КулЛиб электронная библиотека 

Арахна [Джон Карр] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



АРАХНА Рассказы о пауках Том I

Представьте себе мохнатое, желтоватое чудовище, у которого восемь ног, и на каждой ноге два когтя, а в когтях влажная губка. Кроме осьми ног, есть у сего чудовища два рода рук, которыми хватает оно свою добычу. Подобно Аргусу, лице его покрыто глазами. Их у него восемь. Все они расположены овалом на лбу. Двое страшные клещи с острыми крючками, которые, кажется, выходят из его рта.

Детское чтение для сердца и разума, 1788



Эркман-Шатриан ПАУЧИЙ ИСТОЧНИК

Пер. Л. Панаевой



Минеральные воды Шпинбронна[1] в Хунсрюке[2], в нескольких лье от Пирмазенса, некогда пользовались отличной репутацией. Здесь можно было встретить всех подагриков и ревматиков Германии, которых ничуть не отпугивал дикий ландшафт. Они жили в очаровательных маленьких домиках у подножия горы, купались в озерце у подножия скалы под пенистыми струями водопада и ежедневно выпивали по два или три графина минеральной воды. Дела у местного доктора, Даниэля Хезельносса, принимавшего пациентов в завитом парике и коричневом камзоле, шли прекрасно.

Ныне о водах Шпинбронна не найдешь и упоминания; Шпинбронн превратился в бедную деревеньку, где обитают лишь несколько жалких лесорубов — и, как ни грустно это говорить, нет больше и доктора Хезельносса!

Упадок Шпинбронна явился следствием череды весьма странных и катастрофических событий; советник Бремен из Пирмазенса рассказал мне о них в один из вечеров.

— Да будет вам известно, господин Франц, — начал он, — что источник Шпинбронн вытекает из своеобразной пещерки высотой примерно в пять и шириной в двенадцать-пятнадцать футов. Вода имеет температуру в 67 градусов по Цельсию и довольно соленая. Вход в пещеру скрыт мхом, плющом и кустарником, и никто не знает, какова ее глубина, поскольку тепловые испарения не позволяют проникнуть внутрь.

Еще в прошлом веке было подмечено одно необычайное обстоятельство: здешние птицы — дрозды, горлицы, ястребы — постоянно исчезали в пещере, словно втянутые неведомой силой. Причину этого таинственного воздействия так и не смогли объяснить.

В сезон 1801 года источник, неведомо почему, стал чрезвычайно обильным, и отдыхающие, гулявшие по лужайке у скалы, внезапно увидели в озерце у подножия водопада белый как снег человеческий скелет.

Вы можете представить себе всеобщий ужас, господин Франц! Люди предположили, разумеется, что убийство в Шпинбронне было совершено несколько лет назад, а тело жертвы брошено в источник. Однако скелет весил всего лишь около двенадцати фунтов, и доктор Хезельносс заключил, что он пролежал в песке, по всей видимости, не менее трех веков, так как был совершенно высохшим и обезвоженным.

Несмотря на весьма правдоподобные выводы доктора, толпы отдыхающих очень пожалели, что пили в тот день минеральную воду, и еще до наступления вечера покинули курорт. Остались только самые тяжелые подагрические и ревматические больные, утешившись объяснениями Хезельносса. Но паводок продолжался, и в последующие дни пещера извергла все накопившиеся в ней останки, тину и мусор; с горы обрушилось настоящее кладбище. Там были скелеты самых разнообразных животных — четвероногих, птиц, змей… словом, трудно вообразить более жуткое зрелище.

Хезельносс немедленно опубликовал брошюру, в которой доказывал, что все эти кости были наследием допотопного мира и что ископаемые скелеты скопились в своего рода воронке во время всемирного потопа, то есть за четыре тысячелетия до Рождества Христова, а следовательно, были в сущностями всего лишь камнями. Но не успел его труд успокоить подагриков, как однажды утром водопад вынес в озерцо труп лисицы, а затем и ястреба со всем оперением.

Было невозможно утверждать, что и эти останки пролежали в источнике со времен всемирного потопа… Все прониклись таким отвращением, что поспешили собрать вещи и разъехаться по другим курортам.

— Какой позор! — восклицали прекрасные дамы. — Какой ужас! Так вот в чем заключены пресловутые достоинства здешних минеральных вод… Ах! лучше умереть от ревматизма, чем принимать такое лекарство!

К концу недели в Шпинбронне оставался только толстый англичанин, одновременно ревматик и подагрик. Он называл себя сэром Томасом Хейвербургом, коммодором, и жил на широкую ногу, как привыкли поступать англичане за границей.

Был он человеком тучным и грузным, цветущего вида, но руки его были буквально скрючены от подагры, и он готов был пить хоть бульон из скелетов, лишь бы избавиться от своей немощи. Он поднял на смех сбежавших страдальцев, перебрался в лучшее шале и заявил, что намерен провести зиму в Шпинбронне.

С этими словами советник Бремер втянул в нос щедрую понюшку табаку, будто пытаясь оживить воспоминания, затем отряхнул кончиками пальцев кружевные жабо и продолжал:

— За пять или шесть лет до революции 1789 года, молодой доктор из Пирмазенса по имени Христиан Вебер отправился в Сан-Доминго в надежде разбогатеть. Он вел успешную медицинскую практику и накопил около ста тысяч ливров, но увы, разразилось восстание негров[3]. Я не должен напоминать вам, каким варварским жестокостям подвергались наши соотечественники на Гаити. К счастью, доктор Вебер сумел спастись от резни и сохранить часть своего состояния. Он поехал в Южную Америку и осел во Французской Гвиане. В 1801 году он вернулся в Пирмазенс и затем поселился в Шпинбронне, где купил у доктора Хейзельносса дом с приложением бывшей клиентуры.

Христиан Вебер привез с собой старую негритянку по имени Агата, чудовищное создание с плоским носом, большими губами размером с кулак и тюрбаном из трех слоев цветастых тканей на голове. Бедная старуха любила красные платья; серьги в ее ушах доставали до плеч, и горцы Хунсрюка приходили за шесть лье, чтобы посмотреть на нее.

Что же касается самого доктора Вебера, то он был человеком высоким и худощавым и всегда носил голубой фрак с фалдами в виде ласточкиных хвостов, кожаные бриджи, мягкую соломенную шляпу и легкие желтые сапоги с отворотами, украшенными серебряными кисточками. Говорил он мало, его смех был несколько нервным, а серые глаза, обычно спокойные и задумчивые, вспыхивали странным светом, когда он слышал малейшее возражение. Каждое утро он отправлялся на прогулку в горы; там он отпускал своего коня свободно пастись и бродил, насвистывая все одну и ту же мелодию какой-то негритянской песенки.

Вдобавок, чудаковатый доктор привез с Гаити множество ящиков с самыми непредставимыми насекомыми… были среди них и черные, и золотистые, а другие, крошечные, блестели как искры. Насекомые, казалось, занимали его больше пациентов, и он часто возвращался с гор с пойманными бабочками, приколотыми к подкладке шляпы.

Едва устроившись в огромном доме Хезельносса, он населил птичник экзотическими краснощекими гусями и цесарками. На садовой стене обычно восседал белый павлин, вызывая, наряду с негритянкой, восхищение жителей окрестных деревень.

Простите, господин Франц, что я вдаюсь в эти подробности; они напоминают мне ранние дни юности… Доктор Вебер был моим дядей и опекуном. Вернувшись в Германию, он взял меня к себе и поселил в своем доме в Шпинбронне. Черная Агата сперва вызывала у меня оторопь, и я с трудом мог глядеть на ее причудливую физиономию; но она была доброй женщиной, замечательно пекла пироги с цукатами и так весело мурлыкала странные песенки, притоптывая в такт толстыми ногами, что мы с ней быстро стали друзьями.

Доктор Вебер, естественно, был знаком с сэром Томасом Хейвербургом, единолично составлявшим почти всю его практику. Вскоре я заметил, что эти два оригинала начали проводить много времени вместе. Они говорили о таинственных вещах, например, о трансмиссии флюидов, и при этом делали руками странные жесты, которым научились во время своих путешествий: сэр Томас на Востоке, а мой опекун в Южной Америке.

Все это очень интриговало меня. Как бывает с детьми, я все время следил за ними, надеясь разгадать их секреты; ничего не открыв, я отчаялся и в конце концов обратился за разъяснениями к Агате. Бедная старуха заставила меня пообещать, что я никому не скажу ни слова, и призналась, что мой опекун был колдуном.



Доктор Вебер, между прочим, оказывал на негритянку особое влияние: эта женщина, обыкновенно такая жизнерадостная и готовая хохотать по пустякам, дрожала как осиновый лист, стоило хозяину случайно опустить на нее взгляд своих серых глаз.

Вы скажете, господин Франц, что это никак не связано с источником Шпинбронна… Но подождите, подождите… вы скоро поймете необычайную взаимосвязь всего, о чем я рассказываю.

Я уже говорил, что в пещере бесследно исчезали птицы и даже животные покрупнее. После бегства отдыхающих некоторые старожилы Шпинбронна вспомнили молодую девушку, Луизу Мюллер. Она жила со своей увечной бабушкой в домике неподалеку от озерца и лет пятьдесят назад пропала. Однажды утром Луиза пошла в лес собирать травы, и больше ее никто не видел… Через три или четыре дня лесорубы, спускаясь с гор, нашли ее серп и фартук в нескольких шагах от пещеры.

Стало понятно, что скелет, вымытый водопадом и ставший предметом красноречивых рассуждений доктора Хезельносса, принадлежал не кому иному, как исчезнувшей Луизе Мюллер. Вероятно, бедную девушку увлекло в бездну то же таинственное влияние, что ежедневно расправлялось с более слабыми существами!

Вы спрашиваете, что это было за влияние? Никто не знал. Но жители Шпинбронна, суеверные, как все горцы, были убеждены, что в пещере обитает дьявол. Ужас вскоре распространился по всей округе.

Как-то в июле 1802 года дядюшка занялся классификацией насекомых. Накануне он поймал несколько любопытных экземпляров. Я стоял рядом, держа в одной руке свечу, а в другой иглу с раскаленным на огне кончиком.

Сэр Томас сидел, откинувшись в кресле у окна и положив ноги на табурет. Он поглядывал на нас и задумчиво курил сигару.

За это время мы с сэром Томасом Хейвербургом очень сблизились. Мы каждый день ездили в лес в его коляске. Он любил слушать, как я болтал на английском, и хотел сделать из меня, как он выражался, «настоящего джентльмена».

Доктор Вебер закончил надписывать этикетки, открыл ящик с самыми крупными насекомыми и сказал:

— Вчера я поймал на дубе великолепного жука-оленя, Lucanus cervus. У него есть одна особенность: правый рог разветвляется на пять отростков. Редкий экземпляр.

Пока он говорил, я подал ему нагретую иглу, которой он пронзил насекомое, закрепляя его на пробковом донышке.

Сэр Томас встал, подошел к ящику и уставился на крабового паука из Гвианы. На его широком румяном лице явственно отразился ужас.

— Это, без сомнения, самое чудовищное создание природы, — вскричал он. — Я дрожу от одного взгляда на него!

Его лицо и впрямь внезапно побледнело.

— Ха! — сказал мой опекун. — Все это детские предрассудки. В младенчестве вы услышали, как закричала кормилица при виде паука… сами испугались… и впечатление осталось. Но если вы рассмотрите паука под сильным микроскопом, вы будете поражены совершенством его органов, их восхитительным расположением, их изяществом…

— Меня от него тошнит, — отрезал коммодор. — Фу!

Он повернулся на каблуке.

— Тьфу! Не знаю почему, но при виде паука у меня леденеет кровь…

Доктор Вебер рассмеялся. Но я испытывал те же чувства, что и сэр Томас.

— Да, дядюшка, — взмолился я, — нужно выбросить из ящика это уродливое животное… оно такое отвратительное… и всех остальных тоже…

— Маленький глупец! — сказал доктор, и его глаза засверкали. — Кто тебя заставляет смотреть на них? Если они тебе не нравятся, ступай, погуляй где-нибудь.

Очевидно, он не на шутку разозлился. Сэр Томас, который стоял у окна и смотрел на горы, быстро обернулся, взял меня за руку и ласково сказал:

— Твой опекун, Франц, привязан к своему пауку… А мы с тобой предпочитаем деревья… траву. Поедем-ка в лес.

— Да-да, ступайте, — сказал доктор. — Возвращайтесь к ужину. В шесть часов.

Затем, повысив голос, он шутливо добавил:

— Не поминайте лихом, сэр Хейвербург!

Сэр Томас повернулся и рассмеялся, и мы вышли. Коляска, как всегда, ждала коммодора перед домом. Отослав слугу, он сам взялся за вожжи. Он усадил меня рядом, и мы покатили в горы.

Наша коляска медленно поднималась по песчаной дороге. Мною овладела невыразимая печаль. Сэр Томас также был мрачен. Заметив, что я загрустил, он сказал:

— Тебе не нравятся пауки, Франц! Мне тоже. Слава Богу, у нас опасные пауки не водятся. Крабовый паук из ящика твоего дядюшки обитает в Французской Гвиане. Он живет в болотистых лесах, где всегда поднимаются влажные и горячие испарения. Только при такой температуре паук способен выжить. Он опутывает деревья своей паутиной, точнее сказать, громадной сетью и ловит в нее птиц, как наши пауки — мух… Но лучше выбрось из головы эти отвратительные образы и выпей глоток моего старого бургундского!

Он повернулся, поднял крышку задней скамьи, нашарил в соломе дорожную флягу и налил мне полный кожаный стаканчик.

Я выпил и сразу повеселел. Вскоре я уже смеялся над своими страхами.

Коляска, запряженная маленькой, тощей и нервной, как коза, арденнской лошадкой, взбиралась на крутой склон. В вереске жужжали мириады насекомых. В сотне шагов выше и справа виднелся темный край леса Ротальп; его темную чащу, поросшую дикой травой и колючим кустарником, пронизывали тут и там яркие лучи света. Слева шумел источник Шпинбронн, и чем выше мы поднимались, тем синее становились вспененные серебряные воды, тем громче звучали их кимвалы.

Я был очарован пейзажем. Сэр Томас, откинувшись на сиденье и подняв колени почти к подбородку, впал в свою привычную мечтательность, а наша лошадка, переступая ногами и склонив голову к груди, борясь с весом коляски, тащила нас по краю обрыва. Вскоре склон стал не таким крутым: здесь простиралось пастбище Шеврейль[4], окруженное трепетными тенями… Все это время я любовался окрестностями, не отрывая взгляда от бесконечной шири — но, когда на лицо упала тень, я повернулся и увидел, что мы оказались в ста шагах от пещеры Шпинбронна. Поток, падавший затем в долину, разливался небольшим озерцом с устланным песком и черной галькой дном. Вода была такой чистой и прозрачной, что могла показаться ледяной, не поднимайся с поверхности пар. Озерцо обрамляли чудесные зеленые кусты.

Лошадка остановилась, переводя дыхание. Сэр Томас приподнялся и осмотрелся.

— Как тут спокойно! — сказал он. — Будь я один, Франц, я поплавал бы в этом озерце, — добавил он, помолчав.

— Так почему бы вам не искупаться, коммодор? — предложил я. — Я могу пройтись… На ближайшем холме есть отличная лужайка с земляникой… Нарву цветов… Через час вернусь.

— Прекрасная мысль, Франц!.. Доктор Вебер говорит, что я пью слишком много бургундского… Поборемся с вином минеральной водой… Мне нравится вон тот песчаный бережок…

Мы оба слезли с коляски. Он привязал лошадку к невысокой березе и махнул мне рукой на прощание.

Усевшись на мох, он начал разуваться. Когда я уже уходил, он крикнул мне вслед:

— Через час, Франц!

Это были его последние слова.

Через час я вернулся к источнику. Лошадка и коляска были на месте. Одежда сэра Томаса лежала на берегу. Солнце садилось. Тени становились длиннее. Ни единая птица не пела в ветвях… не слышно было и шороха насекомых в высокой траве. Над одиноким озерцом словно нависало безысходное молчание смерти. Испуганный этой тишиной, я забрался на скалу над пещерой, посмотрел по сторонам…

Никого! Я крикнул… Никакого ответа! Только эхо повторило мой голос, вселив в меня страх… Сумерки медленно сгущались… Неизбывная тоска сжала мне грудь. Я вдруг вспомнил о пропавшей девушке и бросился вниз, но у входа в пещеру застыл в невыразимом ужасе. Там, во мраке пещеры, горели две красные, неподвижные точки.

Затем что-то большое зашевелилось во тьме, в этой пещере, куда еще никогда не проникал, возможно, человеческий взор. Страх обострил мои глаза, наделил тончайшим восприятием все мои чувства. Несколько мгновений я отчетливо слышал песнь цикады на лесной опушке и собачий лай далеко внизу, в долине… После мое сердце, сдавленное страхом, снова начало бешено стучать и я перестал что-либо слышать…



С диким криком я помчался прочь, бросив лошадку и коляску… Меньше чем за двадцать минут, перепрыгивая с камня на камень и продираясь сквозь кусты, я добрался до дядюшкиного дома и закричал с порога прерывающимся голосом:

— Скорее, скорее! Сэр Хейвербург погиб! Сэр Томас в пещере!

Все повернулись ко мне — мой опекун, старая Агата и два или три гостя, приглашенных в тот вечер доктором. Я упал в обморок. Позднее мне рассказали, что около часа я бредил.

Вся деревня во главе с Христианом Вебером отправилась на поиски коммодора. В десять часов вечера люди вернулись с коляской и одеждой сэра Томаса. Самого его они не нашли… В пещеру, не задохнувшись, невозможно было углубиться и на десять шагов.

Пока они отсутствовали, мы с Агатой жались в уголке, у камина… Я что-то нечленораздельно бормотал, а она то сидела, сложив руки на коленях, то вставала и выглядывала в окно. У подножия горы мелькали в лесу огни факелов и перекликались в темноте хриплые, далекие голоса.

При появлении своего хозяина Агата задрожала. Доктор резко распахнул дверь. Он был бледен, с плотно сжатыми губами; на лице его было написано отчаяние. За ним, гася факелы, беспорядочной толпой вошли десятка два загорелых лесорубов в широкополых фетровых шляпах.

Мой опекун, сверкая глазами, тут же огляделся по сторонам. Его взгляд упал на негритянку и, хотя он не произнес ни слова, бедная женщина разразилась криком:

— Нет, нет! Я не хочу!

— Но этого хочу я! — жестко ответил доктор, сверля ее взглядом.

Негритянкой, казалось, овладела какая-то невидимая сила. Она задрожала с ног до головы. Когда доктор указал ей на стул, она села и замерла недвижно, словно труп.

Лесорубы, ставшие свидетелями этого зрелища — добрые люди с простыми и грубыми манерами, но полные благочестивых чувств — стали креститься; я же, не ведавший тогда и по имени ужасающую магнетическую силу воли, весь затрясся, думая, что Агата была мертва.

Доктор Вебер подошел к негритянке и быстрым жестом провел рукой по ее лбу.

— Ты там? — спросил он.

— Да, хозяин.

— Сэр Томас Хейвербург?

При этих словах она снова задрожала…

— Ты видишь его?

— Да, — ответила она сдавленным голосом. — Я вижу его.

— Где он?

— Далеко… в глубине пещеры… он мертв!

— Умер! — воскликнул доктор. — Почему?

— Паук… Ах! паук!

— Успокойся, — побледнев, приказал доктор. — Расскажи нам, что видишь.

— Паук держит его за горло… он там… в глубине пещеры… под скалой… опутан паутиной… ах!

Доктор Вебер бросил холодный взгляд на лесорубов, которые столпились вокруг с вытаращенными глазами, шепча: «Ужасно… ужасно!» Затем он продолжал:

— Ты видишь этого паука?

— Вижу.

— Он большой?

— Ах! Хозяин, никогда… никогда я не видала такого огромного паука… ни на берегах Мокариса, ни в болотах Конаньямы… Он ростом с меня!..

Наступило долгое молчание. Лесорубы переглядывались: их лица побледнели от страха, волосы вставали дыбом. Только Христиан Вебер казался спокойным. Проведя несколько раз рукой по лбу негритянки, он снова заговорил.

— Расскажи нам, Агата, как погиб сэр Томас Хейвербург.

— Он купался в озере у источника. Паук увидел сзади его голую спину. Паук долго постился и был очень голоден. Он заметил над водой руки сэра Томаса. Внезапно он бросился, как молния, и вцепился когтями в шею коммодора. Тот закричал: «Ах! ах! О Боже!»



Паук ужалил его и отскочил назад. Сэр Томас погрузился в воду и умер. Тогда паук вернулся, окутал его тело своей паутиной и медленно поплыл в глубину пещеры. Тело он волочил за собой на паутинной нити. А потом все стало черным.

Я сидел, дрожа от ужаса. Доктор повернулся ко мне:

— Верно ли, Франц, что коммодор решил искупаться?

— Да, дядюшка…

— В какое время это было?

— В четыре часа.

— В четыре?.. Было очень жарко, не так ли?

— О, да! Очень!

— Все понятно, — сказал доктор, потирая лоб. — В жару монстр не побоялся выйти…

Он пробормотал несколько непонятных слов и обратился к горцам.

— Друзья мои! — воскликнул он. — Я знаю, откуда взялись те скелеты… останки… Они навели ужас на отдыхающих, разрушили вашу жизнь… Это крабовый паук! Он там… сидит в своей паутине… следит за добычей из глубины пещеры… Кто может назвать число его жертв?..

И, полный ярости, он выбежал из дома с криком:

— Хворост! хворост!

Лесорубы беспорядочно выбежали вслед за ним.

Через десять минут две большие телеги, нагруженные хворостом, медленно поднимались на холм. За ними, согнувшись, шагали в темноте лесорубы с тяжелыми топорами на плечах. Мы с опекуном шли впереди, ведя лошадей под уздцы. Печальная луна заливала тусклым светом эту похоронную процессию. Время от времени колеса скрипели, телеги подпрыгивали и тряслись, преодолевая рытвины.

На склоне, близ пещеры, наш кортеж остановился. Зажгли факелы, и толпа двинулась к пещере. Прозрачная вода текла по песку, отражая голубоватый свет факелов; пламя их освещало черные ветви сосен на скале над пещерой.

— Сгружайте здесь! — сказал доктор. — Нужно перекрыть вход в пещеру.

Не без страха люди начали выполнять его приказание. Хворост сбрасывали с телег, несколько подпорок внизу не позволяли течению унести ветки. К полуночи отверстие входа было почти полностью закрыто. Вода с шипением текла по мху, огибая груду хвороста справа и слева. Верхние ветки оставались сухими, и доктор Вебер, схватив факел, поджег хворост.

Яркое пламя, перепрыгивая с ветки на ветку и яростно потрескивая, взвилось к небу. Поднялись густые облака дыма. Вокруг метались и пропадали темные тени, и все вместе представляло собой странную и дикую картину.

Пещера вдыхала и выдыхала черный дым. Лесорубы мрачно и неподвижно ждали, глядя на отверстие, и я, хотя и дрожал от страха с головы до ног, тоже не мог отвести глаза.



Прошло около четверти часа, и доктор Вебер начал уже проявлять нетерпение, когда из темноты появилось черное существо с длинными ногами и кривыми когтями и бросилось к входу в пещеру.

Все закричали.

Паук отпрянул от огня и вернулся в свое логово… затем, как видно, задохнувшись от дыма, вернулся к входу и ринулся в пламя. Его длинная шерсть завилась от жара… Он был громадный, величиной с меня, пурпурно-красный… и походил на бурдюк, раздутый от крови!..

Один из лесорубов, опасаясь, что паук прыгнет через костер, метнул топор и попал так удачно, что кровь на мгновение залила огонь. Но вскоре пламя еще яростней взметнулось вокруг паука и поглотило ужасное насекомое!

Вот я и рассказал вам, господин Франц, о странном происшествии, разрушившем некогда прекрасную репутацию минеральных вод Шпинбронна. Я могу привести доказательства скрупулезной точности этой истории. Но я не в состоянии предложить вам ее объяснение… Однако позвольте заметить, что высокая температура некоторых термальных источников может создать такие же условия существования и развития, что и жаркий климат Африки и Южной Америки, и не будет абсурдным предположить, что насекомые в таких условиях способны достигать колоссальных размеров. Не этой ли чрезвычайной жарой было вызвано невероятное изобилие и разнообразие допотопной фауны?

Как бы то ни было, мой опекун — рассудив, что после подобного события репутация Шпинбронна уже никогда не восстановится — продал дом доктора Хезельносса и вернулся в Америку со своей негритянкой и коллекциями. Меня отправили в пансион в Страсбурге, где я пробыл до 1809 года.

Грандиозные политические потрясения эпохи приковали к себе все внимание Германии и Франции, и появление гигантского паука прошло совершенно незамеченным.


Г. Б. Хольт КРАСНЫЙ ПАУК

Пер. В. Барсукова



Небо на востоке, перебрав все оттенки радуги, сменило цвет с глубокой синевы на холодный серый. Вечерняя тишина легла на землю. В неподвижном и тихом воздухе раздался негромкий напев матери, баюкавшей своего черного ребенка. Подальше от туземного квартала шумели улицы. Но все шумы осязаемого мира были ни к чему в маленькой, быстро темнеющей комнате, где двое приглушенным шепотом вели таинственную беседу.

— Ты говоришь, — сказал один, — что бог в нем еще живет, но никто из людей не видел свидетельств того собственными глазами?

— Это так.

Наступающие сумерки заключили мир в таинственные объятия. Две светящиеся точки все ярче и ярче горели на предмете, на который двое беседовавших поглядывали благоговейно и даже со страхом.

— Бог полон злобы и мстителен, говоришь ты. Поистине, я готов поверить, что ты прав.

— Говорю тебе, я прав. Когда мои старые и высохшие руки и ноги были еще младенческими, я услышал это от своего отца.

— Но разве бог не покинул это земное вместилище много лет тому?

— Как можешь ты видеть и все же спрашивать такое?

И вопрошавший опустил голову. Он был теперь убежден. Наступила ночь. Последние тени растворились во мгле, и два огонька засветились ярче прежнего. Искрящееся опаловое сияние исходило из глаз огромного красного паука, вырезанного из цельного куска дерева. Искусная восточная работа достигла в нем триумфа мастерства — резная фигура была точна до мельчайших деталей и ужасна в своей отвратительности. Длинные угловатые ноги паука были красными, красным было и мерзкое тело, а из глубоко посаженных, жестоких и зловещих глаз, выдававших неописуемую порочность, исходило странное сияние, растекавшееся по комнате и освещавшее собеседников.

Сменились многие поколения, а идол простоял там, вызывая трепет почитания и ужаса. Разве не произнес старый факир перед смертью жуткий наказ, разве не повелел он хранить как зеницу ока священного идола — ибо на того, кто украдет или повредит его, падет самое чудовищное проклятие?

Это, и только это, знали сидевшие в темной комнате. Они молчали, глядя на идола. Их суеверным восточным умам не требовалось большего. В благоговейном молчании они поднялись и вышли, оставив громадного красного паука одиноко стоять на страже в темноте. Немигающие, жестокие, зловещие глаза испускали ядовитый свет, следя за уходящими людьми.

* * *

Доктор Урилья задумчиво смотрел на исчезающий город. Пароход «Мерседес» медленно выплывал в открытое море. Предстоял долгий путь к белым скалам Англии. Доктор Урилья, ученый-любитель, погруженный в изучение восточных идей и обычаев, без особой радости думал о возвращении в прозаическую Англию, где негр воспринимается как диковинка, а туземные традиции — как бессмысленная языческая белиберда. Его всегда влекли странные верования странных людей. Он много путешествовал и знал, что повсюду и во всех слоях общества встречаются глупцы и негодяи. Он сделал из этого необходимые выводы. Но он зашел и дальше; в своих скитаниях по земному шару он видел гораздо больше необъяснимых явлений, чем другие, и знал, что ограниченный человеческий разум — разум ничтожных людишек, которые ползали по улицам, уткнув носы в землю, или занимали свои материалистические умы политикой — и близко не проник в секреты Природы. В эту минуту Урилья размышлял о том, что случилось в порту, когда пароход поднял якорь и начал отходить. «Мерседес» отделяли от пирса четыре фута воды, как вдруг сквозь толпу протолкался ласкар[5], прыжком взвился в воздух и приземлился на палубе. Споткнувшись, он упал, как подкошенный, и вытянулся со сломанной ногой. При падении в гуле машин и обычном суетливом шуме, какой всегда сопровождает отплытие, послышался резкий звук, похожий на револьверный выстрел. Разгневанный помощник капитана поспешил к упавшему ласкару, а тот что-то спрятал в складках своей жалкой одежды.

Большой лайнер был уже далеко в море, когда капитану доложили об этом неожиданном пополнении человеческого груза. Не желая тратить драгоценное время на возвращение в порт, капитан решил оставить больного на борту. Ласка- ра не слишком бережно снесли вниз и уложили в пустующей каюте под баком.

Доктор Урилья живо вспоминал сцену в порту, начиная почему-то испытывать к ней растущий интерес. Когда земля исчезла за горизонтом, он неторопливой походкой спустился вниз и разыскал покалеченного ласкара, стонавшего в каюте. Не без некоторого пиетета — обращаться с ласкарами нужно осторожно — он вправил сломанную кость и за работой обнаружил предмет, который так яро охранял несчастный.

Это была деревянная скульптура, изображавшая огромного красного паука. Совершенство ее нарушала только отсутствующая нога, отломанная почти у самого волосатого туловища. Доктор вздрогнул, взяв в руки отталкивающего идола, и поставил скульптуру на столик. Он хорошо знал ласкаров и их темперамент и потому не решился спросить, откуда у безбилетного пассажира эта скульптура. Расспросы ни к чему бы не привели. Доктор оставил своего пациента, поднялся на палубу и стал рассеянно смотреть на холодные волны, катящиеся за бортом «Мерседес».

* * *

И снова зашло солнце. Грязный ласкар, корчась от боли в полутьме, слышал только стук машин. Он лишь недавно очнулся и сейчас медленно, как будто что-то разыскивая, шарил вокруг себя руками. Внезапно, несмотря на боль в сломанной ноге, он приподнялся на локте и откинул одеяло. Не найдя того, что искал, он медленно огляделся. Его глаза в ужасе замерли, встретившись с двумя крошечными огоньками, которые искрились и переливались в темноте зловещим сиянием. С неразборчивым восклицанием он упал на подушку, по-прежнему глядя на крошечные, как бусинки, огоньки. Темнота обволакивала теперь всю каюту, и лишь от паука исходил свет. Налитые злобной яростью глаза идола горели жадно и алчно. Ласкар лежал, охваченный ужасом. Он был не в силах пошевелиться. Постепенно ему открывалась ужасная правда — он был в каюте не один, украденное сокровище обладало собственным разумом, и на спасение он надеяться не мог. Он зажмурил глаза. Пот сочился из всех пор его тела, голова кружилась. Он не отваживался вновь взглянуть и пытался противиться силе, звавшей его посмотреть на блестящий предмет — который, как он чувствовал, подбирался все ближе и ближе. С тошнотворным ощущением он понял, что нечто — несчастный знал, что это мог быть только обладатель страшных глаз — забралось на койку и теперь ползет по его парализованному страхом телу, перебирая длинными суставчатыми ногами. Тварь ползла все дальше. Ласкар силился закричать, но дар речи покинул его.



Дрожа от постыдного страха, ласкар раболепно взглянул в зловещие, сверкающие глаза, оказавшиеся в нескольких дюймах от его лица. Он напряг все фибры тела в последней отчаянной попытке уклониться от ненавистного существа, но не смог даже закрыть глаза. Мохнатые ноги паука поползли по его лицу. Резкая, жалящая боль в виске вернула голос. Он испустил пронзительный крик неописуемого ужаса — и застыл в неподвижности.

* * *

Доктор Урилья докурил последнюю сигару и собрался уже отправиться спать, но вдруг вспомнил о ласкаре и его чудовищной добыче. Профессиональное чутье, а может быть, любопытство побуждало его проверить состояние пациента. Доктор также хотел внимательней осмотреть красного паука, эту неожиданную и пугающую находку. Ему доводилось слышать странную легенду о красном пауке, и идол начинал все больше занимать его мысли.

Доктор вошел в каюту, где оставил пострадавшего ласкара. Принесенную с собой лампу он поставил на стол. Болезненная интуиция заставила его поднять глаза на красного паука. К его удивлению, паука на столике не было. Он повернулся к койке ласкара и ошеломленно замер: пациент тоже исчез. Доктор Урилья не был трусом. Он много лет держал в руках чужие жизни и не знал страха. Но сейчас он чувствовал, все яснее понимал, что встретился с чем-то большим, нежели просто жизнь и смерть, и влечение к тайне боролось в нем с ужасом перед неведомой опасностью.

Он отбросил одеяло. Койка была пуста. В складках одеяла пряталось то, что он и ожидал там найти, был почти уверен, что найдет — идол красного паука.

Доктор Урилья поспешно вызвал капитана и рассказал о пропаже ласкара. Корабль обыскали, но человек, внезапно прыгнувший на борт в порту, исчез бесследно.

* * *

Доктор Урилья задумчиво смотрел с палубы на фосфоресцирующее море и бегущие волны. Он был озадачен — и однако, с каждой минутой в нем крепла странная мысль. Человек со сломанной ногой не мог броситься в море. Более того, если бы его кто-то захотел сбросить за борт, это было бы замечено. И все-таки ласкар исчез. Подавив дрожь, доктор снова спустился в каюту пропавшего ласкара. Он с отвращением взял идола в руки, начал его пристально рассматривать — и чуть не выронил паука. Это был не тот идол, которого он нашел у ласкара совсем недавно. У этого все ноги были целы, и с первого взгляда было видно, что он еще краснее, с более длинными узловатыми ногами и неимоверно острыми когтями, да и примерно на дюйм крупнее. На нем не было никаких повреждений. Тщательный осмотр каюты не выявил никаких признаков отломанной паучьей ноги. Доктор Урилья продолжал искать, хотя и знал, что поиски бесполезны.

Наконец он пожал плечами и некоторое время с болезненным любопытством смотрел на красное существо.

Затем он осторожно завернул идола в одеяло и понес паука на корму. Там доктор огляделся — рядом никого не было — и выбросил узел в молчаливое море. Когда узел исчез в волнах, доктор нахмурился. Он закурил новую сигару, рассеянно глядя на содрогающиеся морские глубины. У доктора Урильи имелась своя теория, но даже знатоку восточных верований думать о ней было неприятно.




Герберт Уэллс ДОЛИНА ПАУКОВ

Около полудня трое преследователей, обогнув крутой изгиб реки, очутились в виду обширной горной долины. Трудная извилистая каменистая дорожка, по которой они так долго неслись за беглецами, перешла в широкий скат. Все трое, оставив след, поехали к небольшой возвышенности, поросшей масличными деревьями, и остановились: двое из них — несколько поодаль от ехавшего впереди человека, на лошади которого была украшенная серебром уздечка.

Несколько минут путники всматривались в широкое пространство, открывавшееся перед ними. Оно уходило все дальше и дальше, и однообразие пустыни, покрытой пожелтевшей травой, только изредка прерывалось группами засохших колючих кустов и следами теперь высохших русел временных потоков. Красноватая даль наконец сливалась с синеватыми скатами отдаленных холмов, может быть, даже покрытых зеленью. А над ними, держась на невидимом основании, будто действительно вися в воздухе, высились одетые снегами вершины гор, становившиеся все выше и опаснее к северо-западу, где бока долины суживались.

На западе же долина была открыта до того места, где темное пятно на небе указывало на начало леса. Но трое людей смотрели не на восток и не на запад, а прямо перед собой.

Сухощавый человек с рассеченной губой заговорил первым, и в его голосе слышалось разочарование:

— Нигде не видать. Да ведь, правда, у них был целый день впереди.

— Они не знают, что мы гонимся за ними, — сказал маленький человек на белой лошади.

— Она-то, наверное, знает, — с горечью сказал предводитель и подумал:

«И все же они не могут продвигаться быстро. У них всего только один мул, а из ноги девушки весь день сочилась кровь…»

Человек на лошади с серебряной уздечкой бросил на худощавого свирепый взгляд:

— Ты думаешь, я не понял этого? — огрызнулся он.

— А все же это не без пользы, — прошептал маленький как бы про себя.

Худощавый с рассеченной губой невозмутимо смотрел вдаль.

— Они не могли уйти из долины, — сказал он. — Если нам поехать поскорее…

Он взглянул на белую лошадь маленького и замолчал.

— К черту всех белых лошадей, — сказал человек на лошади с серебряной уздечкой и обернулся на животное, к которому относилось проклятие.

Маленький взглянул вниз между ушами своего белого коня.

— Я сделал все, что мог, — сказал он.

Двое других опять начали вглядываться в долину. Худощавый провел обратной стороной руки по рассеченной губе.

— Вперед! — вдруг приказал обладатель серебряной уздечки.

Маленький вздрогнул, натянул поводья, и копыта трех лошадей чуть слышно и часто застучали по густой высокой траве, направляясь с холма — обратно к следу, вниз.



Всадники осторожно спустились с длинного ската и, проехав сквозь чащу покрывавших скалы колючих кустов со странными, как бы роговыми ветвями, очутились на ровном месте внизу. Здесь след виден был очень слабо, потому что земля лежала тонким слоем и единственным покровом была засохшая трава, торчавшая из почвы. Однако, зорко всматриваясь, свесившись с шеи лошадей и часто останавливаясь, всадникам удалось найти след беглецов.

Попадались вытоптанные места, сломанные и согнутые стебли сухой травы и местами достаточно ясные отпечатки ног. Вскоре предводитель увидал кроваво-бурое пятно там, где, вероятно, ступила девушка-креолка. И здесь он про себя выругал ее сумасшедшей.

Сухощавый ехал по следу передового, а маленький человек на белой лошади следовал позади, погруженный в свои думы. Все ехали гуськом, человек на лошади с серебряной уздечкой показывал дорогу, и никто не говорил ни слова.

Через несколько времени маленькому человеку на белой лошади подумалось, что кругом очень тихо. Он очнулся от забытья. Кроме легкого шума, производимого лошадьми и оружием, вся большая равнина была тиха, как нарисованный ландшафт.

Впереди ехал предводитель с товарищем, оба склонились влево и покачивались вместе с мерным шагом лошадей; их тени, как тихие, бесшумные, крадущиеся спутники, двигались впереди них. Предводитель оглянулся. Что это с ним? Ему припомнился отсвет от стен ущелья и постоянный аккомпанемент скатывающихся с шумом камней. А потом… Не было ни малейшего ветерка. Вот причина. Какое обширное тихое место, все погруженное в вечернюю дремоту! И небо чистое, ясное, только немного затуманенное в верхней части долины, где собралась тонкая дымка.

Маленький человек поиграл поводом, сложил было губы, чтобы свистнуть, и только вздохнул. Он на минуту обернулся в седле и стал всматриваться в ущелье, из которого они выехали. Все голо, голые скалы с каждой стороны, и нигде ни следа животного или растения, а тем более человека. Что это за сторона? Ему это место вовсе не нравилось.

Он почувствовал минутное удовольствие, увидав темнокрасную змейку, мелькнувшую стрелой и исчезнувшую в сумерках. Это значило, по крайней мере, что в долине есть жизнь. А затем, к еще большей радости, его лица коснулось легкое дуновение, до слуха донесся как бы шепот, только кусты местами заколебались на небольших пригорках; можно было думать, что это первые признаки вечернего ветерка. Всадник послюнявил пальцы и поднял их в воздухе, чтобы узнать направление ветра.

В это время ему пришлось резко остановить лошадь, чтобы избегнуть столкновения с сухощавым, который тоже вдруг остановился, не находя больше следа. Как раз в эту минуту он поймал взгляд предводителя, обращенный на него.

Маленький попытался выказать интерес к выслеживанию; но затем, когда поехал дальше, снова углубился в наблюдение за тенью хозяина, за его шляпой и плечами, появлявшимися и исчезавшими за фигурой сухощавого, ехавшего ближе. Они уже четыре дня ехали, словно с края света, по этой безводной пустыне, питаясь только сушеным мясом, которое везли под седлом, пробиваясь по горам и скалам, где, наверное, никого не бывало, кроме преследуемых ими беглецов!

И все это было из-за девушки, капризного ребенка!

«И зачем этому человеку, самые низкие прихоти которого исполняет чуть ли не целый город, понадобилась именно эта девушка?» — мысленно задал себе вопрос маленький человек и нахмурился, облизывая засохшие губы почерневшим языком. Таков уж был нрав хозяина, и больше он ничего не знал.

Перед его глазами целый ряд сплошного тростника сразу нагнулся, а затем шелковистые ленты, висевшие на нем, затрепетали и опустились. Ветер усиливался. Он как бы оживлял все кругом, и это было хорошо.

— Алло! — крикнул сухощавый.

Все трое вдруг остановились.

— Что такое? — спросил хозяин.

— Там… — отвечал сухощавый, указывая вдаль по долине.

— Что такое?

— Что-то движется к нам навстречу: вон — бежит… Видите?

В эту минуту какое-то желтое животное появилось на подъеме холма и стало приближаться к всадникам. Это была большая дикая собака, бежавшая, высунув язык, так быстро, что не замечала приближавшихся всадников. Она бежала, подняв нос, очевидно, без всякой цели и следа. Когда собака была уже близко, маленький человек схватился за нож.

— Она бешеная, — решил сухощавый.

— Крикните, — сказал маленький человек и сам крикнул.

Собака поравнялась со всадниками, но, когда маленький человек уже обнажил нож, отклонилась в сторону и пробежала мимо. Маленький человек смотрел ей вслед.

— Пены не видно, — сказал он.

С минуту предводитель смотрел вдаль и наконец крикнул:

— Ну, едем дальше! Какое нам дело!

И он тронул лошадь.

«Едем дальше, — прошептал про себя маленький человек, повторяя слова предводителя. — Почему один человек может сказать: “едем дальше”, и его все слушаются? Всю свою жизнь человек с серебряной уздечкой говорил это. А если бы вот я сказал то же самое… Все даже удивятся, если не послушаешься самого нелепого приказания хозяина. Эта девушка, на его взгляд и на взгляд других, сумасшедшая, решившаяся на неслыханный поступок».

Затем мысли маленького человека перешли к худощавому с рассеченной губой, такому же необузданному, как и хозяин, такому же, а может быть, даже более храброму, но, между тем, не знающему ничего, кроме слепого повиновения.

Какое-то особенное ощущение в руках и коленях заставило маленького человека вернуться к окружавшему. Что- то такое привлекло его внимание. Он поравнялся с сухощавым человеком.

— Заметил ты, что с лошадьми? — спросил он.

Сухощавый взглянул вопросительно.

— Им не нравится ветер, — сказал маленький человек, когда предводитель обернулся.

— Нет, ничего особенного, — ответил сухощавый.

Они проехали некоторое время молча. Передовые все время присматривались к следу, а ехавший сзади смотрел в сумрак, спускавшийся в обширную долину, и наблюдал, как ветер крепчал с каждой минутой. Далеко на западе он заметил темное пятно, — должно быть, стадо диких свиней, быстро несшееся вниз по долине, но не сказал ничего и не сделал вторичного замечания о беспокойстве лошадей.

А затем он вдруг увидал блестящий белый шар, за ним другой, похожий на огромный репейник, который ветер гнал по ущелью. Шары взлетали высоко в воздухе, опускались и снова поднимались, останавливались на мгновение и быстро пролетали мимо, а беспокойство лошадей при виде их увеличивалось.

В следующее мгновение показалось еще несколько таких шаров, несшихся навстречу всадникам… и все чаще, чаще…

До слуха ехавших донесся визг. Дорогу перебежал дикий кабан, но не остановился, а только мельком взглянул на них. После этого все трое остановились, всматриваясь во все сгущавшуюся мглу, надвигающуюся на них.

— Если бы не репейник… — заговорил предводитель.

Но в это мгновение огромный шар пронесся совсем близко. Это был вовсе не ровный шар, а что-то огромное, мягко-шершавое и волосатое, вроде листа, собранного за края, или летающего спрута. Предмет переворачивался, приближаясь, таща за собой следом длинные нити и полосы паутины.

— Это не репейник, — сказал маленький человек.

— Не нравится мне эта штука, — пробормотал сухощавый.

И они переглянулись.

— Черт возьми! — закричал передовой. — Здесь воздух кишит ими. Если так пойдет дальше, они заставят нас остановиться.

Инстинктивное чувство, вроде того, которое заставляет оленей сплачиваться при приближении чего-нибудь неопределенно страшного, побудило всадников повернуть лошадей против ветра, и, проехав несколько шагов, остановиться в ожидании приближавшейся летучей массы. Она надвигалась по ветру быстро, бесшумно колыхаясь, опускаясь на землю и снова взлетая высоко в воздух согласным уверенным движением.

Передовые этого странного войска пролетали справа и слева от всадников. И вдруг масса покатилась по земле бесформенными клубами и полосами, лошади испугались и начали подниматься на дыбы. Предводителя охватило внезапное безграничное нетерпение. Он награждал шары и лошадей самыми отборными ругательствами.

— Вперед! — кричал он. — Не смотрите на них! Какое нам до них дело! Назад, к следу!

Он выругал свою лошадь и затянул повод, яростно крича:

— Говорю вам, я поеду по этому следу!.. Где он?..

Он схватил повод поднимавшегося на дыбы коня и стал искать след в траве. Длинная клейкая нить легла ему на лицо и серое щупальце упало на руку, державшую повод, а по затылку быстро пробежало что-то живое на многих ногах. И предводитель почувствовал, как одно из этих серых существ будто впилось в него. Между тем свободные концы нитей хлопали над ним наподобие паруса причаливающей лодки, но без шума.

Ему показалось, будто на него смотрит много глаз из груды мягких тел, которые готовы были спуститься на него на своих коленчатых ногах, пробиравшихся по толстым нитям. С минуту он смотрел вверх, сдерживая коня по привычке, приобретенной долгими годами верховой езды. Но над его головой сверкнуло лезвие ножа и перерезало нити паутины, на которых шар держался в воздухе. Вся масса мягко поднялась и медленно поплыла дальше.

— Пауки! — крикнул сухощавый. — Здесь все полно огромными пауками. Взгляните!

Человек на лошади с серебряной уздечкой продолжал следить за удалявшейся массой.

— Хозяин, хозяин! — вдруг крикнул маленький.

Но хозяин смотрел на что-то красное, лежавшее на земле и еще шевелившее ногами. Когда сухощавый указал ему на другую массу, опускавшуюся на них, он поспешно выхватил нож.

Верхняя часть долины казалась теперь туманной стеной, разорванной в клочки. Он попытался определить положение. Маленький человек закричал:

— Поезжайте вниз по долине!

То, что произошло потом, походило на свалку. Человек на лошади с серебряной уздечкой увидал, как маленький промчался мимо него, яростно отбиваясь от пауков, и изо всей силы налетел на сухощавого, сбив его и лошадь с ног. Его собственная лошадь пробежала шагов десять, прежде чем ему удалось остановить ее. Потом он взглянул наверх и назад, где увидал лошадь, валявшуюся на земле, и сухощавого, стоявшего над ней и отбивавшегося от окутывавшей его серой трепещущей массы, спускавшейся на них обоих. Паутина неслась быстро, плотным слоем, как семена одуванчика в ветреный июльский день.

Маленький человек сошел с лошади, но не выпускал повода. Он старался удержать вырывавшееся животное одной рукой, размахивая другой в воздухе без определенной цели. Щупальца второй серой массы протягивались к нему, а вся масса медленно опускалась.

Хозяин стиснул зубы, подобрал повод, нагнул голову и пришпорил коня. Упавшая лошадь сухощавого перевернулась, встала, на ее боках виднелась кровь и копошились живые существа. Сухощавый вскочил на нее и бросился вдогонку хозяину, успевшему отъехать шагов на десять. Его ноги были все окутаны серым; он беспомощно размахивал ножом. Потоки серых лент спускались с него, лицо скрывалось под тонкой серой дымкой. Левой рукой он старался оторвать что- то от своего тела. Вдруг лошадь его споткнулась, и он опять упал. Он пытался подняться, но снова упал и вдруг завыл во все горло:

— О-о-о!..

Хозяин с ужасом смотрел на огромных пауков, присасывающихся к худощавому, и на других, ползающих по земле.

Когда он пытался заставить своего коня подъехать к судорожно бившемуся и кричавшему серому узлу, пытавшемуся встать, послышался стук копыт, и мимо промчался маленький человек, сбившийся в сторону на своей лошади и ухватившийся за ее гриву. И все новые и новые клочки серой ткани заволакивали лицо хозяина. А над ним и кругом его кружились, все теснее и теснее обхватывая его, нити паутины…

Впоследствии до самого последнего дня своей жизни он не мог припомнить, как произошло то, что случилось с ним в эту минуту. Удалось ли ему повернуть лошадь, или она сама, по собственному желанию, бросилась за товарищем, — неизвестно. Он помнит только одно: что в следующее мгновение она несла его вниз по долине в то время, как он отчаянно махал ножом над головой. А над ним, при усиливавшемся ветре, воздушные корабли пауков, наполненные воздухом шары и лоскуты летели, будто сознательно преследуя его.

Копыта стучали, человек с серебряной уздечкой мчался, сам не сознавая куда, подняв кверху свое испуганное лицо и держа нож наготове, чтобы нанести удар. А в нескольких шагах впереди ехал маленький человек, таща за собой хвост разорванной паутины, но все еще держась в седле. Камыш склонялся перед ним, ветер дул сильный и свежий; через плечо хозяин видел, как паутина гналась за ними…

Он так стремился убежать, что только тогда, когда его лошадь приготовилась сделать большой прыжок, заметил, что находится на краю рва, но не мог сообразить, что следует сделать. Он сидел, сильно нагнувшись вперед, и откинулся назад уже слишком поздно.

Но если волнение помешало ему сделать скачок, то он, во всяком случае, не забыл, как следует падать. Он отделался только ушибом плеча, лошадь же его упала и судорожно билась. Но нож воткнулся в твердую почву и сломался, как бы отказываясь дальше служить ему.

Хозяин быстро вскочил, не переводя духа, отбиваясь от настигавшей его паутины. Одну минуту он думал было бежать, но вспомнил, что находится во рву, и повернул назад. Он отбежал в сторону, и в следующее мгновение стал спускаться еще ниже, скрываясь от бури.

Здесь ему удалось спрятаться под выступом высохшего русла потока, и из своего прикрытия он смотрел на эти странные серые массы, несшиеся мимо и застилавшие плотной пеленой кусочек неба над его головой, ожидая, пока ветер утихнет и явится возможность уйти.

Один раз летевший мимо паук упал в ров рядом с ним. Он с растянутыми ногами был величиной в целый фут.

Посмотрев несколько минут, как чудовище старалось убежать и пыталось кусать его сломанный нож, он поднял свой подбитый железом сапог и с проклятием бросил им в мягкую массу, намереваясь сделать то же и со вторым сапогом.

Убедившись, что полчища пауков не достигнут его, человек сел и начал раздумывать, грызя, по своему обыкновению, ногти. Его оторвало от этого занятия появление человека на белой лошади.



Он услышал стук копыт его лошади и ободряющий голос товарища еще раньше, чем увидел его. Затем маленький человек показался с лицом кающегося, таща за собой хвост белой паутины. Люди встретились, не приветствуя друг друга и не говоря ни слова. Маленький человек устал и дошел до крайнего озлобления, когда встретился с хозяином. Последнего несколько покоробил взгляд подчиненного.

— Ну что? — спросил он наконец, стараясь придать своему вопросу начальнический тон.

— Вы бросили его.

— Лошадь помчала.

— Знаю, и моя тоже.

Он дерзко захохотал в лицо хозяину.

— Я говорю, моя лошадь помчала, — сказал человек, у которого прежде была лошадь с серебряной уздечкой.

— Мы оба трусы, — решил маленький.

Другой продолжал грызть ногти, как бы в раздумьи, не спуская глаз с подчиненного.

— Не называй меня трусом, — сказал он наконец.

— Вы такой же трус, как и я.

— Может быть. Есть предел, за которым каждый человек начинает бояться. Это я узнал недавно.

— Но не так, как вы. Вот в том-то и разница. Я никогда не думал, что вы его бросите. Он спас вам жизнь несколько минут тому назад… Но что же вы, наш хозяин?!

Хозяин опять начал грызть ногти и сильно нахмурился.

— Никто не называл меня трусом, — сказал он. — Нет… Сломанный нож все же лучше, чем ничего… Загнанной белой лошади не снести двух человек четыре дня… Терпеть не могу белых лошадей, да уж нечего делать на этот раз. Ты начинаешь меня понимать… Я вижу, что после всего случившегося ты намереваешься очернить меня… Ты никогда не был мне по душе.

— Хозяин… — начал было маленький человек.

— Нет, нет! — отвечал хозяин.

Он вскочил, когда маленький человек хотел отойти. С минуту они смотрели друг другу в глаза. Над их головами пролетали пауки. Камни покатились, раздалось топанье ног, отчаянный крик… удар…

К ночи ветер стих. Солнце зашло безмятежно ясно, и бывший владелец лошади с серебряной уздечкой очень осторожно вышел по легкому подъему из рва; только теперь он вел на поводу белую лошадь, на которой прежде ехал маленький. Ему хотелось подойти к своей лошади, чтобы снять уздечку с серебряными украшениями, но он боялся, что ночь и ветер могут застать его в долине, а кроме того, ему была неприятна мысль, что он может увидать своего коня, усеянного пауками, а может быть, частью изъеденного ими.

Взгляд его обратился на долину.

«Я погорячился, — подумал он, — а теперь она уж получила свою награду. И они — в этом нет сомнения…»

Но что это? Далеко, над поросшим лесом скатом долины, к небу, озаренному закатом, вилась отчетливо струйка дыма.

При виде ее покорность старика сменилась яростью. Дым! Он повернул лошадь; но колебался. В эту минуту над ним что-то зашуршало в воздухе. Далеко над тростником плыл разорванный серый лоскут. Он взглянул на паутину и на дым.

«Может быть, в конце концов, это вовсе не они», — снова подумал он. Но он знал, что это именно они.

Еще некоторое время он смотрел на дым, а потом сел на лошадь.



Ему предстояло пробраться через плотную сеть паутины. На земле оказалось много мертвых пауков, а живые грызли своих товарищей. При звуке копыт — они разбежались.

Их время миновало. С земли, когда ветер не подхватывал их, они, несмотря на весь свой яд, не могли ничего сделать человеку.

Хозяин отбивался своим поясом от тех, которые подползали слишком близко. Однажды, когда их собралось несколько на чистом месте, он решил было слезть и перетоптать их ногами, но преодолел свое желание. Каждую минуту он поворачивался в седле и смотрел на дым.

«Пауки… — бормотал он про себя. — Пауки помешали?.. Ладно… В следующий раз я сам должен соткать паутину. И уж тогда — не выпущу!»




Пол С. Пауэрс ЧУДОВИЩА ИЗ БЕЗДНЫ

Пер. М. Фоменко

Как я потерял свою левую руку? Ну что же, джентльмены, я уже давно понимал, что этот вопрос напрашивается. По правде сказать, я даже боялся, что кто-нибудь спросит. Мы с вами подружились за время этих одиноких вечеров в клубе, но я надеялся, что не придется пускаться в откровения. Я не жду, что вы мне поверите — вы, Бронсон, или Робертс. Как-то я уже пытался рассказать эту историю французскому доктору в Порт-Саиде. Он сперва расхохотался, а потом решил, что я сумасшедший. Не стану вас винить, если и вы так подумаете. Иногда мне самому с трудом верится, что такое могло произойти. Не явь, а какой-то кошмар… Но вот доказательство, джентльмены — этот жалкий обрубок когда-то был вполне рабочей левой рукой. Неплохая хирургическая операция, а? Однако моей жене понадобились три удара топором…

Официант! Принесите вермута! Благодарю вас. Вы выглядите удивленными, джентльмены. Выпейте-ка немного вина. Лондонский туман пробирает до костей, а вечер сегодня — собаку не выгонишь. Нет, я не шучу, Бронсон, и если вы любезно угостите меня сигареткой, я все выложу — расскажу свою байку, как выражаетесь вы, американцы. Вы не поверите, но мне все равно. Кажется, у вас говорят: «Если кто-то во что-то верит, значит, это правда».

Случилось все это четыре года назад, когда я жил в Порт-Саиде и работал на инженерную компанию. Я был тогда холостяком и думал только о том, как бы подзаработать денег, пока можно, и вовремя убраться оттуда, когда деньги у компании закончатся. Платили хорошо, но в общем и целом то была мерзкая работа в паршивой стране. Порт-Саид был еще ничего для штаб-квартиры, но поездки вглубь страны изматывали всех, от главного инженера до Таббса, младшего из помощников. Год или два в тех местах, и на человеке можно ставить крест. При мне троих белых отправили к побережью на носилках, а двоим пришлось еще хуже. Если не подхватишь лихорадку, заедят насекомые, обычно же и то, и другое сразу. Со змеями и мухами мы еще худо-бедно мирились, их ведь можно прикончить, по крайней мере некоторых. Но я никогда не забуду дыхания болот и тех проклятых ползучих тварей, которых мы по утрам обязательно находили в сапогах или по вечерам — на постели.

Одним словом, мы очутились где-то посреди негритянских земель, что тянутся от штаб-квартиры компании до Суакина[6]. Семеро белых и отряд черных. Один из тех черных ребят мне нравился, и мало-помалу я начал ему доверять. Он знал равнины, пустыни, джунгли и умел обращаться с мулами. У нас он служил погонщиком. Звали того замечательного парня Кали: думаю, лишь я один еще помню его имя.

Можете себе представить, каково увидеть красивую девушку-англичанку в вонючем туземном городишке где-то далеко в Африке? Лично я тоже не мог, пока ее не увидел. Господи! Белая, молоденькая! Когда я встретил ее на том рынке с корзинкой в руках и в монашеской одежде, я был поражен до глубины души. Ей было лет восемнадцать. Я просто онемел, даже не разглядев тогда, как она была красива. После я узнал, что был первым англичанином, которого она увидела, за исключением ее собственного отца. Но об этом позже… В тот день я бросил на нее лишь один взгляд — и с тех пор не мог выбросить ее из головы.

Начальник только рассмеялся, когда я вернулся в лагерь с новостями. Но что тут удивительного — главным инженером у нас был занудный старик с семейством и внуками в Саутси[7]. С другими было то же самое: они решили, что я напился. Я-то знал, что во рту у меня в тот день не было ни капли… Конечно, я спросил о девушке у Кали.

— Ее отец — страшный человек, сумасшедший белый, — подмигнул он, получив от меня сигарету. — Хотя все белые — безумцы.

— И кто этот белый? — спросил я.

— Ученый человек, — ухмыльнулся Кали, — но все равно сумасшедший. Он уже жил здесь, когда моему отцу было столько лет, сколько мне сейчас. И уже тогда он был безумен. Будь он в своем уме, разве лазил бы он по песку и болотам, где полно насекомых?

— На что он живет?

— У него есть золото — английское золото. Раза два или три в год он ездит на побережье и привозит всякие странные вещи. Ванаки, один из наших, однажды рассказал мне, что этот человек привез с английского корабля дьяволов в маленьких бутылочках. Если их открыть, придет смерть. Человек весь раздуется и умрет. Ванаки рассказал мне об этих дьяволах и о том, что один черный мальчуган умер из-за них, как корова умирает от укуса кобры. Но там не было кобры, только белый порошок.

— А девушка тоже ездит с отцом в Порт-Саид?

— Ванаки бы мне сказал. Нет, молодая девушка остается с черными женщинами. Белый человек безумен. Послушайся совета Кали и забудь белую девушку-дитя в длинном черном платье.

Кали принял очень загадочный и мудрый вид. Кажется, ему хотелось получить еще одну сигаретку. Я с кислой миной выругал погонщика и предоставил ему возиться с мулами.

При взгляде на ту девушку что-то пробудилось во мне. Сами знаете, каково бывает в диких краях, а мы ведь покинули Порт-Саид много недель назад. Понятно, там были женщины — если можно так сказать. Я хотел узнать эту девушку поближе, хотя бы узнать ее историю. Сплетни Кали распалили мое любопытство, но я не поверил погонщику. Главным недостатком Кали была привычка привирать и настоящая ненависть к голым фактам. Я поклялся себе, что непременно встречусь с девушкой.

О следующей неделе рассказывать особо нечего. После разговора с Кали я увидал девушку снова: один взгляд, и она исчезла. Прошло еще несколько дней, и я больше узнал о ней и ее отце. Его звали Деннем; он был доктором наук с несколькими сокращениями после фамилии[8]. Но это было все. Чем он занимался последние двадцать лет, оставалось загадкой. Изучал жуков? Возможно. Однако Кали и другие черные клялись могилами отцов, что этим не ограничивалось. Деннем был дьявольским доктором и наводил порчу на коров, так что молоко скисало у них в вымени. Он был колдуном, который отравлял болота и разговаривал с пауками в зловещие ночные часы. Доктор был еще много кем, если верить суеверному Кали, продолжавшему снабжать меня более или менее ценными сведениями в обмен на мои сигареты.

Затем наступил день, когда я познакомился с девушкой, и в тот день я узнал больше, чем из всех разговоров с Кали. Правда, то, что я узнал, едва ли утолило мое любопытство. Девушка оказалась очень робкой. Она позволила мне немного проводить ее, но была заметно смущена нашей встречей. Она действительно оказалась англичанкой, родившейся в Африке. Англию она никогда не видала и не бывала дальше Порт-Саида, да и то лишь однажды, в детстве. Мать она не помнила и никогда не слышала английского, помимо как из уст отца. Это было почти все, что она мне поведала, но я жаждал сойтись с ней ближе. Во время нашей короткой прогулки я узнал еще несколько важных вещей, включая и то немаловажное обстоятельство, что она была даже красивей, чем я полагал. Она была хорошо образована — профессор, очевидно, был прекрасным наставником — и прочитала множество книг.

На следующее утро я ждал ее на рыночной площади. Она пришла, хоть я и не надеялся. Стоит ли утомлять вас подробностями, джентльмены? Мы встретились снова и снова… Я узнал ее лучше, чем самого себя. Да, я полюбил ее — уверен, что этого объяснения достаточно. В эту первую, быстро пролетевшую неделю нашего знакомства мы говорили обо всем на свете, и только одна тема заставляла ее уклоняться от ответов: ее отец. Лишь об отце она не рассказывала ничего. Когда я заговаривал о нем, она отворачивалась, и на ее лице мелькало что-то похожее на страх; но возможно, я ошибался. Позднее, когда мы сблизились, я заключил, что ее отец — даже если он и был тем ужасным колдуном, каким его описывал Кали — несомненно являлся выдающимся ученым. Я видел это по его дочери. Ее чудесные познания нередко поражали меня, но в отношении каких-то предметов она выказывала удивительное невежество. Человек, которого она называла отцом, вылепил ее разум согласно своим пожеланиям. И все-таки есть нечто в женской душе, джентльмены, что не загонишь ни в какую тюрьму. Я читал по ее глазам, что и в ней пробудилась любовь, пусть ее невинная душа еще этого не знала.

Я еще не назвал вам ее имя. Ее звали Ирен. Ирен Деннем.

— Я очень хотел бы познакомиться с твоим отцом, — сказал я как-то вечером. — Он знает, что мы встречаемся?

Ирен помедлила.

— Я рассказала ему о тебе, Скотт, — призналась она. — И… он был не слишком доволен. Конечно, он тебя не знает. Но когда я предложила пригласить тебя к нам, он страшно рассердился. С отцом это бывает. Иногда мне кажется, что он ненавидит всех белых. Думаю, это потому, что он так поглощен своей работой, которой занимается уже двадцать лет. Но если ты придешь завтра, Скотт…

Я покачал головой.

— Ты же сказала, что ему не нравятся наши встречи…

Затем у меня возникла новая мысль. Нет, я пойду к ним, и более того, постараюсь достичь взаимопонимания с этим человеком. У меня безусловно есть на это право — ведь я собирался увезти Ирен в Англию. Другого пути я не видел. Я должен был завтра же встретиться с профессором Деннемом. Я поделился с девушкой своими планами. Не стану углубляться в детали, джентльмены, но она согласилась. Мы договорились встретиться следующим утром на грязной рыночной площади и оттуда вместе пойти к ней домой.

Кали казался в тот вечер очень встревоженным. Когда я спросил его о причине и рассказал, что на следующий день собираюсь посетить профессора Деннемом, он выпалил, что я скоро умру.

— Чепуха, Кали, — рассмеялся я. — Я ожидаю встретить почтенного старого натуралиста, который станет показывать мне свою коллекцию муравьев и бабочек. Он безобиден. В моей стране никто таких людей не боятся. Их называют учеными, Кали.

— Один черный, он живет за деревней, посоветовал мне следить за мулами, — заметил Кали. — Еще он сказал, что белый колдун ворует у него скот. Зачем ему скот?.. У себя, в своем большом каменном доме, он бросает коров в черные ямы. С каких пор бабочки едят коров?

Я начал сердиться и с удовольствием придушил бы наглого черного мошенника.

— Попридержи язык! — приказал я.

Что с того: когда я выходил из хижины Кали, он все равно курил мою сигаретку. Мне становилось все любопытнее. Завтра, сказал я себе, я узнаю, сильно ли привирал Кали. Его рассказ я расценил как плод живого и творческого, хотя и не очень убедительного воображения. Я был влюблен. На следующее утро, в то самое утро, я до блеска начистил сапоги и надел свои лучшие бриджи. Я отдал бы небольшое состояние за белый тропический костюм главного инженера, но не осмеливался к нему обратиться. Я и так с трудом отпросился на день.

Ирен ждала меня в условленном месте. Как же я был восхищен, увидев, что она сменила свое черное, похожее на монашеское платье на более подходящее к случаю! Мне показалось, что она сама его сшила, однако платье прекрасно подчеркивало ее красоту. Я даже не думал, что она так красива. Она была воплощенной мечтой любого мужчины!

— Не знаю почему, дорогой, но твоя предстоящая встреча с отцом почему-то приводит меня в ужас, — прошептала она.

Мы вышли из деревни и стали взбираться на крутую песчаную дюну.

— Не бойся, — успокоил я ее. — Конечно, я не так образован, как твой отец, и возможно, его не заинтересую. Но думаю, мы сможем найти общий язык. Белый человек остается белым, и никакая Африка его не изменит. Готов поспорить, что первым его вопросом будет: «Нет ли у вас случайно лондонской “Таймс”?»

— Белые никогда раньше не появлялись в нашей деревне, — сказала девушка. — И он никогда не соглашался с ними встретиться, хотя один путешественник тоже был ученым, как и он. Мне кажется, он ненавидит всех людей, все человечество. Он разрешил мне привести тебя, но боюсь…

— А тебя он любит? — спросил я.

— Не знаю… Когда-то я была уверена, что любит, как любил мою мать. Он собирал в саду цветы и ставил их на мамину могилу. Но вот уже много лет, как он ожесточился. Он ненавидит весь мир и хочет его уничтожить…

Ирен не договорила и осеклась, словно холодная рука зажала ее розовые губы. Она побледнела, и я увидел, что она дрожит. Когда я стал ее расспрашивать, она с жалостной испуганной улыбкой сменила тему. В эту минуту я почувствовал, как у меня по спине пробежал холодок, словно над дюнами пронеслось дыхание болот.

Мы продолжали идти дальше в молчании.

— Пришли, — сказала она, когда мы поднялись на небольшой холм. — Вот и дом.

Дом? Значит, таков был ее дом — печальное каменное строение, все осыпающееся, как древние руины? Он казался неуместным посреди пустыни, напоминая развалины Карфагена или какого-нибудь другого древнего города. И это дитя живет здесь! Я задрожал, несмотря на волны жара, то и дело налетавшие на холмы.

Чем ближе мы подходили к дому, тем медленнее Ирен шла, как будто борясь с непреодолимым страхом. Помню, я сделал несколько нарочито веселых и довольно идиотских замечаний… Если честно, мне было не до шуток. У дома я заметил с полдюжины черных рабов, но в самом доме не ощущалось никаких признаков жизни. Было невообразимо жарко, и далеко, далеко на востоке, чудилось, можно было различить тонкую полоску моря. Но я знал, что это всего лишь мираж.

Что сказать? Я встретился с профессором Деннемом. Мы вошли в холл, и я стал гадать, что же это был за человек, так изящно обставивший мрачный дом. Драпри разошлись, и показалось улыбающееся лицо.

— Мистер Скотт, я полагаю?

Мягкий голос соответствовал его внешности. В прохладной полутьме дома — ближайшем приближении к комфорту в раскаленной британской Восточной Африке — я разглядел отца Ирен. Это был человек лет пятидесяти, гладко выбритый, в хорошо сидящем белом костюме. Рот под несколько крючковатым носом расплывался в улыбке, однако в этой улыбке почему-то чувствовалась холодность. Такую улыбку не назовешь радушной. Нет, во внешности доктора не было ничего пугающего: он был примерно таким, каким я его представлял — очки, рассеянные манеры ученого, воплощенный натуралист и исследователь.

Я поклонился.

— Очень рад познакомиться с вами, доктор Деннем, — сказал я и протянул руку.

Его пожатие было ледяным, а рука отвратительно холодной и влажной — я будто прикоснулся к раздувшейся пиявке. Я вздрогнул и ближе присмотрелся к Деннему. Толстые линзы очков не скрывали дьявольской силы его зеленоватых глаз. Это были одновременно глаза змеи и заклинателя змей. Профессор улыбался тонкими губами, но его глаза оставались бесстрастными, а кожа на высоком лбу недовольно морщилась.

Я забормотал какие-то пустые любезности, и профессор предложил мне пройти в комнаты.

— Обед скоро будет подан, — сказал он. — Счастлив принять у себя англичанина. Здесь иногда становится одиноко. Правда, мне нравится одиночество.

Пока профессор говорил, я не сводил с него глаз. В этом человеке, в его жизни был какой-то секрет, какая-то странная тайна, и Ирен знала эту тайну. Я вспомнил, как она невольно проговорилась, когда мы шли через дюны. Сейчас она выглядела встревоженной и наблюдала за отцом со страхом и опасением, если я правильно расценил выражение ее лица.

За обедом, поданным красивой чернокожей служанкой, профессор говорил не переставая. Нравится ли мне здесь? Когда я собираюсь вернуться в Каир и Порт-Саид? Он с интересом выслушивал мои ответы, и впервые с момента нашей встречи я почувствовал себя в своей тарелке. В конце концов, я мог и ошибаться, по первому впечатлению было бы неверно судить о характере человека.

Мы провели несколько часов за приятными разговорами и вином, и я как раз собирался перейти к истинной причине визита, когда профессор предложил показать мне свои коллекции.

— Убежден, вы найдете мои образцы интересными, мистер Скотт, — улыбнулся он. — Вы вряд ли когда-нибудь видели что-либо подобное. Работа отняла у меня много лет и лишь недавно увенчалась успехом. Вы знакомы с бактериологией?

— Боюсь, очень слабо, — ответил я. — Однако из слов вашей дочери я заключил, что ваши эксперименты ограничиваются насекомыми. Не знал, что бактериология также входит в число ваших хобби.

Он пристально посмотрел на меня.

— Это больше, чем хобби, как вы вскоре поймете. Что же касается насекомых… вы увидите моих насекомых позднее.

«Не стоит беспокоиться!» — вертелось у меня на языке. Ползучие твари всегда приводили меня в ужас, и в Африке я успел на них насмотреться. Но я не хотел огорчать профессора отказом и послушно последовал за ним в дальнее крыло огромного дома.

— О бактериях я знаю очень мало, — сказал я Деннему. — Я и в микроскоп никогда в жизни не смотрел.

Профессор Деннем рассмеялся.

— Микроскоп! — веселился он. — Вам не понадобится даже лупа, чтобы рассмотреть мою коллекцию!

Неужели передо мной сумасшедший? По спине у меня снова пробежал холодок.

Мы вошли в помещение, которое я счел лабораторией. Профессор сдернул ткань, закрывавшую стеклянный ящик. Я глянул через его плечо и ахнул от изумления. Что это за ужасные извивающиеся существа? Не насекомые — я и во сне не видал таких насекомых! Они корчились, как черви, в какой-то субстанции, похожей на клейкий желатин. Некоторые напоминали скорпионов, но в основном там были продолговатые твари величиной с мой мизинец. Они все время двигались, двигались, ни на миг не останавливаясь.

— Что… что это? — удивленно пробормотал я.

— Бациллы, — прищелкнул языком доктор.

— Вы имеете в виду заразных… микробов? — в ужасе переспросил я.

— Именно! Что скажете о моей работе? Я в миллион раз увеличил их размер. Кое-какие из этих организмов буквально выдыхают смерть. Двадцать лет я пытался проникнуть в эту тайну. И знаете, что это означает? Я — властелин мира!

Я мечтал только об одном: поскорее убраться из адской лаборатории профессора. Этот человек без сомнения был безумен — но он говорил правду, и я видел перед собой ужасное доказательство.

— Да, вот они, — продолжал ученый с жуткой улыбкой. — Они ждут, пока я не буду готов ими воспользоваться, а тем временем процветают в своем стеклянном ящике, в питательной среде агар-агара…[9]

Я вытер с лица холодный пот и сказал, что видел достаточно.

— Но вы еще не ознакомились с наиболее интересными образчиками моей коллекции насекомых, — улыбнулся профессор. — Я ни за что не позволю вам их пропустить.

Меня так и подмывало сказать, что я никак не желаю видеть еще что-нибудь наподобие его извивающихся бацилл-переростков! Но я прикусил язык и вышел вслед за ним в коридор. Там нас ожидал громадный черный слуга.

— В чем дело, Сахем? — осведомился профессор. В его голосе зазвенел металл.

Черный гигант тревожно оскалился.

— Рабы, хозяин, — сказал он. — Они грозятся убежать. Они боятся, и даже бич не помогает. Некоторые из них заговорят, если только…

Профессор достал из кармана револьвер и протянул его огромному негру.

— Скажи им, что одно только слово — и я брошу их в черную яму! Убей их, Сахем, если они откажутся подчиняться! Что же до тебя, Сахем, то малейшая ошибка — и черная яма поглотит и твой труп!

Лицо раба задергалось от страха и покрылось мертвенной бледностью. Он упал на землю и, пятясь задом на четвереньках, скрылся в сыром проходе. Не успел я оправиться от удивления, как снизу послышался ужасный звук. Мучительное мычание оборвалось захлебывающимся стоном.

Звук, как мне показалось, донесся из каверны под домом. Волосы встали дыбом у меня на голове — какое-то животное умирало там в страхе и боли. Крики звучали недолго: наступила внезапная тишина.

— Боже! — прошептал я. — Что это было?

— Полагаю, — весело улыбнулся профессор, — что это был вол.

Мне тотчас вспомнилась странная история, которую рассказал Кали. Может быть, чернокожий болтун все же не врал? Тайна оказалась более непроницаемой, чем я полагал вначале. Мое любопытство взяло верх над страхом.

Мы шли по темному коридору, и я так и эдак обдумывал все, что видел в этом доме и слышал о профессоре. Перед глазами мелькали извивающиеся твари в стеклянном ящике, я будто снова слышал ужасный крик вола. Какой еще чудовищный кошмар ждет меня впереди?

— А теперь, если не возражаете, — обратился ко мне профессор, — мы посмотрим мою коллекцию насекомых.

Он остановился и потянул за веревку, привязанную к крышке люка. Люк внезапно распахнулся, показав черный зев. Я увидел первые ступени лестницы, уходившей куда-то во тьму.

— Мы оставим люк открытым, чтобы было светлее, — сказал ученый и стал осторожно спускаться по деревянной лестнице. С некоторым опасением я последовал за профессором, стараясь держаться поближе к нему. Крик умирающего вола все еще звучал у меня в ушах, и я никак не хотел терять из виду своего провожатого. Три ступени, четыре, пять… В эту секунду я услышал шаги в коридоре наверху и, подняв голову, увидел в квадратном отверстии люка белое как полотно лицо Ирен.

— Скотт! — прошептала она. — Назад! Возвращайся!

Она еще что-то говорила, когда ее рот зажала огромная черная рука. Я мельком заметил громадного негра. Его лицо искажала гримаса злобы и ярости. Я бросился вверх по лестнице — и вдруг крышка люка с громыханием захлопнулась. Я очутился в темноте, а профессор вцепился в меня. Я отчаянно отбивался и начал уже одолевать жилистого невысокого ученого, но неожиданно повис над темным провалом. Что-то словно потянуло меня вниз — и я упал, а надо мной раскатился безумный смех профессора. Что-то странно мягкое и похожее на подвешенное в воздухе сплетение шелковых канатов остановило мое падение. Я повис в этой сети; наверху открылся люк, и в отверстии показалось лицо профессора.

Так значит, это и есть яма! Я задергался, стараясь высвободиться из спутанных канатов. В мозгу отдавался эхом сдавленный крик Ирен, я боролся, но все было напрасно. Шелковые канаты, опутывавшие руки и ноги, были толщиной с большой палец и держали меня стальной хваткой. Когда глаза немного привыкли к полутьме, я прекратил бороться.

Профессор склонился над краем ямы и закричал мне дрожащим от ярости, издевательским голосом:

— Глупец! Жалкий глупец! Ты хотел украсть у меня дочь? Ее, будущую принцессу мира! О, я знаю таких, как ты, и теперь я увижу, как ты умрешь! Скоро ты познакомишься с моей коллекцией насекомых!

Из дальнего угла на меня уставилась в полутьме пара громадных фосфоресцирующих глаз. Еще глаза, еще… Они появлялись, словно по волшебству, из какой-то черной бездны, куда уходила эта яма. Затем я увидел, чем было покрыто ее дно… Кости! Кости коров, быков, овец… В сети надо мной покачивалась обглоданная туша крупного вола. Я оказался в паутине чудовищного паука!

Я закричал и услышал в ответ раскатистый смех безумца наверху. Насекомые! Боже! Огромные, раздутые, отвратительные гигантские пауки следили за мной из своих жутких логовищ. Я снова попытался высвободиться, но лишь еще больше запутался в паутине и лишился сил. Чудовища начали медленно приближаться. Паутина задрожала, как будто по ней заскользило что-то тяжелое. Справа, над собой, я увидел одного из ужасных пауков. Его многочисленные глаза рассматривали меня, чуть ниже торчали клыки, блестя, как полированное эбеновое дерево. Чудовище раскачивалось на паутине и готово было броситься на меня. Я в ужасе закричал. Паутина снова задрожала. Я закрыл глаза и стал ждать жуткого удара когтей.

Даже сейчас, джентльмены, у меня подгибаются колени и к горлу подступает комок, когда я слышу жужжание мухи, угодившей в паутину. Не знаю, почему я не потерял сознание — может быть, я испытывал слишком сильный ужас. Думаю, монстр прыгнул бы на меня в ту же секунду, но у противоположной стенки ямы, как голос надежды, прозвучал крик. Я обернулся. Это была Ирен. Она спускалась в яму по лестнице, которая вела к большому люку наверху — несомненно, оттуда и был сброшен вол. В руке Ирен держала топор.

— Оставь меня! — закричал я, вне себя от страха при мысли о грозящей ей опасности. — Тебе меня не спасти! Назад! Назад!

Но она продолжала спускаться, и огромная тварь надо мной повернулась на своих громадных лапах в ее сторону. В этот миг я услышал яростный вопль профессора. Он спускался в яму с другой стороны по веревочной лестнице и кипел от бешенства.

Громадный паук снова повернулся ко мне. Я почувствовал, как его лапы вцепились в удерживавшую меня паутину. Монстр был весь покрыт шерстью, как огромный медведь, хотя свет не видывал таких отвратительных, тошнотворных медведей! Я чувствовал себя рыбешкой, которую вот-вот проглотит жирный осьминог. Но паук все медлил. Он стал озираться, как будто не мог решить, наброситься ли на Ирен или на профессора.

Ирен успела ко мне первой. Ее топор засверкал в воздухе, рассекая канаты. И тогда ужасный монстр набросился на нее. Паук свирепо летел вперед, как распрямившаяся стальная пружина… и встретил топор Ирен. Лезвие топора погрузилось в ужасную плоть. Я выхватил у Ирен топор и начал добивать жуткую тварь. Паук корчился в агонии, путаясь в собственной паутине. Я бил снова и снова, а затем, чувствуя отвращение и тошноту, отбросил топор. Ирен прильнула ко мне и заплакала.

— Быстрее! — закричал я, отворачиваясь от предсмертных судорог чудовища. — Твой отец! Смотри!

Несчастный профессор был прижат к земле жутким туловищем другого паука, который прыгнул на него, пока я был занят своим врагом. Я схватил топор и побежал к нему, уклоняясь от коварной паутины. Подскочив, я изо всех сил огрел топором дьявольское насекомое. Оно в ярости кинулось на меня. Я увидел над собой чудовищные клыки и ударил снизу вверх. Мой удар достиг цели, но я не успел заслониться от ядовитых клыков. Что-то распороло мою левую руку, как острая бритва, и умирающий паук, вытянувшись, сбил меня с ног. Я ощутил на шее холодное дыхание, грудь будто обвило что-то дряблое и мягкое. На мгновение я потерял сознание.

Следующее, что я помню — это ощущение, что с меня сняли какой-то громадный груз. Я застонал и сел. Ирен помогла мне встать на ноги. Она была спокойна, хотя не далее как в трех футах от нас лежало мертвое тело профессора. Я опоздал, и паук успел завершить свою смертоносную работу. Ученый был убит существом, созданным в результате его собственных безумных экспериментов. Мы спаслись вовремя — я чувствовал, что и сам сойду с ума, встреться нам еще один паук.

В коридоре Ирен впервые заметила мою рану.

— Скотт! — вскричала она. — Посмотри!

Моя рука страшно раздулась, и прямо у меня на глазах синеватая опухоль подбиралась к локтю. В горячке боя я забыл о ране, нанесенной клыками паука. Я был обречен.

Ирен все еще держала в руке топор — и пока я стоял там, весь дрожа, она подняла глаза к небу, моля о мужестве. Я прочел ответ на ее лице. Ей не пришлось ничего говорить — я сам подставил под топор раздутую руку.

Да, джентльмены, ей понадобились три удара, чтобы отрубить мне руку. Не знаю, сколько вытекло крови. Я очнулся в тряской повозке, запряженной волами. Мы ехали к ближайшему врачу. Туземец погонял волов, моя голова лежала на коленях Ирен, и я чувствовал себя прекрасно. Я оглянулся и увидел на фоне вечернего неба красное зарево. Рабы подожгли дом профессора и бежали.

Судя по тому, что мы впоследствии узнали, пауки погибли в огне, и с того дня я никогда не видал паука больше моей ладони. Честно сказать, и не хотел бы увидеть.

Мы с Ирен поженились в Каире и, как только я оправился, уехали в Англию.

На этом заканчивается мой рассказ, джентльмены. Можете верить, можете не верить… Официант! Будьте добры, еще бутылочку вермута!




Одиллон Редон. Улыбающийся паук (1881).


Бэзил Тозер ПИОНЕРЫ ПАИКС-ПИКА

Пер. М. Фоменко

Был примерно конец июня, и вечер был прекрасен — такие вечера случаются в Колорадо в это время года. Я хорошо запомнил тот вечер. Бросив карты, я встал из-за стола и вышел на свежий, прохладный воздух.

Над головой невероятно ярко светили звезды, а небо было таким чистым, что казалось, можно было услышать, как они мерцали. Луна еще не взошла над могучими пиками, которые вздымаются в небеса, постепенно исчезая в густых слоях облаков, по ночам же словно прикасаются к низко висящим светилам. Но в небесах понемногу расширялось гало, и луна собиралась бросить свои лучи с вершин высочайших пиков на городок, прикорнувший у подножия величественного хребта и сейчас погруженный в дремоту. Ни единый звук не нарушал тишину. Даже дома будто спали.

Я вновь окунулся в разгоряченную и дымную атмосферу бара, где мои товарищи, устав от карточной игры, вели какой-то тихий разговор. Только тогда я заметил странного пожилого незнакомца, сидевшего в одиночестве у окошка в дальнем конце помещения. Окно было открыто, и он невидящим взглядом смотрел на улицу, отрываясь от своих мыслей лишь для того, чтобы выдохнуть большой клуб дыма. Я сел рядом с товарищами и вопросительно глянул на старика.

— Пришел минут пять назад, — сказал один.

— Кто он такой?

— Какой-то ненормальный, похоже. Сидит и почти не шевелится.

В баре в это время были только мы и старик.

— На что он уставился? — спросил кто-то.

— На Пайкс-пик[10], думаю, — ответил Ватсон, тот самый, кто назвал старика «каким-то ненормальным».

Хотя мы говорили тихо, «ненормальный», как видно, услышал наш разговор. Он повернулся к нам и нахмурился. Затем снова отвернулся, вернувшись к своему бдению. Ватсон со значением постучал себя пальцем по лбу. Разговор перешел на другую тему, после на третью, и наконец мы заговорили об американских обычаях и нравах, Америке в целом и американской природе и ландшафтах.

— Интересно, кто первым взошел на Пайкс-пик? — спросил Ватсон, обводя нас глазами.

— Не Пайк, это точно, — ответил кто-то, где-то об этом читавший. Кажется, Нортон. — Говорят, это был… Эй, ребята, смотрите!



Незнакомец поднялся с места и медленно, крадущейся походкой приближался к нам. Его глаза были странно расширены. Когда он подошел, мы машинально повернулись к нему. Перед нами стоял громадный человек ростом намного выше шести футов. Ему не могло быть больше пятидесяти лет, хотя выглядел он на все шестьдесят.

У него были седые и довольно длинные волосы. В молодости он был, очевидно, хорош собой, но сейчас его лицо, шея и руки были изуродованы бесчисленными запавшими пятнами, которые чем-то отдаленно напоминали оспины. На нем была старая грязно-коричневая одежда, шапка из енотовой шкуры, прочные ботинки и кожаные гетры.

— Кто, вы сказали, первым взошел на Пайкс-пик? — спросил он грозным и звучным голосом. Он опустился на стул напротив меня и, глядя мне прямо в глаза, с подчеркнутой важностью поставил локти на стол и оперся подбородком о кулаки. Нортон, которого он прервал, пришел на помощь.

— Если не ошибаюсь, это был…

— Я побывал там первым! Но вы-то, небось, не знаете о нашем восхождении?

— Я знаю только то, что читал и что мне рассказывали, — ответил Нортон.

— А вы бывали на Пайке-пике?

— Да.

— Значит, побывали на вершине?

— Да.

— И что вы заметили? Что вас больше всего поразило там, на высоте пятнадцати тысяч футов?

— Хм… Вид был замечательный.

— Да-да, я знаю — замечательный, великолепный, восхитительный вид. Но что еще вы видели?

Незнакомец помолчал.

— Нет, он должен быть там… — пробормотал он, — ну конечно, он еще там… обязан быть там… Кто мог его забрать, унести… скажите мне! — громко произнес он.

Нортона вдруг осенило. Он клянется, что до сих пор не знает, как пришел к этому озарению.

— Вы имеете в виду камень?

Выражение лица незнакомца мгновенно изменилось, и он обвел нас вполне разумным взглядом.

— Так камень там? — нетерпеливо спросил он, подавшись вперед.

— Ну конечно, камень там, — одновременно ответили Нортон и Ватсон.

— Кому бы понадобилось его уносить? — добавил Ватсон, бросив на нас многозначительный взгляд и сдерживая улыбку.

Несчастный полоумный бродяга возбудил наше любопытство. Нортон решил его успокоить.

— Я могу слово в слово процитировать надпись на камне, — сказал он.

— Пожалуйста! Прошу вас! Что там написано?

— Надпись гласит: «Этот камень воздвигнут в память Уильяма Доукинса, Джеймса Вестона и Уолтера Хиллиера, пионеров Пайкс-пика, которые были съедены горными крысами[11] в попытке покорить эту вершину».

— Ага! — воскликнул он с большим облегчением. — Рад, что камень там, очень рад. Вам известно, что случилось с моими друзьями, с этими пионерами?

Он на глазах успокоился, разум будто вернулся к нему.

— Нет. Расскажите, — сказал Ватсон, беспечно выдохнув над столом дым. — Но прежде всего, что будете пить, сэр? И не хотите ли сигару?

— Бренди, — вскричал незнакомец. — Бренди, и я вам все расскажу, все!

Мы сгорали от любопытства. Незнакомец явно не был заурядным бродягой. К тому же он был трезв, а если и тронулся умом, что было очевидно, то знавал и периоды просветления. Сейчас, по всему судя, как раз наступил один из них.

Незнакомец с вызывающей медлительностью набил трубку. Разлили бренди. Мы заметили, что незнакомец наполнил свой стаканчик на три четверти. Луна осветила в это время вершину знаменитого пика, и с нашего места был ясно виден силуэт грандиозной горы. Ватсон указал на нее незнакомцу. По лицу нашего собеседника пробежала странная, горькая улыбка. Мы впервые увидели, как он улыбается. Он вздохнул, но не произнес ни слова и вновь посмотрел на гигантский пик.

— Пайк не сумел бы, не смог бы добраться до вершины. Он пытался это сделать несколько раз. Кончилось тем, что он взобрался на холмик поблизости от сталактитовых пещер у подножия моей горы, указал на вершину и сказал: «Ни один из смертных никогда не взойдет на этот пик!»

Он снова помолчал.

— Но мы — мы твердо решили покорить пик. Друзья пожали нам руки и попрощались с нами.

«И все-таки вы глупцы, — сказали они. — Вы оттуда не вернетесь. Вы не знаете, с чем встретитесь в этих горах. Вы же помните, что сказал по возвращении Пайк. Вы знаете, что он рассказывал. А были ведь еще вещи, о которых он никогда не рассказывал».

«Не ходи! Останься!» — умоляла моя бедная жена.



Я любил жену, но силой отстранил ее от себя. От успеха нашего предприятия зависело благополучие не ее одной, но тысяч людей. Я сказал это жене, чтобы утешить ее. Мои товарищи — да помилует Господь их души — были холосты. «Ты женат, — все время повторяли они, — ты не должен идти с нами». Но меня никто не мог отговорить. Рано утром мы тронулись в путь. Мы запаслись оружием, едой и водой на много дней похода. Взяли самое необходимое снаряжение. Все приходилось нести на себе. Мы знали, где и почему Пайк потерпел неудачу. С нами такого не будет.

Прошла неделя, мы значительно продвинулись, но столкнулись с немалыми трудностями. Восхождение было крайне тяжелым, но на нашей стороне были решимость, сила и мужество. Мы ожидали встретить препятствия, и гора нас в этом смысле ничуть не разочаровала. То нам приходилось обходить колоссальные валуны, то нас задерживали не обозначенные ни на каких картах водопады и пропасти. Растительность была такой густой, что местами мы были вынуждены буквально прорубаться сквозь нее. Все это страшно мешало восхождению. Существовали и неизвестные опасности, на которые намекал в свое время Пайк. Среди валунов могли таиться неведомые змеи и другие рептилии; мы могли забрести в заросли ядовитых растений, какие повсюду встречаются в Южной Америке, могли… мы и сами не знали, что нам могло грозить. Конечно, это нас не останавливало.

Он прервал рассказ и отхлебнул большой глоток бренди. Напиток оживил его. Глаза незнакомца заблестели.

— Так прошли две недели. Мы все больше привыкали к трудностям и научились справляться с ними. Многие препятствия, на первый взгляд непреодолимые, оказались не такими сложными. Мы поднимались все выше — и соответственно поднималось наше настроение. За время восхождения мы раз или два видели далеко внизу, в долине, этот городок, который называется теперь Колорадо-Спрингс, и деревню Маниту. В те дни это были крошечные селения. С высоты они выглядели как шахматные доски на гигантских просторах прерий. А мы продолжали подъем — все выше, и выше, и выше.

Не помню точно, когда окружение начало заметно меняться. Вместо скал и чернозема нам стали попадаться большие участки песка. Кусты и трава оставались густыми, но тут и там лежали вповалку тысячи и тысячи стройных сосен, как видно, поваленных ужасной бурей — бури в этих горах валят деревья, как жатвенная машина стебли кукурузы. Временами мы набредали на широкие открытые участки, где раньше шумели водопады и разливались озера. Выше, понятно, стало холоднее, воздух сделался более разреженным, растительность более редкой, деревья уменьшились в размере. Даже валуны стали меньше. Выглядело все так, как будто их вытолкнула на поверхность в доисторические времена какая-то колоссальная сейсмическая деятельность, причем некоторые одновременно были растерты в пыль.

«Вы заметили, — спросил как-то на привале один из моих товарищей, — сколько здесь насекомых? И крыс стало больше, а серых белок почти не видно».

С этими словами он раздавил спешившего куда-то огромного коричневого паука. Тело паука с треском лопнуло, и весь сапог моего товарища забрызгало вязкой жидкостью. Почти сразу же из-под большого камня выбежали еще несколько пауков, словно желая понять, что случилось. Они остановились. На секунду могло показаться, что они смотрят на нас — смотрят злобными и мстительными глазами. Потом они разбежались.

— Кажется, я чувствовал, как прошлой ночью у меня по лицу бегали эти пауки, — продолжал первый. — Поберегитесь, ребята! Мне говорили, что они страшно кусаются. Горы ими славятся и… Вы только посмотрите!

Две крысы гнались по длинному плоскому камню за громадным пауком. Спустя миг паук и крысы исчезли за краем камня.

— Говорят, горные крысы готовы есть что угодно, — пошутил Вестон. — Они и нас съедят, если что.

После полудня мы неплохо продвинулись и внезапно с удивлением обнаружили себя на белом и голом песчаном склоне. Солнце еще стояло высоко и освещало склон косыми лучами. Песок словно кишел маленькими подвижными телами.

— Говори после этого о пауках! Вы видели что-нибудь подобное?

В прежних экспедициях мы давно привыкли к неожиданностям. Нас мало что могло поразить. Но мы никогда в жизни не видели такого количества этих насекомых, якобы «приносящих счастье», как думают некоторые безголовые люди. Их были тысячи и тысячи. Они бегали во всех направлениях, сталкивались и карабкались друг через друга без какой-либо внятной цели. Это зрелище напомнило мне муравейник, кишащий гигантскими пауками. Странный запах, который несколько дней висел в воздухе и преследовал нас, с новой силой проникал здесь в ноздри. Раньше мы никак не могли распознать его источник. Это был запах пауков.

Когда мы вышли на склон, случилось нечто удивительное.



Все пространство, только что казавшееся живым, вдруг стало неподвижным. Пауки были там, прямо перед нами, но разом перестали суетиться. Была еще одна странность: все пауки повернулись к нам. Мы чувствовали, как они нас с любопытством изучают. Мы стояли, тоже охваченные любопытством и удивлением, и видели, как большие вытаращенные глаза пауков наблюдали за нами. От такого зрелища у всех женщин и многих мужчин побежали бы по коже мурашки — кажется, так говорят в подобных случаях? Но нам оно, пожалуй, скорее понравилось.

— Пфу! Ну и уроды! — сказал Доукинс и бросил камешек в гущу пауков. Через секунду все до единого исчезли.

— Если мы расскажем об этом, когда вернемся, нас назовут выдумщиками, а может, и лжецами, — сказал Вестон, поглядев на часы. — Видал я насекомых, но столько пауков сразу — никогда. Пойдем, уже начало четвертого.

Отталкивающий запах все еще висел в воздухе и с каждым шагом становился сильнее. В некоторых местах он делался прямо невыносимым. Перед нами тянулся длинный открытый склон. Мы воспользовались этим и пошли быстрее. И всюду мы видели пауков: они прятались под каждым камнем, пробегали мимо, сотни их грелись на солнце на каждом валуне и обломке скалы — большие пауки с жирными овальными телами и толстыми волосатыми ногами, которые изгибались под самыми немыслимыми углами. Я случайно задел ногой гнилой обломок дерева — брр! Из-под него разбежались сотни две или три пауков.

— Это уже не шутки, — вдруг подал голос Хиллиер. Он, как правило, говорил мало и считался человеком замкнутым. — Послушайте меня: пауки до нас доберутся.

— Как те крысы Вестона! — со смехом сказал Доукинс. Мы еще подшучивали над Хиллиером и Вестоном, когда Доукинс обернулся.

— Гарри! Взгляни!

В его голосе звучала тревога, и я почувствовал, как его рука сжала мое плечо. И недаром! Доукинс не был трусом, просто он первым понял то, что все мы поняли мгновение спустя. Зловещее предчувствие Хиллера оправдалось. Мы сознавали, как беспомощны окажемся в случае атаки, и нас охватило тошнотворное чувство страха.

Сзади, меньше чем в пятидесяти ярдах от нас, быстро скользила по песку коричнево-красная масса, выстраиваясь в форме полумесяца. Пауки неумолимо приближались. Со всех сторон спешили тысячи и тысячи новых пауков и вливались в строй. Армия пауков росла на глазах. Вначале паучий полумесяц занимал от двенадцати до пятнадцати квадратных футов песка, но не успел он покрыть двадцать ярдов, как стал на треть больше. Какие-то жуткие чары будто приковывали нас к месту. Вместо того, чтобы набраться мужества, мы говорили себе, что пауки нас вовсе не преследуют; если мы отодвинемся в сторону, оно пойдут своей дорогой. И все-таки мы втайне сознавали, что это ложь. Вскоре мы в этом убедились: когда мы отошли в сторону, ползучий полумесяц мигом развернулся к нам и стал приближаться еще быстрее.

Незнакомец налил себе еще стаканчик бренди, проглотил примерно треть и с растущим волнением продолжал:

— Ужас сжал наши сердца. Я испытывал непередаваемый страх. Что мы могли поделать? Как избежать жуткой судьбы? Мы справились бы с хищными зверями и одолели бы даже хитрых и изворотливых бандитов. Но сейчас мы встретились лицом к лицу с совершенно неожиданной, отвратительной и непреодолимой опасностью.

— Наше спасение только в бегстве, — с горечью произнес Хиллиер.

— Бежать! Но куда? К вершине, хочешь сказать? Погляди туда, Хиллиер, — с горькой насмешкой бросил Доукинс.

Мы огляделись и впервые заметили, что были окружены со всех сторон. Везде были пауки — они скользили к нам коричневыми волнами. В сотне ярдах впереди копошилась и приближалась по песку, отрезая путь, самая крупная и темная масса. Громадный полумесяц неудержимо надвигался на нас, затопляя холмики и ямы песчаной почвы. Он походил на огромные клубы густого и вязкого дыма, идущего из фабричной трубы.

— Стреляйте по ним! — воскликнул я, заряжая двустволку. Два выстрела пробили брешь в наступающем строе, но пауки почти немедленно сомкнулись и продолжали приближаться, как будто ничего не случилось. Доукинс и Вестон выстрелили одновременно из четырех стволов. Брешь оказалась на этот раз побольше. Пауки снова сомкнулись. Я перезарядил ружье.

— Угостим их залпом! — закричал Вестон. — Может, это их отпугнет.

Мы так и сделали.



Дым рассеялся — и мы увидели, что паучий рой, как ни в чем не бывало, продолжал наступать и даже не сделался меньше. Могли ли мы огнем из восьми стволов проделать проход в их строе и броситься туда? Нет, паучий строй был слишком широк… Новые пополнения продолжали прибывать со всех сторон. Мы посылали в пауков залп за залпом, а далекие ущелья дрожали снова и снова от эха выстрелов.

— Господи! С нами покончено! — в отчаянии крикнул Хиллиер, в двадцатый раз с лязгом закрывая ружье.

Стволы наших ружей так раскалились, что к ним невозможно было прикоснуться. Но отвратные ползущие волны, миллиарды пауков, все наступали, приближаясь странными покачивающимися движениями и быстро смыкая круг. Через несколько минут они набросятся на нас и свалят на землю. Передние пауки уже забегали по нашим ногам, забираясь выше. Первый отряд был так близко, что мы явственно слышали шуршание паучьих лап. И запах — о, этот запах, я все еще чувствую его!

На миг незнакомец остановился. Его зрачки невероятно расширились, руки дрожали. Он резко вцепился в доску стола, сдерживая дрожь.

— Вдруг я увидел, как несколько пауков пробежали по лицу Вестона и присосались к глазам. Он с криком смахнул пауков. Глаз Вестона тут же раздулся — твари укусили его.

Незнакомец снова прервал рассказ. Он весь дрожал от возбуждения — сказывалась выпивка. Неожиданно он вскочил со стула и забился в самый дальний угол.

— Уберите их от меня! Уберите их! — завопил он, обводя пол диким взглядом. — Смотрите… смотрите… ах! Господи, помоги мне! Помогите… помогите!

Он метнулся вправо, влево, затем к двери. Пот ручьями тек по его лицу. Он слепо стряхивал с рукавов и бриджей невидимых пауков, быстро шарил руками по телу, по лицу, по глазам, запускал пальцы в рот… Ужасно было на него смотреть!

— Остановите его! — крикнул Ватсон, вскочил и бросился к незнакомцу.

Случайный удар кулака чуть не сбил его с ног.

В это время в бар вбежал хозяин в сопровождении двух крепких мужчин.

— Держите его, ребята, — спокойно сказал хозяин.



Незнакомца скрутили, а хозяин подошел к нам.

— Бедный парень! — сказал он. — Всегда приходится быть наготове. Доктора говорят, что он в своем уме, но только поглядите на него сейчас. Не буду спорить, часто он ведет себя, как нормальный человек. Но когда я услышал, что он завел рассказ о пауках, и заметил, что он еще и выпил, я уже знал, чего ожидать.

— Думаете, в его рассказе есть доля правды?

— Доля правды? В нем правдиво все, от первого до последнего слова. По крайней мере, я так считаю. Я был еще мальчишкой, когда они отправились в свою экспедицию, но хорошо все помню. Четверо здоровенных, решительных людей. Два месяца спустя он вернулся один.

— Он один спасся?

— Он пришел один… Он был обессилен, изуродован и весь покрыт красными пятнами. Потом эти пятна превратились в оспины. Вы можете видеть их на его лице и шее, но он весь покрыт ими, каждый дюйм тела. Спустя несколько лет другая экспедиция дошла до вершины. Они считали, что этих бедняг сожрали крысы, и поставили на вершине камень с надписью. Вы его, без сомнения, видели?

— А вы-то сами что думаете? Что их убило?

— Думаю? Я ничего не думаю. Можете не сомневаться: их убил рой громадных пауков, как вам и сказал Безумный Гарри. Я часто слышал, как он об этом рассказывал, и он всегда говорит одно и то же. Если он выпивает при этом бренди, то почти всегда рано или поздно впадает в такое состояние, и я зову ребят, чтобы они попридержали Гарри, пока он не придет в себя. Кроме того, эти отметины — не крысиные укусы. Ничуть не похожи. Хотя я верю его рассказу о крысах. Он говорит, что целая армия крыс вдруг набросилась на пауков и прогнала их. Остальные трое уже погибли или потеряли столько крови, что вскоре умерли.

Эх! Ужасное место, эта гора, — добавил хозяин, глядя в окно на освещенный луной силуэт громадного пика. — По одному из склонов нынче проложена тропа, и можно легко добраться до вершины. Но никто не знает, какая жуть таится на других склонах. Многие уходили в эти горы, но очень немногие возвращались.




Сальвадор Дали. Иллюстрация к «Божественной комедии» Данте.


Стернер Мик ТРАГЕДИЯ ПАУЧЬЕГО ОСТРОВА

Пер. В. Барсукова

Глава I

Билл Вебстер со стоном пришел в себя. Его веки на секунду приподнялись и снова закрылись, когда глаза встретили блеск тропического солнца. Он медленно, с бесконечным усилием перевернулся и снова открыл глаза. Он лежал на узкой полоске песка между еще волнующимся морем и пышными, сгибающимися под ветром зарослями. Вебстер тупо смотрел, пока не начал постепенно вспоминать события минувшей ночи.

— Кораблекрушение! — пробормотал он, с трудом сел и огляделся. — Да, сэр, — продолжал он, — кораблекрушение и точка. Интересно, кто-то еще спасся?

Он попытался встать, но со стоном откинулся назад. Приподнял сперва одну ногу, потом другую и ощупал их. Удовлетворенный осмотром, он пощупал ребра и осмотрел руки.

— Кости не сломаны. Но я весь растекся, как желе. Где это я?

Вебстер снова посмотрел на море и, не найдя там ответа, обратил взгляд на берег. Его внимание привлек какой-то ползущий предмет. Вебстер смотрел на него со смесью ужаса и любопытства. Когда предмет подполз ближе и припал к песку, словно готовясь напасть, он с воплем ужаса вскочил на ноги, позабыв о своих ноющих мышцах.

Предмет в это время подскочил в воздух, пролетел десять футов и приземлился там, где только что находилась голова Вебстера. Вебстер осмотрелся в поисках оружия и увидел футах в десяти от себя обломок выброшенного морем дерева. Он добежал как раз вовремя: волосатое тело снова взмыло в воздух. Вебстер молниеносно схватил дерево и стал отбивать нападение. Он яростно ударил тварь, но она, упав, вскочила на ноги. Когда Вебстер приблизился, она снова бросилась ему в лицо. Он едва уклонился и, когда тварь приземлилась, взмахнул своей дубинкой. Удар оказался точен и мгновение спустя он начал осыпать ударами уже мертвого врага.

— Да это папаша всех пауков мира! — удивленно сказал Вебстер, глядя на песок. Перед ним лежало расплющенное тело членистоногого. Существо напоминало паука, но было больше любого паука, о каком Вебстеру доводилось слышать. Туловище было размером с обеденную тарелку, восемь раскинутых ног образовывали круг диаметром в четыре фута. Вебстер с опаской поднял мертвого монстра за лапу и присвистнул, ощутив его вес.

— Жаль, здесь нет старины Торби, — фыркнул он. — Док опустился бы на колени и стал молиться на жука такого размера. Надеюсь, док выбрался из передряги. Знай я, что точно его встречу, прихватил бы эту тварь с собой. Но лучше оставить ее здесь, я думаю. Даже не знаю, куда податься. Страшно хочется пить. В книгах жертвы кораблекрушения всегда находят кучу кокосовых орехов, которые служат им едой и питьем. А я, кажется, попал на неправильный остров.

Вебстер вопросительно посмотрел на заросли. Низкие и густые. Никаких пальм.

— Там, где есть столько растений, наверняка много воды, — заключил он. — Правильней всего будет идти вдоль берега. Идти тут легко — и должен же ручей где-то впадать в океан.

Он посмотрел налево, направо, пожал плечами и направился на север. Прошел несколько шагов, вернулся и подобрал дубинку, которая сослужила ему такую хорошую службу в битве с пауком. Сжав дубинку в руке, он пошел дальше.

С полмили Вебстер шагал, следуя вдоль извилистой береговой линии. Не видно было ни воды, ни просеки в сплошной зеленой стене джунглей. Несколько раз он хотел было избавиться от дубинки, но останавливал себя. Ломота в мышцах вскоре прошла, в походке появилась пружинистость и уверенность, благодаря которым на полях сражений в регби Вебстера прозвали «Кошачьей лапой».

На нем была лишь порванная белая рубашка и затвердевшие от морской соли полотняные брюки. Но в нем чувствовалась порода, и любой, кто даже бегло глянул бы на его ярко-голубые глаза под завитками каштановых волос, заметил бы в них живой ум. Еще один взгляд на прямой нос с изящно вырезанными чувствительными ноздрями подтвердил бы это впечатление. Твердый подбородок, который чуть сильнее выдавался вперед, чем полагалось бы классическому красавцу, более чем намекал, что перед зрителем был боец — недаром стэнфордский полузащитник участвовал в половине игр американской сборной. Рост шесть футов два дюйма, сто девяносто фунтов костей и мышц: Билл Вебстер ценил физическую подготовку и не забывал о тренировках даже спустя год после выпуска.

Он обогнул песчаный холм и вскрикнул от радости при виде стекавшего в море ручейка. Он поспешил к воде, но чей-то крик в джунглях заставил его остановиться.

— Какого черта? — воскликнул Вебстер и прислушался.

Человеческая жертва

Крик раздался снова. Кричал несомненно человек, причем где-то близко. Вебстер помедлил, но крик раздался снова. На этот раз он разобрал слова.

— Папа, помоги! — услышал он. — На помощь, скорее!

Он больше не колебался: поудобней перехватил дубинку и бросился в спутанные заросли. Воцарилось молчание, после снова послышались крики, затем тихий стон. Лианы затрудняли бег. Вебстер выругался и понесся дальше.

Ярдов через двадцать он выбрался на полянку и замер от удивления. Между двумя громадными деревьями было натянуто нечто похожее на паутину, сплетенную из бельевых веревок. В сети билась девушка, тщетно пытаясь высвободиться. Ей удалось порвать несколько нитей паутины, однако оборванные концы обвились вокруг нее и держали еще крепче. Снизу к ней торопился паук. Паутина провисала под его весом. Вебстер протер глаза и снова глянул: тело арахнида было не меньше двух футов в ширину, гигантские ноги раскинулись на пятнадцать футов. Девушка снова закричала — лапа паука протянулась к ней и сорвала одежду с плеча, оставив глубокую царапину, которая быстро приобрела ярко-красный цвет. Вебстер с криком ринулся на помощь.

Девушка услышала крик и повернулась к спасителю. Она перестала биться в паутине и что-то крикнула, но Вебстер ее не понял и кинулся на хозяина паутины. Неожиданная атака заставила паука отступить. Вебстер взялся за паутину и попытался ее разорвать. Нити были клейкими и непрочными. Когда Вебстер разорвал первую нить, она обвилась вокруг его запястья. Другая вцепилась в ногу. Он отшатнулся. Порвалась еще одна нить и зацепилась за рубашку. Он начал отчаянно бороться, и вдруг до его сознания дошел голос девушки.

— Не пытайтесь освободиться! — воскликнула она. — Иначе вы никогда не выберетесь. Стойте неподвижно!

Вебстер послушался и застыл в неподвижности. Он видел красивый овал лица девушки, ее стройное грациозное тело и головку, увенчанную массой каштановых волос. Ее кровоточащее плечо было обнажено, и Вебстер успел восхититься его округлостью и белизной кожи.

— Я стою неподвижно, — запинаясь, сказал он. — Что мне делать дальше? Вы в этом, похоже, лучше разбираетесь.

— Сколько нитей вас удерживает? — спросила она, щурясь и присматриваясь.

— Четыре, — ответил Вебстер, оглядев себя. — Одна на левом запястье, остальные на теле.

— Не пытайтесь оборвать нить свободной рукой, — предупредила девушка. — У вас есть какое-нибудь оружие?

— У меня есть дубинка.

— Попробуйте освободить ею левую руку. Но действуйте осторожно: если приложите слишком большое усилие, запутаетесь еще больше.

Вебстер осторожно подцепил обломком дерева нить на левой руке и медленно потянул. Нить порвалась, но дубинка безнадежно запуталась в паутине.

— Обе руки свободны, но я потерял дубинку, — сказал он. — Что дальше?

— Начинайте медленно отходить, пока нити не натянутся до предела, затем резко отклонитесь назад. От всех обрывков вы сможете освободиться потом.

Вебстер начал медленно пятиться. Нити гигантской паутины натянулись и паук быстро кинулся к нему. Вебстер изо всех сил откинулся назад. Паутина поддалась. Он покатился по земле. Две нити еще обвивались вокруг ног. Он вцепился обеими руками в траву и пополз вперед. Порвалась сперва одна, после другая нить, и он смог встать на ноги. Паук, который спустился по паутине и чуть не дотянулся до Вебстера, теперь сидел на краю разорванной паутины, глядя на него.

— Я свободен, — крикнул Вебстер. — Что дальше?

— Найдите мой излучатель.

— Ваш… что?

— Излучатель. Это блестящая никелированная трубка. Она где-то у меня под ногами. Я уронила излучатель, когда запуталась в паутине.

Вебстер стал шарить в высокой траве в поисках излучателя. Краем глаза он видел, что паук стал подбираться к девушке. Он выпрямился и погрозил пауку кулаком. Паук растерялся и злобно уставился на него.

— Не можете найти? — сдавленным голосом спросила девушка.

— Вот он! — воскликнул Вебстер, нащупав излучатель. — Что я должен делать?

— Направьте его на паука, как фонарик, и нажмите на кнопку.

Вебстер последовал ее указаниям. Когда он нажал на кнопку, маленький аппарат дрогнул в его руке. Воздух прорезал тонкий бледно-желтый луч, видимый даже при дневном свете. Луч угодил в паука, и тот поспешно вскарабкался вверх по паутине.

— Держите излучатель в нескольких дюймах от нити и жмите на кнопку, пока не перережете лучом нить. Смотрите, сами не запутайтесь!

Вебстер остановился в нескольких дюймах от паутины. Из аппарата снова вырвался луч. Через несколько секунд одна из нитей, удерживавших девушку, была перерезана. Нить за нитью лопались под воздействием странного луч а. Паук, разъяренный тем, что жертва собралась ускользнуть, спустился было вниз, но Вебстер направил на него луч. Паук отступил и спрятался в листве. Несколько мгновений — и последняя нить была перерезана. Девушка осторожно отошла от паутины.

Она набросила на плечо разорванное платье и, придерживая его рукой, слабо улыбнулась своему спасителю.

— Благодарю вас, — просто сказала она. — Вы подоспели как раз вовремя. Появись вы на две минуты позже, и я была бы мертва.

— Нет, это вас нужно благодарить! — ответил Вебстер. — Если бы вы не сохранили хладнокровие и точно не сказали бы мне, что делать, мы вдвоем висели бы сейчас там, как мухи.

Она задрожала и упала ему на руки.

— Простите меня, — пробормотала она. — Боюсь, я сейчас… упаду… в обморок.

Глава II
Создатель пауков

Произнеся эти слова, девушка осела в его руках мертвым грузом. Вебстер поспешно осмотрелся, затем поднял ее, как ребенка, и углубился в джунгли. На берегу ручья он уложил девушку на землю и, сложив руки ковшиком, брызнул ей на лицо водой. Через секунду она открыла глаза, напомнившие Вебстеру о фиалках — и улыбнулась.

— Простите, это было так глупо, — сказала она, поднимаясь. — Мои нервы еще не в порядке. Кто вы и почему так удачно здесь оказались? Если меня это касается, конечно, — быстро добавила она.

— Я Билл Вебстер из Сан-Франциско, — ответил он. — Я приплыл на яхте отца, «Элен Вебстер». Прошлой ночью мы в бурю налетели на рифы. Я очутился в воде. Пытался плыть. Какое-то время это мне удавалось, но в таком бурном море долго не поплаваешь. Я потерял сознание. Очнулся на берегу примерно в миле отсюда и нашел себя довольно потрепанным.

— А остальные… — она осеклась.

— Боюсь, что нет. Мы не успели спустить шлюпки. Море было очень бурное.

— Мне жаль, — с сочувствием сказала она. — Может быть, они выбрались на берег где-нибудь в другом месте. Будем на это надеяться, во всяком случае.

— Я безусловно надеюсь… Могу я задать вам те же вопросы? Кто вы, откуда? Если это меня касается, конечно.

Она чуть нахмурилась.

— Я сказала это из лучших побуждений. Иногда люди у нас в южных морях не хотят рассказывать, кто они. А по вашей одежде не скажешь, что вы упали с борта частной яхты. Я Мира Коллинс и живу на этом острове со своим отцом. Но вы, наверное, устали и так далее. Извините, я об этом и не подумала. Я отведу вас к себе. Отец будет вам очень благодарен.

Она направилась в джунгли по полосе примятых Вебстером растений, пересекли поляну и пошли по хорошо утоптанной тропинке, вившейся среди густых зарослей. Вскоре тропинка привела их к большой естественной лужайке, посреди которой стоял большой белый дом.

— Осторожней, — предупредила девушка, когда они вышли на лужайку. — Здесь повсюду паутина.

Вебстер глядел во все глаза. Со всех деревьев на лужайке и вокруг свисали кружева паутины. Кое-где видны были и пауки — от маленьких, диаметром в дюйм или два, до весемнадцатидюймовых гигантов. Но ни один из них не мог сравниться с чудовищем, встреченным ими в джунглях.

— Разве нельзя очистить от пауков окрестности дома? — спросил Вебстер.

— Мы не хотим. Мы живем здесь из-за паутины. Мой отец экспериментирует с ней.

— Для чего?

— Он хочет использовать паутину как замену шелка, изготовлять из нее одежду. Это платье на мне сделано из паутины. Ткань я соткала сама на ручном ткацком станке.

Вебстер посмотрел на ее одеяние. Вначале он решил, что оно было соткано из тонкого шелка, но теперь понял, что на платье пошел какой-то незнакомый материал. Он не успел ничего сказать: на веранде дома появилась высокая фигура.

— Где ты была так долго, Мира? — крикнул человек. — И кто это с тобой?

Девушка подбежала и обняла отца. Он наклонился и поцеловал ее.

— Папа, — сказала она, — это Билл Вебстер из Сан-Франциско. Его яхта прошлой ночью потерпела крушение. Волны выбросили его на берег. Мистер Вебстер, это мой отец, доктор Коллинс.

Вебстер шагнул вперед и протянул руку. Доктор Коллинс с некоторым колебанием пожал ее.

— Что делала ваша яхта вдалеке от проторенных путей? — спросил он с ноткой подозрения.

Вебстер покраснел.

— Мы были в научной экспедиции, собирали образцы фауны и флоры местных островов. Мой отец одолжил яхту своему однокашнику, доктору Торби. А мне захотелось отправиться с ним.

— Алоизий Торби из Стэнфорда? — спросил доктор Коллинс.

— Да, сэр.

Лицо доктора просветлело, как по волшебству, и он сердечно затряс руку Вебстера.

— Вы не нашли бы лучшего учителя, чем мой старый друг Алоизий Торби, — сказал он. — Торби с вами?

Зловещее предупреждение

Лицо Вебстера омрачилось.

— Боюсь, доктор, он утонул. Буря была сильная, а плавает он не очень хорошо.

— Это была бы великая потеря для биологии! — с чувством воскликнул доктор.

— Мистер Вебстер предотвратил еще одну потерю, — вмешалась Мира. — Сейчас я тебе расскажу.

В нескольких словах она описала свое приключение с пауком и подвиги Вебстера. Доктор Коллинс снова затряс руку молодого человека.

— Одно это сделало бы вас почетным гостем, — растроганно произнес он. — Она — мое единственное сокровище. Простите, если я поначалу обошелся с вами холодно. В южных морях незнакомцы не всегда бывают желанными гостями. Входите, отдохните. Вы устали, я полагаю.

— Не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством, доктор. Если вы дадите мне немного провизии, я пойду.

— Какая чушь! — воскликнул доктор. — Вы останетесь здесь и будете моим гостем. Во-первых, я этого хочу, а во- вторых, вам придется. Вы находитесь на острове. Вся наша связь с внешним миром — корабль, который дважды в год привозит припасы. Он был здесь месяц назад, так что вы будете вынуждены гостить у меня пять месяцев, хотите вы того или нет. Мира мне помогает, но я не возражал бы против еще одной пары рук. Вам будет чем заняться до прихода корабля. А к тому времени, надеюсь, вас так заинтересует моя работа, что вы решите остаться надолго.

— Итак, вопрос закрыт, — сказала Мира. — Пойду и приготовлю ланч. Уже почти полдень и мистер Вебстер целый день не ел. Можете мне помочь, мистер Вебстер, как только я переоденусь в платье, которое получше меня прикроет. После еды попробуем найти для вас какие-нибудь вещи отца.

События минувших суток сказались на Вебстере сильнее, чем он думал. После ланча он с радостью последовал приглашению Мира и прилег на тахте. Через секунду он заснул и с трудом проснулся к ужину. Одежда доктора Коллинса оказалась чересчур мала, но Мира, пока он спал, постирала и заштопала его собственную, и за ужином Вебстер выглядел более презентабельно. Доктор Коллинс показал себя радушным хозяином и болтал обо всем, кроме своей работы с пауками.

— У нас будет достаточно времени это обсудить, Вебстер, — объяснил он. — Утром я вам все покажу. Сегодня вечером мне хочется отвлечься от работы.

Когда разговор на минуту затих, Вебстер почувствовал в воздухе какую-то глухую вибрацию. Он прислушался, но звук был незнакомым. Что-то будто гудело с правильными паузами. Он глянул на Миру и увидел, что девушка побледнела. Доктор Коллинс не обращал на шум никакого внимания.

— Что это за звук? — тихо спросил Вебстер.

— Что? А, эти барабаны? Это тамтамы, барабаны войны, — ответил доктор. — Каноэ спущены на воду и Тонга, вождь с соседнего острова, бьет в барабаны в знак вызова и враждебности ко мне.

Вебстер вскочил.

— Каким оружием вы располагаете? — требовательно спросил он. — Если туземцы не шутят, нам лучше подготовиться.

Доктор небрежно махнул рукой.

— Тонга не нападет. Прежде всего, он боится высадиться на остров. Далее, если он даже осмелится, воины за ним не последуют. Он атаковал нас, когда мы только приехали, и с тех пор нападал дважды. Тогда мы с Мирой были здесь одни, но он все равно получил по заслугам. Нам даже не пришлось отражать атаку: она внезапно захлебнулась сама без всякого нашего участия.

— Сама?

— Вы заметили, что деревья вокруг лужайки покрыты паутиной? Вот вам и ответ. На берег ведут две тропинки: одна идет к гавани, куда приходит корабль с припасами, а другая в противоположную сторону. Там вы встретили Миру. Мы очищаем тропинки излучателями, когда хотим ими воспользоваться, но для воинов Тонги мы не расчистили дорогу. Последнее нападение произошло месяцев девять назад. Они потеряли, я думаю, с дюжину человек, прежде чем бежали. Могу показать вам в джунглях обглоданные скелеты, если они вас интересуют. Тонге и его охотникам за головами не пробить нашу оборону.

Вебстер бросил взгляд на Миру. Девушка храбро улыбнулась, но на ее лице все еще читалась тревога.

— Мы здесь в безопасности, — сказала она с деланной непринужденностью. — Просто при звуке этих барабанов я вечно пугаюсь.

— Чепуха, Мира! — засмеялся доктор Коллинс. — Тебя подводят нервы. Ни один воин Тонги не отважится снова высадиться на острове. Давайте поговорим о чем-нибудь более приятном.

Вечер пролетел незаметно, однако ночью Вебстер еще долго слышал глухой бой барабанов и беспокойно ворочался в постели. Оправдана ли такая беззаботность доктора? Около полуночи он заснул. Утром его разбудил веселый голос Миры.

После завтрака доктор Коллинс заявил, что собирается показать гостю лабораторию. Мира отказалась их сопровождать. Доктор повел Вебстера в помещение, где стояли баки, выстроенные в ряд сушильные печи, способные вместить большие катушки, прялка и ручной ткацкий станок.

— Здесь мы обрабатываем паутину, — объяснил доктор. — Мы собираем ее и в связках приносим сюда. Нити клейкие и сбиваются в большие комки. Мы помещаем эти комки в баки и применяем раствор щелочи и другие реактивы, которые я разработал для удаления клея. Затем мы разделяем паутину, сушим и вьем из нее нити. Мира соткала на этом станке несколько тканей. Пока что результаты не самые удовлетворительные, но нам не хватает электрической энергии и механизмов. Ткань среднего качества, но это мелочи. Как только текстильная промышленность получит подходящий сырой материал, станки не заставят себя ждать.

Рука мастера

— Не сомневаюсь, — сказал Вебстер. — Но мне кажется, доктор, что вы забываете об одном жизненно важном факторе.

— О чем же?

— О запасах исходного материала, то есть необработанной паутины.

— Эти запасы бесконечны. В любом уголке света живут миллионы пауков. Вдобавок, разводить их легче, чем шелковичных червей. Когда кокон используется, червь погибает. Но отнимите у паука его паутину, и он сплетет новую. Путем селекции, без сомнения, можно вывести пауков, которые будут ткать более крупную и качественную паутину.

— С этим я не спорю. Я говорю о другом. Здесь водятся особые виды пауков — нити их паутины годятся для работы. Окажется ли, однако, производство паутины небольших европейских или американских пауков достаточно доходным, а нити этих паутин — достаточно прочными?

— Нет. Обычные пауки бесполезны. Их паутина недостаточно прочна на разрыв. Но вчера вы, кажется, испытали на себе силу паутины моих пауков. Из нитей некоторых больших паутин можно сплести трос, который удержит броненосец.

— А разве эти громадные пауки живут где-либо, кроме этого острова? Не припоминаю, чтобы я когда-либо о них слышал.

— В настоящее время их место обитания ограничено нашим островом. Но их можно разводить где угодно.

— Климат и окружение не имеют значения?

— Их можно вывести везде, где обитают другие пауки. Два года назад, когда мы приехали на этот остров, самый крупный паук был размером с фасолину. Гигантов, которых вы видели, создал я. Я могу взять обычного комнатного паука и за два месяца превратить его в исполина.

— Господи! Каким образом?

— О, это сердцевина моего замысла. Предлагаю пройти в следующее помещение.

В соседнем помещении стояли тяжелые аккумуляторы, генератор и устройство, похожее на рентгеновский аппарат. Был здесь и бакелитовый ящик с датчиками на передней панели. Два провода шли от этой коробки к трубке, на одном конце которой был укреплен параболический рефлектор со спиралью в центре. В центре трубки был размещен под углом серебряный диск. Под ним находилась фиолетовая линза — она собирала все отраженные диском лучи и направляла их в хрустальный сосуд, стоящий на изолированном столе.

— Вы разбираетесь в биологии? — спросил доктор Коллинс. — Нет? Тогда начну с самого элементарного. В теле каждого развитого организма имеется набор органов, именуемых железами внутренней секреции. Функции многих из них неясны, но некоторые были тщательно изучены, и сегодня их роль для нас очевидна. Щитовидная железа, о которой мы будем говорить, отвечает за рост организма.

— Я что-то такое слышал.

— Щитовидная железа человека состоит из двух маленьких темно-красных тел, соединенных мостиком из тканей. Они расположены по обе стороны от трахеи. У некоторых ранних приматов щитовидная железа была связана с сексуальным аппаратом. Вероятно, и у человека она играет какую-то роль в акте размножения. Под микроскопом можно видеть, что ткань этой железы состоит из бесчисленного количества мелких округлых зернышек в слое клеток. Все это окружено похожей на желе и богатой йодом субстанцией со следами мышьяка.

Излишняя стимуляция данной железы приводит к ненормальному росту, а ее бездействие вызывает карликовость. Малорослых детей лечат, давая им измельченную щитовидную железу овец. Чтобы увеличить размер живого организма, нам всего лишь нужно стимулировать ненормальную деятельность щитовидной железы — и мы получим желаемый результат. Мои огромные пауки — это обычные пауки, которых я подверг операции на щитовидной железе.

— Но щитовидная железа паука должна быть крошечной, — заметил Вебстер. — Как вам удается изготовить тончайшие инструменты для такой операции?

— Никак. Я использую лучи. А точнее, луч Коллинса, вариацию обычного инфракрасного луча. Вы видели, как действует альфа-фаза луча, когда использовали излучатель Миры.

— Паутина будто распалась, — задумчиво проговорил Вебстер.

— Да, это эффект альфа-фазы. В свою очередь, бета-лучи, проходя сквозь окрашенную метилвиолетом линзу, стимулирует щитовидную железу или какую-то иную железу, отвечающую за действие щитовидной. Все железы внутренней секреции в известной степени взаимозависимы. У луча нет никаких побочных эффектов, разве что один: он также стимулирует ядовитые железы, и громадные пауки становятся не просто больше, но и гораздо ядовитей обычных.

Для получения гигантского паука я помещаю обыкновенного паука в этот хрустальный сосуд и включаю излучатель. Двадцати секунд воздействия достаточно. Полчаса воздействия не приносят никакого вреда, но результат будет таким же. Более краткое воздействие не приносит вообще никакого результата.

— И пауки начинают мгновенно расти?

— Нет, конечно. Чудес не бывает. Обработанный паук, в зависимости от кормления, растет от двух до четырех месяцев. Затем рост прекращается. Повторная стимуляция результатов не дает.

— Я видел разных пауков, от дюйма до почти двух футов в диаметре. Они находятся на разных стадиях роста?

— Нет, все они окончательно развились. За последние пять месяцев я ни одного не обрабатывал. У луча есть одна особенность, которую я не могу объяснить. Некоторые пауки просто увеличиваются вдвое, но другие вырастают до гигантских размеров. Два паука из одного и того же потомства, кажущиеся во всем похожими друг на друга и получающие одинаковый корм, могут дать нам оба варианта. Сейчас я работаю над лучом с целью добиться однородных и предсказуемых результатов. Когда это мне удастся, я буду готов вернуться в большой мир и изменить цивилизацию.

— Изменить цивилизацию? — спросил Вебстер и пристально взглянул на доктора.

— Конечно, дорогой мой, — ответил доктор. Его глаза сверкали. — Неужели вы думаете, что я на годы похоронил здесь себя и Миру и истратил свое состояние ради поисков замены шелка? Подумайте о возможностях луча. Мы сможем увеличивать баранов и получать ребрышки весом в многие фунты. Фермеры смогут за два месяца выращивать гигантских свиней! Еды станет так много, что в мире исчезнет голод. Несомненно, тот же принцип применим и к растительному царству. Небольшой процент населения, работающий несколько часов в день, сможет прокормить весь мир!

Глава III
Новая жизнь

Вебстер изумленно глядел на доктора. Величие картины, нарисованной вдохновенными словами ученого, поразило его.

— Это чудесно! — воскликнул он. — Вы станете благодетелем человечества!

— Не человечества, а сверхчеловечества! — вскричал доктор. — Когда энергия, которую люди сейчас тратят на производство пищи, будет направлена в иное русло, какие прорывы мы совершим в науке, в искусстве! Бедность и преступность отойдут в прошлое и Человек займет свое истинное место. Я говорил вам, что мне нужен помощник. Вы останетесь и поможете мне?

— Я всем сердцем ваш! — воскликнул Вебстер и с жаром пожал руку доктора.

— Благодарю вас, — серьезно сказал доктор Коллинс. — Ваша награда будет велика, если наш труд увенчается успехом.

Глядя через плечо доктора, Вебстер заметил стоявшую в дверях Миру. Его сердце застучало сильнее. В случае успеха его может ждать величайшая награда на свете!

Остров, на который волны выбросили Билла Вебстера, был длиной в милю с четвертью и шириной в три четверти мили в самом широком месте. Лужайка с домом занимала центральную часть острова и была окружена густыми зарослями тропических растений. Пробираться сквозь них было нелегко. От дома к противоположным берегам острова вели две тропинки. Та, по которой пришли Вебстер и Мира, использовалась редко. Другая вела к гавани — там швартовался корабль, привозивший припасы для доктора и его дочери. С наветренной стороны к острову вел узкий и глубокий водный канал; корабль мог подойти близко к берегу и разгрузиться. От пристани к дому шла широкая тропа и, хотя обычно ее окружали и перегораживали сети гигантских пауков, излучатели без труда освобождали путь для носильщиков, нагруженных припасами на следующие полгода.

Корабль и рация были единственными средствами связи доктора с внешним миром, за исключением двадцатифутового катера, который стоял в выстроенном из бетона и железа сарае у причала. Катером не пользовались для прогулок: он был предназначен для срочной эвакуации с острова, если в этом возникнет необходимость. Раз в месяц доктор спускался к сараю, заводил мотор и плавал на катере у берега. Через месяц это стало частью обязанностей Вебстера. Мира, как правило, сопровождала его. Они проявляли должную осторожность и никогда не приближались к острову Тонги, лежавшему всего в полумиле к востоку. В любую минуту там можно было встретить боевые каноэ. Катер, правда, был хорошо оснащен и отбил бы лобовую атаку: на корме была укреплена 37-миллиметровая пушка, на носу стоял пулемет. Оружие, большое количество амуниции, бочка с водой и провизия на неделю — вот и все, что было на катере. Все свободное пространство на борту занимали тяжелые бочонки с бензином.

Барабанный бой, который слышал в первый вечер Вебстер, как оказалось, периодически возобновлялся. Он звучал в течение трех ночей каждого лунного месяца, когда луна не показывалась. Охотники за головами не пытались высадиться на острове. Вебстер вскоре перестал нервничать при звуке тамтамов и обращал на них не больше внимания, чем доктор.

Доктор Коллинс с радостью нагрузил работой нового ассистента. Вебстер почти не имел научной подготовки, но быстро учился и под руководством доктора стал неплохим лабораторным техником. Первой и главной целью экспериментов был способ контроля над высвобожденной доктором силой и точная настройка аппарата, что позволило бы обеспечить заранее определенный рост. Тщательная проверка прежних экспериментов ничего не дала: ни скорость, ни степень роста не зависели от времени воздействия (при условии, что минимум составлял двадцать секунд). Более короткое воздействие оказалось неэффективным, как и тонкие изменения настроек аппарата. Радикальные изменения делали его бесполезным.

Именно Вебстер, несмотря на все свое невежество, предложил изменить фокусное расстояние линзы и поместить объект ближе к источнику бета-луча. Это было сделано; нескольких обычных и гигантских, но медленно росших пауков подвергли обработке лучами, и доктор с ассистентом стали ждать результатов. Перемены были очевидны: пауки, хоть и были обработаны спустя месяц после контрольной группы, вскоре догнали и перегнали ее. Оставалось неясным, был ли это просто более быстрый рост или степень роста также увеличилась. В ожидании результатов доктор распорядился на время прекратить работы.

Внезапное нападение

Перерыв в работе очень обрадовал Вебстера. Работа доктора глубоко заинтересовала его и, как и Коллинс, он с нетерпением ждал результатов эксперимента. Но было приятно и побездельничать, особенно в компании Миры. Ее нежная красота покорила Вебстера с первой минуты, и за прошедшие три месяца чувство восхищения только усилилось. Вебстер был влюблен.

Его положение нельзя было назвать приятным. Он был уверен, что Мира расположена к нему. В то же время, она ничем не показывала, что считает его кем-то важнее друга и товарища по развлечениям. Он жаждал узнать, не скрывает ли ее равнодушие более глубокое чувство, но не осмеливался спросить. Он не смог бы заставить себя покинуть остров; но что, если придется ежедневно встречаться с ней и знать, что она недостижима? Лучше об этом не думать. Лучше уж неопределенность.

Его терзала еще одна мысль. Допустим, Мира признается, что разделяет его чувства. Но вынужденная близость часто творит чудеса в любовных делах, и по возвращении во внешний мир Мира осознает, возможно, что приняла за любовь естественную привязанность к единственному товарищу на острове. Нужно было как можно скорее завершить работу — когда они наконец уедут с острова, он сможет спросить, согласна ли Мира разделить с ним свою жизнь.

Мира назвала еще одну причину, по которой следовало торопиться. Однажды, когда они сидели на траве у дома, девушка обратилась к Вебстеру.

— Билл, — неожиданно спросила она, — тебе ведь нравится папа, правда?

— Я считаю его одним из лучших и величайших людей в мире.

— Я рада этому, Билл. Так мне будет проще попросить тебя о помощи. Я очень беспокоюсь за него.

— Что случилось?

— Мне кажется, что за последние три месяца он заметно ослабел. Он устает от малейшего усилия.

Вебстер помолчал. Он и сам заметил, что Коллинс начал терять силы, и часто уговаривал доктора отдохнуть — в ответ на что ученый только смеялся.

— Трудно сказать, Мира. Я его недостаточно знаю.

— Я в этом уверена, и ты должен мне помочь.

— Я сделаю все, о чем ты попросишь.

— Через два месяца придет корабль с припасами. Отвези отца домой в Штаты, Билл, и позаботься о лечении. Как ты думаешь, получится его уговорить?

— Сомневаюсь, Мира. Мы неплохо продвинулись в наших экспериментах, и он вряд ли согласится уехать.

— Нужно что-то придумать, Билл. Я до смерти боюсь за него. Он единственный, кто у меня есть в этом мире, ты же знаешь.

Девушка подалась к Вебстеру, и он прикусил губу, борясь с искушением заключить ее в объятия. Миг слабости прошел, Мира выпрямилась с храброй улыбкой — и испустила крик ужаса. Вебстер вскочил на ноги и оглянулся. Они находились в пятидесяти ярдах от края лужайки. Пауки никогда не покидали деревья — но сейчас к Вебстеру и девушке приближался по траве один из «объектов» последних экспериментов. Диаметр тела паука составлял добрых двадцать дюймов. Вебстер полез в карман за излучателем и с тревогой понял, что оставил аппарат в доме: к деревьям он приближаться не собирался, а на открытой местности пауки раньше не показывались.

— Твой излучатель, Мира! — воскликнул он.

— Я не захватила. А где твой?

Вместо ответа Вебстер огляделся, поднял сухую ветку и швырнул ее в паука. Паук и не подумал уклоняться. Он приподнялся, капая с клыков слюной, а затем напал. Тяжелое тело, покрытое грубой шерстью, взмыло в воздух. Вебстер присел, членистоногое пролетело над ним, и болтающаяся нога вспорола когтем его щеку. Паук с гулким ударом приземлился позади, развернулся и снова прыгнул. Вебстер отскочил в сторону, тщетно оглядываясь в поисках оружия. Ничего подходящего не было. Сражаться с пауком голыми руками было бесполезно. Вебстер поспешно обернулся и к своему облегчению увидел, что Мира со всех ног бежит к дому.

Убедившись, что она в безопасности, он повернулся к врагу — и как раз вовремя. Паук решил, очевидно, что прыжками ничего не добьется, и с бешеной быстротой помчался по траве. Две мощные лапы схватили Вебстера за бедро, слюнявая пасть придвинулась ближе. Вебстер сильно расцарапал руки, пытаясь отвести от себя колючие лапы паука. Его поразила сила этих лап. Он впервые схватился с одним из больших пауков и, напрягая все мускулы, мог лишь удерживать существо на месте.

Паук, несмотря на усилия Вебстера, сжимал хватку. Еще одна нога паука вытянулась, схватила Вебстера и стала подтягивать его ближе к клыкам. Он знал, что прикосновение этих клыков означало смерть. Позади он услышал шаги. К пауку придвинулась никелированная трубка, желтый луч ударил прямо в ужасное брюхо. Паук ослабил хватку, и Вебстер вырвался.

— Быстрее, Билл, он снова собирается напасть!

Услышав крик Миры, Вебстер поднялся с земли. Луч не смог оглушить паука — существо снова приближалось, хотя и с большей осторожностью. Вебстер взял у Миры излучатель и шагнул вперед, навстречу пауку. Вновь сверкнул луч и паук снова отступил.

— Беги в дом, Мира! — крикнул Вебстер. — Я задержу эту тварь!

В осаде

Вебстер стал медленно отступать. Жуткий монстр не отставал. Он снова и снова бил чудовище лучом, но с каждым разом паук боялся все меньше. Вебстер прошел уже половину расстояния до дома, когда позади раздался полный ужаса крик Миры.

— Беги, Билл, беги! Там еще один!

Вебстер обернулся и увидел, что к ним спешит новое чудовище. Он сунул излучатель почти в пасть первого врага и нажал на кнопку. Луч отбросил паука назад, и Вебстер побежал к дому. Впереди, как лань, бежала Мира. Вебстер бросил взгляд через плечо: паук медленно, будто испытывая боль, следовал за ним — но еще с десяток бежали по траве, торопясь вступить в схватку.

Вебстер подбежал к дому. Сердце колотилось. Передний паук был на таком же расстоянии от двери, но двигался быстрее. Мира уже ждала внутри, готовясь захлопнуть дверь. Вебстер отвлекся от преследователя — новый враг был опасней. Паук увидел, что добыча ускользает, взвился в воздух и одним прыжком покрыл двадцать футов. Вебстер пропустил его перед собой и бросил в паука излучатель. От удара паук на секунду остановился. Этого было достаточно: Вебстер вбежал в дом, и Мира захлопнула дверь. Тело паука гулко врезалось в дерево.

— Спасибо, — сказал Вебстер, помогая Мире задвинуть железный засов. — Ты вытащила меня из серьезной передряги.

— Теперь мы в расчете, — с нервным смешком ответила она. — Ты меня тоже когда-то спас.

Девушка снова подалась к нему. Еще миг — и она очутилась бы в его объятиях. Голос доктора Коллинса прервал волшебное мгновение.

— В чем дело?

— На нас напали пауки, — объяснил Вебстер.

— Напали? Чушь! Пауки нападают только на добычу, запутавшуюся в паутине.

— Я тоже так считал, доктор. Но с полдюжины пауков из новой группы выбрались на лужайку и атаковали нас. Если бы Мира не успела принести из дома излучатель, со мной было бы покончено. Кстати, излучатель оказался не очень эффективен.

— Он был заряжен?

— Вчера я зарядил все.

— Странно… Аккумуляторы, должно быть, разрядились.

— Нет. Луч был обычным, но не подействовал на пауков.

— Ничего не понимаю. Даже легкое касание луча всегда обращало их в бегство.

— Попробуйте сами, через окно. Думаю, пауки еще там.

Доктор Коллинс открыл одно из зарешеченных окон. Вокруг дома и по стенам ползали тридцать или сорок громадных пауков. Доктор направил луч на ближайшего из них. Паук лишь с секунду помедлил и бросился прямо на луч. Колючая лапа протянулась сквозь решетку. Доктор Коллинс ударил ее лучом с расстояния в несколько дюймов. Поднялся клуб дыма и отсеченная нога, дергаясь, упала на пол. Но паук не отступил. Доктор с резким восклицанием просунул руку сквозь решетку и направил луч прямо в раскрытую пасть. Паук медленно и мрачно попятился, корчась от боли. Еще один попытался схватить доктора за руку.

— Где винтовки? — спросил Вебстер.

Доктор выскочил из комнаты и вернулся через несколько секунд с охапкой винтовок. Он протянул Вебстеру винтовку и вооружился сам. Оба открыли огонь — что, впрочем, не произвело особого впечатления на осаждавших дом пауков. Вебстер выбрал самого крупного и всадил в него семь пуль, прежде чем чудовище повернулось и медленно отбежало прочь.

— Винтовки не годятся, — заметил Вебстер. — Нет ли у вас дробовика?

Заряд дроби заставил одного из нападавших отступить, но левый ствол дробовика опустел.

— Дайте мне патроны, — сказал Вебстер.

— Кажется, больше не осталось, — отозвался доктор. — В прошлый раз их забыли привезти. Этот, я думаю, был последним. Но пуль у нас еще много.

— Они мало чем помогут. Посмотрите, нет ли патронов для дробовика.

Доктор отправился на поиски амуниции и вернулся с известием, что нашел только четыре патрона, по одному на каждый ствол двух дробовиков.

— Будет лучше их приберечь на крайний случай, — сказал Вебстер, положив патроны в карман. — Стрелять по паукам из винтовок — пустая трата времени. Еды в доме много, но что насчет воды?

— Хватит на неделю, если экономить, — сказала Мира.

— А после засуха, — продолжил Вебстер. — Ну что ж, пока что мы в безопасности. Будем надеяться, что пауки вскоре оставят нас в покое.

Но пауки и не думали снимать осаду. Исследовав стены и крышу и не найдя входа, они завесили паутиной двери, окна и малейшие отверстия, сквозь которые до них доносился запах жизни. Час спустя повсюду висели сети и в центре каждой сидел паук, терпеливо ожидая добычу.

Дальнейшие эксперименты с излучателями оказались неудачными. Доктор Вебстер отправился в лабораторию и занялся работой. Когда Вебстер присоединился к нему, доктор пояснил, что намерен соорудить гигантский излучатель и направить на пауков энергию всей батареи аккумуляторов.

— Такой луч проделает дыру в восемнадцати дюймовой стальной пластине, — сказал доктор. — Мы быстро их уничтожим.

Глава IV
Погоня

Наступил вечер. Доктор продолжал возиться со своим излучателем. Количество осаждающих не уменьшилось, но, напротив, значительно умножилось. Чудовища спешили к дому со всех сторон. Вебстер никогда не бывал в глубине джунглей, и сейчас его поразил размер некоторых пауков. Среди них были монстры диаметром в ярд, а их паутина казалась сплетенной из полудюймовых канатов.

Доктор наконец прервал свои эксперименты и вместе с Вебстером присоединился к Мире в гостиной. Луч фонаря из окна отразился в сотнях голодных глаз. Пауки ждали… ждали рокового мига, когда добыча попадет к ним в лапы.

— Я боюсь, папа, — воскликнула Мира. — Что с нами будет?

— Не знаю, дорогая, — мягко ответил доктор. — Я также не могу объяснить, чем вызвана атака. Пауки всегда были робкими и убегали, едва почувствовав луч.

— Возможно, у них закончилась еда, — внезапно сказал Вебстер. — Мы существенно увеличили количество пауков, но не позаботились о корме.

— Вы правы, по-видимому, — сказал доктор. — Жаль, что мы об этом не подумали. Было бы несложно обработать и выпустить на свободу несколько сотен мух.

— Что это? — вмешалась Мира.

Они прислушались. Издалека донесся гул боевых барабанов Тонги. В ритмичный барабанный бой вклинивались трубные звуки — туземцы гудели в раковины.

— О, всего лишь ежемесячная демонстрация Тонги, — улыбнулся Вебстер. — Это ничего не значит.

— Папа, какой сейчас месяц? — резко спросила Мира.

— Август.

— С тех пор, как мы здесь, он нападал каждый август.

— Да, это верно, милая. Но не думаю, что в этом году он решится напасть. А если и решится, я не слишком волнуюсь, честно говоря. Тропы затянуты паутиной. Далеко Тонга и его воины не продвинутся. Мы можем спокойно ложиться спать. Пауки до нас не доберутся, а Тонга не сумеет приблизиться, так что нам не о чем беспокоиться.

Вебстер пролежал без сна много часов, слушая барабанный бой и гудение раковин. Это было что-то новое; к тому же ему показалось, что гул тамтамов стал более низким и вибрирующим, чем раньше, и продолжался дольше. Обычно такие серенады умолкали в полночь, но было уже три часа ночи, а туземцы продолжали колотить в барабаны…

Вебстер задремал. Ему приснилось, что охотники за головами высадились на острове и атаковали дом. Он застрелил четверых, но остальные ворвались в дом, схватили Миру и унесли. Она кричала, умоляя Вебстера помочь. Когда он проснулся, в ушах еще звучал крик девушки. Он протер глаза и вскочил — издалека доносились жалобные крики. Вебстер вбежал в гостиную одновременно с Мирой. Они непонимающе переглянулись.

— Где папа? — ахнула Мира.

— Я здесь, — воскликнул доктор, входя. — Что это за крики?

Они бросились к окну. Уже наступил рассвет, и они смогли ясно разглядеть лужайку. В дальнем конце сгрудился отряд чернокожих воинов, вооруженных копьями и щитами. Каждый держал в руке пылающий факел.

— Они прожгли себе путь сквозь паутину, — воскликнул доктор. — Быстрее, Вебстер, винтовки!

Вебстер схватил винтовку. В это мгновение с лужайки донесся протяжный крик ужаса и боли. Один из воинов упал, на нем копошилось волосатое тело. Остальные чернокожие суетились вокруг, бросали в паука копья и кричали.

— Смотрите! — закричала Мира. — Пауки атакуют!

По лужайке длинными неслышными прыжками мчались пауки. Один за другим они выбирались из паутин и торопились на лужайку — чутье подсказывало им, что там ждет еда. Через минуту все осаждающие покинули свои посты.

— Это наш шанс! — крикнул Вебстер. — Они оставили дом, и мы можем добраться до катера. Захватите излучатели и дробовики. Бросьте все остальное!

Его волнение заразило доктора и Миру. Все подбежали к двери. Выход закрывала огромная паутина, и даже общими усилиями они не смогли разорвать толстые нити.

— Окно! — воскликнул Вебстер.

Он открыл окно, распахнул решетчатую раму, проделал излучателем проход в паутине и выбрался наружу. Доктор и Мира последовали за ним. Они остановились и бросили взгляд на лужайку. Десятки воинов лежали на траве. Пауки были заняты чудовищным пиршеством. Издали детали было не разглядеть, но все же было видно, что арахниды оплетали некоторые тела паутиной и поднимали эти коконы на деревья, где собирались неторопливо закусить жертвами.

Доктор, Мира и Вебстер поспешили к катеру. На краю лужайки они остановились. Мира наблюдала за пауками, а Вебстер с доктором начали пережигать паутину на тропе. Доктор задыхался от быстрого бега, и Вебстер встревоженно взглянул на него.

Сперва они двигались медленно, однако подальше от дома паутина стала не такой густой и они сумели наверстать время. Внезапно Мира в тревоге вскрикнула.

— Что случилось, Мира? — спросил Вебстер.

— Нас преследуют пауки!

Вебстер обернулся и проследил ее взгляд. По очищенной от паутины тропинке бежали огромные пауки. Их было около дюжины.

— Режьте паутину, доктор! — крикнул Вебстер. — Через минуту пауки нас настигнут!

Отчаянные минуты

Доктор Коллинс подбежал к ним и посмотрел на приближающихся пауков. Он повернулся и протянул Мире свой излучатель.

— Осталось лишь несколько сетей, Мира, — сказал он. — Разберись с ними, а мы с Вебстером задержим этих тварей.

Мира схватила излучатель и кинулась к паутине. Пауки были всего в нескольких ярдах и быстро приближались.

Доктор Коллинс повернулся к Вебстеру.

— Путь свободен, Вебстер, — сказал он, — или будет свободен через несколько секунд. Спасайтесь и спасите Миру. Я их остановлю.

— Мы оба их остановим, доктор, — мрачно сказал Вебстер. — Если сможем.

— Бегите, глупец! — прерывистым голосом воскликнул доктор. — Я навлек на нас эту беду и я остановлю пауков. Послушайте, я уже мертв. Разве за последние два месяца вы не заметили, что я приговорен? Мне осталось жить в лучшем случае несколько недель. Попытка бежать к лодке меня убьет. Мое сердце ни к черту не годится. Бегите, Билл! Вы должны спасти Миру!

Вебстер медлил. Доктор Вебстер с криком бросился на ближайшего паука. Позади Вебстер услышал шаги Миры.

— Папа! — пронзительно закричала она. — Ах, Билл, спаси его!

Вебстер кинулся к доктору.



Но было поздно — он был еще в двадцати футах, когда доктор встретился с головным пауком. Ученый обхватил арахнида. На миг показалось, что он начал одолевать паука, но в самый миг победы доктор покачнулся и упал с побагровевшим лицом. Другой монстр прыгнул и приземлился на спину доктора. Вебстер увидел, как в шею несчастного ученого вонзились покрытые слюной клыки. Он повернулся и побежал к Мире.

— А папа… — запинаясь, проговорила Мира.

— Он мертв, — мягко сказал Вебстер. — Мы должны торопиться, иначе его жертва будет напрасна.

Последняя паутина разошлась под лучом Миры. Путь к сараю был открыт. Они бросились туда со всех ног. Пауки не отставали. Вебстер отпер дверь и вбежал в сарай вместе с Мирой, когда пауки были от них не далее как в двенадцати футах. Он захлопнул дверь и занялся мотором.

Через минуту мотор взревел и Вебстер приготовился открыть дверь, ведущую к воде.

— Садись за руль, Мира, — сказал он. — Включи мотор на полную мощность и, когда я открою дверь, жми на газ изо всех сил. Я заскочу, когда катер будет рядом. Осторожнее, пауки начеку.

Мира села за руль маленького катера. Вебстер открыл дверь и она нажала на газ. Винт секунду взбивал воду. Затем катер ринулся вперед и вырвался из двери. В последний миг Вебстер успел вскочить на борт. Но он и Мира оказались не единственными пассажирами: когда катер начал отдаляться от берега, один из громадных пауков взвился в воздух и тяжело упал на корму. Вебстер поднял дробовик и выстрелил из обоих стволов. Двойной заряд дроби снес верхушку головы паука, но арахнид продолжал приближаться, зловеще посверкивая единственным уцелевшим глазом.

Вебстер прыгнул на него с багром в руках. Выстрел повредил челюсти паука, и Вебстер осыпал ударами мерзкое тело, пока паук не затих, конвульсивно подергиваясь. С гримасой отвращения Вебстер подцепил багром тушу паука и, напрягшись, перевалил ее через борт.

— Это последний, слава Богу! — воскликнул он.

Затем Вебстер прошел на нос и взялся за руль. Мира отпустила руль — и вдруг покачнулась и осела на палубу.

— Ты ранена? — с беспокойством спросил он.

— Нет… — прошептала она дрожащими губами. — Я… я… я просто устала.

Ее голова опустилась. Вебстер бросил руль и подхватил девушку на руки. Она расслабилась и прильнула к нему. Он чувствовал в объятиях ее стройное тело. Все преграды, все стены, которые он воздвиг внутри себя, словно рухнули. Вебстер прижал ее к себе и нашел губами ее губы. Спустя миг он оторвался от ее губ и поднял голову. Его щеки горели — он не хотел воспользоваться ее беспомощностью.

— Билл, — нежно прозвучал ее голос, — ты любишь меня?

Вместо ответа он вновь прижал девушку к себе и стал целовать ее снова и снова. Ее руки обвились вокруг его шеи, губы ответили на поцелуй. Катер, никем не управляемый, мчался на полной скорости по голубым водам Тихого океана.


Леопольдо Метликовиц. Рекламный плакат оперетты «Голубой паук» (ок. 1916).


Джефри Сайлант АРАНЬЯ

Человек с седыми волосами сказал, что фамилия его Смит, и потерял сознание. Влив ему в рот несколько глотков туземного напитка, я привел его в чувство и он проспал до следующего утра в моем шалаше из пальмовых листьев.

Проснувшись, он так порывисто вскочил на ноги, что я невольно вздрогнул. Смит боязливо оглянулся кругом, потом рассказал мне, что с ним случилось.

Я всегда неизменно вежлив с чужеземцами, а потому сделал вид, что очень заинтересован его словами; к тому же уже целых три месяца не видал ни одного белого человека.

Случайно взглянув в мое зеркальце, Смит так пронзительно вскрикнул, что я снова вздрогнул и готов был крепко выругаться, но он пояснил, что три дня тому назад ему исполнилось двадцать семь лет.

Тут я и в самом деле заинтересовался, — ведь передо мной стоял старый на вид человек, — и взял в руки свою книжку для стенографических записей.

Вот что он рассказал.

* * *

Нас было трое: Мортимер, Андрюс и я. Мы взяли с собой мальчика-туземца; он служил нам проводником и присматривал за нашими мулами. Суеверный, как все туземцы, он то и дело стращал нас упоминаниями о всякой нечисти, которая будто бы водится в этих местах, но не хотел прямо сказать, чего он боится. Нам надоели его беспрерывные причитания и мы перестали обращать на них внимание.

Вам, наверно, знакома та дорога из Бадрильо, что проходит милях в сорока отсюда, огибает подножие скал, пролегает дальше по ущелью и, извиваясь, поднимается на самую вершину плоскогорья. Так вот, вместо того, чтобы пуститься через ущелье, Мортимер свернул влево, утверждая, что тут отходит в сторону какая-то старая тропа.

По-моему, никакой тропы там не было. Пока мы с Мортимером пререкались и спорили, мы случайно заприметили на склоне перед нами узкий проход. Из любопытства мы подошли к нему вплотную.

Оттуда открылся неожиданный вид на небольшую долину, какую мы никак не ожидали встретить в этих местах. Она вся поросла высокой травой и казалась очень привлекательной.

Андрюс предложил направиться вновь открытым нами путем. Он находил это приятней, чем без конца ехать по плоскогорью. Долина изобилует хорошим кормом для наших мулов и по ней наверняка пролегает чья-нибудь старая, заброшенная тропа.

Тут как раз подоспел наш проводник, отчаянно галопируя на своем муле. Впопыхах он покинул наших вьючных животных. Призывая в свидетели всех святых, он заклинал нас трясущимися от страха губами ни за что не ходить этой тропой.

Мортимер выбранил его, пустив в ход свой богатый запас всевозможных ругательств.

Но мальчик, указывая рукой вперед, твердил одно и то же слово «Аранья». Потом начал снова взывать ко всем своим святым.

Так же, как и вам, нам было хорошо известно, что если мул захромал и туземцы скажут «Аранья»[12], мула приходится бросать. Копыто его сойдет и пройдет немало месяцев, прежде чем вырастет новое. Рассудив, что, очевидно, в этих местах обитает какая-то порода зловредных пауков и не желая губить своих мулов, мы нехотя повернули обратно. В тени скалы, около входа в ущелье мы нашли наших вьючных животных. Пока мы там отдыхали, Мортимер расспрашивал мальчика о том, куда ведет эта старая тропа.

Мальчик уже успел оправиться от своего испуга и рассказал, что тропа давно заброшена. Проходит она сначала по плодородной долине, а дальше углубляется в лес и в болота. Деревья в лесу такие высокие, каких не найти во всей остальной местности; в их чаще переплетаются, как огромные змеи, ползучие растения. Листва у них такая густая, что лучи солнца никогда не достигают черной поверхности болота. Люди, впервые нарушившие уединение этой мрачной местности, были злые, но сильные; они проложили там тропу для каравана вьючных мулов и пользовались ею несколько лет. Но затем путники, которые уходили этой тропой, перестали возвращаться обратно.

Однажды у горного прохода, где мы только что стояли, был найден какой-то безумец, весь дрожащий, с побелевшими волосами, единственный, оставшийся в живых из партии в шесть человек.

«Аранья! — произнес он, придя в себя, и с содроганием оглянулся через плечо на долину. — Аранья!» Потом им снова овладело безумие и он умер.

С того времени тропу забросили, так как она шла через заколдованные места и уже лет десять по ней не ступала нога человека.

Пылкий по природе Мортимер возмущенно обозвал проводника лгуном и трусом. Мы решили свернуть на старую тропу и посмотреть, что она собой представляет.

Приблизившись опять к горному проходу, мы обнаружили, что вьючные мулы остались далеко позади. Андрюс повернул обратно, чтобы подогнать проводника. Но, спустя некоторое время, вернулся один, ведя за собой мулов и оседланную ослицу мальчика.

Ясно, что суеверный проводник сбежал. Но было бесполезно искать его среди скал. К тому же, думалось нам, одиночество напугает его и вскоре он присоединится к нам. Ему, без сомнения, грозит голодная смерть, если он попытается пройти пешком весь проделанный нами путь из Бадрильо.

Однако, хотя мы подвигались все дальше, мы так больше и не видали мальчика.

Тропа, поросшая высокой травой, была еле приметной. Она пересекала прямиком долину, а дальше углублялась в лес.

Почти тотчас же мы погрузились во мрак. В зловещих сумерках ползучих растений свешивались вниз бледные цветы, и повсюду виднелись ядовитые на вид зубчатые наросты.

Здесь тропа оказалась довольно широко прорубленной, и нас не очень затрудняли длинные изогнутые ветви и молодая поросль, но время от времени все же приходилось срубать топором нависшие поперек нашего пути лианы.

Ехали мы гуськом: впереди Мортимер, затем я, за мной следовали четыре вьючных мула. Андрюс замыкал всю вереницу.

Наконец мы добрались до такого места, где свод ветвей начинался сравнительно высоко, продвигаться вперед стало легче и мы яснее различали окружающий нас сумеречный мир.

Порой к нам доносились голоса птиц, но птицы витали высоко в вершинах деревьев, куда падали лучи солнца. Однажды перед нами промелькнуло какое-то животное, но может быть, это мне только показалось, — в этом неверном свете действительность и фантазия перемешивались в одно.

Мы ехали молча. Голоса звучали как-то чуждо в необычайном полумраке.

Направо от нас тянулся зловонный, заглохший водоем. Огромный поганый гриб с гулким треском лопнул под копытом одного из мулов, отчего нависшая над нами жуть показалась еще более зловещей.

И все же нами владело какое-то очарование, то непонятное очарование, которое влечет людей вперед, навстречу гибели.

Если бы вдруг разразился ливень, мы даже не почувствовали бы его под непроницаемой лиственной крышей.

Так прошло утро.

Наконец, перед нами открылась небольшая поляна, где светило солнце и протекала речка. Поляна, несомненно, служила раньше местом привала для вьючных караванов. На старых пнях виднелись следы топора, а из срубленного строевого леса был поставлен кораль, то есть загон для скота. Кораль пришел, однако, в упадок, бревна изгороди прогнили, а все пространство внутри ее поросло высокими сорными травами. В сотне ярдов позади загона стоял наполовину завалившийся шалаш, затянутый со всех сторон свежей порослью.

Кое-как починив загон и поставив в него наших мулов, мы расчистили и поправили шалаш и развели костер. К закату стоянка была уже готова. Усталые, мы крепко проспали всю ночь. Ни один хищный зверь не потревожил нашего покоя.

Но вскоре после рассвета Андрюс вернулся из кораля с известием, что один из вьючных мулов лежал мертвый, а остальные сорвались с привязи и куда-то убежали.

Поспешив к коралю, мы стали осматривать мертвое животное и обнаружили у него на шее два странных отверстия, вроде ружейных ранок. Кожа между ними лопнула как раз над шейными венами. Похоже было на то, что мул истек кровью. Однако, на земле нигде не видно было крови, только несколько капель запеклось около ранок и там, где была содрана кожа.

Очевидно, здесь произошла борьба, но длилась она недолго. Невозможно было определить, какое животное напало на наших мулов, так как на густой вьющейся зелени не осталось никаких следов.

Андрюс отправился на поиски исчезнувших мулов, а мы с Мортимером побежали обратно в лагерь состряпать завтрак, поесть, а затем отнести еду Андрюсу, если он не скоро нагонит мулов. Они были ручными, кроткими животными и навряд ли могли далеко уйти в таком месте, где кругом было столько корма.

Захватив с собой ружья, мы вскоре тоже пошли по их следам, рассуждая между собою, какое странное животное напугало их, почему нас не разбудило его появление и как безрассудно было, что мы так плохо починили кораль.

Чем дальше мы пробирались, тем труднее становился путь. Мулы держались все вместе и, должно быть, мчались очень быстро, судя по сломанным ветвям и раскиданному хворосту. Дальше, где почва оказалась более топкой, мулы разбежались поодиночке. Обнаружив, что Андрюс пошел по следам одного из мулов, мы с Мортимером разошлись и разбрелись каждый в свою сторону. Несколько часов подряд я продолжал выслеживать моего мула, то погрязая в болоте, то снова выбираясь на твердую почву. От усталости у меня подкашивались ноги. К несчастью, я потерял ружье в предательской трясине, которая едва не стоила мне жизни. В тусклом свете мутно маячили очертания окружающих меня деревьев, а следы мула становились все менее приметными. Из-под меня уходила почва. Я барахтался, спотыкался, не зная, идти ли мне дальше или плыть.



Внезапно ноги мои нащупали какую-то шаткую основу и я по пояс вынырнул из жидкой грязи, которая густо облепила меня. Я задыхался. Рот мой и нос были полны застоявшейся зловонной тины. Грязными руками я принялся прочищать их. Затем протер пальцами глаза и увидел, что след, по которому я шел, внезапно обрывается. Клочок твердой почвы под моими ногами вдруг начал погружаться все глубже. Я понял, что стою на спине выслеживаемого мною мула, которого засосала трясина.

Я — человек выносливый, но мне понадобился часовой отдых после того, как я выбрался из этого проклятого места.

Потом я повернул по своим следам, пока не достиг места, где отпечатки моих ног пересекались следами другого человека, ведшего за собой мула. Я пошел по ним. Человек возвращался в лагерь. Он находился всего в одной миле от него, когда что-то случилось: мул умчался в одну сторону, а человек в другую. Я поспешил за человеком.

Да не успел уйти далеко; смерть настигла его через какую-нибудь сотню шагов.

Это оказался Андрюс. Он лежал, бледный, как полотно, с обращенным кверху лицом. Растительность вокруг него была раздвинута и примята.

На теле Андрюса виднелись те знаки, что и на мертвом муле, — два отверстия такой ширины, что в них легко вошел бы карандаш. Одно на горле, другое — на задней стороне шеи. Кроме того, на шее красовался огромный кровоподтек. Андрюс казался совершенно обескровленным. На обеих руках были какие-то странные пятна, вряд ли их можно было назвать ушибами или укусами.

Взвалив на себя мертвое тело, я дотащился до лагеря. В шалаше я нашел Мортимера, изнуренного от долгого блуждания по болоту.

Его поиски также не увенчались успехом и, немного закусив, мы легли и тотчас заснули. Мортимер все еще спал, когда, спустя два-три часа, я проснулся, взял полотенце и шапку и голый (моя мокрая одежда просушивалась на солнце) направился к речке помыться.

Наткнувшись на узкую тропинку, я пошел по ней. Там, где тропинка углублялась в лес, высился небольшой участок плотной, как стена, заросли. Эта естественная преграда и огромное старое дерево образовали небольшой тупичок, футов двенадцать в длину. Единственный выход из него был на поляну. Какое превосходное убежище для дикого, вышедшего на охоту зверя — подумал я.

Извиваясь среди деревьев, огибая кусты и непролазные чащи, тропинка привела меня к речке. Я отлично выкупался и почувствовал себя значительно бодрее. Накинул на себя полотенце, надел шапку и пустился обратно к лагерю, думая о судьбе несчастного Андрюса и о том, что надо будет похоронить его до заката.

На повороте тропинки мне почудилось, что впереди метнулось какое-то серое животное и тотчас же исчезло за следующим поворотом. Оно было серое, величиной с собаку. На миг я остановился, а затем продолжал свой путь.

Впереди, налево от меня, находился высокий куст. Поравнявшись с ним, я в ужасе отшатнулся.

Незнакомая мне тварь пряталась за кустом и поджидала меня. Инстинктивно я бросился обратно к тому естественному тупику, о котором уже упоминал.

Тварь стояла на шести ногах, а две передние (всего их было восемь) держала кверху в оборонительном положении. Черные глаза ее наводили на меня жуть, а рот ее издавал кудахтающие звуки, вроде курицы, сзывающей цыплят.

Я стоял в каком-то оцепенении, футах в двадцати от чудовища. «Аранья», — подумал я и в горле у меня пересохло от страха.

Одним быстрым прыжком тварь очутилась, все в той же позе, уже всего в пяти футах от меня.

Сердце мое замерло.

Я пытался закричать, но голос мне не повиновался. Попятившись к концу тупика, я споткнулся, упал на спину и закрыл лицо руками. Не глядя, я чувствовал, что тварь стоит надо мною. Послышался тот же кудахтающий звук. Я молниеносно с криком вскочил на ноги и стал наотмашь колотить отвратительное создание.

Вдруг легкая колющая боль пронзила спереди и сзади мое левое плечо. На секунду остановившись, я с ужасом увидел, что два черных, упругих, как сталь, крючка впились в меня. Они начинались по обеим сторонам рта паука.

Я взглянул на поляну — Мортимер, обнаженный до пояса, мылся у входа в наш шалаш. Потом я снова перевел взгляд на себя, заметил кровь, стекавшую по моей груди и, обезумев, опять стал изо всех сил отбиваться, кричать, сыпать проклятиями.

Затем почувствовал, как паук притягивает меня к себе своими лапами. Отвратительное прикосновение его волос к моей обнаженной коже вызвало у меня ощущение тошноты.

Еще одно мгновенье и его гнусный рот начнет высасывать из меня кровь, как комнатный паук высасывает муху. Никогда ни один мул не брыкался и не прыгал так, как я, пытаясь стряхнуть с себя это создание. Несколько раз мне удавалось приподнять его от земли. Вдруг мне показалось, что я разорвал его на части: от него отвалилось с десяток или даже больше кусков.

Уф! Это оказались детеныши, каждый размером с опоссума. Некоторые остались на земле, а другие старались взобраться обратно, на спину матери.

Двое-трое вскарабкались по моим ногам и впились мне в тело. Я гадливо отряхнул их.

Одна из передних ног врага мазнула меня по щеке. Я прокусил ее насквозь. Из нее потекло липкое вещество зеленовато-черного цвета; у этой твари не было крови! К горлу мне снова подступила тошнота.

Борьба истощила мои силы и конец казался уже неминуемым, как вдруг издали раздался крик Мортимера. С топором в руке он поспешил мне на выручку.

Паук также услыхал этот крик, заколебался, повернулся вместе со мной так, чтобы видеть Мортимера и, крепко держа меня, снова принял оборонительное положение. Теперь, когда помощь была близка, я окончательно обессилел и беспомощно висел, как раненая утка в пасти охотничьей собаки.

Одним взмахом топора Мортимер отделил от туловища паука вторую переднюю ногу. Яростно закудахтав, паук выпустил меня и набросился на Мортимера. Дальнейшее произошло с быстротой молнии. В изнеможении прислонившись к огромному дереву, я увидал, как правая рука Мортимера взлетела кверху и топор упал за его спиной на землю.

Крючки вцепились в его горло, а мохнатый рот впился ему в шею.

Ужасное это было зрелище! Такое жуткое, что оно казалось скорее кошмаром, нежели реальностью. И, может быть, в этом — единственное оправдание того, что я не мог справиться со своими нервами и овладеть собою. Кажется, я все время дико кричал во весь голос.

Мортимер был сильным человеком но, несмотря на это, паук одолел его, и обычно румяное лицо моего друга очень скоро побелело, как мрамор.

Я заметил, что маленький паук жадно сосал мою скатившуюся наземь шляпу; обернувшись, различил, как другой зорко сторожит меня из-за ближайшего куста и завопил громче прежнего. Положение мое казалось безвыходным.

Вдруг Мортимер и обхватившая его тварь повалились на землю. Мортимер весь словно съежился. Паук разжал свои клещи и, раскачиваясь, как пьяный, закудахтал, сзывая детенышей, которые проворно взбирались ему на спину.

На миг они позабыли обо мне и я стрелой промчался мимо них.



Я всегда боялся пауков… Боже мой, как я бежал!

Да, я бежал. Назовите меня трусом, если вам это угодно.

Пробегая мимо лагеря, я схватил на лету это платье и топор. Даже в том состоянии ужаса, в каком я находился, я понимал, что, выбравшись обнаженным из леса, не выдержу палящих лучей и полуденного солнца.

Я бежал, пока не свалился с ног.

…Но я вернусь обратно. Я выступлю в путь сегодня же вечером. В лагере есть ружье и достаточное количество съестных припасов.

…И все же я сомневаюсь, чтобы пуля могла сразить эту тварь. Уф! Ведь у нее нет крови и она сражается, как дьявол. Но я искрошу ее на части моим топором.

Да, если даже весь лес полон пауками, я отправлюсь туда и отомщу за моих товарищей. Ведь это единственный способ смыть с себя позор, который будет жечь меня до конца моих дней.

Но если я не вернусь к вам до наступления новой луны, можете напечатать то, что я вам рассказал. Все это правда, хотя никто и не поверит мне.

* * *

Санта Мананья. Дата неразборчива.

Издателю «Лондонского ежемесячника»[13].

Уважаемый сэр,

наступила новая луна, но м-р Смит не удостоил меня вторичным посещением.

А посему посылаю вам его рассказ. Поверите вы ему или нет — зависит от вашего усмотрения.

Уважающий Вас,

Джефри САЙЛАНТ.




Жоакин Абелла Ойеда. Арахна.


Ф. Кох-Варв ЧЕРНЫЙ ПАУК

Скалистая пампа в местности около реки «Матери Божьей» имеет одно преимущество: древние перуанцы провели по ней дороги с таким расчетом, чтобы можно было ежедневно встретить источник воды. Змееобразные горные пути являются мудрым наследием умных инков.

Но мы уже давно покинули гостеприимную область этих дорог. Мы находились на плоскогорье Акаюба; ехали без устали, стараясь сократить дорогу через серные поля. Сто восемьдесят километров отделяли нас от деревни в скалах индейцев племени Хиву. По крайней мере, так нам сказал молодой Рейнхард, который там, на тощих лугах Рио Мадре де Диос, пас своих коз и иногда мечтал о серебре.

С каждым днем путешествие становилось тяжелее, а ночи нестерпимее. Провизия подходила к концу, а на пути не попадалось ни живого существа, ни свежего растения. Невыносимая жажда мучила нас, а убийственное солнце жгло нам плечи, спины, бедра. И когда наши глаза почти ослепли от блеска белых скал, когда наши животные падали от усталости, мы узнали, что прошли лишь половину пути, и что назад возврата нет.

Вперед, вперед верхом, бесконечные дни, а кругом ничего живого, лишь мертвые камни. Такова перуанская пампа. Вода, ничтожное количество которой мы находили в отвратительных болотах, была тепла, как суп, и горька, как кали. Зеленые кристаллы жгли нам язык, как огонь. Мы были близки к полному истощению. Колющая боль в груди предупреждала меня, что изнурительная болезнь гор, зловещая пуна, не минует меня. Мой спутник беспрестанно крестился.

Мы решили сделать последнее усилие и скакали всю ночь, ожидая спасения от наступающего дня. Мы должны были быть вблизи разрушенных алтарей инков, которые нам описал сэр Хумпрей в Таита. Вероятно, в ту ночь нас вела счастливая звезда. После полудня мы стояли перед голубой цепью холмов. Мы увидели каменный обелиск и белые известняки храмов. И перед старыми алтарями погибшей народности мы почувствовали, что благосклонная судьба вторично подарила нам жизнь… Вода, настоящая вода текла перед нашими глазами. Кристально-чистый источник струился среди обширного зеленого ковра. Настоящая трава. Агавы, кактусы… Мы были спасены. Мы и один мул. Второй издох ранее, чем его утомленные глаза увидели свежую воду.

Мы выстрелили три раза среди скал и с напряженным вниманием прислушивались, не идут ли посланные от Хиву. Сэр Хумпрей сказал нам в Таита:

— Вы должны сделать три выстрела. Это знак кацикам, что их хотят видеть друзья. Выстрел там слышен на много миль…

Выстрел слышен, но захотят ли Хиву оказать нам гостеприимство? Или, если они переменили местожительство? Это был час, полный мучений. Александр бросился на зеленый ковер и спокойно и крепко спал рядом со своим мулом.

— Хи… Хи… — заставил меня встрепенуться визгливый рев. На водоеме бога Солнца стоял маленький человечек с хитрыми глазками и с закрученной бородкой.

Маленькими шагами он подошел ко мне, оскалил зубы и расхохотался адским смехом. При этом он показывал на русского, который постепенно совсем забился под своего мула, так что от него видно было только лицо.

Саша проснулся. Мул вскочил. Человечек смеялся, смеялся… А мы оба смотрели друг на друга с видом провинившихся школьников. Кацик с видимой радостью принял нас. Еда и питье, и другие наслаждения, предоставляемые приезжим гостеприимством индейцев племени Хиву, посыпались на нас в изобилии.

В сущности, целью нашего путешествия был англичанин Сэм, врач в Хивуре, проведший тридцать лет среди краснокожих. В Лиме, в «Двенадцати апостолах», многие путешественники по горам рассказывали о нем. Он был единственным человеком, знавшим все ущелья в серных скалах, и единственным белым, владевшим наречием Хиву. С остальным миром Сэм Турнер сообщался через посредство своего друга Хумпрея и старый охотник за шиншиллами подтвердил нам слышанные нами рассказы о Хиву и их враче. Вначале сэр Хумпрей хотел нас отговорить от этого путешествия, но потом согласился, что юность имеет право делать глупости.

Глубокой ночью мы сидели с Сэмом перед пещерой кацика.

На небосклоне мириады звезд сияли подобно драгоценным светлякам, зажженным для красы этого неба. Южный Крест блестел в своем великолепии и лишь пение сверчков, которые чирикали в своих скалистых нишах, нарушало священную тишину тропической ночи.

— Да, это так, как я говорю, джентльмен. Семеро вошли туда и, — да сделает небо из меня фрикассе, — если я хоть одного увидел снова. Они выходили, но шли опять второй, третий, четвертый раз. И, наконец, дьявол ловил их. Я ставлю в заклад мою жизнь, да и вашу в придачу, что итальянец жил бы до сих пор, если бы слушался меня. Но он во что бы то ни стало желал войти в ущелье. Ну и остался там. Послушайтесь меня, молодой друг, и уйдите с этого пути. Будет жаль ваших прекрасных глаз, которые закроются навеки. Ваша жизнь вся впереди.

— Я верю вам, старый Сэм, — возразил я, — но скажите же мне, ради всего святого, за что, собственно, эти достойные люди заплатили своею жизнью? Мы, конечно, давно знаем, что из-за разницы в температуре в подземных ходах могут представиться разные ужасы. Но от этого не умирают. Еще никто не умер при виде собственного изображения в пещере. Ведь можно легко себе представить, что вследствие разных воздушных течений и игры света и тени может получиться на стене изображение человека. Говорите яснее, старый друг, и объясните нам, почему каждый, посещающий вашу пещеру, обречен смерти.

— Я был однажды в ущелье. Лет тридцать назад. И еще сегодня меня охватывает ужас, когда я вспоминаю об этом. Вы мне смешны, джентльмен, со своей разницей в температуре. Я был в когтях смерти. Когда я снова вернулся на свет божий, я дрожал с головы до ног. Подумайте о Ку-ицкаи. Так называют индейцы это ущелье, Ку-ицкаи, долина мертвых.

Тропическая ночь была безмолвна и глубока. Из пещеры доносилось равномерное дыхание старого Сэма. Сверчки не чирикали более. Но я не спал. Ку-ицкаи — долина смерти!.. Во мне назрело твердое решение во что бы то ни стало проникнуть туда.

— Итак, ты не идешь завтра с нами на охоту за шиншиллами? — спросил меня мой спутник.

— Нет, Саша, иди один с Сэмом. Я останусь в деревне. Я должен положить заплаты на наши одеяла и починить кожаные вещи. Идите одни на охоту. Послезавтра мы пойдем вместе в ущелье. Покойной ночи.

В ожидании наступающего дня, когда я хотел использовать отсутствие товарищей, чтобы одному проникнуть в пещеру, я лег спать и скоро крепко уснул.

Было ясное солнечное утро, когда Саша и Сэм Турнер отправились на охоту. Выждав час после их ухода, я занялся своими приготовлениями. Обильный завтрак, поданный самой красивой девушкой племени, подкрепил меня. Я пристегнул к кушаку пистолет, сунул в карман электрический фонарик с новой батареей и собрал кое-что из провизии в ручной саквояж. С особенной заботливостью я положил в грудной карман маленький шприц с дозой морфия, достаточной, чтобы убить лошадь. Таким образом, я мог не бояться никакой опасности. Если бы я оказался заключенным, или духи скал приготовили бы мне мучительную смерть, то с помощью этого яда я сравнительно легко перешел бы в лучший мир.

Дорога вела в гору. Тучи коршунов, которые тысячами кружились в воздухе, провожали меня, не отставая. Но, как бы по какому-то знаку, все громадное стадо птиц собралось вместе и в определенном порядке могучим взмахом крыльев повернуло обратно. Я взбирался с большими усилиями и несколько раз останавливался, чтобы бросить взгляд на острые вершины «Мертвой женщины», которая, как остров из первобытных камней, красовалась среди белых гипсовых скал.

Солнце было высоко на небе, когда я достиг входа в пещеру. В сущности, эта узкая скалистая щель более походила на впадину.

Две каменные стены стояли близко друг к другу и кверху расстояние между ними все уменьшалось. В маленьком скалистом котле, в глубине которого находился вход в долину смерти, было жарко, как в аду. По тяжелому воздуху, напоминающему пропахшую камфарой внутренность лавки антиквара, я догадался, что стою на пороге Ку-ицкаи. Какое-то неприятное чувство заставляло меня вернуться. Вынув из кармана перо, я нацарапал несколько знаков на скале, предвкушая гордость, с которой, возвращаясь из ущелья, я сотру их.

Осторожно пробирался я вдоль стены ущелья. Со стен капала вода. Свет, проходящий через верхнюю щель, был так слаб, что я видел перед собою на расстоянии длины лошади. Один раз я что-то крикнул, и эхо откуда-то ответило мне. Я продолжал пробираться, не прибегая к помощи лампы. Иногда делалось светлее; затем снова все погружалось как бы в ночную тьму. Было ощутимо холодно.

Когда я первый раз зажег электрическую лампу, моим глазам представилась незабываемая картина. Я стоял у стены обширного пустого зала, среди которого блестело озеро. Вода в нем была так чиста и прозрачна, что можно было различить каждый камешек на дне. На потолке сияли тысячи зеленых кристаллов. Я начал бросать маленькие камешки в озеро и любовался игрой нежных, волнистых кругов и их блеском.

Но что это?.. Что это такое?

Там лежал челнок. Наполовину в воде, наполовину вытянутый на берег и укрепленный камнем. Через многие скважины вода прошла внутрь. Примитивно построенный челнок. Кому он был нужен? Недалеко от места, где он лежал, грот суживался и превращался в широкий коридор из светлых гипсовых скал. Стены были жирные на ощупь, а с потолка свешивались забавные арабески из гипса. Направо и налево находились разветвленные ходы. В правом проходе было почти совсем светло. Красноватый свет сверху казался мне как бы приветом извне. Там возвышался целый ряд скал и в некоторых местах солнечные лучи протягивали свои нити в глубину пещеры.

Там… Кровь застыла у меня в жилах. В правом проходе стоял человек с бесформенным, бледным лицом. Как пригвожденное, стояло это существо среди хода. Потом губы его зашевелились, немая, неприятная улыбка появилась на его широком рте.

Это не был обман зрения. Это был живой человек. Его угловатый череп был сер, как гипс, и взгляд его глаз заставил меня содрогнуться. Мне стало жарко, затем меня охватил леденящий ужас.

Я что-то завопил. Существо двинулось ко мне. Его рука хотела схватить меня. Я отступил на шаг назад, поднял револьвер, но оружие выпало из моих ослабевших рук.

Я еще раз собрался с силами и хотел схватить своего противника руками. Тогда улыбающееся существо приблизилось ко мне… Я почувствовал, что мне удалось ускользнуть из его рук, и потерял сознание. В последний момент я сознавал, как скользнул головой по стене.

Когда я очнулся от глубокого обморока, вокруг было тихо. Как после пробуждения от мучительных кошмаров, я постарался дать себе отчет, где нахожусь. Но воспоминания о пережитом и сознание своего положения возвращались очень медленно. Думая о близкой опасности, я осторожно пополз. Случайно, ощупывая почву, я нашел свой револьвер.

Спеша выбраться на то место, куда проникали в пещеру солнечные лучи, я ударялся головой о камни и острые углы скал. Мне не пришло в голову искать шляпу. Лишь бы скорее выбраться из этого скалистого жерла!

Горячие лучи послеполуденного солнца привели меня в полное сознание, и я почувствовал, что пережил. Но картины были обрывисты и без всякой связи. Тупое чувство в голове и мучительное жжение глаз отнимали у меня всякое соображение. Но знаю, сколько времени я пролежал.

Придя в деревню Хиву, я встретил старого Сэма.

— Где ваш товарищ? — спросил он.

— Мой товарищ? Да ведь он должен быть с вами, вы же вместе пошли на охоту.

— Нет, джентльмен, нет, никакой охоты не было. Слишком жарко. При такой жаре шиншиллы не показываются. Мы отсутствовали два часа всего — не больше. И тогда он ушел. Хотел пойти к входу в ущелье. Хе, хе, мне тогда же пришло в голову, что и вы там находитесь. Разве вы не встретились?

— Да нет же! А давно он ушел?

— Часа четыре назад. Я дам себя смолоть на колбасу, если с молодцом не приключилось чего-нибудь. Слушайте, что я вам скажу. Борзая вошла в пещеру. Вы ее никогда больше не увидите.

Я не имел более покоя. И пока старый англичанин продолжал говорить, уснащая свою речь своеобразными выражениями и отдавая свое тело дьяволу на гуляш, майонез и плумпудинг, меня мучила боязнь за моего спутника. Саша проник в пещеру! Мне это казалось неоспоримым.

— Слушайте, мистер Сэм, Саша — мой друг, мой брат. Я хочу ему помочь… Дорога каждая минута. Поможете ли вы мне в этом?

— Я хотел бы…

Это было удивительно! Сэм Турнер, который на многие мили знал каждый камень в окрестностях, один из самых знающих исследователей Запада, делался смехотворно глупым, как только я желал получить более подробные сведения о тайне ущелья.

— Вы можете мне верить или нет, Фредди. Объяснять тут нечего. Вы же своими глазами видели посланца смерти. Примите это предостережение и будьте довольны, что так счастливо отделались. Кто настойчиво желает открыть тайну пещеры, тот обречен смерти. Единственная жертва пещеры, которую я сам видел, был немецкий профессор. Двенадцать лет тому назад. Один из нас нашел его труп, когда мы шли ему на помощь. Недалеко от того места, где вы сами вышли из пещеры. Его лицо было белым, как снег, и жилы выделялись черными линиями. Разве так выглядит человек, умерший естественной смертью? Не было ни одной раны… Ни одной, говорю я вам…

На золотых горных вершинах лежал последний отблеск заката, когда я второй раз стоял в узком котле и среди скал. Сэм Турнер был готов на все услуги, но лезть в ущелье он отказался.

— Если вы мне обещаете все блага мира, то и тогда сила десяти лошадей не заставит меня войти в пещеру.

Бывают моменты, когда на опасность не обращаешь внимания. Забота о друге гнала меня в ущелье. И это была инстинктивная, первобытная воля. Она давала мне силу превратить в дело мысль о его спасении.

Я не успел оглянуться, как уже стоял в пустом зале с озером. Там лежал челнок, как и утром. Ни малейшего признака, что кто-то, кроме меня, нарушил недавно глубокую тишину ущелья.

Я пошел по проходу с забавными гипсовыми образованиями. В правой руке у меня был револьвер с поднятым предохранителем, в левой — электрический фонарик с рефлектором. В этот раз ничто не выведет меня из равновесия! Первый вестник смерти — и раздастся мой выстрел. Тогда бледный человек может себя поздравить. Одно из двух: или это было живое существо, и тогда оно падет, или я должен буду посмеяться сам над собой, что на смерть испугался несуществующей карикатуры. Но я не решился окликнуть. Наконец, слава Богу, там был просвет и проход, где я видел бледного человека.

Ничто не двигалось. Было настолько светло, что я потушил лампу. Еще десять метров и я дошел до того места, от которого несколько часов назад бежал, как гонимый фуриями. Два отвратительных паука ползли по стене недалеко от меня. Я вспомнил о шляпе. Она должна была быть где-нибудь здесь. Я снова зажег лампу. И ужас еще раз охватил меня. Но только на одно мгновение. Затем я снова овладел собой.

На земле лежал человек. Вниз лицом. Я выбежал на воздух. Побежал через гору. Через скалы и камни.

— Алло! Сэм Турнер!

Англичанин шел мне навстречу.

— Пойдемте, мистер Сэм. Я нашел моего товарища. Вы поможете его нести. Он лежит на том месте, откуда я сегодня вышел.

Мы пошли вместе в гору, к месту, где лежал Александр Васильевич. Сам Турнер держался в почтительном отдалении. Но, в конце концов, он помог мне нести.

— Там остался еще револьвер, джентльмен. Возьмите его с собой.

Это было оружие моего спутника. Оно лежало разряженное на земле.

Последние лучи заходящего солнца играли на маленьком утесе, который, как предостерегающий знак, высился перед входом в гипсовую пещеру. У утеса стоял Сэм Турнер. Я же сидел на земле и держал руку моего товарища. Александр Васильевич был мертв.

В полдень следующего дня Александр Васильевич был похоронен недалеко от того места, где он нашел такую загадочную смерть.

На его теле не было никакой раны. Я нашел лишь две точки на его щеке, похожие на укус змеи. Кроме того, его кожа была необыкновенно белого цвета, а жилы на лице походили на черные линии. Когда мы опускали труп в каменную могилу, которую индейцы приготовили руками среди валунов, коршуны носились так низко над нами, что я каждым выстрелом убивал одну из этих отвратительных птиц. На могиле моего спутника мы поставили крест, который русские имеют обыкновение водружать на месте упокоения своих братьев.

Я не буду говорить о возвращении в Таита. Не буду говорить и об одиноких ночах, которые я провел в пампе один, с мыслью о своем погибшем товарище.

Я говорил со многими знатоками Кордильер о тайнах скалистого ущелья. Никто не дал мне объяснения.

Когда, в конце 1926 года, я занимался своей диссертацией, на глаза мне попалась книга: «Жан Коломан. Завоевание древнего Перу». Издана она была в Мадриде, в 1788 году. Там на странице 108 я прочел:

«Итак, не надо бояться фата-морганы. Надо стоять смирно и ни в коем случае не стрелять, так как выстрел привлекает черных пауков из их убежищ, они сейчас же нападают на человека или животное и их укус причиняет немедленную смерть. Поэтому тот, на кого нападут в ущелье пауки, должен бежать как можно скорее и молиться, чтобы Бог был к нему милостив».

Я же убежден, что Александр Васильевич стрелял в ущелье.


Энтони Руд ЦАРСТВО ВОЛОСАТОЙ СМЕРТИ

Пер. В. Барсукова



Хотя бы не в одиночку, сеньор! Будь я как вы, молодой, красивый, сильный как бык, я ни за что не спустился бы в эти древние шахты. Я чую беду. Там, в этих жутких, сочащихся влагой туннелях под Крочен-Пана, где смерть таится в каждой склизкой расщелине, бесстрашный товарищ важнее, чем любая отвага.

Эх, нехорошее там место! Я бывал там — много лет назад. Думаю, это же мог бы сказать всякий молодой mozo[14] в Кинтана-Роо[15]. Рассказывали о сокровищах, о комнате, полной золота и скелетов. Не о паршивой руде, что там осталась — добывать ее себе дороже. Сокровищница с тяжелыми слитками. Золото из проклятой скалы. И рядом с этим золотом тела всех индейцев, которые гнули спину в недрах земли на своих хозяев, конкистадоров.

Не в первый раз, когда я спустился туда, но во второй смерть протянула свои волосатые пальцы и схватила добычу. В первый раз я пошел один. Я был в ужасе. Я быстро вернулся к благословенному свету дня — но уже не в одиночестве! Сотни волосатых тварей последовали за мной! Даже сейчас, спустя почти тридцать лет, стоит мне вечером вдоволь наесться carne[16], и я знаю, что будет дальше. С тех пор я всегда вижу в своих снах…

Вижу, сеньор пожимает плечами. Горячая голова, как все Americanos. Он хочет знать детали, а не выдумки старика. Пусть будет так. Пятьдесят песо и сегодня — соблазнительное предложение. В конце концов, человеку нужно есть. И если сеньор найдет доброго товарища и оба согласятся, я доведу их до половины пути. Не знаю, что лежит за этим местом. Я разведу костер в Зале кратеров и буду ждать. Но я не пойду, если сеньор не найдет храброго товарища.

Откуда я знаю, что Зал кратеров посередине пути? Я гадаю, сеньор, но это неплохая догадка. Рабы-индейцы, загнанные испанцами в шахты, никогда не видели света дня. Они жили в этом зале, в этой громадной дыре в скале.

Сотня или больше их работали в этом зале. Те круглые воронки были проделаны людьми: они все время ходили по кругу и вращали древесные стволы. Так в земле образовались кратеры, а земля там и есть проклятая золотоносная порода.

Вы слышали, стало быть, старое предание? Звучит правдиво. Добытое золото, говорят, хранили много месяцев. Корабли приплывали редко, не каждые несколько недель, как сегодня. Нынче пар движет корабли куда угодно, как ноги — водяных жуков. Наверху не было ни крепости, ни форта. Золото переносили по подземным галереям и хранили в голой комнате, где караульные день и ночь стояли на страже.

Однажды эту комнату нашли, но невероятные сокровища, груды желтого золота, остаются нетронутыми. Если не случится новое землетрясение, сеньор, быть может, узнает верный коридор или туннель: чтобы войти в сокровищницу, ему придется избавиться от истлевшего скелета.

О, это не хрупкий и короткий костяк одного из наших! Тот юноша был сильным и голубоглазым, как и сеньор. Со светлыми волосами. То и дело улыбался или смеялся. Но он ни разу не рассмеялся с той минуты, когда мы — он, его товарищ и я — дошли до Зала кратеров. Там я должен был их ждать. Внизу очень жарко и влажно. В этом спертом воздухе много всякой дряни, а еще висит странное сернистое зловоние, такое, что душа уходит в пятки.

Те двое ушли, а я, сидя у костра в Зале кратеров, перекрестился и помолился за их благополучное возвращение. Я даже не думал тогда о золоте, хотя они пообещали мне столько, сколько я смогу унести. Понимаете, тот голубоглазый и смешливый был похож на бога. Народ моей матери поклонялся таким в древние времена. Я был предан, понятно, и его товарищу — но ему я оказал бы любую услугу, кроме одной! Я не хотел идти с ним в царство волосатой смерти! Ни верность, ни преданность не могли меня заставить. Вот почему я говорю, что сеньор должен осмотрительно выбрать товарища.

Эти двое молодых людей попрощались со мной и исчезли во влажной темноте. Вернулся только один. Не он. Мне надо бы немного рассказать о них, не то сеньор не поймет, как это случилось. В сражениях с тьмой и злом побеждает обычно самый сильный, самый благородный. Ему выпадает рассказать. Но не в тот раз.

Сеньор понимает, надеюсь, что мой рассказ составлен из обрывков. Все могло быть и не совсем так. Однако главное соответствует истине. Вас тянет вообразить, что между двумя людьми может пробежать ненависть или зависть. Но здесь — ничего подобного. Один был силен и беден. Второй был слаб — и этот слабак был наследником миллионов в Americano золоте. Ему, во всяком случае, не стоило рисковать здоровьем, рассудком и жизнью, чтобы стать богаче. Но так уж повелось в нашем мире. Никто не доволен свой судьбой.

Голубоглазый и смешливый был управляющим большой фабрикой в Вальядолиде, что в Юкатане, в сорока километрах к северу отсюда. Там плели канаты из jeniquen[17]. Сеньор знает эту фабрику, конечно, он ведь приехал на узкоколейке из Вальядолида.

Фабрикой и примерно двумя сотнями квадратных миль плантаций jeniquen владел Americano, отец второго. Этого смуглого юношу звали сеньор Лестер Эйнсли.

Великому отцу сеньора Лестера не очень нравилось, как вел себя сын. Он считал, что сыну неплохо бы отправиться в джунгли, испытать трудности, научиться работать руками и поменьше курить и пить. Мне это казалось странным: едва я увидел нежного мальчика, как сразу понял, что день на плантации, под палящим солнцем, его убьет. Но отцов не поймешь. Они женятся на тонких и нервных женщинах, которые рано умирают, а после хотят, чтобы сыновья унаследовали их силу. Но все знают, что природа распоряжается иначе. Никакой конезаводчик не совершит такой глупости. Он-то понимает, что качества кобылы передаются жеребенку, а молодой кобылице — качества жеребца.

Сеньору Джиму Колтеру — так звали светловолосого и смешливого — было лет двадцать восемь, но на вид он казался немногим старше своего спутника. Недели за две до того мальчишке исполнился двадцать один год, он страшно напился, и под глазами у него еще виднелись фиолетовые круги.

Богатей-отец этого не стерпел. Он отправил сына из Штатов сюда с наказом поставить мальчика на работу. В полях или на фабрике. Понимаете, рядом с самыми невежественными пеонами, которые сотни лет трудились как рабы под бичами надсмотрщиков гациенд!

Нельзя требовать невозможного. Управляющий, сеньор Джим Колтер, посылал телеграмму за телеграммой. Он хорошо знал, что хрупкого юношу ждет верная смерть. Кого же винить сумасброду-отцу, как не управляющего?

В конце концов было решено, что сеньор Джим возьмет месячный отпуск и поедет с мальчиком на север, в джунгли. Сеньор Джим где-то услышал рассказ о золотой сокровищнице в шахте Мадре д’Оро, в двух тысячах футов под древним храмом Крочен-Пана. Я эту историю знаю давно, и она мне кажется правдой.

Кто-то им шепнул, что я спускался в эти туннели, рискуя жизнью. Они пришли ко мне. Когда я сказал им, что никто еще не обнаружил золотую комнату, они чуть не задохнулись от восторга. Что им каменные стены, которые рушатся от простого прикосновения, несколько смертоносных гадюк, тысяча десятидюймовых скорпионов с ядовитыми хвостами или ужасные орды conechos — огромных прыгающих пауков? Americanos зовут их тарантулами.

Ох, сеньор, вы нетерпеливо хмуритесь. Сейчас вы скажете: оставьте, всем известно, что укус тарантула не смертелен. Может, оно и так. Я знаю одного человека — тарантул укусил его в мочку уха, и он выжил. Но у него был острый нож. Когда на кону жизнь, кусочек уха — не такая большая жертва.

Но знайте, сеньор, что conechos, живущие в склизких расщелинах шахты Мадре д’Оро, глубоко под самыми сырыми подземельями Крочен-Пана, крупнее тех, что ползают наверху по банановым пальмам. Цвет у них беловато-розовый, и они слепые. Глаза им не нужны. В темноте они уверенно прыгают на свою добычу…

Путь до Зала кратеров недалек — идешь-то тут, под благословенным солнцем. Наверное, когда-то испанцы проделывали этот путь меньше чем за час: выходили из черного зева шахты, спускались по крутым тропкам с тут и там протянутыми грубыми лестницами…

Не знаю, можно ли пройти там сейчас. Если дорога не сделалась хуже, чем тогда, когда я с двумя Americanos спустился в Зал кратеров, у трех крепких и отважных мужчин путь отнимет втрое больше времени.

Привязанные друг к другу, мы позли и скатывались по жутким склонам. Я шел впереди. В руке я держал длинную и тяжелую метелку из веток, перевязанных проволокой. Ею я проверял, надежно ли место, куда я собирался поставить ногу, или сметал в сторону гадюк и скорпионов, прежде чем полезть ногами вперед в какой-нибудь узкий и длинный туннель. А там при моем приближении часто срывались вниз сырые, прогнившие камни…

Обратите внимание, сеньор, что в такие неизведанные проходы всегда нужно забираться ногами вперед. Если там притаились невидимые твари, готовые укусить, они понапрасну растратят свой яд на тяжелые сапоги или ноги, защищенные толстыми бриджами и многими слоями бумаги.

К тому же так легче выбраться, если случится обвал.

Сеньор Джим полз за мной с сильным фонарем в руке. Другой, поменьше, был приторочен у него к поясу — этот собирались оставить мне в Зале кратеров. Сеньор Лестер, замыкающий, тащил шахтерскую кирку. С ее помощью мы пробивались в заваленные коридоры.

Как-то сверху упал обломок скалы и придавил меня к земле, распластав, как грифельную доску. А я ведь даже не притронулся к той скале! Видно, ее расшатали наши шаги.

Сеньор Джим, орудуя киркой, вскоре освободил меня. Я слышал, как он в это время поспешно ударил киркой — раз, и другой, и третий — но не по обломку скалы надо мной.

— Никогда не видал таких быстрых! — пробормотал он. Сеньор Лестер за его спиной жалобно захныкал. Я понял, что они заметили что-то пугающее и не смогли убить это киркой.

Так мы встретили первого из тошнотворно-белых пауков. Я заранее, понятное дело, предупредил о них молодых людей. Но пока своими глазами не увидишь этих жутких, слепых, волосатых чудовищ, их ловкие движения и прыжки — некоторые говорят, что они и от пуль способны уклониться! — трудно понять, какой ужас они могут навести на человека.

С этой минуты белые conechos, которые никогда не показываются близ поверхности, стали попадаться все чаще. Нам приходилось кричать и бросать в туннели мелкие камни, чтобы заставить их убраться из расщелин, иначе они могли на нас наброситься. У этих тварей есть какой-то странный безмолвный телеграф: если один паук укусит что-нибудь живое, все остальные сразу узнают и спешат к добыче. Чем бы ни была эта добыча, на нее обрушивается чудовищная белая голодная лавина.

Задолго до того, как мы достигли Зала кратеров, сеньор Лестер, самый слабый, выбился из сил. Он дрожал от ужаса, задыхался от спертого воздуха, обливался потом из-за жары и умолял сеньора Джима повернуть назад.

Сеньор Джим не желал ничего слушать. Он смеялся над опасностями. Помню его короткий смешок — как же скоро он умолк навсегда! Сеньор Лестер начал спотыкаться; он с плачем еле шел или полз за нами. Он обронил кирку и ничего не сказал, пока нам не понадобилось расширить отверстие одного из туннелей. Нам пришлось возвращаться далеко назад, чтобы найти кирку.

Наконец мы оказались в Зале кратеров. Здесь можно было развести костер из старых бревен, которыми рабы-индейцы приводили в движение мельницу для руды. Там было сравнительно безопасно. Мы расположились на отдых, а тем временем сеньор Джим пытался вдохнуть мужество в нашего спутника.

Я мог бы сказать ему, что это бесполезно, но в те дни я тоже был молод и считал, что мне не подобает давать советы. Сеньор Лестер притих, но каждую минуту или две его худое тело била дрожь. Я был рад, что в самом начале твердо отказался идти дальше этого зала. Сеньор Джим испробовал все доводы и уговоры, но я стоял на своем. Я уже заработал свои несколько песо, и этого было достаточно. В прошлый раз я продвинулся отсюда на несколько ярдов по узкому туннелю, который, как я решил, вел к сокровищнице. Я знал, что пряталось в этом туннеле — белая, волосатая смерть!

Они ушли. Я сидел у костра, иногда что-то ел из провизии в моем маленьком вещевом мешке, спал и ждал, ждал долгие часы. Мне представлялись самые ужасные вещи, но ничто не было хуже яви. Понимаете, сеньор, я узнал о том, что случилось, в основном из бредовых и бессвязных слов выжившего… Мне пришлось его слушать…

Те двое пробивались вперед сквозь узкий и наполовину заваленный туннель. Не стану гадать, как сеньору Джиму удалось заставить спутника следовать за собой. Он боролись с препятствиями и в конце концов уперлись в гладкую стену. Там испанцы много веков назад замуровали свои сокровища вместе с рабами, которые добывали и измельчали руду и перенесли сюда золото.

В стене было маленькое отверстие. Почему? Quien sabe![18] Возможно, его проделали пленники, но не смогли расширить — испанцы наверняка оставили на страже меченосца, и он отрубал жадно тянущиеся руки отчаявшихся, умирающих рабов.

Сеньор Лестер устало опустился на землю. Сеньор Джим начал работать киркой. Ему не раз приходилось останавливаться и сметать метелкой пауков — на такой глубине их было немало. Весь мокрый, он наконец проделал дыру, куда можно было проползти ногами вперед.

Он посветил фонарем в комнату, открывшуюся за стеной. Это была сокровищница!

Золото давно высыпалось из кожаных мешков и грудами лежало на полу. Он закричал от восторга. Услышав его крик, сеньор Лестер пошевелился, поднялся на ноги, пошатываясь, и заглянул в дыру. На полу рядом с грудами золота они заметили белые следы — как видно, там лежали когда- то давно истлевшие кости замурованных рабов. Да, это была сокровищница!

Сеньор Джим и его товарищ проникли дальше, чем любой белый человек, и все благодаря осторожности и осмотрительности. Но сейчас сеньор Джим забыл о всякой осторожности. Он кинулся к стене и ногами вперед полез в дыру. Он бы пролез — но каменная стена чуть сдвинулась, просела дюймов на шесть, не более.

Его сдавило в поясе! Он повис горизонтально, беспомощный, в двух футах от каменного пола!

Сеньор Лестер негромко вскрикнул от ужаса. Но сеньор Джим не потерял присутствия духа.

— Освободи меня — быстрее! — приказал он. — Мне сдавило все внутренности! Скорее, хватай кирку! Бей прямо надо мной, вон туда!

Он мотнул головой, так как не мог пошевелить застрявшими в дыре руками.

Сеньор Лестер, хныча и всхлипывая, с трудом попытался поднять кирку. И тогда сверху упала или спрыгнула первая волосатая тварь. Она приземлилась прямо на поднятое лицо сеньора Джима. Он завизжал сперва от ужаса, после от боли и сознания того, что это конец.

Не успел еще крик сорваться с его губ, как появились другие. Они прыгали и ползли по своду, по стенам, по полу. Орда слепых альбиносов!

Сеньор Лестер растерял последние остатки мужества. Он натянул веревку, которой был привязан к товарищу, и стал резать ее лезвием ножа.

Он перерезал веревку и бросился бежать, пытаясь заглушить отчаянными криками тошнотворные чавкающие звуки в конце туннеля…


Это еще не все, сеньор. Да, я услышал ужасный рассказ, но не сразу. Молодой Americano пробирался ко мне семь или восемь часов. Надежды спасти второго не было.

Я вытащил сеньора Лестера наверх, на благословенный свет. Он так обессилел, что это заняло у нас целый день и целую ночь.

Пока не приехал его отец, я ухаживал за молодым человеком. Сеньор Лестер не вставал с постели. Он частично утратил рассудок, как мне показалось, все время бредил и повторял все тот же рассказ о смерти друга. Я с большой радостью передал сеньора Лестера его отцу. Мальчика увезли домой, где о нем могли позаботиться хорошие врачи.

Год спустя в дверь моей хижины постучалось какое-то пугало. Это был сеньор Лестер. Он был одет в отрепья, но размахивал пачкой денег. Он надеялся меня подкупить, просил спуститься с ним в старую шахту!

Valgame Dios![19] Я не пошел бы туда и за десять миллионов долларов в Americano золоте! Я хорошо помнил, какой страх испытал. Он вскинул голову и дрожащим голосом произнес:

— Тогда я пойду один! Я не отступлюсь, пока не достану тело Джима. Я вел себя как трус! Я трус!

— Пожалуй, это правда, — признал я, — но на свете много трусов. Какая теперь разница?

Но сеньор Лестер был полон решимости — на словах. На деле, не совсем. Он решился идти один… День проходил за днем, а он все жил у меня в хижине. Он дергался при каждом скрипе гамака, при звуке закрывающейся двери. Настоящая нервная развалина — даже год назад он казался крепче. Я выяснил, что он убежал из санатория на севере и тайком добрался сюда. Нужно было сообщить его отцу. Но сообщение оказалось совсем иным.

Я был тогда холостяком, сеньор. На стропилах и стенах моей хижины гнездились malichos, маленькие пауки. Они плели паутину, где хотели. Я им не мешал. Мыши свободно резвились по ночам — мой старый и жирный полосатый кот только и знал, что спал.

Молодой Americano часто начинал вопить в припадках страха, и мне приходилось залезать на табурет и сметать метелкой паутину. Пауки плели новые сети. Мне было все равно.

— Я их ненавижу! — вопил сеньор Лестер и весь дрожал. Вряд ли он снова отправится в шахту Мадре д’Оро, подумал я. И оказался прав — он так и не покинул мою хижину.

Я спал на полу, завернувшись в одеяла. В ту ночь меня разбудил крик. Сеньор Лестер сидел на постели и вопил — надеюсь, я никогда больше не услышу такого вопля, будь то от мужчины или женщины. Он дергался. Я никак не мог его успокоить. Услышав, что он упал на пол, я поспешно зажег свет.

Он запрокинул голову и выгнулся.

— Паук укусил меня! Я убил его! — кричал он, обезумев.

Последняя судорога прошла по его телу, и он обмяк. Он был мертв!

Даже укус гремучей змеи не действует так быстро. Я все пытался понять, что убило его, когда заметил, что его ладони были сжаты вместе. Смерть расслабила мускулы, и я развел его руки. Я узнал правду, и мое сердце болезненно заныло. Ему снились волосатые пауки и…

В его тонких нервных руках лежало мертвое раздавленное тельце маленькой мышки!


Эдмонд Гамильтон ЧУДОВИЩНЫЙ БОГ МАМУРТА

Пер. В. Барсукова



Он вышел к нашему костру из ночной пустыни. Спотыкаясь, шагнул в круг света и тотчас упал. Мы с Митчеллом с изумленными восклицаниями вскочили на ноги: странно видеть в пустыне Северной Африки человека, путешествующего в одиночестве и пешком.

Мы пытались привести его в себя, и первые несколько минут мне казалось, что он вот-вот умрет, но мало-помалу незнакомец очнулся. Митчелл поднес к его потрескавшимся губам кружку с водой. Было понятно, что незнакомец слишком истощен и долго не протянет. Его одежда превратилась в лохмотья, кожа на руках и коленях была буквально содрана — видимо, решил я, он полз по пескам.

Бессильным жестом он попросил еще воды, и я дал ему напиться, зная, что время его, в любом случае, на исходе. Вскоре он заговорил мертвенным каркающим голосом.

— Я один, — сказал он, отвечая на наш первый вопрос, — больше там нет никого. Вы двое кто — торговцы? Так я и думал. Нет, я археолог. Искатель прошлого.

Его голос на мгновение прервался.

— Не всегда хорошо раскапывать мертвые тайны. Некоторым вещам лучше таиться в прошлом.

Он заметил многозначительный взгляд, которым обменялись мы с Митчеллом.

— Нет, я еще не сошел с ума, — прохрипел он. — Послушайте, я вам все расскажу. Но зарубите себе на носу, вы двое, — с пылом продолжал он, приподнявшись, — держитесь подальше от пустыни Игиди. Помните, я вас предупредил. Меня тоже предупреждали, но я не послушался. И оказался в аду — да, в аду. Но начну с начала.

Мое имя теперь не имеет значения. Я покинул Могадор более года назад, прошел по предгорьям Атласского хребта и направился в пустыню в надежде отыскать какие-либо карфагенские руины, которые, как известно, встречаются в пустынях Северной Африки.

Я провел многие месяцы в поисках, путешествуя от одной жалкой арабской деревушки к другой; то я бывал близ оазисов, то уходил далеко в неизведанную пустыню. И чем дальше я углублялся в эти дикие края, тем чаще встречал желанные руины: осыпающиеся, почти уничтоженные остатки храмов и крепостей, напоминание о времени, когда Карфаген был империей и правил всей Северной Африкой из своего города-крепости. Затем на боковой стороне массивного каменного блока я нашел то, что направило меня в Игиди.

Это была надпись на искаженном финикийском, сделанная купцом из Карфагена. Надпись была достаточно коротка, я запомнил ее и могу повторить слово в слово. Она гласила:

«Торговцы, не ходите в город Мамурт, что лежит за горным перевалом. Ибо я, Сан-Драбат из Карфагена, вошел в тот город с четырьмя спутниками в месяц Эшмун для торговли, и на третью ночь нашего пребывания пришли жрецы и схватили моих товарищей. Мне удалось спрятаться. Моих спутников принесли в жертву злому божеству города, обитающему там с начала времен. Мудрецы построили для него величественный храм, подобного которому не найти нигде на земле. В нем народ Мамурта поклоняется своему богу. Я бежал из города и оставил здесь это предостережение, дабы никто не вздумал направить свои стопы в Мамурт, навстречу смерти».


Думаю, вы можете представить, какое действие оказала на меня надпись. То был последний след города, не сохранившегося в памяти людей, последняя гонимая волнами щепка цивилизации, канувшей в океан времени. Существование подобного города я считал вполне вероятным. Что мы знаем даже о Карфагене, помимо нескольких названий? Ни один город, ни единая цивилизация не были так бесследно стерты с лица земли. Римлянин Сципион превратил храмы и дворцы Карфагена в пыль, а землю вспахал и засыпал солью. Орлы римских завоевателей воцарились в пустыне, где некогда стояла столица империи.

Камень с надписью я нашел на окраине одной из убогих арабских деревушек. Я пытался нанять в деревне проводника, но никто не согласился пойти со мной. Я отчетливо видел перевал — черную щель между вздымающимися синими скалами. В действительности меня отделяли от него многие мили, но оптические свойства света в пустыне обманчивы, и он казался совсем близким. На моих картах эта горная гряда была обозначена как один из нижних отрогов Атласского хребта, а пространство за ней как «пустыня Игиди». Это было все. Я мог быть уверен лишь в том, что по ту сторону перевала лежала пустыня. Следовательно, мне необходимо было захватить с собой достаточное количество припасов.

Но арабы знали что-то еще! Хоть я и предлагал несчастным туземцам сказочную по их меркам плату, все отказывались, стоило мне упомянуть, куда я направляюсь. Никто там никогда не бывал, они даже не заходили далеко в том направлении, но все твердо верили, что за горами обитают дьяволы и гнездятся злобные джинны.

Понимая, как прочно укоренились в их сознании суеверия, я оставил попытки их переубедить и отправился в путь один. Вода и пожитки уместились на двух тощих верблюдах.

Три дня я шел по пустыне под палящим солнцем, а утром четвертого достиг перевала.

* * *

Перевал оказался всего лишь узкой расщелиной. Дно загромождали огромные валуны. Мне пришлось долго и с большим трудом пробиваться через горы. Скалы по бокам вздымались на такую высоту, что пространство меж ними казалось средоточием теней, шепотов и полумрака. Было уже далеко за полдень, когда я наконец вышел из расщелины. Но мгновение я застыл: пустыня по эту сторону перевала склоном уходила в огромную долину, и в центре этой долины, милях в двух от меня, сверкали под солнцем белые развалины Мамурта.

Помню, я с полным спокойствием направился к руинам. Я так верил в существование города, что удивился бы гораздо больше, если бы не нашел его.

Издали я видел лишь огромную груду белых обломков, но сейчас, подходя ближе, начал различать обвалившиеся каменные глыбы, потрескавшиеся стены и колонны. Песок похоронил под собой некоторые участки, большинство других были занесены наполовину.

Меня ждало любопытное открытие. Я остановился, чтобы изучить материал построек. Гладкий, без прожилок камень напоминал искусственный мрамор или высококачественный бетон. Внимательно осматриваясь, я заметил, что почти на почти на каждой обтесанной глыбе и столбе, на каждом разбитом карнизе и колонне был вырезан один и тот же символ — если это был символ. Он представлял собой грубое изображение странного, диковинного существа, очень похожего на осьминога, с круглым и почти бесформенным телом, от которого ответвлялись несколько длинных щупалец или рук — не гибких и бескостных, как у осьминога, но жестких и коленчатых на вид, словно лапы паука. В сущности, подумал я, это могло быть изображение паука, хотя некоторые детали были переданы неправильно. С минуту я размышлял над тем, почему в развалинах так часто встречаются эти изображения, но не нашел ответа. Загадка представлялась неразрешимой.

Неразрешима была и загадка окружавшего меня города. Что мог я найти в этой наполовину занесенной песком груде каменных обломков, что могло осветить прошлое? К тому же я не мог даже поверхностно исследовать руины — скудные припасы не позволяли мне задержаться надолго. С упавшим сердцем я возвратился к верблюдам, нашел среди развалин открытую площадку и разбил лагерь на ночь. А ночью, когда я сидел у своего маленького костра, исполинское, гнетущее молчание этой обители смерти показалось мне ужасным. Ничего — только тьма и молчание обступали меня, наваливались со всех сторон, мрачно теснили сияющие копья света моего костерка.

Задумавшись, я внезапно вздрогнул — позади раздался негромкий шум. Я оглянулся и оцепенел. Как я уже упоминал, я выбрал для лагеря участок сглаженного ветрами чистого песка. Пока я смотрел на это плоское песчаное пространство, неподалеку от меня на его поверхности вдруг появилось углубление шириной в несколько дюймов, ясно видимое в свете костра.

Там не было ничего, даже тени, и неожиданно на ровной поверхности песка с тихим хрустящим звуком возникла эта ямка. Я в изумлении уставился на нее, а тем временем звук повторился и в песке появилось новое углубление — только футов на пять-шесть ближе ко мне.

Когда я увидел это, меня словно пронзили ледяные стрелы страха. В безумном порыве я выхватил из костра горящую головню и швырнул ее, как комету красного пламени, в сторону этих углублений. Послышалось шуршание, тихие торопливые шаги, и я ощутил, что существо, оставившее эти отпечатки, если то было живое существо, начало отступать. Я и представить не мог, что это было — я ничего не видел, и лишь словно по волшебству на чистом песке проступил сперва один след, затем другой, если только, опять-таки, то были следы.

Таинственное явление не давало мне покоя. Во сне я беспокойно ворочался; мертвый город вокруг будто навевал зловещие сновидения. В них воплотились, казалось, все грехи минувших веков, похороненные в этом забытом месте. Их населяли странные, неземные формы, точно порождения далеких звезд, то смутные, то вновь исчезавшие. Я плохо спал той ночью, но первые золотистые лучи солнца рассеяли завесу страхов и видений. Нужно ли удивляться, что люди в древности поклонялись солнцу!

Я вновь обрел силу и мужество, а с ними пришла новая мысль. В надписи, которую я вам цитировал, тот давно умерший купец и искатель приключений упоминал о величественном городском храме. Где же развалины этого храма? Я решил, что лучше будет потратить оставшееся время на исследование храма, чьи руины должны бросаться в глаза, если этот древний карфагенец правильно оценил его размеры.

* * *

Я взобрался на ближайший холмик и огляделся. Я нигде не заметил огромных развалин, которые могли бы быть руинами храма, но впервые увидел вдалеке две грандиозные каменные фигуры, выступавшие темными силуэтами на фоне розового пламени рассвета. Открытие взволновало меня; я немедленно свернул лагерь и направился к статуям.

Они стояли на дальней окраине города, и добрался я до них только к полудню. Передо мной предстали две громадные сидящие фигуры высотой футов в пятьдесят и размещенные примерно на таком же расстоянии друг от друга. Вырезанные из черного камня колоссы в странных чешуйчатых кольчугах молча глядели на город и на меня. Тела их были человеческими, но в лицах, которые я не могу описать, в выражении этих лиц не было ничего человеческого. Представьте себе человеческие и даже красивые, пропорциональные черты лиц, не имеющих ничего общего с человечеством… «Неужели скульпторы работали с натуры? — гадал я.

— Если так, странный народ обитал в этом городе и воздвиг эти монументы».

Оторвав взгляд от статуй, я осмотрелся. По обе стороны от гигантов тянулись длинные осыпающиеся развалины. Как видно, некогда здесь высилась могучая стена. Но промежуток между статуями оставался свободным: очевидно, здесь находились ворота. Я не мог понять, почему стражи ворот уцелели и казались совершенно невредимыми, тогда как стена и город лежали в руинах. Я видел, что статуи были высечены из иного материала — но какого?

Только теперь я заметил длинную аллею, которая начиналась позади статуй и уходила примерно на полмили в пустыню. По обе стороны ее, параллельно статуям, стояли каменные фигуры поменьше. Я направился к аллее и, проходя между исполинами, впервые заметил надписи на внутренних гранях пьедесталов. В них, примерно в четырех или пяти футах от земли, были вделаны выпуклые каменные таблички площадью около квадратного ярда, покрытые неведомыми знаками. Без сомнения, то были буквы утраченного языка, но я не мог их расшифровать. Тем не менее, один из часто повторявшихся символов был мне уже хорошо знаком: такие же резные изображения паука или осьминога повсюду встречались в развалинах города. Буквы надписи все время перемежались этим изображением. Табличка на другом пьедестале была точной копией первой и не сообщила мне ничего нового. Я пошел по аллее, раздумывая над загадкой вездесущего символа, но вскоре, рассматривая статуи, позабыл о ней.

Длинная улица походила на аллею сфинксов в Карнаке, где когда-то рабы проносили паланкин фараона в храм и обратно. Но здешние статуи отнюдь не напоминали сфинксов. Странные формы этих невиданных и неведомых нам зверей были столь же далеки от всего, что мы способны вообразить, как твари из иного мира. Я не могу их описать: это все равно, что описывать дракона слепорожденному. Могу только сказать, что то были зловещие, подобные рептилиям существа. Кровь стыла у меня в жилах при взгляде на них.

Я все шел между двух рядов статуй, пока не достиг конца аллеи. Стоя между двумя последними изваяниями, я не видел впереди ничего, кроме безбрежных желтых песков пустыни. Я ничего не понимал. Какой смысл воздвигать стену, высекать две громадные статуи и разбивать эту аллею, если она вела в пустыню?

Постепенно я осознал, что участок пустыни прямо передо мной выглядел как-то необычно. Он был плоским. Слой песка на поверхности округлой площадки, покрывавшей несколько акров, был абсолютно ровным. Песок в этом огромном кругу словно утрамбовала непредставимая сила, не оставив ни единой складки, ни одного возвышения. Вокруг и за этим гладким кругом я видел обычную пустыню: тут и там высились небольшие холмики, темнели впадины, ветер вздымал облака песка, но ничто не шевелилось на плоской поверхности, остававшейся все такой же ровной и гладкой.

Охваченный любопытством, я приблизился к краю площадки, который находился всего в нескольких ярдах от меня. Но едва я ступил на нее, как меня словно ударила в лицо и грудь невидимая рука, и я навзничь повалился на песок.

Я выждал несколько минут и снова двинулся вперед — теперь я медленно полз, выставив перед собой автоматический пистолет. У края пистолет в моей вытянутой руке уперся во что-то твердое: похоже было, что там стена, но никакой стены либо другого препятствия я не видел. Я протянул руку и коснулся твердой преграды. Секунду спустя я вскочил на ноги.

Стало понятно, что мне противостояла не сила, а твердая материя. Когда я вытягивал руки, они упирались в край площадки, где я нащупывал гладкую, совершенно невидимую, но в то же время вполне материальную стену. Я даже частично понимал, в чем заключался секрет. В давно минувшие века ученые города, те самые упомянутые в надписи «мудрецы», каким-то образом научились делать материю невидимой — и сейчас я ощупывал какое-то незримое строение. В этом нет ничего невозможного. Наши ученые, с помощью рентгеновских лучей, тоже могут делать материю отчасти невидимой. Очевидно, эти люди их превзошли, но тайна затерялась в веках, как секрет твердого золота, гибкого стекла и прочих изобретений, о каких можно прочитать в древних сочинениях. Как им это удалось? Прошли века, ветер развеял прах строителей, а их создание, как и прежде, оставалось невидимым…

Я отошел и стал бросать камешки, целясь в площадку. Но как бы высоко они ни попадали, при соприкосновении с краем они отскакивали со щелкающим звуком. Я заключил, что стена должна быть очень высока. Я сгорал от нетерпения, желая проникнуть за стену и исследовать то, что было скрыто за ней. Но как это сделать? Где-то непременно есть вход, но где? Внезапно я вспомнил две статуи стражей в начале величественной аллеи и таблички с резными знаками на пьедесталах. Интересно, как связаны они с этим местом?

Осознание странности всего происходящего поразило меня, как внезапный удар. Громадная невидимая стена передо мной, гладкий и неподвижный круг песка и сам я, изумленный и растерянный. В душе словно звучал глас мертвого города, побуждая бежать, спасаться. Я вспомнил предупреждение купца: «Не ходите в город Мамурт». И, подумав о надписи, я больше не сомневался: это и был грандиозный храм, описанный Сан-Драбатом. Карфагенянин был прав — нигде на земле не найти подобного храма.

Я не хотел, не готов был уйти, не исследовав храм изнутри. Спокойно поразмыслив, я пришел к выводу, что логичней всего было бы расположить врата в конце аллеи, так что шедшие по ней выходили бы прямо к проходу.

Я не ошибся — там я и нашел вход, проем в стене шириной в несколько ярдов. Не знаю, как высоко он уходил, поскольку руки повсюду встречали над головой пустоту.

* * *

Я на ощупь пробрался сквозь врата и тут же ступил на твердый пол, не такой гладкий, как поверхность стены, но такой же невидимый. Отсюда к центру строения шел коридор, равный по ширине проему. Я пошел вперед, ощупывая стены руками.

Должно быть, стороннему наблюдателю представилось бы странное зрелище. Я знал, что вокруг высятся могучие незримые стены и невесть что еще, но видел только огромный плоский круг песка, освещенный послеполуденным солнцем. При этом мне казалось, что я шел по воздуху в футе от земли, таким массивным был пол; сдавленный его колоссальным весом, песок навсегда остался ровным и недвижным.

Я медленно шел по коридору, вытянув руки перед собой. Вскоре путь преградила еще одна гладкая стена, превращавшая коридор в тупик. Но я не пал духом, ведь теперь я знал, что где-то обязательно должна быть дверь. Я снова начал ощупывать стены.

Я нашел дверь. На одной из стен я наткнулся на гладкую закругленную выпуклость. Когда я положил на нее ладонь, дверь отворилась с тихим звуком, похожим на вздох или дыхание ветерка. Я протянул руку — стена, преграждавшая коридор, исчезла.

Я не осмелился сразу же двинуться вперед. Вместо этого я вернулся к выпуклости на стене, но сколько ни давил на нее, сколько ни пытался крутить — дверь не закрывалась. Очевидно, внутри выпуклости сработал какой-то хитроумный механизм. Для этого потребовалось лишь прикосновение руки: вся стена исчезла — думаю, скользнула вверх по пазам, как опускная решетка в крепостной стене, хотя и не могу сказать с уверенностью.

Как бы то ни было, проход не грозил закрыться за мной, и я двинулся вперед. Я нащупывал путь, как слепой в незнакомом месте, и спустя некоторое время очутился в огромном внутреннем дворе, чьи стены широкой дугой уходили в стороны. Установив это, я вернулся к выходу из коридора и оттуда направился прямо вперед, пересекая двор.

По пути мне встретились ступени — первые широкие ступени титанических размеров лестницы. Я стал взбираться по ней, медленно, осторожно, ощупывая каждый фут. Только осязание и ощущение ступеней под ногами и придавали лестнице реальность, в остальном же казалось, что я поднимался в пустоту. Не могу даже передать это странное чувство…

Я поднимался все выше, пока не оказался футах в ста над землей. Затем лестница начала сужаться. Еще несколько ступеней — и подо мной снова был ровный пол. Ощупью я определил, что нахожусь на широкой площадке, окруженной высоким парапетом. Я на четвереньках пересек площадку и вновь наткнулся на стену. Обнаружив в ней дверь, я все так же на четвереньках прополз в проем. Все вокруг по-прежнему оставалось невидимым, но я почувствовал, что оказался в обширном зале.

Я замер, припав к полу. Неожиданно я ощутил присутствие зла: в этом месте словно обитала какая-то губительная, угрожающая сущность. Я ничего не видел и не слышал, но в мозгу билась мысль о чем-то невообразимо древнем и бесконечно зловещем. Быть может, в сознание проникли ужасы, что творились здесь когда-то, в давно умершие века; но так или иначе, ужас сжимал меня и гнал назад. Я попятился и затем вернулся на площадку. Там я склонился над высоким невидимым парапетом, глядя на город.

Заходящее солнце висело над горизонтом на западе, как огромный шар из раскаленного железа. Два каменных исполина горели в огненных лучах, отбрасывая на желтый песок длинные тени. Неподалеку беспокойно суетились мои стреноженные верблюды. Я словно застыл в воздухе футах в ста или выше над землей, а подо мной простирались невидимые дворы и коридоры храма.

Да, это и есть великий храм Мамурта, думал я, стоя там в багровом свете. Каким величественным был он, когда город еще существовал! Мне представлялись процессии жрецов и простых горожан в роскошных праздничных одеяниях. Они проходили мимо колоссальных статуй и шли по длинной аллее, волоча за собой, вероятно, несчастных пленников, обреченных быть принесенными в жертву их богу в этом храме — в его храме.

* * *

Раскаленный шар солнца закатывался, и я повернулся, чтобы уйти, но оцепенел, не успев сдвинуться с места. Сердце замерло и застучало с перебоями — ибо в дальнем конце песчаной полосы, лежавшей между храмом и городом, внезапно появилось углубление, точно такая же ямка, какую я видел у костра прошлой ночью.

Прямо у меня на глазах, гипнотические, как взор змеи, появлялись все новые углубления. Они шли не по прямой, а зигзагом — две возникали с одной стороны, затем две с другой и одна посередине, образуя цепочку следов шириной в два ярда и приближаясь к храму. Но я ничего и никого не видел!

Подобные следы — вздрогнул я от внезапно пришедшего на ум сравнения — могло бы оставить на песке многоногое насекомое, увеличенное до неслыханных размеров. И вдруг я осознал истину. Я вспомнил паука, высеченного на развалинах городских зданий и статуях, и понял, что означало это изображение для жителей Мамурта. «Злое божество города, обитающее там с начала времен» — так говорилось в надписи. Глядя на приближающиеся следы, я понял, что древнее злое божество по-прежнему обитает в городе, а я, одинокий и безоружный, нахожусь в его храме.

Какие неведомые существа, должно быть, бродили по земле на заре времен! И это гигантское чудовище в образе паука — не встретили ли его здесь первые строители города? В благоговейном страхе они избрали монстра своим божеством и построили ему огромный храм. Обладая мудростью и искусством, позволившими сделать это громадное строение невидимым, незримым для человеческих глаз, они наделили невидимостью, вероятно, и свое божество, почти превратив его в истинного бога — незримого, всемогущего и бессмертного… Бессмертного! Он и должен быть почти бессмертным, если просуществовал столько веков. Даже некоторые виды попугаев живут сотни лет — а что я знаю об этом чудовищном реликте ушедших времен? Когда же город пришел в упадок и разрушился и в логово чудовища перестали приводить жертв, разве не могло оно выжить, разыскивая добычу в пустыне? Неудивительно, подумал я, что арабы так боялись этих мест! Всякого, кто попадался на глаза чудовищу, ждала верная смерть: ужас преследовал, хватал, терзал и при этом всегда оставался невидимым. Ждет ли смерть и меня?

Эти мысли молотом стучали у меня в голове, пока я смотрел, как с новыми и новыми следами на песке гибель подступала все ближе и ближе. Стряхнув с себя оцепенение ужаса, я кинулся к огромной лестнице и выбежал во двор. Мне было негде спрятаться — представьте, каково прятаться в месте, где все невидимо! Но я должен был спрятаться во что бы то ни стало. Наконец я бросился мимо подножия гигантской лестницы к стене, находившейся прямо под площадкой, где я только что стоял. Я весь сжался, молясь, чтобы сгущающиеся тени сумерек скрыли меня от взора хозяина этого логова.

* * *

Существо вошло в ворота. Я сразу об этом узнал по мягкому, приглушенному звуку шагов — пам, пам, пам… Я услышал, как шаги на мгновение замерли у открытой двери в конце коридора. Возможно, тварь удивилась, найдя дверь открытой — я ведь не знал, обладал ли незримый мозг существа высоким интеллектом. И вновь «пам, пам» — тварь пересекла внутренний двор и мягкими шагами стала взбираться по лестнице. Я готов был издать крик облегчения, но боялся даже вздохнуть.

Но страх все же не оставлял меня. Пока тварь поднималась по огромным ступеням, я продолжал вжиматься в стену. Только представьте себе эту картину! Вокруг — ничего видимого, ничего, кроме большого плоского круга песка в футе подо мной. Но мысленно я видел храм, все его коридоры и дворы, и чудовище наверху, в страхе перед которым я скорчился здесь в наступающей темноте.

Звук шагов над головой затих: по-видимому, тварь вошла в просторный зал, куда я не осмелился проникнуть. Самое время воспользоваться темнотой и бежать! Я с бесконечной осторожностью поднялся на ноги и бесшумно направился через двор к выходившей в коридор двери. Я уже прошел, как мне показалось, примерно половину расстояния — и вдруг врезался в еще одну невидимую стену, преграждавшую дорогу. Я упал на спину, и металлическая рукоять ножа, висевшего в ножнах у меня на поясе, громко лязгнула о пол. Господи Боже, я неправильно определил, где находится дверь, и вместо двери пошел прямо к стене!

Я лежал неподвижно, охваченный леденящим страхом. Затем на верхней площадке послышались мягкие шаги твари: «пам, пам, пам…» Шаги стихли. «Сможет ли тварь разглядеть меня с площадки? — спрашивал я себя. — Увидит ли?»

С минуту меня согревала надежда, так как я не слышал ни звука, но мгновение спустя я понял, что смерть схватила меня за горло — со ступеней донеслось: «Пам, пам…»

При этом звуке меня покинули последние остатки самообладания. Я вскочил и как безумный ринулся к двери. С глухим ударом я натолкнулся на какую-то стену и поднялся на ноги, дрожа. Шагов не было слышно, и я стал как можно тише красться через двор. Мне казалось, что я шел к двери, однако я потерял всякое чувство направления. Что за чудовищную игру вели мы там, на потемневшем круге песка!

Тварь, охотившаяся за мной, не издавала ни звука. Во мне снова пробудилась надежда. По ужасной иронии судьбы, именно в этот момент я натолкнулся на жуткое существо. Моя вытянутая рука ощутила и сжала, очевидно, одну из его лап — толстую, холодную и волосатую. Тварь тут же отдернула лапу и схватила меня, затем в меня вцепились еще две конечности. Тварь стояла совершенно неподвижно, позволив мне самому угодить в ловушку — драма паука и мухи!

Существо удерживало меня всего миг. Его холодная хватка наполнила меня таким глубоким, непреодолимым отвращением, что я сумел высвободиться и в отчаянии заметался по двору. Я споткнулся о нижнюю ступеньку гигантской лестницы и бешено помчался по ней вверх. Тварь ринулась за мной — на бегу я слышал звук погони, но теперь это были не мягкие шаги, а быстрое шуршание.

Я выбежал на площадку, пересек ее и схватился за край парапета, предпочитая покончить с собой, броситься вниз и разбиться. И вдруг камень дрогнул под руками — одна из верхних глыб расшаталась и накренилась ко мне! Я мигом схватил огромный камень и, шатаясь, поволок его через площадку к лестнице. Думаю, камень таких размеров не подняли бы и два человека, но я с внезапным приливом яростной силы совершил и большее: услышав, что тварь стремглав взбирается по ступеням, я поднял по-прежнему невидимую глыбу над головой и швырнул ее вниз, в направлении чудовища.

Камень рухнул с громовым грохотом, на миг воцарилась тишина, а затем послышалось низкое гудение, перешедшее в протяжное громкое жужжание. Одновременно на полпути вниз, в том месте, где упала глыба, будто из воздуха потекла водянистая лиловая жидкость. Она стекала по ступеням, и те на глазах обретали форму; проступили грани каменной глыбы и раздавленной ею огромной волосатой конечности, сочащейся лиловой кровью чудовища. Я не убил тварь, но камень приковал ее к земле.

Тварь задергалась на лестнице, и лиловый поток разошелся в стороны. Поднялись брызги, и я смутно разглядел очертания чудовищного бога, который властвовал в Мамурте много веков назад. Он походил на исполинского паука с суставчатыми лапами длиной в несколько ярдов и волосатым, омерзительным телом. Я поразился тому, что тварь, хотя и была невидимой, сделалась доступной глазу благодаря вытекавшей из нее крови. Но я не стал гадать о причинах этого — мне хватило одного взгляда на смутный силуэт, проступивший в лиловых пятнах. Стараясь держаться подальше от твари, я стал спускаться по ступеням. Рядом с тварью я чуть не задохнулся от невыносимого зловония раздавленного насекомого. Чудовище яростно пыталось освободиться и броситься на меня, но его усилия были тщетны. Дрожа и с трудом передвигая ноги, я благополучно спустился вниз.

Шатаясь, я пересек двор, пробежал по коридору, затем по длинной аллее. Две гигантских статуи высились в лунном свете, и на пьедесталах выделялись таблички со странными письменами и резными изображениями паука. Теперь я понимал, что они означали!

К счастью, мои верблюды забрели в руины. Если бы они остались у невидимой стены, страх не позволил бы мне вернуться за ними. Всю ночь ехал я на север и с рассветом, не останавливаясь, продолжал гнать верблюдов. В ущелье один из них споткнулся и рухнул замертво; при падении лопнули все бурдюки с водой, притороченные к его спине.

Воды не осталось, но я все так же мчался на север и до смерти загнал второго верблюда. Я побрел дальше пешком. Когда ноги отказались меня держать, я пополз вперед на четвереньках, все время на север, прочь от этого храма зла и его зловещего бога. Не знаю, сколько миль я прополз сегодня ночью, пока не увидел ваш костер. Вот и все.

* * *

Он в изнеможении откинулся на спину. Мы с Митчеллом переглянулись в свете костра. Затем Митчелл встал, отошел к границе лагеря и долго глядел на пустыню, лежавшую под лунными лучами к югу от нас. Не знаю, о чем он думал. Я смотрел на человека у огня и был погружен в собственные мысли.

Искатель прошлого умер рано утром. Перед смертью он что-то бормотал о громадных стенах вокруг. Мы надежно завернули его тело в одеяло и двинулись в путь через пустыню.

Из Алжира мы телеграфировали друзьям археолога, чьи адреса нашлись в его поясе для денег, и исполнили его единственное желание — отправили тело на родину. Позднее друзья сообщили, что он был похоронен на маленьком церковном кладбище в одной из деревушек Новой Англии, где родился и вырос. Не думаю, что там его сон потревожат кошмарные видения обители зла, откуда он бежал. Во всяком случае, я молюсь об этом.

У одиноких костров и в гостиницах портовых городов мы с Митчеллом часто, очень часто обсуждали его историю. Убил ли он невидимое чудовище, лежат ли сейчас под каменной глыбой на громадной лестнице истлевшие останки монстра? Быть может, чудовище прогрызло камень, выбралось на свободу и по-прежнему бродит по пустыне или ждет добычу, затаившись в своем логове, в огромном, древнем и невидимом, как оно само, храме?

Не исключено, что несчастный попросту сошел с ума от жары и жажды и вся история была плодом его безумного воображения. Я, однако, так не думаю. Полагаю, он говорил правду, но не могу быть в этом до конца уверен. Нам не суждено узнать истину, ибо мы с Митчеллом решили, что никогда не отправимся в тот ад на земле, где древний бог зла еще живет, возможно, среди невидимых залов и башен по ту сторону незримой стены.


Г. Уорнер Мунн ГОРОД ПАУКОВ

Пер. А. Шермана

1

Человека с глазами-бусинками я встретил в поезде. 12:30 из Атола в Бостон. Я упоминаю о глазах, потому что они были его отличительной чертой. Как ни странно, внешность его мне совсем не запомнилась, за исключением глаз. Смутно припоминаю, что на нем, несмотря на нашу изменчивую ноябрьскую погоду, был довольно легкий серый костюм, но и в этом я точно не уверен.

В тот день (а было это в 192… году) билеты продавали по пониженным ценам, и вагон был почти полон. Он сел на поезд в Гарднере[20]. Небольшая человеческая волна пронесла его по проходу и оставила возле меня. С растерянным видом, даже не спрашивая, свободно ли место напротив, он опустился на сиденье и облегченно вздохнул.

«Сегодня довольно холодно», — подумал я. Наверное, я случайно произнес это вслух. Он радостно и быстро кивнул:

— Да, не правда ли?

Оплошность позабавила меня. Я решил завязать разговор с попутчиком, раз уж он оказался таким дружелюбным, и скоротать за беседой трехчасовую поездку. Кроме того, я писал тогда роман и надеялся выведать что-нибудь полезное. У каждого есть хотя бы одна хорошая история, просто копать иногда приходится очень глубоко.

Не припомню, с чего мы начали, но могу сказать, что мы быстро исчерпали тему погоды и перешли к приятному обсуждению других пассажиров. Вдруг я заметил, что на рукаве у него что-то зашевелилось.

Это был обыкновенный овинный паук из тех, что так часто украшают потолочные балки маленькими, резными и мягкими как бархат серо-голубоватыми портьерами. Как видно, паук нашел в теплом вагоне убежище от холода, отогрелся и вылез на разведку.

Я не могу без дрожи смотреть на пауков. Теперь-то я хорошо знаю, что к чему, но и тогда я ощутил приступ отвращения. Я смахнул паука с рукава соседа и раздавил насекомое ногой.

Подняв глаза, я увидел на лице моего попутчика странную улыбку.

— Почему вы это сделали? — спросил он.

— Потому что я их ненавижу! — ответил я. — Всегда ненавидел.

— Вам следовало бы сказать «недолюбливаю», — задумчиво произнес он. — Вот я их действительно ненавижу. Я знаю о них кое-что, чего не знает никто на земле. Хотите, расскажу?

— Будьте так добры! — ответил я, мысленно улыбаясь и так же мысленно раскрывая блокнот. Я наконец почувствовал, что и у него есть своя история.


— Меня зовут Джабез Пентрит, — начал он. — Моя мать — англичанка, отец — шахтер из Уэльса. Они перебрались в эту страну в 1887 году, за два года до моего рождения: работы в Старом Свете было мало и они с трудом сводили концы с концами. Здесь было немногим лучше, хотя они могли бы, будь у них побольше амбиций, сравнительно неплохо зарабатывать. Когда я был маленьким, мы жили в бедности. Отец работал от случая к случаю, мыть была вынуждена подрабатывать прачкой. Денег нам вечно не хватало.

До четырнадцати лет я ходил в школу. Потом пришлось бросить учебу ради нескольких долларов заработка. В промышленном городке, где я жил, образование не считалось достоинством. Отец любил повторять: «Книжки еще никого до добра не довели!» Сами видите, в какой обстановке я жил. Три года спустя я убежал из дома.

Я нашел работу в бостонской фирме, занимавшейся импортом фруктов. Немного познакомился с миром в лице портовых городишек Южной Америки.

В одном из этих прибрежных городков я встретился с человеком, изменившим мою жизнь. Вы, без сомнения, слышали о сэре Адлингтоне Кареве. Он поразил научные круги великолепной монографией «Возможности мира насекомых».

Ему я обязан всеми своими знаниями. Он помог мне получить аттестат и поступить в университет. По его настоянию я занялся ботаникой, энтомологией и другими родственными предметами. Сэр Карев надеялся, что со временем, после его кончины, я займу его место в рядах исследователей.

С гордостью могу сказать, что его усилия не пропали напрасны. К сожалению, он не успел увидеть, как изменился давешний необразованный бродяжка. Насколько я слышал, сэр Карев сейчас экспериментирует с высшими приматами на западном побережье Африки.


Южная Америка всегда привлекала меня: там открываются безграничные возможности для изучения жизни насекомых. Это настоящая ботаническая теплица. Кто знает, какие неведомые чудеса могут таиться на тысячах квадратных километров влажных горячих джунглей, куда не ступала нога белого человека? Я открыл некоторые из них, но только приподнял завесу. Не думаю, что узнаю больше, хотя весной я отправляюсь в новую экспедицию.

Вам не приходилось задумываться, какая жизнь бурлит день за днем прямо под вашими ногами? Обитатели этого мира так же заняты своими делами, как вы своими. В том мире любят и ненавидят, живут и умирают, осуществляют свои крошечные инженерные проекты, которые там не менее важны, чем для нас Бруклинский мост или Панамский канал, пусть один шаг вашей ноги и способен разрушить многодневный труд.

Там есть травоядные, есть хищники, что на них охотятся и в свою очередь становятся добычей. Там есть миниатюрные города, рабы и хозяева, рабочие, бездельники, шахтеры и авиаторы, и весь этот богатейший мир может находиться на вашем заднем дворе; но вы замечаете его только тогда, когда жена ваша жалуется, что муравьи постоянно находят дорогу к сахарнице, а мухи «пробираются в любую щель».

И помните, эта жизнь для нас чужда. В некоторых аспектах она очень похожа на нашу, но это мир в себе, далекий от людей. Один писатель в шутку заметил, что он даже может быть далеким и чужим для всей нашей планеты.

Подумайте о следующем. У всех насекомых есть пищевые предпочтения. Каждое питается определенным видом травоядных или растений и редко употребляет другую пищу (тем самым природа мудро ограничила эту кишащую повсюду жизнь, которая иначе смела бы человечество). Один лишь паук охотится на все без разбора!

Паук! Наводящий ужас злобный великан мира насекомых! Как же его боятся! И не одни возможные жертвы, но и люди, против которых он бессилен только и исключительно по причине своего размера.

Южная Америка — рай насекомых. Нигде больше не найти такие непроходимые трясины, такие влажные и жаркие джунгли, таких невероятных чудовищ животного и растительного мира.

Но я отвлекся. Перейду к рассказу, и попрошу вас держать свои мысли при себе. Постарайтесь не прерывать меня вопросами и замечаниями.

В поисках редкой бабочки с пятном в виде белого черепа на каждом крыле — экземпляр ее имеется только у одного коллекционера — я добрался до Сьюдад-Боливара в Венесуэле.

В этом городе я нанял восьмерых индейцев. Иногда их помощь была неоценима, иногда они доводили меня до белого каления. Мы прочесывали таинственную горную Гайану, начав с того места, где река Карони[21] впадает в Ориноко. Карони изобилует стремнинами и порогами, но хорошо изучена на протяжении пятидесяти миль. Дальше начинаются густые леса и кончаются наши познания. Полагаю, кроме меня ни один белый не исследовал эти леса.

Как я уже сказал, это один из таинственных районов Венесуэлы, волшебный край, где может случиться и обычно случается все что угодно. О белых здесь, как правило, заботятся: в смысле подарков живой белый куда полезней мертвого. Но в мрачных лесах бродят племена кочевых индейцев, охотников за головами. Для них голова белого, высушенная до размера апельсина — все равно, что для нас алмаз «Кохинур» или «Великий Могол»[22]. Неподалеку живут светлокожие, почти белые макитаре[23], а подальше дикие гуахарибо[24], из-за которых исследователям никогда не удавалось проникнуть в верховья Ориноко.

Мои индейцы по временам слышали, как в жаркой тропической ночи перекликались их барабаны. Но бой барабанов всегда доносился с севера и юга и никогда с запада, а мы шли от реки на запад. На шестой день мы услышали барабаны позади, но в большом отдалении. На привалах, за ужином в «тамбо» — грубом шалаше для защиты от ночной росы, какие строят охотники за каучуком дальше к югу — мы порой гадали, почему впереди нет индейцев, хотя их жилища окружают нас с трех сторон.

На девятый день мы уже не слышали ничего, кроме бесконечного «кап-кап-кап». Иногда на болотистую почву с гулом обрушивался какой-нибудь мертвый лесной гигант, весь увитый и задушенный паразитическими лианами. Охотники вернулись к вечеру с пустыми руками. Весь день мы не видели ни одного животного. Исчезли даже обычные стаи обезьян, которые раскачивались на ветках под лесным пологом, осыпая нас сверху ругательствами, фруктовой кожурой и орехами; их вопли предупреждали все живое о приближении чужаков.

Пришлось ложиться спать на голодный желудок — мы путешествовали налегке, без припасов. Мои люди ворчали: мы оказались в неизведанных местах и никто не знал, что ждет нас впереди.

Я почти оставил надежду найти черную бабочку, но набрал уже достаточно образцов, чтобы оправдать экспедицию и потому решил через три дня, если ничего не изменится, повернуть назад.

Перед тем, как улечься, я потряс гамак, освобождая его от насекомых. Из складок гамака выпал большой паук размером с мою ладонь. Я раздавил его ногой и тут же заметил второго. Раздавил и его. В это время мои индейцы закричали и кинулись к огню. Один был буквально покрыт пауками и упал, не добежав до костра. Через минуту мы подбросили хвороста и вверх взметнулись шестифутовые языки пламени.

2

Мы увидели невообразимую картину! Пауки кишели на земле и деревьях вокруг. Движущийся серый ковер, шурша, отступал от огня. В свете костра мы видели, как древесные ветви и листья провисали под грузом пауков. То один, то другой, уклоняясь от света, срывался вниз и торопливо бежал по спинам собратьев, пока не находил укрытие. Мой гамак напоминал миску с живыми ягодами — так много скопилось в нем этих тошнотворных ползучих существ с черными как смоль и голодно поблескивавшими глазками.

Пауки внимательно наблюдали за нами. Мы слышали негромкое пощелкивание и потрескивание их челюстей. Казалось, они сознательно переговаривались в ожидании удобного момента для нападения, а в их внимательных глазках горела отвратительная надежда.

Тело умершего индейца лежало на краю круга света. Всю ночь тысячи пауков копошились и возились на трупе и вокруг. Мои индейцы подбрасывали ветки в огонь, страшась за свою жизнь; мы сгрудились у костра, позабыв о всех различиях в положении и цвете кожи, а ужасный жар выжимал из нас пот.

Наконец настало утро, небо посветлело и ряды серых чудовищ поредели. Лишь несколько отбившихся от стаи пауков еще суетились вокруг обглоданного скелета. Когда взошло солнце, и они уползли в свои логова. Только белые кости на поляне говорили о ночных ужасах.

Пауки уползли, и индейцы стали просить меня повернуть обратно. Я отказался, хотя все подсказывало мне, что идти дальше не стоит. Но я с храбрым видом заявил, что мы, двинувшись на запад, избежим встречи с дикими племенами и оставим пауков позади. Староста мрачно глянул на меня, но ничего не сказал. Снова вперед! И мы углубились в джунгли, продираясь сквозь спутанный кустарник и не видя ничего, кроме зарослей и преследующих нас туч москитов и мошкары.

К полудню, когда солнце скрылось за густым пологом листвы, мы набрели на ручеек. В прозрачной воде плавало множество рыбок.

Мы роскошно пообедали рыбой и фруктами. В лесу стояла гробовая тишина: ни один листок не шуршал, птицы молчали, и за весь день мы не увидели ни единой обезьяны или другого животного. Вечером, посреди этого безмолвия, мы разбили наш десятый и последний лагерь, пройдя за день около пятнадцати миль.

Мы хорошо запомнили прошлую ночь и поэтому выбрали широкую травянистую лужайку и запаслись огромным количеством хвороста. Мы сидели у огня, как равные, не знающие различий — так чудесно объединяет людей грозящая им общая опасность.

Вскоре, когда на востоке тихо зарокотали барабаны, из леса выбежало черно-красное существо, торопливо спустилось к воде и стало утолять жажду. Я узнал одного из самых ядовитых арахнидов. Такие пауки обычно не превышают по величине серебряный доллар, но усеянное багряными полосками тело этого экземпляра имело в диаметре не меньше пяти дюймов. Я решил поймать его и осторожно откинул противомоскитную сетку. Я знал, что пауки этого вида, хоть и могут похвалиться смертельным укусом, очень робки, и подкрадывался к насекомому как можно бесшумней.

Паук заметил меня, когда я был футах в пяти, но убегать не стал, а прыгнул в мою сторону. От испуга я раздавил его. Сцены минувшей ночи мгновенно повторились, только сейчас к наступающим серым демонам присоединились многие новые виды. Казалось, различные виды пауков разбегались концентрическими кругами от единого центра, и чем ближе к этому центру, тем больше и ужасней становились пауки в каждом из поясов. Я невольно задумывался, что же находилось там, в центре!

Мы снова, дрожа и переговариваясь тихим шепотом, сгрудились у пляшущего огня. Туземцы считали пауков лесными дьяволами, разгневанными нашим вторжением в их владения.

В ту ночь моя жизнь несколько раз висела на волоске. Индейцы бросали на меня полные ненависти взгляды. Некоторые настаивали, что меня следует принести в жертву и бросить на съедение мерзким тварям. Но на это они не отважились: они знали, что без борьбы я не сдамся, а запах крови мог привести к лобовой атаке пауков и гибели всех выживших.

Бессонная ночь! Ночь ужаса в окружении непередаваемо зловещих, дьявольских глаз! Ночь, что казалась вечностью!


Часа за два до рассвета я задремал и почти мгновенно проснулся от криков ужаса. Передо мной, на краю светового пятна, стояло гигантское волосатое чудовище невероятных размеров. Его раздутое брюхо украшали черные и серебряные полосы, голова тонула в желтой копне меха, откуда выдавались черные вибрирующие клыки.

Монстр злобно смотрел на нас красными глазками. В его взгляде светился характер и острый ум. Я с ужасом ждал, что чудовище вот-вот заговорит. Можете мне не верить, но я видел его и говорю правду. В тот миг я понял, что он наделен таким же разумом, как и мы с вами, пусть и несколько более ограниченным, и что остальные ужасные твари признавали в нем вождя!

Ростом он был по меньшей мере в полтора фута и, по моей оценке, весил около двадцати фунтов. Он отошел на безопасное расстояние от огня и дважды с разных сторон внимательно рассмотрел нас. Затем он направился на запад. Остальные уважительно разошлись, открыв для него широкий проход, а после снова сомкнули ряды.

Утром произошло то же, что и днем ранее. На рассвете пауки исчезли. Лишь отдельные особи продолжали ползать вокруг, словно сожалея о том, что им придется нас покинуть.

Никаких сомнений больше не оставалось. Мы скорее предпочли бы сразиться с тысячью дикарей, чем провести еще одну подобную ночь. Часов в десять утра мы двинулись назад, но далеко не ушли. Примерно через милю мы услышали в кустах шорох и звук, похожий на капель. Но дождя не было — время от времени мы замечали в кустах серые тельца пауков.

Мы продолжали идти. Наш шаг ускорился и мало-помалу перешел в дикое беспорядочное бегство. Мы срывали с себя одежду в надежде убежать куда угодно, лишь бы подальше оттуда! На пригорке мы оглянулись. Вокруг было море, ходившее серыми, черными и красными волнами. Пригорок казался островком в пасти бушующей стихии. Пауки медленно ползли со всех сторон, вздымаясь все выше, как ледяные торосы смерти. Мы отломали несколько веток, вооружились этими дубинками и приготовились умереть.

Через некоторое время откуда-то с запада явился ночной ужас в сопровождении пяти таких же громадных спутников. Неодолимый поток, захлестывавший пригорок, откатился назад. Те шестеро приблизились, оглядели нас и стали удаляться вдоль берега ручья. Футах в десяти они остановились, словно ожидая, что мы последуем за ними.

Мы так и сделали! Всем нам одновременно пришла в голову мысль, что перед смертью можно хотя бы убить самых ужасных врагов. Мы помчались вниз по склону. Индеец, бежавший передо мной, обрушил свою дубинку на самого крупного из пауков.

В мгновение ока мы были с головы до ног покрыты волосатыми насекомыми. Мы катались по земле, вопя и завывая от страха, и слышали, как под нами с чавканьем, точно спелые сливы, лопались пауки. В воздухе стояла едкая тошнотворная вонь.

Мы лежали, полумертвые от ужаса. Орды пауков вдруг отступили. Одно из громадных насекомых подползло к самому моему лицу. На его эбеновых клыках поблескивали капли яда. Возможно, это был наш первый гость, но все они казались мне одинаковыми.

Я вскочил. Индейцы, все в слизи, лежали на омерзительном красном ковре из раздавленных пауков. Один за другим они начали вставать. Как оказалось, ни один из нас не был укушен. Паучья армия вновь любезно расступилась, открывая тропу на запад, и мы пошли по ней, как пленники.

Пленники насекомых!

Однако один из нас не сумел уйти. Индеец, уничтоживший большого паука. Пока нас гнали по тропе, пауки, как по сигналу, сомкнулись и отрезали его. Он попробовал было кинуться к нам, но мгновенно превратился в мычащую, копошащуюся массу тварей, прошел несколько шагов, шатаясь, и упал на землю. Мы еще не успели отойти далеко, как его крики перешли в стоны. Мы поняли, что конец близок.

Один из гигантских желтоголовых вожаков полз впереди, двое маршировали по бокам и еще двое замыкали наш строй. Так мы дошли до ручья, окруженные со всех сторон пауками — они покрывали все вокруг, как осенние листья.

3

Где-то в миле от этого места ручей впадал в небольшую речку. Нас повели по правому берегу. К полудню мы дошли до хорошо утоптанной паучьими лапами дороги.

Здесь скопление серых пауков начало рассеиваться, как видно, дойдя до границ своей территории. С нами оставались пятеро черно-серебряных стражей и множество красно-черных пауков. Вскоре дорогу преградило громадное скопище жутких монстров, похожих на наших конвоиров, и красночерные пауки также повернули назад.

В сумерках мы вышли из джунглей на открытое пространство. Сотни серебристых тварей заставили нас спуститься по склону в долину — голую и лишенную всякой растительности. В центре ее стояли несколько каменных строений, окружавших более высокое и вычурное здание. Окон у этих построек не было, входом служил люк на крыше. Они напомнили мне гнезда земляных пауков.

Когда мы поравнялись с этими зданиями, мимо внезапно пробежал ягуар, или tigre, как его называют местные. За ним спешили ужасающие полчища пауков. Вся земля, покрытая их живым ковром, будто содрогалась и ходила ходуном.

Меня замутило. Ягуар подскочил ближе, словно ища защиты человека; он устал до предела и тяжело дышал, свесив язык. На спине зверя сидел большой паук и гнал бедное животное к смерти. У ближайшего здания паук впрыснул яд в загривок хищника, и El Tigre упал, как подкошенный.

Мы воочию видели, что уготовила нам судьба. Было ясно, что нас пригнали сюда, чтобы убить. Ходячее мясо куда удобней мертвого — его не приходится перетаскивать!

Волна испуганных животных хлынула вслед за ягуаром. Верещавшая обезьяна или две, много агути… Пауки волокли змей, оглушенных укусами и извивавшихся в агонии. Ящерицы шипели, разевая пасть — только они пытались отбиваться.

Пауки-загонщики гнали добычу и по западному склону. Я заметил кольца огромной анаконды и стадо пекари, которые сбились вместе и визжали от ужаса. Вслед за ними хлынул рой охотников.

Я никогда раньше не видел пауков стольких видов, живших в полном согласии. Они вновь показались мне разумными, рассудительными существами. Они охотились вместе ради общего блага и стояли неизмеримо выше обычных пауков, как англосакс в сравнении с австралийским бушменом.


Теперь мы все собрались у каменных хижин, охотники и дичь — разношерстая толпа животных, согнанных со всех уголков джунглей в радиусе двадцати миль. Пауки щелкали челюстями и издавали негромкие голодные крики.

В ответ на низких крышах раздались глухие удары лап. Люки распахнулись, и из зданий выползли существа, рядом с которыми наши стражи выглядели карликами. Это было отвратное, леденящее кровь зрелище. Нас выворачивало наизнанку при виде восьми колоссальных пауков. Каждый был величиной с лошадь. Но нас ужаснули не столько их гигантские размеры и отталкивающие, раздутые и непредставимо древние тела. Нет, не это, но невероятное, сверхчеловеческое знание, светившееся в их глазах — знание, не имевшее ничего общего с нашей землей, с нашей эрой. Так мог бы взирать на нас Люцифер, помнивший о завоеванном, покоренном и утраченном царстве или мире. Я понял, что они видят в нас младшую расу, прирожденных рабов, которые по нелепой прихоти судьбы сумели подчинить себе хозяев.

Все это я прочитал в их глазах. Но мои воспоминания, конечно, могут быть окрашены тем, что я позднее узнал.

Чудовища ринулись вниз, выбирая добычу повкуснее. Одно схватило оленя и унесло на крышу. Там оно стало высасывать из туши соки, чтобы вскоре оставить от нее иссушенный кожаный мешок с костями. Другое выбрало большого пекари или дикую свинью, третье — яростно сопротивлявшуюся ящерицу, которая успела убить трех черно-серебристых стражников, прежде чем пасть под укусами.

Один из монстров потащил на крышу вопящего человека, стоявшего рядом со мной. Крик оборвался, когда за ним захлопнулся люк.

Что-то с силой вцепилось мне в бок. Я понял, что сейчас буду мертв. Я читал о людях, спасенных из пасти львов и испытавших на себе когти и зубы хищников — они еще долгое время не чувствовали боли от ран. Так случилось и со мной. Я не чувствовал ни боли, ни страха, пока паук волочил меня на крышу, как кот мышь. Я лишь сожалел, что умру слишком рано и не успею осуществить все задуманное.

Существо сбросило меня на каменную крышу и с недоумением обследовало мою одежду. Затем оно потрогало когтем мою кожу — без сомнения, белые ему раньше не попадались — осторожно и с бесконечным тщанием погрузило полые клыки в руку и стало пить мою кровь. Боли не было. Мои глаза затуманились, голова закружилась и я лишился чувств.


Я вынырнул из бездонной пропасти сна, изо всех сил устремляясь к ясности сознания. Открыл глаза. Я был жив.

Я лежал на крыше. Вокруг толпились восемь ужасных тварей. Солнце, как драгоценный камень, сверкало на вершине горы — день клонился к вечеру. В затененной долине продолжалось жуткое пиршество пауков.

Одно из существ, как мне показалось, неслышно заговорило с другими. Этот властный паук был крупнее остальных, и я позднее окрестил его царем. Он-то и выбрал меня и, как ни странно, не довел до конца свою трапезу.

Один за другим они выступали вперед, погружали клыки в мою руку и пробовали на вкус мою кровь. Когда все это было проделано, последовало еще одно безмолвное совещание. После по какому-то таинственному сигналу несколько серебристых стражников стащили меня с крыши и поволокли в другое здание. Там меня сбросили вниз. Люк над головой закрылся.

Воздух внутри был свежим и чистым: трещины в грубо сооруженных стенах обеспечивали вентиляцию. В тусклом свете я разглядел, что комната была пуста, за исключением низкой лежанки, явно предназначенной для одного из громадных пауков, и наклонного помоста, шедшего от пола до люка в крыше. Повсюду висела паутина, местами так густо, что казалась ковром. Я сорвал несколько сетей, надеясь впустить немного света, но солнце уже успело сесть.

Я растянулся на лежанке, утешая себя мыслью, что завтра наступит новый день и что мне, бесспорно, выпало увидеть удивительные вещи.

4

Спал я без сновидений и проснулся внезапно, рывком. Сквозь открытый люк лился солнечный свет. Я стал было раздумывать, не подняться ли наверх, но свет вдруг заслонило громадное тело и стало пятиться вниз, как делает кот, слезая с дерева. На полпути царь пауков развернулся головой вперед и скользнул вниз по гладкому скату, отполированному прикосновениями огромных тел.

Я вскочил и пошатнулся — голова закружилась от боли. Рука за ночь нагноилась.

Монстр приблизился, взял мою руку в челюсти и, как видно, заметил, что она страшно распухла. Он перехватил руку поудобнее, очистил рану когтем и затем впрыснул в нее что-то из полого клыка. Боль утихла. Забегая вперед, скажу, что через три дня опухоль спала и я начал выздоравливать. Когда этот природный антисептик подействовал, паук извлек из своего прядильного органа некоторое количество сырого материала для паутины и наложил на мою руку клейкую массу, которая быстро высохла и отвердела.

Не мигая, он несколько минут смотрел мне в глаза. У меня вновь возникло впечатление, что в его уродливом теле скрывается могучий разум, ищущий контакта с моим. Не дождавшись ответа, царь подтолкнул меня к пандусу и помог мне выбраться на крышу.

Я огляделся. Долина купалась в ясном свете. Ничто не двигалось, лишь несколько стражников тащили куда-то скелет ленивца. Моих индейцев нигде не было видно, но я догадывался, какая судьба их постигла. Все они ночью погибли. Я был единственным выжившим.

Царь, впившись клыками в одежду, отнес меня к воде. Я жадно напился, после чего был отнесен обратно в здание и сброшен на пол, как мешок с провизией. Спустя примерно час люк открылся, вниз упал живой агути и люк снова закрылся.

Не ожидал ли паук, что я стану высасывать кровь из похожего на кролика животного? Для этого я был недостаточно голоден. Я устроился на лежанке, баюкая раненую руку, а мой товарищ по заключению спрятался под помостом.

Около полудня вновь появился паучий царь и осмотрел мою рану. Воспаление начало спадать, и он с серьезной миной уставился на меня. Он выглядел совсем как мудрый врач, задумавшийся над больным, и очень походил на одного моего знакомого, маленького доктора-немца. Я так и ожидал, что он скажет: «Йа, это есть гут!»

Паук снова помог мне выбраться по полированной плоскости на крышу. Там собрались и другие чудовища. Мой тюремщик усадил меня, будто демонстрируя восхищенным зрителям какую-то диковинку, и сел напротив, глядя мне в глаза.

Я отметил, что все восемь колоссальных пауков были самцами. Интересно, подумал я, есть ли в их городе самки. Если так, они должны быть совершенно жуткими: самки у пауков, как правило, больше и свирепей самцов. Последние часто идут в пищу, если самка не может найти иные деликатесы.

Погруженный в эти мысли, я поначалу не заметил, что предметы вокруг начали утрачивать четкость и расплываться. Между мной и пауками словно опускались тюлевые завесы. Они становились все более густыми. Я напрягал зрение, силясь разглядеть пауков — но вот опустился еще один занавес, и мир потемнел.


Мозг будто зачесался в черепе — не могу подобрать лучшего сравнения — как если бы на него набросили легкую паутину. Невесомое щупальце шарило по закоулкам моего мозга и щекотало, как невидимый палец. По коже у меня забегали мурашки, волосы встали дыбом. Время от времени щупальце останавливалось и резко куда-то нажимало; при этом я видел в темноте яркие вспышки и слышал треск, какой издает электрическая искра. И вдруг связь установилась, мой мозг и мозг паука слились воедино. Паучий царь читал мои воспоминания, как открытую книгу. Я чувствовал, как из меня, точно жизненная сила, вытекает энергия.

Мне мало известно о том, что узнал от меня царь пауков. В свете последующих открытий я могу предположить, что он получил очень сжатую и точную информацию о внешнем мире. Сквозь серый туман, окутывавший сознание, до меня долетали лишь обрывочные картины.

Я сидел над книжкой и учил буквы. Со мной была девочка постарше. Я с детства не видел ее и годами не вспоминал о ней, но сейчас передо мной ясно, как цветные рисунки в книге, возникло ее лицо со всеми веснушками. Затем видение исчезло и снова сгустился серый туман. Потом я шел по оживленной городской площади. Я узнал Таймс-сквер в Нью-Йорке. Я остановился и заговорил с другом, шедшим навстречу. Эта встреча произошла много, много лет назад, понимаете? Пока мы разговаривали, во мне бродили мысли настоящего каннибала. Я страшно жалел, что не могу вцепиться ему в горло и сожрать его, а между тем, этот человек был лучшим из друзей, какого только можно пожелать. Я не мог понять, как не воспользовался такой чудесной возможностью. Бродить целыми днями по городу, среди толп замечательной пищи, и ни разу не угоститься, хотя добыча — вот она, рядом!

Туман сгустился. Я понял, что то были мысли царя пауков.


Я сидел в библиотеке и читал — читал о людях. Другие люди проходили мимо, садились рядом, приносили мне книги. Во внешнем мире столько еды! Скорее туда! Никогда больше не стану коситься на соседа: он такой аппетитный, такой питательный, вкус у такой него особенный, и никакое животное с ним не сравнится! Вперед, в охотничьи угодья, где мяса хватит на всех!

Но о чем это я? Все это ложь. Нет ни людей, ни библиотек, ни книг. Ничего, кроме необъятного моря облаков, водоворотов испарений, и я несусь в нем, я, существо меньше атома! Слышен хор многих голосов — тихая и печальная песнь. Если я пойму слова, я стану свободен. Тише! Нужно прислушаться. Безумное потустороннее пение нарастает, звучит ближе, громче, я различаю слова! И теперь я вижу громадное стечение людей с кожей всех оттенков меди; они выплывают из тумана, простирая молящие руки — мускулистые руки мужчин, пухлые детские ручки, ухоженные руки молодых и красивых женщин, морщинистые узловатые руки стариков. Руки указывают на меня, летящего в вихрях облаков, они сжимаются в гневе, они молят и упрашивают на собственном языке, и вся вселенная словно превращается в спутанный узел переплетающихся, свивающихся рук… О Господи! Люди поют скорбными и горестными голосами:

Как прутья частые одной темничной клетки,
Дождь плотный сторожит невольников тоски,
И в помутившемся мозгу сплетают сетки
По сумрачным углам седые пауки…

Спутанные руки и пальцы, извиваясь и переплетаясь, взывают сонмом голосов: «Отомсти за нас! Отомсти! Месть!» И я клянусь отомстить, я разрываю липкую завесу тумана и оказываюсь на каменной крыше в городе пауков!

Я с содроганием понял, что последнее видение было даровано мне одному. Царь пауков не посылал его, не делился им. Как я это понял? Не могу сказать. Я лишь осознал, что по крайней мере одно видение сохранил в тайне от своих тюремщиков.


Снова начало смеркаться. На западном склоне показались охотники, гоня добычу на бойню. Царь отнес меня в хижину и сбросил вниз. Люк захлопнулся.

Я провел в трансе около шести часов. Я гадал, что удалось узнать этим существам помимо тех вспышек воспоминаний, что мне запомнились. Я чувствовал себя опустошенным не только физически, но и духовно, словно все мои драгоценные познания были жестоко похищены, оставив по себе одну пустоту. Я попытался припомнить то, другое… воспоминания не исчезли, все было на месте. Странный, потусторонний опыт!

Снаружи поднялась адская свистопляска стонов и воя. Поблизости взревело какое-то гигантское животное, и стены строения затряслись. Маленький агути выбрался из-под помоста и положил голову мне на колени. Животное дрожало в агонии ужаса. Я погладил его. Судорога прошла по телу агути, но он только крепче прижался ко мне.

Резкое стрекотание и щелканье, точно снаружи бесновалась стая саранчи — и снова жуткий, наполненный жалобным удивлением вой ягуара, точно хищник не мог поверить в то, что с ним происходит. Бей крепкими лапами, El Tigre, сражайся, могучий зверь! Увы! Властелин джунглей повстречался со своим властелином, и больше El Tigre не бегать по вольным лесам!

Послышалось яростное шипение, и я понял, что еще одна храбрая ящерица навела опустошение в рядах мясников. Затем шипение оборвалось: исход битвы был очевиден.

Глухой рокот сражения постепенно стих, лишь где-то в долине взвизгивало гонимое пауками стадо диких свиней. И после тишина — пауки любят обедать спокойно, в молчании.

Через несколько минут сверху упал большой кусок мяса. Я не стал раздумывать и сразу набросился на него. Мясо было сырым, конечно, но я пожирал его с жадностью: человек, голодавший три дня, с аппетитом набросится на любую пищу. Верно, агути я не убил, но тогда мне не хотелось есть, я страдал от боли в ране и был потрясен неожиданным пленением.

Я лег на лежанку и заснул. Проснулся, когда лунный луч осветил лицо сквозь открытый люк. Я стал раздумывать о побеге. Спать уже не хотелось. Я поднялся к люку и выглянул. Была тихая лунная ночь, и все в долине спало, насколько я мог видеть. У меня сложился план действий, и я стал срывать клейкие сети, пока не обнажились нижние камни стен. Как я и ожидал, промежутки между большими валунами были заполнены мелкими камнями. Я стал отгребать их в сторону и наконец проделал проход, достаточно широкий для худощавого человека. Когда я наклонился, чтобы убрать последний камень, маленький агути заметил путь к свободе, бросился в лаз и выскочил на лужайку. Не успел он отойти и на десять футов от здания, как за ним погнался черно-серебряный призрак; агути метнулся было обратно, но еще несколько пауков навалились на него.

Я как можно бесшумней вернул камни на место и крепко утрамбовал их. Значит, ночной побег исключается. Что ж, ночью всегда можно спать, если нервы железные.

5

Каждое утро царь пауков носил меня на водопой, и каждый вечер меня кормили. Как же я возненавидел сырое мясо и как тосковал по овощам, молоку и соли! Иногда по ночам мне снилась соль, белые горы, по которым я ходил на снегоступах и скатывался на санях и лыжах, время от времени наклоняясь и зачерпывая огромные пригоршни соли. Я с наслаждением глотал их. Я часто просыпался, слизывая с ладоней соленый пот и мечтая о настоящей соли. Даже сейчас я кладу в пищу столько соли, что никто другой не может ее есть. Я похудел, но моя рана быстро заживала, и я более не испытывал таких безумных видений, как вначале.

На следующий день после неудачной попытки побега пауки снова проникли в мой разум. В редкие минуты просветления я видел только людей. Города, подобные роящимся ульям, деревни, стоящие на отшибе дома и коттеджи. Как легко было бы проникнуть в один из этих изолированных коттеджей! С какой легкостью эта орда захватила бы деревню и, воодушевленная первой победой, двинулась дальше, к городу, а под наши знамена стекались бы все пауки в окрестности… Покинуть эту долину и, возможно, очистить от Человека целый континент, создав новое царство!

В ночь после этого бессознательного откровения у меня зародились первые подозрения. Я только что вернулся после «беседы» с царем. Утолив голод, я стал раздумывать о причинах, побудивших царя заняться исследованием внешнего мира и поделиться со мной картинами прошлого. Я узнал немало странного, о чем позднее расскажу. Для чего он пробовал мою кровь? Быть может, на вкус она настолько отличалась от крови туземцев, что казалась паукам деликатесом, и они берегли меня для какого-то особого пиршества? Или же считали проводником в мир, где еще много подобных мне?

Здесь я вынужден попросить вас запастись доверием, ибо сейчас я расскажу вам вещи, сделавшие меня изгоем в научном мире. Я стал предметом самых идиотских и тупых шуток, хотя поведал только о том, что видел и узнал — голую правду, без приукрашиваний, который могли бы сделать мой рассказ более приемлемым.

Это история возвышения и падения Человека. История о первых разумных существах на Земле, их бесславном рабстве и чудесном событии, спасшем нас от печального удела — рубить дрова и таскать воду для насекомых!

Я буду излагать отдельные видения в виде кратких фрагментов, то есть так, как они мне были дарованы. В каждом видении содержится факт, как ядро в скорлупе ореха, и если бы я объединил их в последовательное повествование, оно стало бы менее понятным. Имеются и пробелы — заполните их, используя воображение. Не исключено, что я что-то забыл, но в целом мои видения согласуются с уже известными нам фактами.


На третий день моего заточения царь проник в мой разум один. Видимо, он узнал от меня все, что хотел или что я мог рассказать ему — и теперь открыл передо мной дверь в прошлое.

Нижеследующие сцены требуют небольшого объяснения. Действительно, мне было позволено заглянуть в прошлое, но существовали некие границы, которые я не мог нарушить. Часто серый туман отсекал от меня какую-либо захватывающую картину, которую я отчаянно силился рассмотреть. Посредством разума паука я участвовал в сражениях и бывал ранен, но не ощущал боли. Я видел сцены ужасающей бойни, когда крики и стоны умирающих и завывания победителей, должно быть, производили оглушительный шум, но не слышал звуков.

Полагаю, разум не может удержать память о боли. Вспомните, например, как вы подвернули ногу, сломали руку или мучились от зубной боли. Вы помните, что страдали, но не можете восстановить все оттенки боли и сказать: «В такой- то момент я испытывал такие-то ощущения».

Что же касается звуков, то я считаю, что чувство слуха у пауков притуплено, и даже сомневаюсь, обладали ли они когда-либо слухом.

Казалось, я был заперт в небольшом помещении. Я наблюдал действие, которое разворачивалось перед моими глазами, как киномеханик смотрит на экран из своей проекционной будки. Потом катушка заканчивалась, огни гасли и весь мой мир превращался в кружащийся туман.

Итак, вот открытия, которые я сделал, вот факты, что я из них почерпнул, созерцая самую невероятную драму, какую выпадало видеть человеку.


Я стоял на берегу заболоченного озера, покрытого густым слоем слизи и подернутого маслянистой рябью. Ветра не было, и могло показаться, что под поверхностью двигалось какое-то большое животное. Справа простирались заросли примитивной растительности, над которыми танцевал рой насекомых. Стрекозы, чьи прозрачные крылья достигали в размахе нескольких футов, кружились в безмолвной битве. Процессия гигантских муравьев на ощупь пробивалась своей извилистой тропой среди скоплений грибов, испещрявших папоротниковый лес, как разноцветные драгоценные камни, вделанные в темно-зеленый плюш.

Надо мной раскинулся купол облаков. Тучи двигались слева направо, сея мелкую морось. Ни солнца, ни луны не было видно, но сквозь облака сиял в тумане мерцающий свет, и весь пейзаж был хорошо освещен.

В небесах летало множество живых существ, но я нигде не замечал знакомых нам млекопитающих. Какое-то создание, которое я принял за парящего в вышине стервятника, спустилось ниже и оказалось при ближайшем рассмотрении громадной осой. Она метнулась вниз, поднялась с извивающимся насекомым в лапах и быстро полетела через озеро.

Кто-то будто позвал меня, хотя я не слышал ни звука. Я повернулся. Вид был похожим, но с той стороны в слизистое озеро выдавался каменный мол. От него в кусты уходила тропинка. Я рассматривал ее в ожидании того, кто подал сигнал. Папоротники раздвинулись и огромная масса неуклюже спустилась к озеру.

Это был исполинский паук, по величине не уступавший царю, но тускло-коричневый и безволосый. Его шкура сочилась влагой и была толстой и жесткой, как подошва ботинка. Зрелище не удивило меня: я ожидал чего-то подобного и — спокойно принимая самые дивные явления, как бывает только во сне — знал, что я тоже паук или, по крайней мере, временно смотрю на мир глазами паука.

Я (вернее, этот древний паук) понимал, что должен последовать за пауком из зарослей. Вдвоем мы тронулись в путь. В одном месте мы остановились, пропуская армию муравьев. Они не видели нас и шли, пожирая все встречное; за ними тянулась опустошенная земля, где не оставалось ничего живого. Вскоре мы вышли на широкую равнину, кишевшую живностью. Пауки всех видов суетились туда и сюда, загоняя небольшие стада каких-то зверей за высокую каменную изгородь. Одно из стад остановилось, поднялась какая-то суматоха. Когда мы приблизились, я разглядел, что некоторые из зверей стояли прямо, другие опустились на четвереньки. Мы подошли еще ближе, и я увидел, что звери были белокожими. Это были люди!

Люди, как я сказал, но не такие, как сейчас. Тупые, невыразительные лица, невообразимо жирные тела… Как овцы, они сгрудились вместе, ища друг у друга защиты. Некоторые, очень немногие, были худыми и жилистыми и более энергичными и смелыми, чем другие. Эти немногие отделились от стада и собрались вокруг; охранники, похожие на черно-серебристых пауков, о которых я рассказывал, отталкивали их назад. Стражники были почти безволосы, и только желтый меховой гребень служил знаком их положения. За ними толпились правители. Они разошлись, когда мы вошли в круг, и я понял, что центром беспорядка был человек.

Мне быстро объяснили, что случилось. Раб убил паука. По моему приказу он был схвачен, и мы вернулись к озеру. За нами следовало большинство пауков и все люди.

Раба заставили идти по каменному молу. Когда он прошел некоторое расстояние, поверхность озера яростно заволновалась. Он сделал еще несколько шагов, и слизь поднялась и залила мол. Раб повернулся и хотел было бежать, но его ноги плотно увязли в слизи.

Слизистая грязь медленно поднималась к коленям, бедрам, груди. Раб не то судорожно хватал воздух раскрытым ртом, не то издавал неслышный мне крик. Затем липкая слизь отступила в озеро, унося с собой раба.

Так пауки, в назидание остальным, наказали ослушника, нарушителя своего закона!

Вся толпа побежала обратно в лес. Я шел, размышляя о своем окружении. Мир этот был явно моложе, чем мой.

Внутренний голос подсказывал, что я находился в немыслимо далеком прошлом, во временах, когда экватор и температурные зоны еще не устоялись и экватор представлял собой сплошной пояс ревущих вулканов. Они изрыгали лаву и пепел в шипящие моря, и поднимавшийся пар скрывал полмира в облаках. Продут бесчисленные зоны, прежде чем из океанов восстанет Атлантида и ее континент-близнец Му, породив человеческие цивилизации, а после снова погрузятся в волны — Му в синие воды Тихого океана, а Атлантида в океан, носящий ее имя!

Но пока остальной мир был непригоден для жизни, в тропических полярных районах земля была достаточно прохладна, чтобы на ней процветали растения; а где есть растительность, найдутся и населяющие ее существа.

Различные виды этого мира вступили в борьбу за верховенство, и вперед вырвались насекомые. Пауки, будучи самыми умными и свирепыми, если не брать в расчет человека, стали доминирующими разумными существами земного шара. Люди появились позже; их выращивали на убой, они шли в пищу, и дух их был сломлен. Но время от времени кто-либо из них восставал и, как я видел, наносил ответный удар.

Голос затих, и я подумал, что человек, в конце концов, все же отказывался покорно идти на смерть. Люди не были покорены до конца — такой урок я извлек из этого эпизода. Туманные облака, опустившись, окутали меня серой пеленой, в ушах оглушительно загудело, и я покинул первобытный мир.


Я стоял на горе, обрывавшейся в жуткую пропасть. Бешено завывал ветер, на небе — ни облачка. Вокруг меня дрожали на ветру несколько правителей: их шкуры не могли защитить от холода. Воздух уже не был теплым и липким, как раньше, и мы искали место с более подходящим климатом.

Слева от меня, у подножия горы, простиралось ущелье. Там кишели зверолюди, теснимые ордами пауков.

До сих пор мы беспрепятственно продвигались от полюса, который становился все более холодным, но здесь путь нам преградил горный хребет. Мы нашли проход. По ту сторону хребта жила нация людей, никогда не знавших власти пауков, людей высоких, стройных и благородных. Зарождающаяся цивилизация, которую мы стерли с лица земли. В их земле было множество небольших городов, выстроенных из камня и дерева и окруженных стенами для защиты от зверей и других людей — дикарей, не менее лютых, чем современные хищники. Эти города, вероятно, торговали друг с другом, обменивались ремесленными изделиями, порой объединялись для защиты от общего врага. Но мы, пауки, мало что узнали о жизни тех людей — мы раздавили их цивилизацию, а людей сожрали. Я, однако, забегаю вперед.

Внизу шел бой. Небольшой отряд меднокожих людей, вооруженных копьями и пращами, отчаянно пытался сдержать наступление наших армий. В ущелье громоздились тела, а сзади наступали все новые отряды, подгоняемые пауками. Наши рабы были трусливы и слабы, но сама численность заставляла с ними считаться. И хотя они боялись защитников ущелья, еще больше они страшились пауков.

Постепенно они одерживали верх. С высоты мы видели, что удары меднокожих защитников падали все реже. Они еще разили голову колонны, но вместо каждого упавшего в ряды становились двое новых рабов. Мертвые, убитые в начале схватки, стояли сдавленной массой, тупо покачивая головами — им было негде упасть!

Мы двинулись по склону горы, оставив горловину ущелья позади. Дальше оно расширялось. Отступившим врагам пришлось защищать более широкий фронт, и наши зверолюди быстро воспользовались этим преимуществом.

Голодная орда пауков скатилась с горы и ринулась на усталых защитников ущелья. Обезумевшие зверолюди топтали их тела, спасаясь от своих чудовищных погонщиков.

Мой отряд спустился по скальной стене. Мы наконец очутились в новой обетованной земле. За ущельем высился город. Ворота были заперты, воины осыпали нашу армию со стен камнями и тучами стрел.

Неуклюжие рабы рассыпались по равнине. Мы, пауки, с мрачной решимостью стали карабкаться по стенам, цепляясь за камень когтистыми лапами. Меднокожие воины сражались храбро, но мы победили их и захватили город.

Примерно в миле оттуда мы осадили еще один город. Когда пауки начали взбираться на стены, из домов и хижин повалил дым: люди в отчаянии подожгли свои жилища, предпочитая смерть в огне ожидавшей их худшей судьбе. Соломенные крыши, загораясь, превратили город в пылающий ад, и пауки были отброшены назад.

Вдалеке на равнине поднялся еще один столб дыма, за ним второй и третий, пока все города не последовали примеру отважных соотечественников. Меднокожая раса погибла под развалинами своих домов.

Так горе пришло из-за гор, и стоны и рыдания заполнили ту землю.


Я очнулся. Я снова стоял перед царем пауков. Его память позволила мне заглянуть в прошлое, как моя ему — увидеть настоящее. Кровь растекалась по моим онемевшим конечностям, покалывая тысячью иголок. Мне казалось, что я совершил долгое путешествие.

Охранники отнесли меня в темницу, сбросили вниз оленью ногу и оставили меня в покое. Я впился в сырое мясо, отрывая зубами большие куски. Насытившись, я задумался о причинах, побудивших царя пауков вторгнуться в мой разум, чтобы узнать о внешнем мире, и в свою очередь даровать мне видения прошлого.

Было ясно, что таким образом он рассказывал историю своего народа, но зачем ему было утруждать себя? Почему он не убил меня, как убил туземцев? Ответ мог быть только один: меня назначили проводником во внешний мир! Паукам понравился вкус моей крови, и они жаждали большего!

Размышляя над видениями, я распознал в песнопениях меднокожих людей цитату из стихотворения Бодлера[25]. Но с той эпохи, когда они сражались с пауками, миновали неисчислимые века, прежде чем люди задумались о рифме! Я заключил, что это видение (если я его действительно испытал), моя клятва, умоляющие голоса вызвали в моем подсознании образы, близкие к строкам жуткого стихотворения, а затуманенное сознание заставило поверить, что погибшие люди распевали слова французского поэта. Я все еще считаю, что моя теория верна, но часто думаю — а что же они на самом деле пели? Видение казалось таким реальным!

Я также рассудил, что каждый из эпизодов был связан с жизнью какого-то отдельного паука. Их живость и ясность, похоже, свидетельствовала, что царь пауков воплощался в различных инкарнациях. Возможно и другое: раса пауков, не имея письменности, выработала способность хранить историю в клетках своего мозга, и исторические факты передавались из поколения в поколение, как иногда у людей — физические характеристики.

Во время этих видений я мыслил, как паук, думал, как паук. В людях я видел вьючных животных, созданных для благоденствия расы пауков, нечистый и жалкий народец, но необходимый в качестве рабов.

Пауки взошли на опасную вершину: гора их покоилась на фундаменте из песка, ибо их существование зависело от низшей расы. История полна таких ошибок. Подумайте! Ваш раб умирает или восстает, ему нечего терять, но получить можно все, и в случае успеха — где окажутся тогда правители? Раб может потерпеть неудачу, прогресс остановится или замедлится, но пострадают от этого не рабы, а властелины. Раб может только умереть, однако мертвый или изувеченный раб не имеет никакой ценности!

После разгрома полярного народа человеческая раса неуклонно деградировала, цивилизация остановилась на века и начала отступать. То воистину был темный век человечества… Слабые и смутные воспоминания о прошлом сохранились в виде мифа об Эдеме и об изгнании Адама и Евы, воплощавших первобытных людей, в пустыню. Современный мир был спасен от власти пауков неведомым катаклизмом, вызвавшим первый ледниковый период. Мир сделался холодным, с севера наползали ледники. Пауки, будучи тропической расой, вымерли от холода. Уцелели только те из них, что отрастили теплую шерсть и стали меньше и энергичнее.

Вы поймете, как давно произошел этот период изменений, если вспомните, что все окаменевшие или найденные в янтаре ископаемые пауки по величине соответствуют сегодняшним.

Пауки становились меньше, но были и исключения, великаны, остававшиеся правителями, но постепенно терявшие свою власть над человеком.

Далее следует история Великого Переселения.

6

Мне позволили отдыхать целый день. На следующее утро я предстал перед царем и испытал последнюю серию видений.

Первая сцена, как видно, имела место спустя много веков после взятия города.

Красноватый свет рассекал дымку. Она расступалась, как отходит в стороны театральный занавес, открывая декорации. Я находился на крыше центральной башни города. Было холодно, несмотря на яркое солнце. Солнечный диск потерял треть прежнего размера и блеска.

Паук, чьими глазами я смотрел, приблизился к краю и стоял, глядя на город. Крыши были покрыты снегом, слева от башни нависали тяжелые тучи, и весь пейзаж казался до крайности гнетущим и угрюмым. Пальмы, которые я заметил при взятии города, теперь исчезли, вместо них появились корявые, низкорослые ивы. Их голые ветви стучали на ветру, как руки скелета.

Внизу строились пауки. Возникла новая порода: они были вдвое меньше первоначальных завоевателей и покрыты густой шерстью. Их головы были подняты ко мне, словно в ожидании, черты отражали дьявольскую свирепость. Кое-где в толпе можно было видеть и больших пауков древнего типа — уцелевших старинных властителей или их потомков.

Тут и там виднелись и люди, низколобые, звероподобные и волосатые. Вот до чего дошел регресс человеческой расы! Некоторые вьючные животные (такие же люди) шатались под вязанками грубой травы, предназначенной для их пропитания на марше. Мы намеревались мигрировать в поисках более теплого климата, и наш город опустел.

По отвесной стене ко мне забрался большой паук, такой же большой, как и я. Мы стояли, слившись в безмолвном единении умов. У меня возникло впечатление, что все уже готовы и ждут только меня. Я спустился вслед за своим другом на площадь, дрожа от холода. Мы заняли место во главе колонны и подали сигнал к началу похода.

У городских ворот мы остановились и оглянулись в последний раз. Облака закрыли все небо, город лежал в тиши, унылый и пустынный. Мы были, должно быть, последней или одной из последних экспедиций. Перед глазами мелькали белые хлопья и тускло, как свинец, отсвечивали верхушки башен. Я ровным шагом пошел вперед, строй рабов устремился следом.

Человек и его Хозяин двинулись в путь!


Была ночь. Над моей головой раскинулось блистающее великолепие звезд. Прошли бесчисленные зоны — на небе я видел знакомые созвездия. Знакома была и Полярная звезда, хотя в прежнем видении то был не Поларис!

Как видно, я был часовым. Вместе с другими воинами я расхаживал взад и вперед, охраняя природную долину. Повсюду спали громадные пауки, которые все еще удерживали бразды власти.

В долине жило дикое племя невысоких, волосатых и кривоногих людей, чей язык в основном состоял из жестов и жутких гримас.

Я понимал, что мы начинаем терять контроль над ними. Именно от них я охранял сон моих товарищей. За день до этого некоторые рабы восстали и бежали в леса. Многим удалось спастись от преследовавшей их орды мелких пауков. В бою погибли несколько правителей, и мы решили перебраться на новое место.

Шли последние часы ночи. Вскоре небо на горизонте порозовело, взошло солнце, и для нас начались дневные заботы.

Из зарослей вышли все уцелевшие гигантские пауки. Стражник приказал рабам подняться. Они собрали свои пожитки, и мы двинулись вдоль песчаного берега. Пауки держались позади. Во главе отряда ковыляли рабы. Они поворачивали головы из стороны в сторону и всматривались в песок, ища следы добычи. По волнам носились льдины, порой со скрежетом врезаясь в прибрежные скалы.

Вдруг люди принюхались, как собаки, уловив запах, и мы увидели на песке огромные следы. Они описывали широкий полукруг и вскоре привели нас к подножию громадного ледника. Дичь повернулась к нам. Это был колоссальный мамонт с круто изогнутыми бивнями; их острия приходились чуть ниже глаз.

Люди принялись метать в него копья и камни. Тысячи маленьких пауков набросились на зверя, превратив его в живую шевелящуюся груду. Кровь текла из его боков. Мамонт рухнул на землю, как гора. Пауки соскочили и разбежались, не желая быть раздавленными, а мы, правители — осторожные, как всегда — приблизились к еде.

Мы насыщались, наблюдая издали за пиршеством малых пауков. Рабы отдыхали у ледяной скалы на тонкой полоске пляжа, отделявшей их от моря. Внезапно сверху, раскалываясь, упала глыба льда. За ней быстро последовали другие. Ледяная лавина отрезала нас от рабов и воздвигла между нами непреодолимую стену.

Мы рассыпались и побежали прочь от моря. Берег за нами почернел от пауков; как могучая река, они спасались от надвигавшегося ледника. А ледник все полз фронтом шириной в милю, перемалывая под собой камни в порошок!

Мы оглянулись и увидели, что весь прежде спокойный язык льда пришел в движение. Возгласа или выстрела достаточно, чтобы дать начало грозной лавине, и люди обрывают тех, кто поет или свистит под снежными склонами Альп. Титаническое падение мамонта, этот грохот внезапной смерти, разбередило ледник подобно землетрясению. И теперь, отделившись от материнского тела льда, могучая скала накренилась и заскользила к морю, покачиваясь, как пьяная, а рабы толпились на все уменьшавшейся полоске песка.

Мы уже были далеко, а они задыхались позади, они были отрезаны. Они отчаянно метались по сужающейся прибрежной полосе; некоторые ныряли в ледяную воду, другие бросались на собственные копья в суеверном ужасе перед дьяволами моря, чьи плавники разрезали волны, а алчные зубы впивались в тела наших рабов. Затем ледник неостановимо двинулся дальше и рухнул в море, подняв волну, которая докатилась до наших ног.

В бушующем море плавали титанические айсберги, как надгробные памятники нашим последним рабам, отмечавшие место упокоения меднокожей расы.

Больше у нас не было рабов! Цивилизации пауков пришел конец! С того дня мы сами охотились, сражались в битвах, строили жилища и с годами дичали и становились все меньше, пока не превратились в жалких паразитов во дворцах людей! Мы избавляли дома этих выскочек, этой мелкой, низшей расы от грязи и вредных насекомых, но всему этому предстояло случиться в далеком будущем.


После я увидел еще много картин прошлого, следовавших быстрыми вспышками, и смог проследить судьбу бродячего и вырождающегося народа пауков, чьи предки некогда завоевали мир.

Под натиском холода они двинулись на юг, оставляя позади отдельные группы. Отставали всегда самые маленькие, самые свирепые и уродливые, наименее умные! Сегодня их потомство плетет паутину в лесу, на ферме и в поле и наследует самые гордые строения человечества.

Шли годы, и наши ряды редели. Миллионы превратились в тысячи, правителей насчитывалось несколько сотен. Время от времени мы встречали другие группы. Некоторые были с рабами, но большинство без них. Часто мы вступали с ними в бой: со временем между нашими видами возникли такие различия, что мы больше не могли найти общий язык с собратьями-захватчиками. Мы видели жестокие племена людей, вооруженных каменными топорами и дубинками. Они не были потомками полярной расы, но развивались самостоятельно. Другие еще не эволюционировали: это были большие полудревесные обезьяны, которые только начинали постигать преимущества человеческой кисти и прямо отстоящего большого пальца.

Мы шли дальше, и нас становилось все меньше. Мы огибали вулканы, изрыгавшие на нас лаву и убивавшие многих, гибли в страшных бурях, умирали под безжалостным градом и лавинами. Выжившие наконец обрели покой в первобытных джунглях, куда не могли добраться никакие ледники. Джунгли стали нашим миром. Мы выстроили дома с помощью кочевавших здесь дикарей, а затем сожрали их тела. Кольца различных видов пауков опоясывали наш город, где жили около сотни правителей — все, что осталось для продолжения рода.

Мы жили здесь, в самом сердце жарких лесов. Мы были стары, и у нас больше не рождалось потомство. Мы страдали от естественной смертности и с годами выработали в себе адскую хитрость. Мы почти решились на новую миграцию — но что лежало там, за пределами нашего дома? На этот вопрос у нас не было ответа. Придется ли нам вновь преодолевать заснеженные ледники и кипящие вулканы?

Но если ледники были уничтожены в битве с вулканами, возможно, вновь появились люди. Не те примитивные и неразумные дикари, которых иногда приводили наши охотники, а большие, жирные и зубастые светлокожие звери. О, мы смогли бы вновь согнать их в стада рабов!

В иных краях, быть может, мы найдем и других представителей нашей расы. Объединив их силу и нашу хитрость, плоды многовекового развития, мы сумеем подняться на небывалые высоты, и под нашим мудрым руководством мелкие пауки завоюют для нас весь мир!

Следующая вспышка показала, что правителей осталось всего шестьдесят или семьдесят, в основном самцов; с годами и эта небольшая группа становилась все меньше. В последнем видении я открыл люк на крыше хижины и увидел на соседних крышах семерых своих товарищей. Мы смотрели на животных, приведенных для вечернего пиршества. Среди них были коричневые голые люди и еще один белолицый человек в странной, невиданной шкуре. Я собирался им пообедать!

Я, Джабез Пентрит, глядел на себя глазами царя пауков. Я видел себя — да, я помнил, как стоял несколько дней назад на городской площади, а гигантские пауки смотрели на меня в предвкушении пиршества со своих крыш! Опустилась туманная завеса, и я понял, что достиг конца пути. Это единственное доказательство того, что моя история правдива.

7

Три дня спустя, когда я полностью излечился, меня снова вытащили их тюрьмы. Пауки ждали. Вся долина кишела пауками. Над толпой, как шепот, поднимался сухой шелест. Желтоголовые стражники окружали дома. Серые дьяволы смешались с насекомыми в красную полоску, много было и огромных, черных, прыгучих птицеедов; в толпе пауков я не видел ни одного, чей укус не был бы смертелен для человека.

Царь пауков молча дал мне понять, что мне будет сохранена жизнь, если я приведу их в ближайшее поселение белых. Я с готовностью согласился. Кто поступил бы иначе? Я мало верил обещаниям царя и собирался привести их к реке, а там попробовать бежать, поскольку пауки, как кошки, не любили воду.

На восьмой день моего пленения мы отправились покорять ничего не подозревавший континент. Я шел в центре группы исполинских правителей. Вокруг шелестела внушительная армия охранников, и на многие мили с каждой стороны тянулись отряды нашей пехоты.

Как я пировал фруктами в тот день! Когда мы достигли небольшого ручья у бывшей десятой стоянки, я поймал руками несколько рыбешек и съел их сырыми. Никакие яства в жизни не казались мне такими вкусными, как эта рыба! В ту ночь снова зарычали барабаны. Я слышал их, лежа в окружении чутко спящей орды; пауки злобно шевелились при малейшем моем движении.

На рассвете армия продолжила свой поход. Подгоняемый пауками, я шел быстро. Дорога, занявшая десять дней, теперь отняла у меня неделю.

Ближе к вечеру мы услышали рев Карони: река преодолевала порог на пути к Ориноко.

Неожиданно впереди раздались ужасные крики — то были человеческие голоса, но звучал в них нечеловеческий ужас. Гигантские пауки ускорили шаг, и я с трудом поспевал за ними. Вдалеке поднималось пламя лагерного костра. Мы выскочили из леса и увидели сам лагерь. Племя уродливых туземцев устроило стоянку на открытом месте у берега реки и разложило на песке костер. Здесь они оказались в ловушке. Высокие, похожие на тростник травы, доходившие рослому человеку до плеча, гнулись до земли и шуршали под натиском паучьей армии.

Дикари были окружены. Пауки ждали прибытия царя. По маскам и племенной раскраске я узнал в туземцах свирепых индейцев гуахарибо, убивающих из любви к убийству. Они покинули свои селения в верховьях Ориноко в поисках голов и прочей добычи.

Над костром коптилось в дыму немало голов — и некоторые из них были головами белых! При виде этого я внутренне окаменел. Если бы спасение индейцев зависело от меня, я не тронулся бы с места.

— Это первые, — сказал я царю.

Он понял меня и подал сигнал к началу атаки.


Огромная волна пауков ринулась сквозь дым на дикарей, выщелкивая свой боевой клич. Охваченные безумием резни, царь пауков и его товарищи также бросились в бой, вспоминая давно забытую радость сражения.

Через секунду я был забыт и остался совершенно один! Я был ошеломлен этим чудом и на миг застыл. Затем я быстро, но с большой осторожностью прокрался на берег, где лежали вытащенные из воды длинные каноэ, и столкнул в реку все лодки, кроме одной.

Битва продолжалась. Я уже ступил в каноэ, но что-то заставило меня остановиться и задуматься. Я снова услышал отчаянные, умоляющие крики бронзоволицых людей, увидел их извивающиеся руки, взывающие к мести. Я тихонько подполз к костру, набрал охапку легких смолистых веток и кинулся к каноэ, поджигая позади себя траву.

Я стал грести вверх по течению — туда, где прибрежная полоса переходила в густой лес. Сильный ветер дул вниз по течению. Я поджигал своим факелом ветку за веткой и швырял их далеко на берег. Затем я вывел лодку на середину реки и стал ждать.

Битва близилась к концу, исход ее был почти предопределен. Но огонь, зажженный мной, постепенно распространялся. Яростная стена пламени взметнулась на пятнадцать футов и ветер с ревом погнал ее на поле боя.

Сражение прервалось. И люди, и пауки были обречены. Огонь, наступавший с двух сторон, сомкнулся. Я кричал от радости, и ветер нес на берег клочья моих безумных проклятий. А берег странно походил на громадный, охваченный пламенем город. Полотнища огня плескались в воздухе и взбирались по его призрачным стенам. Водоворот искр шипел, как в очаге. Что-то громко лопалось, будто гигантские кукурузные зерна на громадной сковороде. Волна густого дыма, отдававшая горелой плотью, покатилась к реке и заставила меня закашляться. Из глаз полились слезы. Я вытер слезящиеся глаза и увидел, как из огня, спотыкаясь, показалось ужасное горящее нечто. Языки пламени окружали жирное раздутое тело. Шерсть сгорела, челюсти исчезли, но я узнал царя пауков. Он подбежал ближе, и я понял, что он ослеп — огонь сжег его глаза. Обугленные ноги подкосились под его весом, и он рухнул в реку.

Вода с шипением вскипела. Он приподнялся, слабо подергиваясь. Я увидел, что в него со всех сторон вцепились мелкие рыбешки, отрывая зубами куски мяса. Это были свирепые маленькие пираньи, миниатюрные пресноводные акулы — горе тому, кто угодит в их стаю! Паук снова всплыл на поверхность, вздымая кровавую пену — и затем останки последнего из монстров погрузились в воды Карони!

Немногим паукам удалось спастись. Когда пламя отступило в лес, берег оказался покрыт их обугленными телами. Они громоздились кучами между обгорелых скелетов гуахарибо. Не торопясь, я добрался до цивилизации. Я нес друзьям известие колоссальной важности.

Я поведал им свою историю и сказал:

— Вы трудитесь на протяжении сотен лет в поисках канувших в вечность эпох; с кирками и лопатами вы копаетесь в пыли забытых империй; вы тщательно просеиваете мифы и легенды, чтобы обнаружить мельчайшие факты; вы прилагаете титанические усилия, проводите геологические, биологические и филологические исследования, чтобы проникнуть в прошлое. А тем временем живые звенья, связующие с прошлым, ловят мух на чердаках ваших домов! Постарайтесь вырвать у них этот секрет — и вы узнаете о прошлом нашего мира больше, чем принесут все ваши старания.

Как я и ожидал, они подняли меня на смех.


Он закончил рассказ, когда мы подъезжали к Уолтему. Мы стали собирать свой багаж — до Бостона оставалось всего несколько миль. У самого Бостона он вернулся к обсуждению понятия «ненависти», с которого начался наш разговор.

— Если при виде паука вы ощущаете брезгливость или тошнотворное отвращение, то это потому, что ваша наследственная, подсознательная память знает: эти существа некогда, в ином существовании, были вашими властелинами. Она приказывает вам уничтожить эту гнусную, чужеродную жизнь, остаток иного мира. И когда вы давите ногой овинного паука, вы подсознательно мстите за бесчисленные века угнетения, оставившие такой след в человеческом сознании, что большинство людей всегда будут содрогаться, глядя на этих существ.

Вас охватывает отвращение, но вы не понимаете причин такой неприязни. Но я — я ненавижу пауков, ибо в отличие от всех остальных людей знаю, что они собой представляют.

Всех пауков теперь тянет ко мне. К примеру, я вхожу в комнату; нигде нет ни следа паутины, хозяйка поклялась бы, что дом вылизан сверху донизу. Но пауки каким-то образом чувствуют мое присутствие, и перед уходом я вижу одного из них: он сидит на моем ботинке или где-то рядом и пристально смотрит на меня своими черными глазками-бусинками.

Я ненавижу пауков, но не испытываю того страха, что вы ошибочно называете ненавистью. Я собираюсь разыскать Карева, и мы вместе отправимся на поиски полярной страны, где жили меднокожие люди. Возможно, мы даже найдем останки вмерзшего в лед или окаменевшего древнего паука — и я докажу, что не лгал своим коллегам по науке. Но я не желаю больше слышать насмешки и потому решил держать при себе свою историю. Я не должен был рассказывать ее и вам, но мне захотелось увидеть, как обычный человек воспримет теорию, отвергнутую всеми современными учеными.

— Как, разве уже Бостон? Так скоро? — воскликнул он, когда поезд подошел к Северному вокзалу. — Надеюсь, я вас не утомил.

— Ничуть, мистер Пентрит, — с улыбкой ответил я и протянул руку. — Желаю вам удачи в ваших начинаниях.

— Спасибо. Она мне понадобится, — отрывисто произнес он, пожал мою руку и смешался с толпой. Больше я не видел человека с глазами-бусинками.

Я не буду включать его историю в свой роман, но не стану ее изменять. Это по меньшей мере поразительная теория, которая, будучи доказана, перевернет все общепринятый воззрения. Но если он намерен искать на севере свой затерянный город, ему придется отправиться одному — в газетах писали, что сэр Адлингтон Карев исчез в джунглях западного берега Африки, и поскольку его эксперименты касались высших приматов, я не думаю, что он будет когда-либо найден.

Теперь, когда вы прочитали эту историю, я должен честно предупредить, что сам в нее не верю. Глаза моего собеседника, пожалуй, сверкали чересчур ярко!


Марсель Янко. Паутина.


Сакс Ромер ЗЕЛЕНЫЙ ПАУК

Пер. А. Шермана

Согласно моим записям, великая лекция профессора Брейма-Скепли, от которой ожидали революционных изменений в современной медицине, должна была состояться пятнадцатого марта. В предшествующую неделю на старинных улочках Барминстера можно было увидеть многих ведущих ученых Европы — весь медицинский мир с нетерпением ждал откровений о новом методе лечения, предложенном Бреймом-Скепли.

Многие гадали, почему профессор избрал местом столь важной лекции стародавний Барминстер, а не Лондон. Но переубедить Брейма-Скепли было нелегко, и ученым, скрепя сердце, пришлось ехать в Барминстер.

В полночь четырнадцатого марта, насколько удалось установить, привратник у северного входа во внутренний двор колледжа был разбужен громким звонком.

Поспешив к двери своей сторожки, он с удивлением увидел у ворот сухопарую фигуру профессора Брейма-Скепли. На профессоре была громадная меховая шуба. Привратник поспешил открыть засов и впустить знаменитого ученого.

— Простите, что беспокою вас в такой поздний час, Джеймисон, — сказал профессор. — Я должен подготовить для завтрашней лекции несколько препаратов. Наверное, проведу в бактериологической лаборатории пару часов. Вы не против выдать мне ключ?

С этими словами он сунул в руку привратника соверен, и Джеймисон с радостью согласился.

Огонь в маленькой гостиной домика почти погас. Привратник подбросил лопату угля, раскурил трубку и просидел так около часа. В час ночи он вышел и оглядел двор.

Профессор все еще работал. Поеживаясь от ночного холода, Джеймисон собирался вернуться к себе, но вдруг заметил, что в верхнем окне одного из старинных домов на Спиндл-лейн зажегся свет. Дом был последним в ряду и стоял прямо напротив бактериологической лаборатории.

— Это дом старого Крегга, — пробормотал привратник. — Не знал, что после смерти старика там кто-то поселился.

Свет был неяркий и мерцающий и напоминал огонек спички. Пока привратник смотрел на окно, свет исчез. Было что-то потустороннее в этом огоньке, вдруг загоревшемся в пустом доме. Привратник вздрогнул и торопливо вернулся к теплу своего камина.

По любопытному совпадению, в ту ночь я был в гостях у Харборна. Я сидел и читал. Минут через двадцать я выбил пепел из трубки и собрался уходить, но на лестнице внезапно кто-то завозился. Мы обернулись. В комнату, запыхавшись, вбежал Джеймисон — бледный, с диким взглядом.

— Слава Богу, вы не спите! — воскликнул он. — Светилось только ваше окно.

— Где бренди? — спросил я, увидев, что привратник вот- вот повалится на диван.

Стаканчик коньяка немного подкрепил его силы. Джеймисон порозовел и, глядя на нас все тем же диким взглядом, выпалил:

— Профессор Брейм-Скепли убит!

— Убит! — повторил Харборн.

— И это сделал не человек, сэр! — испуганно продолжал привратник. — Надеюсь, небеса не позволят мне вновь такое увидеть!

— Вы бредите! — с нарочитой строгостью сказал я, так как Джеймисон был на грани истерики. — Хватит нести чепуху. Где профессор?

— В бактериологической лаборатории, сэр.

— Как долго он там находится?

— С двенадцати часов ночи!

Я удивленно взглянул на Харборна.

— Что он там делал? — поинтересовался мой приятель.

— Он сказал, что ему нужно подготовиться к лекции.

— Ну же, продолжайте! Выпейте еще рюмочку бренди. Откуда вы знаете, что он мертв?

— Я пошел в лабораторию, хотел спросить его, долго ли он еще там пробудет.

— Ну?

— Он не ответил на мой стук, хотя свет горел. Дверь была заперта изнутри. Я забрался на мусорный ящик и сумел дотянуться до подоконника. Я подтянулся на руках и заглянул внутрь, а затем… сорвался и упал!

— Но что же вы там увидели? Эй! Что вы увидели?

— Профессор Брейм-Скепли замертво лежал на полу среди осколков лабораторных пробирок. Стол был перевернут. Горели только две лампы над столом, и голова профессора находилась на свету, а тело лежало в тени.

— Что еще?

— Кровь! Его волосы были спутаны и все в крови!

— Пойдемте, Харборн! — закричал я, надевая шляпу. — И вы, Джеймисон!

— Ради всего святого, господа, — запричитал Джеймисон, хватая нас за руки. — Я не могу! Вы еще не все слышали!

— Тогда рассказывайте быстрее! — сказал Харборн. — Дорога каждая секунда.

— Я побежал за лестницей. Когда я вернулся с лестницей, джентльмены, лампы были потушены.

— То есть свет погас?

— Я поднялся по лестнице, посмотрел в окно и увидел… как описать то, что я увидел?

— Не тяните! — закричал Харборн. — Что это было?

— Там было существо, сэр… похожее на зеленого паука — только этот паук был вдвое больше футбольного мяча!

Мы с Харборном со значением переглянулись.

— Вы немного расстроены, Джеймисон, — сказал я, положив руку ему на плечо. — Оставайтесь здесь и ждите нас.

Привратник уставился на меня.

— Вы мне не верите, — выдавил он. — Вы пойдете туда, ничего не подозревая. Но я готов поклясться на Библии, что видел самое жуткое существо на земле. Паук пополз в угол лаборатории.

Харборн, стоя у двери, нерешительно обернулся.

— Какой угол, Джеймисон? — спросил он.

— Северо-западный, сэр. Я мельком увидел его, когда он пополз за перегородку.

— Но как вы смогли разглядеть паука, если света не было? — спросил Харборн.

Привратник удивился.

— Это не приходило мне в голову, сэр, — в замешательстве произнес он. — Думаю, там что-то светилось — что-то вроде банок с фосфором.

— Пойдем! — сказал мой приятель, и мы без лишних рассуждений побежали вниз по лестнице на площадь.

Веселый луч света падал из домика, прорезая черные тени под аркой. Мы поняли, что привратник в панике позабыл запереть дверь сторожки. Мы вбежали во внутренний двор, где нас встретил холодный, влажный ветер с реки. Ночь выдалась очень темная, ветер гнал по небу чернильно-черные тучи, и бактериологическая лаборатория казалась на их фоне квадратным пятном темноты.

— Вот и лестница, — внезапно сказал Харборн. Мы остановились, не зная, что предпринять.

— Попробуй дверь, — предложил я.

Мы подергали ручку, но дверь, видимо, была заперта. Мы оказались в затруднительном положении. Харборн поднялся по лестнице и заглянул в окно лаборатории, но увидел лишь непроницаемый мрак.

— Нужно сломать дверь, — сказал я. — Замок не очень прочный.

Мы дружно приложились плечами к двери, замок затрещал и поддался. Затем я ударил ногой чуть повыше замочной скважины, и дверь распахнулась. Мы сразу почувствовали странный запах.

— Разбитые пробирки, — пробормотал Харборн. — Выключатель на противоположной стене, у книжного шкафа. Нужно идти прямо туда.

Мы осторожно шагнули в темноту, и на третьем-четвертом шаге под ногами заскрежетало стекло. Я поскользнулся на чем-то липком и невольно содрогнулся. Секунду спустя я услышал возглас отвращения.

— Стена вся мокрая! — сказал Харборн.

Он нашарил выключатель и поспешно включил свет.

О Господи! Как описать картину, представшую перед нашими глазами? Я никогда не видел такого хаоса. Страшный беспорядок говорил о том, что в лаборатории произошла какая-то яростная схватка.

На первый взгляд могло показаться, что здесь буйствовал помешанный. Это была сцена бессмысленного разрушения. На полках практически не осталось ни одной целой банки, бутылки или пробирки. Весь пол был усеян осколками, буквально плававшими в разлитых растворах и консервантах. Дверь шкафа, где хранились образцы бацилл, была распахнута настежь, стекло разбито. Бесценное содержимое, предположительно, следовало искать среди сотен предметов на залитом реактивами полу.

Книжные полки также опустели — книги были разбросаны повсюду, словно их использовали в качестве метательных снарядов. Огромный том застрял в стекле светового фонаря в центре потолка. В деревянной перегородке торчал ланцет, и наводящая на самые ужасные мысли красная полоса соединяла его с красной лужей на полу. Стол был опрокинут, две лампы над ним разбиты. Но мы нигде не увидели тела профессора Брейма-Скепли. Его шляпа и шуба по- прежнему висели на вешалке у входа.

Некоторое время мы молча рассматривали жуткую картину.

— Что это за следы на стене? — заговорил Харборн. — Они еще влажные. И где профессор?

Следы в форме неровных колец, на которые он указывал, шли от красной лужи на полу по всем четырем стенам и поднимались вверх, где тени абажуров не позволяли их разглядеть. Я потянул вниз один из светильников, повернул его абажуром вверх — и то, что я увидел, вызвало у меня внезапный приступ тошноты.

Следы доходили до самого верха стены и продолжались на потолке. На раме светового фонаря виднелся красно-коричневый отпечаток человеческой руки!

— Брось это! — хрипло сказал Харборн. — Если мы за- держмся здесь, у нас не хватит мужества заглянуть за перегородку.

Северная сторона лаборатории, отделенная перегородкой, образует узкое помещение, которое пересекает все здание, но имеет лишь шесть футов в ширину. Все стены уставлены полками, на которых хранятся препараты для экспериментов. Помещение освещено квадратным окном, выходящим на Спиндл-лейн. Под окном расположена раковина. Перегородка не подходит вплотную к западной стене — там оставлен проход в хранилище шириной фута в три. В помещении есть две электрические лампы; одна висит над раковиной, а другая в центре потолка. Однако из лаборатории свет зажечь нельзя, так как выключатель находится за перегородкой. Склад, следовательно, был погружен в темноту и мы не знали, какое ужасное существо могло в нем притаиться. Но мы искали пропавшего человека, и у нас не оставалось другого выхода, кроме как осмотреть и это помещение.

Харборн, такой же бледный, как и я, решительно пересек лабораторию и зашел за перегородку. Послышался щелчок электрического выключателя, но загорелась только одна лампа. Вторая — та, что над раковиной — была разбита.

Мы оба, я думаю, ожидали увидеть какое-то кошмарное зрелище. Как ни странно, сперва наше внимание привлекла только разбитая лампа. Второй абажур закачался от внезапного порыва холодного и влажного воздуха, и тогда мы заметили, что оконная рама со стеклом была снята с петель и стояла внизу у стены. Затем Харборн разглядел жуткие следы, шедшие прямо по центру пола. У окна нас ждало еще одно открытие.

Стена вокруг створки была измазана кровью. Повсюду виднелись следы окровавленной руки, словно хватавшейся за стену.

— Боже правый! — пробормотал я. — Это ужасно! Выглядит так, будто его тащили.

— Нужно собрать поисковую партию и обыскать болота, — произнес Харборн со странной интонацией в голосе.

— Постой! — сказал я. — Джеймисону удалось кое-кого разбудить. Они идут сюда.

Минуту спустя возбужденная кучка людей уже осматривала непонятные следы в лаборатории.

— Эй! — крикнул Харборн. — Выметайтесь и поскорее принесите фонари! Его тело вытащили через окно!

— А что там с зеленым пауком? — спросили сразу несколько голосов.

— Меня не спрашивайте! — ответил мой приятель. — Но я склонен согласиться с Джеймисоном: это не под силу рукам человеческим. Нужно искать тело профессора. Разделимся и осмотрим Спиндл-лейн и окрестности.

В оставшиеся часы той незабываемой ночи к нашему отряду присоединились и другие. До рассвета мы успели осмотреть многие мили окрестностей. В пять утра над болотами разразился ливень. Все мы промокли до нитки и на рассвете жалкой кучкой возвратились в Барминстер.

Лабораторией занялась местная полиция, срочно запросившая помощь Скотланд-Ярда. По прибытии экспертов из Лондона мы не смогли рассказать им ничего нового.

Мы с Харборном и доктором Дэвидсоном уделили самое пристальное внимание Спиндл-лейн и ближайшим окрестностям места, где было совершено таинственное преступление, однако все наши усилия не принесли ни малейших плодов.

Таковы были экстраординарные, но оставляющие желать лучшего сведения, полученные лондонскими следователями. Основываясь на них, следователи выдвинули, естественно, всецело ошибочную теорию.

Дело не сдвинулось с мертвой точки и к вечеру шестнадцатого, когда Харборн ворвался ко мне и бесцеремонно поставил на каминную полку мокрую сумку, помеченную инициалами «Д. Б. С.».

— Есть новости? — воскликнул я, вскакивая на ноги.

— Едва ли, — ответил он. — Можно подумать, что эти детективы с самого начала предположили, будто имеют дело с чем-то сверхъестественным. Вследствие этого они упустили из виду некоторые улики. Будь обстоятельства менее странными, они мигом пошли бы по следу.

— У тебя появилась какая-то теория? Что в этой сумке?

— Оставим на минуту сумку, — ответил Харборн с непонятной для меня уклончивостью. — Позволь мне сперва изложить факты — истинные факты, а не кажущиеся. Должен признаться, что вчера я был вполне склонен согласиться с детективами. Однако они сочли, что в лабораторию вломилось какое-то громадное, неизвестное науке насекомое и унесло профессора! Не будь этого обстоятельства, я разделил бы, весьма вероятно, их точку зрения. Вчера, распрощавшись с тобой и доктором Дэвидсоном, я немедленно отправился на поиски Джеймисона и обнаружил его мертвецки пьяным. Как ты, скорее всего, слышал, позднее он впал в пьяное беспамятство, и полиции не удалось добиться от него ни единого разумного слова. Я был в этом смысле первым и получил от Джеймисона необходимую подсказку. Примерно в час ночи — через час после того, как Брейм-Скепли вошел в лабораторию — Джеймисон подошел к двери своей сторожки и увидел свет в окне дома в самом конце Спиндл-лейн.

— Но полиция, конечно, допросила всех жильцов на Спиндл-лейн?

— Тот дом пустует.

— Полицейские его осмотрели?

— Разумеется. Но сделали это формальности ради: у них не было особых резонов для тщательного обыска. В результате они ничего не нашли. Кстати, все, что можно было там найти, я обнаружил до их прибытия.

— Боюсь, я потерял нить.

— Погоди минутку. Когда привратник сообщил, что видел в доме свет, дело сразу приобрело другой оборот. Ключ к тайне был у меня в руках. Я пошел на Спиндл-лейн и осмотрел фасад дома. Было очевидно, что дом пустует: стекла во многих окнах первого этажа были разбиты.

На этой стадии я не хотел никого посвящать в свои соображения и потому не мог обратиться за ключом. Я обошел дом и увидел с северной стороны заднюю дверь. Оттуда к самой воде спускались три каменные ступеньки. Если бы я вздумал одолжить одну из лодок колледжа, это привлекло бы внимание. В конце концов я подобрался ближе и прыгнул. Дождь лил как из ведра, я плохо оттолкнулся от размокшей глинистой почвы, но все же приземлился на нижней ступеньке, откуда тотчас свалился в реку!

Я и без того промок до костей, так что это имело мало значения. К тому же я быстро согрелся, когда с удовольствием обнаружил, что дверь лишь прикрыта, но не заперта. На противоположном берегу как раз показались шесть человек, осматривавших восточную долину. Я быстро вошел и затворил за собой дверь.

— Ну — и что же дальше?

Я поднялся в комнату, выходящую на лабораторию. Кажется, никто не обратил внимания, что окна почти соприкасаются. Будь окно лаборатории побольше, в нее нетрудно было бы перескочить из комнаты.

— Так что ты там нашел?

— Источник таинственного света.

— И что это было?

— Спичка! Надеюсь, ты согласишься со мной, что зеленые пауки не пользуются спичками. Вывод: в ночь убийства в комнате находился какой-то человек. Он зажег спичку, и ее огонек заметил Джеймисон. Имелись и определенные следы, которые поначалу меня сильно озадачили. Подоконник был покрыт густым слоем грязи; судя по отметинам на нем, на подоконник клали доску. Иными словами, доска была размещена поперек комнаты. Штукатурка в углу облупилась и усеивала пол. На полу я заметил еще один след: там как будто стояла коробка, которая поддерживала другой конец доски. Следующее открытие оказалось еще более интересным. Я нашел на подоконнике и с внутренней стороны рамы отпечатки пальцев — между прочим, перед уходом я их стер. Кто-то вошел в комнату через окно!

Но я вспомнил, что окно было закрыто, прежде чем я начал его осматривать. Значит, таинственный посетитель закрыл его за собой. Его пальцы были измазаны кровью — как же тогда он открыл окно снаружи, что было не очень легко, и не оставил никаких следов на створке? Я предположил, что он открыл окно изнутри.

Далее я вообразил гипотетического убийцу: он проник в последний дом на Спиндл-лейн и оттуда в лабораторию, убил профессора, вернулся через окно и зажег спичку — на не остались следы крови. Зачем он вернулся в комнату и каким образом добрался до окна лаборатории? Я вновь осмотрел лабораторию (меня впустил охранявший ее знакомый полицейский) и выяснил два момента. Первое: окно лаборатории невозможно было открыть снаружи. И второе: на подоконник клали доску, ту самую доску, что использовалась для какой-то таинственной цели!

Исходя из этой теории, мне сразу стало очевидно, что доску можно было установить, только протянув ее из окна дома в окно лаборатории. И тут меня осенило. Убийца, как и я, вошел в дом со стороны реки! Откуда он взял доску? Привез на лодке! Не забывайте, все это было лишь предположением, но я решил остановиться на этой мысли.

Я продолжал осмотр лаборатории и различные факты, в свете новой идеи, стали складываться в систему. Возьмем ужасные следы непонятного убийства, что навели на нас такой страх при первом посещении лаборатории. Они казались не такими уж необъяснимыми, если считать их оставленными намеренно, а не случайно! Отпечаток руки на потолке, казалось бы, свидетельствовал, что убийцей являлось насекомое. Но подобный след мог легко оставить высокий человек, взобравшись на стол! Это поразительное открытие, в сочетании с запертой дверью и невозможностью войти в лабораторию со стороны двора, привело меня к правдоподобной разгадке тайны.

Тщательно продуманные детали указывали на умысел. Самым важным было то, что исчезнувший профессор запер дверь. Кто мог знать, где он будет находиться ночью? Почему профессор не пытался убежать через дверь — как ты помнишь, ключ торчал в замке? Как случилось, наконец, что его крики о помощи не разбудили всю Спиндл-лейн?

Эти мысли легли в основу второй части моей теории. Доску, предположил я, использовали для выхода из лаборатории! Мои окончательные заключения были следующими:

Профессор Брейм-Скепли проник в дом на Спиндл-лейн со стороны реки. Он приплыл на лодке, которую арендовал у Лонга. С собой он привез доску и какую-то коробку либо ящик. Доску он установил между окнами, а ящик оставил в доме. Затем он вернулся в лодку, отплыл и высадился немного поодаль. Как мы уже знаем, он прошел во внутренний двор, вошел в лабораторию и запер дверь. В лаборатории он разбил все стеклянные сосуды, сорвал окно с петель и оставил странные следы и отметины, которые завели всех в тупик. Книга в световом фонаре и ланцет в перегородке были финальными художественными штрихами, созданными гениальным умом. Время приближалось к часу. Желая удостовериться, что его аппарат для создания иллюзии паука готов к действию, он прополз по доске из лаборатории в дом и зажег спичку. Огонек заметил Джеймисон. Будь он не так труслив, весь план бы провалился.

Профессор, должно быть, с нетерпением ждал появления Джеймисона. Наконец тот постучался. Профессор улегся под лампы — все шло по плану. Джеймисон забрался на мусорный ящик, заглянул в окно лаборатории и помчался за лестницей, что мог бы предвидеть любой разумный человек. Тем временем профессор разбил лампы, вновь прополз по своей доске в дом и втянул доску за собой.

Я слушал, затаив дыхание, но теперь поневоле спросил:

— А паук?

— Все очень просто! — ответил Харборн. — Позволь-ка.

Он потянулся за кожаной сумкой, расстегнул ее и достал… волшебный фонарь!

— Что? — воскликнул я. — Волшебный фонарь?

— С приложением кинематографического аппарата! Вот и пленка. Пребывание в реке не пошло ей на пользу. Какой- то южноамериканский паук, не так ли? Красивая окраска ярко выделяется на черном фоне. Доска, лежащая на подоконнике и перевернутом ящике, служила подставкой. Когда Джеймисон взобрался на лестницу, он смотрел на лабораторию с юго-востока. Изображение проецировалось в северо-западный угол из окна дом на Спиндл-лейн через узкую улочку и открытое окно лаборатории.

Луч скрывала перегородка, и привратнику было видно только странное изображение — хотя, если бы он забрался повыше, он заметил бы этот световой луч, пересекающий Спиндл-лейн. Знакомый нам по таким демонстрациям круг света был ловко скрыт путем использования прозрачного изображения на непрозрачном фоне. Затем профессор вышел из задней двери, подтянул к себе лодку с помощью заранее привязанного каната и поплыл вверх по течению. Там он вернул лодку и утопил свой аппарат. Волшебный фонарь он, вероятно, прятал под шубой, когда говорил с Джеймисоном.

Я пораженно смотрел на Харборна.

— По-видимому, ты удивлен, — с улыбкой сказал он, — но на самом деле во всем этом нет ничего особенного. Я не стал докучать тебе мелкими деталями, которые подкрепили мои выводы, как и рассказом о втором падении в реку по выходе из дома. Но мое решение загадки оставалось лишь правдоподобной гипотезой, пока по счастливому наитию, рожденному одним только воображением, я не стал искать и в конце концов нашел аппарат. Ты собираешься спросить, где я его обнаружил. Отвечаю — в том глубоком провале близ прокатной станции Лонга, где Джимми Бейкер поймал прошлым летом большую рыбину. Брейм-Скепли — человек с развитым логическим мышлением, и я подумал, что он отправится вверх по течению, зная, что на реке собираются чистить дно. Аппарат ему нужно было утопить в глубоком месте, чтобы его не унесло течением.

Остаются еще один-два пункта, которые нуждаются в прояснении. Запас крови не представлял непреодолимой трудности для физиолога и… черт побери!

Он внезапно сунул руку в сумку.

— Это резиновое колечко от бутылки с содовой, искусно укрепленное на рукоятке трости, объясняет таинственные следы. Но главной загадкой является цель этого маскарада и причина исчезновения профессора.

— Мне кажется, — сказал я, — что я могу выдвинуть одно предположение. Он обнаружил ошибку в своей теории, но отступать было поздно. Стремясь сохранить незапятнанной свою великолепную репутацию, он и придумал этот сложный способ скрыть ошибку и одновременно уничтожить лабораторию.

— Я пришел к такому же выводу, — согласился Харборн. — Вот почему я тщательно скрыл немногие оставленные им следы. От этой красивой сумки с красноречивыми инициалами «Д. Б. С.» тоже придется избавиться. Свои умозаключения я собираюсь оставить при себе, мир же имеет полное право считать, что профессора Брейма-Скепли унесло неведомое насекомое!

Так была поставлена точка в этой истории. Профессор Брейм-Скепли продолжает где-то под новым именем блестящую научную карьеру, в то время как Харборн великодушно позволяет миру заблуждаться.




Отто Генри Бахер. Арахна (1884).


Адриан Конан Дойль Джон Диксон Карр СЛУЧАЙ В ДЕПТФОРДЕ

Пер. М. Салье

В достопамятном девяносто третьем году его внимание было занято целой серией невероятных дел, начиная с… внезапной смерти кардинала Тоски и кончая арестом Уилсона[26], известного дрессировщика канареек; это последнее дело смыло пятно с лондонского Ист-Энда.

«Черный Питер»

Я постоянно повторяю, что мой друг Шерлок Холмс, подобно всем великим художникам, жил исключительно ради своего искусства. И я не могу припомнить, если не считать дела герцога Хоулдернесса, чтобы он потребовал за свои услуги крупное вознаграждение. Каким бы богатым и могущественным ни был клиент, он отказывался заниматься его делом, если оно не вызывало его сочувствия, и в то же время готов был предоставить всю свою энергию в распоряжение скромного претендента, если его дело заключало в себе какие-нибудь удивительные свойства, задевающие струны его воображения.

Просматривая свои записки, относящиеся к достопамятному девяносто пятому году, я натолкнулся на детальное изложение одного дела, которое может служить примером бескорыстия и даже альтруизма со стороны человека, готового оказать услугу во имя сочувствия и милосердия, пренебрегая материальным вознаграждением. Я, конечно, имею в виду ужасный случай с канарейками и следами сажи на потолке.

Дело было в июне, и мой друг только что закончил расследование, связанное с внезапной смертью кардинала Тоски, которое он предпринял по специальной просьбе папы. Это расследование потребовало от Холмса крайне напряженной работы; он пришел в такое нервное, беспокойное состояние, что я опасался за него не только как друг, но и как его домашний доктор.

В один из дождливых вечеров того же самого месяца я уговорил его пойти пообедать со мной у Фраскатти, а после этого выпить кофе в кафе «Ройял». Как я и надеялся, большой оживленный зал с его красными плюшевыми креслами и величественными пальмами, залитыми светом многочисленных хрустальных канделябров, вывел Холмса из его сосредоточенного состояния, и, глядя на то, как он сидит, откинувшись на спинку диванчика, и вертит в тонких пальцах ножку своей рюмки, я с удовольствием отметил, что, когда он наблюдал за публикой, заполнившей центральный зал и кабины — среди посетителей почему-то преобладал восточноевропейский, богемный элемент, — в его серых глазах зажглись огоньки, свидетельствующие о живом интересе.

Я только что собирался ответить на какое-то его замечание, как вдруг он кивнул головой в сторону двери.

— Лестрейд, — сказал он. — Интересно, что он здесь делает?

Обернувшись через плечо, я увидел сухопарую фигуру и крысиную физиономию нашего скотланд-ярдского знакомого; он стоял в дверях, неспешно обводя глазами зал.

— Возможно, он ищет вас, — заметил я. — И, наверное, по какому-нибудь срочному делу.

— Вряд ли, Уотсон. Его мокрые сапоги указывают на то, что он шел пешком, а если бы дело было срочное, он взял бы кэб. Но вот он идет сюда.

Лестрейд заметил нас и по знаку Холмса пробрался через толпу и пододвинул стул к нашему столику.

— Всего лишь обычная проверка, — сказал он в ответ на мой вопрос. — Но долг есть долг, мистер Холмс, и должен вам сказать, что мне доводилось выуживать весьма любопытную рыбку в подобных респектабельных заведениях. Пока вы там уютненько сидите у себя на Бейкер-стрит и изобретаете свои теории, мы, работяги из Скотланд-Ярда, делаем всю практическую работу. Мы не получаем благодарностей от папы или там от короля, зато нам достается выволочка от старшего инспектора, если случается неудача.

— Ладно уж, — добродушно улыбнулся Холмс. — Ваше начальство наверняка прониклось к вам уважением с тех пор, как я решил задачу, связанную с убийством Рональда Эдера, разобрался с кражей, в которой были замешаны Брюс и Партингтон, затем…

— Верно, верно, — торопливо перебил его Лестрейд. — А теперь, — добавил он, выразительно подмигнув мне, — у меня кое-что для вас есть.

— Ах вот как!

— Вполне возможно, конечно, что молодая женщина, которая пугается теней, относится скорее к компетенции доктора Уотсона.

— Послушайте, Лестрейд! — шумно запротестовал я. — Не могу одобрить ваше…

— Одну минуту, Уотсон. Давайте послушаем, в чем дело.

— Понимаете, мистер Холмс, факты, которыми мы располагаем, достаточно нелепы, — продолжал Лестрейд, — и я бы не стал просить, чтобы вы тратили свое время, если бы не знал, что вы совершили не одно доброе дело и что ваш совет поможет молодой женщине не наделать глупостей. Итак, вот факты.

На дептфордском шоссе в Ист-Энде, у самой реки, расположены трущобы, самые отвратительные в Лондоне. Однако в самом центре этих трущоб еще сохранились превосходные старые дома, в которых в давно прошедшие времена жили богатые коммерсанты. В одном из таких полуразвалившихся домов проживает семейство неких Уилсонов, вот уже, наверное, не менее сотни лет. Насколько я понимаю, раньше они вели торговлю в Китае, но потом дело развалилось, они вернулись в Англию — это было в прошлом поколении — и стали жить в своем старом доме. В последнее время семья состояла из Горацио Уилсона, его жены, двоих детей — сына и дочери — и младшего брата Горацио — Теобольда, который поселился с ними после возвращения из заморских стран.

Около трех лет тому назад тело Горацио было найдено в реке. Он утонул, и, поскольку было известно, что он много пил, все решили, что он просто оступился и упал в воду. Через год его жена, у которой было слабое сердце, умерла от сердечного приступа. Мы знаем, что это именно так, потому что доктор произвел тщательный осмотр, принимая во внимание заявление дежурного полицейского и сторожа на одной из барж, стоявших на Темзе.

— Какое заявление? — остановил его Холмс.

— Да были всякие разговоры, что в старом уилсоновском доме слышались какие-то крики. Но ведь ночью на берегах Темзы всегда стоит туман, они могли и ошибиться. Констебль, описывая то, что он слышал, говорил, что это был вой, от которого кровь стыла в жилах. Если бы он служил в моем подразделении, я бы ему внушил, что блюститель порядка никогда не должен употреблять подобные слова.

— Который был час?

— Десять часов вечера, как раз в то самое время, когда умерла эта женщина. Это просто совпадение, ведь нет никакого сомнения, что она умерла от сердечного приступа.

— Продолжайте.

Лестрейд достал свою книжечку и некоторое время перелистывал страницы, что-то там выясняя.

— Я уточняю факты, — сказал он. — Вечером семнадцатого мая дочь решила развлечься и отправилась в сопровождении служанки на представление, которое давалось с помощью волшебного фонаря. Вернувшись домой, она обнаружила своего брата, Финеаса Уилсона, мертвым; он умер, сидя в кресле. Финеас унаследовал от матери бессонницу и больное сердце. На этот раз не было никаких разговоров о криках или воплях, однако выражение лица покойного заставило местного доктора вызвать судебного эксперта для проведения обследования. Наш врач подтвердил, что причиной смерти было сердце, и добавил, что в этих случаях лицо умирающего искажается, на нем появляется выражение ужаса.

— Совершенно верно, — заметил я.

— Так вот, все эти события так подействовали на дочь Уилсона Джанет, что она, по словам ее дядюшки, собирается продать дом и все остальное и уехать за границу, — продолжал Лестрейд. — Я так думаю, что это естественно. Смерть хорошо похозяйничала в семействе Уилсон.

— А что же дядюшка? Вы, кажется, говорили, что его зовут Теобольд?

— Ну, я так думаю, что вы завтра утром обнаружите его у своих дверей. Он явился ко мне в Скотланд-Ярд в надежде на то, что полиция поможет ему утишить страхи его племянницы и уговорить ее смотреть на вещи более разумно. Однако у нас есть более важные дела, чем успокаивать истеричных молодых девиц, и я посоветовал ему обратиться к вам.

— Вот как! Ну что же, вполне естественно, что ему совсем не улыбается расставаться с этим домом, в котором он чувствует себя так уютно. Тем более что это бессмысленно.

— Нет, дело совсем не в том, что ему это не нравится. Уилсон, по-видимому, очень привязан к своей племяннице и заботится исключительно о ее будущем. — Тут Лестрейд сделал паузу, и его лисья физиономия расплылась в улыбке. — Этот мистер Теобольд немного не от мира сего, надо сказать. Много видел я на своем веку странных профессий, но такого еще не встречал. Он дрессирует канареек.

— Это известная профессия.

— Правда? — Всем своим видом излучая раздражающее самодовольство, Лестрейд поднялся со стула и потянулся за шляпой. — Сразу видно, что вы не страдаете бессонницей, мистер Холмс, — сказал он. — Иначе вы бы знали, что канарейки, которых дрессирует Теобольд Уилсон, совсем не похожи на обыкновенных. Спокойной ночи, джентльмены.

— Что, черт возьми, он хочет этим сказать? — спросил я, в то время как полицейский сыщик пробирался сквозь толпу к выходу.

— Только то, что ему известны какие-то обстоятельства, которых мы с вами не знаем, — сухо отозвался Холмс. — Однако не будем строить догадки, для аналитического ума это бессмысленное занятие, оно может направить по ложному пути, поэтому подождем до завтра. Впрочем, могу сказать, что я не собираюсь тратить время на дело, которое, как мне кажется, скорее в компетенции священника.

К счастью для моего друга, утром к нам никто не явился. Но когда я возвратился домой от больного, к которому меня срочно вызвали вскоре после завтрака, и вошел в гостиную, я обнаружил, что в кресле для посетителей сидит пожилой господин в очках. Когда он поднялся на ноги, я заметил, что он невероятно худ и его лицо — аскетическое лицо ученого, испещренное сетью тонких морщин, — напоминает по цвету желтый пергамент, что обычно бывает у людей, много лет проведших под тропическим солнцем.

— А, Уотсон, вы как раз вовремя, — сказал Холмс. — Это мистер Теобольд Уилсон, о котором вчера вечером нам говорил Лестрейд.

Наш посетитель горячо пожал мне руку.

— Ваше имя, разумеется, мне хорошо известно, мистер Уотсон! — воскликнул он. — Да простит меня мистер Шерлок Холмс за эти слова, но ведь именно благодаря вам нам стали известны его гениальные способности. Поскольку вы медик, вам, несомненно, приходилось иметь дело с нервными заболеваниями, и ваше присутствие будет иметь благотворное влияние на мою бедную племянницу.

Холмс посмотрел на меня с видом человека, подчинившегося неизбежности.

— Я обещал мистеру Уилсону поехать с ним в Дептфорд, Уотсон, — сказал он, — потому что эта юная особа, по-видимому, собирается завтра покинуть свой дом. Но я снова повторяю вам, мистер Уилсон, что я не вижу, каким образом мое присутствие может повлиять на ее решение.

— О, вы слишком скромны, мистер Холмс! Когда я обратился в полицию, я надеялся, что они сумеют убедить Джанет, заставят ее понять простую вещь: как ни ужасны потери, которые наша семья понесла за последние три года, они вызваны естественными причинами, и у нее нет никаких оснований бежать из собственного дома. У меня создалось впечатление, — добавил он, усмехнувшись, — что инспектор несколько огорчился, когда я сразу же согласился на его собственное предложение обратиться за помощью к вам.

— Я, разумеется, не забуду этот маленький долг Лестрейду, — сухо заметил Холмс, поднимаясь с кресла. — Не возьмете ли вы на себя труд, Уотсон, попросить миссис Хадсон, чтобы она вызвала извозчика, а по дороге в Дептфорд мистер Уилсон познакомит нас с некоторыми деталями этого дела.

Был один из тех знойных летних дней, когда Лондон предстает в самом худшем своем виде, и когда мы ехали по Блекфрайерскому мосту, я заметил, что от реки поднимаются клочья тумана, похожие на ядовитые болотные испарения в тропических джунглях. Просторные улицы Вест-Энда сменились шумными торговыми магистралями, по которым ломовые лошади с грохотом тащили тяжело нагруженные фургоны и телеги, а им на смену, в свою очередь, пришли узкие грязные улочки — следуя изгибам реки, они становились все более грязными и убогими по мере того, как мы приближались к этому лабиринту темных, вонючих закоулков и доков, которые некогда были колыбелью нашей морской торговли и источником богатства империи. Я видел, что Холмс находится в состоянии апатии и скуки, которые вот-вот выльются в раздражение, и поэтому старался по мере возможности занимать нашего спутника беседой.

— Насколько я понимаю, вы — большой знаток канареек, — заметил я.

Глаза Теобольда Уилсона, защищенные сильными очками, оживленно заблестели.

— Я их просто изучаю, однако отдал этой исследовательской работе тридцать лет своей жизни! — воскликнул он. — Неужели вы тоже?.. Нет? Какая жалость! Разведение, изучение, дрессировка fringilla canaria — это сфера деятельности, которой не жалко посвятить всю жизнь. Вы не поверите, доктор Уотсон, какое невежество касательно этого вопроса царит даже в самых просвещенных кругах нашего общества. Когда я прочел свой доклад на тему «Скрещивание Канарских и мадерских линий» в Британском орнитологическом обществе, я был просто поражен тем, какие наивные, попросту детские вопросы мне задавали.

— Инспектор Лестрейд дал нам понять, что вы дрессируете этих певчих птичек каким-то особым образом.

— Певчие птички, сэр! Дрозды тоже поют. Fringilla — это тончайшее ухо природы, обладающее несравненным даром подражания, которое можно развивать на благо человека и в назидание ему. Однако инспектор был прав, — продолжал он более спокойно, — я действительно добиваюсь от своих птичек особых умений. Они у меня приучены петь ночью, при искусственном освещении.

— Довольно странные способности.

— Мне хочется думать, что они приносят пользу. Я дрессирую своих птичек для блага тех, кто страдает бессонницей, и у меня есть клиенты во всех концах страны. Их мелодичные песни помогают коротать длинную ночь, а когда гаснет свет, они замолкают.

— Похоже, что Лестрейд был прав, — заметил я. — У вас поистине уникальная профессия.

В течение нашей беседы Холмс, который в начале путешествия небрежно взял в руки тяжелую трость нашего спутника, осматривал ее с большим вниманием.

— Мне говорили, что вы возвратились в Англию примерно три года тому назад, — заметил он.

— Совершенно верно.

— С Кубы, насколько я понимаю.

Теобольд Уилсон вздрогнул, и мне показалось, что в быстром взгляде, который он бросил на Холмса, мелькнула настороженность.

— Правильно. Но откуда вы об этом знаете?

— Ваша трость сделана из кубинского эбенового дерева. Этот зеленоватый оттенок и необыкновенный блеск не оставляют ни малейшего сомнения.

— Но она могла быть куплена в Лондоне после моего возвращения, скажем, из Африки.

— Нет, она принадлежит вам уже несколько лет. — Холмс поднес трость к окну экипажа и наклонил ее так, что свет упал на ручку. — Обратите внимание, — продолжал он, — на левой стороне ручки видна небольшая, но глубокая царапина, хорошо видная на полированной поверхности как раз в том месте, на которое приходится палец с кольцом, если держать трость в левой руке. Эбеновые относятся к самым твердым породам дерева, и потребовалось достаточное количество времени, чтобы образовалась такая царапина. Да и кольцо должно быть не золотое, а из более твердого металла. Вы левша, мистер Уилсон, и носите на среднем пальце серебряное кольцо.

— Боже мой, как все просто! А я было подумал, что вы все это разузнали каким-нибудь хитроумным способом. Действительно, был на Кубе, занимался торговлей сахаром и привез с собой свою старую трость. Но вот мы приехали, и если вы сможете успокоить глупые страхи моей племянницы с такой же быстротой, с какой вы сделали свои умозаключения о моем прошлом, я буду вам бесконечно обязан, мистер Холмс.

Выйдя из кареты, мы увидели, что находимся в лабиринте узких закоулков и неопрятных полуразвалившихся домов, доходившем до самого берега реки, от которой уже начал подниматься вечерний туман. С одной стороны от нас была кирпичная стена с железной калиткой, сквозь прутья которой виднелся довольно большой дом, окруженный собственным садом.

— Старый дом знавал лучшие дни, — сказал наш спутник, когда мы прошли вслед за ним через калитку и стали подниматься по дорожке к дому. — Он был построен в тот год, когда Петр Великий приезжал сюда и жил в Скейлз-Корте; из верхних окон можно видеть парк, от которого почти ничего не осталось.

Обычно на меня не действует окружающая обстановка, однако должен признаться, что печальное зрелище, открывшееся нашему взору, произвело на меня угнетающее впечатление. Дом, достаточно внушительных пропорций, был оштукатурен, но штукатурка вспучилась, была покрыта пятнами и местами отвалилась, обнаружив старую кирпичную кладку. Одна из стен была сплошь покрыта плющом, который пустил свои побеги на крышу, обвиваясь вокруг дымовой трубы.

Сад был запущен и весь зарос сорняками; от реки тянуло сыростью, и повсюду царил кислый запах плесени.

Теобольд Уилсон провел нас через небольшой холл в уютно обставленную гостиную. Там за письменным столом сидела молодая женщина с каштановыми волосами и лицом, покрытым веснушками. При нашем появлении она вскочила.

— Это мистер Холмс и доктор Уотсон, — объявил наш спутник. — А это моя племянница Джанет, интересы которой вам предстоит защищать от ее собственного неразумного поведения.

Молодая женщина смотрела на нас достаточно смело и решительно, хотя я заметил, что нижняя губа у нее слегка дрожит, что свидетельствовало о сильном нервном напряжении.

— Я завтра уезжаю, дядя, — воскликнула она, — и не изменю своего решения, что бы ни говорили эти джентльмены! Здесь у меня нет ничего, ничего не осталось, кроме грусти и страха, — да-да, один только страх, и больше ничего.

— Чего ты боишься?

Девушка прикрыла глаза рукой.

— Я не могу этого объяснить. Какие-то тени, какие-то странные звуки… я не могу этого вынести.

— Ты получила в наследство дом, получила деньги, Джанет, — серьезно уговаривал ее мистер Уилсон. — Неужели из- за каких-то теней ты расстанешься с домом своих предков? Будь же благоразумна.

— Мы находимся здесь исключительно ради того, чтобы служить вам, милая барышня, — обратился к ней Холмс с необычной для него мягкостью, — и для того, чтобы успокоить ваши страхи. В жизни случается так, что, поступая слишком поспешно и необдуманно, мы действуем вопреки нашим интересам.

— Вам покажется смешной интуиция женщины, сэр.

— Ни в коем случае. Она очень часто оказывается перстом провидения. Имейте в виду, уедете вы или останетесь — вы поступите так, как сочтете нужным. Но, быть может, раз уж я нахожусь здесь, вам станет немного легче, если вы покажете мне дом.

— Отличное предложение! — весело вскричал Теобольд Уилсон. — Пойдем, Джанет, мы поможем тебе избавиться от теней и шорохов.

Всей компанией мы обошли нижний этаж, переходя из одной заставленной мебелью комнаты в другую.

— Я провожу вас в спальни, — сказала мисс Уилсон, когда мы дошли до лестницы и остановились у подножия.

— А разве в таком старом доме нет подвалов?

— Есть один, мистер Холмс, но им почти не пользуются, там только держат дрова, и дядя сложил там старые птичьи гнезда. Сюда, пожалуйста.

Мы оказались в мрачном каменном помещении. Около одной стены были сложены дрова, в дальнем углу стояла круглая голландская печь с железной трубой, которая уходила в потолок. Сквозь стеклянную дверь в сад, к которой вело несколько ступенек, на каменные плиты пола сочился слабый свет. Холмс подозрительно нюхал воздух, да и мне тоже показалось, что запах плесени от реки ощущался сильнее.

— У вас, наверное, полно крыс, как во всех домах, расположенных вблизи Темзы, — заметил он.

— Раньше их действительно было много. Но с тех пор, как у нас поселился дядя, они исчезли: дядя их вывел.

— Вот и отлично. Боже мой, — продолжал он, наклоняясь и глядя на пол, — какие работяги эти малыши!

Проследив за его взглядом, я увидел, что его внимание привлекли мелкие садовые муравьи, которые деловито спешили из-под печи в направлении ступенек, ведущих наверх, к двери в сад.

— Как нам повезло, Уотсон, — усмехнулся он, указывая тростью на крошки, которые они тащили на себе, — что нам не приходится носить на горбу собственный обед, в три раза превосходящий наш вес. Это поистине урок терпения. — Холмс погрузился в молчание, задумчиво рассматривая пол. — Терпения, — медленно повторил он.

Мистер Уилсон крепко сжал губы.

— Какая чепуха! — воскликнул он. — Эти муравьи здесь развелись просто потому, что слуги выбрасывают мусор в печку вместо того, чтобы сделать несколько шагов и отнести его в мусорное ведро.

— И поэтому вы повесили на дверцу замок.

— Совершенно верно, повесил. Но я могу принести ключ. Не нужно? Тогда, если вы закончили, позвольте, я провожу вас в спальни.

— А можно мне взглянуть на комнату, где умер ваш брат, мисс Уилсон? — попросил Холмс, когда мы дошли до верхнего этажа.

— Сюда, пожалуйста, — сказала девушка, распахивая дверь.

Это была большая комната, обставленная с некоторым вкусом и даже с роскошью и освещенная двумя окнами в глубоких эркерах, между которыми стояла круглая голландская печь, точно такая же, как внизу. Она была выложена желтыми изразцами — в той же цветовой гамме, что и вся комната. На железной печной трубе висели две птичьи клетки.

— Куда ведет эта боковая дверь? — спросил мой друг.

— Она соединяет эту комнату с моей — раньше там была спальня моей матери, — ответила она.

Несколько минут Холмс рассеянно бродил по комнате.

— Насколько я понимаю, у вашего брата была привычка читать по ночам, — заметил он.

— Да. Он страдал бессонницей. Но каким образом?..

— Вот, взгляните: весь ковер справа от кресла закапан воском. А что это у нас здесь?

Холмс остановился у окна и рассматривал стену у самого потолка. Затем, взобравшись на подоконник, он протянул руку и, легко проведя пальцами по штукатурке, поднес их к носу. На лице его появилось озабоченное выражение, и он стал кружить по комнате, пристально разглядывая потолок.

— Совершенно непонятно, — пробормотал он.

— Что-нибудь не так? — дрогнувшим голосом спросила мисс Уилсон.

— Мне просто интересно было бы узнать, откуда взялись эти странные черточки и разводы на верхней части стены и на потолке.

— Это, наверное, проклятые тараканы, которые разносят пыль по всему дому! — извиняющимся тоном воскликнул Уилсон. — Я ведь говорил тебе, Джанет, вместо того, чтобы заниматься пустяками, тебе бы следовало лучше следить за прислугой. Но в чем дело, мистер Холмс?

Мой друг, который в тот момент подошел к двери и заглядывал в соседнюю комнату, закрыл эту дверь и снова вернулся к окну.

— Мой визит оказался бесполезным, — заявил он, — а так как я вижу, что поднимается туман, нам, наверное, пора отправляться. А это, вероятно, ваши знаменитые канарейки? — добавил, он, указывая на клетки над печкой.

— Ну, это просто так, отдельные экземпляры. Пойдемте-ка со мной.

Уилсон повел нас по коридору и распахнул одну из дверей.

— Вот, — сказал он.

Это, очевидно, была его собственная спальня, и мне никогда не приходилось видеть ничего подобного в течение всей своей многолетней практики. Вся стена от пола до потолка была завешана клетками, и маленькие певички в золотистых перышках наполняли воздух своим свистом и щебетаньем.

— Что дневной свет, что лампы или свечи — им это безразлично. Эй, Керри, Керри!

Он засвистел; мелодичные плавные звуки показались мне знакомыми. Птичка, тут же подхватив, повторила прелестную песенку.

— Жаворонок! — воскликнул я.

— Точно. Я ведь вам говорил, что fringilla, если его правильно дрессировать, можно сделать превосходным имитатором.

— А вот эту песенку я не узнаю, должен честно признаться, — заметил я, когда одна из птичек засвистела, начав с глубоких басов, какую-то странную мелодию, которая затем поднималась к более высоким нотам и заканчивалась своеобразным tremolo.

Мистер Уилсон набросил на клетку полотенце.

— Это песня тропической ночной птицы, — коротко сказал он, — и, поскольку я позволяю себе гордиться тем, что мои птички днем поют дневные песни и только ночью — ночные, мы накажем Пеперино, пусть сидит в темноте.

— Меня удивляет, что вы предпочитаете иметь в своей комнате открытый камин, а не печку, — сказал Холмс. — Здесь, наверное, страшные сквозняки.

— Я этого не заметил. Боже мой, туман действительно сгущается. Боюсь, мистер Холмс, что вам предстоит не очень- то приятная поездка.

— Тогда нам нужно двигаться.

Когда мы спустились по лестнице и задержались в холле, пока Теобольд Уилсон ходил за нашими шляпами, Холмс наклонился к нашей молодой спутнице.

— Хочу напомнить вам, мисс Уилсон, то, что я недавно говорил о женской интуиции, — спокойно сказал он. — Бывают случаи, когда истину легче почувствовать, чем увидеть. Спокойной ночи.

Через минуту мы уже ощупью шли по садовой дорожке к тому месту, где сквозь густой туман тускло светились огоньки нашего наемного экипажа.

Мой спутник сидел погруженный в свои мысли, когда мы с грохотом катили на запад по грязным улочкам, которые выглядели еще более жалкими в свете газовых фонарей, горевших неверным свистящим пламенем возле многочисленных питейных заведений. Ночь обещала быть ненастной, и уже теперь немногочисленные прохожие сквозили сквозь желтый туман, который все плотнее окутывал улицы и тротуары, словно призрачные тени.

— Мне очень жаль, мой дорогой друг, — заметил я, — что вам пришлось зря тратить время и силы — ведь вы и так слишком утомлены.

— Верно, верно, Уотсон. Мне тоже казалось, что дела этого уилсоновского семейства не представляют для нас никакого интереса. И все-таки… — Он откинулся на спинку сиденья, отдавшись на минуту своим мыслям. — И все-таки все это скверно, очень и очень скверно! — шептал он словно про себя.

— Я не заметил ничего подозрительного.

— Я тоже. Однако все колокольчики тревоги в моей голове непрерывно звонят, предупреждая об опасности. Почему камин, Уотсон? Почему камин? Надеюсь, вы заметили, что труба от подвальной печи соединена с печами в спальнях?

— В одной спальне.

— Такая же печь есть и в соседней комнате, где умерла мать.

— Я не вижу здесь ничего такого, просто устаревшая система отопления.

— А следы на потолке?

— Вы имеете в виду пыльные разводы?

— Я имею в виду следы сажи.

— Сажи! Вы, конечно, ошибаетесь, Холмс.

— Я их потрогал, понюхал, внимательно рассмотрел. Эти крапинки и черточки нанесены древесной сажей.

— Ну что же, этому, наверное, есть какое-нибудь вполне естественное объяснение.

Некоторое время Холмс молчал. Наш экипаж приближался к самому городу, и я глядел в окно, рассеянно барабаня пальцами по стеклу, уже помутневшему от сгустившегося тумана, как вдруг громкое восклицание моего спутника вывело меня из задумчивости. Он пристально всматривался во что-то поверх моего плеча.

— Стекло, — бормотал он.

На замутненной поверхности стекла был виден замысловатый узор из разводов и линий, которые оставили мои пальцы, выбивавшие на нем дробь.

Холмс хлопнул себя по лбу, распахнул второе окно и крикнул кучеру, отдавая ему какое-то приказание. Экипаж развернулся, кучер хлестнул лошадь, и мы куда-то покатили в густом тумане.

— Ах, Уотсон, Уотсон, как это верно сказано, что вдвойне слеп тот, кто не хочет видеть, — с горечью проговорил Холмс, забившись в угол кареты. — Ведь все факты были налицо, они так и смотрели мне в глаза, и все-таки я не сумел сделать логическое заключение.

— Какие факты?

— Их девять. Впрочем, хватило бы и четырех. Вот вам: человек, живший на Кубе, не только дрессирует канареек самым необычным образом, но, кроме того, знает, как кричат ночные тропические птицы, и устроил в своей комнате камин. Вот здесь мы остановимся, Уотсон. Стой, кучер, стой!

Мы находились на перекрестке двух широких оживленных улиц, где над уличным фонарем сверкали золотые шары ломбарда. Холмс выскочил из экипажа. Но не прошло и нескольких минут, как он вернулся, и мы продолжили путь.

— Какое счастье, что мы все еще в Сити, — заметил он, усмехнувшись. — Я подозреваю, что в ист-эндском ломбарде вряд ли можно найти заложенные и невостребованные клюшки для гольфа.

— Боже правый… — начал я, но тут же замолчал, увидев тяжеленную палку, которую он сунул мне в руку. Первые признаки каких-то неосязаемых, но не менее от этого ужасных подозрений закрались мне в душу.

— Еще слишком рано! — воскликнул Холмс, посмотрев на часы. — Мы вполне успеем заглянуть в какой-нибудь паб. Бутерброд и рюмочка виски нам совсем не помешают.

Часы на церкви Святого Николаса как раз били десять, когда мы снова оказались в саду, насыщенном дурными запахами. В густом тумане едва заметно вырисовывались темные очертания мрачного дома; только в одном окне верхнего этажа светился слабый огонек.

— Это комната мисс Уилсон, — сказал Холмс. — Будем надеяться, что горсточка гравия привлечет ее внимание, не побеспокоив никого другого в доме.

Через секунду послышался звук открываемого окна.

— Кто там? — спросил дрожащий голос.

— Это Шерлок Холмс, — едва слышно отозвался мой друг. — Я должен немедленно с вами поговорить, мисс Уилсон. Есть здесь боковая дверь?

— Да, с этой стороны, слева от вас. Но что случилось?

— Пожалуйста, сойдите вниз, и поскорее. Ни слова вашему дядюшке.

Мы ощупью пробрались вдоль стены и нашли дверь в тот самый момент, когда она открылась, выпуская мисс Уилсон. Она была в капоте, волосы в беспорядке рассыпались по плечам, испуганные глаза смотрели на нас сквозь свет свечи, которую она держала в руке. На стене у нее за спиной плясали причудливые тени.

— В чем дело, мистер Холмс? — спросила она, едва в состоянии говорить от испуга и удивления.

— Все будет в порядке, если вы будете следовать моим инструкциям, — спокойно ответил мой друг. — Где ваш дядя?

— Он в своей комнате.

— Отлично. Мы с доктором Уотсоном на некоторое время поместимся в вашей комнате, а вы пока побудьте в комнате вашего покойного брата. Если вы дорожите жизнью, постарайтесь оттуда не выходить.

— Вы меня пугаете, — проговорила она, чуть не плача.

— Будьте уверены, мы не дадим вас в обиду. А теперь, прежде чем вы уйдете, еще два вопроса. Ваш дядя заходил к вам сегодня вечером?

— Да, он принес Пеперино и оставил его в моей комнате вместе с другими птичками. Он сказал, что, поскольку это последняя ночь, которую я проведу в этом доме, он обязан предоставить в мое распоряжение самое приятное развлечение.

— Ах, вот как! Прекрасно. Ваша последняя ночь. Скажите мне, мисс Уилсон, вы тоже страдаете тем же заболеванием, что и ваша матушка, и брат?

— Вы имеете в виду слабое сердце? Должна признаться, что да.

— Ну что же, мы проводим вас спокойненько наверх, и вы поместитесь в соседней комнате. Пойдемте, Уотсон.

При свете свечи, которую несла Джанет, мы поднялись по лестнице и прошли в комнату, которую днем осматривал Холмс.

Ожидая, пока наша спутница соберет и возьмет из своей спальни нужные вещи, Холмс подошел к клеткам и, приподняв покрывала, посмотрел на крошечных птичек, которые в них спали.

— Зло, которое замыслил этот человек, столь же изощренно, сколь и безмерно, — сказал он, и я заметил у него на лице крайне серьезное выражение.

По возвращении мисс Уилсон, удостоверившись в том, что она удобно устроилась на ночь, я последовал за Холмсом в комнату, служившую в последнее время ее спальней. Это была небольшая, но уютно обставленная комната, освещенная серебряной масляной лампой. Над изразцовой голландской печью висела клетка с тремя канарейками, которые при нашем приходе прервали на время свои трели, склонив набок золотистые головки.

— Я думаю, Уотсон, неплохо было бы полчасика отдохнуть, — прошептал Холмс, когда мы устроились в креслах. — Погасите, пожалуйста, свет.

— Но, дорогой друг, если существует какая-то опасность, гасить свет — это чистое безумие, — запротестовал я.

— В темноте никакой опасности нет.

— Мне кажется, было бы лучше, — серьезно заметил я, — если бы вы были со мной откровенны. Вы ясно дали понять, что птиц поместили сюда с определенной целью, но в чем же заключается опасность, которая может грозить только при свете?

— У меня есть свои соображения по этому поводу, Уотсон, но все-таки лучше подождать и посмотреть. Хочу только обратить ваше внимание на дверцу топки в верхней части печи.

— Она выглядит вполне нормально, обычная дверца, на всех печах есть такие.

— Правильно. Но разве не странно, что на железной печи топка закрывается свинцовой дверцей?

— Великий Боже, Холмс! — воскликнул я, начиная что-то понимать. — Вы хотите сказать, что этот субъект Уилсон трубами соединил печь в подвале с теми, что расположены в спальнях, для того, чтобы рассеивать какой-нибудь смертоносный яд и уничтожать своих родичей, желая прикарманить их состояние? И поэтому в его собственной комнате не печь, а камин. Теперь я понимаю.

— Вы не так уж не правы, Уотсон, хотя я подозреваю, что господин Теобольд Уилсон гораздо изобретательнее, чем вам кажется. Он обладает двумя качествами, которые необходимы удачливому убийце: беспощадностью и воображением. Но будьте же умницей, погасите лампу и давайте немного отдохнем. Если мой ответ на эту загадку окажется верным, нашим нервам предстоит весьма суровое испытание.

Я удобно устроился в своем кресле и, испытывая некоторое утешение при мысли о том, что с тех самых пор, как нам пришлось заниматься делом Себастьяна Мура, я всегда ношу с собой в кармане револьвер, попытался найти какое- нибудь объяснение, которое помогло бы мне понять смысл предостережения, скрытого в словах Холмса. Но я, очевидно, был больше утомлен, чем предполагал. Мысли мои все больше и больше путались, и я наконец задремал.

Проснулся я оттого, что меня тронули за руку. Лампа снова горела, и надо мной склонился мой друг, отбрасывая черную тень на потолок.

— Простите, что тревожу вас, Уотсон, — прошептал он. — Но долг призывает нас.

— Что нужно делать?

— Сидите спокойно и слушайте. Пеперино поет…

Эти несколько минут ожидания я запомнил надолго. Холмс наклонил абажур таким образом, что свет падал на противоположную стену с окном, возле которой стояла изразцовая печь с висящей над ней клеткой. Туман сгустился, и лучи света от лампы, пройдя сквозь стекло, терялись в светящихся облаках, что клубились за окном. Душа моя была омрачена предчувствием несчастья. Вся окружавшая обстановка и без того казалась мне достаточно мрачной, а тут еще эти жуткие, словно потусторонние звуки, которые, то понижаясь, то снова взмывая вверх, лились и лились из птичьей клетки. Это было что-то вроде свиста, который начинался с низкого гортанного клокотания, а потом, медленно повышаясь, заканчивался единым мощным аккордом, который разносился по всей комнате, напоминая звон огромного хрустального бокала. Этот звук, непрестанно повторяясь, обладал каким-то гипнотическим действием, так что настоящее начинало как бы растворяться и мое воображение уносило меня сквозь защищенное туманом окно в буйные заросли тропических джунглей. Я потерял счет времени, и только тишина, наступившая после того, как птица внезапно смолкла, вернула меня к реальности. Я взглянул на противоположную стену, и в тот же миг мое сердце, дав один мощный толчок, казалось, перестало биться окончательно.

Печная дверца медленно поднималась.

Мои друзья прекрасно знают, что я не отличаюсь ни слабыми нервами, ни чрезмерной впечатлительностью, но тем не менее я должен признаться, что, когда я смотрел, крепко вцепившись в ручки кресла, на ужасную тварь, которая медленно вылезала наружу, я почувствовал, что мои руки и ноги отказываются мне повиноваться.

Дверца приоткрылась на дюйм или немного больше, и в образовавшейся щели показалась копошащаяся масса каких-то мохнатых члеников, которые пытались за что-нибудь уцепиться. А затем в мгновение ока она выскочила на поверхность и замерла, стоя на верхушке печи. Мне доводилось видеть огромных южноамериканских тарантулов — пожирателей птиц, их вид всегда приводил меня в ужас, но они казались вполне невинными по сравнению с отвратительной тварью, которая предстала нашему взору. Размерами страшилище превосходило большую тарелку, у него было жесткое, гладкое, желтоватое тело, окруженное грозно торчащими лапами, сложенными таким образом, что создавалось впечатление, будто чудовище приготовилось к смертельному прыжку. На нем абсолютно не было волос, если не считать пучков жесткой щетины, торчавших возле суставов ног, а над желтыми блестящими челюстями, напоенными ядом, зловещим блеском сверкали в свете лампы бусинки глаз.

— Не шевелитесь, Уотсон, — прошептал Холмс, и в его голосе слышались нотки ужаса — ничего подобного я до этих пор от него не слышал.

Этот звук насторожил чудовище, и одним молниеносным прыжком паук перескочил с печи на птичью клетку, а потом, прыгнув на стену, закружил по ней, по потолку и снова по стене с невероятной скоростью, так что невозможно было уследить за его движениями.

Холмс бросился вперед, словно одержимый.

— Бейте его, бейте! — хрипло кричал он, нанося своей клюшкой удар за ударом по тени, которая металась по стенам.

Задыхаясь от густой пыли, висевшей в воздухе от разбитой штукатурки, перевернув по дороге стол, я бросился на пол, когда огромный паук перескочил одним прыжком через всю комнату, и попытался защищаться. Холмс кинулся ко мне, размахивая клюшкой.

— Оставайтесь на месте! — кричал он, и одновременно с его криком и — бум… бум… бум… — ударами клюшки вдруг раздался отвратительный хлюпающий звук. Какое-то мгновение мерзкая тварь еще висела на прежнем месте, а потом, медленно скользя, шлепнулась вниз и осталась лежать неподвижно на полу — только лапы еще шевелились, пытаясь за что-нибудь уцепиться.

— Благодарение Богу, что он промахнулся, когда прыгнул на вас! — задыхаясь, проговорил я, поднимаясь на ноги.

Холмс ничего не ответил, но в этот момент я, подняв глаза, увидел в зеркале его лицо — бледное напряженное лицо, на котором застыло непонятное мне выражение.

— Боюсь, что теперь ваша очередь, Уотсон, — спокойно сказал мой друг. — Он, оказывается, не один.

Картина, которая представилась моему взору, когда я резко обернулся назад, останется в моей душе до конца жизни. Шерлок Холмс стоял не шевелясь на расстоянии двух футов от печки, на верхушке которой, присев на задние лапы, весь дрожа от напряжения перед прыжком, сидел еще один огромный паук.

Я прекрасно понимал, что достаточно сделать какое-нибудь неосторожное движение, и чудовище немедленно прыгнет, и поэтому, достав с величайшей осторожностью револьвер, я выстрелил в упор.

Сквозь пороховой дым я успел рассмотреть, как отвратительное насекомое съежилось, а потом, медленно опрокинувшись назад, свалилось в открытую дверцу печки. Что-то скользнуло вниз, царапая стенки, и наступила тишина.

— Он провалился в трубу! — крикнул я, чувствуя, как дрожат у меня руки от пережитого волнения. — У вас все в порядке, Холмс?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочел какое-то необычное выражение.

— Благодаря вам, старина, — спокойно ответил он. — Если бы я только пошевелился… Но что это?

Внизу хлопнула дверь, и через мгновение мы услышали быстрый топот ног по усыпанной гравием дорожке.

— За ним! — крикнул Холмс, кидаясь к двери. — Ваш выстрел спугнул его, показав, что игра закончена. Нельзя дать ему скрыться!

Однако судьба распорядилась иначе. Несмотря на то, что мы стремительно сбежали по лестнице и бросились в сад, Теобольд Уилсон слишком сильно нас опередил, к тому же у него было то преимущество, что он гораздо лучше ориентировался. Какое-то время мы слышали далеко впереди звуки его шагов по пустынным дорожкам, ведущим к реке, но потом они окончательно замерли вдалеке.

— Бесполезно, Уотсон, мы его упустили, — задыхаясь, проговорил Холмс. — Тут уж придется прибегнуть к помощи официальной полиции. Но слушайте! По-моему, там кто- то крикнул!

— Мне тоже показалось, что я слышал крик.

— Ну, сейчас такой туман, что бесполезно пытаться что- нибудь обнаружить. Пойдемте назад и успокоим эту бедную девушку, скажем ей, что все ее беды и тревоги позади.

— Какие кошмарные твари, Холмс! — воскликнул я. — И совершенно никому не известные.

— Я с вами не согласен, Уотсон, — сказал он. — Это паук galeodes, наводящий ужас на всех обитателей кубинских лесов. Счастье для остальных частей света, что он водится только там и его нельзя найти ни в каких других местах. Этот паук ведет ночной образ жизни и охотится на мелких животных. Если мне не изменяет память, он способен переломить им хребет одним ударом своих мощных челюстей. Помните, мисс Уилсон говорила, что после возвращения ее дядюшки в доме исчезли крысы? Уилсон, несомненно, привез этих тварей с Кубы, — продолжал Холмс, — а потом ему пришла в голову идея научить своих канареек подражать крикам ночных птиц, обитающих в кубинских лесах, — паук привык охотиться под эти звуки. Следы на потолке — это, конечно, сажа, которая приставала к его лапам, когда он лез по трубам вверх. Нам повезло, что прислуга, вытирая пыль, редко поднимает руку выше каминной полки.

Не могу найти себе оправдания за свою прискорбную медлительность, за то, что так долго не мог разобраться в этом деле, ибо факты были передо мной с самого начала, а весь замысел элементарно прост.

И в то же время надо отдать справедливость Теобольду Уилсону: он был дьявольски умен. Ведь когда эти чудища были водворены в печке, находящейся в подвале, ничего не стоило установить два дополнительных дымохода, соединяющих подвальную печку с теми, что стоят в спальнях. А потом повесить клетки над печками — в этом случае сами дымоходы служили резонаторами, усиливая звуки птичьих песен и направляя хищный инстинкт насекомого, который заставит его двигаться в нужном направлении, по ходу соединительных труб. Уилсону оставалось только изобрести способ вернуть этих ужасных пауков назад, в их гнездо, и — готово! — у него в руках был достаточно безопасный способ избавиться от тех, кто стоял между ним и их состоянием.

— Так, значит, их укус смертелен? — перебил его я.

— Вероятно, да, для человека с больным сердцем. Но именно здесь и заключается дьявольская хитрость всего плана, Уотсон. Он рассчитывал, что его жертву убьет не столько ядовитый укус, сколько самый вид чудовища. Вы себе представляете, какое впечатление произвело на немолодую женщину, а потом на ее сына — оба они страдали бессонницей, — когда под казавшееся им безобидным птичье пенье на верхушке печки вдруг появлялось это страшилище? Мы это испытали на себе, хотя мы с вами здоровые люди. Это зрелище убило их столь же неумолимо, как это сделала бы пуля, пущенная в самое сердце.

— Я не могу понять только одного, Холмс. Для чего он обратился в Скотланд-Ярд?

— Это человек, обладающий железными нервами. У его племянницы возникли инстинктивные опасения, и, видя, что она твердо решила уехать, он замыслил убить ее сразу же и тем же самым способом.

А когда это будет проделано, кто осмелится направить указующий перст в сторону мистера Теобольда? Разве он не обратился в Скотланд-Ярд? Разве не пытался прибегнуть к помощи самого Шерлока Холмса? Девушка умерла от разрыва сердца, так же, как все остальные, и ее дядюшка будет только получать соболезнования.

Вспомним-ка висячий замок на дверце печки и восхитимся выдержкой человека, который предложил сходить за ключом. Это был, конечно, блеф, он бы тут же обнаружил, что ключ «потерян». А если бы стали настаивать… я предпочитаю не думать о том, что бы мы обнаружили возле своего горла.

* * *

Никто больше никогда не слышал о Теобольде Уилсоне. Впрочем, стоит задуматься над тем, что дня через два после всего случившегося в Темзе было обнаружено тело утонувшего мужчины. Труп был обезображен до неузнаваемости, вероятно, он попал под винт какого-нибудь судна, и попытки полиции найти документ, устанавливающий личность погибшего, оказались тщетными. В его карманах ничего не оказалось, если не считать записной книжечки, испещренной заметками, касающимися разведения fringilla canaria.

— Как мудры те люди, что держат пчел, — заметил Холмс, прочитав отчет об этом деле. — Вы знаете, с кем вы имеете дело, и они, по крайней мере, не пытаются выдать себя за кого-либо другого.



Сюзан Седдон Буле. Женщина-паук (1986).


Вацлав Голембович ПЬЯНЫЙ ПАУК

Пер. 3. Бобырь

Однажды мне удалось, правда, не без труда, уговорить Шерлока Холмса поехать недели на две отдохнуть. Мы выбрали маленький приморский городок Клифтон с хорошим пляжем и живописным средневековым замком.

Первые несколько дней наших каникул прошли безо всяких иных забот, кроме купанья и прогулок; но на четвертый или пятый день все переменилось.

Рано утром, по пути на пляж, когда мы проходили мимо стен замка, я залюбовался паутиной, унизанной каплями росы, словно алмазами, и обратил на нее внимание Холмса. Обычно он бывал равнодушен к красотам природы, но, взглянув на паутину, проявил к ней неожиданный интерес.

Он пристально рассматривал паутину в течение нескольких минут и, наконец, произнес:

— Дорогой Ватсон, нет ли у вас какой-нибудь коробочки?

— Но зачем? — удивился я.

— Такую паутину не часто встретишь. Присмотритесь повнимательнее — она не такая, как всегда.

Он был прав. Пауки всегда ткут свои сети по известному образцу, а эта поражала своей неправильностью и запутанностью.

— Действительно, — сказал я, — этот паук, наверное, пьян.

— Пьяный паук, — усмехнулся Холмс. — Хорошо сказано, Ватсон: пьяный паук…

Я протянул моему другу мыльницу. Холмс спрятал туда паука вместе с паутиной и сунул в карман. Этим, казалось мне, дело и кончится. Но я ошибся: события только начинались.

Когда мы спустились к воде, Холмс обратил мое внимание на обильную пену: в одном месте, близ берега, ее было так много, будто на воде покачивался пышно взбитый крем.

— Что вы об этом думаете? — спросил меня Холмс.

— Странно! — ответил я, присматриваясь. — Никогда не видел в море столько крема!

— Я непременно должен там выкупаться, — сказал Холмс, быстро разделся, бросился в воду и нырнул. Хотя я знал, что он превосходный ныряльщик, но начинал уже беспокоиться, когда он вынырнул снова, метрах в пятнадцати от берега.

— Идите сюда! — крикнул он мне, стоя в воде по плечи. — Тут кое-что есть!

Когда я присоединился к нему, он сказал:

— Теперь нырнем вместе, и вы поможете мне вытащить то, что лежит на дне.

Он снова скрылся под водой. Я нырнул за ним, нащупал на дне что-то шерстистое, осклизлое. Нетрудно представить себе отвращение, с каким я помогал Холмсу вытаскивать на берег начавший уже разлагаться труп собаки с камнем на шее! Я намекнул Холмсу, что в каникулы он мог бы выбрать более подходящее развлечение.

— Но, дорогой Ватсон, — невозмутимо возразил он, — не каждый же день удается выловить в море собаку с камнем на шее!

— Вряд ли это такая уж редкость, — усомнился я. — Когда кто-то хочет избавиться от своей собаки…

— То он топит ее. Согласен. Но станет ли он сначала отравлять ее? — спокойно спросил Холмс. — Взгляните повнимательнее, и вы увидите, что бедное животное действительно умерло от яда. Но почему же в таком случае его не зарыли в землю?

Мне меньше всего на свете хотелось в то утро заниматься дохлыми псами. И я принялся одеваться. А Холмс задумчиво оглядывал окрестности. Я хотел поторопить его, как вдруг из окна замка, высоко над нами, раздался пронзительный вопль. Я вздрогнул, но мой друг остался совершенно спокоен.

— Бежим! — крикнул я. — Там убивают!

— Нет, — покачал головой Холмс. — У меня сейчас дело поважнее. Помогите мне, пожалуйста, завернуть собаку в мой халат. Я повезу ее в Лондон, сегодня же. Не огорчайтесь, — добавил он, — я вернусь через несколько дней, и мы еще успеем отдохнуть здесь.

Только вечером, проводив Холмса в Лондон, я попытался методически обдумать все, что произошло за этот день. Но так ничего и не понял. Почему Холмс так заинтересовался пауком? Зачем он поехал в Лондон?

На следующий день, когда я одиноко сидел с книгой в парке, послышались приближающиеся шаги. Со стороны замка медленно шла женщина — молодая и очень красивая; но когда она поравнялась со мной, я был поражен: черты ее словно окаменели от муки, и глаза были невидящими, как у лунатика. Женщина дошла до каменистого обрыва, и долго стояла там.

Я затаил дыхание; мне не хотелось, чтобы она заметила меня — вероятно, она пришла в эту уединенную аллею именно для того, чтобы скрыть ото всех свое отчаяние. Но женщина, видимо, все же заметила меня — когда она возвращалась, лицо у нее было равнодушным, замкнутым. Я поглядел ей вслед и не удивился, когда она скрылась за воротами замка: с первого же момента мне стало казаться, что она живет там и что между ее скорбью и вчерашним диким воплем есть какая-то связь.

Позже, зайдя в одну из городских лавочек, я начал исподволь расспрашивать о замке и его обитателях.

— Над Ричмондами, владельцами замка, — рассказал мне лавочник, — тяготеет родовое проклятие: несколько веков назад один из них нечаянно убил во время охоты отшельника, и тот, умирая, проклял его и всех его потомков. С тех пор в каждом поколении Ричмондов старший сын рано или поздно сходит с ума. Сейчас проклятие поразило сэра Филиппа, старшего из двух братьев, живущих в замке; еще недавно это был полный сил молодой человек, счастливый жених прекраснейшей девушки графства. А теперь он превратился в жалкого сумасшедшего, чьи дикие вопли наводят ужас на всякого, кто их услышит. Младший, сэр Энтони, ухаживает за несчастным. А бедная Джулия, живя рядом с ними, страдает так, что и сказать невозможно.

— Кажется, я видел ее сегодня утром в парке, — заметил я. — Действительно, она красавица, но смотреть на нее просто больно. Кто она?

— Дочь капитана Харленда, лучшего друга старых Ричмондов, — ответил хозяин лавки. — Она рано осталась сиротой. Ричмонды воспитывали ее вместе со своими детьми, а потом она и сэр Филипп полюбили друг друга. Свадьба должна была состояться еще с полгода назад, но незадолго до того у сэра Филиппа начали проявляться признаки страшной болезни. Теперь свадьбу откладывают, — похоже, что ее и вовсе не будет. Но мисс Харленд не хочет покидать замка, чтобы не расставаться со своим несчастным женихом, хотя зрелище это убивает ее. Разве это не ужасно, сэр?

— Ужасно, — согласился я и поспешил домой, чтобы обдумать услышанное.

Холмс вернулся на третий день к вечеру, в прекрасном настроении, хотя ничего не говорил о своих лондонских делах. Он шутливо спросил меня, не узнал ли я, кого убивали в замке, а я рассказал ему о встрече с Джулией Харленд и о том, что узнал от лавочника.

Слушая меня, Холмс слегка усмехнулся.

— Ну, что же, — сказал, он, когда я кончил, — все, как в настоящем романе: старый замок, родовое проклятье, благородный молодой лорд, прекрасная невеста — дочь старого друга отца… Словом, сентиментальная история, которой не хватает только счастливого конца.

— Его не будет, — сказал я, задетый его легкомысленным тоном. — Как врач, я твердо знаю, что болезнь сэра Филиппа — наследственное помешательство — неизлечима. Если бы даже она временно и прошла, он все равно не имеет права жениться.

— Да, — кивнул Холмс. — С вашей точки зрения вы правы.

— Как это — с моей?

— Очень просто. С медицинской.

Это меня удивило: какая же тут могла быть другая точка зрения? Но Холмс, по обыкновению, не стал объяснять своих слов.

— Я должен поговорить с Джулией Харленд, — сказал он. — Не могли бы вы пойти со мной?

— Куда?

— В замок, или хотя бы в парк.

— Но зачем? Разве мы можем помочь чем-нибудь этим несчастным людям? Наше вмешательство может только оскорбить мисс Харленд. Поверьте мне, она не из тех женщин, которые ищут чьего-нибудь сочувствия!

Однако Холмс настаивал. И на следующее утро мы отправились в парк, чтобы встретиться с Джулией во время прогулки. Шерлок Холмс надел зачем-то парик и очки, сделавшие его вылитым пожилым чиновником на пенсии. В парке он сел на ту же скамейку, на которой недавно сидел я, а меня попросил скрыться в боковой аллее.

— Я позову вас, когда возникнет необходимость, — добавил он, и мне оставалось только повиноваться.

Ждать нам пришлось недолго. Джулия действительно пользовалась утренними часами для своих одиноких прогулок, и вскоре мы увидели ее. Когда она поравнялась с Холмсом, он встал и, вежливо поклонившись, попросил разрешения поговорить с нею.

Джулия остановилась.

— Кто вы, что вам нужно? — испуганно спросила она.

— Не бойтесь, прошу вас, мисс Харленд, — проговорил Холмс. — Я ваш друг. Я хочу помочь вам. Простите, что не представился вам. С вашего разрешения я сниму парик.

Не будь мой друг величайшим из сыщиков, он мог бы стать отличным иллюзионистом. Не говоря уже о Джулии, — даже мне не удалось уловить момент, когда он оказался уже без очков и парика… Во всей Англии не найдется человека, которому эта внешность не была бы знакома. И мисс Харленд сразу же узнала его.

— А теперь, — произнес Холмс, — разрешите мне вернуться к прежнему виду, ради моего и вашего блага. — И он снова стал седым господином весьма почтенного возраста.

— Не понимаю, зачем все это, — сказала мисс Харленд. — Мне здесь ничто не грозит; вам, очевидно, тоже. И вообще, я не понимаю, чего вы хотите и чего ищете здесь, — добавила она с легким нетерпением в голосе.

— Чего я хочу и чего ищу? — переспросил мой друг. — Я хочу, чтобы вы ответили мне на несколько вопросов, а ищу, прежде всего, одну собаку. Небольшую овчарку бурой масти, с белым пятном на морде и надорванным левым ухом.

— Рольфа? — воскликнула Джулия. — Но он пропал давным-давно. Бедняга, я его так любила… Вы знаете, где он?

— Может быть, — уклончиво ответил Холмс. — Теперь еще один вопрос: часто ли вы видитесь со своим женихом, сэром Филиппом?

Я не ожидал, что Холмс спросит об этом так неожиданно и бесцеремонно, и не удивился, когда Джулия возмущенно отступила от него.

— Кто дал вам право задавать такие вопросы, мистер Холмс? — гневно спросила она. — Прощайте!

Холмс удержал ее.

— Я должен иногда поступать, как хирург, — и ранить, чтобы вылечить. Не удивляйтесь, прошу вас. Я знаю о вас многое, знаю даже, что к болезни сэра Филиппа присоединились еще неприятности с сэром Энтони…

— С Энтони? — Джулия вздрогнула. — Это верно, — тихо добавила она.

— Но я знаю еще больше, мисс Харленд, гораздо больше, чем вы. Мне нужны некоторые сведения, а они в ваших руках. Прошу вас, ответьте на мой вопрос: часто ли вы видитесь с сэром Филиппом?

— Я совсем его не вижу, — ответила со вздохом Джулия. — Мне это запрещено, потому что это, кажется, ему вредно.

— И сэр Филипп не всегда ведет себя одинаково? У него бывают периоды хорошего настроения, после которых он впадает в глубочайшее уныние, — так?

— Откуда вы это знаете? — испуганно шепнула Джулия.

— А иногда он приходит в бешенство, — продолжал Холмс, словно не слыша вопроса, — и он бросается на всех, крича, что его хотят убить? А что хуже всего — у него появилась склонность к самоубийству? Сколько раз он уже хотел покончить с собой?

— Боже мой! — вскричала Джулия. — Так вы и об этом знаете? Да, Энтони уже дважды спасал его от смерти. Не знаю, что вообще было бы с Филиппом, если бы Энтони не заботился о нем.

— Вот именно, — подтвердил Холмс. — А теперь этот несчастный и сам заболел?

— Это меня окончательно убивает, мистер Холмс, — печально произнесла Джулия. — Правда, Энтони еще не так болен, как Филипп. Если его состояние ухудшится — не знаю тогда, что со мной будет.

— Надеюсь, что до этого не дойдет. Впрочем, он, кажется, ведет себя еще достаточно нормально?

— Да, он занимается всеми хозяйственными делами и даже сам ездит в Лондон.

— Ну, вот видите! И эти поездки действуют на него хорошо?

— Напротив, мистер Холмс, совсем напротив! Я заметила, что после возвращения из Лондона он всегда впадает в апатию. Я хотела ездить в город сама, но он и слышать об этом не хочет.

Холмс удовлетворенно кивнул, а потом очень мягким тоном обратился к девушке:

— Мисс Харленд, вы должны простить меня, если я задам очень нескромный вопрос, но он чрезвычайно важен для вас же. Один ли только сэр Филипп был влюблен в вас?

— Не понимаю, — опустила глаза Джулия.

— Не интересовался ли вами сэр Энтони? — прямо спросил Холмс.

Она не ответила, но низко опустила голову, и мне издали показалось, что я вижу на ее щеке слезу.

— Благодарю вас, — необычайно ласково произнес Холмс. — Не будем говорить об этом…

На параллельной аллее, ближе к стенам замка, раздались странные звуки — не то речь, не то пение. Человек был скрыт за деревьями. Но по мере того, как он приближался к нам, слова звучали все яснее. Неизвестный был, очевидно, пьян. Ему казалось, что он летает. Это меня немного удивляло, так как обычно пьяные ведут себя иначе. Но, в конце концов, никто не знает, что может привидеться пьяному.

Холмс при первом же звуке этого голоса весь превратился в слух.

— Кто это, мисс Харленд? Кто-нибудь из замка? — шепотом спросил он.

— Не знаю, — шепотом же ответила она.

Пьяный помолчал немного, потом снова начал громко бредить. Ему казалось, что он находится то в чашечке огромного цветка, то в пасти чудовищного дракона, то в сказочном гроте, полном призраков.

Джулия узнала голос и пришла в ужас: вслед за Филиппом и Энтони сошел с ума их садовник, а вскоре, вероятно, наступит и ее очередь!

— Подождите меня здесь, я сейчас вернусь, — шепнул Холмс и исчез между деревьями. Мне хотелось последовать за ним, но я не решился, боясь выдать свое присутствие. Впрочем, вскоре он вернулся.

— Мисс Харленд, — без всяких предисловий сказал он, — сегодня, в 11 вечера, я приду сюда с моим другом Ватсоном. Ждите нас здесь, какая бы ни была погода… И каковы бы ни были обстоятельства, — добавил он требовательно.

И прежде чем ошеломленная девушка успела сказать хоть слово, он поклонился ей и исчез в боковой аллее. Проходя мимо меня, он дал мне знак последовать за ним.

…Вечером налетела буря, и небо затянулось тучами. Деревья гнулись и трещали, море грохотало, а в старом парке было так темно, что мы с трудом различали аллеи.

— Едва ли она придет, — сказал я, когда мы очутились в условленном месте. — Погода не для прогулок.

Но она пришла. Она была закутана в темную непромокаемую пелерину и слегка задыхалась от быстрой ходьбы. Холмс представил меня; мы обменялись приветствиями. Потом мой друг сказал:

— Ведите нас, сударыня.

— В замок? — удивилась Джулия.

— Да, в замок. Вы оставили ворота открытыми?

— Нет, мы войдем в боковую калитку, ключ от которой есть только у меня.

— Хорошо, — одобрил Холмс.

Одна из боковых аллеек привела нас прямо к стене. Было совершенно темно, но мисс Харленд, судя по всему, знала здесь каждый камень, каждое дерево. Калитка, о которой она говорила, заросла плющом и была почти незаметна. Она открыла ее, и хотя петли скрипнули, этот звук едва ли был слышен в грохоте бури.

— Теперь осторожнее, — прошептал Холмс, — мисс Харленд, ведите нас прежде всего к оранжерее. Это, вероятно, недалеко отсюда?

Двери оранжереи не были заперты. Мы осторожно вошли, и тотчас же мне вспомнились индийские джунгли: мрак, влажная духота.

Холмс зажег фонарь и направил вдоль кустов луч света. Я не заметил ничего необычного. Здесь были обыкновенные растения — особенно много кактусов.

— Идемте дальше, — сказал через минуту Холмс.

— Куда? — спросила мисс Харленд.

— В боковое крыло, которое выходит к морю, к сэру Филиппу. Он на каком этаже?

— На втором.

— А Энтони живет в другом крыле? — продолжал Холмс.

Джулия кивнула.

— А врач, который их лечит?

— Профессор Хенсон живет этажом ниже Филиппа.

— Хорошо, — коротко произнес Холмс. — Ведите нас туда.

Мисс Харленд послушно двинулась вперед. Мы следовали за нею и вскоре очутились перед массивной дверью.

Холмс жестом приказал девушке отпереть, но она, так же молча, показала, что дверь не заперта. Тогда он прошептал:

— Останьтесь тут, мы пойдем одни.

Коридор был короткий, и почти за самой дверью начиналась каменная винтовая лестница. Мы надели поверх обуви захваченные Холмсом войлочные туфли и шаг за шагом, нащупывая в темноте каждую ступеньку, начали подниматься. Поднявшись на площадку, мы увидели прямо перед собой высокие двери. В замочную скважину проникал слабый свет. Очевидно, в этой комнате еще не спали.

Шерлок Холмс с минуту постоял неподвижно, потом сунул правую руку в карман пиджака, а левой энергично постучал в дверь. Я тоже нащупал в своем кармане револьвер со спущенным предохранителем.

В комнате кто-то шевельнулся и раздраженный голос произнес:

— Кого там черт принес? Войдите!

Холмс толкнул дверь, и мы очутились в большой комнате. В нише у окна сидел в кресле пожилой человек. Сердце у меня заколотилось: это был Браунгельд! Тот самый Браунгельд, которого безуспешно искала полиция вот уже несколько лет. Я еще ни разу не видел этого человека, но мгновенно узнал его по лысому черепу с двумя выпуклыми шишками и по пронзительному, пристальному взгляду. Это был он!

Увидев нас, Браунгельд сначала хотел вскочить, но тут же овладел собою, снова опустился в кресло и произнес язвительно:

— Что за встреча, джентльмены! Чему я обязан такой высокой честью? Но, мистер Холмс, не слишком ли это поздний час для визитов?

— Лучше поздно, чем никогда, — спокойно сказал Холмс. — Простите, как я должен называть вас: Хенсон или Браунгельд?

— О, это не имеет никакого значения для таких старых знакомых, как мы с вами. Но как вы ко мне попали?

— Из оранжереи.

— Там интересно, не правда ли? — засмеялся Браунгельд. — Вы видели нашу коллекцию кактусов?

— Я видел все, что нужно, — коротко ответил Холмс.

Браунгельд снова ядовито усмехнулся.

— Вы знаете, — сказал он, — химические исследования всегда были моей страстью. Алкалоиды же увлекали меня особенно.

— Садовник слишком неосторожен, — ответил Холмс. — Он не заслуживает того доверия, какое вы ему оказываете.

— То есть?

— Пусть бы себе ухаживал за кактусами, — но зачем он угощается пейотлем? Сегодня утром я видел его гастроли в парке. Доктор Ватсон тоже был свидетелем.

— Черт побери! — вспыхнул Браунгельд. — Скотина, ведь столько раз предостерегал его!..

— Алкалоиды затягивают человека. Разве с Энтони было лучше?

Улыбка Браунгельда сразу исчезла, и лицо его стало мрачным и напряженным.

— Карты на стол, мистер Холмс! — сказал он. — Чего вы от меня хотите?

— Я? Ничего ровным счетом. Но полагаю, прокурору будет небезынтересно узнать, что вы занимались отравлением и готовили убийство.

Браунгельд весь подобрался, словно перед прыжком.

— Вы не врач, мистер Браунгельд, — спокойно продолжал мой друг, — а занялись лечением Филиппа Ричмонда. Этот молодой человек, по совету своего брата, обратился к вам по поводу какой-то пустяковой нервной болезни. Вы им занялись, и ваши лекарства начали действовать. Крупная доза алкалоида — и человек смеется или плачет, кричит, впадает в бешенство, словом, легко может сойти за помешанного.

— Дальше? — прохрипел Браунгельд.

— После соответствующего «лечения» у больного появляется наклонность к самоубийству. Энтони дважды спасал своего брата, но если бы в третий раз это ему не удалось, разве на него могло бы пасть какое-нибудь подозрение? И кто бы увидел дурное в том, — продолжал Холмс, — что через некоторое время после трагической смерти Филиппа его брат женился бы на мисс Джулии Харленд?

— Ясно, — произнес Браунгельд, — мне остается только отдаться вам в руки…

Он медленно поднялся с кресла, держась рукой за стенку, сделал шаг по направлению к нам — и в то же мгновение часть стены, до которой он дотрагивался, сдвинулась с места. Браунгельд ринулся в образовавшийся проем, стена вернулась на место, и мы услышали лязг задвигаемых засовов.

Я бросился к лестнице.

— Не огорчайтесь, Ватсон, — остановил меня Холмс, — он далеко не уйдет, его ждут. Сейчас важнее всего то, что вы ошиблись: роман, вероятнее всего, окончится благополучно. Не исключено, что мы с вами вскоре получим приглашение на свадьбу мисс Харленд с Филиппом Ричмондом. Вы помните тот вечер, когда мы говорили о его помешательстве? Вы утверждали, что оно неизлечимо, а я сказал, что это лишь с вашей точки зрения…

— И вы тогда знали все?

— Не все. Но у меня были кое-какие улики еще до отъезда в Лондон.

— Паук и дохлая собака?

Холмс кивнул.

— Паук, разумеется, не был пьян, но его угостили каким- то наркотиком — в этих случаях паутина становится неправильной. С этим пауком кто-то проделывал опыты. Паук не мог появиться издалека — значит, в замке, в крыле, обращенном к морю, жил некто, занимавшийся опытами с алкалоидами.

Я молчал. Как всегда, когда я слушал объяснения моего друга, все казалось само собой разумеющимся.

— Старинные замки, в которых кто-то работает с алкалоидами, — продолжал Холмс, — встречаются не на каждом шагу. Я стал присматриваться вокруг и обратил внимание на пену в море. Ваше замечание насчет крема подтвердило мои подозрения.

— Мое сравнение пены с кремом? — удивился я.

— Да. Потому что и пена, и крем — это эмульсии. А все эмульсии чувствительны к примесям. Если на поверхности моря образовалась обильная, густая пена, — значит, вода чем-то загрязнена. Мы с вами вытащили это «что-то», и собака оказалась отравленной. Я предположил, что причина ее смерти — алкалоид. В Лондоне я убедился в своей правоте. Тот, кто занимался опытами, скрывал это — в противном случае он не стал бы избавляться от отравленной собаки таким необычным способом. Тогда я поинтересовался родом Ричмондов. И тоже, разумеется, наткнулся на легенду о тяготеющем над ними проклятии. Но книги сказали мне гораздо больше, чем вам почтенный лавочник.

— Что же?

— Последний сумасшедший Ричмонд жил полтораста лет назад. Кто-то воспользовался легендой, чтобы основать на ней свой преступный план. Но кому нужно было отравлять Филиппа наркотиками? Сначала я думал, что дело в наследстве, но когда на сцене появилась Джулия Харленд, я понял, что ошибся.

— Но как можно было заподозрить Энтони, ведь он и сам помешался?

— Это меня несколько сбило, — задумчиво ответил Холмс, набивая трубку табаком. — Но разговор с Джулией все поставил на свои места. Энтони всегда бывал подавлен после своих поездок, потому что в Лондоне он принимал кокаин. Филиппа систематически отравлял приглашенный им «врач», но и сам Энтони постепенно пристрастился к наркотику! Браунгельду это было очень некстати, он старался не давать ему зелье, так что мистеру Энтони приходилось искать его в других местах.

«Удастся ли отучить от них отравленный организм Филиппа? — подумал я. — Есть ли у этого несчастного шансы вернуться к душевному здоровью?»

Как бывало уже не раз, Шерлок Холмс прочел мои мысли.

— Думаю, что да, — сказал он. — Не забывайте, что теперь за ним будет ухаживать Джулия Харленд. Идемте к ней — она ждет нас внизу, и даже не догадывается, как изменилась ее судьба за последние несколько минут.


Шери Эруар. Амур, пойманный в сети. Обложка журнала «La vie Parisienne».


Комментарии

Двухтомник Арахна является первым, насколько нам известно, опытом антологии фантастических, приключенческих и детективных произведений о пауках, по крайней мере в европейской и американской практике. Антология охватывает период почти в 170 лет, начиная с 1840-х гг.; многие включенные в нее произведения впервые переведены на русский язык.

Попытка собрать некоторые истории о пауках — в сочетании, впрочем, с другими насекомыми — предпринималась ранее уже знакомым нашим читателям Ч. Арментом в антологии Invertebrata Enigmática: Giant Spiders, Dangerous Insects, and Other Strange Invertebrates in Classic Science Fiction and Fantasy (2008).

Тема пауков настолько широко представлена в мифологии, фольклоре, литературе фантастики и фэнтэзи, что говорить о какой-либо полноте бессмысленно. Мы отобрали произведения нового времени, которые сочли наиболее показательными. В книгу не включались фольклорные произведения, а также романы.

Эпиграф к первому тому взят из повести С.-Ф. Жанлис Деревенские вечера, публиковавшейся в журнале И. Новикова Детское чтение для сердца и разума в пер. Н. Карамзина. Эпиграф ко второму тому взят из романа Р. Матесона Невероятный уменьшающийся человек в пер. С. Осипова.

В комментариях к обоим томах знаком * отмечены переводы, взятые из сетевых источников.

Фронтисписом к первому тому служит работа Марселя Ру (1910). На фронтисписе второго тома — фотография Анны Бригман «Паутина» (1908). В оформлении обложки использован рисунок Мстислава Добужинского «Дьявол» (1907).

Издательство Salamandra P.V.V. выражает глубокую признательность А. Степанову и А. Танасейчуку за помощь в подготовке издания.

Эркман-Шатриан. Паучий источник

Впервые в авторском сб. Contes fantastiques (i860) под назв. «L'araignée-crabe» (букв. «Крабовый паук»). Пер. Л. Панаевой. Илл. взяты из английского пер. в жури. Strand (1899, январь).


Эркман-Шатриан — литературное имя французского писательского тандема Э. Эркмана (1822–1899) и А. Шатриана (1826–1890), авторов многочисленных романов, повествований из народной жизни, пьес, фантастических рассказов и т. д.

Приведенному рассказу не повезло с русским переводом: существовавший до сих пор дореволюционный перевод, который публиковался под загл. Пауки Гайяны, был выполнен с указанного выше сокращенного английского перевода и изобилует ошибками и неточностями.

Г. Б. Хольт. Красный паук

Впервые: The Overland Monthly, 1915, № 6, июнь, под назв. «The Red Spider». Пер. В. Барсукова. Илл. взяты из оригинального изд.

Г. Уэллс. Долина пауков 

Впервые: Pearson's Magazine, 1903, март, под назв. «The Valley of the Spiders». Анонимный русский пер. публикуется по изд.: Борьба с химерами (М., 1927). Илл. Г. Джонса взяты из первоиздания.

П. С. Пауэрс. Чудовища из бездны

Впервые: Weird Tales, 1925, июнь, под назв. «Monsters of the Pit». Пер. M. Фоменко.


П. С. Пауэрс (1905–1971) — американский автор популярных вестернов, который, однако, не обошел своим вниманием и другие жанры от любовного романа до хоррора.

Б. Тозер. Пионеры Пайкс-пика

Впервые: The Strand Magazine, 1897, сентябрь, под назв. «The Pioneers of Pike’s Peak». Пер. M. Фоменко. Иллюстрации взяты из оригинального издания.


Б. Тозер (1872–1949) — английский спортсмен, охотник и писатель, автор кн. Конь в истории (1908). Приведенный рассказ вызвал скандал в 1934 г., когда в журн. Wonder Stories был опубликован несколько похожий рассказ П. Клеатора Марсианское безумие (действие в нем, разумеется, было перенесено на Марс). В письме в редакцию Клеатор был обвинен в плагиате, однако редакция заявила: «Мистер Клеатор <…> посетил читателя, утверждавшего, что рассказ является “дословной” копией, и оказалось, что последний допустил значительные преувеличения и уже несколько десятилетий не перечитывал “Пионеров Пайкс-пика”. Редакция не смогла достать копию этого рассказа и потому степень схожести двух произведений остается неизвестной. Дальше этого обвинения в плагиате не заходили».

С. Мик. Трагедия паучьего острова

Впервые: Wonder Stories, 1930, сентябрь, под назв. «The Tragedy of Spider Island» и псевд. «Captain S. M. Meek». Илл. «Пола» взята из оригинального изд.


С. Мик (1894–1972) — американский военный химик и специалист по взрывотехнике; с 1917 по 1947 г. прослужил в армии США и вышел в отставку в звании полковника. Автор ряда научно-фантастических произведений и многочисленных романов для детей.

В оригинальной публикации рассказ был снабжен следующим редакционным предисловием:

«Капитан Мик обладает редкой способностью не только создавать истории, свидетельствующие о смелом воображении, но в то же время стоять обеими ногами на земле, так что его произведения всегда кажутся реалистическими. Данная новелла воплощает все его прекрасные писательские качества.

Лишь в последние несколько лет были открыты органы тела, регулирующие наше духовное и физическое развитие. С незапамятных времен людей ставил в тупик вопрос, почему одни отличаются низким ростом, а другие высоким, одни стройны, а другие толсты, одни обладают блестящим умом, а другие глупы. В те времена, когда человеческий разум был в рабстве у суеверий, предлагались различные фантастические объяснения — и люди их принимали. Теперь они узнали, что объяснение относительно простое и что духовное и физическое развитие в значительной степени зависит от деятельности наших желез. На этих страницах вы увидите, как на основе упомянутой идеи можно создать волнующее приключенческое повествование».

Д. Сайлант. Аранья

Впервые: Pearson's Magazine, 1910, июль, под назв. «Araña» и псевд. «Jeffrey Silant». Данный анонимный пер. впервые: Вокруг света (Л.), 1928, № 42, октябрь. Публикуется с некоторыми исправлениями орфографии и пунктуации. Илл. взяты из первоизданий.


«Д. Сайлант» — псевдоним колоритного австралийца, капитана Ивлина В. Ффренча (Ffrench, 1878–1918), служившего в Южной Африке и отличившегося во время англо-бурской войны. Впоследствии Ффренч держал школу для кавалеристов в Англии, демонстрировал искусство выездки и обращения с кнутом, изучил летное дело и участвовал как пилот королевских ВВС в Первой мировой войне. Погиб в бою. Как литератор опубликовал ряд рассказов и стихотворений.

Рассказ «Аранья» приобрел неожиданную популярность в России и переводился трижды. Помимо приведенного нами перевода, в журнале Всемирная панорама (1911, № 13/102, 1 апр.) был опубликован — без имени автора и под названием «Смертоносный паук. Арахна» — малоудачный перевод 3. Журавской. Еще бесцеремонней обошлись с Сайлантом составители сб. Борьба с химерами (М., 1927): здесь вместо перевода был напечатан примитивный пересказ с многочисленными сокращениями и тенденциозными политическими вставками. В довершение всего, этот плод переводческой фантазии был приписан «М. Сейлору». К сожалению, именно этот чудовищный «перевод» под назв. «Аранья мексиканских болот» тиражировали в 1990-х — 2010-х гг. различного рода спекулянты от фантастической и приключенческой литературы.

Ф. Кох-Варв. Черный паук

Впервые: Мир приключений, 1927, № 4.

Э. Руд. Царство волосатой смерти

Впервые: Weird Tales, 1934, февраль, под назв. «The Place of Hairy Death». Пер. В. Барсукова. Илл. взята из первоиздания.


Э. М. Руд (Rud, 1893–1942) — американский писатель, редактор, автор произведений в жанрах НФ, хоррора и детектива. В 1927–1930 гг. редактировал журн. Adventure.

Э. Гамильтон. Чудовищный бог Мамурта

Впервые: Weird Tales, 1926, август, под назв. «The Monster-God of Mamurth». Пер. В. Барсукова. Илл. взята из первоиздания.


Э. Гамильтон (1904–1977) — видный американский фантаст, классик «космической оперы», чье обширное наследие включает также произведения в жанрах хоррора и детектива, тексты для комиксов и т. д. Приведенный здесь «Чудовищный бог Мамурта» — первый опубликованный фантастический рассказ Гамильтона и первое из 79 его произведений, опубликованных в журнале Weird Tales.

Г. Уорнер Мунн. Город пауков

Впервые: Weird Tales, 1926, ноябрь, под назв. «The City of Spiders». Пер. А. Шермана.


Г. У. Мунн (1903–1981) — американский поэт, писатель-фантаст, автор произведений в жанре фэнтэзи и хоррора.

«Я допустил пару ошибок, когда писал “Город пауков” — рассказывал писатель в одном из интервью. — Я неправильно назвал Полярную звезду. Это должен был быть Поларис, а я упомянул Вегу. Вега станет ею, но через 12,000 лет. В другом месте паук у меня качает головой. Это невозможно, потому что у паука нет шеи и голова образует одно целое с грудью. Две ошибки в одном рассказе преподали мне урок. С тех пор я очень осторожен». Очевидно, соответствующие правки были внесены автором в позднейшие переиздания.

С. Ромер. Зеленый паук

Впервые: Pearson’s Magazine, 1904, октябрь, под назв. «The Green Spider» и именем «А. Сарсфилд Уорд». Пер. А. Шермана.


С. Ромер (А. Г. С. Уорд, 1883–1959) — английский писатель, автор фантастических, детективных и приключенческих произведений, создатель знаменитого образа китайского преступного гения Фу-Манчу.

А. Конан Дойль, Д. Д. Карр. Случай в Дептфорде

«The Adventure of the Deptford Horror», рассказ А. Конан Дойля (1910–1970), младшего сына Артура Конан Дойля, и знаменитого автора детективов — а также биографа сэра Артура — Д. Диксона Карра (1906–1977) вошел в их сб. The Exploits of Sherlock Holmes (1954). Пер. M. Салье*.

В. Голембович. Пьяный паук

Рассказ (под назв. «Pijany pająk») вошел в авторский сб. Przygody chemiczne Sherlocka Holmesa (1959). Русский пер. впервые: Химия и жизнь, 1965, № 12. Сокр. пер. 3. Бобырь*.


В. Голембович (1900–1960) — польский химик, писатель, популяризатор науки.

А. Шерман

Примечания

1

…Шпинбронна — Spinbronn — букв. «Паучий источник» (нем.).

(обратно)

2

…Хунсрюке… Пирмазенса — Хунсрюк — горный массив в юго-западной части Германии; Пирмазенс — небольшой город в германской земле Рейнланд-Пфальц на границе с Францией; в 1798–1814 гг. район Пирмазенса входил в состав Франции.

(обратно)

3

…восстание негров… — Речь идет об антиколониальной революции в Сан-Доминго в 1791–1804 гг., крупнейшем восстании рабов в истории со времен Спартака, в результате которого образовалась независимая от Франции республика Гаити.

(обратно)

4

…пастбище Шеврейль — буквально «пастбище косуль» или «серн».

(обратно)

5

…ласкар — старинный термин, обозначавший матросов из Индии, Юго-Восточной Азии и арабского мира, служивших на европейских кораблях.

(обратно)

6

Суакина — Суакин — портовый город в северо-восточном Судане на побережье Красного моря.

(обратно)

7

…Саутси — пригород Портсмута.

(обратно)

8

…несколькими сокращениями после фамилии — Т. е. с сокращенными обозначениями научных степеней, титулов и пр., какие ставятся на визитных карточках и т. п.

(обратно)

9

…агар-агара — Агар-агар — растительный заменитель желатина, получаемый из красных и бурых водорослей, в микробиологии используется как питательная среда.

(обратно)

10

…Пайкс-пик — гора в Скалистых горах в штате Колорадо, высочайшая вершина отрога Фронт-Рэндж (4302 м). Названа по имени американского исследователя З. Пайка (1779–1813). Как считается, первыми на вершину взошли в 1820 г. американский ученый врач Э. Джеймс (1797–1861) и два его спутника.

(обратно)

11

…съедены горными крысами — Истории о прожорливых «горных крысах», которые якобы обитали в пещерах Пайкс-пика и нападали на людей, служили в XIX в. предметом газетных уток.

(обратно)

12

Аранья — от исп. araña, паук.

(обратно)

13

Издателю «Лондонского ежемесячника» — в оригинале «Pearson’s Magazine».

(обратно)

14

…mozo — юноша, молодой человек (исп.).

(обратно)

15

…Кинтана-Роо — штат в Мексике на востоке полуострова Юкатан.

(обратно)

16

…carne — мясо (исп.).

(обратно)

17

…jeniquen — агава (исп.).

(обратно)

18

Quien sabe! — Кто знает! (исп.).

(обратно)

19

Valgame Dios! — Боже правый! (исп.).

(обратно)

20

…Атола… Гарднере — Атол, Гарднер — небольшие города в штате Массачусетс.

(обратно)

21

…Сьюдад-Боливара… Карони — Соответственно, столица венесуэльского штата Боливар и река в Венесуэле, приток Ориноко.

(обратно)

22

…«Кохинур»… «Великий Могол» — Два из числа крупнейших найденных и прославленных в истории алмазов; «Кохинур» ныне украшает британскую королевскую корону, «Великий Могол» был утрачен в XVIII в. (существует предположение, что из него путем новой огранки был получен известный алмаз «Орлов»).

(обратно)

23

…макитаре — Устаревшее испанское наименование индейцев екуана.

(обратно)

24

…гуахарибо — одна из главных групп индейцев яномамо.

(обратно)

25

…цитату из стихотворения Бодлера — Речь идет о стихотворении Ш. Бодлера «Сплин», цитата из которого приведена выше в пер. И. Анненского.

(обратно)

26

…арестом Уилсона — В этом деле Холмсу не пришлось арестовывать Уилсона, поскольку Уилсон утонул. Это одна из типичных ошибок Уотсона, которые он допустил в своих поспешных заметках, собранных в «Черном Питере» (Прим. авт.).

(обратно)

Оглавление

  • Эркман-Шатриан ПАУЧИЙ ИСТОЧНИК
  • Г. Б. Хольт КРАСНЫЙ ПАУК
  • Герберт Уэллс ДОЛИНА ПАУКОВ
  • Пол С. Пауэрс ЧУДОВИЩА ИЗ БЕЗДНЫ
  • Бэзил Тозер ПИОНЕРЫ ПАИКС-ПИКА
  • Стернер Мик ТРАГЕДИЯ ПАУЧЬЕГО ОСТРОВА
  • Джефри Сайлант АРАНЬЯ
  • Ф. Кох-Варв ЧЕРНЫЙ ПАУК
  • Энтони Руд ЦАРСТВО ВОЛОСАТОЙ СМЕРТИ
  • Эдмонд Гамильтон ЧУДОВИЩНЫЙ БОГ МАМУРТА
  • Г. Уорнер Мунн ГОРОД ПАУКОВ
  • Сакс Ромер ЗЕЛЕНЫЙ ПАУК
  • Адриан Конан Дойль Джон Диксон Карр СЛУЧАЙ В ДЕПТФОРДЕ
  • Вацлав Голембович ПЬЯНЫЙ ПАУК
  • Комментарии
  • *** Примечания ***



  • MyBook - читай и слушай по одной подписке