

— Что, Киря, припекает?

— Не то слово, — вздохнул Кирилл. — С утра уже холку намылили. Три убийства подряд и все жертвы — не бомжи из подворотни. Начальство скачет, как павианы на ветках, да и орет так же. А что я скажу? Что отрабатываются основные версии?

Милованов отложил ручку и зло прищурился.

— У меня Протасов вчера был, — ехидно сказал он. — Тоже результатов хотел. Вел себя странно. Сперва орал, как припадочный, а потом смилостивился, по плечу похлопал и сказал: поторопись, Жорик, мы на тебя рассчитываем. Представляешь? Поторопись, Жорик! Меня полканы наши Жориком не называют, а тут какая-то хрень из под ногтей будет пальцы гнуть.

Дмитрич раздулся от возмущения. Миронов, оценив жаргон, сочувственно покивал, зная, что Милованову надо выговориться:

— И чего ты?

— А чего я? Сказал, что для него я не Жорик, а Георгий Дмитриевич, во-первых. Во-вторых, давить на меня не надо, у меня свой начальник и свои сроки, которые я, между прочим, соблюдаю, несмотря на ревматизм и застарелый бронхит, который отпахал на ногах, и не лег в ведомственную больничку, как всякие там. Ты в курсе, что Протасов очень любит по больничкам шкериться, особенно когда дело бесперспективное?

— Да откуда? — отмахнулся Кирилл. — С ним только Олжасик мой работал, я как-то не пересекался.

— Ну, вот знай теперь. Протасову это шибко не понравилось. Осерчал он, голос возвысил, на что я ему посоветовал закрыть с той стороны дверь, а заодно и рот в той последовательности, коя ему больше нравится, мне не принципиально. Он слюнями подавился, и побег жаловаться. Только мне на егохние жалобы — тьфу, и растереть. Служебным грозился, сопляк… Я в ответ на его рапорт свой накатал, а ему, заусенцу, посоветовал засохнуть на нарах, так что еще посмотрим, кому больше достанется. Вот тоже лягу в больницу, и посмотрю, как вы тут все в дерьме утонете.

Милованов ловко свернул на привычную дорогу шантажа, выжидая, когда его начнут умолять, упрашивать и пресмыкаться, и Кирилл, выучивший все эти ритуальные ужимки и прыжки, как свои пять пальцев, привычно подхватил партию солиста криминальной оперы:

— Дмитрич, ну, я-то не Протасов. Ты же мне скажешь по делу чего-нибудь полезное, а? Хочешь, я сяду вот тут, напротив, и буду смотреть на тебя с восхищением? Или, хочешь, ты, как в том мультике будешь моим Герцогством, а я твоим верным Подлизой?

Милованов прищурился и усмехнулся в усы.

— Кирилл Андреевич, тебе говорили, что ты — подхалим?

— У-у, сколько раз… — отмахнулся Миронов. — Ну, так что, Дмитрич? Есть какая информация полезная?

— Тебе с заключением поди? Так оно не готово.

— Да господь с тобой, мне и на глазок можно. Заключение для Протасова оставь. Мне б самому разобраться в какую сторону бежать, кого ловить за шкирку.

Милованов покивал, с сомнением поглядел на часы, крякнул и махнул рукой, соглашаясь:

— Ну, если без заключения, тогда можно. Сейчас я свои почеркушки достану и все тебе подробно расскажу по обоим трупикам… Погоди… Можешь пока чайник поставить. Мне моя благоверная пирог с собой сунула, вроде яблочный. Так что мы с тобой под чаек все и обговорим… Очки куда-то запропастились…

— На лбу у тебя очки, — подсказал Кирилл и ушел ставить чайник.

Когда он вернулся из туалета, неся налитый до половины чайник, Дмитрич уже сгреб со стола документы и сдвинул их в сторону, освободив место для чашек, сахарницы, початой баночки с кофе и куском пирога, одуряющее пахнущего ванилью и яблоками. Порезав пирог на равные части, Милованов дождался, когда закипит вода и принялся хозяйничать, угощая гостя. Первые пару минут они пили чай молча, старательно дуя в щербатые чашки. Пирог оказался вкусным, с приятной кислинкой. Кирилл проглотил свою долю, почти не жуя, как голодный пес. Милованов, заметил это, подвинул ему еще кусок.

— Кушай, кушай. Мне все равно много вредно, вон какое пузо насинтепонил… Ладно…. Итак, по первому покойному. Как я тебе и сказал, убил его мужчина, в бабу-убийцу верю неохотно, потому как силищей она должна была обладать неимоверной, этакая шпалоукладчица. Выводы, конечно, вам делать, но!

Милованов веско поднял кверху палец, а Кирилл замер, ожидая открытий.

— Удар был нанесен сверху вниз, вот примерно под таким углом. Встань-ка.

Кирилл послушно встал. Милованов протянул ему нож с прилипшими крошками.

— Теперь ножичек возьми и меня ударь. Видишь, куда ты бьешь? А он ударил выше, и угол был другой, наискось. Вот так.

Дмитрич отобрал нож и, не вставая, сделал резкое движение. Кирилл нахмурился:

— Выходит, они сидели? — неуверенно произнес он, оценив, куда вошло бы лезвие.

— Сидели, — кивнул эксперт. — Я тебе это еще на осмотре трупа сказал. Причем убийца бил левой рукой, что не особенно удобно, если ты — правша. Но при этом удар всего один. Лезвие пробило пальто, пиджак и рубашку, войдя аккурат между ребрами. Это либо счастливая случайность, либо мастерство профи, который ножом пользуется играючи, да так, что лезвие не утыкается в грудину. Нож, как я тебе говорил, судя по длине и ширине, армейский или что-то вроде того, сам знаешь, сколько сейчас всякого новодела. Сталь отменная, не Китай фуфломециновый, никаких осколков в ране. Опять же, какой силищей надо обладать, чтобы такой нож вонзить. Это не шило, не заточка. При этом крови Панарина в вагоне почти не оказалось, а на носках его туфель есть свежие царапины, причем на таких местах, где они возникли бы в случае волочения. А где кровь была, то почти вся смазанная. Я ее на дверях вагона нашел, на спинках соседних сидений, на полу. В отличие от места, где убили Богаченко. Она, по всей вероятности, успела вскочить, а потом ее просто пришпилили к сидению, как жука. И вот тут кровушки было пролито поболее. Я рядом с телом нашел интересный следочек, и думал даже, что ваши архаровцы успели напакостить, но нет, не их следочки. Смотри, вот отпечаток ботинка. Что-нибудь скажешь?

Раскопав среди вороха бумаг фотографии, Милованов сунул снимки под нос Кириллу, но тот, бросил на них пристальный взгляд, развел руками.

— Дмитрич, да что я скажу? След же не целиком. Отпечаток смазан.

— А знаешь, почему ты сказать ничего не можешь? — назидательно спросил Милованов. — Это потому что ты глупый, а Георгий Дмитриевич — умный. И умный Георгий Дмитриевич сделал вывод, что ботиночек этот — армейского образца. Подобные поступают в армию, полицию и прочие силовые структуры. Стандартный рисунок подошвы, стандартная толщина. И размер сорок четвертый. Ботиночек не новый, сильно стоптан по внутреннему краю. Если резюмировать, тебе надо искать двухметрового слегка косолапого мужика, с армейской обувью и ножом, в одежде из грубой ткани черного цвета. Подобная ткань, кстати, на форменной одежде часто встречается.

Это уже было интересно. Кирилл облизал пальцы и настороженно спросил:

— Ткань откуда взялась?

— Я пару ниточек снял и с Панарина, и с Богаченко. У него нитка прилипла к пальтишку, а у Богаченко нити были под ногтями. Видать, сопротивлялась, сердешная, хоть и недолго.

Милованов допил чай, отставил чашку в сторону и, вынув из ящика трубочку, старательно набил ее табаком и закурил, что моментально сделало его похожим не то на Мегрэ, не то на Пуаро. Кирилл не помнил, кто из великих сыщиков, кроме Холмса курил трубку, но на сыщик с Бейкер-стрит кругленький Милованов нисколько не походил.

— Если я тебя правильно понял, — медленно произнес Кирилл, — все свидетельствует, что Панарина убили не в вагоне, а женщину зарезали там? Панарина кто-то приволок в вагон?

— Ну, тебе карты в руки, я говорю только то, что следует из результатов экспертизы. Я бы на твоем месте отправил людей с осмотром станций, глядишь где-нибудь еще следы бы нашлись, но это такая прорва работы, да и время потеряно. Нож в обоих случая один и тот же, к тому же на теле женщины имеются следы крови первой жертвы. Выходит, ее убили следом. Но это еще не самое интересное.

— А что самое?

— Это я на десерт оставлю. Перейдем к трупу из антикварного магазина. Здесь у меня есть определенное замешательство, потому как пока не все экспертизы готовы. Орудовали в магазине четыре человека, и по идее, учитывая хозяина и помощницу, следов должно быть больше.

— И что? Количество не сходится?

— Вон у меня отчет по дактокартам — четверо налетчиков, помощница, потерпевший и уборщица. В общем, сходится, но я сильно подозреваю, что четвертым налетчиком была баба. Причем не просто баба, а баба конкретная. А именно — та самая, что в салоне работает.

Кирилл замер.

— Из чего такой вывод?

— Да по обуви, — пояснил Милованов и, выпуская клубы дыма, благодушно откинулся на спинку кресла. — Она переобуться не забыла, но опять же, стоптанность ее сапог в одном случае и в другом практически совпадают, я уж не говорю о размере. В сейфе тоже орудовала женская ручка, если судить по отпечаткам, оставленных перчатками. Сигнализацию эти же дамские пальчики отключали. Я удивляюсь, Киря что ты не поволок ее в кутузку сразу.

Кирилл пристыжено замолчал. Ведь говорил Олжас что-то про звонки в охранное агентство, но поскольку помимо дела Коростылева Кириллу приходилось заниматься еще и делом Панарина и Богаченко, проверить показания сотрудников охранного агентства он попросту не успел. Наверное, как и любитель отдохнуть в ведомственных больницах Протасов. А ведь ситуация-то действительно была проще пареной репы. Отключить сигнализацию мог только тот, кто ее знал: сам Коростылев или его помощница. На всякий случай следовало и уборщицу проверить, но сомнительно чтобы она знала код. Надо же, как ловко Анжелика Крайнова заморочила всем голову своими обмороками и истерикой! Нет, ей не в ювелирке сидеть, ей во МХАТ поступать надо было!..

Впрочем, Крайнова по глупости могла выдать код подруге Саше Ковалевской. Или Ковалевская могла его подглядеть…

Кирилл тряхнул головой, отгоняя картину, на которой вооруженная гвоздодером Саша Ковалевская бьет своего бывшего преподавателя по голове, разбивая череп. С другой стороны, представить в этой роли Крайнову казалось столь же нелепым.

Заметив пристальный взгляд Милованова, Кирилл вяло пожал плечами.

— Да в голову не пришло. Там девушка-то, тростинка. Дунь — и улетит… Тем более, что у нее дома мы все перерыли и ничего не нашли. Кто б мог подумать… Но башку-то начальнику не она проломила?

— Может, и она поначалу. Я не сразу разглядел, а потом понял: дедульку дважды ударили. Есть гематома прижизненная, от которой он, наверное, сознание потерял, а потом его уже добили. И тут, как я тебе уже говорил, бил мужик, и мужик высокий. Следочки остальных я тоже выделил, обувь стандартная, спортивная, на плоской подошве, кеды или кроссовки, сорок второй и сорок третий размеры. И только вот ее следы — тридцать шестой размер. Так что бери ордер и дуй с обыском. Ищи у девицы кроссовки тридцать шестого размера, заляпанные кровью. И вообще следы крови ищи. Если это она, то вряд ли такая умная, что все уничтожила. Если у нее дома ничего не было, надо у ее хахаля искать. Уж прости, что твой хлеб отнимаю.

— Хахаля еще установить надо, — безрадостно ответил Кирилл и безнадежно поинтересовался, представив, как будет докладывать начальству о своем проколе. — Это и есть самое интересное, что ты мне сообщить хотел?

Милованов усмехнулся.

— Нет, самое интересное я на сладенькое оставил. Сейчас у тебя вообще башенку скособочит, так что крепись. Из мусорки Коростылева мы интересную бумажку изъяли. Глянь.

Кирилл настороженно взял упакованную в полиэтилен бумагу, надеясь найти в ней разгадку преступления, но ничего не увидел. Обычная оберточная бумага, которой пользуются в магазинах, упаковывая товар, буро-бежевая, не особенно чистая, совершенно не интересная, смятая и старательно расправленная. Чушь какая-то… Глядя на прищур эксперта, Кирилл даже на свет ее поглядел — ничего.

— Ну, и что? — не понял он. — Бумажка как бумажка. Ни записей, ни водяных знаков. Помятая какая-то.

— Не просто помятая, Кирюша, — снисходительно объяснил Милованов. — На бумаге характерные следы сгибов, вот, полюбуйся. В эту бумажку был завернут некий предмет формы параллелепипеда, с закругленными краями, размером двадцать на четырнадцать сантиметров, с характерной выпуклостью на одной из граней. И, что самое интересное, мусью Миронов, на этой бумажке есть несколько крохотных пятнышек животного происхождения. Иными словами — кровь, и кровь человеческая.

Кирилл замер, затем вновь взял бумажку, поискал пятна крови, не нашел и вопросительно поглядел на Дмитрича. Тот раздраженно ткнул русской в чуть заметные капли в одной из углов и еще менее заметный потек по краю.

— Судя по твоей интригующей интонации — кровь не Коростылева? — медленно предположил Кирилл. Милованов кивнул.

— Не его. Он далеко лежал, в салоне. А бумажку в кабинете нашли. И, если верить первоначальной экспертизе, кровь двух видов, группы А, резус положительный, и группы А, резус отрицательный, причем в первом случае кровь мужская, а во втором — женская. Совсем как у убиенных Панарина и Богаченко. Надо на генетическую экспертизу отправлять, чтобы убедиться в этом.

Кирилл вдруг вспомнил слова Саши. Перед тем, как она отправилась на консультацию к Коростылеву, из кабинета вышла некая баба в платке и шубе. И хотя никаких записей от ее визита не осталось, он готов был дать голову на отсечение, что посетительницей была свидетельница Алевтина Никишина, обнаружившая трупы в электричке, и что самое интересное, какое-то время пребывавшая в вагоне одна. Если, конечно, не считать двух покойников.

Что мешало ей подобрать пропавшую шкатулку? Ничего. Кирилл порылся в кармане, вынул телефон и, найдя в нем фото, любезно предоставленное вдовой Панарина, показал его Милованову.

— Скажи, вот такая шкатулка могла быть в свертке?

Дмитрич откинул голову назад, прищурился, затем ловко приблизил изображение и утвердительно кивнул.

— Вполне. За размер я, конечно, сказать не могу, но вот эта выпуклость от замка очень похожа на ту, что оставила след на бумаге. Так что ищи бабу и шкатулку, Киря.

— Угу. Или ее содержимое, — раздосадовано произнес Миронов, второй раз почувствовав себя растяпой. — Протасову придется сказать, иначе как санкцию на обыск взять? Я не сильно тебе наврежу?

Милованов замахал руками.

— Да Господь с тобой! Иди, конечно. Но экспертизы он от меня раньше положенного срока не дождется, так ему и передай, — сурово подытожил он.

Глава 17

Высотка, унылая, серая, с многочисленными потеками на стенах, подпирала такие же хмурые небеса. Никита задрал голову, с сожалением оглянулся на криво припаркованную машину, где было тепло и пахло синтетической елкой, и отважно шагнул на мокрую от тающего снега дорожку.

Вычислить дом, где обитала Анжелика, оказалось несложно. Гораздо сложнее — этаж, и квартиру. Никита с надеждой поглядел в сторону подъездов: не сидят ли там вездесущие старухи, точно знающие, сколько, по их мнению, в доме проституток и наркоманов. Но мокрые лавки были пусты. Во дворе было на удивление пустынно, только по краю детской площадки хмурая мамаша обреченно катала детскую коляску, туда-сюда, туда-сюда. Колеса чуть слышно поскрипывали. Над мамашей, словно воздушный змей, парил серый мусорный пакет, пока потоком воздуха его не отнесло в сторону и не прибило к земле.

Мамашка, пухлощекая, румяная, на вопрос Никиты ответила отрицательно и по фото Анжелику не опознала. Пришлось прибегнуть к дедукции. Никита внимательно изучил фото в телефоне, обошел дом, прикинув, что интересующая его квартира находится на пятом или шестом этажах, и стал внимательно вглядываться в окна, пока в одном не увидел похожие шторы. Приободрившись, он побежал к подъезду, перепрыгивая сизые полыньи луж.

В подъезде он окончательно убедился, что не ошибся, проходя мимо исчерканных маркером стен, благо Анжелика изрядно облегчила поиск, предоставив кучу подсказок в этом квесте. Никита сверился с фото, усмехнувшись, что раньше никому и в голову не пришло бы фотографироваться у каждой стены.

«А ведь я постарел, — с удивлением подумал он, бегло оглядев витиеватое псевдо-графитти, выполненное черным маркером и чем-то бурым. — Я уже говорю: «в наше время так не делали». Скоро сяду на лавку у подъезда и начну чесать языком с окрестными бабками, грозя молодежи клюкой. Может, и Юлька окажется рядом, беззубая и седая, со своим отточенным змеиным языком. К тому времени вся острота ее язвительных речей скатится в маразм, и будет перемежаться матом!»

Представив Быстрову седой, старой и беззубой, Никита невесело рассмеялся.

Дверь, рассохшаяся, из ребристых, покрытых старым лаком плашек, явно была та самая. Никита позвонил и прислушался. В квартире чирикал канареечный звонок, но больше не донеслось ни звука. Шмелев надавил на звонок снова, и уже не отпускал, чувствуя, как тает надежда. Хозяева либо затаились, либо действительно отсутствовали.

После очередного звонка за соседской дверью завозилось, зашевелилось нечто тяжелое, а затем замки лязгнули, приоткрыв щель в берлогу, откуда высунулся длинный морщинистый нос. Старуха неприветливо зыркнула на Никиту и произнесла скрипучим, как несмазанная калитка, голосом:

— Чего трезвонишь? Не открывают, значит, дома никого нет. Ходют тут всякие, шум поднимают… Щас милицию вызову.

Никита был раздражен и потому на дискуссию не настроен, оттого ответил довольно резко, даже не попытавшись умаслить вероятный источник информации.

— Это вряд ли, — невежливо ответил он.

— Чего это? — насупилась старуха.

— Того. Нет больше милиции, переименовали. Полицию вызывайте.

Старуха пошамкала губами, словно перекатывая искусственную челюсть, и ответила с не меньшей грубостью.

— И вызову. Тоже мне умник.

Она победоносно вздернула подбородок и уже потянула на себя дверь, когда Никита, спохватившись, вымученно улыбнулся, выудил из кармана удостоверение и, описав им в воздухе кривую восьмерку, шутливо произнес:

— Не шумите, бабуля. Из газеты я. Не знаете, где хозяева?

Никита даже ахнуть не успел, как старуха молниеносно цапнула удостоверение у него из руки какой-то обезьяньей хваткой, нацепила на нос очки и тут же расплылась в крокодильей улыбке, распахивая дверь в берлогу во всю ширь.

— Или ты… Из газеты? Очень удачно, молодой человек, что вы зашли, — льстиво прошелестела она. — Я уже столько жалоб отправила, вы не представляете… А все они, Карандины! Представляете: ночь, тишина и тут — бац! Словно шваброй по голове! Музыка, визги! Устроили шалман наверху, никакого покоя. Я участковому жаловалась, в домоуправление ходила — без толку. Хорошо хоть вы пришли…

— Бабуль, секунду… — сморщился Никита, глядя, как старуха поднимает глаза куда-то в небеса. — Карандины — это сверху?

— Сверху, сверху… Заразы, сто чертов их маме! — закивала страдалица и вроде даже собралась плюнуть на пол, но передумала, угодливо заглядывая в глаза представителю четвретой власти. «Четвертая власть» осторожно вынула из пальцев соседки удостоверение и спрятала в карман. Старуха наблюдала за этим действом с неудовольствием, и даже рукой слабо дернула, как лишившийся трофея примат.

— А мне нужны хозяева этой квартиры, — настойчиво сказал Никита и для убедительности ткнул пальцем в закрытую дверь. Старуха сжала губы, явно недовольная, что до ее бед никому нет дело, и небрежно отмахнулась.

— Анжелка что ли? — презрительно фыркнула она. — Так нет ее, уже второй день нет. Она как с работы возвращается, музыку включает, а тут тихо. И оглоед ее не приходил, он всегда надымит на лестнице, хоть топор вешай.

— Это ведь не ее квартира, верно? — уточнил Никита. Внизу бахнула дверь и несколько мужских голосов принялись невнятно что-то обсуждать. Соседка Анжелики прислушалась, но Никита был ей явно интереснее неизвестных посетителей, уже вызывающих лифт.

— Снимает, у Елены Борисовны, — охотно подтвердила бабка. — Она в соседнем доме живет, а меня просила приглядывать… мало ли что… Сейчас никому верить нельзя. Вот явится такая скромница, глазки в пол, мол, студентка я, хочу квартиру снять. А что в итоге? Устроят из хаты бордель, начнут всякую шантрапу таскать, а после них в подъезде бутылки, вонь, да окурки, и гомон до ночи. Но эти вроде более-менее спокойные. А вам зачем Анжелка-то?

Никита открыл рот, затем закрыл, готовясь сказать какую-нибудь банальную историю, но не успел. Лифт с шумом остановился, и из кабинки вышел Миронов, в сопровождении мужчины с неприятным ястребиным профилем, участковым и хмурым мужчиной в черном бушлате, отягощенным чемоданчиком.

— Какие люди! — пропел Кирилл. — Шмелев, меня порой поражает, как ты все успеваешь. И чего тут делает независимая пресса?

При слове «пресса» мужчина с хищным лицом задергал бровями и уставился на Никиту, обшарив взглядом его фигуру, оценив сумку с фотоаппаратом. Соседка, отступив на всякий случай вглубь квартиры, слегка прикрыла дверь и робко поинтересовалась:

— А вы кто?

— А мы, мадам, полиция, — хохотнул Миронов и добавил, посерьезнев. — Соседи ваши дома?

— Расскажите им про Карандиных, — ехидно посоветовал Никита, предчувствуя, что его все равно выставят прочь.

— Про каких-таких Карандиных? — насторожился «ястребиный профиль». Вдохновленная старуха выскочила на лестничную клетку и принялась восторженно выкрикивать слова жалоб на соседей, превративших, по ее мнению, жизнь окружающих в ад. Лица полицейских скучнели, особенно у участкового, который наверняка о нехорошей квартире слышал, но помочь ничем не мог, или не хотел.

Миронов Кашлянул и вскинул вперед руку, загораживаясь от потока жалоб, перемешанных с бабьей бранью.

— Мамаш, Карандиными мы потом займемся. А сейчас меня хозяева этой квартиры интересуют.

Старуха открыла рот, но Никита, лелея последнюю надежду, успел ее опередить.

— Елена Борисовна, хозяйка, живет в соседнем доме. Бабуль, вы бы ей позвонили?… Кирилл, можно мне поприсутствовать? Вам ведь все равно понятые будут нужны?

— Майор, я вам настоятельно рекомендую убрать прессу с места осмотра, — сказал следователь скучным холодным тоном. Никита зло сжал губы, но возражать не стал, понимал — бесполезно. Вместо этого он с деланным равнодушием уставился в пол, внимательно вслушиваясь: а ну как ляпнут правоохранительные органы что-нибудь полезное?

Органы хранили стоическое молчание, зато вернулась соседка и отрапортовала:

— Я Елену Борисовну предупредила, сейчас она придет. А что случилось то?

Кирилл мягко взял за локоть упирающегося Никиту и настойчиво попросил:

— Никит, шел бы ты, в самом деле, отсюда. Видишь — следствие против прессы.

Никита послушно кивнул. В голосе Миронова прозвучало нескрываемое ехидство, видно, следствие он и сам не жаловал. К тому же настаивать действительно не имело никакого смысла. Внутрь не пустят, вместо этого отправят в кутузку на пятнадцать суток с обвинением в хулиганстве или препятствованию следственных действий, да еще и аккредитации лишат, хотя аккредитация — не самая великая беда журналиста. Все равно пресс-служба внутренних дел стала работать из рук вон плохо после смены руководства. Новый начальник не желал выносить сор из избы, и потому газеты и телевидение потчевали унылыми пресс-релизами о доблестной службе патрульно-постовой службы, вялыми информации о задержании очередного торговца гашишем и количестве дорожно-транспортных происшествий. Все эти материалы были безликими, скучными и абсолютно не вызывали интереса. Так что более-менее стоящим репортерам приходилось добывать интересные истории, основываясь на свои источники. И лишиться этих источников было куда страшнее. Пресс-служба все равно не редактировала списки журналистов, даже отлученных от информации волею главного начальника, и те исправно получали скупые пресс-релизы. А вот рассорившись с информаторами можно было в одночасье все потерять. И что делать? Описывать городские праздники, такие же бессмысленные в своей одинаковости?

Никита описывать праздники не хотел. Миронову, естественно, от Шмелева в обмен на информацию кое-что перепадало. Не деньги, упаси господи, откуда они у нищего журналиста? Мелочи, вроде купленного в аэропорту виски, сигарет и прочих полезных и приятных мелочей, в обмен на строго дозированную информацию и полунамеки. Вот и сейчас Никита околачивался у машины, подозревая, что Миронов скоро выйдет поговорить.

Кирилл, действительно вышел, но отнюдь не так скоро, как хотелось бы Никите, и он, с промокшими ногами, забрался в машину и сидел, слушая радио и бессмысленно барабаня пальцами по рулю. Миронов покрутил головой, словно филин, нашел Никитин «фольксваген» и сел рядом. Никита выждал, пока Кирилл закурит и открыл рот для первого вопроса, но Миронов его опередил.

— Ты как тут оказался вообще? — сердито спросил он и с досадой поглядел на выходящую из подъезда следственную бригаду. — Блин, еще и припарковался так палевно. Сейчас кто-нибудь увидит, что я с тобой болтаю. Тогда вообще кердык, на одних объяснительных поседеешь. Давай отъедем что ли?

Никита послушно тронулся с места, успев скрыться до того, как из дверей выйдет следователь. Миронов с облегчением вздохнул и, хмуро взглянув на Никиту, повторил вопрос.

— С Анжеликой хотел побеседовать, — ответил Шмелев, притормаживая на светофоре. — Тебя подбросить?

— Угу, понятно… Подкинь до конторы, я сегодня безлошадный. Ольга пацана повезла к матери в деревню… А адрес как узнал? Сашка сдала?..

— Сашка про шкатулку сказала, между прочим, такую же, как у покойного Панарина была. Адреса Лики она не знала, я его сам вычислил. Проще пареной репы, между прочим, — соврал Никита.

— Кто-то из наших стукнул? — скривился Миронов. Никита хохотнул.

— Кирилл, надо все-таки следить за передовыми технологиями. В двадцать первом веке живем, как никак. Есть такие полезные изобретения, как социальные сети. Вводишь нужное имя, город, ник-нэйм, и вот тебе пожалуйста, полный расклад. Лика-то явно не семи пядей во лбу, чекинится где ни попадя, вот я адресок то и узнал… — Обогнав тащившуюся по дороге побитую «тойоту», Никита спросил невинным тоном: — Судя по вашей суете, хозяина салона она гробанула? А вальнул кто?

Миронов на эту невинность не купился, только фыркнул.

— Твоя догадливость просто поразительна. Опять с Быстровой на кофейной гуще гадали?

— Ну, такого даже мы не предполагали, — надулся Никита. — Я вообще насчет шкатулки хотел порасспросить, а тут доблестные менты на черном «воронке»… Что там в квартире-то? Свежий жмур?

— Да нет там ничего, — с досадой ответил Миронов, открыл окно и выбросил окурок на улицу. — Ни жмура, ни наоборот. И барахла нет. Свалила наша Маркиза ангелов в катакомбы Парижа. Ну, или еще куда.

— Думаешь, она виновна в убийстве?

— Ничего я не думаю. Допросить надо, да и экспертиз еще нет. Только я тебе до официального заявления ничего не говорил. На меня и без того наорали, как на мальчика, мол, упустил подозреваемую. Хотя по большому счету, она все как по нотам разыграла, не только ведь у меня вопросов не возникло. Следак тоже прошляпил, даже для выяснения не задержал. Да и сегодня он явно воспользуется положением. Зуб даю, не успею войти в управление, как у шефа будет лежать донос, что я сливаю инфу.

— Донос от этого неприятного хмыря? — переспросил Никита. — Кто это вообще?

— Некий Аркадий Протасов, — скривился Кирилл, словно откусив лимон. — Не доводилось видеться?

— Нет, как-то судьба берегла, видимо. Мы же со следователями редко встречаемся. — Никита свернул на перекрестке, а затем, встрепенувшись, торопливо добавил: — Но ты же потом поделишься сведениями?

— Чем смогу. Мне еще надо бойфренда мадемуазель Крайновой устанавливать.

Никита остановился у здания ОВД и, глядя, как Кирилл неуклюже выбирается из слишком маленького для него автомобиля, небрежно произнес:

— Могу подсобить.

Кирилл перестал выкарабкиваться, втиснул свою двухметровую тушу обратно и с подозрением поглядел на Шмелева.

— Ты его знаешь?

— Откуда? — отмахнулся тот. — Анжелика мне — девушка насквозь незнакомая, а ее хахаль тем более. О нем я тоже хотел расспросить, но на звонки-то она не отвечала, телефон вне зоны. Зато я знаю, как этого графа де Пейрака зовут, и как выглядит. И за твое доброе отношение могу поделиться информацией.

— Из соцсетей что ли узнал?

— Конечно. Гляди.

Никита сунул Кириллу под нос телефон, где сверкали и переливались неземной красотой фото Анжелики Крайновой. Кирилл внимательно рассмотрел фотографии, отметив несколько, где Лика была запечатлена в хмурым парнем с самой что ни на есть бандитской физиономией.

— Зовут товарища Сергеем, и, судя по внешности, он вряд ли метродотель в «Хилтоне», — встрял Никита, сопя Кириллу в ухо. — Скорее всего, на заправке где-нибудь работает, или что-то вроде того.

— Это ты по лицу понял? — ехидно спросил Миронов. Шмелев не остался в долгу, отобрал телефон и, найдя нужное фото, развернул его на весь экран.

— Это я по его одежде понял, он же не один раз с ней на фото. А одет он бывает в спецовку. Вот, глянь.

На фото, точнее селфи, Анжелика запечатлела себя и своего обоже в каком-то темном помещении, с тусклыми фонарями, трубами на нештукатуреных кирпичных стенках, разбросанным по углам инструментом и двумя смутными тенями неких бандерлогов, скалящихся в камеру. Разглядеть на фото их лица было невозможно. Только глаза да зубы светились инфернально, словно у гоголевских упырей. Кирилл поморщился, попытался увеличить фото, но картинка не двигалась. Помучившись, он вернул телефон Никите.

— Это можно как-то увеличить? И порезче сделать? — спросил он.

— Не знаю, наверное. С компа точно можно.

— Мне бы надо по хорошему изъять у тебя это фото, — задумчиво произнес он, что Никиту невероятно развеселило.

— Миронов, ты меня удивляешь, — рассмеялся он. — Что ты хочешь изъять? Инстаграм? Так установи у себя и смотри, сколько влезет. Потому что по-другому никаких прокурорских санкций не хватит.

— Да не умею я, — поморщился Кирилл. Никита махнул рукой.

— Тундра ты неогороженная. Дай мне. О, ну хоть телефон приличный…

Он в два счета скачал приложение, и спустя пару минут уже подсунул Миронову те же самые снимки.

— Вот. Это наша Анжелика, а это ее фотки, — объяснил Никита, показывая, куда нужно нажимать и где искать хэштеги. Найдя фото из неопознанной мастерской, он добавил, глядя на тени бандерлогов позади Сергея. — Она Сашке хлесталась, что отношения серьезные. А это, наверное, это кореша этого Сергея.

— Наверное, — медленно ответил Кирилл, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее. Наверняка вышло плохо, потому что Никита бросил на него подозрительный взгляд, но ничего так и не сказал.

Глава 18

Глядя на зареванную Никишину, Кирилл не испытал ничего, кроме раздражения.

— Говорю вам, товарищ начальник, бес попутал, — выла она, била себя кулаком в необъятную грудь. — Напугалась сильно, все ж таки кровищи столько, и покойники лежат, один тут, вторая там. Сама не знаю, как черт дернул шкатулку эту подобрать. Затмение нашло, не иначе… Ой, горе горькое, да что ж я невезучая-то такая…

Протасов, допрашивающий Алевтину Никишину, глядел на нее с омерзением, а она, хлебнув воды из стакана, вновь взвыла, картинно выдирая из головы волосы. Кирилл даже поглядел: останется ли что между пальцев?

Не оставалась. Оттого в раскаяние свидетельницы он нисколько не верил.

— А потом, когда затмение развеялось, вы не нашли ничего лучше, чем шкатулку в антикварный салон отнести, — скучным голосом спросил Протасов. Никишина часто закивала, опустила голову и стала тереть нос.

— Так что ж мне делать было? Напужалась я сильно, а когда в себя пришла, поздно было… И без того как проклятая судьбину кляла, да дурь свою беспросветную…

— Послушайте, — не выдержал Кирилл, — вы бы этот театр юного зрителя прекращали. Забыли, что уже давали мне показания? Тогда вы вполне адекватно разговаривали и деревенскую дурынду из себя не строили. Отвечайте по делу и перестаньте нюни развозить. Это никому не интересно.

Никишина бросила на Кирилла злобный взгляд, а потом, вызывающе подняв подбородок, дерзко произнесла:

— Ну и что? Ну, подняла я шкатулку. Откуда мне было знать, чья она? Красивая вещь, на полу валялась. Может, ее кто другой обронил? Я ее как раз собиралась в бюро находок сдать…

— Вам самой не смешно? — спросил Протасов. — Какое бюро находок? Вы ее в скупку потащили. И ведь сообразили, что вещица недешевая…

Никишина уставилась в окно и несколько минут сидела молча, а потом обреченно произнесла:

— Ну, сообразила. Я, между прочим, не какая-то вам тетка из Зажопинских выселок, а дипломированный искусствовед. И на работе своей таких штук насмотрелась, вам и во сне не приснится, да и сама до развода по магазинам таскалась, выискивала красивые вещи. Кто ж знал, что жизнь у меня под откос покатится? Муж ушел, сын с невесткой из дома выживают… Я красоты такой сто лет в руках не держала, а тут вон — под скамейкой, бери, не хочу. Я и взяла. И Коростылеву сразу позвонила, потому что знала: он не брезговал и краденное скупать, а тут требовалось быстро действовать. Деньги срочно нужны, у нас по кредитам долги.

— И Коростылев вам заплатил?

Алевтина зло хохотнула.

— Заплатил. Десять тыщ сунул, хотя шкатулка в разы дороже стоила, но он сразу понял, что вещь криминальная, рогом уперся, козел старый. А мне выбирать не приходилось. В банке ждать не будут. Сын ничего не зарабатывает, а шалава его тем более… Не хватало еще, чтоб на старости лет банк меня на улицу вышвырнул. Дожила…

Кирилл подался вперед и спросил:

— В шкатулке что-нибудь было?

— Что было? — не поняла Алевтина.

— Не знаю. Что-нибудь. Документ какой-нибудь, или, может, ценности?

Женщина отрицательно покачала головой.

— Ничего не было. Пустая совсем.

— А выпасть из нее ничего не могло?

— Да откуда мне знать? — возмутилась Никишина, забыв, что ей по роли следовало бы страдать. — Может, и выпало, я не искала. Но… Думаю, нет. Она закрыта была, и вообще — тяжело открывалась… Нет, нет, не думаю. Да и на полу больше ничего не валялось.

Тут она ойкнула, прижав к рту ладонь, из чего Миронов сделал вывод: Никишина обшарила все вокруг на предмет выпавших из кармана покойников вещей, и не факт еще, что шкатулка была единственной вещью, осевшей в ее пышном декольте.

Протасов, видимо, подумал о том же, помучил Никишину еще немного, а затем, помимо подписки о невыезде, известил ее о том, что сейчас в ее доме проведут обыск. Женщина завыла, но на ее страдания никто не обратил внимания.

— Поеду на обыск, — вздохнул Протасов, глядя в спину Никишиной, уводимой дежурным. — Надо же…А с виду нормальные бабы, что Никишина эта, что Крайнова. Чего с людьми бабки делают. Мотай на ус, майор.

— Мне бы тоже бригаду, — напомнил Кирилл. — Надо поискать место, где убили Панарина.

Протасов поморщился.

— Зачем? Во-первых, если его убили на улице, все давно уже затоптали. Установили же, что он из Михайловки ехал, верно? Так что я не вижу никакого смысла осматривать другие станции. Ты бы лучше его машину нашел.

— Перрон Михайловки осмотрели на следующий день и ничего не нашли, — напомнил Кирилл. — К тому же там проблематично затащить труп незамеченным. В момент остановки электрички Михайловку проезжает пассажирский состав, и, хоть и не останавливается, встречать его выходят железнодорожники. К тому же в Михайловке людей сходит много. Думаю, что Панарина забросили в поезд где-то дальше, между Михайловкой и Миролюбово, где села Никишина. Там всего три станции…

— …И ни на одной электричка дольше минуты не стоит, — скривился Протасов. — Убийца должен был затащить жертву в вагон, уложить на лавку и выскочить. За минуту это невозможно. Ты помнишь, где он лежал? Не в тамбуре, между прочим и, хоть и близко к дверям, но все же… А Богаченко сидела в другом конце вагона.

— Из этого следует только то, что убийца ехал в электричке как минимум одну остановку вместе с ними, — возразил Кирилл. — Никишина уверяет: в вагон она вошла одна, на перроне никого не видела, хотя могла и не заметить выходящих из соседних дверей. Но если бы возня с трупом началась в Миролюбово, вряд ли Никишина села бы в этот вагон, даже не разобравшись. Испугалась бы, как испугалась пьяной молодежи. Я считаю, что убийца втащил труп в вагон, уложил на лавку, это увидела Богаченко, возможно закричала, и получила нож в грудь. А убийца спокойно перешел в другой вагон и вышел на следующей станции. Надо бригаду отправить, осмотреть полустанки. Может, найдем кровь или оружие убийства?

— Где? — скривился Протасов. — В снегу? Разве что через месяц-другой. Если тебе не терпится, отправь линейщиков, пусть осмотрят, а я даже дергаться не стану, потому что это бесполезно. И так половина свидетелей из вагонов разбежались до вашего приезда. Возможно, убийца в том числе.

— Линейщики уже осматривали эти станции, но бегло.

— Ну, раз ничего не нашли, где гарантия, что эксперты найдут? Там, на полустанках, даже камер нет. Так что это все пустая трата времени, майор. Раньше надо было думать, и следственные мероприятия проводить. Халтурно работаете. Подозреваемую упустили, вторую даже не обыскали. Эксперт ваш коленца выкидывает, боится, что корона с чела упадет… Я непременно об этом доложу. Идем, я кабинет закрывать буду.

Протасов побросал протоколы в портфель, поднялся, сдернул с вешалки пальто и направился к дверям. Миронов нехотя встал, чувствуя непреодолимое желание нахамить Протасову.

«Как он с операми и медиками работает? — недоуменно подумал Кирилл. — При таком отношении, результата можно не ждать. Стукачей не любят, будут палки в колеса ставить, затягивать с результатами, игнорировать распоряжения следствия, потому что ведомство хоть одно, но структуры разные, и в каждом свой начальник. Нет, Аркадий Павлович, этак вы с нами каши не сварите!»

В отделе, куда раздраженный Кирилл ввалился уже ближе к вечеру, нашелся пропавший с утра Устемиров, легкомысленно распивающий чай, одновременно расстреливая на компьютере злобными птицами зеленых свиней. Накануне Кирилл поделился с ним откровениями Милованова и велел пошевелить мозгами. Олжас тут же испарился, и о предпринимаемых действиях начальству не докладывал. Не успел Кирилл начать орать, как монгольское лицо Олжаса расплылось в улыбке.

— Шеф, а угадай, чего я нашел.

— Смерть свою, если сейчас не объяснишь, где весь день шлялся, — пообещал Кирилл, сдергивая куртку.

— Ай, нащальнике, зачем ругаесся, — дурашливо пропел Олжас, хлебнул чаю и снова расплылся в улыбке.

— Да говори уже, — разозлился Кирилл. Олжас подхалимски налил шефу чаю, подвинул щербатое блюдце с печеньем и затем, отбросив ужимки, гордо ответил:

— Я машину Панарина нашел.

Кирилл подавился чаем, закашлялся, отмахнувшись от заботливого Олжаса, намеревавшегося постучать его по спине, и прохрипел:

— Где?

— Да все, как вы и предложили, о гениальнейший, — рассмеялся Олжас, и добавил, посерьезнев. — Я прокатился до Михайловки, покрутился вокруг дома местного авторитета, куда вроде как наш потерпевший ездил, но машины не обнаружил. Обыскал стоянки — нету. В местном отделении проверил ориентировки: такой тачки не находили. Доехал на электричке до Сергеевки, обыскал все там — пусто. Доехал до Кондратовки и — о чудо из чудес — вот она, красавица. Преспокойно стояла во дворе пятиэтажки. Помните, на следующий день после убийства погода испортилась? Тачку мокрым снегом облепило, вот ее никто и не обнаружил. Что характерно, она даже заперта не была. Только ключей в зажигании не оказалось.

Миронов встал.

— Собирайся, поехали, — скомандовал он. Олжас вытаращил свои глаза, насколько это было возможно.

— Куда?

— Машину осматривать.

Олжас поставил чашку и обиженно надул губы.

— Ты меня прям каким-то недоумком считаешь? — недовольно произнес он. — Машину уже осмотрели и даже перегнали. Я честно пытался до тебя дозвониться, но ты трубку не брал. Я дежурную бригаду вызвал, и они все в лучшем виде сделали.

— Кто машину осматривал? — спросил Кирилл, облегченно переводя дух. — Милованов?

— Не, он где-то на происшествии. Баба Катя осматривала, так что не волнуйся.

Баба Катя, точнее, эксперт Екатерина Гордеева, была такой же легендарной личностью, как и Милованов, поскольку работала еще дольше, уже в статусе пенсионера, успевая преподавать в университете и нянчить двоих внуков, потчуя их домашними пельменями и драниками. Когда эта бодрая старушка, стриженная почти наголо, все успевала, оставалось загадкой. Злые языки болтали, что Гордеева, язвительная, характерная, фанатеющая от своего дела, просто не спит ночами. Она никогда не ошибалась и ничего не пропускала, дав сто очков форы даже Милованову, которого было сложно обскакать. В последнее время Баба Катя в конторе появлялась редко: возраст давал знать. То, что именно она осматривала машину Панарина, было несказанной удачей.

Кирилл уселся на место, отхлебнул чаю из кружки и, улыбнувшись, сказал:

— Молодец. Теперь по делу Коростылева… Распечатку звонков Крайновой сделал?

Олжас мотнул подбородком на стол. Кирилл удивленно обнаружил, что прямо перед ним действительно лежат распечатки звонков Анжелики, на которых разноцветными маркерами сделаны какие-то пометки.

— Я там выделил часть звонков, — сказал он. — Большая часть — самому Коростылеву или на городской телефон салона. Несколько устанавливают, но больше всего — на номер, принадлежащий Сергею Лазовскому. Я отправил наряд к нему домой, но они ни с чем вернулись. Лазовский на звонки не отвечает, где его искать — фиг знает. Шефа как назло на месте нет, без него запрос на звонки не дают. Протасову надо доложить, санкции на отслеживанию телефонов Лазовского и Крайновой у меня нет, а по дружбе пока никто ничего не делает.

— Без Протасова обойдемся, — отмахнулся Кирилл и снял трубку, собираясь позвонить в лабораторию. Олжасик отхлебнул чаю, кашлянул и негромко добавил:

— И, вот еще что, шеф. В машине Панарина пассажирское кресло залито кровью.

Глава 19

Домой Валерий вернулся относительно рано, где-то около шести вечера, торопливо сбросил кургузую курточку, невероятно удобную для поездок за рулем и не слишком спасающую от пронизывающих мартовских ветров и заглянул в гостиную, где было подозрительно тихо.

Татьяны, к счастью, не было. Телевизор, придушенный сериалами, с утра до ночи разрывающийся страданиями доярок с самого русского канала, молчал. Юля лежала на диване с книгой: Валерий специально посмотрел — зачитанной до дыр, выученной наизусть Хмелевской и ее когда-то невероятно смешным «Что сказал покойником». Книжка, дешевая, в мягком переплете, несколько раз заботливо склеенная, продолжала безжалостно рассыпаться. Юля читала бегло, не задерживаясь на давно знакомом тексте, выхватывая из него самые лакомые куски, с каменным лицом. И только легкие, как взмахи крыльев бабочек движения бровей, показывали, что вот сейчас, на этой странице должно быть смешно.

Валерий чуть слышно вздохнул и попятился, торопясь в ванную — смыть с себя запах совершенного преступления, но жена, естественно, слышала, как он вошел, и, потянувшись, как кошка, отложила книгу в сторону.

— Привет, — невесело сказал раздосадованный Валерий. — А где сестрица ваша?

— Сестрица наша накрасила губы и унеслась на свидание с прекрасным, — ответила Юля. Валерий фыркнул.

— Со Шмелевым что ли?

— Естественно. Я именно так и сказала: с прекрасным. Никитос себя таковым иногда считает, и сегодня как раз четный день.

Пока она поднималась, совала ноги в пушистые тапки, Валерий торопливо сдернул с себя тонкий свитер и шарахнулся прочь, чтоб, не дай бог, не учуяла своим волчьим нюхом посторонних запахов. Скорее, скорее, бросить все в машинку, встать под душ, отделавшись легким испугом.

Он не рассчитывал, что жена окажется дома. Юля собиралась вести куда-то сестру, а светские рауты затягиваются надолго. Учитывая Танькины запросы, был шанс не только вернуться раньше этих светских львиц, но и в итоге высказать свое недовольство. Юля бы, безусловно, отвертелась, но все равно чувствовала бы себя виноватой, не став прислушиваться и принюхиваться. Стащив с себя рубашку, Валерий ушел в ванную, сунул рубашку в машинку и прокричал:

— Надеюсь, у них что-нибудь получится и она, наконец-то от нас съедет? Нет, в самом деле, сколько она надеется у нас еще проторчать? По-моему ясно как божий день, что никуда ее не возьмут, хоть с голосом, хоть с одной фактурой.

Юля показалась на пороге, и он, сбросив брюки и трусы, торопливо юркнул за надежное укрытие занавески, включил душ и стал остервенело натирать себя мочалкой.

— Это тебе ясно, а вот ей — нет, так что успокойся и не надейся, — ответила Юля. — И Шмелев ее дольше пары часов не вынесет, уж я-то знаю.

— Его? — осведомился Валерий, выплюнув воду.

— И его. И Таньку… Давай скорее, я голодная, как волк. Сейчас будем ужинать, я плов сделала… Честно говоря, мне даже интересно, что выйдет из этого свидания, поскольку в прошлый раз Танька провожала Никиту весьма блудливым взглядом, а он, думаю, охотно даст себя соблазнить. Я сама от нее устала. Мало мне шума в квартире, так еще и вранье ее бесконечное терпеть. Сегодня она звонила подруге и взахлеб рассказывала о своем фуроре в богемной среде. Я ее сводила на выставку и познакомила там с Бургаевым, помнишь его? Писатель-почвенник, бессмысленный и беспощадный… Бургаев был в ударе: кудри на голове, платочек на шее, гламур и пафос…. Танька разомлела: по ее мнению Бургаев это где-то рядом со списком Форбс, между Биллом Гейтцом и верстальщиком… и… Валер?

За шумом бьющих в лицо струй он не услышал, как щелкнула дверца стиральной машинки. Небрежно брошенная на груду белья рубашка, как и положено при всех случайностях, упала именно так, чтобы был виден предательский след от губной помады, незамеченный им ранее. О, проклятая улика производителей качественной косметики, чтоб им пусто было! В напряженной тишине, чувствуя Юлино молчание, Валерий отдернул занавеску и уткнулся взглядом на мятый ком в ее руках. Восточные глаза Юли хищно вспыхнули.

— Это что?

— Это…

Он стоял перед ней, прикрывшись шуршащей занавеской, чувствуя себя полным идиотом и не знал, что ответить. Прежде чем Валерий успел от крыть рот, Юля с яростью швырнула рубашку на пол:

— Господи, только не придумывай сейчас идиотской чуши. Что тебя в метро целовал клоун, что на работе был юбилей бухгалтерши, и она не дотянулась до щеки. Я знаю еще сто тысяч таких историй, черт побери, я сама их придумывала для женской странички в журнале… Я… Знаешь, я честно терпела, терпела, но по-моему, всему есть предел.

Жахнула дверью так, что с полочки упала криво стоящая пена для бритья, стукнулась о раковину и со звоном покатилась по кафелю. Проводив бутыль взглядом, Валерий неуклюже вылез из ванны, смахнул с себя пену полотенцем и, юркнув в халат, бросился к жене.

По квартире летали грозовые облака, ощериваясь вспышками молний. Юля нашлась в кухне: сидела, сгорбившись, на стуле и бешено помешивала в чашке кофе, с терпким ароматом коньяка. Початая бутылка стояла тут же. Это ее состояние слепой ярости Валерий хорошо знал: сейчас жена не пыталась успокоиться, она взвинчивала себя до предела, чтобы затем разорваться ядерным грибом, снося города и континенты.

Модная барная стойка разделяла их, не давай приблизиться, а бьющая сверху подсветка заостряла черты лица жены, превращая ее в гротескную маску. Валерий не решился приблизиться сразу, чтобы, не дав опомниться, прижаться к ее податливому телу. Поймав ее мрачный взгляд, он сглотнул и, сделав шаг, коснулся плеча жены.

— Юль…

Она шарахнулась с гневом и отвращением, да так, что пролила свой сдобренный коньяком кофе на столешницу.

— Не трогай меня!

— Если я скажу, что она для меня ничего не значит…

Эта фраза стала еще одним сигналом провала, как горшок с красной геранью на подоконнике. Юля подскочила и зашипела, как ошпаренная кошка.

— Она значит для меня! Она значит, что я — дура полная! Она значит, что я тебе в какой-то момент… стала… не нужна!..

На последних словах у нее свело горло. Выпалив их клокочущим от напряжения голосом, жена разрыдалась, некрасиво, совсем не по киношному, когда из тщательно накрашенных глаз героинь текут крупные глицериновые слезы. Юля не заботилась о том, что сейчас выглядит плохо, размазывая слезы рукавами по лицу, она выплеснула в них то, что тщательно таила несколько месяцев. И сейчас было бесполезно ее трогать и пытаться утешить. Это лишь спровоцировало бы очередную вспышку гнева. Но и уйти, оставив в таком состоянии не было выходом.

Валерий сел напротив, подвинул к себе чайную чашку и налил коньяку, почти доверху. Юля, всхлипнула, покосилась на него и демонстративно отодвинулась в сторону. Несколько минут они просидели молча, отхлебывая каждый из своей чашки, освещенные галогеновыми светильниками с мертвенно-белым светом.

Она не выдержала первой. Обхватив почти пустую чашку обеими руками, Юля глухо спросила:

— И кто она?

— Какая разница? — раздраженно ответил Валерий и скупо добавил: — Никто. Завтра, нет, сегодня ее уже не будет, ее уже нет.

— Зачем?

В этом ее «зачем?» была непривычная, беспомощная мольба непонимания. Валерий хотел отмолчаться, но это слишком долго зрело у него внутри, и теперь прорвалось и вытекло наружу, разъедая русло стабильной реки неведения, незнания и непонимания семейных проблем.

— Сам не знаю. Иногда с тобой просто невыносимо находиться рядом, особенно в те минуты, когда ты прешь напролом, как танк. Я ненавижу эту твою побочную деятельность, авантюры, в которые ты ввязываешься с Никитосом, и его тоже ненавижу. Это же ненормально, когда бывший парень, за которого ты в юности чуть не выскочила замуж, сидит за нашим столом, ест, пьет, обсуждает со мной футбол и рыбалку, словно мы лучшие друзья, и проводит с тобой больше времени, чем я. Не прерывай, — резко сказал он, вскидывая руку в ответ на ее жест возражения, — я знаю, что нет между вами ничего, но избавиться от… это даже не ревность, это… не знаю… ущербность какая-то….я не могу. Мне не все равно, что тебе с ним интереснее, чем со мной. Не все равно, что я бьюсь, зарабатываю, мотаюсь с тобой по курортам, а тебе то и дело нужно снова и снова нырять в эту грязь, в какие-то нелепые расследования, хотя ты могла просто стоять у плиты, варить борщи, а на выходные летать в Ниццу. И мне нужно, чтобы кто-то хоть иногда смотрел на меня с восхищением и считал, что круче никого нет, и пусть это обман.

Теперь она не плакала и глядела на мужа тяжелым взглядом, а в голове — казалось, он слышит это отчетливо — вертелись и щелкали шестеренки, заглушая назойливый гул оскорбленной добродетели. Ее вывернутая мораль, отягощенная чувством справедливости, билась в неравной битве с оскорбленным достоинством обманутой жены, завоевывая новые рубежи. И теперь она с неохотой начинала понимать его недовольство.

— Ты не думал, что может быть мне вовсе не нужны курорты, деньги и эти нелепые расследования? — медленно спросила Юля.

Ее голос был стыл, словно ноябрь. Валерий скривился и осторожно накрыл ее ладонь своей. Она посмотрела на его руку, но свою не выдернула, и это уже было шагом навстречу.

— Да брось, кого ты обманываешь? — тихо сказал он. — Мы уже десять лет как женаты. Неужели ты бы осталась со мной без всего этого? Ты бы со скуки умерла, Юль, как акула.

— Почему — акула?

— Потому что акула жива, только пока двигается. И ты такая же. А я всеми силами пытаюсь тебя притормозить, хоть чуть-чуть. Я же понимаю, что если отпущу — уйдешь.

Вот теперь она выдернула руку и даже сжала ее в кулак.

— Ты считаешь, что я не уйду сейчас? — с вызовом спросила Юля.

— Ничего я не считаю, — ответил Валерий безжизненно. Биться дальше не хотелось, это было невыносимо. — Я не знаю, что дальше будет. И знать не желаю.


У самой двери Саша струсила и опустила уже поднятую к звонку руку.

Нет, она с самого начала понимала: идти к Никите, якобы просто так — идея скверная. Прикидываться перед ним у Саши никогда не выходило. Шмелев видел все ее хитрости насквозь, добродушно высмеивал, констатируя, что как разведчик она засыпалась бы на первом же задании. Саша даже дулась какое-то время, но потом признавала его правоту. И в самом деле, какая из нее Мата Хари? Вот и сегодня, запланировав заскочить как бы по пути (хотя, для этого нужно было сделать приличный крюк с двумя пересадками, и он об этом знал!), она необдуманно оделась в лучший костюм, сделала макияж и прическу, тщательно сбереженную под капюшоном куртки. Довершенством этого идиотизма изысканности стал короткий забег в парфюмерный магазин, где под предлогом выбора, Саша обрызгалась французскими духами с ног до головы.

Очутившись в его подъезде, Саша чувствовала себя полной идиоткой.

Шанс сбежать еще был, но после она вспомнила, что набирала номер его квартиры на домофоне, готовилась представиться чарующим голосом, но Никита впустил ее без вопросов, то ли в окно видел, то ли ему было в принципе все равно, кто явился по его журналистскую душу. Выдохнув, Саша решительно подняла руку и позвонила.

Никита, радостно улыбающийся, открыл сразу, будто за дверью стоял. Но при виде Саши его улыбка полиняла и сползла, словно он лимон откусил. Саша моментально поняла: ее не ждали и, в общем-то, учитывая, что открыл Никита при полном параде, не особо рады видеть. Осознание этого вдруг придало ей уверенности. Саше до смерти захотелось узнать, с кем он сейчас встречается, и кто, так сказать, греет его руки. И потому она, несколько принужденно улыбнулась и, поприветствовав, произнесла:

— Я шла мимо, и подумала: может быть, у тебя какие-нибудь новости есть?

Секундное замешательство на его лице сменилось прохладной улыбкой. Никита пожал плечами.

— Да нет у меня никаких новостей. Говорят, следствие идет, но никакой конкретики.

— Не пригласишь? — нахально прервала его Саша. Никита помялся, оглядел пустую лестницу и, широко распахнув дверь, сказал:

— Входи.

Саша вошла, с порога учуяв, что здесь действительно ждут гостей, и, скорее всего, женщину. Квартира была вылизана до зеркального блеска. В воздухе витал запах жареного мяса и более терпкий — аромат лилий, любимых Сашиных цветов. Из динамиков стереосистемы ненавязчиво мурлыкала Шаде, наиболее подходящая певица для любовных игрищ, превосходимая разве что первыми альбомами «Энигмы», но это уж точно перебор. Знакомая, в общем, по тем сладким временам, программа, когда Саша и Никита еще даже не жили вместе, а всего лишь встречались. И оттого, что технология соблазнения неопытных дурех осталась прежней, Саша почувствовала себя обворованной.

— Ты кого-то ждешь? — спросила она.

Он не ответил, пристроил курточку в шкаф и пригласил в гостиную где, как и предполагала Саша, оказался накрытым журнальный столик на две персоны, с тарелочками, фруктами в вазе и бутылкой вина. Жаркое, надо думать, ожидало прихода гостей в духовке.

— Ты голодная? — буднично спросил Никита, прямо как раньше.

Саша была голодна, но отчаянно замотала головой, чтобы не ударить в грязь лицом. От нервов в животе образовалась черная дыра с вечно голодной пастью, так что мурлыканье Шаде было очень кстати: заглушить в случае чего урчание в животе. Пристроившись на диване, Саша чинно сложила руки на коленях, покосилась на попугая, преспокойно разгуливающего по тумбочке.

Мальчик Гриша, кажется, тоже удостоил Сашу взглядом, открыл клюв и показал язык. Дразнился, поганец! Воспользовавшись тем, что Никита, не послушав Сашиного отказа, ушел за бутербродами, Саша скорчила попугаю рожу. Птица возмущенно зачирикала и, взлетев, неуклюже описала по комнате круг. Оторвав от красивой грозди виноградину, Саша отправила ее в рот и с наслаждением раздавила языком. Мальчик Гриша вновь заорал — наверное, ябедничал хозяину.

— Саш, я с тобой тоже поговорить хотел, — крикнул Никита с кухни.

— О чем? — воскликнула она в ответ, стараясь переорать и Гришу, и Шаде. Никита появился в дверях с тарелкой нарезки и кружкой чая, поставил перед Сашей и, помедлив, осторожно ответил:

— О твоей подруге Анжелике.

Саша фыркнула.

— Решил приударить? Так напрасно, у нее парень есть, к тому же ты ей совсем не нравишься, сама говорила.

— Да при чем тут кто кому нравится? — вскипел Никита. — Меня интересует, что она за человек? Давай, Сань, ты же с ней дружишь, училась столько лет. Наверняка знаешь о каких-то ее привычках, любимых местах отдыха, родственниках…

— Ты так всерьез расспрашиваешь, будто жениться собрался, а она — потенциальная аферистка, какая-нибудь Сонька Золотая Ручка… — возмутилась она, схватила с тарелки бутерброд и даже поднесла к рту, но откусить Саша не успела, ошеломленная внезапной догадкой. Никита сидел с таким серьезным лицом, что она почуяла неладное, а почуяв, моментально сообразила, в чем дело, охнула и положила бутерброд обратно: — Погоди, погоди… Я до нее уже несколько дней не могу дозвониться… Она пропала, да? Что-то плохое с ней случилось?

Никита не ответил, и это заставила Сашу взорваться от злости и тревоги

— Да что ты молчишь, как пень? — воскликнула она. — У Лики все в порядке или…

Он отвернулся. Саша сжала кулаки, покраснев от гнева, но вдруг прижала ладонь к рту, обмякла, и беспомощно прошептала:

— О, господи!

— Вот именно, — мрачно ответил Никита, подтверждая ее догадку. — Версия не моя, но Миронов намекнул: Лику подозревают если не убийстве и ограблении Коростылева, то, по крайней мере, в соучастии. И потом, ты же сама это понимала, помнишь? Давай, Сашка, вспоминай. Какой Лика была во время учебы? Какой стала теперь?

Саша потерла виски, жалобно поглядела на Никиту, а поскольку тот не отреагировал, перевела взгляд на попугая. Мальчик Гриша наклонил голову, сверкнул голову набок и неожиданно вспорхнул на плечо хозяина, ущипнул за ухо и выдал заливистую трель. Никита обернулся на питомца и спросил:

— Что?

— Что? — повторил мальчик Гриша шепотом, чирикнул и стал терзать воротник рубашки. Никита отмахнулся. Попугай возмущенно заорал и улетел обратно, взгромоздился на клетку и стал бегать по прутьям туда-сюда. Саша потрясла головой:

— Погоди, у меня в голове не укладывается… Лика? Хотя… — она задумчиво почесала лоб и медленно продолжила: — Честно говоря, я о ней бы никогда не подумала, но она всегда была авантюристкой. В институте училась еле-еле, умудряясь сдавать зачеты каким-то немыслимым образом, хотя ни одного дня над учебниками не сидела. Сколько помню, Лика шаталась по дискотекам и вечеринкам, на лекциях отсыпалась… Знаешь, ты сказал, и я вспомнила: а ведь Лику уже подозревали в кражах. В институте еще, помню, была какая-то грязная история. Я даже не уразумела, в чем было дело, отлеживалась в больнице с воспалением легких, а когда вернулась, все уже стихло. Но девчонки на Лику смотрели косо, и ценные вещи убирали подальше.

Никита навострил уши и торопливо поинтересовался:

— В чем было дело?

— Не помню, не знаю, — рассеяно ответила Саша. — Но что-то связанное с Коростылевым, это точно. Мы же все таскались к нему то и дело за консультациями, за материалами, он никогда не отказывал. И, кажется, Лика у него что-то стащила прямо из кабинета.

Воспоминания о далеких годах учебы были слишком зыбкими. Саша наморщилась, стараясь припомнить побольше, но ухватить мысль никак не могла, да еще Никита вмешался, сбив с толку ехидным вопросом:

— И после этого он взял ее на работу?

Саша, которой эта история тоже начала казаться странной, закивала. Попугай повторил ее движение и стал энергично кивать, но она не обратила внимания, возбужденная мыслями о прошлом.

— Странно, правда? — спросила она и жалобно добавила: — Никит, я честно не в курсе, что произошло между ними. Знаю, что когда все открылось, она у Коростылева в ногах валялась, умоляла не губить и не отчислять, чего-то про больных родителей рассказывала, хотя я точно знаю, никто не болел и не собирался. Но ее почему-то простили, а потом она устроилась к Коростылеву в салон, чуть ли не сразу после выпуска.

Никита прищурился, и даже губами пошевелил, что-то вычисляя, но затем, сдавшись, все-таки спросил:

— Когда произошла та история?

— Давай прикинем… Курсе на третьем. Да, точно. Лика долго ходила тише воды, ниже травы, а затем вдруг стала хорошо одеваться, крутой телефон купила. Для нас это было не то, чтобы шоком, но, в общем-то, делом странным. На историческом одни мыши церковные учатся, либо за идею, как я, либо от безысходности. Экономили на всем, каждый рубль был на учете, и все понимали — перспектив немного, разве что в школу пойти — преподавать, или в музей, сидеть в зале, укутавшись в шаль и ждать, пока не загнешься от старости или вот, моль съест. Поэтому на Лику многие смотрели даже с завистью.

Саша откинулась на спинку дивана, оглядываясь назад с определенной долей ностальгии. Надо же, сколько времени прошло, а ведь кажется, еще совсем недавно она, трясущаяся выпускница городской гимназии, подстрекаемая дедом и бабушкой, историком и искусствоведом, пришла в институт строя честолюбивые планы, не понимая, что от всего этого скоро останется один пшик. Где-то на подкорке сознания витали и Лика, и еще десяток институтских подруг, разлетевшихся по белу свету, и даже первая любовь, закончившаясяяростным и болезненным сексом на продавленной койке общаги, скомканное прощание — как оказалось, навсегда — и неделя слез в подушку.

Воспоминания о неудачном романе оказались неприятными, и Саша вернулась из мира грез, споткнувшись взглядом о лицо Никиты, еще одного бывшего, потерянного, далекого и такого желанного. А он, уже мысленно улетев в тщательно выстраиваемую конструкцию грядущего репортажа, осведомился:

— А Коростылев после еще долго преподавал?

Саша пожала плечами.

— Знаешь, нет. На последнем курсе его уже не было, точно знаю. Он бросил университет и открыл свой салон. А после выпуска Лика сразу устроилась к нему на работу. Хотя, погоди, я припоминаю, что она работала там даже раньше, приходила по вечерам…

Никита хмыкнул, и на его губах появилась неприятная сальная улыбочка.

— Похоже, у твоей подруги и Коростылева был роман.

Саша выпучила глаза и замахала руками, отгоняя эту глупую мысль.

— У Якова Семеновича и Лики? Да ну, глупости! Он же совсем старый!

— Саш, ему сейчас было бы шестьдесят три года, — снисходительно пояснил Никита. — А тогда было почти на десять лет меньше. Может, я тебя удивлю, но пословицу «седина в бороду, бес в ребро» придумали не просто так. Подумай сама: Лика стащила у Коростылева ценность, была поймана на месте преступления, рассказала байку об умирающей бабушке, и была не просто прощена, но даже устроена на работу. Если бы у тебя сперли фамильную диадему, а потом валялись в ногах, мол, бес попутал, ты бы с этим человеком общалась дальше, даже если б простила?

Саша задумалась, а затем неохотно согласилась, раздосадованная тем, что Никита, привыкший видеть в людях гадости, додумался до того, что ей никогда не приходило в голову. Вот только согласиться с этим было выше ее сил.

— Вряд ли, — созналась она. — На подобное мое благородство не распространяется. Может, простила бы, но к себе на работу бы точно не взяла.

— А он взял. И я сильно сомневаюсь, что ему не донесли о подлинном состоянии здоровья Ликиных родственников. Но, тем не менее, она устроилась к нему еще до выпуска, и проработала все время на одной должности.

— У нее парень есть! — возмутилась Саша.

— И что? Давно у нее парень появился? Хотя, это не важно. Если Лике пришлось отрабатывать свою провинность, парень вряд ли Коростылеву бы помешал. К тому же, вспомни, ему на момент убийства было за шестьдесят. Пыл угас, но Лика осталась работать с ним, потому что, как бы это не мерзко звучало, они друг другу не чужие люди.

Саша покачала головой. Эта версия показалась ей сомнительной.

— И она так ненавидела Якова Семеновича, что, вытерпев столько лет, решилась на убийство? Не верю!

— Не только на убийство, — жестко сказал Никита, и от его тона повеяло изморозью, — но еще и на ограбление. Вспомни: Коростылеву принесли чайную шкатулку, которая, как я думаю, до того принадлежала убитому за день до того в электричке бизнесмену Панарину. Ты уверена, что шкатулка не представляла особой ценности?

— Уверена, — сурово сказала Саша, ни на минуту не задумываясь. Шкатулка из красного дерева вдруг ожила в памяти, и она невольно дернула рукой, вспоминая, как пальцы гладили гладкие, лоснящиеся лаком бока. — Даже если она подлинная, больше двухсот… ну, трехсот тысяч она не стоила. И то с натяжкой. Максимум — сотня, сто пятьдесят…

Никита, упорно отстаивая свою версию, сдаваться не желал и с надеждой спросил:

— А если шкатулка принадлежала какой-нибудь значимой личности? Царю, например?

Саша усмехнулась. Все-таки есть отрасли, в которых Шмелев был полным профаном, и это давало возможность снисходительно растолковывать ему все тонкости ее ремесла. По большому счету Саша уже давно не считала журналистику профессией, не без основания полагая, что все эти люди плавают по верхам, и даже Шмелев, проныра из проныр, болтался где-то рядышком, не удосуживаясь нырнуть поглубже, если этого не требовал материал. Вот и сейчас, уперевшись рогом в версию о мнимой ценности шкатулки, он явно хотел свернуть на авантюрную дорожку кладоискателя, выдав читателям захватывающий триллер о пропавших царских сокровищах.

— Я не заметила на ней имперских гербов. Никит, — спокойно объяснила Саша. — Чайные шкатулки мастерской Ружа в конце девятнадцатого, начале двадцатого веков были широко распространены. Практически, в каждом приличном доме имелась такая вещица. Это ширпотреб, доступный даже зажиточным купцам.

— Пусть так, — упрямо возразил он. — Но при обыске салона шкатулки не нашли. Ты сама сказала, что Лика о ней не вспомнила.

Саша развела руками.

— Коростылев мог ее продать в тот же день в обход Лики. Или унести из салона куда угодно. Не думаю, что Лика польстилась на вещь, которую потом еще и нужно куда-то пристроить, в то время, как у нее под руками были деньги и золото. Так что выброси из головы шкатулку. Я думаю, дело не в ней. И в вину Лики я не верю.

— У ментов какие-то улики есть, — отмахнулся Никита, но Саша, представив подругу в беде, произнесла срывающимся голосом.

— Возможно, Лика впуталась во что-то ужасное. К примеру, проболталась парню своему, а тот кому-то еще. Кто знает, может ее уже… того…

Лика, безалаберная, легкомысленная идиотка, вдруг предстала перед Сашиным взором мертвой, и от жалости к ней, а еще немного к самой себе Саша всхлипнула, в глубине души надеясь, что сейчас ее бросятся утешать. Мальчик Гриша на причитания не отреагировал, занятый колупанием в собственной кормушке, а вот Никита, давно уже не мальчик, бросился к Саше и стал обнимать, гладить по голове, как маленькую, шепча на ухо милые глупости, как в старые времена. И Саша сама не поняла, как вцепилась в Никиту, словно в спасательный круг, успев прошептать только:

— Я скучала…

После ничего уже не следовало говорить, да и не хотелось, потому что руки по привычке вцепились друг в друга, а пересохшие губы потянулись друг к другу. В животе потянулась и заворочалась позабытая сладкая истома предвкушения, безжалостно разрушенная дверным звонком. Саша испуганно отпрянула от Никиты, припомнив: он ждал другую, и эта другая сейчас стоит под дверями.

— Наплевать, — прошептал Никита и потянулся к Саше, но та отодвинулась, чувствуя себя несчастной дурой. Несколько мгновений Никита глядел на нее, а затем его губы зло дернулись в ответ на звонок. Резко встав с места, он направился в прихожую.

Саша поднялась, торопливо поправив одежду, и вышла навстречу неизбежности.

В прихожую ворвалась неизвестная блондиночка, пухленькая, хорошенькая, с глубокими ямочками на щеках и искристыми голубыми глазами. Никита стоял болван болваном, а блондинка повисла у него на шее и чмокнула в щеку, не замечая Саши.

— Привет, — прощебетала она. — А я так замерзла пока доехала, так замерзла. Наступила в лужу, сапог промочила, гляди… А грязь какая… Надо было Юльку попросить, чтоб отвезла, но у нее дела. А на такси чего тратиться, когда маршрутки ходят… А это кто?

Блондиночка уставилась на Сашу, недоумевающим взглядом. Та вежливо улыбнулась в ответ, с трудом сдерживая желание треснуть Шмелева по затылку чем-нибудь тяжелым.

— Я уже ухожу. Спасибо за новости, Никита, — сказала Саша.

Парочка новоявленных влюбленных молча глядели, как она натягивает сапоги и курточку, и выходит за дверь. И только когда Саша оказалась снаружи, Таня вторично поинтересовалась:

— Кто это?

У Никиты вновь зло дернулась губа, но он нашел в себе силы улыбнуться и безразлично ответить:

— Так, считай уже никто.

Глава 20

Глубокой ночью, под боком похрапывающего Сергея, Лика молча рыдала, стирая слезы уголком старой ватной подушки. Прежняя жизнь, обычная, серая и никчемная, теперь казалась невероятно привлекательной в своей ежедневной стабильности. Утренний подъем под мелодию из мобильного, душ и завтрак, три остановки на маршрутке, работа, скучная, до оскомины, под бдительным надзором старого козла, обед, беседа с клиентами, иногда довольно состоятельными, перед которыми хотелось вывернуться мясом наружу. Дорога домой, телевизор и свой парень под боком, хоть и не Брэд Питт, но вполне себе ничего. А затем — сон, и твердая уверенность, что так будет завтра, и послезавтра, и еще очень долго. Кто же мог подумать, что все оборвется вот так, окончательно и бесповоротно?

Коростылева Лика не жалела нисколечко. Себя постоянно, а пожилого антиквара — нет. По сути, он сам виноват в своих бедах. Почему не поделился? Да и вообще, мало ли ей пришлось от него вытерпеть?

На третьем курсе института Лика явилась к Коростылеву сдавать зачет. В кабинете его не оказалось, и заскучавшая Лика, проторчав в аудитории полчаса, обшарила карманы его пальто, даже не преследуя цели что-то стащить. В пальто нашлась коробочка, серенькая, невзрачная, а в ней — медальон, тоже так себе, вроде серебряный, с мелкими камушками. Услышав шаги приближающегося педагога, Лика метнулась прочь от вешалки и машинально сунула коробочку в карман.

Медальон, беспечно брошенный ей в тумбочку, оказался платиновым, а мелкие камушки, принятые ею за фианиты — бриллиантами. Именно это ей втолковал следователь, когда изящную безделушку увидели на подружке по общаге. Подруга без спроса взяла украшение и, нацепив его на шею, явилась на занятия к Коростылеву.

Вспоминать дальнейшее Лика не любила.

Коростылев ее простил, забрал заявление из участка и даже преподал ей несколько полезных уроков, научив разбираться в драгоценностях и иконописи. Этакий благородный жест, вот только благородства в старом хрыче не было ни на йоту. Забрать заявление он согласился только при условии долговой расписки.

— Подписывай, подписывай, милая, — ласково пел старый аспид. — Это чтоб ты свое место знала. А не хочешь, милости просим на нары.

Она подписала. А куда деваться?

Как страшный сон Лика гнала от себя воспоминания, как ублажала в постели сморщенное естество педагога, выполняя любую его прихоть, терпела запах его тела, с трудом сдерживая рвоту. От Коростылева, потевшего в койке, как лошадь, смердело соответствующе, и эта едкая вонь держалась на ее коже неделями. К тому же антиквар оказался не только любвеобильным, но и весьма изобретательным. Но даже это можно было вытерпеть, а, приноровившись, даже что-то чувствовать.

Хуже всего были его нравоучительные беседы, в которых он представал благодетелем, а Лика — подзаборной шавкой, из милости допущенной к царской миске. Яков Семенович не признавал панибратства даже в интимные минуты, залепив ей пощечину, когда она в порыве фальшивой страсти, назвала его Яшенькой.

Она приспособилась.

В постели старалась помалкивать, в лучшем случае — постанывать, держалась с преувеличенным почтением целый месяц, ожидая, что либо ему надоест, либо, что наиболее вероятно, она закончит институт и исчезнет с глаз долой, и оказалась права. Коростылев ушел из института сам. Но расписку не отдал.

— Мне помощница нужна в салон, — сказал Яков Семенович. — Так что предлагаю тебе начинать там отрабатывать долг, а после сама решишь — оставаться или нет.

Так Лика начала «отрабатывать». Ее безумно раздражало, что подруги, вроде наивной дурехи Сашки Ковалевской всерьез считали Коростылева порядочным человеком, но убеждать их в обратном она не собиралась. К своему удивлению, работа оказалась не такой уж тяжелой, а ублажать Коростылева в постели приходилось все реже и реже, пока его постельные шалости не сошли на нет совершенно. У Лики вдруг появились собственные деньги, и полуголодное существование в общаге прекратилось. А к моменту выпуска она получила от Коростылева собственную расписку, которую, правда, в последний раз пришлось отработать в койке.

— Оставайся, — предложил он. — Теперь ты стала полноправным членом общества. Я научил тебя нормально говорить, нормально себя вести. Никто больше не заподозрит в тебе босячку с окраины, крадущей чужие кошельки. Платить буду по совести, а если уж совсем умницей будешь, рано или поздно получишь долю.

— Нет уж, спасибо, — фыркнула она и демонстративно разорвала расписку. — Хватит с меня. Ваша шарашка будет последним местом, куда я захочу прийти работать. Прошу пардону, но Джанго освободился.

— Ну, смотри, — неожиданно легко согласился Коростылев. — Как бы потом пожалеть не пришлось. Приползешь обратно — не рассчитывай на прежние условия.

К своему стыду, она действительно приползла, помыкавшись без нормальной работы. Учить детей в школах Лике не хотелось. Сама мысль, что она будет преподавать историю изо дня в день, за гроши, проверять домашние задания и оплакивать собственную жизнь, казалась ей ужасной. Поработав немного консультантом в магазине парфюмерии, Лика уволилась со скандалом и недостачей, которую пришлось выплачивать из собственного кармана. Еще пара попыток устроиться на приличную работу кончились полным провалом. И в итоге она, униженно приплелась обратно к Коростылеву, надеясь, что тот возьмет ее обратно и одновременно желая получить отказ, дабы сжечь все мосты.

Яков Семенович благородно взял Лику обратно, с зарплатой на пример меньше — «в наказание», и она приняла это без возражений. Зато больше не пришлось терпеть его притязания. Она смирилась со своим положением, затем в жизни появился Сергей, и существование стало более-менее сносным. И если бы этот проклятый бриллиант, она жила бы так и дальше, не тряслась от ужаса в утлом бревенчатом домишке, слушая ночной вой волков, да похрапывания двух мужчин, каждый из которых уже был убийцей.

Вспоминая смерть Коростылева Лика с ожесточением, как мантру повторяла про себя одно и то же:

«Ты сам во всем виноват, старый хрен! Ты сам во всем виноват!»


Лика изначально не была настроена на то, что Сережино малое войско будет столь же дисциплинировано, как хваленые американцами «морские котики», но того, что им в дальнейшем придется ходить буквально по краешку из-за глупости Антона и Володи, не могла предположить. Нет, она, конечно же, понимала, что оба товарища не блещут ни умом, ни сообразительностью, но чтобы настолько…

— Телефоны выключить, «симки» сменить, — зло скомандовал Сергей. — Родным и корешам не звонить. Угораздило же… Вова, ты хоть уверен, что менты к тебе из-за цацок приходили?

— Да откуда мне быть уверенным? — вскинулся Володя. — Они ко мне через день ходят. Я же на условном, еще по той, старой истории, и чуть что на районе, ко мне идут. Может, и не стукнули из ломбарда еще, но я чего, дожидаться буду?

Лика сдавленно охнула.

Володя, действительно, несколько месяцев назад проходил в качестве обвиняемого по делу о разбое, хотя сам ничего не делал, даже на шухере не стоял, просто оказался в компании пьяных гопников, промышлявших нападениями на поздно возвращающихся женщин. Вова тогда уснул на скамеечке, а когда полицейские повязали всю банду, долго недоумевал, при чем тут он. Суд, впрочем, с ним обошелся весьма гуманно, потому раз в неделю Вова ходил к участковому — отмечаться и оправдываться, если поблизости действительно происходило что-то из ряда вон выходящее.

— Толку то от смены «симок», — буркнул Антон. — Если Лику вычислили, значит, ее звонки уже отследили, узнали, кто ты такой, а потом отследили твои звонки, и вычислили нас. И теперь будут ловить.

Володя всхлипнул.

— Пацаны, может, того? Сдадимся?

По тому, как заходили желваки на лице Антона, Лика поняла: Володе сейчас вломят по первое число. Сдаваться никому не хотелось, а уж ей больше всех. Хотя бы потому, что почитывая на досуге детективы, Лика сообразила: она запросто пойдет как организатор налета, даже если попробует доказать обратное. Про сейф знала она, про камень тоже, сигнализацию без нее никто бы так просто не отключил. Как ни крути, а в случае провала отделаться легким испугом вряд ли получится.

Антон дождался, пока машина остановится, увел Володю куда-то за заправку и, пока Сергей рассчитывался за бензин, несколько раз дал Володе по морде. Лика видела лишь их тени, да слышала звонкие шлепки и глухие вскрики. Оба вернулись с перевернутыми лицами: Антон — красный, злой, Володя в слезах, бурча под нос матерное. Глядя на последнего, Лика подумала: вот оно, первое слабое звено, балласт, который утянет всех на дно.

О слабом звене, дальнейшей судьбе и разрушенной жизни она размышляла всю дорогу до заброшенной на зиму турбазы, глядя в окно, как свистят мимо высоченные сосны. Сладостная Европа и еще более сладостная Америка манили со страшной силой. Загранпаспорт лежал в кармане. Она могла бы прямо сейчас сбежать в любую безвизовую страну, вроде Турции или Таиланда, загнать камень — хватало контактов и там — и потеряться в неизвестности. Но бриллиант был надежно спрятан в нижнем белье Сергуни, все сильнее раздражавшего Лику.

Машина шла тяжело. Март преподнес очередной сюрприз. Над тайгой, в которую автомобиль углублялся с каждой минутой, навили тяжелые тучи, из которых поначалу летела мелкая белая перхоть, но с каждой минутой снежинки становились все крупнее и тяжелее, полностью перекрыв видимость. Невзирая на предостережения Сергея, Лика украдкой вынула телефон и посмотрела прогноз.

Погода не радовала. Но еще больше не радовало то, что антенна на телефоне пульсировала на последнем делении. Случись что — сигнал пропадет, и тогда не докричаться.

При этой мысли Лика похолодела, но попыталась малодушно себя утешить, мол, все будет хорошо. Но, то ли убеждала она себя вяло, то ли в глубине души уже сознавала, что никто из них не вывернется из этой истории в целости и сохранности, в голове настойчиво стучал тревожный набат.

«А ведь я даже с мамой не попрощалась, — подумала Лика и тихо шмыгнула носом. — Полиция наверняка уже у нее была, а она не знает, что произошло, и почему меня ищут. Мама, мама, как же так? Что же теперь будет?»

Мысли о маме долбились в ее голове, как перепуганные канарейки до последней на пути заправки, где уже не было сигнала на телефоне, иначе Лика бы непременно позвонила. Антон заметил ее возню с сотовым, и зло окрысился, но, слава богу, вслух ничего не сказал, больше внимания уделяя морально раздавленному Вове. Тот сидел, уставившись под ноги, и ни на что не реагировал. Не желая наблюдать эту картину, Лика ушла в туалет.

Там она попыталась выплакаться, но слез, как назло не было, только в груди жгло, а в животе катался туда-сюда тяжелый ком. Лика подергала кнопку мыльного дозатора, но мыла не было, как и бумажных полотенец. Поплескав в лицо холодной водой, Лика оторвала от рулона из одинокой кабинки немного туалетной бумаги и вытерла мокрое лицо.

Лампочка над входов в туалет не горела, потому Лика вышла незамеченной и сразу остановилась, услышав за углом приглушенные голоса Антона и Сергея. Замерев, она с ужасом сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— …Я тебе говорю: от Лики все беды. Не будь ее, мы вполне могли бы отделаться легким испугом, — бубнил Антон.

— И что ты предлагаешь? Завалить ее прямо тут? — вкрадчиво ответил Сергей. Лика вжалась в стену, радуясь, что под ногами плитка, а не снег, который бы выдал ее своим хрустом. Антон невесело хохотнул:

— Ну… Хозяин барин, конечно, — сказал он со смешком, а потом рассудительно добавил, — но сам посуди, ее точно ищут, а мы еще можем выкрутиться. Не будет Лики, не будет проблем.

— Лика останется, — веско сказал Сергей, и Лика даже на мгновение почувствовала гордость за своего мужчину. Впрочем, эта гордость развеялась, как дым через мгновение, когда тот продолжил: — Без нее мы цацки не сможем сбыть, разве что на лом. И то есть риск, что продешевим, или того хуже, засветимся. У нее есть база всех коллекционеров, которые охотно купят это барахло.

«Конечно, не сможете, куски дебилов, — зло подумала Лика. — Куда вы без меня?» Антон помолчал, и робко предложил:

— Базу у нее можно и забрать.

— У нее в башке эта база, — с досадой ответил Сергей, а Лика похвалила себя за прозорливость. — Что толку, если я у нее телефон заберу? Она одна знает, кто из антикваров по драгоценностям, кто по иконам, кто по фарфору. Ну, избавимся мы от нее, и что? Понесем золотишко какому-то чудаку на букву «м», а он мало того, что не по этой части, так еще и с незнакомцами иметь дела не захочет. Лика знает, сколько можно за каждую безделушку взять, а ты, к примеру, знаешь?

Невидимый за углом заправуки Антон помолчал, а затем недоверчиво произнес:

— Темнишь ты, Серый.

— С чего ты взял?

— Ты когда врешь, всегда поверх плеча смотришь, куда-то в сторону, только не в глаза. А чего темнишь — непонятно.

«А ведь правда, — внутренне ахнула Лика, давно приметившая эту особенность недавнего возлюбленного. — Он всегда отводит глаза и смотрит поверх плеча. Думала, я одна это замечаю, а оказывается — все».

Она прекрасно знала, что скрывал Сергей, и потому стала слушать с удвоенным рвением. Сергей принужденно хохотнул и совершенно неубедительно попытался перевести разговор на другое.

— Фигню какую-то городишь, — фыркнул он. — Я дело говорю, а ты носом крутишь. Лучше придумай, что с Вовой делать. Он совсем расклеился. Что если правда сдаваться пойдет?

— Я ему пойду, — угрожающе прошипел Антон.

— Антох, я не шучу. Что делать думаешь?

— А что тут думать? Вове в ментовку нельзя. Он все наши нычки знает. Так что пока он с нами, все пучком, но если решит свалить, проблемку решать придется очень быстро. Честно говоря, он в таком состоянии, что даже ждать не стоит.

Лика подумала, что больше нельзя тянуть с возвращением, отошла на несколько шагов, хлопнула дверью туалета и, стуча каблуками, направилась к заговорщикам. При виде Лики Сергей бегло улыбнулся, но глаза виляли, ни разу не остановившись на Ликином лице, а Антон и подавно отвернулся и заторопился ехать дальше. Лика покорно села на переднее сидение, рядом с Сергеем, безучастно смотрела вперед на разгулявшиеся снежные вихри и лихорадочно соображала, как выйти из этой истории невредимой.

По всей видимости, не одну Лику навещали такие мысли. В зеркале заднего вида она пару раз поймала отрешенно-упрямое лицо Володи и успела подумать, что вполне возможно в лице этого лысого недотепы обретет себе союзника. Она даже попыталась подать ему знак, но Володя смотрел в окно невидящим взглядом, и на все Ликины потуги не обращал никакого внимания.

До турбазы они добрались уже поздно вечером, долго откапывали двери, долго таскали багаж. Лика внутренне ахнула, когда увидела, как Антон вытащил из багажника ружье и нехорошо поглядел на Сергея. Не подав виду, она вошла внутрь.

Электричества здесь не было, как и отопления. Парни наскоро растопили печь, натаскав из поленницы дров, и расселись у буржуйки, которая моментально согрела небольшую комнатку. Пока Лика готовила ужин, парни натаскали воды в баню, разожгли еще и камин и, немного повеселев, вынули водку. Угощаться пришлось из битых железных кружек — ничего другого не нашлось, но этого не смутило даже Лику, деловито рубившую колбасу и сыр на бутерброды. Что уж говорить об остальных?

В баню Лика с Сергеем пошли первыми. Простоявшая без дела каменка еще толком не прогрелась, и от воды, хлюпавшей на камни, пар поднимался редкий, быстро улетучиваясь в щели, но Сергей решил, что согреться ему помогут женские ласки. Лика не противилась, старательно выгибала тело, ахала и постанывала в нужных местах, а сама косила взглядом в сторону бельевой, где среди вороха барахла лежал и тщательно укрытый камень. Занятые собой, они не услышали, как в бельевой стукнула дверь, и только потом Лика краем уха уловила некое постороннее шевеление. Настороженный Сергей, моментально учуяв неладное, скатился с нее и вылетел в предбанник. Обмотавшись ветхой простынкой, брошенной в бане сердобольными хозяевами, Лика выскочила следом, застав чудную картину: Антон рылся в их вещах, а насупленный Володя стоял поодаль, впуская в распахнутую дверь бани стужу.

— Какого… — прошипел Сергей и выдернул из рук Антона трусы. Тот видимо успел нащупать в белье что-то интересное и потому не захотел расставаться с находкой. Ткань затрещала, и в ту же секунду бриллиант сверкающей глыбой выпал на пол и покатился по половицам, отражая гранями пламя свечи.

Сергей оказался расторопнее. Схватив камень, он инстинктивно убрал его за спину, сжав в кулаке, но Антон, нехорошо осклабившись, и не думал его отнимать.

— Ах, вот в чем дело, — протянул он. Помолчав, Антон покрутил головой и криво усмехнулся: — Я же говорил тебе, Серый, что врешь ты неумело… И как долго вы собирались от меня эту красотень скрывать?

— Не для тебя эта красотень, — жестко ответил Сергей. Вова не то хохотнул. Не то всхлипнул, а Антон, подпустив в голос гадючьего яда, поинтересовался:

— Не для меня? То есть, на дело вместе шли, вы о брюлике знали, но нам с Вованом ни словечком. А я-то думаю, чего ты не побоялся старика завалить? Неужто из-за всей этой мелочи. А оказывается вон оно что. У тебя в штанах прямо сокровища Али Бабы. И ты, подруга, тоже молчала. Не из-за этой ли ледышки ты шефа своего в могилку отправила?

— Я никого не трогала, — возмущенно воскликнула Лика и едко добавила: — Если бы вы не вели себя, как идиоты, ничего бы и не произошло.

— Пацаны, правда, давайте сдадимся, — всхлипнул Вова. — Это же пожизненное, а я не хочу на пожизненном…

— Успокойся, Вова, никто про этот бриллиант не знал, — холодно сказал Сергей.

— О, Вован, смотри как интересно, — рассмеялся Антон. — Никто про камень не знал, кроме наших Ромео и Джульетты. Даже мы с тобой, два лоха ливерных. Но раз пошла такая пьянка, предлагаю пересмотреть наш договор. Камушек пилим и делим бабки на три части.

— Почему на три? — оскалился Сергей, и по его тону Лика поняла, что сейчас он кинется в драку.

— Потому что у вас семья, верно? — подытожил Антон. — Вот вас за одного человека и посчитаем. И штраф с вас за обман, вы ведь изначально хотели нас кинуть? Что скажешь, Вова?

— Ничего я не скажу. Я хочу уйти, — безжизненным голосом прошелестел Вова.

— Я тебе уйду… — угрожающе ответил Антон и поглядел на Сергея. — И… это, Сергуня, камушек-то мне отдай. Чего-то я тебе больше не верю.

— Камень останется у меня, — твердо сказал Сергей.

— Да неужели?

Только сейчас Лика увидела, что Антон держит в руках ружье стволом вниз, и теперь он его вскинул, почти упираясь стволом в лицо Сергея. Тот отреагировал молниеносно: одновременно сунул бриллиант Лике в руку, схватил двустволку рукой и дернул вверх. От неожиданности Антон нажал на курок и выстрелил. Лика взвизгнула. Сверху посыпалась щепа и обломки шифера. Вова, с перепугу, присел и заорал испуганным зайцем. Ожесточенно выдирая ружье друг у друга из рук, Антон и Сергей повалились на пол в узком предбаннике, пинаясь и сопя от напряжения. Голый Сергей как-то легко повалил Антона на пол и, сдавив ему горло ружьем, принялся душить. Антон сипел, бешено вращая глазами, наливаясь сперва красным, затем синим. Видя, как страдает друг, Володя бросился на подмогу.

— Прекратите, прекратите! Да что вы делаете, придурки! — заорал он и попытался оторвать Сергея от Антона, неубедительно, словно опасаясь причинить кому-то вред. А вот они бились не на шутку, не жалея ни себя, ни Володю, подскочившего к ним и рвавшего двустволку из рук.

Бам!

Лика снова закричала, а Вова с детским удивлением и обидой попятился, ткнулся спиной в косяк и стал медленно сползать на пол, а на его боку медленно расплывалось багровое пятно. А затем черты его лица разгладились, превратившись в пустую бессмысленную маску. Дернув ногами, Володя уронил голову на грудь и затих. Кровь текла из его тела, расплываясь по полу черной лужей.

Сергей встал, отобрав бесполезное ружье у Антона, а тот взвыв, бросился теребить лучшего друга, шепча ему щенячьи извинения и все повторяя имя, пока свеча, уже давно потрескивающая, не догорела до конца, погрузив баню в темноту. И в этой тьме Лика услышала холодный голос Сергея, которого уже почти ненавидела:

— Ну вот, кажется, теперь точно придется делить все на три части.

Глава 21

Ссора с мужем совершенно выбила Юлю из колеи. Вечером они, дабы не давать вернувшейся Таньке повода для любопытства, чинно улеглись в постель, где демонстративно отвернулись друг от друга. Валерий даже не попытался сгладить ситуацию: то ли понимал, что это бесполезно, то ли ему было наплевать. Юлия подозревала второе. Даже спина мужа выражала полное равнодушие к ее обиде.

На работу наутро оба собирались в полном безмолвии, не пытаясь казаться близкими. Танька спала в гостиной, уткнувшись носом в диванную подушку, и не перед кем было держать политес, опасаясь, что сплетню о семейных неладах понесут в народ. Доехав в гробовом молчании до салона, Юля и Валерий разошлись по кабинетам, ни разу не взглянув друг на друга.

Делать на работе, по большому счету, Юле было совершенно нечего, а домой, к надоевшей до зубовного скрежета сестрице, ехать не хотелось. Из-за кризиса реклама салона была урезана до необходимого минимума, всех рекламных агентов, желающих пощипать перышке акулам автомобильного бизнеса, Юля сбила еще на подлете, и теперь маялась от безделья. Телефон Шмелева молчал: видимо, Никита, в отличие от своей горемычной подруги, был занят делом, сидел на пресс-коференции или брал интервью, счастливчик…

От скуки Юля выпотрошила ящики в столе и сейфе, решив раз и навсегда перебрать бумаги, избавившись от ненужных. Лениво листая старые счета, безжалостно комкая и швыряя в мусорную корзину ненужные, Юля вдруг зацепила взглядом знакомую фамилию и сразу же встала в стойку охотничьего пса.

По сути, ничего непривычного в этом счете не было, и даже то, что они нашлись в Юлином столе, тоже не удивляло. До того в кабинете сидел финансовый директор салона, уволенный Валерием в прошлом году из-за темных делишек. Вероятно, именно потому несколько счетов остались в самом нижнем ящике, куда Юля не заглядывала из лености. Потому находка была тривиальной — обычные документы на покупку автомобиля марки «Тойота Ярис», не самую, надо признать, удачную модель. Юля в свое время ездила на такой, пока не попала в передрягу в деревне Миролюбово, спасаясь вместе со Шмелевым от нелегальных золотодобытчиков. (Сноска — События описаны в книге Георгия Ланского и Ирины Мельниковой «Ключи Пандоры»). Машину после аварии Юля сбагрила Миронову по сходной цене, а сама пересела на новую. Странным было то, что эту, в общем-то, женскую модель, купил ныне покойный Олег Панарин, катавшийся на «Ленд Крузере». Пролистав еще пару страниц, Юля поняла причину. Эту малолитражку в салоне оформили на Жанну Колчину. Отодвинув счет в сторону, Юля ткнула пальцем в кнопку кофемашины, и, хмурясь, уставилась в окно.

То, что Панарин купил любовнице машину, не удивляло — мог себе позволить. Но куда эта машина делась? Юля отчетливо помнила: к ней Жанна приезжала на такси. Разбила? Продала? Тоже ничего странного, как и то, что после Панарин больше не покупал Колчиной авто, кризис все-таки… Не выдержав, Юля позвонила приятелю, Володе Вершинину, подвизавшемуся на почве свадебного фото, давно сотрудничающего с Жанной, и уже через минуту узнала: машина у Колчиной была, появилась неизвестно откуда, и бесславно погибшая на скользком шоссе. Жанна, не пострадав в аварии, предпочла «тойоту» не восстанавливать, продала на запчасти и по клиентам вновь стала ездить на такси.

— Хорошо, видать, ее шибануло, — хихикнул приятель. — Она с тех пор никогда вперед не садится. Страшно, наверное.

— Володь, ты случайно не помнишь, когда это произошло? — спросила Юля.

— Помню, — тут же ответил Вершинин. — Август прошлого года, у меня только сын родился. Я свадьбу работал, еще молодые были жутко прыщавые. Мы оба с Колчиной мучились, прыщи им замазывали, я в фотошопе, она — тональником. Я еще спросил — чего она на такси опять, а она пожаловалась, что улетела в кювет, и машину в хлам. А что?

— Да так, — равнодушно ответила Юля, взглянув на счет, — Ничего, случайно наткнулась на бумаги. Получается, она и месяца на машине не покаталась?

— Ага, — ответил приятель. — Она очень сокрушалась по этому поводу. Но по мне, этим бы и кончилось. Жанка очень рисково гоняла, правил не соблюдала, я один раз с ней ехал и зарекся потом с ней ездить. А чего ты хочешь? Права-то ей хахаль купил.

Юля насторожилась.

— Панарин что ли? — небрежно поинтересовалась она.

— А фиг его знает, — фыркнул Вершинин. — Я ему в паспорт не заглядывал. Взрослый мужик, лет на пятнадцать-двадцать старше Жанки. По-моему, он ее и учил водить. Она по первости очень боялась сама за руль садиться.

Поблагодарив, Юля повесила трубку и, допив остывший кофе, уставилась на договор о продаже машины. Смутный клубок не то предчувствия, не то отголоска воспоминания болтался на краешке сознания, не давая себя ухватить. Надеясь на помощь, Юля вновь набрала Шмелева, но он так и не ответил. Пролистав договор ее раз, Юля подумала, что эта бумажка дает ей прекрасный шанс наведаться к вдове и задать пару вопросов.


Охрана долго мурыжила Юлю у ворот, не желая пропускать на территорию особняка Панариных. Юля позвонила буквально за пять минут до того, как подъехать, убедившись, что хозяйка дома и никуда сбежать уже не успеет. К визиту Юля подготовилась основательно. Долго репетировала перед зеркалом, заехала в цветочный салон и закусочную, запася гамбургер и кофе на вынос. Мало ли сколько в засаде придется проторчать?.. Азарт, давно забытый, оставленный в прошлой, полуголодной жизни репортера, колол иголочками кожу, словно кислородный коктейль.

Дом, плохо просматривающийся за высоким кирпичным забором, ничем не выделялся среди своих собратьев по поселку. Тот же красный кирпич, те же башенки и кованые завитушки на воротах из серии «дорого-богато» — стандартный безликий набор богача, без меры и вкуса. За забором торчали ели — зеленые и голубые, какие-то деревья, голые и неприбранные.

Юля поставила кофе в подстаканник, вышла из машины, и решительно надавила на кнопку вызова охраны. После долгих препирательств, выяснения личности, ворота неохотно поползли в сторону. Юля уселась обратно в машину и въехала во двор, с кривой усмешкой отметив все то же варварское великолепие новорусского шаблонного дизайна.

Почему-то ей казалось, что дом произведет гнетущее впечатление, как готический замок Дракулы, но к своему удивлению, ничего подобного Юля не почувствовала. Дом как дом. Пошловатый, без изыска, но черепа на крыльце не валялись, упыри из окон не скалились, и даже старообрядческих еловых ветвей на пути покойника к кладбищу на дорожке не было, возможно потому, что Панарина из морга сразу повезли отпевать в церковь, так что в дом покойник уже не вернулся. Не знай, что в доме недавно умер хозяин, невозможно было предположить нечто подобное.

Охранник — здоровый детина с неожиданно-детским, смазливым лицом, проводил ее до крыльца. Нацепив на лицо соответствующую скорбную мину, Юля прихватила букет темно-красных роз, и вошла в дом.

Если вдовица и скорбела по супругу, никаких признаков этого Юля в доме не увидела. Из кухни пахло пирогами, в гостиной бодро вещал телевизор, взрываясь хохотом, перемежающим несмешные шутки престарелых комиков.

Панарина встретила гостью в дверях, укутавшись в цветастую шаль поверх длинного, в пол, платья небесно-голубого цвета. Юля глядела на нее во все глаза.

Прежняя бледная моль пропала, уступив место модной эффектной женщине. Панарина все так же походила на Мэрил Стрип, но если раньше на ту Стрип, что играла замученных домохозяек, то теперь она была один в один дьяволица, законодательница мод и стервозный босс, гроза зачуханых секретарш. Белесые волосики, болтавшиеся по плечам, безжалостно состригли, уложив в модную прическу с высокой челкой. Панарина сбросила десять лет, и уж точно не казалась убитой горем. На ее губах блуждала легкая улыбка, словно она наслаждалась произведенным на гостью эффектом. Юля же мучительно припоминала: на «ты» она с хозяйкой или на «вы». Наплевав на приличия, она решила, что обстоятельства разрешают ей немного панибратства.

— Прими мои соболезнования, — сочувственно произнесла Юля, сунула в руки хозяйке букет и торопливо добавила: — Я бы не потревожила в столь скорбный час, но… Дела, дела… Есть пара вопросов, которые мне нужно утрясти в короткие сроки.

В объятия хозяйку она заключать не стала — вот еще! Не настолько они были близки, да и повод для встречи был исключительно деловым, но получилось весьма душевно, со слезой, и даже голос где надо дрогнул. Вот только Панарину не проняло, хотя чего ждать от этой замороженной глыбы?

— Спасибо, — прошелестела Ирина бескровными губами, понюхала цветы и иронично дернула бровями, отчего сходство с голливудской дивой стало абсолютным. — Но, честное слово, не нужно таких церемоний. Я же знаю, что ты Олега на дух не выносила.

— Олег был своеобразным человеком, — пожала плечами Юля.

— Да козлом он был, — невесело рассмеялась Ирина. — Козлом и бабником. Такой смерти, конечно, я бы не пожелала, но собаке собачья смерть. Проходи. Будешь пирог со скумбрией?

— Буду, — храбро ответила Юля. — Обожаю пироги со скумбрией. А заодно и о делах наших скорбных покалякаем.

Проводив гостью в столовую, совмещенную с кухней, Ирина занялась столом, не заметив, как Юля воровато оглядывается по сторонам. По пути нигде даже намека на скорбь не было, что казалось совсем неприличным. Ай да вдова! Хотя, что удивительного, если она называет мужа козлом при шапочно знакомой?

За столом, пока Панарина резала пирог, Юля вынула из пластиковой папки договор о купле-продаже машины и протянула Ирине.

— Что это? — спросила та, нахмурившись. Пробежав глазами первую страницу, она недоуменно подняла глаза на гостью.

— Около года назад Олег купил в нашем салоне машину, — принялась вдохновенно врать Юля. — Но работал у нас на тот момент не очень чистоплотный человек. Недавно я нашла эти документы, стала проверять и не могу найти перевода средств. Печать салона стоит, но нет чека, и нет подписи Олега.

Ирина подала Юле пирог, налила чай и, вновь взяв документы в руки, пролистала договор. Ковыряя пирог вилкой, Юля ждала, пока Панарина дойдет до фамилии Колчиной.

Договор, естественно, был липой, точнее его финальная стадия. Распечатав последнюю страницу заново, Юля шлепнула печать, оставив место для подписи клиента чистым, а на линии подписи продавца черкнув невнятную закорючку, заново скрепила листы. Теперь казалось, что сделка не завершена, на что Юля и рассчитывала. Далеко не факт, что вдовица пустила бы ее на порог исключительно из-за соболезнований. Открытые счета — совсем другое дело, особенно, если в них фигурировала фамилия соперницы. Юля рассчитывала, что ей удастся выбить Панарину из седла, и, судя по гримасе ненависти, на мгновение появившейся на безжизненном невзрачном лице, это удалось.

— Не понимаю, при чем тут Олег, если машина оформлялась на Жанну, — холодно произнесла Ирина, протягивая Юле договор. — Может, попробуешь спросить с нее?

— За авто Олег платил, — вздохнула Юля. — Это точно. Откуда бабки у бедной визажистки? Да и помню я, что он в салоне был. Понимаю, что тебе эта тема неприятна, но, может быть, ты посмотришь в бумагах мужа? Я ничего не буду забирать, мне просто нужна копия чека, а я попробую поискать еще. Будет хоть во что ткнуть носом бухгалтерию.

— С каких пор ты занимаешься финансами? — удивилась Ирина. — Ты вроде бы исключительно по маркетингу работала.

Для домохозяйки, почти не появляющейся в светском обществе города Панарина была чересчур хорошо осведомлена. Юля насторожилась и решила добавить гущи в образ сладкой идиотки.

— Кризис, — пожала плечами она. — Финансовый директор, видишь, какую кашу заварил, и сбежал, теперь разгребаем, как можем. Ир, я тебя прошу, пожалуйста, поищи.

Панарина помедлила, а потом, пожав плечами, вышла. Взяв в руки чашку, Юля огляделась по сторонам. Что-то в обстановке этого дома ей не нравилось.

Внешне все было пристойно, но какие-то отдельные детали выбивались из общей картины. Панарина подала чай в красивых фарфоровых чашках, в воздухе витал аромат свежего кофе, а на плите стояла немытая турка, но рядом на столе находилась початая банка растворимого «Нескафе». В мойке, донышком вверх, стояла дешевая кружка со знаком Весов. Юля торопливо дернула дверцу под мойкой и заглянула в мусорное ведро, разглядев на груде мусора небольшую квадратную коробочку темно-синего цвета. Хмыкнув, Юля торопливо вернулась на прежнее место.

— Я ничего не нашла, — сказала Панарина, входя в столовую. — Но я еще не везде смотрела. Может, где-то еще документы валяются, можно на работе спросить. Вряд ли он притащил бы домой документы на покупку машины любовницы.

— Ты знала, что он спит с Колчиной? — сочувственно спросила Юля. Панарина вяло махнула рукой.

— Господи, да кто же этого не знал? — презрительно произнесла она. — Ленивый только. И каждый считал нужным открыть мне на это глаза. Она однажды даже сюда заявилась, визжала под воротами, как бешеная. Охрана выставила ее вон, а Олег побежал успокаивать эту неврастеничку.

Юля помолчала и даже положила руку на руку Панариной. Та сглотнула, часто задышала и задрала голову к потолку, смаргивая подступившие слезы.

— Что же сейчас будет со всем этим? — спросила Юля.

— Что ты имеешь в виду?

— Наследство, естественно, — ответила гостья и неопределенно махнула рукой, изобразив пальцем «мертвую петлю». — Дом, счета в банке, машины. Не думаю, что Колчина сдастся без боя.

— Причем тут Колчина? — удивилась Панарина. — Да, Олег не оставил завещания, но я вообще-то его законная жена. Разве у нас любовницы имею права на нажитое?

— Имеют, — саркастически усмехнулась Юля, — если у них есть дети.

Панарина вытаращила глаза.

— Дети? Ты хочешь сказать…

— Ну да, — подтвердила Юля. — Жанна родила дочь. Не знаю, от Олега или нет, но ребенок у нее есть. Если окажется, что это дочь Олега, она потребует свою долю. От нее чего угодно можно ждать, поверь мне.

Это была бомба, брошенная наугад. Подозрения взорвались в Юле почти сразу, а после мародерского набега на хозяйский мусор только укрепились. И теперь оставалось только ждать с настороженностью кошки, когда хозяйка себя выдаст. Панарина сидела с отсутствующим видом, пялилась в стену и вроде бы даже синела.

— Ира, может, воды? — забеспокоилась Юля.

— Не надо… — слабо отмахнулась Ирина, но Юля, не послушав, побежала к крану и набрала прямо из него воды в щербатую кружку со знаком Весов. Панарина послушно выпила воду, звякнув зубами о фарфор. — Ребенок, ну, надо же… Вот, значит, почему…

— Что — почему? — настойчиво спросила Юля. Ирина допила в воду и уставилась в пол невидящим взором.

— В последнее время на эту дрянь Олег стал тратить огромные деньги, — глухо произнесла она. — Я, конечно, давно знала об их связи, но махнула рукой. Любовь прошла, мужики мне опостылели, а жизнь вполне устраивала. Так что мне было наплевать, с кем спит Олег. Подружки у него как перчатки менялись. Но эта продержалась дольше всех. Олег был словно околдован Жанной, даже во сне бормотал ее имя. Но примерно год назад, что-то изменилось. Да, я помню, летом он лег в больницу, а после начались звонки Колчиной.

— Что она хотела?

— Денег, естественно, — усмехнулась Ирина, поднимая стылое лицо. — Естественно, денег, проклятущих, желанных. Все, Юленька, всегда упирается в деньги. Любовь к ним всегда перевесит любовь к человеку, каким бы прекрасным он не был. Не знаю, сколько она хотела, но Олег после ее звонков ходил сам не свой, злился и орал. Я старалась не попадаться ему на глаза.

Она ненадолго замолчала. Юля погладила ее по плечу и как бы невзначай спросила:

— А в больнице он с чем лежал?

— Ребра сломал, — равнодушно ответила Панарина. — На стройке упал, где-то был пролет недоделан, ну, Олег со второго этажа и сверзился. Еще ведь понесло его на эту стройку вечером… Знаешь, мне кажется, она его шантажировала.

— Чем? Ребенком? — Юля фыркнула и покачала головой, — Прости, конечно, но мне кажется, что Олега было трудно прижать к стене алиментами.

Ирина вяло улыбнулась.

— Ты не поверишь, но Олег был до ужаса сентиментальным человеком. Детей очень любил и временами на детских площадках просто замирал, глядя на чужих отпрысков. Мы по молодости очнеь хотели, но не вышло. Два выкидыша подряд, потом я почти доносила, но на восьмом месяце попала в больницу, ребенок родился мертвым. Мы перестали пытаться. Врачи сказали: больше я не выдержу. Олег очень переживал. Это на работе он был жестким и жестоким, а в семье никого не хотел обидеть. Даже изменяя, он старался деликатничать, задабривал меня подарками, впрочем, уж ты меня понимаешь.

— Что ты имеешь в виду? — с холодком спросила Юля.

— Да брось. — Теперь Панарина улыбалась уже открыто. — Всем известно, какой ходок твой муж. Пожалуй, в нашей тусовке над тобой только я и не смеялась. Говорили, вроде бы все при ней: молодая, красивая успешная, а муж с какими-то бухгалтершами время проводит. Но твой хотя бы все в дом тащил, и своих задрыпанок материально не обеспечивал.

То, что Панарина так ловко перекинула мяч на другую сторону, Юлю не обрадовало. Впрочем, куда большее ее огорчило, что добрая часть города обсуждает ее семью. Она холодно улыбнулась, глядя в голубые льдинки глаз Ирины, сверкающие безудержным злым весельем.

— Как интересно… — с невероятной любезностью ответила Юля, отбивая подачу, — Никогда бы не подумала, что моя личная жизнь всех так интересует.

— Всех интересует, как дела у других, потому что свои скелеты никто на свет вытаскивать не хочет. Поэтому я особо никуда и не хожу: не люблю в грязи копаться. Тем более, про Колчину все знали, а я не собиралась выглядеть слепой идиоткой.

— Да, ты больше смахивала на Рапунцель, запертую в башне. Но почему ты считаешь, что Жанна шантажировала Олега дочерью?

— Ну, это логично. Родила ребенка, потребовала содержание, получив отказ, поставила перед фактом — плати, или никогда ее не увидишь, — Ирина покачала головой и устало вздохнула. — Честно говоря, ты меня огорошила. Мало мне было проблем… Мне и без того каждый день звонят разные люди и чего-то требуют, а мне нечего ответить, я боюсь отвечать, боюсь выходить из дома и мечтаю, чтобы все закончилось. А теперь еще оказывается, что Олег все тянет и тянет меня вниз своими делишками. Теперь еще и дочь… Ладно. Если Колчина докажет отцовство Олега, я возражать не стану, пусть забирает все, что положено. Дети — это святое.

— Ты права, — вздохнула Юля и, спохватившись, сконфуженно попросила. — Можно воспользоваться твоей ванной?

— Да конечно. По коридору налево.

Оказавшись в ванной, Юля открыла воду и торопливо огляделась по сторонам. Ванная оказалась ничуть не менее интересной. Внимательно оглядев раковину, Юля открыла шкафчик и почти сразу увидела все, что хотела. Закрыв кран, и зачем-то вытерев совершенно сухие руки о полотенце, она вышла прощаться с хозяйкой.

Панарина проводила ее до выхода. Стоя на крыльце, Юля изобразила сердечность. Коей не чувствовала:

— Спасибо за помощь, — произнесла она, вспомнив о фальшивой цели своего визита. — Если, все-таки, найдешь договор и счет, буду тебе очень признательна.

— Не за что, — улыбнулась Ирина. — Тебе спасибо, что зашла. Ко мне сейчас мало кто заходит. Женя, проводите Юлию.

Юля обернулась. Ворота уже открывались. У них маячил охранник, хмуро глядящий на гостью. Юля мотнула подбородком в его сторону.

— Может, Рапунцель пора выйти из башни? Зачем тебе охрана?

— Олега все-таки убили, — жестко ответила Ирина. — И я не знаю кто и за что. Так что пока я могу позволить себе защитников, буду им платить, так спокойнее.


Домой Юля не поехала. До конца рабочего дня было еще далеко, Валерий наверняка явится так поздно, как сможет, и им вновь придется изображать счастливое семейство перед Танькой. Конечно, можно не пытаться, но дура-сестрица не упустит шанса вцепиться когтями в новоявленную сенсацию. Как же, идеальная Юлечка не ладит с таким же идеальным мужем, и вообще у них дело может дойти до развода. Не успеешь опомниться, как вся родня будет в курсе. А свою родню Юля знала и оттого терпеть не могла. Полезут, упыри, из всех щелей, фальшиво сопереживая и брызгая ядом. Недолго думая, она развернулась и поехала к родителям.

Дом, небольшой, непохожий на недавно оставленный особняк Панариных, показался Юле давно оставленной пристанью, где она могла выдохнуть полной грудью, не скрывая клокочущей внутри боли. Приткнув машину у ворот, Юля отворила калитку и вошла. Дворовая дорожка была залита водой от растаявшего снега. Огород зиял проплешинами черной земли, обнажив перекопанную с осени землю. Посредине стояло пугало облаченное в старый розовый халат, давно выцветший. Намокшие рукава слабо колыхались на ветру. Вместо головы у пугала была тыква с вырезанной на ней мордой. Морду пересекала глубокая трещина. В целом средство устрашения пернатых выглядело жалким.

В кухне, так же как в доме Панариных, тоже пахло выпечкой, только вместо рыбного запаха пахло сдобой. Мать мыла посуду и не стала отрываться от своего занятия, подставив щеку для поцелуя. Отца не было, наверняка сидел у соседа в гараже, обсуждая политику. После выхода на пенсию он заскучал, стал мало двигаться, растолстел, бесцельно пялился в телевизор, пока дочь не придумала ему хобби — алмазную вышивку. Теперь отец полдня сидел за столом и, щурясь, выкладывал на полотне крохотными акриловыми камешками тигров, павлинов и цветы.

— Чего это ты в середине рабочего дня? — удивилась мать. — Или строительство мирового капитализма отложили?

— Мировой капитализм обойдется сегодня без меня, — отмахнулась Юля и заглянула в духовку. — Что печешь?

— Шарлотку. Яблоки купила неудачные, больше половины — гниль, вот тебе и импортозамещение. Все-таки, молдавские и польские были лучше. Ну, не пропадать же добру. Перечистила, вырезала лишнее, тесто завела… Есть будешь?

— Я не голодная, — ответила Юля. — Чаю выпью. Подожду только, пока допечется.

— Это вторая, вон, под полотенцем остывшая, — не поворачиваясь, сказала мать. — А что останется, домой забери, Валерку с Танькой угостишь. Как там Танька, кстати? Не надоела?

— До чертиков, — буркнула Юля. — Пора гнать, а то она быстро обживается. По-моему, она не понимает, что здесь себе карьеры не сделает, особенно если спать до двенадцати, до двух краситься и после идти на приемы. Откуда у нас столько приемов?

— Галка вчера звонила, интересовалась, не обижаем ли мы ее доченьку, — усмехнулась мать. — А я уже чуть ли не поспорить готова, на сколько тебя еще хватит. Надеюсь, она перед мужем твоим задницей не крутит? А то с нее станется без штанов в чужом доме ходить.

— Мам… — начала Юля и замолчала.

Ей нужно было выговориться, спросить, склонить измученную голову на материнскую грудь и поплакать, поскольку раскиснуть кроме как в отчем доме больше было негде, не рыдать же на своей кухне под перекрестными взглядами: напряженным — мужа, любопытствующим — сестры. Это и вовсе будет невыносимо. Уж лучше тут, уткнувшись в мамину титьку, как в младенчестве.

Мать, почуяв неладное, подошла и прищурилась. Не ответив, она отрезала кусок пирога, налила чай дочери и себе и села.

— Ну? — коротко спросила после. — Что случилось?

— Мам, — спотыкаясь на каждом слове, проблеяла Юля. — А когда ты узнала, что отец тебе с теть Ирой изменяет, что ты почувствовала?

Мать сжала губы и посмотрела на дочь потемневшим взглядом.

— Ярость, — медленно протянула она, отхлебнула чай, поморщилась, и добавила. — И… брезгливость что ли. Я бы поняла, кабы он на Шэрон Стоун глаз положил, а эта…

Она махнула рукой.

Юля ее отлично понимала. Несколько лет назад отец решил гульнуть, и гульнул так лихо, что левак на стороне превратился в нечто вроде вялотекущего романа. В качестве любовницы была избрана подруга матери, лучшая… Хотя это было громко сказано, просто подруга, да и то, если б не ее настойчивые визиты в дом Быстровых, дружба давно сошла бы на нет, очень уж разными были эти женщины: красавица-интеллектуалка Елена Быстрова и совершенно неинтересная, глуповатая и пьющая Ирина Оленина. Почему отец кинулся к Олениной, для которой и яичницу-то приготовить было верхом кулинарного искусства, Юля понимать отказывалась. Да и самого романа понять не могла. Разве это роман? Никаких цветов, романтики, прогулок под луной, упаси Боже! Просто секс двух немолодых людей.

— Почему ты его простила, мам? — тихо спросила Юля. — Как ты могла после тридцати с лишним лет брака — простить?

— А что мне оставалось? — безразлично спросила мать. — Уйти?

— Хотя бы.

— Куда? К тебе? К брату твоему уехать в Красноярск? Ии к бабушке под бок? Бросить все и оставить дом, хозяйство, даже наших собак — ей? И что потом? Тешить себя мыслью, что я очень гордая? У нас ведь почти до развода дошло, но я сказала — давай, но мне идти некуда. Хочешь жить с ней — уходи сам. А Вовка, хоть и думал одним местом, все-таки сообразил, что в этом случае никто из детей ему руки не подаст, а уж о стакане воды на смертном одре можно было и подавно забыть. Ты бы отца простила, если бы он ушел?

— Никогда, — покачала головой Юля. — Ты права.

— Вот потому мы и остались вместе. С годами все пообтесалось, и я… не то чтобы простила… Примирилась скорее. Но не забыла, — мать пристально поглядела на Юлю и мягко спросила: — У Валерки любовница?

— Любовницы, — горько ответила Юля. — Не впервые. И, думаю, не в последний раз. Люди смеются, мама. Я догадывалась, конечно. А потом он вернулся весь в помаде и даже отпираться не стал. Они ему, видите ли, нужны для самоутверждения, чтобы не чувствовать себя кастратом. А что при этом чувствую я, никого не волнует.

Юля разрыдалась и рухнула в пышную материнскую грудь. Мать молчала и только гладила дочь по трясущейся голове.

— Разводиться будешь? — спросила мать. Не дождавшись ответа, она добавила: — Ты ведь его любишь.

— Я уже ничего не знаю, — глухо ответила Юля. — Люблю или не люблю. Мне хочется разогнаться посильнее и вмять его в стенку. Что мне делать?

— Ну… — мать пожала плечами. — Если хочешь уйти, возвращайся сюда, или, можно с твоей старой квартиры жильцов согнать, правда, вряд ли ты после своих хором захочешь в хрущевке жить. Можешь помириться, попробовать поговорить. Главное, горячку не пори и не делай ничего в таком состоянии. Кто его хахельша-то знаешь?

— Нет, — всхлипнула Юля. — Бухгалтерша какая-нибудь, он к аристократкам не клеится, проблем много. Но можно вычислить.

— Не вздумай. А если случайно узнаешь, не вздумай отношения выяснять, не унижайся.

— Даже не думала, — буркнула Юля и шмыгнула носом. — Разберусь как-нибудь. Надо, все-таки, от сестрицы избавляться, пока она не понесла в массы весть о нашем разрыве.

— Правильно, — одобрила мать. — Главное, не суетись и думай, хотя, господи, кого я учу? Ты же всегда была самой умной из моих детей.

— Можно подумать, у тебя их десяток, — фыркнула Юля. — Вот Серега обрадуется, когда узнает, что ты его считаешь балбесом. Но я, пожалуй, тебя не сдам.

Мать рассмеялась. Юля ответила слабой улыбкой. В этот момент в сумке завибрировал мобильный, а потом из ее нутра донесся веселенький мотивчик. На экране высветилась Никиткина фотография. Юля поднесла сотовый к уху.

— Привет, — торопливо поприветствовал ее приятель. — Искала меня?

В его голосе она почуяла тревогу и что-то вроде испуга и заволновалась.

— Искала, — подтвердила Юля. — У меня новости.

— У меня тоже, — мрачно ответил Никита. — Да еще какие! Закачаешься!

Глава 22

Жанна Колчина, любовница Панарина, оказалась просто неуловимой.

Кирилл дважды вызывал ее повесткой, дважды отправлял за Колчиной наряд, однако все попытки допросить ее терпели фиаско. По телефону Колчина отбрехивалась занятостью, болезнью дочери, срочной работой, клялась, что приедет через час, через два, завтра, послезавтра, но витоге так и не явилась. Разъярившись, Кирилл отправил наряд к ней домой среди ночи, но те вернулись ни с чем. Если Жанна и была дома, то ничем себя не выдала: за дверями было тихо, свет не горел, соседи — тихие алкаши — не видели ее уже неделю.

— У родителей ее тоже нет, — рапортовал Олжас, раздосадованный, что какая-то визажистка так ловко водит их за нос. — Может, уехала?

— Вряд ли, — скривился Кирилл.

У него второй день болел зуб, а идти к стоматологу он боялся, как в детстве, когда все это было не так страшно, как сейчас. В последний раз у стоматолога он был в школе, причем храбро пошел сам, обнаружив, что коренной зуб лезет поверх молочного, через десну, а когда зуб вырвали, заплаканный Кирилл отпросился у учителя и сбежал домой. Но тогда анестезия была совсем не такой. Жена уговаривала его не мучиться, но Кирилл предпочитал терпеть, утешая себя, что зуб, может быть, утром и перестанет болеть.

Зуб, естественно, имел свое мнение. Пощупав слегка вздувшуюся щеку языком, Кирилл понял, что дальше тянуть нельзя. Выпив обезболивающее, помогавшее как рыбке зонт, Миронов собрался на работу, проклиная все на свете.

— Ваську по дороге в школу закинь, — крикнула ему Ольга из ванной, перекрикивая фен. — Я сегодня не могу.

Сын копошился в своей комнате, складывал в портфель учебники, весь из себя, серьезный и рассудительный. Первый класс, фу-ты, ну-ты. Кирилл прикрикнул на него, чтобы поторапливался.

— Оль, — крикнул он через дверь, — предположим, ты хотела бы скрыться от ментов, куда бы ты делась?

Фен перестал жужжать. Ольга высунула в коридор голову, мотнув гребнем челки, торчащим в небеса пикой. Поглядев на серьезное лицо мужа, она догадалась, что он спрашивает не просто так.

— У родителей искали? — деловито спросила она.

— У родителей, дома и у родственников. Но ты точно в городе. К подруге бы поехала?

— К подруге? — эхом переспросила жена и с сомнением добавила: — Да, пожалуй. А я что-то натворила?

— Скорее всего, ты что-то знаешь о своем покойном любовнике и не хочешь это рассказывать.

— А дома у любовника я быть не могу?

— Там жена.

Ольга нырнула обратно в ванную. Зажужжал фен.

— А я богата? — крикнула она.

— Нет, — с сомнением ответил Кирилл. — Ты — среднеобеспеченна, и у тебя дочь четырех лет, которая не ходит в детский сад. Так что подкарауливать тебя у детсадовских ворот у начала смены — дохлый номер. Ты где-то в городе, работаешь визажисткой по вызову.

— Ну, так и закажи меня, — предложила Ольга. — Невесту штукатурить. У нас товар, у вас купец, и все такое. Не могли бы вы, милочка, нарисовать нам стрелочки на глазах и сделать выразительные брови.

— Да пробовали уже, — вздохнул Кирилл. — Девчонки из отдела звонили. Не ведется, зараза.

Девочки из отдела, действительно звонили, но неуловимая Жанна точно чуяла подвох и быстро отказывала. Кириллу ее таинственность не нравилась. То, что Жанна скрывалась, не имея внятного алиби (не на честное слово же четырехлетней девочки ориентироваться!) наводило на нехорошие подозрения.

— Господи, всему тебя учить надо, — рассердилась Ольга. — Найдите ее клиентов, попросите их, пусть они и закажут.

— И клиентов находили, — отмахнулся Кирилл. — Та же история.

— Тогда не знаю, — отмахнулась Ольга. — Но для бабы, которая что-то знает о покойном любовнике, я чего-то чересчур усердно прячусь, особенно учитывая, что навредить ненаглядному я уже не могу. Поищи среди подруг в самом деле. Должны же у нее быть подруги? У всех есть какие-то люди, к которым можно пойти.

— Это у тебя есть, — буркнул Кирилл. — А у нее нет. В школе она пырнула вилкой лучшую подругу за то, что та стала ходить с ее парнем. Ее никто не любит. Даже любовник ее боялся. Боялся и продолжал ездить к ней по вечерам, нагулял дочь, совал деньги. Такая вот странная любовь.

— Может, он мазохист? — предположила Ольга.

— Может быть, — вздохнул Кирилл и неожиданно притянул жену к себе. — Если бы ты пряталась не от ментов, а от меня, куда бы ты пошла?

Ольга осторожно высвободилась, поглядела на мужа с удивлением и подозрительно поинтересовалась:

— Это ты уже не в рамках расследования спрашиваешь?

— Не в рамках.

— А почему бы я от тебя пряталась?

Кирилл разозлился:

— Да откуда я знаю? Может, чего натворила. Или я плохо с тобой обращался. Если вдруг в твоей жизни возникла бы ситуация, что ты, схватив Ваську в охапку, сбежала бы, то куда? Где бы ты пряталась?

— Дурак ты, Миронов, — улыбнулась Ольга и ласково потрепала его по щеке. — Так я тебе и выдала свою нору.

То ли после этого полушутливого разговора с женой в голове прояснилось, то ли оттого, что зуб и в самом деле дал легкую передышку, а может, таблетки подействовали, но после нытья Олжаса, Миронов несколько минут посидел, пялясь на календарь со спортивной машиной, а потом, найдя в записной книжке номер вдовы Панарина, позвонил ей.

— Слушаю вас, — прошелестел бестелесный голос.

— Ирина Витальевна? Это майор Миронов.

Панарина помолчала, а затем ответила все тем же безжизненным голосом:

— Я узнала вас. Чем-то могу быть еще полезна?

Кирилл, чуя неловкость, откашлялся, а затем проблеял неуверенным голосом:

— Мне очень неловко спрашивать об этом у вас, но… Мы никак не можем найти любовницу вашего супруга, Жанну Колчину. Это, конечно, нелепо, спрашивать об этом у вас, но, возможно вы, как супруга, знаете больше о привычках вашего мужа…

Этот вопрос, казалось, развеселил Панарину. Во всяком случае, в трубке послышалось странное квохтанье, словно вдова подавилась смешком, а затем она, чуть более бодрым тоном ответила:

— Для своих рандеву муж давно приобрел квартиру в Красном переулке, и с Жанной периодически они встречались именно там. Если же ее там не окажется, ничем не могу помочь.


То, что Колчина прячется в квартире любовника, стало ясно сразу. Вычислив, какие окна выходят во двор, Кирилл и Олжас долго вглядывались в тьму оконных провалов, пока не уловили синие всполохи. Дома кто-то был, и этот кто-то смотрел телевизор.

Консьержка долго не хотела пускать: ну и что, что полиция? У них дом приличный и никаких сигналов не поступало, она была бы в курсе. На лице суровой бабки лет семидесяти словно чеканными буквами было выведено «КГБ». Мимо такой мышь не проскочит. Дом, всего-то четыре этажа, двухуровневые квартиры, действительно был элитным. Даже на территорию попасть было сложно. Неудивительно, что Жанна окопалась именно тут как в крепости и нисколько не боялась, что ее обнаружат. Не по карману были скромной визажистке такие апартаменты. После того, как консьержка с неохотой впустила полицейских в дом и подтвердила: жиличка дома, Кирилл и Олжас двинулись наверх.

— Как бы бабка ее не предупредила, — озадачился Олжас. — С этой Жалмауз Кемпир станется. Шеф, а ты в курсе, что с такой щекой похож на Траволту?

Миронову очень хотелось дать Олжасу подзатыльник, но он сдержался.

— Разговорчивый какой, — проворчал Кирилл, глядя на скалящегося Устемирова. — Иди уже, Ер-Тостик, посмотрим сейчас, какой ты богатырь.

Лифт был, но подниматься стали по лестнице, застеленной коврами — не дом, чистый мавзолей. Красная ковровая дорожка была подозрительно чистой, хотя — что удивительного? Люди, которые тут живут, по грязным тротуарам не ходят. Из дома в машину, из машины домой, можно вообще не обуваться. Стены, выкрашенные в бледно-бежевый, украшали кашпо с цветами, лианы свисали аж до ступеней, и под ними можно было спрятать слона. Лампы на лестничных клетках были стилизованы под уличные фонари девятнадцатого века, и даже двери — все как одна резные, из тяжелого дерева, в эту стилистику вписывались как нельзя лучше.

— Кучеряво живут, богатеи, — завистливо вздохнул Олжас, видимо, вспомнив, свою однушку. — Какой дом интересный, никогда в таких не был.

Кирилл не ответил. Олжас служил недавно, и в своем родном Петропавловске действительно вряд ли видел такой роскоши, а вот Миронов к ней давно привык и не реагировал. Мало ли куда приходилось приезжать по вызову, особенно на трупы. Смерть везде смерть, одинаково отвратительная и ужасная. Это в кино, разбросав ноги и роскошные волосы, красавицы смотрят стеклянными глазами в небеса, с застывшей хрустальной слезинкой на кончике ресниц. В жизни все прозаичнее и отвратительнее. Покойники валяются в лужах крови и собственных испражнений, с застывшим невыразительным взглядом закатившихся глаз, полуоткрытыми ртами, откуда вываливается синий язык. И даже в роскошных интерьерах труп всегда остается холодной неподвижной вещью, равнодушной ко всему окружающему.

Ковровая дорожка заглушала звуки шагов. Приблизившись к двери, Кирилл прислушался.

Звуки были, и не сказать, что ужасающие, эти он, отец семилетнего пацана узнал бы из тысячи, бравурный утрированный цирковой марш и визгливый детский хохот. А значило, что там, за дубовыми дверьми кто-то, скорее всего четырехлетняя девочка смотрит мультфильм про маленькую шкодницу в красном сарафанчике и циркового медведя. Хорошо. Значит, дочь Жанны как минимум там. Кирилл надавил на кнопку звонка.

Звуки сразу стихли. Кирилл надавил еще раз, а потом с силой забарабанил в дверь. И, несмотря на полную тишину с другой стороны, ему почудилось — нет, не шаги, а дыхание, и в темном глазке на мгновение что-то мелькнуло, да пропало.

— Откройте, полиция, — крикнул Олжас и, помедлив, добавил: — Гражданка Колчина, мы знаем, что вы там, и что проживаете в квартире незаконно. Если не откроете, сломаем дверь.

За дверьми еще пару секунд было тихо, а затем отчаянно заревел ребенок, на которого безуспешно шикала мать. Наконец, дверь неохотно приоткрылась.

— Что вы долбитесь? — зло прошипела Колчина, и ее узкие глаза полыхнули яростью. — Не видите, ребенка напугали?

— Гражданка Колчина? — любезно поинтересовался Кирилл и вытянул вперед руку с удостоверением. — Майор Миронов, Кирилл Андреевич. Что же вы, Жанна Амангельдыевна, обещали к нам явиться и не явились?

Колчина на удостоверение взглянула с беглой ненавистью и опустила глаза вниз, туда, где в щель стали протискиваться детские пальчики, а потом, отпихивая мать, показалась девочка, сверкая заплаканными глазенками.

— Не могла я, — отрывисто выдохнула Жанна. — У меня… того… ребенок болеет.

— Вот мы и пошли вам навстречу, — радостно ответил Кирилл. — И поговорим прямо тут.

— Исключено, — решительно ответила Жанна. — Дочь ослаблена, мало ли какую инфекцию вы принесете.

Она попыталась захлопнуть дверь, но Кирилл ловко вклинил ботинок в щель и сурово сказал:

— Слушайте, я тут не шутки с вами пришел шутить. Вы — свидетельница по делу об убийстве, а, может и подозреваемая. Так что дайте пройти. Или мне выломать дверь, а вас в наручники заковать?

— Не посмеете, — прошипела Жанна. — Не за что меня арестовывать.

— Еще как посмею, — грубо ответил Кирилл. — Ой, как посмею. Надоели мне ваши выкрутасы. Ну что, будем разговаривать, или в кутузку отправимся?

Жанна выдохнула и с мольбой поглядела на Олжаса. На ее лице мелькнуло отчаяние.

— Мына адамды алып кет, мен ертен озiм полицияга барамын, — быстро проговорила она. Кирилл подобрался и метнул взгляд на Олжаса, а тот невозмутимо ответил:

— Кешiр бара алмаймын ол менiн бастыгым. Мен саган сенбеймiн сен менi коп реет алдадын.

(-Прошу тебя, уведи этого мужчину, а завтра я сама приду в полицию.

— Не могу, он мой начальник. Да и не верю я тебе. Ты уже много раз обманывала. (Каз))

В отчаянной попытке не пустить полицию в дом, Жанна еще какое-то время придерживала дверь, а затем приоткрыла, но в тот же момент ее лицо удивленно вытянулось. Кирилл обернулся, и автоматически потянулся к пистолету, проклиная застилавшие коридор ковры, заглушающие шаги.

По коридору шел мужчина с громадным букетом, и свет бил ему в спину. В тусклом освещении коридора незнакомец был как две капли воды похож на Шварценеггера в знаменитой сцене «Терминатора»: кожаная куртка, стрижка ежиком и темные, совершенно неуместные вечером очки. И даже походка была та же — тяжелая, раскачивающаяся, угрожающая. Кирилл был уверен: сейчас букет полетит в сторону, и на его месте в руках незнакомца окажется помповое ружье. Увидев у дверей Жанны полицейских, мужчина остановился, как вкопанный, а потом попятился.

— Стоять! — рявкнул Кирилл. — Полиция!

Мужчина стоять и не собирался. Швырнув букет в сторону, он бросился вниз, перепрыгивая через ступени. Кирилл и Олжас бросились следом. Позади громко хлопнула дверь.

На первом этаже консьержка валялась на полу, перебирая ногами и изрыгая проклятия, охая и стеная, но разбираться с ней было некогда. Выбежав во двор, Кирилл и Олжас затравленно оглянулись по сторонам. Незнакомецкак сквозь землю провалился. Полицейские поспешили к воротам.

— Давай налево, — скомандовал Кирилл, и сам побежал, только направо. В пустынном переулке не было ни души, и только где-то вдали на собачьей площадке визгливо побрехивала чья-то шавка, да весело смеялась девчонка. Пробежав до угла. Кирилл подвернул ногу, затем провалился в лужу и, проклиная все на свете, поковылял обратно.

Мужик, крепкий, спортивный, с дорогим букетом наперевес явно шел к Колчиной. Это тоже наводило на мысли. Скорее всего, перед ними только что был убийца.

Олжас показался с другого конца улицы и развел руками — не то упустил, не то не нашел. Кирилл махнул рукой и, прихрамывая, пошел навстречу, злой и несчастный. Попадись ему сейчас этот мужик или его подружка Колчина — поволок бы в СИЗО без всяких разговоров. И ботинки жалко, новые ведь совсем…

Он понял, что все это время сжимал в руке пистолет, только когда позади Олжаса вдруг вспыхнули фары. Понял и заорал — «Отойди! Отойди!», точнее думал, что орет, а на деле лишь бестолково махал руками и выл, пока громадная махина, слепя фонарями, уже летела вперед, сминая, раздавливая, словно тряпичную куклу его напарника, друга, маленького щуплого казаха. И когда фигура Устемирова провалилась под тупое рыло «Лэндкрузера», Кирилл с диким криком выпустил в машину всю обойму. Машина прыгнула вперед с визгом и боднула Миронова грязным боком, да так, что он кувыркнулся в грязь, а потом, с фырчанием, исчезла за углом.

Он продолжал выть даже когда, грязный, мокрый, машинально стискивая табельный «ПМ» полз к вдавленной в лужу марионетке, когда тащил умирающего Олжаса подальше от дороги, и когда к нему боязливо подбегали сердобольные люди. Олжас несколько раз хрипло выдохнул в его руках, забился в агонии, а потом затих, отвернув лицо в сторону, где, словно на месяце, грязью было вымазана только одна половина. Вторая осталась чистой, с тусклым взглядом черных глаз, да кровавыми потеками из носа и ушей.


Домой Кирилл не поехал. Измученный, с отбитым боком, вымазанный в грязи и крови, свой и чужой, он отправился в отдел, уселся там за свой стол и страшным взглядом уставился в пустой стол Олжаса, с забытой немытой кружкой, разбросанными ручками с изгрызенными колпачками и стопкой бумаг. На подоконнике, в относительной прохладе остался пластиковый контейнер-тормозок, с остатками вареной баранины и лапши, то, что маленький мертвый опер не доел на обеде.

Кирилл еще с места происшествия доложил обо всем начальству, малодушно устранившись от поездки к жене Олжаса, маленькой, некрасивой, кроткой, как голубка, Гульмире, которую со спины можно было принять за четырнадцатилетнюю девочку. Шеф, надо ему отдать должное, поехал сам, чему Кирилл был рад. Смотреть сейчас в глаза жене Олжаса он просто не мог. Да и вообще он ничего не мог, растекаясь по стулу безвольной медузой и чувствуя неукротимую жажду. Газировки бы… стаканчик… нет, лучше полторашку «дюшеса».

Дежурный заглянул в кабинет и доложил: задержанная Колчина доставлена, но Кирилл махнул рукой: потом, потом, и выскочил из кабинета. На улице добежал до первого магазинчика, купил бутылку лимонада, расплатился под испуганным взглядом продавщицы, оценившей его грязную одежку в подозрительных пятнах, и выпил половину прямо на крыльце.

Колчину привели к нему поздно ночью, растрепанную, пышущую яростью и одновременно напуганную. Естественно, она знала, что Олжас погиб, а ее подозревают в причастности к убийству. Когда ее выволакивали из квартиры под вопли напуганной дочки, Жанна брыкалась, вырывалась и даже укусила молодого патрульного, после чего получила по зубам и затихла. Дочку забрала подруга Колчиной, вызванная среди ночи, хотя Кириллу с несвойственной ему жестокостью захотелось отправить ни в чем не повинного ребенка в специальный приют. В эту ночь ему не хотелось жалеть никого.

С Жанны сняли наручники только в кабинете, и она, потирая запястья, метнула на Миронова убийственный взгляд. Он не обратил на это никакого внимания, достал бланк протокола и, набулькав в стакан еще лимонада, жадно выпил, а затем мрачно спросил:

— Фамилия, имя, отчество.

— Колчина Жанна Амангельдыевна, — прошелестела задержанная.

— Место рождения?

— Караганда…

Олжасик был из Петропавловска, и Кирилл смутно догадывался, что это несколько севернее Караганды, так что вряд ли они пересекались с Жанной раньше, но его очень интересовало, что она ему успела сказать там, в подъезде. Задав еще несколько стандартных вопросов, Кирилл перешел к главному:

— Там, в доме… Это был ваш любовник?

— Не понимаю, о чем вы, — холодно ответила Колчина. Кирилл поморщился.

— Перестаньте. Тот мужчина шел к вам, с цветочками. А потом сбежал, убив нашего сотрудника, земляка вашего, между прочим. Это его вы подрядили убить Панарина?

— Я никого… — Жанна поперхнулась, закашлялась, а затем продолжила хрипло: — …никого не подряжала. И никого не убивала. Никакого любовника у меня нет… Можно мне попить?

И мотнула головой в сторону недопитого лимонада. Кирилл с сожалением поглядел на бутылку и неохотно налил ей в чашку. Колчина залпом выпила лимонад, закашлялась и вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Как у вас все замечательно выходит, — ядовито сказал Кирилл и отложил ручку. — И не подряжали вы никого, и любовника у вас нет. И вся вы такая насквозь не виноватая. Вот только люди вокруг вас мрут, как мухи. Панарин вас трахал — брык! И в могиле. Мы сегодня пришли с вопросами — еще труп. И все за очень и очень короткое время.

— Я к этому никакого отношения не имею, — воскликнула Жанна и добавила уже другим тоном: — и вообще, я без адвоката с вами разговаривать не буду.

— Дура, — холодно сказал Миронов. — Ты что, американского кино насмотрелась? Кто тут с тобой политесы будет разводить? Какие, на хрен, адвокаты? Ты полицейского убила, друга моего, между прочим. Богу молись… какой там у тебя Бог? Аллах? Вот, молись Аллаху, чтобы выйти отсюда живой и здоровой. Тебя сейчас в камеру закроют и забудут на пару недель, что ты вообще есть. А потом строй из себя политзаключенную, если хочешь. А в камерах всякое бывает. Так что сдай своего подельника по хорошему, а я тебе чистосердечное оформлю в лучшем виде.

У Колчиной набухли губы, а глаза заволокло слезами.

— Что вы мне угрожаете?! — вскричала она. — У меня ребенок… Я никого не убивала! И коллегу вашего тоже! Я не знаю — слышите — не знаю мужчину, который был на лестнице! Он не ко мне шел!

— Что ты делала в квартире Панарина? — рявкнул Кирилл. — От кого пряталась?

Жанна всхлипнула.

— Да от вас! От кого еще? И квартира эта — моя, точнее, Элина.

— Чья? — не понял Кирилл.

— Эльмиры, — пояснила Жанна. — Дочери моей. Точнее, нашей с Олегом. Незадолго до смерти он переписал квартиру на Элечку.

— Чего вдруг? — ехидно спросил Кирилл, а Колчина вдруг вытаращила глаза, и охнула, словно поняла, что проболталась. Вильнув взглядом, она вытерла слезы, шмыгнула носом и уклончиво произнесла:

— Ну… Она все-таки его дочь. Я настояла, чтобы он оставил ей наследство.

Кирилл оскалился.

— А после этого ты его заказала? А что? Квартирка чудная. Я даже затрудняюсь предположить, сколько стоит такая. Элитный район, консьерж, виды из окна замечательные, переулок тихий… Сколько там квадратов? Четыреста? Пятьсот?

— Да нет же! — вскричала Жанна и даже попыталась вскочить, но под грозным взглядом Кирилла уселась на место. — Олег просто… просто… Он позаботился о дочери. Не хотел, чтобы в случае чего все досталось его белесой выдре!

— В случае чего, интересно? — нажал Кирилл. Покрасневшая от злости Жанна уселась на место.

— Ничего больше не скажу, — решительно произнесла она. — Зовите адвоката.

— Угу, — буркнул Кирилл. — Будет тебе адвокат, ванна, кофа и какава с чаем.

Дверь широко распахнулась, и в кабинет влетел Протасов. Бросив на Жанну холодный взгляд, он торопливо сунул руку Кириллу. Обменявшись рукопожатиями, Протасов сбросил куртку и презрительно спросил:

— Ну, что? Как успехи?

— Молчит, — пожал плечами Кирилл. — Невинная овечка.

— Все они невинные до поры до времени, — скривился Протасов. — А мы людей теряем из-за таких вот… — Он матюгнулся. — Кстати, машину нашли. И недалеко нашли. Лобовуха пробита, сидения в дырках, но крови нет. Даже странно, что тачку бросили, она вполне на ходу.

— А номера пробили? — встрепенулся Кирилл, краем глаза заметив, как подобралась Колчина.

— Обижаешь, — оскалился Протасов и сунул Кириллу бумажку. — И так все интересно получается. Машинка у нас зарегистрирована на Алексея Чебыкина, 1967 года рождения, проживающего — где бы ты думал? В Михайловке! А знаешь, кто такой Алексей Николаевич Чебыкин шесят седьмого года рождения? Это Леша Сизый, законник известный, пахан михайловских.

— О как, — удивился Кирилл и поглядел на съежившуюся Колчину.

— Что? — с вызовом спросила она. — Я впервые слышу о каком-то Сизом. И требую адвоката!

— Вызови ей адвоката, — приказал Протасов. — Я ее сам допрошу. Минимум, сопротивление припаяю, а там как карта ляжет. Соучастие в убийстве как пить дать. А там поглядим, будет ли Сизый свою кралю выручать.

Глава 23

Дом в Михайловке, куда предположительно перед смертью заходил Панарин, выглядел неприступной крепостью. Двухэтажное здание, обнесенное глухим забором из желтого кирпича, утыканное по периметру елками, скрывающими окна от посторонних взглядов, казалось недружелюбной пещерой людоеда. Походив вокруг, Никита вздохнул. Мысль просто надавить кнопку звонка на воротах улетучилась сразу. Создавалось впечатление, что дом живой, ну, или, по крайней мере, из каждого окна смотрит снайпер. Да и что можно было сказать михайловской братве? Как объяснить, что тут забыл городской журналист?

О чем спросить? Может, так: «Здравствуйте, не вы ли завалили Панарина, а если вы, то за что? И, пожалуйста, не частите, я еще диктофон не достал…» Никита еще раз глянул на темные окна дома, вздохнул и поежился. Мысль явиться сюда была глупой. Никто ему просто так ничего не скажет.

Ночью подморозило, дороги превратились в каток, так что ехать в Михайловку на машине Никита не рискнул. Его верный «фольксваген», чиненный-перечиненный после пары серьезных аварий, в последнее время страдал одышкой и заимел привычку глохнуть без повода. Да и лысые покрышки не способствовали передвижению в гололед. Поэтому Никита поехал на электричке, сдуру выбрав утреннюю, и теперь маялся от безделья. До ближайшей электрички было четыре часа. Закинув на плече рюкзак, Никита, обуреваемый недобрыми предчувствиями, поплелся к автовокзалу, притулившегося к торцу вокзала железнодорожного.

На вокзале было пусто. В освещенном окошке скучала кассирша, неподалеку от дверей на жестком алюминиевом стуле сидела закутанная, несмотря на тающий снег, в тулуп бабуля с большой корзиной и жевала булку. На Никиту она уставилась с неподдельным интересом.

— Сломался автобус-то, — без всяких предисловий начала старушка, едва Никита вошел внутрь. — А Карпов уже набил свою колымагу людями и укатил. Я вот не успела. Так что будем мы с Кузенькой сидеть, ждать, пока еще кто приедет. Не автобусы, а горе горькое.

Никакого Кузеньки поблизости не было. Никита с подозрением покосился на корзинку, прикрытую полотенцем, и там, словно в ответ на его взгляд, что-то завозилось, а затем, из-под выцветшего зеленого махра высунулась рыжая морда толстого кота.

— И что же, уехать вообще никак нельзя? — расстроился Никита и погладил Кузеньку по голове. Кот презрительно поглядел на Никиту, зевнул и спрятался в корзине.

— Ну, маршрутка через час придет, — бодро ответила старушка, потом поглядела на часы, нацепила на нос очки, и охнула: — Ой, чего это я говорю, дура старая! Через два. А потом и Карпов вернется, да и до электрички недолго… Уедем, милок, не переживай. Хочешь булочку?

— Спасибо, не хочу, — отказался Никита и с тоской оглядел пустой зал, в котором, кроме неработающего кофейного автомата не было ничего интересного. — Скажите, а вообще чем тут люди живут? Может, тут кинотеатр есть или кафе поблизости?

— Ларек вон за углом, — махнула булкой старушка. — Там и чипсы эти американские проклятые, и лимонад, и водочка. Все яд! Раньше столовка прямо тут была, на вокзале. Какие пироги пекли! И борщ вкусный был. А сейчас вон, поставили ящик с чаем, да что толку? Он все равно не работает. А кафе через дорогу. Только оно в двенадцать откроется.

Никита раздраженно поджал губы. Часы показывали десять.

— Чего ж так поздно то? — резко спросил он. — А если кому поесть захочется?

— У, мила-а-ай, — рассмеялась старушка. — Это у вас в городе люди суетятся и бегают. А тут все неспешно, как в деревне. У нас много чего до пяти часов работает, даже паспортный стол. Чего людям зря на работе торчать, электричество жечь? А кинотеатр у нас есть, а как же! В клубе. Только фильмы к выходным подвезут. Так что в субботу приезжай, вечерней лошадью, как раз к фильму успеешь.

Никита закатил глаза:

— Господи, — воскликнул он, — как вы тут живете? Это же каменный век какой-то!

— Нормально мы тут живем, — обиделась старушка. — Как при советской власти. Пенсию хорошо платят, продуктов много, только дорого все. Так и тогда было нелегко, если вкусненького хотелось. В очередях стояли или в Москву ездили. Я помню, в восемьдесят пятом, потащилась, целую сумку пастилы в шоколаде привезла, да апельсинов. Фанту в первый раз попробовала, и эскимо. У нас-то только в бумажных стаканчиках мороженое было, да на развес. И книжек у нас было всегда много в магазинах. Из города завсегда в наш книжный приезжали, скупали все подчистую, у них-то кроме Карла Маркса и не было ничего, а я вот себе «Унесенных ветром» купила… Не читал небось? Не мужская это книга вроде, про любовь. Вам, молодым, что попроще подавай.

— Отчего же? — усмехнулся Никита. — Читал. И не раз.

— Молодец, — похвалила старуха. — Мудрая книга. Я читать очень любила, пока совсем с глазами плохо не стало.

Никита уставился в гигантское окно-витрину с тоской. Неужели ему придется коротать тут время вместе со словоохотливой старухой? Можно, конечно, уйти, но куда?

— Ты, мила-ай, коли совсем скучно, сходил бы в музей что ли? — вдруг предложила бабка. — Он вона, через три дома. Билеты недорогие, и открывается он с десяти.

— Здесь есть музей? — обрадовался Никита.

— Есть, есть! Краеведческий. Вон, видишь, маковка торчит. Это был дом купца Елизарова, а уж при советской власти из него музей сделали. Сходи, да привет девушкам передай от Марфы Сидоровны.

Никита поднял рюкзак с фотоаппаратом и бодро бросился к выходу. У дверей журналист обернулся. Старуха сидела на прежнем месте и кивала ему вслед, а из корзины щурился кот, разглядывая Шмелева без особого интереса.


Музей — двухэтажный теремок с зеленой луковкой крыши, резными кружевами наличников и перил, смахивающий, скорее на церквушку, чем на жилой дом, показался Никите излишне лубочным и аляповатым. Конечно, вряд ли купец Елизаров красил его в такие дикие, ядовито-зеленые цвета, но на фоне грязного тающего снега и мрачных елок, музей все же смотрелся ярким радостным пятном. Латунная табличка гласила, что гостям здесь рады с десяти утра до пяти вечера (не соврала Марфа Сидоровна, похоже, после пяти тут все замирало!), а еще, что здание является памятником старины и охраняется государством. Никита тщательно вытер ноги о пластиковый коврик и вошел.

Внутри было тихо, пахло прелыми тряпками и немного ванилью. Охрана отсутствовала, хотя Шмелев подозревал: в этом месте красть нечего. Вряд ли взломщиков вдохновит коллекция лаптей и павло-посадских платков, неизменно фигурирующих в любой экспозиции провинциальных хранилищ. Золотишка тут нет, драгоценностей тоже, как и редких картин и икон. В темном коридоре не было видно ни души. Слева, за закрытыми дверями, выкрашенными в бледно-голубой цвет, слышалось журчание речей дикторов. Справа, в арочном проеме, виднелся зал с развешанными по стенам картинами и стеклянными витринами. На стене рядом висела прикнопленная бумажка: «Начало экспозиции».

— Здравствуйте! — гаркнул Никита в темноту. — Есть кто живой? Алё!

За дверями завозилось что-то большое, звякнула посуда, а потом в коридор стремительно выскочила маленькая женщина лет пятидесяти-шестидесяти, в длинном бордовом платье, заколотом у ворота брошкой с разноцветными стекляшками. Поверх платья женщина куталась в серую шаль, недоглоданную молью.

— Вы на экскурсию? Пятьдесят рублей билет, — торопливо сказала она высоким птичьим голосом.

— Нет, я не на экскурсию, — зачем-то соврал Никита, выудил из кармана журналистское удостоверение и показал женщине. — Я из газеты. Пишу статью про судьбу провинциальных музеев.

По сути, это не было совсем уж неправдой. Оказавшись без дела, Шмелев хотел всего лишь выжать из ситуации по максимуму, написать небольшой репортаж на сотню строк, добавить пару фото, тем самым оправдав свое шатание по районному центру, в котором ему, по сути, было нечего делать. Редактору будет нечем крыть, а Никита сможет оправдать свое отсутствие на работе.

— А нас не предупреждали, — ахнула женщина. — Вы звонили?

— Звонил, — радостно подтвердил Никита. Звонил и звонил… и звонил… Но не дозвонился. А потом позвонил в управление культуры, Александре Ковалевской. Знаете Александру?

Женщина помедлила, а затем опрометью метнулась в кабинет, откуда послышался ее приглушенный взволнованный голос. Никита ждал, без интереса разглядывая потолок с глубокой трещиной в форме африканской реки Нил.

— Молодой человек, — послышался голос сотрудницы, — вас к телефону.

Никита вошел в комнату, служившую сотрудникам бытовкой, и взял трубку древнего телефона.

— Шмелев на проводе.

— Ты что там делаешь? — сердито спросила Саша. — Да еще на меня ссылаешься.

— Здравствуйте, Александра. Как вы помните, я пишу серию очерков о краеведении, — занудно произнес Никита. — Это моя любимая тема.

— С каких пор тебя интересует краеведение?

— О, краеведение — тема очень занимательная, вы не находите? Тем более, в провинции, — серьезно ответил Никита, косясь на сотрудницу, беззастенчиво подслушивающую разговор. В трубке здорово трещало, голос Сашки доносился, как из подвала.

— Ты там совсем с ума сошел? — возмутилась Саша.

— Отнюдь. Достояние государственных фондов — тема очень широкая. Помните, в последний раз я консультировался с господином Коростылевым и госпожой Крайновой. Они дали много ценной информации.

Услышав фамилии погибшего антиквара и пропавшей подруги, Саша на пару мгновений замолчала, а затем испуганно спросила:

— То, что ты сейчас в музее имеет какое-то отношение к убийству?

— Ни малейшего, — успокоил Никита, памятуя, что в прошлый раз Сашку едва не выгнали с работы после громкого расследования журналистов. (Данные события описаны в книге Ирины Мельниковой и Георгия Ланского «Лик Сатаны»). Но в «подвале» дыра, и ее надо заткнуть. А тема хорошая.

Саша достаточно долго общалась с Никитой, чтобы понять, о каком подвале идет речь. Конечно же, речь шла о дыре внизу газетной полосы. Немного успокоившись, она велела передать трубку сотруднице. Та взяла ее с опаской, как дохлую сколопендру. Никита загадочно улыбался.

Женщина закончила разговор, положила трубку и с тоской поглядела на Никиту.

— Директор-то у нас на больничном, — запричитала она. — Как я без ведома вам все расскажу?

— А вас как зовут? — улыбнулся Никита.

— Агафонова я, — ответила женщина. — Елена Борисовна.

— Елена Борисовна, во-первых, ничего криминального я у вас не спрошу. Это будет небольшой материал, без каких-либо скелетов в шкафу. Расскажете немного о музее, сотрудниках, состоянии фондов, проблемах, с которыми приходится сталкиваться. Во-вторых, привет вам от Марфы Сидоровны.

Елена Борисовна нахмурилась, а затем подобрела и махнула рукой.

— Ладно. Давайте поговорим. Здесь беседовать станем или вы хотите экспонаты осмотреть?

— А можно?

— Чего ж нельзя. Правда, у нас штат сократили, так что я и заместитель директора, и экскурсовод, и хранитель фондов. Только я дверь запру. Больше-то нет никого на работе, не дай бог кто зайдет и что-нибудь стащит, пока мы тут ходим… Вот, кстати, первая проблема. Сотрудников из-за кризиса разогнали, хотя, может и правильно. У нас одни пенсионеры работали. Начальство — не наше, областное — решило: слишком жирно и пенсию и зарплату платить. А какие у нас зарплаты? Слезы, да еще и минус налоги… Пойдемте, у нас в соседнем зале замечательная экспозиция самоваров…

«Замечательная экспозиция самоваров» на деле таковой не оказалась. Никита быстро заскучал и, с трудом сдерживая зевоту, лениво фотографировал убогие экспозиции, старательно задрапированные тумбы, на которых одиноко стояли невыразительные предметы старины. Не замечая его страданий, Елена Борисовна трещала, как счетчик Гейгера рядом с атомной подстанцией. Журналист украдкой поглядел на часы.

Господи Боже… Электричка только в четыре… А сейчас половина двенадцатого…

— Марфа Сидоровна говорила, что раньше жить было лучше, — вставил Никита. — Ну, при советской власти. Вы согласны?

— Она склонна все идеализировать, — махнула рукой Елена Борисовна. — Это сейчас кажется, что все было замечательно, стабильно, все работали и были уверены в завтрашнем дне. Но это касается только эпохи застоя. При Хрущеве или Сталине разве мы хорошо жили? Бросьте! Вы слишком молоды, не знаете, что это такое. А я помню, как моих родителей раскулачили. А за что? Мы же не были даже зажиточными, просто мои родители имели маслобойку. Понимаете? Маслобойку! И за это на них донесли соседи, те же самые, что приносили молоко. При Хрущеве нельзя было держать гусей. А почему? Кто бы нам объяснил. Несколько кур, одну свинью — не дай Бог лишнее заведется — сразу под статью. И это все чушь, что у нас безработицы не было. Была! Только ее маскировали, раздували штаты. Вон, в паспортном столе сидели десять человек — куда столько? Сейчас одна сотрудница работает и то полдня. А наш музей и в советские времена не процветал. Никому и раньше не было дел до наших экспонатов. Да и сами видите — ничего интересного. Хлам…

Последние слова она произнесла с горечью, а затем, спохватившись, попросила об этом не писать. Но Никита ее уже не слышал. Застыв перед витриной, он почуял знакомый холодок на затылке.

В витрине стояла шкатулка. Деревянная, резная, хорошо знакомая по фотографии, показанной Мироновым. На табличке скромно значилось: «Чайная шкатулка. Мастерская Ружа. XIX-ХХ века». Шмелев почувствовал жгучее желание схватить экспонат, но для этого нужно было как минимум избавиться от экскурсовода, открыть витрину, но, увы, сделать это было не реально.

— А это наш самый ценный экспонат на сегодня, — сказала Елена Борисовна и ткнула пальцем в именную табличку. — Преподнесен как выставочный образец, на время господином Чебыкиным. Это наш местный… бизнесмен.

Последнее слово она произнесла с запинкой, словно зная о бизнесмене Чебыкине больше, чем следовало.

— Господин Чебыкин увлекается антикварными чайными шкатулками, коллекционирует их. Мы уже неоднократно пытались убедить его выставить его коллекцию у нас, но, увы, он отказался. Зато в качестве жеста доброй воли пожертвовал для экспозиции одну жемчужину из своей коллекции… Хотя она не особо ценная, да и состояние не ахти.

— Сколько она может стоить? — небрежно спросил Никита.

— Ну, от силы тысяч сто. Видите ли, эта шкатулка сломана, потому Чебыкин и смог с ней расстаться, у него есть такая же. Но и эту он нам не подарил, дал на время… Над своей коллекцией Алексей Николаевич чахнет, как царь Кощей.

— Она давно здесь?

— Шкатулка? — Елена Борисовна повела плечами и запахнула шаль. — Да месяца три. У нас экспозиция примерно по три- четыре месяца по плану. Вот, скоро чайную экспозицию свернем, самовары в запасник, а шкатулку — владельцу. Жаль, конечно… Но ничего, скоро мы выставим коллекцию минералов, это гораздо интереснее. Может, школьников на экскурсию приведут, все не так тоскливо будет…

— А нельзя с этим Чебыкиным пообщаться? — нетерпеливо спросил Никита. — Все-таки какой-никакой, а коллекционер. Наверняка ему есть, что рассказать.

— Сомневаюсь, что он захочет разговаривать с журналистом, — неуверенно произнесла Елена Борисовна. — Алексей Николаевич… как бы вам помягче сказать… В общем, с ним очень тяжело иметь дела.

— Почему?

— О, Господи, — выдохнула музейная смотрительница и раздраженно ответила: — Да бандит он! Я ж его сто лет знаю. Он сел еще по малолетке, а потом и пошло, и пошло… Когда Чебыкин в город уехал, мы вздохнули с облегчением. В девяностые он никому тут жить не давал. А потом тихо стало, пока лет пять назад он не вернулся. Правда, сейчас он тихий стал, но тигру сколько угодно можно полосы закрашивать, он от того в мопса не превратится. Лучше уж напишите о ком-нибудь другом. Хотите, я позвоню в совет ветеранов? У нас живет Герой Советского союза Дмитрий Исаков, ему девяносто лет, а он еще ого-го!

— Хочу, — быстро сказал Никита. — Но и с Чебыкиным я тоже хочу поговорить, если это можно устроить. Это не его дом такой, большой, кирпичный?

— Его, — вздохнула Елена Борисовна. — Ну… Хорошо, я попробую, но ничего не обещаю… Вы подумайте насчет ветерана, я Дмитрию Кузьмичу хоть сейчас позвоню, он любит молодежь…

— Давайте с Чебыкина начнем, — вежливо попросил Никита.

Вздохнув, Елена Борисовна повела журналиста обратно. В бытовке она долго копалась в ящике стола, пока не вынула оттуда потрепанный, разваливающийся блокнот. Близоруко щурясь, она водила пальцем по строчкам, исписанных убористым почерком, а затем неохотно потянулась за трубкой.

— Алексей Николаевич? — пропела Елена Борисовна в трубку медовым голосом. — Здравствуйте. Это Агафонова из музея… Ах, узнали? Не быть мне богатой. — Хихикнув, она продолжила уже деловым тоном. — Алексей Борисович, тут журналист из города приехал, про наш музей репортаж делал, увидел ваш дар и очень захотел написать про вашу коллекцию… Как вы смотрите, чтобы с ним встретиться?

Никита нетерпеливо переминался с ноги на ногу, пока Агафонова выслушивала ответ местного мафиози. Наконец, она положила трубку и неохотно произнесла:

— Он вас ждет. Адрес же вы знаете? — Никита кивнул, и женщина покачала головой: — Ну что ж… Но я бы на вашем месте не ходила. Дрянной он человек. Все бесы мира в одном омуте…


Если Никита поначалу и отнесся к словам Агафоновой легкомысленно, то очень скоро дурь выветрилась из его вихрастой головы, потому как слова обо всех мировых бесах едва ли были такой уж метафорой.

В воротах не пришлось даже топтаться. Калитку, едва Шмелев протянул руку к звонку, открыл некий субъект с мрачным лицом и злобными, почти бесцветными глазами хаски.

— Журналист? — хмуро спросил охранник. Никита кивнул, а тот протянул руку:

— Покажи, что в сумке.

Никита без разговоров снял рюкзак и протянул охраннику, всерьез опасаясь, что тот долбанет новенький «никон» о землю. Покрутив в руках фотоаппарат, диктофон, оставив без внимания «сникерс» и блокнот, привратный цербер вернул Никите вещи и ткнул пальцем в крыльцо.

— Тудой топай.

— Кудой? — переспросил Никита, но охранник не был расположен шутить, подтолкнув Никиту в спину.

— Прямо. Не заблудишься. Тут, как в «Буратино», дорога одна.

Заблудиться и впрямь было мудрено. Мокрая от растаявшего снега дорожка из брусчатки вела прямо в замок людоеда, дрянного человека со всеми бесами в голове. Двери, из тяжелого листового железа, с пошлыми вензелями и завитушками, выкрашенные в бронзовое, не были заперты, и Никита вошел, предварительно оглянувшись. Охранник маячил у ворот и провожал его белесыми, как бельма, глазами, того и гляди на спину бросится, раздирая ее в клочья когтями.

Хозяин, худой, лысый мужчина с тонким кривым носом и узловатыми пальцами, обнаружился в прихожей, стоя в длинном коридоре и скалясь, как гиена. Даже если Никита бы и не знал, что Алексей Чебыкин отмотал не одну ходку, то сразу бы понял это, несмотря на благопристойный вид, богемный красный халат и винтажную трубку, из которой курился ароматный табачный дымок. Во всех бывших зеках чувствовалось нечто неуловимое: во взглядах, манерах и даже запахах — кислых, как тухлые портянки.

— Рад, рад, — пропел Чебыкин, протягивая руку. — Знаю вас, почитываю. Занимательно пишете, юноша. И темы у вас глубокие. Как сейчас помню ту историю с падением самолета (События данной книги описаны в книге Ирины Мельниковой и Георгия Ланского «Ключи Пандоры»). Эвон как завернули… И шпионы, и золотишко… Как же вы на мою коллекцию вышли? Я ведь особенно не афиширую…

Никита ответил на рукопожатие, совершенно не радуясь собственной известности. Дело и правда было громким. После него около полугода Никиту таскали по разным телеканалам, брали интервью, умоляя рассказать об участии в скандале государственного значения. Коллеги жутко завидовали, от всей души желая оказаться на его месте, ничуть не задумываясь, что Шмелев и Быстрова чудом остались живы. Каким чудом ковалась эта слава, уже никого не волновало.

— Если честно, Алексей Николаевич, совершенно случайно. Писал очерк о музее местном, материал оказался тухловатым, даже зацепиться не за что. Вы же знаете, что хранится в фондах провинциальных залов. А тут ваша шкатулка. Елена Борисовна рассказала, что у вас много чайных шкатулок, да еще раритетных. Можно на них взглянуть?

— Отчего же нельзя? — рассмеялся Чебыкин, и в его рту отчетливо блеснули железные зубы. — Кофейку не желаете? Можно и покрепче чего или вам нельзя на работе?

— Почему нельзя? — удивился Никита. — Я ж не полиция, да и не за рулем. С удовольствием выпью.

— Тогда прошу? — улыбнулся Чебыкин, и его бескровные губы сложились в тонкую улыбку.

В кабинете, заставленном громоздкой мебелью в стиле ампир, на видном месте красовался стеллаж, заставленный шкатулками всех сортов. Но они совершенно терялись на фоне всей атмосферы помещения, китчеватой даже в искусственном полумраке прикрытых бархатных штор. Не впервые бывая в богатых домах, Никита с легким презрением оценил обстановку, выполненную в худших традициях новорусского декора. Все тут было с приставкой «слишком». Слишком красные стены и обивка на мебели, слишком много позолоты, слишком много статуэток, вазочек, коробочек, павлиньих перьев, бюстиков и картин, не сочетающихся друг с другом по стилям и эпохам. Даже шкатулки, предмет гордости хозяина, не выглядели гармонично, смахивая, скорее на хлам базарного коробейника, чем на нечто действительно ценное.

— Виски? — спросил Чебыкин. — Коньяк? Или водочки хлопнем?

Никита согласился на коньяк, вынул из сумки диктофон и фотоаппарат, вопросительно дернув бровями, мол, можно ли записывать и снимать? Хозяин барственно махнул рукой и, откинув — куда ж без него? — крышку глобуса-бара, вынул бутылку и два бокала.

— Откуда пошло ваше хобби? — спросил Никита, подвинув диктофон к Чебыкину.

— С зоны, — нисколько не смущаясь, ответил тот. — По малолетке еще загремел, а потом пошло-поехало. Думаю, ты знаешь, сколько там умельцев. Их хлебного мякиша чего только не делают, по дереву режут, картины пишут. Вот и я пристрастился, стал вырезать шкатулки. Был у меня там учитель — Вася Штырь. Простой мужик, понятный. Руки у него были золотые, мог ножом из полена красоту вырезать за пару часов. Ему бы в скульпторы пойти, цены б не было. Жену он убил из ревности, а когда вышел — мать ее, за то, что шалаву воспитала. Когда я третью ходку мотал, Вася уже совсем плох был, там на зоне от туберкулеза и помер. Но я от него многому научился, а научившись, стал ценить красивое. Когда на волю вышел, меня к такому вот потянуло. Хочется после баланды вкусно есть, сладко спать, да на красоту любоваться.

Чебыкин обвел руками кабинет, предлагая Никите насладиться великолепием обстановки. Никита сдержанно улыбнулся, но промолчал, предоставив хозяину продолжить.

— Ты что-нибудь понимаешь в антиквариате? — осведомился Чебыкин.

— Я больше по хай-теку, — отшутился Никита, но Чебыкин юмора не понял.

— Все эти новомодные штучки отойдут, — назидательно сказал он, помахав у Никиты перед лицом скрюченным, желтоватым пальцем. — А подлинное искусство останется. Знаю, ты думаешь, что старый зек может понимать в этом, но поверь, на старину много охотников, а кому нужны ваши хай-тековские навороты? И когда ты понимаешь ценность вещей, хочется оставить их себе. Когда меня забрало, по-настоящему, я стал собирать шкатулки, читать о них и слушать любые новости. Ты вот, к примеру, знаешь, что сам Боттичелли расписывал шкатулки для Екатерины Медичи? А знаешь, сколько стоит такая вещь? Сотни тысяч евро, если не миллионы. Только у нас их не найти, а если и найдешь, не подступишься. Даже жаль порой, что я завязал.

Чебыкин фальшиво хохотнул.

— Зона мне как мать, — доверительно сказал он. — Но во многом очень осложняет жизнь. Сижу тут невыездным, а если бы мог, выехал в Японию, в Отару. Там самый большой рынок шкатулок, в том числе и антикварных. Когда могу, прошу оттуда привезти что-нибудь ценное, но тут специалист нужен, мне в основном привозят хлам или новодел, по три копейки за сотню.

— Сколько всего у вас шкатулок? — спросил Никита, повернулся к шкафу и щелкнул фотоаппаратом.

— Почти двести штук. Самая ценная вон та, на второй полке, итальянская, называется «Белая слава». Ей почти двести лет, и, что самое удивительное, она до сих пор работает. Если открыть, играет мелодия, но я редко это делаю, боюсь сломать. Отвалил я «славу» бешеные деньги, но не жалею.

Никита сфотографировал «Белую славу», для чего пришлось встать и старательно целиться, не тревожа выставленный экспонат. Хозяин на журналиста смотрел с кривой ухмылкой. Отсняв предмет гордости Чебыкина, Никита ткнул пальцем в шкатулку, стоящую рядом.

— Это тоже итальянцы? — небрежно спросил он, маскируя интерес.

— Это Швейцария, — снисходительно пояснил Чебыкин. — Мастерская Ружа. В позапрошлом веке было начато производство музыкальных чайных шкатулок, потом случились сложности, цеха встали, возобновив работу только в шестидесятых годах. Между прочим, эту шкатулку в свое время подарили одному чинуше из свиты Брежнева, а уж потом она оказалась у меня. Очень уж долго я его… уговаривал.

— Наверное, тяжело расставаться с предметами своей коллекции? — невзначай спросил Никита и, морщась, допил свой коньяк. Удивительно, но в столь богатом доме пойло подавали отвратительное, с металлическим привкусом.

— Я редко продаю даже самые дешевые предметы своей коллекции, — усмехнулся Чебыкин, но в его глазах колыхнулось подозрение. — Сам себе напоминаю Мать-Кобру из мультика про Маугли, или Кащея. Ты же знаешь, что Агафонова меня называет Кащеем? Да брось, наверняка она тебе уже сказала… Но я и правда не могу расстаться с ними ни на миг. Они словно лечат, шепчутся из углов, успокаивают. В музей я на время отдал самую плохонькую, потому что она не имеет особой ценности, да и так получилось, что подобных шкатулок у меня было три.

— И где же третья? — сонно спросил Никита. — Где же…

В его голове замелькали разноцветные пятна. Ответы Чебыкина стали доноситься как из-под толщи воды, гулко отдаваясь в своде черепа. В ушах зазвенело, а веки отяжелели. Сквозь нахлынувшую дремоту, Никита увидел усмешку Чебыкина, тонкую, как у Матери-Кобры.

— А третья, сучонок, как ты уже догадался, была продана Олеже Панарину, — прошелестел змеиный голос. — И мне очень интересно, как ты на меня вышел?..

Никита уронил бокал и тот поразительно медленно полетел вниз, так же медленно расколовшись на сотни стеклянных брызг. Сползая с кресла на пол, он уже не слышал этого вкрадчивого тона, почти не осознал грохота в дверях и чьих-то криков, и не почувствовал удара щеки о засыпанный стеклом пол. Все, что успел запомнить Шмелев, это грязные черные ботинки, мужской взволнованный голос, да змеиные глаза, надвигающиеся на него фонарями локомотива.

****

Чебыкин выглядел совершенно спокойным. Развалившись в кресле, он спокойно наблюдал за обыском. Протасов, сидя за столом, вел протокол, то и дело давая указания операм, а Миронов, без интереса поглядывал на фарисея в красном халате, понимая, что предъявить хозяину дома будет нечего.

— Журналиста чем траванул? — спокойно, даже почти дружелюбно, спросил Кирилл. На столе, упакованный в полиэтилен, лежал Никитин диктофон, и хозяин — это Кирилл заметил сразу — бросал на него беспокойные взгляды. Миронов был уверен — на записи будет много интересного.

Миронов едва душил в себе ярость. Ему все мерещились мертвые глаза Олжаса, Олжика, маленького, юркого, умного парня, который мог бы еще пожить. Бессильная злоба разрывала изнутри. Ему хотелось выместить это на ком угодно, особенно на главе михайловской братвы Леше Сизом, в миру — Алексее Чебыкине, а тот и в ус не дул, будто не подозревая о клокочущей в душе полицейского лаве.

Чебыкин оскалился, явив миру стальные челюсти.

— Ты что-то путаешь, начальник, — лениво ответил он. — Кто его травил? Зачем травил? Пришел парнишка, вопросы задавал про искусство. Я отвечал честно и благородно, как на исповеди, даже покойницу Медичи припомнил. А мальчонка оказался на выпивку слабенький, выпил рюмочку, и с копыт откинулся. Видно, организмы оказались слабые. Нельзя ему так, беречься надо.

— Мы вот на экспертизу твою выпивку отдадим и узнаем, с чего бы у журналиста организмы слабые оказались, — вмешался Протасов.

— Да за ради Бога, — скривился Чебыкин. — Может, мальчонка ваш коньяком таблетки запивал, я тут не ответчик. А вообще не дело это, гражданин начальник, в качестве подсадной утки свободолюбивую прессу на амбразуры кидать. Пришли бы сами, я завсегда радостный ответить родной милиции… Пардон, полиции.

— Подружка твоя, кстати, у нас уже сидит в камере. Соловьем поет, — невзначай сказал Протасов.

— Какая подружка? — вяло спросил хозяин дома.

— Жанночка Колчина, с которой ты Панарина завалил.

Чебыкин захохотал и сделал неприличный жест. Протасов покачал головой, а Кирилл зло фыркнул.

Шмелев, валяющийся на полу дома Чебыкина, стал для полиции сюрпризом, и не сказать, что приятным. Протасов долго сыпал в адрес Никиты проклятиями, обещая пристроить на пятнадцать суток за препятствование следствию, но Миронов, напуганный синюшной бледностью Шмелева, велел ему заткнуться. Журналисту вызвали «скорую», и пока в местной больнице его приводили в чувство, обитель Чебыкина обыскивали, в поисках орудия преступления. Протасов был уверен — Панарина убили здесь. Кирилл не спорил, но готов был поклясться, ножа, пробившего грудь бизнесмену, здесь точно не найдут. Так и выходило. Ножей, конечно, в доме Чебыкина оказалось множество, только у охранника, прикованного наручниками к батарее (сопротивлялся, паршивец!), их изъяли три штуки. Но даже невооруженным взглядом было видно — не то. Кроме охранника и Чебыкина в доме никого не было, что даже удивляло, ведь эту махину надо было убирать, готовить, но, похоже, что женская рука никогда не касалась варварского великолепия хором князька-затворника. По углам клубилась пыль, висела сеть паутины. Заметно было, что терем прибирал мужчина, небрежно, по серединке, оставив края без внимания. Видно, на прислуге хозяин экономил, боялся, что украдут его пыльные сокровища.

— А скажи мне, раз ты такой откровенный, — осклабился Миронов, присаживаясь напротив Чебыкина, — Панарина ты за что завалил?

— Не бери на понт, мусор, — равнодушно ответил Чебыкин, потянулся за трубкой, и, игнорируя гневный возглас Протасова, закурил. — На хрена мне Олежу валить? Мы с ним общались, дружили, можно сказать, разделяли интересы.

— Машину его нашли неподалеку от твоего дома, — холодно сказал Протасов. — Всю в крови. А свидетели показали, что в тот день он был у тебя.

— Свидетели, говоришь? — криво улыбнулся Чебыкин и выпустил целое облако дыма, да такого ароматного, что Кириллу немедленно захотелось курить. — Свидетели, конечно. Врать не станут, разве что чуток. Особенно, если попросить. Так я и не отрицаю, что Олежа у меня был. Я ему шкатулку продал. Очень уж он хотел жене подарок сделать, она такие штуки любит.

— Дорого продал? — спросил Кирилл.

— Недорого. За триста «косых». Я этих шкатулок в свое время накупил уйму, а потом распродавал. Повелся на красивую легенду, только деньги зря выкинул.

— Легенду? — насторожился Кирилл. Чебыкин глянул на него с интересом.

— Ну да. Попадалась мне одна занимательная бумаженция, что при Петре в такую шкатулку один из приближенных к царю людей спрятал камень, украденный у индийского махараджи, и что камушек этот проклят. Я немного покопался в архивах. Камень такой и правда был, в Индии его назвали «синий лед» за необычайную кристальную чистоту и слегка голубоватый оттенок. Было и подробное указание — спрятан бриллиант в шкатулке мастерской Ружа. Оттого, наверное, их очень быстро разбирали в свое время. Вот и я на эту хрень повелся, скупал шкатулки, как лотерейные билеты. Да только ничего так и не нашел. Ну, а потом уже услышал, что камень прибрали к рукам революционеры, продали в Германию, и на эти деньги не то «Искру» печатали, не то броневичок для Ильича арендовали. Дурное ж время было, неспокойное, золото и камни ничего не стоили. Их на хлеб меняли.

Пыхнув трубкой, Чебыкин произнес даже с каким-то сожалением.

— Я прямо одержим был этим барахлом. Столько денег выкинул, жалел долго — бесполезные никчемные игрушки… А потом подумал: может быть у человека хобби? Ну, купил, чего ж теперь, выбрасывать? Кореша то мои на баб деньги тратили, в казино мильоны проматывали, а я вот, все в дом, все в дом… Пожалел я коллекцию. Оттого и оставил в хозяйстве одну, самую лучшую из шкатулок Ружа, а остальные — продал, да вот в музей еще отдал на время.

— Вот смешно будет, если камушек и правда был, — хохотнул Протасов. Чебыкин подобрался и посмотрел на следователя колючими глазами.

— То есть? — недобро осведомился он. — Это ты к чему, гражданин начальник?

— Ну, как же, — улыбнулся Протасов. — Ты шкатулку продал Панарину. Его тут же грохнули. Шкатулку потом посторонняя баба нашла и в скупку определила. Хозяина скупки тоже грохнули. Как тут в проклятие не поверить? А, может, ты сам потом понял, что сокровище случайно сбыл? Оттого Панарина и грохнул.

Чебыкин поморщился.

— До чего у вас в мусарне мыслят примитивно. Ну, сбыл я Олеже шкатулку, потом понял, что камень в ней, грохнул Олега. Чего ж я шкатулку-то не забрал? И скупщика тоже я вальнул? Нет, гражданин начальник, не сходится у тебя песня, нескладуха это.

— Панарин к тебе один приезжал? — спросил Кирилл.

— Он всегда один приезжал, — отрезал Чебыкин, но было видно, что мыслями он уже где-то далеко. Видимо, идея об индийском бриллианте захватила его целиком. — Я не велел сюда никого таскать.

— Машина твоя где? — хмуро спросил Протасов. — Черный «лендкрузер», если быть точнее.

— Не поверишь, начальник, — лениво ответил Чебыкин, — третьего дня угнали. Сам в шоке, если честно. И если найдешь, я такой благодарный буду…

— Нашли уже, — усмехнулся Протасов. — Недолго искали. Чего ж ты на собственной машине поручил ментов давить, а, Леха?

Чебыкин залопотал что-то, возмущаясь, но его никто не слушал. У Кирилла зазвонил телефон. Он выслушал короткий доклад отправленного в больницу опера и, отключившись, сказал в пространство.

— Шмелеву сделали промывание желудка, сейчас он вне опасности.

— Тоже мне, беда, — чуть слышно пробубнил Чебыкин и добавил в голос. — Подумаешь, поспал немного ваш малец. Мы бы, граждане хорошие, либо в кутузку меня тащили, либо уматывали отсюда по добру, по здорову. Нечего вам шить Леше Сизому.

Кирилл с сомнением поглядел на Протасова, а тот, зло захлопнув папку, скомандовал:

— Пакуйте его. Там разберемся, что ему можно пришить. И охранника прихватите. Уж он-то у меня точно за сопротивление отсидит. А если докажем, что он к Колчиной приходил и Устемирова убил, загремит по полной.

— Воля ваша, — миролюбиво ответил Чебыкин и сбросил халат, оставшись в майке и трусах, не скрывающих синюшных волосатых коленок. — Только я на произвол жаловаться буду.

— Да жалуйся ты хоть в ООН, — отмахнулся Протасов и прикрикнул на замерших оперов: — Чего рты раззявили? Грузите клиента!

Глава 24

Взбудораженная неожиданным звонком Никиты Саша долго не могла прийти в себя.

Никите решительно нечего было делать в Михайловке. Даже если его намеки на Лику и Коростылева она поняла правильно, ни ту, ни другого с михайловским музеем ничего не связывало.

Или связывало?

Подумав, Саша решила, что связывать могло. После случившегося с ее дедом она могла поверить в любые закулисные интриги хранилищ и фондов различных музеев. (События описаны в романе Ирины Мельниковой и Георгия Ланского «Лик Сатаны»). Экспонаты, валяющиеся в запасниках, вполне могли быть украдены и проданы через антикварные салоны. Именно Шмелеву удалось нащупать ниточку, ведущую к кражам в запасниках, и распутать преступление, ставшее впоследствии камнем преткновения в их отношениях. Неужели и сейчас история повторялась?

Телефон Никиты молчал. Саша звонила весь день, но номер просто не отвечал, а под вечер механический голос с неукоснительной вежливостью сообщил, что абонент временно недоступен. Выхаживая по кухне туда-сюда, Саша куталась в старый халат, борясь с искушением позвонить еще куда-нибудь, хотя бы вечной антагонистке Быстровой: вдруг она знает больше? Она ведь всегда была лучше осведомлена. Даже когда Саша и Никита были вместе, Быстрова, с ее рысьими глазами, ленивой грацией и ядовитым языком стояла между ними. К ней Никитка бегал жаловаться, советоваться, а Саше приходилось терпеть, изображая дружбу. Быстрова, кстати, ее тоже едва терпела, но либо хуже притворялась, либо не давала труда скрыть свою неприязнь. Саша подозревала второе. Юлия, как истинная хищница, не желала выпускать из когтей ни одного своего мужчины, пусть даже бывшего, на которого более претендовать не собиралась.

Наглотавшись на ночь валерьянки, Саша легла спать, а наутро, окрыленная внезапным вдохновением, позвонила в михайловский музей Агафоновой, разузнать, не слышно ли чего.

— Ой, Сашенька, а журналиста-то вашего в больницу увезли, — запричитала Елена Борисовна. — Говорила я, чтоб не совался он к этому бандюку, чтоб его разорвало, окаянного.

Саша едва не выронила трубку, поймала телефон на лету и онемевшими губами переспросила:

— К бандюку?

— Да, к Чебыкину. Есть у нас тут такой, авторитет криминальный. По-моему, он с зоны не вылезает, сейчас правда, притих, но стоило к нему вашего журналиста отправить — вот вам, пожалуйста! Говорят, отравили его!

Саша почувствовала, как екнуло сердце. В ушах зашумело, и она едва не застонала. Агафонова все говорила, говорила, но слова не доходили до Сашиного сознания.

— …а ведь я говорила, говорила… Но он как шкатулку увидел, так сразу вознамерился о коллекции статью написать. Хочу, говорит, это очень интересно.

— Погодите, погодите, — завопила Саша. — Вы откуда знаете, что Никита в больнице?

— Милая моя, у нас же деревня посчитай. Все всё знают. А тут такой случай. Чебыкина полиция увезла, но сегодня уже выпустили, это я точно знаю. Ох, нет нам покоя ни днем ни ночью! Опять начнется, как в девяностые! Чебыкин мне уже позвонил с утра, сказал, что свою шкатулку заберет. Нет, честное слово, пусть с директором говорит, я не могу его даже видеть, боюсь до ужаса. У меня, между прочим, дети, внуки… Втравил, втравил ваш журналист нас в историю…

— Елена Борисовна, постойте, — воскликнула Саша. — Какая шкатулка? О чем вы?

— Шкатулка из мастерской Ружа, антикварная. У Чебыкина штук сто таких. Ваш журналист собирался об его коллекции писать! — взвизгнула в ответ Агафонова.

Саша застыла. Вот оно!

Теперь она нисколько не сомневалась: убийство Коростылева, исчезновение Лики, отравление Никиты и чайная шкатулка из дома криминального авторитета — звенья одной цепи. Но все это меркло по сравнению с состоянием Шмелева, брошенного в районной больнице на произвол судьбы. И представив его там, беспомощного, отрезанного от мира, возможно уже прооперированного, с желтыми йодистыми пятнами на бинтах, Саша едва не взвыла от отчаяния.

Все ее попытки быть независимой, выкинуть из головы этого легкомысленного болтуна с вечно торчащими волосами, пронизывающими голубыми глазами, нервными пальцами, бархатным голосом, полетели к чертям. Она его любила, несмотря на старательно выстроенную стенку из гордыни и женской глупости, и готова была лететь за ним куда угодно, по-бабьи прощая ни в чем не повинному мужчине всю свою глупость и все свое предательство.


Никита валялся на больничной кровати и чувствовал себя прескверно.

Чем потчевал его Чебыкин, врачи так и не сказали, оставив объяснения полиции. Подвергнув Никиту унизительной процедуре промывания желудка, доктора отправили его в палату на шесть коек, где кроме Никиты обитали только двое: бодрый дедок с язвой и маявшийся после аппендицита мужчина лет сорока. Поскольку действие подсыпанного препарата еще сказывалось, Никита рухнул на вонючие простыни и мгновенно уснул.

Вечером его разбудили, попросили пройти в процедурную, где хмурый Миронов задал ему несколько вопросов, ничуть не поверив про то, что Никита случайно увидел в музее шкатулку и нашел повод подобраться к главарю михайловской братвы.

— Олжас погиб, — безжизненно сообщил Кирилл. — Так что притормозите свою розыскную деятельность, я вас прошу.

— Почему ты обо мне говоришь во множественном числе? — спросил Никита. — Если ты про Юльку, то она вообще никуда не лезет.

— Угу. Свежо предание… Никит, оставь это дело тем, кому по должности следует им заниматься. Диктофончик, мы, кстати, изъяли, как только запись перекинем, вернем. Может, удастся прижать Чебыкина. Хотя ты же не будешь на Лешу Сизого заяву катать, верно?

— Не буду, — мрачно ответил Никита, думая, как бездарно провалил задание.

Оставив Никиту в отвратительном настроении, Миронов ушел. Утром, после обхода, дежурный врач сообщил, что, возможно, если полиция не будет против, Шмелева выпишут, чему тот несказанно обрадовался, выпросил у соседа зарядное устройство к сотовому и, увидев кучу пропущенных звонков, не задумываясь, набрал Быстрову.

— Господи, ты живой? — испугалась она, узнав, что произошло. — Говори, где эта больница, я сейчас приеду.

Добиралась Юля долго. Никита успел соскучиться, прочитать по диагонали оставленную кем-то книжку Майна Рида «Всадник без головы», позавтракать теплой, жидкой манной кашей и компотом из сухофруктов, еще немного поспать, и даже дождаться выписки. Юля явилась около четырех, когда Никита, получив добро от врача, собирал вещи.

— Ты совершенно зеленый, — с порога заявила она. — Точно все в порядке? Говори, что тут с тобой делали. А то я у врача спрошу…

— Не надо ничего спрашивать, — испугался Никита, подумав, что ей расскажут про клизму. Юля обвела взглядом присутствующих, заметно приосанившихся под взором черноокой красавицы. — Все, что мне сейчас нужно, это свалить отсюда. И еще пожрать.

— А тебе не вредно?

— Юль, меня снотворным напоили, а не мышьяком. Ничего со мной не будет. Поехали! — рассердился Никита, схватил рюкзак, шагнул к дверям и замер.

В дверях стояла Саша. Никита глухо простонал. А Саша перевела радостный взор с него на Юлю, и улыбка сразу стухла. Две женщины молча стояли друг напротив друга, сжигая друг друга взглядами, а затем Саша, не выдержав, кинулась прочь.

— Вы как Исидора Коварубио и Луиза Поиндекстер, — буркнул Никита.

— Ты что, не побежишь ее догонять? — удивилась Юля.

— Не побегу, — вздохнул он. — Набегался. Поедем отсюда скорее. Мне кажется. Я весь провонял этим смрадом. И есть хочу. Жизнь — есть жизнь, в ней нет места хэппи-эндам. Настроение такое — впору в петлю, еще Сашкиных обид мне не хватало…


В ресторан Юля повезла Никиту уже после того, как доставила его домой. Сбросив пропахшие больницей вещи, он затолкал их в стиральную машинку и долго мылся, пока она без особого интереса давила на кнопки телевизионного пульта. В новостях традиционно радовались укреплению рубля, аж на целых ноль и две десятых процента, и эта напускная радость бесила еще больше откровенного нагнетания обстановки. Юля покричала Никите через дверь, что можно пообедать и дома, она может по-быстрому что-то приготовить.

— Я хочу побыть на виду, — ответил он, выходя, мокрый, голый, в одном полотенце на бедрах, ничуть не смущаясь ее. Да и в самом деле, чего она там не видела?..

В ресторане оба торопливо сделали заказ, и, не дождавшись горячего, принялись вываливать друг другу новости. Происходящее уже мало смахивало на безобидную авантюру. Смерть Олжаса, верного Санчо Кирилла Миронова Юлю задела мало, она не знала Устемирова, а вот Никита был потрясен.

Они еще долго переваривали рассказанное Никитой, молча разглядывая скатерть ресторанчика. Выдохнув, Никита позвал официанта и заказал еще одну бутылку коньяка, лимон и вишневый сок, с которым Юля мешала свое пойло, салат и порцию горячего. Пока готовился обед, Юля рассказала о визите к Панариной.

— Что тебя смутило? — спросил Никита.

Первая бутылка коньяка, которую они выпили, ушла, словно в сухую землю, сказывался адреналин и испуг. Юля нисколько не сомневалась, что все, что она успела сообщить, отложилось у Шмелева на подкорке, и даже после второй бутылки он ничего не забудет. К тому же у Никиты под действием алкоголя словно третий глаз порой открывался.

— Она врет, — коротко ответила Юля.

Никита ничего не сказал, разлил коньяк, долил в Юлин бокал вишневый сок и вскинул брови, ожидая продолжения.

— Нет, внешне все было вполне благопристойно. Да, Панарина мужа не любила, и не собиралась это скрывать, но такие перемены после похорон свидетельствуют, скорее, об освобождении от гнета. Модная прическа, платье красивое, не какая-то там хламида мученицы… И это женщина, которая, по ее словам, больше совершенно не интересуется мужиками? Только что она была неприступна, как танкист, и вдруг — на тебе! Новый ухажер. Или не такой уж новый?

— Меня терзают смутные сомнения, — медленно сказал Никита. — По-моему, ты вдову подозреваешь в смерти мужа?

— Почему бы и нет? — усмехнулась Юля. — И за мотивом далеко ходить не надо — деньги.

— У нее алиби, — напомнил Никита.

— Я и не утверждаю, что она сама его резала. А ты проверил алиби ее хахаля?

— Миронов ничего не знает про ее хахаля, а я тем более. Кирилл ведь вдову проверял, я точно знаю. Мы с ним накидались на прошлой неделе, и он проболтался, что Панарина никому не звонила, никуда не ходила после смерти мужа, а все ее передвижения до убийства никаких подозрений не вызвали. Ты уверена, что у нее был мужик?

— Давай я тебе расскажу, что увидела, а ты сам решишь — был или нет? — предложила Юля. Никита согласно кивнул. — Ответь, когда ты в последний раз пил растворимый кофе?

— Позавчера, на работе, — не задумываясь, ответил Никита. — Из пакетика три в одном. Мерзость, но я спать хотел, как суслик.

— А вне работы?

— Э-э-э… Не помню. Я не люблю растворимый. Это, кстати, ты меня на натуральный подсадила. У меня от растворимого изжога теперь. И что?

— У Панариной на плите стояла грязная турка. В ней явно варили кофе. Рядом — банка от растворимого и дешевая кружка, даже у тебя давно таких нет.

— Что значит — даже? — обиделся Никита. — Если мы не аристократы, так это по воле случая. А в душе я как минимум маркиз. Только не говори, что ты на одной только кружке сделала выводы.

— Что ты! Я заглянула в мусорное ведро, — фыркнула Юля. Никита выпучил глаза.

— Что ты сделала?

— В мусорное ведро заглянула. Панарина вышла ко мне с таким светящимся лицом, что я сразу подумала: кое-кто только что вылез из-под мужика. Она просто сияла. И как только Ирина ушла за документами, я сунула нос в мусор. Знаешь, что лежало прямо сверху? Коробка из-под презервативов. Только не говори мне, что коробка старая. Что же она, после смерти муженька мусор ни разу не выкинула?

— Мать, ну, ты сильна, — восхитился Никита. — Я бы в мусор не полез… Но это ведь еще не все?

— Не все, — призналась Юля. — Затем я отправилась в ее ванную. На полочке стояла бритва. Да, она могла принадлежать Олегу, но в раковине свежая щетина. Там кто-то брился не далее как утром, и уверяю тебя, это не Ирина.

Пока Никита переваривал услышанное, официант принес его порцию мяса с овощами, поставил перед Юлей греческий салат. Схватив вилку, она накидала себе в тарелку кусочков мяса с Никитиной порции.

— То есть, надо найти мужика? — произнес Никита. — И дело в шляпе?

— Именно. Хотя мужика пусть Миронов ищет, ему за это деньги платят. Не думаю, что у нас есть такие возможности, — невнятно ответила Юля, жуя. — Так что я б сэкономила время. Ну, поспрашиваем мы среди знакомых и выясним, что наша Рапунцель безвылазно сидела дома и в связях порочащих не была замечена.

— Почему ты ее вообще заподозрила? — поинтересовался Никита, с сомнением поглядел в свою тарелку, отобрал тарелку у Юли и вывалил в свою добрую половину ее салата.

— Сначала из-за цветущего вида, — пожала плечами Юля. — И потом, ты забыл, кем работала Панарина в прошлой жизни? До замужества она была актрисулькой провинциального театра, вышла замуж за богатея и рассталась с карьерой, тем более, что ей там все равно ничего не светило, кроме «кушать подано». Так что меня ее лицедейство не убедило. А потом она стала наводить мои подозрения на Жанку. Мол, Панарин так любил детей, Жанка его шантажировала дочкой. Панарина благородно решила пожертвовать внебрачной дочери Олега законную долю… Ой, не верю! Жанка грохнула тачку год назад, а ее дочери — три. Чего вдруг Жанка сорвалась с цепи? Она и так получала от него все, что хотела.

Никита нахмурился.

— Погоди. Год назад Жанка разбила машину. Так? В августе? — Юля кивнула. — А еще летом Панарин попал в больницу с переломом ребер. Это, случайно не в одно и то же время произошло?

Юля выронила вилку.

— Господи, — выдохнула она. — Ты прав. Надо, конечно, проверить, но думаю, что это все одна история. И ребра… Он их о руль сломал. Он вел ее машину!

— И чего ж она его — машиной шантажировала? — скривился Никита. — Подумаешь. Разбил одну, другую купил, делов-то…

Прежде чем он воткнул вилку в мясо, они с Юлей одновременно вскинули головы и одновременно произнесли:

— Он кого-то сбил!

Юля поднесла руку к губам и уставилась на Никиту стеклянными глазами. Он долил коньяку, и она выпила, вытаращила глаза, замахала рукой и, торопливо закусила лимоном, морщась, как кошка.

— Это меняет дело, — серьезно сказал Никита. — Надо трясти Колчину, хотя это проблематично, раз ее закрыли в камеру. Мы действительно имеем дело с шантажом.

— Ничего не меняет, — возразила Юля. — Жанка — не дура, убивать курицу, несущую золотые яйца. После смерти Панарина она ничего не получит, кроме алиментов, да и то нужно доказать, что дочь от него. А это проблематично — Олега-то кремировали.

— Разве что она слишком круто завинтила гайки, — не согласился Никита. — И Панарин решил соскочить с крючка. И тогда Жанка его укокошила. Ты же помнишь эти истории с ножами.

— И для этого она потащилась на электричке бог знает куда?

— Юль, мы же не знаем ничего точно, но я бы пока Жанну не сбрасывал со счетов. Они могли поехать вместе за этой проклятой шкатулкой, по дороге поругались, она пырнула его ножом. Он забежал в электричку и там умер. А она спокойно вернулась домой, выкинула нож, и концы в воду.

Юля нервно рассмеялась.

— Прости, но я как-то смутно представляю эту картину. Просто Кармен какая-то, носится по перрону. Ножом машет… По-моему, это бред.

— По-моему, у тебя нет воображения, — обиделся Никита. — А я как сейчас вижу: бежит она в желтом костюме, как Ума Турман, в руке у нее легендарный меч Хаттори Ханзо, а вокруг наемники в масках. Вжик, вжик, кровища хлещет в небеса, скальп взмывает вверх, а вокруг пляшут гитаристки в блестящих серебристых платьях…

— Наливай, — скомандовала Юля. — И давай вернемся к Панариной. Может Жанна и причастна, но это не объясняет, кто спит с Ириной. Если заключать пари, я бы поставила на вдову. И мне до смерти интересен ее невидимый поклонник. Знаешь, я сейчас подумала: а вдруг он был в доме, когда я с ней распивала чаи?

— Чаи? — переспросил Никита и застыл. Но его лице появилось хорошо знакомое Юле выражение, появляющееся в момент озарения. Он просидел истуканом минуту, а потом его губы стали расплываться в улыбке.

— Что? — не выдержала Юля, раздраженная его молчанием.

— Знаешь, ты в самом начале сказала одну очень важную вещь, — протянул Никита. — А потом еще несколько. Это как пазл. Только все кусочки надо сложить.

— Ну, так сложи уже и не беси меня, — рассердилась Юля.

Никита отодвинул тарелку, наклонился вперед и вкрадчиво суммировал:

— Ты спросила, где я пил растворимый кофе в последний раз. Я ответил — на работе. На работе у меня есть позорные кружки, которые жалко выкинуть. Дома тоже есть, но я ими уже не пользуюсь. В мусоре ты нашла коробку от презервативов и свежесбритую щетину, но при этом Миронов не нашел никаких порочащих сведений о вдове. Она ни с кем не встречалась ни до, ни после. На момент смерти мужа у нее есть алиби, подтвержденное свидетелями, но если вывернуть его наизнанку, это алиби для ее мужчины. Ты следишь за моей мыслью? Кто пьет растворимый кофе на работе? Кто остается невидимым, находясь на виду? И, наконец, зачем вдове Панарина до сих пор нужна защита?

Юля прищурилась и недобро улыбнулась.

— Да, ты прав, — ответила она. — Это ее охранник.

Глава 25

Тело Володьки, завернутое в драную простыню, отволокли к озеру и, боязливо слушая, как трещит под ногами лед, утопили в проруби. Лика долго сопротивлялась, говорила, что это не по-людски, что надо его в город отвезти или хотя бы похоронить по-человечески, но Антон, сплюнув сквозь зубы, показал ей в угол, где стояла старая штыковая лопата.

— Ну, так в чем проблема? — ощерился он. — Иди, копай.

И Лика стухла, понимая, что они в чем-то правы. Вырыть могилу в мерзлой земле без нормального инструмента будет не под силу, потому лишь невидящим взглядом проводила спеленутую мумию, ухнувшую на дно вместе с найденным в кладовой куском гранита — видать, хозяева квасили капусту, а камнем крышку кастрюли придавливали. Темная вода пузырилась, плескалась через край проруби, и Лике казалось, что Вовка сейчас вынырнет, разевая рот, откашливаясь, потрясет лысой башкой и будет скулить и просить, чтобы его вынули и довели до дома.

В доме они молча напились оставшейся водкой. Лике стало плохо, и она выбежала на улицу. Темный лес нашептывал страшное и тянул к ней щупальца еловых лап. Пятясь, Лика нащупала дверь и заскочила внутрь.

Антон и Сергей все сидели и ожесточенно спорили, доказывая друг другу, кто виноват. Не став слушать, Лика ушла в спальню, и не раздеваясь, рухнула на кровать. Старый дом ухал и потрескивал. В темноте Лика прислушивалась к голосам с кухни и шепоткам привидений по углам. Все казалось, что сейчас из-под кровати вылезут белые Вовкины пальцы и утащат вниз, в Подледье. Ей было страшно и одиноко, но позвать Сергея она не отваживалась, прислушиваясь к злому перезвону посуды и хриплым мужским голосам. Так она и лежала, трясясь от страха, ловя отголоски призрачного влажного чавканья, пока не пришел Сергей, качающийся, пьяный и злой. Без лишних разговоров он стащил с нее штаны, освободился от своих и резво навалился сверху, делая все резко и грубо. Лике было больно, но она мужественно терпела, не издавая ни звука. Нависающее лицо Сергея было отвратительным. Отдаленный свет из кухни, отражающийся в его глазах, вытаскивал из них нечто дикое. Лицо менялось, расплываясь, сжимаясь до точки, чтобы потом броситься вперед хэллоуиновской тыквой. Ритмично дергаясь на распластанной Лике, Сергей вцепился руками в ее горло. Лика захрипела и стала сопротивляться, но он был слишком сильным. Его рот кривился в мерзкой ухмылке. Лика стала бить его по голове и рукам, и только тогда пьяное чудовище ослабило хватку, не перестав ухмыляться.

Лучше это, чем шепот призраков по углам?

Когда он насытился, то почти сразу отвернулся к стене и захрапел, мужлан, грубиян, убийца… Лике очень хотелось плакать, но она сдержалась, прижалась к его спине животом и обняла покрепче.

Сергей не проснулся, только всхрапнул сильнее.

Осторожно, как лисица в курятник, Лика нырнула под одеяло и стала шарить руками, в поисках трусов. Найдя их, она в бессильной злобе выпустила влажную липкую тряпку из рук. Бриллианта не было.

Она поднялась, нашла брошенные джинсы и обыскала карманы там. Камень отсутствовал. Зло сжав губы, Лика обернулась и застыла в ужасе.

Сергей продолжал храпеть, но его широко раскрытые глаза глядели прямо на Лику, а рот кривился в злобной улыбке.

Она не смогла ничего сказать, точнее, просто не успела. В коридоре скрипнула половица. Сергей молча хлопнул себя по бедру, и Лика, как послушная собачонка, метнулась к нему и торопливо улеглась в постель, притворившись спящей.

В комнату крадучись вошел Антон. Он боязливо покосился на товарищей по несчастью, а потом опустился на четвереньки и пополз к брошенным на пол штанам. Торопливо обшарив карманы, он шепотом матюкнулся под непрекращающийся храп Сергея, и, отбросив не оправдавшую себя добычу, пополз к выходу.

Лика лежала ни жива, ни мертва. Сергей повернулся к ней, и, забросив на нее ногу, презрительно прошептал на ухо, обдав перегаром:

— Циркачи. Кого вы кинуть-то захотели?


Ночью сдох генератор, и утром Лика проснулась от холода. Как ни подсовывала она озябшие руки под Сергея, как ни куталась в одеяло — ничего не помогало. Под тяжелой слежавшейся ватной прослойкой было одновременно и жарко и холодно. Сверху грело, а снизу Лика покрывалась холодным потом. Неохотно, словно старуха, она сползла с кровати и, ежась, вышла на кухню. У печи не было не то что дров — даже жалкого прутика. На столе красовались остатки вчерашнего пиршества. Охваченная недобрым предчувствием, Лика пошарила в рюкзаках.

Еды почти не осталось. Вчера эти двое, распалившись добела, сожрали трехдневный запас. По кухне валялись пустые банки из-под тушенки, на столе засыхал одинокий хвостик колбасы, на газетке валялись какие-то обгрызки, и Лика даже не собиралась выяснять, что это такое.

Где-то она была даже рада этому — значит, не придется сидеть в тайге месяцами. Волей-неволей, они поедут в город, а уж там Лика придумает, как сорваться с крючков: и полиции, и Сереженьки. Главное — найти камень. Наскоро обыскав кухню и брошенные вещи парней, Лика в отчаянии опустила руки. Соблазнительная выпуклость в кармане пуховика оказалась пустышкой — там у Сергея остались какие-то большие болты, с накрученными на них гайками, видно с работы остались. Неизвестно зачем, Лика сунула их в собственный карман и приуныла. Пока Сергей сам не покажет, куда спрятал бриллиант, она его не найдет. Теперь он не доверял ей, не доверял и Антону, а ночью, во время секса, Лика прочитала в глазах Сергея свою смерть. Ему плевать, что ключи от рая у нее, и только Лика сможет свести его с нужными людьми, только она в состоянии найти на бриллиант покупателя. Само обладание сокровищем уже свело его с ума. Недаром же говорят, роковые алмазы приносят владельцам одни беды. Она подумала — не склонить ли на свою сторону Антона, но потом вспомнила, как он на заправке советовал Сергею избавиться от нее. Нет, этот хлыщ не станет ей союзником!

Окинув взглядом разгромленную кухню, Лика вздохнула и, набросив на плечи пуховик, вышла на улицу, к «удобствам», старому нужнику с трогательным сердечком на дверце. Взгромоздившись ногами на края зловонной дыры, Лика подумала: а в тюрьме уже стоят нормальные унитазы, или как в кино — параша, типа очко? Ее передернуло. Вот оно, ее будущее…

Ну, уж нет! Ни за что!

Выйдя из туалета, она еще немного побродила по двору, дыша влажным хвойным воздухом. За краешки сосен цеплялась низко висящая туча, подозрительно черная, тяжелая, ветер гнал ее на турбазу. В лесу тревожно трещали ветки, да стайка сорок перелетала с ветки на ветку, отчаянно стрекоча друг на друга, ругались, видимо.

Когда Лика вернулась, на кухне уже сидели оба: Сергей и Антон, мятые, с опухшими лицами, и оба встретили ее одинаковыми упыриными взглядами.

— Ты где была? — спросил Сергей.

— В туалет ходила, — ответила она и, предупреждая вопрос, сказала: — У нас почти нечего есть. Надо в город возвращаться.

— А с генератором ты что сделала? — угрюмо осведомился Антон. Лика одарила его презрительным взглядом: что она могла сделать с генератором? Вот идиот!

— Даже не прикасалась, — раздраженно сказала она и предположила: — Может, топливо кончилось?

— Да полно там еще. Накрылся он походу, — зло буркнул Антон. — Что делать будем? Без него мы здесь от холода околеем.

— Печь затопим, — с наигранной веселостью ответил Сергей и ткнул пальцем в чугунную буржуйку.

— Дров тоже нет, — сказала Лика. — Я смотрела. Может, есть еще какой-то дровник, но я не нашла. Надо во дворе поискать, мало ли… Или в пристройках…

Пристройки вообще-то были заперты, но, возможно, Антон знал где ключи. Лика даже хотела спросить его, но не успела.

— Да не проблема, лес вокруг, — отмахнулся Сергей и рассеяно прикоснулся к карману джинсов. Лика заметила под плотной тканью выпуклость размером с камень, и перехватила взгляд Антона. Он тоже видел. А Сергей, не заметив их жадных взоров, продолжил: — Топор вон в сенях валяется.

Антон торопливо, слишком торопливо, на Ликин взгляд, направился, почти побежав, в сени за топором. И только тогда Лика увидела, что у Сергея под рукой на табурете лежит ружье. Что-то подсказало: двустволка заряжена. Что произошло между парнями за те десять-пятнадцать минут ее отсутствия, что атмосфера накалилась до предела? Лике стало страшно. Вытерев рот рукавом, Сергей неторопливо оделся, взял ружье и спокойно сказал ей:

— Пошли.

— Куда? — испугалась она.

— За дровами, куда ж еще, — хохотнул Сергей. — И за Гавриком этим приглядим, как бы чего не выкинул.

В тишине стылого дома его слова прозвучали зловеще. А то, что Сергей прихватил ружье, и нес его в руках, а не закинув на плечо, не понравилось Лике еще сильнее. В сенях уже не было ни валяющегося на лавке топора, ни, тем более товарища. Дверь тихо поскрипывала, а с мокрого крыльца куда-то вбок вела цепочка следов рифленых ботинок. Лика поостереглась выскакивать первой, боязливо прячась за спину Сергея, а тот, щурясь, взвел курки.

На улице Антона нигде не было видно. У дома снег подтаял, так что понять, куда скрылся Антон, оказалось невозможным. Лика завертела головой, пытаясь обнаружить пропавшего товарища, но безрезультатно. Она даже пожалела, что не прихватила с собой какое-нибудь оружие, хотя бы кухонный нож, но возвращаться за ним в дом было страшно. Сергей огляделся по сторонам и громко крикнул:

— Антоха! Выходи!

Он вышел, точнее, вылетел из-за угла, с топором наперевес. Рот Антона был перекошен в немом крике, с губ стекала слюна. Лико взвизгнула и шарахнулась в сторону, прикрываясь спиной любимого. Сергей испуганно вскинул ружье и нажал на курок. Ружье ахнуло, переполошив сорок, шарахнувшихся подальше. Антона ударило в бок, завертело, а на сером свитере расползлось темное пятно. Он недоуменно уставился вниз, затем на его лице появилась гримаса непонимания и боли. Всхлипнув, он выронил топор, попятился, а затем бросился наутек, уходя в лес петляющим заячьим шагом. Сквозь его пальцы бежали красные капли. Сергей поднял ружье и прицелился. После второго выстрела Антон присел, но затем кинулся дальше. Сергей выругался, переломил ружье, вогнал в него еще два патрона и снова навел ствол на убегающего. Испуганная Лика повисла у него на плечах.

— Не надо! — воскликнула она.

Сергей злобно отшвырнул ее прочь и, ловко перемахнув через перильца, побежал следом. Лика догнала его и сбила с ног, повалив в ковер сосновых иголок. Они барахтались так пару мгновений, пока Антон не скрылся из виду. Сергей взвыл, стряхнул с себя девушку и, пнув подругу в живот, понесся следом за Антоном.

Лика хватала ртом воздух и корчилась от боли. В голове замелькали огненные точки, а еще почему-то настойчиво заколотилась фраза из какой-то нудной классической книжки, что проходили в школе, где какой-то князь, сраженный на поле боя, глядел в небеса Аустерлица.

…Над ним не было ничего уже, кроме неба, — высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками…

Но я жива. Я пока еще жива…

Лика могла сдаться и уйти в дом, оставив мужчин выяснять отношения, но ей еще прошлой ночью стало ясно: хэппи-энда не будет, и если она хочет элементарно выжить, за свою шкуру придется драться, наравне с волками, вооруженными до зубов. Поднявшись, она охнула и побрела за Сергеем, ориентируясь на мелькающий среди стволов сосен красный пуховик и треск веток. Весна сделала свое дело, местами протопив снег. Сергею найти Антона оказалось не так просто. Тот успел пробежать через длинную проталину, и дальше его след пропал, что было на руку Лике. Когда она выбежала на поляну, Сергей, наконец-то напал на след Антона и с азартом бросился следом. Спотыкаясь о корни, собирая носками сапог все торчащие пеньки и кочки, Лика побежала за ним, слыша треск и крики. Сосновые лапы били по лицу, хватали за одежду. Еще не добежав до места схватки, Лика поняла, что заклятые друзья бьются в рукопашной. Тяжело дыша, она выскочила на крохотную, с ладонь, полянку между соснами.

Сергей и Антон кубарем катались по снегу, с переменным успехом одолевая друг друга, мутузили кулаками. Костяшки у обоих были сбиты до черна, да и лица, полупридушенные, яростные, скособочены набок, с вспухшими кровавыми губами. Ружье валялось на снегу. Лика схватила его.

— Перестаньте, — всхлипнула она, водя стволом между ними, — пожалуйста, перестаньте!

Они не обращали на нее ни малейшего внимания, продолжая драться, а она никак не могла заставить себя надавить на курок, даже в воздух стрельнуть не пришла в голову мысль. Может, потому что она уже видела: финал предрешен. Антон слабел. Сергей схватил его за шею и принялся душить, одновременно молотя друга затылком о сосну. От каждого удара Антон слабо вскрикивал. Сосна отвечала мягким «тюк-тюк-тюк!», будто кто-то вдали рубил дрова. Скрюченными пальцами Антон все старался зацепиться за шею обидчика, но пальцы соскальзывали, и тогда он беспомощно махал ими в воздухе. А Сергей, как одержимый, продолжал свое дело, хрипя от натуги и ярости.

Глядя на это жестокое убийство, Лика поняла, что пути назад не будет.

Ей не хватило сил нажать на курок и остановить своего когда-то любимого мужчину. Пальцы потянулись к карману, где брякали тяжелые болты. Немеющей рукой, она вытащила их из кармана и с трудом затолкала в стволы ружья.

Руки Антона обмякли и сползли с ворота Сергея. Вывалив посиневший язык, он затих, уставившись в небеса. Его ботинки еще пару раз дернулись, а затем он окончательно замер, однако даже после этого убийца не спешил слезать с него, продолжая сжимать сломанное горло. В небесах, тяжелых и страшных, как под Аустерлицем, вопили сороки, да с сосен летели иглы и мелкие капли.

Сергей, не торопясь, поднялся, отряхнул руки и без церемоний выдернул ружье у Лики из рук. Подержав его в руке, он оглянулся на труп Антона, поглядел на Лику и словно самому себе сказал:

— Ну, можно и тут.

— Что? Что? — пролепетала Лика, безумными глазами глядя, как он поднимает ружье. На порочном лице Антона появилась вымученная улыбка. Посиневшие губы тряслись.

— Антоха был прав, — с сожалением ответил он. — Тебя менты прищучат, и ты меня сдашь. Без тебя у меня есть шанс выкрутиться. А этот камешек слишком красив, чтобы делить его даже на двоих.

Лика сделала шаг вперед, но он отпихнул ее стволом, ткнув прямо в грудь, да с такой силой, что она едва не упала.

— Без меня ты его никогда не продашь, — всхлипнула она в последней, отчаянной попытке остановить его. — Никто не даст тебе за него реальную стоимость.

— Думаю, если я его продам даже за пол цены, в накладе я не останусь.

Лика отшатнулась, сделала назад еще пару шагов, пока не уперлась в сосну. Сергей все улыбался, подходя к ней. Он придавил ее к стволу и прижался, вдыхая запах волос, а затем лизнул в щеку. Из его рта разило несвежестью и перегаром.

— Сережа, пожалуйста, не надо! — взмолилась Лика шепотом. Словно не слыша, он целовал ее куда-то за ухо, в шею, а потом оттолкнул так, что она упала на колени. Лика расплакалась. Сергей сделал пару шагов назад и картинно, как в плохом боевике, произнес:

— Скажи «пока»!

— Пока, — послушно повторила заплаканная Лика, и, зажмурившись, услышала грохот.

Сергей, у которого не хватало половины головы и трех пальцев, попятился назад, с воем замахал руками, а затем рухнул, скуля от боли. Ружье с разорванным стволом упало на землю. Суча ногами, Сергей бился на земле, но на полноценный крик у него не хватало сил. Заснеженная трава вокруг оказалась забрызгана черно-красным.

Плача, Лика подошла к его бьющемуся телу, сунула руку в карман и, нащупав завернутый в платок бриллиант, потянула. Камень вывалился у нее из руки, и Лика стала искать его в снегу.

Цепкие пальцы в черно-красной жиже схватили ее за руку. Одинокий глаз с лопнувшими капиллярами глядел на Лику с ненавистью, из разбитого беззубого рта текла пена. Лика испуганно выдернула руку, с отвращением вытерла ее о землю и пошла, а потом побежала прочь, не разбирая дороги, отметая хриплые стоны.

— Не слышу, не слышу, — лепетала она. Но обмануть себя было сложно. Сколько бы она не бежала, хриплые стоны преследовали ее, как древнее проклятие, или въевшийся в кожу смрад пожарища. Она бежала, пока колотье в боку не вынудило ее остановиться. Лику вырвало прямо на ботинки. И только оттерев жирную слизь с подбородка, она поняла, что не знает, где находится.

Тяжелая туча, почти черная, стремительно заволакивала небеса, а вдалеке даже щерилась молниями — чудо-чудное, для конца марта, но Лике, панически озиравшейся по сторонам, было не до наблюдений за природой. Выбрав наиболее перспективное направление, она пошла, как ей казалось, к турбазе. Не могли же они в своей заполошной погоне убежать очень далеко.

Они, может, и не могли, но удирая от стонов умирающего Сергея Лика явно выбрала не то направление, и сейчас совершенно не представляла куда идти. Через пару часов она, обрадованная, нашла чуть заметную тропинку, протоптанную зверьем, и пошла по ней, пока тропинка не растворилась в снегу. Топнув ногой от бешенства, Лика развернулась и пошла обратно. Отчаявшись, она нагибалась все ниже, стараясь разглядеть собственные следы в сгущающейся тьме, едва не плача, когда ее выносило на проталины. И где-то после трех часов блужданий ей показалось, что она увидела знакомые сосны и крышу турбазы.

Туча нагнала ее и ударила в спину беспощадным ливнем. Лика захныкала.

Когда она, промокшая и окоченевшая, с сломанным замком на сапоге, наконец, вышла к турбазе с какой-то незнакомой стороны, у нее не осталось сил даже порадоваться. Войдя в распахнутые двери, Лика упала на кровать и с полчаса лежала, не шевелясь, трясясь от холода, и только потом, слегка согревшись, вынула из кармана бриллиант. Камень сверкал и переливался в пальцах, как льдинка, завораживая каждой вспышкой на бесчисленных гранях. Холод выстуженной турбазы (впопыхах, дверь оставили открытой) впивался в каждую кость. За окном бушевала стихия. Первый, совершенно неожиданный дождь бил в землю. Лежа на боку, Лика корчилась под двумя одеялами от холода, да слушала, как в окна бьется страдающая от непогоды тайга, и, незаметно для себя заснула, совершенно измученная.

Утром она проснулась от голода. Охая, вытаскивая себя из кровати, Лика почувствовала боль в каждой клеточке организма. Сбегав в уборную, Лика торопливо кинулась искать съестное, обнаружив почти полное его отсутствие. Выскребая из рюкзаков остатки печенья, она дожевала эти жалкие крошки, запила водой и, немного полюбовавшись на бриллиант, решила уезжать.

Ключей от машины не было.

Подумав, Лика вспомнила, что они остались у Антона. Ей ничего не оставалось, только выйти за ними. Но едва она ступила на крыльцо, Лика похолодела.

Когда она бегала в сортир, ей не пришло в голов оглядеть окрестности, а они изменились коренным образом. Прошедший дождь сбил остатки снега. В панике оглядываясь по сторонам, Лика поняла, что совершенно не представляет, куда идти. Выбрав приблизительно верное направление, она пошла наугад, надеясь, что трупы подельников — не грибы, и обнаружить их будет просто.

Влажная земля, покрытая толстым слоем иголок, чавкала под ногами. Ноги Лики моментально промокли. Зябко ежась, исходив по лесу несколько часов, она так и не увидела приметного красного пуховика Сергея. Вернувшись к турбазе, Лика с час отдыхала, а затем побрела на поиски в другую сторону, взяв немного левее. Лес выглядел совершенно незнакомым. Забираться в откровенную чащу Лика побоялась, но ничего, что казалось виденным ранее, на глаза не попадалось.

Голодная и несчастная, она, боясь окончательно заблудиться, вернулась на базу вечером, рыдая от отчаяния. Если еще несколько дней назад она бы удивленно подумала: как это можно вообще заблудиться в лесу, да еще рядом с турбазой и дорогой, то теперь подобные мысли вовсе не казались ей забавными. От голода желудок совсем ссохся. Она бесконечно пила воду, пока совсем не одурела от нее. Холодный дом впивался в кожу, прилипая намертво, как лягушачья кожа к царевне, без всяких шансов на прекрасного царевича и его стрелу.

«Ты останешься здесь, — шептал дом голосом покойного Коростылева и глумливо похохатывал, прямо как тот старый похотливый аспид. — Ты убила, и теперь умрешь, сольешься с домом, как неупокоенные души на Летучем голландце, и будешь вечно страдать в каждом бревнышке, каждой дощечке, каждой комнате этого дома, пугая гостей шорохами. Ты — моя и навсегда останешься моей…»

Завалившись в холодную постель, Лика вынула телефон и попробовала сделать экстренный вызов. Но едва она нажала на экран, набирая номер, телефон окончательно разрядился.

Замерев под одеялами, Лика вертела в руках бриллиант и думала, что завтра снова пойдет на поиски, потому что если не найдет ключей от машины, остается пройти до города пешком, иначе умрет от голода и холода в пустом доме. Но даже умирая от страха, у девушки не хватало сил выпустить проклятый камень из рук, словно это было единственным, что еще поддерживало желание жить. А алмаз все нашептывал ей сказки, переплетающиеся с гнетом темных стен турбазы, отправляя Лику в сладкий дурман безумия, а у девушки не было ни сил, ни желания сопротивляться.

Глава 26

Грозу, прокатившуюся по дому, Танька, слава богу, не застала, но что-то недоброе почуяла, и, глядя на холодные лица Юлии и Валерия, дергала плечами в недоумении, а потом лезла с вопросами к обоим. Надо сказать, что супруги «Б в квадрате», как называли злопыхатели за глаза чету Беликова-Быстровой, особо не давали труда скрыть семейный разлад. А Таньку, любительницу всяческих драм, о которых можно посплетничать с собственной матушкой и подругами, донельзя раздражало, что с ней проблемами никто не делится. Юля знала о сестринской невоздержанности на язык, Валерий же вообще Таньку не выносил и с трудом терпел в доме. Хотя, пожалуй, только из-за нее, оккупировавшей гостевую спальню, и приходилось спать в одной постели, для «сохранения приличий». Правда, неизвестно, кому эти приличия были нужны. В спальне Юля так старательно возводила баррикаду из одеяла, что она напоминала пресловутый рыцарский меч, что клали в постели между девицей и очередным сэром Ланселотом, дабы тот не покусился на невинность юной дамы. Больше всего Валерия удручало, что, даже заснув, жена инстинктивно прекратила обниматься с ним, а раньше то и дело прижималась грудью к его спине. Сейчас такого не происходило, а стоило ему во сне закинуть на нее руку или ногу, как ее безжалостно сбрасывали. Неприязнь, источаемая Юлией, пропитала всю квартиру, сделав почти невозможным нахождение дома.

Сказать, что Юля не страдала было нельзя. От нее требовалось немало нервов, чтобы ежедневно находиться с мужем не только дома, но и на работе. В последние дни она стала уезжать позже, чтобы не тащиться с ним в час пик в одной машине. Факт измены Валерия сжигал изнутри, и, будучи натурой деятельной, Юля тут же принялась выяснять, кто же был его новой обоже. Выяснилось это, кстати, довольно быстро, но, к ее вящему сожалению, Танька подслушала разговор и немедля настучала своей матери, а тетка, распираемая радостью за чужое несчастье, тут же перезвонила с фальшивым сочувствием.

— Юленька, но ты должна сознавать: семья семьей, но Танечка нуждается в покое и поддержке, — лицемерно всплакнула она напоследок, и добавила: — Ты же знаешь, ей надо беречься, у нее — голос…

Не будь Юля так расстроена, она бы расхохоталась. Уж больно этот разговор напоминал диалог Лены и Анюты из «Веселых ребят», не хватало только тарелочки сырых яиц и бюстика греческого мыслителя, о нос которого эти самые яйца кокали. Но тетка, сама не зная, подписала дочери приговор. Юля решила, что с нее довольно, Танька загостилась, и пора бы отправить ее на историческую родину.

Чтобы подсластить сестре пилюлю, Юля не пошла на работу и потащила ее в салон красоты, решив напоследок сделать из простушки красотку. Однако, действия Юлии довольно часто имели двойное дно, и салон был выбран не абы какой, и даже не свой собственный, приобретенный в прошлом году, а «Черная орхидея» — претенциозный, дорогой — бессмысленно дорогой, кстати, далеко не с самыми лучшими мастерами, осколок былого великолепия начала двухтысячных. Самым главным интересом в салоне было то, что владела им Галина Золотухина, ближайшая подруга Ирины Панариной. Имя главной свидетельницы Никитка выудил из потерявшего бдительность Миронова, а Юля, всерьез подозревая Панарину к причастности к смерти мужа, решила вбить в этот гроб последний гвоздь.

Танька по дороге дулась. Неудивительно: карьера певицы почему-то не сложилась, и, хотя нутром она понимала, что за славой следовало ехать в Москву, к тому же лет на десять раньше, осознать это окончательно не могла, сердясь на богатейку-сестру, что не желала давать денег на раскрутку. С ее дружком, лохматым журналистом Никитой, тоже не сложилось. В койку он ее, ясное дело затащил, но после пары раз, охладел окончательно, а однажды ласково назвал дурехой. И почему-то Таня понимала, что это был вообще не комплимент. Да и не перспективный он какой-то был. Ну, журналист, ну и что? Всего богатства — квартира в хрущевке, битый «фольксваген», да дорогой фотоаппарат. Не наш размерчик! Так что Таня была где-то рада, что у сестрицы дома не ладится. Так ей и надо! Но прощальный подарок приняла, легкомысленно отбросив обиды.

В салоне Золотухина к дорогой гостье и, между прочим, одной из основных конкуренток, выплыла не спеша, жеманно расцеловалась и, отправив Таню на процедуры, предложила Юле сделать маникюр за счет заведения. Та отказалась.

— Ну, тогда жасминового чаю, дорогуша? — отвратительно присюсюкивая предложила Галина. — Жасминовый чай — лучшее средство от печалей.

— С чего ты взяла, что я в печали? — удивилась Юля. Галина противно улыбнулась, отчего ее изломанный ботоксом лоб искривился в странной луге.

— Слухами земля полнится, знаешь ли. Пойдем в мой кабинет.

В кабинете, дождавшись чая, Юля бесцеремонно принесла мужа в жертву, признавшись в его изменах. Новости Золотухиной доставили истинной наслаждение, а вот то, что Быстрова не кусает локти и не пытается приструнить изменщика, ее насторожило.

— Зря ты так, — изображая сердечность, пропела она. — Это сейчас ты думаешь: я молода, красива, никуда он не денется, но, Юленька, тебе уже не семнадцать. А мужики, поверь, одним местом думают куда чаще, чем нам бы хотелось. Попадется какая-нибудь дрянь, и оставит тебя у разбитого корыта, заведет с ним детей еще… Нет, нет, милая, пассивность в таких делах — вещь опасная. Ты сейчас как моя подруга себя ведешь, а ведь я Ирке говорила, говорила — оставит тебя твой Олежа с голой задницей. И ведь почти оставил! Слава богу, прирезали его, а то бы выставил жену на улицу.

— Ничего себе, везение, — рассмеялась Юля.

— Знаешь, лучше так, чем никак, — серьезно возразила Галина. — Ты вот девица не с самым лучшим характером, если муж уйдет, вряд ли отпустишь без боя. Останешься одна, точно не будешь ему здоровья желать, верно?

— Не буду, — согласилась Юля и отпила из чашки. Изображать спокойствие было почти невыносимо, но она держалась, только ногами нервно качала под столом. А Галина вдохновенно продолжала, не замечая, что равнодушие гостьи к проблемам Панариной было фальшивым.

— А Ирочка — святая женщина, — вздохнула Галина, но при этом в ее словах скользило снисходительное высокомерие. — Сколько она терпела, терпела, пока этот скот на стороне трахал Жанку Колчину. Я ведь когда узнала об их шашнях, сразу выгнала эту проститутку вон. Ты знала, что она у меня работала?

— Нет.

— Ну вот, работала визажисткой, но скажу я тебе, звезд с неба не хватала. Они у меня и познакомились, Олег с Жанной, в смысле. Я уж перед Ирой каялась, каялась, ведь кто ж знал? Ирочка простила, но того, что она терпела, никому не желаю. И потом зарезали его, такое избавление, а ведь мы в этот день с ней полгорода оббегали, я чудную шубку купила…

— Говорят, многие чувствуют, когда с их близкими беда случается, — сочувственно сказала Юля.

— Может, но Ирочка этого точно не чувствовала, и потому потом долго мучилась. Она вот развлекается, пока ее мужа там режут. И я ведь ни сном ни духом не подозревала. Только радовалась, что в кои-то веки вытащила ее прогуляться, точнее, она меня вытащила.

На этих словах Юля сделала стойку.

— Она вытащила?

— Ну да, — закивала глупая Галина. — Позвонила за день до того и предложила: поехали, в «Королеве» такие шубки выбросили, закачаешься. Ну, мне собраться долго ли? Рот закрыла да поехала.

Галина глупо хохотнула.

— Чего ж она поехала, если в последнее время Панарины на осадном положении жили? — удивилась Юля и отхлебнула остывшего чаю.

— Так мы охранника взяли, — отмахнулась Галина. — И очень кстати, он хоть сумки нам таскал. Она его все просила: Женя возьмите, Женя принесите…

Юля разочарованно опустила чашку. Охранника, амбала с лицом порочного херувима, встречавшего ее у ворот, точно звали Евгением, это она запомнила хорошо. Неужели ошиблась? А ведь такая хорошая версия была…

— Да, видела я его, — вздохнула Юля. — Молодой такой. Мордастый.

Галина фыркнула.

— Это ты второго видела. У Ирки двое посменно дежурили: молодой и постарше, так их обоих Евгениями зовут. С нами тот, что постарше ездил, вечно недовольные рожи корчил: с бабами таскаться по магазинам — то еще развлечение, это не в теплом домике сидеть да телик смотреть.

Юля откинулась на спинку стула. Вот теперь все сошлось.

Охранников было двое. Говоря об алиби, Панарина выставила в качестве свидетелей сразу двоих: охранника и подругу. Миронов, приехав к хозяйке на допрос, опросил охранника, молодого, мордатого Евгения, и тот соврал, что ходил с Ириной по магазинам, а глупая подруга, служившая еще одной ширмой, подтвердила: да, с нами был охранник Женя. Никому не пришло в голову проверить, что дом постоянно охраняли два человека с одинаковым именем. Одновременно Ирина составляла алиби своему любовнику. Убить хозяина он якобы не мог, так как вместе с его супругой бегал по гипермаркету. Юля задумалась, что было бы, если б Миронов нарвался не на того охранника и допросил истинного свидетеля. Этот вопрос следовало выяснить, но, по большому счету, факт никакого значения уже не имел.

Юля с трудом высидела до конца Танькиных процедур, сгорая от желания сообщить о своих открытиях Никите и Миронову. Вырвав сестру из лап массажиста, Юля помчалась домой, выпихнула Таньку на тротуаре, велев сидеть дома, а сама, словно ведьма на помеле, понеслась в сторону РОВД, попутно вызванивая Шмелева.

Как ни странно, но у дверей они все оказались одновременно. Юля и Никита подъехали с разных сторон, и, выскочив из машины, столкнулись лбами с Мироновым, выбегающим из здания, на ходу натягивая форменную куртку. От Шмелева и Быстровой он попросту отмахнулся и побежал к патрульной машине.

— Кирилл, подожди! — крикнула Юля. — Мне надо кое-что тебе сообщить!

Он притормозил и поглядел на нее недовольно. Юля торопливо пересказала ему новости. Кирилл скривился.

— Не горит, — ответил он. — Никуда они теперь не денутся.

— Ты-то куда мчишься? — удивился Никита. — Пожар что ли?

— Вроде того, — кивнул Кирилл. — Только что, в двухстах километрах от города, на турбазе засекли телефон Лики Крайновой. И не вздумай даже со мной проситься! — сердито добавил он, вытянув палец в сторону открывшего рот Никиты.

— Ладно, — неохотно сказал Шмелев. — Но потом ты все расскажешь?

— Расскажу по возможности, — пообещал Кирилл.

Глава 27

Дальнейшие события завертелись молниеносно и совершенно неинтересно.

Лику, полуживую от холода и голода, обнаружили на турбазе и спешно отправили в больницу. В бреду она что-то бормотала про бриллиант. Услышав ее, Кирилл насторожился, внимательно оглядел ее вещи, а потом тщательно обыскал комнату, где Лика ночевала. Бриллианта не обнаружили, но теперь Кирилл был уверен: легенда, рассказанная Чебыкиным, оказалась правдивой. Шкатулку мастерской Ружа нашли в куче барахла, вместе с добычей из антикварного салона. Протасов, проклиная все на свете, потом переписывал драгоценности в протокол, дуя на застывшие пальцы. Тайком от него Кирилл внимательно оглядел шкатулку и чудом нашел тайник, крохотное углубление в крышке, куда вполне мог поместиться мифический бриллиант индийского махараджи. А днем позже, после того как Лика оклемалась и дала показания, поисковая бригада обнаружила в лесу два окоченевших трупа.

В больнице, похудевшая и подурневшая Лика упорно мотала головой, отрицая свое участие в деле, изображая, по мнению Миронова, умирающего лебедя. И только когда Протасов прижал ее к стене следами, оставленными ее обувью, а так же отключенной сигнализацией, Лика расплакалась, странно заламывая руки. Присутствующий при допросе Кирилл не почувствовал ни малейшей жалости к этой крохотной, как пичужка, девушке.

— Они меня заставили, — всхлипывала Лика. — Сергей, и Антон. Я их боялась, понимаете? Сереже хотелось денег, больших, а зарабатывать их не получалось. Я ждала, что он, наконец-то сделает мне предложение, а он тянул, тянул, и все говорил, что у Коростылева набита кубышка, грех не поделиться. Я только потом поняла: он и познакомился со мной специально, чтобы подобраться к деньгам Якова Семеновича. А когда я отказалась помогать, они пригрозили, что меня убьют. А у меня ребенок будет, я не только о себе должна думать.

— Чего же в полицию не пошли? — холодно спросил Протасов.

Ему, как и Миронову, было противно наблюдать за попытками Крайновой изобразить из себя сироту, хотя делала она это крайне умело и убедительно, МХАТ по ней плакал. Врала Лика вдохновенно, и, похоже, сама себе верила. Но самым паршивым было то, что ее версия очень хорошо ложилась на улики. Правда, тело третьего фигуранта, Владимира Поседько, пока так и не нашли, но водолазы не теряли надежды, матерясь каждый раз, когда приходилось опускаться в ледяную озерную воду. Но судя по оставленным следам, Лика говорила правду: Антона Волкова задушил Сергей Лазовский, а сам он погиб от того, что в его руках разорвалось начиненное металлическими предметами ружье.

— Боялась, — потупилась Лика и зашмыгала красным носом. — Они с меня глаз не спускали. Да и кто бы мне поверил? Думала, что это все несерьезно. Они говорили, что ничего Якову Семеновичу не сделают, только ограбят, а я должна была их впустить. Никто не ждал, что он проснется. А когда он спустился, его Антон оглушил, а Сережа потом… того… Я не хотела…

Напустив в голос грусти, Лика рассказала, как по дороге Антон подстрекал Сергея убить ее, описала ссору в бане, когда по случайности был застрелен Володя. Кирилл, внимательно слушал, отметив про себя, как внезапно провалился целый фрагмент ее рассказа, и как неуверенно и неубедительно Лика описала причину конфликта. Протасов, записывающий ее показания, тоже пару раз вскинул глаза и многозначительно поглядел на Кирилла — почуял, что девица брешет, как сивый мерин. Но пока ее было рано ловить на противоречиях. Потом, все потом, когда врачи поставят ее переохлажденный организм на ноги. Особых тревог все равно не было, истощение, переохлаждение и — что удивило даже Лику — пятая неделя беременности.

Завершила свой рассказ Лика трагичным финалом: как Сергей убил бросившегося на него Антона, как стал стрелять в нее, но она, предвидев это, натолкала гаек в оба ствола ружья, и как сама потом хотела уехать, да не смогла, оставшись без ключей от машины. Тогда ее немного тряхнуло, глаза заволокло слезами, а худенькие плечи затряслись от рыданий.

Протасов дал ей воды. Кирилл, бесстрастно наблюдая за истерикой, выждал несколько минут, и, когда она немного успокоилась, поставила стакан на тумбочку, наклонился и вкрадчиво спросил:

— А камень, Анжелика? Где камень?

Протасов подобрался, уставившись на подозреваемую. Про бриллиант он забыл, не приняв всерьез мечтания Чебыкина, а вот Кирилл отнесся к легенде со всей серьезностью. На лице Лики не дрогнул ни один мускул, только глаза моментально провалились, а кожа стала белее простыни.

— Вы о чем? — слабым голосом спросила она.

— О драгоценности, что был в шкатулке, который вам принесла посетительница. Вы ведь Коростылева из-за этого камня убили, верно?

И вот тут ее проняло. Лика завизжала и бросилась на Кирилла, метя ногтями ему в лицо. Бросив папку, Протасов кинулся на подмогу, выкручивая Крайновой руки. В палату прибежали медсестры и охранник, следом влетел врач, моментально вкатив Лике убойную дозу успокоительного. Но она, заряженная адреналином до предела, еще пару минут трепыхалась в их руках, вертела обезумевшими глазами, и орала, проклиная всех и вся.

— В дурку ее надо, — меланхолично сказал Протасов позже, шипя, пока медсестра смазывала ему царапины на щеке — достала таки Лика его пару раз ноготками. — Или в тюремную больничку. Еще сбежит отсюда, а нам отвечай. Ай, зараза, больно… Жена увидит, не поверит, что подследственная порвала, скажет, у шлюшек был. Хоть справку бери… Как думаешь, камень действительно у нее?

— Скорее всего, — пожал плечами Кирилл. — Вон как ее вывернуло сразу. Где-то она его заныкала, скорее всего на турбазе. Надо там все еще раз обыскать, да потщательнее.

Получив первую помощь, они дали инструкции персоналу, вызвали охранника, велев ему сидеть у дверей палаты Лики, и если только трепыхнется, заковать в наручники.

— Самое паршивое, что она может вывернутся, — со вздохом сказал Протасов, глядя в протокол. — Что ей можно предъявить, кроме соучастия? Коростылева убивала не она, сама едва не погибла, сыграет на жалости, прикинется несчастненькой, и отделается условкой, ну, или отсидит пару лет, выйдет по амнистии, тем более, врач сказал, она беременная. А потом поедет на турбазу, достанет цацку из нычки, продаст, и покажет нам фигу.

Оба замолчали и до выхода из больницы больше не разговаривали. У машины, не сговариваясь, вытащили сигареты и закурили, глядя под ноги и думая о таинственном сокровище.

— Хоть бы поглядеть, из-за чего сыр-бор, — вздохнул Протасов, а потом, встрепенувшись, спросил: — А, слушай, ты чего-то говорил про своих журналистов. Чего они там нарыли?

Кирилл, у которого перед глазами тоже витал алмазный дым, думал, что Протасов, вопреки всеобщему мнению, все-таки не такой уж скверный следователь, да и мужик, хоть и склочный, но неплохой. И это неплохо бы использовать.

— Садись в машину, по дороге расскажу, — сказал он. — Санкция нужна, поедем убийц Панарина брать.


Их взяли без шума и пыли, предварительно проверив свидетельские показания, за что потом Кирилл истязал себя несколько дней. Копни глубже, глядишь, Олжас остался бы жив. Допросив второго охранника, Кирилл убедился: Быстрова оказалась права в своих догадках. Именно второй, тоже Евгений, но Борисов, сопровождал Панарину в супермаркет, а после смерти хозяина Ирина сообщила в агентство, что двух охранников ей не нужно, достаточно одного, настояв на кандидатуре молодого, смазливого Евгения Карасева. Подруга — Галина Золотухина — тоже подтвердила, за шубкой с ними ходил Борисов, в то время как Карасев остался дома. Словом, когда опергруппа выехала к дому Панариной, то они без особого удивления застали парочку тепленькими, прямо в хозяйской спальне, где Карасев чувствовал себя как дома.

Карасев, напуганный, с перекошенным лицом херувимчика, одевался, путаясь в белье и штанах, стыдливо отворачиваясь от полицейских, а вот Панарина нисколько не смутившись, поднялась с постели и прошла к шкафу, выдергивая из него наряды, словно собираясь на вечеринку.

— Потеплее что-нибудь выбирайте, — холодно посоветовал Миронов. — В камерах сквозит.

— Благодарю за совет, — таким же ледяным тоном ответила Ирина и стала одеваться, с ядовитой усмешкой наблюдая, как красные, как раки, полицейские, отводят взгляд от ее белой кожи, обвислой груди с ярко-красными сосками. Кирилл отворачиваться не стал, чувствуя невероятное желание броситься на Панарину, стиснуть руками ее тонкое горло и задушить, в память об Олжасе.

Везли их в одной машине, но потом парочку развели по разным камерам, и пока Карасев скучал в одиночке, Панарину, как наиболее легкий вариант, потащили к следователю. Допрос вел Протасов, а Кирилл молча сидел в уголке, с трудом гася в себе желание дать по морде этой холеной бабе, так запросто решившей судьбу своего мужа, Олжаса и даже Жанны Колчиной. Но Панарина оказалась куда более крепким орешком, чем ее ухажер, и на допросе не проронила ни слова, игнорируя все вопросы следователя. Протасов скрипел зубами, и отправил ее в камеру, выдернув из соседней Карасева. Тот молчал и только адвоката потребовал. Злой Протасов решил дождаться результатов экспертизы.

Милованов не оплошал, предоставив результаты. Микроследы в автомобиле, одежде Панарина, и даже отпечаток ботинка в электричке полностью совпал с отпечатком обуви Карасева. Прибывшего адвоката с фактами ознакомили, настойчиво предлагая передать клиенту, чтоб тот не слишком упирался, и тот пошел на переговоры. Плотно привязанный к убийству, Карасев, в котором поубавилось лоска, долго совещался с адвокатом, но потом дал показания, сдав любовницу. Получив его росчерк на протоколе, Протасов вновь вызвал к себе Панарину, сунул протокол ей под нос и вежливо предложил не выпендриваться.

— Господи, какой слабак, — презрительно произнесла Ирина и, наклонившись над столом жеманно попросила: — Дайте сигаретку, гражданин следователь.

Протасов протянул ей пачку, подвинул зажигалку, не став изображать из себя джентльмена. Панарина закурила и выдохнула сизый дым вверх.

— Я все надеялась: выкручусь, — мечтательно произнесла она. — Но когда ко мне в дом заявилась эта сучка Быстрова, с ее страстью совать везде свой нос, сразу поняла — дело дрянь. Но думала, что она ничего не поняла, ведь вы же не поняли, верно?

Протасов и Кирилл промолчали. Панарина рассмеялась, и ее смех прозвучал, словно серебристый колокольчик.

— Ловко вы придумали. А кем у вас Юленька проходит? Внештатным осведомителем? Я сразу ее раскусила, благотворительницу… Раньше-то она со мной даже не здоровалась, а тут, глядите-ка, явилась с сочувствием. И ведь предлог какой придумала — не подкопаешься. Как же она нас спалила?

— Давайте по существу, — сказал Протасов скучным голосом. — Когда вы спланировали убить своего мужа.

— Давно, — небрежно отмахнулась Панарина. — Когда началась его эпопея с Колчиной. Я всегда сквозь пальцы смотрела на его интрижки, но к этой шлюшке он просто сердцем прикипел. Я начала беспокоиться, но убедила себя: трахаться то он будет, но семье особого урона это не принесет, тем более, что и семья-то у нас была — одно название. Но потом Жанна крепко взяла его за жабры. Однажды он ехал за рулем ее машины, пьяный, конечно, и сбил женщину, насмерть. Прибежал домой, трясется весь, никогда бы не подумала, что у него такая трепетная натура, со мной он вообще не церемонился… Я все из него вытянула и испугалась, что арестуют, у нас как раз все было плохо, прокуратура расследование затеяла, по судам таскали регулярно. Но все обошлось. Колчина его вытащила из передряги, сама избавилась от машины, долбанула ее обо что-то. И после того принялась тянуть денежки для себя, и своей ублюдочной доченьки.

Последнюю фразу Ирина произнесла с нескрываемой ненавистью, словно выплюнула.

— Квартиру она тогда на себя перевела? — спросил Протасов.

— А, вы уже знаете? — не удивилась Ирина. — Нет, это случилось позже, несколько месяцев назад. Олег думал: я ничего не знаю про квартиру, но разве крупные покупки скроешь? Я все знала, уж поверьте, и про квартиру, и про машину. Иногда он был чрезвычайно наивен… Словом, Колчина заставила его переписать квартиру на дочь. А недавно потребовала, чтобы он развелся со мной. Вот тогда я и решила: хватит.

Выкурив еще одну сигарету, Панарина спокойно рассказала:

— Каждый месяц Олег отвозил деньги в Михайловку. Он всегда ездил с охраной, хотя Чебыкин запрещал ему привозить лишний хвост. Перед домом, Олег оставлял охрану в кафе, а сам ехал к этому бандиту. И в последнее время его сопровождал только Женя. И тогда я придумала этот план. Позвонила Галке, потащила с собой охранника. Я почти отменила все, когда Олег прислал фото шкатулки, растрогалась даже, а потом поняла — он так решил пилюлю подсластить. Ну и… дала отмашку. Женя отвез Олега к Чебыкину, дождался, ударил ножом, а потом отвез на соседнюю станцию, где почти никого не было, затолкал в вагон и уже хотел уйти, как вдруг его увидела женщина.

— Она оказалась свидетельницей? — спросил Протасов.

— Ну да. Он ее даже не видел, она где-то в конце вагона сидела, возможно, спала. Но увидев его — принялась кричать. Женя ударил ее ножом, усадил на место, и вышел на следующей станции, домой добрался на такси. Вот и все. На этом история должна была закончиться. У нас было алиби, убили Олега вне дома. Я понимала, что являюсь главной подозреваемой, но рассчитывала, что убийство спишут на грабителей. Не могла же я, слабая женщина, в самом деле, зарезать мужа, будучи в двухстах километров от него?

Панарина кротко улыбнулась.

— А потом вы отправили Карасева убить Колчину? — спросил Протасов. Панарина пожала плечами.

— Знаете, я как-то не сообразила сразу, что есть дочь, и значит, наследница. До сих пор девчонка представлялась мне чем-то эфемерным. Мужа я кремировала, даже генетическую экспертизу провести никто не смог бы. А вот Жанна поняла это быстро, стала звонить и требовать свою долю. Не знаю, возможно, она подозревала меня. К тому же она сказала что Олег официально признал дочь своей. Я не верила: Олег был слишком осторожен, если не сказать — трусоват. Но рисковать не хотелось. А тут вы все не унимались, ходили вокруг. Я решила: надо убить одним махом двух зайцев. Велела Жене угнать у Чебыкина машину, разобраться с Колчиной и ее выродком, оставить ее тело в машине, привязав Чебыкина и Жанну к смерти Олега. И тут как назло позвонили вы. Я подумала — так даже лучше. Главное, чтобы вы не пришли раньше Жени, ведь он отправился туда загодя, но, к сожалению, немного опоздал. Он всегда был… туповат. Каждый шаг надо по сто раз объяснять. Но мне умный помощник был ни к чему.

— Потом вы бы и от него избавились? — спросил Протасов.

— Надеюсь, это риторический вопрос? — усмехнулась Ирина. — А, впрочем, какая разница? Конечно, избавилась бы тем или иным образом. Может, просто уехала, бросив его на произвол судьбы. Нянчиться в дальнейшем с этим узколобым питекантропом я точно не собиралась. А, может…

Помолчав, она добавила с грустной улыбкой.

— Вашего сотрудника мы убивать не планировали. Случайная жертва. На войне так бывает.

— Но это не война, — вспылил Кирилл. Панарина, продолжая улыбаться, смотрела на него с печалью. Кирилл вскочил и отошел в сторону, чтобы не видеть этой улыбки Медузы Горгоны.

— Колчина в квартире от вас пряталась? — спросил Протасов.

— Наверное. Мы ее несколько дней искали, я только потом сообразила, что если она в городе, больше ей деваться некуда. По-моему, она сообразила, что ее не просто так разыскивают, и испугалась. Я бы на ее месте сбежала, а она так хотела захапать все… А ведь все могло получиться… Даже не знаю, где когда все пошло не так…

Теперь вся ее бравада улетучилась. Ирина сгорбилась, сжав сигарету между пальцами, и только когда та обожгла ей кожу, ойкнула, распрямилась и безжалостно раздавила окурок в пепельнице. Протасов окинул протокол взглядом и протянул ей.

— Подпишите.

— Да вы с ума сошли, — рассмеялась она. — Ничего я подписывать не буду. Это все бабский треп, минутное помешательство, расстройство психики. Доказывайте, господа, если, конечно, сможете.

— Как угодно, — пожал плечами Протасов. — Только это никакой роли не играет, уж поверьте. Если бы в суды шли только подписанные подозреваемые протоколы, мы бы вообще ничего не раскрывали.

Минутная слабость Ирины улетучилась. Панарина снова улыбалась, отчего ее сходство с голливудской дивой Мэрил Стрип стало абсолютным, и Миронову до смерти захотелось сбить с нее спесь.

— Думаю, вам интересно будет узнать, что в шкатулке, которую ваш супруг приобрел специально для вас, была спрятана драгоценность, и довольно дорогая. Так что ваш сожитель напрасно оставил ее в электричке.

Цену сокровища Кирилл, естественно, не знал, как и то, существовал ли камень на самом деле. Но желание уесть зарвавшуюся дамочку было сильнее его. Однако Панарина лишь удивленно дернула бровями.

— Драгоценность? Надо же… Нет, я не знала. Но, кажется, я теперь ее владелица? Хотя… Наверное, с моей стороны будет глупо требовать вернуть ее мне на законных основаниях?

Кирилл не ответил, а Панарина рассмеялась.

— Ну, я собственно так и думала, — заключила она.

Глава 28

Весна нагрянула стихийно, неожиданно, за пару дней растопив остатки снега. Дороги превратились в реки, по тротуарам прохожие скакали, осторожно балансируя на поребриках, но, случалось, кто-то одной или двумя ногами соскальзывал в лужи, а бывало, что и падали, особенно утром, когда подмораживало, и растянутые тротуарные океаны покрывались тонкой коркой льда, с белесыми пузырями воздуха.

Юлька, пропавшая на два дня, нашлась вечером в баре, неподалеку от своего автосалона. Кирилл и Никита, проболтавшиеся полдня в ее поисках, наконец-то обнаружили пропажу, восседающую у барной стойки. Быстрова, в роскошном черном платье с открытой спиной, тщательно накрашенная для вечернего выхода, была изрядно навеселе. Рядом сидел мужичок лет пятидесяти, с мощным пузом, лысый, и потихоньку наглаживал ее коленку. Юля то ли не замечала, то ли терпела.

— У, мать, — укоризненно произнес Никита, отодвигая мужичка, подходя сзади и чмокнув ее в макушку, — тебе не говорили, что женский алкоголизм неизлечим? Ты откуда такая нарядная?

Юля подняла пустую рюмку и поглядела сквозь нее на Никиту, как в лорнет.

— Ты из дикого леса, дикая тварь? — осведомилась она. — Чего тебе надобно?

— Вторая стадия, — беззастенчиво констатировал Шмелев и огляделся по сторонам. — Пойдемте, сядем что ли? Заодно пожрем, а то это не дело, ханку без закуси кушать.

Юлия покорно поднялась. Лысый толстяк попытался возразить, но Кирилл сунул ему в нос удостоверение, и тот скис, обрушив на барный стул свою объемистую пятую точку. Отойдя к свободному столику, Никита усадил Юлю, уселся сам и помахал официанту.

— А Танька уехала, — радостно сообщила Юля. — Утром я утрамбовала ее в поезд со всеми пожитками, попутно объяснив, что слава великой певицы ей не светит. Она, конечно, обиделась, но я переживу. Я вообще много чего могу пережить, как оказалось.

— Ты на радостях от долгожданного отъезда сестры так накидалась? — рассмеялся Никита. Юля отмахнулась, прильнула к плечу Миронова и, слегка растягивая гласные, попросила:

— Кирюш, ты один моя защита и опора теперь. Расскажи, как там Панарина? Я была права?

Кирилл вздохнул.

— Юлия Владимировна, тебе, с твоим чутьем овчарки, надо к нам на следствие. Права полностью, как мне ни прискорбно это сознавать. Панарина действительно решила избавиться от мужа, соблазнила молодого охранника, посулила ему кругленькую сумму и ловко обстряпала эту ситуацию. Как ты догадалась?

— А что? — фальшиво оживилась Юля. — Я и на следствие согласная. Мне теперь, как Марье-искуснице, что воля, что неволя — все равно… Как догадалась, как догадалась… Да так! Я всегда считала: все убийства происходят из-за денег. Месть по законам гор — это не про нас. Да и убийство из ревности — тоже. Сатана там правит бал, люди гибнут за металл…

— У-у, как все запущено, — пробурчал Никита. — Сейчас она нас задолбит цитатами. Видать дело совсем плохо.

Миронов бровями выразил Никите примерно то же самое, но из вредности спросил:

— Знаешь, сколько убийств у нас регистрируется из-за ревности?

— И сколько из них вы не смогли раскрыть? — отмахнулась Юля. — Брось. Убийство из ревности — это застать в постели любовника жены и долбануть по башке канделябром. Такой изощренный план мог родиться в чьей-то голове только из-за денег. А кто больше всего выигрывал в этой истории? Естественно, вдовица.

— Не вязался ее образ с убийцей, — вздохнул Кирилл. — Бесцветная, вялая, зашуганая. Дунь — и рассыплется. И алиби было. Слабо мы ее проверили, потому Олжас и погиб. Да и богатства, как такового, у Панарина не было. Ну, дом, ну квартира, немного денег на счетах, но это все. Колчина нам сильно карты спутала, особенно после того покушения. Теперь-то соловьем поет, она действительно именно Панарину и боялась, подозревала, что это она мужа заказала. Машина принадлежала Чебыкину, и мы всерьез стали подозревать, что Колчина работала с ним в связке, а он убил Панарина. Ирине только это и было нужно. Тебя она, кстати, сразу вычислила. Умная баба.

— Теряю былую форму, — пожала плечами Юля. — Хотя, если честно я рассчитывала, что она подумает: ворон ворону глаз не выклюет. Но меня ее прозорливость не огорчила. Во всяком случае, я оказалась умнее всех полицейских. Интересно только, на какие шиши она собиралась жить после смерти Олега? Она ведь и со своим прихехетником должна была рассчитаться.

— Скорее всего, есть счета, о которых мы ничего не узнаем, — вмешался Никита. — Вспомни его махинации со строительством. Где-то бабло должно было оседать, так почему бы не на счетах его законной супруги? Вряд ли с разводом он ее мирно отпустил. Как пить дать заставил бы вернуть деньги. К тому же существуют общие счета с совместным доступом, в том числе и заграничные банки, ячейки… Мало ли где он прятал деньги? Может, даже дома, в чемоданах.

Юля недовольно покосилась на друга, и Никита замолчал. Кирилл начал рассказывать, подробно, в деталях, прекрасно понимая, что Шмелев из всего этого состряпает очередную статью. Но нельзя было просто так скинуть со счетов эту парочку, со звериными чутьем и интуицией. Неизвестно, сколько бы еще продолжалось следствие. А статья — пусть. Никитка — мастер дела, если что, можно будет отмазаться…

Он завершил рассказ, когда в баре уже никого не осталось, и официанты многозначительно поглядывали на часы, не решаясь приблизиться: Миронов пару раз как бы невзначай демонстрировал служебное удостоверение. Лысый пузан, найдя себе очаровательную фею в спутницы, ушел еще час назад, а Кирилл не стал предупреждать его, что с биографией этой мадам он знаком очень хорошо, и пузатому еще повезет, если дело кончится только клофелином.

— Да, — протянула Юля. — Захватывающая история. Все как в кино: злодейка, ревность, таинственное сокровище. Хоть бы глянуть, как оно выглядит…

— Хочешь посмотреть? — прищурился Кирилл. — Ну, гляди.

Он выудил из кармана телефон и, пролистав пальцами несколько страниц, открыл папку с фотографиями и видео, а потом нажал воспроизведение. Видео, коротенькое, в полминуты, он записал накануне, сам замирая от восторга. Юля с жадностью схватила телефон и уставилась на экран.

Камень, размером с перепелиное яйцо, засверкал между чьими-то пальцами. Холодные голубоватые блики слепили глаза, яркие зайчики прыгали по стенам. Это было сокровище, настоящее, подлинное, безжалостное в своем великолепии.

— Красота, — выдохнула Юля. — Эта штука стоила того, чтобы ее украсть.

— А убить? — хмуро осведомился Никита. Юля отмахнулась и снова и снова нажимала на повтор, заставляя картинку двигаться.

— Думаю, он стоит больше пяти миллионов долларов, — кашлянул Кирилл. — Это, конечно, надо уточнить. Учитывается ведь еще и его историческая ценность. Правда, никаких свидетельств его существования мы так и не нашли. Не брать же в расчет легенду, рассказанную Чебыкиным? Когда он узнает, что в шкатулке и правда был спрятан камень, наверняка с ума сойдет. А я позабочусь, чтоб узнал.

— Так ему и надо, — мстительно фыркнул Никита. — Пусть ночами не спит. А если бессонница совсем доконает, нехай пьет ту хрень, которой меня угостил.

— Где же вы его нашли? — спросила Юля. Кирилл рассмеялся.

— У Лики. После истерики ее накачали лекарствами, ну и… произошел небольшой конфуз. В общем, когда ее нашли на турбазе, камень она проглотила, в больнице ее пронесло, а нянечка нашла камень, прямо как смерть Кащея, в утке. Хорошо хоть сообразила врачу сказать, а тот нас вызвал.

— Фу, — скривилась Юля и с отвращением отодвинула телефон от себя. Миронов рассмеялся. Телефон вдруг ожил, запрыгал по столу, и на экране высветилось лицо Ольги. Кирилл озабоченно схватил сотовый и прижал к уху:

— Алло?… Да, уже еду…

Торопливо попрощавшись, Кирилл подхватил жиденькую кожаную куртку и помчался к выходу. Оставшись вдвоем, Никита и Юля поглядели друг на друга, а затем отвернулись и одновременно уставились в пустую витрину темного окна. Почуяв, что главная опасность миновала, официантка притащила счет. Никита бросил в кожаную папочку пару бумажек и не глядя, отдал официантке. Взяв Юлю за холодную руку, он тихо спросил:

— Что случилось?

— Валеркина клуша беременна, — с ненавистью произнесла Юля. — Или считает, что это так. Мы сегодня пошли в театр. Попробовали, так сказать, помириться, ну, она тоже явилась и все ему выдала. Надо было видеть Валеркино лицо. А она упивалась своим триумфом. На меня смотрела победительницей. И, что удивительно, я впервые в жизни не смогла биться с кем-то за свое. Просто развернулась и ушла, оставив его разбираться. Теперь вот на звонки не отвечаю.

— Не мое дело советовать тебе, как жить, но неужели ты это так просто оставишь? — спросил Никита.

— Ты знаешь, — мертвым голосом ответила Юля — да. Именно так и оставлю. Мне надоело быть мудрой, надоело тащить на себе этот груз ответственности за семью. В кои-то веки пора о себе подумать. Я решила дать и мужу шанс побороться за нас, и если этого не случится, значит, нам не по пути дальше. Хватит с меня его похождений.

Никита подумал, что никогда не видел Юлю такой несчастной. Он поднялся, забрал свою куртку и ее пальто и подхватил Быстрову под локоть.

— Вставай, — приказал Никита. — Я тебя домой отвезу.

— Хорошо, — вздохнула Юля. — Вези куда хочешь. Вот только домой не надо.

Он помог ей одеться, и когда она благополучно попала в рукава, внимательно поглядел в лицо.

— Юль, ты смотри, — то ли в шутку, то ли всерьез сказал Никита, — я же тебя могу и к себе отвезти, воспользоваться, так сказать, твоей невменяемостью.

— Да пользуйся, — вяло разрешила она и добавила с тоскливой обреченностью: — Кому я еще нужна, кроме тебя?


Днем Сашу вызвали в следственный комитет дать показания.

На этот раз противный следователь был куда как корректнее, вопросов задал немного, и Саша, не знавшая, что происходит, поняла, что Лику арестовали. Она попыталась расспросить Протасова о шкатулке, но тот ничего сообщить не пожелал, разве что аннулировал ее подписку о невыезде и пожелал всего хорошего.

— Настоятельно советую вам лучше выбирать себе друзей, — сказал Протасов, когда она уже стояла в дверях.

Саше захотелось ответить ему поехиднее, но затем она решила не связываться. Прикрыв за собой дверь, она набрала телефон Шмелева. Никита не ответил, но спустя минуту от него пришло сообщение, что он занят, и говорить не может. Рассеяно прочитав сообщение, Саша потопталась на одном месте, подумав, куда может пойти. На работу не хотелось. В управлении культуры на нее и так косились, шушукались, что, мол, Ковалевская — личность темная, и не факт, что не является тайной бандершей. Вот и сегодня, не успела секретарша передать Саше, что ее ждет следователь, как все четыре бабки, сидящие с ней в кабинете, переглянулись с победоносным видом. Подумав, Саша пошла домой.

Дома, от тоски она перемыла всю квартиру, включая окна, хотя было еще довольно прохладно, по старинке протерла стекла газетами до скрипа, умудрившись не вывалиться с пятого этажа, выбросила три пакета с мусором и старыми вещами и, спустя два часа с усмешкой наблюдала, как по двору ходит бомжиха в Сашином выпускном платье.

После уборки, измотанная и несчастная, она сидела на диване, тупо уставившись в одну точку. Уже давно Саша не испытывала такой смертельной тоски. Новое приключение, коснувшееся ее по касательной, всколыхнуло забытые чувства по Шмелеву.

Больше всего ей хотелось, чтобы сейчас он просто позвонил в дверь. Однако, она понимала — этому не бывать.

«За счастье бороться надо!» — голосом мультяшной вороны прокаркала в голове избавительная мысль.

Сметая на пути все, Саша выдернула из шкафа джинсы и кофту, кое-как причесалась, схватила курточку и выбежала на улицу, хотя было уже довольно поздно. Остановив такси, Она назвала водителю адрес Шмелева. За окном мелькали фонари, в динамиках водителя грустно пела французская певица Каас, у которой, кажется, ни в одной песне не было повода для оптимизма. Слушая ее гортанные мурлыканья Саша представляла, что сейчас скажет Шмелеву, и что он ей ответит. Разумеется, воображение рисовало ей самые радужные варианты.

Первым ударом было то, что Никиты не оказалось дома.

Она просидела на скамейке перед подъездом несколько минут, пока кто-то из соседей не впустил ее внутрь. Дойдя до Никиткиной двери, Саша позвонила, послушала тишину и вроде бы недовольное чириканье мальчика Гриши, а потом обреченно поднялась на пролет выше и уселась на подоконник.

Она проторчала в подъезде минут сорок, И когда уже было слишком поздно для визитов, неохотно поднялась и бросила взгляд в окно.

У подъезда стояла машина, битый Шмелевский «фольксваген» оттенка «вырви глаз», и из него выходили двое. Пару Саша опознала сразу: Никита и Юля, ненавистная Быстрова, гадюка, извечная соперница. Но теперь что-то изменилось, и она сразу засекла это женским радаром. Замерев на лестнице, Саша вжалась в стену, наблюдая в щель между пролетами, как те поднимаются по ступеням. В их негромком смехе, голосах, и до боли интимных объятиях сквозило истинное намерение грядущих занятий, намерение, не оставляющее места для сомнений.

Зажмурившись, Саша услышала, как хлопнула дверь. Только тогда она стала спускаться вниз, называя себя идиоткой, осознав, что Никита окончательно расставил все точки над i. Выйдя на улицу, Саша вызвала такси и уехала домой, стараясь думать о чем угодно, только не об этих двоих, расстающихся и снова сближающихся, слишком одинаковых, чтобы быть порознь, слишком одинаковых, чтобы остаться вместе.


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28