Эридиана (сборник) (fb2)


Настройки текста:



Эридана (сборник)


Взгляд в завтра

Человек всегда стремился заглянуть в будущее, пытался мысленно перенестись в него, создать свою модель грядущего. Загадочные, порой необъяснимые явления природы, всевозможные научные проекты будили фантазию и, в конце концов, став объектом внимания литературы, породили один из ее жанров — научную фантастику. Нередко можно встретить утверждение, что научная фантастика существует лишь ради прогнозирования научно-технических идей, для популяризации новейших достижений науки. Да, остроумное изобретение, сногсшибательная гипотеза играют в фантастике важную роль. Этому свидетельством и «Гиперболоид инженера Гарина» А. Толстого, и романы Ж. Верна, и произведения А. Беляева, А. Адамова, А. Казанцева. Но все-таки научная фантастика — это прежде всего литература, художественная литература и значит, предметом ее исследования был и остается человек. У фантастики своя специфика, свои возможности: она способна заглянуть в области, которые неподвластны традиционной литературе, создать образ творца невиданных перемен в жизни. Современные писатели-фантасты вполне сознательно отказываются от нагромождения в своих произведениях технических терминов и понятий, от засилья наукоподобия и все больше уделяют внимания проблемам социальным, философским. В нашем сложном противоречивом мире фантастика берет на себя роль воспитателя, подготавливающего человечество к постоянным научно-техническим и социальным переменам.

Общепринято отцом современной научной фантастики считать Ж. Верна, что не совсем верно. Да, французский романист первым угадал усиливающуюся роль науки, ввел в литературу новых героев — инженеров, ученых. И все же фантастика в его творчестве играла лишь вспомогательную роль в изображении традиционных приключений и путешествий.

Надо сказать, что элементы фантастического в той или иной мере присутствовали и в произведениях таких авторов, как Свифт, Вольтер, Гете, Салтыков-Щедрин, Гоголь, Э. По, Марк Твен, Гофман. Однако мы можем утверждать, что научная фантастика как жанр начинается лишь с произведений английского писателя Герберта Уэллса, ибо лишь в его творчестве она обрела самостоятельность. Особо надо отметить его романы «Человек-невидимка», «Война миров».

Фантастика сейчас популярна, как, пожалуй, ни один из других жанров литературы. О ней спорят, пишут научные труды, произведения писателей-фантастов не залеживаются на прилавках магазинов. Но причина этой популярности кроется не в прогностической силе этого жанра, ибо, если бы это было так, то навряд ли мы читали бы сегодня тот же самый «Гиперболоид…» и «Аэлиту» Толстого или романы Ж. Верна, так как все предвидения авторов этих произведений, безнадежно устарели. Секрет популярности фантастики в обращении ее к человеку, к проблемам, которые волнуют его сегодня, будут волновать завтра и всегда. Таковы лучшие произведения зарубежных авторов Р. Брэдбери, К. Саймака, А. Азимова, Р. Шекли, А. Кларка, С, Лема, К. Воннегута. Исторический оптимизм, стремление к активной жизнеутверждающей деятельности, тревога за духовное обнищание общества, стремление предостеречь человечество от катастроф, которыми чревата нынешняя гонка вооружений — вот лейтмотив творчества этих писателей.

Отечественная фантастика имеет глубокие корни в народных эпосах, сказках, легендах, в книгах классиков литературы 19 века.

К ней обращались чуть ли не все крупные советские писатели — Маяковский, Катаев, Булгаков, Шагиняи, А. Грин, Всеволод Иванов… К концу 20-х годов появились писатели, посвятившие свое творчество исключительно фантастике. В первую очередь — это А. Беляев, автор романов «Человек-амфибия», «Вечный хлеб», «Продавец воздуха» и многих других.

Новый взлет советской фантастики пришелся на пятидесятые-шестидесятые годы, когда появились произведения А. Адамова, А. Казанцева, Г. Гуревича.

Особо надо отметить влияние на развитие всей современной советской фантастики творчества выдающегося писателя-фантаста И. Ефремова. В своих книгах «Туманность Андромеды», «Час Быка», «Лезвие бритвы» он, противопоставив западной фантастике оптимистическое понимание предназначения человека, философию преобразований, осязаемо изобразил, каких высот может достичь объединенное человечество, покончившее с гонкой вооружений и социальной несправедливостью.

В последние годы в жанре фантастики активно работают писатели братья Аркадий и Борис Стругацкие, ставшие лидерами этого рода литературы, Кир Булычев, Дмитрий Биленкин, А. Шелимов, И. Росохватский, С. Снегов, З. Юрьев и многие другие.

Их творчество отличают верность традициям советской фантастики, поиск новых выразительных средств, новых тем.

Использовал элементы фантастики в своем романе «И дольше века длится день» выдающийся киргизский советский писатель Чингиз Айтматов. Хотя он и столкнулся здесь с определенными трудностями, связанными со спецификой изобразительных средств, но сумел преодолеть их и фантастическое органично вошло в канву романа.

Киргизская фантастика молода. Она только начинает становиться на ноги, хотя отсчет ее истории ведется с тридцатых годов, с творчества писателя Кусейина Эсенкожоева.

Кусейин Эсенкожоев прожил до обидного мало — всего лишь 21 год, но успел оставить свой след в киргизской литературе. Возможно, современному читателю его произведения покажутся наивными, но надо учесть время, в которое он жил и то, что Киргизия была в те годы краем сплошной безграмотности и, допустим, путешествие на воздушном шаре, о котором он пишет в предлагаемом читателю рассказе, было истинной фантастикой для неискушенного киргизского читателя. Нет в этом произведении ни космических кораблей, ни бластеров, ни встреч с инопланетянами. Наивен, прост сюжет, но Эсенкожоев был первым, был первооткрывателем, не было перед ним эталона, чьего-то большого опыта, на который он мог бы опереться и потому судить его творчество по строгим меркам сегодняшнего дня никак нельзя.

Обращался к фантастике и известный киргизский писатель, автор знаменитого романа «Каныбек» — Касымалы Джантошев. Его фантастическая повесть «Ашуу ашкан суу» («Река, проходящая через перевал»), — была тепло встречена литературной общественностью и, несомненно, стала этапом в развитии национальной научной фантастики.

Заметной фигурой в киргизской литературе стал, тоже к сожалению рано ушедший из жизни, писатель-фантаст Беганас Сартов. Его интересовало все: проблемы контакта с иными цивилизациями, межпланетные и межзвездные полеты, медицинские проблемы. Ему было легче, чем Эсенкожоеву, легче в том смысле, что он мог использовать в своем творчестве опыт мировой фантастической литературы, что он с успехом и делал, чему свидетельством лучшие его произведения, такие как повести «Тайна горы, не освещенной солнцем», «Когда зацвели эдельвейсы», «Зов», рассказы «Происшествие в Кори», «Парадокс». Именно по названию одной из его книг мы решили назвать данный сборник, поскольку их объединяет главная тема — перспективы межпланетных контактов.

В последние годы в киргизскую литературу вошел целый ряд молодых авторов, пробующих свои силы в жанре фантастики.

Среди них участник Всесоюзного совещания молодых литераторов, лауреат конкурса фантастов, объявленного газетой «Кыргызстан маданияты» Турусбек Мадылбаев, молодой фантаст Айдарбек Сарманбетов, чье творчество известно киргизскому читателю по публикациям в республиканской периодической печати.

Своей повестью «Яната», увидевшей свет на страницах газеты «Пионерская правда», а затем вышедшей отдельной книгой на русском и киргизском языках, стремительно вошла в литературу Светлана Касымкулова. Будущее планеты, ее обитателей — вот что волнует молодого автора,

В предлагаемый читателю сборник включены и произведения других писателей республики, плодотворно работающих в жанре фантастики. Это К. Мамбетакунов, Д. Назаркулов, Б. Майнаев, Н. Недолужко, А. Кубатиев, А. Тебеньков, А. Малышев и другие. С творчеством этих авторов читатели раньше могли познакомиться по публикациям в периодической печати, в различных альманахах и коллективных сборниках.

Мы не ставили в этом предисловии цели так или иначе охарактеризовать каждое вошедшее в сборник произведение. Это всего лишь попытка кратко ознакомить читателя е положением дел в киргизской фантастической литературе, всего лишь небольшой экскурс к ее истокам. Предоставляем читателю право самому судить о достоинствах и недостатках этой книги.


Жумабек Алыкулов


Кусейин Эсенкожоев Третий шар

Однажды, наблюдая за плывущими в небе облаками, я задумался над тем, почему они, по своему весу более тяжелые, чем воздух, тем не менее, не падают, а летают. Шло время, а я все не мог разгадать эту загадку. Желание найти истину было велико, но я понимал, что только в результате опытов смогу решить поставленную перед собой задачу. Как вы увидите позже, моя любознательность заставила меня пережить немало больших приключений.

Я понимал, что для того, чтобы подняться в воздух, прежде всего надо было найти вещество легче воздуха. Таким веществом является водород. Как известно, водород в 14,5 раза легче воздуха и из него на две трети состоит вода.

С находкой столь легкого вещества часть проблемы была решена.

Из легкой, но плотной ткани я сделал воздушный шар, наполнил его водородом н отпустил в воздух. Шар стремительно поднялся в высь и скоро пропал из виду.

Я решил сделать еще один шар и поднять на нем в воздух какой-нибудь груз. Со вторым шаром мне пришлось повозиться гораздо больше времени, чем с первым. Когда шар был готов, я смастерил герметическую кабину с окнами, с помощью строп присоединил ее к шару, посадил в кабину своего пса, погрузил запас продовольствия, и учитывая, что на большой высоте будет ощущаться недостаток кислорода, приладил баллон с сжиженной воздушной смесью. Нехитрое приспособление должно было обеспечить равномерное поступление смеси из баллона в кабину. Наконец все было готово — шар взмыл в воздух. Некоторе время я видел морду пса, тоскливо глядевшего в окно, но вскоре шар поднялся на такую высоту, что превратился в крохотную светлую точку, а потом и вовсе слился с синью неба.

На третьем шаре я решил лететь сам. На этот раз я особенно тщательно готовил кабину, ее оснастку. Погрузил необходимый запас кислорода, провизии, кое-какие инструменты и приборы, необходимые в путешествии. И вот я в воздухе. Земля начала быстро, удаляться. Люди, животные, дома становились все меньше и меньше, а через некоторое время стали совсем неразличимы на желтовато-зеленом фоне земной поверхности. Прошло немного времени и шар окутала непроглядная темень. Я потерял ориентацию. Остановить шар или повернуть его куда-либо я не мог, так как он не был оснащен подобным приспособлением. Выпустить из оболочки шара часть газа я боялся, так как не был уверен в том, что мне удастся вовремя перекрыть горловину шара.

Высота, видимо, была приличная, так как я начал чувствовать кислородное голодание: закружилась голова, стало трудно дышать. Пришлось воспользоваться кислородной маской.

Кругом чернота, не слышно ни звука. А шар все летит и летит куда-то. Выглядываю в окошко, надеясь увидеть внизу землю. Однако по-прежнему ни зги не видать.

Я решил отправить на землю весточку. Написал небольшую записку, вложил ее, за неимением ничего другого, в кусок лепешки и выбросил за борт. В записке я сообщил, что 25 мая на воздушном шаре я поднялся в воздух, но из-за недостатков в конструкции летательного аппарата потерял ориентацию и сейчас лечу в неизвестном направлении и пишу эту записку в надежде, что она попадет людям в руки и ее передадут моим близким.

А мой шар вроде как поднимался все выше и выше. В гондоле было холодно и мне, чтобы не замерзнуть, пришлось надеть на себя всю взятую с собой одежду.

Однажды, не знаю, на который это день было, я вдруг услышал какой-то посторонний звук. Впервые с самого начала моего путешествия мертвая тишина, окружающая меня, была нарушена. Звук этот казалось, приближался, становился громче, однако расстояние до его источника оставалось очевидно еще довольно велико, и определить его было пока невозможно. Я предположил даже, что на земле получили мое послание и снарядили на помощь мне другой шар, но тут же понял, что эта моя мысль фантастична.

Выглянул в окно кабины: вся та же чернота окружала меня. Я хотел было крикнуть, подать голос, но вовремя одумался, справедливо рассудив, что мой крик может быть чреват неведомыми опасностями.

А загадочный звук все приближался. Мне показалось, что временами он становится похожим на собачий лай. Через некоторое время никаких сомнений в том, что это собака, не оставалось. Очевидно, это был мой пес, которого я отправил в воздушное путешествие. Я громко стал звать его по имени: лай тут же перешел в тоскливый вой, прерываемый жалобным поскуливанием. Видно, пес узнал меня. Какое-то время мы летели рядом: я кричал псу, а он возбужденно лаял, видимо, обрадованный неожиданной встречей.

Вдруг я ощутил сильный толчок. Гондола шара обо что-то ударилась и мне показалось, что шар стал быстро снижаться. Лай пса теперь доносился откуда-то сверху. Но вскоре я почувствовал, что мой шар снова поднимается. Фонарь, подвешенный к потолку гондолы, выхватил вдруг из темноты медленно снижающийся второй шар. Оболочка его была сморщена, видимо, она была повреждена.

Я открыл окно и успел схватить за гондолу падающий шар. Подтянул ее к себе, открыл дверцу и перетащил перепуганного пса в свою кабину. Из поврежденной оболочки второго шара с шумом вырвались остатки газа и, гондола накрытая обмякшим полотнищем, устремилась вниз. Пес, поскуливая, так и припал к моим ногам. Видимо, бедняга обрадовался, что нашел хозяина. Не менее его был рад встрече и я сам. Я покормил пса, потом сделал соответствующую запись в своем дневнике, который исправно вел с первого дня своего долгого путешествия.

Мне показалось, что шар постепенно снижается, и это не могло не обрадовать меня. Я был уверен, что причиной снижения является не повреждение оболочки шара, а появление в гондоле моего четвероногого друга.

Вскоре темнота начала редеть, а через час-другой я, наконец, после долгого перерыва увидел солнце. Оно сияло столь ярко, словно здоровалось с нами. Шар плыл над плотными облаками, затем спустился ниже их, солнце разом пропало, а через несколько минут мы оказались под проливным дождем. Чуть выше нас сверкали огненные росчерки молний, вода падала и падала с неба, словно пытаясь затопить ставшую невидимой землю. Пес нервно вилял хвостом и повизгивал, видимо, чувствуя близкую землю. Я же не отрывал своего взора от окна.

Через некоторое время вдали показались смутные вершины гор. Шар несло прямо к ним. Прошло несколько минут, перед глазами мелькнула красная глинистая стена обрыва, а еще через мгновение мы довольно мягко приземлились на небольшой террасе.


Площадка, на которую мы сели, оказалась величиной примерно с четверть гектара. Прямо под нами был отвесный обрыв, сзади, слева и справа высились неприступные скалы. На дне обрыва пенилась, прыгая с валуна на взлун, бурная речушка. Нечего было и думать о том, чтобы выбраться отсюда без посторонней помощи.

Солнце освещало нашу террасу только в самый полдень, когда оно ненадолго показывалось из-за высоченной скалы, но через какой-то час оно вновь исчезало за другой, не менее высокой скалой и опять все ущелье погружалось в тень. Близились к концу запасы провизии, а пополнить их не было никакой возможности. Во время приземления оболочка шара была распорота об острый выступ нависающей над террасой скалы, следовательно, использовать его для нашего спасения было нельзя.

У меня не было даже мало-мальски пригодного снаряжения или инструмента, чтобы попытаться спуститься к реке или вырубить ступеньки в скалах, чтобы взобраться наверх. Те инструменты, что я захватил с собой в полет, для этих целей не годились. Так что мне не оставалось ничего другого, как сидеть и ждать какой-нибудь случайной помощи со стороны. Целыми днями я просиживал у своей гондолы, ломал голову в поисках выхода из того положения, в которое мы попали, до рези в глазах всматривался в противоположные склоны гор, надеясь увидеть там что-нибудь живое. Пес все вертелся подле моих ног, время от времени отрывисто лаял, глядя на верхушки остроконечных скал, потом заискивающе вилял хвостом, словно извиняясь за поднятую им ложную тревогу.

К нашему великому счастью, у подножия скалы в дальнем конце террасы бил крохотный родничок, так что превосходной питьевой водой мы были обеспечены. Хуже было с продовольствием. Мне пришлось до предела урезать наши и без того скудные ежедневные пайки а теперь мой рацион состоял нз одного окаменевшего сухаря, запиваемого неограниченным количеством чистой студеной воды. Точно такая же порция доставалась и моему четвероногому собрату по несчастью. Спал я в ничуть не пострадавшей при приземлении гондоле.

День сменялся ночью, а наше положение не изменялось. Надежда на помощь со стороны таяла. И я решил спустить пса по более или менее пологому склону с западной стороны нашей террасы, где я заметил едва различимые следы каких-то животных Пес, конечно, противился, но выхода у него не было. Подталкиваемый мною, он цепляясь лапами за невидимые ямки и уступы, стал медленно сползать вниз. К. счастью, спуск закончился благополучно. Уже через несколько минут пес стоял у самой реки. Призывно тявкнул несколько раз в мою сторону, но убедившись, что я не собираюсь спускаться, побежал прочь, то и дело нерешительно оглядываясь на меня.

Только когда он скрылся из виду, я спохватился, что не привязал к ошейнику пса приготовленную мной записку.

Вот так я остался один на этой проклятой каменной площадке.

Шло время, однообразное, скучное, тоскливое. Только солнце, ненадолго появляющееся из-за вершин, скрашивало его.

Однажды я сидел и как обычно бесцельно глядел на грохочущую внизу реку. Вдруг на противоположной стороне ущелья почти на самом берегу реки показался-стремительно бегущий марал, а через несколько мгновений появился гнавшийся за ним какой-то зверь с гибким телом, похожий на огромную кошку. Похоже, это была рысь. Еще через несколько секунд звери скрылись между скалами. Это был первый случай, когда я видел здесь какие-то иные живые существа, кроме меня самого и моего пса.

Сухари подходили к концу. Я уже предчувствовал голодную смерть, но снова судьба оказалась на моей стороне.

Однажды, где-то наверху, послышался далекий лай собак. Я обрадовался, но он скоро совсем пропал. А через несколько минут наверху раздался шорох, с шуршанием посыпались мелкие камешки вперемежку с песком, а затем на мою площадку грохнулось тело горной косули. Когда я подошел к ней, косуля еще дергалась в предсмертных конвульсиях. Она была крупна: мне едва удалось подтянуть ее к гондоле. Освежевывая ее, я с удивлением обнаружил, что в теле косули не оказалось ни одной огнестрельной или какой-либо другой раны. Правда, ноги оказались перебитыми в нескольких местах. Видимо, она оступилась, то ли убегая от охотников, то ли испугавшись какого-нибудь хищника.

Теперь у меня было вдоволь мяса. Правда, не было дров, чтобы поджарить его — гондолу ломать не хотелось, ибо это было мое единственное убежище, — но я легко вышел из положения: нарезал мясо небольшими кусками и разложил на камнях вялиться, благо, немного соли у меня еще оставалось.

В один из дней я, как это часто делал, залез на большой валун у самого края обрыва и принялся осматриваться. Вдруг на противоположном склоне, в большом отверстии, похожем на вход в пещеру, показалась чья-то косматая голова. Туловища не было видно, и я не мог определить что это за животное. Мне стало страшновато, хотя я и был уверен, что никакой зверь не сможет подобраться ко мне. В тот день под вечер подул сильный западный ветер, пригнал откуда-то темные грозовые тучи, и уже в сумерках грянул ливень. Враз помутнела река, помутнел и родничок, что поил меня все эти дни, сверху, со скал, побежали ручьи. Крыша моей гондолы прохудилась и мне пришлось укрыться под большим скальным выступом. Вдруг я увидел, как прямо посередине моей террасы появилась трещина. Она становилась все шире и шире, потом та половина террасы, что была ближе к пропасти, медленно, затем все быстрее поползла вниз и через минуту ничто уже не напоминало, что площадка моя была вдвое больше. Оползень унес и часть мяса косули, которую я непредусмотрительно оставил на камнях.

Прошло больше трех недель, как я отпустил собаку, но никаких вестей от людей не было. Снова передо мной встала угроза голодной смерти. Мяса, при самом экономном расходовании, оставалось не более, чем на семь-восемь дней. Я начинал впадать в отчаяние. Да и было от чего! Помощь не приходила, сам же я, при отсутствии инструментов, простейшего снаряжения, помочь себе ничем не мог. Я проклинал себя, что отправился в это злополучное путешествие, проклинал тот день, когда мне пришла в голову мысль построить воздушный шар. Дни теперь стали еще длиннее и тягостнее, чем прежде. Я теперь уже не строил прожектов собственного спасения, а просто просиживал целыми днями, считая их, прожитые на этом пятачке земли и думая о том, как бы распределить оставшуюся еду так, чтобы протянуть как можно дольше. В один из таких серых тягучих дней я задремал под тем самым скальным выступом, что укрыл меня в тот раз от дождя. Не знаю, много я спал или мало, но вдруг сквозь сон почувствовал, как кто-то сопя, лижет мою руку. Я открыл глаза и чуть не закричал от страха. Буквально в десятке сантиметров от моего лица шумно сопела медвежья морда. Маленькие глазки зверя буравили меня, пасть была открыта, зловонное дыхание вызывало тошноту. За неимением другого выхода я нахлобучил пониже свой колпак и замер.

Медведь взревел, ударил меня лапой и тут же равнодушно отвернулся. Его острые когти разодрали мою порядком обветшавшую одежду и довольно серьезно поранили левое плечо. Почувствовав, что медведь отошел, я решился приподнять голову. Медведь шел прямо к большому валуну, у подножия которого я хранил остатки своей провизии. Очевидно, чуткий зверь учуял запах мяса. С противным чавканьем он принялся уничтожать мои припасы, перечеркивая все мои надежды дожить до прихода помощи. Я был бессилен помешать могучему зверю. Поняв, что если даже зверь не тронет меня, то неминуема смерть от голода, я, израненный, обессиленный, лежал, покорившись судьбе, и… плакал.

Доев мясо, медведь вернулся ко мне. Я крепко зажмурился, затаил дыхание в ожидании. Медведь неторопливо приблизился ко мне и стал обнюхивать мое лицо. Собрав все свое мужество, я потихоньку достал из ножен, висящих на ремне, нож, взял его поудобнее. Медведь, который было отошел, снова вернулся и опять принялся обнюхивать меня, почти тыча мордой в мое лицо. Не помня себя, я ударил его ножом прямо в морду. Медведь дико взревел, отскочил от меня, устремился к обрыву, каким-то чудом спустился к реке, вброд перешел ее и почти по отвесному склону на противоположной стороне ущелья вскарабкался до того самого отверстия, в котором я несколько дней назад видел его лохматую голову, и исчез в нем.

Я кое-как поднялся и пошел посмотреть на разгром, Который устроил косматый разбойник в моих владениях. От провяленного мяса, которого мне, при моем рационе, хватило бы на пару недель, остались одни лишь обглоданные кости. Когда я увидел это, у меня подкосились ноги, и я обессиленно сел на землю.


* * *

Уже второй день у меня во рту не было ни крошки. Смеркалось, на небе начали появляться бледные звезды. Я сидел, прислонившись спиной к большому камню, то погружаясь в зыбкую дремоту, то снова просыпаясь. Мучил голод. К тому же, саднила рана на левом плече. В одно из очередных забытий я вдруг почувствовал сквозь дремоту, как что-то влажное касается моей руки, и, вздрогнув, открыл глаза. Прямо передо мной сидел мой пес. Ох, как я был рад в ту минуту! Увидев, что я очнулся, пес обрадованно заскулил и стал ластиться ко мне, умильно глядя мне в глаза и повиливая хвостом.

Оказалось, к спине пса была приторочена небольшая котомка. Я бросился развязывать ее и сразу же наткнулся на сложенный вчетверо листок бумаги. Попытался было прочитать при лунном свете это послание, но этот свет был настолько тускл, что кроме первого слова «Сынок», ничего не смог разобрать. Но и этого мне было достаточно, чтобы догадаться о том, кто был отправителем этого письма. Я аккуратно сложил письмо, спрятал в карман и снова принялся за содержимое котомки. В ней были лепешки, сахар, немного вареного мяса и даже кулечек конфет. Я был спасен!

А утром, едва рассвело, я прочитал письмо. Его содержание было таково:


«Сынок!

Уже больше месяца прошло с того часа, как ты улетел на своем воздушном шаре. И с тех пор от тебя ни слуху, ни духу. Вчера приплелся твой пес, которого ты отправил в небо за несколько дней до своего полета. И мы с облегчением вздохнули, надеясь, что и с тобой все в порядке и скоро мы увидим тебя. Правда, пес вернулся совершенно изможденным. Едва войдя во двор, он начал жалобно скулить и все рвался назад, за ворота. И тогда мы навьючили на него, на всякий случай, немного продуктов и отпустили.

Не знаю, к тебе он вернется или пойдет в какое-нибудь другое место. Надеюсь, что к тебе. Если бы мы знали, где ты, то примчались бы к тебе хоть на край света. Но собака — тварь бессловесная, добиться от нее толку нельзя. Надеемся, что ты жив-здоров и скоро вернешься домой. Если пес все же доберется до тебя, то пришли с ним какую-нибудь весточку, коль сам не сможешь вернуться. Целую.

Твой отец».


Только прочитав это письмо, я поверил, что мой пес побывал дома. Вмиг поднялось настроение, будущее не казалось теперь столь уж мрачным. Пес пропадал в пути около месяца, следовательно, я довольно далеко улетел от дома.

Я решил дать псу отдохнуть несколько дней, а затем снова отправить его назад, домой. Правда, у меня не было ни бумаги, ни ручки, ни чернил, — все это было в гондоле, которую унес оползень, — но я легко вышел из положения. Растолок на камне зеленую траву, выточил из сухой былинки подобие пера и травяным соком написал записку на обороте отцовского письма. В записке я сообщал, что волей судьбы заброшен в безлюдные горы, что сижу на крошечном пятачке земли, прилепленном к скале и что вырваться отсюда без посторонней помощи не могу. Написал также, что не знаю, в какой стороне находятся эти горы, но судя по тому, что пес вернулся, и дом и эти горы находятся на одном материке. В конце записки я просил немедленно после прибытия собаки прислать помощь. Я завернул записку в тряпочку, крепко-накрепко привязал ее на шею псу и — это было на четвертый день после его возвращения, — спустил его в том же самом месте, что ив прошлый раз. Оказавшись у реки, пес оглянулся на меня, тявкнул пару раз и побежал прочь.

Снова у меня появилась надежда на спасение. Голод меня теперь не страшил — тех запасов, что доставил пес, мне должно было хватить до его возвращения. Единственное, чего я боялся- это медведя и непогоды. С медведем было полегче — я устроил баррикаду из больших камней в том месте, где он мог подняться на мою террасу и проблема практически была решена. Сложнее было с непогодой. Сильный ливень может вызвать новый оползень, который наверняка снесет остатки моей площадки. Здесь я ничего не мог поделать и ограничился лишь тем, что укрепил сток родника, чтобы во время дождя он не разливался по всей террасе.

В один из дней я сидел на своем излюбленном месте — на большом валуне у самой пропасти, — предавался мечтам о скором спасении, равнодушно смотрел на порядком уже надоевшие скалы. Неожиданно я почувствовал, что на меня смотрят. Поднял глаза и на самых вершинах скал увидел каких-то неведомых мне зверьков. Их было около двух десятков. Глаза зверьков злобно посверкивали, не предвещая ничего хорошего. Мне стало страшновато. Хотя зверьки были небольшие — примерно с крупную кошку, — но их было много. Некоторое время они наблюдали за мной, потом стали стремительно спускаться со скал, используя для этого каждую выемку, каждый выступ. На всякий случай я приготовил свой нож и отступил к кучке камней, которые приготовил на случай нападения каких-нибудь хищников.

Зверьки окружили меня. Одни рычали, ощерив клыки и вздыбив шерсть на загривках, другие, злобно поглядывая на меня, вкрадчивыми мягкими шагами ходили рядом, готовые в любое мгновение прыгнуть. Я наклонился, не отводя от них глаз, и взял в левую руку увесистый камень. В правой у меня был нож.

Внезапно один из зверьков прыгнул мне на спину. И через мгновение, словно только того и ждали, разом набросились на меня остальные. Их острые когти раздирали мне одежду, вонзались в тело. Я не оставался в долгу, колотя по головам камнем и довольно успешно действуя ножом. Но только когда трое или четверо из моих противников упали бездыханными на землю, я noверил, что смогу с ними справиться. Я выбросил камень, отступил к обрыву и стал по одному сбрасывать их в пенящуюся внизу реку. С визгом падали они в воду, погружались в нее, чтобы больше не выплыть. Когда таким образом я избавился примерно от половины зверьков, остальные поспешили ретироваться.

Не успел я привести себя в порядок после этой схватки, как надо мной нависла новая опасность. И нависла она в буквальном смысле этого слова. Я стоял и осматривал многочисленные царапины, нанесенные мне диковинными зверьками, как над моей головой мелькнула чья-то огромная тень. Я инстинктивно бросился под защиту большого валуна. Удивительно большая птица с крючковатым клювом села на камень прямо над моей головой, удивленно осмотрелась по сторонам, видимо, недоумевая, куда я мог деться, и снова взмыла в воздух. Я, ошарашенный этим внезапным нападением, так и остался сидеть.

В ту ночь я долго не ложился спать. Сидел, глядел на звезды, в изобилии высыпавшие в небе, на ясную и полную луну, от нечего делать постукивал двумя кусками кремня друг об друга, высекая снопы искр. Уже много-много дней мне нечем было заняться, нечем развлечься, много дней я не видел своего собственного лица, не говоря уже о других людях. Иногда, правда, я смотрелся в прозрачную воду родничка, но в том зыбком отражении, которое видел в воде, я не узнавал себя.

Да это и не удивительно, я, конечно, изменился за это время. Отросли волосы, усы, борода, щеки, наверное, впали от недоедания, одежда на мне обветшала. Да и весь я был уже не тем человеком, который несколько месяцев назад поднялся в небо на воздушном шаре. Мне сейчас было легче, чем месяц или два назад. Надежда на то, что пес приведет помощь, придавала сил, скрашивала длинные дни и не менее длинные ночи. Я верил, я почти знал, что помощь скоро придет.

Утро следующего дня было пасмурным, туманным. Я встревожился, боясь за судьбу своей террасы. В случае более или менее сильного ливня ее, безусловно, смыло бы вместе со мной. А до возвращения собаки или до прихода помощи оставалось, по моим подсчетам, еще долго.

Ближе к полудню хлынул проливной дождь. Ручейки, стекавшие сверху, мгновенно залили мою крохотную площадку. Слабенькая струйка родничка превратилась в бурный говорливый ручей. А дождь все лил и лил, не переставая. Я сидел под каменным выступом, который, к моему огорчению, оказался всего лишь валуном, каким-то чудом державшимся на отвесной стене. Страх и отчаяние почти парализовали меня.

И вот то, чего я так опасался, свершилось: в двух метрах от меня появилась трещина и через несколько секунд моя терраса рухнула в реку. Я еще глубже забился под свой навес, не подумав о том, что дождь может размыть грунт, на котором держалась эта каменная глыба. Родничок, который столько времени поил меня, и не только меня, но и зеленую травку, нежным ковром покрывающую мою площадку, теперь отвесной струей срывался прямо в реку.

Дождь перестал только к вечеру. Устав от треволнений, я забылся в тяжелом беспокойном сне. Мне снился ливень, уносящий в бездну мою террасу, снились те маленькие злобные зверьки, снился медведь, сожравший все мои припасы, и я то и дело просыпался, осматривался по сторонам, прислушивался к грохочущей внизу реке, а затем снова проваливался в забытье.

Утром я проснулся совершенно разбитым. Ныли суставы, кружилась голова, пропал аппетит. За весь день я так и не прикоснулся к пище. Самое главное, не было места, чтобы я мог размяться, походить. Те два квадратных метра, оставшиеся от моей террасы, позволяли мне только сидеть, ибо нависшая над головой каменная глыба мешала встать в полный рост.

Так я прожил еще несколько дней. Однажды утром сквозь шум реки я услышал какой-то посторонний звук. Высунул голову из-под камня, осмотрелся по сторонам, но никого не было видно. Я было улегся на место, но тот же звук снова повторился. Я опять высунулся, но и теперь ничего не обнаружил. А звук этот слышался все явственнее, и я с радостью понял, что это лай собаки. Я свесил голову с обрыва и увидел своего пса, стремительно бегущего по берегу реки. Пес подбежал к обрыву и полез по тому самому склону, по которому я спустил его месяц назад. Честное слово, слезы набежали на мои глаза, когда я увидел его. А он взобрался до того места, где раньше был край террасы и замер на каком-то выступе, жалобно поскуливая и с недоумением глядя на меня. А я сидел и не в силах ничем помочь ему, проклинал и судьбу, и тот ливень, что снес мою площадку, и самого себя.

И вдруг в этот момент наверху раздались еще какие-то необычные звуки. Я поднял голову, пес принялся отрывисто, но не зло лаять. Эхо искажало звуки, к тому же мешал шум реки и я не мог точно определить, что или кто их издает. С шорохом посыпались мелкие камни и тут отчетливо послышались человеческие голоса! Тот, кто никогда не бывал в таком положении, не поймет, что я переживал в ту минуту!

Я закричал, но никто на мой крик не отозвался. Я продолжал кричать, но только через долгие десять или двадцать минут, показавшиеся мне вечностью, наверху показалось какое-то странное устройство- коробка или ящик, подвешенный на цепях. В ящике сидел человек. Он медленно спускался вниз и когда он поравнялся, со мной, человек поздоровался со мной. Через минуту я был в ящике, а чуть позже, приложив некоторые усилия, мы, уже вдвоем, погрузили в него пса, после чего ничто уже не мешало мне проститься, наконец, с местом моего невольного заключения. Наверх нас вытащили трое мужчин. После объятий, долгих распросов, моего рассказа о приключениях, которые мне довелось пережить, мы отправились в путь. Впереди меня ждал родной дом, семья…


Чингиз Айтматов Программа «Демиург»

(Отрывок из романа)

Но сам-то он, Буранный Едигей, свидетель ночного взлета ракеты в космос, не подозревал, да и не полагалось ему знать, что то был экстренный, аварийный вылет космического корабля с космонавтом — без всяких торжеств, журналистов и рапортов, в связи с чрезвычайным происшествием на космической станции «Паритет», находившейся уже более полутора лет по совместной американо-советской программе на орбите, условно называемой «Трамплин». Откуда Едигею было знать обо всем этом. Не подозревал он и о том, что это событие коснется и его, его жизни, и не просто по причине нерасторжимой связи человека и человечества в их всеобщем значении, а самым конкретным и прямым образом. Тем более не знал он и не мог предполагать, что некоторое время спустя вслед за кораблем, стартовавшим с Сары-Озека, на другом конце планеаы; в Неваде, поднялся с космодрома американский корабль с той же задачей, на ту же станцию «Паритет», на ту же орбиту «Трамплин», только с обратным ходом обращения.

Корабли были срочно посланы в космос по команде, поступившей с научно-исследовательского авианосца «Конвенция», являвшегося плавучей базой Объединенного советско-американского центра управления программы «Демиург».

Авианосец «Конвенция» находился в районе своего постоянного местопребывания — в Тихом океане, южнее Алеутских островов, в квадрате, примерно на одинаковом расстоянии от Владивостока и Сан-Франциско. Объединенный центр управления — Обценупр — в это время напряженно следил за выходом обоих кораблей на орбиту «Трамплин». Пока все шло успешно. Предстояли маневры по стыковке с комплексом «Паритет». Задача была наисложнейшая, стыковка должна была происходить не последовательно, одна вслед за другой с необходимым интервалом очередности, а одновременно, совершенно синхронно с двух разных подходов к станции.

«Паритет» не реагировал на сигналы Обценупра с «Конвеции» уже свыше двенадцати часов, не реагировал он и на сигналы кораблей, идущих к нему на стыковку… Предстояло выяснить, что произошло с экипажем «Паритета».


* * *

В этот час на Тихом океане, в северных его широтах, было уже утро, восьмой час утра. Ослепительная солнечная погода разлилась нескончаемым светом над необозримо мерцающим великим затишьем. И, кроме воды и неба, в этих пределах не существовало ничего иного. Однако же именно здесь на борту авианосца «Конвенция» разыгрывалась, пока никому за пределами корабля не известная, мировая драма в связи с неслыханным случаем в истории освоения космоса, имевшим место на американо-советской орбитальной станции «Паритет».

Авианосец «Конвенция» — научно-стратегический штаб Обценупра по совместной планетологическон программе «Демиург», — немедленно прервавший по той причине всякие сношения с окружающим миром, не изменил своего постоянного местопребывания южнее Алеутских островов в Тихом океане, а, наоборот, еще точнее скоординировался в этом районе на строго одинаковом по воздуху расстоянии между Владивостоком и Сан-Франциско.

На самом научном судне тоже произошли некоторые изменения. По указанию Генеральных соруководителей программы, американского и советского, оба дежурных оператора блока космической связи- один советский, другой американский, — принявших информацию о чрезвычайном происшествии на «Паритете», были временно, но строго изолированы во избежание утечки о случившемся…

Среди персонала «Конвенции» было введено положение повышенной готовности, хотя судно не имело ни военного предназначения, ни тем более никакого вооружения и пользовалось статусом международной неприкосновенности по специальному решению ООН. То был единственный в мире невоенный авианосец.

К одиннадцати часам дня с интервалом в пять минут ожидалось пребытие на «Конвенцию» ответственных комиссий обеих сторон, облеченных безусловным правом принимать экстренные решения и практические меры, которые они сочтут необходимыми в интересах безопасности своих стран и мира.

Итак, авианосец «Конвенция» находился в тот час в открытом океане южнее Алеутов, на строго одинаковом расстоянии между Владивостоком и Сан-Франциско. Такой выбор места был не случаен. Как никогда прежде, на этот раз со всей очевидностью проявились изначальная прозорливость и предусмотрительность творцов программы «Демиург», ибо даже местонахождение судна, на котором претворялся в жизнь сообща разработанный план планетологических изысканий, отражало принципы полного равноправия, абсолютно паритетных начал этого уникального научно-технического международного сотрудничества.

Авианосец «Конвенция» со всем оборудованием, оснащением, энергетическими запасами принадлежал на равных долях обеим сторонам и явился, таким образом, кооперативным судном государств-пайщиков. Он имел прямую и одновременно действующую радио-телефоно-телевизионную связь с Невадским и Сарозекским космодромами. На авианосце базировались восемь, по четыре от каждой стороны, реактивных самолётов, осушествляюших постоянно все транспортные перевозки и передвижения, необходимые Обценупру в его повседневных связях с материками. На «Конвенции» были два паритет-капитана- советский и американский: паритет-капитан 1–2 и паритет-капитан 2–1; каждый из них был главным в момент несения вахты. Весь корабельный экипаж соответственно дублировался- помощники паритет-капитанов, штурманы, механики, электрики, матросы, стюарды…

По той же системе была построена структура научно-технического персонала Обценупра на «Конвенции». Начиная от Генеральных соруководителей программы от каждой стороны — Главных паритет-планетологов 1–2 и 2–1, все последующие научные работники всех специальностей также соответственно дублировались, представляя в равной степени обе стороны. Потому-то и космическая станция, находящаяся на самой отдаленной когда-либо от земного шара орбите «Трамплин», называлась «Паритет», отражая суть земных взаимоотношений.

Всему этому, разумеется, предшествовала большая, разнообразная подготовительная работа научных, дипломатических, административных учреждений в обеих странах. Потребовалось немало лет, пока обе стороны на бесчисленных встречах и совещаниях пришли к согласованию всех общих и частных вопросов программы «Демиург».

Программа «Демиург» ставила колоссальнейшую задачу космологических проблем века — изучение планеты Икс с целью использования ее минеральных ресурсов, таящих в себе немыслимые по земным представлениям запасы внутренней энергии. Сотня тонн иксианской породы, почти свободно лежащей на поверхности звездного тела, при соответствующей обработке могла высвободить столько внутренней энергии, сколько потребовалось бы в преобразованном виде в качестве электричества и тепла всей Европе на целый год. Такова оказалась энергетическая природа материи на Иксе, возникшая в особых условиях Галактики под воздействием длительной планетарной эволюции, на протяжении многих миллиардов лет. Об этом свидетельствовали пробы грунта, неоднократно доставлявшиеся космическими аппаратами с поверхности Икса, об этом же говорили результаты экспедиций, совершивших несколько раз кратковременные высадки на эту красную планету нашей Солнечной системы.

Решающим же фактором в пользу проекта освоения Икса оказалось то, чего не было ни на одной другой известной науке планете, включая Луну и Венеру, — наличие свободной воды в недрах столь пустынной с виду Иксианской звезды. Бесспорное наличие воды на Иксе подтвердилось буровыми пробами. По расчетам ученых, под поверхностью Икса мог залегать слой воды толщиной в несколько километров, удерживаемый в неизменном состоянии ниже расположенными пластами холодных каменистых пород.

Именно наличие такого огромного количества воды на Иксианской звезде обеспечивало реальность программы «Демиург». Вода в данном случае являлась не только источником влаги, но и исходным материалом синтезирования других элементов, необходимых для поддержания жизни и нормального функционирования человеческого организма в инопланетных условиях, прежде всего воздуха для дыхания. Кроме того, с производственной точки зрения вода играла основную роль в технологии первичной флотации иксианской породы перед загружением ее в транскосмические контейнеры.

Обсуждался вопрос, где следует извлекать иксианскую энергию: на орбитальных станциях в космосе, чтобы затем передавать ее на Землю по геосинхронным орбитам, или же непосредственно на самой Земле. Время еще терпело.

Уже готовилась большая экспедиция по долговременной высадке группы буровиков и гидрологов, которым предстояло оборудовать постоянный и автоматический управляемый приток воды из недр Икса в систему водопроводов. Орбитальная станция «Паритет» являлась, применяя терминологию альпинистов, главным базовым лагерем на пути к Иксу. На «Паритете» уже были сооружены необходимые конструкции для причаливания, разгрузки и погрузки транспортных «челноков», которые будут курсировать между Иксом и «Паритетом». Со временем, с достройкой блоков, на «Паритете» могли бы разместиться более ста человек в весьма комфортабельных условиях, включая постоянный прием телевизионных передач с Земли.

В этом большом космическом предприятии добыча и анализ иксианской воды были бы первым актом производственной деятельности, когда-либо осуществляемой человеком вне пределов, своей планеты…

И этот день близился. И все шло к тому…

На Сарозекском и Невадском космодромах завершались последние приготовления к гидротехнической операции на Иксе. «Паритет», находясь на орбите «Трамплин», был готов к принятию и переброске на Икс первой рабочей группы космических целинников.

По сути дела, современное человечество стояло у истоков начала евоей внеземной цивилизации…

И именно в этот момент, накануне осуществления Засылки первой группы гидрологов на Икс, два паритет-космонавта, находившихся на орбите «Трамплин» с долгосрочной космической вахтой на «Паритете», бесследно исчезли…

Они вдруг перестали отвечать на какие бы то ни было сигналы — ни в установленное время сеансов связи, ни в прочее время. Впечатление было угнетающее — кроме датчиков, постоянно обозначающих местонахождение станции, и канала коррекции ее движения, все остальные системы радио-телевизионной связи бездействовали.

Время шло. «Паритет» не отзывался ни на какие обращения к нему. Тревога на «Конвенции» возрастала. Строились всякие догадки и предположения. Что с ними, с паритет-космонавтами? В чем причина их молчания? Не заболели ли, не отравились ли какой-нибудь непригодной пищей? И вообще живы ли они?

Наконец было использовано последнее средство — был послан сигнал на включение системы общей пожарной тревоги на станции. Никакой реакции и на это устрашающее действие.

Над программой «Демиург» нависала серьезная опасность. И тогда Обценупр на «Конвенции» прибег к последней своей возможности для выяснения обстоятельств. К «Паритету» были экстренно запущены на стыковку со станцией два космических корабля с двумя космонавтами- с Невадского и Сарозекского космодромов.

Когда синхронная стыковка осуществилась, что само по себе было делом в высшей степени трудным, первое известие, полученное от проникших на «Паритет» космонавтов-контролеров, было ошеломляющим: обойдя все отсеки, все лаборатории, все этажи, все до последнего закоулка, они заявили, что не обнаружили на борту станции паритет-космонавтов. Их здесь не было — ни живых, ни мертвых…

Такое не могло прийти никому в голову. Никакое воображение не в силах было представить, что произошло, куда вдруг подевались два человека, находившихся свыше трех месяцев на орбитальной станции, до сих пор четко выполняя все возложенные на них функции. Не испарились же они! Не выбрались же в открытый космос!

Сеанс обследования «Паритета» проходил при прямой радио-телевизионной связи с «Конвенцией», при непосредственном участии обоих Генеральных соруководителей — Главных паритет-планетологов. Было хорошо видно на множестве экранов Обценупра, как космонавты-контролеры, переговариваясь, обходили, проплывая в невесомости, все блоки и помещения орбитальной станции. Они обследовали станцию шаг за шагом, при этом все время докладывая о своих наблюдениях. Этот разговор был зафиксирован в магнитофонной записи:

«Паритет». Вы наблюдаете? На станции никого нет. Мы никого не обнаруживаем.

«Конвенция». Есть ли следы каких-нибудь разбитых предметов, нарушений, поломок на станции?

«Паритет». Нет. Все выглядит, как и положено, все в порядке. Все на своем месте.

«Конвенция». Не попадались ли вам на глаза следы крови?

«Паритет». Абсолютно нет.

«Конвенция». Где находятся и в каком состоянии личные вещи паритет-космонавтов?

«Паритет». Да, кажется, все на своем месте.

«Конвенция». А все-таки?

«Паритет». Впечатление такое, что они были здесь совсем недавно. Книги, часы, проигрыватель и всякие другие вещи — все на месте.

«Конвенция». Хорошо. Нет ли каких записей где-нибудь на стене или на бумаге?…

«Паритет». Ничего такого на глаза не попадалось. Хотя постойте! Вахтенный журнал раскрыт на какой-то большой записи. Чтобы он не плавал в невесомости, журнал закреплен зажимами и обращен раскрытыми страницами к входящему…

«Конвенция». Читайте, что там написано!

«Паритет». Сейчас попытаемся. Это два текста, расположенных рядом столбцами на английском и русском языках…

«Конвенция». Читайте, что вы медлите!

«Паритет». Заголовок — «Послание землянам». А в скобках — объяснительная записка.

«Конвенция». Стоп. Не читайте. Сеанс связи прерывается. Ждите. Через некоторое время мы снова вызовем вас. Будьте готовы.

«Паритет». О'кей!

В этом месте диалог между орбитальной станцией и Обценупром был приостановлен. Посовещавшись между собой, Генеральные соруководители программы «Демиург» попросили всех, кроме двух дежурных паритет-операторов, покинуть блок космической связи. Только после этого снова был. возобновлен сеанс двусторонней связи. Вот текст, оставленный паритет-космонавтами на орбите «Трамплин»:

«Уважаемые коллеги, поскольку мы покидаем орбитальную станцию „Паритет“ при весьма необычных обстоятельствах, на неопределенное время, возможно на бесконечно долгое, все будет зависеть от целого ряда факторов, связанных с нашим беспрецедентным предприятием, мы считаем своим непременным долгом объяснить мотивы нашего поступка.

Мы прекрасно сознаем, что наш поступок покажется, несомненно, не только неожиданным, но, разумеется, и недопустимым с точки зрения элементарной дисциплины. Однако, исключительный факт, с которым мы столкнулись, находясь на орбитальной станции в космосе, факт, равного которому трудно что-либо представить во всей истории человеческой культуры, позволяет нам рассчитывать по крайней мере на понимание…

Некоторое время тому назад мы стали улавливать среди бесчисленного множества радиоимпульсов, исходящих из космического окружения и в значительной степени от самой земной ионосферы, насыщенной нескончаемыми шумами и помехами, один направленный радиосигнал в узкочастотной полосе, который, будучи самым узким и потому легко выделяемым, заявлял о себе регулярно, всегда в одно и то же время и всегда с одинаковыми интервалами. Поначалу мы не обращали на него особого внимания. Но он продолжал настойчиво напоминать о себе, систематически исходя из строго определенной точки Вселенной, строго ориентируясь, судя по всему, на нашу орбитальную станцию. Теперь мы определенно знаем: эти искусственно направленные радиоволны поступали в эфир и прежде, задолго до нашей вахты, третьей по счету, ведь „Паритет“ находился на орбите „Трамплин“ в дальнем космосе вот уже более полутора лет. Трудно объяснить, почему, должно быть по чистой случайности, мы первыми заинтересовались подачей этого сигнала из Вселенной. Как бы то ни было, мы стали наблюдать, фиксировать, изучать природу этого явления и постепенно, все больше убеждаясь, пришли к выводу об искусственном его происхождении.

Но не так скоро свыклись мы с этой мыслью. Сомнения не покидали нас все это время. Как могли мы утверждать существование внеземной цивилизации, опираясь лишь на один факт искусственного, как мы полагали, радиосигнала, исходящего из неведомых глубин вселенского мира? Нас удерживало то обстоятельство, что все предыдущие попытки науки, неоднократно предпринимавшиеся с самой минимальной задачей — обнаружения хоть каких-либо признаков жизни, в самой простейшей форме, хотя бы на сопредельных планетах, — как известно, оказались удручающе бесплодными. Поиски внеземного разума считались маловероятным, а позднее попросту нереальным, утопическим занятием, поскольку с каждым новым шагом в исследовании космических пространств этих шансов даже в теоретическом плане становилось все меньше, если не сказать, что они свелись практически к нулю. Мы не отваживались заявлять о своих догадках. Мы не собирались оспаривать повсеместно утвердившуюся идею уникальности, беспрецедентности, единственности как биологического феномена живой жизни лишь на планете Земля. Делиться своими сомнениями на этот счет мы не считали себя обязанными, поскольку в программу наших рабочих обязанностей по орбитальной станции такого рода наблюдения не входили. Честно говоря, не хотелось, кроме всего прочего, оказаться в положении того космонавта, которому однажды примерещился коровий мык в полете, луг у реки и пасущееся стадо на нем, и с тех пор он стал прозываться „коровьим космонавтом“.

А когда еще один случай явился последним доказательством существования во Вселенной разумной жизни помимо земной, для нас было уже поздно. Мы пережили скачок сознания, переворот, преобразования в своих представлениях о мироустройстве и обнаружили вдруг, что стали мыслить совсем иными категориями, чем до этого. Качественно новое осмысление структуры мироздания, открытие нового обитаемого пространства, существование еще одного мощного очага умственной энергии подвели нас к выводу, что до поры до времени нам необходимо воздержаться оповещать землян о нашем открытии, исходя из новых понятий заботы о Земле. Мы пришли к этому решению в интересах самого современного общества.

Теперь о существе дела. Как это произошло.

Любопытства ради мы решили однажды послать ответный направленный радиосигнал примерно в том же спектре частоты, направив его в ту точку Вселенной, откуда постоянно проистекали загадочные регулярные радиоимпульсы. Произошло чудо! Наш сигнал был немедленно принят! Он был уловлен и понят! В ответ, на нашей принимающей полосе заработал еще один дубль рядом с прежним, а затем еще один- то было приветственное трио, три синхронных радиосигнала из Вселенной несколько часов кряду, как торжествующий марш, несли с собой ликующую весть о разумных существах вне нашей Галактики, обладающих высочайшей способностью контакта с себе подобными существами на сверхдальних расстояниях. То была революция в наших представлениях о космической биологии, в наших познаниях строения времени, пространства, расстояний… Неужели мы уже не одни на свете, не единственные в своем роде в невообразимо пустынной бесконечности мира, неужели опыт человека на Земле не единственное обретение духа во Вселенной?

Чтобы проверить реальность обнаружения внеземной цивилизации, мы послали направленный радиосигнал с формулой массы земного шара, того, на чем изначально возникла и покоится ныне наша жизнь. В ответ мы получили расшифровку- в свою очередь примерно такую же формулу массы их планеты. Из этого мы сделали вывод, что та обитаемая планета достаточно больших размеров и с вполне приемлемой силой притяжения.

Так мы обменялись первыми знаниями физических законов, так мы впервые вступили в контакт с внеземными носителями разума.

Инопланетяне оказались активными партнерами в смысле углубления и сближения наших связей. Их стараниями наши контакты быстро насыщались все новым содержанием. Вскоре нам стало известно, что они обладают летательными аппаратами, скорость движения которых равна скорости света. Все это и другие вещи мы узнали благодаря тому, что оказались в состоянии обмениваться мыслями поначалу путем математических и химических формул, а затем они дали нам понять, что умеют и разговаривать. Выяснилось, что многие годы, с тех пор как земляне, преодолев земное тяготение, вышли в космос и стали в нем стабильно обитать, они изучают наши языки с помощью мощной аудоастрономической аппаратуры, глубоко прослушивающей Галактику. Улавливая систематическую радиосвязь между космосом и Землей, они умудрились путем сопоставлений и анализа расшифровать для себя значение наших слое и фраз. В этом мы убедились сами, когда они попытались объясниться с нами на английском и русском языках. Для нас это было еще одним невероятным, ошеломляющим открытием…

А теперь о самом главном. Мы отважились посетить эту планету внеземной цивилизации. Лесная Грудь — так примерно расшифровали мы для себя название их планеты. Лесногрудцы сами пригласили нас, это их идея. И мы по зрелом размышлении решились. Они объяснили нам, что их летательный аппарат, имеющий скорость света, достигнет нашей орбитальной станции за двадцать шесть — двадцать семь часов. За такое же время лесногрудцы обязуются доставить нас назад, как только мы того пожелаем. На наш запрос по поводу стыковки они объяснили нам, что это не проблема, ибо лесногрудский летательный аппарат обладает способностью герметического примыкания к любому предмету любой конфигурации и конструкции. Это, должно быть, какое-то свойство электромагнитного примыкания. Мы решили, что самое лучшее будет для нас, если их летательный аппарат примкнет к нашему люку выхода в открытый космос, через который мы могли бы переместиться к ним из орбитальной станции. Таким же способом мы намерены вернуться назад, разумеется если путешествие в Лесногрудию благополучно завершится…

Итак, мы оставляем на борту „Паритета“ свое послание, если угодно, объяснительную записку, открытое письмо, обращение… Не в том суть… Мы достаточно трезво понимаем, на что идем и каково бремя ответственности, которую мы возложили на себя. Мы осознаем, что судьбе угодно оказалось предоставить именно нам наиуникальнейшую возможность сослужить такую службу человечеству, выше которой мы не представляем себе ничего…

И, однако, самым мучительным было для нас преодоление чувства долга, связанности, обязанности, дисциплины, наконец… Того, что воспитано в каждом из нас давними традициями, законами, общественными нормами морали. Мы покидаем „Паритет“, не ставя в известность вас, руководителей Обценупра, и вообще никого из землян, не согласовывая свои цели и задачи ни с кем и ни в какой форме не потому, что пренебрегаем правилами общественной жизни на Земле. Для нас это было темой самых тяжких размышлений. Мы вынуждены поступить таким образом, ибо нетрудно представить себе, какие настроения, противоречия, страсти разгорятся, как только придут в движение силы, которые даже в каждом лишнем хоккейном голе видят политическую победу и преимущество своей государственной системы. Увы, мы слишком хорошо знаем нашу земную действительность! Кто может поручиться, что возможность контактов с внеземной цивилизацией не станет еще одним поводом для мировой междоусобицы землян?

На Земле трудно или почти невозможно отстраниться от политической борьбы. Но находясь продолжительное время — многие дни и недели — в дальнем космосе, откуда земной шар кажется не больше автомобильного колеса, с болью и бессильной досадой мы думаем, что нынешний энергетический кризис, доводящий общество до неистовства, до отчаяния, приближающего иные страны к желанию схватиться за атомную бомбу, — это всего лишь крупная техническая проблема, если бы эти страны в состоянии были договориться, что важнее…

Из опасения растревожить, осложнить и без того чреватое опасностями положение землян мы осмелились взять на себя небывалую ответственность — выступить перед лицом носителей внеземного разума от имени всего человеческого рода, в соответствии со своими убеждениями и совестью. Мы надеемся и чувствуем внутреннюю уверенность, что выполним свою добровольную миссию достойным образом.

Наконец, последнее. В своих раздумьях, сомнениях и колебаниях мы в немалой степени были озабочены тем, чтобы не нанести ущерба программе „Демиург“ — этому величайшему начинанию в геокосмической истории человечества, выстраданному нашими странами в результате долгих лет взаимного недоверия, приливов и отливов сотрудничества. И все-таки разум восторжествовал — и мы добросовестно служили нашему общему делу в меру своих сил и способностей. Но соизмерив одно с другим и не желая подвергать программу „Демиург“ испытаниям ввиду вышеизложенных опасений, мы выбрали свое- мы покидаем временно „Паритет“, с тем чтобы по возвращении доложить человечеству о результатах песещения планеты „Лесная грудь“. Если же мы исчезнем навсегда или же если руководство сочтет нас недостойными продолжать нашу вахту на „Паритете“, то заменить нас будет не так сложно. Всегда найдутся нужные парни, которые будут работать не хуже нас.

Мы уходим в неизвестность. Нас ведет туда жажда знаний и вековечная мечта человека открыть себе подобные разумные существа в иных мирах, с тем чтобы разум объединился с разумом. Однако никому не известно, что таит в себе опыт внеземной цивилизации — благо или зло для человечества? Мы постараемся быть объективными в своих оценках. Если же мы почувствуем, что наше открытие несет в себе нечто угрожающее, нечто разрушительное для нашей Земли, мы клянемся распорядиться собой таким образом, чтобы не навлечь на Землю никакой беды.

И еще раз последнее. Мы прощаемся. Мы видим через наши иллюминаторы Землю со стороны. Она сияет как лучезарный бриллиант в черном море пространства. Земля прекрасна невероятной, невиданной голубизной и отсюда хрупка, как голова младенца. Нам кажется отсюда, что все люди, которые живут на свете, все они наши сестры и братья, и без них мы не смеем и мыслить себя, хотя, мы знаем, на самой Земле это далеко не так…

Мы прощаемся с земным шаром. Через несколько часов нам предстоит покинуть орбиту „Трамплин“, и тогда Земля скроется из виду и ее уже не будет видно. Инопланетяне-лесногрудцы уже в пути. Вблизи нашей орбиты. Скоро они прибудут. Осталось совсем мало. Ждем.

И еще. Мы оставим письма своим семьям. Очень просим вас всех, кто будет иметь отношение к этому делу, передать наши письма по назначению…

PS. Справка для тех, кто прибудет на „Паритет“, на наше место. В вахтенном журнале мы указали приемо-передаточный канал и частоту радиоволн, с помощью которых мы вступали в контакт с инопланетянами. При необходимости мы будем связываться с вами по этому каналу и передавать свои сообщения. Насколько мы могли уяснить из имевших место радиосообщений с лесногрудцами, самый удобный и единственный способ связи — это бортовые системы орбитальной станции, так как радиосигналы, обращенные из Вселенной непосредственно к Земле, не достигают ее поверхности ввиду непреодолимой преграды- мощной ионизированной сферы в атмосферном окружении Земли.

Вот и все. Прощайте. Нам пора.

Идентичный текст послания составлен на двух языках — на английском и русском.

Паритет-космонавт 1–2.

Паритет-космонавт 2–1.

Борт орбитальной станции „Паритет“.

Третья вахта. 94 сутки».


Ровно в назначенный срок, в одиннадцать часов по дальневосточному времени, на палубу, авианосца «Конвенция» один за другим приземлились два реактивных самолета с особоуполномоченными комиссиями на борту — от американской и советской сторон.

Члены комиссий были встречены строго по протоколу. Им сразу объявили, что на обед дается полчаса. Сразу после обеда членам комиссий предстояло собраться в кают-компании на закрытое совещание в связи с чрезвычайным положением на орбитальной станции «Паритет».

Но совещание, едва начавшись, было внезапно прервано. Космонавты-контролеры, находившиеся на «Паритете», передали Обценупру на «Конвенцию» первое сообщение, полученное ими от паритет-космонавтов 1–2 и 2–1 из соседней Галактики, с планеты Лесная Грудь.


* * *

Авианосец «Конвенция» находился в тот час на своем месте, в том же районе Тихого океана, южнее Алеутов, на строго одинаковом по воздуху расстоянии от Владивостока и Сан-Франциско.

Погода на океане не изменилась. В течение первой половины дня все так же ослепительно сияло солнце над бесконечно мерцающим простором воды. Ничто на горизонте не предвещало каких-либо атмосферных изменений.

На самом же авианосце все службы находились в напряжении — в полной рабочей готовности, включая авиакрыло и группу внутренней безопасности, хотя никаких конкретных причин для этого в реальном окружении не было. Причины были за пределами Галактики.

Поступившие на борт «Конвенции» через орбиту «Трамплин» сообщения от паритет-космонавтов с планеты Лесная Грудь привели пуководителей Обценупра и членов особоуполномоченных комиссий в полное смятение. Замешательство было настолько сильным, что обе стороны решили вначале провести раздельные совещания, чтобы обсудить создавшееся положение, прежде всего исходя из собственных интересов и позиций, и лишь затем только собраться для общих суждений.

Мир еще не знал о беспрецедентном в истории Вселенной открытии- о существовании внеземной цивилизации на планете Лесная Грудь. Даже правительства сторон, поставленные в известность в строго секретном порядке о самом происшествии, не имели сведений пока о дальнейшем развитии событий. Ждали согласованную точку зрения компетентных комиссий. На всей территории авианосца был установлен строгий режим — никто, включая авиакрыло, не имел права покидать свое место. Никто ни под каким предлогом не имел права покидать судно, и ни одно другое судно не могло приблизиться к «Конвенции» в радиусе пятидесяти километров. Самолеты, пролетавшие в этом районе, изменяли курс, чтобы не подойти ближе чем на триста километров к месту нахождения авианосца.

Итак, общее заседание сторон было прервано и каждая комиссия совместно со своими соруководителями программы «Демиург» обсуждала донесения паритет-космонавтов 1–2 и 2–1, переданные ими с неизвестной науке планеты Лесная Грудь.

Слова их прибыли из немыслимой астрономической дали:


«Слушайте, слушайте!

Мы ведем трансгалактическую передачу для Земли!

Невозможно объяснить все то, что не имеет земного названия. Однако много общего.

Они человекоподобные существа, такие же люди, как мы! Ура мировой эволюции! И здесь эволюция отработала модель гоминида по универсальному принципу! Это прекрасные типы гоминидов-инопланетян! Смуглая кожа, голубоволосые, сиренево- и зеленоглазые, с белыми пушистыми ресницами.

Мы увидели их в абсолютно прозрачных скафандрах, когда они примкнули к нашей орбитальной станции. Они улыбались с кормы корабля, приглашая нас к себе.

И мы перешагнули из одной цивилизации в другую.

Винтовой летательный аппарат отчалил, и со скоростью света, которая фактически никак не ощущалась внутри корабля, мы двинулись, преодолевая поток времени, во Вселенную. Первое, на что мы обратили внимание и что принесло нам неожиданное облегчение, это отсутствие состояния невесомости. Каким образом это достигнуто, мы пока не можем объяснить. Мешая русские и английские слова, они произнесли первую фразу: „Вел ком наш Галактик!“ И тогда мы поняли, что при проявлении известной чуткости сможем обмениваться мыслями. Эти голубоволосые существа высокого роста, около двух метров, — их было пятеро, четверо — мужчин и женщина. Женщина отличалась не ростом, а чисто женскими формами и более светлой кожей. Все голубоволосые лесногрудцы достаточно смуглы, наподобие наших северных арабов. С первых минут мы почувствовали к ним доверие.

Трое из них — пилоты летательного аппарата, а один мужчина и женщина — знатоки земных языков. Это они впервые изучили и систематизировали путем радиоперехвата в космосе английские и русские слова и составили земной словник. К моменту нашей встречи они освоили значение свыше двух с половиной тысяч слов и терминов. С помощью этого лингвистического запаса и началось наше общение. Сами они говорят на языке, разумеется, для нас совершенно непонятном, но по звучанию напоминающем испанский.

Через одиннадцать часов после отлета от „Паритета“ мы вышли за пределы Солнечной системы.

Этот переход из нашей звездной системы в другую совершился неприметно, ничем особенным не отличаясь. Материя Вселенной всюду одинакова. Но впереди по курсу (видимо, таково было в тот момент расположение и состояние иносистемных тел) постепенно высветлялось алеющее зарево. Это зарево разрасталось вдали в безграничное светлое пространство. Тем временем мы миновали по пути несколько планет, затемненных в тот час с одной стороны и освещенных с другой. Множество солнц и лун проносились в обозримых пространствах.

Мы как бы выносились из ночи в день. И вдруг- влетели в ослепительно чистый и безбрежный свет, исходящий от великого и могучего Солнца в неведомом доселе небе,

— Мы в нашей Галактике! Вот светит наш Держатель! Скоро покажется наша Лесная Грудь! — объявила женщина-лингвист.

И действительно, в неизмеримой высоте новой Вселенной мы увидели новое для нас Солнце, светило, именуемое Держателем. По интенсивности излучения и величине своей Держатель превосходил наше Солнце. Кстати, именно этим свойством здешнего светила и тем, что сутки на планете Лесная Грудь составляют двадцать восемь часов, мы склонны объяснить целый ряд геобиологических отличий здешнего мира от нашего.

Но обо всем этом мы попытаемся сообщить в следующий раз или по возвращении на „Паритет“, а сейчас лишь мимоходом несколько важных сведений. Планета Лесная Грудь с высоты напоминает нашу Землю, окружена такими же атмосферными облаками. Но вблизи, на расстоянии пяти-шести тысяч метров от поверхности, — лесногрудцы совершили для нас специальный обзорный полет — это зрелище невиданной красоты: горы, хребты, холмы сплошь в ярко-зеленом покрове, между ними реки, моря и озера, а в некоторых частях планеты, больше в окраинных, полюсных, — огромные пятна безжизненных пустынь, там стоят пыльные бури. Но самое большое впечатление произвели на нас города и поселения. Эти острова конструкторских сооружений среди лесногрудского ландшафта свидетельствуют об исключительно высоком уровне урбанизации. Даже Манхаттан не может идти ни в какое сравнение с тем, что являет собой градостроительство обитателей этой планета.

Сами лесногрудцы, на наш взгляд, представляют собой особый феномен разумных существ во Вселенной. Период беременности — одиннадцать лесногрудских месяцев. Продолжительность жизни велика, хотя сами они считают главнейшей проблемой общества и смыслом существования удлинение жизни. Они живут в среднем сто тридцать-сто пятьдесят лет, а кое-кто доживает и до двухсот лет. Население планеты- свыше десяти миллиардов жителей.

Мы сейчас не в состоянии сколько-нибудь систематизированно изложить все, что касается образа жизни голубоволосых и достижений данной цивилизации. Поэтому фрагментарно сообщаем о том, что больше всего поразило нас в этом мире.

Они умеют добывать энергию — солнечную, или, вернее, держательную, — преобразуя ее в тепловую и электрическую с высоким коэффициентом полезного действия, превышающим наши гидротехнические способы, а также, что исключительно важно, они синтезируют энергию из разности дневных и ночных температур воздуха.

Они научились управлять климатом. Когда мы совершали обзорный полет над планетой, летательный аппарат путем излучений рассеивал мгновенно облака и туман в местах их скопления. Нам стало известно, что они способны влиять на движение воздушных масс и водных течений в морях и океанах. Тем самым они регулируют процесс увлажнения и температурный режим на поверхности планеты, более того- они научились управлять гравитацией и это помогает им в межзвездных полетах.

Однако перед ними стоит колоссальная проблема, е которой, насколько нам известно, мы еще не сталкивались на Земле. Они не страдают от засухи, ибо способны управлять климатом. Они пока не знают дефицита в производстве продуктов питания. Это при таком-то огромном количестве населения, в два с лишним раза превышающем людской род на Земле. Но значительная часть планеты постепенно становится непригодной для жизни. В таких местах вымирает все живое. Это явление так называемого внутреннего высыхания. При нашем обзорном полете мы видели пыльные бури в юго-восточной части Лесногрудии. В результате каких-то грозных реакций в недрах планеты- возможно, это сродни нашим вулканическим процессам, но только это, пожалуй, какая-то форма медленного рассеянного лучевого извержения, — поверхностный грунт разрушается, теряет свою структуру, в нем выгорают все почвообразующие вещества. В этой части Лесногрудии пустыня величиной с Сахару с каждым годом шаг за шагом наступает на жизненное пространство голубоволосых инопланетян. Для них это самое большое бедствие. Они еще не научились управлять процессами, происходящими в глубинах планеты. На борьбу с этим грозным явлением внутреннего иссыхания брошены лучшие силы, огромные научные и материальные средства. У них нет Луны в их звездной системе, но они знают о нашей Луне и уже посещали ее. Они предполагают, что наша Луна претерпела, воможно, нечто подобное. Узнав об этом, мы несколько призадумались — от Луны ведь не так далеко до Земли. Готовы ли мы к этой встрече? И каковы могут быть последствия как внешнего, так и внутреннего характера? Не подумают ли люди, что они многое потеряли в своем интеллектуальном развитии из-за вечных неувязок на Земле?

В настоящее время в научных кругах Лесногрудии ведется общепланетная дискуссия- следует ли наращивать усилия в попытках разгадать тайну внутреннего иссыхания и искать способы приостановки этой потенциальной катастрофы или же следует заблаговременно найти во Вселенной новую планету, отвечающую их жизненным потребностям, и начать со временем массовое переселение на новое местообитание с целью переселения и возрождения лесногрудской цивилизации. Пока еще не ясно, куда, к какой новой планете устремлены их взоры. Во всяком случае, на нынешней планете им еще жить да жить миллионы и миллионы лет, однако поразительно, что они уже теперь думают о столь далеко отстоящем будущем и охвачены таким пылом и деятельностью, точно эта проблема непосредственно касается ныне живущего народонаселения. Неужто ни в одной голове не мелькнула подленькая мысль: „А после нас хоть трава не расти“?! Нам стало стыдно, что мы сами подумали об этом нечто подобное, когда узнали, что значительная часть общепланетного валового продукта идет на программу предотвращения внутреннего иссыхания недр. Они пытаются установить барьер на протяжении многих тысяч километров — по всей границе тихо наползающей пустыни — путем бурения сверхглубинных скважин, вгоняют в недра такие нейтрализующие долговременные вещества, которые, как полагают они, будут иметь нужное влияние на внутриядерные реакции планеты.

Разумеется, у них есть и должны быть проблемы общественного бытия, то, чем извечно мучается разум, неся свой тяжкий крест, — проблемы нравственного, морального, интеллектуального порядка. Вполне очевидно, не так просто протекает общежитие десяти с лишним миллиардов жителей, какого бы благоденствия они ни достигли. Но что самое удивительное при этом — они не знают государства как такового, не знают оружия, не знают, что такое война. Мы затрудняемся сказать- возможно, в историческом прошлом были у них и войны, и государства, и деньги, и все сопутствующие тому категории общественных отношений, однако на данном этапе они не имеют представления о таких институтах насилия, как государство, и таких форм борьбы, как война. Если придется объяснить суть наших бесконечных на Земле войн, не покажется ли им это бессмысленным или более того, варварским способом решения вопросов?

Вся их жизнь организована на совершенно иных началах, не совсем понятных и не совсем доступных нам в силу нашего земного стереотипа мышления.

Они достигли такого уровня коллективного планетарного сознания, категорически исключающего войну в качестве способу борьбы, что остается только предполагать, что по всей вероятности, эта форма цивилизации есть наиболее передовая в пределах всего мыслимого пространства во вселенской среде. Возможно, они достигли той степени научного развития, когда гуманизация времени и пространства становится главным смыслом жизнедеятельности разумных существ и тем самым продолжением эволюции мира в ее новой, высшей, бесконечной фазе.

Мы не собираемся сопоставлять несопоставимые вещи. Со временем и на нашей Земле люди придут к столь великому прогрессу, и нам есть чем гордиться уже и сейчас, и все-таки нас не покидает угнетающая мысль: а что, если человечество на Земле пребывает в трагическом заблуждении, уверяя себя, что якобы история — это есть история войн? А что, если этот путь развития был изначально ошибочным, тупиковым? В таком случае куда мы идем и к чему это приведет нас? И если это так, то успеет ли человечество найти в себе мужество признаться в этом и избежать тотального катаклизма? Оказавшись волею судеб первыми свидетелями внеземной общественной жизни, мы испытываем сложные чувства — страх за будущность землян и надежду, поскольку есть в мире пример великого общежития, поступательное движение которого лежит вне тех форм противоречий, которые разрешаются войнами…

Лесногрудцы знают о существовании Земли в сверхдалеких для них пределах мироздания. Они полны желания вступить в контакт с землянами не только из естественной любознательности, но, как полагают они, прежде всего ради торжества самого феномена разума, ради обмена опытом цивилизаций, ради новой эры в развитии мысли и духа вселенских носителей интеллекта.

Во всем этом они предвидят гораздо большее, чем можно бы подумать. Их интерес к землянам продиктован еще и тем, что в объединении общих усилий этих ветвей мирового разума они видят основной путь обеспечения беспредельной продолжительности жизни в природе, имея в виду то, что всякая энергия неминуемо деградирует и любая планета со временем обречена на гибель… Они озабочены проблемой „конца света“ на миллиарды лет вперед и уже сейчас разрабатывают космологические проекты организации новой базы общения для всего живого во Вселенной…

Располагая летательными аппаратами со световой скоростью, они могли бы уже сейчас посетить нашу Землю. Но они не желают делать этого без согласия и приглашения самих землян. Они не желают вторгаться на Землю незваными гостями. При этом они дали понять, что давно искали повод для знакомства. С тех пор как наши космические станции превратились в долговременно пребывающие объекты на орбитах, им стало ясно, что приближается пора встречи и что им следует проявить инициативу. Они тщательно готовились, ждали удобного случая. Этот случай выпал на нашу долю, поскольку мы оказались в промежуточной среде — на орбитальной станции.

Наше пребывание на их планете произвело, вполне понятно, сенсацию. В связи с этим была включена в эфир система глобального телеконтактирования, применяемая лишь по великим праздникам. В светящемся вокруг нас воздухе мы как наяву видели рядом с собой лица и предметы, находящиеся на расстоянии тысяч и тысяч километров, и одновременно мы могли взаимообщаться — смотреть друг другу в лицо, улыбаться, пожимать руки, разговаривать, радостно, бурно восклицая и смеясь, точно бы это происходило в непосредственном контакте. Какие они красивые, лесногрудцы, и какие все разные, даже цвет голубых волос варьируется от темно-синего до ультрамаринового, а старики седеют, оказывается, так же, как и наши. И типы антропологические разные, ибо они представляют разные этнические группы.

Обо всем этом и о многом другом не менее поразительном мы расскажем по возвращении на „Паритет“ или на Землю. А сейчас о самом главном. Лесногрудцы просят нас передать через систему связи „Паритета“ их желание посетить нашу планету тогда, когда это будет удобно землянам. А до этого они предлагают согласовать программу устройства промежуточной межзвездной станции, которая вначале послужила бы местом первых предварительных встреч, а в дальнейшем стала бы постоянной базой на пути взаимных следований. Мы обещали довести до сведения своих сопланетян эти предложения. Однако нас больше волнует в этой связи другое.

Готовы ли мы, земляне, к подобного рода межгалактическим встречам, достаточно ли мы зрелы для этого как мыслящие существа? Сможем ли мы при нашей разобщенности и существующих противоречиях выступить в единстве нашем, как бы уполномочивая самих от имени всего человеческого рода, от имени всей Земли? Мы умоляем вас во избежание новой вспышки соперничества, борьбы за ложный приоритет передать решение этого вопроса только в ООН. Мы просим при этом не злоупотреблять правом вето, а возможно, на сей раз, как исключение, анулировать такое право. Нам горько и тяжело думать о таких вещах, находясь в запредельной Галактике, но мы земляне и мы знаем свою обитель — планету Земля.

Наконец, о себе, еще раз о нашем поступке. Мы сознаем, какое недоумение и какие вслед за этим экстренные меры породило наше исчезновение с орбитальной станции. Мы глубоко сожалеем, что причинили столько тревог. Однако это был тот уникальный случай в мировой практике, когда мы не могли, не имели права отказаться от самого великого дела своей жизни. Будучи людьми строгого регламента, мы обязаны были ради такой цели поступить вопреки регламенту.

Пусть это будет на нашей совести и пусть мы понесем должное наказание. Но забудьте пока об этом. Внемлите! Мы передали сигнал из Вселенной. Мы подаем вам знак из неизвестной доселе галактической системы — светила Держателя. Голубоволосые лесногрудцы — творцы высочайшей современной цивилизации. Встреча с ними может явить глобальную перемену во всей нашей жизни, в судьбах всего человеческого рода. Отважимся ли мы на это, соблюдая прежде всего, естественно, интересы Земли?…

Инопланетяне нам ничем не угрожают. По крайней мере так нам кажется. Но, переняв их опыт, мы могли бы произвести переворот в нашем бытии, начиная со способа добычи энергии из материального окружения мира и до умения жить без оружия, без насилия, без войн. Последнее покажется вам дикостью даже на слух, но мы торжественно удостоверяем, что именно так устроена жизнь разумных существ на Лесногрудской планете, что именно такого сокровенного совершенства достигли они, населяя такую же по массе геобиологическую обитель, как и Земля. Будучи носителями вселенского, высокоцивилизованного образа мышления они готовы на открытые контакты со своими собратьями по разуму, с землянами, в таких формах, как это будет отвечать потребностям и достоинству обеих сторон.

Увлеченные, потрясенные открытием внеземной цивилизации, мы, однако, жаждем поскорее вернуться, чтобы поведать людям обо всем том, чему мы явились свидетелями, оказавшись в запредельной Галактике, на одной из планет системы светила Держатель.

Мы намерены через двадцать восемь часов, то есть ровно через сутки, после данного сеанса радиосвязи вылететь в обратный путь на наш „Паритет“. Прибыв на „Паритет“, мы предоставим себя в полное распоряжение Обценупра.

А пока до свидания. Перед вылетом к Солнечной системе мы известим время нашего прибытия на „Паритет“.

На этом заканчиваем свое первое сообщение с планеты Лесная Грудь. До скорой встречи. Очень просим передать нашим семьям, чтобы они не волновались…

Паритет-космонавт 1-2

Паритет-космонавт 2–1».


Раздельное заседание особоуполномоченных комиссий на борту авианосца «Конвенция» по расследованию чрезвычайного происшествия на орбитальной станции «Паритет» закончилось тем, что обе комиссии в полных составах вылетели на консультации с вышестоящими инстанциями. Один самолет, взлетев с палубы авианосца, взял курс на Сан-Франциско, другой через несколько минут в противоположную сторону — на Владивосток.

Авианосец «Конвенция» находился все там же, в районе своего постоянного местопребывания, — в Тихом океане, южнее Алеутов… На авианосце царил строгий порядок. Каждый был при своем деле, каждый начеку… И все хранили молчание…


* * *

Ко второй половине дня на Тихом океане южнее Алеутов зашевелились волны. Юго-восточный ветер, возникший с низовий американского материка, постепенно набирал силу и постепенно уточнял, укреплял свое направление. И вода пришла в движение на огромном открытом просторе, тяжело покачиваясь, всплескиваясь и всё чаще укладывая волны рядами, грядами одну к другой. Это предвещало если не шторм, то долговременное волнение.

Для авианосца «Конвенция» такие волны в открытом океане не представляли опасности. В другой раз он и не подумал бы изменить свое положение. Но поскольку с минуты на минуту ожидалась посадка на палубу спешно возвращавшихся самолетов особоуполномоченных комиссий после консультаций с вышестоящими инстанциями, авианосец предпочел развернуться против ветра, чтобы уменьшить боковую качку. Все сошло нормально. Вначале сел сан-францисский, а затем владивостокский лайнер.

Комиссии вернулись в полном составе, одинаково молчаливые и озабоченные. Через пятнадцать минут они уже сидели за столом закрытого совещания. Через пять минут после начала работы комиссий в космос, на борт орбитальной станции «Паритет» была отправлена для передачи паритет-космонавтам 1–2 и 2–1 в Галактику Держателя срочная шифрованная радиограмма: «Космонавтам-контролерам 1–2 и 2–1 орбитальной станции „Паритет“. Предупредить паритет-космонавтов 1–2 и 2–1, находящихся за пределами Солнечной системы, не предпринимать никаких действий. Оставаться на месте до особого указания Обценупра».

После этого, не теряя ни минуты, особоуполномоченные комиссии приступили к изложению своих позиций и предложений сторон по разрешению космического кризиса…

Авианосец «Конвенция» стоял против ветра среди бесконечно набегающих тихоокеанских волн. Никто в мире не знал, что на его борту в это время решалась глобальная судьба планеты…


* * *

С борта авианосца «Конвенция» пошла еще одна шифрованная радиограмма космонавтам-контролерам на орбитальную станцию «Паритет». В этой радиограмме в том же категорически-предупредительном тоне предлагалось не вступать с паритет-космонавтами 1–2 и 2–1, пребывающими вне Солнечной Галактики, в радиосвязь с целью обсуждения времени и возможности их возвращения на орбитальную станцию, впредь ждать указаний Обценупра.

На океане штормило вполсилы. Авианосец заметно покачивало на волнах. Бурунила, играла тихоокеанская вода вдоль кормы гигантского судна. А солнце все так же сияло над морским простором, охваченным бесконечно вскипающим белопенистым движением волн. Ветер струился ровным дыханием.

Все службы на авианосце «Конвенция», включая авиакрыло и группы безопасности государственных интересов, были начеку — в полной готовности…


* * *

В ходе чрезвычайного заседания особоуполномоченных комиссий на борту авианосца «Конвенция» по обоюдному согласию сторон на орбитальную станцию «Паритет» пошла еще одна кодированная радиограмма, предназначенная для передачи паритет-космонавтам 1–2 и 2–1, находящимся на планете внеземной цивилизации, — категорически не предпринимать никаких действий, находиться на месте до особого указания Обценупра.

Заседание продолжалось по-прежнему при закрытых дверях. Авианосец «Конвенция» по-прежнему находился на своем месте в Тихом океане, южнее Алеутов, на строго одинаковом расстоянии по воздуху между Сан-Франциско и Владивостоком.

По-прежнему никто еще в мире не знал, что произошло величайшее межгалактическое событие — в системе светила Держатель открыта планета внеземной цивилизации, разумные существа которой предлагали установить контакт с землянами.

На чрезвычайном заседании стороны дебатировали все за и против столь необычной и неожиданной проблемы. На столе перед каждым членом комиссии, помимо прочих подсобных материалов, лежало досье с полным текстом посланий паритет-космонавтов 1–2 и 2–1. Изучалась каждая мысль, каждое слово документов. Любая деталь, приводимая как факт устройства разумной жизни на планете Лесная Грудь, рассматривалась прежде всего с точки зрения возможных последствий, совместимости или несовместимости с земным опытом цивилизации и с интересами ведущих стран планеты… С такого рода проблемами еще никому из людей не приходилось сталкиваться. И вопрос требовалось решать экстренно… На Тихом океане по-прежнему штормило вполсилы…


* * *

На Тихом океане, южнее Алеутов было далеко за полдень. Все так же штормило вполсилы, все так же по всему видимому пространству катились вскипающими грядами волны одна вслед за другой, являя собой необозримое движение водной стихии от горизонта к горизонту. Авианосец «Конвенция» слегка покачивался на волнах. Он находился на прежнем месте, на строго одинаковом расстоянии по воздуху между Сан-Франциско и Владивостоком. Все службы судна международной научной программы находились в напряжении, в полной готовности к действиям.

К этому времени на борту авианосца завершалось экстренное заседание особоуполномоченных комиссий по расследованию чрезвычайного положения, возникшего в результате открытия внеземной цивилизации в системе светила Держатель. Самовольно отбывшие вместе с инопланетянами паритет-космонавты 2–1 в 1–2 все еще находились на планете Лесная Грудь, трижды предупрежденные Обценупром через радиосвязь орбитальной станции «Паритет» — ни в коем случае не предпринимать никаких действий вплоть до особых указаний Обценупра.

Эти категорические требования Обценупра отражали в действительности не только смятение умов, но и ту исключительно сложную, неудержимо обостряющуюся ситуацию, тот накал разногласий в отношениях сторон, которые грозили полным разрывом сотрудничества и более того — открытой конфронтацией. То, что недавно сближало мощи ведущих держав, — программа «Демиург» — сама собой отошла на второй план и сразу утратила свое былое значение перед лицом суперпроблемы, неожиданно возникшей с обнаружением внеземной цивилизации. Члены комиссий отчетливо понимали одно: что это небывалое, ни с чем не сопоставимое открытие подвергало кардинальному испытанию сами основы современного мирового сообщества, все то, что проповедовалось, культивировалось, вырабатывалось в сознании поколений из века в век, — всю совокупность правил его существования. Мог ли кто отважиться на такой рискованный шаг, не говоря уж о соображениях тотальной безопасности земного мира?

И тут снова, как всегда в кризисные моменты истории, обнажились со всей силой коренные противоречия двух различных общественно-политических систем на Земле.

Обсуждение вопроса переросло в жаркие дебаты. Разность взглядов, разность подходов все больше принимала характер непримиримых позиций. Дело стремительно катилось к столкновению, к взаимным угрозам, к таким конфликтам, которые, выйдя из-под контроля, готовы были неминуемо вылиться в мировую войну. Каждая сторона поэтому пыталась воздержаться от крайностей перед общей опасностью подобного рода событий, но еще большим сдерживающим фактором служила нежелательность, а точнее говоря, угроза взрыва земного сознания, что могло стихийно произойти, если бы весть о внезапной цивилизации стала фактом общей гласности… Никто не мог поручиться за последствия такого исхода дела…

И разум взял свое, стороны пришли к компромиссу- вынужденному и опять же на строго сбалансированной основе. В связи с этим на орбитальную станцию «Паритет» передали кодированную радиограмму Обценупра следующего содержания:

«Космонавтам-контролерам 1–2, 2–1. Вам вменяется в обязанность незамедлительно включиться в радиоконтакт с помощью бортовых систем „Паритета“ с паритет-космонавтами 1–2, 2–1, находящимися в засолнечной Галактике, в так называемой системе светила „Держатель“, на планете Лесная Грудь. Необходимо срочно поставить их в известность, что на основании заключений двусторонних комиссий, изучивших информацию о внезапной цивилизации, открытой паритет-космонавтами 1–2 и 2–1, Обценупр принимает решение, не подлежащее пересмотру:

а) не допускать возвращения бывших паритет-космонавтов 1–2, 2–1 на орбитальную станцию „Паритет“ и тем самым на Землю как лиц, нежелательных для земной цивилизации;

б) объявить обитателям планеты, именуемой Лесная Грудь, о нашем отказе вступать с ними в какие бы то ни было виды контактов как несовместимых с историческим опытом, насущными интересами и особенностями нынешнего развития человеческого общества на Земле;

в) предупредить бывших паритет-космонавтов 1–2 и 2–1, а также находящихся с ними в контакте инопланетян, чтобы они не пытались установить связи с землянами ни тем более проникать в околоземные сферы, как это имело место в случае посещения инопланетянами орбитальной станции „Паритет“ на орбите „Трамплин“;

г) в целях изоляции околоземного космического пространства от возможного вторжения летательных аппаратов инопланетного происхождения Обценупр объявляет установление в срочном порядке Чрезвычайного транскосмического режима под названием операция „Обруч“, запрограммировав серию барражирующих по заданным орбитам боевых ракет-роботов, рассчитанных на уничтожение ядерно-лазерным излучением любых предметов, приблизившихся в космосе к земному шару;

д) довести до сведения бывших паритет-космонавтов, самовольно вступивших в контакт с инопланетными существами, что в целях безопасности, сохранения сложившейся стабильности геополитической структуры землян исключается какая-либо возможность связи с ними. А потом будут предприняты все меры строжайшего засекречивания события, имевшего место, и меры по недопущению возобновления контактов. С этой целью орбита станции „Паритет“ будет немедленно изменена, а каналы радиосвязи станции будут заново закодированы;

е) еще раз предупредить инопланетян об опасности приближения к зонам „Обруча“ вокруг земного шара.

Обценупр. Борт авианосца „Конвенция“.»


Прибегая к этим оградительным мерам, Обценупр вынужден был заморозить на неопределенное время всю программу «Демиург» по освоению планеты Икс. Орбитальную станцию «Паритет» предстояло перевести на другие параметры вращения и использовать ее для текущих космических наблюдений. Кооперативный научно-исследовательский авианосец «Конвенция» было решено передать на сохранение нейтральной Финляндии. После запуска в дальний космос системы «Обруч» всем паритетным службам, всем научным и административным работникам, всей подсобной обслуге предстояло расформироваться при строжайшей подписке не разглашать до самой смерти причины свертывания деятельности Обценупра.

Для широкой общественности предполагалось объявить, что работы по программе «Демиург» приостанавливаются на неопределенное время в связи с возникшей необходимостью капитальных изысканий и коррекций на планете Икс.

Все было тщательно продумано. И всему этому предстояло быть сразу же после экстренного вывода «Обруча» вокруг земного шара.

Перед этим, непосредственно после окончания заседания комиссий, все документы, все шифровки, вся информация бывших паритет-космонавтов, все протоколы, все пленки и бумаги, имевшие какое-либо отношение к этой печальной истории, были уничтожены.

На Тихом океане, южнее Алеутов время клонилось к концу дня. Погода стояла все такая же сравнительно сносная. Но все-таки волнение океана постепенно усиливалось. И уже слышен был рокот вскипающих повсюду волн.

Служба авиакрыла на авианосце напряженно ждала момента выхода членов особоуполномоченных комиссий к самолетам по завершении заседания. Но вот они вышли все. Распрощались. Одни пошли на посадку к одному самолету, другие — к другому.

Взлет прошел отлично, несмотря на качку. Один из лайнеров взял куре на Сан-Франциско, другой в противоположную сторону — на Владивосток.

Омываемая вышними ветрами, плыла Земля по вечным кругам своим. Плыла Земля… То была маленькая песчинка в неизмеримой бесконечности Вселенной. Таких песчинок в мире было великое множество. Но только на ней, на планете Земля, жили-были люди. Жили как могли и как умели и иногда, обуреваемые любознательностью, пытались выяснить для себя, нет ли еще где в других местах подобных им существ. Спорили, строили гипотезы, высаживались на Луну, засылали автоматические устройства на другие небесные тела, но всякий раз убеждались с горечью, что нигде в окрестностях Солнечной системы нет никого и ничего похожего на них, как и вообще никакой жизни. Потом они об этом забыли, не до того было, не так-то просто удавалось им жить и ладить между собой, да и хлеб насущный добывать стоило трудов… Многие вообще считали, что не их это дело. И плыла Земля, сама по себе…


* * *

Вот уже вторые сутки на площадках космодрома царило напряжение, работа шла беспрерывно днем и ночью. Весь космодром со всеми прилегающими спецслужбами и зонами ночью был ярко освещен сотнями мощных прожекторов. На земле было светлее, чем днем. Десятки тяжелых, легких и специальных машин, много ученых и инженеров были заняты подготовкой к осуществлению операции «Обруч».

Антиспутники, изготовленные для уничтожения летательных аппаратов в космосе, давно уже стояли, нацеленные к подъему, на особой площадке космодрома. Но по соглашению ОСВ-7 они были заморожены в использовании до особой договоренности, так же как подобные средства американской стороны. Теперь они находили свое новое применение в связи с экстренной программой по осуществлению транскосмической операции «Обруч». Такие же ракеты-роботы готовились к синхронному запуску по операции «Обруч» и на американском космодроме Невада.

Время старта в сарозекских широтах приходилось на восемь часов вечера. Ровно в восемь ноль-ноль ракеты должны были стартовать. Последовательно с интервалом полторы минуты в дальний космос должны были уйти девять сарозекских антиспутниковых ракет, предназначенных образовать в плоскости Запад — Восток постоянно действующий обруч вокруг земного шара против проникновения инопланетных летательных аппаратов. Невадским ракетам-роботам предстояло установить обруч Север — Юг.

Ровно в три часа пополудни на космодроме Сары-Озек-1 включилась контрольно-предпусковая система «Пятиминутка». Через каждые пять минут на всех экранах и табло по всем службам и каналам вспыхивали напоминания, сопровождаемые звуковым дубляжем: «До старта четыре часа пятьдесят пять минут! До старта четыре часа пятьдесят минут…» За три часа до старта должна была включиться система «Минутка».

К тому времени орбитальная станция «Паритет» успела изменить параметры своего местонахождения в космосе и одновременно были перекодированы каналы радиосвязи бортовых систем станции, чтобы исключить всякую возможность контактов с паритет-космонавтами 1–2 и 2–1.

А между тем совершенно напрасно, поистине как глас вопиющего в пустыне, из Вселенной шли беспрерывные радиосигналы паритет-космонавтов 1–2 и 2–1! Они отчаянно просили не прерывать с ними связи. Они не оспаривали решение Обценупра, предлагая еще и еще раз изучить проблемы возможных контактов с лесногрудской цивилизацией, исходя, разумеется, прежде всего из интересов землян, они не настаивали на немедленной реабилитации своей, соглашаясь ждать и делать все, чтобы их нахождение на планете Лесная Грудь служило обоюдной пользе межгалактических отношений, но они возражали против предпринимаемой сторонами операции «Обруч» — против той глобальной самоизоляции, ведущей, как они считали, к неизбежной исторической и технологической рутине человеческого общества, на преодоление которой потребуются тысячелетия… Но было уже поздно… Никто на свете не мог их слушать, никто не предполагал, что в мировом пространстве безмолвно взывают их голоса…

Тем временем на космодроме Сары-Озек-1 уже включилась система «Минутка», необратимо отсчитывающая приближение старта по операции «Обруч»…


Беганас Сартов Эксперимент

Закирия любил пошутить. Треплясь о том, о сем со своими многочисленными дружками, ради пущего эффекта он мог иногда и приврать и, самое удивительное, — что бы он ни болтал, слушатели всегда все принимали на веру, ничуть не сомневаясь в его справедливости. Иногда он даже удивлялся: «Странно… Разве можно быть такими доверчивыми?… Интересно, если я объявляю, что я — пришелец с другой планеты, — поверят они мне или нет? Черт побери, а ведь это идея?… Надо попробовать это на ком-нибудь!»

Закирия был студентом последнего курса университета. Была весна — время дипломной практики, и дипломники почти все время проводили в стенах Академии наук. Однако, завтра Закирия со своими однокурсниками должен был ехать в экспедицию и поэтому их группу сегодня пораньше освободили от работы.

…Он шел по улице и, завидев вывеску пивного бара, зашел туда. У стойки выстроилась длинная очередь. Перспектива из-за кружки пива стоять целый час не прельщала Закирию и он, набравшись нахальства, пробрался в самую голову очереди, как с хорошим знакомым поздоровался с одним из первых очередников и попросил взять для него кружку пива…

Они сели за один столик. Тот парень все присматривался к Закирии, видимо, стараясь припомнить, где они могли видеться.

— Простите, где я вас мог видеть? — наконец, решился он спросить.

Закирия неторопливо отпил пива и, не долго думая, ответил:

— Или на автобусной остановке, или у кассы какого-нибудь кинотеатра, а может, у женского общежития…

Они расхохотались.

Закирия, похоже, понравился своему собеседнику. Между ними сразу же завязался непринужденный разговор, и уже через несколько минут они перешли друг с другом на «ты». Выйдя из бара, они долго ходили по вечернему городу, провожая друг друга. По ходу разговора незнакомец спросил у Закирии, из каких мест тот будет родом. Закирия, не задумываясь, брякнул:

— Во-он оттуда! Я пришелец!

— Ну да! — засмеялся незнакомец.

— Не веришь? — завелся Закирия, решив проэкспериментировать на незнакомце. — Видишь вон ту звезду? — показал он на Марс. — Это планета Марс. Много-много лет назад мой дед прилетел оттуда в качестве исследователя. Однако во время посадки его корабль получил повреждения, и дед не смог вернуться на родную планету. Так он и стал землянином. Он уже давно умер, но когда я был маленьким, он частенько рассказывал мне про Марс.

— Ты не врешь?

— Провалиться мне на месте! — поклялся Закирия.

Незнакомец начал прощупывать Закирию:

— А почему ты не возвращаешься на Марс?

— Я бы с удовольствием, да времени нет, — засмеялся Закирия. — К тому же до Марса далеко, а я плохо переношу дорогу… Долгая дорога всегда скучна…

— А ты полетел бы, если бы я тебя доставил на Марс так быстро, что ты даже не успел бы заскучать?

— А девушки там есть? Если есть, то поеду, провалиться мне на месте, — продолжая смеяться, сказал Закирия, слегка сожалея, что его «эксперимент» провалился и в то же время довольный, что на этот раз ему попался собеседник под стать ему самому.

— Тогда пошли.

Они пошли в сторону реки. Шли они, посмеиваясь, пошучивая и Закирия даже не заметил, что они довольно далеко углубились в лес. Вдруг незнакомец остановился и сказал:

— Вот и мой корабль.

Закирия расхохотался, довольный и прогулкой и этим шутником.

— Ну и хохмач же ты! Где ж твой корабль, что-то я не вижу его?

Перед ними была абсолютно голая площадка.

— Давай руку. Иди за мной!

…Закирия остолбенел: взявшись за руку незнакомца и сделав один-единственный шаг, он вдруг оказался на борту межпланетного корабля! Вокруг светились голубоватые экраны и на них Закирия увидел лес, по которому они только что шли, реку, смутно блестевшую в густых сумерках…

Закирия оторвался от экранов, принялся растерянно осматриваться. Пульты со многими приборами, круглые иллюминаторы… Все чужое, незнакомое… Незнакомец!

Их взгляды встретились.

Тот шагнул вперед и положил руку на плечо Закирии:

— Закирия, я не хочу сейчас читать тебе лекцию. Парень ты неглупый и уверен, что ты поймешь меня правильно. Ты ведь знаешь, что долг любого Сообщества разумных существ — наладить контакты с Братьями по Разуму других планет. Мы уже много лет отправляем на Землю, другие планеты Солнечной системы научные экспедиции, цель которых- найти разумную жизнь и, если таковая обнаружится, исследовать ее, определить, на каком уровне развития она находится, а если понадобится, помочь Братьям по Разуму. К сожалению, ни одна наша экспедиция, отправленная на Землю, назад не вернулась. Я уверен, что вернусь на родную планету — меня убеждают в этом сделанные мной расчеты. Однако мой научный доклад о жизни землян нуждается в дополнениях. И самым оптимальным вариантом было бы пригласить на Марс землянина, человека, который смог бы прокомментировать и дополнить мои исследования. Ты — потомок оземлянившихся марсиан, и потому ты просто обязан полететь со мной.

Закирия ущипнул себя, проверяя, не сон ли это.

— О чем ты говоришь?

— Брат, неужели дед не говорил тебе…

— Какой еще дед? — прервал марсианина Закирия. — Все мои предки до сотого колена — коренные земляне… Нет, браток, не нужен мне твой Марс. Пошутили и хватит, мне пора домой. — Он попытался улыбнуться. — А ты шутник! Наверное, в цирке работаешь?… Фокусник?… Или гипнотезер?…

— Закирия! Не пори чепуху!

— Ничего я не порю!

— Твой дед, действительно, не марсианин?

— Действительно… Чтоб мне провалиться на месте.

На этот раз он клялся искренне.

— Так ты настоящий землянин?

— Да!

— Знают ли земляне о том, что на Марсе есть жизнь?

— Только предполагают.

Марсианин задумался, затем решительно сказал:

— Ты должен полететь со мной и рассказать нашим ученым об эволюции жизни на Земле. Вернее, ученые сами получат все сведения, подвергнув анализу протоплазму, из которой ты состоишь. Твой полет на Маре будет выдающимся вкладом в дело сотрудничества цивилизаций, населяющих Солнечную систему. Это твой долг!..

Закирия совершенно растерялся. Марсианин продолжал убеждать его, одержимо сверкая глазами и его звонкий голос, казалось, заполнил собой весь салон корабля:

— Отбрось сомнения, Брат по Разуму! Эксперимент, в котором ты примешь участие, изменит судьбы двух планет. Ради истины, ради торжества Разума мы с тобой должны стать выше личных привязанностей, выше условностей! Решайся!..

Закирия нерешительно кивнул головой. Марсианин подошел к самому большому пульту, оглянулся на Закирию, подбадривающе улыбнулся и нажал на красную кнопку…

Земля погружалась в темноту. Высыпали на небе мириады звезд и среди них крупной красноватой точкой мерцал Марс.

Взревели дюзы двигателей… Человек и марсианин снова встретились взглядами…

…В тот поздний вечер еще одна звезда летела по небу, оставляя за собой короткий след…

Беганас Сартов Человек и робот

— Аскарбек-второй! — окликнул Аскарбек робота, застегивая воротник рубашки.

— Слушаю, — отозвался тот, поправляя галстук у себя на шее. Этот биоробот был создан по образу и подобию своего хозяина и не только повторял его внешность, но и перенял его эмоции, привычки, наклонности, то есть все, чем один человеческий индивидум отличается от другого и что мы называем человеческим «я». Сотрудники Аскарбека по Кибербиосубмолекулярному институту иногда не могли отличить от Аскарбека его двойника.

— Значит, так, — сказал деловито Аскарбек. — В пять вечера в институте состоится заседание ученого совета. Ты пойдешь вместо меня на это заседание, посидишь, послушаешь, если понадобится — выступишь. А я побегу в театр за билетами, затем поеду в космопорт. В шесть должна прилететь с Малой Медведицы Лайли и мне надо встретить ее. А вечером мы с ней пойдем в театр. Ты ведь знаешь, нам с ней надо решить вопрос о нашей свадьбе.

— Хорошо, — буркнул робот. — Но… — Он сделал паузу. — На заседание Совета иди сам. А я встречу Лайли… — Он вынул из нагрудного кармана пиджака два узеньких билета: — И в театр Лайли пойдет со мной!

Аскарбек, опешив, выронил из рук шляпу:

— Что?!

Аскарбек-второй вежливо поднял шляпу и подал ее Аскарбеку:

— Неужели ты не понимаешь, что я соскучился по Лайли и с нетерпением жду встречи с ней?

Аскарбек остолбенел.

— Но ведь… это не ты, а я скучаю по ней, — задыхаясь, прошептал он.

— Что? Ведь ты — это я! Значит, Лайли…

— Нет! — запальчиво прервал Аскарбек своего двойника. — Я — это не ты! Наоборот, ты — это я! Ты мой двойник!

— Это не так… — усмехнулся робот. — Ты — это я!

— Прекрати, браток, — сказал Аскарбек, стараясь сдержать злость. — Это я сконструировал тебя по образу и подобию своему. Я вдохнул в тебя жизнь! Следовательно, ты — это я!

— Аскарбек! — сверкнул глазами робот. — Не горячись. Кто кого создал — ты меня или я тебя — это вопрос спорный. Если честно, то никто практически не сможет установить, кто из нас человек, а кто — робот. Может, ты меня сотворил, а может… Да и чепуха все это… Спорить со мной не надо: ты член президиума Совета, тебе и идти на заседание. Билеты в театр у меня, значит в театр с Лайли пойду я. Вот так-то, Аскарбек!

Он подмигнул и направился к двери.

— Постой, постой, но ты же никогда не видел Лайли, как же ты… — бросился Аскарбек за роботом.

Робот остановился у двери и снисходительно улыбнулся:

— Ты разве никогда не встречался с ней?

— Я-то встречался, а вот ты…

— Раз ты встречался, значит и я встречался! Помнишь, как на эстакаде у вокзала я впервые поцеловал Лайли?

Аскарбек был ошеломлен. На шее вздулись вены, лицо его побагровело.

— Ну и подлец же ты! Это ведь я поцеловал ее! Я!..

— Успокойся, Аскарбек, — соболезнующе улыбнулся робот. — К чему волноваться, мы ведь с тобой один человек! Ты это я, я — это ты!..


Заседание ученого совета закончилось поздно. Задумчивый Аскарбек медленно шел по ночной улице.

Внезапно ему вспомнилась Лайли: «Вот черт. Ну и идиот же я!.. Интересно, что ей наболтал этот прохвост?»

— А действительно, кто из нас кто? Я — он, или он — это я? Может, я его двойник?.


Светлана Касымкулова Яната

Конечно, деревня, бабушкин сад, душистый липовый мед и стремительная речка — вещи приятные, что и говорить! По крайней мере, приятнее, чем невыносимый голос председателя пионерского отряда Ирки Мухиной, которая вот уже, наверное, целый час бубнит о металлоломе и макулатуре. Я вздохнул и снова погрузился в сладкие думы.

— Борька, Борька! Бо-о-р-ь-к-а, ну Боря же! — это шепчет мой самый лучший друг Юрка.

— …Борька-а! — и он начал кидать в меня жеваной бумагой. Наконец, потеряв терпение, я разозлился и обернулся, чтобы дать ему по шее, но Мухина в этот же момент заметила страдальческим голосом:

— Краснов, ты нарушаешь дисциплину больше всех и вообще давно пора вызвать в школу твоих родителей!

Я только погрозил кулаком в Юркину сторону. Хотя я уже привык к тому, что он меня окликает каждые десять минут. Дело в том, что неделю назад мы всем классом ходили смотреть фильм «Москва — Кассиопея».

В том, что фильм «мировой», мы сразу же сошлись во мнениях. И решили, что обязательно должны тоже изобрести звездолет. Юрка целую неделю не давал мне покоя, звонил домой через каждые пять минут, заставляя выслушивать очередной его проект. На сегодня мы запланировали разрабатывать двигатель. И вот вместо того, чтобы после пяти уроков, как каждый нормальный человек, идти домой и работать над звездолетом, я должен был сидеть на классном часе и слушать надоевшее до смерти бормотание Ирки.

Речь шла о будущем субботнике. Да, надо сказать, что в нашем классе была одна девчонка Таня Волкова, высокая, с пушистой каштановой косой — самая обыкновенная девчонка. К нам в класс она пришла в прошлом году, неизвестно из какой школы. Ее любимым коньком были звезды, о них она могла бы говорить и час, и два, и десять. Но вообще-то она в классе ни с кем не дружила, была очень замкнутой. Она почти никогда не появлялась на субботниках, а я был в отряде кем-то вроде особо уполномоченного по субботникам и воскресникам и, вполне понятно, что на этой почве наши отношения с Танькой были не из особенно хороших. Когда все работали, ее обычно не было с нами, и я возмущался таким явлением. Но сколько бы я ни говорил ей об этом, она оставалась при своих убеждениях и отвечала, что у нее есть дела поважнее. У девчонки — важные дела, подумать только!

Заранее чувствуя, что Волкова снова не придет на субботник, я встал и начал ее «разносить».

Но несмотря ни на что Таня смотрела на меня и улыбалась, а когда я закончил, она поднялась и сказала:

— Почему я должна ходить на субботники? Неужели от этого кому-то легче станет?

В классе зашумели, я выкрикнул:

— Зачем же ты тогда в школу ходишь? Раз с нами — значит, везде и всегда с нами. Будто с луны свалилась.

— Фу… Луна! — возразила Танька. — Сказал бы хоть что-либо посовременней — с Марса или другой планеты. Можешь представить себе, что я с Марса?

— Во врет! Может ты вообще не из Солнечной системы? — ехидно осведомился Володька Соломин.

— Может, и так, — спокойно ответила Таня и невозмутимо села на свое место.

Наконец-то классный час закончился. Последней, как всегда, уходила Волкова. Мы с Юркой припустили за ней и нарочно громко разговаривали, стараясь зацепить эту выскочку.

— Великий день! В нашем классе объявилась марсианка, — ехидничал Юрка.

— Как же она соизволила прилететь на нашу Землю?! — издевался в свою очередь я.

Вдруг Танька так резко обернулась, что я чуть не налетел на нее.

— Эх вы, чудаки, думаете, это зависит от меня: хочу — молчу, хочу — рассказываю. Впрочем, я на вас и не обижаюсь… Ведь вы же всего-то понять не можете: имела бы право — давно все рассказала.

Юрка недоверчиво хмыкнул, но она на него даже не обратила никакого внимания, продолжая говорить:

— Я не из Солнечной системы. Я прилетела из созвездия Андромеды. Есть там звезда второй величины, Альферац, это наше солнце, а четвертая планета от Альфераца — моя родная, мы ее называем Дрейнау, что значит «цветущая»… А все наше созвездие мы называем не Андромедой… Это ужасно трудное слово — Андромеда!

— Разве? — Мы переглянулись.

— Да, невероятно трудное, — строго повторила она. — Если учесть, что в нашем языке таких звуков вообще нет.

Я только хотел задать вопрос, как она остановила меня.

— Я знаю, что хочешь спросить у меня, я знаю все мысли тех, с кем разговариваю. Меня зовут Яната. Нет, это случайное совпадение, что, переставив буквы моего имени, получается почти Таня. Меня зовут Яната, давно меня так никто не называл, как там, на родной Дрейнау. В год, когда мне исполнилось десять лет, я впервые полетела в космос, на спутник нашей планеты Эйлинг, где работала моя мама астронавтом-корректировщиком на транспосадочной станции звездолетов. Здесь у вас только-только вышли в космос на простых ракетах, а у нас уже фотонные двигатели способны развивать скорость, равную скорости света. А в самых необходимых случаях мы используем телепортацию…

— …Телепортацию? — спросили мы почти в один голос с Юркой.

— Ах, вы даже не знаете, что это такое! Сразу это и не объяснишь… Ну в общем, при помощи электронно-квантовой установки человека разлагают на атомную структуру и в таком «разобранном» виде передают его, как обычную радиопередачу в любое место любой галактики, а там на месте в аналогичной установке-приемнике в течение нескольких секунд человека собирают в его обычную оболочку… да, да со всеми его родинками, мыслями и поступками… Я поняла ваш мысленный вопрос. Да, меня один раз телепортировали… Странное чувство… Словно ты исчезаешь и снова начинаешь жить через какое-то время… Кроме того, в тебе остается заряд энергии, безопасный для самого себя, но окружающим нельзя подходить в течение нескольких минут… На вашей планете за последние десять лет тайно побывали наши ученые пять раз. Но для окончательных психологических исследований надо было долго жить с землянами. Удобней всего это было сделать детям. Проводился конкурс по всей Дрейнау, никто не мог надеяться: необходимо было, кроме высших баллов по интеллекту, иметь исключительное здоровье. Победителей оказалось двое: я и мальчик Тураси, он сейчас живет, учится и проводит социологические и другие исследования в Англии.

Когда нас двоих направляли на Землю, основным условием было — ни слова о своем происхождении. И меня чуть было не забрали тогда, когда я проговорилась о планетах Геммы, тогда… на сборе яблок, помните? Можете мне и не верить, мне все равно. Вы, наверно, спросите, почему я, несмотря на запрещение, так сегодня разболталась с вами? Да потому, что сегодня в полночь я отбываю домой. — Яната радостно улыбнулась. — И мне разрешено быть откровенной со своими друзьями. Скоро за мной и Тураси придет малый корабль, а большой находится на окололунной орбите, чтобы доставить нас на Дрейнау…

— Во врет… — нерешительно сказал Юрка. Яната посмотрела на нас с каким-то сожалением и сказала:

— Если хотите, приходите сегодня в полночь на пустырь и увидите мой отлет, только прошу спрятаться и не подходить к кораблю. — Девочка почему-то грустно улыбнулась и, кивнув на прощание, ушла.

— Слушай, — после некоторого молчания сказал Юрка, — про какие планеты Геммы она упоминала, когда это было?

— А, да ты в это время был в Москве, у дяди в гостях, а мы всем классом поехали в колхоз помогать собирать яблоки. А вечером все лежали на сене, смотрели на звездное небо. И тут Генка Лудин заявил, что ему больше всех звезд нравится Гемма.

— Да, да, она очень красива, — откликнулась тогда Волкова. (Оказывается, она не Волкова и не Таня, а Яната). — А какие у нее прекрасные планеты: Транта, Суас, Гремо, Альдан… — И вдруг внезапно замолчала, вспомнив, что назвала планеты по-дрейнауски, а мы были тогда поражены теми звуками, которыми она называла планеты. Как могли об этом разговоре узнать на корабле?

Дома я сел за уроки. Потом выглянул в окно, увидел, что солнце затянулось тучами. Полил дождь. Это была самая настоящая гроза — с молниями и мощными раскатами грома. «Ну, конечно, Юрка не придет», — подумал я и, сделав уроки, лег спать… И вдруг сквозь сон — пронзительный свист! Это все же Юрка!

Дождь лил как из ведра, зигзаги молний освещали мокрый асфальт, и в нем, как на моментальных фотографиях, отражалась вся улица.

— Слушай, — шепнул мне Юрка, — осталось полчаса, давай нажмем.

И вот, наконец, пустырь. Спрятались в кустах, ждем — ничего и никого!

— Натрепалась! — огорченно сказал Юрка. И вдруг… вдали показалась стройная фигурка, мы узнали Янату, в бело-серебристом плаще с развевающимися на ветру мокрыми волосами. Юрка хотел ее окликнуть, но я заставил его замолчать. Тем временем Яната нетерпеливо расхаживала по площадке.

— Смотри, — тихо воскликнул Юрка. К Янате подошел высокий мальчишка в таком же светлом плаще. Она что-то воскликнула и обняла его.

— Чужого обнимать, — зашипел Юрка.

— Это не чужой, это Тураси, они же как родные, с одной планеты…

Мой приятель сердито засопел, и я понял, что в этот момент он далеко не в лучшем настроении.

— До двух осталось пять минут, — прошептал я. И внезапно раздалось рычание реактивных двигателей, которое нельзя было отличить от раскатов грома, и на площадку плавно опустился корабль. Это была ракета странной спиральной формы. Из корабля вышли двое инопланетян в золотистых скафандрах. Когда Яната и Тураси сняли плащи, то под ними оказались точно такие же легкие скафандры, отсвечивающие золотом.

Последней в ракету ушла Яната, и я увидел, как она на минутку остановилась, и ее губы шевельнулись.

Хлесткая струя выхлопных газов обожгла площадку, н ракета ушла, набирая скорость, к окололунной орбите, к большому фотонному кораблю.

Мы, совсем грустные, уже собирались уйти, когда я заметил что-то светящееся в стороне от стартовой площадки. Это был лучистый кристалл величиной с большое яблоко, а под ним белела записка. Конечно, наша подруга с Дрейнау не захотела оставлять товарищей без прощального подарка.

«Видите, я действительно инопланетянка. Теперь вы можете спросить, почему я все рассказала вам? Да потому, что я всегда знала о ваших мыслях и желаниях, всегда считала вас своими друзьями, теперь вы отдалены от меня многими парсеками. И я верю в вас, верю, что вы создадите звездолет. Я еще обязательно прилечу на вашу прекрасную планету, а кристалл — на память.

Мы тоже дети Солнца! До свидания. ЯНАТА».

Юрка еще раз перечитал конец письма:

— Интересно, как она узнала о звездолете? И что это за туманная фраза в конце записки: «Мы тоже дети Солнца»?

Я шел, с тоской повторяя ее имя: «Яната… Яната» — загадочное, космическое, голубое и прекрасное, как оставленный ею кристалл. «До Альфераца очень далеко!» — вспомнились слова Янаты.

— Слушай, может надо рассказать о ней кому-нибудь? — сказал Юрка. — Все же контакт с представительницей другой планеты?

— Ты думаешь? Да нам же никто не поверит!

— А кристалл?

Я только махнул рукой.

— Как ты думаешь, она еще прилетит? — опять сказал он.

— Спроси что-нибудь полегче, — вздохнул я и замолчал. Притих и Юрка. А я все думал про Янату, иногда называя ее про себя «марсианкой», хотя хорошо знал, что она еще дальше — из другого созвездия, из мрачных глубин космоса.

Интерес-ная-я штука! Когда назавтра я спрашивал у всех ребят подряд, кто из них видел Таньку Волкову, на меня смотрели, как на сумасшедшего.

— Какую Волкову?

— То есть, как какую? Таню, которая рядом с Володькой Соломиным сидела?

— Борька, да что с тобой? Может съел чего-нибудь? — уставилась на меня Светка Нагорная. — Володька Соломин второй год один за партой сидит.

Это было необыкновенно — у всех в классе, как резинкой, стерло все воспоминания о Янате. Никто даже не пытался припомнить про планеты Геммы и о том, как Яната увиливала от субботников.

Наконец, когда я в третий раз стал допытываться о так называемой Тане Волковой у Ирки Мухиной, та пощупала у меня лоб и сказала:

— Иди-ка ты, Борька, домой сегодня.

Домой я все же не пошел. Всем было весело, исключая нас с Юркой. Иногда мы обменивались таинственными взглядами и торжественно клялись сохранить все в глубокой тайне.

…Весело прозвенел звонок, возвестивший о конце учебного дня. Класс загудел растревоженным ульем.

— Тихо, ребята! Сядьте на места! У меня объявление, — прокричала Ирка Мухина, любительница громких фраз. Все помнят тот случай, когда она еще в четвертом классе взялась оформлять классный уголок и навешала самодельных воззваний вроде: «Железная дисциплина — залог здоровья» и «Собирай металлолом — витаминов много в нем!»

— Кому говорят, тихо! — стучала ладошкой по столу Мухина.

— Опять! Неужели нельзя было на перемене сказать! — простонал я.

— Новостей на пять минут! Ведь ты же всех задерживаешь, — прошипела Ирка.

— Да хотя бы и на две минуты! Пока! Чао! — И я двинулся к двери.

Однако Юрка предательски не откликнулся на мой призыв, да к тому же выход из класса загородили девчонки — не будешь же с ними драться! Я демонстративно прислонился к стене двери, насвистывая: «А нам все равно…»

— Я не начну до тех пор, пока Краснов не сядет на место, — занудным голосом протянула Мухина.

Под возмущенный гул класса я направился к своей парте, швырнул портфель в парту и уничтожающе глянул на Юрку — предатель.

— Во-первых, — начала Ирка, — мы завтра выйдем на субботник по сбору металлолома. Нужно приобрести книги для строителей БАМа. И во-вторых, в воскресенье идем на лыжах в лес, с нами будет учительница по географии Наталья Александровна. Вот и все, — Ирка взяла портфель и вышла.

— Ха, красавица! — презрительно сказал я, — Юра, пошли.

Но он будто оглох. Я легонько дернул его за воротник. Мы вышли из школы. Мягко искрился снег. В вечернем небе загорались первые звезды.

— Хорошо, только жаль, что не видно Андромеды, — сказал я, чувствуя, как проходит паршивое настроение. — Да, хорошо. А ты поедешь в лес, Юрка?

— Обязательно поеду.

— Знаешь, мне пришла в голову мысль: если заменить в ракетном топливе…

Занятые этими важными размышлениями, мы совсем незаметно дошли до дому. Надо прямо сказать, что после отлета Янаты мы с особым рвением принялись за изобретение звездолета. С еще большим усердием читали книги по ракетной технике, астрономии и астрофизике. С энтузиазмом взялись за математику и физику. Кубоквадратыч с изумлением смотрел на Юрку, у которого отметки сроду выше тройки не поднимались, а тут вдруг три пятерки подряд!

Два дня, оставшиеся до воскресенья, пролетели незаметно. В это утро я проснулся сам. Удивительное дело- в праздничные дни всегда легко встается! Солнечный луч упал на полку с книгами, и там заискрился голубой кристалл — подарок Янаты.

Одеться и быть под окном друга — на это хватило десять минут. Я свистел во всю мочь до тех пор, пока за стеклом не показалась всклокоченная Юркина голова.

— Ну, чего рассвистелся, не концертный зал… Сейчас я…

Очень долгим мне показалось ждать, пока не появился Юрка в шапке-ушанке, в куртке и с лыжами.

— Знаешь, я во сне такую конструкцию придумал, расскажу тебе — закачаешься: максимум современности, можно собрать из подручных материалов, прямо обалдеешь…

— Как в тот раз из тазиков и детских ванночек, — съехидничал я, — как наш сосед дядя Вова.

— Какой дядя Вова?

— А тот, у которого все получается дубово-дубово!

Юрка не успел ответить. Мы уже подходили к школе. По всем приметам видно — у ворот собрался наш класс. И, конечно, голос Ирки Мухиной: «Ребята, мероприятие нужно провести на высоком уровне!»

Доехать до леса на автобусе — самое пустячное дело, а там мы рассыпались по всем направлениям. Только-только ребята начали сражаться в снежки, и я успел влепить Светке Нагорной два снежка в спину за ее ехидство, как вдруг из-за кустов появился Юрка с каким-то торжественно-таинственным выражением лица.

— Во!.. Смотри, что я нашел!

В руках он держал какой-то фиолетовый брусочек.

— Хм, странно… Какой-то незнакомый металл… главное, фиолетовый.

Я внимательно осмотрел Юркину находку. Сбоку было три отверстия. Покрутил палочку в руках, и вдруг раздался щелчок: открылась крохотная крышка, а там — кнопка…

— Слушай, может быть, нажать, а?

— Я тебе нажму, мы же не знаем, что это такое!

Любопытство и просьба друга, наконец, победили мою осторожность.

— Ладно, валяй, только потихонечку, И на всякий случай отойдем подальше от наших.

Я для предосторожности отвернул брусочек дырочками от себя и нажал на кнопку. Из отверстий вырвались три ослепительных голубых луча, и я невольно отдернул руки, выпустив Юркину находку, брусок повис в воздухе и вдруг стремительно полетел куда-то все дальше и дальше, мы за ним. От быстрого бега не хватало в груди воздуха и кололо в боку, когда эта «волшебная» палочка нырнула в какой-то овраг и там исчезла.

— Вот это да, — протянул Юрка, — и как же дальше? Неужели отступать?

Стали спускаться в овраг и на одном из поворотов я случайно оперся о крутую стенку оврага и вдруг почувствовал, как она поползла под рукой, не вниз, а почему-то в сторону.

— Борька, гляди-ка, — Юрка расширенными от изумления глазами смотрел за мою спину — там открылась стальная дверь-люк.

— Что ты на меня смотришь? Пошли! — сказал Юрка.

— Давай! Я первый… Не отступать же перед чем-то таинственным.

Шагнул в проем, потоптались в начале белого коридора, прошли еще несколько шагов, и тут я почувствовал, что за нашей спиной кто-то стоит… Дергаю Юрку за руку. Перед нами стоял человек в ярко-красном костюме с молниями вдоль рукавов, три застежки-молнии поперек груди и вокруг шеи ожерельем фланцевое соединение, как для гермошлема космонавтов.

— Земляне, вас приветствует человек с планеты Дрейнау!

— Дрейнау? Вы прилетели, да? — Я таял от восторга. — А Яната?

Человек с планеты Дрейнау пригласил нас с Юркой следовать за собой. Трижды коридор менял направление, и наконец наш новый знакомый сказал:

— Подождите здесь.

Это была какая-то странная голубая комната, стены которой, казалось, были живыми и еле заметно пульсировали, а порой по ним пробегала как бы волна дыхания. В комнате стояло два кресла. Я уселся в одно из них, а Юрка начал деловито обходить все помещение.

— Ничего матерьяльчик, — одобрительно сказал он, проведя ладонью по стене.

— А ну, брось, — вскочил я, — а то как долбанет!

— Кто долбанет? Эта стена? — И Юрка, не слушая меня, стукнул по стенке. Рука вошла в стенку по локоть и так завязла — ни туда и ни сюда.

— Говорил тебе, не трогай! Что делать будем?!

Я стал помогать Юрке вытаскивать руку из стены, но ничего из этого не получалось.

— Уф!.. — Я вытер пот, и в это время вошел наш новый знакомый.

Увидев Юркину беду, он как-то криво усмехнулся, потом вынул из кармана небольшой предмет, похожий на флакон из-под одеколона, брызнул на Юркину руку, и она сразу же свободно вышла из стены.

После этого незнакомец повел нас дальше, и, наконец, мы вошли в круглый зал, где за столом в виде подковы заседало пятеро таких же инопланетян в красном. Сопровождавший дрейнаусец ввел нас в середину подковообразного стола, где оказались два удобных сидения.

Если сейчас снова взглянуть в прошлое, то хорошо запоминается наше с Юркой ощущение, что все это не настоящее, а просто какая-то хитрая игра, или, наконец, хорошо продуманная пьеса — представление, рассчитанное на двоих. Тем более, что пришельцы так были похожи на обычных землян. Разницу я заметил только тогда, когда председательствовавший за столом-подковой встал и обратился к нам с краткой речью, зрачки его глаз от яркого света совсем по-кошачьи сократились в палочки-веретенца, и когда он на мгновение поворачивал голову в мало освещенную сторону, зрачки снова расширялись. Это было первое, что меня поразило, и я невольно спрашивал себя: «Почему же у Янаты — Тани не было таких глаз?»

— Уважаемые земляне, — обратился к нам председательствующий. — Да будет вам известно, что мы уже не в первый раз навещаем вашу планету с самыми хорошими намерениями. Делаем мы это, как у вас говорят, «инкогнито» — не посвящая хозяев планеты в наши работы для того, чтобы вся информация была объективной, без примеси эмоциональных добавок… — Он на момент отвернулся, и зрачки его, расширяясь, как бы вспыхнули мрачным огнем. — Очень прошу верить нашей искренности, так как в будущем наша планета, стоящая на более высокой ступени цивилизации, окажет вам помощь в овладении всем богатством научных знаний на… Дрейнау. Чтобы привести пример наших знаний, могу вам сказать, что сейчас вы находитесь в таком месте, где вас найти совершенно не в силах никому на Земле. — Председательствующий снова как-то натянуто улыбнулся. — Вы находитесь в… четвертом измерении. Вам понятно, что это такое?

Мы с Юркой растеряно переглянулись.

— Вот те на… — протянул мой друг.

Не знаю, какой черт меня пихнул под локоть в этот момент, то ли в порядке защиты, то ли в порядке обиды за нашу науку, я про себя махнул на все — врать так врать:

— Подумаешь… четвертое измерение! А вот мой дядя…

— Что такое «дядя»? — вонзился в меня взором председательствующий.

— Ну, это… который… мамин брат. Так вот он разработал перемещение материи в глобальных порядках!

Юрка посмотрел на меня каким-то ошалелым взглядом, рот его был открыт на последнем пределе, а зрачки становились чуть ли не палочками.

— …Перемещение материи в глобальных порядках… как бы вам объяснить. Если произвести глобальное уменьшение галактики, то она займет свой следующий порядковый размер, станет величиной со среднюю планету, составляющие ее планеты и звезды уменьшатся до размеров арбуза. — Тут пришлось снова объяснить нашим «допросчикам», что такое арбуз.

— А… если такому уменьшению подвергнуть нас? — спросил самый младший из заседателей.

— Тогда вы станете размером с самую маленькую инфузорию туфельку, — не моргнув глазом, отлил я последнюю «пулю».

Все шестеро дрейнаусцев, включая и нашего сопровождающего, о чем-то горячо стали рассуждать на своем языке, а Юрка, склонив голову на бок, в это время разглядывал меня так, будто вместо меня на стуле сидела по крайней мере морская корова или тоже представитель с другой планеты. Бедный мой друг, как он переживал и что думал? Он же прекрасно знал, что я никогда не был способен на вранье даже в самых мелочах, что я ненавижу ложь во всех ее вариантах, а тут такой поток лжи, который в пору разве что только Мюнгхаузену.

— Итак, наши молодые, но уважаемые друзья, — снова заговорил кошачьеглазый глава инопланетного «конклава», — возвращаясь к началу нашего разговора. Нам хотелось бы узнать о вашей планете совершенно все. Прошу вас в порядке одолжения рассказать все, что вы знаете о своей… Земле.

С этими словами он направил на меня какой-то оранжевый рефлектор, и я сразу забыл о том, что собирался сам спросить у них: «Почему же они не могли узнать обо всем этом у Янаты?» Вместо этого я, как болтливый попугай, выдал все свои знания, полученные в школе. Надо сказать, что Юрка в этом отношении перещеголял меня, сразу же сообщив все о космонавтах, спутниках и первом совместном полете «Союз-Аполлон». В общем, в своей откровенности мы настолько разошлись, что спроси они меня сейчас о «глобальном перемещении», так я бы, наверное, сознался во вранье и, чего доброго, попросил извинения. Во всем виноват, по-моему, был проклятый оранжевый рефлектор, нечто вроде американского «детектора лжи», только в более гуманном варианте.

Когда наши с Юркой познания были исчерпаны, и мы с ним ответили по мере своих мозговых запасов на все вопросы, председательствующий закрыл перед собой нечто вроде небольшого книгоящика и, вздохнув, произнес:

— Прекрасно, — и глаза его уже в который раз сверкнули сокращающимися зрачками. — Вот и все, молодые люди, но весьма уважаемые друзья. Сегодня мы улетаем с Земли, чтобы немного спустя прилететь обратно и принести для землян оч-ч-чень пр-р-риятные вещи. Ждите нас, и будете или нет вы рассказывать о сегодняшнем разговоре, это нас не беспокоит. На месте ваших ученых я бы вам не поверил и послал на это самое… послал вас на сумасшедшее исследование. Пр-р-риятных дней, хороших настроеньев, — закончил он.

«Нас-трр-роеньев», — мысленно передразнил я его, когда ко мне после окончания оранжевого облучения возвратилось какое-то недоверчиво-неприязненное отношение ко всей этой инопланет-гоп-компании.

В сопровождении того же дрейнаусца мы с Юркой снова очутились на свежем морозном воздухе.

— Что-то быстренько они нас выпроводили, — буркнул я.

— А ты — здоров врать-то! Вот бы никогда не подумал, — то ли укоризненно отозвался Юрка.

Через каких-то полчаса мы уже подъезжали на электричке к дому. Возле выхода ехавший с нами милиционер вдруг вгляделся в нас и строго спросил: «Боря?… Юра?…»

— Ага, — только и могли мы произнести от удивления.

— А ну, пошли со мной! Вот уж двое суток, как матери из-за вас всю милицию на ноги подняли, а вы на электричке раскатываете и мороженым наслаждаетесь.

— Как двое суток? — возмущенно запротестовали мы в два голоса. — Мы только что из леса!!!

— Совершенно верно, парнишки, вот двое суток назад вы и пропали во время экскурсии в лесу.

— Во врет! — посмотрел Юрка на милиционера.

— Не врет, — толкнул в бок приятеля, прошептал я. — Ты что думаешь, всю историю Земли со всеми Архимедами, Клеопатрами и Александрами Македонскими можно за пару часов толкнуть? Мы же весь школьный курс пересказали.

Знаете, мне что-то больно не хочется рассказывать, как нас с Юркой увезли в милицию на мотоцикле… с собакой, а потом мы лежали в больнице, и такой вежливый врач нас расспрашивал про дрейнаусцев и четвертое измерение. Хороший доктор был, сочувствующий.

И это было еще не все. Когда мы с Юркой в школу пришли, от нас все в сторону шарахались. Это был класс!

— Ну, что вы, — уговаривала всех в классе Ирка Мухина, — ребята, как ребята. Поболели и все прошло.

— Ага, как же, — полушепотом отозвался Володька Соломин. — Это у них — буйное: разговаривает, улыбается, а потом, вдруг р-р-ры! И за горло зубами.

Даже самое плохое и то имеет свой конец. Через неделю нас распустили, начались зимние каникулы. Ребята уже привыкли и не шарахались от нас, разве только когда Васька Мещеряков из десятого класса, здоровый дылда, стал на катке меня про космос подначивать, я ему немного… по морде дал. А он ничего, так и умылся — потому у меня репутация теперь такая… после больницы.


Новогодним вечером мы с Юркой сидели у нас дома, горела новогодняя елка, на столе стоял огромный торт и бутылки с лимонадом «Буратино». Мои родители ушли в гости, и настроение у нас было что надо. Хорошее это время, когда родителей дома нет!

— Юр, а Юр, я до сегодняшнего дня не понимаю, почему они нас расспрашивали все про планету? Яната же с нами училась, могли у нее все узнать…

— Странный ты, Борька, сколько человечество свою Землю изучает? Несколько тысяч лет. А много ли мы знаем?

— На двое суток хватило, на милицию и па больницу, — мрачно сыронизировал я и перевел взгляд на полку с книгами. — Юрка, смотри! Кристалл! Не там, балда, на полке!!!

Не отрываясь, мы вперились на разгоравшийся каким-то сиянием голубой подарок Янаты. Честное слово, меня мороз по коже пробрал. Это было совсем, как в «Страшной мести» у Гоголя: все предметы в комнате расплылись в очертаниях, пропали, периметр стен стал овальным, удлиненным и по двум сторонам засверкали круглые иллюминаторы, отливающие перламутром, как створки гигантских морских раковин.

От потолка повеяло холодом, и, подняв глаза, мы увидели ночное небо. Но какое это было небо! Оно было чужое: очертания созвездий незнакомы, а на первой четверти небосвода сияла одна полная Луна с пояском, как у Сатурна, и два полумесяца, обращенные друг к другу выпуклостями. Каким-то третьим чутьем я сообразил, что это небо Дрейнау, небо созвездия Андромеды. И вдруг, посреди комнаты, как на быстро проявляющейся фотографии появилась… Яната! Она стояла на каком-то небольшом возвышении.

— Яната, — окликнул я.

— Танька! — заорал Юрка и кинулся к нашей приятельнице.

— Юрка… дурак. Не подходи, во мне же гигантский заряд! Не обижайся, что обругала, это я с испугу… Подождите минуту…

И вот мы сидим снова втроем, рядом, смотрим друг другу в глаза и нет для нас сейчас ни отдаленных миров, ни разделяющих нас парсеков. Просто нас трое, два приятеля и замечательная девчонка Яната. Разговор прыгал с пятого на десятое и устремился на одну определенную точку только тогда, когда мы с Юркой рассказали про последнюю встречу с дрейнаусцами.

— Яната, почему тебя с ними не было?

— Юра, Боря, подождите… какие у них были зрачки? Не вот так — палочками?

— Ага, совсем, как у кошки, — обрадовался Юра, — это что, у всех вас там такие, а у тебя одной, как у нормальной?

— Ой, ребята, как все плохо! Значит двое суток? Да, за это время они получили от вас полную информацию. Это были не люди с Дрейнау — это, если можно про них так сказать, антигуманитарии. Их звезда сейчас на последней стадии остывания и они, не считаясь ни с какими доводами рассудка, стараются овладеть любой планетой, стерилизовать ее, освободить от настоящей жизни и приспособить для своих потомков…

— Яната, как же это так?

— Та-ань, что же делать? — простонал Юрка. — Нас и так за сумасшедших считают.

— Ребята, мне пора!.. Пора! Делайте, что хотите, но только быстрее. Оповещайте всех и вся! — И она растаяла в воздухе, пропало голубое сияние, комната стала обидно обычной и все прошедшее нависло предчувствием большой беды, от которой мы своими ребячьими силами не могли оградить наш такой большой и такой маленький Земной шар… все народы Земли…

— Юрка-а, сказал я, — сколько же сейчас часов?

— Пять минут десятого…

— Одевайся, пошли! У меня дядя… Он астроном… Все расскажем, что он посоветует? Яната говорила — предупреждать!

У дяди были новогодние гости, и в коридор доносились возбужденные голоса, звучала веселая песня:


«Люблю я макароны

С подливом, с острым сыром…»


— Ну-с, юноши, с Новым годом, с новым счастьем! — приветствовал он нас и с любопытством посмотрел на наши встревоженные лица. — Кстати, вы, кажется, и не поздоровались? Ну, что ж, простим будущим космонавтам.

— Дядя Сережа, беда! — начал я передавать предупреждение Янаты и все, что было сегодня вечером.

Надо отдать дяде справедливость: он нас выслушал до конца, стал несколько грустным.

— Если бы даже все, что вы сказали было правдой, мы бы ничего не смогли сделать. Против посягательства какой-то, как вы назвали, антигуманной цивилизации, у нас нет сил. И средств тоже.

И вот мы снова идем по заснеженной улице, хмурые и удрученные безвыходным положением. По всей видимости, дядя Сережа все ж посчитал наше предупреждение если не за ребячий вымысел, то за какое-то недоразумение…

— Слушай, неужели ничего нельзя сделать? — спросил я, когда мы уныло брели к дому.

— Думай ты, а я больше уже не могу, — ответил Юрка и насупился.

Первые дни каникул прошли в сплошных тревогах и волнениях.


…Прошло трое суток. Поздно вечером мы снова сидели у меня и, как индийские факиры, гипнотизировали Янатин кристалл, и, будто под нашим влиянием, он снова засветился. Опять нас окружала таинственная обстановка планеты Дрейнау… Перед нами появилась Яната.

— Что вы успели сделать? — был ее первый вопрос.

— Ровно ничего, Яната. Никто нам не верит.

— Яната, а как ты появляешься здесь? — нарушил я повисшее в воздухе молчание.

— Это же так просто, Боря. Кристалл, который я вам подарила, это портативная установка приемника телепортера. Он постоянно связан вот с этим моим браслетом на руке… И где бы вы ни были, я всегда смогу войти с вами в радиотелепортивный контакт… Но речь сейчас не о том. Вы же поймите, что армада ракетных кораблей с антигуманной планеты уже в пути. Они движутся к вашей Земле…

— Дядя сказал… что мы пока беспомощны, — и я с тоской покосился на сияющий в напряжении кристалл.

— Ребята, — прервала молчание Яната, — будете ли вы помнить меня?

— Помнить тебя? — вскликнул, краснея до ушей, Юрка.

— Навсегда мы сохраним в памяти твою дружбу и… все, что с тобой связано! — прямо глядя в ее такие красивые и грустные глаза, поддержал я друга.

— Подарите мне вот эту вашу фотографию, — сказала Яната, взяв с письменного стола карточку, где мы с Юркой сфотографировались в обнимку как раз в тот день, когда ходили на прекрасный фильм «Москва-Кассиопея».

Вот тогда в первый и последний раз я взял Янату за руки, вручая наш общий подарок. Слабый удар тока прошел от нее. Она грустно рассмеялась.

— Видишь, Боря, это еще остаток напряжения после телепортации… Ребята… мне пора! Я очень прошу вас завтра в это же время быть дома, в этот же час, мне так необходимо будет ваше присутствие. До завтра!

И все погасло, потускнел кристалл, будняя обстановка окружила нас снова.

Если бы кто знал, как я хитрил на другой день, чтобы отправить отца с матерью в кино. Юрка пришел ко мне бледный и крайне расстроенный,

— Знаешь, Борька, мне все это не нравится… Мне все кажется, что мы с тобой сегодня совершаем какое-то преступление.

— Брось, марсианин, — сказал я ему, как иногда называл его, чтобы поднять настроение, — и три к носу — все пройдет.

— Нет, не пройдет. Борь, поверь мне, не пройдет…

Часы пробили ровно девять в тот момент, когда засиял голубой подарок Янаты. И снова она рядом с вами. Мы оказались в какой-то тесной каюте, заполненной множеством приборов.

На Янате был костюм астронавта. Она была возбуждена и часто беспричинно смеялась.

— Яната, где мы? — спросил я. — Почему ты сегодня такая странная?

— Юрий… Борис, давайте присядем, как у вас на Земле перед дальней дорогой…

— Почему так торжественно? По полным именам?

— Друзья… я сегодня должна сделать то, что сделали бы и вы. Я в этом уверена! Но сегодня вы этого не можете сделать, а я уже почти сделала.

— Что сделала?

— Это один из боевых кораблей нашей планеты Дрейнау. Сегодня он станет на пути захватчиков, стремящихся к планете Земля. Я совершила большой проступок перед своей Родиной, увела… украла этот фотонный боевой корабль… Судите меня как хотите. Юра, я не всегда уклоняюсь от субботников. Сегодня мой день. Все, прощайте — смотрите до конца на кристалл. — Торжественная, прямая, как солнечный лучик, она поцеловала нас обоих с Юркой, и нам почему-то не было от этого стыдно.

И вот мы снова в моей комнате, пристально смотрим на кристалл, в котором, как на крошечном экране цветного телевизора, — она, Яната, собранная, строгая. Только изредка, отрываясь от приборной доски, она смотрела в нашу сторону и спрашивала, будто видела нас, спрашивала с каждым разом короче:

— Ребята, вы со мной?… Вы меня видите? Вы сейчас мне очень нужны. Космические торпеды заряжены антиматерией… Я иду в атаку за вас, за себя! Мы — дети одного Солнца!!!

Это была короткая, неистовая схватка. Яната вывела свой крейсер на предельной скорости. Вероятно, командир армады вторжения был захвачен врасплох, когда один за другим вспыхнули в звездных всплесках аннигиляции первые пять кораблей.

Да. Они не ждали, что вместо значительно слабой техники Земли, их встретит сильнейший боевой корабль планеты Дрейнау. Не более десяти минут прошло, когда, уничтожив почти весь десант врагов, Яната осталась один на один с флагманом космической армады.

— Яната… Яната, бей их гадов!!! — кричал побледневший Юрка.

Я же не мог ничего сказать, следя за тем, как иногда отрываясь от экранов, Яната шептала:

— Ребята, вы со мной? Ребята, вы видите ме…

Так бывает в боях, когда два снаряда, покинув жерла орудий, ударяют одновременно в противника. Перед моими глазами и сегодня, тридцать лет спустя, стоят эти две мощные аннигиляционные вспышки, одна из которых была последней песней Янаты. В этот же момент экран кристалла потух, будто только и светился ударами сердца Янаты.

Эпилог

Да, прошло уже более тридцати лет, и я давным-давно не Борька, а Борис Степанович, главный конструктор фотонных кораблей. Шли годы, но ни на минуту я не изменил своей мечте, которая с каждым днем становилась все более близкой и осязаемой.

Строчка из записки Янаты: «Я верю, вы изобретете звездолет» стала завещанием для нас с Юркой. Мы должны были отдать последний долг — построить звездолет и полететь в созвездие Андромеды, привести доказательства ее подвига, чтобы встала величественная стелла в честь девочки, которая защитила наш мир.

Сколько раз у меня возникал вопрос: «Почему же эта всесильная цивилизация, соотечественники Янаты, во всем их всевидении не смогли остановить ее, слабую девчонку, и уничтожить армаду врагов?!»

Понимание пришло потом: просто приходит в жизни каждого час, когда ему надо доказать, что он Человек. Час Янаты настал именно в тот январский вечер. И Яната совершила подвиг.

Моя мечта стала, наконец, реальной — фотонный ввездолет «Яната», которому мы с Юркой, с Юрием Александровичем, знаменитым химиком, отдали все, будет создан.

Пройдет время, и в небо взовьется строгий силуэт корабля. Он полетит к созвездию Андромеды, к Альферацу, и люди Земли, наконец, увидят далеких своих собратьев.


Алан Кубатиев Снежный август

Извиваясь, Август кое-как разгреб льдистые комья и жадно глотнул жгучий воздух. Так дернулся во сне, что стенки норы в снежном надуве не выдержали… Август помотал головой и клочьями правой перчатки отер набрякшее лицо. Щетина хрустела. Режиссер Карманов первым осмеял его бороду, торчащую пестрыми «кустиками» во все стороны. «Товарного вида не имеет!» Бритва тоже осталась во вьюке, под снегом, как и его спутники…

Кряхтя, он встал и запрокинул голову. Небо стыло в чернильном льду, но звезды утратили режущую яркость. Скоро рассвет.

По вершинам хребта уже тлела розовато-оранжевая полоска — отсвет будущего дня. Казалось, что видно даже перевал и дорогу, по которой ползут грузовики. Усмехнувшись, Август потянулся и вдруг замер, боясь дохнуть. Потом устало опустил руки и негромко выругался. Любой шорох его натянутые нервы превращали в рокот двигателей поискового вертолета.

В первый раз его слишком глубоко засыпало. Счастье, что снег был рыхлый, а трещина, куда он угодил, не слишком глубокая. А во второй… Если бы на нем была подаренная Тимо пуховка! Яркая, легкая, непромокаемая. Даже на той проклятой морене, пестрой, как бар-сова шкура, ее не проглядели бы… Август проглотил комок, вставший в горле, и затолкал озябшую руку в карман комбинезона.

Будем выкручиваться. Десять часов пути до перевала — это кулуар, плато, закрытый пологий ледник, выход к перевалу, спуск и переход через долину к шоссе. М-да… При сносной погоде можно рассчитывать на сутки. Впрочем, в горах- как на войне: километр умножаем на четыре… Скверно, что батареи садятся. Августу вдруг стало еще холоднее. Он натянул капюшон, завязал все шнурки. Термоткань грела, но регулятор был на максимуме. Он подбросил на ладони тощий пакет пеммикана и мешочек соленого арахиса. «Запасы продовольствия…»


Вьюки с едой были на том сарлыке, который вез Крупицына. Второй шагал под мешками со снаряжением — Август ехал на нем, а впереди всех двигался Досмамбет, проводник. Всплыло перед зажмуренными глазами его лицо, круглое, веселое, обожженное морозом. Всю дорогу он пел фальцетом, пытаясь переводить Крупицыну слова.

— Этот песня, «Алтын шакек», «золотой кольцо» по-русски, мой брат придумал. Другой — «Серый голубь» называется. Когда мой друг женился, его друг этот песня в подарок придумал. Хорошо, а? Когда я жениться буду, он обещал придумать тоже. «Качыр эшек» называется, «упрямый ишак»!.- хохоча, он откидывался в седле и хлопал себя камчой по тулупу. Вряд ли ему было больше двадцати пяти.


…Позавтракав, тщательно упрятал в карман опустевший на четверть мешочек и поднялся. Десять зерен арахиса на второе и сколько угодно талой воды на десерт… Сыпануть бы разом в рот! Ледяной бес нашептывал, что после можно подбить горную куропатку, или улаpa, или даже архара, но Август рассудительно отвечал бесу, что так высоко куропатки и улары не попадаются, а скрасть и подстрелить архара при его охотничьей сноровке нечего и надеяться.

Закрывая флягу, подивился своему спокойствию. Можно подумать, он гуляет по бульвару, кушая эскимо, а не тащится по снежному плато под ледяным небом, с паршивыми крохами съестного и севшими термобатареями, рискуя сам сделаться пломбиром. Такое объяснимо только в двадцатом веке, когда человек уверен, что его ищут и найдут. Или в первом, когда рассчитывали на свои силы И опыт.

Силы пока есть. С опытом хуже.

Именно поэтому он сперва так ухватился за эту возможность. Теперь-то ясно, что надо было отказаться наотрез. Ах, Крупицын, Крупицын! Охотнику, видите ли, показалось, что он узнал галуб-явана!..

Чоро. Темная кожа, раздутые ноздри, сжатые губы, прищуренные, окруженные морщинками глаза. После того зоркого, почти недоброго взгляда, каким он их смерил, Августу расхотелось говорить с ним. Опустив подбородок в воротник свитера, Чоро сидел на поджатых ногах возле очага. Отсветы пламени вились по его замкнутому лицу.

На все крупицынские вопросы Чоро отвечал уклончиво или отмалчивался, явно присматриваясь к гостям. Крупицын от нетерпения придумал хитрый маневр — стал расспрашивать, какие звери водятся здесь. Мало-помалу Чоро разговорился и даже рассказал, скупо и угрюмо, как ему пришлось ловить снежного барса для Фрунзенской зообазы. Рядом сидел его восьмилетний сын в такой же, как у отца, волчьей шапке и гордо слушал. Скоро беседа перешла на то, ради чего они поднялись в аил.

Три дня назад Чоро ушел на охоту. Лицензии колхоз выправлял заранее — зимой Кара-Мойнок отрезало снегом, а вертолеты обычно садились раз в месяц. Свалив двух козлов, он ранил третьего, но подранок поскакал прочь. Оставив напарника сторожить туши, Чоро погнал козла по скалам, чтобы измотать, и тот долго карабкался по камням, забрызгивая снег кровью. Чоро сумел подобраться на выстрел, но убитый козел упал вниз, в лощину. Был час дня, Чоро мог не успеть вернуться в аил засветло, и все же решил рискнуть.

Спустившись по веревке, он издалека увидел, что туша шевелится. Чоро удивился: на этот раз он попал козлу под левую лопатку. Подойдя поближе, он разобрал, что возле туши вертятся какие-то животные. Он громко крикнул и выстрелил в воздух.

— А кто?… — перебил Крупицын, тиская шапку.

Чоро поморщился на такую невыдержанность, но ответил:

— Маймун.

— Обезьяна?! — в один голос вскрикнули Крупицын и Август.

— Оова, — кивнул Чоро. — Абдан чок.

Очень большая обезьяна на Тянь-Шане?… По словам Чоро, их было две. Бежали они на задних лапах, изредка пригибаясь и отталкиваясь от наста сжатыми в кулак кистями, как это делают шимпанзе, молча и так быстро, что Чоро не успел толком разглядеть — даже трофейный двенадцатикратный бинокль не помог. Скоро они исчезли в камнях. Чоро едва успел вернуться к встревоженному Асанкулу. К аилу подходили уже в сильную метель. К ночи сорвался буран и мел трое суток.

Крупицын лихорадочно записывал все, что переводит племянник Чоро, Досмамбет. Август молчал. Все это пахло сенсацией, но охотник ему не нравился. Когда тот замолчал и хлебнул остывшего чаю, КрУпиЦьш захлопнул блокнот, но пальцы его нетерпеливо шевелились. Потом Чоро встал, попрощался и ушел с сыном.

Всю ночь, ворочаясь в спальном мешке с боку на бок, Крупицын возбужденно и тоскливо говорил;

— Тебе не понять, ты не антрополог. Боже мой, какая возможность! Неужели это и правда снежный человек? Есть гипотеза, что это неизвестным образом уцелевшие неандертальцы. Какая брешь в науке заделывается одним махом! Это почище открытия Лики. Да что там Лики!..

Он сбросил мешок и сел. Очки его блестели в скудном свете обледенелого окна, ему было жарко от возбуждения, и спать он не хотел. Августу, досыта набродившемуся с камерой по окрестностям, невозможно было уснуть под его восторги. Он вяло слушал, задремывая и просыпаясь. Но вдруг сон слетел с него.

— Послушай! — он приподнялся на локте и повернулся к антропологу. — А спутать этот «зверобой» не мог?

— С одной стороны, — в раздумье проговорил Крупицын, — здесь нет похожих животных. С другой, он слишком точно описал некоторые особенности поведения крупных гоминид, понимаешь?

— У-у-у, друг мой, — Август скептически поджал губы. — «Клуб кинопутешествий» да «В мире животных» нынче все смотрят!

Крупицын тогда рассердился за недоверие к его интуиции, затем принялся вербовать в кинооператоры экспедиции. Август пробурчал что-то о шкуре неубитого медведя и предложил приятелю быть гуманным — заткнуться и дать ему поспать хоть три часа…

Утром они пошли к заведующему скотофермой, договорились насчет сарлыков и вьючной упряжи, оформили все документы и только тогда отправились просить Чоро проводить их до места.

Хозяин усадил их на подушки под великолепным ширдаком, на котором висели два ружья, нож в инкрустированных ножнах и камча с ручкой из косульей ножки с копытцем. Только одна шкура была растянута на торцевой стене- медвежья, черно-коричневая, выделанная вместе с когтями и головой, скалившей желтые клыки. Жена подала чай с молоком. Когда Крупицын изложил дело, Чоро выслушал молча и отказался наотрез. Никакие соблазны и уговоры не подействовали.

Отчаявшийся антрополог кинулся искать своего напарника Асанкула, но у того кончился отпуск, и он уехал во Фрунзе. Крупицын заметался — и тут вмешался Август.

Первым делом он оставил Крупицына дома, хотя тот, похоже, мог вот-вот умереть от неподвижности. Затем Август разыскал парня, накануне переводившего разговор. Прошлым вечером он заметил, как горели у того глаза, когда Август при нем заряжал и смазывал камеру, чтобы не отказала на морозе. Он сделал ставку и не ошибся: Досмамбет охотно согласился. Август, умолчав про отказ Чоро, пообещал научить его снимать. Воспрянувший духом Крупицын за сутки раздобыл все, что можно, и в четверг утром они тронулись в путь. Маленький караван выбрался за пределы аила, Досмамбет уже повернул головного яка по направлению к горам, когда Август, ехавший позади, вдруг оглянулся.

На сопке, за которой лежал аил, стоял всадник. Август сразу узнал Чоро и его мохнатого, в зимней обындевевшей шерсти коня. Охотник сидел неподвижно, чуть ссутулившись, и смотрел на них.

Словно морозный ветер донес всю недоброжелательность, тревогу и презрение Чоро. Ощущение было слишком сильным и отчетливым — Август знал за собой эту восприимчивость. Заметив, что оператор оглянулся, Чоро толкнул коня каблуками и медленно съехал вниз.

Дорога была не особенно трудной. Досмамбет пел, Крупицын улыбнулся. Погода была отменная — морозно, сухо, ясно. Августу удалось снять несколько интересных кусков и прекрасную панораму самого начала ущелья.

Смеркалось, когда они были у места, где Чоро с Асанкулом подстрелили первого козла. Досмамбет быстро отыскал участок для лагеря, распряг и привязал яков, пока остальные возились с устройством ночлега.

После ужина спальные мешки положили ногами к обложенному камнями костерку, где тлел кизяк: экономии ради питание термокостюмов на ночь отключалось.

Трое молча глядели в искрящееся, словно вышитое алмазной крошкой, небо. Жевали и вздыхали сарлыки. Морозная свежесть смешивалась с тяжелым звериным запахом шерсти и навоза.

— Все же интересно, — пробормотал Крупицын, — почему Чоро не поехал?

Досмамбет встрепенулся в Своем мешке:

— Йе, как не поехал?

— А вот так, — в голосе Николая зазвучали отголоски обиды. — Не поехал, и все.

— Ну, мало ли какие причины, — примирительно сказал Август. Николай по незнанию Мог наговорить такого, что осложнило бы ситуацию. — Человек пожилой, может, тяжело ему.

— Почему тяжело? — сердито заерзал Досмамбет. — Он другой молодой так гоняет, что молодой устанет раньше! Какая работа есть в колхозе — Все делает. Самый лучший охотник на наш район, а ты говоришь — тяжело!

— Значит мало попросили или побоялся, — вырвалось у Крупицына.

Досмамбет выкрикнул что-то гневное и сел, отпахнув мешок.

— Кто побоялся? — даже в скудном свете углей было видно, как он побагровел. — Чоро боялся?! Он разведчик был, столько медали есть, Три ордена, снайпер знаменитый: сто фашистов убил, ранен был! У него медведь дома видел? С один нож убил! Не боится — не хочет. Я бы знал — тоже не пошел! — Досмамбет замолчал, яростно посапывая.

Надо было как-то разрядить положение. Чего доброго, этот балбес еще откажется работать с ними… Но Николай опередил Августа.

— Ты извини, Досмамбет, — растерянно сказал он. — Я ведь не хотел никого обидеть. Мне просто странно было — будто я ему плохое предложил…

Помолчав, Досмамбет отрывисто спросил:

— Ты ему как сказал? Чего просил?

— Н-ну… сказал, что животные эти имеют для науки большую ценность, что мне надо самому их увидеть, а еще лучше поймать или подстрелить из специального ружья… — выпростав из мешка руки, он снял забытые очки и потер намятую переносицу. — Что тут обидного, не понимаю…

Проводник молчал.

— Слышишь, Досмамбет? — Август привстал. — Может, ему, как этому вашему… а, черт, не помню… охотнику из сказки, не всех животных убивать можно, а?…

Лежавший рядом Крупицын удивленно повернул голову.

Досмамбет подумал и неохотно ответил:

— Нет, такой нету животный здесь. Он вообще так просто не стреляет. Архар бьет, когда мясо нет. Медведь на него нападал. Волки стреляет, когда чабан говорит- волки много баран кушал. Барс ловил, для зообаза надо… Когда он с война ушел, свой ружье прицел снимал и ружье в немецкий река бросал, сказал — все, не буду больше люди стрелять. Четыре года назад, когда я в армию ушел, у нас три бандит горы убежал. Аксакал один раз стрелял в тот, у который автомат, — разбил, руку ему ранил. Два другой на аркан связал, свой конь положил и привез. Они в него стреляли много, он — семь патрон имел, все равно не стрелял! — Досмамбет крепко хлопнул по мешку и щелкнул языком. — Все милиционер удивлялся!

Помолчав, он сожалеюще-удивленно сказал:

— Чего не пошел? Э-э, не знаю… Такой человек… Ладно, смотреть будем.

Утром Досмамбет вскарабкался вверх по скале, долго что-то прикидывал и рассматривал с полки-уступа. Спустившись, он объявил, что идти еще часа четыре, так как вчера в темноте он спутал ориентир. Яков навьючили и караван тронулся.

На выходе из ущелья их накрыло лавиной.


* * *

Четвертый час он брел по плато без отдыха — боялся, что не сможет встать.

Идти было адски трудно, словно по рыхлому первопутку, а не по плотному фирну. Плыла голова, на вдохе смерзались ноздри, сердце колотилось о ребра. Еще на морене он разбил темные очки. С помощью ножа кое-как втиснул в оправу забытые в кармане зеленую и оранжевую бленды, примерил и фыркнул- стереокино… Без них было бы куда хуже, снежная слепота не шутит.

Он с тоской чувствовал, что воли идти хватит ненадолго. В мозгу то и дело вспыхивали болезненно-яркие, но несвязные, как плохая слайд-программа, обрывки воспоминаний.

Вот он карабкается, по бедра проваливаясь в снег, чтобы снять сверху, со склона, идущий впереди караван, и, добравшись, останавливается отдышаться. Мало-помалу сердце успокаивается, руки перестают дрожать. И когда он поднимает камеру, за спиной внезапно возникает странный гул и скрежет, а гора ощутимо вздрагивает под ногами… В следующее мгновение он уже бежит, — проваливаясь, размахивая камерой, нелепыми скачками бежит куда-то вбок, забыв обо всех правилах и о тех, кто остался там, внизу, и кто через несколько минут будет накрыт тоннами снега, льда и гранитных валунов…

Август злобно мотнул головой. Они все равно не успели бы уйти, и бессмысленно терзаться. Жизнь получила новую точку отсчета! Все бывшее до лавины словно бы не существовало. Боже, какая тут экспедиция! Выйти бы живому да не поморозиться при этом. А что до науки, то пардон — к нему на помощь она пока не торопится!..

Задохнувшись, он остановился и долго стоял, пошатываясь, втягивая сквозь подшлемник мерзлый воздух. Когда его перестало мутить, Август с трудом оттянул руку от кармана с едой и потащился дальше, механически переставляя ободранные унты.

Обходя по крутому склону небольшой контрфорс, он дважды скатывался вниз, и каждый раз вставал дольше, чем взбирался, но страшно было не это, а то, что за четыре часа он вышел только к плато Маркова…

Август глухо замычал, обхватив голову руками. Moщный купол изо льда, покрытого снегом, обрывающийся крутыми расщелинами, — вот что такое нижняя ступень ледника. Исполинской лестницей вырастает из купола вторая ступень — ледопад, основание которого размолото частыми обвалами. Тысячи ледяных глыб громоздятся там, отсвечивая зеленовато-голубыми скалами. Одному, без снаряжения одолеть этот веками намерзавший поток, гулко взрывающийся все новыми и новыми трещинами?… Пологое плато ледника смыкается с перевальной седловиной, а сразу за перевалом — поляна, где можно спуститься к аилу, дальше уже высокогорное шоссе…

Когда Август вспомнил это, он остановился, упал на колени и заплакал замерзающими на щеках слезами.

Потом он сидел на снегу и туго думал одно и то же; не проще ли остаться среди белой искрящейся равнины, пока батареи совсем не выдохнутся?

И тогда негнущимися пальцами он вытащил из потайного кармана сверток. Крошечная искорка протеста и опасения, затлевшая в мозгу, не остановила его.

Две маленькие таблетки в желтой пластмассовой капсуле. Август зацепил одну, оттянул подшлемник и сунул «асто» в рот. Капсулу закрыл и спрятал.

Стимулятор подействовал через двадцать минут. Август сначала удивился взорвавшемуся в нем желанию идти, бежать, карабкаться куда-то. Но тут же понял, встал, глубоко вздохнул и с облегчением развел в стороны онемевшие руки.

Горы были прежними — глыбы сахара на синей бумаге неба. Солнце и снег были все еще слепящими, неистово чужими, но он их теперь не боялся. Сила, медленно выраставшая в нем, могла победить что угодно. Август рванул молнию комбинезона и дернул регулятор к минусу. Сбросив капюшон, он сделал несколько судорожных вздохов и рванул с места, как снайпер.

Необъятный мир скал и льда сузился до размеров крохотного островка. Минуя трещины и глубокие «стаканы», протаянные в толще льда камнями, Август мчался так, что пар дыхания клубился за его плечами как шарф. Крутой, но неразорванный склон. Один прыжок- и он уверенно летит по нему, пятная лед белыми уколами шипов. Дальше. Он лавирует между валунами, и полустертые шипы скрежещут по их грубой поверхности. Дальше. Кулуар, идущий вверх от подножия отвесной скальной стены, завален осыпью, по нему лениво журчит вода. Ерунда, уступы укроют от любого камнепада, да и перегнать любой обвал он сможет! Вверх, к снежнику, под которым булькают ключи. Вверх, к перевалу! Дальше, дальше, дальше!..

«Асто» достался ему вместе с подаренной Тимо пуховкой. Одну таблетку он потерял, другие пихнул в карман и забыл, пока не прочитал в «За рубежом» интервью с Гербертом Лоу о скитаниях в боливийских джунглях. К тому времени «асто» уже использовали только в аварийных ситуациях. Потом он увиделся с Тимо на мемориале Романа Кармена и там услышал от него, как снежная буря рвала палатку на Зильберкранце, где сгрудились товарищи, давно похоронившие его. А он целым и невредимым вышел к базе, только одежда была изорвана в клочья. Через год, возвращаясь в Таллин из Пярну, Тимо вдруг обнаружил, что боится двинуть руками. Инспектор ГАИ нашел его посреди шоссе горько плачущим возле автомобиля. Полный курс лечения уменьшал вероятность подобных случаев с каждым истекшим годом.

Для устранения вредных последствий после приема стимулятора необходимо было пройти курс неприятных процедур. Но все равно оставался некоторый риск рецидивов. Двойная доза, принятая Августом, увеличивала риск ровно вдвое…

Но сейчас кровь бурлила. Ощущая ее биение, он радовался. Жестикулируя, гримасничая, он успевал нагибаться, хватать глыбы льда и швырять вперед, тут же стыдить себя за мальчишество, могучими прыжками одолевать трещины и мчаться дальше. С диким восторгом он вспоминал пройденный путь, хохотал при виде предстоящего.

Теперь Август уже бежал, не сдерживаясь, размахивая руками и крича:

— Вернусь, разворочу проклятый бугор! К черту яков! Сами дойдем и вернемся! — На бегу, оттолкнувшись от снега, повернулся в прыжке вокруг оси и приземлился на мчавшиеся ноги. Он едва вспомнил — еды нет и даже при могучей мощи «асто» надо беречь силы.

Успокоившись, Август скачками понесся вперед, выкрикивая случайные фразы, чаще всего одну:

— Все, что было в душе!.. Все, что было в душе!..

Увидев цепочку следов, он легко сорвался в ярость- отмахать столько и выйти на свой же след! Август зарычал, но так же мгновенно и затих. Следы, скорее всего медвежьи, тянулись вперед, к гряде «бараньих лбов» на краю снежника, и там обрывались, но с новой своей зоркостью Август понял, что зверь вскарабкался на тот камень. Откуда здесь медведи, да еще… Полно, медведь ли это? Широкие округлые ступни, большой палец странно вывернут в сторону, никаких признаков когтей. Подъем неразличим, отпечаток не глубок — нога не тяжелая…

Пора было бежать, перед глазами вертелись огненные круги, лопались искушенные морозом губы, но он удерживался на месте.

Тхлох-мунг. Галуб-яван. Бигфут. Йети.

Задыхаясь, Август схватился за лицо. Ему было уже совсем худо, когда унты, как семимильные сапоги, вырвались из вытоптанной ямы и понесли его вперед. Август бежал вдоль следа, прыгал на валун, секунду побалансировав, перескакивал на второй, третий, четвертый…

За грядой след раздвоился… нет, это животное стояло на месте, тоже долго металось из стороны в сторону. Спрыгнув с камня, он пошатнулся — из подошвы вырвалось сразу три шипа, — но тут же бросился вперед, по снегу, и через несколько шагов все стало ясно.

Путаная сетка волчьих следов накрывала тот, которым шел он, тянулась до самого снежника и пропадала ва его подъемом. После топтания перед валунами Август не мог позволить себе еще одну остановку — риск помереть от так называемого «стресса неподвижности» был слишком велик. Перейдя на быстрый шаг, он нащупал в кармане плоскую коробочку, о которой не вспоминал с утра. Парализатор!

Сколько волков могло быть в стае? Он не умел читать следы и в другое время вообще спутал бы их с собачьими. «Асто» помогал если не думать, то соображать, но дать знание, которого никогда не было, не мог.

Парализатор стрелял почти бесшумно. Иммобилизация наступала через десять-двадцать секунд, в зависимости от веса зверя, и длилась до сорока минут. М-да… От самого примитивного дробовика было бы куда больше проку…

Август выбрал из десяти ампул три, рассчитанные, как сказал ему еще Николай, на крупных животных. Зарядив, он сунул парализатор в один карман, футляр в другой и выбежал на гребень снежника.

Впереди, далеко-далеко, у самого отрога Чон-Кырган, двигались три черных точки. А еще дальше, опережая их, — одна, похожая на маленький вопросительный знак на огромном белом листе плато.

Теперь ему стало совсем нехорошо. Август, не раздумывая, достал и швырнул в рот остатки пеммикана, арахиса. Стремительно разжевал и с наслаждением проглотил неописуемо вкусно, солоновато-мясную кашицу. Вздохнул. Отныне оставалось выйти — или умереть.

Направление следа примерно совпадало с его маршрутом. Надо было решать: гнаться ли неизвестно за кем или заняться спасением собственной, пусть и не такой ценной для науки, шкуры. Сталкиваться с волками не хотелось. Конечно, при нем парализатор и охотничий нож, но все-таки…

Обострившийся слух уловил клокочущее рычание, и с легким порывом ветра в ноздри ворвался близкий запах свежей, горячей крови. Август дернулся вперед, остановился, нащупал рукоять парализатора, потом резко выдохнул и в длинном прыжке взвился на гряду валунов, из-за которой донесся запах охоты.

За камнями трое волков, рыча, давясь и мотая головами, рвали какую-то добычу, полузасыпанную изрытым, кровавым снегом.

Только самый крупный из них успел поднять мерзко выпачканную морду. В тот же миг Август схватил его за задние ноги, поднял и грохнул головой о камни. Отбросив корчащуюся тушу, он еще успел предупредить пинком бросок второго хищника, но третий повис, вонзив клыки ему в плечо. Лопнул комбинезон, ощетинились перекушенные провода термоткани — но и волк взвизгнул, судорожно изогнулся и шлепнулся в снег; ток аккумулятора был достаточно силен. Однако и Август не устоял — упал на колени, словно подставляя горло.

Катаясь по снегу, Август хрипел, отрывая от себя зверя. Волк сдавленно рычал и полосовал живот когтистыми задними лапами, закусив ворот кожаной куртки, душившей Августа. Теряя сознание, человек все же кое-как вытянул парализатор, нащупал дулом мохнатое раздувающееся брюхо и надавил спуск.

Когда Август пришел в себя, волк еще выгибался, пытаясь укусить металлический хвостик стрелоампулы, торчавшей у него в паху. Кривясь, Август глянул вправо, но оглушенного разрядом хищника там не было. Цепочка извилистых следов тянулась за камни.

«Асто» действовал: скоро о схватке напоминала только саднящая боль в ободранной шее да располосованный комбинезон. Август совсем было двинулся вперед — и вдруг встал. Сам не понимая зачем, он подошел и вгляделся.

То, что валялось на окровавленном снегу, не было едой. Это была главная улика убийства. Август невольно глотнул- к горлу поднималась жгучая рвота. Не прими он «асто»… Волки успели как следует поработать. Пошевелить останки он уже не решился, просто осмотрел их, насколько хватило сил медлить, подобрал клок шкуры с короткой серо-рыжей шерстью, сунул в пустой мешочек из-под пеммикана и спрятал в карман. Итак, снежный человек погиб. Печально. Зато моральное право не продолжать поиск ему обеспечено! Смутное недовольство собой, которое не снял даже «асто», ослабло. Август соскочил с камня и молодецки потопал унтами. Далеко слева он различил удиравшего по глубокому снегу волка и с огромным трудом подавил мгновенный импульс догнать и добить.

Теперь он старался не срываться в дурацкую скачку с препятствиями, тщателно выбирал трассу и бежал, дыша размеренно и глубоко. «Асто» великолепно помогал усваивать скудный кислород, оставшийся в разреженном горном воздухе.

Мысли были необычайно четкими и быстрыми: думалось лучше, чем за столом в кабинете. Лишь обходя какой-то корявый заструг, он заметил, что в полоске следов, которой он машинально держался опять появился ТОТ.

Остановившись сперва, он тут же размашисто зашагал — стоять было страшно. Так. Их здесь стадо, наверное. Но уж двое — это точно… Август злобно пнул плитку снега, та разлетелась облаком блестящей пыли. Что же ему и за этим гнаться?! Ну нет- черт с ним, с долгом! И перед кем?! Николай сам затащил его сюда, и он, и Досмамбет погибли по собственной вине- поперлись лавиноопасным склоном. Он выберется отсюда живым, пусть даже им управляет часть благословенной науки — две серые таблетки…

С гребня высоты ему было хорошо и далеко видно. И время будто вернулось назад. Он опять увидел три маленьких, горизонтальных черточки на белом плато и еще одну вертикальную, чуть впереди. Маленький мазок туши. Восклицательный знак на белом огромном листе.

Бороться было трудно — он больше не был собой, а «асто» был могучим противником. На него не действовали хитрые подножки самовнушения, неотразимо мощные воспоминания о долге и чести, крепкие тиски самообладания. И когда Август понял, что снова идет по следу, то обреченно вытащил парализатор и вставил ампулу взамен выпущенной.

Волков он нагнал сравнительно быстро. Бежавшее впереди существо ему не удалось толком рассмотреть. Каким-то сверхъестественным усилием оно держалось впереди зверей, тоже вязнувших в глубоком снегу. Они хрипло рычали, вывалив красные языки, клубившиеся вонючим паром.

Август рванул из кармана парализатор и рявкнул:

— Хей!..

Волки круто остановились и разом посмотрели в его сторону.

Секунду все были неподвижны. За бурным дыханием хищников и человека был едва слышен третий звук- быстрый, отчаянный скрип промороженного, льдистого, рвущего кожу снега…

Первого Август встретил в прыжке. Волк получил стрелоампулу в горло, перевернулся через голову и покатился по снегу, брызгая дымящейся кровью. Остальные, припав на передние лапы, рыча и скалясь совсем по-собачьи, окружали Августа. Он не стал дожидаться окончания маневра: один получил стрелу в плечо, бросился прочь, слабея на ходу. За ним резво метнулся второй, и Август едва удержался от ненужного выстрела.

Утерев рукавицей взмокшее лицо, Август обнаружил, что ему не холоднее, чем в термокостюме, вечная ему память. Прекрасно. Значит, он хотя бы на время застрахован от обморожений. А теперь- за зверем, которого видел один Чоро.

Они поравнялись через несколько минут. Скорчившись, йети затравлено оглянулся и вскочил. Август понял, что нагонит его без труда. Мохнатый уродец бежал, шатаясь из стороны в сторону, горбясь и словно в отчаянии прижимая руки к груди.

Кошка и мышь. Август почувствовал, что ему хочется поиграть с ополоумевшей от страха мышью. На секунду его поразила поза йети — он не ожидал, что эти существа будут держаться так похоже на человека… Но тут же он учуял тяжелый запах живого зверя, и минутное удивление испарилось из его души. Он слышал даже дыхание зверя — натужное, хриплое, посвистывающее. Временами Йети издавал странный звук — скуление или повизгивание — и дергался всем телом. На левом бедре Август разглядел три багровых параллельных рубца, а между лопаток четыре пятна запекшейся крови. Зверь был жалок.

Дистанция для парализатора вполне подходящая. Что делать с йети потом, Август не думал. Он просто поднял блестящий ствол, но тут же опустил, ухмыльнулся и ускорил шаг.

— Сейчас я тебя голыми руками! — крикнул он йети, пряча прибор. Мохнатая спина дрогнула, широкие ступни замелькали быстрее, но это было явно все, на что сопособен вымотанный погоней зверь. Не уйдет! Август захохотал и хлопнул себя по бедрам. И, будто в ответ, раздался жалобный скулящий звук.

Еще два дня назад он испытал бы счастье, оказавшись здесь. Но он больше не был собой, часть души умерла- «асто» лишь доделал дело. Август не видел, что белые вершины пиков пронзают темно-синее небо стройно и почти осмысленно, не замечая ослепительного сияния близкого глетчера, твердой рукой сползающего с утесов, ручейков ледниковой воды, под снегами сливающихся в бушующий поток. Для него исчезла нетронутость голубых снегов, багровые утесы и лиловые тени, вытянувшиеся по фирну. Одним из оснований запрета на «асто» оказалось полное выключение им эстетического восприятия…

Зверь убегал. Август гнался. Все было доведено до размеров формулы. Дадим-ка зверю фору. Он сбавил шаг. Йети по-прежнему с трудом вытаскивал ноги из глубокого снега. Натужное сопение, острая горячая вонь встревоженного животного. Все чаще до Августа доносилось тонкое поскуливание. Дождавшись, пока йети отбежит подальше, Август рванулся вперед, громко крича и топая, как загонщик на охоте. Ему почти удалось нагнать йети, когда загнанный, задыхающийся, запуганный уродец неожиданно упруго присел, яростно вскрикнул непохожим на прежний скулеж голосом и резко нагнулся.

Набегая, Август еще успел рассмотреть, как волосатая жилистая рука с растопыренными пальцами нырнула по локоть в снег и вырвала из него кусок гранита величиной с кинокамеру «Красногорск». Держа вторую руку у груди, йети крутнулся, словно дискобол, резко выкинул кисть в направлении преследователя — и даже вылетевший из нее камень Август успел заметить…

…Со стоном и руганью он сел и, приходя в себя, долго мотал гудящей головой. Спасибо подшлемнику… Достав из-за пазухи пластиковую флягу, долго и жадно глотал безвкусную воду, затем снова набил флягу снегом и сунул за пазуху.

Он пробыл без сознания недолго: солнце было на том же месте, и он не замерз. След йети перед самым его лицом был обрамлен изнутри мелкими комочками снега, не успевшими промерзнуть. По-охотничьи — наволоками и выволоками. Свежий!.. Не азарт, не желание посостязаться заставили его вскочить. Теперь его чувство лучше всего укладывалось в три слова: «Ах, ты так!»… Загоняя в канал ствола самый крупный заряд, он хотел одного- доказать и наказать, и какое-то тревожное воспоминание было смыто этим свирепым потоком…

Йети был настигнут снова. На сей раз Август приближался осторожно, следя за каждым движением снежной обезьяны. Уйти ей было некуда.

Он чувствовал мстительную радость оттого, что загнал йети сюда. Слева вздымались голые, вылизанные горными ветрами скалы, а впереди была пропасть. Справа надвигался человек, йети остановился и завертелся на месте — сутулый, со скрещенными на груди руками, дрожащий от злости, страха, изнеможения. Он стоял к Августу, и тому показалось, что обезьяна что-то держит в передних лапах. Опасаясь нового удара камнем, Август поспешно взвел затвор. Сухой металлический щелчок многократно усилился морозным воздухом. Йети вздрогнул и мгновенно обернулся.

Блестящий ствол в руке Августа дернулся. Медленно, толчками опустился и уставился в снег дульный срез человеческого оружия.

…Лет десять назад, когда он только начал снимать профессионально, по заказу ЮНИСЕФ делался большой фильм о детях. Тогда-то через стекло Август увидел в руках врача ребенка пятнадцати минут от роду. Он был темно-красный, сморщенный и весь покрыт темным волосом, как маленькая мартышка.

Позже его успокоили, объяснив, что так выглядит преждевременно родившийся ребенок. Но тогда он грохнул работающую камеру объективами вниз и сам едва не последовал за нею.

…Маленький темный комочек, прижатый к вогнутой груди снежной обезьяны, заворочался, расправляя вцепившиеся в ее шерсть скрюченные ручки и ножки, испуская поскуливание, так удивевшее Августа. Стыд и отчаяние вскипели в нем так же бурно, как полчаса назад злоба и месть.

Йети медленно отступала спиной вперед. Мохнатый комочек в ее руках пищал уже непрерывно.

Облизнув потрескивающиеся губы, Август шагнул. Сейчас же йети повернулась к нему и пошла быстрее, ни на мгновение не спуская с него слезящихся ненавидящих глаз. Он остановился. Значит, волки растерзали самца, пытавшегося отвлечь их. У него не было ни ножа, ни парализатора, и все-таки он защищал мать и ребенка. Она не знала, что такое «асто», и все-таки тащила детеныша, погибая от бешеной гонки. Ведь он гнал ее, как волк. Нет, как охотник! Судорожно глотнув, Август припомнил, что собирался запастись мясом из волчьей добычи. Минуту назад он считал их животными. Что изменилось? Ведь охотники загоняют и самок с детенышами… Но он, он сам? Неужели дело только в «асто»? Человек много задолжал природе…

Он снова откашлялся и надсадно сказал:

— Не бойся!.. Слышишь? Не бойся!

На секунду застыв, йети тут же ускорила шаг. Детеныш затих и повис, держась за ее шерсть. Хотя трудно было понять, какими мерками его мерить, но крохотное тело, тоненькие конечности и неуверенные младенческие движения говорили о том, что родился он совсем недавно. Ему было страшно.

— Не бойся! — повторил Август и шагнул вперед. Но йети притиснула к себе затихшего детеныша и

бросилась вперед, с неожиданной силой пробиваясь сквозь глубокий снег.

Когда Август понял, что до обрыва меньше десяти метров, он что есть силы прыгнул вперед, удержав крик, могущий напугать йети, но было уже поздно.

Поскользнувшись, он пролетел метра полтора и обрушился на бок, на согнутую руку, и тут же услышал знакомый хлопок метательного заряда, а за ним — острый тычок в бедро. Повернувшись, Август отшвырнул парализатор и остервенело дернул засевшую в бедре стрелоампулу, хотя знал, что это бесполезно. Наркотик все равно всосется полностью.

Волоча мгновенно омертвевшую ногу, он с трудом приподнялся на вязнущих в снегу руках и встал на ноги. «Асто» отчаянно боролся в его теле с транквилизатором, но вряд ли ему придется продержаться долго… Август сделал шаг, захлебываясь обильной слюной.

— По… ааа… гиии… — позвал он коснеющим языком.

Перед глазами плясала, раздваивалась рыжая фигурка. Он силился не упускать ее из виду, словно от этого зависело что-то важное.

— Помм… гиии…

Грузно раскачиваясь, как дерево под ветром, он шагнул еще раз.

Йети отступала и отступала, непонимающим, ненавидящим взглядом отталкивая его прочь. «Наверное, — вяло подумалось ему, — так она смотрела на волков. Но я же не волк… Она должна понять… Что? Что я охотник?…»

Задыхаясь, падая на четвереньки, Август сделал третий шаг. Последний. Для всех.

Он еще различал гневное, совсем людское презрение на ее темном сморщенном лице.

Уже уткнувшись лицом в снег, он все же нашел в себе каплю сил — в последний раз приподнять голову, плывущую в сладком бреду, залепить забитые снегом ресницы и сквозь радужные полосы увидеть след, исчезающий за краем обрыва.

Лошадь хрипло вздыхала. От нее валил пар. Человек вел ее под узды. Полы дубленого тулупа загребали снег, темное лицо с обмороженными шелушащимися скулами обвисло от усталости, легкие со свистом втягивали бедный кислородом воздух. «Тютек» — горная болезнь валила с ног, разламывала голову. Когда на тулупе стали расплываться темные звездочки, Чоро встал и закинул лицо к небу. С трудом уняв кровотечение, он отдышался и двинулся дальше.

На каждом шагу он проваливался в снег по бедра и с усилием вытягивал ноги, шатаясь и задыхаясь. Спина сгибалась под тяжестью двустволки, плеть, свисающая с руки, оставляла на снегу неровную канавку. Но глаза под темными стеклами горных очков зорко смотрели по сторонам, не упуская ни единого пятнышка, ни единой точки на белых склонах.

Через десяток шагов Чоро остановился и стащил рукавицы. Надо было поправить съехавший вбок сдельный вьюк. Затянув узел, он снова повел лошадей вперед, по едва заметному, уже осыпающемуся следу.

Алан Кубатиев Только там, где движутся светила

Не странно ли, что в мировом просторе,

В живой душе созвездий и планет

Любовь уравновешивает горе

И тьму всегда превозмогает свет?

Николай Заболоцкий

22. 17. 00 бортового времени.

Забавно. Никогда не пробовал писать от руки. Бедное человечество: тысячи лет — и никаких фонотайпов или диктопенов. Только рука и это… Чем тогда пользовались-каламом? Ну и терпение было у древних. У меня, например, уже ломит пальцы. Надо смастерить кистевой эспандер. А пока хватит. Обработаем-ка вчерашние данные да часок поистязаемся.


22. 05. 07 бв.

Решил не делать никаких эспандеров. Просто буду перед сном по нескольку минут писать дневник. Должна же быть хоть какая-то личная жизнь…

Вчера был сеанс связи. С мамой говорил, а отец просто прислал запись. Он снова на Тянь-Шане, возится со своей системой регулировки таяния и очистки ледников. Артем уже в Гоби: через месяц стартует оттуда на «Герберте Уэллсе» как младший инженер-навигатор. Добился-таки. М-да. Конечно, «станционный смотритель» — это нужно, пристойно и достойно, и так далее и тому подобное. Вот Артюха работает по-настоящему; в таком рейсе не поскучаешь. У меня запарка начнется только через три месяца, когда надо будет собирать пакет.


21. 14. 22 бв.

Сегодня мой скотный двор взбесился. Пятница крутился в воздухе как заведенный и вопил: «Я гнотобионт!»[1] Обезьяны верещали и порхали по вольере, мыши пищали и носились по клетке. Хорошо, хоть дрозофил на слышно. Успокаивал Пятницу долго: чесал хохолок, угощал, таскал на руке. Унялся он, и за ним, как по заказу, все остальные. Нет, эдакий парад звуков мне давно не выпадал. Даже шумы выключил — захотелось отдохнуть. Правда, тут же включил снова… В рубке лучше: у каждого прибора свой голос. Шелестят, гудят, пощелкивают. В обсерватории тоже хорошо. Наверное, потому что там я никогда не отдыхаю.


22. 10. 00 бв.

Через два дня мой день рождения.


21. 30. 05 бв.

Годовщина смерти Энтони Клэя. Глупо вышло. Полетел фильтр, забило насос, и в отсек пошла масса из биореактора. Тони кинулся к шлюзу, но упал и разбил голову. Когда очнулся, было уже все равно… Почти то же самое случилось со мной в прошлом году, только у меня был иллюминатор, выдавленный сорвавшейся антенной. Как выскочил, как загерметизировался, не помню, не знаю. Такие, как мы с Тони, везде космонавты — и здесь, и на Земле, зеленый космос или черный, и тоненькая оболочка… Э, да ладно. На Земле-Главной вышла книга старейшего из живущих «космонавтов», Клауса Энгельмайера. На встрече он мне очень не понравился. Самодовольный, угрюмый и томный. Все время себя демонстирует. А книгу почитаю.

Не мог не вспомнить Тельму Н’Дио. Никогда не видел африканок такой красоты. Да будет перед собой-то прикидываться! Только сейчас он, видите ли, вспомнил! Нас много снимали тогда; если пленка уцелела, надо будет заказать.


21. 44. 18 бв.

Битых три часа провозился с системой ориентации главного локатора. На нее одну уходит больше времени, чем на весь контроль. Автоматам я еще не доверяю, а на Главной только отшучивался: обещают выслать новый локатор. Хотя, впрочем, главный инженер поклялся с первой же почтой доставить или кибер-наладчик, или схему возможной перестройки цепей.


22. 49. 33 бв.

Заболел Пятница. Сидит грустный, нахохленный. Ничего не лопает. Полчаса терзал машину, отыскал несколько лекарств и дал ему четверть дозы чего-то желудочного. На всякий случай послал запрос на Главную, — как мне: изолироваться или нет. Обезьяны, напротив, благоденствуют. Шаманчик подрос и уже не падает с качелей при включении двигателей. Леди постарела и стала жутко сварливой. Накормил их и поговорил с Лордом. Он очень умный, хотя и ленивый. Несколько раз спускался в виварий проверить Пятницу. Завтра будет почта и мой день рождения.


20. 00. 00 бв.

Сегодня мне исполнилось двадцать два года.

Почту еще не разбирал, просто включил автоприем перед тем, как идти в обсерваторию. Рабочий день мне никто не отменял. До вечера сидел на гипсоболометре, по просьбе Жервье уточнял конфигурацию рудных тел на территории Дордони.

Изготовил себе праздничную трапезу, а с праздничным нарядом вышел прокол: подрос! Истязатели мои — эспандеры, дорожки, тренажеры изрядно нарастили мне мышечной ткани. Пришлось делать новый — и опять самому. Вот такой я умелец.

За праздничным столом поднимаю тубу с соком и поздравляю себя. Выздоровевший Пятница нежно бормочет и пощипывает меня за ухо, тоже поздравляет. Леди и Лорд получили по брикету фруктовой массы, что погрузило их в обычное блаженство. У всех праздник.

Мама и отец позвонили. Артюха тоже. Платон Петрович сотворил целое послание. Сорок два поздравления от «космонавтов». Энгельмайер написал стихи, я их перевел с грехом пополам, но сам, без Машины. Что-то сумбурное, но небезынтересное. Ксавер молчит, наверное, опять болен. Куча поздравлений из Центра, из генеральной инспекции ВНИп, с Земли-Главной, от совершенно незнакомых людей.

Шесть слов от Тельмы, по-русски: «Поздравляю, желаю летать долго, спокойно, высоко».

Итак, двадцать два года назад Платон Петрович Гагуа подхватил меня, мокрого и даже еще не орущего, на ладонь в стерильной перчатке, а целая бригада в скафандрах проворно распечатала отсек, где я и прожил девятнадцать последующих лет. На открытом воздухе я провел целых семь секунд! В моей крови нет ни Т-, ни Б-лимфоцитов, и восемь лет Платон Петрович возился со мной, пытаясь стимулировать возникновение иммунитета, снимая опасность мутации, конструируя новые системы обеспечения. Выпьем за него- и тридцатилетнего и теперешнего. Ему прежде всего я обязан тем, что оказался годен к орбитальному полету, тем, что могу чувствовать себя человеком, пусть не стопроцентно нормальным, но все-таки живым. Выпьем за всех, кому я обязан. За МОЮ Землю.

Потом концерт. Все мои любимые вещи сразу. «Как мысли черные к тебе придут, откупори шампанского бутылку иль перечти „Женитьбу Фигаро“.»


22. 15. 12 бв.

Наконец понял, что с локатором! Пятница торжественно лишен свободы передвижения. Совершенно случайно я увязал его регулярные недомогания с капризами системы ориентации- в углу рубки выходит ее кабель, и оболочка его розовая. Цвета обожаемой моим зверинцем фруктовой массы! Когда в помете Пятницы оказались кусочки изоляции, все стало ясно. А я-то мучился!

В почте нашлась посылка — книга Энгельмайера, и не касета, а невероятно раскошное издание, на бумаге. Платон Петрович написал ему, и он прислал мне экземпляр с дарственной надписью. Буду читать. В немецком я не силен, а на суггестивную программу у меня сейчас времени нет.


23. 02. 18 бв.

Сегодня вспоминал, как увидел в детстве жука. Он залетел в комнату и приземлился на рамке окна в шлюзе моего отсека. Когда он медленно и солидно пополз, мне стало жутко интересно. Я хотел потрогать его, но мешал пластик- и ничего не получилось, а жук все полз и полз, сине-вороненый, важный, длинноусый и красивый. Вскоре он свалился на пол, побарахтался немного, расправил крылья и улетел, а я сел и заревел так, что родители — было раннее утро — вскочили как ошпаренные и кинулись к «рукавам», утешить меня. По-моему, тогда я впервые почувствовал, что чего-то лишен. Права свободного передвижения, как Пятница.

Для него это не особенно обременительно. А для меня? Собственно, в чем я стеснен? Желаешь, можешь надеть скафандр и на всю длинну фала- за борт. Масса острых ощущений. Или бери отпуск, натягивай тот же скафандр- и на Землю, посмотреть на Москву с Ленинских гор.

А это и в самом деле неплохо… Приехать рано-рано утром, когда все прохладное, росистое и розовое от восхода, внизу шелестит зелень, горят купола, а гранитные перила почти красные, и университет стартует в светлое небо, как крейсер звездного класса. Постоять так минут двадцать, пока некому пялиться, до первой платформы с туристами…

Мама писала… Смотри-ка, я успел привыкнуть к этому глаголу! Мама говорила, что мой отсек в полном порядке, на расконсервацию понадобится не больше полутора часов, так что я могу прилететь, когда захочу. Земля… И все же здесь я иду по своему трехметровому коридору, на мне только шорты, майка или компенсационный костюм, если гравигенераторы выключены. Я такой же, как сотни других работников ВНИПа, я делаю столько же, сколько они, и даже немного больше. Здесь я — дипломированный пилот — наблюдатель и инженер-эксплутационник замкнутых систем, кандидат физико-математических наук, молодой астрофизик, подающий надежды и оправдывающий оные. На Земле- я жалостный монстр. Там я волей-неволей начинаю заботиться об одном: как бы не осуществились одна из ста тысяч угроз для моей драгоценной жизни. Орда специалистов с упорством и искусством, достойным лучшего применения, страхуют меня, берегут, спасают. А я сижу в отсеке или скафандре и смотрю, как они вертятся вокруг. Нет, слуга покорный! В миллионный раз спасибо ПП. До сих пор не знаю, чего ему стоило добиться для меня разрешения работать во Внеземном Научно-Индустриальном Поясе, нормальных-то кандидатов толпы…

Тельме труднее. Она привязана к Земле. Женщины в космосе, даже в ближнем, по-прежнему редкость. К тому же среди таких, как мы, мало-мальски здоровые люди встречаются нечасто. Я — исключение, созданное благоприятным стечением обстоятельств и неусыпным попечением медиков. Пока Тельма живет в Булунгу; ее родина до сих пор не вошла даже в Африканскую Федерацию. Ей повезло, что родители ее по тамошним понятиям люди довольно состоятельные и в городе есть иммунологическая лаборатория, чьи специалисты наблюдают за ней с рождения…

Она очень тихая и молчаливая. Было видно, что она делает над собой серьезное усилие, чтобы спросить меня, не из нашего ли города знаменитая русская пианистка Нелли Торсуева. Тщеславясь, я отметил, что даже из нашего дома и вообще мы родственники. Как она взглянула своими огромными глазами, как руками всплеснула! Можно подумать, своей славой мать обязана именно мне. Вот тут-то мы разговорились по-настоящему и проговорили почти все оставшееся до отправки наших отсеков время. И тогда я сдуру спросил, чем ей так нравится Турсуева. Тельма вдруг покраснела так, что ее светло-шоколадные скулы потемнели и очень сухо сказала, что вообще очень любит музыку, «э сетера э сете-ра»… После этого она замкнулась еще крепче, чем раньше, и на мои натужные попытки поддержать хотя бы светскую беседу отвечала лишь односложными «уи, мсье» или «нон, мсье» и сдержанной улыбкой. Что ее задело, я так и не понял. Ладно, что-то я расписался. Поистязаемся, и спать.


Клаус Энгельмайер, «Чума на оба ваших дома!»

(отрывок из книги; перевод машинный с последующей редакцией)

«…Рекламный отдел сработал, как часы, и Тедди, мой литагент, стал звездой номер два. Первой, разумеется, был я.

Мы были готовы к тому, что книга продержится в списках недолго, не больше месяца, но произошло непредвиденное: она продолжала раскупаться, и вряд ли дело было в рекламе. Пошел двенадцатый тираж. Тедди потерял голову. Писатели, которые на него раньше и высморкаться не захотели бы, набивались к нему сотнями. Как будто дело было в нем. Как будто дело было в них!

У них не было стекла. Они не могли отгордиться от мира, и для многих он был опасен и беспощаден, но никто не мог того же, что я — заплатить жизнью за глоток дымного, пыльного вонючего городского воздуха.

Никто.

Я один.

Когда наследники Тура перестали ломаться и уступили охотничий домик за двести семьдесят тысяч единиц, на треть меньше запрошенного, ко мне явился Поничелли.

Редкие зубы, редкие усы и светлые глаза, из-за контактных линз выпуклые и блестящие, как два объектива, — он был похож скорее на немца, чем на итальянца. Прав на экранизацию моей книги, которую он упорно именовал романом, Поничелли не получил; в конце концов он так взбесил меня этим „романом“, что я приказал Клейну вытолкать его. Команда всполошилась, потому что мониторы показали всплеск, какого давно не было.

Недели три я был занят переездом. Выписанный мной Джей Бигелоу сумел переоборудовать дом так, как мне хотелось, — из миллиардского каприза в пригодное для меня жилье.

Мне уже давно хотелось жить в комнате, а не в отсеке. Охотничий домик — трехэтажный особняк из двадцати комнат, с громадной гостиной и таким же громадным холлом. Холл и четыре комнаты первого этажа я отвел для команды и всего комплекса аппаратуры. Гостинную и три верхних комнаты Джей перестроил, загерметизировал и отделил от всего прочего стеной из стеклопластика. Ее можно было делать непроницаемо темной. Окна забраны бронестеклом, которое тоже можно затемнять. Когда я впервые нажал на клавишу, мне стало жутко.

Я еще никогда не был один. На меня всегда кто-то смотрел. Когда же я увидел в черном глянце отражение человека, мне стало легче, но только на секунду. Страх с новой силой вцепился в меня, едва я понял, что это всего-навсего призрак призрака, мое отражение… Еле удержавшись от вопля, я ударил по клавише и с невыразимым облегчением увидел мониторы контроля, мигающий глаз индикатора комплекса воздухоочистки, голубые комбинезоны. Тогда я поклялся больше не дотрагиваться до нее.

Но я нажал клавишу во второй раз.

Через месяц Поничелли снова добился встречи и пришел уже не один.

Май была тогда так же ослепительно хороша, как теперь. Годы менее властны над кинозвездами, владеющими приемами борьбы со временем.

Май… Уже одно сочетание густых темных волос, матовой белизны кожи и удивительных, громадных, какого-то лилового цвета глаз поражало надолго. Она всегда была так же глупа и бездарна, как сейчас, но ее красота выше всякого таланта. Поничелли знал, что делал: на нее смотрели и забывали обо всем.

Я не стал исключением.

Она убивала наповал еще и тем, что держалась как ребенок: даже не как девочка — как мальчик, слегка избалованный, но миленький и знающий, что все его любят и ни в чем ему не откажут. Мальчишеские жесты, походка, легкий — особенно он! — легкий смешок и внезапный кристально чистый, невинно вопрошающий взгляд…

Пока мы перебрасывались фразами с Поничелли, я все время видел ее краем глаза. Она сидела в кресле и небрежно и легко, опершись на локоть, сцепив пальцы перед собою и скрестив длинные гладкие ноги.

Поничелли, как будто затем и приехал, говорил о пустяках, а она смотрела на меня. Один раз она переменила позу и откинулась на спинку кресла, забросив руки за голову. Наконец продюсер поднялся и взглянул На нее. Поигрывая браслетом, Май проронила: „Тебе пора ехать. Я вернусь позже“. И Поничелли, как будто даже не удивившись, покорно затопал к выходу.

Мы молчали. Прошло еще некоторое время, потом она вдруг встала, уперев ладони в стекло, и тихо, но отчетливо произнесла: „Хочу до тебя дотронуться…“

Как под гипнозом, я понес руку навстречу ей — шаг, второй, третий. И только боль и загудевшая от удара стенка остановила меня.

„Ничего, — сказала она так же отчетливо, — ты дотронешься“. Сказала… или это полыхнуло в ее глазах?

Венчание происходило в соборе святого Сульпиция. На невесте было платье от Шуасси из настоящих вологодских кружев, стоившее дороже моего скафандра с автономным жизнеобеспечением. Все системы скафандра работали безотказно, в наружные микрофоны рвалось мощное гудение органа, я держал Май под руку и захлебывался диковинным напитком, которого никогда еще не пробовал. Счастьем. Я был счастлив, хотя знал, зачем ей все это, хотя знал, что она рассчитала до мелочей эффект своего седьмого брака, знал, что он кончится, как шесть предыдущих… И все же свадьба прошла благополучно. Май была спокойна, но часто смеялась. Глаза ее горели странным светом, словно видели что-то жуткое, но бесконечно притягательное.

Я пил наравне со всеми. К питателю шлема привинтили туб, в котором был апельсиновый сок с каплей спирта.

Все разъехались.

Я проводил Май к спальне и спросил, перед тем как вернуться к себе: „Ты помнишь, что обещала мне, когда мы впервые встретились?“ Она посмотрела на меня, и сине-лиловый огонь снова вспыхнул в ее глазах.

У себя я снял скафандр — Клейн помогал мне через „рукава“, — разделся догола, оставив только датчики телеметрии, и натянул уже готовую пленочную оболочку со штуцерами для подключения кислородного шланга и пяточными вентиляционными клапанами. Оболочка прилегла, как вторая кожа, растягиваясь на суставах, и на ее глянцеватой поверхности вздрагивал неяркий световой блик — это колотилось сердце.

Нетвердым шагом я дернулся вперед, волоча за собой шланг, через тамбур, через лестницу, почти ничего не видя впереди…

Загудел кардиомонитор, и Клейн, поддерживавший меня на ступеньках, озабоченно спросил: „Может, отложить?“

„Нет“.

Подойдя и открыв дверь, я увидел угол кровати, драгоценное платье, небрежно брошенное на синий исфаханский ковер, и надо всем этим парила рука, изогнутая, как на рисунке Пикассо, там, где мать приподнимает младенца, — но только в этих пальцах была дымящаяся сигарета…

Я постоял перед дверью. Зуммер не умолкал, и тогда, словно надеясь избавиться от него, толкнул дверь и нажал клавишу затемнения…»


20. 30. 07 бв.

На ВНИПе начался монтаж седьмой секции Внешнего пояса, где будут собираться два корабля суперкласса, для броска на Уран. Отныне к моим обязанностям прибавляется усиленное наблюдение за состоянием солнца и режимом облучения моего сектора пространства. Звучит внушительно, но с этим в значительной степени справятся автоматы. Мне придется попотеть главным образом с настройкой комплекса и с программой для Машины. Это совсем не ко времени; по расписанию процедура полной проверки всех цепей и механизмов астрофизической станции-спутника подкралась, можно сказать, совсем вплотную. Ну ничего, как нибудь управимся. Запросил Центр о смещении расписания на полчаса, подъем на полчаса раньше и отбой на полчаса позже. Хотел попросить еще четверть часа от отдыха, но передумал. С медиками только свяжись. Особенно сейчас, когда ими командует Липатов. Он ведь весьма не одобряет моей засылки на АСС. Гуманист. Не стоит давать повода, особенно сейчас, когда каждый человек на счету.


20. 30. 00 бв.

Не писал два вечера подряд, пальцам и без того хватало работы. Час назад закончил проверку всех систем и механизмов, приготовил к импульс-пакетированию ту статью об особенностях характеристик радиоизлучения гаммы Дракона, которую начал год назад. Знаменитая звезда. Именно с ее помощью Бредли когда-то обнаружил аберрацию света и доказал, что Земля движется по орбите. Заслуженное светило.

После обеда был сеанс связи. Говорила мать- отец еще не вернулся, но должен вот-вот закончить свои дела и появиться. Разговор был самый заурядный, но что-то- я не мог понять что — мне явно не понравилось. «Как ты себя чувствуешь?» — спросил я, но мать улыбнулась и сказала: «Не беспокойся, Сереженька, все хорошо, просто решила немного отдохнуть от гастролей, посидеть дома…» Оказалось, что она отменила турне по Вьетнаму и Японии. Мы еще немного поговорили, и станция вышла из зоны радиовидимости. Я пошел к себе, но что-то не давало мне покоя. Прокрутил запись разговора несколько раз и на третий раз увидел, что она все время держала правую руку левой! Обычно пианисты сидят, опустив руки, разминая пальцы…

Когда мне было четыре года, она совсем никуда не ездила; сидела около меня и только иногда пряталась поплакать. Сочиняла: как раз тогда написаны и концерт для фортепиано с оркестром, и «Матерь Долороса», восхитившая Тельму, и «Двадцать маленьких пьес», и «Гималаи», моя самая любимая симфония — буду слушать ее в день рождения. Она выступала, только по телевидению и в городе, боялась уезжать от меня. Но именно тогда она и попала в эту аварию, где ей оторвало правую руку. Сепульведа, ее страстный поклонник и микрохирург, увез ее в свою клинику на Кубе, где после семичасовой операции все-таки пришил ей руку и затем лечил сам, никому не доверяя. Еще два с лишним года мама восстанавливала подвижность пальцев, «Павану для левой руки» и «Герольда» она сочинила именно тогда. А затем начала учиться играть заново. За год до отлета я говорил с Сепульведой, и он сказал, что не верил, что синьора Нелли сможет сыграть этой рукой простую гамму. То, что она сделала, целиком ее заслуга. Он сумел спасти и приживить руку, она — возродить былые способности. Но при больших напряжениях возможны вторичные травмы…

Без музыки она жить не сможет. Тогда мне лучше вернуться.


21.00.00 бв.

Пропустил день. Сегодня программу выполняли автоматы, я только проверял, но Машина справилась. Остальное время я валялся в медотсеке в нежных объятиях «Диагноста», терпел все уколы, все пробы и смену двух датчиков, а затем проделывал то же со своим зверинцем. Протестовал, главным образом, Пятница. Обезьяны, как ни странно, вели себя спокойно- заартачившийся Шаманчик даже получил плюху от Лорда. Все-таки Лорд очень умный. Результаты передал на Главную. Кажется, все в порядке. Запросил внеочередной сеанс связи — обещали дать немного погодя, из-за стройки все линии перегружены, не хватает даже лазерной связи. Когда дали, говорил с мамой. Она отмалчивалась, но я пошел на шантаж, сказал, не могу из-за нее пройти психотест. Она сдалась. Так и есть, ей запретили выступать, а играть разрешили не больше четверти часа в день. Она подключается к синтезатору, но у нее быстро начинает болеть голова, да и разве это инструмент? Держится хорошо. Сказала, что какой-то молодой композитор прислал ей чудесную вещь в своем исполнении и назвал ее «Концерт для Нелли». Тут она всхлипнула, улыбнулась и поднесла футляр с кассетой к объективу камеры. На футляре была надпись: «Концерт для Нелли. Поздравляю с днем рождения. Желаю много прекрасной музыки. О. Д.» Мы поговорили еще, я попросил заказывать связь как Можно чаще, затем попрощался, но связь не включил — передал лазерограмму для отца, чтобы он немедленно возвращался домой.

Вечером я понял, что еще не давало мне покоя. Вынул из записи кадр, ввел в Машину. Мать говорила, что уже слышала про Огюстена Диона, что он очень молод, очень талантлив, но со странностями. Машина выдала полное подтверждение: надпись на пакете и на моем поздравлении сделана одним человеком — Тельмой Н’Дио. Что значит — писать от руки. Вот это узелок.


Клаус Энгельмайер, «Чума на оба ваших дома»

(отрывок)

«…Нет, я не помню их. И никогда не знал — фамилию Энгельмайер, как ошейник с биркой, я получил после того, как закончилась процедура официальной передачи моим родителям своих родительских прав на меня чиновниками из отдела контрактов. Собственно, я родился уже принадлежащим концерну „Фидлер НГ“. Его юристы, инженеры и медики занимались моей судьбой почти двадцать лет — двадцать лет, пока смутное ощущение, что своей жизнью надо заниматься самому, не переросло у меня в твердую уверенность. С тех пор эта фамилия — немногое среди моих вещей, что осталось не моим.

Вот имя Клаус, пожалуй, все же мое. Уже полтора десятка лег я пристегиваю его к разным фамилиям, подписывал им дурацкие рассказы, чувствительные шлягеры и буйные авангардистские стихи, — и так привык к нему, что все реже откликаюсь на настоящее: Уве.

Может быть, так звали моего отца.

У меня есть точные сведения, что меня не вырастили из чьей-то не слишком доброкачественной клетки по методу Петруччи. Родители мои существовали. Для сознания моей полноценности мне достаточно этого — и еще того, что я зарабатываю сейчас до четырехсот восьмидесяти тысяч единиц в год. Я могу многое из того, что не могут те, чьи механизмы в полном порядке.

Я могу жить в этом прекрасном доме, который Тур-младший по кирпичу перевез откуда-то из Испании, и все старые картины, которые для него накрали по всему миру, тоже принадлежат мне.

В подземном гараже стоят три автомобиля, в каждом из которых я могу ездить, как и вы, а один могу вести сам.

— И все? — разочарованно спросите вы.

— Все, — смиренно отвечу я. — Разве что еще один пустячок.

В том, что я продолжаю ходить, дышать, есть, разговаривать, смеяться и мочиться, заинтересовано такое количество людей, какое не снилось многим из нас. Каждый мой день стоит столько, что смерть моя для многих будет настоящей потерей.

По сведениям Иммунологического центра при Всемирной Организации Здравоохранения, на Земле сейчас две тысячи сорок четыре таких, как я. Разумеется, все мы попадем в рай. Чистилище мы уже прошли, а ад уже искупили. И все-таки иногда я думаю, вдруг этот рай так же недоступен для нас, как сейчас пыль на проселочной дороге? Вдруг и там нужно стекло, которое отгородит нас от сонмов херувимов и райских кущ? Если так, то при жизни я сделал достаточно, чтобы обеспечить себе и там сносное житие. Как бы не противилась судьба, я отвоевал себе вполне человеческую жизнь. Точка и подпись: Клаус Энгельмайер, урожденный Уве.

Мне никогда не было достаточно того, что уготовила мне судьба: я не захотел остаться мыслящим подопытным животным. Профессор Фоусетт много сделал для меня, но и получил немало. Все, чего я добился сам — моя воля направляла мысль и руку других людей.

Но вот сейчас, в прелестный осенний день, когда алые листья тихо планируют на пожелтевшую траву газонов, а живая изгородь из маллеонии пылает стеной литого золота, — впрочем, за плитой бронестекла, термотканью скафандра, герметичностью шлюза мне это безразлично, — а я сижу за электронной пишущей машинкой, которая не умеет только сочинять за меня, да и то, наверное, выучится, правит же она мои ошибки; так вот, сижу я в совершенно безопасной, несмотря на затруднения со стерилизацией, обстановке, сижу и с интересом думаю: „А не открыть ли окошко — подышать свежим воздухом! Или того лучше — не пройтись ли по принадлежащему мне саду без всяких там скафандров?“»


20. 37. 12. бв.

Почти закончил пакетирование информации для годового отчета. Оказалось, что поработал не так уж плохо. Если бы не проклятый локатор, не бури на Солнце и не ремонт стыковочного узла, успел бы больше. На согласовании Земля-Главная меня порадовала. Оказывается, «Сеть-2» уже введена в строй, и теперь я могу подключаться к Всемирной Информационной системе не на два часа в сутки, а в любое время. Это здорово.


20. 02. 17 бв.

На ВНИПе заканчивают монтаж первой оболочки седьмой секции. Сегодня я дал им неблагоприятный прогноз и с удивлением узнал, что все остальные станции дали «нормально». Даже аль Магрифи оказался среди них. Я попросил срочную связь с начальником сройки, но мне вежливо отказали- у него был разговор с Космофрахтом, а беседа с его заместителем у меня совершенно не получилась. Взбешенный, я опять позвонил в штаб и заявил, что в случае отказа свяжусь с Главной, прежде всего с инспекцией или директоратом ВНИПа. Разумеется, после всего этого на экране появился седой плечистый мужчина и не слишком дружелюбно сказал: «Слушаю вас». Тут я завопил, что его сотрудники бездельники и перестраховщики, что речь идет о здоровье людей, что… Он перебил меня и приказал (так!) представиться и объясниться. Опомнившись, я сделал и то, и другое. Он спросил, почему остальные выдали удовлетворительный прогноз. Я ответил, что они пользуются устаревшими методами расчета при вычислении переменной Мальцера и что… Тут он снова перебил меня и спросил номер моей станции. После моего ответа у него в глазах на секунду появилось какое-то странное выражение, но я недооценил старика. Он ничего не спросил, только пошевелил бровями, а затем трубным голосом объявил, что немедленно вызывает главного астрофизика системы и связывает все станции на кольцевую. Я чуть было не сказал, что главный астрофизик и есть тот самый доктор Ватанабэ, по чьей методике работают станции, но сдержался, еще подумает, что боюсь.

Что-то я расхвастался. Словом был долгий разговор, на три четверти из расчетов и формул, Ватанабэ стал помаленьку терять свою прославленную невозмутимость, а я, наоборот, стал хладнокровен, как змея, и тут слово взял начальник. Он сообщил мне, во что обойдется ВНИПу час простоя, и добавил, что я смогу, наверное, подсчитать, во что обойдутся сутки. Отвечаю ли я за свои слова? Все замолчали и уставились на меня с экранов, и я понял — в случае ошибки мне придется отыскивать другую работу: я просто не смогу здесь оставаться. Но ошибки быть не могло, я проверил все тридцать раз, я так и сказал, и приказ свернуть работы и укрыться в кораблях был отдан. Вот тогда я ощутил высасывающую пустоту. И когда через три с лишним часа заверещали счетчики, замелькали вспышки, забарахлила связь, я ничего не почувствовал. С самого начала я был слишком убежден в своей правоте; торжество ее не могло ничего добавить. Мне предложили срочно изготовить рекомендации по новой методике, обосновать и представить. Тем и занимался до писания дневника.


20. 58. 47 бв.

День прошел нормально. С программой в основном работали автоматы. Я закончил рекомендации. При обсчете вчерашних данных получилась странная картина… но это не для дневника, это я посчитаю. Ливень был основательный, даже корабельной защиты едва хватило, частицы очень высокой энергии, а составляющая импульса… Написал, остановился и подумал: неужели это и есть моя личная жизнь? Нет, конечно. Это мама, отец, Артюха, Пятница и, наверное, Тельма… Все-таки работа, видимо, тоже. Сегодня позвонил Ватанабэ. Бледный, даже на экране видно, челюсти сжаты, но тон выдерживает безукоризненно. Я начал было на своем японском, но он сделал вежливый полупоклон и церемонно сказал по-русски: «Сергей-сан, я приношу свои извинения за то, что позволил чувству возобладать над разумом. Для ученого это недопустимо». Хорошо, что я успел что-то промямлить, так как он сразу поклонился и дал отбой. И что-то у меня внутри засосало, как тогда, после разговора, с матерью. Не в одном этикете тут дело. Но в чем? Почему я так затосковал? Позвонить ему, успокоить? Не стоит, наверное… Лучше попозже, тогда и поговорим по-человечески. Хотя его можно понять: все было бы на уровне обычной научной дискуссии, не действуй, тут высшая мера ответственности, за жизнь и здоровье людей. Неуместно это, но только сейчас мне пришло в голову: как ни огромен мой долг Земле, частичку я все же оплатил…


21. 33. 12 бв.

Сегодня включил «Сеть-2» и прослушал все, что за последние месяцы поступило из Булунгу. Там неспокойно, их примьер провозгласил курс на присоединение к Федерации Африканских государств. Объявлен всенародный референдум, но оппозиция начала мутить воду. Господи, слова-то какие древние! И страсти тоже. Почему история, как река, у каждого булыжника водоворот закручивает?…

Долго колебался- не заказать ли разговор с Тельмой, но хочется спросить ее обо всём сразу…


21. 12. 09 бв.

Руки опускаются, но все же запишу. В 16. 37 бв. позвонил Хаммад аль Магрифи, усы дыбом, глаза вытаращенные. Сказал, что Ватанабэ эвакуируют на Главную: состояние тяжелое, требуется полная замена кровеобразующей системы, многих органов и полный курс лечения после лучевого удара. Ничего не понял и спросил его, как это произошло. Хаммад, переходя на арабский, объяснял.

Позавчера, после объявления тревоги, оказалось, что двое монтажников из-за поломки скутера застряли на своем участке. Времени оставалось совсем немного, вот-вот все должно было начаться, но они провозились с ремонтом и лишь тогда сообщили на базу. Тотчас начала готовиться к вылету аварийная группа — по закону подлости эти парни застряли на самой дальней точке. Ватанабэ, чья станция ближе всех к ВНИПу, возвращался из штаба. Услышал вызов и немедленно изменил курс. В боте имелось два скафандра высшей защиты, он и рассчитан-то на двоих, и суммарной стойкости должно было хватить. Ватанабэ все рассчитал. Оставшись в легком скафандре, он одел монтажников в СВЗ.

Хотя аварийная группа подобрала их всех в самом начале потока, он все же получил дозу, близкую к летальной. В госпитале он успел сказать, что виновным считает только себя: если бы прогнозы делались по его методике, все кончилось бы куда трагичнее. Это, сказал он, воздаяние.

Больше я уже ничего не слышал. Хаммад попробовал от меня чего-то добиться, возмущенно хмыкнул и отключился. Когда я пришел в себя, позвонил в штаб. Мне сказали, что потерь больше нет и те двое невредимы.

С Ватанабэ мне поговорить не удалось: час назад его эвакуировали на Землю. Какой же я подонок. Что мне стоило вчера позвонить и поговорить по-человечески…


20. 59. 07. бв.

Пропустил день. Не могу забыть про Ватанабэ. А тут еще книга Энгельмайера. Дернуло же меня взяться за нее именно сейчас! Конечно, штука серьезная, но очень уж злая и горькая, а настроение мое и так оставляет желать лучшего. Если бы не работа, не знаю, что было бы.

Теперь я реже думаю о том, что я в сущности такое. Связавшись с «Сетью», я запросил сведения о том, сколько «космонавтов» живет сейчас на Земле. Две тысячи сорок один. За полгода погибло еще трое.

По материалам, собранным за два года, выяснилось, что последняя треть двадцатого века отмечена резким увеличением количества случаев врожденных заболеваний иммуногенной системы. Один за другим появлялись на свет дети, настолько же способные выжить в самой обычной окружающей среде, насколько голый способен существовать во льдах Антарктиды. Тогда стали одна за другой возникать лаборатории, институты, клиники, координируемые сейчас единым Иммунологическим центром. А дети рождались, умирали и снова рождались. Некоторых удавалось спасти ценой полной изоляции от мира; так выжил я и большинство моих сверстников. В свое время Лопухин установил, что мы жертвы генетических дефектов. Ди Милано связал эти нарушения с экологическим «пикадоном»[2] конца двадцатого — начала двадцать первого века. Гагуа ценой четвертьвекового труда добился умения стимулировать возникновение иммунитета, пока неустойчивого и краткого. Кононов и Партридж сейчас разрабатывают эмбриохирургические методы… Вот и все. А дети рождаются.

Мы далеко ушли от Спарты. Уровень цивилизации все чаще определяется способностью общества заботиться о каждом из его членов. Я не чувствую себя калекой- так было бы легче. Слишком рано утвердилось, что я не такой, как другие, и когда я понял, что здоров и беспомощен, страдать было бессмысленно. Помимо этого, я оказался одним из самых здоровых «космонавтов», поэтому я здесь, это меня спасло от многого и многое дало. А с Энгельмайером поговорим потом, тет-а-тет, в писатели я не гожусь.


20. 30. 00 бв.

Сегодня день без событий. Вместо Ватанабэ исполняющим обязанности главного астрофизика системы назначен Клоуз. Предлагали и мне, но я отказался наотрез. Не могу я сейчас.

Звонили родители, связь была неважная, но отразилось это главным образом на записи. Отец уже прилетел, и мне было видно, что он соскучился по маме, и напугался здорово, и старается держаться к ней поближе. Смех и слезы. Мы поговорили с ним не без удовольствия. Он сказал, что снял на Тянь-Шане отличный фильм, копию которого пришлет мне, что там есть еще на что посмотреть. Там почти восстановили поляны диких маков и акклиматизировали маралов, выращенных из соматических клеток. Они пытаются восстановить многое, в том числе весенние эфемериды, но тут время упущено: человечество не так давно перестало рвать дикие цветы. Как гляциолог, отец консультирует комплексную программу реконструкции экосистемы и ландшафта Тянь-Шаня и Памиро-Алая. У него был до смешного довольный вид, когда он сказал: «Работы там хватит на целые поколения, вот если бы ты…» — и тут же осекся. Я постарался ничего не заметить, но было здорово горько. Когда-то, еще на Земле, я услышал из-за невыключенного селектора, как он говорил маме, что отдал бы правую руку, сумей я выйти с ним рядом в горы…

Связался с Центром, попросил разрешения на выход. Дали, но при условии двойного контроля, на машинном приводе и под наблюдением Центра. Что было делать? Согласился. Выход разрешили на завтра, на 10. 40 бв. Пока все. Иду в медотсек на предварительный контроль.


20. 27. 50 бв.

Что-то зачастил в медотсек. Конечно, «Гигес» не то чтобы работает на износ, но раньше я включал его только на осмотры. А сегодня я занемог. Анекдот: простудился в открытом пространстве, не выходя из скафандра. Все было в порядке. Я подключил скафандр ко всем тросам и проводам, которыми машина корректирует мое движение и работу системы жизнеобеспечения. Получилась внушительная пуповина. Переключил все камеры на внешний обзор, запросил Машину о готовности и приказал открыть люк.

По трапу вышел наружу. Магнитные подошвы управлялись Машиной, их сегменты включались и выключались, обеспечивая нормальное передвижение. Немного перехватывало дыхание. Выбирая фал, дошел до места, где выходят стойки, и начал работать. Все шло нормально, и неудобство я почувствовал, лишь включив гайковерт. Через несколько секунд я понял в чем дело: кислород ко мне шел не со станции, а из скафандра, и система обогрева баллона забарахлила. Дышать пришлось почти ледяной смесью. Но так как оставались сущие пустяки, я решил рискнуть, включив до предела обогрев скафандра. Установил, вернулся, разделся, сообщил в Центр, отключился. Через час заболело горло. В моем положении это может обернуться большими неприятностями, вплоть до эвакуации со станции. Поэтому теперь исправно делаю все, что прописали «Гигес» и Машина. Собственно, это одно и то же, ведь все автоматы и механизмы станции регулируются Машиной. Я с трепетом жду грозного ответа из Центра. Чтобы отвлечься, читал Энгельмайера, но от него у меня, ясное дело, и повысилась температура. Почему он так обижен и обозлен, если утверждает, что он такой же, как все, и не нуждается ни в чем?

По странной ассоциации мне опять захотелось поговорить с Тельмой… Прежде всего я спросил бы, верно ли понял, что ее стремление скрыться за псевдонимом абсолютно противоположно намерениям Энгельмайера. Он-то выжимает из своего положения все, что возможно- состояние, популярность, комфорт. Тельма же поступает наоборот: даже на встрече она оставалась болезненно чувствительной к малейшему намеку на свое положение, и псевдоним исключает оценку ее работ через призму сочувствия: «Ах-ах, бедная девочка! Она, оказывается, прекрасная музыкантша!»

«Прекрасная…» Прекрасно ее понимаю.

Все это время «Гигес» бдительно за мной следил, и хотя струйная инъекция безболезненна, но присоска дергает весьма ощутимо. Брр! Она холодная!

Запроса с Земли пока нет, потому что до передачи контрольного импульса еще семь часов семь минут. Моя задача — удалить все за эти семь часов. До того, как Машина спакетирует информацию от всех датчиков и выстрелит ее по маячной цепи. Дело не из легких, половиной препаратов я пользоваться не могу, а у меня ползет температура и здорово ломит все тело. Классические симптомы… Как могут сработать все разнообразные мои биологические механизмы, я пока стараюсь не задумываться. На худой конец, у меня есть еще два часа. Год назад я совершил служебный проступок: воспользовавшись знанием аппаратуры в сугубо личных целях, нашел и снял в Машине и «Гигесе» блоки, подающие сигнал тревоги, когда отклонение биопараметров от нормы превышает три порядка. С ними я рискую так же, как без них.

Что-то меня еще и зазнобило. Машина пока молчит, хотя температура уже 38,9. Лежу, дыхание частит, пульс тоже. Ломота. «Гигес» опускает инжектор и делает сразу три впрыскивания. Мне никогда ничего не снилось. Даже мама, даже отец. Я могу представить себе, что такое сон, пусть смутно, отдаленно, но могу. То, что я видел, не похоже даже на мое представление о сне.

После того, как «Гигес» сделал мне инъекции, я почувствовал, что засыпаю. Но у меня врожденная невосприимчивость к транквилизаторам — наступило странное ощущение: я словно провалился куда-то и выплывал томительно и медленно, как в невесомости. Невозможно было засечь время, в течение которого я находился в этом состоянии. Затем я словно уснул, но странным сном. Я видел все индикаторы, сверкающий кожух «Гигеса», экран, голубые простыни, но мною владел какой-то частичный ступор. Все колебалось, дрожало, как мираж, и лучилось короткими мутными радужными всплесками. Было тяжело, веки будто ртутью налились, я плохо соображал. Тогда-то внутренний люк шлюза, по правилам запертого на три поворота стопорного винта, медленно отворился.

Две человеческие фигуры стояли в глубине шлюза. Они были без скафандров, но я не мог разглядеть, кто это. В какую-то секунду просветления я едва не заплакал, решив, что пришли эвакуаторы. Хотя как же это может быть?! Не было ни сигнала о контроле стыковки, ни включения автоматики шлюза! Но мысли опять спутались, болезнь повалила меня на спальник, и эластичные ремни прижали меня к стене, а «Гигес» тихо зажужжал, меняя тона.

Но я видел: двое стояли в шлюзе, лицом друг к другу, будто переговариваясь, входить или нет. Затем двинулись ко мне. Горело дежурное освещение, лампы отражались в корпусе диагно-установки; еще немного света добавляли индикаторная панель и экран. В тусклом тумане они двигались ко мне шагая по полу твердо и размеренно, хотя гравитация была выключена.

Высокий грузноватый мужчина и молодая женщина. И только тогда, когда они подошли совсем близко, я увидел, что это были те немногие из людей, которые могут подойти ко мне… Но почему вне отсеков, без скафандров? Ах да, они знают, что здесь все стерильно. Вот разве что со мною не все в порядке.

«Держитесь подальше!» — попросил я и сам вздрогнул от своего голоса: он скрипел, как плохой динамик. Энгельмайер понимающе кивнул, а Тельма горестно покачала головой, поднеся ладони ко рту. Они стояли и ждали, что я скажу или сделаю что-то необходимое и неизбежное.

Уже отчетливо понимая, что это галлюцинация, я все же не стал ни отворачиваться, ни закрывать глаза.

Счастье — оттого, что передо мной она, Тельма, — обжигало даже в сумятице бреда. Все нужно и оправдано, если есть она. Энгельмайер в ту минуту был мне близок и дорог лишь потому, что появился вместе с ней. Вот ее громадные темные глаза налились слезами, и, задыхаясь от восторга, жалости, я взлетел к ней — утешить, обнять, защитить… Но расстояние между нами, как бы мало оно не было, не сокращалось. И тут я отчаянно забарахтался в воздухе, что-то мягко, но настойчиво тянуло меня назад. «Гигес», выбросив манипуляторы, поймал меня за плечи.

Кажется, я рвался, извивался, кричал… Не помогло. Отчетливо помню, как крупная белая рука Клауса дотрагивается до темно-розовой ладони Тельмы, и она, повернув голову, не отрывая взгляда от меня, отступает вслед за ним к люку и перешагивает комингс. Еще я помню, как мучительно, неправдоподобно медленно они поворачиваются спинами ко мне, чтобы навсегда исчезнуть во мраке, но тут раздается резкий, металлический, совершенно реальный щелчок автомата электросна. И я уплываю на спальник, не в силах больше бороться ни с кем и прежде всего с собой.


22. 07. 50 бв.

Сегодня день как день. Портит его только одно: все время тягостное напряжение, будто жду каких-то рецидивов. Оттого, что чувствую себя здоровым, и возникает идиотское ощущение типа «как бы чего ни вышло…» Вдобавок поговорил с мединспекцией ВНИПа, и оттуда сообщили, что Ватанабэ в тяжелом состоянии: поражена печень, готовят пересадку, но шансов на успех очень мало. Потом я сообразил, что уже более двух суток не слушал, что творится в Булунгу, заказал сводку и прокрутил.

Одно из немногих государств мира, где есть еще своя армия. Она совершенно расколота- часть верна президенту, часть поддерживает индепендентов, часть сепаратистов, часть правых националистов, но в общем подчиняется пока министру обороны, который выжидает, чья возьмет. В городах активизировались организации правого толка. Бурление, митинги, стычки. Прогрессивные силы раздроблены и не слишком единодушны. Словом, картина пестрая и неясная. Интереса ради заказал информацию об армии — чем еще можно воевать после принятия Акта? Оказалось, музейными экспонатами: лазерными пушками, ружьями Крегана, нейтронными боеголовками, «кометами» и прочей дребеденью. Но с тех пор, когда хватало оперенного стержня с железным острием, человек не стал каменным…

Завелся и решил наконец заказать связь с Булунгу, с Марионвиллем, где живет Тельма. Оказалось, что Булунгу не входит в «Космэк», а цепочку делать долго и сложно, и вообще, там сейчас ночь…


21. 50. 27 бв.

Была почта. «Герберт Уэллс» начал разгон, Артем написал перед самым стартом несколько слов. Спасибо и за это- что он еще мог… Когда-то я ему завидовал, но это совершенно глупо: в таком рейсе должна работать экспедиция, группа, а как мне работать с экипажем? Редкостная удача, что я здесь. И все-таки, пусть это и не скромно, теперь мне хочется большего. Человек всегда стремится перешагнуть достигнутый предел.

Время от времени мне приходят в голову совершенно еретические мысли. А что если опыты по сращиванию систем не лишены были рационального зерна? Конечно, прискорбно, что экспериментаторы погибли. Но ведь не ставилась под сомнение целесообразность борьбы с чумой или холерой оттого, что врачи умирали.

Разве мало в нашем мире инвалидов с некомпенсируемыми дефектами, вроде моих? Разве нет жертв тяжелых генетических уродств? Разве мало неизлечимых соматиков, психически здоровых и умственно полноценных? Много. И еще долго будет много. Человеческий организм бесконечно сложен и хрупок, и природная среда вечно будет пользоваться каждой лазейкой, каждым крохотным несовершенством для нанесения удара. И все же не только мне пока трудно подумать об ускорении, и даже просто о необходимости биологической эволюции человека. Зачем менять тип, если проще изменить среду? Куда проще другой путь, к которому человечество уже психологически готово. Неужели все те, о ком я вспомнил, откажутся стать полноценными, влившись в мощные звездолеты, точнейшие машины, экспедиционно-разведывательные комплексы? Интересно, как отреагировал бы оглохший и немощный Бетховен на приглашение покинуть свою бренную оболочку и переселиться в орган или виолончель? А ведь мог бы и согласиться. Тогда смерть все равно была бы переходом от бытия к инобытию. Но человек нашего времени- согласится ли он с невозможностью вернуться? Почему я обмираю от радости, когда вспоминаю, что на моем недоброкачественном организме нет ни оболочек, ни скафандров и что моя кожа чувствует ветер из вентиляторов… Сложно все. Жалко, что моя философская подготовка оставляет желать лучшего.


21. 58. 02 бв.

Дочитываю Энгельмайера. С трудом удерживаюсь, чтобы не заглянуть в конец. Вот ему совершенно ни к чему — он прекрасно устраивается в рамках статус-кво и его дефекты приносят ему куда больше пользы, чем его достоинства. Как нищим в средние века. Наши концепции человеческой нормы и условий существования, судя по его книге, сильно расходятся. Для него все, что я здесь делаю, что похоже на мое стремление работать здесь, — болезненный трюк, извращенное честолюбие. Он пишет про Раджендру Сингха, индуса-«космонавта», который застраховал себя на гигантскую сумму — тайком, через третьи руки, очень ловко, потому что иначе страховые компании не пошли бы на это — и поступил «кроликом» в фармацевтический центр. Испытания психотомиметиков его быстро доконали, но деньги достались семье.

Энгельмайер вообще считает, что это едва ли не героизм и что мы в нашем положении должны жить со значком «моменто мори» на лацкане. Вот так. Глядишь, он еще ракету приобретет и явится сюда, чтобы выразить мне свое презрение и сделать из этого еще один бестселлер…

В Булунгу неспокойно. Сепаратисты взяли власть на юге. Президент перебросил туда верные ему войска. Совет безопасности при ООН обсуждает возможные меры. Связи по-прежнему нет.


22. 03. 00 бв.

Сегодня закончил статью для «Анналов». Доклад на Конференцию не успел ни сделать, ни отослать. Обсчитал все коррективы к методике статистики вариационных зон. Вкушаю заслуженный отдых.

Родители позвонили семь минут назад, уже с Кубы. Мама опять в клинике Сепульведы, а отец взял отпуск — первый за три года, — чтобы сопровождать ее. Диагноз пока не ясен. Позже свяжусь с Сепульведой и выясню все сам.

По «Сети» пришел новый каталог изданий года. У меня что-то в виварии неспокойно. Кабель заэкранирован. Пятница восстановлен в правах и летает по всей станции. Он уже привык пользоваться крыльями как в невесомости — парит! — так и при включенных генераторах.

Регулировал сегодня автоматику шлюза. Все время казалось, что за плоскостью люка кто-то стоит.

В Булунгу ничего нового. Сепаратисты притихли. Войска ждут, комитет наблюдает. Связи нет.


22. 14. 06 бв.

Как-то не получается о деле. Опять эмоции и эмоции. Не знаю, что и подумать. Совпадение?

В 17.0 передали сведения о Ватанабэ. Состояние тяжелое, держат в стасисе, на искусственном обмене. Ждут окончания роста биопротеза — будут менять печень, селезенку, большую часть толстого кишечника. За минуту до начала связи я обнаружил, дочитав книгу Энгельмайера, что последняя страница книги и лист шмуцтитула склеены между собой. Естественно, разрезал. Обнаружил тонкую пластинку — фотограмму. Но тут пошла информация, и только после нее мне удалось прочитать текст. Как только из Машины вылетела последняя строка перевода, позвонил на Землю. Связь дали через два часа восемь минут, а когда соединили, то ответил секретарь-автомат. Он с чарующей вежливостью по-русски попросил меня назвать номер-код моего скрамблера и пароль. На все мои попытки объяснить в чем дело, он отвечал то же самое. На пятый раз так же любезно сказал, что сожалеет, но соединить нас не может. «Сеть» справок личного характера о лицах, не включенных в инфорбанк, не дает — адрес, год рождения, род занятий и все.

Что же это? Новый рекламный трюк? И ведь не на публику работал — мне написал…

Текст фотограммы (перевод машинный с последующей редакцией):


«Дорогой Сергей,

я не спрашиваю, помните ли вы меня. Теперь это уже не важно. Если не сработали случайности, вы получили мою книгу.

Когда-то мы с вами были на одном исходном рубеже, и начальный капитал был у нас один. Исключая нашу исключительность (мы ведь простите мне этот дурной каламбур?), мы с вами довольно удачно воспроизвели два образца — бизнесмена и фронтирсмена, человека дела и человека переднего края.

Но не кажется ли вам, что это болезненное кривлянье? Не выглядим ли мы животными, способными по заказу, по взмаху палки спародировать любой образец человека? Правда, наш дрессировщик — не тот, что мечется, по арене вместе со своими скотами, пуская в ход то сахар, то хлыст. Это сама жизнь, мощный и беспощадный круговорот, в который мы бросились. Расселись по тумбочкам, пока щелчок бича прикажет нам показать очередной трюк. Знаем ли мы это или нет, ничего не меняет.

И все же мы свободны — в пределах клетки, после представления. Свобода подчиняться или умереть, свобода жрать или подыхать с голоду. И я выбрал свободу жрать, добавив к ней свободу добывать пищу. Да здравствуют наши свободы!

Когда-то я твердо решил, что буду писать, чтобы рассказать всему миру о том, что есть люди, беззащитнее, чем улитка без панциря, люди, сама жизнь которых невозможна без неустанной заботы их собратьев из того же самого человеческого рода, который искалечил их. Мало-помалу мне стало ясно, что заставить глухих слышать не под силу и Фолкнеру с Достоевским. Это дело господа. Но ведь он умер.

И тогда я решил просто выжить, печатая то, что от меня хотели получить, — собачка на задних лапках, попугай, вытягивающий им же сочиненные билетики. Браво! Какой талантливый попугайчик!

У меня было и есть право гордиться тем, что я отвоевал свою жизнь в сражении, какое не снилось Мольтке или Наполеону. Я выкупил ее, цинично и откровенно рассказав, как я это сделал, заставив рассмеяться тех, кто мог бы просто в отместку перекрыть кран моей кислородной магистрали — да и сейчас еще может. Аркольский мост длиной в двадцать один год. Я устал. Мне надоело платить медицинской мафии; надоела вечная осторожность, вечный страх, что могут перекупить кого-нибудь из команды, могут подвести автоматы или откажет герметизация. Я не могу больше притворяться человеком — и считать, насколько увеличилась за месяц вероятность конца. Слишком давно я отказался от благодетельной возможности оставаться больным животным- не вернуться… не вернуться…

В мемуарах жены одного из первых людей с пересаженным сердцем рассказывается, что он платил за восторги и внимание, за партии в теннис и светские балы ночами тайных мук, тоннами проглоченных лекарств с кислородными подушками. Адская гордость, извращенная мнительностью… У меня уже давно нет ничего, даже страданий. И жены тоже.

Дорогой друг, вы избрали более выигрышную позицию. Я понял это не так давно, но все же понял.

Вы сделали себя „олимпийцем“. Ваша „гора“ даже много выше Олимпа. Завидная судьба — иметь возможность мчаться высоко над всей этой грязью, бессмыслицей, неразберихой, аннигилируя равнодушие еще более интенсивным безразличием, — и не зависеть практически ни от чего. Насколько мне известно, станции вашего типа способны к четырехлетнему автономному существованию за счет одной только системы замкнутой регенерации. Вы можете оторваться от Земли вообще, как уходят из семьи, ставшей чужой.

В наши дни в профессии космонавта героизма не больше, чем в работе гидропониста или М-оператора; журналисты если и ищут сенсации среди них, то без особой надежды. Читатели плохо переносят межзвездные подвиги. Все же мне удивительно, как они не напали на вас. Я внимательно прочел все, что писалось о вас, поговорил с вашим гуру, этим восхитительным кавказцем, считающим вас по меньшей мере приемным сыном, и все же не могу — человек в таких случаях не способен сказать правду. Он либо лжет, либо не знает, либо искренне убежден в чем-то неадекватном. Такая попытка забраться в чужую душу явно от лукавого, но я слишком давно расчеркнулся кровью на пергаменте, чтобы обращать на это внимание.

Итак, слава вам не нужна, хотя без труда достижима. Вы ушли буквально от всего, что делало вас единственным, хранимым бережно, опекаемым неустанно. Вы отыскали ситуацию, в которой, оставаясь тем же уродом с точки зрения биологической, обретаете иной социальный статус — равноправие среди сотен тысяч ваших коллег. Но странное дело- вы как будто решили отработать то, что Земля должна давать вам безвозмездно! С низким поклоном, валяясь в ногах, вымаливая прощение за увечье, много лет назад нанесенное нам, еще не родившимся, теми, кто отравил воду, воздух, птиц, деревья! Люди, люди — и никто другой виноваты перед нами. Я жил, обвиняя, но пытался и сравняться с ними, и вовремя понял, что это означало бы прощение, и остановился.

Моя жизнь меня не устраивает. Более того, она меня тяготит. Задумавшись о том, как живете Вы, — а это случилось не так давно, — я вдруг попробовал ощутить себя на Вашем месте. Я больше никому не скажу об этом: я тут же возненавидел вас, ибо моя жизнь оказалась полностью перечеркнутой… Тогда я убрал вас- и моя жизнь вновь обрела ценность. Но Смысл из нее исчез. Навсегда.

Вот, дорогой друг, последний аргумент, убедивший меня в том, что главный бог умер, а прочие устали. „Устали боги, устали орлы, устало закрылась рана“. К тому же, как ни странно, оказалось, что вы все же единственный человек, которому я могу все рассказать. Какая ирония судьбы…

Итак, прощайте. Я ничего не желаю вам — вы в этом не нуждаетесь.

Клаус Энгельмайер».


22. 10. 10 бв.

Пожалуй, мне еще не было так трудно. И все же рабочий день есть рабочий день. С утра было селекторное совещание по вопросам безопасности. Строительство расширяется, людей надо беречь. Случай с Ватанабэ у всех на памяти. Потом координировались с экосистематологами. Ну и нахалы же! Ведут себя так, будто весь ближний космос и ВНИП В том числе, работают только на них. Словом, сегодня дел мне хватило, и все же неотступно сверлит мысль о письме Клауса. Требуется довольно значительное усилие, чтобы включиться в работу, которая все же идет куда медленнее, чем обычно.

Успел настроить автоматику разворота гелиобатарей, проверить состояние поверхностей камер сгорания двигателей, хотел было заняться инспекцией, но вдруг меня словно в сердце толкнуло. Конечно, в наше время существуют более современные и надежные методы прогностики, но я доверяю и этому. Сел в кресло и заказал сводку по Булунгу. И пока слушал, сидел как ошпаренный.

В столице начались уличные бои. Часть армейских подразделений перешла на сторону сепаратистов и открыла огонь по центру столицы, по правительственным учреждениям, но досталось и жилым кварталам. Комитет поднял в воздух летающие платформы, на которых смонтированы гипноизлучатели, и нанес массированный удар по позиции войск сепаратистов, по самим сепаратистам, по их базам. Словом после первого залпа все кончилось мирным глубоким сном. Затем немедленно были высажены силы Комитета контроля, которые демонтировали все установки и орудия, собрали все оружие, очистили все арсеналы и хранилища, вплоть до тех, которые считались глубоко засекреченными. Остальное было предоставлено силам безопасности Булунгу. Операция заняла одиннадцать часов. В столице все спокойно. Есть разрушения, убитые и раненые. Сепаратистских главарей, конечно, будут судить.

Не дослушав до конца, я уже висел над пультом связи. После нескольких попыток мне удалось набрать цепочку через Центр и связаться с нашим консульством в Морионвилле. Но когда дежурный, изумленный тем, что ему приходится отвечать на вызов космосвязи, спросил, по какому делу я звоню, то я почти растерялся. Потом все же сумел сказать; «По личному». Конечно, в такое время только по личному делу и звонить. Именно это выражение мелькнуло в первое мгновение в глазах дежурного. Однако дипломаты умеют скрывать свои эмоции. Он записал мою просьбу найти номер Тельмы Н’Дио по городскому указателю или через иммунологический центр и связать меня с нею, затем попросил меня подождать и отключился. Я не успел сказать ему, что станция скоро выйдет из зоны радиовидимости и установление связи потребует новых хлопот.

Я не мог заниматься ничем — мне становилось все тревожнее. Вдруг завопил Пятница, завозились обезьяны, захныкал Шаман.

Я включил запись старинной испанской клавесинной музыки. Одна из моих любимых кассет, но сейчас она меня раздражала именно тем, что пыталась успокоить. В итоге я выключил ее и в полной тишине уселся перед экраном. На табло выскакивали цифры, но я без них мог сказать с точностью до десятой доли секунды, сколько времени прошло. В голову мне лезли обрывки мыслей, совершенно дикие или, наоборот, банальные, строчки стихов, музыкальные фразы, я с трудом сдерживался, чтобы не бормотать всю эту мешанину вслух.

Когда раздался гудок, вздрогнул так, словно меня хлестнуло при полном тяготении сорвавшимся кабелем.

«Слушаю».

Вместо дежурного на экране появился незнакомый человек. В цвете было видно темную бородку, темную кожу и очень темные глаза. Высокий- раздался в визире почти до самых бровей. Руки он держал на коленях, переплетя сухие длинные пальцы — перед собой. Он смотрел на меня безмолвно и напряженно, и с замирающим сердцем я понял, что он не совсем не знаком мне — он похож на Тельму.

«Вы из консульства?» — спросил я совсем уж глупо.

«Меня зовут Жак Н’Дио, — ответил он по-французски. — Вас я знаю, вы Сергей Торсуев. Очевидно, вы хотели поговорить с Тельмой»… — он вдруг выпрямился, и его лицо исчезло из визира.

«Да, я несколько раз… Что случилось?»

Его пальцы расплелись, кисти опустились и повисли.

«Мы перевели ее в госпиталь Центра, — глухо донеслось до меня. — Надеялись, что в случае обстрела его-то пощадят… Но первый залп обрушил верхние этажи — именно те…» — Он замолчал. Молчал и я. Наконец он выдавил «прошу простить» и выключил связь.


22. 10. 18 бв.

Сегодня весь день работал при включенных гравигенераторах, чтобы не терять времени на тренажеры. В итоге программа выполнена на два часа раньше. Они мне очень нужны, эти два часа…

Очередной звонок Клаусу кончился тем же. Попытка запросить «Сеть» все объяснила. Теперь в данных Энгельмайера стояла еще одна дата, после даты рождения. День был позавчерашний. Я смотрел на дисплей, а в голове крутилось «не врал, не врал…»

Выяснять подробности я не стал. Выключил все, отпустил все, отпустил встревоженного Пятницу на волю и уселся в кресло — подумать.

Мозг не хотел работать, не хотелось ни о чем размышлять и впервые в жизни не хотелось вспоминать Землю. Но я заставил себя думать. Себя, а не кого-то другого. Я мог, разумеется, связаться с Платоном Петровичем, вдвоем мы пришли бы к какому-нибудь выводу.

Но жизнь поставила меня перед проблемой, решение которой я должен найти сам. Только сам, не перегружая естественности ни на чьи плечи, — как в старину мстили за убитого близкие ему по крови. А у меня сразу возникло ощущение, что Тельма подло убита, и даже не выстрелом, не взрывом гранаты; ударная волна расколола стекла в их отделении, и несколько крупных осколков располосовали стенку ее мобильного отсека, как пилой, — ее еще не успели перевести в стационарный бокс. Обрушившиеся перекрытия отделили ее от остальных. Добраться до нее удалось лишь через три часа. Будь на ее месте нормальный здоровый человек, он отделался бы контузией.

Она подло убита. Ее нет. И если я снова увижу ее, во сне ли, в бреду, я все равно буду помнить это. Не будет ее музыки, которая умерла вместе с нею, ее пальцев и розоватых ладоней, ее глаз — ничего больше не будет. Смерть непобедима.

В тот момент, когда мне показалось, что я вот-вот задохнусь, в памяти всплыла мысль о смерти еще одного человека — чуждого мне, как никто, и все же странным образом он переплелся в моем сознании с тем, что было мне дороже многого. От чего погиб Энгельмайер? Только ли оттого, что мог сопротивляться? Уж он-то мог!.. Он сделал все, что можно, чтобы обезопасить себя от угроз внешнего мира, и…

Только ли отсутствие лимфоцитов в крови убило Тельму? С кем я должен сразиться? Где он, враг? Он многолик и сражение с ним идет уже не первый век. Он загнан в угол, он почти побежден и все же уносит одну жизнь за другой…

Самое страшное, внезапно подумалось мне, что Энгельмайер оказался прав. Я устремился в небожители, оправдывая себя тем, что здоров, тем, что добился этого места, что я приношу здесь пользу… Мне удалось забыть о том, что я не один такой. И как забыть — не забывая!

Как я радовался, что успел предупредить ВНИП о ливне, считая, что я квит со всеми, кто берег меня… Мой долг неоплатен еще и потому, что я в ответе за тех «космонавтов», которые остались на Земле. Потому что я один из немногих, кто может бороться против воплощения вечного врага- смерти, болезни, мучений…

Когда-то Платон Петрович рассказывал мне странную историю. В старом журнале, не то американском, не то немецком, ему довелось прочесть, как преуспевающий бизнесмен решил обезопасить сына с самого рождения от ужасов и ядов загрязненной экосферы. Для этого он и поместил младенца в те же условия, в которых росли мы. Разница была в том, что парень был безупречно здоров от рождения. Но к девяти годам он потерял это здоровье. Пустячная простуда залила его легкие жидкостью, и он погиб. Ничего не помогло — ни новейшая аппаратура, ни лекарства…

Вряд ли Энгельмайер этого не знал. Может быть, не хотел об этом помнить. Слишком уж отчетливое предсказание судьбы здесь сквозило. А я? Почему я считаю, что со мной ничего такого не будет?! Почему?!

И в этот момент я успокоился.

Сердце колотилось, пальцы дрожали, но мысли были ясны и холодны. Начинался бой, один из первых боев моей личной войны, и, как солдат, я знал, что меня не убьет, пока все, что от меня зависит, не будет сделано. Силы неравны — против меня только смерть, а за меня двенадцать миллиардов землян, память и надежда. Это не бравада — впервые в жизни я ощутил по-настоящему четко, что есть вещи, которые неподвластны ничему. Ни времени, ни силе, ни власти.

Я встал с кресла и подошел к пульту Машины. Еще было время до отправки пакета. Одно за другим я набирал названия работ, которые надо было заказать Земле-Главной, одновременно высчитывая в уме, откуда я могу вынуть резервы времени, — не за счет же одних только гравигенераторов. Надо искать.

Итак, «Математическая теория иммунитета», «Моделирование иммуногенных механизмов», «Патология и физиология иммунитета». «Эмбриохирургия»…


Турусбек Мадылбаев Розовый домик с геранью на окне

Если вам случится тут проезжать, заклинаю

вас, не спешите, помедлите немного под

этой звездой! И если к вам подойдет

маленький мальчик с золотыми волосами,

если он будет звонко смеяться и ничего не

ответит на ваши вопросы, вы, уж конечно,

догадаетесь, кто он такой.

Тогда — очень прошу вас! — не забудьте

утешить меня в моей печали, скорей

напишите мне, что он вернулся…[3]


Тонио[4]! Маленький принц вернулся. Только на этот раз он очутился не там, где ты указывал, не в Сахаре, а совсем в другом месте. К этому прибытию Маленького принца население Земли уже насчитывало более четырех миллиардов четырехсот пятнадцати тысяч человек. Эти цифры я привожу только ради взрослых. К сожаленью, увлечение их цифрами со времени первого посещения нашей планеты Маленьким принцем не только не убавилось, но, наоборот, с каждым годом все возрастает. Например, они не только подсчитали, сколько человек живет на Земле, но они еще высчитали, что каждую секунду рождается пять, каждую минуту сто пятьдесят, каждый день двести двадцать тысяч человек. Если бы только подсчитали и на этом успокоились! «Если так будет продолжаться, то к 2000 году на земном шаре будет насчитываться шесть миллиардов человек. Как же тогда Земля прокормит нас?» — схватились они за головы И они решили сократить население планеты: одни начали готовиться к войне, другие решили эту головоломку очень просто — они перестали рожать. Действительно, странный народ эти взрослые! Но дети терпели голод, выдерживали холод, переносили войны: они боролись за свое место на Земле. «Земля может прокормить пятнадцать миллиардов человек!» — будто говорили они взрослым. Тем пришлось строить новые дома, новые города. Росли тысячи городов, и они уже еле помещались на Земле. Тогда их стали соединять меж собой и устремлять ввысь. Так на Земле образовалось несколько огромных городов. Маленький принц опустился в один из них.


— На твоей планете, — сказал Маленький принц, — люди выращивают в одном саду пять тысяч роз… и не находят того, что ищут…


Маленький принц спускался ночью. Взглянув вниз, он увидел множество огней. «Странно, на Земле звезд больше, чем в небе! — подумал он. — Но зачем они людям? Выращивая в одном саду пять тысяч роз, они не находят того, что ищут, так неужели они найдут это среди этих звезд…» Но спустившись на Землю, он увидел, что это всего-навсего фонари. «Они даже не улыбаются», — сказал он про себя. Он посмотрел вокруг: огромные дома-великаны возвышались до самого неба.

Маленькому принцу захотелось вернуться к себе на планету, но он решил набраться терпения и подождать еще немного. Он долго бродил среди небоскребов и увидел, что они все друг на друга похожи, как две капли воды. «Наверное, у людей фантазия ограниченна, — пришел к выводу он. — Неужели они не могли придумать ничего лучше…»

Усталый, он лег на одну из скамеек во дворе дома и заснул.


— А где же люди? — вновь заговорил наконец Маленький принц. — В пустыне все-таки одиноко…

— Среди людей тоже одиноко, — заметила змея.


Рано утром его разбудил чей-то голос.

— Ты тоже обиделся на родителей и сбежал из дома?

Маленький принц открыл глаза и увидел мальчика.

— Нет, — сказал он и зевнул. — Я просто путешествую…

— Так, значит, правда, что ты обиделся на родителей и сбежал из дому?

— Да ни на кого я не обижался, — рассердился Маленький принц. — Я же сказал, что путешествую.

— Тогда скажи мне, в каких землях ты побывал?

— Не в землях, а звездах.

— Так ты космонавт?

— Нет, я — принц, — оскорбился Маленький принц. Затем похвастался. — У меня своя планета.

— Правда? — обрадовался обидчивый мальчик, так подумал о нем принц.

— Правда…

— Тогда возьми меня с собой на твою планету, — попросил Обидчивый мальчик.

— Но моя планета маленькая.

— Значит, я не помещусь на ней, — нахмурился мальчик.

— Почему же не поместишься! Если хочешь знать, на моей планете могут поместиться все дети Земли, — снова похвалился Маленький принц, но затем покраснел и тихо добавил. — Не все, конечно, но… тысяча поместится.

— Тогда поехали! — вскричал Обидчивый мальчик.

— Куда?

— На твою планету… Я тебе скажу, на Земле нет ничего интересного, ради чего стоило бы оставаться здесь.

— Не в этом дело. Мы можем попасть на мою планету только единственный раз в году. И то после того, как мы найдем змею.

— А что такое «змея»?

— Не что, а кто, — сказал Маленький принц, слегка заволновавшись. — Она решает все загадки. Она может унести нас дальше, чем любой корабль.

— И где же мы ее найдем? Ведь в городе не только змею, но и человека редко увидишь. Только машины мчатся туда и обратно.

— Как? — удивился Маленький принц. — Неужели из этого города нельзя выбраться?

— Выбраться-то можно, только это очень трудно, — сказал Обидчивый мальчик. — Если идти по шоссе, это гораздо быстрее, но тогда нас могут задавить машины.

— Почему?

— Потому, что жители города не любят пешеходов.

— Тогда, действительно, из этого города трудно выбраться, — пробормотал Маленький принц.


— Я знаю одну планету, там живет такой господин с багровым лицом. Он за всю свою жизнь ни разу не понюхал цветка. Ни разу не поглядел на звезду. Он никогда никого не любил… И прямо раздувается от гордости. А на самом деле он не человек, он гриб…


Маленький принц и Обидчивый мальчик мучались вопросом: «Где найти змею?» Вдруг, Обидчивый мальчик вскочил с места и от радости запрыгал.

— Я нашел! Я нашел! — кричал он.

— Что? Что ты нашел? — спросил Маленький принц.

— Знаешь, когда-то я отдыхал у деда, — сказал Обидчивый мальчик. — Он живет в деревне. У него есть домик из розового кирпича, на окне растет герань, а на крыше у него живут голуби. Ни у кого больше нет такого красивого дома, это самый красивый дом на свете!..

— Ну и что ты придумал? — Маленький принц никогда не отставал от человека, пока не получал ответа.

— А вокруг этого дома есть луг. Ты знаешь, что такое «луг»?

— Нет, не знаю.

— Луг- это огромное поле, на котором растут травы, — сказал Обидчивый мальчик. — По-моему, там должна быть змея.

— Но я видел змею в пустыне…

— Все равно, там рядом должны были расти травы и цветы. Мой дед говорил, что там, где не растет ничего живого, не может быть жизни. Поэтому в городах люди живут в каменных домах, ходят по улицам, забитыми камнями, и от этого у них каменные сердца. Они не люди, они валуны… Даже я видел своих родителей всего один раз по телевизору, — неожиданно Обидчивый мальчик зарыдал.

Маленькому принцу стало жалко его, и он начал успокаивать мальчика. Он гладил его голову и повторял:

— Ты прав, человек, живущий среди камней, сам становится бессердечным… Тот, кто ни разу не нюхал цветка, не может никого полюбить… Хочешь, мы сейчас пойдем искать дом твоего деда? Мы найдем розовый домик с геранью на окне. Там должно быть красиво!..

Обидчивый мальчик перестал плакать.

— Пойдем, — сказал он, утирая слезы.


— Однажды я за один день видел заход солнца сорок три раза!

И немного погодя он прибавил:

— Знаешь… когда станет очень грустно, хорошо поглядеть, как заходит солнце…


Они отправились в путь. По дороге Маленький принц спросил у мальчика:

— Если ты видел своих родителей всего один раз, да и то по телевизору, то за что же ты на них обиделся?

— Знаешь, — сказал Обидчивый мальчик. — У нас дома всего хватает… Есть и телевизор, и видеофон, и много-много игрушек. У нас можно, ничего не делая, наесться вдоволь. Но когда я был в деревне, мы с дедом пилили дрова, рубили их, затем жгли их в камине и грелись у огня. Дед всегда рассказывал мне интересные истории, сказки. А у нас дома я даже не знаю, как отапливаются комнаты. Не видя, как пылает огонь, как трещат дрова, не чувствуешь в теле тепла…

— Теперь понял, — сказал Маленький принц. — Не видя отца и мать, не греется сердце.

Оба замолчали. Перед ними лежал огромный каменный город. Они сильно устали, пробираясь меж высоких небоскребов. Маленький принц уже начал тосковать по своей родной планете, но утешал себя лишь тем, что скоро увидит закат солнца. И только потом он понял, как глубоко ошибался: кругом становилось темно, но Маленький принц не знал, куда солнце заходит. В городе нельзя было даже увидеть его! Маленький принц прошел за один из небоскребов, но увидел за ним лишь еще один дом-великан, еще много-много небоскребов… Маленький принц сколько было сил бежал от одного дома к другому, но так и не увидел солнца. А вокруг все темнело, тогда он лег на площади, заставленной камнями, и горько заплакал.


— Люди забираются в скорые поезда, но они уже сами не знают, чего ищут, — сказал Маленький принц. — Поэтому они не знают покоя и бросаются то в одну сторону, то в другую…


Выплакав все свои печали и обиды, Маленький принц возвращался к Обидчивому мальчику. Только теперь он понял, как далеко ушел: не желая мириться с несправедливостью, он, оказывается, перебежал даже шоссе. Как ему это удалось, оставалось непонятным. Маленького принца удивляло, почему это машины не сбили его.

Автострада была действительно такой, какой описывал ее Обидчивый мальчик. Он ждал принца на другой стороне улицы. Неожиданно их взгляды встретились. Они долго смотрели друг на друга, но не могли взяться за руки.

А машины с горохотом проносились мимо…

Маленький принц с нетерпением шагнул вперед, затем сделал еще один шаг, еще… Машины словно наталкивались на какую-то невидимую стену и резко останавливались прямо около него. Маленький принц подошел к мальчику.

— Видел, машины не могут тронуть тебя! — вскричал Обидчивый мальчик, затем спросил. — Ты куда это убежал?

Маленький принц посмотрел наверх.

— Я искал солнце, — ответил он.


— У меня есть цветок, — сказал он. — И я каждое утро его поливаю. У меня есть три вулкана, я каждую неделю их прочищаю… И моим вулканам, и моему цветку полезно, что я ими владею. А звездам от тебя нет никакой пользы…


Они семь дней и семь ночей пробирались по джунглям небоскребов. Чтобы веселее было идти, Маленький принц рассказывал мальчику про свои путешествия. Он рассказывал про короля, который считал всех людей своими поддаными, про честолюбца, который был глух ко всему, кроме похвал, про пьяницу, который стыдился того, что пьет, и пил потому, что ему было стыдно, про делового человека, который ни разу в жизни не нюхал цветка и не любовался звездами. После всего увиденного в этом каменном городе, все те люди показались ему не такими уж плохими.

Еще одна автострада перерезала им путь, и тогда они поникли головами. А машины все проносились мимо. Только одна из них остановилась на другой стороне улицы. Из нее вышли двое. Маленький принц никогда не видел горожан, потому он стал внимательно присматриваться к ним.

— Мама! Папа! — вдруг закричал мальчик, и не успел Маленький принц сообразить, в чем дело, как тот затерялся среди машин.

— Стой! Машины задавят тебя! — вскричал Маленький принц вслед ему, но было уже поздно.

Он увидел, как на другой стороне автострады столпились люди, останавливались машины. Его сердце вздрогнуло, и он помчался туда, несмотря на все еще мчавшиеся машины. Автомобили все так же останавливались прямо у него перед носом, но он не обращал на них внимания.

Когда он приблизился к толпе, увидел, как двое в белых халатах положили мальчика в машину с красным крестом на боку и умчались куда-то.

— Что случилось? — спросил Маленький принц у одного взрослого.

Тот изумленно посмотрел на него и закричал:

— Мальчик, ты что тут делаешь? Иди домой, а то и тебя точно так раздавят, — затем он недовольно пробурчал. — Ходят тут всякие, конечно же, их раздавят…

Люди стали постепенно расходиться. На улице остались только те двое, по вине которых все это случилось.

— Ты позвонила сыну, чтобы он включил телевизор? — спросил один.

— Я не смогла дозвониться, — ответила она, глядя вслед исчезнувшему автомобилю с крестами. — Может, он вышел куда-нибудь…

— Ладно, может, он сам догадается включить телевизор, — сказал первый.

И они вместе пошли в сторону огромного небоскреба. Только теперь Маленький принц понял, что случилось.

— Он вас больше никогда не увидит! — закричал он им вслед. — Его только сейчас увезли на машине с крестом на боку!.

Но те двое ничего не слышали. Маленький принц долго смотрел на уходивших и, опустив голову, пошел дальше.


— Люди забыли эту истину, — сказал Лис, — Но ты не забывай: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил…


«Я навсегда в ответе за всех, кого приручил, — плакал по дороге Маленький принц. — Поэтому я должен непременно найти розовый домик с геранью на окне… Я расскажу деду мальчика обо всем, что случилось. Я расскажу о том, как не грелось его сердце, о том, как его отец и мать не узнали его на улице. И еще я расскажу, как он любил пилить дрова, колоть их, жечь в камине и греться у огня. Я расскажу, как он любил слушать интересные истории и сказки…»

Маленький принц плакал и бежал, бежал и плакал и, наконец, когда увидел впереди зеленеющее поле, он помчался туда изо всех сил. А когда ноги его стали путаться в траве, он бросился на землю и громко зарыдал. Он плакал по Обидчивому мальчику, от обиды, что тот не успел дойти сюда. И еще он плакал по всем мальчикам, у которых большие города отняли детство, по своей розе, оставшейся там, на далекой планете…

Наконец, усталый, он перевернулся и лег на спину. И только теперь он увидел над собой небо, усыпанное от края и до края звездами. Звезды улыбались ему.


Анатолий Малышев Загадка идола

Есть некоторые основагия предполагать,

что все эти солнца, сияющие нам с небес,

освещают и согревают вокруг себя чью-то

жизнь и чью-то мысль.

А. Франс. Современная история.

Много тысячелетий назад горная страна Киргизия была равниной. Высокогорные сырты Терскей-Алатоо, Акшийрака, где сейчас чабаны выпасают скот, — это древние поверхности, сохранившиеся от былой равнины, разрушенной горообразовательными процессами.

Между Фрунзе и Рыбачьим,[5] южнее Боомского ущелья, любознательный человек невольно обратит внимание на контрастную картину гор: красно-бурые суглинки и конгломераты, перекрытые сверху белыми суглинками. Какая тайна заключена в этих двух-трехметровых пластах пород, возможно, хранящих секрет возникновения разумной жизни на Земле? Именно на этот промежуток времени, перед отложением белых суглинков, три-четыре миллиона лет назад, приходится появление человека.

На Тянь-Шане первые следы деятельности человека сохранились на территории, расположенной между озером Иссык-Куль и городом Нарыном, в галечниках реки Он-Арча. Здесь найдено примитивное каменное орудие, изготовленное почти триста тысяч лет назад.

Загадка появления разумной жизни на Земле остается до сих пор тайной. Поэтому не случайно появление гипотез о привносе жизни и разума из Космоса. Создатели этих гипотез приводят множество косвенных доказательств пребывания космических пришельцев в Африке и Америке.

А если космические путешественники побывали когда-то в Средней Азии, на Тянь-Шане? Какие знаки оставили они?

И где именно?


Письмо

Счистив снег с калош, Никифор Антонович Преображенский, профессор археологии, вошел в свой подъезд.

— Никифор Антоныч! — окликнула его лифтерша Сима Арнольдовна. — К вам пришел какой-то товарищ. Спит на ходу! Устал бедняга. Студент ваш, наверное. — Сима Арнольдовна всех приходивших к профессору, называла студентами и на девяносто процентов была права. — Я отвела его к вам и уложила на диван. Как всегда.

— Благодарю, Сима Арнольдовна!

За пятнадцать лет преподавания у Никифора Антоновича появилось много друзей, с большинством он переписывался, а приезжающие в Москву считали своим долгом навестить его.

Впрочем, десять лет назад его жена и ушла из-за этого: «Проходной двор — твоя квартира, милый супруг! Всегда накурено, везде окурки дрянных папирос, вечный шум, споры. Уж эти твои выпускники! Когда же мы будем жить для себя?»

Преображенский отомкнул дверь и, не раздеваясь, заглянул в большую комнату: из какого выпуска?

Человек, вскочивший с дивана, был ему незнаком.

— Доломатенко Виктор. Геолог, — улыбаясь, представился он и добавил на вопрос профессора: — Георгиевич. Но зовите меня просто Виктор.

— Сейчас мы закажем Симе Арнольдовне крепкого чаю, а потом я к вашим услугам.

— Ваш выпускник, Введенский Павел Игнатьевич… — начал гость.

— Введенский! — вырвалось у Преображенского. — Давно же он не давал о себе знать!

— Павел Игнатьевич настоятельно просил меня передать лично вам в руки это письмо. Он не отправил его почтой: слишком долго. В письме, по словам Павла Игнатьевича, есть кое-какие нюансы, поэтому он хотел, чтобы вы прочли его в моем присутствии и сразу же ответили. И устно и письменно, если, конечно, это вас не затруднит.

Преображенский вскрыл конверт.

— Я в Москве еще три дня буду: служебные дела, поручения сотрудников…

— Жить будете у меня.

— С радостью! Павел Игнатьевич так мне и сказал, что вы непременно у себя заставите жить.

— Вот что, Виктор Георгиевич, — сказал Никифор Антонович, прочтя письмо, — устного ответа пока не будет. Письменный дам перед вашим отъездом. Но сразу скажу о своих сомнениях. Павел Игнатьевич датирует возраст обнаруженных им захоронений в пределах двадцатого- пятнадцатого веков до нашей эры. Я не специалист по этой эпохе. Моя сфера- первое тысячелетие нашей эры. Это первое. Теперь второе. — Никифор Антонович покраснел. Повысив голос, он продолжил: — Нет ни одного факта в истории Средней Азии, заметьте, ни одного, который позволил бы даже предположить о возможности культурных поселений в такие древние времена. Надгробные каменные изваяния — это уже высокая культура. Сочетание полуоседлого и кочевого образов жизни! Этим может похвастаться Древний Египет, но отнюдь не Средняя Азия. Ах, Введенский, Введенский!

Никифор Антонович сел, задумался. Его давно манила Средняя Азия, но он хранил эту мечту в себе. И вот письмо Введенского: «Доставка в Каракол[6] гарантирована». Доломатенко должен еще раз появиться в Москве весной. Соблазнительно! Уральские находки палеолита можно пока отложить. Но возраст этих раскопок! Никифор Антонович глянул в бегущие строки письма: в это невозможно поверить.

— Каменные идолы двадцатого века до нашей эры! В Средней Азии! — вдруг взорвался он. — Абракадабра!

Доломатенко радостно ухмыльнулся, вытащил папиросы.

— Чему вы улыбаетесь? Этим вымыслам гражданина Введенского? Этой абракадабре?

Геолог улыбался, вспоминая наставления Павла Введенского: «Слушай профессора внимательно. Дождись, когда он начнет говорить „абракадабра“, назовет меня гражданином, — только после этого начинай разговор».

— В этот возраст и сам Пашка, то есть Павел Игнатьевич, не верит. Только, говорит, против геологических данных не попрешь. Ведь по уступам речных террас, как по кольцам дерева, можно определить их возраст, время образования. Так вот, надгробные идолы как раз и перекрываются такими речными наносами, которым меньше пятнадцати веков не дашь. Да вы сами увидите!

Никифор Антонович колебался: помимо намеченной поездки на Урал, его ждала незаконченная рукопись об уральском палеолите.

— И еще Введенский просил, чтобы вы геолога нашли, знающего четвертичную геологию. Я ведь занимаюсь поисками руды. А тут нужен специалист-четвертичник. По-моему, сомневается Павел Игнатьевич в возрасте этих террас. Вы, говорит, поможете обязательно.

И профессор вдруг согласился поехать весной.


Наваждение

Первая ночь в Караколе была холодной — рядом Терскей-Алатоо.

Утром Никифор Антонович вместе с Доломатенко был в транспортной конторе. Молодой директор сказал, что лошадей нет, но через несколько дней пригонят табун из Покровки. Они вернулись ни с чем.

Никифор Антонович стоял в коридоре у окна, смотрел на двор с маленькими березками, сторожившими глинобитные дувалы. Из-за полуоткрытой двери доносился женский смех. В коридоре раздался голос Доломатенко:

— Не беспокойтесь, Никифор Антонович, мы обо всем договорились, лошадей найдем… Вы еще не были у своих? Идемте в камералку[7] Введенского.

В камералке — близко составленные столы, с разложенными на них образцами. Две девушки, смеясь, рассматривали каменного трилобита.[8]

— Знакомьтесь: Никифор Антонович…

— Преображенский?! — удивленно воскликнула, обернувшись к нему, девушка в синем платье. — Во-от обрадуется Павел Игнатьевич!

Никифор Антонович поразился огненному всплеску ее глаз.

— Уж это верно! Обрадуется! — нажимая на «о», подтвердила вторая девушка, видимо, волжанка, и дружелюбно пожала ему руку.

Это были лаборантки Введенского: пожаловались Никифору Антоновичу на то, что Павел Игнатьевич не взял их на раскопки, хотя в Москве все было оговорено твердо.

— Вечером у нас танцы. Приходите! — пригласила волжанка. — Тут в Караколе даже оркестр есть!..

Осматривая городок, притулившийся у подножия Терскей-Алатоо, он остановился возле небольшого домика с наглухо заколоченной парадной дверью и наспех прибитой фанеркой: «Здесь жил русский путешественник Н. М. Пржевальский». От этого домика Никифор Антонович пошел вверх по улице к роще с высокими кленами, серебристыми тополями и развесистыми вязами. В этой роще, быть может, бывал и Пржевальский.

Синели северные склоны Терскей-Алатоо, с которых почти сошел снег, и только небольшие останцы белели а темных распадках.

Внезапное чувство радости и причастности к совершающемуся в природе весеннему преображению ощутил Никифор Антонович. Так бывало в детстве — беспричинная радость, потребность бурного движения, восторженная приподнятость. Странное чувство, которое можно выразить словами: я живу!

Река Караколка пенилась среди валунов и подмывала в своем весеннем рвении берега. Холодные брызги сверкали в вечерних лучах солнца.

Где-то рядом с рощей звучал оркестр, старательно выводил старинную мелодию, и плавный ритм вальса настойчиво манил к себе.

Никифор Антонович зябко потер руки. Наваждение! Впереди такие серьезные дела, а он поддался ребяческим эмоциям! Вдруг послышался шепот: «Ой, Вера, может, мы с тобой помешаем ему!»

Никифор Антонович обернулся и, приняв профессорскую солидность, спросил:

— Кто здесь?

И смутился фальшивостью вопроса: ведь знал — кто.

И еще странность — он, привыкший к анализу, к дотошному расчленению фактов и домыслов, к моментальному отделению важного от несущественного, даже не задумался над тем, что, как только вошел в рощу, ждал, когда же позовет его этот голос, голос Вероники Павловны, впервые услышанный им в захламленной камералке на перевалочной базе Каракола.

— Ой, Никифор Антонович! Это все Вера! Вот говорит и мне: идем в парк! Настаивает: идем да идем. Я говорю: зачем? А она- мне хочется. Ну и пошли. И как это она вас сразу нашла в такой темноте? Ну, я побежала, меня Иван ждет! — треснули ветки, зашуршала трава под ногами, стало тихо.

— Я боюсь!.. — позвал дрогнувший голос. Никифор Антонович профессорским голосом, разрушающим тягостное оцепенение мрака, спросил:

— Это вы, Вероника Павловна?

— Я! Мне почему-то очень страшно! Преображенский осторожно взял ее за локоть и сказал:

— Ну, идемте танцевать!

Танцевальная площадка освещалась аккумуляторным прожектором. Звучал вальс «Лунный свет», знакомый ему по вечерам в школе. Откуда у местного оркестра это пристрастие к старинным вальсам? И откуда в душе его это чудное детское ощущение полета, приподнятости, ощущение внезапного волнующего слияния с окружающим миром?

— Мне хочется танцевать, — тихо сказала Вероника. Ее рука мягко легла ему на плечо, и он послушно подчинился властному ритму старинного вальса.

— Когда мы поедем на раскопки в Каинды? — спросила она, как будто продолжая разговор.

— Мы? — удивленно спросил он в свою очередь. — А разве вы с нами?

— Конечно! Я не могу больше оставаться здесь. Павел Игнатьевич велел мне разобрать образцы. Но ведь это можно сделать и в Москве. Правда, Никифор Антонович?

Больше он не танцевал, смотрел на Веронику: ее наперебой приглашали, и она ускользала в вихревом движении.

В камералку пошли, когда кончились танцы и звездная россыпь стала по-ночному четкой. Никифор Антонович отстал, чтобы поразмыслить наедине. Но Вероника, доказывая что-то своим спутникам, ежеминутно призывала его в качестве арбитра:

— Профессор, они говорят… а я считаю…

И Никифор Антонович академическим, вдруг опостылевшим ему самому, голосом подтверждал безумные постулаты Вероники о множестве обитаемых миров, доказывал, что космические посланцы оставили на Земле множество знаков, о существовании которых человечество не знает, а если догадывается, то теперь нужно что-то сверхобычное, какая-то особая заданность, чтобы осознать значимость этих примет. Вероника все сравнивала с космосом!

На прощанье хором грянули «Из-за острова на стрежень», и псы Каракола с готовностью ответили лаем.


Древними тропами

Могила Пржевальского — бронзовый орел на каменном обелиске — была на берегу, недалеко от озера.

Преображенский вспоминал, что он знает о Пржевальском.

Здесь, на берегу Иссык-Куля, у могилы Пржевальского, Никифор Антонович понял значимость этого крутого и, на первый взгляд, надменного человека. Почему в завещании Пржевальский велел похоронить себя на берегу безвестного европейскому миру озера? Не потому ли, что своим трезвым, далеко прицеленным умом он понимал: судьбы многих наций разрешаются в едином историческом русле, у русских больше общего с тюрко-язычными народами, чем с европейским Западом. Разве не он, один из первых русских, почувствовал то глубинное движение к соединению наций, которое свершилось только при Советской власти, власти рабочих и крестьян?

Зеленые невысокие волны осторожно перемывали прибрежный гематитовый[9] песок. Эта черная гематитовая кайма с белыми пятнышками раковин была типична для восточного побережья Иссык-Куля.

Знакомое ощущение повторяемости охватило Никифора Антоновича: это он уже испытал на Теплицзее в Швейцарии, это уже было, когда холодные воды озера точно так же намывали железную слюдку на пологий берег.

Он шел вдоль Караколки. Воды в реке стало еще больше, ее берега дрожали: это была громадная паводковая масса, волочившая огромные валуны. Никифор Антонович вспомнил, что обещал помочь Веронике Градовой разобрать образцы. И еще что-то обещал он, но это выскользнуло из памяти, как последний луч солнца, прощально сверкнувший в холодных брызгах Караколки.

Образцы были разобраны, но чувство обновленности, приподнятости не пропадало.

Среди этих необычных для него ощущений, иногда, как в разрывах тумана, его аналитический ум пытался зацепиться за факты текущей жизни: с ним творится что-то непонятное, не поддающееся анализу и трезвой оценке. Эти непривычные эмоциональные перепады, какие-то внезапные скачки от радости к тоске. Это смущало его. Но при виде Вероники тяжкий груз размышлений пропадал, профессор забывал обо всем. И это забвение условностей, сложностей в присутствии Вероники смущало его еще больше.

Он включил в состав отряда Веронику Градову в качестве медсестры и разнорабочего. Почему? Этого он не мог объяснить.

Потом, в пути, Никифор Антонович недоумевал: какой бес дернул его так рьяно настаивать, чтобы Вероника Градова участвовала в его экспедиции? Это было наваждением, непонятным давлением, мысленным приказом, но чьим? И он с невольной опаской приглядывался к девушке. Остались позади белые пенистые пороги реки Тургень-Аксу, широкая долина которой с ее тридцатиметровыми елями Шренка была прекрасней знаменитых речных долин Швейцарских Альп. После ночевки в Кок-Кия отряд вышел на четырехтысячеметровый, с вечными снегами, перевал Чон-Ашу. Брустверы слоистого сине-зеленого снега грозили обрушиться на голову.

С Чрн-Ашу, как с высоты птичьего полета, стала видна неподвижная холодная панорама широтных хребтов. Царство ослепительных фирнов и черных скал. Массивно-гибкими жгутами спускались языки ледников, замыкаясь черно-белыми передовыми моренами.

Мамат, проводник-киргиз, радостно улыбался, оглядываясь на Веронику и Никифора Антоновича. Профессор понимал его: Мамат чувствовал себя волшебником, приобщающим неофитов[10] к непостижимой древней красоте горного хаоса.

После ущелий Оттука и тяжелых каньонов Сары-джаза, прорубившего себе путь могучими весенними свинцово-серыми водами, отряд спустился в долину Иныль-чека.

Геолог отряда Лев Николаевич Гурилев, которого рекомендовал профессору Владимир Афанасьевич Окаев, оказался человеком необщительным и молчаливым. Он никогда не высказывал своих чувств, а пройденный путь- часть Великого шелкового пути древности- стоил переживаний. Но тут, когда увидел широченную долину Иныльчека и обрывающуюся перед ней узкую щель Сарыджаза, не выдержал.

— Нет, вы посмотрите! Какая долина прорыва! — укрощая ликующий голос, воскликнул он.

Правда, до него восторги этими первобытными тропами выражала только Вероника Градова: для большинства это был обыденный рабочий путь, который они проходили уже не первый раз. Вероятно, потому с большим пониманием они относились к ее словам, что и сами смотрели на все как бы ее глазами, заново.

Великая радость специалиста видеть красоту там, где ее не дано увидеть другим! Весь вечер Лев Николаевич исследовал долину, так заинтересовавшую его.

Здесь была последняя ночевка отряда.

Нужно отметить: в эти вечера перед прибытием на каиндинские раскопки постоянной и единственной собеседницей Никифора Антоновича была Вероника. Остальные с внимательными улыбками слушали их долгие научные беседы. Геолог каждый вечер, пока хватало дневного света, крупным убористым почерком заполнял свой маршрутный дневник.

Но вот наступил последний день пути. Отряд поднялся по тропе от долины Иныльчека, минуя его древнюю террасу, сложенную озерными суглинками. Когда-то, тысячи лет назад, здесь было озеро. На его берегах росли тростники, по зеленой воде плавали утки, а темнеющая глубина пронизывалась стремительными стрелами рыб… А сейчас была белая безжизненная глина с окаменевшими стеблями тростника, с обломками обызвестковавшихся костей — это все, что осталось от бывшего некогда озера с его движением, влагой, жизнью.

Самым трудным для Никифора Антоновича оказалось преодоление сарыджазской тропы. Тропа змеилась все выше и выше. Головокружительная высота в скальных обрывах левого борта Сарыджаза! Ни ледяной карниз на перевале Чон-Ашу, ни переправы через стремнины горных рек не вызывали у него такого предельного напряжения нервов, как здесь.

Натянув уздечку так, что морда лошади почти вывернулась назад, а белки ее глаз налились кровью, с обреченным чувством падения смотрел он на белую бесшумную ленту реки — она была так далеко внизу, что чудовищный грохот на перепадах был не слышен.

— Никифор Антонович! — громко крикнул Доломатенко, ехавший вслед за Маматом. — Не смотрите вниз! И отпустите поводья! Что вы тянете так!.. — последовало многозначительное молчание. — И вы, Вероника, тоже! Отпустите!

Мамат по-киргизски спросил о чем-то Доломатенко. Тот досадливо отмахнулся:

— Нет, Мамат! — и снова резко обернулся в седле. — Никифор Антонович, Мамат говорит, что есть другая тропа, я знаю ее- еще на два дня пути. Мы, как всегда, проедем и по этой. Только вы с Вероникой крепче держитесь за луку седла и смотрите в спину переднему. Доверьтесь своей лошади! Здесь она гораздо опытнее вас.

Через два часа начался спуск, тропа расширилась, и люди вновь нашли в себе силы для разговора.

Вероника до самого спуска к безопасным террасам Сарыджаза оставалась безмолвной.

Когда отряд спустился, Доломатенко, сдвинув на затылок фуражку, облегченно повернулся в седле.

— Да-а! Тропочка! — В его голосе слышалось извинение за недавний окрик. — Сколько раз здесь проезжаю, а привыкнуть не могу.

Лев Николаевич снял свою тесную фуражку, потер ладонью красный рубец на лбу.

— Интересные породы, Никифор Антонович! Роговики и мраморы — сплошь метаморфические породы. Где-то здесь должен быть мощный интрузив[11] гранитов!


Неточность в миллион лет — небольшая ошибка!

Одолев последний небольшой подъем, отряд спустился в долину Каинды — следующего к югу притока Сарыджаза.

Каинды- по-киргизски береза. Пятнисто-белые стволы берез с еще голыми ветвями толпились у русла реки, сразу за спуском с широченной террасы перед впадением в Сарыджаз.

Пока развьючивали лошадей, с этой террасы, скользя и падая на крутых глинистых обрывах, бежали люди.

— Ф-фу! Отдышусь!.. Здравствуйте! — торжественно произнес коренастый с рыжей лопатообразной бородой мужчина, протягивая вымазанную глиной руку.

— Здравствуйте! — сказал Никифор Антонович, неуверенно пожав протянутую ладонь. — Мне хотелось бы увидеть Павла Игнатьевича Введенского. — Профессор помнил худенького юношу в очках, с которым расстался лет пять назад.

— Это я! Я и есть! Не узнали, Никифор Антонович? — радостно засмеялся рыжебородый. — Я так вас жду! А ты, Вероника, почему здесь? Кто тебе разрешил?

— Веронику-то я взял сюда, — делая ударение нз слове «я», сказал профессор. — Так что вы не ругайте ее. И образцы все мы оформили…

До позднего вечера не утихало возбуждение в лагере. Разбирали почту, продукты, снаряжение…

Введенский геолога и Никифора Антоновича устроил в своей палатке, а потом, при тусклом освещении свечей, волнуясь, показал свои находки. Глиняные сосуды и фигурки, каменные и стеклянные бусы, фарфоровые тарелочки. Все это настолько было не похоже на двадцатый век до нашей эры, настолько смахивало на мистификацию, что Никифор Антонович наконец не выдержал.

— Увольте, Павел Игнатьевич, увольте! — чуть не взмолился он. — Завтра мы начнем с террас. Лев Николаевич- опытный специалист. Определим возраст террас, а уж потом будем разбираться, что к чему и как отнестись к вашим фарфоровым тарелочкам. Вы куда поместили Веронику Павловну? — как будто некстати закончил он. Введенский даже поразился этому вопросу.

— К поварихе, Никифор Антонович! Лучшего места у нас здесь нет. Только зря вы ее взяли: ведь девчонка! Опыта нет, толку никакого!

— Как сказать! Я верю в непредвзятость свежего взгляда. — Никифор Антонович говорил, как будто размышляя вслух, вновь он ощущал внутреннее давление и чей-то мысленный приказ; наваждение не проходило, но он уже утратил оценку степени его воздействия.

Утром Никифор Антонович, Лев Николаевич, Вероника и Введенский объезжали террасы.

Ветер вздымал белую озерную пыль.

Черные горные галки носились над ними, — с высоты раздавался их отрывистый крик.

Лев Николаевич все туже надвигал на лоб свою тесную фуражку, понукал ленивого мерина. Часто останавливался, разворачиваясь спиной к ветру, чертил на миллиметровке схему расположения террас.

Вечером, когда вернулись в лагерь, Лев Николаевич снял фуражку и смущенно потер рубец на лбу:

— Получается очень непонятная картина. Дело в том, что Павел Игнатьевич не совсем прав. По моим предварительным данным возраст этой террасы, — геолог показал вверх, на захоронения, где днем велись работы, — тридцать пятый век до нашей эры. Повторяю, это предварительные данные. Возможно, что эти террасы еще древнее. Завтра я начну составлять глазомерный план всего террасированного ложа этой долины. Только после этого, точнейшим образом, с ошибкой плюс-минус пять веков, мы сможем узнать возраст террасы с могильниками.

— Плюс-минус пять веков? — удивилась Вероника. — Вы называете это: «точнейшим образом»?

— Точнейшим, — доброжелательно подтвердил геолог. — Ведь у нас в геологии иные масштабы. Наша ошибка в тысячу лет будет соответствовать бытовой ошибке в одну секунду на ваших часах. Значит, ваша ошибка на семнадцать минут выразится на геологических часах ошибкой примерно около миллиона лет. Согласитесь, что в работах, не требующих предельной точности, это небольшая ошибка. Правда, такие ошибки допустимы у нас в определении возраста пород трехсот-семисотмиллионолетней давности, тут они могут достигать плюс-минус десяти-пятнадцати миллионов лет. Как видите, все относительно. И в Лилипутии и в Бробдингнеге Гулливер был одинаковым, менялись только масштабы, в которых он жил! Но вот возраст таких молодых отложений, как эти террасы — какие-то десятки тысяч лет! — геология дает с наибольшей точностью. Отклонения составляют всего лишь навсего какие-то пятьсот — тысячу лет!

— Такая точность нашей геологии восторга не вызывает, — иронически заметила Вероника.


Улыбка идола

Летние сумерки в горах очень долги: солнце давно зашло, а вершины еще освещены. Воздух как будто постепенно сгущается, становясь прохладным; тускнеют на снежных вершинах отблески зашедшего солнца, звонче гремит каменное ложе реки, уносящей свои воды в Таримское плато.

Вечерами все собирались у костра. Никифор Антонович уходил в палатку раньше всех.

Ежедневно возвещая с кафедры студентам прописные истины археологии, он подчеркивал, что археология, как ни одна другая наука, требует кропотливости, трудолюбия, чуткого терпения рук. Руки при раскопках — это единственный тончайший инструмент археолога на самой важнейшей — последней — стадии изысканий. Никакие современные приборы не смогут заменить ощущения кончиков пальцев. Конечно, потом совершенно необходимо знание фактического материала и умение им пользоваться и сопоставлять.

«Но здесь, на каиндинских раскопках, — думал Никифор Антонович, — что могут значить все мои знания? Весь опыт, накопленный наукой о тысячелетних цивилизациях, рожденных, долго живших и погибших? Этот опыт, заключенный в многотомных монографиях, трактатах, диссертациях, — непреложно утверждает, что таких древних захоронений с высокой культурой, как каиндинское, не может быть.

Тактичный Лев Николаевич! Он как будто извинялся за возраст террас. Значит, они могут быть еще древнее. Сущая абракадабра! Может быть, это памятники внеземной цивилизации? Но тогда почему их не обнаружили здесь недавно побывавшие экспедиции Боргезе, Мерцбахера, Яковлева? В их отчетах нет ни слова о каиндинских идолах.

И вот он уже больше недели на раскопках могильников, возраст которых противоречит всей истории существования человечества».

— Никифор Антонович! — услышал он осторожный шепот у полога палатки.

— Входите! — ответил профессор и услышал тонкие, жалобные, как у котенка, всхлипывания.

Плакала Вероника.

— Что случилось? — он нащупал в темноте ее руку и ощутил внезапный прилив нежности к девушке. Ему захотелось успокоить ее, рассказать, как сестре в детстве, поучительные сказки о путешествиях Синдбада-Морехода, о таинственной жизни океанических глубин, о блеске драгоценных, возвращающих старцу радость жизни, камней.

— Ну, что произошло?

В темноте было слышно, как Вероника вытерла слезы.

— Спасибо, Никифор Антонович! — сказала она дрожащим голосом. — Я себя странно почувствовала: как будто ваши мысли передавались мне без слов. Спасибо за добрые мысли. Теперь мне как-то легче рассказать о том, что я видела.

— Что вы видели, Вероника? — спросил он, ласково гладя ее волосы. Ему сразу показалось, что Вероника стремилась на раскопки из-за Павла Игнатьевича. Она ожидала, что Павел Игнатьевич встретит ее с радостью, а получился — выговор. Встреча вышла холодная и сухая. Древняя история! Ему все это было известно, разве не об этом говорила каждая страница пыльных древних рукописей, отражающих давнопрошедшее биение подобной жизни, подобных страданий?

— Она улыбается, Никифор Антонович! — испуганно сказала Вероника и снова заплакала.

— Ну и пусть себе улыбается, — ответил он, еще не понимая, о ком она говорит.

— Она улыбается так зловеще! Мне стало страшно, и я побежала к вам.

— Кто — она? Объясните, Вероника! — сказал он как можно мягче.

— Ах, да… Мне почему-то казалось, что вы сразу поймете! После обеда я пошла на раскопки, когда вы с Павлом Игнатьевичем увлеклись воспоминаниями, я почувствовала себя лишней. Я разглядывала этих идолов, каменных баб. И вдруг одна каменная баба, когда солнце уже подошло к горизонту, улыбнулась мне — ласково, так дружески, как моя лучшая подруга, которая могла бы у меня быть. Мне стало так легко, хотелось взлететь!

Никифор Антонович попытался сострить:

— Ну и взлетели бы, на здоровье… — И вдруг холодное чувство опасности, как на головокружительной высоте сарыджазской тропы, сдавило сердце.

— Она дружелюбно улыбалась при солнечном свете. Как она переменилась потом! Я долго ходила среди этих надгробий, сохраняющих память об умерших. Я ощутила себя связанной с ними: их угасающие мысли проникали в мой мозг. Им было холодно — я готова была отдать им свое тепло. Эти страдающие тени так тяжело переносили свое заточение в гранитных кристаллических структурах надгробий. Я так предалась им! И что же?!

— Дорогая Вероника! — озабоченно промолвил Никифор Антонович. — Разрешите-ка потрогать ваш лоб. Жар! У меня есть уникальное средство. Поверьте, — торопливо говорил он, отыскивая лекарство, — у вас сразу перестанет болеть голова!

— И что же! — повторила она, как пифия[12] над трагическим жертвенным, дымящимся кровью, котлом. — Когда я возвращалась в лагерь, подсвечивая тропу фонариком, мне захотелось проститься с этой улыбающейся каменной идолихой. Как ужасно она улыбалась! Она беззвучно хохотала, она издевалась над моим чувством единения с угасающими тенями. Ее гранитные губы были искривлены судорожным хохотом, мне стало так страшно, я сразу вспомнила о вас. Вы, Никифор Антонович, единственный человек, который может защитить меня от издевательства этой каменной бабы!

— Конечно, конечно, — успокаивающе бормотал профессор. — Я вас понимаю!

Он вполне и совершенно ясно понял, что такое долгое путешествие, так тягостно повлиявшее и на него самого (а он, невольно, уже думал: как-то придется возвращаться в Каракол? По этим теснинам, по этим козлиным тропам, по этим ледяным карнизам), сломило психику девушки. И разве не он виноват в этом? Ведь ей запрещено было появляться на раскопках. Что за наваждение руководило его поступками?

— Вот, выпейте, Вероника Павловна. Так, а теперь вот люминал. И вы заснете. Я вас, конечно, защищу от посягательств этой каменной бабы!

Он укрыл девушку одеялом и осторожно вышел из палатки.

Стояла тихая ночь. Звезды были так блестящи и близки, что к ним хотелось протянуть руки. Марс в своем Великом противостоянии был кроваво-красен: угасающий зрачок, устремленный на Землю в предсмертном длительном немигании. Марс тянулся к Земле. Он дрожал и расширялся. Его контуры были непривычны человеческому глазу, не вооруженному оптикой: диаметр Марса увеличился в несколько раз. Никифор Антонович протер глаза.

От костра доносились смех и возбужденные голоса. Соревновались в прыжках через огонь.


Идол № 17

Утром Никифор Антонович пошел на могильники. Один. Моросил нудный дождь. День был нерабочий.

Он внимательно рассматривал идолов, но не находил никаких мимических различий в выражении их каменных физиономий. Это были стереотипы, идентичные, построенные по единой схеме, будто отпечатанные с одной матрицы. Он пытался подавить разочарование: неужели он и вправду поверил в вечерний бред Вероники? Он ожидал увидеть различие в их масках? У него была интуитивная вера в свежесть ее непредвзятого взгляда! Но каменные идолы — полутораметровые гранитные столбы, увенчанные округлыми болванками голов, — были одинаковы: стандартно выбитые углубления глаз, возвышенности надбровных дуг, плоского носа, тонких губ, выпуклостей щек. Не понять, мужчины это или женщины. Единая маска, отпечатанная и застывшая на всех гранитных столбах. Примитив, но вневременной, если возраст речных террас верно определен.

Никифор Антонович набросил на голову брезентовый капюшон плаща: дождь усиливался. И, переходя от одного каменного идола к другому, он почувствовал неприятное ощущение внутреннего давления, чей-то мысленный приказ.

Он был здесь, на захоронении, не один! За ним кто-то наблюдал. Этот пронизывающий взгляд подавлял и подчинял. Мрачные могильники, каменные идолы, неодушевленные, но излучающие непостигаемую им тревожную мысль. Источник эманации[13] мысли как будто сконцентрировался сзади него, за спиной. Сверхъестественное чужеродное наваждение. Сколько сил нужно, чтобы преодолеть этот внезапный панический страх и обернуться, посмотреть в упор: что же там такое?

— Никифор Антонович! — услышал он сзади зябкий, дрожащий голос Вероники. — Вы прошли мимо. Идемте, я вам покажу эту… женщину.

Страх исчез, Никифор Антонович обернулся. Вероника полусонно смотрела на него.

— Ох, как мне хочется спать, — подавляя зевок, сказала она. — День, правда, такой дождливый. Может, поэтому я хочу спать? Идите за мной, Никифор Антонович! Раз, два, три, четыре, пять… шесть… Вот она! Вы посмотрите, как хорошо она улыбается!

Ударил ливень.

Вероника сделала шаг к идолу и покачнулась. Никифор Антонович подхватил ее за талию. Вероника стала оседать, и ему пришлось напрячь силы, чтобы удержать ее тяжелеющее тело. Вероника спала! Люминал, который он дал ей на ночь, еще действовал!..

Вечером, когда дождь кончился и земля успела просохнуть, Никифор Антонович расположился со всеми материалами Введенского на прибрежном песке. Больше всего его интересовали кальки с масками идолов. Эти балбалы[14] располагались в пятнадцати метрах друг от друга по линии, ориентированной под тупым углом к широтному направлению террасы. Северо-восточное окончание этой линии перекрывалось как раз теми речными наносами, по которым датировался возраст захоронений.


Все кальки, как полагалось, были пронумерованы в порядке расположения идолов, от меньших к большим, с юго-запада на северо-восток.

Никифор Антонович разложил кальки, в соответствии с пространственной ориентировкой идолов, прямо на песке и придавил их камешками. Было двадцать четыре калькированных маски со скорбно опущенными уголками губ. Профессор Преображенский отошел, чтобы рассмотреть их со стороны. И тут, на удалении, он заметил, как будто даже случайно, что губы одной маски чуть-чуть прямее, чем у прочих. Эта спрямленность была почти неуловима: если не ожидать ее, то и невозможно заметить.

Это была маска № 17, снятая с того самого идола, возле которого заснула Вероника. Значит, именно этот идол улыбался Веронике.

— Обратите внимание на маску № 17, - сказал Гурилев. Никифор Антонович, углубившийся в созерцание масок, даже и не услышал, когда он подошел. — Это единственный идол, на теле которого есть жилка прозрачного гребенчатого кварца. Очень красивый рисунок, чем-то похожий на древний орнамент. Шурфовщик Карпыч говорил, что наш проводник Мамат находил такой кварц в верховьях Каинды, в пещере. И вроде бы он видел там человеческие скелеты. Не исключено, что этот идол как-то связан с кварцевой пещерой.

Проводник Мамат оказался отличным охотником, что в общем-то было неудивительно: непуганные стада архаров и теке бродили совсем неподалеку. Однажды Мамат привез небольшого бурого медведя, которого уложил прямым попаданием в голову возле пещеры на Байше. В этой пещере, по словам шурфовщика Карпы-ча, Мамат и видел гребенчатый кварц и много скелетов.

Гурилев предложил Никифору Антоновичу съездить туда, может быть, там древние разработки кварца.

Тропа на Байш была довольно хорошо наезжена и шла, в основном, по левому, менее обрывистому, берегу Каинды.

По мере подъема вверх по течению реки на ее террасах постепенно исчезли березы, сменившись елями и можжевельником, а затем — низкорослыми кустарниками тала, родственного равнинным ивам.

Пещера была среди скальных серых гранитов, и ее темное отверстие Мамат показал снизу.

Лошадей спутали и оставили пастись у тропы на небольшой поляне.

Никифор Антонович подобрал поросший зеленоватым мхом кусок ноздреватого шлака.

— Вот и первая находка, Лев Николаевич! — довольным тоном произнес он.

Мамат показал на ель возле тропы: ель росла прямо из шлакового холмика высотой метра в два, ее узловатые бурые корни цепко обнимали спрессованный столетиями шлак.

Подъем по скалистой крутой тропе занял около часа. Вход в пещеру оказался в диаметре метра три.

— Настоящая штольня, — с интересом сказал Гурилев. — Я сначала принял ее за природную пещеру. Ничего подобного — вон и деревянные клинья в потолке.

Мамат зажег факел из ветоши, приготовленный еще в лагере, и пошел первым. Метрах в десяти от входа он поднес факел к стенке: алмазно сверкнули недавно сколотые грани крупнозернистого кварца.

На двадцатом метре пещера сузилась и резко пошла вниз. Вбок уходила небольшая выработка метра три длиной. На дне белели кости.

Никифор Антонович внимательно осмотрел несколько костей, поднял человеческий череп, положил у входа в выработку. Попросил Мамата осветить стенки.

— Вот как раз то, что нужно, — и он показал на углубления в стенке, сантиметрах в тридцати друг от друга. — Видите, в некоторых нишах стоят чираки- глиняные светильники. Сейчас мы не будем их трогать. Нужно специально заняться этой пещерой. Я думаю, у нас будет время. Судя по светильнику- это седьмой-десятый век нашей эры. Значит, по возрасту эти разработки на десятки тысячелетий моложе каиндинских могильников. Мы обязательно займемся этой пещерой, Лев Николаевич!

Если бы знал Никифор Антонович, что у него просто не будет времени вернуться сюда.

Лев Николаевич не нашел больше никаких полезных ископаемых, кроме кварца.

Вернувшись к лошадям, они легли на траву.

— Вы обратили внимание, — сказал Гурилев, — что на поверхности нет никаких признаков кварца? А ведь штольня точно вышла на кварцевые жилы! В наше время многих удивляет, каким образом древние рудознатцы находили руду на глубине, при отсутствии ее выходов на поверхности. Казалось бы без всяких признаков. Это впечатление ложное. По виду, по вкусу и запаху трав и цветов, по типу почв, по физическим свойствам водоисточников, по формам рельефа они с завидной точностью могли определить месторождения нужных им руд. А ведь наши научные методы поисков по этим признакам — биогеохимия, гидрохимия — только-только начинают зарождаться. Мы повторяем то, что было известно нашим древним предшественникам, но на более высоком- техническом- уровне. Перед современной геологией стоит более сложная задача — не только искать месторождения на глубине, но и научиться создавать искусственные. Это уже совсем другой путь. Это качественный скачок в развитии поисковой геологии… Извините, Никифор Антонович, заговорился, ведь наша главная цель — выяснить, имеет ли идол № 17 какую-либо связь с этой пещерой. Вот что я установил: там, возле раскопок, граниты крупнозернистые, легко поддающиеся выветриванию. А здесь, в пещере, очень прочные среднезернистые. Все идолы и сделаны именно из них. В этом и странность: кем они могли быть созданы в такое древнее время?…


Неожиданная исповедь

В лагере археологов было двадцать человек. Никифор Антонович предложил Павлу Игнатьевичу сосредоточить всех рабочих на раскопке идола № 17.

— Понимаете, Павел Игнатьевич, — сказал он, — у меня есть некоторые соображения, пока что очень туманны, сейчас я не смогу их сформулировать. Нужно проверить.

В самом деле, если бы Никифор Антонович Преображенский, профессор археологии, очутился сейчас в своей московской квартире, в окружении знакомых вещей, учебных проспектов и Симы Арнольдовны, приносящей вечарами крепкий дымящийся чай, — эти соображения показались бы ему не только туманными, но и насквозь мистическими. Там он вряд ли откликнулся бы на неясные намеки, проступившие в таинственной связи между эмоциями Вероники и прямогубым идолом № 17. И еще: Никифор Антонович не мог забыть острого, волнующего и подавляющего ощущения чужеродности, посторонности Вероники, — это ощущение жутко и четко испытал он вблизи загадочного идола.

Интуитивные прозрения нередко заменяют долгие, иногда бесполезные, годы кропотливого труда. Павел Игнатьевич, наоборот, цеплялся за «туманные» соображения Преображенского, ибо, как вернейший его ученик, давно знал им цену. Он согласился с предложенной Никифором Антоновичем рабочей гипотезой, которая была выражена так: «При рассмотрении вариантов любой гипотезы нельзя чуждаться предпосылок. В начале разработки гипотезы чем больше непонятного — тем лучше. Со временем все становится на свои места. Прежде всего — смелость допущений! Затем начнет работать бритва Оккама[15] — не в меру фантастические допущения, как положительные, так и негативные, будут обрезаны. Гипотеза обнаружит свое рациональное зерно.»

— Что мы имеем сейчас при разработке гипотезы каиндинских раскопок? — говорил Никифор Антонович. — Моя гипотеза строится на проявлении тройственной связи: некоторое неизвестное «X», олицетворяемое идолом № 17, Вероника и я сам.

— Обозначим эту связь: идол — Вероника — Преображенский! — воодушевленно воскликнул Павел Игнатьевич.

— Я согласен, — задумчиво сказал Никифор Антонович. — Но опасаюсь, что предложенная мной тройственная связь может оказаться сущим вздором. По крайней мере, с точки зрения здравого смысла она уже нелепа. Но в данном случае позиции здравого смысла разбиты в самом начале: слишком неестественен возраст захоронений!

— Совершенно верно, Никифор Антонович! Поэтому я предлагаю вам распределить работу так, как вы найдете нужным. — Введенский доверчиво улыбнулся. — Я ваш ученик, Никифор Антонович. Вы слышали об историке и геологе Гурилеве? Я и его считаю своим учителем. Я- из числа вечных учеников, — в его словах слышалась горечь.

— И чтобы нам никогда больше к этому не возвращаться, — продолжал он, — чтобы в наших отношениях не было никаких теней и недоговорок, выслушайте, Никифор Антонович, мою маленькую исповедь. Она не обременит вас — всего лишь несколько минут. Но в этих минутах- все то, к чему я пришел с годами. Целых пять лет — и концентрат в несколько минут. Смешно, обидно, грустно и горько для меня! Но что ж поделаешь? По крайней мере, я предельно честен перед собой — это главное в жизни человека. Вам, Никифор Антонович, наверное, трудно будет понять меня. Вам незнакомо чувство оценки своего предела, своих возможностей. Вы не задумывались о непреодолимости барьера умственной ограниченности. Вы талантливы! Вы улавливаете значимость собранных фактов интуицией, наитием — во всей их странной, иногда причудливой, взаимосвязи, и их влиянии друг на друга. А я…

Павел Игнатьевич разжал ладонь, показывая горку пестрых окатанных кремней:

— Я могу только собрать горсть интересных фактов, часто необычных, могу поставить их рядом, собрать горкой или рассыпать, как эти камешки, могу создать из них причудливую арабеску, готовую рассыпаться каждый миг. О, эти фигурки из камешков-фактов! они говорят, они трепещут, излучают какие-то таинственные флюиды! И- они немы, бездушны для меня. Стоит только мне сосредоточиться на них — они сразу рассыпаются. Я знаю свой потолок, Никифор Антонович, свой предел…

Введенский вздохнул.

— К тридцати годам, Никифор Антонович, я осознал высоту своего потолка. Тогда мною овладело отчаяние. Бросить все достигнутое? Искать другую работу, в которой отпущенные мне природой способности развернутся более широко? Сделаю ли я больше? Здесь я- на общем уровне, может быть, даже немножко выше! А что представляют из себя те, «другие», которые двигают науку? У меня появилась парадоксальная мысль: я решил провести среди ученых интеллектуальную «лотерею». Победа достанется мне, и никто из участников даже не узнает об ее розыгрыше. Я записал на листке бумаги всех археологов, историков, источииковедов, этнографов, филологов, географов — всех наших ныне здравствующих ученых с европейским именем. Этих мировых знаменитостей, которые направляли своей мыслью движение гуманитарных наук. Я составил каталог, в который внес все их известные мне по литературе достоинства и недостатки. А потом, согласно склонностям каждого, отправил им письма с изложением фактов по одному необычному захоронению на юго-востоке Чуйской впадины…

— Усуньские погребальные одежды! — воскликнул Никифор Антонович.

— Да, это было мое первое письмо к вам, Никифор Антонович, на которое вы так щедро ответили. Ваш ответ стал той канвой, на основе которой я написал диссертацию. Вам, с благодарностью, я и посвятил ее… Но дальше! Я отправил тридцать писем. Ответов было двадцать три. Очень разные были эти письма-ответы, большинство оказалось простой отпиской. Равнодушие — разве это не черта характера? Истинный ученый обязан взволноваться фактом необычности захоронения! И вот было двадцать три письма. Восемнадцать равнодушных я сразу отложил в сторону. Это был мертвый балласт. Только пять писем оказались пятью одушевленными существами, пятью выигрышными лотерейными билетами. Один из них- победный! — был мой.

Палатка вдруг затрещала, раздался хруст распарываемого полотна, в разрыв влезла грустная морда коровы, мерно жующей жвачку.

Никифор Антонович осторожно погладил влажный черный нос коровы. Бедное животное пряталось от оводов. В лагере держали трех коров. Весна, ранняя и жаркая, быстро пробудила мух и оводов.

Когда повариха увела упирающееся животное, Павел Игнатьевич продолжал:

— У меня осталось два письма, равнозначных в своей творческой заинтересованности, в той щедрости идей, которыми они объяли мои факты. Одно письмо ваше, Никифор Антонович. Второе — письмо Гурилева. Вы ответили мне, Лев Николаевич, по поручению своего чересчур занятого патрона. Я страдал над этими письмами. Сначала от черной зависти, потом от отчаяния и преклонения: лучше бы их не было, этих писем! Лучше бы я занимался своим мелочным фактонакопительством, не стремясь в высшие сферы мысли, во владениях которой жалко, как нищий, скитался мой ум!

Павел Игнатьевич вытащил из-под раскладушки громоздкий термос. Разлил исходящую паром жидкость в кружки. Почти кипяток.

— Понимаете, эти два письма поначалу обернулись для меня трагедией: два разных, несомненно, очень занятых человека прочли мое письмо — между прочим, походя! — затем скомпоновали собранные мною факты. И каждый пошел своим путем. Вы, Никифор Антонович, привлекли тогда археологию, историю, нумизматику, глиптику.[16] Лев Николаевич — геологию, географию, историю, этнографию,[17] филологию. И оба пришли к одному выводу! «Почему это удалось им, — думал я, — и не удалось мне?» Было отчего прийти в отчаяние! Но я примирился. Нужно мириться, ибо природа неодинаковыми дарами награждает детей своих!.. И тогда у меня возникло восхищение изяществом мысли этих двух людей, их умственной широтой, точностью их умозаключений. С тех пор, Никифор Антонович, я избрал вас своим консультантом. Это естественно. Вы мне ближе, вы мой учитель. Был, честно говоря, и корыстный мотив в моем выборе: Преображенский — известный археолог и историк. А Гурилева еще мало кто знал, его голос могут и не услышать, хотя внутренне он импонировал мне больше, чем вы, Никифор Антонович! Моя расчетливость — вот что сейчас угнетает меня! Мой практический эгоизм… Решайте, Никифор Антонович: как нам работать дальше? Ваше право судить меня. Все должно быть честно. Я все сказал.

— Павел Игнатьевич! — в тревоге закричал Никифор Антонович, глядя на раскрасневшееся лицо Введенского. — Господи, как вы себя выворачиваете! Да где же здесь расчетливость, где эгоизм? У вас горькое осознание предела своих возможностей? Так ведь и это — неправда! Милая вы душа человеческая! Да что вы впотьмах блуждаете? Зачем такое самоуничижение? Я вам сразу укажу ошибку в ваших рассуждениях! Вы же сами прекрасно знаете, что постановка вопроса, постановка проблемы в науке, — тот самый краеугольный камень, тот фундамент, на котором зиждется конструкция любой гипотезы, любого исследования. Поймите, никогда, до ваших писем, я не встречал более четкой, ясной и разумной постановки вопроса! С устремлением на будущее! Здесь вы — мастер. Это не комплимент, Павел Игнатьевич. С какой стати мне льстить вам? Ваши письма ко мне- конкретное подтверждение моих слов. Ваш подбор фактов- это как раз осмысление, постановка проблемы. Это как раз то самое, что скрепляет факты-камешки цементом мысли! Вы знаете где, как искать факты, каким образом их сгруппировать, чтобы появилась проблема. Вы — царь фактов! Да ведь ваш кадастр[18] ученых — живое тому свидетельство!

Введенский вытер платком лицо. Долго молчавший Лев Николаевич глуховато покашливал.

— Можно теперь и мне сказать несколько слов? Я прослушал вашу исповедь, Павел Игнатьевич. После вашего первого письма с самым искренним вниманием я слежу за вашими среднеазиатскими передвижениями по тем редким вашим заметкам и статьям в хронологических журналах. Ей-богу, я ждал, что вы все-таки напишите мне. Самому неудобно было навязываться. И просто удивительная случайность, что Владимир Афанасьевич Окаев показал мне письмо о ваших каиндинских раскопках. Да, то самое письмо, которое передал ему Никифор Антонович в поисках геолога. Я сказал профессору Окаеву, что меня интересуют работы Введенского — ведь я историк и геолог… Но, ко всеобщему удовольствию, круг наших признаний, видимо, должен замкнуться. Ну что ж! — Гурилев усмехнулся. — По мнению Никифора Антоновича, это скорее плохо, чем хорошо. Нет пространства для допусков. Или — это хорошо, потому что плохо: загадку идола мы еще не расшифровали.

Гурилев встал, торжественно протягивая руку Павлу Игнатьевичу:

— Никифор Антонович прав! Я тоже преклоняю голову перед вашим великим даром обнажать истину правильной постановкой вопроса. Впрочем, давайте больше не будем рассуждать о вашем неоспоримом достоинстве. Давайте обратимся к нашей непосредственной задаче, — Гурилев многозначительно посмотрел на Никифора Антоновича. — К загадке идола № 17.


Вокруг улыбающегося идола

По словам Мамата, проводника и сторожа, скоро должны были начаться юго-западные ветры, приносящие сначала пыль Такламаканской пустыни («Нельзя дышать, надо прятаться, воздуха нет, только белая пыль», — переводил с киргизского шурфовщик Карпыч), а потом дождевые тучи с градом. Все торопились, работая с раннего утра до позднего вечера.

В осуществление гипотезы тройственной связи: идол — Вероника — Преображенский Павел Игнатьевич вообще отстранил Веронику от камеральных работ. И она, всегда такая щепетильная в вопросах своей деловой занятости, как будто с радостью согласилась на видимое для всех безделье.

Работы по раскопке идола № 17 шли полным ходом. Каменный обелиск окапывали ямой поперечником метров в десять. Но гранитный корень, который венчался прямогубой маской, расширясь, уходил все глубже, как будто был частью интрузива.

Но что происходило с Вероникой? Она осунулась, щеки ее поблекли, как будто идол слизнул с них румянец.

Повариха просила, чтобы девушку переселили от нее в другую палатку.

— Оторопь берет! Боязнь какая-то! — шепотом рассказывала она Никифору Антоновичу, который и сам удивлялся Веронике, вдруг переставшей ходить на раскопки — будто начисто утратила к ним интерес: напоминание о прямогубом идоле вызывало у нее дрожь отвращения. — И бормочет ночью, все бормочет! — говорила повариха. — Глухо так, будто ей рот кто тряпками зажимает. Или стонет. Жа-а-лобно так. Как ребятенок. Просит, уговаривает кого-то. Кричит. Жуть! А я лежу, что вон та чурка — пошевелиться не могу. Помочь ей хочется, на бочок повернуть. Не иначе, на спине девчонка спит, а упыри-то с этих могилок, ох, любять лежащих на спине. По себе знаю! А другой раз она так зубами заскрипит, будто камень грызет. Страшно. Заберите к себе, пусть уж в вашей палатке спит. Один раз так громко крикнула: «Никифор Антонович!» А потом снова забормотала, будто душит ее кто-то… Заберите ее от меня подале…

Вероника переселилась в мужскую палатку. Это объяснили болезнью Вероники и необходимостью постоянного за ней наблюдения.

Широкий шурф вокруг прямогубой «бабы» углублялся, гранитный корень все больше увеличивался.

Лев Николаевич обмыл водой из фляжки небольшой участок корня. Постучал молотком по гладкой, будто отполированной поверхности:

— Чистенький! К-гм! Гранит-то чистенький. Зернистость — кристалл к кристаллу. Гляньте, Никифор Антонович, на это прекрасное создание природы. Чудный равномерно-зернистый гранит! Какое совершенство идиоморфной[19] огранки!

Шурф становился все глубже, раздвигался вместе с расширяющимся основанием идола.

Все остальные идолы уже давно были извлечены на поверхность, только идол № 17 как прирос к интрузиву.

— Все, Никифор Антонович! — удрученно сказал Введенский на двадцатый день раскопок. — Глубже рыть шурф мы не можем. Да, видимо, и смысла нет.

— Да, — поддержал его Лев Николаевич. — Попробуем по-другому. Давайте отмоем этот обелиск. К-гм! Может, найдем какой-нибудь намек, какое-нибудь объяснение сей каменной конструкции. С какой целью она создана?

Они стояли на дне шурфа, и Никифор Антонович каким-то желчным тоном ответил:

— Цель? Сомневаюсь, Лев Николаевич! Какую цель преследовали древние египтяне, сооружая пирамиды и колоссы Мемнона?[20] Никто и сейчас не знает об этих целях. Сейчас мы предполагаем — цель была конфессиональная, вероисповедная. Житель нильских побережий считал, что чем выше пирамида, чем выше мастаба,[21] эти ступеньки к всеблагостному Нут — всеобъемлющему небу, — тем ближе умерший к лучетворному богу Амону-Ра. Потому-то изощрялись друг перед другом фараоны Хеопс, Хефрен и Менененкра. А с нашей, утилитарной, точки зрения создание пирамид смысла не имело и не имеет. Нам непонятно предназначение обелиска. Горообразовательные процессы позднеальпийского времени не коснулись египетских пирамид — и они остались великим памятником человеческого труда! А здесь… Хотя, прошу прощения, увлекся, как же иначе объяснить тогда возраст идолов?

Никифор Антонович задумался, потом улыбнулся, поднял лопату и слегка стукнул ею по обелиску:

— В самом деле, давайте отмоем его. Может, Лев Николаевич, вы и правы. Все-таки…

Рабочие курили махорочные самокрутки, отдыхали, вслушивались. Сизый дым оседал на дне шурфа.

— Берегись! — раздался сверху испуганный крик Вероники. — Наверх! Быстрей! — кричала она.

Подчиняясь неподдельной тревоге ее голоса, все бросились к деревянным лесенкам. Гурилев поддержал не привыкшего к подъемам по узким лестницам Никифора Антоновича. Стенки шурфа, подрагивая, как бы медленно изгибаясь, стали оползать.

— Быстрей, быстрей! — кричала Вероника.

Лесенки потрескивали, сопротивляясь напору оседавших речных наносов.

Все обошлось благополучно, если не считать даром пропавших усилий многодневного труда: стенки шурфа обвалились, галечники и суглинок вновь похоронили под собой основание обелиска. Он теперь, как и прежде, возвышался метра на полтора над воронкой, опоясанный жилками прозрачного гребенчатого кварца.

Никифор Антонович, Введенский, Гурилев и Вероника стояли возле воронки. Никифор Антонович понимал, что нет никакого смысла заново откапывать каменного истукана, взглянул на Веронику и вдруг схватился за сердце.

— Вздохнуть не могу, — сдавленно сказал он. — Валидол…

Сердце его останавливалось. Смутная догадка мелькнула в голове, он глубоко вздохнул, с усилием отворачиваясь от Вероники и обводя взглядом долину Каинды.

Гранитные скалы, речные террасы, каменные идолы — все вокруг приобрело особую значимость, напряженность бытия, смысл. Все увиденное воспринималось с непривычного, чуждого угла зрения и представлялось не просто хаотическим нагромождением в пространстве, уо специально организованным для выполнения необходимого действия.

— Вот валидол! — голос Гурилева вернул его к действительности. Догадка ускользнула.

Встревоженный Мамат испуганно и торопливо говорил что-то по-киргизски.

— Тут вот какое дело, Никифор Антонович, — переводил шурфовщик Карпыч, — послушайте, что Мамат говорит…

Никифор Антонович невольно посмотрел на Веронику: ее глаза светились! И голос Карпыча медленно угас, все дальше уплывали звуки, растаял и исчез грохот Каинды. Глаза Вероники светились, казалось, они приглашали в какую-то недоступную сияющую глубину, и нужно было спускаться по гранитным ступенькам осторожно, чего-то опасаясь. Верить Веронике, и тогда все станет ясным.

Девушка кивнула на прямогубую маску и вдруг закрыла глаза. Свет как будто погас.

Никифор Антонович взглянул на идола № 17.

Каменная маска улыбалась вздернутыми губами — улыбка была поощрительная и доброжелательная, возник треугольный подбородок, уперся самым острым углом в темное пятно на груди. Затем гранитные губы маски дрогнули, возвращаясь к прямой линии, темное пятно и треугольник подбородка исчезли.

Восприятие внешнего мира наконец полностью вернулось к Никифору Антоновичу, сердечные спазмы прекратились.

Карпыч продолжал перевод:

— …ну, Мамат говорит, что очень удивился и побежал за девчонкой, следом. Слышь, Никифор Антонович, девчонка как чувствовала: будет обвал — со всех ног бежала к шурфу. Мамат еле успевал. Вот такая чертовщина! Еще мои старики говорили, мол, есть такие люди, что подземный шум задолго до землетрясения чуют, слышат как-то. Вот так животные перед землетрясением волнуются: коровы мычат, собаки воют, лошади ржать начинают. Вот, гляди, не верил! Ан и человек может подземный гул услыхать. Может такое быть! Сам теперь убедился!

Профессор Преображенский оглядел рабочих, суеверно отступающих от Вероники. Лицо ее было бледным.

Не хватало еще, чтобы рабочие разбежались, поверив в чертовщину. Удачный домысел Карпыча пришелся как нельзя кстати, подтвержденный авторитетом: старики, мол, так говорили! Карпыч — мудрец.

Гурилев сказал, что Карпыч прав: есть такие люди. Наука пока не может объяснить механизм их предчувствия. Это предчувствие — природный дар, сохранившийся у животных и почти утраченный человеком.

— Оно, конечно! — глубокомысленно заметил Карпыч, скручивая козью ножку. — Наука хоть и много может, да не все. Вот у нас, в Орловке, один мужик свинью задумал заколоть, — Карпыч важно доклеил самокрутку, — а та ему, значит, человечьим голосом начала говорить… — Дальше он рассказывал русскую народную сказку про упырей и вурдалаков.

Все направились в лагерь.

Вероника жаловалась на головную боль. Легла поверх спального мешка и сразу заснула.

— Вот вам и девчонка! — ошеломленным шепотом сказал Павел Игнатьевич. — Она нам всем жизнь спасла! Но как она почувствовала?

— А вы поверьте Карпычу, — улыбнулся Никифор Антонович, — народному мудрецу! Но здесь, мне кажется, нечто совсем иное.

И Никифор Антонович рассказал, каким ему представился улыбающийся идол с треугольным подбородком.

Спящая Вероника дышала ровно и глубоко, слегка улыбаясь полуоткрытыми губами. Если бы не сомкнутые веки, можно было подумать, что она не спит, слышит все, что говорит Никифор Антонович.

— Сознаюсь, Никифор Антонович, — сказал Гурилев, — я сразу заметил некоторую необычность вашего контакта с Вероникой. Ее привязанность вспыхнула как-то внезапно, в первый же день встречи с вами. По словам Доломатенко, до встречи с вами она не так уж стремилась на раскопки. Согласитесь, Никифор Антонович, что вы ни в коем случае не должны были брать с собой эту девушку. Это же не курортная поездка: дорога тяжелая, горные склоны, реки… Верно, Никифор Антонович? Вот здесь мне и хочется несколько глубже развить гипотезу о триаде: идол № 17- Вероника- Никифор Антонович. По крайней мере, мы должны четко осознать, что столкнулись с явлением неестественным.

Лев Николаевич добродушно улыбнулся, подмигнув Введенскому, который с застывшим лицом смотрел на него:

— Что вы, Павел Игнатьевич, удивляетесь? Собранные вами факты-камешки доказывают, неестественность явления, с которым мы столкнулись. Возьмите-ка эту фляжку, в ней замечательный ром- глотните, и продолжим наши рассуждения.

Введенский сделал глоток из фляжки.

— Горячо!

— В чем доказательства неестественности? Геологический возраст захоронений! Он совершенно невообразим для нормального земного развития, по крайней мере, по данным науки сегодняшнего дня. Далее. Странные контакты триады: Никифор Антонович — Вероника — идол № 17. Слово «идол» я теперь буду писать с большой буквы. Ибо проявляю к нему полнейшее почтение и уважение! Так.

Гурилев наклонился к спящей Веронике, вслушиваясь в невнятное бормотание, слетевшее с ее улыбающихся губ. Ее глаза по-прежнему были закрыты, на щеках снова разгорелся румянец. Лев Николаевич вдруг встрепенулся, будто его толкнули.

У Никифора Антоновича стеснило дыхание, спазма непонятного страха сжала горло, быстрее застучало сердце. Появилось ощущение присутствия постороннего.

— Дальше… — продолжал Гурилев внезапно осевшим голосом. — Мы можем утверждать, что имеем дело с явлением загадочным, но не сверхъестественным! Следовательно, что остается нам предположить? Возможно, перед нами творение внеземной цивилизации! Деятельность земного разума здесь исключена. Весь ход геологических эпох на нашей Земле вполне убедительно доказывает это. Неестественность Идола № 17 должна получить разумное объяснение, если мы найдем с ним контакт и если контакт вообще возможен. Может быть, мы просто не поймем знаков, которые нам оставлены.

Лев Николаевич нервно, возбужденно потер руки.

Спящая Вероника вздохнула, и Никифор Антонович ощутил необыкновенную легкость во всем теле — вот сейчас можно встать, выйти из палатки и взлететь в воздух. Что подумают о нем его коллеги? С большим усилием укротил он легкомысленную игривость.

Вероника вдруг вскрикнула спросонья. Ее ладони — как будто в них отсутствовало движение крови — были холодны как лед, когда Никифор Антонович взял их в свои руки.

Гурилев, согнувшись, вышел из палатки, за ним Павел Игнатьевич.

— Посмотрите, какое чистое небо! — громко сказал Лев Николаевич. — А Марс-то стал еще больше!


Загадка улыбающегося идола

Пришедший из Каракола очередной караван доставил отряду вьюки с продуктами, письмами, газетами, посылками.

Сначала все уединились, потом в лагере стало шумно и оживленно. Только в палатке ИТР было тихо. Гурилев просматривал полученные газеты.

— К-гм! Никифор Антонович, мы, кажется, все обратили внимание на необычность Марса, нашего соседа по космосу? — задумчиво сказал он.

Никифор Антонович вспомнил огромный, как бы полуугасающий зрачок Марса.

— Послушайте, что по поводу Марса пишет пресса. Так. Парижская «Орор» сообщает, что в августе южноафриканский астроном Воннунг заметил в области Гессеспонтус — Нохаис, в южном полушарии Марса, яркую белую полосу длиной около двух тысяч и шириной около двухсот километров. «Известия»: Крым. Наши астрономы наблюдали часть этого облака. Это пыльная буря, характерная для великих противостояний Марса. Такие бури рождаются периодически через пятнадцать-семнадцать лет… Французский астроном Антониади еще в тысяча девятом году предполагал, что пыльные бури на Марсе вызываются максимумом солнечной радиации. К-гм! Но сейчас прошло всего несколько лет после такой пыльной бури — новая не укладывается в практический, наблюдаемый столетиями, срок! Это вызывает удивление астрономов всего мира! — Лев Николаевич зашуршал сворачиваемыми листами газет. Закончил:- Меня сразу удивило это необычное увеличение диаметра Марса — ясно, что оно связано с этой внезапной пыльной бурей. Тут, опять же, другой вопрос: сколько их было, таких пыльных бурь на Марсе, но он всегда оставался в своих измерениях. А сейчас он так разросся! Потом — и не время сейчас для усиленной солнечной радиации. Значит, причина бури совершенно в ином. А если вспышка радиации в самом Марсе? Причина — искуственная? Может быть, Никифор Антонович, и ваша триада, и эта необычная буря на Марсе имеют какую-то связь? Впрочем, извините, это у меня вспышка, какое-то безумное предположение! Лучше я еще обдумаю, потом выскажусь. Странно, Марс- и каиндинские раскопки. Какая уж здесь связь? Просто я вспомнил своего учителя Владимира Афанасьевича Окаева. Однажды на практике, под Москвой, он выложил перед нами кочан цветной капусты и беловато-зеленую почку малахита,[22] показал на кучевое облако в небе и спросил: что есть общего между этими тремя вещами? Разумеется, никто из нас не смог ответить. А он, усмехнувшись, сказал, что если бы мы сосредоточились, то, несомненно, заметили бы эту общность: текстуру, внешнее строение. Оно и правда: кочан цветной капусты, малахитовая почка и кудрявое облако, резко различаясь в размерах, были почти идентичны по форме. Вот и меня сейчас поражает необыкновенное совпадение уже нескольких факторов, необъяснимых на уровне нашего знания природы. Что ж, будем надеяться — все разъяснится. А нам пора на раскопки, уже восемь утра!

Утреннее небо было тусклым. Мириады микроскопических. взвешенных пылинок, предвестников надвигающейся с Такла-Макана пылевой бури, затуманили солнце.

Вокруг обелиска, над податливым дном воронки, рабочие соорудили деревянный настил и обмыли водой верхнюю, возвышающуюся над воронкой, часть каменного истукана.

Когда Лев Николаевич осторожно обстукивал своим стальным геологическим молоточком верхушку Идола, с глухим стуком отвалилась плитка, упав на влажные доски: обнажилась треугольная впадина.

Никифор Антонович и Введенский долго осматривали эту впадину, внутри которой был рычажок: его эбонитовая темно-коричневая поверхность манила прикоснуться.

Преображенский встретился с взглядом Вероники.

Он осторожно нажал указательным пальцем на рычажок. Голова Идола № 17 вдруг откинулась, сорвалась с шарнира и, звонко ударившись о гранит, свалилась на деревянный настил. В небольшом углублении лежал темно-коричневый, как рычажок, шар. Он излучал успокаивающее тепло.

— Ну! — выдохнула в затылок Никифору Антоновичу Вероника. — Берите!

— Хитрющие татары жили здесь! — сказал где-то сзади шурфовщик Карпыч. Для него все непонятное олицетворялось татарами.

Прежний, уже знакомый, холод отчужденности и посторонности Вероники охватил Никифора Антоновича. И еще — внезапный ужас перед нехваткой воздуха. Как будто кто-то душил его.

— Не надо! — попросил он, оборачиваясь к своим спутникам.

Глаза Вероники с нетерпением и мольбой смотрели на него. Темные зрачки неестественно расширились.

— Никифор Антонович! — тревожно просила Вероника. — Нужно взять шар. Понимаете, Никифор Антонович, шар!

И Никифор Антонович опустил руку на шар, подчиняясь глазам Вероники.

Эбонитовый шар под ладонью Никифора Антоновича высветился золотистым светом, покалывая мелкими электрическими разрядами.

Теплота взгляда Вероники, электрические разряды, проникающие сквозь ладонь, гипнотизировали профессора. Он почувствовал себя совершенно невесомым, как во сне.

Исчезли глаза Вероники.

Шар согревал ладони. Внятный доброжелательный голос старинного, приятного знакомого делился с Никифором Антоновичем своими размышлениями.


«Итак, мы соединились. Ты меня слышишь и понимаешь.

Свершилось наконец то, что у нас предсказывали, сомневаясь и веря: сомневаясь потому, что за миллионы лет существования нашего разума мы ни разу не встретили себе подобных; веря потому, что целесообразность развития Вселенной неизбежно приводит к появлению разума, то есть осознающей свое бытие материи.

Неважно, в какой форме появится мыслящая материя, какая среда — электронная, атомная или молекулярная — будет ее вместилищем.

Сейчас, когда ты воспринимаешь эти мысли, на мою планету уже несется сигнал о состоявшемся контакте. Во многих точках Вселенной, которых мы смогли достичь и где была хотя бы ничтожная вероятность появления разума, мы установили маяки с автономными накопителями энергии. Мысль — это проявление энергии. Маяк, впитавший энергию мысли, заряжается и посылает сигнал.

Я, чьи мысли ты сейчас воспринимаешь, не существую уже давным-давно. В твоем сознаниии я обретаю вторую жизнь, ибо маяк настроен так, что только родственный мне по мироощущению разум может войти со мной в контакт. В этом несовершенство наших маяков. В их электронных связях сохраняется структура, свойственная индивидуальному носителю разума. Трудно среди миллионов и миллионов их носителей найти себе подобного.

Мой далекий по духу родственник, у нас, биологических особей, жизнь должна быть гармонична в сочетании интеллектуальных и биологических потребностей. Мне такая жизнь не удалась, о чем я очень сожалею. И поэтому в условии свершения контакта с тобой я поставил одно ограничение, которое считаю моим вероятным даром тебе. Не знаю, как сложилась твоя жизнь. Возможно, гармонично, и тогда мое ограничение излишне, и ты просто не поймешь значения и смысла моего дара.

И теперь — главное, ради чего проводится эксперимент контакта. В бесконечности пространства и времени появились крохотные сгустки осознающей свое бытие материи. Для чего дано этой материй осознание своего бытия? Какова цель? Вот вопрос вопросов. И сможет ли разум получить на него, ответ? Крохотные сгустки разума здесь бессильны. Их слияние, увеличение пространства мыслящей материи — единственный путь. И когда энергия мысли объемлет весь Космос — тогда, быть может, будет познана цель разумного бытия. Этот путь долог, но возможен. И наш контакт — начало того пути.

Шар, который сейчас в твоих руках, последним держал я. Из моих ладоней, через колоссальный разрыв времени, он перешел в твои. Только тебе суждено первому принять мои главные мысли. Не удивляйся, что тот, кто возьмет шар после тебя, по-другому воспримет мою мысль о контакте. Каждый поймет в соответствии со своим уровнем знания. Первые мои мысли — только для тебя. Прощай.»


Этот голос слышал каждый, кто после Никифора Антоновича брал шар в руки.

Наконец, золотистое сиянье шара погасло, и голос умолк.


Предназначение

В тот памятный вечер, тщательно упаковав шар в чудом нашедшуюся у Павла Игнатьевича стеклянную вату, вчетвером — Преображенский, Гурилев, Введенский и Вероника — собрались в палатке Павла Игнатьевича. Введенский был уверен, что шар можно заставить вновь «заговорить». Он был убежден, что запись «не может быть только разового пользования — это просто нелогично». А быть нелогичным разум, так далеко опередивший нас в развитии, просто не может.

— Извините, Никифор Антонович, — воскликнул Павел Игнатьевич, — меня волнует сейчас только один вопрос…

Лев Николаевич Гурилев заинтересованно сказал:

— Никифор Антонович, послушаем нашего специалиста по постановке вопросов!

— Смотрите, — говорил Павел Игнатьевич, — вот сидит Вероника…

Вероника улыбнулась, привычным жестом поправляя волосы. Это ее обыденно-естественное движение сняло скованность, оставшуюся после прослушивания шара.

— А вот сидит Никифор Антонович, — нарочито мрачно продолжал Введенский. — И у меня возник вопрос: почему так получилось, что необходимо было сочетание двух таких совершенно разных людей, двух разных характеров, абсолютно далеких друг другу по образу жизни, и их совместное появление рядом с Идолом № 17? Как и Лев Николаевич, я именую отныне Идола только с большой буквы. Вероятно, могли быть и другие люди? Но что руководило выбором? Каким образом он был осуществлен?

Никифор Антонович молчал. Так вот о каком вероятном даре говорил его внеземной двойник. Выбор — вероятно, наилучшего спутника жизни!

Улыбка ожидания на лице Гурилева исчезла, утвердилась вертикальная морщина на лбу:

— Спасибо, Павел Игнатьевич! Вопрос поставлен. Разрешите мне ответить на него? Правда, я предлагаю лишь один из вариантов возможного ответа. Этот шар, на мой взгляд, является аппаратом, контролирующим определенную территорию вокруг себя. Радиус его действия не беспределен, но довольно значителен. Гипотеза моя довольно банальна. Я думаю, аппарат в сфере своего влияния улавливает биотоки мозга множества людей, изучает их, анализирует и потом каким-то образом воздействует на такие пары мужчин и женщин, посылая импульсный сигнал…

— А нет ли места в вашей гипотезе, — иронически спросил Никифор Антонович, — объяснение моих ощущений: то я вдруг обожаю Веронику, то вдруг боюсь ее, как древний христианин черта?

— К-гм! — прокашлялся Лев Николаевич. — Я полагаю, это было смещение спектра наводимого внушения через очень чувствительное восприятие Вероники. Обычные неполадки сложно построенных систем: вы тогда вместо ожидаемой и положенной вам радости ощущали ужас. Ненависть и любовь, страх и отвага — их пороговые выходы, как утверждают психологи, находятся очень близко в мозгу человека. Возникает разлад между выводами трезвого мышления, разума и внезапно пробудившимся древним инстинктом самосохранения. Это- предательство, трусливость органима, слепо и мгновенно подчиняющегося сигналу защиты от неведомой, до конца неосознанной опасности. Инстинкт разрывает логическую цепь мышления, чтобы бросить все ресурсы организма на защиту. Но от чего защищаться? Источник опасности неизвестен. Вот тут наступает паника, двойственность ощущений. Разум тормозит действие, чтобы понять причину опасности. Инстинкт толкает к немедленному действию, но, отключая разум, не может указать путей к ее уничтожению. Мне кажется, что предельно точно эта разорванность поэтически выражена Тютчевым:


О вещая душа моя!

О сердце, полное тревоги,

О, как ты бьешься на пороге

Как бы двойного бытия!


Накладки возможны, повторяю я, развивая далее свою гипотезу. Вероятно, общий тонус психики человека несколько иной, отличающийся от того, каким обладали создатели этого аппарата. Неясно, зачем нужны были два человека, различные физиологически: мужчина и женщина? Ведь это намного усложняет выход на контакт. Видимо, создатели этой машины, творцы этой цивилизации, жили идеально подобранными парами- о чем нашему человечеству остается пока что только мечтать, — парами, имевшими индивидуально совместимые характеры. Посудите сами: иначе зачем бы в условии задания, в возможности раскрытия тайны Идола № 17 это требование было одним из главных? Ну вот, такова моя рабочая гипотеза. Может быть, я не прав. Одна моя гипотеза, помните, о связи наших земных явлений с пыльными бурями на Марсе уже провалилась — возможно, такова же судьба и этой моей гипотезы.

Никифор Антонович улыбнулся: кое в чем Гурилев был прав. Он ведь никому не рассказывал о «вероятном» даре своего двойника.

Введенский вдруг расхохотался:

— Но если следовать по пути этой последней гипотезы, последнего предположения, что мы должны ожидать в этом случае? — И он, улыбаясь, посмотрел на Веронику и Никифора Антоновича. — А ведь эта гипотеза выводит нас на роль свах!

Теперь рассмеялись все, кроме Вероники. Она вдруг вспыхнула и выбежала из палатки.

Павел Игнатьевич смущенно дернул себя за бороду:

— Ф-фу, как неудобно получилось. В какую злую шутку выродилась наша гипотеза. Извините, Никифор Антонович!

И тут Преображенский рассказал о прощальном даре своего космического двойника, об одном из условий свершения контакта.

— Очень близка к реальности наша гипотеза, но ее окончательное разрешение, Никифор Антонович, необходимо сделать вам, — сочувственно сказал Гурилев.

— К чему привел меня Идол № 17? — грустно пошутил Преображенский, выходя из палатки.

Окончательное решение! Конечно, ограничение в условии задачи оказалось излишне.

И все-таки, надо быть честным перед самим собой. Любил ли он Веронику? Она ему нравилась, как нравится молодость. В ее присутствии как будто возвращалась его собственная юность с трогательной верой в свое предназначение. Но не больше.

Он вышел к берегу гремящей перед впадением в Сарыджаз Каинды. Вода на перепадах билась о камни, разлетаясь миллионами брызг. Пахло грозовой свежестью.

Вероника стояла у самой воды. Никифор Антонович позвал ее.

— Милая Вероника! — сказал он. — Понимаете, если даже верны предположения Льва Николаевича, если в самом деле умные создатели Идола № 17 предусматривали воссоединение идеальной пары, им все же не удалось учесть одного фактора — возрастного барьера. Может быть, мы в самом деле подходим друг другу, но только вам надо было родиться лет на двадцать раньше, или мне — лет на двадцать позже. Все это — плод внушения, рожденный у подножия идола. Все это скоро развеется. Вы еще так молоды! Успокойтесь, Вероника!

Так он говорил отвернувшейся девушке. Ему было грустно.


Последний дар идола

Введенский оказался прав: шар снова «заговорил», облученный жесткими гамма-частицами, но повторял он все то же — сигнал о состоявшемся контакте уже несется по Вселенной и скоро будет принят.

Возвратившись в Москву, профессор Преображенский вынужден был наверстывать учебный план, так как опоздал к началу семестра почти на две недели. Он читал лекции не только днем, но и по вечерам. Включившись в привычную орбиту своей московской жизни с ежевечерним чаем Симы Арнольдовны, с постоянной нехваткой времени, Никифор Антонович как-то даже не обратил внимания на шумиху вокруг каиндинских раскопок, вызванную несколькими статьями П. И. Введенского в газете «Известия».

Правда, в его поведении, в самом ритме жизни появилось нечто новое — вероятно, все это было обусловлено странным предощущением, ожиданием определенного события, непременно обязанного случиться в ближайшем будущем. Никифор Антонович как будто помолодел.

Сима Арнольдовна однажды отметила:

— Ну, Никифор Антонович, я вас просто не узнаю! После вашей среднеазиатской поездки вы стали моложе. Уж не влюбились ли вы там в какую-нибудь прекрасную незнакомку?

После последней статьи Введенского, в которой он давал расшифровку загадке улыбающегося Идола, посыпались телефонные звонки и личные расспросы.

А из Кельнского университета пришло письмо Шагемана, давнего друга по международным коллоквиумам, которое начиналось со слов: «Дорогой друг! Поздравляю Вас с необыкновенным открытием и с великой, сбывшейся, наконец, надеждой на встречу с братьями по разуму…»

В конце декабря Гурилев самым настойчивым образом пригласил Преображенского к себе, утверждая, что он получил последний дар Идола № 17.

В лаборатории Гурилева, присутствуя на приготовлениях к завершающему опыту, Никифор Антонович, раздражаясь, подумал о невозвратимо ускользающем времени- он так и не успел переделать статью об уральском палеолите, о котором у него появилось так много новых данных.

— Извините, пожалуйста, Никифор Антонович, — сконфуженно сказал Гурилев, вбегая в свой кабинет к ожидавшему его профессору. — Все пытаюсь достичь необходимых параметров той ситуации. Но убежден, что этот Идол дал нам прекрасную идею получения искусственных месторождений полезных ископаемых. Удивительная штука, этот обелиск, с его чудесным равномерно-зернистым гранитом, навел меня на одну мысль: пронзить буровой скважиной горные породы, имеющие повышенное содержание металлов! Эта идея оказалась плодотворной; не рассказывая вам подробностей опыта, скажу об одном: концентрация металлов из рассеянной становилась совершенно рудной! Мы можем получать теперь искусственные месторождения металлов. Помните наш разговор возле Байшской пещеры? О, последний дар Идола № 17! Понимаете, Никифор Антонович, эта внеземная цивилизация должна была приложить колоссальнейшую энергию, чтобы соединить своего идола с гранитным интрузивом. Она создала при этом чудовищный градиент[23] температур, вызвала искусственное перераспределение металлов — значит, там, на берегу Каинды, мы уже имеем концентрацию металлов, соответствующую, в нашем экономическом понимании, огромному месторождению полезных ископаемых. Уже первый опыт подтвердил мое предположение. Сейчас, Никифор Антонович, вы будете свидетелем повторного опыта. Я убежден в его положительных результатах. Идемте! Вероника, а вы почему спрятались? Быстро идите за кислотой! — закончил он нарочито суровым тоном.

— Вероника! Это вы! Здравствуйте! А я думаю, что за красавица сидит у кафедры? — Никифор Антонович сам почувствовал фальш этого тона: никого он не заметил у кафедры, и только обращение Льва Николаевича к Веронике сосредоточило его внимание на девушке. — Чем вы занимаетесь?

— Учусь, — ответила она, — на первом курсе геологического.

— Да вы садитесь! — предложил Никифор Антонович.

Вероника присела, но тотчас вскочила:

— Извините, я спешу… за кислотой, — улыбнулась она.

— Да-да…

Никифор Антонович рассеянно смотрел на стул, на котором она только что сидела. В распахнутую форточку влетали снежинки и опускались на прогретое дерево кафедры, таяли, превращаясь в капельки воды…

Через несколько часов после наблюдения за опытом Никифор Антонович распрощался с Гурилевым. Вероника ушла несколько раньше.

Трамвайный путь широкой дугой уходил влево, а справа темнел вход в пустынный парк, окованный со всех сторон железной решеткой, похожей своим филигранным рисунком, плавными переходами ажурных конструкций на чугунные решетки Летнего сада на берегу Невы. Никифор Антонович вошел в распахнутые, гостеприимныё ворота парка; шел мимо пустующих зимних скамеек, еще так недавно привлекающих осенним теплом влюбленных. Безмолвный фонтан, с серебряными наростами снега, торжественно возвышался в центре парка. И он увидел в мерцающем свете электрической лампы одинокую сиротливую фигурку. Л

Как понять скрываемую от самого себя преднамеренность своих поступков? Разве не был он убежден, что обязательно встретится с Вероникой? Разве он не знал, что обязательно объяснит ей свое предощущение этой встречи? Никифор Антонович даже не думал, что чем-то мог причинить ей горе, он только сейчас начинал понимать, что последние месяцы его жизни без Вероники были эгоизмом души одинокого космического странника…

Все тише становилось вокруг, и медленно заскользившие с низкого неба бесшумные снежинки углубляли тишину; морозно густел воздух в тихом дрожании и ледяном постуке железных рельсов, расстающихся с тяжестью последних ночных трамваев.

В этой сгущающейся тишине он услышал негромкий вздох. Никифор Антонович зябко потер ладони и решительно шагнул к одинокой фигурке на парковой скамье.


Кадырбай Мамбетакунов Жажда жизни

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Элдос — медик галактического значения.

Жанэтта — его жена.

Алтан — профессор-океанолог

Джанар — сын Элдоса и Жанэтты.

Тайный агент.

Мальчик — разносчик газет.

Пляшущие галактионы.

ПРОЛОГ

Слепой старец в темных очках, опираясь на трость переходит улицу. Неподалеку мальчик, разносчик газет, кричит во всю глотку.


Мальчик. Внимание, внимание! Невероятное событие! Случилось превращение: была она старушкой — стала девушкой. О сенсации прочтите. Покупайте газеты!

Старец. Погоди-ка, сынок… Не ослышался ли случаем я? Подойди, милок, поближе и повтори-ка еще разок. Да только погромче, на ухо мне скажи…

Мальчик. Сенсация, дедушка, говорю. Хотите быть молодым? Читайте, вот газета.

Старец. Сенсация, говоришь? А ну, почитай мне сынок.

Мальчик(про себя). Бедолага, никак слепой (тянется к уху старика). О, дедуля, некий ученый по имени Элдос провел сенсационный эксперимент. Омолодил дряхлую старуху. А омолодил-то как удачно. В юную красавицу превратил. Ну как, дедуля, сенсация это или нет?!

Старец. Об омоложении старухи и слыхом не слыхивал, сынок. Быть может, людям в глаза пыль пускают… Да, кстати, в здравии ли этот ученый муж?

Мальчик. Да, вот фотография его в газете. Юношей он смотрит на нас. Он, оказывается, побывал в созвездии Весов. Говорят, не просто ученый он, а сущий колдун… Да что это я теряю время зря- ведь надо мне продать еще газет охапку… Спешу, дедушка.

Старик. Не торопись, малыш. Скажи, сынок, что б ты сделал, если б судьба свела тебя с тем ученым?

Мальчик. С Элдосом, что ли? Отку-уда, дедушка. Подобные ученые не шляются без дела. Кто знает, может, его давно похитили…

Старик. А зачем? Кто же его похитит?

Мальчик. Э-э, дедушка! Собственными глазами видел, как всюду шныряют сыщики со специальными передатчиками.

Старик. Вот как? Спасибо, милок, за сообщение. Ты молодчина…

А теперь слушай: ты никому не должен говорить о том, что видел старика горбатого, в темных очках. Вот так. Будь здоров, милок…

Мальчик. И вам того же… (Выбегает. Голос мальчика удаляется). Сенсация! Сенсация! Старуху превратили в девушку! Старуху превратили в девушку! Старуху в девушку…

(Эфир вторит: «Сенсация! Сенсация:»).

Старик. О люди. Неужели тесна стала родная земля? Неужто вам показалось мало отпущенной природой жизни? Разве мало того, чего вы достигли? Откуда в вас подобная ненасытность? Человек, пространства хочешь поставить на колени, над временем установить власть свою. А старость поставила тебя на колени!..

(Вбегает мальчик)

Мальчик. Да это же он самый! (Обращается к старику). Дедушка, вам надо спешить!

Старик. Да, да, ты прав сын мой… (Стремглав удаляется. Входит сыщик).

Тайный агент. Эй, мальчик! Ты не видел старика с тростью?

Мальчик. В темных…? Да… он…

Тайный агент. Да не мямли же, ты: где он? Ну, говори же?!.

(Что-то громыхает, яркий пучок луча висит в воздухе, растворяется в небесной сини).

Мальчик. Вон он! Улетел…


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сумерки. Бюро информации космовокзала объявляет номера рейсов, время вылетов и прилетов. Силуэты устремленных в небо ракет. От гула реакторов пляшет воздух.


Голос в эфире. Межгалактический корабль-лаборатория достиг орбиты Солнечной системы… Сделал ориентацию на Землю… Включил систему торможения… Вошел в атмосферные слои… Сто… пятьдесят… пять… один! Посадка!!! Продолжительный полет звездного корабля завершен. Встречающих приглашаем на перрон.

(Сцена освещается. С правой стороны появляется Элдос, старуха — с левой).

Элдос. Здравствуйте, уважаемая!

Старуха(отпрянув). Элдос! (Закрывает ладонью рот).

Элдос(ищуще). Вы, случайно, не видели Жанэтту?

Старуха. Нет-нет! (Отворачивается). Как тяжело мне, о, горе!

Элдос. Вы, кажется, что-то сказали?

Старуха. Нет, что вы… Вам послышалось…

Элдос. Извините… (Уходит, старуха бросается следом).

Старуха. Элдос! Родимый!! Я- Я ведь твоя Жанэтта!.. (Пауза). Да что же я мелю. Какая я несчастная…

Голос в эфире. Жанэтта! Жанэтта!! У справочного бюро вас ожидает муж!.. Вас ожидает муж…

Старуха. О какой Жанэтте речь! Здесь больше нет Жанэтты… Где же сын мой? Почему Элдос один? Как я, старуха, навяжусь молодому мужу? Нет-нет, ни в коем случае? От одной мысли вздрагиваю… Уйти, убежать подальше, с глаз Элдоса долой! (Уходит. В это время появляется тайный агент).

Тайный агент. Что за чудеса. Сквозь землю, что чи, провалилась лаборантка? Никак не могу попасть в заколдованную лабораторию Алтана… Злочастная старуха снова сбила меня с пути. Но не обманешь! Все равно розыщу обиталище твое. (Задумчиво). Теперь Элдоса нельзя упускать… (Входит Элдос).

Элдос. Вы, кажется, что-то сказали обо мне?

Тайный агент. Поздороваться с вами я хотел.

Элдос. Но вы не знакомы мне.

Тайный агент. Вы настолько знамениты, что все знают вас.

Элдос. Вас, насколько я понял, интересует тайна созвездия Весов? Но времени у меня в обрез. Не обессудьте, об этом как-нибудь в другой раз…

Тайный агент. Но-о… Я бы…

Элдос. Вас понял — наверное случилось что-то невероятное, раз меня никто не встречает…

Тайный агент. Ну что вы… Я не об этом, а…

Элдос. Вот это уже совсем другое дело. Я тоже мучаюсь в догадках. Я не против…

Тайный агент(делает удивленный взгляд). Конечно, конечно! С удовольствием довезу вас…

Элдос. В таком случае, братец, поехали…

(Уходят).


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Подводная лаборатория. Кабинет профессора. Висит карта Мирового океана. Алтан, заведующий лабораторией, что-то наносит на карту. Вдруг раздаётся сирена. Алтан мигом оказывается у пульта.


Голос в эфире. Атлант! Атлант! Отвечай! Отвечай! Я- Дельфин, я- Дельфин! Прием…

Алтан. Атлант слушает. Почему подняли тревогу? Что же стряслось? Прием…

Голос. Неминуемая катастрофа! Путь Гольфстрима перекрыт! Путь Гольфстрима перекрыт! В секторе все вымерло. Определить?

Алтан. Немедленно возвращайтесь назад! На волнозаборах большое напряжение. Большое напряжение на волнозаборах. Ждите распоряжения.

Голос. Вас понял…

Алтан. Какой разбой! Кощунство в планетарном масштабе. Океан! Океан! Я — Атлант! Я- Атлант!.

Голос. Срочно девяносто седьмого! Девяносто седьмого срочно!

Голос. Девяносто седьмой слушает.

Алтан. Сверхсрочно: Южная широта- 20 градусов 05 минуты. Путь Гольфстрима прегражден! Уточните причины! Срочно доложите, как меня поняли. Прием!..

Голос. Пять секунд…

Алтан. Варвары! Это равносильно осквернению чести родной матери! Неужто вы решили сломить хребет Океану!..

Голос. Акватория окружена! Пущен в ход зарядный десант. Предупредите всех, чтобы лаборатория не пересекала указанной параллели! Демонтаж начнем сразу. Сила взрыва- одиннадцать баллов. Это очень опасно…

Алтан. А что если пираты окажутся в этой зоне? Не возникнет ли международный скандал…

Голос. Ждать больше нельзя! Всю ответственность берет на себя центр.

Алтан. Хорошо! Дельфин! Дельфин! Как меня слышишь? Прием!

Голос. Дельфин слушает.

Алтан. Названную параллель не пересекать! Начался демонтаж забора. Сила волны одиннадцать баллов. Примите все меры предосторожности. Докладывайте через каждые десять минут! Все!

Голос. Вас понял. Связь через каждые десять минут…

(В это время мигает лампа входного отсека. Алтан нажимает на кнопку. Стена раздвигается, входит Элдос).

Алтан. Элдос?! Шаловливый мой ученик! (Обнимаются). Ты уж прости старика, что встретить тебя не смог… А ну. дружок, присядь! Погляжу-ка я на тебя после долгой разлуки. А это кресло истосковалось по тебе (Усаживает Элдоса в кресло).

Элдос. Мой учитель, вы чем-то озабочены? Вам нельзя волноваться.

Алтан. Да, дружок, ты прав. И всему причина — Океан. Каждый хочет оставить на нем свой черный след. Недавно преградили путь Гольфстриму. А это, если хочешь знать, равно катастрофе всей планеты. Один неверный шаг, и весь материк погрузится в пучину.

Элдос. Вы думаете, наверное, черные силы сидят сложа руки. И в космосе поступают подобным образом. И там Хиросима… Кто ненавидит людей, тот хочет разрушить всю цивилизацию…

Алтан. Космическая Хиросима… Уму непостижимо! Землю до последней пылинки обобрали, так? И вот мировой океан успели проказой заразить. Он тоже брошен на съедение черным силам. Только история… Спрашивается: что останется потомкам?…

Элдос. Не хотите ли вы сказать, что человек бесчеловечен? Ищет то, чего не потерял, то что имел не смог уберечь. И кто же в этом, по-вашему, повинен?

Алтан. Единственная отрада на Земле сегодня только Океан. Только он является единственным источником жизни нашей. Он — кладезь энергии, корабль, который перевозит весь наш груз. Это запасы полезных ископаемых, пищи и дом родной для всех нас и богоматерь наша. Только он может стать спасителем всего человечества… И как же я могу быть спокойным, когда наделенные умом хищники хотят удавить родную мать?

Элдос. Нет, нет! Вовсе не безрассудные хищники. Они рождены для осуществления черных замыслов, которые исходят тоже от разумного существа. Ни в коем случае нам нельзя прятаться от них в морской пучине, а что есть сил необходимо провозглашать свои позиции, свои цели во имя добра и разума и от имени Человека.

Алтан. Провозглашал и буду провозглашать во всеуслышание: Земля сама по себе- это еще не Земля. И только Океан ее облагораживает, вдыхает в нее жизнь. Так что нам надо беречь Океан как зеницу ока. Кричу во весь голос: Люди, сохраните Землю, самих себя! Подумайте о потомках…

(Неожиданно появляется тайный агент. Раздается голос в эфире).

Голос. Вы в плену высокозарядных волн… Мы сохраним вашу жизнь только в том случае, если вы исполните все приказы человека, который стоит перед вами.

Элдос. Это ты, кажется, подвозил меня сюда?

Тайный агент. Я вас впервые вижу…

Алтан. Ну, выкладывай, с чем пожаловал.

Тайный агент. Мне нужна ваша карта Океана. Я только ее пересниму.

Алтан. А если не дам, тогда что?

Тайный агент. Тогда от лаборатории останется прах.

Алтан. Бессмысленная гибель… Хорошо, идемте…

(Тайный агент следует за Алтаном. Профессор, подойдя к столу, нажимает на кнопку, и тайный агент проваливается неизвестно куда. Профессор говорит в микрофон).

Этого негодяя вышвырните на берег. Лабораторию погрузите в глубину и приведите в действие антисистему… (Подойдя к Элдосу). Вот так-то, дружище…

Элдос. Выходит, я сам указал ему путь к лаборатории?

Алтан. Чепуха! Ты думаешь, что у нас впервой? Да, кстати, я слышал твои сообщения с орбиты. Задача эта весьма сомнительна. Даже если твои планы осуществятся… На сегодняшнем уровне развития человеческого сознания говорить об омоложении человека — бессмыслица…

Элдос. Почему же?

Алтан. Человек по натуре ненасытен. Разве ты не понимаешь сам, Элдос? Ведь каждым правит сегодня эгоизм. Все сознание человека сейчас наэлектризовано только жаждой благ для себя. К тому же, дорогой Элдос, сейчас невозможно сохранить научную тайну. И, представь себе, что станет если твое открытие будет перехвачено злонамеренными людьми. А их немало вокруг нас. Вот что тревожит меня…

Элдос. «Саранчи бояться — хлеба не сеять»!

Алтан. Душа моя, тогда скажи, кто повинен в том, что ты болтался в безысходности? Надеюсь, ты понимаешь о чем я?

Элдос. Меня ничто, кроме проблем продления жизни, не интересует. Это самое главное. Кстати. скажи-те, профессор, вам никогда не приходило в голову, что мы с вами слишком поздно родились?

Алтан. Нет, именно в свое время. Все появляется и исчезает в свои сроки. Однако последующие поколения должны быть намного умнее нас. За это мы в ответе. Они не должны идти на разрушения!

Элдос. Выходит надо бороться! Как коротка жизнь человека… Увы, пять драгоценных моих лет, проведенных вдали, пропали… Обидно!

Алтан. Говоришь, пять драгоценных лет? Но нет! Ты пятьдесят лет провел там. Мы ровно полвека ждали твоего возвращения на Землю.

Элдос. Что?! Ах, да… А вы-то молодым выглядите?

Алтан. Нет, любезный. Мне сотня стукнула. А это благодаря эликсиру твоему. (Смеется). Может сделаешь меня бессмертным, а?

Элдос. Такой ученый, который всего себя отдает человечеству, заслуживает быть вечно молодым. Это цель всей моей жизни.

Алтан. Опять за свое? (Качает головой). Может быть… Да, кстати, где же твой сын?

Элдос (хмурясь). Там…

Алтан. Где это «там»? И что он «там» делает? Пригласи его сюда, дай взглянуть на него…

Элдос. Это невозможно… Он в другой Галактике…

Алтан. Что ты сказал?!

Элдос. Так уж случилось. Он сильно лихорадил. Но жив…

Алтан. Больного ребенка… как мог одного оставить?

Элдос. Он замурован… Простите меня… Закружилась голова.

Алтан. А Жанэтта об этом знает?

Элдос. Мы не виделись еще с ней. И дома нашего на месте нет. Вот почему я прямиком направился сюда.

Алтан. Как Же так! Жанэтта пошла тебя встречать.

Элдос. Постойте, постойте!.. Та старуха?… А сколько нынче ей лет?

Алтан. Ровно восемьдесят.

Элдос. О,злая судьба, чем же перед тобой я провинился? Проклятая старость, разрушу я твою плоть! Не только омоложу Жанэтту свою, но и бессмертною ее сделаю!

Алтан. Бессмертной, говоришь. Чистейшая утопия!

Элдос. Нет, это истина, причем, горькая!

Алтан. Неужели может быть рожден бессмертным человек?! Нет старость — не болезнь, не ищи исцеления в науке, это пустое мучение. Побороть смерть и старость — невозможно!

Элдос. Ошибаетесь, учитель…

Алтан. Ах, так… Ну тогда докажи на деле!

Элдос. И докажу! Будьте уверены. Скажите, отчего портится стоячая вода? Во всем сомневаясь, боясь движения, в итоге состаримся сами. Вот почему я спешу найти юность в самой же старости!

Алтан. Дай-то бог удачи тебе. Но знай: из ничего ничто и получится.

Элдос. Чтобы показать слепцу дорогу, надо довести его туда, куда намерен он попасть… (Собирается уходить). Счастливо оставаться, профессор!

Алтан. Погоди! Вишь, какой гордец. Обида, зазнайство и горделивость, коль хочешь знать, могут погубить любого ученого. А вот настырность твоя, признаться, мне по душе. По глазам вижу, ты смертельно устал. Тебя довезут в Окленд и ты там отдохнешь…

Элдос. Куда?

Алтан. Это безмятежный подводный городок. Только там человек находит все, чего он пожелает, и обретает покой. Да, да, мой дорогой, и Жанэтта твоя там.

Элдос. Будьте здоровы, профессор. (Уходит).

Алтан. Настоящий ученый! Поражает меня его воля: оставить единственного сына во Вселенной… а дома встретить старуху седоволосую… Да, тяжело сейчас им. И чем же кончится все это?


ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Подводный городок Окленд. На передаем плане комната шаровой формы. В кресле сидит старуха. Элдос уставился в окно. Перед его глазами плавают рыбы, медузы, другие морские животные.


Элдос. Какое чудо ты, подводное царство! Как сохранить нам эту буйную великую жизнь в первозданном виде?! Да, Алтан прав: какое разнообразие животного мира, а как прекрасна и обворожительна растительность. Вот, оказывается, каков Океан! И вправду он праотец человечества…

Жанэтта. Напрасно восхищаешься. Все это приятно от долгой разлуки. Помнишь, когда-то и ты точно так восхищаясь говорил о сверхдальних звездах? Я выела свои глаза, глядя на те же звезды, в надежде скорее увидеть тебя… И в итоге лишилась всего: и молодости, и единственного сына, и тебя тоже… Прошу не мучай меня, не обманывай и себя — оставь меня в покое!

Элдос. Выходит, ты видеть меня не желаешь?

Жанэтта. Вся моя жизнь прошла в ожидании тебя…

Элдос. Я тоже тем и жил. До нашей встречи неустанно бежал к тебе…

Жанэтта. Ты во внуки мне ныне годишься. Тебе должно быть совестно женою называть меня?

Элдос. Как ты сказала? Неужто ты хочешь перечеркнуть всю нашу жизнь. К чему пустая амбиция? Это судьба, грубая игра природы! Поверь мне, дорогая, все станет на свои места. Я человек! Сумею выпрямить что искривила природа. Иначе зачем мне жить? Главное — мы снова вместе.

Жанэтта. Ты прав, Элдос, вроде бы мы вместе, но плотью и душой — отделены навсегда. Ты не признал меня на космовокзале. Прошел мимо, бросив: «Уважаемая…» А я стояла шатаясь от потрясения. За что? За что такое наказание? За то, что я тебя так долго ожидала?

Элдос. Мы же супруги, на всю жизнь. Если ты прождала меня ровно полвека, я и днем и ночью держал путь к тебе. Скажи, к чему было все это? Если виноват я в том, что явился живым… покончить с жизнью не составит мне труда. Пятьдесят лет смерть ходила за мною по пятам. Но и тогда я жил с именем твоим в душе. В темной часовне мироздания ты освещала мне путь. Во вселенной не нашел греющую душу мне звезду ярче и нежнее тебя.

Жанэтта. Бедный ты мой странник… (Распростерла объятия). Подойди ко мне, приласкаю… (Тут же, отмахиваясь). Нет-нет! Ты ровню свою найди!

Элдос. О боже! Неужто далекое так близко, а близкое так недосягаемо! Всему виною твоя старость! Остается мне единственный шанс — разрушить крепость старости проклятой… Мне нужна твоя помощь. Потому что ты мать! Не ради меня должна ты согласиться, а ради нашего единственного сына. Ну как? Ты согласна, любовь моя?

Жанэтта. Любовь, говоришь? Когда-то от этих нежных слов кровь моя бурлила. Но нынче… злость и презрение вызывают они во мне. Это редко произносимое святое слово кажется исчахло вместе с каждым из моих седых волос…

Элдос. Не смей издеваться! От своих слов я не отрекусь. Но умолять не стану, чтоб ты меня пожалела. Судьба, видать такова моя. Ну что ж, прощай! Немедля отправлюсь к сыну я…

Жанэтта. Не-ет! Я… сейчас… Отведай домашнее…

(Входят в зал. Взгляд Элдоса остановился на фотографии в центре стола).

Элдос. Моя Жанэтта… Юная и счастливая! А сейчас! Мрачная и чужая, всякую надежду потерявшая… А это сын любимый, мой Джанар. Три годика было ему тогда. Наяву и во сне — всюду он со мной… Встретимся, сынок, вернусь к тебе я непременно…

(Жанэтта входит с полными бокалами)

Жанэтта. За возвращение твое, Элдос…

Элдос. За нашего Джанара и мою Жанэтту!

Жанэтта. Нет, что ты! Не напоминай о нем… (Рыдает.) Видно, его нет давно в живых?!

Элдос. Джанар наш жив! Жив, говорю!

Жанэтта. В таком случае… Где он? Я спрашиваю тебя, где мой Джанар? Почему молчишь?

Элдос. Как бы тебе объяснить? Ты представь себе девятибальный шторм? И лодку в бурлящем аде там… Вот и с нами подобное случилось. До Солнечной системы оставалось примерно полгода пути. Удачно завершив исследования, мы возвращались с созвездия Вееов. Вдруг вздрогнула наша лаборатория и мы камнем рухнули в бездну. Вскоре и система управления вышла из строя. Все кружилось, ударялось, вещи развеялись как в вихре. Тогда и лишился сознания наш Джанар… Потом… Лаборатория наша ударилась о что-то твердое. Не помню сколько прошло времени. Когда пришел в себя, Джанар сорвал свой шлем. Не было выхода другого: пришлось его заморозить…

Жанэтта. Предчувствие предсказывало мне. О, горе! Прекратился наш род!..

Элдос. Вот и поместил я его там — в расселине льдины. Место нанес на карту и, возвращаясь обратно в лабораторию, снова лишился сознания. Пришел в себя обессилен, изнеможен… И не смог проведать нашего Джанара…

Жанэтта. Ты пришел ко мне за тем, чтобы сообщить эту мерзкую весть? Так радуйся же, ты добился своего. Ты лишил меня последней надежды. Черствая У тебя душа! Ненаглядный мой, сынок…

(Старуха в обмороке падает. Элдос пытается ее поднять. Она в истерике.)

Идет! Вот он… наш Джанар… Видишь, ручонками машет… Не прячься, сыночек мой… Спешу, спешу на помощь! Небось, проголодался. Где же ты? Дай мне свой шлем… Это ледышка, ему холодно, закрой же дверь! А то простудишь малыша! Я иду, иду, сынок…

(Старуха собирается уходить.)

Элдос. Жанэтта, опомнись!

Жанэтта. Вот и Джанар! Вот он… Иди, сыночек, к папе… Нет, нет! Не пущу!..

Элдос. О несчастье! Она сошла с ума!.. (Свет на мгновение гаснет и тут же загорается. На кровати лежит Жанэтта. В открытую дверь врывается ослепительный пучок света).

Жанэтта. Откуда такая темень? Куда же подевались все звезды? А-а, их проглотила Луна. Ловите, ловите же Луну! Нет, нет! (Что-то вспомнив). Мне вставать нельзя… Элдос, где же ты Элдос?

Элдос(из глубины помещения). Иду…

Жанэтта. Постой-постой! Мне надо спрятаться… (Голову прячет под подушкой).

Элдос. Ты меня звала, Жанэтта? (Наклоняется к старухе). Это благовоние для сна. Нюхай! Еще! Спи, дорогая, успокойся… (Подставляет к ее лицу флакон). Ну а теперь… подождем немного. Очень скоро ты освободишься от пут старости. Еще раз следует проверить. (Подключает прибор). Давление луча- в норме… Импульс-0,5 микросекунды. Давление энергии в фокусе- 200 мегаватт… Время воздействия — 25 молекулярных минут… Управление — на автоматическом режиме… Все по расчету. (Включает аппарат. Доносится стук, подобный тиканью часов).

Это великое и последнее испытание моей жизни… (На кресле лежит старуха, к ее голове прикреплена разноцветная пластина. В комнате заплясал яркий свет, постепенно цвета меняются: красный, бледно-желтый, сине-голубой, зеленый… Затем бурлящий поток цветов начинает издавать красивую мелодию. В это время появляются галактионы и, окружив Элдоса, начинают танец. Галактионы постепенно начинают растворятся и, потерявший сознание от перенапряжения Элдос, с трудом поднимается. Смахнув пот со лба, подходит к Жанэтте. Увидев своими глазами неописуемое превращение, радостно вскрикивает).

Элдос. Я — победил! Я победил старость! (Наклоняется к Жанэтте). Она еще во власти сна… Проснувшись, не узнает себя. Вот удивится-то, любовь моя!

Жанэтта(приятно потягиваясь). Ах, если б кто знал, какой приятный сон мне приснился… Мы с тобой, Элдос, на берегу голубого озера гонялись друг за другом… И Джанар резвится с нами… Вокруг благоухают цветы… Море цветов! И здесь благоухает аромат… (Вскакивает с кровати). Ой, что это значит?! Почему в комнате все валяется? Где же ты, Элдос?! (Срывает шторы. В помещение врывается яркий свет. Элдос, тяжело застонав, прячет в ладонях лицо, затем с большим усилием поднимается на ноги. Волосы побелели как мел. Жанэтта в испуге отпрянула). Элдос?

Элдос. Успокойся, Жанэтта! Так и со мною было тогда. Ведь тоже не узнал тебя…

Жанэтта(падает на грудь Элдоса). Бедный ты мой! Что же ты с собой натворил?!

Элдос. Все это сделал для тебя. И нисколько об этом не жалею. Теперь есть кому вспомнить обо мне!

Жанэтта. Что все это значит, Элдос? О боже, почему глаза твои пламенем горят?

Элдос. Я ослеп, но… сердце зато стало зрячим. А моя Жанэтта алому маку подобна. Не так ли, любовь моя?

Жанэтта(подходит к зеркалу). О, боже!.. (Всхлипывает). Какое несчастье…

Элдос. Довольно! Я лишь возвратил дни молодости твои, прошедшие в тоске ожидания. Вот и все.

(Жанэтта бежит к телефону).

Жанэтта. Профессор! Это я- Жанэтта! Прошу Вас, зайдите к нам, срочно! (В растерянности похаживает). Что же мне делать? (Быстро входит профессор). Мы опоздали, профессор! Но вашей помощи я жду!

Алтан. Клянусь, ничего не смыслю! Какая помощь тебе от меня нужна? Старого человека… не к месту такие шутки. Скажи, милая девица, а где Элдос?

Жанэтта. Вот он у окна… Помогите ему, умоляю…

Алтан. Я об Элдосе спрашиваю.

Жанэтта(в растерянности). Элдос! Милый мой Элдос! Хоть ты-то что-нибудь скажи!? Профессор к нам пришел…

Элдос (спокойно). Жанэтта, втречай гостя… Добро пожаловать профессор… Ох и неспокойная же она, зачем надо было тревожить пожилого человека? Ах, эти люди — сами не знают, чего они хотят…

Алтан(недоуменно). Элдос?… В старца превратился?… Ну а эта девушка? Она и есть Жанэтта? Нет, уму непостижимо! Выходит…

Элдос. Если память мне, профессор, не изменяет, я, кажется, говорил вам об этом эксперименте.

Алтан. Что за человек своевольный и жестокосердный! Что ты натворил?

Элдос. Раз человеку суждено родиться, он в радостях должен пребывать отведенный природой век! Пусть может быть наполовину, но я цели своей достиг. Я мертвый узел тайны желания человеческого развязать сумел… Да, профессор, это я, тот самый Элдос. Но дряхлый теперь старец. Прошу Вас, позаботьтесь о Жанэтте моей.

Жанэтта (в недоумении). Ничего в происходящем уразуметь я не в силах!

Элдос. Неужто ты, Жанэтта, всю жизнь вести должна за руку дряхлого старика, к тому же слепца?

Алтан. Что, слепой, говоришь?!

Жанэтта. На все согласна я! Но со мной не поступай так жестоко…

Алтан(приложив ладонь ко лбу старика). Он же горит весь.

Элдос. Последняя к вам моя просьба: никто не должен знать о случившемся. Люди переполошатся — пусть живут спокойно. Вы, профессор, надеюсь, поняли меня? Ну а теперь, оставьте меня наедине с самим собой… (Мертвая тишина.) Прошу вас, профессор?!

Алтан(как бы спохватываясь). Ах да! (Берет Жанэтту за локоть). Идем, Жанэтта.

Жанэтта. Нет и нет! Никуда я не пойду… Как же я оставлю моего Элдоса…

Алтан. Идем, говорю, Жанэтта!

Жанэтта(вырываясь). Элдос!!!

(Профессор уводит Жанэтту).


ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Панорама неизвестной планеты. Звездное небо. На заднем плане- лазероракета. Элдос в наушниках: он разговаривает е Землей.


Элдос. Профессор? Это Элдос. Да-да, с большого расстояния… Проститься с вами я хочу… Ну как, волнения улеглись? Вот-вот, предупреждал же вас тогда… Пригласите, пожалуйста, Жанэтту. Что-что? Я так и знал! Умоляю вас, найдите ее! И как можно скорее… Спешите же, профессор! (Элдос в изнеможении.)Прощай, Земля! Прощай — колыбель моя1 Быть может, в последний раз слышу твой голос… (Застывает в безмолвной задумчивости. Появляются мужчина и девушка в легких скафандрах. Этот мужчина и есть Тайный Агент).

Тайный Агент. Мы до смерти устали в поисках. Нам надо чуток передохнуть. А если и здесь не встретим его? Как нам быть дальше?

Жанэтта. Не успокоюсь, покуда не найду…

Тайный Агент. А я на Землю должен вернуться.

Жанэтта. Ну и что же? Продолжу поиск сама… До самой смерти буду я искать его…

Тайный Агент. Не стоит, любовь моя! А если случится с тобою беда, в ответе буду я. Так что, вернемся вместе, дорогая… От всего отречься я готов ради тебя. Хочешь увезу в такой уголок земли, где о нас никто не узнает. Только единственное слово: согласна ли ты выйти замуж за меня?

Жанэтта(про себя). В каком же уголке мироздания бродишь, Элдос? Каково твое состояние? Куда мне идти, где его найти? Встретимся ли мы снова. Хоть бы один раз взглянуть на него…

Тайный Агент. Быть может… Он…

Жанэтта(вздрагивая). Нет-нет! Этого не может быть. Жив он и невредим. Он сотворен природой навечно. Так что я обязательно его найду.

Элдос(сняв наушники). Это Жанэтта! Как я жесток по отношению к ней… Я здесь! Дорогая моя — я есть! Существую покуда…

Жанэтта(услышав голос). Я была права! Он жив! Жив мой Элдос!!! (Жанэтта бросается в объятия Элдоса). Родненький ты мой!.. Муж мой бесценный!..

Тайный Агент. Выходит, это ее муж?!

Жанэтта. Недосягаемая ты моя звезда… Бродяга мироздания и царь Земли… Услада моей души — Элдос…

Тайный Агент(вытаращив глаза). Говорит, Элдос. Неужто он и есть тот самый ученый, который всполошил всю планету! Да, чудеса, оказывается, бывают… Выходит, она и есть та самая омоложенная старушонка…

Элдос(отталкивает от себя Жанэтту). Не прикасайся ко мне, Жанэтта! Нам надо держаться на расстоянии…

Тайный Агент. Жанэтта? Муж и жена? Девушка и старик?…

Жанэтта (в удивлении). Почему на расстоянии? Объясни, Элдос. Ради этой встречи где только не побывала?

Элдос. Знаю, мне все ведомо, дорогая!..

Жанэтта. Коль знаешь, почему к себе меня не подпускаешь?

Элдос. Нет. Мы будем прощаться, может навсегда…

Жанэтта. О судьба! Неужели ты ко мне так жестока?

Тайный Агент(с упреком). Слышь, тертый калач! Ты мне саксаул пустынный напоминаешь… Ворчливый старик, неужели умоляющей красавицы тебе не жаль? Держи вот это! (Бросает рядом со стариком наручники). Наденешь их сам! В противном случае… (Косы Жанэтты наматывает на руку). Обезглавлю ее!

Элдос. Если надумал силу применять, пеняй на себя. Возьми обратно сквернословие свое, возьми свои наручники, бесстыдник!

Тайный Агент. Повторяю, ты любви своей лишишься…

Элдос. Если о Жанэтте речь, ведь она бессмертна…

Тайный Агент(вздрогнув, освобождает девушку). А сам-то небось смертный, калач? Теперь жизнь твоя в моих руках… (Бросается к Элдосу).

Жанэтта. Не смей! Оставь в покое мужа! (Преграждает путь).

Тайный Агент. А ты, красавица, посторонись! Теперь мне все стало ясно… Тебя в клетку, как попугая, посажу!

Элдос. Ты, Жанэтта, не вмешивайся. Сыщика давно я ждал…

Жанэтта. Сыщик, говоришь? Выходит, ты подосланный к нам агент?

Тайный Агент. Ну, упрямый старик, показывай, на что ты способен…

Жанэтта. Прекратите же! Прошу я вас обоих…

Элдос. Я ведь предупреждал, пеняй на себя. А ты, Жанэтта, закрой глаза! (Старик направляет пальцы к Тайному Агенту. Вспыхивает луч. Агент падает навзничь. Жанэтта вскрикивает). Ну вот, он только через час придет в себя. Будет скитаться в этих местах и подохнет. А ты Жанэтта, должна успеть вернуться на Землю.

Жанэтта. И не подумаю! Я должна вернуться только с тобой…

Элдос. На Земле тебя ищет профессор. Без тебя ему будет очень трудно, Жанэтта. Слишком много у него врагов, непременно повредят. Прощай, душа моя…

Жанэтта. Ни за что, Элдос! Одного тебя не отпущу. К тому же ты слеп… Поводырем твоим я буду…

Элдос. Обо мне ты не беспокойся. Лазероракета всюду дорогу найдет, в иные миры меня перенесет. Приборы созданы по расчетам, роботы мне верно служат в полете дальнем. В одиночестве — ты мне опора. А теперь вернись на Землю.

Жанэтта. Хорошо, пусть будет по-твоему. Хоть на прощание разреши мне тебя обнять.

Элдос. Это невозможно!.. Во мне антитела… Я заряжен…

Жанэтта. Как? Нет, этого не может быть! Я не хочу потерять и тебя! Не пущу, Элдос!

Элдос (решительно). Прощай! (Направляется к лазероракете. Жанэтта в слезах опускается на колени).

ЭПИЛОГ

Кабинет профессора. Алтан наносит на карту какие-то знаки. Жанэтта сидит у пульта. Она смотрит на ленту и вскакивает.


Жанэтта. Профессор, слышите, соотношение протеина оказалось больше чем мы ожидали.

Алтан. Не может быть?! (Смотрит ленту.) Как будто все верно. Однако, мы могли в расчетах ошибиться…

Жанэтта. По-моему, и расчеты верны. Могу еще раз проверить.

Алтан. Поздравляю, Жанэтта! (Обнимает). Ты знаешь что это значит?! Это — вечная кладовая продовольствия!

Жанэтта. Как не понять… Если был бы Элдос, как бы он обрадовался…

Алтан. Да… С тех пор прошло много лет… (Загорается и мигает сигнальная лампа входной двери. Алтан нажимает кнопку. Стена раздвигается. Появляются Элдос и Джанар).

Джанар. Мама! Мамочка моя!

Жанэтта. Мой сын! Любимый мой!

Алтан. Элдос! Ученик мой, вечно молодой!

Элдос. Да, мой учитель, как видите…


Занавес


Борис Майнаев Крик в ночи

В шесть часов утра в кабинете полицейского детектива сержанта Барбата зазвонил телефон.

— Приезжайте, я убил человека, — сквозь всхлипывания и кашель донесся мужской голос. — Хотя нет, — неизвестный закричал, срываясь на визг, — чудовище. — Потом замолчал, несколько раз шмыгнул носом. — А может быть, человека.

— Откуда вы звоните? Назовите адрес и имя.

— Юго-запад, поселок на семи холмах, дом с голубыми стенами, меня зовут Боб О'Нил.

— Еду к вам, только никого не подпускайте к телу, — Барбат перевел дыхание. — Вы уверены, что убили его?

— Конечно, я выпалил в него семь пуль из своей «беретты». Вот только, — в голосе говорившего опять зазвенели истерические нотки, — приезжайте быстрее, я, у меня… — И в трубке послышались гудки.

Барбат набрал на компьютере команду передачи сообщения на центральный пульт, вызвал оперативную бригаду и, дождавшись, пока специалисты усядутся в автомобиль, погнал свой «мустанг» к океану. Там, на семи холмах, как утверждали рекламные проспекты, было разбросано несколько фешенебельных вилл.

Поселок от автострады отделяла звукоизолирующая стена, из-за которой выглядывали вершины деревьев. Гарри сбавил скорость, дважды свернул и, едва двигаясь, медленно поплыл по волнистой дороге, проложенной в центре поселка. Такая конфигурация дорожного полотна не давала машинам разогнаться и предохраняла слух живших здесь людей от рева автомобильных двигателей.

Дом с голубыми стенами стоял почти на самой окраине. Ворота участка были открыты и Барбат беспрепятственно проехал до самого дома. Колея для машин напоминала два узких бетонных желобка. Все остальное пространство занимала трава, расцвеченная островками гвоздик и тюльпанов. Гарри поймал себя на том, что осторожно притворил дверцу автомобиля, чтобы не нарушать здешней тишины. Белые колонны, казалось, приподнимали дом, делая его голубоватые стены легкими до прозрачности. На широкой веранде в изящном плетеном кресле утопал тучный, широкоплечий мужчина. Его волосатую грудь, видневшуюся через широко распахнутый ворот белоснежной рубахи, пересекла массивная золотая цепь в ладанкой. Человек смотрел на Барбата, но тому показалось, что сидящий слеп. Гарри шагнул ближе и увидел, что на полу лежит плоский пистолет.

— Извините, — сержант нагнулся и поднял оружие. Хозяин дома вздрогнул, и его глаза приняли осмысленное выражение.

— Вы сержант Барбат, из полиции? — Мужчина кивнул на пистолет. — Я выпустил в него целую обойму.

Голос человека был тихим и невнятным. Гарри приходилось напрягать слух, и он начал злиться.

— Где убитый?

— Там, на краю лужайки, около розария. Я не могу, я не могу видеть это, — неподдельный ужас отразился на лице говорившего. Его губы посинели, глаза стали закатываться.

— Позвольте, сержант, — Барбата отодвинул в сторону полицейский врач, — я приведу его в чувство.

Гарри кивнул и пошел по направлению, указанному хозяином.

«Идиот! — Сержант в сердцах сплюнул на травяной ковер. — Разве в таком раю таскаются с оружием? Нет, это вывих вседозволенности, настоящая аллергия от богатства. Уверен, что он разыгрывал передо мной спектакль. Сам, наверное, знает, что в лучшем случае отделается штрафом, да журналисты потреплют имя».

Барбат представил себе, что скажет адвокат этого О'Нила: «Неизвестный бродяга забрел в чужое владение, может быть, с целью ограбления моего клиента. Тот испугался, увидя перед собой незнакомое лицо, и случайно нажал на курок. Юристы квалифицируют это как несчастный случай и не больше».

Дивный аромат цветов заставил Гарри поднять голову. Розарий был неподражаем. Нежные лепестки сотен, а может быть, и тысяч расцветок создавали неповторимый, завораживающий рисунок. Сержант почувствовал легкое головокружение и неожиданно понял, что не может оторвать глаз от цветов. Но в следующее мгновение Барбат резко поднял голову и вскрикнул:

— О, господи!

Перед ним лежал маленький человечек. Две руки он прижимал к развороченной пулями груди, а две другие — раскинул в стороны. Тонкая шея была увенчана блестящим фиолетовым овалом с широко раскрытыми тремя глазами.

Сержант услышал яростный стук собственного сердца, посмотрел на розы, потом осторожно вернул взгляд к неизвестному существу. Только теперь он увидел, что тот одет в обычные потертые джинсы, а простреленную грудь прикрывает майка с разбросанными по зеленому жёлтыми цыплятами.

— Что это? — дохнул доктор, и Барбату показалось, что тот сейчас упадет.

— Док, не задавайте глупых вопросов. Вот вы сейчас и узнаете, кто это или что. — Гарри нарочито говорил рычащим командным тоном, чтобы взбодрить себя и успокоить своих людей. Они, всегда шумные и много повидавшие на своем веку, сейчас стояли, не шевелясь, и, как заметил сержант, старались держаться за его спиной.

— Какой маленький, — разлепил побледневшие губы эксперт, — может быть, это «зеленый человечек» и надо вызвать специалистов НАСА?

— Разуй глаза и забудь о болтовне всяких идиотов. Никакого НАСА и вообще телефонных звонков, если не хотите, чтобы сейчас здесь все взорвалось от блицов и воя журналистской братии. Я уже кляну себя за то, что передал сообщение на Центральный пульт. Там его непременно подцепит кто-нибудь из хроникеров. Давайте, быстрее.

— Кей, — Барбат дернул за рукав водителя микроавтобуса, — пойди закрой ворота и смотри, чтобы никто не сиганул через забор. И побыстрее, ребята, не стойте, как замороженные, — он снова повернулся к эксперту. — Считай, что это обычный мертвец, только убрать его надо побыстрее.

Через несколько минут, когда закрытые носилки с телом скрылись в глубине автомобиля, сержант попросил пригласить к розарию хозяина виллы.

Тот был уже изрядно пьян и теперь держался более уверенно, чем во время первой встречи. В его руке был большой бокал.

— Как все произошло?

— Я каждое утро прогуливаюсь около этого розария, — начал О'Нил. — Вот и сегодня. Иду и вдруг вижу перед собой это чудовище.

Он поднес ко рту бокал и сделал большой глоток.

— Да, что говорить? Я так испугался, что сам не знаю, как начал стрелять. А он стал кричать тонким мальчишеским голосом: «Мама! Мама!» О, господи, я этого не перенесу.

— Перенесете, — жестко бросил Барбат. — Кто он такой? Или вы хотя бы видели, откуда он пришел?

— Он появился передо мной, как чертик из коробки.

— А вы тут же принялись стрелять и выпустили семь пуль? Ведь он, как вы говорите, кричал: «Мама!» — Гарри бесил этот богатый и, видимо, по натуре самодовольный индюк. Полицейский боролся с желанием схватить О'Нила за ворот и хорошенько встряхнуть. Тем более, что тот совершенно не был похож на ирландца, хотя об ирландском происхождении говорила его фамилия.

«Успокойся, — одернул себя Барбат, — он сам вызвал полицию. Хотя я не уверен, что если бы перед ним лежал нормальный человек, то он сделал бы то же самое. Об этой роже надо забыть. Сейчас главный вопрос в том: откуда взялось это невиданное существо? Ну не с неба же в самом деле?»

— Гарри, — потянул его в сторону один из экспертов. — Я тут нашел примятую траву. Он полз от забора, — полицейский кивнул на восток.

— Чья это вилла? — сержант повернулся к О'Нилу, — указывая на груду белоснежных кубиков, составляющих соседний дом.

— Там живут Джейн и Крис Кембел. Прекрасные компанейские ребята. Этого чудовища у них быть не могло, я чуть ли не каждый вечер провожу в их доме. А за ними строений нет, там начинается пляж.

— Слева?

— Это дом Дженкинса Вестерблада. Он уже с год не был в наших местах. Старик сторож, да его жена-экономка, больше там сейчас никого нет.

Барбат с отвращением посмотрел на пьяную рожу О'Нила и повернулся к своим.

— Ну, что?

— Ничего, шеф. Детские джинсы фирмы «Кинг», да трикотажная маечка.

— Может попробовать собаку?

— Какую собаку? Все вокруг залито водой. Посмотри, и здесь, и там вертятся дождевалки. — Эксперт пнул носком туфли траву и целый фонтан брызг рассыпался перед ним.

— Ладно, собирайтесь, едем домой. Вы тут, — Гарри повернулся к хозяину дома, — не звоните языком. В ваших же интересах не подпускать к себе газетных ищеек.

Барбат, не оглядываясь, пошел к своей машине и выехал за ворота. Он бы и сам не мог объяснить своего нынешнего состояния, но находиться рядом с О'Нилом ему не хотелось. Сержант остановил свой «мустанг» на краю поселка, захлопнул дверцу и пошел к вилле Кембелов. Через невысокую ограду был виден ухоженный полисад перед домом. Гарри прикинул, где находится розарий О'Нила и провел от него прямую, по которой могло ползти это существо. По-другому Барбат не решался назвать убитого, потому что сам для себя еще не решил, что же он видел. Линия заканчивалась за углом, и с места, где стоял сейчас Барбат, ее начало не просматривалось.

Какое-то время сержант соображал: как вести дальнейшее расследование, не имея данных экспертизы тела, одежды, запахов. Без этого было трудно работать, но желание уже сейчас понять, какая же сила могла породить столь странное существо, толкало его вперед. Он протянул руку и нажал кнопку вызова на воротах виллы.

— Вас слушают, — чуть дребезжащий женский голос ничего не выражал.

Барбат представился и попросил хозяина принять его.

— Невозможно, мистер Кембел приедет только завтра вечером. Я передам ему вашу просьбу. Если хотите, оставьте номер телефона, он вам позвонит.

— Благодарю, я приеду еще раз.

Барбат вернулся к машине и поехал в город. Был уже полдень, когда он вошел в свой кабинет. Приемная корзина дисплея была пуста.

«Лаборатория еще не закончила исследование», — подумал он и прилег на узенький диванчик, загнанный между столом и окном.

Разбудил его стрекочущий звук распечатывающего устройства. Сержант с нетерпением подскочил к столу и, не дожидаясь конца сообщения, оторвал ленту.

«Если отбросить в сторону четыре руки, голову и три глаза, — написал полицейский врач, — то в остальном это нормальный человек. Мальчик лет десяти — двенадцати. Смерть наступила в результате огнестрельного ранения в грудь».

Дальше следовал анализ крови, исследование одежды, доклад о консервации запаха.

— Черт знает что, — сказал вслух Барбат. — Мальчик. Так вот почему он кричал: «Мама!» Осталось только выяснить, кто он, и дело закончено.

Опять застрекотал аппарат, сержант подошел к столу и стремительно пробежал глазами лист бумаги. Ему почему-то показалось, что было бы легче, если у мертвеца обнаружились бы крылья. Тогда можно было бы сказать, что его родители живут на небе.

«Не надо делать глупостей, — оборвал он себя, — у него обыкновенная человеческая кровь, и нечего записывать покойника в ангелы. Он, скорее, чудовище, чем небожитель, и искать его дом надо неподалеку от тела».

В голове Барбата на какое-то мгновенье возникла мысль, о том, что можно даже допустить родство убитого с самим О'Нилом. Но, вспомнив закатившиеся глаза Боба, сержант отбросил это предположение.

«Мутант», — едва в голове сержанта всплыло это слово, он позвонил в биологический Центр своему другу Майклу Бэрримору.

— Док, — привычно прокричал в трубку Гарри, — скажи, у нас в округе появляются мутанты?

— С чего бы им взяться? — рассмеялся тот. Ты, случаем, с утра не принял стаканчик «Белой лошади?»

— Еще часик, другой и я сам стану белой лошадью, если вообще не потеряю способность соображать. Хорошо, я задам тебе вопрос по-другому. Скажи, не считая радиации, что еще может повлиять на появление мутантов?

— Ну, знаешь. Отравляющие вещества. Во Вьетнаме было много двухголовых или беспалых малышей. У алкоголиков тоже рождаются уроды, которых с известным допущением можно назвать мутантами. Бывают случаи нарушения генетической памяти. Но лучше посмотреть. Где он?

— У нас.

— Жив?

— Нет.

— Я сейчас приеду.

— Только один.

— Хорошо, хорошо, я понимаю, хотя все ваши секреты — до первого газетного сообщения.

— Пока, слава богу, этого нет. Я жду тебя.

Вечерело, когда Майкл поднялся из прозекторской.

Барбат был в скверном настроении. Он только что доложил начальству, что расследует несчастный случай. С одной стороны, он уже был уверен, что так и было, но с другой — ему очень хотелось наказать О'Нила.

— Это кончится черт знает чем, если каждый испугавшийся прохвост станет палить из пистолета, — бормотал он, стремительно вышагивая из угла в угол своего маленького кабинета.

— Я бы руки оторвал этому стрелку, — сел в кресло и закурил Бэрримор. — Подобного тому, что я сейчас видел, не встречал никто из ныне живущих на земле. Выставь его в Нью-Йорке, Москве или Париже — в любом городе, это будет оглушающая сенсация. Никто из врачей, чьи записки дошли до нас, не писал об этом. Благодаря тебе я буду первым. Теперь — главное. Это здоровый, хорошо развитый физически мальчик. Наш с тобой соотечественник. На завтрак он ел то же, что и я. Кровь, кожа, кости, мозг- все в норме. Фиолетовый цвет лица, — он задумался, пожал плечами, — я даже решил, что он просто сильно загорел под солнцем. На мой взгляд, когда ребенок был жив, его лицо было просто красным. Быстрая потеря крови могла так расцветить его щеки. Глаза. Ты помнишь, что на Востоке, кажется, у тибетских лам, есть операция третьего глаза?

— Слышал что-то.

— Так вот, тот рудиментарный зрительный отросток, который есть во лбу у каждого из нас, у него получил нормальное развитие. Поэтому, когда ребенок появился на свет, у него открылось три глаза, а не два, как у нас с тобой. Я представляю, что было в этот момент с акушеркой.

— Акушеркой?!

— Да, да. Его принимала обычная акушерка. Пупок завязан так, как это учили делать и меня. Я тебе еще раз говорю — это обычный, — Майкл прикурил новую сигарету, — ну, может быть, не совсем обычный мальчишка. Овальных голов у нас сколько хочешь. Только у большинства они укрыты своей или искусственной шевелюрой, а у него все волосяные мешочки разрушены. Он лыс от рождения. Самое интересное — руки. Многорукие буддийские боги ваялись людьми, а тут сама природа сотворила настоящее чудо. На каждую руку по суставу и в то же время все соединено в одном плече. Подонок этот твой О'Нил.

— Перестань, я сам все время хотел заехать ему по роже. Убежал бы, упал в обморок, завизжал, так нет- начал стрелять. Когда все кончится, я осторожненько проведу частное расследование: откуда у этого итальянца ирландская фамилия? Но ты не сказал главного — откуда взялись все эти «прелести»?

— Это нарушение генной памяти. Но вот каким образом все произошло? Кто-то смог искусственно вырастить его или это случайность? Тут я бессилен. Нужно найти место, где он жил, все тщательным образом исследовать. Кстати, когда я был внизу, по первому каналу уже передавали о несчастном случае в Поселке на семи холмах. Только там говорилось об убитом бродяге.

— Это выдумка лейтенанта.

Берримор уехал. Барбат еще немного посидел за столом, бессмысленно перекладывая с места на место бумаги, потом тоже отправился домой. Он несся в своей машине по сверкающим от реклам городским улицам и не мог избавиться от маячившего перед глазами фиолетового лица. Уже у самого дома сержант резко повернул «мустанг» и помчался в Поселок на семи холмах.

На окраине города он включил компьютер, связался с полицейским центром и сделал запрос о Крисе Кембеле. Мимо проносились машины. Глядя на веселые лица людей, Барбат подумал, что уже не за горами старость, а у него ни жены, ни детей. Старый приятель Майкл, случайные женщины, да работа — единственные радости в этом мире. Не слишком ли мало для человека? Он вспомнил, что молодая соседка, у которой недавно в автомобильной катастрофе погиб муж, стала часто встречать его у дома.

«Закончу это дело, — решил он, и…»

По зеленому экрану дисплея побежали короткие строчки. «Крис Кембел. Сорок два года. Владелец фирмы электронного оборудования. Ежегодный оборот более десяти миллионов. Умен, решителен, инженер, запатентовал тридцать семь изобретений. Женат уже пятнадцать лет. Детей нет».

Барбат дал команду отбоя и выключил компьютер. Он сейчас сам не смог бы ответить, почему сделал запрос о Кембеле. Ему очень хотелось посмотреть, откуда полз этот несчастный мальчишка. Может быть, потому что у Барбата не было своих детей, он всегда больно переносил все нарушения, связанные, с малышами. А тут… «Он кричал: „Мама!“» — всплыл в ушах голос О'Нила. Гарри ударил кулаком по рулю, чтобы успокоиться. Гул автотрассы остался где-то в стороне. Гарри окончательно успокоился только тогда, когда его «мустанг» закачался на волнах дороги Поселка на семи холмах. Он поставил машину на стоянку и пешком пошел к дому Кембелов. Фонари, стилизованные под виноградные гроздья, едва рассеивали темноту единственной улицы. Барбат шел, размышляя — стоит ли связываться с хозяевами или просто перебраться через ограду и тихо осмотреть двор. Но когда он подошел к воротам, то услышал женский плач.

— Милый мой, единственный мальчик, мышонок мой ясноглазый, — причитала женщина. — Что мне делать без тебя?! Господи, за что, за что ты убил его? Нет, это не ты, ты уже давно ослеп и оглох от человеческих грехов. Его застрелил этот проклятый мафиози, жирная скотина. Почему ты остановил меня? — ее голос отдалился, и Барбат понял, что женщина отвернулась от окна.

— Родная, успокойся, я накажу его. Через месяц он станет побираться на помойках и проклинать день своего рождения, — мягкий, полный грусти голос мужчины тоже дрожал от слез. — Я сделаю все, что ты захочешь, только успокойся, я умоляю тебя.

— Не прикасайся ко мне. Это ты виноват. Мой мальчик страдал в одиночестве, а ты, ты прятал его. Я ненавижу тебя. И не останавливай меня, я сейчас же пойду и пристрелю эту скотину.

Барбат услышал звук пощечины.

— Бей, сколько хочешь, — все так же тихо продолжал мужчина, — только подумай, что будет, если о нашем Джеки узнают люди. Наш тихий дом превратится в бедлам, пресса станет трепать имена. А Джеки, — Барбат услышал лающие рыдания, — что они сделают с ним? Если ты хочешь стрелять, то начни с меня. Думаешь, мне легче, это же и мой сын.

Гарри до боли в пальце вдавил кнопку вызова.

— Вас слушают.

— Сержант Барбат. Я прошу сообщить мистеру Кембелу, что я хочу поговорить с ним.

— Хозяина нет, он будет завтра вечером.

— Не лгите, вы говорите с полицейским. Передайте мистеру Кембелу, что если он сейчас же не примет меня, то через час тут будут журналисты.

В доме загорелся свет. Темная полоса отделяющая строение от ворот, делала его сверкающие кубики горстью солнечных зайчиков, невесть откуда появившихся в ночи. С тихим стоном отворилась калитка.

— Входите, сержант Барбат, — пригласил усталый мужской голос.

За порогом сержант ощутил какое-то беспокойство. Временами ему казалось, что он падает, но ноги привычно двигались по полу и несли Барбата за служанкой. В гостинной ему навстречу поднялся высокий, спортивного телосложения мужчина.

— Крис Кембел, — он протянул руку. — Садитесь в кресло и не делайте резких движений, через пару минут все пройдет, сразу трудно привыкнуть к нашей электронной шкатулке.

Мужчина что-то говорил, внимательно глядя в глаза Барбата, но тот почти не слышал его.

— Выпейте кофе, — Кембел увидел, что сержант, наконец, услышал его, — он взбодрит вас.

И тут все прошло, легкая грусть отразилась на лице Барбата.

— Что это было и почему у меня такое странное настроение?

— Электромагнитное поле моего дома немного отличается от поля планеты. Жена плохо переносит магнитные бури, и я полностью экранировал наше жилище, создав тут свое поле, более стабильное. А настроение? Я научился управлять им, воздействуя на человека волнами определенной частоты. Но оставим мои изобретения. Зачем я вам нужен?

— Я расследую утреннее происшествие. Убитый мальчик полз к розарию из вашего дома. Какое отношение вы имеете к нему?

Какое-то мгновенье Кембел колебался, потом, оглянувшись на дверь, сказал:

— Никакого.

— Но я слышал…

— А факты, факты у вас есть?

— Крис, о чем ты говоришь? — раздался за спиной мелодичный женский голос. — Я умоляю тебя.

Барбат встал, оглянулся и увидел миловидную невысокую блондинку, одетую в темное платье.

— Моя жена, Джейн, — представил Кембел.

Тонко очерченное лицо женщины можно было назвать красивым. Большие зеленые глаза делали его загадочным. Даже покрасневшие веки и бледность кожи шли ей.

— Крис, — она села рядом с мужем, — мне кажется, что сержант не причинит нам зла.

— Да, я совсем не собираюсь писать отчет или опровергать заявление своего начальства о том, что случайно убитый был бродягой. Я просто хочу понять, почему он, — Гарри некоторое время подыскивал нужное слово, — такой необычный?

— Не знаю, — Кембел откинулся на спинку кресла. — Джейн несколько лет не беременела. Ее долго лечили. Это произошло здесь, на нашей вилле. Первым сообщил радостную весть доктор Гауптман, но он также сказал, что аппаратура показывает какое-то отклонение. После его заявления мы решили отказаться от медицинской помощи, целиком положившись на способности организма. Джейн практически не выходила из дома, ну разве что гуляла по саду, да и то не часто. Вы на себе заметили, что требуется некоторое время для адаптации к нашему полю, также н при выходе обратно- к полю планеты. Легкое головокружение, появляющееся при этом, волновало Джейн, и она почти все время беременности не выходила из виллы. А потом, потом, когда подошло время, я привез сюда свою мать, она много лет работала акушеркой и спокойно приняла роды. В обморок она упала уже здесь, когда сделала все необходимое для нашего Джеки и Джейн. Я, признаться, сам порядочно перепугался, впервые взглянув на сына.

Барбат невольно повернулся к миссис Кембел. По ее лицу катились слезы.

— Я осторожно пытался выяснить, что же произошло, — проведя по лицу, продолжал Крис. — Но скоро понял, что если кто-нибудь узнает о нашем ребенке, то мы не только потеряем его, разоримся, но и подвергнемся остракизму. Я даже представил себе заголовки в газетах: «Крис Кембел — отец урода». Или что-то подобное. Одним словом, мы с Джейн решили, что наш мальчик будет расти один и вдали от посторонних глаз. Он рос шаловливым и смышленым человечком. Завтра ему исполнилось бы десять лет.

Кембел замолчал, а его жена встала и, закрыв лицо руками, вышла из комнаты.

Сержант захотел курить. Он достал из кармана пачку «Кэмэл», но почувствовав запах табака, неожиданно спрятал сигареты в карман.

— В моем доме вам не захочется курить, — в голосе хозяина прозвучала гордость, — я так настроил аппаратуру, что если вы несколько раз посетите нас, то совсем бросите это опасное занятие.

— А как мальчик попал в сад к вашему соседу?

— А вы мальчишкой не лазили по чужим садам, конечно, если они были? Джеки очень любил розы. Я много раз запрещал ему забираться на виллу О'Нила, словно чувствовал, что это кончится трагедией. — Он вскочил и стал мерить широкими шагами ковер гостиной. — Вот, собственно, все. Я, Джейн, — он судорожно вздохнул, — мы очень любим своего сына, любили.

Барбат молчал. Из-за прикрытой двери доносился плач матери погибшего ребенка. Слыша ее тихие всхлипывания, сержант разделял всю глубину родительского горя, но в то же время он представлял себе, что было бы здесь, узнай страна о ребенке. Как ни была кощунственна эта мысль, но случайная смерть спасла мальчика и его родителей от ярости испуганной толпы.

— Я приношу вам свои глубокие соболезнования, — сержант поднялся, — и прошу не волноваться — о нашем разговоре никто не узнает.

Они вышли во двор. Сверкали звезды, над поселком висела луна. Приглушенное освещение создавало особое ощущение единства со всем миром. Сержант, чувствуя под локтем руку Кембела, справился с легким головокружением и вышел за ворота виллы.

Утром он, заполняя положенные документы, записал потерпевшего неопознанным бродягой. Потом приказал кремировать тело, а урну с прахом принести к нему в кабинет. Когда черный ящичек лег на стол, Гарри достал из шкафчика бутылку виски, плеснул в чашку двойную порцию и молча выпил. Минуту-другую Барбат сидел, охваченный глубокой грустью, затем завернул урну в плотную бумагу, вышел из полиции и из ближайшего почтового отделения отправил ее Кембел ам.

Телефонный звонок Бэрримора нашел сержанта уже вечером в баре «У толстяка».

— Ты нашел их? — спросил Майкл.

— Да.

— И что?

— У тебя есть что выпить или мне привезти с собой?

— Есть, только я звоню из лаборатории.

— Я сейчас приеду.

Барбат гнал машину, почти не видя дороги. У самого биологического Центра он задел крылом телефонный столб и, не заметив этого, вырулил на стоянку, закрыл дверцу и поднялся к Майклу.

— Я могу тебе сказать только одно, — Барбат уселся на рабочий стол Бэрримора, — что это обычные, здоровые люди. Они и сами не представляют себе, почему их малыш родился в таком чудовищном виде. Его появление на свет было и радостью, и болью, но смерть стала трагедией. Хотя, — он оставил в сторону бокал, — может быть, спасшей их жизнь.

— А?…

— Нет, я ничего не смог выяснить. Давай оставим это, лучше расскажи, чем ты сейчас занимаешься?

— Пойдем.

Они прошли через кабинет в лабораторию. Барбат удивился, увидя, что потолок и стены знакомого помещения покрыты толстыми медными шинами.

— Ты что, занялся изучением электричества?

— В известной степени. Меня заинтересовало влияние мощного электромагнитного поля на живые существа. Смотри.

Он снял крышку с клетки, стоящей на столе. За тонким стеклом бегала белая мышь. Ученый повернул рукоять, и мышь, сделав несколько неуверенных шажков, легла на спину.

— Что это с ней, ты поишь своих мышей виски?

— Нет, мне хватает пьяных друзей. Смотри дальше.

Во второй клетке лежала большая рыжая кошка. Бэрримор выпустил к ней мышь. Кошка почти мгновенно проглотила ее.

— Несчастная, она даже пискнуть не успела.

— Я специально не кормил ее несколько дней.

Майкл что-то настроил в своей аппаратуре и выпустил в клетку другую мышь. Кошка равнодушно смотрела на нее. Мышка храбро подошла к самой мордашке хищницы, забралась на ее загривок. Кошка спокойно умывалась.

— Она что, уже наелась?

— Нисколько.

Резко щелкнул выключатель. Белый комочек в страхе метнулся в угол, но когтистая лапа тут же отправила его в пасть.

— Силен.

— Поле. Мне удалось выяснить, что определенные величины электромагнитного излучения влияют на инстинкты, поведение, ориентацию животных. Если какая-нибудь вселенская катастрофа изменит магнитное поле — птицы забудут свои гнезда, рыбы — нерестилища. Я почти уверен, что в пределах этой лаборатории можно тигра сделать вегетарианцем.

Барбат шагнул вперед, приблизил лицо к стеклу, за которым лежала кошка и тут же ощутил легкое головокружение.

— Черт, со мной уже было такое, — сержант резко отшатнулся и чуть не упал. Твердая рука Бэрримора вовремя успела подхватить его под локоть.

Барбат поднял руку и недоуменно воззрился на нее.

— Что с тобой, перебрал?

— Подожди, мне кажется, что я начинаю понимать. А люди… на людей ты можешь воздействовать своим полем?

— В принципе мы мало чем отличаемся от обычных теплокровных животных. Вместо кошки можно посадить и тебя. Но почему ты спрашиваешь об этом?

— А наследственность, наследственность, на нее можно воздействовать мощным электромагнитным полем?

— Я об этом не думал. Генетический механизм надежно защищен. Радиация, химия, а поле? Хотя…

— Извини, Майкл, мне надо побыть одному, я хочу подумать.

Он выскочил из института, сел в «мустанг» и поспешил домой. Лифт поднял его на девятнадцатый этаж. Барбат вставил ключ в замочную скважину и тотчас ощутил легкий укод — электронный сторож проверил отпечатки пальцев. Только после этого ключ повернулся в замке. Сержант вошел в прихожую, нажал на кнопку домашнего компьютера и снял пиджак. В глубине комнаты вспыхнул свет, чуть слышно заиграла музыка. Он надел шлепанцы и прошел в кабинет.

«А не перебрал ли я, — думал Гарри, опускаясь в кресло, — может ли такое быть?»

В ту же секунду с мелодичным звоном откинулась крышка бара и оттуда выдвинулся бокал, на три четверти наполненный виски со льдом. Барбат откинулся на высокую спинку, прикрыл глаза и стал неспешно прихлебывать ароматный напиток. На кухне тоненько свистнул кофейник. Гарри поднялся и, не выпуская бокала из рук, прошел в гостиную. Он едва успел дойти до стола, как противоположная дверь открылась и в комнату вплыла тележка с горячим кофе и жареными тостами.

«Мой Чарли как всегда точен, — подумал о своем компьютере, как о живом человеке, Барбат. — Как только люди могли жить без электроники? Стоп! Если Майкл может в мгновенье заставить кошку не есть мышь, а Кембел сказал: „Электромагнитное поле моего дома немного отличается от поля планеты“, и его жена родила чудовище…

Черт, да у меня вся квартира напичкана электроникой, опутана проводами, а это — электромагнитное поле!»

Зябкая волна шевельнула волосы. Барбат выскочил в прихожую и выдернул из розетки шнур домашнего компьютера. Погас свет, смолкла музыка.

«Наши газеты вопят о загрязнении окружающей среды, а эти невидимые, без вкуса и запаха лучи способны незаметно переделать весь облик самого человека».

Гарри подошел к подоконнику, рванул шпингалеты и поднял окно. Внизу сверкал, купаясь в волнах музыки и света, мир электроники. Сержанту вдруг показалось, что он видит идущих по улицам многоруких людей с фиолетовыми овальными головами и треугольниками глаз.

Борис Майнаев Оглянись, они рядом с нами

Двенадцать одинаково одетых парней одним махом метнулись через банковские стойки. В тот же миг двое других — полоснули из автоматов поверх голов. Пол кассового зала Европейского банка покрылся упавшими людьми.

Полицейский инспектор Барр, просматривавший у себя в кабинете магнитофонную запись утреннего происшествия, привстал. Ему показалось, что среди упавших- убитые и раненые, но в следующее мгновенье заработала другая камера, и инспектор увидел, что люди попадали от страха.

Первые- уже стояли у сейфов, и двенадцать плазменных горелок плавили легированную сталь. В начале второй минуты содержимое сейфов перекочевало в синие сумки нападавших. Они опять почти одновременно прыгнули через стойки но неторопливо двинулись к дверям.

Камеры дали крупный план, и Барр резко придвинулся к экрану. Ему показалось, что все бандиты похожи друг на друга. Похоже, что их синие джинсы и белые куртки, которые носит полмира, были сшиты на один размер.

Когда до выхода оставался только шаг, перед грабителями упала стальная решетка. Кто-то из служащих нажал на кнопку защиты. Через двадцать секунд после перекрытия двери в помещение должен был поступить слезоточивый газ. Передние выхватили из карманов белые коробочки, одним движением прикрепили их к возникшей преграде. На экране вспыхнуло ослепительное пламя. Двери вместе с решеткой вылетели на улицу. Грабители вышли из помещения. И через пять секунд хлынул газ. Банковские служащие и посетители захлебнулись в кашле и слезах, в дверях показалась полиция.

Барр остановил изображение. Часы показали, что на всю операцию бандиты потратили три минуты шестнадцать секунд. При этом они не сделали ни одного лишнего движения, не произнесли ни слова, не тронули ни одного человека.

Инспектор встал и несколько раз прошелся по кабинету. Он чувствовал свою беспомощность. Никого из нападавших он не знал в лицо, хотя работал в полиции уже больше двадцати лет. Компьютеры Интерпола тоже не дали никаких результатов, так же как и опрос свидетелей. Десятки людей видели, как после взрыва из банка вышла группа одинаково одетых парней. Все сели на поджидавшие их мотоциклы и разъехались в разные стороны. Сразу после нападения отчаявшаяся полиция проверила сотни мотоциклистов в белых куртках и с синими сумками, но ничего не нашла. Усиленный контроль на границах тоже не дал никаких результатов.

Барр вернулся к телевизору. Он нашел кадр, где крупным планом изображались почти все нападавшие и стал внимательно, миллиметр за миллиметром изучать их лица. Они были совершенно одинаковы.

«Близнецы?» — Он дернул себя за ухо.

— Антон, — раздался в кабинете голос комиссара Юнга, — ты меня слышишь?

— Да, шеф.

— Брось все дела, поезжай в речную полицию. Они там выловили странного утопленника. Говорят, что это по нашей части. Посмотри, а то они любят спихивать на нас свои делишки.

— Хорошо.

Барр выключил телевизор и вышел из кабинета.

В просторной, светлой комнате, куда провели инспектора коллеги из речной полиции, на белом пластике стола лежал невысокий, плотно сбитый парень. К запястью правой руки тонким ремешком был прикреплен небольшой пистолет. Сквозь изорванную рубашку виднелись окровавленные бинты, стягивающие грудь и левое плечо.

— Это было в кармане брюк, — полицейский протянул инспектору небольшой квадратик голубоватой бумаги с золотистым вензелем. Барр прочел:


«Другие по живому следу

Пройдут твой путь за пядью пядь,

Но пораженья от победы

Ты сам не должен отличать».


Ровные машинописные строки были напечатаны твердой рукой профессионала. Инспектор еще раз пробежал глазами текст, он ему показался знакомым.

— Обойма пуста, ствол в нагаре, похоже, он отстреливался до последнего, — голос полицейского звучал ровно, — но мы ничего не трогали до вашего приезда.

— Я забираю его, — Барр тронул подбородок погибшего и невольно отшатнулся. На него смотрело знакомое лицо, одно из тех, что он только сейчас видел на экране своего телевизора, разве только чуть-чуть моложе.

— Что за чертовщина, — выругался инспектор, — еще один близнец? — увидя удивленные взгляды, он заставил себя замолчать и пошел к выходу.

Антон ехал вслед за спецмашиной с телом незнакомца, и в его мозгу постоянно звучали поэтические строки с голубого квадратика.

«Пастернак, — всплыло, наконец, имя поэта, написавшего их. — Русский, почему русский? Может быть, это как-то связано с происшедшим ограблением? Странный вензель. Две буквы „С“ и „Г“ оплетены змеей, которая, сбросив шкуру, превращается в нагую девушку. Что бы это значило? Хорошо, что хоть этот лоскут бумаги был в его кармане, все быстрее пойдет расследование».

Машины подошли к управлению. Барр посмотрел как выносили носилки и поднялся к себе.

— Юнна, — связался он с лабораторией, — я у себя и буду ждать результата вашего обследования тела, которое только что понесли к вам.

— Хорошо, Антон, я постараюсь выжать из него все возможное.

Через два часа в дверь тихо постучали.

— Да, — Барр выключил магнитофон, по которому раз за разом прокручивал ленту с утренним происшествием.

— Этому юноше, — Юнна уселась в кресло и закурила сигарету, — от силы шестнадцать лет. Очень развит физически. Я даже уверена, что это результат многолетних специальных тренировок. Суставы пальцев, скулы и нос сильно деформированы. Похоже, он часто дрался голыми кулаками. Дважды ранен. Один раз в левое плечо навылет, другой — в грудь. Стреляли часов двадцать назад из бельгийского автомата. Если хочешь, можешь полюбоваться на пулю, я извлекла ее из легкого. Перевязка сделана умело, но я думаю, что он сам себя перевязал. Юноша захлебнулся в реке. Прижизненных ударов, следов избиения нет, только порезы от сети, в которой он запутался уже мертвым. Я думаю, что он долго плыл, а утонул от того, что был ранен и ослаб. Произошло это часов десять-пятнадцать назад.

— Одежда?

— Обыкновенная, но сшитая в какой-то домашней мастерской: неровные швы и никаких фабричных меток. В карманах грязь с верховий реки. Я думаю, он где-то там прыгнул в воду.

Она потушила сигарету.

— Теперь квадрат бумаги. Это вензель знаменитого биолога и физиолога, профессора Саймура Грациани. Он двадцать лет назад погиб в авиационной катастрофе. Об этом много писали в газетах.

— Я помню, дальше.

— Стихи Бориса Пастернака в переводе Мурра. Печатал профессионал на машинке фирмы «Рейнметалл». Пистолет бельгийский, рукоять отполирована, боек тоже хорошо поработал. На обойме отпечатки пальцев погибшего. Заряжал ее он сам, видимо, и стрелял сам. Вот, собственно, все, что можно было узнать. Да, я сделала запрос по номеру оружия, в наших архивах пистолет не значится, так же как и этот юноша. Тут тебе придется покопаться самому.

— Спасибо, Юнна, — он провел ладонью по ее щеке. У самой двери она обернулась:

— Позвони вечером, если будет желание.

Барр улыбнулся и кивнул, а когда за экспертом закрылась дверь, он набрал номер телефона дежурного.

— Прошу вас, принесите мне самую подробную карту верховий реки.

Барр собрал листы с данными экспертизы, фотографии утонувшего и снимки нападения на банк и пошел к комиссару. Тот был профессионалом высокого класса и понял своего подчиненного с полуслова, потом достал из стола карту и подозвал инспектора поближе. Вдвоем они долго изучали ее.

— Не знаю, — поднял голову Юнг, — тут ничего кроме вилл и небольших поселков нет. Если бы где-то там была перестрелка, то мы бы узнали о ней первыми.

— И все-таки надо связаться с тамошней полицией.

— Хорошо.

Юнг набрал номер, переключил телефон на селектор. Когда на другом конце провода подняли трубку, он, не вдаваясь в подробности, спросил о перестрелке.

— Ничего подобного не было уже несколько лет, — ответил дежурный.

— Ну, а что-нибудь из ряда вон выходящее?

Трубку взял начальник полиции:

— Есть тут у нас странные сведения, которые недавно принесла одна старуха, которую считают немного тронутой. Она сказала соседям, что на вилле «Орлиное гнездо» поселились черти, которые разводят людей. Я только собрался с ней поговорить, как она сорвалась со скалы и разбилась.

— Сорвалась или подтолкнули?

— Следов насилия на теле не было, но кто его знает?

— Спасибо, у меня все.

Комиссар повернулся к Барру:

— Ну, ты удовлетворен?

— Знаешь, Юнг, я почему-то почувствовал опасность, может, заручиться поддержкой министра?

— Ты смеешься, а с чем я к нему пойду, с бредом покойной старушки или твоими предчувствиями?

— Ладно, в любом случае мы не должны пока раскрываться. Мне кажется, что след утопленника приведет нас к нападению на Европейский банк, но тогда эти решительные парни устроят нам фейерверк.

— Что ты предлагаешь?

— Съезжу-ка я туда под видом страхового агента, посмотрю, подышу воздухом этой виллы.

— Хорошо, встретимся в десять вечера в моем загородном доме, — комиссар перебросил инспектору плоский ключ.

Тот какое-то время смотрел на Юнга, потом опустил глаза и сказал:

— Знаешь, давай договоримся так: если до одиннадцати я не вернусь — делайте налет на виллу.

— Договорились, — Юнг протянул ему руку.

Барр поехал домой, переоделся, проверил содержимое карманов, положил в стол свой пистолет, взял удостоверение страхового агента, которым иногда пользовался. Уже сидя в машине, он вспомнил, что не сменил номера, хотел выйти, но включил двигатель и выехал на дорогу.

«У меня ничего нет, кроме странного предчувствия и того, что юноша, похожий на налетчиков, прыгнул в воду где-то в верховьях реки. Рассказ старухи любой здравомыслящий человек отнесет к бредовым видениям». — За окнами автомобиля появились невысокие холмы, поросшие редкими, худосочными деревцами. Несмотря на то, что было начало лета, большая часть листьев уже пожелтела и свернулась. Сизый, замешанный на выхлопных газах сотен машин воздух ближе к горам стал светлеть. Дорога, начавшая взбираться вверх, опустела. С десяток километров инспектор ехал в одиночестве. Наконец впереди показался небольшой поселок. Над одним из домов Барр с удовольствием увидел отличительные знаки полиции, но не остановился. Дорога вильнула несколько раз и уперлась в шлагбаум с предостерегавшей надписью: «Стой! Частное владение».

Барр выбрался из машины и подошел к переговорному устройству.

— Я страховой агент Вул, мне необходимо осмотреть строения.

В динамике что-то хрипело, но в ответ не раздалось ни звука. Прошло несколько минут. Барр стоял перед закрытым шлагбаумом. Посвистывал ветер, высокие скалы, вплотную столпившиеся у дороги, навевали мрачное настроение. Инспектор даже выругал себя, чтобы успокоиться, и вздрогнул от неожиданно зазвучавшего голоса:

— Будьте любезны, — приятный женский голос звучал в этих горах очень неестественно, — назовите еще раз свое имя.

— Герхарт Вул.

— Хозяин ждет вас.

Барр сел в машину, металлическое ограждение беззвучно поднялось. Дорога довольно долго петляла среди высоких скал. Барр ехал и думал о том, что если со склона скатится хотя бы один обломок, то от его машины останется «мокрое» пятно. Впереди показался просвет и инспектор въехал в огромный парк. Пушистые ели, стройные сосны и клены, причудливо подстриженные кустарники, обширные лужайки с плотным травяным ковром — все напоминало полузабытую детскую сказку. За сверкающим веером дождевалок показалось легкое с ажурными украшениями высокое здание. Причудой архитектора оно было вознесено на массивный восьмигранный фундамент. На самом верху белой мраморной лестницы стояла стройная девушка в короткой юбке. Барр посмотрел на ее прелестное лицо, высокую грудь, красивые ноги и успокоился.

— Здравствуйте, господин Вул, хозяин ждет вас.

Только войдя внутрь здания, Барр понял, что строение поистине ошеломляющих размеров.

«Интересно, — размышлял он, идя вслед за горничной по длинным коридорам, стены которых были украшены огромными фотографическими пейзажами, — сколько человек здесь живет? По крайней мере, тут могут не мешать друг другу человек сто».

— Прошу вас, — девушка открыла перед ним высокую резную дверь.

Огромный кабинет был тесно заставлен книжными стеллажами. В центре стоял стол, покрытый тисненной кожей. Из-за него навстречу Барру поднялся широкоплечий, крупный мужчина с квадратным подбородком и твердым взглядом больших серых глаз.

— Линард, — представился он и крепко пожал руку.

— Бул.

— Чему обязан? — Хозяин указал рукой на кресло и, дождавшись пока гость сядет, легко опустился в свое.

— Обычный страховой осмотр, — развел руками Барр. — Я посмотрю ваш дом и строения.

— Кофе, чай?

— Лучше кофе.

Хозяин нажал кнопку звонка, и в дверях появился юноша в строгом черном костюме. Барр впился взглядом в его лицо. В нем не было ничего, даже отдаленно напоминавшее те, ради которых он приехал сюда.

— Пожалуйста, Джек, принесите нам кофе.

Юноша кивнул и молча вышел.

— Джек покажет вам все, что вас интересует. Я живу уединенно, но большой дом требует много прислуги. Джек взял на себя все эти заботы.

— У вас много книг.

Принесли кофе. Барру показалось, что когда юноша открыл дверь, в комнату донеслись звуки выстрелов, но Линард на это не отреагировал.

— Да, я люблю книги, — ответил хозяин, — вот только если вы не врач или биолог, они вас не заинтересуют. Это, знаете ли, библиотека специалиста.

— Да, — улыбнулся Барр, — я больше люблю книги по экономике, а когда устаю, то читаю детективы.

— Вы счастливый человек, у вас есть время заниматься такой глупостью, как детективы. — Глядя прямо в глаза Барру, хозяин, не меняя интонации, сказал:

— Простите, я несколько прямолинеен.

— Это не глупость, есть интересные вещи. — Барр какое-то время размышлял над тем, а не рассказать ли Линарду о сегодняшнем ограблении. Инспектору вдруг захотелось посмотреть на реакцию собеседника, но он тут же решил не раскрывать карты, поэтому Барр допил кофе и встал.

В дверях появился юноша.

— Джек, покажите господину Вулу все, что он захочет увидеть.

Линард встал и проводил Барра до двери.

Дом был совершенно пуст, хотя инспектор готов был поклясться, что чувствует присутствие множества людей.

— В таком большом доме, наверное, скучно жить одному? — Спросил он у своего провожатого.

— Хозяин занимается наукой, ему некогда скучать, — сухо ответил юноша.

Барр осмотрел противопожарную сигнализацию, пломбы на электрощите и увидел широкую лестницу, ведущую вниз.

— Что там?

— Винные погреба и лаборатория. Хотите взглянуть?

Барр шагнул на ступени, и ему показалось, что юноша напрягся. Секунду-другую инспектор колебался. Долголетняя служба в полиции приучила его доверять своей интуиции, и он покачал головой:

— Нет, я думаю, там все в порядке.

Джек чуть заметно дернул губой. Пахнуло духами. Барр оглянулся, в полушаге от него стояла горничная.

«Черт, здесь все сделано для того, чтобы подобраться к человеку незаметно. Она ходит на высоких каблуках так бесшумно, словно обута в кроссовки».

Девушка приветливо улыбнулась, но инспектор ощутил, что ее отношение к нему изменилось. Лучистые карие глаза горничной, как показалось Барру, метнули в него холодный огонь.

Девушка протянула юноше узкий лист бумаги. Тот почти мгновенно прочел записку.

— Извините, — он склонил голову, — неотложные дела. Чем еще могу быть полезен?

— Благодарю, я все закончил.

Барр взглянул на часы и удивился — короткая, как ему показалось, экскурсия по дому заняла два часа.

— Хозяин ждет вас, — девушка повернулась и пошла вперед.

Барр шел за ней и внимательно рассматривал длинные, высоко открытые ноги, но в этот раз это прекрасное видение не успокаивало его. Снова ругая свою мнительность, он не смог отделаться от ощущения, что в чем-то ошибся.

Линард встретил его так же приветливо, как и в начале. На столе рядом с кофе стояла бутылка коньяка и лежала раскрытая коробка конфет. Хозяин с интересом посмотрел на инспектора и, широко улыбнувшись, указал на кресло. Сели. Линард разлил коньяк.

— Думаю рюмочка «Камю» вам не помешает? Вы человек осторожный и прекрасный автомобилист, вам наши дороги не страшны.

— С чего вы взяли, что я осторожен? — Барр посмотрел прямо в глаза Линарда.

— Я же вам говорил, что занимаюсь биологией и медициной. Этот род деятельности учит вниманию. Конечно, — хозяин первым пригубил свой коньяк, — это объяснить невозможно. Штрихи в поведении, ощущения. Потом ваша работа, — он широко улыбнулся, — вы должны быть осторожным человеком. Риск — удел ученых и преступников.

— Странно, — инспектору казалось, что с ним играют, как с мышкой, и он прикинул, что будет делать, если сейчас придется защищаться. Мускулы налились, и Барр незаметно, одним движением ног, чуть-чуть отодвинул свое кресло от стола. — Вы объединили представителей двух диаметрально противоположных профессий. Если вообще преступление против общества можно назвать профессией.

— Но ведь называют же профессией проституцию. Хотя, уходя корнями в биологическую суть человека, она в простом виде, всего лишь вид заработка.

— Может быть, если смотреть на жизнь глазами проститутки. — Барру захотелось разозлить Линарда, чтобы тот сделал какой-нибудь поспешный шаг. Но собеседник захохотал. Он смеялся широко и открыто, захлебываясь от удовольствия.

«И чего я волнуюсь, — глядя на его мужественное, открытое лицо, подумал Барр, — разве так может смеяться преступник?»

— Прелесть, просто прелесть, — продолжая похохатывать, произнес Линард, — вам пальца в рот не клади, руку по самый локоть отхватите. Ловко вы меня поставили в угол. Знаете, эти несоизмеримости от недостатка общения. Десяток слуг, да пробирки в лаборатории. Каждый ученый в определенной степени себя обкрадывает. И уж, конечно, в этом смысле совершает преступление против личности, — в его голосе послышалась какая-то грустинка, — и самое страшное, что эта личность- ты сам.

Барру стало легко и спокойно. Жмурясь от удовольствия, он допил свой коньяк и встал.

— Да, да, я понимаю, — Линард развел руками, на его лице появилось сожаление, — работа есть работа. Я был рад познакомиться с вами, господин Вул.

Барр спустился по широкой лестнице, открыл дверцу автомобиля, взглянул снизу на стоявшую на ступенях горничную и включил двигатель. И только взявшись рукой за рычаг переключения скоростей, он понял, что в машине побывал кто-то посторонний. Резиновый коврик был чуть-чуть сдвинут. Еще продолжая улыбаться девушке, инспектор тронул машину и носком туфли приподнял край коврика. На полу лежала красная папка, туго набитая бумагой. Он отъехал от дома и, не останавливаясь, осмотрел салон, потом открыл отделение для перчаток. Здесь лежал диктофон. Антон взял его в руки и нажал кнопку воспроизводства.

— Инспектор Барр, — хриплый мужской голос заставил Антона вздрогнуть, — с вами говорит профессор Саймур Грациани. Не волнуйтесь, вы не попали в рай, а я еще жив. Вас выдали номера на автомобиле. Линард достаточно умен, чтобы не повредить вашу машину или не заложить в нее бомбу, но все-таки, прежде чем начать спуск, проверьте тормоза. Лучше всего это сделать за шлагбаумом. «Орлиное гнездо» со всех сторон просматривается приборами. По тому, что вы появились у нас, я сделал вывод, что мой маленький Билли у вас, только он мертв, иначе, вместе с вами прибыли бы армейские подразделения. Ну, да не буду спешить, расскажу вам все по-порядку. Документы, которые лежат у вас под ковриком — это неопровержимые доказательства преступления против человечества, в которых, к сожалению, участвовал и я.

Холодный пот струился по спине Барра. Он всем своим существом чувствовал, что его машина сейчас напоминает мишень. Антон еле сдерживал себя, чтобы не утопить до упора педаль акселератора.

— Если вам немного известно мое имя, — продолжал Грациани, — то вы должны помнить, что одно время меня называли «земным богом» из-за того, что я подарил многим женщинам радости материнства. Мне первому удалось в искусственных условиях оплодотворить яйцеклетку и, подсадив ее в матку, произвести на свет здорового ребенка. Тысячи женщин, еще вчера даже не имевшие возможности надеяться, стали матерями. Деньги, слава, всеобщее поклонение окружали меня. И тогда я решил пойти дальше — вырастить ребенка в лабораторных условиях без помощи человеческого организма. Сведения об этом просочились в прессу. Обезумевшие фанатики трижды уничтожали мою лабораторию и всю документацию, и каждый раз только чудо спасало меня от смерти. И тут в моем кабинете появился Линард. Умный, приятный собеседник, он обладает даром почти мгновенно располагать к себе. Более того, это прекрасный ученый, решительный экспериментатор. Он сказал, что представляет военное ведомство, которое готово не только финансировать любые мои работы, но и представит в мое распоряжение чуть ли не весь научный потенциал земли.

— У меня неограниченные средства, — сказал Линард, — и я могу пригласить в нашу лабораторию любого нужного вам специалиста. От вас требуется только одно — абсолютная секретность работ. Для этого он предложил разыграть спектакль с авиационой катастрофой и, чтобы не сидеть взаперти — сделать пластическую операцию.

Семьи у меня не было, родства тоже — все удалось, как нельзя лучше. Мир скорбел, а я работал. Сами того не зная, на меня работали многие ученые мира. Я разбил свою работу на множество мелких исследований, которые мы разместили в разных лабораториях. Линард был моей правой рукой. Господи, как это было прекрасно. Три года пролетели, как один день. Наконец, одна серия удалась — двадцать зародышей, созданных моими руками, стали нормально развиваться. Вы не представляете, какое это удовольствие приходить каждое утро в лабораторию и своими глазами видеть как растут твои сыновья. Да, да, мои сыновья. Ведь каждого из них я создал своими руками. Я лепил их будущие облики, характеры, физические свойства. И только одно, я сейчас понимаю, что делать этого было нельзя, только одно было сделано по просьбе Линарда. Я наделил своих ребят желанием беспрекословно подчиняться.

Голос Грициани смолк. Барр слышал, что он откупорил бутылку воды, налил в бокал и жадно, большими, булькающими глотками выпил.

«Господи, — подумал инспектор, — да неужели даже это — беспрекословное подчинение — можно заложить в еще не родившегося человека? Да и люди ли это? А может, он не здоров, этот Грациани?»

Барр невольно пощупал рукой папку с документами. Она по-прежнему лежала там, куда ее кто-то положил. В зеркале заднего обзора никого не было, шлагбаум впереди был поднят. Инспектор, борясь с желанием пригнуться к приборному щитку, спокойно пересек невидимую черту земель «Орлиного гнезда». Стояла тишина. Барр, чувствуя, что по его лицу струится пот, опустил стекло. В кабине засвистел ветер, где-то внизу рокотала река, вокруг было пустынно.

— Мне хочется, чтобы вы не подумали, что я сошел с ума, — инспектор невольно покосился на диктофон. Профессор, не знавший его, заранее предвидел какие мысли могут навеять его откровения. — Генная инженерия, о ней только-только начинают говорить, а я уже сделал ее реальностью. Такой реальностью, что сегодня мои ребята, может быть, самые страшные люди на всем белом свете. — В его голосе зазвучала боль.

— Я иногда думаю: «Мог бы я убить их своими руками там, в лаборатории, и потом, когда растил, как мать и нянька?» Наверное, нет, но если бы я знал для чего они предназначены, то подготовил бы их, защитил. Я ведь мог это сделать, мог объявиться миру. Еще неделю назад часть свободных вечеров мы проводили с Линардом в лучших ресторанах Европы. У меня была белоснежная яхта, и лучшие женщины мира считали счастьем провести на ней несколько дней. Ах, как мало надо человеку: любимую работу и немного удовольствий. И все это было у меня. Я говорю «было» потому, что чувствую, что после прорыва Билли и сегодняшнего вашего приезда меня не оставят в живых. Так что не гневайтесь на болтливость умирающего, а может быть, уже умершего старика. Хотя, меня можно с полным основанием назвать «великим стариком».

Но отбросим в сторону эмоции, начнем говорить о деле. Когда моим мальчикам-близнецам исполнилось по два года, их стали воспитывать по методике Линарда. В двух словах это- ведущие языки мира, немного литературы, живописи, музыки, спорт. Все, вроде, нормально, но через четыре года спорт превратился в науку убивать. Оборона и нападение, совершенное владение всеми доступными видами стрелкового и холодного оружия, умение моих мальчиков, но я еще раз хочу вас предостеречь — сегодня они очень опасны.

Грациани вздохнул, немного помолчал, потом заговорил снова:

— Мальчикам было по четырнадцать лет, когда Линард устроил им какой-то экзамен. Он прошел так успешно, что мой помощник был в восторге. Да, к тому времени я знал, что он глава преступного синдиката. В тот день он приехал с тремя красавицами, и мы славно провели время. Линард прилично набрался, и я услышал от него потрясающие вещи.

«Знаете, Саймур, — откровенничал мой помощник, — в молодости я мечтал о женщинах. После тридцати понял, что единственное счастье — это деньги, много денег. После сорока мне захотелось власти, безграничной власти над миром. Я понял, что это единственное, ради чего стоит жить и бороться. Вы усмехаетесь, я прекрасный ученый и при определенном напряжении сил у моих ног, как у ваших, мог лежать весь мир, но я имею в виду другую власть. Даже не ту, которой обладают главы государств и правительств. Нет, это только призрак власти. Я хочу тайно от всех властвовать миром, чтобы президенты, сами того не сознавая, были лишь фигурами на моей шахматной доске. Да, да, чтобы сами они того не сознавали. Я щедр и не хочу лишать людей иллюзии демократии, власти. Пусть себе живут и радуются. Только я один буду знать, что стоит мне пошевелить пальцем, как рухнут государства, уйдут в отставку правительства.»

Он закурил ароматную турецкую папироску.

«Лестница на Олимп почти построена. Первые ступени я воздвиг сам, своими руками и головой. Потом я объединил под своим началом довольно обширную группу людей, способных создавать свои законы. — Тут он захохотал, — скажем так: несколько отличные от общепринятых. И, наконец, вы, профессор, вы вооружили меня самым идеальным оружием на планете. И сегодня, — он отпил большой глоток шампанского, — десять моих, точнее, наших огольцов за пятнадцать минут совершили ограбление века. Они взяли полугодовую добычу алмазных копий».

— Не может такого быть, они же дети! Вы — бандит, я больше не буду на вас работать. — Я еще долго кричал. А он смеялся и ласкал девушку, сидящую на его коленях.

Я сам услышал это, когда включил программу новостей. Вы должны помнить: вагон с целым взводом вооруженных коммандос исчез без следа. Уже пять лет Интерпол безрезультатно ищет их. И до сих пор никому не пришло в голову, что десять мальчишек за считанные минуты обезоружили тридцать здоровенных солдат и забрали бриллианты. Вагон и закрытых в нем людей подняли вертолетом и сбросили в океан. Все, что я узнал в тот момент было ужасно, но к тому времени моя лаборатория уже вырастила около трехсот мальчишек. И если первые были похожи друг на друга, то остальные наделены самыми различными чертами и расовыми признаками. Мне было интересно делать в одной лаборатории азиатов и европейцев, монголоидов и негроидов. Боже мой, сколько я наделал глупостей, сколько бед причинил миру. Но я не знал, честное слово, я даже не догадывался. Конечно, после того разговора я не работал в лаборатории, — Грациани застонал, — ну почти не работал.

«Не работал, — подумал Барр, — а сам в начале говорил, что еще неделю назад мог спокойно рассказать об этом всему миру».

Инспектор выключил диктофон, остановил машину и открыл копот. Там все было нормально. Не было бомбы и в кабине. Барр уселся на подножку, закурил сигарету, и неожиданно для себя заметил, что щупает рукой карман, где обычно носил пистолет. Только сейчас его там не было, он лежал в ящике домашнего стола.

«Эх, ты, — усмехнулся Барр, глядя на себя в зеркальце, — чувствовал опасность, а оружие оставил. Хотя, с другой стороны, если бы не этот залосчастный номер на машине, все было бы нормально. Но не будем горячиться. До полицейского участка, который я видел в поселке, около трех километров, может, доеду».

Инспектор вернулся в автомобиль, осторожно тронул машину и включил диктофон.

— Нет, — голос профессора приобрел оттенок обреченности, — сейчас нельзя юлить. Я работал. Дело в том, что произошел непредсказуемый случай. Взбунтовалась сама природа. Среди мальчиков второго поколения появились отклонения. Один ребенок больше чем нужно стал интересоваться математикой и экономикой. Вы видели его — это Джек. Наряду со всем «джентельменским» набором — здоровьем, спортивным сложением, готовностью выполнить любой приказ в нем проснулись способности совершенно другого плана. Он может быть крупным ученым, если, — Грациани стал говорить медленно, Барру казалось, что он видит задумчивое лицо незнакомого человека, — не почувствует вкус к преступлениям. Многие мои сыновья уже уверовали, что для них нет преград, поверили в свою исключительность. Может быть, это воспитание Линарда, а может, в этом виноват подобранный мной генетический набор?

Но у меня есть другой мальчик, — динамик стих, потом едва слышно прозвучало:

— Барр, неужели он мертв?! — даже магнитная лента смогла передать великое отчаяние старика. — Вы не представляете, каким нежным и внимательным человеком он был. Билли, — повторил Грациани, — Билли. Едва ему исполнился год, я заметил, что его больше всего занимают не игрушки, а зелень листвы, солнечные зайчики, люди. Вы знаете, он очень любил рассматривать человеческое лицо. В четыре года он тайком пробрался ко мне в лабораторию, она внизу, под фундаментом, и стал читать мне стихи. В четыре года!

«Папа, папа, — говорил он, — я не знаю, что со мной, я все время слышу в словах какую-то музыку. Он читал свои бесхитростные стихи, и я плакал от удивления и радости. С тех пор почти каждую ночь в течение десяти лет он пробирался ко мне в лабораторию или комнату, и мы упивались поэзией Шелли и Байрона, Пушкина и Пастернака, Шекспира и Бернса. Боже мой, сейчас я думаю, что надо было украсть его и спрятать где-нибудь подальше. Какой поэт погиб».

Барр ехал очень медленно, внимательно осматривая дорогу. Какое-то мгновенье он думал о том, что стоит остановиться у полицейского участка в горном поселке, потом решил пока не выдавать себя. Линард скорее всего не знает о бумагах и диктофоне. Его волнует только одно — почему инспектор полиции приезжал в его дом?

«А это значит, — размышлял Барр, что он установит наблюдение и не предпримет никаких шагов до полного выяснения обстоятельств дела, а пока можно быть спокойным».

В динамике был слышен старческий плач.

— Несколько лет назад они узнали о его способностях. Линард, а может быть, и не он, а они сами, стали просто издеваться над Билли. Они придумывали ему различные клички, рифмовали всякие гадости, изрисовали непристойностями его постель. И дрались. Вы можете себе представить, как они дрались. Только Билли был сильнее каждого из них в отдельности. Духовность давала ему недюжинные силы. Тогда они стали нападать на него группой. Мой мальчик отдыхал только ночью, когда приходил ко мне читать стихи. Особенно полюбившиеся строки он перепечатывал на квадратики моей бумаги, а утром, перед занятиями, уничтожал их. Если вы сможете что-то сделать против Линарда, то возьмите у меня под шкафчиком с надписью «яды» кассеты с записью его стихов. Опубликуйте их под именем Билли, — он помолчал, — Грациани. Это все-таки мой сын.

Видя, что конфликт не затихает, Линард приказал взять Билли на какое-то дело. Несколько дней назад я узнал, что это был террористический акт в Лихаре. Там было убито около семидесяти безоружных людей. Один из налетчиков тоже остался на площади. Когда программа новостей рассказала, что он был изрешечен из автомата так, что все пули легли в одно место — в сердце, я испугался. Билли славился своей меткостью. Он пришел ко мне ночью:

«Они допрашивали меня, — сказал он. — Линарда не волнует сама смерть, его интересуют причины того, почему я стрелял. Я сказал, что рассчитался за издевательства, но это не так».

И тут, я проклинаю себя, ведь можно было догадаться, что нас подслушивают, мой мальчик сказал правду!

«Я не мог стрелять в беззащитных людей, — сказал Билли, — а убил эту скотину из-за того, что он выцеливал детей».

Я замахал руками, хотел остановить его, но было уже поздно. Я понял, что этих слов Линард ему никогда не простит, они означали бунт, взрыв изнутри всей его идеи. Тогда, чтобы спасти ребенка, я написал на листочке:

— Нас подслушивают. Я хочу, чтобы ты жил. Ты станешь, уже стал, великим поэтом. Сейчас, же немедленно, тебе надо бежать отсюда. Вся территория виллы под наблюдением, а по дороге без машины далеко не уйдешь. Выход один- река, только нужен плот или, на худой конец, канистра.

«Я силен, как никто другой», — гордо выпрямился Билли,

Тогда я достал свой пистолет и девять патронов — все, что у меня было, и отдал ему. Мы обнялись, и он ушел. Что было дальше, я даже предположить не могу. Только когда Линард сказал, что в доме полицейский, и никто не должен ему попадаться на глаза, я понял, что Билли не дошел, — опять послышались всхлипывания.

Старик оплакивал не только сыновей, которые уже начали убивать друг друга, но и свою несчастную судьбу. Решив работать на войну, он породнил свой талант с преступлением, а там — дракон поглотил своего создателя.

— Если вы не успеете, Линард уйдет. Он уже отдал приказ начать эвакуацию из страны. У него есть остров, где-то в Южных морях. Он прекрасный ученый, но, к радости, не Грациани, а я не открыл ему всех секретов. Сейчас уничтожу свои записи, образцы и инструменты, потом, — профессор замолчал.

Барру показалось, что кончилась пленка, он поднес к глазам диктофон и увидел, что бобинка смоталась лишь наполовину.

— Пожалуй, я лучше сам, чем они, — Грациани говорил с трудом, в его груди что-то свистело, появилась отдышка. — В конце концов, я уже достаточно стар, днем раньше, днем позже. У меня есть цианистый калий. Это, я думаю, надежнее того, что пили греческие стоики. Прощайте. Вашу машину обыскивали мои семилетние ребятишки. Один из них и положил туда мои бумаги и диктофон. Я попросил его, чтобы он оставил там какой-нибудь знак.

«Поразительно, — Барр невольно взглянул на пол, — семилетний мальчишка и чуть-чуть отодвинул коврик. Посторонний бы и не заметил. Они действительно страшны эти „дети“.»

— Прощайте и остерегайтесь Линарда. Помните, сегодня их немного, но, может быть, завтра… — голос профессора Грациани смолк, и Барр понял, что больше не услышит его.

Вечерело, когда инспектор увидел за окнами своего автомобиля пригородные строения. Еще не надеясь на то, что его выпустили живым, он проехал по центральным улицам, посмотрел на широкие окна полицейского управления и, резко свернув в узенькую улочку, стал петлять по городу. Только здесь, у порога своего учреждения, Барр вдруг почувствовал, что за ним следят. Ему показалось, что если бы он остановил машину, то был бы убит на месте. Инспектор метался по улицам и не мог отделаться от неожиданной мысли, что весь город, все правительство только и ждут, чтобы он привез им папку Грациани. Министр юстиции молился бы на таких полицейских: послушные, не размышляющие ребята- мечта, да и только. Премьер благоволил бы к такому ученому, избавившему страну от забастовок, политических катаклизмов, криков оппозиции, воя левых и правых газет.

Барр увидел, что едет мимо крематория.

«Сжечь, все сжечь, — эта мысль заставила его даже притормозить машину, но тут же он понял, что не сделает этого. Перед глазами встали кадры утреннего ограбления банка. Совершеннейшие биологические роботы с заранее спланированной ненавистью к людям…»

— Боже, — сам того не замечая, инспектор произнес вслух эти слова, — если ты дашь убить меня, они прольют реки крови.

Удивившись своему порыву, неверящий ни во что, кроме своих сил Барр повернул машину к загородному дому комиссара.

«Юнг думает так же, как и я, — решил инспектор, — вместе мы — сила».

Часы показывали девять, когда Барр открыл дверь виллы своего друга и начальника. Оглядевшись, он тщательно запер за собой замок и включил освещение. Тотчас в кабинете зазвонил телефон.

«Неужели что-то задержало его?» — Барр взлетел по лестнице на второй этаж.

— Слушаю.

— Вы нормально добрались, инспектор? — насмешливый голос Линарда заставил Барра опуститься в кресло. — Мой великий учитель, профессор Грациани умер, а поэтому я уверен, что он успел подложить в вашу машину какую-нибудь пакость. Конечно, — он весело рассмеялся, — мне не могут повредить ни его бред, ни ваши немощные потуги. Но я скромен и не хочу лишней рекламы, к тому же я немного обиделся на него и на вас. С Саймуром все ясно, он постарел и выжил из ума, а вы? Вы не остановились у Управления полиции и министерства юстиции, и я понял, что имею дело с умным человеком. Я даже почти успокоился, когда вы затормозили около крематория.

Он опять засмеялся. Барр вспомнил, каким весельем лучились глаза Линарда, когда они сидели за одним столом, и ему стало холодно. Не отнимая телефонной трубки от уха, инспектор начал открывать один за другим ящики стола. В самом нижнем он увидел старый парабеллум, коробку патронов и перевел дыхание.

— Что? Что-то случилось, вы перевели дыхание, почему? А, скорее всего, вы нашли в столе своего шефа оружие. Что вам ближе — «Вальтер», «Беретта» или «Браунинг»? Не обольщайтесь, даже если там лежит крупнокалиберный пулемет, мои мальчики сделают из вас ростбиф. Давайте лучше поговорим, — у Линарда была такая интонация, как будто он сидел напротив Барра. — Мы могли бы договориться. Миллиона долларов, я думаю, вам хватит. Итак?

— Нет.

— Нет? Ну, что ж, вы сами выбрали свой конец.

Телефон отключился, и Барр понял, что остался один. Часы показывали двадцать минут десятого.

«Сорок минут я уж как-нибудь продержусь».

Он зарядил обойму, рассыпал по столу оставшиеся патроны. Потом сунул пистолет за пояс, взял папку с бумагами Грациани и кассету, и кинулся в спальню к сейфу. Внизу загудел дизель тяжелой машины. Еще не веря себе, Барр осторожно отогнул занавеску и увидел под окном школьный автобус, из которого выходили невысокие крепкие мальчишки.

«Экзамен», — мелькнуло в голове.

Свет уличных фонарей упал на лица детей, они были разными. Инспектор готов был поклясться, что увидел даже японца. И в тоже время мальчики были одинаковы своей сосредоточенной решительностью. Все они были вооружены. Сверху их автоматы и пистолеты казались игрушечными, но Барр почувствовал нервный озноб.

«Нет, сейф они вскроют за несколько секунд. Документы надо спрятать куда-нибудь в другое место».

Он подбежал к бельевому шкафу, отогнул край ковра, вынул решетку вентиляции, но надежного места для бумаг найти не смог. Тогда Барр вытряхнул из полиэтиленового пакета костюм Юнга, вместо него положил бумаги, завернул и открыл дверь туалета. Там он поднял крышку сливного бачка и прямо в воду положил послание Грациани.

«Даже если они запалят дом, решил он, — сюда огонь доберется в последний момент».

Часы показывали двадцать пять минут десятого. Барр сунул ножку кресла в дверную ручку, подтащил к двери диван и прижал его книжным шкафом.

На лестнице раздались легкие шаги.

«Господи, неужели мне придется стрелять в детей?!»

…Когда через девятнадцать минут к дому подъехал комиссар Юнг, он увидел вместо своей виллы огромный костер. Машины Барра нигде не было. На тротуаре стояли пожарные. Юнг обратил внимание на одну странность — входная дверь, снятая с петель, лежала в нескольких шагах от дома. У ближайшего угла разворачивался школьный автобус.


Абдыкерим Мырзаев
Бабочка любви

Безвременно ушедшему из жизни, молодому

талантливому киргизскому писателю-фантасту,

товарищу по перу БЕГАНАСУ САРТОВУ

посвящаю.


После приезда в незнакомый город Абылкасым обычно всегда ждал телефонного звонка; даже ночью, в забытьи, борясь со сном и дремотой.

Разница во времени между городом, куда он только что прибыл, и родной землей — целых шесть часов. Когда туда приходит рассвет, люди здешние еще спят. Абылкасым никак не может привыкнуть к этой разнице. К тому же здесь очень много народу. И на земле, и под землей одни спешащие люди. Даже в метро спешат.

«Странные люди», — удивляется он. В ярко освещенных залах метро, среди спешащих, и толкающихся людей, Абылкасым чувствует себя чужим. Привыкший к свободной и размеренной жизни, он не может привыкнуть к этой, кажущейся ему бестолковой, суете.

Абылкасым искал свою Кунчыгыш. Только одна она могла отвлечь его от сутолоки большого города. И хотя знал, что не найдет здесь Кунчыгыш, Абылкасым все равно был в постоянном напряжении и ожидании.

Абылкасым закрыл глаза и почти зримо представил свой маленький городок, родные горы, покрытые ковром луговых трав.

Не зная, куда деться от невыносимой тоски, Абылкасым вернулся в свою комнату и по привычке уставился на молчавший телефон, как на музейный экспонат. Но телефон по-прежнему молчал. Усевшись в мягкое кресло, он непрерывно смотрел на аппарат, ждал его переливчатого звона. Ему казалось, что вот-вот раздастся звонок, и словно с другой планеты прозвучит милый, любимый голос его Кунчыгыш. Боясь, что ему могут позвонить в его отсутствие, Абылкасым никуда из комнаты не выходил.

Долго он сидел, не отрывая глаз от безмолвного аппарата, но телефон молчал.

Абылкасым встал, не в силах больше усидеть в комнате. У него перед глазами стояла незабвенная Кунчыгыш- его волшебная бабочка. Он вышел на улицу, ему казалось, что сейчас, в эту минуту, к нему прилетит Кунчыгыш. Проходя по улице, по обеим сторонам которой тянулся прекрасный сад, Абылкасым разглядывал порхающих белых, желтых и голубоватых бабочек, стараясь найти среди них свою Кунчыгыш. Но вот по нежной зеленой траве пробежала стайка малышей с сачками и бабочки разлетелись.

— Не трогайте их, — резко крикнул Абылкасым, встав на их пути, словно защищая собой бело-голубых Кунчыгыш, порхающих над цветами. Ненасытные до игр, возбужденные бутузы большими глазами смотрели на дядю, будто спрашивая, что же им делать, если не ловить бабочек.

А Абылкасым уже не видит ребят. Он снова ищет волшебную бабочку — свою Кунчыгыш. Ищет бабочку своей молодости в густом пахучем саду. Иногда ему кажется, что он видит ее — красивую, такую — какую никто не видел. Она прекрасна. Крылья ее наполовину красные, наполовину — зеленые. Грудь белая. Размахивая большими крыльями, переливающимися всеми цветами радуги, она будто хочет сесть прямо на ладонь Абылкасыму.

Но волшебной бабочки в этом дворе, в этом саду, в этом городе нет, и он вновь затворяется в своей комнате, привычно опустившись в мягкое кресло и глядя на немой телефон. Потом, когда уже все спят глубоким сном, со словами: «И сегодня не позвонила…», Абылкасым ложится в постель. Не успевая коснуться головой подушки, он начинает думать о родной земле.

— «Сейчас там занимается заря», — подумал он, и перед ним вновь встала Кунчыгыш.

Абылкасым знает, что она ему не позвонит, не прилетит волшебной бабочкой. Знает об этом, но ждет. Ему приятно вспоминать образ любимой Кунчыгыш, дни, проведенные вместе с нею, вспоминая о них Абылкасым вновь переживает свою первую встречу с Кунчыгыш.


* * *

В тот день Абылкасым вместе с друзьями сидел в кафе «Сейил» и пил кумыс. В полуденную жару нет ничего лучше, чем утолять жажду кумысом. От этого прохладного напитка получаешь несравненное удовольствие. Закрыв глаза, вдыхая его аромат, чувствуешь все запахи высокогорного разнотравья.

С наслаждением потягивая весенний молодой кумыс, Абылкасым заметил в самом конце томящейся очереди двух девушек. Одна из них, в длинном платье из восточного шелка, расписанного ярко-красными цветами мальвы, с черными волосами, собранными в пучок, улыбаясь, рассказывала что-то подруге. Ее милое лицо светилось, словно полярная звезда, излучая чистоту души.

И вдруг им овладела неожиданно смелая мысль: «А что если их пригласить?!» Он никогда не был решительным, и сейчас, сам удивляясь этой неслыханной смелости, после некоторого колебания, «…а вдруг они откажутся!», встал и подошел к ним:

— Девушки, решили кумысу попить? — вежливо начал Абылкасым.

— Да, — чуть слышно подала голос та, которая особенно ему приглянулась.

— Мы только что сели, не хотите ли поддержать нашу компанию? Приглашаю вас от всей души! — он смотрел на них полными надежд глазами.

Будто бы говоря: «Как это понимать?» — они переглянулись друг с другом. Чувствуя, что сказал что-то не то, Абылкасым поспешил исправить свою ошибку:

— Вы не подумайте ничего плохого. Я от всей души… — умоляюще начал он. Девушки и на этот раз промолчали. Через некоторое время, будто бы удостоверившись в искренности его слов, они, принимая приглашение, глазами искали, куда им следовать.

— Пожалуйста, проходите сюда, — Абылкасым пододвинул к столу еще два кресла.

Кумыс девушки пили с удовольствием, не торопясь, маленькими глотками, словно пробовали его впервые.

— Угощайтесь еще, — предложил Абылкасым.

— Спасибо. Достаточно, кумыс ваш был очень вкусный, — отвечали девушки.

Вдвоем с Кумаром, другом детства, они провожали девушек. Солнце склонилось к закату. Зной жаркого дня спадал, лицо ласкал прохладный вечерний ветерок. На улице, куда они вышли из парка, прохожих было мало. Молодые люди, поддерживая общий разговор, дошли до остановки автобуса.

— Спасибо за кумыс, — обращаясь к Абылкасыму, улыбнулась девушка.

— Что вы, не стоит.

— Мы ведь специально пришли попить кумыс, но увидев очередь, хотели уже уходить. Спасибо, что вы подошли.

— Тогда предлагаю почаще встречаться здесь.

— Хорошо, только в следующий раз угощаем мы, — произнесла понравившаяся девушка, благодарная за внимание Абылкасыма.

— Мы до сих пор и не познакомились, Абылкасым.

— Кунчыгыш, — девушка протянула руку.

— Кунчыгыш?! — удивленно взглянул на нее юноша.

— А что, плохое имя?

— Напротив, только звучит необычно. Кунчыгыш… Очень красивое имя.

— Ну вот и познакомились. А где вас искать?

— А вы не ищите. Если у нас будет желание увидеться, мы вас сами найдем. Если хотите, оставьте только номер вашего телефона. Нам этого будет достаточно. А остальное… — она запнулась, лицо ее зарумянилось. — Остальное будет видно.

Абылкасым дал ей свой рабочий телефон, посадил девушек на автобус, и они с Кумаром пошли вдоль улицы.

— Какая она красивая, — восхищенно заметил Абылкасым.

— Но самое интересное — это их имена, — Кумар удивленно повернулся к товарищу. — Одна Кунчыгыш, другая Кунбатыш.[24]

— Я тоже заметил.

— Возможно, они скрывают свои настоящие имена. Некоторые девушки при знакомстве иногда так делают.

— Кто их знает… И адреса своего не сказали, — в свою очередь удивился Абылкасым.

— Да, не правда ли, странное знакомство!

— Время покажет. Может быть, мы их больше и не увидим. Подумаешь, один раз угостили кумысом. Не можем же мы этим их обязывать. Я их просто так пригласил, — как бы оправдывая свой поступок, проговорил Абылкасым. В Кунчыгыш меня удивило нечто сверхъестественное, что-то такое… Нутром чую, но разумом охватить не могу. Кунчыгыш… — мечтательно произнес он.

И действительно, его ощущение оказалось пророческим. Через три дня позвонила Кунчыгыш.

— Это Кунчыгыш. Как ваши дела? — прозвучал ее звонкий и чистый голос. Абылкасыму показалось, будто она говорит с ним с другой планеты.

И тут он вспомнил случай, рассказанный космонавтом Асанкулом лет шесть назад. Во время полета Асанкулу по телефону позвонила девушка:

— Алло, Семетей, как самочувствие?

Асанкул, проведший в космосе более ста дней, удивился, кто бы это мог быть? Чувствуя, что это говорят не из Центра Управления, решил поддержать разговор!

— Хорошее.

— Чем занимаешься?

— Летаю…

— Как летаешь?! Ты в своем уме?

— Я в здравом уме. Именно поэтому и летаю. Сегодня будет уже 143-й день.

— Сумасшедший. Когда ты прекратишь свои глупые шутки!

Асанкул, чувствуя, что начался никчемный разговор, вынужден был сказать:

— Извините, сестричка. Вы ошиблись номером. Это экипаж «Коммунизма-3».

— Ой, простите! Когда только телефон будет работать нормально? — прозвучал обиженно-извинительный голос.

— Наоборот. Скажите спасибо телефону, который связал вас с космосом, — долго смеялся Асанкул…

Вспомнив тот случай, Абылкасым подумал, что, быть может, ему тоже звонят из космоса.

Из этого состояния его вывел нетерпеливый девичий голос:

— Алло! Почему вы не отвечаете?

Абылкасым прижал трубку ближе к уху:

— Да-да, я слушаю.

— Абылкасым, это вы?

— Да, я.

— Это я, Кунчыгыш. Как договорились, ждем вас в кумысхане. Через час мы будем в «Сейиле». Надеюсь, вы не забыли наш уговор?

Абылкасым улыбнулся: «Как я мог забыть?!»

Сегодня он не мог отвести глаз от Кунчыгыш. Она была еще прекраснее, чем прежде. Обаятельное, тонкое лицо, точеный нос, маленький, будто перстень, рот, тонкие губы; глаза, словно ягодки черной смородины; густые черные брови; тонкий, гибкий стан сказочной пери. Она была красива неземной красотой.

…И сегодня, как в прошлый раз, они выпили по одной пиале кумыса.

— Нам хватит, а вы пейте. Вы же мужчины, — словно извиняясь, говорила Кунчыгыш.

Как и тогда, простились у автобусной остановки.

Теперь эта удивительная девушка не выходила из головы Абылкасыма. Всюду его преследовала мысль о ней. Он стал чаще приходить в кумысхану.

За весной прошло лето. Но больше он не видел Кунчыгыш и ее подруги.

«Странно все это! — думал Абылкасым. — Так нелепо потерять такую прекрасную девушку». Им завладела тоска. Он понял, что сильно влюбился.

Наконец, они встретились. Эта неожиданная встреча произошла в маленьком незнакомом городе, куда Абылкасым вместе с Кумаром приехали по заданию института, в котором они работали. В один из особенно жарких осенних дней, после прогулки по улицам города, они сидели на скамейке у фонтана, рассматривая незнакомых людей, пришедших в этот райский уголок тоже отдохнуть от зноя и духоты.

Юноши с наслаждением подставляли свои лица мелким прохладным, словно горный воздух, брызгам устремленного вверх фонтана, и тихо переговаривались. Все было сделано, и сейчас они попросту убивали время. У Абылкасыма Кунчыгыш опять не выходила из головы. И сейчас он думал о ней.

Неожиданно сердце его встрепенулось, будто приготовившийся взлететь молодой беркут. Не понимая, что с ним происходит, он оглядывался вокруг, и вдруг лицо его озарилось улыбкой, — с другой стороны к фонтану вместе с подругой подходила Кунчыгыш. Заметил их и Кумар.

Юноши поспешили навстречу девушкам, и те, тоже не скрывая радости, откликнулись добрым смехом.

— Девушки, махнем куда-нибудь?

— Поехали вон туда… — Кунчыгыш показала в сторону, где собирались грозовые тучи.

— Там ведь дождь! — удивился Абылкасым.

— Ну и что! Или джигиты испугались дождя? — уколола Кунчыгыш.

Они сели в машину Кумара. Как только выехали за город, в лобовое стекло забарабанил сильный дождь. Абылкасым, с тревогой глядя на густеющий туман дождя, задумчиво проговорил:

— Понапрасну промокнем, девчата. Да и дело к вечеру идет…

— Скоро стемнеет, — добавил Кумар.

— А нам это очень интересно. Правда, Кунбатыш?! Вам неприятен дождь, а мы, напротив, идем на грозу, — довольная говорила Кунчыгыш.

— А потом, такие вечера навсегда остаются в памяти, — добавила Кунбатыш.

Дождь набирал силу. Щетки лобового стекла не успевали очищать поток воды.

— Ничего не пойму. Зачем и куда мы едем в дождливую ночь? — бормотал Кумар.

Проехали километров десять. Как только миновали маленькую деревушку, дождь прекратился. Наступила ночь. Под фарами машины заблестел умытый дождем асфальт.

Кумар свернул с асфальтовой дороги в густой лес.

Впереди, в глубине, среди молодых деревьев, показалось небольшое озеро. Кумар вспомнил, что именно сюда многие горожане приезжают отдыхать в выходные дни. Он свернул на тропинку и поехал к озеру. Девушки опустили стекла окон. Чистый воздух после дождя порывисто обдал лица. Плохое настроение Абылкасыма как рукой сняло. Ночной свежий воздух, звенящая тишина темного леса навевали ему какое-то неведомое до сих пор незнакомое чувство легкости, радостного порыва. Он поймал себя на мысли, что до сих пор ни разу не был в лесу после дождя, и если бы не Кунчыгыш, то, наверное, никогда и не узнал бы подобного чуда природы.

Бурное чувство ликования овладело ими, когда они вышли из машины. Под ногами удивительно приятно шуршала умытая дождем трава, обдавая дурманящим до головокружения запахом. Все кругом блистало чистотой. Небо очистилось от туч, звезды ярко блестели, и казалось, в лесу светло именно от них. Все было настолько неожиданно прекрасно и ново для них, что производило впечатление первозданности природы, нетронутой веками.

— Волшебная красота! — Абылкасым подошел к Кунчыгыш.

— Вслушайся. Ночной лес расчесывает свои мокрые волосы, — Кунчыгыш произнесла это так уверенно, будто разгадала тайну удивительного волшебства. Ветви деревьев еле заметно качались от легкого ветерка, нежно переговариваясь листьями, с которых со звоном падали капли ушедшего дождя, сверкнув под светом ярких звезд.

— Ну, как насчет покупаться в дождевой воде? — обратился Абылкасым к Кунчыгыш. Она тоже, казалось, подумала об этом. Довольная, что он ее понимает без слов, Кунчыгыш улыбнулась.

— Никто не увидит?

— Кто ночью может увидеть?!

Кунчыгыш взяла протянутую руку Абылкасыма, и они пошли вперед по освещенной фарами дорожке. Пройдя несколько шагов, она оглянулась на своего спутника, будто хотела что-то сказать, но не решилась и промолчала.

— Не будем нарушать волшебства этой ночи, — Абылкасым уловил ее мысли и попросил Кумара, чтобы он выключил фары.

В безмолвии шли четверо влюбленных. И вдруг лес огласился смехом впереди идущих Кумара и Кунбатыш. Такого радостного и счастливого смеха Абылкасым еще никогда не слышал.

— Здесь арык… — сквозь смех предупредил Кумар Абылкасыма и Кунчыгыш. Он, несший на руках Кунбатыш, в темноте не разглядел арыка, н угодил в него.

Теперь уж на весь лес разносился хохот четверых…

С разных сторон юноши и девушки вошли в воду и поплыли навстречу друг другу. И вдруг… Абылкасым не верил своим глазам… Волшебное, удивительное зрелище! Кунчыгыш приближалась к нему, а темная поверхность озера неописуемо переливалась голубоватым светом, который излучало ее тело. От рук Кунчыгыш при каждом их взмахе по воде рассыпались тысячи бриллиантовых брызг.

Абылкасым не мог понять, что с ним происходит. Все было так удивительно: южная черная ночь и белоснежная девушка, купающаяся в луне.

— Кунчыгыш!.. Ты русалка! Не сказка ли это?!

Абылкасым на время закрыл глаза, потом снова открыл; боясь, что все увиденное им исчезнет.

В ночном озере плавали, словно два белоснежных лебедя, две девушки. Юноши застыли в изумлении перед увиденным.

— Очнись, Абылкасым! — Кунчыгыш ласково дотронулась до него. Ее глаза сияли на необыкновенно бледном лице.

— Кунчыгыш… — другие слова Абылкасым просто забыл. Лишь спустя некоторое время, он пришел в себя: — Кунчыгыш, как ты красива! Твоя красота разве только сравнима с красотой морской феи из древних сказок. Быть может, ты и есть та фея, а сегодняшняя ночь сказка?

— Ну, а что если это так? Ты продолжал бы меня ждать и искать? — лукаво улыбнулась Кунчыгыш.

— Но наша жизнь не сказка. Это явь!

— Ну, а все-таки, если бы это была сказка…

— Кунчыгыш, я не понимаю тебя…

— Возможно, женщины всегда ночью такие необыкновенные. Вы просто раньше не обращали на это внимание.

— Может быть, и так. Но вы с Кунбатыш… — он замялся в поисках подходящих слов.

— Ну, какие мы?

— Вы очень красивы, необычно красивы. Только в сказке могут быть подобные женщины. И вообще, эта ночь мне кажется какой-то фантазией.

— Фантазия? Возможно, да! А разве это плохо- фантазия! Ты веришь в фантазию?

— Не верю. Сейчас ничего нет, чего бы не было доступно разуму. Космос, Луна…

— Это правильно, но все же жаль, что ты не веришь в фантазию… — огорченно и в то же время загадочно ответила Кунчыгыш.

Озеро, где купались красавицы, продолжало переливаться лунным светом, покрывая серебром окружающий лес…

Девушки вышли из машины на краю города, договорившись с юношами о завтрашней встрече. Парни возвратились в гостиницу и быстро уснули.

Назавтра девушки на свидание не пришли. И на следующий день молодые люди их не дождались. Это выглядело странно и загадочно. Абылкасым и Кумар не знали что и думать. А через три дня, выполнив свою работу, вынуждены были из этого городка уехать, так их и не увидев.

Абылкасым стал задумчивее прежнего. «Кого я встретил?» — спрашивал он себя. В его голове роились самые противоречивые мысли. Все чаще перед его глазами вставала купающаяся Кунчыгыш, ее излучающее лунный свет тело, глаза… Абылкасым потерял покой. С именем Кунчыгыш он вставал и ложился, ее образ не покидал его в течение всего дня. Неождианное появление девушки в другом городе, ночное купание, необыкновенная божественная красота, и наконец, внезапное исчезновение ее — все это походило на сказку.

И вот снова, почти через два месяца, Кунчыгыш удивила Абылкасыма телефонным звонком. Абылкасым как раз уезжал в командировку на Север и поглядывал на часы, ожидая гудка машины, которая должна была за ним заехать с минуты на минуту. И вдруг…

— Кунчыгыш?… — удивленно выдохнул Абылкасым, не веря своим ушам. — Ты откуда? Откуда ты звонишь?

— Когда отправляешься? — голос Кунчыгыш был удивительно спокойный и ласковый.

— Сейчас, жду машину. Как только придет — сразу в аэропорт. А ты откуда знаешь, что я уезжаю?

— Я звонила на твою работу.

— Проводишь меня?

— Нет, не могу.

— А когда встретимся?

— Когда вернешься…

После паузы Абылкасым снова услышал ее нежный голос:

— Хочешь, я тебе спою?

— Хочу, Кунчыгыш…

Много песен слышал в своей жизни Абылкасым, но никогда и ничто не могло сравниться с голосом Кунчыгыш. Она пела:


Я бабочкой красной парю над землей.

Сейчас я тобою живу, милый мой.

А ты ж, не простившись, хотел улететь.

Оставив меня от тоски умирать.

Я бабочка, милый. Стремлюсь подарить

тебе аромат свой, мой нежный- джигит.

Но очень бываешь ты занят порой.

Ужели не можешь проститься со мной?!

Случайно с тобой повстречались, родной.

Верна я тебе, жди и ты дорогой.

Ведь нам друг без друга теперь не прожить

И ты постарайся меня не забыть!


Песня кончилась, но Абылкасым не мог вымолвить ни слова.

— Ну, как, понравилась песня? — услышал он голос Кунчыгыш.

— Очень! Такого голоса прежде я не слышал.

— И не услышишь.

— Кунчыгыш…

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Сейчас ничего не спрашивай. Все расскажу после твоего возвращения. А пока до свидания, счастливого пути. Береги себя… — в трубке раздались короткие гудки.

Он быстро набрал номер телефонной станции:

— Алло, только что я разговаривал с одной девушкой. Не могли бы вы уточнить, откуда она звонила?

— Одну минуту… — ответила телефонистка. Абылкасым терпеливо ждал ответа. Скоро ему позвонили.

— Алло, вы слушаете? С вами говорил абонент не из нашего города. Откуда именно, я узнать не могу. Извините…

«Опять загадка… Фантастика! А может быть, моя любовь и вправду фантастика?!» — Гудок машины вывел его из оцепенения.

Провожающие стояли у входа на аэродром и прощались с родными и близкими. Абылкасым одним из первых вошел в самолет и сейчас сидел и смотрел на них в иллюминатор. Ему было тоскливо: его никто не провожал.

Вдруг Абылкасым вздрогнул. К его окошку подлетела огромная бабочка с необыкновенной окраской. Ее крылья, наполовину красные, наполовину зеленые, и белая грудь удивительно переливались пОд яркими лучами солнца. Бабочка летала перед Абылкасымом, будто прощалась с ним, и исчезла лишь тогда, когда запустили турбины самолета.


* * *

Он почувствовал, что кто-то плачет. Кажется, девушка. Абылкасым окончательно проснулся.

«Откуда в мужской палате девушка?» — подумал он и огляделся. Трое его соседей лежали в кроватях и безмятежно спали. До. него опять донесся плач девушки. На этот раз более сдержанный, успокаивающийся. Он вышел в коридор, думая, что девушка там. Но коридор был пуст.

Когда он вновь вошел в палату, то заметил, что в открытую форточку вылетела очень большая бабочка. Абылкасым задумчиво лег в постель.

«Видимо, показалось», — подумал он, не находя объяснения увиденному и услышанному…

Прошло два с половиной месяца, как Абылкасым внезапно заболел. Сначала лежал в больнице на Севере, а затем его привезли в родной город. Когда болезнь немного отпустила, он вновь стал перебирать в памяти события последних месяцев, встречи с Кунчыгыш. Ни на минуту он не забывал о ней. Где-то внутри стала появляться боль: щемящая, нудная. Она сопровождала его повсюду, как и мысли о любимой.

И, кроме того, болезнь не проходила. Врачи постоянно следили за его состоянием. Обрадовались, когда ему стало легче, но вскоре недуг опять стал прогрессировать, Абылкасыму становилось все хуже…

…Проснулся он от нестерпимого холода. Его тело колотил озноб, он замерзал. Абылкасым открыл глаза и с удивлением увидел, что летит. Он часто летал во сне, но тогда это было понятно- многие во сне летают.

Ему стало страшно. В черном небе мимо него проплывали далекие звезды. Уши заложило удивительной тишиной. Абылкасым вдруг почувствовал, что его кто-то крепко держит. Он оглянулся — и…

— Кунчыгыш?!! — вырвалось у него.

— Да, это я, — улыбнулась Кунчыгыш, — и теперь все будет в порядке.

— Куда мы летим?

— Маленькое путешествие по небу, на восток.

— Зачем?

— Будем лечить твою болезнь.

— Каким образом?

— Просто… Увидишь.

В бездонном небе перемигивались звезды, излучая удивительно яркий свет. Прохладный и нежный ветер Приятно ласкал лицо. Абылкасым согрелся.

Вскоре их обоих покрыла белая пелена густого тумана.

— Ночной туман особенно влажный. У нас говорят, кто выкупается в ночных облаках, становится особенно красивым. Давай и ты умой свое, — и Кунчыгыш стала рукой осторожно умывать лицо Абылкасыма. Он почувствовал, что оно под руками девушки как-то меняется, делается мягче.

— Откуда ты узнала, что я болен?

— Я знала, что ты заболеешь. Помнишь, когда ты уезжал, я предупредила тебя, чтобы ты берег себя?…

— Фантастика!

— Да, фантастика. А ты в нее не верил.

— Так значит, ты с другой планеты? И Кунбатыш?

— Мы с ней на Землю спустились в одно время. А потом в «Сейиле» познакомились с вами.

Через некоторое время Абылкасым стал привыкать к полету. Тело его становилось все легче и легче.

— А почему тебя зовут Кунчыгыш?

— Потому, что Солнце встает с нашей стороны, и всем девочкам дают имя Кунчыгыш.

— А мальчикам?

— Мальчиков у нас нет. От нас они довольно далеко. О них знают только наши бабушки, а нам ничего о них не говорят.

— Интересно!

— У вас тоже много интересного, о чем мы не знаем. Кажется, мы приближаемся к нашему городу.

Они стали снижаться. Абылкасым ясно увидел приближающуюся планету, очень похожую на нашу Землю.

— Ты видишь? — показала Кунчыгыш вниз на светлое пятнышко. — Это наше знаменитое озеро. По-вашему оно называлось бы Арчалуу-Куль. В этом озере у нас купаются только ночью, потому что ночью воздух прохладный, и вода в озере чиста и особенно полезна.

Только теперь Абылкасым понял, почему в ту дождливую ночь девушкам вдруг захотелось купаться…

Они вдвоем плыли по озеру. Кунчыгыш была рядом. Плыла она грациозно, спокойно. Ни капельки не слетало с ее рук. Вода в озере была мягкая и прозрачная.

Абылкасым ощущал, что с каждой минутой тело его наливается силой, он уже не чувствовал слабости, которая сопровождала его в течение двух месяцев. Он понял, что выздоравливает.

На востоке занималась заря, когда они вновь поднялись в воздух. Ярким солнечным утром вернулся Абылкасым в свою палату.

После утреннего осмотра врачи долго удивлялись исцелению Абылкасыма:

— Превосходно, очень хорошо! Значит, последнее лекарство пошло вам на пользу. Больше никаких лекарств, никаких. Принимайте только вчерашнее, — говорил главврач.

Оставшись один, Абылкасым вдруг услышал, будто кто-то заливается тихим смехом. Он вспомнил вчерашний девичий плач. Оглянувшись, увидел на своей кровати большую бабочку. Ему показалось, что круглые большие глаза бабочки напоминают глаза Кунчыгыш.

Теперь он каждую ночь купался в Арчалуу-Куль… Как только в палате засыпали, волшебная бабочка увлекала его в небо. И там они вдвоем долго-долго плавали.

…Резкий пронзительный девичий крик разбудил Абылкасыма. Перед его окном стояла нянечка с окровавленными руками. Абылкасым перевел взгляд на подоконник и увидел на нем багровое пятно крови.

Страшная догадка мелькнула в его голове. Не говоря ни слова, он со всех ног кинулся на улицу. Кунчыгыш больше не объявлялась. Прошло совсем немного времени и его выписали из больницы. Он был здоров. Врачи правда рекомендовали ему продолжать еще некоторое время принимать то лекарство, от которого он, якобы, вылечился. Он горько усмехнулся, но ничего не сказал им. Хмуро шел он по тенистому тротуару больницы. И в самом конце тенистого парка вдруг наткнулся на больных, шепчущихся между собой. Они смотрели на знакомую ему нянечку, которая стояла к ним спиной. Она держала вытянутую руку с плотно сжатым кулаком и что-то шептала.

— Бедная девушка… Какая умница была… А теперь какой стала.

— А что это с ней? — спросил негромко один из больных.

— Бе-едная…

Ничего не понимая, он пошел дальше. Но сделав несколько шагов, оглянулся назад и не поверил своим глазам.

Орозгюль, разговаривая сама с собой, проводила сжатым кулаком по своей щеке: Затем поцеловав его, она разжимала ладонь и говорила: «Лети дорогая бабочка!» Но ладонь ее была пуста.

Абылкасыму стало невыносимо грустно…


Дамил Назаркулов Тайна озера

О, с тех пор прошло много сотен лет. Сколько городов было разрушено, сколько народов исчезло! Время жестоко! Некогда высокие горы превратились в равнины, лесистые места стали знойными пустынями. Когда-то даже небо над этой планетой было яснее, а воздух был до того чист и ароматен, что человек пьянел от него, как от вина. А теперь из-за пыли и дыма почти не видно солнца. Люди задыхаются, болеют, раньше срока сходят в могилу. Помнится, вон та гора весной покрывалась ковром из алых цветов. Легкие, как бабочки, юноши и девушки бегали по склонам горы, собирали цветы, а устав, бросались на пушистый травяной покров. Свежий весенний воздух бодрил, солнечные лучи, казалось, нежно ласкали кожу лица, обнаженных рук, а сквозь полусомкнутые ресницы было видно бездонное голубое небо. А сейчас гора, будто язвами, изрыта глубокими темными оврагами.

— Постарела гора, как и я сам, — вздохнул старый астронавт.

Сколько же времени прошло с тех пор, как он стал обитателем этого озера? Сколько уже лет он каждую ночь всматривается в небо, с надеждой смотрит на родные звезды, а под утро, поняв, что еще одна ночь прошла в бесплодном ожидании, снова прячется в своем убежище? Никто за ним не прилетал. Да и кто там, дома, мог знать, что он, как беспомощная птица с подбитыми крыльями, сидит и ждет помощи на этой прекрасной, но чужой планете? Его, безусловно, искали, искали по всему его маршруту, наверняка десятки поисковых групп обрыскали все прилегающие к маршруту районы Вселенной, искали и возвращались домой с виноватыми глазами — нет, нигде нет! Впрочем, если бы даже каким-то чудом дома узнали, что он находится на этой голубой планете, то вряд ли смогли бы добраться до него.

— Тысячи световых лет, десятки Галактик между мной и домом! Конечно, невозможно добраться сюда, — печально говорил сам с собой старый астронавт. — Тысячи и тысячи лет надо добираться сюда. Какая живая душа выдержит такой путь? Тысячной части этого расстояния достаточно для того, чтобы превратить любой звездолет в звездную пыль. Э-эх, надежда! Видно, жизнь такова, что пока живешь, надеешься, перестал надеяться, значит, конец тебе.

Старый астронавт погрузился в грезы…


«…Родная планета. В ярко-зеленом небе два голубых солнца. У озера, на крупном красном песке, перемешанном с чудесными самоцветами, его юные сверстники. Среди них зеленоглазая красавица Алаир. В тот день Алаир была весела как никогда. Она смеялась, бегала по мелководью, брызгалась водой и, как он заметил, старалась все время быть поближе к нему. В один момент, когда она прикоснулась к нему мокрыми руками, он почувствовал, что его тело начинает гореть каким-то неизвестным доселе огнем, слабеет в приятной истоме и словно тает от непривычного до этой минуты прикосновения девичьих рук. Тогда он, неожиданно для себя, впервые обнял и поцеловал ее. „Смешливая моя Алаир. Где ты была раньше, звездочка моя зеленоглазая?“ В тот же день он привел ее к себе домой знакомить с родными. Пришли друзья, и до утра не смолкали песни, шутки, игры.

— Ты, Алаир, держи его покрепче. Он у нас по натуре бродяга, найдет на него блажь, улетит куда-нибудь на край Вселенной и забудет тебя, — шутили друзья.

— Пусть только улетит, я ему… Ты ведь не сбежишь от меня, правда? — смеялась Алаир и заглядывала своими зелеными глазищами ему в глаза.

„Зачем ты меня отпустила?! Почему не повисла на шее и не зашлась в плаче? Я не улетел бы тогда, Алаир, остался бы с тобой. Эх, за что только судьба так наказала меня? Не только свою, но и твою жизнь погубил? Не надо было так сильно любить меня. Эх, Алаир, Алаир! Вот результат того, что ты исполняла каждую мою просьбу, во всем соглашалась со мной, боясь обидеть меня. Эх!“»


Старый астронавт удрученно покачал головой. «Как же я попал сюда, на самый край Вселенной?» Уже пятьсот лет астронавт задавал себе этот вопрос и не находил на него ответа. Программа полета, абсолютно точная, выверенная схема маршрута были введены в Главный электронный пульт. Корабль никак не мог заблудиться в этом вполне рядовом рейсе. Через каких-то полгода полета астронавт должен был вернуться к своей Алаир. С чего все началось? Да, был аварийный сигнал опасности. Астронавт выключил автопилот, перешел на ручное управление и дал приказ биоэлектронному центру выяснить характер и природу Опасности. А корабль все летел и летел в пустоте и остановить его не было уже никакой возможности. Биоэлектронный центр бесстрастно сообщил: «Черная дыра». «Черная дыра!» — астронавта покрыл холодный пот, на некоторое время он оцепенел. Потом поймал себя на том, что изо всех сил тянет рычаг экстренного торможения. Это, разумеется, ни в коей мере не могло задержать падения корабля в «черную дыру». Усилием воли он заставил себя отпустить рычаг. В памяти всплыли слова Великого учителя об этих загадочнейших объектах Вселенной. У «черных дыр» огромная плотность массы. Один кубометр их массы по весу почти в двадцать тысяч раз превосходит кубометр массы родной планеты. Лучи любого рода полностью поглощаются вследствие этой чудовищной плотности массы, и поэтому «черные дыры» невидимы. Чудовищна и сила притяжения, которая, как известно, прямо пропорциональна плотности массы.

Прошло какое-то время, за иллюминаторами стало темно, постепенно утих шум двигателей и наступила пронзительная тишина. На тело астронавта навалились силы гравитации. Зашумело в голове, казалось, что тело разделилось на миллионы частиц и каждая тянула куда-то вниз. Он потерял сознание и пришел в себя только ца незнакомой планете.

Вышедший из строя звездолет погрузился на дно довольно большого озера…

Старый астронавт снова тяжело вздохнул.

…Да, вот с тех пор он и живет здесь. Сделал он было несколько попыток наладить контакты с населением планеты. Сначала не мог понять, кто из многочисленных обитателей Земли- так называлась голубая планета — носитель разума. Их было так много: и четвероногих и крылатых. Позднее он понял, что кроме человека на эту роль никто больше не претендует. Попытки познакомиться, связаться с человечеством были тщетными: люди почему-то бежали от него и даже пытались уничтожить с помощью огнестрельного оружия. С тех пор он стал избегать людей и выходил из своего убежища только глубокой ночью, чтобы полюбоваться далекими звездами, подышать прохладным воздухом. В последние годы люди почему-то особенно настойчиво стали его преследовать. Ему пришлось стать еще осторожнее. На излюбленном им берегу теперь постоянно караулили его несколько человек, и он был вынужден найти себе другое место для ночных прогулок.


И сегодня он приблизился к берегу, лег на поверхность воды и, обратив голову к звездному небу, с печалью вглядывался в ту сторону, где Остались его молодость, любовь, его родные, друзья, его народ.

Горы, окружающие озеро, словно разделяя его печаль, стояли в торжественном молчании, темными впадинами ущелий всматриваясь в небо. По сморщенному землисто-серому лицу старого астронавта поползла, блеснув при жидком свете луны, одинокая слеза. Озеро, будто успокаивая, покачивало усталое от многих лет ожидания тело астронавта, плеском своих волн убаюкивая его. Старому астронавту казалось, что его ласкают нежные руки зеленоглазой Алаир…

Внезапно яркая вспышка света, подобно молнии, на мгновение озарило озеро.

— Джек, Джек, я его вижу, сними его, сними еще раз!

Громкий человеческий голос, нарушивший безмолвную тишину, заставил вздрогнуть старого астронавта. Он встряхнулся и стремительно нырнул в глубь озера.

— Если бы ты не кричал, я успел бы еще раз снять его, а первый снимок, по-моему не очень удался, — упрекал своего товарища один из тех, кто в этот поздний час встревожил озеро и его обитателя.

— Сам виноват! Столько дней выслеживали, мог бы и получше приготовиться, — оправдывался второй.

Решив, что теперь бесполезно ждать, оба, продолжая препираться, пошли к машине, стоявшей на обочине дороги.


* * *

Через два дня на страницах ряда европейских газет появилась сенсационная статья. В ней говорилось, что двое журналистов сумели выследить в озере Лох-Несс, что находится в Шотландии, живого динозавра, предки которого вымерли на Земле миллионы лет назад и даже сфотографировали его. На помещенном тут же фотоснимке можно было увидеть гигантское животное с тремя горбами, длинной шеей и относительно небольшой головой. Довольно ясно были видны передние плавники. Судя по снимку, длина динозавра была около пятнадцати метров. Название статьи было набрано огромными кричащими буквами: «ТАЙНА ОЗЕРА ЛОХ-НЕСС! СЛОВО ЗА УЧЕНЫМИ!»


Николай Недолужко Ирония

Причина, по которой его вызвали в город Н-ск, была известна Гаршину — с научного судна, находящегося в районе Бермудов, в Управление генерала Рудного была направлена шифрограмма, в которой говорилось, что в известном квадрате вновь появился плавающий остров. Остров где, по непонятным причинам, остался ученый Подольский. В акватории наблюдаются мощные выбросы неизвестной науке энергии.

«Но это не все, — думал майор Гаршин, — ученые нашего отдела не только пытаются проникнуть в тайну возникновения подобной энергии, но и создали аппарат с помощью которого можно ее почти нейтрализовать. Но ведь подобный аппарат гораздо большей мощности установлен на научном судне. Использовал ли его Подольский, прежде чем отправился вместе с братом на остров? Почему с острова смог вернуться лишь брат ученого- Валентин Подольский, инженер?… Кажется, генерал сделал ошибку, отозвав дочь ученого и его брата с научного судна. Теперь, когда вновь появился „остров-мираж“, это очевидно».

Гаршин откинулся на спинку сиденья мчащегося автомобиля, посмотрел на офицера, который вел машину и спросил:

— У вас всегда встречают гостей офицеры?

— Не всегда, товарищ майор, — сухо ответил водитель. — Только в исключительных случаях.

— Вам не запрещено разговаривать со мной?

— Нет.

— Тогда скажите, почему именно ваши люди осуществляют охрану научного судна?

— Штатские могут вытворить немыслимое. Возьмите Подольских, вопреки нашим советам, они все же отправились на тот злополучный остров… Не хватает дисциплины.

— Понятно. Но почему генерал пригласил именно меня?

— Потому что в нашем ведомстве вы занимаетесь теми же проблемами, что и Подольские, потому что и у вас имеется аппарат контризлучения. И вы, как известный эксперт, должны помочь разобраться во всем. Вас не смущает, что с острова вернулся только один из братьев-близнецов?

— Допустим. Что же говорит инженер Подольский?

— А ничего не говорит. Он ничего не помнит, хотя в разговорах о чем-либо другом рассуждает вполне здраво.

— Ну, это уже хорошо.

Майор Гаршин показал пропуск дежурному старшине и стоявшему возле него лейтенанту.

— Вас ждут! — лейтенант вытянулся в струнку. — Мне приказано лично проводить вас к генералу.

— Вольно, лейтенант, вольно. Вам придется спуститься к машине и взять из багажника аппарат.

— Но?…

— Без всяких «но», лейтенант. Там же в машине вы найдете штатский костюм. Переоденьтесь. Я жду вас в кабинете начальника управления.

— Товарищ лейтенант, вам помочь? — спросил старшина, как только майор вошел в лифт.

— Нет. Будьте предельно внимательны, старшина. Наблюдайте за всем, что происходит возле здания, и если вчерашняя «странность» повторится, немеделенно поднимайте наряд… Кстати, как только я войду с аппаратом, закройте двери и подключите контрольную сигнализацию. Как работают скрытые камеры?

— Все нормально. Операторы на местах. Звонили с дачи Подольских. Ирина Владимировна предлагает свою помощь, хотела бы тоже приехать сюда.

— Ни в коем случае!

Лейтенант Чикоберидзе толкнул перед собой дверь и направился к освещенной уличным фонарем машине, на которой приехал майор Гаршин.

Когда он возвращался, старшина, увидел движущийся за ним светлый контур стройной фигуры, вытащил из кобуры пистолет и нажал кнопку вызова дежурного наряда.

— Обратите внимание, майор, что лейтенант не сразу выполнил ваше приказание, — генерал Рудный спокойно вглядывался в экран. — Он вынужден был говорить со старшиной.

— Вынужден?

— Да! И видите, видите?

— Похоже на юношу в белом, — майор Гаршин подсел ближе. — Возможен эффект преломления лучей. Он, как видно, не агрессивен. Та-ак!.. Чикоберидзе вошел в вестибюль, там уже группа наряда. Энергия, выделяемая ими, должна остановить «юношу». Видите, очертания фигуры преследователя расплываются… Все исчезло. Что ж, товарищ генерал, науке известен подобный феномен. Ничего страшного.

— Вы измените свое мнение, когда начнете расследование по делу о загадочном исчезновении доктора Подольского. Дело весьма щекотливое и трудное.

— У нас не бывает легких дел. Здесь возможен случай телепортации.

— Объясните, зачем вам понадобилось переодевать лейтенанта? — задумчиво спросил генерал. — Брюки явно коротки ему.

— Да, выглядит довольно комично, — майор Гаршин, глянул на экран телевизора, довольно улыбнулся. — Молодец лейтенант! Он переоделся всего за двадцать секунд. Весьма исполнительный и расторопный офицер. Недаром вы посылали его работать вместе с Подольским на научном судне.

«Какого цвета глаза у майора? — подумал генерал. — Голубые? Черные?… Все зависит от падающего на них света… Темно-голубые!»

— Надеюсь, лейтенант никогда не входил в ваш кабинет в таком виде? — спросил Гаршин. — И теперь он будет достаточно взволнован?

— Более, чем взволнован, — генерал подошел к двери кабинета, распахнул ее и посторонился, пропуская лейтенанта, который нес перед собой тяжелый кожаный чемодан.

— Куда его поставить? — спросил Чикоберидзе, переводя взгляд с генерала на сидевшего вполоборота к нему майора. От волнения смуглое лицо лейтенанта пылало огненным румянцем.

Генерал указал на широкий письменный стол и хотел было помочь лейтенанту, как вдруг его внимание привлек резкий поворот головы майора к наглухо задрапированному окну, — на черном бархате шторы четко проступал светящийся контур той же фигуры человека. Мало того, создавалось впечатление, что за шторой действительно стоял человек — так рельефно чётко оттеняли фигуру складки и изгибы бархата.

— Что же вы стоите, лейтенант? — спокойно спросил тот. — Раскройте чемодан, установите аппарат так, чтобы рефлектор излучателя был направлен к окну.

— Готово!

— Нажимайте попеременно кнопки… Черную, красную… Еще раз черную. Переведите тумблер в правое крайнее положение.

— Но я не могу! У меня что-то происходит с пальцами!

— Спокойно. — Гаршин чуть отклонился в сторону от рефлектора и сам включил тумблер.

Раздалось звонкое цвирканье, словно в кабинете запела неизвестно откуда появившаяся цикада. Внезапно, замигав, погасли лампочки люстры, отключился телевизор. Тонкий ярко-фиолетовый луч, сверкнувший в центре рефлектора, отделился от него, медленно проплыл через весь кабинет и лег на бархат. Гаршин переключил еще какой-то тумблер. Луч вытянулся в перпендикулярную полоску, она качнулась и, будто нанизанная на невидимую ось, завращалась с такой скоростью, что образовался единый фиолетовый круг. Штора приподнялась, раздался звон разбитого стекла и складки на бархате распрямились.

— Да, но здесь пятый этаж, — ошеломленно сказал генерал Рудный, опускаясь и стоявшее рядом с ним кресло.

Экран телевизора загорелся. Вспыхнули лампочки люстры. Гаршин поднялся, подошел к окну, отодвинул штору — стекло было целым, но казалось намного прозрачной соседних. Сквозь него были четко видны звездное небо и огромная оранжевая луна.

— Товарищ генерал, — майор вернулся к столу и выключил аппарат, — что вы хотели объяснить, когда сказали о пятом этаже?

— Не знаю. Затрудняюсь. Мы вызвали вас, как ученого эксперта по космическим разработкам. Все, что происходит сейчас вокруг нас, аккумулирует глобальное напряжение умов.

— Энергию общечеловеческого разума… Да, пожалуй. Пора отказаться от стереотипного мышления. До сих пор ученые боялись коснуться определенной сферы познания. Гласность раскрыла двери в необозримые тайны мироздания… Каково ваше мнение, лейтенант?

— Но это мог быть инопланетянин! — возмущенно отозвался тот. — Допустимо ли с ним такое обхождение? Достаточно того, что американцы преследуют и даже нападают на НЛО. Это может привести к уничтожению человечества. Если инопланетяне посещают нашу землю, значит, техника у них гораздо мощнее нашей.

— Итак, — инопланетянин? — Гаршин провел ладонью по своему высокому лбу. — Уверяю вас, ничего плохого не произошло. Мы просто воздействовали жестким лучом на инородное энергетическое поле. Наше оружие не может поразить объект инопланетян, они его просто нейтрализуют. Инопланетянин может погибнуть только от руки инопланетянина. Не отрицаю, возможно, существуют более совершенные миры, но и там тоже действуют извечные антиподы материи — зло и добро.

— Надеясь на гуманное отношение к себе, земляне должны быть сами предельно гуманными. Этот ваш жесткий луч!.. Вы можете объяснить произошедшее с нами?

— Выгляните в окно, и вы убедитесь, что никто, тем более инопланетянин, не лежит там, на земле. Мы просто воздействовали на неизвестное нам энергетическое поле, возбудителем, которого могли оказаться вы сами, как самый эмоциональный из нас.

— Я?!

— Да, вы. Науке известно весьма странное животное, а вернее, группа живых клеток, наделенных иммунитетом защиты. Собравшись воедино, эти клетки напоминают некое подобие передвигающейся по земле улитки. В момент опасности клетки словно растекаются по поверхности и становятся невидимыми для человеческого глаза.

— Но я сам видел это животное!

— Прекрасно. Значит, и у нас на земле есть много непознанного, интересного для людей с пытливым и широким умом. Итак предположим, что именно вы, лейтенант Чикоберидзе, стали причиной возникновения той странной фигуры, которая вот уже в течение двух дней преследует всех, кто общается с вами. Скажите, не произошло ли с вами нечто необычное до появления этой фигуры?

Лейтенант растерянно посмотрел на генерала Рудного и опустил голову.

— Да, произошло, — вместо него ответил генерал. — Но мне бы хотелось поговорить об этом с вами наедине. Вы свободны, лейтенант.

Генерал подвинул свое кресло поближе и впервые за все время разговора улыбнулся:

— А вы знаете, майор, вы сами похожи на инопланетянина, у вас глаза очень странного цвета.

— У меня контактные темные линзы.

— Понятно, — уже совсем весело сказал генерал. — Мне говорили о вас, как о талантливом ученом и превосходном эксперте, умеющем раскрывать самые запутанные дела, связанные с мистикой или, как в нашем случае, с явлением необычным.

— Смею вас заверить, товарищ генерал, что все раскрытые мной дела вполне прозаичны.

— Тогда что вы скажете об этом? — генерал открыл тумбу стола и вытащил довольно большую красного дерева шкатулку, украшенную ветвью черного коралла.

— О, это очень ценная вещь!

— Суть не в шкатулке, а в ее содержимом!

Гаршин осторожно открыл шкатулку, склонился над ней, затем развернул ее так, чтобы на нее попадало как можно больше света. Его глаза, казалось, вобрали в себя всю черноту южной ночи и только где-то глубоко в расширившихся зрачках теплились странные огоньки.

— Ирония! — наконец воскликнул он и, захлопнув шкатулку, откинулся на спинку кресла. — Боже мой! Это голограмма, изображающая некий призрак лица, на котором выделяются чудовищно искривленные губы. Впечатление такое, будто сама бесконечность мироздания глянула на меня из пучины времени, иронично искривив губы.

— То же самое сказал лейтенант Чикоберидзе, когда принес мне шкатулку.

— Чья она?

— Шкатулка принадлежит дочери доктора Подольского, Подольской Ирине Владимировне.

— Вот оно что! Я должен был догадаться! — майор Гаршин, взъерошив свою богатую шевелюру, встал и прошелся по кабинету. Его широкие плечи приподнялись, как крылья орла, и опустились. — Некогда я встречался с доктором Подольским и его дочерью. С восторгом читал его последние работы, где предполагается возможность встречи с внеземными цивилизациями.

— Да, но статьи писал не доктор Подольский, а его брат, — генерал нетерпеливо постучал пальцем по столу. — И в этом есть некий смысл.

— Разумеется! — Гаршин вновь уселся в кресло. — Исчезновение доктора Подольского взбудоражило весь научный мир… А с чем вы связываете непонятное исчезновение доктора Подольского?

— Но ведь и раньше у Бермудов происходили весьма странные вещи, — уклончиво ответил генерал.

— Хорошо. Предположим, имеется связь, если хотите, цепочка: знаменитый треугольник, исчезновение доктора Подольского, голограмма и наконец появление фантастической фигуры в вашем Управлении. Что же дальше?

Генерал Рудный недоуменно пожал плечами.

— Не надо было показывать Подольской голограмму лейтенанту Чикоберидзе. Появление странной фигуры связано именно с ним.

— Вы уверены?!

— Конечно, я это предполагал. Иначе незачем было переодевать его в штатское, конфузить. Мы вызвали в Чикоберидзе всплеск эмоций. Именно они, соответственно его фантазии, аккумулировали биополе… Стоп! — воскликнул майор Гаршин, склонившись к столу. — Почему Ирина Владимировна передала шкатулку именно Чикоберидзе? Они дружны?

— Общие интересы. Оба занимаются живописью.

— Но передать такую ценность?… Без дяди — Валентина Подольского. Ведь голограмму создал именно инженер Подольский? Затем передал ее брату, а тот подарил ее вместе со шкатулкой родной дочери. Так? Возможно, в тот день, когда должен был завершиться эксперимент в акватории Бермудов.

— Вы угадали. Именно шкатулка вместе с голограммой внезапно появилась в каюте, которую занимала Ирина Владимировна. Только инженер Подольский не создавал голограммы.

— Но он был на корабле во время эксперимента?

— Да, как технический консультант. Майор, вы кажется, недооцениваете всего происходящего.

— Я всего навсего прозаический землянин, — майор Гаршин улыбнулся.

Генерал опустил глаза — улыбка майора напоминала улыбку, воспроизведенную в голограмме.

— Товарищ генерал, вам известна причина, по которой дочь доктора Подольского, зная, где работает лейтенант Чикоберидзе, передала шкатулку именно ему?

— Наше ведомство осуществляло охрану научного судна. Лейтенант Чикоберидзе — один из тех, кто пытался найти доктора Подольского… Ирина Владимировна вновь надеется на нашу помощь. Эта вещь вызывает в ней чувство неопределенности, страха перед неизвестностью. Подольская уверяет, что стоит ей открыть шкатулку, как появляется некий призрак, который предлагает ей вернуться на научное судно.

— Ваши люди, наблюдая за Подольскими, разумеется не видели никакого призрака.

— Да, — генерал Рудный удивленно приподнял брови: — Мы вынуждены были прибегнуть к помощи психиатров, они сделали заключение, что Ирина Владимировна совершенно здорова.

— Но теперь, когда шкатулка у вас, призрак больше не преследует Подольскую?

— Напротив, он стал появляться гораздо чаще… Позвольте, не думаете ли вы, что шкатулка является как бы приводной станцией для призрака?

— Именно это я и предполагаю. — Гаршин поднялся и стал упаковывать стоящий на столе аппарат. — Где сейчас живут Подольские?

— На даче. О, это странная дача! Она построена так, что наши люди все время ограничены в перемещении по ней, и естественно не могут видеть всего, что происходит в других комнатах… Ночью Подольская предпочитает закрываться в своей комнате.

— Но ее дядя? Он как реагирует?

— Инженер Подольский настаивает на том, чтобы наши сотрудники вообще прекратили посещение дачи. Уверяют, что они с племянницей разберутся во всем сами.

— Вот на этом стоит остановиться! — Гаршин многозначительно щелкнул пальцами. — Товарищ генерал, а почему вы не сказали главного?

— Что именно? — генерал помог закрыть крышку чемодана. — Разве вас не информировали обо всем до приезда в наш город?

— Экспедиция продолжает работу по прежней программе, а следовательно, Подольских необходимо вернуть на судно.

— Откуда вы знаете о программе? — генерал Рудный поднялся, в его серых глазах блеснул огонек недовольства.

— Нет никого пронырливей корреспондентов. Я внимательно слежу за прессой.

— И нет ничего опасней бермудной гласности! — сердито сказал генерал. — Редактор газеты будет строго наказан!

— Вряд ли немцы потерпят вмешательства в их дела, — майор Гаршин посмотрел в лицо побагровевшего генерала и добавил:- Утечка секретной информации действительно есть. Тем более я должен принять участие в экспедиции.

— В качестве кого?

— Попытаюсь заменить в работе доктора Подольского.

— А если инженер откажется работать с вами?

— Тогда мне придется показать ему наш аппарат. Думаю, он его очень заинтересует. Ведь именно этот аппарат заставил ретироваться призрак… Но почему инженер позволил племяннице передать вам шкатулку?

— Еще раз повторяю — шкатулка передана без его ведома.

— Д-да, — задумчиво произнес Гаршин. Именно это предопределяет версию! Мне говорили, что братья прекрасно дополняли друг друга в обыденной жизни и науке.

— Не совсем так, — возразил генерал. — Валентин Подольский — инженер. Его интересы всегда или почти всегда отличались от интересов брата.

— Кое-что мне известно. Он путешественник, знаменитый охотник, тратящий все свои сбережения на опасные походы и на добычу экзотических животных… Чучела находятся на даче? Их много?

Во взгляде майора генерал прочитал нечто такое, что до глубины души потрясло его. Он понял: в стоящем перед ним человеке самой природой заложено золотое зерно проницательного мышления, которое неминуемо приведет к намеченной цели. В данном случае их желания совпадали — тайна семьи Подольских должна быть раскрытой.

— Не знаю. Он скрывает свой музей, если таковой существует, от наших сотрудников, — пытаясь проследить за ходом мысли майора, ответил генерал. — Хотя лейтенант Чикоберидзе видел в его доме весьма странную змею, Подольский выпускает ее на ночь, уверяя всех, что именно она не позволяет призраку проникнуть на дачу.

— Значит, ночью дача находится во власти двоих: Подольского и змеи. Какое счастье что шкатулка находится у нас! Ею, я почти в этом уверен, интересуются по крайней мере трое: хозяин шкатулки, некто, кто может встретиться при помощи шкатулки с ее хозяином, и третий…

— Кто же третий? — взволнованно спросил генерал.

— Инженер Подольский, которому возможно небезынтересно энергетическое излучение шкатулки… А чем особенна эта змея?

— Лейтенант уверяет, что у нее странный, осмысленный взгляд, — генерал пожал плечами. — Но этого не может быть!

— Как хорошо, что шкатулка находится у нас! — задумчиво повторил Гаршин.

— Какова же роль инженера Подольского?

— Не знаю, но думаю — весьма неприглядная.

— Понимаю, как у человека постороннего, у вас может сложиться предвзятое мнение о Валентине Подольском, но нам известно, что братья были очень близки друг с другом.

— И равны по таланту?

— Что ж, Валентин талантливый инженер, он прекрасно справлялся с довольно сложными заказами брата, многие его приборы успешно использовались на научном судне. Вы сможете убедиться в этом.

— А разве приборы не используются сейчас?

— Пользоваться созданной аппаратурой могли только два человека: доктор Подольский и его дочь.

— А сам Валентин Подольский?

— Он выполнял заказы брата, создавая отдельные блоки аппаратуры. Монтаж же всей зппартуры, вернее- всей системы, произвели доктор Подольский и его дочь.

— Парадокс! — Гаршин задумчиво потер переносицу. — Они полностью подчинены, идее научных исследований, пользовались великолепными новинками талантливого инженера, но словно отторгали его возможности воплощения самой идеи в реальность.

— Но Валентин Лазаревич Подольский никогда не претендовал на научное открытие, — поняв, что невольно попадает под влияние версии майора, с уважением возразил генерал. — Он технократ до мозга костей и только. Да вы сами убедитесь в этом.

— Правильно, я должен убедиться именно в этом, — задумчиво сказал майор Гаршин и пояснил:- Я должен убедиться в том, что инженер не тщеславен и писал свои статьи только как человек, интересующийся чем-то необычным… Когда я смогу выехать на дачу Подольских?

— Сейчас, если вы не устали! — возбужденно ответил генерал Рудный. — Мне импонирует ваше стремление увидеть в необычном элементарную жизненную ситуацию. Но знайте: отрицая возможность необычного, вы становитесь в один ряд с теми, кто вообще не хочет, а может быть, и не может воспринять возможную реальность непознанного.

— Непознанное всегда будет тревожить людей, — возразил Гаршин. — Но непознанное это всего лишь то, чего мы не знаем. Познавая непознанное, мы убеждаемся в безграничности реального.

— С вами тяжело спорить, — Рудный нажал на кнопку сигнального устройства и, когда в распахнутых дверях появился Чикоберидзе, сказал:

— Лейтенант, отвезите майора Гаршина на дачу Подольских. Вероятно, именно вам придется сопровождать майора во время его командировки.

— Всей командировки? — не скрывая радости, спросил лейтенант.

— Да, всей, — довольно сухо ответил за генерала Гаршин. — Именно вас я хотел бы видеть своим помощником. Нам придется поработать на научном судне.

Генерал Рудный удивленно поднял брови, многозначительно посмотрел на майора Гаршина, но промолчал. Он любил людей напористых, уверенных в необходимости действовать так, как они действуют. К тому же из центра приказали содействовать Гаршину во всем.

— Итак, договорились, — подумав, сказал генерал. — Будут ли у вас какие-нибудь просьбы?

— Пусть лейтенант отнесет аппаратуру и шкатулку в машину. А вы, товарищ генерал, позвоните по прямому проводу двадцать третьему и объясните ему создавшуюся ситуацию.

— Вы поразительный человек! — удивленно сказал генерал Рудный. — Вот улыбнулись и будто сбросили с себя десяток лет. С какого вы года?

— С шестидесятого. Разрешите идти, товарищ генерал?

— Мальчишка, совсем еще мальчишка, — вслух сказал Рудный, когда майор покинул кабинет. — Но хватка!.. Таких бы мне людей. Если он раскроет дело доктора Подольского… Возможно ли это?

Он подошел к окну и потрогал его пальцем. Стекло, на которое воздействовал жесткими лучами аппарат, было явно светлее других.


…Майор переоделся. Чикоберидзе, исподтишка наблюдавший за ним, отметил, что штатский костюм очень идет Гаршину и только старомодная шляпа придавала его лицу некоторый налет провинциальности.

— Как вас зовут? — спросил Гаршин.

— Вано… Вано Платонович, — ответил лейтенант.

— А меня- Василий Андреевич. В присутствии Подольских вы будете называть меня только так. Для Подольских я просто ученый.

— Понятно, — с уважением ответил лейтенант. — Только, товарищ… Василий Андреевич, как-то непривычно.

— Придется привыкать, — задумчиво произнес Гаршин. — В наших делах, Вано, есть много такого, что и не снилось мудрецам. Но всегда помните, реальность — это всего-навсего составная часть нашего фантастического бытия.

— Мудрено очень.

— А как вы объясните то, что произошло с нами сегодня? — Гаршин прищурился. — Человек, он только тем и человек, что является источником мысли… По лицу лейтенанта скользнула мрачная тень:

— А доктора Подольского мы так и не смогли разыскать. Тот странный остров!.. Василий Андреевич, разве может исчезнуть, а затем появиться опять целый остров?

— Отчего же нет? Я некогда встречал плавающие острова. Кораллы, водоросли, стволы деревьев: вот их основа. Эти островки отрываются от материков или родительских островов и некоторое время могут бороздить океан под напором ветров. Грустное напоминание о бренности жизни… Ба, да вот уже мы и проехали город. Впереди только звездная ночь, запах моря и цветущих садов.

— Еще полчаса и мы подъедем к даче Подольских, — оживился Вано. — Вы не представляете себе, какая замечательная женщина Ирина Владимировна!

— Конечно, не представляю, — Гаршин искоса посмотрел на лейтенанта и рассмеялся.

Его тихий смех был так кстати лейтенанту Чикоберидзе. Тот почувствовал себя намного спокойнее и с облегчением подумал, что за внешней суровостью в майоре скрывается мудрая душа мыслителя, вынужденного выполнять нелегкое дело.

Скоро они въехали в дачный поселок. Майор приказал остановить машину и сказал,

— Дорогой Вано, дальше мы пойдем пешком. Вы понесете аппарат, а я возьму рюкзак, в котором лежит шкатулка. Ох, как чудесно пахнут сады!

— Можно было бы подъехать прямо к даче, — сказал Чикоберидзе и смутился. — Извините, Василий Андреевич, не терпится увидеть Подольских.

— И все же придется прогуляться. Люблю ночные прогулки. Они бодрят, мобилизуют в человеке ясность мысли.

Дачу Подольских можно было узнать издали. Это было весьма оригинальное строение, выполненное в форме корабля, взметнувшего к небу мерцающие серебряные паруса.

— Почти по Грину, — остановившись, тихо произнес Гаршин. — И глядите, глядите, Вано! Там, у капитанского мостика, где едва теплится ночной фонарь!.. Что это? Фигура в белом, и она движется, растет, отрывается от корабля, парит над садом призрачным демоном!.. Ах, как жаль, что погас фонарь. Изумительное зрелище- плод блестящей инженерной мысли!

— Но этого никогда не было раньше! — лейтенант, изумленный не менее своего спутника, сунул руку в карман, где у него лежал пистолет и тут же с отвращением и стыдом выдернул ее. — Василий Андреевич, я никогда не видел ничего подобного!. Видите, чуть ниже, в пассажирской каюте, за иллюминатором вспыхнул свет? Кто-то плачет?… Это Ирина Владимировна!.. Напрасно генерал приказал снять наблюдение за дачей, Василий Андреевич!

— Успокойтесь, Вано. Пока мы живы и можем подчинять разум своей воле, все происходящее вполне объяснимо. Поспешим же!

Они поднялись по лестнице, имитирующей подвесной трап корабля, и Вано громко постучал в массивную дверь рубки. Плач прекратился. Осветились электрическим светом иллюминаторы левого борта. Спустя несколько минут, послышались тяжелые, неторопливые шаги, щелкнул замок и дверь распахнулась. В дверном проеме стоял массивный, высокий человек в наброшенном на широкие плечи японском халате. Его лицо казалось равнодушно сонным.

— Здравствуйте, Валентин Лазаревич! — громким от волненья голосом сказал Чикоберидзе. — Извините за столь позднее вторженье, но я вынужден был проводить товарища Гаршина на вашу дачу.

— А что это за птица? — довольно грубо спросил инженер Подольский.

— Я думаю, можно познакомиться в более благоприятной обстановке, — поправив висевший на плече рюкзак, устало сказал майор. — Не переношу полетов, но всегда вынужден летать самолетом. Извините, но я думаю, что уже завтра мы с Ириной Владимировной должны вылететь на Бермуды.

— Так поспешно? — глаза Подольского сверкнули из-под сросшихся над переносицей широких бровей. — Но племянница не совсем здорова.

— Вот об этом я и хотел поговорить с ней. В случае отказа, мы вынуждены будем всего за один день подобрать на ее место нового сотрудника.

— Никогда не видел вас раньше. — Подольский нехотя отступил в сторону, пропуская нежданных гостей.

— Зато я знаю о вас очень многое. С восторгом читал ваши статьи… Широта взглядов необычайная!

— Не думаю! — раздраженно возразил Подольский. — Многие считают меня просто сумасбродом.

— Я так не считаю, — майор Гаршин снял шляпу. — Как вы, наверное, уже догадались, я назначен в экспедицию вместо вашего пропавшего брата.

— Вы знакомы с его системой обнаружения неординарных биополей? — с удивлением спросил Подольский.

— Подобную систему мы создали в филиале института космических исследований. Подобную, только подобную. Я знаю, что вы во всем помогали своему брату и вложили в его аппарат большую долю труда. Мне бы хотелось видеть вас на корабле в роли технического консультанта… Возможности, материальные возможности нашего института почти неограничены. Ставка, превышающая вашу прежнюю в два-три раза, могла бы устроить вас?

— А почему вы решили, что я затруднен в средствах? — насторожился Подольский.

— Вряд ли вы затруднены в средствах, — майор Гаршин постарался придать своему голосу более доверительный тон. — Но я лично заинтересован в том, чтобы рядом со мной на корабле был такой человек, как вы.

— Не понимаю.

— Вы один из известнейших охотников планеты, я- человек отдающий охоте все свое свободное время.

— Вот оно что! Черт возьми! Вы почти заинтересовали меня. Проходите, как вас там?…

— Василий Андреевич Гаршин, — майор протянул руку. Его ладонь утонула в огромной лапище Подольского.

— Ого! — воскликнул Подольский, почувствовав сопротивление своему рукопожатию.

— Oго! — повторил за ним майор Гаршин, напрягая мускулы.

— Нет, вы меня определенно заинтересовали! — с какой-то веселой злостью повторил Подольский. — Редко встречаются столь сильные люди. Определенно занимаетесь не только наукой… Лейтенант, немедленно идите к моей племяннице, скажите, чтобы приготовила ужин… Прошу, Василий Андреевич, в мои аппартаменты. Хочу немедленно убедиться в том, что вы охотник!

Они сошли на нижнюю палубу, если так можно было назвать второй этаж удивительной дачи, спустились в трюм.

«Да, инженер Подольский несомненно талантлив, — думал майор, едва поспевая за хозяином. — Сколь великолепна система освещения и взаимодействующая с ней механика! Стоит только инженеру приблизиться к любой двери, направить ладонь к электронному замку — вспыхивает лампа дневного света и двери бесшумно распахиваются. А что если голограмму „иронии“ изобрел он? Тогда моя версия разлетается в прах… Но возникшая над дачей фигура в белом? Что это было?»

— О чем вы думаете? — спросил Подольский, останавливаясь перед квадратной, обитой китайским шелком дверью.

— Не перестаю восхищаться вашим гением, — искренне ответил гость. — Жаль, что раньше не был знаком с вами, хотя с вашим братом приходилось встречаться, очень давно,

— Мой брат! — Подольский на секунду повернул голову к Гаршину, и в его глазах блеснули слезы. — Стоит ли говорить о том, кого уже не вернешь? Бермуды сделали свое дело. Мы мечтали с братом пробудить умы человечества, и вот теперь все рассыпалось, растворилось. А всему виной тот проклятый плавающий остров, в тайну которого решил проникнуть мой брат.

— Есть тайна?

— Есть нечто большее, чем тайна. Но это надо было видеть своими глазами! — сказал Подольский, открывая дверь. — Входите.

— Такого я не ожидал! — изумленно воскликнул Гаршин, переступив порог. — Поразительно, как вам все это удалось создать? Если бы не миниатюрные формы, я готов был бы поклясться, что все чучела сделаны из добытых животных! Белый носорог… Тапир… Африканский шерстистый варан… Галапагосская игуана. Суматранский тигр!

— Недурно, — похвалил Подольский. — Разбираетесь в экзотических животных. Их добыл я! Видите, пули попали в самые уязвимые места.

— Такое сделать невозможно!

— Невозможно? — Подольский, не разжимая губ, хохотнул, но тут же оборвал смех и с восторгом и гордостью добавил:

— Не один вы не поверили в реальность увиденного. Но ведь давно известно, что подсушивая и подвергая кости определенной обработке, можно в десятки раз уменьшить их в объеме.

— И кости скелета?

— Разумеется, если использовать жесткие лучи. Желаете небольшой экскурс в страну философии?

— Думаю, что смогу быть вполне заинтересованным слушателем.

— Заинтересованным? — в голосе Подольского послышалась настороженность, а взгляд его светлых прищуренных глаз, казалось полоснул собеседника.

«Необходимо следить за своей речью», — недовольно подумал майор, но безмятежно пожал плечами и сказал:

— Меня всегда интересовала возможность поговорить с человеком необычным. Я читал некоторые ваши статьи и поражался тому, что в вас словно бы уживаются два человека: один- технократ, другой- человек необузданной фантазии, извините, желающий доказать миру то, чего не может быть.

— В этом мире может быть все, даже красная рыба, — машинально возразил Подольский, и странная судорога перечеркнула его суровое лицо. — Например, кета… Я бы не хотел стать ученым с вашим складом мышления, — вы заранее отрицаете возможность необыкновенного, и брат мой тоже отрицал. Тем самым вы обрубили под собой корни и никогда не сможете осознать истинной вершины совершенства. Пожалуй, у нас разные точки зрения, и я не смогу, не стану посвящать вас в свою философию.

— Нет, так нет, — с сожалением согласился майор Гаршин. — Одно мне неясно, как вы умудрились добыть именно тех животных, которые занесены в мировую красную книгу?

— Осуждаете!

— Завидую, искренне завидую вам! — Гаршин, изобразив на лице крайнее волнение, подошел к миниатюрной копии тапира и притронулся к ней пальцем. — Обладаете бесценным сокровищем!

— Все в прошлом, — раздраженно возразил Подольский. — Теперь экспонаты ничего не стоят. Глупо, но я не могу сдать чучела даже в музей. Скопище баранов тотчас поднимет вой. Как же — инженер Подольский поднял руку на святая святых!

— Действительно, только охотник может понять охотника. Я бы рискнул пожертвовать многим, чтобы добыть хотя бы одно из этих животных.

— В акватории Бермудов есть еще более интересные животные, — Подольский с облегчением вздохнул. — Возможно, нам удастся поохотиться на них.

— Так вы летите со мной?

— Надо подумать.

Подольский стоял, прижавшись спиной к прямоугольной дверце. Внезапно дверца, несмотря на его сопротивление, стала приоткрываться, послышалось громкое шипенье и показалась голова огромной змеи. Гибкое тело словно вытекало из темного убежища.

— Не нападает? — стараясь казаться спокойным, спросил майор.

— При мне не нападает… Зовут ее Машенькой. Неправда ли, красивая анаконда? Мне ее подарили.

— Никогда не видел анаконды столь странной расцветки, серебристый узор на ее коже восхитителен. В ней есть что-то неземное. И каков взгляд! Он просто леденит душу! Кто вам подарил такое чудо? Далекий друг?

— Очень далекий, — неопределенная усмешка искривила тонкие губы Подольского. — Идите, Гаршин, наверх, отужинайте с Ириной.

— А вы?… В анаконде метров семь…

— Сейчас я ее накормлю, и все будет в порядке. Машенька любит путешествовать по даче.

— Вы хотите сказать?!

— Комната для гостей, спальня племянницы и зал закрываются на замки, которые Машенька не может открыть. Идите же! Не раздражайте мою подругу.

Майор торопливо покинул «музей». Как только закрылась дверь, он шагнул в сторону и прижался ухом к переборке. За ней раздался скрип — что-то довольно тяжелое передвигали по паркету.

«Это скрипят колесики кресла», — Гаршин удовлетворенно качнул головой, а заметив над дверью высветлившееся стекло смотрового «глазка», сопоставил высоту его расположения с ростом стоящего на кресле Подольского и мгновенно вычислив конус видимого пространства, пригнулся, продвинулся на несколько метров вперед; выхватил из кармана носовой платок и, медленно выпрямившись, стал обтирать платком лицо и шею. «Вот так-то, инженер Подольский! Теперь вы видите, что я ни на секунду не задержался возле двери „музея“. Я лишь обронил платок и, поднимая его, потерял некоторое время… Вы видите, как я напуган вашей Машенькой, и вряд ли посмею разгуливать ночью по даче. Теперь надо выиграть время… Еще ничего не ясно и версия витает в воздухе. Витает в воздухе!»

Гаршин неторопливо поднялся по трапу, закрыл за собой люк и… стремительно бросился к рубке. Как он и предполагал, дверь рубки была не заперта. Он взбежал по винтовой лестнице и оказался в подвесной мансарде. Нашел выключатель, но тут же отдернул руку, разглядев в полумраке какие-то серые овалы. «Зеркала! Но на что проецируется изображение?». Он подошел к небольшому оконцу- над крышей, изогнутой в виде паруса, раскачивался рулон черной материи.

«Если потянуть за трос, развернется достаточно широкий экран, — понял майор. — Но тогда на человеке, пытающемся изобразить некое мистическое существо, должна быть соответствующая одежда!»

Он потерял на поиски несколько секунд. Когда же, в одной из укромных ниш, обнаружил белый балахон с широкими очень длинными рукавами, то тут же положил его обратно и побежал вниз. Он почти летел, едва касаясь ногами ступенек лестницы.

Возле каюты — гостинной, откуда доносились неясные голоса, он остановился, усилием воли сдержал дыханье и толкнул дверь. За столом сидели лейтенант Чикоберидзе и изящная красивая женщина с пушистыми длинными волосами, рассыпанными по хрупким плечам.

— Садитесь пить чай, — не поднимая глаз, пригласила она.

Чикоберидзе, увидев майора, приподнялся, густо покраснел, заметив его предостерегающий взгляд и медленно опустился, неловко обронив ложку.

Звон заставил женщину поднять голову. Затрепетали густые ресницы. Ее синие глаза распахнулись так широко, что показалось, будто среди вызревшей пшеницы внезапно открылись два синих озера.

— Вы?! Это вы, Василий Андреевич?!! Мне говорили, что вы погибли в одной из экспедиций. Боже мой!.. Неужели отец обманул меня?

— Он сделал это ради вас. Вы должны были закончить аспирантуру и стать его надежной помощницей. Он не хотел выдавать замуж свою дочь за простого инженера. Это и понятно. У вас прекрасное будущее, интересная работа.

— Но раз вы здесь, значит?…

— Это еще ничего не значит, — довольно сухо прервал Подольскую Гаршин. — Забудьте того глупого студента, который когда-то ухаживал за вами. Все в прошлом.

— Вот такие дела, дорогой Вано, — она поглядела на буквально остолбеневшего лейтенанта и грустно добавила, — все в прошлом. Действительно, как вы только что говорили мне, ваш товарищ неординарен. С этой минуты мы с ним вообще не знакомы.

Лейтенант Чикоберидзе растерянно улыбнулся и побледнел, — он услышал легкое жужжанье какого-то мотора, затем увидел, как разошлись янтарно-желтые половицы и снизу, в открывшийся проем, плавно выдвинулось похожее на трон кресло с улыбающимся Подольским.

— Решил еще несколько минут побыть с вами. — Подольский посмотрел на племянницу, и улыбка медлено сползла с его лица. — Что-нибудь случилось, Ирина?

— Я вновь видела фигуру в белом.

— Фигуру в белом? Когда?

— До того, как пришли гости.

— Ах, эти нелепые загадки. Жаль, что у нас не будет времени разобраться в них- товарищ Гаршин предлагает вернуться нам на судно… Но ведь ты не совсем здорова, Ирина. Может быть, откажемся от повторного эксперимента?

— А вы, вы тоже полетите с нами? — Ирина Владимировна посмотрела на спокойно пьющего чай Гаршина.

— Разве Вано Платонович не сказал вам, что именно я должен продолжить эксперимент вашего отца? Вот только вы не совсем здоровы.

— Я совершенно здорова! — нервно возразила Ирина Владимировна.

— Возможно. Скажите, вы ничего не привезли с собой необычного из акватории Бермудов? — спросил Гаршин, еле приметно покачав головой.

Подольский впился взглядом в лицо племянницы, машинально наклонился к столу.

— Привезла ли я что-нибудь? — в глазах Ирины Владимировны промелькнуло удивление — она заметила тайный знак Гаршина.

— Какой-нибудь коралл, камень. Любой предмет, который бы мог создать сильное поле? — добавил Гаршин и спокойно отхлебнул из чашки чай.

— Нет, ничего такого, — неуверенно ответила Ирина Владимировна, и увидев, как Гаршин удовлетворенно прикрыл глаза, уже более твердо повторила: — Нет! Впрочем и на этот раз я возьму с собой все, что было со мной на научном судне. Здесь ничего не останется. А насчет биополей и излучений внеземного происхождения можете поговорить с дядей, он больше верит во все это.

— Да, верю! — глухим голосом сказал инженер Подольский, переводя взгляд на Гаршина. — И здесь я больший знаток, чем мой брат. Его мышление всегда было ограничено жесткими рамками реальных знаний… Извините, молодые люди, пойду отдыхать, да и надо подготовиться к отлету, соберу инструмент и охотничьи принадлежности. Чему вы улыбаетесь, Гаршин?

— Хорошо здесь. Если позволите, мы посидим за чаем еще несколько минут. Необходимо обсудить некоторые детали, — он посмотрел на поднявшегося из-за стола хозяина. — Да, а как ваша Машенька? Она случайно не помешает нашей беседе?

— Не беспокойтесь. Конечно, ей необходимо движение, но я ее выпущу только через час.

— Прекрасно, — Гаршин посмотрел на часы. — Завтра вылет в девять часов утра. Лейтенант, сообщите об этом вашему начальству.

— Почему такая спешка? — Подольский обернулся возле распахнутой двери.

— Еще два-три дня и активность акватории пойдет на убыль.

— Можете позвонить от нас, — вмешалась в разговор Ирина Владимировна. — На даче есть телефон.

— По-моему, его отключили, — возразил Подольский. — Я только что пытался позвонить директору зоопарка, хотел чтобы он позаботился о Машеньке… А телефон не работает. Спокойной ночи, молодые люди.

Как только Чикоберидзе покинул гостиную, Гаршин поднялся, подошел к Ирине, положил руки на ее вздрогнувшие плечи и сказал:

— Я столько лет искал этой встречи. Столько лет!

— Вы плохо меня искали.

— Мне очень долго пришлось работать за границей.

— Господи! Неужели это правда? — Она прижалась щекой к его ладони. — У меня нет сил подняться…

Гаршин склонился и поцеловал ее мокрое от слез лицо.

— Успокойся, я не позволю никому обидеть тебя.

— Я не совсем здорова. Что-то странное происходит со мной. Мне кажется, я схожу с ума. После того, как тот проклятый остров исчез вместе с моим отцом, я боюсь всего.

— Об острове мы поговорим на судне. Я узнавал — система аппаратуры твоего отца готова к проведению эксперимента. Мы должны разгадать эту тайну. Ведь каждая тайна — это всего лишь непознанная реальность. Теперь нам надо поговорить о главном. У нас осталось всего полчаса. Сосредоточься и отвечай только на мои вопросы.

— Но зачем?!

— Я люблю тебя, мне страстно хочется говорить о другом, но сейчас ты должна отвечать только на мои вопросы. Итак, считаешь ли ты своего дядю и отца равными по значимости учеными?

— Нет. У отца все было поставлено более фундаментально, хотя он действительно, пользовался гениальными изобретениями брата, создавая систему наблюдения и противодействия внеземным энергетическим полям.

— А прав ли Валентин Лазаревич, утверждая в статьях, что НЛО это реальные летающие аппараты?

— Не думаю. Но и не отрицаю того, что науке еще не известно очень многое. Отец называл статьи брата околонаучными, авантюрными вымыслами. Он даже говорил мне, что в конце концов должен будет запретить моему дяде участвовать в экспедициях… Только в последние свои дни он, кажется, изменил свое мнение: надолго закрывался в отдельной каюте вместе с Валентином Лазаревичем и беседовал с ним.

— Когда отец подарил тебе шкатулку?

— Он не дарил ее мне, — лицо Ирины, побелело, как мел. — Я бы хотела забыть о ней!

— Значит, подарил Валентин Лазаревич?

— Нет. Она появилась в моей каюте после того, как Валентин Лазаревич оставил моего отца на злополучном острове.

— Ты видела этот остров?

— Его видели все, кто находился на судне… Мы не могли подойти к нему — уже в нескольких милях от острова, судно подвергалось мощному облучению, мгновенно отказывали компьютеры и двигатели.

— И все же братья были на острове…

— Да. Они подошли к нему на лодке. Когда дядю допрашивали люди генерала Рудного, он уверял, что ничего не помнит. Это могло случиться при длительном воздействии непонятного излучения.

— Зачем Валентину Лазаревичу зоомузей, где собраны редчайшие животные нашей земли?

— Он хотел подарить его кому-то.

— Какому-нибудь обществу?

— Нет. Он хотел подарить экспонаты кому-то одному. Именно поэтому он уменьшил из размеры до предельно возможных… У меня страшно разболелась голова.

— Последний вопрос: что такое- «красная рыба»?

— Знаю только одно, что он пытался добыть ее и для этого изобрел гарпун… Василий, я боюсь сойти с ума. В последние дни меня преследует белый призрак. Его фигура очень похожа на фигуру моего отца.

— Вполне понятно. Ведь Валентин Лазаревич близнец твоего отца. Да, да, Ирина, здесь все намного проще, чем ты предполагаешь. Белый призрак — всего-навсего проекция фигуры Валентина Лазаревича.

— Плоская антенна?… Ее можно свернуть в рулон, но можно и растянуть как полотно… Но это жестоко!

— Да, видимо дядя решил заставить тебя отказаться от продолжения эксперимента. Нам надо разобраться во всем. Не знаю, будет ли удобно, но я вынужден провести ночь в твоей комнате.

— Что за глупости ты говоришь, конечно удобно, — просто ответила Ирина. — Слышишь шаги? Это возвращается Вано. Я ухожу, и буду ждать тебя у себя. Моя дверь — третья налево… Будь осторожен, Валентин Лазаревич выпускает на ночь змею. Отвратительная дрянь! Он привез ее из экспедиции и за полторы недели она превратилась в гиганта. Вероятно, подействовало облучение.

— Облучение? Возможно. Торопись, прошло около часа.

— Все выполнено, Василий Андреевич, — сказал лейтенант, как только вошел в гостиную. — Вылет завтра в девять часов утра. А где Ирина Владимировна? Надо ее предупредить.

— Я скажу ей сам. Можете отдыхать, Вано.

То, что произошло минуту спустя, заставило Гаршина действовать незамедлительно. Он услышал легкий вскрик вышедшего лейтенанта, затем звуки борьбы. Распахнул дверь. В полумраке коридора кружился и издавал шипение живой клубок тел. Майор бросился вперед и ребром ладони нанес страшный удар чуть ниже двух зеленых фосфорисцирующих глаз. Клубок распался. Гаршин был буквально сдвинут в сторону стремительно ускользающим телом змеи. Освобожденный из ее колец лейтенант прижался к стене и тихо выругался:

— Ч-черт возьми! Почему инженер Подольский не предупредил, что у него есть и другая змея? Я видел Машеньку, она не более одного метра.

— Когда вы ее видели?

— Неделю назад. Ирина передавала мне шкатулку… Это было в саду… Я увидел лежащую на ветви яблони змею. Она приподняв голову, казалось, тоже разглядывала шкатулку… Я взял палку, но Ирина Владимировна сказала, что змея принадлежит Валентину Лазаревичу… Но этого не может быть! Она не могла вырасти до таких размеров за несколько дней!

— И все же она выросла. Вано, идите в ту комнату, где мы оставили свои вещи, и сделайте все возможное, чтобы у нас не похитили шкатулку. Интересно, для чего Подольский выключил в коридоре свет?

Ирина Владимировна ждала Гаршина — едва он переступил порог, шагнула ему навстречу и, дрожа от страха, прошептала:

— Кто-то отключил свет. Если бы ты не пришел, я бы сошла с ума. Происходит нечто ужасное, мне чудится голос моего отца!

— И он требует, чтобы ты вернула ему шкатулку?

— Да! — удивленно ответила Ирина Владимировна. — Неужели ты это предполагал заранее?

— Нет, я подумал об этом только что. Твой дядя мастер на все руки… Тиш-ше.

— Верни шкатулку. Положи ее в верхний сейф и нажми кнопку. Шкатулка принесет тебе несчастье, — послышался откуда-то сверху глухой неторопливый голос.

Майор Гаршин достал из внутреннего кармана блокнот с авторучкой, вырвал лист, что-то написал, а затем едва слышно спросил:

— Где находится сейф?

— Вон там, возле шкафа, — Ирина взяла его за руку и подвела к противоположной стене.

— Поразительно, он даже звук сфокусировал так, что кажется, будто голос доносится не из его комнаты. — Майор нащупал дверцу сейфа, открыл ее, вложил в сейф лист блокнота и нажал на кнопку. Вновь прикоснулся к сейфу и почувствовал, что тот медленно разворачивается на невидимой оси.

— Что ты ему написал? — только сейчас осознав сказанное Гаршиным, спросила Ирина.

— Что ты отдашь шкатулку красной рыбе. Уверен, больше твой дядя не станет тебя тревожить, если только он не законченный негодяй.


— Товарищ Гаршин, — капитан, высокий сухощавый человек с выбритой наголо головой, задумчиво глядел в Набегающие издалека ленивые волны, — я не могу вы-полнить вашу просьбу, она нереальна.

— Почему? — майор нервно расхаживавший по палубе, остановился напротив капитана. — Почему мы не можем продвинуться всего на несколько миль вперед? Мы — люди науки, и должны рисковать до предела.

— До известного предела, — спокойно возразил капитан. — Любой эксперимент должен предполагать разумную возможность изучения непознанного. Активность излучения увеличилась настолько, что возникла реальная опасность.

— Так ведь реальная!

— Товарищ Гаршин, не знаю по каким причинам, но вам лично и Подольским разрешено действовать так, как вы считаете нужным. Но я не могу рисковать жизнью всего экипажа. Ведь даже Ирина Владимировна не может гарантировать, что система жесткой локации полностью нейтрализует неизвестное науке излучение. По вашей просьбе мы подготовили два катера, они стоят у борта корабля. Но я предупреждаю, как только опять увеличится сила излучения, я вынужден буду отвести корабль на несколько миль назад.

— Хорошо, капитан, не будем спорить, — майор Гаршин поднял к глазам бинокль. Ну вот и он! Я вижу какой-то остров!

— Остров?! — капитан выхватил из рук собеседника бинокль и подошел к борту. — Действительно… И он, как две капли воды, похож на остров, на котором потерялся доктор Подольский! Что вы собираетесь делать?

— Я поплыву к нему, — твердо ответил Гаршин. — Уж очень нравятся мне плавающие острова. Заметьте, какая экзотическая там растительность: пальмы, кустарники…

— Придется радировать в центр.

— Радируйте, капитан, а я спущусь и поговорю с лейтенантом Чикоберидзе. Хочу удостовериться, что ничего не исчезло из нашей каюты.

«Для него не существует невозможного, — думал капитан, глядя вслед спускающемуся к каютам Гаршину. — Ему дана возможность распоряжаться своей судьбой так, как он считает нужным… Но что это? Они посходили с ума! Подольский решился плыть один?»

От борта корабля стремительно отошел и помчался навстречу набегающим волнам небольшой катер.

Спустившись по трапу, он заметил, что дверь каюты открыта и раскачивается в такт бьющим в борт корабля волнам. Подойдя к ней замер от удивления — на полу, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту, лежал лейтенант.

— Занятная картина, — пробормотал майор, опускаясь перед своим товарищем на корточки. — А я ведь думал, Вано, что с инженером Подольским у нас могут быть неприятности. Давайте освобожу вас от кляпа. Та-ак. Теперь повернитесь на бок, надо развязать вам руки.

— Товарищ майор! — гневно воскликнул лейтенант. — Он напал на меня сзади! Я найду его и потребую объяснений!

— Вряд ли. Подольский наверняка уже сбежал с корабля.

— Куда он мог сбежать? На сотни миль одна вода.

— Вы ошибаетесь, Вано, есть остров. И это- плавающий остров. Вы так взволнованы, что вновь называете меня майором.

— Василий Андреевич, позвольте мне плыть с вами. Я должен встретиться с ним! Он похитил шкатулку Ирины Владимировны!

— Значит, есть взаимосвязь между шкатулкой и тем, что произошло с доктором Подольским на острове, — Гаршин похлопал его по плечу. — Все близится к развязке, дорогой мой Вано. Сейчас вы пойдете к Ирине Владимировне и скажете ей, чтобы она привела систему жесткой локации в рабочее положение. Корабль должен быть защищен от воздействия излучения.

— Василий Андреевич!..

— Выполняйте приказ, лейтенант. И помните: от работоспособности системы может зависеть и моя жизнь. Пойдете к Ирине Владимировне ровно через десять минут…

Узнав о намерениях Гаршина, Ирина Владимировна установила связь с капитаном и потребовала, чтобы тот не отпускал его.

— Поздно! — прозвучал усиленный мегафоном голос капитана. — Катер уже отчалил.

— Остановите его! В крайнем случае — преследуйте!

— Это невозможно. Сила излучения увеличивается с каждой минутой.

— Лейтенант Чикоберидзе! — звонким от волнения голосом скомандовала Ирина Владимировна. — Немедленно на палубу! Расчехляйте антенны жесткой локации.

Все, что приказывала потом Подольская, Чикоберидзе исполнял с предельной скоростью и точностью. В считанные минуты аппаратура была подготовлена к работе. Ирина Владимировна сама проверила фокусирование «жестких» лучей и, когда они слились в одну сверкающую желто-оранжевую полосу, направила ее в сторону катера Гаршина. Полоса опустилась чуть правее, затем поднялась вверх и прорезала волны впереди по курсу.

Послышался отдаленный гул. Взметнувшиеся клубы пара поплыли над океаном. Катер не изменил курса. Тогда Ирина Владимировна отключила систему и закрыла посеревшее лицо руками.

Капитан приказал поднять якорь и вывести корабль из зоны облучения.

Майор Гаршин, закрепив рукоять управления механическим тормозом, рассматривал в бинокль таинственный остров. Он уже хорошо различал раскачивающиеся от ветра пальмы, зеленую полосу зарослей. Несомненно это был реальный остров. Внезапно его внимание привлек ярко-алый плавник какой-то большой рыбы и темное пятно у его основания.

«Вот и встретились, — майор торопливо увеличил резкость линз. — За плавник „красной рыбы“ держится человек или существо, похожее на человека. Скорость-рыбы намного превышает мою. Мы сближаемся!»

Мотор шлюпки заглох. Гаршин в знак приветствия скрестил ладони и, вскинув их над головой, поднялся.

«Красная рыба» сбавила скорость, проплыла в нескольких метрах от шлюпки, медленно развернулась, и тогда стал виден тот, кто скрывался за ее плавником. Рыба распрямила боковое перо и прятавшийся за ней человек — именно человеком мог назвать майор Гаршин возникшее перед ним существо, — взобрался на перо, как забираются на плот пловцы. С минуту они разглядывали друг друга. Незнакомец был великолепен. Поражали его глаза. Они были без привычных землянам зрачков и сияли на смуглом лице как две огромные жемчужины.

— Шагр! — спокойно и гордо произнес он. — Так меня зовут.

— Василий Андреевич, — майор Гаршин готов был поклясться, что Шагр не открыл рта, но он ясно слышал его по-юношески звонкий голос.

— Да, мы так говорим, — на лице Шагра появилась улыбка. — Мы понимаем ваши мысли… Я действительно оттуда. — Он указал пальцем вверх. — Там много миров, подобных вашему. Земляне уже догадались, что материя бесконечна, но все еще не представляют бесконечность разумных миров… Зачем мы прилетаем на Землю? Земля- связующее звено в общей системе мироздания, но вы сами можете уничтожить свой дом.

— Именно поэтому вы изучаете наши ракетные базы? Поэтому появились над Хиросимой, когда там была взорвана атомная бомба?

— Да. Мы могли бы нейтрализовать все опасные системы землян, но хотим, чтобы вы сами разобрались в своих делах. Только самые подготовленные умы могут воспринять наше появление без ужаса, который может сбросить человечество в бездну черной материи… Вам страшна смерть, хотя вы знаете, что смерть это- всего лишь изменение материи.

— Слабое утешенье. Человек со своим разумом воспринимает жизнь и смерть совсем по-иному. Мы страшимся смерти. Мы любим жизнь!

— Тогда почему вы не только убиваете друг друга, но и нападаете на наши корабли, и мы вынуждены нейтрализовать материю землян… Вчера вы чуть было не растворили меня жестким лучом… Прощаю… Да, вы правильно меня поняли: подарив шкатулку Подольским, мы надеялись, что ученые смогут объяснить землянам весь ужас черной материи. И вы перестанете убивать друг друга.

— Шагр, ваша одежда? Она набрана из тончайших металлических пластин.

— Мы защищаемся от вас и от тех, чей разум также пока не воспринимает общность системы мироздания. Эти бывают выше вас на ступень… Сколько мне лет? Триста земных. Я еще очень молод, именно поэтому меня интересует жизнь землян, мне нравится здесь… Нет, нет, ваш разум еще не готов к восприятию и почти каждый из вас ценит только свою жизнь, только свою внешнюю оболочку. Вы еще не осознали общей ответственности друг перед другом. Я ясно выражаю свои мысли?

— Достаточно ясно. Но я вынужден действовать по законам землян. — Гаршин на секунду задумался. — Шагр, кому хочет передать похищенную шкатулку инженер Подольский?

— Разуму низшей системы. Мы все еще не можем переделать ее, она сопротивляется. Шкатулка должна принадлежать землянам.

— Не уплывайте, Шагр!

— Вы во всем разберетесь сами, — Шагр ободряюще улыбнулся и прощально помахал рукой. — Мне необходимо пополнить свое энергетическое поле, иначе низший разум растворит меня. Сегодня их корабль прилетит на Землю за своим пилотом.

«Красная рыба» развернулась и стремительно умчалась в даль океана.

Заработал мотор шлюпки. Гаршин едва устоял на ногах, опустился на сиденье и решительно направил суденышко к острову.

Остров был не так велик, как он предполагал. Пройдя по берегу небольшой лагуны с сотню метров, он обнаружил привязанный к нависшему над водой корню катер. Он решил спрятаться в зарослях и ждать.

Шло время. Бледнело опускающееся к горизонту солнце. Меркнущие его блики растворялись в набегающих волнах.

Майор уже стал сожалеть о том, что не обследовал остров сразу как вдруг на поляну вышел человек. На своей спине он нес обвисшее тело.

«Вот и вновь встретились братья Подольские, — подумалось Гаршину. Сжав кулаки он продолжал наблюдать из засады. — Добро и зло. Вечные силы, движущие помыслами людей!»

Инженер Подольский, тяжело дыша, остановился возле катера, положил тело брата на заднюю скамейку и попытался развязать узел веревки. Узел не поддавался.

— Надо было захватить с собой нож, — довольно громко произнес майор Гаршин. — Вы не очень предусмотрительны, Валентин Лазаревич!

— Ну и вам не помешала бы осторожность, — хладнокровно ответил инженер. Он выпрямился, глядя из-под нависших бровей в сторону зарослей. — Выходите, Гаршин, раз вы решились поговорить со мной. Где же вы?

— Здесь, — майор раздвинул кусты и вышел на поляну.

Они несколько секунд разглядывали друг друга: один- с отвращением, другой — почти равнодушно.

— Мне все известно, — наконец сказал Гаршин. — Это вы убили своего брата. За что?

— За то, что он не стремился стать сверхчеловеком и мне мешал осуществить это.

— А не зависть толкнула вас на это?

— Возможно. Это ваша примитивная логика. И что предпримите? Вы можете увезти меня с острова только мертвым, но убить не посмеете, да и не позволят.

— Кто? Тот, с кем вы встречались много раньше, кто подарил вам анаконду, кому предназначался зоомузей и ради кого вы похитили шкатулку? Вам придется отвечать перед законами землян, которых решили предать. Зло будет наказано!

— Лонгвиер! — не оборачиваясь, позвал Подольский. — Этот кретин знает слишком много.

— Он просто догадывается, — донесся из-за пальм трескучий голос, и на поляне появилось существо с огромными круглыми, как у гигантского кузнечика, глазами.

— Уничтожьте его к чертовой матери! — сказал Подольский.

— Не могу. Что-то мешает мне! Он защищен мощным энергетическим полем!

— Проклятая рыба! — взревел инженер Подольский и отступил к Лонгвиеру. — Ты вновь преследуешь меня! Жаль, что я не всадил гарпун в твое скользкое тело, еще там, на Больших озерах!

Вода в лагуне всколыхнулась, закружилась воронкой и опала, соскользнув потоком по огромному алому плавнику. На спине «красной рыбы» стоял Шагр.

— А, король добра! — протрещал отвратительный Лонгвиер. — Ты все еще надеешься на то, что люди перестанут излучать генетическую энергию зла? Ты не дождешься этого! Люди еще раз готовят бойню, они уничтожат землю, и вам, гуманоидам, придется искать контакты с жителями других планет,

— Раз я здесь, ничего подобного не случится, — гордо ответил Шагр. — Черная материя зла должна уменьшаться. Так решил великий Разум Вселенной. Отдай человеку шкатулку. Разум зла не сможет воспринять того, что в ней находится.

— Нет!

— Тогда я вынужден буду растворить тебя и стоящего рядом с тобой человека.

— Хорошо, наступает ночь, и мы сможем проверить, кто из нас сильнее, — протрещал Лонгвиер.

Красная шкатулка медленно проплыла по воздуху и ткнулась в руки Гаршина. Он тут же потерял сознание.


…Очнулся майор на палубе корабля. Он лежал лицом вверх, были видны звезды и, когда люди склонились над ним, ему показалось, что именно среди звезд возникли эти прекрасные, близкие, родные лица.

— Что с вами произошло? — первым спросил капитан. — И что вы так бережно держите?

— Иронию! — Гаршин, поддерживаемый лейтенантом Чикоберидзе и Ириной, медленно поднялся и удивленно добавил. — Как стремительно всходит луна!

— Луна? Но сегодня ее не должно быть! — воскликнул капитан, поворачиваясь к океану. — Нет, это шаровая молния или нечто похожее на нее… Объект движется с огромной скоростью!.. Вахтенный, объявите тревогу. Всем укрыться в трюмах!

— Всем, кроме нас, — возразил майор Гаршин. — Я думаю, нам придется использовать систему жесткой локации на полную мощь. Становись к управлению, Ирина.

— Все настолько серьезно?

Похожий на луну объект завис неподалеку от острова, три световых столба опустились вниз и высветили огромный круг. Затем от основного объекта отделился оранжевый шар и приблизился к острову. Что-то поднялось с земли и полетело по направлению к шару.

— Похоже на какое-то странное существо, несущее в лапах человека, — изумленно сказал капитан, опуская бинокль. — Гаршин, объясните мне, что происходит?

— Если удастся, я попытаюсь объяснить все это на симпозиуме ученых мира… Ирина, включай систему!

То, что произошло в последующие минуты, потрясло бравого капитана еще сильнее — оранжевый шар вновь слился с основным объектом, объект закружился над океаном и там, куда падал его свет, почти мгновенно исчезали волны. Внезапно несколько огненных стрел отделились от объекта, казалось, они неминуемо должны были вонзиться в океан, но навстречу им, из толщи воды, поднялись еще более яркие световые купола. Стрелы ударились о них и рассыпались. Это повторилось несколько раз. Затем объект снизился над водой и помчался к кораблю.

— Полный назад! — скомандовал, вбежавший в рубку, капитан,

Ирина Владимировна включила систему жесткой локации на полную мощь. Узкая ослепительная полоса вырвалась с корабля навстречу приближающемуся объекту. Его внешняя оболочка была сорвана, но нечто похожее на огромный извергающий огонь цилиндр продолжало приближаться к кораблю. И тогда в нескольких сотнях метров от корабля, из океана взметнулась световая дуга и, как мечом, рассекла этот цилиндр. Раздался мощный взрыв, и все исчезло.

Капитан перевел дыхание и оглянулся туда, где находились ученые. Подольская уже выключила систему. В свете прожектора было видно лейтенанта Чикоберидзе, который тащил чехлы к локаторам, и стоявшего у борта Гаршина.

«Он кому-то машет рукой! — удивился про себя капитан. — Кто может сейчас находиться там в океане? Кажется, мы обязаны жизнью? Но, кому?!»

Капитан приказал рулевому изменить курс и, выйдя из рубки, подошел к Гаршину.

— Товарищ Гаршин, опасность миновала? — с уважением спросил он. — Мы защищены?

— Вот именно- защищены! — с горечью ответил тот. — Помните, я сказал, что держу в своих руках «иронию»? Так вот, никто не сможет защитить нас от самих себя. Мы должны наконец понять, что только единство умов может поднять человечество на высшую ступень развития!

— Ждать ли нам инженера Подольского?

— Нет, капитан, инженер Подольский не вернется. Он погиб. Предав всех, он превратился в ничто, в чужую для землян материю… Гений человечества может погубить само человечество. В этом и заключается жестокая ирония реальности!


Игорь Подгайный Дочь Теона

Бот и пришел этот последний и, пожалуй, самый ответственный момент. Сколько сил, времени, энергии, сколько невысказанных чувств и неудовлетворенных желаний, сколько погожих вечеров и ясных утренних зорь, лет, наконец, было принесено в жертву, чтобы ускорить его приближение. Он шел к этому дню, наверное, с детства. С тех пор, как впервые услышал ту старую, полузабытую историю, такую, на его взгляд, несправедливую и трагическую. Она потрясла его воображение, всколыхнула душу и одновременно поставила Цель. И вот, наконец, она почти достигнута, долгожданный миг, совсем короткий отрезок времени отделяет его от достижения Цели. Сейчас потребуется предельная мобилизация волн, полнейшая концентрация всех чувств и мыслей. Но как бьется сердце, кажется, что это чугунный молот методично и тупо стучит изнутри. Необходимо собраться и успокоиться. Что это за звук? Часы? Выключить. Теперь- унять дрожь в пальцах, сосредоточиться только на главном.

Он расслабил мышцы и сделал несколько глубоких вдохов, затем положил руки на колени и устремил взор на подвешенный к потолку искрящийся серебром шарик — елочное украшение. Аутотренинг, не раз испытанный, помог как всегда — нервная лихорадка постепенно пошла на убыль. Голова между тем оставалась свежей и ясной, мысли — логичными.

Осторожными, ласковыми движениями он прикоснулся к клавишам сенсорной настройки блока локального объема пространства. Эта часть программы особого беспокойства не вызывала. На всем рассматриваемом историческом отрезке пространство находилось в строгой функциональной зависимости от времени. Многократные предварительные эксперименты показали, что время и место выбраны точно. Незначительные отклонения географических координат, как выяснилось, особого влияния на итог развивавшихся событий не оказывали. Конечно, чтобы вывести математические зависимости, потребовалось проделать колоссальную работу — перевернуть и проштудировать горы специальной литературы, тщательнейшим образом изучить исторические материалы. Сейчас вся эта информация, определенным образом закодированная, спокойно лежала в кристаллокартах компьютера дистанционного управления пространством-временем. Однако эта часть программы была лишь вспомогательной, основная заключалась в ином. И здесь он не имел права ни на малейшую ошибку, ибо нельзя было уже вмешаться, чтобы приостановить ход событий. В противном случае произойдет непоправимое: порвутся временные связи, и, начиная с этого момента, время станет сворачиваться в две тугие спирали- одна вперед, другая- назад, подобно лопнувшей пружине часового механизма. Никакие усилия тогда не помогут восстановить нарушенную связь, соединяющую прошлое с настоящим.

В открытое окно тянуло свежим вечерним ветерком, доносившим запах акаций и неповторимый аромат горного разнотравья. Холодное спокойное свечение люминесцентных светильников заливало помещение небольшой комнаты, обста