Проходящий сквозь стены (fb2)


Настройки текста:



Марсель Эме РАССКАЗЫ


Отступление из России

Рыжик корпел над тетрадкой для черновиков, записывая фразу «Я проявил неуважение к товарищам по классу и учителю» во всех временах и наклонениях. Водил пером не спеша. Учитель велел ему трудиться всю перемену, но сколько строчек написать, не уточнил. В школьном дворе ребята играли в салки, чижика и чехарду. Рыжик то и дело отвлекался и прислушивался к знакомым возгласам:

— Осалил!

— Чурики!

— Козла не бить!

Под окном ходили кругами ученики, не выучившие урок по истории. Их наказали не так строго: они должны были всю перемену молча маршировать вокруг двора. Это не помешало Леону Жару, замыкающему, крикнуть Рыжику в приоткрытое окно:

— Мы хоть гуляем на свежем воздухе. А ты будешь знать, как проявлять неуважение!

— Мне и тут хорошо, небось не хожу по кругу, как придурок! — огрызнулся Рыжик и потряс сложенной из листа бумаги «лягушкой», чтобы показать, что ему и одному хорошо. Когда Леон Жар догнал цепочку провинившихся, он убрал «лягушку» и снова взялся за перо. С прошедшим временем было покончено, и он не без злорадства приступил к будущему сложному: «Я буду проявлять неуважение к товарищам по классу и учителю». Ибо Рыжик ни о чем не жалел: он сказал то, что следовало, и если бы учитель хорошенько во всем разобрался, то должен был от всей души похвалить его за преданность делу просвещения. Хотя, конечно, получилось по-дурацки и учителя можно простить — он же не знал про мерзкие выходки Леона Жара еще до этого случая на уроке истории. И вообще, во всем виноват этот тупица Жар, здоровенный придурок, который уже давно его изводит…

Волосы у Рыжика были прямо-таки огненные, и во всем Варпуа только мать звала его по имени — Пьером.

Он куда больше своих ровесников преуспел в истории, географии и обществоведении. Писал без ошибок, разве что задумывался иной раз над правописанием НЕ и НИ. И быстро считал в уме.

— Этот Пьер Шоде, — говорили учителя, — в свои одиннадцать лет уже вполне тянет на аттестат зрелости.

Одноклассники завидовали ему, а больше всех — тринадцатилетний балбес Леон Жар, гордый тем, что у него пробивался пушок под мышками и намечался темный треугольник внизу живота. Вот уж кто на все лады дразнил Рыжика за его шевелюру. Гоготал:

— Подкинуть хвороста — пожар начнется!

Но Рыжик цвета своих волос не стеснялся. И даже наоборот, считал его благородным, но вслух этого не говорил, а напирал на то, что ум важнее внешности, которая может измениться. И рассудительно отвечал на зубоскальство Леона Жара:

— Ну и что, что я рыжий? Зато диктанты пишу лучше всех. А ты успеешь поседеть, пока выучишь департаменты Франции так же твердо, как я. Недаром говорят: кто олухом родился, олухом и помрет.

Иной раз они спорили о пользе образования. Леон Жар не видел в нем толку и презрительно сравнивал школьные премудрости с сельскими работами.

— На что мне знать, что «вожжи» пишутся с двумя «ж», — говорил он. — От этого я лучше лошадь запрягать не научусь!

— На свете есть и другие занятия, кроме как запрягать лошадей, — возражал на это Рыжик.

— Знаю-знаю, еще с девчонками неплохо поваландаться, хотя тебе, рыжему, тут ничего не светит. Но так и быть, предположим, ты остался наедине с девчонкой — ты что, таблицу умножения разучивать будешь с ней?

Рыжик не спорил. Хотя мог бы сказать, что знания придают уверенности в общении с прекрасным полом. А также, что он частенько по четвергам ходит погулять в лес с Мари Бло, одной из лучших учениц в женском классе, и ей нравится слушать, как он читает наизусть «Ворону и Лисицу» или «Мой доблестный отец, чей взор так кроток был…»[1].

Мог, да не говорил — эти вещи не для ушей Леона Жара.

Однако в то утро верзила Жар так допек Рыжика своим бахвальством, что он не выдержал и рассказал ему об этих лесных прогулках — пусть знает, что и он не промах.

Но Жар рассмеялся ему в глаза и жалостливым тоном сказал:

— Все это здорово, ты первый ученик, запросто решаешь задачки на пропорции, помнишь все про Панические войны, вот только не знаешь, зачем нужны женщины.

Рыжик вспыхнул — уж будто он такой недотепа! — и обиженно проговорил:

— Отлично знаю — чтобы детей рожать.

— Уже неплохо, — кивнул Жар. — Я же тебе это и сообщил, скажи спасибо. От учителя про такое не услышишь. Ну а зачем нужны мужчины, ты знаешь?

— Дурацкий вопрос, — пробормотал Рыжик.

— Почему это дурацкий?

— Мужчины есть мужчины.

— Ну ясно, где тебе знать! Рыжие, они не такие, как все!

До звонка оставалось еще минут десять. Жар решил пожертвовать партией в шарики ради того, чтобы просветить Рыжика и объяснить ему, что у всего на свете есть свое предназначение. Доводы его были вполне логичны. Рыжик не мог прийти в себя. Невероятная новость, как он догадывался, должна была серьезно изменить его представления о мире.

— Значит, учитель тоже… — робко прошептал он.

— А то как же! — подтвердил Жар. — Раз он женат на училке. Просто не будет же он об этом на всех углах кричать.

Время вышло, в паре сотен метров из-за придорожных кустов уже виднелась школа.

Леон Жар дал Рыжику отойти на несколько шагов и помчался вперед с криком:

— Кто прибежит во двор последним, тот дурак!

Рыжик тоже помчался что есть духу. В этой игре он каждый раз проигрывал, естественно — где ему угнаться за длинноногим Жаром! Конечно, он отлично понимал, что судить об уме по тому, как быстро человек умеет бегать, неразумно, и мог бы запросто — уж он за словом в карман не полезет — доказать это Жару, но, когда добегал до финиша, отстав от противника метров на пять-шесть, самолюбие не позволяло ему препираться, и он молча принимал поражение, не пытаясь отстаивать свое превосходство. Однако на этот раз то ли Жар бежал вполсилы, то ли, наоборот, сам Рыжик уж очень постарался, но в школьный двор они ворвались вместе. За последним этапом соревнования азартно следили другие ребята. Как только соперники выбежали на финишную прямую, поднялся крик:

— Давай-давай, Рыжик! Давай! Есть, Рыжик первый! Молодец!

На самом деле они коснулись ствола большой акации в конце двора одновременно, но страсти всегда разжигает то, чего доселе не бывало, и слава достается тому, кто разбивает шаблоны. Рыжик был признан победителем, ему кричали «ура!». А Жар исходил злобой.

— Я дал ему фору метров в десять, — громко сказал он, когда восторги немного поутихли, — да если б я захотел…

Но его никто не хотел слушать. Рыжика распирало от гордости, костер на его голове так и полыхал, ноздри вдыхали запах вспотевшей от славной гонки и чуть не дымящейся в утренней прохладе кожи.

— Да ты бы все равно проиграл — после той ерунды, что мне нагородил! — сказал он Жару.

И все охотно согласились, хотя никто не понимал, о чем речь и что это за ерунда. Леон Жар, еще не отдышавшийся после бега, исподлобья глядел на Рыжика и мечтал отомстить ему при первом удобном случае.

Но вот на пороге школы появился учитель и позвал всех на урок.

Ученики располагались в классе в порядке успеваемости: лучшие — ближе к учителю. Леон Жар учился еле-еле и сидел на последней парте, а Рыжик — на самой первой.

Все расселись, учитель сделал перекличку и сказал Рыжику:

— Пьер Шоде, соберите домашние тетради и положите их мне на стол, раскрытыми на странице с сочинением.

Собирать тетрадки поручали только хорошим ученикам, то был знак особого доверия. Рыжику, к его гордости, часто доставалась эта почетная миссия. Однако совесть отличника не мешала ему быть милосердным к товарищам, и, если кто-то не сделал задания и подмигивал, давая ему об этом знать, он ухитрялся пройти мимо, не забирая у него тетрадку, а только делая вид, чтобы учитель ничего не заподозрил.

Дойдя до последней парты, Рыжик по страдальческому виду Леона Жара тут же смекнул, что тот сочинения не написал. И благородно решил выручить врага. Отработанный фокус удался и на этот раз. Рыжик положил стопку тетрадей на учительский стол и на вопрос, все ли он собрал, ответил:

— Все, господин учитель.

Но тут встал верзила Жар и громко заявил:

— Месье, я не сдал свою тетрадь.

По классу пробежал шепот — все возмущались коварством Жара.

Учитель в замешательстве поправил очки. Что Леон Жар не написал сочинение, его ничуть не удивило, но поведение Рыжика, который скрыл от него этот проступок, было достойно строгого осуждения.

— Встаньте, Пьер Шоде, — сказал он через мгновение, — я уличил вас во лжи. Вы злоупотребили оказанным вам доверием и отныне больше не будете собирать тетради.

Рыжик, с пылающими от гнева щеками, хотел возразить, но учитель жестом велел ему молчать и обратился к Леону Жару:

— Я ценю вашу искренность, Жар, и потому вы не будете наказаны. Как видите, честность всегда вознаграждается. Но почему вы не выполнили задание?

— У нас вчера кололи свинью.

— Что-то я про это ничего не слышал, — заметил учитель. — Часто же у вас колют свиней. Как бы то ни было, раз вы не написали сочинение, то, уж наверно, выучить урок по истории времени у вас хватило. Расскажите-ка мне про отступление Наполеона из России.

Представления об истории Леон Жар имел самые приблизительные, поэтому ответил только, что Наполеон был великим человеком. Да и это туманное высказывание он не смог, как ни допытывался учитель, подтвердить никакими фактами. В наказание тот велел Жару переписать целую главу из учебника и посулил ему безотрадное будущее и горькое раскаяние в том, каким разгильдяем он был в детстве. Из-за невежества и глупости несчастный-де останется на всю жизнь отрезанным от большого мира, будет с завистью слушать разговоры образованных людей и кусать локти, что в свое время не смог обогатиться сокровищами, которые предоставляло ему просвещенное правительство. Верзила Жар стоял, скрестив руки, и равнодушно, без всякого сожаления слушал эти пророчества. Учитель бессильно развел руками и стал спрашивать других учеников. Однако и они отвечали не намного лучше.

Все знали, что французы воевали с русскими, — в истории Франции все правители только и делают, что воюют, за исключением нескольких оригиналов вроде Генриха III, который играл в бильбоке, или Людовика XV, который любил варить кофе; знали и то, что во время русской кампании шел снег, но что из этого следовало, никто толком сказать не мог.

Учитель, раздосадованный тем, что отступление из России не нашло достойного отклика в мозгах школьников, решил наказать всех чохом. Не выучившие урок должны были всю следующую перемену ходить вокруг школьного двора.

Между тем Рыжику не сиделось на месте. Он весь трясся, так разбирало его от злости на подлого Жара. Решив, что опрос окончен, он поднял руку, щелкнул пальцами и несколько раз подряд повторил:

— Можно выйти?

Учитель удивленно, с сожалением посмотрел на него. Многолетний преподавательский опыт подсказывал ему, что на уроках обычно отпрашиваются по нужде только плохие ученики, тогда как хорошим легко удается дотерпеть до звонка. Глядя, как ерзает Рыжик, он подумал, что его лучший ученик явно катится вниз — вот уже норовит прогулять отступление из России. Он неодобрительно покачал головой, но позволил Рыжику выйти. В тот же миг с последней парты донесся негодующий возглас: Леон Жар кричал, что он просился еще раньше Пьера Шоде. Учитель заколебался и, чтобы соблюсти справедливость, сказал:

— Ладно, идите оба и быстро возвращайтесь.

Рыжик и Жар с удручающей поспешностью кинулись к двери и стали отпихивать друг друга. Леон Жар победил и выскочил первым. Класс во все глаза следил за бурной схваткой. Напрасно возмущенный учитель призывал безобразников к порядку, они его не слышали, тогда он объявил, что после такого вопиющего случая больше никто и никогда не выйдет в туалет во время урока.

Во дворе Рыжик дал волю гневу.

— Во всем классе только ты один мог такое сделать, — накинулся он на верзилу Жара. И обозвал его подлюгой, мразью, подонком и недоноском.

Жар невозмутимо, с циничной улыбкой слушал все это, но при последнем слове взвился, как укушенный:

— Это я недоносок? А ну повтори, если не слабо!

Рыжик знал, что сила не на его стороне, и, сжав зубы, сдержался. Верзила Жар ехидно хмыкал. В тесный вонючий домик они зашли вместе и еще немного потолкались, задиристо глядя друг на друга. Минуту стояли молча, потом Жар надменно сказал:

— Я писаю выше тебя.

Это была чистая правда, но хвастливого тона, которым он заявил о своем преимуществе, Рыжик стерпеть не мог и, пожав плечами, ответил:

— Ну и что? Ты же на два года меня старше.

— Вовсе не поэтому. Возраст в этом деле не важен. Взять хоть моего брата, ему двадцать один, только из армии вернулся, а писает не выше меня.

Ну уж нет! Рыжик восстал против такого нахального вранья:

— Как же, так я тебе и поверил — не выше! Да он небось не старается! Чем человек старше, тем он выше писает, — это уж закон такой, для всех и каждого. Точно тебе говорю!

Рыжик шагнул к выходу, но верзила Жар преградил ему путь.

— Значит, говоришь, от возраста зависит?

— Можешь не сомневаться.

— А почему тогда в шестьдесят лет струю выше дома не пускают? Или вот учитель, почему он выше мэрии не писает?

Рыжик хотел возразить, но не нашелся — логика была несокрушимая. Прием «сведения к абсурду» заткнул ему рот. Он вдруг почувствовал, что математика его подвела, перестала отвечать реальности. Закон пропорциональных величин был посрамлен в его глазах, и вера в разум пошатнулась.

— Что, убедился? — ликовал верзила Жар. — Всем известно, что рыжие высоко писать не могут, — припечатал он и побежал в класс.

Рыжик поплелся за ним, однако на полпути сел под большой акацией, на том самом месте, где только что чествовали его победу. Он смотрел на окна класса, и ему было тошно. Всю учительскую премудрость вдруг словно окутала густая мгла.

Господи Боже, чего ради учить, что как пишется, что на что делится и кучу прочих головоломных вещей, раз все эти знания не помогут одержать верх над каким-нибудь ехидным наглецом вроде Леона Жара.

Стоит ли прилежно заниматься, постигать науки, чтобы видеть, как низменная логика глумится над поруганной истиной, и не иметь возможности вступиться за нее.

Рыжик встал и с тяжелым сердцем, еле волоча ноги, дошел до двери класса. Учитель встретил его сурово:

— Вы просились выйти, чтобы отдохнуть под деревом, Пьер Шоде?

Рыжик сел на свое место, даже не попытавшись, как делается в таких случаях, отговориться головной болью. Учителя его молчание разозлило еще больше, и он со зловещей иронией в голосе обратился к классу:

— Месье Шоде, видимо, надеялся, что долгое отсутствие избавит его от необходимости изложить, что лично он думает по поводу отступления из России…

Мальчики с готовностью захихикали, громче всех — верзила Жар. Рыжик застыл, сложив руки на столе, и с полным презрением принял враждебный взрыв раболепного веселья. Он только побледнел от обиды и гнева. Так что рассыпанные по его молочной коже веснушки проступили еще ярче.

— Итак, — продолжал учитель, — вернемся к отступлению из России. Я слушаю вас, Пьер Шоде. Встаньте.

Рыжик встал и, не глядя на учителя, начал отвечать:

— Наполеон вошел в Москву четырнадцатого сентября тысяча восемьсот двенадцатого года…

Он рассказал о пожаре, казаках, переправе через Березину, героических саперах, о снежной зиме, отмороженных ногах и конском мясе — не упустил ничего. Но пробубнил все это уныло и монотонно. Обычно учитель хвалил его за выразительную речь. Сегодня же он говорил глухим голосом, казался понурым и тоскливо смотрел в окно на большую акацию.

— Солдаты смешались с офицерами, вышли из повиновения. Но были такие военачальники, как маршал Виктор и маршал Ней…

Рыжик осекся на полуфразе. Лицо его порозовело. Он расправил плечи и посмотрел на учителя.

— Да, был маршал Ней. Вместо того чтобы бежать, он взял в руки ружье и храбро бился. Наполеон вообще называл его храбрейшим из храбрых. Он участвовал еще в революционных войнах. Маршал Ней родился в Саарлуисе, он был рыжий…

Рыжик повернулся к классу и громко повторил:

— Он был рыжий.

Мальчишки пихали друг друга локтями и прыскали, сам учитель еле сдерживал улыбку.

А Рыжик гордо откинул назад свою огненную копну, как будто перед ним был полк казаков, и, глядя в глаза верзиле Жару, отчеканил:

— Он был рыжий и писал выше всех в целой армии.

Перевод Н. Мавлевич

Знать

К восьми утра человек шестьдесят мужчин и женщин собрались во дворе компании «Пари-Синема». Режиссер подрядил их накануне, за 25 франков на брата, для участия в псевдоисторическом фильме. В основном это были бедно одетые, иногда даже немытые люди, неуверенные в завтрашнем дне, — за исключением четырех или пяти женщин среднего достатка, которых свела с ума головокружительная карьера американских кинозвезд. Люди разбились на группы совершенно случайно. Они лениво переговаривались друг с другом, перескакивая с пятого на десятое, просто чтобы убить время. Те, кто уже «снимались», благосклонно и немного снисходительно рассказывали новичкам о плюсах и минусах профессии.

Николе стоял чуть в стороне, прислонясь к решетчатым воротам при входе на съемочную площадку, и в замешательстве разглядывал сотоварищей. Двадцатипятилетний парень, тихий и хорошо одетый, он отличался приятной наружностью, а в кармане его хрустели десять франков. Месяцем ранее он работал в кредитном банке, откуда его уволили за недостаточное прилежание. В «Пари-Синема» он оказался впервые.

Увидев, что молодой человек стоит один, худой мужчина неопределенного возраста и чуть ли не в лохмотьях подошел к нему:

— Сигаретки не найдется?

Николе порылся в карманах, вынул сломанную сигарету и с извинениями протянул собеседнику.

— Ничего, — сказал неопрятно одетый незнакомец. — Сойдет. Меня зовут Трюм.

Николе тоже представился и не особенно дружелюбно прибавил:

— Народищу-то!

— Да уж, это точно, — согласился Трюм. — И между нами говоря, общество не первый сорт… Но вы-то, вы кажется, из этой, как ее… приличной семьи. Когда закончилась война, я тоже купил себе костюм, он мне долго прослужил. Вы не знаете, который час?

— Нет, — с огорчением сказал Николе, вспомнив о золотых часах, оставленных в ломбарде.

Трюм почуял смятение юноши; он выпустил между беззубыми деснами струйку слюны и приосанился.

— Видок у меня еще тот, но я женат, — произнес он, выдыхая дым в лицо Николе. — У меня есть жилье на улице Пети-Карро. Мало кто здесь может похвастаться собственной крышей. Сюда прихожу подзаработать — двадцать пять монет — и то хлеб. Разговариваю, с кем хочу… Смотри-ка, а вот и режиссер.

Тот, кого называли режиссером, вошел во двор, держа какую-то бумагу, и нетерпеливо произнес:

— Постройтесь в два ряда, мужчины здесь, женщины с другой стороны. Поторопитесь, мы уже опаздываем. — Он сосчитал людей, затем громогласно пояснил: — Из мужчин мне понадобятся пятнадцать аристократов и двенадцать лакеев. Среди женщин — десять аристократок. Остальные — массовка.

Режиссер медленно прошелся вдоль рядов, разглядывая статистов.

— Вы, высокий в котелке, давайте в аристократы… А вы — во вторую группу, к лакеям…

Обозрев примерно треть собравшихся, режиссер сделал недовольное лицо. Он набрал лишь троих аристократов.

— С аристократией не заладилось, — пробурчал он, качая головой.

Трюм пихнул Николе локтем и усмехнулся, поглядев на троицу аристократов.

— Ты только посмотри… Не стыдно ли выдавать такое за… аристократию?

Режиссер продолжал сортировать народ. Прежде чем добраться до Николе, он спросил:

— А где мужчина с козлиной бородкой? Он не пришел?

Мужчина с козлиной бородкой выступил вперед.

— Ну слава Богу! — выдохнул режиссер. — В аристократию, разумеется. Вы наденете одежду с белой перевязью.

Человек с козлиной бородкой дотронулся до своей фетровой шляпы и твердо произнес:

— В таком случае уточним. Вы же понимаете. Раз вам нужна моя борода, значит, за нее надо платить. Я больше не статист, у меня роль.

— Я нанял вас в качестве статиста, — возразил режиссер. — Поэтому имею право одеть вас, как захочу. Ясно?

— Значит, можно не маяться с бородой. Раз такое дело, заявляю вам, что после обеда сбрею бороду.

Режиссер чуть было не взорвался, но, сдержавшись, сухо произнес:

— Брейтесь, ежели угодно. Но вы мне больше не нужны; вот ваш талон, возвращайтесь вечером, вам заплатят, только отныне «Пари-Синема» ваши услуги не понадобятся.

Человек с козлиной бородкой взял талон и, гордо подняв голову, удалился. Режиссер проводил его взглядом до ворот, затем повернулся к статистам:

— Если выслушивать подобный вздор, вообще ничего не успеешь… Из-за этого я потерял аристократа, и неплохого.

В нерешительности режиссер остановился возле пузатого господина, отослал его к новоиспеченным аристократам, пожал плечами и оказался нос к носу с Николе. Тут постановщик с облегчением улыбнулся. Он похлопал юношу по плечу и приветливо сказал:

— Отлично! То, что нужно! Отлично. Дело идет на лад. Будете играть молодого дворянина, такого из себя благородного. И даже…

Трюм скорчил гримасу:

— Он ведь никогда не снимался.

Режиссер не ответил. Он вытащил Николе из группы статистов и приступил к исполнению замысла.

— Ну да, вы могли бы надеть белую перевязь — почему бы и нет? Вы молоды, но это не помеха. Итак, решено! Вы будете с перевязью.

Николе, обрадованный расположением режиссера и втайне польщенный своим новым статусом, примкнул к знати. Трюм потихоньку последовал за новым знакомым, однако режиссер его остановил:

— А вы куда?

— К остальным, — ответил Трюм.

— Нет-нет, не смешите людей. Возвращайтесь к лакеям, сделайте милость.

Трюм, затаив обиду, занял прежнее место.

Пятнадцать аристократов вслед за режиссером прошли между высокими декорациями и оказались на небольшой площадке, обустроенной среди трех озерных пейзажей. На подмостках стояла вешалка, на которой по размерам были в ряд развешаны пятнадцать костюмов. Каждому полагались шляпа, камзол с плоеным воротником, короткие штаны, чулки и туфли; все довольно скверно подобранное.

Во избежание пререканий режиссер сам выбрал одежду для каждого и дал статистам десять минут на перемену костюма.

Николе втиснулся между двумя мужчинами лет сорока и принялся переодеваться. Сосед справа поведал ему о том, что иногда пел в кафе-шантане.

— Мое сценическое имя — Фернандо. Я всегда пою в смокинге. Сейчас веду переговоры с несколькими импресарио. Никак не могу сделать выбор, вот пока пришел сюда — посниматься. А ты чем занимаешься?

— Служил в банке, в отделе ценных бумаг.

— Бывает же работенка! — воскликнул Фернандо. — Тебе чертовски повезло, режиссер на тебя просто набросился. Не удивлюсь, если ты получишь настоящую роль. Белая перевязь может оказаться очень даже кстати. Но все зависит от режиссера. Эх, будь я на его месте…

Николе переоделся и присел на подмостки. На нем был красный приталенный камзол, черные штаны с буфами, на резинке, зеленые чулки, черная фетровая шляпа с широкими полями и с белым пером, а на боку на белой перевязи шпага с широкой гардой.

— Тебе очень идет красный камзол. Такой красавчик! — с восхищением сказал Фернандо.

Николе поднялся, чтобы расправить буфы на штанах. Сосед слева дотронулся до его плеча:

— Помоги застегнуть пуговицы на воротничке, сам я не могу. Куртка еле-еле сходится. Кстати, вы тут говорили, кто чем занимается. Для настоящего коммуниста вроде меня все-таки унизительно облачаться в одежду аристократа. Аристократ… Подумать только!

— Эй, дворяне! Что вы там копаетесь, Господи Боже мой!

На раздраженный крик режиссера к дворянам примчался ассистент.

— Давайте пошевеливайтесь! Снимаем сцену на улице!

Аристократы выползли из своего укрытия и заморгали, оказавшись под резким светом прожекторов. Два ряда обветшалых, замызганных домов из холста и картона с галереями и ложными сводами изображали средневековую улицу. На ней уже толпился народ, праздные гуляки, которые совершенно не устраивали режиссера. Стоя на высоком помосте, он обратился к ассистенту:

— Запустите аристократов на улицу и немного встряхните массовку. Горожане выглядят сонными. А мне нужны занятые люди, спешащие по своим делам. Аристократы пусть шагают парами посреди мостовой, а народ должен перед ними расступаться. Кто замешкается, получит пинка.

Пока отдавались эти распоряжения, аристократы и народ глазели друг на друга с недоверием. Знатные господа, забывшие, кто они есть на самом деле, держались в сторонке, подальше от простолюдинов, и старались говорить друг с другом учтиво и непринужденно. Их всех объединяли звенящие шпаги и пышные наряды. Фернандо ораторствовал с профессорским апломбом, каждый старался сказать какую-нибудь любезную чушь. Только аристократ-коммунист не вмешивался в игру, зато широко улыбался в ответ на шутки. Народ же на картонной улице выглядел недовольным. На первом плане Трюм, в лохмотьях, мало чем отличающихся от его обычной одежды, собрал вокруг себя слушателей и отпускал грязные шуточки в адрес благородных дворян.

Тем временем ассистент выбрал восемь аристократов, в том числе Фернандо и Николе, и объяснял им, что делать:

— Изображайте разговор и побольше жестикулируйте. Люди будут расступаться, чтобы дать вам дорогу, но вы с ними не церемоньтесь, ведите себя грубовато.

Фернандо и Николе первыми пошли по улице. Трюм стоял неподвижно. И когда Николе проходил мимо, огрызнулся:

— Ты смотри, нацепил белую перевязь, а самому на курево не хватает… фанфарон!

Николе обернулся и положил руку на гарду своей шпаги. Однако по характеру он был вполне миролюбивым молодым человеком, мечтавшим лишь о сытной еде да о хорошенькой подружке. Поэтому, заметив враждебность в глазах Трюма, просто пожал плечами. Трюм последовал за Николе в сопровождении двух или трех оборванцев, обмениваясь с ними язвительными шуточками по поводу «расфранченных болванов, у которых не хватает ума ответить на острое словцо». В конце концов Николе остановился, резко повернулся к Трюму и суровым, но пока еще спокойным тоном произнес:

— Ты бы лучше заткнулся.

Тут вся орава начала вопить и поносить несчастных задавак, которые нацепили перья на башку и думают, что им все можно. Фернандо, полностью вошедший в роль, непринужденно поправлял шляпу и весьма презрительно поглядывал на сбежавшуюся чернь. Взяв своего спутника за руку, он потянул его вперед.

— Мой дорогой, — громко сказал он, — прошу вас, отойдемте подальше. Вы же видите, что этот сброд нам просто завидует.

Неосторожные слова привели народ в ярость. На Фернандо с проклятиями и бранью накинулось человек десять. Стоя на помосте, режиссер потирал руки, любуясь улицей, полной движения и жизни. Ассистент хотел вмешаться, но режиссер сделал ему знак отойти и приказал оператору начинать съемку.

Фернандо, окруженный орущей толпой, начал терять веру в силу своей шляпы с пером и пошел на попятный.

— Пропустите меня, — просил он. — Чего ради собачиться, мы тут все хотим только одного — получить свои двадцать пять франков, и дело с концом!

Говоря это, он украдкой щипал Николе за ляжку, призывая умерить пыл. Обжору Николе было трудно разозлить, но если уж он распалялся, то терял власть над собой и охвативший его гнев не утихал, пока, подобно пищеварительному процессу, не проходил все стадии. Николе в бешенстве схватил Трюма за камзол и притянул к себе. Тот перепугался, мигом присмирел и подобострастно прошептал:

— Твой приятель прав. Кем бы мы ни были, мы все здесь ради двадцати пяти франков.

Николе с отвращением оттолкнул это трясущееся от страха грязное чучело. Меж тем Фернандо, унесенный потоком людей в самую толчею, звал на помощь, размахивая шляпой с белым пером. Кулаками его пока не били, но пинков ему досталось изрядно. Обозленный трусливой покорностью Трюма, Николе искал выход своей ярости. Увидев, в каком отчаянном положении оказался Фернандо, он ринулся к нему, локтями расталкивая народ.

Режиссер ликовал, оператор снимал.

— На помощь, дворяне! — вскричал Фернандо.

Аристократы не сразу сообразили, что к чему.

Они решили, что суматоха заранее спланирована режиссером. Однако, слыша тревожные призывы Фернандо и видя неистовство Николе, поняли, что это не так. Несколько человек попытались проложить себе дорогу в толпе, но встретили мощное сопротивление, после чего и другие благородные господа вступили в схватку.

Вельможа-коммунист держался в стороне от поля битвы и претерпевал муки совести, не решаясь пойти против народа.

«Народ — это святое», — думал он.

Но от воплей Фернандо, с каждой минутой все более сдавленных, его бросало в жар. Не утерпев, он взгромоздился на стул — посмотреть, как развивается битва. И внезапно отпрянул, чуть не грохнувшись со своего возвышения. Какой-то оборванец сбил с Фернандо шляпу и, оторвав белое длинное перо, размахивал им над головами забияк, будто трофеем. Вельможу-коммуниста при виде этой картины словно кипятком ошпарило. Жестокий и благой порыв положил конец его сомнениям.

Он решился. Отбросив шпагу и шляпу, скинув камзол, он закатал рукава рубашки и, очертя голову, ринулся вперед по улице. Он не успел снять плоеный воротник, который забавно выглядел рядом с черной трикотажной косынкой и рубахой-хаки с накладными карманами.

Выступление коммуниста оказалось последней каплей. Увидев на переднем плане посреди улочки шестнадцатого века вопиющий анахронизм — человека в американской рубахе да еще и с черной косынкой, — режиссер яростно заорал в рупор:

— Что это еще за пугало в рубахе? Вы только гляньте, на переднем плане! Вы нарочно, что ли? Идиот! Баран! Переоденьтесь… И прекратите уже эту свалку!

После сцены на улице простолюдинов освободили до полудня, и они принялись слоняться по студии, а дворяне перешли в тронный зал в готическом стиле, отделанный фальшивым деревом. У стены в креслах — тоже готических — восседали королева-мать и молодая королева, в трауре по погибшему на поле брани супругу. Режиссер спустился в тронный зал и грубо одернул юного прекрасного принца, который любезничал с королевами:

— Нет, ну вы только полюбуйтесь на этого недотепу! Вы же влюблены, мальчик мой! Так старайтесь закадрить молодую королеву и уважьте старую. Еще раз репетируем приветствие. Дайте я встану на ваше место и покажу, как это делается… Поднимая голову, вот так, вы бросаете нежный взгляд на девчонку, да нет же, надо изобразить глубокое страдание, затем одарить улыбкой старушку… Уже лучше. Порепетируйте, пока я расставлю по местам придворных.

У дверей по стойке «смирно» замерли лакеи. На приличном расстоянии от трона группами собрались дамы и кавалеры, они беседовали между собой, улыбались и смотрели на их величества.

— Вот, что-то начинает вырисовываться, — сказал режиссер. — Аристократизм, пластика. Я хочу, чтобы все было изящно. А на переднем плане теперь нужны дворяне, пара человек, вот вы, мужчина с белой перевязью, и вы, у кого перо потерялось. Встаньте здесь, в профиль к камере. Сделайте вид, будто что-то обсуждаете. Улыбка, жесты — вот что мне надо, понятно?

Он дал еще несколько указаний и вернулся на свой помост. Взволнованный Фернандо снял шляпу и положил ладонь на эфес шпаги.

— Глупо, конечно, — доверительным тоном сказал он Николе, — но мне страшно. Всю жизнь на подмостках, а камеры боюсь… На переднем плане, это уже настоящая роль, не так ли? Если получится удачно, глядишь, мы с тобой ого-го как продвинемся! Давай я буду читать монолог, мне так легче будет, а ты говори, что хочешь.

Николе не ответил, он косился на Трюма, который стоял в стороне от освещенной софитами площадки вместе с другими простолюдинами и что-то им говорил. При этом он оскорбительно тыкал пальцем в двоих аристократов на переднем плане и то и дело гоготал.

Режиссер с помоста кричал в громкоговоритель:

— Принц, подвиньтесь вправо, вы загораживаете королеву-мать! Да, еще… вот так хорошо. А вы, лапонька, наклоните немного головку… Только не надо таких гримас. Я сказал — легкая улыбка, нежная, но пристойная. Вы ведь вдова, не забывайте… Эй! Стойте-ка! Высокий лакей справа, сдвиньте каблуки… А теперь внимание! Приступаем к съемкам.

— Снимаем… снимаем…

На самом деле никто еще не снимал, это было что-то вроде генеральной репетиции. Юный принц вошел в роль. Королевы улыбались как надо: печально и благосклонно. Фернандо декламировал, время от времени умолкая, будто выслушивая ответ собеседника:

— Подходит вчера после ужина этот балбес Ларидон, мой земляк,

И говорит мне: «Пошли к Анаиске в столовку», ну так, мол, и так…

Пауза, и Николе, раздраженно, сквозь зубы:

— Меня уже воротит от этой скотины Трюма и его шайки. Добром это не кончится…

Он выразительно погрозил кулаком, а Фернандо продолжил:

— Выпьем по рюмочке. — Я бы и рад, — говорю, — отчего бы и нет,

Только вот я не одет…


Фернандо произносил один из своих любимых монологов, который публике всегда нравился… Однако по привычке сопровождал свои слова отнюдь не дворянской мимикой. И не успел Николе, в очередной паузе, еще раз излить свою желчь на ничтожного Трюма, как из громкоговорителя раздался вопль режиссера:

— Что это за постная рожа на переднем плане! Ни черта себе дворянин! Какой-то клоун на похоронах своей женушки… Побольше благородства!

Но Фернандо и Николе пропустили мимо ушей замечание режиссера; каждый был уверен, что оно предназначается другому. Фернандо продолжал монолог влюбленного вельможи, томно помахивая руками. Режиссер отчаянно взревел:

— Опять он за свое! Господи! Он все испортит! Придурок, идиот… Да возьмите же вы себя в руки! Вы же вельможа! Руку на шпагу! Приосаньтесь!

Фернандо понял наконец, что его небрежная манера приводит режиссера в ярость. И хотя в душе был не согласен с его замечаниями, постарался следовать им и вести себя естественно. Инцидент был исчерпан, но реальность просто так не изменишь. Несмотря на роскошь и благоденствие королевского двора, кругом бушевали пагубные страсти.

В полдень все статисты, переодевшись в свою одежду, собрались во дворе киностудии. Социальное неравенство тут же пропало. Дворяне братались с простолюдинами и лакеями. Николе говорил Фернандо, что с удовольствием поел бы солянки с сосисками. В нескольких шагах от него Трюм рассказывал о ресторане, где можно отлично пообедать за четыре или четыре с половиной франка. Режиссер открыл маленькую дверцу в воротах, выпустил всех по одному и каждому выдал талончик, по которому в половине второго впускали обратно.

Трюм пошел прямиком в хваленый ресторанчик. Следом за ним увязались еще несколько человек, в том числе высокородный коммунист, у которого из-под плохо застегнутой куртки торчал зеленый камзол.

— С виду ресторан так себе, но вы увидите, как там вкусно готовят! — говорил Трюм.

Заведение и впрямь было не ахти. Воняло прогорклым жиром и общественным туалетом. За мраморным столиком Трюм узнал человека с козлиной бородкой, которого режиссер несколько часов назад прогнал со съемочной площадки. Трюм сел напротив и указал спутникам на два соседних столика. Человек с бородкой был явно не в духе. Он спросил:

— Так что за чушь они в конце концов снимают?

— Вроде бы исторический фильм: две королевы — молодая и старая, герой-любовник и народ — для массовки. Еще есть дворяне, но какие! Увидишь — обхохочешься.

Человек с бородкой злорадно хихикнул. Трюм заказал бифштекс, литр вина и продолжил:

— Вечно одно и то же. Вместо того чтобы пригласить опытных профессионалов, они набирают кого попало. Вот мы и увидели утром, что из этого получается. Меня просто взбесил тот болван с белой перевязью — стоит перед камерой и не знает, куда руки-ноги девать. Так и хотелось сказать режиссеру: «Дайте его костюм мне — я покажу, как надо играть».

Человек с бородкой внимательно посмотрел на Трюма и покачал головой:

— Ты, конечно, профессионал, ничего не скажешь. Но дворянин из тебя никакой.

— Верно, — поддакнул коммунист за соседним столиком. — Принцесса от одного вида твоей рожи сбежала бы из тронного зала.

Уязвленный Трюм изо всех сил попытался скрыть обиду и с натянутой улыбкой сказал:

— Ну да, я не красавец. Но дело-то не в этом, а в ремесле. Мне в сто раз больше нравится играть простолюдина, чем дворянина, — по крайней мере, не выглядишь как на маскараде.

Аристократу подали фрикасе из кролика в белом вине, он повязал себе салфетку, чтобы не запачкать соусом зеленый камзол. И прежде чем взяться за еду, презрительно бросил:

— Честно говоря, на простолюдина ты тоже не тянешь.

— Это почему же? — взвился Трюм. — Может, у меня нет такого толстого пуза, как у тебя, зато я колоритный.

Человек с бородкой щелкнул пальцами и со знанием дела подтвердил:

— Он прав. Этого у него не отнять. А что нужно для роли простолюдина? Колорит!

— Вот-вот, колорит, — повторил Трюм. — Потому-то я и говорю, что никто из сегодняшних статистов не может сыграть так, как я. Даже вон тот аристократ, который сидит и жует свою крольчатину, человека из народа нипочем бы не сыграл!

Дворянин-коммунист гневно отодвинул тарелку и возмущенно грохнул кулаком по столу: его, коммуниста, исключили из народа!

— Если здесь кто-то имеет право называть себя человеком из народа, то только я. Можешь заткнуться со своим колоритом!

— Ты ничего не понимаешь, — ответил Трюм. — Талдычишь, сам не знаешь что. Какой ты народ?

Они начали кричать, потом ругаться, и только благодаря решительному вмешательству хозяина не случилась драка. В итоге дворянин покинул заведение, обозвав Трюма бездарью и пообещав намылить ему шею в студии.

На пылающем закатном небе сквозь пожелтевшую листву проглядывали голубые купола холмов; внизу, в разрисованной ручейком долине, жила своей жизнью деревня с соломенными и красными черепичными крышами домов; а еще дальше, в золотистом свете раннего утра, вонзился в облака шпиль средневекового монастыря. Трюм со скоростью ветра бежал по лабиринту декораций, спасаясь от гнева коммуниста благородных кровей, который подловил его в пустынном уголке студии. Он успел улизнуть и теперь метался среди картонных домов и прочей исторической бутафории, пытаясь пробиться к товарищам. Коммунист бежал за ним по пятам; он взмок, запыхался, кряхтел, но уступать не собирался; иногда на секунду он замирал на месте, чтобы перевести дух. Трюм тоже останавливался и слышал, как дворянин у него за спиной угрожающе пыхтит:

— Подожди у меня, я тебе покажу, кто из нас человек из народа, подожди…

Хотя Трюм часто бывал на студии, ориентировался он плохо — декорации постоянно менялись.

«Должен же я встретить кого-то из статистов, ведь они сейчас не снимаются, — думал он. — Где народ…»

Аристократ сопел почти рядом:

— Я тебе задам такую трепку! Только попадись!

Трюм в третий раз пробегал по одному и тому же кругу, как вдруг заметил по левую руку проход, в конце которого мельтешили статисты. С разбега Трюм не успел нырнуть в спасительную дыру и помчался дальше с криком:

— Народ, ко мне, на помощь!

— Я сейчас тебе покажу народ! — усмехнулся коммунист.

Трюм чувствовал, что слабеет. И когда противник остановился передохнуть, сделал отчаянный рывок и подумал: «После поворота спрячусь между холстами».

Распаленный коммунист понял, что отстает, и припустился бежать еще быстрее. Трюм слышал его проклятия, у него звенело в ушах, но страх прибавлял энергии. На перекрестке беглец скользнул за рамы с размалеванными полотнами и на цыпочках стал продвигаться между бутафорскими завалами. В конце концов, выбившись из сил, он приткнулся между холстом и комодом в стиле Людовика XV. Где-то совсем близко разговаривали, но прислушаться он уже не мог.

Коммунист-дворянин выбежал на перекресток и увидел Фернандо в компании слоняющегося без дела Николе.

— Трюма не видали? Ну того, что утром бузил?

— Я никого не видел, — ответил Николе.

— Черт, я его упустил! — рассвирепел коммунист. — Теперь он удрал далеко. А ведь я его почти поймал… Вот образина! Еще чуть-чуть — и я бы его хорошенько отделал…

Николе, сытно пообедав, забыл утренние обиды и был настроен миролюбиво.

— Да ладно, оставьте его в покое, что уж он такого сделал!

— Проучить его надо! Тоже мне — колоритный нашелся! «Народ — это я!» — слыхали наглеца?

Фернандо взял коммуниста под руку и шутливо сказал:

— Вы ведете себя не по-дворянски, друг мой. Негоже благородному господину размахивать кулаками. Даже если вы на кого-то злы, надо сохранять хладнокровие. Дворянин всегда остается учтивым, этим он и отличается от черни.

Коммунист недоверчиво слушал, а Николе, рот до ушей, забавлялся происходящим.

— Ах! Было ведь время! — разошелся Фернандо. — Мы подчинялись лишь королю да и то… Идешь, к примеру, по улице и вдруг получаешь пинка под зад — так никакого суда, никакой полиции! Смотришь обидчику в лицо и говоришь: «Черт возьми, сударь, вы меня оскорбили» или «Такое оскорбление смоет лишь кровь», в общем, что-то, что доказывает ваше хладнокровие и присутствие духа. А потом обнажаешь шпагу и…

Фернандо обнажил свою шпагу и давай размахивать ею со всей силы, будто схватился с целой оравой противников: скачки, атаки, выпады, удары, обманные маневры. Дворянин-коммунист, не отличавшийся театральным темпераментом, сказал Николе:

— И что он даром-то распрыгался!

Фернандо, войдя в раж, повернулся кругом и оказался перед холстом с изображением французского классического сада. На первом плане — статуя Помоны с корзиной фруктов в обнимку. Невзирая на пол богини, Фернандо встал в защитную позу и на секунду замер, словно изучая противника. А потом, после нескольких ложных финтов, сделал выпад и нанес сокрушительный удар. Лезвие до половины вошло в живот Помоны. За холстом кто-то протяжно застонал и пробормотал:

— За народ…

Шпаги «Пари-Синема» делали из плохой стали и с тупыми лезвиями. Вечером после съемок Фернандо угостил Трюма и двух свидетелей драмы аперитивом. Дворянин-коммунист все простил. Устроившись на террасе кафе, он обратился к Трюму, у которого забинтованная рука была подвязана косынкой:

— Теперь тебе обеспечен неплохой доход. Пару месяцев будешь получать по двадцать пять франков от страховой компании. А все-таки, по справедливости, хоть по сто су с каждой выплаты должно бы причитаться мне. Я бы все вложил в партийную кассу, слово дворянина. На благо народа…

— Народ! — прошептал Трюм. — Ох уж этот мне народ…

Перевод А. Петровой

Фонарь

Диоген высунулся из бочки, увидел, что на Афины опустился густой туман, и проворчал:

— Наступают холода, пора перебираться на юг.

На пустыре перед городскими стенами, где он расположился на жительство, зашевелились и другие бочки. В них ночевали крестьяне, которые приехали в Афины по делам из Беотии и Диакрии и задержались на несколько дней.

Диоген отправился в город, прикидывая по дороге, как бы ему попасть в теплые края.

«Зайду к Линолеону, — подумал он. — Кстати, и есть очень хочется».

Дом Линолеона, одного из крупнейших в пирейском порту судовладельцев, находился на маленькой улочке в десяти минутах ходу. Перед дверью подметал землю раб.

— Скажи хозяину, что я пришел поговорить с ним, да приготовь мне огуречный салат, — приказал ему Диоген.

Раб оглядел оборванца с нечесаной бородой.

— Огуречный салат? А больше ничего не хочешь? А ну, пошел вон!

Он замахнулся на философа метлой, но тот отошел на шаг и закричал:

— Линолеон! Линолеон!

Линолеон вышел на порог.

— А, это ты, Диоген!

— Да, я! Челядь твоя что-то больно много о себе мнит! Вот этот раб, да будет тебе известно, грозил мне метлой.

Из вежливости Линолеон дал рабу пинка и пригласил Диогена в дом. Он считал киника опасным, наглым шантажистом, от которого пострадало уже невесть сколько народу. Совсем недавно по его милости был изгнан из города солидный финансист — Диоген трубил на всех перекрестках, что он слишком богат, его вызывающая роскошь позорит афинян, а его спесь оскорбляет исконные принципы равенства всех граждан. Вот почему Линолеон старался быть с философом крайне обходительным.

— Один мой корабль, груженный статуями, — сказал он, — послезавтра как раз отплывает в Эпидавр.

— Послезавтра?

— Решайся поскорее — сегодня, сию минуту! Я как раз иду в порт и распоряжусь в конторе, чтобы тебе оставили место.

Принесли огуречный салат, Диоген принялся пожирать его, пачкая косматую бороду, — важный атрибут его философии. Он сидел и ел, не спуская глаз с зажженного фонаря в углу комнаты, а Линолеон все торопил его поскорее принять решение.

— Ладно, — сказал наконец Диоген, — я поплыву послезавтра с твоими статуями. А пока одолжи мне вон тот фонарь, что висит в углу.

— Фонарь? На что он тебе?

— Ну дай!

— Да пожалуйста, бери!

Диоген затрепетал от непонятной Линолеону радости, схватил фонарь и ушел. На улице почти никого не было, он шел быстро, прижимая фонарь к ноге и следя, чтобы не погасло пламя, и скоро очутился на краю шумной людной площади. Народ кишмя кишел возле портиков и ярмарочных балаганов; торговцы громко расхваливали свой товар, ораторы взывали к рассудительности граждан, а те что-то кричали ораторам. Диоген радостно огляделся, убедился, что фонарь не погас, и, держа его прямо перед собой, зашагал через площадь. Но толпа была слишком густой. Никто не обращал внимания на его фонарь. Уже на выходе ему повстречался отряд городских стражников под предводительством офицера. Этих афинских стражей порядка набирали в Малой Скифии, и они говорили на диковинной смеси греческого языка и своего придунайского наречия. При виде Диогена с фонарем в вытянутой руке стражники перекинулись шуточками на своей тарабарщине и громко расхохотались, а офицер пожал плечами. Диоген же побагровел от ярости. Он дошел до перекрестка и, выкрикнув «Наемники — продажные шкуры! Долой солдатню!», юркнул за угол.

По лабиринту улиц и улочек он шел наугад, пока не увидел выходившего из какого-то дома архонта[2] в миртовом венке. Архонт узнал Диогена. Киник замедлил шаг, поднял фонарь еще выше и, притворяясь погруженным в думы, как бы ненароком задел сановника.

— Эй, Диоген! — окликнул его архонт. — Ты что, людей не замечаешь? И зачем, скажи на милость, тебе этот фонарь?

Диоген словно бы очнулся и проговорил:

— Я ищу человека.

— Да? Кого именно?

— Человека! — повторил Диоген.

— Забыл, что ли, на какой он улице живет? Так скажи, может, я тебе помогу…

— Да я же говорю, — Диоген начал терять терпение, — человека ищу!

— Ну да. Я понял, хотя все равно не возьму в толк, фонарь-то тебе на что?

Тут Диоген не выдержал, крепко обругал архонта и пошел прочь, сокрушаясь про себя, что у афинского должностного лица такие примитивные мозги. «Может, — подумал он, — хоть другим расскажет, а уж те поймут».

Не пройдя и ста шагов, он наткнулся на стоящую у порога жалкой лачуги уличную девку. Она была не из тех завидных дорогостоящих гетер, что пользуются всеобщим почетом и диктуют моду в одежде и философии. Приземистая, толстомясая, грузная не по годам, она походила на большинство афинских хозяек, чьи телеса подавляли в мужьях благое желание хранить супружескую верность.

— Куда это ты с фонарем, красавчик?

— Ищу человека, — машинально ответил Диоген.

— Надо же, вот и я ищу хоть кого-нибудь.

Девица жалостливо посмотрела на прохожего — в лохмотьях, с грязной бородой. И неуверенно предложила:

— Хочешь, пойдем со мной? Хотя… может, для тебя женщина — не тот человек… Мне-то мужчина нужен, но его поди найди. Кажется, их пруд пруди, а когда надо — ни одного, хоть тресни! Ну, как повезет, конечно… Может, с фонарем искать не так уж глупо. Помню, в Мегаре толстуха Пепсина тоже вешала перед своим домом фонарь…

Она трещала без умолку и, по рассеянности, все держала философа за руку. Диоген наконец дернулся, освободил руку и пошел дальше. Ему хотелось поскорее вырваться из паутины тесных закоулков, таких сумрачных, что свет фонаря лишь слегка рассеивал потемки.

Этот фонарь уже порядком осточертел кинику, он был бы рад погасить его или выкинуть куда подальше и на каждом шагу вздыхал:

— Первый раз решил положиться на умных людей и просчитался.

Чтобы попасть в более людный квартал, он свернул в зажатый между двумя рядами обшарпанных домов проход, где с трудом могли разойтись два пешехода. Все тут было завалено отбросами и нечистотами, так что Диогену приходилось ступать с осторожностью, держа фонарь у самой земли.

«Какая вонь, о боги, — думал он. — Я ищу человека и, похоже, уже напал на его след».

Наконец зловонная теснина осталась позади, Диоген вышел на широкую, обсаженную платанами дорогу, вдоль которой стояли скромные, но опрятные дома, портики, а между ними зеленели рощи. Тут царило мирное оживление, и в душе Диогена снова затеплилась надежда. Навстречу ему шли двое молодых мужчин. Оба красавцы, оба в изысканнейших нарядах. Под узкими туниками угадывалась затянутая в корсет из липовых дощечек талия, браслеты из золота и слоновой кости украшали обнаженные до плеча руки. Они томно ворковали, прильнув друг к другу, так что головы их, в венках из фиалок, соприкасались и крашеные белокурые локоны смешивались. Диоген двинулся прямо на них, демонстративно подняв фонарь, но они брезгливо отпрянули от него и дали пройти мимо.

— Ах, милый мой, что за мерзкий урод! Я весь дрожу — это грязное животное, кажется, меня задело!

Досада и стыд захлестнули Диогена, у него не хватило сил ответить колкостью, он сгорбился, опустил руки и поплелся дальше; горячий фонарь обжигал ему ногу, но он даже не чувствовал боли. Вдруг он увидел, что из ближайшей рощи, в полусотне метров от него, выходит Золигност, и в страхе перед новым конфузом готов был повернуть назад. Золигност Родосский был модным художником. Он объявился в Афинах всего с год назад, но уже получил столько государственных заказов, что не успевал справляться с ними, и знаменитейшие граждане сражались за честь позировать ему. Пока Диоген колебался, Золигност заметил его и издали замахал рукой:

— Любезный Диоген! Какая счастливая встреча!

Приободренный его радушием, Диоген картинным жестом снова поднял фонарь и с воодушевлением начал:

— О славнейший из живописцев!..

Но Золигност перебил его:

— Сами боги послали мне тебя! Представь себе, я ищу человека…

Диоген онемел — это уж было чересчур!

— Да, — продолжал художник, — я ищу человека, достойного позировать для моей грандиозной картины «Охота фавна». Но где найти подходящего фавна? Я обошел все улицы Афин в поисках модели, и вдруг явился ты, дражайший Диоген, с косматой бородой, кривой усмешкой и взглядом хищника, высматривающего добычу.

— Иди ты куда подальше со своим фавном! — разозлился Диоген. — Чтоб тебя фурии на куски разорвали! Чтоб ты сдох со стыда за свою гнусную мазню!

Отведя душу, но все так же досадуя, что затея его никак не удается, он широким шагом двинулся дальше и тут же увидел: к нему приближается целая толпа. На миг ему захотелось спрятаться за деревьями, ибо он узнал идущих в окружении почтительно внимающих им учеников Линиодора и Карафона, философов-платоников, над которыми не раз безжалостно издевался. Однако трусливо погасить огонь перед этим дурачьем было слишком унизительно. Поэтому, ругаясь про себя последними словами и все же не опуская горящего фонаря, он зашагал навстречу питомцам Академии.

«Ладно бы еще это были скептики…» — мелькнуло у него в голове.

Поравнявшись с Диогеном, молодежь приостановилась и с любопытством воззрилась на него. Он же пробрался прямо к двум философам, провел фонарем у них перед носом и мрачно сказал:

— Я ищу человека!

На его счастье, наставники-платоники ожесточенно соперничали друг с другом. Не успел Карафон скроить презрительную гримасу, как Линиодор расплылся в улыбке и, оглядев учеников, приветливо положил руку на плечо кинику:

— О достославный Диоген, как странно, что твоя суровая философия, предмет которой — низменная земная жизнь, неожиданно оказалась созвучной воззрениям нашего несравненного учителя! И где же точка, в которой они сходятся? Знайте же, вы все, кто слушает меня: эта точка — вершина платоновской мысли.

Меж тем слушателей вокруг Линиодора стало больше: на его громкие речи сбежались прохожие и жители близлежащих домов. Диоген, очутившийся в центре толпы, воспрянул духом — он наконец добился, чего хотел, и на радостях готов был обнять оратора. Линиодор же вещал под завистливым взглядом Карафона:

— Я говорю, что киник Диоген вознес свою философию до небесных высот учения Платона. Он ищет человека — ищет, заметим это, — с фонарем! А скажи, Диоген, какой смысл ты видишь в своем фонаре?

Линиодор замолк и улыбнулся Диогену, приглашая его дать объяснение. Киник пришел в замешательство, но надо было что-то отвечать — слушатели ждали.

— Я ищу с фонарем человека, — выговорил он. — Вот и все…

Толпе такой ответ не понравился, послышался ропот. Но Линиодор поднял руку, призывая к тишине, и снова взял слово:

— Знайте же, что зажженный фонарь, с которым он ищет человека, — это символ…

— Вот-вот, — согласился Диоген.

— Он означает не что иное, как Верховный Разум, сущностное проявление свободной мысли, последнюю ступень на лестнице, ведущей к трону, где сияет Дух Добра, божественный свет, без которого тщетны попытки познать совершенство человека и…

— Да вовсе нет, — возмущенно перебил его Диоген, — ничего такого мой фонарь не означает! Что ты головы людям морочишь!

— Ах так? — сказал уязвленный Линиодор. — А что же он, скажи на милость, означает?

— Ну, фонарь — он фонарь и есть… Никакой он не дух, а обычный светильник.

Такая отповедь сильно развеселила толпу, которой Линиодор уже малость надоел. Что там несет этот осел-платоник про божественный свет и тому подобное? Какой нормальный человек поверит, чтобы Верховный Разум, будто привидение, завелся в фонаре! На этом все сошлись и дружно восхищались Диогеном, за то что он выразился так ясно и с таким здравым пониманием вещей: нет ничего божественного в фонаре. Его наградили бурной овацией, а Линиодору не давали возразить — стоило ему открыть рот, как толпа принималась горланить:

— Фонарь — это светильник!

— Светильник, а не дух!

Диоген с оцененной по достоинству скромностью уклонился от почестей. Уходя, он потряс фонарем и крикнул, обернувшись через плечо:

— А я все ищу человека!

Толпа взревела от восторга. И Диоген еще долго упивался многоголосой хвалой:

— Он ищет человека! Ай да Диоген! Он ищет человека…

Перевод Н. Мавлевич

Улица Святого Сульпиция

Месье Норма торговал божественными картинками. Витрина его лавочки занимала четыре метра на улице Святого Сульпиция, а окна фотостудий выходили во двор.

Как-то раз, утром, подведя итог продаж, он взял рожок акустической связи со студиями и сказал в него:

— Попросите месье Обинара срочно спуститься в лавку.

В ожидании старшего фотографа он стал выписывать на бумажку столбики цифр, когда же тот пришел, сказал:

— Месье Обинар, я позвал вас, чтобы сообщить последние сведения о продажах. Должен сказать, показатели по Иисусам и Иоаннам Крестителям крайне низкие. Я бы даже сказал, весьма плачевные. За последние шесть месяцев продано сорок семь тысяч взрослых Спасителей против шестидесяти восьми тысяч, реализованных за тот же период прошлого года, а количество проданных Крестителей упало до восьми с половиной тысяч. Причем, заметьте, такое резкое падение спроса последовало сразу после того, как мы, по вашему настоянию, обновили фотооборудование, что потребовало серьезных затрат.

Обинар устало отмахнулся — видимо, его, в отличие от хозяина, занимали более возвышенные предметы.

— Кризис, — прошептал он бесцветным голосом, — это все из-за кризиса.

Норма вскочил с кресла и, побагровев, стал угрожающе наступать на Обинара:

— Нет, дорогой мой. Это гнусная ложь. В торговле такой продукцией кризисов не бывает. Какой у нас может быть кризис, когда люди ставят свечки, чтобы их дела пошли на лад, и стараются угодить Господу, заручившись его присутствием в своем доме!

Обинар извинился, и Норма, снова усевшись в кресло, продолжал:

— Вы и сами согласитесь, что неправы, когда узнаете, что продажа картинок на другие сюжеты ничуть не сократилась. Вот полюбуйтесь на цифры. Пресвятых Дев в три цвета — пятнадцать тысяч экземпляров. Младенец Иисус — тоже на стабильном уровне. Или взять святого Иосифа, Бегство в Египет, Терезу Малую… я ничего не выдумываю, цифры говорят сами за себя. То же самое со святыми Петром и Павлом. Выбирайте кого угодно, наугад, включая пусть даже не самых популярных святых. Вот, например, святой Антоний — пожалуйста, в прошлом году купили две тысячи семьсот пятнадцать, в этом — две тысячи восемьсот девять штук. Видите?

Обинар, перебирая картотеку, промямлил:

— Говорят, Христос становится непопулярным.

— Вздор! Я тут недавно повстречал Гомбета с улицы Бонапарта, так он сказал, что Христа берут, как никогда.

Обинар поднял голову и прошелся туда-сюда перед конторкой хозяина.

— Конечно, — вздохнул он. — Гомбет торгует только луврскими. репродукциями и с живой натурой не работает. Знаю, знаю, вы мне сейчас скажете: у нас новейшая аппаратура, хорошие цены, и нет никаких причин, по которым наши Христы продавались бы хуже, чем Девы Марии или Терезы Малые, поскольку мы делаем их с равным тщанием. Все я знаю…

Месье Норма обеспокоенно взглянул на фотографа:

— Неудачная композиция?

— Я в своем ремесле не новичок, — возразил Обинар. — Вы сами видели, какое я сотворил «Мученичество святого Симфориана»: ничего подобного и близко нет ни в одной другой студии.

— Так в чем же дело-то?

— Вы спрашиваете, в чем дело?! — Терпение Обинара лопнуло, он сорвался на крик. — Дело в том, что в Париже больше не найти ни одного Иисуса Христа! Днем с огнем не сыщешь! Кто сегодня носит бороду? Депутаты, министерские служащие да еще дюжина мазил-художников с бандитскими рожами. Ну хорошо, можно просто поискать какого-нибудь приятного на вид парня без гроша в кармане. Положим, мы его нашли и он согласился позировать. Теперь извольте простаивать еще две недели — ждать, пока он отпустит бороду, когда же наконец что-то у него отрастает, он становится похож на пройдоху-капуцина или на аптекаря в трауре. И так каждый раз! Только в прошлом месяце я перепробовал шестерых, а толку чуть. С апостолами и святыми такой мороки нет. Кто будет вглядываться в апостола? Старик — он всегда старик, подойдет любой, смазливых потаскух, которые вам запросто изобразят невинных дев, тоже пруд пруди.

Норма поморщился — он не любил, когда его работники выражались так вульгарно.

Обинар почувствовал, что хватил через край, и заговорил более сдержанно:

— Христос должен быть молодым, красивым и с бородкой. Думаете, таких очень много? Не особенно. Но главное, без чего никак не обойтись и что встречается крайне редко, это просветленность в лице и кротость в глазах. Причем убогие голодранцы не годятся — сами знаете, Христос-бедняк людям тоже не нравится. Как видите, все довольно сложно. Я столько времени ухлопал на поиски нужного типажа и уж совсем отчаялся. Ну нет таких в Париже! Взгляните на мою последнюю работу — «Гефсиманский сад». Все красиво, все как положено, не придерешься, но глаза у натурщика бычьи, страдания в них ни на грош, скорее просто хлебнул парень лишнего. Да еще и бородку ему пришлось приклеить — своя не растет, больно молод. В результате мой Христос похож на загримированного актера из «Комеди Франсез», и никакая ретушь не поможет! Когда натура не та…

— Это верно.

— И все, что я сказал про Христа, не считая бородки, относится к Иоанну Крестителю тоже.

Норма в задумчивости вышел из кабинета и, заложив руки за спину, принялся нервно расхаживать по лавке. Обинар же блуждающим невеселым взглядом озирал витрину и мечтал об идеальном лице, черты которого виделись ему днем и ночью. Вдруг его словно обожгло: между портретом Папы и карточкой Терезы Малой с уличной стороны на стекло дышал Христос. На нем были жесткий накладной воротничок и фетровая шляпа, но это не обмануло Обинара. Он выскочил из лавки, шагнул вперед и оказался лицом к лицу с дрожащим от холода, бедно, но прилично одетым молодым человеком. У него были кроткое лицо, полные тихой грусти глаза и изящная бородка. Обинар, застыв перед открытой дверью, глядел на него в упор. Под этим настойчивым взглядом молодой человек потупился, пугливо отпрянул и пошел было прочь. Обинар кинулся на незнакомца, как хищник на добычу, дернул за руку и крутанул к себе, но он посмотрел на фотографа с таким страхом и мукой, что у того душа перевернулась.

— Простите, — сказал он незнакомцу, — я, кажется, сделал вам больно.

— Что вы! — мягко ответил молодой человек и прибавил печально и смущенно: — Мне и не такое терпеть доводилось.

— Это правда, — прошептал Обинар, все еще не оправившись от потрясения.

Они молча смотрели друг на друга. Незнакомец, похоже, не ждал никакого объяснения, словно безропотно покоряясь ходу событий, начавшихся на заре веков. Жалость и странное чувство вины теснили грудь Обинара.

— Нынче холодное утро. Вы, наверно, замерзли. Зайдите на минутку.

— Спасибо, с удовольствием.

Норма встретил незнакомца подозрительным взглядом и спросил из глубины лавки:

— Это еще кто такой?

Обинар услышал вопрос, но не ответил — острая неприязнь к хозяину вдруг нахлынула на него. В свою очередь, Норма раздражало то, как заботливо фотограф суетится вокруг бродяги:

— Вы, должно быть, устали… да-да, я же вижу, вы очень устали. Присядьте вот сюда.

Он бережно повел гостя в хозяйский кабинет и усадил в кресло. Норма передернуло, он тоже вошел в кабинет и резко повторил:

— Да кто это такой?

— Тише! Вы что, не видите: это же Иисус Христос! — возмущенно бросил через плечо Обинар.

Норма оторопел. Но, присмотревшись к расположившемуся в его кресле человеку, согласился:

— И правда… Физиономия в самый раз. Но это еще не повод…

Обинар, блаженно улыбаясь, застыл перед креслом.

— Ну так что, годится вам этот красавец? — грубо одернул его Норма.

Обинар и думать забыл о деловых интересах. Слова хозяина вернули его на землю. И хотя это далось ему с трудом, он попытался оценить молодого человека с более прагматической точки зрения. «Лицо уж очень истощенное, но это даже к лучшему, — подумал он. — Превосходно получится „Ecce homo“. Сначала мы его распнем, потом задействуем в „Гефсиманском саду“, а когда отъестся, наделаем Добрых Пастырей и „Приведите ко мне детей“». Мастер мгновенно прикинул, сколько удачных евангельских сцен можно будет снять, используя этого как с неба свалившегося Христа. Незнакомцу явно было не по себе, оттого что эти двое испытующе уставились на него. Обинар же, встречая его тревожный взор, терялся и не мог задать ни одного вопроса.

— Чем вы занимались раньше? — спросил за него Норма. — И прежде всего, как вас зовут?

— Машелье, — смиренно ответил незнакомец, надеясь замять первый вопрос.

Норма несколько раз повторил его имя вслух, словно соображая, пристойно ли оно звучит, и сказал Обинару:

— Не спускайте с него глаз. От такого можно ожидать чего угодно. Мы даже не знаем, откуда он взялся.

Машелье оскорбленно вздрогнул и вскочил с кресла.

— Я вышел из тюрьмы. И я вам не навязываюсь, — сказал он и пошел к двери.

Обинар кинулся за ним, поймал за руку и снова посадил в кресло хозяина. Машелье, видимо изумленный собственной строптивостью, повиновался. А Норма, припомнив цифры продаж, успел пожалеть о поспешно брошенных словах.

— Двадцать франков в день вам подойдет? — предложил он.

Машелье будто и не слышал вопроса.

— Хотите двадцать пять? Что ж, ладно.

Машелье осел в кресле и по-прежнему молчал.

Тогда Обинар нагнулся к нему и мягко сказал:

— Хозяин предлагает вам двадцать пять франков в день. Обычно мы платим только двадцать. Значит, договорились? Двадцать пять франков. Пойдемте со мной в студию. Работа нетрудная.

Они вместе вышли из лавки, пересекли двор и поднялись по темной лестнице.

— Меня посадили на полгода, — рассказал Машелье. — Вполне по-божески, если учесть тяжесть содеянного. В тюрьме я кое-что скопил, но теперь…

— Вам заплатят сразу. Авансом за два дня, если хотите.

На середине лестницы Машелье остановился и прошептал:

— Я хочу есть.

Он был очень бледен и еле переводил дух. Обинар дрогнул и чуть было не пожалел его, но представил себе, какие возможности сулит лицо изможденного, униженного, алчущего Христа. «Когда он насытится, такого уже не будет», — подумал фотограф и сказал:

— Сейчас десять часов. Обед в полдень, потерпите немножко.

Первый сеанс показался новичку бесконечным. Позировать на кресте было нелегко, а при том, что у него совсем не было сил, даже мучительно. Ему. становилось дурно от одного вида орудий казни. Зато Обинар ликовал. Он отпустил натурщика около часу дня, дал ему пятьдесят франков и позволил отдыхать до завтра. Машелье быстро отыскал дешевый ресторанчик. После двух порций телятины под белым соусом он почувствовал себя человеком.

А перейдя к сыру, обратился мыслями к недавнему прошлому. Перед тем как попасть в тюрьму, он играл на пианино в одном кафе на Монмартре, где к нему относились с почтением; у него было много друзей. Раскланиваясь, он порой ловил на себе влюбленные женские взгляды. Причиной всех его бед стали смоляные кудри скрипача. Это они пленили девушку, которая приглянулась Машелье. Скрипачам ничего не стоит покорить сердце женщины: они раскачиваются на сцене, вьются вьюном, вскидывают голову, изящно скребут смычком по скрипичной шейке, а на протяжных нотах закрывают глаза и встают на цыпочки, будто вот-вот взлетят. В довершение победы, одержанной с помощью шевелюры, скрипач переспал с той девушкой, и, когда однажды стал этим хвастаться, Машелье резанул ему по горлу ножницами, едва не отправив на тот свет.

Но в конце концов, размышлял Машелье, заканчивая трапезу, скрипач ведь остался жив и вернулся в оркестр. Так почему бы ему, Машелье, тоже не найти себе хорошую работу? Талант его за полгода тюрьмы не исчез. А раздеваться перед фотокамерой, подумал он, значит, предавать призвание артиста. На сытый желудок все виделось ему в розовом свете, он убедил себя, что без труда получит ангажемент, и решил на другой же день вернуть фотографу двадцать пять франков аванса. После ресторана он снял номер в гостинице на улице Сены и, соблазнившись мягкой постелью, отложил поиски места, достойного своих заслуг, на завтра. Мгновенно провалившись в сон, он проспал до полуночи. Потом проснулся, и, хотя очень скоро заснул опять, на этот раз его мучили кошмары. Снилось, будто он распял на кресте скрипача с терновым венцом на голове и сел в тюрьму еще на полгода. Трясясь, как в ознобе, он открыл глаза. Но и утро покоя не принесло.

К ночным страхам прибавились воспоминания о крестных муках. Однако решимость его не ослабла. К дверям фотостудии он подходил, сжимая в кармане двадцать пять франков, которые намеревался отдать Обинару.

Фотограф встретил его сердечно, даже почтительно, и показал разложенные на столе пробные отпечатки.

— Взгляните-ка! Ну, каково? Вы были бесподобны, просто бесподобны! Да-да, я не преувеличиваю.

Машелье не сводил глаз с фотографий. Он был поражен. И когда Обинар велел ему приготовиться к съемкам, разделся без всяких возражений, с воодушевлением, какого сам от себя не ожидал.

Его распинали еще три дня, когда же Обинар решил, что вариантов распятия набралось уже достаточно, перешли к несению креста. Машелье работал очень усердно, фотограф не уставал восхищаться его понятливостью и старанием. Сам месье Норма не мог нахвалиться новым натурщиком — распятия с этим Христом шли нарасхват, от заказчиков не было отбоя.

Бывший пианист каждый день приносил из студии по десятку снимков и развешивал их на стенах у себя в номере. В гостинице считали, что он с особым рвением поклоняется Кресту Господню. По вечерам, после работы, обозревая свою галерею, Машелье всегда испытывал потрясение. Он подолгу сидел на кровати и вглядывался в лица этого множества Иисусов, повторявшие его собственные черты. И умилялся зрелищем своих мук, скорбей и смерти. Его все чаще посещала мысль, что к тюремному сроку он был приговорен несправедливо и пострадал безвинно, но он с радостью прощал своих палачей.

В студии он проявлял безмерное терпение, всегда был кроток, покладист, услужлив. Товарищи любили его за мирный нрав, а скорбный вид принимали как должное. Все сходились на том, что Машелье нашел свое призвание, и сам он так вошел в образ, что никого не удивляли странные речи, которые он подчас вел. Обинар очень привязался к натурщику, но иногда тревожился за него и ласково замечал:

— Не надо так переживать, будто это все на самом деле.

Однажды утром к Обинару зашел с поручением из соседней студии святой Петр, не сняв с головы картонный нимб. Когда он стал уходить, Машелье проводил его до двери и произнес так торжественно, что огорошил коллегу:

— Ступай, о Петр…

Очень расстраивало Машелье то, что прохожие на улице не обращают на него никакого внимания, однако не гордость, а милосердие говорило в нем. Проходя мимо храмов, он заводил непонятные речи с нищими и расточал им самые радужные посулы. Когда, например, один попрошайка с паперти собора Сен-Жермен-де-Пре стал клянчить: «Подайте хоть что-нибудь!» — Машелье показал ему на хорошо одетого господина, который садился в автомобиль, и ответил:

— Ты богаче его, в сто и в тысячу крат богаче!

Нищий обозвал его вонючей свиньей, и он ушел, склонив голову, однако душа его не уязвилась обидой, но переполнилась печалью. Как-то вечером, сидя в номере, он вспомнил о своих давно усопших родителях и задался вопросом, попали ли они на небо. Он встал перед одним из образов и хотел помолиться о двух грешных душах, но передумал и с довольной улыбкой покачал головой, словно говоря: «Ни к чему это. Я сам все улажу».

Между тем Обинар уже снял своего натурщика чуть ли не во всех мыслимых позах и понимал, что скоро придется с ним расстаться. К тому же Машелье пополнел, щеки у него стали толстоваты даже для Христа во славе. Однажды утром, когда он позировал Обинару для поясного снимка — в ореоле и с картонным сердцем на груди, в студию зашел Норма. Он перебрал последние пробные снимки и сказал фотографу:

— Они куда хуже самых первых.

— Верно, — согласился Обинар.

— Похоже, серию с Христом пора сворачивать. У нас уже есть прекрасная коллекция, лучшее из всего, что делалось в этом роде, и, по-моему, продолжать не стоит.

— Я тоже так думаю. Сами видите — уже три дня, как я не делаю ничего существенного.

— Переключайтесь на Иоанна Крестителя. Спрос на него большой, а нам, как я говорил, и предложить нечего. Хорошо бы к следующему месяцу изготовить что-нибудь новенькое для путешествующих.

— К следующему месяцу — это слишком скоро, господин Норма. Надо, чтобы еще раз так же сказочно повезло, как с нашим Христом.

Обинар с благодарностью посмотрел на Машелье. Тот поглаживал картонное сердце, дожидаясь, пока уйдет Норма. Хозяин лавки был единственным человеком, которого невзлюбил Машелье. Он с трудом скрывал свое отвращение к этому расфуфыренному пузатому торговцу и втайне мечтал выгнать его вон. Вдруг Обинара, все еще глядевшего на натурщика и размышлявшего о том, как трудно будет найти Иоанна Крестителя, осенило вдохновение, и он сказал помощнику:

— Принеси-ка мне бритву, помазок и мыло для бритья. — А удивленному Норма указал на Машелье: — Он как раз дозрел до Предтечи. Сейчас увидите.

Они подошли к натурщику, и Обинар сказал:

— Вам повезло. Сейчас сбреем вам бороду, и еще недельку поработаете Иоанном Крестителем.

Машелье смерил презрительным взглядом лавочника, а Обинару ответил с упреком:

— Я стерплю что угодно, но бороду не сбрею.

Напрасно Обинар доказывал ему, что Христос — отработанный материал, а единственная возможность остаться — это преобразиться в Иоанна Крестителя. Машелье, который чувствовал, что его божественная сущность чуть ли не целиком заключена в бороде, упрямо твердил:

— Бороду брить не дам.

— Уперся, как осел, — сказал наконец Норма. — Ну и ладно. Рассчитайтесь с ним, Обинар, и чтоб духу его тут не было. Вот тупица-то!

Машелье хватило денег, чтобы заплатить еще за два дня в гостинице, но его опять стал мучить голод. Поначалу он даже гордился этим, однако, когда голодные рези стали невыносимыми, усомнился, правда ли он Сын Божий. Наступил день, когда он вспомнил, что он пианист и отправился на Монмартр. Зачем, он и сам толком не знал, просто побродить вокруг кафе, где впервые познал людскую несправедливость. Может, кто-нибудь из былых знакомцев, думал Машелье, сжалится над ним, несчастным человеком.

Он шел пешком и, спускаясь к набережным по улице Бонапарт, видел свои фотографии чуть не в каждой витрине. Вот он с ягненком на плечах, вот восходит на Голгофу, вот несет крест… И в душу его вернулись мир и покой.

— Как я страдаю… — прошептал он, разглядывая себя распятого.

Он перешел на другой берег Сены — на улице Риволи, потом в квартале Оперы, нет-нет да и попадались знакомые изображения. Машелье позабыл о голоде, шел медленным шагом, выискивая себя во всех витринах. Улица Клиши, церковь Святой Троицы — там тоже был его лик. Кафе, где он когда-то выступал, он миновал быстрым шагом, даже не заглянув в него. Здесь он не чувствовал и следа своего присутствия, его тянуло дальше, к вершине Монмартрского холма. От голода и изнеможения его лихорадило, так что во время восхождения он не раз останавливался передохнуть. Уже смеркалось, когда он добрался до моста Мучеников. Продавцы крестов и образков перед базиликой храма Сердца Иисусова складывали свой товар, но Машелье успел увидеть на прилавке у одного из них открытки из серии, которую Обинар делал с него. Добрый Пастырь, Христос с детьми, Иисус в Гефсиманском саду, все эпизоды Несения Креста и отдельно, в черной деревянной рамке, увеличенное распятие. Машелье впал в экстаз. Он подошел к каменной балюстраде, посмотрел на парижские кварталы, овечьим стадом сгрудившиеся у его ног, и почувствовал себя вездесущим. На западе город окаймляла тонкая полоска предзакатного света, зажигались и убегали в туманную даль цепочки огней. Машелье проследил в раскинувшейся перед ним панораме только что пройденный путь, отмеченный вехами его фотоприсутствия, и при мысли о том, что ими охвачен весь город, у него закружилась голова. Его образ словно реял в вечернем воздухе, шум Парижа поднимался к небесам, подобно ропоту стекающейся на поклонение толпы.

Около восьми вечера Машелье сошел с холма. Голода и усталости как не бывало, все в нем пело и ликовало. Повстречав на какой-то пустынной улочке полицейского, он протянул руку, подошел к нему легким шагом и с кроткой улыбкой сказал:

— Это я…

Страж порядка пожал плечами и пошел прочь, бормоча себе под нос:

— Идиот несчастный! Шел бы лучше домой, чем приставать к людям с пьяными бреднями…

Машелье, ожидавший совсем другого, на миг застыл, потом жалостливо покачал головой и прошептал:

— Он не ведает…

Его вдруг охватило смутное беспокойство, он чуть было не повернул назад, к вершине холма, однако ноги не слушались, и он продолжил спуск, в конце которого виднелся свет.

На бульваре Клиши гуляла пестрая толпа. Никто не обращал на Машелье внимания, а если кто-то встречался с ним взглядом, то тут же ускорял шаг, боясь, что он попросит подаяния. Несколько раз он чуть не попал под машину и, наконец, дрожа от лихорадки, присел на скамейку. Одно лишь заботило его, один вопрос вертелся в голове: «Почему они меня не узнают?»

В это время мимо проходили две девицы, которым захотелось ради смеха подразнить Машелье.

— Пошли с нами, Ландрю! — сказала та, что постарше, намекая на знаменитого убийцу-бородача.

Подружки расхохотались, и младшая возразила:

— Ты что, это же Иисус Христос!

— Да, это я, — подтвердил Машелье.

Мгновенно воспрянув духом, он встал и шагнул к девушкам, чтобы удостоить их своим благодатным прикосновением. Но они увернулись, насмешливо взвизгнув:

— Бежим скорее, пока этот Иисусик нас не сглазил!

Машелье понял: придется еще потрудиться, чтобы убедить людей, что он среди них. Для начала он решил объявить благую весть беднякам и, свернув с бульвара, направился в центр города. Но бедняков не нашел — нигде ни одного, — просто удивительно! Несколько раз он останавливал прохожих и спрашивал, не видали ли они бедняков. Прохожие никаких бедняков не видели и, кажется, вообще не знали об их существовании.

Около полуночи Машелье дошел до моста Святых Отцов. Страстное упорство прогнало усталость и голод. Он вспомнил, что до встречи с Обинаром ночевал под этим мостом, и рассчитывал найти там бедняков. Однако на набережной никого не оказалось. Ему стало так одиноко, что он едва не расплакался, но тут увидел на другом берегу нескольких человек — они собирались устроиться на ночлег под аркой моста. Машелье воздел руки и вскричал:

— Это я!

Люди на том берегу с удивлением услышали его вопль, усиленный гулким эхом, и остановились.

— Это я! Не бойтесь! Я иду к вам! — Он спустился по узкой лесенке к самой воде. — Иду!

Какое-то мгновение Машелье шел по водам, а потом на речной глади остались только круги… бродяги на другом берегу так и не поняли: пригрезилось им это чудо, или они были в полудреме, позволяющей на время забыть о нищете.

Перевод Н. Мавлевич

Женитьбы Цезаря

Жил на Монмартре добродетельный угольщик по имени Цезарь. Он держал винно-угольную лавку под вывеской «Добрые соседи». Отоваривавшиеся у него хозяйки знай нахваливали его превосходный уголек и доброе красное винцо, а еще больше его скромность в речах и повадке, такую, что поговаривали даже о девственности угольщика. Как правило, и это числили ему в заслугу, ибо был он, в свои сорок два года, мужчиной ладным и красивым, с пышными черными усами. Со всей улицы одна только мадам Дюпен, державшая магазин похоронных венков напротив «Добрых соседей», распускала о Цезаре дурные слухи, поскольку материнский инстинкт ей подсказывал, что он влюблен в ее дочь Розелину, девицу двадцати четырех лет от роду, прелестную и хорошо воспитанную, вдобавок обучавшуюся в пансионах.

Злясь на нежные чувства влюбленных, мадам Дюпен клеветала на угольщика как могла всем соседям; репутация его, однако же, от этого не страдала, и злословие не порочило доброй славы о его достоинствах. Однажды утром мать увидела, как Розелина украдкой улыбнулась Цезарю; отхлестав дочь по щекам, она пересекла улицу и обозвала влюбленного угольщика совратителем, подлецом и хамом. Тот отвечал словами кротости и смирения и в дальнейшем даже не держал обиды на мадам Дюпен, но, когда он отпускал покупателям уголь, красное вино и аперитивы, на сердце у него лежал тяжелый камень.

Среди клиентуры угольщика были девушки легкого поведения. Куда ж денешься? В торговле не выбираешь, с кем иметь дело. И вот некоторые из этих падших созданий, которых девственность сорокалетнего красавца раздражала, а может быть, даже раззадоривала (каких только грязных мыслей не водится кое у кого в головах), вознамерились его лишить ее. Замысел был дьявольский, но им пришлось убедиться, что и дьявол бессилен перед чистым сердцем угольщика.

У первой из этих девушек, пожелавшей испытать свои чары, были темные глаза, в которых полыхало адское пламя. Она явилась в 11 часов утра, ибо падшие создания поднимаются поздно, проводя ночи в дурных местах. Зазывно покачивая бедрами, она вплыла в магазин, подошла к прилавку и вздохнула:

— Ах, месье Цезарь… Если б вы знали, месье Цезарь…

Угольщик тронул кепку и вежливо ответил. Он всегда был вежлив.

— А что вам угодно, мадемуазель Пинпин?

Блудница часто задышала и высоко задрала юбку, сделав вид, будто поправляет подвязки. Срам, да и только. Но скромность — так оно бывает почти всегда — заволакивает глаза людей достойных плотной пеленой, именуемой в просторечии бельмами. Угольщик смотрел на ляжки безобразницы, а видел лишь две печные трубы, потому и сказал наобум:

— Ах вот оно что, вы, стало быть, жжете антрацит?

Греховодница страстным шепотом ответила ему, что это ее сжигает всепожирающее пламя. Но Цезарь ничего не понимал в фигурах риторики, из чего следует, что он и вправду был глубоко добродетелен.

— Я этого товара не держу. Сами понимаете, всего не напасешься, надо было позаботиться заранее сделать мне заказ…

Назавтра угольщика пришло искушать другое падшее создание из числа его клиенток. Это была девушка с порочно белокурой шевелюрой, имевшая привычку бесстыдно смеяться людям в лицо. Она дождалась удачного момента, когда хозяин был в «Добрых соседях» один. Притворившись, будто ищет блох, она обнажила груди и рассмеялась своим гадким смехом, разбившим не одну дружную семью.

— Ну, месье Цезарь, как вы их находите?

— Как я нахожу блох? Послюнявлю палец, дождусь, когда выпрыгнут, — и чпок!

Нахмурив брови, Цезарь смотрел на пару голых грудей и конечно же, заметь он там блоху, не преминул бы послюнявить палец и раздавить ее в прыжке, не держа в мыслях ничего дурного. Но разумеется, как вы уже догадались, никакой блохи не было. И девушке волей-неволей пришлось прикрыть грудь и признать, что непорочность угольщика не будет легкой добычей.

С тех пор каждый день с утра до вечера Цезарь был вынужден отражать атаки этих дурных женщин, воспринимавших как вызов своему жалкому уделу его неукоснительную верность путям праведным. Как-то раз случилось даже, что одна из этих несчастных, войдя в лавку, позабыла о своем гнусном замысле и с волнением вдохнула дух смирения, витавший среди запахов красных вин и угольной пыли; когда же угольщик сделал приглашающий жест, блудница вдруг словно переродилась: отказавшись от шампанского и косметических кремов, она нашла работу в прачечной, где прославилась своей скромностью и прилежанием.

Тем временем девушки дурного поведения все прибывали и вскоре стали львиной долей клиентуры «Добрых соседей». За три недели Цезарь продал больше красного вина и аперитивов, чем покупали обычные его клиенты за год. Равнодушный к голым грудям, томным взглядам и лживым речам, буквально осаждавшим его прилавок, он отпускал требуемое и давал сдачу в облаке рисовой пудры, мечтая о другой девушке, которая ждала счастливейшего в жизни часа среди своей скорбящей клиентуры, там, напротив, за красивой витриной, где сверкали и переливались листья из жемчуга и анютины глазки из раскрашенного металла.

Мадам Дюпен торжествовала: случилось то, что должно было случиться; угольщик на глазах терял клиентуру. Какая женщина в здравом уме и твердой памяти решится послать сына или мужа за мешком угля туда, где толкутся эти падшие создания? Можно биться об заклад, не пройдет и двух недель, как Цезарь больше ни крошки угля не продаст. Ни крошки. Каприз этих девушек, которых он привечает — известно почему, — пустит его по миру, ибо по другому капризу они как пришли, так и уйдут. Уж такие они, девушки дурных нравов, одни капризы на уме.

Розелина печалилась, слушая речи матери, и порой, наедине, даже решалась с ней спорить. Первым делом она возразила мадам Дюпен, что коммерсант не волен выбирать себе клиентуру.

— Дурные женщины умирают, как и все другие, мама, и я уверена, что ты не отказалась бы продать венок для одной из этих бедняжек.

У мадам Дюпен и на это был готов ответ: она-де всегда уважала смерть, но девушкам для утех ее услуги вряд ли когда-нибудь понадобятся, ибо все они кончают свои дни на больничной койке и в общей могиле.

В конце концов, пав духом от упрямства и злости матери, Розелина отвечала ей лишь меланхоличным молчанием.

Слава о «Добрых соседях» разнеслась между тем по бульвару Клиши и окрестностям площади Пигаль. Девушки, несущие вахту у террас кафе, передавали из уст в уста весть о том, что живет на Монмартре угольщик с глазами цвета утренней зари, с длинными пышными усами, чья девственность — прямой вызов дерзости и ловкости красивейших из красавиц. Говорили еще, что один его взгляд может даровать удачу и рассеять печаль человека в горестях.

Ядро первоначальных поклонниц вскоре растворилось в толпе вновь прибывающих клиенток, которых стало так много, что Цезарь не успевал обслуживать всех и нанял помощницу. Потом пришлось снести перегородку, отделявшую магазин от задней комнаты. Чтобы справиться с бременем расходов, угольщик был вынужден повысить цены на напитки втрое. Затем, вместо того чтобы закрывать двери, как прежде, в 9 часов, он стал принимать клиентуру до полуночи.

Неизменная толпа падших созданий на этой тихой улице могла стать серьезной угрозой женам и матерям, ибо мужчины, увы, не всегда благоразумны. К счастью, мадам Дюпен вовремя поняла, в чем ее долг. У себя в магазине, у соседей, на рынке на улице Лепик она предостерегала семейных женщин против постоянной опасности, нависшей над их спокойствием.

— Ни в коем случае, — говорила она, — не выпускайте мужа вечером из дома, и сына тоже. Они вам наплетут, что идут сыграть с друзьями в манилью, а сами бегом к угольщику и торчат там за полночь. А стоит им переступить его порог — тут и жди беды, верно вам говорю.

Предостережения мадам Дюпен возымели благотворный результат. Окрестные мужья отныне находились под усиленным надзором и из дома по вечерам — ни Боже мой. Многие от нечего делать научились вышивать или вязать крючком. Можно даже с уверенностью утверждать, что большинство из них лучше осознали свой супружеский долг. Одно удовольствие было смотреть, как они всячески стараются быть полезными в семье. Уже одно это доказало в дальнейшем, что Цезарь делал благое дело.

Между тем в кафе и ночных заведениях Монмартра все только и говорили о том, что побывали или собираются побывать «у Цезаря». С полуночи до четырех часов утра под окнами мадам Дюпен в два ряда стояли автомобили.

Чтобы удовлетворить всех клиентов, Цезарю — ничего не поделаешь — пришлось купить соседнюю молочную слева от магазина, а затем лавку фотографа справа. Он снес перегородки, украсил стены бумажными гирляндами и сделал обязательным шампанское, дабы обслуживать лишь отборную клиентуру. За сотню франков желающие могли также танцевать под звуки шарманки, и все сочли это весьма оригинальной находкой. Допотопный прилавок «Добрых соседей» исчез, уступив место барной стойке по-американски, вдоль которой выстроились высокие табуреты. Исчезли также и стеллажи, куда складывали раньше мешки с углем.

Среди всех этих перемен Цезарь оставался чист. Сказать по правде, его заслуги в этом было меньше, чем прежде. Заботы о предприятии не оставляли места каким бы то ни было соблазнам, да и непорочность его устояла против стольких испытаний, что падшие создания опустили руки и прекратили свои атаки. К тому же постоянные посетительницы бара в конце концов прознали о трогательной любви Цезаря и Розелины, которые продолжали обмениваться безмолвными обещаниями с разных сторон улицы. Умиленные этим постоянством, они и сами стали молиться, чтобы Провидение благословило союз этих двух сердец, столь заслуживающих счастья.

Все теперь наперебой вспоминали кто об усопшем близком, кто о друге при смерти, чтобы, воспользовавшись случаем, купить венок или погребальную урну. В этих замутненных пороком сердцах мало-помалу просыпались родственные чувства, и даже милосердие постучалось в них, ибо девушки стали навещать своих подруг, лечившихся в больнице, чтобы принести им в час последнего «прости» напутствие в виде букетика жестяных иммортелей.

Мадам Дюпен привечала их, думая про себя, что эти несчастные достойны скорее жалости, чем хулы; а если и драла с них втридорога, то лишь из благочестивых соображений, ибо то, что потрачено на добрые дела, не будет промотано на пустые удовольствия.

Однажды вечером, когда Розелина сидела дома под лампой и штопала свои чулки, мечтая при этом чинить носки супругу, мадам Дюпен, закончив пересчитывать столовое серебро в буфете, тоже размечталась вслух.

— Этот месье Цезарь, — сказала она, — все-таки трудяга. Я уверена, что он зарабатывает кучу денег…

Эти слова были произнесены с благожелательной ноткой, тронувшей сердечко Розелины.

— Уж наверно, он заработал немало, потому что выкупил весь дом, в котором помещаются «Добрые соседи».

Помолчав, мадам Дюпен пробормотала себе под нос:

— Хотела бы я знать, сколько он заплатил. Дом-то не так уж хорош.

— Как-никак четырехэтажный дом, — живо отозвалась Розелина. — По две квартиры на этаже, это будет приносить по меньшей мере двадцать четыре тысячи франков.

Мадам Дюпен села напротив дочери, и та отложила штопку.

— Розелина, — начала мать серьезно и ласково, — когда умер твой бедный папа, тебе семнадцатого марта исполнилось восемь лет. Дорогой мой Фелисьен, так и вижу его в ночной рубашке с лиловой вышивкой. Он был такой тощий, а головка с кулачок. Да, голова у него была маловата, шляпники всегда диву давались. Но он все равно был красив. И оставался в здравом уме до самого конца.

Мадам Дюпен смахнула слезу. Розелина тоже утерла глаза.

— За час до смерти он еще говорил мне о тебе: «Все, о чем я прошу, — чтобы она получила образование и вышла замуж за трудолюбивого парня».

Воспоминание о дорогом усопшем пронеслось над столовой из красного дерева, и после скорбного молчания мадам Дюпен взяла руку дочери в свою:

— Розелина, я дала тебе образование, но исполнила пока лишь часть своей миссии. Мне осталось выбрать трудолюбивого парня, который сумеет сделать тебя счастливой. С первого дня, когда месье Цезарь открыл магазин на нашей улице, я, кажется, догадалась, что он питает к тебе чувство. Я, как ты знаешь, поначалу его не поощряла, ибо мой материнский долг требовал гарантий. Не всегда видно с первого взгляда, с кем имеешь дело… — Мадам Дюпен лукаво улыбнулась и добавила: — Я также не знала, полюбишь ли ты его?

На щеках Розелины расцвели розы стыда. Слишком взволнованная, чтобы произнести признание, она кинулась матери на шею, залившись счастливыми и благодарными слезами.

Мадам Дюпен, однако, не торопила события. Во-первых, это значило бы уронить свое достоинство. К тому же мадам Дюпен не хотела решать с кондачка; она, конечно, не сомневалась, что у Цезаря уже много денег, но при этом знала, насколько «Добрые соседи» зависят от капризов моды, как и все подобные заведения. Возможно, в следующем сезоне пройдет поветрие танцевать «у Цезаря» под звуки шарманки. Конечно, у него останется только что оборудованный отель, но, если отхлынет три четверти клиентуры бара, он потеряет две трети своей цены… Она сочла за лучшее повременить еще несколько месяцев, благо на верность претендента можно было рассчитывать.

Однажды вечером, когда Розелина закрывала магазин, некий пожилой господин вышел под хмельком из «Добрых соседей» и попал под грузовик. У Розелины вырвался крик ужаса, который услышал за своей стойкой Цезарь. Он бегом пересек улицу и подхватил близкую к обмороку девушку. Тут вышла и мадам Дюпен, похлопала дочь по рукам и поблагодарила Цезаря за расторопность.

— Мама, — шептала Розелина, — это ужасно… О! Это ужасно…

Однако при этом она нежно улыбалась своему спасителю. Цезарь бросил взгляд на останки пожилого господина, от которых полицейские отгоняли толпу, и произнес с чувством, звучавшим в интонации его красивого низкого голоса:

— Это был хороший клиент. Банкноту в неделю оставлял не моргнув глазом, то в баре, то в отеле. Обычно он приходил со своим зятем. Тоже хороший клиент, зять-то… Надеюсь, хоть он при мне останется.

На следующий день Цезарь впервые вошел в магазин мадам Дюпен, чтобы выбрать венок.

— Это я для зятя, — объяснил он, — хочу ему показать, что мы деликатность понимаем, и в торговле, и в других делах.

Розелина тотчас составила красивый букет из жестяных цветов. Сделала она это так ловко, задорно и грациозно, что Цезарь не смог удержать рвущееся с губ признание в любви.

— Мадам Дюпен, — сказал он твердо (ибо совесть его была чиста), — мадам Дюпен, я люблю мадемуазель Розелину уже два года, и я честный человек.

Лед был сломан. Мадам Дюпен пустила слезу, глядя на свою дорогую малютку, которая, краснея, перевязывала букет траурной лентой; после этого она спросила:

— Прикиньте-ка, месье Цезарь, сколько ваше дело вам приносит?

Цезарь ответил с гордостью, и сразу было видно, что говорит он искренне:

— Я заплатил в этом году пятнадцать тысяч франков налогов, а задекларировал далеко не весь мой доход. Вот, для примера: если женщина встретит в моем заведении мужчину и они поладят, то она обычно после этого делает мне маленький подарочек деньгами. Сами понимаете, налоговой инспекции об этом знать необязательно. Все шито-крыто, верно?

— Разумеется, месье Цезарь. Уж не мне вас за это винить и не Розелине.

— Не хочу хвалиться, — продолжал Цезарь, — но вы видите, что я хорошо зарабатываю на жизнь.

— Я не возражаю, месье Цезарь, но выдать замуж дочь, воспитанную в строгих правилах, — большая ответственность, поэтому волей-неволей приходится думать о будущем. Розелина здесь никогда ни в чем не испытывала нужды; я не хочу, чтобы она могла однажды упрекнуть меня в неосмотрительности.

— Повторяю вам, я хорошо зарабатываю на жизнь.

— И я вам верю, месье Цезарь. Но видите ли, в нашем деле мы привыкли рассчитывать на свою клиентуру. Что бы ни случилось, в квартале всегда кто-то да будет умирать, вы меня понимаете?

Цезарь начал понимать, к чему идет разговор. Мадам Дюпен облекла в слова тревогу, которая уже подспудно его мучила; с некоторых пор он и вправду заметил, что заказов на шампанское стало поменьше. К тому же слава «Добрых соседей» породила в округе несколько новых баров, где тоже танцевали под шарманку, и они уже составляли ему конкуренцию.

— Наконец, — гнула свое мадам Дюпен, — не приходится сомневаться, что успех вашего предприятия во многом обязан вашей репутации девственника, а если вы женитесь на Розелине, вам трудно будет козырять…

— Разумеется! — подтвердил Цезарь так пылко, что Розелина вся затрепетала.

С тех пор Цезарь частенько наведывался в магазин похоронных принадлежностей. Встречали его всегда тепло, и все же он был склонен сомневаться в будущем. Да и Розелина порой поддавалась тому же унынию; вечерами, когда она уходила в свою девичью спаленку, ей случалось проливать горькие слезы. Но то были лишь короткие минуты слабости. Наутро сердце ее вновь окрыляла надежда.

Цезарь между тем был озабочен трудностями в делах. Девицам и гулякам прискучило танцевать под шарманку. Цезарю пришлось, как всем, разориться на саксофон и банджо. Несмотря на эти жертвы, мода на «Добрых соседей» шла на убыль с каждым днем. Когда наступил летний сезон, оркестр играл лишь для полудюжины парочек, а отель был вынужден сдавать номера на неделю или на день, как простая гостиница. Расходы на содержание съедали почти всю выручку.

— Мадам Дюпен, — говорил он, — вы оказались правы, и ваши предостережения не пропали втуне.

Главное в жизни — иметь прочное положение. Такой бар, как мой, на тихой улице — это несерьезно, даже с отелем наверху. И потом, не в моем характере убивать людей коктейлями. Что до питья, я питью не враг, но говорил и повторяю, что всему положен предел.

Весь летний, так называемый американский сезон Цезарь частенько уходил из бара среди дня и вел какие-то таинственные переговоры. Мужчины в заломленных на ухо котелках наведывались к нему сутра. Однажды на двери появилась табличка, сообщающая о закрытии бара.

Все это время Цезарь и Розелина, пользуясь любой отлучкой мадам Дюпен, обменивались долгими признаниями. Беседы эти воодушевляли Розелину, и ее счастье озаряло витрины с венками нежным пламенем юности. Печальные дни, омраченные сомнением, казалось, миновали безвозвратно.

Однажды вечером, ужиная вдвоем с матерью, Розелина выглядела особенно возбужденной. То краснея, то бледнея, она нервно смеялась, и лишь целомудренная сдержанность, привитая хорошим воспитанием, помогала ей совладать с волнением. Покончив с трапезой, она подала матери руку, подвела ее к окну и распахнула его настежь.

Вечерело; ласковый ветерок овевал Монмартр, с площади Тертр доносились звуки музыки. Мадам Дюпен слабо вскрикнула: на той стороне улицы золоченая вывеска «Добрых соседей» исчезла, ставни были закрыты, а над баром мягко светился номер рядом с красным фонарем.

— Моя дорогая, — прошептала мадам Дюпен, — моя дорогая…

— Цезарь хотел сделать тебе сюрприз, мама. Фонарь повесили после закрытия магазина.

Наступила минута проникновенного молчания. Мадам Дюпен, едва не лишившись чувств, влажными от волнения глазами неотрывно смотрела на фонарь:

— Будь жив твой бедный папа, как бы он тоже порадовался!

Поднявшись в ранний час, все бывшие клиентки «Добрых соседей» выстроились в ряд у дверей церкви, чтобы поздравить молодоженов.

Когда они увидели сияющую чету, выходившую из церкви, по толпе пробежал долгий восхищенный гомон, не лишенный нотки грусти, ибо многие из этих несчастных, вернувшись, увы, к своему жалкому уделу, невольно думали, что истинное счастье в этом мире достается лишь ценой хорошего поведения.

Тем временем машина увезла новобрачных и вскоре остановилась перед магазином похоронных венков, который мадам Дюпен по такому случаю закрыла. Вышедших из авто супругов приветствовали радостные крики, доносившиеся с другой стороны улицы: пансионерки номера 27 трогательно выражали веру в будущее заведения и желали счастья сквозь опущенные жалюзи.

— Да здравствует хозяйка! Да здравствует мадам Розелина! Да здравствует хозяйка!

После славного обеда, поданного в столовой мадам Дюпен, Цезарь и Розелина отправились через улицу к себе домой. Хотя еще не было и трех часов пополудни, их ждал приятный сюрприз: в гостиной оказалось четверо клиентов. Доброе предзнаменование!

Через год после свадьбы Розелина родила чудесного мальчика, которого назвали Фелисьеном, в честь деда. Мы не станем описывать счастье этой дружной и трудолюбивой семьи, добавим только, что Фелисьен не посрамил своих родителей, блестяще сдав много экзаменов.

Перевод Н. Хотинской

Доспехи

Великий коннетабль лежал при смерти и, чуя смертный час, сказал своему королю:

— Государь, на смертном одре душа моя скорбит, жестокое раскаяние терзает ее, ибо осенью прошлого года, вернувшись из военного похода, я склонил королеву изменить супружескому долгу.

— Хорошенькое дело! — вскричал король. — Да если бы я знал!..

— Я вижу, ваше величество никогда не простит мне…

— Э-э, согласитесь, Гантюс, дело-то весьма щекотливое… С другой стороны, раз вы умираете…

— О ваше величество, вы так великодушны! Случилось это вот как: выйдя из караульного зала и еще не успев снять доспехи, все во вмятинах от ударов, полученных в боях на службе вашему величеству, я заблудился и бродил по дворцу в поисках выхода. Тут-то я и встретил ее величество — она сидела у камина и что-то вышивала на тонком белом полотне.

— Наверно, рубашку мне на день рождения… две цифры в гирлянде из ромашек?

— О государь, мне так неловко… но это и вправду была та самая гирлянда. Я, солдат, не так часто бываю при дворе и потому не сразу узнал нашу милостивую повелительницу в очень красивой, статной молодой женщине с таким нежным лицом…

— Хватит, Гантюс, ваши похвалы попахивают кощунством!

— Я спросил у нее, где выход, она ответила с восхитительной любезностью, и тогда я галантно заговорил с ней и стал — проклинайте меня, как хотите, государь, — стал слегка с ней заигрывать. Признаться, латные рукавицы я к тому времени уже снял. Но разве мог я догадаться…

— Если не знаешь, можно ошибиться, — согласился король.

— Королеву подобные вольности, никак не предусмотренные придворным этикетом, весьма удивили, но обороной ей служила лишь прелестная стыдливость. Лицо ее залилось краской, я же как истинный вояка упорно стремился к цели и продолжил штурм. Ну, ваше величество знает, как это бывает…

— Да уж конечно, распускать руки — дело нехитрое. Но позвольте, вы же сказали, что на вас были боевые доспехи?

— Увы, государь…

— Ха-ха!

— Я сказал «увы», но не хотел бы, чтобы ваше величество неверно истолковали мое сожаление — ведь именно благодаря доспехам предательство и совершилось, и вы сейчас поймете, каким образом. В конце концов я узнал королеву по медальону, который она носила на груди: медальон раскрылся, и я увидел в нем портрет вашего величества. О, почему я в тот же миг не обратился в бегство! Но меня разгорячили первые маневры, щеки под полуопущенным забралом пылали, и, сам не знаю как, этот лихорадочный пыл подсказал мне коварный план. Тусклый сумеречный свет плохо освещал комнату, да еще огонь в камине мерцал, и его пляшущие отблески искажали очертания предметов и лиц.

Король нетерпеливо дернулся, и Гантюс извинился за многословность:

— Я говорю это не ради поэтических красот, а чтобы объяснить, в силу какого стечения обстоятельств мой обман удался. Что до лирики, я сам ее терпеть не могу и всякий раз, когда заставал какого-нибудь лейтенантишку за кропанием стихов, без разговоров влеплял ему пятнадцать суток гауптвахты. У меня не забалуешь!

— Да полно, Гантюс, переходите к делу! Помрете же с минуты на минуту.

— Слушаюсь. Королева в смятении вырывалась из моих железных объятий, и тогда я отпустил ее и сказал, подделываясь под голос вашего величества: «Как, сударыня, разве вы не узнаете своего любящего супруга в воинских доспехах?»

— Гантюс! — воскликнул король. — Вы гнусный солдафон! Подлый предатель!

— А что я говорил вашему величеству! Вот видите…

— Ну а потом?

— Королева просияла, хотя в глазах ее мелькнуло удивление. Мы с вами, государь, несколько различного сложения. Я повыше и пошире в плечах.

— Ну разве что самую малость, Гантюс.

— Вот именно, поэтому нетрудно обознаться, и доказательство тому…

Коннетабль в смущении потупился. Повисла пауза.

— И что же дальше? — прервал молчание король.

— Что дальше? Боже мой! Мне оставалось только задернуть шторы, запереть двери и выкарабкаться из доспехов, которые стали сильно меня стеснять. Кстати говоря, проделать это в потемках оказалось нелегкой задачей.

— А что Адель?

— Королева Адель… что мне сказать вам, государь… было темно, и в такие минуты обычно себя не помнишь. В одном могу поручиться вашему величеству: королева не заподозрила подмены. Какое-то время спустя я, так же на ощупь, нацепил латы, шлем — всю амуницию и ушел. Наколенники, представьте себе, надел задом наперед, так что пришлось идти на негнущихся ногах. Забавно, правда?

Король вышагивал взад-вперед по комнате и бурчал сквозь зубы, что он почти обесчещен. Но, будучи от природы человеком добродушным и не склонным предаваться унынию и видя, как терзается его славный полководец, нашел в себе силы подойти к постели больного и милостиво произнести:

— Что ж, Гантюс, как вы, конечно, понимаете, хвалить вас я не стану. Вы поступили очень дурно, и все ваши великие победы едва ли могут искупить эту провинность. Но раз вы уверены, что стоите на пороге смерти, так и быть… Я вас прощаю.

— Государь мой, вы великий монарх!

— Не спорю. И все-таки… ну да ладно. Королева невиновна, а это для меня важнее всего. Вы же умрите с миром. Прощайте, Гантюс, пусть на том свете вам воздастся за все ваши грехи, а я не держу на вас зла.

— Я счастлив, что ваше величество простили меня, и прощение подоспело как нельзя вовремя — у меня начинается агония.

— Действительно, выглядите вы неважно, не стану вас больше беспокоить. Тем более меня ждет ужин во дворце.

Король дружески помахал на прощанье рукой великому коннетаблю и сел в карету, поджидавшую его у порога. Исповедь умирающего немного опечалила его, потому что он нежно любил королеву, окружал ее неустанной заботой (хотя она всегда бывала довольно холодна с супругом) и даже фаворитку завел неохотно, лишь под давлением общественного мнения. По пути во дворец он размышлял о том, что в постигшей его беде ему все же, можно сказать, повезло: королева даже не знает о своем преступлении, а единственный виновник бьется в предсмертной агонии, — так есть ли повод для ревности?

Едва доехав, король созвал ученейших мужей, докторов философии, и пообещал двадцать золотых экю тому, кто даст лучшее определение понятию «ревность». Ученые заговорили все разом, так что поднялась словесная баталия: чувство, процесс, обмен веществ, гумор, черная желчь. Только когда король пригрозил им двуручным мечом, они согласились говорить по очереди, но лучше от этого не стало: они опять погрязли в бесконечных препирательствах, и королю даже захотелось отнять у них дипломы. Тем временем один из философов, лет тридцати, которому в силу молодости надлежало выступать последним, улучил минутку и заглянул в энциклопедию. Сообразительный был малый, его ждало большое будущее. А когда настал его черед, он ясным звучным голосом произнес:

— В самом общем виде ревность можно определить как огорчение из-за того, что другой владеет чем-то, чем желательно обладать самому.

— Вот это по мне. Коротко и ясно, — сказал король. А про себя подумал: «Если так, я должен испытывать ревность к Гантюсу, но раз он умер, то и незачем. Мертвые, как известно, ничем не владеют». — Отлично, молодой человек. Двадцать золотых экю ваши.

Молодой философ поклонился и продолжал:

— Конкретнее же, применительно к вопросу, заданному вашим величеством, можно сказать, что любовная ревность — это страсть, которой терзается человек, когда боится, что ему предпочтут другого.

Остальные философы пожелтели от зависти, видя, как обрадовался король этому ответу. «Боюсь ли я, что королева предпочтет мне другого? — прикинул он. — Конечно, нет, потому что она никогда не видела Гантюса и едва ли знает его имя».

— Браво, юноша! — сказал он. — Благодаря вам я убедился, что нисколько не ревную. В награду объявляю вас научным светилом, академиком и кавалером ордена Святого Антония, покровителя всех ученых.

На радостях король призвал музыкантов, отужинал хорошей порцией гусиного паштета, запил легким винцом и велел доложить о себе королеве. Ее величество, бледная, с полными грусти глазами, сидела у камина. Король взял ее за руку и, по своему обыкновению, обратился к ней с нежной, изящной речью, насыщенной прекрасными, возвышенными образами, которыми его каждый день снабжали лучшие поэты королевства. Но королева словно бы не слышала его.

— Адель, — шептал король, — я резвый соловей, давайте помечтаем вместе о прохладе весеннего леса. Моя любовь — прозрачный ручеек, что впадает в бездонное озеро ваших очей. Я бы хотел стать ласточкой…

Королева вяло, не глядя на него, кивнула. Ее явно ничуть не прельщала мысль о пернатом супруге. Король прибег к другим, еще более изысканным поэтическим оборотам. Потом пощекотал кончиками пальцев ее ладонь, изображая мышку, которая побежала вверх по руке, и шутливо приговаривая:

— Тили-тили-тили-тим…

Но королева только передернула плечами.

— Не понимаю, сударыня, — с досадой в голосе сказал тогда король, — почему вы не в духе. Я расточаю вам красивейшие речи, изощряюсь в нежнейших ласках, перепробовал все лады: романтический, дерзкий, игривый, — а вы сидите безучастно, как будто я толкую вам о государственном бюджете. Такая холодность, в конце концов, может остудить самую пылкую страсть, и, знайте, мое постоянство уже готово истощиться. Ладно бы еще вы просто были не в настроении! Но так продолжается со дня нашей свадьбы, ложе любви вам не милее эшафота!

При этих словах королева словно очнулась, ее печальные глаза вдруг полыхнули темным огнем.

— Супруг мой и повелитель, — сказала она, — вы слишком забывчивы. Что ж, раз вам угодно ничего не помнить… Но у меня, к несчастью, не такая короткая память…

— Что-что? О чем вы, черт побери?

— Пусть так, не будем говорить об этом. Но тогда и не жалуйтесь. Раз настоящим рыцарским, мужским манерам вы предпочитаете пошленький лепет, все эти реверансы и пируэты, которые по вкусу милашкам ваших шутов и рифмоплетов! Тили-тили-тили… Разве так обращаются с королевой, с супругой, с любимой женщиной? Тили-тили-тили!

Король, лишившись дара речи, воздел руки к небу, а королева, пылая гневом, не унималась:

— Вы и вправду забыли тот осенний вечер, когда вы без предупреждения вошли в мои покои в шлеме и при оружии? Тусклый сумеречный свет слабо освещал комнату…

— Да еще огонь в камине мерцал, и его пляшущие отблески искажали очертания предметов и лиц, — со вздохом сказал король.

— Поэтому я не сразу узнала вас в доспехах. Вы показались мне выше ростом и шире в плечах.

— Ну да, в военной форме всегда смотришься молодцом.

— И каково же было мое смятение, когда вы сняли железные перчатки и ваши отважные руки стиснули меня везде-везде! Но вы, наконец, назвались и… — Королева закрыла глаза, меж тем как ее августейший супруг чертыхался про себя. — В пылу вы так и остались в кирасе и наплечниках, и я еще неделю ходила в синяках. О эти драгоценные синяки…

А в ваших горячих поцелуях чувствовался привкус железа и порохового дыма…

— Ну-ну, не стоит преувеличивать.

— Я кричала и изнемогала от любви, а вы упоенно рокотали: «Адель, Адель!»

— Ну знаете, это уж слишком!

— И вам не стыдно отпираться?! А я теперь уже и не надеюсь, что это чудо повторится. Пока вы сравниваете себя то с ласточкой, то с ручейком, мне остается покорно исполнять свой долг, смирившись с тем, что той ошеломительной доблести, которую вы мне продемонстрировали в тот осенний день, я больше никогда не увижу. Ласточка? Ха-ха! Нет, сударь, болтливая сорока! Тили-тили-тили…

Королева смахнула слезы ярости и вышла, хлопнув дверью. Потрясенный король остался один и вдруг понял всю тщету философии с ее определениями, ибо теперь в нем клокотала бешеная ревность. Он провел ужасную ночь, полную кошмаров: ему снилось, будто пустые доспехи с томными вздохами и железным лязгом ласкают его жену. А на другой день его окончательно расстроила дурная весть: Гантюс не умер, медики установили, что у него просто разыгрался ревматизм, всю ночь его растирали сухой кошачьей шкуркой и к утру вылечили. В полдень великий коннетабль с удовольствием пообедал, а потом вскочил на коня и поскакал инспектировать артиллерию. Король вызвал его во дворец и сурово сказал:

— Здорово же вы меня околпачили, Гантюс.

— Прошу прощения, государь: медики исцелили меня, не спросив моего согласия.

— Это крайне неприятно. То, в чем вы мне признались вчера вечером, не имело бы почти никакого значения, окажись вы в могиле, тогда как теперь… Вы же Понимаете, рога на голове особы королевской крови — это казус государственной важности. Вы стали обладателем опасной тайны. И кто знает, как вы распорядитесь этим знанием.

— О государь, я человек чести…

— Те-те-те! — воскликнул король. — Вы даже передо мной, перед мужем, не сумели удержать язык за зубами. Как же на вас положиться?

Коннетабль в отчаянии ударил себя кулаком в грудь.

— Не падайте духом, Гантюс, — сказал король. — Я говорю это лишь для того, чтобы предостеречь вас от случайной оплошности. А в общем, я по-прежнему всецело доверяю вам и даже собираюсь назначить вас на чудненький пост в командовании войсками на наших западных рубежах. Уверен, вам непременно представится там случай умереть смертью храбрых.

— Умереть? Но сейчас нет военных действий!

— Скоро начнутся — я как раз намерен объявить войну своему кузену императору. Устроим дополнительный призыв, наберем приличную армию, и вы отправитесь туда заместителем командующего. Уверен, с новыми протазанами, которые вот-вот поступят на вооружение, наши славные солдаты будут непобедимы.

Гантюс яростно поскреб в затылке, возразить против назначения заместителем он не посмел, но в душе проклинал на все корки болвана, которому поручат руководить фронтовыми операциями.

— Мой дорогой коннетабль, — сказал король, — я вижу, вы разочарованы, но ничего не поделаешь: я принял решение самолично стать главнокомандующим всех войск. Чтобы, однако, предоставить вам свободу распоряжаться на поле боя по своему усмотрению, я решил также, что буду командовать отсюда, из столицы. С того момента, как будет объявлен ультиматум, я облачусь в форму генералиссимуса и, не снимая, буду носить ее во дворце. Мне бы хотелось показать вам доспехи, которые я уже заказал нынче утром. Они выкованы из астурбийской стали, на шлеме синий с золотом султан, а кираса и наплечники украшены полевыми цветочками и крохотными фигурками пажей.

Перевод Н. Мавлевич

Спортивные игры

Кампания по выборам члена Генерального совета от кантона Кастален стала причиной проведения сразу двух спортивных мероприятий, впечатления от которых должны были решающим образом повлиять на итог выборов. В самом деле, каждый из двух основных кандидатов связывал собственный авторитет и привлекательность своей программы с престижем того спортивного общества, которое он возглавлял и которому оказывал финансовую поддержку. Месье Лабедульер, депутат с истекающим сроком полномочий, радикал-социалист, вот уже пять лет покровительствовал касталенскому гимнастическому обществу «Надежда». В него принимали всех желающих, без различия полов и политических взглядов, но молодежь из буржуазных семей туда не шла — брезговала бесплатной формой, которую там выдавали, так что в «Надежде» преобладали передовые настроения. В полный голос они звучали по праздникам, когда подвыпившие гимнасты расходились по домам, горланя на мотив «Удавленника из Сен-Жермен»[3] куплеты собственного сочинения:

Союз правых — полное дерьмо,
Сгинуть им надо уже давно.
Глупых этих коров и козлов
Мы обставим легко!

Рифма, конечно, хромала, но дух песни был воинственный, и, слушая, как в полуночной тиши гремит этот припев, не один касталенский буржуа с благоговейным страхом думал о могуществе месье Лабедульера. Ко всему прочему, у касталенской «Надежды» имелся духовой оркестр, равного которому вряд ли можно было найти во всем округе, и ничто не производило столь же яркое, столь же волнующее впечатление, как колонны молодых людей, одетых в одинаковые костюмы — белые брюки (девушки были в юбках), черные майки и черные каскетки с трехцветной окантовкой, — идущих в ноту под героические звуки труб и бой барабанов. В такие минуты многих, еще колеблющихся, граждан вдруг охватывал политический пыл и они, больше уже не раздумывая, горячо рукоплескали месье Лабедульеру, а тот, стоя на балконе, взволнованно приветствовал прекрасную молодежь, которой он отдал, не скупясь, свою заботу и деньги. Выходило так, что в кантоне «это славное мирное воинство» по праву считалось воплощением идеала светскости, демократии и общественного служения.

Доктор Дюлатр, человек правых взглядов, долгое время только наблюдавший за политическими баталиями, вдруг взял да и раскрыл свои карты: создал в Касталене общество регби под названием «Спортинг-клуб». Статья, вышедшая по этому случаю в местном еженедельнике правой ориентации, в которой Дюлатр подробно излагал свой взгляд на спорт и с едкой иронией отзывался о гимнастах, содержала в себе подлинный вызов, политический смысл которого не ускользнул от бдительного месье Лабедульера. Создание «Спортинга» необычайно взбудоражило реакционные круги. Доктор Дюлатр принялся выступать с содержательными речами на открытых собраниях. «Я знаю только одну политику, — говорил он, — это политика физического и нравственного здоровья». И доходчиво объяснял, почему разумно организованный спорт, уважение к порядку и здоровым традициям являются главными условиями укрепления здоровья, несущего людям радость.

Несмотря на отсутствие трубачей и барабанщиков, «Спортинг-клуб» удовлетворял тягу населения ко всему героическому. У регбистов был свой клич, звучный и боевой: «Ур-ра Дюлатру!», — подогревавший азарт игроков; в их лексиконе половина слов было английских — присутствовавшие на матчах зрители испытывали гордость, приобщаясь к такой лексике. Наконец, сами матчи являли собой эпическое зрелище, настоящие сражения, исхода которых касталенские патриоты ждали с замиранием сердца.

Установившаяся в умах людей тесная связь между спортивной и политической деятельностью доктора Дюлатра создавала серьезную опасность для идеалов демократии, а месье Лабедульер рисковал непростительно провиниться перед своей партией, недооценив реальное положение дел. Советник решил, что ему достаточно будет презирать команду регбистов, которая терпит одно поражение за другим. В воскресенье вечером, после очередного разгрома «Спортинга», он шутил по этому поводу в узком кругу знакомых:

— Этот бедняга Дюлатр опять устроил самому себе взбучку. Его команда совсем выбилась из сил… — И с усмешкой добавлял: — Из правых сил.

Справедливости ради надо сказать, что и «Спортинг», и его президент стали вызывать у касталенцев раздражение. Самолюбие их сильно страдало по милости очень и очень посредственной команды, и никакой надежды на то, что эти страдания когда-нибудь окупятся, не оставалось.

Когда предвыборная кампания только началась, месье Лабедульер полагал, что в самом Касталене ему обеспечено значительное большинство. В окрестных деревнях, где Дюлатра хорошо знали как практикующего врача, голоса, похоже, делились поровну, вот почему и в том и в другом лагере надеялись, что судьба выборов решится в главном городе кантона. У кандидатов были почти схожие программы. Оба в целом были сторонниками решительных мер, защищали налогоплательщиков и возлагали друг на друга ответственность за экономический кризис. Во внешней политике доктор Дюлатр выступал за безопасность и разоружение, месье Лабедульер — за разоружение и безопасность. С одинаковой страстью они убеждали в своей приверженности существующим порядкам. Различия в их взглядах были столь малы и незначительны, что избирателям не хотелось в них разбираться. Доктор Дюлатр первым понял, что полемику надобно перенести на более существенный предмет, и опубликовал в своей газете передовую статью, которая произвела сенсацию. Приведя в статье многочисленные суждения медиков о том, что ждет в будущем род людской, лидер правых возвысил голос против «бездеятельности властей или — что еще хуже — преступного легкомыслия некоторых политических деятелей, которые под предлогом того, что молодежь надо развлекать и отвлекать, а на самом деле ради чисто демагогических целей втягивают эту самую молодежь в обветшалые организации, где спортивное дело сводится к каким-то ярмарочным шествиям, которые заканчиваются попойками, губительными для здоровья наших детей». Изобличив таким образом пагубность всяких там гимнастических обществ, доктор Дюлатр принялся расписывать работу, которую он лично проделал во благо спорта. Мало того, накануне выхода в свет статьи он пустил слух, что его соперник страдает венерическим заболеванием. Это был ловкий ход, нанесший жестокий урон доктрине радикал-социалистов.

Месье Лабедульер, однако, в политике был стреляный воробей и очень быстро оправился от удара. Первым делом он велел ночью расклеить анонимную листовку, обвиняющую доктора Дюлатра в том, что в начале своей карьеры тот за ничтожную плату в пятьсот франков отравил пожилую супружескую пару. Не дав противнику время заявить протест, он расклеил вторую листовку, на сей раз от своего имени:

«Мы не боимся злобных намеков человека, чьи методы, если верить слухам, которые он поостерегся опровергать, весьма сомнительны. Если бы мне потребовалось защитить здесь нашу доблестную касталенскую „Надежду“ от наветов завистника, мне достаточно было бы упомянуть о семнадцати медалях, прикрепленных к знамени с золотой бахромой нашего славного мирного воинства. Красноречивее, чем любые словесные доводы, эти награды говорят о спортивных достижениях наших гимнастов. Об организации судят по результатам ее деятельности, и мы продолжаем ждать результатов, обещанных нам ревнителями регби. Да здравствует „Надежда“! Да здравствует светское, демократическое, социальное государство!»

С этого момента предвыборная кампания перекочевала в область спорта. В своих речах и статьях кандидаты лишь вскользь касались политических вопросов. По-настоящему их интересовали только регби и гимнастика. Радикал-социалист, намекая на принятое в «Спортинг-клубе» козыряние англосаксонской терминологией, обвинял реакционера в снобизме и презрении к устоявшимся французским традициям. Реакционер же изобличал лидера левых в рутинерстве, а на одном из собраний даже упрекнул его «в мракобесии». Никогда еще предвыборная атмосфера в Касталене не была столь накаленной. Порой можно было увидеть консервативного отца семейства, забравшего мяч у своих детей, чтобы попробовать забить дроп-гол, послав мяч выше зеркального шкафа, а некоторые, передовых взглядов, избиратели пытались взгромоздиться на плечи своим женам и, с трудом удерживая равновесие, сделать пирамиду.


В воскресенье, за две недели до выборов, состоялся матч между первым составом команды «Спортинга» и третьим составом команды соседнего клуба. Многочисленные зрители, собравшиеся за боковой линией, были необычайно рады небывалому результату в истории касталенского регби: «Спортинг» проиграл со счетом всего лишь 7:0. Когда месье Лабедульеру сообщили о столь достойном исходе матча, он только пожал плечами и сказал:

— Ну что ж, Дюлатр, как обычно, побит. Этот человек рожден для того, чтобы всегда быть битым.

Однако за этими словами, сказанными с высокомерной иронией, лидер левых скрывал серьезную обеспокоенность.

После матча сияющий от гордости доктор Дюлатр повел всю команду в знаменитое Кафе Нации, где каждого угостил бокалом вина. В заведении яблоку негде было упасть, и те любопытные, которым не хватило места в зале, толпились в дверях, стараясь все увидеть и услышать. Крайне взволнованный, президент «Спортинга» поднял бокал за успех клуба и с неподдельной дрожью в голосе произнес краткую речь:

— Дети мои, ваша смелость и стойкость начинают приносить плоды. Вы уже поняли, что дисциплина и порядок — первейшие условия для достижения успеха во всех областях, вот почему я смею утверждать, что ваша победа столь же ожидаема, сколь и заслуженна. Команде в целом и каждому в отдельности я выражаю мою радость, мою гордость и мою благодарность. Мне остается сообщить вам приятную и важную новость, которую знает пока только наш дорогой секретарь-казначей. Во время моей недавней поездки в Париж я договорился с руководителями парижского Олимпийского союза о том, что в ближайшее воскресенье к нам в Кастален приедет их второй состав. Мне не надо напоминать вам о победах, одержанных этой доблестной командой, до сего дня не знающей ни одного поражения в своем дивизионе. Ваша задача, таким образом, будет весьма трудной, но ваша поразительная стойкость, проявленная сегодня, позволяет мне предсказать итог этой встречи. Хранители чести касталенского спорта, вы будете сражаться как львы и победите, потому что я приказываю вам победить, и да здравствует «Спортинг»!

Сообщение о матче с парижской командой повергло присутствующих в изумление. Сперва все как-то примолкли, преисполненные волнения и почтения. Потом восторг охватил все кафе и вылился в грандиозную, на пятьдесят франков, попойку с тысячекратно повторяемыми криками «Ур-ра Дюлатру!».

Узнав обо всем этом через несколько минут, месье Лабедульер спешно созвал свой штаб. Шесть человек собрались в его квартире, вид у всех был подавленный, а сам хозяин молча ходил из угла в угол и что-то нервно обдумывал. Шорник Мувлон осмелился нарушить молчание:

— «Спортинг» будет побит, как пить дать, да еще с разгромным счетом. Это говорю вам я, Мувлон.

Месье Рулен, презиравший грубые манеры шорника, сухо возразил:

— Вы, Мувлон, как всегда, не понимаете сути дела. Никто не сомневается в победе Олимпийского союза, однако за неделю до выборов все захотят посмотреть этот необычный матч — вот что досадно, и тут вы не станете мне возражать. Кроме того, не будем скрывать, что столичные спортивные газеты напечатают статьи об этой встрече, может быть, даже поместят фото…

— Надо что-то делать! — прорычал месье Лабедульер.


На следующее утро листовки, оформленные в цветах «Спортинг-клуба», распространили новость, объявленную доктором Дюлатром в Кафе Нации:

«В воскресенье на лугу Бор — большое регби! Париж против Касталена! Начало матча ровно в 14 часов. Поскольку встреча, которая станет событием нынешнего спортивного сезона, вызывает у публики особенный интерес и для того, чтобы дать возможность всем увидеть замечательную игру, цена билета составит 1,5 франка вместо 3. Для детей и военнослужащих — 0,75 франка. Ввиду того что борьба предстоит упорная, публику просят воздерживаться от грубых выходок в адрес наших гостей».

В тот же вечер месье Лабедульер ответил необычно пространным для Касталена объявлением:

«Касталенская „Надежда“ устраивает большой гимнастический праздник! Программа. В 9 часов утра шествие по главным улицам города. В 10 часов гимнасты во главе со своим президентом возложат венок к памятнику погибшим. В 11 часов на площади Робийо состоится концерт духового оркестра „Надежды“. В 14 часов на бульваре Платанов, а в случае плохой погоды — под крышей Зернового рынка начнется большое состязание по гимнастике между чемпионами „Надежды“. Вход свободный. Вечером, в 20 час. 30 мин., молодые члены общества „Надежда“ устроят грандиозный семейный бал в залах гостиницы „Помье“. Вход свободный, буфет бесплатный».

Всю неделю месье Лабедульер потирал руки. «В любом случае я уверен, что „Надежда“ не потерпит поражения, поскольку соревнуется сама с собой…» — говорил он.


Игроки Олимпийского союза прибыли в субботу вечером, и, несмотря на старания доктора Дюлатра, их приезд остался почти незамеченным. В гостинице они поужинали, поиграли в белот и в 22 часа легли спать. В воскресенье утром в сопровождении секретаря-казначея «Спортинга» они осмотрели достопримечательности города, затем отправились побродить по улицам самостоятельно. Горожане слегка обижались, замечая, с каким снисходительным и дурашливым видом они разглядывали все вокруг.

Тем временем в 9 часов утра гимнасты в количестве 99 человек строем покинули гимнастический зал — колонной по трое. Впереди, открывая шествие, двигался до поры молчавший духовой оркестр; за ним следовал знаменосец с зачехленным знаменем. Далее шли 18 девочек, возглавляемых своим тренером, за ними — старшая секция в количестве 14 человек. Гимнасты-мужчины, коих насчитывалось 49 человек, тоже были поделены на секции: взрослые, подростки и замыкающие шествие дети. Выйдя на Почтовую площадь, секции развернулись в шеренгу, лицом к дому генерального советника и позади духового оркестра, маршировавшего на месте. Окаймленное золотой бахромой знамя было расчехлено, и, когда месье Лабедульер появился на балконе, горнисты протрубили «Равнение на знамя!». Тотчас же со всех соседних улиц люди сбежались на площадь и запрудили тротуары. Месье Лабедульер, предусмотрительно взявший с собой цилиндр, несколько раз приветствовал публику, а когда горнисты заиграли снова, некоторые из присутствовавших принялись напевать. Праздник обещал быть великолепным. Советник произнес краткую речь, гимнасты перестроились в походный порядок, и шествие началось.

Духовой оркестр играл так вдохновенно и виртуозно, что у зрителей по телу бегали мурашки. В который уже раз происходило чудо. Слушая эту бравурную музыку, каждый чувствовал, как им овладевает боевой задор, и ему не терпелось отдать всего себя какому-нибудь благородному делу. Люди самые добродушные, самые робкие, которые обычно позволяли своим домашним и друзьям ездить на себе верхом, с радостью думали о том, как они отплатят обидчикам; им чудилось, что они слышат какой-то чудесный клич или другой какой сигнал, зовущий раз и навсегда покончить с постоянными унижениями. Улизнувшие из дома мужья, чьи жены считали каждый сантим и контролировали каждый шаг своих благоверных, шепотом клялись друг другу, что выпьют две порции аперитива. Очарованные зрелищем медных труб и форменной одежды, жители Касталена ощущали, как в их сердцах вспыхивает пылкая любовь к «Надежде». Звуки фанфар, чеканный шаг, мускулистые тела взрослых гимнастов, милые личики и точеные ножки девочек, обтянутые черным трикотажем груди взрослых гимнасток и даже само присутствие толпы создавали атмосферу какого-то смутного волнения, нежности и воинственности одновременно. Это чувствовали все — и мужчины, и женщины, и дети. Всем хотелось кому-то прокричать «Долой!» и чему-то «Да здравствует!». Эта отчаянная потребность обожать как-то сама собой сосредоточилась на цилиндре Лабедульера и на нем самом. Кандидат от радикал-социалистов казался существом прекрасным, героем, которого желали превознести еще больше, отдав ему место генерального советника. Настроения касталенцев клонились влево, под влиянием любящего сердца и воинственной поступи. Самые искушенные из консерваторов еле сдерживались, чтобы не поддаться наваждению, и с тревогой поглядывали на трехцветное знамя «Надежды», складки которого не отгоняли бесов левизны. Вольнодумцы, скептики, не верившие ни в партии, ни в демократию, пытались посмеиваться, но все равно подхватывали патриотические песни, и, сами того не желая, они сливались с толпой в общей любви к фанфарам, униформе, войне, миру, цилиндрам, трехцветным знаменам и светскому государству.

В шествии были и волнующие эпизоды, и смешные и трогательные происшествия. Два пеших жандарма, которые делали обход вверенной им территории, встали по стойке «смирно», приветствуя знамя «Надежды». Публика возликовала, и, когда люди увидели, как месье Лабедульер сердечно пожимает руку этим скромным блюстителям порядка, они встретили этот жест грандиозной овацией.

Потом, когда шла младшая группа, какая-то взволнованная мамаша попыталась догнать своего сына, мальчугана лет десяти, шедшего в середине колонны, глядя в затылок впереди идущему.

— Лулу, я принесла тебе куртку. Надень, а то замерзнешь!

Она бежала сбоку колонны, держа фланелевую куртку в вытянутой руке.

— Возьми куртку, говорю тебе.

Мальчик скривился, залился краской. Раздались смешки, но мать не отставала, и тогда, не поворачивая головы, он процедил сквозь зубы:

— Да заткнись же ты!

Ответ ребенка вызвал смех и умильные замечания взрослых, на что мать с гордостью заявила:

— Когда он среди своих, он никого знать не хочет… И отвечает прямо как маленький мужчина!

«Надежда» сделала круг по городу и дважды прошла по главной улице. Рукоплескания и восторженные крики в адрес Лабедульера не смолкали ни на минуту. Зрители с насмешкой показывали друг другу на игроков парижского Олимпийского союза, которые с непритворной учтивостью аплодировали гимнастам. Что же касается игроков «Спортинга», то заносчивости у них явно поубавилось. Во всяком случае, настроение было не самое лучшее: глас народа звучал в пользу «Надежды», и предательство сограждан за несколько часов до матча лишало их той отваги, которая была необходима для победы. Один только доктор Дюлатр, казалось, сохранял полное спокойствие. Все видели, как он прогуливался по городу в компании капитана соперников, непринужденным жестом приветствовал знамя гимнастов и взирал на шествие с совершенно безмятежной улыбкой.

В полдень, произнеся торжественную речь перед памятником погибшим и послушав концерт на площади Робийо, месье Лабедульер испытал огромную радость. С неба, хмурившегося все утро, наконец-то полил самый настоящий дождь. Садясь за стол, советник злорадно воскликнул:

— Пропал матч! Потонут оба — и Олимпийский союз, и «Спортинг»! Теперь дело, можно сказать, в шляпе.


В то воскресенье касталенские реакционеры обедали без всякого аппетита. Доктор Дюлатр, потчевавший за своим столом трех парижских игроков, смотрел в окно и обеспокоенно вздыхал.

— Мяч будет тяжелый, — говорил капитан столичной команды. — Играть будем больше ногами. Но если ваши нападающие будут действовать живо, с огоньком…

— Я уверен, что азарта им не занимать, — отвечал доктор. — Но что за невезение этот дождь! Прямо потоп какой-то…

Действительно, проливной дождь омывал улицы города, и месье Лабедульер, обедавший вместе с несколькими гимнастами, шумно радовался этому обстоятельству.

— Вот видите, — со смехом говорил он, — полил все-таки: ничто так не прибавит нам аппетита, как этот дождь!

Те горожане, которые всю неделю горели желанием побывать на матче, по большей части отказались мокнуть под дождем и месить грязь. Когда свисток судьи возвестил о начале встречи, на площадке присутствовали разве что заядлые болельщики — фанаты регби и реакционеры. Всего их, спрятавшихся под зонтами, было семнадцать человек, включая самого доктора и секретаря-казначея.

Однако большинство касталенцев отправились на Зерновой рынок посмотреть праздник гимнастов. Было темно из-за дождя, и многие зрители с сожалением думали о регбийном матче, который происходил не у них на глазах. У женщин настроение испортилось: плохая погода помешала им надеть самые красивые платья. Духовой оркестр заиграл «Марсельезу», чем несколько подбодрил публику и настроил ее на то, чтобы прослушать речь месье Лабедульера. Прежде всего советник заявил, что не станет говорить о политике. Он собирался только выразить свою благодарность жителям Касталена за еще одно доказательство их заботы о талантливой молодежи, которую они проявили тем, что в столь большом количестве пришли посмотреть их красивые выступления. Он был тем более тронут, что воспринимал этот праздник — один из очень немногих важных событий последнего времени — как знак уважения и доверия к нему, но из скромности не хотел бы переоценивать его значение. Затем он с тонкой иронией провел параллель между гимнастикой и регби, «игрой странной, пришедшей к нам из-за границы, во время которой несколько касталенских игроков, барахтаясь в грязи, с упорством, достойным лучшего применения, оспаривают у других несчастных, вымокших до нитки игроков шанс получить воспаление легких». Он говорил дружеским, доверительным тоном, время от времени намекая на выборы в следующее воскресенье, говорил так, словно речь шла о деле, которое они делали сообща и при полном согласии. Заключительная часть речи была встречена дружными аплодисментами.

С этой минуты матч между «Спортингом» и парижским Олимпийским союзом казался всего лишь жалкой авантюрой, несколько даже унизительной для Касталена, и доктор Дюлатр нес за нее полную ответственность, что непременно скажется на результатах выборов, ибо таков неизбежный ход событий. Вместе с тем каждый из присутствовавших радовался тому, что принял наиболее разумное решение и теперь развлекается со всеми удобствами, под крышей и с сухими ногами. Конечно, в таком зрелище, как соревнование гимнастов, не было ничего неожиданного, лучших спортсменов все знали по именам, и список тех, кто будет удостоен награды, можно было составить заранее, зато как приятно, когда твои прогнозы совпадают с прогнозами соседа, это создает в зале атмосферу семейного тепла.

Гимнастам аплодировали через равные промежутки времени, спокойно и чинно, с чувством уважения и собственного достоинства, которые сопутствуют любой добросовестной работе.


Луг Бор напитывался влагой, однако все семнадцать зрителей, наблюдавших за матчем, не жаловались на холод и мокрые ноги. Многие даже закрыли зонтики, чтобы иметь возможность аплодировать. А все потому, что касталенцы играли просто потрясающе: никогда еще они не проявляли такой воли к победе. Парижане, напротив, сопротивлялись вяло и не демонстрировали того мастерства, которого от них с опаской ждали. В схватках хукер «Спортинга» обнаруживал полное превосходство над хукером Олимпийского союза, и мяч неизменно оказывался на стороне Касталена. Капитан парижской команды, центральный трехчетвертной, не мог толком сделать передачу и совершал ошибки, заставлявшие недоуменно перешептываться его игроков. Что же касается защитника, то его игра была столь медленной и неумелой, что оправдывала самые смелые надежды болельщиков. Семнадцать зрителей, не обращая внимания на летящую у них из-под ног грязь, бегали вдоль боковой линии, то стремительно атакуя, то уходя в оборону вместе с касталенскими игроками, воодушевляя их яростными криками. Один только доктор Дюлатр, казалось, не разделял энтузиазма болельщиков и на удивленный вопрос секретаря-казначея ответил с явным раздражением:

— Они могли бы играть лучше, гораздо лучше. Все время упускают возможность…

Когда при счете о: о команды ушли на перерыв, доктор Дюлатр учтиво поздравил игроков парижской команды и, отведя в сторону их капитана, с минуту побеседовал с ним.

— Вы должны были обеспечить мне победу уже в первом тайме, — прошептал он с упреком. — Я очень волнуюсь…

— Клянусь вам, я сделал все, что мог… Защитник и хукер тоже старались изо всех сил… Так что упреки не к нам, а к вашей команде. Знай я, что она так слабо играет, я попросил бы вас договориться еще как минимум с двумя игроками, скажем с крыльевыми. Если вы готовы раскошелиться, тогда наша защита, можно сказать, перестанет существовать, а если ваши игроки и тут не сумеют реализовать ни одной попытки, вам придется поставить на своем клубе крест…

— Хорошо, разумеется, я согласен еще на одну жертву ради спорта.

— Тогда я улажу это дело. А вы можете предупредить двух-трех игроков. Они будут чувствовать себя увереннее.

— Нет, нет. Мне нужна честная победа.

Тем временем секретарь-казначей опрометью помчался на Зерновой рынок, чтобы сообщить обнадеживающий результат первого тайма. Новость пришла как раз тогда, когда публика, позевывая, наблюдала за выступлением «надеждинских» девушек. В зале долго не стихал шум. Удивленные и восхищенные зрители ерзали на сиденьях, пошел слух, что столичная команда избежала поражения только из-за плохой погоды. «Площадка уж очень тяжелая… Касталенцы не смогли воспользоваться преимуществом в самом начале игры…»

Люди принялись с горячностью обсуждать новость, пересыпая свою речь регбийными терминами, но тут месье Лабедульер с прямо-таки дьявольской хитростью велел духовому оркестру играть военный марш «Самбр-э-Мёз». Вполголоса напевая знаменитый припев, каждый из присутствующих позабыл и о «Спортинге», и о команде Олимпийского союза, и о докторе Дюлатре; не прошло и пяти минут, как симпатии публики переместились влево. Месье Лабедульер, покачивая головой в такт музыке, со счастливой улыбкой пел вместе со своими избирателями:

Солдаты славного полка
Идут всегда на зов свободы…

Защитники Олимпийского союза играли кое-как, казалось, они совсем выбились из сил. Капитан прихрамывал, крыльевые дрожали от холода, защитник десяти метров не мог пробежать, чтобы не поскользнуться и не упасть. Зато нападающие играли упорно и неистово, не пуская запертого противника в зачетную зону. В течение десяти минут, несмотря на промахи хукера, они постоянно угрожали «Спортингу» и раз двадцать чуть было не забили гол.

За боковой линией зрители стояли, затаив дыхание. Доктор Дюлатр, встревоженный и сердитый, то и дело поворачивался к секретарю-казначею и шепотом говорил:

— Ничего не понимаю… В этих форвардов прямо бес вселился… Куда они лезут?

Время от времени капитан парижской команды бросал на него сокрушенный взгляд. К счастью, один из касталенских игроков, отбойным ударом ноги пославший мяч за боковую линию, перенес игру к пятидесятиметровой отметке. Парижские нападающие, утомившись, стали играть мягче. Три раза подряд после схватки мяч оказывался у «Спортинга», который активизировал линию трехчетвертных. Две первые атаки разбились о столичного полузащитника. Наконец один из игроков вырвался на правый фланг, теперь перед ним были только трехчетвертной и защитник парижской команды. Закрыв глаза от страха, игрок помчался вперед. Сперва он услышал чьи-то мягкие шаги рядом с собой, а потом — громкие крики. Он почувствовал, как чья-то рука коснулась его ноги выше щиколотки, пробежал еще несколько метров, поскользнулся и, не выпуская мяча из рук, упал на колени. Счет был открыт.


В тот момент, когда гимнаст выполнял стойку на параллельных брусьях, голос в громкоговорителе, еле сдерживая радость, прогремел под кровом Зернового рынка:

— «Спортинг» ведет со счетом три — ноль! Гол забил Дюрантон!

Мощное эхо повторило победный крик, публика в едином порыве вскочила с мест, толпу охватило лихорадочное возбуждение.

«Да здравствует „Спортинг“! Да здравствует Кастален! Да здравствует Дюрантон! Да здравствует Дюлатр!»

Люди устремились к выходу, вскакивая на стулья, забывая свои зонты.

— «Самбр-э-Мёз»! — взревел Лабедульер. — Да играйте же «Самбр-э-Мёз»!

Но духового оркестра уже не было, он смешался с толпой. Ошеломленный месье Лабедульер, стоя на возвышении, с трагическим выражением лица напрасно кричал:

— Вы не бросите «Надежду»!.. Вы не имеете права!.. Это подло! Нельзя предавать идеал…


За боковой линией семнадцать зрителей превратились в тысячу пятьсот. Когда «Спортинг» забил второй гол, неистовая радость охватила жителей Касталена и люди принялись хором кричать:

— Да здравствует «Спортинг»! Ур-ра Дюлатру! Да здравствует Дюлатр!

Ближе к концу матча, когда нападающие команды Олимпийского союза честно пытались сравнять счет, в их адрес полетели яростные крики:

— Мерзавцы! В морду их! Дави их! Дави!

Регби в одночасье стало любимой игрой касталенцев, и победа славного доктора Дюлатра на выборах была обеспечена.

Перевод Е. Леоновой

Ключ под ковриком

Как-то раз один светский вор сбежал со страниц детективного романа и после удивительных приключений прибыл в крохотный захолустный городок.

Он вышел со станции, пересек Станционную площадь и, подходя к Станционному проспекту, услышал, что город так и гудит.

— Не забудь положить ключ под коврик, — неслось со всех сторон.

Это матери семейств уходили с дочерьми на бал в ратушу.

— Не волнуйся, — отвечали мужья, изнывая от нетерпения, — ключ будет под ковриком, вам не придется звонить. Но если вдруг вы вернетесь домой раньше меня…

— Раньше тебя? Уж не хочешь ли ты сказать, что бильярдные партии затягиваются до четырех часов ночи?

И матери семейств были совершенно правы. Приличные партии заканчиваются не позже полуночи. Тем временем вор-джентльмен шагал себе по улицам, стремившим на площадь Ратуши потоки бархата и креп-жоржета. Накануне вечером он выехал из Рима с чемоданчиком скромных размеров, заключавшим в себе ни много ни мало каменья с королевской короны и туфлю Папы. А утром спрыгнул с поезда на ходу, чтобы на время оторваться от погони — а гнался за ним весь европейский сыск, — и теперь пользовался передышкой, дабы поразмыслить о тщете земной славы.

«Я сполна овладел наукой мошенничества, — думал он. — Самые мудреные замки беззащитны передо мной, и мне нет равных, когда дело доходит до подкупа должностных лиц. После двухлетнего стажа в американских тюрьмах, где меня школили лучшие мастера своего дела, я стал признанным щипачом, домушником и медвежатником; с равной легкостью обирал я пьяных и обчищал квартиры. Упорный труд помог расцвести моим недюжинным талантам. Сегодня я граблю августейших особ, у меня наводчики во всех частях света, один мой ход на бирже — и падают или возносятся целые кабинеты министров, а между тем сердце у меня уж давно не заходится от восторга, как в пятнадцать лет, когда, готовясь к выпускным испытаниям, я набивал руку на часах и бумажниках преподавателей. Где ты теперь, моя шальная младость? Горе мне, горе — промотать всю жизнь по столицам, растерять по игорным столам! Никогда еще мне так остро не хотелось повидать места, где я появился на свет…»

Вор-джентльмен шагал по улочке меж притихших домиков. Вдруг он встал как вкопанный и прошептал:

— А кстати, где же это я родился? Должно быть, где-то во Франции, но черт меня побери, если я знаю где. С тех пор как я вышел в люди, у меня перебывало столько паспортов, столько почтенных папенек и маменек, что я сбился со счета. Кто бы еще сказал, как меня на самом деле зовут.

Он приложил руку ко лбу и скороговоркой перебрал с полсотни имен.

— Жюль Моро… Робер Ландри… нет… может, Иоланда Гарнье? Да нет, это я тогда просто переоделся женщиной. Альфред Птипон?.. Птипон, Птипон… Скорее уж Рауль Деже… Нет, это для кражи изумрудов… Жак Лероль… не то… Герцог де Жеруль де ла Бактриан? Навряд ли, по правде-то говоря…

Наконец он утомился и досадливо махнул рукой:

— Буду я еще голову ломать. Послать запрос в сыскную полицию, всего-то и дела.

Поглощенный мыслями о своем настоящем гражданском состоянии, он и не заметил, как вошел в ограду какого-то домика, достал связку отмычек и принялся орудовать в дверном замке. Но, опомнившись, фыркнул и спрятал инструмент обратно в карман:

— Вот дурья башка, сказано же: ключ под ковриком.

Ключ и в самом деле лежал под ковриком. Он шагнул в прихожую и открыл чемоданчик, чтобы переодеться в рабочее — щегольской плащ-накидку, цилиндр и черную бархатную полумаску. В полном облачении вор-джентльмен обследовал первый этаж, но ничего там не приглядел. Только сунул себе в карман стальные часы — привычка, знаете ли, въевшаяся с детства. Он поднялся наверх, зашел в чью-то спальню и при виде двух узеньких кроватей, стоявших каждая в своем углу, вдруг растрогался: здесь явно жили девицы.

— Прелестные юные создания, — вздохнул он, глядя на висевшие на стене фотокарточки. — Дай Бог, чтобы на балу в них влюбились честные малые, толковые, покладистые, работящие, и чтобы приглашение на танец обернулось чем-нибудь посерьезнее.

Из чистого любопытства — вор отворил шкаф и, подсвечивая себе фонарем, занялся исследованием его глубин. Он развернул фланелевые панталоны, отделанные понизу фестончиками, затем рубашки из льняного полотна; все это дышало такой чистотой и целомудрием, что его прошибла слеза. В благоговейном восторге он снял свой цилиндр и черную бархатную полумаску и проговорил сдавленным голосом:

— Наивные панталоны с фестончиками! Белоснежные рубашки и вы, невинные девические комбинации, как пленительна ваша скромность для сердца, израненного суетным светом! Касаясь этих сокровенных, но таких добротных вещей, я чувствую, как в душу закрадываются честные намерения. Семейные добродетели до того меня растревожили, что я готов уже отказаться от грешной беспутной жизни и провести остаток дней скромным чиновником по ведомству Регистрации.

Он предавался этим благочестивым грезам, а сам машинально перебирал в шкафу белье. Вдруг под стопкой носовых платков он нашарил пару фаянсовых копилок: на одной было написано: «Приданое Мариетты», на другой: «Приданое Мадлены». Он вытряхнул содержимое себе в карман и тут спохватился.

— Нужно во что бы то ни стало отделаться от этой привычки.

Деньги снова оказались в копилках, и у него стало легко и весело на сердце. Поистине, честность сама по себе награда.

«Решено, — подумал он, — отныне с жизнью светского вора покончено».


Он почувствовал, что валится с ног — шутка ли, такой волнительный день. Не было еще и десяти, и он решил, что вздремнет на месте, пока не вернутся хозяева. Он растянулся на кровати в девичьей спальне и провалился в сон. Вор уже заведовал канцелярией в каком-то важном департаменте, а в петлице у него красовался орден Академических пальм — как вдруг его разбудил сердитый голос. Он подошел к окну. Какой-то человек сидел на корточках перед входной дверью и брюзжал, явно не в духе:

— И все-таки я отлично помню, что закрыл дверь и положил ключ под коврик. Здесь бы ему и лежать, а вот поди ж ты…

Незнакомец пошарил еще немного под ковриком и опасливо заметил:

— Видно, жена вернулась, не иначе… Ох и попался же я…

Он позвонил в дверь, сперва несмело, затем обрывая шнурок. Ишь, бедолага, подумал вор, ему бы до спальни дойти, а наверх он не поплетется; он сбросил вниз ключ и снова залез под одеяло.

«Покемарю еще часик-другой, — зевнул он, — глядишь, и выйду в начальники. Знаем мы, что такое мамаша, у которой две дочки на выданье: пока все свечи не прогорят, не уйдет с бала».

Но только он вернулся в свою канцелярию, как в комнату вошел хозяин дома и включил свет. Вор-джентльмен уселся на кровати и захлопал себя по карманам — куда же запропастился пузырек с хлороформом, — но гость вдруг вскрикнул и бросился ему на шею:

— Сынок! Вот ты и дома, вернулся-таки спустя восемнадцать лет!

Уж не всплакнуть ли мне, раздумывал светский вор. Восемнадцать лет — а значит, подсчитал он, сейчас ему все тридцать пять: ишь обрадовал. Но надо же, как совпало.

— Мне не хотелось бы ранить ваших чувств, — начал он, — но вы точно уверены, что признали сына?

— Признал ли я тебя? Еще бы! Голос крови — не шутка.

— Голос крови — оно конечно, — согласился вор. — Однако же он может и ошибиться, и тогда…

— Да никакой ошибки! Ты и впрямь мой старшенький, ты и впрямь мой сынок Рудольф!

— Рудольф… Не спорю. Припоминаю нечто подобное. И все же…

— И у тебя еще родинка на сгибе правой руки, светлая такая…

Тут уж у Рудольфа не осталось сомнений. Последовали долгие объятия, в голосе у обоих дрожали слезы.

— Дорогое мое дитя, — говорил отец, — а я уж и не чаял тебя увидеть; как долго ты пропадал…

— Ах, отец! Я же знал, что найду ключ под ковриком…

— Кстати о коврике, не вздумай ляпнуть при матери, что я пришел в три часа ночи… Не поймет, поди, что можно так засидеться за бильярдом. Она, видишь ли, повела твоих сестер на бал в ратушу, ну а я тем временем решил перекинуться с приятелями в манилью.

— Вы, кажется, говорили о бильярде…

— Ну в бильярд, в бильярд. Начали с манильи — кончили бильярдом. В любом случае, скажи матери, что в полночь я уже был дома — что тебе стоит сделать ей приятное.

Рудольф скрепя сердце пообещал. Уж таким он стал честным, что не мог теперь солгать даже во благо.

— Вы сказали — сестры. Уж не те ли это хорошенькие девушки с фотографий? Они немало изменились, пока меня не было дома, и, по правде говоря, я едва их узнал.

— Ничего удивительного, ведь старшая появилась на свет год спустя, как ты уехал. Мы так огорчились, когда ты внезапно исчез, что мать не оставляла меня в покое, пока Небо не послало ей ребенка. Она была страшно разочарована — уж очень ей хотелось мальчика — и решила попытать счастья еще разок. Но судьба к нам явно не благоволила, ведь жена опять произвела на свет девочку, которую назвали Мариеттой. Нелегко мне было остаться без сына, но хватило все же ума не слушать твою мать: наплодила бы мне десяток девок, как пить дать, лишь бы наконец получился мальчик. Слава Богу, хватит с нас этих двух пигалиц — только и делай, что гони монету!

— Отец, — вздохнул Рудольф, — как бы тяжело нам ни приходилось, нам никогда не расплатиться сполна за святые семейные радости.

— Святые семейные радости, — невесело хмыкнул отец. — Сразу видно, что сам ты их и не нюхал. Попробуй прокорми четыре рта на девятьсот франков в месяц — живо бы отрезвел…

Он с завистливым восхищением оглядел плащ и цилиндр сына и прибавил:

— Хорошо болтать о семейных радостях тому, кто холост и кто может купить себе шляпу, как у тебя… Утешусь хоть тем, что ты зашибаешь деньгу. Ты, кстати, еще не рассказывал мне, кем работаешь…

Рудольф без промедления выпалил:

— Должен признаться, отец, что со вчерашнего вечера я сижу без дела. Стыд и срам, да и только. Ведь мне отлично известно, что праздность — мать всех пороков.

— Что ж, сынок, пословица дельная, и забывать о ней не след. Но ты уж больно суров: корить себя в праздности, если только вчера лишился места… Да у тебя, верно, и отложено кой-чего на черный день.

— Кое-что имеется. Миллионов пятьсот франков в наличных и в движимом имуществе, и примерно столько же вложено в разные промышленные и торговые предприятия.

У отца горло перехватило от волнения. Он рухнул на стул и сорвал с себя накладной воротничок.

— Ах, сыночек-сыночек! — пролепетал он. — Подумать только, а ведь я хотел пустить тебя по Дорожному ведомству… Родители порой здорово виноваты перед детьми… Но каким чудом ты сколотил такое завидное состояние?

— Какие тут чудеса. Я стал светским вором, а когда наловчился, дела быстро пошли в гору.

— Светский вор, — папаша слегка растерялся, — мой сын — светский вор?.. Вор из высшего света, ну да… Из высшего света и миллиардер.

— Не тревожьтесь, — сказал Рудольф, — вчера вечером я решил уйти из профессии. Отныне я хочу стать честным человеком и посвятить себя тихим радостям домашнего очага.

Отец воздел руки и возвел глаза к небу: да простятся блудному сыну все прегрешения молодости.

— Раз уж ты остепенился, — возгласил он, — я и знать не хочу о том, что было. Знаю только, что ты миллиардер и примерный сын…

— Конечно, — согласился Рудольф, — я примерный сын и, надеюсь, сумею это доказать; но я больше не миллиардер. Уж не думаете ли вы, что я оставлю себе бесчестно нажитое? Что толку распинаться о добродетели, если я не отдам все, что награбил; а когда я со всеми рассчитаюсь, мне останется только сожалеть о содеянном и молить о прощении.

Тут Рудольф достал из жилетного кармашка стальные часы, которые он стащил на первом этаже, и с величайшим смирением протянул их отцу. Но отец любовно оттолкнул их и объявил сыну, что весь дом к его услугам: распоряжайся, как хочешь.

— Все, что принадлежит мне, принадлежит и тебе, ты так и знай. Отец и сын: какие уж тут счеты.

— Не зря я расхваливал радости семейной жизни, — сказал Рудольф. — Я тронут вашей щедростью и, надеюсь, не покажусь вам бесцеремонным, если позволю себе тут же, по-домашнему, занять у вас двадцать пять луидоров. — Рудольф еще не успел отделаться от привычек светского вора и выражался несколько витиевато. — Не то чтобы я сидел без денег. В кармане у меня пачка купюр, в которой не то семьсот, не то восемьсот тысяч франков, но, знаете ли, совесть не позволяет прикоснуться к ним.

Отец не на шутку разгневался: это же чистое безумие, никакой логики! Родители горбатились, чтобы он мог закончить школу, у сестер приданого кот наплакал, а он, видите ли, отказывается от состояния. Восемьсот миллионов — за здорово живешь! Ну не безумец ли.

— Отец, — причитал Рудольф, — я хочу одного — стать порядочным человеком!

— Далась тебе эта порядочность. Да разве порядочный человек станет швырять деньги на ветер! Раз уж тебе так неймется, начни с того, чтобы слушаться отца… Первым делом ты отдашь мне пачку тысячных купюр. Ну-ну, доставай из кармашка.

И тщетно Рудольф объяснял, что эта пухлая пачка принадлежала настоящей принцессе, — чтобы завладеть деньгами, он соблазнил ее горничных, — отец и слышать ничего не хотел. Дурной сын, твердил он.

— Это мои деньги, и, по правде-то говоря, с тебя еще причитается за все, что мне пришлось выстрадать, пока ты пропадал незнамо где. Отдавай-ка.

— Отец, эти деньги будут жечь вам руки, и к тому же вы знаете, что нечестно нажитое впрок не идет.

— Нечестно нажитое? Ну погоди, я научу тебя сыновней почтительности. Считаю до трех, и, если ты, упрямец, не сделаешь, как велит отец, я прокляну тебя.

Не зря же Рудольф был героем трескучих любовных романов — ему ли не знать, что благородная душа вовек не смоет с себя отцовского проклятия. Он спохватился и протянул пачку отцу. Тот дважды пересчитал деньги и убрал их в карман пиджака.

— Ровно восемьсот семьдесят пять тысяч франков, чуть больше, чем ты думал. Ну ладно, ладно, хороший ты сын, а уж дурь-то, засевшую в тебе с вечера, мы живо повыбьем, задатки у тебя добрые.

«Боже мой, — вздохнул про себя Рудольф, — кто бы подумал, что добродетель так непросто дается. Только задумал стать честным, и на тебе, уже первое искушение. И все же… где может быть лучше, чем в лоне семьи?..»


Отцовские наставления он слушал вполуха. Его горькие думы прервал звонок в дверь, и из замочной скважины донеслось ехидное:

— Это почему еще ключа нет под ковриком?

Супруг высунулся в окошко и бросил ключ в сад, но так неловко, что ни жена, ни дочери не могли его найти. В саду разразились проклятиями. Супружница пылала праведным гневом: налил глаза, бесстыжий, — до двери не может дойти! А еще отец семейства. Минут десять прошли в бесплодных поисках, и на улице забеспокоились, не соскользнул ли ключ в подвал. Терпение, терпение, призывал сверху отец, но вскоре и он встревожился. Рудольф понял, что дела плохи, и не без горечи — ведь он уже отрекся от сатаны и всех дел его — сказал:

— Не бойтесь, отец, я сейчас им открою.

Он сбежал вниз, достал свою связку отмычек, и замок тотчас поддался, как простая щеколда.

— Золотые руки, что и говорить, — прошептал отец.

Рудольф кисло улыбнулся и убрал связку в карман. А мать кинулась сыну на шею и зарыдала, сжимая его в объятиях:

— Вернулось мое дитятко, не зря я ждала его восемнадцать лет!

— Вернулся наш братец, не зря мы так часто поминали его в молитвах! — восклицали Мадлена с Мариеттой.

Охам-ахам не было конца, все рыдали от радости. По такому случаю на столе появилось варенье из мирабели. Его стали есть с хлебом, запивая кофе с молоком. Сестры были так изящны и так скромны, а материнский голос звучал так ласково, что Рудольф уже недалек был от мысли: вот оно, счастье.

Он похвалил материно платье из органди, отметил, какая красивая у нее завивка, а отец и ляпни:

— Вот он, светский лоск. Еще бы, ведь сын не вылазит из салонов…

Рудольф покраснел до ушей и, чтобы скрыть замешательство, спросил, пышный ли выдался бал. О да, веселье вышло на славу. Таких торжеств не бывало, с тех пор как открыли памятник.

— Я всю ночь танцевала с Дюпонаром-младшим, — сказала Мадлена, — на нем был коричневый в полоску костюм, и хоть он в жизни не брал уроков, а танцует едва ли не лучше всех в городе. Когда он обнимал меня за талию и кружил в вальсе, я казалась себе легонькой, как пушинка.

Она зарделась самым прелестным образом и добавила:

— Мы говорили о том о сем, а под конец он сказал мне, что зайдет повидать папу.

— Дюпонар-младший вполне приличный молодой человек, — подтвердила мать, — он дважды угощал меня в буфете. Я справилась о нем у соседки: оказалось, она хорошо знает его родителей. Юноша, похоже, трудолюбивый, штанов в кафе не просиживает, в воскресенье из дому ни на шаг. С виду и не скажешь, а между прочим, получает в своей бухгалтерии восемьсот франков в месяц. Словом, Мадлене повезет, если он согласится взять ее в жены.

Отец Мадлены собрался было возразить, но Мариетте так не терпелось рассказать, с кем танцевала она, что он не успел вставить и словечка.

— А я, — начала Мариетта, — всю ночь танцевала с бригадиром Валантеном из обозных войск, кареглазый — загляденье. Он то и дело говорил мне, что в жизни не видел танцовщиц прелестней. Но как говорил, и представить себе нельзя. Сразу видно, что от чистого сердца. Напоследок он повторил это еще раз и пообещал, что зайдет повидать папу.

Мариетта покраснела, как подобает девице в таких случаях, и поглядела на мать. Та закивала:

— На этом Валантене военная форма сидит как влитая, и он тоже два раза угощал меня в буфете. Я справилась на его счет. Похоже, начальство уже приметило его. Прояви он немного решимости — и прекрасная выйдет партия для Мариетты.

Все эти разговоры разбередили и Рудольфа; он слушал с улыбкой восторженный щебет сестер и тешил себя мыслью, что однажды и он приведет в дом невесту в добротных фланелевых панталонах, бойкую, расторопную, чтобы и шить умела, и на фортепьянах играть. Он собрался было ввернуть подходящий комплимент, но отец вдруг схватил баночку с вареньем и хватил ею об стол — впрочем, вполсилы.

— Не нужны мне зятья-голодранцы! — взревел он. — Теперь, когда Рудольф стал миллиардером и поделился со мной своими деньгами, я могу дать за каждой из дочерей двести тысяч — так, для затравки. А у вашего Дюпонара и тысчонки в месяц не набежит! И слышать ничего не желаю, ни о Валантене, ни о Дюпонаре! Бригадир обозного поезда, футы-нуты! Почему же сразу не рядовой? Запомните раз и навсегда: у жениха непременно должен быть автомобиль и цилиндр!

Увидев, что Мадлена и Мариетта побледнели, Рудольф подмигнул им и заговорил очень рассудительно: мол, не в деньгах счастье.

— Но подумайте, отец, ведь Дюпонар-младший не ходит в кафе…

— Очень мне нужно, чтобы маменька попрекала меня день-деньской: а вот, мол, твой зять…

— Ну а бригадир Валантен, какая выправка, доблесть!

— Ты-то что понимаешь в доблести, сам ни дня не служил.

— Да здравствует армия! — вскричал Рудольф, да так запальчиво, что у девиц забилось сердце. — Я нашел вчера свое истинное призвание. Я отказываюсь от состояния, чтобы посвятить себя семье и родному краю.

— Просто уши вянут, — сказал отец. — В мои времена заговаривались родители, сегодня вздор несут дети. Что ж, в случае чего проси у меня взаймы — глядишь, и подкину какую мелочишку. Когда я выдам дочкам приданое, у меня останется еще четыреста семьдесят пять тысяч франков — я все вложу в пожизненную ренту. Оставляй состояние кому хочешь, ну а я уж найду твоим сестрам таких мужей, что оставь заодно и надежду разжиться у них деньгой!

Он буркнул, что идет спать, и хлопнул дверью. А дочки с матерью, словно только того и ждали, подперлись рукою и уткнулись в платочки. Глядя, как они убиваются, пригорюнился и Рудольф. И невольно подумал: честность связывает руки… Он вспоминал, как вступался в свое время за угнетенных, когда у него еще был целый арсенал средств: подмахнуть анонимку, вскрыть сейф; в ту пору хватало записки: «Господин граф, попробуйте только помолвить свою дочь Соланж с молодым Алексисом». Подпись: «Железная Рука». А теперь, когда он сделался честнейшим малым, порядочным до мозга костей, оказалось, что он не в силах противостоять неправде и беззаконию. Что он мог? Только сыпать прописными истинами и утешать.

«Ну и пусть, — подумал он, — все равно я останусь порядочным. Пусть выдает дочерей хоть за пьяниц, хоть за свиноторговцев — ему не сбить меня с пути добродетели».

— Ах, Рудольф, глупыш, — простонала мать, открывая красное от слез лицо, — да разве можно было давать отцу такие деньги, вот горе-то. Богатство уже вскружило ему голову. Еще вчера он и мечтать не мог о бухгалтере и бригадире, а теперь не успокоится, пока не погубит своих дочерей. И это ведь полбеды…

— Ах, мама, — возразила Мадлена, — да как ты можешь так говорить!.. Ты же сама сказала, что в целом городе нет ни одного положительного юноши, который переплясал бы Дюпонара-младшего.

— Ах, мама, — возразила Мариетта, — разве есть на свете еще такие бригадиры!

Даже Рудольф не удержался от порицания, пусть и в самом почтительном тоне. Тогда мать рванула волосы и вскричала, бросив на стол клок седых волос:

— Бестолковые! Да как вы не понимаете, что отец, при деньгах-то, заведет себе любовниц! Моя жизнь разбита навеки!

И мать так горестно запричитала — да и кто бы не причитал, — что девицы вновь разразились рыданиями. Рудольф не проронил ни слезинки: казалось, он вынашивает какую-то мрачную думу. Он обнял мать на сон грядущий и пообещал ей, что все уладит. А затем пошел наверх за вещами: его устроили на первом этаже.


В доме все стихло. Рудольф водрузил на голову цилиндр, нацепил черную бархатную полумаску, накинул плащ и вошел в родительскую спальню. На коврике перед кроватью белела «Областная газета» — отца сморил сон; фонарь пошарил еще немного и уперся в сейф в углу комнаты. Пять букв. Рудольф рассудил, что отец был сильно не в духе, и мигом разгадал комбинацию.

— Ах, папа, папа, — прошептал он растроганно, — ты не стал ломать голову.

На одной из полок в объемистом свертке лежали восемьсот семьдесят пять тысяч франков. Рудольф сунул сверток в карман, закрыл сейф и направился в прихожую. Минут десять он провозился в поисках ключа — не за отмычку же ему браться, в самом деле. Наконец ключ нашелся — ясное дело, под ковриком. Рудольф тихонько прикрыл за собой дверь, толкнул садовую калитку и зашагал прочь по городским улочкам. Но через пять минут вдруг хлопнул себя по лбу:

— Все это очень мило, да только как же меня зовут? Я не спросил у отца, какая у нас фамилия. Вот болван…

Светский вор раздраженно передернул плечами, но потом плюнул и отправился на поиски новых приключений: его ждал отменный детектив и десятки романов, где разыгрывались нешуточные страсти.

И вот, когда в подвале «Областной газеты» напечатали очередной отрывок романа, в котором он был изображен под именем «Неведомый мститель», вор-джентльмен поднял глаза и прочел в новостях — он даже руки потер от радости, — что его сестры Мадлена и Мариетта обвенчались одна с Дюпонаром-младшим, вторая с бригадиром Валантеном. Но при печати многие буквы в заметке смазались, и он — что поделаешь — отправился на поиски новых приключений, так и не узнав своей фамилии.

Перевод М. Липко

Поезд ушел

Месье Гарнере прошелся по садику возле казино и сел в тени каштана рядом с приятной пожилой дамой, вязавшей болеро. В ответ на ее улыбку он вежливо приподнял шляпу, затем заслонился газетой, размышляя о ревматизме, о новом курсе лечения, о жене, которая пила чай в кафе при казино, о том, что акции медных рудников в Конго упали вчера на три пункта. Постепенно глаза его стали слипаться, и газета сползла на колени. Пожилая дама, продолжая улыбаться, придвинулась к нему вместе со стулом и спросила:

— Неужели вы меня не узнаете?

— Прошу прощения, — отозвался месье Гарнере с несколько язвительной прямотой, — но право же…

— А если я скажу, как меня зовут, вы все равно меня не вспомните? Мадемуазель Жюрьё-Рабюто… Софи Жюрьё-Рабюто…

Месье Гарнере честно признался, что в самом деле запамятовал. Мадемуазель Софи отложила вязанье и сказала со вздохом:

— Не мучьтесь понапрасну, вы так меня и не встретили. Я та, в кого вы непременно влюбились бы сорок пять лет назад, если б не опоздали на экспресс до Дижона в ночь с семнадцатого на восемнадцатое апреля. Скорей всего, вы давно позабыли о той оплошности…

— Забыть ту ночь! Боже упаси! — вскричал месье Гарнере. — Я сел на следующий поезд и именно там познакомился с девушкой, которая стала моей женой!

— Вот видите! А если б успели на экспресс, то вашей женой стала бы я!

Месье Гарнере закивал, соглашаясь, что и такое вполне могло случиться.

— Хотите узнать, как бы мы с вами полюбили друг друга? — оживилась мадемуазель Софи. — В купе второго класса не было никого, кроме нас с мамой. И вдруг появились бы вы с двумя чемоданами и скромно сели бы в углу. Вы то и дело бросали бы на меня застенчивые взгляды. А я, надо вам сказать, была в ту пору прехорошенькая, талия перетянута и турнюр такой соблазнительный… Где-то через час мама попыталась бы снять тяжеленный портплед с багажной полки. Вы бросились бы к ней на помощь, а там, слово за слово…

— Верно, так все и было с моей будущей женой, — заметил месье Гарнере.

— Вы беседовали бы с мамой обо всем на свете и любезно вовлекли бы и меня в разговор. Порой наши колени соприкасались бы. Господи помилуй! Первые волнения неопытного сердца… У вас были идеальный прямой пробор и усы, на удивление пышные для юноши двадцати трех лет, их кончики ложились на щеки такими изящными завитками. Ах! Ваши прекрасные усы! Я просто пожирала их взглядом…

— Как-то после свадьбы жена призналась мне, что не сводила глаз с моих усов, — пробормотал месье Гарнере, поглаживая густую седую поросль на верхней губе.

— Мама сразу же поняла, что вы из очень хорошей семьи. Вы произвели на нее благоприятное впечатление. Что же говорить обо мне? Я не чаяла будущей встречи. По настоянию мамы вы пообещали, что непременно будете у нас в ближайшую пятницу, мамин журфикс. И вы действительно пришли к нам, Виктор! Вы пришли!

— Да-да, припоминаю…

— Мы уединились в углу гостиной на десять минут. Вы говорили со мной о последнем романе Поля Бурже…

— Точно, я это отлично помню…

— Наш дом показался вам вполне приличным. У нас были две служанки, к тому же мама наняла еще по такому случаю метрдотеля. Вы навели справки о состоянии дел моего папы…

— Не стану скрывать, результат меня обнадежил. Тесть звезд с неба не хватал, что и говорить, зато прислушивался к советам племянника, биржевого маклера. И всегда покупал акции надежных предприятий, надо отдать ему должное.

— Папа тоже разузнал о вас все. Дело шло на лад. Наши родители познакомились и постоянно обменивались визитами. Я жила как в лихорадке, себя не помнила… Любовь, хлопоты, обзаведение, две дюжины того, две дюжины сего… И тут гром среди ясного неба! Свадьба едва не расстроилась, не сговорились о приданом!

— Тесть был редкостным упрямцем, а мои такими вещами не шутили…

— В конце концов все уладилось. За мной дали сто тысяч, к тому же я единственная дочь. Помолвка. Свадьба. Подарки. Венчание. Ваш отец сумел пригласить генерала, моя мама — министра. Застолье, тосты. Медовый месяц в Венеции…

— Венеция, — с печальным вздохом произнес месье Гарнере. — Каналы, гондолы…

Он посмотрел на мадемуазель Софи, и его сердце болезненно сжалось. Нет, он вовсе не тосковал по ушедшей юности, не мечтал вернуться в Венецию, его огорчило то, что упущенные возможности ничем не отличались от того, что произошло на самом деле. В двадцать лет ему казалось, что он способен стать кем угодно и впереди разнообразнейшие приключения, однако в шестьдесят восемь поневоле заподозришь, что твой репертуар не так уж и велик. Быть может, ты рожден для одной только роли в единственной пьесе, и любая Софи подавала бы тебе те же реплики… Прежде месье Гарнере частенько сокрушался об ошибках молодости, а теперь вдруг понял, что в запасе ничего другого и не было, его обокрали. С робкой надеждой и растущим раздражением он нетерпеливо спросил:

— А что же дальше?

— Потом мы вернулись в Париж. Семейная жизнь пошла своим чередом. Вы еще не расстались с вашей прежней любовницей…

— Ах да, с Люсьенной! Но через полгода после свадьбы с ней было покончено.

— По моему настоянию. Для меня это открытие стало ударом, жестоким разочарованием… А я-то вас любила так преданно, так ревниво…

— Я виноват… Но, согласитесь, подобное нередко случается…

— Неблагодарный. — Мадемуазель Софи тяжело вздохнула и ударила его спицами по руке. — Увы! На этом мои испытания не закончились. Вы увлеклись юной женой вашего секретаря, затем дочерью старика служащего, после купили квартиру миниатюрной брюнетке на улице Сен-Лазар неподалеку от вашей конторы…

— Что поделаешь, так устроены мужчины. Мы всем хотим угодить, всех утешить.

— Не говорите пошлостей, противно. У вас нескончаемые романы, а я страдала молча в одиночестве. Трудно поверить, но моего долготерпения хватило на целых десять лет. В конце концов я взбунтовалась…

— Постой-ка, — обрадовался месье Гарнере, — вот это уже что-то новое…

— О нет! Я взбунтовалась исподволь, воды не замутив. Я изменилась, а вы и не заметили. Однажды вечером пришел ваш двоюродный брат Эрнест, капитан республиканской гвардии, вы тогда были в Бельгии. Он застал бедную Софи в слезах, подавленную, несчастную. Взял за руку, и я разрыдалась у него на плече, прижал к груди — ему так шел мундир! — его усы щекотали мне щеку, меня бросило в жар, я пролепетала… Ах! Пролепетала: «Эрнест…» Он увлек меня…

Старая дева смущенно завозилась на стуле и принялась быстро и нервно вязать. У месье Гарнере кровь прилила к голове. Он побагровел, начал задыхаться, хотел что-то сказать, возразить, но не смог выговорить ни слова. Мадемуазель Софи продолжала в лихорадочном возбуждении:

— Мы виделись каждый день. Наконец-то я почувствовала себя счастливой, мой капитан — такой красавец! Широкие плечи, ласковый взгляд, военная выправка… Я была без ума от него. Когда он прикасался ко мне, в меня будто бес вселялся. Сама себе удивлялась. Становилась сущим дьяволом, уж поверьте… И на диво похорошела. Даже вы сделали мне комплимент. С каким удовольствием я тайно отомстила вам за все измены… Но рано или поздно все проходит. Капитан стал волочиться за другими женщинами. У меня завязался роман с Люсьеном, мелким служащим, которого вы жалели по-отечески. Боже! Очаровательный мальчик! Затем — с неким музыкантом из военного оркестра, он играл на корнет-а-пистоне, казался мягким, обходительным, а на деле обожал меня мучить… Было еще два незначительных приключения, и вот мне исполнилось сорок. Я вполне насытилась мщением. Теперь меня утомляли хитрости, ложь. С каждым годом я все больше ценила покой и уют. Увлеклась благотворительностью, стала заботиться о своей репутации. И вдобавок, вопреки всему, сохранила к вам глубокую привязанность…

Месье Гарнере, опершись локтями о колени, спрятал лицо в ладонях, он плохо слышал окончание рассказа мадемуазель Софи, которая говорила умиротворенно и тихо:

— Со временем я позабыла о ваших жалких изменах, позабыла и о своих. Кажется, я не сказала вам, что у нас родилась бы дочь? Она вышла бы замуж за юношу из хорошей семьи, дельного, самостоятельного. У них было бы двое детей. Старший блестяще учился бы в Политехническом. А мы, мы с вами старели бы в любви и согласии, с удовольствием вспоминая нашу счастливую молодость. Вы бы следили за биржевыми новостями, я бы вязала для бедных… Так бы и жизнь прошла…

— Жизнь прошла, — эхом отозвался месье Гарнере после продолжительного молчания.

Он с трудом распрямился. Увидел спицы в проворных руках, скользнул взглядом выше по черному шелковому корсажу и с удивлением узнал лицо жены и ее широкополую курортную шляпу. Беспокойно огляделся по сторонам: сомнений нет, вон та пожилая дама, что вязала на ходу, приближаясь к фонтану посреди круглой площади, — мадемуазель Софи.

— Я ужасно вспотела. В казино такая жарища! — вздохнула мадам Гарнере. — Знаешь, я вчера навещала бедных, а сегодня навела о них справки. Порядочными их не назовешь. Лучше приберегу мой свитер для будущей благотворительной ярмарки. Но с другой стороны, в провинции свитера ручной вязки ценят больше, чем в Париже. Страшно подумать, как распродажи мешают помогать бедным… Нужно успеть до зимнего снижения цен. Ты всю газету прочитал?

— Да… Акции медных рудников в Конго упали на три пункта…

— Кстати, я расспросила портье о паре из пятнадцатого номера… Так и знала: они не муж и жена! Что с тобой, милый? Ты так странно на меня смотришь…

— Нет-нет, все прекрасно.

— Наверное, у тебя изжога из-за говядины под соусом, что нам подавали в полдень?

— Да, из-за говядины, — кивнул месье Гарнере. И прибавил, обмахиваясь шляпой: — А что касается акций медных рудников в Конго, потери невелики. Я ведь скупил их по дешевке, всего по двести семьдесят два франка.

Перевод Е. Кожевниковой

Писатель Мартен

Жил-был писатель по имени Мартен, у которого в книгах все главные герои умирали, да и второстепенные тоже, а он ничего не мог поделать. Все эти бедняги, в первой главе полные бодрости и надежд, на последних двадцати — тридцати страницах умирали, словно от эпидемии, причем нередко в цвете лет. В конце концов такое обилие жертв начало вредить автору. Пошли разговоры, что при всем его огромном таланте чтение его самых прекрасных романов действует угнетающе из-за множества безвременных смертей. И читали его все меньше и меньше. Даже критика, приветствовавшая его в начале пути, начала уставать от этой безысходности: намекали, причем даже в печати, что автор «далек от жизни».

А между тем Мартен был очень славный человек. Он искренне любил своих героев и был бы только рад обеспечить им долголетие, но ничего не мог поделать. Как только он добирался до последних глав, персонажи его романов испускали дух у него на руках один за другим. Чего он только не придумывал, чтобы их спасти, и все равно их похищало у него какое-нибудь фатальное стечение обстоятельств. Однажды ему удалось, пожертвовав, правда, всеми остальными персонажами, до самой последней страницы сохранить жизнь героине; он уже ликовал, но тут за пятнадцать строчек до конца бедную девушку унесла эмболия. В другой раз он затеял роман, действие которого происходило в детском саду, так что самым старшим героям было не больше пяти лет. Он надеялся, имея на то все основания, что этот невинный возраст, а также правдоподобие смягчат неумолимую судьбу. На беду, он не удержался, и роман перерос в эпопею, так что на исходе полутора тысяч страниц детки превратились в трясущихся стариков, и ему уже ничего не оставалось, кроме как принять их последний вздох.

Однажды Мартен сидел в кабинете у своего издателя и со скромной улыбкой говорил, что не прочь получить аванс. Издатель тоже улыбался, но с видом, не сулившим ничего хорошего; и в самом деле, он тут же сменил тему и спросил:

— Кстати, а не готовите ли вы нам новый роман?

— Вот именно что готовлю, — отвечал Мартен. — Уже больше трети написал.

— И как, довольны?

— Очень, очень доволен! — воскликнул Мартен. — Неловко самому себя расхваливать, но, кажется, и персонажи, и ситуации удались мне как никогда. Да вот я сейчас расскажу вам в двух словах, в чем там дело.

И Мартен пересказал сюжет своего романа. Это была история начальника отдела какого-то учреждения, звали его Альфред Субирон, сорока пяти лет, у него были голубые глаза и маленькие черные усики. Этот милейший человек жил с женой и маленьким сыном, и все у них было прекрасно, как вдруг его теща сделала себе пластическую операцию и внезапно так помолодела, что внушила ему кровосмесительную страсть и он потерял покой.

— Да-да, замечательно, — пробормотал издатель, — прекрасно… только скажите-ка: теща этого месье Субирона хоть и выглядит молодо, но ей уже, наверно, за семьдесят, не меньше…

— Вот именно! — воскликнул Мартен. — В этом-то и кроется драматизм ситуации!

— Я вас понимаю, но в семьдесят один год наша жизнь часто висит на волоске и зависит от малейшей прихоти судьбы…

— Здоровье у этой женщины исключительно крепкое, — заверил Мартен. — Как подумаю, с каким мужеством она переносит… — Тут он осекся, ненадолго задумался и продолжил уже не так радостно: — Разумеется, в этом возрасте мы все зависим от разных случайностей, не говоря уж о том, что порыв страсти нередко пагубно влияет на изношенный, что ни говори, организм. В сущности, вы правы…

— Нет-нет! — запротестовал издатель. — Тысячу раз нет! Я это говорил, наоборот, чтобы предостеречь вас против искушения. Не станете же вы избавляться от женщины, которая необходима вам для развития действия! Это было бы безумием!

— Да, конечно, — согласился Мартен, — мне эта женщина нужна… Но она может умереть в конце, например, когда зять перейдет к решительным действиям… Под влиянием волнения, благодарности, угрызений совести она испустит дух в упоительных объятиях любимого человека… Тут напрашивается разрыв аневризмы или кровоизлияние в мозг…

Издатель возразил, что такая развязка была бы недопустимо банальной и чересчур очевидной, тем более что пристрастия Мартена всем известны. Они долго спорили и наконец договорились, что теща просто впадет в кому, оставив читателям проблеск надежды. Раздраженный сопротивлением автора, издатель строго спросил:

— А как себя чувствуют другие персонажи? Я могу быть уверен, что они все вполне здоровы?.. Поговорим сперва об Альфреде Субироне…

Мартен под взглядом издателя залился румянцем и потупился.

— Сейчас я вам объясню, — начал он. — Альфред Субирон очень крепкий. Он никогда в жизни не болел, но так уж вышло, что на днях он ждал автобуса и подхватил воспаление легких. Уверяю вас, эта болезнь была необходима. В самом деле, его жена в отъезде, и за ним некому ухаживать, кроме тещи, и именно эта постоянная близость позволяет ему осознать свою страсть и, может быть, даже решиться на признание.

— Ну, если так нужно для сюжета, тогда ладно… Главное, пускай он поскорее поправится. Как там у него дела?

Мартен опять покраснел и пробормотал:

— Да не очень. Сегодня утром я поработал над романом, и температура подскочила до сорока одного и двух. Я беспокоюсь…

— Боже мой! — вскричал издатель. — Но он у вас не умрет?

— Кто знает, — вздохнул Мартен. — Ведь не исключены осложнения… А воспаление может перекинуться на второе легкое… Этого я особенно опасаюсь.

Издатель кое-как взял себя в руки и заметил все еще дружелюбно:

— Ну, это несерьезно. Если ваш Субирон помрет, весь роман пойдет насмарку. Сами подумайте…

— Я уже прикинул последствия его смерти, — признался Мартен, — и, правду говоря, они меня ничуть не смущают, напротив… Если он умрет, это развяжет теще руки, и она ринется навстречу судьбе, осознает свою красоту и поймет, что это для нее значит. И тут возникает любопытнейшая ситуация: прелестное создание, возбуждающее в мужчинах страстное желание, выслушивает их пылкие признания со всей безмятежностью, подобающей женщине в семьдесят один год. Вы же понимаете, она не может без конца сохранять благожелательное равнодушие по отношению к человеку, связанному с ней узами родства! Смерть Субирона позволит мне обратиться к вечной теме безучастной красоты, причем раскрыть ее совершенно по-новому, по-современному! В этом вопиющем противоречии между естеством и внешностью мне уже видится какая-то тайная, хотя еще смутная угроза, словно зачаток смерти…

Съежившись в кресле и побагровев, издатель глядел на романиста налитыми кровью глазами. Мартен, видя возбуждение собеседника, решил, что его до самого нутра проняла красота сюжета, и в упоении продолжал:

— Я так и вижу, как ее воздыхатели — и вы это тоже видите! — напрасно ищут пути к бесчувственному сердцу и умирают от отчаяния и скоротечной чахотки. Она и сама устала от этого небывалого, беспримерного приключения и в конце концов начинает ненавидеть свою иллюзорную телесную красоту. Однажды вечером, вернувшись с приема, на котором академик и молодой атташе покончили с собой у ее ног, она выливает на себя пузырек купороса и погибает в страшных мучениях. Воистину, именно такой развязки требует внутренняя правда…

Тут рассуждения Мартена были прерваны. Наклонившись над разделявшим их столом, издатель забарабанил по дереву обоими кулаками с такой яростью, что ручки, черновики договоров и сопроводительная документация в беспорядке запрыгали по столешнице. При этом он проревел, что о таком романе больше и слышать не хочет.

— Ни гроша! Слышите? Ни гроша не вложу в эту омерзительную бойню! И на аванс тоже можете не рассчитывать, это уж само собой! Не такой я дурак, чтобы поощрять ваши похоронные затеи! Хотите денег — принесите мне рукопись, в которой у всех героев до самого конца будут ясный взгляд и здоровый цвет лица. И чтобы мне ни одного покойника, ни одной агонии, даже ни одной попытки самоубийства. А до тех пор касса закрыта.


В праведном негодовании на тиранию издателя Мартен на неделю с лишним забросил свой роман. Он даже подумывал уйти из литературы и сделаться официантом в кафе или продавцом газет, чтобы во всеуслышание выразить протест против угнетения, в котором держат писателей эксплуататоры искусства и мысли. Наконец его гнев улегся, а нужда в деньгах подсказала ему приемлемые и остроумные причины, по которым начальнику отдела следовало поправиться. Таким образом, удалось благополучно избежать воспаления второго легкого, и температура начала неуклонно снижаться. Выздоровление несколько затянулось, зато окружавшая его атмосфера подспудных страстей обернулась тремя превосходными главами. Но все-таки автор смутно сожалел, что отверг первоначальный замысел, и, откровенно говоря, его грызла совесть, словно он совершил предательство по отношению к созданной им драме и ее коллизиям. Его коробило от исцеления Альфреда Субирона, а сияющая молодость тещи теперь, когда женщине уже не грозила смерть, казалась ему неприличной. То и дело ему приходилось подавлять в себе смутное желание напустить на них обоих какой-нибудь ревматизм, пускай хоть доброкачественный, чтобы он послужил им, таким нахально здоровым, предостережением о хрупкости человеческого существования. Но он слишком хорошо понимал, на какую пагубную стезю увлечет его эта скромная месть; он живо воображал распускающую лепестки чековую книжку в руках у издателя и черпал в этом образе силу устоять перед искушением. Его угрызения совести имели по крайней мере одно благодетельное следствие для романа: он был неуклонно строг к развитию сюжета. Раз уж издатель отказал ему в праве на случайное, он хотя бы старался не жертвовать психологической достоверностью.


Ближе к вечеру, сидя за рабочим столом и сражаясь с суматошной главой, Мартен услыхал звонок в дверь и крикнул: «Войдите!» В комнату вплыла дородная дама. Она была безвкусно, хоть и недешево одета и держала в руках зонтик нешуточного размера. Щеки отвисли, под глазами мешки. Бугристая кожа лилового оттенка между тройным подбородком и вырезом платья намекала на полнокровие и критический возраст.

Мартен, барахтавшийся в водовороте длинной фразы, помахал левой рукой, мол, извините, не отрывая взгляда и пера от бумаги. Посетительница села в нескольких шагах от него и молча стала смотреть на профиль Мартена, озаренный светом настольной лампы. И пока она предавалась этому созерцанию, ее невозмутимое и добропорядочное лицо менялось, на нем проступали смешанные чувства от гнева до ужаса. Иногда ее взгляд впивался в перо писателя, бежавшее по бумаге, и глаза ее в полумраке горели страстным любопытством.

— Прошу прощения, — сказал Мартен, поднимаясь, — я взял на себя смелость закончить фразу, чтобы она читалась на одном дыхании. Нелепое у нас ремесло: вечно нам чудится, что нас подгоняет вдохновение…

Он ждал от нее вежливых возражений, и в самом деле губы у нее шевельнулись, но с них сорвалось только невнятное бормотание. Дама казалась очень взволнованной. Он извинился, что оставил ее сидеть в полумраке, и зажег верхний свет. При полном освещении ему сперва показалось, что лицо ее ему знакомо. Присмотревшись, он, однако, понял, что никогда ее не видел. И все же эта зрелость, эта полнота и особенно зонтик пробудили в его памяти какие-то отзвуки. Взгляды их встретились, и она произнесла с печальной иронией: «Вы меня, конечно, не узнаете?» Мартен возразил, но голос его звучал неуверенно, словно намекая, что он был бы рад, если бы она немного ему помогла. Посетительница склонилась над своим зонтиком, заметила на нем пыль, отряхнула ее затянутой в перчатку рукой и сказала, глядя ему в лицо: «Я жена Альфреда Субирона».

Мартен нимало не удивился, видя перед собой супругу начальника отдела. Романистов не так уж редко навещают их персонажи, хотя обычно они не заявляют о себе столь откровенно. Как бы то ни было, ее явление подтверждало, что ему с несравненным мастерством удалось вдохнуть жизнь в героев своей книги; он даже размечтался: «Ах, если бы те самые критики, которые уверяют, будто я далек от жизни, могли это видеть, как бы горько они раскаялись…» Между тем мадам Субирон продолжала, вздохнув так тяжко, что платье натянулось на груди:

— Я была уверена, что вы меня не узнаете! Сорок семь лет, верная жена, прекрасная хозяйка, никогда никаких скандалов, всегда честно исполняла свой долг — я, конечно, не более чем третьестепенный персонаж, совершенно не интересующий писателей. Им больше по сердцу всякие твари…

Мартен, тронутый горечью ее последних слов, попытался возразить. Она испугалась, что рассердила его, и поспешила добавить:

— Да я вас не упрекаю. Я же понимаю, что такое творческая личность… Месье Мартен, вы, вероятно, догадываетесь о цели моего визита. Когда два месяца тому назад я уезжала на юг с маленьким сыном, мою мать уже прооперировали, но повязок еще не сняли, и я не могла предвидеть результат. И вот позавчера я вернулась, увидела эту молодую женщину… Боже, какая перемена!

— Безусловно, она очаровательна, — вырвалось у Мартена.

— Очаровательна… Очаровательна! Разве женщина в семьдесят один год может быть очаровательной? Мама просто смешна. А мне куда деваться — ведь я выгляжу на двадцать лет старше, чем она! Это вам и в голову не пришло. Но вас хотя бы должна была возмутить эта скандальная, постыдная страсть! Боже мой, бедный месье Субирон — всегда был такой спокойный, такой сдержанный, такой любящий муж… как ему только в голову взбрело… Но что там все-таки произошло, пока меня не было? Вам-то все известно…

— Увы, это судьба, — вздохнул Мартен. — Вам не писали, чтобы вас не волновать, но знаете, месье Субирон заболел, и очень серьезно, его жизнь была под угрозой. Ваша матушка самоотверженно его выхаживала, и ее почти неотлучное присутствие у изголовья больного неизбежно привело к опасному сближению. Мужчина в сорок пять лет не может устоять перед такой юностью, такой красотой, когда они сами идут ему в руки. Попытайтесь это понять. И отдадим должное месье Субирону: он боролся изо всех сил. Только в прошлый понедельник он впервые обнаружил перед ней свою любовь. После ужина играли в домино, как всегда, вот уже пятнадцать лет, и месье Субирон нарочно проиграл, а ведь играли на целый франк.

Глаза мадам Субирон округлились, руки задрожали.

Запинаясь, она пробормотала:

— Чтобы Альфред… нарочно проиграл… ах, все кончено!..

— Да нет же, успокойтесь, — возразил Мартен. — Еще ничего не ясно. И ваша матушка тоже ни в чем не уверена. Она мучительно решает, как ей быть. Да и способна ли она, в определенном смысле, ответить на любовь вашего мужа? Я бы не решился это утверждать…

— Как бы там ни было, одно мне понятно, — простонала мадам Субирон, — Альфред ее любит… Когда я вернулась, я сразу заметила, какими глазами он смотрит на маму. Знаете, есть признаки, которые жену не обманут…

— Он ее любит, тут и спорить не о чем, — согласился Мартен. — В сущности, это трогательное и воистину прекрасное зрелище: неистовость желания, могущество любви, которая доныне не находила себе достойного выхода…

Мадам Субирон побагровела и вспыхнула аж до самого своего скромного декольте; она задохнулась от возмущения, и только это удержало ее от негодующих слов. Мартен, увлеченный своим сюжетом, забыл, кто его гостья, и говорил словно с собратом по перу.

— Признаюсь ли? — произнес он с застенчивой улыбкой. — Несмотря на всю мою решимость оставаться строго объективным, вспышка такого жгучего желания, угрожающая смести все преграды, все плотины, даже пробудила во мне какой-то смутный отзыв, какие-то неясные поползновения, чувство причастности. Порой мне самому кружит голову эта накаленная атмосфера; до того доходит, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не ускорить события, не приблизить миг слияния влюбленных. Вы скажете: вот опасность, подстерегающая художника слова. Безусловно — но ведь художник тоже не деревянный.

Мадам Субирон вскочила и пошла прямо на него, сжимая в руках зонтик. Лицо ее исказила такая угроза, что он попятился аж до самого стола.

— Не деревянный! — возопила супруга. — Ну и не будьте, не будьте деревянным, на здоровье, сударь! Но я запрещаю вам вовлекать в разврат месье Субирона! Запрещаю! Если вы желаете приблизить миг слияния, как вы говорите, то пускай это будет законное слияние супругов, всегда живших в мире и согласии! Вот вам и материал для честного романа, который получше будет, чем всякое паскудство! У меня, сударь, тоже, знаете, есть и чувства, и все, что из этого следует… Месье Субирону жаловаться никогда не приходилось! Так зачем вы, спрашивается, вмешиваетесь с вашими историями?

С этими словами она протянула руку к страницам рукописи, рассыпанным по столу, и, даром что автор защищал подступы к роману, попыталась порвать и разметать их острием своего зонтика, тыча им во все стороны как шпагой. Наконец, в изнеможении от этой вспышки гнева и страшась ярости Мартена, она вновь упала в кресло и разразилась рыданиями.

Мартена тронуло ее горе, в нем пробудилась совесть. Напрасно он уверял себя, что тяжкое испытание, выпавшее на долю мадам Субирон, — не катастрофа, ведь из семьи муж не уйдет, а это главное; все равно ему было стыдно, и он не мог отделаться от мысли, что, погибни начальник отдела в нужный момент от воспаления легких, его вдова получила бы от государства пенсию и жила бы спокойно, лелея воспоминания о своем безупречном муже. Но теперь ему уже поздно было умирать. Мадам Субирон утерла слезы и подняла на него умоляющий взгляд.

— Мэтр, — она явно хотела ему польстить, — вы видите, как мы несчастны. Умоляю, сжальтесь! Подумайте, в какую бездну позора толкает почтенную семью подобная страсть. У мужа есть награды, начальство его ценит. И о бедной маме подумайте: она всегда вела безупречную жизнь. Мэтр, я знаю, вы, как все писатели, антиклерикал, но раз уж вы более чем кто бы то ни было оказались во все посвящены, то послушайте меня: у нас в семье всегда глубоко чтили религиозные заповеди…

Мартен слушал понурив голову, ему явно было не по себе.

— Мэтр, с вашим огромным талантом вы и без этих мерзостей можете написать прекрасную книжку…

— Так-то оно так, — отвечал Мартен, — но от меня в этом деле не все зависит, хоть вам и не верится. Честный романист — как Господь Бог, у него не так уж много власти. Его персонажи свободны, он может только страдать от их горестей и сожалеть о том, что их молитвы останутся безответны. Он властен только над жизнью и смертью, да еще иногда в области случайных событий судьба оставляет ему некоторые возможности, тогда он может подбросить героям какое-нибудь небольшое утешение. Но нам, как Господу Богу, не дано отступать от сюжета. Ход событий определен с самого начала, и, если стрела вылетела, назад ее уже не вернешь…

— Не станете же вы утверждать, что ваше перо само пишет?

— Нет, но я не могу делать с ним все, что захочу… Когда ваш муж готовит отчет для министра, он тоже не может написать там все, что ему вздумается… Поверьте, я повинуюсь едва ли не столь же суровой необходимости…

Мадам Субирон не верила, что его всемогущество настолько ограниченно. Он же может, говорила она, просто взять ручку и писать под ее диктовку. Романист уныло пожал плечами, и тогда она добавила:

— Так вы ничем не хотите мне помочь?

— Да нет же, — возразил Мартен, — мне очень хочется сделать для вас все, что в моих силах.

— В таком случае…

— В таком случае, что вы хотите, чтобы я вам устроил? Путешествие за границу вместе с сыном? На расстоянии его измена будет меньше вас терзать, если он…

— Уехать и предоставить ему полную свободу действий, так по-вашему? Да это все равно что сделаться его сообщницей!

Некоторое время Мартен смотрел на мадам Субирон, словно оценивая возможности, предоставленные ему судьбой для помощи этой примерной жене.

— А любовника? — предложил он без особой убежденности в голосе. — Хотите любовника?

Мадам Субирон поднялась с кресла и, смерив его взглядом, распрощалась надменным кивком.

«Бедная женщина, — подумал он, когда она вышла, — у меня есть только одно средство прекратить ее страдания: заставить ее умереть. Тем хуже для издателя. Человечность прежде всего. Оставлю ее в живых еще на три недели, чтобы у нее на глазах супружеская измена дошла до своего логического завершения. Думаю, что это приведет к любопытным реакциям с ее стороны».

Семейство Субирон ужинало, и начальник отдела, склонившись над тещей, говорил сдавленным голосом: «Возьмите же еще кусочек телятины, он пойдет вам на пользу…» Она отказалась с робкой улыбкой и залилась нежным румянцем. И ужасно, и трогательно было видеть, как его похотливый взгляд скользит по этому чистому лицу, по этим обнаженным рукам идеальной формы, по этой упругой груди, трепетавшей под кофточкой.

— Альфред, — желчно заметила мадам Субирон, — не пичкай маму. В ее возрасте нельзя объедаться, тем более вечером.

Сын Субиронов, девятилетний мальчуган, стал допытываться с неуместной настойчивостью, сколько бабушке лет, и отец, пожав плечами, одернул его:

— Сколько раз тебе говорили, не вмешивайся в разговоры старших… Что за глупый мальчишка!

В столовой, обставленной мебелью красного дерева, стало очень тихо. Субирон искал под столом тещину ножку, а она не смела отодвинуться. Взгляд его блуждал, шея побагровела. Почти уже не владея собой, он прошептал:

— Армандина… Армандина…

Впервые он назвал ее по имени, во всяком случае при посторонних. И тут мадам Субирон взбунтовалась — не против мужа и матери, а против нависшего над семьей рока, против ненавистного владычества Мартена. Она решила восстать, задать хорошую трепку истинному виновнику. Да кто он такой, этот человек, который вертит ими, как его перу вздумается? Щелкопер, сопляк, вся его власть держится только на покорности персонажей, на их бесхарактерности. Мадам Субирон чувствовала, что должен быть какой-то способ спастись от этого пагубного провидения. Бесполезно отрицать создателя, проклинать его — но может быть, удастся ускользнуть от его надзора, вырваться из его рук: например, подстроить что-нибудь такое, чтобы перо писателя отказалось следовать за его созданием, выбиться за пределы реального, сойти с траектории, предначертанной творцом, прорваться в область неправдоподобного, в абсурд.

Мадам Субирон изо всех сил напрягла воображение. К всеобщему изумлению, она залилась смехом, сняла с ноги туфлю и положила ее на свою тарелку. Затем взяла со стола кусок телятины и положила себе за пазуху.

— Ах, как мне есть хотелось! — объявила она, сладострастно поглаживая себя по животу.

Мать и муж смотрели на нее с нескрываемым беспокойством. Она взяла еще кусок телятины, потом запела припев «Карманьолы». Внезапно она осеклась, сообразив, что вся эта комедия не выходит из области правдоподобного и что Мартен, наверно, так и задумал. Значит, вместо того чтобы его озадачить, она подбросила ему еще страничку в роман. Все сгрудились вокруг нее, посыпались вопросы, и она устало ответила:

— Не обращайте внимания, ничего страшного. Я кое-что попробовала, но это все не то. Не получилось.

Начальника отдела все-таки встревожила эта странная выходка; он умерил свои преступные поползновения и, сделав над собой усилие, заговорил с женой. Завязалась прямо-таки оживленная беседа: до конца ужина успели поговорить о кузине из Клермон-Феррана, о росте налогов и о новом способе готовить бараний язык со шпиком и грибами. Мадам Субирон вроде бы проявила острый интерес ко всем этим вопросам, блеснула несколькими замечаниями, основанными на опыте, и в высшей степени разумными суждениями: этот талант был присущ ей с самого начала семейной жизни. Она только иногда обнаруживала легкую нервозность и становилась несколько рассеянной, особенно после того, как что-нибудь скажет. Беда в том, что ей всякий раз казалось, будто она произносит только то, что проверено и одобрено Мартеном. Чем больше она об этом думала, тем невыносимее представлялась ей эта зависимость.

Всю ночь она не спала и искала решение задачи, которую поставила перед собой за ужином. Ей до того не терпелось стряхнуть с себя оковы рабства, в которых ее держал Мартен, что она почти забыла о драме, потрясавшей жизнь семьи. В конце концов ее стало бесить ритмичное похрапывание Субирона у нее под боком. Она злилась на мужа, уступившего свою свободу писателю без малейшей попытки сопротивления.

Она зажгла лампу, чтобы посмотреть на спящего, и в голове у нее мелькнула мысль, а не сыграть ли шутку с Мартеном, не убить ли мужа, пока он спит. Может, этим она разрушит роман, опрокинет весь замысел писателя. Она сходила за револьвером Субирона, лежавшим в ящике, но ей не хватило духу исполнить задуманное. Ее не поддержала даже мысль, что Мартен не давал на это согласия; она убрала оружие на место. К тому же после минутного раздумья она пришла к выводу, что убийство Субирона, если бы она на это пошла, оказалось бы тоже в порядке вещей. Решение было в чем-то другом. До рассвета она изо всех сил пыталась сосредоточиться, чтобы определить пределы своей тюрьмы, найти нить, которая выведет ее к выходу, но со всех сторон натыкалась на стену. В конце концов она заметила, что все эти мысленные усилия не продвигали ее вперед, а только замыкали во все более тесных границах. И напротив, в моменты крайней усталости, когда внимание рассеивалось, перед ней брезжила дорога к освобождению. Когда в голове у нее было пусто и мысль безнадежно от нее ускользала, она вдруг оказывалась на пограничной полосе, где Мартен уже почти терял над ней власть. Убежище близко, она свободна! Но мысль, не успев обрести четкость, снова соприкасалась с реальными событиями, писатель целиком завладевал своей героиней и запирал ворота тюрьмы. Теперь мадам Субирон, желая свободы, старалась не думать об этом. Вместо того чтобы негодовать и ссылаться на причины, почему нельзя мириться с тиранией Мартена, она ограничивалась тем, что мысленно повторяла, иногда шевеля губами: «Я хочу выйти… выйти…»

Всю следующую неделю страсть начальника отдела возрастала. Каждый вечер он возвращался домой с охапками роз, стоивших ему немыслимых денег. «Я принес тебе цветы», — говорил он жене. И добавлял для тещи, почти не понижая голоса: «Это тебе, Армандина! Это тебе».

Мадам Субирон переносила эти оскорбления с поразительным терпением и даже почти не похудела. Время от времени ей еще случалось взорваться, но такие вспышки повторялись все реже. Субирон вовсю пользовался ее безразличием и все настойчивей домогался тещи. Как-то вечером мадам Субирон застукала их, когда между двумя дверьми он целовал ее в затылок и тискал ей грудь. Мадам Субирон ласково улыбнулась и пробормотала:

— Сиротки жмутся к ногам лани… География уже созрела… Нужно воспользоваться шпилькой.

Мартена, который тем временем сидел за работой, навестил его лучший друг, Матье Матье, великий кинокритик. Матье Матье привел с собой малютку Жижи, которую по дороге подхватил в баре «Перина». Мужчины немного поболтали о будущем железных дорог. Матье считал, что в скором времени их вытеснят автомобили, несравненно более экономичные. Мартен не соглашался. По его мнению, железные дороги еще не вышли из детского возраста. Электрификация поездов сулит огромные возможности, мы даже пока не представляем себе какие. Жижи уселась в кресло и в разговоре не участвовала. В конце концов она объявила, обращаясь главным образом к Матье Матье:

— Балбесы вы с вашими железными дорогами.

— Как ты себя ведешь! — огрызнулся Матье. — Ты не у себя дома. Дрянь!.. Подумать, что я целый год таскаю за собой эту корову! И все из-за ее стройной ноги, которая однажды бросилась мне в глаза, когда я надрался!

— Ты лучше заткнись, — возразила Жижи. — Очень мне надо, чтобы ты меня наизнанку выворачивал перед посторонними… а потом он возьмет да и вставит меня в какой-нибудь свой роман…

— А не выпить ли коньячку? — предложил Мартен примирительным тоном. — Я как раз…

— Из-за ноги! — не слушая, надрывался Матье. — Я ради какой-то ноги загубил себя, и свой талант, и все! Меня тошнит от этого прозябания! Хочу, чтобы началась война! И чума! Господи Боже мой, до чего же воняет наша жизнь! — И, словно повернувшись к прозябанию спиной, он подошел к окну, выходившему в темный двор. Когда приступ меланхолии отпустил, он вернулся на середину комнаты и, кивнув на листы бумаги, громоздившиеся на столе его лучшего друга, спросил: — Ну как твоя новая вещь? Продвигается?

— А куда денешься? Продвигается потихоньку…

И Мартен окинул унылым взором исписанные убористым почерком листки.

— Вид у тебя не очень довольный, — заметил Матье Матье.

— Не то чтобы я был недоволен. Роман как роман, грех жаловаться… Я тебе рассказывал сюжет? Не плюй на пол, сколько раз тебе говорить, мне это неприятно. Сюжет помнишь?

— А правда, — заметила Жижи, — плевать на пол свинство, тем более тому, кто считает себя воспитанным…

— Знаете, это не столь важно, — возразил Мартен. — Когда хочется сплюнуть, не всегда думаешь, что да как… Вот мне недавно рассказывали об одной адмиральше, графине, не помню имени, так вот, она плевала на пол даже во время еды…

— Все равно это свинство.

— Да заткнешься ты наконец? — возопил Матье Матье.

— Ну, ну, успокойся, — сказал Мартен. — Так что мой сюжет, ты помнишь мой сюжет?

— Да-да, начальник отдела, отремонтированная теща, помню, как же… Не совсем то, что надо для кино. Я этого на экране не вижу. Ну, в общем… Так на чем ты застрял?

— Ни на чем, успокойся… но у меня тут был весьма неприятный сюрприз. Я тебе рассказывал о жене Субирона, но так, походя. Классический тип: сорок семь лет, толстуха, верная, экономная, аккуратная, варенье, «Эко де Пари», раз в месяц приемы для жен сотрудников мужа…

— Замолчи, — взмолился Матье Матье, — у меня уже слюнки потекли. Как подумаю, ну почему мне не повезло в жизни повстречать такую женщину!

— Персонаж настолько банальный и я так мало от нее ожидал, что решил оставить ее по возможности в тени. Мне даже не было ее жалко, хотя я сам ее создал. Первым делом она меня удивила, когда я понял, что она страдает. Уму непостижимо, какие возможности таятся в этом коровьем темпераменте… какая-то девственная скорбь. Да ты прочитаешь страницы, где у меня об этом написано. Незабываемые страницы. Но нельзя же, чтобы она расползлась на всю книгу, да и жалко мне ее, поэтому я решил, что она умрет, как только узнает о предательстве Субирона. Это был вопрос двух недель, от силы трех…

— Да, любишь ты ухлопывать людей. А по какому праву?

— Как это по какому праву? Да по праву романиста! Я не могу заставить моих персонажей смеяться, когда им хочется плакать, я не могу заставить их действовать из побуждений, которых у них нет, но за мной всегда остается право их убрать. Смерть — это возможность, которую каждый из нас постоянно носит в себе. Промахнуться невозможно, смерть всегда кстати.

— Я же не спорю. Время от времени, чтобы заставить читателя задуматься, почему бы и нет… но и злоупотреблять тоже как-то, знаешь, нехорошо.

— Возвращаясь к жене Субирона, это и впрямь любопытный случай. Горе у нее тут же переросло в тревогу, в одержимость роком… Кто бы подумал, правда? А вот поди ж ты! И вот как-то вечером она взбунтовалась…

— Взбунтовалась против чего? Против судьбы?

— Против судьбы? Если бы! Эта дама не столь глупа! Она прекрасно знает, что никакой судьбы нет, что это просто так говорится… Нет, она восстала на Господа Бога! Он-то есть! Бог — это я, да, я, Мартен. И вот что она себе сказала: «Бог создал меня от начала и до конца, и я совершенно бессильна его умилостивить. Он утверждает, что просто заставляет меня во всем вести себя согласно требованиям некоего механизма, который у него зовется моей психологической правдой. А я вот возьму и сломаюсь…» И вчера вечером моей героине удалось сломаться. Она спятила… Думаю, что еще несколько дней — и муж сдаст ее в клинику. Как бы то ни было, она полностью ускользнула из-под моего контроля.

— Ты по-прежнему можешь ее ухлопать… Ты же так и хотел…

— То-то что уже не могу! Это меня и бесит… При всем желании не могу. Откуда я знаю, как умирают сумасшедшие — в любое время дня и ночи или как-то еще? И кто мне скажет? Может, у них бывают моменты неуязвимости? Может быть, они вообще неуязвимы и умирают только в миг просветления рассудка? Я слышал, как один врач утверждал, что безумие возвращает некоторым больным утраченное здоровье, а в других вливает такую жизненную силу, какой у них никогда раньше не было. В любом случае я не могу рисковать и сводить кого бы то ни было в могилу вопреки правдоподобию. Ничего не поделаешь, придется смириться. Мадам Субирон выбыла из моего романа, или, если угодно, она фигурирует в нем только как воспоминание. Какая досада! Ты только представь себе, у меня там больше некому умирать! Издатель простил бы мне, вероятно, смерть какого-нибудь третьестепенного персонажа, но никогда не допустит, чтобы умер Субирон или его теща, а мне нужны деньги… Только вчера я просил, чтобы он разрешил мне разделаться с начальником отдела, — какое там, и слушать не хочет.

Матье Матье задумчиво посмотрел на Жижи, прикорнувшую в кресле над вечерней газетой. Его взгляд скользнул по ноге, обтянутой бежевым шелком и открытой до самой коленки. Нога была очень хороша, глаз не отвести. Наконец, он гневно дернулся, словно пытаясь стряхнуть с себя ярмо рабства, и, наклонившись к Мартену, вполголоса сказал:

— Слушай, старик… а ты не мог бы ввести в свой роман малышку Жижи? Она бы прекрасно подошла тебе в качестве третьестепенного персонажа… или даже четырехстепенного… С ней у тебя бы вновь появилась возможность… то есть ничего бы не помешало…

— Ко мне в роман прямо так, с улицы, не входят, — возмутился Мартен.

— Знаю… Но по дружбе… для меня…

— Не уверен, отдаешь ли ты себе отчет, о чем просишь… Дело-то серьезное. Прежде всего, ситуация крайне деликатная. Насильно ее в роман не загонишь. Надо ее уговаривать, надо хитрить. Это непросто. И потом, как-никак… бедняжка Жижи… Не хочу я, чтобы с ней случилось несчастье.

— Мартен, не отказывай мне в дружеской помощи… в спасении… Подумай о моей погибшей жизни…

— Старина, да ведь это тебе не поможет. Что я, тебя не знаю? Эта нога тебя преследует, она у тебя засела в мозгу, вошла в плоть и кровь… Я слишком хорошо понимаю, что из этого получится. Не успеет Жижи оказаться у меня в романе, как ты ворвешься за ней следом… И что мне тогда с тобой делать? Четырехразрядный… пятиразрядный персонаж… А что дальше?

— Но ты же меня не убьешь? — спросил Матье.

— Ничего не могу обещать, — промямлил Мартен, разводя руками. — Смотря как пойдет дело…

Матье Матье вскочил со стула, в ужасе посмотрел на друга и бросился тормошить Жижи:

— Просыпайся, Жижи! Просыпайся, дура ты набитая! Пошли отсюда! Я изгой, я последнее дерьмо, нет у меня больше друзей, есть только проклятая нога, как гнойный нарыв на моем небосводе! Сирота я, гяур, амхарская жемчужина в жестяной оправе! Писатели — это торговцы потрохами! Пошли, маленькая моя, иди, иди скорей. Он убить меня хотел! Жижи, мне страшно… Что у него там сверкает, в его алхимическом вареве? И глаз ему отдай, и все ему отдай! Мне страшно, Жижи. Посади меня на закорки!

Мадам Субирон поместили в клинику для душевнобольных, ребенка отдали на пансион в коллеж иезуитов. В первые дни после того, как жену увезли, начальник отдела спрашивал себя, осмелится ли он воспользоваться этим горестным обстоятельством, чтобы сломить сопротивление тещи? На это он сам себе с изрядной долей лицемерия отвечал, что никогда не навязал бы супруге зрелища своих бесчинств, если бы она была в здравом уме, но, учитывая, что она больна, можно уже не опасаться, что его поведение ее оскорбит. Разумеется, он не преминул привести этот довод теще.

— Нет, нет, это невозможно! — ужасалась Армандина. — Вы забываете, что я ее мать!

— Именно поэтому, — возражал Субирон, — ваше дело заменить ее у семейного очага.

— Нет, я не имею права. Не терзайте меня, Альфред. Это было бы ужасно, это было бы…

— Знаю, — отвечал он, опять-таки не без лицемерия. — Это суровое испытание, но Бог нам поможет.

На этих словах Армандина вздыхала и спрашивала себя, неужели Мартен действительно толкает их на этот путь. Она не хотела в это верить. Она родилась в 1865 году, и у нее, разумеется, были устаревшие представления о писателях; ей, бедняжке, и в голову не приходило, что в наше время их талант подчинен неумолимым и строгим научным методам. Она наивно полагала, что романист сперва выстраивает опасные интриги, но к концу все улаживает и приводит к поучительной развязке. Эта вера укрепляла ее и вдохновляла на дальнейшее сопротивление; вскоре Субирон понял, что уговорами ничего не добьется. Тогда он сменил тактику. Вернувшись с работы, он набрасывался на нее, как дикарь, уповая на преимущество внезапного нападения, но она, тоненькая и проворная, всегда ускользала от него и спасалась бегством в глубь квартиры. Стоит почитать в романе Мартена описание этих преследований впопыхах, криков, опрокинутых стульев, разбитой кошачьей миски, разлетающихся на куски под каблуками напольных ваз.

— Я хочу тебя, Армандина! — завывал самец, изрыгая омерзительные проклятия.

— Альфред, друг мой, вы меня убиваете, — стонала она, перелезая через препятствия.

К счастью, Армандина могла перевести дух в те часы, когда он сидел в своем отделе, но мысли у нее были невеселые, и одиночество ее угнетало. Однажды она получила приглашение на торжественный вечер общества «Перо на ветер», на котором председателем был знаменитый писатель, а вице-председателем — крупный издатель. Она была благодарна Мартену, приславшему ей это приглашение, и помчалась к портнихе.

Этот вечер был важным литературным событием и имел значительный резонанс. Все делились мечтами о грядущем развитии мысли, умные люди пили шампанское и рассуждали о возвышенном.

Когда вошла Армандина, по рядам пронесся восхищенный ропот. Мужчины говорили, что никогда еще не видели такой сексапильной особы. Вице-председатель, а это был не кто иной, как издатель Мартена, не сводил с нее глаз. В зале было несколько героинь романов, которых гордо представляли публике их авторы, но ни одна из них даже отдаленно не могла соперничать с Армандиной.

Издатель подошел к ней, поклонился и наговорил Мартену комплиментов, которые никогда еще не были столь искренними. Они немного побеседовали все вместе, а потом романист сослался на срочную встречу и оставил их вдвоем. Издатель повел Армандину в буфет, где они выпили несколько бокалов шампанского. Ради нее он забыл о всех своих обязанностях вице-председателя, а к концу дня был уже по уши влюблен.

В тот же вечер у Мартена зазвонил телефон.

— Алло! Это вы, мой дорогой Мартен? Это ваш издатель… Не могу удержаться от комплиментов. Вам удалось создать нечто восхитительное! Нечто божественное! И такая искренность, такое обаяние, столько жизненной правды и в то же время… Ах, право, этот образ забыть невозможно!

— Правда? Что ж, тем лучше. Я очень рад.

— А скажите-ка… я думаю, как подготовить выход в свет вашей книги. Мне бы нужно из соображений рекламы, вы понимаете! Мне хотелось бы получше узнать эту женщину. Нельзя ли ее как-нибудь увидеть?

— Боже мой, ну конечно. Днем я ее никогда не занимаю… Я уверен, что она не откажется с вами встретиться…

— Это очень любезно с вашей стороны… Алло! Я говорю, очень любезно…

— Больше вы ни о чем не хотите меня попросить? — спросил Мартен сдавленным голосом.

После короткой заминки голос издателя слегка неуверенно ответил:

— Нет, спасибо, больше ни о чем. До свидания, дорогой друг!

Мартен разочарованно повесил трубку, потом оделся и пошел в бар «Перина». Матье Матье оборонял от Жижи свои последние пятьсот франков, на которые она хотела купить костюмчик спортивного фасона. Он возражал, говоря, что цивилизация под угрозой и в ближайшем будущем обречена на гибель, если элита не будет подавать пример скромного и даже аскетичного образа жизни.

— Я — крупнейший кинокритик в Париже, а может, и в Европе, но посмотри на меня и скажи, где ты еще видела такой потертый и засаленный галстук. Я его уже два года ношу, хоть денег-то у меня хватает. Всего три недели тому назад «Объединенные фильмы» отвалили мне три тысячи франков за то, что я расхвалил их халтуру, и я мог купить себе целый комплект галстуков. Но я понял, что жить надо просто: в этом больше чистоты, больше силы, больше духовности…

— Это все болтовня, — возмутилась Жижи. — Во-первых, что может быть проще костюмчика?

Она уже собралась еще раз описать костюмчик спортивного фасона из чистой шерсти, но тут появился Мартен. Она напряженно ждала, пока друзья обменивались рукопожатиями, а потом хотела вернуться к прерванному разговору, но тут Матье Матье сказал Мартену, наступив ему на ногу под столом:

— Кстати, а как с твоей квартирной платой? Обошлось?

— С моей квартирной платой? Ох, не говори, влип и не знаю, что делать. Все очень просто, если до утра не найду денег, они наложат арест на имущество. А ты бы не мог часом…

— Никак не могу. И все равно у меня только пятьсот франков, они тебя не спасут.

— Спасут, спасут! Остальные две сотни я найду… Одолжи мне. Я верну! Обещаю! Подумай — на мебель наложат арест!

Жижи с раскрасневшимся лицом смотрела на Матье Матье, а он все еще колебался. Наконец он извлек из кармана пятисотфранковую купюру и со вздохом протянул ее Мартену:

— Не могу видеть друга в беде. Это сильнее меня.

Жижи в слезах выскочила из-за стола, не попрощавшись и даже не попудрившись. Когда она вышла из бара, Мартен вернул пятьсот франков своему лучшему другу. Они заговорили о работе. Матье Матье поведал, что вошел в первую фазу периода эволюции, который, вероятно, затянется надолго.

— Старик, люди не понимают, насколько талант зависит от мелочей, от маленьких потребностей. До прошлой недели я писал статьи авторучкой. Привычка… Отчасти и суеверие… И вот на прошлой неделе Жижи мне ее ломает в ту самую минуту, когда я сажусь за статью. Одиннадцать вечера, материал срочный, новую уже не купишь. Ничего не поделать, прошу в канцелярии гостиницы перьевую ручку. Перо «голуаз». Не знаю, представляешь ли ты себе, что такое перо «голуаз»…

— О да, представляю…

— Сажусь писать, как всегда, и вообрази, даже не заметил ничего такого. Потом уже, когда ее перепечатали, у меня был шок. Вся манера письма изменилась. Стиль стал просто бронебойный, вонзается в любую преграду и взрывает ее! Читатель ни о чем не догадывается, и вдруг р-р-раз, сухой щелчок — и готово. Вот такие дела! У меня всегда было смутное ощущение, что у авторучки перо недостаточно острое… во всяком случае, для критики. Потому что для стихов я никогда не соглашусь ни на что, кроме авторучки! Если когда-нибудь я напишу поэму, которую задумал…

— Ты собираешься писать поэму? Первый раз слышу! — с упреком сказал Мартен.

— Ну, это пока так, замысел… По мне, нынешняя поэзия больна: иногда я просто рыдаю по ночам в постели, как воображу себе эту ее рахитичную голову, эти бегающие глазки пастеризованного Мефистофиля… Я мечтаю написать поэму, которая вернет поэзии пышную грудь и ляжки. Моя поэма будет исходить из смутного сознания растений или, если угодно, из интеллектуальной органичности. Поскольку им предстоит быть срубленными, чтобы превратиться в шкафы и прочую мебель, деревья в лесу постепенно начинают сознавать свое предназначение. И они приспосабливаются: вместо того чтобы расти прямо вверх, они изначально принимают форму буфета в стиле Генриха Второго, комода в стиле Людовика Шестнадцатого или столика в стиле Директории. Людям даже не придется их рубить, проще жить прямо в лесу! Так происходит примирение с природой.

Склонясь под бременем восхищения, Мартен глубокомысленно качал головой. Матье Матье добавил:

— Сухой пересказ, конечно, ничего не дает. Постой, чтобы ты лучше почувствовал, я тебе изображу два-три стиха:

В небесный циферблат вперяясь робким оком,
Принцесса чувствует в ночи, не в силах спать,
Как экзотическая истекает соком
Под ней эбенового дерева кровать…

— Это прекрасно, — сказал Мартен. — Чертовски хорошо.

Матье Матье, порозовев от волнения, благодарно смотрел на друга. Он взял его за руку и спросил:

— А как твой роман? Нашел, кого уморить?

Мартен покачал головой. Нет, никого он не нашел. Матье Матье преисполнился сочувствия. От поэзии он добрел, и ему очень захотелось помочь лучшему другу. Его осенила мысль, и голосом, слегка дрожащим от жертвенной лихорадки, он предложил:

— Хочешь, я войду в твой роман?

— Нет, — возразил Мартен. — О чем ты говоришь! Во-первых, тебе еще надо написать поэму. И потом, нет, нет и нет! Никогда не соглашусь! Меня совесть замучает!

Немного помолчали. Матье Матье был очень взволнован собственным великодушием. Тем временем Мартен размышлял.

— Конечно, — произнес он, — пристроить тебя мне было бы очень просто. Например, я тебя отчетливо вижу в той главе, которую сейчас пишу…

— Раз ты не хочешь, то и говорить не о чем, — оборвал его Матье Матье. — Тебе еще много осталось работы?

— На неделю, от силы дней на десять. Сейчас я рассчитываю на событие, которое вот-вот должно произойти. Я жду одного человека.

Человек, которого ждал Мартен, все не приходил, и с каждым днем он все больше нервничал. Роман его очень продвинулся, и начальника отдела уже почти невозможно было держать в рамках, он унимался только в минуты отчаяния. Тогда он был как малый ребенок и, рыдая, ползал у ног Армандины. Бедная женщина сопротивлялась из последних сил.

Наконец как-то вечером, после ужина, предупредив заранее по телефону, к Мартену пришел издатель. От писателя не укрылось, что он плохо выглядит и одежда на нем болтается.

— Садитесь. Я совершенно не ждал вашего прихода. Представьте, я сам думал завтра утром к вам заглянуть для делового разговора… Да, мне бы нужен аванс.

— Приходите, поговорим… Не помню, в каком состоянии наши с вами расчеты, но думаю, что смогу что-нибудь сделать.

— А я так в этом уверен. Вчера вечером я общался с одним издателем, не хотелось бы называть имя, так вот, он заговорил со мной об Армандине, которую видел на вечере «Пера на ветер». И он сказал, что после такого успеха вы, наверно, отвалили мне изрядную сумму. Мне не хотелось его разочаровывать, но мне все же было неловко за мой потрепанный костюм.

— Зачем мне его имя? Знаю я этого издателя. Он вам что-нибудь предлагал?

— Так, ничего определенного…

— Берегитесь! Его издательство на грани разорения. И потом, он, как и многие другие, норовит нажиться на жертвах, на которые я иду, чтобы создать имя моим авторам… Обещает он много, а результаты довольно скромные… Имейте в виду, что если вам прямо сейчас нужны деньги, то я готов…

Издатель извлек чековую книжку, Мартен заикнулся об авансе в тридцать тысяч франков, издатель взвыл от возмущения. Однако Мартен наседал, а издатель защищался без должной энергии. В конечном счете писатель сунул в карман чек на пятнадцать тысяч франков, на пять тысяч больше, чем рассчитывал.

— Я пришел поговорить с вами о вашем романе, — сказал издатель, когда с делами было покончено. — Меня очень интересуют ваши персонажи, и, в частности, Армандина… Очаровательная женщина, я испытываю к ней горячую симпатию. Как любезно было с вашей стороны не занимать ее в дневные часы, чтобы я мог ее лучше узнать, — я очень вам благодарен. К сожалению, Армандина поддается изучению хуже, чем я надеялся… Понимаете? Она очень сдержанная, мне не удается проникнуть в нее глубже…

— Не следует ее осуждать, — заметил Мартен. — У нее столько забот…

— Вот об этих заботах я и хотел с вами поговорить. Если я правильно понял намеки Армандины, она чувствует себя несвободной из-за того, что зять питает к ней страсть, которую она не разделяет. Уступить ему она не хочет, но ей кажется, что, если в ее жизни появится кто-то другой, это будет предательством…

— Такие чувства делают ей честь, — отозвался Мартен.

— Конечно… хотя, если подумать, настойчивость этого вашего Субирона отвратительна… и ей бы следовало положить предел… — Тут издатель замолчал и, казалось, ожидал, что Мартен подхватит и продолжит его мысль, еще не до конца сформулированную. Мартен этого не понял, и гость жизнерадостно продолжил: — Дорогой друг, помните тот день, когда вы впервые заговорили со мной о вашем романе? У нас с вами тогда вышел весьма энергичный обмен мнениями насчет развязки. Если память мне не изменяет, я проявил изрядную неуступчивость. — Издатель дружески похлопал Мартена по плечу и усмехнулся: — О, я знаю, что вы на меня не в обиде! Но конечно, все эти запреты не следует принимать всерьез. Само собой, вы абсолютно свободны; и если вы хотите, чтобы кто-нибудь умер… Я-то думал об Альфреде Субироне. В сущности говоря, этот персонаж занимает слишком много места. И потом, не стану скрывать, его исчезновение порадовало бы меня не меньше, чем вас.

Мартен одобрительно кивнул и, поскольку издатель ждал ответа, с печалью в голосе произнес:

— Как жаль, что вы пришли так поздно. Вчера вечером я кончил роман. Я больше не в силах был длить сопротивление Армандины. В конце концов неистовство начальника отдела победило ее. Она уступила. Кстати, все вышло очень возвышенно, очень трогательно. Она просто раздевается, и он… да вы сами прочтете, не хочу портить вам удовольствие.

Издатель побледнел, лицо его исказилось; он был сражен. Заикаясь, он спросил:

— А вы не могли бы добавить еще главу?

— Невозможно, — возразил Мартен.

Он достал из ящика рукопись и положил ее перед собеседником.

— Вот она, последняя глава. Видите, вот здесь, после слова «упоение», я написал: «Конец».

С очевидностью не поспоришь. Издатель долго молчал, изнывая от разочарования. Когда Мартен уже убирал на место рукопись, он сухо произнес, без особой надежды, а лишь для очистки совести:

— Верните чек!

— Попросите о чем-нибудь, что мне по силам. Мне бы очень хотелось вас порадовать, — отвечал Мартен. — И потом, не отчаивайтесь, какого черта! Ничто еще не потеряно! Я распростился с моими персонажами, но их жизнь продолжается. Начальник отдела уже перенес воспаление легких, возможен рецидив… Армандина может устать… Будьте понастойчивей!

— Нет, нет, я чувствую, что для меня эта история кончена, — вздохнул издатель. — Вы уже придумали название для романа?

— Еще нет.

— Если хотите меня порадовать, назовите его «Армандина».

— Даю слово.

Роман «Армандина» имел бешеный успех. Критиков и элитарную публику потрясло, что в книге нет ни одной смерти. «Армандина» разошлась меньше чем в полгода, только во Франции было продано круглым счетом семьсот пятьдесят тысяч экземпляров. Мартен купил несколько новых костюмов и пару ботинок из тюленьей кожи. Своему лучшему другу Матье Матье он подарил прекрасную авторучку, и тот засел за великую эпопею, чтобы спасти поэзию.

Перевод Е. Баевской

Ученик Мартен

Инспектор Эскюэль просматривал у себя в кабинете табели лучших учеников, чьи имена красовались на доске почета; вдруг он услышал хлопки дверей и едва уловимый шорох, топот многочисленных ног по гравию школьного двора. В десятый раз за утро он в бешенстве вскочил со стула, сверкая глазами и потея, и подбежал к закрытому окну. Увы, ключ от ящика стола зацепился за пуговицу жилета, и на освобождение из плена Эскюэль потратил около минуты. Когда наконец он приподнял уголок занавески, ученики, отпросившиеся у преподавателей, уже выстроились у писсуаров на другом конце двора. Эскюэль смотрел им в спины, но не узнавал; их разделяло около ста метров, ему видны были только силуэты школьников — в тени, под козырьком крыши. Однако жестикуляцию он различал довольно явственно. Всего ребят было четверо, примерно одного роста, и каждый, как полагается, занимал свою кабинку серого цвета. Встреча четырех учеников разных классов сразу показалась Эскюэлю подозрительной. На то он и был инспектор, чтобы не верить в невинные совпадения, тем более учитывая его беспокойный характер и некоторые недавние события. Здравый смысл и опыт подсказывали, что простым совпадением здесь и не пахнет. Поэтому Эскюэль заметил, что один из учеников справляет нужду, помогая себе левой рукой, а его товарищи действуют правой: левая у них просто свисает вдоль тела. Одним взмахом ладони Эскюэль протер запотевшее от жаркого дыхания стекло, вгляделся в мальчишек пристальнее и обратил внимание, что чудак-левша поднял свободную руку и что-то делал ею — что именно, инспектор не столько видел, сколько угадывал по движению локтя. Кровь прилила к лицу инспектора, он побагровел, шея в крахмальном воротничке раздулась, Эскюэль сглотнул обильно набежавшую слюну, и в животе у него заурчало. Наконец-то он вычислил преступника, который вот уже с неделю разрисовывает стены и двери постыдными граффити, позорящими его, инспектора, и честь его супруги. Рыхлое откормленное тело Эскюэля содрогнулось: то была жестокая радость хищника в предвкушении добычи. Еще несколько секунд ожидания, и отвратительный пачкун обернется, полностью себя выдаст. Эскюэля охватило такое нетерпение, что ему казалось — мальчики писают целую вечность. Он уже готов был распахнуть окно и крикнуть им, чтобы никуда не уходили. Но тут он услышал стук в дверь и шаги по паркету. Двумя руками он замахал на вошедшего, призывая к тишине. В глубине двора один из учеников слегка присел и шагнул к дверце, собираясь покинуть кабинку.

— Эскюэль! — окликнул директор. — Я тороплюсь!

Не смея игнорировать начальство, Эскюэль обернулся, не отпуская, однако, занавеску. Месье Приер, директор коллежа, смерил подчиненного презрительным взглядом. Эскюэль понимал, что шпионаж — часть его обязанностей, и все же при свидетеле чувствовал себя неловко. За все годы службы инспектор так и не смирился с неуважением окружающих, и теперь он воспользовался блестящей возможностью восстановить справедливость и свой авторитет.

— Господин директор, я просто обратил внимание… во время работы мне пришло в голову…

Эскюэль не находил слов, открытие пьянило его, он путался в словах и запинался.

— Не нервничайте так, Эскюэль, — снисходительно произнес месье Приер.

— Я нашел автора надписей! — смущенно выпалил инспектор, при этом его одутловатое лицо исказилось сладострастной гримасой. — Вон он! Посмотрите сами!

Резко развернувшись, Эскюэль оттопырил указательный палец, и директор тотчас бросился к подоконнику, довольный тем, что наконец подошел к логическому завершению скандал с граффити, жертвой которого оказался и он сам.

— Минуточку… одну минуточку… — в замешательстве пробормотал инспектор.

В глубине двора четверо школьников уже покинули туалет и о чем-то болтали, прежде чем вернуться в классы, а один из них развлекался, подбирая камни и целясь в центр площадки, словно в футбольные ворота. Господа перед окном легко узнали мальчишек: Мишле из третьего «А», Фиёля из третьего «Б», Трюбера из четвертого «Б» и Мартена, двоечника из пятого «Б».

— Который из них? — спросил директор.

— Точно не знаю, — пролепетал Эскюэль. — Я только что видел его со спины, ждал, пока он справит нужду и повернется. Но тут вы вошли и…

Месье Приер уловил в последних словах Эскюэля упрек.

Пожав плечами, он ответил:

— Надо было оставаться на месте и говорить со мной, не поворачивая головы. Коллеж не казарма…

Я не требую стоять по стойке «смирно». Вы можете узнать хулигана по какой-нибудь детали одежды?

Инспектор всплеснул руками. Он об этом не подумал.

— Я был так уверен, что мальчик обернется… Я не видел надобности…

— Значит, элементарные правила своей профессии вы не усвоили, — заметил Приер. — Что, совсем никаких улик?

Эскюэль задумчиво поглядел на школьников и, словно обращаясь к самому себе, произнес:

— Я бы не удивился, если бы оказалось, что это Мартен… учится он ужасно… Да, может быть, Мартен…

— Возможно, — согласился Приер. — Мартен уже много чего натворил в этом году. В любом случае мы должны разобраться. Отправляйтесь во двор и задержите мальчиков. Я сейчас приду.

Эскюэль стремительно рванул к двери. Чтобы добраться до двора, инспектору предстояло миновать длинный коридор и два лестничных пролета. Он ускорил шаг, но метров через двадцать у него закололо в боку и ему пришлось остановиться. На лестнице он встретил Лебьевра, молодого смотрителя интерната, с которым был в натянутых отношениях, и приказал ему бежать к писсуарам во дворе. Лебьевру в этом почудилось неуважение к его персоне, и он потребовал объяснений, но потом согласился сопровождать Эскюэля. Прибыв на место преступления, учителя не обнаружили ни одного школьника. Зато до них донесся звук захлопывающихся дверей. Подошел директор, вместе с которым они посетили позорный угол.

Еще стоя посреди двора, они заметили на стене кабинки знакомую криптограмму: L N S Q L, означающую «Hélène Escuelle». Рисунок непристойного содержания, в котором фигурировала фамилия Приера, словно дамоклов меч, висел над четвертой буквой. И хотя инспектор повидал уже немало подобных надписей, он побледнел и сжал кулаки. Он хотел выразить свое возмущение, но онемел от ярости. Месье Приер побагровел от гнева. Повернувшись к Лебьевру, он в смятении пробормотал:

— Это непостижимо… Как они посмели вообразить…

Лебьевр покачал головой, словно воздерживаясь от какого-либо суждения. Он задумчиво поглядел на непристойный рисунок, моргнул, будто мысленно взвешивая чрезвычайную уродливость мадам Элен Эскюэль и холостяцкий статус месье Приера. Колебание показалось директору оскорбительным и вернуло ему хладнокровие.

— Лебьевр, — сказал он, — сотрите мое имя, эта порнография меня не касается никоим образом.

Смотритель интерната оскорбился и остался стоять на месте. Приер повернулся к инспектору:

— Сотрите мое имя, Эскюэль.

Остаток гордости заставил Эскюэля задуматься. Вдобавок ко всему в эту грязную историю была впутана его супруга… Однако под гневным взглядом начальника инспектор машинально вынул из кармана платок и послюнил уголок. Осторожно, чтобы не задеть контуры рисунка, Эскюэль принялся стирать фамилию директора. Директор контролировал процесс из соседней кабинки.

— Потрите еще сухим уголком! Хорошо. А теперь приведите сюда мальчишек, которых вы здесь видели.

Эскюэль не колебался ни минуты. Он знал расписание занятий всех классов практически наизусть. Молодого смотрителя попросил сходить за Мишле, Фиёлем и Трюбером. А сам метнулся к двери, бросив через плечо:

— С Мартеном я сам разберусь!

Ученики пятого класса, склонив головы над тетрадками, записывали тему сочинения. Месье Ламбль, преподаватель французского языка, монотонно диктовал: «Объясните пословицу: Кто много странствует, добра не наживает. Подкрепите примерами…» Мартен за задней партой время от времени поднимал голову и украдкой бросал взгляд в окно. Он выглядел лет на четырнадцать, хотя на самом деле ему исполнилось двенадцать, и казался болезненным: лицо бледное, костлявое, прыщи, припухшие веки, потрескавшиеся толстые губы.

Инспектор с грохотом распахнул дверь и, хищно сверкая глазами, направился к задним партам. Все школьники разом оторвались от своей писанины. Только Мартен, якобы ничего не замечая, продолжал смотреть в тетрадь. Месье Ламбль, возмущенный бесцеремонностью инспектора, поднял руку в знак протеста, но никто не обратил на него внимания.

— Встаньте, Мартен! — взревел Эскюэль. — Вас заметили, когда вы малевали непристойности на стене туалета. Признавайтесь!

Бледнее смерти, Мартен поднялся со скамьи. У него дрожали руки, и он слегка покачивался из стороны в сторону, казалось — вот-вот потеряет сознание. Затем вдруг его лицо, искаженное страхом, расслабилось, выражая полную покорность. Он опустил голову и, запинаясь, пролепетал что-то нечленораздельное. Эскюэль победно усмехнулся и, повернувшись к классу, произнес:

— Я заставил его сознаться!

По рядам школьников, по-разному относившихся к Мартену, пробежал шепот, но месье Ламбль призвал всех к тишине. Опершись на кафедру, сдерживая гнев и не теряя достоинства, преподаватель обратился к Эскюэлю:

— Господин инспектор, вы находитесь у меня в классе, а не в кафе. Прошу вас выйти.

Восхищенные тем, как запросто можно поставить на место инспектора, школьники глядели на учителя с благоговейным трепетом. Мартен поднял голову, и лучик надежды блеснул в его глазах.

— Я здесь по просьбе директора, — резко ответил Эскюэль. — Если вас что-то не устраивает — все претензии к нему.

— Ну разумеется! И первым делом я упрекну его в том, что он отправил к нам грубияна…

— Позвольте-позвольте! Что-то вы хватили через край…

— Я также сообщу ему об отвратительных методах запугивания, которые вы применили по отношению к доверенному мне ученику. Вашим диким полицейским замашкам в моем классе не место, и я вновь прошу вас выйти.

Эскюэль не упорствовал. Однажды он уже вступил в конфликт с Ламблем, и это стоило ему выговора со стороны директора. Прежде чем удалиться, инспектор схватил Мартена за руку и силой вытащил из-за парты. Увлекая мальчика к двери, Эскюэль прошел мимо преподавателя и в ответ на разъяренный окрик и требование отпустить ученика лишь пожал плечами. Захлопнув за собой дверь, он обратился к Мартену:

— С вами, дружочек, все ясно. Школа будет вынуждена избавиться от вашей недостойной персоны.

— Я ничего не сделал, — твердо заявил Мартен. — Клянусь.

— Поздно! Вы уже признались!

— Клянусь, я ничего не сделал.

Ученики Мишле, Фиёль и Трюбер уже явились и отвечали на вопросы Приера. Обаятельные мальчишки с живыми горящими глазами расположили к себе даже директора. Их память оставляла желать лучшего, они забыли, кто какую кабинку занимал, противоречили друг другу, и надежда услышать правду с каждой минутой таяла. Впрочем, они как будто говорили искренне. Мишле, явно совестливый мальчик, оглядел место преступления и спокойно произнес:

— Мне кажется, я был здесь… да, либо здесь, либо слева, но точно в одной из этих кабинок.

— А я не помню, рядом с кем стоял, — сказал Фиёль. — Но думаю, я был здесь… но ничего не рисовал.

Трюберу тоже казалось, что именно он занимал злосчастную кабинку, однако с точностью он утверждать не мог. Так, вместо того чтобы себя выгородить, как сделал бы виновный, мальчики добросовестно и, словно сговорившись, искали истину. У Приера не осталось никаких сомнений в безгрешности подростков. Ни один из учеников не заметил, чтобы его сосед расписывал кабинку; учитывая высоту и ширину перегородок, это неудивительно. Директор задал еще несколько вопросов для порядка, хотя уже составил себе мнение. Волоча за руку Мартена, инспектор появился перед начальником и сперва, для пущего эффекта, выдержал паузу. В ожидании допроса Мартен встал подле других учеников. Туповатое лицо, затравленный блуждающий взгляд, болезненная отечность, бледность — все свидетельствовало против Мартена. В отличие от сверстников, он вызывал множество подозрений. Даже смотритель интерната, который собирался привести веский аргумент в пользу обвиняемого и сорвать мстительный план Эскюэля, был неприятно поражен обликом паренька. Насупившись, директор сурово произнес:

— Мартен, мы подозреваем вас в порче школьного имущества. Вы были здесь, когда…

— Это не я, господин директор. Клянусь.

Клятву Мартен подкрепил размашистым жестом, но голос его прозвучал фальшиво; казалось, директор видит мальчика насквозь. Трое других учеников чувствовали себя неловко и стояли, опустив головы. Эскюэль зловеще улыбался, месье Приер продолжал:

— Ответьте мне, в какой кабинке вы были?

Мартен не медлил ни секунды.

— Я был там, я узнаю кабинку. — И он тут же указал на дверь.

— Забавное утверждение, — иронично заметил Приер. — Хотел бы я знать, по каким приметам вы ее узнаете? Все кабинки совершенно одинаковые…

— Я был там, — упрямо повторил Мартен.

— Надо же, а память у вас лучше, чем у товарищей. Они вот не помнят, где именно справляли нужду. Категоричные заявления здесь делаете только вы, Мартен. Уж больно ваша уверенность подозрительна. Ваш способ самозащиты вас потопит.

Мартен еще раз хотел опровергнуть обвинение, но инспектор его оборвал, а сам, широко улыбаясь, провозгласил:

— Ложь тем более очевидна, что, застав Мартена врасплох, мне удалось добиться от него признания в присутствии одноклассников.

Обескураженный Мартен ничего не ответил. Лишь бросил отчаянный взгляд на окна своего класса. Трое других учеников, чувствуя себя очень неловко, ссутулившись, сосредоточенно ковыряли носками ботинок пыльный гравий. Смотритель интерната Лебьевр наблюдал за виновным; ему было жаль этого болезненного, с гнильцой, мальчика. Месье Приер на несколько секунд застыл, собираясь с мыслями, затем повернулся спиной к туалетам, чтобы не вершить правосудие на фоне бесславного места. Все последовали его примеру, не отдавая себе, впрочем, отчета в благородстве намерения.

— Мартен, вы изобличены; в нашем учебном заведении, где царят порядок и строгая дисциплина, иначе и быть не могло. Я воздержусь от оценки тех низких помыслов, что толкнули вас на подобную мерзость. Пускай об этом судят ваши родители, которых мы надлежащим образом обо всем известим. Несчастный! Как у вас только рука не дрогнула, когда вы марали надписи, от которых у всякого порядочного человека перехватывает дыхание, останавливается сердце? И на что вам только были предоставлены лучшие, умнейшие преподаватели? Впрочем, добросовестные труженики не жалеют сил, возделывая неблагодатную почву. Быть может, вы никогда не раскаетесь в своих позорных поступках, Мартен! Мой долг — прибегнуть к соответствующим санкциям и, конечно, вас исключить. Заберите свои учебники и тетради у господина Ламбля и зайдите в мой кабинет. Что касается остальных, — обратился директор к стоявшим рядом школьникам, — больше я вас не задерживаю, возвращайтесь к занятиям.

Мартен подавил рыдание и, опустив голову, пошел прочь, в отчаянии крича:

— Я ничего не сделал, честное слово!

У Лебьевра сжалось сердце; смотритель интерната не сомневался в виновности Мартена, однако не удержался и заметил Эскюэлю:

— Странно все-таки, что сперва он признался, а теперь настаивает на своей невиновности…

— Видно, что вам не хватает опыта в обращении со школьниками, — презрительно ответил инспектор. — В их поступках часто нет никакой логики!

Директора от этой реплики передернуло. Слова инспектора показались ему недостойными преподавателя.

— Эскюэль, идите и сотрите надпись. А то над вами еще целую перемену будут потешаться учителя и школьники.

Инспектор вынул платок и, повернувшись к туалетам, вздрогнул. В кабинке стоял высокий старшеклассник, и непристойная надпись на стене явно его занимала. Лица не было видно, но, судя по легкому подрагиванию плеч, он смеялся от души.

— Нет, ну вы только посмотрите! — вскричал Эскюэль.

Ученик, насколько позволяло приличие, повернул к инспектору свое смущенное смеющееся лицо.

— Оставьте его в покое! — вполголоса произнес месье Приер. — Не он сотворил это безобразие.

Эскюэль с трудом сдержался и с платком наготове стал ждать, когда пристанище позора освободится.

Ученик из философского класса мочился, подняв голову и глядя в небо, чтобы его не упрекнули в скверных мыслях, потворствующих пороку. Внезапно он вздрогнул всем телом и от неожиданности прервал естественный процесс. Двор потряс громкий гневный голос, все преподаватели коллежа сбежались к распахнутым окнам.

— Клевета! — кричал месье Ламбль из окна своего пятого класса. — Какая низость! Какая гнусная попытка подставить человека!

Директор ошеломленно смотрел на длинный силуэт месье Ламбля, гадая, не снится ли ему все происходящее. Эскюэль испугался и положил платок в карман, тем временем подросток спешно освободил кабинку. Широкими шагами Ламбль пересек двор вместе с учеником Мартеном, которого по-отечески обнимал за плечи. Подойдя к туалетам, он угрожающе указал пальцем на Эскюэля и крикнул что было мочи:

— Я обвиняю инспектора в клевете! Я обвиняю его в том, что с помощью ложного доказательства, из низменного желания мести он добился исключения из школы ученика, невиновного в хулиганстве и очерненного напрасно! Мартен в моем присутствии, в моем классе ни в чем не признавался, господин Эскюэль! Вы солгали!

Мартен, все еще красный, с припухшими от слез глазами, стоял, опустив голову и исподлобья поглядывая вокруг. Пока Ламбль излагал обвинения, испуг на лице у Мартена сменился выражением удовлетворения и злобы. Впрочем, на мальчика никто не обращал внимания. Эскюэль шагнул назад, закрыв от Ламбля похабные надписи. В ярости он вновь заявил, что слышал признание Мартена, однако преподаватель продолжал обличительную речь, обещая призвать в свидетели своих учеников и вдобавок стыдя инспектора за запугивание несчастного ребенка. Оценив остроту конфликта, директор попытался разрешить его способом, щадящим самолюбие обоих коллег.

— Инспектор мог случайно ошибиться, — предположил он.

Эскюэль кивнул, словно по какой-то причине вдруг засомневался в своем слухе.

— В любом случае, — поспешил добавить директор, — это недоразумение с признаниями ничего не меняет, мы уверены в своей правоте.

Смотритель интерната поднял брови и поджал губы в знак удивления и несогласия. С сарказмом в голосе месье Ламбль произнес:

— Позвольте узнать, господин директор, на чем основывается ваша уверенность? С учеником Мартеном в моем классе очень грубо обошлись, и я несу ответственность за проявление жестокости по отношению к мальчику, не совершавшему проступка, безосновательно приписанного ему несправедливым карателем. Я, так же, как и Мартен, хотел бы узнать, чем продиктовано ваше решение. Вы позволите?

— Нет, — ответил Приер, которого ситуация постепенно выводила из себя. — Вы вмешиваетесь в дела администрации, рассмотрение которых — моя компетенция. Я ни под каким видом не могу этого позволить.

Месье Ламбль снова вознегодовал. Он не допустит несправедливости и лучше уж уволится, чем молча наблюдать за расправой без суда и следствия. Он готов написать жалобу и посоветовать родителям Мартена, как ею воспользоваться. Директор представил себе беспрецедентный грандиозный скандал и бесславную страницу, которая навеки испортит его чиновничье досье.

— Пусть будет по-вашему, — нехотя выдавил он. — Берите это дело под контроль. Теперь вы — главный.

Месье Ламбль не уловил горькой иронии в словах директора и успокоился.

— Отлично, — сказал он. — А теперь рассмотрим состав преступления и решим, в чем обвиняют ученика Мартена.

Эскюэль с перекошенным лицом шагнул в сторону. Ламбль с любопытством склонился над шедевром пошлости, вслух прочитал слова и особо обратил внимание свидетелей на непристойный рисунок.

— Видимо, добродетель мадам Эскюэль вызывает у автора сомнения!

Ламбль смеялся в глаза инспектору, который едва держал себя в руках, так ему хотелось влепить этому детективу пощечину.

— Вам не кажется, господин директор, что это выражение довольно изощренное? — Преподаватель посмотрел на Приера. — Я учу Мартена около двух лет, он, как вы знаете, остался у меня на второй год, и я считаю, что он бы не смог выразить мнение о добродетели мадам Эскюэль так тонко…

— Для вас тонко, для меня по-свински, — пробормотал Приер сквозь зубы.

— Не будем преувеличивать, — продолжал Ламбль. — Мое наблюдение о стиле ничего не доказывает. Обычная презумпция невиновности. Но побеспокоились ли вы о том, чтобы сравнить почерк четырех подозреваемых учеников? Это важно.

Со рвением, которое страшно взбесило месье Приера, смотритель интерната побежал в класс Ламбля за кусочком мела. По просьбе преподавателя Мартен взял мел и принялся выводить на двери соседней кабинки буквы. От страха и волнения у него дрожали руки — даже не обвинишь в намеренном искажении почерка. На третьей букве прозвонил звонок на короткую перемену. Преподаватели, заинтригованные громким спором, высыпали на улицу и столпились у туалетов. За спинами преподавателей толкались и перешептывались жадные до скандальных подробностей ученики; директор приказал Эскюэлю разогнать детвору. Тем временем Мартен выводил четвертую букву, самую преступную, и, глядя на нее, преподаватели судили и рядили: одни считали — виновен, другие — нет. Несмотря на недовольство директора, месье Ламбль решил, что необходимо поставить преподавателей в известность о вероломстве Эскюэля. В ответ раздались возмущенные возгласы. Некоторые учителя поддержали коллегу и встали на сторону Мартена. Другие, заботясь о благосклонности начальника, яро настаивали на проверке идентичности почерков. Характер дискуссии становился все менее выдержанным. Скрытая ревность и давно затаенная злоба шумно выплескивались по поводу буквы «L» или буквы «S». Склонившись над писсуаром, прижав носы к стене кабинки, солидные люди то разъяренным, то победным тоном доказывали свою правоту. В стороне от толпы разгоряченные школьники окружили и освистали инспектора. Коллеж словно объявил революцию. Когда прозвенел звонок на урок, учителя даже головы не повернули. В туалетной кабинке месье Приер, придавленный огромным животом преподавателя физики, попытался заставить публику услышать голос разума, но ему это не удалось. Мартен скользнул за спины своих судей, и внезапно раздались пронзительные возгласы: «Да здравствует Мартен!» Одноклассники приветствовали товарища. Возбужденный учитель английского подхватил вопль «Да здравствует Мартен!», и с десяток коллег — вслед за ним. Никто больше ничего не обсуждал, все горланили о своей ненависти и любви. Смотритель интерната Лебьевр оказался в рядах страстных мартенистов. Немного запыхавшись, он наклонился к месье Ламблю и что-то прошептал ему на ухо. Вскоре преподаватель Мартена поднял руки, призывая публику к вниманию:

— Испытание, которое прошел Мартен, бесполезно, поскольку печатные буквы все пишут одинаково. Надо было бы сравнить письменные буквы. Но это уже невозможно! В той неприличной надписи одно слово было письменными буквами. Но его стерли! Мне бы хотелось услышать от господина директора, кто это сделал и почему?

Месье Приер бросил взгляд на инспектора, убедился, что тот все еще окружен плотным кольцом школьников, и рассеянно сказал:

— Господин Эскюэль счел необходимым стереть английское слово. Однако он сделал это без какой-либо задней мысли, я ручаюсь.

Услышав новость, мартенисты разбушевались пуще прежнего. Преподаватель английского кричал, что дело сфабриковали. Месье Ламбль, встав на цыпочки, призвал учеников пропустить Эскюэля, чтобы тот предстал перед судом преподавателей.

Все ожидали увидеть смягчившегося и раскаявшегося Эскюэля, но инспектор, обозленный издевательствами учеников, выступил в роли обвинителя. Твердым голосом и так высокомерно, что директор покраснел, он произнес:

— Ну хорошо, да, я стер слово. Я виноват. К чему эти крики и притворный гнев? Сплошное лицемерие… Вам известно, что рисунки дело рук Мартена.

Никто не сомневался в этом ни минуты! Даже господин Ламбль!

— Вы заблуждаетесь, — спокойно ответил преподаватель Мартена. — Речь не о вероятностях, а о доказательствах. Я вынужден констатировать, что у вас не только нет ни малейшего доказательства, но вы, кроме того, лжесвидетельствовали и сами сфабриковали дело, как только что заметил мой коллега, преподаватель английского. В связи с этим я считаю, что обвинение необоснованно и решение господина директора должно быть изменено.

Приер резко отпрянул, но не возразил. Чувствуя, что план мести, с помощью которого инспектор хотел восстановить справедливость, не срабатывает, Эскюэль потерял голову. Ему почудилось, что весь коллеж размалеван похабными рисунками, позорящими честь его жены. Он выхватил платок и в мгновение ока стер непристойную картинку вместе с надписью.

— У меня нет доказательств, но я из окна своего кабинета видел, как Мартен пишет на стене.

— Вы узнали его со спины? — спросил Ламбль.

— Да. Именно. Я узнал его со спины.

Преподаватели, впечатленные словами Эскюэля, крепко задумались. Однако Ламбль не унимался и лукаво предположил:

— Значит, господин инспектор с того же расстояния узнает со спины любых других четверых учеников, оказавшихся в кабинках?

Раздался протестующий шепот. Теперь испытание выглядело унизительным и неуместным.

— Простите великодушно, — настаивал Ламбль, — но речь идет о будущем двенадцатилетнего ребенка.

Шепот стих, однако лица по-прежнему выражали осуждение. Директор выглядел вымотавшимся, и, казалось, он был тут ни при чем. Взглядом Эскюэль искал поддержки начальства; не получив ее, он презрительно улыбнулся. Внезапная возможность облить презрением человека, перед которым инспектор всегда трепетал, вдохновила его.

— Давайте, — обратился он к Ламблю. — Я готов.

Эскюэль отдавал себе отчет в сложности испытания. Он оценил риск. Однако в тот момент, чувствуя себя более порядочным и благородным, чем коллеги, Эскюэль вдруг поверил в справедливость и непонятно почему понадеялся на благосклонную судьбу, которая, лишь только он откроет рот, шепнет ему на ухо имена четверых учеников. В сопровождении месье Ламбля и преподавателя английского Эскюэль вернулся в свой кабинет и подошел к распахнутому окну. Во дворе дети выстроились в две длинные шеренги по сторонам от туалета, чтобы не закрывать обзор. В глубине, в четырех кабинках, четверо мальчиков в коротких штанишках повернулись к зрителям спинами. Эскюэль даже не пытался их узнать. С закрытыми глазами, голосом до такой степени уверенным, даже дрожащим в предвкушении триумфа, он произнес:

— Слева направо: Ласпар, Муже, Равье и Лерийон.

Ламбль развернул бумажку со списком, сложенную в четыре раза и принесенную смотрителем интерната, и объявил:

— Вы ошиблись насчет всех четверых. Решение принято.

Без дальнейших комментариев Ламбль покинул кабинет, оставив Эскюэля мечтать у окна. Несколько минут спустя преподаватель уже глядел на последние парты меланхоличным взглядом.

— Мартен, прочитайте мне басню «Смерть и дровосек», — сказал он.

Мартен поднялся из-за парты, промямлил первые строчки и замолчал.

— Вы не выучили урок, — заметил Ламбль.

Двоечник посмотрел на учителя глупыми глазами и разразился добродушным смехом, искренним и заговорщическим.

— За невыученный урок останетесь после занятий на два часа, — сказал Ламбль. — И еще на два часа за смех без причины.

Ученик Мартен растерянно потоптался, сел, и в его мутном взгляде изобразилось безграничное удивление.

Перевод А. Петровой

Мертвое время

Жил на Монмартре один человек по имени Мартен, причем жил через день и оттого был очень несчастен. Одни сутки, с полуночи до полуночи, он проводил как все люди, а на другие душой и телом уходил в небытие. Что по многим соображениям его крайне огорчало. Начать с того, что мертвое время не оставляло никаких воспоминаний, в памяти Мартена складывались в плотную цепочку только полноценные дни, отчего жизнь казалась ему страшно короткой, и он всячески старался сделать ее однообразной — чтобы тянулась подольше. Главное же, он стыдился этого изъяна, боялся, как бы о нем не прознали соседи и не стали его чураться. Ведь с точки зрения здравого смысла жить через день — это полная чушь! Мартен и сам считал это чем-то возмутительным и не хотел подвергать опасности рассудок окружающих, обнаруживая перед ними столь абсурдный феномен. Вот почему он тщательно оберегал тайну своего пунктирного существования, и добрых десять лет, которые для него прошли как пять, ему это прекрасно удавалось. Зарабатывать на хлеб Мартену не приходилось, поскольку наследства, доставшегося ему от дядюшки Альфреда, вполне хватало для обеспеченной полужизни. Большая удача в его положении, ибо мест, где можно работать через день, не так-то много, а пожалуй, что и вовсе нет. Мартен снимал отдельную комнату на пятом этаже старого дома на улице Толозе, той, что соединяет два конца большой дуги, которую образует улица Лепик. Это жилище, обставленное недорогой мебелью, стоило ему 675 франков в год. Жильцом он был тихим, никогда не принимал гостей и избегал пустой болтовни на лестнице. Соседи на него не жаловались, а консьержке он даже нравился, так как был недурен собой и носил красивые тоненькие усики.

Мартен просыпался ни свет ни заря, вскакивал, не теряя ни минуты, живо одевался и выходил на улицу. Ему казалось, что он уснул не третьего дня, а накануне, и сердце его сжималось при мысли о пропущенных сутках. В такой ранний час все магазины и киоски были еще закрыты, поэтому Мартену приходилось бежать до ближайшей станции метро, чтобы купить газету и составить себе хоть какое-то представление о прошедшем без него дне. Он вслушивался в разговоры прохожих и гадал, что делалось на свете, пока его там не было. Постоянно мелькавшее слово «вчера» разжигало в нем любопытство, зависть и досаду. То был самый неприятный момент за весь день, порой Мартена захлестывало отчаяние. Жить вот так, одним сегодня, без завтра и вчера — это ли не изощренная пытка! Раздобыв газету, он забивался с нею в уголок кафе и прочитывал за завтраком. Первым делом бегло просматривал заголовки, потом дотошно изучал каждую страницу. У стойки утренние посетители пили кофе перед работой и громко обсуждали, какая погода была вчера утром и какая вечером. Мартен жадно вслушивался в их слова и старался потеснить собственные, позавчерашние воспоминания, чтобы освободить место для событий, о которых писали в газете.

Потом он смотрел на часы, и его начинало томить уже другое — мысль о том, что его время утекает. За чтением вчерашних новостей оно проносилось с ошеломительной быстротой. Мартен расплачивался за кофе и спешил на прогулку по неизменным маршрутам. Центр Парижа не привлекал его — в тамошнем пестром разнообразии не уследить за бегом минут. Нет, ему больше нравилось бродить в таких местах, как квартал Шапель. Улица Рике выводила к унылым пейзажам: сплошь рельсы, газгольдеры и товарные склады — застывшая бесконечность. В лучшие дни он упивался ощущением того, что время тут, на этих железных равнинах, течет медленно-медленно, как нигде больше на всем земном шаре. Однако порой нечаянно заглядывался на маневренный паровоз, или на клубы дыма, или на изгиб рельсов. А когда вдруг спохватывался, оказывалось, что незаметно прошел целый час. Мартен ужасался, шел дальше, но стрелки теперь так и плясали по циферблату, и тогда он прибегал к уловкам собственного изобретения. Например, притворялся, будто ему нужно на поезд, и приходил на вокзал за час до отправления, надеясь, что время ожидания покажется ему очень-очень долгим. Но в конце концов от частого употребления эта хитрость перестала действовать. Не удавалось обмануть себя и ездой на пригородных трамваях, даже под моросящим дождем. Стрелки вращались все быстрее, и все усилия остановить бег времени только ускоряли его. Мартен пробовал сидеть полдня дома и ни о чем не думать, созерцая рисунок на обоях. Тщетно — мысли принимались витать сами собой, воображение оживляло стены и превращало их в киноэкран.

Только в полдень настроение Мартена менялось к лучшему. Он покупал что-нибудь съестное у рыночных торговцев на улице Лепик и готовил обед на спиртовке у себя в комнате. Нагуляв за утро аппетит, с удовольствием жевал бифштекс или салат, и тоска его рассеивалась. «Жить через день, — размышлял он, — может, не так уж здорово, но все-таки лучше, чем совсем не жить. Лучше, чем умереть или не родиться. Как подумаешь о тех, кому не посчастливилось появиться на свет и пожить хотя бы день, или полдня, или хоть четвертинку, так поймешь, что тебе грех жаловаться».

Однако мудрые, благоразумные соображения утешали ненадолго. По мере того как исчезало приятное чувство насыщения, они теряли убедительность, и вечерние часы становились такими же мучительными, как и утренние.

Он снова часами бродил по пустынным улицам, возвращался домой к одиннадцати, ложился и мгновенно засыпал. Ровно в полночь Мартен внезапно исчезал, а сутки спустя появлялся вновь и даже попадал в тот же сон. Много раз он пытался не спать, чтобы подстеречь момент, когда наступит небытие. Однако ни скачка, ни плавного перехода не замечал. Если за секунду до полуночи он расстегивал пуговицы на жилете, то секундой позже продолжал делать то же самое. Между тем за этот миг проходил целый день, в чем он мог убедиться, спустившись на улицу. Ощутить мертвое время ему было не дано, поэтому он предпочитал засыпать еще до двенадцати, чтобы хоть не ждать понапрасну.

Вряд ли кто-нибудь когда-нибудь мог бы узнать о его тайне. Для этого надо было, чтобы полночь застала Мартена в людном месте, а такой неосторожности он не допускал. И все же однажды оказался на волосок от разоблачения. В один из мертвых дней в его комнате протекла труба и водой залило соседей снизу. Они сообщили консьержке, та поднялась на пятый этаж, стала стучать, никто не открывал, а дверь была заперта на ключ изнутри. Консьержка испугалась, не умер ли квартирант, вызвала слесаря, они взломали замок, но не нашли Мартена ни живым, ни мертвым и очень удивились. На крючке висела шляпа, на стуле лежала аккуратно сложенная одежда, на оконном шпингалете висело свежее на вид белье, но его самого нигде не было. Истины никто не заподозрил, но по дому пошли разговоры. На другой день, когда Мартен, как обычно, выходил спозаранок из подъезда, консьержка остановила его и строгим тоном спросила, что это были за фокусы. У Мартена хватило присутствия духа не пускаться в путаные объяснения, и он беззаботно сказал:

— Да я и сам не понимаю… А какой у вас чудесный бумазейный халатик, вам так идет! Просто прелесть!

— Правда? — Консьержка просияла и больше ни о чем его не спрашивала.

С тех пор он стал следить за тем, чтобы не оставлять на ночь ключ в двери.


В один прекрасный сентябрьский день Мартен влюбился — произошла одна из тех вещей, которых он боялся больше всего. Обычно, заметив красивую женщину, он предусмотрительно отводил глаза. Но в то утро в мясной лавке на улице Лепик он только услышал серебристый голосок у себя за спиной: «Мне небольшой кусочек, этак на двадцать — двадцать пять су», — и сразу влюбился. Он обернулся и увидел девушку с ласковыми глазами — именно такая и должна была пленить сердце несчастного человека, который жил через день. Девушку тронул его пылкий взгляд, умилил холостяцкий антрекот, который он держал в руке, она залилась румянцем и постаралась, чтобы он это заметил.

Теперь Мартен встречал ее через день на улице Лепик, и они обменивались нежными взглядами. Вот когда ему стало нестерпимо больно, что он живет не как все люди. Он и заговорить-то с девушкой не решался, ведь это могло бы привести к ужасным последствиям. «Разве может женщина ужиться с таким человеком, как я? — думал он. — Кому понравится вдовствовать через день! И как объяснить мои исчезновения?»

И все-таки однажды утром, когда шел дождь, он предложил ей укрыться под его зонтиком, а она согласилась, улыбнувшись такой ангельской улыбкой, что он не утерпел и признался ей в любви. Едва договорил, как горько пожалел, да поздно. Девушка горячо сжала его руку, державшую зонтик, и сказала:

— И я. Я полюбила вас с того самого дня, когда вы покупали антрекот. Меня зовут Анриетта, я живу на улице Дюрантен.

— А я — Мартен, живу на улице Толозе. Очень рад.

Он проводил ее до дома и, уже прощаясь на улице Дюрантен, подумал, что было бы неприлично не попросить ее о свидании.

— Я не прочь, — ответила Анриетта. — Да хоть завтра — я свободна целый день.

— Нет, — краснея, сказал Мартен, — завтра меня не будет. Давайте лучше послезавтра?

В назначенный час они оба сидели за столиком кафе на бульваре Клиши. И когда все главные слова были сказаны, Мартен, успевший все хорошенько обдумать, тяжело вздохнул и произнес:

— Анриетта, я должен кое в чем вам признаться. Видите ли… я живу через день.

По глазам Анриетты было видно, что она не совсем поняла, тогда он рассказал все подробно и, волнуясь, закончил:

— Ну вот. Я решил предупредить вас с самого начала. Конечно, через день — это не так уж много.

— Но и не так уж мало, — возразила Анриетта. — Бесспорно, лучше быть все время вместе, особенно поначалу, но что поделаешь! Не всегда получается, как мы хотим.

Мартен одной рукой привлек ее к себе, другую положил под ее левую грудь, и они просидели в обнимку, пока не стемнело и в кафе не зажгли свет. А часом позже Анриетта перебралась с улицы Дюрантен на улицу Толозе. В тот вечер влюбленные едва успели поужинать. Глаза в глаза, они с каждой минутой все больше убеждались, что созданы друг для друга. Время прошло незаметно, и ровно в полночь Анриетта изумленно вскрикнула. Мартен, державший ее в объятиях, вдруг растаял, словно его и не было. От расстройства она в первый момент чуть не обиделась, за то что он вот так взял и исчез совершенно бесследно, но любовь тут же пробудила в ней другое чувство: тревогу — вдруг он не вернется! Такое не укладывалось в голове: чтоб просто раз — и нету человека, пусть даже и на время. И где же он теперь? На небеса вознесся? Анриетта так и подумала, но в то же время ей чудилось, что Мартен витает где-то тут, рядом с нею, подобно духам покойных, что бродят среди живых и читают их помыслы. Прежде чем уснуть, она помолилась, чтобы успокоить его и вручить в руки Господа.


Наутро она проснулась на новом месте, и любящее сердце ее сжалось при мысли о Мартене. Ей было жаль его до слез. Но и страх шевелился в душе, как перед притаившимся невидимкой. Одеваясь, она старалась ни в коем случае не оскорбить незримого наблюдателя своей наготой, известно же, что мертвецы… ну, или… все оттуда, с того света… чрезвычайно зловредны. Любят придираться по мелочам и шутить злые шутки — благо они бессердечные. Около десяти часов консьержка просунула под дверь какой-то рекламный листок. Анриетта в это время натягивала чулки. Услышав легкий шорох, она быстро прикрыла коленки и обернулась с приветливой, но чуть боязливой улыбкой. Ей подумалось, что это Мартен выражает свое недовольство таким малоприметным, но естественным для духов способом. Увидев же бумажку, она почувствовала облегчение, смешанное с горечью.

«Мне бы хотелось знать наверняка, что он здесь, — думала она. — Трудно верить в возвращение того, кого совсем-совсем нет».

Все утро она прорыдала. Но к вечеру ей стало лучше. Мартену осталось пребывать в этом непостижимом состоянии всего несколько часов, и надежда на его скорое возвращение разгоняла тревогу бедной девушки. Она ждала его со сладостным нетерпением, как путника, возвращающегося домой из длительного путешествия по чужбине, из краев, которые и представить себе трудно. Вот часа в четыре пополудни он перекусывает бутербродом в вокзальном буфете где-нибудь, скажем, в Дижоне. У поезда тут стоянка, есть время пройтись по городу. Анриетта мысленно провожала его по главным улицам, потом усаживала в вагон на удобное местечко у окна и заботливо закрывала двери купе, чтобы его не продуло. Поезд шел со всеми остановками. Это было томительно долго, но ничего — любимый уже в дороге, осталось немного потерпеть.


В полночь Мартен материализовался в постели, там же, откуда испарился прошлой ночью. Суток, которые Анриетта провела тут одна, для него просто-напросто не было. Он обнял ее, уверенный, что все еще длится их первая ночь. Однако уже в следующее мгновение взгляд его упал на будильник, и он понял, что исчез и вернулся. Он встревоженно посмотрел на Анриетту, будто в утешение гладившую его по руке, и они в один голос сказали: «Ну как?» Первым ответил Мартен.

— Как? Да никак, — пожал он плечами. — Понимаешь? Никак. Меня просто не было на свете, как, например, тебя сто лет тому назад. Весь вчерашний день для меня — мертвое время. Но для тебя-то, Анриетта, оно протекло нормально и осталось в памяти. Расскажи мне про него, расскажи, что было вчера. Как проходят часы, когда меня нет? Как дни стыкуются с днями? Возмести мне то, что я теряю, что ускользает от меня в моей полужизни! От газет толку мало. Они не о том… там пишут о вчерашнем дне для тех, кто его прожил. Ну, рассказывай!

— Сегодня утром, — начала Анриетта, — я встала в восемь…

— А раньше, до этого? Начни с той секунды, когда я исчез…

— Как ты исчез, я не могу сказать. Был-был, и вдруг тебя не стало. Я еще чувствовала твое тепло и как ты меня обнимаешь, но сам ты уже куда-то пропал. Я не испугалась — ты же предупреждал, но все равно ужасно удивилась. Даже села и осмотрелась, нет ли тебя в комнате, — глупо, конечно. Около лампы кружила какая-то синяя муха, и… не сердись, но у меня мелькнуло в голове, не ты ли это…

— Нет-нет, конечно, нет! — сказал Мартен. — Я, помню, тоже видел ее незадолго до полуночи. Эх, я бы рад летать в пропащие дни синей мухой!


Очень скоро Анриетта привыкла к исчезновениям Мартена. Живут же женщины с мужьями, которые через день уходят на суточное дежурство. И жалеть его в общем-то было не за что. Будучи в небытии, он не страдал, это точно. И если уж на то пошло, так даже лучше, чем в самом деле сутками ишачить. А сам Мартен, став семейным человеком, почувствовал себя куда счастливее. Меньше мучило навязчивое желание овладеть мертвым временем. Слушая подробные рассказы Анриетты о том, как проходят дни ее соломенного вдовства, он постепенно убеждался: все дни похожи друг на друга и различаются только тем, что мы сами в них вносим. Ему даже начало казаться, что жить через день — особая привилегия, о какой можно только мечтать.

Время мчалось быстро, как никогда, но теперь это его нисколько не пугало. Жизнь его преобразилась с появлением Анриетты. Он безмерно любил ее и не хотел отравлять их радость бессмысленными сожалениями и расчетами.

— Ты проживаешь в месяц тридцать счастливых дней, а я только пятнадцать. Но к концу месяца мы оказываемся вместе, и это главное.

— Нет, — возражала Анриетта. — У меня не тридцать дней — когда тебя нет, мне скучно и тоскливо.

Говоря так, она просто хотела сделать приятное Мартену. В действительности же она без него не скучала. Отдыхала себе, наслаждалась покоем и сознанием своей верности. В ее любви, в отличие от безоглядной страсти Мартена, сквозили нотки рассудительности и дружбы. К концу второго года эта разница привела к разладу, который сначала оставался незаметным, по крайней мере, для Мартена, что же до Анриетты, то у нее хватало досуга, чтобы подумать и понять, как странно все сложилось. Она не терзалась угрызениями совести и всеми силами старалась сохранить хотя бы видимость прежних отношений. И правда, чем же она виновата, что время для нее и для него шло в разном ритме. Ее любовь продолжалась целых два года и успела потерять ту свежесть и тот пыл, которые сохраняла любовь Мартена, длившаяся всего лишь год. Да и часы одиночества, когда она могла вдоволь размышлять, вглядываться в себя и делать выводы, немало остужали нежные чувства. Иногда и Мартену случалось почуять какую-то шероховатость, но ему не хватало времени вникать в эти смутные подозрения. Однажды ночью, вернувшись к жизни, он, как обычно, очутился в темной спальне и закончил фразу, прервавшуюся при исчезновении. Но Анриетта что-то замешкалась с ответом. Он вытянул руку, пощупал постель — пусто. Дрожащей рукой он включил свет. Будильник показывал полночь, Анриетты в комнате не было. И тут Мартен ощутил всю глубину временного провала, с которым ничего не мог поделать и который вмещал невесть сколько событий. Прежде об этом пространстве, близком и недостижимом, он знал только косвенно, теперь же вдруг столкнулся с ним вплотную. Отсутствие Анриетты покуда измерялось для него двумя минутами, но начало его тонуло в неизвестности и, возможно, отстояло на много часов. Мартену стало дурно, захотелось позвать на помощь. Он встал, обошел всю комнату, убедился, что вещи Анриетты на месте, и снова лег. Она пришла в четверть первого, спокойно улыбнулась и сказала:

— Прости, милый, я была в кино, а фильм закончился позднее, чем я думала.

Мартен только молча кивнул в ответ и постарался не давать волю своему гневу. Злиться на Анриетту за то, что она пошла в кино, — все равно что упрекать ее в том, что она живет нормальной жизнью. Но она сама поняла: Мартен огорчен, — и взяла его за руку. Мартена этот ласковый, почти материнский жест еще больше взбесил, он решил, что ей неловко перед ним, как здоровому человеку перед паралитиком. Анриетта прижалась к нему лицом. От губ и щеки ее повеяло свежестью — должно быть, она торопилась, бежала бегом по ночным улицам.

— Ты сердишься, что я ходила в кино? — прошептала она. — Поверь, если б я знала, что вернусь так поздно, не пошла бы…

— Да вовсе нет! — сказал Мартен. — С чего бы мне сердиться? Ты, разумеется, имеешь право ходить в кино и вообще… куда захочешь. Меня не касается, чем ты занимаешься, пока меня нет. Это твое дело. Если б я и знал обо всем, что ты делаешь, как бы я мог иметь что-то против, раз сам в эти дни не живу? Ты абсолютно свободна. И вольна распоряжаться своей жизнью. Что из того, что время от времени она соприкасается с моей!..

— Как это время от времени! — перебила его Анриетта. — Каждый второй день у нас общая жизнь.

— Ну да, конечно, можешь не напоминать, — усмехнулся Мартен. — От тебя ничего не зависит, ты стараешься, как можешь.

Анриетта выпустила его руку и встала с обиженным видом. Потом принялась раздеваться, а Мартен, притворяясь, что спит, подглядывал за ней исподтишка. В полной тишине она снимала одну часть одежды за другой, нисколько не заботясь, смотрит он на нее или нет. В ее движениях, в выражении лица было что-то непривычное, отчужденное, какая-то рассеянность, истома, сожаление, подмечал Мартен, словно она еще погружена в воспоминания о мире, из которого недавно вернулась. Вот так, наверное, она раздевалась в дни его небытия. Сняв все, она предстала в дразнящей наготе; она тут, рядом с ним, такова несомненная данность, но Мартену виделось, как гибкое тело его подруги движется в какой-то иной реальности. Сама собой напрашивалась мысль, что и там кто-то был с нею рядом. Воображение Мартена не преминуло дорисовать картинку. Да самого утра он не сомкнул глаз — все прислушивался к ровному дыханию Анриетты и представлял себе, какие тени минувшего дня населяют ее сны.

Что поначалу было исключением, превратилось в привычку, теперь Анриетта приходила домой за полночь по меньшей мере раз в неделю. Мартена это страшно раздражало, но предлогов выплеснуть ярость не представлялось. Что, женщине нельзя сходить разок-другой в кино? — оправдывалась Анриетта. Мартен кипятился, но даже не мог утешаться мечтами о мести. Каждая минута опоздания словно добавляла в его и без того урезанное существование еще целый час мертвого времени. Он замкнулся в молчании и молчал до тех пор, пока в нем не вспыхнула настоящая ревность. Подозрения, которые он долго старался подавлять, вдруг показались ему вполне обоснованными. Человеку, живущему через день, на роду написано носить рога; чтобы не изменять ему, женщина должна обладать такой непробиваемой верностью, какой и сам рад не будешь. Мартен это понимал и все же докучал Анриетте вопросами, звучавшими как упреки.

— Ладно тебе, выдумываешь Бог знает что! — отмахивалась она.

Ее невозмутимый тон выводил Мартена из себя. Он скрежетал зубами, хохотал, рыдал, страстно сжимал ее в объятиях и снова задавал одни и те же вопросы. Это становилось невыносимым, но Анриетта терпела и утешала себя тем, что хоть через день может жить спокойно, а многие жены и этим не могут похвастать. Мартен сам толкал ее на неверность, убеждая, что только полная дура не завела бы на ее месте любовника. И наконец, в один прекрасный день, когда он пребывал в небытии, она встретилась с белокурым аккордеонистом по имени Деде, очень тонкой натурой. Он едва успел раскрыть рот, а Анриетта уже не сомневалась в его уме.

— Такой человек, как я, — втолковывал он ей, — нуждается в любовной близости. Кто не склонен к глубинному анализу души, довольствуется малым. Лишь бы избранница устраивала его по эстетическим меркам. Но артист — иное дело. Его потребности идут дальше любовных сношений. Вы спросите почему, да потому, отвечу я, что ему нужно, чтобы ценили и понимали его искусство. Не каждая женщина на это способна. Мы, артисты, разборчивы. Но вам я скажу, не колеблясь: вы мой идеал.

Взор его был так неотразим, что отметал последние ее сомнения. Случившееся никак не умалило и не увеличило ревности Мартена; каждый второй день по нескольку раз разыгрывалась одна и та же сцена.

— Я же знаю, у тебя есть любовник, — повторял он. — Поклянись, что нет.

— Конечно, милый, — отвечала Анриетта. — Я тебе клянусь.

Меж тем каждый промежуточный день она посещала аккордеониста в его комнатке на улице Габриель. Она любила его без памяти, что, однако, не отменяло любви к Мартену. Деде как настоящий артист считал себя свободным от обязанности сохранять верность. Я, точно пчелка, говорил он, собираю нектар со всех цветов, чтобы обогатить свой музыкальный диапазон. Настал черед Анриетты испытать муки ревности. Теперь она лучше понимала, каково приходилось Мартену, и горячо ему сочувствовала. Голос ее трепетал от волнения, когда она клялась ему в вечной любви.

Но женщины, любящие сразу двоих, редко бывают благоразумными. И вот, когда Деде соврал, что поселил у себя старушку-мать — на самом деле он хотел без помех облетать все встречные цветочки, — и потому не сможет больше принимать у себя Анриетту, она сказала:

— Ну тогда приходи ко мне сам.


Деде пришлось долго уламывать, но все-таки он согласился. И однажды, в день, когда Мартена не существовало, пришел на улицу Толозе, где Анриетта угостила его ужином. Весь вечер гость был озабочен только одним: подбирал слова, чтобы перед уходом, как он заранее наметил, объявить о разрыве; сама хозяйка думала о том же и со страхом ждала этих слов; вот почему ни он, ни она не заметили, что будильник остановился на четверти одиннадцатого. В полночь оживший в постели Мартен потерял дар речи от изумления. Посреди комнаты, спиной к нему стоял мужчина в кальсонах и что-то вещал властным голосом, а Анриетта, закрыв лицо руками, слушала его и плакала.

— От судьбы не уйти, Анриетта, — говорил незнакомец. — Ты не можешь меня понять.

Не дожидаясь продолжения, Мартен выставил обоих за дверь. Аккордеонист был так ошеломлен его внезапным появлением, что даже не вернулся за своей одеждой. Мартен выбросил ее вместе с тряпками Анриетты в окно, снова забрался в постель, но уснуть не смог.

Следующий день он попытался прожить как прежде, по-холостяцки. Улицей Рике дошел до квартала Шапель и стал смотреть на утопающие в утренней дымке бурые равнины. Но время тянулось страшно долго, казалось, полдень не наступит никогда. Стрелки на часах двигались еле-еле, вокруг ничего интересного. Сама мысль об обеде в одиночку, в пустом доме была нестерпима Мартену, и он зашел в ресторан. Поел он меньше чем за полчаса, однако и они показались ему бесконечностью, он даже испугался, не замедлилось ли время.

Наученный утренним опытом, он просидел до вечера в кино, а выходя, купил детективный роман, но от скуки ничего не помогало. Отныне так же мучительно тянулись все дни его земного существования, и он уже был бы рад жить сутки в неделю, а не то и в месяц.

Как-то вечером, одолеваемый тоской по мертвому времени и желанием укрыться в нем навсегда, Мартен надумал разогнать хандру и начать бурную жизнь. Час был довольно поздний, он вышел из дома и врезал по физиономии первому встречному. Тот отскочил, взбежал, зажимая разбитый нос, вверх по лестнице, которой кончается улица Толозе, и с верхней ступеньки обрушил на обидчика поток брани. Мартен послушал-послушал его да и понял, что попытка не удалась — время ничуть не ускорилось. Тогда он решил поискать приключений в кино. Ему повезло — на соседнем месте сидела молодая женщина, он сразу принялся, хотя довольно вяло, щупать ее коленки. Но женщина ушла из зала под руку с соседом справа, который пощупал ее первым.

Мартен тоже вышел и зашагал по бульвару. Ему взбрело в голову дождаться двенадцати часов и исчезнуть у всех на глазах. Вдруг на другой стороне он заметил Анриетту. Она сидела на террасе кафе с каким-то пожилым мужчиной. Позабыв о машинах, Мартен рванулся напрямик через улицу. Летевшее на полной скорости такси не успело затормозить. Строго говоря, несчастного случая не произошло: Мартен улетучился как раз в тот момент, когда его сбил капот машины, но больше он на Монмартре не появлялся, — видимо, удар оказался смертельным.

А Анриетта, успевшая узнать несчастного Мартена, сказала своему любовнику:

— Гляди-ка, уже полночь!

Перевод Н. Мавлевич

Обманутый многомуж

Однажды летним погожим днем бродяга пришел в деревню, дул сильный ветер. На ветру полоскались простыни, они белели везде на изгородях, ведь всю неделю светило солнце, и женщины, пользуясь хорошей погодой, устроили стирку. Между яблонями натянули веревки и развесили тряпки, панталоны, кальсоны, чулки, которые дергал и подбрасывал ветер, веселившийся на равнине. Бродяга одолел немалый путь и устал, однако в поисках пропитания и ночлега не стал стучаться в первую же дверь, а решил сначала оглядеться. Кроме хлеба и охапки соломы он нуждался в ласковом приветливом слове из женских уст, в доброжелательном взгляде, в улыбке, радушии. Возле первого дома бродяга заметил на веревке среди прочего белья трое женских нижних штанов, — такие оказались бы впору лишь хилому ребенку, — а рядом две короткие мужские рубашки с длиннющими рукавами, достающими чуть ли не до земли. И сразу вообразил супружескую пару, неимущих прижимистых крестьян, что трудились от зари до зари и гордились этим: нелюдимого, угрюмого приземистого мужа и сварливую, боязливую тощую жену. По правде сказать, не вообразил даже, а ясно увидел. Ее в застиранных штанах, его в куцей рубашке, оба недоверчивые, желчные, — ехидные — у бродяги был наметанный глаз и немалый опыт за плечами. Мимо второго дома он прошел, ускорив шаг, — здесь сушилось столько мужской одежды, что хватило бы на целое войско: вот они, могучие землепашцы, выстроились в два ряда, охраняя амбар с собранным урожаем. Хозяйка третьего жилища ошеломила бродягу пышностью форм, он помедлил, созерцая трое панталон, раздутых ветром до невозможности, а затем поспешно удалился, оробев. Так он брел и брел по деревне, домов было много, однако ни один не казался гостеприимным. Тут висели слишком внушительные шаровары, там — чересчур узкие штаны-скупердяи, само собой, избыток мужских рубашек тоже его пугал. Наконец, он приблизился к дому, чьи обитатели забыли о стирке: на изгороди не отбеливались простыни, в саду ни единой рубашки, и штаны не развевались на ветру. Бродяга постучал, позвонил в колокольчик, но ответа не получил, тогда он осторожно приоткрыл дверь и нерешительно вошел. Вид неприбранной, разоренной кухни вполне его успокоил. У погасшего очага, закрыв лицо руками, горевал покинутый муж.

— Здорово, рогоносец, — обратился к нему бродяга. — Вижу, тяжко тебе приходится.

— И не говори, — отозвался тот. — Пропащий я человек. Жена сбежала с любовником, теперь мне вовек не сомкнуть глаз по ночам.

— Как же могло такое случиться?

— Да вот послушай: вчера утром жена пошла на реку полоскать белье, а я, дурак, и беды не чуял. Вернулся, как всегда, в полдень к обеду, смотрю: стол накрыт, в моей тарелке записка: «Ухожу навсегда к любимому человеку. Леонтина».

— Разве твоя жена — красавица?

— Красавица? Ну еще бы! Спрашиваешь! Красивей не сыщешь по всей округе. Такую раз увидишь, вовек не забудешь.

Он так живо представил себе вероломную супругу, что взвыл от душевной боли и в отчаянии вновь спрятал лицо в ладони. Между тем бродяга вытащил из буфета целую ковригу и отхватил от нее здоровенный кусок. Вдобавок разжился салом, горшочком крыжовенного варенья и едва початой бутылкой вина. После плотного обеда его самочувствие улучшилось. Из кармана куртки, что висела на гвозде, бродяга достал трубку обманутого мужа, сел поближе к очагу и закурил с задумчивым видом. Вправду жаль, что хозяйки нет, уж она бы ласково улыбнулась пришельцу, приняла бы его радушно как друга. Бродяге искренне захотелось помочь несчастному разыскать сбежавшую Леонтину. Он открыл было рот, намереваясь расспросить о ней, как вдруг на кухне появился еще один мужчина, убитый горем, с красными заплаканными глазами. Покинутый муж и бровью не повел, сразу встал, уступая место вошедшему, а тот закрыл лицо руками и жалобно простонал:

— Подумать только, Леонтина мне изменила… Ушла к другому… От такого удара я никогда не оправлюсь, мое сердце разбито, жизнь кончена…

Тем временем рогоносцу заметно полегчало. Он прошелся по кухне, разминая затекшие ноги, вынул свою трубку изо рта у бродяги, затянулся несколько раз, а потом простонал тихонько:

— Верно сказано: сердце разбито, жизнь кончена… А ведь совсем недавно, еще позавчера вечером, она называла меня милым, любимым…

— Ну да, — подтвердил сидящий у очага, — называла милым, уверяла, что влюблена, как в далекие дни нашей юности…

— Разве я мог догадаться, что назавтра она убежит с любовником!

— Такая ласковая…

— Нежная…

— Пылкая…

— Прекрасная…

Бродяга дивился, видя двух рогоносцев вместо одного. Он немало странствовал на своем веку, и все пешком, однако ни разу не видывал, чтобы двое мужчин в мире и согласии делили ласки одной женщины и дружно обсуждали ее, причем открыто, не таясь. Его смутило бесстыдство хозяев, он поспешно перебил того, что курил трубку:

— Разве ты давеча не говорил, что Леонтина — твоя жена?

— Так и есть, — вздохнул рогоносец с трубкой. — Законная супруга.

— Мы уж с ней почти шесть лет как женаты, — кивнул сидящий у очага.

Бродяга решил, что над ним издеваются.

— У вас тут что, обычай такой, чтобы женщины жили с двумя мужьями?

Сидящий рядом с ним рогоносец оглядел его с удивлением — очевидно, вопрос его оскорбил — и ответил укоризненно:

— Скажешь тоже! Конечно, нет! Ни разу не слыхал, чтобы у женщины было два мужа сразу.

— И вообразить нельзя подобную мерзость, — поддержал его второй.

Едва закончив гневную отповедь, он пересек кухню и принялся заводить остановившиеся часы. Бродяга не знал, что и думать: то ли он сошел с ума, то ли стал жертвой розыгрыша; однако горе обоих рогоносцев казалось неподдельным, им явно было не до шуток. Сидящий у очага не сводил взгляда со своего деревянного башмака, крупная слеза скатилась у него по щеке. Лицо несчастного выражало такое страдание, что бродяга не решился задать ему еще один вопрос. Стараясь не шуметь, он осторожно поднялся и направился к первому рогоносцу, который с трубкой с зубах заводил часы, стоя на цыпочках. Бродяге не терпелось узнать правду, и он едва слышно зашептал ему на ухо:

— Прошу, скажи честно: ты муж Леонтины или не ты?

Трубка мешала тому ответить, а обе руки были заняты. Он лишь сердито нахмурился, а с другого конца кухни прозвучал раздраженный голос:

— Я, я, а кто же еще? Сто раз тебе повторял, а ты все не веришь. Что за упрямство, понять не могу!

Бродяга в испуге попятился к очагу и рухнул рядом с говорившим; странные хозяева привели его в полнейшее замешательство, и все вопросы разом выветрились из головы. Сидящий рогоносец снова погрузился в мрачные раздумья и лишь однажды нарушил молчание, рассеянно спросив, который час. Бродяга от волнения не мог выговорить ни слова. В ответ он вытащил часы и безмолвно указал на циферблат: без десяти четыре. Сидящий будто и не видел, но, стоило бродяге обернуться, оказалось, что первый рогоносец перевел стрелки точно на без десяти четыре. Тут-то у бродяги и забрезжила догадка, а перекинувшись с хозяевами еще парой слов, он окончательно убедился в том, что перед ним один человек в двух телах. Довольно необычное явление, однако ничуть не страшное. Бродяга даже преисполнился жалости к существу, обремененному преизбытком плоти, ему казалось, что рогоносец из-за этого вдвое несчастней. Он принялся утешать его участливо, по-дружески, с нескрываемым любопытством:

— Леонтина вернется, вот увидишь! Любовник женщине надоедает быстрее, чем муж. Часто она тебе рога наставляет?

— Нет, впервые. И в деревне у нас прежде такого не бывало. Потому я и растерялся.

— Но ведь кого-то ты подозреваешь? Есть мысль, в чьем доме она прячется?

Мысли не было ни единой, рогоносец вообще как-то не подумал об этом. Бродяга понял по его ответам, что излишняя телесность мешала ему осмыслить случившееся и принять надлежащие меры. Похоже, больше всего хозяина огорчало не вероломство жены, а нарушение привычного уклада — он явно нуждался в незыблемом распорядке. Бродяга говорил без умолку, а сам пристально вглядывался в лица собеседников, надеясь заметить на них неодинаковую реакцию, угадать хоть какое-то внутреннее различие. Внешне они ничуть не были похожи, однако на них все время отражались, хоть и по-разному, одни и те же чувства, одни и те же соображения. По ходу разговора бродяга все сильнее убеждался в своем значительном превосходстве над тугодумами, которые с трудом подыскивали слова. Судя по всему, забота о двух телах полностью занимала рогоносца, и ничто другое его не интересовало, так что он постоянно твердил лишь о своих насущных нуждах. Казалось бы, один в двух лицах, он должен мыслить шире, однако на деле проявлял несокрушимую ограниченность. Бродяге захотелось познакомиться с Леонтиной и узнать, как она ладила с мужем, спросить, считает ли она его одним человеком или двумя разными людьми. Бродяга понимал, что пропажа изменницы — вовсе не тайна покрытая мраком, если пораскинуть мозгами, Леонтина отыщется.

— Слушай, ты говорил, что вчера утром она отправилась на реку полоскать белье. У вас тут большая стирка, и с таким грузом твоя жена не могла далеко уйти.

Это умозаключение поразило рогоносцев до глубины души. Они наморщили лбы от напряженной работы мысли.

— В чем она обычно носит белье? — спросил бродяга.

— Вчера она сложила его в две корзины. И только сейчас я понял, что это весьма подозрительно. Обычно, собираясь на реку полоскать, она грузит белье на две тачки.

— То есть полощет в два захода?

— Нет, сразу увозит все.

— Постой, ты сказал: грузит на две тачки. Не может же она одна толкать их!

Две пары глаз в недоумении уставились на бродягу. Он поспешно продолжил расследование и не стал требовать объяснений, хотя по-прежнему не понимал, как можно управиться с двумя тачками разом.

— В общем, вполне возможно, Леонтина унесла в корзинах только свои вещи, и сейчас ее панталоны и рубашки сушатся перед домом, где она прячется, если только твоя жена не сбежала из деревни.

— Может быть, — пробормотал много муж, и на его лицах появилось отсутствующее выражение.

Похоже, он попытался представить себе, как Леонтина сидит в незнакомом доме, а ее одежда сушится в чужом саду. Ему это не удалось, и он пробормотал уныло:

— Кругом столько домов…

— Домов немало, — согласился бродяга, — но неужели ты не узнаешь ее белье во дворе соседа?

Многомуж вовсе не был в этом уверен, тогда бродяга посоветовал ему поглядеть, не оставила ли жена каких-нибудь своих рубашек и штанов в шкафу. Одно из тел многомужа отправилось за ними в спальню, и вскоре другое, оставшееся на кухне, радостно возвестило:

— Нашел! Штаны валяются под кроватью, там, где она их скинула накануне. Прежде я их не заметил.

Первое тело уже стояло в дверях. Оно выложило на стол двое панталон, и бродяга удивился, что они разного размера. В ширину и в длину одни были вдвое больше других.

— Какие-то из них явно не ее, — заметил он вслух.

— Ее, ее! — заверил многомуж, взволнованный видом интимной части туалета жены. — Уж это я точно знаю.

— Не станешь же ты меня убеждать, будто она может носить такие разные штаны. Ей либо одни велики, либо другие малы.

— Вот такая у меня жена! — Многомуж обиженно засопел в четыре ноздри. — Когда мы поженились, Леонтина носила только маленькие, вроде этих, но со временем ей потребовались еще и большие.

— То есть в маленькие она теперь не влезает?

— Отлично влезает, она и маленькие все еще носит, сам видишь!

От подобной нелепости у бродяги глаза полезли на лоб, он чуть не лопнул от возмущения. Но внезапно его осенило, истина открылась: Леонтина едина в двух лицах, как и ее супруг. Бродяга не мог понять, почему столь простое объяснение не пришло ему в голову сразу. Некоторое время он молчал, обдумывая, к чему ведет это открытие; отдельные детали оставались загадкой. К примеру, безразлично ли каждой из Леонтин, с каким телом мужа спать, или же супруги образуют две пары, раз и навсегда связанные предпочтением или привычкой? Бродягу волновал и более отвлеченный вопрос: нет ли внутри такой семьи постоянной ревности? Он попытался расспросить об этом многомужа, но лишь поставил его в тупик; они говорили на разных языках, стоило перейти на личности. Личность рогоносца была раздвоена, и бродяга благоразумно не стал заострять на этом внимание. Он старательно запомнил, как выглядят двое штанов, и уговорил многомужа пройтись вместе с ним по деревне. Рогоносец из предосторожности решил оставить одно из тел на кухне, а другое отправить на поиски Леонтины. Они уже подходили к воротам, и тут бродяга наконец втолковал ему, что три пары глаз лучше двух, когда ищешь белье жены. Мысль показалась рогоносцу справедливой, он кивнул, соглашаясь, и сейчас же второе тело покинуло кухню и догнало их.

Выходя на улицу, бродяга окинул взглядом дом и угодья рогоносца с куда большим вниманием, чем прежде. Его поразили идеальная чистота и порядок повсюду. Все налажено и благоустроено как нельзя лучше. Взять хотя бы сад: за ним ухаживали если и не великие садовники, то, во всяком случае, проворные неутомимые труженики.

— Не суди слишком строго, — скромно потупился многомуж. — Сам понимаешь, с тех пор как жена сбежала, до хозяйства руки не доходят.

Бродяга заверил его, что сад просто замечательный, и они вышли на улицу. Через несколько минут им повстречались двое, что чинили дорогу шагах в двадцати друг от друга. Один как раз присел на обочине и достал хлеб и сыр, собираясь перекусить. Проходя мимо, рогоносец приветливо сказал:

— Приятного аппетита, Леонар! Как там твоя дочь, поправляется?

У того рот был набит, так что он лишь дружелюбно кивнул в ответ. Зато другой, как только бродяга и многомуж с ним поравнялись, заговорил, печально качая головой:

— Нет, соседушка, дочке стало хуже. Вчера вечером врач ее осмотрел и сказал, что третье легкое тоже воспалено… Жена сбилась с ног, за ней ухаживая.

Бродяга слушал их разговор во все уши и удивлялся все больше и больше. Сомнений нет, в этом странном поселке по два тела у каждого, а не только у рогоносца и Леонтины. Бродяге стало не по себе, ведь с точки зрения местных жителей, он сам ненормальный. Хорошо бы они решили, что вторая его часть бродит где-то на другом конце деревни.

Впрочем, опасения не отвлекли его от расследования. Они с многомужем осмотрели белья без счета, но подозрительных штанов пока не нашли. По правде сказать, им пришлось обыскивать не такое великое множество дворов, как представлялось вначале. Бродяга и рогоносец не задерживались возле тех, что принадлежали почтенным вдовам, примерным супругам или дряхлым старцам. Их интересовали только владения холостяков. А таких через час поисков осталось всего с полдюжины на краю селения. Тут наши сыщики едва не свалились в канаву, уступая дорогу двум дородным парам, что важно шествовали в ряд. Две дамы лет пятидесяти под руку с двумя пожилыми мужчинами во фраках и котелках. Многомуж поспешно приподнял оба картуза, почтительно их приветствуя. В ответ один из мужчин небрежно прикоснулся к котелку, а одна из дам слегка наклонила голову.

— Это господин нотариус с супругой изволят прогуливаться, — прошептал рогоносец, когда те скрылись из виду.

— Вашему нотариусу, видать, секретарь не нужен, — усмехнулся бродяга.

— Еще как нужен, у него их четыре.

Бродяга сначала не понял, зачем так много, поскольку в маленькой глухой деревушке нотариусу и делать-то особенно нечего. Однако сообразил, что удвоение тел, столь благоприятное для физического труда, пагубно для умственного, коль скоро препятствует сосредоточенности и целеустремленности. Он давно заметил, что рогоносец умом не блещет.

Они подошли к последним домам, бродяга сразу узнал каждый, ведь именно их он увидел первыми, а потому запомнил лучше других. Вот те трое внушительных женских панталон, что поразили его утром до глубины души, но останавливаться перед ними он не стал: нечетное не заслуживало внимания, во всяком случае, теперь ему так казалось. Осталось всего два двора, и рогоносец надолго замер возле того, что напугал бродягу обилием мужских рубах, реявших на ветру; отсутствие женского белья показалось ему недобрым знаком. Он заставил одно из тел постучаться и войти в дом под каким-то пустячным предлогом, а второе отправил заглядывать в окна с другой стороны. Вскоре оба вернулись, так ничего и не обнаружив.

— Судя по рубахам на веревке, здесь ютится целое войско, — сказал бродяга.

— Нет, хозяев всего трое. Да и рубах не больше сорока.

Для очистки совести они решили осмотреть и другой двор, хотя он принадлежал бобылю восьмидесяти лет. Трое женских застиранных штанов и две куцые мужские рубашки, вызвавшие утром у бродяги немалое отвращение, по-прежнему сушились на ветру, но теперь он спросил себя: зачем одинокому старику понадобилось женское белье? Еще больше его удивило нечетное число штанов. Он сопоставил их с тремя панталонами невероятного размера, что висели в другом саду неподалеку, и спросил у рогоносца:

— Скажи-ка, этот старик случайно не родственник тому парню, что живет через дом отсюда?

— Он его двоюродный дедушка.

— Ну вот, теперь все ясно! Взгляни на трое маленьких штанов у него во дворе, а потом — на трое огромных, вон их ветер надул как паруса, — сущие бочки благополучия! Ну же! Ну! Догадался?

Но рогоносец ни о чем не догадывался. Он не мог соотнести трое штанов с тремя другими, а если бы и мог, не знал, какой отсюда следует вывод. Получить четное число, сложив два нечетных, оказалось ему не по силам.

— Выходит, твоя жена поумней тебя будет, — вздохнул бродяга.

Он снял с веревки одни застиранные штаны, затем направился к бочкам благополучия и тоже стащил одну; многомуж не отставал ни на шаг и следил за ним с возрастающим любопытством. А когда наконец увидел на живой изгороди большие и малые панталоны рядом, взвыл в два голоса:

— Точно! Это ее штаны!

На шум из дома выскочил многолюбовник Леонтины, два его тела плечом к плечу приготовились защищать свои владения. Многомуж ринулся на него со всех ног, и четверо, колошматя друг друга, покатились в пыли. Тут и неверная супруга перестала прятаться. Четверть ее составляла сухонькая тощая пигалица с пронзительным голоском, а три четверти — говорившая зычным басом здоровенная грудастая дылда с необъятным задом. Она вмиг разняла дерущихся, начались мирные переговоры. Греховодница без особого сопротивления согласилась вернуться домой к мужу. Нарушение привычного уклада, священного для всех местных жителей, измучило ее не меньше, чем многомужа и многолюбовника. На обратном пути Леонтина рассказала о своем приключении во всех подробностях, и бродягу постигло жестокое разочарование. Оказалось, что она повесила штаны на разные веревки вовсе не из хитроумия. Просто-напросто большущие штаны заняли много места, и пришлось поневоле нести остальные к двоюродному дедушке. Бродяга попытался ей объяснить, как это обстоятельство запутало расследование и как он сам блестяще сопоставил факты, но Леонтина не оценила его по достоинству.

— Не пойму, о чем речь, — пискнула худышка.

— Глупости какие! — гаркнула великанша.

В это время они проходили мимо покосившегося домика, помеченного черным крестом. На пороге сидел человек с одним-единственным телом. Он глядел на бродягу с нескрываемым интересом, причем вполне доброжелательно. Отойдя на несколько шагов, Леонтина с мужем принялись перешептываться и глумливо посмеиваться:

— Да он не в себе! Помешанный! Видал дурака?

— Не в себе? — переспросил бродяга. — С чего это он не в себе?

Супруги оглядели его так пристально, что бродяга не знал куда деваться. Они подталкивали друг друга локтями, и одно из тел рогоносца пробормотало что-то на ухо Леонтине. Супруги шли под руку, все четверо в ряд, как давеча нотариус с женой. Они загородили всю дорогу и столкнули бродягу на обочину. Рядом с удвоенной парой он чувствовал себя особенно одиноким и боялся, что его необычность бросается в глаза. На маленькой площади столпилось два десятка человек; бродяга подумал с тоской: «Сколько же их на самом деле: двадцать, десять или пятнадцать?» При его появлении по толпе пробежал ропот, как ему показалось, довольно враждебный. Он резко развернулся, бросил через плечо:

— Я потерял платок, пойду поищу…

И, не дожидаясь ответа от рогоносца и Леонтины, припустил наутек через всю деревню. Помешанный остановил его и пригласил зайти к нему в ветхий домик с черным крестом. Бродяга согласился не сразу, но, убедившись, что никто на них не смотрит, быстренько проскользнул внутрь. Дурак плотно закрыл за ним дверь и с печалью в голосе произнес:

— Видно, и вы не в себе. Да-да, я сразу заметил, с первого взгляда. Впрочем, вы не в себе от рождения…

— Не понимаю, — обиделся бродяга, — почему это вы уверены, будто я не в себе?

— В деревне так говорят о каждом, кто живет в единственном теле.

— У вас тоже всего одно тело, верно? — Бродяга вздохнул с облегчением.

— Верно, но прежде у меня их было два. По правде сказать, я исключение из общего правила. Зачастую, когда человека настигнет смерть, оба тела умирают одновременно. Лишь изредка случается, что одно переживет другое, потому что ему оказывали предпочтение, о нем лучше заботились. Я вообще не считал оба тела своими. И, если можно так выразиться, пребывал только в этом теле, а второе, несчастное недоразумение, совсем без меня захирело и скончалось лет двадцать тому назад. По счастью, я давно от него отдалился, и оно не утащило меня в могилу. Это давняя и скучная история. Давайте лучше поговорим о настоящих людях, умных, развитых, таких, как вы и я…

Бродяге не терпелось задать человеку не в себе множество вопросов. Но тот раздраженно отмахивался и явно не спешил удовлетворить его любопытство.

— Забудьте все это как страшный сон. Переночуете у меня, а завтра до зари уйдете, пока они не проснулись. Людей с одним телом здесь не жалуют. Главное, возвращайтесь по той же дороге, что привела вас сюда, иначе попадете в другую многолюдную деревню, такую же, а то и похуже. Иные живут в четырех, в десяти, в двадцати телах — конца и края этому нет…

Перевод Е. Кожевниковой

Душа Мартена

Мартен застрелил из револьвера жену, тещу, тестя — и перевел дух. Все прошло как нельзя лучше. Обе женщины упали молча, получив пулю в голову, и даже не успели удивиться. Только старик сделал резкое движение, будто пытаясь защититься, прежде чем рухнул на пол с размозженным черепом и бессмысленно задергался, а из глаз у него потекла кровь. Уже собираясь пустить четвертую пулю в лоб себе самому, Мартен замер на миг, задумчиво разглядывая распластанные по полу тела; но это зрелище оставило его настолько равнодушным, что, как он ни старался, ни ужаса, ни трепета перед содеянным не ощутил. Раскаяния или особой радости он тоже не чувствовал, и мотивы собственного преступления вдруг потеряли для него всякий смысл. Здесь, в столовой, между стульев светлого дуба, лежали три мертвеца: все как один форменные покойники — да и он, четвертый, уже скоро будет среди них. Случившееся уносилось прочь, далеко-далеко, и по пути выцветало, теряя привычные краски прежней жизни, — так что и на убийство уже не походило. Для Мартена, коснувшегося вечности, оно стало лишь крохотной точкой на бесконечной линии, по которой, казалось ему, он скользит, — хотя соседи, когда сбегутся сюда, увидят совершенно другую картину. На самом же деле то, что произошло, уже не касалось Мартена, и три трупа на полу были для него все равно что чужие.

Сознание Мартена окаменело, застыло, и ледяная, безграничная тоска словно загнала его в глухой угол. Все органы по-прежнему мягкого и теплого тела работали привычно, слаженно, но оно уже получило от разума приказ, который теперь готовилось привести в исполнение. Мартен поглубже уселся на стул, спокойно, но решительно выпрямил спину, поднял свисавшую вдоль тела руку к голове и повернул запястье. Дуло револьвера приподняло прядь волос и уперлось в правый висок под нужным углом. Палец нажал на спусковой крючок, тот сдавил тугую пружину и щелкнул, но выстрела не последовало: то ли механизм заклинило, то ли патрон оказался с дефектом. Палец тут был ни при чем, как и запястье, предплечье и все прочие суставы и мышцы, сработавшие должным образом: они выполнили приказ и расслабились, а револьвер упал на пол. Мартен понял, что выстрела не было, но это уже казалось не важным. Он зашел слишком далеко, чтоб идти на попятную, поэтому решил отныне считать себя вполне мертвым, пусть и не все формальности соблюдены.

Тем более что он и правда почувствовал, как душа покинула его тело, — было больно, хоть не совсем понятно, где именно. Как настоящий христианин Мартен решил, что его душа отправилась в ад. Сперва это его не особенно расстроило — впрочем, он вообще потерял способность огорчаться или беспокоиться. Но при взгляде на мертвецов, лежавших у его ног, подумал, что неразумно проявлять такое безразличие к собственной душе, ведь она лишь ненамного опередила временно задержавшееся тело. Мартен вспомнил, какие муки перенес на прошлой неделе в кресле дантиста, и стал всерьез опасаться за будущее своей бренной плоти.

Снизу донесся шум шагов, захлопали двери, гомон тревожных голосов заполнил лестничный пролет и добрался до столовой; Мартен подумал о судьях, преисподней и вечных муках, и звериный стон вырвался из его груди. Испуг вывел его из оцепенения, он поднял револьвер, перезарядил его и стал пробираться к выходу, переступая через тела своих жертв и бормоча «вот заразы». Ничего оскорбительного — обычная присказка. Мартен прошел через переднюю и отворил дверь, сжимая в кармане револьвер. Соседи, столпившиеся на площадке, поняли, что перед ними убийца, но вид Мартена — решительный, настороженный, грозный — привел их в замешательство. Только один вежливо осведомился, не слышал ли Мартен выстрелов и не знает ли, что стряслось.

— Не беспокойтесь, все уже в порядке, — ответил Мартен.

Он думал, что успеет уйти, пока никто не опомнился, но только сделал первый шаг, как все тот же сосед спохватился и окликнул его:

— Эй! Не так быстро! Вы, похоже, куда-то спешите?..

Мартен развернулся, вытащил револьвер из кармана и выстрелил в упор. Сосед схватился за живот и со стоном повалился на землю. Остальные расступились и вжались в стену, с испуганными глазами и пересохшим горлом. Мартен подсчитал, что заручиться их молчанием не получится — не хватит патронов, а потому загнал всех, включая умирающего, в дом и запер на ключ, приподняв в знак прощания шляпу, без малейшей иронии.


Мартен дошел до метро и с двумя пересадками добрался до людного дешевого ресторана, где мог пообедать, не привлекая внимания. Да и держался он уверенно, без тени беспокойства на лице. С аппетитом уплетая обед, он стал соображать, как бы спасти свою шкуру. И очень скоро составил неплохой план бегства. Все ему давалось легко, и он понимал теперь, как же сильно раньше мешала душа. Теперь, в свете чистого разума, мир казался предельно простым — и почему это прежде он пасовал перед такими пустяками! Однако же страх адских мук, уготованных его телу там, где сейчас томится душа, не исчезал и терзал его плоть, мешая получать удовольствие от пищи. Он пытался утешить себя тем, что необычное положение, в котором он оказался, было ему на руку, но неизбежно приходил к мысли, что лет через двадцать, в лучшем случае — через тридцать, он все равно окажется в геенне огненной. Подцепляя кусочек камамбера, Мартен пытался представить свою душу в тот миг, когда он встретится с ней там, в аду, но, как ни старался, ему виделась лишь смутная, субтильная женская фигурка, слегка напоминающая его жену. В итоге он решил удовольствоваться этим неясным образом и даже подумал: «Может, все-таки она попадет в чистилище… Что ж, уже неплохо…»

Мартен утратил способность надеяться, и мысль эта была лишь спокойным предположением. Он пытался составить в уме список грехов, за которые предстоит отвечать его душе, и высчитать, хотя бы примерно, какое наказание соразмерно его вине, но само понятие вины ускользало от него совершенно, так что приходилось начинать все снова и снова.

«Ну, поглядим, ведь это так просто. Душа в ответе за убийство троих: супруги, тещи и тестя. Однако (упруга изменяла мужу при потворстве родителей… изменяла при потворстве… изменяла…»

Мартен жевал медленно, стараясь как следует разобраться в факте прелюбодеяния, но решительно ничего не указывало ему, оправдывает ли это гнев и месть обманутого мужа. Он порядком устал без толку мусолить эту задачку, так что, забыв об осторожности, даже повернулся к соседу — и уже открыл было рот, чтобы посоветоваться с ним, но вовремя спохватился, утер со лба холодный пот и с ужасом подумал об опасности, которую чуть не навлек на себя. Оставив недоеденный обед, он, от греха подальше, отправился пешком к Лувру, где и решил пробыть до вечера.

В Лувре Мартен провел три долгих часа, все прикидывая, каковы шансы у его души. Живопись ничуть не трогала его, зато здесь он, к счастью, был вне поля зрения полиции. Он брел по залам, медленно переходя от картины к картине, на миг останавливался перед каждой, но сохранял при этом полное равнодушие. Впрочем, перед некоторыми полотнами на евангельские темы он задерживался подольше, пытаясь понять, что за штука хваленое милосердие Сына Божия и Пресвятой Девы, но их лики, даже самые благостные, были непроницаемы, как лица музейных смотрителей. Перед картиной, изображавшей сцену распятия, завороженно стоял посетитель и разглядывал ее с немым восторгом. Мартен не утерпел, толкнул его локтем и спросил, кивнув на распятие:

— Ну и что вы об этом думаете?

Посетитель удивился, но с жаром ответил:

— Восхитительно! Это шедевр!..

— Да-да, конечно, шедевр, — растерянно кивнул Мартен.

Ответ незнакомца запутал его еще больше, и он отошел в полном недоумении.

Уже вечерело, когда он покинул Лувр, на улицах зажигались фонари, дождь лил как из ведра. Нечувствительный к романтической красоте вечернего города, Мартен прошел по улице Риволи, укрываясь от дождя под ее аркадами, и заскочил в кафе на площади Пале-Рояль. За соседним столиком двое обсуждали удивительное преступление — сенсацию дня.

— Положим, этот Мартен погорячился, но сами подумайте — ведь на него весь квартал пальцем показывал. Жена ему изменяла в открытую, у всех на глазах, а старики ей потакали. Представьте себе хоть на минутку, каково жилось бедняге: все кругом в сговоре и водят его за нос. Любой на его месте сорвался бы!

— Пусть так, но кто ему мешал уйти? Средства позволяли… Да и потом… вы вот жену его во всех грехах обвиняете, а как знать, может, и у нее на то причины были? Может, вообще, это он первый…

— Ну нет, дружище! Тут вы пальцем в небо! Почитайте показания соседей. Тихий малый, мухи не обидит, перед собственной консьержкой робеет… Да вы только взгляните на его лицо! На нем же все написано. Руку дам на отсеченье, что этот парень был примерным мужем.

Мартен энергично кивнул, подтверждая это, но никто не обратил внимания. А его защитник продолжил:

— И если б этот болван ограничился только женой, любые присяжные его оправдали бы, уж поверьте. Хотя… если под горячую руку…

— Я понял, к чему вы клоните… Вы уж готовы заодно и убийство стариков оправдать.

— Почему нет? Надо же быть последовательным.

— К счастью для правосудия, он убил еще и четвертого, который уж точно был ни при чем.

Тут Мартен почувствовал, что должен вмешаться в спор. Его толкали не эмоции, а все то же стремление разобраться, за что отвечать его умершей душе. Он отодвинул блюдце и, нагнувшись к их столику, произнес нарочито громко:

— Прошу прощения, но четвертый не считается.

Оба спорщика разом повернулись к нему — видно, предмет спора настолько их увлек, что они даже не удивились вмешательству незнакомца.

— Да-да, не считается, — продолжил Мартен, — потому что в тот момент убийца уже был без…

Тут он осекся, а те двое, толкнув друг друга локтями, глядели на него с добродушной усмешкой.

— Вы хотите сказать, что убийца уже был безумен? — спросил один.

Мартен, казалось, растерялся: он беззвучно шевелил губами, руки судорожно мяли скатерть. Он понял вдруг, как неосмотрительно и глупо было заговаривать с этими людьми — ведь они теперь говорят на разных языках. По коже пробежала дрожь, и страх сковал его. Он тщетно искал опору, чтобы устоять под волной нахлынувшего ужаса, и едва подавил звериный стон, какой вырвался у него утром, на месте преступления. Его собеседники, удивленные тем, как внезапно он замолк и изменился в лице, стали внимательнее присматриваться к нему, пытаясь заглянуть в глаза, скрытые полями шляпы. Одна и та же мысль пришла им в голову — они переглянулись, побледнели и, не спуская с Мартена глаз, нашарили на столе между блюдцами вечернюю газету и развернули ее.

Из-под огромных букв заголовка на Мартена глядел его портрет. Мартен тут же вскочил со стула, вдребезги разбил графин с водой, оттолкнул официанта и, опрокинув по пути пару стульев, бросился к выходу. Большими шагами он пересек забитую автомобилями площадь Пале-Рояль — и был таков. Побродив какое-то время по плохо освещенным переулкам, он наконец вышел на улицу Риволи у магазина Самаритен. Он изрядно устал, нужно было передохнуть и как следует обдумать положение. Неприятная неожиданность, портрет в газетах, вынуждала резко изменить тактику. В качестве временного убежища Мартен выбрал ближайшую церковь. Поглубже натянув шляпу, чтобы не видно было лица, он вспоминал речь в свою защиту того добровольного адвоката из кафе.

«В целом, — подвел он итог, — не так уж все плохо для моей души. Если небесный суд окажется хотя бы так же милостив, как суд присяжных… Присудят ей, скажем, лет пятьдесят в чистилище, вот и все дела!»

Мартен сидел в полутемном нефе церкви, у самого подножия колонны. Величие и пустынный полумрак святилища не трогали его. Тревоги улеглись, и он теперь мог не спеша обдумать, что делать дальше. Когда новый план побега был готов, он взглянул на часы и положил себе три четверти часа на отдых. Его внимание привлекли огоньки свечей, ярким роем мерцавшие в боковом нефе, где был придел Девы Марии. Пред алтарем три старушки в черном стояли на коленях, сцепив руки перед треугольным вырезом воротника. Мартен, увидев, как они молятся, подошел и опустился на колени за их спинами. Память у него работала великолепно, и он с легкостью вспомнил пару молитв, выученных когда-то. Но осекся, едва успев начать, так как сообразил, что толку в этом никакого. Призыв, поднявшийся было из груди, рухнул обратно: Мартен понял, что точно так же мог бы горланить кабацкие песни под куполом храма, никак не нарушив его святости. Он с легкой завистью наблюдал за старушками — вот у кого каждое слово поднималось из души, и даже легкий шепот, должно быть, звучал не напрасно.

«Ведь и я был таким же, — думал он, — но теперь, без души, я даже не грешник, я не в счет, и никто меня не услышит. Эх, был бы я всего-навсего бедным грешником! Как все было бы просто!..»

Покинув придел, Мартен решил обойти всю церковь и направился в темную ее часть; где-то там, впереди, брезжил маленький огонек. Подойдя, он различил около главного алтаря единственную свечку, которая освещала деревянную кружку для пожертвований с надписью «За души в чистилище»; на кружке был висячий замок. Мартен вытащил из кошелька стофранковую купюру и опустил в щель. Но не успел отойти и на шаг, как вдруг передумал:

«И зачем я кинул туда сто франков? Какой с них толк, если делить придется на миллионы душ! Моей — и на долю секунды мучений не убавит. Мне эти деньги куда полезней на земле».

Убедившись, что никто его не видит, Мартен осмотрел замок. Петли, в которые продета дужка, были привинчены слабо — он легко отвинтил одну из них. Забрав со дна свою купюру, единственную в кружке, он вернул замок на место и продолжил обход. Ему пришло в голову, что для всякого, у кого есть душа, то, что он только что сделал, было бы грабежом и кощунством.

«В некотором смысле без души даже удобно, — подумал он, — если только не думать, чем все кончится…»

Мартен бродил по церкви как по музею: с таким же спокойным и ясным рассудком. В апсиде он сел на стул и долго разглядывал витраж в темной глубине — его нижняя часть из простого матового стекла наливалась красным от закатного света снаружи. Постепенно тело Мартена расслаблялось, забывались и муки чистилища, и необходимость искать пропитание. В состоянии такого животного блаженства он стал понемногу задремывать. Мир тихо сужался до стеклянного квадрата, который Мартен различал из-под тяжелеющих век. Он понимал, что опасно засыпать здесь, в церкви, но не мог противиться охватившему его оцепенению, пока вдруг под сводами не прокатился гул — хлопнула тяжелая дверь. Мартен вскочил, и на него тут же обрушились прежние тревоги и заботы, он снова стал прикидывать свои шансы на земле и на небе. Где-то под самым витражом послышался стук шагов по каменному полу. Мартен подошел поближе и увидел священника, идущего из ризницы в боковой неф. Встреча показалась ему как раз кстати.

— Святой отец, я хотел вас спросить!..

От неожиданности священник отшатнулся, но потом сделал знак, что внимательно слушает.

— Как вы думаете, святой отец, может ли убийца рассчитывать на милость Господа?

Стараясь скрыть внезапный испуг, священник ответил шепотом, будто призывая Мартена к благоразумию:

— Не сомневайтесь, милость Божия безгранична.

— Ну да, так я и предполагал…

Мартен помедлил минуту, раздумывая, стоит ли задавать более конкретный вопрос. И решил, что лучше воздержаться.

Священник же подумал, что Мартена нужно поддержать в добром намерении, и, коснувшись его руки, участливо произнес:

— Вы, наверное, пришли исповедаться?

— Что вы, нет, конечно! — отшатнулся он. — Не в чем мне исповедоваться.

Священник укоризненно покачал головой. В ответе Мартена он услышал не столько гордыню, сколько простодушие.

— Святой отец, еще вопрос: могу ли я попросить вас отслужить мессу за упокой души некоего Мартена? Она сейчас в чистилище.

Мартен протянул стофранковую купюру — ту, которую только что вытащил из кружки. Когда же сделка состоялась, он решил уточнить:

— А на сколько ваша месса уменьшит ей срок?

— Ну, тут вам никто не ответит, — сердито сказал священник, досадуя, что беседа приняла такой оборот. — Мы можем дать лишь надежду на спасение. Остальное в воле Божьей, и в каждом случае все по-разному.

— Я прекрасно понимаю, но ведь должен быть какой-то гарантированный минимум, иначе риски несоразмерно высоки, и…

Мартен говорил в полный голос, не заботясь о том, что тревожит таинственный полумрак. Его громкие возгласы оскверняли тишину церковных сводов. Священник вспомнил о своих духовных чадах, которые с нетерпением ждали исповеди и наверняка все слышали. Он прервал Мартена нетерпеливым жестом и сухо сказал:

— Ну, пусть будет полгода.

— За одну мессу — целых полгода! Надо же! Подумать только… Это любопытно!

Он погрузился в подсчеты, а священник, решив, что разговор окончен, холодно простился с ним и пошел прочь, но Мартен догнал его и схватил за рукав сутаны:

— Погодите, святой отец!.. Это же совершенно все меняет.

— Мне некогда, меня ждут прихожане.

— Всего минуту! Я только закажу у вас еще несколько месс.

Поняв, что ему не уйти, священник через силу улыбнулся. Мартен тем временем достал бумажник, вынул внушительную пачку тысячефранковых купюр — все свои сбережения — и протянул их священнику:

— Вот, возьмите, тут хватит лет на сто, не меньше!

После чего, не обращая внимания на протесты святого отца, быстро вышел через боковую дверь. На часах было без двадцати шесть, Мартен, не привыкший так много ходить, почувствовал, что проголодался, но строго сказал себе: «Ужина не будет — я все потратил на спасение души».


В полицейском участке люди толпились перед окошками, а сотрудники, с другой стороны, нетерпеливо поглядывали на большие часы на стене. Мартен наугад встал в одну из трех очередей и стал ждать. Через десять минут мужчина перед ним подошел к конторке, но ему сказали, что рабочий день кончился. Робко улыбнувшись, он извинился и ушел. Мартен встал на его место и протянул полицейскому свои документы, но тот даже не взглянул в его сторону.

— Говорят вам, рабочий день окончен, непонятно, что ли? — рявкнул бригадир. Он стоял тут же рядом и свертывал себе папироску.

— Ну, как хотите, — сказал Мартен. — Зайду завтра.

Бригадир опешил и пригляделся повнимательнее: кто это так смело отвечает офицеру полиции? На вид приличный, хорошо одетый господин…

— А вы по какому вопросу?

— Меня зовут Мартен.

— Как и пол-Парижа… и что с того?

Мартен ткнул пальцем в свой портрет на первой полосе газеты, лежавшей на столе.

— Это я, — сказал он просто.


Суд над Мартеном не оправдал ожиданий любопытствующей публики. Процесс получился скучным — обвиняемый и не пытался защищаться. Бедняга адвокат не смог даже как следует сыграть на супружеской неверности, потому как Мартен еще во время следствия заявил, что не помнит, чтобы когда-нибудь ревновал жену или впадал в ярость. У обвинения все козыри были в руках — но они не очень-то и пригодились. Мартен говорил о совершенных им убийствах с таким безразличием, что сразу настроил присяжных против себя. И только одно обстоятельство так и осталось загадкой для суда: странная фраза, произнесенная обвиняемым в кафе в день убийства.

— Вы сказали вашим соседям по столику, что четвертая жертва не считается. Что вы имели в виду?

— Она считается, но она не в счет… Ну, пусть считается, если хотите.

Тут обвинение разразилось красноречивой тирадой о несчастной вдове четвертого убитого и о справедливом возмездии. Председатель продолжил:

— Ваш ответ звучит двусмысленно. Надо ли понимать, что вы отказываетесь признавать полную ответственность за это преступление?

— Да это не важно… — заявил Мартен. — Что там торговаться из-за мелочей? Бог сам во всем разберется.

Последние слова вызвали перепалку между защитой и обвинением, заявившим, что это «хитрая уловка с целью заронить сомнение в отношении самого неоспоримого обстоятельства дела». Это был единственный хоть сколько-нибудь интересный эпизод за весь процесс, так что журналистам, за неимением лучшего, пришлось раздуть его на целую колонку. Мартена приговорили к смертной казни одиннадцатью голосами из двенадцати — один присяжный оказался одноклассником адвоката.


Мартен всегда вежливо встречал тюремного священника, заходившего к нему в камеру, однако, когда речь заходила о спасении, которое может дать приговоренному вера, и о святом причастии, следовал спокойный, но твердый отказ:

— Не беспокойтесь, со мной все уже решено, и на земле, и на небе.

Священник не отчаивался и надеялся все-таки привести преступника к покаянию, тем более что на его увещевания тот с истинно благочестивым смирением отвечал, что он теперь не больше чем животное и предлагать ему Святые Дары — значит кощунственно расточать их святость понапрасну. Священник конечно же не мог упустить благоприятное время сеять на добрую почву, но смиренности Мартена, казалось, не было границ — до самого конца он стоял на своем. Наутро в день казни, когда священник вновь приступил к нему со Святыми Дарами, он ответил:

— Полно, святой отец. Не будем позорить Господа Бога!

Когда Мартена подвели к гильотине и двое исполнителей взяли его под руки, на него вдруг нахлынуло раскаяние — значит, все это время душа была при нем и ему только почудилось, будто она покинула тело! Тут он понял, что поддался на уловки Сатаны, всегда готового погубить душу несчастного убийцы, и закричал страшным голосом.

Перевод Т. Петухова

Признания

Новенький был в центре всеобщего внимания недолго. Худой, лицом больше похожий на девочку, он легко краснел и отзывался на имя и фамилию Гюстав Ладюре, 1932 года рождения, место рождения — Четырнадцатый округ. Учитель посадил его на последнюю парту вместе с учеником по фамилии Мажорель — и все о нем забыли. Сложив руки на парте и внимательно слушая урок, Гюстав лишь украдкой бросал взгляд по сторонам, хотя его так и подмывало оглядеться. Его сосед Мажорель показался ему мальчиком необыкновенным. Это был крепыш с румяным веселым лицом, и время на уроке он проводил весело. Менее чем за час он получил три замечания и в наказание пятьдесят строк для переписывания. Он выпустил из картонной коробки майского жука и двух пауков, прилепил комок из жеваной бумаги к затылку товарища, неправильно подсказал соседу, отвечавшему урок, и сделал еще много чего в том же духе. Ко всему прочему он носил брюки гольф и умел шевелить ушами. Потрясающий тип. Гюстав был полон восхищения и страстно желал заслужить симпатию такого выдающегося мальчика, однако ни в первой, ни во второй половине дня Мажорель, похоже, не замечал своего нового соседа.

После уроков, выйдя из школы в четыре часа, Гюстав робко присоединился к группе ребят, состоящей из Мажореля и еще двух школьников, и вместе с ними пошел вниз по улице Мон-Сени. Тут Мажорель впервые обратил на него внимание:

— Смотрите-ка, вот и Тютя. Здравствуй, Тютя. Как дела, старина Тютя?

Двое ребят сразу же засмеялись, а Мажорель, не дожидаясь ответа, заговорил о другом. Счастливый тем, что Мажорель обратился к нему, но все еще робея, Гюстав поначалу растерялся, а потом прошептал:

— Хорошо, спасибо.

Его ответ не услышали или не удостоили вниманием. Сам же он подумал, что сказал какие-то очень обыкновенные слова, что надо было сказать еще что-нибудь, и некоторое время размышлял о том, что бы такое он мог ответить, если б сразу сообразил.

В эту минуту один из школьников, по фамилии Картон, стал изображать вой сирены. Не дожидаясь, когда он замолчит, Мажорель начал издавать звук, похожий на гудение самолета, и, вытянув руки в стороны, принялся ходить кругами. Наконец, сбросив бомбу, он произнес «бум» и объявил:

— Готово, чуваки. Прямо на школу. Три месяца каникул.

Картон, позавидовавший его успеху, усомнился:

— Погоди, что-то уж слишком просто. Я был там. Поджидал тебя со своей зениткой.

— С зениткой? — переспросил Мажорель. — Да плевал я на твою зенитку прямо из пике.

Картона такое пренебрежение к зенитке задело. Он стал объяснять, что его отец служил артиллеристом в войсках противовоздушной обороны.

— Он сейчас в плену, — добавил Картон с гордостью.

— Мой тоже, — сказал Мажорель, вытягиваясь во весь рост. — Он в плену в Австрии.

— А мой в Силезии.

Оба школьника посмотрели друг на друга с уважением. Тут вдруг Мажорель согласился, что зенитка, конечно, могла сыграть свою роль, и, возвращаясь к пленным отцам, высокопарно заявил, что общая беда отцов особенно сближает их сыновей. Они теперь связаны на всю жизнь, заключил он. Величие момента и патетическое красноречие Мажореля так подействовали на Гюстава, что его пробрала дрожь. Компания стала спускаться по лестнице на улице Мон-Сени. Мажорель шел с Картоном впереди, по-братски положив ему руку на плечо. Некоторое время они сосредоточенно молчали, как и подобало в столь торжественную минуту их единения, затем Мажорель повернулся к школьнику, которого звали Фержё, и с чуть высокомерной доброжелательностью поинтересовался:

— Ну, дружище, а что стало с твоим отцом?

— Его демобилизовали, — ответил Фержё. — Но он много раз бывал под бомбежкой. Он нам рассказывал…

— Ну так он же не в плену, — отрезал Мажорель.

Его слова прозвучали как приговор. Фержё смутился и счел нужным оправдать отца.

— Ему не пришлось, — смиренно проговорил он.

Оба сына пленных отцов воздержались от обидных комментариев, но обменялись взглядами, выражавшими одновременно и некоторую снисходительность, и чувство собственного превосходства. Мажорель принялся что-то напевать, словно для того, чтобы отвлечь внимание спутников от только что открывшегося досадного факта, и Фержё был оскорблен таким поведением Мажореля больше, чем если бы тот высказал упрек.

Дойдя до перекрестка, компания остановилась, прежде чем расстаться.

— Мне сюда, — сказал Гюстав. — Я живу на улице Николе.

— Ну, прощайте, кланяйтесь вашей канарейке, а случится пожар, вызывайте повитуху, — насмешливо сказал Мажорель.

Все прыснули, и даже Фержё — с какой-то, может быть, излишней готовностью. Довольный Мажорель задержал маленькую руку Гюстава в своей и спросил тоном ласковым, отчасти даже шутливым, как будто ответ такого жалкого и ничтожного существа, как Гюстав, был ему известен заранее:

— Слушай, Тютя, а ведь ты нам не сказал, где твой-то отец.

Гюстав покраснел и ответил с ноткой сдержанной гордости:

— Мой отец тоже в плену.

Он сказал это, опустив голову. Когда он осмелился ее поднять, то увидел, что его товарищи смотрят на него другими глазами. Мажорель опять произнес какие-то громкие слова, скрепляющие новый союз. Теперь они трое были сыновьями пленников, и это связывало их на всю жизнь. Гюстав, на седьмом небе от предвкушения столь прекрасной дружбы, едва заметил, что Фержё загрустил, оставшись в одиночестве.


Идя по улице Николе и с удовольствием вспоминая ту минуту, которая сблизила его с Мажорелем, Гюстав в то же время испытывал какое-то смутное беспокойство; ощущение это стало вполне определенным, когда он переступил порог дома. Он вдруг почувствовал, что на него давит какой-то груз. По ступенькам, особенно самым последним, он поднимался медленно-медленно, ему хотелось, чтобы лестница не кончалась. Между пятым и шестым этажами он встретил жилицу, с которой еще не был знаком — высокую седую женщину, — и у него возникло неприятное впечатление, будто она как-то странно на него посмотрела — недоверчиво и осуждающе. Гюстав поздоровался, сняв картуз, и, хотя она очень ясно ответила: «Добрый день, мой мальчик», в жестком ее голосе ему послышался упрек. Наконец, когда он добрался до седьмого, дверь в глубине лестничной клетки приоткрылась — это была квартира Юртелей, единственных соседей, которых он знал, — и девчачий голос с усмешкой сказал: «Это Гюстав». Прежде чем дверь закрылась, он услышал, как тот же голос повторил его имя, потом его стали повторять другие, более отдаленные голоса, пока на всех этажах, из всех стен не зазвучало на все лады: «Это Гюстав. Это Гюстав».

Он толкнул дверь в кухню и чуть не вскрикнул. Отец сидел возле колыбели сестры и чинил ручку кофейника с помощью куска проволоки. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. С тех пор как его перевели на неполную рабочую неделю, он днем часто сидел дома, а мать тем временем выстаивала очередь в бакалейную лавку.

— Что это ты на меня так смотришь? Как будто не узнаешь. Ты не заболел?

Гюстав с какой-то боязливой поспешностью подошел его поцеловать. Отец озабоченно оглядел сына, крепко сжал его плечи и, коротко вздохнув, мягко отстранил от себя. Гюстав знал, что означали этот взгляд и этот вздох. Они напоминали о тяжелых временах и нужде, которую испытывала их семья, о нехватке продуктов, дороговизне и отсутствии работы; скудного заработка не хватало, и приходилось продавать мясные карточки, чтобы купить самое необходимое. В девять лет Гюстав узнал, что такое бедность, а еще он узнал, сколько воли и усилий нужно, чтобы удержаться на узкой ступеньке, именуемой нуждой, и не спуститься еще ниже, не впасть в нищету. Дома он видел родителей, поглощенных этой ежеминутной борьбой, когда надо было беспрерывно считать, урезать, экономить еду, свет, тепло, беречь одежду и главное — смирять собственную злость, если случалась неудача. Сам он научился терпеть голод, не жалуясь, и делать вид, что совсем не думает о еде. В этом общем сопротивлении нужде солидарность членов семьи была столь крепкой, что даже крики малышки в колыбельке казались неуместными, хотя ее извиняло то, что она слишком часто оставалась голодной.

Гюстав взял со стола кусочек хлеба, оставленный ему матерью на полдник. Кусочек был таким тонким, что его можно было сложить вчетверо и отправить в рот целиком. Гюстав же вонзил в него зубы, точно это был настоящий бутерброд, и стал жевать медленно, не столько для того, чтобы обмануть голод, сколько для порядка, чтобы сохранить привычку. Все то время, пока он ел, украдкой поглядывая на отца, слова, сказанные им в минуту расставания с Мажорелем, звучали у него в ушах. Никогда еще он не чувствовал себя таким подлым предателем, даже когда однажды в четверг его оставили посидеть с сестренкой, а он отлил из ее бутылочки капельку молока и макнул туда свой хлеб. Эта мелкая кража, о которой он все еще вспоминал со стыдом, казалась ему теперь и вовсе ничтожной. Это была всего лишь минутная слабость, почти физическая, не нарушающая его верности общему делу. Совсем не то его недавняя ложь: хоть она и не будет иметь никаких материальных последствий, совесть подсказывала ему, что он совершил отступничество, преступление; понимание этого забрезжило в его голове, когда он переступил порог дома, и окончательно пришло к нему в присутствии отца. С суеверным ужасом вспоминал он свои слова, которые грозили превратиться в страшное заклятье. Признание, вот что могло отвратить опасность и избавить его от угрызений совести, но одна только мысль о нечеловеческом усилии, которого требовало такое признание, лишала его воли.

— Мне надо уйти, — вдруг сказал отец. — Через час, если мама не вернется, покорми сестру из бутылочки. Только смотри, чтоб было не горячо.

Когда отец вышел, Гюстав, коривший себя за страшный проступок, вздохнул с облегчением. Чувство вины не стало меньше, однако на время отступило. Он с удовольствием вспомнил о том, что его и Мажореля связывают вечные узы дружбы, и пожалел, что завтра четверг, в школу идти не надо и весь день он проведет без своего нового друга. Даже возвращение матери хоть и оживило его угрызения совести, но не так сильно, как он боялся, и вечер до самого ужина протекал тихо и мирно.

Тревога снова завладела им, когда вернулся отец и принес дурные известия. Ужинали на кухне. Отец с уставшим видом сел за стол и коротко сообщил:

— Я встречался с Брюшаром. Ничего не вышло.

Он говорил спокойным, даже безразличным тоном с едва уловимыми нотками иронии, словно все его усилия найти работу были заведомо напрасны и предпринимались только для того, чтобы задобрить злой рок. Мать застыла на месте, нахмурив лоб и вперив взгляд в крышку от супницы, которую она минуту назад поставила на стол. Гюстав не впервые переживал этот драматический момент и никогда не мог относиться к нему безучастно. В этот раз он почувствовал себя виновным в крахе. Он расплакался, и признание, на которое он никак не мог решиться, вдруг вырвалось само собой:

— Я ска-зал Маж-жо-р-релю, что па-па в пле-н-ну.

Губы его кривились, слова прерывались рыданиями. Все же ему удалось произнести более разборчиво:

— Только что, после уроков, я сказал ребятам, что ты находишься в плену.

— Что за странная мысль, — проговорил отец. — А зачем ты это сказал?

Гюстав сквозь слезы посмотрел на родителей: как ни удивительно, но их лица не выражали ни ужаса, ни отчаяния, а одно только любопытство. Немного успокоившись, он смог ответить на вопрос отца. По мере того как он рассказывал, что побудило его солгать Мажорелю, лица родителей все больше светлели, а он испытывал неловкость. Рассказанная вслух, вся эта история теряла зловещий смысл, теперь Гюстав и сам видел, что в ней нет ничего трагического.

— И это все? — спросил отец, когда он закончил.

Гюстав не нашелся, что ответить. Ему опять захотелось плакать. Родители смотрели на него и дурашливо хихикали, так что Гюставу даже стало обидно за них.

— Ну конечно, — сказала мать, — ты не должен был говорить друзьям то, чего не было. Обманывать всегда нехорошо. Но право же, не стоит так переживать. Это всего лишь маленький обман, который никому не причинил вреда. Так что не думай об этом и ешь суп. А то остынет.

За ужином Гюстав сидел с отсутствующим видом и не участвовал в разговоре. Рассказ матери о злоключениях у бакалейщика и торговца требухой явно оставил его равнодушным. Мать заметала, что он ведет себя не так, как обычно, и отправила его в кровать, как только он проглотил последнюю ложку.

— Иди спать, иди. Сегодня ты совсем не в себе, бедный мой мальчик.

На следующий день, в четверг, Гюстав проснулся вполне бодрым, и весь день на душе у него было легко. Он увлеченно играл с другими ребятами с улицы Николе. Дома, по наблюдению родителей, он был веселым и беззаботным, как никогда. За обедом и за ужином никак не мог наесться и несколько раз попросил еще хлеба. Причем сначала покраснел от смущения за свою нескромную настырность, а потом тянулся за куском, как ни в чем не бывало, и сам не понимал, что нарушает некий запрет.

Мажорель не написал домашнее сочинение и в оправдание наговорил учителю какую-то дикую чушь. А на уроке истории рассмешил весь класс. Он думал или делал вид, что думает, будто Этьен Марсель[4] — это такая станция метро. Чаша переполнилась, когда около полудня он воткнул перьевую ручку в ягодицу соседа справа. Тот завопил и, вскочив со скамьи, сказал учителю, что Мажорель мало того что причинил боль, еще и посадил чернильное пятно на штаны. Проступок был серьезным и сулил большие неприятности, поэтому учитель решил подстраховаться и передал дело на суд директора.

В полдень, когда все, весело болтая, высыпали из школы и побежали на обед, Гюстав остался ждать Мажореля, который вместе с пострадавшим был в это время у директора. Гюстав понимал, что придет домой позже обычного и его спросят, что случилось, но не мог отказать себе в удовольствии пойти с другом. Ведь между ним и Мажорелем теперь дружба навеки, и он помнил об этом.

Пострадавший вышел первым и очутился нос к носу с Гюставом. Когда появился Мажорель, то застал их ругающимися и уже готовыми подраться. Гюстав встретил жалобщика как подобает. Ни с того ни с сего обозвал его ябедой и свиньей. Тот уже собирался врезать ему ногой, но появление Мажореля нарушило равенство сил.

— Ну как? — спросил Гюстав.

— Гад, — ответил Мажорель, имея в виду директора, — ну и разорался же он на меня! Пообещал вызвать родителей. — И, чуя беду, добавил: — Отец будет меня жуть как ругать.

— Отец? А я думал, он в плену.

— В плену? Как же! Это ему не грозит, — с ухмылкой заметил Мажорель.

У Гюстава в первый момент перехватило дыхание. Потом срывающимся голосом он сказал:

— Но позавчера ты говорил, что он в плену.

— Я? Я такое говорил? — удивился Мажорель.

Он даже не помнил. У Гюстава сжалось сердце. Он горько усмехнулся, вспомнив их договор о дружбе «навеки».

— В плену! — мечтательно сказал Мажорель — Если бы!.. Оплеухи и пинки под зад я получу не в письме из Германии, уж будь уверен.

Они спустились по улице Мон-Сени, не сказав больше друг другу ни слова, и на перекрестке, рассеянно попрощавшись, пошли в разные стороны. Дружба кончилась. Сказать по правде, ее никогда и не было. Гюстав шел и думал о своих родителях, о Мажореле и чувствовал себя последним дураком.

Перевод Е. Леоновой

Проходящий сквозь стены

Жил да был когда-то на Монмартре, на четвертом этаже дома номер 75-бис по улице Оршан, милейший господин по имени Дютийоль, который обладал даром свободно проходить сквозь стены. Он носил пенсне, черную бородку и числился чиновником третьего класса в Министерстве регистрации. Зимой он ездил на работу в автобусе, а в теплую погоду надевал шляпу-котелок и ходил пешком.

О своей необыкновенной способности Дютийоль внезапно узнал на сорок третьем году жизни. Однажды вечером в его скромной квартирке ненадолго погас свет. Дютийоль в это время находился в коридоре. Он стал шарить руками в темноте, а когда электричество снова включилось, обнаружил, что стоит на лестничной площадке. Дверь между тем была закрыта изнутри, и это настолько его озадачило, что, вопреки доводам разума, он решил вернуться в дом так же, как и вышел, то есть сквозь стену. Странное свойство плохо вязалось с образом жизни Дютийоля, поэтому, слегка расстроенный, он прямо на следующий день — благо была суббота и он освобождался раньше — отправился к врачу и рассказал, что его беспокоит. Врач убедился, что он говорит чистую правду, осмотрел его и установил, что причина недуга в винтовидном затвердении странгулярной перегородки щитовидной железы. Он прописал пациенту усиленную физическую нагрузку и лекарство: смесь измельченной тетравалентной пиретры, вытяжки из гормона кентавра и рисовой муки, по одной таблетке два раза в год.

Дютийоль выпил первую таблетку, а остальные положил в стол да и забыл про них. Что же до усиленной нагрузки, то его служебные обязанности были строго расписаны и не предполагали перенапряжения, а часы досуга посвящены чтению газет и коллекционированию марок, занятиям, тоже не требующим особого расхода энергии. Так что по прошествии года его способность проходить сквозь стены ничуть не уменьшилась, но он ею никогда не пользовался — разве что иной раз по оплошности, поскольку не жаждал приключений и не отличался богатым воображением. Домой он неукоснительно входил через дверь, открыв ее сначала, как полагается, ключом. И верно, дожил бы до мирной старости, не изменив своим привычкам, если б не чрезвычайное происшествие, перевернувшее всю его жизнь. Случилось так, что месье Мурона, заместителя заведующего канцелярией, в которой служил Дютийоль, перевели на другую должность, а на его место назначили некоего месье Лекюйе, обладателя густых усов и ценителя лапидарного слога. Новый начальник с первого дня невзлюбил Дютийоля с его черной бородкой и пенсне на цепочке и не скрывал, что относится к нему брезгливо, как к никчемной старой рухляди. Но хуже всего было то, что Лекюйе затеял в своем ведомстве грандиозные реформы, нарушившие душевный покой его подчиненного. Двадцать лет Дютийоль неизменно начинал деловые бумаги следующей фразой: «Памятуя о Вашем письме от такого-то числа текущего месяца и в соответствии с предыдущими договоренностями, имею честь довести до Вашего сведения…» Лекюйе же потребовал заменить ее другой, на американский лад: «В ответ на Ваше письмо от такого-то сообщаю…» Дютийоль, не в силах привыкнуть к таким эпистолярным новшествам, машинально писал по-заведенному, и это невольное упорство лишь усиливало неприязнь, которую питал к нему начальник. Атмосфера в конторе стала гнетущей. Утром Дютийоль отправлялся на службу с тяжелым сердцем, а вечером частенько ворочался в постели и, прежде чем заснуть, целых четверть часа предавался размышлениям.

Месье Лекюйе бесила неискоренимая отсталость Дютийоля, мешавшая успеху великих реформ, и он сослал упрямца в тесную полутемную каморку, примыкавшую к его собственному кабинету. Туда вела узкая низкая дверца из коридора, на которой к тому же крупными буквами было написано «Кладовая». Дютийоль безропотно принял это вопиющее оскорбление, однако, читая дома колонку происшествий, не раз ловил себя на кровожадном желании увидеть на месте жертвы несчастного случая месье Лекюйе.

Как-то начальник ворвался в каморку, потрясая исписанным листком бумаги, и, заикаясь от ярости, крикнул:

— Перепишите, немедленно перепишите мне эту белиберду, она позорит всю канцелярию!

Дютийоль хотел что-то возразить, но месье Лекюйе громогласно обозвал его заскорузлым старым ослом, смял злосчастный листок, швырнул ему в лицо и выскочил вон. Дютийоль был человеком скромным, но гордым. Оставшись один, он сначала задрожал, как в лихорадке, а потом его осенило. Он встал со стула, подошел к стене, отделявшей его закуток от кабинета начальника, и вошел в нее с большой осторожностью, так, чтобы на другую сторону просунулась только голова. Лекюйе сидел за рабочим столом и, еще не успев остыть, нервным движением вычеркивал лишнюю запятую в бумаге, составленной кем-то из подчиненных, как вдруг услышал легкое покашливание. Он поднял глаза и с неописуемым ужасом увидел голову Дютийоля, торчащую на стене, как охотничий трофей. Голова была не просто живая — она смотрела прямо на него ненавидящим взором сквозь пенсне на цепочке, — но еще и говорящая.

— Сударь, — сказала она, — вы хам, сопляк и невежа.

Ошеломленный Лекюйе долго не мог отвести глаз от кошмарного видения. Но потом все же вскочил, вылетел в коридор и распахнул дверь в кладовку. Дютийоль спокойно сидел на своем месте и прилежно царапал пером по бумаге. Начальник пристально посмотрел на него, пробормотал что-то невнятное и вернулся к себе. Но только сел в кресло, как на стене снова появилась голова и отчеканила:

— Сударь, вы хам, сопляк и невежа.

До конца дня страшная голова на стене появлялась еще двадцать три раза, то же самое с такой же частотой происходило и в следующие дни. Дютийоль довел свое искусство до виртуозности и, уже не ограничиваясь обычной руганью, перешел к угрозам. Например, изрекал замогильным голосом, перемежая слова зловещим хохотом:

— Улюлю! Улюлю! Ха-ха-ха! Полетят клочки во сыру землю! Ха-ха-ха!

Несчастный начальник, слыша это, начинал задыхаться и бледнеть, волосы его становились дыбом, предсмертный пот струился по спине. В первый же день он похудел на целый фунт. Всю неделю таял, как свеча, да еще повадился есть суп вилкой и отдавать честь стражам порядка. А в начале следующей его увезли на «скорой» из дома в лечебницу для душевнобольных.

Дютийоль же, избавившись от тирании Лекюйе, мог спокойно вернуться к своим излюбленным штампам: «Памятуя о Вашем письме от такого-то текущего месяца…» И все же ему чего-то не хватало. Что-то так и томило, так и подмывало его — то была непреодолимая тяга проходить сквозь стены. Кажется, ничто не мешало ему предаваться этому занятию у себя дома, что он, впрочем, и делал. Но человек, обладающий незаурядным талантом, не может долго довольствоваться столь убогим его применением. Что толку проходить сквозь стены просто так, без всякой цели! Нет, это только начало чего-то необыкновенного, что должно продолжаться, развиваться, приносить, наконец, ощутимую прибыль. Дютийоль это ясно понял. В нем росло желание размахнуться, проявить и превзойти себя, некий зов из-за стены щемил душу. Но он не знал, что бы такое сделать, и в поисках вдохновения обратился к газетам, главным образом, к политической и спортивной рубрикам, считая эти поприща наиболее достойными. Однако вскоре убедился, что тем, кто, как он, умеет проходить сквозь стены, тут делать нечего, и переключился на происшествия, где нашел обильную пищу для воображения.

Первым шагом Дютийоля стало ограбление крупного кредитного банка на правобережье Сены. Он прошел сквозь дюжину стен и перегородок, проник во множество сейфов, набил карманы деньгами и, прежде чем уйти, оставил автограф — подпись-псевдоним «Улюлю» красным мелом с затейливым росчерком, который на другой день воспроизвели все газеты. Через неделю это имя повторяли на каждом углу. Симпатии публики были целиком и полностью на стороне обаятельного грабителя, который так изящно дразнит полицию. Каждую ночь он отмечался новым налетом — на банк, ювелирную лавку или богатый особняк. И не было ни одной хоть сколько-нибудь романтически настроенной женщины в столице и провинции, которая не мечтала бы принадлежать душой и телом грозному Улюлю. Когда же на одной и той же неделе он похитил знаменитый бурдигальский бриллиант и ограбил «Муниципальный кредит», всеобщий восторг достиг предела. Подал в отставку министр внутренних дел, а вслед за ним — министр регистрации. Дютийоль тем временем стал одним из богатейших людей Парижа, однако продолжал усердно трудиться в конторе. Поговаривали даже, что его вот-вот наградят «Академическими пальмами». И с каким же удовольствием, являясь утром на работу, он слушал, как коллеги обсуждают его ночные подвиги. «Этот Улюлю бесподобен, — говорили они. — Он гений, сверхчеловек!» От таких похвал Дютийоль смущенно краснел, а в глазах его за стеклами пенсне на цепочке сияли благодарность и дружеская приязнь. Наконец, в один прекрасный день он так расчувствовался, что не удержался и раскрыл свой секрет. Когда товарищи, гурьбой склонившись над газетой, читали про налет на Французский банк, он, преодолевая застенчивость, замирающим голосом произнес: «А ведь Улюлю — это я». Ответом на это признание был взрыв гомерического хохота, коллеги долго не могли успокоиться, и к Дютийолю прилипла кличка Улюлю. По вечерам, перед тем как разойтись по домам, сослуживцы осыпали его насмешками, а ему было очень обидно.

Через несколько дней Улюлю попался — поднял шум в ювелирной лавке и привлек внимание ночного патруля. Оставив автограф около кассы, он принялся распевать во все горло, как пьяный, и крушить витрины увесистым золотым кубком. Ему ничего не стоило пройти сквозь стену и улизнуть от полицейских, однако, судя по всему, он сам напросился на арест, желая поразить оскорбивших его недоверием сослуживцев. И они действительно были изумлены, когда на другое утро увидели на первых полосах всех газет портрет Дютийоля. Горько коря себя за то, что не оценили по заслугам гениального коллегу, они все отпустили в его честь такую же бородку. А некоторых раскаяние и восхищение завело так далеко, что они покусились на бумажники и семейные часы своих друзей и знакомых.

Вы скажете, что сдаться полиции только для того, чтобы удивить сослуживцев, — поступок легкомысленный, недостойный выдающегося человека, но внешние причины того или иного желания ничего не значат, когда действует предопределение. Пусть Дютийоль полагал, будто уступает тщеславной жажде показать, на что он способен, однако на самом деле он следовал велению судьбы. Для проходящего сквозь стены тюрьма — непременная ступень на пути к славе. Дютийоль, очутившись в Санте, почувствовал себя наверху блаженства. Стены тут были упоительно толстые! В первое же утро ошеломленные охранники увидели, что узник вбил в стену камеры гвоздь и повесил на него золотые часы, принадлежавшие начальнику тюрьмы. Объяснить, как они к нему попали, он не смог или не пожелал. Часы были возвращены владельцу, тем не менее на другой день они снова оказались в камере Улюлю — лежали на тумбочке вместе с первым томом «Трех мушкетеров», позаимствованным из книжного шкафа начальника. Персонал Санте сбился с ног. В довершение всего охранники жаловались, что их то и дело пинает под зад неведомо кто. Как будто у стен помимо ушей появились еще и ноги. Улюлю провел под стражей неделю, по прошествии которой начальник, войдя поутру в свой кабинет, нашел на столе письмо следующего содержания:

Уважаемый господин начальник!

Памятуя о нашей беседе 17-го текущего месяца и в соответствии с ведомственным уставом, утвержденным 15 мая прошлого года, имею честь довести до Вашего сведения, что я завершил чтение второго тома «Трех мушкетеров» и намерен произвести побег сегодня ночью между 11.25 и 11.35.

С совершеннейшим почтением,

Улюлю

К камере Дютийоля была в ту ночь приставлена усиленная охрана, однако в 11.30 он сбежал. На следующее утро эта новость стала широко известна и вызвала повсеместный восторг. Он немедленно совершил еще одно блистательное ограбление и, даже не думая скрываться, открыто разгуливал по Монмартру. Через три дня после побега, незадолго до полудня, его задержали в кафе «Мечта» на улице Коленкура, где он сидел с приятелями и попивал белое винцо.

Его снова посадили в Санте, в темную камеру с тройным запором, но он в тот же вечер покинул ее и устроился на ночь в гостевой спальне у начальника тюрьмы, а в девять утра позвонил горничной и потребовал завтрак в постель. Срочно вызванная охрана схватила Улюлю, который и не думал сопротивляться, и водворила его обратно. Взбешенный начальник тюрьмы распорядился держать его на хлебе и воде и установил еще один пост прямо у двери камеры. В полдень арестант сидел за столиком в ближайшем ресторане. Отобедав и допив кофе, он позвонил по телефону начальнику тюрьмы:

— Алло, господин начальник? Мне очень неловко, но дело в том, что, уходя, я забыл прихватить ваш бумажник и теперь не могу расплатиться в ресторане. Вы не могли бы прислать кого-нибудь оплатить мой счет?

Начальник примчался собственной персоной и, потеряв самообладание, разразился грубой бранью и угрозами. Это так разобидело Улюлю, что ночью он опять сбежал, с тем чтобы больше не возвращаться. Из предосторожности он сбрил бородку и сменил пенсне с цепочкой на очки в черепаховой оправе. Спортивная кепка и клетчатый костюм для гольфа с короткими бриджами окончательно преобразили его. Поселился он на улице Жюно, в маленькой квартирке, куда еще до первого ареста заблаговременно перевез кое-какую мебель и вещи, которыми особенно дорожил. Громкая слава несколько утомила его, и даже прохождение сквозь стены после пребывания в Санте потеряло всякий интерес. Самые толстые и неприступные из них после этого опыта казались ему хлипкими перегородками, мечтой его стало проникнуть в сердце гигантской пирамиды. План путешествия в Египет мало-помалу зрел в его душе, пока же он жил тихо и незаметно: занимался своими марками, ходил в кино и часами гулял по Монмартру. Гладко выбритый и в новых очках, он так изменился, что даже лучшие друзья не узнавали его при встрече. Только художника Жена Поля[5], который и в новом обличье безошибочно угадывал черты местного старожила, обмануть не удалось. Однажды утром он столкнулся нос к носу с Дютийолем на углу улицы Абревуар и громко сказал:

— Под фраера, гляжу, косишь, легашам мозги пудришь.

Что на обычном, не блатном языке означает: «Ты, я вижу, вырядился франтом, чтобы перехитрить сыщиков».

— О, ты меня узнал! — прошептал Дютийоль.

Этот случай обеспокоил его, и он решил поскорее уехать в свой Египет. Но вечером того же дня влюбился в белокурую красотку, которая дважды с промежутком в четверть часа повстречалась ему на улице Лепик. И тут же все вылетело у него из головы: марки, Египет и пирамиды. Красотке он тоже приглянулся. Ничто не может так поразить воображение современной женщины, как бриджи для гольфа и очки в черепаховой оправе. Ибо за ними маячат Голливуд, роман с режиссером, коктейли, калифорнийские ночи. К несчастью, красотка была замужем за неотесанным, ревнивым детиной. Этот ревнивец, сам, однако, был не дурак погулять и каждый вечер уходил из дома в десять часов, а возвращался в четыре утра, жену же для верности запирал в спальне, закрывая ставни на висячие замки, а дверь — на два оборота ключа. Днем же он не спускал с нее глаз и даже по улицам Монмартра, случалось, шел за ней по пятам. Обо всем этом Дютийоль узнал от Жена Поля. «Всегда, вишь, держит ухо востро, — говорил тот. — Такой хмырь никому не даст щипать травку на своем лугу».

Но Дютийоля это предостережение только распалило. На другой день, завидев белокурую красотку на улице Толозе, он увязался следом; она зашла в молочную, он тоже и, пока она стояла в очереди, успел нашептать, что он ее благоговейно любит и, хотя все знает: про жестокого мужа, запертую дверь, замки на окнах, — но все равно придет нынче вечером к ней в спальню. Красотка покраснела, молочный бидон задрожал у нее в руке, глаза увлажнились, она жалобно вздохнула и сказала: «Увы, сударь! Это невозможно».

Вечером этого счастливого дня, около десяти часов, Дютийоль нетерпеливо прохаживался взад-вперед по улице Норвен, перед толстенной глухой стеной, из-за которой виднелись только печная труба да флюгер маленького домика. Но вот наконец открылась дверь в стене, из нее вышел мужчина, старательно закрыл ее за собой на ключ и пошел по направлению к улице Жюно. Дютийоль дождался, пока он отойдет подальше и скроется за поворотом. И тогда устремился вперед, с разбега бросился в стену, не останавливаясь, одолел все преграды и проник в спальню прекрасной затворницы. Она с восторгом приняла его в свои объятия, и они наслаждались любовью до поздней ночи.

На следующий день у Дютийоля разболелась голова. Пропускать свидание из-за такого пустяка он не собирался. Но когда в ящике стола ему случайно попались какие-то таблетки, проглотил одну утром и одну после обеда. К вечеру боль поутихла, а там уж, в пылу и спешке, он и вовсе забыл про нее. Красотка тоже ждала его с нетерпением, подогреваемым памятью о прошлой ночи. В этот раз они предавались любовным утехам до трех часов утра. На обратном пути, проходя сквозь стены дома, Дютийоль почувствовал легкое неудобство в плечах и ногах, однако не обратил на это внимания. И, только внедряясь во внешнюю стену, явственно ощутил какое-то сопротивление. Как будто он погружался в жидкость, которая быстро загустевала и при каждом движении становилась все плотнее. Протиснуться в толщу стены ему еще удалось, но дальше — ни с места… и тут он с ужасом вспомнил о таблетках, которые проглотил днем, приняв за аспирин. На самом деле то была тетравалентная пиретра — лекарство, которое год назад прописал ему врач. Оно-то в сочетании с усиленной физической нагрузкой и возымело столь внезапное действие.

Дютийоль застрял в каменной стене. Он и поныне остается там, словно замурованный. Ночные прохожие, попав на улицу Норвен в час, когда стихает столичный шум, слышат приглушенные стоны и думают, что это ветер завывает в узких улочках Монмартра. В действительности же то Дютийоль-Улюлю оплакивает конец своей славной карьеры и сожалеет о кратких мгновениях любви. Порою зимними ночами художник Жен Поль с гитарой в руках приходит на гулкую пустынную улицу Норвен, чтобы спеть что-нибудь в утешение несчастному узнику, и звуки, вылетающие из-под его окоченевших пальцев, проникают в каменные недра, словно капельки лунного света.

Перевод Н. Мавлевич

Пословица

Месье Жакотен сидел на кухне и в свете подвесной лампы рассматривал своих домочадцев, склонившихся над пищей и, судя по несмелым взглядам, робевших перед главой семьи. Глубокое осознание своей жертвенности и самоотверженности, мелочные требования к порядку превращали его в тирана и самодура, а непредсказуемые вспышки гнева создавали в доме этого раздражительного человека тяжелую атмосферу, которая его же и сердила.

Узнав во второй половине дня, что представлен к ордену «Академических пальм», Жакотен решил сообщить об этом семье в конце ужина. Выпив стакан вина и закусив последним кусочком сыра, он уже было открыл рот, но обстановка показалась ему неподходящей для объявления хороших новостей. Он медленно оглядел сидящих за столом, и его взгляд остановился на тщедушной супруге, чей запуганный вид и грустное лицо отнюдь не делали ему чести в глазах коллег. Затем он посмотрел на тетушку Жюли, которая переехала в его дом, сославшись на преклонный возраст и несколько смертельных болезней, и за семь лет обошлась родственникам в кругленькую сумму, которой не компенсировать никаким наследством. Потом настал черед дочерей, семнадцати и шестнадцати лет, за пятьсот франков в месяц работающих в магазине, но шикарно одетых, при часах и в платьях с золотыми брошками на груди; буржуазии, они держались как принцессы, а родные еще гадали, куда деньги пропадают, и удивлялись. У месье Жакотена вдруг возникло невыносимое чувство, что его обкрадывают, пьют его кровь, а он, добряк мягкотелый, это позволяет. Вино сильно ударило ему в голову, и его широкое красное лицо вспыхнуло.

Вот в таком расположении духа и пребывал хозяин дома, когда его взгляд упал на сына Люсьена, тринадцатилетнего мальчика, который с начала ужина пытался остаться незамеченным. Бледность его лица показалась отцу подозрительной. Ребенок не поднимал глаз, но чувствовал, что за ним наблюдают, и обеими руками теребил складку своей черной школьной блузы.

— Ты что, хочешь ее порвать? — бросил отец тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Специально стараешься?

Люсьен отпустил край блузы и положил руки на стол. Он уткнулся носом в тарелку, не решаясь глянуть на сестер в поисках сочувствия, и покорно ждал неминуемой беды.

— Я вообще-то с тобой разговариваю. Мог бы ответить. Но мне кажется, что у тебя совесть нечиста.

Люсьен возразил испуганным взглядом. Он не надеялся развеять подозрения отца и знал, что тот будет разочарован, если не заметит страха в глазах сына.

— Нет, у тебя точно совесть нечиста… Расскажи-ка, что ты делал днем?

— Я был с Пишоном. Он сказал, что зайдет за мной в два часа. Мы вышли из дому и встретили Шапюзо, тот бегал с поручениями. Сначала мы отправились к врачу, потому что у Шапюзо заболел дядя. У него с позавчерашнего дня печень болит…

Однако отец понял, что ему заговаривают зубы, и перебил:

— Не приплетай чужую печень. Ты бы о моем здоровье так беспокоился! Скажи, где ты был утром?

— Мы с Фурмоном ходили смотреть на дом, который недавно сгорел на улице Пуанкаре.

— Что это значит? Ты что — гулял целый день? С утра до вечера? Раз ты весь четверг развлекался, меня интересует домашнее задание. Сделал?

Последние слова отец произнес таким ласковым голосом, что все затаили дыхание.

— Задание? — прошептал Люсьен.

— Да, задание.

— Я занимался вчера вечером после школы.

— Я не спрашиваю у тебя, занимался ли ты вчера вечером. Я спрашиваю, сделал ли ты задание на завтра?

Все чувствовали, что назревает драма, и хотели ее предотвратить, но, к несчастью, опыт показывал, что в таких случаях любое вмешательство только ухудшало дело и обращало в ярость раздражение жестокосердного главы семейства. Из тактических соображений обе сестры Люсьена притворялись, что почти не следят за происходящим, а мать, не желая присутствовать при скандале, суетилась у стенного шкафа. Сам месье Жакотен, еле обуздывая гнев, размышлял, стоит ли сообщать домашним новость об «Академических пальмах». Однако тетушка Жюли, движимая благородными чувствами, не сдержалась:

— Бедный ребенок! Вечно вы к нему цепляетесь. Он же говорит, что вчера вечером занимался. Так пускай хоть немного отдохнет.

Возмущенный месье Жакотен высокомерно ответил:

— Будьте добры, не вмешивайтесь. Я отец и выполняю свои отцовские обязанности, а потому буду воспитывать ребенка так, как считаю нужным. Когда заведете своих детей, можете потакать каждому их капризу, дело ваше.

Тетушка Жюли, который стукнуло семьдесят три года, сочла разговор о своем будущем потомстве издевкой. Задетая за живое, она покинула кухню. Люсьен проводил тетушку тревожным взглядом и увидел, как в полутьме столовой, сверкающей чистотой, она ищет выключатель. Когда дверь за ней закрылась, месье Жакотен призвал в свидетели всю семью — мол, он не сказал ничего такого, что оправдало бы подобную выходку, а выставлять его грубияном редкое коварство. Ни дочери, принявшиеся убирать со стола, ни жена не смогли заставить себя поддакнуть, хотя это, наверно, разрядило бы обстановку. Молчание показалось Жакотену страшным унижением. В ярости он вновь набросился на Люсьена:

— Эй ты, я все еще жду ответа. Ты сделал уроки или нет?

Люсьен понял, что ничего не выиграет, если будет тянуть кота за хвост, и бросился головой в омут.

— Я не сделал задание по французскому.

В глазах отца блеснула благодарность. Ему было приятно поймать сына с поличным.

— И почему же ты его не сделал?

Люсьен пожал плечами, мол, не знаю, сам удивляюсь, словно ему задали совершенно несуразный вопрос.

— Я тебя в порошок сотру! — прошипел отец, испепеляя мальчика взглядом.

На мгновение он задумался, словно оценивал, как низко пал неблагодарный сын, который без видимой причины и, кажется, без зазрения совести не сделал домашнее задание по французскому.

— Так я и думал, — наконец изрек отец, постепенно впадая в раж. — Ты не просто продолжаешь гнуть свою линию, ты упорствуешь. Учитель дал тебе задание в пятницу. У тебя была неделя, чтобы его сделать, а ты не нашел времени. И если бы я тебя не уличил, ты бы так и отправился в школу с несделанным заданием. Но самое интересное заключается в том, что весь четверг ты слонялся и лентяйничал. И с кем? С Пишоном, с Фурмоном, с Шапюзо, худшими учениками, двоечниками. Такими же двоечниками, как ты. Рыбак рыбака видит издалека. Разумеется, с Берюшаром ты и не подумаешь поиграть. Компания хорошего ученика испортит твою репутацию. К тому же Берюшар не согласится. Я уверен, что Берюшар не прохлаждается. Тебе не помешало бы взять с него пример. Он вкалывает. Поэтому всегда среди первых. Не далее как на прошлой неделе он обогнал тебя на три места. Думаешь, после этого мне очень приятно целый день торчать с его отцом на работе? А ведь меня там ценят гораздо больше. Кто такой Берюшар? Я имею в виду отца. Трудяга без особых способностей. В политике разбирается средне, в работе тоже. У него ни на что нет своей точки зрения. И Берюшар это знает. Когда мы с ним беседуем, он чувствует себя не в своей тарелке. Но когда речь заходит о его сынишке, лучшем ученике в классе, Берюшар берет надо мной верх. Я оказываюсь в проигрыше. Мне не посчастливилось иметь такого сына. Лучшего во французском, лучшего в математике. Сына, которого в конце каждого года награждают за отличную успеваемость по всем предметам. Люсьен, оставь в покое кольцо для салфетки. Я не потерплю, чтобы ты занимался чем попало, когда я с тобой разговариваю. Ты меня слышишь? Или тебя отхлестать по щекам, чтобы ты научился уважать отца? Лентяй, недоумок, бездарность! За неделю не может сделать домашнее задание по французскому! Если бы у тебя было сердце, если бы ты понимал, как я надрываюсь, ничего подобного бы не происходило. Нет, Люсьен, ты не способен на благодарность. Иначе ты бы сделал задание. Я из кожи вон лезу на работе. А у меня-то сплошные заботы и тревоги. О настоящем и о будущем. Когда я состарюсь, меня и накормить будет некому. Лучше рассчитывать на себя, чем на других. Я никогда ни у кого и гроша не попросил. Всегда справлялся сам, никогда не звал на помощь. И семья мне никогда не помогала. Отец не давал мне учиться. В двенадцать лет я уже работал. Волок свою телегу в любую погоду. Зимой по льду и летом, когда рубашка прилипает к спине. А ты прохлаждаешься! Тебе посчастливилось иметь слишком доброго отца. Но дальше так продолжаться не может. Стоит проявить мягкость, и тебя тут же сломают. Только подумать! Задание по французскому! Лодырь, прохиндей! А я-то хотел в следующую среду вас отвести посмотреть «Бург-графов». Я и не подозревал, что меня ждет по возвращении с работы. Видимо, без меня тут царит полная анархия. Несделанные домашние задания со всеми вытекающими последствиями, кавардак в доме. И разумеется, чтобы меня расстроить, был выбран именно тот день, когда…

Жакотен выдержал паузу. Деликатность и скромность заставили его стыдливо опустить глаза.

— Тот день, когда меня представили к ордену Академических пальм. Да, именно этот день и выбрали.

Несколько секунд Жакотен ждал реакции. Однако в ушах у домашних еще звучала его тирада, поэтому последних слов никто, кажется, не понял. Все их услышали, не придав значения смыслу. И только у госпожи Жакотен, знавшей о том, что уже два года супруг ожидает награды за свою добровольную работу казначеем в местном отделении Национального общества сольфеджио и филармонии (НОСФ), шевельнулось чувство, будто какая-то важная деталь от нее ускользнула. Слова «академические пальмы» прозвучали в ее ушах странновато, но знакомо, и она тут же представила себе мужа, увенчанного лаврами музыкального общества и верхом на самой высокой ветке кокосовой пальмы. Она испугалась, что по рассеянности пропустила главное, и со страху внезапно поняла смысл поэтического видения. Она уже собиралась открыть рот и выразить почтительный восторг, но было поздно. Месье Жакотен, печально упивающийся равнодушием семьи, боялся, что слова супруги смягчат удар тяжелого молчания, а потому поспешил их предупредить.

— Продолжим, — сказал он, горестно усмехнувшись. — Итак, я заметил, что и недели тебе не хватило на домашнее задание по французскому. Да, недели. Интересно, в какой из дней Берюшар справился с этим непосильным трудом? Уверен, что он не ждал целую неделю, ни даже шесть дней, ни даже пять. Ни три, ни два. Берюшар сделал задание на следующий же день после того, как его получил. Скажи-ка, в чем состояло задание?

Люсьен не слушал, поэтому упустил время для ответа. Отец рявкнул на него так, что голос прошел сквозь три двери и в спальне настиг тетушку Жюли. В ночной рубашке, усталая и огорченная, она вернулась на кухню узнать, в чем дело.

— Что происходит? Что вы делаете с ребенком, а? Хотелось бы мне знать.

К несчастью, в этот момент месье Жакотеном вновь овладела мысль об «Академических пальмах». Поэтому выдержки ему не хватило. Обычно даже в минуты страшного гнева он выражался прилично. Но интонация этой старой женщины, которую он из милости пустил в дом и которая теперь обращалась к без пяти минут обладателю почетного звания, показалась Жакотену провокацией, требующей жесткого отпора.

— А вы, — произнес он, — а идите-ка вы на три буквы!

Тетушка Жюли, разинув рот и вытаращив глаза, не поверила своим ушам и, когда Жакотен уточнил, что он имеет в виду под тремя буквами, упала в обморок. В кухне раздались испуганные крики, за которыми последовало драматическое перетряхивание банок, склянок и пузырьков. Сестры Люсьена с матерью суетились вокруг бедняжки, произнося слова сочувствия и утешения, каждое из которых было невыносимо для месье Жакотена. Женщины старались не смотреть на главу семьи, и, если случайно поворачивали к нему головы, он наталкивался на их безучастные взгляды. Он ощущал себя виноватым и, сочувствуя несчастной старой деве, искренне жалел, что позволил себе такую грубость. Он даже хотел было извиниться, но очевидное осуждение окружающих лишь ожесточило его гордыню. Пока тетушку уводили в спальню, Жакотен громко и четко произнес:

— Я в третий раз спрашиваю тебя, что было задано по французскому.

— Надо объяснить пословицу, — сказал Люсьен, — «Спешить не спеши, а с делами не медли».

— И?.. Не понимаю, что здесь трудного.

Люсьен кивнул, но на его лице ничего не отразилось.

— В любом случае принеси тетради и за работу. Я хочу видеть выполненное задание.

Люсьен взял школьный портфель, который валялся в углу, вынул тетрадь для черновиков и наверху чистой страницы написал: «Спешить не спеши, а с делами не медли». Он и вправду вовсе не хотел спешить, выводил буквы очень медленно, однако ему хватило всего нескольких минут, чтобы написать эти слова. Затем, со злостью и упрямо разглядывая их, мальчик принялся сосать колпачок ручки.

— Я вижу, работать ты не желаешь, — сказал отец. — Что ж, смотри. Я не тороплюсь. Могу прождать всю ночь, если понадобится.

Он устроился поудобнее и принялся ждать. Люсьен поднял глаза и увидел на лице Жакотена спокойствие, которое окончательно привело его в уныние. Он попытался поразмыслить над пословицей. «Спешить не спеши, а с делами не медли». Однако ему казалось, что очевидный смысл не требовал никаких дополнительных разъяснений, и Люсьен с отвращением подумал о басне Лафонтена «Заяц и черепаха». Тем временем сестры, уложив тетушку Жюли, составляли в шкаф посуду, которая звенела, раздражая месье Жакотена: ему казалось, будто посторонние звуки дают школьнику повод ничего не делать. Внезапно раздался страшный грохот. Мать уронила в раковину железную кастрюлю, и та ударилась о кафель.

— Аккуратнее, — прорычал отец. — Сил уже нет это слушать. Как вы хотите, чтобы он работал, когда здесь такой тарарам? Дайте ему посидеть в тишине и ступайте греметь куда-нибудь еще. С посудой покончено. Отправляйтесь спать.

Женщины тут же ушли из кухни. Люсьен понял, что ему нет спасения от отца, нет спасения от ночной темноты; он вообразил, как на рассвете умрет в раздумьях над пословицей, и заплакал.

— Слезами делу не поможешь, — сказал отец. Думай, дуралей!

Месье Жакотен говорил сурово, но с ноткой сочувствия в голосе, поскольку все еще переживал драму с тетушкой Жюли и надеялся искупить свою вину снисходительностью по отношению к сыну. Люсьен, уловив, что отец дал слабину, размяк и заплакал громче. На черновик прямо возле пословицы упала слеза. У Жакотена дрогнуло сердце, он взял стул, обошел стол и сел рядом с мальчиком.

— Ну-ну, возьми платок, и будет. В твоем возрасте ты должен понимать, что, если я тебя немного поругал, это для твоего же блага. Потом скажешь: «Он был прав». Отец должен иногда проявлять строгость, воспитанию это на пользу. И Берюшар мне вчера об этом говорил. Он своего сына регулярно бьет. Пощечину даст, пинок, выпорет хлыстом или плеткой. Результат налицо. Его сын ходит по струнке и многого в жизни добьется. Но я бы никогда не поднял руку на ребенка, разве что — так, разок, время от времени. Я объяснил Берюшару — у каждого свои принципы. Я считаю, что надо взывать к разуму. Это гораздо лучше.

Слова отца успокоили мальчика, и он перестал плакать, но Жакотен насторожился.

— Я разговариваю с тобой как с мужчиной и надеюсь, ты не сочтешь это проявлением слабости с моей стороны.

— Конечно, нет! — воскликнул Люсьен.

Теперь, успокоившись, месье Жакотен смотрел на сына благосклонно. Он понял смысл пословицы, увидел замешательство Люсьена и решил, что без особых усилий может проявить великодушие.

— Видно, если я не помогу, мы тут до четырех утра просидим, — ласково произнес он. — Ладно, за работу. Итак: «Спешить не спеши, а с делами не медли». Давай подумаем. «Спешить не спеши…»

Совсем недавно задание по французскому казалось отцу до смешного простым. Однако, взяв на себя ответственность, он взглянул на пословицу другими глазами. Несколько раз Жакотен перечитал слова, затем озабоченно пробормотал:

— Это пословица.

— Да, — согласился Люсьен, с воодушевлением ждавший продолжения.

Безмятежное доверие мальчика смутило месье Жакотена. Ему было не по себе, потому что он понимал: на карту поставлен отцовский авторитет.

— А учитель ничего не сказал, когда давал это задание? — спросил он.

— Он сказал: «Только не пересказывайте „Зайца и черепаху“. Найдите подходящие примеры сами». Вот что он сказал.

— А ведь «Заяц и черепаха» и правда отличный пример. Я о нем не подумал.

— Да, но этот пример использовать запретили.

— Да-да, запретили, конечно, запретили. Но если все запрещать…

Слегка покраснев, месье Жакотен попытался родить какую-нибудь мысль или хотя бы фразу, с которой можно было бы начать. Строптивое воображение ему не подчинялось. Жакотен размышлял над пословицей со страхом и злостью. Мало-помалу его глаза заволокла такая же скука, какую совсем недавно он видел в глазах Люсьена.

Наконец, он решил взять за основу подзаголовок статьи, вычитанной в утренней газете: «Гонка вооружений». Это ему удалось как нельзя лучше: нация давно готовится к войне, производя пушки, танки, пулеметы и самолеты. Другая нация готовится к войне вяло и к моменту начала сражений ни к чему не готова, поэтому тщетно пытается наверстать упущенное. Отличный материал для домашнего задания.

Лицо месье Жакотена на миг озарилось, но потом опять помрачнело. Ему пришло в голову, что этот явно тенденциозный пример идет вразрез с его политическими убеждениями. Он ведь человек чести и не может поступаться принципами, хотя пример подвернулся хороший. Несмотря на твердые убеждения, Жакотен даже пожалел на миг, что он не реакционер, ведь тогда он с чистой совестью развил бы свою мысль. Месье Жакотен снова взял себя в руки, вспомнив об «Академических пальмах», но уже с тоской.

Люсьен спокойно ждал, что надумает родитель. Он чувствовал, что уже не обязан объяснять пословицу, и больше о ней не беспокоился. Однако затянувшееся молчание его утомило. Веки его отяжелели, и он несколько раз протяжно зевнул. Отец, чье напряженное лицо отражало непрерывную работу мысли, расценил это как упрек и занервничал пуще прежнего. Он мучительно напрягал мозги, но все без толку. Гонка вооружений не шла из головы. Она будто приросла к пословице, и чем больше Жакотен старался ее забыть, тем неотступнее преследовала его негодная идея. Время от времени он украдкой тревожно поглядывал на сына.

Когда последняя надежда померкла и Жакотен уже готовился признаться в собственном бессилии, ему на ум пришла новая мысль. Это была вариация на тему гонки вооружений. Жакотен представил себе спортивное соревнование между двумя командами гребцов — одна усердно тренируется, другая валяет дурака.

— Ну, записывай, — велел Жакотен.

В полусне Люсьен подскочил и схватил ручку.

— Господи, да ты спал!

— Нет, что ты! Я думал. Думал над пословицей. Но ничего не придумал.

Отец снисходительно усмехнулся, затем его взгляд сделался неподвижным, и он продиктовал:

— Что за чудесные объекты, запятая, зеленого цвета и продолговатой формы, запятая, восхищают наш взор прекрасным летним воскресным днем? Издали кажется, будто у них длинные руки, но эти руки всего лишь весла, а зеленые объекты, на самом деле, две спортивные лодки, мягко покачивающиеся на волнах Марны.

Люсьену стало не по себе, он осмелился поднять голову и растерянно глянул на отца. Однако отец, поглощенный шлифовкой очередной фразы, описывающей команды соперников, этого не заметил. Приоткрыв рот и прикрыв глаза, он располагал гребцов в пространстве своего сознания и следил за ними. Не глядя, Жакотен нащупал ручку Люсьена.

— Дай я сам напишу. Это проще, чем диктовать.

И Жакотен принялся лихорадочно и красноречиво живописать ситуацию. Слова и мысли приходили легко, выстраивались сами собой и звучали захватывающе и лирично. Жакотен чувствовал себя богачом, хозяином чудесных цветущих земель. С минуту Люсьен не без опаски наблюдал, как носится по его черновику вдохновенная рука отца, а потом уронил голову на стол и заснул. В одиннадцать часов отец разбудил мальчика и протянул ему тетрадь.

— Аккуратно все перепиши. Когда закончишь, я перечитаю. И не забудь про пунктуацию.

— Уже поздно, — заметил Люсьен. — Лучше я завтра встану пораньше!

— Нет, нет. Надо ковать железо, пока горячо. Это еще одна пословица. — Месье Жакотен удовлетворенно улыбнулся и прибавил: — Эту пословицу я бы тоже объяснил без труда. Если б у меня было время, я бы справился в два счета. Тема великолепная. Я бы точно посвятил ей страниц двенадцать. Ты хорошо понимаешь смысл?

— Смысл чего?

— Я спрашиваю, хорошо ли ты понимаешь смысл пословицы «Надо ковать железо, пока горячо»?

Приунывший Люсьен был уже близок к отчаянию. Все же он взял себя в руки и как можно более кротко произнес:

— Да, папа. Я понимаю. Но мне надо переписывать задание.

— Переписывай, — бросил месье Жакотен тоном, в котором сквозило презрение к низменным нетворческим занятиям.

Спустя неделю учитель раздавал проверенное домашнее задание.

— В целом я не слишком доволен, — начал он. — За исключением Берюшара, которому я поставил тринадцать, и еще пяти или шести учеников, чьи работы показались мне сносными, остальные просто не поняли задания.

Он объяснил, что надо было сделать, затем из стопки тетрадей, пестревших красными чернилами, выбрал три и принялся комментировать сочинения. Первой попалась тетрадь Берюшара, которому учитель воздал хвалу, третьей — тетрадь Люсьена.

— Читая вашу работу, Жакотен, я удивился стилю письма, которым вы меня раньше не потчевали и который показался мне столь неуместным, что я без колебаний влепил вам тройку. Мне случалось ругать вас за сухость, но должен сказать, что теперь вы впали в другую крайность. Вы заполнили словами шесть страниц, ничего при этом не написав по теме. Но конечно, самое неудобоваримое — ваш напыщенный стиль.

Учитель еще долго говорил о работе Люсьена, дабы показать другим школьникам, как не надо писать. Он даже прочитал несколько мест, на его взгляд особенно показательных. Ученики ухмылялись, хихикали и даже смеялись. Люсьен побледнел. Страдало не только его самолюбие — пошатнулась святая вера в отцовский авторитет.

И в то же время он злился на отца за то, что тот выставил его идиотом перед одноклассниками. Люсьен был посредственным учеником, но никогда еще не становился всеобщим посмешищем, если чего-то не знал или не умел. Шла ли речь о задании по французскому, по латыни или по алгебре, Люсьен, несмотря на промахи, сохранял чувство собственного достоинства и даже ощущение того, что он, так сказать, соответствует. Вечером, покрасневшими глазами читая сочинение отца и переписывая его в чистовик, Жакотен представлял реакцию учителя и нисколько не заблуждался. На другой день, уже на свежую голову, мальчик даже засомневался, стоит ли сдавать работу, он чувствовал, что в сочинении отца звучит фальшь и что класс к такому стилю не привык. Однако в последний момент неискоренимая вера в безупречность родителя взяла верх.

В полдень, вернувшись из школы, Люсьен злился на себя за то, что поддался слепому преклонению перед отцовским авторитетом. Зачем отец вообще вмешался? Ему бы на своей шкуре испытать такое унижение — три балла из двадцати! Публичное осмеяние поубавило бы в нем апломба. Да еще Берюшар опять получил самую лучшую отметку. Отец бы этого не перенес. Это бы его многому научило.

За столом месье Жакотен вел себя миролюбиво и даже жизнерадостно. Его глаза неестественно блестели, голос звучал необычно весело. Люсьен ждал, но, желая выдержать характер, отец не сразу задал томивший его вопрос. Как всегда, за ужином царила напряженная атмосфера. Воодушевление Жакотена только смущало семью. Напрасно супруга и дочери старались подхватить восторженную интонацию хозяина. Тетушка Жюли сидела угрюмая, ее изумленное и негодующее лицо ясно говорило, насколько им всем претит ликование главы семейства. Месье Жакотен быстро это уловил и помрачнел.

— Кстати, — резко спросил он, — а что там с пословицей?

В его голосе звучало не столько нетерпение, сколько тревога. Люсьен почувствовал, что теперь может победить отца. Он смотрел на родителя с ощущением свободы, которое позволяло видеть его насквозь. Он понимал, что долгие годы бедняга жил с сознанием собственной безупречности и только сочинение впервые поставило эту безупречность под вопрос. Домашний тиран рискнул не только уважением родных, но и самоуважением. Сейчас все рухнет. В кухне, за столом, при тетушке Жюли, жаждущей реванша, Люсьен с мучительной ясностью представил себе драму, которую могло спровоцировать одно-единственное слово. Мальчик испугался слабости отца, и сердце его исполнилось благородной жалостью.

— В облаках витаешь? Я спросил у тебя, проверил ли учитель мое сочинение? — сказал месье Жакотен.

— Твое сочинение? Да, проверил.

— И какую оценку поставил?

— Тринадцать.

— Неплохо. А Берюшару?

— Тринадцать.

— А какой лучший результат?

— Тринадцать.

Лицо Жакотена просияло. Он повернул голову и окинул тетушку Жюли долгим взглядом, словно тринадцать ему поставили в пику ей. Люсьен, усмехаясь про себя, опустил глаза.

Месье Жакотен коснулся его плеча и добродушно произнес:

— Вот видишь, сынок. Принимаясь за работу, главное хорошенько поразмыслить. Вникнуть в проблему — это уже три четверти дела. Хочу внушить тебе это раз и навсегда. И я своего добьюсь. А времени мне не жалко. Отныне и впредь все задания по французскому будем делать вместе.

Перевод А. Петровой

Судебный пристав

Жил-был в одном французском городке судебный пристав, звали его Маликорн; он так рьяно исполнял свои непростые служебные обязанности, что без колебаний распродал бы за долги даже собственную мебель, да вот беда, закон запрещает судебным приставам преследовать самих себя. Однажды ночью Маликорн мирно почивал рядом с супругой и вдруг умер во сне и немедленно предстал перед судом первой инстанции, то бишь перед апостолом Петром. Хранитель райских врат, Божий ключник, встретил его весьма прохладно.

— Знаю, вы Маликорн, судебный пристав. Ни одного судебного пристава в раю нет.

— Ничего страшного, — ответил пристав. — Я не особенно дорожу обществом коллег.

Тут ангелы притащили громадный чан, до краев наполненный мутной жидкостью, и апостол Петр отвлекся, но потом обратился к новоприбывшему с насмешливой улыбкой:

— Похоже, мой мальчик, у вас немало иллюзий.

— Уповаю на милосердие Божие, вот и все. Моя совесть чиста. Само собой, я грешник беззаконный, сосуд скудельный, тварь нечистая. Однако я ни разу никого не обсчитал, исправно ходил в церковь и был добросовестным, безукоризненным работником.

— Неужели? — скривился апостол Петр. — Взгляните-ка на этот чан, что доставили на небеса, как только вы испустили дух. Как вы думаете, что там?

— Не имею ни малейшего представления.

— Так знайте, здесь слезы вдов и сирот, и это именно вы привели их в отчаяние.

Пристав внимательно оглядел чан с горьким содержимым, однако ничуть не смутился.

— Вполне возможно. Когда вдовы и сироты не выплачивают долг, приходится описывать их имущество. Сами понимаете, стоит плач и скрежет зубовный. А что чан переполнен, так это же естественно. Благодарение Господу, я без работы не сидел, трудился всю жизнь не покладая рук.

Несокрушимая самоуверенность и добродушный цинизм пристава возмутили апостола Петра до глубины души; он обернулся к ангелам и крикнул:

— В ад его, сейчас же! Пусть разведут огонь поярче и хорошенько поджарят пристава, а чтобы ожоги не заживали, велите дважды в день в течение вечности поливать их слезами вдов и сирот.

Ангелы бросились к Маликорну. Но тот остановил их решительно и спокойно:

— Минуточку. Считаю решение несправедливым, подаю апелляцию Господу Богу.

Судопроизводство свято. Взбешенный апостол Петр поневоле остановил ангелов, и те не привели вынесенный им приговор в исполнение. Господь не замедлил явиться в славе на облаке при громовых раскатах. Но похоже, и Он не благоволил к приставам. Грозно приступил Он к допросу, а Маликорн разумно Ему ответил:

— Боже, прошу, рассуди нас. Апостол Петр вменил мне в вину слезы вдов и сирот, которые пролились из-за того, что я честно выполнял свой долг судебного пристава; апостол присудил, чтобы эти горючие слезы стали источником моей вечной муки. Это неправый суд.

— Верно! — И Господь гневно воззрился на апостола Петра. — Судебный пристав распродает имущество бедняков не по своей воле, а будучи орудием людского правосудия, и потому не несет за это ответственности. В душе он может сострадать им.

— Вот то-то и оно! — запальчиво вскричал апостол Петр. — Этот ни капли не жалеет своих жертв, напротив, вспоминает о них с садистским удовольствием и цинически любуется собой.

— Неправда! — возразил Маликорн. — Я не любовался собой, а радовался, что не сидел без дела, был исполнительным, служил беспорочно. Неужто преданность своей работе — преступление?

— Вообще-то не преступление, даже добродетель, — признал Господь Бог. — Просто ваш случай особенный, ну да ладно, признаю, апостол Петр погорячился. Рассмотрим ваши добрые дела. Где они?

— Боже, как я уже докладывал апостолу Петру, на момент смерти за мной не числится никаких долгов и в церкви я бывал неукоснительно.

— И это все?

— Все? Погодите, помнится, лет пятнадцать тому назад, выходя из церкви, я подал десять су нищему.

— Да, — согласился апостол Петр. — Фальшивые притом.

— Не беда, — невозмутимо парировал Маликорн. — Он прекрасно сбыл и фальшивые.

— И у вас за душой больше ничего нет?

— Боже, наверное, мне изменяет память. Не зря же сказано, что левая рука не должна знать, что делает правая.

Господь без труда убедился в том, что за красивыми словами судебного пристава не стояло ни единого доброго дела, ни единого благого помысла, что служат человеку оправданием перед Божьим Судом. И был немало раздосадован. Тут Он перешел на иврит, чтобы Маликорн Его не понял, и сказал апостолу Петру с упреком:

— Из-за вашей опрометчивости мы попали в неловкую ситуацию. Действительно, этот пристав — человек заурядный и в аду ему самое место, однако ваш чересчур суровый приговор несправедлив, к тому же вы оскорбили в его лице всех людей его профессии. Он вправе требовать возмещения. А Мне что прикажете делать? Не могу же Я впустить его в рай. Стыда не оберешься. Ну же, посоветуйте что-нибудь!

Но апостол Петр, насупившись, молчал. Уж он-то не стал бы церемониться с гнусным приставом, живо бы его упек.

Предоставив апостолу дуться, Господь обернулся к Маликорну и проговорил на чистом французском:

— Вы большой грешник, только ошибка апостола Петра спасла вас от преисподней. Да не скажут про Меня, что Я избавил вас от ада, чтобы опять ввергнуть в ад. Рая вы недостойны, а потому Я возвращаю вас в мир людей, исполняйте по-прежнему обязанности судебного пристава и не забывайте о жизни вечной. Идите. Воспользуйтесь отсрочкой и позаботьтесь о спасении своей души.


На следующее утро, проснувшись рядом с женой, Маликорн мог бы успокоить себя, что все это ему приснилось, однако не стал себе лгать, а принялся размышлять, как ему заслужить вечное блаженство. Ровно в восемь он был у дверей своей конторы, так ничего и не придумав. Старик Ветрогон, что тридцать лет проработал у него клерком, уже корпел над бумагами.

— Ветрогон, — проговорил пристав, входя в контору, — повышаю ваше жалованье на пятьдесят франков.

— Не нужно, месье Маликорн, вы слишком щедры. — Клерк протестующе замахал руками. — А впрочем, спасибо большое.

Маликорн воспринял его благодарность как должное. Молча вытащил из шкафа чистую тетрадь и провел посередине первой страницы вертикальную черту. Левую колонку озаглавил: «Дурные дела», а справа вывел аккуратно, крупными буквами: «Добрые дела». Он поклялся не щадить себя и записывать все, что свидетельствует не в его пользу. Придирчиво и сурово оценил свое поведение нынешним утром. Однако не нашел ничего предосудительного, поэтому слева оставил пробел, а в правую колонку вписал: «По велению сердца повысил жалованье клерка Ветрогона на пятьдесят франков, хоть он того и не заслужил».

Ровно в девять к Маликорну нагрянул самый почтенный из истцов, месье Живоглот. Крупный предприниматель, владелец сорока двух доходных домов в городе, он частенько прибегал к помощи судебного пристава из-за преступного безденежья некоторых своих жильцов. В этот раз он просил позаботиться о нерадивом малоимущем семействе, что задолжало ему за полгода.

— Не могу больше ждать. Шесть месяцев меня кормят одними обещаниями. Пора от них избавиться.

Маликорн, пересилив естественное отвращение к задолжникам, попытался все же вступиться за них:

— На мой взгляд, предоставить им отсрочку будет в ваших же интересах. За их имущество четырех су не выручишь. После распродажи вы и десятой доли убытков не покроете.

— Сам знаю, — вздохнул месье Живоглот. — Что поделаешь, я был слишком добр. А эти людишки злоупотребляли моей слабостью. Так что, прошу вас, поступите с ними по всей строгости закона. Посудите сами, у меня сто пятьдесят один жилец. И если все они узнают о моей доброте, я с них платы вообще не получу.

— Это верно, — согласился Маликорн. — Лучше предвидеть последствия своих поступков. Впрочем, месье Живоглот, не стоит так убиваться. Я общался с вашими жильцами, и никто из них не считал вас добрым, уж поверьте.

— И это к лучшему, Бог свидетель.

— Так-то оно так, да не совсем.

Пристав не решился выразить свою мысль яснее. Сам он мечтал о том дивном мгновении, когда некий грешник предстанет перед Божьим судом, а людская молва оправдает его, и весь город будет свидетельствовать о его доброте. Он проводил истца до дверей, затем вернулся к себе домой, пошел прямиком на кухню и заявил кухарке:

— Мелани, я повышаю ваше жалованье на пятьдесят франков.

Чем поверг свою супругу в дикий ужас.

Не дожидаясь изъявлений благодарности, он снова направился в контору, а там достал тетрадь и вписал в колонку добрых дел: «По велению сердца повысил жалованье кухарки Мелани на пятьдесят франков, хоть она изрядная грязнуля». Повысить жалованье кому-либо еще он не мог, а потому направился в трущобы и посетил несколько бедных семей. Хозяева встречали его весьма настороженно и недружелюбно, появление пристава вызывало у них страх, но Маликорн поспешно успокаивал их, мол, он здесь не по долгу службы, и вручал, уходя, пятьдесят франков. Зачастую у него за спиной «премного обязанные ему» бедняки прятали деньги в карман с недовольным ворчанием: «Старый ворюга (кровопийца, жмот) нажился на нашем горе, ему-то есть из чего милостыню подавать». Но это они так, не со зла, из стыдливости, нельзя же враз изменить мнение о человеке.

К вечеру первого дня в тетради воскресшего пристава набралось двенадцать добрых дел на общую сумму в шестьсот франков и ни одного дурного. Назавтра он продолжил раздавать деньги нуждающимся и с тех пор не останавливался. Двенадцать добрых дел стали его ежедневной нормой, иногда, если у него пошаливала печень или нарушалось пищеварение, он старался ее превысить, и тогда их количество доходило до пятнадцати, а то и до шестнадцати. Прежде Ветрогон боялся дурного самочувствия начальства, поскольку ему неизменно доставалось на орехи, но теперь, наоборот, из-за продолжительной желудочной колики Маликорна жалованье клерка повысилось еще на пятьдесят франков.

Многочисленные благодеяния пристава не остались незамеченными. По городу поползли слухи, будто Маликорн собрался выставить свою кандидатуру на предстоящих выборах в мэры, а потому заискивает перед избирателями; люди знали его давно и не могли поверить, что он действовал бескорыстно. Поначалу у него опустились руки, пристав обиделся, но потом вспомнил, как велика его ставка в этой игре, и стал копить добрые дела с удвоенной энергией. Ему показалось, что одной только помощи частным лицам недостаточно, нужно еще поддержать дам-благотворительниц, приходского священника, общество взаимного страхования, братство пожарных, объединение выпускников коллежа и все остальные христианские и светские организации, если только их глава обладал влиянием и внушал доверие. Таким образом, пристав всего за четыре месяца истратил десятую часть своего состояния, зато и приобрел солидный вес в обществе. Теперь весь город считал его образцом христианина и гражданина; пример Маликорна оказался необычайно заразительным, приток пожертвований в филантропические комитеты мгновенно увеличился, так что учредители смогли устраивать многочисленные банкеты, где столы ломились от изысканных яств, а ораторы произносили с чувством душеспасительные речи. Отныне даже бедняки не скупились на похвалы, щедрость Маликорна вошла в поговорку. То и дело слышалось: «Добрый, как Маликорн», — но еще чаще люди, особо не вдумываясь в смысл довольно необычного и нелепого высказывания, которое резало слух непосвященных и казалось злой шуткой, говорили в простоте: «Добрый, как судебный пристав».

Маликорну оставалось лишь поддерживать свою добрую славу, не ослабевать в стяжании добродетели и со спокойным сердцем ждать, когда Господь вновь призовет его к себе. Однажды самая главная дама-благотворительница, мадам де Сент-Онюфр, принимая от него очередное приношение, произнесла с чувством: «Вы святой человек!» На что пристав, преисполненный смирения и скромности, возразил:

«Ну что вы, мадам, это слишком. Мне до святости еще далеко».

Между тем его супруга, хорошая хозяйка, разумная, бережливая женщина, считала, что вся эта доброта недешево им обходится. Она вправе была сердиться, поскольку истинная причина внезапной расточительности мужа от нее не ускользнула.

— Ты только о себе и думаешь, ничуть не изменился. Покупаешь место в раю, а до спасения моей души тебе и дела нет, — высказала она ему напрямик.

Маликорн промямлил в ответ, что любое даяние само по себе благо, однако упрек задел его за живое, и, чтобы унять угрызения совести, он в конце концов разрешил жене ради жизни вечной тратить, сколько ей заблагорассудится. Та с негодованием отвергла его благородное предложение, и пристав против воли испытал величайшее облегчение.

Он неукоснительно записывал все свои добрые дела, и к концу года у него накопилось шесть толстых школьных тетрадей. Маликорн частенько доставал их из ящика, с удовольствием перелистывал и взвешивал на руке. Что может быть утешительнее страниц, справа сплошь исписанных перечнем благодеяний, а слева девственно чистых, коль скоро ничего дурного он не совершал! Пристав, предвкушая райское блаженство, мечтал о том дне, когда предстанет перед Богом со столь внушительным капиталом.

Как-то раз, распродав имущество одного безработного, он возвращался по грязным узким улочкам трущоб и внезапно почувствовал тревогу и смятение. Никогда прежде ему не доводилось испытывать такой безнадежной тоски и беспричинной щемящей грусти. Он выполнил свой долг как всегда бестрепетно, без лишних сожалений, а потом еще вручил задолжнику пятьдесят франков, так что поначалу на душе у него было спокойно.

Свернув на улицу Потерн, Маликорн вошел в сырой, зловонный подъезд населенного бедняками доходного дома, который принадлежал его постоянному работодателю, месье Живоглоту. Пристав навещал местных жителей с давних пор, прежде, чтобы описывать имущество неплательщиков, теперь, чтобы раздавать милостыню. Ему предстояло взобраться на четвертый этаж. Маликорн миновал узкий коридор с липкими стенами, одолел три пролета и оказался под самой крышей, на чердаке, едва освещенном тусклым неверным светом. Он сочился из круглого слухового окна, снаружи заслоненного скатом крыши мансарды. Запыхавшийся пристав остановился и огляделся. От сырости штукатурка на чердачном потолке и стенах покрылась пузырями, некоторые из них лопнули, словно фурункулы, обнажив гнилое черное дерево балок и перекрытий. Под окном стоял металлический таз и лежала половая тряпка, но они не спасали от льющейся внутрь дождевой воды источенный, потемневший пол: местами он был покрыт пятнами плесени, будто ворсистыми ковриками. За свою долгую жизнь судебный пристав повидал немало шатких лестниц и темных чердаков, привык даже и к здешнему тяжелому, тошнотворному запаху. Однако сейчас душевная боль докучала ему еще назойливей, и казалось, что он вот-вот догадается о ее причине. За одной из дверей, выходивших на лестничную площадку, заплакал ребенок, но где именно, Маликорн не мог понять и постучался наобум.

Дверь открылась, пристав вошел и оказался в полнейшей темноте: тесное помещение, вроде коридора, было поделено надвое перегородкой, и свет проникал в первую каморку только сквозь застекленную дверь, отделявшую ее от второй. Перед Маликорном стояла совсем юная худенькая женщина с изможденным лицом. За ее юбку цеплялся малыш лет двух, при виде незнакомца он перестал плакать от удивления и любопытства. Пристава пригласили во вторую комнатку, где он увидел кровать с ременным днищем, два стула, у окна с видом на крыши — некрашеный деревянный стол, а на нем старенькую швейную машинку. Такую убогую обстановку Маликорн встречал и прежде, однако впервые в жизни почувствовал неловкость в жилище бедняков.

Обычно, посещая неимущих, он особо не задерживался. Не садясь, задавал пару вопросов по существу, отделывался общепринятой формулой утешения, оставлял деньги и сразу же уходил. В этот раз Маликорн и не подумал достать кошелек, ему было совестно, что он вообще пришел. Мысли путались, он не мог выговорить ни слова. Не мог поднять глаза на молодую швею, в смущении вспомнив, что он ведь судебный пристав. И она молчала, оробев, хотя часто слышала, что он человек благочестивый и щедрый. Один только малыш проявил гостеприимство. Поначалу он тоже дичился, но вскоре освоился, усадил незнакомца на стул и сам взобрался к нему на колени. Пристав вспомнил, что не взял с собой конфет, и чуть не заплакал от огорчения. Внезапно с лестничной площадки резко, бесцеремонно постучали тростью.

Испуганная швея бросилась в темный закуток, прикрыв за собой застекленную дверь.

— Ну что? — грубо и надменно спросил месье Живоглот; пристав сразу узнал его голос. — Ну что? — повторил он. — Сегодня мы разочтемся, надеюсь?

Маликорн не расслышал, что пролепетала в ответ швея, но смысл был и без того ясен. Живоглот взвыл так, что весь дом затрясся, а малыш съежился от страха.

— Нет! С меня хватит! Рассказывайте кому другому эту чушь! Мне нужны деньги! Платите за квартиру, немедленно! Где ваша выручка? Куда вы ее спрятали? Несите сюда!

Прежде Маликорн, мастер своего дела, мог как никто другой оценить искусство месье Живоглота, который виртуозно вытрясал из бедняков последнее. Но теперь, обнимая дрожащего ребенка, он и сам испытывал ужас.

— Давайте все, что есть, и побыстрей! — вопил домовладелец. — Не то я позову того, кто вам весь дом перевернет!

Тут Маликорн осторожно пересадил мальчика на другой стул, встал и направился к Живоглоту, сам еще не зная, что скажет и что сделает.

— Глядите-ка! — обрадовался тот. — Помянешь черта, он сразу и явится!

— А ну пошел отсюда! — гаркнул пристав.

Думая, что ослышался, Живоглот тупо уставился на него.

— Пошел отсюда! — крикнул пристав снова.

— Полноте, вы с ума сошли! Я же хозяин дома!

Судебный пристав и вправду походил на сумасшедшего: он бросился на домовладельца, спустил его с лестницы и заорал во все горло:

— Верно, ты хозяин, грязная скотина! Долой хозяев! Долой хозяев!

Месье Живоглот поднялся и, коль скоро его жизни угрожала опасность, из чистой самообороны выхватил револьвер, прицелился и одним выстрелом уложил взбесившегося пристава на плесневелый пол рядом с тазом и тряпкой.

Господь как раз проходил по залу суда, когда Маликорн предстал перед апостолом Петром.

— Ба! Наш судебный пристав вернулся! Ну как у него дела?

— Право слово, — ответил апостол, — на этот раз мы с ним долго возиться не станем.

— Я хотел спросить, как там его добрые дела.

— О них и говорить не стоит. Он совершил всего одно доброе дело.

И тут внезапно апостол Петр ласково улыбнулся Маликорну. Пристав хотел возразить, что у него набралось шесть тетрадей добрых дел, перечислить их все по порядку, но апостол не дал ему и слова вымолвить.

— Да-да, всего одно доброе дело, зато какое! Представляете, судебный пристав крикнул: «Долой хозяев!»

— Прекрасно, — прошептал Господь, — просто замечательно.

— Он выкрикнул это дважды и погиб, защищая малых сих от жестокого угнетателя.

Господь Бог в радости и умилении повелел ангелам своим играть на лютнях, виолах, гобоях и флажолетах гимн в честь Маликорна. А потом распахнул перед ним обе створки райских врат как перед нищим, бродягой, сиротой или казненным. Ангельская музыка волной подхватила судебного пристава, у него над головой засиял нимб, и он вошел в жизнь вечную.

Перевод Е. Кожевниковой

Жосс

За последние пять лет Жосс бывал здесь не меньше трех раз и все же с трудом узнал дом сестры среди других аккуратных домиков тихого предместья провинциального городка. Он даже забыл, что его фасад между первым и вторым этажами украшает яркий карниз со светло-зелеными ромбами. Такси остановилось, Жосс вышел из машины, оглядел чистенький коттедж за витой оградой, откуда не доносилось ни звука, и впервые в жизни почувствовал нечто похожее на тоску одиночества. Шофер с мрачным видом принялся вытаскивать из багажника три металлических ящика с белой надписью прописными буквами: «Аджюдан[6] такой-то», — тут хранилось все имущество Жосса. Таксисту сразу не понравилось, что на выходе с вокзала к нему направился этот сухонький седой старичок в берете, какой носят баски, и с желтой ленточкой в петлице; он почуял в нем кадрового офицера и возненавидел всем своим антивоенным существом. Металлические ящики окончательно убедили его в собственной правоте.

Жосс попробовал открыть железную калитку, однако убедился, что она заперта. Он обернулся к шоферу, который как раз выставил на тротуар улицы Аристид-Бриан третий ящик, и сказал ему резким повелительным тоном, сердито сдвинув брови, будто именно он виноват в постигшем Жосса разочаровании:

— Никого нет дома? Что это значит?

— Не мое дело, — высокомерно оборвал его тот.

— Сколько я вам должен?

На счетчике набежало семь франков, еще три водитель потребовал за помощь с багажом. Жосс заплатил без возражений и прибавил десять су на чай. Шофер пронзил его гневным взглядом, презрительно поджал губы, сунул деньги в карман без слова благодарности, плюнул в сторону ограды, сел в машину и уехал. Жосс взглянул на циферблат наручных часов. Почти пять вечера. Низкие свинцовые облака, холодный пронизывающий ветер — все предвещало приближение зимы. Безлюдная улочка предместья ближе к городу была по обе стороны застроена внушительными доходными домами, за ними следовали небольшие изящные, но довольно однообразные особнячки, а ниже, у железнодорожного переезда, лепились наспех сколоченные временные жилища бедных семей. Жосс стоял как вкопанный возле трех ящиков и слышал только завывание ветра в кронах деревьев; изредка ветер смолкал, и тогда доносился отдаленный пронзительный скрежет с лесопильни, что находилась за перекрестком, рядом с железной дорогой. Военная служба куда только не бросала Жосса: он исколесил всю Францию, Германию, побывал в Северной Африке, на Ближнем Востоке и ни разу не был поражен или растроган каким-либо пейзажем, а тут вдруг проникся печальным видом улицы, затосковал, пожалев, что согласился доживать свой век в унылой провинции, и даже ощутил разлитую в воздухе угрозу. Его чувства внезапно обострились, и он встревожился, усмотрев в этом пагубное влияние гражданской жизни, которая разлагает даже самых крепких, сильных, закаленных людей — настоящих мужчин, — какими он считал лишь профессиональных военных. Жосс вновь обернулся к калитке, заметил на одном из каменных столбов кнопку звонка и на всякий случай позвонил. В ответ сейчас же хлопнула дверь позади дома, послышался стук каблуков по бетонной дорожке, идущей вдоль фундамента. И перед ним появилась Валери, его родная сестра, в неизменном черном платье, долговязая, сухопарая, седая, гладко причесанная на прямой пробор, что едва ли могло смягчить резкие черты сурового лица. Она отчетливо произнесла холодным звучным голосом:

— С чего это ты нагрянул раньше времени? Ты должен был приехать завтра вечером.

— Я уже с четверть часа торчу у калитки. Что на тебя нашло, зачем на ключ запираться?

— На то есть свои причины. Неужели ты не мог предупредить, что приедешь раньше? Хотя бы из простейшей вежливости.

— Если не хочешь, чтобы я заночевал тут, отвори мне, будь добра. Мои вещи пылятся на мостовой.

Валери открыла калитку и окинула придирчивым взглядом три ящика.

— Тут все твои вещи?

Жосс поставил металлические ящики на крыльцо перед парадной дверью, а его сестра вошла в дом с черного хода и отперла ему. Смеркалось, в передней было темновато. Жосс не нашел выключателя и попросил Валери зажечь свет, но та возразила, что еще слишком рано и все отлично видно и так. Аджюдан вовсе не был расточительным, даже наоборот, но за тридцать шесть лет военной службы, само собой, не мог постичь всех тонкостей домашней экономии.

— Не хватало мне еще раскроить себе рожу на лестнице с этими ящиками! Включай немедленно, черт подери!

— Ладно-ладно, как скажешь. — Валери неохотно исполнила его просьбу. — Но, по-моему, ни к чему собирать у нас под окнами соседей богопротивными ругательствами. Ты больше не в казарме, так что изволь вести себя прилично.

У себя в спальне Жосс не торопясь распаковал вещи. Из первого ящика достал белье и штатский костюм, из второго — три военных мундира, их он благоговейно разложил на постели и принялся бережно и нежно разглаживать, словно бы лаская. Валери тоже приняла участие в обустройстве Жосса на новом месте, однако сам брат занимал ее куда больше его диковинных вещей. Прислонившись к двери между кроватью и шкафом с зеркальными дверцами, куда он аккуратно складывал одежду, она следила за ним, снующим туда-сюда, неотступным взглядом. В третьем ящике прибыли всевозможные сувениры, по большей части купленные на базарах в Северной Африке и Сирии: причудливые чернильницы, пепельницы, дешевые сафьяновые футляры, шкатулки, медные кувшины, туфли, расшитые серебром, кинжалы, пистолеты, пестрые картинки. Жосс заставил сестру принести ему с первого этажа молоток и гвозди, затем повесил на стену собственный портрет в парадной форме со знаками отличия аджюдана, цветную фотографию маршала Фоша и множество групповых снимков унтер-офицеров, среди которых был и он сам. В довершение всего снял распятие с посеревшим от времени гипсовым Христом и водрузил на его место над изголовьем свою медаль за храбрость и два военных креста: один за Первую мировую, второй — за боевые действия в Алжире, — все награды висели на черном бархате в рамочке под стеклом.

— Здесь нет ни одной моей фотографии, — обиженно заметила Валери.

— На что они мне? Я все равно буду видеть тебя каждый Божий день. Да к тому же я их все растерял.

— Будь добр, разыщи. Я послала тебе три фотографии. Первую в четырнадцатом году, вторую — в двадцать седьмом, третью — совсем недавно. Не желаю, чтобы мной любовались в казармах грубые солдафоны.

Жосс глянул на сестру вскользь, быстро отвел глаза и скептически хмыкнул. Валери покраснела до корней волос. Вот так всю ее стародевическую жизнь от нее отводили глаза мужчины, неизменно отвечая отказом и убивая постоянно возрождавшиеся надежды. Пока брат расставлял на полках игрушки и безделушки, она украдкой рассматривала свое костистое лицо в зеркальной дверце. Годы и седина отчасти сгладили вопиющее воинствующее уродство, оно стало почти незаметным, хотя резкие черты так и не утратили отталкивающей мужеподобности.

Ссора между ними разгорелась не на шутку во время ужина. Валери по привычке собралась есть на кухне, а Жосс потребовал, чтобы она накрыла в столовой. И вовсе не потому, что в нем взыграла буржуазная спесь, просто он с детства не выносил ароматов готовки, раковины, помойного ведра, и сестра об этом прекрасно знала. Однако ответила на просьбу брата решительным отказом. И тогда разразился бешеный скандал с оглушительными воплями, причем каждый напомнил другому о своих жертвах ради их общего благосостояния. Валери настаивала на том, что владеет этим домом единолично, поскольку унаследовала его вместе с небольшой рентой после смерти двоюродной бабушки, за которой ухаживала целых тридцать лет. К тому же она превосходная хозяйка, талантливая пианистка — Валери действительно играла на фортепьяно — и вхожа в самые лучшие дома, у нее прекрасные связи, что само по себе драгоценно. Жосс возразил, что куда ценнее присутствие мужчины в доме, ведь ей страшно жить здесь одной, что его пенсия позволит не отказывать себе в мелких удобствах, и весьма эмоционально сообщил, что на ее таланты и связи ему наплевать. Сестра не сдавалась, и он решительно заявил, что отправится ужинать в ресторан, а завтра уедет с первым же поездом. Так что Валери пришлось поневоле накрыть в столовой.

На следующее утро Жосс проснулся без четверти семь, сейчас же вскочил и оделся с молниеносной быстротой, будто спешил на плац к утреннему построению, как привык за долгие годы. Прежде чем сойти вниз, осторожно выглянул на улицу. По обоим тротуарам в сторону города спешили школьники и продавцы. Второе окно выходило в сад, и он не заметил за каменной оградой у соседей никаких признаков жизни. Спустился в переднюю, однако не смог открыть ни парадную дверь, ни черный ход, а сестра все не появлялась. Он уже собрался вылезти через окно, когда на кухню вошла Валери в халате.

— И как прикажешь выбираться из твоей клетки? — возмущенно спросил он. — Ключа нигде нет, я везде искал.

— Ты мог бы для начала пожелать мне доброго утра.

— Доброе утро. Немедленно дай мне ключ.

— Он тебе ни к чему.

Жосс и без того был в прескверном настроении, с самого утра ему не хватало казарменного распорядка, непривычная свобода лишь раздражала. К тому же слова сестры противоречили здравому смыслу, и он побелел от гнева. Она почувствовала, что брат в отчаянии и растерянности опасен, а потому вручила ему ключ, не дожидаясь выплеска ярости. Пока он пил кофе на кухне у окна, Валери указала на обширный огород позади дома.

— Часть дня ты можешь проводить вон там, пропалывая грядки.

— Ни за что, — отрезал Жосс.

— Но тебе будет скучно. Чем ты собираешься заняться?

— Наслаждаться жизнью в отставке, — мрачно ответил Жосс.

После завтрака брат собрался уходить и так спешил с деловым озабоченным видом, что Валери не удержалась и спросила, куда он идет; уклончивый ответ лишь раззадорил ее любопытство. Жосс поднялся вверх по улице Аристид-Бриан, вошел в город и направился к центру, не обращая внимания ни на архитектуру, ни на проезжающие машины, ни на домохозяек, что вышли за покупками. Скорый шаг, беспокойный взгляд — казалось, он опаздывал на какую-то важную встречу. Миновав центр города и очутившись на перекрестке, Жосс не знал, в какую сторону свернуть, наконец выбрал улицу Тьер, но засомневался, а потому пошел медленнее, то и дело порываясь вернуться. Внезапно перед ним открылся плац, огороженный решеткой, именно в тот момент, когда Жосс уже совсем отчаялся его найти. Прежде в этом квартале была расквартирована кавалерийская часть, а теперь тут осталось лишь управление интендантской службы. Только наметанный глаз отставного аджюдана смог уловить едва заметные берущие за душу неровности гладкого пустынного плаца, только его сердце учащенно забилось при виде мертвенной синевы огромных окон казарменных помещений и остекленной серо-зеленой крыши манежа. Некогда здесь царил безупречный порядок, и, хотя от казарм не осталось ничего, кроме остова, Жосс почувствовал всю глубину собственного падения, устыдился своих жалких штатских тряпок и не решился остановиться и вдоволь налюбоваться покинутым плацем. Он поспешно прошел мимо, затем вернулся и отворил дверь кафе, что располагалось напротив. Хозяйка принесла ему бокал белого вина, попыталась завязать разговор о том о сем, не добилась ни слова в ответ и все равно принялась жаловаться на значительные убытки, которые причинил ей отъезд кавалерии. Она горько кляла социалистов в городском управлении, не сумевших удержать военных в городе.

— Эти людишки не понимают, что наша провинция без удальцов стала безутешной вдовой.

Дальше она пустилась в пространные воспоминания о былом процветании своего заведения, но посетитель посмотрел на нее так, что болтушка мгновенно умолкла и вернулась к стойке. Жосс устроился у окна и без помех предался блаженному созерцанию. Сам плац куда интересней зданий по его периметру. Никто, кроме аджюдана, не смог бы постичь красоту и бесконечную изменчивость плаца. Это пространство обладало еще одним особым, трудно уловимым измерением: причастностью к военной дисциплине. Жосс изучал плац не меньше часа и все равно не исчерпал богатства впечатлений: ему открывались все новые черты, поражающие воображение и вместе с тем родные. Каждая помогала извлечь из копилки памяти яркое переживание или отчетливую картину.

Около одиннадцати из дверей самой дальней постройки вышли два человека, сержант и штатский, они направились через плац к воротам. Штатский нес зонтик, будто саблю, а значит, тоже был отставным военным. Рассмотрев его вблизи, Жосс понял по сдержанному покрою костюма, строгому галстуку и черной фетровой шляпе, простодушно сдвинутой набекрень, что не ошибся. И вздохнул с облегчением, поскольку не мог без боли смотреть, как штатский топчет плац, — Жосс считал это немыслимым святотатством. Однако когда двое военных вошли в кафе, ему не захотелось подсесть к ним, познакомиться, поговорить. В армии он не заводил друзей, держался особняком, ни с кем не сближаясь. Нижние чины повсюду ненавидели его за жестокую непреклонность, страстную приверженность дисциплине и мелочное, придирчивое следование правилам. Младшие офицеры сторонились его, старшие не скрывали презрения, уверенные, что образцовый аджюдан до крайности туп и бесчеловечен. Он платил им той же монетой.

Вернувшись домой, Жосс заметил, что сестра крайне взволнована, хоть и пытается выглядеть спокойной. Утром Валери воспользовалась отсутствием брата, порылась в его вещах и наткнулась на пачку презервативов, которые он из приличия спрятал за стопкой белья. Собственно, на такие находки она и рассчитывала. Мысль о том, что у брата могут быть непотребные отношения с женщинами, вызывала у нее одновременно отвращение, гнев, священный ужас и жгучее любопытство. Во время обеда, пока он ел, не обращая на нее ни малейшего внимания, она поглядывала на него исподтишка и все больше распалялась и раздражалась при виде невозмутимого, самоуверенного, циничного самца, который, судя по всему, не думал ни о чем, кроме мерзких скабрезностей. Даже его молчание казалось ей вызывающей наглостью, она больше не могла сдерживаться и спросила резко и грубо, заставив его вздрогнуть от неожиданности:

— Где ты был нынче утром?

Жосс со смущенным виноватым видом пустился в пространный путаный рассказ об утренней прогулке по городу. Боясь проговориться о своем паломничестве к плацу, он постоянно сбивался, спешил, то есть явно пытался скрыть какую-то постыдную тайну. Валери медленно поднялась, грозно нависла над столом и произнесла, задыхаясь от гнева:

— У тебя было свидание с женщиной!

— Нет, — тихо возразил он, — свидания с женщиной у меня не было.

Сестра заблуждалась на его счет, и Жосс успокоился. Однако Валери не унималась. Тогда он сказал:

— А тебе какое дело?

— Какое дело мне? Меня-то все в городе знают. Не желаю прослыть сестрой бесстыжего развратника.

Ответ Жосса потряс ее до глубины души.

— И не мечтай, сестренка, будто я стану ради тебя обходиться без женщин, — ласково проговорил он.

Жосс повадился приходить в кафе напротив плаца по утрам три раза в неделю. Сидеть там каждый день ему не позволяла стыдливость. К тому же его смущала неприличная для военного пронзительная нежность, что охватывала его при виде покинутых кавалеристами построек, которые, подобно ему, больше никогда не будут служить по назначению и обречены на слом. В дни, когда нельзя было любоваться плацем, он все равно уходил из дома, желая не столько насолить сестре, сколько убить время. Жосс, сдержанный и скучающий, безразличный к людям и красивым видам, бесцельно бродил по улицам и проселкам. После долгих странствий без смысла и приключений он с удовольствием возвращался домой, его радовало даже присутствие враждебной сестры, хотя та неотступно следила за ним инквизиторским взглядом и набрасывалась по малейшему поводу. Полнейшее несходство натур на каждом шагу приводило их к стычкам и скандалам, но, по сути, оба нуждались в постоянном нервном напряжении, мучительном и бодрящем. Жосс иногда нарочно говорил что-нибудь обидное или беспардонно нарушал правила домашнего распорядка, чтобы увидеть, как глаза сестры мечут молнии, и снова испытать несравненное удовольствие, которое прежде ему доставляла бессильная ярость солдат, оскорбленных его площадной бранью или язвительными замечаниями. Но порой он догадывался, что сестра относится к нему недоброжелательно и подозрительно не просто так, а по какой-то тайной причине, связанной с ее ущемленной женственностью, и Жосс испытывал ужас и отвращение. Случалось, эти чувства властно захлестывали его в пылу ссоры, и он внезапно сдавался, позволяя ей торжествовать.

Время после обеда казалось бы бесконечным и невыносимым от неизбывной скуки, если б Жосс не придумал способ изводить сестру, растравляя ее любопытство: он поднимался к себе в спальню, запирался на ключ, говорил, что у него срочная работа, и отказывался ответить, какая именно. В действительности Жосс сидел в кресле, читая газету или глядя в потолок. Убедившись однажды, что сестра подслушивает под дверью, Жосс переменил тактику: теперь он подходил к столу и выстукивал черенком перочинного ножичка монотонный отчетливый ритм, а когда уставал от игры, требовавшей напряженного внимания, направлялся к мраморному камину и водил по нему расческой с теми же равными промежутками. Валери не могла понять природу постоянного стука, неизбывного скрежета и буквально лопалась от досады и любопытства. Жосс усердно, терпеливо день за днем совершенствовал звукоизвлечение и постоянно изобретал все новые инструменты. К примеру, он навострился ловко, будто человек-оркестр, правой рукой стучать по столу, а левой встряхивать купленную на восточном базаре сетку с целлулоидными шариками, начиненными дробью, которые издавали странное глухое бряцание. Прежде он с не меньшей изощренностью изводил своих подчиненных. Валери, доведенная до отчаяния, вне себя от злобы, поняла, что должна отомстить. Она тоже начала запираться у себя в спальне после обеда под предлогом каких-то таинственных занятий, вот только брат не собирался подслушивать у нее под дверью, так что приходилось шуметь достаточно громко, чтобы он услышал ее через две стены. Поначалу все старания оставались безуспешными, но наконец ей пришла в голову гениальная мысль: притащить в спальню точило. Валери было жалко ножей, поэтому она принялась водить по точилу металлическими обломками, старыми проржавевшими кастрюлями, извлекая леденящие душу звуки. Услышав их впервые, Жосс обомлел, но мгновенно овладел собой. Ему как истинному виртуозу примитивная какофония сестры была нипочем, он продолжил оттачивать свои симфонические вариации и с немалым удовлетворением отмечал, что по временам точило за стеной замирало и поскрипывание паркета в коридоре изобличало присутствие Валери.

Вечером Жосс выходил из спальни, запирал ее на ключ и отправлялся в город с объемистым пакетом под мышкой, в котором на самом деле не было ничего, кроме смятой оберточной бумаги; пакет он выбрасывал в рощице, неподалеку от железнодорожного переезда. Улица Аристид-Бриан, удаляясь от города, уводила к железной дороге и терялась посреди сколоченных наспех бараков и жалких лачуг. Проходя мимо этих трущоб, Жосс часто встречал девочку-подростка, черноволосую, смуглую, с волчьим взглядом, дочь нищих испанских эмигрантов, и каждый раз она ему зазывно улыбалась и даже заговаривала о чем-то. Он боролся с искушением ей ответить, боясь запятнать честь мундира общением с замарашкой в лохмотьях. А вот регулярные посещения публичного дома на улице Блан-Бокен чести мундира не угрожали; он ходил туда каждую пятницу, считая еженедельные визиты вынужденной данью гигиене и наслаждаясь атмосферой, напоминавшей ему о походной жизни.

В конце февраля, примерно через четыре месяца после его приезда, в ночь с субботы на воскресенье пошел снег, поэтому утром Жосс остался дома, расположился в столовой у камина и стал мирно читать газету. Как всегда, в половине двенадцатого звякнула металлическая калитка — сестра вернулась из церкви. Он взглянул в окно поверх газеты, но Валери уже прошла мимо, так что он не увидел ничего, кроме крупных белых хлопьев снега, заслонивших плотной пеленой дома на той стороне улицы. Сестра, хлопнув дверью черного хода, сразу ринулась к Жоссу.

— Посмотри мне в глаза!

Он посмотрел. Ее глаза из-под полей воскресной шляпки с белой птицей метали молнии, Валери негодующе вздернула голову и выпрямилась.

— Теперь я знаю, где ты проводишь вечера по пятницам, старый пес! Весь погряз в грехе! Мадам Жессико рассказала мне после мессы, и, само собой, весь город уже судачит о тебе!

— Ну и что? Я не сделал никому ничего плохого.

Хладнокровие Жосса привело ее в ярость, она потеряла остатки самообладания и взвыла, что он распутник, грязная скотина, бесстыжий бабник, любитель шлюх, смакуя каждое ругательство с нездоровым удовольствием. Оскорбленный нападками Валери, с его точки зрения абсолютно несправедливыми, Жосс поднялся и в качестве затравки выплюнул ей прямо в лицо куплет скабрезной песенки: «Первую девку схватил я за булки в нашем вонючем кривом переулке…» Жалобный мотив зазвучал как победный гимн, слова охаживали ее, будто хлыстом, он пел радостно, звонко, отчетливо. Сестра в нарядном теплом пальто вдруг задрожала, визгливо, истерично захихикала и сбежала на кухню, но Жосс последовал за ней, безжалостно добивая несчастную еще одним куплетом: «И, кобелина поганый и гадкий, рад, что она задрала к небу пятки…» Загнанная в угол, Валери затравленно смотрела, как брат приближался к ней, и твердила, прикрыв живот руками: «Нет! Нет! Не надо!» Сначала Жосс растерялся, потом смутился и поспешно ретировался в столовую, досадуя, что невольно поднял со дна ее души какую-то скверную муть.

В ближайшую пятницу после ужина, не желая открыто капитулировать, он, как обычно, отправился на улицу Блан-Бокен, но безо всякой радости, не в силах позабыть неприятную воскресную сцену. На следующий день Валери его не бранила, она вообще перестала с ним разговаривать в знак порицания. И отныне его вечерние вылазки случались все реже. В публичном доме он неизменно с чувством гадливой неловкости вспоминал сестру, ему казалось, что она где-то рядом, он ощущал ее присутствие в каждой комнате заведения, как-то раз она даже помешала ему в решающий миг. Так что к середине апреля со шлюхами было покончено.

И тогда же произошло еще одно событие, само по себе незначительное, но для Жосса роковое; в тот апрельский день он сидел себе в кафе у окна и любовался плацем, не предчувствуя беды. У стойки выпивали работяги, строившие дом неподалеку, они стучали, галдели, пересмеивались с хозяйкой. Шум мешал Жоссу насладиться созерцанием в полной мере, поэтому он обернулся и смерил невеж недовольным властным взглядом, призывая к тишине. Внезапно от компании отделился человек лет тридцати, пересек весь зал, подошел вплотную и сел напротив. Некоторое время он молча рассматривал Жосса в упор, словно барышник, выбирающий коня, затем проговорил с ядовитой издевкой:

— Ба, да это же ты, аджюдан Жосс, ты же, сволочь, все жилы из меня вытянул за год в Эпинале![7] Тебя в отставку выперли, так?

— Я запрещаю вам называть меня на «ты».

— Запрещаешь? А что ты мне сделаешь? В слюнях утопишь, старый хрен? На «губу» меня теперь не пошлешь, дудки! Я, ежели захочу, сам тебе в рожу плюну, подлецу, и ничего мне за это не будет. В тюрьму ты меня не отправишь как Равелина и Мино, они, верно, и сейчас гниют где-нибудь в Олероне[8] или на юге Туниса. Помнишь Равелина и Мино, гаденыш? Скажи, что помнишь, скажи, а я послушаю.

Подошли остальные рабочие, они мигом догадались, в чем дело, и с угрожающим видом окружили отставного аджюдана. Он встал, намереваясь дать им отпор. Пожалел, что не взял с собой револьвер, и про себя поклялся, что назавтра вернется и как следует проучит нахала. Между тем вмешалась хозяйка, умоляя задиру не затевать драку в ее кафе. Тот уже поутих, и все бы обошлось, если бы в этот момент не появилось двое унтер-офицеров из интендантской службы. Они сразу спросили, из-за чего такой гвалт, в душе работяги вновь зашевелилась обида, он кивком указал на своего врага и будто бы вдруг увидел его насквозь; Жосс услышал, как в присутствии двух военных, что было особенно нестерпимо, прозвучали убийственные слова:

— Этот вот у нас аджюданом был. Теперь его вытурили, но он никак не уймется, таращится исподтишка на плац, не может смириться, что власти лишился.

Унтер-офицеры смутились, а Жосс покраснел, словно его раздели при всех догола. Ноги б его не было в проклятом кафе, зря он слонялся около плаца. Он почувствовал себя совершенно беспомощным. И впервые осознал, что в отставке, вне жесткой военной иерархии лишился всех преимуществ своего чина, утратил былую значительность и стал страшно уязвимым в безжалостном внешнем мире. Больше тридцати лет он принадлежал к закрытому упорядоченному сообществу, знал все его законы и мог найти выход из любой ситуации, но потом его выбросили в хаотичный, непредсказуемый, непонятный муравейник, с которым он не мог ничего поделать, и обратного хода нет.

Закончились его паломничества к плацу и посещения публичного дома, отныне Жоссу вовсе не хотелось выходить на улицу. Гулял он реже, лишь время от времени, и быстрей возвращался. В городе и в пригороде ощущал себя жалким инородцем, чуждым даже самому себе, и с удивлением замечал, что чуть ли не бегом спешит домой. Только там он становился прежним Жоссом, обретал уверенность в себе и наслаждался привычной жизнью в замкнутом пространстве, пропитанном ненавистью, зато вполне безопасном. Через несколько месяцев он с беспокойством отметил, что прижился у сестры, привык, хотя отлично знал, что втайне она мечтала подчинить его, поработить; Жосс по-прежнему предпринимал робкие попытки расстаться с ней, но дальше слов дело не шло, и с некоторых пор Валери перестала воспринимать всерьез угрозы, что он немедленно уедет. Понимая, что добыча сама идет к ней в руки, она придумала хитроумную тактику, чтобы сломить его волю: с одной стороны, избавила от всех неудобств и житейских тягот, с другой — приучила к постоянным скандалам, что делают совместную жизнь особенно насыщенной и привлекательной. Валери мечтала о том мгновении, когда брат, потерянный, одинокий, опутанный сетью привычек, будет неспособен обойтись без нее; вот тогда она станет ему полновластной хозяйкой и сможет мягко пресекать малейшее сопротивление, припугнув, что выгонит вон. Валери на досуге продумывала тихое ласковое увещевание брату, смакуя каждое слово, каждую интонацию: «Мой милый мальчик, в глубине души я люблю тебя, но редко это показываю, характер у меня непростой, а потому не лучше ли тебе переселиться куда-нибудь еще, ведь так, по-моему, будет легче и тебе, и мне». Главной ее заботой было заставить его трудиться на огороде с утра до вечера.

Жосс понемногу привык вставать позже, не то чтобы он обленился, нет, просто ему хотелось оттянуть время прогулки. Однажды в начале мая около восьми часов он распахнул ставни и увидел по ту сторону каменной ограды в залитом солнцем садике соседей малыша; тот тоже заметил его и улыбнулся. Мальчику было два года, его звали Ивон, и прежде Жосс видел его сотни раз, но как-то не замечал. Валери многие годы пребывала с соседями в ссоре, презирая всю семью от мала до велика за то, что ее глава, страховой агент тридцати пяти лет, был социалистом. Ребенок замер посреди дорожки и улыбался так доверчиво, что растроганный Жосс невольно улыбнулся в ответ. Он отошел от окна, затем выглянул снова: малыш обрадовался, захлопал в ладошки и захохотал, словно ждал его возвращения. Жосс прятался, потом появлялся в окне опять, и всякий раз его встречали восторженным смехом. Игра длилась непрерывно до самого завтрака, и отставной аджюдан увлекся ею не меньше мальчика. За столом Валери затеяла жаркий спор о дедушке, который давно уже умер; она утверждала, будто дед носил усы концами вниз, тогда как брат отчетливо помнил, что дедовы завитые усы загибались кверху. Дальше пошло-поехало, они принялись обвинять друг друга во всех смертных грехах: в лицемерии, ханжестве, эгоизме, зависти и так без конца. Жосс разозлился, расстроился и думать забыл о малыше, с которым играл все утро.

Во второй половине дня он поднялся в спальню, хотел устроить очередную репетицию шумового оркестра, но сначала подошел к окну. Малыш как раз ковылял по дорожке прочь от него, спотыкаясь на гравии, что раскатывался под нетвердыми ножками. Жосса позабавила его щенячья неуклюжесть, глядя на мальчика, он позабыл о жгучей обиде на сестру. В какой-то момент ребенок потерял равновесие, у аджюдана от волнения перехватило дыхание, он даже протянул руки, хотя понимал, что не сможет его подхватить, однако тот удержался на ногах, обернулся, заметил Жосса в окне и снова обрадовался, засмеялся, захлопал в ладоши. С четверть часа они лучезарно улыбались друг другу, но потом аджюдан спохватился, что даром теряет время, отпер ключом, с которым не расставался ни днем, ни ночью, ящик стола и торжественно извлек сетку с шариками. Сел, трижды постучал по столешнице рукояткой ножа, с четверть минуты тряс сетку и опять трижды постучал. В тот день шумовой оркестр занимал его меньше обычного, он стучал и скрипел не так уж старательно и методично. То и дело откладывал сетку, расческу, нож и подходил к окну, чтобы заглянуть в соседский сад. Когда Валери завела свою точильную шарманку, он стоял у окна. Сестра разыграла целую симфонию из скрежета и визга, довольно благозвучную, как ни странно. Но Жосс, наблюдая за малышом, резвящимся в саду, внезапно понял, что их с сестрой ежедневные упражнения — полнейшая чепуха.

Спустя две недели Валери могла бы поклясться, что брат стал куда приятнее в обращении и — о чудо! — у него улучшился характер. За это время она не раз замечала у Жосса внезапные проблески хорошего настроения, какого прежде никогда не бывало, к тому же он сделался менее вспыльчив и если раньше выходил из себя по любому поводу, то теперь зачастую сохранял относительное спокойствие и безразличие. Она не придавала особенного значения минутам затишья, пока они перемежались бурями, и ласковым взглядам, коль скоро те быстро сменялись холодными и злыми. И вдруг в один прекрасный день обнаружила, что на брата снизошла безмятежная тихая радость, словно бы к нему по волшебству вернулась молодость. Он скрывал ее под маской суровости и по-прежнему сухо отрывисто гаркал, будто отдавал приказы, однако реже терял самообладание и, сколько бы сестра ни изощрялась, стараясь затеять ссору, не замечал ее нападок, а иногда даже покладисто, дружелюбно соглашался с ней. Порой его недоброе, невыразительное лицо неожиданно озарялось беспричинной улыбкой. А маленькие светло-серые глазки, обычно холодные и зоркие, приобретали мягкое мечтательное выражение. Валери с обостренным вниманием следила за выполнением своего плана и теперь почувствовала, что брат ускользает от нее; вне себя от досады, гнева, ревности и любопытства, она не сомневалась, что он связался с какой-то неведомой женщиной, что великая любовь преобразила его жизнь.

Да, великая любовь преобразила его жизнь, Жосс почти не отходил от окна. Казалось, мальчик тоже нуждался в его присутствии, их общение не прекращалось ни на минуту. Без устали с утра до вечера отставной аджюдан с умилением и восторгом наблюдал, как малыш играет, прислушивался к его лепету, восхищался каждым его движением. Иногда Жосс прикрывал ставни, чтобы родители Ивона его не заметили, брал бинокль и жадно всматривался в младенческое личико, прелестное, очаровательное, то веселое, то серьезное, и ему казалось, что он стоит на страже, защищая ребенка от всех опасностей. Он знал наизусть его распорядок дня: когда Ивон просыпался, когда кушал, когда ложился спать; знал, где находилась детская. В дождливые дни гулять в саду нельзя, а потому Жосс караулил за спущенными шторами, подстерегая, не появится ли дитя на крыльце, не мелькнет ли в окне. Ради него аджюдан изменил свои привычки: теперь он выходил из дома после обеда во время дневного сна малютки. Он и сам как будто погружался в блаженный сон, чтобы очнуться к моменту новой встречи. Жосс повторял про себя первые словечки Ивона, выговаривая их так же неправильно, и хохотал от души, не стыдясь прохожих, преисполненный нежности и благоговения. Как-то раз он возвращался из города, а перед ним шла крестьянка с девочкой лет трех, на минуту мать зазевалась, и малышка выбежала на дорогу, под колеса двум несущимся навстречу друг другу машинам. Жосс мгновенно подхватил ее на руки и отдал матери, они разговорились. И, коль скоро речь зашла о детях, он вдруг сообщил, хотя никто его за язык не тянул:

— А у нас мальчик. Мой внук помладше вашей дочки. Ему всего два годика. Его зовут Ивон.

И сейчас же покраснел, устыдившись, ведь он всегда ненавидел пустословие и ложь. Впрочем, присвоение родства не показалось ему таким уж бессовестным по зрелом размышлении; Жосса грела мысль, что он имел на него право благодаря глубокой привязанности к малышу.

Валери, свидетельница преображения брата, смотрела в бессильной злобе, как он буквально светился от счастья, и никакие тактические хитрости, никакие яростные атаки не помогали ей пробиться сквозь стену его благодушия. Потеряв всякую надежду обрести над ним власть, лишенная всех преимуществ, она почувствовала себя женой, которой открыто изменяет муж, вот только у нее не было законного права покарать его, так что приходилось глотать обиды молча. Как-то вечером Жосс спустился в столовую в лучезарном настроении, напевая, — сестра отродясь не слышала, чтобы он беспечно напевал. Чуть слышное мурлыканье брата повергло ее в панику, он бесстыдно бравировал перед ней своей радостью, своей любовью.

— С чего это ты вдруг распелся? Из-за женщины, да? Одни бабы у тебя на уме! Одни непристойные песенки! Одни развратные мысли!

Она повторила слово «развратный» раз сто, пока не охрипла от возмущения. В ответ Жосс мягко пожурил ее, по-братски ласково заверил, что ее злобные нападки несправедливы, что у него ничего скабрезного и в мыслях не было.

— Клянусь, я совсем другим занят, у меня нет времени на подобные глупости. Женщины, скажешь тоже…

Он тихонько засмеялся в знак того, что теперь у него появились более насущные заботы. Однако Валери восприняла его смешок совсем иначе; снисходительность брата окончательно вывела ее из себя; она подошла к нему вплотную, так что он почувствовал на лице ее дыхание, и завопила:

— Лицемер, лжец!

Жосс думал, что она его укусит или ударит, но сестра внезапно разрыдалась и бросилась ему на шею, сдавленно причитая:

— Братик мой! Миленький! Дорогой!

Не помня себя, истекая слезами, она обняла его крепко и страстно, прижалась к нему всем телом, содрогаясь в конвульсиях, вцепилась пальцами в его плечи, приблизила рот к его рту. Жосса чуть не стошнило от крайнего отвращения, пытаясь высвободиться, он наступил каблуком на большой палец ее ноги, с трудом выпростал правую руку и двинул кулаком ей в челюсть. Валери сжала его сильней, словно не чувствуя боли, и ему пришлось еще долго колотить и пинать сестру, пока она не свалилась на пол, вся в синяках, с разбитым в кровь лицом.

Валери никогда не простила брата за то, что он видел ее в таком возбуждении. Тягостное воспоминание о мучительной схватке наполняло стыдом их обоих и ложилось мрачной тенью на повседневную жизнь. За столом они хранили гробовое молчание и старались не смотреть друг на друга. Впрочем, Жосс непрерывно думал об Ивоне даже во время еды, а потому был по-прежнему счастлив и не придавал ссоре с сестрой большого значения, ведь она не затрагивала его по существу. Соседский ребенок стал для него смыслом жизни, он желал лишь смотреть на него, улыбаться ему. Жосс даже радовался безмолвным трапезам: теперь никто не мешал ему предаваться невинным сладостным мечтам.

Брат и сестра прожили два года, не замечая друг друга; Жосс молчал, потому что ему было вправду все равно, но Валери только прикидывалась, будто не обращает на него внимания, а в действительности страстно мечтала о мести и в тишине вынашивала мрачные планы. Она могла бы выгнать его из дома, ее бы ничто не остановило, вот только пенсия брата — неплохое подспорье в хозяйстве, да и хотелось дождаться удобного случая, чтобы унизить его и взять над ним верх. Валери предполагала, что случай представится, как только дрянь, которая прибрала брата к рукам, порвет с ним, а это рано или поздно случится. Хоть бы взглянуть на нее одним глазком; роковая красотка представлялась ей прекрасной, как кинозвезда, порочной, как шлюха, похотливой, как цыганка. Валери никак не удавалось дознаться, кто она, и приблизить желанный миг разрыва, оставалось только гадать да прикидывать. Единственной ее отрадой было вредить брату по мелочам: она капала жиром на его галстуки и пиджаки, протирала в них дыры пемзой, нарочно сжигала раскаленным утюгом манжеты и воротники рубашек. Дни напролет терзала его кальсоны, а потом ставила на них заплаты самой дикой расцветки. Раньше Жосс тщательно следил за собой, но мало-помалу заметно опустился. Валери продумала все и постепенно отучила брата от опрятности и чистоплотности, постоянно подсовывая ему потертую одежду в жирных пятнах, несвежее застиранное белье и страшные стоптанные ботинки (их она изувечила с помощью точильного камня). Теперь он выглядел неряхой: по три-четыре дня ходил небритый, одевался наскоро, почти не умывался, редко мылся, так что от него дурно пахло. Сестра с удовлетворением глядела на плоды своих трудов, предвкушая скорую победу, хотя ее немало удивлял и смущал тот факт, что хорошенькая женщина еще терпит подле себя такое чудовище.

Между тем Жосс если и причинял сестре боль, то невольно, не по злому умыслу. Он строго осудил себя за прежнюю суету с шумовым оркестром, когда узнал, что такое истинные заботы о любимом существе. Однако с самого начала у него появилась привычка скрывать от Валери самое важное, что происходило в его душе и в жизни. И теперь он тщательно оберегал от нее свою привязанность к соседскому ребенку, считая сестру недостойной разделить с ним эту высокую радость и боясь, как бы она не помешала их дружбе, узнав его секрет. Обновленный, перенесенный в волшебную страну грез, он наблюдал, как малыш растет, и тоже рос вместе с ним, словно сам по-настоящему родился в тот день, когда на него снизошла благодать бескорыстной любви. Даже родные не следили так пристально за умственным и физическим развитием мальчика, а Жосс помнил наизусть каждый этап, каждую веху. Он купил фотоаппарат и, улучив удобный момент, делал ежедневно десятки снимков, отправляя их проявлять в главный город департамента, чтобы они, не дай Бог, не попались на глаза его сестре или родителям Ивона. И каждую неделю ему присылали толстые заказные письма с печатью фотомастерской и ее обратным адресом. Жосс строго-настрого запретил почтальону передавать их кому-либо, кроме него, и даже попросил не показывать конверты посторонним, так что все попытки Валери перехитрить его оставались тщетными. Старая дева не спала по ночам, гадая, кто отправитель. А во время кратких отлучек брата, который все реже выходил из дома, безуспешно пыталась взломать замки металлических ящиков, уверенная, будто именно там хранится таинственная переписка.

Малыш на фотографиях получался плохо: то неудачный ракурс, то резкость не наведена, то снято со слишком большого расстояния, — но для Жосса любой портрет Ивона, даже размытый, даже затемненный, был драгоценен, ведь он воскрешал воспоминание, запечатлевал ускользающий миг. Он бережно прятал их в альбом, соблюдая хронологию, причем на обороте каждого снимка писал дату и комментарий к нему, напоминающий о событиях того дня, к примеру: «25 июня: малыш бежал, споткнулся о бордюр, разбил коленку и заплакал, пришла няня, я крикнул ей: „Немедленно прижгите царапину йодом!“ — она кивнула; через некоторое время он вернулся в сад спокойный, не хромая; я так за него боялся!» Альбомы помогали ему скоротать дождливые осенние и холодные зимние дни, когда Ивон почти не выходил из дома. Наилучшие снимки Жосс просил увеличить. Изредка он устраивал себе праздник: вечером в спальне запирал дверь, закрывал ставни, выволакивал кровать на середину, чтобы можно было свободно ходить вдоль стен (однажды, слыша скрип деревянных ножек по полу, Валери не выдержала и крикнула: «Что ты там вытворяешь?», а он ей в ответ: «Не твое дело!»), снимал армейские фотографии (по большей части они потом так и оставались в ящике), убирал маршала Фоша и развешивал повсюду изображения Ивона, большие и малые, хорошие и не очень. Полночи Жосс ходил по кругу, любуясь своими несметными сокровищами, восхищенно бормотал себе что-то под нос или громко хохотал, захлебываясь от восторга, из-за того, что фотография напомнила ему вдруг какое-нибудь забавное детское словечко, а Валери под дверью злилась и не могла взять в толк, с чего это братец так развеселился.

Вскоре безоблачное счастье отставного аджюдана несколько омрачилось. Ребенок подрос и перестал так радоваться при виде Жосса, словно бы догадался, что тот взрослый. Они дружили по-прежнему, но теперь Ивон реже улыбался, держался замкнуто и занимался своими играми. Он не возражал против присутствия соседа, но, завидев его в окне, больше не заходился от восторженного смеха. А если в саду появлялись другие дети, бывал и вовсе неприветлив. Поглядывал искоса, нехотя, хмуро, будто стеснялся необычного друга перед ровесниками. Сердце Жосса болезненно сжималось, он не знал, как себя вести, и улыбался еще старательней, не понимая, что его улыбки только бесят мальчика. Отставной аджюдан пытался великодушно порадоваться, что у Ивона есть друзья, но иногда горькая обида и ревность брали свое, и он мечтал приговорить маленьких негодяев к четырем дням гауптвахты.

И вот в одно прекрасное октябрьское утро Ивон впервые пошел в школу, в подготовительный класс; потрясенный, взволнованный Жосс залился слезами от переизбытка чувств. Он предавал этому событию не меньшее значение, чем сам мальчик. И отныне в будние дни выходил из дома в семь часов утра и слонялся по городу, пока занятия не заканчивались, с единственной целью: поздороваться с ним на обратном пути из школы. Жосс с нетерпением ждал каждой утренней встречи, гадая, кивнет ему Ивон или нет, а потом не спеша обдумывал, отчего тот нахмурился или улыбнулся. В конце концов он пришел к выводу, что ребенок не скупился на улыбку только в том случае, если поблизости не было никого из одноклассников. Если же Ивон возвращался вместе с другом или с целой компанией, то в ответ на приветствие холодно и надменно приподнимал картуз или же делал вид, будто вообще его не заметил. Простодушный, бесхитростный вояка мало знал о детях, ему и в голову не приходило, что Ивон стыдился знакомства с ним. Пятилетний мальчик, сын вполне состоятельных родителей, с презрением и отвращением относился к нищим, так что Жосс, сам того не подозревая, отпугивал его не только старостью, но и неопрятной засаленной одеждой, придававшей отставному аджюдану вид босяка. Таким образом, усилия Валери, которая без устали портила и пачкала костюмы брата, добиваясь его непривлекательности, не пропали даром. С тех пор как соседский мальчишка начал ходить в школу, она стала замечать, что лучезарное настроение Жосса сменилось озабоченностью, и втихомолку радовалась: наконец-то он опостылел неведомой дряни, прежнее царствование подходило к концу, настал ее черед властвовать. Однако приходилось признать, что брат и теперь иногда бывал счастлив. А главное, по-прежнему исправно получал заказные письма, что больше всего беспокоило Валери.

Как-то раз она воспользовалась его рассеянностью и утащила пустой конверт с обратным адресом и именем фотографа. Через несколько дней сказала, будто ее пригласили в гости, отправилась на поезде в главный город департамента, разыскала фотографа и спросила, готов ли заказ месье Жосса. «Да, — ответили ей, — вы можете забрать его хоть сейчас». Обнаружив на улице, что фотографии детские, она сначала удивилась, потом едва не задохнулась от возмущения: неужели у брата с дрянью втайне родился ребенок? Изображение мутное, снято издалека, личика не видно, даже не разберешь: мальчик это или девочка… Валери села в парке на скамейку и внимательно, не торопясь, рассмотрела каждый снимок. Через некоторое время ей удалось различить на заднем плане соседский дом — он белел на фоне темных деревьев — и угадать имя малыша. Открытие привело ее в еще большее замешательство, в голове вертелись самые невероятные объяснения, к примеру: «У Жосса роман с женой страхового агента», — но все они противоречили здравому смыслу. Вечером, как только брат спустился в столовую к ужину, она небрежно, будто это само собой разумелось, протянула ему конверт и сказала:

— В городе я случайно встретила фотографа, месье Одрио, он просил передать тебе эти фотографии. Вот, возьми.

Захваченный врасплох, Жосс покраснел и признался с виноватым видом, что невольно привязался к соседскому ребенку.

— Ты и представить себе не можешь, — проговорил он с глуповатым смешком, — какой он милый, трогательный. Сущий ангелочек!

Сестра насмешливо улыбнулась, и Жосс понял, что предал свою святыню на поругание.

Валери представляла его великую любовь иначе, открывшаяся правда успокоила ее и одновременно разочаровала. Она-то в мечтах наградила Жосса греховными сладострастными объятиями демонической женщины, и теперь он окончательно утратил ее уважение. Слабость к детям показалась ей признаком старческого маразма; по ее мнению, братец вполне дозрел до работы на огороде с лопатой и граблями. На следующий день после поездки в город она скрепя сердце начала налаживать отношения с соседями, для начала попросив агента оформить ей страховку на случай пожара. Тот, ожидая подвоха, отвечал холодно, но, как только речь зашла о страховании ее жизни в пользу брата, смягчился, и они расстались лучшими друзьями. Визиты участились, Валери проявила светский такт, прежде ей несвойственный, и вот уже все семейство принимало ее с распростертыми объятиями.

В конце апреля, в четверг во второй половине дня, Жосс подошел к окну и увидел, как в соседнем доме открылась дверь, и в сад вальяжно выплыла его родная сестра в сопровождении (упруги страхового агента и ее сына. Валери вела мальчика по дорожке, затем подняла его на руки, что-то проговорила, засмеялась и указала костлявым пальцем на Жосса, который был виден в окне по пояс. Мать Ивона обернулась, чтобы посмотреть, на кого она указывала. Жосс мгновенно отпрянул, словно его чуть не окатило грязью, от волнения у него подкосились ноги, и он рухнул на постель. Одно только присутствие сестры в этом саду, ее бесцеремонное обращение с ребенком уже показалось ему святотатством, но хуже всего был продуманный хитрый план уничтожения их тайной дружбы с мальчиком — о разрушительных последствиях демарша Валери Жосс догадался сразу. Ведь они с Ивоном ни разу не обменялись ни словом, лишь молча улыбались друг другу. У них как будто был общий секрет, его и ценил малыш, а теперь хрупкое очарование исчезнет… Жосс долго лежал неподвижно, страдая от неизбывного горя; он не решался подойти к окну, боясь, что прочтет в глазах Ивона немой упрек, презрение или даже холодное безразличие. Около шести вечера звякнула металлическая калитка и послышались шаги — Валери вернулась, как всегда, вошла с черного хода и стала подниматься по лестнице, чтобы переодеться у себя в спальне. Она была уже на верхней площадке, когда Жосс резко распахнул дверь и крикнул:

— Какого черта тебе понадобилось у соседей?

— Не понимаю, чего это ты разозлился, — беззаботно возразила она. — Я часто хожу к ним, потому что сосед оформляет страховку моего дома. Они такие милые, доброжелательные, и мальчик у них прелестный. Ивон — ласковый, чуткий ребенок и к тому же прекрасно воспитан.

Жосс побледнел от ярости, Валери выдержала паузу и прибавила с наигранным умилением:

— Славный малютка фазу полюбил меня всей душой.

— Врешь! Никто никогда тебя не любил! Никто никогда!

Аджюдан выпалил эту для него несомненную истину в отчаянии, сгоряча, не подумав, как воспримет ее сестра. Теперь и Валери переменилась в лице. Она побелела как полотно, огромный костистый нос заострился, крошечные стальные глазки зловеще сузились. Поток проклятий, готовый выплеснуться наружу, едва не задушил ее, но она понимала, что руганью брата не одолеть. Поэтому сдержалась, неимоверным усилием воли заставила себя улыбнуться и проговорила вкрадчиво:

— Все удивляются, что малыш с первого взгляда привязался ко мне, проникся полнейшим доверием. Он то и дело целует меня, сам забирается на колени. А когда я ухожу, донимает всех вопросом: «А когда тетенька Валери вернется?» — мне об этом только что рассказали его родители.

— Стерва, — прошипел Жосс, — ах ты, стерва!

У него тряслись руки, пот струился по лбу; бормоча ругательства, он отступал мелкими шажками в глубину своей спальни под напором надвигавшейся сестры, и в этот момент сам себя боялся, не зная, на что способен. А та больше не могла притворяться безмятежной, ее захлестывало злорадство, лицо исказилось, голос дрожал от ненависти, она торопилась его добить:

— Сегодня мне было искренне жаль тебя. Ивон признался, что терпеть не может дядьку в окне. Сказал, что ты злой, вонючий, и он хочет, чтобы ты перестал на него пялиться.

Валери обогнала брата и оказалась у раскрытого окна; мальчик мирно играл в саду. Она окликнула его сладким голоском и долго-долго ему махала.

— В жизни не видела такого очаровательного ребенка!

С этими словами она обернулась и завопила от ужаса: между кроватью и шкафом с зеркальными дверцами стоял Жосс с револьвером в руке. Он смотрел на нее спокойно, без гнева, так что Валери оправилась от испуга. И даже попыталась отнять оружие во избежание роковых последствий, но тут брат всадил ей в ногу четыре пули. На выстрелы и женские крики сбежались соседи. Аджюдан в ожидании их прихода сидел на постели и любовался, как его жертва корчилась на полу под окном; его грела мысль, что отныне сестра станет не только калекой, но еще и притчей во языцех для всей округи.

В полицейском участке он заявил, что пытался убить сестру, чтобы завладеть ее имуществом. Ему казалось, что это верный способ ей отомстить: пусть соседи толкуют, будто у Валери брат — убийца и вор. Но когда его увели, комиссар, который допрашивал Жосса, сказал командиру отделения жандармерии:

— Чушь это все. Просто старый вояка в свое время побывал в такой мясорубке, что не приведи господи, вот и взбесился. Часто случается, что те, кто воевал, убивают потом своих жен.

В одиночной камере Жосс думал с радостью о предстоящей тюремной жизни. Он возвращался в упорядоченный мир с четкой иерархией и незыблемыми правилами, а ведь только они умиротворяют смятенное сознание и ограждают от сердечных мук.

Перевод Е. Кожевниковой

Пара

Любовь, вспыхнувшая между Валери и Антуаном, была так сильна, что однажды вечером, во время каникул, они растворились друг в друге на маленьком бретонском пляже, и их тела слились, став единым целым. Даже в самых дерзких своих выходках природа, похоже, остается весьма консервативной: в соединении двух тел верх взяло мужское начало, и влюбленные предстали миру в облике Антуана — правда, в нем исчезла прежняя угловатость, а черты стали мягче и тоньше. Впрочем, вытеснение женского начала (заметное лишь во внешности) можно было бы объяснить тем, что в наше время женщины и девушки испытывают желание — подчас неосознанное — во всем походить на мужчин, даже когда дело касается любви. И Валери не была тут исключением.

Нежась в этом новом теле, наша пара, опьяненная любовью и плеском волн, пестовала свое счастье под луной. Между Антуаном и Валери завязался молчаливый разговор — совсем незатейливый, конечно; каждый из них сохранил частичку своей личности, хотя отныне они и жили, так сказать, бок о бок, а порой и вперемешку. Временами доносился их голос — он тоже был теперь один на двоих и стал звонче. Возможно, этой чистотой тембра влюбленные хотели излить снизошедшую на них благодать, пусть даже Валери не слыла чересчур набожной, а Антуан и вовсе был чужд религии. Учитель физкультуры — а он как раз возвращался из соседнего городка, где давал частный урок начальнице почтового отделения, — рассказывал потом, что по пути домой, в час ночи, встретил Антуана: тот шел по набережной, распевая во все горло «Аве Мария».

Наконец, утомленные долгой прогулкой, Валери и Антуан направились прямиком в гостиницу, где жил Антуан, нырнули под одеяло и тут же забылись сном, крепким и дивным. Спустя четверть часа они расслышали сквозь сон стук в дверь, не понимая еще, что у них гость. И поскольку пара медлила с ответом, дверь приоткрылась, в щель скользнула рука и щелкнула выключателем. На пороге появился месье Ле Керек, отец Валери, между тем как хозяин гостиницы, проводивший его до комнаты, скрылся в глубине коридора.

— Мне крайне неловко, — начал месье Ле Керек, — вторгаться к вам посреди ночи так бесцеремонно. Я долго стучал, никто не открыл дверь, вот я и решил удостовериться, что вас и вправду нет в комнате.

Порывистым движением, которое Антуан не успел остановить, Валери скинула одеяло, бросилась к отцу и, повиснув у него на шее, воскликнула:

— Папа! Если б ты только знал, до чего я счастлива…

Но потом осеклась и разомкнула объятия, вдруг осознав, что эта дочерняя горячность плохо вязалась с двусмысленностью ее положения. С лицом бесстрастным — однако не без доли смущения — месье Ле Керек смотрел на юношу в пижаме, который только что душил его в объятиях, называя папой, при этом обращался на «ты» и говорил о себе в женском роде. Повисло тягостное молчание. Улучив момент, Валери и Антуан советовались, как лучше ответить на вопросы, которые отец не преминет задать.

— Месье Жукье, — сказал наконец Ле Керек, — вчера вечером, с моего дозволения, вы пошли с Валери прогуляться на пирс. Пробил уже третий час ночи, а моей дочери до сих пор нет дома. Вы обязаны рассказать мне, во-первых, где она находится, и, во-вторых, — что вы делали между четвертью десятого и двумя часами.

Закрыв дверь в комнату и предложив месье Ле Кереку присесть, молодые люди попытались рассказать ему правду. Валери рассчитывала, что в нем сработает отцовский инстинкт, Антуан уповал на широту бретонской души, готовой воспринять тайны любовных метаморфоз. Но, честно говоря, месье Ле Керек, который преподавал естественные науки в Реннском университете, повел себя совсем не как истинный бретонец и отец. В глазах его сверкнула ярость, он резко оборвал Антуана голосом, срывающимся от гнева:

— Черт подери! Поймите, мой мальчик, что я вылез из постели в два часа ночи вовсе не для того, чтобы выслушивать сказки. Если через пять минут вы не ответите мне, где Валери, то угодите в лапы жандармов, будьте уверены!

— Профессор, — сказали влюбленные голосом Антуана, — давайте проведем эксперимент. Ясно, что Валери не могла посвятить меня во все подробности вашей семейной жизни. Попробуйте спросить о какой-нибудь мелочи, известной лишь вам и Валери. И тогда убедитесь во всем сами.

Ле Керек пожал плечами. Предложение казалось заманчивым, особенно для человека, который привык полагаться на факты.

— Ладно, будь по-вашему. Что я сказал дочери, после того как впервые увидел вас?

— Вы сказали: этот Антуан Жукье, похоже, тупица, да и щуплый он больно.

— Что произошло у нас дома девятнадцатого октября прошлого года, за ужином?

— Отмечали день рождения мадам Ле Керек. Все сделали ей подарки: вы преподнесли замшевую куртку, Валери — перчатки. За ужином ваша дочь Жюльетта говорила об Одетте Вайрон — студентке, к которой вы неровно дышали. Вы смутились и, поймав на себе взгляд Валери, залились краской.

Изумленный профессор задал еще вопросы, на которые Антуан ответил так же четко и уверенно. Вроде бы все сомнения месье Ле Керека должны были отпасть, и влюбленные решили, что победа теперь уж точно останется за ними.

— Продолжать нет смысла, — заявил Ле Керек, — мне не удастся вас подловить. Вы явно в совершенстве владеете способностью читать мысли…

— Да неужто вы до сих пор не верите, что мы с Валери одно нераздельное целое?

— Я уверен, что моя дочь Валери — полноценный человек и она не зашита у вас под кожей. И поэтому спрашиваю в последний раз: где она? Послушайте, я вполне допускаю, что во время прогулки вы могли поссориться и разойтись в разные стороны. Просто расскажите мне все, что вам известно.

Антуан ответил, что на деле все обстоит иначе и ничего тут не попишешь. Тогда с возмущением и досадой в разговор вступила Валери.

— Да ты просто лицемер, — упрекнула она отца. — Ты боишься правды. Боишься признать истину и тем самым сделать себя посмешищем в университете и поставить под удар свою репутацию ученого. А между тем дома ты вовсю рассуждаешь о телепатии, о передаче мысли на расстоянии — и после этого у тебя хватает совести заявить, будто ты во все это не веришь. Выходит, в тебе нет ни мужества, ни честности.

— Но что вы хотите? — удивился Ле Керек. — Лучше уж верить в телепатию — этот феномен, по крайней мере, укладывается в голове, — чем в нелепое слияние тел. Вам больше нечего возразить?

— По-моему, вы ханжа, — просто сказал Антуан.

Профессор искоса посмотрел на кровать, заглянул в шкаф и в ванную, желая удостовериться, что Валери там нет, позвал хозяина гостиницы и попросил его обратиться в жандармерию. Хозяин считал Антуана славным юношей и вступился за него, к тому же он не хотел тревожить других постояльцев. Он был удивлен, услышав, как Антуан говорит профессору:

— Наверное, ты подозреваешь Антуана в каком-то злодеянии, думаешь, что он разделался со мной, учинив насилие? Да будет тебе известно: хоть мы и не помолвлены, но уже любовники. Четыре дня.

— Правда? — спросил отец, невольно принимая правила игры, словно в Антуане Жукье было два собеседника.

— Правда, — подтвердил Антуан.

— Боже милосердный! — воскликнул Ле Керек. — Ума не приложу, что меня удерживает от…

— Спокойно, спокойно, — вмешался хозяин гостиницы. — Что тут у вас стряслось, в конце концов?

— Стряслось то, что моя старшая дочь…

— Ну папа, прошу тебя, не надо, — перебила его Валери.

Антуан продолжил:

— Я был неправ, господин профессор. Поторопился. Я и сам упрекал себя в этом.

Глаза Ле Керека сверкнули гневом. Не помня себя от ярости и отчаяния, позабыв о доводах разума, в тот миг он был твердо убежден, что его дочь, отдавшись Антуану, стала частью ненавистной плоти этого совратителя. Такая мысль лишь раздосадовала его.

— Негодяй! Вы еще пожалеете о своем гнусном поступке. Вы оба раскаетесь!

— Да полно вам, — вмешался хозяин гостиницы. — Напрасно сердитесь. Они молоды, в них кипит кровь, и вот в один прекрасный день случилось то, что неминуемо должно случиться. Таков закон природы.

— Не суйте нос не в свое дело. И оставьте меня в покое!

— Раз так, то катитесь отсюда ко всем чертям. Вам явно недостает учтивости. Вы что, решили, будто я должен ночь напролет выслушивать вашу околесицу? Я не школьник на каникулах, учтите.

— Отлично. Следуйте за мной, — приказал профессор влюбленной паре.

Антуан натянул поверх пижамы брюки и свитер. В голове Ле Керека зрели планы мести, он хотел покарать молодых людей, сдав их в руки правосудия, — и для начала решил отвести в жандармерию. Но едва профессор вышел за порог гостиницы, как его гнев утих, и теперь он не испытывал ни малейшего желания наказывать ни свою дочь, ни даже виновника ее бесчестия. И тогда он задался вопросом: а что, собственно, делать? Не могло быть и речи о том, чтобы отослать Антуана обратно в комнату, а самому вернуться к жене и сказать, будто он так ничего и не выяснил насчет исчезновения Валери. Можно, конечно, попробовать привести юнца домой — пусть поведает всему семейству то, что Ле Керек услышал в гостинице; не вполне ясно, однако, чем обернется эта затея, поэтому надо быть готовым к любым последствиям. Но рано или поздно правосудие все равно поставят в известность, и исчезновение Валери уже не будет тайной. Неужели он и его жена станут утверждать друзьям, а затем органам власти и суду, что Валери и Антуан растворились друг в друге? Как посмотрят они в глаза людям и какие слухи поползут в университете? Они что, лукавят? Сговорились и насмехаются над всеми? Или повредились в уме? Профессор почувствовал, как жернова социальных предрассудков перемалывают его. Выход был только один: счесть Антуана бесстыдным лжецом.

Жандармов еле добудились, и спросонья они не сразу взяли в толк, что происходит. Если бы не почтение, какое внушал профессор с его орденом Почетного легиона, они махнули бы рукой и отправили посетителей по домам. Капитан жандармерии слишком хорошо знал этих барышень из порядочных семей — по его мнению, Валери просто уснула в объятиях своего кавалера. Если бы не упрямство Антуана, который уверял, будто они растворились друг в друге и стали одним нераздельным целым, жандармы не решились бы на арест.

Капитан отнесся к делу серьезнее, когда рыбак принес в отделение женское платье, часы с изящным браслетом, золотую цепочку и серьги — все эти вещи были обнаружены на набережной в пять часов утра и принадлежали Валери. В полдень комиссар приступил к расследованию, арестанта вызвали на допрос. А поскольку Антуан упорствовал в своих чудных показаниях, комиссар заключил, что неслыханные выдумки арестанта служат доказательством его вины, — значит, он не покидал своей жертвы вплоть до момента, когда та сбросила платье, и ему известно, где сейчас находится Валери.

Антуана обвинили в похищении несовершеннолетней и перевели в тюрьму Ванна, ожидая, что море вынесет тело девушки на берег.

Первый месяц заточения влюбленные жили душа в душу и были почти счастливы. Время, проведенное в самой тесной близости, которая доставляла юной паре ощущения новые, прежде неведомые и будоражащие, стало также временем познания: Валери и Антуан наблюдали, учились понимать и быть чуткими, шлифовались друг о друга, стараясь уловить неуловимое, и совершали любопытнейшие открытия — вот как, оказывается, устроен противоположный пол.

Слова влюбленным были вовсе не нужны, в тишине они острее чувствовали свою нераздельность, но все же порой охотно болтали о пустяках — к примеру, о гоночных автомобилях, кино или политике. Разговоры помогали им создать иллюзию словесных поединков, по которым Валери и Антуан теперь скучали.

Время от времени пару водили к судье. Нельзя сказать, чтобы положение Антуана было совсем безнадежным. На берегу — там, где были аккуратно сложены вещи Валери, — не удалось обнаружить никаких следов борьбы; к тому же Антуан не попытался избавиться от вещей, и это явно говорило в его пользу. И судья, и защитник склонялись к выводу, что около десяти часов вечера влюбленные купались при свете луны и Валери унесло течением, а юноша просто боялся рассказать об этом. Иной раз судья открыто намекал Антуану, что оправдаться — проще простого, но тот упрямо стоял на своем и твердил: они растворились друг в друге. Врачи, которых попросили обследовать Антуана, заявили, что обвиняемый в здравом уме, и напрочь отвергли предположение, будто после несчастного случая, произошедшего во время ночного купания, у юноши помутился рассудок и теперь он бредит. По их словам, Антуан лишь паясничал — такое медицинское заключение стало камнем преткновения и выставляло Антуана в невыгодном свете. Судья возражал: паясничают для того, чтобы замести следы, — Антуану же заметать нечего. Адвокат, на беду, оказался человеком рассудительным и благоразумным, он неустанно повторял обвиняемому:

— Тактика, которую вы избрали для защиты, бездарна. Думаете, кто-то поверит вашим россказням? Да присяжные будут только со смеху покатываться.

— Как по-вашему, господин адвокат, у профессора Ле Керека хватило смелости признаться следователю, насколько его озадачило то, что он наблюдал в нашей комнате, а?

— Профессор поведал мне об этом с глазу на глаз и даже дал письменные показания. Но разве можно поверить в этот вздор? Ума не приложу, как использовать в наших интересах показания профессора. Могу в сотый раз огорчить вас: не надейтесь, что я стану защищать вашу точку зрения.

— Но чего вы опасаетесь?

— Мой непутевый друг, вы несете чепуху. Рассудите сами, ну какое мнение вы составили бы о господине, который заявил бы, что каждую ночь, с часу до пяти, он превращается в посудный шкаф эпохи Генриха Второго?

— Это непременно заставило бы меня задуматься.

Истек первый месяц заточения, и влюбленные поймали себя на том, что они испытывают странное чувство, — это был не разлад, а просто их отношения дали трещину, исчезла прежняя гармония, и близость, неизбежная при слиянии двух тел в одно, начала вызывать легкую досаду. Обоим стало ясно, что Антуан счастливее Валери. Такое открытие вызывало в каждом свои особые переживания, это еще больше отдалило их друг от друга, и обнаруженная трещина стала ползти дальше. Антуан был счастлив, окрыленный мыслью, что именно он — воплощение единства пары, и не сожалел о тех мелочах, которыми пришлось пожертвовать. Валери же чувствовала себя слишком оторванной от людей, потерянной для внешнего мира, с которым она хотела сохранить прочную связь; к тому же она мечтала о домашнем очаге, о муже, способном подладиться под нее, о ребенке, о настоящей семье, которая придаст жизни смысл, — всего этого ей теперь не хватало. Шли дни, в душе Валери копились горечь и отчаяние, и девушке стало казаться, что именно женщина должна быть ядром супружеского союза.

Однажды на рассвете влюбленные поднялись со своих нар и подошли к окошку камеры, где за железными прутьями белел лоскут неба. Неожиданно Валери охватило волнение, ей стало дурно, она почувствовала себя опустошенной и скукожившейся. Открыв глаза, она увидела Антуана, он стоял к ней спиной. Казалось, ничто не предвещало разделения, оно случилось внезапно. Запрокинув голову, Антуан смотрел на голубую прогалину в углу оконца. Со сжавшимся сердцем Валери подумала, едва сдерживая слезы: «А ведь он даже ничего не почувствовал и сейчас ничего не чувствует. Наверняка размышляет о нашей целостности». Наконец Антуан обернулся — и в тот же миг в камеру вошел надзиратель. Заметив голую девушку, которая пыталась спрятаться за арестантом, тюремщик чертыхнулся.

— Как вы сюда попали? — рявкнул он. — Кто вы?

— Валери Ле Керек…

Начальнику тюрьмы тут же сообщили об этом, и он поспешил убедиться во всем сам. Он был человеком тщеславным и ждал того прекрасного дня, когда сможет руководить большой, просторной тюрьмой — а таких в наш век должно появиться немало, — где каждый корпус вместит пятьдесят тысяч заключенных и за ними будет установлено радионаблюдение. И он вовсе не хотел портить себе карьеру странной историей, упоминание о которой запятнает его личное дело. Сунув Валери одежду своей жены и билет на поезд, начальник тюрьмы тайком выпроводил девушку за ворота. И уже вечером Валери была дома.

— Что до этого прохвоста, твоего Антуана Жукье, — заключил профессор Ле Керек после радостных вздохов и лобзаний, — то ему ничего не остается, как жениться на тебе.

— Женитьба — пустое дело, — ответила Валери. — Да мне пока и не хочется замуж.

— Но ведь ваша близость…

— Ну конечно, ты прав. Однако чрезмерная близость губит любовь. И все же судьям надо втолковать, что Антуан не сказал ни слова лжи и мы оставались единым целым в течение двадцати пяти дней.

Семья была в замешательстве. Но в конце концов, какая польза от пререканий?

— Едва ли можно поверить твоим словам, — сказал отец.

— Что ж, тогда поехали в Ванн, навестим начальника тюрьмы.

Ле Керек не стал перечить дочери. Начальник тюрьмы был с ними любезен и обходителен, но отрицал, что когда-либо видел мадемуазель Ле Керек в своем заведении, и находил ее показания путаными и неправдоподобными. Словом, от него ничего не удалось добиться. Выйдя на улицу, профессор с дочерью встретили Антуана Жукье: его освободили утром того же дня. Антуан говорил о своей учебе в университете, об Алжире и об угловом шкафе, который он видел в витрине антикварной лавки.

Перевод О. Поляк

Примечания

1

Первая строка стихотворения В. Гюго «После боя» (перевод А. Энгельке). (Здесь и далее примеч. переводчиков).

(обратно)

2

Архонт — высшее должностное лицо в древнегреческом полисе.

(обратно)

3

Песня французского поэта-юмориста и шансонье Мориса Мак-Наба (1856–1889).

(обратно)

4

Марсель Этьен (ок. 1310–1358) — старейшина парижских купцов, богатый суконщик. Возглавил движение против королевской власти. Убит 31 июля 1358 г.

(обратно)

5

Жен (Эжен) Поль (1895–1975) — художник-самоучка, прозванный «художником Монмартра», друг М. Эме и Л.-Ф. Селина.

(обратно)

6

Аджюдан — старший унтер-офицер французской армии.

(обратно)

7

Эпиналь — город на востоке Франции на реке Мозель, административный центр департамента Вогезы.

(обратно)

8

Олерон — остров в Бискайском заливе у западного побережья Франции; возведенный здесь при Луи-Филиппе форт одно время был превращен в тюрьму.

(обратно)

Оглавление

  • Отступление из России
  • Знать
  • Фонарь
  • Улица Святого Сульпиция
  • Женитьбы Цезаря
  • Доспехи
  • Спортивные игры
  • Ключ под ковриком
  • Поезд ушел
  • Писатель Мартен
  • Ученик Мартен
  • Мертвое время
  • Обманутый многомуж
  • Душа Мартена
  • Признания
  • Проходящий сквозь стены
  • Пословица
  • Судебный пристав
  • Жосс
  • Пара