КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Чужие страсти (fb2)


Настройки текста:



Эйлин Гудж Чужие страсти

Предисловие

Дорогой читатель!

Наверное, как всегда, держа в руках новую книгу, вы испытываете любопытство и легкий душевный трепет. Какая история скрывается под обложкой? Если вам повезло — вы уже знакомы с творчеством Эйлин Гудж, — то, значит, эта книга попала вам в руки не случайно и вы радуетесь долгожданной встрече с ее героями, потому что хорошо знаете: эту книгу стоит прочесть. Если же вам только предстоит открыть для себя талант одной из лучших романисток современности, вам можно по-доброму позавидовать.

Итак, о чем же этот роман? Абигейл и Лайла выросли вместе. Даже то, что одна из них была дочерью прислуги, а вторая — ребенком ее хозяев, не мешало их дружбе. Но пришел день, когда эта разница стала очевидна. Лайла не смогла (или не захотела?) защитить мать Абигейл от несправедливых обвинений. Так между подругами пролегла пропасть, которая с каждым годом все больше отдаляла их друг от друга. Много лет спустя судьба приготовила им сюрприз — новую встречу. Но теперь роли поменялись. Абигейл — богатая, успешная бизнес-леди, добившаяся всего своими силами и упорством, а Лайла — почти нищая, утратившая дом, положение в обществе. Она просит помощи у подруги детства…

Прошлое незримой стеной стоит между ними. Смогут ли они отпустить его? Наверное, правда, что друзья и враги — лишь противоположные стороны одной монеты…

Обе героини пройдут сложный путь, прежде чем обретут свое счастье. Ведь в сердце, переполненном обидой, слишком мало места для любви.

Роман «Чужие страсти», как и другие произведения Эйлин Гудж, покоряет искренностью и реалистичностью. Ее героини — не суперженщины, они не умеют поворачивать время вспять и одним движением руки менять прошлое. Но они умеют признавать свои ошибки и начинать жизнь заново. Книга вселяет надежду — каждый из нас достоин счастья, каждый сможет справиться с любыми трудностями. Этой силой и уверенностью Эйлин Гудж щедро наделила своих читателей, так же щедро ее книги делятся ею и с нами.

Мало кто удержится от слез, читая эту семейную сагу. И дело тут не в сентиментальности — это слезы радости и очищения. История Абигейл и Лайлы заставляет по-новому взглянуть на свою жизнь и, перевернув последнюю страницу книги, еще раз вспомнить, что семья — это самое дорогое, что может быть. За ежедневными заботами и хлопотами очень легко забыть об этом. Но такие книги снова и снова говорят нам: любовь и дружба — вот те чувства, которые могут спасти каждого отдельного человека и все человечество.

Роман «Чужие страсти» ждет вас! И пусть не смущает слово «чужие» в названии. Уже через пару страниц вы полностью погрузитесь в эту историю и поймете, что это и ваши страсти и ощущения.

Приятного чтения!

Посвящается моей матери, которой уже нет с нами, но которая — я знаю — улыбается мне с Небес


Благодарности

В первую очередь горячий поцелуй моему издателю Роджеру Куперу и его верной команде из «Вонгард Пресс». Я никогда не встречала в издательском мире людей, работавших столько, сколько работает он. Он — мое не такое уж секретное оружие, настоящий неутомимый кролик из рекламы батареек «Энерджайзер» во всем, что касается вдохновения, поощрения и, самое главное, веры в то, что я делаю. Все мои риски с ним были щедро вознаграждены.

Я также хотела бы поблагодарить следующих людей, которые великодушно делились со мной своим временем и опытом. Боб Пул, кинооператор и путешественник, который, помимо того что постоянно напоминал мне, насколько сидячей является моя работа, еще и позволил, так сказать, взглянуть на мир его глазами, совершив со мной устную экскурсию по некоторым местам, где он путешествовал во время съемок фильмов о дикой природе и всяческих мероприятиях по ее сохранению. Кати Карпентер — за то, что свела меня с Бобом, а также за ее работу в качестве режиссера документального кино, приносящей пользу всем людям на земле, в том числе и мне. Доктор Джордж Ломбардини, мой врач и консультант по медицинским вопросам, который снабдил меня информацией, понадобившейся мне, чтобы создать правдоподобный, как я надеюсь, образ больного раком, и который пожертвовал ради этого своим обеденным перерывом. Мой новый друг Томас Розамилиа, который, будучи сам болен раком, помог мне заглянуть в некоторые эмоциональные аспекты этого состояния.

Спасибо моему дорогому мужу Сэнди Кэньону и моему агенту (и другу) Сюзан Гинзбург, которые постоянно были со мной рядом на этом пути; а также Франсин ЛаСала — за тщательную работу по редактированию рукописи.

Моя особая благодарность двум людям, давшим мне то, что для писателя, вероятно, является самым драгоценным даром, — возможность уединения. Позволив мне более чем на месяц укрыться в их гостевом домике, Валери Андерс и ее муж Билл подарили мне свободу писать без помех. Я желаю всем авторам иметь таких щедрых покровителей, как они. Без их поддержки эта работа была бы более низкого качества (и вряд ли была бы закончена в срок).

И последнее — по порядку, но не по значимости. Я хотела бы поблагодарить моих читателей, многие из которых ежедневно поддерживали усилия автора своими электронными письмами. Для всех, кто захочет со мной связаться, мой адрес: eileeng@nyc.rr.com. Вы также можете посетить мой вэб-сайт: www.eileengoudge.com. Буду очень рада.

Я, как обычно, была в моей комнате — только я, без каких-либо заметных перемен: ничто не терзало, не сжигало, не ранило меня. И все же где была та, вчерашняя Джен Эйр? — где была ее жизнь? — все ее надежды?

Шарлотта Бронте. Джен Эйр

В ту минуту, как я впервые услышал историю любви,

Я сразу же начал искать тебя, не понимая, как это слепо.

Влюбленные не встречаются в какой-то определенный момент и в каком-то месте.

Они живут друг в друге всегда.

Джалаледдин Руми

Пролог Гринхейвен, штат Джорджия, 1982 год

Их последний день на Вермеер-роуд, 337 1/2 начался, как и все остальные. Мать Абигейл встала еще до рассвета и отправилась в хозяйский дом готовить завтрак. Стояло воскресное августовское утро, а мистер Меривезер любит по выходным завтракать пораньше, чтобы начать утреннюю прогулку на лошади, пока еще относительно прохладно, так что ко времени, когда Абигейл выбралась из постели, мать уже ушла. Обычно Абигейл торопилась присоединиться к ней — в ее обязанности входило варить кофе и накрывать на стол, — но именно в это утро она одевалась не спеша, тщательно выбирая, что ей надеть. Облачившись в свои самые эффектные шорты и блузку без рукавов, подчеркивающую привлекательность ее груди, которая по-настоящему расцвела только совсем недавно, она слегка подушилась, заглянула в зеркало на комоде и попыталась завернуть локон на своих непокорных прямых волосах.

У Абигейл был свой секрет. Секрет, который, словно драгоценный камень, горел у нее внутри, согревая и излучая розовое сияние. Она верила, что отвратительный пейзаж над ее кроватью, написанный какой-то давно умершей теткой Меривезера, возможно, принадлежит кисти Рембрандта, а за покосившимся платяным шкафом скрывается вход в волшебную страну Нарния[1]. От возбуждения у нее кружилась голова: что уготовил для нее день сегодняшний? Как он поведет себя, когда они увидятся за завтраком? Пройдет ли все так, будто вчерашнего вечера не было и в помине, или же ее ждут большие перемены?

До сих пор ее жизнь была абсолютно предсказуема. Мать вела хозяйство в доме Меривезеров, и они с Абигейл жили в коттедже для прислуги, распложенном на удалении, в роще из старых ореховых деревьев, от которой сейчас мало что осталось. Все свои пятнадцать лет Абигейл прожила только в этом доме: четыре небольшие комнаты, обитые белыми обшивочными досками, крыша из залитой битумом кровельной дранки, которая просела посередине, как хребет старой рабочей клячи. Но зато здесь был свой почтовый адрес в виде половинной дроби, добавленной к номеру дома по Вермеер-стрит, а само место словно намекало на старинную состоятельность владельцев и освященные временем родовые связи, как это бывает в случае оброненной кем-то перчатки или небрежно брошенного шелкового шарфа (в последнее время ей в голову все чаще приходила мысль, что раз эта половинка вдвое меньше целого, то получается вроде как вдвое хуже).

Из окна ее спальни частично был виден главный дом — красивый особняк в стиле возрожденного классицизма, выстроенный еще во времена Гражданской войны. В нем всегда жили только Меривезеры. Его первоначальный владелец, полковник Меривезер, потерявший ногу под Аппоматоксом, обретался здесь со своей женой и шестерыми детьми до самой смерти, настигшей его в почтенном возрасте шестидесяти восьми лет. Ему на смену пришел его старший сын, Борегар, удачливый предприниматель, который сразу же скупил окружающие земли, в общей сложности пятьдесят акров. Ко времени когда здесь в начале 1960-х поселился его внук Эймс, значительную часть земли уже распродали, а оставшийся участок — сочное, шелестящее изобилие изумрудного вельда с разбросанными по нему фонтанами и статуями — был предоставлен самому себе и зарастал подобно тепличной орхидее, корни которой сворачиваются витками в узком горшке.

Идя к главному дому по тропинке, протоптанной под сводами старых дубов, увешанных гирляндами из бородатого мха, Абигейл думала о более беззаботных временах, когда она могла играть в теннис, плавать в бассейне или кататься верхом с близнецами Меривезеров, Воном и Лайлой, пока не стала достаточно взрослой, чтобы помогать матери по хозяйству после школы и по выходным.

Она всегда принимала за чистую монету слова мистера и миссис Меривезер, которые в беседе со своими друзьями в ответ на удивленно поднятую бровь или какое-то замечание говорили: «Что вы, Розали и ее дочь нам как родные!» И действительно, разве они всегда не относились к ним именно так? Вон и Лайла были для Абигейл ближе, чем брат и сестра. Она ела вместе с ними, когда их родители были в отъезде, и часто спала на свободной кровати у Лайлы в комнате. Глядя со стороны, как Абигейл с близнецами, родившимися с ней в один год, играет на лужайке в крокет или плещется в бассейне, любой человек вполне мог решить, что они и вправду одна семья, если, конечно, не обращать внимания на их совершенную непохожесть. Абигейл была смуглой и длинноногой, как и ее мать, с большими темными глазами и пышными волосами цвета сорго, тогда как Вон и Лайла, оба белокурые и голубоглазые, напоминали пару молодых львов: Лайла — стройная и изящная, Вон — быстроногий и исполненный бесстрашной силы, из-за чего к шестнадцати годам он уже успел несколько раз попасть в больницу с разными переломами.

Когда Абигейл была маленькой, она понятия не имела ни о каких классовых различиях. Наоборот, она считала честью, что ее мать ведет хозяйство у Меривезеров. Это был самый величественный дом из всех, которые она видела в своей жизни, и к тому же — самая лучшая семья. То, что миссис Меривезер слишком много пила и от этого часто болела, а мистер Меривезер мало бывал дома, потому что подолгу работал в своей адвокатской конторе, нисколько не принижало их в глазах Абигейл. Отличие в социальном статусе стало очевидным только после того, когда всем им исполнилось тринадцать и Лайла с Воном поступили в привилегированную академию Хирна.

Но и после этого близнецы старались не бросать ее. Они обязательно приглашали Абигейл на все вечеринки и часто звали с собой, когда выезжали куда-нибудь с друзьями. Когда они оставались с ней одни, Лайла делала вид, что завидует большей свободе, которая была у Абигейл, посещавшей бесплатную среднюю школу, и высмеивала высокомерие своих заносчивых одноклассников. И горе было тому из гостей Вона, который бросал в сторону Абигейл какие-то непочтительные замечания: помимо того, что его больше никогда не приглашали в гости, он мог поплатиться разбитым носом, как это случилось с одним мальчиком, навсегда вычеркнутым из списка друзей младших Меривезеров.

Вон всегда был для Абигейл и Лайлы как старший брат, несмотря на то что все они были одногодками. Когда они лазали на водонапорную башню возле старого сахарного завода, он настаивал на том, чтобы идти замыкающим и быть готовым подхватить их, если они будут падать. Когда они ныряли в карьер, на берегу которого летом устраивали пикники, Вон был первым, чтобы убедиться, что в том месте достаточно глубоко и никто из них не свернет себе шею. На втором году учебы у Абигейл не оказалось кавалера на рождественские танцы, и Вон галантно предложил сопровождать ее, став причиной зависти к ней со стороны всех присутствующих девушек. Вплывая в зал в темно-красном бархатном платье, которое она пошила себе сама по эскизу Вона, Абигейл чувствовала, что все взгляды устремлены на нее и на этого высокого, общительного, красивого парня, находящегося рядом с ней, — взгляды, в которых они вдвоем отражались в совсем другом свете и которые заставляли приливать кровь к ее щекам. А еще Абигейл испытала острое ощущение от прикосновения его руки, лежавшей у нее на талии. Когда Вон вел ее танцевать, она уже не чувствовала под собой ног.

Лайла, со своей стороны, с такой естественностью научилась отдавать ей свои вещи, что это не выглядело состраданием. Обычно она бросала Абигейл что-то из одежды, висевшей в ее шкафу, небрежно поясняя: «Здесь нет пуговицы, а ты ведь знаешь, что мне проще умереть, чем начать что-то пришивать» или: «Какая я неловкая, зацепилась за гвоздь. Это почти незаметно, но мать убьет меня, если увидит». И хотя Абигейл понимала все эти уловки, она не имела ничего против, потому что Лайла всегда делала это добродушно, и еще… потому что в душе Абигейл мечтала иметь такие вещи. Каким еще образом у нее могли появиться свитера из мягкого, как котенок, кашемира, юбки от Маршалл Филд и блузки из натурального шелка, а не из дешевого полиэстера, которые носили все девочки в их школе?

Придя этим утром в дом, она застала мистера Меривезера за завтраком в маленькой столовой, примыкавшей к кухне. Никто еще не проснулся, и рядом с ним была только ее мать. Высокий мужчина со смуглой кожей, редеющими светлыми волосами и по-армейски прямой осанкой, Эймс Меривезер был не только одним из самых известных в Атланте адвокатов, выступающих в суде, но и до мозга костей гордым отпрыском своего прапрадеда, служившего в кавалерии армии конфедератов. Когда дети были маленькими, он становился на четвереньки, усаживал их себе на спину и скакал, пока они не начинали визжать от восторга. Розали он нежно называл Генерал. Если кто-то из детей приходил к нему за разрешением что-то сделать, он мог подмигнуть и сказать: «Об этом нужно спросить у Генерала» или же, давая Абигейл пакет со сладостями, заговорщицки предупреждал: «Слушай, не показывай это своей матери. Не хочу потом иметь проблем с Генералом».

Мать Абигейл знала о привычках хозяина больше, чем его жена Гвен, которая обычно по утрам долго спала, иногда до полудня, и домашним хозяйством практически не занималась. Например, Розали знала, что Эймс любит, когда яичница обжарена только чуть-чуть, а желтки остаются полужидкими, но ветчину требует поджаривать до хрустящего состояния; что он постоянно теряет пуговицы с манжет рубашек, а карманы брюк, которые оказываются в корзине для грязного белья, обыкновенно набиты мелочью, смятыми квитанциями и обрывками бумаги с нацарапанными на них номерами телефонов; что он очень неспокойно спит и на его кровати в комнате, расположенной рядом с комнатой жены (Гвен страдала хронической мигренью и не могла выносить присутствия супруга во время приступов), простыни и одеяла вечно были спутаны в клубок. Розали как-то пошутила, что, если ему когда-то придется бороться с дьяволом за спасение своей души, насчет победителя она не сомневается.

— Забери, пока я все это не прикончил, — проворчал Эймс, отодвигая стоявшую перед ним тарелку с печеньем. Затем, взглянув на Абигейл, с усмешкой добавил: — Если я и толстый, то исключительно потому, что твоя мать слишком хорошо готовит. — Он похлопал себя по животу, который с возрастом несколько увеличился. Если не считать этого, в нем вполне можно было видеть взрослую версию Вона — такие же завидные физические данные, такие же проницательные голубые глаза.

— Толстый? К вам это ни капельки не относится, — запротестовала Розали. Ее деревенский говорок, отшлифованный за годы работы у солидных людей, был слабым отголоском ее тяжелой юности. — Я бы первая узнала, если бы вам нужно было растачать брюки. — Она подложила ему в тарелку еще омлета. — К тому же мужчина должен поддерживать свою силу. Я не знаю никого, кто работал бы столько же, сколько наш мистер Меривезер, — сказала она, обращаясь к Абигейл, как будто сама не начинала вкалывать с первыми лучами солнца.

На мгновение по лицу Эймса Меривезера пробежала тень. Он, по всей вероятности, подумал о том же, о чем думали Абигейл и ее мать: помимо бесконечного количества дел есть и другая причина, заставляющая его так долго засиживаться в офисе. С некоторых пор стало очевидно, что в его браке не все складывается так, как должно было быть. Не то чтобы они с Гвен ссорились — по крайней мере, открыто, — а наоборот, долгое время тщательно старались быть вежливыми по отношению друг к другу при Розали и детях, отчего все становилось только еще хуже. Это походило на спектакль, когда смотришь игру актеров, заранее зная из театральной программки, что счастливого конца не будет.

— Ну ладно! — закончив с содержимым своей тарелки, чрезмерно сердечным тоном воскликнул Эймс. — Спасибо, Рози, за еще один прекрасный завтрак. — Отодвинувшись от стола, он повернулся к Абигейл и, специально растягивая слова, обратился к ней так, как это мог бы сделать настоящий старый полковник: — Аб-би, не могла бы ты, уф, передать ее королевскому высочеству Лайле, когда она соизволит здесь появиться, что, уф, ее отец пошел в конюшню седлать лошадей.

— Вы опоздали, сэр, — сообщила ему Абигейл, — она вас опередила.

Лайла сегодня встала раньше обычного и уже отправилась на прогулку на своем новом кастрированном жеребце. Конь был подарен ей родителями месяц назад на их с Воном шестнадцатилетие, и с тех пор она проводила с ним почти все свободное время. Вон, отдающий предпочтение лошадиным силам, расположенным под капотом, получил в подарок новенький красный пикап «Додж Рэм», который следовало бы запретить, учитывая эффект, производимый им на Абигейл, когда он с ревом врывался на подъездную дорожку к дому. Разумеется, с Воном за рулем.

— Что это еще за «сэр»? — проворчал Эймс с напускной суровостью в голосе. — Мне казалось, я ясно дал понять: ничего этого не должно быть.

Чувствуя на себе взгляд матери, Абигейл сдержала улыбку. Невзирая на близкую дружбу ее дочери с близнецами, Розали была строга и требовала, чтобы Абигейл обращалась к хозяевам, не допуская и намека на фамильярность.

— Простите, сэ… мистер Меривезер. Это больше не повторится, — с притворной серьезностью заверила его Абигейл.

Он наклонился в ее сторону и прошептал:

— Между нами говоря, я бы предпочел, чтобы ты называла меня просто Эймс. Но не будем расстраивать Генерала. — От него приятно пахло копченостями: он только что съел шесть кусочков зажаренного до хруста бекона.

Перед тем как он вышел, они с Розали обменялись веселыми взглядами.

Через несколько минут в кухню заглянул босой Вон, направляющийся в маленькую столовую. Заправляя в брюки рубашку, он зевал и протирал заспанные глаза. (К постоянному неудовольствию Розали Вон всегда спускался по задней лестнице и очень редко пользовался обычным входом.) При виде его сердце Абигейл учащенно забилось, а голову заполнили воспоминания вчерашнего вечера. Раскладывая для него столовые приборы и салфетку, она старалась отводить глаза, боясь, что они могут выдать ее.

Все началось довольно невинно. Они отправились в город, чтобы посмотреть фильм Спилберга «Инопланетянин», который только что начали показывать в Риальто-центре. Лайла тоже должна была пойти с ними, но, когда пришло время выезжать, ее нигде не было.

— Она, наверное, поехала кататься на лошади и потеряла чувство времени, — предположил Вон, вынимая из кармана ключи от машины. И сокрушенно покачал головой, словно говоря: «Как это похоже на мою сестру».

В ответ Абигейл пожала плечами, сделав вид, что повсюду искала ее, хотя на самом деле это были поиски, в лучшем случае, на скорую руку. «Но разве я сама не хотела остаться с Воном наедине?» — подумала она, чувствуя угрызения совести, когда машина тронулась от дома. Зато теперь она могла представить, что у них свидание. И, как оказалось впоследствии, вообразить это было не так уж сложно. Весь вечер Абигейл почти мучительно чувствовала присутствие Вона рядом: его ладонь, слегка поддерживающая ее под локоть, когда он вел ее через толпу к входу; его рука, лежавшая во время фильма на разделявшем их подлокотнике и щекотавшая голую руку Абигейл своими невидимыми волосками; его обмасленные пальцы, касавшиеся ее, когда они одновременно лезли в коробку с попкорном.

Тем не менее она не придала значения тому, что на обратном пути Вон, не сказав ей ни слова, свернул к старому карьеру, вместо того чтобы ехать домой. Было еще рано, а в последнее время он редко упускал возможность проверить новый комплект резины. Они катились по грунтовой дороге, поднимая вокруг себя клубы пыли; в машине на полную мощность ревел магнитофон, крутивший «Ван Халена»[2], и Абигейл с трудом подавляла в себе трепетный страх, вызванный скоростью, с которой Вон вел машину. Но уже через несколько минут она забыла о своем страхе, полностью отдавшись ощущению импульсивной энергии, которую этот парень неизменно излучал. Казалось, что с самого рождения сила тяжести действует на него в обратном направлении, и когда он мчался, мастерски направляя пикап между ухабами и выбоинами, а ветер, врывавшийся через открытые окна, лохматил его волосы в полосках лунного света, она тоже заражалась возбуждением от быстрой езды.

Вскоре они выбрались из машины и дальше пошли пешком, двигаясь среди камней вниз по склону холма, который через десяток метров оканчивался крутым обрывом. Внизу поблескивала черная вода карьера с проколами отраженных в ней звезд.

Вон повернулся к ней и с усмешкой спросил:

— Как насчет того, чтобы искупаться?

Ночь была теплая, во влажном воздухе стояла духота, а прохладная вода так и манила к себе. Однако Абигейл все равно колебалась. Если раньше они спокойно бегали вместе полуголыми, то в последнее время она начала стесняться Вона. Это началось на танцах в школе, когда всего за несколько часов Вон превратился для нее в человека, способного разбить ей сердце (а ведь еще недавно он был ей фактически братом). Теперь, когда она оказывалась рядом с ним, у нее было такое чувство, будто грудь ее стягивает невидимая лента. Ей даже трудно было говорить, и она останавливалась каждые несколько секунд, чтобы перевести дыхание.

Но Абигейл не хотела, чтобы Вон догадался о ее новом отношении к нему, и поэтому небрежно бросила в ответ:

— Почему бы и нет?

Они разделись до нижнего белья, как делали это бесчисленное количество раз, только теперь все было по-другому. Торопливо стаскивая свою футболку и джинсы, Абигейл отвернулась от него, радуясь скрывавшей их темноте.

Как всегда, Вон нырял первым. Она быстро последовала за ним; холодная вода обожгла потную кожу, заставив Абигейл вскрикнуть. Этот крик эхом отразился от берегов карьера и потонул в смехе, когда Вон, поднимая брызги, ринулся к ней и попытался окунуть ее с головой. Завязалась короткая борьба под водой, его руки скользили по ней и в какой-то момент задели ее грудь, после чего они, задыхаясь, вынырнули на поверхность. Было слишком холодно, чтобы долго оставаться в воде, поэтому уже через минуту они гребли в сторону камней. Вон вскарабкался на широкий плоский валун и, схватив ее за руку, вытащил из воды.

Абигейл улеглась на валуне, стараясь согреться теплом камня, сохранившимся в нем после дневной жары. Она дрожала, чувствуя, как все тело покрывается гусиной кожей.

— Ух! Не помню, чтобы когда-нибудь вода была такой холодной! — воскликнула она.

— Это потому, что мы никогда не купались голышом ночью.

Вон лежал на спине, подложив руки под голову, и смотрел на звездное небо. В отличие от большинства людей, его не волновали перепады температуры; в этом смысле он был похож на дикого зверя и легко приспосабливался к изменениям климата, как и положено существу, для которого жить на открытом воздухе вполне естественно.

— Ну, я бы не назвала это настоящим купанием голышом.

Абигейл приподняла голову, упершись подбородком в сложенные перед собой руки, чтобы взглянуть на него. Призрачный свет от трех четвертей лунного диска у них над головой окрашивал валун, на котором они лежали, в грязновато-белый цвет, и казалось, будто его присыпали солью. Она видела мускулистые руки и грудь, покрытые поблескивающими капельками влаги. Шорты облегали его очень плотно, словно вторая кожа, практически не оставляя места для воображения. Абигейл отвела взгляд, но все-таки, видимо, недостаточно быстро. Влажный ночной воздух становился все жарче, и она чувствовала, как растет напряжение в ее покрытом гусиной кожей теле.

Вон рассмеялся.

— Ты говоришь об этом так, как будто мы что-то делаем неправильно.

— Нет. Я только хотела сказать, что мы уже не маленькие. И я слишком взрослая, чтобы разгуливать в лифчике и трусиках. — При этих словах Абигейл внутренне сжалась.

Господи, ну зачем было привлекать внимание к этому факту? Почему бы ей просто не промолчать?

— Я заметил.

Вон перекатился на бок и, опершись на локоть, повернулся к ней. Лицо его мерцало в отблесках лунного света, отражавшегося от поверхности воды. Его голубые глаза какого-то неземного оттенка, обычно светлые, сейчас стали такими же темными, как окружавшие их тени. Она почувствовала, как между ними нарастает напряженность, хотя ни он, ни она даже не шевельнулись. Воздух был совершенно неподвижен, как и ее затаенное дыхание.

Но когда он наклонился и осторожно поцеловал ее в губы, это застало Абигейл врасплох. Она резко отпрянула, с шумом вдохнув воздух.

— Зачем ты это сделал?

В своих фантазиях Абигейл довольно часто представляла себе нечто похожее на эту сцену, но теперь, когда это действительно произошло, она не поверила: а что, если он дурачится, как и все мальчишки? (Хотя нельзя сказать, что у нее в этом смысле имелся богатый опыт: до сегодняшнего дня в общей сложности было всего два свидания.) А вдруг для него это так же легко, как почесаться? Мысль об этом была невыносима.

Ответ Вона ничего не прояснил. Пожав плечами, он сказал:

— Я не знаю. Просто захотелось, вот и все.

— И ты продолжаешь делать это, — хрипло прошептала Абигейл, чувствуя, как он касается носом ее щеки и играет влажной прядью.

По телу быстро разливался жар, словно огонь, охвативший сухую сосну. Легкое как перышко движение губ отдавалось у нее между ног, там, где туго натянулась мокрая ткань ее трусиков.

— А ты хочешь, чтобы я прекратил? — промурлыкал Вон, покусывая ее ухо.

Абигейл не ответила. Что здесь можно сказать? Я умру, если ты сейчас же не остановишься, но если остановишься — я тоже умру. Ей грозит смерть от тысячи ран, которые она получит, когда он устанет от нее и начнет встречаться с другими девушками. Она уже окончательно запуталась и в кои-то веки не могла положиться на то, что Вон защитит ее. Он сам был причиной того, что она идет ко дну.

Они продолжали целоваться в ночной тишине, нарушаемой только щебетанием козодоев и шорохом, который производило какое-то более крупное животное, опоссум или енот, пробиравшееся через кустарник. Во всем этом было что-то, напоминающее сон, как будто, сняв свою одежду, они также вышли и из своих тел, став совсем другими людьми. Когда юноша перекатился, оказавшись на ней сверху, на камне остался влажный след, и этот след принадлежал Вону, которого она знала исключительно как брата. Как будто тот Вон продолжал целомудренно лежать рядом с ней, а влажное теплое тело, прижимавшее ее, горячие губы у нее на лице и шее принадлежали кому-то совершенно другому. Прекрасному незнакомцу, которого она отчаянно хотела узнать поближе, но все-таки незнакомцу. Впрочем, они уже прошли критическую точку, откуда теперь нет возврата. Что бы ни случилось потом, им никогда не вернуться к той легкой фамильярности, к которой они привыкли.

Когда Вон неловко нащупал крючки ее лифчика, она замерла, но не протестовала. В какой-то момент Абигейл подумала, что должна остановить его. До этого она целовалась всего один раз, с Бифом Ваннамейкером после школьных танцев, причем больше всего ее смутили его неуклюжесть и неуверенность. Сейчас она сама делала то, о чем шептались девочки в школе, то, против чего предостерегал их учитель в воскресной церковной школе, и при этом не испытывала ни малейшего желания сдерживать себя. Может, с ней что-то не так, если она хочет этого не меньше, чем он? Может, у нее отсутствуют те самые внутренние тормоза, которые срабатывают у других девушек? Если она права, то это, наверное, у нее в крови. Достаточно посмотреть на ее мать, которая была всего на год старше Абигейл, когда забеременела. «Я уже родилась такой плохой», — подумала она. Тогда зачем с этим бороться? Почему не дать природе взять свое? После того как лифчик упал в сторону и Вон, сжав ее грудь ладонями, наклонился, чтобы взять один сосок в рот, она только выгнулась под ним, дрожа от наслаждения.

Он положил ее руку на торчащую вверх штуковину, выпиравшую из-под резинки его шорт и твердую, как шест от палатки.

— Да, так… вот так, — хрипло прошептал он, когда она начала тереть ее, сначала осторожно, а затем с нарастающей силой.

Через несколько мгновений Абигейл почувствовала под рукой спазм, а затем что-то теплое пролилось ей на пальцы.

Вон отпрянул, бормоча:

— Прости. Я не думал, что так получится. — Голос его звучал почти со злостью.

«Может, он злится на меня?» — подумала она. Наверное, она согласилась на это слишком легко, и он ожидал, что ее поведение будет более скромным.

— Все в порядке. — Абигейл уже знала о таких вещах из курса полового воспитания, но испытать нечто подобное на практике — это совсем другое дело. Она была смущена и не уверена, что действовала в этой ситуации правильно. Интересно, есть ли какие-то правила этикета для такого рода вещей? Он не отвечал, и после неловкого молчания она, запинаясь, произнесла: — Я… думаю, нам пора идти. Уже поздно.

Пока они одевались, никто не проронил ни слова. Ни нежных прикосновений, ни шутливых замечаний Вона, к которым она привыкла, не было. Может, он с опозданием пришел в себя и понял, во что ввязался? Видит Бог, она совсем не была похожа на тех девушек, с которыми он обычно встречался. Вроде их соседки Джинни Клейсон, дочки сенатора штата… или той красивой блондинки, с которой он познакомился в прошлом году, катаясь с отцом на лыжах в Аспене[3], и которая была наследницей бизнеса своего папаши — владельца половины нефтяных скважин в Техасе. Может, она, Абигейл, подходила только для дружбы, а быть любимой девушкой — не для нее? В конце концов, она была готова не оказывать даже маломальского сопротивления, что делало ее ничем не лучше общедоступных шлюх.

Тем не менее, когда они ехали домой, Вон вел себя так, как будто ничего особенного не произошло. Они говорили о понравившихся эпизодах фильма, о поездке Вона с родителями на остров Сен-Симон в День труда, о шансах его любимой футбольной команды попасть в плей-офф в своем дивизионе в следующем году. Прежде чем она успела что-то сообразить, они уже въезжали на аллею, ведущую к дому. Единственным показателем принципиальных изменений, происшедших в отношениях между ними, было то, что вместо обычного ранее поцелуя «в щечку» Вон, прощаясь с ней, слегка прикоснулся губами к ее губам.

Сейчас, подавая ему завтрак в это первое утро ее новой, но необязательно лучшей жизни — жизни, напоминавшей коробку с пазлами, которая перевернулась, и фрагменты разлетелись в разные стороны, — Абигейл думала: «И что теперь?» Конечно, она старалась сохранять хладнокровие, но сделать это было очень трудно, потому что сердце вырывалось из груди, а щеки горели.

Однако Вон с головой погрузился в свою газету; он даже не смотрел на нее. Абигейл пыталась угадать, о чем он думает и думает ли он о ней вообще. Возможно, он просто не знает, как вести себя с ней. Ситуация была неловкая, но им не оставалось ничего другого, как продолжать жить под одной крышей, делая вид, что все нормально. Хотя на самом деле, честно говоря, все это выглядело довольно странно.

Когда Абигейл наливала ему сок, рука ее дрогнула, и несколько капель упало на подстилку, на которой стояла его тарелка.

— Извини, — пробормотала она.

Вон оторвался от газеты, и, когда глаза их встретились, она по выражению его лица поняла, что он притворяется, будто читает. Абигейл потянулась за салфеткой, чтобы вытереть пролитое, и почувствовала, как кончики его пальцев слегка коснулись внутренней стороны ее запястья. От этого прикосновения влажные трусики уже готовы были сползти с бедер.

— Тебе не нужно делать этого, — сказал Вон.

— Ничего. — Она говорила спокойно, но не могла скрыть дрожь в голосе.

Щеки горели, будто ошпаренные кипятком.

— Ладно, я сам. Неужели тебе больше нечем заняться, кроме как подавать мне на стол?

Вон произнес это шутливым тоном, надеясь снять возникшее напряжение. Но получилось, что он только лишний раз напомнил ей, что подавать ему на стол было ее работой. А что он имел в виду, когда вот так прикоснулся к ней? Был ли это какой-то тайный сигнал, его способ дать ей понять, что прошлая ночь стала началом… или этим он просто хотел сказать, что ему очень жаль и больше это не повторится?

Вон оставался за столом не дольше, чем требовалось, чтобы проглотить завтрак, после чего быстро вышел из столовой. Через несколько минут Абигейл услышала рев мотора его пикапа под окнами. Она перевела дыхание, которое постоянно сдерживала, и сосредоточилась на подготовке подноса с завтраком для миссис Меривезер.

— Нет, не то. Надо делать так, как я тебе показывала. — Розали аккуратно поправила выложенные на тарелке треугольники тостов.

Абигейл подавила тяжелый вздох. Мать выучила ее всему, поэтому к двенадцати годам Абигейл уже могла, небрежно насвистывая, выгладить воротничок так, чтобы тот по-настоящему стоял. Она знала, что старое полотно, сотканное из высокого и крепкого льна, более долговечно, чем новое, что пятна красного вина на скатерти можно вывести, если замочить ее в молоке, что муравьи не пересекут линию, начерченную мелом на сгибе подоконника. Но в самых простых делах мать по-прежнему не доверяла ей.

Розали тряслась над Гвен Меривезер, словно та была ребенком со слабым здоровьем. Когда Гвен лежала с одной из своих «головных болей», Розали приносила ей завтрак в постель. А после этого весь день на цыпочках ходила к ней в комнату с охлаждающими компрессами и теплым успокоительным.

Когда Розали не была занята, ухаживая за своей хозяйкой, она выполняла обязанности матери в отношении Лайлы и Вона. Пока близнецы росли, именно она следила за тем, чтобы они вовремя принимали витамины, потеплее одевала в холодную погоду и напоминала о том, что нужно позвонить домой, если после школы они собирались пойти к друзьям. Абигейл знала, что Розали втайне беспокоилась о том, что в один прекрасный день Эймс бросит свою жену. Когда Розали было девять, ее отец однажды вечером вышел купить пачку сигарет и никогда больше не появлялся. Да и отец Абигейл бросил Розали, когда узнал, что она беременна.

— Так? — Абигейл указала на тарелку с разложенными веером тостами.

Розали одобрительно кивнула и стала краем глаза внимательно следить за тем, как Абигейл ложкой накладывает домашнее земляничное варенье в фарфоровое блюдце, хрупкое, словно яичная скорлупа. Рядом она положила небольшую серебряную ложечку с затертыми, но все же различимыми выгравированными инициалами миссис Меривезер. Ложечка сияла в лучах пробивавшегося через оконные шторы солнца, как новенькая. По той гордости, с которой Розали полировала ее, можно было бы подумать, что это ее собственное столовое серебро, подаренное на свадьбу.

Когда все было уложено должным образом, Розали взяла с плиты дымящийся чайник и налила кипящую воду в заварочный чайничек из лиможского фарфора, в который уже насыпала две полные чайные ложки цейлонского чая. Последним штрихом была одна розовая роза в серебряной вазочке — на лепестках ее еще дрожали капельки росы.

Если бы Розали когда-либо пришлось во всеуслышание заявить о своей преданности Меривезерам, это наверняка смутило бы всех заинтересованных лиц. Та забота, с которой она относилась к выполнению любых их потребностей, выражала ее чувства лучше всяких слов. Как и в отношении подноса с завтраком для Гвен, она уделяла внимание мельчайшим деталям, включая наглаженную до хруста салфетку, вставленную в серебряное кольцо. Это был способ Розали показать Меривезерам, что она считает их своей семьей в большей степени, чем своих родственников. Шестнадцать лет назад они приютили ее, беременную, без гроша за душой, а когда родилась Абигейл, то приняли и ее девочку. Как она могла испытывать к ним что-то еще, кроме любви?

— Ты бы перекусила, пока я отнесу это миссис Меривезер, — сказала Розали, поднимая поднос; тонкая фарфоровая чашка на блюдце мелодично звякнула.

— Я не голодна, — ответила Абигейл тусклым голосом.

После сегодняшней встречи с Воном, совершенно сбившей девушку с толку, у нее абсолютно не было аппетита.

Розали, посмотрев на дочь, улыбнулась, и Абигейл неожиданно смутилась.

— Знаешь, это не всегда будет так.

— Что? — спросила Абигейл.

— Мальчики.

Чувствуя, что мать видит ее насквозь, Абигейл вспыхнула, но постаралась ответить как можно равнодушнее:

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ох, да все-то ты понимаешь. — Спокойный и внимательный взгляд матери не давал ей ни единого шанса. Было ясно, что она заметила, как Абигейл с потерянным видом вилась вокруг Вона. Она только не знала, что все это уже перешло на другой уровень. — Тебе не стоит об этом беспокоиться. Очень скоро они будут есть у тебя из рук. И можешь мне поверить, — голос Розали стал зловещим, — что именно тогда и начнутся твои настоящие проблемы.

По выражению лица матери было видно, что сама она слишком хорошо знает, к чему эти проблемы могут привести. Когда Розали в семнадцать забеременела, глубоко религиозная мать и отчим выгнали ее из дома, и если бы не эта работа, ей пришлось бы голодать или еще что-нибудь похуже. Теперь в свои тридцать четыре она делала вид, будто раз и навсегда покончила с мужчинами и всеми их «глупостями». Однажды, когда Абигейл высказала идею насчет того, чтобы Розали снова вышла замуж, та просто высмеяла ее.

— Ну для чего мне муж? — воскликнула она. — Разве у нас с тобой прямо сейчас нет всего, чего мы только могли бы пожелать?

Казалось, ее способ отваживать потенциальных поклонников заключался в том, чтобы затушевывать свой внешний вид и выглядеть, как старая дева. Будучи еще относительно молодой и красивой, с глазами цвета старого бурбона, бокал которого миссис Меривезер пропускала каждый вечер перед ужином, с густыми каштановыми волосами, прорезанными прядями медного оттенка, Розали предпочитала юбки ниже колен, удобные туфли на низких каблуках, застегивающиеся до шеи блузки и пользовалась минимальным количеством украшений или вообще обходилась без них. Единственное приличное платье она берегла для похода в церковь, а весь ее макияж состоял из небрежного мазка губной помады.

— Лайлу, похоже, это нисколько не тревожит, — угрюмо заметила Абигейл.

Лайла была в равной степени популярна как среди юношей, так и среди девушек. Несмотря на то что разница в возрасте между ними была всего шесть месяцев, Абигейл всегда чувствовала себя рядом с ней младшей сестренкой. Несмышленой младшей сестренкой, которая была на пятнадцать сантиметров выше и при этом полностью лишена компанейских качеств Лайлы. Если бы вчера, когда они раздевались, было не так темно, Вон, наверное, и не посмотрел бы на нее.

— Это у каждого по-своему, — с нежностью произнесла Розали, имея в виду, что далеко не все так одарены, как Лайла.

— Это несправедливо, — вздохнула Абигейл.

Лицо матери приняло унылое, покорное выражение.

— Что ж, жизнь несправедлива. И чем раньше ты смиришься с этим, тем лучше. — С этими словами она толкнула обе створки двери и направилась к лестнице.

Когда она вернулась, Абигейл было достаточно лишь одного взгляда на ее пепельного цвета лицо, чтобы понять: произошло что-то ужасное.

Розали опустилась на стоявший за столом стул и закрыла лицо ладонями.

Абигейл тут же подскочила к ней.

— Мама! Что с тобой? Что случилось?

Розали только качала головой, не в состоянии вымолвить ни слова.

«Может быть, что-то с Лайлой? — подумала Абигейл. — Может, она упала, катаясь на лошади?» Представив себе Лайлу, распростертую на земле, она почувствовала себя так, как будто ветер сбил с ног ее саму. Но эта догадка быстро рассеялась.

— Это… миссис Меривезер, — запинаясь, произнесла Розали, когда голос вновь вернулся к ней. — Помнишь то бриллиантовое ожерелье, которое мистер Меривезер подарил ей на их годовщину? Так вот, оно пропало. И она… она, похоже, думает, что это я взяла его. — Розали подняла голову, и Абигейл увидела невыносимо страшный взгляд, в котором были не просто шок и ужас незаслуженно обвиненного человека, но гораздо большее. Она уловила в нем какой-то скрытый проблеск. Мать явно рассказала ей не все.

Действительно ли Розали взяла это ожерелье? Не для того, чтобы оставить его себе, конечно. Возможно, она хотела только позаимствовать его на время и вернуть до того, как пропажа обнаружится. Но и такой вариант был настолько неправдоподобен, что Абигейл тут же отбросила эту мысль. Ее мать вернула бы даже мелкую монетку, найденную в кармане брюк, отданных в стирку. Она никогда бы не взяла что-то без спросу, особенно дорогую вещь.

— Может, она сама положила его куда-то, а затем забыла? — предположила Абигейл. — Ожерелье наверняка где-то в доме. Давай я помогу его поискать.

Она повернулась, чтобы идти, но мать схватила ее за руку.

— Нет! Уже слишком поздно.

Абигейл непонимающе посмотрела на нее.

— О чем ты говоришь, мама?

— Сюда уже едет полиция. — Глаза Розали напоминали две темные дырки, прожженные в бледном пергаменте.

Полиция? О Господи, все оказалось намного серьезнее, чем она думала. Внезапно Абигейл стало очень страшно. Ощущение, что мать скрывает от нее что-то чрезвычайно важное, стало еще сильнее.

— Мама, ради Бога, что здесь все-таки происходит? Что бы это ни было, я все равно хочу знать. Прошу тебя.

— Действительно, почему бы тебе не рассказать ей, Розали?

Абигейл резко обернулась на звук мягкого мелодичного голоса миссис Меривезер. В дверях стояла хозяйка, в розовом атласном халате и домашних тапочках в тон; ее платиновые волосы, обычно аккуратно причесанные «под пажа», сейчас торчали в разные стороны, а страдальческое лицо имело сероватый оттенок, как во время одной из ее постоянных мигреней. Тонкие благородные черты, какими бы красивыми они ни были в молодости, сейчас несли на себе следы возраста и подорванного здоровья. С этого расстояния Абигейл могла рассмотреть мириады мелких морщин и сосудов на ее аристократическом носу, напоминавших паутину трещинок на глазури чайной чашки из мейсенского фарфора, любовно приготовленной для нее домоправительницей.

Розали вскочила на ноги; на щеках ее горел нездоровый румянец. Словно получившая пинка собака, она смотрела на свою хозяйку настороженным, но по-прежнему преданным взглядом. Абигейл внутренне сжалась, поклявшись про себя никогда таким образом не подчиняться другому человеку, как бы она его ни любила.

— Абби только что вызвалась помочь в поисках, — робко произнесла Розали.

— Ладно, тогда мы, вероятно, начнем с коттеджа. — Обычно сладкий голос Гвен сейчас звучал холодно.

Абигейл никогда не слышала, чтобы она обращалась к Розали таким тоном. Эффект был обескураживающим: Абигейл вдруг поняла, что, прожив рядом с миссис Меривезер всю свою жизнь, она, по сути, никогда не знала эту женщину. Гвен была тем солнцем, вокруг которого вращалось все домашнее устройство, — неизменным и бесконечно далеким.

Розали стояла, схватив себя за локти, и тряслась, как в ознобе, несмотря на тридцатиградусную жару за окном.

В сознание Абигейл просочилось ужасное подозрение: а что, если это каким-то образом связано с ней и Воном? Миссис Меривезер могла узнать о том, чем они занимались вчера вечером, и решила подавить это в зародыше, уволив Розали. Одно дело — жаловать прислуге почетный статус причастности к семье на словах, и совсем другое — рисковать воплощением этого утверждения в жизнь. Она могла выдумать весь этот спектакль, чтобы гарантированно избавиться от Абигейл. Но как она могла об этом узнать? Невозможно даже представить, что Вон сам рассказал ей. Если только…

Неужели он рассказал Лайле, а та сболтнула лишнее?

Охваченная ужасом, Абигейл смотрела, как миссис Меривезер направляется к ним в своих мягких домашних тапочках, молча и бесшумно, словно крадущаяся к добыче кошка. Хозяйка смотрела на Розали странным взглядом, как будто была немного не в себе. Может, она действительно сходит с ума? Тогда именно в этом и заключается причина: Розали пыталась скрыть, что Гвен потеряла рассудок. Абигейл испытала болезненное чувство облегчения, осознав, что все это, в конечном счете, наверняка не имеет к ней никакого отношения.

— Я бы никогда не смогла украсть у вас. Вы это прекрасно знаете, — после паузы сказала Розали низким дрожащим голосом.

— Вот это ты и расскажешь в полиции. Они будут здесь с минуты на минуту. — Тонкие губы Гвен сжались в беспощадной улыбке. — Кстати, ты уже можешь собирать свои вещи. — Взгляд ее, скользнув по Абигейл, немного смягчился. — Мне жаль, что и ты впутана во все это, Абигейл. Я знаю, что твоей вины в этом нет.

Абигейл видела, как глаза матери в панике округлились.

— Куда же мы пойдем? Здесь наш дом. — Это была не столько мольба, сколько вопль отчаяния.

Розали, казалось, совсем потеряла голову перед угрозой, что их просто выбросят на улицу: она стояла и раскачивалась, вцепившись в спинку стула, чтобы не потерять равновесия.

— Тебе нужно было думать об этом до того, как брать не принадлежащие тебе вещи. — В безжалостных глазах Гвен не было и намека на снисхождение.

Абигейл не могла поверить в то, что происходит. Если вчерашний вечер был прекрасным сном, то это утро скорее напоминало ночной кошмар. Она не могла избавиться от подозрения, что неожиданное происшествие как-то связано с ней. И теперь из-за того, что она сделала, мать потеряет работу, а сами они окажутся без крыши над головой. Она не могла допустить этого. Она должна была что-то делать.

«Мистер Меривезер, — подумала она. — Он не позволит… Он положит всему этому конец».

Абигейл бросилась искать его. Но когда она, запыхавшись, добежала до конюшни, чувствуя боль в боку, потому что мчалась так, будто от этого зависела ее жизнь (в конечном счете так и было), его нигде не оказалось. Там была только Лайла, которая сидела на скамейке рядом с помещением для упряжи и пыталась снять ботинок.

— Могу поклясться, что мои ноги распухли на два размера, с тех пор как я надела вот это, — проворчала она сквозь стиснутые зубы. — А все эта проклятая жара. — Наконец ей удалось стащить ботинок, и она выпрямилась, обмахивая себя рукой; щеки ее были красными от напряжения, завитки светлых волос прилипли к потному лбу. Затем она заметила выражение лица Абигейл и мгновенно замерла. — Ой, Абби, что случилось? Ты бледная, как смерть!

Абигейл изо всех сил старалась не поддаваться панике. Сначала ей необходимо было во всем разобраться.

— Тебе Вон что-нибудь рассказывал… ну, после того как мы приехали домой вчера вечером? — выпалила она безо всяких вступлений.

Удивленно поднятые брови Лайлы нахмурились. Казалось, она была немного сбита с толку.

— Я его не видела со вчерашнего обеда. Нет, правда. Мне следовало бы обидеться на вас за то, что вы уехали без меня.

— Мы не могли тебя нигде найти. — Абигейл чувствовала, как по щекам ее разливается виноватый румянец, хотя на самом деле все так и было.

— Ну, похоже, вы не очень-то и старались. Я все время была здесь, — сказала Лайла таким тоном, как будто это с самого начала было совершенно очевидно. — Ладно, а что там с Воном? Вы что, попали с ним в какую-то историю, о которой я ничего не знаю? — Она бросила на Абигейл хмурый подозрительный взгляд.

— Да нет же, разумеется, нет, — слишком поспешно ответила Абигейл, надеясь, что горящие щеки не выдадут ее.

— Тогда в чем дело?

— Это… касается твоей мамы. — Абигейл не стала объяснять, какая тут может быть связь. У нее просто не было времени.

Лайла заметно напряглась.

— А что с моей мамой?

Хотя они с ней никогда об этом не говорили, Абигейл знала, что пьянство Гвен всегда очень тяготило Лайлу. В то же время она готова была стоять насмерть, защищая свою мать от любого, кто заподозрил бы, что у Гвен есть проблемы. Помня об этом, Абигейл решила смягчить ситуацию.

— Она не может найти бриллиантовое ожерелье, которое твой отец подарил ей на годовщину их свадьбы. Кажется, она думает, что его украли.

— Я не понимаю, как это могло произойти. Насколько мне известно, злоумышленники в дом не проникали. И о том, где она хранит свою шкатулку с драгоценностями, знали только мы. — В то же мгновение на лице ее появился ужас. — Боже мой! Неужели ты хочешь сказать, что она обвиняет в этом тебя?

Абигейл покачала головой.

— Не меня. Мою маму. — С этими словами она почувствовала горячую волну стыда, как будто в обвинениях Гвен могла быть доля правды.

— В жизни не слышала ничего более нелепого! Она просто расстроена, вот и все. — Лайла пыталась найти какое-то логическое объяснение иррациональному поведению матери. — У нее такое иногда бывает, когда она страдает от своих головных болей.

Меривезеры никогда вслух не говорили о том, что Гвен пьет; когда она выпивала за обедом слишком много вина и мучилась из-за этого весь следующий день, это всегда списывалось на ее очередную мигрень.

— Не волнуйся. Мы все выясним. А папа уже знает?

— Еще нет. Мы должны его разыскать. — Абигейл в панике начала оглядываться по сторонам.

— Боюсь, нам придется подождать, когда он вернется с верховой прогулки. Пешком мы его никогда не догоним, а мой Маверик потерял подкову и на некоторое время вышел из строя. — Она кивнула в сторону коня, который с удовольствием жевал сено в своем стойле, после чего начала стаскивать второй ботинок.

— Не волнуйся, — снова успокоила она Абигейл. — Папа уладит все это, как только вернется.

— А что Вон? Ты не знаешь, куда он поехал? — спросила Абигейл, чувствуя нарастающую безысходность.

— Я же говорила тебе, что не видела его. — Лайла недовольно посмотрела на нее, будто ей напомнили о том, как она вчера вечером подвела их. Затем ее лицо смягчилось. — Слушай, я понимаю, что ты расстроена, но обещаю, что все будет в порядке. Я уже говорила, что это, видимо, какая-то глупая идея, которую мама вбила себе в голову. Через пять минут она об этом и не вспомнит.

— Все гораздо более серьезно. — Абигейл старалась сохранять спокойствие, но это удавалось с трудом; сердце выскакивало из груди, а к горлу подкатил комок. — Она позвонила в полицию.

— Она… что? — Теперь уже и Лайла выглядела по-настоящему встревоженной.

Как бы в подтверждение своих слов Абигейл услышала шорох шин на подъездной аллее. Выглянув из конюшни, она увидела, как к дому подъехал патрульный полицейский автомобиль, притормозивший перед парадным портиком с колоннами. Что-то надорвалось у нее в груди, и все успокаивающие заверения Лайлы куда-то унеслись, словно пух с одуванчика под дуновением ветерка. Ее мать сейчас арестуют… или выгонят… или и то и другое сразу. Если ее слово окажется против слова миссис Меривезер, кому, интересно, поверят полицейские? Сейчас ее единственной надеждой была Лайла. Если бы Лайла смогла как-то убедить свою мать, как-то урезонить ее…

Она обернулась и увидела, что Лайла, прихрамывая, идет к ней; одна ее нога по-прежнему была зажата в тесном ботинке.

— Давай, помоги мне. Сама я этот чертов ботинок вряд ли смогу снять.

Через много лет Абигейл будут обжигать воспоминания о том, как она тогда встала на колени, чтобы стянуть ботинок с ноги Лайлы, — невинный жест, который в свете происшедших после этого событий превратился в символический и унизительный акт ее порабощения. Но в тот миг она испытывала только чувство благодарности. Лайла была неуязвима для обстоятельств — это правда. С ней никогда не случалось ничего плохого, по крайней мере настолько плохого. Но это не означало, что она не вступится за тех, кого любит. Может быть, все еще действительно будет хорошо.

Она подняла глаза на Лайлу, чувствуя к ней любовь и зависть одновременно. Лайла была тоненькая, словно ивовый прутик, и настолько легкая, что, казалось, она едва касается ногами земли; ее голубые глаза напоминали безоблачное небо, а белокурые волосы обладали тем естественным оттенком, за приобретение которого некоторые женщины готовы платить сотни долларов. В свои шестнадцать лет она уже достигла значительных успехов в искусстве общения: могла с очаровательной улыбкой договориться хоть с каменной стеной, по-французски болтала не хуже, чем по-английски, а когда бралась устроить вечеринку, то делала это с такой же легкостью, что и опытная светская львица. Ее внимания искали практически все молодые люди отсюда и до линии Мейсона-Диксона[4], несмотря на то что сама она, видимо, предпочитала проводить время со своими лошадьми либо с Воном и Абигейл.

К тому времени когда они добрались до дома, двое полицейских — плотный седовласый ветеран и его более молодой и худощавый напарник — уже сидели в передней гостиной с миссис Меривезер. Хозяйка излагала им свою версию происшедшего, тогда как Розали смиренно стояла рядом среди старинной мебели, которую она так любовно вытирала от пыли и полировала. По тому почтению, с каким они слушали, было понятно, что версия Гвен будет единственной из рассматриваемых. Розали, вероятно, тоже понимала это, потому что стояла, понурив голову, и даже не пыталась сказать хотя бы слово в свою защиту. Она умудрилась выглядеть одновременно и виновной, и незаслуженно оговоренной в преступлении.

Абигейл хотелось крикнуть матери, чтобы та постояла за себя. Почему она позволяет выливать на себя всю эту ложь? Она уже открыла рот, но Лайла опередила ее.

— Мама, ради Бога, что здесь происходит? Абби только что рассказала мне о каком-то совершенно немыслимом…

Гвен не дала ей закончить.

— Оставь, дорогая. Тебя это не касается. — Ее бархатный аристократический голос прозвучал очень мягко, но по резкому взгляду, который она бросила на Лайлу, было понятно: никакого вмешательства миссис Меривезер не потерпит.

Лайла сразу же замолчала. Она просто стояла посреди комнаты, широко раскрыв глаза от изумления. Было ясно, что она никогда не видела свою мать такой. Обычно Гвен либо находилась в состоянии своего «недомогания», либо была на пути к нему. Она крайне редко интересовалась домашними делами, предоставив мужу улаживать любые кризисные ситуации, которые могли возникнуть. Но сейчас она была не только абсолютно трезвой, но и явно руководила происходящим.

В коттедже был произведен обыск. Ожерелье обнаружилось очень скоро в одном из выдвижных ящиков шкафа Розали. Абигейл даже не удивилась, когда в дверях спальни появился худой полицейский с ожерельем в руках.

— Посмотрите-ка, что я тут нашел, — злорадно произнес он, бросив на Розали насмешливый взгляд.

Позвали миссис Меривезер. Та тоже не выглядела удивленной. Когда ее спросили, будет ли она выдвигать обвинение, она сделала по-королевски великодушный жест и ответила:

— В этом нет необходимости. — Теперь, когда ее ожерелье снова было на месте, она просто немедленно выгонит «виновницу».

Она дала Розали час на то, чтобы собрать вещи.

Абигейл, похоже, была единственной, кто видел миссис Меривезер насквозь. Все это, без сомнения, было подстроено и напоминало сюжет из примитивного детективного шоу. Единственное, чего она еще не могла понять, почему. Почему Гвен вдруг решила выгнать ее мать? Не она ли всегда постоянно повторяла: «Что бы я делала без нашей Рози?»

Абигейл уже почти закончила укладывать свои вещи, когда к ней заглянула Лайла. Она выглядела так, будто только что плакала.

— Мне очень жаль, — произнесла она тихим надломленным голосом.

Абигейл посмотрела на вещи, аккуратно уложенные в открытом чемодане, лежавшем на ее кровати; многие из них достались ей от Лайлы. На полу стояла картонная коробка с книжками и ее старыми школьными табелями успеваемости; розовая музыкальная шкатулка с балериной, которая кружится под мелодию «Маленькой танцовщицы»[5], когда открываешь крышку, — подарок ее матери на десятилетие; гирлянда шелестящих бумажных цветов, которую ей привез Вон, возвратившись с отдыха на Гавайях; корешки билетов с концертов, на которые она ходила вместе с Воном и Лайлой; приз, полученный на районной олимпиаде по орфографии. Все это больше ничего не значило и было всего лишь старым хламом.

Абигейл сделала несколько медленных острожных вдохов. Она сама готова была расплакаться. Теперь, когда паника улеглась и перегорела, осталась только злость, которая, словно плотное облако вулканического пепла, заполняя горло и легкие, душила ее. Сейчас эта злость была направлена против Лайлы. Абигейл верила, что Лайла была ей подругой, а та предала ее, поступив настолько низко, что в это до сих пор трудно было поверить.

Она повернулась к Лайле лицом. В своем праведном гневе Абигейл казалась себе трехметровым великаном.

— Почему ты ничего им не сказала? Почему ты просто стояла там и молчала?

По щекам Лайлы катились слезы.

— Я пыталась, — слабым голосом произнесла она.

Абигейл презрительно расхохоталась.

— Ты пыталась? Какое неубедительное оправдание! Я видела, как ты можешь действовать, когда речь идет о твоей репутации. Например, когда Лейни Дюмарш распространяла сплетни про тебя и Тимми Джордана. Она была вся в слезах, после того как ты разобралась с ней. И не дай Бог, если кто-то хотя бы прикоснется к твоей драгоценной лошади! Ты его в порошок сотрешь. Так что не нужно мне тут рассказывать, как ты пробовала.

— Можешь думать что хочешь. — В голосе Лайлы прозвучала вызывающая нотка. — Но на самом деле, даже если бы я и сказала что-нибудь, это все равно не принесло бы никакой пользы. Мама явно была не в настроении что-то слушать.

Абигейл прищурилась.

— Или ты сама поверила в то, что она говорила.

По растерянному виду Лайлы Абигейл поняла, что была недалека от истины, хотя та и начала возражать.

— Разумеется, я не думаю, что твоя мать могла умышленно совершить что-нибудь подобное. Но… возможно, она просто… — Лайла замялась, пытаясь найти какое-то объяснение, которое не слишком бы обидело Розали. — В общем, она могла просто взять его, а потом забыла вернуть на место.

— Она бы не сделала этого ни сейчас, ни через миллион лет. — Абигейл почувствовала легкий укол совести, потому что она сама тоже подумала об этом, пусть и мимолетно. — Любому, у кого есть глаза, ясно, что все это подстроено, — холодно добавила она.

Лайла выглядела ошеломленной.

— Ты хочешь сказать, что мама лгала полицейским?

— Я этого не знаю, — ответила Абигейл тем же холодным тоном и усмехнулась. — Почему бы тебе не спросить об этом у нее?

Теперь пришел черед Лайлы негодовать.

— Ты просто не в своем уме. Это абсурдно!

— Тогда все просто сводится к вопросу: кому ты больше готова поверить? Женщине, которая практически воспитала тебя, или той, кто только называет себя твоей матерью.

Абигейл поняла, что переступила запретную черту, еще не успев увидеть, как краска залила щеки Лайлы, как загорелись ее глаза, как высокомерно, в стиле миссис Меривезер, поднялся ее подбородок; но она была слишком рассержена, чтобы обращать на это внимание. Она закрыла свой чемодан, хлопнув крышкой. Когда она подняла глаза, Лайлы уже не было: она ушла, даже не попрощавшись.

Следующим был Эймс Меривезер. Она слышала, как он возвратился с прогулки, когда они с матерью грузили свои вещи в машину, но все надежды на то, что он придет к ним на помощь, вскоре растаяли. Он даже не вышел к ним. Абигейл задержалась еще на несколько минут, молясь, чтобы хотя бы он вмешался… чтобы появился Вон… но в итоге никто даже не проводил их. Когда они наконец сели в машину и отъехали от дома номер 337 1/2 по Вермеер-роуд, Абигейл показалось, что она видела какое-то движение в окне спальни Лайлы наверху, но это могло быть просто бликом света на оконном стекле.

Розали в отчаянии сделала несколько телефонных звонков, и теперь они ехали к дяде и тете Абигейл, с которыми она никогда раньше не виделась. Те жили в холмистой местности к северу отсюда, в городке под названием Пайн-Блафф. Абигейл знала о тете Филлис лишь то, что она приняла сторону матери Розали и ее отчима, когда те, узнав о ее беременности, выгнали девушку из дому. Абигейл могла только догадываться, чего стоило матери наступить на горло своей гордости и позвонить сестре.

На выезде из города они остановились на железнодорожном переезде в ожидании, когда проедет товарный поезд, и Абигейл не выдержала накопившегося за день напряжения.

— Ну почему, мама? — всхлипывая, спросила она.

Наступила пауза, заполняемая только ритмичным стуком вагонных колес и мигающим светом шлагбаума, отражавшимся в запыленном стекле их «Доджа Дарт» 72-го года. Солнце стояло высоко, горячий влажный воздух, похожий на густой суп и поступавший в машину через вентиляцию, дул медленно и лениво.

Розали сидела, вцепившись руками в руль и направив неподвижный взгляд вперед. Лицо ее было безжизненным, как у мертвеца, который так и не понял, что он умер.

— Все было не так, как она думает, — хрипло сказала она; голос ее был таким же безжизненным, как и выражение лица. — Я не любила его, дело не в этом. Я сделала это ради нее. Я сделала это, чтобы он не бросил ее.

1 Нью-Йорк, наши дни

Лайла до последнего момента сохраняла за собой кладовую, которая находилась в полуподвале их многоквартирного дома на Парк-авеню. Идя по бетонному коридору с рядами одинаковых ячеек за стальными решетками, которые казались бесконечно далекими от отделанного панелями из орехового дерева фойе с антикварными вещами, со вкусом украшенного цветами и располагавшегося всего на этаж выше, она чувствовала, как по телу пробегали мурашки. В кладовой было много ненужных вещей: лыжи и санки, напоминавшие ей об отдыхе их семьи в Аспене и Теллурайде[6]; пляжные подстилки, термосы и довольно потрепанная корзинка для пикников; старинные часы с маятником, которые она много лет назад привезла из их загородного домика на озере Махопак, надеясь починить, но которые с тех пор так и валялись среди другого хлама; груда альбомов с фотографиями; детская одежда и старые игрушки Нила, а также табели успеваемости ее сына за двенадцать лет учебы, разные дипломы и грамоты; и наконец, последний по счету, но далеко не последний по значению альбом с газетными вырезками, отражавшими молниеносный взлет ее мужа на самую вершину, который в свете нынешних обстоятельств выглядел для нее весьма иронично. От этой мысли у нее внутри все сжалось.

Первое, что бросилось ей в глаза, когда она открыла дверь и зажгла люминесцентное освещение, были бордовые чемоданы из натуральной кожи от Марка Кросса с ее монограммой, ЛМД — Лайла Меривезер ДеВрис, подарок покойной матери. Упакованные в пластик, они были задвинуты под стальную решетку, отделявшую их ячейку от соседней; сейчас комплект из трех предметов укоризненно взирал на нее. Они, должно быть, стоили целое состояние, и мать с трудом могла позволить себе потратить такие деньги, но Лайла воспользовалась ими только однажды, во время своего медового месяца, проведенного на юге Франции. Тогда ей казалось, что из-за этих чемоданов все обращают на нее внимание, не говоря уже о том, что они были очень непрактичны для любого, кто путешествует без собственной прислуги. А теперь они были также и дополнительной обузой из-за инициалов, которые прилипли к ней, как что-то мерзкое, во что она один раз вступила и теперь никак не могла отмыться.

Она старалась не думать обо всем этом и занялась выполнением первоочередной задачи, раскладывая все по кучкам: в одну — все, что нужно отдать или выбросить, в другую — все, что нужно опять разместить на хранение с остальными вещами, упакованными и готовыми к завтрашнему переезду. Стояла середина сентября, и город охватила жара, превратившая в настоящую печь этот полуподвал с кладовыми ячейками, где явно отсутствовала система кондиционирования, которая круглогодично поддерживала во всем здании постоянную температуру. Очень скоро она стала мокрой от пота, а глаза и горло начали зудеть от пыли.

Лайла не обращала на это внимания. Чем больше она была занята, чем грязнее и физически тяжелее была выполняемая работа, тем проще ей было справиться с тем, что происходило в остальной части ее жизни. В эти минуты ей, по крайней мере, удавалось не думать о причине всего этого хаоса. Можно было забыть о том, что ее замечательный, блестящий красавец муж сейчас находится в их пентхаусе на тридцать втором этаже с полицейским устройством контроля перемещений, пристегнутым к лодыжке, и что завтра его перевезут в исправительную колонию в Фишкил отбывать десятилетнее заключение. Пока она по очереди открывала коробки и рассовывала вещи по пакетам для мусора, кошмар последних восемнадцати месяцев — обвинительный акт большого жюри присяжных, показ арестованного Гордона по телевидению, бесконечные встречи с адвокатами и кульминация в виде до ужаса продолжительного судебного заседания при огромном стечении публики — воспринимался ею уже отстраненно, словно вой полицейских сирен остался где-то далеко позади и отмечался теперь на краю подсознания.

Разумеется, в конце концов она приняла реалии своей новой жизни — так бывало всегда. Натолкнувшись на полированную латунную табличку с гравировкой, которую Гордону вручили на банкете, устроенном в его честь ассоциацией руководителей высшего звена компании «Вертекс» три года назад, она задержалась, вспомнив, как с того момента в их судьбе произошел перелом и началось стремительное падение. Он был золотым мальчиком «Вертекс Комьюникейшнс», архитектором и инициатором слияния, заставившего взлететь цены их акций на бирже до небес. Они вращались среди самых известных лиц на всех раутах компаний — «голубых фишек»[7], постоянно появлялись на страницах популярных изданий: Лайла — всегда в блеске своих драгоценностей и одетая по самой последней моде, Гордон — молодой, красивый, энергичный, в своем безупречно сшитом на заказ смокинге. Лайла вспомнила, как Гордон изящно двигался среди таких же, как он, титанов из мира бизнеса, словно был рожден только для этого; вспомнила, как она гордилась мужем. Да, она всегда гордилась им, но не столько его внешними, лежащими на поверхности достижениями, сколько главными успехами, благодаря которым он, словно Протей[8], поднялся из темных глубин своих скромных начинаний. Он с триумфом возвысился над неблагоприятными обстоятельствами и неприятностями, которые бы давно сломали или заставили скиснуть более слабого человека, и при этом сохранил свойственную ему порядочность (во всяком случае, тогда она так думала). Другие, оказавшись в его положении, задрали бы нос от столь быстрого успеха, но только не Гордон. Он остался не только верным мужем и отцом, но и просто хорошим человеком, который на улице не мог пройти мимо бездомного, чтобы не открыть свой кошелек.

А затем, казалось, их жизнь в одночасье начала рушиться.

Даже теперь, когда все закончилось, Лайла с трудом могла понять, как же это произошло. На деле ситуация с Гордоном напоминала какой-то извращенный розыгрыш. Как можно отправить в тюрьму такого умного, толкового человека и любящего мужа? Как они могли оказаться на грани разорения? Почти вся их собственность — банковские счета, акции, доли в компаниях, их квартира на Парк-авеню и загородный дом в Махопаке — растаяла, словно дым от погребального костра. Все, что еще не было растащено, ушло на оплату адвокатских услуг. Единственное, до чего правительство и кредиторы не могли добраться, был индивидуальный пенсионный счет Гордона. С учетом санкций за снятие средств раньше установленного срока денег там останется не так уж и много, но если она будет очень и очень экономной, им с Нилом хватит, чтобы как-то сводить концы с концами. Их сыну не придется бросать колледж, а у Лайлы еще будет время для собственной карьеры в какой-либо области. В какой именно, она пока не имела понятия. Единственная работа, за которую ей платили жалованье, была у нее еще во времена учебы в колледже. И вообще, как может выглядеть ее резюме, если ей вдруг придется его составлять?


Жена (1988–2008)

Двадцатилетний опыт планирования приемов и развлекательных мероприятий на высоком уровне. Была ответственна за управление хозяйством нескольких домов, подготовку к путешествиям, а в самое последнее время выступала советником по юридическим вопросам.


Мать (с 1990 по настоящее время)

Два года была президентом ассоциации родителей в школе Бакли и восемь лет — председателем комитета по проведению книжной ярмарки. Занималась организацией акций по сбору средств для «Никербокер Грейс»[9] и «Пресвитериан с Мэдисон-авеню», где ее сын ходил в детский сад. Обладает известными навыками в оказании первой помощи, пошиве маскарадных костюмов, выпекании маленьких кексов в больших количествах, составлении рекомендаций и подготовке к сдаче стандартизованного теста совета колледжей.


Дочь (1966–2006)

Выступала в качестве доверенного лица для установления неофициальных дипломатических связей во время развода родителей. Ухаживала за матерью во время ее последней (и долговременной) болезни, а перед этим — во время нервного расстройства и нескольких реабилитационных периодов. Оказывала эмоциональную (а иногда и финансовую) поддержку отцу во время его второго и третьего разводов, а также при последующем проматывании его состояния на бывших жен вплоть до его смерти в 2006 году.


Сестра (с 1966 по настоящее время)

Обладает богатым опытом переписки со своим странствующим братом, который, по последней информации, отправился с экспедицией на Галапагосские острова.


Вспомнив о Воне, Лайла вынула и коробки пачку его старых писем, перевязанных тесемкой. Конверты с ее адресом, написанным небрежным почерком брата, приходили к ней из самых разных уголков мира: Бомбей, Марракеш, Абиджан, Лима, Момбаса, Хо Ши Мин. Самое последнее письмо — после того как появилась электронная почта, они перестали приходить регулярно — было послано два года назад из Анкориджа, штат Аляска, где ее брат жил, снимая документальный фильм об Алеутских островах. Раскачиваясь на каблуках и иронично улыбаясь, Лайла с удовольствием перелистывала эту пачку.

Их родители отчаялись в том, что ее брат-близнец когда-нибудь заинтересуется или займется устройством «настоящей» карьеры, тогда как Лайла в их глазах оправдала свое предназначение и их ожидания, выйдя замуж за Гордона и подарив им внука. До последнего времени Лайла и сама так думала, но теперь все это выглядело просто смешно. Вон, в отличие от нее, добился чего-то намного более ценного, чем материальный успех. Брат посвятил себя любимому делу; он жил реальной жизнью и даже не пытался строить воздушных замков. Лайла завидовала ему, но в то же время какая-то часть ее возмущалась, поскольку, пока он шатался по всему миру, ей приходилось заниматься всеми семейными неприятностями. Ей одной довелось утрясать негативные последствия скандального развода родителей и таких же губительных второго и третьего браков их отца. Ей также пришлось взять на себя уход за ними, когда они заболели — сначала мать, которая умерла от рака, а через два года и отец, не перенесший инфаркта. Вся поддержка Вона в основном осуществлялась издалека.

С другой стороны, разве брат не был с ней, когда она больше всего рассчитывала на него? После быстротечного виртуального краха «Вертекса», когда Гордона и еще нескольких высших должностных лиц компании обвинили в целом ряде преступлений, в том числе искусственном раздувании биржевых цен на акции, Вон тут же прилетел из Ботсваны, чтобы быть рядом с ней. Она и сама тогда была на грани полного упадка, осаждаемая репортерами и добиваемая потоком ужасных новостей. Обычно внимательный к ней муж был слишком поглощен своими проблемами, чтобы как-то успокоить ее, а сын-подросток задавал такие вопросы, на которые она совершенно не была готова ответить. Друзья перестали отвечать на ее звонки, и Лайла не могла выйти через центральный подъезд дома к своей взятой в аренду машине, чтобы не подвергнуться атаке журналистов. Именно Вон в эти первые безумные недели был ее главным помощником и телохранителем, ограждал ее от бесконечных телефонных звонков, помогал разобраться в старых документах, которые могли пригодиться в деле Гордона, отсекал от нее представителей прессы и пытался рассеять ее наихудшие опасения.

— Почему все это происходит со мной? Ну почему? — как-то посетовала она после одного пугающего случая, когда при выходе из машины ее чуть не сбил с ног какой-то папарацци (о чем он очень скоро пожалел, потому что Вон тут же схватил его, прижал к машине и едва не сломал ему руку). — Я ведь не такой уж плохой человек…

— Нет, ты не плохой человек, — обняв, успокоил ее Вон. Они стояли в ее квартире, скрытые от посторонних глаз и надоедливых репортеров, и ей казалось, что брат был единственным, кто остался между ней и враждебным миром. — Это просто такая несчастливая полоса, только и всего. Но скоро она у тебя закончится. Я тебе обещаю. — Он немного отстранился, чтобы посмотреть на сестру; его голубые глаза на суровом, сильно загоревшем лице были для нее все равно что стрелка компаса. — Мы с тобой сделаны из крепкого материала. Я вынес немало — от нападения вооруженных повстанцев до укусов змей — и, как видишь, выжил. Так что, сестренка, ты тоже переживешь это.

С тех пор они с ней поддерживали связь каждый день, и Вон был единственным, кроме сына, на чью полную и безоговорочную поддержку она всегда могла рассчитывать. От остальных родственников помощи не было никакой. За все эти годы Лайла лишь от случая к случаю общалась со своими тетями, дядями и кузинами, а два распутных брата Гордона интересовались им только тогда, когда он занимал высокое положение и мог дать им денег. Что касается друзей Гордона, то все они, за исключением нескольких человек, бросили их. Им не нужно было ни суда, ни решения присяжных для того, чтобы посчитать Гордона виновным; с их точки зрения, факты говорили сами за себя. Ни у кого не вызывало сомнения и то, что Лайла просто сознательно закрывала глаза, стараясь не видеть махинаций своего мужа.

Лайла не могла для себя решить, что хуже: чтобы ее считали дурой или соучастницей преступления. Во втором случае ее должны были бы посадить в тюрьму вместе с Гордоном, тогда она хотя бы не выглядела тупицей. (Леди Макбет, например, что бы о ней ни говорили, никто не называл тупой.) На самом деле единственным ее преступлением было то, что она оставалась преданной мужу. И пусть все вокруг думают о ней что угодно, Лайла знала: она была так же одурачена, как и другие акционеры. Несмотря на то что она давно стала взрослой, какая-то часть ее — часть, которая, как в детстве, упрямо продолжала цепляться за сказки про пасхального зайца и Санта-Клауса, — даже сейчас, перед лицом неопровержимых доказательств, все еще верила заявлениям Гордона о том, что он невиновен и что его сделали козлом отпущения. Ей очень хотелось верить, что он остался таким же человеком, как и раньше, и в этот момент, находясь наверху, просто приводит в порядок свои дела. Но Гордон, к сожалению, даже не мог спуститься в полуподвал и помочь ей запаковать вещи, потому что его прибор на лодыжке тут же начнет издавать неслышимый сигнал тревоги, заставив сбежаться сюда всех полицейских в округе.

На Лайлу накатила волна злости. Как он мог так поступить с ней? С Нилом? Не говоря уже о бедных доверчивых акционерах, многие из которых потеряли сбережения, накопленные за всю свою жизнь. И ради чего? Чтобы они с Гордоном могли три раза в неделю по вечерам ходить в дорогие рестораны и проводить отпуск на четырехзвездочных курортах? Набить свои гардеробы одеждой от лучших модельеров и каждый год покупать новый шикарный автомобиль? В итоге это обошлось дороже, чем любое состояние: Гордону его аферы стоили свободы и уважения сослуживцев, а также будущего, которое могло быть у него с ней и Нилом.

Действительно ли он верил, что сможет за деньги купить им счастье? Что она любила бы его меньше, если бы он работал с девяти до пяти, получая скромное жалованье? Была ли в этом какая-то ее вина? Ее мужем руководило нечто большее, чем свойственное мужчине желание обеспечить свою семью всем тем, чего не было у него самого, когда он рос. Их стиль жизни был своего рода утверждением, доказательством того, что он не просто кто-то, он — личность. Ирония заключалась в том, что ему не было никакой нужды спешить, играть по-быстрому, чтобы в конце концов проиграть; ему следовало использовать все свои достоинства, не более того. Но Гордон был нетерпелив. Зачем ждать, когда можно получить все прямо сейчас, обойдя несколько правил?

Она вспомнила, как они познакомились с ним на первом году учебы в колледже Дьюка. У нее было первое занятие по курсу шекспировской литературы, она спешно конспектировала, когда, случайно подняв взгляд, увидела, что на нее нахально глазеет какой-то темноволосый мальчик. Она уже привыкла к тому, что мальчики на нее смотрят, но в отличие от других он не отвел глаз, когда их взгляды пересеклись. Вместо этого губы его слегка изогнулись, словно улыбаясь шутке, понятной только им с Лайлой. Конечно, Лайла была заинтригована. Весь остаток лекции она только и делала, что украдкой посматривала на него. Он определенно не походил на остальных парней и казался более зрелым. Удивительно опрятный в своих облегающих джинсах и рубашке поло, с коротко — но не слишком — подстриженными темными волосами, он выглядел совершенно не крутым среди других студентов, сыновей привилегированных родителей, которые лезли из кожи вон, лишь бы только казаться как можно более запущенными.

В последующие дни она обратила внимание и на другие его особенности. Например, что он редко брал с собой конспекты, но если его вызывали, отвечал очень толково. Было очевидно, что он не просто изучает материал, а много над ним думает. Лайла вдруг обнаружила, что после одного из блестящих комментариев Гордона стесняется поднять руку, боясь, что ее высказывания будут выглядеть глупыми по сравнению с его ответом. Поэтому она была застигнута врасплох, когда однажды он подошел к ней после лекции и сказал:

— Мне понравилось, как ты говорила о Юлии Цезаре. Насчет того, что это было не предательство, поскольку Брут считал, что противостоит ему.

— Не уверена, что профессор Джонс согласится со мной, — ответила она, собирая свои книги и тетради. — Видишь ли, у меня есть собственный взгляд на вещи. — В конце концов, она была большим специалистом в области предательства. Разве не она предала свою лучшую подругу и женщину, которая практически воспитала ее? Несмотря на пройденные годы, Лайлу продолжали мучить тяжелые воспоминания: Абигейл взглядом умоляет ее, а она стоит на месте как вкопанная, не в состоянии или просто не желая сказать хоть что-то в защиту Розали. И потом, когда у нее была возможность попытаться что-то изменить, разве она хотя бы пальцем пошевелила? Нет, она даже не написала им. И теперь это чувство останется с ней до конца ее дней.

— Прости меня, кровоточащий прах!..[10] — театрально произнес Гордон, а затем продолжил уже нормальным голосом: — Как ты думаешь, он обращается здесь к Богу или к Цезарю? Или, быть может, к ним обоим?

— Возможно, он просит прощения у самого себя.

Он вытянул шею и посмотрел на нее с нескрываемым интересом. Лайла поймала себя на том, что рассматривает золотистые прожилки в его широко посаженных карих глазах и небольшой завиток в волосах над правой бровью, торчавший, словно непокорный вихор.

— Мне нравится, как ты мыслишь. — Он сделал паузу и, когда они уже выходили из лекционного зала, протянул ей руку. — Гордон ДеВрис, — представился он. — Послушай, может, выпьем по чашечке кофе, если у тебя сейчас нет занятий?

Лайла как раз шла на лекцию по курсу качественного анализа, с которым у нее были большие проблемы, и она просто не могла позволить себе пропустить ее. Тем не менее она неожиданно ответила:

— Конечно, почему бы и нет?

Они засиделись в кафе, проведя вместе час или даже больше. Она узнала, что Гордон вырос в бедной семье где-то среди холмов Теннесси. Он был старшим среди трех братьев — причем у всех были разные отцы — и с шести лет, после того как его мать сбежала в какую-то коммуну, воспитывался у дедушки с бабушкой.

— Я даже не знаю, кто мой отец, — когда Гордон говорил об этом, его голос казался совершенно бесцветным.

— Ты что, совсем не любопытен? — спросила она.

Он пожал плечами.

— Не в этом дело. Начнем с того, что человеку несвойственно тосковать по тому, чего у него никогда не было. — Он сидел с задумчивым лицом, небрежно водя большим пальцем по краю пенопластовой чашечки. — Правда, время от времени, когда я встречаю на улице человека, немного похожего на меня, в голове вдруг проскакивает мысль: «А что, если это он?» Как все-таки странно: встретиться на улице с собственным отцом и не знать, что это он. — На его лице промелькнула слабая улыбка.

Лайла подумала о своих родителях, которых она нежно любила, но которые являлись источником горя и раздражения в ее жизни, и ей вдруг захотелось сказать ему в ответ: «Лучше тебе этого и не знать, можешь мне поверить». Но она понимала, что ее слова могут быть восприняты как черствость. Поэтому, когда Гордон спросил о ее семье, Лайла только коротко ответила:

— Если ты читал Теннесси Уильямса, то наверняка знаешь эту историю.

Ее воспитание по сравнению с тем, что получил Гордон, выглядело просто идиллическим. Судьбе показалось мало того, что его бросили отец и мать, и, когда Гордону исполнилось шестнадцать, умер дедушка, после чего с бабушкой случился удар, полностью подорвавший ее здоровье.

— Помощь извне мы себе позволить не могли, поэтому ухаживать за ней пришлось мне, — продолжал Гордон все тем же прозаическим тоном, явно не желая изображать из себя какого-то героя. — Мои братья старались изо всех сил, но я был старшим, и поэтому заботы по дому в основном легли на мои плечи. Должен признаться, это было нелегко. Я тогда трудился на двух работах, да еще сбивался с ног, борясь за высокие оценки, чтобы получать стипендию. Но я не хотел ничего менять. Было бы ужасно, если бы бабушку поместили в какой-то государственный приют для престарелых. По крайней мере, свои последние дни она провела дома вместе со мной, Билли и Кейтом.

— Ты, должно быть, очень любил ее. — Лайла почувствовала, как у нее сжалось горло.

Интересно, смогла бы она при определенных обстоятельствах поступить так же самоотреченно?

Он улыбнулся, и на его лице появилось нежное выражение.

— Она была мне единственной настоящей матерью.

Лайла с грустью снова подумала о Рози, которая была для нее намного больше, чем просто домоправительницей. Она была ей второй матерью.

— Что ж, я уверена, что она бы гордилась тобой, — сказала она.

Гордон пожал плечами.

— Все, чего она хотела, — это чтобы я был счастлив. Она, бывало, говорила мне: «Горди, если бы ты играл на банджо где-нибудь на перекрестке и при этом ощущал, что родился на земле именно для этого, я была бы самой счастливой бабушкой уличного музыканта в мире».

— На меня ты не производишь впечатления человека, который может играть на банджо на улице, — заметила Лайла.

— Не смог бы и двух нот взять, даже если бы от этого зависела моя жизнь, — охотно согласился он.

— Так чего же ты хочешь на самом деле?

— Ох, здесь все, как обычно. Заработать свой первый миллион, пока мне не исполнилось тридцать, — ответил он с легкостью, прятавшей за спокойным улыбающимся взглядом стальное намерение добиться своего.

Если бы Лайлу спросили, когда она влюбилась в Гордона, она бы, скорее всего, ответила, что это произошло в кафетерии. Она хорошо помнила, как сидела напротив него, прихлебывая кофе и слушая его рассказ о планах на будущее. Гордон говорил, что мечты рождаются из расплавленного желания и обретают форму на наковальне неблагоприятных обстоятельств; так было у многих исторических личностей, сумевших подняться над превратностями судьбы. Она до сих пор не забыла, как в ее голове мелькнула мысль: «Люди еще когда-нибудь напишут его биографию». Тогда она не могла знать, насколько зловеще пророческой окажется эта мысль, с той только разницей, что она ошиблась в главном: о Гордоне действительно будет написано много, но, к сожалению, ничего хорошего.

Через несколько дней они стали любовниками. К моменту окончания колледжа они были помолвлены. Их свадьба состоялась летом после выпускного бала. Гордон уже тогда начал свое восхождение по карьерной лестнице: еще во время учебы его взяли на работу в «Вертекс», где он быстро сумел выдвинуться. Когда через два года у них появился Нил, Лайла поняла, что она идет к волшебной жизни, которая ускользнула от ее родителей.

Теперь, оставшись в одиночестве посреди обломков и отголосков этой самой жизни, она чувствовала, как ее накрывает волной печали и безысходности. Любовь нельзя выключить одним махом, как перекрывают кран, и, несмотря на случившееся, она по-прежнему любила Гордона. Он мог быть вором, его, вероятнее всего, осудят как опасного преступника, но он по-прежнему оставался ее мужем и отцом Нила. Независимо от того, виновен он или нет, какая-то ее часть все равно будет воспринимать Гордона как того идеалистически настроенного парня, в которого она влюбилась много лет назад в студенческом кафетерии. Судя по почте, которую она получала, подавляющее большинство окружающих, как и ее друзья, считали, что ей следует развестись с ним, но Лайла не могла этого сделать. Когда-то давно она уже отвернулась от людей, которых любила, в тяжелый для них момент и до сих пор не могла простить себя за это. Она не собиралась повторять эту ужасную ошибку.

Захваченная приливом воспоминаний, Лайла стояла, раскачиваясь на каблуках, и тихонько плакала, не замечая, как слезы медленно стекают по ее щекам и капают с подбородка. С Гордоном и Нилом она держалась отважно и скорее бы умерла, чем проронила бы на людях хотя бы слезинку. Только в такие моменты, как сейчас, оставшись наедине с собой, она могла позволить себе расслабиться и отпустить свои чувства на волю.

Когда Лайла поняла, что снова может двигаться, не разваливаясь на части, она вернулась к упаковке вещей. Она начала сортировать фотографии, пачкой лежавшие в коробке, и натолкнулась на последний снимок Гордона, сделанный на церемонии окончания Нилом средней школы. Они были настолько похожи, что невозможно было ошибиться в том, что это отец и сын: оба высокие, сухощавые, с одинаковыми темными вьющимися волосами и карими, с золотинкой глазами. У них были и другие общие черты. Для обоих была характерна невероятная напористость и своеобразное чувство юмора. К себе они относились строже, чем к кому-либо другому. Как и отец, Нил корпел над своими оценками так, будто это был вопрос жизни и смерти. Но когда она смотрела на фото, больше всего ее поразило гордое выражение на лице Гордона. Вся любовь, которая была в его душе и которая распределилась бы на всех детей, если бы Господь дал им их, была направлена на единственного сына. Она знала, что сердце Гордона разрывается при мысли, что в следующий раз он увидит Нила только под присмотром надзирателей в обстановке, где им будет позволен только ограниченный физический контакт.

Словно услышав ее мысли, зазвонил сотовый телефон Лайлы. Это был Нил.

— Привет, мама. Никогда не догадаешься, откуда я звоню.

При звуке голоса сына сердце Лайлы снова надорвалось.

— Я не знаю, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Так где же ты, дорогой?

— Я здесь, в фойе. — Он ненадолго прервался, чтобы поздороваться с Карлосом, дворецким. — Я решил приехать на день раньше. Пи Джей как раз ехал в город, так что я увязался вместе с ним. — Сосед сына по комнате в колледже Весли, мальчик из Пакистана по имени Пракаш Джохар, или сокращенно Пи Джей, жил со своими родителями неподалеку от них, на углу Лексингтон и 72-й Восточной улицы, и они с Нилом по очереди подвозили друг друга. Впрочем, это продолжалось до тех пор, пока Нилу не пришлось отказаться от новенького «Фольксвагена Джетта», который они с Гордоном взяли для него в аренду, когда он окончил школу. Сейчас их возил только Пи Джей.

Лайла невольно напряглась. Единственное, на чем Гордон твердо настаивал, это чтобы Нила уберегли от всех переживаний завтрашнего прощания. Муж совершенно не обрадуется, узнав, что Нил уже здесь.

— Разве у тебя сегодня нет занятий? — спросила она.

— Расслабься, мама. Я могу позволить себе пропустить пару лекций. Или ты действительно думаешь, что я не собирался попрощаться с папой? — Он произнес это веселым тоном, что вряд ли могло обмануть Лайлу. Нил пропускал занятия только в самом крайнем случае. Повзрослев, он стал полной противоположностью обычному подростку и заявлял, что, когда пропускает день в школе, чувствует себя хуже, чем при высокой температуре. — Ты где сейчас? Я звонил в квартиру, но там только автоответчик.

— Я в подвале, разбираю вещи в нашей кладовке. — «Интересно, почему Гордон не снял трубку?» — подумала она и тут же решила, что он, возможно, просто не в настроении с кем-либо разговаривать, даже с Нилом. Уже не первый день муж находился в сильной депрессии. Все эти месяцы он хорошо держался, пытаясь сохранять надежду до последнего момента, но в конце концов не выдержал груза отчаяния и надломился. У него пропал аппетит, по ночам он почти не спал. — Я сейчас поднимусь. Мне нужно только разобрать здесь несколько коробок. — Лайла взглянула на часы, с удивлением отметив, что находится в подвале уже несколько часов. — Я точно не знаю, что там у нас есть из еды, но ты можешь сам посмотреть в холодильнике.

— Не волнуйся. Я по дороге купил рогаликов и творожных сырков. И еще шотландского лосося, которого так любит отец. — Взгляд Лайлы затуманился от слез. Как это похоже на Нила! В этом отношении он тоже был копией своего отца. Гордон никогда не забывал ни о каких датах. На каждый день рождения или годовщину их свадьбы он преодолевал немыслимые расстояния только ради того, чтобы купить ей безупречный подарок. Например, на их десятую годовщину он внезапно увез ее в аэропорт и сделал сюрприз — поездку в Марокко, место, где ей всегда хотелось побывать. Не сказав ни слова, Гордон собрал чемоданы, договорился о нянечке для сына и перенес на более поздний срок все ее встречи. — А еще я привез бутылку вина. Хорошего вина, — сказал Нил, и в его словах Лайла услышала голос мужа.

— Что ты вытворяешь, покупая спиртное? Ты ведь еще несовершеннолетний![11]

Лайла постаралась произнести это тоном озабоченной матери, но было совершенно очевидно, — для нее, по крайней мере, — что делает она это только ради проформы. После того как начался весь этот кошмар, Лайла была не слишком внимательна к Нилу, впрочем, как и ко всем остальным.

— Я никогда не говорил тебе, что у меня есть фальшивое удостоверение личности? — шаловливо рассмеялся Нил. — Я только надеюсь, что ты еще не успела упаковать все бокалы. — По беззаботному тону сына можно было решить, что он говорит о каком-то намечающемся празднике, но она сразу услышала легкую надтреснутость в его голосе и едва уловимые нотки страха.

— Нам всем повезло. Кухню я оставила напоследок. Я собиралась взяться за нее сегодня вечером, — сказала она. — Собственно, ты можешь мне в этом помочь.

На следующее утро к их дому приедут перевозчики мебели, чтобы погрузить все их вещи. Потом ей предстоит отправиться с ними в Хоупвел, расположенный в двух часах езды от города, где она сняла небольшой дом, недалеко от Фишкила и достаточно близко к Гордону, чтобы можно было регулярно навещать его. Конечно, не бог весть что, но жить можно. На самом деле переезд в более скромное жилье волновал ее меньше всего. По мере того как средства их оскудели, она научилась обходиться малым и с удивлением обнаружила, что совершенно не скучает по роскоши, которая раньше казалась ей необходимой. В каком-то смысле отъезд из города, где она была бы окружена постоянными напоминаниями о том стиле жизни, за который им пришлось так дорого заплатить, сулил ей облегчение.

Выключив телефон, Лайла закончила складывать коробки, привела все в порядок и заперла кладовую ячейку. Через несколько минут, ожидая лифт, она случайно взглянула на свое отражение в зеркале рядом с прачечной. Это вызвало у нее легкий шок, потому что она не сразу поняла, что изможденное лицо принадлежит ей самой. Куда делась та блестящая стильная дама, некогда красовавшаяся в разделе светской хроники журнала «Нью-Йорк»? Она ужасно похудела, кости выпирали, как у дистрофика, а поблекшие глаза глубоко запали. Она давно не была у стилиста, и отросшие волосы, казалось, прилипли к голове, в то время как расщепленные кончики вились, словно она попала под ливень и позже они сами, без помощи фена высохли. При ярком освещении люминесцентных ламп цвет ее лица, некогда имевший оттенок благородного фарфора, сейчас был мертвенно-бледным, как белая зубная паста.

Ступив в кабинку лифта, Лайла мысленно поблагодарила Бога за то, что там никого не было. В этом смысле удача сопутствовала ей и дальше, и она без остановок доехала до пентхауса. В последнее время она боялась сталкиваться в лифте с другими людьми. Они либо считали себя обязанными промямлить какую-нибудь вежливую любезность, либо просто молча смотрели в пространство, делая вид, что не узнали ее. Лайла, наверное, испытала бы облегчение, если бы кто-нибудь из них произнес вслух то, о чем все они, безусловно, думали: «Он получил по заслугам. Как и ты». И дело было даже не в том, что они с Гордоном были признаны виновными в глазах общественного мнения; просто в их присутствии многие люди начинали нервничать. Их семья стала постоянным напоминанием о том, как быстро может измениться судьба. Разве все они не находятся на расстоянии всего одной катастрофы от самого края?

Выйдя из лифта на этаже, где располагался пентхаус, Лайла невольно задержалась у своих дверей, прежде чем вставить ключ в замок. Видно ли по ней, что она только что плакала? Не хотелось бы, чтобы последние, столь драгоценные часы с мужем были испорчены ее слезливым настроением. Она распрямила плечи, сделала глубокий вдох, пытаясь окончательно успокоиться, и только после этого открыла дверь и шагнула внутрь.

Здание на углу Парк-авеню и 72-й Восточной улицы, где они жили, было одной из самых солидных довоенных построек в верхнем Ист-Сайде, а венчавший его пентхаус считался настоящим украшением дома. Прекрасные виды, открывающиеся во все стороны на Ист-Ривер и Гудзон-Ривер, просторные комнаты с высокими потолками, панорамная круговая терраса делали его великолепной сценой для многочисленных приемов, которые они с Гордоном устраивали в основном для продвижения его карьеры. Только сейчас, когда он был лишен своего блеска, а остатки мебели — наиболее ценное она давно продала — были завернуты в стеганые одеяла и пузырчатую упаковку, воспоминания об этих радостных вечерах, оживленных разговорах и смехе в гостиной, о музыке и звоне бокалов, об официантах, скользивших между гостей с подносами искусно разложенных закусок, казались ей безумно далекими. У нее возникло такое ощущение, будто она зашла в склеп.

— Гордон! — позвала Лайла.

Ответа не последовало. Странно. Куда он мог подеваться? И где сейчас Нил? Он сказал ей, что поднимается, и это должно было произойти еще минут пятнадцать назад.

Внезапно у нее появилось дурное предчувствие. Когда она миновала вестибюль и направилась дальше, через холл в гостиную, ее шаги по паркетному полу, на котором лежали свернутые в рулоны ковры, отдавались гулким эхом. Все вокруг было как-то не так. Это ощущение пронизывало ее до мозга костей.

Она нашла Нила съежившимся на полу возле дивана. Прижав колени к груди, он смотрел перед собой пустым взглядом и дрожал всем телом; его лицо было бледным как полотно.

Лайла нервно сглотнула и тяжело опустилась перед сыном. Только сейчас она заметила пятна крови на его кроссовках и слабые, но вполне различимые кровавые следы на полу. Внутри нее поднялась волна паники.

— Милый, что случилось? Ты поранился? — От этой мысли у нее кружилась голова, а сердце в груди стучало с перебоями, как шестеренка с выломанными зубьями.

Взгляд Нила был блуждающим и странным, мышцы на лице обвисли, глаза слепо уставились в одну точку. Он казался совершенно заторможенным. Губы шевелились, но издавали лишь какой-то сдавленный хрип. Наконец юноше удалось расцепить руки, которыми он обхватил колени, и, подняв дрожащий палец, указать в сторону арки, что вела в прихожую.

Паника Лайлы мгновенно превратилась в тяжелый всепоглощающий ужас. Она чувствовала пульс, бившийся где-то глубоко, в ее внутренностях, а окружающий мир вмиг утратил краски, став серым. Покачиваясь, она встала на ноги, уже понимая, что ее ждет в другом конце прихожей.

— Гордон? — тихо позвала она и медленно двинулась по коридору.

Тишина.

Дверь в кабинет Гордона открылась со скрипом. Пока она приближалась к нему, время, казалось, остановилось. Лайла видела пылинки, лениво кружившие в луче света, косо падавшем на полированный пол, где лежала дорогая бухарская ковровая дорожка, скатанная в рулон; в какой-то момент до ее слуха пробилась мелодия: в кабинете тихо звучала скрипка. Бетховен… или Брамс? Муж любил классическую музыку, но его любовь к ней вызывала у него изумление. «Поразительно, не правда ли? Ведь я рос, слушая, как пиликает на своей скрипке Мерл Хаггард[12]. Тогда я не смог бы отличить скрипичную сонату от вопля кошки, которой придавили хвост дверью автомобиля», — часто говаривал он со смущенной улыбкой.

Когда Лайла вошла в кабинет, мелодичные звуки взлетели до крещендо, затем повисли, замерев на одной, невероятно чистой ноте. До конца ее дней это музыкальное произведение будет неизменно вызывать у нее ощущение струйки холодного пота, бегущей вдоль позвоночника. И картину крови перед глазами. Крови ее мужа, разлитой лужей на полу. Гордон лежал мертвый, выпустив из негнущихся пальцев револьвер 38-го калибра, из которого он выстрелил себе в голову.

2

— Тушь! — рявкнула Абигейл в телефонную трубку своей секретарше и нахмурила брови. — Нет, не туш, который играет оркестр, а тушь, которой пишут. Мне еще потребуются штемпельные подушечки, полдюжины, точнее по шесть штук красных и черных, для моей части передачи «А.М.Америка». — Она собиралась продемонстрировать новый способ создания узоров на упаковочной бумаге для подарков с помощью кулинарных формочек, используемых при выпечке. — Нет, не сегодня — на следующей неделе. Но проследи, чтобы стилист занялся этим прямо сейчас. — Она в раздражении повесила трубку и громко фыркнула. — Неужели я и в самом деле все должна делать сама?

На правом ухе Абигейл почти постоянно висел наушник блютус, мигавший яркой лампочкой, а она, выбивая на кафельном полу бешеный ритм высокими каблуками, летала по кухне, где в это время завтракали ее муж и дочка. Постоянно жившая с ними домоправительница Вероника готовила омлет на кухонной плите «Гарланд», поражавшей своими ресторанными масштабами.

Абигейл думала над тем, не пришло ли время уволить кого-нибудь из помощников, которых она только что взяла на работу. Ну хорошо, фактически сама она на работу никого не брала, но очень бы хотела заняться этим с тех пор, как передала столь важную функцию своему исполнительному директору Эллен Цао. Однако… неужели ей недостаточно бизнеса по обслуживанию банкетов, книг, выступлений перед средствами массовой информации, чтобы еще присматривать и за этим? А сейчас еще новая линия белья для спальни и ванной комнаты, которая вскоре появится в тысяче двухстах гипермаркетах «Тэг» по всей стране. Запуск этого производства будет новым шагом в хорошо продуманной кампании, после чего имя Абигейл Армстронг станет известным в каждой семье. При мысли об этом внутри у нее пробежал холодок, вызванный одновременно тревогой и предвкушением приятного.

— Я собирался спросить, не хочешь ли мой омлет, но вижу, что ты сейчас предпочла бы что-нибудь посущественнее, — заметил Кент. Она обернулась и обнаружила, что муж, выгнув бровь, следит за ней поверх газеты. — Как насчет еще одной чашечки кофе вместо этого? — Он положил газету и поднялся, чтобы принести кофейник.

— Как раз то, что мне сейчас нужно. — Абигейл была так возбуждена, как будто только что пробежала марафон. — Прости, если я немного нервная, — извинилась она, пока Кент наливал в кружку кофе. Он пожал плечами, как бы говоря: «Тоже мне новости». — У меня сегодня поздняя встреча с представителями от «Тэг». Они хотят поговорить о маркетинговой кампании, а у меня пока нет даже окончательной даты отгрузки.

На фабрике в Мексике одна за другой постоянно возникали какие-то проблемы, и в результате они основательно выбились из графика. Это была ее вина — Абигейл, взяв на себя вопросы производства, настояла на личном контроле, надеясь обеспечить максимальную выручку. Она должна была предвидеть трудности, которые могут возникнуть, когда имеешь дело со странами третьего мира. И теперь ей приходилось просить своего управляющего сеньора Переса, чтобы он ускорил производство, хотя для этого потребуются дополнительный наем людей и работа в две смены. Но теперь она понимала, что даже при осуществлении своевременной отгрузки весь ее план будет на волосок от срыва.

— Расслабься, ничего плохого не случится, — заверил ее Кент.

— Откуда такая уверенность?

— Видишь ли, я просто знаю тебя. Ты всегда успеваешь сделать поставку, потому что готова умереть, лишь бы она состоялась, — с улыбкой произнес он.

Что-то в его тоне заставило ее усомниться: а комплимент ли это?

— В отличие от тебя, я не могу сказать, что уверена в этом. Признаться, я едва жива. — И это было сказано не для красного словца: прошлую ночь она спала всего несколько часов, а последние четыре дня питалась только диетической колой и протеиновыми батончиками.

Абигейл обратила внимание, что Кент одет не для работы: на нем были выцветшие джинсы и его любимый ирландский свитер, в который он облачался, идя на рыбалку.

— У тебя сегодня выходной? — спросила она.

Кенту ничего не стоило отменить назначенные встречи, если в этот день у Фебы в школе было какое-то мероприятие или если требовалось его присутствие на одной из благотворительных акций по защите домашних животных, в которых он принимал активное участие. Это была одна из причин, заставившей его выбрать медицинскую практику здесь, в Стоун-Харбор, а не остаться в штате Колумбийско-пресвитерианского медицинского центра в Нью-Йорке. Если Абигейл под давлением обстоятельств только еще больше преуспевала, он находил это разрушительным для души.

Кивнув, Кент взял банан с блюда для фруктов и сказал:

— Мне нужно тут кое-что сделать.

Почувствовав, что он не очень хочет распространяться на эту тему, она не стала на него давить.

Ее отвлекла семнадцатилетняя дочь, согнувшаяся над кухонным столом (этот стол Абигейл собственными руками любовно сделала из старого верстака, который был взят на заводе по переработке шерсти, построенном еще в начале прошлого века) и задумчиво передвигавшая кусочки яичницы по тарелке, пытаясь скрыть, что на самом деле она ничего не ест.

— Что-то не так с едой? — многозначительно спросила Абигейл.

— Да нет. — Феба даже не подняла глаз.

— Тогда почему ты не ешь?

— Не хочется.

— Потому и не хочется, что ты не ешь. Посмотри на себя — ты вся истощала.

— Я ем, — вяло возразила Феба.

— Вот и хорошо. Тогда у тебя не будет никаких проблем с тем, чтобы доесть все, что находится у тебя на тарелке.

Феба бросила на нее обиженный взгляд и перешла от манипуляций с яичницей к тому, что начала отрывать кусочки тоста и кормить ими их английскую овчарку, пса Брюстера, который по привычке сидел у нее под стулом. Абигейл казалось, что в то время как Феба худела, их собака заметно поправлялась, но, возможно, это было простым совпадением.

Абигейл почувствовала легкое беспокойство. Может, у ее дочери какие-то проблемы с пищеварением? Или причиной служат просто страхи, связанные с поступлением в колледж? Феба подала документы на досрочный прием[13] в Принстон, альма-матер своего отца, но, несмотря на хорошие оценки, это был довольно рискованный шаг. Дело в том, что в настоящее время конкуренция в колледже была намного жестче, чем во времена Кента, и, зная, что шансы на успех невысоки, она очень нервничала в ожидании ответа. У Абигейл мелькнула еще одна неприятная мысль: меньше чем через год Феба покинет их дом. Глядя на дочь, она с трудом представляла, как это будет. В своей балахонистой спортивной рубашке и широких мешковатых брюках, болтавшихся на узких бедрах, с короткой, почти мужской стрижкой с неровной линией черных вьющихся волос, которая подчеркивала ее скулы и огромные карие глаза, Феба больше напоминала девочку с плаката фонда помощи детям, чем взрослую девушку, поступающую в колледж.

Абигейл уже собиралась предложить ей в конце недели съездить за покупками в город, а потом, возможно, пообедать где-нибудь вместе — если понадобится, она даже готова была перекроить свой рабочий график, — но в это время раздался звонок: звонила Ребекка Бонсиньор, продюсер ее передачи на «А.М.Америка». Ко времени когда Абигейл закончила разговор, все мысли о том, чтобы праздно провести полдня с дочерью, исчезли, как и полная кружка кофе, который она непрерывно прихлебывала.

Она села за стол. Кент оставил для нее аккуратно сложенные первые страницы «Таймс», так как знал, что у нее обычно хватает времени только на то, чтобы просмотреть заголовки.

— Мне — ничего, — сказала она домоправительнице в ответ на ее вопросительный взгляд, когда та подавала омлет для Кента. Абигейл была слишком взвинчена, чтобы съесть хоть что-нибудь.

Вероника неодобрительно нахмурилась. У нее были старые представления о сытной и питательной еде по утрам, и она считала, что завтрак из одного кофеина никуда не годится. Миловидная гаитянская женщина с тонкими чертами лица и кожей цвета кофе, за третью чашку которого Абигейл сейчас принялась — правда, на этот раз она щедро плеснула туда молока, — Вероника имела старомодные взгляды в отношении целого ряда самых различных вещей. В частности, она всегда оставалась при своем мнении относительно того, как правильно одеваться для работы. Сегодня на ней было стильное облегающее платье из ситца и туфли-лодочки на низком каблуке, словно она собиралась куда-то в офис. Абигейл хотела бы, чтобы все ее работники уделяли столько же внимания своему внешнему виду, как Вероника.

В глаза ей бросился заголовок передовой статьи.

— Я вижу, они окончательно похоронили этого мерзавца, — заметила она.

Кент оторвал взгляд от английского кекса, который он намазывал маслом, и посмотрел на жену.

— Кого?

— Гордона ДеВриса.

Кент покачал головой.

— Не говори так. Печальная история.

— Тебе следовало бы больше пожалеть акционеров «Вертекса», — возразила Абигейл и раздраженно добавила: — Я уверена, что очень многие из этих людей считают, что он легко отделался, расплатившись только своей жизнью.

Кент бросил на нее острый взгляд.

— Я думал о семье ДеВриса. В новостях на следующий день после случившегося показывали его жену. Она выглядела шокированной и почти невменяемой, словно только что вырвалась из-под бомбежки.

— Вдову, — поправила мужа Абигейл.

На мгновение она испытала естественное сочувствие к этой женщине, бывшей своей подруге Лайле Меривезер, с которой они не виделись и не разговаривали двадцать пять лет. Но оно было быстро подавлено той горечью обиды, которая многие годы тлела в ней подобно присыпанным углям.

— Ты могла бы протянуть ей руку помощи, — сказал вдруг Кент. — Вы ведь дружили когда-то.

— Миллион лет тому назад. Она, вероятно, даже не вспомнит меня.

Абигейл описывала Кенту тот период своей жизни в самых общих чертах. Он знал только, что выросла она в имении Меривезеров, где ее мать работала домоправительницей. Она рассказывала ему о Воне и Лайле совсем немного, так что у него создалось впечатление, что, в отличие от нее, они вращались совершенно в другом мире. Что же касается причины, по которой Розали уволили, Абигейл объяснила это болезнью, хотя рак у нее обнаружили только несколько месяцев спустя. Абигейл не говорила никому, даже Кенту, что увольнение было связано с тем, что ее мать спала с мистером Меривезером. Это бросало бы тень на Розали. Кто поверит, что ее матерью руководила не похоть, а самоотверженное, хоть и абсолютно ошибочное желание сохранить семью Меривезеров и не давать мистеру Эймсу распутничать вне дома?

Когда через год ее мать умерла — по официальному заключению, от естественных причин, — Абигейл не сомневалась, что на самом деле у нее просто было разбито сердце.

Меривезеры, которых Розали считала своей настоящей семьей, отвернулись от нее и даже ни разу не позвонили. Единственным, кто проявил к ним сочувствие после всех этих событий, был Вон. Через восемь недель после того как они переехали в Пайн-Блафф, Абигейл получила от него письмо, в котором он сообщал, что был шокирован и расстроен их внезапным отъездом. Он писал, что связался бы с ними раньше, но много времени ушло на то, чтобы выяснить их новый адрес. А еще Вон выражал надежду, что у Абигейл все хорошо и что когда-нибудь они обязательно встретятся. Как ни печально, но этого не произошло, хотя они продолжали переписываться еще несколько лет. В основном они рассказывали друг другу о своих повседневных делах, стараясь не вспоминать о том, что случилось в тот вечер в карьере. Эти письма были для Абигейл спасательным крутом, который помогал преодолеть безнадежность и отчаяние такого сурового периода ее жизни.

Через какое-то время их регулярная переписка прекратилась, но однажды Вон прислал ей газетную вырезку со статьей, посвященной свадьбе Лайлы, которая, похоже, стала событием сезона в Гринхейвене: неумеренно расточительное трехдневное мероприятие, где успели побывать буквально все значительные фигуры, включая губернатора штата. Абигейл внимательно рассматривала снимок, на котором была запечатлена светившаяся счастьем Лайла, прекрасная в своем расшитом бисером свадебном платье и фате. Глядя на бывшую подругу, позирующую перед камерами, и стоявшего рядом с ней молодого темноволосого мужчину, она почувствовала горечь былой обиды. Обиды, которая со временем забылась бы, если бы вскоре после свадьбы Лайла с мужем не переехали в Нью-Йорк. Все последующие годы Абигейл казалось, что какой бы журнал и газету она ни открыла, неизменно натыкалась в разделе светской хроники на фото Лайлы и Гордона или заметку о них. Это продолжалось до тех пор, пока ДеВрис и его семья не стали главной темой желтой прессы.

— И все-таки, может, хотя бы открытку с соболезнованиями… — начал было Кент.

— К черту. — Абигейл нахмурилась и посмотрела на часы. — Ну и где он? — Почему ее водитель по утрам вечно опаздывает?! На девять часов у нее было назначено совещание, и если не выехать прямо сейчас, вовремя им уже не успеть.

Она подняла глаза и увидела, что Кент как-то странно смотрит на нее, но не придала этому значения.

— Ты успеешь домой к ужину? — Небрежность, с какой он задал этот вопрос, не соответствовала выражению его лица; с мужьями, которых слишком часто предоставляют самим себе, такое случается.

Абигейл подумала, насколько иначе складывались их отношения сразу после свадьбы, и это воспоминание больно кольнуло ее. Они тогда жили в перестроенной художественной студии, такой маленькой, что в ней нельзя было перемещаться, постоянно не сталкиваясь между собой; но, тем не менее, они никак не могли насытиться друг другом. В то время с деньгами было туго и им приходилось много работать. Кент был на четвертом году резидентуры[14], поэтому главным их доходом были деньги, которые Абигейл зарабатывала в своем — тогда еще неокрепшем — бизнесе по выездному ресторанному обслуживанию. Однако все это не имело никакого значения. В тех редких случаях, когда их выходные совпадали, они почти целые дни проводили в постели. В остальное время они гуляли, ходили в кино, шатались по Гринвич-Виллидж и Чайнатауну в поисках недорогой еды. И хотя шикарные вещи они себе тогда позволить не могли, Кент частенько удивлял ее, делая ей всякие небольшие подарки: старинные дорожные часы с ручкой наверху, которые он раскопал на блошином рынке, коробка ее любимого французского полированного мыла, ее фотография, которую он вставил в рамку. Иногда в свой выходной, если Абигейл не хватало обслуживающего персонала на вечер, Кент подключался сам, надевал жилет и галстук, превращаясь в бармена, или разносил канапе. (Это несколько раз приводило к неловким ситуациям: его узнавали люди, которых он лечил в отделении скорой помощи, и с любопытством пялились на него, несомненно удивляясь тому, что молодой доктор, накладывавший им швы или вправлявший вывихнутые суставы, подает им напитки.)

Кент по-прежнему оставался тем же. Даже если его заботливая манера и превращалась в фанатизм, когда дело касалось вещей, которыми он страстно увлекался, или он превозносил себя как провинциального доктора до такой степени, что временами открыто осуждал других — таких, например, как она, то есть людей с менее благородными устремлениями, — Кент, по крайней мере, не был похож на тех мужей, которые изменяют своим женам. И уж тем более его нельзя было сравнивать с этим Гордоном ДеВрисом, позволяющим алчности взять над собой верх.

Абигейл смотрела на вытянутое худощавое лицо мужа и серые глаза цвета ненастного дня, которые, загораясь, становились похожими на солнышко, выглянувшее из-за туч. Она хорошо помнила, как любила перебирать пальцами его густые каштановые волосы, которые сейчас были подстрижены коротко и в которых уже пробивалась седина. Это было давно, когда по утрам, похожим на это, она надолго залеживалась в постели, занимаясь с ним любовью или строя планы на будущее, а не металась по всему дому. Абигейл уже и не помнила, сколько недель прошло с тех пор, как они делали это в последний раз. Уже несколько лет проведенное вместе время было расколото и переполнено ее обещаниями, которые никогда не выполнялись. «Так не будет продолжаться всегда», — говорила она ему. Как только она немного разгребет дела, они поедут в Европу… или в морской круиз… снимут домик на Файер-Айленд[15]. Обещания, которые Кент слышал много раз и которым уже не верил. Да и с чего бы ему верить?

В следующий раз она ничего не будет говорить. Она просто купит два билета на самолет и сделает ему сюрприз. У него скоро день рождения. Что может больше удивить его, чем поездка на выходные в Париж? Абигейл решила, что займется этим, как только приедет в офис.

Мысли Абигейл были прерваны деликатным автомобильным сигналом с улицы.

Она вскочила на ноги.

— Я сегодня иду на коктейль к Грейси Мэнсон, максимум на час. Обещаю, что после этого — сразу домой, — заверила она его, чмокнув на ходу в щеку.

— А как же насчет собрания совета общины?

— Ох, совсем забыла. — Абигейл хлопнула себя ладонью по лбу. С другой стороны, может ли она помнить обо всех благих делах Кента? Их было настолько много, что вскоре он мог стать самым почитаемым святым в Стоун-Харбор. Последний проект касался предложения по созданию дома для реабилитации душевнобольных, против чего выступала значительная часть местных жителей. Сегодня вечером община должна была голосовать по этому вопросу. — Почему бы тебе не пойти туда сначала без меня? — сказала она. — А я, если успею вернуться, сразу присоединюсь к тебе.

Кент посмотрел на нее затуманенным взглядом, и Абигейл сразу почувствовала себя неуютно. Но в преддверии дня, высившегося перед ней подобно горной вершине, на которую необходимо подняться, она не могла позволить себе думать о другом.

Она уже выхватила свою шубу из шкафа в прихожей, когда почувствовала, что кто-то легонько похлопал ее по плечу. Обернувшись, Абигейл встретилась с тревожным взглядом Вероники.

— Мне не хотелось беспокоить вас, миссис Уиттакер, я знаю, что вы торопитесь… — начала домоправительница. Говорила она на правильном английском, хотя и с сильным акцентом.

Абигейл очень хотелось бежать дальше, но она, тем не менее, улыбнулась. В офисе Абигейл могла прикрикнуть на сотрудников, но к домашней прислуге всегда относилась с подчеркнутым уважением. Она не забыла, каково находиться в этой роли.

— А это не может подождать, пока я вернусь? — любезно спросила она, несмотря на то, что внутренне уже неслась со скоростью сто миль в час.

— Нет, боюсь, что не может. — Глаза Вероники были печальными. — Речь идет о моей сестре на Гаити. Она очень больна.

Абигейл не могла припомнить, чтобы Вероника когда-либо упоминала о своей сестре. Вероятно, это как-то проскользнуло мимо нее.

— Мне очень жаль, — сочувственно пробормотала она.

— У нее нет никого, кто мог бы ухаживать за ней и ее детьми, — продолжала Вероника, заметно терзаясь. — Я должна уехать к ней. Извините, что я не предупредила вас об этом заранее, но все произошло слишком неожиданно.

Абигейл вновь ощутила приступ нетерпения. Почему ей приходится заниматься этим прямо сейчас, если она опаздывает? Но она сумела сдержать свое раздражение. Вероника не виновата. Такое действительно случается.

— Разумеется. Ты можешь уехать, насколько потребуется, — сказала она. — У тебя есть деньги на самолет? Я могу попросить доктора Уиттакера выписать тебе чек.

Эти слова только увеличили мучения Вероники.

— Спасибо, вы очень добры. В такой ситуации вы слишком хорошо ко мне относитесь. — В ее глазах блеснули слезы. — Я никогда не забуду вас и вашу семью.

Абигейл все это уже переставало нравиться.

— Ты говоришь об этом так, будто не собираешься сюда возвращаться, — заметила она.

— Простите меня. — Вероника низко опустила голову.

Абигейл потребовалось несколько секунд, чтобы наконец понять: домоправительница, проработавшая у них десять лет, хочет окончательно их покинуть. Абигейл мгновенно перешла в «режим сохранения жизнеспособности».

— Нет никакой нужды в принятии каких-то резких мер. — Голос Абигейл звучал твердо и обнадеживающе. — Мы просто найдем кого-то, кто заменит тебя в твое отсутствие. Можешь не волноваться: когда ты вернешься, твое место будет ждать тебя.

Вероника снова покачала головой. Крошечные золотые колечки в ее ушах блеснули в лучах утреннего солнца, пробивавшегося в прихожую через полукруглое окно над дверью.

— Я не могу сказать, когда это произойдет. — Взгляд ее просил Абигейл о понимании. — Будет лучше, если вы найдете себе кого-нибудь другого.

Абигейл на миг растерялась. Вероника пришла к ним, когда Феба была еще маленькой девочкой. Как они будут справляться без нее? Она предприняла еще одну попытку спасти ситуацию.

— А не может это подождать хотя бы до вечера? Тогда все и обсудим, я обещаю.

— Боюсь, что нет. Мой самолет улетает в час, — извиняющимся тоном ответила Вероника. — Доктор Уиттакер был настолько любезен, что согласился отвезти меня в аэропорт.

— Значит, доктор Уиттакер знает об этом? — удивилась Абигейл. Теперь становилось понятно, зачем он взял выходной и почему уклончиво отвечал, когда она спросила его об этом. Но она совершенно не понимала, почему ей приходится узнавать о решении Вероники только сейчас. — А ты не могла обратиться сначала ко мне?

Вероника заколебалась, прежде чем ответить.

— Вы очень заняты. Я не хотела вас беспокоить.

Абигейл почувствовала себя виноватой. Как и всегда, она оказалась слишком поглощена своими делами, чтобы заметить, что происходит в ее собственном доме. Она стояла, успев просунуть руку только в один рукав шубы, тогда как второй безжизненно висел сбоку; но затем, глянув в окно на стоявший у входа лимузин с работающим мотором, вспомнила, что у нее есть и другие, более срочные обязательства.

Обнимая Веронику на прощание, Абигейл с беспокойством думала о том, как это воспримет Феба. Больше всего это коснется именно ее. Вероника была ей второй матерью. Или на самом деле все было наоборот и это Абигейл была ей второй матерью?

Когда она отстранилась от Вероники, к горлу подкатил комок.

— Если ты передумаешь, мое предложение остается в силе. Ты можешь получить свою работу в любой момент.

Через несколько мгновений она уже усаживалась на заднем сиденье «Линкольна Таун-кар» и, глядя в окно, провожала взглядом дом, быстро удалявшийся от нее, дом, который когда-то был центром ее вселенной, а сейчас больше походил на далекий спутник, вращающийся вокруг большой планеты под названием «Карьера». Шесть лет назад, когда они с Кентом покупали это имение — двадцать два акра заросшей сорняками земли и дом-усадьбу девятнадцатого века, настолько запущенный, что, казалось, он вот-вот развалится, — многие считали, что, с точки зрения требуемых вложений, это просто бездонная яма. Но для них с Кентом это было воплощением мечты. Их общей мечты. Они проводили практически каждую свободную минуту за восстановлением былого величия этого дома, своими руками выполняя значительную часть работ. Конечно, это был изнурительный труд, но, оглядываясь назад, она вдруг осознала, что то были чуть ли не самые счастливые дни в ее жизни. А теперь, когда их Роуз-Хилл превратился в настоящую парадную витрину, регулярно демонстрируемую в популярных журналах, ее семейная жизнь, похоже, катится к разрухе. Но где те инструменты, которые могут скрепить разваливающийся брак? Поддержать несчастливого ребенка? С чего начать, если под рукой нет чертежа, который мог бы дать подсказку? Детство Абигейл, в котором было немало лжи и обмана, оставило ее неподготовленной к решению такого рода проблем.

Ей проще было справиться с кризисом на работе. Это она могла уладить, потому что здесь не требовалось никаких душевных исканий; вопрос выполнения работы сводился к тому, чтобы выбрать правильное решение или найти правильного человека.

Когда они ехали по автостраде Генри Гудзона, Абигейл размышляла о том долгом и извилистом пути, который ей довелось пройти. Восемь лет назад, когда в декабрьском выпуске журнала «Кантри Ливии» появился материал Абигейл о праздничной подарочной корзинке, в ее жизни произошел перелом. В мгновение ока ее завалили заказами, а затем она получила несколько очень лестных отзывов, в том числе от Ральфа Лорена[16]. Ее бизнес по обслуживанию банкетов, перебивавшийся на скромных пятизначных цифрах оборота, стал ежегодно приносить не меньше четверти миллиона. За этим последовал проект по изданию кулинарной книги, и, прежде чем Абигейл успела что-то сообразить, она уже закрутилась, колеся по стране и постоянно появляясь на кулинарных фестивалях, торговых выставках и на местном телевидении. Первое небольшое издание кулинарной книги было распродано, но буквально улетать с полок книга начала только после того, как Абигейл регулярно стала появляться на «А.М.Америка», где благодаря ее непринужденной манере приготовление даже самого сложного пирога либо торта или организация обеда на десять персон в узком кругу начинали казаться зрителям простым и доступным делом. В итоге «Как удивить гостей: секреты Абигейл Армстронг» была продана в количестве почти двухсот тысяч экземпляров.

Внезапно она стала популярной и востребованной компаниями, которые хотели видеть ее своим представителем. Со всех сторон посыпались просьбы о выступлениях. Пресса буквально осаждала ее. Статьями о ней пестрели «Нью-Йорк таймс», журналы «Пипл», «Лейдис хоум джорнэл», «Хаус бьютифул». Трогательная история о том, как она росла в бедной семье, где не было отца, как ее воспитывала одна мать, которая умерла, когда Абигейл была еще подростком, превратилась в настоящую легенду. Рассказывая о своей жизни, она никогда не называла имя Меривезеров, упоминая о них только вскользь, как «семью, в доме которой работала мать». Вместо этого Абигейл подробно описывала душещипательные моменты о том, как она носила испеченное дома печенье от одной соседской двери к другой, чтобы заработать немного денег, а позже, после переезда на Север, работала персональным поваром в одной богатой семье в Гринвиче, штат Коннектикут. И только после этого она занялась собственным бизнесом, продавая торты и киши[17]на фермерских рынках. Правда, они были настолько популярны, что очень скоро она стала готовить их по заказу, а также для больших вечеринок с выездным ресторанным обслуживанием.

Так же редко, как и о пребывании в доме Меривезеров, Абигейл упоминала в интервью о годах, проведенных в Пайн-Блафф у своих тети и дяди. Она никому не рассказывала о поездках, в которые ее брал с собой дядя Рэй, и о том, что ей пришлось вынести во время вынужденных командировок. Она вырвала этот период из истории своей жизни, как будто взяла красный карандаш для редакторской правки и перечеркнула его, заменив сказкой в стиле Горацио Алгера[18] — настоящей американской мечтой, да еще и с горкой взбитых сливок сверху. Публика поглощала это в огромных количествах.

Теперь появилась еще одна цель, которую предстояло достичь: создание брэнда Абигейл Армстронг. Поскольку имя ее было уже на слуху, пришло время открыть собственный журнал, а далее — последовательно — и собственную производственную компанию. Эта перспектива грела ее, и она совсем не думала о муже, дочери, Веронике и ее больной сестре.

Мысли Абигейл вернулись к Лайле. Все эти годы ее подхлестывало горячее желание доказать, что она ничем не хуже Лайлы и ей подобных. Не только не хуже, но и лучше многих. Теперь, когда муж Лайлы умер, да при этом еще был публично опозорен, Абигейл была поражена иронией судьбы, изменившей ситуацию на противоположную: она — успешная и обеспеченная, а Лайла — одинокая и лишенная средств. Абигейл не пожелала бы такой страшной доли никому, даже Лайле, потому что никогда не считала себя бессердечной. Но и слезы лить по этому поводу она тоже не собиралась.

Ровно в восемь сорок пять их «таун-кар» подкатил к зданию на Парк-авеню. Ступая на тротуар, Абигейл чувствовала себя так, будто приехала домой. Быстрым шагом она прошла через стеклянные вращающиеся двери в фойе, успев заметить в них свое отражение: уверенная в себе женщина в шубе из стриженой норки, тело — в тонусе благодаря тренажерному залу; на лице — при беглом взгляде — не видны мелкие морщинки, с которыми она в свои сорок лет целыми днями боролась с помощью дорогих процедур и кремов. Абигейл поднялась на двадцать четвертый этаж, миновала просторную приемную компании «Абигейл Армстронг Инкорпорейтед» — комната была отделана так, чтобы выглядеть по-домашнему, с удобной мебелью, обитой клетчатой тканью от Ральфа Лорена, с небольшими штрихами, придающими обстановке уют, такими как коллекция старых кулинарных книг и кухонной утвари, выставленных в стоящем у стены антикварном книжном шкафу, — а затем направилась вдоль по коридору. Она едва успела зайти в свой рабочий кабинет, как в дверь тут же постучали. Прежде чем Абигейл успела что-то сказать, внутрь уже проскользнула ее исполнительный директор Эллен Цао.

В обычной ситуации Эллен не была склонна к нанесению неожиданных визитов. Одной из причин, подвигнувших Абигейл нанять эту женщину, была способность последней позаботиться о массе всевозможных деталей, которыми сама Абигейл не желала забивать себе голову. Обязанности Эллен были довольно обширными: она курировала бизнес по ресторанному обслуживанию и работу фабрики-кухни на Лонг-Айленде, оказывала содействие в издании обеих книг Абигейл и линии брошюр практических советов в мягких переплетах, составляемых тщательно подобранной командой авторов под ее именем («курс домоводства для тупых», как назвал их один остряк-репортер), а в последнее время еще и отслеживала развитие линии белья для спален и ванных комнат, которая увела их в далекий ад стран третьего мира. Короче говоря, задачей Эллен было обеспечивать, чтобы все поезда отходили строго по расписанию.

Эллен была миниатюрной — рост метр пятьдесят семь, — энергичной и живой дочкой своих родителей, матери-шотландки и отца-китайца; у нее были веснушки и темно-русые волосы с явными проблесками рыжинки. Обычно невозмутимая, как настоящий мастер дзен, сейчас она была заметно взволнована. От одного этого у Абигейл тоскливо сжался желудок. Она никогда не видела Эллен такой.

— У нас проблема, — мрачно произнесла Эллен, и это прозвучало не хуже, чем знаменитое «Хьюстон, у нас проблема»[19].

Абигейл сняла шубу и бросила ее на кресло.

— Это наше обычное состояние, — вздохнув, ответила она.

— Все дело в фабрике, — продолжила Эллен тем же не предвещающим ничего хорошего тоном.

— И что теперь?

С этой фабрикой вечно были какие-то проблемы. Из-за недостатка опыта в своей прошлой жизни Абигейл оказалась совершенно неподготовленной к бесконечным задержкам, постоянной волоките и бесчисленным нечистым на руку чиновникам, которыми так богаты развивающиеся страны. И это несмотря на наличие посредников, которые, как предполагалось, должны были улаживать все эти вопросы. Но по выражению лица Эллен она видела, что на этот раз речь идет не о каком-то очередном сломанном оборудовании или неразберихе с бумагами. Здесь было что-то посерьезнее. И Абигейл с ужасом приготовилась к тому, чтобы услышать от своего исполнительного директора плохие новости.

— Прошлой ночью на фабрике случился пожар. Все уничтожено. Всех подробностей я пока не знаю, но доподлинно известно, что… — Эллен с трудом сглотнула; казалось, что она готова разрыдаться. — По меньшей мере там есть одна жертва.

3 Лас-Крусес, Мексика

— Когда я поеду в Америку, я буду жить в красивом доме с садом. Эдуардо говорит, что у всех богатых американос, на которых он работал, были свои фруктовые деревья — лимоны, апельсины, грейпфруты. Они сами фруктов не едят — это только напоказ. — Милагрос покачала головой, удивляясь такому непонятному поведению этих гринго. Но ее карие глаза все равно горели в предвкушении грядущих перемен. Она уже считала дни, когда сможет присоединиться к мужу на «земле обетованной».

Ее мать Консепсьон переложила матерчатую сумку из одной руки в другую; они с дочкой с трудом тащились по дороге на фабрику, где у них обеих, gracias a Dios[20], была работа. В сумке лежало дополнительное шитье, которое она брала на дом. Как обычно, в понедельник утром, она должна была отдать его начальнику фабрики, сеньору Пересу, чтобы тот передал его своей жене.

— Все это, конечно, очень хорошо, — сказала Консепсьон, — но сначала тебе нужно попасть в Америку. А как ты предлагаешь сделать это, если у нас нет денег? — Даже если бы ей удалось что-то отложить, продолжала рассуждать Консепсьон уже про себя, все знают, что койоты берут неслыханные суммы за переправу через границу. К тому же они настоящие воры, готовые бросить человека умирать посреди пустыни.

Огонь в глазах Милагрос угас.

— Эдуардо присылал бы нам больше, если бы на Севере не было такой дороговизны. Два доллара за буханку хлеба! И даже если у него есть работа, он все равно получает в два раза меньше, чем гринго, а иногда ему и вовсе не платят. Эдуардо говорит, что гринго совершенно лишены совести. — Она вздохнула, мгновенно забыв о фруктовом саде, сияющем автомобиле и красивом доме со стиральной машиной, которые она мечтала когда-нибудь заиметь.

Консепсьон всем сердцем сочувствовала дочери, несмотря на свое эгоистическое желание удержать ее рядом с собой хотя бы еще на год или два.

— Ох, доченька моя, mi hija. И ты хочешь, чтобы там воспитывались мои внуки? В стране, где воруют твои деньги, а фрукты оставляют гнить на земле? — Консепсьон пугала мысль о том, что дочь будет жить так далеко от нее, в стране, куда она не сможет приехать. Она понимала, что это эгоистично с ее стороны. Кто она такая, чтобы диктовать условия замужней женщине? Но она уже столько потеряла в жизни — родителей, мужа, двоих детей, которые даже не успели сделать первый вдох. И теперь, когда наступил этот час, разве она сможет перенести потерю единственного ребенка, своей дочки, которую она назвала Милагрос за то, что та была настоящим чудом?[21]

— Значит, сейчас ты беспокоишься о внуках, которые пока даже не родились? — поддела ее Милагрос, вновь проявляя свою солнечную неунывающую натуру.

В широко открытых, искрящихся глазах дочери, в ее веселой улыбке она не заметила ни тени страха за их будущее — только неуемный оптимизм молодости и ничем не омраченную любовь к мужу, которому еще только предстояло лишить ее жизненных иллюзий. Милагрос и Эдуардо поженились совсем незадолго перед тем, как он потерял работу и был вынужден искать ее на Севере. Время, которое они прожили как супруги, исчислялось не годами, а днями и неделями.

Так что Консепсьон действительно была обеспокоена. Ее тревожила мысль о предстоящем расставании, которое принесет горечь и боль. Что ее дочь знает о жизни в свои девятнадцать? Выдержит ли она, когда приедет в Америку и увидит, что дороги там вовсе не вымощены золотом, а единственная для нее возможность получить доступ в эти красивые дома — это работа с ведром и шваброй? Не в силах отделаться от грустных мыслей, Консепсьон каждую неделю откладывала для Милагрос немного денег, чтобы у нее был хоть какой-то, пусть и небольшой, задел перед ожидающими ее трудностями. Да, Консепсьон с неохотой отпускала от себя дочь, но для себя она решила, что, когда придет день расставания, у ее девочки будут для этого все условия. И когда-нибудь, Бог даст, у ее внуков будет все то, чего в свое время был лишен ее собственный ребенок: шанс поступить в колледж и возможность зарабатывать хорошие деньги.

При этой мысли Консепсьон немного воспрянула духом. Она говорила себе, что это естественно, когда мать испытывает страх перед разлукой с дочерью. Она все никак не могла привыкнуть к тому, что Милагрос является чьей-то женой. Консепсьон до сих пор удивлялась, почему такая красивая молодая девушка, которая половину парней в Лас-Крусес сводила с ума своими стройными ногами, блестящими черными волосами до пояса, живыми черными глазами и изящными скулами, достойными принцессы народа майя, выбрала себе в мужья Эдуардо. Он был на десять лет старше ее и, с точки зрения Консепсьон, ничего из себя не представлял. Но она также знала, что любовь глупа и не признает резонов. Разве сама она не бросила вызов собственным родителям, когда вышла замуж за Густаво? Теперь-то она жалела, что тогда не послушалась их. Когда чары первой любви рассеялись, она увидела Густаво таким, каким он был на самом деле: человеком, единственной привязанностью которого была бутылка и который предпочитал обществу жены компанию женщин легкого поведения и таких же пьяниц, borrachos, как он сам. С другой стороны, если бы она не вышла за него, то не родила бы этого ребенка, который был для нее дороже всего на свете.

Она посмотрела на Милагрос и виновато улыбнулась.

— No escúchame, mi corazón[22]. Я старая женщина, и мне больно от мысли, что я теряю свое единственное дитя.

— Ты? Старая? — Милагрос рассмеялась.

Каждому было известно, сказала она, что у них в городке Консепсьон могла бы выбрать себе любого неженатого мужчину. Да что там говорить: буквально на днях сеньор Варгас из адвокатской конторы, где Милагрос подрабатывала, убирая по вечерам и выходным, как раз расспрашивал ее о матери.

Консепсьон пропустила мимо ушей намек на то, что вдовец Варгас положил на нее глаз, хотя и знала, что это правда. Он несколько раз заходил к ней, когда Милагрос не было дома, и при этом, путаясь в словах, краснел, как школьник. Из вежливости она делала вид, что не замечает его стеснения, но, с другой стороны, особо и не поощряла. С ее точки зрения, сеньор Варгас был довольно привлекательным мужчиной и прилично зарабатывал как юрист, но он искал жену. А она, хотя и была теперь свободна — пять лет назад до нее докатился слух, что Густаво умер от пьянства, почти через двадцать лет после того, как он сбежал от нее в Кульякан с другой женщиной, — не испытывала к браку никакого интереса. В свои сорок три Консепсьон уже сполна хлебнула всего этого. Что, кроме страданий, дали ей в жизни все эти сладкоголосые мужчины с пустыми обещаниями на языке и руками, предлагающими только сомнительные удовольствия? Когда Густаво бросил ее одну с маленькой Милагрос, Консепсьон все еще была молода и достаточно наивна, чтобы верить в то, что в первый раз она просто ошиблась, сделав неправильный выбор, и что с другим мужчиной все будет иначе. Но, как оказалось, это была не единственная ошибка.

Через год в ее жизни появился Анхель. У него было ангельское лицо, в полном соответствии с его именем, и лучезарная, как полуденное солнце, улыбка, зажигавшая всех и вся вокруг него. Анхель был в городке новым человеком; направляясь на Север в поисках работы, он остановился здесь на несколько дней. Его взяли на кожевенный завод, где в то время работала Консепсьон, и это была любовь с первого взгляда. Анхель продолжил свое пребывание у них с недели до двух, а потом и вовсе отложил отъезд на неопределенный срок. Они начали встречаться после работы. Анхель никогда не приходил к ней домой с пустыми руками, и хотя подарки были скромными — букет полевых цветов, которые он сорвал для нее, dulce[23] или буханка хлеба из panadería[24], небольшая игрушка для Милагрос, — для нее это было все равно что алмазы или рубины. Она так долго не чувствовала себя женщиной, и еще дольше — желанной женщиной, что буквально расцвела, как в пустыне после ливня расцветают кактусы. Нежные слова Анхеля были для ее испепеленной души живительным дождем.

— Когда-нибудь я накоплю достаточно денег и вы с Милагрос приедете ко мне в Америку, — любил говаривать он воркующим голосом, качая на своем колене маленькую Милагрос, которой тогда был год. — Ты ведь хочешь этого, верно? Чтобы я был твоим папочкой?

Милагрос радостно агукала в ответ, а Консепсьон смотрела на них, и сердце ее переполнялось счастьем. Слушая его рассуждения об их общем будущем, глядя, как он нежен с ее маленькой девочкой, она с легкостью представляла свою дальнейшую жизнь с ним. К тому же Анхель не ограничивался одними только словами. Покоряя ее своими руками и губами, он вытворял с ней в постели такое, что при воспоминании об этом Консепсьон до сих пор заливалась румянцем.

Но в конце концов он тоже разбил ей сердце. По иронии судьбы она в тот день шла в церковь, чтобы спросить у отца Муньоса, как ей расторгнуть свой брак, чтобы снова выйти замуж, и неожиданно встретила старого приятеля Эстебана, с которым они давно не виделись. Они принялись болтать, и Консепсьон мимоходом обмолвилась, что у них на кожевенном заводе появился новый парень — Анхель Менезес из Эль-Сальто. Не считая этого, она ничем не выдала Эстебану своего особого интереса к Анхелю, потому что сначала собиралась поговорить со священником, а уж потом рассказывать о его ухаживаниях. Но плата за эти мимолетные слова оказалась очень высокой для нее… хотя, с другой стороны, они уберегли ее от лишнего унижения или еще чего похуже. Поскольку у Эстебана в Эль-Сальто жил двоюродный брат, он знал Анхеля и рассказал, что тот семейный человек и что дома у него есть жена и ребенок.

Услышав это, Консепсьон на миг потеряла дар речи. У нее было такое чувство, будто здесь, посреди городской площади из безоблачного неба в нее ударила молния. Затем она почувствовала прикосновение Эстебана к своей руке и увидела совсем близко его встревоженные глаза.

— Está bien?[25] — озабоченно спросил он.

— Si[26], — солгала она. — Просто ногу свело. Ну вот, уже отпустило. — Консепсьон выдавила из себя улыбку. Оглушенная неожиданной новостью, она попрощалась с ним и пошла по дороге дальше.

Это был удар, от которого она так никогда полностью и не оправилась.

С тех пор ее сердце постоянно находилось под бдительной охраной. И дело было не в том, что она пыталась таким образом защитить себя от возможной боли; она достаточно повидала, чтобы понять: брак — это не только то, что о нем восторженно рассказывают. Намерения Варгаса, проявлявшего к ней интерес, вполне могли быть серьезными; наверняка у него был большой дом, деньги в банке, но все это необязательно являлось гарантией хорошей жизни с ним. Значительную часть из последних двух десятков лет Консепсьон наблюдала за семейными парами вокруг себя, отмечая, как подобострастно ведут себя многие жены по отношению к собственным мужьям и как внутренний огонь этих женщин с каждым годом постепенно угасает. Очень немногие из них были так же счастливы, как сразу после свадьбы, и ни одна не имела той свободы, которой располагала она. Консепсьон регулярно поздравляла себя с тем, что выбрала другой путь, даже несмотря на то, что воспитывать ребенка одной было тяжело. И только иногда, во время приступов грусти по ночам или после редкого стаканчика спиртного, она удивлялась, зачем, запирая двери своего сердца, она отвергает тех мужчин, которые находятся от нее на расстоянии вытянутой руки.

Тем не менее в душе ей было приятно, что ее по-прежнему считают желанной. Сияние молодости могло поблекнуть, но привлекательности своей она не потеряла. Седина еще не тронула ее длинные черные волосы, которые были заплетены в толстую косу, уложенную в узел на затылке, и, если не считать слегка располневшей талии, она была такой же стройной, как и ее дочь.

Грязная дорога, по которой они сейчас шли, пролегала через городскую окраину; Консепсьон казалось, что только вчера она водила по ней свою дочь в школу. Вдоль нее тянулась вереница лачуг, причем на некоторых красовались спутниковые антенны, смотревшиеся дико на покосившихся рифленых крышах; кое-где попадались прилавки уличных торговцев, предлагавших обычный набор товаров в розничной упаковке: поржавевшие банки с тушенкой и фруктовыми коктейлями, фанта, пачки крекера и чипсов. На обочинах в пыльной траве что-то клевали куры, а двое пожилых мужчин, устроившихся на складных креслах перед прилавком с тако[27] и игравших в шашки, кивнули им с Милагрос, когда они проходили мимо. Консепсьон улыбнулась нескольким знакомым женщинам, возвращавшимся домой после ночной смены на фабрике; их опущенные плечи и остекленевшие глаза рассказывали старую, до боли знакомую для Консепсьон историю о долгих часах беспрерывной работы без выходных. Как-то само собой предполагалось, что они должны работать даже по воскресеньям, и хотя теоретически в это время можно было взять день отдыха, те, кто по глупости делал это, придя на работу в понедельник, выясняли, что на их месте уже работает другой.

Эта фабрика, думала Консепсьон, является для их общины большой удачей сразу по нескольким причинам. Она обеспечивала их необходимой работой, что в некоторых случаях влияло на то, будете ли вы голодать или все же сможете поставить на стол какую-то еду. Иногда, конечно, она видела в этом скорее проклятие, чем благословение, которое загнало всех их, словно рабочий скот, в ярмо, приносившее практически всю прибыль владевшим фабрикой американцам, а им оставлявшее только крохи. Когда показалось длинное здание из шлакоблоков с рифленой крышей, сверкавшей в розовых лучах восходящего солнца, похожего на раскаленную сковородку, она почувствовала, что невольно замедляет шаг, а ее поклажа по мере приближения к фабрике становится все тяжелее.

Она молила Бога, чтобы сегодняшний день принес передышку и они хоть чуть-чуть отдохнули от постоянных понуканий их jefe[28]. В последний месяц, несмотря на то что производство было практически остановлено на несколько замечательных недель из-за поломки какого-то важного оборудования, босс, сеньор Перес, вместе с начальником их цеха вцепились в рабочих, как блохи в собаку. Перерывов теперь не было вообще, только дважды в день рабочим разрешалось сходить в туалет. Пауза на обед была сокращена до пятнадцати минут. Болезнь больше не рассматривалась как уважительная причина для невыхода на работу. Когда на прошлой неделе Анна Сауседо пожаловалась на боли в руках и груди, ей просто сказали, чтобы она шла домой и больше не возвращалась.

Но если люди и роптали, обсуждая между собой непосильные условия, вслух жаловаться никто не решался. Все слишком боялись потерять свое место. Работа, конечно, была тяжелой, но все-таки это была работа, да и жалованье здесь платили весьма приличное по сравнению с теми грошами, которые можно было заработать где-нибудь в другом месте. И если богатая американка, которая наняла их всех, пока еще не показывалась на фабрике, ее щедрость была хорошо известна. Сеньор Перес напоминал им об этом каждый день. Он никогда не упускал случая похвастать производительностью их современного оборудования и «неслыханными зарплатами», которые, по его утверждению, были абсурдно высокими в сравнении с другими мануфактурными предприятиями. Но при этом он продолжал запугивать рабочих и безжалостно штрафовал любого, кто опрометчиво пытался устроить себе перекур или без спросу отлучался в туалет.

Они подошли к фабрике как раз тогда, когда прозвучал оглушительный гудок, извещавший о начале смены. Пока люди штамповали в своих карточках отметку о прибытии на работу, к Милагрос бочком подошла Ида Моралес, полная пожилая женщина, считавшая своим долгом знать все про всех и каждого.

— Что, еще не забеременела? Нужно сказать твоему муженьку, чтобы он лучше старался и сделал тебе ребенка, а не гнался за большими деньгами, — поддела она Милагрос, похлопав ее ладонью по плоскому животу.

— Я сама обязательно передам ему, когда увижу. Теперь уже скоро, — ответила Милагрос, беззаботно мотнув головой.

По румянцу, появившемуся на щеках дочери, Консепсьон поняла, что слова старой сплетницы задели ее за живое. Никто так не хотел иметь ребенка, как Милагрос. Это было еще одно желание, от которого ей пока приходилось отказываться.

— И чем скорее, тем лучше. Если муж не присматривает за женой, то недалеко и до беды. Посмотрите, например, что случилось с бедной Марией Салазар.

Ида выразительно прищелкнула языком, сокрушаясь о судьбе несчастной Марии, которая загуляла с другим мужчиной, пока ее муж был на Севере в поисках работы. Ко времени его возвращения она забеременела от другого мужчины. Кое-кто считал, что ей даже повезло, что ребенок этот умер при родах.

Консепсьон, внезапно заторопившись на свое место, быстро проскочила мимо Иды. Разговоры о потере детей всегда казались ей плохой приметой, и она на всякий случай украдкой перекрестилась.

Согнувшись над швейной машиной, она быстро вошла в рабочий ритм. Если у этой работы и были свои преимущества, то они заключались в ее неизменности: час за часом один и тот же шов, одной и той же длины — беспрерывный цикл, позволявший ей думать о чем угодно. Даже к шуму сотен швейных машин, одновременно стрекотавших своими оглушительными очередями, со временем можно было привыкнуть. Она также перестала замечать духоту, кружившуюся в воздухе пыль и прилипавшие к ней обрывки ниток. Консепсьон, погрузившись в мысли, думала о том, что будет вытаскивать эти нитки из волос и снимать их с одежды, даже когда станет старой и выйдет на пенсию. Наконец прозвучавший в полдень свисток заставил ее встрепенуться.

Консепсьон и Милагрос ели на улице вместе с остальными; скрестив ноги, они сидели на траве и с наслаждением уплетали sopa[29] и pollo tingo[30], которые принесли из дому. Затем с удовольствием запили еду водой. Свежий воздух, несмотря на палящее полуденное солнце, казался Консепсьон прохладным горным ветерком по сравнению с душной атмосферой цеха. Не успела она опомниться, как пришло время возвращаться на рабочее место. Тяжело вздохнув, женщина поднялась на ноги и стряхнула с колен крошки.

Прошло уже шесть часов из ее десятичасовой смены, когда она вдруг почувствовала слабый запах дыма. Сначала она не придала этому значения. Наверное, это просто Канделарья Эсперанса украдкой закурила. Ей уже дважды делали выговор за одно и то же. Но запах быстро усиливался, стал едким, и когда Консепсьон подняла глаза от шитья, она увидела, что в воздухе плавает дым. Консепсьон бросила ткань, которую сшивала, и в тревоге вскочила на ноги.

В тот же миг она услышала чей-то отчаянный крик:

— Пожар!

На фабрике началась всеобщая неразбериха. Люди в панике кричали и отчаянно старались протолкаться к ближайшему выходу. Консепсьон всматривалась в густеющий дым, пытаясь разглядеть Милагрос, но видела только массу сплетенных человеческих рук. Спотыкаясь и кашляя от заполнившего легкие дыма, она двинулась в сторону рабочего места Милагрос. Она выкрикивала имя дочери, пока не охрипла.

Сквозь неистовые вопли толпы Консепсьон слышала стук кулаков, тщетно тарабанивших в двери выхода. Сразу после расширения их производства jefe приказал запирать их на цепь в рабочее время, чтобы разные лентяи не могли выскользнуть на улицу на несанкционированный перерыв. Во время этого хаоса никто и не подумал открыть их.

Консепсьон, парализованная паникой, думала о самом худшем. Они все погибнут здесь, запертые в этой ловушке, словно крысы! Но та ее часть, которая до последнего момента отказывалась сдаваться и которая помогла ей во время пережитых трагедий — смерть обоих родителей, мертворожденные дети, выношенные ею до Милагрос, предательство мужа и Анхеля, — помогла ей взять себя в руки и велела сохранять спокойствие. Консепсьон поняла, что, поддавшись панике, она действительно может погибнуть и тогда уж никак не сумеет помочь дочери.

Продолжая лихорадочно думать, она выхватила из корзинки недошитую наволочку и, прижав ее к лицу, чтобы защититься от дыма, бросилась на поиски дочери. Но даже с такой защитой каждый новый вдох обжигал ей легкие. Но еще страшнее была паника, которая рвала ее когтями изнутри, как пойманный в западню зверь. Все, что она могла сейчас сделать, это сфокусироваться на своей цели — найти дочь и, если потребуется, вывести ее в безопасное место. Ради Милагрос она готова была пройти сквозь любое адское пламя.

Ад находился сейчас совсем близко от нее. Среди еще сильнее сгустившегося дыма Консепсьон уже видела поднимающийся вокруг огонь, оранжевые языки которого жадно лизали уложенные стопками заготовки из материи. Она продвигалась вперед, спотыкаясь и ничего не видя перед собой; от жара болели глаза и потрескивали тонкие волоски на руках. Холодный голос рассудка дал ей команду опуститься на четвереньки, и она поползла дальше, прокладывая себе путь через частокол ножек столов, мимо чугунного основания парового пресса, огромного, словно ствол старого дерева, где дым был не таким плотным. Сквозь дымовую завесу она смутно различала толпу людей, мужчин и женщин, жавшихся к ближайшему выходу подобно испуганному скоту и молотивших в двери руками и ногами. Потом над их головами пролетел стул, и она услышала звон разбитого оконного стекла. Но все окна снаружи были забраны металлическими решетками, так что пользы от этого было мало: столь отчаянный шаг привел к тому, что от притока свежего воздуха пламя разгорелось еще сильнее.

Консепсьон дышала с большим трудом, теперь уже опасаясь за свою собственную жизнь. Много лет назад после рождения мертвого ребенка, мальчика, ей казалось, что она встретила бы смерть с радостью. В то время ей было не для кого жить, кроме как для своего мужа, который нетвердой походкой возвращался домой из баров только затем, чтобы сделать ей еще одного ребенка, который впоследствии тоже умер при родах. Но все это было до рождения Милагрос. В тот день, когда у нее появилась эта прелестная здоровая девочка, она стала видеть в смерти своего единственного врага. Она вдруг вспомнила, как во время серьезной болезни — Консепсьон тогда занесла инфекцию в сильный порез на ноге — в голове у нее крутилась только одна мысль: «Кто воспитает мою дочь, если я умру?» Этого было достаточно, чтобы она сползала с постели и, скрипя зубами от боли, ковыляла к своей малютке, которая нуждалась в ее заботе.

Сейчас она молилась, — Ayutame, Dios![31] — чтобы Небеса спасли Милагрос. Несмотря на столпотворение у выхода, надежда, похоже, не была потеряна окончательно. Сквозь отчаянные крики Консепсьон услышала грохот цепи, за которым последовал скрежет открывающейся металлической двери.

Уже плохо понимая, что происходит, теряя сознание, Консепсьон словно в тумане почувствовала, как кто-то схватил ее за руку и потащил по бетонному полу. Она пришла в себя, когда уже лежала снаружи, на горячей земле, и смотрела в небо над головой, судорожно глотая воздух. Глаза и легкие горели, кожа на боку была содрана. Вокруг нее на присыпанной пеплом траве ничком лежали люди, находившиеся в таком же плачевном состоянии. Другие бесцельно бродили поблизости, глядя слезящимися глазами, выделявшимися светлыми пятнами на угрюмых закопченных лицах, на объятую пламенем фабрику, их единственное средство к существованию.

Консепсьон бегала от одного к другому, хрипло выкрикивая один и тот же вопрос: «Вы не видели мою дочь?»

Но никто Милагрос не видел.

Никто не знал, где она может быть.

Наконец Консепсьон натолкнулась на jefe; не веря собственным глазам, он мрачно наблюдал за тем, как обрушилась задняя часть здания, подняв целый фонтан искр. Сейчас сеньор Перес уже не выглядел таким важным и напыщенным; слипшиеся волосы торчали космами, пропитанная потом рубашка цвета хаки прилипла к толстому животу — он скорее походил на мокрого забияку-петуха.

Консепсьон схватила его за руку.

— Оттуда все уже выбрались?

В ответ он тупо качнул головой.

— Espero que si[32].

От этих слов страх ее только усилился. Он мог бы и не добавлять, что тот, кто до сих пор оставался внутри, уже наверняка погиб.

Она по-прежнему не теряла надежды, что Милагрос жива. Может быть, она просто ошеломлена случившимся и бродит где-то рядом. Не переставая молить Бога, чтобы все так и было, Консепсьон вновь торопливо вернулась к своим поискам.

Но Бог, к которому она взывала, как оказалось, не проявил милосердия. Это был все тот же бессердечный Бог, который отнял у нее двух ее первых детей. Когда с огнем удалось совладать, провели перекличку, и выяснилось, что из пожара спаслись все. Все, кроме одного человека. Когда было найдено тело, в нем с трудом можно было узнать человеческие останки.

Сразу после похорон Консепсьон слегла. Дни превратились в темный туннель, по которому она бесцельно двигалась, потеряв чувство времени. Заботливые соседи приносили ей еду, но у нее совершенно не было аппетита. Они зажигали ей свечи, но она не замечала этого. Она перестала мыться, и ее блестящие черные волосы, которыми она так гордилась, стали тусклыми и жирными. Однажды, взглянув в зеркало, Консепсьон вздрогнула, не узнав глядевшую на нее незнакомку — какая-то сумасшедшая, bruja. Она попыталась расчесать волосы гребешком, но они были слишком спутаны. Поэтому она взяла ножницы и просто обрезала их.

«Dies, Господи, ну почему ты не взял вместо нее меня?» — причитала она про себя.

Со временем скорбящая мать начала подозревать, что причиной, по которой Бог до сих пор еще не забрал ее к себе, было то, что у него относительно ее судьбы были свои планы. Наверное, для нее было уготовано какое-то особое предназначение. Но в чем суть этого предназначения, она узнала только после того, когда однажды к ней зашел сеньор Перес.

Она смотрела на своего jefe, сидевшего напротив нее: прилизанные волосы зачесаны назад, мокрые ладони с мясистыми пальцами лежат на коленях. Возможно, он потел от жары, но почему-то еще и очень нервничал, как будто ее присутствие беспокоило его. С чего бы это? Впрочем, Консепсьон и сама сбежала бы от человека, который выглядел бы так, как она теперь. Она была уже призраком, живым оставалось только ее тело; ее волосы, точнее, то, что от них осталось, космами торчали в разные стороны, а запавшие глаза напоминали два гвоздя, вбитых в мертвую маску.

Jefe вручил ей конверт. Внутри него оказалась толстая пачка банкнот.

— Сеньора просила передать, что она очень сочувствует вашей потере, как и все мы. — Он смутился и быстро добавил: — И хотя сеньора не обязана этого делать, она настояла, чтобы я отдал вам это. Она очень добра и рассчитывает, что эти деньги помогут покрыть расходы на похороны и компенсировать потерянное жалованье.

Наступила долгая пауза. Консепсьон просто молчала, пристально глядя на конверт, полный купюр, а потом отодвинула его назад, сеньору Пересу.

— Скажите ей, что она может оставить эти деньги себе, — презрительно произнесла она. — Мне они не нужны.

Перес, похоже, растерялся. Он явно не встречал в своей жизни никого, кто отказывался бы от такой большой суммы денег.

— Послушайте, сеньора, не нужно быть столь опрометчивой, не торопитесь. Возможно, пройдет еще какое-то время, прежде чем вы сможете вернуться к работе, и вам понадобится…

— Мне не нужно ничего ни от вас, ни от вашей сеньоры, — отрезала Консепсьон.

Управляющий нервно облизнул губы.

— Уверяю вас, что сеньора поступает так только по доброте своего сердца, — настаивал он, пытаясь урезонить Консепсьон и обращаясь к ней, как к своенравному ребенку. — Но если вам нужно больше, я, быть может, сумел бы…

— Дело не в деньгах, — перебила его Консепсьон.

Видимо, что-то в выражении ее лица подсказало ему, что это не просто каприз обезумевшей от горя женщины, которая сама не знает, чего хочет. Вздохнув, он с фальшивым участием осведомился:

— Тогда чего же вы хотите?

Она, разумеется, услышала в его голосе осторожные нотки и, посмотрев ему прямо в глаза, твердо произнесла:

— Справедливости.

Видя, что ему не удастся легко справиться с этим деликатным поручением, Перес начал потеть основательно.

— Вы сами не понимаете, о чем говорите. Вы просто не в себе. Вероятно, я зайду в другой раз, чтобы мы могли обсудить этот вопрос более здраво.

Он встал, собравшись уходить, но тут же был остановлен резким командным голосом Консепсьон:

— Sientate![33] Мы обсудим это сейчас. — Со стороны она могла показаться сумасшедшей, но на самом деле впервые за последние несколько недель мысли ее были очень четкими. — Начать объяснение можете с того, почему не было проведено расследование.

Перес пожал плечами и в беспомощном жесте развел руками.

— Это был просто несчастный случай. Что тут можно еще сказать?

Она подалась вперед и почувствовала некоторое удовлетворение, заметив, как он сжался под ее жестким взглядом.

— Пожар действительно мог быть случайностью, но смерть моей дочери — нет. Вы несете ответственность за это, Перес. — Она ткнула в его сторону пальцем. — Вы и ваша сеньора, которую вы все время так хвалите, держали нас в этом загоне, как скот, совершенно не заботясь об условиях для людей. Да что там говорить, даже со скотом обращаются гуманнее.

Перес тяжело вздохнул и полез в карман за носовым платком, чтобы вытереть мокрый от пота лоб.

— Если и были допущены кое-какие ошибки, это произошло непреднамеренно, — попытался оправдаться он извиняющимся тоном. — Неприятностей и так слишком много, зачем нам раздувать это дело?

— Другими словами, я должна просто закрыть свой рот, — ухмыльнувшись, подытожила Консепсьон.

— Никто не говорит, что в данной ситуации вы не имеете права огорчаться. Но…

— Мне бы хотелось услышать от самой сеньоры, — насмешливо произнесла она, не давая ему закончить, — насколько она сожалеет о моей потере.

— Пожалуйста, будьте благоразумны, — просящим тоном простонал Перес. — Она занятой человек. Вы не можете рассчитывать, что она вот так просто возьмет и приедет сюда. Кроме того, если вы поднимете скандал, то сделаете только хуже для всех нас. От этой сеньоры зависит, смогут ли наши люди заработать себе на хлеб. Подумайте, какая катастрофа нас ждет, если вы заставите ее отстраивать фабрику где-то в другом месте.

Но Консепсьон была непреклонна. Она понимала, что Перес просто старается сыграть на ее сочувствии, чтобы защитить себя.

— В этом случае мне не остается ничего другого, кроме как самой отправиться к ней. — С решимостью, которая помогла ей обрести новые силы, она встала, дав ему понять, что разговор окончен. — А теперь, сеньор Перес, прошу извинить, мне нужно заниматься своими делами.

4

Она чувствовала на себе взгляд рассматривавшей ее женщины, который словно говорил: «Где я могла вас раньше видеть?», и знала, что в следующий момент наступит узнавание: «Ох, да это же Лайла ДеВрис! Вдова того самого печально известного Гордона ДеВриса». За последние несколько недель Лайла уже столько раз проходила через все это в многочисленных беседах с потенциальными работодателями, что готова была к тому, чтобы получить очередной отказ, несмотря на то что мисс Скордато из агентства по трудоустройству все-таки взялась провести с ней собеседование.

— Есть ли у вас опыт работы с компьютером, миссис ДеВрис?

— Небольшой, — ответила Лайла.

Для себя она уяснила, что, пытаясь приукрасить действительность, лучше не вдаваться в подробности. Особенно если учесть, что весь ее опыт в работе с компьютером сводился к пользованию электронной почтой и покупкам через интернет-магазин.

— Вы знакомы с программами Квикен и Эксель?

— Пока нет, но я уже записалась на курсы. — «Отношение — это все», — прочла она в одной из взятых в библиотеке книг практических рекомендаций по устройству на работу. — Я смогу освоить это очень быстро.

Мисс Скордато по-прежнему хмурилась, глядя в ее резюме.

— Здесь написано, что вы печатаете со скоростью шестьдесят слов в минуту. Вы действительно подтверждаете это?

Крупная женщина за сорок, со светлыми, словно высеченными из камня, волосами, она чем-то неуловимо напоминала Лайле ее учительницу в шестом классе, миссис Лентини, которая практиковала особую форму садизма: она заставляла провинившегося писать, в чем состоит его прегрешение перед другими учениками, на доске пятьдесят раз. Лайла рассматривала брошь, размером с дверной молоток, пришпиленную к лацкану ярко-зеленого с желтизной пиджака директора агентства по трудоустройству, которая дополнялась — аксессуары! больше аксессуаров! — подделкой под шарф от Гермес[34], намотанным на шею. Похоже, мисс Скордато уже не терпелось покончить со всеми этими шарадами и заняться настоящим делом.

Лайла почувствовала, что краснеет.

— Это указано очень приблизительно. На самом деле я никогда время не засекала.

Мисс Скордато с сомнением взглянула на нее поверх своих очков для чтения.

— А опыт в бухгалтерском учете? Ведение двойной бухгалтерии и тому подобное?

— Хм… фактически нет. — Если не считать ведения баланса собственной чековой книжки.

Женщина продолжала с мрачным видом изучать ее резюме, а затем нашла что-то, что неожиданно заставило ее просветлеть.

— Ага, я вижу, что вы работали на Линкольновский центр исполнительских видов искусства.

— Ну, строго говоря, не на Линкольновский центр, — осторожно поправила ее Лайла. — Я возглавляла комитет, который занимался сбором средств на джазовый фестиваль. Это было в прошлом году, и нам тогда удалось собрать более трехсот тысяч…

— Значит, это была безвозмездная добровольная работа? — Искорка в глазах мисс Скордато погасла.

Лайла ощутила уже знакомую липкость под мышками. Она думала, что после того как ей довелось потерпеть полную неудачу в целом ряде фирм и компаний, в агентстве по трудоустройству будет проще, но, видимо, ошибалась.

Как это происходило с ней и в отношении массы других вещей.

— Да, но видите ли… — Она пыталась говорить с оптимизмом в голосе (отношение — это все), намертво приклеив улыбку к своему лицу. — У меня никогда по-настоящему не было необходимости… то есть мой муж… в общем, я сейчас осталась совсем одна. Только я и мой сын. Поэтому я, прекрасно понимая, что начинаю поздно, готова много и тяжело работать. И потом, я хочу учиться.

Она могла бы рассмеяться над иронией ситуации, если бы не было так больно: ей казалось, что, когда Гордона приговорили к заключению в тюрьме, они уже упали на дно пропасти. Но теперь то суровое испытание виделось уже как относительно безмятежный период в сравнении с адом, через который ей пришлось пройти в первые недели после смерти Гордона. По крайней мере, тогда ее успокаивала мысль, что через определенное время муж снова вернется к ней. Кроме того, существовал спасательный круг в виде его индивидуального пенсионного счета. Во всяком случае, она так думала, пока, просматривая документы мужа, с ужасом не выяснила, что деньги с этого счета были сняты: несомненно, Гордон сделал это в последней отчаянной попытке скостить срок своего заключения. Но какая теперь разница, как именно были потрачены средства, на которые она рассчитывала? Их больше нет. Нет того зонтика, который в пасмурный день мог защитить их от дождя, превратившегося в настоящий ливень. Ей пришлось отказаться от аренды дома в Хоупвил, а вопрос о том, сможет ли она заплатить за следующий срок учебы сына, больше не стоял: уже в конце этого семестра Нилу придется бросить колледж. Правда, частично это был и его выбор — она подталкивала сына к тому, чтобы он написал просьбу о предоставлении ему кредита на учебу, но вместо этого он решил искать работу, чтобы делать свой вклад в семейный бюджет. Впрочем, легче от этого не стало. А в некотором смысле ситуация даже ухудшилась. Теперь она будет испытывать чувство вины еще и оттого, что зависит от него финансово, тогда как нормально должно было быть наоборот: это она должна была бы заботиться о сыне.

Но даже учитывая то, что мог заработать Нил, они наверняка станут бездомными, причем очень скоро, если она не найдет работу. Лайла знала, что найти работу нелегко, но она совершенно не была готова к тому, что это будет настолько тяжело: поиски превратились в ежедневное унижение ее достоинства. Вдобавок к тому, что она стала парией, изгоем общества, Лайла еще чувствовала себя современным аналогом Рипа Ван Винкля[35]. Ей казалось, что в сорок один начинать уже слишком поздно, потому что приходится конкурировать с людьми, которые были вдвое моложе ее и втрое квалифицированнее.

К тому же она не могла рассчитывать на нескольких оставшихся у нее друзей. Конечно, недостатка в предложениях о помощи не было, но никто из них не зашел так далеко, чтобы предложить ей работу. Лайла все понимала и не винила их в этом. Большинство людей из их с Гордоном окружения либо относились к финансовым кругам, либо были тесно связаны с ними, а поскольку они сами вращались в этой сфере, жена покойного Гордона ДеВриса была для них опасна, как радиоактивное заражение. Единственным, кто предложил ей что-то более или менее существенное, была Бирди Колдуэлл, которую Лайла знала со времен учебы Нила в школе Бакли, где ее сын и сын Бирди, Уэйд, были лучшими друзьями. Бирди дала ей имя и номер телефона своего приятеля в отделе кадров компании «Беркдорф Гудман». К сожалению, когда пришло время собеседования, Лайла узнала, что вакансии имелись только на место продавцов, и поэтому она отказалась. Большинство ее знакомых женщин делали покупки именно в «Беркдорф», и она не могла смириться с мыслью, что ей придется обслуживать тех, с кем она когда-то тесно общалась.

Но после нескольких недель бесплодной охоты за работой Лайла уже жалела об упущенной возможности. Гордость, как и очень многие другие вещи, раньше воспринимавшиеся ею как нечто само собой разумеющееся, стала теперь роскошью, которую она больше не могла себе позволить. А времени становилось все меньше и меньше. Бирди с мужем великодушно позволили ей пользоваться принадлежавшей им квартирой в районе Карнеги-Хилл во время их пребывания в Европе, но в конце месяца они должны были вернуться. Если к этому сроку Лайла не найдет себе жилье, она в буквальном смысле окажется на улице. Просить денег у брата она не собиралась, хотя тот всегда с радостью помогал ей. Лайла понимала, что и так уже задолжала ему столько, что вряд ли когда-нибудь сможет расплатиться. К тому же Вон был далеко не богат. Ему удавалось откладывать деньги только благодаря тому, что он очень мало тратил на себя.

— Может, вы когда-нибудь занимались розничной торговлей? — с надеждой спросила мисс Скордато.

— Летом после первого года учебы в колледже я работала клерком в магазине одежды, — довольно неохотно сообщила ей Лайла.

Эту работу она получила через свою соседку по комнате, Ирину Колински, семье которой принадлежала сеть дорогих модных бутиков в Атланте. Этого не было в резюме Лайлы: ей показалось, что тот факт, что ее единственной оплачиваемой работой была летняя подработка еще в колледже, будет выглядеть слишком патетически. Это было очень давно, когда еще даже не изобрели сканнер штрихкодов; тогда она работала за старомодным кассовым аппаратом, и одно это уже относило ее саму к пережиткам прошлого.

Неудивительно, что на мисс Скордато это не произвело никакого впечатления.

— И с тех пор — ничего?

Лайла покачала головой.

— Если не считать работу на добровольных началах. Я отвечала за проведение ежегодной книжной ярмарки в школе Бакли, пока мой сын там учился. Это была большая ответственность, и можете поверить, мне не стыдно за то, как я со всем этим справлялась. Так что, как видите, у меня, возможно, и нет особого опыта… собственно, фактически так оно и есть… — Лайла запнулась, глядя на напрягшееся лицо сидящей перед ней женщины.

Она тут же поняла свою ошибку: ей нужно было упирать на то, что она может хорошо работать, а не хвастаться тем, что ее сын ходил в эксклюзивную частную школу, чего такие люди, как сама мисс Скордато, себе явно позволить не могли.

Поэтому она не очень удивилась, когда мисс Скордато внезапно закончила собеседование.

— К сожалению, миссис ДеВрис, в данный момент у меня для вас ничего нет. И даже если вы готовы быстро учиться… — Она выдержала паузу, после чего продолжила уже более доверительным тоном: — Можно не сомневаться, что любая компания, которая возьмет вас на работу, тут же попадет в поле особого внимания средств массовой информации. Надеюсь, если вы подождете, пока все немного поутихнет, люди будут относиться к вам с большим пониманием.

Лайла сидела в полном оцепенении. С другой стороны, разве мисс Скордато всего лишь не произнесла вслух то, о чем из осторожности предпочитали молчать расчетливо корректные бездельники из отделов кадров, шарахающиеся от одного упоминания о судебных разбирательствах? Ей только сказали, что при том негативном ореоле, который ее окружал, она будет для них скорее проблемой, чем ценным приобретением. Нужно было смотреть правде в глаза: для разорившихся акционеров «Вертекса» она была Марией Антуанеттой[36] и Имельдой Маркос[37] в одном лице.

— Боюсь, что так долго я ждать не могу. — Подавив в себе остатки гордости, Лайла решила быть с мисс Скордато полностью откровенной. — Мне необходима работа именно сейчас. Любая работа. — Она старалась, чтобы в ее голосе звучала мотивация, а не крайняя нужда в деньгах, но из этого ничего не получилось. Лайла почувствовала, как на ее глазах выступают слезы.

Выражение лица мисс Скордато немного смягчилось.

— Знаете, что я вам скажу? Упорядочьте свои компьютерные познания и загляните к нам через несколько недель. Возможно, тогда я смогу что-нибудь подобрать для вас, — сказала она с уже большей теплотой в голосе.

Лайла встала и вежливо пожала руку мисс Скордато, поблагодарив за уделенное ей время. Но она уже понимала, что, если придет сюда через две недели… месяц… год, ответ будет таким же.

Идя к выходу, Лайла чувствовала, как ее плечи опускаются под непосильным бременем сложившейся ситуации. Она с горечью избавлялась от своей индивидуальности, и вскоре от прежней Лайлы почти ничего не осталось. В этот момент для нее прекрасным выходом была бы полная амнезия. По меньшей мере не было бы всех этих сожалений, тягостных воспоминаний и гнетущего ощущения потери.

В вагоне метро по дороге в апартаменты Колдуэллов на углу Мэдисон и 92-й улицы она лениво листала оставленный кем-то на сиденье прошлый номер журнала «Нью-Йорк», когда натолкнулась на объявление о предоставлении «эскортных услуг». «Раньше я даже не поняла бы, что речь идет о девушке по вызову», — подумала Лайла. И дело было не в том, что она еще недостаточно доведена до отчаяния и способна пробовать в своем положении все что угодно; ясно другое: кому нужна девушка по вызову с морщинками в углах глаз и следами растяжек на коже?

Нет, решила Лайла, ей остается только одно. Она откладывала это до самого последнего момента — даже не из гордости, а скорее от стыда, — но теперь, перепробовав все свои возможности, наконец решилась. Она должна сделать звонок человеку, которого панически боялась, но в чьей власти было помочь ей… преобразить жизнь одним щелчком пальцев… Человеку, который среди всех, кого она знала, был меньше всего расположен сделать это.

Абигейл.


— Богатые люди как раз для того и держат секретарей, чтобы не давать свои телефонные номера в справочники и отсекать всех так называемых друзей, досаждающих им просьбами. — Голос Вона по спутниковой связи странно потрескивал. Он звонил откуда-то из Намибии, где снимал фильм о миграции стада редких пустынных слонов.

— Я бы никогда не сделала этого, если бы не была доведена до отчаяния, — сказала она в трубку. — К тому же я ведь не собираюсь просить милостыню.

— Послушай, сестренка, я понимаю, что ты относишься к этому шансу, как наши солдаты — к последнему вертолету из джунглей Вьетнама, но не кажется ли тебе, что Абби, возможно, слегка, скажем так, обижена на тебя?

Это не было простыми выдумками брата: Вон и Абигейл переписывались годами. Содержанием этой переписки Вон никогда не делился, но Лайла и так прекрасно понимала, что у Абигейл были все основания считать себя обиженной.

— Ты прав. Я должна извиниться перед ней, — быстро согласилась она. — И в этом я вижу возможность наконец сделать то, что должна была сделать много лет назад. — Она понимала, что в ее устах это заявление звучит довольно неискренне, особенно учитывая тот факт — и Вон знал об этом, — что раньше она не предпринимала ни малейших усилий, чтобы связаться с Абигейл. Правда, он не знал о множестве писем, которые она начинала писать Абигейл и которые никогда не заканчивала. Но какое это все имело значение? Это было так давно! Она действительно не отослала ни одного из этих писем, и все они, скомканные, в итоге оказались в корзине для бумаг. По сути Лайла просто бросила Абигейл в трудную минуту. А теперь они поменялись местами. Поэтому она догадывалась, что любые ее попытки поправить ситуацию будут восприниматься как преследующие корыстные цели, но все равно была готова рискнуть. Другого выбора у нее просто не оставалось.

— К тому же это и для самой Абигейл может быть хорошо, — продолжала Лайла с уверенностью, которая даже ей самой показалась деланной. — Я ведь все-таки не какой-то обычный проситель, у меня действительно есть что ей предложить. Это не будет улицей с односторонним движением.

— Думаю, все зависит от того, как на это посмотреть, — с сомнением ответил Вон. — Просто попробуй поставить себя на место Абигейл. Больше двадцати лет от твоей лучшей подруги ни слуху ни духу, и тут вдруг она появляется, нежданно-негаданно, чтобы сокрушенно сообщить, как ей жаль, что она сломала тебе жизнь, а затем спросить: «Да, кстати, чуть не забыла: нет ли у тебя случайно какой-нибудь работы для меня?»

Вон, как всегда, видел Лайлу насквозь. Это была одна из тех черт, которые она любила в брате больше всего: он знал ее лучше других и всегда говорил с ней напрямик. Как бы Вон ни поддерживал ее во время этого тяжелого испытания, он все равно никогда не убаюкивал ее и не выбирал смягчающие выражения. Когда ему стало понятно, что Гордон идет ко дну, он предупредил сестру, чтобы она поприжала своих должников. Совет, который, безусловно, был бы для нее очень полезен, если бы к этому времени все эти должники уже благополучно не скрылись. Честно говоря, она очень ценила откровенность брата, но сейчас ей было тяжело это слышать.

Она шумно вздохнула.

— Я поняла тебя, Вон. Но не кажется ли тебе, что ты немного утрируешь? Собственно, это не я поломала ей жизнь. Это наша мать уволила Рози; я там была просто сторонним наблюдателем. О’кей, признаю, я повела себя далеко не лучшим образом, но не нужно делать из меня какую-то ужасную личность. Я просто была глупым ребенком.

— Я не спорю, — ответил Вон, в голосе которого звучала любовь. — И конечно, ты не единственная, кто виноват в случившемся. Каждый раз, когда я вспоминаю об этом отвратительном эпизоде, меня начинает мутить. Рози могла делать или не делать этого — поверь, у меня лично есть масса сомнений в отношении официальной версии происшедшего, — но Абигейл точно не должна была пострадать.

— Однако виновата не только наша мать. Отца это тоже касается, — напомнила Лайла. — Он ведь мог что-то предпринять.

— У него была своя причина: если бы он вмешался, то признал бы, что мать слишком плохо соображает, чтобы понять, какой бред она несет, — раздраженно сказал Вон.

Дело было не в том, что их мать превратилась в хроническую алкоголичку. Вон винил отца за то, что он был слишком слаб и не смог увидеть ситуацию в истинном свете, а тем более бороться с ней открыто. Он просто устранился. Более того, он бросил их мать, чтобы жениться на другой женщине, своей секретарше, которая была почти на двадцать лет моложе его и которую, как потом оказалось, интересовали только деньги. Но это была не единственная причина, вызывающая у Вона горечь от воспоминаний. В отсутствие отца вся ответственность по уходу за матерью, которая становилась все более и более зависимой, легла на плечи Вона и Лайлы. Больше никого не было: ни одна из домоправительниц, которых они нанимали после Рози, не задерживалась у них дольше, чем на несколько месяцев. Как только они понимали, что происходит в доме, тут же увольнялись. Да и кто в здравом уме не поступил бы точно так же? Когда Вону исполнилось восемнадцать, ему пришлось отказаться от вступления в Корпус мира, потому что он не мог бросить заботы по хозяйству и дому на Лайлу, которая параллельно продолжала учиться в университете Вандербильта.

Оглядываясь назад, она понимала, что увольнение Розали стало катализатором затяжного и медленного развала их семьи. И все же настоящие его причины оставались тайной и по сей день. Даже если Розали действительно украла злополучное ожерелье, что казалось маловероятным и совершенно не соответствовало характеру этой женщины, возникал вопрос: для чего ей все это было нужно? В деньгах она не нуждалась, поскольку родители Лайлы были людьми щедрыми: они даже предлагали оплачивать учебу Абигейл в колледже. Но если Розали была ни в чем не виновата, как могло ожерелье оказаться среди ее вещей? Может, к этому приложила руку их мать, о чем еще тогда смутно намекала Абигейл? И если это так, то почему? Разве у ее матери могли быть какие-либо разумные причины, чтобы пытаться избавиться от человека, от которого она так сильно зависела? Все это не имело ни малейшего смысла.

— Жаль, что я не могу вернуть все назад, — вздохнув, с сожалением сказала Лайла. — Сейчас я многое поняла и поступила бы совсем иначе. — И дело было не только в том чувстве вины, которое угнетало ее столько лет. Последние злоключения дали ей возможность по-новому взглянуть на то, что, вероятно, чувствовали Абигейл и ее мать, когда их выгоняли из единственного дома, который у них был.

— Послушай, — произнес Вон, — если тебе нужны только деньги, я могу позвонить в свой банк и они переведут на твой счет какую-то сумму. Серьезно, сестренка, я действительно хочу дать тебе это. Сейчас не время упрямиться.

Они уже проделывали такое и раньше, но, несмотря на заманчивость предложения Вона, Лайла твердо стояла на своем. Возможно, гордость свою она уже принесла в жертву обстоятельствам, но какое-то достоинство у нее еще оставалось. Это было бы просто непорядочно по отношению к брату. Эти деньги могут ему и самому пригодиться на черный день.

— Спасибо, но нет. Ты уже и так слишком много для меня сделал.

— Мои деньги просто пролеживают там, — настаивал он. — Правда, для меня все это пустяки.

— А для меня — нет, — отрезала Лайла. — Только не думай, что я не ценю этого. Поверь, я очень благодарна тебе, причем гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Но я уже большая девочка. Я не могу выжимать соки из своего брата до конца жизни. Когда-то нужно и самой начинать заботиться о себе. — Смелые слова, которые, впрочем, нисколько не уменьшили ее опасений.

— Мне бы очень хотелось предложить тебе, по крайней мере, место, где можно было бы пожить. Но в данный момент я все время переезжаю и нахожусь в каком-то подвешенном состоянии.

Это «подвешенное состояние» было для Вона вполне нормальным. Иногда ей казалось, что он счастлив не только снимать свои фильмы где-то в забытом Богом месте, но и просто по-походному жить в палатке. В своей прошлой жизни ее брат, видимо, был раком-отшельником.

— Не беспокойся, я что-нибудь придумаю, — пообещала она.

Но и через неделю Лайла была так же далека от какого-либо решения. Она оставила в офисе Абигейл несколько сообщений, но ответа не получила. При обычных обстоятельствах Лайла на этом бы остановилась — действительно, кто мог винить Абигейл в том, что она не отвечает на ее звонки? — но время поджимало, Бирди и Уит Колдуэллы должны были вернуться из Европы, и у нее оставалось чуть больше двух недель. К этому времени ей придется выехать из их квартиры.

В отчаянии она еще раз позвонила Абигейл. На этот раз ее попросили подождать на линии. Казалось, что ее молитвы наконец-то возымели действие, потому что через некоторое время она услышала в трубке голос Абигейл — очень мелодичный, с легким южным акцентом, тщательно отполированный многолетним общением с прессой; Лайла лишь с большим трудом смогла узнать свою подругу детства.

— Боже мой, Лайла, какой сюрприз! — На самом деле это была ее четвертая попытка дозвониться Абигейл. — Господи, сколько лет!

Лайла готовила себя к холодному приему и сейчас почувствовала, как внутреннее напряжение понемногу отпускает ее. По беззаботному тону Абигейл можно было бы решить, что ей после долгого отъезда звонит добрая старая подруга.

— Я давно собиралась тебе позвонить, — извиняющимся тоном начала Лайла. — Но знаешь, то одно, то другое. А годы летят так быстро.

В трубке послышался тихий смех.

— Как мне это знакомо! Я и сама все время бегу куда-то, кручусь…

— Нет, правда. Я видела тебя по телевидению. Кстати, поздравляю тебя. Я всегда знала, что ты добьешься успеха. — Даже в детские годы в Абигейл уже был этот стержень. Лайла помнила альбом для газетных вырезок, с которым тогда носилась Абигейл. Он был забит фотографиями из журналов с картинками фантастической жизни, о которой она мечтала. Прекрасная одежда… дорогие дома… шикарные автомобили… изысканные официальные приемы…

— А как ты?

Лайла на мгновение запнулась, а потом с досадой ответила:

— Думаю, ты уже слышала. — Да и кто, собственно, не слышал? Ее жизнь была сейчас открытой книгой.

— Да. Мне очень жаль твоего мужа, — пробормотала дежурные соболезнования Абигейл. — Такой молодой — и такая трагедия. Тебе, должно быть, очень тяжело.

— Спасибо. Да, это действительно тяжело. — Лайла не стала развивать эту мысль. Раны ее все еще были свежими. И ей нельзя было забывать о главной цели, в которую не входило изливать Абигейл свою душу; по крайней мере, не по телефону.

Поступательно продвигая беседу, Абигейл осведомилась:

— А твои родители, как они?

Лайла почувствовала, что в ней снова растет напряжение, хотя и не заметила в голосе Абигейл какой-либо враждебности.

— Они умерли, — ответила она. — Мать — от рака пять лет тому назад, а отец — от инфаркта через пару лет после нее.

— Печально слышать это. — И тут же тон Абигейл стал сугубо деловым: — Итак, ты, как я понимаю, что-то хотела?

— Собственно говоря, я надеялась, что мы можем поговорить с тобой за чашечкой кофе, — осторожно предложила Лайла.

— Хм… Сейчас посмотрим. — Абигейл замолчала, словно сверяясь с записями в своем ежедневнике. — Боюсь, что у меня все плотно расписано до конца месяца. — Сердце Лайлы оборвалось, а мозг уже начал лихорадочно обдумывать альтернативный план действий, когда Абигейл неожиданно предложила: — Слушай, почему бы тебе не приехать ко мне домой на эти выходные? Я понимаю, что не хочется тащиться так далеко, но, похоже, другого времени у меня не будет. Скажем, в два часа в воскресенье?

Лайла почувствовала облегчение.

— Звучит заманчиво. Я только взгляну в свой календарь. — Сидя за старинным секретером в кабинете Бирди Колдуэлл, она пару мгновений рассматривала записную книжку Бирди в переплете из красной кожи от Симпсон, а затем бодро прощебетала: — Да, прекрасно. Воскресенье подходит. — Ее желание встретиться не должно было выглядеть слишком навязчивым. Абигейл не должна была догадаться о ее отчаянном положении.

Она тщательно записала инструкции Абигейл, как к ней добираться. Когда она повесила трубку, у нее снова появилась надежда, которой не было уже несколько долгих недель. Но она предостерегала себя, что пока не следует обольщаться: приглашение Абигейл еще ни о чем не говорило.

В следующее воскресенье, направляясь по автостраде Генри Гудзона на север в своем десятилетнем «Форде Таурус», который она купила из партии подержанных автомобилей после продажи БМВ, Лайла с тревогой думала о том, что ждет ее сегодня, и нервничала. По телефону Абигейл была с ней довольно любезна, но по-настоящему все станет понятно по тому приему, который окажут Лайле, когда она приедет к ней домой. И внутренний голос подсказывал ей, что они не станут заниматься воспоминаниями о былом за кофе с пирожными. Ухоженная женщина, с которой она не виделась много лет, была успешным предпринимателем; ее фотографии не сходили с обложек журналов, а сама она очень слабо напоминала ту забавную, непочтительную и простодушную девочку, которую когда-то знала Лайла. С этой девочкой они постоянно делились своими секретами и танцевали в ее комнате под песни Пэт Бенатар и Ким Карнес, синхронно распевая слова в щетку для волос, как в воображаемый микрофон. Они часто без причины смеялись, и когда одной из них было грустно, другой всегда удавалось развеселить подругу. Например, в седьмом классе Абигейл очень расстроилась из-за того, что ее не пригласили на вечеринку, которую устраивала ее одноклассница, и Лайла, не задумываясь, заявила: «Тогда мы устроим свою собственную». Так они и сделали: Лайла и Вон пригласили всех своих друзей, а Розали обеспечила прохладительные напитки. Потом Абигейл говорила, что это была самая лучшая вечеринка в ее жизни.

Лайла надеялась, что еще не поздно возродить их прежние добрые отношения.

Медленно продвигаясь к первой из высоких будок пункта оплаты за проезд сразу за мостом Джорджа Вашингтона, Лайла обратила внимание, что деревья по краям дороги были уже голыми. Наступила и почти прошла осень, а Лайла даже не заметила этого. Сейчас она с удивлением наблюдала за тем, как порывистый ветер срывал с веток последние оставшиеся листья, и они кружили в воздухе, словно стая испуганных птиц. Она чувствовала себя человеком, который вышел на улицу после долгой и изнурительной болезни.

Стоял поздний ноябрь, и даже через поднятые стекла машины Лайла чувствовала холод приближающейся зимы. Внутри «тауруса» было настолько холодно, что мороженое здесь определенно не растаяло бы. Как это ни глупо, но, забирая машину со стоянки, она не проверила работу печки. Лайла покупала автомобиль в мае, когда на улице было намного теплее, и, честно говоря, тогда ее волновали заботы посерьезнее. Теперь же, когда денег на ремонт не было, исправно работающая печка в машине стала еще одним пунктом в длинном списке того, без чего она училась обходиться.

Вещи, которые она раньше воспринимала как нечто само собой разумеющееся, сейчас поражали Лайлу — одежда от известных дизайнеров, обеды в лучших ресторанах, возившие ее по городу лимузины. Все это относилось к другой эре. В ее жизни крах «Вертекса» можно было сравнить по масштабу разве что с падением Римской империи. Под обломками компании рухнул и весь ее мир. Первой волной смыло личного тренера по фитнесу, массажиста, прически по четыреста долларов, не говоря уже об их с Гордоном романтических вечерах в «Поинт» или «Твин фармс»[38], где одна ночь стоила больше, чем месячная арендная плата за дом, от которого она теперь вынуждена была отказаться. Но в усугублявшемся процессе затягивания пояса это была для нее лишь первая дырочка. Тяготы жизни — и теперь Лайла поняла это — заключаются не в том, что ты перестаешь одеваться по последней моде или начинаешь ездить в метро, а не в такси. Они состоят в постоянных мыслях о том, как выживать изо дня в день. А Нил…

Когда она думала о сыне, ее начинали душить слезы. Он стоически перенес необходимость бросить школу, заявив, что это его решение, но она-то знала, насколько тяжело оно ему далось.

Как он был похож на Гордона! Ее муж до самого последнего дня стремился заботиться о своей семье, защищать их от любых ударов судьбы — в том числе совершая поступки, которые, как оказалось, привели их всех к краху. И теперь уже Нил, несмотря на горькие переживания, успокаивал ее:

— Все это сейчас не так уж важно, мама. Серьезно. Я не хочу, чтобы ты шла через все это одна. Я всегда успею вернуться в школу, как только ты снова твердо станешь на ноги. В любом случае, если я сделаю перерыв в учебе на год, это еще не означает конец света.

Но Лайлу было трудно провести. Она не могла не заметить темные круги у него под глазами или озабоченные складки на лбу.

— Дорогой, я знаю, что тебе тяжело, но вечно это продолжаться не может. — Она протянула руку, чтобы прикоснуться к нему, как-то успокоить, но вместо теплой мягкости его тела, знакомого ей, как свое собственное, она натолкнулась на камень.

Нил был так напряжен, что ей показалось, будто она касается руки статуи.

Ей не нужно было обращаться к психологу, у которого наблюдался сын, чтобы понять, что его напряжение связано с подавлением сильных эмоций, — он был настолько скован, что находился буквально на грани взрыва. И что еще хуже — она практически ничем не могла ему помочь. Разве не было в этом отчасти и ее вины? Она должна была заметить, что с Гордоном творится что-то неладное; ей не следовало оставлять его одного в тот злополучный день. Если бы не она, Гордон мог бы быть сейчас жив, а Нил… что ж, ему бы не пришлось стать свидетелем того, с чем не должен сталкиваться ни один ребенок.

Если повезет, время залечит эти раны. Более злободневная проблема заключалась в том, чтобы решить, как им жить дальше, и в первую очередь найти крышу над головой. О Манхэттене с его заоблачными ценами на жилье речь не шла, но она, вероятно, могла бы поискать что-нибудь подходящее в приемлемых пределах досягаемости, скажем, в Бруклине или Квинсе. Но одно Лайла знала совершенно точно: если она не найдет работу в самое ближайшее время, им придется жить в ее машине.

Через час она въехала в Стоун-Харбор. Разглядывая главную улицу, Лайла поразилась, как мало изменилось это место с тех пор, как они с Гордоном восемь или девять лет назад приезжали сюда в одну из их романтических поездок на уик-энд. Старомодная деревня, построенная на рубеже веков, была расположена относительно недалеко от города, что, несомненно, и стало причиной того, что дома в викторианском стиле и разные общественные сооружения эпохи УОР[39] во имя прогресса не были снесены еще много лет тому назад. Если не считать нескольких фешенебельных бутиков и магазинов подарков там, где раньше были маленькие семейные магазинчики, Стоун-Харбор остался таким же, каким он был в ее памяти.

Проезжая мимо уютной гостиницы с полупансионом, где они тогда останавливались, Лайла дала волю своим воспоминаниям. Она смотрела на двухэтажный, пышно украшенный домик, приютившийся на берегу реки, и широкую террасу, которая нависала над водой, и вспоминала, как они занимались здесь любовью при свете камина, выпив перед этим бесплатную бутылку шампанского, входившего в стоимость номера. Эти сладостно-горькие картины из оставшейся в прошлом жизни казались каким-то изысканным блюдом, вкус которого остается на языке даже после того, как проглочен последний кусочек.

Когда она миновала городок, пейзаж стал больше похож на деревенский. Лайла ехала по извилистым дорогам, усаженным по бокам высокими деревьями, которые образовывали длинный непрекращающийся туннель, прерываемый только редкими просветами полей. Домов она видела мало; большинство из них находились далеко от дороги. Это была страна фермеров-джентльменов, провинция нетитулованных мелкопоместных хозяев и зажиточных обладателей дорогих загородных домов. Ворота въезда на участки находились так далеко, что непосвященный вряд ли когда-нибудь нашел их сам, если только хозяева заранее не объяснили, как и куда ехать.

Наконец она добралась до усыпанной гравием аллеи, совпадавшей с описанием, которое дала ей Абигейл. Никаких указателей Лайла не обнаружила, но ворота были открыты, как будто в ожидании ее приезда. Она сразу повернула, решив не сообщать о своем прибытии через переговорное устройство.

Она видела фотографии имения Абигейл в журналах, но не была готова к тому, что предстало ее взору сейчас. По обе стороны петляющей аллеи находились пологие, поросшие травой склоны, которые настолько напоминали пасторальные картинки пастбищ, что Лайла нисколько не удивилась бы, если бы здесь паслись овцы или кони. Она проехала мимо засыпанного на зиму перегноем огорода размером с небольшую овощеводческую ферму, за которым располагался фруктовый сад, тянувшийся, казалось, на многие акры. Рядом был пруд с утками, а на берегу красовалась изящная белая решетчатая беседка с плетеным столом и четырьмя креслами, словно приглашая на импровизированный чай или пикник. Все это казалось слишком совершенным, чтобы быть реальностью, и напоминало декорации к фильмам «Мерчант-Айвори»[40]. Впечатление усилилось еще больше, когда в поле зрения Лайлы появился дом: безупречное здание колониального стиля, крыша которого, обшитая белой доской с синими торцами, сияла, как будто ее только что покрасили. Из трубы гостеприимно вился дымок, а на тщательно убранной лужайке перед домом не было видно ни единого упавшего листочка или случайного прутика.

Через минуту Лайла уже стояла на крыльце и звонила в дверь. Сердце тяжело стучало где-то в районе горла, во рту пересохло, несмотря на литровую бутылку воды, которую она выпила в машине по дороге сюда. Она не могла припомнить, когда в последний раз так нервничала. Возможно, в день своей свадьбы, но тогда это было приятное, радостное ожидание, а не волнение, сопровождавшееся лихорадочной дрожью.

Когда Абигейл сама открыла ей дверь, Лайла на мгновение оторопела. «Наверное, у домоправительницы сегодня выходной», — решила она. Абигейл почему-то тоже смотрела на нее с не меньшим удивлением.

— Лайла? — Наступила неловкая пауза, в течение которой Абигейл разглядывала ее, как незнакомого человека; затем на лице ее появилась улыбка, так и не дошедшая до глаз. — Ну заходи же. Ты выглядишь совсем окоченевшей.

Лайла не заметила, что вся дрожит.

— Рада видеть тебя, Абби. — Шагнув вперед, она слегка поцеловала Абигейл в щеку, почувствовав себя менее скованно, только когда вновь отстранилась от нее.

Лайла прошла в залитый солнцем вестибюль. На красивом резном комоде стояла ваза с изысканными пурпурными гладиолусами, над которой висела картина девятнадцатого века — портрет сурового вида дамы в платье с пышными рукавами и волосами, собранными сзади в узел. Покрашенный пол, устеленный ковром, был окантован нарисованным под трафарет узором из листьев. Дальше по коридору она увидела тусклый блеск полированных деревянных панелей и изящный изгиб лестницы.

— Как прошла поездка? — спросила Абигейл, принимая у нее пальто.

— Неплохо. Машин на дороге было мало.

— Ты, наверное, удивляешься тому, что кто-то, работая в городе, станет добровольно забиваться в такую даль, — заметила Абигейл с печальной улыбкой. — Но на самом деле добираться на работу отсюда не так уж тяжело. Если я выезжаю достаточно рано, то весь путь, от двери до двери, занимает у меня чуть больше часа.

— Я могу понять, почему тебе здесь так нравится. Тут очень спокойно, — сказала Лайла.

— Верно. Ты тоже это заметила, — отозвалась Абигейл и повернулась, приглашая ее за собой. В этот момент Лайла увидела, как на ее лице появилась какая-то отрешенность, и подумала, что бы это могло означать. — Могу предложить тебе чай или кофе.

— Было бы неплохо выпить чашечку чая.

В гостиной Лайла устроилась на длинном диване перед разожженным камином; в наступившей тишине было слышно лишь приятное потрескивание огня и мягкие неторопливые шаги Абигейл, когда она выходила за чаем. Лайла оглядела со вкусом отделанную комнату, в интерьере которой преобладали приглушенные оттенки желтого и голубого, и обратила внимание на контрастные гравюры на стенах. В большом зеркале с разрисованной рамой отражались уютные кресла и продуманно расставленные предметы ранней американской старины. За окнами, через которые в комнату проникали яркие солнечные лучи, был виден бассейн и открытый внутренний двор. У Абигейл действительно хороший вкус, подумала она. Однако, несмотря на внешний комфорт, Лайла чувствовала себя здесь странным образом неуютно. Хотя этот дом был обставлен совсем в другом стиле, в нем отдавалось такое же эхо, как в доме, в котором Лайла выросла. Ей стало жутковато, словно она перенеслась в свое прошлое.

Вскоре вернулась Абигейл, неся на подносе чай и тарелку с чем-то, похожим на свежеиспеченные ячменные лепешки.

— Груша с имбирем, — сказала Абигейл, заметив, как Лайла рассматривает их. — Причем груши из моего собственного сада.

— Выглядит очень аппетитно. — Лайла наблюдала, как Абигейл разливает чай. Она слишком нервничала, чтобы есть, но все равно из вежливости откусила немного. — Спасибо, что согласилась встретиться со мной так скоро.

— Не стоит. Зачем же тогда еще нужны старые друзья?

В голосе Абигейл Лайле послышалась ироническая нотка, но, возможно, ей это только показалось. Глядя, как Абигейл усаживается напротив нее в кресло с высокой спинкой, Лайла поразилась, насколько ее бывшая подруга выглядит в жизни более очаровательной, чем по телевизору. Из долговязой девчонки с нескладной фигурой, которой Абигейл так стеснялась в юном возрасте, она превратилась в элегантную изящную даму. Сейчас перед Лайлой сидела женщина, к которой время было более чем благосклонно: Абигейл выглядела очень молодо. Тот, кто не знал ее историю, никогда бы не поверил, что она не всегда вела такую обеспеченную жизнь. Абигейл была воплощением утонченности, но при этом, в силу какого-то непонятного фокуса, казалась очень земной и доступной. Искусно сделанный макияж, который не был заметен вообще, и гладкие блестящие волосы до плеч, причесанные по последней моде, производили впечатление полной естественности и недосягаемого шика одновременно. В своих сшитых на заказ брюках и кремовой шелковой блузке с широкими отворотами, в наброшенном на плечи кашемировом кардигане цвета шоколадного масла она напоминала Кэтрин Хепберн в «Филадельфийской истории».

— И все же с твоей стороны было очень любезно найти для меня время в воскресенье, — сказала Лайла.

— Да ничего. Муж с дочкой уехали кататься на яхте, так что у меня выдался свободный день. — Абигейл опустила руку и ласково почесала между ушей большую английскую овчарку, которая вошла и тяжело опустилась у ее ног, словно пушистый пуфик. — Жаль, что ты с ними не познакомишься. Они приедут только к вечеру.

— Возможно, как-нибудь в другой раз. — В душе Лайла испытала явное облегчение: ее тяготила процедура долгого обмена любезностями с незнакомыми людьми. Наступила короткая напряженная пауза, после чего она тихо произнесла: — Мне действительно приятно снова увидеть тебя, Абби. Прошло так много времени.

В ответ Абигейл задумчиво кивнула.

— Даже слишком много. — Голос ее слегка изменился, и Лайла мгновенно уловила это. — Должна сказать, что, учитывая все обстоятельства, выглядишь ты удивительно хорошо.

— Рубище и посыпание головы пеплом несколько не в моем стиле, — с чуть заметной иронией ответила Лайла. Она постаралась одеться получше для этой встречи и даже потратилась, чтобы сделать прическу, — правда, не у своего привычного стилиста, но все же в салоне «Суперкатс». Просто поразительно, как далеко могут завести ярлык от модного дизайнера и немного помады. Не то чтобы у нее вообще не было таких тяжелых моментов. Бывали дни, когда Лайла заливалась слезами от малейшего намека на повод, и ночи, когда она, лежа без сна, металась между мыслью о том, что Гордон был бы жив, если бы ей удалось уберечь его от самоубийства, и мучительными размышлениями, как ей выжить без него. Иногда она просыпалась задолго до рассвета, но, будучи совершенно измученной, вставала только к обеду. Однако Лайла никому об этом никогда не рассказывала, даже Вону.

Абигейл улыбнулась.

— Я вижу, что ты не потеряла чувства юмора.

— Оно оказывается очень кстати, когда приходится подавить свою гордость.

Какое-то мгновение Абигейл внимательно смотрела на нее холодным оценивающим взглядом.

— Итак, с какой целью ты хотела со мной встретиться?

Внутри у Лайлы все болезненно сжалось; такое чувство бывало у нее раньше, когда на уроках физкультуры, стоя на высокой тумбочке у края бассейна, она смотрела на воду, которая казалась ей бесконечно далекой, отнесенной на миллион миль. Но она всегда умела заставить себя нырнуть, поэтому не собиралась отступать и сейчас.

— Я… в общем, все дело в том, что… — Она нервно улыбнулась и, промокнув губы салфеткой, сказала: — Я вдруг обнаружила, что мне нужна работа. — Она пыталась говорить беззаботным тоном, чтобы не показывать своего отчаяния. — И я подумала… ну, я надеялась… что в такой большой компании, как у тебя, может найтись место для человека с моими — уф — талантами. Должность самого начального уровня, вообще любая работа — я очень хочу и готова учиться. Мне довольно часто приходилось заниматься благотворительностью, так что можешь поверить — я знаю, как работать на телефоне. К тому же я сейчас хожу на курсы, чтобы подтянуть свои компьютерные знания.

Подняв глаза, она увидела, что Абигейл по-прежнему внимательно смотрит на нее.

— А почему ко мне? — удивленно спросила она, слегка нахмурившись. — У тебя ведь наверняка целая куча других друзей.

— Никто из них не намерен брать меня на работу.

— А почему ты решила, что я захочу это сделать?

Лайлу снова охватило отчаяние: она поняла, что ей не следовало сюда ехать, что это было ошибкой. Но даже несмотря на разочарование, она предприняла еще одну, последнюю, попытку обратиться к Абигейл, надеясь, что та во имя их прошлой дружбы услышит ее.

— Я понимаю, что не имела никакого права рассчитывать на твою помощь после того, что произошло с Розали. — Она ждала, когда наступит подходящий момент, чтобы наконец извиниться за это, но, взглянув на Абигейл, вдруг поняла, что он не придет никогда. — Я должна была прийти к тебе еще много лет назад. Или написать, по крайней мере. Я просто хочу, чтобы ты знала: я очень сожалею о случившемся. Я бросила тебя, когда ты больше всего нуждалась во мне, и с тех пор ужасно переживаю по этому поводу.

— Значит, сейчас ты приехала, чтобы получить прощение? — Каждое слово было как кубик льда, падающий в холодный стакан.

— Я не осуждаю тебя за то, что ты сердишься на меня.

Абигейл презрительно рассмеялась.

— Сержусь? Вовсе нет. Но надеюсь, что с твоей стороны хотя бы предполагалось, что для меня это каким-то образом не все равно.

Лайла чувствовала себя так, как будто получила пощечину. Одной-единственной фразой ее поставили на место, и это было больнее, чем если бы Абигейл принялась обвинять ее. Лайла поняла, что больше ей здесь делать нечего. Она была для Абигейл чужим человеком. А Абигейл — эта Абигейл — была совершенно чужой для нее.

Лайла поставила чашку с блюдцем на кофейный столик и встала.

— В таком случае не буду больше отнимать твое время. Спасибо за чай. Не нужно меня провожать.

Она повернулась, чтобы уйти, и тогда Абигейл окликнула ее:

— Постой.

Лайла остановилась и встала к ней лицом.

— Возможно, у меня есть кое-что. Правда, это не та работа, к которой ты привыкла, — торопливо продолжила Абигейл, как будто стараясь закончить, пока не передумала. — На самом деле ты, вероятно, сочтешь это шагом назад. Но боюсь, это все, что у меня есть для тебя на сегодняшний день.

Лайла заметила ее нерешительность и осторожно улыбнулась.

— Я уже говорила, что готова учиться. Хотя, признаться, печатаю я пока не очень.

— Об этом можешь не беспокоиться. Мне не нужен еще один секретарь.

— Тогда что?..

— Есть место домоправительницы.

Домоправительницы? Вначале Лайле показалось, что она ослышалась.

— Жить здесь. Пятьсот в месяц плюс еда и твое собственное жилье над гаражом, — Абигейл на одном дыхании продолжала перечислять все положительные моменты. — Выходные по четвергам и воскресеньям и еще полдня в субботу.

Лайла настолько оторопела, что сначала не могла ничего сказать. У нее было такое ощущение, будто ее с размаху ударили кулаком в живот. Собирается ли Абигейл таким образом наказать ее или же это какая-то извращенная форма проявления милосердия?

— Это… это не совсем то, на что я рассчитывала, — в конце концов выдавила она. — Могу я хотя бы подумать?

— Конечно, но не слишком долго. Человек мне нужен прямо сейчас, и есть уже целый список желающих.

Шок прошел, когда Абигейл уже проводила ее до двери. Лайла остановилась на пороге и повернулась к ней лицом.

— Почему ты это все-таки делаешь?

Какое-то мгновение Абигейл пристально смотрела на нее своим непроницаемым взглядом, а затем уклончиво ответила:

— Ну, допустим, ради нашей дружбы.

Но что это за дружба, подумала Лайла, ради которой ей придется мыть у Абигейл полы и стирать ее грязное белье?

— Я завтра перезвоню тебе, — сказала она унылым голосом, прозвучавшим, казалось, откуда-то извне.

Инстинкт подгонял ее побыстрее уйти, пока еще не слишком поздно, но она не могла позволить себе такую роскошь. Дело было не только в ней. Она должна была думать о Ниле.

— Позвони мне в офис, скажем, в десять. — Абигейл дала ей визитку с прямым номером личного телефона. Ее фирменная улыбка была строго на своем месте, когда она на прощание пожимала Лайле руку. — Какое бы решение ты ни приняла, я желаю тебе самого лучшего. Без обид.


Без обид? Какая получилась шутка! Едва закрыв дверь, Абигейл тут же в изнеможении прислонилась к ней; ее всю трясло, как в лихорадке. На самом деле ей ужасно хотелось увидеть, как Лайла страдает. Страдает так же, как в результате хладнокровного безразличия Меривезеров пришлось страдать им с мамой. Если Абигейл и испытывала сейчас какие-то проблески былой привязанности к подруге детства, то она относила это к разряду призрачных чувств наподобие тех, что испытывают после давней ампутации конечности.

Что же касается предложения Лайле места внезапно уехавшей Вероники, то это произошло совершенно импульсивно. Абигейл было любопытно, зачем бывшая подруга напросилась с ней встретиться, и она хотела — не считая удовольствия от унижения Лайлы — не более чем просто выслушать ее. Теперь же она сама удивлялась тому, что это на нее нашло. Чего она хотела этим достичь? Во всяком случае не равноценной замены надежной во всех отношениях Вероники. Лайла была абсолютно не приспособлена для выполнения домашней работы. Свою собственную постель в последний раз она, вероятно, застилала еще в колледже. И дело было не в том, что Абигейл хотела сбить с нее спесь. Жизнь и сама в полной мере позаботилась об этом. Благодаря мужу Лайла уже познала презрение, унижение и ужасное ощущение, что во всем мире у тебя нет ни одного друга.

И снова в Абигейл поднялась старая обида. Где была Лайла, когда Абигейл так нуждалась в ней и ее поддержке? Из всей их семьи никто, кроме Вона, даже не прислал своих соболезнований, когда умерла мама. Груз тяжелых воспоминаний давил на нее, и Абигейл почувствовала, как у нее подгибаются ноги. Она медленно сползла по двери и, охваченная неконтролируемой дрожью, села на полу, крепко обхватив колени. Абигейл вдруг поняла, что, работая над собой, она пропустила один очень важный момент. Ей не удалось обуздать свой гнев, который со временем пустил корни и теперь был уже частью ее самой, словно неоперабельная опухоль. Возможно, чтобы освободиться от него, ей как раз и нужно было именно это — попытаться воспроизвести прошлое, в котором все действующие лица должны поменяться местами: она находится у власти, а Лайла полностью от нее зависит.

Вся прелесть заключалась в том, что она не стремилась к этому специально. Благоприятный случай пришел к ней сам, словно спелый плод, упавший прямо на колени. Что это было, если не та самая высшая справедливость, воспетая в поэзии?

Она не сомневалась, что Лайла согласится на ее предложение. Этот вид отчаяния был Абигейл хорошо знаком. Она легко могла восстановить весь сценарий происходившего: друзья, толпами сбегающие от Лайлы, потенциальные работодатели, шарахающиеся от нее из-за опасности плохих отзывов в прессе, быстро тающий запас денег — угроза, которая не просто маячила в перспективе, а уже настоятельно стучалась в дверь. Поэтому Лайла, безусловно, сделает все, только бы выжить. Как это в свое время сделала Абигейл после изгнания в Пайн-Блафф.

Внезапно в памяти всплыло одно из воспоминаний. Склонившийся над ней дядя Рэй, так что его лицо совсем близко от нее; запах мятных таблеток, которые он постоянно сосал, чтобы бросить курить, такой сильный, что она почти чувствовала вкус мяты на языке — запах, ставший для нее омерзительным. Его скрипучий прокуренный голос: «Сдается мне, тебе здорово повезло, детка, что у тебя есть мы, кто будет присматривать за тобой; мама твоя совсем плоха». Она чувствовала, как его дыхание щекочет ей ухо. «И если бы не мы с твоей теткой Филлис, можно было бы сказать, что тебе крупно не повезло. Разве не так?»

Она боялась и презирала своего дядю с первого момента, как только увидела его. Когда они с мамой переступили порог дома в Пайн-Блафф, он смерил их долгим пристальным взглядом, в котором сквозило полное пренебрежение, будто это были не родственники его жены, а просто лишняя пара ртов, которые теперь придется кормить. В последующие несколько недель он не сделал ровным счетом ничего, чтобы сгладить это неприятное впечатление. Несмотря на то что — по меркам Пайн-Блаффа, — они с теткой считались довольно обеспеченными, а их скромное ранчо было просто дворцом по сравнению с однокомнатной лачугой, где ютилась семья Рэя, дядя был таким же грубым и неотесанным, как и его спившийся папаша, о котором им приходилось, скрывая отвращение, слушать его бесконечные рассказы. Для окружающих дядя Рэй играл роль «своего парня», надежного во всех отношениях: хороший муж, каждое утро уходивший в костюме и галстуке на работу в страховую компанию фермерской взаимопомощи, где он был главным оценщиком; добрый сосед, лужайка которого всегда была аккуратно подстрижена; верный товарищ, который всегда охотно улыбнется, пожмет руку или угостит холодным пивом. Но дома он превращался в сквернословящего тирана; когда Рэй не орал на свою жену, он лающим голосом беззастенчиво раздавал команды Розали и Абигейл, как будто они жили здесь с единственной целью — удовлетворять все его прихоти. В то же время он не упускал возможности напомнить им про их долг перед ним. Он взял их в дом, хотя на его месте никто другой этого не сделал бы, говорил Рэй. Где бы они были сейчас, если бы не его великодушие?

Тетя Филлис, слабая, давно выдохшаяся женщина, была слишком запугана, чтобы противиться мужу. В каком-то смысле она даже испытала своеобразное облегчение, потому что после приезда своей сестры с дочкой уже не была тем единственным человеком, кому приходилось терпеть ругань и оскорбления Рэя. Редкая передышка для бедных женщин наступала тогда, когда дядя Рэй уезжал в командировки на всю ночь, чтобы оценить убытки от какого-либо несчастного случая в соседнем округе, что ему приходилось делать по работе.

В первый раз, когда он попросил Абигейл сопровождать его в этой поездке, она сделала все возможное, чтобы отвертеться. Но дядя Рэй настаивал, что она нужна ему, чтобы подменять его за рулем, — к тому времени у Абигейл уже появились водительские права, — так что у нее не оставалось другого выбора, как согласиться. Если тетя Филлис и раскусила уловку мужа, она все равно была слишком забита, чтобы возражать ему. А мать Абигейл тогда уже слегла, и каждая капелька ее энергии была направлена просто на то, чтобы пережить очередной день. Оглядываясь назад, Абигейл понимала, что дядя Рэй прекрасно выбрал подходящий момент.

Она должна была догадаться о его намерениях после того, как он снял в мотеле один двухместный номер вместо двух одноместных. Но она была очень наивна, и весь ее сексуальный опыт ограничивался тем единственным свиданием с Воном, которое, казалось, происходило когда-то в прошлой жизни. Поэтому она просто не обратила внимания на зловещее предзнаменование.

В первой их поездке дядя Рэй не стал предпринимать никаких попыток. Он выждал до следующего случая, заставив ее поехать с ним в другой город. В этот раз она уже почти спала, когда, лежа в темноте, почувствовала, что он медленно укладывается на кровать рядом с ней. Даже теперь, по прошествии более двадцати лет, Абигейл начинало трясти при этом воспоминании: костлявые колени дяди Рэя толкают ее под одеялом, тощая рука обнимает за талию, а она лежит, ошеломленная и впавшая в оцепенение, и не может даже пошевелиться. Рэй не обладал крепким телосложением, голова его казалась слишком большой для тела, а в легких при дыхании раздавался громкий хрип, потому что с мальчишеских лет он выкуривал по две пачки сигарет в день. Весил он не намного больше, чем сама Абигейл, но был жилистым и сильным, как старый бойцовый петух. Если бы ей вздумалось бороться с ним, вопрос о победителе не стоял бы.

В ту ночь так ничего и не произошло. Он дал ей время свыкнуться с этой мыслью, словно это было совершенно естественно, когда взрослый мужчина укладывается в постель к своей шестнадцатилетней племяннице. Он не предпринимал никаких новых шагов вплоть до следующей ночи. Весь день они провели, обходя разрушения, вызванные наводнением в окрестностях речки Талл, которое оставило многих фермеров, застрахованных в страховой компании фермерской взаимопомощи, либо без крыши над головой, либо с залитыми водой хозяйственными постройками. Когда пришло время отправляться спать, Абигейл, которая всю прошлую ночь не сомкнула глаз, от усталости буквально валилась с ног. Она уже крепко спала, как вдруг почувствовала, что дядя Рэй вновь укладывается рядом и трется о ее спину, совершая медленные волнообразные движения.

Она закричала и попыталась оттолкнуть его. Но он только крепче обнял ее.

— Знаешь, что бывает с маленькими неблагодарными сучками, которые кусают руку, которая кормит их? — прошипел Рэй. — Твоя больная мамочка окажется выброшенной на улицу, на мороз, и это произойдет по твоей вине, крошка.

Он делал с ней все, что хотел. А она ради матери была готова выдержать что угодно. Даже это.

Никому на свете Абигейл не рассказывала об этих ночах, проведенных в мотеле с ее дядей Рэем. Даже психотерапевту, к которому обратилась вскоре после переезда в Нью-Йорк; даже мужу. Умом она понимала, что ей не в чем себя винить. Для этого достаточно было только посмотреть фильм «Сирота». Она стала жертвой — все было просто и очевидно. Но, тем не менее, Абигейл до сих пор не могла отделаться от какого-то чувства вины, от мысли, что она могла бы что-то сделать и воспрепятствовать этому, будь у нее немного больше ума, или смелости, или… благочестия. Время от времени под действием каких-то отголосков прошлого Абигейл охватывало застарелое чувство стыда, которое вынуждало ее бороться с дремавшим внутри нее зверем. И она боялась, что однажды этот зверь может проснуться.

Но сегодня у нее было много других, более животрепещущих, проблем. Например, Лайла. А еще пожар, разрушивший ее фабрику в Лас-Крусес.

Мысли Абигейл вернулись к бедной девятнадцатилетней девушке, которая погибла в огне. Она была всего на несколько лет старше Фебы! Представив себе свою дочь, охваченную языками пламени, Абигейл содрогнулась. Кроме этой девушки, никто больше во время пожара не погиб и даже серьезно не пострадал, так что в этом смысле им еще повезло. Хотя Абигейл прекрасно понимала, что для близких девушки, сгоревшей в огне, этот факт был слабым утешением. К тому же недавно она узнала от своего мексиканского посредника, что есть все основания полагать, что это несчастье можно было предотвратить. Перес запоздало сообщил ей, что он предпринял определенные меры для того, чтобы люди оставались на своих рабочих местах на всем протяжении смены. Он подчеркнул, что взял на себя смелость применить эти меры только после того, как она дала распоряжение об увеличении производства. Когда Абигейл спросила его, могли ли эти меры стать причиной задержки с эвакуацией рабочих после начала пожара, он неохотно согласился, что, вероятно, все так и было.

— Почему же вы мне раньше об этом не сказали? — возмущенно спросила она.

— Не хотел беспокоить вас. Это показалось мне пустяками, — ответил он.

— Ничего себе пустяки! Девушка погибла.

— Да. Бедняжка, не повезло ей, — сокрушенно пробормотал он.

— Кто еще знает об этом?

— Только рабочие, но они будут держать язык за зубами. Они слишком боятся потерять работу. — Тем не менее, судя по голосу, сеньор Перес сильно нервничал. — С другой стороны, мать этой девушки… — Он замолк, так и не закончив фразу.

— Вы думаете, она поднимет скандал?

— Кто знает, можно ли воспринимать всерьез бред убитой горем женщины, — ответил он.

— Как вы считаете, поможет ли делу, если я поговорю с ней сама?

— Нет, нет! — энергично возразил сеньор Перес. — Позвольте мне все уладить самому, сеньора. Я знаю эту женщину. Я сумею с ней договориться. Иначе вам просто придется брать на веру все ее обвинения.

И Абигейл, вопреки своему убеждению, поручила уладить неприятности Пересу. Не было смысла вмешиваться во все это, чтобы в итоге получить еще большие неприятности. А в данный момент ей нужно было сконцентрироваться на домашнем фронте. Компания приняла на себя удар, и теперь предстояла серьезная проверка понесенных убытков. В первую очередь Абигейл решила отложить запланированный запуск новой линии белья для спальни и ванной. Функционеры «Тэг» были далеко не в восторге от этого. Марти Баумгартен даже заявил, что они рассматривают вопрос о том, чтобы расторгнуть сделку.

В результате ее команда в «Голдман Сакс»[41] постановила отсрочить подачу в комиссию по ценным бумагам заявки о преобразовании «Абигейл Армстронг Инкорпорейтед» в публичную акционерную компанию, пока не утихнет вся эта шумиха. Им не нужно было объяснять ей, что может произойти с ценами на акции, если потенциальные акционеры пронюхают о какой-либо незаконной деятельности даже со стороны посредника, действовавшего от ее имени. Особенно если эта деятельность привела к гибели человека. Оттого что все это имело место в стране третьего мира, выглядеть она будет только еще хуже: Абигейл предстанет в глазах общественности эдаким бессердечным эксплуататором бедных и обездоленных. Все международные организации по защите прав человека тут же набросятся на нее, а для прессы наступят просто золотые деньки.

И никто во всем мире больше не вспомнит о бедной погибшей девушке.

Абигейл занималась приготовлением ужина, когда вернулись Кент с Фебой. У дочери блестели глаза, на щеках горел румянец, и она казалась более оживленной, чем все последнее время. Похоже, свежий воздух и физические нагрузки пошли ей на пользу. Кент тоже выглядел очень бодрым — румяный и загорелый, темные с проседью волосы взъерошены ветром. На секунду она пожалела, что не была на лодке вместе с ними. Но ей столько нужно было сделать, да потом еще и Лайла…

— Я готовлю пасту, — объявила Абигейл. — Нужен доброволец, чтобы накрыть на стол.

— Я не голодна, — быстро сказала Феба, нагибаясь к Брюстеру, который тут же по-собачьи поцеловал ее.

— Мы перекусили гамбургерами в клубе, — несколько застенчиво объяснил Кент. — Мы не знали, что ты будешь готовить ужин.

— Что ты хочешь этим сказать? По воскресеньям мы всегда ужинаем вместе! — В голосе Абигейл слышалось явное раздражение.

— Я знаю, но мы подумали, что поскольку Вероники нет… — Он сбросил свою дорогую куртку «аляска» с капюшоном и повесил ее на спинку стула. — Так или иначе, это еще не конец света, верно? Это может подождать и до завтрашнего вечера. — Он заглянул в кастрюлю с кипевшими на плите макаронами.

— Завтра будет уже не то. — Абигейл сама не знала, имеет ли она в виду эти спагетти с соусом маринара или упущенную возможность поужинать всей семьей. — Могли бы позвонить, по крайней мере. И я бы не стала морочиться со всем этим, если бы знала, что вы поедите в клубе.

— Прости. Это было мое добросовестное заблуждение. — Кент обнял ее за плечи и поцеловал холодными губами в лоб. Он него пахло мокрой шерстяной одеждой и морским воздухом. — К тому же ты сама сказала, что у тебя сегодня встреча. Мы и подумали, что ты будешь занята. Как все прошло?

— Что именно?

— Встреча. — Он с удивлением посмотрел на нее.

— А, это. Ну да. Я собиралась рассказать об этом за столом. Я сегодня взяла на работу новую домоправительницу. — Она произнесла это небрежным тоном, стараясь сгладить произведенный эффект.

— Что ты сделала? — Феба вскрикнула так громко, что Брюстер даже присел, как будто он был виноват в этом.

Кент хмуро взглянул на Абигейл.

— Мы ведь вроде договорились, что будем принимать это решение все вместе.

— Она очень милая, — продолжала Абигейл тем же спокойным тоном, словно и не слышала их. — На самом деле это человек, с которым я знакома уже очень и очень давно. — Чем меньше они узнают об истинной природе их взаимоотношений с Лайлой, тем будет лучше.

— Кто же это? — поинтересовался Кент.

— Лайла ДеВрис.

— Это жена того парня, который покончил с собой? — Феба вскочила на ноги и уставилась на мать, не веря своим ушам.

Кент выглядел таким же ошарашенным.

— Абби, ну, я не уверен, что это такая уж хорошая…

Абигейл не дала ему закончить.

— Ты же сам предложил, чтобы я связалась с ней. — Ему необязательно было знать, что это Лайла позвонила ей. — Ну вот, я так и сделала. А она случайно сказала, что ей сейчас нужна работа. Я и предложила.

— Что-то подсказывает мне, что это не совсем та работа, которую она имела в виду, — осторожно произнес Кент, заглянув ей в глаза.

Абигейл пожала плечами.

— Работа как работа.

— А ты не могла найти ей что-нибудь у себя в офисе? — не унимался Кент.

— Возможно, но я серьезно не думала над этим. Ей нужна работа, а нам нужна домоправительница. Следующий шаг казался вполне естественным. Честно говоря, я думала, что вы будете довольны. — Абигейл отвернулась, чтобы Кент не видел виноватого выражения на ее лице, и вылила содержимое кипящей кастрюли в мусородробилку под раковиной. Соус маринара может подождать и до завтра, а вот паста — нет. — К тому же я не уверена, согласится ли она на мое предложение. Она обещала позвонить мне завтра.

Кент тяжело опустился на стул, на спинке которого висела его куртка. Так происходило всегда, когда они ссорились. Чем больше Кент злился, тем тише и рассудительнее он становился. Качества, хорошие для доктора, но не слишком хорошие для мужа.

— Допустим, она согласится на эту работу, — медленно начал он своим тягучим голосом, как будто Абигейл была его пациенткой, а не женой. — Ты не задумывалась над тем, что произойдет, если об этом узнают репортеры?

— Да, мама. Тебе не кажется, что у нас тут и так все достаточно непросто? — поддержала отца Феба. — И потом, не исключено, что эта особа, возможно, такая же, как тот жулик, за которого она вышла замуж и который украл деньги вкладчиков…

По правде говоря, Абигейл вообще не думала о возможных последствиях того, что Лайла будет у них работать, и вот теперь колесики в ее голове начали энергично крутиться. Может, попытаться обернуть эту ситуацию в свою пользу? А если с помощью рекламных рычагов представить все так, чтобы она в итоге выглядела защитником попранных? Но ведь тогда в качестве попранных будет выступать переживающая тяжелые времена светская львица с Парк-авеню, а не обездоленная мексиканка?

Она подняла глаза и увидела, что Кент и Феба оба смотрят на нее с одинаковым укором. Уже не в первый раз Абигейл посещало тревожное ощущение, что ее муж и дочь каким-то образом объединяются против нее в тайном сговоре. Как будто во время ее частых отлучек они создали прочный союз, из которого ее в большей или меньшей степени исключили. Во-первых, Кент был единственным человеком, кому удалось заставить Фебу съесть целый гамбургер. И даже если речь шла лишь о половинке гамбургера, это все равно было намного больше, чем их дочка в последнее время съедала за один присест в присутствии Абигейл. Даже в детстве, будучи совсем маленькой, Феба звала именно папу, когда у нее была «вава» или ей долго не удавалось уснуть. А вечерний ритуал Кента и Фебы по пятницам, куда входили пицца и поход в кино, выдержал даже штормы переходного возраста дочери. Абигейл приходила домой слишком поздно, чтобы успеть присоединиться к ним, но когда ей все-таки это удавалось, у нее складывалось устойчивое впечатление (хотя никто ничего никогда не говорил), что они не очень рады тому, что она «разбивает» их маленькую компанию.

— Я займусь этим в свое время, — заявила Абигейл, чувствуя, как на нее наваливается тяжелая усталость, как будто она полночи просматривала оригинал-макеты или вычитывала корректурные оттиски. — А сейчас, я думаю, вы оба могли бы просто поддержать меня. Я сделала только то, что посчитала лучшим выходом из сложившейся ситуации.

— Ты могла бы посоветоваться с нами. Мы хотели сказать только это. — Кент вздохнул. Казалось, он утомился оттого, что они снова возвращаются к старому. А то, что она делает, имеет все меньше и меньше значения, кроме тех моментов, которые касаются его и Фебы непосредственно.

Поняв это, Абигейл внезапно испугалась. А вдруг он решил оставить ее? Но затем она отбросила этот страх как необоснованный и сказала:

— Ладно, уже слишком поздно. Пусть она сначала согласится работать у нас, тогда и вернемся к этому вопросу.

Наступила напряженная тишина. «Ничего хорошего из этого не получится», — шептал в голове знакомый голос. Голос Розали. Но ради кого она все это затеяла, как не ради своей мамы?

Неожиданно Абигейл вспомнила о Воне. От него уже целую вечность не было никаких вестей. Она только знала, что он путешествует по всему миру в качестве внештатного оператора, «свободного художника». Когда она пробила его имя через Гугл, система выдала целый ряд шоу и документальных проектов для кабельных каналов, которые его финансировали. Именно в этот непростой момент она поняла, что ей было бы интересно узнать, как Вон отнесся бы ко всему этому. Заподозрил бы он, что она руководствовалась не такими уж светлыми мотивами, предлагая работу домоправительницы его сестре? А если так, стал бы он презирать ее за это? Было странно, что для нее, не видевшей этого человека более двадцати лет, оказалось достаточно одной мысли о нем, чтобы начать лучше относиться к своему решению, тогда как совместные усилия мужа и дочери ни к чему не привели.

5

Это было долгое путешествие. Три дня он потратил на то, чтобы добраться из Намибии до Йоханнесбурга, включая поездку на джипе, а это почти четыреста миль от полевого лагеря съемочной группы до столицы страны, Виндхука, где ему удалось сесть на транспортный самолет, отправлявшийся на юг. После этого он еще четыре дня проходил всевозможные медицинские обследования в центральной больнице Йоханнесбурга, прежде чем вылетел в международный аэропорт имени Кеннеди. Сейчас было шесть тридцать утра, и он ехал в такси на Манхэттен — потрепанный, с покрасневшими глазами, давно не бритый, семьдесят пять килограммов живого веса.

Поднимавшееся солнце пробивалось сквозь пятна перистых облаков на сером ноябрьском небе, похожем на грязное оконное стекло, по которому несколько раз лениво мазнули тряпкой. Вон опередил старушку зиму, но не намного. Деревья вдоль подъездной дороги, по которой они сейчас ехали, стояли почти без листьев и напоминали скелеты, а высоко в светлеющем небе медленно двигался темный клин улетающих на юг гусей.

Вон смотрел на дома, выстроившиеся вдоль скоростной автострады, называющейся почему-то Хорас Хардинг Экспрессвэй. «Кем он был, этот Хорас Хардинг, черт побери?» — подумал Вон. Здания были разные — от обветшалых до хорошо ухоженных, — но все имели совершенно одинаковые размеры, лужайки цвета хаки и вид из окна на пролетавший по автостраде Лонг-Айленд поток машин. Глядя на них, он почему-то представлял вереницу ящиков, застрявших на ленте транспортера.

Вон думал о людях, которые живут в таких домах. Как их занесло в это место, где каждый день видишь только мчащиеся — или ползущие, как сейчас, — автомобили и постоянно дышишь выхлопными газами? Произошло ли это по собственному выбору или в результате процесса медленного и постепенного изгнания? Довольны ли они, оставаясь здесь, или все же испытывают непреодолимое желание вырваться в большой мир?

Что касается самого Вона, то он родился с таким желанием. Он не мог вспомнить, чтобы его когда-нибудь не тянуло исследовать далекие страны. Еще мальчишкой он зачитывался книгами Тура Хейердала, Питера Маттиссена, Яна Морриса и Пола Теру, мечтая о том, как однажды увидит все эти экзотические места. Когда ему исполнилось восемнадцать, он записался в Корпус мира. После двухлетнего пребывания на Марианских островах, где он учил местное население основам английского языка, Вон вернулся домой и обнаружил, что его сестра обручена и готовится выйти замуж, отец идет к алтарю с третьей избранницей, а мать в четвертый или пятый раз (он уже сбился со счета) отказывается лечиться от алкоголизма.

Он связался с парой своих приятелей из школы, и в скором времени ему удалось договориться насчет работы в региональном отделении Си-эн-эн в Атланте. За два года Вон приобрел навыки, необходимые, чтобы стать оператором, и очень скоро природное бесстрашие и способность к языкам стали заносить его в самые горячие точки в стране и за границей. Он снискал репутацию человека, который мгновенно оказывался в гуще событий и всегда добывал первоклассный материал. В восемьдесят третьем Вон был одним из первых, кому удалось отснять последствия резни в Бейруте, где террорист-самоубийца атаковал казармы морской пехоты. В зонах боевых действий он стал настоящим профессионалом относительно того, как вести себя при артиллерийском обстреле, избегать мин и ориентироваться в дипломатической неразберихе. И только после событий в Сомали, когда он едва не погиб от пули снайпера, Вон потерял интерес к тому, что его приятель Мэтт Мак-Фетридж называл «пиф-паф».

Вскоре после этого пути Вона и Си-эн-эн разошлись; он стал хвататься за любую операторскую работу, беспокойно перенося периоды вынужденного безделья, словно дикий зверь, которого вырвали из мест его привычного обитания. Стремительное развитие кабельного телевидения раскрыло перед ним новые возможности, в основном в виде заказов от каналов «Нэшнл Джиогрэфик» и «Дискавери», на месте которых раньше были только Пи-би-эс и Би-би-си, лишь изредка показывавшие документальные ленты. Последние пятнадцать лет Вон почти непрерывно переезжал с места на место; единственным постоянным почтовым адресом был абонентский ящик на центральном вокзале в Манхэттене, а настоящим домом — тот уголок света, где ему приходилось жить в данное время. Это было его первое возвращение в Нью-Йорк с момента похорон зятя.

И возможно, последнее.

Но сейчас ему не хотелось об этом думать. За мрачные размышления лучше всего приниматься на сытый желудок, после хорошего ночного отдыха, напомнил он себе. При мысли о еде в животе жалобно заурчало. Вон не ел со вчерашнего утра, проспав обед, который давали в самолете, и решил перекусить где-нибудь в городе, прежде чем отправиться к сестре, в ее временное пристанище. Ему не хотелось ломиться к ней в такой час — Лайла еще вполне могла спать.

Они миновали мост Трайборо и вскоре уже ехали по знакомым улицам Манхэттена. Вон попросил высадить его на углу Мэдисон и 89-й улицы, бросив попутно несколько фраз на арабском языке, что заставило водителя с удивлением посмотреть на пассажира в зеркало заднего вида. По широченной улыбке на морщинистом коричневом лице можно было подумать, что Вон дал ему не десять долларов на чай, а целых пятьдесят. Прежде чем Вон успел что-то сообразить, таксист уже выскочил из машины и, открыв багажник, стал доставать его вещи: рюкзак и оливково-серый вещевой мешок, которые проделали больше миль, чем тот «Боинг-747», на котором они летели. Это были все пожитки Вона, если не считать кинокамеры с объективом высокого разрешения и ящиков с разным оборудованием, отправленных морем.

На прощание они с водителем ударили по рукам.

— Всего тебе хорошего, друг, — сказал Вон по-арабски.

— Да пребудет с тобой Аллах, — ответил ему сияющий таксист.

Вон нашел круглосуточное кафе и заказал себе завтрак по полной программе: яичница, сосиски, блины и картофельные оладьи, а затем запил все это громадным количеством черного кофе. Он заметил, что официантка время от времени с любопытством поглядывает на него, вероятно удивляясь, как человек, способный поглотить целую гору пищи, может оставаться таким худым. Худой — это еще мягко сказано: в результате недавнего заражения амебной дизентерией, согнавшей с его и без того поджарой фигуры еще килограммов пять, от Вона остались кожа да кости. Сейчас его вполне можно было принять за выходца из лагеря военнопленных. К тому же он совсем не был похож на местного жителя. Длинные светлые волосы, выгоревшие на солнце и ставшие почти белыми, и сильно загорелое лицо с глубокими морщинами, напоминавшее бесплодный холм, изрезанный пересохшими руслами ручьев, резко контрастировали с бледными лицами людей, которые окружали Вона сейчас. На нем была потрепанная в путешествиях рабочая одежда, и его вряд ли можно было спутать с поднявшимся пораньше бизнесменом, заскочившим перекусить по дороге на работу. Здесь, на родной земле, Вон ощущал себя в большей степени чужим, чем в любом из самых отдаленных уголков, где ему довелось скитаться.

Он расплатился по счету, оставив официантке щедрые чаевые. Умение бережно относиться к деньгам было еще одной привычкой, помимо жизни на одном месте или долгих отношений с одной и той же женщиной, которой он так никогда и не приобрел. Заработать для него не было проблемой — на самом деле ему очень хорошо платили за то, что он с удовольствием был готов делать даже бесплатно, — но для Вона это давно стало просто средством решения жизненно необходимых, но скучных вопросов. Поэтому деньги у него имели склонность накапливаться — в карманах, в шкафах, на полузабытых депозитных счетах, а иногда и в виде необналиченных чеков.

Вон с радостью отдал бы сестре все свои сбережения до последнего цента, но она упрямо отказывалась брать у него что-то сверх того, что он уже дал ей.

— Как знать? Возможно, однажды они понадобятся тебе самому, — сказала она ему слегка ироничным тоном, который использовала в тех случаях, когда ей хотелось напомнить о неспособности Вона, а может, его нежелании строить планы дальше, чем бронирование очередного билета на самолет. Слова, которые теперь казались пророческими.

С вещевым мешком в руке и накинутым на плечо рюкзаком Вон решил пройти три квартала до места, где сейчас жила Лайла, пешком. Хотя ему не терпелось побыстрее увидеть сестру, он боялся сообщить ей новость, которая могла увеличить бремя тягостных проблем, обрушившихся на нее. Поэтому сейчас он шел к ней неспешным шагом. Помимо выигранного таким образом времени это давало ему возможность немного акклиматизироваться в суете и неразберихе большого города, в реве автомобильных сигналов и визге шин на асфальте. Медленно идя по тротуару, Вон чувствовал себя так, будто совершал путешествие в прошлое, и представлял места, где он когда-то побывал. Марракеш с его древними улочками, похожими на лабиринт, и заунывными выкриками муэдзинов, зовущих правоверных в мечети. Марианские острова, где жители деревни, вероятно, за год проходят столько же, сколько большинство снующих вокруг людей — за неделю, но которые при этом гораздо более довольны своей жизнью. В своем воображении он видел солнце, встающее над греческим островом Лемнос, куда у него была командировка в прошлом году примерно в это же время, и солнечные лучи, поджигающие прозрачное море такого неистово бирюзового цвета, что Вону казалось почти преступлением, что рыбаки на берегу, тянущие свои сети, похоже, совершенно не обращают на эту красоту никакого внимания.

Как же ему будет не хватать всего этого! Он будет тосковать по временам, когда вставал с первыми криками петухов и ложился спать под стрекотание сверчков и кваканье древесных лягушек. Он будет скучать по головокружительному предчувствию новых возможностей, которое всегда у него возникало, когда он впервые шел по улицам незнакомого города, и которое немного напоминало влюбленность. Он никогда не забудет еду, продававшуюся на улицах Хо Ши Мина, и самодельную текилу из Сан-Хуан-де-Алима. Он также будет помнить всех своих женщин, с которыми в течение этих лет делил постель; каждая из них была по-своему прекрасна и любима им.

Нахохлившись в своей видавшей виды пилотской куртке с высоким, поднятым до ушей воротником из овчины, Вон снова принялся обдумывать предстоявший ему тяжелый разговор с сестрой. Бедная Лайла. Ей и без него пришлось достаточно много пережить за эти несколько месяцев. Наверное, он отложит это до момента, когда они уже успеют поговорить. Он так долго не видел ее. Зачем же все портить прямо с порога?

По адресу, который она ему дала, он нашел фешенебельное здание; консьерж в аккуратной униформе позвонил в квартиру, чтобы предупредить о его приходе. Через несколько минут Вон вышел из лифта на тридцатом этаже и встретился с Лайлой, которая ждала его. Она обхватила брата руками и так крепко обняла, что он, нагруженный рюкзаком и вещевым мешком, тут же потерял равновесие. Наконец отпустив его, она сразу же принялась с любовью выговаривать ему:

— Ты только посмотри на себя, кожа да кости! Чем ты там питался? Подножный корм, корешки-ягодки?

— Мне больше нравятся ящерицы и насекомые, — ответил Вон с шаловливой улыбкой.

— Фу-у. — Она скорчила гримасу.

— А ты? Я готовился увидеть здесь крушение «Геспера»[42]. А вместо этого вижу тебя почти такой же, какой ты была в старые добрые времена. — Она была более худой, чем ему хотелось бы, но, к счастью, уже не напоминала своим видом бродячего мертвеца.

— Это только потому, что я знала о твоем приезде. Господи, как же я рада тебя видеть! — Лайла снова обняла его, быстро и горячо, а затем, отстранившись, сморщилась. — Боже мой, когда ты в последний раз купался?

— Вода в пустыне — большой дефицит, — с озорной усмешкой ответил Вон.

— Тогда ты можешь пойти в душ, пока я буду накрывать на стол. Я знаю, что ты предпочитаешь жить в буше, но у цивилизации все-таки тоже есть свои плюсы.

При упоминании о еде Вон про себя застонал. Он мог бы догадаться, что Лайла будет настаивать на том, чтобы покормить его. Теперь же ему предстояло найти в своем уже изрядно наполненном желудке дополнительное место, чтобы она не начала злиться, узнав, что он перед приходом к ней еще куда-то заезжал.

— Красивое место, — заметил Вон, заходя в квартиру. Но при этом он едва взглянул на интерьер в стиле «ар деко»[43] или выразительные картины минималистов на стенах, а сразу направился к широкому окну, из которого открывался панорамный вид на Ист-Ривер.

— Жаль только, что все это не мое и временно.

Обернувшись от окна, он увидел, что Лайла смотрит перед собой ничего не видящим, озабоченным взглядом.

— Когда твои друзья возвращаются из Европы? — спросил он, тщательно стараясь сохранить беззаботный тон.

В прошлый раз, разговаривая с Лайлой, Вон узнал, что у нее не намечалось никаких других вариантов, и если с тех пор ситуация не изменилась, то ей можно было только посочувствовать. Вону не хотелось испортить момент, акцентируя на этом внимание.

— В конце недели, — ответила она. — Осталось всего четыре дня.

— А куда потом?

Лайла вдруг занервничала и, засуетившись, нагнулась вперед, чтобы поправить и без того ровную стопку журналов на стеклянном кофейном столике.

— Я расскажу тебе после завтрака, — уклончиво сказала она.

Она провела его в комнату для гостей, где он бросил свои вещи на кровать и сразу же пошел в душ. Стоя с закрытыми глазами под плотными струями горячей воды, Вон чувствовал, как его плечи, напряженные от долгого сиденья в узковатом для него кресле каютного класса[44], начинают постепенно расслабляться, а темные тучи на внутреннем горизонте расходятся.

Все время до появления Вона из комнаты для гостей — вымытого, свежевыбритого, в единственной своей смене чистого белья, джинсах и рубашке на пуговицах поверх футболки с длинными рукавами — Лайла находилась в кухне, раскладывая приготовленную еду: поджаренные рогалики, ломтики канадского лосося, коробочки со сливочным сыром, приправленным луком, и салатом из белой рыбы. По ярлыкам на снятой упаковке он заметил, что все это куплено в «Забарс»[45], и был тронут тем, что она не поленилась съездить в Вест-Сайд, чтобы купить его любимую нью-йоркскую еду.

Вон помогал сестре носить все это на стол, и, пока она расставляла тарелки и наливала кофе, постарался получше рассмотреть ее. Лайла казалась не просто обеспокоенной: во всем ее виде — в слегка прищуренных глазах, в складке плотно сжатых губ, в той твердости, с которой она ставила на стол каждый предмет, — чувствовалась какая-то отчаянная решимость, как будто она была готова расправить крылья и улететь. Единственной чертой, явно улучшившей ее внешность, помимо таких необходимых ей нескольких набранных килограммов, был новый независимый взгляд. В прежние времена идея независимости у Лайлы выражалась в том, что она надевала стильные джинсы в сочетании со сшитой на заказ блузкой или кашемировым свитером, которые дополнялись дорогими, но со вкусом подобранными драгоценностями. Ему было необычно, но приятно видеть ее сейчас в джинсах и кроссовках, без макияжа, со взъерошенными волосами и с единственным украшением — небольшим серебряным кулоном на шее. Вон воспринимал это как позитивный знак того, что Лайла отпускает свое прошлое, даже если сама она смотрит на все это иначе.

— Как Нил? — осведомился он, когда они сели за стол.

— Хорошо, — ответила Лайла и, немного помолчав, со вздохом уточнила: — Во всяком случае хотелось бы в это верить. Он всегда говорит, что у него все хорошо.

— Он по-прежнему ходит к тому психотерапевту? — Вон в свое время дал ей координаты специалиста, которого ему очень рекомендовал его друг-продюсер.

— Так было еще несколько недель тому назад.

— И что изменилось? — Вон старался сохранить непринужденный тон беседы.

Ему не хотелось, чтобы Лайла заметила, как он встревожен. Несколько раз поговорив с Нилом по телефону, он почувствовал, что у племянника возникли серьезные проблемы.

— Нил в этом не виноват, — пояснила она. — Просто я больше не могу позволить себе платить мистеру Голдману такие деньги.

Вон хмуро посмотрел на нее.

— Лайла…

Она всплеснула руками.

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Да, действительно, ради сына я с радостью готова спрятать подальше свою гордость и попросить тебя выписать нам чек. Но когда я предложила это Нилу, мальчик сообщил, что он в любом случае собирался покончить с этими визитами. Он заявил, что устал и его тошнит, оттого что — цитирую его слова — «какой-то психиатр постоянно ковыряется у него в мозгах своей бормашиной».

Вон поморщился.

— Опа.

— Я знаю. Я пообещала ему, что поговорю с тобой об этом, но он даже не захотел меня слушать.

— Наверное, мне нужно самому обсудить с ним это решение.

Лайла задумчиво кивнула и подула на свой кофе, прежде чем осторожно отхлебнуть из чашки.

— Это могло бы сработать, но тебе, вероятно, лучше побеседовать с Нилом лично, а он до начала каникул дома не появится. — Она бросила на Вона настороженный, но полный надежды взгляд. — Ты еще будешь здесь в это время?

Он неопределенно пожал плечами, чувствуя, что пока не готов поделиться с ней своими новостями.

— А как насчет тебя? Ты-то сама планируешь остаться в Нью-Йорке?

Лайла заколебалась, а потом без всякого энтузиазма ответила:

— Собственно, об этом я и собиралась тебе сказать. Я нашла работу.

Вон расплылся в улыбке.

— Эй, так это же прекрасные новости! Расскажи, не вдаваясь в подробности.

Впрочем, Лайла, похоже, не разделяла его оптимизма.

— Это не совсем то, на что я рассчитывала.

— И насколько это может быть плохо? — Вон понимал, что сейчас для сестры даже должность низшего уровня все равно была лучше безработицы.

— Да нет, там, конечно, есть свои преимущества, — произнесла она слегка насмешливым тоном. — Во-первых, предусмотрено жилье, поэтому мне, по крайней мере, не нужно будет беспокоиться о том, куда приткнуться.

— Интересно, какая работа в наше время может включать в себя предоставление жилья? Только не говори мне, что ты собираешься сбежать с бродячим цирком, — пошутил Вон.

— Нет, не собираюсь.

— Тогда что же это?

— Абби предложила мне работать у нее. — Лайла набрала в легкие побольше воздуха и с серьезным видом закончила: — В качестве домоправительницы.

Потрясенный услышанным, Вон откинулся на спинку стула.

— Вау! Так это же… ну, в общем, я не знаю, что сказать. — Он действительно такого не ожидал.

— Да, понимаю. Тебя, наверное, интересует то же, что и меня. Делает ли она это, чтобы унизить бывшую подругу, или ей до смерти хочется видеть меня рядом. — Лайла невесело усмехнулась. — Кто знает? Возможно, понемногу и того и другого. Я только знаю, что в моем положении перебирать особо не приходится. Альтернативы, похоже, нет.

— А Нил? Он будет жить с тобой?

Лайла выпрямилась, и в глазах ее сверкнула искра прежнего огня.

— Сын поедет со мной. Это часть нашего договора.

Вону хотелось хоть немного утешить сестру.

— Что ж, по меньшей мере у вас будет крыша над головой.

— Конечно, — согласилась Лайла. — Но при этом я окажусь бог знает где, в совершенно новом для себя месте. Ведь я не знаю там никого, кроме Абби. Да, забыла сказать: это находится в нескольких часах езды отсюда. — Она тяжело вздохнула, и взгляд ее скользнул к окну. — Хотя здесь меня тоже ничего особо не держит, только масса всяких воспоминаний.

Вон потянулся через стол и положил руку на ее ладонь.

— Не нужно слишком переживать. Это ведь только временно, пока ты не найдешь себе места получше.

Лайла кивнула и, сжав зубы, постаралась сдержать подступившие слезы.

— Да, я знаю. Просто не хотелось бы сейчас чувствовать себя такой неудачницей.

— Какая же ты неудачница? Ты боец. Посмотри на себя: после всего, через что тебе пришлось пройти, ты по-прежнему на ногах, по-прежнему отбиваешься.

Эти слова вызвали у нее слабую улыбку.

— Забавно, как все оборачивается в жизни. Когда мы с Гордоном поженились, я планировала вернуться в колледж и доучиться до степени магистра.

— Ты мне об этом никогда не рассказывала.

— Правда? Наверное, тогда это не входило в число моих приоритетов.

— А что произошло?

Она пожала плечами.

— Жизнь. Я забеременела, а потом появился Нил и стало уже не до учебы. Теперь же выясняется, что моей квалификации хватает только на то, чтобы зарабатывать себе на жизнь мытьем полов. — Лайла помолчала, а затем с горькой усмешкой добавила: — А ведь я не уверена, что справлюсь достаточно хорошо даже с такой неквалифицированной работой.

— Я тоже мало что умел после того, как вернулся из Корпуса мира, — напомнил Вон.

— Тебе было двадцать. А мне — за сорок. Это большая разница, можешь мне поверить. К тому же ты никогда не был изгоем.

— Это все раздули газетчики. У меня нет ни капли сомнения, что очень скоро все уляжется, если уже не улеглось.

— Возможно. Но я по-прежнему останусь персоной нон грата. — Лайла вспомнила, как сказала Гордону, что, даже если его осудят одного, в глазах общественного мнения она тоже будет виновной хотя бы по одной только ассоциации. — Никто не хочет брать на работу вдову человека, лишившего толпу стариков их сбережений. Особенно если она разъезжает на БМВ, а туфель у нее больше, чем у Имельды Маркос.

— А это действительно так?

Лайла бросила на него испепеляющий взгляд.

— Разумеется, нет. Я просто цитирую то, что пишет желтая пресса.

— Ты не несешь ответственности за то, что совершил Гордон, — напомнил ей Вон.

— Непосредственно — нет, но я все же пользовалась этими нечестно полученными деньгами. По крайней мере я должна была бы испытывать чувство вины за то, что прятала голову в песок. И это со мной уже не в первый раз. То же самое было, когда мама уволила Рози. Тогда я тоже смалодушничала. Поэтому, возможно, я всего лишь получаю то, что заслужила. Что посеешь, то и пожнешь, верно?

— Это подход фаталиста, тебе не кажется?

— Что тут сказать? В последние дни я очень остро ощущаю фатальность происходящего. — Лайла умолкла, словно задумавшись над своей нынешней судьбой. Затем она тяжело вздохнула и взяла со стола кофейник. — Налить тебе еще?

— Нет, спасибо. Достаточно.

Она искоса посмотрела на тарелку, которую он от себя отодвинул.

— И это все, что ты съел?

— Я уже перекусил по дороге к тебе, — признался Вон.

— Почему же ты ничего не сказал?

— После того, как ты побеспокоилась обо мне?

— Ничего я не беспокоилась. Мы с тобой видимся не так уж часто. И кто знает, когда ты опять появишься в городе. Завтра-послезавтра ты снова отправишься в какое-нибудь отдаленное место, где я не смогу достать тебя даже по телефону… и где не смогу… — Внезапно она залилась слезами.

Вскочив из-за стола, Вон быстро подошел к сестре и, наклонившись, обнял ее за плечи.

— Кто тебе сказал, что я куда-то уеду? — мягко произнес он.

— Ты всегда куда-то уезжаешь. Вот что ты делаешь, — сквозь слезы пробормотала Лайла, уткнувшись ему в шею. Затем она отодвинулась и укоризненно посмотрела на него, но во взгляде ее быстро появилось смирение. — Нет, я не виню тебя. На твоем месте я бы тоже не захотела оставаться рядом со мной. Посмотри на свою сестру — сплошные неприятности.

— Я никуда не поеду, — повторил Вон, поднимая голову, чтобы встретиться с ней глазами.

Но успокоить ее было не так-то легко.

— Может быть, не сегодня. Тогда завтра или через день.

Вон понял, что больше тянуть нельзя, нужно рассказать ей, почему он здесь, объяснить, что это не просто очередная остановка по пути в какой-то следующий далекий уголок.

— Я здесь надолго. Минимум на несколько месяцев.

— Ты имеешь в виду здесь? В Нью-Йорке?

Он кивнул.

— Джиллиан сказала, что я пока могу перекантоваться у нее. Помнишь Джиллиан?

— Ту художницу? Конечно. Вы ведь с ней одно время встречались?

— Миллион лет назад. Сейчас мы просто друзья.

Лайла, явно озадаченная, смотрела на него, нахмурив брови.

— И все-таки я не понимаю. Ты никогда не задерживался дольше чем на несколько недель. Ты чего-то не договариваешь?

Наступила долгая тишина. Когда Вон наконец заговорил, слова его были обращены куда-то в стену у нее за спиной. Он не мог смотреть сестре в глаза, не мог видеть ту боль, которую причинит своим сообщением.

— Я болен, Лайла. У меня рак. Лимфома не-Ходжкина, если быть точным. Врач в Йоханнесбурге сомневался по поводу диагноза и сделал мне биопсию. Поэтому я и приехал, чтобы лечиться здесь, в Нью-Йорке.

Он перевел взгляд на Лайлу, которая не сводила с него ошеломленного взгляда.

— Нет. — Не веря своим ушам, она ожесточенно замотала головой. — Этого не может быть. Ты? Ты же самый здоровый человек из всех, кого я знаю. Они просто перепутали результаты твоих анализов с какими-то другими.

Вон взял сестру за руку, сжал ее, а потом постарался вложить в свои слова всю нежность, как это было однажды в детстве, когда Лайла вернулась из воскресной школы в слезах, потому что священник сказал ей, что пони не попадают в рай. Ее любимую шотландскую лошадку, Попкорна, недавно усыпили, и Лайла была просто безутешна. Вону поручили убедить сестренку (сам он, честно говоря, не был в этом уверен), что Попкорн сейчас находится на небесах и пасется там на зеленой травке.

— Это еще не смертный приговор, Лайла, — уверенно произнес Вон. — Онкологическое отделение Нью-йоркского пресвитерианского госпиталя считается самым лучшим в этой области. И врач в Йоханнесбурге сказал, что у меня есть хороший шанс на полное выздоровление.

Она продолжала пристально смотреть на него, медленно качая головой.

— Боже мой! Я чувствую себя ужасно. Все это время я была занята только собственными проблемами, тогда как ты… — У нее снова перехватило горло.

— Я сам настаивал на том, чтобы ты обращалась со своими проблемами ко мне, — возразил Вон. — Что бы с нами ни случилось, мы будем с тобой вместе. И это касается нас обоих. — Их родители шутили, что они появились на свет, связанные одной пуповиной, что, похоже, было недалеко от истины.

— Но ведь меня здесь не будет. Кто же позаботится о тебе? — жалобно спросила Лайла.

— Последние лет сорок с небольшим я прекрасно справлялся с тем, чтобы заботиться о себе, — напомнил Вон. — Но в любом случае я не буду совсем один, так что не стоит беспокоиться по этому поводу. Если мне что-то понадобится, рядом будет Джиллиан.

— Я могла бы сообщить Абби, что передумала. Мне еще не поздно отказаться.

— Нет. — Голос Вона звучал твердо. — Я не хочу, чтобы из-за меня ты перекраивала свою жизнь. Кроме того, если ты не возьмешь эту работу, куда же тебе идти?

— Убедительный аргумент. Но не нужно быть таким чертовски благородным. По сравнению с тобой я чувствую себя просто плаксивым ребенком. — Ей удалось слабо улыбнуться сквозь выступившие на глазах слезы.

— Кто нас будет сравнивать, сестренка? Да и вообще, после того как у меня вылезут все волосы и я выблюю половину своих внутренностей, вряд ли я буду чувствовать себя таким уж благородным.

— Ручаюсь, что ты и лысый будешь выглядеть замечательно.

— О, ты должна это помнить! Ведь на всех детских фотографиях я был лысым.

Так они и стояли, думая о причудливых особенностях своих судеб. У Вона еще никогда не было такого острого ощущения близости к сестре, как сейчас. И он сомневался, что смог бы испытывать столь же глубокое, не требующее слов чувство к своей жене. Неожиданно для себя он пожалел, что не любил ни одну из своих подружек до такой степени, чтобы жениться на ней. Теперь, как ему казалось, он понял, в чем заключалась привлекательность брака: для того, кто уйдет первым, это означало, что в конце рядом с ним будут близкие.

— Не думай, что тебе удастся от меня избавиться, — после паузы сказала Лайла. — Я буду приезжать к тебе так часто, что успею надоесть, и тебя еще будет тошнить от одного моего вида.

— Я на это очень рассчитываю, можешь мне поверить, — ответил Вон.

— Ладно. Теперь, когда с этим вопросом покончено, чем бы ты хотел заняться? В нашем распоряжении весь остаток дня. — Она произнесла это нарочито бодрым голосом, решив не позволить всему этому испортить их долгожданную встречу. — Мы можем пойти погулять или просто остаться здесь. На твое усмотрение.

— Честно? Чего бы мне действительно сейчас хотелось, так это поспать. — Вон с трудом сдерживал зевоту.

— Ни слова больше. — Лайла взяла его за руку и повела через холл в комнату для гостей, как могла бы вести сонного ребенка. Пока она опускала жалюзи, он снял туфли и, как только вытянулся на кровати, мгновенно погрузился в дремоту. — «Мой малыш засыпает, пусть клопы его не кусают», — прошептала она слова детской колыбельной, укрывая брата одеялом, а затем наклонилась к нему и нежно поцеловала в щеку.

Уже сквозь сон Вон успел подумать, что клопы — последняя из всех его забот.

6

— Здесь ты найдешь все, что тебе потребуется. — Абигейл провела ее в прачечную и жестом указала на большой стеллаж у стены, на котором стояло множество разных моющих средств. С противоположной стороны за раздвижной дверью находилась закрытая ниша, своего рода кладовка со стоявшими там щетками, швабрами, пылесосом и еще какой-то техникой, смутно напоминавшей Лайле что-то, используемое, вероятно, на производстве. Абигейл перехватила ее недоуменный взгляд и пояснила: — Машина для натирки полов. Дважды в год я провожу капитальную чистку ковров и натираю полы воском. А это просто для поддержания блеска пола во все остальное время, то есть в промежутке между этими мероприятиями.

В промежутке. «Что ж, ее слова очень точно описывают мое теперешнее положение», — с горечью подумала Лайла. Она находилась в подвешенном состоянии между оборванным концом своей прошлой жизни и ждавшей ее впереди жизнью новой, возможно непредсказуемой и многотрудной. Но при этом Лайла, конечно, надеялась, что ей не придется до конца своих дней стирать чье-то грязное белье! В особенности из-за того, что, как она подозревала, у Абигейл были другие, более темные причины, чтобы взять ее на работу. Правда, Лайлу пугала мысль о том, как долго будет тлеть в ее душе обида, напоминавшая подземный пожар, который, как известно, может длиться десятилетиями.

Лайла провела свой последний уик-энд в Нью-Йорке, занимаясь тем, что упаковывала немногочисленные оставшиеся пожитки и распродавала большинство из того, что находилось в кладовой ячейке. Все ее вещи были втиснуты в «таурус», который сейчас был припаркован возле гаража. В голову опять просочилась шальная мысль: «Я по-прежнему могу отказаться. Еще не поздно». Но суровая реальность расставила все по своим местам. Куда она пойдет? Что будет делать? К тому же вскоре к ней присоединится Нил. Так что альтернативы действительно нет. Похоже, она сможет уйти лишь в том случае, если Абигейл сама ее уволит.

— Когда у тебя что-то закончится, — продолжала Абигейл тем же твердым деловым тоном, каким она обычно говорила с младшим персоналом, — ты можешь купить это в местном магазине. Вот здесь я держу деньги на мелкие расходы, чтобы они были под рукой. — Она выдвинула ящик шкафа и показала ей коробочку, забитую мелкими купюрами и монетами. — Для покупки продуктов ты будешь пользоваться нашим счетом в «Л’Эписери»[46], — сказала она, имея в виду супермаркет продовольственных деликатесов в городе. — Думаю, что это пока, практически, все. Какие-нибудь вопросы?

«Всего один, — подумала Лайла. — Тебе действительно так нравится эта ситуация или мне только кажется?» Абигейл явно хотела заставить Лайлу пожалеть о том, что она в свое время сделала, и у нее для этого, несомненно, найдется множество разных способов.

Они вместе обошли весь дом снизу доверху. Абигейл показывала ей, где что находится, и объясняла, что от нее будет требоваться, — например, меню обедов на неделю вперед, которые Лайла будет готовить, а также разные другие обязанности помимо приготовления еды, в том числе уборка, покупки в магазине, выполнение мелких поручений.

Голова у Лайлы шла кругом, но она постаралась ответить с достаточной долей уверенности:

— Думаю, что я со всем справлюсь.

— Ладно, тогда я тебя оставляю. — Абигейл взглянула на часы. Было рано, муж и дочь еще не проснулись, но она уже уезжала на работу и была одета с иголочки — пиджак от Донны Каран поверх тонкой шелковой блузки, шерстяная юбка до середины икр, кожаные сапоги на высоких каблуках. Нитка крупных янтарных бусин придавала идеальный деловой оттенок ее внешнему виду, который без этого смотрелся несколько скомпилированно.

Они прошли по коридору обратно в кухню, где пробивавшиеся через окна утренние лучи широкими полосами ложились на выложенный терракотовой плиткой пол. Над разделочным столом, на подвесных полках, блестели своими медными боками кастрюли и сковородки. Рядом с профессиональной плитой «Гарланд», на безупречно чистой гранитной стойке, были выложены разные продукты — коробка яиц, масло, английские кексы, пакет отборного кубинского кофе в зернах (такой можно было купить, только сделав заказ по почте, как было сказано Лайле; подобные покупки также входили в круг ее обязанностей), — напомнившие ей, что она должна приготовить завтрак для мужа и дочери Абигейл, когда те наконец появятся здесь, что, в принципе, могло произойти в любой момент.

Лайла попыталась представить их первую встречу. Единственным обитателем дома, которого она видела до сих пор кроме Абигейл, был пес. Он, по крайней мере, вел себя с ней дружелюбно. Не успела Лайла подумать о нем, как Брюстер подскочил к ней и, подпрыгнув вверх, подарил ей свой большой и мокрый поцелуй. Абигейл хотела было выругать его, но промолчала.

Уже уходя, она задержалась в дверях и добавила:

— Да, кстати. Я сегодня вернусь очень поздно, а Кент питается в клубе, так что ужин готовить не нужно. Разве что Феба попросит чего-нибудь, в чем я очень сомневаюсь. Эта девочка клюет, как птичка. — Материнская озабоченность на мгновение смягчила жесткое выражение ее лица, позволив Лайле ненадолго увидеть прежнюю Абигейл, которую она когда-то знала и любила.

Лайла последовала за ней в вестибюль.

— Абби…

Абигейл, надевавшая шубу и перчатки, остановилась.

— Что?

— Это насчет моих выходных… Я хотела спросить, можно ли, чтобы один из них был в среду, а не в четверг.

В течение следующих трех недель по средам, с двух до четырех, Вону предстояло проходить курс химиотерапии в Нью-йоркском пресвитерианском госпитале, и ей хотелось бы по этим дням быть с ним рядом.

Абигейл медлила с ответом достаточно долго, чтобы продемонстрировать свое раздражение.

— Ну, думаю, что да, — наконец сказала она, хотя никакого значения перестановка выходных домоправительницы для нее не имела.

Судя по тому, как прозвучал ответ, Лайла поняла, что все ее дни, с точки зрения расписания, будут очень похожи один на другой.

— Я бы не стала просить, если бы это не было для меня важно, — посчитала нужным добавить Лайла. — Видишь ли, мой брат… — Она запнулась, подумав, что Абигейл будут интересны подробности ее личной жизни.

Но было уже поздно. Абигейл тут же ухватилась за это.

— Вон в городе? — Она пыталась произнести это будничным голосом, но Лайла заметила, как порозовели ее щеки.

В голове Лайлы мелькнула мысль, что, возможно, ее подростковые подозрения были обоснованными и Абигейл действительно испытывала к Вону не только дружеские чувства.

Отступать было поздно, и поэтому Лайла ответила:

— Вон прилетел на прошлой неделе.

— А он надолго здесь задержится? Я бы хотела встретиться с ним как-нибудь на днях.

Лайла неопределенно пожала плечами.

— С ним трудно что-то сказать наперед.

В дверях Абигейл задержалась. Казалось, она хотела еще что-то спросить, но потом, видимо, передумала — или испугалась, что выдаст себя. Поправив воротник шубы, она тут же решительно двинулась к машине, стоявшей у входа, оставляя за собой шлейф аромата от Шанель.

Оставшись наконец одна, Лайла вернулась в кухню, рассчитывая воспользоваться короткой передышкой, чтобы поближе ознакомиться с планировкой дома, пока не проснулись остальные члены семьи. В первые годы жизни с Гордоном она все готовила сама. Лайла вспомнила несколько провальных обедов в своем исполнении, когда она приготовила тушенного в сметане тунца с картофельным пюре вместо риса, получив в итоге блюдо, напоминавшее клейстер для обоев как по вкусу, так и по виду. При этом воспоминании она улыбнулась, хоть оно и заставило ее внутренне содрогнуться. Со временем она освоила основы кулинарного искусства, но когда они смогли позволить себе нанять домработницу, все домашние обязанности были делегированы ей. А после смерти Гордона она была слишком озабочена другими срочными делами, чтобы заниматься приготовлением пищи. В это время она могла только сварить себе яйцо или разогреть замороженную лазанью. Сейчас Лайла молилась, стараясь вспомнить все, что она умела по части кулинарии.

Она заглянула в навесной шкаф над мойкой, когда за ее спиной раздался низкий мужской голос, заставивший ее вздрогнуть и резко обернуться.

— Доброе утро. Вы, должно быть, Лайла.

В дверях стоял мужчина, скорее всего ее ровесник, среднего роста, с приветливым лицом, раскрасневшимся от пребывания на свежем воздухе. На нем были брюки цвета хаки и спортивная вельветовая куртка поверх рубашки с открытым воротом, обнажавшим загорелую шею. Его умные серые глаза рассматривали ее с живым интересом.

— Доброе утро! А вы, видимо… — Она запнулась, не зная, как ей к нему обращаться — по имени или по фамилии, но потом остановилась на втором варианте, — доктор Уиттакер. — В конце концов, это ведь не вечеринка с коктейлями. Она была всего лишь прислугой.

— Кент. — Он подошел к ней и протянул руку. — Доктор Уиттакер я только для своих пациентов.

— Приятно с вами познакомиться. Я много слышала о вас.

Его рукопожатие было сухим и жестким. Лайла видела его фотографии в журналах, где он позировал рядом с Абигейл; на этих снимках они выглядели идеальной семейной парой, которая наслаждается своим идеальным стилем жизни. «А он намного привлекательнее в жизни», — подумала она.

— Взаимно, — произнес Кент. — Добро пожаловать на борт. Насколько я понимаю, вам тут уже все показали?

— Да. Надеюсь, мы вас не разбудили.

— Вовсе нет. Я давно проснулся, только не был одет. Как вам у нас, нравится? Одобряете?

«С чего это вдруг мое одобрение или неодобрение может кого-то интересовать?» — пронеслось у нее в голове. Однако же, сделав нейтральное выражение лица, она любезно ответила:

— Да. У вас очаровательный дом. — Как бы его манера поведения ни располагала к простому общению, Лайле все равно было неловко болтать с ним таким образом. Если бы они встретились где-нибудь в обществе, она знала бы, как себя вести, но в ее новой роли нанятой домработницы старые правила поведения не действовали. Глядя на то, как он неторопливо подошел к холодильнику, чтобы налить себе сока, она спохватилась и спросила: — Может, вы хотите, чтобы я вам что-нибудь приготовила?

Кент, похоже, почувствовал ее неловкость.

— У меня есть более удачная идея, — сказал он. — Что, если это я приготовлю завтрак для нас обоих? Сегодня ваш первый день, а у меня есть немного времени до ухода на работу.

— О, я не думаю… — Лайла смутилась еще больше.

— А мы никому не скажем. — Кент с заговорщицким видом подмигнул ей. И прежде чем Лайла успела что-то возразить, он уже засыпал кофейные зерна в кофемолку. — Нам всем нужно приспособиться к новой ситуации, так почему бы не начать с небольшой импровизации? Не знаю, говорила ли вам об этом Абби, но наша прежняя домоправительница жила у нас несколько лет. Феба была просто влюблена в нее.

— Я обязательно буду иметь это в виду, — пробормотала в ответ Лайла.

— Вы ведь еще не познакомились с Фебой? Она должна вот-вот спуститься. Если, конечно, не собирается опоздать в школу, — сказал Кент, нахмурившись, и Лайла заметила, как его взгляд скользнул к настенным часам. После этого он бросил кусок масла в стоящую на плите сковородку.

— Нет, еще не познакомилась, — ответила Лайла, — но я знаю, что она любит, чтобы яичница была лишь слегка обжарена. — Абигейл уже успела сообщить ей о том, кто из членов семьи что любит.

— Кстати, а вы сами что предпочитаете? — Кент разбил на зашипевшую сковородку несколько яиц.

— Глазунью.

— Я, признаться, и сам люблю яичницу в таком виде. — Кент снова подмигнул ей. Через пару минут он выложил глазунью из двух идеально поджаренных яиц на тарелку, добавив к ней подрумяненный английский кекс и несколько разрезанных ягод клубники, а затем с гордым видом вручил тарелку Лайле. — Воп appétit[47].

Они уселись завтракать на диван кухонного уголка, пристроившегося между двумя стеллажами, где рядами стояли написанные Абигейл книги по кулинарии.

— Как я понял, у вас есть сын, который вскоре тоже должен приехать сюда, — сказал Кент, намазывая маслом свой кекс.

— Он примерно одного возраста с вашей дочкой. Его зовут Нил.

— Буду рад с ним познакомиться. — Муж Абигейл откусил немного от кекса и некоторое время задумчиво жевал его. — Интересно, каково оно — иметь в доме двух подростков. До сих пор нам и с одним постоянно хватало хлопот. — Он произнес это мягко, но она уловила в его голосе нечто большее, чем просто родительское преувеличение детских выходок. — О, только поймите меня правильно. Феба — очаровательная девочка. Просто… с некоторых пор она несколько замкнута. Не обижайтесь, если она будет с вами не слишком приветлива.

— Можете мне поверить, я вас хорошо понимаю, — сочувственно ответила Лайла, подумав о дурном настроении, в котором последнее время пребывал Нил.

Известие о том, что они будут жить где-то в пригороде, вдали от его друзей и привычных мест их встреч, привело его в полное уныние. Теперь сын даже не пытался выглядеть мужественно. Он уже не старался как-то поддерживать ее, отчего Лайла чувствовала себя еще более несчастной.

— Неужели и вы тоже? — Кент взглянул на нее, испытывая что-то вроде солидарности. — Ну, думаю, нам следовало ожидать чего-либо подобного. Хотя мне трудно припомнить, чтобы я вел себя таким образом в их возрасте.

— А каким вы были подростком? — спросила она с неожиданным любопытством.

Кент пожал плечами.

— Если честно, то довольно угрюмым, — ответил он. — Типичный упорный трудяга. Наверное, в каком-то смысле я слишком поздно родился. Абби говорит, что я пропустил время радикальных 60-х годов, которые, несомненно, проявили бы мою истинную натуру. Думаю, она вам еще не сказала, что я своего рода «крестоносец», люблю активно участвовать в общественной жизни. Хотя моя жена воспринимает это как войну с ветряными мельницами. — Кент усмехнулся, и Лайла вновь уловила легкую тень, пробежавшую по его лицу.

— Вы же доктор, — сказала она. — Беспокоиться о людях для вас должно быть вполне естественно.

Кент посмотрел на нее с благодарностью; похоже, он не привык к тому, что его усилия могут быть оценены, — по крайней мере женой.

— Прекрасная точка зрения, — согласился он. — Но в то время меня в первую очередь заботило одно: после колледжа я должен был располагать хорошим резюме. Только окончив медицинскую школу и поступив в интернатуру, я сообразил, что смысл жизни состоит не только в том, чтобы во всем быть самым лучшим. — Кент положил вилку, и взгляд его вдруг стал замкнуто-отрешенным. — Понимаете, все дело в пациентах. Каждый день они накатываются на наше отделение экстренной помощи, словно волны прилива. У очень многих из них нет медицинской страховки. Черт побери, некоторые наши пациенты даже по-английски толком не разговаривают. Помню, я думал, что мне очень повезло и что я никогда по-настоящему не понимал этого, потому что одержимо стремился к своим целям. Именно тогда я решил, что нужно сделать в своей жизни что-то более значительное.

— Это восхитительно, — совершенно серьезно произнесла Лайла.

— Я делаю это не из благородства. Рискуя прослыть благодетелем человечества, я действительно получаю удовольствие, помогая людям. Да, быть сельским доктором — это не вполне то же самое, что участвовать в миссии ООН, но даже в этом захолустье люди нуждаются в реальной помощи, хоть это и может кого-то удивлять. Во-первых, многие наши старики очень больны или немощны, чтобы прийти ко мне в кабинет, и слишком горды, чтобы признать, что им нужна помощь. И моя задача заключается в том, чтобы они ее получили.

— Вы, должно быть, последний доктор в Америке, который все еще ходит по вызовам на дом, — с грустной улыбкой заметила Лайла.

— Это не совсем так, — сказал Кент. — Я работаю с пациентами, которые не могут позволить себе страховку или которые превысили сумму своего полиса. Есть у меня несколько несовершеннолетних беременных — детей здесь не так уж много, и вы сами знаете, что происходит, когда им становится скучно. — Он удивленно округлил глаза. — По большей части подростки боятся обратиться к своим родителям, а мне они по каким-то причинам доверяют.

— Ваше лицо очень располагает к искренности.

— Правда? Забавно, но моя жена этого, похоже, не замечает.

Несмотря на шутливый тон Кента, Лайла подумала, что в его словах, похоже, есть доля правды. Была ли столь превозносимая семейная жизнь Абигейл на самом деле безоблачна… или все же наметились какие-то трещинки в этом браке, о котором она читала в журнальных статьях как об идеальном? Лайла познакомилась с Кентом только что, но уже успела заметить, насколько они с Абигейл разные. Ей показалось странным, что они вообще смогли сойтись и создать семью.

Однако сидя и болтая за завтраком с Кентом, она почти не вспоминала об Абигейл. Она с удовольствием задержалась на вторую чашечку кофе, думая о том, как приятно наслаждаться спокойным общением с мужем перед его уходом на работу, даже если муж этот чужой.

Очевидно, она тоже понравилась Кенту, потому что он, отодвигая от себя тарелку, сказал:

— Что ж, Лайла, я думаю, вы прекрасно справитесь со всем этим. Признаюсь, что сначала у меня возникли кое-какие сомнения, но это было до того, как мне представилась возможность узнать вас немного ближе.

— Я полагаю, что вы рассчитывали увидеть женщину, которая боится испачкать руки. — Лайла рассмеялась. Теперь, когда у нее появился, по крайней мере, один союзник, она чувствовала себя более непринужденно. — Должна сказать, что я всегда надеваю резиновые перчатки, но при этом не стесняюсь стать на четвереньки со щеткой в руках. К тому же я не считаю, что нужно быть ракетчиком по образованию, чтобы разобраться, как управлять пылесосом.

Он внимательно посмотрел на нее, а потом немного нахмурился и, собравшись с духом, произнес:

— Послушайте, я надеюсь, вы не сочтете, что я слишком лезу в ваши дела, но нет смысла делать вид, будто мы ничего о вас не знаем — не замечаем открыто сидящую громадную гориллу весом в полтонны, — поскольку нам придется жить под одной крышей. Поэтому скажу прямо: я знаю, что вам довелось многое пережить. И я отдаю вам должное за то, что вы сумели справиться с этим. Очень многих такое бремя просто раздавило бы.

Лайла так давно не слышала комплиментов от кого-либо, кто не был бы лично заинтересован в том, чтобы подбодрить ее, что едва сдержала подступившие к глазам слезы.

— Спасибо. Вы очень добры. — Это было единственное, что ей удалось произнести в тот момент.

Кент чокнулся с ней чашкой кофе.

— Тогда — за успех, как бы вы его себе ни представляли.

Пока они убирали в кухне, он рассказал ей немного о своей практике, которая была расположена в центральной части города на первом этаже здания, где раньше был магазин обуви. — Это, конечно, не клиника Майо[48], — говорил Кент, — но, поскольку мы с моим партнером в этом городе практически единственные врачи, на нас особо не жалуются.

Мысли Лайлы вернулись к Вону.

— Мой брат, возможно, обращался к кому-то вроде вас. В большинстве мест, где он путешествовал, ближайший врач находился за сотни миль. Может, если бы он пришел к доктору раньше… — Она запнулась, чуть не проговорившись о своем последнем горе.

Но Кент мгновенно среагировал на ее слова.

— Ваш брат болен?

Она печально кивнула.

— Он недавно узнал, что у него рак. Лимфома на второй стадии. Послезавтра он начинает курс химиотерапии.

— Это очень печально. — В голосе Кента звучало искреннее сочувствие. Должно быть, он заметил обеспокоенность на ее лице, потому что тут же добавил: — Но вы ведь знаете, Лайла, что это еще не смертный приговор.

— Он тоже мне постоянно твердит об этом.

— А к кому он обратился?

— Некто доктор Гроссман. Он работает в Нью-йоркском пресвитерианском госпитале.

— Пол Гроссман? Верно, я его хорошо знаю. Мы с ним вместе проходили резидентуру в Колумбийской клинике. Он один из самых лучших, — заверил ее Кент. — Ваш брат попал в хорошие руки.

Лайла почувствовала, что ее тревога немного отступила.

— Приятно это слышать.

— Если хотите, я с удовольствием поговорю с Полом. К тому же, если вам что-то непонятно, я мог бы вам объяснить. Порой бывает ужасно трудно разобраться во всей этой медицинской абракадабре, и, насколько я помню, Пол никогда не получал высоких оценок по врачебному такту.

— Вы правда можете это сделать? Просто замечательно… — От захлестнувшей ее волны благодарности у Лайлы опять перехватило дыхание.

Она быстро отвернулась от Кента, чтобы он не заметил навернувшиеся на глаза слезы.

Он осторожно положил руку на ее плечо.

— Это пустяки.

На какое-то мгновение Лайла так успокоилась, что почти забыла, почему она здесь находится. Но она тут же сказала себе, что не должна упускать из виду, что этот человек, каким бы дружелюбным он ни был, является ее работодателем. Помня об этом, она выставила мужа Абигейл из кухни и занялась более тщательным знакомством с этим домом. Домом, который внезапно перестал ей казаться таким уж враждебным.

Пока она не познакомилась с Фебой.


— Значит, вы и есть наша новая домработница?

Лайла, стоявшая на коленях в хозяйской ванной и драившая джакузи, подняла глаза и увидела рядом с собой девушку-подростка. Хорошенькая, но очень худая, с подстриженными вьющимися темными волосами и огромными карими глазами, при взгляде на которые невольно вспомнился олененок Бэмби из мультфильма. Лайла откинулась и села на пятки.

— А вы, должно быть, Феба. — Дочь Абигейл так и не спустилась к завтраку; в доме с тех пор стояла полнейшая тишина, и Лайла решила, что та просто незаметно выскользнула через двери на улицу. Она приветственно подняла руку в резиновой перчатке. — Хай, я Лайла. Извините, что не представилась раньше, но я думала, что дома никого нет. Разве вы не должны были идти в школу?

— Я сказала папе, что заболела.

— Вы не выглядите больной.

— Я и не больна. — Феба говорила бесцветным голосом, без каких-либо объяснений. Она скрестила руки на груди и неодобрительно смотрела на Лайлу сверху вниз. — Так что это за история у вас? Моя мама говорит, что вы с ней знали друг друга еще в детстве.

Лайла кивнула, думая о том, что еще успела рассказать дочери Абигейл. Она решила не рисковать и ограничилась только общей информацией.

— Ее мама работала в нашей семье.

— Серьезно? — В глазах Фебы внезапно загорелся интерес. — Значит, вы с ней, типа, тусовались вместе? — Абигейл, судя по всему, очень мало рассказывала ей о том периоде своей жизни.

Узнав, что ей отведено место простой сноски в биографии Абигейл, Лайла была несколько шокирована, но овладела собой.

— Мы росли практически вместе, — продолжила она. — Да и трудно было как-то по-другому в той ситуации, — ответила она, тщательно подбирая слова.

— Да? Ну, у меня сложилось впечатление, что у нее от тех дней остались не слишком радостные воспоминания.

Лайла решила не обсуждать это. Она просто пожала плечами и сказала:

— Мы все запоминаем одни и те же вещи по-разному.

— Вам, наверное, кажется странным то, что вы сейчас работаете на нее.

— Это действительно довольно странно, — согласилась Лайла.

Не было смысла отрицать очевидное. С первого взгляда было понятно, что они с «Мистером Мускулом» далеко не на самой короткой ноге.

Феба помолчала.

— Я читала о вас в газетах, — произнесла она после небольшой паузы.

Лайла натянуто улыбнулась, как бы говоря: «А кто же не читал

— Так, значит, вы были, типа, серьезно богаты? — продолжала давить Феба.

— Можно и так сказать.

Это не произвело на девушку особого впечатления.

— Мама говорила, что у вас есть сын моего возраста.

— Да. Его зовут Нил. Собственно, он не намного старше вас.

— А какой он?

— Он славный. — «В отличие от тебя», — подумала Лайла. — Вы сами увидите, когда познакомитесь с ним.

— Когда он приезжает?

— Через несколько недель. Как только закончится семестр.

— Круто, — равнодушно произнесла Феба. Она отвернулась и посмотрела в окно, которое выходило на подъездную дорожку позади дома. — Так это ваша машина? Со всеми этими коробками на заднем сиденье?

— Я еще не успела их выгрузить, — сказала Лайла, как бы оправдываясь.

— Что ж, похоже, вам нужно будет помочь. Я подключусь к этому попозже, если не буду занята чем-нибудь еще.

Это предложение удивило Лайлу. Девушка не была похожа на человека, который станет слишком стараться ради кого-то другого, особенно если этот кто-то получает деньги, прислуживая ей.

— Спасибо, но я думаю, что справлюсь сама, — ответила Лайла как можно более любезно. — Она не хотела, чтобы Абигейл упрекала ее в том, что Фебу привлекают к грязной работе. Она нагнулась, чтобы продолжить тереть ванну, но, когда через несколько минут снова подняла глаза, удивилась, увидев, что Феба по-прежнему продолжает стоять рядом. — Вам что-нибудь нужно? — с подчеркнутой вежливостью осведомилась она.

— Нет. — Феба пыталась оторвать заусенец на пальце. Последовало долгое молчание, прежде чем она тихо спросила: — Я просто подумала… какой она была тогда?

— Кто? — растерянно спросила Лайла.

— Моя мама.

— А. Ну да. Секундочку… — Лайле нужно было остановиться и, сделав небольшую паузу, подумать над этим. Наконец выражение ее лица смягчилось в слабой улыбке. — Она была милой и забавной. И к тому же совершенно бесстрашной. Рядом с домом, где они с матерью жили, росло большое ореховое дерево, и она лазила на крышу, чтобы собирать орехи, которые туда падали. Однажды Абби соскользнула вниз и, вероятно, свернула бы себе шею, если бы не зацепилась за ветку. Мы все думали, что после этого Абби будет бояться высоты, но на следующий день она уже снова была на крыше.

Это воспоминание зажгло искру былой привязанности, которая, вспыхнув, продолжала тлеть в ее душе. У них ведь с ней были и свои общие приключения, разве не так? Однако сейчас Абигейл не хотела простить ее и ничто не могло заставить ее изменить мнение.

— Только подумать: если бы она действительно свернула себе шею, никого бы из нас здесь не было.

Лайла подняла взгляд на Фебу, и ее передернуло от такого нездорового поворота мыслей. Но потом она почувствовала, что Феба всего-навсего проверяет ее, чтобы посмотреть на реакцию, и поэтому спокойно ответила:

— Я об этом нисколько не жалею. А вы? — Уж лучше она будет стоять здесь на коленях и драить чью-то ванну, чем пойдет по тому немыслимому пути, который выбрал Гордон.

Феба не ответила. Она просто стояла и внимательно рассматривала Лайлу, не слишком дружелюбно, но и без открытой враждебности. Лайла видела, какая уязвимость скрывается за этой жесткой маской: печальная маленькая девочка в теле молодой женщины. Наконец Феба сказала:

— Я буду у себя в комнате, если меня кто-нибудь будет спрашивать. И не утруждайте себя, пытаясь зайти ко мне, чтобы прибраться. — Она многозначительно посмотрела на ведерко с чистящим средством у ног Лайлы. — Вход воспрещен.

С этими словами Феба резко развернулась и ушла.

Даже без уборки в комнате Фебы весь остаток утра у Лайлы ушел на то, чтобы управиться на верхнем этаже. Одна только задача застелить постель Кента и Абигейл стала для нее обескураживающей. Кровать была «королевского» размера[49], с огромным количеством покрывал, разных подушек и подушечек, с пуховым одеялом, и у Лайлы ушла целая вечность на то, чтобы сложить все это так, как, по ее мнению, было правильно; причем несколько раз она уже готова была бросить эту затею. Лайла вспомнила, что у них с Гордоном в их пентхаусе на Парк-авеню была такая же изощренная постель, и почувствовала легкое угрызение совести. Ее экономка Мартина много раз жаловалась на это, но разве тогда Лайла могла по-настоящему оценить, сколько нужно было сделать, чтобы застилать ее каждое утро? Теперь она могла бы обойтись без большинства этих накидок и наверняка выбросила бы подушки, если бы они у нее были.

К тому времени когда Лайла убрала весь дом сверху донизу, прошло много часов, и в итоге у нее болела каждая мышца. Интересно, как она собирается вынести неделю такого труда, которая будет длиться намного дольше, чем один день? Она в жизни никогда так много не работала физически. Она могла бы спастись от бесцельного прожигания жизни, если бы в прежние времена обошлась без двух экономок и личного тренера по фитнесу и выполняла бы работу Мартины своими руками.

Сейчас Лайле было стыдно при мысли о том, что она когда-то думала, будто денег, уплаченных домоправительнице, было вполне достаточно за ее тяжелый труд, не говоря уже о той дополнительной работе, за которую Мартина бралась по собственной инициативе. Возможно, сейчас наступило наказание за ее грехи, подумала Лайла, но не по отношению к Абигейл, а уже к ее прислуге.

Она уже прятала моющие средства, когда вдруг вспомнила, что до сих пор не разгрузила свою машину и не распаковала вещи. Схватив картонную коробку с заднего сиденья, она потянула ее по крутой лестнице в помещение для прислуги, где предстояло жить им с Нилом. Абигейл еще раньше показала ей, где это находится, и теперь Лайле предстояло увидеть, как выглядит ее жилище изнутри.

Как только она вошла, сердце у нее оборвалось. Квартирка была совсем крошечной! Она состояла из гостиной, один из углов которой был приспособлен под кухню, маленькой спальни и ванной. У Нила даже не будет своей комнаты, а спать ему придется на раскладываемом диване в гостиной. Но, немного привыкнув к этой мысли, Лайла напомнила себе, что это все же была хоть какая-то крыша над головой. Конечно, им будет тесно, но они справятся с этим. Зато и уборки здесь почти не потребуется.

Спустившись снова вниз, Лайла начала сражаться с самым тяжелым ящиком в ее «таурусе», когда услышала за спиной чей-то низкий голос, который с акцентом произнес:

— Давайте я вам помогу.

Она выпрямилась и обернулась. Перед ней стоял мужчина в футболке и выпачканных травой брюках. Он был примерно ее возраста, мускулистый и смуглолицый; тугие темные кудри покрывали его голову, как каракулевая шапка. У него были очень красивые карие глаза — Лайла никогда в жизни не видела ничего подобного — с длинными, как у девушки, ресницами, хотя во всем остальном его облике она не заметила ни капли женского. Она и слова не успела сказать, как он уже подхватил тяжелый ящик с такой легкостью, будто в нем были пенопластовые шарики.

Перенеся ящик наверх и опустив его на пол, он представился:

— Карим Нажид.

Она пожала ему руку, которая была натруженной и шершавой, но в то же время изящной, как у аристократа, с удивительно длинными пальцами.

— Лайла ДеВрис. Я новая… домоправительница. — Она немного запнулась на этом слове. Домоправительница. Она сегодня весь день убирала дом Абигейл, но до сих пор еще не полностью свыклась со своей новой ролью.

— Я знаю. Меня попросили присмотреть за вами. — Она уловила в его ближневосточном выговоре британский оттенок. Должно быть, он долго жил за границей, прежде чем приехать сюда. — Я здесь ухаживаю за участком. Но прошу без всякого стеснения обращаться ко мне по поводу любой тяжелой работы в доме.

— Спасибо, — ответила Лайла. — Не знаю, что бы я делала, если бы вы не появились. Вы меня очень выручили.

— Ну что вы, пустяки, — вежливо произнес он, слегка склонив голову.

Вместе они перенесли и оставшиеся вещи. Вся ее мебель состояла из маленького приставного столика и деревянного кресла-качалки, которое принадлежало еще бабушке Лайлы и с которым она так и не смогла расстаться, когда продавала остальную мебель.

— Ну вот, — сказала Лайла, укладывая последнюю коробку в кучу своих вещей на полу гостиной. — Одно радует: в этот раз все прошло определенно намного проще, чем в мой последний переезд. Тогда нам понадобилось четыре больших фургона.

— Когда я приехал в эту страну, у меня был всего один чемодан.

Обернувшись, она увидела, что Карим смотрит на ее коробки с легкой иронической улыбкой.

— А сами вы откуда родом? — спросила она.

— Из Афганистана, — ответил он и тут же поспешил добавить: — Но не из того Афганистана, каким знают его американцы. Раньше в нем не было разбомбленных домов и моджахедов с винтовками за спиной. Это была прекрасная страна с множеством деревьев и цветов, где люди улыбались друг другу на улицах. — Лицо его стало задумчивым.

Пока Карим смотрел в окно, погруженный в свои мысли, она разглядывала его в лучах заходящего солнца, которое на время залило скромно обставленную комнату золотистым сиянием, сделав ее почти привлекательной. Его высокие скулы и орлиный нос напоминали ей благородные профили, отчеканенные на старинных бронзовых монетах.

— Вы уже давно живете в этой стране? — осведомилась Лайла.

— Да, достаточно давно.

Он снова перевел на нее взгляд, и на его лице она прочла целую историю, на пересказ которой, возможно, ушла бы вся ночь. Но она не хотела продолжать этот разговор, выпытывая у него подробности из жизни. Она очень устала, проголодалась и думала сейчас только о том, чтобы до завершения своего первого рабочего дня успеть распаковать вещи.

— Спасибо вам еще раз, — поблагодарила Лайла, провожая Карима до дверей. — Вы мне очень помогли.

— Дайте знать, если вам понадобится что-нибудь еще, — сказал он, направляясь к двери. — Я немного задержусь. Я никогда не заканчиваю раньше шести.

Она заколебалась, боясь показаться навязчивой, но потом все же решилась:

— Есть одна просьба. Вы не могли бы одолжить мне молоток? Я хотела повесить у себя вот эту картину. — Она указала на написанный акварелью морской пейзаж, стоявший в раме у дивана.

Это вполне могло бы подождать и до завтра, но Лайла знала, что будет чувствовать себя здесь более уютно, если эта картина будет висеть на стене — небольшой домашний штрих в безрадостном в остальных отношениях месте. Она вспомнила, как впервые увидела ее в галерее в Кармеле, где они с Гордоном проводили свой отпуск. Она сразу же влюбилась в нее, но Гордон особого энтузиазма не проявил. И только через месяц, когда на годовщину их свадьбы муж сделал ей сюрприз, она поняла, что он только делал вид, будто картина ему не понравилась. Это воспоминание вызвало привычный приступ тоски. Да, Гордон мог обмануть множество людей, включая и ее саму, но он любил ее — и это чувство было подлинным.

Карим кивнул и ушел, а через несколько минут вернулся с молотком и коробочкой крючков для картин.

— Прошу вас, мне было бы приятно, если бы вы позволили мне сделать это самому, — сказал он, нагибаясь, чтобы взять картину. — Только покажите, куда вы хотели бы ее повесить. — Его утонченные манеры выглядели странно, навевая мысли о рыцарях в доспехах и джентльменах из далекого прошлого.

Лайла почувствовала, что краснеет.

— О, я вовсе не имела в виду… я не хотела вас больше беспокоить…

Он остановил все ее возражения.

— Я рад, что могу быть полезным.

Отослать его сейчас было бы слишком грубо, поэтому Лайла, тонко улыбнувшись, произнесла:

— В таком случае мне трудно отказаться.

Она выбрала место на стене, где картина смотрелась лучше всего, и, пока Карим прибивал на стену крючок, вернулась к коробке, которую распаковывала, когда он пришел. Она достала альбом со старыми фотографиями и начала его листать, но тут заметила, что он заглядывает ей через плечо.

— Это ваша семья? — спросил он, показывая на фото, где они с Гордоном были сняты на берегу, а на руках у мужа сидел их светловолосый малыш.

Она кивнула, проглотив подступивший к горлу комок.

— Снимок сделан в Саг-Харбор. Мы каждый год ездили туда на четвертое июля[50]. У нас была такая традиция, — задумчиво сказала она, разглаживая пальцем завернувшийся утолок.

Они с Гордоном улыбались в камеру — волосы взъерошены ветром, лица возбужденные. Нилу здесь, должно быть, около трех, у него по-детски круглые толстые щеки; к следующему лету эта полнота уже исчезла.

— Вы выглядите счастливыми, — заметил Карим.

— Так оно и было. — Если бы блаженство заключалось в неведении, она была бы одной из самых счастливых женщин на планете. Лайла помолчала, а потом тихо добавила: — Мой муж умер несколько месяцев назад.

Карим, кивнув в ответ, со всей серьезностью произнес:

— Это очень печально. Смерть его была неожиданной?

— Да, совершенно неожиданной. — Она поспешила сменить тему, не желая продолжать эту долгую и болезненную беседу. — А как ваша семья? Они приехали в эту страну вместе с вами?

Карим покачал головой, и по его лицу промелькнула тень.

— Оба моих брата к тому времени уже погибли на войне, а отца убил режим Талибана. Когда они конфисковали наш дом, мать взяла моих сестер и ушла жить в деревню. Я смог выехать оттуда только потому, что у меня был друг, мой бывший студент, который работал в министерстве. — Он рассказал, что был профессором университета в Кабуле. Когда Талибан запретил все книги, кроме религиозных, для Карима его карьера преподавателя закончилась. Если бы он продолжил ее, даже тайно, его бы бросили в тюрьму. Или еще хуже. — Они убили моего отца, — с горечью произнес он, и выражение его лица стало жестким. — Они хладнокровно застрелили его только за то, что он посмел говорить об их безумной политике.

Карим резко отвернулся, но она все же успела заметить вспышку глубоко скрытого гнева в его глазах.

Значит, Карим стал жертвой суровых обстоятельств, как и она, подумала Лайла. И хотя они относятся к разным культурам, в их судьбе есть общее.

— То, что они сделали в вашей стране, просто ужасно, — сказала Лайла. В свое время она была шокирована, услышав в новостях, как в Бамиане взрывали каменные статуи Будды. Но из рассказов Карима она узнала, что это было еще не самое худшее.

— Речь идет не только о Талибане. — Карим тяжело вздохнул. — Были еще Советы, англичане, турки, арабы, а еще раньше — монголы. Сейчас там убивают друг друга враждующие кланы. Молодежь уже не помнит тех времен, когда наша страна не воевала. Они не помнят Кабула, который когда-то был центром культуры и образования.

— Может быть, это и к лучшему, что они не помнят, — заметила Лайла. — Воспоминания о некоторых вещах могут причинять сильную боль.

— Вы спросили о моей семье, — сказал он. — О чем я действительно очень жалею, так это о том, что у меня не было возможности попрощаться с ними. Моя мать с сестрами к тому времени уже ушли, и мне нужно было уезжать очень быстро, иначе меня бы арестовали. Мы пишем друг другу и общаемся по телефону, но это совсем не то.

— Когда вы видели их в последний раз?

— Восемь лет назад. — Он задумался, словно сам не мог поверить, что прошло уже столько времени.

— Вы надеетесь когда-нибудь вернуться туда?

— Не знаю… — Жесткое выражение его лица навело на мысль, что он оставил там не только мать и сестер. Возможно, жену? Она обратила внимание, что Карим не носит обручального кольца, так что у него там могла остаться возлюбленная, к которой он был привязан. Но прежде чем Лайла успела спросить его об этом, он слегка улыбнулся и извиняющимся тоном произнес: — Простите меня. Мы с вами только что познакомились, а я уже обременяю вас своими печалями. Вы, наверное, подумали, что это очень невежливо с моей стороны.

— Вовсе нет, — заверила его Лайла. — К тому же я очень хорошо вас понимаю. Я потеряла мужа и очень многое из того, что у меня было. И все это произошло в течение одного года. Я говорю об этом на тот случай, если вас удивляет, каким образом я очутилась здесь. — Ее губы растянулись в невеселой улыбке. — Ирония судьбы, вы не находите? Еще недавно имея шикарную квартиру на Парк-авеню и собственную горничную, я сейчас вынуждена убирать в доме у чужих людей. — Доверяясь Кариму, она почему-то чувствовала себя очень спокойно, хотя, как он и сам отметил, они только что познакомились.

— Во всяком случае это честная работа, — сказал он. — Мне на ум приходят и намного худшие места.

«Ну да, — подумала она, — например, Афганистан с режимом Талибана».

— Вы говорите в точности как мой брат, — заметила Лайла. — Он постоянно напоминает мне, что это не может продолжаться вечно, что у меня всегда есть несколько вариантов на выбор. Вот только хотелось бы знать, что это за варианты.

Карим мягко посмотрел на нее и ободряюще улыбнулся.

— Сегодня только ваш первый день здесь. И вам совсем не обязательно ставить перед собой задачу за одну ночь найти нужное решение.

Ее первый день… Лайла вдруг с удивлением поняла, что она каким-то образом пережила его и что он не выглядел полной катастрофой. К тому же она приобрела по меньшей мере одного друга. А возможно, и двух, если считать мужа Абигейл. Ей еще предстояло завоевать сердце Фебы, дочери Абигейл, а затем и самой Абигейл, которая, разумеется, будет крепким орешком. Но в общем, какой бы тяжелой ни была работа, она не превратилась в сплошное унижение, каким ей представлялось все это раньше.

Может быть… всего лишь может быть… у нее еще сохраняется какая-то надежда.

7

— Нет, нет и еще раз нет! — Абигейл резко выдернула из букета его центральный элемент. — Я же специально предупреждала вас — никакого молочая![51] — Несмотря на это время года — до Рождества оставалось всего три недели, — Абигейл все равно не могла видеть молочай. Во время похорон ее матери вся церковь была уставлена этими цветами. Она ткнула букетом в сторону несчастного продюсера и жестко бросила: — В следующий раз будьте внимательнее, когда слушаете мои инструкции!

— Конечно. Простите, — извиняющимся тоном пробормотала молодая девушка и с покрасневшим от волнения лицом поспешила уйти, чтобы заменить цветы, которые вызвали такое раздражение у Абигейл.

Абигейл хмурилась, переставляя все на своем столе, где в конце программы крупным планом должны были показать десерт, который она приготовила к утренней передаче «А.М.Америка». Черт возьми, куда запропастился стилист? В конце концов, компания платит им как раз за то, чтобы они были лучшими в своем деле.

Абигейл приехала на студию незадолго до утренней передачи, поэтому у нее не было возможности проверить все заранее, как она это делала обычно. Она опоздала с выездом из дома по той простой причине, что Лайла положила выстиранное белье не в те ящики, а потом еще движение по автостраде Генри Гудзона застопорилось в связи с ремонтом. Поспешив на съемочную площадку, Абигейл придирчиво осмотрела все, что было разложено на столе для приготовления миниатюрных корзиночек с клюквой и маскарпоне в разделе блюд для праздничного приема, а также уже готовые корзиночки. Единственной фальшивой нотой был этот молочай.

Кто-то мог бы просто не придать этому значения, но Абигейл не походила на других. Именно внимание к деталям сделало ее тем, кем она была теперь. Занимаясь организацией приема, выпуская книгу или готовя презентацию для прессы, она неизменно стремилась сосредоточиться на мелочах и не терять из виду общую картину. Она всегда помнила, что нельзя использовать чернику на фуршетном столе, потому что гости при самообслуживании могут обронить ягоды на ковер (ошибка, допущенная ею много лет назад, когда она только начинала), выискивала опечатки в корректурных оттисках и замечала, если какой-нибудь волосок — или цветок — был в кадре не на своем месте.

Сейчас, когда она шла поправить прическу и сделать макияж, в голове у нее почему-то крутилась строчка из детской песенки: «Не было гвоздя — подкова пропала…»

В ее жизни все было так же, только наоборот. Она начинала, не имея ничего, и построила свой бизнес шаг за шагом, гвоздик за гвоздиком, сражаясь и побеждая в битве с такими, как дядя Рэй, который бы просто уничтожил ее. Мать учила ее, что, если человек хочет подняться, ему нужно больше работать и, чем бы он ни занимался, делать это намного лучше остальных. Поэтому Абигейл всегда искала пути, как выделиться среди общей массы. Она открыла свой банкетный бизнес в то время, когда мини-киши, бывшие тогда очень популярными, уже начинали отходить в прошлое и быстро уступали место оригинальным и новаторским hors d’oeuvre[52] — марокканским сигарам, свернутыми из листового теста рулетикам с начинкой из спаржи и сморчков, рыбе хамачи, обсыпанной крошкой из мяса тунца, подаваемой в китайской суповой ложке, поджаренным на гриле гренкам с мясом осьминога и миниатюрным порциям крем-брюле с фуа-гра. Банкеты, которые обслуживала Абигейл, были ни на что не похожи и, естественно, начали пользоваться большим спросом.

Но порой случались вещи, которые не могла контролировать даже она. Как, например, этот пожар в Лас-Крусес. Усаживаясь в кресло в гримерной, она чувствовала, как от этой мысли начинаются спазмы в желудке. В течение дня Абигейл обычно была слишком занята, чтобы переживать по этому поводу. Мысли о несчастной девушке, погибшей в огне, преследовали ее преимущественно ночью. В результате она спала урывками. Часто по ночам она поднималась с постели, где раздражающе крепко спал Кент, и, спустившись вниз, принималась читать или смотреть телевизор. Прошлой ночью она спала всего около четырех часов. Нужно ли удивляться, что сегодня она вела себя так неуравновешенно?

И все-таки это не оправдывало ее. Вспоминая, как она набросилась на эту молодую и явно неопытную девушку-продюсера, Абигейл пожалела о своем поступке практически сразу же после этой вспышки. Но не подобное ли щелканье кнутом привело — хотя, возможно, и косвенным образом — к трагедии в Лас-Крусес? С другой стороны, подумала она, проблема сегодняшнего поколения молодых людей заключается в том, что все, начиная с родителей, постоянно потворствуют им, непрерывно твердя, что они особенные, и поощряя их даже тогда, когда они ничем этого не заслужили. Иногда хороший пинок под зад — это как раз то, что требуется. Добро пожаловать в реальную жизнь.

Знакомство самой Абигейл с реальной жизнью скорее напоминало прыжок в воду с подвесного моста. Буквально через несколько дней после смерти матери она уже ехала на автобусе в Коннектикут, где договорилась насчет собеседования о приеме на работу. Она вынашивала свой план побега довольно длительное время, проводя долгие часы в публичной библиотеке за изучением объявлений о вакансиях в газетах разных больших городов. Когда она нашла объявление в «Нью-Йорк таймс» о том, что в семью из Гринвича требуется личный повар, это запало ей в душу. Абигейл очень хотела попасть на это собеседование и поэтому наврала про свой возраст, заявив, что ей двадцать один. К счастью, она выглядела старше своих семнадцати и хорошо умела управляться на кухне благодаря наставлениям мамы. Удача не оставила ее, поскольку, приехав к особняку в стиле Тюдор по улице Гейтуэй-Драйв, она нашла хозяйку, миссис Генри, в полной растерянности. Оказалось, что человек, нанятый ею для организации большого приема, который она устраивала в ближайший уик-энд, подвел ее из-за какой-то путаницы со своим графиком работы. С хладнокровием, удивившим ее саму, Абигейл вмешалась в ситуацию, уверенно заявив миссис Генри, что она легко справится с этой задачей, хотя на самом деле ей никогда в жизни еще не приходилось обслуживать банкеты. Весь ее опыт в этой области заключался в том, что она много раз внимательно наблюдала за тем, как принимали своих гостей Меривезеры, когда у них работала ее мать. Миссис Генри тут же наняла ее.

А теперь взгляните на нее. Абигейл сделала карьеру, за которую многие люди готовы были бы поубивать друг друга. Красивый муж со своим независимым бизнесом. Умная и красивая дочь. Так чем же она недовольна? Почему любая мелочь вызывает в ней приступ раздражения?

Частично это было связано с Кентом. Не имело смысла отрицать, что они постепенно отдаляются друг от друга. Муж любил говорить, что они похожи на пару лебедей, соединившуюся на всю жизнь. Но с недавних пор они напоминали Абигейл скорее пару золотых рыбок, которые постоянно вьются рядом, по-настоящему не прикасаясь друг к другу. Она даже не могла вспомнить, когда у них с ним в последний раз был секс. В этом, конечно, была виновата не только она. Кент посвящал значительную часть времени и энергии своим пациентам — к тому же под его опекой находились еще и домашние животные, — и часто, когда Абигейл возвращалась с работы, его просто не было дома (хотя относительно этого у него, похоже, наступала кратковременная потеря памяти). Живой пример: вчера вечером она приехала домой рано, намекнув ему утром, что настроение у нее любовное, но застала только приклеенную на холодильнике записку, в которой говорилось, что он, вероятно, вернется поздно и что ждать его не нужно. Кент приехал только к полуночи. Весь вечер он провел на очередном бурном собрании в муниципалитете. К тому моменту она уже чувствовала себя слишком уставшей для секса. Но еще более невыносимым было то, что Абигейл не могла высказать свое недовольство. Кент занимался «добрыми дедами», тогда как она служила богу коммерции. С его точки зрения, тут и сравнивать было нечего.

Впрочем, она по-прежнему любила его и надеялась, что он ее тоже любит. Когда все эти ужасные дела с фабрикой будут улажены, она торжественно пообещает себе организовать поездку в какое-нибудь романтическое место. Париж… или, может быть, Венеция, где они проводили свой медовый месяц. Да, Венеция, точно, мечтательно подумала она. Лучшего места, чтобы вновь разжечь их былую страсть, просто не найти.

Она сидела с закрытыми глазами, пока гример, пожилая женщина по имени Кандас, пудрила ей нос и наносила на веки тени. Обычно, делая себе прическу и макияж, Абигейл болтала с Кандас, занимавшуюся своим делом уже очень давно и накопившую за это время столько всяких историй, что их хватило бы слушать всю жизнь. От этих историй, любила шутить Кандас, «ваши волосы сами станут вьющимися, без всяких моих бигуди». Но сегодня Абигейл молчала, погрузившись в свои фантазии о том, как они с Кентом удобно устроятся в апартаментах напротив дворца Гритти. Ее воображение рисовало, как они будут завтракать на террасе после сумасшедших утренних любовных утех, когда вдруг ее мечты были грубо прерваны другой картиной, внезапно возникшей в сознании из ниоткуда: Лайла, моющая пол у них в кухне. Именно такую сцену она застала вчера, когда приехала домой после работы.

По каким-то причинам, увидев Лайлу, стоявшую на четвереньках со щеткой в руках, как какая-то сказочная Золушка, она вдруг испытала раздражение.

— Неужели в этом действительно есть такая уж необходимость? — спросила она, обходя Лайлу, чтобы взять из шкафа бокал для вина.

— Но ты ведь сама этого хотела? — после небольшой паузы ответила та, бросив на нее невинный взгляд.

На ней было ситцевое платье, которое Абигейл определила как ретро-модель в стиле Лили Пулитцер, волосы подвязаны шарфом, а в ушах сияли бриллиантовые сережки — встреча Брук Астор[53] с поломойкой в исполнении Кэрол Бернет[54].

— Да, однако нет нужды доводить это до абсурда. Это же не театральное представление. Неужели нельзя просто пройтись шваброй?

Ее не покидало чувство, что Лайла с головой погрузилась в свою новую роль, чтобы вызвать у нее сочувствие. Нет, так рассуждать было глупо: Лайла никак не могла знать, что она сегодня вернется домой рано.

Лайла только пожала плечами и ответила тоном, граничащим с дерзостью:

— Как скажешь. Ты здесь босс.

«Эта будет гнуться, но не сломается», — подумала Абигейл.

Лайла всегда выполняла то, о чем ее просили, не давая повода для претензий, но Абигейл постоянно замечала ее горделиво поднятый подбородок или вызывающий огонек в глазах. Ситуации не способствовало и то, что Кент относился к Лайле как к другу семьи, который вызвался помочь им по дому, а Брюстер неистово скакал вокруг нее, виляя хвостом, когда она только появлялась в проеме задней двери. И даже Феба уже относилась к ней по-другому. Дочь не просто терпела Лайлу — та, похоже, начала ей нравиться.

У Абигейл крепло решение расстаться с Лайлой. Она, возможно, так бы и поступила, если бы случайно не всплыло одно новое обстоятельство: накануне Кент мимоходом обмолвился, когда они готовились ложиться спать, что переговорил о брате Лайлы с одним своим приятелем-доктором.

При упоминании о Воне сердце Абигейл забилось учащенно, хотя она и пыталась говорить обычным тоном.

— А что с братом Лайлы?

Кент замер, натягивая пижамные брюки.

— А Лайла тебе не говорила? — Он, казалось, был немало удивлен. Это и понятно: Абигейл не посвящала мужа во все перипетии ее сложных взаимоотношений с Воном.

— Не говорила мне что? — спросила она.

— У него рак.

— Рак? — Прошло более двух десятилетий с тех пор, как они виделись с Воном, но это известие почему-то больно ударило ее.

У нее было такое чувство, будто из легких выбило весь воздух.

— Лимфома не-Ходжкина, — продолжал Кент. Она, видимо, выглядела потрясенной, потому что он замолчал и озабоченно посмотрел на нее. — Абби, с тобой все в порядке? На тебе лица нет.

— Я… я в норме, — запинаясь, ответила она. — Просто я не знала, что он болен.

Кент хмуро кивнул.

— Это вторая стадия, так что шансы на выздоровление у него хорошие. Но лечение предстоит очень долгое.

— Бедный Вон, — пробормотала она, качая головой, и тяжело опустилась на подушку, забыв, что в руке у нее по-прежнему остается щетка для волос.

Кент озадаченно взглянул на жену.

— Я не знал, что вы были с ним так близки.

Абигейл не знала, что именно рассказать ему, — он мог спросить, почему она не сделала этого раньше, — и поэтому ограничилась неполной правдой.

— Вон всегда был так добр ко мне, — произнесла она, решив остановиться на этом.

С тех пор это постоянно крутилось у нее в голове. Абигейл не могла уйти от мыслей о Воне и его болезни. И хотя в последний раз они встречались более двадцати лет назад, она понимала, что больше медлить нельзя — другого такого шанса у нее может и не быть.

Но проще сказать, чем сделать. Из Лайлы было очень трудно выудить какие-либо подробности о брате. С первого раза удалось лишь выяснить, что Вон остановился в городе у какой-то своей подруги.

— Может, дать ему твой телефонный номер? — уклончиво предложила Лайла. — Тогда он позвонит тебе, как только почувствует, что в состоянии сделать это.

— Или я могла бы оставить ему сообщение.

Лайла бросила на нее хмурый взгляд, который Абигейл помнила еще с детских времен: ее бывшая подруга смотрела так, когда упиралась.

— Не думаю, что Вон захочет, чтобы на автоответчик его подруги записывались звонки для него.

— А мобильный телефон у него есть?

— У Вона? — Лайла насмешливо фыркнула. — Ты забыла, что речь идет о парне, который в основном проводит свое время в местах, где нет даже водопровода, не говоря уже о покрытии сотовой связи. Обычно он звонит мне через спутниковый телефон.

Абигейл чувствовала, что теряет терпение.

— Ладно, не важно. Просто дай мне нынешний номер Вона. Нет, правда, Лайла, я не вижу здесь никаких проблем. Я ведь не собираюсь докучать ему звонками в неудобное для него время. Я просто хочу… — Она осеклась. Действительно, чего же она на самом деле хочет? — Узнать, как у него дела.

— Я же говорила тебе, что он чувствует себя вполне сносно. Лучше, чем ожидалось, во всяком случае.

— Я хотела бы сама в этом убедиться, если ты не возражаешь.

— В настоящее время он общается только с близкими друзьями, — с многозначительным видом произнесла Лайла.

Решив не принимать этот маленький укол на свой счет, Абигейл беззаботно ответила:

— Тогда он тем более будет рад услышать меня.

В конце концов ей удалось выпытать у Лайлы адрес, по которому остановился Вон, и в придачу номер его телефона. Но толку от этого было мало. Абигейл оставила несколько сообщений, но ни на одно из них ответа пока не получила. Неужели Вон действительно так болен, что не может снять трубку? Эта неопределенность острыми зубками постоянно грызла ее изнутри. А если он находится в состоянии, требующем помощи, которую Абигейл не в силах ему оказать? Личная сиделка? Деньги, чтобы поддержать его, пока он вновь не станет на ноги? Что бы это ни было, Абигейл хотела протянуть ему руку, как сделал для нее Вон, когда она нуждалась в поддержке. Он не отвернулся от нее, в отличие от остальных Меривезеров. Теперь пришло время отплатить ему тем же.

После пары беспокойных ночей Абигейл решила, что, если Вон не ответит на ее звонки, она просто заедет к нему без предупреждения, даже рискуя застать его в неподходящий момент. На самом деле она планировала сделать это сегодня, как только закончится ее часть программы.

Обдумывая намеченную перспективу, Абигейл со свежим макияжем и новой прической вернулась на съемочную площадку и встретила там Дану Зайглер, ведущую программы, которая что-то обсуждала с режиссером, Тимом Граберманом. Тим, со своими выпученными глазами, угловатыми движениями, длинными руками и ногами, напоминал ей большое насекомое — палочника[55], тогда как Дана с ее огненно-рыжими волосами была похожа на олимпийский факел посреди небольшой, сбившейся вокруг нее толпы теле- и звукооператоров. Она заметила Абигейл и, улыбнувшись, помахала ей рукой, словно они были старыми подругами. По сути так оно и было. За те восемь лет, что Абигейл регулярно вела свою рубрику на «А.М.Америка», здесь сменилось много ведущих и продюсеров — постоянными действующими лицами оставались только они с Даной.

«Ничто не продолжается вечно», — настойчиво шептал Абигейл внутренний голос. А вдруг публике станет известно, что она отчасти виновата в смерти той бедной девушки из Лас-Крусес? Если терзающее ее чувство вины является индикатором будущей отрицательной реакции общественности, то это могло означать конец карьеры. При этой мысли сердце Абигейл тревожно сжалось.

Когда через несколько минут накатили камеры и Дана начала свое тридцатисекундное вступление, Абигейл понадобился весь опыт публичных выступлений, чтобы на ее лице не отразились бессонные ночи и пережитый ею стресс. Зрители не должны видеть никаких трещин на парадном фасаде, думала она, им незачем знать, что под этой спокойной и улыбающейся маской скрывается такой же человек, как все они, который тоже совершает ошибки и подвержен душевным страданиям.

Укладывая листовое тесто в формочки для корзинок, размешивая разбавленный клюквенный сок с размягченным маскарпоне и затем добавляя в них взбитые сливки, она непринужденно болтала с Даной, как будто они находились на кухне у нее в Роуз-Хилл. Затем, раскладывая ложкой отваренную в кипятке клюкву в уже готовые корзинки, Абигейл рассказала зрителям о своих ближайших проектах — книге, посвященной подготовке к свадьбе, и кулинарном фестивале, который будет проведен для сбора средств в пользу сиротских приютов Бангладеш и в котором она примет участие вместе с еще несколькими известными шеф-поварами.

Абигейл уже заканчивала, дав напоследок совет по поводу декора праздничного банкета, когда Дана неожиданно атаковала ее, мимоходом заметив с напускной театральной застенчивостью:

— Я слышала, что в этом году вам будет помогать одна особа, которая прекрасно ориентируется в том, как достойно принять гостей.

Абигейл на мгновение оторопела. Как Дана могла узнать про Лайлу? После самоубийства Гордона репортеры подняли вокруг ДеВрисов настоящий переполох, но спустя несколько недель, когда Лайла исчезла из поля зрения широкой публики, пресса о ней практически не упоминала. У Даны, по всей вероятности, были собственные источники информации.

Острый ум Абигейл быстро подсказал решение, недаром же одной из ее любимых выражений была фраза: «Если жизнь дает вам лимоны, сделайте лимонный меренговый торт».

— Ты, видимо, имеешь в виду мою дорогую старинную подругу Лайлу ДеВрис. В этом смысле нам повезло, — ответила она, даже не запнувшись, и продолжила тщательно выкладывать клюкву на верхушку пирожного, улыбаясь так, будто они с Лайлой и в самом деле были лучшими подругами.

Дана тут же ввела зрительскую аудиторию в курс дела.

— Для тех из вас, кто только что прилетел с другой планеты, поясняю, что речь идет о той самой Лайле ДеВрис, вдове покойного Гордона ДеВриса, который в этом году был замешан в скандале вокруг компании «Вертекс». Если вы удивлены тем, куда могла исчезнуть Лайла, я готова сообщить, что она жива и здорова, живет и работает у Абигейл. В качестве ее домоправительницы.

Абигейл ухватилась за возможность изменить ситуацию, обратив негатив в позитив. К счастью, она готовилась к тому, что ее будут спрашивать о Лайле, и предвидела такой случай.

— Да, и уверяю тебя, Дана, ее послал нам сам Бог. Я даже и не знаю, что бы мы без нее делали. Понимаешь, моя предыдущая домоправительница была вынуждена срочно уехать по семейным обстоятельствам, и мы оказались в очень непростом положении. Когда Лайла узнала об этом, она пожалела нас и настояла на том, чтобы помочь нашей семье, — такой уж она человек. О, я, конечно, знаю, какой изображали в нашей прессе эту женщину, — но она совершенно не такая. Этот случай свидетельствует о том, что нельзя слепо доверять всему, что пишут газетчики.

— Самоотверженность — это даже не то слово, которое приходит на ум, когда я думаю о Лайле ДеВрис, — подхватила Дана. — А тебя не волнует, что, учитывая ее печальную известность, это может как-то отразиться на твоем собственном имидже?

— Нисколько, — спокойно ответила Абигейл. — Для чего же тогда нужны друзья, если не помогать друг другу в тяжелые времена? — Она безмятежно улыбнулась в камеру, несмотря на то, что слова эти застревали у нее в горле, как ложка сухой кукурузной муки.

— Что ж, мы желаем вам обеим приятных праздников. — Дана начала закругляться, заметив знаки Тима Грабермана, который отчаянно жестикулировал ей из-за камеры, но напоследок с хитрой усмешкой добавила: — Одно можно сказать с уверенностью: в этом году праздники в доме Армстронгов будут интересными.

«Это уж точно», — про себя ответила ей Абигейл. Отстегивая микрофон от лацкана пиджака, она бросила на Дану неодобрительный взгляд, давая ей понять, что не любит ударов исподтишка. Тем не менее она нисколько не сомневалась, что ей удалось спасти ситуацию, даже если при этом пришлось, сжав зубы, соврать в программе национального телевидения.

По дороге в гримерную Абигейл заметила девушку, которую перед этим отчитала и которая торопливо уходила по коридору, стараясь не попадаться ей на глаза. В порыве раскаяния Абигейл окликнула ее, и девушка, худенькая и темноволосая, как Феба, хотя и совсем несимпатичная, остановилась с таким видом, будто ожидала, что на нее опять накричат. Но Абигейл неожиданно произнесла:

— Я хотела поблагодарить вас за хорошую работу. Извините меня за мою резкость по отношению к вам. Скажем, утро сегодня выдалось слишком нервное.

Девушка оттаяла прямо на глазах.

— Этого больше никогда не повторится, миссис Армстронг. — Краска снова прилила к ее щекам, и она поспешила добавить: — Я имею в виду этот молочай. В следующий раз я буду помнить.

Абигейл улыбнулась и коснулась ее руки.

— Я не сомневаюсь. И пожалуйста, зовите меня просто Абигейл.

Девушка выглядела так, будто только что выиграла в лотерею.

— Между нами говоря, мне они тоже не очень нравятся, — призналась она. — Моя бабушка всегда складывает эти громадные цветы в коробки, которые ее кошки используют в качестве туалета. И потом во всем доме стоит жуткий запах.

— На этот случай у меня есть прекрасный рецепт ароматической смеси из сухих лепестков, которая заглушает дурной запах. Это отличный подарок, — сказала Абигейл, немного склонившись вперед, словно хотела что-то доверительно сообщить. — Рецепт находится в моей книге советов к празднику. Передайте мне свой электронный адрес, и я вышлю вам копию.

Когда Абигейл уходила по коридору, девушка буквально сияла, будто она получила благословение Папы Римского, а не обещание выслать книгу, которую она и так легко могла купить в любом магазине.


Некоторое время спустя Абигейл уже ехала через город в своем «линкольне» с личным шофером, намереваясь повидать Вона. Было еще довольно рано, так что она рассчитывала застать его дома. Несмотря на это, она почему-то странным образом нервничала. Будет ли Вон рад увидеть ее… или же она покажется ему навязчивой? И вообще, узнает ли он в ней ту девочку, с которой дружил много лет тому назад? Да и сам Вон — он ведь тоже должен был очень измениться. Будет ли этот сорокаоднолетний мужчина хоть чем-то походить на того мальчика, которого она всегда вспоминала с теплым чувством? Найдут ли они что-то общее, кроме их детского прошлого?

Автомобиль остановился между Пятой авеню и Авеню обеих Америк перед перестроенным под жилье промышленным зданием по адресу Уэст, 22, и Абигейл вышла. У входа она отыскала нужную кнопку домофона с надписью «Ринальди» на свернувшемся по краям обрезке липкой ленты и уже приготовилась позвонить, когда из подъезда вылетел какой-то мужчина. Абигейл воспользовалась представившимся случаем и проскользнула внутрь.

В древнем скрипучем лифте она поднялась на четвертый этаж и позвонила в дверь с табличкой 4Б. «Иду!» — крикнул изнутри женский голос. Через несколько секунд дверь распахнулась и в проеме появилась женщина лет тридцати с небольшим. Она была такая миниатюрная, что Абигейл приняла бы ее за ребенка, если бы не ее платиновые с красными прядями непокорные волосы, торчавшие во все стороны, как перышки у мокрого утенка, и контрастировавшие с ними зеленые глаза, в которых читалась бесконечная усталость от жизни. Судя по взгляду, которым снизу доверху окинули Абигейл, ее шубу из стриженой норки и стильные туфли от Кристиана Лубутена, женщина тут же решила, что этому человеку тут явно нечего делать.

— Что вам угодно? — не слишком вежливо осведомилась она. У нее оказался неожиданно гортанный, с хрипотцой голос, как у Деми Мур.

— Я ищу Вона Меривезера, — сказала Абигейл.

— Вы с ним договаривались? — Женщина подозрительно посмотрела на Абигейл, как будто заранее знала ответ. Она не могла быть намного моложе Абигейл, хотя по одежде была, скорее, ближе к возрасту Фебы — босая, в джинсах с таким количеством дырок, что они больше напоминали какую-то сложную сетку из ткани, и кукольных размеров топе из какого-то очень тонкого материала, через который просвечивались маленькие груди.

— Просто скажите ему, что пришла его старинная приятельница по Гринхейвену. — Абигейл привыкла к тому, что люди узнают ее на улицах, но эта женщина явно не имела о ней ни малейшего представления.

Старая и проверенная харизма Абигейл Армстронг, похоже, тоже не сработала, потому что женщина, немного помедлив, ответила:

— Подождите здесь. — Она развернулась и пошлепала босыми ногами по коридору; через минуту она появилась вновь и с видимой неохотой пригласила Абигейл войти.

Абигейл шагнула в огромную, залитую светом комнату со стенами из голого кирпича и побитым, неравномерно вытертым полом, который, похоже, в последний раз перестилали еще во времена, когда здесь размещался какой-то производственный цех. Помещение было настолько просторным, что мебель в нем выглядела непропорционально маленькой, как будто люди только что въехали сюда или, наоборот, приготовились выезжать. Но комната все же не казалась слишком пустой из-за расставленных повсюду больших абстрактных скульптур. Одна из них сразу бросилась в глаза Абигейл — она напоминала своего рода тотемный столб, сделанный из чего-то, похожего на завязанные в узлы полотенца.

На диване у высокого — от пола до потолка — окна сидел худощавый светловолосый мужчина; на колене у него лежала перевернутая раскрытая книга. Человек этот был ей незнаком, но в то же время каким-то образом шокирующе узнаваем.

Вон был таким худым, что, казалось, от него остались только мышцы и кости. Если бы не худоба, она никогда бы не сказала, что он болен. Его голубые глаза остались такими же живыми, как всегда, что было еще более заметно на фоне очень загорелого лица, изрезанного глубокими складками, которые образовывали причудливый суровый рисунок. Даже если бы Абигейл не знала, чем он зарабатывает себе на жизнь, она сразу признала бы в нем путешественника. У него был неспокойный взгляд человека, который не может долго находиться на одном месте. Но, в отличие от своего самозваного телохранителя, он не выглядел уставшим от жизни. Энергичное выражение лица выдавало в нем человека, который — болен он или здоров — глубоко захвачен самим процессом жизни.

Вон, видимо, тоже пытался внимательно рассмотреть ее. Но только когда она подошла поближе, он расплылся в улыбке и так резко вскочил на ноги, что книга упала с его колен на пол.

— Абби? Ты ли это? — Быстрым движением он обнял ее, оставив мимолетное ощущение твердых мышц и костей, отчего у нее на миг перехватило дыхание. Затем он чуть отступил, продолжая улыбаться. — Просто не могу поверить. Как тебе удалось разыскать меня? Это все Лайла, верно?

Абигейл кивнула.

— Я надеялась, что ты не будешь возражать, если я нагряну к тебе таким вот образом, ведь ты не ответил ни на одно из моих сообщений…

Она заметила, что Вон бросил на свою подругу смущенный взгляд, но та лишь пожала плечами.

— Я, должно быть, их по ошибке стерла, — сказала она.

В чем Абигейл, конечно, очень сомневалась. Судя по тому, что подруга Вона постоянно топталась рядом с ним, словно следила за своей собственностью, стало понятно, что, скорее всего, она умышленно стерла сообщения от Абигейл.

Вон, видимо, пришел к тому же выводу и, бросив на свою подругу — или любовницу? — укоризненный взгляд, сказал:

— Абигейл, познакомься. Это моя неофициальная нянька, Джиллиан. Она настойчиво пытается относиться ко мне как к умирающему, хотя я не переставая твержу ей, что чувствую себя замечательно.

— Ясное дело. — Джиллиан повернулась к Абигейл и, нисколько не смутившись, заявила: — Если бы не я, он бы целыми днями тусовался со своими друзьями или шатался по улицам, как какой-нибудь бродяга, вместо того чтобы отдыхать, в чем его организм сейчас очень нуждается.

— Ну, вы, похоже, прекрасно справляетесь со своей работой, потому что с виду он в отличной форме. Но я уверена, что вы могли бы устроить небольшой перерыв, а я на время взяла бы на себя ваши обязанности, — предложила Абигейл, рассчитывая хоть ненадолго остаться с Воном наедине.

Джиллиан поняла ее намек. Она искоса взглянула на Абигейл и заявила, обращаясь к Вону:

— Если я тебе понадоблюсь, позовешь. Я буду в студии. — С этими словами она неторопливо удалилась — рваные джинсы, через которые был виден зад двенадцатилетней девочки, и копна платиновых волос, ощетинившихся, словно шерсть маленькой, но вздорной собачки, решившей, что ее территории угрожает опасность.

— Джиллиан — скульптор, — коротко пояснил Вон.

Абигейл кивнула и стала осматриваться, останавливая мимолетный взгляд на скульптурах, которые были одна причудливее другой.

— Как же вы познакомились? — поинтересовалась она.

— Мы с ней одно время встречались, — небрежным тоном ответил Вон и уточнил: — Очень давно. Теперь мы просто друзья.

Что-то подсказывало Абигейл, что их разрыв произошел по его инициативе. «Очень типично для мужчин», — подумала она. Мужчины всегда воображают, что, когда отношения заканчиваются, это происходит по обоюдному решению, а если женщины не рыдают и не устраивают сцен, нет никаких серьезных препятствий к тому, чтобы после всего они оставались просто друзьями. Но, судя по тому, что видела Абигейл, вопрос, спит ли он с Джиллиан, оставался для нее открытым. Бывшая подружка, похоже, по-прежнему была влюблена в него.

При этой мысли Абигейл почувствовала легкий укол ревности, хотя умом не могла понять, с какой стати ей завидовать этой Джиллиан. И дело здесь было даже не в том, что они с Воном когда-то находились в романтических отношениях, что она до сих пор помнит тот вечер на карьере, который со временем стала воспринимать как нечто приснившееся ей.

— Ты планируешь оставаться здесь или у тебя будет какое-то свое жилье? — спросила она.

Вон пожал плечами.

— Я не строю долгосрочных планов. В настоящий момент моя жизнь не принадлежит мне — она в руках доктора. — Он скривился. — Только не пойми меня неправильно, я доверяю этому парню. Но могу тебе сказать, что это странное ощущение. Как будто ты маленький мальчик и каждый твой шаг контролируют родители.

— И как все это протекает? — неопределенно спросила Абигейл, почему-то боясь произнести путающее слово «рак».

— Неплохо. Похоже, я нормально перенес химиотерапию. Мне говорили, что будет хуже, но пока единственный побочный эффект — это то, что меня немного тошнит. Ну и, конечно, постоянная усталость, хотя в основном я только и делаю, что лежу и читаю. — Он нагнулся, чтобы поднять с пола упавшую книгу — «На дороге» Джека Керуака — и положил ее на журнальный столик.

— По тебе этого не скажешь, — заметила Абигейл. — Нет, правда, ты выглядишь на удивление хорошо.

— Для человека с потенциально смертельной болезнью, ты хочешь сказать? — с иронией произнес он, скривившись.

— Я не это имела в виду.

— Понятно. Но это правда.

— Многие люди вылечиваются от рака.

— Вот и мне все время твердят об этом. — Вон, должно быть, догадался, что заставляет ее чувствовать себя неловко, и сменил тему. — Слушай, давай я тебя чем-нибудь угощу. Есть чай и кофе и, наверное, немного сока, хотя я никогда точно не знаю, что тут имеется в холодильнике. Все покупки делает Джиллиан.

— Нет, спасибо. Я ведь ненадолго, — сказала Абигейл.

— Ну, тогда, по крайней мере, располагайся поудобнее. У тебя же есть еще несколько минут? — Вон помог ей снять шубу и, когда она села на диван, опустился рядом с ней. — Как поживаешь, Абби? — Вон заглянул ей в глаза, как будто действительно хотел знать ответ.

— По сравнению с тем, что пришлось пережить тебе, мне не на что жаловаться. — Ему не нужно было знать, что она находится на грани срыва после того, как стало известно о пожаре в Лас-Крусес.

— У меня бывало и намного хуже, чем сейчас, — рассмеялся он. — Попробовала бы ты провести две недели в низкой пещере, где можно стоять только на коленях, да еще в помете летучих мышей и среди кишащих вокруг насекомых.

Она скорчила гримасу.

— И что, вся твоя работа настолько… интересная?

— На мою долю выпало действительно немало приключений, — сказал Вон тоном человека, для которого путешествия давно стали частью его жизни. — В основном я снимал дикую природу, поэтому посетил целый ряд самых удаленных уголков. Год назад, примерно в это время, мы по заказу «Нэшнл Джиогрэфик» снимали в долине реки Конго фильм о браконьерах, истреблявших популяцию слонов ради их бивней.

— А на тебя когда-нибудь нападали дикие животные? — При мысли об этом ее охватила волнующая дрожь.

— Однажды меня атаковала горилла — восточная равнинная горилла, если быть точным. Это далеко не такие ласковые создания, как в фильме «Гориллы в тумане»[56]. Весь их опыт общения с людьми сводится к встрече с охотниками, которые в них стреляют, потому эти ребята очень неприветливо относятся ко всем, кто заходит на их территорию. К счастью, я знал, что нужно делать, чтобы остановить обезьяну.

— И что же это было?

— Я припал к земле и всем своим видом продемонстрировал ей покорность.

Абигейл улыбнулась и покачала головой.

— Признаться, мне трудно представить тебя покорным.

Вон пожал плечами.

— Чтобы выжить, будешь делать что угодно. Хотя до сих пор не знаю, вел ли я себя умнее других или мне просто повезло.

— Возможно, понемногу и того и другого?

— На самом деле угроза нападения диких животных на человека сильно преувеличена, — продолжал он. — Гораздо больше шансов раньше времени встретиться с Творцом, когда пытаешься проехать по какой-нибудь стране третьего мира, где дороги сами по себе опасны, а местные водители — еще опаснее. Я уже и не припомню, сколько раз у меня перед глазами пробегала вся моя жизнь, когда приходилось ехать по горным дорогам с поворотами под сто восемьдесят градусов. Да и вертолеты тоже — они летают так низко, что лопастями едва не задевают верхушки деревьев.

— Судя по твоим словам, это довольно рискованно.

— Не более рискованно, чем стычки с браконьерами. Они без колебаний могут выстрелить в тебя, если заметят, что ты что-то вынюхиваешь поблизости. Иногда это делается, чтобы просто отпугнуть преследователя, но если они решат, что ты собираешься серьезно вмешаться в их дела, тут же влепят в тебя пулю, причем особо не раздумывая.

— В тебя когда-нибудь стреляли? — Она возбужденно подалась вперед, к нему.

Это был все тот же Вон, которого она помнила, только еще более отважный и колоритный — настоящий Индиана Джонс в реальной жизни.

Вместо ответа Вон поставил ногу на журнальный столик и, задрав штанину джинсов, показал ей красноватый шрам на икре, напоминавший маленький сморщенный ротик. — Небольшой сувенир от вооруженного партизана в Дарфуре, где мы снимали фильм о миграциях диких животных. Мы летели низко на вертолете, а он в упор обстрелял нас. К счастью, пуля задела только мягкие ткани, а то я, скорее всего, истек бы там кровью. — Он умолк и с горькой иронией покачал головой. — Забавно, но я почему-то всегда представлял свой конец именно в таком роде: в меня попадает пуля или я лечу в пропасть где-нибудь на горной дороге. И никогда не мог подумать, что буду уходить, хныча и жалуясь.

— Это подтверждает только одно: кто-то там, на Небесах, любит тебя. — Абигейл протянула руку и легонько коснулась сморщенной кожи на шраме, тут же почувствовав, как от кончиков пальцев до солнечного сплетения пробежал слабый электрический заряд. — Поэтому на твоем месте я бы не особенно беспокоилась. Ты справишься и с этим испытанием. — Она говорила с уверенностью в голосе, которой на самом деле не испытывала, и молилась в душе, чтобы слова ее оказались правдой.

Вон откинулся на спинку и внимательно посмотрел на нее.

— А теперь о вас, мисс Абби. Подумать только: ты совсем взрослая и имеешь все, о чем когда-либо мечтала. Надеюсь, что это принесло тебе счастье.

Она немного нахмурилась. Он что, подшучивает над ней?

— Ты говоришь так, будто все это показное.

— Вовсе нет. Я просто подумал: зачем женщине, которая держит под уздцы весь мир, нужно еще что-то кому-то доказывать?

В его голосе послышалась слабая нотка укоризны, заставившая ее мгновенно перейти в оборону.

— Почему ты так говоришь? Из-за Лайлы? Она тебе что-то рассказывала?

— Нет, но если уж ты завела этот разговор, то лучше сама ответь: что у тебя с моей сестрой? Ты наняла ее к себе с целью доказать что-то или это изощренный способ закопать топор войны? — Его голубые глаза прожигали ее насквозь, как паяльная лампа. Однако Абигейл не увидела в них осуждения, нет — только желание понять. Но чтобы объяснить ситуацию кому-то другому, ей прежде всего хотелось бы самой до конца понять себя.

— Никто не заставлял твою сестру идти ко мне работать, — огрызнулась она.

— По словам Лайлы, у нее тогда не было выбора. Насколько я помню, в тот момент она была просто в отчаянии.

— Что ж, она не первая, кому довелось на собственном опыте познать, что такое настоящее отчаяние. — Абигейл чувствовала, как в душе поднимается старая обида. — Я одним махом потеряла и дом, и всех, кого любила. И только ты… ты один тогда не отвернулся от меня, — горько произнесла она и усилием воли заставила себя не заплакать. Она не нуждалась в его жалости, потому что пришла сюда, чтобы как-то успокоить и поддержать его. — Ты не представляешь, как много значили для меня письма, которые ты мне писал. Были моменты, когда они были тем единственным, что удерживало меня в этой жизни.

— Признаться, я уже не помню, о чем писал в тех письмах, но, учитывая, каким я был в то время, могу с уверенностью сказать, что они были вполне приземленными. — Вон выглядел довольным, но несколько смущенным. — Если бы я знал, что они имеют такое значение для тебя, я бы, по крайней мере, попытался написать что-нибудь более проникновенное.

— Не важно, что именно ты писал. Главное, что ты вообще писал мне.

Он протянул руку и положил поверх ее ладоней — легкое прикосновение, глубоко тронувшее Абигейл.

— Не наказывай Лайлу за то, что сделали наши родители. Я знаю, что сестра бросила тебя в беде, но она тогда была совсем ребенком.

«Как и ты», — подумала Абигейл, однако удержалась от резкого ответа, зная, как Вон всегда опекал сестру.

— Я не виню ее за это, — сказала она. Да, ей тогда было больно, она злилась на подругу, но главное предательство заключалось в том, что произошло потом: Лайла по необъяснимым причинам даже не попыталась связаться с ней, и Абигейл чувствовала себя одинокой и всеми покинутой. — Собственно говоря, ты знаешь далеко не всю эту историю.

Вон вопросительно поднял бровь.

— Я всегда подозревал это, — признался он. — Так, может, ты расскажешь мне, что произошло на самом деле?

Поколебавшись мгновение, она ответила:

— Это имеет отношение к моей маме и твоему отцу. — Снова сделав паузу, Абигейл подумала, не развеет ли она какие-то иллюзии, которые Вон мог питать в отношении своего отца. Но по выражению его лица она поняла, что эти откровения не очень удивили Вона. — Они спали вместе, — продолжила она. — Твоя мать, видимо, узнала об этом. Я думаю, что она разыграла весь этот спектакль с похищением ожерелья, чтобы открыто не конфликтовать с твоим отцом. И дело не в том, — поспешила объяснить Абигейл, — что моя мама не была влюблена в него. Думаю, твой отец тоже не любил ее. Они нравились друг другу, но между ними все было гораздо сложнее…

Абигейл умолкла. Вся эта печальная история раскрылась только в последние месяцы перед смертью мамы; желание Розали снять этот груз с души было настолько сильным, что оно перевесило ее убеждения и она рассказала обо всем своей юной и впечатлительной дочке.

— Ты же знаешь, какой была моя мама, — снова заговорила Абигейл. — Как преданно она относилась к вашей семье. И чтобы сохранить брак твоих родителей, чтобы удержать твоего отца в доме, она готова была на что угодно — даже на это. О, я знаю, она допустила ужасную ошибку: то, что она сделала, было неправильно. И можешь мне поверить — она сполна заплатила за все. Но каким бы странным это ни показалось, намерения ее были добрыми. По своей натуре Розали не была человеком двуличным; просто ее представление о границах было настолько размытым, что она перестала понимать, где заканчивается она и начинаются Меривезеры.

Вон сидел молча, обдумывая услышанное. Наконец он откинулся на спинку дивана и глубоко вздохнул:

— Вау. Вот это история.

— Ты сожалеешь, что я рассказала ее тебе? — несколько застенчиво спросила Абигейл.

— Наоборот. Я рад, что ты это сделала.

— Несмотря на то, что отец твой выглядит в этой истории негодяем?

Губы Вона растянулись в невеселой усмешке.

— Об этом ты могла бы и не говорить. А если ты считаешь, что отношения отца и Розали как-то повлияли на развод моих родителей, то не мучайся понапрасну. Они все равно бы разошлись, и неважно, по какому поводу.

— Значит, ты не испытываешь ненависти к моей матери?

— Ненависти? Да нет, что ты! Розали была мне второй матерью. — Выражение его красивого обветренного лица смягчилось, а во взгляде мелькнула тень нежности.

— А ты был для нее как сын, которого у нее самой никогда не было. — Абигейл улыбнулась, вспомнив, как ее мать обожала Вона.

— Она и Лайлу тоже любила.

Он как бы напомнил ей, что Розали, будь она на месте Абигейл, уже давно простила бы его сестру. И она действительно простила ее, как простила Эймса и Гвен; она до последнего своего дня ни разу не обвинила Меривезеров в несправедливом отношении к себе. В те времена Розали не находила себе места, но злобы и ненависти в ее сердце никогда не было.

Все это она передала своей дочери.

И сейчас, глядя в ясные голубые глаза Вона, в которых, словно в зеркале, не затуманенном прошедшими годами, отражалась наивная и чистая девочка, какой Абигейл была когда-то, она от всего сердца хотела снова стать прежней и освободиться от груза обид, накопившихся в ней с возрастом, словно радиоактивные отходы. Она надеялась, что Лайла даст ей своего рода ключ к такому пониманию, но все получилось не совсем так. Они с Лайлой словно разыгрывали некую психологическую драму, которая, похоже, оборачивалась битвой без побежденных и победителей.

— Я не бессердечна, — сказала Абигейл в свое оправдание, но это прозвучало как-то неубедительно даже для нее самой.

— Я тоже так думаю. Та девушка, которую я знал и которая отвечала на каждое мое письмо, вовсе не была бессердечной. — Вон говорил очень тихо, не сводя с нее своего пристального взгляда.

— Возможно, той девушки уже больше не существует.

— О, думаю, ты ошибаешься. Наверняка она сейчас где-то тут. — Он легонько коснулся пальцем ее груди, и от этого прикосновения по ее телу пробежала теплая волна. — Загляни сюда, и ты ее найдешь.

На нее нахлынули воспоминания. Вот она стоит в гостиной в ожидании почтальона и выглядывает через занавески на улицу, надеясь, что он принесет ей весточку от Вона. Вот, открыв почтовый ящик, она находит письмо, адрес на котором написан знакомым почерком, и ее охватывает острое возбуждение. А затем — сладостное ощущение измятой почтовой бумаги в руке; дрожь в пальцах, когда она вскрывает конверт.

Ей трудно было вынести столько эмоций за один раз, тем более находясь рядом с Воном, когда воспоминания юности набегали слишком быстро и рельефно. Поэтому она временно опустила на них занавес, вернувшись в безопасную зону, где ей не нужно было столько переживать.

— Благодарю вас, доктор Фрейд. Но мне просто хотелось бы вам кое-что напомнить: я пришла сюда, чтобы выяснить, что я могу сделать для вас, — сказала Абигейл.

— Как видишь, у меня все есть. — Он широким жестом показал вокруг. — И только об одном я хочу тебя попросить.

— Я слушаю, — серьезно произнесла Абигейл.

— Приди ко мне еще раз.

Тронутая его искренностью, она некоторое время не могла вымолвить ни слова.

— Вот так?

Он рассмеялся.

— А ты ожидала чего-то большего?

— Я думала, что могла бы быть тебе каким-то образом полезна. Знаешь, я ведь могу выполнить любое твое желание. — Она сказала это легко, чтобы Вон не рассматривал данное предложение как благотворительность, но в то же время ей хотелось, чтобы он понял, что в ее словах заключен глубокий смысл.

— Джинн мне не нужен, — ответил он, — а вот друг нужен всегда.

Абигейл улыбнулась ему. В этот момент куда-то далеко ушли все ее мысли о Лайле, о пошатнувшемся браке, о тягостных проблемах на работе. Она поняла, что долгие годы носила в голове идеализированный образ Вона. Но она очень хотела поближе узнать живого, реального мужчину, который сейчас сидел рядом с ней, независимо от того, сколько ему осталось жить на этой земле.

— В таком случае я еще вернусь, — пообещала Абигейл. — Однако сейчас я должна идти. Не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством и ждать, когда Джиллиан просто выгонит меня отсюда. — Она неохотно поднялась с дивана.

Вон понимающе усмехнулся, хотя и не преминул вступиться за Джиллиан:

— Она очень славная, если познакомиться с ней поближе.

«Только почему-то кажется, что мне никогда не представится такая возможность», — подумала Абигейл. Она потянулась за своей шубой, но вдруг под действием какого-то импульса спросила:

— Это, конечно, не мое дело, но ты когда-нибудь любил ее?

— Ты права, — рассмеялся Вон, — это действительно не твое дело.

В дверях она на прощание обняла его. От него пахло не болезнью, а улицей, свежим воздухом. Должно быть, он перед этим ходил на прогулку. Абигейл представила, как он в своей куртке медленно бредет по тротуару — идет вперед, без определенной цели. Сколько времени прошло с тех пор, как точно так же бродила по улицам она сама? С тех пор, как научилась ценить радость от осознания, что она просто живет на свете?

Спускаясь в лифте, Абигейл раздумывала над этим, зная почти наверняка, что вернется сюда. И будет приходить так часто, как это позволит ей Вон. И не только потому, что она хотела узнать человека, понять, каким он стал, — она хотела восстановить связь с самой собой.

Она едва успела выйти из подъезда, как в прохладном воздухе улицы пронзительно зазвонил ее мобильный телефон, напоминая о том, кем она была сегодня — деловой женщиной, чей бизнес мог оказаться на грани краха.

Это был сеньор Перес.

— Боюсь, что у меня для вас есть достаточно тревожные новости, — сказал он мрачным голосом после того, как ввел ее в курс дел о ходе восстановления фабрики. — Мать той девушки, сеньора Дельгадо, она, похоже, пропала.

— Как пропала? — В этот момент голова Абигейл была полностью занята мыслями о Воне и она не могла сразу переключиться на другую тему, чтобы начать думать о причинах, которые привели к исчезновению матери девушки. — Куда она могла уехать?

— Точно не скажу, но у меня есть серьезное подозрение, что она попала к койотам. — В надтреснутом голосе Переса звучало дурное предзнаменование. Абигейл содрогнулась, представив себе, как бедную женщину терзают дикие животные, но потом догадалась, что он имел в виду двуногую разновидность этих хищников — людей, за большие деньги переправлявших через границу тех несчастных, которые любыми способами стремились попасть из Мексики в Штаты. — В таком случае ей должно очень повезти, чтобы она смогла пересечь границу живой, — заметил он.

У Абигейл мелькнула ужасная мысль, что, если такое все-таки случится, этот человек даже не расстроится.

— А если это действительно произойдет? — Чувствуя, что она вся дрожит, Абигейл поплотнее запахнула шубу.

— Трудно сказать, сеньора, — уклончиво ответил Перес. — Я только знаю, что Консепсьон Дельгадо очень опасная женщина.

8

К полудню температура в тени уже была под сорок градусов. Хотя тени как таковой здесь почти не было. Единственным спасением от солнца в этой проклятой Богом пустыне были редкие деревья пало-верде[57], росшие по берегам высохших ручьев, да высившиеся среди унылого ландшафта скопления больших валунов, напоминавших останки древних цивилизаций. А вокруг, насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя, обожженная солнцем равнина с островками кактусов и жесткого кустарника и поднимавшимися у горизонта скалами, похожими на мифический город Цибола, которые, казалось, так и не становились ближе. Все существа, которые утром и вечером бегали и ползали здесь в относительной прохладе, сейчас попрятались. Двигалась только растянувшаяся вереница усталых путешественников, которые молча, с безумным упорством плелись бог знает куда, а их короткие тени покорно тащились за ними под палящим полуденным солнцем.

Консепсьон ни разу в жизни не доводилось испытывать такой жары. Ни в детстве, когда она еще девчонкой работала под горячим солнцем на их семейной ферме в Сан-Хуан-де-Кордоба. Ни в молодости, когда, выйдя замуж, она продавала манго и папайю на обочине дороги, чтобы заработать немного денег, после того как ее супруг просаживал всю свою зарплату в барах. Ни в течение долгих лет работы на разных фабриках, где почти не было вентиляции и где приходилось трудиться в тесноте, среди сотен других горячих людских тел. По сравнению с жарой пустыни все это казалось теперь лишь теплым ветерком. Жестокое солнце безжалостно подавляло и порабощало ее. Здесь даже мысль о смерти могла рассматриваться как желанная альтернатива. Консепсьон не сомневалась, что единственная причина, удерживающая ее на пути к Небесам, заключается в том, что Бог еще просто не готов принять ее к себе. Сил у нее почти не осталось; она ослабла от голода и была так иссушена, что распухший язык казался ей каким-то чужеродным предметом во рту. Что еще, кроме воли Всевышнего, могло вести ее по этому пути, убеждая продолжать идти дальше?

Когда они отправились в дорогу, группа состояла из десяти человек. Теперь же их было только семь. Первой не стало Елены Гутиерес. Полная, с неважным состоянием здоровья с самого начала, она заболела и умерла в удушающей давке их фургона еще до того, как они достигли границы. Были моменты, когда, болтаясь из стороны в сторону на бесконечных проселочных дорогах, вдыхая пыль вперемешку с выхлопными газами, Консепсьон тоже сомневалась, что сможет выжить в этом путешествии. Но чтобы укрепить свою решимость, женщина каждый раз напоминала себе о том, ради чего она едет. В отличие от других ее вела не перспектива найти работу в стране их североамериканских соседей. Консепсьон искала справедливости: сеньора, чья алчность стоила жизни Милагрос, должна быть привлечена к ответу.

Они уложили Елену на ее последний отдых в канаву у обочины дороги. Их койотом был суровый мужчина по имени Гектор Гонсалес; лицо его было изрыто старыми шрамами от оспы, а глаза напоминали два просверленных в голове отверстия. Он не дал им достойно похоронить Елену, заявив, что это сильно задержит их. Все, что смогла сделать Консепсьон, это прочитать молитву после того, как они завалили тело камнями и ветками, отметив место маленьким крестиком, связанным из двух палок. По крайней мере, Елена не мучилась так, как это произошло с Милагрос, обгоревшей до неузнаваемости.

Глухой ночью они приехали на границу, что в нескольких милях к западу от Ногалеса. Поскольку это место находилось вдали от всех известных дорог, добраться сюда можно было только по грязной колее, часто превращавшейся в едва заметные следы на земле, — их фургон трясся и громыхал по ней битый час. Тем не менее Гектор предупредил их, чтобы они внимательно смотрели по сторонам, не появится ли пограничный патруль. Оказалось, что участок этот регулярно проверяется на вездеходах и вертолетах. С этими словами он отдал им скудный запас еды и пожелал удачи.

Сантос Нуньес, которому едва исполнилось семнадцать и у которого на нежной, почти детской коже только-только начали пробиваться усы, схватил койота за руку, когда тот уже собирался уходить.

— Вы не можете просто так бросить нас здесь. Вы же обещали отвести нас в Америку! — воскликнул он.

Консепсьон услышала страх в его голосе.

Гектор бросил на него презрительный взгляд, а потом смачно сплюнул пареньку под ноги.

— Вот! — Проводник указал на огромное темное пространство за оградой из колючей проволоки, перед которой они стояли, слушая свист ветра и вглядываясь вдаль, где виднелась узенькая цепочка гор, еще более темных, чем ночное небо над их головами. — Это и есть Америка.

Остальные, недовольно ворча, поплелись вперед. Им не хотелось злить человека, который, похоже, был единственным среди всех, кто имел представление, куда нужно идти. И только Консепсьон посмела выступить против Гектора.

— Ты лжец и вор. Еще хуже, чем gabachos[58], — прошипела она, придвинувшись к нему так близко, что почувствовала кислый запах виски у него изо рта.

Но койот только рассмеялся ей в лицо.

— Можешь вернуться назад, если хочешь. Или попытай свое счастье здесь, — сказал он, пренебрежительно махнув рукой. — Сото se quiere. Поступай как знаешь.

Консепсьон решила продолжить путь, как и все остальные. Они уже так далеко забрались, что поворачивать обратно не имело смысла. Она знала, что отчаяние превращает нормального человека в лунатика. А все они сейчас находились на грани срыва. Мужчины отчаянно хотели найти работу на Севере, чтобы оттуда можно было посылать деньги своим женам. Их жены отчаянно мечтали начать жизнь с чистого листа в «земле обетованной». Как знать, нашли бы они в себе силы идти вперед, если бы приехали к границе не ночью и если бы воочию увидели тот бесконечный путь, который им предстояло пройти? Консепсьон не могла говорить за других, но сама она твердо знала, что ничто не сможет заставить ее повернуть назад. В настоящий момент жизнь не имела для нее большого значения. Главная задача заключалась в том, чтобы выполнить задуманное.

В первую ночь они шли до самого восхода солнца и остановились на отдых, только когда над горизонтом, словно кровавый порез, показалась красная полоска рассвета. Альберто Муньос, который в отсутствие Гектора сам выдвинулся на роль лидера, утверждал, что они уже достаточно отошли от границы и теперь пограничники не смогут обнаружить их с помощью своих инфракрасных приборов. Когда-то он делал такой переход и потому считался специалистом в этом вопросе. Консепсьон не могла понять, почему он молчал и не сказал об этом раньше, когда койот бросил их на произвол судьбы, а они до смерти испугались.

Через какое-то время Альберто предложил сделать привал и отдохнуть несколько часов, прежде чем продолжить путь, но Консепсьон возразила:

— Разве не будет более разумным идти дальше, пока еще прохладно, а отдыхать, когда солнце будет высоко?

— Я устала, у меня болит нога, — пожаловалась Гвадалупе Рейес. Маленькая женщина с землистого цвета лицом и испорченными зубами начала жаловаться сразу же, едва они успели выехать из Лас-Крусес, тогда как ее терпеливый супруг, мужчина с печальными серыми глазами и отвисшей челюстью, в основном молчал. То она хочет есть, то она хочет пить, то у нее кишечник не работает… Женщина постоянно ныла, и в конце концов Консепсьон так разозлилась, что готова была ударить ее, лишь бы она замолчала.

Остальные тоже устали, поэтому проголосовали за то, чтобы сберечь силы на следующий, еще более долгий переход. И только когда солнце поднялось уже высоко, они пожалели о своем решении. Это было не то ласковое солнышко, благодаря которому в Лас-Крусес расцветали цветы, а посеянные семена быстро прорастали, давая побеги. Это было жестокое светило, иссушающее все вокруг и буквально высасывающее влагу из тел. К тому же от него нельзя было спрятаться: ни тени, ни хотя бы подобия какого-нибудь навеса — ничего, что могло бы послужить укрытием для уставшего путника. Даже деревьев здесь не было, за исключением сухих корявых стволов, которые торчали вдоль русла пересохшего ручья и могли служить убежищем разве что для птиц. Солнце обрушивало безжалостные лучи, сминая человека своими раскаленными колесами, — именно такова была участь Луиса Фернандеса.

Луис был фермером; два года подряд из-за длительной засухи в их краю он терял урожай, поэтому решил поискать работу на плодородной долине Сан-Фернандо, где, как ему рассказывали, сборщик фруктов за неделю мог заработать столько денег, что их хватило бы, чтобы целый месяц кормить всю семью. Но Луис, на свою беду, был уже не молод. Невыносимая жара в сочетании с отсутствием еды и питья, — а к этому времени у них практически закончилось и то и другое — была тяжелым испытанием и для гораздо более крепких людей, не говоря уже о шестидесятипятилетнем Луисе, для которого это путешествие оказалось фатальным.

Поначалу общительный фермер развлекал всех своими шутками и рассказами, но к концу второго дня умолк. Поэтому для них было шоком, когда, пересекая сухое русло речки, Луис внезапно остановился и воскликнул:

— Dios! Donde está?[59] — Бедняга стоял, шатаясь, как borracho[60], широко расставив ноги, чтобы не потерять равновесия, и грозил кулаком в беспощадное небо. — Покажи свое лицо, проклятый мерзавец!

— Это не Бог бросил нас здесь, — проворчал в ответ молодой Сантос. — Виноват тот вонючий сукин сын, койот.

— Присядь, hermano[61]. Ты устал, тебе просто нужно отдохнуть, — сказала Консепсьон, осторожно взяв фермера за руку, чтобы вывести его на берег высохшей реки, тогда как все остальные в изнеможении безучастно следили за ними остекленевшими глазами.

Но бедный Луис уже совсем обезумел и отмахнулся от нее, как от назойливой мухи.

— Diablo![62] — прошипел он, глядя своими налитыми кровью глазами на что-то — или кого-то, — что мог видеть только он сам.

Его засаленная соломенная шляпа сползла на затылок, и седые волосы торчали из-под нее, как перья из старой перины. Он обернулся кругом и ткнул пальцем в сторону своих попутчиков, которые сидели на корточках прямо в пыли.

— Вы все будете гореть в аду!

Эдуардо Эстевес, самый крупный из всех мужчин, огромный живот которого за время их путешествия постепенно сжимался, а сейчас свисал над ремнем, словно сдувшийся воздушный шар, грустно рассмеялся резким, надтреснутым смехом.

— Мы уже здесь, мой друг, разве ты не заметил этого?

Через несколько часов Луис умер.

В отличие от Елены его хотя бы похоронили достойно. Они вырыли для него неглубокую могилу в иссушенной земле и камнями выложили на ней крест.

Потом наступила очередь Нативидад Варгас. Через три дня борьбы с неумолимым солнцем эта полненькая и круглая, как ягодка, женщина высохла, словно изюм, и стала такой вялой, что уже не могла держаться на ногах. Когда они с ее мужем Эрнесто вместе упали позади Консепсьон, она уже отчаялась увидеть их снова.

Но во второй половине следующего дня на горизонте, с той стороны, откуда они шли, появилась одинокая фигура, раз за разом скрывавшаяся в струях раскаленного воздуха, который волнами поднимался с поверхности земли. Когда человек приблизился, она узнала в нем Эрнесто. Он шел один.

После того как он догнал их, Консепсьон с тяжелым сердцем выслушала печальный рассказ, который, впрочем, нисколько не удивил ее.

— Она умоляла меня, чтобы я шел дальше без нее. Она не хотела, чтобы я тоже погиб. — Глаза Эрнесто были красными, но сухими: организм его был так обезвожен, что влаги не хватало даже на слезы. — Но я заявил жене, что не брошу ее никогда и ни за что. Я сказал ей, что мы пойдем дальше вдвоем, как только она найдет в себе силы продолжить путь. Но она уже… она… — Большой и крепкий, как медведь, Эрнесто закрыл лицо руками и разразился сухими, хриплыми рыданиями.

Консепсьон, которая сама была на грани срыва, обняла его и держала в своих руках, пока он всхлипывал, как дитя. Она не пыталась его утешать, потому что знала: для такого горя подходящих слов не существует.

Сейчас прошло уже пять дней, и все, о чем она могла думать, была вода. Вода в самых разных своих формах. Глубокие холодные озера, окруженные кольцом гор со снежными вершинами. Мощные водопады, срывающиеся со скал. Дождевая вода, капающая со свода пещеры. Она мечтала о медленно текущей реке, в которой часто купалась в детстве, и готова была продать душу за ковш прохладной сладкой воды из колодца в своей деревне. Ее жажда жила собственной жизнью; это существо бушевало и царапалось внутри нее, и казалось, что если дать ему волю, то оно может убить ее за более чем скудную порцию съестного. Неужели она тоже сходит с ума?

Какая-то часть ее даже радовалась этому. Потому что за помешательством вскоре последует смерть, которая воссоединит их с дочкой.

Порой она могла поклясться, что уже находится на Небесах. Консепсьон видела свою дочь, которая бежала впереди нее и, время от времени оборачиваясь через плечо, звала ее, чтобы она поторопилась, а не то они могут опоздать.

Но куда опоздать?

Прошлое и настоящее слилось в одно целое, перед глазами плясали видения, не менее реальные, чем беспощадный ландшафт, по которому она продолжала тащиться вперед. Она вспоминала тот день, когда родилась Милагрос, вновь и вновь испытывая острую боль, судорогами сводившую все внутренности. Она видела повивальную бабку в изножье своей кровати, ее искривленные коричневые руки, похожие на высохшие корни дерева, которыми та готовила ей лекарства, массировала туго натянутый и пульсирующий холм живота. И Густаво, с тревогой заглядывающий в комнату; со своей шляпой в руках он больше походил не на мужа, ожидающего рождения ребенка, а на заблудившегося школьника, сующего голову куда не следует. Консепсьон слышала, как старая повивальная бабка Лупе прогоняет Густаво, брюзжа, что теперь, когда он готовится стать отцом, ему нужно лучше вести себя, а если он не возьмется за ум, то она сама придет к ним и выбьет из него всю дурь.

К тому времени о выходках Густаво знала уже вся деревня. Но Консепсьон, несмотря на разгульное поведение мужа, все равно любила его. Да и как могло быть иначе? Даже возвращаясь из бара за полночь, дыша перегаром, он всегда входил в дом с улыбкой на своем красивом лице настоящего гаучо. Бормоча извинения, Густаво обещал ей — в тот момент, безусловно, совершенно искренне, — что это было в последний раз и что больше он никогда так не поступит. «Зачем мне нужны друзья и развлечения, если у меня есть ты? — говорил он, заключая ее в свои объятия. — Ты для меня все — солнце, луна и звезды на небе». Он целовал ее в шею и шептал на ухо, что сделает столько малышей, сколько она захочет, пусть только простит его.

С каждым разом Консепсьон ненавидела себя больше и больше за то, что верила ему, хотя понимала, что он беззастенчиво лжет. Но после рождения Милагрос все изменилось. В тот миг, когда Консепсьон впервые увидела свою малышку, любовь, которую она испытывала к мужу, перенеслась на этот драгоценный крошечный сверток, ставший ее благословением после стольких лет несчастья. О, она знала, что Густаво по-своему пытался стать таким мужем и отцом, каким всегда клялся быть. Но пьянство уже накрепко вцепилось в него своей дьявольской хваткой. В конце концов остались только его обещания бросить пить, а потом он и вовсе перестал возвращаться домой.

Но теперь ее дочки, которая заполняла зияющую пустоту внутри нее, тоже не стало. Вот почему Консепсьон была полна решимости преодолеть это суровое испытание. Она лишь боялась, что, если умрет здесь, в этой ужасной пустыне, ее душа никогда не найдет покоя. Она обязана жить, пока не осуществит то, что задумала, и только после этого готова с радостью встретиться с Создателем.

Ее мысли были прерваны воплями Гвадалупе Рейес.

— Это все бесполезно! — кричала та. — Мы даже не знаем, в ту ли сторону мы идем. Мы все погибнем здесь! — Ее тело постепенно распухало, тогда как ее попутчики все больше и больше высыхали. Лицо Гвадалупе с натянутой блестящей кожей напоминало большой водяной пузырь, который вот-вот лопнет.

Консепсьон долго слушала эти причитания, а потом не выдержала и резко произнесла:

— Если ты собираешься умирать, тогда поторопись, чтобы побыстрее покончить с этим, и оставь нас в покое!

Гвадалупе ошеломленно умолкла.

Голос в ее защиту подал Альберто Варгас.

— Она права, — устало сказал он. — Как знать, может быть, мы просто ходим кругами. — Куда только подевалась та уверенность мачо, с которой он ранее взял на себя командование. От изнеможения и упадка духа плечи его обвисли, голова поникла.

— Мы знаем, что запад — там. — Консепсьон указала в сторону далеких холмов, над которыми сейчас сверкало солнце. — Значит, если мы будем идти в этом направлении, то рано или поздно обязательно выйдем на дорогу. — Она знала, что сейчас они находятся в Калифорнии, в месте, где машина есть у каждого, а у некоторых — даже по две или три, как ей рассказывали. А там, где есть машины, обязательно должны быть шоссе.

— Да, но сколько еще мы сможем пройти без еды и питья? — спросил юный Сантос.

— Мы уже смогли дойти сюда, — напомнила Консепсьон. — Будет на то Божья воля, преодолеем и остальную часть пути.

— А как же моя жена? Это тоже была Божья воля? — спросил Эрнесто. — Безвинная женщина, которая отдала бы последнюю каплю воды, чтобы спасти кого-то еще… — Он смотрел на Консепсьон почти с укоризной.

Она снова вспомнила о Милагрос. О своей веселой, добросердечной девочке, жизнь которой оборвалась так преждевременно.

— Вряд ли мне удастся объяснить тебе… — Она говорила с Эрнесто, как мать говорит со своим ребенком — твердо, но с участием. — Я только знаю, что если мы потеряем веру, то действительно погибнем.

Несмотря ни на что, они все-таки нашли в себе силы, чтобы продолжить путь. Спотыкаясь и падая, путники брели по голой равнине, поросшей низкорослым кустарником, продирались сквозь заросли фукьерии[63] и чольи[64], после чего на их телах оставались кровоточащие раны. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем пустыня сменилась местностью, в которой появилась какая-то растительность и было больше холмов. Теперь, карабкаясь по усыпанным валунами склонам, они уже меньше боялись наткнуться на гремучих змей, прятавшихся в расселинах скал. Ну и что, если змея их ужалит? В этом случае смерть просто придет немного раньше.

В полдень они остановились на отдых у высокого нагромождения камней, где была хоть какая-то тень. Пустив по кругу последнюю пластиковую флягу, в которой воды оставалось на самом дне, каждый сделал по одному осторожному глотку. Когда солнце спряталось за горизонтом, они снова двинулись в путь; несмотря на полное изнеможение, Консепсьон старалась подбадривать земляков идти вперед.

Они поднимались на крутой склон, когда она услышала звук, похожий на шум бегущего потока воды. Другие тоже услышали это; несколько человек упали на колени с возгласами радости, тогда как более практичные, включая и Консепсьон, поспешили проделать оставшийся путь до вершины холма, чтобы как можно быстрее достичь благословенной воды, которая, как им казалось, находилась по другую сторону.

Но когда они выбрались на гребень, никакой воды там не было. Зато они увидели кое-что получше: скоростное шоссе. Шелестящий звук, который они услышали, исходил от проносившихся на высокой скорости автомобилей.

Консепсьон упала на колени, посылая Богу горячую благодарственную молитву. Самый молодой, Сантос, шатаясь, с исступленными хриплыми криками устремился вниз по склону. Возможно, ему бы удалось привлечь внимание проезжавшего водителя, если бы Альберто Муньос, пожилой мужчина, сохранивший здравый ум, не побежал за ним и не свалил его на землю.

— Cuidate![65] — предупредил он юношу. — Разве ты не знаешь, что будет, если нас поймают?

Только в этот момент Консепсьон поняла, что путешествие, ее путешествие, еще далеко не закончилось. Пройдя через ад, она столкнулась с новым, казалось бы, непреодолимым препятствием. Как она найдет своего зятя Эдуардо в этой непонятной стране, если не говорит по-английски и ничего здесь не знает? Здесь, где для нее всегда будет существовать риск быть задержанной властями и высланной домой? Она раздумывала над этим, идя по обочине дороги после того, как они разделились (по предложению Альберто, который сказал, что, продолжая идти группой, они будут выглядеть очень подозрительно).

Консепсьон уже почти теряла сознание, когда, подняв клубы пыли, рядом с ней остановился замасленный желтый пикап, из окна которого высунулся розовощекий гринго в поношенной соломенной шляпе. Он обратился к ней по-английски, но она не поняла ни слова. Только когда он показал большим пальцем в сторону открытого кузова своего грузовичка, она сообразила, что он предлагает подвезти ее. Ни секунды не раздумывая, Консепсьон забралась в машину. Конечно, он мог сдать ее в Ла Мигра, эмиграционную службу, он даже мог быть убийцей или насильником, — но сейчас она была слишком измождена, чтобы думать о чем-либо.

Впрочем, этот гринго оказался неопасным. Он высадил ее на ближайшей заправочной станции в сонном маленьком городишке, который был чуть больше, чем ее родной городок. У нее было немного денег — американских долларов, зашитых в подол платья, — и, утолив жажду у фонтанчика с водой, она купила себе в круглосуточном магазинчике небольшой пакет молока, крекеры и немного сыра. К счастью, обслуживавший ее молодой человек был латиноамериканцем. Когда Консепсьон спросила у него, как ей добраться в Лос-Анджелес, он взял со стеллажа у прилавка дорожную карту и начал показывать ей, как туда проехать. Но она остановила его, сказав, что у нее нет машины. Продавец странно взглянул на нее и, наверное, только сейчас обратил внимание на ее грязный внешний вид. Наверняка догадавшись, что происходит, он вздохнул и направил ее к ближайшей автобусной станции. К тому времени когда Консепсьон добралась туда, станция уже была закрыта, и ей пришлось провести ночь на улице, на жесткой деревянной скамейке, что, как выяснилось, было для нее совсем не важно. Женщина была настолько обессилена, что заснула мгновенно, как только прилегла.

На следующее утро, когда открылись кассы, она купила билет в один конец до Лос-Анджелеса.

Через четыре часа Консепсьон уже въезжала в ЛА, который, как выяснилось, представлял собой не столько город, сколько разросшуюся систему беспорядочно застроенных районов, соединенных между собою автострадами. Очень скоро она безнадежно заблудилась. Она сходила с одного автобуса, чтобы тут же сесть на другой, который привозил ее в новое, но такое же сбивающее с толку место. Консепсьон обнаружила, что каждый район сам по себе был как отдельное государство, со своими жителями и своей культурой: белые, черные, азиаты, латиноамериканцы. Когда она добралась до латиноамериканского квартала под названием Эхо-парк, откуда пришло последнее письмо от Эдуардо, солнце уже почти село.

Ночь она провела на лавочке в парке, а с рассветом возобновила свои поиски. Через несколько часов Консепсьон наконец приехала по адресу, который был указан на конверте, лежавшем свернутым у нее в кармане; это был обветшалый многоквартирный комплекс на тихой улочке. Она даже не знала, живет ли здесь Эдуардо сейчас. От него уже давно не было никаких вестей. Получил ли он ее письмо, в котором она писала о гибели Милагрос? Как знать, может, его уже поймали и выслали из страны. В одном из своих предыдущих писем Милагрос он рассказывал, как агенты иммиграционной службы ворвались в дом, где он тогда жил вместе с дюжиной своих compadres[66], и арестовали всех, кого смогли найти. К счастью, Эдуардо не было дома, когда проходил этот рейд, иначе его бы тоже посадили на автобус и отправили через границу обратно домой.

Консепсьон с трудом поднялась по лестнице до нужной квартиры и постучала в дверь. Женщина обливалась потом, а ее урчащий желудок напоминал о том, что она со вчерашнего дня ничего не ела. За дверью не было слышно никакого движения, и она, немного подождав, снова принялась стучать, уже сильнее и настойчивее. Так продолжалось до тех пор, пока она не разбила в кровь костяшки пальцев. Но дверь упорно не открывали, и в конце концов, испытывая чувство глубокого разочарования, она отступила.

Тем не менее Консепсьон говорила себе, что пока еще рано беспокоиться. Судя по часам на автомойке напротив, сейчас было около восьми; Эдуардо вполне мог находиться на работе. В своем последнем письме он с радостью сообщал Милагрос, что нашел постоянную работу автомеханика. В этой стране, писал он, и у мужа, и у жены может быть своя машина, так что в гараже, куда он устроился, всегда много работы. Он надеялся, что рано или поздно ему удастся скопить достаточно денег, чтобы отослать их Милагрос. А когда-нибудь он даже купит ей дом. В этой стране гринго все возможно.

Дома и машины Консепсьон не волновали. Все, что ей нужно сейчас, — это место, где она могла бы остановиться. А потом она постарается заработать столько, сколько понадобится для того, чтобы попасть в Нью-Йорк, где живет сеньора. Пока же у нее едва хватало денег, чтобы пристойно питаться, так что перспектива добраться до Нью-Йорка казалась весьма отдаленной.

Она опустилась на неряшливую бурую лужайку в центре дворика, примыкавшего к многоквартирному комплексу. Сидя в тени пальмы, которая, похоже, тоже знала лучшие времена, Консепсьон решила, что будет ждать Эдуардо здесь, и если потребуется — целый день.

Она мгновенно погрузилась в крепкий сон и проснулась, когда солнце стояло уже высоко. Оно пробивалось сквозь листья пальмы, отбрасывающие длинные тени на траву, где она лежала. Внезапно Консепсьон вздрогнула, сообразив, что одна из этих теней принадлежит стоявшему рядом с ней мужчине. Она быстро села и стала приглаживать руками волосы, в которые набились колючки и травинки. Волосы уже успели немного отрасти и торчали на голове, как перекати-поле. Какой у нее, должно быть, жалкий вид! Разлеглась здесь, как какая-нибудь vago[67]. Она искоса взглянула на мужчину, стараясь понять, чего он хочет. Может, он собирается сдать ее властям… или отнять то немногое, что у нее еще осталось? Из-за светившего в глаза солнца женщина не могла рассмотреть его лицо.

Но он только вежливо спросил по-испански:

— С вами все в порядке, сеньора?

У Консепсьон отлегло от сердца. Она кивнула, обнаружив, что ей трудно говорить. Было такое ощущение, что ее рот выстлан ворсистой тканью. В конце концов ей все-таки удалось произнести охрипшим голосом:

— Я ищу своего зятя. Его зовут Эдуардо Санчес. Вы его случайно не знаете?

Мужчина присел на корточки, и, когда их глаза оказались на одном уровне, Консепсьон наконец рассмотрела его. У него было доброе лицо. Не молодое и не старое, не красивое и не уродливое. Просто… доброе. Приплюснутый нос над широким, аккуратно очерченным ртом, густые темные брови, словно в изумлении изогнувшиеся над глазами цвета крепкого кофе. Она также заметила, что у него хорошие зубы, а в кудрявых волосах пробивается седина. А главное — и это было самым важным, — он тоже был деревенским парнем. В отличие от одежды, которую носят гринго — с замысловатым узором и яркими логотипами, похожими на наклейки для автомобилей, — на нем были простые джинсы и обычная коричневая рубашка. Он снял кепку и, почесав затылок, нахмурился, пытаясь вспомнить кого-нибудь с такой фамилией.

— Был здесь какой-то Санчес. Он, кажется, жил раньше в одной из квартир наверху. — Мужчина указал на ряд выцветших синих дверей, выстроившихся вдоль открытого прохода по периметру всего второго этажа комплекса. В одну из этих дверей Консепсьон уже стучала перед этим. — Я только не знаю, тот ли это человек, которого вы ищете. Фамилия очень распространенная.

Сердце ее упало.

— Вы сказали «жил раньше»?

Мужчина пожал плечами.

— Может, он был нелегалом? Они обычно не задерживаются на одном месте. — Ее растрепанный вид и то, что она ночевала под открытым небом, видимо, навели его на мысль, что у человека, которого она искала, не было «зеленой карты». — Те, кого не поймали, в конечном счете едут туда, где могут найти работу.

— А бывает такое, что они возвращаются? — с надеждой в голосе поинтересовалась Консепсьон.

Он снова пожал плечами, и на лице его она прочла ответ, который боялась услышать.

— А этот Санчес… вы сказали, что он ваш зять?

Она кивнула. Разочарование Консепсьон было настолько сильным, что она даже почувствовала его вкус на своем языке — сладковато-соленый вкус слез. Куда ей теперь идти? К кому обратиться?

— Вы не знаете, где я могла бы его найти? — спросила она, стараясь скрыть отчаяние.

Сочувственно глядя на нее, мужчина отрицательно покачал головой.

— Мне очень жаль, señora.

— Но кто-то же здесь должен знать это. Эдуардо писал, что у него есть работа, хорошая работа. Постойте, у меня есть имя его хозяина. — Она вытащила из кармана мятое письмо и расправила его на своем колене.

Но прежде чем Консепсьон успела продолжить, мужчина с добрым лицом объяснил, что, даже если она и в самом деле знает, где работал Эдуардо, ей это все равно не поможет.

— Они платят нелегалам наличными, — сказал он, — чтобы не оставалось никаких записей, если вдруг нагрянет иммиграционная служба. Так что обычно ловят только campesinos[68], которые гнут спину за несколько долларов в день.

Ее охватил новый страх.

— А что происходит, когда их ловят? — Она слышала жуткие рассказы о жестоких избиениях и даже хуже того.

— Ничего особенного. Обычно их просто автобусом переправляют через границу обратно. По крайней мере, я так слышал.

— Вы много знаете для человека, которого самого никогда не ловили, — заявила Консепсьон, неожиданно став подозрительной.

Он расплылся в улыбке, показав редкие передние зубы.

— Не все из нас, señora, находятся в этой стране нелегально. Я, например, являюсь ее гражданином. — Он рассказал ей, что действительно родился в этой стране. Но Консепсьон все равно относилась к нему настороженно. — Меня вам нечего бояться, señora. Не знаю, смогу ли я помочь вам найти вашего зятя, но если вам нужно где-то остановиться, я могу легко это устроить. А пока позвольте мне купить для вас завтрак. — Продолжая улыбаться, незнакомец выпрямился во весь рост и протянул руку, чтобы помочь ей подняться на ноги.

Он казался искренним, но Консепсьон все еще продолжала колебаться. Еще никогда в жизни она так не нуждалась в чьей-то помощи. К тому же она и правда изголодалась. И тем не менее…

— Я даже не знаю вашего имени, — сказала она.

— Меня зовут Рамирес. Хесус Рамирес. Y usted?[69]

Она посмотрела на улыбающееся лицо, которое, казалось, ничего не скрывало от нее, — да и как можно было что-то скрыть при такой откровенности? Наконец ее внутреннее сопротивление было сломлено. Вздохнув, она протянула ему руку, позволив помочь себе подняться. Рука у него была большая, как и он сам, а шершавые мозоли на ладони напомнили ей кору старого дуба.

— Консепсьон, — представилась она. Фамилию ему знать было необязательно.

— Как Святая Девственница, — заметил он.

— Exactamente[70]. — Консепсьон строго взглянула на него, давая понять, что, хотя она уже давно перестала беспокоиться о своей девственности, отдаваться кому-то просто так, за еду, тоже не намерена.

Хесус Рамирес прекрасно понял ее и быстро отпустил руку.

Вскоре в столовой на этой же улице она с жадностью ела из огромной тарелки huevos rancheros — яичницу по-селянски, тушеную фасоль и желтый рис. Наевшись, Консепсьон отодвинула от себя тарелку и простонала:

— Я не помню, чтобы я когда-нибудь столько ела. — Затем она бросила взгляд на счет, который официантка положила на их столик, и сказала: — Позвольте мне, по крайней мере, заплатить за себя. — У нее еще оставалось несколько долларов, и она пока не превратилась в нищую окончательно.

— Claro que по[71]. Вы у меня в гостях. — Хесус вынул потрепанный кошелек из воловьей кожи и достал оттуда несколько таких же потрепанных купюр. Прежде чем спрятать кошелек, он замялся. — Может, вам нужны деньги? Я мог бы немного одолжить, пока вы найдете работу.

Консепсьон покачала головой: гордость не позволяла ей признаться, что деньги ей действительно нужны.

— А вы не знаете, где можно найти работу? — спросила она.

— Здесь всегда нужны люди, чтобы убирать в доме или присматривать за детьми, — ответил он. — Как у вас с английским?

— Знаю немножко, — сказала Консепсьон. Она и правда пыталась практиковаться по разговорнику.

— Не волнуйтесь, выучите еще. К тому же есть курсы, на которые вы всегда можете пойти.

Она отхлебнула кофе, наслаждаясь его молочной сладостью.

— Я не собираюсь задерживаться здесь надолго, — сообщила она ему. — Мне нужно только заработать денег, чтобы добраться до Нью-Йорка.

— Нью-Йорк? Это далеко отсюда. — Он с любопытством взглянул на нее. — У вас там семья?

— Нет, никого у меня там нет.

— Тогда, наверное, работа? — Она снова покачала головой. Хесус выглядел смущенным. — Perdóname, señora[72], но зачем вы хотите отправиться в место, где никого не знаете и где для вас нет работы?

Консепсьон на мгновение задумалась, решая, как много она может рассказать ему. Они только что познакомились и, возможно, больше никогда в жизни не встретятся. К тому же она не знала, насколько все это ему нужно. Поэтому Консепсьон, думая не так о Хесусе, как о неприкаянной душе своей дочери на Небесах, просто ответила:

— Я кое-что пообещала. И намерена выполнить свое обещание.

9

— А что мы будем делать с рождественской елкой?

Лайла оторвалась от кроссворда, который разгадывала, и посмотрела на Нила.

— Не знаю, дорогой. Я об этом как-то не думала.

Раньше Лайла всегда старалась устраивать Рождество по полной программе: елка, увешанная украшениями, которые она собирала в течение года, праздничные сборища родственников и друзей, билеты на сюиту из «Щелкунчика», праздничный обед и все, что к нему положено. Но в этом году у нее не лежало к этому сердце. Это будет их первый праздник, который они проведут без Гордона, и первый — не дома. Все, что она сделала для создания рождественского настроения, — это поставила ароматическую свечу и повесила на дверь их маленькой квартирки над гаражом венок из сосновых веток.

Нил, сидевший на диване, который в разложенном виде служил ему кроватью, укоризненно взглянул на мать, перестав натягивать свои непромокаемые ботинки. За эту неделю после его приезда сюда из школы она еще ни разу не видела его улыбки, прежде с такой готовностью появлявшейся на лице сына. В сущности, после смерти отца он не был похож на самого себя. Его первоначальные попытки сохранять мужественное выражение лица, усилия, которые порой граничили с настоящей манией, сменились угрюмой замкнутостью. Лайла вспомнила, каким увидела сына на платформе, когда приехала встретить его на железнодорожную станцию. Нил выглядел так, будто каким-то образом сам ожесточал себя. Подойдя к ней, он вместо обычных для него крепких объятий, от которых у нее трещали ребра, ограничился холодным поцелуем в щеку и странным официальным тоном произнес:

— Спасибо, что пришла встретить меня. Не нужно было этого делать.

Немного оторопев, Лайла решила не придавать этому значения и возразила:

— Что за глупости! Неужели ты думаешь, что в твой первый день на новом месте я позволила бы тебе ехать домой на такси?

Нил пожал плечами.

— Я мог бы добраться автостопом.

По блеску в его глазах она поняла, что этот ответ не был импровизацией. Нил сознательно хотел уколоть ее. Другой вопрос — почему? Считает ли он, что в их нынешнем затруднительном положении виновата она?

С этого момента, казалось, что бы она ни делала, его все раздражало. Как и эта ситуация с елкой…

— До Рождества уже меньше двух недель, — многозначительно произнес Нил.

— Ты мог бы и не напоминать об этом. Сейчас ни в один магазин нельзя зайти, чтобы тебя не атаковали все эти рождественские акции. А если мне придется еще раз прослушать «Каштаны жарятся на открытом огне» в исполнении Мела Торма, я просто сойду с ума.

Лайла надеялась, что шутливый тон даст ей какую-то поблажку в глазах Нила, но она ошиблась. Сын, похоже, даже не слышал ее и, сидя перед окном, смотрел куда-то вдаль.

— А помнишь, когда я был маленьким, мы с тобой и отцом ездили накануне Рождества по городу и рассматривали празднично украшенные витрины?

При этом воспоминании Лайла улыбнулась.

— Я всегда брала в машину термос с горячим шоколадом, — оживившись, сказала она. — И одеяло, на случай, если тебе захочется спать. Но ты никогда не засыпал. Ты всегда бодрствовал и был энергичен. — Нилу уже давно пора было ложиться спать к тому моменту, когда они выезжали на арендованном автомобиле, чтобы полюбоваться праздничным городом. В этот час тротуары уже были в основном пустынны и они могли спокойно выйти из машины, не опасаясь, что их будут толкать или подгонять толпы прохожих. Шикарные магазины «Сакс» на Пятой авеню, «Мейсис», «Блюмингдейлс», «Лорд и Тейлор»… Незабываемое зрелище!..

— Больше всего мне нравилось, когда шел снег, — задумчиво произнес Нил. — Такое приятное ощущение — видеть улицы белыми! Тогда я представлял себе, что нахожусь на Северном полюсе. — По лицу Нила блуждала слабая печальная улыбка, он продолжал вглядываться в заснеженный пейзаж у себя перед глазами, в картину своего безоблачного прошлого, которое сейчас от него отделяло нечто гораздо большее, чем просто расстояние. Затаив дыхание, Лайла ждала, что сын скажет что-то еще, что-то такое, что поможет ей навести мост через появившуюся между ними в последнее время пропасть; но он опустил голову и продолжил зашнуровывать свои ботинки.

«Я плохая мать», — подумала Лайла. Возможно, она всегда была плохой матерью, но очевидным это стало только сейчас, когда они потеряли Гордона, который сохранял равновесие в их семье. Тем не менее она не собиралась сдаваться.

— Послушай, дорогой, если это так важно для тебя, то мы, конечно же, купим елку. Хотя я даже не знаю, куда мы ее поставим, — сказала Лайла. Она обвела взглядом комнату, которая была раза в четыре меньше гостиной в их прежнем пентхаусе на Парк-авеню. Впрочем, если переставить мебель, может, все-таки удастся втиснуть сюда елку…

— Неважно. — Голос Нила стал резким. — Зачем возиться с елкой, если для тебя это не имеет значения?

— Смысл в том, что это имеет значение для тебя. И вот это действительно важно.

— Забудь об этом, о’кей? Подумаешь, большое дело. — По его нервным движениям было видно, что он не слишком доволен ею.

Если бы она только смогла найти способ достучаться до него!

— Прости, если я расстроила тебя, — нежно произнесла Лайла. — Но мне, дорогой, тоже ведь нелегко. Эта работа — не вполне то, о чем я мечтала.

— Тогда не нужно было на нее соглашаться.

— У меня не было выбора. Разве ты забыл, что я перепробовала все варианты? — В ее голосе послышалась обида.

— Правда? Наверное, и в самом деле перепробовала, иначе мы бы не жили сейчас в этом сортире, — с сарказмом произнес Нил, не замечая, что его слова резанули ее, как ножом.

Лайла вдруг почувствовала, что у нее начинает раскалываться голова; чтобы унять боль, она закрыла глаза.

— Нил, прошу тебя. Не нужно срывать на мне злость. Я просто пытаюсь как-то свести концы с концами.

— И не только ты одна. — Он бросил на нее мрачный взгляд.

— Я знаю. Я только хотела сказать…

Нил резко вскочил с дивана.

— Слушай, давай поговорим об этом в другой раз. Я не хочу опаздывать на работу.

Сын нашел работу в кафе, которое находилось в центре города. Пока что он работал полный день, но владелец пообещал перевести его на половинный график, как только начнутся занятия в общинном колледже в соседнем городке Гудзон-он-Кротон.

Лайла смотрела, как он двумя шагами пересек комнату и полез в двустворчатый шкаф за своей курткой с капюшоном. Она встала и, подойдя к окну, увидела кружившиеся на ветру большие хлопья снега, похожие на гусиный пух из подушек, которыми на Олимпе дерутся боги.

— Будь осторожен за рулем, — предупредила она. — Дорогу, возможно, еще не успели почистить.

Лайла волновалась за сына больше, чем следовало, и чувствовала это. Но разве у нее не было серьезных причин для беспокойства? С Гордоном произошли немыслимые вещи. Что еще, кроме ее переживаний, могло уберечь Нила от чего-то столь же ужасного?

На мгновение она увидела своего прежнего Нила, когда в ответ он пошутил:

— Не беспокойся, мама. Это же не «Инди-500»[73]. Я обещаю никуда не спешить.

Через несколько секунд, стоя у окна, Лайла наблюдала, как сын спускается по засыпанным снегом ступенькам, а потом идет по аллее к месту, где стоял ее «таурус». На этом расстоянии Нил со спины очень напоминал молодого Гордона — та же высокая худощавая фигура, тот же быстрый, нетерпеливый шаг. Снежинки падали на его все еще влажные после душа завитки волос, которые, высохнув, превратятся в мягкие волны. Она вспомнила, как совсем маленького вытаскивала его из ванны, розового и извивающегося, с мокрыми взъерошенными волосами, которые торчали во все стороны. Вздохнув, Лайла подумала, что сын уже взрослый — или почти взрослый — и сам в состоянии позаботиться о себе. Разве он не делал все это, когда учился в другом городе? Скоро Нил снова покинет ее и уже окончательно уйдет в большой мир.

При мысли об этом сердце ее защемило.

Сын давно уехал, а она, облокотившись на ручку дивана, еще долго сидела на своем месте с кружкой остывшего кофе; незаконченный кроссворд так и остался лежать на журнальном столике. Воскресенья, когда Лайла целый день была предоставлена самой себе, были для нее самыми тяжелыми. Единственным преимуществом в работе домоправительницы были однообразие и отсутствие необходимости думать, что странным образом оказывало на Лайлу успокаивающее действие. Драя туалеты или моя пол, гладя одежду или нарезая овощи, она втягивалась в ритм этих занятий и теряла в них себя, словно йог во время медитации. И только в такие дни, как сегодня, ее сознание просыпалось и отправлялось бродить по темным аллеям воспоминаний. Именно в такие моменты Лайла не могла отделаться от мыслей, которые обычно не тревожили ее, поскольку она вовремя отбрасывала их.

В основном она думала о Гордоне — металась между тоской по нему и жгучим желанием пинать его мертвое тело от места, которое стало их вынужденным приютом, и до Тускалусы, штат Алабама, — а также о том, какое будущее ожидает их с Нилом. Она думала о брате, который сейчас сражался за свою жизнь. И об Абигейл, которая постоянно держала ее в напряжении, и она не знала, что еще может придумать бывшая подруга.

В последнее время Абигейл предпринимала попытки быть с ней поласковее, и это вызывало у Лайлы подозрение и сбивало с толку. С другой стороны, она добилась большого прогресса и за свою стряпню даже удостоилась похвалы Абигейл, которая сказала:

— Я уже не помню, когда в последний раз ела такое вкусное тушеное мясо. Какие приправы ты здесь использовала?

— Просто обычную приправу «Липтон» для супа, — сказала Лайла, испытывая какое-то извращенное удовольствие от удивленного взгляда, вызванного у Абигейл этим ответом.

Но вместо ожидавшейся от нее пренебрежительной реакции та просто улыбнулась.

— Так когда-то делала моя мама. А я не пробовала уже много лет.

Лайла улыбнулась ей в ответ.

— А как ты думаешь, откуда у меня этот рецепт?

Это был приятный момент, но Лайла не должна была забывать о том, что она сейчас работает на Абигейл. Временами чувство отчаяния, которое накатывало на нее, было настолько сильным, что она впадала в оцепенение. Казалось, что ее охватывал своего рода паралич, и в выходные она с трудом заставляла себя встать с постели, чтобы чем-то заняться.

Впрочем, сегодня все было по-другому. Она чувствовала себя настолько неугомонной, что боялась выскочить из собственной кожи. Чтобы не задерживаться здесь ни на минуту, Лайла встала с дивана и быстро надела «аляску», шапку и перчатки. Плевать на погоду.

Когда она ступила за порог, у нее сразу появились основания пожалеть о своем импульсивном решении. Холод обжег лицо, словно пощечина, и она съежилась в своей куртке с капюшоном, как черепаха в панцире. Такой мороз ассоциировался у нее с эскимосами и бескрайними ледяными полями, альпинистами с отмороженными пальцами на ногах и с полосой «красных штатов»[74], похороненных под трехметровым слоем снега. И хотя нельзя было сказать, что Роуз-Хилл находился за пределами цивилизации — в хорошую погоду, как и говорила Абигейл, отсюда до Манхэттена можно было доехать за какой-нибудь час, — он все же, казалось, относился к другому миру. Ледяной ветер, не встречая на своем пути возвышенностей, со свистом проносился по открытому пространству пастбищ и завывал у подножия гор. А снег, который на городских улицах к этому времени уже был убран машинами или лопатами, накапливался здесь с невероятной скоростью. Он уже начал заметать следы колес на подъездной дорожке и, словно сахарная глазурь на одном из тортов Абигейл, толстым слоем лежал на поперечинах забора и ветках елей, шумевших над головой.

Если центральная часть Стоун-Харбора с ее магазинами, ресторанами и полупансионами «ночлег плюс завтрак», заполнявшимися на выходные приезжими туристами, и была, возможно, центром относительной активности, то зимой тут было так же пустынно, как в арктической тундре. Изоляция в этих местах казалась настолько полной, что одиночество могло довести до приступов нездоровой раздражительности… или того хуже. На днях в местных новостях сообщили об одном жившем в одиночку пожилом фермере, который упал у себя в амбаре и сломал бедро. Будучи не в состоянии заползти назад в дом, где было тепло, и добраться до телефона, чтобы позвать хоть кого-нибудь, он так и замерз, не дождавшись помощи. Людей, которые могли бы к нему наведаться, поблизости не было, поэтому тело обнаружили только через несколько дней. Услышав эту трагическую историю, Лайла весь оставшийся день чувствовала себя не в своей тарелке.

Она шла по заснеженной подъездной дорожке, стараясь ступать по быстро исчезающей колее, когда вдруг заметила высокую фигуру в вязаной шапке и «аляске», двигавшуюся ей навстречу. Карим. За последние две недели она довольно часто виделась с ним и должна была признаться, что эти встречи ей приятны. Как только нужно было поднять что-то слишком тяжелое для нее или же требовался ремонт, с которым она не могла справиться сама — потекла труба, стала заедать дверь, сломалось что-то из кухонного оборудования, — он тут же оказывался рядом, будто джинн из бутылки. На днях, когда машина Лайлы перестала заводиться, Карим сразу определил, что требуется новый ремень вентилятора, и, съездив в автомагазин, быстро привел все в порядок. И сегодняшний день не стал исключением. Она увидела в руках Карима пакет с каменной солью и лопату для снега, хотя, по идее, у него был выходной.

— Это для меня? Ну, вам не стоило так беспокоиться, — пошутила она.

Глаза его блестели, а изо рта в морозном воздухе поднимались клубы пара.

— Зато никто не сможет меня упрекнуть, что я бросил даму в затруднительном положении.

«Одной его улыбки было бы достаточно, чтобы растопить весь этот снег», — подумала Лайла. Какой бы подавленной она ни была, Карим всегда находил способ, чтобы отвлечь ее от грустных мыслей и поднять настроение. Отчасти это объяснялось тем, что по натуре он был очень жизнерадостным человеком. Он не позволял трагедии, которую ему довелось пережить, брать верх над своим природным оптимизмом. И этого хватало, чтобы заставить Лайлу почти поверить в то, что и она сможет преодолеть темную полосу своей жизни.

Но при этом она боялась, что становится слишком зависимой от него.

— Значит, вы пришли, чтобы откопать меня? Что ж, как видите, мне удалось выбраться без вашей помощи, — со смехом ответила она, топая ногами по заснеженной дороге, чтобы сбить налипший на ботинки снег.

— Отлично, тогда вы тоже сможете мне помочь. — Карим поставил пакет с солью у ее ног, а сам начал расчищать лопатой дорожку.

— Как вы думаете, много еще снега выпадет сегодня? — спросила Лайла, закончив посыпать аллею солью.

Прищурившись, она наблюдала, как ветер подхватывает крупные снежинки, падавшие с неба, которое сейчас приобрело цвет тех сероватых клубков пыли, что она выуживала из-под кроватей, став в этом деле большим специалистом.

— Да нет. Возможно, еще где-то на дюйм. — Карим повернулся к ней, на мгновение перестав орудовать лопатой, и она заметила, что он даже не запыхался от всех этих упражнений. — А что? Вы собираетесь куда-то?

— Я хотела прогуляться.

— В такую погоду? — Он многозначительно посмотрел на ее обувь: пара старых ботинок, которые неплохо служили ей, когда она жила в городе, были явно не приспособлены к такому экстриму. Но Лайла уже давно рассталась со своим прежним зимним снаряжением, оставшимся после семейного отдыха на горнолыжных курортах в Аспене и Теллурайде, и не могла позволить себе новые, более надежные ботинки, поэтому приходилось довольствоваться этими.

— Я думала пойти не очень далеко, просто немного подняться в лес. — Она показала рукой в сторону укрытого снегом склона холма, расположенного за обработанными землями поместья Роуз-Хилл. Это была самая северная часть принадлежавшего Кенту и Абигейл участка — поросшая деревьями полоска, протянувшаяся более чем на милю. Лайла уже как-то ходила туда, правда, погода тогда, нужно признать, была не такой суровой.

Во взгляде Карима сквозило сомнение.

— Там легко заблудиться, особенно если следы занесет снегом.

— Тогда я буду бросать на снег хлебные крошки, чтобы потом по ним найти дорогу домой, — шутливо заявила она. И дело не в том, что ей так уж хотелось тащиться куда-то по снегу в такой холодный день; теперь это уже был вопрос принципа.

— Вы забыли о птицах, — ответил Карим, весело сверкнув глазами.

— Что ж, тогда мне просто придется положиться на саму себя. Кстати, у меня есть еще одно дело. — Эта мысль пришла ей в голову, когда она посыпала дорожку солью. — Я собиралась купить елку на Рождество, но, по-моему, в этом лесу их полно. Как вы думаете, Кент и Абигейл не будут возражать, если я возьму одну?

Он улыбнулся и покачал головой.

— Я уверен, что не будут. И кстати, почему бы мне не отправиться вместе с вами? Вам ведь все равно понадобится помощь, чтобы срубить ее.

— Я не могу просить вас работать в ваш выходной.

— А кто сказал, что это будет работа? Рассматривайте это как содействие. Подождите только, пока я закончу с этим. Я освобожусь примерно через час. Снег к этому времени наверняка прекратится.

— Я могу справиться и сама, правда, — запротестовала Лайла.

— Вы умеете обращаться с бензопилой?

— Ну… нет. Но я…

Карим кивнул, как бы говоря: «Так я и думал».

— Что ж, тогда встретимся здесь через час. — И он ушел, прежде чем она успела что-то возразить.

Как и предполагал Карим, к моменту их выхода метель закончилась, и когда они поднимались по заросшему лесом склону позади дома Абигейл, на запорошенные снегом пушистые ветки у них над головами падали уже только отдельные редкие снежинки. Единственными звуками, помимо щебетания птиц и тихого шелеста ветра в верхушках деревьев, был хруст их с Каримом шагов, когда ботинки проламывали корку снега, почти полностью скрывшего под собой тропинку. Вокруг было очень спокойно, и казалось, что на всей планете, кроме них, никого нет.

Лайла первой прервала молчание.

— Это будет хорошим сюрпризом для Нила. Он спрашивал меня о елке сегодня утром, — сказала она, чувствуя необходимость напомнить Кариму, что их поход не является чисто развлекательным. Лайле не хотелось, чтобы он видел в этом нечто большее, что было вполне возможно, поскольку она давно догадалась, что его интерес к ней не только дружеский. И дело было не в том, что Лайла не находила его привлекательным — просто в своем нынешнем положении она в принципе была не расположена поддерживать какие-либо отношения. Но если честно, то от одной мысли, что между ними возникает какая-то близость, ей становилось теплее в своем коконе из зимней куртки.

— Он славный мальчик, ваш сын, — заметил Карим, идя по тропинке впереди нее с бензопилой в руке. В «аляске» и вязаной шапочке, из-под которой выбивались плотные кольца черных волос, он был похож на шерпа, прокладывающего путь по заледенелому склону Гималаев.

— Да, это так. — Лайла была рада услышать, что окружающие замечают сохранившиеся черты ее прежнего Нила.

— А вы — хорошая мать, — после паузы добавил Карим, обернувшись и бросив на нее испытующий взгляд.

Казалось, он пытался убедить ее в этом. Неужели он заметил возникшее между ней и Нилом напряжение?

— Если честно, я не уверена, — с грустью произнесла Лайла.

— Почему вы так говорите? — Они вышли на небольшую поляну, и он немного подождал ее, чтобы идти рядом с ней.

— Ну, наверное, потому что я не могу дать то, что ему нужно прямо сейчас, — тяжело вздохнув, ответила она. Ей было легко довериться Кариму: он прекрасно умел слушать, и она заметила, что рассказывает ему вещи, которыми до этого делилась только с Воном. — Я знаю, что сын глубоко переживает горе, но мне он об этом не говорит. Такое впечатление, что Нил уже забыл, что это коснулось нас обоих, а теперь еще я каким-то образом стала частью этой проблемы. Если бы в свое время я сделала карьеру, не полагаясь на поддержку мужа, мы бы не оказались сейчас в таком затруднительном положении. И теперь я работала бы в какой-нибудь фирме, а не драила туалеты и мыла полы в чужом доме.

Карим задумчиво кивнул.

— Возможно, это просто его способ справиться со своими переживаниями.

— И поэтому он постоянно напоминает мне о моих неудачах?

Выдержав паузу, Карим заговорил, стараясь объяснить ей свое видение ситуации.

— В моей стране, когда умирает отец, главой дома становится старший сын. Для такого молодого человека, как Нил, это может быть тяжелым бременем. И даже если это присутствует только в его сознании, он, вероятно, не в силах вынести нагрузки; поэтому мальчик и пытается отстраниться.

— Возможно. Но как я узнаю о чувствах сына, если он мне ничего не рассказывает?

— Дайте ему время, — посоветовал Карим. — И не теряйте надежды, что из всего этого в конце концов выйдет что-то хорошее.

— Что, например? К сожалению, прямо сейчас я не могу найти во всем моем опыте ничего, что хотя бы отдаленно напоминало какой-то позитив.

Он повернулся к ней лицом и улыбнулся.

— Коран учит нас быть терпеливыми при изучении созданного Аллахом мира, поскольку откровение дается нам только постепенно. В жизни происходит то же самое. Какими бы тяжелыми ни были обстоятельства, они всегда нас чему-то учат, в них всегда есть что-то такое, что со временем обязательно проявится и осветит нам путь в будущее.

— Все это звучит почти мистически, — сказала Лайла. — Но сейчас меня устроило бы просто доброе слово и поцелуй иногда перед сном. — Нельзя сказать, что время от времени она не получала внимания от Нила, но когда это происходило, ей казалось, что сын поступает так в силу привычки.

— Когда я только приехал в эту страну, меня, как и вас, переполняли отчаяние и сомнения, — продолжил Карим. — Я не знал, увижу ли когда-нибудь свою семью и свою родину, смогу ли когда-нибудь снова преподавать. Я не видел особого смысла в том, чтобы продолжать бороться. Но потом моя сестра Сорайа в одном из писем написала мне, что я дал им всем надежду. И тогда я понял, в чем заключается главный смысл происходящего: зажечь свет там, где до этого царила тьма. Это не было великим и ярким озарением, но этого оказалось достаточно, чтобы поддержать меня, пока я сам не разобрался в причинах и не осознал, что нужно просто жить.

Пока они шли через поляну, Лайла думала о его словах. В одном месте снег был более глубоким, и она стала идти медленнее. Заметив, что она пошатнулась, Карим протянул ей руку, и Лайла, опершись об нее, даже через несколько слоев плотной одежды остро ощутила твердость его мышц. Дойдя до края поляны, она отпустила его руку.

— Не знаю, есть ли какой-то смысл во всем этом, — вслух продолжила она свои размышления, — но если все-таки есть, это должно быть как-то связано со мной и Абби.

Он замедлил шаг и с любопытством посмотрел на нее.

— Каким образом?

— В детстве мы с ней были подружками. Она вам никогда не рассказывала?

Карим покачал головой. Он, вероятно, был единственным человеком в этой стране, подумала Лайла, который не видел передачу по «А.М.Америка» — или не читал о ней, — где загнанная в угол Абигейл принялась защищать ее. Судя по всему, у Карима, видимо, даже не было телевизора.

— Много лет назад мы с ней поссорились, — пояснила она. — Я совершила поступок, за который Абигейл до сих пор не может меня простить. Поэтому она и предложила мне эту работу, как своего рода наказание. Наверное, такая уж моя судьба. И мне не суждено пройти клеточку «вперед» и получить двести долларов, пока все не разрешится[75].

Если новость о том, что у отношений между Лайлой и Абигейл есть своя давняя история, и стала сюрпризом для Карима, то по выражению его лица это не было заметно. Сейчас он скорее напоминал человека, который только что уложил последний, недостающий, пазл, и перед ним предстала целостная картина. Было понятно, что он и сам обратил внимание на явную напряженность между ней и Абигейл.

— Некоторые говорят, что друзья и враги — две стороны одной монеты, — сказал он.

Лайла вздохнула.

— В таком случае нам с ней, похоже, никуда друг от друга не деться.

Тем не менее она вынуждена была признать, что все не так уж плохо. Оставался открытым вопрос, который объединял их: они обе глубоко переживали за Вона. Когда Лайла преодолела свое нежелание давать Абигейл координаты брата, ей пришлось согласиться с тем, что возвращение Абигейл в жизнь Вона пошло ему на пользу. Во время ее последнего визита к нему он был более оптимистично настроен, чем обычно. А когда Лайла спросила о причине такого хорошего настроения, он загадочно улыбнулся и ответил:

— Если я тебе скажу, ты обвинишь меня в том, что я предатель. — Эти слова вызвали у Лайлы ощущение, что она вела себя мелко и мстительно, пытаясь помешать им встретиться. Если от присутствия Абигейл он мог так воспрянуть духом, кто она такая, чтобы возражать против этого?

— И какое же непростительное преступление вы совершили, если не секрет? — спросил Карим тоном человека, которому трудно поверить, что она способна на нечто более злонамеренное, чем просто какое-нибудь язвительное замечание.

Прежде чем ответить, Лайла в нерешительности замялась.

— Вы знаете историю Иуды Искариота?

Он кивнул.

— «Разве я не выбрал вас двенадцать, и один из вас есть дьявол?» — процитировал он Евангелие от Иоанна.

Лайла выглядела удивленной, потому что не ожидала, что Карим так хорошо знаком с христианством, и он, заметив это, с улыбкой пояснил:

— Кроме того, что я мусульманин, я еще и ученый. Я знаю об Иуде Искариоте, поскольку изучал другие религии. Он был апостолом, предавшим Христа.

— Точно так же произошло и у нас с Абигейл, — сказала Лайла. — Все годы, пока я росла, ее мать, Розали, работала у нас в доме, и они с Абби стали частью нашей семьи. Родной сестры у меня никогда не было, поэтому я относилась к Абби как к сестре. Как-то, совершенно неожиданно для всех, моя мать обвинила Розали в воровстве, после чего они в одночасье уехали. Мое преступление состояло в том, что я не могла решить, кому мне верить, а потом стало слишком поздно.

— Сколько лет вам было тогда?

— Достаточно, чтобы уже соображать. — Застарелое чувство вины словно ножом кольнуло Лайлу. — Мне было так стыдно, что я даже не могла написать Абби и рассказать ей, как сожалею о случившемся. И чем больше проходило времени, тем труднее было взяться за письмо. А теперь и вовсе не стоит.

— Поздно сказать ей, что вы сожалеете о том, что произошло? Или ей поздно простить вас?

— И то и другое. — Лайла тяжело вздохнула. — Трудно начинать разговор о своей вине, если заранее знаешь, что твои извинения не будут приняты. Я пробовала. И у меня, скажем так, получилось не очень гладко.

Некоторое время Карим молчал, и в морозном воздухе был виден только густой пар от его дыхания.

— Простить бывает очень трудно, — наконец произнес он. — Я думаю, что для этого требуется верить в искренность другой стороны.

Лайла задумалась. Действительно ли она была убедительна и предоставила Абигейл возможность простить ее? В тот единственный раз, когда она извинилась перед ней, слова ее могли звучать не совсем искренне, особенно если учесть сложившуюся ситуацию. Да и Вон точно заметил, что произносились они в тот момент, когда это выглядело как шаг для решения корыстных задач Лайлы. С другой стороны, Абигейл тоже не попыталась облегчить ей эту задачу. Зная, как она подавлена, Абигейл вполне могла бы продемонстрировать хоть каплю сочувствия. Неужели Лайла к этому времени еще недостаточно настрадалась?

Внезапно с тяжело прогнувшейся ветки на тропинку с глухим звуком сорвался большой ком снега, вспугнув птиц, которые какофонией своих сварливых криков разорвали кафедральную тишину леса. Карим утоптал рыхлый снег на засыпанной тропинке, и они пошли дальше.

Когда они поднялись на вершину холма, Лайла увидела елку. Идеальное дерево! Орегонская ель, не большая и не маленькая, с густыми ветвями, образующими правильную коническую форму. Через минуту уже раздавался визг бензопилы, эхом разносившийся по всему лесу. Деревцо было молодое, поэтому спилить его удалось без особого труда. Карим связал ветки бечевкой, и они вдвоем потащили елку вниз по склону, держа ее с разных концов.

Вернувшись домой, он нашел в гараже старую подставку для елки и помог Лайле ее установить. Когда дерево, втиснувшись в угол гостиной, наконец оказалось на своем месте, они отступили назад, чтобы полюбоваться зеленой красавицей. Лайла повернулась к Кариму и с улыбкой произнесла:

— Я чувствую себя несколько странно: приходится благодарить мусульманина за то, что он вернул мне дух Рождества. Поэтому, скажем так, я перед вами в долгу. Спасибо.

— Пожалуйста. Не стоит благодарности. — Он накрыл ладонью ее руку, словно желая усилить действие своих слов, и, хотя прикосновение это было легким и совсем не предосудительным, по телу Лайлы пробежала дрожь. Как будто Карим прикоснулся к голому телу. Она медленно отодвинулась и, отвернувшись от него, снова перевела взгляд на елку.

— Теперь все, что ей нужно, — это украшения. Думаю, понадобятся какие-нибудь красивые лампочки и, возможно, несколько прозрачных стеклянных шаров, — сказала Лайла. — Жаль, что у меня не осталось моих старых елочных украшений. Боюсь, что они где-то потерялись во время всей этой суеты, связанной с переездом.

— Магазин на Мейн-стрит открыт и по воскресеньям, — сообщил Карим. — Когда я там был в последний раз, у них в продаже были елочные украшения. Если хотите, я могу отвезти вас туда.

Предложение было заманчивым, но Лайла решила отказаться. Он уже и так столько сделал для нее. К тому же она понимала, что ей нужно побыть какое-то время одной, чтобы улеглись те новые — и нежелательные — чувства, которые разбудил в ней Карим. Другими словами, прежде чем она снова рискнет с ним куда-то пойти, ей следует хорошенько поразмыслить.

— Спасибо за ваше предложение. Но мне еще нужно здесь кое-что сделать, — соврала она.

Когда Карим ушел, Лайла со стоном рухнула на диван. К ней вернулось ощущение Рождества, да еще и с эмоциями, которые, как она считала, были похоронены вместе с Гордоном, — желанием заниматься любовью и необходимостью чувствовать себя желанной. И что прикажете делать с этими чувствами, которые сейчас были столь же уместны, как цветы на поминках? Особенно после того, как стало очевидно, что возникли они не только с ее стороны.


Нил сдвинул горячий панини[76] на бумажную тарелку Не поднимая глаз на очередь, он спросил у следующего клиента:

— Что желаете?

— Маленькую диетическую колу, — ответил девичий голос.

Голос показался ему знакомым, и, подняв голову, чтобы отдать покупателю его панини, Нил увидел перед собой Фебу Уиттакер. Соседку по дому, если можно так выразиться. С момента их короткого представления друг другу он только иногда мельком видел ее, когда она уезжала в школу на классическом «мерседесе»-купе ее отца, за рулем которого сидел сам доктор Уиттакер, либо ехала куда-то сама на своей собственной красной «джетте». (Не то чтобы он специально следил за ней, но, когда живешь над гаражом, трудно не заметить все выезды и приезды семейных автомобилей.) Сейчас у него наконец появилась возможность рассмотреть ее более детально. Вблизи оказалось, что Феба очень худая — девочка-щепка, которая выглядела так, как будто она месяцами не видела приличной еды, да и одета была более чем странно — словно только что вернулась с шоссе, вдоль которого собирала мусор. Он бы в жизни не догадался, что ее родители — люди обеспеченные, если бы его мать не работала у них.

При этой мысли Нил почувствовал внутреннюю дрожь, как бывало всегда, когда ему напоминали, что он больше не является представителем привилегированной семьи. Но он все равно улыбнулся Фебе, полностью отдавая себе отчет, что только благодаря ее родителям у них с матерью сегодня есть крыша над головой.

— Я не знал, что ты питаешься здесь, — сказал Нил и тут же подумал: «До чего тупо». Но в этот момент ничего другого на ум не пришло.

— А я не знала, что ты здесь работаешь, — ответила Феба, хмуро глядя на него через прилавок своими неулыбчивыми глазами.

Нил ощетинился. Так вот как вы хотите играть, маленькая мисс Сопливый Нос? Не вопрос. Плевать он хотел на нее.

— Хочешь еще что-нибудь, кроме колы? — спросил он уже более деловым тоном.

— А что у вас есть?

— Есть хороший панини фирменный, если ты любишь горгонцолу.

— Ненавижу горгонцолу.

— Панини можно сделать с любым сыром.

— Тогда только колу, пожалуйста, — высокомерным тоном закончила она.

Нил разозлился еще больше. Да кто она такая, чтобы вести себя так надменно и важно? Тот факт, что его мать у них работает, вовсе не означает, что эта девчонка чем-то лучше его. Это всего лишь прихоть судьбы, так выпала карта.

— Подходи. — Он схватил чашку и налил в нее колу из крана. — С тебя доллар восемьдесят. — С этими словами Нил резко отодвинул чашку по стойке, словно ему не терпелось побыстрее отделаться от нее — и от этой девушки.

Феба, казалось, была ошарашена таким проявлением враждебности и замешкалась, нервно копаясь в сумочке в поисках мелочи. Монеты выскользнули из ее пальцев и рассыпались по стойке, а несколько упало на пол. Когда она нагнулась, чтобы поднять их, Нил заметил, что у нее горят щеки.

Внезапно он почувствовал себя ужасно неловко за то, что срывает на ней свою злость. Она, конечно, могла быть избалованным сопливым ребенком, но это не ее вина, что жизнь у него такая хреновая.

— Извини, — пробормотала Феба, когда он вышел из-за стойки, чтобы помочь ей. — Я не всегда такая неуклюжая.

Наклонившись, чтобы достать из-под кофе-автомата последний закатившийся четвертак, он улыбнулся ей.

— Такое постоянно случается. А как ты думаешь, я зарабатываю свои чаевые? — Его шутка вызвала у нее слабую улыбку. Вдохновленный этим, он отнес ее напиток за столик у окна и задержался там, когда она села. Других посетителей в кафе сейчас не было — парень, заказавший панини, забрал его и ушел. По воскресеньям, когда почти все в центре города было закрыто, движение в их «Эрл оф Сэндвич» становилось довольно вялым, поэтому Нил и не торопился возвращаться за стойку. — Может, тебе еще что-нибудь принести — салфетку или соломинку?

— А ты всегда такой услужливый? — в свою очередь осведомилась Феба.

Он пожал плечами.

— Только с такими, как ты.

— О, наверное, ты думаешь, что знаешь меня?

Девушка наклонила голову и заносчиво посмотрела на него, но он понял, что это всего лишь поза. За ее хрупкой внешностью чувствовалась какая-то уязвимость.

— Знаю, например, что ты мало ешь, — в ответ заявил Нил, глядя на чашку в ее руке. Будь он на ее территории, ему пришлось бы дважды подумать, прежде чем говорить с ней на такие личные темы; но здесь была его территория, и единственная задница, которую он вынужден был целовать тут, принадлежала его боссу. — Ты на диете или как?

— Тебя это не касается.

Он согласно поднял руки.

— Только не нужно на меня так смотреть. Я тут вообще ни при чем. Это все моя мама. Она переживает, что ты можешь изголодаться до смерти или что-нибудь в этом роде. Но ведь так устроены все мамы, верно? Такая уж у них работа — обо всем беспокоиться.

— Да, думаю, ты прав. — Феба немного расслабилась и отхлебнула из своей чашки. — Нельзя сказать, что я знаю это по собственному опыту. Если ты заметил, моя мать в этом смысле не типичная. Она на работе проводит больше времени, чем дома. — Поскольку Нил продолжал стоять, не делая никаких попыток уйти, она через некоторое время спросила: — А тебе сейчас случайно ничего не нужно делать?

— Это намек?

— Нет.

— Если хочешь, чтобы я оставил тебя в покое, так и скажи.

Феба пожала плечами.

— Как хочешь.

Несколько секунд они молчали, пристально глядя друг на друга, словно каждый из них бросал другому вызов. Затем Феба отвела взгляд, и по улыбке, тенью мелькнувшей на ее лице, Нил понял, что если это был поединок, то победил в нем он.

— Прости, что я была груба, — сказала девушка. — Не принимай это на свой счет.

Посчитав, что это полуизвинение можно оценить как приглашение, Нил опустился на стул напротив нее, предварительно глянув через плечо, не видит ли его хозяин. Эрла Хейбера — Эрла из «Эрл оф Сэндвич» — нигде не было видно.

— А мне показалось, что я тут один такой.

— Не нужно себе льстить.

— Поверь, мне это не грозит. С тех пор как я появился здесь, ты со мной и парой слов не перекинулась. Может, я сказал что-то обидное или все дело в том, что ты просто не общаешься с наемной прислугой?

Феба залилась краской.

— С чего ты взял?

— Да я не знаю. Это ты мне скажи.

— К тебе это не имеет никакого отношения, понятно? И вообще, иди уже. — В какой-то момент показалось, что она вот-вот расплачется.

Нил попытался взять ситуацию в свои руки.

— Слушай, наверное, мы с тобой просто неудачно начали. Давай попробуем все сначала, о’кей? — Он протянул девушке руку и улыбнулся своей самой безобидной улыбкой. — Хай, я — Нил. Я здесь совсем недавно. Если ты не занята, может, мы попозже прошвырнемся куда-нибудь? Ну, я не знаю… Чем ребята нашего возраста занимаются у вас тут, чтобы развлечься?

Лицо Фебы расслабилось, и он увидел, что на самом деле она по-своему довольно хорошенькая.

— Ну, признаться, занятий здесь не очень много. Если не считать развлечением вечер за бинго в клубе «Элкс Лодж», то с наступлением темноты тут почти все вымирает.

— И поэтому у тебя такое плохое настроение? — пошутил Нил.

Лицо Фебы напряглось, и Нилу показалось, что она снова готова вспылить. Но в следующее мгновение девушка, видимо, решила, что дело того не стоит, и поэтому просто ответила:

— Если хочешь знать, мое отвратительное настроение связано с тем глупым приемом, который моя мама устраивает завтра вечером. А как бы ты себя чувствовал, если бы тебе пришлось сидеть на этом поддельном рождественском обеде и делать вид, будто ты не замечаешь, что вокруг ездят камеры, но при этом знаешь, что миллионы людей следят за каждым твоим движением?

— Да, я слышал об этом, — сказал Нил. Этот прием должны были снять для какой-то специальной телепередачи — «Рождество с Абигейл Армстронг» или что-то в этом роде. Чтобы приготовиться к этому, его мать работала сверхурочно. — Похоже, готовится что-то грандиозное.

— Это точно. Для моей мамы. — Феба скривилась в гримасе.

— Эй, не переживай, бывают вещи и похуже, — сказал он и подумал: «Например, праздничный обед, когда ты сидишь за столом и смотришь на пустое отцовское место». Нет, он не позволит своим мыслям двигаться по этому пути. Это был темный предательский путь, по которому он уже много раз шел раньше, не осознавая, что каждый поворот уводит его все дальше и дальше от какого бы то ни было понимания. Там было легко заблудиться и никогда больше не найти дороги назад.

— Праздники, по идее, нужно проводить в кругу семьи и своих близких, верно? Но с моей мамой все это превращается в какое-то шоу. — В голосе девушки слышалось едва скрываемое презрение. — Она совершенно не думает о моем отце и обо мне.

Когда она говорила ему об этом, Нил чувствовал себя немного неловко. Но, по крайней мере, откровенность Фебы означала, что она скорее видит в нем союзника, чем представителя группы поддержки ее матери. Тем не менее он посчитал необходимым заметить:

— Я уверен, что твоя мать думает о вас. Но при этом она не может не переживать и о своей работе.

— Тогда на чьей же ты стороне? — воскликнула Феба, сверкнув глазами.

Нил пожал плечами.

— Я и не знал, что у вас тут есть разные стороны. Но если тебе будет от этого хоть немного легче, скажу честно: я тебя понимаю. Знаешь, мне тоже пришлось хлебнуть всего этого официоза на приемах у родителей. Это похоже на боль, но ты думай об этом как о визите к стоматологу. Как о чем-то таком, что просто нужно пережить, — и все.

— У стоматолога по меньшей мере делают обезболивающий укол.

Нил почувствовал, что эта цепочка доводов ведет в никуда, поэтому решил пойти по иному пути. Преодолев свое былое нежелание затрагивать тему, которую при обычных обстоятельствах всегда старался избегать, он сказал:

— Во всяком случае у тебя есть семья. А у меня… Это мое первое Рождество без отца.

— Да, я слышала об этом. — Выражение ее лица смягчилось. — Прости. Я никогда еще не встречала человека, у которого отец… — Феба запнулась, не закончив эту фразу.

Горе и его близнец-злодей гнев, которых Нил держал взаперти, разом вырвались из своей темницы.

— Да, как видишь, мне тоже известно, каково это, когда за твоей жизнью следят миллионы людей, — выпалил он. — Хочешь знать, что такое «по-настоящему хреново»? Это когда лучший друг звонит тебе, чтобы высказать свои соболезнования, после того как услышал про твоего отца в шестичасовых новостях.

Феба посмотрела на него с уважением.

— Тебе, наверное, было очень тяжело.

Он пожал плечами.

— Ты не любишь об этом говорить? — спросила она.

— Не особенно.

— О’кей, тогда поговорим о чем-нибудь другом.

— Идет.

— Эй, мне в голову только что пришла одна мысль. Если ты не очень занят, может, сходим сегодня вечером на концерт? — спросила Феба, несколько оживившись. — Это благотворительная акция в нашем клубе по поводу какой-то инициативы моего отца. Он пригласил своих друзей-музыкантов, которые будут играть бесплатно.

— Вероятно, тебе нужно было бы сначала спросить у отца, — осторожно ответил Нил, будучи неуверенным относительно своего личного статуса в доме Армстронгов-Уиттакеров.

— Будет круто, не волнуйся. Я попрошу его оставить еще один билет.

— Хорошо. Похоже, и в самом деле будет весело. — До сих пор все его вечерние занятия сводились к тому, что они с мамой вместе играли в «Скрэббл»[77] или смотрели телевизор. Этот концерт мог бы внести приятное разнообразие.

— Твоя мама тоже может пойти с нами.

Нил оценил возможные последствия совместного похода в клуб, а потом, несколько покривив душой, ответил:

— Думаю, у нее другие планы.

Он чувствовал себя немного неловко, когда отказался от этой идеи, даже не предложив матери. Она, скорее всего, согласилась бы провести этот вечер вне дома, но ему вдруг захотелось немного побыть без нее. Он решил, что впредь не будет беспокоиться ни о ком, кроме самого себя. Толку, что он так беспокоился о своем отце, — и к чему это привело?

— Концерт начнется не раньше восьми, но папа хочет приехать туда пораньше, так что мы будем ждать тебя перед домом в половине восьмого, — сказала Феба. — Мы поедем на его машине. Нас будет всего трое, так что поместимся.

— А твоя мама разве не поедет? — спросил Нил. Конечно, это совсем не касалось его, но показалось очень странным. Его родители и он все делали вместе.

Феба удивленно округлила глаза.

— Она сказала, что будет очень занята подготовкой к завтрашнему приему. Думаю, что даже такая фальшивка требует большой работы. — Взгляд девушки скользнул за окно, и она на какое-то время замерла, рассеянно глядя на прохожих, которые, кутаясь в свои пальто, с сумками в руках спешили по заснеженным тротуарам за праздничными покупками. Когда она снова перевела взгляд на Нила, злость на ее лице сменилась глубокой меланхолией. Феба отодвинула от себя недопитую колу. — Я, наверное, пойду. Мне еще нужно кое-что сделать, — сказала она ему, хотя по ее виду было незаметно, чтобы она торопилась уходить.

— О’кей, — ответил Нил. — Тогда, думаю, встретимся уже перед вашим домом.

— Обязательно. — Она ткнула в него пальцем. — В половине восьмого. Не забудь.

— Не переживай, я буду на месте вовремя.

На короткое и яркое мгновение Нилу показалось, что он опять вернулся к своей прежней жизни, когда можно, не раздумывая ни секунды, договориться о встрече с подругой и не иметь никаких других обязанностей, кроме получения хороших оценок за учебу Да, еще недавно подобные вещи воспринимались им так же естественно, как воздух, которым он дышал.

Но потом его босс, мистер Хейбер, высунул из кухни свою большую голову с густыми седыми волосами и рявкнул:

— Неужели ты думаешь, что я плачу тебе, чтобы ты просиживал здесь, сплетничая с посетителями?!

Чары тут же рассеялись.

Нил вздохнул и поднялся, пробормотав на прощание Фебе:

— Слушай, мне сейчас лучше вернуться к работе. Увидимся позже, о’кей?

10

Стол был накрыт на восемь человек — хорошее четное число, задававшее, по идее, очень нужную гармонию обстановке, которая, возможно, ослабит напряженную ситуацию на ее семейном фронте. Абигейл отступила назад, чтобы полюбоваться результатами своего труда: сервировка сияла херендским фарфором и столовым серебром Тиффани, бокалами и рюмками из уотерфордского хрусталя; накрахмаленные салфетки были вставлены в филигранные кольца из серебра высшей пробы; посередине стояли веточки вечнозеленых растений, усеянные высушенными гранатами и хурмой, а по краям стола располагались свечи Однако мысли о Кенте и Фебе по-прежнему не давали ей покоя. Муж и дочь ясно дали понять свое отношение к вечернему мероприятию, к отдельной передаче, которая, когда ее покажут по телевидению, пригласит в их дом миллионы зрителей. Кент — фактически без всяких шуток — называл это «ее работой на публику», а Феба вообще была на грани открытого бунта.

Абигейл злилась, и это чувство было сродни ее стремлению утвердиться. К черту все! Почему она должна напоминать им, что именно этим она зарабатывает на жизнь? Обеспечивая, между прочим, многие из тех излишеств, которыми они наслаждаются. Интересно, задумывалась ли Феба, откуда берутся деньги на ее обучение в колледже? С учетом всех тех пациентов, которых Кент обслуживает бесплатно, его заработка явно не хватило бы, чтобы она четыре года могла учиться в лучшем учебном заведении, а семья при этом не чувствовала бы никаких финансовых затруднений.

Когда исполнительный продюсер канала «Дом и сад» впервые озвучил идею: сделать отдельную праздничную передачу, посвященную ее семье, которая в компании нескольких ближайших друзей встречает Рождество у них в Роуз-Хилл, — она показалась Абигейл блестящей. Телевизионная передача о спокойном рождественском обеде у Абигейл не только резко повысила бы ее узнаваемость, но и помогла бы вернуть часть потерянного доверия сети гипермаркетов «Тэг», но сейчас все это оборачивалось очередным поводом для того, чтобы муж и дочь ненавидели ее. Весь день, готовясь к приему, Абигейл только и думала, что о Джоан Кроуфорд, после того как она стала известной по фильму «Дорогая мамочка».

Но теперь отступать было слишком поздно, даже если бы она этого захотела. Телевизионщики должны были появиться с минуты на минуту. Съемочная площадка ждет гостей: шампанское охлаждено, угощение приготовлено, в гостиной сияет огнями рождественская елка, в камине — аккуратно сложены дрова, в стратегически важных местах расставлены свечи. У Абигейл мелькнула мысль, что здесь не хватает только крошки Тима, который спел бы им «Благослови, Господи, каждого из нас»[78]. «Какое это все имеет значение, — подумала она, — если мой брак рушится, а моя дочь едва разговаривает со мной?»

И что скажет Кент, узнав о Воне? Если все это так невинно, почему бы ей не рассказать мужу, куда она в последние дни ездит во время обеденного перерыва? После своего первого визита Абигейл еще несколько раз заезжала к Вону. И теперь она вряд ли могла оправдывать это тем, что просто навещает больного друга. В начале этой недели Вон почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы выйти из квартиры. Она предлагала ему какие-то варианты в помещении, кино или музей, но он настоял на том, чтобы повести ее в Центральный зоопарк, куда она не заглядывала с тех пор, как Феба была еще совсем маленькой. Абигейл не думала о Кенте — она просто испытывала чувство вины, что так тратит свое рабочее время. Но несмотря на это, а также на то, что на улице было свежо и ветрено и многие звери попрятались в свои укрытия, тот день был одним из самых приятных на ее памяти в последнее время. Потом они отправились пообедать в отель «Боутхаус», где задержались чуть ли не до вечера, вспоминая былые времена.

Они медленно шли по парку, чтобы поймать такси и ехать обратно, и у их ног бешено кружились подхваченные ветром листья, словно восточные дервиши в своем неистовом танце. Совершенно неожиданно для нее Вон спросил:

— А ты знаешь, чего хочешь от жизни, Абби?

Она на миг растерялась. Разве и так не понятно? У нее уже было все, чего только может желать человек. Но затем, поняв, что Вон не это имеет в виду, она улыбнулась и, взяв его под руку, ответила:

— Вот этого.

Она действительно не хотела ничего, кроме как медленно идти, держась с ним за руки. Тот факт, что из-за своей болезни Вон шел медленнее, чем обычно, делал время, проведенное ими вместе, еще более драгоценным. Над их головами ярко светило солнце, воздух был свежим, как только что сорванное яблоко, и все семейные неурядицы и проблемы на работе казались Абигейл чем-то очень далеким.

Вон улыбнулся ей в ответ. Глаза его блестели, как прежде, хотя в остальном уже были заметны последствия химиотерапии: он похудел еще больше, его тело стало напоминать какое-то величественное, хотя и хрупкое, горное изваяние, созданное стихией. Человек, пораженный болезнью, обнаженный до самой своей сути, не имеющий даже собственного дома. И тем не менее…

«Он — само совершенство», — мелькнуло тогда в голове Абигейл.

Теперь она задумалась над тем, что же он увидел в ней, если для Кента она была всего лишь трудоголиком, озабоченным собственной карьерой, а для Фебы — просто невнимательной матерью. На своей работе она была боссом и, по большому счету, брэндом. А где во всем этом была Абигейл Армстронг как человек, как личность?

Она оглядела аккуратно выставленную декорацию своей гостиной, и ей показалось, что все это уж слишком идеально. Неожиданно для себя она вспомнила их прошлые праздничные обеды: Кента, играющего для гостей роль радушного хозяина, ее саму, носящуюся по дому, чтобы выставить блюда на стол, пока все горячее, и улыбающуюся, счастливую Фебу — живое воплощение здорового ребенка. Эти сборища всегда были спонтанными, гости много смеялись, все говорили одновременно — то есть ничего общего с этим тщательно поставленным спектаклем, таким же фальшивым, как деревянные фасады на натурных съемочных площадках Голливуда.

— Куда я должна это поставить?

Услышав голос Лайлы, Абигейл обернулась. Всю вторую половину дня Лайла чистила имевшиеся в доме серебряные предметы, и сейчас она стояла в дверях с двумя сияющими подсвечниками в руках.

— Они могут пойти на буфет. — Абигейл жестом показала в сторону серванта, где чрезвычайно аккуратно, словно хирургический инструмент, был разложен набор сервировочных принадлежностей. — Спасибо, — не забыла добавить она, когда Лайла поставила подсвечники на место.

В последнее время она старалась быть с ней более учтивой, хотя иногда это было для нее совсем не легко. Лайла берегла свои улыбки для Кента и Фебы. Особенно для Кента. От внимательного взгляда Абигейл не могло укрыться то, как она расцветала, как только он заходил в комнату.

— Что мне нужно еще сделать? — Выражение лица Лайлы было любезным, но нейтральным.

— Почему бы тебе не пойти в кухню? Посмотри, возможно, Бренде нужна твоя помощь. — Бренда Аллертон, ее бывшая соседка по Гринвичу, с которой они вместе начинали и которая теперь вела ее бизнес по обслуживанию банкетов, лично контролировала подготовку сегодняшнего приема.

— Конечно. — Лайла почтительно кивнула.

Она уже готова была уйти, когда Абигейл под влиянием внутреннего импульса неожиданно сказала:

— Я на днях виделась с Воном.

Это заинтриговало Лайлу.

— Да?

— Мы с ним ходили в зоопарк.

Лайла подняла бровь.

— Меня удивляет, что у него хватило на это сил.

— В конце он действительно немного устал, — призналась Абигейл.

— Зная его характер, думаю, что он, наверное, отказался принимать это во внимание.

— Что-то в этом роде.

Они обменялись короткими понимающими улыбками, но потом выражение лица Лайлы стало озабоченным.

— Я беспокоюсь за него. Где-то внутри он до сих пор считает себя непобедимым. Боюсь, что это может завести его слишком далеко.

Абигейл тоже беспокоилась, но не решалась сказать об этом.

— К счастью для Вона, теперь нас трое, так что за ним есть кому присмотреть, — сдержанно произнесла она. Да, она могла не любить Джиллиан, но в том, что касалось Вона, эта женщина определенно была настоящей находкой. Она следила за тем, чтобы он соблюдал относительный режим, чтобы у него была выпивка и много времени для отдыха. — Он выздоровеет, — заверила она Лайлу. — Кроме того, у него еще есть лучшие в мире доктора. Не говоря уже о его железном организме.

Лайла, казалось, немного расслабилась, выражение ее лица стало не таким напряженным. Похоже, она хотела сказать что-то еще, но в этот момент позвонили в дверь. В тот же миг искра былой непринужденности между ними погасла, и лицо Лайлы снова закрылось, превратившись в маску.

— Я все поняла, — учтиво произнесла она; тон ее был холодным и профессиональным.

Через несколько мгновений Абигейл уже впускала в дом съемочную группу — двух операторов и женщину-продюсера, которые все вместе притащили килограммов сто пятьдесят разной аппаратуры. Народ проверенный и опытный, они тут же взялись за дело. Более молодой из операторов, долговязый ирландец по имени Сеамус с коротко подстриженными рыжеватыми волосами, устанавливал стойки стационарного освещения в стратегически важных точках в столовой и гостиной, тогда как его усатый партнер Гленн снимал видеоролик интерьера и экстерьера. В это время их продюсер, привлекательная мулатка по имени Холи Доусон, отправилась с Абигейл на кухню, где они еще раз проверили весь график по времени и заранее продумали все детали.

После того как Абигейл снялась для вводной части и демонстрационных планов, у нее появилось время, чтобы быстро подняться наверх и переодеться в свой вечерний наряд. Но когда она через некоторое время снова спустилась вниз, Кента и Фебы там по-прежнему не было. Нахмурившись, Абигейл посмотрела на часы. Она ведь сказала им, чтобы они были на месте не позже шести. Где они могли задержаться, черт побери!

Она уже взяла трубку, чтобы звонить мужу на мобильный, когда он ворвался в парадную дверь, разгоряченный, будто прибежал с поля для гольфа.

— Прости, дорогая. Меня задержали. — Кент торопливо чмокнул ее в щеку. — Сильвия… Ты помнишь Сильвию Шайн? Мы с ней вместе работаем в комитете. Так вот, она позвонила и попросила меня помочь ей разобраться с денежными поступлениями за прошлый день. И знаешь, мы собрали более двадцати тысяч долларов!

— Это просто замечательно, дорогой, — в смятении произнесла Абигейл. — Но вот-вот уже появятся гости, а тебе еще нужно переодеться.

Он застонал.

— Неужели я настолько опоздал? Ну ладно, я буду готов через минуту.

Кент уже побежал вверх по лестнице, когда Абигейл окликнула его:

— Ты ничего не сказал о том, что ты думаешь о моем платье.

Ее немного задело, что Кент никак его не прокомментировал. Пошить платье у знакомого дизайнера специально для этого случая стоило ей массы переживаний и немалых средств. Сделанное из панбархата насыщенного изумрудного цвета, подчеркивавшего цвет ее волос, оно сидело на ней плотно, как перчатка, и оканчивалось на уровне колен изящной оборкой. Дополняла его пара сережек с изумрудами, подаренных ей Кентом на десятую годовщину их свадьбы.

Он остановился и, оглядев ее сверху донизу, тихо присвистнул.

— Красиво, хотя думаю, что благодаря твоему наряду теперь никто и не взглянет на еду.

— Пусть только попробуют! — воскликнула Абигейл. — После всех мытарств, которые я вынесла с ее приготовлением… — Она улыбнулась, хотя сам комплимент произвел бы на нее большее впечатление, если бы его не пришлось выпрашивать. — Кстати, ты не знаешь, где Феба? — спросила она. — Я думала, что она у себя в комнате, но когда заглянула туда, ее там не оказалось.

— В последний раз я видел ее, когда она куда-то уходила вместе с Нилом. Они шли в магазин что-то покупать для какого-то ее школьного проекта, — ответил он. — Феба сказала, что они ненадолго.

— Сколько уже прошло с тех пор?

Кент нахмурил лоб, стараясь вспомнить.

— О, я точно не знаю, но где-то около часа. Ты не пробовала ей позвонить?

— Дважды. И оба раза попадала на голосовое сообщение.

— Ну, я уверен, что она скоро появится, — беззаботно бросил Кент, поднимаясь по лестнице.

Глядя на него, Абигейл чувствовала, как напряжение, накапливавшееся в ней в течение всего дня, перерастает в ярость. Как он может быть таким беспечным? А Феба… Ведь Абигейл всегда откладывает на второй план свои личные потребности, и все ради того, чтобы дать дочке то, чего она сама была лишена в ее возрасте. И единственное, чего она просит взамен, — это чтобы муж и дочь время от времени хотя бы чуть-чуть поддерживали ее, вместо того чтобы постоянно вредить ей.

Кипя от гнева, Абигейл двинулась наверх. Она вплыла в их спальню, когда Кент надевал чистую рубашку. Остальная его одежда, подобранные ею костюм и галстук, лежала на кровати.

— Как ты мог ее куда-то отпустить? — требовательным тоном спросила она. — Ты ведь знаешь, насколько это важно для меня.

Муж перестал застегивать пуговицы и посмотрел на нее невозмутимым взглядом.

— С каких это пор в мои обязанности входит следить за Фебой? Если это так важно для тебя, наверное, следовало самой проследить за этим.

Куда подевалось его воодушевление, с которым он делился с ней новостями относительно собранных денег? Сейчас на Абигейл смотрел совсем чужой человек.

— Ты же сам видишь, что я была занята, — холодно ответила она.

— Согласен. Но только не нужно выставлять меня крайним, если тебе хочется найти виновного. Наша дочь, похоже, не хочет принимать участия в этом твоем маленьком показном мероприятии, и я здесь ни при чем.

— А сам ты так же к этому относишься? Просто как к спектаклю, поставленному из тщеславных побуждений?

Кент закончил застегивать рубашку и взял галстук. Все это явно выводило его из себя.

— Заметь, это сказала ты — не я.

— Ты ведешь себя так, будто я делаю это ради развлечения. Да пойми же, это моя работа. Разве я хоть слово сказала тебе, когда ты поздно приходил домой после срочного вызова? — Абигейл понимала, что это не одно и то же, — вопросы жизни и смерти всегда будут стоять выше любой коммерции; но в этот момент она была слишком возбуждена, чтобы взвешивать свои слова.

— Как ты вообще могла заметить это? Тебя ведь практически никогда нет дома.

— О нет! — воскликнула она. — Не смей меня снова укорять этим. Почему я должна чувствовать себя виноватой в том, что стремлюсь к процветанию моего бизнеса? Кстати, хочу тебе напомнить, что вы с Фебой также пользуетесь его результатами.

— Я не говорю, что ты не должна заботиться о своем бизнесе или что ты не имеешь права на свой успех, — спокойно и веско возразил Кент, завязывая перед зеркалом галстук Гермес. — Но есть четкая грань между стремлением к успеху и постоянным желанием иметь все больше и больше.

— Если мне и приходилось много и тяжело работать, то только потому, что никто и никогда не приносил мне ничего на блюдечке, — парировала Абигейл.

— В отличие от Лайлы, ты хотела сказать? — Он не повышал голоса, но в глазах его она заметила тень презрения.

Кент, безусловно, заметил ее прохладное отношение к Лайле и сделал из этого неправильный вывод. Кент, должно быть, решил, что она без всякой видимой причины безжалостно добивает и без того подавленную Лайлу просто за то, что та родилась в рубашке.

«Но он ведь и не может думать иначе», — шепнул ей внутренний голос.

— Вижу, что разговор этот ни к чему не приведет, — заявила Абигейл. — Поторопись, я жду тебя внизу.

Выходя из спальни, она обернулась и взглянула на отражение мужа в высоком зеркале, перед которым он стоял. В его печальных глазах вспыхнул незнакомый огонь.

— Конечно, дорогая, — ответил Кент голосом, полным сарказма.

В прихожей Абигейл тяжело прислонилась к стене и закрыла глаза, делая медленные глубокие вдохи-выдохи и чувствуя, как ярость ее уходит. Почему она не смогла сдержаться? Было несправедливо срывать свое недовольство на Кенте. Он не виноват в том, что Феба не пришла вовремя. К тому же сам он, когда это требовалось, всегда храбро принимал удар на себя.

Абигейл вспомнила тот вечер, когда они познакомились. Она обслуживала прием в Гринвиче, на который был приглашен Кент (позже она узнала, что доктор Соренсен, который устраивал этот прием, был заведующим хирургическим отделением в больнице, где тогда проходил интернатуру ее будущий муж). В конце вечера Кент пришел на кухню, где она убирала, чтобы сказать ей спасибо, — он был единственным из всех гостей, кто оказался настолько внимательным.

— Я уже сто лет так вкусно не ел, — заявил тогда Кент, а потом с грустной улыбкой добавил: — Хотя, если подумать, это первая настоящая еда, которую я ел уж не помню сколько времени назад. — Он объяснил ей, что у него в интернатуре такое расписание, что приходится перекусывать на бегу.

— Я вас очень хорошо понимаю, — посочувствовала ему Абигейл. — Хотя я целый день имею дело с пищей, у меня постоянно нет времени, чтобы поесть нормально.

— В таком случае, если у вас найдется свободный вечер в ближайшие пару недель, разрешите мне пригласить вас пообедать. Возможно, у нас обоих появится шанс наконец-то остановиться и спокойно посидеть.

Абигейл была немного обескуражена его дерзостью, но, тем не менее, заинтригована.

— Вы определенно не любите терять время даром, — рассмеявшись, сказала она. — Не проще ли было просто попросить у меня мой номер телефона?

— Об этом я уже позаботился. — Его глаза блеснули, и он достал из кармана ее визитную карточку. — Я сказал нашей хозяйке, что мне нужно обслуживание для вечеринки, которую я собираюсь устроить. И она с радостью согласилась мне помочь.

— Вы сделали это только ради телефона или у вас действительно намечается вечеринка? — осведомилась она, хотя, глядя на его хитрое выражение лица, уже поняла, что не нуждается в ответе.

Кент пожал плечами и, протянув руку, взял кусочек из овощной нарезки, которую она упаковывала в пластмассовый контейнер.

— Вечеринка? Нет, боюсь, что прямо сейчас мне этого не потянуть. С другой стороны, начнем с обеда…

Абигейл была настолько очарована, что приняла его приглашение. Она вспомнила, что была поражена тогда не только его аккуратным внешним видом, но также остроумием и живым умом (позже она узнала, что оба его родителя были профессорами). «Я смогу влюбиться в этого парня», — подумала Абигейл. Начав жить самостоятельно, она встречалась с мужчинами, но ни один из них и близко не вызывал у нее таких ощущений, какие она испытала с Воном. Кент был первым, кого она смогла представить своим спутником жизни.

Теперь, через много лет, она удивлялась, куда подевалась та жизнь, которую она себе воображала.

Но долго удивляться ей не пришлось, потому что в этот момент внизу позвонили в дверь.

Наступило время шоу.


Первыми приехали Сент-Клэры — светловолосый и бородатый Тед Сент-Клэр, куратор экспозиции средневекового оружия в музее «Метрополитен», и его эффектная жена Ева, очень популярная оперная певица родом из Аргентины. Вскоре вслед за ними появились Хоппи и Деирдре Ковингтон, супруги-издатели журнала «Спутник повара», в котором Абигейл часто печаталась; в своих ярких праздничных нарядах они выглядели, как русские матрешки: оба круглые и пухлые, причем Хоппи всего на пару сантиметров выше своей жены. Последним прибыл Джей Силверстейн, партнер Кента по врачебной практике — пожилой мужчина с безукоризненной внешностью, недавно овдовевший после пятидесяти лет супружеской жизни.

Джей вручил Абигейл бутылку мерло и букет слегка привявших фрезий, после чего извиняющимся тоном сказал:

— Я, конечно, понимаю, что вас этим не удивить, но мне уже очень давно не приходилось практиковаться в подобного рода делах. — Абигейл знала, что о таких вещах всегда беспокоилась его жена, и почувствовала себя немного неловко, поскольку его одинокий вид словно напоминал ей, каким прочным был их брачный союз.

Она тепло поблагодарила Джея, несмотря на то, что вино, которое подавалось на ее обеде, благодаря ее другу Антону, главному сомелье в «Ле Бернадин»[79], было подобрано настолько тщательно, как будто речь шла о приеме в Белом доме.

— Если нам и не удастся попробовать это вино сегодня вечером, мы обязательно выпьем его как-нибудь в другой раз, — заверила она Джея.

Задача хозяйки заключалась в том, чтобы каждый был окружен вниманием, почувствовал к себе особое отношение, ощутил себя частью внутреннего круга, и в этом превзойти Абигейл не мог никто. Ей не нужно было спрашивать, что будет пить каждый из гостей; эта информация хранилась в какой-то картотеке у нее в голове. Когда гости были приглашены в гостиную, каждый из них нашел там свой любимый коктейль, появившийся возле него, словно по мановению волшебной палочки: мартини с водкой «Серый гусь» и лимонным соком для Хоппи; виски «Дюар’с» со льдом для Джея; вино «Пино Гриджо» для Евы; коктейль «Лиллет» для Деирдре; чистая газированная вода для Теда, который не пил вообще.

Также она каждому по очереди дала возможность выступить на главной сцене, в том числе через свою просьбу повторить «тот отличный анекдот, который вы рассказывали мне в прошлый раз». Разговор не замолкал. Она не поленилась ознакомиться с составом «Метрополитан опера» на этот сезон, чтобы можно было толково обсудить этот вопрос с Евой Сент-Клэр. С Ковингтонами Абигейл говорила о кулинарном фестивале в Аспене, где они в следующем году собирались провести конкурс поваров. Она в равной степени успешно уводила разговор подальше от политики, религии или любой другой темы, в которой не разбиралась. Когда настало время садиться за стол, все были уже настолько расслаблены, что любая скованность, которую гости могли ощущать после того, как им повесили беспроводные микрофоны, давно улетучилась. Казалось, они почти не замечали операторов, вьющихся вокруг небольшой веселой компании и записывающих на пленку каждое их движение.

Единственным человеком, которому так и не удалось расслабиться, была сама Абигейл. Все ее мысли, когда она передавала закуски или подливала вино (обслуживающая команда находилась за кадром, чтобы все выглядело так, будто хозяйка непринужденно справляется со всем сама), были заняты вопиющим отсутствием Фебы. Этот факт пренебрежения со стороны дочери был так же заметен, как вырванный зуб, и, хотя прибор для Фебы был убран со стола, как только Абигейл поняла, что она не будет участвовать в шоу, не стал менее болезненным.

Но одновременно со злостью на Фебу изнутри ее точил страх, что с дочкой могло что-то случиться. А вдруг с ней произошел несчастный случай и она сейчас лежит где-то раненая на обочине дороги?

Когда Абигейл наконец подала десерт — тыквенный крем-брюле с ее фирменными взбитыми сливками и домашним имбирным печеньем, — она уже совершенно выдохлась от постоянных усилий по удержанию на лице любезной улыбки. Похоже, никто ничего не заметил. Ее гостям казалось, что она так же приятно проводит время, как и они. Ближе к завершению вечера Хоппи поднялся, чтобы произнести тост; его экспансивность вполне соответствовала его раскрасневшимся от выпитого вина щекам.

— За Абигейл, королеву этих земель! Да будет ее правление долгим!

Но Абигейл сейчас ни чуточки не чувствовала себя королевой, скорее обманщицей, ведь никто из них не знал о ее провале в самом главном — о неудачах в роли жены и матери. К тому же ее даже нельзя назвать просто хорошим человеком. Пусть и косвенно, но она способствовала тому, что погибла молодая, ни в чем не повинная девушка. И если бы это стало известно друзьям и знакомым их семьи, то отсутствие на рождественском обеде Фебы было бы воспринято ими как пустяк в сравнении с кровью на ее руках.

После того как обед закончился и со стола была убрана последняя чашечка из-под кофе, гости не торопились уходить. Когда Абигейл устраивала у себя прием, никто никогда рано не уходил. Она привыкла, что люди всегда задерживаются у нее, иногда далеко за полночь. Закрыв наконец дверь за последним из гостей, она собрала съемочную группу на кухне, чтобы угостить их тем, что осталось от праздничного стола.

— Нормально получилось, — пробормотала Холли, рот которой был набит рулетом из индейки с начинкой из колбасок андуйет[80] и кукурузной лепешкой. Только когда она рукой показала в сторону отснятых кассет, лежавших на столе рядом с ней, Абигейл поняла, что та говорит не о еде. — Здесь больше, чем нам требуется, но после монтажа мы уложимся ровно в полчаса, — объяснила Холли. — Хотя очень жаль, что не было вашей дочери.

— Да, я думаю, она сама будет жалеть, что пропустила все это. — Абигейл заставила себя улыбнуться, чувствуя, что мышцы лица уже болят от этой улыбки.

Когда группа поела и собрала свое оборудование, она проводила их до дверей. Возвращаясь обратно в кухню, она услышала голоса Кента и Лайлы. Персонал, обслуживавший обед, уже тоже собрался и ушел, и он помогал ей мыть посуду. Знакомая домашняя сцена, которая разыгрывалась на этом самом месте бесчисленное количество раз с той лишь разницей, что тогда с Кентом после ухода гостей здесь уединялась Абигейл. Сейчас, вслушиваясь в тихие звуки их полушутливого разговора, Абигейл казалось, что она столкнулась с чем-то более интимным.

Но хуже всего было то, что они даже не замечали ее. Она стояла в дверях и наблюдала за ними, словно была невидимой. Кент засмеялся над каким-то беззаботным комментарием Лайлы, а та шутя ударила его по руке полотенцем для вытирания посуды. Это было как нож в сердце Абигейл.

Опять ею пренебрегают из-за Лайлы.

Быстро отступив, пока ее не заметили, она развернулась и бросилась по коридору. Лицо ее горело, и она чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Ей нужно на свежий воздух, говорила себе Абигейл, иначе она действительно сорвется. Она направилась в гардеробную, сбросила туфли на высоких шпильках, схватила сапоги и натянула их на ноги. Сорвав свою «аляску» с крючка на внутренней стороне двери, куда она повесила ее; вернувшись после прогулки с собакой, Абигейл выскочила через парадный вход на улицу. Идя по передней аллее, она полезла в карман за перчатками и нащупала там свой мобильный, который ни с чем нельзя было перепутать. Должно быть, она случайно сунула его туда, а потом забыла.

Она решила снова попробовать позвонить Фебе. На этот раз, набрав номер дочери, она услышала его знакомый рингтон — «Скейтин бой» Аврил Лавинье, — звучавший где-то совсем рядом. Абигейл остановилась на дорожке и, прислушиваясь, вытянула шею. Сигнал вызова доносился со стороны гаража.

Через несколько секунд, обойдя живую изгородь, она обнаружила Фебу и Нила, которые, спрятавшись в тени гаражного навеса, страстно обнимались.


Нил не думал, что все произойдет так быстро. Это казалось тем более странным, потому что Феба, в принципе, была не в его вкусе. Но вчера вечером на концерте он увидел ее совсем в новом свете. Это никак не объяснялось тем, что она что-то сказала или сделала. Просто… какие-то флюиды.

Вернувшись домой с концерта, они пошли к ней в комнату и сидели там, разговаривая и слушая музыку еще долго после того, как ее родители отправились спать. Именно тогда подозрение, нараставшее в нем весь вечер, подтвердилось. Он понял, что Феба не была обычной избалованной девочкой-подростком, постоянно жалующейся на свою тяжелую жизнь. Внутри у нее таилось что-то темное и запутанное.

Это было очень странно. Они сидели у нее на кровати — Нил прислонился спиной к спинке, а Феба лежала на боку у него в ногах — и говорили о социальной значимости лирики «Фу Файтерс»[81] в сравнении с «Фол Аут Бой»[82] (он утверждал, что обе группы были намного хуже «Нирваны» в ее лучшие годы). Внезапно она выпрямилась, подняла юбку и забралась на него, усевшись верхом. Он не успел ничего сообразить, как губы девушки уже накрыли его рот, а ее язык оказался глубоко внутри.

Это был их первый поцелуй.

Каким-то образом, несмотря на нарастающую эрекцию, ему удалось ненадолго высвободиться и прохрипеть:

— Вау. Что это было?

— Хочешь, чтобы я остановилась? — Ее лицо было совсем рядом, она пристально смотрела ему в глаза, словно бросая вызов.

— Я этого не сказал.

— О’кей. Тогда просто заткнись и наслаждайся поездкой. — Она снова поцеловала Нила, на этот раз с еще большим рвением, до боли вжимаясь в губы, словно хотела наказать его.

Нил был возбужден, но в то же время испытывал какую-то непонятную неприязнь. Он знал, что приятели наверняка назвали бы его ненормальным извращенцем за одну только мысль отказаться от этого, но у него возникло такое чувство, будто… ну, будто им немного манипулируют, что ли. Тем не менее, после того как они были уже вовлечены в это, он понял, что не может остановиться. Феба — грубая, горячая и отталкивающая — была совершенно не похожа на его предыдущих подружек.

Она сняла юбку, а потом и футболку, и он увидел, что у нее прекрасное тело. Возможно, слишком худое, но не такое тощее, каким оно казалось, когда плавало в той мешковатой одежде, которую носила девушка. Впрочем, это не имело никакого значения. В этот момент он так же утратил чувство реальности, как и от музыки во время концерта, который оказался на удивление хорошим для группы рокеров не первой молодости.

Только через несколько минут, откатившись от нее без сил, Нил успел подумать о последствиях того, что они сделали.

— Блин! Мы не пользовались презервативом.

— Не переживай. Я на таблетках, — успокоила его Феба тоном умудренной опытом женщины. — А что касается венерических заболеваний, то я до этого была только с одним парнем, а он женат.

— Женат? — Нил не думал, что Феба может каким-то образом шокировать его, но вышло именно так. Впрочем, это неожиданное заявление прогнало мысли о возможности подхватить триппер.

— У тебя такой ошарашенный вид. — Феба ухмыльнулась.

У нее, кстати, в этот момент было такое же странное вызывающее выражение лица, как тогда, в магазине, но ему показалось, что сейчас он увидел в ее глазах какой-то надлом и уязвимость. Он узнал этот взгляд, потому что был знаком с подобной ситуацией так же близко, как только что близко узнал Фебу.

— Только не говори мне, что ты никогда не был с женщиной старше себя.

— Собственно, не был. — С его предыдущей подружкой они шутили по поводу того, что она была на шесть месяцев старше Нила. Это был единственный случай, больше всего подходивший под определение «секс с женщиной старше себя». — А твои родители в курсе? — спросил он, когда она натягивала футболку и трусики.

— Нет, и о нас они тоже ничего не должны знать. — Феба сделала паузу и пристально посмотрела ему в глаза.

На ее щеках выступили красные пятна, а темные волосы превратились в сплошную массу скрученных, как штопор, прядей. В каком-то смысле ее можно было считать мятежной и непокорной, но было очевидно, что она очень переживает по поводу того, что о ней думают родители.

И опять у Нила появилось неприятное ощущение от осознания, что какие-то фрагменты общей картины находятся не на своем месте. Она была парадоксальна, эта Феба. И чувства, которые она в нем вызывала, были очень противоречивы. С ней он чувствовал себя неловко, но в то же время она была странным образом неотразима и по-своему даже очаровательна. Несмотря на то что Нил едва знал эту девушку, впервые после смерти отца у него возникло ощущение, что с ней он не одинок в темноте, что он на своем месте. И это было удивительно.

Нил настолько глубоко погрузился в свои мысли, что не сразу услышал Фебу, которая чуть раздраженно спросила его:

— У тебя с этим какие-то проблемы?

В ее голосе прозвучала вызывающая нотка, но когда он заглянул ей в глаза, то заметил все ту же уязвимость, какую-то глубинную вспышку, свидетельствующую о том, что внутри нее что-то сломлено. Какое-то мгновение Нил молча смотрел на Фебу, стоявшую перед ним на коленях и в своей футболке и трусиках в цветочек похожую на маленькую девочку, которая ожидала, когда ее отнесут в постель, — или на тяжело больного человека, ищущего отпущения грехов.

— Ни малейших, — помедлив, ответил он.

11

Они ехали по автостраде Генри Гудзона в машине, которую вместе с Джиллиан взяли напрокат, и Вон вспоминал, как проходили рождественские праздники в его жизни. Рождество на Мадагаскаре, когда он с несколькими членами их группы всю ночь пьянствовал под неистовые серенады обезьян-ревунов. Рождество на шхуне ловцов крабов во время шторма в Беринговом море, когда, привязанный к стреле грузовой лебедки и промерзший до костей, он при каждом ударе крутой волны подвергался постоянной опасности и мог потерять руку или ногу, а то и вообще погибнуть. Почти таким же «веселым» было Рождество в Танзании; работники гостиницы, где он жил, по случаю праздника решили отказаться от обычной еды племени сукума и приготовили «традиционную американскую» пищу: жареную индейку, жесткую, как седло из воловьей кожи, студенистый соус из консервированной клюквы и превратившиеся в месиво какие-то овощи неопределенного происхождения.

Это был парад воспоминаний, не очень приятных, но, безусловно, колоритных. Однако он не мог сказать, чтобы хотя бы раз за все эти годы тосковал по дому. Возможно, потому что для него идеальная сплоченность семьи всегда так и оставалась недостижимым идеалом. Приятные воспоминания детства у него, в основном, были связаны с матерью Абигейл. Их с Лайлой родители были слишком заняты своими делами (а мать к тому же еще и пьянствовала), чтобы уделять этому празднику какое-то внимание, кроме беглого одобрения. И только Розали всегда следила за тем, чтобы елка была должным образом украшена, на двери висел рождественский венок, а на улице перед домом сияли гирлянды лампочек. Она также настаивала, чтобы елка была настоящей, хотя его мать и говорила, что искусственная более «практична». И если подарки, которые приносил Санта-Клаус, оказывались именно теми, о которых они с Лайлой мечтали, то и в этом была заслуга Розали.

Рождественский обед в их доме всегда был королевским пиршеством, к которому готовились несколько дней. Их слабенькое семейное единство, очень хрупкое и сохраняющееся только благодаря стараниям и терпению домоправительницы, которая заботливо подклеивала каждую его трещинку, в такие праздники казалось достаточно реальным. Вон помнил, как смотрел через стол на лица родителей и сестры, освещенных сиянием зажженных свечей, на прекрасно поджаренного блестящего рождественского гуся, которого Розали ставила в голове стола, и все это ему очень нравилось. Но ощущение это длилось недолго. Как и весь этот день, все быстро тускнело в памяти. На следующее утро мать снова укладывалась в постель с одной из своих очередных «головных болей», а отец опять уносился в офис, словно человек, отчаянно бегущий из горящего дома. Сейчас Вон ехал к сестре, чтобы отпраздновать с ней Рождество в первый раз за… да, по меньшей мере прошло уже лет пятнадцать с тех пор, как они отмечали его вместе.

А возможно, это будет и последний.

Лайла не должна знать, что результаты его последних анализов были совершенно не обнадеживающими — лейкоцитарная формула крови не реагировала на курс лечения так, как на это рассчитывал доктор. И эта новость только обеспокоит ее. А у нее и так хватает своих собственных проблем.

Этот день обещал быть примечательным и по другим причинам. Во-первых, там, совсем рядом, в большом доме будет Абигейл. Не беря в расчет напряженные отношения между ней и Лайлой, он понимал, что будет досадно находиться так близко от нее физически и все же достаточно далеко с точки зрения того, что он называл «ее другой жизнью». По всем правилам он должен был бы считать вполне удобным заглянуть к своей старинной подруге, чтобы пожелать ей счастливого Рождества. Но Вон также знал, что все это закончится ощущением, будто он ведет себя назойливо. Кроме того, уютная домашняя сцена, которую он, скорее всего, там увидит, определенно вызовет у него депрессию. Потому что за последнее время в его отношении к Абигейл произошел существенный сдвиг: то, что начиналось как прогулка по аллее воспоминаний, сейчас перешло на территорию более опасную, чем все, что ему встречалось в его путешествиях.

— Ты что-то совсем затих. Как ты себя чувствуешь?

Вон вынырнул из водоворота своих мыслей и посмотрел на Джиллиан. Она была такой миниатюрной, что казалась ребенком, которого посадили за руль: решительная маленькая девочка с торчащими во все стороны патлами светлых с розовыми кончиками волос, большими зелеными глазами на личике эльфа и взглядом жгучим, как огонь паяльной лампы.

— Нормально, — сказал он, стараясь говорить небрежно. Джиллиан имела склонность кого-нибудь опекать — в ней кипела какая-то кинетическая энергия, которая, если не была направлена на творческие свершения, начинала поглощать все на своем пути, — и Вон уже получил всю порцию ее опеки, какую только мог вынести.

— Ты уверен?

— Ну конечно же уверен. Расслабься, оʼкей? — Да, он чувствовал усталость, и его немного подташнивало, но в последние дни это было для него вполне нормальным. Так что нет никакой необходимости возиться с ним.

— Я смогу вздохнуть с облегчением, только когда мы получим результаты сканирования после твоей следующей компьютерной томографии, — заявила она. Через несколько недель закончится этот курс химиотерапии, и они смогут узнать, принес ли он желаемый результат. Ему бы очень хотелось быть настроенным так же оптимистично, как Джиллиан. — Что доктор Гроссман сказал о твоей температуре?

— Я ему ничего не говорил. Он уехал на праздники, поэтому я решил подождать до следующего приема. В любом случае это не так уж важно. — Возможно, периодическое плавное повышение температуры у него было просто частью реакции на химиотерапию, наряду с другими побочными эффектами, как, например, рвоты, выворачивавшие наизнанку желудок, и выпадающие клочьями волосы?

Джиллиан бросила на него строгий взгляд.

— Вон, ты же знаешь, это не тот случай, чтобы валять дурака. У тебя рак. Даже несмотря на все то, что они дают тебе сейчас, я не всегда уверена, что эти врачи сами знают, что делают. Тебе нельзя упускать ни одного шанса. — Она нахмурилась, и ее маленькие ручки еще крепче сжали руль.

— А я уверен, что доктор Гроссман знает, что он делает.

Она презрительно фыркнула.

— Ну, допустим. Но если бы ты был его больным другом или родственником, он бы не уехал кататься на лыжах в Аспене, вместо того чтобы принять тебя.

— Я бы не сказал, что сейчас в этом есть крайняя необходимость. Давай не будем делать из мухи слона, о’кей? — Вон изо всех сил старался скрыть свое нетерпение. У Джиллиан были добрые намерения, и она была просто бесподобна, разрешив ему обосноваться у нее дома, не говоря уже о том, что эта маленькая женщина самоотверженно ухаживала за ним в те дни, когда он не мог встать с постели. И дело не ограничивалось домашней заботой. Когда однажды Лайла не смогла приехать в город на его регулярный прием у врача по средам, Джиллиан без колебаний бросила все, чтобы отвезти его в больницу, хотя знала, что ей придется два часа дожидаться под дверью, пока ему будут делать химиотерапию. Иногда она немного перегибала палку, но он знал, что чаще всего ее беспокойство было оправдано. — Обещаю, что позвоню доктору Гроссману, как только он вернется; а если мне станет хуже, то даже раньше. — Он заметил, как по лицу Джиллиан промелькнула тень страха, который она обычно тщательно скрывала, и это наполнило его теплым чувством к ней. — Послушай, Джил, я понимаю, что, вероятно, уже давно умер бы, если бы не ты. И мои обглоданные стервятниками косточки валялись бы сейчас где-нибудь посреди пустыни. Но не нужно так хмуриться. Прошу тебя, Рождество все-таки.

Она сухо хихикнула.

— Ничего с тобой не сделается. Ты слишком упрямый, чтобы просто так умереть.

— Это я упрямый? Кто бы говорил!

Джиллиан была самым настойчивым человеком из всех, кого он знал. И она держалась за него мертвой хваткой, как морской моллюск держится за скалу. Не то чтобы Вон возражал против этого. Она приняла его к себе уже больного, не задавая никаких вопросов и не устанавливая никаких временных рамок. Помимо этого Джиллиан постоянно выступала в роли Флоренс Найтингейл[83]. Она читала ему, когда он был слишком слаб, чтобы сфокусировать взгляд на тексте; она давала ему сосать кубики льда, когда он был так обезвожен после непрерывных рвот, что не мог поднять голову с подушки; она приносила ему куриный суп из закусочной «Эйзенберг’с» и воздушный рис из «Сити Бейкери», чтобы поддерживать его аппетит. Он знал, что в результате этого она выбивается из своего рабочего графика, хотя сама она, похоже, не очень переживала по этому поводу. А еще ему казалось, что на самом деле Джиллиан… получает от этого удовольствие.

Эта мысль скользнула, как змея, и кольцами обвила его сердце, сердце, которое обычно было наполнено снисходительностью по отношению к его бывшей подружке. Змея эта шипела ему: «Тебе не кажется, что это очень удобно для нее, когда ты валяешься, словно жертвенный теленок?» В конечном счете именно непоседливый образ жизни Вона послужил причиной их расставания. Джиллиан устала дожидаться его появления в промежутках между очередными разъездами. Она обвиняла его в том, что он пытался оправдывать уклонение от настоящих отношений своей работой и занятостью. И вот теперь его удерживало на месте нечто более сильное, чем любовь хорошей женщины. Конечно, Вон не сомневался, что Джиллиан искренне желала, чтобы ему стало лучше, но иногда ему казалось, что в глубине души она все-таки была рада тому, что он находится сейчас там, где хотелось ей.

Мысль эта удручала его. Пытаясь ее прогнать, он переключил внимание на распечатку карты с сайта «МэпКвест» у себя в руках.

— На следующем светофоре направо, — скомандовал он. — Так мы выедем на главную улицу, Мейн-стрит. Судя по карте, мы всего в нескольких милях от дома Абигейл.

— А она знает о твоем приезде? — спросила Джиллиан, разумеется, имея в виду Абигейл.

Она сразу невзлюбила ее и не стеснялась напоминать ему об этом при первой же возможности. Насколько Вон знал, это не было связано с тем, что Абигейл что-то сказала или сделала, и догадывался, что Джиллиан хотела, чтобы он полностью принадлежал только ей.

— Мне кажется, что я ей говорил. Но она наверняка будет занята своей собственной семьей. — Вон произнес это будничным тоном, но при упоминании об Абигейл сердце его забилось учащенно.

Ее визиты значили для него намного больше, чем просто возможность время от времени увидеть свежее лицо, лицо человека, не относившегося к его новому, достаточно ограниченному окружению, куда входили только Джиллиан, его сестра, а также персонал и пациенты гематологического отделения Нью-йоркского пресвитерианского госпиталя, с которыми он сейчас был уже на «ты».

Джиллиан свернула на улицу, вдоль которой выстроились причудливые магазинчики и кафе в праздничном убранстве.

— На твоем месте я бы не была так в этом уверена, — сказала она с язвительной ноткой в голосе. — Сомневаюсь, чтобы она упустила шанс лично пожелать тебе самого веселого Рождества.

— Да брось, Джил. Мы с ней старые друзья. — Вон продолжал отвечать непринужденным тоном, хотя эти слова прозвучали неискренне даже для него самого.

Джиллиан пренебрежительно фыркнула, видимо подумав о том же самом.

— Да неужели? Тогда нужно обязательно сказать об этом ей. Похоже, у нее по этому поводу свое мнение.

— Ты все выдумываешь.

Но даже возражая, Вон знал, что в словах Джиллиан есть доля правды. Он тоже чувствовал, что отношение Абигейл к нему не просто платоническое. Впрочем, ничего хорошего из этого получиться не могло. Она была замужем. А Вон — можно назвать это высокоморальными устоями или наследием его любившего пофлиртовать отца, либо объяснить тем фактом, что вокруг всегда было в изобилии одиноких дам, — взял за правило никогда не связываться с замужними женщинами.

Тем не менее преодолеть силу этой старой привязанности было не так-то легко. И не важно, что стиль жизни Абигейл был полной противоположностью тому, как жил он: живописный дом, автомобиль с шофером, одежда от дизайнеров, запах дорогих духов, тянувшийся за ней шлейфом, когда она переступала порог. Кроме того, Абигейл была еще и публичной личностью, такой же изящной и изощренной, как и те сладости, которые она придумывала. Если бы он не знал настоящую Абигейл — ту ее часть, которую она тщательно скрывала от окружающих (так примятый с одного бока и идеальный во всех остальных отношениях фрукт выкладывают на прилавок красивой стороной к покупателям), — он бы никогда не поощрял ее визиты к нему. Там, где Джиллиан видела заносчивую стерву, а Лайла — стерву мстительную, он видел женщину, которая, несмотря на внешние проявления успеха и страдания, которые ей пришлось испытать на пути к нему, оставалась хорошим порядочным человеком, жаждущим получить от своей жизни все. И это в ней привлекало его больше, чем красота или напускная фальшь, популярность или деньги.

Это произошло, когда она рассказывала ему о своей дочери — своем самом уязвимом месте. Ее тревожило, что Феба была слишком замкнутой и в последнее время отдалилась от нее. И хотя беспокойство Абигейл периодически сопровождалось вспышками раздражения — а иногда и открытого гнева, как было в случае, когда Феба подвела ее во время званого ужина, — Вон понимал, как тяжело дается ей все это. Ей хотелось, чтобы у них с Фебой были бы такие же отношения, какие были у Абигейл с Розали.

— Знаешь, когда умерла мама, мне было столько же, сколько сейчас Фебе, — говорила она на следующий день, рассказывая ему о своей последней стычке с дочерью, не желавшей завтракать. — Мне иногда больно думать о тех годах, которые мы еще могли бы прожить с ней вместе. И мне бы очень хотелось, чтобы Феба поняла: люди, которых мы любим, совсем не обязательно будут с нами рядом всегда.

Абигейл бросила на него взгляд, который пронзил его насквозь, поскольку он понял, что она сейчас имеет в виду и его тоже. Вон вдруг осознал, что для нее эти визиты к нему имели более глубокое содержание, чем ему казалось раньше: она следила за его борьбой с раком, как в свое время следила за Розали. Она знала, что он может не победить. И все же, в отличие от Джиллиан, Абигейл, общаясь с ним, никогда не притворялась. Она никогда не давила на него, выспрашивая подробности симптомов или результаты анализов, а всегда ждала, когда он сам будет готов поделиться с ней этой информацией. Она не обременяла его своими собственными страхами; она позволяла ему просто быть. В те дни, когда Вон чувствовал себя настолько плохо, что ему было трудно выйти на улицу или даже хотя бы разговаривать, она либо сидела рядом, читая ему книгу, либо работала на своем ноутбуке, пока он дремал. Иногда, проснувшись, он видел, что Абигейл, нахмурив лоб, смотрит на него с болью в глазах, и догадывался, что она вновь переживает те же муки, которые испытывала, когда видела, как умирает ее мать. Однако Абигейл находила в себе силы, чтобы скрыть это за улыбкой или какой-нибудь беззаботной фразой. Казалось, она знала, что больше всего ему сейчас необходимо ее присутствие, которое действовало на него успокаивающе.

Его мысли прервала Джиллиан.

— Это я-то выдумываю? Или ты просто не хочешь признаться, что я права?

— Слушай, не будь ко мне такой строгой, ладно? — после паузы проворчал Вон. — Можешь это сделать для меня?

Джиллиан бросила на него понимающий взгляд, сообразив, что на этот раз перегнула палку.

— Хорошо. Только для тебя. И ради Рождества, — великодушно заявила она, хотя тут же не удержалась и добавила: — Но это вовсе не означает, что я изменила свое мнение.

Меньше всего на свете ему хотелось бы иметь дело с ее ревностью. Хотя между ними уже много лет не было интимной близости — иначе Вон никогда бы не принял ее предложение, — вскоре после того как он переехал к ней, стало очевидно, что она по-прежнему питает к нему вполне определенные чувства. Вон знал, что Джиллиан не откажет ему, если он предложит спать вместе в ее постели, чтобы не ютиться одному на диване. И если бы она узнала, что интерес Абигейл к нему носит не односторонний характер, ей было бы больно.

Пытаясь сбить ее со следа, он шутливо заявил:

— Абби может изменить свое отношение, когда увидит меня лысым.

Волосы начали выпадать неделю назад; сначала по несколько волосков, а потом — целыми пучками, и поэтому Вон решил не растягивать для себя горестное наблюдение за тем, как они будут осыпаться постепенно, и разом обрил голову. Он до сих пор еще не привык к своему новому внешнему виду и каждый раз, чувствуя на макушке непривычную легкость или странное ощущение от дуновения ветерка, инстинктивно проводил рукой по голове, испытывая легкий шок оттого, что волос там нет.

Его слова вызвали у Джиллиан улыбку.

— Я думаю, что лысым ты выглядишь очень сексуально.

— В последний раз я стригся «под ноль» еще в четвертом классе, — сказал Вон. — И можешь мне поверить: ни один человек из моего окружения не считал меня сексуальным.

— Ты напоминаешь мне Брюса Уиллиса.

— Ну да, но ведь с ним произошли страшные вещи. Брюса бросила жена и вышла замуж за парня вдвое моложе его.

— Думаю, что там дело было в другом. Это Брюс бросил ее, — уже более подавленным голосом произнесла она.

Разрыв отношений с мужчиной был для Джиллиан больной темой, и Вон постарался побыстрее переключиться на что-нибудь другое и отвлечь ее.

— Так или иначе, но я не собираюсь сидеть и оплакивать свои замечательные выпавшие волосы. Остальная же часть меня пока еще на месте. И тут уже есть, что отпраздновать.

— Ты прав. — Она немного ослабила свою хватку на руле и расплылась в улыбке. Когда Джиллиан улыбалась, по-настоящему улыбалась, это было чудо, от созерцания которого он не мог оторвать глаз: лицо ее начинало светиться, как сверхновая, совершенно необыкновенная звезда. — А мы тут трясемся под снегом в запряженных одной лошадкой открытых санях, которые — опа! — превращаются в «шевроле».

— А знаешь, в Голландии весьма популярен один мистический персонаж — Черный Питер. Он для Святого Николая все равно что гномы для Санта-Клауса, — сказал Вон, надеясь поддержать эту новую тему и немного снять напряжение. — Голландцы, которые разгуливают процессией по улицам с перемазанными черной краской лицами, сами не понимают, насколько это политически некорректно.

— А тебе, конечно, все это нужно было наблюдать лично, — сухо прокомментировала она.

Вон улыбнулся при воспоминании о своем Рождестве в Амстердаме, куда он приехал после недельной командировки во фьорды Гренландии, где они снимали фильм об экстремальном катании на лыжах для канала «Дискавери». Это случилось в то время, когда они с Джиллиан были любовниками. Вон мог бы полететь к ней домой, но вместо этого эгоистично решил провести праздник с коллегами по съемочной группе, осматривая местные достопримечательности и накачиваясь непомерным количеством глога[84]. Сейчас в порыве раскаяния он снял одну руку Джиллиан с руля и накрыл ее своей ладонью.

— Спасибо, Джил, — мягко произнес Вон.

— За что? — несколько удивленно спросила она.

— За все. А также за то, что поехала со мной сегодня.

На этот раз улыбка ее была более осторожной, как будто она подозревала, что он хочет заранее смягчить какой-то неожиданный удар.

— Не стоит благодарности. Я все равно не планировала лететь домой на это Рождество. — Вся семья Джиллиан жила в Дулуте, штат Миннесота, где выросла и она Однажды Джиллиан сказала ему, что у нее с ними столько же общего, сколько у непримиримого агностика с баптистским проповедником. — К тому же мне нравится твоя сестра.

— Ты ей тоже нравишься.

— Ей, наверное, сейчас тяжело. Это ее первое Рождество без мужа — задумчиво произнесла Джиллиан после небольшой паузы.

— Конечно. — Вспомнив своего покойного зятя, Вон вздохнул. Он любил Гордона хотя проводил с ним недостаточно много времени, чтобы узнать его получше. После скандала с «Вертексом» он потерял к Гордону всякое уважение, но, тем не менее, ему было жаль, что все закончилось именно так. В основном его нынешнее отношение к Гордону определялось тем разрушительным эффектом, который произвела на сестру и племянника его смерть. — Слава Богу, что у нее есть Нил, — сказал он. — Не знаю, что бы Лайла без него делала.

— В таком случае будем надеяться, что он не пойдет по твоим стопам. Лайла тебе этого никогда не простит, — заметила Джиллиан.

Вон рассмеялся.

— Зная ее характер, я думаю, что она избавит меня от агонии медленной смерти.

Неожиданно для себя Вон выяснил, что черный юмор бывает весьма полезен. Когда он шутил о своей болезни, ему удавалось отвлечься от происходившей в его теле борьбы и внутреннего разрушения, которое выражалось в форме странной сыпи, сильной потливости по ночам и постоянной тошноты, переходившей порой в изнурительную рвоту. Но хуже всего была эта всеохватывающая, проникающая до самых костей усталость, от которой, казалось, невозможно было избавиться.

Впрочем, основным его ощущением был все-таки страх. Страх, какого Вон не испытывал даже во время съемок в низинных болотах Бразилии, когда стоял в двух метрах от крокодила, собиравшегося, похоже, позавтракать им. Или в бассейне реки Конго, когда лагерь атаковали партизаны, а потом их всех под дулами автоматов отвели в штаб командующего. По какой-то непонятной прихоти судьбы тот оказался родом из штата Огайо, как и один из их операторов, и позже выяснилось, что это обстоятельство стало их билетом на свободу. Эти легкие прикосновения смерти были для него своеобразной встряской, сопровождавшейся мощным выбросом адреналина, а также поводом помолиться. Часть привлекательности того дела, которым Вон зарабатывал себе на хлеб, заключалась в том, что оно было опасным, а порой и угрожающим жизни. Ибо только когда опасность миновала, по-настоящему начинаешь чувствовать себя живым.

А здесь все было иначе. Это был вооруженный убийца в лыжной маске, подкрадывающийся к нему сзади. Молчаливый и безликий враг, против которого ободряющие оптимистические разговоры и попытки убедить себя в способности победить его были слабой защитой. Думай позитивно! При правильном отношении ты сможешь победить это! Это были девизы бригады энтузиастов, выживших после рака, с их розовыми лентами, группами поддержки, маршами для сбора средств на медицинские исследования рака, в среде которых он сейчас оказался против своего желания.

Вон даже не мог с уверенностью сказать, насколько он верит в западную медицину. Имея в своем арсенале все эти высокотехнологические штучки и чудо-лекарства, могли ли высококвалифицированные специалисты дать больше гарантий, чем какой-нибудь обычный знахарь? Был ли он защищен больше, чем жители Бали[85], рисующие на своих дверях разные знаки, которые должны отгонять злых духов, или непальцы, полагающиеся на аюрведическую медицину?

День уже близился к вечеру, когда они наконец приехали к Лайле. Несколько раз свернув не туда — единственными указателями на этом отрезке дороги были таблички «Частная собственность» и «Проход запрещен», — они подъехали к въезду на территорию имения. Ворота были закрыты, но Вон знал код и поэтому, высунувшись из окна, набрал на клавиатуре интеркома нужные цифры. Через несколько мгновений их машина уже шуршала шинами по ухоженной гравийной дороге, по обе стороны которой простирались пастбища, где замерзшими островками лежал подтаявший снег, оставшийся после снежной бури на прошлой неделе. Дорога вскоре закончилась широкой кольцевой аллеей, ведущей к особняку, прекрасному образцу высокомерной архитектуры конца девятнадцатого века, который сиял на фоне краснеющего неба горящими окнами и мерцающими лампочками рождественских гирлянд.

«Так вот где живет Абигейл, — подумал Вон. — Тот самый знаменитый Роуз-Хилл».

Жилище Лайлы, наоборот, выглядело более чем скромно. Войдя в небольшую, очень просто обставленную квартирку над гаражом, он невольно начал сравнивать ее с прежними апартаментами Лайлы и Гордона на Парк-авеню. Конечно, ее тоже можно было считать дворцом по сравнению с некоторыми местами, где ему доводилось останавливаться (например, один из отелей в Ботсване, где Вон держал все свои пожитки запертыми, чтобы их не растащили обезьяны), — но все же это казалось невероятно далеким от того, к чему привыкла его сестра.

— С Рождеством, дорогой! Слава Богу, что ты приехал. А то я уже начала думать, что вы где-то заблудились. — Лайла взяла у Вона большой пакет с подарками, которые он привез, а затем повернулась к Джиллиан и благодарно улыбнулась ей. — Ты просто святая, что согласилась сесть сегодня за руль. Подозреваю, что движение на дорогах ужасное.

— Все было не так уж плохо. Хотя один раз мы все-таки сбились с пути. — Взгляд Джиллиан скользнул по комнате, и Вон заметил, что она тоже немного обескуражена. Она бывала у Лайлы на Парк-авеню, так что у нее наверняка возникли те же мысли. — Помочь тебе чем-нибудь?

— Не сейчас. Как видите, я тут уже немного обжилась. — Лайла несколько ироничным жестом показала в другой конец комнаты, где располагалась кухня — или то, что должно было ею считаться. Она состояла из плиты, небольшого холодильника в соответствии с имеющейся площадью, пары навесных шкафчиков над мойкой и узкой стойкой по обе ее стороны, каждый сантиметр которой был заставлен кастрюлями, мисками и сковородками. — Это была довольно сложная задача, но мы справились, — сказала она в ответ на неуверенный взгляд Джиллиан. — Единственное, что вызывало у меня панику, это вопрос о том, каким образом нам всем разместиться за столом. И тут Нилу в голову пришла светлая мысль: положить сверху него кусок фанеры. — Она с гордостью показала в сторону стола, который был накрыт скатертью в цветочек, подозрительно напоминавшей простыню; елка располагалась к нему так близко, что ее ветки нависали над дальним его краем. Последним штрихом обстановки были раскладные стулья. — Voilà[86] — импровизированный стол на пятерых.

— А кто будет пятым гостем? — поинтересовался Вон.

— Ты его не знаешь. Его зовут Карим. — Лайла вдруг засуетилась и принялась возбужденно заглядывать под крышки кастрюль и что-то там помешивать. «Интересно, — подумал Вон, — связан ли румянец на ее щеках с внезапным всплеском активности или… все дело в этом парне, Кариме?»

— А он откуда?

— На самом деле он тоже здесь работает.

— Ага. — Вон понимающе кивнул. — И вы с ним, вероятно, проводите вместе много времени.

— Да нет. Я работаю по дому. А он заботится об участке.

— Понятно. Выходит, ты его просто жалеешь?

Лайла искоса взглянула на брата.

— Конечно нет. Он даже не празднует Рождества. С моей стороны это обычная любезность.

— Говоришь, любезность? — Вон многозначительно замолчал, внимательно глядя на сестру.

Наконец она повернулась к нему лицом и, уперев руки в бедра, произнесла:

— Ладно, если у тебя есть какие-то соображения, почему бы не высказать их?

Защищаясь, Вон сразу поднял руки.

— А что такого, собственно? Разве я чем-то обидел тебя?

— Я понимаю, к чему ты клонишь.

Вон скорчил страдальческую гримасу.

— О’кей, я ведь стараюсь быть предусмотрительным. Неужели это преступление? Ты, сестренка, сейчас вся моя семья. И я всего лишь хочу быть уверен, что какой-то сомнительный парень не пытается тебя соблазнить.

— Никакой он не сомнительный. И никто меня соблазнить не пытается, — огрызнулась Лайла. — Впрочем, Карим скоро придет, и ты сам сможешь судить о нем. А сейчас, если не возражаешь, я начну подавать на стол.

Вон подошел к Лайле и обнял ее за плечи.

— Забудь все, что я сказал, ладно? Я уверен, что он хороший парень, как ты о нем и говоришь, и обещаю, что буду вести себя самым наилучшим образом. — Через мгновение, облегченно вздохнув, Лайла расслабилась и уронила голову ему на плечо.

Обнимая ее, Вон испытывал чувство, которое часто возникало у него, когда он находился рядом с Лайлой, — чувство близости, превосходившее обычные отношения брата и сестры, или, за неимением более точного слова, чувство близняшек, которое делало его менее оторванным от нее, поскольку она была его продолжением.

— Прости, что наехала на тебя. Дело в том, что я и сама, в общем-то, все понимаю, — сказала Лайла. — Нил тоже не в восторге, что у нас с Каримом завязались дружеские отношения. Как будто за этим стоит нечто большее, чем просто тот факт, что Карим является единственным взрослым человеком в радиусе пятидесяти миль, который общается со мной, обходясь не только привычными словами «здравствуйте» и «до свидания». Так оно и есть, если не считать мужа Абигейл. — Лайла улыбнулась и добавила: — Он тоже славный. — При упоминании о муже Абигейл Вон тут же насторожился. Интересно, какой он, этот Кент? Абигейл мало говорила о нем. — Нил, похоже думает… А ладно, неважно. — Лайла умолкла, словно решив, что уже и так сказала слишком много, и вернулась к своим приготовлениям.

Джиллиан с Воном обменялись многозначительными взглядами.

— Кстати о Ниле, — вспомнил Вон. — И где же мой любимый племянник?

— С Фебой, где же еще? — незаметно вздохнув, ответила Лайла.

— С дочкой Абби?

Лайла кивнула.

— В последние дни их просто водой не разольешь.

— А что по этому поводу думает Абигейл? — Вон был удивлен, что она ничего не говорила об этом, хотя обычно рассказывала ему все, что касалось Фебы.

— Понятия не имею. Я определенно не отношусь к тем, с кем она делится своими мыслями. — Лайла произнесла это сардоническим тоном, но, когда она наклонилась, чтобы открыть духовку, Вон заметил на ее лице печаль и подумал, что, вероятно, сестра вспомнила те времена, когда у них с Абигейл не было друг от друга никаких секретов.

— Классно! Как мне это нравится! — ликующе хлопнула в ладоши Джиллиан. — Она, наверное, сейчас с ума сходит от ярости.

Лайла проверила готовность индейки, пронзив ее длинной вилкой, — возможно, слишком ожесточенно.

— А меня сейчас в первую очередь заботит то, что у Абигейл появится желание отыграться на мне. Не хочу, чтобы Нил переживал еще и из-за этого.

Но Абигейл была не такая — Вон знал это. Ее нельзя было назвать своенравным диктатором, каким представляла ее Лайла, как нельзя было утверждать, что она мстительная особа. Абигейл просто запуталась, впрочем, как и все они. Он воспользовался случаем и заметил:

— Но вы ведь не воюете с Абби.

— Нет, но, кстати говоря, ей мое присутствие нравится уже не так, как оно нравится мне. — Лайла закрыла духовку, выпрямилась и опять принялась помешивать что-то в кастрюле на плите.

— Возможно, если бы ты попыталась поговорить с ней…

Лайла мгновенно перешла в оборону.

— Ага, так, значит, в этом тоже моя вина?

Джиллиан выбрала момент, чтобы вмешаться и предотвратить намечавшуюся перепалку.

— А какая она, эта Феба? — Она взяла оливку из открытой банки на стойке и отправила ее в рот.

— Нормальная девочка, когда узнаешь ее поближе, — ответила Лайла. — По правде говоря, мне ее даже немного жалко.

— Почему это? — полюбопытствовал Вон.

Ему было известно только то, что рассказывала Абигейл.

Лайла на мгновение задумалась и нахмурила брови.

— Не знаю. Феба кажется очень печальной. Как будто ее изнутри что-то ест. Наверное, это звучит иронично, потому что сама она и впрямь не ест. Хотя, признаться, с этим делом стало чуть получше после того, как они с Нилом… подружились. Если раньше Феба просто перекладывала еду на тарелке с места на место, теперь она все-таки съедает несколько кусочков, которые я ей накладываю.

— Судя по твоим словам, она, должно быть, не совсем во вкусе Нила, — улыбнувшись, заметил Вон. Его племяннику всегда нравились крепкие и весьма непоседливые девушки. Например, Мелани Бек, его подружка в Ривердейле, где он учился в средней школе, была капитаном женской футбольной команды.

— Я знаю. Удивительно, как они нашли друг друга. Словно две неприкаянные души. — Выражение лица Лайлы стало озабоченным; она немного помолчала, но затем встрепенулась и нарочито бодрым тоном сказала: — Ладно, нечего переживать по пустякам. Они ведь все-таки не обручены или что-нибудь в этом роде. К тому же они пока еще дети. Ну, сколько это может продолжаться? Будучи в ее возрасте, я, помнится, могла сходить с ума по мальчику, а через минуту мне уже не хотелось слышать о нем.

В этот момент в двери влетел Нил.

— Хай, мама. Прости, что… — Он заметил гостей и, запнувшись, расплылся в широкой улыбке. — Дядя Вон! Ты когда приехал?

— Несколько минут назад. С Рождеством тебя, Нил. — Вон заключил его в крепкие медвежьи объятия, а потом, чуть отстранившись, спросил: — Что я слышу про тебя и эту крошку Фебу? Уж не хочешь ли ты сказать, что пора переходить на шоу Опры? — пошутил он. Вон любил повторять, что проверить серьезность своих намерений относительно девушки можно вполне надежным способом: если человек перестает слушать хип-хоп, переходит на музыку с «Лайт ФМ» и начинает смотреть Опру[87], значит, его чувства глубокие.

Но на этот раз шутка не показалась Нилу забавной. В ответ юноша просто пожал плечами, видимо, не желая посвящать Вона в свои отношения с Фебой.

— А ты изменился, — сказал он, внимательно глядя на Вона.

— Ты имеешь в виду отсутствие волос? — Вон провел рукой по своей бритой голове и усмехнулся. Он заметил, что Нил чувствует себя неловко, как будто его болезнь была для юноши запретной темой.

— Значит, ты чувствуешь себя нормально? — осторожно поинтересовался Нил.

Вон поспешил успокоить племянника с горячностью, которая не соответствовала запасу его жизненных сил:

— Лучше, чем просто нормально. Ставлю доллар, что смогу, как и раньше, положить тебя на руках.

— Эй, прекращайте эти ваши штучки, — проворчала Лайла. — Садитесь за стол. Все уже почти готово.

Вон обернулся, чтобы представить Нилу свою бывшую подругу.

— Помнишь Джиллиан? — спросил он.

Нил пожал ей руку.

— Конечно. Привет. — По выражению его лица было ясно, что он понятия не имеет, кто такая Джиллиан.

— Твои родители как-то приглашали нас к себе на обед, — напомнила она. — Ты тогда был еще маленьким, так что, вероятно, уже не помнишь этого.

Состояние Нила было похоже на тихую панику, словно он боялся, что упоминание о его детстве может привести к разговорам о былых временах. На самом деле у него не было абсолютно никакого желания обсуждать их прежнюю жизнь. Заметив это, Лайла громко объявила, пытаясь сменить тему:

— Кто хочет вина?

Нил ухватился за эту возможность и пробормотал:

— Сейчас принесу.

Когда сын выскочил из комнаты, Лайла пояснила:

— Мы держим напитки на веранде, там прохладнее. В холодильнике нет места. — Ее голос звучал с подчеркнутой небрежностью, как будто подобные ухищрения были вполне нормальным делом.

Вон с трудом сдерживал изумление. Неужели это его сестра, которая как-то жаловалась ему, что не может найти автоматическую кофеварку, которая бы делала настоящий европейский эспрессо?

Новый друг Лайлы, Карим, появился, когда она уже готовилась разделывать индейку. Увидев мускулистого мужчину, среднего роста, в темно-синем спортивном пиджаке и вельветовых брюках, с темными, коротко подстриженными курчавыми волосами и черными глазами, в которых светился живой ум, Вон, честно говоря, был поражен чувством собственного достоинства, сквозившем в каждом его движении и взгляде. Карим был посторонним человеком в их кругу, но вел себя очень естественно. Когда они пожимали друг другу руки, Карим незаметно оглядел его и, словно почувствовав в Воне родственную душу, тут же проникся к нему расположением. Вскоре они уже болтали как старые друзья.

— Я однажды был в Кабуле, — сказал Вон, узнав, что Карим родом из Афганистана. — Это было в самом конце войны с Советами. По причинам, которые я так толком никогда и не смог понять, моджахеды едва не бросили меня в тюрьму. Думаю, что это было как-то связано с моими длинными волосами.

— Вам повезло, что вы неверный, в противном случае вас бы обязательно арестовали, — невесело усмехнувшись, произнес Карим. Он сидел на выдвинутом из-за стола раскладном стуле и выглядел очень расслабленным; казалось, он чувствовал себя здесь как дома. — При Талибане отсутствие бороды у мужчины уже является серьезным проступком. Я это знаю. У меня с ними свои счеты. — Вон заметил в его глазах стальной блеск.

Похоже, Карим, каким бы деликатным он ни выглядел, без колебаний перерезал бы горло любому, кто вздумал бы угрожать ему самому или его любимой.

Вон покачал головой, разделяя его негодование.

— Никогда бы не подумал, что в этой части света мне может пригодиться то, что я неверный, — сказал он. — Хотя сейчас я не рискнул бы снова испытывать удачу. Времена изменились.

Карим с мрачным видом кивнул.

— И перемены эти не к лучшему. Террористам нет никакого дела до настоящего духа Корана. Они следуют только самой жесткой интерпретации исламских законов, игнорируя их истинный духовный смысл. Но в этом нет ничего нового. Сто лет назад последователи движения вахабитов пытались очистить ислам от всех, кто не был «настоящим» верующим. Мы можем сколько угодно анализировать современные факторы, определяющие нынешнее состояние отношений на Ближнем Востоке, и обвинять Израиль, войну, разные политические силы здесь и за рубежом, но на самом деле все это сводится к древнему противостоянию между фундаменталистами и теми, кто стремится к истинному разуму и взаимопониманию.

— Это, разумеется, не ограничивается только исламом, — сказал Вон, имея в виду такие страны, как Северная Корея и Мьянма. А про себя произнес: «И давайте не забывать старые добрые Соединенные Штаты, где подрывают клиники, в которых делаются аборты». — Другие религии тоже делают свой вклад в фундаментализм, доведенный до экстремизма. Я как-то разговаривал с одним хасидом, который объяснил мне, почему он не ест мяса. Оказалось, что один из трех раввинов, которые проводили проверку мяса в единственном расположенном поблизости магазине, где продавались кошерные продукты, время от времени напивался, и этот хасид боялся, что пьющий раввин мог с похмелья недобросовестно выполнить свою обязанность. И заметьте: это был тот самый человек, который, не задумываясь, содрал с меня двойную цену за замену треснувшей линзы в моей камере.

— Чувствую, мне крупно повезло, что, родившись в Библейском поясе[88], я все же сохранила мозги и душу невредимыми, — вставила Джиллиан, прихлебывая вино.

— Как сына конфедерата, меня это обижает, — весело запротестовал Вон. — Мы не все являемся закоренелыми фанатиками Библии. Давайте не забывать, что некоторые из величайших вольнодумцев этой страны были демократами с Юга. Хотя бы Томас Джефферсон. Или Тургут Маршалл[89].

— Политика и религия — это две темы, которые никогда не следует обсуждать за праздничным столом, — с улыбкой заметила Лайла, проходя мимо них с дымящейся кастрюлей в руках. — А тебе каким-то образом удалось проехаться по ним обеим в одной фразе.

— Не для того ли ты, сестренка, пригласила меня сюда, чтобы я немного подразнил гусей? — отшутился Вон.

Сейчас он чувствовал себя лучше, чем весь день до этого. А может, дело было не столько в улучшении самочувствия — тошнота никуда не исчезла, — сколько в ощущении себя живым. Обсуждение мировых проблем было освежающей переменой после разговоров о белых кровяных тельцах и абсолютном числе нейтрофилов, о свертываемости его тромбоцитов и о том, существует ли для него опасность малокровия.

— Хватит дразнить, — сказала Лайла. — Пора уже сесть к столу.

Потеснившись, все уселись вокруг стола: Нил устроился рядом с Воном, а Карим вклинился между Джиллиан и Лайлой. Все гости оживленно общались между собой, за исключением Нила. Его усилия присоединиться к общей беседе казались натужными, и он замыкался каждый раз, когда Карим пытался вовлечь его в разговор.

— Ты уже выбрал предметы, которые будешь изучать? — спросил Карим, имея в виду муниципальный колледж, куда Нил записался на учебу.

— Еще нет. — Нил сосредоточенно ел, не поднимая головы от тарелки.

Карим несколько удивился.

— Если я ничего не путаю, твоя мама говорила мне, что последний срок записи на весенний семестр истекает через неделю.

Нил пожал плечами, тщательно стараясь избегать взгляда Карима.

— Я пока оставляю выбор открытым.

— Если я могу тебе чем-нибудь помочь, пожалуйста, дай мне об этом знать, — предложил ему Карим. — В своей прошлой жизни я был преподавателем, так что хорошо знаком с учебными планами.

В ответ Нил пробормотал что-то невразумительное.

Лайла бросила на Карима извиняющийся взгляд, но он, казалось, спокойно отнесся к возникшей неловкости. В основном он смотрел на Лайлу. Во время еды, даже поддерживая живую беседу с другими гостями, он украдкой постоянно следил за ней. И если Лайла делала вид, будто не замечает, что Карим теряет из-за нее голову, то для Вона это было просто очевидно. Наверняка это понимал и Нил, поскольку Вон заметил, как племянник то и дело бросает на Карима косые взгляды.

Лайла тоже не была слепой, и Вон видел, что это смущает ее. Сидя вплотную к Кариму, она вела себя суетливо, говорила более возбужденно, чем обычно, а один раз чуть не подавилась, когда он случайно слегка задел ее локтем. Вон думал, что сестра, понимая, что нравится Кариму, чувствует себя виноватой. Нужно было знать Лайлу: она, конечно же, считала, что после смерти мужа прошло слишком мало времени, чтобы начинать думать о других мужчинах.

— Я уже не помню, когда в последний раз так вкусно ел, — сделал комплимент хозяйке Карим, когда со стола были убраны тарелки, чтобы освободить место для десерта. — Вы женщина с массой талантов, Лайла.

— Я этого не знала, — скромно ответила Лайла и рассмеялась, — но думаю, что при необходимости по-прежнему еще что-то могу.

— Предлагаю тост за первую в мире хозяйку, — воскликнул Вон, поднимая бокал, в котором искрился яблочный сидр: ему нельзя было сейчас пить из-за химиотерапии.

— Ты хочешь сказать — вторую, — игриво взглянув на него, поправила Лайла и продолжила расставлять тарелки для десерта. — Я уверена, что с Абби мне не сравниться.

Карим поспешил сменить тему разговора. Он повернулся к Нилу и сказал:

— Твоя мама говорила мне, что ты собираешься купить подержанный автомобиль. Я знаю, где продается такой. 98-го года, но с небольшим пробегом и после недавнего капитального ремонта двигателя. Он принадлежит моему другу. Если тебя это интересует, я мог бы поговорить с ним, чтобы он предложил тебе хорошую цену.

— Спасибо, но я уже кое-что присмотрел, — не слишком учтиво ответил Нил, стараясь не смотреть на собеседника.

— Правда? — удивилась Лайла. Было видно, что она впервые об этом слышит. — Но ты же сам говорил мне, что не нашел ничего подходящего по цене.

— Я пока не определился. — Нил по-прежнему не поднимал головы. — Просто… В общем, у меня есть школьный приятель, который собирается купить себе новую машину, и он подумал, что меня может заинтересовать его старая.

— А что это за машина? — спросила Лайла.

— Не знаю. Я еще не смотрел ее, — признался он.

— В таком случае тебе не помешает взглянуть на машину друга Карима. Будет с чем сравнивать, по крайней мере. — Словно не заметив смущения Нила, она взяла нож и начала разрезать поставленный на стол тыквенный пирог.

Он бросил на нее раздраженный взгляд и сказал:

— Я как-нибудь сам с этим разберусь, мама. О’кей?

Лайла предусмотрительно не стала ему отвечать.

После десерта все вымыли руки, после чего настало время открывать подарки. Вручая свой подарок Вону, Лайла извиняющимся тоном произнесла:

— Боюсь, что он у меня очень скромный. Видишь ли, мой бюджет совсем не тот, что раньше.

Открыв коробку, Вон нашел там вязаный шарф и такую же шапочку, видимо, ручной вязки, но точно сделанные не Лайлой: он знал, что сестру нельзя было заставить вязать даже под страхом смерти. Тем не менее он был тронут.

Нил подарил ему набор рыболовных мушек, который он приобрел на распродаже домашних вещей. Они обменялись парой воспоминаний о тех временах, когда Вон брал его с собой на рыбалку, и лицо Нила немного просветлело. Вон надеялся, что в конце концов воспоминания племянника о его счастливом детстве постепенно вытеснят более поздние, трагические.

Подарки Вона сестре и племяннику тоже были скромными, но выбранными с любовью. Лайла с искренним восторгом приняла шкатулку из тикового дерева с ручной резьбой, привезенную им из Намибии, такую же он отдал Джиллиан. Для Нила он привез резную ритуальную маску и африканский музыкальный инструмент — мбиру[90], — издававший жутковатые звуки, похожие на стук дождя по железной крыше.

Джиллиан преподнесла Лайле подарочную корзинку с набором туалетного мыла и масел для ванн. Для Нила она приготовила компакт-диск с автографами, выпущенный новой авангардной рок-группой, в которой играл один из ее друзей. В свою очередь Джиллиан получила от них старинную почтовую открытку с изображением крытого моста, помещенную в грубую рамку из бересты.

И все-таки самым продуманным был подарок Карима Лайле — сборник переведенных с персидского стихов афганского поэта тринадцатого века Джалаледдина Руми в старинном кожаном переплете.

— Руми был величайшим поэтом нашей страны, — сказал он, добавив, что в то время Афганистан принадлежал к Византийской империи. — По иронии судьбы большую часть своей жизни он провел в изгнании.

Лайла была заметно тронута подарком, хотя, похоже, находилась в некотором замешательстве: книга явно была редким изданием, которое, несомненно, стоило очень дорого. По сравнению с этим галстук, подаренный ею Кариму, выглядел совершенно прозаически. Она открыла том и наугад прочитала вслух первые попавшиеся строчки:

В океане есть много светлых отмелей
И много темных отмелей, похожих на вены,
Которые видны, когда поднимается крыло птицы.
Твое скрытое я — это кровь в этих венах,
Тех самых венах, в которых, словно в струнах лютни,
Звучит музыка океана,
Не печальный шум прибоя, но могучий звук безбрежности.

На последних словах она запнулась, на глазах ее появились слезы; Вон понимал, что сестру не так растрогали стихи, как жест мужчины, который преподнес их в дар. Закрыв книгу, Лайла некоторое время сидела молча, водя пальцами по тисненому переплету и глядя куда-то перед собой. Затем она нагнулась, чтобы поднять последний подарок, оставшийся под елкой: тонкий белый конверт с напечатанным на нем именем Вона.

Протянув его брату, она бесстрастным голосом произнесла:

— Это от Абби. Она попросила передать его тебе.

Внутри конверта лежал оплаченный чек на сезонный абонемент на стадион «Янкиз»[91]. На двух человек. С местами в отдельной ложе. Вон настолько оторопел, что сначала никак не отреагировал; он просто сел, не отрывая глаз от своего подарка. «Никто не станет дарить сезонный абонемент умирающему человеку», — подумал он. Таким способом Абигейл давала ему понять: она не сомневается, что он будет чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы воспользоваться им, когда придет время. Прикрепленная к чеку записка была такой же продуманной. В ней было написано: «Надеюсь, Джиллиан любит бейсбол».

Когда он показал записку Джиллиан, та была ошарашена не меньше его самого.

— Вау! — Это было все, что ей удалось сказать.

Она передала записку дальше, чтобы все смогли ее прочесть. Лайла, на лице которой застыло странное выражение, просто промолчала, а Карим одобрительно закивал. Молчание нарушил Нил, который весело заявил Джиллиан:

— Если ты не болельщица, я был бы невероятно счастлив пойти вместо тебя.

— Забудь об этом, приятель, — прорычала Джиллиан с таким видом, что стало понятно: она скорее согласится отдать свою почку, чем уступить место рядом с Воном.

Наконец и Лайла решилась на комментарий.

— Что ж, с ее стороны это действительно широкий жест, — произнесла она, и Вон не понял, было ли это сказано саркастически или ему просто показалось.

Он встал.

— Я должен ее поблагодарить.

Джиллиан бросила на него тревожный взгляд.

— А не лучше ли с этим подождать? Сам говорил, что Абигейл сейчас, вероятно, занята своей семьей.

Не обратив на ее слова никакого внимания, Вон схватил куртку и направился к двери.

— Я ненадолго, — бросил он на ходу.

На улице его встретил порыв пронизывающего ветра. С момента их приезда температура существенно упала. Пробираясь в темноте на свет горящих окон, освещавших широкую лужайку, которая отделяла дом от гаража, Вон чувствовал, как в нем борются противоречивые чувства. Он представлял себе уютную семейную сцену за этими стеклами: Абигейл с мужем и дочкой собрались возле разожженного камина, смолистый дымок которого нес с собой ветер, — навязчивое напоминание о жизни, которой Вон никогда не знал. Раньше он едва ли задавался вопросом о своем отшельническом существовании и не завидовал друзьям, которые выбрали наезженный путь женитьбы и отцовства. Многих из них он считал рабами закладных и невеселой работы с девяти до пяти. Возможно, что своим примером они еще больше укрепляли Вона в его собственном выборе оставаться одиноким и свободным. И только в последнее время его начал точить червь сомнения. Вон все чаще стал задумываться о том, не упустил ли он свой шанс, как об этом твердили женатые друзья. Не с точки зрения той жизни, которую он мог бы вести с женой и детьми, а в смысле того спокойствия, которое он обрел бы, умирая в окружении любимых людей.

Он знал, что всегда может рассчитывать на Лайлу. Но у нее была своя жизнь и свои проблемы, с которыми ей приходилось бороться. Он не вправе был ожидать, что она каждый раз будет бросать все, чтобы находиться рядом с ним. А Нил, бедный мальчик, тяжело переживший потерю отца, сам нуждался в поддержке, потому что, как убедился Вон, все еще пребывал в безысходном состоянии, и вряд ли смог бы как-то помочь своему умирающему дяде. В настоящее время, хочет он этого или нет, единственной постоянной величиной в его жизни была Джиллиан. И она будет с ним столько, сколько понадобится. Однако он не хотел, чтобы она отказывалась от своей жизни ради мужчины, который не отвечает на ее любовь взаимностью, — это была бы нечестная сделка. Джиллиан еще об этом не знала, но если окажется, что химиотерапия не действенна против его болезни и если все, что ему остается, это только паллиативный уход, он уедет куда-нибудь очень далеко. Например, в ту маленькую деревушку на Бали, где он провел одну восхитительно праздную зиму, восстанавливая здоровье после приступа малярии… или на Марианские острова, где человека повсюду окружают улыбающиеся лица, встречающиеся здесь так же часто, как манго или бананы, которые растут на каждом шагу. Он так решил, ибо хочет умереть спокойно, не причиняя ей боль.

И вдруг Вон понял, что единственным человеком, которого он хотел бы видеть рядом с собой в последние минуты, была Абигейл. Она была настолько близка его сердцу, что по пути к ее дому он задумался не над тем, что могло быть между ними в прошлом, а над тем, что еще могло произойти в будущем. Будет ли он настолько удачлив, чтобы пережить болезнь? И решится ли она когда-нибудь развестись с мужем и уехать с ним? Последняя мысль вызвала у него улыбку. Абигейл могла бы с такой же вероятностью предпочесть вольного (а в данный момент — еще и лишенного средств) бродягу всему этому, с какой ребенок, решивший убежать из дому вслед за уехавшим цирком, на самом деле выполнил бы задуманное.

Тропинка, по которой он шел, вела через боковой двор к задней части дома и заканчивалась на внутреннем дворике, окаймленном декоративным кустарником, эффектно подсвеченным снизу. Шагнув вперед, Вон заметил движение в уединенном полумраке купальной кабины возле бассейна и подошел, чтобы рассмотреть поближе.

Здесь, закутавшись в шубу, сидела Абигейл.

Она наклонилась в сторону от Вона и поэтому не сразу заметила его.

— Абби? — тихо позвал он. От неожиданности она вздрогнула, и он сразу же вышел на тусклый свет одного из утопленных в пол фонарей, чтобы она могла разглядеть его. — Прости. Я не хотел напугать тебя. Я просто зашел, чтобы… Эй, с тобой все в порядке? — Присев рядом с ней на скамейку, Вон заметил влажный блеск в ее глазах.

— Пустяки. — Она явно смутилась. — Думаю, просто отголоски праздничной хандры.

— Может, расскажешь мне? — «От праздничной хандры, — подумал он, — люди обычно не сидят на улице при минусовой температуре».

— Да ничего особенного. Тебе будет скучно.

— А ты попробуй.

Она долго молчала. В морозном воздухе был виден только пар от ее дыхания. Налетевший порыв ветра бросил им под ноги горсть опавших листьев, закружившихся вокруг них, как разбегающиеся испуганные крабы. Из дома доносились приглушенные звуки фортепьяно. Наконец она заговорила.

— Это Феба, — сказала она. — Она начала брать уроки музыки еще маленькой девочкой.

— Хорошо играет. — Вон узнал мелодию из мюзикла «Южная Пасифика» и подумал: «Очаровательный вечерок, что ни говори. Абигейл сидит здесь и плачет, пока ее муж и дочь шумно веселятся в доме». В этой картине явно было что-то не так.

— Правда? Тебе нравится? — Абигейл на какой-то миг оживилась, но потом ее лицо снова стало несчастным. — Феба мало играет, когда я поблизости. Говорит, что из-за меня она нервничает. Зато когда папочка просит ее об этом — тут уж другое дело. Для него она готова сделать что угодно. — В голосе Абигейл одновременно слышались горечь и тоска.

— Ох уж эти папы и папины дочки! — насмешливо воскликнул Вон, попытавшись успокоить ее.

— Да нет, здесь нечто большее. Иногда мне кажется, что она была бы счастливее, если бы я в этой идиллической картине вообще отсутствовала.

— Я уверен, что ты ошибаешься.

— А если нет? — Когда она повернулась к нему, глаза ее были полны страдания.

— Ей сейчас шестнадцать. Все подростки такие, — сказал Вон, вспомнив, каким угрюмым был его некогда беспечный и веселый племянник последние несколько месяцев. — Вот увидишь, она перерастет.

— Ты говоришь как человек, у которого нет своих детей, — возразила Абигейл, невесело усмехнувшись.

Она, казалось, не замечала холода и сидела, свободно положив руки на колени ладонями вверх. Кончиками пальцев он осторожно коснулся внутренней стороны ее запястья. На ней не было перчаток, и хотя кожа на ощупь была холодной, он сразу почувствовал биение пульса.

— Сейчас тебя тревожит только это? — спросил Вон, чувствуя, что это еще не все.

Последовала долгая пауза, после которой Абигейл тихим дрожащим голосом произнесла:

— И еще мой муж. Мы… мы в последнее время часто ссоримся. Нет, пожалуй, это слишком сильно сказано. Мы не ссоримся. Это скорее похоже на холодную войну. Мы с ним как двое сотрудников, которые, хоть и недолюбливают друг друга, вынуждены сохранять видимость благополучия ради блага компании.

Вон чувствовал, как в нем поднимается волна нежности, — тот же порыв он испытал чуть раньше, когда ему хотелось защитить Лайлу. Только в настоящий момент Лайла уже не страдала. Боролась — да, но уже не сходила с ума, как это было с ней всего несколько месяцев назад. Что касается Абигейл, то, несмотря на свою внешнюю успешность, она явно страдала, испытывая душевные муки: эта сильная и способная женщина выстроила вокруг себя такое количество линий обороны, что они превратились в настоящую ловушку. И хотя его сестра обижается на нее, подумал он, сама Лайла сейчас сидит в тепле, в окружении друзей и близких, тогда как Абигейл проводит рождественский вечер на улице в полном одиночестве.

— Мне раньше казалось, что, если я буду больше времени проводить дома, мы с ним сможем вернуться к тому, что было у нас, когда мы только поженились, — продолжала она тем же грустным, смирившимся тоном. — И, вероятно, в какой-то момент это действительно так и было. Но теперь я думаю, что вернуть прошлое невозможно. Он ушел. Я чувствую.

— А он тебе сказал об этом?

— Определенно — нет. Но это постоянно присутствует между нами, словно невидимая стена.

— Если бы ты поговорила с ним об этом, ваши отношения, думаю, изменились бы к лучшему. — Вон понимал, что его советы — да еще женщине, с которой он в своих фантазиях занимался любовью, — имели примерно ту же ценность, что и рекомендации доктора-шарлатана при проведении операции на сердце, но решил, что попробовать все равно стоит.

— Я пыталась говорить с ним, — ответила Абигейл. — Но мы только ходили вокруг да около, так ничего и не выяснив. Я не обвиняю Кента. В основном я во всем виновата сама.

— Не нужно быть к себе такой строгой. — Вон, конечно, не был большим специалистом в семейных делах, но он твердо знал, что подобные вопросы в одиночку не решаются.

— Да? Тогда кого же мне винить? — В ее глазах сверкнули искры былого огня. — Кент не тот человек, который станет менять свои приоритеты. Я так горбатилась над тем, чтобы сделать себе имя, что совершенно потеряла из виду, для чего все это вообще делается. А теперь, как бы я ни старалась улучшить ситуацию, получается только хуже. А Феба! Она почти не разговаривает со мной… Знаешь, сегодня вечером дочь едва прикоснулась к ужину, который я с таким старанием готовила. Что касается Кента… он даже не хочет прикасаться ко мне. — Губы Абигейл скривились в болезненной усмешке. — Вот видишь. Ты еще не пожалел, что попросил меня поделиться с тобой моими проблемами?

— Нет, вовсе нет. Я никогда не был женат, и поэтому, наверное, я не тот человек, к которому стоило бы обращаться за советом в подобной ситуации. Но слушать я умею. — Вон взял ее за руку, продев свои пальцы между ее пальцами.

Абигейл с благодарностью взглянула на него, а затем сокрушенно произнесла:

— Ты последний человек, которого я стала бы нагружать своими проблемами. Должно быть, ты считаешь меня самой эгоцентричной женщиной на земле. Что у меня за беды по сравнению с твоими?

Он улыбнулся.

— Это не соревнование.

— И все-таки. Посмотри на себя, ты весь дрожишь. И вообще, что ты делаешь на этом холоде? Ты можешь… — Она резко умолкла, так и не произнеся запретного для него слова — простудиться.

Вон нарушил возникшую неловкую паузу, вынув из кармана конверт с чеком оплаты билетов на «Янкиз».

— Я пришел, чтобы поблагодарить тебя, — сказал он. — Я не знаю, как отреагировать… С твоей стороны это невероятно щедрый подарок. Он, наверное, стоит целое состояние.

— Я могу позволить себе… К тому же мне хотелось, чтобы у тебя было что-то такое, чем ты действительно можешь воспользоваться.

— Надеюсь, что у меня будет такая возможность, — ответил Вон, и улыбка его слегка поблекла.

— Не смей так говорить. — Абигейл нахмурилась и крепче сжала его пальцы, словно боялась, что он неминуемо ускользнет от нее. — Тебе предстоит еще долгая-долгая жизнь. В этом смысле я больше переживаю за «Янкиз», чем за тебя, потому что сейчас они явно сбросили обороты, — с дрожащим смехом добавила она.

— А у меня нет для тебя подарка, — смущенно сказал Вон.

— Не глупи. Ты сейчас сделал мне самый дорогой подарок. — Абигейл улыбнулась. — Пока ты не пришел, я тут потихоньку сходила с ума. Спасибо, что поговорил со мной, иначе не знаю, как бы я поступила в такой ситуации.

— Пожалуйста. — Он сделал галантный жест, словно прикоснулся к невидимой шляпе. — Мое ухо всегда к вашим услугам. И плечо тоже, если понадобится.

— Ну, в таком случае… — Абигейл уютно прижалась к Вону и положила голову ему на плечо. Его шею щекотал мех ее шубы и еще что-то, более мягкое и шелковистое, — волосы, догадался он. Ее голос изменился: — Кстати, веселого тебе Рождества. Искренне надеюсь, что оно получилось веселым.

— Очень. — Вон подумал о компании, собравшейся в маленькой квартирке, чего еще шесть месяцев назад он и представить себе не мог.

— Вот и хорошо. По меньшей мере хоть у кого-то из нас оно удалось. — Наступило молчание, а затем вновь послышался ее голос, на этот раз уже более мягкий: — Вон… А ты когда-нибудь задумывался над тем, что было бы, если бы нас с мамой тогда не выставили из дома? Я имею в виду, что было бы с нами. Если бы ты и я… если бы мы… — Неоконченная фраза повисла в воздухе, но по ее тону он понял, что их короткая интерлюдия на карьере в ту далекую ночь не была для нее давно забытым эпизодом юности. Абигейл тяжело вздохнула. — Думаю, что твои родители быстро положили бы этому конец, как только узнали бы.

— Вряд ли они могли бы нас судить, — довольно жестко ответил Вон. — Твоя мать спала с моим отцом, а моя большую часть времени была пьяна.

— И все-таки… ты задумывался над этим? — Абигейл подняла голову и заглянула ему в глаза.

— Эта мысль, — сказал он, тщательно подбирая слова, чтобы не испортить то, что у них было в данный момент, здесь и сейчас, — иногда приходила мне в голову.

— И ты представлял, как могло бы все обернуться?

Вон попытался вспомнить, что он ощущал тогда. Он твердо знал, что не был обычным, сексуально озабоченным подростком, думавшим только о том, чтобы пополнить свой счет побед. На самом деле он был влюблен в Абигейл. К тому моменту когда он перешел к действиям, это уже длилось некоторое время, хоть ему и удавалось скрывать свои чувства.

— Думаю, что мы с тобой не смогли бы тогда во всем разобраться, — честно признался он.

Она понимающе рассмеялась. Они помолчали, а затем Абигейл с несвойственной ей робостью произнесла:

— Вон, не мог бы ты сделать одолжение и поцеловать меня? Ради памяти о нашем прошлом.

Не задумываясь ни на секунду, Вон наклонился и нежно поцеловал ее в губы. Ее дыхание было сладким от вина и чего-то еще, тонкого и изысканно пряного. Неожиданно для него самого поцелуй стал глубоким; Вон обнял ее, забыв в этот миг обо всем на свете — о том, что он болен, а она замужем, — желая большего, чем простое воспоминание об их юности. Абигейл тоже поддалась этому порыву, губы ее раскрылись ему навстречу, тело в его руках стало мягким и податливым. Вон чувствовал, что она дрожит, — и не только от холода, как он догадывался. Рожденный ностальгией душевный подъем, почти издевательски сладкое прикосновение их губ, превратилось в нечто намного большее, чем то, о чем они оба договаривались вначале.

Вону потребовалась вся его сила воли, чтобы оторваться от нее.

— Тебе нужно идти в дом, — прошептал он, ослабляя свои объятия.

— Ты прав, — согласилась Абигейл. — Здесь очень холодно. — Тем не менее она не сразу поднялась со скамейки.

— Я сейчас больше думаю о твоей семье, — сказал он. — Они, видимо, уже беспокоятся, и гадают, что же могло тебя задержать.

— Сомневаюсь. Но спасибо, что подумал об этом. Кстати, чтобы внести окончательную ясность. Мы бы с тобой тогда определенно запутались бы. — Перед тем как уйти, она быстро улыбнулась ему и, направляясь к дому, тихо бросила через плечо: — Счастливого Рождества, Вон.

Глядя, как она уходит в дом, и до сих пор чувствуя на губах сладкий вкус ее поцелуя, Вон понимал, что они вступили на территорию, откуда нет возврата. В голове мелькнула мысль: «Да ты, парень, влип», — и впервые за очень долгое время при этом не имел в виду свою болезнь.


Закрыв за собой раздвижную дверь во внутренний дворик, Абигейл задержалась, прижавшись лбом к холодному стеклу. Через закрытые жалюзийные двери в гостиную она слышала голоса мужа и дочери. Феба перешла от мелодий мюзиклов к более традиционному рождественскому репертуару. Сейчас она играла «Зимнюю сказку». Кент подпевал несколько скрипучим, но приятным тенором. Абигейл дрожала в своей норковой шубе. Она так промерзла, словно стояла здесь голая. Ее состояние можно было описать двумя словами — холод и встряска. «Как мартини», — подумала она. Да, именно это она могла бы позволить себе прямо сейчас: глоток бодрящего напитка для снятия напряжения. Более действенного средства для такого случая, наверное, не найти.

Поцелуй Вона, каким бы сладким он ни был, только подтвердил, что брак ее зиждется на зыбкой почве. Если Абигейл надеялась, что это положит конец бесконечным изводящим вопросам и принесет ей облегчение (именно такую нелепую концепцию представил ее бывший психоаналитик, если это вообще можно считать концепцией), то на самом деле эффект оказался прямо противоположным: она сейчас была сильнее сбита с толку, чем когда-либо. Какое чувство она испытывает к Вону? Любовь ли это? Или она просто пытается таким образом вернуть более безмятежное время из своего прошлого? Что-то такое, за что она сможет уцепиться, когда жизнь, которую ей удалось выстроить для себя (как выясняется теперь, из некондиционного строительного материала), начнет раскачиваться на краю пропасти?..

В данный момент не только ее брак находился в опасности. В начале этой недели Перес сообщил, что мать погибшей девушки, сеньора Дельгадо, настойчиво ищет встречи с Абигейл, предположительно, для какого-то решительного объяснения, как подтвердил ее родственник. Чего хочет эта женщина? Больше денег? Но она отказалась от денег, которые ей от имени Абигейл предлагал Перес. Возможно, она рассчитывает на большую сумму и думает, что получит ее, встретившись с Абигейл лицом к лицу? Но сама Абигейл почему-то догадывалась, что дело тут не в этом.

Тогда какова ее истинная цель? Отомстить?.. Вполне вероятно, что ей хочется сделать эту трагедию достоянием публики, сделать Абигейл новым объектом для безжалостной своры репортеров. Какими бы ни были намерения сеньоры Дельгадо, одно было ясно: ее пребывание в этой стране несло опасность.

Абигейл сейчас как никогда жалела о том, что тогда последовала совету Переса. Ей нужно было сразу после пожара полететь в Мексику и самой встретиться с этой женщиной, хотя бы для того, чтобы выразить ей свои искренние соболезнования. А теперь было уже поздно — того, что сделано, не воротишь.

Абигейл выпрямилась и глубоко вдохнула.

— Счастливого Рождества, — мрачно поздравила она себя.

Сцена, которую она увидела, войдя в гостиную, была буквально взята из рекламного новогоднего ролика канала «Холмарк»: ее муж и дочь, покончив с распеванием песен, уютно устроились на диване перед потрескивающим пламенем камина, а у их ног, свернувшись калачиком, безмятежно спал Брюстер. Кент рассказывал Фебе одну из своих историй, которые, видимо, ей никогда не надоедали, — об аристократических, пышных и чисто американских рождественских праздниках, так нравившихся ему в детстве, проведенном в деревенском доме его родителей в Фэрфилде, штат Коннектикут. При виде идиллической картины, проникнутой непринужденной гармонией, у Абигейл в груди что-то болезненно сжалось. Ей стоило немалых усилий сохранить на лице беззаботное выражение.

— Кто хочет десерт? — бодро спросила она.

После праздничного обеда Кент и Феба заявили, что наелись и не в состоянии проглотить даже маленький кусочек, но Абигейл была решительно настроена не дать пропасть сливовому пудингу, который она так хлопотно готовила.

Кент поднял на нее глаза и сказал:

— Может, это подождет? Я по-прежнему полон под завязку. — Он похлопал себя по животу и, похоже, даже не заметил, что она стоит в шубе.

— Аналогично, — подхватила Феба.

— Что ж, я не собираюсь есть десерт одна, так что, думаю, ему действительно придется подождать. — Абигейл произнесла это непринужденным тоном, но внутри у нее все пылало, словно они отвергли лично ее.

В конце концов они обратили внимание на ее шубу, и Феба равнодушно поинтересовалась:

— Ты куда-то уходишь?

«Но вам обоим до этого нет ни малейшего дела», — про себя ответила Абигейл, а вслух произнесла:

— Я выходила подышать свежим воздухом. А вы что делали? — Она сняла шубу и небрежно бросила ее на стул.

Много лет назад она где-то прочитала, что настоящая леди обращается с норковой шубой, как с простым пальто, а с простым пальто — как с норковой шубой, и с тех пор у нее появилась такая привычка.

— Да ничего особенного. — Голос Фебы, как обычно, звучал несколько безучастно.

Раньше она, по крайней мере, предложила бы помочь убрать со стола, но сейчас дочь просто сидела, уставившись на пляшущие в камине языки огня. Абигейл подумала, что она, возможно, все еще дуется из-за взбучки, которую получила после провальных съемок торжественного рождественского ужина, — конфронтации, быстро переросшей в громкую перебранку. Когда Абигейл обвинила дочь в том, что она больше интересуется каким-то мальчиком, с которым только что познакомилась, чем собственной матерью, Феба со злостью бросила ей в ответ:

— С Нилом я, по крайней мере, не чувствую себя какой-то невидимкой! А в твоем присутствии это выглядит так, будто меня здесь просто нет. Я даже удивляюсь, что ты вообще заметила, что меня не было на этой дурацкой вечеринке.

Болезненный упрек, в результате которого Абигейл почувствовала, что теперь невидимкой оказалась она сама.

Мысли ее вернулись к Вону. Она воспроизвела в памяти поцелуй, тепло его губ, так контрастировавшее с изысканной прохладой его пальцев, ласкавших ее щеку. Для него она не была невидимкой. Для Вона она была человеком со своими чувствами, желаниями и потребностями. Человеком, хотя и совершающим ошибки, но все же изо всех сил старающимся исправлять их.

Не успела Абигейл сесть, как Феба тут же встала.

— Пойду пройдусь. Пока, ребята.

— И куда это ты собираешься идти в такое время? — Голос Абигейл прозвучал более строго, чем ей хотелось бы.

Феба озадаченно взглянула на нее.

— Что ты имеешь в виду? Сейчас только восемь тридцать. К тому же папа мне уже разрешил.

— Разрешил — что?

Феба тяжело вздохнула с видом человека, которому досаждают дурацкими вопросами.

— Мы с Нилом едем прокатиться на машине, — нехотя ответила она.

— Ты была вместе с ним большую часть дня, — напомнила ей Абигейл. — К тому же сейчас Рождество. Самое время побыть в кругу семьи.

Феба с выражением немой просьбы на лице повернулась к Кенту:

— Ну, пап?

— Я не вижу в этом ничего плохого, — сказал он, отпуская Фебу снисходительным жестом. — Езжай, детка, развлекись. Но не забудь, что я хочу видеть тебя дома до полуночи.

Когда Абигейл и Кент остались в комнате одни, она повернулась к нему и со злостью спросила:

— Почему ты всегда делаешь это?

— Что — это? — прикинулся непонимающим Кент.

— Подрываешь мой авторитет вот таким образом.

— Ничего такого я не делаю, — спокойно ответил он. — Просто я ей уже сказал, что она может пойти. Не понимаю, почему ты поднимаешь вокруг этого такой шум.

— Значит, ты не придаешь большого значения тому, что наша дочь проводит каждую свободную минуту с этим мальчиком? — вспылила Абигейл. — Они могут заниматься сексом — откуда нам знать?

— Она разумная девочка, — произнес Кент все тем же рассудительным тоном, который сводил ее с ума. — Если мы не смогли при воспитании привить ей правильные ценности, сейчас уже поздно причитать по этому поводу.

— Тебя это, похоже, нисколько не тревожит.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Тебя расстраивает мысль о том, что она занимается сексом или что она занимается сексом именно с Нилом? — Он, как обычно, своим вопросом резанул по живому с привычной хирургической точностью.

— Я ничего не имею против конкретно Нила, — заявила Абигейл, как бы оправдываясь. — Он кажется мне довольно славным парнем…

— Даже несмотря на то, что он волею судьбы связан с Лайлой, — закончил за нее Кент.

— Не нужно мне ничего подсказывать. Честно говоря, мне плевать, с кем он связан. Он старше Фебы, а это значит, что он несколько опытнее нашей дочери.

— Ему восемнадцать. И я бы не назвал его человеком, умудренным жизненным опытом.

— И тем не менее. — Абигейл не нашлась, что ответить. Нил действительно не производил такого впечатления.

— Феба всегда была независимой и себе на уме, — напомнил ей Кент. — Откуда мы знаем, может, там все как раз наоборот и это она оказывает на него влияние?

— Но это же просто смешно. В ее-то шестнадцать!

Кент продолжал смотреть на нее своим неподвижным и неумолимым взглядом.

— А еще она твоя дочь. Ты уже не помнишь, какой сама была в ее возрасте? Судя по тому, что я от тебя слышал, ты тоже была очень целеустремленной.

— Пожалуйста, только не нужно и это навешивать на меня. — В голосе Абигейл звучала скорее мольба, чем злость. — В твоих глазах я, кажется, виновата буквально во всем.

— Собственно говоря, — сказал Кент, — у меня такое ощущение, что все это имеет больше отношения к нам с тобой, чем к нашей дочери.

Абигейл прищурилась.

— Почему ты так считаешь?

— Ты сама знаешь. Не заставляй меня произносить это вслух.

Конечно, она знала, она все знала, но в то же время ей очень хотелось опровергнуть это. Он был ее мужем. Она любила его и надеялась, что он ее тоже по-прежнему любит. Поэтому все, на что она смогла решиться, была несколько разбавленная версия правды.

— О’кей, раз уж ты об этом заговорил, то да, я заметила, что в последнее время ты отдалился от меня.

— Это я отдалился? Я бы сказал, что все происходило совершенно наоборот. Это ты годами отдалялась от меня, Абби. И дело не в том, — он поднял руку, чтобы она не перебивала его, — что я считаю тебя холодной или нелюбящей. Я так не думаю. Просто… просто я всегда чувствовал, что существует какая-то часть тебя, до которой я никак не мог достучаться. Как будто ты недостаточно доверяешь, чтобы пустить меня туда.

Из тайников ее души, словно дымок из трубы, потянулись воспоминания о дяде. На мгновение Абигейл даже почувствовала тяжесть его тела на себе, омерзительное прикосновение волос на его груди к ее голой коже. Это вызвало привкус желчи у нее во рту.

Она беспомощно смотрела на Кента, мучительно пытаясь найти правильные слова. «Ему ты можешь рассказать об этом. Он ведь твой муж», — настойчиво звучало в ее голове. Но нужные слова так и не пришли, и она осталась стоять перед ним безмолвно. В первые годы после свадьбы Абигейл скрывала это, потому что боялась испортить то, что у них было. Как бы он тогда ни старался ее понять, такие вещи были совершенно чужды ему. Кент вырос в семье, где не было грязных маленьких тайн, где по ночам из опасений не запирались двери спален; за их обеденным столом не звучали рявкающие приказы или оскорбительные обличающие тирады — там люди с уважением относились друг к другу и обсуждали только благородные темы.

Со временем Абигейл стала больше доверять Кенту и поняла, что уже ничто не сможет изменить его отношение к ней, даже такое. Бывали моменты, когда она была очень близка к тому, чтобы рассказать ему о своем прошлом, однако каждый раз ее удерживал страх: она боялась, что это может встать между ними. Но не то, что ее растлили в нежном возрасте, а то, что она столько лет скрывала от него свою тайну.

А сейчас было уже слишком поздно.

— Если ты так чувствуешь, тогда, без сомнений, что бы я ни сказала, это не сможет повлиять на твое мнение, — заявила Абигейл после довольно продолжительной паузы.

— А ты все-таки попробуй, — твердо произнес Кент, и она заметила огонь, вспыхнувший в его глазах. Похоже, это были не пустые слова.

Она еще раз попыталась пересилить себя и открыть ему правду, но в конце концов не смогла этого сделать. В итоге она просто вздохнула и сказала:

— Не сегодня. Сейчас я слишком устала для такой дискуссии. Я весь день провела на ногах у плиты. — Она сделала вид, что зевает, и поднялась. — В общем, пойду-ка я лягу.

— Я скоро приду к тебе.

Она пошла через комнату к двери, когда вдруг что-то заставило ее остановиться и повернуться к нему.

— Кент, я… — Ей мучительно хотелось навести мост через возникшую между ними пропасть. У них не было секса уже несколько недель. Но гордость все-таки не позволила ей самой сделать первый шаг, и поэтому она коротко добавила: — Я буду тебя ждать.

Абигейл не надеялась увидеть его до утра — в последнее время у него вошло в привычку засиживаться допоздна, а потом потихоньку проскальзывать под одеяло, когда она уже спала, — поэтому, когда он через несколько минут появился в дверях спальни, она удивилась. Абигейл сидела на кровати и читала, а теперь закрыла книгу и положила ее на тумбочку.

— Что-то ты не очень торопишься, — поддела она его.

Кент улыбнулся и, подойдя к кровати, сел.

— Нужно было выгулять Брюстера. — Она знала, что во время этого вечернего ритуала, который мог занять до получаса, псу нужно было обнюхать каждый кустик, прежде чем помочиться на него. То, что Кент резко сократил время прогулки, уже говорило само за себя. Сейчас он положил руку ей на ногу. Даже сквозь одеяло она чувствовала его тепло. — Ты устроила нам просто замечательный обед. И вообще весь день получился чудесным.

— Спасибо. Я рада, что хоть кто-то это заметил.

— Фебе тоже понравилось.

— Да что ты говоришь? Наверное, именно поэтому она и поспешила поскорее уйти.

— Не принимай это на свой счет. Она влюблена.

Их дочь не употребляла таких слов — она настаивала, что они с Нилом просто друзья, — но это было вполне естественное предположение.

— Да. Я уже почти забыла, как это бывает. — Губы Абигейл скривились в иронической улыбке.

— Хочешь, чтобы я тебе напомнил? — Рука Кента двинулась вверх по ее ноге.

— Ох, даже не знаю. Это было так давно. Не уверена, что смогу вспомнить столь давнее прошлое.

Он встал, и на лице его появилась игривая улыбка.

— В таком случае почему бы мне не освежить твою память? Дай только освободиться от этой одежды.

Через несколько минут они уже лежали обнаженные под одеялом; она обнимала мужа, ее руки двигались по его телу, которое она знала в мельчайших подробностях, как и свое собственное. Приятно было спать так, как они привыкли раньше. Именно этого ей и хотелось, уговаривала себя Абигейл, стараясь прогнать из головы мысли о Воне. Если сегодня вечером она и целовала другого мужчину, то делала это лишь для того, чтобы убедиться, что по-прежнему желанна и что эта часть ее жизни еще не закончена.

Губы Кента путешествовали по ее шее серией легких, как прикосновение крыла бабочки, поцелуев. Он запустил пальцы в ее волосы. Она вспомнила о том, как они в первый раз занимались любовью, каким нежным он был тогда, словно чувствовал ее тревогу и беспокойство — сам акт все еще ассоциировался у нее с дядей Рэем, — и боялся испугать ее. Теперь, через столько лет, лежа в постели, они были теми же молодыми влюбленными, вступающими в совместную жизнь. И Абигейл уже почти поверила, что они смогут повернуть часы вспять, когда вдруг увидела его лицо, освещенное узкой полоской света из-за неплотно прикрытой двери в ванную. Глаза Кента были устремлены не на нее. Он смотрел мимо нее, в темноту, на какую-то свою воображаемую возлюбленную. Или ей так показалось.

Когда он кончил, это как будто принесло ему одни страдания. Лицо Кента исказилось, словно от боли, и он всем телом содрогнулся. Через несколько мгновений она тоже испытала оргазм, с той легкостью, которая приходит при долгой практике секса с одним и тем же партнером. Потом, уютно расположившись в его объятьях, приятно уставшая, Абигейл позволила грязной мысли, мелькнувшей у нее перед этим, вновь поднять свою уродливую голову. Если они с мужем занимаются любовью, но мысли его заняты не ею, то о ком же он тогда думает? Ответ пришел, как вспышка молнии, за которой следует удар грома.

«Лайла», — подумала она.

12

Консепсьон нашла работу через приятеля Хесуса. Это было в офисном здании в Сенчури-сити, где она убирала после окончания рабочего дня. Платили там прилично, и, хотя работа была тяжелой, она все равно считала, что ей здорово повезло с трудоустройством. Помещения, за чистоту которых она отвечала, можно было легко перепутать, поскольку каждый из четырех закрепленных за нею этажей имел совершенно одинаковую планировку: по периметру здания — офисы начальства, а в центральной части — ряды отделенных перегородками рабочих столов, освещенных блоками люминесцентных ламп на потолке. Единственное, к чему Консепсьон никак не могла привыкнуть, это одиночество. На фабрике, как бы там ни было, она все-таки находилась среди других работников. А здесь она лишь на мгновение вступала в контакт со служащими, которые разбегались, покидая свои офисы, как только заканчивался их рабочий день. И это происходило как раз в тот момент, когда у нее начиналась ночная смена; к тому же никто из них никогда не заговаривал с ней, если не считать брошенных на ходу невнятных слов приветствия.

Тем не менее Консепсьон считала, что наверняка знает об этих людях больше, чем каждый из них друг о друге. Она, например, знала, что человек, стол которого располагался ближе всех к самому большому кабинету одного из начальников на шестнадцатом этаже и на мониторе компьютера которого стоял снимок молодого белокурого человека за штурвалом парусной лодки — видимо, его самого, — жаждал от жизни чего-то большего, чем вечное пребывание за перегородкой. Она не сомневалась, что женщина с оставленным на спинке стула розовым свитером и коллекцией фарфоровых кошек, занимавших буквально каждый квадратный сантиметр ее стола, судя по отсутствию каких-то других, более личных сувениров, была одинока… А обитательница загородки напротив комнаты отдыха, несомненно, лентяйка — достаточно было увидеть многочисленные кроссворды, которыми она набивала корзинку для мусора, и модные журналы, в беспорядке засунутые под папки на ее столе.

Консепсьон превратилась в своего рода вуайериста[92]. Каждый вечер, с пяти до полуночи, она проезжала по лабиринту перегородок, толкая перед собой тележку и во время уборки невольно подглядывая за чужими жизнями. Из-под столов и стульев она извлекала разрозненные мелочи этих жизней: потерянные ключи и сережки, небрежно выброшенные пробки от бутылок и бумажки от жвачки. По оставленным на столах недопитым кружкам она знала, кто любит черный кофе, а кто — кофе с молоком. Вытряхивая содержимое корзин для мусора, она могла определить, кто следит за своей талией, а кому это совсем не помешало бы; по случайно оставленной упаковке от презерватива она могла сказать, у кого из мужчин в офисе сегодня был секс.

Ее босс, приземистый мужчина по имени Феликс Салазар, с обветренным и широким, словно ворота амбара, лицом крестьянина, был родом из Таско, что недалеко от ее родины. Когда Хесус попросил Салазара взять Консепсьон на работу, тот сжалился над ней, хотя вначале упирался, повторяя, что не в его правилах нанимать нелегалов. В итоге они пришли к взаимопониманию. Он всегда платил ей наличными, а она брала что дают и никогда не жаловалась. Консепсьон успела порасспросить народ вокруг и понимала, что денег было меньше, чем она могла бы заработать, будь у нее зеленая карта, но на ее скромные нужды этого хватало, да еще удавалось каждую неделю что-то отложить.

Хесус также нашел ей жилье — дом в Эхо-парке, где, кроме нее, жили еще девять человек, таких же мексиканцев, как она сама. Там всегда стоял шум и не было возможности уединиться. Она спала на кровати рядом с толстой женщиной по имени Соледад, которая своим храпом могла разбудить даже мертвого, а в ванную здесь постоянно стояла очередь. И все же Консепсьон не роптала, наоборот, она была довольна, что имеет крышу над головой. Но больше всего она была благодарна Хесусу за его доброту. С самого первого дня он стал ее путеводной звездой; он все время заботился, чтобы она ни в чем не нуждалась, ничего не требуя взамен.

Консепсьон вспомнила прошлое воскресенье, когда она, чтобы приготовить Хесусу обед, зашла к нему домой в тот же многоквартирный комплекс, где когда-то жил ее зять. Консепсьон сказала, что это то немногое, чем она может отплатить за его доброту, и Хесус с нескрываемой радостью принял ее предложение. Сходив на базар, они вернулись с несколькими пакетами продуктов, за которые по его настоянию платил он, и Консепсьон без промедления принялась за работу на его маленькой кухне.

Через три часа начался настоящий пир: arroz con polio[93] с шинкованной козлятиной; лобия под соусом чили, а на десерт — заварной крем, запеченный с карамельной глазурью. Хесус ел с удовольствием, и когда отодвинул от себя тарелку, то признался, что уже много лет не пробовал такой вкусной еды. Потом он многозначительно взглянул на нее и сказал:

— Мужчина легко может привыкнуть к такому.

Выпитое за обедом пиво подтолкнуло ее спросить:

— Тогда почему же ты до сих пор не женился?

Хесус не ответил. Некоторое время он сидел погруженный в свои мысли, с опечаленным лицом. В конце концов, вероятно, приняв решение, он встал из-за стола и скрылся в другой комнате. Через минуту он принес фотографию в нарядной оловянной рамке, на которой была запечатлена красивая полная женщина, державшая на коленях девочку.

— Моя жена и дочь, — сказал он. — Вскоре после того как был сделан этот снимок, они погибли в автомобильной катастрофе. Это было двенадцать лет назад. Селена была бы сейчас уже молодой женщиной.

В голосе его не было горечи: кто бы ни убил его жену и дочь, он, похоже, отпустил его с миром. Однако Консепсьон, которая видела печать страданий на его лице, понимала: от таких потрясений нет лекарств. Сердце ее раскрылось ему навстречу. Она на себе познала тяжесть таких потерь и ту боль, которую он сейчас должен был испытывать.

— Я тоже потеряла свою дочь, — призналась Консепсьон. До сих пор она лишь смутно намекала ему на причины, заставившие ее приехать в эту страну, ибо предпочитала держать это при себе. Но после признания Хесуса она почувствовала, что может открыться ему. — Помнишь того человека, которого я разыскивала? Моего зятя… Он был мужем моей девочки.

Хесус с состраданием посмотрел на нее и тяжело опустился на стул.

— Это случилось недавно?

Она кивнула, чувствуя, как сжимается горло.

— Милагрос погибла во время пожара.

— Прими мои соболезнования, mi amiga[94]. — Это были не просто пустые слова; она видела, что Хесус искренне разделяет ее горе. Он взял ее за руку и осторожно сжал. Его глаза ярко горели при свете свечи, которую Консепсьон зажгла для создания более уютной обстановки. — А другие дети у тебя есть?

— Нет, она была у меня одна. Милагрос — мое чудо. — Консепсьон умолчала о детях, которые умерли при рождении. Это подождет до следующего раза.

Он медленно кивнул, не выпуская ее руку.

— Это очень тяжело, я знаю. Я, конечно, горевал о своей жене, но ничего не может сравниться с потерей ребенка… знать, что никогда не увидишь ее взрослой… никогда не услышишь, как она зовет тебя по имени. — Он снова взглянул на фотографию. — Я смотрю на нее и думаю: «Какой бы она была сейчас? Наверное, вышла бы замуж и у нее были бы свои дети…» Но когда я пытаюсь представить себе дочь, вижу только ее лицо в тот день, когда ее у меня забрали.

— Моя дочь мечтала приехать в Америку. — Консепсьон закрыла глаза, оживляя в памяти дорогое сердцу лицо Милагрос. — Она ждала, когда муж поднакопит немного денег, чтобы вызвать ее к себе. Они все продумали и даже собирались когда-нибудь купить свой дом. Она часто повторяла: «В Америке нет ничего невозможного». — Консепсьон заметила, что, несмотря на испытываемую ею боль, улыбается при этом воспоминании.

Она открыла глаза и увидела, что Хесус серьезно смотрит на нее.

— В этом твоя дочь была права, — сказал он.

Хесус сам был этому живым доказательством. Он поведал ей свою историю еще в самый первый день, когда они возвращались в его квартиру после завтрака. Его родители приехали в эту страну без гроша за душой и работали с утра до ночи, чтобы обеспечить лучшую жизнь для Хесуса и его братьев и сестер. Хесус, как самый старший, был единственным из детей, кто не пошел учиться в колледж. Вместо этого он сразу после средней школы устроился на работу, чтобы помогать семье материально. К двадцати одному году, даже с учетом того, что часть своего заработка он каждую неделю добросовестно отдавал родителям, ему удалось отложить достаточно денег, чтобы купить подержанный грузовик и начать свое дело. Это был бизнес по уходу за участками его богатых клиентов из Беверли-Хиллз, который за двадцать пять лет бурно разросся. Теперь у него было два грузовика и полдюжины наемных рабочих.

— Да, в какой-то степени это и в самом деле правда, — согласилась Консепсьон, думая, что для тех, кто подобно Хесусу стремится к достижению успеха, здесь действительно все может быть очень здорово. Но она приехала в эту страну не для того, чтобы искать лучшей жизни для себя на земле gringos. Ее цель была более тягостной.

Хесус, который, видимо, не совсем понял ее, спросил:

— А почему это не может стать правдой и для тебя? Салазар говорил, что никогда не видел человека, который работал бы так усердно, как ты. И поверь, тебе не придется заниматься уборкой до конца твоих дней. Здесь есть курсы, на которые ты можешь пойти, чтобы научиться тому, что понадобится тебе в поисках лучшей работы, за которую платят больше денег.

Консепсьон покачала головой.

— Я все равно не получу зеленую карту. А если и получу, я не собираюсь оставаться здесь настолько долго, чтобы искать другую работу. Мне нужно попасть в Нью-Йорк.

Хесус потупился, его плечи обвисли.

— Я надеялся, что твои планы изменятся, — пробормотал он, бросив на нее погасший взгляд.

— Нет, — уверенно ответила она.

— А после этого ты еще вернешься сюда?

Консепсьон отрицательно помотала головой.

— Это моя дочь мечтала попасть в Америку, а не я, — тихо произнесла она.

Хесус с несчастным видом продолжал смотреть на нее. Сидя за столом среди грязной посуды, оставшейся после ужина, он напоминал большого унылого медведя.

— Я понимаю. Значит, ты твердо решила?

Ей была невыносима мысль о том, что Хесус воспринял ее слова как