Любовь и золото (fb2)


Настройки текста:



Игорь Зарубин Любовь и золото

Глава 1. Красный день календаря

Не думать о худшем! Не думать!! Не думать!!!

Сергей Кротов скрючился на деревянной лавочке, как-то неуклюже вытянув правую ногу. Долго чиркал отсыревшими спичками, но так и не смог прикурить «Беломор». Протяжно зевнул, широко распахнув рот. Обмяк, укутавшись в воротник плаща. Опять зевнул. Сомкнул свинцовые веки. Зябко. Тревожно. Тяжело…

В небе, над пожелтевшими кронами чахлых берез, сбившихся в шелестящую стайку у больничного забора, гасли последние звезды.

Зарождался пасмурный, промозглый осенний день. Дождя не было, но воздух был настолько пропитан влагой, что за несколько минут, проведенных Кротовым на скамейке, блестящие капельки росы пристроились на острых носках его некогда щегольских ботинок.

Сердце то бешено колотилось, то будто вовсе замирало…

Его не пускали в «родилку». Не положено. Он умолял, настаивал, грозил, предлагал последние деньги. В конце концов над ним сжалились. Денег не взяли, но сестра, ставшая за последние два дня чуть ли не самым близким ему человеком, осторожно и как-то осуждающе предостерегла:

— Подумайте, лучше не надо… Это тяжело… И вам, и вашей…

Ах, как хотелось ему именно сейчас, именно в этот страшный и одновременно торжественный, наиважнейший в жизни момент, увидеть Надежду. Надю. Наденьку. Родную, беспомощную, мертвенно-бледную, с ввалившимися от неимоверных страданий темными глазами, с потрескавшимися, иссушенными губами…

Он судорожно напялил на себя белый халат и медицинскую шапочку, влез в широченные, якобы стерильные штаны, собрался уже было просунуть ступню в непослушные, будто издевавшиеся над ним бахилы, когда услышал… Не стон, не зов, даже не крик. Вой. Дикий, истошный, безобразный вой.

В первый момент Кротов не узнал ее голос, твердо зная, что из груди обессилевшей Надежды не может вырваться такое…

А через минуту, сдерживая рыдания и зажав уши ладонями, он сбежал вниз по лестнице с единственным желанием поскорей вырваться на свободу. Но перепутав дверь, начал ломиться в ту, на которой висел проржавевший амбарный замок. Сергей безуспешно рвал на себя железную ручку, несколько раз ударил плечом…

— Милок, выход же рядом, — образумила его гардеробщица.

Сергей вздрогнул, перевел на старушку мутный взгляд, неестественно улыбнулся, обнажив большую прореху в ряду верхних зубов.

— Да-да… Ошибочка… — сказав это, он шагнул к открытой двери и вывалился на улицу.


…Из своих тридцати лет пятнадцать Кротов ждал. Ждал, когда Надежда ответит ему «да». Они учились в одной школе, он в пятом классе, она во втором, он в десятом, она в седьмом, он третий раз ездил в область, безуспешно пытаясь поступить в институт, она сдавала выпускные экзамены.

Они дружили, но дальше прогулок и невинных поцелуев дело не доходило. Он сделал ей предложение. Она лишь засмеялась. Вернувшись из армии, он узнал, что Надежда вышла замуж. За одноклассника, смазливого парнишку, окончившего строительный техникум и получившего по протекции должность старшего прораба. Приятели рассказали Сергею, что свадьба была скромная, но веселая.

Кротов устроился в автопарк, шоферил на пятитонке. Не проработав и недели, ушел в глубокий запой. Водка помогала ему забыться, но губила здоровье и выхолащивала мозги. Сергей вовремя понял это. Нашел в себе силы остановиться. Вновь сел за баранку и вскоре получил переходящее знамя ударника соцтруда.

Они жили по соседству, на одной улице, но Сергей обходил ее дом стороной, остерегаясь случайных мучительных встреч. Каждые утро и вечер, по пути на работу и с работы, он делал значительный «крюк», петляя по пустынным проулкам.

Шли годы, но шрам на сердце не заживал. Он пытался забыть Надежду, навсегда выкинуть ее образ из своего сознания. Заводил легкие знакомства, одно время даже имел постоянную любовницу, в минуты близости непроизвольно называя ее Надюшей, хоть на самом деле она была Катей…

Отдавая себе отчет в том, что это глупо и бессмысленно, Сергей продолжал ждать. Продолжал надеяться. А вдруг? Мало ли? Чем черт не шутит? И не такое бывало…

До него доходили всяческие слухи, то обнадеживающие, то гнетущие. Вот кто-то стал свидетелем семейного скандала, когда босая, заплаканная Надя выбежала из дома и понеслась по улице, крича: «Ненавижу!», а за ней, прося прощения, гнался ее благоверный. Кто-то другой доложил, что супружеская чета отбыла по профсоюзной путевке к Черному морю… Как это все обрыдло…

Глава 2. «Золотая лань»

…Только первого марта тысяча пятьсот семьдесят девятого года, когда «Золотая лань», груженная шелками, китайским фарфором и драгоценностями, бороздила воды Тихого океана, когда вся команда уже отчаялась догнать и захватить этот лакомый кусочек испанского пирога, в каюту адмирала влетел паж Джон и радостно закричал:

— На горизонте галеон!

Ноздри сэра Френсиса Дрейка на мгновение дрогнули, глаза сверкнули хищным огоньком, но он не отвлекся от своей трапезы. Только укоризненно посмотрел на юношу и грозно сказал:

— Джон, мальчик мой, разве я не учил тебя, что, когда входишь в покои адмирала, нужно стучаться и докладывать по всей форме? Мы ведь не какие-нибудь флибустьеры, а военное судно и находимся на службе Ее Величества королевы.

— Но, сэр… — Джон покраснел и опустил глаза, переминаясь с ноги на ногу. — Простите.

Дрейк отложил нож и вилку, наполнил бокал мадерой, медленно осушил его до дна и грузно поднялся с кресла, звякнув массивной золотой цепью.

— Последний раз, Джон, я прощаю тебе подобную выходку. В следующий раз пойдешь на камбуз драить котлы и мыть посуду за этими оборванцами… Ладно, пойдем посмотрим на этот галеон. Если только он не привиделся тебе после бессонной ночи.

На палубе царил полный хаос. Матросы и офицеры, вдруг позабыв обо всех сословных различиях, танцевали в обнимку друг с дружкой, горланя старые матросские песни. Те же, кто не предавался безудержному веселью, прилипли к правому борту и, сверкая белками выпученных глаз, всматривались в свинцово-серую гладь океана, на кромке которой виднелись белоснежные паруса. Команда даже не сразу заметила, что на палубу поднялся сам адмирал.

— Сми-ирно! — закричал что есть мочи вахтенный офицер, и крики матросов пронзила трель свистка. Через минуту команда замерла на мостике. Все стояли, сорвав головные уборы и боясь пошевельнуться.

Сэр Френсис прошелся по палубе, прихрамывая на левую ногу, еще в юности простреленную испанской аркебузой, подошел к борту и тихо сказал:

— Трубу мне.

— Трубу адмиралу! Трубу адмиралу! — эхом пронеслось по палубе, и подзорная труба тут же оказалась у него в руке.

Дрейк долго смотрел на корабль, потом вдруг с размаху швырнул трубу за борт и сам бросился плясать, горланя молитвы Господу вперемешку с самыми грязными ругательствами.

— Пажа ко мне!

Из строя на середину палубы вывалился Джон, который от испуга еле держался на ватных ногах. Дрейк торжественно снял с груди золотую цепь, весившую по крайней мере фунта два, и надел на еле живого Джона.

— Я обещал ее первому, кто заметит галеон! Помните, что ваш адмирал всегда держит свои обещания! А теперь по местам! Флаг долой, сбросить за борт на тросах пустые бочки! Лучникам на мачты! Канонирам на пушечную палубу! Абордажной команде на мостик!.. И да поможет нам Бог.

Вмиг палуба ожила. Матросы, подгоняемые отрывистыми командами офицеров, бросились по местам. За борт полетели пустые бочки на канатах, и «Золотая лань» сразу сбавила ход. Галеон все приближался. Теперь были видны не только паруса, но и все судно — не какая-нибудь каравелла, а именно галеон, тот самый, за которым они гнались вот уже полтора месяца, но он все уходил от них.

Вот уже видна позолота на бортах, уже можно рассмотреть испанцев, которые столпились на юте и с любопытством рассматривали маленькую посудину, которая еле плетется им навстречу. Рядом с галеоном «Золотая лань» казалась ореховой скорлупой — так она была мала. Расстояние было всего в два пушечных выстрела, когда над галеоном взвился маленький дымок, и через мгновенье прогрохотали пушки.

— Они нас приветствуют, сэр, — тихо сказал вахтенный офицер Дрейку, стоящему на мостике.

— Вижу. Они принимают нас за испанский каботажный корабль. Сколько осталось?

— Полтора выстрела, сэр. Через минуту можно будет открывать огонь.

— Рано. Дать один выстрел холостым. Пусть думают, что мы их тоже приветствуем.

Офицер дал команду, и прогремел выстрел. «Золотая лань» медленно приближалась к ничего не подозревающему испанцу.

— Один выстрел, сэр. Можно открывать огонь, — пробормотал офицер, пристально вглядываясь в галеон.

Ни один мускул не дрогнул на обветренном лице адмирала. Дрейк хлопнул офицера по плечу, улыбнулся и спокойно сказал:

— Рано. Целиться по грот-мачте. Как только подойдем на полет стрелы, можете открывать огонь.

Дрейк держал на борту команду из восьми лучников, так как не доверял мушкетам, от которых слишком много дыма и слишком мало толку.

Кто-то тихо зарычал, прижимаясь к мачте. Зарычал, как дикий зверь, почуявший запах свежей крови и готовый ринуться в бой, чтобы утолить свою жажду. Жажду убийства, жажду смерти.

Пушки грохнули как-то неожиданно. Они всегда стреляют неожиданно, даже тогда, когда ждешь этого выстрела, когда к нему готов. Судно вздрогнуло, заскрежетало дерево, весь левый борт заволокло дымом. И туг же полетели стрелы. Кто-то на галеоне пронзительно закричал, корчась в предсмертных судорогах. Сразу десятки голосов завопили по-испански, в панике отдавая команды. Что-то громко заскрипело и упало в воду.

— Грот-мачта! Мы свалили грот-мачту! — яростно взревели матросы, когда дым рассеялся.

— Лево руля! — закричал Дрейк, перекрывая своим голосом шум побоища. — На абордаж!

Глава 3. Иоанн Воин

15 апреля 1895 года в семье первостатейного купца Степана Афанасьевича Назарова родился сын, которого в честь прадеда решено было назвать Никитою.

Как и положено, на седьмой день по рождению его, младенца повезли крестить в расположенный неподалеку от городка небольшой монастырь. В продолжение всего таинства Никита вел себя весьма тихо, даже ни разу не вскрикнул. Когда же священник после троекратного погружения в воду поднял младенца над купелью, он вдруг заверещал, заулыбался, размахивая сжатой в кулачок ручонкой. Когда кулачок разжали, в нем оказался невесть откуда взявшийся там золотой червонец…

Степан Афанасьевич был заметной фигурой в городке, и справедливости ради надо отметить, что не только благодаря своему состоянию — большой суконной мануфактуре, собственной пристани в Самаре с несколькими баржами и пароходом «Ласточка». Богатые люди имелись в городке и помимо него.

Что отличало Назарова, так это его активная деятельность на ниве благоустройства родного города. Булыжные мостовые, новые вывески с названиями улиц и номерами домов, газовые фонари вокруг центральной площади — все это было делом рук Степана Афанасьевича. Рядом с почтовой станцией возвышалась водонапорная башня из красного кирпича — поговаривали, что ее строительство обошлось ему не Меньше двухсот пятидесяти тысяч ассигнациями…

Но главное его детище находилось в полутора верстах от города, где расположен был Покровский мужской монастырь. Одинокие путники еще издали замечали золотой купол стройной пятиярусной колокольни над белокаменной оградой. Средства на возведение колокольни опять же были отпущены Степаном Афанасьевичем. Это составляло предмет его особой гордости. Надо было видеть, как по воскресеньям и по большим праздникам семейство Назаровых погружается в легкую английскую рессорную коляску, запряженную двумя чалыми орловскими рысаками, и лихо мчится к обедне!

Маленький Никита очень любил такие дни. И не из-за того, что можно было прокатиться в коляске. И не из-за самой обедни, хотя его весьма впечатляла глубина и величественность православной литургии. Самое интересное для Никиты начиналось потом, после праздничной трапезы, когда родители со старшими братьями и сестрами удалялись для духовной беседы в настоятельские покои к игумену Иллариону, с которым Степан Афанасьевич был на короткой ноге. Никиту за малостию лет отпускали побегать по монастырю. За время частых посещений Никита успел облазить и разведать все закоулки старой, основанной чуть ли не при Иоанне Грозном, обители. Ему нравилось гулять по пустынным коридорам братского корпуса, бродить среди полок со старинными фолиантами в монастырской библиотеке, забираться на пыльные чердаки, где всегда можно было обнаружить что-нибудь интересное — кусочки смальты, оставшиеся от мозаик главного собора, латунные цепочки от лампад, медные шишечки, которые можно было отвинтить от старых, сваленных в углу паникадил.

Было в монастыре еще одно разведанное Никитой место, о наличии которого многие суровые и погруженные в себя чернецы даже и не подозревали. В самом углу ограды, за небольшой и малоиспользуемой церковкой, Никита знал одну неприметную дверь в глубокой нише между башенкой и стеной церковки. Конечно, она была заперта на большой, изъеденный ржавчиной замок, но внизу, между порогом и дверью, имелась щель примерно в треть аршина. Для гибкого и худого Никиты не составляло труда пролезть в нее. Дверь вела в узкую и длинную комнату. Никита обследовал ее при колеблющемся свете принесенной тайком от родителей восковой свечи. В сущности, здесь ничего интересного не было: сломанные грабли, лопаты с отбитыми черенками, ржавые железные кольца от бочек — словом, все то, что обычно сваливается за ненадобностию в сараях. Справа и слева в комнате имелись окованные железом и наглухо запертые двери, очевидно, ведущие в какие-то ходы монастырских покоев. Как Никита сокрушался, что не может проникнуть за них! Тем более что однажды под одной из дверей он нашел небольшой кусочек старинной кольчуги. Кольца настолько проржавели, что накрепко соединились между собой, и при попытке их разъединить раскрошились у него в руках. Но это была самая настоящая кольчуга! Никита сидел под дверью и представлял, что, может быть, за нею находится склад оружия и доспехов русских витязей, мечи и пики, кольчуги и шлемы, а то и сундуки, полные драгоценностей… Впрочем, как-то раз ему удалось обнаружить достаточно ценную находку. Это была засыпанная землей и пылью бронзовая иконка некоего святого в латах и с мечом в руках. По углам образка были вставлены четыре крупные жемчужины. Никита еще не умел читать, и надпись с именем святого рядом с нимбом несколько лет оставалась для него загадкой. Когда он пошел в гимназию, ему удалось кое-как разобрать стертые буковки над ликом святого в латах. Им оказался Иоанн Воин…

В гимназии Никита учился неважно, больше любил гулять в компании окрестных ребятишек по окраинам, купаться в речке, запускать змеев и гонять голубей, чем сидеть в душных классах на уроках древнегреческого или геометрии. При всяком удобном случае он сбегал из гимназии. Учителя смотрели на это сквозь пальцы, ведь Степан Афанасьевич пожертвовал в прошлом году крупную сумму на нужды городского просвещения.

Однако, со временем все тайное становится явным, и отец, узнав о том, что Никита отлынивает от занятий, устроил ему такую выволочку, что он стал впредь остерегаться подобных проделок. Однако был один предмет, уроки которого Никита посещал исправно и безо всякой лени. Им была история. Ничто так не будоражило воображение юного купеческого отпрыска, как рассказы о героях былых времен, о великих воинах и полководцах, о путешественниках, открывающих острова и целые континенты, где золото и алмазы валялись прямо под ногами диких аборигенов.

Со временем маленький провинциальный городок стал тяготить Никиту. Душа его требовала простора, ему хотелось путешествовать, переживать приключения… А за окном, у обшарпанного забора напротив, гуляли куры и утки, на углу мирно спал толстый городовой, а в воздухе не пахло не только опасными приключениями, но и мало-мальски значительными событиями.

Можно представить себе его радость, когда после торжественного обеда, посвященного окончанию гимназии, отец объявил о своем намерении послать Никиту в Санкт-Петербург учиться. Конечно, Степан Афанасьевич имел в виду, что сын в будущем будет полезен семейному предприятию.

— Никого у нас, Никита, — говорил он, — в семье законников нет — ну, чтобы в уложениях разбирался. Приходится адвокатов нанимать, а те только и знают, что деньги тянуть, а толку от них ни на грош. От этого, иной раз, и теряем немало. Так что поезжай, сынок, в университет на юридический факультет.

Перспектива вернуться после окончания в эту глухомань и всю последующую жизнь обвинять поставщиков товара в пропаже каких-нибудь тюков с пряжей или мешков с мукой не очень-то улыбалась Никите, и он попробовал возразить:

— Вообще-то я, папенька, больше хотел на исторический…

Степан Афанасьевич хлопнул ладонью по столу.

— Вздор! Чтобы потом перебиваться на тысячу рублей жалованья в год? Какая мне польза от сына, который только и знает, что Фарсальская битва была в таком-то году да что императоров в Риме было столько-то? Так я это все могу в книжке прочитать, если мне понадобится. Не-ет, сынок. Профессия должна быть нужная и полезная. И для тебя, и для родителей. Я в прошлом году двадцать тысяч на стряпчих потратил! Разве ж это дело? В общем, решено — поступаешь на юридический. А жить будешь у моей сестры двоюродной, Марии Федоровны. На углу Литейного и Невского. Письмо я ей уже написал.

Никите, конечно же, ничего не оставалось, как покориться. И уже через четыре дня он ехал в небольшом тарантасе по дороге на Москву, где должен был пересесть в поезд, который доставит его в Санкт-Петербург. В кармане у него лежало несколько рекомендательных писем, в подкладке нижней рубахи были аккуратно зашиты руками заботливой матери двести рублей, выданных Степаном Афанасьевичем на первое время, а в голове роились обрывочные, фантастические и восхитительные планы будущей жизни в северной столице.

Возле монастыря он приподнялся на сидении и оглянулся.

Нет, он никогда сюда не вернется, в этот Богом забытый городок. Даже если ему будет очень трудно, он не поедет сюда спасаться. Даром что городок называется Спасск.

Глава 4. Убийца

Кротов сунул руку в карман плаща, позабыв, что успокоительное кончилось прошлым вечером.

В ушах все еще отзывался гулким эхом страшный вой.

«Как же ей сейчас больно…» — подумал Сергей.

Уже совсем рассвело. Вчерашний дождь сменился снегом. Первым снегом. Белые крохи падали на мокрую землю, растворяясь в лужах.

— Дядь Сереж, можно с вами посидеть?

Кротов поднял глаза. Перед ним стоял Рома Наливайко, белобрысый и смекалистый мальчишка лет двенадцати. Его тоненькие ножки были обтянуты девчоночьими шерстяными колготами, порванные летние сандалии скреплялись на щиколотках веревочками, облезлый ватник натянут на майку.

«Господи, как же так можно? — мысленно ужаснулся Сергей. — Пьете — и черт с вами! Но за ребенком-то надо следить! Холодрыга же…»

— Можно. — Кротов чуть подвинулся, хоть в этом и не было надобности. — Ты почему не в школе?

— Так праздник ведь, — удивленно улыбнулся Рома. — И вообще, каникулы начались.

Мальчишка неправильно выговаривал букву «л». Из его уст она вылетала забавным «уы».

— Праздник? — рассеянно переспросил Кротов, всматриваясь в колыхавшуюся белую занавесь, сплошь покрывавшую заветное окно на втором этаже. — Какой праздник?..

— Дядь Сереж, вы чо? — присвистнув, Рома покрутил указательным пальцем у виска. — Седьмое ноября, красный день календаря!

— Ах, да… — тяжело выдохнул Сергей. — Замотался, знаешь ли. Не сообразил сразу…

— Демонстрация будет — закачаетесь! — Мальчишка перочинным ножичком начал что-то усердно выцарапывать на деревянном сидении. — Я уже видел транспаранты. Красивые такие.

— Что ты делаешь?.. Зачем?.. — Кротов перехватил его руку. — Перестань сейчас же.

— Да ла-а-дно! — протянул Рома. — Это же ничейная скамейка.

— А если ничейная, значит, можно портить?

— Да не портил я… — Мальчишка спрятал ножик, наигранно потупил взор и, шмыгнув носом, жалобно произнес: — Дядь Сереж… Там это… Мороженое привезли. Магазин через пять минут откроется, а очередь уже…

— Дать тебе денежку? — догадался Кротов.

Рома стеснительно кивнул.

Держи. — Сергей вложил в крошечную детскую ладонь гривенник.

Мальчик как-то презрительно уставился на серебряную монетку.

— А пломбир двадцать стоит.

— Пломбир… Кротов покопался в кармане, извлек из него помятый рубль. — На! — И только после этого спохватился: — Куда тебе мороженое? Закоченеешь, ангину схватишь…

— Не-а, не схвачу! — Глаза Ромы радостно заблестели. — Спасибо, дядь Сереж! Я сдачу принесу! Обязательно принесу, вы только никуда не уходите!

И он вприпрыжку побежал за больничную ограду, хлюпая по лужам рваными сандалиями и напевая визгливым фальцетом: «Ты сегодня мне принес не букет из алых роз… Ты сегодня мне принес механический насос…»

— Сдачи не надо… — угрюмо проговорил Кротов, почему-то представив себя посетителем ресторана, в котором он был всего один раз в жизни…


…Город Спасск и городом-то нельзя было назвать. Скорее, поселок городского типа. Женская часть его немногочисленного населения трудилась на текстильной фабрике — областной гордости. Мужская — в автопарке да на химическом комбинате, испоганившем местную речку Савранку. Жилищный фонд — в основном наследие девятнадцатого века: покосившиеся, прогнившие одно-двухэтажные строения, с которыми соседствовали квадратики ухоженных огородов. Лишь на самых окраинах высились несколько уродливых «хрущевок» и велось строительство экспериментального дома улучшенной планировки.

Три школы. Три детских сада. Одни ясли. Одна больница. Пять автобусных маршрутов. Военный аэродром неподалеку. Вечно над головами жужжат истребители и бомбардировщики. Недавно пустили телевидение.

Неизвестный основатель Спасска не страдал обилием фантазии. Если смотреть на крупномасштабную карту, видно, что улицы тянутся либо сверху вниз, либо справа налево, образуя в местах пересечения прямые углы.

Прямоугольной можно назвать и жизнь обитателей города Спасска. Прямоугольной и тоскливой. Главное и единственное развлечение — сходить на досуге в церковь, ставшую на заре Советской власти дворцом культуры с огромным красно-белым транспарантом «Добро пожаловать!», намертво прикрепленным к покатому куполу. Заштопанный экран, сношенный механизм кинопроектора, ужасающие копии фильмов компенсировались возможностью безнаказанно обниматься на заднем ряду. Что еще нужно для счастья?

В магазинах — шаром покати. Неопределенного цвета тяжелые кирпичи хлеба привозят раз в неделю. Мороженое в вафельных стаканчиках — раз в месяц. Охота запрещена — кругом заповедники.

Все жители Спасска были знакомы друг с другом. Почти все. Если не по имени-фамилии» то хотя бы в лицо. Естественно, все про всех всё знали. Самая страшная и заветная тайна становилась достоянием общественности в рекордно короткие сроки. Быть может, сравнение не очень подходящее, но Спасск напоминал собой огромную коммунальную квартиру.

Люди привыкли к монотонному течению скучнейшей жизни, привыкли, что каждый следующий день похож, как две капли воды, на предыдущий. Такая жизнь не тяготила их. Они с неподдельной радостью и воодушевлением вышагивали стройными рядами «по главной улице с оркестром» Первого мая и Седьмого ноября, сообща украшали гигантского размера новогоднюю елку на площади Ильича, у здания горкома партии, гнали самогон из яблок, благо все окрестные поля были в садах, ходили друг к другу в гости по поводу и без повода, ссорились, мирились, вновь ссорились и вновь мирились, остро переживали Карибский кризис и принимали близко к сердцу убийство президента Кеннеди, устраивали дни физкультурника, совершая забеги в майках и семейных трусах от химического комбината до текстильной фабрики, а молодежь любила подраться двор на двор.

Это случилось первого декабря тысяча девятьсот шестьдесят третьего года. Было очень холодно, далеко за тридцать.

Но Сергея бросило в жар. Увидев ее, он почувствовал ручеек пота, скатывавшегося меж лопаток.

Он знал, что Надежда уже более двух лет в разводе, что ее бывший муженек уехал в область, уехал навсегда, что она вроде бы свободна…

Сергея долго держала совершенно неожиданно проснувшаяся в нем мужская гордыня, он мучился, страдал, клялся самому себе, что никогда в жизни не заговорит с этой женщиной. Он помнил ее семнадцатилетней, совсем еще девочкой. Сейчас ей было уже Двадцать пять. Зрелая женщина…

Гордыня не выдержала, отступила, сдалась. Целую неделю Кротов тайно наблюдал за Надеждой, не решаясь подойти к ней. В шесть утра она покидала свой маленький деревянный дом с зеленой крышей, проходила через покрытый глубокими сугробами огород, закрывала за собой калитку и терпеливо ждала автобус, который вез ее к текстильной фабрике, на работу. Возвращалась она в начале пятого, усталая и опустошенная. Ее окна гасли задолго до полуночи. На следующее утро история повторялась.

У Кротова было достаточно времени, чтобы установить, что конкурентом и не пахнет. Первого декабря он занял позицию на автобусной остановке.

Она стояла совсем рядом. Его горячее дыхание растапливало снежинки на воротнике ее старенькой шубки.

— Надя… — сказал он тихо.

Поначалу она даже не узнала его, щурила близорукие глаза, пытаясь рассмотреть в желтом круге, отбрасываемом фонарем, небритое лицо. Наконец улыбнулась. Ее брови приветливо взлетели.

— Сережка?.. Вот так встреча…

Он увидел, что в ее глазах промелькнули растерянность и смущение.

— Я тебя провожу, — сказал он твердо.

Они ехали в автобусе, утрамбованные невыспавшейся, озлобленной толпой. Так получилось, что Надежда невольно обняла Сергея за талию, чтобы не упасть.

— Где ты был? — спросила, она. — Уезжал куда-то?

— Нет. Я был здесь.

— Правда?.. И ни разу не встретились… Странно, да?

— Странно, — согласился Кротов.

Вечером они сидели на маленькой кухне дома с зеленой крышей и пили чай. Мама Надежды, Анастасия Егоровна, молодящаяся женщина далеко за пятьдесят, встретила гостя сурово, недоверчиво, буркнув: «Здрасьте-мордасте». Скрепя сердце, она все же скрылась в своей комнатке, занявшись вязанием.

— Как твоя мама? — вежливо осведомилась Надежда. Она все еще чувствовала себя как-то неловко и скованно наедине с Сергеем.

— Нормально… Умерла.

— Прости… Давно?

— Пять лет уже как…

— Я не знала. — Надя помолчала немного и, набравшись мужества, призналась: — Я вообще о тебе ничего не знаю. Не хотела знать… Я даже обходила твой дом стороной…


…Издалека послышались звуки бравурной музыки. Оркестранты духового оркестра прочищали инструменты, что-то репетировали перед парадом.

Он вновь вошел в больницу, вновь поднялся на второй этаж, приблизился к «родилке». Остановился, прислушиваясь. Тихо. Какая-то чудовищная сила оплела его ноги, не позволяя им двинуться с места.

Серый коридор был пуст. Сергею даже показалось, что в больнице никого нет, ни души, что все ушли на праздничную демонстрацию, покинув свои рабочие места. Нет, в кабинете напротив кто-то приглушенно кашлянул.

Кротов стянул с себя плащ, прислонился к стене уронил голову на грудь. Нет сил ждать…


…Они расписались под новый, шестьдесят четвертый, год, втайне от всех. Боялись сглаза. В свидетели взяли прохожих — парня и девушку. Церемония заняла минут пять, не больше. Цветов не было — зима.

Анастасия Егоровна противилась этому браку, но молодоженам совместными усилиями удалось сменить ее гнев на милость.

Сергей занимал комнату в коммунальной квартире, по его мнению, явно не подходящей для счастливой семейной жизни. Словом, он переехал к Надежде. Медовый месяц был проведен в благоустройстве «гнездышка». Кротов с помощью своих приятелей по автопарку переложил печь, провел воду, утеплил курятник, разорвал в клочки все фотографии бывшего мужа Надежды и вышвырнул все вещи, напоминавшие о нем.

Еще до свадьбы Надя предупредила Сергея, что она вряд ли когда-либо сможет иметь детей, что врачи категорически запретили ей беременеть. Ему было совершенно наплевать на это. «Усыновим, возьмем мальчишку из детдома», — говорил он.

Кротов и так был счастлив. Он дождался. Он любил Надежду, он обожал ее, он ее боготворил.

Надежда не боготворила Сергея. Она не обожала его. Она его просто любила. О недавнем прошлом они не вспоминали. Эта тема была запрещена.

А вот с Анастасией Егоровной общий язык Сергей так и не нашел, не получилось, хотя он всячески старался наладить с тещей контакт. Мать Надежды продолжала относиться к нему с недоверием. Видно, от первого брака дочери в ее душе остался горький осадок. Скандалов и ссор не было, но мелкие стычки происходили регулярно.

Это случилось в конце января — начале февраля шестьдесят пятого. А еще через месяц Сергей всю ночь успокаивал плачущую Надежду, крепко обнимая ее и приговаривая:

— Быть может, это обыкновенная задержка…

Надежда забеременела. В Спасске было два дипломированных гинеколога. Оба они утверждали, что беременность необходимо прервать. Чем скорее, тем лучше… И Сергей, загипнотизированный их заумными медицинскими формулировками, умолял Надежду сделать аборт. Она же твердо решила рожать.

— Но это же опасно! — кричал Сергей, когда пошел уже четвертый месяц. — Ты можешь умереть!

— Мне уже скоро тридцать, — отвечала Надежда. — Другого такого случая не будет.

— Ложись в больницу, пока не поздно!

— Не говори глупостей, — томно улыбаясь и ласково поглаживая ладонью едва заметную выпуклость на животе, говорила Надя. — Я знаю, что все будет хорошо. Я чувствую.

И действительно, ужасающие прогнозы спасских светил поначалу вовсе не оправдывались. Беременность протекала без осложнений.

При всем своем желании Сергей не мог представить себя в роли отца. Более того, перспектива обзавестись наследником пугала его — еще совсем недавно Надежда полностью принадлежала ему, они практически не расставались, всюду ходили вдвоем… Но что будет, когда на свет появится малыш и всю свою нежность Наденька будет дарить ему? Не окажется ли Сергей третьим лишним? Конечно, это был эгоизм, низкое проявление собственничества. И Кротову было неимоверно стыдно…

«Будь что будет, — решил он. — Ребенок, так ребенок».

В июне, после продолжительных споров и колебаний, за огромные для бюджета семьи деньжищи была куплена шестимесячная телочка. Бурая, с белыми подпалинами на боках. Надежда считала, что без коровы не обойтись, что в первые годы жизни младенцу необходимы будут свежие молочные продукты. Буренку нарекли Машкой, а ближе к осени сколотили ей что-то вроде небольшого коровника.

На протяжении сентября состояние Надежды все ухудшалось и ухудшалось. Пятнадцатого октября она потеряла сознание. В тот же день ее положили под капельницу. Сергей проводил в больнице сутки напролет. Он уже не мог смотреть на Надю без слез и содрогания. Врачи явно от него что-то скрывали. Что-то страшное. Утром шестого ноября начались схватки…


…Кротов отлепился от стены, приоткрыл дверь в «родилку». И с ужасом обнаружил, что она пуста. «Как же так?.. Где Надя? Почему же меня не позвали?.. — пронеслось в его голове. — Они же знают, что я здесь, что я жду…»

Он заметался по больничным коридорам, пытаясь отыскать знакомую сестру. Отыскал. Она пила чай в ординаторской. Увидев Сергея, резко отвернулась к окну. Чашка в ее руке вздрогнула.

С каким-то чудовищным равнодушием приговоренного к расстрелу Кротов понял, что все вопросы излишни. И упал в обморок…


…Ему навстречу медленно двигалась праздничная демонстрация. Радостные, улыбающиеся лица. Кумачовые полотнища заслоняли солнце. Неистово гудел духовой оркестр. Отовсюду слышались ликующие выкрики и детский смех.

Кротов ничего этого не видел и не слышал. Механически ступая негнущимися ногами по выложенной брусчаткой мостовой, сам того не подозревая, он вскоре оказался в самой гуще возбужденной, торжествующей толпы. И толпа навалилась на него и увлекла за собой. Кто-то сунул ему в руки тяжелое древко с бьющимся на ветру алым стягом. Кто-то подталкивал сзади в плечо. Кто-то наступал на пятки.

Кротов шел в первых рядах колонны, высоко поднимая колени. Его лицо было спокойным, взгляд — пустым. Душа витала где-то далеко-далеко. Воспаленный мозг бесстрастно рассуждал о бессмысленности жизни и несправедливости смерти.

Со стороны можно было подумать, что Сергей улыбался. На самом же деле мышцы его лица были скручены мучительной судорогой.

— Ура-а-а-а!!! — воодушевленно кричали демонстранты.

— Ура-а-а-а!!! — беззвучно открывал рот Кротов. И это бесконечное «А-а-а-а!!» вырывалось из его гортани конвульсивным хрипом.

Через минуту главная улица Спасска уперлась в заброшенный пустырь. Духовой оркестр внезапно смолк. Колонна остановилась, будто в нерешительности. Красные флаги приспустились, сливаясь в единое кровавое пятно…


Когда Сергей, тихонько постучавшись, вошел в тещину комнатку, Анастасия Егоровна, стоя на коленях, молилась на крошечную иконку Богоматери. Она не заметила появления зятя, продолжала шептать, креститься и низко кланяться, касаясь морщинистым лбом скрипящей половицы. Или сделала вид, что не заметила.

Кротов кашлянул. Анастасия Егоровна медленно обернулась. В ее влажных глазах застыл немой вопрос.

— Все хорошо… — еле слышно произнес Сергей. — Надюша родила… Мальчики… Близнецы… — Он запнулся, сглотнул сухой комок и обессиленно опустился на краешек стула. Его руки повисли безжизненными плетьми.

— Это ты… — одними губами проговорила Анастасия Егоровна. — Это из-за тебя… Убийца…

Глава 5. Битва

Борта кораблей со страшным скрежетом врезались друг в друга, снасти переплелись, и матросы «Золотой лани», как кошки, бросились карабкаться по свисавшим тросам на высокую палубу галеона.

— Быстрей, шлюхины дети! Всех вздерну на рее! — Лицо сэра Френсиса вмиг переменилось.

Маска добропорядочного кавалера слетела с него, как кленовый лист осенью, а вместо нее показалось лицо кровожадного убийцы, готового смести все на своем пути.

На палубе галеона творилось что-то страшное. Человекоподобные существа с холодящими жилы воплями носились по кораблю, то и дело сцепляясь друг с другом в смертельной схватке. Они хватали друг друга за глотки, выдирали пальцами глаза, отрывали зубами уши, сносили короткими абордажными мечами головы, руки, ноги. Испанские и английские проклятия смешались в какую-то странную речь, которую разве только один дьявол мог разобрать.

Но матросы «Золотой лани» были более хладнокровны, более организованны. За полтора года плавания под началом непобедимого адмирала, которого боялись все без исключения в этих морях, они уже двенадцать раз ходили на абордаж, двенадцать раз прошли через это горнило. Поэтому выжили самые стойкие. Испанцы же, не готовые к бою, хоть и сражались, как львы, покрывая каждый клочок палубы своей и вражеской кровью, вынуждены были дюйм за дюймом отступать на корму.

— Матросы загоняют их в трюм, сэр! — прокричал офицер.

— Пусть только не подпускают к пороховым погребам, — скомандовал Дрейк и, не удержавшись, сам бросился на галеон.

— Стойте! Вам нельзя, адмирал! Вас могут…

Но остановить Дрейка было невозможно. С проворностью, невероятной для такого грузного человека, Дрейк взобрался на палубу и ринулся в самую гущу сражения, обнажив меч, снятый когда-то с пленного испанского капитана. И уже через мгновенье дорогая толедская сталь обагрилась кровью потомков тех, кто ее так искусно выковал.

— Адмирал! Тут адмирал! — эхом пронеслось среди покрытых потом и кровью матросов. Известие о том, что сам Дрейк принимает участие в сражении, придало британцам новых сил, и они еще яростнее набросились на испанцев.

— Ну что же вы, бабы! — заревел адмирал, размахивая мечом направо и налево. — Посмотрите, как сражаются эти чертовы католики! Видит Бог, в следующий поход я наберу испанскую команду!

Перешагивая через растерзанные тела, он упорно продирался к капитанскому мостику, на котором в испуге сгрудились офицеры.

— Эй вы, пожалейте команду! — кричал он, дико сверкая глазами. — Прикажите сложить оружие, и никто больше не будет убит! Или спускайтесь сюда и сражайтесь вместе со своей командой, как это делаю я!

Испанские матросы сторонились этого яростного плечистого коротышки, который рубил направо и налево всякого, кто встанет у него на пути. Глаза Дрейка налились кровью, он метался по палубе как коршун, разрубая людей пополам, выпуская наружу кишки, отрубая одним махом руки и ноги. Кровь на клинке не успевала запекаться и стекала в ладонь, отчего рукоять стала скользкой, как рыба. Испанцы в ужасе бросались за борт, где их хладнокровно расстреливали лучники.

— Где капитан?! Капитана мне! — кричал Дрейк.

— Я капитан! — вдруг крикнул кто-то сзади, и Дрейк еле успел увернуться от меча, просвистевшего над ухом.

Прямо перед адмиралом вырос здоровенный мужчина в латах.

— Я капитан. Ты меня искал, паршивая протестантская свинья? Сейчас я отрублю тебе уши и скормлю их корабельным крысам!

— Имею честь вызвать вас на поединок, сеньор. — Дрейк вежливо улыбнулся и поклонился.

И началась схватка. Смертельная схватка двух капитанов. Так дерутся голодные тигры за кусок мяса.

Все замерли и окружили своих предводителей тесным кольцом, позабыв про бой и не помышляя о каком-либо вмешательстве.

Два капитана поочередно рвались в атаку и сшибались так, что искры летели из мечей. Испанец был на голову выше, но Дрейк был более проворен, поэтому большая часть ударов противника приходилась по воздуху. Его меч лишь вышибал щепы из корабельной палубы.

— Я достану тебя! Я тебя достану! — ревел он сквозь зубы и нападал с новой силой, но адмирал отражал все его нападения.

И вдруг, после очередного удара, меч выскользнул из рук Дрейка, описал в воздухе дугу и вонзился в палубу футах в трех от него. Матросы «Золотой лани» ахнули в один голос.

— Сдавайся! — закричал капитан, радостно смеясь. — Сдавайся, и тогда, может быть, я…

Но он не успел договорить, потому что в это самое время просвистела стрела и вонзилась ему прямо в левый глаз. Капитан пошатнулся, опустился на колени и рухнул на палубу, загремев доспехами. Из ушей у него потекла кровь.

На минуту воцарилось молчание, а потом вдруг зазвенело железо — это испанцы в полном безмолвии бросали оружие, отдавая себя на милость победителю.

— Победа! — радостно возопили матросы.

— Всех матросов в трюм, трупы за борт, а офицеров ко мне на корабль, — тихо прохрипел адмирал, глядя на поверженного испанца. — И пусть его похоронят, как подобает дворянину. Пусть священник прочтет над ним молитву.

Галеон быстро взяли на буксир, подняли все паруса и пошли в открытое море. Следовало как можно быстрее убраться подальше от места сражения, пока не наткнулись на испанский конвой.

Глава 6. Подземелье

До первопрестольной добрались дня в три. Пашка, старый кучер, по своей воле после реформы оставшийся на дворе Назарова, сам, не доверяя приказчикам, требовал на почтовых станциях свежих лошадей, осматривал и браковал «самые лучшие-с апартаменты» на постоялых дворах — в общем, заботился о хозяйском сыне как мог.

Москва поразила Никиту. Шум, крики, обилие разноплеменной публики, высокие здания, каких он не видел за все свои восемнадцать лет, — все это заставляло его вертеть головой из стороны в сторону, то и дело вскрикивая, завидев новую диковинку.

— Пашка, а Кремль где?

— Таперича, барин, в центр не поедем. Сейчас на вокзал, посажу вас на поезд, а сам назад двинусь. Засветло хотя бы до Коломны добраться надоть.

— Ну, Пашка-а! Поедем Кремль поглядим!

Но Пашка был непреклонен. К тому же внимание Никиты привлек странный экипаж, с грохотом двигавшийся посреди улицы.

— А это что?

— Это, барин, конка. Едет по рельсам, как паровоз, а везут ее лошади. Одна такая пятнадцать лихачей заменяет!

Наконец доехали до Каланчевки. Пашка лично купил в кассе билет первого класса на ближайший поезд до Санкт-Петербурга и, вручая его Никите, сказал:

— Вот билет, барин. А поезд только через час подадут. Вы в зале на скамеечке посидите, а я поеду. Только с вокзала никуда! В Москве лихих людей мно-ого.

Когда Пашка ушел, Никита сел на скамейку, поставил свой чемодан рядом, расслабил затекшие от долгой езды ноги и через десять минут спокойно заснул.

Очнулся Никита от того, что кто-то сильно тряс его за плечо. Открыв глаза, он увидел склоненного над ним человека в черной форменной фуражке.

— Просыпайтесь, вокзал закрывается!

— Как это закрывается? А поезд?

— Так ушли уж все поезда.

— На Санкт-Петербург! Вот у меня и билет имеется!

— Часа три, как ушел.

Никита в ужасе оглядел зал ожидания. Он был совершенно пуст. Лишь в дальнем углу устроилась замотанная в платки тетка с тремя детьми, оставленная здесь, как видно, из милости.

— Который же сейчас час? — дрожащим голосом спросил он у сторожа.

— Скоро одиннадцать пробьет. Пожалте к выходу.

— Послушай… А когда следующий поезд в Санкт-Петербург?

— Завтра в пять. Извольте побыстрее. Двери пора на ночь запирать.

— Погоди, чемодан возьму.

Но Никиту ждало еще одно разочарование. Чемодана как не бывало.

— А где же вещи мои? — чуть не плача, поинтересовался он.

— Ну-ну, барин, тут за всеми вашими чемоданами не углядишь. Самим надо было следить, а не спать как сурок. Ворья-то полно…

И он подтолкнул Никиту к выходу.

— Погоди-ка, мил человек, — взмолился Никита. — Скажи хоть, где переночевать-то можно.

— А вон, за углом, номера. Чай, еще не заперли.

Щелкнул замок, и Никита остался совершенно один на огромной темной Каланчевской площади, освещаемой лишь парой-тройкой тусклых фонарей. Повздыхав немного, он зашагал в указанном сторожем направлении.

«Да-а, положеньице. И как это меня угораздило поезд проспать?.. Жаль, чемодан сперли. Хорошо еще, самое ценное при мне. — Он ощупал потайной карман пиджака, в котором лежали паспорт, золотой червонец и иконка Иоанна Воина, найденная им когда-то в детстве. — Ага, вот, кажется, и номера».

После нескольких минут непрерывного стука в замызганную дверь под вывеской «Роскошные меблированные номера Усиевича» в ней открылось маленькое окошко, в котором Никита увидел едва освещенное лицо хозяина.

— Ну, чего барабанишь ночь-полночь? — недовольно проговорил он.

— Мне бы переночевать… На поезд опоздал…

— Местов нет, — подозрительно оглядывая скромное гимназическое пальтецо и картуз Никиты, отрезал хозяин номеров.

— Да мне бы в уголке где-нибудь. До утра только.

— Сказано — местов нет. Шляются тут пьянчуги всякие…

Окошко захлопнулось, и из-за двери донесся звук удаляющихся шагов.

Несолоно хлебавши, Никита в нерешительности побрел по узкому переулку.

«Что же делать? Не оставаться же на улице. Жулики могут напасть. Опять же, в участок заберут…»

Положение было почти безвыходным. Вдруг Никиту осенило.

«Разве, в подворотне переночевать? Под лестницей. А если поутру дворник найдет, так я ему пятак суну. Кажется, неплохая мысль».

Немного приободрившись, Никита стал дергать ручки всех попадающихся на пути дверей. Большинство из них было заперто. Но вот одна подалась…

Осторожно приоткрыв дверь, он заглянул внутрь. Вроде никого. Войдя в подъезд, он очутился перед широкой мраморной лестницей с дубовыми перилами. «Так, лестница есть. Посмотрим, что под ней».

На цыпочках обойдя лестницу, он обнаружил сбоку небольшую дверь, к его великому огорчению, запертую на замок.

«Вот обидно! Обычно дворники так не дорожат своими метлами. А может, булавкой попробовать?»

Никита вынул из лацкана булавку, немного согнул ее и сунул в замочную скважину. После нескольких минут упорного труда замок открылся.

Однако за дверью оказалась никакая не кладовка Когда Никита шагнул внутрь и глаза его привыкли к темноте, он увидел, что стоит на краю узкой лесенки, ведущей куда-то вниз. «Видимо, в подвал».

Из темноты потянуло могильным холодом. Любой другой человек на месте Никиты пошел бы прочь, но он был не таков. Сон и усталость как ветром сдуло. Зато проснулась жажда приключений. Ему вдруг до смерти захотелось узнать, что таится в этом подвале. «Одним глазком гляну — и назад». Легко сказать — «гляну», когда вокруг темнота, хоть глаз выколи. Ощупав стену, Никита обнаружил небольшую полом ку с двумя восковыми свечами и коробкой спичек «Тем лучше, — сказал он себе. — Прилягу где-нибудь в подвале. Там уж точно меня никто не найдет. А утром как-нибудь выберусь».

И он смело ступил на лестницу.

Постепенно, по мере того как Никита спускался, потолок становился все ниже, а через несколько шагов лестница круто повернула вправо. Пламя свечи задрожало, что свидетельствовало о сквозняке. Миновав еще несколько ступеней, Никита встал на неровный, по-видимому земляной, пол.

То, где он оказался, меньше всего походило на подвал. Скорее это напоминало старый подземный ход.

«Интересно, — подумал Никита, — куда ведет этот ход?»

Однако, несмотря на свое любопытство, он чувствовал смертельную усталость. «Пожалуй, стоит остановиться и отдохнуть. А то я и завтрашний поезд просплю».

Выбрав местечко почище, он подстелил свою шинельку, положил под голову картуз и сразу же забылся глубоким сном. Никиту разбудила странная возня у него в ногах.

— Кто здесь?! — испуганно воскликнул он. Что-то мягкое скользнуло по его ноге. Из темноты донеслось тоненькое попискивание.

«Крысы», — содрогаясь от отвращения, догадался он.

Спать уже не хотелось. Видимо, прошло немало времени. «Рассвело уже, наверное». Никита протянул руку, но свечей на том месте, где он их оставил, не было. Коробки со спичками не было тоже. Видимо, мерзкие твари добрались и до них. Никита встал, натянул шинель, отряхнулся и попробовал сориентироваться. Но ему не удалось разглядеть даже собственной руки. Пришлось двигаться на ощупь. Шероховатая стена под руками Никиты все тянулась и тянулась. Он уже было подумал, что неправильно выбрал направление, как вдруг наткнулся на проем в каменной кладке. Нащупав ногой лестницу, он начал подниматься. Однако через несколько ступеней Никита вновь очутился на ровной поверхности. Сделав несколько шагов, он окончательно убедился, что находится совершенно в другом коридоре, а следовательно, идет в неправильном направлении. Он попытался вернуться обратно, но лестница куда-то исчезла. Никита снова шел по узкому ходу, где не было никакого намека на ступеньки.

«Да здесь целый лабиринт!» — в отчаянии подумал он. И хотя сердце колотилось от страха, он ощутил знакомое посасывание под ложечкой. Это была тяга к неизвестному, к приключениям. Такое же чувство изведал он тогда, когда сидел в потайной комнате перед запертой дверью, сжимая в руках бронзовый образок.

Немного помедлив, он решительно двинулся вперед. Опасаясь наткнуться на какое-нибудь препятствие, Никита вытянул правую руку, левой же ощупывал стену.

Он решил идти, никуда не сворачивая. Миновав несколько боковых ходов, Никита споткнулся обо что-то, при ближайшем обследовании оказавшееся толстой железной цепью. К концу ее было прикреплено широкое металлическое кольцо.

«Пожалуй, больше всего это напоминает кандалы, — подумал он. — Но раз есть кандалы… значит, должен быть и узник».

Чтобы убедиться в правильности своей догадки, ему было достаточно нащупать в толстом слое пыли, покрывающем пол, несколько валяющихся рядом продолговатых предметов с утолщениями на концах. Это было не что иное, как человеческие кости!

Никита осторожно пошел дальше. Нога то и дело ступала на кандалы и кости, а один раз он едва не споткнулся о что-то очень похожее на череп.

«Это какой-то подземный застенок, — пораскинув мозгами, решил Никита. — Кто бы мог подумать, что в подвале обычного московского дома… Однако, это может сослужить мне хорошую службу. Наверняка где-то рядом находится коридор, по которому сюда доставляли этих несчастных».

Теперь он шел, вытянув в стороны обе руки, и дойдя до очередного «перекрестка», останавливался и подолгу стоял в надежде ощутить движение воздуха или услышать хоть какой-нибудь звук.

Но все было тщетно.

Мало-помалу Никита стал чувствовать сильную жажду. Видимо, с того момента, как его разбудила крыса, прошло немало времени. Однако, судя по всему, он прошел не слишком большое расстояние — из-за своего высокого роста то и дело больно ударялся о выступающие камни сводов. Приходилось двигаться медленно и осторожно. Вскоре к жажде прибавились и муки голода.

Надежда выбраться из злополучного лабиринта постепенно угасала, уступая место мрачным мыслям.

«И надо же было мне лезть в этот подвал, — думал он, бредя в кромешной тьме. — Прилег бы лучше рядом с лестницей. Ну, дал бы дворнику не пятак, а двугривенный. Или полтинник. Зато сейчас бы гулял по Москве, Кремль бы сходил поглядеть… А потом сел бы на поезд в Санкт-Петербург… Пообедал бы, как надо. А если я не выберусь из этого подземелья? Умру тут — как эти, в кандалах? И никто меня не найдет, пока не объявится еще один такой же дурень, который сюда полезет…»

Вдруг где-то вдалеке как будто послышались человеческие голоса. Никита замер, прислушиваясь. Да, это, несомненно, были люди. Ему даже показалось, что он слышит приближающиеся шаги. Но откуда? С какой стороны? Он плохо ориентировался в подземелье, поэтому ничего не оставалось, как кричать.

— Люди! Люди! Ау! — приложив ладони ко рту, прокричал Никита.

Голоса затихли. Шагов тоже не было слышно.

— Эге-ге! Люди! Сюда!

Никакого ответа.

Отчаяние охватило Никиту. Он бросился бежать по коридору.

— Люди! Лю…

Со всего разбега стукнувшись лбом о каменный выступ, Никита потерял равновесие и упал. Удар был весьма сильным. Ощупав лицо, Никита убедился, что из раны на лбу сочится липкая кровь. Он достал носовой платок и кое-как утерся.

Голосов теперь не было слышно. «Может быть, это мне все-таки почудилось?»

Немного придя в себя, Никита встал на ноги. Нужно было продолжать идти. Ко всем бедам теперь прибавилась еще одна — кровь, обильно сочащаяся из раны, застилала глаза, и приходилось то и дело утираться.

Вдруг в глаза ударил яркий сноп света, сразу ослепив Никиту. Инстинктивно прикрыв глаза рукой, он успел разглядеть две грязные физиономии со всклокоченными бородами.

Даже не успев обрадоваться такой долгожданной встрече, Никита почувствовал сильный удар чем-то тяжелым по голове и свалился как подкошенный.

— А пальтишко-то хоть куда! — Это было последнее, что он расслышал перед тем, как потерять сознание.

Глава 7. Близнецы

…Как-то так получилось, что Надежду похоронили совсем рядом с могилой матери Сергея. Опрятный, маленький гроб опустили в твердую промерзшую землю. Несколько взмахов лопатами, и появился ровненький холмик. На него упали искусственные цветы и мохнатые снежинки. Зарыдали школьные подруги покойной. Анастасия Егоровна покачнулась. Ее бережно подхватили под руки.

Сергей расплатился с могильщиками, попросил у них закурить.

«Вот и все… — думал он, затягиваясь терпким табачным дымом и жмурясь от не по-осеннему яркого солнца. — Вот и все…»


…Кротов порывисто поднялся с кушетки, когда на больничной лестнице послышались шаги. Знакомая сестра умело несла на руках два беленьких кулечка.

— Принимайте свое богатство, — она выдавила из себя натянутую улыбку.

«Профессиональная привычка», — отметил про себя Сергей.

Он чуть подался всем телом вперед и, склонив голову на плечо, как это делают собаки, рассматривая что-то странное и незнакомое, заглянул в кулечек, опоясанный красной лентой.

Два серо-голубых глаза внимательно изучали его лицо, скользя младенчески-заторможенным взглядом по лбу, по носу, по подбородку. Розовая скукоженная рожица была сосредоточенной, сумрачной, будто чем-то недовольной.

— Сладкий ты мой, — выдохнул молодой отец.

В ответ малыш улыбнулся (Сергей так решил) и, причмокивая пухлыми губками, пустил слюну.

Содержимое второго кулечка, стянутого синей лентой, было точно таким же. Та же рожица, те же ярко-голубые глаза.

— Как же я вас различать-то буду? — Сергей уложил малышей в коляску, подаренную ему ребятами из автопарка.

— По характеру, — пожала плечами сестра.

И, словно в подтверждение ее слов, «синяя лента» вдруг разразилась жалобным, неутешным плачем.

— Я же говорила, — улыбнулась сестра. — Этот плакса, а тот, ишь, улыбается.

— Спасибо… — Сергей попытался сунуть сестре пятерку, но она запротестовала.

— Самому пригодится. У тебя теперь вон сколько ртов. — И, проводив Кротова до дверей, сказала, прощаясь: — Удачи вам, папаша… Держитесь.

— Я продержусь, — заверил ее Сергей.

Анастасия Егоровна и Кротов продолжали ютиться в маленьком домике с зеленой крышей. Они вместе вели хозяйство, вместе растили близняшек, вместе горевали, когда кто-то из малышей болел, и радовались, когда наступало выздоровление. Они не жили душа в душу, но и не враждовали. Они, так сказать, вынужденно мирились друг с другом, запрятав взаимные претензии в самые укромные уголки души. У них теперь не было собственных жизней — они жили ради младенцев.

Надежда заранее придумала имя для будущего ребенка, будто предчувствовала, что не сможет сделать этого после родов. Виктор — если родится мальчик, Ангелина — если девочка. Появление на свет близнецов стало для Кротова полнейшей неожиданностью. Он долго ломал голову, перебирая в уме все существующие имена, но выбрать из них самое подходящее так и не смог. На помощь пришла теща.

— Вадимом назовем, — сказала она.

Кротов не стал спорить. Так и записал в метриках — Виктор и Вадим.

Сестра оказалась права — одинаковые на лицо, мальчишки оказались совершенно разными по характеру. Виктор все время плакал, не утихая ни днем, ни ночью. Сергею казалось, что малыш хнычет даже во сне. Он плохо кушал, его крохотные ручонки были усыпаны блямбочками диатеза.

У Вадика диатеза не было и в помине. Зато он обладал зверским аппетитом и замечательной способностью молчать. Вадик очень любил сосать пустышку и трясти погремушкой, а когда чуточку подрос, не отказывал себе в удовольствии швырнуть этой погремушкой в бабушку.

— Экий бандюга, — ласково, с необычайной нежностью в голосе, говорила Анастасия Егоровна, целуя Вадика. — Ох, и намучаемся мы с тобой, раз уж сейчас такое вытворяешь. В любимую бабусю! Погремушкой! Ой, ладушки!

И Вадик, понимая, что им восторгаются, что он вызывает у всех одно лишь восхищение, начинал смеяться и хватать розовыми пальчиками Анастасию Егоровну за крючковатый нос.

А Витенька все плакал и плакал, будто получал от этого удовольствие. Или же понимал, что у него уже никогда не будет матери?

— Эх ты… — говаривал Сергей перед выходом на работу, проведя очередную бессонную ночь у кроватки Витеньки. Потом брал на руки хнычущее существо и, устало улыбаясь, промурлыкивал: — А еще победитель…

Глава 8. Добыча

Два дня шли на полных парусах, даже не заглянув в трюмы захваченного галеона.

Это были трудные два дня — мало кто спал на «Золотой лани». Под всякими предлогами моряки тянулись к корме, чтобы убедиться, что трофей послушно следует за кораблем.

Тем временем адмирал принимал испанских офицеров в своей каюте как самых дорогих гостей, будто и забыл, что совсем недавно готов был снести голову каждому из них. О грузе, который перевозил талион, не было произнесено ни единого слова. Говорили о чем угодно — о моде, о ценах на пряности на индийском побережье, о возможности заключения мирного соглашения между испанским и английским монархами. В каюте адмирала целый день играл оркестр из трех человек, и господа могли часами наслаждаться музыкой.

Наутро третьего дня Дрейк собрал испанцев у себя в каюте и спросил:

— Господа, не желаете ли совершить небольшую экскурсию? Я со своим экипажем намереваюсь обыскать галеон, вот и подумал — может быть, вам захочется отправиться туда, захватить что-нибудь из личных вещей.

Ни один из пленных не проронил ни слова, своим молчанием давая понять, что все будет зависеть от желания адмирала.

— Ну вот и отлично, — заулыбался Дрейк. — Я рад, что вы согласились меня сопровождать. До сих пор вы были моими гостями, а теперь я буду вашим.

— Мы не гости тут, негодяй, а пленники, — злобно прошептал кто-то.

Адмирал еле заметно вздрогнул, но, не подав виду, что что-то слышал, встал и молча вышел из каюты.

Призовая команда для похода на галеон была уже готова. Всю ночь матросы разыгрывали в кости места в этой команде, всем хотелось порыскать по кораблю и набить карманы добычей — привилегия первых, помимо общей доли.

Быстро погрузились в шлюпки и отчалили.

— Как только поднимемся на борт, сразу взять пленных под стражу и отправить в трюм к матросам, — тихо прошептал адмирал на ухо одному из офицеров.

— Будет сделано, сэр.

Палуба была черна от крови. Ее не успели смыть водой, поэтому по всему кораблю расползалось жуткое зловоние, вечный спутник смерти.

Как только испанцы ступили на свой корабль, их тут же окружили матросы с мушкетами.

— А теперь, господа, я думаю, вам пора навестить своих подчиненных, — сказал Дрейк и весело засмеялся. Матросы дружно подхватили его смех.

— Сволочь, подлец, ты еще поплатишься за свои злодейства! — закричал один из испанцев, молодой идальго, почти еще мальчик. — И нечего было корчить из себя великодушного человека!

Лицо Дрейка перекосилось от злобы, он выхватил меч, подскочил к испанцу и с размаху снес ему голову. Алая кровь брызнула на камзол адмирала. Все остальные пленные в испуге шарахнулись в стороны.

— Кто-нибудь из вас еще хочет попрощаться со мной? — Дрейк с неприкрытой злобой посмотрел на пленников. — Тогда делайте это сейчас, больше у вас не будет такого шанса.

Все молчали.

— Увести их.

Потом начался грабеж. Матросы бросились в трюмы и по каютам. То и дело из разных концов галеона доносились радостные вопли:

— Золото! Золото! Серебро!

Дрейк пошел в каюту капитана и сам начал рыться в его сундуках. Сколько раз давал себе обещание не делать этого самому, но никогда не мог удержаться. Вот и теперь отыскал связку ключей и стал быстро, по очереди, отпирать сундуки.

Галеон оказался настоящей сокровищницей. В одной только каюте капитана хранилось четыре сундука, наполненных золотом и драгоценными камнями. Таких причудливых украшений сэр Френсис никогда раньше не видел. Он и представить не мог, что дикари Нового Света способны так искусно обрабатывать золото и драгоценные камни. Диковинные маски и амулеты просто поражали своим совершенством. В одном сундуке на самом верху лежала серебряная чаша, инкрустированная рубинами. Она была так красива, что Дрейк невольно взял ее в руки и залюбовался. Вдруг дверь распахнулась, и в каюту ввалился матрос.

— Адмирал! Там… — закричал было он, но тут взгляд матроса наткнулся на раскрытые сундуки и он невольно замолчал.

Дрейк подошел к нему, посмотрел прямо в глаза и приветливо спросил:

— Тебя, кажется, зовут Питер?

— Так точно, мой адмирал, — чеканно ответил матрос.

— Вот что, Питер. — Адмирал положил руку ему на плечо. — Скажи, тебе нравится эта чаша?

— Так точно, сэр. — У Питера от страха вмиг пересохло в горле.

— Ты получишь ее, если никому не скажешь о том, что здесь видел.

Питер молчал и ошарашенно пялился на своего адмирала.

— Ты меня хорошо понял?

— Да, сэр. Я никому не скажу.

— Вот и отлично. — Дрейк запер сундуки и спрятал ключи в карман. — А теперь докладывай, что там у вас случилось.

— Там… Вам лучше самому посмотреть, сэр. Там столько серебра, что мы не сможем взять его на борт…

Никогда в своей жизни Дрейку не приходилось видеть столько сокровищ в одном месте. Два трюма были до самого верха наполнены серебряными слитками, а в третьем они обнаружили сундуки с золотом и драгоценными камнями. В самом углу стояло массивное золотое распятие, усыпанное огромными изумрудами, самый большой из которых был величиной с голубиное яйцо. Распятие было так велико, что его не смогли бы поднять и три человека. Если все это погрузить на «Золотую лань», она тотчас пойдет ко дну.

— Что нам делать со всем этим? — спросил офицер, тяжело дыша.

Дрейк долго не мог ничего ответить. Смотрел на распятие, как заколдованный. Потом очнулся и спросил:

— Что на остальных трюмах?

— Пряности.

— Золото и серебро, сколько влезет, перегрузить к нам. Все лишнее из наших трюмов — за борт. Галеон потянем на буксире.

— Но, сэр…

— Сундуки из каюты капитана в мою каюту, там ценные навигационные карты. Из съестных припасов оставить только солонину и хлеб, — продолжал адмирал. — Снасти заменить, старые выбросить. Пушек оставить только половину, ядер и пороха тоже.

Офицер даже открыл рот от удивления.

— Выполнять. Приказать, чтоб подняли паруса. Часть команды отправить сюда, починить снасти и тоже поднять паруса. Мы отправляемся в Англию.

Все вокруг радостно заулыбались.

— А что делать с пленными? — спросил офицер.

— Я же сказал — все лишнее за борт. Дать им шлюпку и запас воды на неделю. Весла со шлюпки снять…

Вечером на построении Дрейк лично раздавал матросам причитающуюся им долю. Каждому по полной чаше серебряных монет. В качестве меры была та самая чаша, из капитанского сундука. Он медленно продвигался вдоль строя, ни на секунду не переставая говорить.

— Завтра мы отправляемся домой, в Англию. Мы хорошо поплавали в морях, немало пользы принесли нашему отечеству. Мы открыли новые земли и присоединили их к английским колониям, мы показали испанцам, что недолго им осталось хозяйничать тут и грабить бедных дикарей, которые еще не вкусили всех благ цивилизации. Скоро мы обогнем Землю, а это мало кому удавалось до сих пор. Мы везем столько трофеев, сколько не привозил ни один воин со времен Славного короля Артура. Но захватить трофей — не главное. Главное — доставить его в целости. Поэтому все вино будет вылито за борт, а вахты удвоены. Каждый из вас сегодня получит свою законную долю трофея, и я желаю вам, чтоб каждый благополучно довез ее до дома. Все! — Высыпав последнюю меру, Дрейк отдал чашу юнге. — Отнеси ее ко мне.

— Ур-ра адмиралу! — дружно закричали моряки.

Вечером Дрейк позвал пажа и приказал вызвать матроса по имени Питер.

— Вот твоя чаша, Питер, как я и обещал. — Он протянул ее матросу. — Ты никому ничего не сказал?

— Нет, сэр. Не знаю, как вас и благодарить за такой подарок. — Питер вертел изысканную вещь в своих огрубевших руках, любуясь ею и боясь ненароком испортить.

— Не стоит благодарности, я только выполняю обещание. Можешь идти. И позови юнгу.

— Есть, сэр! — рявкнул матрос и стремглав вылетел из каюты.

Через минуту тихонько постучали, и вошел юнга.

— Вы меня вызывали, сэр?

Дрейк долго молчал и сурово смотрел на парнишку, отчего тот сначала покраснел, а потом стал белым, как простыня.

— Днем на построении я отдал тебе серебряную чашу и приказал отнести в мою каюту. Ты выполнил приказ?

— Да, выполнил, — еле выговорил юнга.

— Ну и где же она?

Парнишка обвел каюту взглядом, боясь пошевелиться, и тихо сказал:

— Не знаю, сэр. Но я точно принес ее сюда и поставил на стол, клянусь Богом.

— Успокойся, я тебе верю. — Дрейк приветливо улыбнулся. — Но чаши, как видишь, нет. Куда же она могла подеваться?

— Не знаю, сэр.

Юнга был готов потерять сознание.

— Может, ее украли?

— Может быть, сэр.

Дрейк встал, прошелся по каюте в раздумий и наконец сказал:

— Передай мой приказ вахтенному офицеру и боцману обыскать всех. Ты держал чашу в руках и легко сможешь ее опознать. Если обнаружится, что ее действительно украли, виновного вздернуть на рее. Ты меня хорошо понял?

— Так точно, сэр.

— Тогда иди.

На следующее утро была казнь. Казнили за воровство третьего канонира Питера О’Нила. Чашу нашли у него. Нашли почти сразу, потому что этот глупый матрос и не думал ее прятать, а напротив, уверял, что ему подарил ее сам адмирал за верную службу. О’Нил был немало удивлен тем, что его схватили, и все отрицал до самого конца.

Казнили его перед строем, в назидание всем остальным. Воровство на кораблях во все времена наказывалось очень сурово. Матроса исповедовал корабельный священник, а потом под бой барабанов его повесили на рее, где он проболтался до первого шторма.

А после второго месяца пути на «Золотой лани» началась цинга. От одной солонины у матросов выпадали зубы, кровоточили десны, а потом они умирали. Так продолжалось до тех пор, пока не причалили к острову Тернате в Индийском океане, где смогли пополнить запасы. Отойдя от этого острова через несколько дней, они причалили к другому, необитаемому, острову, где вытащили «Золотую лань» на берег и в последний раз перед возвращением занялись ремонтом…

Глава 9. Спирька

«…Огромный зал, освещенный пылающими смоляными факелами, был полон. За продолговатым столом сидели два десятка рыцарей в железных латах. Еще столько же стояли за их спинами. По стенам на небольших скамеечках сидели несколько дам. Головы всех присутствующих были повернуты в одну сторону — в направлении большого камина, в котором на вертеле поджаривалась туша быка. Сбоку, рядом с замершими на месте собаками, примостилась парочка трубадуров. Все неотрывно смотрели на постепенно покрывающееся золотистой корочкой мясо, на жир» с шипением капающий в огонь.

Вдруг в зал вошел король. Зубчатая золотая корона на голове и горностаевая мантия не оставляли никакого сомнения в том, что это был действительно он. Вместо скипетра король держал в руках большую вилку с двумя длинными зубцами.

Подойдя к камину, он несколько раз ткнул вилкой в разные места туши. Затем, повернув голову к залу, громогласно объявил:

— Не откажите в любезности откушать, чем Бог послал!

Что тут началось! Рыцари повскакали со своих мест и, расталкивая друг друга, ринулись к камину. Пытаясь оторвать от туши куски, они падали, образовав грандиозную свалку. Другие, пытаясь залезть по чужим спинам, съезжали вниз, производя при этом страшный грохот своими тяжелыми доспехами…»

Никита открыл глаза. Металлический грохот не прекращался. Время от времени затихая, он сменялся новым, еще более сильным.

Ужасно болела голова.

Приподнявшись на локте, Никита огляделся вокруг. Он находился в маленькой комнате без окон, выложенной большими, грубо отесанными камнями. В углу чернел небольшой дверной проем. Единственным источником света была открытая дверца железной печки, в которой, потрескивая, горели поленья. Печка была снабжена уходящим в стену дымоходом. Света было совсем немного, однако Никита сумел разглядеть человека, склоненного над печкой. Это был одетый в лохмотья старик. Длинные седые волосы и борода едва не касались раскаленной печки. Сидя на корточках, старик что-то помешивал в большой чугунной сковороде. Судя по запаху, это было мясо.

Услышав шевеленье в углу, старик повернул голову к Никите:

— Ну что, очнулся, бедолага?

— Где я? — встревоженно спросил Никита. Снова откуда-то сверху послышался страшный грохот.

— Хе-хе, — продолжая помешивать свою стряпню, ухмыльнулся старик. — В подземелье, где же еще. Или бандюги, что тебе по башке настучали, еще и память отшибли? Забыл, как орал тут на всю Ивановскую: «Люди! Люди!..» Вот эти «люди» и пришли…

Никита ощупал свое тело. Голова была перевязана какой-то тряпицей. Все остальное вроде было цело Вот только…

— А где же моя одежда? — Никита лежал на старом соломенном матраце босой, в одной нижней рубахе и подштанниках…

Старик снова хихикнул:

— Чудак человек! Одежонка твоя давно на Хитровке продана. Сапоги, небось, новые были? Ну, поминай как звали. На-ка, надень пока.

И он кинул Никите старые, перевязанные веревками опорки. Сев на матрасе, Никита натянул их на босые ноги.

— И давно я тут?

— Да уж вторые сутки пошли, как я тебя подобрал. Кровищи было!.. Ну ничего, вроде жив. Пододвигайся, жрать будем.

Предложение было как нельзя кстати. Никита живо поднялся и подсел к печке.

— Держи. — Старик протянул ему старую, видавшую виды деревянную ложку. — Хлебай!

Вид у пищи, приготовленной стариком, был весьма неаппетитный. Несколько кусочков черного мяса плавали в мутной жиже, состоящей из распаренного хлеба, гороха и пшена. Заметив недоумение Никиты, старик пробурчал:

— Давай-давай. Объедки — высший сорт. Вчера в одном приличном трактире разжился.

С трудом проглотив первую ложку, Никита уже не мог остановиться и через минуту уплетал за обе щеки. Старик только посмеивался.

— И каким это ветром тебя занесло сюда? Человек ты, я вижу, нездешний. Студент, что ль?

Жадно глотая куски пищи, Никита поведал своему спасителю, как опоздал на поезд, как залез в подвал незнакомого дома. Старик только покачивал головой.

— Да, заблудиться здесь немудрено. Бывали случаи, что так и умирали от голода.

— А вы что, живете здесь?

— Живу. — Старик смастерил «козью ножку», и воздух наполнился запахом дешевой махорки. — А чего? Квартирную плату никто не требует. Тепло. Вот печку справил. Иногда, правда, заходят всякие. Вишь, воры тут часто краденое прячут. Глубоко, конечно, не забираются, это им ни к чему. Сложат вещички в углу, а я оттуда и беру кое-что. Так и перебиваюсь.

Оглядев жалкий костюм Никиты, а вернее его отсутствие, он заметил:

— Приодеться тебе неплохо было бы.

Он подошел к сваленной в углу куче тряпья и, покопавшись в ней, извлек потертые солдатские галифе, бумажную косоворотку неопределенного цвета и очень мятое, зато почти новое, темно-синее пальто.

— Хотел себе оставить, — сказал он о последнем. — Да давеча зипун хороший обнаружил. Ханурики тут рядом бросили.

Одевшись, Никита почувствовал себя увереннее. Кроме того, он незаметно от старика ощупал подкладку рубахи. Деньги были на месте.

— Как зовут-то тебя?

— Никита Назаров.

— Из купцов, значит. А я Спиридон Иваныч. Приказчики просто Спирькой кличут. Ну и что, купчик дальше делать-то будешь? Пачпорт был у тебя?

— Был…

— Да сплыл. А без пачпорта сейчас никуда. Даже на поезд не сядешь. Так что оставайся-ка ты, Никита, у меня. Вдвоем как-нибудь, авось, проживем.


Так Никита поселился в подземелье. Через несколько дней он вполне привык и к темноте, и к грохоту над головой — это, оказывается, на поверхности, по улице, проезжала карета или конка. Спиридон Иваныч добывал еду, а Никита сидел внизу, так как его разбитое лицо и отсутствие паспорта сразу бы вызвали подозрение у городовых. Конечно, он не скрыл от старика чудом сохранившихся денег и отпустил ему рублей семь на прокорм.

Сидя в темном подземелье, Никита не терял времени даром. Порасспросив старика об устройстве ходов, он почти все время посвящал разведке ближайших коридоров. А вскоре, совершенно освоившись, пускался в длительные подземные путешествия. Во время одного их них он набрел на собственный картуз, валяющийся в двух шагах от лестницы, по которой он впервые спустился под землю. «И как это я не нашел ее тогда?» — усмехался Никита, постепенно забывая то леденящее чувство страха, которое охватило его той злосчастной ночью.

А как-то раз в одном из ходов он заметил на земляном полу что-то блестящее. Подойдя поближе, он вскрикнул от радости. Это была его бронзовая иконка. А неподалеку валялся — видимо, тоже в спешке обороненный грабителями — паспорт.

— Ну и слава Богу, — сказал Спиридон Иваныч, когда Никита показал ему свои находки. — В наше время без пачпорта — считай, нет человека. А есть — милости просим, куда хошь. Хоть в трактир, хоть на постоялый двор.

За время своего вынужденного затворничества Никита научился неплохо ориентироваться в подземелье. И все-таки многое ему было непонятно.

— Спиридон Иваныч, — спрашивал он у старика во время нехитрой вечерней трапезы, — скажите, а вот зачем люди столько ходов под землей выкопали?

— А кто его знает, — хитро прищурившись, отвечал тот, затягиваясь «козьей ножкой». — Поначалу просто подвалы рыли, чтоб от врагов укрываться. Москву-то сколько раз приступом брали. Потом соединять подвалы начали. Вот при Иоанне Грозном, говорят, много ходов вырыли. Из любого старого дома лаз прокопан. Большинство, конечно, засыпали. Но кой-где они сохранились. Опричники очень подземелья жаловали. Шкилеты видал в кандалах? Их рук дело. Своих же и сажали. Вот что там среди костей было.

Он порылся в холщовом мешке, достал оттуда круглую бронзовую бляху и протянул ее Никите. На ней была грубо выбита собачья голова.

— Это был знак опричников, — продолжал старик. — Так что, подземелья не просто так рыли. Гляди-ка, что я давеча нашел. — Он извлек из мешка продолговатый предмет из тусклого металла.

— Ого! — изумился Никита. — Это же серебряная гривна!

— Вот-вот, о чем я и толкую.

— 1520 год, — прочитал Никита дату, выбитую на серебре. — Неужели почти четыреста лет этому подземелью?

— Даже больше. Москва-то когда была основана? Вот, считай, первые ходы тогда и вырыли. А еще, — старик понизил голос, — есть другая причина.

— ??

— Клады, — глухо прозвучал голос старика.

Никита почувствовал, что кровь приливает у него к голове. «Вот оно!»

Ведь не просто так поселился он в этом подземелье — авантюрная жилка играла в нем всегда.

— Сокровища несметные были тут в земле зарыты. Правда, думаю, что почти все уже растащили, но кое-кому везет и до сих пор. Вот в прошлом году один мазурик здесь шлялся, краденое прятал. Как-то раз от нечего делать взял и в стену ногой пнул. Кирпичи и обвалились. А там! Мать честная! Целый сундук золотых червонцев. Так теперь он фабрикантом заделался. Дом купил на Сретенке, собственный выезд держит. Как говорится, дуракам везет. А я мимо этого места триста раз ходил… Э-э, — махнул он рукой, — чего уж там говорить.

— А может, где-нибудь еще клады есть, — попытался успокоить его Никита. — Получше поискать — и найти можно.

Да нет, Никитушка. Клад — он всякому в руки не дается. Он сам владельца выбирает. Правда, непонятно как. Но есть поверье, что клады иногда опускаются в земле, а иногда поднимаются. И если тебя клад выберет, то сразу к поверхности ближе станет. А то и уголком наружу покажется. Вот так-то.

— А как же сделать так, чтобы он именно тебя выбрал?

— Э-э, брат. Это наука сложная. Хитрая наука. Однако кое-что и я знаю…

Глава 10. Учитель истории

Первое сентября семьдесят восьмого года прошло в спасской средней школе номер два как обычно — построение классов на расчерченном мелом асфальте, торжественная линейка, приветствия директора и завуча, трогательные слова недавних выпускников, напутствия ветеранов войны.

Стояла теплая, солнечная, располагающая к лени погода, и ученики седьмого «А» класса тосковали. Кому охота париться в душном классе вместо того, чтобы купаться до одури в городском пруду или играть в казаки-разбойники! Три летних месяца пробежали незаметно, впереди маячили скучнейшие школьные будни…

Первый урок — история СССР. Училка — омерзительная тетка, считавшая, что ее предмет самый главный, что без него невозможно жить. Занятия превращались в мученическую пытку. Оценивая скудные знания своих подопечных, она не знала жалости. Прошлый год больше половины учеников седьмого «А» закончили, имея по истории «пары», и пыхтели чуть ли не весь июнь, вытягивая «троечку».

Терпение класса лопнуло. Жестокая месть была намечена на первый день нового учебного года. В ход были пущены все методы психического воздействия — на учительском стуле покоилась канцелярская кнопка, классный журнал был натерт чесноком, мел источал запах мази Вишневского.

Но юных мстителей неожиданно постигло разочарование. Вслед за историчкой в кабинет вошел стеснительный молодой человек в сером костюмчике и со стареньким портфельчиком в руке. Его тяжелый подбородок обрамляла жиденькая, но аккуратно подстриженная бородка. Он посмотрел на учеников сквозь толстые линзы очков, прокашлялся и тихо сказал:

— Здрасьте, дети.

Дети молчали.

— Здравствуйте! — требовательно взвизгнула историчка. — С кем здороваются? Разве не с вами? Все вместе, по моей команде! И-и-и! — она взмахнула рукой.

— Здрась-те!!! — гаркнул класс.

— Вот такой у нас контингент… — шепнула историчка молодому человеку. — Противостояние по любому поводу… Все из-под палки…

— Да, я понимаю… — ответил одними губами тот.

— Бывает…

— Я хочу представить вам нового учителя истории! — громко и торжественно произнесла она. — Николай Иванович Бобров! Поступил к нам по распределению из Москвы! Прошу любить и жаловать.

Николай Иванович застенчиво поклонился.

— Можете радоваться, — продолжала историчка, — я от вас ухожу. Но знайте! Я буду рядом!

— В каком смысле? — поинтересовались с дальней парты.

— Кротов, опять ты? — Учительница бросила на мальчишку гневный взгляд. — Опять ты со своими неуместными вопросами? Что ты не понял?

— Странно получается… — Мальчик поднялся из-за парты. — Вроде вы от нас уходите… И вроде будете рядом…

— Объясняю для тупых: я буду преподавать в младших классах. Но с вас глаз не спущу! Я попросила Николая Ивановича, чтобы он лично сообщал мне об отстающих. Кстати, Кротов, я что-то твоего брата не вижу.

— Вадим болеет — ОРЗ. Всю прошедшую ночь я провел у его кровати, делая искусственное дыхание.

— Сядь, умник, — приказала историчка. — Без твоих шуточек как-нибудь обойдемся. — Пройдя в самый конец класса и тяжело плюхнувшись рядом с ненавистным Витей Кротовым, она обратилась к Николаю Ивановичу: — Прошу вас, начинайте. С вашего позволения, я поприсутствую. Мешать не буду.

— Пожалуйста-пожалуйста… — зарделся молодой человек. Он аккуратно положил портфель на учительский стол, тщательно протер очки кусочком замши, хрустнул костяшками пальцев, раздумывая, с чего бы начать.

— Вот… — наконец многозначительно изрек он. — Давайте знакомиться. Я буду называть фамилии, а вы будете вставать… Нет, поднимать руки… Хорошо?

Подобрав фалды пиджака, как это делают пианисты, он сел на стул, потянулся рукой к журналу, как вдруг… глаза его округлились. Сработала кнопка. По классу прокатился ехидный хохоток. Пусть оружие и перепутало жертву, но все равно — приятно.

— Ой! — Николай Иванович поморщился и поднес к близоруким глазам маленький кругляшок с хищно торчащим жалом. — Надо же…

— Кротов!!! — Историчка схватила Витю за мочку уха. — Твои штучки? Признавайся!

— А почему сразу «Кротов»? — стиснув зубы от боли, обиженно произнес мальчишка. — Что вы из меня все время крайнего делаете? Пустите! Вы не имеете права!

В это время Николай Иванович, открыв кондуит, громко чихнул. Затем еще раз. И еще.

Класс покатывался со смеху. Действие чеснока превзошло все ожидания.

— Чтоб завтра пришел отец… — угрожающе прошипела историчка, еще сильнее сжимая Витино ухо. — У нас с ним будет долгий разговор…


Когда Витя ввалился в дом и с раздосадованным криком: «Опять эта мудянка началась!» швырнул ранец на пол, Вадик лежал в своей кровати и в который уже раз перечитывал обожаемый им «Остров сокровищ». Его тонкая шея была укутана шерстяным платком, из-под мышки торчал градусник, а на тумбочке валялись таблетки и сопливый носовой платок. Окно было прикрыто — чтобы, не дай Бог, мальчика не продуло.

Кто бы мог подумать двенадцать лет назад, что из вечно плачущего, болезненного, диатезного Витеньки вырастет совершенно здоровый, розовощекий крепыш-непоседа! Чего нельзя сказать о Вадике. После тяжело перенесенной в первом классе кори мальчик умудрялся подхватить всякую, даже самую слабую и безобидную, инфекцию. У него был обязательный список болезней за год — четыре ангины, два воспаления легких, неисчислимое количество гриппов и простуд. Плюс ко всему он превратился в аллергика, врачи категорически запретили ему делать прививки.

Бабушка Анастасия Егоровна, или просто баба Настя, естественно, постарела, но держалась молодцом. Внуки души в ней не чаяли, обожали ее всем сердцем, особенно когда она пекла пироги со смородиной.

Витя сразу уловил знакомый и такой трепещущий в ноздрях запашок. Заглянул на кухню — так и есть, баба Настя возится у печи, гремит противнями. Ее лучше сейчас не отвлекать.

— Духотища у тебя, старик. — Витя распахнул окно, и в следующий миг комнатка Вадика наполнилась светом и щебетанием птиц.

— Ну, как там? — Болезненный братишка отложил книгу и кашлянул. — Что новенького?

— Учитель по истории новенький. — Витя уселся на подоконнике, выудил из кармашка форменного пиджачка папиросу, умело размял ее и закурил. При этом он глубоко (по-взрослому, как делает отец) затягивался.

— Да ты что! Быть не может… Шутишь, да?

— Очень надо. — Витя сплюнул через дырку между передними зубами. — Ты же шуток у нас не понимаешь. Николай Иванычем звать. Нормальный, вроде, мужик. Не то что эта… — Он вставил похабное словечко в адрес исторички. — Нехорошо получилось. Мы ж не знали, что он появится, вот и подложили на стул кнопку, да еще журнал чесноком измазали. Вот… Отца теперь вызывают…

— Что, Николай Иванович?

— Да нет. Эта… — Он подобрал другое, более удачное, на его взгляд, определение личности исторички.

— Отцу сегодня говорить нельзя. Сегодня получка — значит, пьяный будет.

— Очень я его испугался…

— Мало он тебе в прошлый раз всыпал?

— Ничего, шрамы украшают мужчину.

— Кстати, где ты берешь папиросы? — строго спросил Вадик. — Кто тебе дает?

— Секрет, — хитро сощурился Витя. — Выдашь еще, наябедничаешь…

— Когда это я ябедничал? — возмутился Вадик. — Когда я тебя выдавал? Скажи, когда?

— Все равно секрет… — и Витя дал понять брату, что тема исчерпана.

Отец, действительно, вернулся позже обычного и навеселе. За ужином Витя торжественно сообщил ему о случившемся в школе. Кротов-старший угрюмо посмотрел ему в глаза и начал вытаскивать брючный ремень. Анастасия Егоровна пыталась сдержать зятя, но безуспешно. Витя молча приспустил штаны, покорно улегся на деревянную лавку. Правосудие свершилось. Мальчишка не издал ни звука. Вадик даже не проснулся. Баба Настя плакала и причитала в своей комнатке.

— Спасибо тебе, батя, — тихо сказал Витя.

— Что мне с тобой делать? — Сергей обнял сына прижал его к груди. — Что мне с тобой делать? Бандюга ты мой ненаглядный…

Витя поморщился — от отца несло перегаром.


Вскоре Вадик поправился, пошел в школу и быстро наверстал упущенное. У него была замечательная черта — он не мог учиться плохо, даже если бы сильно захотел. Близнецы вновь сидели за одной партой. Странно, но в присутствии брата Витя менялся, он более не был классным заводилой и шутом, меньше проказничал и дрался на переменах, почти не хамил учителям и даже получал пятерки, будто Вадик сдерживал его бунтарские порывы своей добротой и меланхолической мягкостью.

Но за пределами школы мальчики вели совершенно разную жизнь. Витя никогда не делал домашние задания и вообще ни минуты не сидел на месте, часами где-то пропадал с компанией соседских мальчишек (один раз проболтался Вадику, что они втихаря от взрослых бренчат на гитаре, курят и даже выпивают, но точного места не назвал) и частенько возвращался домой весь в ссадинах, с «фонарем» под глазом и горделиво произносил, показывая распухший кулак:

— А как я ему весь хобот по морде размазал! Вадик же обожал читать про приключения и играть в солдатики. Целыми днями он мог не выходить из своей комнатки, разыгрывая грандиозные баталии, занимая вражеские города, в пух и прах разбивая армию противника. При этом он обычно озвучивал взрывы и выстрелы: «Ту-ду-ух! Бжды-ыч!» А пулемет строчил примерно так: «Ты-ды-ды-ды-ды! Фюить-фю-ить!»

Частенько от любимого занятия его отвлекала Наденька Осокина, ровесница Вадика. Ее отца, майора авиации, недавно перевели в Спасск и выделили ему квартиру в новой девятиэтажке, которую строили неподалеку, на месте снесенных старых бараков.

— Ты со мной дружишь? — спрашивала Наденька.

Вадик бросал солдатиков и шел с подружкой в огород играть в резиночку.

В редкие минуты, когда Витя не шлялся по окрестным дворам со своей компанией, он предлагал Вадику и Наденьке сразиться в войнушку. Для этого у него имелся целый склад огнестрельного оружия, выструганного из дерева. «Красноармейцы» Вадик и Наденька вели наступление на «фашиста» Витю. Как-то так получалось, что Наденьку всегда убивали первой, она не успевала сделать и двух выстрелов. Но что касается сохранения военной тайны — в этом у нее не было конкурентов. Недаром ее кумиром с самого раннего детства была Зоя Космодемьянская. Наденька молчала даже под пытками, которые ей устраивал изобретательный Витя, связывая девочке спереди руки и на несколько минут подвешивая ее под потолком коровника. А уж когда он сунул холодную скользкую лягушку Наденьке за пазуху, но она так и не ответила, где спрятала боевое знамя своего полка, мальчишка вынужден был признать:

— Во блин… Уважаю…


В одно из сентябрьских воскресений Вадик и Надя ползали на коленках по огороду, прокладывая магистраль для игрушечных машинок. Витька уже куда-то умчался со своими дружками, отец халтурил в автопарке, а баба Настя пекла пироги.

— Ой, страшный какой… — вдруг прошептала Наденька. Она боязливо покосилась на высокого бородатого мужчину, который стоял, оперевшись на изгородь и посматривая в сторону дома. — Кто это?

— Не знаю… — сразу испугался Вадик, но виду не подал. Он поднялся с колен, выпрямил спину и спросил нахально: — Дядя, а вам кого надо?

— Тебя как зовут, мальчик? — вопросом на вопрос ответил незнакомец.

— Вадик… Кротов…

— Зачем ты ему сказал? — Наденька потянула друга за штанину коротких брючек. — Зачем?

— Да ла-адно… — отмахнулся Вадик.

— А это твоя сестричка? — улыбнулся в бороду дядька.

— Не сестричка я! — вспыхнула Надя. — Не сестричка, понятно?

— А дома кто-нибудь есть? — продолжал странный допрос мужчина. — Или вы одни?

Надя начала медленно-медленно пятиться, а через секунду она уже бежала к крыльцу, крича во все горло:

— Баба Настя! Баба Настя!

И Вадик, поддавшись ее панике, тоже побежал, но как-то неудачно сбился с ритма, споткнулся о грядку, растянулся на сухой земле, учащенным дыханием вздымая в воздух столбики пыли.

— Что такое? Что стряслось? — Обеспокоенная детским криком Анастасия Егоровна выбежала из дома и, перехватив испуганный взгляд Наденьки, решительным шагом направилась в сторону незнакомца.

Вадик и Наденька прыгнули на крыльцо и спрятались за дверью, оставив ее чуть приоткрытой, чтобы сквозь щель можно было рассмотреть, что же там происходит у ограды.

— Ой-ой-ой!.. — запищала Наденька. — А если он ее ударит?..

— Брось! — Вадик невольно сжал кулачки. — Пусть только попробует… Я ему…

Но драки не было. Не было и громкой ругани. Баба Настя и бородач о чем-то тихо говорили. Порыв ветра пригнал к крыльцу обрывки фраз. Вадик и Надя расслышали, как незнакомец повторял:

— Как же так… Как же так…

Анастасия Егоровна уговаривала его настойчиво:

— Уходи… Уходи… Забудь сюда дорогу…

Незнакомец докурил сигарету и, как-то странно пошатываясь, пошел вдоль по улочке. Баба Настя дождалась, пока его высокая фигура скроется из виду, но в дом не спешила. Она подняла с земли сапку и начала механически окучивать грядки, покачивая головой и что-то бормоча себе под нос.

— Бабушка, кто это был? — спросил ее Вадик выходя из укрытия.

— Не знаю… — отводя глаза, отвечала Егоровна. — Не местный он. Заблудился, адрес перепутал… Ваденька, ты только папке об этом не говори, не надо…

— Почему?

— Ну, не говори и все… — Анастасия Егоровна потрепала внучка по белобрысой головке. — Обещаешь?

— Обещаю… — Вадик втянул ноздрями воздух. — А ты про пирожки не забыла?

— Ох, Бог ты мой! — Баба Настя всплеснула руками, отбросила сапку и, подобрав подол длинной юбки, засеменила в дом. — Дура старая…

Только сейчас Вадик заметил, что подружки рядом не было. Пока он разговаривал с бабушкой, девочка куда-то исчезла.

— Надька! — позвал он, оглядываясь по сторонам.

Но ему никто не ответил.


Дня через два, около десяти вечера, когда баба Настя загоняла внуков в кровати, в дверь постучали.

— Кого еще черти принесли? — В прихожую вышел подвыпивший Сергей Кротов. Он цыкнул на пацанов, и те убежали на кухоньку.

На пороге стоял учитель истории, Николай Иванович Бобров.

— Здрасьте, я по объявлению, — застенчиво сказал он, стягивая с головы шляпу. — Вот, пришел…

— А-а-а… — протянул Сергей, сфокусировав мутный взгляд на учителе. — Ну, заходи, раз пришел… Выпить хочешь?

— Спасибо, не пью, — вежливо отказался Николай Иванович.

— По какому еще объявлению? — Вадик удивленно посмотрел на брата.

— Хрен его знает… — пожал плечами Витя.

А еще через день к домику с зеленой крышей подкатил крытый грузовичок. Он привез вещи Николая Ивановича, нового постояльца семьи Кротовых. Братьям пришлось потесниться, они теперь жили в одной комнатке — вторую занимал учитель истории.

Отец задерживался на работе (что в последнее время случалось довольно часто), и близняшки с радостью помогали Николаю Ивановичу перетаскивать стопки книг, перетянутых жгутом. По сути дела, почти все богатство учителя состояло из книг, их было огромное количество — целая библиотека. А еще жилище Боброва украсили маленькая морозильная камера, черно-белый телевизор «Электрон», высокая этажерка (опять же для книг) и скрипучее кресло-качалка.

По договоренности с Кротовым-старшим Николай Иванович должен был платить за жилье по десять рублей в месяц — кстати говоря, деньги для глухой провинции немалые. Но в целом учитель был доволен тем, как он устроил свой быт.

Вечером закатили торжественное чаепитие с традиционными пирогами. Николай Иванович оказался на удивление приятным человеком. Его скромность отнюдь не была показной. Говорил он с какими-то странными, будто плывущими интонациями, присущими, как позже выяснилось, всем москвичам. Да Бобров родился и вырос в Москве, успешно закончил педагогический институт имени Ленина, получил распределение в Богом забытый Спасск. И нисколечко не переживал по этому поводу. Его не тяготило, что он теперь был оторван на целых три (в лучшем случае) года от столичной жизни.

До полуночи он рассказывал братьям, которые ни разу не выбирались дальше областного центра, о московском метро, о большущей выставке, почему-то называвшейся загадочным буквосочетанием «ВДНХ», о магазине «Детский мир» — царстве игрушек — и еще много-много о чем…

Сергей не дослушал учителя. Опрокинув очередную рюмку, он протяжно рыгнул и, не попрощавшись, отправился спать.

— Не обращайте внимания, — шепнула баба Настя. — Сережа всегда такой, когда выпьет.

— А я и не обращаю… — смущенно ответил Бобров. — Бывает…

Следующим утром братья Кротовы и Николай Иванович вместе шли в школу. Мальчишки попросили учителя что-нибудь еще рассказать о Москве.

— Эх, ребятки… — вздохнул Бобров. — Рассказывать можно до бесконечности. Но лучше один раз увидеть…

Глава 11. Казнь

На площади собралась целая толпа. Не только просто зеваки, но и многие весьма занятые граждане Плимута пришли посмотреть на казнь Гарри Поттера, самого отъявленного негодяя последних десяти лет. Всем хотелось заглянуть в глаза человеку, который отправил на тот свет три дюжины душ, всем хотелось посмотреть, как его сначала колесуют, а потом накинут на шею пеньковую петлю и выбьют табуретку из-под ног, как он будет дергаться и извиваться в предсмертных конвульсиях.

Простой народ был особенно падок до такого рода развлечений, ведь заморскими диковинками — вроде людей, у которых кожа черна, как уголь, или ходячих громадин, которых называют слонами, — в портовом городе не удивишь никого, кроме заезжих торговцев.

— Везут, везут! — еще издали закричали вездесущие мальчишки, и толпа испуганно шарахнулась в разные стороны.

Этот Гарри Поттер хоть и будет закован в цепи, но все же лучше держаться от него подальше. Ходят слухи, что уже в тюремной камере, с кандалами на руках и ногах, этот самый Гарри ухитрился вцепиться зубами в горло стражнику и откусить кадык. Да это и не мудрено для человека, который из-за жалких десяти шиллингов задушил трехлетнюю девочку на глазах у обезумевшей матери, а потом у самой матери содрал кожу на спине.

Но вместо телеги с клеткой на площадь выкатила обыкновенная карета. В другое время, может быть, и она бы привлекла чье-нибудь внимание, но теперь в толпе пронесся только вздох разочарования.

— Что за сборище? — спросил Дрейк и приоткрыл дверцу. — Эй, кучер, остановись и узнай, что тут происходит.

Кучер натянул поводья и спрыгнул с козел.

— Что тут происходит? — спросил он у какого-то простолюдина.

— Будут колесовать Гарри Поттера, а потом повесят, — весело ответил детина.

— И за что же этот Гарри удостоился такой чести?

— Как за что? Да он за год убил сорок человек. Неделю его ловили, а когда поймали, он и в тюрьме умудрился отправить на тот свет стражника. — Детина махнул рукой и стал пробираться поближе к эшафоту.

— Казнь, сэр, — доложил кучер, вернувшись к карете. — Скоро тут будет казнь.

— Что ты говоришь? Как интересно! — Сэр Френсис потер ладони. — А кто же осужденный?

— Некто Гарри Поттер. — Кучер переминался с ноги на ногу, ему очень хотелось посмотреть на казнь, и он надеялся, что господин тоже решит остаться. — Этот самый Гарри Поттер за полгода укокошил сотню человек. Вся плимутская охрана сбилась с ног, пока им удалось поймать этого негодяя. Так он еще в тюрьме умудрился убить пятерых охранников. Вот сегодня его будут колесовать, а потом повесят, как и подобает поступать с такими людьми.

— Ну что, Джон, — обернулся Дрейк к пажу, — может, останемся посмотреть на этого Гарри? Раз его не могла поймать вся охрана, значит, или у него ноги очень длинные, или у охраны очень короткие.

— Честно признаться, я не большой охотник до таких зрелищ. — Джон поморщился. — Сказать по совести, меня мутит от одного вида крови.

— Ну, значит, остаемся! — Дрейк весело засмеялся. — И запомни, мой мальчик: чем быстрее ты привыкнешь к виду крови, тем большего сможешь добиться в этой жизни.

— Везут, везут! — опять закричали мальчишки, и наконец на площадь лениво выползла телега, запряженная четверкой лошадей. За телегой шли около дюжины стражников, а на ней самой стояла огромная кованая клетка, в которой сидел приговоренный.

— Надо же, а я думал, что в этом парне футов шесть росту, — сказал Джон, разочарованно глядя на убийцу.

Арестант на самом деле оказался маленьким тщедушным человечком с добродушным лицом и какими-то удивленными глазами.

— А это точно он? — недоверчиво спросил паж у кучера.

— Он самый, никто другой. — Кучер довольно улыбался.

— С виду и не скажешь, что этот человек — убийца.

— А ты думал, мой мальчик, что у всех злодеев перекошенные от ярости физиономии и руки по локоть в крови? — Адмирал засмеялся. — Если бы эго было так, их топили бы в младенческом возрасте, пока они еще не успели ничего натворить.

Убийцу между тем вытащили из клетки и повели на эшафот. Толпа замерла в полном молчании. Похоже никто, как и Джон, не верил, что этот человек — тот, кого боялся весь Плимут и чьим именем мамаши путали своих непослушных чад.

Гарри Поттер вел себя как-то странно. Можно было подумать, что он и не догадывался о цели своего пребывания в этом людном месте. Он щурил глаза от яркого солнца, с интересом разглядывал здорового, толстого детину в красном колпаке, который приподнял его, как ребенка, положил на колесо и стал привязывать.

А потом бедняга закричал. Заорал по-бабьи, захлебываясь от слез, когда палач, вращая колесо, стал бить его длинной тонкой палкой. Вместе с ним закричала и толпа, как будто очнулась от сна. Понеслись проклятия, грязные ругательства и какой-то дикий, разухабистый женский хохот. На эшафот полетели тухлые яйца и гнилые яблоки, которые палач и его жертва разделили пополам. Скоро и тот, и другой с головы до ног покрылись грязно-желтой слизью.

— Так его! Дай ему посильнее! Всыпь еще этому дьяволу! — ревела толпа.

— Странно, — пробормотал Джон, наблюдая за всем происходящим, — эти люди сейчас и сами готовы убить.

— Конечно, а что в этом плохого? — Дрейк с удовольствием наблюдал за работой палача. — Они покричат здесь, зато дома будут смирными, как цыплята. Им всем надолго хватит того, что они видели.

— Но ведь нельзя же так! — воскликнул паж, сам не замечая того, что начинает спорить со своим господином. — Ведь поодиночке они нормальные люди, а сейчас, в толпе…

— О, да ты, я вижу, уже начал кое-что понимать. — Адмирал потрепал парня за кудри. — Правильно. Нет ничего страшнее толпы, потому что в толпе нет виноватых. В толпе люди перестают быть людьми и становятся животными. Но толпу, кстати, легче всего уничтожить, не стоит возиться с каждым поодиночке. Даже Христос бросил свиней с обрыва целым стадом, а не гонялся за каждой в отдельности.

— Нет, я больше не могу на это смотреть. — Джон отвернулся и закрыл глаза.

— Как знаешь. — Дрейк пожал плечами. — Зря ты не слушаешься моего совета. Да и зрелище довольно занимательное. С детства любил смотреть на казнь.

Приговоренный уже не кричал, кричала только толпа, а он потерял сознание. Заметив это, палач прекратил пытку и вылил на беднягу ушат воды. Гарри приподнял голову и тихонько застонал. Тогда на эшафот поднялся судья — худющий старик в роскошных одеждах. Все вмиг замолчали.

— Гарри Поттер! — скрипучим голосом воскликнул старик. — Сознаешься ли ты во всех совершенных тобою зверствах?

Гарри попытался ответить, но только промычал что-то нечленораздельное.

— Он признается, — пояснил судья.

Толпа возбужденно заревела.

— Хочешь ли ты, Гарри Поттер, покаяться перед смертью?

Гарри опять замычал. Судья долго молчал, пристально оглядывая толпу, а потом как-то радостно провозгласил:

— Он не хочет!

— Смерть! Смерть ему! Смерть! — выкрикивали горожане. Судья кивнул палачу, тот отвязал приговоренного, поставил на табурет и накинул на шею петлю.

— Смерть! Смерть! — продолжали бесноваться люди.

Палач выбил табуретку у бедняги из-под ног, и она полетела вниз. А Гарри Поттер повис в петле и даже не дернулся. Просто болтался, как тряпичная кукла. Тогда палач подошел, обхватил его за талию и повис на нем. Так и болтались вместе некоторое время.

— Ну все, поехали, — скомандовал сэр Френсис. — Дальше ничего интересного не будет.

Глава 12. «Сентиментальные повести прошлых лет»

С того дня, как Никита Назаров попал в подземелье, минуло три недели. Постепенно ему начала надоедать жизнь в темном и душном подвале. Пора было думать о том, что делать дальше. К тому же Степан Афанасьевич в скором времени мог прознать об исчезновении сына и забить тревогу. Следовало выбираться на поверхность.

Честно говоря, Никита уже несколько раз вылезал на свет Божий.

Неподалеку от жилища старика он обнаружил узкий лаз, выходящий в безлюдный парк. Никита не мог отказать себе в удовольствии погулять среди деревьев, подышать свежим воздухом и, сняв грубые опорки, пройтись босиком по зеленой травке. Однако, завидев людей, он сразу же прятался. Его ветхий костюм и грязная повязка на голове могли вызвать подозрение.

Невдалеке от того места, где лаз выходил на поверхность, стояла небольшая беседка белого камня. Рядом с ней из-под земли бил чистый родничок, к которому Никита иногда наведывался, чтобы утолить жажду. Так случилось и на этот раз. Обычно беседка пустовала, так что он мог не слишком опасаться чужих глаз.

Подойдя к родничку и набрав в ладони воды, Никита вдруг услышал чей-то приглушенный вскрик. Подняв голову, он увидел в углу беседки молодую девушку в белом платье, которую сразу и не заметил. Девушка прижимала к груди маленький томик в бордовом сафьяновом переплете. Лицо ее было искажено испугом. Никита вначале и сам перепугался, но увидев, что в беседке находится одна только девушка, несколько приободрился и даже выпрямился.

Девушка попятилась, пока не наткнулась спиной на колонну. Снова вскрикнув, она выронила книжку и опрометью бросилась прочь.

«Неужели я стал настолько безобразен, что люди вынуждены спасаться бегством, едва завидев меня», — горестно подумал Никита, провожая взглядом тоненький силуэт девушки, вскоре скрывшийся между деревьями.

Войдя в беседку, Никита поднял с полу оброненный барышней томик. От него исходил легкий чарующий аромат духов, который показался ему божественным после спертого воздуха подземелья и запахов сырости и гнили, к которым он привык в последнее время.

Однако нужно было спешить. Девушка могла позвать людей или городового, чтобы арестовать «бродягу». Сунув книгу за пазуху, он поспешил ко входу в подземелье.

Добравшись до обиталища Спиридона Иваныча, Никита зажег лучину и повнимательнее рассмотрел книгу.

На ее форзаце аккуратными округлыми буквами было выписано: «Из книг Екатерины Рождественской. Пречистенка, дом Солодовникова, 3-й этаж». Перевернув страницу, он прочитал название книги: «Сентиментальные повести прошлых лет».

«Ну, конечно, — подумал Никита. — Что еще может читать молодая девица, уединившись в беседке средь плакучих ив?»

Книжка была заложена расшитым носовым платком из тончайшего и белоснежного батиста. Никита раскрыл томик и прочитал первый попавшийся абзац:

«Инна жила в ближнем селении. Она была прекрасна, как майское утро. Томные лазуревые глаза ее изображали кроткую ее душу. Приятный голос, стройный стан возвышали ее прелести, и целомудрие обитало на полных округляющихся персях ея. Но тщетно, тщетно природа расточила на нее дары свои: неразборчивое счастие забыло добродетельную Инну, и, подобно душистой розе, цветущей в добре пустынной, красота ее скрывалась во мраке бедности…»

Захлопнув книжку, Никита стал рассматривать платок. Возможно, владелица собственноручно покрыла тонкую ткань прихотливо вышитым узором. В углу красовался затейливый вензель: «Е.Р.». Платок был настолько чист, бел и опрятен, что смотрелся заморской диковинкой среди ужасной грязи, пыли и всевозможного мусора, составляющих интерьер жилища Спиридона Иваныча.

«Видно, и я выгляжу под стать всему этому. Неудивительно, что барышня умчалась, как ошпаренная. Где-то я тут давеча зеркало видал».

Порывшись в ворохе какого-то барахла, он извлек осколок старого зеркала, протерев его рукавом, подошел поближе к лучине и заглянул в него.

Да, узнать прежнего Никиту, чистенького и опрятного купеческого отпрыска, было теперь довольно трудно. Грязные разводы на щеках и шее, редкая рыжая щетина на подбородке, всклокоченная копна волос с застрявшим в них мусором. Замызганная повязка на голове дополняла его портрет.

«Встретив такого типа на улице, я б тоже призадумался, — почесывая в затылке, подумал Никита. — Надо будет привести себя, в порядок».

Первым делом, дождавшись прихода старика, он послал его за мылом и бритвою. Натаскав воды из подземного источника, он подогрел ее в казанке, побрился и вымылся по пояс. Раны на голове уже зажили, поэтому, избавившись от повязки, Никита вымыл и голову. В довершение всего он подстриг ногти на руках и простирнул нижнюю рубаху. Старик только диву давался.

— Вот что значит антелегент! Водичкой побрызгал пару раз — и хоть сейчас под венец.

— Погодите, Спиридон Иваныч, нужно еще одежонку какую-никакую купить.

С этим возникла небольшая трудность. Старика ни за что бы не пустили в мало-мальски приличный магазин. А покупать одежду на Хитровом рынке, которая могла оказаться краденой или снятой с умершего, Никита не хотел. Пришлось идти самому.

Выход, которым обычно пользовался старик, находился в подвале старого заброшенного дома в Сретенских переулках. Не успев вылезти на поверхность, Никита нос к носу столкнулся с внушительного вида человеком в форме. Судя по погонам, это был околоточный надзиратель. Хоть Никита и был чисто выбрит и причесан, а в кармане у него лежал паспорт, сердце его мигом ушло в пятки.

Околоточный остановился и внимательно оглядел стоящего перед ним молодого человека. Никита был ни жив ни мертв.

— Ну, что? — спросил околоточный. — Водопровод проверяем?

Никита неуверенно кивнул.

— Давай-давай. А то скоро осень, а там и до морозов рукой подать. У меня тут, в этом доме, тетка живет. Так что смотри мне. Если прорвет зимой — шкуру спущу. Ну ладно, ладно, не дрожи так. Вот, держи на чай.

Он достал из кармана двугривенный и, сунув его Никите, неторопливо пошел дальше.

«Ну и ну, — подумал Никита. — Пронесло…» И он заспешил по переулку, надеясь найти магазин недорогого готового платья.

Чего-чего, а этого добра в Москве было достаточно. Вскоре Никита нашел маленькую лавку, где его одели с ног до головы, да еще дали кожаный ремешок впридачу. А прямо напротив он без труда купил отличные хромовые сапоги себе и крепкие кирзовые в подарок Спиридону Иванычу.

Теперь он ничем не отличался от большинства прохожих. Пообедав в трактире на Лубянке, Никита спустился по Никольской к Красной площади, которую так давно желал увидеть.

Вдоволь наглядевшись на высоченные башни Кремля, на яркие купола Василия Блаженного, послушав, как бьют куранты на Спасской башне, он уже было совсем собрался идти домой, как вдруг увидел знакомое лицо.

Да, это, несомненно, была она, та девушка в белом, которую он так напугал давеча своим видом. Несмотря на то, что он видел ее всего минуту, черты лица ее крепко врезались в его память. Да, те же большие голубые глаза, маленький вздернутый носик, аккуратный рвал лица в обрамлении золотых кудряшек. Только сейчас на ней было не белое платье, а серый английский костюм и маленькая шапочка с вуалью. Ее сопровождал крупный седоватый мужчина в пенсне и с острой бородкой. Судя по всему, это был ее отец.

Совершенно неожиданно для самого себя Никита остановился как вкопанный и уставился на девушку. Она мельком взглянула на него и отвела глаза, конечно же, не узнав оборванного бродягу из парка.

«Надо бы ей книжку отдать, — подумал Никита, плетясь по Сретенке. — Да, непременно надо вернуть ей книжку. И носовой платок».

Спиридон Иваныч очень обрадовался сапогам.

— Вот это подарок так подарок. Хоть счас к градоначальнику на прием иди. Благодарствуйте, Никита Степаныч.

— Да ладно вам, Спиридон Иваныч, — смущенно говорил Никита, пытаясь присесть в уголок, где было бы поменьше грязи, чтобы не запачкать новой одежды.

— Да-а… — заметил старик. — Теперь тебе, Никита, не пристало больше в убогой хибаре моей валандаться. Что дальше делать-то думаешь?

— Наверное, завтра в Питер поеду. А то папенька волноваться начнет. Вот только… — Взгляд Никиты упал на лежащий рядом томик в сафьяновом переплете. — Вот только вещь одну вернуть мне бы надо. Скажите, Спиридон Иваныч, как мне до Пречистенки добраться?

— А вот как выйдешь на Лубянку, вдалеке большой купол Христа Спасителя увидишь. Вот к нему и иди. Аккурат, Пречистенка там рядом будет.

Задув лучину, Никита еще долго ворочался, вспоминая сегодняшнюю встречу. Уснул только под утро, прижимая к груди маленький томик с вложенным в середину белоснежным платочком…

Глава 13. Вкус земли

Целую неделю Вадик упрашивал брата, чтобы тот взял его на встречу со своими дружками. Поначалу Витя категорически отказывался, но в конце концов уступил, взяв с брата клятвенное обещание молчать о местонахождении «сходки».

— Жри землю, — сказал он, не удовлетворившись «честным комсомольским».

— Зачем? — удивился Вадик.

— Жри, — повторил Витя.

— Но она же грязная… — Вадик поднес ко рту пригоршню чернозема и выжидательно посмотрел на брата. — Это обязательно?

— Давай-давай, — подбадривал его Витя. — Попробуй сразу заглотнуть. Я, знаешь, сколько уже этой земли нахавался? Целый килограмм! Зато много секретов знаю.

Вадик положил на язык коричневый комочек. Оказалось, что земля довольно-таки съедобна, только на зубах хрустит.

— Ну вот, а ты боялся! — Витя хлопнул брата по плечу. — Теперь только протрепись. Почикаю!

Конечно же, Витя шутил, но Вадику стало как-то не по себе, и он уже начинал жалеть о том, что в его голову пришла дурацкая мысль пообщаться с компанией дворовых мальчишек.

Они спустились к речке Савранке и долго шли по извилистой, тянувшейся вдоль берега тропинке. Вечерело, и оранжевый шар закатного солнца уже почти увяз в кронах столетних деревьев.

— Долго еще? — тихо спросил Вадик.

Его бил озноб, не то от внутреннего напряжения, не то от начинавшейся очередной простуды.

Но в следующую минуту он услышал гитарное треньканье и подростковые голоса. Приглушенная смесь отборного матерка и фальшивых аккордов неслась из старой проржавевшей барки, что в незапамятные времена была поставлена на вечный прикол в тихой, отгороженной от внешнего мира зарослями камыша, заводи.

Несколько темных силуэтов полукругом сгрудились на палубе вокруг костерка, источавшего аромат сгоревшего картона. Языки пламени отбрасывали на лица парней желто-красные блики.

— Ты поменьше трепись, — наказал Витя. — Сиди себе в сторонке, помалкивай. Хорошо?

— Угу… — только и мог выдавить из себя Вадик. Он отчаянно боролся с желанием поскорей унести ноги.

— Граждане, предъявите документы! — изменив голос, гаркнул Витя.

Сидевшие у костра вздрогнули, но, признав кореша, дружно заулыбались, оценивая шутку.

— Напугал, б… — сказал один из них. — Прям обосрались все.

— Вот, зараза, — хохотнул другой. — Не может без своих шуточек. Вали сюда, мудозвон!

Братья взошли на барку по деревянной доске, перекинутой с палубы на илистый берег. Носком сандалии Витя подгреб к костру ящик из-под бутылок усадил на него трясущегося от страха Вадика и сам пристроился рядышком.

— Это мой брат, — выбирая из углей горячую картофелину, не то горделиво, не то оправдываясь, произнес он.

Вадик, опустив глаза, едва заметно кивнул, после чего вжал голову в плечи.

— Да мы уж видим… — ответил за всех самый старший, детина лет двадцати трех, который довольно странно смотрелся в компании подростков-семиклассников. Судя по всему, он бы у них за главного. — Одна рожа. Эй, как тебя там? Кажись, Вадимом звать?

Вадик опять кивнул.

— А чего скромный такой? — хохотнул здоровяк и перебрал татуированными пальцами гитарные струны. — Сразу понятно — маменькин сынок… Витек, и зачем же ты его привел?

— А что тут такого? — Витя протянул брату уже очищенную картофелину. — Родная кровь…

— А проболтается?

— Не проболтается. Он землю жрал.

Только сейчас Вадик различил в лице главаря знакомые черты. Это же Рома Наливайко, гроза Спасска, хулиган из хулиганов… Сколько раз он участвовал в жестоких драках, сколько раз его задерживала милиция, но он всегда умудрялся выкрутиться. Говорят, что Рома даже изнасиловал какую-то девчонку и целый месяц сидел в тюрьме, но его вину так и не смогли доказать.

А ведь он уже далеко не мальчишка, давно вернулся из армии, сейчас вроде бы работает где-то. Рома рано остался без родителей, его все жалели. И он пользовался этой жалостью, позволяя себе делать то, что не позволено другим. Ему все сходило с рук.

Странно, но дворовая малышня тянулась к Роме, она видела в нем взрослого дядьку, который прожил долгую жизнь и знает в ней толк. Ребята уважали Наливайко, боялись его, преклонялись перед ним. Он же повелевал, оставаясь для каждого из своих «подопечных» другом и защитником, эдаким Робин Гудом спасского масштаба. Ему было приятно общаться с малолетками. Среди них он был вожаком.

И Вадику стало по-настоящему жутко. Он механически положил в рот картофельную мякоть, хотел, не жуя, проглотить, но она попала не в то горло. Витя сильно стукнул кулаком по его спине, однако кашель не затихал.

— Запей, дурачина. — Наливайко протянул Вадику майонезную баночку. — Сразу полегчает!

Вадик дрожащими руками схватил баночку, отхлебнул из нее и… скорчившись, тут же выплюнул странную, омерзительную на вкус жидкость.

Ребята, в том числе и Витя, заржали. Вадик шмыгнул носом, на глаза непроизвольно навернулись слезы.

— Что это?

— А ты как думаешь?

— Не знаю… Гадость какая-то…

— Он что у тебя, никогда водяры не пил? — Роман на полном серьезе спросил у Вити. — Э-э, брат! Давно пора начинать. Пей до дна! До дна, я сказал!

— Спасибо, но что-то не хочется… — Вадик вытер губы рукавом рубахи.

— Есть такое слово — надо! — с пафосом произнес Наливайко. — Что ты хнычешь, как девчонка? Ты же мужик!

— Мне не хочется… — упрямо повторил Вадик.

— А мне, думаешь, хочется? Думаешь, мне приятно это говно хлестать? — Роман еще плеснул в баночку из бутылки. — Давай-давай, по-быстрому. Так сказать, примешь боевое крещение.

— Ром, ты это… — попытался вступиться за брата Витя.

— Молчи, щенок, — без капли злобы в голосе сказал Наливайко, проводя пятерней по его лицу. — Тебе слова не давали.

— Я молчу… — сразу как-то поник Витя.

Вадик понял, что на брата надеяться не стоит, он не поможет. Будто в подтверждение этой мысли, Витя, легонько толкнув его локтем в бок, шепнул:

— Выпей, и он отвяжется…

— Ну? — Роман выжидательно посмотрел на мальчишку. — Пить будем или глазки строить? Время не ждет.

Выхода не было… Вадик заглянул в баночку. Поморщился. Набрал полную грудь воздуха. Выдохнул, как перед прыжком в воду…

Остальные ребята следили за ним с любопытством и состраданием. Похоже, что каждый из них когда-то прошел через это.

Вадик запрокинул голову, буквально залил рот водкой и резко, одним глотком (ему даже показалось, что со скрежетом), протолкнул ее в пищевод. По всему телу прокатилась горячая волна, в висках загудело, застучало…

— Уважаю! — восторженно сказал Роман. — Понравилось?

— Нет… — буркнул Вадик.

«Вот откуда у Витьки это словечко — «уважаю»…» — подумал он.

— Не верится даже, что в первый раз, — продолжал наигранно восхищаться Наливайко. — Молодчина, это я тебе говорю! Дай пять! — Крепко пожав вялую мальчишескую ладошку, он вытряхнул из пачки папиросу. — Держи. Теперь нужно закурить это дело. Эй, ты как вообще? Соображаешь?

Вадик посмотрел на брата, но тот делал вид, что полностью поглощен очисткой картофелины.

— Нормально… Все в порядке, спасибо зарядке… — сказал он, зажав губами бумажную трубочку и сощурившись, когда Роман подносил горящую спичку к кончику папиросы.

Вадик опьянел за одну секунду, хоть сам и не почувствовал этого. Нервозность и волнение вдруг исчезли, на их место пришло равнодушие. Он затянулся папиросным дымом и даже не ощутил першения в горле — оно было обожжено водкой.

— Мужаешь на глазах. — Роман ударил по струнам и затянул длинную, тоскливую песню про тюрьму, а остальная ребятня принялась фальшиво ему подпевать. За тоскливой песней последовала веселая хулиганская и матерная. Вадик так и не понял, о чем в ней говорилось, — уж очень много было незнакомых слов.

Роман все пел и пел, а Вадик, положив голову на Витькино плечо, пребывал в странном, прежде незнакомом ему, состоянии. Вроде бы он не спал, но перед глазами плыли разноцветные круги и загогулины. Чуточку подташнивало, ноги и руки сделались будто ватными.

«Только бы отец не узнал… — В его нетрезвом мозгу металась одна единственная мысль. — Только бы не узнал…»

Стемнело и похолодало. В небе зажглись крупные звезды. На берегу заквакали лягушки. Резкие порывы ветра бережно покачивали барку, словно убаюкивая ее.

Вадик открыл глаза. Незнакомый ему мальчишка лет четырнадцати что-то запальчиво рассказывал. Роман задумчиво ковырял тоненькой палочкой в потухающем костре. Все остальные слушали, раскрыв рты.

— …Ну, я ее поманил пальцем, а она бедрами так покачивает-покачивает, искокетничалась вся. А потом — р-раз! — и юбку сняла. Прямо через голову и сняла.

— Да ну! — вставил кто-то.

— Вот тебе и «да ну!» — Мальчишка многозначительно прицокнул языком. — Я гляжу, а она без трусов! Вообще без трусов!

— Ну и как? — послышалась очередная возбужденная реплика.

— Первый класс! — Парнишка провел языком по губам, будто облизывался. — У нее между ног целый куст! Ну, я притянул ее к себе, а она мне — шасть! — языком в рот залезла. Это ва-аще обалдеть! Ну, повалились мы на матрас…

— Врешь ты все, Женька, — вдруг оборвал его Витя. — От первого до последнего слова. Я тебе не верю.

— Чо-о-оо?! Это я вру? — Мальчишка аж подскочил на тощей заднице.

— Да, ты врешь, — спокойно ответил Витя.

— За базар отвечаешь? — Парень сжал пухлые кулаки.

— Отвечаю!

— Ну, б…, тогда держись! — Женька вскочил на ноги, но добраться до своего противника не смог — Наливайко схватил его за шкирку.

— Отставить петушиные наскоки! — громко сказал он. — Каждый конфликт должен решаться честным боем. Один на один, по всем правилам — ногами не драться, не кусаться, не царапаться. Проведем турнир благородных рыцарей.

— До первой крови! — закричала шпана. — До первой крови!

— Разумно… — Роман отвел Витю и Женю в сторонку и поставил их друг против друга. Остальные мальчишки окружили их, лишь Вадик остался сидеть на прежнем месте. Он не совсем понимал, что происходит, что должно произойти.

— Погнали! — громко скомандовал Роман.

И тут же первый выпад сделал Витя. Он ударил коротко, точно и сильно, поддых.

Женя отпрянул, чуть согнулся, но не потерял равновесия. Такое начало боя его разозлило. Через секунду, будучи старше и намного сильнее физически он навалился на противника всем своим телом и, намеренно пропустив слабую тычку по ребрам, сбил его с ног, подмял под себя и уже занес руку, чтобы нанести разящий удар, но… Витя изловчился и саданул ему лбом прямо в переносицу. Женя не ожидал этого, вытаращил глаза… и, получив пару звонких затрещин, с грохотом скатился на железный пол.

— У него кровь! — закричали болельщики. — У него кровь!

— Стоп, прекратить бой! — Роман разнял мальчишек в Тот момент, когда Женя пытался во второй раз оседлать Виктора. — Произведем технический осмотр. У кого нос разбит? — Чиркнув спичкой, он осветил раскрасневшиеся лица драчунов, после чего протянул Вите свой несвежий носовой платок. — Утрись. Ты проиграл.

— Но это нечестно! — вскипел Витя. — У меня просто нос слабый! Он же еле-еле задел, я даже не почувствовал!

— Ничего не поделаешь, — с сожалением сказал Наливайко. Он обхватил запястье Жени и резко вздернул его вверх. — Победу в турнире одержал рыцарь Женька! Честь ему и хвала!

Зрители дружно заулюлюкали. Раздосадованный Витька вышел из круга и, понуря голову, опустился рядом с братом.

— Больно? — спросил Вадик. — Я так испугался за тебя.

— Херня, до свадьбы заживет… — отмахнулся Витя.

А в этот момент Роман, не выпуская из своей руки Женькиного запястья, наклонился к его уху и прошептал:

— Тебе очень повезло, браток. Но если вернуться к твоему рассказу… Ты же действительно врал… Я знаю Людку, сам ее трахал. У нее на тебя никогда не встанет, маленький ты еще. И нет у нее между ног никакого куста. Бреется она. — И он нанес Женьке удар в челюсть такой чудовищной силы, что мальчишка, так и не осознав толком, что с ним стряслось, перевалился через низкие перила и бухнулся в мутную илистую воду…


Братья возвращались домой чуть ли не за полночь. Они бежали по извилистой тропинке молча, сопя носами и угрюмо молча, будучи полностью уверенными, что отец всыпет им по первое число.

— Погоди-ка… — Витя резко остановился, когда до дома с зеленой крышей оставалось каких-нибудь пятьдесят метров. — Дай дух перевести… — Он высморкался кровавой соплей, приложил к разбухшей переносице холодный пятак. — Больно, блин. Ты уж прости, что так получилось.

— Как? — безучастно спросил Вадик. Ему было уже все равно, даже к предстоящей порке он относился с презрительным равнодушием.

— Каком кверху… Не надо было тебе туда идти… Не твоя это компания.

— Да нет… — пожал плечами Вадик. — Мне, в общем-то, понравилось…

На пороге их встретила баба Настя.

— Быстренько раздевайтесь и в кровать, — испуганно сказала она. — Батька ваш опять пьяный…

Затаив дыхание, тихонечко, на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, они прошли по темному коридорчику и юркнули в свою комнатку. Прислушались. Из кухни доносились странные звуки, похожие на всхлипывания и завывания.

— Чего это он?.. Получка же только через неделю… — Витя приложил ухо к двери.

— Я писать хочу, — тихо сказал Вадик.

— Потерпи, — посоветовал ему Витя. — Или вон, в окошко. Отцу на глаза сейчас лучше не показываться.

— Ты прав… — И Вадик распахнул окно…

А тем временем Сергей Кротов сидел на кухне в одних подштанниках и, обливаясь слезами обиды, приканчивал вторую бутылку.

— Сука!!! — кричал он, закатывая мутные глаза к потолку. — Сука тварная!!! Кто тебя сюда звал? Кто? Скотина сраная… Сказать мне такое… И как у тебя, падлы, язык грязный не отсох? Надо же… Я — убийца?! Ах, сука… А ты? Какое ты имеешь право, ублюдок?.. Какое ты, срань болотная, имеешь право, я тебя спрашиваю? Встречу еще раз, Пашка, убью… Ты уж зла на меня не держи, сам напросился… Убью… Завтра же… Убью…

Николай Иванович, расположившись за письменным столом и проверяя контрольные седьмого «А», невольно выслушивал эти вопли души.

— Пьяница… — Не в силах сосредоточиться на работе, Бобров потер виски кончиками пальцев. — Алкоголик…

В окно постучали. Учитель подумал, что ему показалось, но осторожный, скребущийся стук повторился.

Это был Вадик. Он ловко перелез через подоконник и, приложив палец к губам, проговорил:

— Я на минутку. Можно?

— Можно. — Бобров придвинул кресло-качалку. — А почему, шепотом?

— Чтоб батяня не чухнулся, что я здесь… Слышите, сам с собой разговаривает.

— Да уж… Ни заснуть, ни поработать…

— Он такой только тогда, когда чем-то сильно рассержен, — пытался оправдать отца Вадик. — Но он скоро вырубится. Выпьет еще немного и вырубится.

— Я понимаю, — кивнул Бобров. — Бывает…

— Бывает… — повторил Вадик. — Николай Иванович, а вы работу мою проверили?

— Да нет, только начал. Не успел. И вряд ли сегодня успею.

— Николай Иванович, я хотел спросить… — Вадик запнулся на полуслове, потупившись.

— Ну, спрашивай, не стесняйся. — Учитель вынул из железной коробочки красивую курительную трубку, пососал мундштук и начал набивать ее пахучим табаком.

— Николай Иванович, а мы пиратов будем проходить?

— Прости, не понял… Пиратов?

— Ну да, этих… которые по морям, по волнам, нынче здесь, завтра там. Они же — тоже история. Ведь так?

— Интересный вопрос… — улыбнулся в бороду учитель. — Честно говоря, я даже не задумывался об этом. Хм, проходить пиратов. Это что-то новенькое… Приключения любишь читать?

— Ага! — оживился Вадик. — Особенно про остров сокровищ. Там один мальчик нашел карту, а потом они поплыли, чтобы найти…

— Знаю-знаю, — движением руки остановил его Бобров. — Хорошая книжка. Но вряд ли правдивая… Видишь ли… В литературе образ пирата романтизируется, из них делают героев без страха и упрека. Читатель ими восторгается и даже прощает смерть десятка-другого невинных людей. На самом же деле… Понимаешь, книжки — это одно, а жизнь — совсем другое.

— Получается, что «Остров сокровищ»…

— Стивенсон наверняка опирался на какие-то документальные факты, но… Девяносто девять процентов его романа — чистый вымысел. Я не слишком заумно говорю? — Бобров наконец раскурил свою трубку, и комната наполнилась приятным табачным запахом.

— Понятно… — Вадик понурил голову. — Жалко… Жалко, что все это неправда… А читаешь — веришь.

— На то оно и искусство, чтобы верить. Люди обязательно должны во что-то верить. Ты согласен со, мной?

— И мы не будем проходить пиратов?..

— В школьной программе нет такой темы, да и изучаем мы историю СССР, а не какой-нибудь там Голландии или Португалии.

— А в Советском Союзе никогда не было пиратов?

— Никогда, — опять улыбнулся Бобров. — Это, по-твоему, плохо, да?

— Скучно… — вздохнул Вадик.

— Знаешь, у меня есть одна книга… — Учитель поднялся со стула и подошел к этажерке. — Она старая, издана в Англии… Где же она? Ага, вот… — Он снял с полки объемистый том в бархатном переплете. — Прочитать ее ты, конечно, не сможешь, английский текст слишком сложен… Но картинки… Посмотри, замечательный художник…

Он наугад открыл фолиант, где-то посередине. На пожелтевшей от времени странице был нарисован дрейфующий в открытом море парусник. На капитанском мостике можно было рассмотреть мощную фигуру какого-то мужчины, который, указывая вдаль подзорной трубой, что-то кричал матросам, выстроившимся на палубе.

— Это главный корабль испанской армады, — объяснил Бобров. — Он доверху гружен золотом. Но через несколько минут, — учитель перевернул страницу, — Френсис Дрейк взял эту посудину на абордаж. Никто из испанцев не остался в живых… Никто… У него было незыблемое правило — не оставлять свидетелей.

— Френсис Дрейк… — смакуя каждую букву, медленно произнес Вадик. — Николай Иванович, а можно я возьму?.. На один день…

— Только не засиживайся допоздна. — Бобров торжественно вручил мальчишке книгу. — Завтра в школу.

…Следующим вечером, когда Вадик лежал с неожиданно открывшимся насморком в кровати и разглядывал старинный английский фолиант, в прихожей послышался странный шум. Несколько пар ног быстро протопали по скрипучим половицам.

— Куда его? — раздался чей-то знакомый голос. — Давай на кухню. Да не спеши ты, плечо застряло. Нежнее… Вот так… Вали на лавку… Полотенце неси… Водой смочи его, водой! Тупица…

Вадик осторожно выглянул из комнаты, вышел в темный коридорчик, остановился у двери, ведущей на кухню. Замер, не веря своим глазам…

Отец лежал на деревянной лавке. Он был без сознания. Его лицо распухло, было покрыто кровоподтеками и ссадинами. Из-под густых волос на голове сочилась кровь.

В склонившихся над отцом людях он узнал его сослуживцев по автопарку. Они суетились, обсуждая происшедшее, и, судя по всему, не знали, что делать.

— Я побегу в больницу, — наконец решил один из них.

— Да не умрет, ничего с ним не будет, — уверенно сказал второй. — Отлежится денек-другой… Он же пьяный вдугаря… Вряд ли вообще что помнит…

— Да, пьяному можно таких пиздюлей отвешать, а ему хоть бы хны, — авторитетно заметил третий. — А вот зеленкой нужно смазать. Или йодом. Егоровна, у вас йод есть? — Мужчина обратился к бабе Насте, которая, прикрыв лицо руками и покачивая головой, стояла у печи.

Вадик вернулся в свою комнату и заплакал. Ему было жаль отца…

Всю ночь Витя просидел у кровати Кротова-старшего. Под утро, когда Сергей открыл заплывшие глаза и жалобно попросил воды, мальчишка первым делом спросил:

— Кто? Кто это с тобой сделал?

— Сынок… — простонал отец. — Милый мой, ненаглядный… Прости, что так получилось. Это я сам виноват… Боже, какой же я тебе пример подаю?..

— Кто это сделал? — повторил Витя.

— Сынок…

— Кто?

— Не знаю… — гулко сглотнув, ответил Сергей, и по этой заминке мальчик понял, что отец его обманывает, что-то скрывает…


Витя задержался в школе погонять с одноклассниками в футбол в спортзале, а когда вернулся домой, застал в огороде Вадика и Надю, игравших в скакалочку.

— Как отец? — спросил Витя, швырнув ранец на крыльцо и без всякой боязни закуривая папиросу.

— Вроде нормально… — пожал плечами Вадик. — Ты узнал?

— Нет, он не сказал… Не хотел говорить, уперся — ни в какую… Хотя… — Витя глубоко затянулся, выпустил в небо сизую струйку табачного дыма. — Что-то из него вытянуть все-таки удалось.

— Например? — включилась в разговор Наденька. Ей было жутко интересно, что же все-таки произошло прошлым вечером с дядей Сережей.

— Отец несколько раз повторил… Надька, зажми уши.

— Что я, маленькая, что ли? — обиделась девочка.

— Ну, ладно… Отец несколько раз повторил: «Бородатая б… » Вот только кто это? Если бы знать…

— А может, тот самый? — предположил Вадик.

— Не понял… — Витя заглянул ему в глаза. — Какой еще «тот самый»?

— Ну… Несколько дней назад мы с Надькой видели какого-то незнакомого дядьку… Он стоял у ограды и смотрел на нас. А потом спросил, есть ли кто дома…

— А дальше? — Витя поторопил брата.

— А дальше… Надька закричала…

— Ничего я не закричала! — Щеки девочки покраснели.

— Да какая разница, кричала она или нет! — вскипел Витя. — Что потом было?

— А потом мы позвали бабу Настю, она ему нашептала что-то, он и ушел, — сказала Наденька.

— А еще баба Настя попросила меня, чтобы я об этом батяне не рассказывал, — добавил Вадик.

— Это еще почему?

— Не знаю…

— Хм… — Витя нахмурился и, затянувшись в последний раз, с яростью затоптал окурок. — Секреты какие-то… Тут что-то не так… Вот если бы найти этого бородатого…

— Я знаю, как это сделать! — вдруг заявила Наденька.

— Ты? — ухмыльнулся Витя. — Откуда?

— Тогда… В тот день… — оглянувшись по сторонам, зашептала девчонка. — Когда бородач ушел… В общем, мне стало интересно, кто он такой, зачем приходил… и я выследила его…

— Во, блин! — обалдело выдохнул Витька, и в глазах его вспыхнули искорки. — Зоя Космодемьянская…


Витя Кротов и Роман Наливайко подкараулили бородача у бетонного забора, окружавшего строительную площадку. За пять дней слежки они выяснили, что незнакомца зовут Павлом, что ему около сорока лет, что приехал он в Спасск месяц тому назад, что работает на стройке сезонником. Причастен ли Павел к избиению Кротова-старшего, выяснить не удалось. Пока не удалось.

…Бородач задержался у ворот. Попрощавшись с кем-то, он сунул в рот сигарету и чуть наклонился, прикуривая. В этот момент к нему и подкатил Роман.

— Товарищ, угости папироской, — вполне вежливо попросил он.

— Да, пожалуйста. — Сезонник залез в карман куртки за пачкой и тотчас ощутил острие ножа, приставленное к животу.

— Прогуляемся? — иезуитски улыбнулся Роман.

— Что? Куда? Зачем? — опешил бородач. — Я не понимаю… Вы меня с кем-то… Уберите нож…

— Медленно повернулся и пошел вдоль забора, — прошипел Роман. — Пикнешь — пришью. Не рыпайся. Поговорить надо…

Витя поджидал их в тесном и темном закутке между строительными бытовками-вагончиками. На счастье поблизости не было ни души — пересменка. В запасе — минут пять-десять, не больше.

— Чего надо? — пытался возмущаться бородач и даже предпринял попытку высвободиться из цепких объятий Романа, но, получив оплеуху, умолк и лишь испуганно захлопал глазами. Бежать было некуда. Со всех сторон — железные стенки бытовок, единственный выход из закоулка перекрыт.

— Варежку закрой, — приказал прорабу Роман. — Имя, фамилия. Быстро!

— Павел Владимирович… — с трудом разлепляя пересохшие от волнения губы, промямлил бородач. — Павел Нахабцев…

— Отца моего знаешь? — спросил Витя.

— Сергея Кротова? — уточнил Роман.

— Кротова?.. Знаю… Конечно, знаю… — лепетал Павел Владимирович. — Мы с ним давно… Очень давно… В одной части, в армии… Но он первый… Он первый начал… У меня и в мыслях не было. Получилось, что он… Я не хотел… Это, так сказать, самооборона…

— Ты моего батю изувечил, скотина! — вскричал Витя. — Он теперь с кровати подняться не может! А если инвалид на всю жизнь? Кто кормить его будет? Ты? Я спрашиваю, ты? — И он больно ущипнул бородача за щеку.

— Молодые люди… Давайте не прибегать к крайностям, — нервно захихикал прораб. — Никто не хочет неприятностей, ведь так? Можно же все решить цивилизованным, так сказать, путем. Ну, разобраться, поставить все точки над…

Павел не успел договорить. Забежав ему за спину, Роман накинул ему на шею металлическую удавку. Бородач начал хватать воздух ртом, беспомощно и нелепо взмахивая руками, словно пытаясь отогнать от себя стаю голубей.

— Врежь ему как следует, — сказал Вите Роман.

Он хорошенько придушил прораба, да так, что тот гортанно захрипел, на шее взбухли синюшные ручейки вен и глаза заволокла белесая дымка. Для первого раза этого было достаточно. Наливайко ослабил нажим, но Павел Владимирович пришел в себя не сразу, секунд через десять, уже получив от Вити несколько ударов в грудь.

— Что же вы делаете, выродки?.. — Он рефлекторно задергался, но вырваться из силков не было никакой возможности. — Зачем же так? Ребятки, мне же больно…

— Молчи, сучара… — процедил в ухо Роман.

Витька саданул бородача по лицу. Затем еще раз.

И еще. Из носа прораба хлынула светло-розовая кровь.

— Не надо, милые мои… — причитал он. — Пожалуйста, не надо… Все, что угодно… Я на колени встану… Вас же в тюрьму посадят…

А Витя уже вошел в раж — перед глазами стояло обезображенное побоями лицо отца. Нет этому гаду пощады!

Он долбанул кулаком в солнечное сплетение. Ударил локтем в живот. По-звериному рыча и скаля зубы, с удовольствием бил ногами по ребрам. Чуть отошел, чтобы разбежаться, и со всей силы заехал носком ботинка промеж ног…

И вдруг замер, успокоился, будто очнулся от тяжкого сна. Занесенная было рука сама собой опустилась.

— Что, все? — ухмыльнулся Наливайко. — Отвел душу?

— Все… — Только сейчас Витя заметил, что кожа на костяшках пальцев содрана чуть ли не до мяса.

Роман спрятал удавку в карман — она уже не понадобится. Павел Владимирович и в самом деле встал, на колени — сил держаться на ногах у него не было. Харкая кровью и продолжая прикрывать голову руками, он ползал на четвереньках в грязной скользкой жиже и жалобно скулил.

Вите стало противно. Его чуть не стошнило от этого зрелища. Первый раз в жизни он так жестоко, так беспощадно избил человека. Ведь не остановись он вовремя, все могло бы закончиться убийством… Вроде пронесло…

Роман схватил бородача за волосы, приподнял его голову, отчетливо произнес:

— Ты осознал свою вину, гаденыш?

— Да-а-а… — простонал Павел Владимирович.

— Не слышу! Громче!

— Да-а-а!!! — закатив глаза, завыл прораб.

— Так-то… — Наливайко разжал пальцы, и голова бородача безвольно, упала в грязь. — А теперь дергаем! Разбегаемся в разные стороны! — И, увлекая за собой растерянно-заторможенного Витю, быстрым шагом пошел прочь из мрачного закоулка.

— Вадик! — вдруг послышалось сзади. — Тебя ведь Вадиком звать? Это ты играл тогда в огороде?

Витя резко обернулся.

— Чего встал? — подтолкнул его Роман. — Живо, побежали отсюда к едрене фене! Пересменка кончается!

— Обожди… — Витя вернулся к бородачу, присел перед ним на корточки, прошептал: — Вадим — мой родной брат. Меня зовут Виктором. Надеюсь, вы никому не скажете…

— Нет… Нет, конечно… — поморщившись, Павел Владимирович приподнялся на локте. — Ох, как больно… Ты сломал мне ребро…

— Зачем? — Витя наклонился к окровавленному лицу прораба. — За что ты избил моего отца?

— Мудачина, ты идешь или нет? — окликнул его Наливайко. — А ну тебя на хер! — Роман махнул рукой и через мгновение скрылся за бытовкой.

Бородач молчал.

— Я должен знать… — Витя не тронулся с места. — Понимаете? Должен…

— Это я… — превозмогая боль, произнес Павел Владимирович. — Я не смог простить… Хоть твой отец ни в чем не виноват… — Он опять смолк.

Витя схватил его за грудки и принялся отчаянно трясти, отчего голова бородача вяло переваливалась из стороны в сторону.

— Отвечайте! Что было между вами?

Глава 14. Паж

На второе утро по прибытии в Лондон за Дрейком прислали из дворца. Приехал какой-то чопорный франт, разодетый, как тот индейский царек, которого сэр Френсис видел в Америке. Он влетел в гостиную и прямо с порога объявил:

— Вас немедленно требует к себе Ее Величество королева.

Дрейк, читавший книгу, даже не поднял глаз.

— Я к вам обращаюсь! — повысил голос франт. — Извольте отвечать!

Джон, находящийся в той же комнате, с интересом наблюдал за происходящим.

— Вы слышите меня или нет?! — Гонец аж кипел от негодования.

— Ох, ну что ты будешь делать с этими невежами! — вздохнул сэр Френсис, нехотя отложил книгу, встал, подошел к франту, схватил его и, приподняв два раза, швырнул с лестницы.

— Я не верю, — крикнул он вслед катящемуся вверх тормашками юнцу, — что на службе у королевы могут находиться такие грубияны! Извольте подняться еще раз и разговаривать со мной, как подобает разговаривать с дворянином, а не со скотиной!

Ко двору он прибыл через час. Гордо прошествовал по приемному залу, где толпились придворные, отпихнул гвардейца, который вознамерился было преградить ему путь, и открыл дверь.

— Сэр Френсис Дрейк! — выкрикнул он сам вместо камердинера.

Елизавета с самого утра пребывала в волнении. Весть о том, что Дрейк благополучно достиг берегов туманного Альбиона, не давала ей покоя.

— Ну где же вы так долго пропадали? — Она сама поднялась ему навстречу. — Мой дорогой пират, без вас нам было скучно. Садитесь вот здесь и рассказывайте. Эй, кто-нибудь, принесите нам вина.

Фрейлины засуетились, забегали, и на столе появился поднос с вином и фруктами.

— Позвольте мне сначала преподнести вам небольшой подарок в знак моего почтения. — Дрейк хлопнул в ладоши, и в зал вошел Джон с подносом, накрытым куском красного бархата.

— Что это? Как интересно! — Елизавета встала и сдернула шелк. — Ах!..

На подносе стояла корона из чистого золота, сплошь усыпанная рубинами, самый большой из которых был величиной с голубиное яйцо да еще обработан каким-то особенным способом. Королева, приняв ее, бросилась к зеркалу и стала примерять, вертя на голове то так, то эдак. По части моды и всяческих украшений все женщины на свете одинаковы, будь то дикарка Нового Света или английская королева.

— Это чудесно, сэр Френсис, — щебетала она, — это просто великолепно.

— Но и это еще не все. Сегодня, я слышал, у Вашего Величества во дворце бал. К балу я привез вам цветы, которых нет не только в Англии, не только в Европе и в Азии, но даже и в Африке. Вот они. — И Дрейк протянул королеве довольно миленькие бело-голубые цветочки.

— А что это за цветы? Они так красивы. — Елизавета с интересом рассматривала букет.

— Это цветы растения, которое местные жители Америки потребляют в пищу. Оно довольно приятно на вкус, его можно и варить, и жарить. Я привез несколько мешков клубней этого растения и хочу подарить вашему садовнику.

— Какие миленькие, — еще раз повторила королева. — Я непременно приколю их к своему платью сегодня вечером, все просто умрут от зависти. И прикажу садовнику засадить ими весь сад. Как они называются?

— Местные жители называют их «потейто». — Дрейк поклонился.

Потом он рассказывал Елизавете о том, что господство испанцев в Америке не так уж сильно, как они утверждают, о том, что в Магеллановом проливе вовсе нет никого сильного течения, не позволяющего кораблям возвращаться, что им были присоединены к Короне новые земли, которым было дано название «Новый Альбион», что тернатский султан Баабула готов торговать с англичанами и согласен на то, чтоб они построили на острове свой форт. Но все это мало интересовало Елизавету. Она больше спрашивала, какие в Америке носят платья и правда ли, что там золото валяется прямо под ногами. Много небылиц Дрейк опроверг, но рассказал такую, над которой королева смеялась целых пять минут — оказывается, в южном полушарии летом бывает холодно, а зимой жарко. Она готова была поверить многому, но только не в эту сказку.

А вечером давали бал. Была приглашена вся лондонская знать, все иностранные послы, все придворные. Сэр Френсис Дрейк, хоть и не имел никакого сановного титула, получил приглашение в числе первых.

Елизавета блистала своей красотой. В новом белоснежном платье и с букетом диковинных цветов, приколотым к лацкану, она была неотразима. Дрейк всюду следовал за ней, она представляла его каждому как самого отважного человека в королевстве.

Наконец очередь дошла до посла Испании.

— Хочу представить вам своего друга, сэра Френсиса Дрейка, отважного мореплавателя, который целых два года совершал путешествие только для того, чтобы привезти мне этот красивый букет, — произнесла Елизавета.

Посол покраснел, потом побледнел, лицо его вытянулось.

— Я бы охарактеризовал этого человека несколько иначе, — процедил он сквозь зубы. — Я бы сказал, что это самый главный вор Англии, который, пользуясь вашим доверием, творил страшные злодеяния в наших владениях.

— Весьма благодарен за столь лестный отзыв. — Дрейк насмешливо улыбнулся и слегка поклонился.

Королева просто сияла от удовольствия. Не часто ей удавалось так больно уколоть посла державы, с которой они находились в довольно натянутых отношениях.

Танцевать Дрейк не мог из-за своей хромоты и поэтому только наблюдал за всем происходящим со стороны. Все дела с пайщиками были улажены, деньги были возвращены не только с процентами, но и с внушительной премией сверх того. Теперь сэр Френсис с удовольствием наблюдал, как его паж Джон заигрывает с хорошенькой фрейлиной, что-то страстно рассказывая про свои похождения. Фрейлина с восхищением взирала на массивную золотую цепь, весом не менее двух фунтов, украшавшую грудь пажа (когда-то сам Дрейк подарил ее Джону). А паж, небось, приписал себе все подвиги, какие только были совершены за два года, да еще, небось, и прибавил столько же.

А под утро, после танцев и пышного фейерверка, когда все уже расходились и Дрейк собирался ехать домой, чтобы хорошенько выспаться, к нему опять подошел тот самый франт, которого он спустил с лестницы. Но отнюдь не так развязно, а на полусогнутых ногах, подобострастно выгнув спинку.

— Прошу простить меня, сэр Френсис, — залепетал он ангельским голоском, — но Ее Величество просит вас остаться еще на некоторое время. Она хотела бы перекинуться с вами парой слов.

— Ну, конечно, что за вопрос, дружище! — Дрейк по-приятельски хлопнул франта по спине, отчего тот пошатнулся. — Где она?

— Ее Величество в зимнем саду.

Королева сидела на скамейке и задумчиво смотрела на воду маленького пруда, когда Дрейк подошел к ней.

— Вы звали меня, Ваше Величество?

— Садитесь вот тут. — Тон ее был не таким приветливым, как давеча. — Скажите, сэр Френсис, сколько драгоценностей вы привезли из этого похода? Ходят слухи, что вы стали обладателем не только короны и этих цветочков. А ведь между нами был уговор, что все, приобретенное во время путешествия, вы сдаете в казну и получаете половину прибыли.

Дрейк на секунду растерялся. Но только на секунду.

— Ну вот, — нашелся он наконец, — кто-то своим длинным языком испортил самый главный сюрприз, который я хотел вам преподнести. Из Плимута сюда идет «Золотая лань». Идет она очень медленно, потому что трюмы ее полны серебряных слитков. Она нагружена так сильно, что, того и гляди, может перевернуться.

— Правда? — удивленно воскликнула Елизавета.

— А вы могли подумать, что я решил обмануть свою королеву? — обиделся Дрейк.

— Но… — Елизавета запнулась. — Но поговаривают, что вместе с «Золотой ланью» вели на буксире еще один корабль, испанский галеон, на котором тоже было полно добра. Это так?

Дрейк искренне рассмеялся.

— Простите меня за мое веселье, — сказал он, успокоившись, — но эту историю вам рассказала одна из ваших фрейлин, ведь так?

— Да, так.

— А ей эту небылицу поведал мой паж Джон, который ухлестывал за ней весь вечер. Наплел про несметные богатства, которые он захватил в боях с кровожадными испанцами. Да, мы действительно тянули на буксире галеон, лишь потому, что за два года путешествия «Золотая лань» сильно обветшала и могла пойти ко дну. Но, по счастью, этого не случилось, а вот галеон затонул в первый же шторм, поскольку сильно пострадал при нашем нападении. Простите моему пажу его молодость и привычку несколько преувеличивать наши подвиги.

— Это правда? — спросила Елизавета.

— Готов поклясться на распятии, Ваше Величество, — искренне произнес Дрейк.

— Ах, Френсис, вы так много сделали для меня, для Королевства, что я хочу присвоить вам звание адмирала. Пусть ваши подчиненные называют вас так по праву, — сказала она и протянула руку для поцелуя, давая понять, что аудиенция закончена.


Домой Дрейк приехал, просто зеленый от злости. Влетел в гостиную и прямо с порога крикнул швейцару:

— Позвать мне сюда этого сосунка Джона!

— Но он еще не возвращался, — испуганно пробормотал старик.

— Как это?! Почему?!

— Не знаю…

— Должен знать, старый башмак! — От увесистого удара, кулаком в лоб старик повалился на землю и быстро пополз прочь, спеша поскорее укрыться от гнева хозяина.

Джон вернулся только к обеду. Глаза у него были красные, сразу было видно, что он не спал. Дрейк встретил его в библиотеке.

— Как провел время, мой мальчик? — приветливо спросил он. — Бьюсь об заклад, что тебе не давала уснуть та прелестная фрейлина, вокруг которой ты весь вечер крутился вчера на балу.

Джон покраснел и стыдливо опустил глаза.

— Простите, сэр, но я думал, что вы проспите до вечера, поэтому позволил себе вернуться так поздно.

— Ничего страшного, дружище. — Дрейк встал и похлопал его по плечу. — В молодости всегда тянет погулять в обществе красивых дам. Только к моим годам начинаешь понимать, что все это не так уж и интересно. Утром наш корабль прибыл в Лондон. Предлагаю тебе прогуляться и посмотреть, как проходит разгрузка. Я понимаю, что с гораздо большим удовольствием ты завалился бы сейчас в постель, но служба превыше всего.

— Да, конечно, сэр, я готов.

Разгрузка шла полным ходом. Серебро перекладывали на телеги и в сопровождении охраны доставляли прямо во дворец. При этом присутствовал сам казначей королевы. Завидев карету Дрейка, он поспешил к нему.

— Рад приветствовать вас! — закричал он еще издали. — Простите, что разгрузка началась до вашего приезда, но Ее Величеству уж очень нс терпелось подержать в руках хоть один серебряный слиток, привезенный вами.

— Ничего не имею против, — ответил Дрейк и поднялся на борт вместе с пажом. Матросы тут же побросали работу и замерли, обнажив головы. Работу продолжили только после того, как адмирал со своим пажом проследовали в каюту.

Дрейк занялся какими-то документами, а Джон стоял рядом и ждал, не понимая, зачем адмирал потащил его на корабль.

— Скажи, мой мальчик, что ты наплел своей подружке про тот галеон, который мы тащили на буксире? — спросил он, наконец оторвавшись от бумаг.

— Ничего, сэр. Только правду, и больше ничего.

— Ну, и какую же правду ты рассказал? — Дрейк улыбнулся.

От этой улыбки у Джона по спине побежали мурашки. Он хотел было ответить, но поперхнулся и закашлялся.

— Успокойся, не нервничай. Я тебя совсем не ругаю, просто хочу знать, что ты ей наговорил.

— Ну, я рассказал, как мы гнались за ним целых два месяца, как они подумали, что мы тоже испанцы и подпустили нас близко, как храбро вы сражались и что вас чуть не убили.

— А потом?

— Потом я рассказал, что на галеоне оказалось столько добра, что мы бы пошли ко дну три раза, если бы вздумали перегрузить все в наши трюмы.

— Мальчик мой, разве я не учил тебя держать язык за зубами? — Сэр Френсис укоризненно покачал головой. — Ты даже не представляешь, в какое дурацкое положение ты меня вчера поставил.

— Простите, сэр, я даже не думал, что… — испуганно залепетал юноша.

— А ты должен думать всегда. Я хотел сделать своей королеве сюрприз, а ты все испортил. Получилось, будто я хотел присвоить добро, а меня вывели на чистую воду. Не желаю тебе когда-нибудь оказаться в подобном положении. И впредь никогда…

Тут в дверь постучали, и в комнату вошел юнга.

— Прошу прощения, адмирал, там казначей просил…

— Подожди, Питер, не перебивай, — сказал Дрейк, встал из-за стола, подошел к Джону и обнял его за плечи. — Так ты меня понял, мой мальчик?

— Да, сэр, я все понял! — с волнением воскликнул паж.

— Вот и отлично. Нехорошо умирать, так ничего и не поняв в этой жизни. — С этими словами адмирал выдернул из ножен узкий кинжал и вонзил Джону прямо в сердце. Юноша рухнул на пол, как подкошенный.

— Вот так-то лучше. — Дрейк вытер с кинжала кровь и спрятал его обратно в ножны. Взгляд его упал на юнгу. Бедный Питер едва стоял на ногах, готовый вот-вот упасть в обморок.

— Успокойся, мальчик. — Дрейк ласково улыбнулся. — Чем быстрее ты привыкнешь к виду крови, тем большего добьешься в этой жизни…

На следующий день в королевском дворце состоялась церемония посвящения сэра Френсиса Дрейка в рыцари Ее Величества королевы Англии. Елизавета была в новой короне, которую ей подарил новоявленный адмирал. Она коснулась мечом плеча Дрейка, и он произнес торжественную клятву.

После церемонии королева спросила:

— Сэр Френсис, а где же ваш врунишка-паж? Моя фрейлина уже несколько раз просила узнать, почему он не с вами.

Дрейк удрученно вздохнул и развел руками.

— Джон попросил отпустить его со службы. Он хотел съездить домой в Кент и навестить родителей. Но я уже подобрал себе нового пажа, и он нисколько не хуже прежнего, к тому же совершенно не умеет сочинять сказки. Уверяю вас, вашей фрейлине он понравится. Эй, Питер, где ты?

Питер подбежал к своему господину и низко поклонился королеве. На груди у него красовалась массивная золотая цепь, весившая по крайней мере фунта два…

Глава 15. Социалисты

Вообще-то Никита был довольно равнодушен к женскому полу. Он никогда не ходил на разные вечеринки и балы, устраиваемые родителями его сверстниц, чтобы подыскать дочерям подходящую партию. Занятия его любимой историей доставляли ему гораздо большее удовольствие. И пока его однокашники влюблялись, писали друг другу страстные послания и переживали душевные драмы, Никита штудировал Тацита, Плутарха и Иосифа Флавия. Правда, иной раз он чувствовал на себе томные взгляды прохожих барышень, и жаркие взгляды эти вызывали в душе его ответный трепет, но он тут же забывал о них, уходя в мир античных героев, римских императоров и средневековых рыцарей.

Однажды, правда, Палашке, бойкой прачке с заднего двора, удалось-таки заманить его в баньку.

Выйдя оттуда, Никита еще долго вспоминал распаренное, облепленное мокрыми волосами, тело Палашки, ее поцелуи и ласковые объятия. Однако, как ни странно, этот опыт не пробудил в нем сколько-нибудь существенного интереса к женщинам. Скорее, он рассматривал этот случай как своего рода научный эксперимент.

Анализируя же свои мысли за прошедший день Никита с удивлением обнаружил, что в основном они адресовались прекрасной незнакомке. Более того, они рождали в нем какое-то новое, доселе неизведанное чувство. Будь Никита хоть немного поопытней, он сразу бы смекнул, что к чему…

Наутро он умылся, аккуратно причесался и, прихватив книгу, отправился на Пречистенку. Доходный дом Солодовникова удалось отыскать без труда. Поднявшись на третий этаж, он подошел к двери с медной табличкой, на которой было выгравировано: «Профессор А. И. Рождественский». Нажав на электрический звонок, Никита невольно прислушался к странным звукам, доносившимся из-за двери. Громкий мужской бас перемежался односложными женскими восклицаниями. Внезапно дверь распахнулась, и на Никиту прямо-таки наскочил тот самый мужчина с бородкой, которого он видел вчера в обществе незнакомки.

— Ага! — закричал он, хватая Никиту за плечи. — Вот и он!

— Ну я же вам говорила, Александр Иванович, что сегодня кто-нибудь да появится, — послышался из глубины квартиры женский голос.

— Прекрасно, — загремел профессор Рождественский, рассматривая Никиту. — Высокий лоб. Глаза с признаками интеллекта. Как раз то, что нужно. Вы ко мне?

— Д-да, — промямлил Никита.

— Хорошо, хорошо, милости просим, молодой человек!

Профессор схватил Никиту за грудки и, втащив за порог, поволок через всю квартиру, пока они не очутились в небольшой комнате, уставленной шкафами с бесчисленными папками и большим письменным столом, заваленным бумагами.

— Вот, — сказал профессор, указывая пальцем на стол. — Видите? И это всего за неделю. Так что приступайте к работе немедленно. Письма от ученых, академиков и из университетов — в одну кучку. Из-за границы — отдельно. Циркуляры из министерства просвещения — в мусорную корзину. Приглашения и просьбы о консультации — сюда. Как вас зовут?

— Никита. — Он не понимал ровным счетом ничего.

— Очень хорошо. Так вот, Никита. Это — мои ответы. Их надобно вложить в конверты, надписать адреса и отправить по почте. Все ясно?

— Да, но…

— Что? Вас интересуют условия? Так в объявлении же все указано. 25 рублей жалованья в месяц и полный пансион. Лариса покажет вам вашу комнату. Вы студент?

— Нет пока.

— Ну, ничего, ничего. Осваивайтесь, а я пошел на ученый совет.

И он умчался, оставив Никиту одного в комнате. «Ну и дела, — подумал он. — Видимо, профессор принял меня за пришедшего по объявлению».

За спиной послышался шорох. Никита обернулся и… В дверях стояла та самая незнакомка.

— Здравствуйте, — произнесла она звонким голосом. — А вы наш новый письмоводитель?

— Ну… в общем… да.

Она переступила порог и подошла к Никите.

— Я — Катя Рождественская. — Она протянула ему руку.

— Никита Назаров, — ответил он, с опаской принимая ее ладонь — прохладную и очень нежную.

— А почему вы такой красный? Волнуетесь? Не надо. Папа только с виду такой строгий, а вообще-то он очень добрый. Главное — это чтобы письма были в порядке. А то бывший письмоводитель уехал в провинцию, а Лариса, служанка наша, вовремя объявление не дала. Вот он и раскричался. Ой! — всплеснула она руками, заметив в руках Никиты свою книжку. — Где вы ее нашли?

— В парке…

— Так я и знала. Представляете — сижу я в беседке, и вдруг ко мне приближается страшный бродяга с повязкой на голове. Волосы — во все стороны, борода до пояса, одноглазый. Мне даже показалось, что у него в руках был нож! Да-да, вот такой широкий клинок. Я, конечно, пустилась наутек. А вы, наверное, позже там были и нашли книжку.

— Да… — Никита был настолько поражен красочным описанием собственной внешности, что, конечно же, не рискнул рассказать девушке, кто был в действительности этот страшный бродяга. «Почему одноглазый?» — лишь подумал он.

К тому же девушка переключилась на другие темы. Она говорила без умолку, не давая Никите вымолвить ни слова. Потом она потащила его пить чай.

«В конце концов, почему бы и нет? — размышлял Никита, слушая бесконечные рассказы профессорской дочки о том, сколько их Мурка родила котят и как на прошлой неделе рядом с их домом перевернулся тарантас. — Раз уж так сложилось, почему бы не остаться? Профессор, судя по всему, человек хороший, жить есть где. А отцу я письмо напишу».

Но главная причина того, что Никита остался, была в другом. И вряд ли Никита даже самому себе признался бы в ее существовании. Особенно сейчас, когда так близко, на расстоянии вытянутой руки, искрились голубые глаза Кати Рождественской…


Прошло три месяца. Никита сидел в черном студенческом сюртучке за письменным столом в своей комнате и, глядя на веселые огоньки в топке большой, выложенной расписными изразцами, голландской печки, сочинял письмо Степану Афанасьевичу.

«Дорогой папенька! Простите великодушно за долгое молчание, но обстоятельства складывались так, что написать все было недосуг. С радостью сообщаю вам, что я поступил в университет! Правда, не в Санкт-Петербургский, а в Московский, что, как мне кажется, не так уж и важно. Кроме того, я служу письмоводителем у профессора Рождественского, ученого-историка с мировым именем, который и оказал мне неоценимую услугу при поступлении в университет, так как я опоздал ко вступительным экзаменам и потребовалась небольшая протекция, чтобы я смог сдать их позже.

Живу я хорошо, на полном пансионе, ни в чем не нуждаюсь. Правда, работы бывает иной раз много — у профессора большая переписка, и каждый день приходит по почте целая гора писем…»

Написав еще несколько строк, Никита в задумчивости погрыз перо, затем вложил листок в конверт, запечатал сургучом и крупным почерком надписал адрес.

Он не рискнул написать, что, вопреки воле отца, поступил на исторический факультет. Не рассказал он и о своих злоключениях в подземелье. И конечно, в письме не было ни строчки о том, что Никита приобрел нового друга, а возможно (он очень надеялся на это) — невесту. Конечно же, ею была Катенька Рождественская.

За прошедшие месяцы молодые люди весьма привязались друг к другу. Уже были и длинные прогулки по бульварам и Нескучному саду, легкие касания краями одежды, как будто случайные встречи рук в сумерках, бесконечные разговоры по ночам, когда весь дом уже давно спал. И даже радость первого, пьянящего поцелуя испытали они. Надо сказать, что профессор Рождественский, который ценил в людях превыше всего интеллект, весьма благосклонно относился к своему новому, умному и старательному, письмоводителю. И перспектива иметь его в качестве жениха своей дочери, видимо, его вполне устраивала.

Катя росла без матери, которая умерла при родах ее. Воспитываемая отцом, она унаследовала от него легкость характера и веселый, жизнерадостный нрав. Александр Иванович был ярым сторонником женского просвещения, и поэтому на следующий год Катя должна была поступать в институт. Она была образованной девушкой и тоже интересовалась историей. Они частенько сиживали за столом голова к голове, читая рассказы из античной истории и представляя себя легендарными героями Спарты или римскими патрициями времен триумвирата… Катя, затаив дыхание, слушала рассказы Никиты о знаменитых правителях и полководцах, обо всем том, что он узнавал на блестящих лекциях Владимира Осиповича Ключевского. Когда же она узнала, что на глубине двух саженей от поверхности земли почти вся Москва пронизана сетью подземных катакомб, у Катеньки в глазах появился яркий блеск. Надо ли говорить, что и она без ума влюбилась в высокого, статного Никиту, который, к тому же, оказался покорителем таинственных подземелий…

Никита был совершенно счастлив. Его жизнь в Москве была интересной и наполненной, в отличие от однообразного существования в Спасске. Общение с Катей, учеба в университете, разбор профессорской почты, долгие разговоры с ним за чаем о той или иной исторической проблеме занимали почти все его время. И все-таки вскоре в жизни Никиты появился еще один интерес…

Как-то раз, на перемене после коллоквиума по древней истории, к Никите подошел низкорослый, тщедушный человечек с черными, как смоль, кучерявыми волосами, реденькой бородкой и черными же бегающими глазками.

— Да, — сказал он безо всякого вступления. — Здорово вы их!

— Кого это «их»? — не понял Никита.

— Ну, этих. Эксплуататоров трудового народа. Слышал я, как вы о восстании Спартака рассказывали. Сколько пафоса и негодования! Особенно мне понравилась вот эта ваша фраза: «Спартак был первым революционером, сделавшим попытку сбросить с себя гнет абсолютизма». Это сильно! Я сразу понял, что вы — наш человек.

— Вообще-то я такого не говорил вовсе, — попробовал возразить Никита. — И потом, чей это «наш»?

— Не говорили — значит подразумевали, — безапелляционно заявил чернявый. — А «наш»… — Он огляделся по сторонам, придвинулся поближе к Никите и стал на цыпочки, чтобы достать до его уха. — «Наш», — прошептал он, — это входящий в славную когорту верных сынов России, стремящихся вырвать ее из лап самодержавия и векового рабства царизма. Я хочу сказать, что вы близки по духу нам, тем, которые хотят изменить существующий государственный строй, когда люди труда получают копейки, а кучка дворян и помещиков во главе с царем богатеют на людских костях. Сергея Нечаева читали, надеюсь? «Катехизис революционера»?

Произнеся эту тираду, человечек с облегчением опустился на полную ступню и устремил на Никиту пронзительный взгляд.

Вообще-то Никита уже не раз слышал о том, что в студенческой среде существуют тайные социалистические кружки, на заседаниях которых звучат призывы к свержению существующей власти и даже ко всеобщему террору. О них говорили вполголоса, членов этих кружков окружал романтический ореол. В печати то и дело сообщали о покушениях на министров, градоначальников и даже придворных. Ходили слухи, что это дело рук именно марксистов. Никиту всегда тянуло ко всяким приключениям, и поэтому он заинтересовался странными речами чернявого.

— И как вы собираетесь изменить существующий порядок?

Незнакомец снова встал на цыпочки и зашептал на ухо Никите:

— Путем пролетарской революции. Как вас зовут?

— Никитой.

— Я — Зиновий Синявский. Не слышали? Можно просто Зяма. Я вижу, товарищ, что на вас можно положиться. Держите.

Он незаметно сунул Никите в руку пару каких-то брошюр.

— Завтра, Никита, — продолжал Синявский, — приходите в шесть часов вечера на Сухаревку. Я вас там встречу у башни. Состоится заседание нашего кружка. Придете?

Никита помялся, но в итоге согласно кивнул. Зяма Синявский облегченно вздохнул.

— Вот и отлично! Да, чуть не забыл. Если вы пожертвуете три рубля на нужды борцов с самодержавием, революция вас не забудет. — И, сделав небольшую паузу, он добавил: — Брошюрки, знаете ли, из-за границы доставлять приходится. Контрабандой-с!

Никита вручил деньги, и Зяма долго тряс ему руку, повторяя:

— О нашем разговоре — никому ни слова. Запомните — полная конспирация.

И он пошел по коридору, поминутно оборачиваясь и прижимая указательный палец к губам.

Придя домой, Никита внимательно рассмотрел брошюрки, которые ему всучил Зяма Синявский. Первая была очень тонкая и называлась «Кто такие «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов». Автором был некий Ильин. Вторая была чуть потолще. «Манифест Коммунистической партии» — стояло на обложке. Она содержала довольно невразумительный текст, начинающийся с весьма странной фразы: «Призрак бродит по Европе…»

Остаток вечера и весь следующий день Никита размышлял над тем, идти ему на собрание социалистического кружка или нет. И все-таки любопытство взяло верх, и на следующий день он стоял у Сухаревской башни.

Домой Никита вернулся поздно и в глубокой задумчивости. Вдохновенные речи ораторов произвели на него сильное впечатление. Особенно ему запомнился один — седой, в шрамах, поминутно перебивающий выступающих.

— Резать вас всех — буржуи!

Или:

— Студентов мы в социальную революцию не пустим!

А одного из них даже обозвал «политической проституткой».

Никто ему ничего возразить не смел. Видимо, это был авторитет.

«А что? — думал Никита после посещения кружка. — Может, и впрямь Россия изнывает в оковах самовластия? Или, как там говорили, «под гнетом царизма»? Они ж хотят людям свободу дать. А свобода — она завсегда всем нужна…»

Никита пошел и на следующее заседание кружка. А потом вообще стал постоянным его членом. Пропагандисты типа Зямы Синявского свое дело знали, и вскоре скромный, порядочный и к тому же влюбленный студент университета превратился в пламенного борца за права рабочих масс. Катенька очень удивлялась, замечая в его глазах нездоровый блеск. И даже иногда обижалась. Но Никита этого не чувствовал. Теперь он боролся с ее «политической несознательностью».

Глава 16. Историческая находка

Летом восьмидесятого года Витю Кротова отправили на побережье Черного моря, в пионерский лагерь «Ромашка». На две смены. Целых два месяца он купался, загорал, ходил в турпоходы и по ночам бегал с мальчишками из отряда в другой корпус, к девчонкам.

Вместе с братом должен был ехать и Вадим, он даже уже положил в рюкзачок новую тетрадь, чтобы писать письма отцу и бабе Насте. Но в то самое утро, когда автобус, набитый под завязку радостной детворой, покатил в сторону областного центра, у Вадима сильно заболело горло и поднялась температура — началась фолликулярная ангина. О пионерском лагере и море пришлось забыть.

Наденька Осокина уехала из Спасска еще прошлой зимой, ее отца перевели по службе куда-то на север. Таким образом весь июнь и первую половину июля Вадим провел в одиночестве, читая книжки и помогая бабушке работать на огороде. А, теплыми вечерами они с Николаем Ивановичем сидели на крыльце, пили чай с вареньем и разговаривали. Вернее говорил, в основном, учитель, а Вадим внимательно его слушал.

— Ты кем хочешь стать, когда школу закончишь? — спросил как-то Николай Иванович.

— Учителем… — не задумываясь, ответил мальчик. — Учителем истории…

— Почему именно учителем истории?

— Ну… Не знаю… Нравится…

— Неужели ты попал под мое влияние? — посасывая мундштук трубки, задумчиво проговорил Бобров. — Ведь существует множество других профессий… Как говорится, выбирай на вкус… Трудно тебе будет, очень трудно. Это только на первый взгляд работа учителя кажется простой. И правда, чего там? Пересказывай учебник да отметки в журнал выставляй… На самом же деле…

— Я в Москву поеду, в институт поступлю… — мечтательно закатив глаза, произнес Вадим.

— С самого начала, с самого первого дня нужно установить контакт с учениками, — продолжал Николай Иванович. — Не показать им, что ты их боишься. Нет, не боишься… Робеешь, что ли… Школьники должны усвоить, что ты в классе главный, что твое слово — закон. И вместе с тем…

— …и каждый день буду кататься на метро…

— …вместе с тем ребята должны чувствовать, что ты близок им. Близок, как человек. Если не друг, то хотя бы приятель… Кстати, у меня осталось много знакомых на кафедре, я бы мог тебе как-то помочь… Конкурс-то ого-го какой! Когда я поступал — двадцать человек на одно место!

— Не надо, дядь Коль… — твердо сказал Вадим. — Я сам. Понимаете, я должен поступить сам, своими силами. Иначе я не буду уважать себя…

— Что ж… — улыбнулся в бороду Бобров. — Если бы у меня была шляпа, я бы ее снял перед тобой. И все же… За те два года, что остались до твоего поступления, я возьму над тобой шефство. История, литература, русский язык — будем готовиться. Без выходных и, как говорится, в свободное от основной учебы время. Согласен?

— С чего начнем? — оживился Вадим.

— С самого начала, с древнейших времен.


Отец опять был пьян. Раскрасневшийся от жары, он полулежал, прислонившись затылком к печи, и смотрел по телевизору торжественное открытие Московской олимпиады, изредка, ни к кому конкретно не обращаясь, восклицая:

— Надо же!.. Сколько же народу понаехало!.. О, и негры даже!.. Вот это да!.. Красота, мать их за ногу!.. Знай наших!..

Николай Иванович, накопав ранним утром червей, отправился порыбачить, баба Настя доила Машку, которая оглашала двор благодарным мычанием, а Вадим поливал из резинового шланга-кишки огород, повторяя вслух заученные строки только что прочитанного параграфа.

— В четвертом тысячелетии до нашей эры человек научился делать орудия труда, оружие и украшения из меди… затем он добавил в медь олова, получив бронзу… человек приручил коня… изобрел колесо… первобытная замкнутость племен нарушилась, далекие племена знакомились друг с другом… прародиной славян ученые считают широкую область… верховья рек Одера, Вислы, Днестра, Припяти и далее на восток…

Вадик вдруг отчетливо представил себе мужчину, который изобрел колесо. Наверное, он был счастлив и горд. Наверное, получил какую-нибудь премию от своих соплеменников. А может, они его съели?

Вадик невольно улыбнулся и попытался вспомнить, на чем он остановился. Задумавшись, он перестал крутить рукой, и сильная струя воды, с шумом вырывавшаяся из шланга, пробила в грядке глубокую ямку.

— Ну, конечно же, далее на восток! — облегченно вздохнул Вадим. — Предки славян занимались земледелием и скотоводством… урожай собирали кремневыми серпами… женщины пряли лен и шерсть… умерших сжигали или погребали в могилах… иногда насыпали курганы… заканчивалось господство первобытно-общинного строя…

Тут его внимание привлек яркий блик, словно бы солнечный лучик упал на лежавшую на грядке двадцатикопеечную монетку. Отбросив шланг, Вадик присел на корточки. Вода; минуту назад наполнявшая ямку, уже впиталась в землю, и на самом дне теперь можно было рассмотреть что-то блестящее. Вадим аккуратно разгреб влажную почву носком сандалии и присвистнул от удивления…

На его ладони лежал странный предмет весом чуть тяжелее спичечного коробка — маленькая картинка, окаймленная рамкой из какого-то белого металла. На картинке был изображен какой-то дядька в латах и с копьем в руке.

Очень похоже на брелок, потерянный кем-то очень давно, года три тому назад. Вадик раскопал ямку пытаясь отыскать связку ключей — она, по его мнению, должна была находиться где-то поблизости. Но ни целой связки, ни одного-единственного ключика не было и в помине. Видно, кто-то обронил в огороде только брелок. Но кто? Отец? Бабушка? Витька? Нет, Витьке ключи от дома не доверяли…

«Надо будет спросить у родных», — решил Вадим, пряча брелок в карман штанов.

Он все же принес из погреба лопату, воткнул ее в землю и всей грудью налег на черенок. Через минуту под лопатой что-то хрустнуло…

«Клад!!! — первое, что промелькнуло в голове Вадима. — Несметные пиратские сокровища!»

Но в следующий момент он с сожалением вспомнил, что на территории Советского Союза пираты никогда не водились. Он несколько раз ковырнул лопатой и обнаружил всего-навсего… гладкую, тщательно обглоданную кость, после чего, рассмотрев ее со всех сторон, бросил за ограду.

— Ну почему?! — с досады вскричал он. — Почему всегда так?! Почему кому-то везет, а мне…

Его крик неожиданно оборвался. Вадим почувствовал, что за ним кто-то явно следит. Мальчишка огляделся — вроде никого. Лишь позвякивание железного бидона, доносившееся из коровника, нарушало тишину.

Вадим опустил глаза и… его волосы на загривке встали дыбом. Вот, оказывается, кто смотрел на него… Две черные, пустующие глазницы…

— Мамочка родная… — выронив лопату, прошептал Вадим.

А вскоре на его истошный крик прибежала баба Настя. Увидев нечто зловещее, выглядывавшее из-под земли, она принялась неистово креститься и повторять какую-то молитву, а потом понеслась в дом звать на помощь зятя.

— Ни хрена себе!.. Бедный Йорик… — склонившись над ямой, оторопело произнес Кротов, и ему показалось, что весь хмель моментально выветрился из его головы. — Не надо, отойдите! Я сам! — Он решительно отстранил Анастасию Егоровну и осторожно, словно неразорвавшуюся гранату, извлек из почвы жуткую находку…


Николай Иванович не успел похвастаться удачным уловом (в его ведерке плавали несколько жирных карасей), как оказался в окружении взволнованного семейства Кротовых. Сергей, баба Настя и Вадим, бледные и перепуганные, перекрикивая друг друга, тянули учителя за рукава и пытались сообщить ему что-то очень важное.

— Граждане, без паники! — засмеялся Бобров. Поведение хозяев дома, действительно, выглядело весьма забавно. — Не нужно пытаться говорить хором, я все равно ничего не могу понять! По одному, по одному!

Но Николая Ивановича уже втолкнули в комнату.

— Что происходит? — Он все еще продолжал улыбаться. — Объясните по-человечески, что проис… — Он осекся на полуслове и расширившимися глазами уставился на письменный стол.

— Откуда? — нервно сглотнув, почему-то шепотом спросил он.

— Так ведь… это самое… — У Сергея никак не получалось соорудить из слов законченную фразу. — Егоровна прибежала… это… позвала… Ну, я… это… выхожу в огород… а там… эта хреновина… в земле… Я правильно говорю? — обернулся он к сыну. — Поправь, если что не так…

— Угу, — кивнул Вадим. — Все так и было… Я лопату взял… и откопал… Вот…

— Руками трогали? — На лбу Николая Ивановича выступили капельки холодного пота. — Трогали руками?

— Чего ерунду-то спрашиваешь? — чуть не плакал Сергей. — Конечно, трогали! Как же не трогать-то? Облапали его всего! Кто же знал!..

— Господи… — тихо сказала баба Настя. — Кого же это?

— Следствие установит, — уверенно пообещал Бобров. — Бегите к ближайшему телефону, вызывайте милицию!

Каждый из Кротовых принял приказание учителя на свой счет — все трое выбежали вон. А Николай Иванович все еще не мог поверить своим глазам. На его письменном столе лежал настоящий человеческий череп, облепленный комочками сухой земли. Зрелище не для слабонервных — гладкая, пожелтевшая кость, пустые глазницы, треугольное отверстие вместо носа, рот приоткрыт в хищном оскале, будто чему-то улыбается. Странно, но все зубы на месте, ни одной прорехи. На четырех из них — золотые коронки…

Бобров невольно передернул плечами, но все же нашел в себе силы присмотреться повнимательней. И заметил, что в черепе, в области затылка, зияла маленькая дырочка с аккуратными, ровными краями…

Убийство в городе Спасске — явление архиредкое, последнее случилось лет десять тому назад, да и то неумышленное, по халатности. Поэтому ни у кого не вызвал удивления тот факт, что у дома Кротовых собралась чуть ли не вся городская милиция. Вооружившись лопатами, сотрудники органов перекопали то место, где ранее был найден череп, и обнаружили остальные части скелета, а также кусочек свинца, похожий на расплющенную пулю. Их действиями командовал толстый майор, который постоянно с кем-то связывался по рации:

— Тут такое, блин, творится! Не поверишь! Бери всех своих ребят и живо сюда!

С окрестных улиц собралась целая толпа зевак. Любопытствующие горожане, возбужденно перешептываясь, выстроились цепочкой вдоль ограды и косо смотрели на Сергея Кротова, который все порывался помочь милиционерам, но те его отгоняли.

Часы на здании горкома пробили полночь. Количество зевак увеличилось. Среди них уже начали ходить страшные и нелепые слухи.

Из области приехали экстренно вызванные медэксперты и сразу же принялись колдовать над останками.

Майор допросил Сергея, Анастасию Егоровну Николая Ивановича и даже Вадима, но их показания не отличались содержанием и стройностью — они не знали, чей труп был захоронен в огороде, и тем более не слышали никаких выстрелов.

— Странно, блин, — пробежав глазами по протоколам, изрек майор. — Все это очень странно… Нутром чую, что убийца ходит где-то рядом…

Подозвав медицинского эксперта, женщину лет сорока, он попросил ее сделать предварительные выводы.

— Вероятно, смерть наступила в результате пулевого ранения в голову, — зажимая дымящуюся сигарету пинцетом, устало сказала эксперт. — Пуля попала в затылок и, судя по всему, парень умер мгновенно.

— Это скелет мужчины? — спросил майор. — Возраст установили?

— Это делается в лабораторных условиях.

— Когда будут готовы результаты?

— Скоро, но уже сейчас с точностью до девяносто девяти процентов можно заявить, что… — Она замолчала, глубоко затягиваясь сигаретным дымом.

— Ну? — поторопил ее милиционер. — Когда это случилось?

— Давно.

— Что значит «давно»? Год назад? Быть может, два?

— Шесть-де-сят, — медленно, по слогам произнесла эксперт. — Примерно шестьдесят, плюс-минус десятилетие.

— Сколько-сколько? — Майор растерянно почесал в затылке. — Значит… Получается, что… срок давности прошел?

— Получается, что прошел, — согласилась медэксперт.

— Вот, блин! — Майор в сердцах рубанул ладонью по воздуху. — А я-то думал!.. Всю область на ноги поднял!..

К утру были сделаны еще несколько находок, правда, менее зловещих. Копнув поглубже, оперативники извлекли на свет несколько странных на вид предметов, по своему внешнему виду напоминавших гребни для расчесывания волос. Почерневшие, сгнившие от времени безделушки свалили в кучку на крыльце.

— Это еще что за херня? — поинтересовался боровшийся со сном майор, но, не получив определенного ответа, протяжно зевнул, сел в «уазик» и укатил в отделение.

К тому моменту зеваки разбрелись. Уехали и медэксперты, прихватив с собой бренные останки. Дом опустел, и лишь в огороде на всякий случай был оставлен «пост» в лице молоденького конопатого ефрейтора.

— Кто бы знал… — Сергей Кротов заваривал крепкий чай на четверых. — Пуля в башке… Так давно… Это в каком же году, мать его за ногу?..

— И кто этот человек?.. — задавался вопросом Вадим. — За что его убили?..

— Все грядки перелопатили… — возмущалась Анастасия Егоровна. — Что теперь осенью соберем?

— Да прекратите вы причитать, мама! — укоризненно посмотрел на нее Сергей. — Вот вечно у вас в самый неподходящий момент пробуждаются мелкособственнические инстинкты! Да хрен с ними, с грядками! Проживем уж как-нибудь, не помрем с голоду! Это же, — он многозначительно поднял указательный палец, — история! Быть может, этот несчастный был когда-то нашим родственником! Быть может, мы его потомки! Правильно я говорю, учитель? Поддержи!

— Да-да, конечно… Бывает. — Николай Иванович повертел в руках одну из найденных милиционерами непонятных штуковинок, как вдруг взгляд его будто остекленел. — Черт побери… — одними губами прошелестел он. — Черт побери…


Через неделю в Спасск прибыл корреспондент областной газеты для того, чтобы взять интервью у некоего товарища Боброва, учителя средней школы номер два. Такое у него было задание от редакции. Беседа состоялась на берегу городского пруда, на деревянной скамейке, что притаилась под раскидистым деревом.

— Скажите, кто первый обнаружил в спасской земле останки поселений древних славян? — Журналист включил переносной катушечный магнитофон.

— Обыкновенный мальчик, — отвечал Николай Иванович. — Зовут его Вадим Кротов. Вадиму четырнадцать лет, он перешел в девятый класс. Как-то раз он помогал бабушке пропалывать грядки…

А в это время у дома Кротовых творилось что-то невообразимое. Вот уже несколько дней, как огород оцепили увешанной разноцветными флажками проволокой, а рядом с покосившимся забором стояли три вагончика-бытовки. Это из самой Москвы приехала бригада археологов со всеми своими археологическими приспособлениями, техникой и аппаратурой. Посреди огорода красовался котлован, который все увеличивался и увеличивался и вширь, и вглубь. Множество людей, сменяя друг друга, денно и нощно трудились в этом котловане, орудуя специальными щеточками и лопаточками, периодически извлекая на поверхность очередное незамысловатое творение древних предков — медные плошки и кувшинчики, бронзовые фигурки идолов и спирали, назначение которых ученым пока не было известно…

— …И я счел своим долгом сообщить о находках в областной краеведческий музей, — продолжал Николай Иванович. — А уж музейщики вызвали из Москвы археологическую бригаду.

— М-да, это большой подарок отечественным краеведам, — согласился скучающий корреспондент.

…Наконец из-под земли показалась часть глинобитной хижины. Археологи оживились и принялись очищать жилище предков еще усерднее, нежели прежде. Через два дня они проникли внутрь хижины и, к своему восторгу, обнаружили там кости какого-то мужика, скорее всего, вождя племени, если судить по тому, что он был обложен несметным количеством бронзовых безделушек. Естественно, находку такого грандиозного масштаба нужно было обмыть, и следующий день археологи не работали.

— «…Но кроме всего прочего, Вадим Кротов нашел икону Иоанна Воина, покровителя искателей принадлежащую руке неизвестного мастера восемнадцатого века. Икона хорошо сохранилась и вскоре станет экспонатом местного исторического музея». — Прочитав это вслух, Сергей отложил газету. По его небритой щеке скатилась слеза умиления. — Я горд за тебя, сынок… О тебе уже в газетах пишут! Если бы об этом узнала твоя мать…

— Так это все Николай Иванович организовал. — Вадим с восхищением посмотрел на Боброва, который, прихлебывая чай, изучал свой портрет, напечатанный на первой странице газеты.

— Молодец, учитель! — воскликнул Сергей. — Теперь о нашем Спасске заговорит весь мир, к нам потянутся туристы! Репортажи по телевизору, по радио!

— Ну, до этого еще далеко… — улыбнулся Бобров.

— Ничего, мы потерпим! Кстати, а про какой такой музей ты там наговорил? Нет у нас никакого музея…

— Будет… — И Николай Иванович хитро прищурился. — Обязательно будет… И очень скоро…


В конце июля к школе подкатил автобус, и из него высыпали загорелые, вытянувшиеся за лето детишки. Среди них был и Витя Кротов. Он попрощался с друзьями, взвалил на спину тяжелый рюкзак и заковылял к дому. Но, подойдя к покосившемуся забору, остановился, ошарашенный, и даже рот раскрыл от удивления.

Огорода не было… На его месте красовалась бездонная яма, от которой в разные стороны расползались глубокие траншеи. Повсюду бродили какие-то незнакомые люди с умными, озабоченными лицами. Мотались туда-сюда люди с носилками, полными влажной земли, и скидывали ее в кучу у коровника. Куча была уже так велика, что полностью закрывала заднюю половину дома…

— Что здесь творится?.. — обратился вконец растерянный Витя к пробегавшему мимо дяденьке в замызганной спецовке и с маленькой лопаточкой в руке. Но дяденька пробурчал на ходу что-то нечленораздельное и маловразумительное.

А еще через секунду Витя увидел своего отца. Разъяренный Сергей Кротов вышел на крыльцо и затеял перепалку с мужчиной в бежевой ветровке, который, судя по жирной физиономии, был начальником.

— Озверели совсем! — топая ногами, кричал отец. — Машку доить надо, а теща добраться до нее не может! Завалили коровник, мать вашу за ногу! Уматывайте отсюда ко всем чертям, жизни от вас нет! Второй месяц никто из-за вас не спит! Сколько же можно?! Собирайте свои манатки и вон! Вон из моего огорода!

— К сожалению, я ни за что не отвечаю, — равнодушно говорил мужчина в бежевой ветровке. — Обращайтесь к начальству.

— А где ваше начальство?! Где?!

— В Москве. Могу и адрес назвать.

— Иди ты в жопу со своим адресом! — окончательно вышел из себя Сергей. — По-твоему, я должен все бросить и в Москву поехать?! Ради чего?! Чтобы слезно просить убраться из моего собственного огорода?!

— Это не ваш огород… У нас вся земля принадлежит государству. И недра тоже общественные. Пока мы не закончим раскопки, придется потерпеть.

— Сколько?! Сколько терпеть?!

— Не знаю… Все зависит от того…

Тут мужчину окликнули, и он засеменил по деревянным доскам, перекинутым через траншеи, к вагончику, в котором располагался археологический штаб.

— Суки! — махал ему вслед кулаком Сергей. — Ни стыда, ни совести! Детей бы пожалели, сволочи! Эх, Вадька, откопал на нашу голову!.. На хер это кому было нужно?!

Кто бы еще месяц тому назад мог подумать, что невинные, на первый взгляд, археологические раскопки превратят жизнь семейства Кротовых в сущий ад? А именно так и произошло на самом деле… Теперь, чтобы пробраться к дому, нужно было, рискуя переломать руки-ноги, лавировать между глубокими ямами. Огромные прожектора светили круглую ночь, не давая сомкнуть глаз. Множество людей сновали туда-сюда, по делу и без дела. Кто-то из них нечаянно разбил окно. Огород был окончательно загублен, о скудном овощном урожае не могло быть и речи. Но главное — этой пытке не было видно ни конца, ни края. Археологи все прибывали и прибывали, котлован все разрастался и разрастался, и на дне его уже обнаружилось целое поселение древних славян — несколько крошечных глинобитных домиков и один побольше — видимо, что-то вроде культового сооружения.

Естественно, до предела обострились отношения между Кротовым-старшим и Николаем Ивановичем. По мнению Сергея, именно учитель истории был главным виновником всех бед, ведь именно он растрезвонил на весь мир о первых находках. Не было дня, чтобы Кротов не набрасывался на Боброва с упреками и обвинениями. Николай Иванович старался сгладить конфликт, и поначалу это у него получалось, но в конце концов все пришло к логичной развязке — Сергей ударил учителя по лицу и указал на дверь:

— Чтоб я больше тебя никогда не видел! Убирайся с глаз моих долой! Это все из-за тебя, гада! Из-за тебя! Погубил ты нас! Погубил!

И Боброву ничего не оставалось, как уйти. Он ютился в актовом зале школы до тех пор, пока не подыскал себе новое жилье, сняв комнату в пятиэтажке на другом конце Спасска.

Николай Иванович не прекратил индивидуальных занятий с Вадимом. Каждый день они встречались в пустующей школе, а с начала сентября оставались после занятий, чтобы досконально изучить очередной параграф и обсудить возможность создания исторического музея.

Сергей Кротов все чаще задерживался на работе допоздна и возвращался домой, в стельку пьяный. Позже выяснилось, что в автопарке сколотилась дружная компания выпивох, в которую входил и небезызвестный Роман Наливайко, устроившийся шофером, чтобы не попасть под уголовную статью о тунеядстве. После работы любители «зеленого змия» прятались от посторонних глаз на кладбище старых грузовиков и пропивали кровно заработанные денежки…

Ранней осенью случилось еще одно трагическое событие. Баба Настя забыла запереть дверь коровника, и буренка Машка, не успев выйти в огород, упала на дно котлована. Обливаясь горючими слезами, Сергей разделал ее тушу, но о том, чтобы полакомиться свежей говядинкой, не могло быть и речи — Машку любили и относились к ней, как к полноправному члену семьи. Вадим и Витя просили отца, чтобы корову похоронили, но Сергей все-таки отвез ее на базар, где продал за бесценок…

Жить стало еще хуже…

Глава 17. Английская стряпня

На несколько миль окрест всю округу так заволокло пороховым дымом, что не только корабли противника, но и собственную корму нельзя было разглядеть. Огонь велся вслепую, на звук выстрелов.

Дрейк носился по палубе, переступая через изуродованные тела убитых матросов, и пытался отдавать какие-то команды. Голос он сорвал еще час назад, и поэтому из горла вырывался только какой-то булькающий хрип.

— Питер, сюда! — просипел он на самое ухо пажу, поймав его за рукав камзола. — Я сорвал голос, будешь отдавать команды.

Над самыми головами что-то просвистело, и Питер, повалив Дрейка на пол, накрыл его своим телом. Футах в восьми громыхнул взрыв и отбросил тела к самому борту. Но Дрейк тут же вскочил и поднял пажа за шиворот, как кутенка.

— Ты не девица! — захрипел он, тараща глаза. — Изволь не валиться на землю при первой опасности! Может, еще грохнешься в обморок? Право руля и огонь из кормовых!

— Что? — не сразу понял Питер.

— Кричи на всю палубу!

— Право руля и огонь из кормовых! — заорал паж.

Ударили кормовые пушки, и корабль вздрогнул.

— Сэр, от прямого попадания появилась пробоина в борту — сильная течь! — прокричал кто-то, подбежав к адмиралу. Этот человек был так перепачкан сажей и кровью, что нельзя было разобрать, матрос он или офицер.

— Послать матросов в трюм, пусть откачивают воду! — просипел адмирал.

— Течь очень сильная, нужно выходить из сражения!

— Что-о?! — заревел сэр Френсис и выхватил меч. — Выполнять приказ! Изрублю на куски, собака, и скормлю рыбам! Огонь кормовыми!

— Огонь кормовыми! — громогласно повторил команду Питер.

Снова раздался залп, корабль затрясло, и через мгновенье что-то громыхнуло далеко за кормой, и тотчас же послышался радостный вопль команды.

— Ура! Попали!

Дрейк довольно засмеялся и закричал:

— Гвардейцев к бортам!

Солдаты бросились выполнять команду и замерли, целясь мушкетами в воду.

— Лево руля, идти по ветру! — выкрикивал Питер команды адмирала.

— Молодец, сынок, у тебя неплохо получается! — похвалил его Дрейк.

Скоро на воде показались первые испанцы, а это значило, что фрегат противника пошел ко дну.

— Он тонет! — ликовали солдаты, стреляя по плывущим людям, не подпуская их к кораблю.

Это было страшное зрелище. За минуту вода из голубой превратилась в бурую. Бедные испанцы кружились вокруг бортов в надежде уцепиться за какую-нибудь веревку и вскарабкаться наверх. Сверху их методично расстреливали, но бедняги никуда не уплывали просто потому, что им некуда было плыть. Они в мольбе простирали руки к своим врагам, надеясь, что их пощадят и подберут, хотя прекрасно знали, что этого не случится, потому что точно так же поступали и они часа два назад, расстреливая матросов английского барка. Это война, и на милость врага надеяться не приходится.

Но тут корабль потряс страшный удар, и все попадали на пол. Откуда-то снизу послышались предсмертные крики.

— Попадание в правый борт ниже ватерлинии! — заорал кто-то истошным голосом.

— Всем солдатам в трюм! — закричал паж, не дожидаясь подсказок командира. — Лево руля! Фок и бизани убрать! Идти по ветру!

Все заметались по палубе, бросившись выполнять команды. Корабль медленно стал крениться на правый борт.

— Ты почему командуешь?! — гневно зарычал Дрейк на Питера. — Я адмирал, а не ты!

— Но, сэр…

— Ты все правильно сделал, сынок! — Дрейк выхватил меч и бросился к борту.

Еще несколько ядер одновременно прошипели над головами, чуть не сбив концы мачт. Но все они шлепнулись в воду далеко за правым бортом.

— Чего стоишь? — закричал адмирал Питеру. Он и еще несколько офицеров, оставшихся на палубе, яростно отбивались от испанцев, которые лезли на корабль со всех сторон. Дрейк отчаянно сражался, и они с криком летели вниз и шлепались в воду.

Питер бросился на помощь своему адмиралу, подхватив с палубы чей-то короткий абордажный меч. Странное дело, но он почему-то не хотел делать эту работу своим оружием.

Наконец корабль пошел по ветру, и крен стал выравниваться. Но тут впереди показалась огромная испанская каравелла, которая на всех парусах неслась прямо на корабль. Все, даже испанцы, замерли в ужасе — столкновения было не избежать. Один только Дрейк, не замечая ничего вокруг, продолжал размахивать мечом.

— Спасайся, кто может! — в ужасе завопил кто-то истошным голосом.

Эти три слова во все времена, на любом судне, были важнее самой грозной команды. Самые близкие друзья становились самыми лютыми врагами, потому что начиналась борьба за место в шлюпке, борьба за жизнь. И остановить эту агонию было никому не подвластно.

Как только матросы услышали этот вопль, то сразу бросились на палубу, как дикие звери озираясь по сторонам, готовые убить всякого, кто встанет на их пути, будь это хоть сам адмирал.

А каравелла все приближалась. С нее беспрестанно палили пушки — видно, капитан никак не мог сообразить, что произойдет через каких-то две-три минуты.

— Лево руля! — кричал Питер, в ужасе глядя на каравеллу. — Огонь правым бортом!

Но уже некому было исполнять эту команду — половина матросов попрыгали за борт, и теперь они бок о бок с испанцами, которых минуту назад нещадно расстреливали, отчаянно уплывали от корабля. Питер бросился к Дрейку, который пытался задержать бегущих матросов, схватил его за руку и закричал:

— Сэр, нам нужно уходить! Еще две минуты — и все! Они врежутся нам в бок, и мы пойдем ко дну!

— Взорвать судно, — сухо пробормотал адмирал, как-то сразу успокоившись. — Беги в пороховой, а я с людьми спущу бот.

Питер бросился исполнять приказ. Он не видел, как Дрейк остановил семерых матросов и они, быстро обрубив канаты, столкнули здоровенный бот за борт. По счастью, бот не перевернулся, но упал прямо на плававших внизу людей и размозжил им головы.

Слетев в трюм, Питер схватил первый попавшийся бочонок пороха, вышиб клепу и побежал наверх. Порох оставлял за ним тоненькую тропинку. Добежав до верхней палубы, паж увидел, что у него осталось полминуты, не больше. Столкновение было неизбежно. Испанцы радостно сгрудились у борта, предвкушая, как возьмут на абордаж флагманский корабль англичан и захватят в плен самого адмирала Дрейка.

Кремень и огниво искать было поздно. Питер схватил первый попавшийся обломок горящего дерева и поджег порох. Огонек быстро пополз в трюм.

Не успел Питер добежать до левого борта, как правый затрещал и на него полетели абордажные крючья. Снасти кораблей мгновенно спутались. Как только первый испанец ступил на палубу, Питер бросился за борт.

Бот был ярдах в тридцати. На нем было уже полно матросов, которые лихорадочно гребли прочь. Дрейк стоял на корме и пристально вглядывался в воду, высматривая Питера.

— Прочь! — закричал Питер, отплевываясь от соленой морской воды, как только вынырнул на поверхность. — Скорее прочь отсюда, сейчас будет…

Но он не успел договорить, потому что страшный взрыв потряс воздух. Сначала один, потом второй, третий, и еще, еще…

Матросы на боте замерли в трансе, наблюдая, как их корабль сначала словно бы раздулся, а потом лопнул, словно пузырь, полыхнув столбом пламени. А через мгновение взорвалась испанская каравелла. Мачты полетели в воду, давя и накрывая парусами тонущих. Оба судна, сцепленные в последней смертельной схватке, быстро пошли ко дну.

— Питер! — в ужасе заревел адмирал. — Питер, мальчик мой! Ты где?! Назад! Гребите к кораблям, нам нужно спасти моего Питера!

— Нельзя, нас же затянет в воронку, мы перевернемся и погибнем! — попытался образумить его кто-то, но адмирал выхватил меч и снес голову матросу, который это сказал.

— Назад, я приказываю! — Он бешено вращал глазами и носился по боту, размахивая мечом. — Найдите Питера, а то я вас всех изрублю в куски! Найдите моего Питера!

Матросы в испуге бросились грести к кораблю.

— Вон он, я его вижу! — радостно закричал кто-то.

Питер, еле дыша, весь в крови, вот-вот готов был пойти ко дну. Силы оставили его, он едва шевелил руками и ногами. Как только крепкие матросские руки ухватили его за ворот камзола, он потерял сознание.

— А теперь гребите прочь, — прошептал адмирал и бессильно опустился на лавку. Он мог и не отдавать этой команды, потому что матросы уже работала веслами вовсю.

Питера сильно ударило по голове. В затылке зияла большая рана, и из нее хлестала кровь. К тому же у бедняги была сломана рука. Его быстро перевязали и положили на корме, рядом с адмиралом.

— Спасибо тебе, мой мальчик, — тихо прошептал Дрейк и погладил пажа по голове. — Мало отыщется на свете таких смельчаков, как ты.

Они гребли, не зная куда, со всех сторон окутанные дымом. Где-то справа глухо рокотала канонада, но течение относило бот в сторону.

— Куда прикажете идти, сэр? — спросил молодой матросик. — Может, к берегу? Тут всего миль двадцать.

Дрейк сидел на корме, закрыв глаза, и молчал. Казалось, он ничего не слышит.

— Простите, сэр, я спросил: может, нам…

— К месту сражения… — тихо прохрипел адмирал.

— Но ведь мы…

— И выбросьте за борт того матроса, которому я снес его безмозглую башку.

Вопросов больше никто не задавал. Все молча гребли на шум выстрелов.

Бот поначалу даже никто и не заметил. Да и курс он держал отнюдь не в сторону сражения, а гораздо левее, как будто украдкой пытался избежать боя, не ввязываться, проскользнуть незамеченным…

— Сэр, смотрите, что это? — Кто-то тихонько толкнул Дрейка в плечо.

Адмирал достал из-за пояса подзорную трубу и направил ее на корабль.

— Это не английское судно, — сказал он наконец.

— Оно скорее похоже на испанский галеон. Право руля.

Все удивленно переглянулись, но теперь никто не смел прекословить адмиралу. Матросы опять налегли на весла, стараясь понять, зачем это адмиралу понадобилось самому лезть в пасть к дьяволу.

Через четверть часа галеон и бот поравнялись и тихонько стукнулись бортами. На галеоне никто этого не заметил.

— Так, — сказал Дрейк, глядя, как двое матросов цепляют бот за конец веревки, свисающий с кормы.

— Нас тут десять человек. А их там семьдесят-восемьдесят, не больше. Ну, самое большее — сто двадцать. Итого по двенадцать человек на брата.

Матросы смотрели на него, как на безумного, но и на сей раз никто не произнес ни звука.

— Все может оказаться гораздо проще, если нам посчастливится захватить в плен капитана этого корыта. Тогда матросы сдадутся без боя. — Дрейк окинул всех взглядом. — Только действовать нужно очень осторожно. Главное, чтобы нас не заметили, пока мы не вылезем на нижнюю палубу, а то нас всех до одного просто перережут как цыплят. Для этого ты, Майк, проберешься по воде к носу и будешь кричать, как будто тонешь. Все бросятся на крики, а мы тем временем проникнем на корабль. Когда тебя приведут на допрос в каюту капитана, мы уже будем на корабле. Тебя ведь, кажется, зовут Майк?

— Да, сэр, — ответил матрос, еле шевеля дрожащими от страха губами. — А если они не захотят меня подобрать, что тогда?

— Захотят, обязательно захотят, — улыбнулся адмирал. — Им ведь безумно интересно, как проходит сражение, вот они и подберут тебя, чтобы ты им все рассказал.

Матроса мало убедили слова адмирала, но он послушно нырнул в воду и быстро поплыл к носу, цепляясь за борта. А двое других тем временем бросились карабкаться по веревке наверх. Через минуту они уже исчезли на корме и оттуда полетела веревочная лестница, которую они захватили с собой.

— Только не шумите, — в последний раз предупредил адмирал и ухватился за лестницу. За ним последовали остальные, оставив Питера одного лежать на корме.

Затея была безумная. Это понимали все, включая самого Дрейка. Но люди с каким-то злым упорством продолжали медленно карабкаться наверх.

На корме никого не оказалось. Никем не замеченные, Дрейк с матросами укрылись в шлюпке, стоящей тут же, и стали ждать.

— Помогите! Спасите! Тону! — донесся до них крик Майка через минуту.

И сразу послышались голоса испанцев, топот ног по палубе. Кто-то пробежал рядом, толкнув борт шлюпки.

— Ну, теперь пора, — тихо пробормотал Дрейк, обнажил меч и выглянул.

На корме было пусто. До ближайшего открытого люка — метров двадцать.

— Пошли, — коротко скомандовал адмирал и выскочил наружу. За ним бросились остальные.

Люк, как оказалось, вел на камбуз. Двое коков, распевая во весь голос, драили огромные чаны, забравшись в них и не видя ничего, что происходит вокруг.

Одного убили сразу, перерезав горло. А второго, еле живого от ужаса, вытащили, приставили к шее кинжал и приказали вести в капитанскую каюту, пообещав оставить в живых, если проведет незамеченными. Но кок ничего не соображал от страха, только вращал испуганными глазами и тихонько скулил. Тогда Дрейк схватил со стола ушат воды, окатил беднягу с головы до ног и приказал:

— Веди нас быстрее, а то отправишься вслед за своим другом, будете там вместе горланить свои песенки.

Холодный душ повлиял на испанца должным образом, и он часто-часто закивал головой.

Долго шли по коридорам, несколько раз спускались и поднимались по трапам, опасливо оглядываясь по сторонам, и каждый раз прижимаясь к стене, как только слышали чьи-нибудь голоса или шаги. Наконец кок остановился и показал пальцем за угол. Ему тут же заткнули рот и вогнали кинжал в сердце по самую рукоять.

Двоих стражников тоже убрали безо всякого шума. Тела втащили в каюту и быстро выбросили в иллюминатор.

Каюта капитана состояла из двух отсеков — спальни и кабинета. Кабинет был богато украшен шелком и дорогими картинами, на столе лежали карта и навигационные приборы.

— Быстро все прячьтесь в спальню, — приказал адмирал. — С минуты на минуту они будут здесь… Если только решили выловить беднягу Майка.

Но Дрейк не ошибся в своих прогнозах, и уже через минуту послышался топот нескольких пар ног. Дверь распахнулась, и в кабинет ввалились пятеро испанцев, таща за шиворот нещадно избитого Майка, который еле держался на ногах. Один из вошедших, молодой высокий мужчина в дорогой одежде, сел за стол. Четверо других встали за его спиной. Майк, пошатываясь, остался стоять посреди кабинета.

— Отлично, — зло ухмыльнулся Дрейк. — Тут не только капитан, но и его помощники. Видно, Бог на стороне Англии. Пошли, покажем им, кто хозяин в этих водах.

Испанцы даже не сразу сообразили, что случилось. Вдруг из спальни с дикими криками вывалились несколько человек и набросились на них с мечами. Один из помощников попытался было выхватить оружие но тут же был убит. Остальные даже не пошевельнулись, в ужасе глядя на неизвестно откуда взявшихся англичан.

— Вы капитан корабля? — опросил Дрейк, уперев острие меча в кадык молодого высокого мужчины.

— Да, я, — еле слышно ответил тот.

— Имею честь представиться. Меня зовут сэр Френсис Дрейк. Надеюсь, вы слышали когда-нибудь это имя?

При этих словах испанец побледнел и открыл рот. Казалось, что глаза его вот-вот выскочат из орбит. Дрейк остался доволен произведенным впечатлением.

— А теперь хотелось бы, чтобы вы назвали мне свое имя и рассказали, каким курсом плывет это судно и что за груз у него на борту. Мне крайне интересно, почему это такой огромный корабль избегает сражения, в то время как все остальные испанские корабли доблестно дерутся с нами в каких-то восьми милях.

— Меня зовут Мигеле де Фариа, — ответил мужчина дрожащим голосом. — Мой корабль идет курсом на Мальту, а в бой мы не вступили потому, что это было предписано инструкциями. Судно везет на Мальту зерно и лошадей для продажи. Вот и все, что я могу вам сказать.

— Ну что ж, теперь это судно пойдет другим курсом, — галантно улыбнулся Дрейк. — К великому сожалению, мой корабль пошел ко дну, и поэтому я вынужден был захватить ваш. Прикажите команде сложить оружие и спуститься в трюм.

— А если я этого не сделаю? — натянуто улыбнулся де Фариа. — Насколько я вижу, вас всего десять человек. Вряд ли вам удастся одолеть команду из полутора сотен матросов.

— Вполне возможно, — улыбнулся адмирал. — Только вы этого уже не сможете увидеть. Если же вы сделаете все, как я приказал, вы и все ваши люди останутся живы. Больше того, мы вернем вам ваше судно, как только доберемся до своей эскадры. Даю слово, что ни вы, ни ваш груз не пострадают. Англия не нуждается ни в зерне, ни в лошадях. И советую долго не думать, иначе я просто пошлю своих людей в пороховой трюм и ваш корабль взлетит на воздух. Мы уже проделали это сегодня.

Капитан, стараясь сохранять хладнокровие, вздохнул и развел руками.

— Мне остается только полагаться на слово Френсиса Дрейка, знаменитого адмирала, рыцаря и благородного человека.

Он повернулся к одному из своих помощников и добавил:

— Прикажите сделать так, как велят эти господа. И пусть все спустятся… в третий трюм.

Помощник убежал наверх. С ним отправился один из матросов.

— Ну вот, теперь можно немного отдохнуть. — Дрейк развалился на кушетке, схватив со стола графин хереса. — Да, и поднимите беднягу Питера на борт, а то свалится в воду и утонет, чего доброго.

Через несколько минут вернулся помощник капитана.

— Ваш приказ передан, — доложил он, краснея от стыда. — Команда построилась и готова сдать оружие.

— Отлично. — Адмирал поднялся с кушетки и посмотрелся в зеркало. — А теперь на палубу, принимать парад. Никогда еще не доводилось мне командовать испанцами.

Матросы и офицеры действительно построились на корме, все до единого. Как только их капитан поднялся на палубу, они молча стали бросать свое оружие ему под ноги, с презрением глядя в глаза. Дрейк стоял чуть Позади и смотрел на все это с улыбкой. По правде говоря, ему было жаль де Фариа. Будь Дрейк на его месте, он бы не вынес такого позора.

Когда последний тесак с грохотом упал на палубу, капитан повернулся к Дрейку и, потупясь, произнес:

— Все оружие перед вами, остальное вместе с порохом. Теперь мы можем идти в трюм?

— Ну что вы! — улыбнулся Дрейк. — Вам это делать совсем не обязательно. Вы можете остаться в своей каюте. Клянусь вам, я неплохой собеседник и мы отлично проведем время.

— Благодарю вас, но я хотел бы остаться со своими людьми, — гордо ответил капитан.

— Как знаете. — Дрейк пожал плечами. — Можете идти, я вас задерживать не могу.

Заперев испанцев в трюме, Дрейк и матросы сразу бросились осматривать галеон. Во всех трюмах, кроме третьего, действительно, было зерно, и ничего больше.

В каюте капитана сэр Френсис не нашел ничего интересного. Обычные бумаги — список команды, подробный маршрут следования, расчеты расхода продовольствия и тому подобное.

— Интересно, а каких лошадей они везут? — пробормотал он себе под нос, бросив бумаги на стол. — И почему это капитан решил отправить своих матросов не в трюм с зерном, а в конюшню? И если есть документы по провианту, то почему нет документов по фуражу? Все это очень даже странно.

Заперев каюту, он вышел на палубу. Поднялся довольно сильный ветер, и галеон относило от места сражения все дальше и дальше. Никого из матросов не было видно, все они наверняка шастали по каютам, обыскивая их и набивая карманы всякими мелочами.

Наконец один из них выскочил на палубу. Это был Майк. Он уже и забыл про недавние побои. Глаза его алчно горели, лицо скривилось в довольной улыбке. Дрейк тут же окликнул его и приказал:

— Срочно собрать всех и построить на корме. У вас пять минут, не больше.

— Есть, сэр! — ответил Майк и убежал.

Когда матросы построились, адмирал приказал зарядить все мушкеты, какие только найдут на галеоне, и тащить к третьему трюму. Через час приказание было выполнено.

— Капитан де Фариа! — закричал Дрейк, приоткрыв люк. — Я прошу вас подняться наверх. Мне хотелось бы обсудить с вами кое-что. И выведите на палубу самого хорошего скакуна. Если он мне понравится, я куплю его у вас за большие деньги. Клянусь, для вас это будет самая выгодная сделка!

Де Фариа не отзывался.

— Капитан, не заставляйте меня повторять дважды! — Дрейк взял первый попавшийся под руку мушкет и выстрелил в открытый люк. Кто-то пронзительно вскрикнул и с шумом повалился на пол. Потом стали кричать все.

Наконец де Фариа вылез наружу. Вылез не сам, его вытолкнули.

— Что вам еще угодно? — спросил он, с неприкрытой ненавистью глядя Дрейку в глаза.

— Мне нужна правда, сеньор де Фариа. Отвечайте, что вы везете в этом трюме?

Капитан молчал.

— Если вы не ответите мне сейчас же, я прикажу своим матросам стрелять в люк. За час от всей вашей команды не останется ни одного живого человека.

Де Фариа молчал.

— Открыть огонь! — коротко скомандовал Дрейк.

— Стойте, не надо! — воскликнул испанец, как только матросы схватились за мушкеты. — Я скажу вам, что в трюме. Только я скажу это вам одному.

— Вот это уже лучше. — Дрейк остановил матросов, и они послушно опустили оружие. — Пойдемте в мою… пардон, в вашу каюту. — И, повернувшись к матросам, добавил: — А вы займитесь делом, нечего шастать по кораблю и воровать всякую ерунду. Двое на мостик, остальные на паруса. И лечь в дрейф, если не хотите напороться на риф. Одному остаться сторожить пленных.

— Сеньор Дрейк, могу ли я полагаться на ваше слово? — спросил де Фариа, когда они остались одни.

— Ровно настолько, насколько я могу полагаться на ваше, — ответил адмирал. — Я ведь пообещал вам, что верну вам корабль вместе со всем его содержимым, как только мы доберемся до Англии. Только в одном случае я вынужден буду изъять груз — если вы везете боеприпасы. Я не хотел бы, чтоб англичане потом нюхали порох, который я мог уничтожить, но не сделал этого. Надеюсь, вы меня понимаете.

— Я прекрасно понимаю вас, адмирал, — улыбнулся де Фариа, — и в свою очередь готов поклясться, что мы не везем боеприпасы, кроме, разумеется, тех, что в пороховом трюме.

— Тогда скажите, что же вы везете.

Капитан помолчал немного, а потом сказал:

— Раз уж вам так интересно, то мы везем в этом трюме вина. Дорогие вина к столу Его Величества, и ничего больше. Это для меня дело чести, и я не хотел, чтобы их вылакали простые английские матросы, которые ни черта не смыслят в дорогих напитках. Для вас это может показаться странным, но это так.

— Ну а меня вы можете угостить этой вашей амброзией? — спросил адмирал, ехидно прищурив глаз. — Уж в чем-чем, а в вине я знаю толк, как и в морском деле.

На какой-то миг де Фариа аж перекосило от злости, но он быстро совладал с собой.

— Простите, но и этого я не могу сделать. Рад бы, но не могу. — Капитан развел руками, фальшиво улыбаясь. — Мне остается только надеяться, что вы не сочтете это за грубость.

— Нет, что вы! — воскликнул Дрейк, приветливо улыбаясь в ответ. — Нисколько. Напротив, я решил просить вас разделить со мной обед. Обычно я обедаю в обществе своего пажа, но сегодня он был тяжело ранен и теперь без сознания лежит в каюте одного из ваших помощников. Так что не откажите в любезности, если не хотите меня обидеть.

— С удовольствием. — Де Фариа заметно приободрился, словно с плеч его свалился тяжелый камень.

— Вот и отлично, — обрадовался адмирал. — Вы посидите тут, а я пока схожу распорядиться о еде. Команда у меня маленькая, как видите, все приходится делать самому.

Адмирал ушел и через несколько минут вернулся с бутылкой хереса и подносом сыра.

— Это все, что мне пока удалось обнаружить на камбузе, — сказал он, поставив поднос на стол. — Но я отдал приказ, и через час обед будет готов. А пока придется довольствоваться этим. Расскажите мне о себе. Не часто, знаете ли, доводилось мне сидеть в обществе испанского дворянина и мирно болтать. А все эта проклятая война. — Дрейк сел на кушетку и разлил херес по бокалам.

— Ну что ж, с удовольствием. — Де Фариа устроился поудобнее и стал рассказывать.

Он рассказал, что в Каталонии у него остались жена и трое сыновей, что сам он из очень древнего рода, но обедневшего за последние двадцать лет, поэтому ему пришлось пойти на службу. Дрейк внимательно слушал, изредка подходя к окну, чтобы подышать свежим воздухом. Время летело незаметно. А когда де Фариа закончил свой рассказ и настал черед адмирала, он поведал о том, что родом из Девоншира, что он с родителями и одиннадцатью младшими братьями жили в страшной бедности, пока не переехали в Кент. В двенадцать лет он стал юнгой, потом постепенно дослужился до капитана, благодаря протекции дальнего родственника, сэра Джона Хоукинса, который был богатым человеком и имел несколько кораблей.

В дверь постучали. Адмирал прервал свой рассказ.

— Ну а теперь, мой дорогой друг, — весело улыбнулся он, — я предлагаю вам попробовать самую настоящую английскую стряпню. Правда, мясо испанское, но это ничего не значит. Войдите!

Дверь в каюту отворилась, и вошел Майк. Он был бледен, и руки у него дрожали. Извинившись, он поставил перед де Фариа супницу, что-то прошептал Дрейку на ухо и быстро вышел.

— Ну что ж, интересно попробовать. Буду потом рассказывать жене и детям, чем меня угощал за обедом сам Френсис Дрейк, непобедимый английский адмирал.

Де Фариа аккуратно снял с супницы крышку, заглянул внутрь, да так и замер. Лицо его тут же сделалось мертвенно-бледным, губы задрожали и посинели.

— Ну как вам английская пища? — спросил Дрейк. Голос его на этот раз звучал глухо и злобно.

Супница была доверху полна отрезанных человеческих носов. На самом верху лежало несколько окровавленных золотых монет.

— Выглядит аппетитно, не правда ли? — злорадно ухмыльнулся адмирал. — Особенно с золотом в качестве приправы.

Де Фариа молчал, не в силах оторвать глаз от этого ужасного зрелища.

— Неужели вы думали, что я поверю в вашу глупую сказку про дорогое вино? — продолжал адмирал. — Будь оно так, вы бы оставили его моим матросам, чтобы они упились и вы могли бы взять нас голыми руками, выломав крышки люков. За мою голову ваш король простил бы вам весь херес и всю мадеру Испании. Теперь ешьте, это блюдо приготовлено специально для вас. Будет потом что рассказать жене и детям.

Капитан оторвал взгляд от супницы и посмотрел на Дрейка дикими от ужаса глазами.

— Вы зверь. Вы настоящий зверь. Я… — Он вдруг вскочил и бросился на адмирала, вцепившись ему в горло. Но дверь в каюту тут же распахнулась, вбежали двое матросов и оттащили де Фариа от адмирала, оглушив его ударом по голове.

— Когда он очухается, — спокойно сказал Дрейк, откашлявшись, — заставьте его сожрать это вместе с золотом, а потом повесьте на рее.

Весь трюм и часть палубы возле него были полны изуродованных трупов. Трупы валялись прямо на сундуках, на ступенях трапа… Матросы сидели рядом и деловито чистили мушкеты. Когда на палубе показался адмирал, они тут же побросали работу и вскочили, замерев по стойке «смирно».

— Ну что, ребята, вы славно потрудились, — сказал Дрейк, заглянув в трюм. — Капитан де Фариа просто в восторге от вашей стряпни.

Матросы дружно засмеялись.

— А теперь побросайте все эти туши за борт, пока они не начали вонять. После этого можете откупорить бочонок вина и выпить за упокой души этих бедолаг. Только не забывайте про вахту, двоим обязательно находиться на мостике. И докладывать мне о любом судне, какое только покажется на горизонте. Можете выполнять.

Трупы закончили убирать только к вечеру. К этому времени де Фариа уже болтался на рее, весь измазанный кровью своих подчиненных.

Спустившись в трюм, Дрейк взломал каждый сундук по очереди. Их оказалось ровно сорок.

— Так и есть, — улыбнулся он. — Так и есть.

Все сундуки до одного были набиты золотом и драгоценными камнями. И только в трех оказались серебряные украшения. Такой добычи у него не было ни разу. Даже тот груженный серебром галеон, который он захватил шесть лет назад, не шел ни в какое сравнение с тем, что лежало у него перед глазами. Такая добыча бывает только раз в жизни, и этот единственный шанс Дрейк не упустил. Хотелось громко кричать от радости.

На палубу адмирал выбрался только к полуночи. Руки у него дрожали, ноги были ватными, взгляд отрешенно блуждал по палубе, залитой лунным светом. Кое-как добравшись до каюты, он заперся в ней, достал из бюро все карты, какие только смог найти, и просидел над ними до самого утра.

А утром пришел в себя Питер. Он ничего не помнил из того, что произошло вчера, и даже не поверил, когда ему рассказали. Дрейк сам принес ему в каюту еду. Он поставил поднос на стол и с улыбкой наблюдал, как парень с аппетитом уплетает жареную телячью грудинку и запивает вином.

— Ну что, мой мальчик, скоро ты и сам сможешь нанять себе пажа, — сказал Дрейк наконец. — Теперь у тебя будет больше слуг, чем людей на этом корабле. Что ты на это скажешь?

Питер перестал жевать и удивленно уставился на адмирала.

— Вы, наверно, шутите, — сказал он наконец и растерянно улыбнулся.

— Нет, Питер, я и не собирался этого делать. Напротив, я говорю вполне серьезно.

— Но каким образом? — недоверчиво спросил Питер. — У меня нет денег даже на то, чтобы купить себе домик, в котором я смогу провести старость.

— Теперь у тебя столько денег, что ты сможешь купить себе самый дорогой дом в Лондоне. Да что там дом — целое поместье. — Адмирал засмеялся. — В трюме этой посудины стоит сорок сундуков, доверху набитых золотом. Пять из них по праву принадлежат тебе.

— Но, сэр, я же ничего не… — начал было Питер, но Дрейк встал, похлопал его по плечу и вышел, сказав напоследок: — Выздоравливай побыстрее. Команда состоит всего из десяти человек, поэтому лишняя пара рук сейчас дороже всякого золота.

Когда команда выстроилась на юте, Дрейк вышел на середину, окинул всех веселым взглядом и сказал:

— Ну что, ребята, вчера мы захватили такую добычу, которой давно, со времен конкистадоров, не захватывали в морских сражениях. В трюме этого корабля лежит четыреста пудов чистого испанского золота, не меньше. Королева, на службе у которой мы находимся, щедро отблагодарит каждого из вас за такой подарок английской короне. Все вы сможете вернуться домой, к семьям, каждый из вас, если захочет, откроет свое дело и станет уважаемым человеком. Вам это нравится?

— Ур-ра-а! — дружно грянули десять луженых глоток.

— Вижу, что нравится, — улыбнулся адмирал. — А вот мне — нет. И вообще, при чем тут королева?

Матросы недоуменно переглянулись.

— У меня есть предложение получше, — продолжал Дрейк, меряя шагами палубу перед строем. — Мы, конечно, вернемся на родину, только немного позже. И никому не расскажем о том, где мы пропадали два-три месяца. Но каждый из вас вернется не просто богатым, а сказочно богатым человеком. В казне Ее Величества достаточно денег, чтобы прожить и без этого золота, которое она все равно потратит на то, чтобы палить по испанским кораблям из британских пушек. А мы, я уверен, сможем найти ему более достойное применение. Если моя идея вам не нравится, то скажите сразу, и я поверну галеон к британскому берегу.

— Ур-ра-а! — опять заорали матросы.

— Вот и отлично. — Дрейк кивнул головой. — Тогда хочу предупредить сразу — пьянства на корабле не потерплю. Вахты буду проверять сам, ежедневно и еженощно. Работать придется до седьмого пота. Мы пойдем в Полинезию и там, на одном из островов, до поры припрячем наши денежки. Будем идти вдали от караванных путей. Сейчас каждый корабль, будь то даже англичане, представляет для нас большую угрозу. Больше мне вам нечего сказать, вы все сами понимаете. Разойдитесь по своим местам.

Матросы бросились врассыпную, а адмирал подошел к борту и долго стоял там, пристально вглядываясь в морскую гладь, которая раскинулась на много миль вокруг.

Дрейк давно привык к этому пейзажу, полюбил его и видел в этой безжизненной водной пустыне гораздо больше, чем простой человек в самом живописном сельском ландшафте…

Глава 18. Бомбист

Никита Назаров проснулся с дикой головной болью.

Кошмарный сон, где он стоял на краю вулкана, готового вот-вот начать извергаться, стоял у него перед глазами.

Подняв голову и оглядевшись, он увидел, что находится в своей комнате, и несколько успокоился. Но только на минуту. Потому что через минуту увидел стоящий рядом с его ботинками небольшой докторский саквояж.

«Господи, уж лучше б я остался на краю вулкана», — в отчаянии подумал Никита и закрыл глаза. Затем, сосчитав до десяти, снова приподнял веки. Саквояж стоял на месте.

Много бы дал сейчас Никита, чтобы он исчез, растворился, оказался, подобно огнедышащему вулкану, всего лишь сном…

Саквояж по-прежнему стоял рядом с его ботинками. Никита сел на кровати, надел домашние туфли и нехотя поднялся. Пробило семь раз. За окном только-только занимался рассвет. Никита подошел к умывальнику, побрызгал на лицо холодной водой. Это приободрило его, хотя головная боль ничуть не унялась.

Вчера этот саквояж всучил ему на конспиративной квартире Зяма Синявский. После того, как он объяснил существо дела, Никита решительно отказался. Однако, не был бы его собеседник Зямой Синявским, если бы не умел уламывать людей. Уговорами, лестью, посулами, прозрачными намеками на то, что, если станет известно о его участии в социалистическом кружке, дело может дойти и до исключения из института. В конце концов он добился того, что Никита, скрепя сердце, согласился. В результате чего в его комнате появился коричневый докторский саквояж.

В дверь тихонько постучали.

— Да, — ответил Никита и сам не узнал своего голоса.

Дверь приоткрылась всего на чуть-чуть, и показалась тонкая белая ручка.

— Вы уже встали?

— Да, я встал, Катенька… Я сейчас выйду…

— А можно мне… войти?

— Войти? — Никита даже не поверил своим ушам. Девица, дворянка, дочь известного ученого да просто добродетельная и целомудренная особа женского пола спрашивала, может ли она войти в комнату холостого мужчины, пусть даже этот мужчина — ее жених. Это было невероятно.

— Вы хотите войти? — переспросил Никита на всякий случай.

Катя не ответила, она прошмыгнула в едва приоткрытую дверь и прислонилась к ней спиной, взволнованно дыша и запрокинув лицо с закрытыми глазами.

— Катенька, но это… — начал было Никита.

— Молчите, — еле слышно оборвала она его. — Лучше подите сюда.

На негнущихся ногах Никита сделал два шага вперед и остановился.

— Вы… вы любите меня? — порывистым шепотом спросила Катя.

У Никиты сжалось горло. Он уже много раз говорил ей об этом. Но сейчас вопрос ее таил в себе какие-то новые, совершенно неизведанные последствия. Манящая бездна разверзлась перед юношей.

— Да, Катенька, да, я вас люблю! — воскликнул он.

— Тогда поцелуйте меня, — сказала девушка и открыла глаза.

Сколько было в этом беззащитном и доверчивом взгляде любви и нежности!

Никита склонился к лицу своей любимой и прикоснулся сухими губами к ее щеке.

Катя обхватила его голову ладонями, повернула ее, и губы их встретились.

— О, Катенька!.. — выдохнул Никита. — Любимая…

— Молчите, молчите… Лучше целуйте меня… Я сегодня видела ужасный сон — я стояла на краю обрыва или огненной ямы… Мне было так страшно… У меня какие-то девичьи дурные предчувствия…

— Что вы, милая моя, ненаглядная!

— Я так боюсь, что что-нибудь случится и я не стану вашей женой… А я люблю вас. И я хочу быть вашей. Слышите, Никита, я хочу быть вашей…

Никита порывисто обнял ее, она доверчиво прижалась к нему молодым трепещущим телом. Их поцелуи слились в один — бесконечный, горячий, безудержный…


…Она ушла через два часа.

Легкий, опустошенный, счастливый тихим, мудрым счастьем, Никита лежал в кровати, блаженно глядя в потолок.

Боже праведный, как он любил эту девушку! Даже слезы выступали на его глазах при мысли о ней.

Хотелось петь, бежать по морозу и кричать всем встречным: я счастлив! я любим! я люблю!

Он вскочил с кровати, поспешно натянул одежду и уже бросился было к выходу, как вдруг нога его споткнулась о тяжелый кожаный саквояж.

И свет померк в глазах. Словно кто-то безжалостно ударил его обухом по голове: сегодня он должен выполнить страшное поручение.

Несколько раз Никита уже исполнял задания «комитета». Обычно дело ограничивалось тем, что нужно было перенести чемоданчик, набитый прокламациями, из одного района Москвы в другой. Один раз, правда, дней пять назад, ему поручили заказать у одного сочувствующего социалистам токаря на заводе Михельсона некие детали по готовым чертежам. Никита только сейчас догадался, для чего нужны были эти детали.

Надо сказать, что саквояж был практически пуст. Лишь в одном его отделении лежал небольшой, примерно в два кулака размером, черный чугунный шар.

Сегодня, в десять часов утра, Никита должен был бросить бомбу в карету генерал-губернатора, которая будет в числе других двигаться по Волхонке в Кремль на праздничный молебен, посвященный дню тезоименитства Государя императора.

План был продуман до мелочей. Благодаря высокому росту, недюжинной физической силе и меткому глазу, Никита мог издалека, стоя в одной из подворотен, метнуть снаряд, а затем, при всеобщем замешательстве, скрыться дворами, в одном из которых ему был известен подвал, ведущий в подземелья, и, пользуясь знанием их лабиринтов, он смог бы благополучно уйти. Для полной безопасности Зяма вручил ему парик и накладную бороду. Но все же Никита пребывал в сильном волнении. Кроме совершенно естественной боязни быть арестованным, его мучили соображения морали. «Грех-то какой на себя беру», — в сотый раз думал он.

Правда, вчера Синявский с пеной у рта убеждал его, что убить генерал-губернатора — это вовсе никакой не грех, а, наоборот, благодеяние. Что так ему, дескать, и надо — нечего прислуживать буржуазной клике и притеснять рабочий класс. И что, наконец, он, Зяма, на своем веку стольких генерал-губернаторов перебил, что и со счету сбился.

Как это было сейчас некстати, как это было сейчас противно всему его естеству!

Но дороги назад не было. Ужаснее всего было выглядеть трусом в собственных глазах.

И что бы сказала Катенька, если бы узнала, что он испугался и подвел товарищей?

Именно эта мысль стала решающей.

Никита поднял саквояж и выскользнул за дверь.

Выйдя на улицу, он первым делом отправился в трактир, где кое-как позавтракал.

Вдруг разболелась голова. Чтобы взбодриться, Никита заказал у сонного официанта большую стопку водки, которую сразу же и выпил, закусив куском говяжьего студня.

Большие напольные часы, стоящие в углу заведения, показывали половину десятого. Никита с удовольствием выпил бы еще, да побоялся, что в самый ответственный момент его рука дрогнет и снаряд полетит не в ту сторону.

Он расплатился и вышел. Серое, затянутое тяжелыми тучами небо несколько просветлело. Пора было отправляться на место. Как обычно в воскресное утро, улицы Москвы были почти безлюдны. Половина населения в этот час стояла у заутрени в многочисленных церквях, тогда как другая половина, пользуясь тем, что сегодня не нужно идти на службу, мирно похрапывала в теплых постелях.

Скрип свежевыпавшего снега под ногами Никиты будил дремавших кое-где на углах городовых, которые провожали недовольными взглядами высокого юношу в черном студенческом пальто с коричневым саквояжем в руках.

«Вот бы меня сейчас арестовали! — думал Никита дорогой. — Сказал бы им, что бомбу на улице нашел, иду в полицейский участок сдавать».

На миг в нем всколыхнулась надежда… «Подойду к следующему городовому и отдам ему саквояж. Вот, скажу, только что в снегу нашел. А что внутри — знать не знаю». Но он проходил мимо этого городового, потом мимо следующего и так далее. Не дойдя до нужной подворотни примерно полквартала, Никита свернул в переулок и прошел дворами.

Вот и подвал. На дверце висит замок, но это так, для виду, на самом деле он не заперт.

Зайдя в темный подъезд неподалеку, Никита нацепил рыжий парик и бороду, похлопал себя по карману, где лежали спички, открыл саквояж и проверил фитиль на бомбе. Все было в порядке — хоть сейчас взрывай. До двенадцати оставалось немногим больше часа. Никита спустился под лестницу, сел на валяющееся на полу дырявое ведро и стал ждать.

Мыслей почти не было. Он чувствовал только сильную боль в затылке и молился, чтобы все побыстрей закончилось.

Без четверти двенадцать Никита вышел из подъезда и поплелся через дворы. По пути ему попались две молочницы и какой-то бродяга. Никто не обращал никакого внимания на рыжеволосого человека с окладистой бородой.


Шел снег, и снежинки оседали на жесткой щетине не привычной для Никиты бороды. Их приходилось осторожно стряхивать, чтобы борода ненароком не отклеилась.

Из подворотни Никита осторожно выглянул на улицу. Шли редкие прохожие, а по мостовой нет-нет да и проезжали сани и повозки, груженные хворостом или мороженой рыбой.

Долго ждать Никите не пришлось. Через несколько минут из-за поворота в конце улицы появилась роскошная, украшенная золотым гербом карета генерал-губернатора. Четверкой породистых вороных, запряженных цугом, управляли седоватый кучер и форейтор в форме, сидящий на одной из передних лошадей. На запятках стояли два выездных лакея в ярко-красных зипунах. Окна были плотно зашторены.

Никита открыл саквояж и, подперев его коленом, чиркнул спичкой. Он не рискнул сразу поджечь фитиль, а решил подождать, пока карета подъедет поближе.

Лошади двигались неторопливо, почти шагом. Спичка в руках Никиты догорела и обожгла пальцы. Пришлось зажигать новую.

Когда карета генерал-губернатора подъехала на расстояние около пяти саженей, Никита поднес спичку к фитилю. Тот занялся мгновенно. Огонек быстро приближался к пороховому запалу, который и должен был, достигнув динамитного заряда внутри чугунного шара, произвести взрыв.

Когда лошадь форейтора поравнялась с подворотней, Никита, сильно размахнувшись, метнул бомбу. Заржав, рысаки в испуге резко перешли на галоп. Никита укрылся за выступом стены, зажав уши ладонями.

Но… взрыва не произошло. Когда через несколько секунд Никита выглянул из своего укрытия, карета генерал-губернатора была уже далеко. Черный шар одиноко лежал на дороге в свежевыпавшем снеге. Видимо, во время падения фитиль погас.

Никита радостно сорвал с себя ставшие уже ненужными парик и бороду, швырнул их в сугроб и натянул на голову картуз.

И в этот момент со стороны мостовой донесся зловещий свист. Оставшаяся в фитиле искорка дошла-таки до пороха, и из снаряда вырвался сноп искр. Бомба медленно, как бы нехотя, повернулась и начала крутиться вокруг своей оси, постепенно наращивая обороты.

Совсем близко послышался скрип полозьев. Это приближались извозчичьи сани. Скорость, с которой вращался смертоносный шар, все увеличивалась. Но кучер, видно, ничего не замечал.

Никита бросился было на дорогу, чтобы накрыть телом бомбу, но налетел на сугроб и свалился, отчаянно барахтаясь.

Первой сноп искр и дым заметила каурая кобыла, запряженная в сани. Она дернула головой и шарахнулась в сторону, но было поздно. Бомба уже оказалась меж полозьев, где и завершила последние свои обороты.

Взрыв был такой силы, что в находящейся напротив лавчонке повылетали стекла витрин. Улицу заволокло черными клубами дыма.

Выбравшегося уже из сугроба Никиту тоже сбило с ног взрывной волной. Во время падения он ударился головой о выступ стены и на некоторое время потерял сознание.

Когда он очнулся, дым уже рассеялся. Вокруг еще тлеющих обломков саней суетились полицейские. Рядом чернел отброшенный взрывом на несколько метров труп кобылы.

Кое-как поднявшись на ноги, Никита заметил, что к нему спешит пристав. «Сейчас меня арестуют», — почти с облегчением подумал Никита.

Однако лицо полицейского выражало лишь участие.

— Вам не нужна помощь?

— Нет, — выдавил из себя Никита.

— У вас кровь на щеке.

— Скажите, а пострадавшие есть?

Но тот только махнул рукой и поспешил обратно.

Никита немного постоял на месте. Ему было страшно идти туда, к этой толпе людей, окруживших то, что осталось от саней. Но он пересилил себя и подошел ближе.

На окровавленном снегу лежали три накрытых рогожей трупа. Один из них гораздо меньше двух других.

Из стоящей неподалеку маленькой церковки подоспел старенький священник с длинной седой бородой.

Он откинул рогожу с маленького тела, и Никита почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

На окровавленном снегу белело безмятежное, прекрасное лицо Кати.

— А-а-а-а-а!.. — длинно и хрипло завыл Никита, стиснув кулаками лицо. — А-а-а-а-а…

К нему тут же бросились люди, окружили, запричитали разноголосо.

— Пустите меня! Это я, это я их убил! — кричал Никита. — Убейте меня, это я! Я!!!

Но на самом деле никто не слышал этих слов. Только рык, вой, стон…

Что было дальше, Никита помнил смутно. Кажется, его отвезли в больницу, кажется, сделали какой-то укол. Кажется, он все время пытался признаться в своем злодеянии, но его никто не слушал.

Ощущение реальности вернулось к нему, когда он очутился на улице, целенаправленно шагая к Сухаревской площади.

Вот и знакомая дверь квартиры, где происходили конспиративные собрания.

Дверь была почему-то не заперта. Никита вошел внутрь и остановился. В квартире царил полный беспорядок. Мебель была перевернута, ящики выдвинуты, обивка стульев и диванов разрезана.

Услышав звуки в соседней комнате Никита поспешил туда. В ящиках комода, стоящего в углу, суетливо рылся Зяма Синявский.

Подняв голову от каких-то бумаг, он расплылся в улыбке.

— А-а, Никитушка! Здравствуй-здравствуй… Вчера обыск был. Всех товарищей арестовали. Только я вот чудом спасся. А у тебя как? Слышал я от мальчишки-газетчика, что губернатору удалось избежать карающей руки пролетариата. Еще он сказал, что пострадал какой-то профессор с дочерью. Это правда?

Никита не ответил.

— Ну ничего, ничего. Профессоров тоже надо истреблять, потому что они своей буржуазной наукой затуманивают головы…

Никита приподнял его за грудки и припер к стене. Ноги Зямы болтались в воздухе.

— Это была моя невеста!.. Понимаешь?

Зяма сокрушенно покачал головой:

— Ай-яй-яй, горе-то какое…

— И в этом виноват ты! Ведь это ты дал мне бомбу!!!

— Какую бомбу? — Продолжая висеть, Зяма чуть склонил голову набок и хитро прищурил глазки.

— Ах ты… — чуть не задохнулся от гнева Никита. Он уже сжал кулак, чтобы нанести Синявскому удар в челюсть, как вдруг почувствовал сильный толчок в бок.

Никите повезло — револьверная пуля, посланная Зямой из кармана пиджака, прошла мимо, задев лишь край одежды.

Никита что было силы ударил Зяму в лицо, а когда Синявский упал, несколько раз пнул его в ребра. Зяма скукожился на полу, прикрыв голову руками, и не подавал признаков жизни.

Никита не знал, что ему делать дальше. «Застрелиться, надо застрелиться…» — думал он, вертя в руках небольшой револьвер системы Кольта, тускло поблескивающий вороненой сталью.

Через несколько минут лежащий на полу Зяма зашевелился, посмотрел краем глаза на сидящего в углу Никиту, потом как ни в чем не бывало поднялся и отряхнул брюки.

— Имей в виду, я этого так не оставлю. Сегодня же сообщу полиции о факте побоев, — сказал он и подошел к Никите — А теперь отдай револьвер.

Никита спрятал кольт в карман.

— Я надеюсь, — продолжал Синявский, — ты понимаешь, что я один знаю истинного виновника сегодняшнего взрыва. И, как законопослушный гражданин, могу сообщить властям об этом. Отдай револьвер!

На этот раз он получил такой удар, что пролетел через всю комнату, стукнулся о край дивана и рухнул на пол.

Во время падения из кармана Зямы выпал небольшой клочок бумаги. Никита поднял его с пола и внимательно рассмотрел. Это была квитанция в получении денег. Самая обычная квитанция. Внизу стояла размашистая подпись Зямы Синявского. Никита не обратил бы никакого внимания на этот листок, если бы его не привлек синий чернильный штамп в правом нижнем углу. На нем стояло: «Министерство юстиции. III отделение».

Это могло значить лишь одно — то, что Зяма Синявский был провокатором, внедренным полицией в среду социалистов.

Никита бросил бумажку на безжизненное тело Зямы и вышел за дверь.

…Вечером того же дня Никита уже сидел в купе второго класса поезда, который двигался в сторону родного Спасска. Решение ехать домой возникло потому, что других направлений Никита просто не знал.

Чувств не было, была боль, было почти сумасшедшее желание броситься прямо в черное окно, чтобы разбить голову о проносящиеся мимо окон вагона телеграфные столбы.

— Прости меня, Катенька, прости меня, любимая…

Никита заплакал.

Впервые за весь этот безумный длинный день к нему вернулось хоть какое-то чувство.

Этим чувством было отчаяние.

Глава 19. Вагон сладостей

Раньше в школе номер два был тир для стрельбы из малокалиберной винтовки. Он располагался в полуподвале, рядом с зимней раздевалкой. Но совсем недавно, после сильнейшей грозы, когда за один только день на спасскую землю обрушилось чуть ли не годовое количество осадков и речка Савранка вышла из своих берегов, тир затопило водой, и его закрыли, ввиду дороговизны ремонта и отсутствия мастеров.

— Вот где мы создадим наш музей, — сказал Вадиму Николай Иванович, когда они открыли амбарный замок и оказались в темном, затхлом помещении, наполненном комариным писком — воду так и не откачали, и подвал за пару месяцев успел превратиться в настоящее болото.

— Только поработать придется… — Вадим зажал пальцами ноздри. — Вдвоем не справимся…

— Должны справиться, — уверенно произнес Бобров, выхватывая лучиком карманного фонарика плавающие в мутной воде мишени. — Ну и разруха…

Директор школы полностью поддерживал идею учителя истории, но лишь разводил руками — мол, фондов нет, область совсем не выделяет средств. Бобров обивал пороги кабинетов горкома партии, там обещали помочь, однако работники коммунальных служб указания властей выполняли с большой неохотой. К апрелю восемьдесят первого года по благоустройству подвала не было сделано ровным счетом ничего — вода все еще доходила до колен, а популяция комаров увеличилась в несколько раз.

Вадим и Николай Иванович не отчаивались и потихонечку собирали материалы для будущего музея. У них уже имелись и первые экспонаты — та самая иконка Иоанна Воина в серебряном окладе, найденная невдалеке от дома, медные плошки и безделушки эпохи древних славян (подарок добрых археологов) и куча фотографий, цветных и черно-белых, навеки запечатлевших исторические раскопки в огороде Кротовых.

Бобров съездил в область, где провел несколько дней в архивах, и, к своему удивлению, выяснил, что Спасск на самом деле не был таким уж захолустьем. С конца семнадцатого века здесь ежегодно проводились грандиозные торговые ярмарки, на которые собирались купцы со всей России. Царская семья нередко устраивала охоту в лиственных лесах, со всех сторон примыкавших к Спасску, — тогда еще в них водилось множество дичи и зверей. По приказу императора Александра здесь понасадили яблочных садов.

На самых дальних стеллажах архива Николай Иванович обнаружил уникальную, потускневшую от времени бумагу — счет за ужин в безымянной харчевне, подписанный рукой Александра Сергеевича Пушкина, эдаким заковыристым вензельком. Значит, он когда-то проезжал через эти края. Занесла же его нелегкая… Было и несколько упоминаний о Льве Толстом. Оказалось, что в Спасске жил его близкий друг, и создатель «Войны и мира» частенько наведывался к нему. Правда, фамилия близкого друга не дошла до потомков. Осталось лишь имя — Василий. Кто бы это мог быть?..

В руки Николая Ивановича также попали дневники некоего Никиты Степановича Назарова, уроженца города Спасска, очевидно, сына знаменитого купца Назарова, который построил здесь мануфактурную фабрику. В одном дневнике, выбранном наугад, были такие строки:

«Где-то я допустил ошибку, но не могу определить, где именно. Что-то не сходится. Последняя надежда оставалась на (неразборчиво: «мыс Доброй Надежды»?)… Я был там. Клада нет. И, судя по всему, никогда не было… 21 декабря 1917 года, Атлантический океан, по дороге на родину…»

«Надо же, и в те давние времена находились одиночки-романтики… — подумал Бобров. — Обязательно покажу эти дневники Вадиму, ему будет интересно».

Николай Иванович нашел свободную минутку, чтобы заскочить в областную газету и во всех красках рассказать главному редактору о своих проблемах. Редактор послал в Спасск корреспондента, тот добросовестно состряпал критический репортаж о бездействии местных властей и через неделю опубликовал его на первой странице газеты под заголовком «Город отвергает исторические ценности». Репортаж возымел большой общественный резонанс, и вскоре к школе подкатил гидронасос на колесах и начал откачивать из подвала воду. Работы по организации музея начались…

Археологи к тому моменту уже закончили раскопки. Всю выкопанную из огорода землю они вывезли на грузовиках куда-то за город, после чего и сами уехали в Москву, прихватив с собой самые ценные находки. Древнеславянское поселение так и осталось красоваться на дне глубокого котлована, окруженного, во избежание несчастных случаев, деревянными перилами. А чуть в стороне на длинной жерди был прибита фанерка с надписью: «Памятник архитектуры. Охраняется государством».

Но жители Спасска уже успели вдоволь насмотреться на убогие глиняные лачуги и, не получив от этого зрелища большого удовольствия, особым вниманием сей памятник архитектуры не жаловали.

Витя же относился к увлечениям брата с нескрываемой иронией и частенько подтрунивал над ним:

— Когда открываешь свой вернисаж, художник?

На что Вадим ему серьезно отвечал:

— Вот ты смеешься, а не знаешь значения элементарных слов. Вернисаж — это и есть открытие выставки. Нельзя открыть вернисаж, понимаешь?

— Да иди ты на хрен со своей биологией, — отшучивался Витька. — Краевед ты наш…

Кстати сказать, в планы Вити Кротова не входило поступление в высшее учебное заведение. Он трезво оценивал свои познания и был убежден, что его не примут даже в спасское текстильное ПТУ, даже по большому блату. Он ждал, когда ему стукнет восемнадцать, чтобы отправиться выполнять священный долг, защищать отчизну.

— От кого защищать-то? — с тоской спрашивал его отец.

— А мало ли? — пожимал плечами Витька. — Врагов у Советского Союза завались! Ты хоть телевизор смотришь? Та же Америка, например.

— Америка… — вздыхал Кротов-старший. — Нужно ей воевать с нами… Прям, дел у них других больше нет… Дураки они, что ли?..

— Батяня, ты какой-то политически неграмотный, — с удивлением смотрел на него Витя. — Они же империалисты! Они же эксплуатируют рабочий класс!

Отец недовольно качал головой, цокал языком и, оборвав дискуссию, уходил на кухню похлебать наваристых щей, понимая, что спорить с сыном о политике было совершенно бесполезным занятием.

В последнее время Сергей завязал с пьянками и позволял себе выпивать только по серьезному поводу. На то была причина — заболела Анастасия Егоровна. Нет, она не лежала целыми днями в постели, не жаловалась на острую боль в груди, а так же, как и прежде, готовила и пекла на всю семью, ходила в лавку за хлебом, но… после очередного сильного приступа бабушка будто постарела еще на несколько лет, в ее глазах навсегда пропали веселые, озорные искорки…

— Что с бабой Настей? Почему она стонет? У нее что-то болит? — обеспокоенно спрашивали у отца мальчишки.

— Она устала… — отвечал Кротов. — Просто устала… Не шумите, дайте ей отдохнуть…

Сергей боялся, как бы следующий приступ не оказался последним, роковым, а потому старался избавить тещу от всякого физического труда и взял на себя заботы по хозяйству — стирка, уборка и приглядывание за сыновьями отныне лежали на его плечах.

Теперь он приходил домой ровно в шесть, трезвый, добрый и какой-то сосредоточенный. Крайне редко от него можно было услышать грубость. Словом, Сергей заставил себя измениться, измениться в лучшую сторону, и сразу же начал находить общий язык с сыновьями. Братья знали, что когда батя не выпивший, когда он нормально соображает — бояться нечего.

— Ты бы позвал в гости своего учителя, — сказал как-то Вадиму отец.

— Так ведь… Ты же выгнал его…

— Ну, когда это было! Да, вспылил, не сдержался… Что ж теперь, всю оставшуюся жизнь воевать? Он ведь хотел, как лучше… А получилось, как всегда.

— Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, — улыбнулся Вадим.

— Точно-точно… Я только сегодня подумал о том, что ты все это время был меж двух огней… Тяжело тебе приходилось… Короче, передай Николаю Ивановичу, что я прошу у него прощения, что я вел себя не по-людски… В общем, сам разберешься, что сказать… Пусть приходит на мой день рождения. Приглашаю… От всей души…

В тот же день Вадим передал это приглашение Боброву, и после недолгих сомнений Николай Иванович с радостью согласился.

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — философски рассудил он.

Был майский погожий вечер. На веранде дома с зеленой крышей накрыли праздничный стол. Впрочем, праздничным его можно было назвать с большой натяжкой — много вареной картошки, жареная речная рыба и графинчик крепкой наливки, оставшейся еще с прошлого года.

Первым делом Николай Иванович и Кротов-старший выпили на брудершафт и расцеловались, как лучшие друзья. Тем самым конфликт был исчерпан.

Баба Настя тоже пригубила наливки и, извинившись, покинула стол, тяжелой, переваливающейся, походкой заковыляла в свою комнатушку. Вид у нее был крайне изможденный, что не мог не заметить Бобров.

— Что с ней? — тихо спросил он, когда Анастасия Егоровна скрылась за дверью.

Сергей наклонился к учителю и что-то прошептал ему на ухо. Братья, затаив дыхание, прислушались, но так ничего и не разобрали.

— Надо же… — понурил голову Николай Иванович. — Бывает…

— Ты лучше скажи, как там затея ваша с музеем? — быстро переменил тему Сергей. — Я слышал, что бригада мастеров из области приехала.

— Да какая там бригада!.. — поморщился, как от зубной боли, Бобров. — Три человека всего… Вот уже почти целый месяц перекладывают стену… А работы непочатый край…

— Ну, все лучше, чем ничего. — Сергей наполнил вторую стопку, поднес ее ко рту и хотел было выпить, но в последний момент передумал, поставил на место. — Боюсь, после большого-то перерыва… — как бы оправдываясь, сказал он. — Вдруг окосею? Лучше обождать. Правильно, учитель?

— Да-да, правильно, — закивал Николай Иванович. — Пьянству, как говорится, бой.

— Изничтожим зеленого змия! — поддержал его мысль именинник. — Ну и когда открываться-то будете? Когда все будет готово?

— Ох, не знаю… — вздохнул Бобров. — Вы прямо соль на рану сыплете, Сергей Борисович. Но, надеюсь, что к новому году… Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. — Нагнувшись, он постучал костяшками пальцев по ножке стула. — Кстати, я совсем недавно один весьма любопытный факт обнаружил. Предупрежу сразу, что это еще предстоит проверить и перепроверить. Быть может, даже придется самолично съездить в Москву, встретиться с некоторыми учеными, историками…

— Ну, не томи! — подбодрил его Сергей.

— Вы когда-нибудь слышали об Андрее Первозванном?

— О ком? — Кротов-старший нахмурил брови. — Как ты сказал?

— Был такой апостол — Андрей Первозванный, ученик Христа.

— А, ты про это… — махнул рукой Сергей. — Религиозные байки… Ну?

— Можете называть это как угодно, но существуют свидетельства, что после смерти Христа… — Николай Иванович на мгновение замялся. — Как бы попроще выразиться?.. Словом, Андрей Первозванный отправился в долгое путешествие по миру. Он хотел обратить людей в свою веру, объяснял им устой христианства, рассказывал о своем учителе.

— Ну и как? Получилось у него?

— Мы же с вами живем в христианской стране.

— Тут ты, братец, что-то путаешь. Христианством нас Византия наградила. В девятьсот… каком же году?..

— Восемьдесят восьмом, — подсказал Бобров. — Вы правы, это действительно так. Но историки полагают, что христианство пришло к нам гораздо раньше, в начале первого века. Дело в том, что Андрей Первозванный был в Киеве, добрался до самого Валаама. А теперь давайте мысленно прочертим прямую линию на географической карте, от нынешнего Израиля до Новгородской области. И что же получится? — Николай Иванович выдержал актерскую паузу и таинственно произнес: — Он был здесь! Где-то рядом! Быть может, в этом самом древнеславянском поселении!

— Брось, слишком уж неправдоподобно, — усмехнулся Сергей. — Ты, я погляжу, мечтатель! А доказательства? А факты? Без них в наше время никуда.

— То-то и оно! — оживился Бобров. — Я спрашивал археологов, не находили ли они в котловане крест или что-либо напоминающее по форме… Андрей Первозванный всегда оставлял кресты в тех местах, где он проповедовал. Никто не знает, как они выглядели… Но это не суть важно. К сожалению, археологи ничего похожего не находили… Тогда я пошел к директору дворца культуры, и он дал мне ключи от подвалов. Ведь раньше там располагался мужской монастырь — вы, надеюсь, наслышаны об этом. Так вот, я спустился туда и обнаружил старые записи… Они уже почти сгнили от времени, даже удивительно, как они вообще смогли сохраниться в таких ужасающих условиях, но несколько слов я все же разобрал… Там было два-три упоминания о «животворном кресте»… И для меня это, пусть крохотное, но доказательство…

— И что ты сделал с этими бумагами? — Сергей уже начинал терять интерес к этой теме.

— Отправил их в Москву. Пусть там над ними поколдуют ученые. Быть может, мои предположения окажутся верными…

— А ты футболом увлекаешься?

— Футболом?.. — Николай Иванович как-то глуповато улыбнулся. Так бывает с человеком, которого вдруг вывели из глубокой задумчивости. — Честно признаться, не очень… Даже совсем не увлекаюсь… А что?..

— Да так… — неопределенно ответил Сергей. — Жаль…

Таким нехитрым образом Андрей Первозванный был удачно забыт, и разговор плавно перетек в другое русло.

В десятом часу, когда Николай Иванович уже начал собираться, Витька улучил самую подходящую, на его взгляд, минутку, чтобы преподнести отцу подарок.

— Батяня, это тебе… — Он положил на стол маленькую коробочку. — От нас с Вадькой…

Вадим удивленно посмотрел на брата, но тот успел заговорщически подмигнуть ему — мол, так надо, все нормалек.

— Что это? Часы?.. Настоящие механические часы?.. — И туг взгляд Сергея сделался каким-то хмурым, озабоченным, совсем не радостным.

Витя больше всего боялся напрашивающегося в данной ситуации вопроса, именно потому он так долго откладывал торжественный момент. Мальчишка хотел дождаться, когда отец впадет в состояние расслабленности, когда он будет думать только о хорошем…

И сейчас Витькино сердечко заколотилось заячьим хвостом. Отец проникновенно посмотрел сыну в глаза, но нашел в себе силы промолчать.

— Вы как будто не рады? — Бобров заметил некое подобие растерянности, появившееся на лице именинника.

— Я рад… Очень рад… Просто не ожидал как-то…

Сергей скрепил на запястье кожаный ремешок, полюбовался блестящим циферблатом, после чего сгреб своими огромными ручищами сыновей в охапку и расцеловал их, приговаривая:

— Спасибо вам, золотые мои… Спасибо, бесценные мои…


В ту ночь Сергей Кротов так и не сомкнул глаз. Он сидел, сгорбившись, на кровати и, рассматривая со всех сторон красивые механические часики, тяжело вздыхал. Он старался отогнать от себя дурные мысли, но они все вползали и вползали скользкими червями в его голову.

Наутро, за завтраком, когда братцы уже допивали крепкий чай, молчавший до этого момента Сергей наконец, не выдержав душевных терзаний, спросил:

— Мальчики, откуда у вас столько денег?.. Целых тридцать семь рублей… Это же много… Очень много…

— Да ладно тебе, батя! — укоризненно посмотрел на него Витька. — Какая разница! Это же подарок! Я же тебя не спрашивал такие глупости, когда ты мне подарки делал.

— Я, между прочим, работаю и ежемесячно получаю аванс и зарплату, — медленно проговорил Кротов. — Отвечай: где вы взяли деньги? Ваденька, я обращаюсь к тебе.

— Я это… — Вадим незаметно для отца саданул брата локтем по ребрам, и Витька сразу же пришел на помощь.

— Накопили мы, понятно? — обиженно сказал он. — Ты же нам давал на мороженое, на леденцы…

— Сколько же вы копили? Год? Два? — Он положил руку Витьке на плечо. — Где ты гуляешь целыми днями? Молчи, Ваденька. Я знаю, ты постараешься любым способом прикрыть брата. Взаимовыручка — хорошая черта, но не сейчас.

— Нигде я не гуляю… — Виктор попытался стряхнуть отцовскую руку со своего плеча, но это у него не получилось.

— Мне иногда кажется, что от тебя пахнет спиртным. Или это только кажется?

— Батя, мы в школу опоздаем…

— Кто твои друзья? Назови мне каждого по имени.

— Это допрос?

— Я твой родной отец и должен знать, где ты пропадаешь с утра до вечера вместо того, чтобы делать уроки!

— Неблагодарный ты, батя… — Витя шмыгнул носом, и глаза его налились слезами. — Мы так старались… Мороженого не ели… А ты взял и все испортил…

— Хорошо, идите… — Отец тяжело поднялся со стула. — Позже поговорим…

Кротов-старший подозревал, что его сын связался с отъявленной городской шпаной, до него даже доходили какие-то неопределенные слухи, но он и представить, себе не мог, что наручные часы, купленные Витей за тридцать семь рублей, на самом деле являлись лишь последним звеном длинной цепочки, начало которой — ограбление продуктового магазина в ноябре прошлого года.

Тогда милиция установила, что налет на магазин совершили так называемые «гастролеры», неизвестные заезжие преступники… За пять последующих месяцев было зафиксировано несколько крупных краж с предприятий и около десятка разбойных нападений, одно из которых чуть не привело к смерти главного инженера химического комбината, но измордованная, обворованная до последней нитки жертва почему-то отказалась назвать своих мучителей. Главный инженер уверял следователей, что он ничего не помнит…

И опять же милиция не располагала уликами, которые могли бы вывести на след бандитов — те работали чисто, умело, не оставляя следов. На всякий случай проверили Романа Наливайко, но тот, как всегда, был чист, да и с места работы, что немаловажно, имел положительную характеристику…


Они собрались на старом месте, в трюме полузатонувшей барки. Их было шестеро. Женька — он же Жека. Боря — он же Боров. Костя — он же Лысый, названный так потому, что в детстве несколько раз болел лишаем: Сашка — он же Трусы (все лето ходил в одних и тех же голубых спортивных трусах) и Витя — он же Крот. У Романа Наливайко кличка отсутствовала. Никто из ребят не решался дать ему какое-нибудь смешное прозвище. Его боялись.

Под потолком раскачивалась дряхлая керосиновая лампа, заливавшая трюм мутно-желтым светом. Здесь было душно и воняло гнилью.

Роман расстелил на деревянном ящике из-под бутылок крупномасштабную карту местности и поманил к себе «соратников».

— Кто знает, что это такое? — спросил он.

— Карта, — осторожно предположил Жека.

— Правильно… А кто знает, что это за длинные черные полосы?

— Железная дорога, — тихо сказал Боров.

— Молодец, ставлю тебе пятерку. — Наливайко ткнул пальцем в большой красный квадрат, начерченный в правом верхнем углу карты. — А это наш Спасск. Измерим расстояние до железнодорожной магистрали — получается чуть больше двух километров, если двигаться по прямой. Иначе говоря, около тридцати минут пешего хода. Прибавим к этому еще километр по шпалам в сторону Налимска — итого сорок пять минут. Обратный путь будет в десять раз длиннее, пойдем в обход, через лес, там, где нас никто не будет ожидать.

— А что делать-то надо? — поинтересовался Лысый.

— Не спеши, — залепил ему крепкую затрещину Роман, — всему свое время. Двадцать четвертого мая через дистанцию «Налимск — Видное» будет проходить товарный состав из тридцати вагонов. Нас интересует последний вагон. Мы его должны во что бы то ни стало взять со всеми потрохами, понятно?

— Грабить поезд? — задумчиво почесал в затылке Крот. — Однако, стремное дельце, незнакомое…

— Кто-то сомневается или боится? — Наливайко окинул насмешливым взглядом присутствующих. — Шаг вперед. Бить не буду, идите на хер.

Никто не двинулся с места.

— Что ж… Это была ваша последняя возможность отказаться от участия в операции. — Главарь вновь принялся водить по карте карандашом. — Смотрите внимательно, козлики. Вот отрезок железной дороги, где поезда идут со скоростью не более пятнадцати-двадцати километров в час — крутой подъем, да и рельсы уложены кое-как. Короче, машинисты боятся навернуться. Отрезок этот протяженностью в триста метров, дальше товарняк будет набирать ход. Производим элементарные арифметические действия — в нашем распоряжении максимум полторы минуты.

— Задача? — опять подал голос Лысый.

— Успеть отцепить последний вагон, пропустить состав, после чего перевести стрелку… Вот она… — . Наливайко отметил стрелку жирным крестом. — Состав помчится в одну сторону, мы на отцепленном вагоне в другую. Ветка короткая, заканчивается тупиком в торфяных болотах, где когда-то был мукомольный комбинат.

— Я знаю это местечко, — сказал Крот. — Глухомань.

— Похоже на фильм… — улыбнулся Боров. — Как называется-то?..

— «Свой среди чужих, чужой среди своих», — подсказал ему Жека.

— А что в последнем вагоне? — поинтересовался Трусы.

— Шоколадные конфеты, пятнадцать тонн, — облизнулся Роман. — Трюфели, «Мишки на севере», «Белочки» и прочая кондитерская продукция.

— Вкуснятина! — закатил глаза от предвкушаемого удовольствия Лысый. — Ух и нажремся!

— Из-за каких-то конфет рисковать башкой?.. — засомневался Крот. — Охрана есть?

— Ты что, издеваешься? — Наливайко повертел пальцем у виска. — Кому нужно охранять вонючие шоколадки? На это и расчет! Никто и не заметит, как вагончик-то тю-тю!

— Пятнадцать тонн… — все еще не торопился радоваться Крот. — Не многовато для нас?

— Сколько унесем — все наше, — успокоил его Роман. — У меня уже есть покупатель, верный мужик. По три кати на рыло. Устраивает?

— Вполне… — сказали все хором.

— В нашем запасе целая неделя. Завтра ровно в семнадцать ноль-ноль назначаю репетицию на месте, там же и обсудим детали. Раньше не могу — работа, черт бы ее побрал. У каждого из вас будет своя задача, и только попробуйте в самый ответственный момент обосраться от страха. — Наливайко аккуратно сложил карту и спрятал ее в карман щегольских брюк, — Как говорится, без права на ошибку… Всем все ясно? Расходимся по одному, в разные стороны. И знайте… — Он выждал длительную паузу, прежде чем продолжить. — Я верю в вас, дети мои…

На следующий день, в строго назначенный час, все вновь встретились на берегу Савранки и быстрым шагом двинулись в сторону железнодорожного полотна. Как и предполагалось, дорога заняла меньше часа.

— Отличненько, уложились. — Остановив секундомер, Роман перевел дыхание. — А теперь маленечко потренируемся…

На заброшенном, поросшем высокой травой запасном пути с незапамятных времен стояла проржавевшая цистерна. Ее-то Наливайко и решил использовать как тренажер.

— Жека и Лысый! — командовал он. — Вы отвечаете за расцепку. Пока отдыхайте, но в воскресенье я поеду с вами в Налимск, в тамошнем депо один мой кореш работает. Он покажет, как это делается. Трусы! Твоя работа — перевести стрелку.

— Есть! — Трусы вытянулся в струнку. Для него, по всей видимости, это было похоже на захватывающую игру «Зарницу».

— Крот! — прохаживаясь взад-вперед по шпалам, продолжал распоряжаться Роман. — Ты самый ловкий из них. Залезешь на вагон, привяжешь там один конец веревочного трапа, а другой сбросишь вниз. Мы с Боровом поможем тебе, попробуем закинуть на самую крышу. Запомни, Крот. Ты — главное действующее лицо в нашей пьесе, от тебя все зависит. Справишься со своей задачей — мы выиграли. А если нет… Никто тебя винить не будет…

— Справлюсь, — твердо сказал Крот. — Можешь не сомневаться.


Вадим делал домашнее задание по физике, когда дверь в его комнату отворилась и на пороге появился отец.

— Витька не появлялся? — обеспокоенно спросил он.

Вадим отрицательно покачал головой.

— Где же его черти носят? — Сергей почесал заросшую щетиной щеку. — Двенадцатый час уже… Ты не знаешь?

— Нет… — Мальчишка склонился еще ниже над учебником.

— Ну да, ну да… Конечно, не знаешь… — Отец присел на краешек кровати. — Он же тебе ни о чем не рассказывает… От родного брата скрывает… А ты и не спрашиваешь…

— Не спрашиваю…

— Странно. Будь я на твоем месте… На сердце тревожно что-то… Вот вы все скрываете от меня, скрываете… Будто я чужак какой. Обидно до слез. Где сейчас Витя?

— Батяня, мешаешь. — Вадим начал что-то быстро записывать в тетрадь, тем самым показывая, что он очень занят.

Сергей протяжно вздохнул и, потрепав сына по загривку, тихонечко вышел из комнаты…

В первом часу ночи Витька прыгнул в окно и, не раздеваясь, залез под одеяло. Мальчишку бил озноб, все тело буквально колотилось от волнения. Как он ни пытался уснуть, ворочаясь с боку на бок, — не получалось.

Этим вечером закончились последние приготовления перед завтрашней операцией. Операция была проста до гениальности, но именно эта простота и настораживала Виктора.

Риск оказаться в лапах милиционеров был практически нулевой. Все произойдет молниеносно, да и поблизости не будет ни души, это уж точно… Десятки раз ребята репетировали «захват» вагона, их действия были доведены до автоматизма. Виктора закидывают на крышу, он скидывает веревочный трап, по которому взбираются Роман с Боровом, а чуть позже, расцепив стык, — Лысый с Жекой. Трусы переводит стрелку, догоняет уходящий по боковой ветке вагон и тоже поднимается на крышу. Таким образом все шестеро доезжают до тупика, где их уже поджидает грузовик перекупщика, открывают дверь вагона и беспрепятственно выгружают из него коробы с шоколадными конфетами.

Но на самый крайний случай, если вдруг выйдет какая-то заминка или произойдет нелепая случайность, Роман решил подстраховаться — принес откуда-то шесть самопальных устройств, стрелявших металлическими шариками и производивших неимоверный шум.

— Кто вдруг полезет на рожон, сразу начнем шмалять поверх голов, — говорил он. — Какой дурак захочет с пулей поцеловаться?!

Сунув руку под подушку, Витя нащупал холодный короткий ствол. Металлические шарики, способные пробить жестяной лист, лежали в кармане рубахи. Все готово. Вот только на душе почему-то неспокойно…

Сергею Кротову тоже не спалось. Он слышал, как Витька громко соскочил с подоконника на пол, как потом долго скрипела кровать.

Первым его желанием было учинить сыну кропотливый допрос, пригрозив ему жестокой поркой. Но, поразмыслив, Сергей пришел к выводу, что этим он все равно ничего не добьется — вряд ли Витя выдаст своих дружков и расскажет о том, чем они занимаются целыми днями, даже если и получит парочку крепких ударов пряжкой ремня по заднице. Он привык терпеть, уж слишком часто Сергей порол его в детстве. Нужно было придумать какую-то хитрость, какой-то обходной маневр.

На следующий день, когда уже начало темнеть, Кротов-старший заметил, как Витя, одетый не по-летнему тепло (он зачем-то напялил поверх рубахи старый порванный ватник), вышел за калитку и быстрым шагом направился по улице, утыкавшейся через несколько дворов в мост через Савранку.

Сергей бросился в комнату Вадима, который только что вернулся из школы, где помогал Николаю Ивановичу выносить мусор из помещения будущего музея, и теперь засел за учебники.

— Ваденька, присмотри за бабушкой, — попросил он. — Если она тебя позовет, сразу бросай все свои занятия и бегом к ней. Я скоро…

Сергей выскочил на крыльцо и, по-мальчишески перемахнув через забор, со всех ног понесся по параллельной улочке, намереваясь обогнать Виктора до того момента, пока тот не выйдет к реке. Все получилось именно так, как Кротов и задумывал. Не успел он притаиться за пивным ларьком, который стоял посреди маленькой площади рядом с мостом, как увидел сына. Только сейчас Сергей заметил, что мальчишка как-то странно держит правую руку за пазухой…

Тем временем не подозревающий о слежке Витя резко свернул с дороги и, чуть ли не по пояс утопая в высокой траве, засеменил по извилистой тропинке, тянувшейся вдоль берега. Отец выждал паузу, сохраняя приличную дистанцию, чтобы не обнаружить себя, и, крадучись, осторожно двинулся вслед за ним…


Электрические провода, вытянувшиеся нескончаемыми струнами над железнодорожным полотном, пронзительно зазвенели. Боров приложил ухо к шпалам и в следующий момент закричал:

— Едет! Едет!

— Минута в минуту… — всматриваясь в дань, туда, где из-за высокого холма показалось тупое рыло электровоза, проговорил Роман. — Иди сюда, мой хороший. Мы тебя давно ждем…

— Что-то он как-то быстро… — перехватив взгляд вожака, сказал Трусы. — Километров под сорок…

— А ты что здесь стоишь? — набросился на него Наливайко. — Ты где должен быть?

— У стрелки…

— Живо туда! — Он пнул пацана ногой под зад, замарав подошвой ботинка его неизменно-голубые трусы. — Тупая скотина, б…! Все по местам!

В его голосе чувствовалось волнение. И оно сразу же передалось остальным — у ребят начался мандраж. И по мере приближения состава, по мере того, как промежутки между звонкими ударами колес о стыки рельсов становились все длиннее и длиннее (а значит, товарняк замедлял ход), внутреннее напряжение усиливалось.

— Поссать бы… — шепнул Жека Кроту.

— Нашел о чем думать… — огрызнулся тот, наматывая вокруг своей талии веревочный трап.

— Страшно, б… — признался Жека.

— Да уж, это тебе не авоську с бутылками у старушки отнимать…

Ребята побежали еще до того, как поезд поравнялся с ними. Сначала тихонечко, еле перебирая ногами, затем с ускорением, прибавляя и прибавляя в темпе, но все же пропуская вперед себя первые вагоны. Они бежали молча, стиснув зубы, тяжело дыша…

Наконец начался крутой подъем. Как раз в это мгновение последний вагон поравнялся с юными грабителями.

— А вот и он, больной зуб! — нервно захохотал Лысый.

— Ребята, давайте! — вдруг закричал Жека. — Давайте же, ну! Не успеем! Не успеем!

— Не паниковать! — на ходу замахнулся на него Роман. — За работу! Не подкачайте, козлики!

Первым к заветному вагону метнулся Лысый. Подтянувшись на буфере, он ловко оседлал его и, одной рукой придерживаясь за стенку переднего вагона, другую протянул Жеке:

— Осторожно, тут скользко! Не навернись!

Но Жека неожиданно сбился с шага и, как-то неудачно оступившись, плюхнулся носом в траву. Роман и Боров среагировали моментально, подхватили его под мышки и несколько метров проволокли по земле, пока он сам, поддавшись инерции, не поднялся.

— Соберись, тряпка! — Наливайко влепил Жеке мощную пощечину и бросился помогать Кроту, который, вцепившись кончиками пальцев в железный засов, уже буквально висел на двери товарного вагона.

Боров скрестил ладони, и Крот тут же просунул болтавшуюся в воздухе ногу в этот «замок». Теперь Борову оставалось только хорошенько, как из катапульты, вытолкнуть кореша, что он и сделал через секунду. Крот ухватился за какой-то железный выступ на крыше, но взобраться на нее всем телом сразу не смог — ноги скользили по пологому скату…

— …Р-раз, два-а, взяли! — Лысый и Жека уже сидели друг против друга, каждый на своем буфере, и в четыре руки с помощью ломика-фомки пытались сковырнуть проржавевший металлический зажим, скреплявший вагоны. — Р-раз, два-а, взяли!..

Готовый в любую секунду перевести стрелку Трусы налег всем своим телом на длинный, массивный рычаг. Только не ошибиться… Только уловить момент… А локомотив уже в каких-то десяти метрах. И за лобовым стеклом видна фигура машиниста, его удивленная и одновременно испуганная физиономия. Еще через мгновение вдруг закладывает уши, начинают дрожать барабанные перепонки — это помощник машиниста дал визгливый, верещащий гудок…

Крот сорвал с себя ватник, быстро размотал с пояса трап. В крыше, в самой ее середине, торчал крюк, за него-то мальчишка и пытался привязать один конец лестницы… Но скрюченные судорогой пальцы не слушались… Наконец все-таки удалось связать крепкий двойной узел и сбросить другой конец вниз…

Половина состава уже прогромыхала мимо стрелочного переключателя, когда Боров поднялся на крышу. Задыхаясь от усталости и с каким-то рассеянным недоумением рассматривая свои кровоточащие руки, он повалился на бок, прикрыл глаза и пробормотал:

— Получилось, мать твою…

Роман начал карабкаться по веревочной лестнице, как вдруг… увидел Кротова-старшего.

— Этот еще откуда?.. — удивленно проговорил он.

Сергей бежал уже из последних сил. Он размахивал руками и что-то громко выкрикивал, но что именно, было не разобрать.

— Не получается! Ни хрена не получается! — снизу послышался голос Жеки. — Тут намертво все, будто приварено!

— У вас есть тридцать секунд! — заорал Наливайко. — Слышите?! Тридцать секунд!

— Да тут за тридцать лет эту херню не свернешь! — прокричал в ответ Лысый. — Бля буду, бесполезно!

— Я вам, суки, сейчас покажу «бесполезно»! — Роман спрыгнул на землю и вскоре уже с яростью колотил ломиком по заклинившему зацепу.

— Ну, убедился? — пискнул фальцетом Лысый и, не успев осознать свою ошибку, слетел с буфера после сильного удара в лицо и шлепнулся в росшие вдоль железнодорожного полотна густые заросли крапивы. Повезло еще, что под колеса не попал.

— У нас остался последний шанс… — сказал Наливайко насмерть перепуганному и до предела изможденному Жеке. — Или сейчас, или…

Боров, лежа на животе, заглядывал в узкий промежуток между вагонами, где Роман и Жека вели неравную борьбу с проржавевшей сцепкой.

— Да не туда вы суете! — советовал он срывающимся голосом. — Суньте вон в ту дырку!

— Отвали на хер! — Наливайко обратил на него искаженное злобой и отчаянием лицо. — Убью!

Только в этот момент Крот заметил своего отца, Держась за сердце и еле передвигая заплетающимися ногами, Сергей все-таки догнал поезд. Вцепившись в дверной засов, он беззвучно открывал рот и отчаянно жестикулировал, но стук колес заглушал его голос, и до Вити доносились лишь отдельные, не связанные друг с другом слова.

— Батя, не надо! — завопил он, начиная медленно подтягивать на себя трап, чтобы отец не смог ухватиться за него. — Не надо, батя! Уходи!

— Слезай оттудова! Слезай, сынок! Кому говорю! Не бойся, родненький, я тебя не трону, никому ничего не скажу!

— Не могу! — чуть не плакал от злобы и собственного бессилия Витя. — Прости меня, батя! Прости, пожалуйста!

Сергей еще какое-то время пытался бежать рядом с вагоном, но вскоре силы его оставили. Остановившись, он тяжело опустился на рельсы и, закрыв лицо руками, медленно раскачивался из стороны в сторону. Его сгорбленная фигура быстро удалялась, превратившись вскоре в крохотную точку.

Товарняк вдруг резко ускорил ход, от сильнейшего встречного ветра из глаз градом катились слезы. Это может показаться странным, но в тот момент Крот даже не задумывался над тем, было ли неожиданное появление его отца дикой случайностью, нелепым стечением обстоятельств или же он каким-то образом прознал о предстоящем налете на товарняк и попытался самолично предотвратить его. Витькины мозги лихорадочно искали выход из создавшейся тупиковой ситуации, мальчишка отчетливо сознавал, что это провал… их раскрыли… даже если удастся расцепить вагоны, от милиции все равно не уйти… им всем влепят на полную катушку… есть свидетель… и этот свидетель — отец…

И Крот почувствовал настоящее облегчение, когда встретился глазами с Трусами, который все еще стоял в неуклюжей позе, склонившись над рычагом, хотя и понимал, что переводить стрелку уже поздно, что поезд уже ушел — в прямом и переносном смысле…

— Есть, знай наших! — радостно, с истеричными и даже какими-то безумными нотками в голосе закричал Роман, когда его очередная попытка сковырнуть ломиком ненавистный проржавевший зацеп увенчалась успехом. Последний вагон начал отставать, между ним и длинным составом образовался небольшой просвет, который с каждой секундой все увеличивался и увеличивался. Но ликовал Наливайко недолго.

— Мы это… — робко сказал Жека. — Кажись, проехали…

Это был настоящий шок. Роман почувствовал, как сердце его замерло и, мгновенно превратившись в кусок льда, провалилось куда-то в желудок.

— Как проехали?.. — прошептал он. — Не может быть… — И, будто очнувшись от ночного кошмара, заорал: — Прыгаем, мать вашу! Прыгаем!

— Зачем прыгать?! — кричал с крыши Боров. — Лучше дождемся, пока вагон остановится! Все равно в округе никого нет, никто нас не заметит!

— Мудила, а если следом еще один состав идет? Нас же сметет к чертям, раздавит в лепешку!

Жека приземлился удачно — ни синяка, ни ссадины. Роман же долго не мог подняться.

— Ногу подвернул, ч-черт, — корчась от боли, проговорил он. — Где Трусы?

— Не знаю… Жека огляделся по сторонам. — Убежал, наверно…

— Хорошо хоть стрелку не переключил… Давно бы уже мертвые под грудой металла валялись… Помоги-ка…

Жека подставил плечо, Наливайко всем телом навалился на него, и они медленно заковыляли вдоль железнодорожного полотна.

Им навстречу, пошатываясь от усталости, шел Сергей Кротов. Увидев Романа, своего довольно-таки близкого приятеля по работе и бывшего собутыльника, он начал закатывать рукава рубахи, приговаривая при этом:

— Не ожидал от тебя, Ромка… Не ожидал!.. Малышней прикрыться вздумал… Ну, сученок!.. Теперь уж я тебя засажу!.. Хоть и качал тебя на руках, когда ты младенцем был, а засажу!..

— Дядь Сереж, не надо… — жалобно заскулил Наливайко. — Мы просто покататься хотели…

— Врешь, Ромка… — усмехнулся Кротов. — Я все слышал, о чем вы на барке перешептывались… И про конфеты, и про…

Грохнул выстрел, и речь Сергея внезапно оборвалась. Он удивленно посмотрел на незнакомого подростка, в руке которого все еще дымился странный предмет, похожий на револьвер, затем перевел взгляд на Романа…

Тоненькая струйка крови стекала по виску Кротова. Он приложил ладонь к голове и, прошептав: «Больно…», без чувств повалился на землю…

— Спускаемся! — Боров обернулся к Кроту. — и чем быстрей, тем лучше!

— А не легче ли спрыгнуть? Скорость-то маленькая…

— Ты как хочешь, а я… — Боров перекатился к краю крыши и ухватился за веревочный трап. — Если погибну, прошу считать меня коммунистом! — И вдруг его лицо исказилось страшной гримасой. К своему ужасу, парень увидел быстро приближающуюся длинную черную ленту…

Пассажирский поезд «Новгород-Москва» пытался нагнать отставание и шпарил под восемьдесят, несмотря на то, что колея оставляла желать лучшего и на этом отрезке пути вводилось скоростное ограничение. Впереди идущий товарный состав вскоре должен был свернуть в сторону Минска, и таким образом, трасса оставалась совершенно свободной. Машинист в последний момент увидел вагон, который в полном одиночестве медленно катился под горку, повернул рычаг экстренного торможения, но столкновения избежать не удалось — уж очень коротким было расстояние…


Крот и Боров уже почти выбежали к реке, когда по лесу прокатилась мощная волна оглушающего грохота, будто вражеский самолет сбросил на Спасск многотонную бомбу. На самом деле это товарный вагон после дикого по своей силе удара пролетел, кувыркаясь, несколько десятков метров по воздуху, прежде чем, наткнувшись на толстые стволы столетних деревьев, превратиться в груду металлолома, перемешанного с деревянными опилками…

— Вот тебе и по три кати на нос… — остановившись на мгновение, чтобы перевести дух, проговорил Лысый. — Вот тебе и трюфели с «Мишкой на севере»…

— Мне домой нельзя… — Мертвенно бледный Крот прислонился к березе. — Там батя… Он меня убьет…

— Давай ко мне, — предложил Боров. — Переночуешь, а завтра… Все уладится…

— Пошли, — не раздумывая, согласился Витя.

— Только бы он нас не выдал… Худо будет…

— Не выдаст, — твердо сказал Крот. — Убить может, но предать — никогда…


Кротова-старшего обнаружили следующим утром дачники-грибники. Еле дыша, он лежал неподалеку от железнодорожного полотна, в зарослях крапивы. Его отвезли в областной центр и поместили в реанимационное отделение, но вынуть металлический шарик из головы так и не успели. Вечером, не приходя в сознание, Сергей умер.

…Когда следователь прокуратуры спросил потрясенных, опустошенных, почерневших от горя братьев Кротовых, владеют ли они какой-либо полезной и важной информацией, которая могла бы помочь милиции выйти на след преступника или преступников, оба ответили «нет». Вадим говорил правду. Виктор — врал. Он прекрасно знал убийцу в лицо, но не верил, что приговор уголовного суда будет суров Кротов-младший должен был свершить свой суд, расправиться с убийцей собственноручно, слышать, как он просит пощады перед смертью и видеть, как он мучительно погибает, захлебываясь в собственной крови. Но сделать этого Витя не мог — убийцы не было в городе. Жека исчез из Спасска, будто испарился.

Глава 20. Вечное

Это было самое трудное путешествие, какое только довелось пережить команде. Матросы еле успевали справляться с работой и под вечер просто валились с ног.

Адмиралу тоже пришлось туго. Теперь он вынужден был напрочь забыть о такой привычной вещи, как слуга и личный повар. Более того, он сам вынужден был чистить себе сапоги, чинить камзол, пока однажды не додумался обшарить все офицерские каюты и запастись одеждой. Но более всего его мучило то, что матросы теперь относились к нему с меньшим почтением, чем раньше. Наверно, это произошло потому, что теперь вокруг Дрейка не было такого количества офицеров и некому было поддерживать дисциплину, а возможно, из-за того, что они считали его своим, ведь он был с ними в сговоре.

Иногда Дрейк вдруг начинал бояться, что матросы вдруг решат убить его и все деньги забрать себе. В такие дни он становился подозрительным, никого не подпускал к себе ближе, чем на десять ярдов, вдруг начинал требовать должного почтения, как в былые времена. Он даже перетащил к себе в каюту одиннадцать мушкетов и держал их заряженными. А у остальных посворачивал замки, чтобы матросы не могли ими воспользоваться.

Дрейк понимал, что с ним ничего не сделают, по крайней мере до тех пор, пока не вернутся к английским берегам. Ведь он один знал навигацию, мог ориентироваться по звездам и пользоваться секстантом. Но тем не менее эти дикие вспышки подозрительности наступали все чаще и становились все заметнее.

Единственным человеком, кому Дрейк мог доверять, был Питер. Адмирал знал, что паж просто боготворит его, предан ему, как верный пес. Ведь Дрейк вытащил его из простых юнг, сделал богатым, научил грамоте, математике, морскому делу. Порой сэр Френсис даже жалел, что Питер — не его сын. Будь это так, было бы кому оставить наследство.

На третьей неделе пути на горизонте показался остров. Это был первый клочок суши, который они увидели за многие и многие дни. Хоть Дрейк и приказал не приближаться к острову и как можно быстрее пройти мимо, настроение у команды резко поднялось. Люди как будто получили лишнее подтверждение, что есть еще земля, никуда не пропала и никуда не пропадет. В этот вечер адмирал смилостивился даже до того, что подарил матросам еще один бочонок вина — ведь путешествие подходило к концу, осталось всего каких-нибудь пять-шесть дней пути.

С этого дня Дрейк нес вахту на мостике сам. Острова стали появляться все чаще и чаще, но адмирал упорно обходил их, постоянно сверяясь с картой.

Наконец однажды, ранним утром, ровно через месяц после того дня, когда он и десять его матросов пришвартовали свой бот к корме испанского галлона, с мостика раздалась команда:

— Свистать всех наверх! Фок и грот убрать! Приготовиться отдать якорь!

На палубу высыпали все, даже те, кто только что сменился с вахты. Матросы дружно бросились на мачты, карабкаясь на них, как дрессированные обезьяны. Галеон медленно входил в бухту какого-то необитаемого атолла.

— Мы остановимся тут, сэр?! — радостно воскликнул Питер, мигом влетев на мостик.

— Да, мой мальчик, — устало улыбнулся Дрейк. — Узнаешь этот остров?

— Нет, сэр. — Питер посмотрел на бухту, на песчаную отмель, на тропический лес, покрывший всю поверхность атолла. — Нет, я его не знаю.

Дрейк вздохнул.

— А помнишь наше путешествие на «Золотой лани»? Мы еще тянули на буксире галеон, когда шли обратно.

— Конечно, помню. — Лицо Питера на миг помрачнело. — После этого вы сделали меня своим пажом.

— Правильно! — обрадовался адмирал. — На этом острове мы в последний раз вытащили «Золотую лань» на берег, чтоб почистить дно. А галеон затопили вон за тем мысом. Теперь вспомнил?

— Ну конечно! — воскликнул Питер. — Мы тогда вытащили корабль вон на тот пляж.

— Я рад, что ты вспомнил.

Дрейк повернулся и закричал:

— Отдать якорь! Спустить на воду шлюпку!

Громко затарахтела якорная цепь, огромный тяжелый якорь бултыхнулся в голубую морскую воду.

— Все паруса долой! Приготовиться к высадке!

Давно матросы не выполняли команд своего капитана так охотно, как теперь. Они просто летали по снастям, рискуя свалиться вниз и свернуть себе шею. Через полчаса все было сделано и все десять человек сидели на веслах.

— Ну что, ребята, устроим себе несколько дней отдыха? — спросил Дрейк, последним спустившись в шлюпку. — Думаю, мы вполне заслужили его.

— Устроим! Ура! — обрадовались матросы.

— Ну и отлично. За эти несколько дней мы хорошенько обследуем этот гостеприимный остров и подыщем местечко, где сможем оставить свои сбережения. Вечером во время прилива подведем корабль поближе и посадим его на мель, чтобы легче было разгружать сундуки. А потом я хочу, чтобы вы хорошенько напились за здоровье своего адмирала. Можете попытаться поймать какую-нибудь дичь и приготовить себе свежего мяса. Только мушкеты я вам не дам, а то вы перестреляете друг друга из-за денег. А теперь навались на весла. Уж очень мне не терпится потрогать руками вон тот желтый песочек.

Матросы дружно налегли на весла, и шлюпка полетела по водной глади, как чайка. Она неслась с такой большой скоростью, что почти врезалась в берег. Матросы тут же выскочили из нее и стали, весело носясь по пляжу, бросаться песком и толкать друг друга в воду. Потом все, как один, ринулись в лес и принялись карабкаться на деревья.

— Ей-богу, как малые дети… — сказал адмирал, глядя на здоровых мужиков, которые швыряли друг в друга прошлогодней листвой.

Ему вдруг и самому захотелось броситься на этот золотистый песок и кататься по нему, как молодая собака по первому снегу. Но он просто не мог позволить себе сделать это прямо на глазах у своих подчиненных.

На галеон вернулись только под вечер, перед приливом. Кому-то удалось поймать птицу, отдаленно напоминающую фазана, и ее тут же преподнесли в подарок адмиралу. Ночевать было решено на корабле, чтобы в случае шторма не потерять его вместе с грузом.

Несмотря на усталость и кучу впечатлений, полученных за день, никто не спал этой ночью. Матросы выкатили бочонок с вином на палубу и бродили по ней, изредка перекидываясь парой фраз и подливая себе в кружки. Каждый норовил оказаться поближе к трюму, в котором было золото. Но трюм был закрыт на три замка и вдобавок, по приказу Дрейка, заколочен.

Дрейк тоже не спал этой ночью. До самого рассвета он просидел в углу каюты с мушкетом в руках, готовый в любую минуту отразить нападение своих вероломных подданных. Только с первыми лучами солнца ему удалось забыться тяжелым тревожным сном.

Наутро адмирал построил людей и разбил их на три группы. Четверо должны были остаться на корабле и начать потихоньку поднимать сундуки из трюма на палубу, шестеро высаживались на берег рубить деревья и вязать плоты, а Питер и сам Дрейк отправлялись осматривать остров в поисках надежного укрытия.

— А теперь, Питер, я покажу тебе кое-что, — сказал Дрейк, когда они углубились в чащу и остались одни. — Только запомни: то, что ты увидишь, до тебя видело только несколько человек, и все они уже мертвы.

Питер испуганно посмотрел на адмирала. Дрейк уловил этот взгляд, улыбнулся и ласково потрепал юношу за кудри.

— Не бойся, с тобой ничего не случится, если ты будешь держать язык за зубами. Насколько я тебя знаю, ты никогда не отличался болтливостью.

Адмирал уверенно вел Питера через чащу, прорубая дорогу мечом и внимательно оглядываясь по сторонам. Питер послушно следовал за ним, хотя уже начал жалеть, что ввязался в эту авантюру. В памяти почему-то всплыли мутнеющие глаза Джона, когда Дрейк воткнул ему кинжал в сердце в своей каюте. Спина адмирала маячила впереди. Питер вдруг на какое-то мгновение почувствовал дикое желание выхватить меч и воткнуть его в эту спину, как раз между лопаток. Никто ничего не узнает, потом можно будет сказать, что на него напал гепард, что он свалился в яму и сломал себе шею. Рука машинально потянулась за рукоятью меча. Но Дрейк вдруг остановился и резко обернулся. Взгляды их встретились.

Питер не помнил, сколько они так простояли. Может, минуту, а может, час. Наконец адмирал улыбнулся и тихо сказал:

— Я смотрю, ты четко усвоил то, чему я тебя учил. Теперь ты не боишься крови и многого сможешь достичь в этой жизни. Только не гони так быстро, а то можешь сломать шею.

Губы адмирала приветливо улыбались, но глаза были холодны, как лед. Питер не выдержал этого взгляда и опустил голову.

— Ладно, пойдем быстрее, — весело сказал адмирал. — Нам еще нужно будет добыть что-нибудь к обеду, а то мне до смерти надоело питаться одной солониной.

Через час они вышли к небольшому обрыву. Внизу о скалы с шумом разбивались морские волны.

— Ну вот мы и пришли. — Адмирал устало опустился на траву. Питер огляделся по сторонам, но не увидел ничего такого, что могло бы заставить Дрейка проделать столь длинный путь сквозь дикую, непролазную чащу.

— Можешь не высматривать, — ухмыльнулся адмирал, заметив, что паж блуждает взглядом по поляне. — Ты все равно ничего не увидишь. Садись пока, передохни, а потом я покажу тебе такое место, в котором наше золото никто не сможет отыскать.

Питер лег на траву рядом с ним и запрокинул голову, глядя в ослепительно голубое небо, по которому медленно ползло одинокое белоснежное облачко, удивительно похожее на легкое белое перо.

— Красиво, не правда ли? — вздохнул адмирал. Именно в таких местах и начинаешь задумываться о бренности человеческого существования. Когда я впервые оказался тут шесть лет назад, мне просто до слез захотелось послать ко всем чертям эту проклятую королевскую службу и поселиться здесь, на острове. Выстроить себе дом над этим обрывом, мирно сидеть по вечерам на веранде и любоваться заходящим солнцем, потягивая молодое вино. И знаешь, что меня остановило?

— Что? — поинтересовался Питер, продолжая любоваться небом.

— То, что на этом острове не достать не только молодого вина, но даже дешевого прокисшего пива! — Дрейк вдруг расхохотался каким-то злым каркающим смехом. — Тут вообще ничего нет. Ни книг, ни красивых женщин, ни хорошей кухни. Только лес, море и эти противные визжащие чайки. Вот так-то, сынок. И запомни, что нет на земле такого места, где человек мог бы чувствовать себя счастливо. Так уж он устроен, что всю свою жизнь должен стремиться к чему-то большему. Если и есть на свете что-нибудь бесконечное, так это человеческие желания. Они как головы дракона — на месте одного старого вырастает два новых.

Сказав это, Дрейк встал, отряхнулся и направился к лесу.

— Пойдем со мной, Питер, хватит валяться на травке и думать о вечной благодати. Сейчас ты увидишь кое-что действительно вечное.

Вход в пещеру буйно зарос травой и кустарником, и вдобавок его загораживал огромный валун, поросший мягким зеленым мхом. Места для прохода оставалось ровно столько, сколько нужно для того, чтобы с трудом протиснулся один человек.

Внутри было холодно, темно и сыро, несмотря на то, что снаружи был жаркий солнечный день.

— У тебя есть огниво? — Многократно усиленный эхом голос адмирала показался каким-то странно неземным, нечеловеческим.

Питер сдержал дрожь в коленях и нервно сглотнул.

— Да, есть… сейчас… — ответил он шепотом и стал лихорадочно рыться в карманах.

В руке Дрейка неожиданно оказались два факела. Когда их зажгли, пещера сразу озарилась мерцающим красноватым светом.

— Иди за мной, только будь осторожен, — предупредил адмирал. — Тут очень низкие потолки и ты можешь проломить себе голову.

Пещера тянулась длинным коридором и уходила куда-то вниз, в недра острова. Питер послушно следовал за адмиралом и по пути все время натыкался на следы человеческой деятельности. Там, где коридор сужался, стены были расширены киркой и на полу валялись груды щебенки. Там, где он слишком круто шел вниз, было выдолблено некое подобие ступеней.

На одном из поворотов паж споткнулся о настоящий человеческий скелет. Пожелтевший высохший череп отскочил от его ноги и, гулко стуча, покатился по галерее. Питер вскрикнул и отшатнулся в сторону.

— Что такое? — Адмирал увидел череп, глядящий на него пустыми черными глазницами, и улыбнулся. — А, это вы, мистер Маркхэм? Давненько мы с вами не виделись. Все сторожите вход? Эй, Питер, малыш, поздоровайся с нашим старым кормчим, он очень рад встретить тебя снова.

Теперь Питер понял, куда тогда подевался кормчий с «Золотой лани», про которого говорили, будто он ночью, пьяный, свалился за борт и его сожрала акула. Дрейк наступил на череп ногой и двинулся дальше.

На одной из развилок он свернул направо, и скоро они оказались в небольшом зале. Зал этот был полностью уставлен сундуками, а на стене висело огромное золотое распятие с пустыми гнездами из-под драгоценных камней, которые когда-то украшали его.

— Вот это и есть вечное. — Дрейк с трудом поднял крышку одного из сундуков. Сундук был полон золотых украшений, усыпанных жемчугом и изумрудами. Сверху лежала большая серебряная чаша. Именно из нее адмирал шесть лет назад отмерял каждому матросу его долю.

— Пройдут века, — продолжал Дрейк, — сменятся правители и религии, переменится ландшафт. Но золото останется всегда. Всегда из-за него будет литься человеческая кровь. А казалось бы, простой металл, даже хуже железа, мягче. Пушка из золота придет в негодность после первого же выстрела.

Питеру опять стало страшно. Он понял, что адмирал не простит ему того, что он владеет его тайной. Сейчас Дрейку хочется показать кому-нибудь, что он очень богат, хочется потешить свое самолюбие. Но когда это желание пройдет — не жди пощады от этого человека.

— Ну что, нравится тебе все это? — спросил Дрейк, глядя на пажа безумными глазами.

— Скажите, зачем вы меня сюда привели, сэр? — честно спросил Питер, на всякий случай отступив к стене и незаметно положив руку на рукоять меча. — Перед Маркхэмом, вашим кормчим, вы тоже хотели похвастаться?

Улыбка мгновенно слетела с лица адмирала. Теперь он смотрел на Питера, как на своего самого заклятого врага. Но это продолжалось всего несколько мгновений. Потом Дрейк отвел взгляд и тихо сказал:

— Да, ты прав, сынок. Тогда я тоже не выдержал и захотел похвастаться перед ним. Какой толк во всей этой груде металла, если ею нельзя воспользоваться и о ней никто, кроме тебя, даже не знает. Я слабый человек, такой же, как и все остальные, мне просто больше повезло… Но с тобой не случится того же, что с Маркхэмом, ведь теперь ты тоже сказочно богат. Немного меньше, чем я, но какая разница, на пять или на десять жизней тебе хватит этих денег, если в твоем распоряжении всего одна.

К галеону вернулись уже далеко за поддень. Питер по дороге обратно сумел подстрелить несколько диких уток, и все очень обрадовались возможности полакомиться свежатиной.

— О, да вы тоже зря времени не теряли! — Дрейк к своему удовольствию отметил, что все сорок сундуков уже вытащены на палубу и три огромных плота лежат на берегу. — Вот и отлично. А мы с моим молодым другом подыскали отличное место, где все можно будет спрятать, не прибегая к помощи кирхи и лопат. Завтра и приступим к перевозке. За три дня управимся, я думаю.

Матросы опять дико обрадовались, опять долго кричали «ура», опять весь вечер пили мадеру и играли в кости на те деньги, которые им достанутся. Только Питер ходил по галеону, мрачный как ночь, не отвечал на вопросы моряков и старался избегать встречи с адмиралом.

А наутро началась работа. Дрейк погрузил на бог канаты, заступ, цепь и вместе с Питером отправился по морю к тому обрыву. Матросы тем временем грузили золото на плоты. На каждый плот поместилось по два сундука. Следовательно, нужно было сделать семь ходок, чтобы перевезти все.

Сначала было довольно трудно. Долго не могли придумать, как поднимать сундуки с обрыва, пока не соорудили некое подобие лебедки, сняв с одной из пушек на галеоне колеса и приспособив их для этого. Потом долго не могли сдвинуть валун, закрывавший вход в пещеру. Хотели взорвать, но адмирал запретил, боясь, что случится обвал и завалит проход. Дрейк так же запретил вырубать мешавшие деревья, чтобы просека не привлекла внимания тех, кто может оказаться на этом острове.

Но к концу дня работа пошла быстрее. Решено было сначала перевезти золото и поднять его, а потом уж прятать. Все сорок сундуков за день перевезти не удалось, на корабле осталось восемнадцать. Работу прекратили уже за полночь, когда люди просто валились с ног. Питер с людьми отправился ночевать на талион, а Дрейку разбили палатку возле пещеры.

Только этой ночью адмирал смог заснуть спокойно. Он провалился в сон сразу, как только лег. Даже молиться не стал, хотя аккуратно проделывал это каждый вечер в течение вот уже тридцати пяти лет.

Спал он так крепко, так глубоко, что даже не слышал, как перед самым рассветом в палатку кто-то вошел.

Питер старался не шуметь. Ступая совсем неслышно, он подкрался к адмиралу и наклонился над его лицом. Его вдруг поразило то, что во сне Дрейк улыбался. Улыбался, совсем как ребенок. Глаза Питера сузились, рука потянулась к поясу, и он медленно вынул из ножен длинный тонкий кинжал. Этот кинжал когда-то подарил ему Дрейк, после того как заколол им Джона.

— Теперь твоя очередь, — одними губами проговорил паж, опустился на колени, медленно поднял кинжал, крепко обхватив его обеими руками, чтоб удар был сильнее. Нужно только посильнее ударить. Нужно только решиться и ударить…

В эту минуту до Питера донесся звук приближающихся шагов. Оставалось только одно — исчезнуть как можно быстрее. Не успел Питер юркнуть в прорезь палатки, как раздался голос Майка:

— Сэр Дрейк, вставайте. Мы привезли вам завтрак. — Майк отодвинул полог и поставил в палатку корзину с хлебом, холодной жареной уткой и бутылкой хереса.

Дрейк заворочался и открыл глаза. Солнце уже светило вовсю.

— А, это ты, Майк. Смотри-ка, давно я не спал так крепко. Плохой из меня охранник. Сундуки привезли?

— Да, сэр, поднимают, — ответил матрос. И я побегу к ним, чтобы помочь, а вы пока завтракайте.

За день все сундуки перевезли на берег. Работали не покладая рук, сделав только небольшой перерыв, чтобы подкрепиться солониной и хлебом. Дрейк работал наравне с матросами, даже больше их. Все время подбадривал, торопил, носился по берегу как угорелый, припадая на когда-то простреленную ногу, которая от больших нагрузок снова стала болеть. Но адмирал даже не обращал на это внимания. Матросы удивлялись, откуда в этом пятидесятилетием старике берется столько сил.

Вечером, за ужином, устроенным здесь же, возле входа в пещеру, решено было не прекращать работу и за ночь спрятать все золото, чтобы завтра можно было весь день отдыхать. Адмирал показал в пещере, почти у самого входа, большую нишу, где могли поместиться все сорок сундуков. Он запретил матросам ходить вглубь пещеры, поскольку боялся, что они могут заблудиться, провалиться куда-нибудь и погибнуть. Сундуки перетаскали очень быстро, предчувствуя скорый конец работы и близкий отдых. К утру, когда работа была закончена, в стене, у входа в эту нишу, выдолбили небольшое углубление, засунули туда бочонок пороха и взорвали. Обвал полностью завалил доступ к золоту. Потом, чтобы совсем уж нельзя было ни о чем догадаться, поставили на место валун, который раньше стоял у входа.

— Ну вот и все, — устало произнес адмирал. — Теперь можно возвращаться на корабль и спать до самого вечера. Я понимаю, вы все очень устали за последние сутки, поэтому я отменяю до вечернего прилива все вахты. Можете отдыхать.

У матросов даже не было сил закричать традиционное «ура», они только закивали головами в знак благодарности, полюбовались своей работой, постояли перед глухой стеной, за которой покоилось их сказочное богатство, и устало побрели к боту…


Провианта и пресной воды должно было хватить на две недели. Это намного больше, чем нужно, но Дрейк решил не рисковать. Он прекрасно знал, какие сюрпризы преподносит море тем, кто слишком надеется на свои силы. Поэтому он погрузил в бот еще бочонок воды на всякий случай. Главное было не забыть карты и навигационные приборы. Тут, между островами, много разных течений, и маленький бот может отнести довольно далеко.

Адмирал очень торопился. Солнце подходило к зениту, вся команда крепко спала, расположившись в каютах над пороховым трюмом. Как раз то, что нужно.

Напоследок он погрузил на бот все одиннадцать мушкетов и поднялся на корабль. Затем быстро спустился в пороховой трюм, выбил клепы из всех бочек, рассыпал порох по полу и один бочонок взял с собой. Нужно было сделать очень длинную дорожку, чтобы успеть отгрести достаточно далеко. Поэтому Дрейк петлял по кораблю очень долго, пока порох не высыпался совсем.

— Ну вот и все, — пробормотал он. — Теперь можно идти к Питеру.

Паж спал в каюте капитана. Он так устал, что даже не стал раздеваться и свалился на постель в сапогах и в камзоле. Дрейк подошел к нему и невольно залюбовался его молодым, красивым лицом. И вдруг понял, почему так полюбил пажа — юноша был удивительно похож на него самого в молодости. Да, жаль, что Питер не его сын. За последние годы Дрейк так привязался к нему, что считал его родным.

Наклонившись над Питером, он осторожно, чтобы не разбудить, снял с него подаренную некогда золотую цепь…

— Ты был прав, Питер, — сказал Дрейк, когда далеко за его спиной раздался взрыв. — Придется тебе сторожить мое золото вместе с беднягой Маркхэмом. Жаль, из тебя мог бы выйти неплохой капитан.

Корабль запылал сразу, как сухой костер. А потом взорвался, разбросав по морю обломки мачт, обшивки и тела пиратов…

Еще два дня провел Дрейк на острове.

Он не зря выбирал именно этот остров. Если ему самому не удастся воспользоваться кладом, только очень догадливый человек найдет его. Потому что главный ключик к сокровищу он зашифровал всей своей жизнью.

Глава 21. Тать

Старые, изрядно обветшалые стены монастырского собора вряд ли когда-нибудь ранее видели такие пышные похороны. Большой, в двадцать пять человек, хор был приглашен из Москвы, а огромного роста и внушительной внешности знаменитого архидиакона Зинона с большим трудом удалось уговорить приехать на один день из самой Троице-Сергиевой лавры.

— …Еще молимся, — возглашал он сильным и низким голосом, проникавшим, казалось, в самые далекие уголки собора, — о упокоении души усопшаго раба Божия Феодора и о еже проститися ему всякому прегрешению вольному же и невольному…

— Господи, помилуй, — подхватывал мощный и слаженный хор.

Покойник лежал в дорогом, полированного дуба, гробу на белых атласных подушках. Лицо его выражало… нет, оно ничего не выражало, кроме благоговейного умиротворения, которое придал ему искусный гример.

Собор был полон. Присутствовали все первые люди Уездного начальства — градоначальник, полицмейстер, предводитель дворянства… Рядом с гробом стояла безутешная вдова покойного — полная матрона, то и дело прижимающая к глазам кружевной платочек. Толстенькие и короткие пальцы вдовы были унизаны золотыми перстнями с крупными бриллиантами и рубинами.

Никита Назаров стоял в ногах умершего и держал вставленную в массивный латунный подсвечник толстую, с руку, восковую свечу. Ему было жарко. Кроме длинного, до пят, монашеского подрясника на нем был надет стихарь из блестящей парчи на толстой холщовой основе. Это лето было особенно жарким, и несмотря на распахнутые окна, в соборе из-за обилия народа и горящих свечей было очень душно.

Диакон сделал Никите знак, и он, встав с другой стороны гроба, оказался рядом с вдовой. Приглядевшись к ней повнимательнее, он заметил, что глаза у нее сухи, и платочек в руках — только для виду. Никита ничуть не удивился. За полтора года, проведенные в этом монастыре, ему довелось повидать всякое.

Попал он сюда совершенно случайно. В вагоне, в котором он ехал из Москвы, внезапно появились жандармы. Они заходили во все купе и проверяли документы. И Никита, еще минуту назад готовый сам сдаться властям, вдруг испугался. Он не стал дожидаться, пока очередь дойдет до него, вскочил с места и пошел в конец вагона, будто бы в туалет. Выйдя в тамбур, он подождал, пока поезд притормозит на стрелке, и выпрыгнул.

При падении он вывихнул ногу, так что передвигаться мог только ползком. Положение осложнялось тем, что пальто он оставил в купе, дабы не возбуждать подозрение жандармов. Так что на нем был только легкий студенческий сюртучок.

Спустя полчаса он еле-еле дополз до занесенной снегом, а потому почти незаметной в темноте проселочной дороги. Вокруг не было ни души. Да и кто бы вышел из дома в эдакую метель! Никита не знал, в какую сторону двигаться. Впрочем, какая разница! Силы его были на исходе, он замерзал…

Нашли его проезжающие на дровнях монахи. Привезли в монастырь, отогрели, отпоили крепким чаем с малиной. Никита счастливо отделался — остался жив-здоров и даже ничего себе не отморозил.

Ехать ему было некуда, и Никита остался в монастыре. Здесь никто не интересовался его паспортом и прошлым, над головой была крыша, кормили неплохо. Он стал исправно посещать богослужения, работал на монастырских полях, плотничал, помогал на кухне. Тот декабрьский день, когда он бежал из Москвы, стал, казалось бы, зарубцовываться в душе, боль уже не была такой саднящей, пульсирующей, стала тихой, но не отпускала. Со временем Никита к ней привык и даже иногда переставал замечать.

— …Со святыми упокой… — запел хор. Торжественное отпевание длилось уже около часа, и многие из присутствующих стали позевывать и тихо переговариваться. Все с нетерпением ждали окончания, чтобы поскорей отправиться к богато накрытым для поминок столам.

Светлые лики святых с икон и старинных фресок смотрели на происходящее строго и безучастно.

При жизни Федор Грымов был самым богатым человеком в городе. Ему принадлежали несколько доходных домов, ломбард и небольшая кожевенная фабрика. Но главное его достояние находилось за пределами города. Это была земля.

Когда его отец, крупный помещик, оставил молодому Грымову в наследство несколько сот своих десятин, тот находился в Санкт-Петербурге, где слыл изрядным мотом и гулякой. Через некоторое время, проигравшись в пух и прах, он вынужден был вернуться в отцовское имение. Посетовав, что папаша не оставил ему никаких ценностей, кроме изрядно обветшалой усадьбы и земли, Федор стал думать, что делать дальше. Ответ пришел довольно скоро.

Дело обстояло так: после реформы 1861 года каждый крестьянин получил земельный надел. Однако он был настолько невелик, что сразу же получил в народе название «сиротский» или «кошачий». Чтобы хоть как-то прокормиться, крестьянам нужно было гораздо больше земли. Но где ее взять? Вокруг узких полосок крестьянской земли лежали бескрайние угодья бывшего барина.

Федору Грымову пришло в голову гениальное по своей простоте решение — землю надо было не возделывать самому, а просто-напросто сдавать в аренду. И поскольку крестьянам все равно деваться было некуда, плату можно было назначать максимальную.

Он так и сделал. Расчет оказался верным. Крестьянские деньжата существенно пополнили карманы Грымова. Он обзавелся новой коляской с парою породистых рысаков, починил дом, завел псарню и даже купил перстень с большим бразильским изумрудом.

Все было бы хорошо, если бы Грымов не тосковал по столичной жизни. Он завел управляющего-немца и начал совершать регулярные выезды в Петербург, где имел обыкновение проигрывать в карты большие суммы денег. Денег снова стало не хватать. Грымов стал изыскивать новые пути для их приобретения.

Крестьяне часто задерживали выплаты. Погода — вещь непредсказуемая. То пшеница из-за дождей уродится на полторы недели позже, то ранние заморозки, то засуха… Федор решил, что это его не касается, и разработал целую систему штрафов, налагаемых за несвоевременную выплату арендных сумм, вплоть до продажи всего имущества. Малограмотные крестьяне, не разобравшись, что к чему, подписали договора.

Держались они два года. На третий, после сильной засухи, им пришлось отдать Грымову почти весь свой скудный урожай. Одни продали своих коров, другие подались в город на заработки. Но грымовские земли окружали несколько больших деревень, и он справедливо рассудил, что терпения крестьян хватит надолго.

Прошло десять лет. Федору уже давно надоело просаживать деньги за карточным столом, однако денежного ярма с крестьян он не снял. Дома и имущество многих были заложены-перезаложены. Некоторые из крестьян обращались в суд, но Грымову ничего не стоило подкупить стряпчих, которые все дела решали в его пользу. Две семьи, обобранные им до нитки, наложили на себя руки.

Но Грымов продолжал самодурствовать. Он установил плату за проезд по своей дороге и повысил ее за пользование пастбищами. А как-то раз он предложил одному крестьянину, у которого в доме после описи имущества не осталось даже посуды, отдать ему в счет долга свою молодую жену. Через несколько дней она повесилась.

Обо всем этом было известно в городе, но внешняя законность действий Грымова, а также знаки внимания, оказываемые им чиновникам, позволяли ему и далее богатеть и процветать.

И вот, несколько дней назад, Федор Грымов, объезжая свои владения, наткнулся в чистом поле на крестьянина, у которого третьего дня описали все имущество и дом. Ни слова не говоря, тот достал ружье и выпустил в Грымова медвежью пулю, после чего выстрелил себе в рот.

Душеприказчики, вскрыв завещание Грымова, обнаружили, что большая сумма отписывается монастырю, при условии, что тело его будет погребено в главном соборе.

Старенький настоятель монастыря Артемий не нашел в себе сил воспротивиться этому. Кроме того, влияние Грымова в городе унаследовала его вдова, которая без труда нашла бы способ расправиться с ним. Поэтому, несмотря на ропот монастырской братии, решено было в точности исполнить волю покойного.

— …Вечная память!..

Застучали молотки, вбивающие гвозди в крышку гроба. Несколько почетных граждан города подняли его и перенесли в притвор, где уже были сняты несколько плит с пола и вырыта могила.

Гроб опустили в яму и засыпали землей. Сверху уложили тяжелое чугунное надгробие. Стоящему неподалеку Никите удалось прочесть эпитафию, видимо, написанную местным поэтом:

Ты был и добр, и сердцем чист,
Чем мог, ты сирым помогал,
Как солнце, был твой взор лучист,
Но выстрел жизнь твою прервал.
И в тот же час убийцу ты простил,
И херувим в чертоги райские тебя повлек,
А тот, кто грех смертоубийства совершил,
Пропал в геенне огненной навек.

«Боже мой! — подумал Никита. — Ведь здесь нет ни слова правды! И это всем известно. Почему же они молчат?»

Храм потихоньку пустел. Делая скорбные лица, присутствующие торопились к своим коляскам, чтобы успеть занять лучшие места на поминках. Приглашали и игумена, но тот, сославшись на монастырский устав, отказался. Вскоре в соборе не осталось никого, кроме Никиты и молодого послушника, тушившего лампады. Никита собрался идти в свою келью, но тут его окликнули из глубины храма. По голосу он узнал отца Артемия — настоятеля монастыря.

Когда Никита приблизился, он протянул ему несколько крупных ассигнаций.

— Сходи-ка в город, в суконную лавку, и купи черной ткани на подрясники. А то братия изрядно поистрепалась. А тут как раз перепало от щедрот благочестивого Феодора, — сказал он с улыбкой.

Никита смотрел на протянутые ему стареньким игуменом деньги и никак не решался их взять.

— Ну, бери же, что ты, — нетерпеливо сказал отец Артемий. Потом внимательно посмотрел Никите в глаза и опустил руку с деньгами.

— А-а, понимаю, понимаю. Боишься оскверниться…

Никита опустил голову.

— Осуждаешь меня, старика? — продолжал игумен.

Никита отрицательно покачал головой.

— Вижу, что осуждаешь… Да не ты один. Вон, половина иноков косо смотрит.

Он взял Никиту под руку, и они медленно пошли к выходу из храма.

— Значит, по твоему разумению, чести быть похороненным в храме не всякий заслуживает?

— Нет, батюшка, — сказал Никита.

— Я должен был воспротивиться?

— Да.

— А как же быть с тем, что надо прощать грешников? И даже врагов? А? Евангелие-то читаешь?

— Читаю…

— Господь и не таких прощал. Чего уж о нас, грешных, говорить… И потом, кто знает, кто более грешен — я, ты или он?

Они как раз подошли к могиле Грымова.

— Но, отец Артемий, — сказал Никита, — ведь по его вине столько людей по миру пошло! А те, что руки на себя наложили? И разве не он, Федор Грымов, за это отвечать должен?

— «Мне отмщение и аз воздам», — процитировал отец Артемий. — Ты не беспокойся, Никитушка, каждый сам за свои грехи ответит. Там, — он показал указательным пальцем вверх, — никогда не ошибаются. Так что, займись-ка ты лучше своими делами. И, кстати, не забывай молиться за «убиенного Феодора».

Лицо Никиты вспыхнуло.

— Не буду я за него молиться!

Отец Артемий сокрушенно покачал головой.

— Эх, Никита, Никита… Опять Святое Благовествование забыл. А что там сказано? «Молитесь за врагов своих». И еще: «Врач более больному нужен, чем здоровому». Что это значит?

Никита молчал.

— Вот если ты, например, — продолжал игумен, — жестокосердие свое преодолеешь и начнешь имя его в ежедневных молитвах поминать, еще из братии нашей кто-нибудь найдется, старушка-богомолка посмотрит на надгробие и записочку на панихиду подаст, да вдова, нет-нет, молебен закажет… А там, может быть, Господь эти молитвы и услышит. И пожалеет заблудшую его душу… А? Как считаешь?

— Ну-у… Не знаю, — задумчиво сказал Никита.

— Но ведь все, что тут написано, — он кивнул на эпитафию, — все ложь!

Отец Артемий достал из кармана старые, видавшие виды, монашеские четки.

— За ложь тоже каждый ответит. Как и за плохие стихи. В конце концов, это что? Просто слова. Пройдет каких-нибудь сто лет, и эти буквы изотрутся под ногами богомольцев, и никто их уже не разберет. А молитва, Никитушка, она просто так не пропадает. Она потом обязательно зачтется.

Никита упрямо покачал головой.

— Что же это, отец Артемий, получается? Ведь если всех прощать — и убийцу, и прелюбодея, и богохульника, и татя — тогда надо все суды и тюрьмы закрыть! Пускай себе разгуливают на свободе. А мы будем только молиться за них. А мы их еще с почестями похороним. И еще… денежки получим.

Никита ожидал, что игумен рассердится на него за последние слова, но тот только в задумчивости перебирал четки, глядя на надгробие Грымова. Потом тихо сказал:

— Молодость… Я в твои годы тоже правду искал… А правда-то, она перед носом была всегда, только руку протяни…

Он глубоко вздохнул.

— Ты думаешь, Никита, мне было сладко соглашаться на это? Да у меня все внутри переворачивалось… А что делать было? Пришлось смириться. А смирение — первейшая христианская добродетель.

— Батюшка, — сказал Никита, — но ведь это какое ж искушение для братии — каждый раз проходить мимо этого…

— А разве ты в книжках не читал, что веры без искушений не бывает?

Никита не нашелся, что ответить.

— Вот ты говоришь — убийца, тать… Пойдем-ка, я тебе про одного татя расскажу.

Они вышли из собора:

— Во-он там, за трапезной, в самом углу стены часовенка одна есть. Ты, небось, там и не бывал ни разу?

Никита отрицательно покачал головой. Они прошли мимо братского корпуса, мимо трапезной и углубились в небольшой сад, в котором росли большие ореховые деревья. Раньше Никита думал, что он тянется до самой монастырской стены. Оказалось же, что за садом находится маленькое полузаброшенное кладбище.

— Это, Никита, — сказал игумен, вороша носком сапога пожухлые, оставшиеся еще с осени листья, — старое монастырское кладбище. Вон там, в углу, похоронены первые насельники нашей обители. Основана-то она была еще при царе Алексее Михайловиче «Тишайшем». Вначале монахи жили в небольшом деревянном скиту. Соблюдали строгий устав, братия разрасталась, приходили новые люди. Слухи о подвигах здешних иноков со временем дошли и до царя, который был, как известно, очень верующим, религиозным человеком. И пожаловал Алексей Михайлович от щедрот своих ларец, полный золотых рублей, и повелел построить каменную церковь, кельи и обнести обитель высокой стеной, «дабы от мирских искусов святую отшельническую жизнь оградить, и в полноте дух веры истинной и образец для всех православных сохранить». Спрятали иноки ларец с деньгами в укромное место и начали строительство. Конечно, пришлось мастеров, каменщиков разных приглашать. И вот, когда работа уже была закончена, монахи за ларцом полезли, а там — глядь! — пусто. Ни ларца, ни денег.

Они медленно шли по кладбищу.

— Что делать? — продолжал игумен. — Строители ропщут, платы за свою работу требуют, а денег-то нет! Собрались тогда иноки в своей маленькой скитской церквушке, стали на колени перед образами и начали молиться, чтобы, значит, вор образумился и деньги вернул. Днем и ночью молились монахи, не ели, не пили ничего, и через четыре дня тать объявился. Им оказался один из строителей, молодой парень по имени Глеб. Прийти-то он пришел, да вот беда — деньги у него у самого разбойники отняли, когда он золотыми червонцами в трактире хвастался. Опять незадача! Многие монахи тогда духом пали. А некоторые остались продолжать молитву. Глеб полностью в своем грехе раскаялся и даже дал обет — до конца своей жизни ограды монастырской не покидать…

Никита и отец Артемий теперь шли по узкой тропинке. Вдоль старой, кое-где покрытой мхом, стены.

— И вот представь себе, Никитушка, идет как-то раз этот самый Глеб по той же тропинке, по которой мы сейчас с тобой гуляем, и вдруг видит — в траве что-то блеснуло. Подходит, а на земле иконка маленькая валяется. «Ну, — думает, — наверное, обронил кто-то из братии». Поднял он ее, значит, и вдруг слышит голос откуда-то сверху: «Копай здесь!» Сначала Глеб подумал, что ослышался, но через минуту глас снова повторился. Схватил он лопату — и ну копать! И на глубине всего в два аршина сундук находит старинный. А там… Золото, жемчуга, яхонты, самоцветы… В общем, денег хватило не только строителям заплатить, но и еще большой собор построить, колокола отлить и все купола вызолотить!

Никита слушал игумена с широко раскрытыми глазами. Этот чудесный рассказ показался ему почему-то знакомым.

— И что было дальше с Глебом? — спросил он.

Игумен усмехнулся.

— А Глеб, Никитушка, через несколько лет в монахи постригся. И вел жизнь такую праведную, что на склоне лет за подвиги свои удостоился дара — лечить людей возложением рук. Парализованные по его молитвам с постели вставали, слепые прозревали… Даже после его смерти на могилку стекались неизлечимые больные. А лет десять назад решили иноки ограду покосившуюся на ней починить. Начали землю рыть. А из могилы — благоухание пошло. Вызвали архиерея. И обрели мощи преподобного Георгия Чудотворца нетленными, как будто он только вчера почил. А прошло уже больше двух веков.

— Так значит, — сказал Никита, — святой преподобный Георгий, чьи мощи в нашем главном соборе почивают, и есть тот самый Глеб?

— Да… Видишь, Никита, покаялся человек в страшном грехе — и прощение получил. А ты говоришь — тать, тать…

Игумен помолчал.

— А на том самом месте, где он клад свой нашел, часовенку поставили. Да вот и она.

Они стояли перед старинной, приземистой, казалось, вросшей в землю часовней.

— Там и иконка, что он в траве нашел. Зайдем-ка.

Игумен отпер тяжелую дубовую дверь часовни своим ключом и шагнул внутрь, в темноту. Никита вошел за ним следом. Чиркнув спичкой, отец Артемий зажег несколько свечей. Изнутри стены часовни были сплошь покрыты фресками. Большие фигуры святых, казалось, двигались в колеблющемся свете лампад. Справа и слева висело несколько потемневших от времени икон. В глубине часовни находился небольшой алтарь. Отец Артемий подошел к нему, перекрестился. Потом долил масла в лампаду из небольшой, стоявшей тут же, бутылочки и зажег маленький огонек перед резным деревянным киотом в самом центре алтаря.

— Иди-ка сюда, Никита. Вот она, эта иконка.

Никита подошел поближе и обомлел. В киоте находилась маленькая икона Иоанна Воина, такая же, какую он нашел в раннем детстве и с тех пор с ней не расставался.

Ни слова не говоря, Никита достал из-за пазухи свою иконку и протянул ее настоятелю.

— Посмотрите, батюшка.

Игумен взял ее, повертел в руках и приложил рядом с той, которая находилась в алтаре. Иконки были совершенно одинаковые. И даже жемчужины по углам их, казалось, взяты из одной раковины.

— Выходит, Никита, я не зря тебе эту историю рассказал и сюда привел. Вишь, как все складывается. Откуда у тебя этот образок?

Никита рассказал, как он нашел ее в монастыре под Спасском. На протяжении его рассказа игумен качал головой и несколько раз повторял:

— Не просто так это все, Никитушка!

Он еще раз внимательно посмотрел на иконку и вернул ее Никите.

— Знаешь что, — сказал отец Артемий после минутной паузы, — чувствую я, что эта иконка не зря у тебя оказалась. Просто так она в руки никому не попадет. И есть у тебя, Никита, какая-то обязанность. Может быть, перед монастырем, где ты этот образок нашел…

— Какая же это обязанность, батюшка?

Игумен только развел руками.

— Уж чего не знаю, того не знаю. Но имей ввиду, что изображенный здесь святой Иоанн Воин имеет особую благодать. Он помогает людям отыскать потерянное, вернуть краденое, и… — Отец Артемий помолчал, внимательно глядя в глаза Никите. — …И указывать места, где клады захоронены.

— Клады?!

— Да. И еще. Говорят, что клады могут опускаться и подниматься под землей. И даются в руки тем, кто их достоин.

Никита вспомнил московское подземелье, старика-нищего, который почти теми же словами говорил ему об этом около двух лет назад. Колеблющимися тенями на стенах часовня напоминала жилище старика, а настоятель с длинной седой бородой был чем-то похож на Спиридона Иваныча.

— Так, может быть, я должен какой-нибудь клад найти?

— Не знаю, Никита. Это уж тебе самому решать. Только помни — сокровище должно послужить праведному делу, иначе это все тебе в грех зачтется.

Никита потом много раз вспоминал слова игумена Артемия, сказанные им в старой часовне. Они произвели на него глубокое впечатление.

«А может быть, действительно, — часто думал он, — мое предназначение в том и состоит, чтобы клад найти? И этим я больше пользы принесу, чем если просто буду жить в монастыре или даже стану монахом?»

Месяца через два он пришел к окончательному решению.

Отец Артемий обнял Никиту на прощанье, благословил и сказал:

— Да будет с тобой в дороге Ангел Хранитель… И увидишь, все вернется на круги своя…

Потом, что-то вспомнив, залез в карман рясы, вытащил оттуда несколько кредиток и сунул их Никите.

— Держи, сынок. На первое время этого хватит…

Глава 22. Вся жизнь впереди

Отгуляв выпускной вечер, счастливый, веселый и пьяный, теперь уже бывший десятый «А» неслышно брел по предрассветному Спасску. Торопиться действительно было некуда, ведь позади — школа, а впереди — вся жизнь. Эта ночь была гранью между прошлым и будущим, когда дети превращаются во взрослых людей.

— Куда-а уе-ехал цирк? О-он был еще вчера-а.1 — разносилось по погруженным в глубокий сон улицам фальшивое многоголосье.

Виктор и Вадим шли рядом, чуть поодаль от остальных. Шли молча, обнявшись за плечи и опустив головы. Через несколько часов они должны будут расстаться. Расстаться, как минимум, на долгих пять лет. В кармане пиджака, доставшегося Вадиму в наследство от отца, уже лежал билет в плацкартный вагон поезда «Новгород-Москва», проходящего через Налимск. Отправление — в девять ноль-ноль. Стоянка три минуты…

Вадим был уверен, что он обязательно поступит в МГУ, на исторический. Он должен поступить. Он поклялся в этом на могиле отца.

А Виктор не уезжал из родного Спасска. Он и рад был бы за оставшийся до армии год рвануть куда-нибудь на Крайний Север подзаработать, но не мог, не имел права. Анастасия Егоровна после трагической гибели зятя почти не вставала с кровати, и за ней требовался постоянный уход. Витя устроился в автопарк помощником механика, и рядом постоянно находился Роман Наливайко, превратившийся из командира в верного и закадычного друга. Бабушка получала крохотную пенсию, и если б не Витькины деньги, семья бы просто умерла с голоду.

Но вот десятый «А» вышел к набережной Савранки. Сизый туман стелился над спокойной, ровной гладью, легкий ветерок шелестел камышом, откуда-то издалека доносился тоскливый собачий лай.

Песня про цирк оборвалась на полуслове, стало тихо и грустно. Кто-то из девчонок всхлипнул.

— Хорошо-то как. — Вадим потянул ноздрями пропитанный цветочным ароматом воздух и, подтянув на коленях штаны (так учил Николай Иванович), сел на каменный парапет. — И уезжать никуда не хочется…

— Это ты сейчас такой, — улыбнулся Виктор. — Потому что настроение у всех соответствующее. Прощаются, как будто навсегда. Можно подумать, что завтра война начнется, никто друг друга на улице не встретит. Как же…

— Нет, правда… — Вадим подобрал с земли камешек, швырнул его в реку, дождался, когда раздастся характерное бульканье. — Здесь мой дом… А там, в Москве… Кто знает, как все сложится?.. Боюсь я, Витька.

— Брось… Ерунда какая…

— Никуда я не поеду!.. — с несвойственной ему твердостью в голосе вдруг сказал Вадим. — Никуда!..

…Витя проводил брата до остановки. Автобус отъезжал через пять минут. Говорить было не о чем…

— Письма шли почаще… — Витя крепко обнял Вадима. Ему даже показалось, что у того хрустнуло где-то в спине. — У тебя это хорошо получается, гуманитарий…

— Позаботься о бабушке, — наставлял его Вадим. — Ухаживай за ней, очень тебя прошу… Цветы на могиле отца поливай… Что еще?.. — Он помедлил, прежде чем продолжить. — Смотри, не впутайся в какое-нибудь дерьмо.

— Ты ж меня знаешь, — засмеялся Виктор.

— Вот именно, — многозначительно сказал Вадим. — Я тебя знаю…

Автобус чихнул выхлопными газами и медленно двинулся по размытой дождями грунтовой дороге в сторону Налимска. Витя еще какое-то время шел следом с поднятой вверх рукой и в запыленном квадрате окна видел лицо брата. Ему показалось, что Вадим плакал…

— Хорошие новости, — раздался вдруг за его спиной знакомый голос.

Виктор резко обернулся. Перед ним, сунув руки в карманы и пожевывая дымящуюся папиросу, стоял Роман Наливайко и как-то загадочно улыбался.

— Хорошие новости, говорю, — повторил он. — Наш общий знакомый объявился.

— Где? — Глаза Виктора моментально налились кровью, кулаки непроизвольно сжались. — Где эта тварь?

— Боров мне из армии письмецо нацарапал… — Роман вынул из-за пазухи сложенный вчетверо конверт. — Конкретного адреса нет, но кое-какие намеки имеются.

— Думаешь, они тайно от нас переписываются?

— Все может быть… Не мешало бы проверить…


Поезд прибыл в столицу в начале седьмого утра, и у Вадима было достаточно времени для того, чтобы осуществить свою заветную мечту. Он спустился в метро и за два с половиной часа, остававшихся до открытия канцелярии университета, умудрился несколько раз проехать по кольцевой линии. Он выходил на каждой станции и подолгу стоял посреди просторных светлых вестибюлей, с восхищением рассматривая скульптуры революционных матросов и громадные люстры, свешивающиеся с украшенного мозаичными полотнами потолка. Посещение ВДНХ он решил отложить до вечера, так сказать, на десерт.

Вадиму пришлось выстоять длинный хвост, прежде чем он сдал в канцелярию документы. Оказалось, что первый экзамен должен был состояться на следующий день, но Кротов совсем не нервничал и даже не счел нужным открыть учебник, чтобы освежить в памяти некоторые особо сложные правила русского языка — он и так все знал. И вера в свои познания не была простой бравадой. Вадим получил железную «пятерку» и воспринял это как должное. Его литературное сочинение было так же оценено на «отлично».

Когда на экзамене по истории, самом важном из всех, абитуриент Кротов вытянул билет и вызвался отвечать без подготовки, экзаменатор, толстый лысоватый дядечка лет пятидесяти, заглянул в анкету, и лицо его расплылось в приветливой улыбке.

— Так это вы и есть, тот самый Вадим Кротов? — склонившись над столом, не очень громко, скорее даже шепотом, спросил он.

— Тот самый?.. — растерялся Вадим. — Вероятно, вы меня с кем-то спутали…

— Об этом не может быть и речи, — продолжал шептать экзаменатор. — Николай Иванович Бобров в своем последнем письме очень хорошо описал внешние особенности своего любимого ученика. Ба, да вы уже получили два высших балла! Весьма похвально… Впрочем, иного я и не ожидал.

— Ох, Николай Иванович… — Вадим покраснел, почувствовав спиной недоуменные взгляды абитуриентов, которым еще предстояло отвечать. — Я же просил его…

— Сбегай, пожалуйста, в ларек… — Дядечка протянул своему помощнику деньги. — Сигареты кончились, понимаешь…

Когда второкурсник вышел из аудитории и плотно закрыл за собой дверь, экзаменатор поманил к себе коротким пальчиком Вадима и сказал ему на ухо.

— Ставлю тебе «пять». Спустись в студенческую столовую и подожди меня там.

Они сидели за столиком для педагогов. В столовой было пусто — все-таки каникулы. Экзаменатор, а его звали Альбертом Григорьевичем, черпал из стакана жирную сметану.

— Я преподаю политэкономию, наверняка Колька тебе рассказывал. Так вот — попадешь в мою группу, сделаю из тебя человека, — запальчиво говорил Альберт Григорьевич. — Ты комсомолец?

— Да, конечно… — кивнул Вадим.

— Это хорошо. Станешь комсоргом курса, выберем тебя старостой. Нам такие люди, как ты, позарез нужны. — Он провел ребром ладони по горлу.

— Какие люди? — удивленно спросил Вадим.

— Из народа! — улыбнулся Альберт Григорьевич. — Тебя не смущает такая формулировка? Подходишь ты нам. По всем параметрам подходишь.

— Но ведь впереди еще один экзамен…

— Все у тебя будет в порядке, уж об этом я позабочусь. Чего же ты сразу меня не нашел?

— Я хотел сам… Я подготовился…

— Са-а-ам! — передразнил юношу экзаменатор. — Каждый год через мои руки, знаешь, сколько таких самородков проходят? А конкурс — двадцать шесть человек на место! Забудь о гордыне, мальчик… Другой бы на твоем месте радовался…

— Я не другой, — тихо сказал Вадим.

— Не сердись, Кротов. — Политэкономист опустил толстенькую ладошку на его плечо. — Знания — не всегда главный аргумент…

— В каком смысле?

— Как бы ты ни старался, — Альберт Григорьевич опять перешел на свой шипящий шепоток, — как бы ты из кожи вон ни лез, а «тройка» на последнем экзамене тебе была гарантирована. Ты понимаешь, о чем я?

— Не совсем…

— Счастливый ты человек, Кротов! — Педагог откинулся на спинку стула и с нескрываемым восхищением посмотрел на Вадима. — Тяжело тебе в жизни придется с таким счастьем… Ну да ладно… Как там Колька поживает? Возвращаться-то он собирается?

— Не знаю… — пожал плечами Вадим. — Вроде нет…

— Окрестьянился, значит?.. Жаль человека… Жаль… А ведь подавал большие надежды, имел множество интересных предложений… И в результате выбрал глухую провинцию…

— Каждому свое.

— Вот именно. А что с музеем? Он про какой-то музей в письме говорил.

— Все ремонт никак не закончим. Второй год уже. Экспонаты есть, а выставлять их негде…

— В общежитие вселился? — резко переменил тему Альберт Григорьевич. — Комната хорошая? Соседи не мешают?

— Все нормально. — Вадима уже начала настораживать странная опека, которую ему явно навязывал преподаватель политэкономии. Непривычно это, когда вот так… ни с того, ни с сего… И почему-то стыдно…

— Зачислишься, устрою тебя в отдельные апартаменты, чтоб барышень мог водить, заговорщицки подмигнул Альберт Григорьевич. — И никаких «но»! Все будет так, как я скажу. Будь умницей, и мы с тобой таких дел натворим!

— Мы с вами? — рассеянно переспросил Вадим.

— Мы с тобой, студент Кротов…


Грязный, помятый, в давно не стиранной гимнастерке, Боров чувствовал себя крайне неуютно в чистеньком и опрятном кафе под открытым небом. Но так уж получилось, что давнишний его кореш Витька Кротов специально приехал в воинскую часть, чтобы повидаться с ним. Сказал, что жутко соскучился, и терпеливо дожидался того дня, когда Борову дадут увольнительную.

И вот теперь, вдоволь нагулявшись по не отмеченному на географической карте маленькому городку, наговорившись на всю оставшуюся жизнь, они решили перекусить. Угощал, естественно, Крот.

Биточки с гречкой уже были съедены, компот выпит, когда лицо Виктора вдруг сделалось серьезным, взгляд потускнел.

— Ты же догадался, что я к тебе не просто так заскочил, — тихо сказал он. — Догадался ведь, Боров?

— Сколько раз просил… Не Боров я!

— Ну, хорошо, Александр… — Крот расстегнул ворот рубахи. — Скажи мне одну вещь… Где Жека?

— А я откуда знаю? — Боров опустил глаза. Врать он так и не научился.

— Знаешь, Саня, знаешь… Но почему-то скрываешь…

— Потому что ты его убьешь…

— А это тебя сильно колышет? — вскипел Виктор. — Жалко тебе его?

— Не жалко… как-то виновато пробормотал Боров. — Просто не хочу ввязываться в это дело.

— Придется ввязаться, — натянуто улыбнулся Крот. — Он батю моего грохнул. Сам понимаешь, я этого так не оставлю. Не бойся, в любом случае твоя репутация честного гражданина останется незапятнанной, клык на пидора даю! Кстати, уж не попками ли вы подружились? Откуда у тебя такая к нему привязанность, любовь и нежность?

— Брось, Крот… — скривился Боров. — Прости… Не могу я тебе сказать… Не могу…

— И после этого ты еще смеешь называть себя другом? — Виктор поднес зажженную спичку к дрожащему кончику сигареты. — Прям как в той песне… Друг, оставь покурить, а в ответ тишина… Не оставил друг. Все скурил сам… Санька, ты пойми… Я ж ни перед чем не остановлюсь…

— Именно этого я и боюсь… — шмыгнул носом Боров. — И Жеку порешишь, и себя погубишь.

— О себе я позабочусь… А тебя, если через секунду не назовешь адрес… Собственными руками, Санька… Поверь, собственными руками… И это все что угодно, но только не шутка… У меня бабка больная, я ее на соседа оставил. Не настроен я сейчас шутить…

— На конверте не было обратного адреса, — после небольшой задумчивой паузы промямлил Боров.

— Ох, врешь, Санька…

— Чем поклясться?

— О чем же он тебе писал?

— О том, что грузчиком устроился, что у тетки живет…

— Так у него есть тетка? — удивленно вскинул брови Крот. — Не знал, ёшкин кот… Но где эта чертова тетка? Где?

— В Налимске… У самого вокзала… Конкретней не знаю.

— Сучара!.. — Виктор с досады грохнул кулаком по столу. — Два года под самым боком, рядом совсем… Спасибо тебе, Саня. — Он приобнял Борова за плечи. — Ссыкло ты, конечно, редкостное… Мать родную продашь, лишь бы шкуру свою спасти… Но помог сильно. И я за это по гроб жизни тебе буду благодарен…

Глава 23. Мертвый корабль

А на следующее утро небо вдруг затянуло тучами и начался шторм. В общем-то для нормального корабля шторм был совсем небольшой — так, маленькая зыбь, способная вызвать у матросов лишь легкую тошноту. Но не для крошечного бота, на котором плыл Дрейк.

Суденышко бросало из стороны в сторону. Волны были так велики, что, того и гляди, могли накрыть бот каждую минуту. Ветер нес посудину куда-то ко всем чертям, морская пена хлестала адмиралу в лицо, попадала в рот, в легкие.

Дрейк то бросался к рулю, то хватал ковш и начинал вычерпывать со дна воду, которая все время перехлестывала через борта, то пытался выправить парус, готовый вот-вот треснуть по швам от сильного ветра.

Так продолжалось не день, не два, а целую неделю. Целую неделю адмирал не сомкнул глаз, не присел на лавку, чтобы перевести дух и подкрепиться. Все семь дней он находился в таком страшном напряжении, которое любой другой человек не смог бы выдержать в течение трех часов.

А потом шторм закончился. Закончился так же внезапно, как и начался. Как будто кто-то решил покарать адмирала за все, поиздевался над ним за его грехи да и успокоился.

Дрейк даже не сразу понял, что все кончилось. Просто вдруг заметил, что вода через борта не перехлестывает, что лодку не нужно держать носом к волнам и что парус уже не лопнет. К этому времени ему вдруг начинало казаться, что Питер плывет за лодкой с кинжалом в руке, то вдруг чудилось, что бот уже давно пошел ко дну и он вместе с ним медленно погружается в холодную темноту, то вдруг начинал кричать, отдавая команды своим матросам.

Когда все кончилось, он упал на колени, дрожащей рукой выдернул клепу из бочонка, долго и жадно глотал воду, а потом повалился на дно, залез под кусок парусины и провалился в забытье, отдав корабль на волю Господа.

Сколько адмирал проспал — не известно. Может, несколько часов, а может, несколько дней. Все это время бот был предоставлен только ветрам и течениям. Когда Дрейк очнулся и вылез из-под парусины, была ночь и на небе ярко светили звезды. Был штиль, и поверхность воды была гладкой, как зеркало.

— Неужели это и есть смерть? — тихо прошептал он и сел.

Звезды отражались в воде, и казалось, будто бот висит в небе.

Панический ужас вдруг охватил адмирала. Никогда раньше он так не боялся открытого пространства, как сейчас. Дрейк то казался себе букашкой, каким-то ничтожеством в этом бесконечном безмолвии, то вдруг начинал ощущать себя просто великаном, и если он поднимет руку, то может случайно задеть луну, и она свалится в море. От ужаса даже закружилась голова.

Дрейк зажмурился в страхе и просидел так некоторое время. Стало немного легче.

— Так недолго и свихнуться, — пробормотал он. Собственный голос казался каким-то слишком громким, резким и невозможно хриплым. У живых людей просто не может быть такого голоса.

И вдруг адмирал понял, что хочет есть. Хочет просто до рези в животе.

— Значит, я жив, — обрадованно вздохнул он и принялся искать какую-нибудь пищу.

Хлеб во время шторма размок и превратился в противную вязкую жижу. Пришлось выбросить его за борт. Остались только вяленое мясо и пресная вода. То, что мясо тоже было подпорчено морской водой, нисколько не смутило адмирала. Привыкший к изысканным блюдам, сегодня он готов был съесть самые жалкие отходы. Жадно отрывая зубами целые куски и совсем не пережевывая, он поглотил не меньше фунта. Запил водой и только теперь почувствовал себя относительно сытым.

После еды опять подступила слабость. Руки и ноги сделались ватными, голова закружилась, веки как будто налились свинцом. Дрейк опять свалился и тут же уснул.

Проснулся он от того, что яркие солнечные лучи бьют прямо в глаза. Солнце стояло в зените. Оно раскалило неподвижный воздух и нагрело поверхность воды до такой степени, что было противно умываться. Камзол был мокрым от пота, Дрейк снял его и бросил на дно бота. Из кармана, словно змея, выползла золотая цепь. Увидев ее, адмирал вспомнил все события на острове. Только теперь они показались ему очень далекими, словно происходили в прошлом году, если не раньше.

— Нужно ждать ночи, — пробормотал он, глядя на небо. — Сейчас все равно не сориентироваться.

Он даже не знал, в какую сторону его отнесло во время шторма. Можно было только определить по компасу, где север, а где юг, но это толком ничего не решало. Для того чтобы хоть куда-нибудь плыть, нужно знать расположение звезд, а для этого придется ждать до ночи. До захода солнца было еще далеко, и чтобы хоть как-то скоротать время, Дрейк решил сесть за весла. Не важно, в какую сторону грести, хоть по кругу, главное не бездействовать.

Он греб часа три, пока не набил волдыри. Весла впивались в гладь моря, киль резал его зеркальную поверхность, и от этого на душе становилось как-то легче, спокойнее.

— Что такое? — Дрейк мельком оглянулся и сначала даже не поверил своим глазам. Это было так неожиданно и так вовремя, что попросту не могло оказаться правдой. Далеко на горизонте показалось нечто. Какая-то точка.

— Нет, не может быть… — пробормотал Дрейк, всматриваясь в это чудо до рези в глазах. Он бросился к вещам, быстро отыскал подзорную трубу и не отрывался от нее минут пять. Потом резко отшвырнул в сторону, бросился к веслам и опять начал грести, бормоча под нос при каждом взмахе:

— Спасибо тебе, Господи. Спасибо тебе, Господи, за то, что услышал мои молитвы.

Он не обращал внимания на жгучую боль в ладонях, на солнце, бьющее прямо в затылок. Он работал так напряженно, как только мог. Сердце вот-вот готово было выпрыгнуть из груди. Но точка на горизонте становилась все больше, постепенно приобретая очертания корабля.

— Эй, кто-нибудь! — закричал он, вскочив, и замахал руками. — Помогите! Я здесь, помогите!

Но на корабле никто не отзывался, наверное, не слышали. Скорее всего впередсмотрящий уснул в бочке на мачте от такой жары и просто не видит его. Тогда Дрейк опять налег на весла. Через десять минут снова вскочил и начал кричать, размахивая руками. И снова ему никто не ответил.

— Что за дьявол?! — выругался адмирал. — Если бы я был капитаном этого корабля, я протащил бы всех вахтенных под килем.

Но никто не отозвался даже тогда, когда Дрейк подплыл к судну и стал колотить веслом по борту, громко ругаясь.

— Эй, вы там, вы что, уснули все или умерли?! Отзовитесь хоть кто-нибудь!

Но с судна никто не отозвался. Это было так странно, что Дрейк даже на какое-то мгновение подумал, не чудится ли ему все это.

Наконец он нашел веревку, за которую смог ухватиться, быстро привязал бот и стал карабкаться на палубу.

На корабле царил страшный беспорядок. Повсюду валялись обрывки какой-то одежды, и нигде не было ни одной живой души.

— Эй, кто-нибудь, отзовитесь, — тихонько позвал адмирал и на всякий случай обнажил меч.

Корабль был совершенно исправен. Но Дрейк обшарил все каюты и никого не нашел. Никогда раньше в своей жизни ему не приходилось сталкиваться с такими странными и страшными вещами.

— Черт подери, что же тут все-таки произошло? — зайдя в капитанскую каюту и бессильно свалившись в кресло, пробормотал он. — Не могла же вся команда покинуть судно прямо в открытом море. И главное — зачем?

На столе капитана лежали какие-то бумаги. Дрейк взял их и начал читать. Корабль, судя по записям, оказался португальским. Больше ничего толком определить было нельзя.

— А вот это то, что мне сейчас больше всего необходимо! — радостно воскликнул Дрейк, заметив катающуюся по полу непочатую бутылку вина, приподнял ее, откупорил и сделал несколько глотков.

«Надо бы посмотреть, что у них в трюмах. Судя по посадке, это судно не пустое», — решил он.

В первом трюме оказалась материя для парусов и канаты для снастей. Груз этот стоил копейки, и Дрейк уже раздумал было спуститься во второй, но на всякий случай решил проверить.

Еще издали ему ударил в нос тошнотворный запах. Запах разлагающегося мяса. Дрейк с трудом отодвинул тяжелый железный засов и поднял массивную крышку люка. Преодолевая подступившую тошноту, адмирал заглянул внутрь. В трюме царила кромешная тьма. Дрейк уже хотел закрыть люк и забыть про эту жуткую вонь, как вдруг из глубины трюма до него донеслись слабые стоны.

— Кто здесь? — спросил Дрейк, подумывая, не отправиться ли ему все-таки на бот за мушкетами.

Но никто не ответил.

— Нет, это просто невозможно. Тут какая-то дьявольщина, — пробормотал он и стал осторожно спускаться по ступенькам, готовый в любой момент ретироваться.

Глаза постепенно привыкли к темноте, и Дрейк стал различать очертания предметов.

От того, что он увидел в следующий момент, волосы зашевелились у него на голове. На полу в трюме сидели и лежали закованные в кандалы люди. Некоторые были уже мертвы, й тела их раздулись от жары и духоты. А от нескольких человек остались одни только обглоданные кости. Те, кто был жив, мало чем отличались от мертвецов. Они сидели без движения и безразлично смотрели на яркий квадрат люка. Изредка кто-нибудь из них вставал, звеня цепями, пошатываясь переходил на другое место и снова ложился.

Дрейк был так поражен, что не мог пошевельнуться. Наконец он пришел в себя и тихо спросил:

— Кто вы?

Все резко повернули головы в его сторону, но ему никто не ответил. Это были несколько самых ужасных мгновений в жизни адмирала. Даже во время самых жестоких морских сражений ему не было так страшно.

— А вы кто? — вдруг раздался голос из глубины трюма. — Вы не плыли на этом корабле.

— Где вся команда? — Дрейк обрадовался, что слышит от этих человекоподобных существ членораздельную речь.

— Мы пленные и рабы. — Один из этих людей встал и направился в сторону Дрейка. Адмирал на всякий случай попятился к выходу.

— Не бойтесь, я не сделаю вам ничего плохого. — Мужчина остановился в нерешительности. — Разрешите мне только выйти наружу и немного подышать свежим воздухом.

— Хорошо. Но не подходите ко мне слишком близко, иначе я заколю вас. — Для большей убедительности Дрейк потряс в воздухе мечом.

— Они все попрыгали за борт, — глухо пробормотал мужчина, щурясь от яркого солнца и удивленно оглядываясь по сторонам, как будто видит эту палубу впервые. — Все до одного.

— Почему? — спросил Дрейк, на всякий случай прикрыв трюм.

— Потому, что прилетал сатана…

Глава 24. Возвращение

— Пирожки горя-ачие с капустой, мясом, грибами, рисом, сливовым повидлом, гривенник за десяток! Пирожки горя-ачие с капустой, мясом, грибами, рисом, сливовым повидлом, гривенник за десяток! Покупайте, люди добрые, пирожки горячие…

Голос торговки разносился по всей площади, перекрывая стук колес и паровозные гудки.

Никита вышел из грязного вагона третьего класса на не менее грязную платформу, и лицо его растянулось в счастливой улыбке. Он и сам не мог понять теперешней своей радости, но столица показалась вдруг такой родной, такой близкой и праздничной, что захотелось громко закричать и помчаться по перрону вприпрыжку, как в детстве.

— Эй, Ванька! — Он заскочил в пролетку и бросил рядом узел.

Кучер мгновенно очнулся от дремоты, шмыгнул здоровенным, сизым от водки носом и бодро спросил.

— Куда поедем, барин?

Улыбка сползла с лица Никиты, и он грустно произнес:

— К Новодевичьему монастырю.

…Могилу Катеньки он нашел сразу. Тихое, скромное местечко. Неброский маленький памятник — коленопреклоненный ангел. Сидящие на деревьях вороны вдруг поднялись и улетели, словно хотели оставить Никиту наедине с его горем.

Никита смотрел на уже осевший холмик, пытался заплакать, но слез теперь не было. Боль не возвращалась. А было почему-то светлое и чистое чувство благодарности к этой умершей по его вине девушке. Она, как горний свет, озаряла его уставшую душу, она прощала ему все, она и в гробу любила его.

Теперь нужно бы в гостиницу, номер на первое время снять, потом на почту, послать письмо родителю. Но делать этого сейчас уж очень не хотелось.

— А счас куда, барин?

— Давай на Потылиху, на постоялый двор, — вздохнул Никита. — Если за полчаса довезешь, пятиалтынный плачу.

— За пятиалтынный нонче только пешком ходють! — засмеялся кучер. — Не меньше двугривенного.

— Ну, Бог с тобой, поехали.


Номер в гостинице ему достался плохонький, под самой крышей, и весь какой-то сырой, неуютный, пропахший кислыми щами и плесневелым хлебом. Но это Никиту нисколько не расстроило. Главное, что хозяйка не велела становиться на учет в участке, да и цена была совсем не велика. Быстро распаковав то немногое, что у него было, Никита выскочил на улицу и бодро зашагал по мостовой. Он направлялся на Хитров рынок.

Мало кто не знает этого места в Москве, но далеко не всякий рискнет сунуться туда даже среди бела дня. Еще с начала века Хитровка считалась гиблым местом, даже полиция не совалась туда. Каждый второй на Хитровом был с волчьим паспортом, каждый третий вообще без документов. Получить ножом в бок или кистенем по затылку считалось тут делом плевым.

Никита шел на Хитров спокойно, как к себе домой. Он знал это место, как свои пять пальцев, водил знакомство со многими его обитателями, с некоторыми был даже на короткой ноге.

Сегодня рынок гудел. Замызганные торговки наперебой предлагали горячую бульонку и рулет из коровьей требухи, который тут почему-то назывался «рябчик». Ободранные голоногие мальчишки шмыгали туда-сюда, так и норовя затереть кошелек. Барыги вовсю сбывали тряпье, наспех перешитое накануне ночью из краденых вещей. Над всей площадью висел стойкий запах человеческого пота, кислой капусты и водки.

— Эй, баринок, куда прешься?! — закричал кто-то на Никиту, когда тот ногой толкнул дверь «Каторги* — одного из здешних трактиров, в котором собирались карманники и гопники.

— А ты что, пристав, что тебе докладать надо?! — рявкнул в ответ Никитами спрашивавший, мужик в старом, оборванном рубище, сразу замолчал, почуяв своего.

В трактире день шел как обычно. Колотили какую-то проститутку, в углу несколько деловых шпилили в покер. Никита сел за самый дальний столик и, щурясь от табачного дыма, подозвал полового.

— Эй, человек! Полбутылки беленькой и запеченных яиц, да поживее.

На Хитровке Никита потреблял в пищу только водку и запеченные яйца. Это были единственные продукты, которые можно есть спокойно, без риска подхватить какую-нибудь заразу. Когда паренек поставил бутылку и тарелку с яйцами на стол, Никита бросил ему двугривенный и спросил:

— Как поживает Спиридон Иваныч?

Половой заморгал глазами, показывая, что он решительно ничего не понимает:

— Не слыхал про такого. Это что, поп новый со Смоленки?

— Ты тут дураком не прикидывайся! — Никита стукнул кулаком по столу. — Спирьку тут кажная собака знает!

Он так и сказал: «кажная», чтобы придать больше значимости своим словам.

— А на что он вам?

— Это не твоего ума дело! Ты передай ему, что Никита Назаров велел кланяться! — Никита бросил на стол еще пятак.

Паренек мигом слизнул монету со стола и исчез, а Назаров протер стакан чистым носовым платком и налил себе водки.

Ждать пришлось довольно долго, часа два. За это время успел пристать какой-то отставной солдатик с душещипательной историей про то, как его на Кавказе в плен взяли и ногу под пытками отрезали, чтоб он от православной веры отрекся. Но он не отрекся, и за это Никита теперя должон ему стопку поднести. Никита долго смеялся и поднес. Проститутку бить перестали, она умылась из ведра прямо тут же, уселась на колени к одному из обидчиков и, как ни в чем не бывало, принялась горланить пьяные песни. Потом к Назарову прилипли два шулера с предложением поиграть в наперсток. Сулили бешеный выигрыш в размере трех рублей при условии, что у Никиты самого есть трешка. И только когда они ему окончательно надоели и он собрался уже их прогнать, дверь верхнего этажа вдруг тихонько скрипнула и раздался знакомый голос.

— А-а, Никитушка, отшельник наш! Ну, здравствуй, мил человек. Давненько тебя не видел, уже забывать начал.

Половой, приторно улыбаясь, мигом поставил перед Спиридоном Ивановичем второй стакан и убежал, пятясь и раскланиваясь, как китайский болванчик.

За последнее время Спиридон Иванович очень изменился. Еще больше осунулся, сделался бледным, немощным. Только глаза, как и прежде, горели каким-то таинственным теплым светом.

— Ну, рассказывай, соколик, как поживаешь? — ласково улыбнулся он, налив себе водочки и выпив ее мелкими глотками, ни капельки при этом не поморщившись. — Знать, крепко тебя допекла монастырская каша на воде, что ноги оттуда унес.

— Да не так, чтоб уж очень, — засмеялся Никита. — Но есть маленько. Расскажите лучше, как вы тут маетесь?

— Да маюсь потихоньку, свет белый копчу, — вздохнул старик. — Совсем старый стал, сил никаких не осталось. Слава Богу, сохранились еще на свете добрые люди, помогают хлебом-солью. По подземельям уже не лазаю — сыро там, ноги болеть стали. Но другим все расскажу, покажу, коли попросют. И ты, небось, за этим? Иначе и не вспомнил бы старика.

— Ну что вы! — Никита покраснел — ведь за полтора года он не написал Спиридону Ивановичу ни одного письма. — Я так, вас проведать пришел.

— Конечно, проведать. Расскажи свои сказки кому помоложе, а я уж на свете пожил, людей повидал. — Спиридон Иваныч подмигнул и захихикал. — Да ты давай, не стесняйся, я не в обиде.

И Никита решился. Всю дорогу в Москву он обдумывал эту идею, прикидывал так и эдак и понял, что лучшего объекта для поиска и не придумаешь. Это должно быть тут, в Москве. Наверняка тут. Никто этим еще толком не занимался, но если удастся найти, это будет просто переворотом в российской истории.

— Хочу я, Спиридон Иваныч, заняться поисками библиотеки Ивана Грозного.

Со стороны могло показаться, что эти слова не произвели на старика никакого впечатления. Он так и продолжал чистить яичко дрожащими пальцами. Только в глазах что-то на мгновенье вспыхнуло и тут же спряталось обратно вглубь. Никита терпеливо ждал.

— Эка ты куда махнул! — сказал наконец старик и покачал головой. — Горшка с червонцами тебе ужо мало будет? Самого Иоанна Васильевича царскую библиотеку ему подавай. Задурил себе голову там, в келье, начитался книжек разных. Ну попробуй, поищи. Много до тебя смельчаков было: как ушли в подземелье, так и пропали. До сих пор гниют их кости где-то под городом. И ты туда же?

Никита разлил остатки водки по стаканам, взглянул старику в глаза и тихо, почти шепотом, сказал:

— И я…

— Ну, а от меня тебе что нужно? — спросил старик, поняв, что Никиту не отговоришь. — Меня там уже давно не было, да и не полезу боле.

— Карту. — Никита наклонился над столом. — Нарисуйте мне карту. Вы, Спиридон Иваныч, все проходы, как свои пять пальцев, знаете. Нарисуйте мне, где кладка старая, где подземные воды наружу не выходят, где старое городище было. Все нарисуйте, что сможете. А дальше я сам.

— Нарисую, отчего ж не нарисовать, — пожал плечами Спиридон Иваныч. — Только мало я знаю. В Москве, может, и больше всех, но это и десятой части не будет того, что под Москвой наворочено. Места-то ведь заколдованные, волшебные есть. К себе впускают, а обратно — нет. Ну да отговаривать тебя не буду, решай сам.

— На том и спасибо. — Никита встал. На днях заскочу к вам, посидим, потолкуем.

— Ты постой, сказать что надо. — Спиридон Иваныч вдруг ухватил Никиту за рукав.

Никита сел обратно.

— Ты когда пропал, — зашептал старик, оглядываясь по сторонам, — тебя по всей Москве искали. Охранка покоя никому не давала, даже сюда захаживали. Так что ты уж поосторожнее будь. Выправь-ка себе пачпорт новый. Я тебя с нужным человеком сведу, он тебе за пять рублей такую бумазею состряпает — комар носа не подточит.

— Да это когда было, в позапрошлом году! — махнул рукой Назаров. — Про меня уж и забыли давно.

— Эти люди ничего не забывают, запомни это, — погрозил пальцем старик. — Работа у них такая — ничего не забывать и все помнить. Если денег нет, ты скажи, он и подешевле возьмет. Но сделай обязательно, чтоб потом не пожалеть.

— Хорошо, как скажете. — Никита похлопал старика по плечу и встал. — Завтра заскочу, до свиданья.

— Храни тебя Бог, — закивал головой старик.

Домой Никита возвращался в отличном расположении духа. Решил пройтись пешком, хоть свет был и не ближний. Но погода стояла отличная. Несмотря на раннюю весну, солнце светило вовсю, уличный шум как-то бодрил, поднимал настроение, и без того подстегнутое выпитой водочкой.

В одном из переулков столпилась куча народу. Собралось много городовых, понаехало телег, колясок. Дворники таскали мебель. Прямо на мостовой россыпью валялись книги.

— Что тут случилось? — спросил Никита у деревенской бабы, которая глазела на все происходящее, широко разинув рот.

— Выселяют горемычного. Он помер и за фатеру не платил.

— Да как же его мертвого выселяют-то? — удивился Никита.

— Да вот так и выселяют, в гробу. Меблировку всю на базар везут, одежу нищим пораздавали, а его на кладбище выселяют.

— А книги чьи? — Никита кивнул на кучу книг.

— Да разве ж это книги? — махнула рукой баба. — Так, разве на растопку взять пару. Вот Библия — книга, а это баловство одно, нечего и глядеть.

Книги, действительно, в большинстве были паршивые. Старые издания «Отечественных записок», какие-то дамские романы и пособия по ведению садоводческого хозяйства. Говорят, что по библиотеке человека можно судить о его интересах, но по этим книгам нельзя было определить решительно ничего. Никита уже хотел было идти дальше, но тут ему на глаза попался старый замызганный томик под названием «Жизнь, невероятные странствия и тайны несметных сокровищ сэра Френсиса Дрейка, жившего три с половиной века тому».

Первые несколько страниц в книге были выдраны, остальные все исписаны чернилами — видно, на них чинили перо. Никита поднял томик и сунул себе за пазуху.

— Чего там воруешь?! — раздался вдруг рев прямо у него над ухом. Никита вздрогнул и побледнел.

— Да я ничего, я так. — Он достал книгу и дрожащей рукой протянул ее стражу порядка.

Городовой взял, повертел в руках, перелистал, потряс для порядка и сказал:

— Это можешь брать. Я думал, там ассигнации. — И швырнул книгу обратно в кучу. Никита поднял ее и быстро зашагал прочь, стараясь не оглядываться.

Когда он вернулся к себе в номер на Потылихе, хозяйка еще с порога выбежала навстречу, улыбаясь во весь беззубый рот, и нежным голоском затараторила:

— Ой, касатик, что ж ты так долго ходишь? Я уж и волноваться за тебя начала, времена-то нынче, сам знаешь, какие. Ты бы сказал, когда вернешься, я бы щец подогрела, пирожков бы напекла. А то небось проголодался по городу-то шастать.

Никита решительно ничего не понимал. Сегодня утром эта старуха показалась ему ворчливой ведьмой, от которой стакана горячего чаю не допросишься, а теперь вдруг такая перемена.

— Да нет, спасибо, я не голоден, — смущенно забормотал он.

— Ну как же это — не голоден, именно, что голоден, — замахала руками хозяйка. — Ты иди пока к себе в нумер, а я через четверть часа обед принесу.

— Нет, мне не надо, я… — пытался отговорить ее он, но она и слушать не хотела. Все напирала, подталкивая к лестнице.

— Ну что ж, спасибо, — сдался наконец Никита.

— Я вам особо заплачу.

— Да уж не надо никаких денег, — сюсюкала она.

— Мы тебя и так накормим, отчего не попотчевать хорошего человека?

Это было крайне странно. Никита поднялся к себе и уселся на табурет в полном недоумении. Только утром она готова была полчаса торговаться из-за лишней копейки, а теперь вдруг не только вызвалась накормить бесплатно, но еще и уговаривает его принять еду, как будто он какая-то важная персона.

— Важная персона! — Он вдруг вскочил и подкрался к двери. Тихонько вынул ключ и наклонился к замочной скважине.

Так и есть. На лестнице уже стояли трое городовых и четверо в штатском. Старуха что-то шептала им, активно жестикулируя и все время показывая в его сторону.

Одного из людей в штатском Никита узнал. Это был Зяма. Господи, значит, не добил он его тогда!

И как им так быстро удалось его разыскать?

Схватив с пола тяжелый стул, Никита поднял его над головой, разбежался и швырнул в окно. Окно вылетело вместе с рамой.

— Стой, сволочь, стрелять буду! — закричали за спиной, и Никита выпрыгнул.

Он упал на крышу. Над ухом что-то просвистело, а потом сзади раздался хлопок — по нему стреляли.

— Ни с места, подлец, пристрелю! — вопил кто-то.

Но Назаров не слушал. Он несся по крыше, гремя сапогами. Еще два выстрела прогремело за спиной, но он не останавливался.

— Стреляйте, олухи, уйдет же! — вопил Зяма городовым.

Никита сразу узнал его голос. Подбежав к краю крыши, посмотрел вниз, зажмурил глаза и прыгнул.

Он упал на дровяницу и больно ушиб колено. Но тут же вскочил и помчался дальше. Бежал минут двадцать, петляя по переулкам и проходным дворам. Сначала слышал за собой топот кованых полицейских сапог, но потом погоня отстала. Для верности покружив по переулкам и задним дворам еще немного, он остановился в какой-то подворотне и сел на ступеньки, чтобы перевести дух.

Спина была вся мокрая от пота, руки и ноги тряслись, сердце колотилось так бешено, что готово было лопнуть, как спелый арбуз.

В этой подворотне Никита просидел до темноты. Дом оказался на ремонте, и в нем никто не жил. Но ночью городовые наверняка заглянут сюда и поэтому нужно было выбираться.

Нога болела невыносимо, но Назаров старался не обращать на это внимания. Быстро шагал по переулкам, все время оглядываясь по сторонам, стараясь избегать широких проспектов и прижимаясь к стене каждый раз, когда вдали слышался стук экипажа.

Только на Хитровке он успокоился. Знал, что сегодня с облавой сюда не сунутся. А если и сунутся, то тут столько ходов-выходов, что уйти не составит никакого труда.

В «Каторге» гулянье было в самом разгаре. Деловые собирались на «работу», а это всегда сопровождалось буйным весельем и пьянством, потому как все понимали — кто-то может и не вернуться.

Когда Никита ввалился в трактир, все посмотрели на него и сразу определили, что с ним произошло. Тут давно научились все понимать без всяких слов, с первого взгляда. К нему подскочил какой-то юркий мужичок с бегающими глазками и коротко спросил:

— Откуда?

— С Потылихи. — Назаров бессильно опустился на лавку.

— Слышали, ребятки, — громко объявил юркий, — на Потылиху сегодня не суйтесь, там фараонов полно будет. А ты, мил человек, тут не сиди, иди наверх, в номера. Там Рябой тебя спрячет, спать положит.

— Да дай ты человеку отдышаться! — пробасил кто-то, окутанный папиросным дымом. — Видишь, еле живой ушел.

Перед Никитой тут же поставили рюмку и положили кусок хлеба.

— А я его знаю, он сегодня к Спирьке приходил, — раздался чей-то голос.

— Ну так сведите его к деду, пусть тот его и обхаживает.

Казалось бы, про Никиту сразу забыли, вернувшись к своим прежним разговорам. Но когда он встал, махнув рюмашку, к нему тут же подскочил мальчонка, ухватил за рукав и сказал:

— Пойдем, провожу к деду, а то сам не найдешь.

— Пойдем. — Никита послушно кивнул.

Долго шли по темным узким коридорам, все время то поднимаясь, то спускаясь по крутым лестницам, в темноте рискуя свалиться и сломать шею. Наконец мальчишка остановился и постучал в незаметную дверь.

Спиридон Иваныч не спал. Сидел за столом и при свете свечи тщательно чертил карту подземелья, прикусив язык, как гимназист. Даже не глянул в сторону вошедших.

— Добрый вечер, Спиридон Иваныч. — Никита огляделся по сторонам. Комната была маленькая, но довольно чистая, что было удивительно в таком месте. На стене висело несколько пожелтевших вырезок из журналов с изображениями девиц в роскошных бальных нарядах и батальных сцен войны восемьсот двенадцатого года.

— А, снова ты, — грустно улыбнулся старик. — Что, не верил мне, старому человеку? Будет тебе наука.

— Но как они меня так быстро отыскали? — Никита сел на какой-то ящик, служивший одновременно и тумбочкой, и табуретом. — Я же только сегодня утром приехал.

— Так и отыскали. — Спиридон Иваныч пожал плечами. — Кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал, в гостинице, небось, в вещичках твоих порылись. Так и отыскали.

— Как же мне теперь быть? — растерянно спросил Назаров.

— Исчезнуть тебе надо. На время просто испариться. И не на год, а лет на пяток. — Старик почесал затылок. — Если хочешь, тут, на Хитровке, оставайся. Но я тебе не советую. Здеся только воровством да разбоем и проживешь, а тебе этого не надо совсем. А лучше из Москвы уехать. Поселишься где-нибудь в Крыму, там тоже люди живут.

— А как же поиски?! — огорченно воскликнул Никита. — Я уже и план разработал, и…

— Тебе теперь не о библиотеке Иоанна Грозного заботиться надо, а о своей шкуре, — перебил его Спиридон Иваныч. — Какой же ты глупый человек. Да они тебя сцапают через неделю, пошлют на каторгу в Сибирь лет на двадцать за твои дела, там все здоровье свое молодое погубишь и тогда можешь забыть про все на свете — как ты не понимаешь?!

Никита молчал. Он прекрасно понимал, что старик говорит все правильно, но просто не хотел с ним соглашаться, не мог отказаться от того, что задумал.

— Ладно, утро вечера мудренее, как в сказках пишут, — сказал наконец дед. — Ложись пока вон на ту кровать, а я еще посижу.

Никита скинул пальто, и на пол что-то упало. Это была книга, которую он подобрал на улице сегодня днем. Он нагнулся, поднял ее, лег в кровать и открыл первую страницу…

Уснул Никита только под утро, когда глаза стали слипаться и буквы слились в одну сплошную бессмыслицу. Ему приснился сон, что он вместе с адмиралом воюет с испанцами, идет на абордаж какого-то корабля, капитан которого — Зяма. И вот они с Зямой один на один, на залитой кровью палубе, сходятся в смертельной схватке. В самый ответственный момент меч вдруг выпадает у Никиты из рук, Зяма размахивается и вот-вот рубанет его по голове. Глаза его блестят ликующей злобой. Никита закричал от страха и… проснулся.

— Ты чего кричишь, как угорелый? — Спиридон Иваныч стоял над Никитой и тряс его за плечо. — Сон, что ли, дурной приснился?

— Да, дурной. — Никита сел и вытер вспотевший лоб.

— Меньше читать на ночь надо. Вставай, я тут кое-куда сходил, кое-что принес, пока ты с подушкой боролся. — Старик полез за пазуху. — На, держи.

Это был паспорт. Совсем как настоящий. На имя Никиты Петровича Денискина, мещанина, проживающего в Тульской губернии.

— Как, уже? — Никита не мог поверить своим глазам. — Так быстро? И сколько я должен?

— Как клад отыщешь — рассчитаешься! — засмеялся старик. — Тебе сейчас самому деньги нужны, на новом месте, небось, туго поначалу придется.

— Ой, спасибо вам, Спиридон Иваныч. — Никита вскочил и стал одеваться. — Сколько вы для меня сделали — век не забуду.

— Забудешь, — махнул рукой старик, весело глядя на Никиту. — У вас, у молодых, память короткая. Ты бы хоть позавтракал. Куда торопишься?

— Нет, спасибо. — Никита никак не мог натянуть сапоги, так нервничал. — У меня еще дел по горло.

— Ну и куда теперь?

— В Питер отправлюсь, — коротко ответил Никита, отряхивая пальто, которое вчера извозил в известке, пока удирал.

— А это еще зачем? — удивился старик.

— Матросом на корабль попробую наняться или денег на билет заработаю. В Англию поеду, в Лондон.

Спиридон Иваныч взял со стола книгу и прочел название. Ухмыльнулся, покачал головой и сказал:

— Да-а, только в твои годы можно прочесть книжку и мчаться на край света. Один дурак написал, а второй верит.

Но Никита не слушал. Быстро приведя себя в порядок, он сгреб старика в охапку, расцеловал его и вылетел из комнаты.

— Ой, мама, тут ноги переломать можно! Где тут выход?! — раздался его голос из-за двери.

— Сам ищи, искатель. — Спиридон Иваныч снова ухмыльнулся, снял пальто и сел завтракать…

Глава 25. Доброе дело

Виктор выпил чаю в привокзальном буфете города Налимска (чтобы утолить голод, этого оказалось достаточно), перешел через площадь и занял наблюдательный пост невдалеке от первого подъезда пятиэтажки, облюбованный им со вчерашнего вечера. По его сведениям, именно здесь, на втором этаже, и укрывался в течение долгих месяцев его заклятый враг.

Несколько раз он даже видел Жеку в окно, но ожидания, что парень выйдет на улицу, оказались тщетными. Странно. Не праздники ведь, не выходные… Неужели Жеку кто-то успел предупредить?.. Боров?.. Вряд ли… Письма из воинских частей идут неделями, а с момента их последней встречи минуло всего три дня. Или же Жека просто уволился с работы?..

Значит, нужно воспользоваться подходящим моментом и проникнуть в квартиру. Для этого нужно было, чтобы тетка Жеки отправилась куда-нибудь по своим делам, как это уже произошло вчера. Он проследил за женщиной. Она быстро обежала окрестные магазины и вернулась домой. На это у нее ушло сорок минут…

«Хватит ли у меня времени? — думал Виктор, нащупывая в кармане брюк рукоять ножа. — Успею ли?»

В одном он был твердо уверен — он сможет это сделать, у него хватит воли, хватит самообладания. Он не струсит в самую последнюю и ответственную секунду.

…Размахивая пустой сумкой, тетя вышла из подъезда где-то в начале четвертого. На детских качелях самозабвенно раскачивался незнакомый парень. Впрочем, кажется, она его видела вчера, и он даже поздоровался с нею. Вот и на этот раз парень посмотрел на нее и, улыбнувшись, кивнул головой.

— Здрасьте… — ответила тетя и зашагала вдоль по улице, за покупками.

Дождавшись, когда она скроется за поворотом, Виктор соскочил с качелей, вбежал в подъезд, поднялся на второй этаж и позвонил в обитую коричневой кожей дверь. Из квартиры послышались шлепки голых пяток по паркету. Хрустнул открываемый замок. В узком светлом просвете появилась взъерошенная голова.

— Чего забыла? — всматриваясь в темноту, спросил Жека.

— Деньги забыла, милок… — Виктор попытался скопировать старушечий голос.

Жека еще не успел сообразить, что он жестоко обманут, как Виктор влетел в квартиру и, толкнув парня в грудь с такой силой, что тот отлетел в конец коридорчика, захлопнул за собой дверь.

— Здравствуй, дружище… — прорычал Крот. На этот раз уже своим голосом, не предвещавшим Жеке ничего хорошего. — Давненько не виделись. Что ж ты так?.. Забыл своего кореша?

— Это ты? — Жека, не спуская испуганных глаз с Виктора, медленно пятился к ведущей на кухню двери.

— Не ожидал? — иезуитски улыбнулся Крот. — Не бойся, сучара… Поговорить надо…

— О чем нам с тобой говорить? — лепетал Жека. — Ах, да… Об этом… Ты же на самом деле ничего не знаешь…

— Стоять на месте, тварь…

— Я стою… — Парень вжался спиной в стену, будто приклеился к ней. — Крот, прошу… Ты же пришел, чтобы кончить меня… Не надо… Пожалуйста, не делай этого… Это будет самой большой ошибкой в твоей жизни… Я не убивал твоего отца… Не убивал!

— Врешь… Ты всегда врал, с самого раннего детства, сколько тебя помню… Какого же хера ты прятался от меня, как поганая трусливая крыса?

— Я боялся тебя, Крот… Я и сейчас боюсь… — Жека вдруг почувствовал, что не может двинуться с места, что ноги словно приросли к полу. — Крот, выслушай меня… Я расскажу, как все было…

Виктор вынул из кармана нож… Выщелкнул длинное, блестящее, загнутое на конце лезвие… Разбегаясь, он успел примериться, определить нужную траекторию движения руки… И воткнул нож по самую рукоять в мягкий, податливый живот. Звук разрезаемой ножом живой плоти был тих и ужасен.

Жека не издал ни звука, лишь зрачки его обезумевших от страха и боли глаз увеличились до размера маслин. И эта податливость, это непротивление смерти и остановили Крота. В его мозгу что-то с грохотом перевернулось… Виктору показалось, будто все, что происходит, — невероятное, фантастическое видение… Нет, это было не раскаяние, не боязнь перед неотвратимым наказанием за содеянное… Это было что-то другое, ранее неизведанное…

Ощутив на своей ладони горячую липкую кровь, Крот отпрянул, встряхнул головой, будто пробуждаясь после тяжкого сна…

А Жека все стоял у стены и улыбался, медленно покачиваясь всем телом из стороны в сторону и обхватив пальцами рукоять ножа, которая все еще торчала из его живота.

— Как странно… — сдавленно проговорил он. — Вроде больно, но я совсем не так представлял себе собственную смерть…

Дело было сделано, но Виктор не уходил. Он продолжал ходить взад-вперед по узкому коридорчику, потирая дико стучащие виски и заторможенным взглядом наблюдая за своей жертвой.

— Ну, успокоился?.. — спросил его Жека. — Думал, это так просто? Чик, и ты на небесах?.. Чего смотришь?.. Хочешь, чтобы я кричал и скулил от боли? Чтобы я ползал на коленях и просил пощады?.. Не виноват я ни в чем перед, тобой… Сейчас мне нет смысла врать… Не убивал я твоего отца… Но получилось так, что… Он заставил меня… Он держал мою руку… Ты только не вынимай нож, кровь рекой польется… — Он вдруг закатил глаза и начал сползать по стене на пол.

— Женька!.. — Крот подлетел к парню, начал трясти его за плечи, — Женька, очнись!

— Не убивал я… — прохрипел Жека.

— Кто убил? Кто? Назови мне имя, и я сразу отвезу тебя в больницу! Ну же! Не смей умирать, Женька! Подумаешь, ножичком его тыкнули! Так с кем не бывает!

Но Жека не отвечал. Голова его упала на грудь, руки вытянулись безжизненными плетьми вдоль тела…

Виктор заметался по квартире в поисках телефона, но его нигде не было…

— Полежи пока… — сказал он Жеке. — Я скоро…

Он выбежал из квартиры, понесся вниз по лестнице и чуть не сбил с ног поднимавшуюся ему навстречу женщину. Тетку Жеки…

— Молодой человек, нельзя ли поаккуратней? — возмущенно вскричала она.

— Простите… Я больше не буду… — заплетающимся языком пробормотал Крот. — Не повторится… Никогда…

Он юркнул в телефонную будку, которая притаилась в пышных кустах за детской площадкой, но не успел набрать дрожащими пальцами номер «скорой», как услышал душераздирающий крик, доносившийся из приоткрытого окна на втором этаже.

Из Налимска Виктор уехал первым же автобусом, так и не узнав, выжил ли Жека, назвал ли он кому-нибудь его имя…


Тридцать первого августа Вадиму вручили ключи от отдельной комнаты в общежитии — Альберт Григорьевич сдержал данное им в студенческой столовой слово. Юноша пытался отказаться, но комендант лишь развел руками — мол, это приказ начальства и переселение неизбежно.

Настаивать на своей точке зрения у Вадима попросту не оставалось времени — в семнадцать ноль-ноль должно было состояться торжественное вручение студенческих билетов.

Войдя в величественное здание университета, он сразу выделил взглядом из празднично наряженной толпы ее — голубоглазую девушку по имени Оля, с которой он познакомился на вступительных экзаменах. Знакомство это вскоре переросло в дружбу, они часами могли разговаривать на самые разные темы и гулять по вечерней Москве. Им было легко друг с другом, и Вадим быстро преодолел некоторую закомплексованность, связанную с полнейшей непросвещенностью в области контактов с представительницами женского пола. В июле родители Оли уехали в длительную заграничную командировку, и девушка пригласила Вадима к себе домой. Недолго думая, он согласился… и как-то так получилось, что остался ночевать в уютной трехкомнатной квартире в центре столицы. Это была самая чудесная в его жизни ночь…

Именно Оля и пришла на выручку, когда, казалось, помощи было ждать неоткуда, когда не было видно выхода из нелепой и драматической ситуации. Это случилось два дня назад…

— Как он? — Вадим отвел Ольгу в маленький закуток рядом с раздевалкой, чтобы их разговор не смогли подслушать.

— Нормально… — тихо сказала девушка. Все время спит. А когда просыпается — плачет. И от еды отказывается…

— Я завтра к тебе заскочу. Сегодня не могу — с общежитием нужно разобраться. — Он крепко поцеловал ее в губы. — Потерпишь?

На лестнице, ведущей в главный актовый зал, Вадима остановил незнакомый мужчина в сером костюме.

— Простите, можно вас на минутку? — Незнакомец раскрыл маленькую книжицу в красной кожаной обложке. — Лейтенант Коровин, московский уголовный розыск. А вы, как я понимаю, Вадим Кротов?

— Да… — растерянно ответил юноша.

— Я вас сразу узнал, — улыбнулся лейтенант. — Очень вы похожи на своего брата. Убедительная просьба, давайте спустимся, на улице нас ждет машина.

— Но я не могу сейчас… — У Вадима непроизвольно задрожали руки, и он поспешил спрятать их в карманы брюк. — Начинается торжественная церемония…

— Я все понимаю, — печально опустил глаза мужчина. — Но дело не терпит отлагательств, все гораздо серьезней, чем вы думаете.

— А что случилось?

— Вас вызвал следователь. — Лейтенант взял юношу под локоть. — Он вам все расскажет. А студенческий билет вы еще успеете получить. Ваше отсутствие поймут. Пройдемте.

Примерно через тридцать минут Вадим сидел в крохотном прокуренном кабинете без окон. Свет настольной лампы слепил глаза, и потому юноша так и нс смог хорошенько рассмотреть лицо следователя, который представился майором Борисовым. Голос у него был мягкий, располагающий, с приятной хрипотцой.

В углу кабинета, за маленьким столиком, приютился молоденький курсант, в обязанности которого входило ведение протокола. Он быстро водил шариковой ручкой по листу, стараясь записать допрос слово в слово.

— Знаете ли вы, товарищ Кротов, о местонахождении вашего брата? — спросил майор.

— Нет, — твердо сказал Вадим.

— Когда вы виделись с Виктором в последний раз?

— Точного дня не помню… Я тогда уезжал из Спасска в Москву, поступать в университет. Витя проводил меня до автобусной остановки.

— И за последующие два с половиной месяца…

— Я написал ему письмо, но он не ответил.

— Хочу напомнить вам, что за ложные показания, за неоказание помощи следствию вас может ожидать суровое наказание в соответствии с уголовным законодательством. — Фигура следователя пошевелилась, и в темноте, за лампой, вспыхнул огонек сигареты. — Но вы же говорите правду, Кротов? Ведь так?

— В чем обвиняется мой брат?

— В убийстве, — помедлив, сказал Борисов. — В умышленном убийстве. Статья сто вторая. До пятнадцати лет или же высшая мера. Вот так… Виктор Кротов нанес ножевое ранение некоему Евгению Крюкову, после которого последний скончался. Вы были знакомы с Крюковым?

«Значит, он все-таки умер…» — с ужасом подумал Вадим и вслух, отрицательно покачав головой, произнес:

— Нет. Вернее, видел один раз… Но чтобы дружить…

— Незадолго до смерти Крюков пришел в сознание и сообщил, что Виктор Кротов хотел его убить, якобы для того, чтобы отомстить за смерть отца. Еще Крюков утверждал, что он никогда не убивал Сергея Борисовича Кротова, что это сделал другой человек, но имени его не назвал.

— Почему?

— То ли боялся этого «другого», то ли… гибель вашего отца — все-таки его рук дело. Впрочем, об этом уже поздно рассуждать. Мы связались со Спасским отделом УВД, но они не обнаружили ни доказательств, ни улик…

— Мне сказали, что отец погиб случайно… У него болело сердце, и врачи не успели…

— Вашего отца убили, Вадим, — вздохнул майор. — В его голове обнаружили металлический шарик, выпущенный из неустановленного вида оружия. Видимо, вас просто не хотели расстраивать… Сергей Кротов был найден неподалеку от железнодорожного полотна. Можно было бы провести связь между убийством и крушением товарного вагона, которое произошло поблизости примерно в то же время, но я этой связи не нахожу. Запутанное дельце, нам еще предстоит многое выяснить…

— А разве вы должны заниматься этим делом?

— С недавнего времени. Ваш брат объявился в Москве, его видели на Ярославском вокзале. Но задержать Виктора не удалось. Теперь вы понимаете, почему я вызвал вас? Скажите, у Виктора есть в столице друзья или знакомые?

— Не знаю…

— Виктор когда-нибудь был в Москве?

— Нет…

— Хм, и с какой же целью он приехал сюда, как вы думаете? — спросил следователь и сам же ответил: — Чтобы встретиться с вами, чтобы вы помогли ему. Быть может, спрятали в надежном месте…

— Это неправда… Он не приходил ко мне…

— Значит, скоро придет. Можете ждать его с минуты на минуту. И мы тоже будем ждать, с сегодняшнего дня за университетским общежитием установлено круглосуточное наблюдение. Поймать Виктора — дело времени. Рано или поздно он все равно проколется. Обычно неопытные малолетние преступники попадаются на мелочах. Я уверен, что так случится и на этот раз.

— Дайте мне, пожалуйста, сигарету… — попросил Вадим. Он никогда не пробовал курить, но подумал, что сейчас наступил подходящий момент, чтобы попробовать.

— Пожалуйста. — Борисов протянул ему пачку и спичечный коробок. — Вы любите своего брата?

— Люблю… — Вадим, неумело затянувшись табачным дымом, закашлялся. — Как же иначе?..

— Что ж… Вполне естественно… Вполне естественно и то, что вы сделаете все возможное, чтобы Виктор не попал за решетку… И совершите тем самым большую, непоправимую ошибку…

— В каком смысле?

— Ваш брат — несовершеннолетний, ему не исполнилось восемнадцати лет. Если мы поймаем Виктора в ближайшие дни, его ожидает чисто символическое наказание. Существует огромное количество смягчающих обстоятельств, и все они, безусловно, облегчат судьбу подсудимого. Это и чистосердечное признание, и раскаяние за совершенное преступление, и содействие следственным органам, и состояние аффекта (что тоже не исключается — скорей всего, так оно и было). Но главное, — майор сделал многозначительную паузу, прежде чем продолжить, — возраст! Максимум, к чему его приговорят, — это к двум годам лишения свободы. И отбывать наказание он будет в детской колонии. Улавливаете разницу между детской колонией и взрослой зоной? У нас останется надежда, что на свободу Виктор Кротов в действительности выйдет с чистой совестью, что он не превратится в неисправимого рецидивиста.

— У нас?.. — переспросил Вадим.

— Именно, что у нас, у всего советского общества. Вы думаете, что лично у меня существует одна задача — поймать преступника, изобличить его и посадить в тюрьму? Ан, нет, уважаемый… Преступник преступнику рознь. Если передо мной прожженный негодяй, который погубил множество человеческих жизней, тогда — да! Я разобьюсь в лепешку, но изолирую его от общества, ибо он социально опасен! Но если я вижу неоперившегося птенца, семнадцатилетнего пацана, который по чьей-то подлой подсказке свернул с праведного пути и пошел по плохой дорожке… Что же его теперь — сразу к стенке? Не оставить ему и шанса на исправление? Одним росчерком пера под судебным приговором лишить его молодости? Разве это справедливо? Как по-вашему?

— Я согласен… Не справедливо…

— И не только вы! Все согласны! Потому и общество наше прогрессивное, что заботится о детях! Ведь дети — это наше будущее! Так, к чему я это говорю… — Борисов оставил вдруг свой восторженно-патетический тон. — Нельзя терять времени, каждая минута на счету. Встретите брата, посоветуйте ему поскорее сдаться. Клянусь вам, что я разберусь в этом деле, найду все смягчающие факторы и улики, говорящие в его пользу, и позабочусь, чтобы приговор суда не был суров. Спасите брата, Вадим. Его жизнь в ваших руках.

— Вы обещаете мне, что… — Вадим нервно сглотнул, — …что выполните все то, о чем вы сейчас говорили?.. Вы меня не обманываете?

— Даю слово коммуниста! — Следователь поднялся из-за стола, чтобы Вадим мог увидеть, как он торжественно прикладывает руку к груди. — И этого слова достаточно, спросите у любого, кто со мной знаком. Я добьюсь, чтобы Виктора Кротова судили не по сто второй статье, а по сто пятой! И наказание будет просто ерундовое.

— Дело в том… — Вадим вертел в руках сигаретный окурок. — Дело в том, что…

— Вы знаете, где сейчас находится Виктор? — Фигура майора замерла. Казалось, что Борисов перестал дышать от напряжения.

— Да… Я знаю… Я попросил одну мою знакомую…

— Вадим испугался, что еще немного — и он расплачется от отчаяния и безысходности. — Витька у нее… Но, прошу вас… Ольга здесь не при чем, она ничего не знает…

— Можете быть спокойны на этот счет. — Губы следователя расплылись в елейной улыбке. — Продолжайте, Вадим. Назовите адрес — вот все, что от вас требуется…

— Я не помню адреса… — Вадим закрыл лицо ладонями, слезы все-таки навернулись на его глаза. — Это на Кутузовском… В самом начале… Я покажу…

— А точно, что Виктор сейчас именно там?

— Точно… Он не выходит на улицу… Боится, что его поймают…

— Ты сделал доброе дело, Вадим. И надеюсь, что твой брат, когда он вновь, совсем скоро, окажется на свободе, отблагодарит тебя, — проникновенно сказал майор, потянувшись рукой к телефону-вертушке. — Алло, Борисов на проводе! Бригада, на выезд! Немедленно! Будем брать Кротова!..


Шла середина зимы, закончились новогодние праздники.

Виктора судили в Налимске, что в двадцати километрах от Спасска. В зал не пустили посторонних, и на заседаниях присутствовали только родные и близкие покойного Евгения Крюкова, да Анастасия Егоровна, бабушка подсудимого. Впрочем, после первого же дня ее положили в больницу с острым сердечным приступом…

У Вадима же только-только началась первая сессия, самая ответственная и важная, и он так и не смог выкроить свободный денек для дальней поездки. Но он, к своему стыду, и не горел большим желанием оказаться в зале суда. Он не смог бы опять выдержать презрительного, прожигающего насквозь взгляда, которым его наградил родной брат, когда его арестовывали. Не знал же Витя, что Вадим «делал доброе дело», когда выдавал его. Не знал он и о том, что следователь пообещал приложить усилия, чтобы облегчить мальчишке участь…

— Прости меня… — сказал Вадим, когда на запястьях Виктора защелкнулись наручники.

Но Виктор ничего не ответил.

А вскоре выяснилось, что майор Борисов, которому к ноябрьским праздникам было присвоено звание подполковника, не имеет к делу Кротова более никакого отношения. В его задачу входил арест подозреваемого, а остальное — забота Налимской прокуратуры.

Ближе к весне Вадим получил письмо от бабушки, почему-то написанное рукой Николая Ивановича Боброва. Из этого письма юноша и узнал о том, что Витьку приговорили к восьми годам лишения свободы. А это значило, что по достижении им совершеннолетия его переведут во взрослую колонию усиленного режима… Приговор был окончательный и обжалованию не подлежал…

Глава 26. «Летучий голландец»

Адмирал Дрейк вынес кандальника на пустую палубу.

— Сатана? — испуганно переспросил он. — Ты говоришь, к вам прилетал сатана?

— Да, сатана. Только он мог так страшно выть. Нас всех охватил ужас, и мы тоже захотели выскочить из трюма, чтобы броситься в море, но нам не открыли люк и поэтому мы все остались. А они все бросились и утонули. Вся команда.

Дрейк слушал мужчину и понимал, что тот просто потерял рассудок.

— Вы можете не верить, — продолжал пленный, позвякивая кандалами, — но все было именно так. Нас всех везли на Мадагаскар. Там нас должны были продать в рабство. Но однажды ночью поднялся страшный вой. Только сатана мог так выть. Людей охватил ужас. Всем хотелось убежать, скрыться. Но в море некуда скрыться, и поэтому все попрыгали за борт. Я слышал их крики, когда они в панике носились по палубе. Даже нас забыли выпустить, чтобы мы тоже могли спрятаться от сатаны… А потом была большая буря.

Сказав это, мужчина замолчал. Теперь Дрейк начал кое-что соображать. Когда-то он уже слышал, что иногда перед штормом море издает ужасный вой, который просто морозит душу. От него люди теряют разум, им кажется, что пришел конец света, и они в панике бросаются за борт в открытое море, где погибают все до одного. Именно так и появляются на море корабли-призраки. «Летучий голландец», очевидно, был именно таким кораблем. Только раньше Дрейк не верил во все эти сказки.

— И давно это было? — спросил он.

— Не знаю. Мужчина пожал плечами. — Может, давно, а может, вчера. Там, внизу, времени нет. Нет дня, нет ночи. Раньше, когда нам приносили пищу, мы могли определить, когда утро, а когда вечер. А после сатаны время кончилось. Почти все сошли с ума и стали пожирать мертвецов. Есть мертвого человека очень противно, и от этого становишься безумным. Я тоже ел.

— Много вас там? — спросил Дрейк.

— Около сотни. Но в здравом уме осталось человек тридцать, не больше. Остальные ничего не понимают, они стали как дикие звери.

Мужчина говорил медленно, с полным безразличием, отвечал на вопросы и тут же замолкал. Он даже не сразу вспомнил, как его зовут. От него Дрейк узнал, что рабы из Америки, а пленные матросы — с британского фрегата «Святая Анна», который португальцы захватили у берегов Кубы.

Матрос хотел вернуться в трюм, где почему-то чувствовал себя гораздо спокойнее, и Дрейку удалось уговорить его остаться только после того, как он снял с пленного кандалы и дал выпить вина. Матроса звали Дик, он согласился помочь адмиралу вывести всех остальных из трюма и разобраться с этой безумной командой.

— А что мы будем делать с теми, кто лишился рассудка? — спросил Дик перед тем, как спуститься в трюм. — Им нельзя давать без присмотра бродить по палубе, они могут кого-нибудь убить.

— А мы погрузим их в бот, дадим немного провианта и пустим в открытое море, — пожал плечами адмирал. — Ничего лучшего я придумать не могу.

Из тех, кто не совсем еще тронулся умом, можно было сформировать корабельную команду. Правда, около половины оказались индейцами, которые не понимали ни английского, ни испанского языков, но это было не страшно. Среди них были те, которые с трудом могли изъясняться, и они были назначены старшими. Индейцы вообще считали Дрейка каким-то божеством, которое вышло из пучины моря для того, чтобы освободить их. Как только адмирал появлялся на палубе, они в суеверном страхе падали на колени и воздевали руки к небу. Дрейка очень веселило это обстоятельство, но он не спешил разубеждать дикарей.

А с остальными поступили так, как решил адмирал. Погрузили на бот, на котором он путешествовал до этого, и пустили по ветру.

Матросы прониклись к адмиралу огромным уважением и почтением, особенно после того, как узнали, кто их спаситель. Среди пленных оказался один, который когда-то ходил в плавание под командованием адмирала и сразу узнал его.

Дрейк носился эти два дня по кораблю, как метеор. Всюду успевал, всем интересовался. А хватило ли всем матросам обмундирования? а довольны ли они пищей, которую им готовит новоявленный кок? а не нужно ли им чего еще?

— Нет, видно, Господь любит меня, — все время повторял он себе под нос, шагая на корму, чтобы проверить вахту, или на мостик, чтобы потолковать с новоиспеченными офицерами. — Видно, для чего-то ему еще понадобился сэр Френсис Дрейк, что Он решил подарить ему новый корабль и команду. Ну разве это не чудо?

Первой же ночью он выяснил, что корабль находится недалеко от побережья Мадагаскара. Это было так далеко от того места, откуда он начал свое путешествие на боте, что Дрейк даже поначалу усомнился в правильности своих расчетов. Ну не может быть, чтоб за какие-то несколько дней шторм отнес его так далеко. Но звезды ясно показывали, что это именно так.

Сначала адмирал хотел сделать небольшую стоянку в Сурате, где мог продать индейцев местному князьку и на эти деньги набрать недостающих матросов, но потом решил не делать этого, чтобы не тратить времени, и идти прямо в Англию, благо запас продовольствия ему позволял.

Однажды вечером, сидя в своей каюте и потягивая вино, Дрейк вдруг услышал наверху ужасный шум. Люди бегали по палубе и что-то громко кричали.

— Что там еще стряслось? — Он встал и вышел.

Матросы носились по всей палубе и пытались поймать кого-то.

— Держи его, лови! — кричали они. — Вон он, на рею забрался. Гаденыш такой, утянул мой хлеб!

Это был совсем мальчик-индеец — лет четырнадцати, не больше. Матросы никак не могли поймать его, несмотря на то, что он до сих пор был в кандалах.

— Что тут происходит? — громогласно поинтересовался Дрейк, оказавшись на палубе, где в пылу погони его кто-то чуть не сбил с ног.

Матросы тут же перестали кричать и замерли, подобострастно глядя на своего адмирала.

— Да вот, сэр, — начал один из них. — Как только мы сели ужинать, из-под стола вдруг выскочил этот дикарь и утащил самый большой кусок хлеба. Сэм Паркинс, наш боцман, схватил гаденыша за ногу, но тот просто до крови прокусил ему руку и выпрыгнул в окно. И откуда он только взялся, мы же весь трюм обыскали.

Дрейк посмотрел на рею. Мальчишка сидел на вантах, как обезьяна, и быстро поедал свой хлеб, затравленно зыркая по сторонам черными, как угольки, глазами.

— Эй, сынок, слезай оттуда, а то, чего доброго, упадешь и сломаешь шею.

— Не слезу, — на чисто английском языке вдруг ответил тот и забрался еще выше.

— Смотри-ка, да он разговаривать умеет! — радостно воскликнул кто-то.

— Ну чего ты боишься? — продолжал адмирал ласковым голосом. — Тебя никто не тронет. Слезай оттуда, тебе дадут поесть, оденут и снимут с тебя эти чертовы железяки.

Мальчишка слез только после того, как доел хлеб.

Медленно спустился с мачты и настороженно встал посреди палубы, готовый в любую минуту вскарабкаться обратно. Матросы, которые всего минуту назад готовы были разорвать его на куски, теперь обступили беднягу, стали щупать его и трепать по голове, добродушно посмеиваясь. Со всех сторон ему протягивали хлеб, куски жареной солонины, кружки с вином. Глаза мальчонки вдруг налились слезами, он вырвался из толпы, подбежал к Дрейку и спрятался у него за спиной, обхватив руками за пояс.

— Э, да ты чего? — Адмирал был искренне растроган, у него самого на глазах чуть не появились слезы. — Чего ты испугался, глупый? Ну, пойдем ко мне, я хорошенько накормлю тебя.

Матросы одобрительно кивали головами. Грубые по натуре, они в тоже время были очень сентиментальны.

— А вы чего уставились?! — закричал на них адмирал. — Живо по местам! И пришлите кого-нибудь с зубилом и молотком, чтобы снял с бедняги кандалы. И чтобы завтра к утру подобрали ему приличное платье. Не будет же он щеголять по палубе с голой задницей до самой Англии.

— Как тебя зовут? — спросил Дрейк, когда мальчишка наконец наелся.

— Джихуахуанаршинипато, — ответил тот.

— Как? — не сразу понял адмирал.

— Джихуахуанаршинипато, — снова прощебетал мальчишка. — В переводе на ваш язык это означает «Рожденный от буйвола в третий день полнолуния у горного потока».

— Это надо же так назвать человека, — ухмыльнулся Дрейк. — Джиуаххаха… И не выговоришь. Нет, надо подобрать тебе какое-нибудь христианское имя, чтобы тот, кто захочет поговорить с тобой, не рисковал сломать себе язык. Отныне тебя будут звать… — Адмирал на секунду задумался. — Тебя будут звать Джо. Джо Инди. Ты ведь индеец. Ну, тебе нравится?

Мальчик пожал плечами.

— Ну вот и отлично, — обрадовался Дрейк. — А теперь расскажи мне, Джо Инди, как ты попал на этот корабль и почему до сих пор прятался. И откуда ты знаешь английский язык.

— Языку меня научил один белый человек, — ответил Джо. — Он приехал к нам на землю в длинной черной одежде и с крестом на шее.

— А, миссионер.

— Не знаю. Но это он научил меня вашему языку. — Джо закрыл глаза и начал скороговоркой петь. — Отец наш, живущий на небесах, хлеб наш насущный дай нам сегодня и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. И прости нам наши долги, как и мы прощаем нашим должникам, потому что есть Твоя сила и слава сегодня и всегда во веки веков.

— Аминь! — Адмирал расхохотался.

— Только мой отец живет не на небесах, — честно признался Джо. — Он живет в деревне, там, где я родился.

Дрейк расхохотался еще больше.

— Ничего, сынок, ты еще успеешь понять смысл тех слов, которые только что пропел. Когда вернемся в Англию, я найму тебе учителя и он тебя всему научит. Научит читать, писать, разбираться в географии и навигации.

— А эта Англия на небе? — поинтересовался Джо. — Тот человек тоже говорил, что он из Англии, и что родина всех людей — на небе.

Дрейк долго не мог прийти в себя. Он хохотал так громко, что даже охранник заглянул в каюту поинтересоваться, что с ним случилось.

С того вечера Джо ни на минуту не отходил от адмирала. Мальчишка и Дрейк очень привязались друг к другу. Дрейк рассказывал ему о своих морских путешествиях, об истории Англии, начал потихоньку, в силу своих способностей, обучать его грамоте. А Джо рассказывал ему про свою деревню, про то, как испанцы напали на их поселение, всех заковали в цепи и отправили на побережье, где продали на разные корабли.

Время летело незаметно. Постепенно жизнь на корабле вошла в свое обычное русло, и никто уже не вспоминал о тех страшных днях, когда матросы сидели в трюме и, чтобы не умереть от голода, поедали своих товарищей.

А потом настал долгожданный момент, когда с мачты раздался радостный крик:

— Земля! Вижу на горизонте землю!

Через несколько часов корабль вошел в Ливерпульскую гавань.

Глава 27. «Старик»

Дорога в Англию заняла около трех недель. Для Никиты, который еще не видел моря, все было в диковинку. Он целые дни проводил на верхней палубе, закутавшись в толстый матросский бушлат и глядя в бесконечную голубую даль моря. Иногда на горизонте появлялись очертания земли, и тогда Никита радовался, как ребенок, чувствуя себя чуть ли не первооткрывателем.

Маленький пароходик, на котором плыл Никита, кроме пассажиров, развозил еще и почту, поэтому заходил во все крупные порты — Штеттин, Копенгаген, Амстердам. Никиту поражало все — необычные костюмы иностранцев, чужие наречия, совершенно ему непонятные. Относительно сносно Никита мог объясняться только по-английски, все же остальные языки были для него китайской грамотой.

И вот, наконец, пароход вошел в устье Темзы, по которой и должен был доплыть до самого Лондона. Вначале чистые деревушки и живописные рощицы по берегам реки радовали глаз, но чем дальше кораблик удалялся в глубь страны, тем пейзаж становился мрачнее.

На пути стали появляться огромные черные баржи, дожидавшиеся разгрузки у товарных причалов. Их становилось все больше и больше, и, наконец, берегов вовсе не стало видно. Соответственно увеличивалось и количество пристаней, на шатких дощатых мостках которых сновали чумазые грузчики, перенося мешки с товаром на большие грузовые подводы.

Кое-где баржи стояли в два, а то и в три ряда, так что пароходу приходилось буквально протискиваться через узкий проход, а иногда даже становиться в очередь из катеров и небольших судов.

Вода за бортом становилась по мере приближения к Лондону все более грязной. Щепки, бумажки, обломки деревянных ящиков были разбросаны тут и там по всей ширине реки. Прозрачная и чистая поначалу вода Темзы стала черной, тонкий слой мазута покрывал всю ее поверхность.

Время от времени мимо проносился быстроходный паровой баркас, извергающий из длинной черной трубы своей клубы густого дыма и гари, которая оседала на лице и волосах, так что Никита счел за благо скрыться в кают-компании и наблюдать вокруг из окошка. Сквозь грязное стекло иллюминатора пейзаж казался еще более безрадостным. Вскоре по берегам потянулись большие многоэтажные здания с закопченными фасадами. Никита смотрел на немытые окна, веревки с сохнущим бельем, на которое то и дело садились летающие в воздухе хлопья сажи, на дырявые обноски Детей, играющих в заваленных мусором дворах, и сердце его наполнялось беспокойством. Да, не так он представлял себе овеянный легендами туманный Альбион!

«А может быть, я зря сюда приехал? С того времени, когда Френсис Дрейк зарыл свой клад, прошло около трехсот лет. Сомнительно, что за это время никто не догадался проштудировать его дневники. А может быть, и клад уже найден?»

Однако Никита успокаивал себя тем, что если бы кто-то нашел то несметное золото, что Дрейк сокрыл в тайнике, об этом уже давным-давно было бы известно.

Ступив, наконец, на английскую землю, Никита первым делом выяснил, где находится Британская Королевская библиотека, а потом уж устроился в небольшой гостинице неподалеку.

Центр Лондона представлял собой полную противоположность тому, что он видел на берегах Темзы. Чистые улицы, аккуратно одетые денди, дамы в кружевных чепцах. Наняв извозчика, или, как говорят англичане, «кэб», Никита проехался по городу и нашел, что он ничуть не менее красив, чем Москва или Санкт-Петербург.

В гостинице Никита напился чаю, который в Англии, как и в России, весьма жалуют, и уснул крепким сном.

На следующее утро спозаранку он пошел в библиотеку. Выписав все книги, в которых хоть как-то мог упоминаться знаменитый пират, он погрузился в чтение.

Работа подвигалась медленно. Познания Никиты в английском языке были весьма скромными, и ему то и дело приходилось заглядывать в словарь. Это настолько затягивало процесс чтения, что за четыре часа ему удалось прочесть всего десять страниц старинного фолианта. Нужен был кто-нибудь, кто бы ему помог. Однако, где было найти в Лондоне человека, который взялся бы перевести текст на русский язык?

Никита огляделся. Читальный зал библиотеки был полон. Студенты готовились к экзаменам, а ученого вида люди делали выписки из толстых томов. К кому обратиться?

И вдруг Никита увидел знакомое лицо. Это был тот самый седой «авторитет», с лицом в шрамах, которого он как-то раз видел на заседании социалистического кружка. Никита очень обрадовался и сразу же направился к нему.

Седой сидел за одним из столиков под включенной настольной лампой и что-то торопливо строчил.

— Простите… — начал Никита, усаживаясь рядом.

Седой вздрогнул и быстро повернул голову в сторону Никиты. Рука с пером застыла в воздухе.

— Вы кто? — спросил он, сощурив глаза.

— Я… Никита Назаров.

— Так-так. — Он забарабанил пальцами по столу. — Что-то я вас не припоминаю.

— А мы с вами всего только раз и виделись. На собрании кружка в Москве. Два года назад, помните? Вы еще выступали.

— Хм-м. Что-то припоминаю, — нервно передернул лицом Седой. — Значит, вы из России?

— Да.

— С заданием?

— Ну… в некотором роде.

— Хорошо, хорошо. — Глаза Седого забегали. — Ну, будем знакомы, товарищ Никита. Меня зовут Николаем.

Он протянул Никите ладонь.

— Чем обязан?

— Вы не посоветуете, Николай…

— Егорович.

— Где мне можно переводчика найти?

— А какая проблема?

— Я тут читаю записки одного мореплавателя…

— А-а, понимаю. Это у вас легенда такая, да? Приехал-де исследователь, мореплавателями интересуется… Прокламацией возите или «Искру»?

Никита замялся. Ему не хотелось рассказывать об истинной цели своего приезда.

— Кстати, — продолжал тот, — вы твердый искровец или колеблющийся? Мы всех колеблющихся гоним.

Он чуть наклонил голову и исподлобья посмотрел на Никиту.

— Твердый, твердый, по глазам вижу. Большевик? Эсэр? Впрочем, что это я спрашиваю? Конечно, большевик.

— Д-да, — неуверенно ответил Никита.

— Ну вот что, товарищ. Вот вам пять соверенов… Не отказывайтесь. Мы тут недавно провели экспроприацию одного экспроприатора в пользу революции, так что не стесняйтесь пожалуйста. Вам за эти деньги что хотите переведут. А сами занимайтесь делами партии, а не всякой ерундой.

Никита смущенно взял деньги.

— И не уходите пока. Сейчас сюда «Старик» придет, у него к вам наверняка вопросы будут. Надеюсь вы «Старика» знаете?

Никита почему-то вспомнил про Спирьку.

— Кажется, знаю.

— Так и подождите его.

— Простите, Николай Егорович, а «Старик» это имя или фамилия? Или, извините, кличка? — спросил Никита.

— Кличка, конечно, — с легким недоумением ответил Седой.

— Как у воров?

Седой вскинул побелевшие глаза на Никиту.

— Что ты сказал?

— То и сказал, — спокойно ответил Никита. — Это ворье всякое и мошенники клички носят. Приличному человеку не годится. Впрочем, не уверен, что ваш «Старик» — приличный человек.

Он бросил перед Седым на стол пять соверенов, на каблуках развернулся и вышел из зала.

Уже в дверях он столкнулся с краснолицым, лысым, с рыжей редкой бороденкой, юрким человечком.

Человечек по-бабьи взвизгнул и, картавя, прошипел по-русски:

— Придурок английский.

Глава 28. Занятый человек

Вадим тяжело переживал развод с Ольгой. Он и сейчас, по истечении длительного времени, продолжал любить ее. Но не получилось. Как говорится, не сошлись характерами. Разными они были созданиями, но в отношениях между мужчиной и женщиной плюс с минусом не всегда притягиваются. Интеллигентные люди и расстаются интеллигентно, без громких скандалов и битья посуды. И все же в душе Вадима остался неприятный, горестный осадок. Хорошо хоть детьми не обзавелись, тогда бы ситуация действительно приняла трагический оборот.

Перед пятым курсом Ольга неожиданно перевелась на другой факультет, и теперь бывшие супруги встречались редко, а если и встречались, то не говорили друг другу ни слова. Им нечего было сказать.

Каждую неделю Вадим отправлял брату письмо, где просил у него прощения за свой глупый и необдуманный поступок и рассказывал о своей жизни, делился внутренними переживаниями. Он искренне веровал, что это было все что угодно, но только не предательство.

Виктор ответил один раз, в самом начале своей «отсидки». Он ни в чем не обвинял Вадима, не грозил ему, но дал понять, что отныне у него больше нет родного брата.

«Я люблю тебя, но вычеркиваю из своей памяти», — так и написал.

Вадим находил забвение в учебе. Он и так всегда был первым учеником в группе, но к середине пятого курса о нем заговорили как о «выдающемся явлении». Он был старостой курса. Он был комсоргом. Его работы зачитывались вслух студентам, как пример того, чего можно достичь, если полностью посвятить себя учебе. Вадима посылали на всесоюзные комсомольские съезды и конференции. Он был ленинским стипендиатом.

Любой другой на его месте уже давно бы зарвался, почувствовав свою исключительность и всячески пользуясь ею, но Вадим умудрился остаться таким, каким он был всегда — скромным, покладистым и чрезмерно стеснительным. Видно, по складу характера и генетическому коду он просто не мог быть пошлым карьеристом.

В первое время Вадиму во всем старался помогать Альберт Григорьевич. Но в конце первого курса он получил ответственную должность в министерстве образования и оставил преподавательскую практику.

— Колька в тебе не ошибся: из тебя выйдет толк, — сказал он на прощание. — Если вдруг возникнут какие-либо трудности, знай — я тот человек, который никогда не оставит тебя в беде.

Но трудности в учебе у Вадима никогда не возникали, а потому он практически потерял контакт с Альбертом Григорьевичем и даже был этому очень рад — однокурсники сразу же перестали перешептываться за его спиной, называя «жополизом».

Последний курс пролетел незаметно. Был жаркий июньский день восемьдесят шестого года — выпускники получали дипломы. В торжественной обстановке ректор вручил Вадиму красную картонную книжицу и объявил в микрофон:

— Сожалею, что не существует оценки выше «отлично», полученной вами за дипломную работу. Но прислушайтесь к моему совету — у вас в кармане самая настоящая кандидатская диссертация, вам осталось только защитить ее!

Что началось в зале после этих слов! Все без исключения, даже самые уважаемые педагоги, профессора, доктора наук и академики, аплодировали Вадиму стоя. Это повлияло на провинциальную психику Вадима так, как и должно было повлиять, — юноша расплакался от нахлынувших на него чувств и, закрыв лицо руками, убежал со сцены, обронив по дороге свой новенький красный диплом.

Наконец Вадим мог осуществить свою давнишнюю мечту — стать учителем истории в старших классах. Перспектива быть бумажным червем и протирать штаны в каком-нибудь исследовательском институте его не прельщала. И он совсем не волновался, когда стучался в кабинет директора московской средней школы номер шесть, что находилась неподалеку от ВДНХ. Эту школу Кротов выбрал не случайно. Именно здесь, по его мнению и по словам сведущих людей, собрался сильнейший в столице преподавательский состав, который был способен дать детям отличное образование. Если уж начинать, то начинать с большого.

Однако, вопреки ожиданиям, директор, миловидная женщина лет тридцати, с милой улыбкой на губах сказала, что в услугах Вадима ее школа не нуждается.

— Но, позвольте… — растерянно произнес Кротов. — У меня же направление к вам! Красный диплом! Характеристика…

— Да, характеристика у вас, действительно, что надо… — промурлыкала директор. — И все же… У нас нет вакансий. Приходите позже.

— А когда наступит это «позже»?

— Не знаю, — пожала плечами милашка. — Во всяком случае, не раньше, чем через год.

Для Вадима это был удар, и ему пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы выдержать его. Но и в следующей школе ему тоже дали «от ворот поворот», объясняя свое решение все той же причиной — отсутствием свободных вакансий. Примерно тот же диалог произошел и в кабинете директора школы вечерней молодежи, куда Вадим заскочил шутки ради…

Минул месяц, до начала учебного года оставались считанные дни, а Вадим Кротов все еще оставался безработным. Денег — ноль. Хорошо хоть комендант студенческого общежития не требовал «освободить помещение», иначе пришлось бы совсем туго.

Вадим сидел в просторной приемной одного из кабинетов министерства образования. Это было стыдно и унизительно, больше всего в жизни парень не любил кого-либо о чем-либо просить, но другого варианта выйти из создавшейся ситуации не наклевывалось.

Рабочий день подходил к концу. Смазливая секретарша с упоением делала себе маникюр, изредка бросая на одинокого посетителя неодобрительные взгляды.

— Девушка… — не выдержав столь длительного ожидания, обратился к ней Вадим. — Мне надо срочно повидаться с Альбертом Григорьевичем… Узнайте у него пожалуйста, а?

— Хорошо… — С явным нежеланием секретарша отложила пилочку для ногтей, процокала высокими каблучками по начищенному паркету и скрылась за массивной дверью. Спустя несколько секунд она Вновь появилась в приемной и, как-то виновато опустив голову, сказала:

— Альберт Григорьевич не сможет вас сегодня принять…

— Да как же так! — Вадим аж подскочил на стуле от негодования. — Вы точно назвали ему мою фамилию? Кротов! Он сам мне говорил, чтобы я в любой момент!..

— Он очень занят.

— Ну, хорошо, хорошо… — Вадим взял себя в руки, немного успокоился. — Когда мне прийти?

И в следующий момент произошло то, чего Вадим никак не мог ожидать. Секретарша с опаской покосилась на дверь, после чего на цыпочках подошла к нему и прошептала на ухо:

— Альберт Григорьевич не хочет вас принимать…

— Как не хочет? — опешил Вадим.

— Он сейчас совершенно свободен… — продолжала нашептывать девушка. — Но сказал, чтобы я вас на порог не пускала… Уходите, пожалуйста… Не устраивайте скандала, прошу вас, иначе мне влетит…

— Не понимаю… — Вадим тоже непроизвольно перешел на шепот. — Мы же с ним… Он же…

— Все дело в вашем брате… — Секретарша обдала его ухо горячим дыханием. — Альберт Григорьевич боится, что его репутация… Ну, вы понимаете, о чем я…

— Кажется, начинаю понимать…


Сердце Виктора замирало и тоскливо ныло, когда он шел вдоль по улочке, на которой провел все свое детство. Еще несколько шагов, и он увидит родной дом. И не узнает его…

Окна и двери заколочены досками. Крест-накрест. Крыша потеряла свой прежний зеленый оттенок — теперь она темно-серая, с оранжевыми подтеками ржавчины. Крошечный лоскуток огорода порос метровыми сорняками. Тихо вокруг. Мертвенно-тихо…

Он провел в колонии усиленного режима четыре года и пять месяцев. В первое время приходилось тяжело. Итог борьбы за выживание в «зоне» — сломанное ребро, сильное сотрясение мозга и шрам от левой лопатки до правого плеча, оставшийся в результате Драки на ножах… Но он заявил о себе. И его зауважали. И дали спокойно жить.

За примерное поведение Виктора выпустили раньше срока, оплатили проезд до Налимска и вручили специальную справку. Отныне бывший заключенный Кротов должен был еженедельно отмечаться в отделении милиции по месту жительства.

— С прибытием, Кротов. — Знакомый с детских лет участковый как-то виновато отвел взгляд, когда Виктор переступил порог его кабинета. — Прими мои искренние соболезнования…

— Когда это случилось? — тихо спросил Виктор.

— Недели три как уже… — Участковый вытряхнул из пачки папиросу, закурил и предложил Кротову.

— Почему ж не сообщили?

— Я послал телеграмму, да, видать, не дошла. Бывает такое… Жаль Анастасию Егоровну, хорошая она была… Вот только в больницу отказывалась ложиться, хотя врачи настаивали. Сердце, знаешь ли…

— Знаю, — кивнул Виктор. — Могилу покажешь?

— Прямо сейчас? Пошли… — Милиционер перекинул через плечо портупею, выпустил из кабинета Виктора, вышел сам и долго копошился ключом в замочной скважине, прежде чем сумел закрыть дверь. — Значит, с братом еще не повстречался?

— Что?.. — растерянно переспросил Кротов. — Вадим здесь?

— А где ж ему еще быть? Правда, раньше он хотел в Москве остаться, да вернулся. И говорит, что навсегда. Не понравилось ему в столице. Вот, детишек теперь в родной школе обучает. — И после небольшой паузы, уже очутившись на улице, участковый добавил: — Патриот, твою мать…

— А почему дом заколочен?..

— Так ведь братец твой на первое время у Николая Ивановича, директора школы, поселился.

— Бобров стал директором?..

— Ну да! И квартиру отдельную в новом доме получил. Да ты как с другой планеты свалился! — Участковый удивленно уставился на Виктора. — Что, Вадька ничего в письмах не писал?

Кротов отрицательно покачал головой. Не отвечать же, что все письма брата он, не читая, рвал в клочки и жег.

— У-у-у, дружище, у нас тут такие дела творятся! — совсем не весело усмехнулся милиционер. — Времена настали — туши свет! Лобова помнишь? Он первым секретарем горкома был… Застрелился! Пулю себе в лоб пустил!

— Чего это он?

— А хрен его разберет, — пожал плечами участковый. — Кто-то говорит, что проворовался и испугался ареста, а кто-то… что Ромке дорогу перебежал…

— Кому-кому? — насторожился Кротов.

— Тому самому, в правильном направлении мыслишь. Уж не знаю, как ему это удалось… Чуть ли не всю область в руках держит.

— Как это?

— А вот так! — прицокнул языком милиционер, и лицо его вдруг сделалось сумрачным. Помнится, ты с ним дружбу водил…

— Было дело. Как мне его найти?

— Этого никто не знает. В Спасске он больше не живет. Появляется иногда… На белом «мерседесе», с охраной… Народным депутатом теперь хочет быть, листовок по городу понаклеил… Счастье людям обещает…

— Ни хера себе… — Виктор задумчиво провел ладонью по бритому затылку. — Сукин кот…

— Ты потише… — Участковый опасливо огляделся по сторонам. — Ромка не любит, когда его так называют.

— Так ты тоже на него пашешь?

— А что делать? — беспомощно развел руками милиционер. — Жить как-то надо.

…Витя стоял над маленьким холмиком, усыпанным свежими цветами. Впервые за последние четыре года он плакал. А с черно-белой фотографии на него смотрела баба Настя, молоденькая, красивая, с веселыми искринками в глазах. Она была самым дорогим для Виктора человеком. А он даже не мог проводить ее в последний путь…

— Прости меня… — размазывая слезы по щекам, скулил он. — Если бы не я, ты бы была жива… Прости меня, если сможешь…

Виктор решил остаться в Спасске, честно жить и честно работать. Он свое наказание понес. Теперь он вновь стал полноправным членом общества.

С кладбища он отправился в автопарк, где уже успел потрудиться помощником механика и где много лет работал его отец. В отделе кадров долго рассматривали справку об освобождении и, в конце концов, дали «добро» — автопарку давно уже требовались шоферы.

Вечером того же дня Виктор отодрал с окон и дверей доски, проветрил комнаты, подмел пол, стер с мебели накопившуюся за последние три недели пыль. Но дом не ожил. Он более не был таким, каким его помнил Виктор. Со смертью бабы Насти из него ушло согревающее душу тепло, улетучился добрый свет. Невыносимо трудно было обитать в этом доме, но иного выхода не оставалось. К тому же Виктор надеялся, что со временем он привыкнет, смирится с тем, что любимой бабушки, которая посвятила ему весь остаток своей тяжкой жизни, больше нет рядом…

На следующее утро Виктор проснулся от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Он посмотрел на часы — ровно семь. На работу к девяти. Какая-то гадина не дала поспать лишний часок. Впрочем, Виктор догадывался, кто бы это мог быть… И догадка его подтвердилась, когда он открыл дверь.

— Здравствуй… — сказал Вадим. Он стоял на верхней ступеньке крыльца, прижимая к груди старенький портфельчик, и как-то затравленно улыбался. — Мне участковый сказал, что ты уже… Вот, зашел повидаться…

— Проваливай… — грозно прорычал Виктор.

— Я так и знал… — грустно понурил голову Вадим. — Ты до сих пор ненавидишь меня…

— А ты что хотел? — зло усмехнулся Виктор.

— Ты прав, ты прав… — Вадим невольно попятился. — Я понимаю, это тяжело простить… И я полностью признаю свою ошибку…

— Не нужны мне твои раскаяния. Иди в свою Школу, учи детишек доброте и честности. И не забудь им напомнить, что нехорошо предавать…

— Я не предавал тебя! — вскричал Вадим. Поверь мне, не предавал! Это была именно ошибка! Глупая, идиотская ошибка! Я испугался! Испугался за твое будущее! Тебя бы все равно поймали и тогда уж влепили бы на полную катушку! Витька, я же люблю тебя! У меня же никого на целом свете не осталось!

— Хватит… — брезгливо поморщился Виктор. — Мне на работу, а ты задерживаешь… Вали отсюда, как-нибудь встретимся… Бывай…

Дверь с грохотом захлопнулась. Вадим хотел было постучать вновь, но передумал. Не было в этом смысла, Витьку не переубедишь. Быть может, со временем все обиды сами собой забудутся, все острые углы в их напряженных отношениях сгладятся. Когда? Не скоро, в этом Вадим твердо убедился…


Виктор гнал старенький, только что вышедший из ремонта грузовичок по давно не чиненной трассе в сторону Налимска — там нужно было подхватить какой-то груз. Машина подпрыгивала на ухабах и надрывно дребезжала всем своим железным естеством.

— Благодетель, блин, — процедил он сквозь зубы, втапливая педаль газа до предела. — Здравствуйте, я ваша тетя…

Виктор все еще не мог успокоиться, прийти в себя после утренней встречи с братом. Как же ему хотелось обнять Вадима, крепко прижать его к груди!.. Он должен был простить Вадьку, но он не смог этого сделать. Гордыня не позволила, где-то в глубине души вдруг взбунтовалось упрямство… Назло всем! Назло самому себе!

«И что теперь?.. — с тоской размышлял Виктор. — Быть врагами до конца жизни?.. С кем?.. С единственным родным человеком?.. Глупость какая… С этим надо кончать раз и навсегда… Надо переломить себя…»

Но придумать, как поступить в создавшейся ситуации, чтобы примириться с братом, но и не унизиться перед ним, Виктор не успел. Ход его мыслей нарушило странное поведение автомобиля, двигавшегося по встречной полосе.

Черная «Волга» с вращающейся синей «мигалкой» вдруг резко вильнула и, перегородив собой трассу, остановилась.

Виктор едва успел среагировать. Он ударил по тормозам и невольно зажмурился в ожидании страшного удара. Он даже представил себе во всех красках, как вылетит через лобовое стекло, как распластается в неуклюжей позе на асфальте… Нелепый конец никчемной жизни…

Но столкновения все-таки удалось избежать — буфер грузовика замер в каких-нибудь нескольких сантиметрах от правого крыла «Волги». Виктор разлепил глаза и почувствовал, как его пальцы, намертво вцепившиеся в рулевое колесо, свело судорогой, а где-то в низу живота больно защекотало… Не было сил пошевелиться, от пережитого шока все тело будто разбило параличом.

Тем временем из «Волги» неторопливо вылез незнакомый мужчина, оправил фалды темного костюма приблизившись к кабине грузовика, заглянул в окошко.

— Следуйте за нами, — приказным тоном сказал он.

— С какой стати?! — взорвался Виктор. — Кто вы такие, мать вашу?!

— Майор Иванов, областная прокуратура, — представился незнакомец, прикладывая ладонь к непокрытой голове. — Товарищ Наливайко изъявил желание встретиться с вами. Он очень занятой человек, так что прошу вас поторопиться.

— Да пошли вы все на хер со своим занятым!.. — Виктор осекся на полуслове, увидев направленный на него ствол пистолета.

— Будьте благоразумны. — Майор щелкнул предохранителем. — Не делайте того, о чем позже придется пожалеть.

Минут через двадцать вооруженный охранник открыл огромные, украшенные замысловатыми узорами ворота, и «Волга» въехала во двор, обнесенный со всех сторон высоким бетонным забором. Посреди двора возвышался стройный двухэтажный особняк с черепичной крышей, чуть поодаль отражала осеннее солнце бирюзовая гладь бассейна, у самого входа в настороженных позах замерли три немецкие овчарки.

Шикарность обстановки потрясла парня, такого он прежде никогда не видел.

— Много воды утекло… — пробормотал он, когда майор и водитель «Волги» проконвоировали его в просторную комнату. Это и был кабинет Романа Макаровича Наливайко, кандидата в народные депутаты СССР.

Хозяин кабинета стоял у окна, заложив руки за спину. Когда Виктора усадили в глубокое кожаное кресло, Роман, не оборачиваясь, тихо произнес:

— Оставьте нас наедине.

Мужчины быстро обыскали Виктора и, не обнаружив никакого оружия, бесшумно удалились, плотно прикрыв за собой дверь.

Даже со спины Виктор заметил, что его давнишний кореш сильно переменился за последнее время. Он теперь сутулился, вжимая голову в плечи и чуть наклоняя ее набок, волосы поредели и покрылись седым инеем, голос стал хриплым и надрывным.

А еще через мгновение он увидел и лицо Романа. Тонкие губы растянулись в пренебрежительной улыбке, колючий, хитрый взгляд.

— Я рад, что ты вернулся. — Наливайко протянул руку. — Честное слово, рад.

— Постарел ты, братец. — Виктор крепко сжал запястье Романа в своей ладони, ему даже послышался звук, напоминающий хруст. — Морщинки появились, глаз потух.

— Жизнь тяжелая. — Роман подошел к стеклянному шкафу, вынул из него бутылку настоящего французского шампанского, откупорил ее и разлил шипящую жидкость в хрустальные бокалы. — Ну, давай пригубим. За тебя, за нашу дружбу, за твое второе пришествие.

— Спасибо, я не пью, — учтиво отстранил свой бокал Виктор.

— Неужели завязал?

— Категорически и бесповоротно!

— Кончай ваньку валять! — шутливо сердился Роман. — До дна, родимый! До последней капелюшечки!

— Я не пью, — упрямо повторил Виктор. — И тебе не советую. На мозги дурно влияет.

— Как знаешь… — Наливайко сделал несколько маленьких глотков, после чего с размаху хлопнул бокал об пол. — На счастье!

— Да уж… Его-то как раз и не хватает… — заметил Виктор. — Одни несчастья, мать их за ногу. Будто кто-то меня по самое горло дерьмом затопил.

— На кладбище был?

— Вчера…

— Я уже заказал памятник. — Роман присел на подлокотник кресла и приятельски обнял Виктора за плечи. — Точнее, обелиск из черного мрамора. Красивы-ый! Через пару дней будет готов.

— Ты?! — опешил Виктор. — Зачем? Кто тебя просил?

— Никто… Я любил Анастасию Егоровну, да и она неплохо ко мне относилась… Нет, не нужно произносить слова благодарности. Лучше молчи… Я вспомнил тут, как лет двадцать назад, я тогда совсем пацаном голопузым был, батяня твой мне на мороженое дал. Рубль! Я ему пообещал сдачи принести, да так и не принес… Вот теперь хоть расплачусь…

— Отмени заказ…

— Перестань, Крот. Не обижай меня, я не заслужил.

— Отмени заказ! — Виктор уже не просил. Он требовал. — Срал я на твою благотворительность! Я не позволю, чтобы ты… Это кощунство…

— Странный ты стал после «зоны». — Наливайко удивленно посмотрел на Крота. — Я никогда не слышал от тебя таких жестоких слов. Ты обвинил меня… Впрочем, я тебя прощаю.

— Срал я на твое прощение!

— В чем дело, Кроток? — усмехнулся Роман. — Тебя что, отпедерастили? Попка болит? Так ты скажи…

— Да пошел ты…

— Не будем ссориться. — Роман примирительно поднял руки. — Я понимаю, ты сейчас немного не в себе, охренел малость. Сел при Брежневе, вышел при Горбачеве… По существу, за границей оказался, страна-то совсем другая стала… Значит, в автопарк устроился? Сколько тебе положили?

— Сто сорок… Это поначалу…

— А не «поначалу»? Через год, скажем, через два? Сто пятьдесят? Смешно, Крот.

— Что ты предлагаешь?

— Пять кусков в месяц. — Роман перешел на серьезный деловой тон. — Плюс премиальные. В зависимости от качества выполненной работы.

— И в чем же заключается моя работа? — спросил Виктор безо всякой заинтересованности.

— Мне нужен надежный человек. Человек, которому бы я доверял, как самому себе, понимаешь? Я знаю тебя много лет, ты вырос на моих глазах. И я уверен в тебе.

— А поопределенней?

— Станешь моим телохранителем. Я поставлю тебя во главе команды безопасности. Только не думай, что ты будешь ходить за мной, как тень, и в случае покушения прикрывать меня грудью. Задача телохранителя — не допустить самой возможности покушения, заранее просчитать все выходы из возможной ситуации. Ты справишься.

— Это хорошо-о… — удовлетворенно протянул Виктор. — Можешь быть уверен, я тебя никогда своей грудью не прикрою. Кого угодно, но только не тебя.

Роман внимательно посмотрел на Крота. Парень явно не шутил, в его голосе не было и намека на иронию.

— Выкладывай… — после небольшой паузы произнес Наливайко. — Все выкладывай…

— Ты убил моего отца?

Это был не вопрос, а скорее утверждение. И Роману опять пришлось взять паузу, прежде чем найти, что ответить.

— Чушь собачья! Ты сам прекрасно знаешь — это полнейшая херня!

— Перед самой смертью Жека мне кое-что сказал… — таинственно проговорил Виктор.

— Жека всегда брехал! — Роман склонился над низким зеркальным столиком и заглянул Кроту в глаза. — Он был неисправимым, патологическим вруном! А что ты хотел? Чтоб он тебе описал во всех подробностях, как он дядю Сережу прикончил?

— Люди не могут врать, когда знают, что смерть неизбежна. И Жека не врал… Он действительно описал во всех подробностях… Все, что произошло после того, как вы повстречались с отцом. — Лицо Виктора побагровело, на скулах заходили желваки. — И как ты заставил Жеку выхватить самопал, и как ты держал его руку, и как спустил его пальцем курок, и как потом пригрозил, что прирежешь его, если он проговорится… Продолжать?

— Плюнь и разотри, — ухмыльнулся Роман. — Не верю. Ни единому твоему слову не верю! Давненько меня никто на понт не брал… Мальчишка, я же все твои штучки наперед знаю. Чего ты хочешь? Решил шантажировать меня? Думаешь, обосрусь от страха?

— Я убил невинного человека… — медленно, отчетливо выговаривая каждое слово, произнес Виктор. — Мои руки в крови…

— Чем раньше ты привыкнешь к виду крови, тем большего ты добьешься в этой жизни, — парировал Наливайко. — Руки у него в крови… Нашел чем удивить… У тебя всегда была склонность к жестокости. Ты всегда был психом неуравновешенным. Кто тебя заставлял чикать Жеку? Я? Что-то не припомню… И теперь ты хочешь оправдаться, обвинив меня в гибели твоего отца? Это самое низкое и подлое, что ты мог придумать…

— У меня нет доказательств, — Виктор поднялся с кресла и направился к двери, — но я уверен, что батю прикончил именно ты. Кроме того, что Жека был лгуном, он был еще и трусом. Он никогда бы не отважился убить. Это ведь страшно — убивать… Не мне тебе объяснять…

— Не уходи! — остановил его Роман. — Сядь и успокойся. К убийству дяди Сережи я не имею никакого отношения! Клянусь памятью матери! Вот тебе крест! — Он размашисто перекрестился. Мы можем договориться, мы можем работать вместе. Я тебе мало предложил? Сколько ты сам желаешь? Назови цену! Десять тысяч? Двадцать? Сколько?

— Подавись своими деньгами, сука… — обернулся на пороге Виктор. — Я докажу… И ты сядешь… Статья сто вторая, пункт «г» — убийство с отягчающими обстоятельствами. До пятнадцати лет лишения свободы или вышка. Придушить бы тебя сейчас, да руки неохота марать.

— Дурачок… Глупый мальчишка… — иезуитски захохотал Роман. — Я же тебя за такие слова… В порошок сотру… Ты же не знаешь, кто я такой. Думаешь, мелкий хулиганишка, бренькает на гитаре да кошельки тырит?.. Все изменилось, мой мальчик! Слышал, что случилось с Лобовым, первым секретарем горкома?..

— Я буду носить тебе передачи в тюрьму. — И Виктор начал быстро спускаться по мраморной лестнице.

— Не трогайте его, пусть уходит! — приказал Роман своим головорезам, которые уже бросились навстречу парню. — А ты, Крот, подумай хорошенько! Даю двадцать четыре часа! Или ты со мной, или убирайся из моего города к чертовой матери! И прихвати с собой братца! И чтоб я вас больше не встречал! Встречу — порешу обоих!

— Я подумаю, — пообещал Виктор. — Ровно через сутки ты узнаешь о моем решении.

Глава 29. История золотой цепи

Волны тихо плескались о борт корабля, свинцовое небо нависло над мачтами. Сэр Френсис Дрейк, адмирал флота Ее Величества королевы Англии, лежал в своей каюте, смотрел в окно на промозглое скопище облаков и думал, что ему хотелось бы умереть не сейчас, а немного попозже. А может, и раньше, только чтобы погода в этот день была ясная и светило солнце. Но он ничего не мог поделать, он ясно понимал, что умрет он именно сегодня, так больше и не увидев солнца.

— Ну что там? — спросил Джо у лекаря, когда тот, стараясь не шуметь, тихонько выскользнул из каюты адмирала.

— Все в руках Господа. — Лекарь театрально закатил глаза и воздел руки к небу. В буквальном смысле это означало — «я умываю руки».

Джо кивнул головой и опустил глаза.

— Сколько ему еще осталось? — спросил он шепотом, чтобы не слышали стражники.

— До вечера он еще проживет, а вот до утра вряд ли протянет, — честно признался врач.

— Может, позвать к нему священника?

— Я тоже думал об этом. — Лекарь опасливо огляделся по сторонам. — Но я просто побоялся спросить у него. Может, вы это сделаете?

— Хорошо, я постараюсь. Спасибо вам, можете идти. — Джо тихонько приоткрыл дверь и вошел в каюту.

Дрейк лежал и смотрел в окно. Казалось, он не слышал, что кто-то вошел. Джо переминался с ноги на ногу и не знал, что ему делать. Он уже хотел кашлянуть или подать еще какой-нибудь знак, но адмирал вдруг заговорил сам.

— Ну, что накаркал этот шарлатан? — спросил он хриплым голосом. — Небось говорит, что мне уже пора рубить концы?

— Нет, что вы! — Джо наигранно засмеялся. — Напротив, он сказал, что через несколько дней дело пойдет на лад и вы обязательно поправитесь. — Язык не поворачивался сказать правду.

— Врешь! — в отличии от Джо искренне засмеялся адмирал. — Сколько я тебя учил, а ты так и не научился врать толком. Всему научился, а этому нет. Ну давай, выкладывай, сколько мне еще осталось?

Джо молчал.

— Ну чего ты боишься, дурачок? — Дрейк наконец отвернулся от окна и посмотрел Джо прямо в глаза. — Или ты думаешь, что я испугаюсь и заплачу? Я отправил на тот свет столько людей, что уж как-нибудь справлюсь с тем, что пора уже и мне самому повернуть штурвал в ту сторону. Сколько, я спрашиваю? Говори, мне нужно знать…

— Часов семь. Может, немного больше, — честно признался Джо.

— Ну вот и отлично. — Адмирал изобразил на своем лице нечто отдаленно напоминающее улыбку. — У нас еще куча времени. Садись, сынок, потолкуем с тобой о всякой всячине.

— Я подумал, может, нужно позвать… — начал было Джо, но Дрейк поморщился и махнул рукой.

— Даже не говори мне про этого пройдоху, всю жизнь их терпеть не мог. И за что им только подают, этим священникам? Ну, я понимаю, когда люди еще не умели читать, эти ребята были нужны для того, чтобы растолковать, что к чему. А теперь? Святое Писание я и сам могу прочесть, а слушать их бормотание про любовь и братство мне что-то не очень хочется.

— Но я думал, может, вы захотите покаяться? — пробормотал Джо, цепляясь за последнюю соломинку.

— Покаяться? — удивился Дрейк. — В чем? Перед священниками я никогда ни в чем не был виноват, пальцем их не тронул. А с Богом мы сами скоро поговорим, без лишних ушей.

Джо смотрел на этого человека и удивлялся. Ему было и страшно, и жалко его одновременно. Жалко потому, что Дрейк умирает так внезапно, во время экспедиции, о которой он мечтал последние несколько лет. Все эти годы он добивался организации похода к берегам Латинской Америки, все эти годы он только и говорил о том, что пора, наконец, показать Испании, кто главный у этих берегов. А страшно было от того, что этот мужчина, силе и энергии которого до сих пор мог позавидовать любой не только на этом корабле, но и на берегу, лежит теперь в постели, из последних сил цепляясь за жизнь, и даже не хочет покаяться перед смертью, за которой последует Страшный Суд, где ему все припомнится.

Что за смертью обязательно последует Страшный Суд, Джо Инди знал точно, иначе и не могло быть. Как не верить тому, о чем говорят уже шестнадцать веков, даже если никто этого и не видел.

— Да ты не стой, садись. — Дрейк кивнул головой на кресло. — Ну если тебе так уж неймется, позовешь священника после того, как я отдам концы. Пускай споет надо мной свою молитву, все веселее будет отлетать на небеса.

Джо сел. Дрейк снова уставился в окно, думая о чем-то своем. Казалось, он забыл о присутствии верного друга, с которым ни на день не расставался в последние годы.

— Ты знаешь, Джо, что за цепь ты носишь на шее? — спросил вдруг Дрейк.

Джо посмотрел на золотую цепь, которую адмирал подарил ему после того, как он обучился грамоте и сделался его пажом. Тогда, много лет назад, она доходила Джо до пояса.

— Эту цепь мне подарил мой дальний родственник, сэр Джон Хоукинс, когда назначил меня капитаном одного из своих кораблей. Она тогда была мне так же велика, как и тебе, когда ты надел ее впервые. А через полгода наша эскадра налетела на испанскую засаду. Я тогда командовал «Юдифью» и мне повезло больше других — мой корабль немного отстал от остальных и не принимал участия в сражении. Я бы, конечно, мог подойти и ввязаться в схватку, тогда мы бы наверняка победили. Но я не сделал этого, и испанцы пустили ко дну два судна. Хоукинс потом обвинил меня в предательстве, но мне удалось отвертеться: я сказал, что у нас заклинило штурвал и мы были бы просто плавучей мишенью. Никакой штурвал у меня не заклинило, я просто рассчитывал, что Хоукинса убьют и эскадрой буду командовать я.

Джо молчал. Он не хотел перебивать адмирала, но слушать все это ему тоже не хотелось.

— Потом я подарил ее своему пажу, которого звали Джон, — опять заговорил Дрейк после долгого молчания. — Это было во время того похода на «Золотой лани», после которого Елизавета сделала меня адмиралом. Мы тогда гнались за галеоном, полным серебра, и я пообещал подарить цепь первому, кто заметит корабль. Так оно и вышло. Мы тогда не смогли перегрузить все серебро на наше судно и взяли галеон на буксир. Среди своей команды я слыл благородным человеком и поэтому решил даровать испанцам жизнь. Я посадил их в шлюпки, дал запас еды на неделю и отпустил. Как ты считаешь, я правильно сделал?

— Конечно, правильно! Вы не убили людей, дали им возможность остаться в живых.

— Да, я их не убил! — Дрейк засмеялся. — Я просто срубил в шлюпках мачты и снял все весла. Они погибли сами. Я поступал так со всеми своими пленными.

— Может, мне лучше позвать священника? — робко спросил Джо.

— Что, не очень приятно слушать от меня такие вещи? — Дрейк закашлялся каким-то страшным булькающим кашлем. — Прости, что я заставляю тебя глотать всю эту грязь, но я клянусь, ты получишь за это достойное вознаграждение.

— Мне ничего не нужно, сэр. Я…

— Джона я заколол прямо у себя в каюте, — резко прервал его адмирал. — Заколол на следующий день после того, как мы прибыли в Лондон. А может, чуть позже, не имеет значения. — Глаза Дрейка горели, голос дрожал. — Этот мальчишка принялся болтать каждому встречному и поперечному о том, что я привез гораздо больше серебра, чем отдал в казну. Я, конечно, мог просто приказать ему не делать этого, но меня взбесило то, что мальчишка не переносил вида крови. Терпеть не могу мужчин, которые боятся крови. Вот я его и заколол, как агнца на заклании. Он даже сообразить ничего не успел. А цепь я с него снял и вручил нашему юнге, Питеру, который все видел и после этого стал моим пажом.

Цепь вдруг показалась Джо тяжеленной, как будто весила не два фунта, а по крайней мере пудов пять.

— Сейчас я думаю, что гораздо лучше было бы просто выгнать мальчишку и отправить его к родным, но уже ничего не изменишь. Он теперь сидит там, на небесах, и потирает руки, поджидая меня. Скажи, как мне сделать так, чтоб с ним не встречаться? — Дрейк посмотрел на Джо с такой мольбой, будто тот действительно мог все устроить.

— Вряд ли вам это удастся, сэр. — Джо сурово посмотрел Дрейку в глаза. Адмирал кивнул головой и тяжело вздохнул.

— Я знал, что это не получится, просто хотел услышать это от тебя. И Питер тоже встретит меня вместе с Джоном. Их много меня там поджидает, всех даже не помню, многих даже никогда не знал в лицо. Ну взять хотя бы тех несчастных, которых я приказал убить и отрезать им носы из-за этого проклятого золота. А потом де Фариа съел все эти носы, перед тем как его вздернули на рее. Если бы он отдал мне золото сразу, его бы просто закололи, а так он помер страшной смертью. И добро его не принесло мне никакой пользы, лежит до сих пор в земле и покрывается плесенью. А-а, вон и он сам! — Дрейк вдруг подпрыгнул на кровати, посмотрев в окно. — Посмотри, дружище* вон он сидит на юте вместе с Маркхэмом, которого я задушил собственными руками.

Джо в ужасе смотрел на Дрейка, не в силах пошевелиться.

— Здравствуй, Маркхэм, ты почему не на вахте?! — весело закричал адмирал и замахал руками. — Я же велел тебе сторожить мое добро! И чего ты якшаешься с этим католиком, когда полно добрых протестантов, которых я тоже погубил!

— Сэр, там никого нет, вам показалось, — вмешался Джо, пытаясь уложить старика в постель.

— Это тебе показалось! — злобно оттолкнул его Дрейк. — Или ты думаешь, что я уже выжил из ума?! Не-ет, я еще вас всех переживу!

Дрейк начал бредить. Ему казалось, что каюта наполнилась людьми, которых он убил когда-то. Люди толпились вокруг него в страшной тесноте, он разговаривал с ними, просил замолвить за него словечко, ведь он ни на кого из них не держал зла.

Это было страшное зрелище. Джо сидел, забившись в угол, перепуганный, как маленький мальчик.

Временами Дрейк приходил в себя. Взгляд его делался ясным, он бессильно валился на постель и смотрел на Джо затравленными глазами.

— Что, мало приятного смотреть, как подыхает жалкий старик, хоть он и адмирал? — спрашивал он, виновато улыбаясь.

Джо каждый раз успокаивал его и уговаривал впустить священника. Но сэр Френсис отказывался. А потом опять начинал бредить.

— Смотри, смотри, а эти зачем пришли?! Они и меня хотят съесть, как тебя тогда, — помнишь, Джо? Не лезьте ко мне! Возвращайтесь к себе в трюм и жрите там друг друга!

Так продолжалось часа три. Дрейк то приходил в себя, то снова начинал разговаривать с мертвецами. Джо не мог уйти, потому что в моменты просветления сознания адмирал просил не покидать его, быть с ним до самого конца.

А потом все кончилось. Дрейк как-то сразу перестал бредить, упал на подушку и огляделся вокруг, как будто не мог понять, где он находится. Заметив Джо, он слабо улыбнулся и сказал:

— Ну вот и все… Теперь точно все. И никакой священник не нужен, я уже со всеми переговорил. Осталось только дорассказать тебе историю этой цепи.

— Я слушаю. — Джо опустил глаза.

— В последний раз я подарил ее Питеру, я уже говорил тебе про это. Питер был славный малый, не то что Джон. Я очень любил его, прямо как сына. Как люблю тебя. Но однажды после боя мы остались без корабля и просто чудом захватили галеон, в трюме которого оказалось сорок сундуков золота. В живых тогда остались только я, Питер и десять матросов. И мы решили спрятать это золото, а потом поделить его. Я уже знал, что не смогу ни с кем делиться, но все никак не хотел себе в этом признаться. Мы погнали галеон к месту, где я спрятал серебро, из-за которого потом заколол Джона. Там закопали золото в пещере. Ты легко ее отыщешь, Джо — она над самым обрывом, недалеко от бухты. Прямо перед входом стоит огромный камень, весь зеленый от мха. Когда мы зарыли золото, я заминировал галеон и взорвал его вместе с людьми. Только сначала прокрался в каюту Питера и украл у него эту цепь. Видит Бог, я ходил туда совсем не за этим. Я хотел разбудить мальчика и спасти его. Но тогда мне пришлось бы делиться с ним… А потом я сел в бот и уплыл. Это тогда я чудом встретил ваш корабль. Теперь эта цепь у тебя на шее. Холодно… — Дрейк начал задыхаться. — Почему так холодно? Подойди поближе, Джо, мальчик мой.

Джо подошел к кровати и наклонился над Дрейком.

— Когда ты найдешь это золото, поставь маленькую часовню во имя всех тех, кого я убил, — еле слышно прошептал старик.

— Но как? Как я его найду? Где?

— 40 градусов южной широты…

— А долгота? Долгота какая?

Но Дрейк не ответил. Он уже не дышал.

Тучи, казалось, цеплялись за верхушки мачт. Когда Джо вышел на палубу, сверкнула первая молния. Надвигалась буря.

— Дайте эскадре сигнал, — тихо сказал Джо офицеру. — Адмирал сэр Френсис Дрейк умер. И позовите священника, пусть прочтет над ним молитву.

На флагмане приспустили знамя и дали залп всеми кормовыми пушками, отдавая последнюю честь своему адмиралу. Вслед за флагманом стали салютовать другие корабли. Залпы их орудий перемешивались с раскатами грома.

— Прощайте, адмирал. И да простит вас Господь. — Джо Инди снял с шеи золотую цепь и бросил ее в море.

Глава 30. Провокатор

В конце-концов Никита нашел бедного студента из России, который и перевел ему старинные английские книги.

Из дневников Френсиса Дрейка Никита ничего не узнал. Адмирал хранил о кладе гробовое молчание. Даже намека не было.

И тогда Никита стал выписывать все имена, которые Дрейк упоминал.

Среди них было одно, которое привлекло его внимание: Джо Инди.

Об Инди не сохранилось никаких сведении, кроме кратких биографических данных. Однако Никите удалось вычитать в одной из книг, что Джо один присутствовал у постели умирающего Дрейка, после чего уехал на Кубу, где прожил еще несколько лет и благополучно помер, возможно, оставив после себя дневники или какие-нибудь записки. Это была хоть какая-то зацепка.

«Значит, надо ехать на Кубу. Слабая надежда, это единственная возможность выяснить, где находится клад Дрейка».

Пароходы на Кубу отплывали два раза в месяц Плимутского порта, который находился на юго-западной оконечности Британии. Следующий рейс должен был отправляться уже через пять дней, так что Никита поспешил купить билет на поезд.

На огромном вокзале Ватерлоо было людно. С трудом отыскав кассу, Никита приобрел билет на Плимут. До отправления поезда оставалось еще несколько часов, и он решил прогуляться по Лондону.

Он посетил Вестминстерское аббатство, прошелся по знаменитому мосту Тауэр, видел смену караула у Букингемского дворца. Постепенно вспоминая о других достопримечательностях британской столицы, Никита решил пойти в собор святого Павла. К его великому сожалению, гигантских размеров базилика оказалась закрытой на ремонт. Внешние стены ее сплошь были покрыты строительными лесами. Однако, не желая терять такой возможности, Никита решил хотя бы обойти вокруг легендарного собора.

Величие и грандиозность постройки произвели на него большое впечатление, хотя здание, изрядно обветшавшее за двести лет своего существования, действительно нуждалось в ремонте. Пройдя по периметру базилики, Никита уже собрался идти на вокзал, как с ним произошло неприятное происшествие. Внезапно, откуда-то сверху, просвистев буквально в двух вершках от его носа, свалился тяжелый деревянный брус. Ид и Никита чуть побыстрее, от него осталось бы только мокрое место — брус весил не менее трех пудов.

Оправившись от потрясения, Никита задрал голову. На лесах никого не было. Решив, что это была случайность, он развернулся и даже сделал несколько шагов, как вокруг него упали три увесистых кирпича. По счастью, ни один из них не задел его, только пара острых осколков врезалась в щеку.

На этот раз Никита быстро посмотрел вверх, и ему показалось, что там мелькнула чья-то голова. Однако времени разбираться не было — нужно было спешить на вокзал.

Поезд на Плимут медленно отошел от платформы вокзала Ватерлоо. Быстро миновав Лондон, он на всех парах понесся на запад. Выпив несколько чашек чая, принесенных услужливым проводником, Никита немного вздремнул. Затем, прочитав от корки до корки юмористический журнал «Панч» и немало подивившись странной манере шутить, принятой у англичан, Никита отправился по нужде.

Он мыл руки, наклонившись над низенькой раковиной, когда замок в двери щелкнул и в туалет кто-то вошел.

Никита даже не успел повернуть голову, как его шею обхватили чьи-то железные пальцы.

Неизвестный изо всех сил сдавливал горло, безо всякого сомнения намереваясь его задушить.

Никита попытался разжать пальцы, крепко вцепившиеся в его шею. По счастью, через несколько минут борьбы это ему удалось. Хватка незнакомого убийцы постепенно слабела. Над умывальником висело зеркало, и Никите удалось разглядеть время от времени появлявшееся из-за ею широкой спины лицо неизвестного. Оно было специально изменено. Черная шляпа-котелок, густая борода, круглые очки, длинные космы — все это явно скрывало истинную внешность нападающего.

Поняв, что ему не задушить Никиту, незнакомец быстрым движением выхватил из кармана тонкую шелковую удавку и захлестнул горло Никиты мертвой петлей.

Никита начал задыхаться. У него уже поплыли перед глазами разноцветные круги, когда ему, наконец, удалось нечеловеческим усилием просунуть пальцы под крепкий и скользкий шнурок.

Еще через несколько минут отчаянной борьбы Никита смог расслабить петлю. Удавка врезалась в руки, но все-таки мало-помалу шнур удалось немного вытянуть из рук незнакомца.

Видя, что инициативу перехватывает его жертва, убийца резко отпустил удавку и змеей выскользнул за дверь. Никите, правда, удалось схватить его за голову, но в руках его осталась лишь шляпа с прикрепленным к ней париком.

Единственное, что успел разглядеть Никита, это то, что настоящие волосы были кудрявыми и черными как смоль. Конечно же, Никита бросился за, ним вдогонку. Но таинственного убийцы и след простыл. Пробежав несколько вагонов, Никита вернулся обратно.

Неожиданное нападение, которое запросто могло окончиться его гибелью, заставило Никиту глубоко задуматься.

«Этот человек не похож на обычного хулигана или грабителя. Если бы он хотел украсть у меня деньги или какую-то вещь, ему было бы достаточно приставить мне нож к горлу или, в крайнем случае, ударить чем-нибудь тяжелым по голове. То, что он решил меня задушить, говорит о том, что он либо маньяк, либо…»

Никита неотрывно глядел в окно. Английский пейзаж ничем особенным не отличался от нашего среднерусского. Те же холмы, перелески, так же иной раз вдалеке блеснет узкая лента реки. Пожалуй, здесь только дома были другие — повыше и поосновательнее. Да еще вместо золотых маковок церквей на горизонте нет-нет да и мелькали высокие темные шпили готических храмов.

«…Либо этот человек намеревался убить меня. Кстати, если это действительно так, то странный случай у собора святого Павла тоже с этим связан. И брус, и кирпичи, безусловно, сбрасывал тот же таинственный незнакомец».

В купе вошел проводник и спросил, не желают ли господа чаю. Никита попросил чашечку. Горло сильно саднило. Никита подозревал, что пальцы нападавшего оставили следы на его шее, и поэтому поднял воротник.

«Итак, — продолжал он размышлять, прихлебывая горячий чай с молоком, — допустим самое худшее. Незнакомец имел намерение убить меня. Но в таком случае, кто и почему может желать моей смерти?»

Этот вопрос поставил Никиту в тупик. Да, за ним гнались, конечно, жандармы в Санкт-Петербурге, но даже если предположить невероятный факт — им удалось выследить его в Англии, совершенно непонятно, почему они не арестовали его, а прибегли к такому странному способу расправы. А кроме российской полиции, Никита не мог припомнить какого-нибудь мало-мальски серьезного врага. Вдруг ему в голову пришла еще одна мысль.

«А что если кто-то разузнал о цели моей поездки и причине изысканий? Может быть, кто-то тоже заинтересовался кладом Френсиса Дрейка, кроме меня? Но и в этом случае убивать меня не имеет никакого смысла, поскольку никто не знает, что я плыву на Кубу не за кладом, а чтобы прочитать дневники Джо Инди. Как бы то ни было, пока я не определю точное местоположение сокровища, в моей смерти никто не может быть заинтересован. Напротив, проследив за моими действиями, можно выйти на след клада. Значит, мой преследователь не знает о том, что я ищу золото Дрейка. Но тогда, кто же он?» Никита не смог ответить на этот вопрос. И обеспокоившись еще больше, решил приобрести на всякий случай револьвер.

В Плимуте, куда он прибыл на следующий день, это не составило никакого труда. Зайдя в небольшую оружейную лавку близ порта, Никита без всяких хлопот приобрел Смит-Вессон двенадцатого калибра и достаточный запас патронов к нему.

Два дня, что он провел в небольшой гостинице в ожидании парохода, почти не выходя из номера, прошли совершенно спокойно. И хотя Никита спал, держа под подушкой револьвер и вздрагивая при каждом шорохе, загадочный преследователь никак не проявлял себя. Это настораживало еще больше.

И вот наступил день отплытия. Ранним туманным утром большое паровое судно с романтическим названием «Уайт Свои» отдало швартовы и покинуло берега Англии.

В первые несколько дней плавания Никиту больше всего мучил вопрос — остался ли его преследователь на суше или вместе с ним сел на пароход? К сожалению, выяснить это было невозможно: во-первых, Никита не знал незнакомца в лицо, а во-вторых, на судне было очень большое количество пассажиров. Так что первое время Никита счел за благо не выходить из своей каюты, кроме как чтобы поесть.

«Уайт Свон» представлял собой большое четырехпалубное судно. Пассажиры делились на четыре класса и соответственно обитали на разных палубах. Никита взял билет второго класса, так как первый был слишком дорогой (им ехали богатые фабриканты, банкиры и прочие весьма обеспеченные люди), а в третьем не было кают на одного человека. Никита решил, что в одиночку ему будет спокойнее. Пассажиры же четвертого класса лежали вповалку на деревянных нарах самой нижней палубы. Там ехали разорившиеся лавочники, эмигранты с семьями и разного рода неудачники, которые хотели попытать счастья в Новом Свете. Им не разрешалось подниматься на верхнюю палубу, что не возбранялось пассажирам второго класса — чиновникам, служителям церкви и коммерсантам средней руки.

Через пять дней плавания тревога Никиты постепенно стала утихать, и он начал выходить наружу. Вокруг расстилалась бескрайняя гладь Атлантического океана — грех было не насладиться этим зрелищем.

Прошла еще неделя. Никита пережил сильные Приступы морской болезни и теперь мог не бояться никакой качки. Все было спокойно, и он пришел к выводу, что его преследователь остался на берегу.

Однако Никита жестоко ошибался.

Как-то раз вечером он стоял на верхней палубе и любовался странными светящимися рыбами, которые небольшими стайками сновали в толще океанских вод. На палубе было безлюдно.

Вдруг он почувствовал, «по кто-то схватил его за ноги, пытаясь спихнуть за борт. Никита изо всех сил ухватился за поручень, но его ударили по пальцам. Он инстинктивно разжал руки и полетел вниз, в черную воду.

Его спасло лишь то, что при падении он зацепился ногой за свисающий сверху трос, который повлек за собой.

Упав за борт, Никита вначале ушел примерно на метр под воду. Но так как с детства прилично плавал, быстро оказался на поверхности.

Вынырнув, он обнаружил, что находится примерно в шести саженях от судна. Высокий борт «Уайт Свона», весь усеянный желтыми кружками иллюминаторов, стеной стоял над ним.

Ему удалось удержать трос. Он молился, чтобы другой конец его был крепко закреплен на палубе. Кричать о помощи было бесполезно — вахтенный стоял примерно на высоте пятиэтажного дома от поверхности воды, к тому же в ресторане довольно громко играл оркестр…

Никита потянул за трос, убедился, что он натянут, и, перебирая руками, постепенно подплыл к борту корабля. Теперь предстояло самое сложное — вскарабкаться на палубу.

По счастью, канат оказался толстым, дюймов десять в диаметре, и очень крепким. Он был свит из прочных пеньковых прядей, за которые было удобно хвататься. Никита уперся ногами в металлические заклепки, расположенные ровными рядами по всему борту, и довольно быстро пополз вверх.

Преодолев примерно две трети пути, Никита почувствовал, что трос в его руках как-то странно колеблется, словно кто-то пытается его перепилить. Никита пополз быстрее и едва-едва успел схватиться за поручень, как трос ослаб и змейкой выскользнул из его рук.

Вскарабкавшись на палубу, Никита заметил коротышку возле канатной бухты. Судя по всему, это был тот же человек из поезда. Он пятился к лестнице на нижнюю палубу.

— Стой! — крикнул Никита, бросаясь наперерез.

Человек метнулся в сторону и отбежал на край кормы. Никита достал из кармана револьвер, которым, впрочем, после того как он побывал в воде, скорее всего можно было только напугать. Направив дуло на противника, Никита двинулся на него. Тот замер на месте.

Никита крикнул по-английски, чтобы он не двигался с места, но тут сверкнула яркая вспышка, послышался сухой треск, и в ту же секунду Никита почувствовал сильный толчок в грудь.

Падая, он услышал звук донесшегося откуда-то сверху выстрела. Уже ударившись о палубу, Никита заметил, что темная фигура незнакомца тоже заваливается на бок.

Ощупав грудь, он обнаружил, что пуля прошла стороной, лишь царапнув его. Жизнь ему спасла бронзовая иконка Иоанна Воина.

Поднявшись, Никита подошел к незнакомцу, который ничком лежал на самом краю кормы. Из-под него вытекала тоненькая струйка крови.

По лестнице, ведущей с капитанского мостика, застучали каблуки. К Никите подбежал вахтенный в белом матросском костюме.

— Это я стрелял! — выпалил он. — Я видел, что он первый выпустил пулю в вас.

Он нагнулся над телом и пощупал пульс. Потом выразительно покачал головой.

— Вечно эти пассажиры четвертого класса что-нибудь выкинут…

Вскоре подошел капитан судна. Он приказал перевернуть тело на спину.

— Вы знаете этого человека, мистер?

Никита внимательно посмотрел на труп.

— Нет, я его не знаю.

Капитан пригласил Никиту к себе в каюту, где довольно долго объяснял, что история с убийством на борту такого солидного судна, как «Уайт Свон», ни в коем случае не должна быть предана огласке, иначе приличные пассажиры перестанут покупать билеты на него, и доходы пароходной компании существенно снизятся, не говоря уже о том, что пошатнется добрая репутация. Никита ничего не имел против, тем не менее капитан чуть ли не силком всучил ему кругленькую сумму в североамериканских долларах «в целях компенсации», как он выразился.

В ту же ночь труп был выброшен в океан. Капитан по своему опыту знал, что о путешествующем в одиночку пассажире четвертого класса вряд ли кто-нибудь вспомнит.

Никита соврал капитану «Уайт Свон». Он сразу узнал застреленного на палубе человека.

Это был Зяма Синявский.

Глава 31. На тропе войны

Виктор бежал со всех ног, не оглядываясь и не переводя дыхание, опасаясь, что на него уже устроили настоящую охоту. Колючие ветки хлестали по лицу, тяжелый рюкзак оттягивал плечи, но он все ускорял и ускорял шаг в надежде добраться до старой мельницы к рассвету. Темнота была его другом: как только поднимется солнце — он станет уязвим.

На то, что сделал Виктор несколько минут назад, не отважился бы и сам Терминатор. Данные ему на раздумье двадцать четыре часа он использовал для того, чтобы спланировать дерзкую, рискованную операцию и привести ее в исполнение.

Кротов усыпил вооруженного охранника эфиром, перемахнул через забор и сумел проникнуть в особняк Наливайко. Дом был пуст. Виктор поднялся по мраморной лестнице на второй этаж, вскрыл дверь кабинета и после непродолжительных поисков обнаружил за висевшей на стене живописной картиной дверцу стального сейфа. Видно, Роману и в голову не приходило, что в его логове возможно ограбление, и он не позаботился о более тщательной охране своих сбережений, даже сигнализацию не провел. Для Виктора, получившего на «зоне» не один урок от многоопытных медвежатников, этот сейф представлялся детской игрушкой он взломал его с помощью обыкновенного ломика-фомки и связки отмычек. Затем зажав в зубах миниатюрный фонарик, Виктор переместил содержимое сейфа в свой рюкзак — множество золотых цепочек и монет, украшенные бриллиантами серьги и кольца, объемистые пачки советских рублей и американских долларов. Вся операция заняла десять минут.

Это было не простое ограбление. Это была месть. Это был вызов. И Кротов прекрасно понимал, что Наливайко никогда ему этого не простит. Но он и не желал прощения, он вышел на тропу войны, намереваясь рано или поздно уничтожить врага — не физически, но морально. У Виктора было два выбора — смерть или победа. И первый шаг к победе был сделан: он доказал всем и самому себе, что «крестный отец» областной мафии вовсе не всесилен, с ним можно вести поединок.

Когда-то очень давно, рядом со Спасском, через густой лес протекала безымянная речушка, сливавшаяся вверх по течению с Савранкой. Теперь же речушка высохла, превратившись в длинную болотистую ленту,' а деревянная мельница, стоявшая на ней, со временем полностью разрушилась и сгнила.

Прыгая по кочкам, Виктор добрался до середины болота — той его части, где на поверхность выступала сухая земля, — разрыл ямку и положил в нее рюкзак с Драгоценностями. Местные обыватели считали это место «нечистым» и старались обходить его стороной, а значит, лучшего тайника нельзя было себе представить — безопасность вклада гарантирована.

Кротов разровнял землю подошвой ботинка и закурил. Он не сомневался в том, что усыпленный охранник уже очнулся и поднял тревогу. Оставалось только ждать, чем же ответит Роман. Наверняка, это будет нечестный, подлый ход.

Надо было теперь забежать огородами домой, чтобы потом выйти на работу как ни в чем не бывало.

Вот и зеленая крыша дома, вот и яма, которую до сих пор охраняла табличка «Памятник старины»…

Виктор дернул дверь и в темноте комнаты споткнулся обо что-то мягкое и неподвижное.

Хорошо, что не включил свет. Глаза привыкли к темноте, просыпалось уже сумеречное утро. На полу в луже крови лежал человек. Голова его была раскроена надвое. Тут же валялся топор.

Виктор склонился к лицу, и горло перехватило — убитым был Николай Иванович Бобров.

«Вот так, — обреченно подумал Кротов. — Обложил, гад. Вот так… Я знал, что подло, но не настолько же…»

Мысли почему-то работали четко и спокойно. Словно кровь и труп учителя вовсе Виктора не касались.

Он так же незаметно вышел из дома, снова огородами выбрался на улицу и пошел на вокзал.

А уже оттуда, когда приехала налимовская электричка, затерявшись в толпе, отправился на работу.

Получив путевой лист, он сел за баранку своего грузовика и покатил на окраину города, где велось активное строительство нового микрорайона.

Пока Кротов ехал по улице Горького, все вокруг было спокойно, но не успел он повернуть на бульвар Маркса, как увидел мчащуюся ему навстречу колонну милицейских машин с включенными «мигалками». Оглашая окрестности диким ревом сирен и поднимая за собой облака пыли, бело-голубые «Волги» (не меньше дюжины) пронеслись в сторону особняка товарища Наливайко.

— Ни хрена себе… — пробормотал Виктор, невольно прикрывая лицо рукой. — Вы бы еще армию по тревоге подняли…

Виктора остановили, когда он выезжал со строительной площадки. Четверо милиционеров выволокли его из кабины, заковали в наручники и, затолкнув в легковой автомобиль, отвезли в отделение милиции, где уже был организован экстренный и чрезвычайный штаб по поимке опасного преступника.

Оказалось, что, кроме Кротова, оперативники задержали еще нескольких подозреваемых. Все они допрашивались в разных кабинетах разными следователями, специально вызванными из областного центра. Участковый явно чувствовал себя лишним, он забился в угол и затравленно смотрел на оперативников, под завязку наполнивших его «конуру».

Виктору достался следователь средних лет, с лысой, как бильярдный шар, головой и колючим, прожигающим взглядом.

— Ваша фамилия Кротов? — задал он первый вопрос.

— Виктор Кротов.

— Как давно вы вернулись из колонии?

— Два дня назад.

— И где вы провели прошедшую ночь?

— В Налимске…

— Чем вы занимались?

— Это бестактный вопрос…

— В каком смысле?..

— Ну, у знакомой одной был.

— Назовите ее.

— Не-а… У нее муж в командировке — неловко.

— Допустим. А домой заходили перед работой?

— Не успел. А что?

— Это мы проверим, — пообещал следователь.

— Я свободен? — спросил Кротов и даже встал со стула, но мужчина властным взмахом руки приказал ему сесть на место.

— Не совсем, — сказал он. — В данный момент нами допрашивается единственный свидетель преступления. Когда допрос будет закончен, мы проведем опознание.

Вместе с другими задержанными Виктора поместили в камеру предварительного заключения. Практически все были ему знакомы, если не по имени, то в лицо. Кто-то возмущался, колотил кулаками в железную дверь и требовал немедленно его освободить, а кто-то не терял самообладания и даже был рад, что получил вынужденный отгул.

Говорят, на воре шапка горит, но поведение Кротова полностью опровергало эту народную мудрость. Он был спокоен, как музыкант похоронного оркестра. Он знал, что ему по силам разбить в пух и прах все обвинения, что рюкзак с драгоценностями все еще не нашли, да и не могли найти — перец отбивает нюх у собак. А Боброва он не убивал. Он вообще никого теперь убить не мог.

Поздним вечером задержанных выстроили в ряд у стены, после чего пригласили в камеру того самого охранника, паренька лет двадцати пяти. Он медленно прошел вдоль ряда, внимательно всматриваясь в серые, утомленные лица, затем остановился напротив Виктора, склонил голову набок. Виктор улыбнулся.

— Ну?.. Есть ли среди них?.. — спросил паренька милиционер с майорскими звездочками на погонах.

— Не знаю… — замялся тот. — Не уверен… Здесь так темно… Вроде, этот похож.

— Меня не интересует, похож он или не похож, — рявкнул майор. — Меня интересует, он или не он ограбил дом Романа Макаровича!

— Не могу ручаться… — Паренек рассмотрел Виктора и так, и сяк, и в профиль, и в анфас. — Да… Точно, он…

— Ошибки быть не может?

— Я эти глаза на всю жизнь запомнил…

— К Лукашенко его! — скомандовал майор, и через мгновение двое дюжих оперативников скрутили Виктору руки и вывели из камеры. — Остальные свободны!


За окном светало, а допрос гражданина Кротова все продолжался. Следователь Лукашенко оказался неутомимым человеком с железной закалкой. У Виктора уже круги плыли перед глазами от усталости и изнеможения, а следователь, обливаясь липким потом и опрокидывая в себя стакан за стаканом крепкого чая, задавал и задавал каверзные вопросы, придирался к словам и давал Кротову понять, что допрос вряд ли закончится в ближайшее время.

— С какой целью вы ограбили дом, принадлежащий товарищу Наливайко? Почему убили учителя? Он ваш подельник? Добро не поделили?

— Сколько же раз говорить!.. — Виктор протирал кончиками пальцев опухшие веки. — Не грабил я… И никого не убивал. Вы бы лучше поинтересовались, откуда у гражданина Наливайко такие деньжищи? Сколько там у него украли? Тридцать тысяч?

— Двадцать восемь тысяч пятьсот рублей, — уточнил Лукашенко. О долларах и драгоценностях он решил промолчать в надежде, что Кротов сам как-нибудь проколется на этом. — Товарищ Наливайко в течение года выпрашивал по копейке у общественных организаций и директоров крупных предприятий для того, чтобы начать строительство детского дома!

— Бросьте! — махнул рукой Виктор. — Смешно слушать… Тоже мне, благодетель нашелся!

— Вы смеетесь, потому что для вас нет ничего святого! — пафосно произнес Лукашенко. — Глупо отпираться, Кротов. Вас узнал гражданин Сурков, ночной сторож. Он утверждает, что именно вы приложили к его лицу кусок материи, пропитанный медицинским эфиром. Он узнал вас из девятнадцати человек!

— У вашего гражданина Суркова мозги набекрень съехали после эфира! — вполне естественно возмутился Виктор. — Ему в больнице нужно лежать, а не на опознание ходить! Не был я прошлой ночью в доме Наливайко! Не был! Повторяю в тысячный раз!

— Не были прошлой ночью? — хитро сощурился следователь. — Как это понимать?

— Что тут непонятного? — удивился Виктор. — Опять хотите к чему-то прицепиться?

— Вы сказали, что не были в доме товарища Наливайко прошлой ночью. — Глаза Лукашенко загорелись хищническим огнем. — А это значит, что вы были там в другой день. Позвольте полюбопытствовать, когда?

— Думали, словили меня? — улыбнулся Кротов. — Да, я был у Наливайко. Позавчера. Он сам меня пригласил.

— Так вы знаете его лично? — Теперь уже настала очередь удивляться следователю. — Что же вы раньше не сказали?

— А вы спрашивали?

— Но мне и в голову не приходило… — Лицо Лукашенко побагровело. — Ч-черт побери… Я должен выйти на минутку…

Он приказал своему помощнику, чтобы тот глаз не спускал с Кротова, и пулей вылетел из кабинета. Вопреки обещанию, он отсутствовал больше часа, и Виктор успел за это время немного всхрапнуть, уронив голову на колени.

Следователь вернулся не один. С ним пришел сам Наливайко. Гладко выбритый, пахнущий великолепным французским одеколоном и облаченный в шикарный костюм, Роман опустился на стул, закинул ногу за ногу и вальяжным жестом попросил работников органов освободить помещение.

— Не ожидал… — произнес он, оставшись наедине с Виктором. И в его голосе послышались нотки восхищения. — Это было смело… Первоклассная работа… Вот за что я тебя всегда любил — для тебя не существует никаких преград… Как ты мне нужен, Крот…

— Я подумал над твоим предложением, — сказал Виктор. — Извини, не получится у нас с тобой вместе.

— Но и порознь тоже не получится, — печально покачал головой Роман. — Или вместе, или никак… Я дам тебе еще один день на размышление. Но для начала укажи место, где ты спрятал деньги и драгоценности. Впрочем, черт с ними, с деньгами… Меня интересуют только золото и брюлики.

— Я не имею к краже никакого отношения.

— Имеешь, Крот… Только такой безумец, как ты, мог пойти на это! Думаешь, мало сволочей, которые не прочь поживиться моим богатством? До хера и больше! Но они боятся меня, они знают, что со мной такие штучки не проходят… Твоя беда в том, что ты до сих пор не осознал, кто я такой. Ты все еще живешь вчерашним днем! — Наливайко раздраженно хлопнул ладонями по коленям. — Где золото?

— Не скажу… — Виктор нагло посмотрел Роману в глаза. — Можешь меня избить до полусмерти, можешь пытать… Все равно не скажу…

— Рано или поздно я сам найду.

— Ничего у тебя не получится! — нервно захохотал Виктор. — Кишка тонка! А меня скоро выпустят, потому как по закону не имеют права задерживать дольше двух дней без предъявления обвинения! А обвинение мне не предъявят! Доказательств нет!

— А зачем? Учителя ты кокнул. На топоре твои отпечатки. Карапуз это умеет состряпать. Не отдашь золото — все равно в тюрягу угодишь. — Наливайко встал. — Ты допустил непростительную ошибку в своей жизни. Отныне я твой враг.

— Понюхай возле жопы, Ромик, — с ехидством ответил Виктор.

— С удовольствием… — Наливайко ласково потрепал Крота по щеке. — Но не сейчас, а чуточку попозже. Когда ты обосрешься от страха… Я дарю тебе все, что ты у меня украл, но вряд ли ты когда-нибудь воспользуешься этим подарком. Прощай, мальчик… Ты так ничего и не понял…

Виктор потерял счет времени. В его одиночной камере всегда стоял полумрак — окна были намертво забиты железными ставнями-намордниками. Сколько его уже держат? День? Два? Или несколько часов, — судя по тому, что ни разу не кормили? Желудок сводило от голода, неимоверно хотелось спать.

Парень свернулся калачиком на жестком топчане, положил голову на скрещенные руки и вскоре оказался в странном состоянии полусна-полуреальности. Он слышал, как скрипнула дверь, как кто-то, всхлипывая, зашел в камеру, как этот кто-то окликнул его…

— Витька… Ты здесь?..

Голос знакомый… Родной… Похож на отцовский, только без хрипотцы… А интонации те же…

И тут Виктора словно кипятком ошпарило. Он резко открыл глаза и сквозь пелену дремоты разглядел маленькое, сгорбленное существо, которое сидело в странной, неуклюжей позе у стены. Существо плакало, прижимая перебитую руку к груди. На его опухшем личике застыла страдальческая гримаса…

— Вадька… — Только сейчас Виктор осознал, что перед ним… родной брат. Он порывисто метнулся к нему, хотел обнять, но Вадим, застонав от боли, отстранился.

— Не надо… — сказал он, скривив окровавленные губы. — Не надо… Кажется, они мне руку сломали…

— Кто — они?

— Они хотели, чтобы я признался… в краже каких-то драгоценностей… И в убийстве Боброва… Боброва убили! Николая Ивановича! Боже мой, что делается!..

— Ты-то здесь при чем?!

— Я шел из школы… — Вадим говорил так тихо, что Виктору пришлось задержать дыхание, чтобы расслышать его слова. — Меня окликнули… А потом… Я очнулся в какой-то комнате… Мне сказали, чтобы я поставил подпись под признанием… Я отказался…

— Молодчина… — На глаза Виктора навернулись слезы. — Ты у меня всегда был молодчина… Гады… Ни перед чем не останавливаются… Как следователь выглядел?

— Их было двое… Один лысый такой…

— Точно, Лукашенко… — Виктор сжал кулаки. — Ну, ничего… Он у меня еще попляшет… Собственными руками придушу эту гниду…

— Они приковали меня к батарее и стали бить… — Сильно… Больно… Ногами… — Вадим помолчал немного, сглотнув горькую кровавую слюну. — Я говорил, что не знаю ни о каком убийстве, ограблении, а они совали в нос бумагу и грозили, что, если я не подпишу ее, они меня вообще прикончат… Витька, я же никого не убивал… Николай Иванович… Это нелепая ошибка…

— Да нет, брат, это не ошибка. Ребятки из органов знают, что делают, — злорадно ухмыльнулся Виктор. — Главное, что ты выдержал, не сломался. Я бы себе этого до конца жизни не простил… Ведь ты здесь из-за меня…

— Так это ты убил? — ошарашенно уставился на брата Вадим.

— Нет, но все равно ты из-за меня… Они нас так не возьмут…

— Не выдержал я… — прошептал Вадим.

— Что? — Виктор склонился над братом. — Повтори…

— Не выдержал… — жалобно повторил Вадим. — Я не хочу в тюрьму… Мне нельзя в тюрьму… Я там умру…

Спустя несколько минут Виктор позвал милиционера, дежурившего у камеры, и попросил отвести его к следователю. Еще через минуту он подписал признание в совершенном убийстве и ограблении взамен на немедленное освобождение Вадима.

— Вот и чудненько, — удовлетворенно изрек Лукашенко, промокая пресс-папье свежий чернильный вензель. — Вот так бы сразу, Кротов. Переоценил ты свои силы.

— Я тебя порешу… — прошипел Виктор.

— Ха! Когда у тебя появится такая возможность? — от души расхохотался следователь. — Лет через пятнадцать! А может, и не появится вовсе… Может, тебе вышку дадут… А не дадут — на «зоне» таких, как ты, не любят.

— Я тебя и на том свете достану.

— За свои поступки нужно отвечать, — оставив угрозу без внимания, нравоучительно произнес Лукашенко. — Тем более, если поступок этот состоит в хищении личного имущества товарища Наливайко. Сейчас тебя перевезут в Налимск, там и состоится суд. А чтобы все было по-честному… Я всегда держу свое слово. — И он разорвал на мелкие кусочки протокол, подписанный Вадимом.

Виктор решил бороться до конца. На суде он отрекся от своих показаний, заявив, что признался в убийстве и краже под нажимом следствия. Вопреки возмущениям прокурора, после долгих обсуждений и препирательств, судья отправила дело Кротова на доследование.

Счет в смертельной схватке стал два-один в пользу Виктора.

Но Наливайко нашел свободную минутку, чтобы лично переговорить с судьей, и на следующем заседании она была настроена более чем решительно. Ее даже не смутило полное отсутствие мотивов преступления. Не помогла и пламенная речь адвоката, в пух и прах разбивавшая версию обвинения.

Уголовный кодекс предусматривает высшую меру наказания, когда преступник проходит по сто второй статье. Но приговорить Виктора к расстрелу судья все-таки не смогла — видимо, остатки совести и страх перед Богом не позволили ей этого сделать.

Виктор выслушивал приговор с рассеянной улыбкой на губах, не в силах вникнуть в смысл услышанного, но запомнил до конца жизни последние слова судьи, особенно визгливо-требовательную интонацию с которой они были произнесены.

— Пятнадцать лет лишения свободы в исправительной колонии строгого режима.

Глава 32. Полигон

Этот день президента Франции начался как обычно — с большой кружки ячменного кофе. К нему он пристрастился еще в сороковом году, когда во Францию вступили гитлеровцы и появились сложности с продуктами. После войны достать хороший кофе тоже было непросто, даже для министра обороны. А в последнее время что-то начало пошаливать сердце. Все-таки шестьдесят шесть лет — не шутка. Так что менять привычки было уже поздно. Но он ничуть не страдал от этого. Президент Франции очень любил ячменный кофе.

К тому же темный, мутноватый напиток был налит в старую, видавшую виды алюминиевую кружку, на помятом боку которой было выбито изображение Вестминстерского аббатства. Он купил эту кружку, когда правительству пришлось покинуть Париж и переехать в Англию. С тех пор эта кружка сопровождала его всю жизнь.

Президент сидел за столом и смотрел в окно, как над черепичными крышами Парижа постепенно рассеивается предрассветный туман.

«Совсем как тогда, в Шамони», — почему-то вспомнил он.

Однако пора было собираться в рабочий кабинет.

Президент отправился на кухню, пустил воду, сполоснул свою кружку и поставил ее на сушилку.

— Опять вы, мсье! — послышался голос из-за спины.

Президент обернулся.

— А-а, Мари. Доброе утро.

Служанка сделала книксен.

— Доброе утро. Вы же знаете, мсье, мыть посуду — это моя работа. Вам бы понравилось, если бы я вместо вас стала управлять Францией?

Президент улыбнулся.

— Вот уже двадцать лет, Мари, вы почти каждый день говорите мне одно и то же. Вам не надоело? Я сам привык мыть свою кружку.

Мари служила у него с 1938 года.

— Как хотите, мсье. Но тогда я оставляю за собой право давать вам советы по поводу внутренней и внешней политики.

— Договорились, Мари.

Президент отправился в спальню. Сильвия, как всегда, еще спала. Он скинул шелковый стеганый халат и стал одеваться.

Как всегда подтянутый, в неизменном военном Френче, галифе, до блеска начищенных сапогах и фуражке, он вошел в приемную своего кабинета.

— Доброе утро, мсье президент. — Секретарша, сухощавая женщина в очках в роговой оправе, при его появлении встала из-за стола.

— Привет, Луиза. Как дела?

— Благодарю, все в порядке.

— Занесите мне утренние сводки, пожалуйста.

Войдя в кабинет, президент положил на край письменного стола свою фуражку, закурил крепкую сигарету «Житан» и уселся в удобное кожаное кресло.

Президент был очень высок ростом, поэтому стол для него пришлось заказывать специально. Но колени все равно упирались в столешницу.

«Надо будет попросить подложить что-нибудь под ножки», — подумал президент.

Секретарша принесла утренние сводки из газет. Президент раскрыл папку и углубился в чтение.

Американский президент Линдон Джонсон выступил с заявлением относительно выхода Франции из НАТО.

«Не нравится? — злорадно подумал президент. — Ну и пусть. Почему это какой-то янки должен диктовать нам свои условия?»

Новый советский руководитель Леонид Брежнев, буквально три дня назад назначенный Генеральным секретарем, напротив, полностью одобрял это решение.

Вдруг президент нахмурился, повернулся во вращающемся кресле и нажал кнопку селектора.

— Слушаю, мсье президент, — донесся из него голос Луизы.

— А мы Брежневу поздравление послали?

— Конечно, еще позавчера.

— А-а, хорошо…

В остальных сводках не было ничего особенного. В Палестине снова произошли стычки между евреями и арабами. Советы запустили еще одну ракету в космос. Джон Леннон заявил, что группа «Битлз» теперь популярнее, чем Иисус Христос, что вызвало большое возмущение среди христиан.

Одно сообщение привлекло его внимание. В горах близ Шамони участились случаи схода лавин. Один альпинист пропал без вести.

«Надо будет потом узнать, нашли ли?» — подумал он.

Снова включился селектор.

— Мсье президент, к вам министр иностранных дел.

Он захлопнул папку.

— Пригласите.

Вошел невысокий брюнет с непроницаемыми водянисто-серыми глазами.

Президент жестом пригласил министра сесть.

— Мсье президент, — начал тот, — ваше решение о выходе из Североатлантического блока вызвало большую реакцию в мире. Я пришел посоветоваться с вами относительно нашей дальнейшей политики.

Из селектора донесся голос секретарши:

— Мсье президент, звонит ваша жена.

— Соедините, Луиза. Извините, господин министр.

Он поднял телефонную трубку.

— Шарль, птенчик мой, ты не забыл, что мы сегодня идем в «Комеди Франсез» на премьеру? — раздался оттуда бойкий голос Сильвии.

— Нет, дорогая, я не забыл.

— А как ты думаешь, что мне надеть?

— Не знаю, посоветуйся с Мари.

— У нее нет вкуса.

— А у меня?

— У тебя?.. У тебя его тоже нет, но ты все-таки президент и должен знать, что мне надеть на спектакль.

Он вздохнул.

— Ну… Что-нибудь ненавязчивое.

— Фиолетовое с рюшами?

— Да.

— Ну ладно, целую тебя, птенчик.

Президент очень любил свою жену и разрешал ей звонить ему даже во время важных заседаний.

«Если бы она тогда вовремя не появилась…» — подумал он. Но сейчас было не до воспоминаний.

— Еще раз, извините, — сказал президент министру иностранных дел. — Продолжайте.

Министр откашлялся и начал долгий монолог о том, насколько усложнились отношения по военному блоку, прежде всего с Америкой. Он минут пятнадцать высказывал свои соображения по этому поводу, а в конце предположил, что в результате Франция может оказать в изоляции.

«Что-то он слишком сильно напирает на то, что мы пострадаем, если Штаты на нас обидятся, — глядя на холеные руки министра, сжимающие черный кожаный портфель, думал президент. — А уж не связан ли он с ЦРУ?»

Но он сразу же отогнал от себя эту крамольную мысль.

— …Кроме того, во вчерашнем своем выступлении Линдон Джонсон заявил…

— Я знаю. — Президент перебил министра, встал из-за стола и, стуча каблуками, прошелся по кабинету. Надеюсь, господин министр, вы не считаете, что в нашей внешней политике мы должны ориентироваться на мнение президента США?

Брови министра поползли было вверх, но сразу же вернулись на свое место.

«Проняло», — подумал президент.

— Нет, мсье. — Лицо министра снова стало безучастным. — Но нельзя также забывать и о том, что мы связаны с Америкой несколькими важными договорами. Например, они нам поставляют высокотехнологичное оборудование, и в случае, если…

— Поверьте, господин министр, такого случая не будет. У нас есть чем ответить Штатам.

— Могу ли я узнать, чем именно.

Президент подошел к своему столу и вытащил из пачки новую сигарету.

— Можете, господин министр, — сказал он, прикуривая. — Конечно, можете. Но… позже. Думаю, дня через три я вам сообщу об этом.

Тот встал, поклонился и вышел.

«Хитрая лиса, — думал президент, неторопливо затягиваясь. — Так я тебе все и рассказал».

Снова включился селектор, вошел очередной посетитель, за ним еще один…

Это был самый обычный рабочий день президента Франции, заполненный совещаниями, телефонными звонками, чтением документов…

Уже после обеда он попросил Луизу пригласить к нему министра обороны.

Где-то минут через двадцать в кабинет ввалился огромного роста человек в форме генерала французской армии. В больших, словно ласты, ручищах он держал объемистую папку с тесемками.

— Привет, Жак! — Президент сделал приветственный жест рукой.

— Здорово!

Они были приятелями еще со времен войны.

— Как поживаешь, старина?

— Ничего, помаленьку.

Он подошел к столу президента и положил перед ним папку.

— Вот, это то, что ты просил. Мои ребята сделали все расчеты, обоснования и так далее.

— Хорошо. — Президент поглаживал папку обеими руками. — Сколько здесь вариантов?

— Всего подготовлено восемь, но если тебе ни один не нравится, можно будет придумать что-нибудь еще.

Президент открыл папку.

— Так… Мартиника, Реюньон… А-а, даже в самой Франции есть вариант?

— Ну, это мы на всякий случай. Хотя, с точки зрения безопасности, он ничем не хуже остальных. И что весьма важно — гораздо дешевле. Не надо тащить все оборудование за тридевять земель.

— Ну а сам-то ты к чему склоняешься?

Министр улыбнулся.

— Ты же знаешь, я человек сугубо военный. Что мне начальство скажет — то я и буду делать. В политике ничего не понимаю. А тут дело больше политическое…

— Знаю я тебя, хитреца, — проворчал президент. — Небось сам уже все присмотрел, а прибедняешься.

Министр недоуменно пожал плечами.

— О чем это вы, мсье президент?

— Ну ладно, иди, хватит тут паясничать. — Президент посерьезнел. — Я тебе позвоню ближе к вечеру. Затягивать с этим нельзя. Ну, салют!

Когда министр ушел, президент нагнулся к селектору и негромко произнес:

— Луиза, в ближайшие два часа я буду занят. Никого ко мне не пускайте и ни с кем не соединяйте. Даже если позвонит Сильвия.

— Хорошо, мсье президент.

Отгородившись таким образом от внешнего мира, он достал из папки и разложил на столе восемь вариантов, каждый из которых состоял из нескольких скрепленных листов бумаги, снабженных грифом «Совершенно секретно».

Папка, которую принес министр обороны, содержала варианты места расположения полигона для испытаний ядерного оружия, разработка которого вот уже несколько лет в глубокой тайне велась под личным контролем самого президента. Это и было тем козырем, который он приберег для бывших партнеров по военному блоку.

Ему предстояло сделать трудный выбор. У всех в памяти еще были живы ужасы Хиросимы, в мире ширилось движение за запрещение ядерного оружия. Что характерно — самыми активными сторонниками этого были страны, уже обладающие атомными бомбами.

Президент мог себе представить, какое недовольство вызовет его решение строить полигон, — ведь ясно, что утаить это от вездесущих ЦРУ и КГБ не удастся. Надо было сделать так, чтобы свести к минимуму возможные способы давления.

А то, что ядерное оружие действительно нужно Франции, — сомнений не вызывало. Это был единственный путь сохранить независимость.

В большинстве вариантов будущий полигон предлагалось разместить за пределами Франции — на островах Карибского моря, во Французской Гвиане, в Полинезии или в Индийском океане. Благодаря славным правителям прошлых веков, у Франции было много заморских территорий и владений. Но президенту не хотелось, чтобы его обвинили в том, что он загрязняет мировые океаны. Поэтому он перво-наперво обратился к тому варианту, по которому полигон предполагалось разместить на территории самой Франции.

Единственным подходящим местом для этого была малонаселенная высокогорная область на юго-востоке страны, близ небольшого города Анси. Отсутствие рек и твердые базальтовые породы гарантировали, что радиация не будет распространяться. Правда, пришлось бы закрыть под каким-нибудь благовидным предлогом находящийся в местечке Шамони, что недалеко от швейцарской границы, лыжный курорт, но надо было чем-то жертвовать.

«Да, надо чем-то жертвовать», — подумал президент и собрался было звонить министру обороны, как вдруг вспомнил. Его рука так и осталась лежать на телефонной трубке.

…Это было в 1924 году, когда он со своей невестой Сильвией приехал в Шамони на первые в истории зимние Олимпийские игры.

В то время он увлекался альпинизмом и в один из дней решил подняться на одну из близлежащих гор.

Подъем был трудным. Склон представлял собой сплошной ледник, кое-где покрытый трещинами. Из-под стальных шипов ботинок то и дело сыпалось ледяное крошево.

Дойдя до середины ледника, он вдруг услышал доносящийся сверху глухой гул, поднял голову и ужаснулся. Прямо на него, с каждой секундой набирая скорость, летела большая снежная лавина.

Сделать уже ничего было нельзя. Он покрепче вцепился в страховочный трос, пригнул голову и набрал побольше воздуха в легкие.

Через секунду белое месиво, состоящее из снега, камней и обломков ледяных глыб, накрыло его и увлекло за собой.

«Тр-р-р, тр-р-р», — скрипело что-то над головой.

Он очнулся от этого странного звука и обнаружил, что висит над обрывом на веревке, удерживаемой несколькими, чудом оставшимися в толще льда, металлическими штырями. Трос терся о край ледника и противно скрипел.

Положение было незавидным. Все тело болело и ныло — наверняка было сломано несколько ребер. Взобраться наверх невозможно — в любую минуту штыри от тряски могли выскочить. А внизу была глубокая пропасть.

Он знал много случаев, когда вот именно так, повиснув над обрывом, погибали даже самые опытные скалолазы. Обычно они замерзали. Когда его начнут искать — он не знал. Все зависело только от того, насколько скоро забьет тревогу Сильвия.

Было морозно. Нестерпимо болели ушибленные места. Дождавшись сумерек, он почти без всякой надежды выпустил в небо одну за другой две красные сигнальные ракеты и вскоре лишился чувств.

Его нашли уже на рассвете. Последнее, что он успел увидеть до того, как лишился чувств, — как над Альпами рассеивается предрассветный туман.

Позже он узнал, что если бы Сильвия, которая весь вечер просидела у окна, не заметила бы пущенных им ракет и не вызвала спасателей, вряд ли его бы хватились — в Шамони проходили первые в истории зимние Олимпийские игры, у всех и так было полно хлопот.

…Президент открыл ящик стола и вынул новую пачку «Житан».

«Что-то я стал много курить в последнее время».

Он встал из-за стола и подошел к окну. Елисейские поля были как всегда запружены толпой. В обе стороны двигался непрерывный поток машин, а два ряда аккуратно подстриженных деревьев тянулись до конца бульвара, где маячил силуэт Триумфальной арки. Рабочий день заканчивался, и парижане спешили домой, где их уже ждал ужин с непременным стаканчиком красного вина и куском хорошего сыра.

«В конце-то концов, ведь это самое главное, — думал уже немолодой президент Франции, затягиваясь своей крепчайшей сигаретой. — Чтобы были дом, семья, а вечером, после работы, тебя ждал горячий ужин со стаканчиком красного вина и куском хорошего сыра… И чтобы не было войны. А вес остальное чепуха на постном масле».

Он еще несколько минут смотрел из окна своего кабинета на Елисейские поля, потом подошел к селектору и нажал кнопку.

— Луиза, соедините меня с министром обороны.

— Я слушаю, — через минуту послышался в трубке знакомый бас.

— Жак, полигон должен быть расположен как можно дальше от населенных мест.

— Гайана, — начал перечислять тот, — Новая Каледония, Доминика…

— Нет, Жак, еще дальше.

— М-м. У нас есть еще один запасной вариант. На архипелаге Туамоту есть безлюдный атолл Мороруа[Старое название а. Муруроа]. Это вообще на краю света. Почти семь тысяч километров к востоку от Австралии. Вокруг — открытый океан.

Президент подумал с полминуты.

— Семь тысяч километров, говоришь? Пожалуй, это подойдет.

Глава 33. Двадцать пятое октября

— Ну что ты будешь делать с этими неграми?! — Никита в сердцах сплюнул, побросал чемоданы на белую от пыли дорогу и полез в карман за носовым платком, который от частого употребления стал похож на тряпку.

Вокруг носились люди. Все они, без исключения, были в белых одеждах, кое-кто даже в коротеньких штанах, какие Никиту отец заставлял носить в глубоком детстве.

А он, уже мокрый от пота, стоял посреди залитой солнцем площади в теплом шерстяном костюме, приобретенном в Лондоне.

— Нет, так просто невозможно! — Он решил предпринять еще одну отчаянную попытку. Вскочил и погнался за длинноногим босым туземцем с воплями: «Do you speak English?! Help me, please! I have money!»

Но негр только дико оглянулся, сверкнул огромными белыми зубами и припустил еще быстрее.

— Вы в затруднительном положении?

Услышать тут родную речь было еще более невероятно, чем увидеть живого снежного человека. Поэтому Никита уставился на вопрошавшего, раскрыв рот и не в силах произнести ни единого слова.

— У вас проблемы? — опять спросил мужчина и вежливо улыбнулся. Он был небольшого роста, лысоват и с довольно приятным лицом. — Мне на минуту показалось, что вы русский. Хотя, если я ошибся, то i'm sorry.

— Нет-нет, все правильно! — Никита даже ухватил соотечественника за рукав, чтобы тот не сбежал, как давешний негр. — Я из России и совершенно не владею испанским. Мне сказали, что тут американская колония, вот я и подумал, что…

— Ничего страшного, немного ошиблись. Меня зовут Николай. Николай Воздвиженский. — Мужчина повернулся и что-то громко закричал по-испански. И тут же сбежались куча негров, стали хватать поклажу, готовые даже подраться за нее с конкурентами.

— Вам куда?

— В гостиницу, желательно не самую дорогую. — Назаров облегченно вздохнул. — Простите, забыл представиться. Никита… Денискин, коммивояжер.

— Ну вот и отлично. Пойдемте, господин Денискин.

По дороге Николай рассказал, что сам он был тут на лечении и завтра отбывает домой. Он также подробно объяснил, как следует вести себя на улице и к кому обращаться, чтобы понимали. Обращаться, оказывается, нужно к полицейским. Те непременно найдут носильщика и проводника.

— И главное, купите себе подходящий костюм, похлопал он Никиту по промокшей спине. Тут в таких только в гроб кладут, и то в сезон дождей.

Гостиница оказалась дешевая, но относительно приличная. Маленький побеленный домик у побережья. И весь персонал, как ни странно, знал английский язык.

Комнату Никите тоже подбирал Николай. Пришлось заплатить чуть подороже, зато не на солнечной стороне.

— Скажите, а где тут библиотека? — поинтересовался Никита, разбирая вещи.

— Вот еще… — Брови Воздвиженского удивленно поползли на лоб. — Такого вопроса от нашего брата мне еще не доводилось слышать. Обычно спрашивают про рестораны и дешевых девочек, а вы вдруг… Не знаю. Честно скажу — не интересовался. Ну ладно, мне пора. Всего хорошего. — Он бросил быстрый взгляд на вещи, разбросанные по постели, пожал Никите руку и убежал.

До вечера Назарову из-за жары пришлось просидеть в отеле. Он подробно изучил все проспекты, которые нашел в комоде, спустился в кафе выпить виски с содовой, а потом задрых, сраженный диковинным тропическим климатом.

Зато вечером, когда ненавистное солнце наконец заползло за крыши домов, Назаров умыл холодной водой распухшее от духоты лицо и отправился осматривать Гуантанамо.

С заходом солнца город словно бы ожил. На улицы выползли все — и богатые фабриканты с толстыми сигарами в зубах, и самые последние бедняки в рваных обносках.

Одежду — белый тонкий костюм — Никита купил сразу. Еще немного подумал и приобрел пробковый шлем, который, по его мнению, должен иметь каждый уважающий себя путешественник. Переоделся прямо в магазине и нырнул в людскую толчею.

Город светился электрической рекламой и гремел музыкой из каждого бара. По сравнению с чопорным неторопливым Лондоном он казался просто какой-то музыкальной шкатулкой, где все звенит и вертится.

Мулатки были просто великолепны. Блестя отшлифованными бронзовыми икрами, они приставали к нему на каждом углу, что-то ласково щебеча и нежно хватая за руки. Никита каждый раз краснел до корней волос и неловко ретировался.

Библиотеку он так и не нашел, зато три раза плясал в каком-то хороводе, пил с какими-то пьяными европейцами противное теплое пиво и катался на тележке, в которую вместо лошади был запряжен негр. Негр бежал по улице, сверкая белыми пятками, и распевал какую-то развеселую песню. Слов Никита не понимал, но хохотал от души.

Когда он вернулся в гостиницу, весь холл был полон полицейских. Метрдотель, как только увидел Никиту, ткнул в него пальцем и что-то затараторил, дергая за рукав одного из стражей порядка.

— Ну все, конец… — пробормотал Никита и попятился к выходу. Голова вмиг стала ясной, по спине пробежал редкий в этих краях морозец.

Полицейский грозно посмотрел на Никиту и двинулся в его сторону. Нужно было бежать.

Резко обернувшись, Назаров метнулся было к двери, но уткнулся носом в портупею.

— Вы проживаете в номере двадцать? — спросил полисмен, глядя на Никиту холодными глазами.

— Да, я, но… — Назаров никак не мог подобрать английские слова. Все, как по команде, перемешались и вылетели прочь.

— Ваш номер пытались ограбить. — Полицейский улыбнулся одними губами. — Но вор был задержан. Просим вас пройти в номер и убедиться, все ли вещи на месте.

Вздох облегчения так и рвался наружу и, наконец, со свистом пролез через нос.

В номере на кровати сидел Николай. Руки у него были закованы в наручники, а рубашка порвана на спине.

— А вы что тут?.. — Никита понял, что произошло. — Так это вы… вор?

Николай ничего не ответил, только зло ухмыльнулся. Вещи все оказались на месте. Зато бумаги были разбросаны — видно, искали деньги.

— Ничего не пропало. — Назаров повернулся к полицейскому. — Простите, а что будет с ним?

Парень пожал плечами.

— Ничего особенного. Отсидит полгода в тюрьме, а потом его просто вышлют. Вы его знаете?

— Нет, не знаю. Познакомились только утром.

— Впредь будьте поосторожнее и не знакомьтесь на улице с кем попало.

Сказав это, полицейский схватил Воздвиженского за шиворот и потащил к выходу.

— Идиот, кретин! — заорал Николай, с ненавистью глядя на Назарова. — Какой же ты коммивояжер?!

Сказал бы сразу, что беглый политический, я бы к тебе и не поперся! Да ты хоть понимаешь, что…

Голос его стих в глубине коридора, и больше Никита ничего не услышал. Запер номер на ключ, быстро разделся и повалился на койку.

— Господи, ну когда же это все кончится?! — простонал он. — Неужели мне всю жизнь…

Утром жутко болела голова. Стараясь не обращать на это внимания, Никита быстро принял душ, оделся, наскоро позавтракал одними апельсинами и поспешил в город, на поиски неуловимой библиотеки.

Внизу, в холле, ему объяснили, что библиотека находится в центре, рядом с муниципалитетом. Пока негр вез Никиту туда на своей тележке, Никита смотрел, как у того между лопатками струится пот. Стало почему-то ужасно неловко, особенно, когда он вспомнил вчерашний вечер и то, как он дико веселился, катаясь на подобной тележке. Странно, подумал он, один человек на другом едет. Весь мир так устроен.

Негр страшно обрадовался, когда Никита заплатил ему двойную цену. Долго кланялся до земли, как заправский извозчик с Охотного ряда.

Наконец-то. Вот она. Никита остановился перед библиотекой и даже закрыл глаза, с удовольствием предвкушая, как он войдет в прохладное полутемное хранилище книг и его шаги будут звонко отскакивать от мраморного пола.

Внутри оказалось душно и пыльно. Книги кучами валялись прямо на полу, и по ним бродили куры, изредка оставляя за собой жидкие каракули. Рой мух с гулом носился под потолком.

— Есть тут кто-нибудь?! — крикнул Никита, озираясь по сторонам и опасливо переступая через книжную кучу.

Куры шарахнулись в стороны, и из-за маленькой перегородки показалась взъерошенная небритая физиономия европейца. Ее обладатель был похож на утопленника — весь сиреневый от алкоголя.

— Какого черта ты сюда забрел? — сиплым голосом захрипел он. — Если ты думаешь, что тут трактир, то ты ошибся дверью. Тут библиотека, хранилище знаний. А ты наверняка и читать не умеешь, так что вали отсюда.

— Я пришел именно туда, куда мне нужно, — спокойно сказал Назаров. — А вот вы, по-моему, ошиблись.

Лицо мужчины изумленно вытянулось, он с трудом поднялся и стал отчаянно тереть глаза.

— Простите, сэр, не разглядел вас как следует. Это солнце, знаете ли, никак не могу к нему привыкнуть… Что вам угодно?

— Простите, что потревожил вас. — Никита снял дурацкий шлем и положил его на стойку. — Но я прибыл сюда специально из Лондона для того…

— Откуда? — Библиотекарь удивленно присвистнул. — Из Европы? Ну и как там Лондон? Небось сейчас холода стоят жуткие. Красота. И охота вам было тащиться из самого Лондона в местную библиотеку!

— Простите, — продолжил Никита, терпеливо выслушав эту тираду, — я приехал из Лондона потому, что узнал, что в муниципальной библиотеке Гуантанамо хранятся записки некоего Джо Инди, служившего когда-то под началом Френсиса Дрейка.

— А кто он такой, этот Дрейк? Бывший президент Северной Америки?

— Почти. — Никита ухмыльнулся. — Он был путешественником. Только это было давно, в шестнадцатом веке.

— Да-а… — Других слов для выражения своих эмоций у смотрителя не нашлось. — Ну и на кой вам понадобились эти записки? Он что, ваш прародитель, этот Джо Инди? Хотите составить генеалогическое дерево?

— Вы угадали. Могу я их почитать?

Смотритель почесал затылок и прогнал курицу, которая гадила как раз ему на башмак.

— Та-ак, нужно посмотреть по каталогу, где они у меня, эти записки.

Он долго рылся в куче книг и, наконец, выудил старый пыльный журнал.

— Та-ак, так-так-так… Во-от, шестнадцатый век… Та-ак… Ага, вот! — радостно воскликнул он и огляделся по сторонам. — Ищите вон в той куче. Они где-то в самом низу.

— А может, вы сами?.. — Никита растерянно посмотрел на огромную кучу в углу.

— Не-ет, это не входит в мои обязанности, победно заулыбался библиотекарь. — Вам надо, вы и ищите.

Никита тяжко вздохнул и стал пробираться к книгам.

Он прокопался в этой куче до самого вечера, даже не прерываясь на обед. А книгам все не было конца, больше того, он не дошел даже до середины. Библиотекарь тем временем достал откуда-то бутылку рома и до вечера выпил ее почти всю, разбавляя водой.

— Все, библиотека закрывается! — рявкнул он пьяным голосом, когда часы на башне муниципалитета пробили семь раз. — Приходите завтра.

— Ну как же? Ну, может, я еще немного… — Никита уже хотел отбросить старый тяжеленный том, перетянутый воловьей кожей, но тут при свете заходящего солнца на обложке тускло блеснули позолоченные буквы «J.I.» — Вот, нашел!

— Библиотека закрывается! — упрямо повторил смотритель, мотая головой.

Это было уже не важно. Никита сунул книгу в угол, где завтра сможет ее легко найти, и вышел на улицу, крикнув на ходу:

— Завтра утром я вернусь! В десять!

Город сверкал и гремел по-прежнему. Но Никите было решительно все равно. Он устало опустился на скамейку и закрыл глаза. Нужно было передохнуть хотя бы минут пять, чтобы отошли затекшие от долгого сидения на корточках ноги.

Только он расслабился, только по суставам пробежало приятное расслабляющее тепло, как кто-то аккуратно стал толкать его в плечо.

— Кто еще? — Никита открыл глаза.

Прямо перед ним стоял негр, тот самый, который вез его сюда утром. Негр заискивающе улыбался и показывал на коляску.

— Чего тебе? — вздохнул Никита. — Я не поеду. Я пешком.

Но негр не отставал. Лепетал что-то и настойчиво дергал за рукав.

— Что, нравится всю жизнь людей на своем горбу возить? — устало спросил Назаров. — Смотри-ка, я его за человека пытаюсь считать, а он нет. Хочется до старости лошадью проработать. Ну Бог с тобой, пошли, если уж тебе так невтерпеж меня на закорках повозить.

Он сел в коляску и больше об этом не думал. Все его мысли сосредоточились на книге, лежащей в темном углу грязной, загаженной куриным пометом библиотеке…

На следующий день, когда Никита вышел на улицу, у входа в гостиницу толпилось десятка два негров с тележками. Завидев его, они, громко горланя что-то, дружно ринулись в его сторону.

— Эй, вы чего? — Назаров испуганно попятился и вдруг, подпрыгнув, бросился наутек.

Негры гнались за ним кварталов пять или шесть, пока не отстали. Когда шлепки их босых ног по мостовой утихли, Никита замедлил бег и перешел на шаг.

— Вот те на. Не хватало, чтобы за мной негры по всему городу носились. — Он огляделся по сторонам, поправил сбившийся на голове шлем и спокойно пошел в сторону муниципалитета.

Библиотекарь был уже на своем посту. Развалившись прямо посреди комнаты, он спал, пугая сонных мух раскатистым храпом. Куры испуганно забились в Угол и кудахтали, косясь на это чудовище, разбросавшее руки и ноги по куче книг, на которой так приятно было ставить свои Птичьи факсимиле.

— Эй, проснитесь, к вам посетители! — громко закричал Никита, наклонившись над ухом смотрителя. Но тот только икнул, дыхнув на Назарова густым перегаром.

— Ну и Бог с тобой, спи.

Книга была на месте. Взяв ее, Никита устроился у открытой форточки и начал читать.

Чернила позеленели от времени, кое-где они были такими бледными, что просто сливались с бумагой. Почерк был довольно неразборчив, некоторые слова непонятны, но главный смысл был ясен.

Сначала шло долгое описание детства Джо, того, как он рос в индейской деревне, по-видимому, где-то в Южной Америке. Все это было Никите совсем не нужно, но так интересно, что он поневоле стал задерживаться на каждой странице.

Потом был рассказ о том, как его захватили и вместе с остальными рабами перевозили в трюме корабля, как после какого-то страшного шторма рабы остались совсем одни и стали поедать друг друга, потеряв рассудок.

«…они набрасывались на человека, валили его на пол и впивались в него зубами, раздирая его живьем. Бедный истекал кровью и молил о пощаде. Они слушали его крики, спокойно пережевывая его мясо. Остальные равнодушно наблюдали за всем происходящим со своих лежаков…»

— Да-а, ну и нравы тогда были… — Никита перевернул страницу, не в силах продолжать дальше.

«…Он появился совсем неожиданно, когда все уже окончательно отчаялись увидеть солнечный свет. Пришел и открыл нам люк. Всех тех, кто потерял рассудок, посадили в лодку и пустили по волнам. А остальные стали матросами. Это было недалеко от Африки, как я потом узнал. Я долго не выходил из трюма, боясь, что меня съедят, но наконец выбрался. Он сразу взял меня к себе. Я так понравился сэру Френсису Дрейку, что он по прибытии в Англию поселил меня в своем доме, вместе с женой и детьми, отдал в школу обучаться грамоте, а потом сделал меня своим пажом».

Время летело незаметно. Уже давно перевалило за полдень, солнце палило вовсю, а Никита все сидел в тени у окна и читал под монотонный храп библиотекаря. Он так увлекся повествованием Джо Инди, что даже забыл о том, с какой целью взялся за его изучение. Он не раз ловил себя на мысли, что как будто находится рядом с ее героем, видит и слышит то же самое. Само по себе то, Что он читает не напечатанное в типографии издание, а книгу, которую своими руками писал человек триста с лишним лет назад, просто поражало воображение. Он словно бы собственноручно прикасался к истории. Не к отредактированной и разрешенной цензурой, а настоящей, живой, пульсирующей истории человечества.

— Э, а вы кто такой?! — Смотритель наконец проснулся и мутными глазами пытался рассмотреть Никиту. — Если вы решили, что тут бар, то вы ошиблись дверью, приятель. Тут библиотека, хранилище знаний. Вам она ни к чему, вы и читать-то наверняка не умеете. А что это у вас в руках?

— Вы что, совсем уже ничего не помните? — Никита был раздражен тем, что его оторвали от чтения. — Я же вчера приходил, весь день тут рылся.

— А, да, что-то припоминаю. — Библиотекарь с трудом заворочал мозгами. — Какую-то старую книгу искали. Ну и как, нашли?

— Да, и теперь вы мешаете мне ее читать.

— Простите. — Мужчина галантно поклонился и тут же рухнул на прежнее место. Через минуту он уже снова храпел.

«…Судя по всему, это где-то на побережье Африки, 40 градусов южной широты. Долготу он мне назвать не успел. Но на корабль он попал именно тогда, когда мы были недалеко от африканского побережья».

— Ага, стоп! — Никита достал из кармана блокнот, карандаш и стал делать пометки.

«Наверняка клад он зарыл там. Это недалеко от караванных путей, и одновременно места настолько пустынны, что можно не опасаться случайных людей, которые все обнаружат и приберут к рукам. Это золото, политое кровью многих и многих людей, лежит именно там».

Написанное Джо Инди совершенно не совпадало с тем, что Никита прочел в книжонке, найденной когда-то в Москве. Там Дрейк зарыл свои сокровища где-то в Америке, в развалинах столицы Майя, навалив сверху сотни две мертвецов, чтобы их души охраняли вход от злого испанского капитана, который гнался за ним по пятам. И вообще, вся книга, по сравнению с написанным Джо Инди, оказалась какой-то пошлой выдумкой. Никита даже удивился, как он мог поверить такому бреду. На самом деле все оказалось гораздо прозаичнее и, одновременно, гораздо реальнее, гораздо страшнее. Наверно потому, что это повествование было окрашено литературными изысками и поэтическими гиперболами.

«…он никогда не щадил своих пленных, хотя старался на людях казаться великодушным человеком. Он сажал их в лодку без весел и пускал в открытое море, где они погибали через несколько дней, при первой качке…»

Когда колокол пробил семь раз, Никита уже прочел книгу до конца и теперь перечитывал отдельные места, в которых хоть как-то упоминались географические координаты. Затем он подробно переписал их в записную книжку. Все может пригодиться. Как часто бывает, что клад находится не в том месте, которое указано на карте, а в том, которое описано в каком-нибудь шутливом четверостишии, на которое никто никогда не обращал внимания.

— Ну что, вы закончили? — Библиотекарь проснулся и стал собираться домой. — Приходите завтра, библиотека закрывается.

— Можно еще хоть часик?! — взмолился Никита. — Я готов заплатить.

— Нет, нельзя, но если хотите, можете оставить что-нибудь в залог и взять книгу с собой.

— Правда?! — Об этом Никита даже и мечтать не мог. — А что я могу оставить?

— Да вот хотя бы ваш дурацкий шлем. Смотритель взял головной убор со стойки и повертел его в руках. — Никак не могу понять, зачем вы, путешественники, их покупаете? Толку от них никакого, а денег они стоят много. Так оставляете или нет?

— Конечно!

Он работал у себя в номере всю ночь. Перелистал книгу раза три, полностью переписал некоторые главы, особенно последние, достал из чемодана карту и стал чертить маршруты, сверяясь со сведениями Джо Инди. Под конец стало ясно — сокровища зарыты в Африке, на территории Мозамбика. Иначе и быть не могло. Мимо Африки Дрейк проходил, когда возвращался на «Золотой лани» из первого путешествия, и именно в тех местах он наткнулся на корабль с Джоном, после того как второй раз ходил прятать награбленное. Двух случайных совпадений быть не могло. И широта была одна и та же.

«Пещера у обрыва, у самого моря. Привалена большим камнем, чтобы ее никто не нашел». — Эти слова в своей тетради Никита выделил и обвел.

Спал он мало и очень неспокойно. Снилось, будто сам Дрейк гонится за ним по пятам, размахивая мечом, не желая, чтобы он нашел его золото. Никита никак не мог от него скрыться, никак не удавалось убежать достаточно далеко. А еще этот библиотекарь с курами все время кричал, что пора заканчивать…

Наутро, быстро упаковав вещи, Никита спустился вниз, чтобы узнать, когда ближайший корабль в Йоханнесбург.

— Корабль отходит сегодня, через два часа, — ответил метрдотель, сладко зевая. — Следующий будет через месяц.

Негр бежал так быстро, как только мог. Но Никите казалось, что тот еле плетется, и он все время кричал:

— Быстрее! Быстрее!

— А, это опять вы? — обрадовался библиотекарь. — Что, пришли сдать книгу? Вот ваш шлем.

Никита на бегу всучил как всегда пьяному библиотекарю книгу, схватил валяющийся на книжной куче шлем и без слов выскочил на улицу.

— Быстрее! Еще быстрее! — опять кричал Назаров бедному негру, который стал уже задыхаться и спотыкаться на каждом шагу. — Если не успеем, шкуру с тебя спущу!

Они успели. Но мест на корабле не оказалось. Пришлось бежать к капитану, упрашивать, умолять, сулить любые деньги, пока тот не согласился устроить Никиту в третий класс, да еще без рациона, за который придется платить отдельно.

— Все равно, плевать, я согласен.

Когда Никита поднялся наверх, уже убрали трап и отдали концы. Корабль загудел, и капитан с мостика прокричал в рупор:

— Леди и джентльмены! Сегодня, двадцать пятого октября тысяча девятьсот семнадцатого года, наше судно «Санта Роза» отбывает в Йоханнесбург. Приятного вам путешествия.

— Двадцать пятое октября… — Никита улыбнулся. — В России, наверное, уже снег…

Глава 34. Заложник

Виктор не чувствовал боли, он вообще уже не был способен что-либо чувствовать, будто все существовавшие в его организме рецепторы отмерли. Действовал лишь инстинкт самосохранения, он-то и не позволил Кротову потерять контроль над собой, когда кислород перестал поступать в легкие, когда перетянутая удавкой шея посинела и взбухла, когда перед глазами встала мутная, колышущаяся пелена и в ушах засвистело…

С тех пор, как на зоне появился Ленька Карапуз, расправа была неизбежной. Карапуз желал выведать у Виктора один-единственный секрет — где он спрятал награбленные драгоценности. Но «колоться» Кротов и не помышлял: знал, что пока его тайна остается неразгаданной — он будет жить.

И вот настал момент, когда мирные уговоры и требовательные угрозы сменились более решительными методами. Карапуз, маленький тщедушный человечек, полностью соответствовавший своими физическими параметрами данной ему кликухе, не смог бы справиться с Виктором в одиночку — он был слишком слаб. Но нашлись помощники — четверо дюжих бугаев, мастеров спорта, мотавших свой срок за вымогательство. За помощь им посулили досрочное освобождение.

Двое из них затолкали Виктора в туалет, предварительно очистив его от «посетителей», двое других остались стоять «на стреме». Впрочем, в этом не было необходимости — по какой-то загадочной причине все вертухаи исчезли…

Кротов понял, что его положение тупиковое, почти что безвыходное, но все же пытался сопротивляться, вырвался из цепких объятий и даже первым нанес удар, но этого оказалось недостаточно — силы были неравны…

В следующую секунду его сбили с ног и начали избивать. Сильно, жестоко, беспредельно, получая от этого удовольствие, наслаждаясь этим. Виктор извивался на грязном кафельном полу, прикрывая голову руками и крепко стиснув зубы, чтобы не закричать. Вскоре одно из его ребер надрывно хрустнуло, в висках застыла тупая, невыносимая боль, из глаз непроизвольно хлынули слезы…

— Довольно с него, передохните… — В волчьем оскале оголяя розовые десны, Карапуз приказал парням остановиться. Он склонился над Кротовым и, схватив за волосы, приподнял его голову. — Где золотишко Романово?..

Виктор молчал. Даже нашел в себе силы улыбнуться.

— Я кое с кем договорился, у нас есть пять минут… — Ленька обдал Кротова горячим, зловонным дыханием. — И у тебя есть пять минут… Не надейся, тебе сейчас никто не поможет. Но мы можем договориться. Только назови место…

— И ты меня отпустишь? — Виктор сплюнул кровавую слюну.

— Клык на пидора даю! — Карапуз щелкнул ногтем большого пальца по верхним зубам, после чего провел им по шее. — Спокойненько отмотаешь свой срок. Никто тебя не тронет, об этом уж я позабочусь, но если ты будешь упрямствовать…

— Вы меня убьете, — закончил мысль Кротов.

— Догадливый… — утвердительно кивнул Карапуз. — Прости, не могу тебе дать времени на размышление. Где золотишко?

— Сколько он тебе заплатил? — Виктор приподнялся на локте, но тут же вновь был прижат к полу. — Или пообещал заплатить, когда ты выйдешь на свободу?

— Я здесь по его приказу, — доверительно сообщил Ленька. — Думаешь, охота мне было мотать незаслуженный срок? Но я не смог отказать Роману Макаровичу в услуге… И тебе не советую… Иначе завтра же мы оба будем на свободе. Я — на своих двоих. Ты — в гробу.

— Драгоценностей больше не существует, — после небольшой паузы сказал Виктор. — Я передал их в Фонд защиты мира. Видите ли, всегда хотелось, чтобы над нашими головами было чистое голубое небо…

— Даю тебе последний шанс, сучонок. — Карапуз вытянул из своего ботинка полуметровую веревку и, завязав на одном конце петлю, соорудил из нее удавку. — Будь умницей… Тебе же не хочется умирать…

— Не хочется, — согласился Кротов. — Но что делать?

Передав удавку одному из бандитов, готовых в любой момент свершить расправу, Ленька задумчиво посмотрел на Виктора.

— Неужели не страшно? — спросил он.

— Страшно… — ответил Кротов.

— Не понимаю… — растерянно произнес Карапуз. — Ладно бы из-за любимой женщины, из-за собственного ребенка. Но из-за побрякушек, которыми ты уже никогда не воспользуешься…

— Но ведь именно из-за этих побрякушек ты лишаешь человека жизни, философ, — с какой-то чудовищно спокойной рассудительностью сказал Виктор.

— А все потому, что боишься ослушаться Наливайко, — ты знаешь, что в случае провала он тебя жестоко накажет. Мне же терять нечего… Хрен с ним, с золотишком, дело в другом. Дело в принципе. Такие уж у нас отношения с ним сложились… Я ждал, что он подошлет кого-нибудь. Сначала боялся этого, но потом свыкся с мыслью, что я уже не жилец на этом свете. Мне сидеть еще восемь лет… Надоело до чертиков, а наложить на себя руки не могу, не получается… Так что грех не воспользоваться подходящим моментом.

— Ты сумасшедший… — ошеломленно выдохнул Карапуз.

— Или герой, — предположил Виктор.

— В такой ситуации, чтобы так себя держать, у человека должна оставаться надежда… На что же ты надеешься, мудила?

— На чудо. — И Кротов сам просунул голову в петлю.

Карапуз был ошеломлен. За свою недолгую жизнь он убивал много раз и успел привыкнуть к тому, что перед смертью жертва просила пощады, целовала ему руки и всячески унижалась. Поведение Виктора он воспринял как нечто противоестественное. Это его возмутило и одновременно полностью выбило из колеи.

Он жестом разрешил молодчикам начинать, а сам прислонился к липкой, загаженной стене, прикрыл глаза и тихо заговорил, будто успокаивая себя:

— Быстренько, ребятки… Но без суеты… У нас осталось не больше минуты… Слушайте внимательно, если он вдруг заговорит… А если будет молчать, нужно еще перетащить его в барак и подвесить под потолком… Должно быть похоже на самоубийство…

К тому времени удавка уже глубоко впилась в шею Виктора, все сильнее и сильнее сдавливая ее. Парни работали слаженно — один держал Кротову руки, другой — ноги, третий затягивал петлю и терпеливо ждал, когда сердце жертвы остановится. Еще секунду назад Виктор тихо хрипел, тело его дергалось в конвульсиях. Теперь же он затих, глаза закатились, изо рта вывалился синюшный язык.

— Дышит еще, б… — раздраженно сказал тот, кто держал Виктора за руки, нащупав у него на запястье слабый пульс.

— Живучий, падла… — нервно захохотал второй громила.

В этот момент дверь распахнулась, и раздались испуганные голоса парней, стоявших «на шухере»:

— Шубись, братцы! Вертухай!

— В «очко» его! — приказал Карапуз. — Живее, в «очко»!

Система канализации в зоне была проста до гениальности. Вернее, никакой системы не существовало вовсе. Вдоль стены сортира тянулся длинный рад круглых отверстий, пробитых в полу. Все нечистоты скапливались в огромной яме, которая прочищалась два раза в год, летом и осенью. Зимой фекалии затвердевали, превращаясь в ледяную коричневую глыбу, и оттаивали весной, источая такую гамму невообразимого зловония, что нормальный, психически здоровый человек, потянув носом воздух, мог потерять сознание.

Из-за двери доносился разговор, проходивший на повышенных тонах, — это ребята-уголовнички, как могли, отвлекали на себя внимание вертухая, давая тем самым Леньке Карапузу возможность отделаться от Кротова. Иного выхода не оставалось, кроме как бросить Виктора в выгребную яму, настолько глубокую, что некоторые «зэки», отправляя естественные надобности, придерживались рукой за стену, боясь по неосторожности свалиться в нее. Однажды такое уже случилось — человек просто-напросто захлебнулся и утонул…

Удавку с шеи Кротова сорвали в самый последний момент, перед тем как его тело перевалилось через край конусообразной дыры, и убийцы не заметили, как он сделал глубокий, спасительный вдох…

Виктор не понимал, что он делал, его организм боролся со смертью самостоятельно. Вскоре «пикантный» запах испражнений полностью привел Кротова в чувство. Барахтаясь руками и ногами, отфыркиваясь и отплевываясь, он умудрился удержаться на поверхности вязкой, вонючей жижи. Виктор надеялся за что-нибудь ухватиться, но стенки выгребной ямы были гладкими и скользкими. Через минуту панических бултыханий Виктор обнаружил, что фекалии гораздо плотнее морской воды, что в них можно плавать, не прикладывая при этом больших физических усилий, если повернуться на спину и набрать в грудь побольше воздуха. Что он и сделал…


Сан Саныч, капитан внутренних войск, занимавший на «зоне» почетную должность заместителя начальника по культурно-воспитательной части, только что провел генеральную репетицию предстоящего концерта художественной самодеятельности, посвященного Дню Победы. Репетиция не удалась. Хор пел нескладно, балалаечники фальшивили, а матросский танец «Яблочко» пришлось исполнять без основного солиста — Виктора Кротова из второй группы, которого, якобы, по какому-то поводу вызвало к себе начальство.

В конце концов Сан Саныч вдрызг разругался с вольнонаемным баянистом и оскорбил его в неприличной форме, что по мягкому складу характера и полученному интеллигентному воспитанию с ним случалось крайне редко.

— Концерт отменяется! — громогласно объявил он, перед тем как покинуть актовый зал клуба, хоть и понимал прекрасно, что отменить концерт не в силах.

Раздраженный, обозленный на весь мир, в совершенно расстроенных чувствах, Сан Саныч вошел в офицерскую уборную, испытывая маленькую нужду. Офицерский сортир мало чем отличался от зэковского (те же конусообразные дыры в полу, да и выгребные ямы сообщались между собой), с той лишь разницей, что здесь было чуточку почище и офицеры могли себе позволить роскошь уединиться в кабинках, которые запирались на щеколду.

— Идиоты идиотские… — расстегивая ширинку, продолжал негодовать Сан Саныч. — Для их же блага стараешься, не ешь, не спишь… Привыкли на воле халтурить… Балбесы…

Поначалу он решил, что ему почудилось. Но через несколько мгновений снова послышался странный, таинственный, завывающий голос, будто доносившийся откуда-то снизу, из преисподней… Слов он разобрать не смог, но по интонации похоже было, словно кто-то зовет на помощь.

Сан Саныч отпер щеколду, осторожно выглянул из кабинки, намереваясь «взять с поличным» какого-нибудь шутника-сослуживца. Но в уборной не было ни души…

«Дорепетировался… — с суеверным испугом подумал капитан. — В отставку пора…»

И вдруг его окликнули по имени. И опять приглушенный стон донесся откуда-то снизу. По спине Сан Саныча пробежали колючие мурашки.

— Кто здесь? — не надеясь получить ответ, скорее для очистки совести, капитан задал вопрос дырке в полу.

Но к его ужасу дырка заговорила:

— Это я… Витя Кротов… Помогите…

— Ты?! — вскричал Сан Саныч, краснея и лихорадочно застегивая ширинку. — Что ты там делаешь? Зачем ты туда залез? Подсматривать?

— Помогите… — умолял Кротов.

Но Сан Саныч не тронулся с места, лишь склонился над отверстием. Прошло достаточно времени, прежде чем его глаза привыкли к темноте.

— Действительно, Витька… — удивленно произнес он, когда явственно смог различить знакомое лицо.

— Еще немного — и я утону… — хрипел Кротов. — Сил не осталось… Вытащите меня отсюда…

Сан Саныч выскочил из кабинки, заметался по туалету и наконец обнаружил за шкафчиком уборщицы именно то, что и было необходимо, — длинную швабру.

Через секунду Виктор уже ухватился за один ее конец, другой изо всех сил капитан тянул на себя. И чем ближе был Кротов от спасительного, отверстия, тем сильней брезгливый Сан Саныч ощущал жуткий, удушающее тошнотворный запах.

— Угораздило же… — Морщась от омерзения и утыкаясь носом в плечо, он уперся одной ногой в стену и, отклонившись всем телом чуть назад, сильно рванул швабру.

Сначала из черной дыры показалась блестящая» облепленная фекалиями голова Виктора, затем появилось туловище. Капитан помог Кротову выбраться и, тяжело дыша, присел на корточки.

— А теперь объясните… — удивленно рассматривая замаранные дерьмом руки, потребовал он. — Что с вами произошло?.. Какого черта вы делали в выгребной яме?.. И почему вы в таком случае отсутствовали на генеральной репетиции?

Виктор лежал на полу, неуклюже раскинув руки. Он явно что-то хотел сказать и даже открыл рот… но так и не смог вымолвить ни слова.

— Это черт знает что такое… — констатировал Сан Саныч.

Прежде чем Кротов заговорил, художественному руководителю самодеятельного коллектива пришлось пережить несколько тревожных минут — кто-то зашел в уборную, занял соседнюю кабинку, после чего долго кряхтел, громко пускал газы и шуршал газетой.

— Меня только что хотели убить… — тихо проговорил Виктор, когда неизвестный офицер, успешно сделав все свои дела, удалился.

— Убить?! — Глаза Сан Саныча полезли на лоб. — О чем вы говорите, Витенька? Мне доложили, что вас вызвало начальство!

— Вранье, никто меня не вызывал… — Кротов подтянул ноги к животу и, качнувшись в сторону, принял сидячее положение.

— Как это? — наивно хлопал глазами капитан. — Но мне доложили…

— Они подговорили охранников или подкупили, я не знаю… — Виктор массировал шею, на которой проглядывалась тонкая синяя линия, след от удавки. — Словом, все вертухаи вдруг будто испарились…

Меня затащили в сральник, начали душить, а затем, думая, что я мертв, бросили в яму…

— Не могу поверить… Кто «они»? Кому выгодна ваша смерть?

— Леньке Карапузу. Слышали про такого?

— Да, конечно… — чуть поразмыслив, сказал Сан Саныч. — Он у нас недавно… И совсем недурно танцует… Что же вы с ним не поделили?

— Старая история, гражданин капитан… Много времени займет, если рассказывать с самого начала. Карапуза специально сюда подослали, чтобы он прикончил меня. — Виктор посмотрел Сан Санычу в глаза. — Не верите?..

— Честно признаться, даже не знаю… Впрочем, что только не случается в этих стенах…

— Сан Саныч, я к вам всегда хорошо относился, да и вы не испытывали ко мне ненависти…

— Допустим, — насторожился капитан, — я вам симпатизировал. Вы способная, многогранная личность, тянетесь к искусству, вкладываете в работу всю свою душу, не чураетесь…

— Да я не в этом смысле! — Виктор досадливо махнул рукой, и капельки жидких фекалий брызнули в лицо капитану. — Ох, простите…

— Ничего страшного… — Сан Саныч выудил из кармана носовой платок, но, оглядев себя с ног до головы, печально вздохнул и сунул его обратно.

— Я в чисто человеческом смысле, понимаете? Но меня обязательно убьют, если вы мне сейчас не поможете… Ордер на мою смерть выписан, и приговор приведут в исполнение, чего бы это ни стоило.

— Настолько серьезно?

— Вы себе даже представить не можете… — прошептал Виктор.

— Ума не приложу, чем я смогу вам помочь… Рад бы, но я всего лишь заместитель начальника по культурно-воспитательной части…

— У меня есть единственная возможность остаться в живых. Это побег.

— Побег… — растерянно повторил Сан Саныч. — Суд, разжалование, тюрьма, лишение всех прав, конец карьеры… Заманчивая перспективка. Но ради спасения жизни я готов пойти на это… Вот только… — Он вопросительно взглянул на Кротова. — Каким образом?..

— У вас есть какое-нибудь оружие? — оживился Виктор.

— Пистолет Макарова, — ответил капитан. — Но я его с собой не ношу… Держу дома, в ящике для обуви… Постойте-ка… Это не подойдет? — В его руке появился складной перочинный ножик. — Я, знаете ли, не люблю яблоки с кожурой…

— В самый раз. — Виктор поднялся с пола и, поморщившись от боли, выпрямился в полный рост.

— Я все-таки не совсем…

— Будете моим заложником. — Кротов взял у капитана ножик. — Я приставлю эту штуковину к вашему горлу, и мы вместе выйдем на улицу.

— И какова же моя задача? — без особого энтузиазма в голосе поинтересовался Сан Саныч.

— Погромче кричать и просить «попок», чтобы они ни в коем случае не стреляли.

— Все понятно… — закивал головой капитан. — Вы правы, идея неплохая. Но очень вас прошу… у меня жена, двое детей… Будьте осторожны с ножом…

— Постараюсь. — Кротов заставил себя улыбнуться. — Но и вы постарайтесь не подвести меня…

Через несколько минут в исправительно-трудовой колонии строгого режима объявили тревогу. Загудели сирены, зажглись прожектора, защелкали затворы автоматов, забегали солдаты.

Окруженные со всех сторон, по уши в засохшем дерьме, Виктор и Сан Саныч стояли посреди небольшой площади перед контрольно-пропускным пунктом.

— Не стреляйте! — тоненьким голоском верещал капитан. — У этого подонка нож! Он перережет мне горло, ни перед чем не остановится, ему нечего терять!

— Погромче и поистеричнее, — попросил его Кротов.

— Куда уж громче? — сквозь зубы процедил Сан Саныч.

Над зоной разнесся властный голос, усиленный мощными динамиками:

— Кротов, брось оружие! Лицом на землю, руки за голову!

Это приказание повторилось десяток раз. Со стороны беглеца и его заложника не последовало никаких действий. После небольшого затишья послышался тихий хлопок, и… пуля просвистела рядом с ухом Сан Саныча. Это было всего лишь предупреждение, стрелок промазал умышленно.

— Нет! Ради Бога! — Капитан закричал так громко, что у Виктора заложило уши. — У него в руках не только нож! У него еще и граната! — На этом Сан Саныч не успокоился и усугубил и без того критическую ситуацию. — С выдернутой чекой!

— Хорошая идея! — Кротов выразил свое восхищение находчивостью заместителя начальника по культурно-воспитательной части.

— Самый момент заявить о своих требованиях… — напомнил ему Сан Саныч.

— А теперь слушайте меня внимательно, «попки», если не хотите, чтобы вашего легавого выродка разметало по всей зоне! — Виктор начал пятиться к КПП, увлекая за собой податливого капитана. — Мне нужен автомобиль с полным баком и гарантия того, что за нами не будет погони! Иначе я разожму руку! Даю вам на размышление две минуты!

Ровно через две минуты Сан Саныч сел за баранку армейского «козла», а Виктор юркнул на переднее сиденье и на всякий случай склонил голову к приборной доске.

А еще через минуту они неслись по извилистой грунтовой колее, поднимая за собой столб желтой пыли…

Погони не было, начальник зоны так и не решился отдать приказ снайперам уничтожить беглеца. Граната с вырванной чекой — это не шуточки. Конечно же, можно было ради такого дела пожертвовать Сан Санычем — вот только где взять ему замену? Ведь на носу всероссийский конкурс коллективов художественной самодеятельности…

Глава 35. Надежда

В то время между Америкой и Южной Африкой существовало довольно оживленное корабельное сообщение. В Южную Африку стремились попасть толпы охваченных алмазной лихорадкой людей, тщась найти свое счастье в виде пригоршни блестящих камешков. В основном это были обедневшие фермеры, разорившиеся коммерсанты, жулики всех мастей и даже сбежавшие из тюрьмы уголовники. Правительство Южно-Африканского союза никому не отказывало во въезде, так как алмазы, добытые руками приезжих, приносили немалые барыши.

На небольшом корабле «Санта Роза», которым плыл Никита, шла безудержная гульба. В предчувствии скорого обогащения пассажиры охотно тратили свои деньги в нескольких кабаках, снабженных предусмотрительным капитаном изрядным количеством спиртных напитков, которых должно было хватить на все время плавания. На всех трех палубах стояли пьяные крики, слышалось разноязыкое пение и женский визг. Кое-где играли в карты —* в покер или макао. Время от времени вспыхивали потасовки, частенько перераставшие в жестокие драки.

Никита держался подальше от этих компаний. Цель его поездки совершенно не совпадала с намерениями большинства пассажиров, и поэтому он старался уходить от всяческих расспросов. Однако было совершенно невозможно три месяца подряд избегать общества людей, да еще таких любопытных, как будущие старатели. Человек, сторонящийся компаний, вызывал подозрение. Окружающие сразу начинали думать, что ему известно какое-нибудь тайное месторождение алмазов или еще что-нибудь подобное, и, конечно же, старались выведать причину его молчания.

Чтобы избавиться от лишних расспросов, Никита присоединился к одной, на его взгляд, довольно приличной компании, которая состояла из нескольких человек солидного вида, путешествующих со своими женами. Все они говорили по-английски, что, впрочем, было не особенно важно — разговаривали они между собой довольно редко. Долгое и утомительное время в пути они убивали за карточным столом. Играли по маленькой, просто для развлечения, и с удовольствием приняли Никиту за стол. К слову сказать, следовали они не в Южную Африку, а в Дакар, на государственную службу.

Никогда раньше не увлекающийся карточной игрой, Никита постепенно почувствовал интерес и даже вошел в азарт. От природы сдержанный, он научился играть в покер и время от времени обыгрывал своих соперников. Впрочем, он был достаточно умен, чтобы не ввязываться в крупную игру на деньги.

Дни текли один за другим, складывались в недели, и на горизонте появились очертания черного континента — Африки. Вскоре «Санта Роза» зашла в гавань порта Дакар. Тепло попрощавшись с Никитой, его спутники сошли на берег.

После двухдневной стоянки корабль снова вышел в открытое море. В Дакаре на борт судна поднялся богатый мавр в сопровождении двух охранников, вооруженных длинными саблями в изукрашенных драгоценными каменьями ножнах, и нескольких жен из своего гарема, закутанных в черные покрывала.

Завидев роскошный наряд мавра и, в особенности, его пальцы, унизанные золотыми перстнями, корабельные шулера, за время пути уже успевшие заработать кругленькие суммы, сглотнули слюну. Это была настоящая добыча, не чета голодранцам, проигрывающим свои последние сбережения.

Два дня мавр не выходил из своей каюты. Шулера терпеливо ждали.

Наконец на третий день он вышел подышать свежим морским воздухом. Три самых отъявленных картежника моментально вынесли на палубу ломберный столик и затеяли «крупную» и очень эффектную игру с выкриками, шелестением толстых пачек банкнот и передвиганием столбиков, состоящих из золотых соверенов.

Никита, который уже вполне разбирался в карточных махинациях, внимательно следил за этим спектаклем. Ему было интересно, чем все закончится.

Заслышав за своей спиной шум, мавр обернулся. Играющие напряженно обменивались односложными восклицаниями. Через пару минут они раскрыли карты, и один из них сгреб довольно крупный банк.

Примерно прикинув величину выигрыша, мавр проявил заинтересованность. Игроки не преминули пригласить его. Мавр из приличия отказался, но в следующем коне не смог устоять перед искушением и сел за столик.

В этот день ему везло. Шулера с удовольствием отсчитывали крупные суммы из своих кошельков, щедро отпуская комплименты его сметке и сообразительности. Охранники, как дети, радовались успехам своего хозяина.

На следующий день после обеда мавр уже нервно прогуливался по палубе в ожидании своих партнеров. Конечно же, они не замедлили вскоре появиться. И снова пошла игра.

Через три дня мавр полностью проигрался. Никита только успевал следить, как с его толстеньких пальцев исчезают перстни с крупными камнями. К вечеру третьего дня у мавра не осталось ничего. Даже сабли охранников перешли к шулерам. Кроме того, он проиграл большую сумму в долг.

В какой-то момент его соперники потребовали предъявить наличные. Мавр помрачнел. Было видно, что денег у него нет. Немного подумав, он сказал что-то по-арабски охранникам. Те куда-то ушли.

— Сейчас, — сказал он игрокам с улыбкой. Через несколько минут охранники вернулись, ведя за собой одну из жен мавра. — Вот, — сказал он. — Я ценю ее в сто фунтов стерлингов.

Шулера молчали. Похоже, они не ожидали такого поворота событий. Немного посовещавшись, они отрицательно покачали головами.

— Ну уж нет! — произнес один из них. — На что нам твоя баба сдалась? Есть деньги — плати, а нет — так уж и быть, мы тебе долг простим.

Мавр изменился в лице. Глаза его метали молнии, он гневно сжал кулаки.

— Карим ас-Джалиль не нуждается ни в чьем прощении, — надменно сказал он. — Я имею достаточно средств не только оплатить проигрыш, но и чтобы продолжить игру. За такую девушку где угодно дадут не меньше ста пятидесяти золотых.

Он подошел к ней и сорвал с головы платок, покрывавший ее лицо.

Никита — впрочем, как и все присутствующие, — вздрогнул. Все ожидали увидеть под паранджой чернобровую восточную красавицу. Перед ними же стояла молодая, лет двадцати, белокурая девушка с большими испуганными голубыми глазами.

«Уж не русская ли?» — подумал Никита. Чем-то родным повеяло от ее лица.

— Ну как? — спросил мавр.

Шулера были непреклонны.

— Да ни к чему она нам. Возни одной сколько…

Мавр никак не мог взять в толк, почему эти белые люди отказываются от такой выгодной сделки. Он тяжко вздохнул.

— Ладно. Пятьдесят фунтов.

Шулера снова покачали головами и начали сгребать со стола игральные карты. Мавр растерянно огляделся по сторонам. Ему очень хотелось отыграться.

И тут Никита решился. То ли испуганный взгляд девушки тронул его сердце, то ли ее голубые глаза напомнили первую любовь — Катю Рождественскую… Как бы то ни было, он поспешно достал бумажник из-за пазухи и крикнул, обращаясь к игрокам:

— Подождите!

Все повернули головы в его сторону. Никита достал из бумажника несколько кредиток из числа тех, что вручил ему капитан «Уайт Свон».

— Я внесу залог за этого господина, — сказал он. — А в случае вашего проигрыша, — он повернулся к мавру, — эта девушка перейдет ко мне.

При виде долларовых бумажек у шулеров загорелись глаза.

— Э-э, нет, приятель. Так не пойдет. Игра закрыта. Но если вы войдете в банк и заплатите за него, то мы, пожалуй, сыграем еще партеечку-другую, — предложили они, надеясь выиграть у Никиты все его деньги.

Пришлось соглашаться. Банкующий вскрыл новую колоду, и игра пошла. Видимо, понимая, что в зависимости от исхода игры кто-то из сидящих за столом может оказаться ее новым хозяином, девушка с тревогой смотрела на все происходящее. Но чаще всего ее взгляд останавливался на лице Никиты. А ему везло не слишком. В результате первой раздачи пришлось уйти в пас. Зато мавр в кои-то веки взял небольшой банк.

На второй сдаче Никите пришло два туза и картинки вразнобой. Прикуп тоже ничего не дал. Он проиграл уже почти половину всех своих денег. В третьей партии повторилось почти то же самое. Только в прикупе оказались два валета в дополнение к тем, что уже имелись на руках у Никиты. Он решил рискнуть. После первого круга два шулера неожиданно ушли в пас. Мавр выдержал еще одно повышение ставок и, выругавшись по-арабски, бросил карты на стол. Теперь он остался наедине с третьим, самым опытным из шулеров. Никита успел заметить, что он был очень осторожен и всегда играл наверняка.

— Сто! — вдвое поднял ставку Никита.

Его соперник внес в банк требуемую сумму. Судя по всему, он собирался торговаться до тех пор, пока у Никиты не кончатся деньги. Блефовал ли он? Скорее всего, нет. То, с каким спокойствием он доставал деньги из кошелька, скорее всего свидетельствовало, что у него на руках неплохая карта. Никита вытащил из кармана две последние сотенные бумажки и прибавил их к банку. Его соперник ответил тем же. Слово снова было за Никитой. Шулер, прищурившись, внимательно смотрел ему в глаза. Он ждал, что будет дальше. Широко улыбнувшись, Никита полез во внутренний карман, будто бы за деньгами.

— Четыреста! — спокойно сказал он.

— Пас! — торопливо положил свои карты на стол шулер.

Уловка Никиты сработала.

Рассерженный мавр резко встал, опрокинув стул, и, что-то бормоча себе под нос, умчался в свою каюту, откуда не выходил до самого Лагоса, где и сошел на берег.

Когда все ушли с палубы, Никита подошел к стоявшей у стены девушке.

— Как тебя зовут?

— Надя, — ответила она.

Никита оказался прав — она была из России. Родилась в Санкт-Петербурге, в семье дипломата, графа Шувалова. Когда его неожиданно перевели в Стамбул, Наде было всего шестнадцать лет. Буквально через несколько месяцев ее прямо на улице похитили слуги одного богатого купца, который оказался торговцем живым товаром. Надежды на то, что, ее найдут, не было — через два дня Надю увезли из города в неизвестном направлении.

Вначале она пыталась объяснить, что у ее отца достаточно средств, чтобы заплатить выкуп. Но молодую девушку, почти ребенка, никто не стал слушать. И через несколько месяцев ее продали тому самому Кариму ас-Джалилю — богатому мавру, которого так ловко обыграли корабельные шулера.

Первое время он был очень увлечен своей светловолосой наложницей. Надя получила относительную свободу, у нее появились красивые наряды, золотые украшения. Но примерно через год ей пришлось испытать печальную участь многих женщин из восточных гаремов. Хозяин привел новую жену, и Надя с тех пор довольствовалась скромным положением дом, — работницы в его доме.

Так прошло пять лет. Время от времени Надя предпринимала попытки выбраться из плена, пыталась как-то связаться с русской миссией в Дакаре… Но все было безрезультатно. К тому же, три месяца назад ей в руки совершенно случайно попала старая французская газета, в которой было написано, что в Петербурге состоялись похороны графа Шувалова. На протяжении всего этого горького рассказа по нежной щеке Нади несколько раз стекала слезинка.

— Не надо плакать, — успокаивал ее Никита. — Все уже позади. В скором времени я вас отправлю в Россию.

Она испуганно вцепилась в его руку.

— Нет, сударь, пожалуйста, не надо. Не отправляйте меня одну. Я так боюсь снова попасть в чьи-нибудь руки!

— Но я не могу взять вас с собой.

— Прошу вас… — Она снова залилась слезами. — Вот увидите, я буду вам полезна. Я могу стирать, готовить пищу и… таскать тяжести…

Никита с сомнением покосился на хрупкий стан своего «приобретения». Взять ее с собой значило бы рассказать о цели своего путешествия. А если Надя не сможет сохранить тайну? С другой стороны, Никите бы очень пригодился помощник.

— Я собираюсь совершить путешествие по диким джунглям, — наконец сказал он. — Этот переход труден даже для крепких мужчин. Я не могу подвергать вас опасности.

Но девушка смотрела на Никиту с такой мольбой, что он не мог не согласиться.

Никита арендовал для нее отдельную каюту и постарался сделать так, чтобы она поскорее забыла годы, проведенные в гареме у мавра.

Он покупал ей всякие безделушки в тех немногих портах, в которые заходила «Санта Роза», рассказывал всякие истории из своего детства.

Потихоньку Надя расправила плечи, из глаз ее исчез постоянный испуг. Она так весело щебетала на давным-давно не слышанном ею родном языке, так радовалась каждому новому дню, проведенному на свободе… и с Никитой.

Да-да, конечно же, она влюбилась в своего спасителя. И, надо сказать, он ответил ей тем же.

Никита и Надя подолгу простаивали на верхней палубе, глядя в искрящуюся лазурь океана, проводя время в неторопливых беседах. Потом они шли в каюту, где предавались долгим упоительным ласкам. Проводя много времени в объятиях Нади, Никита в какие-то моменты даже забывал о цели своего путешествия. Однако, в конце концов, пришлось рассказать ей о кладе Дрейка.

Надя отреагировала на это довольно спокойно: она не сомневалась в том, что ее спаситель — человек необычный и ни в коей мере не относится к числу тех, кто едет копаться в грязных зловонных ямах в надежде найти несколько блестящих кристаллов. И, конечно же, она была готова идти за ним хоть на край света.

Никита решил, что так тому и быть, и приобрел Для Нади походный костюм — полувоенный френч, широкие галифе из плотной ткани, крепкие ботинки на высокой шнуровке и пробковый английский шлем. Скинув с себя наряд восточной женщины, Надя полностью предала забвению годы, проведенные в гареме у мавра.

Вскоре на горизонте появился Йоханнесбург.

Покинув изрядно надоевшую им «Санта Розу», Никита с Надей поселились в маленькой гостинице возле порта. Им предстояло дождаться каботажного судна, которое бы доставило их в Бейру. Через несколько дней они уже огибали на маленьком почтовом пароходике южную оконечность Африканского континента, чтобы вновь взять курс на север — в Мозамбик.

Глава 36. За личное мужество

Десятилетие исторического музея в школе номер два отметили торжественно, накрыв в актовом зале праздничный стол и пригласив к нему весь педагогический состав, в том числе и бывших учителей, которые к этому моменту уже отправились на заслуженный отдых.

Директор преподнес Вадиму Кротову, как основателю музея, красочный диплом и конверт с месячной заработной платой, после чего произнес долгую и нудную поздравительную речь. Раздались аплодисменты, звякнули наполненные шампанским бокалы, застучали по тарелкам вилки и ножи…

О Николае Ивановиче Боброве никто не сказал ни слова, никто даже не упомянул о нем. Вадим провел за столом несколько минут и, так и не притронувшись к еде, тихонечко вышел из зала. На его отсутствие коллеги внимания не обратили…

Вадим тяжело пережил странную смерть Боброва, все-таки Николай Иванович был его верным и единственным другом. Кротов был твердо уверен, что Витька к убийству не имел никакого отношения, но и не имел Доказательств, что это совершил кто-то другой.

Он посылал прошения в Верховный суд о пересмотре дела брата, однако ему было отказано. Он остался совсем один…

Последнее время Вадим чувствовал себя чужим в когда-то родной школе, некоторые педагоги завидовали его таланту, другие же побаивались и не шли на контакт, не желая иметь ничего общего с «семьей уголовников». Ученики старших классов стали совсем неуправляемыми, у них на уме было только одно — где бы раздобыть побольше деньжат. Вадим прекрасно осознавал, что он перестал развиваться как личность, что в затхлом провинциальном Спасске была только одна перспектива — постепенная, но неизбежная деградация…

Чтобы заглушить в себе усиливающиеся с каждым днем душевные страдания, Кротов пробовал пить. Но вкус водки был ему отвратителен, парень почти совсем не пьянел, а если и пьянел, то не испытывал от этого никакого облегчения. Наоборот, ему становилось совсем тошно…

Единственной светлой отдушиной для Вадима оставалось его детище — музей. В этом маленьком, чистом и теплом подвальном помещении он дневал и ночевал, ухаживал за ним, как за собственным ребенком. При входе, на самом видном месте, висела большая фотография Николая Ивановича.

Экспонатов в музее было не так много, как хотелось бы, и они, быть может, не представляли собой такой уж большой исторической и материальной ценности, но каждый из них был дорог Вадиму. И старинная иконка Иоанна Воина в серебряном окладе с потускневшим жемчугом, и медные плошки из поселения древних славян, найденного археологами в огороде семьи Кротовых, и чудом сохранившиеся дневники купца Никиты Романова, который жил на рубеже веков и был неисправимым романтиком, разъезжавшим по всему свету в поисках несуществующих кладов, и летописные упоминания о Пушкине, и несколько наивных живописных полотен неизвестных художников, датированных девятнадцатым столетием…

У жителя любого крупного города посещение этого заведения наверняка вызвало бы снисходительную улыбку. Но жители Спасска никогда не были избалованы обилием культурных мероприятий, а потому считали свой музей лучшим в мире, любили его и по праву гордились им. И Вадим не мог предать эту любовь, он не имел права уехать из города в поисках лучшей жизни, зная, что с его отсутствием музей попросту развалится, за ним некому будет присматривать…

Третий год Кротов трудился над составлением книги «Лучшие люди города». В книгу должны были войти биографии и коротенькие интервью с теми, кто сумел добиться каких-либо успехов в труде, в искусстве, в политике… Поначалу Вадим не надеялся, что книга эта будет состоять более чем из одной страницы, да и то напечатанной самым крупным шрифтом. Но вскоре выяснилось, что в Спасске проживали два Героя Советского Союза, один Герой Социалистического Труда, пять кавалеров ордена Ленина, один лауреат Государственной премии, один кандидат в народные депутаты и даже актер, когда-то очень давно сыгравший роль рядового немецкого солдата в крошечном эпизоде фильма «Семнадцать мгновений весны», не говоря уж о знатных ткачихах и ударниках химического производства… За три года в книге появились сорок восемь фамилий, и этот список явно не был окончательным.

…У Вадима невольно замирало сердце, когда он набирал телефонный номер, выданный ему в справочном бюро. Трубку долго не поднимали. Наконец на другом конце провода послышался приятный женский голос, и Кротов удивился, что этот голос ему был совершенно не знаком…

— Я слушаю…

— Это квартира Осокиных?