КулЛиб электронная библиотека 

Жемчужины зарубежной фантастики (сборник) [Сэмюэль Р. Дилэни] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Жемчужины зарубежной фантастики (сборник)

Фриц Лейбер Прогулка[1]

И вдруг Джо Слатермилл осознал: если он тотчас не вырвется отсюда, то наверняка пустит себе пулю в лоб, чтоб осколками черепа, как шрапнелью, смело с лица земли его ветхое жилище из трухлявого дерева, ободранных обоев и облупившейся штукатурки. Оно бы и само давно рассыпалось, как карточный домик, если б не очаг, духовки и труба в кухне.

Их каменная прочность не вызывала сомнений. Огромный очаг, высотой в человеческий рост, был весь наполнен ревущим пламенем. Над очагом выстроились в ряд квадратные заслонки духовок, кормивших всех обитателей дома, — Жена пекла в них пироги на продажу. Над духовками висела каминная полка длиной во всю стену — висела так высоко, что Матери было не дотянуться, а одряхлевшему Мистеру Гатсу уже не хватало сил, чтобы запрыгнуть на неё. На полке были расставлены семейные реликвии. Но лишь стекло, фарфор и камень сохранились в этом пекле. Всё остальное ссохлось, почернело и напоминало теперь какие-то высушенные человеческие головы или мячики для гольфа. На одном конце полки сгрудились квадратные бутылки с джином, поставленные Женой. Над полкой висела старая олеография. Висела она так высоко и так густо была покрыта копотью, что, глядя на силуэт толстой сигары, обрамлённой завитушками, оставалось только гадать — то ли это струя пара, выпущенная попавшим в шторм кашалотом, то ли космический корабль, летящий в вихрях звёздной пыли.

Джо тайком сунул ноги в сапоги, но Мать сразу поняла, что к чему:

— Пошёл шататься, — констатировала она. — Тащит деньги из дома в кабак.

И вновь принялась терзать лежащую у жаркого огня тушку индейки. В то время как правая рука на ощупь отрезала длинные шматы мяса, левая была наготове, чтобы отразить атаку Мистера Гатса. Мистер Гатс, желтоглазый и тощий, с дрожащим длинным грязным хвостом неотрывно следил за старухой. Одетая в засаленное платье, пёстрое, как бока индюшки, Мать напоминала бурый скособоченный мешок с торчащими из него сучками пальцев.

Жена, колдующая у духовки, посмотрела через плечо и, сощурив глаза, понимающе ухмыльнулась. Прежде чем она закрыла заслонку, Джо успел заметить два длинных тонких плоских коржа и один высокий и круглый. Джо опять взглянул на Жену. Сиреневый халат и необычайная худоба придавали ей сходство со смертью. Она не глядя протянула свою длинную костлявую руку за ближайшей бутылкой и, сделав добрый глоток, улыбнулась опять. Она молчала, но в ушах Джо словно звучал её голос: «Ты, конечно, пойдешь играть, потом напьёшься, завалишься к шлюхам, а утром воротишься домой, поколотишь меня и отправишься в кутузку». И он ясно вспомнил, как в прошлый раз сидел в тёмном подвале с песчаным полом, и она пришла ночью, когда вышла луна, и в свете луны были видны её синяки, которые он ей наставил; она пришла, чтобы, шепотом позвав его через маленькое окошко, протянуть полпинты сквозь прутья решётки.

И Джо знал наверняка, что в этот раз всё будет так же и даже ещё хуже, и тем не менее он поднялся и заковылял к двери, бурча на ходу:

— Пожалуй, пойду разомну кости, до заставы, один рейс туда и обратно. — И он замахал своими согнутыми узловатыми руками, изображая гребные колеса.

Выйдя, он на несколько мгновений оставил дверь чуть приоткрытой. Дверь захлопнулась, и Джо охватила глубокая тоска. В прежние года Мистер Гатс не упустил бы случая выскользнуть и устремиться в ночь, навстречу дракам и любовным приключениям где-нибудь на крыше или под забором. Но теперь старик предпочитал киснуть дома — мурлыкать у огня, охотиться за куском индейки, воевать со шваброй, ссориться и мириться с двумя женщинами, вечно торчащими на кухне. Сейчас Джо сопровождало к двери лишь чавканье и тяжелое дыхание Матери, звон возвращаемой на полку бутылки да скрип половиц под ногами.

Ночь простиралась над миром, заполняя пространство между светящими морозным светом звёздами. Казалось, некоторые из них мчались куда-то, похожие на белые огни космических кораблей. Огоньки лежащего внизу Айронмайна будто сквозняком задуло; жители то ли вымерли, то ли заснули, а на улицах и площадях хозяйничали лишь призраки и ветер. Но Джо был ещё во власти затхлого сухого запаха изъеденной червями древесины. И когда он шёл через поляну перед домом и сухая трава шуршала под ногами, странное чувство овладело им. Ему вдруг показалось, что уже много лет в нём зреет уверенность, что все они — и он, и Жена, и Мать, и этот дом, и Мистер Гатс — однажды вместе канут в небытие, сгинут в стихии вырвавшегося на свободу пламени. Казалось чудом, что они всё ещё целы.

Джо брёл ссутулившись, но вовсе не к заставе, а вниз по разбитой дороге, которая вела мимо Кипарисового Кладбища к Ночному Городу.

Беспокойный воздух метался, словно растревоженный воплями эльфов. За покосившейся кладбищенской оградой, смутно белеющей в свете звёзд, он шелестел среди кипарисов и, казалось, гладил их бороды из испанского мха.

Джо чувствовал, что и призраки столь же беспокойны, как и воздух, что они ещё мечутся, не зная — то ли отправиться на поиски добычи, то ли просто-напросто убить эту ночь, собравшись всем вместе и затеяв игру, попытаться напускным распутством развеять свою печаль. А между деревьями слабо мерцали красно-зелёные зловещие огоньки, словно больные светлячки или терпящий катастрофу космический флот. Джо ещё больше затосковал, и ему захотелось сойти с дороги и свернуться калачиком в любой уютной могилке или улечься в обнимку с каким-нибудь полуразрушенным надгробием, чтобы обмануть и Жену, и всех остальных, избегнув предначертанной им общей судьбы.

Он подумал: «Я иду размять кости; разомну косточки — и спать». Но пока всё это крутилось у него в голове, он уже миновал и распахнутые перекошенные кладбищенские ворота, и шаткую изгородь, и Город Лачуг.

Поначалу Ночной Город казался таким же вымершим, как и весь Айронмайн, но внезапно Джо заметил тусклое свечение, такое же тусклое, как мерцание огней в роще, но более лихорадочное. Это свечение мерцало в такт скачущей музыке, еле слышной, словно танец шимми для муравьев. Он пошёл по боковой дорожке, тоскливо вспоминая, как некогда в его ногах кипела сила молодости и он бросался в бой, как рысь или марсианский скорпион. Боже, сколько воды утекло с тех пор, как он дрался по-настоящему или ощущал приливающую энергию. Постепенно музыка становилась всё слышнее, и теперь её хриплые звуки походили на фокстрот для медведей гризли, и вот она уже загрохотала, словно полька для слонов. А слабое свечение превратилось в столпотворение газовых огней, и факелов, и голубых ртутных ламп, и скачущих розовых неоновых огней, и все они издевательски подмигивали звездам и пролетающим космическим кораблям. Наконец перед ним оказался фальшивый трехэтажный фасад, сверкающий дьявольской радугой и увенчанный бледно-голубыми огнями Святого Эльма. Свет лился во все стороны и из широких светящихся дверей посередине фасада. А над дверями золотой огонь вновь и вновь выводил надпись: «Зал Костей», обрамляя каракули дикими завитушками, а мрачное красное пламя раз за разом изрыгало: «Игорный Дом».

Так, значит, новое заведение, о котором ходило столько слухов, наконец-то открылось! Впервые за этот вечер Джо Слатермилл оживился, и ласкающее чувство лёгкого возбуждения охватило его.

— Ну что, пораскинем кости, — пробормотал он и, небрежно отряхнув свою зелёно-голубую робу, похлопал себя по карманам, чтобы ещё раз услышать звон монет. Затем, расправив плечи и сложив губы в насмешливую улыбку, толкнул рукой дверь, словно нанося прямой удар невидимому врагу.

Изнутри Зал Костей казался величиною с целый город, а стойка бара была бесконечной, как железная дорога. Пятна полумрака напоминали своими очертаниями огромные склянки песочных часов, белоногими ведьмами сновали девицы — кассирши и официантки. Круглые пятна света падали на покерные столы. Вдали у эстрады белели песочные часы поменьше — силуэты исполнительниц танца живота. Игроки все как на подбор сверкали лысинами, словно полученными в награду за терпеливое ожидание нужной карты, удачной комбинации костей или попадания бильярдного шара в лузу. Все они к тому же были толстые и приземистые, как грибы, а раскрашенные блудницы окружали их, как заросли гардений. Возгласы крупье и шелест карт слагались в мягкое, но неумолимое стаккато, соединяясь с шорохом джазовых барабанов. Каждый атом здесь исполнял предназначенный ему напряженный и будоражащий танец. Даже частицы пыли отплясывали в лучах падающего света.

Джо почувствовал лёгкий озноб: бриз, предвещающий шторм. Он знал, что это легчайшее дуновение, захлестнув его, превратится в торнадо несокрушимой уверенности. Все мысли о доме, Жене и Матери ушли, и только Мистер Гатс в образе молодого мартовского кота крался по самому краю сознания и, подбирая лапы, готовился к прыжку. Это напряжение передалось Джо, и мышцы его ног наполнились былой энергией.

Пока он бесстрастно и внимательно осматривал зал, его рука, проявив самостоятельность, подцепила бокал с проезжавшего мимо чуть дребезжащего подноса. Наконец его взгляд остановился на игральном столе, который он мысленно назвал Столом Номер Один. Здесь собрались все Большие Грибы — тоже лысые, но длинноногие, как поганки. Среди них Джо выделил необычайно высокого субъекта. Он был в длинном пальто с поднятым воротником и в темной шляпе с широкими полями, надвинутой на глаза так, что издали можно было рассмотреть лишь белый треугольник лица. Подозрение и надежда охватили Джо, и он устремился к незнакомцу. Стайка белоногих девиц с блестящими волосами рассыпалась перед ним, и, чем ближе он подходил к незнакомцу, тем более подтверждались его подозрения и крепла надежда. На одном конце стола сидел необъятных размеров толстяк с длинной сигарой и в серебряном пиджаке, а его галстук был заколот золотой булавкой в восемь дюймов шириной, жирная гравировка на которой недвусмысленно сообщала: «Мистер Боунс». У другого конца стола красовалась совершенно обнажённая девица — кассирша с лотком, наполненным башенками золотых монет и чёрных фишек. К тому же лоток служил одновременно и ложем для её пышной груди. А единственным предметом туалета девицы, разносившей кости (ещё более тощей, высокой и долгорукой, чем его собственная Жена), была пара длинных белых перчаток. Она была довольно привлекательна, но, что называется, на любителя: кости, обтянутые бледной кожей, и груди, как китайские розеточки.

Перед каждым игроком стоял круглый столик для фишек.[2] Столик невдалеке от незнакомца был свободен. Подозвав щелчком пальцев ближайшую девицу, менявшую серебро, Джо превратил все свои доллары в светлые фишки и ущипнул её за левый сосок — на счастье. Она игриво осклабилась.

Не торопясь, но и не медля, он приблизился, небрежно бросил кучку своих дешёвых фишек на пустой столик и занял место у прохода. Кости кидал Большой Гриб, сидящий через одного игрока от Джо. Скоро кости будут у него. Сердце Джо на мгновение замерло. Наконец он медленно поднял глаза и посмотрел на противоположный край стола, где сидел незнакомец.

Пальто незнакомца возвышалось мерцающей колонной из чёрного бархата, поднятый воротник из тусклого плюша своей чернотой мог соперничать с мраком подземелья, как и широкая шляпа с опущенными полями и узкой тесёмкой из конского волоса. По бокам пальто располагались две атласные колонны поменьше, увенчанные изящными кистями. Длинные пальцы стремительно порхали в воздухе и, совершив молниеносное движение, вдруг застывали в скульптурной неподвижности.

Джо по-прежнему не мог как следует разглядеть лица незнакомца, кроме нижней части лба, гладкого и сухого, бровей, похожих на обрывки тесёмки от его шляпы, впалых аристократических щёк и тонкого, но несколько приплюснутого носа. Лицо не было абсолютно белым, как показалось издали. Оно несколько отдавало желтизной, как уже тронутая временем слоновая кость или венерианский мыльный камень.

За спиной незнакомца толпилась шумная расфранченная публика. Джо в жизни не видал такой наглой своры. Стоило лишь кинуть взгляд — и становилось ясно, что у каждого щеголяющего бриллиантами, напомаженного негодяя припрятана пушка под пиджаком и железный прут в набедренном кармане, а каждая змееподобная девица носит стилет в подвязке и серебряный дерринджер с перламутровой рукоятью под осыпанным блёстками шёлком. Но Джо не сомневался, что они могут лишь пускать пыль в глаза, а вот их хозяин (которым, конечно, являлся человек в чёрном) был по-настоящему опасен. Он явно мог убить человека с той же легкостью, что и пришлёпнуть муху. Попробуй кто-нибудь коснуться края его одежды, пусть даже случайно, возмездие последовало бы незамедлительно — или нож в живот, или пуля в лоб. А может, само прикосновение было смертельно казалось, вся его одежда заряжена электричеством, словно от трения о слоновую кость. Но если у Джо и было искушение удостовериться в этом, то оно исчезло, стоило ему ещё раз взглянуть на незнакомца. Ибо красноречивее всего были его глаза. У всех знаменитых игроков глаза тёмные, глубоко посаженные. Но у незнакомца они прямо-таки провалились в глазницы. Они были воплощением непроницаемости. Они были бездонны. Джо изрядно струхнул, но куража не потерял. Напротив, он даже исполнился воодушевлением. Ведь первое подозрение подтвердилось, и цветок надежды расцвёл в его душе.

Ибо это, по-видимому, был один из тех настоящих игроков, которые изредка удостаивают Айронмайн своим посещением, быть может, лишь раз в десятилетие. Они прибывают сюда на пароходах из Большого Города. Словно кометы, бороздят эти корабли темное пространство воды, а за ними тянутся длинные хвосты искр, вылетающих из высоких, как деревья, труб. А иногда пароходы казались Джо космическими лайнерами, а их иллюминаторы — шеренгами светящихся астероидов. А может, и впрямь некоторые мастера игры прилетали с других планет, где ночная жизнь жарче, а игра — непрерывная горячка риска и наслаждений.

Ну конечно, перед ним был тот самый игрок, в единоборстве с которым Джо всегда мечтал испытать своё мастерство.

И он почувствовал, как приливающая энергия запульсировала в кончиках пальцев.

Меж тем глаза Джо скользили по игорному столу. Словно гроб великана, стоял перед ним этот стол — огромный, с высокими бортиками и обитый, вопреки обыкновению, чёрным, а не зелёным сукном. Он стоял, тревожа Джо смутными воспоминаниями, и его тёмная поверхность мерцала, будто кто-то просыпал горсть алмазных осколков. Взгляд Джо провалился в эту черноту, и он внезапно ощутил себя стоящим над колодцем, пронизывающим планету насквозь. Алмазные блёстки превратились в звёзды, какими они виделись Джо из глубины шахты даже тогда, когда на поверхности Земли царил день.

И его поразила безумная мысль, что какой-нибудь проигравшийся дотла игрок может очертя голову ринуться в эту бездну, совершить свой Большой Прыжок. Но он будет вечно падать, так и не достигая желанного предела, каков бы он ни был — геенна огненная или чёрная дыра.

Мысли Джо смешались, в глазах потемнело, и страх холодными пальцами стиснул его сердце. Рядом кто-то монотонно приговаривал:

— Ну, давай, давай, Большой Дик.

Кости покатились по столу, разрушая жутковатое видение. Но стоило Джо лишь взглянуть на стол, как ему снова стало не по себе. На больших желтовато-белых кубиках с чрезмерно закруглёнными краями, словно рубины, светились кроваво-красные точки. Их рисунок напоминал миниатюрные черепа. У двойки (а она выпала на одной из костей) точки стояли не наискосок, а вместе, и были чуть сдвинуты от середины, наподобие глаз. На другой кости выпала пятёрка. Кроме двух глаз, у неё к тому же в центре красовался нос, а под ним два рубиновых зуба. Большой Гриб справа от Джо проиграл — выпала семёрка, и он недобрал три очка до необходимой десятки.

Длинная тонкая рука в белой перчатке коброй скользнула вдоль стола и, подхватив кости, положила их перед Джо. Сделав глубокий вдох, он взял со своего столика светлую фишку и уже собирался было положить её рядом с костями, но, вдруг сообразив, что здесь это не принято, вернул её на место. Между тем фишка привлекла его внимание. Была она цвета кофе с молоком и слишком лёгкая. Что-то было вытеснено на её поверхности, но что именно, разглядеть было невозможно, а определить на ощупь не удалось. Но прикосновение было приятным, оно отозвалось лёгким покалыванием в кончиках пальцев, и энергия устремилась в уже готовую к броску руку.

Джо молниеносным взглядом обвёл стоящих вокруг стола, в том числе и Великого Игрока напротив, и невозмутимо объявил: «Ставлю пенни» (что на жаргоне игроков в кости означало доллар).

Большие Грибы возмущённо зафыркали, а толстопузый Мистер Боунс весь побагровел и уже было раскрыл рот, чтобы кликнуть вышибал, но…

Великий Игрок поднял руку. Мистер Боунс мгновенно остыл, а фырканье оборвалось, будто кто-то нажал на невидимую кнопку. Тихий, хорошо поставленный голос, в котором не слышалось и тени насмешки, произнес:

— Продолжаем, господа.

Ну какие ещё требовались доказательства?! Разве не известно, что настоящие мастера игры, будучи безукоризненными джентльменами, славятся своим великодушием?

— Ставка принята, — сдержанно хмыкнул кто-то из Больших Грибов.

Джо взял кости. Наконец-то настал его черед.

Сколько он себя помнил, его рука никогда не знала промаха. В детстве он на спор ловил тарелкой сразу два яйца, с лёгкостью выигрывал все мраморные шарики у окрестных мальчишек и поразил всех на школьном представлении, жонглируя шестёркой кубиков с буквами, так что в конце номера они легли рядком на ковёр, выложив слово «Мамуля». Потом, когда он стал работать в шахте, его талант нашёл себе новое применение. С расстояния в пятьдесят футов он убивал притаившуюся в темноте крысу — брошенный им обломок руды рикошетом разбивал ей череп. Иногда он развлекался, закидывая отколовшиеся от стены обломки обратно в щель, из которой они выпали. Быстро бросая их один за другим, он ухитрялся загнать на свое место семь камней подряд, и они, плотно прильнув друг к другу, как сложенная головоломка, какое-то время держались в выбоине. Доведись ему стать космонавтом, Джо запросто бы смог управлять шестёркой лунных рейдеров или крутить восьмёрки среди колец Сатурна.

А какая, собственно, разница — загонять в щель камешки, жонглировать кубиками или бросать кости? Разве что когда бросаешь кости, нужно, чтобы они отскочили от бортика. Ну что ж — это сложнее, но тем интереснее.

И теперь, когда кости перекатывались в ладонях, он чувствовал в своих пальцах небывалую энергию.

Джо сделал быстрый низкий бросок, и кости остановились перед девицей в белых перчатках. Он начал с королевской игры, выбросив семёрку, которая сложилась из тройки и четвёрки. У обоих черепушек было всего по одному зубу, а у тройки не хватало ещё и носа. «Словно черепа младенцев», ~ подумал Джо. Он выиграл свой доллар.

— Ставлю два цента, — бросил Джо Слатермилл.

На этот раз для разнообразия он сыграл королевскую игру, выкинув одиннадцать. У шестёрки было целых три зуба, и этот череп смотрелся лучше всех.

— Ставлю пятак без пенни.

Два Больших Гриба ответили на эту ставку, исподтишка улыбаясь друг другу.

Теперь Джо выбросил тройку и единицу. Даже единице удавалось выглядеть черепом — черепом циклопа-лилипута, — благодаря тому что единственная рубиновая точка была сдвинута от центра.

Он не торопился и, как бы в рассеянности, бросал кости. И трижды дуплетом выпадала десятка. Ему хотелось получше разглядеть, как долгорукая девица подхватывает со стола кубики. Казалось, её пальцы на мгновение ныряют под лежащие на чёрном сукне кости, — и он каждый раз ясно видел это. Не могло же это быть просто оптическим обманом! А может, только кости не проваливаются в эту чёрную дыру величиной с игорный стол? Или наоборот — лишь этой длиннорукой удаётся просунуть свои белые пальцы сквозь чёрное мерцающее сукно? Тогда проигравшийся бедолага, решившись на Большой Прыжок, разве что расшибёт себе лоб.

В чём же тут дело, чёрт возьми?! Не хватало ещё, чтобы у него в самый ответственный момент закружилась голова.

Он сделал несколько несложных бросков, для правдоподобия время от времени приговаривая:

— Ну, давай, давай, крошка Джо.

Наконец план созрел. Джо выбросил две двойки, да так, что кости, отскочив от бортика, приземлились прямо перед ним. Секунда, чтобы игроки увидели выпавшие очки, — и левая рука его, на мгновение опередив руку в белой перчатке, прошла-таки сквозь сукно и зачерпнула кости.

Джо чуть не взвыл от дикой боли. Боже, такого ему ещё не довелось испытать, даже когда он в первый раз полез под юбку к своей будущей Жене. Тогда его ужалила оса. Ах, как она впилась ему в шею, и именно в тот момент, когда он, преодолев свою нерешительность (ведь девчонка была капризной, строила из себя недотрогу и задирала нос), запустил руку под юбку. Но даже тогда ему не пришлось так стискивать зубы, чтобы не выдать адской боли. А сейчас было чувство, будто он сунул руку в доменную печь. Немудрено, что эта тощая девица нацепила перчатки. Причём не иначе как из асбеста. «Хорошо ещё, что левая», — подумал он, мрачно глядя на вздувающиеся пузыри.

Ему пришло на ум, что ведь в недрах Земли должно быть чертовски жарко это проходили в школе, да и спустившись в двадцатимильную шахту, можно было в этом убедиться. Вот, наверное, жар оттуда и подымается, и неудачник, сделав-таки Большой Прыжок, не пролетев и ста метров, превратится в жаркое, а уж до Китая долетит лишь крохотный уголёк.

Как будто недостаточно было его обожжённой руки, так ещё и Большие Грибы опять зафыркали на него, да Мистер Боунс снова налился кровью и разинул свой рот — чтобы позвать вышибал — так, что туда влезла бы целая дыня.

И снова поднятая рука Великого Игрока выручила Джо. И тихий мягкий голос произнес:

— Ознакомьте его с правилами, Мистер Боунс.

И Мистер Боунс, глядя на Джо, проревел:

— Никто не имеет права брать кости со стола, кроме персонала. Таков закон нашего казино.

Джо ответил ему лишь лёгким кивком и произнес ледяным голосом:

— Ставлю десять без двух.

И когда эта, всё ещё раздражающе ничтожная ставка была принята, выбросил Фебу — пятёрку. Теперь по правилам он должен был выкинуть опять пятёрку, чтобы выиграть, или семёрку — и вылететь. Но он некоторое время валял дурака, выбрасывая всё что угодно, кроме пятёрки и семёрки, покуда боль в левой руке не успокоилась. Правая рука ничуть не ослабла, она была столь же надёжна, как и всегда, а может, и вернее, чем когда бы то ни было.

Пока Джо таким образом приходил в себя, он время от времени поглядывал на Великого Игрока. Тот слегка кивнул ему, как бы извиняясь, перед тем как отвернуться, чтобы взять длинную чёрную сигару у самой соблазнительной красотки из своей своры. «Таковы эти мастера — вежливость даже в мелочах!» восхитился Джо. Без сомнения, щеголеватая толпа за спиной незнакомца — свита, хотя, в очередной раз пробегая по ней взглядом, Джо заметил одного лоботряса, стоявшего явно особняком. Это был небрежно одетый юноша со спутанными волосами, горящим взглядом поэта и ярким чахоточным румянцем на щеках.

Струйка дыма поднималась из-под чёрной широкополой шляпы незнакомца, и то ли свет потускнел, то ли лицо Великого Игрока стало смуглее. Вот чертовщина! Джо готов был поклясться, что кожа Великого Игрока постепенно темнеет, словно пенковая трубка, если её курить с немыслимой скоростью. Забавно, но ведь здесь и впрямь было достаточно жару (и он убедился в этом на собственной шкуре), чтобы заставить пенку потемнеть, хотя жар-то, похоже, оставался под столом.

Все эти наблюдения не поколебали уверенности Джо в том, что Великий Игрок излучает смертельную угрозу. То, что произошло в следующее мгновение, унесло прочь последние остатки сомнений и заставило стыть в жилах кровь.

Великий Игрок обнял свою красотку, и его аристократическая рука с небрежной элегантностью заскользила по её обнаженной спине. И тут юноша поэтической наружности не выдержал. Сам не свой от страсти, с позеленевшими от ревности глазами, он ринулся вперед, как дикий кот, норовя всадить в лоснящуюся чёрным атласом спину длинный сверкающий кинжал.

Каким чудом удар не достиг цели, Джо так и не понял. Он успел лишь заметить, что правая рука Великого Игрока продолжила своё путешествие по обтянутым плюшем округлостям, левая же взметнулась, как отпущенная стальная пружина. Для Джо так и осталось загадкой — то ли незнакомец вонзил нож в горло юноше, то ли свалил его ребром ладони, то ли двойным марсианским ударом, а может, просто прикоснулся к нему. Но только юноша вдруг застыл, словно поражённый пулей дум-дум из бесшумного ружья или лазерным лучом из невидимого бластера, и упал навзничь. Тут же подбежали двое чернокожих и уволокли тело, причем никто не обратил на происшедшее ни малейшего внимания. Судя по всему, на такие инциденты в Зале Костей привыкли смотреть сквозь пальцы.

Всё это несколько выбило Джо из колеи, и он чуть было раньше времени не выбросил Фебу.

Но боль в левой руке уже унялась, и нервы натянулись, как струны настроенной гитары. На четвертый раз он выбросил пять и выиграл, а затем начал методично обчищать своих партнёров.

Он сделал девять удачных бросков, всё время выкидывая королевские комбинации — семь раз семёрку и два раза по одиннадцать. Рядом с ним уже громоздилась куча в четыре тысячи долларов. Ни один Большой Гриб ещё не покинул поле боя, но некоторые уже явно нервничали, а двое, тяжело дыша, покрылись испариной.

Великий Игрок так ни разу и не сделал ставки, но его глаза, притаившиеся в тёмных провалах глазниц, казалось, с интересом следили за игрой.

Всё шло хорошо, но тут дьявольское искушение стало одолевать Джо. Конечно, этой ночью он непобедим. Но если он будет и дальше выигрывать и выпотрошит своих партнёров до конца, то упустит шанс увидеть воочию мастерство Великого Игрока, а ему страстно этого хотелось. Кроме того, он чувствовал себя обязанным ответить любезностью на любезность и попытаться выглядеть джентльменом.

— Беру сорок один доллар без пятака. Ставлю пенни.

На этот раз обошлось без фырканья, и даже на луноподобной физиономии Мистера Боунса не отразилось и тени недовольства.

Но от Джо не укрылось, что Великий Игрок смотрит на него то ли разочарованно, то ли грустно, а может быть, просто задумчиво.

Тут Джо нарочно потерял ход, выкинув «вагончики», зато получил удовольствие лицезреть два прелестных зубастых черепка, оскалившихся в улыбке.

— Знал, когда фарт кончится, — донесся до Джо чей-то невольно восхищённый шепот.

Игра быстро пошла по кругу. Никто особенно не рисковал, и ставки были самые обыкновенные. В воздухе летало: «Ставлю пятёрку», «Десятка», «Ставлю пятнашку». Джо время от времени делил ставки, выигрывая чуть больше, чем теряя. Когда очередь дошла до Великого Игрока, у Джо оказалось уже больше семи тысяч — совсем недурно, чтобы играть по-крупному.

Великий Игрок взял кости, долго держал их на ладони и задумчиво разглядывал, застыв, как статуя. На его лбу, теперь уже почти коричневом, не было ни капли пота, ни единой морщинки.

— Ставлю две десятки, — процедил он, зажал кубики в кулаке и слегка встряхнул их. Они загремели, будто семечки в подсушенной тыкве. И небрежно бросил кости через стол. Такого броска Джо ещё нигде видеть не приходилось. Кости, не переворачиваясь, перелетели через стол, шлепнулись прямо у бортика, да так и замерли. Семёрка.

Джо был сбит с толку. Сам бросая кости, он говорил себе примерно следующее: «Сейчас тройка вверху, пятёрка на север, два с половиной оборота в воздухе, падает на угол шесть-пять-три, затем три четверти оборота вперед и четверть оборота вправо, ударяется о бортик ребром один-два, пол-оборота назад и три четверти влево и двойка наверху». Я это только для одной из костей, да и то, если не делать особых финтов.

В сравнении с этим техника Великого Игрока была невероятно, ужасающе, до удивления примитивна. Джо смог бы, без сомнения, с величайшей лёгкостью повторить такой бросок. Это было простейшим вариантом забрасывания камня в щель. Но Джо даже не приходило в голову использовать такой детский трюк. Это бесконечно упростило бы игру и лишило её какой бы то ни было красоты. Да он и представить себе не мог, что такой трюк может пройти! Насколько он знал, этот бросок не лез ни в какие ворота. Ведь всегда может возникнуть сомнение, долетели ли кости до бортика. Да и вообще, разве по правилам кубики не должны откатиться от края хоть на дюйм?

Тем не менее, как Джо ни напрягал свой зоркий взгляд, он не мог различить ни малейшего зазора между костями и бортиком. Однако похоже, всё это беспокоило только его одного, никто не обратил ровным счётом никакого внимания на нарушение правил, и тощая девица как ни в чём не бывало подхватила кости. А Большие Грибы, сделавшие свои ставки, безропотно расстались с денежками. Ну что ж, если никто не вспоминает о правиле отскока, значит, в этом казино его, по-видимому, понимают несколько своеобразно. И Джо решил не встревать, потому что за долгие годы общения со своей Матерью и Женой он накрепко усвоил заповедь: «В чужой монастырь со своим уставом не ходи». А уточнять чужой устав тоже не стоит. Во всяком случае, лучше отсидеться. К тому же сейчас он вообще ни при чём, ведь в этой игре он не поставил ни цента.

Голос Великого Игрока прошелестел, как ветер в кладбищенских кипарисах или марсианский сквозняк:

— Ставлю Месяц.

Это была самая крупная ставка за вечер, аж десять тысяч долларов, но он произнес это так, словно ставил нечто ещё большее. Внезапно в Зале Костей всё притихло. Примолкли джазовые трубы, возгласы крупье превратились в шёпот, стихло шлёпанье карт, и даже шары рулетки, казалось, старались не греметь, проваливаясь в лунки. Толпа вокруг Игрального Стола тихо сгустилась. Щеголеватая свита Великого Игрока образовала вокруг него двойной заслон, оберегая своего повелителя от толпы. Объявленная сумма на три тысячи превосходила наличность Джо. Трое, а может, четверо Больших Грибов некоторое время переговаривались знаками, прежде чем решили, как разделить ставку.

Великий Игрок снова выкинул королевскую семёрку — и снова всё тем же дурацким броском. Потом опять поставил Месяц и опять выиграл.

И ещё раз.

И ещё раз.

Джо всё больше недоумевал и возмущался. Ему казалось несправедливым, что Великий Игрок загребал такие сумасшедшие деньжищи с помощью столь бездарных, механически однообразных и начисто лишённых романтики бросков. Это была какая-то пародия на настоящий бросок. Кости даже ни разу не прокатились по столу, ни разу не перекувырнулись в воздухе. Так мог бы играть робот, причем на редкость допотопной конструкции. Джо, разумеется, пока не рисковал своими фишками, но понимал, что если дело так и дальше пойдет, то придётся ответить.

Уже двое Больших Грибов признали свое поражение и, отдуваясь, отошли от стола. Никто не занял их места. Очень скоро наступит момент, когда оставшиеся несколько Грибов не смогут даже вместе уравнять ставку, и тогда ему придется поставить свои денежки или выйти из игры. Но в этот вечер, когда в его руке словно пульсирует небывалая энергия, он просто не мог с этим смириться.

Джо всё ещё продолжал надеяться, что вот-вот кто-то выскажет недовольство этой странной манерой игры, но ожидания были тщетны. Несмотря на все свои старания сохранять хладнокровие и невозмутимость, он почувствовал, как лицо его начинает пылать.

Лёгким движением левой руки Великий Игрок остановил уже собравшуюся подхватить кости девицу. Глаза, подобные чёрным колодцам, устремились на Джо, и он, сделав над собой усилие, встретил этот потусторонний взгляд. В этих глазах по-прежнему ничего не отражалось, и Джо ощутил, как волосы становятся дыбом у него на загривке.

С изысканной светскостью и дружелюбием Великий Игрок прошелестел:

— Я вижу, что игрок напротив, счастливая рука которого вызвала у нас такое восхищение, сомневается в правильности моего броска. Но он слишком хорошо воспитан, чтобы заявить об этом во всеуслышание. Лотта, подайте карту.

Высокая, как призрак, желтовато-бледная девица в белых перчатках достала из-под стола игральную карту и, блестя оскаленными в ядовитой усмешке белоснежными зубами, кинула Джо через стол. Он подхватил карту, кружащуюся, словно осенний лист, и поглядел на неё. Такой тонкой, жесткой и блестящей игральной карты Джо прежде не приходилось держать в руках. Это был Джокер, неясное предзнаменование, но чего? Он небрежно кинул её обратно, и девица, приложив карту к бортику над костями, отпустила. Карта так и застыла в ложбинке между чёрным сукном бортика и закруглёнными рёбрами кубиков. Чтобы развеять последние сомнения, девица слегка пошевелила картой, демонстрируя, что кости лежат вплотную к краю.

— Вы удовлетворены? — спросил Великий Игрок.

Джо заставил себя утвердительно кивнуть. Великий Игрок слегка поклонился. Девица усмехнулась своими тонкими губами и выпрямилась, гордо выпятив китайские розеточки своих грудей.

Как бы между прочим, с отсутствующим видом, Великий Игрок вновь раз за разом ставил Месяц и выбрасывал свою унылую королевскую семёрку. Большие Грибы быстро скисали и один за другим семенили прочь от стола. Запыхавшийся слуга принёс наличность одному особенно розовощёкому мухомору, и тот тут же проиграл ещё один Месяц. К этому времени башни белых и чёрных фишек громоздились рядом с Великим Игроком, точно небоскрёбы.

Джо всё больше бесился. Словно сокол или звёздный разведчик, он пристально следил за костями, которые раз за разом уютно, будто в гнёздышке, пристраивались у бортика. Но у него не хватало духа потребовать ещё одной проверки или хотя бы попросить принести Правила Казино. Он прямо с ума сходил, его лихорадило при мысли о том, как бы он мог покуражиться над этим чёрным истуканом, попади кости ещё раз к нему в руки. Как только ни проклинал он себя за этот идиотский, самоуверенный, более того, самоубийственный порыв, за дурацкое любопытство, которое заставило его передать ход и упустить свое счастье. А Великий Игрок, как назло, не спускал с Джо своих чёрных, словно угольные шахты, глаз. И при этом трижды, не глядя, бросил кости.

Джо всё это безумно раздражало — мало того, что дома Жена с Мамашей вечно шпионят за каждым его шагом!

Неотрывный взгляд этих глаз (да и глаза ли это были?) наводил на Джо панический страх. Прежний испуг смешался с чувством суеверного ужаса. «Так кто же, наконец, передо мной?» — спрашивал себя Джо, и в этом вопросе было и смятение, и любопытство, ничуть не меньшее, чем желание завладеть костями и выиграть. У него волосы встали дыбом, по телу мурашки забегали, но энергия продолжала пульсировать в руке, как в ракете, застывшей на старте, или в локомотиве, остановленном стоп-краном.

А Великий Игрок оставался всё таким же элегантным в своём чёрном пальто и широкополой шляпе, обходительным, вежливым, убийственным и смертоносным. Джо прямо выворачивало при мысли о том, что он должен отбросить щепетильность и во что бы то ни стало подловить Великого Игрока на какой-нибудь ошибке. Ведь он так восхищался весь вечер безукоризненным спортивным поведением незнакомца, а теперь придётся-таки стряхнуть с себя его чары.

Словно чума безжалостно опустошала ряды Больших Грибов. Лишь темнота занимала место выбывших. Скоро за столом осталось лишь трое игроков.

В Зале Костей воцарилась полная тишина, как на Кипарисовом Кладбище или в лунной пустыне. Затих и оркестр, и шарканье ног, и женский визг, и звон бокалов. Казалось, все присутствующие молчаливыми рядами сомкнулись вокруг Игрального Стола.

Лицо Великого Игрока продолжало темнеть. В какой-то момент Джо даже засомневался: уж не черномазый ли перед ним? К примеру, какой-нибудь раскрашенный африканский шаман, с которого теперь слезает штукатурка.

Наконец последняя парочка игроков не смогла разделить Месяц, и Джо встал перед выбором: либо поставить десятку, либо выйти из игры. Ещё секунда — и он сделал свою ставку.

И проиграл десятку.

Двое Больших Грибов, пошатываясь, скрылись в молчаливой толпе.

Чёрные, словно ямы, глаза впились в Джо. И прошелестело:

— Играю на весь ваш банк.

Первым порывом Джо было схватить свои денежки и позорно бежать домой подобру-поздорову. По крайней мере, те шесть кусков, что у него ещё оставались, сразили бы и Жену, и Мамашу наповал.

Но мысль о том, что вся эта толпа будет потешаться над ним, была невыносима. А ещё невыносимее было бы жить с сознанием того, что он имел шанс (пусть даже ничтожный) одолеть Великого Игрока и упустил его.

Джо кивнул.

Великий Игрок кинул кости. Забыв о том, что у него может закружиться голова, Джо низко склонился над столом и следил за полётом костей, как сокол за добычей или телескоп за далёкой звездой.

— Вы удовлетворены?

Джо знал, что нужно ответить «Да» и уйти с гордо поднятой головой. Вот это было бы по-джентльменски. Но разве он джентльмен? Он простой работяга из шахты, которому Бог дал талант ловко швырять всё, что под руку попадётся.

Конечно, было бы величайшей неосторожностью сказать «Нет» — ведь он был среди людей незнакомых и враждебных. Но тут ему пришло в голову: а чего, собственно, бояться — ему, жалкому неудачнику, обречённому на унылое существование? Ведь смерть всё равно неизбежна, так что же думать об опасностях?

К тому же ему показалось, что одна кость, оскалившаяся в рубиновой улыбке, всего на волосок, но всё же не долетела до бортика.

Джо судорожно сглотнул и выдавил из себя:

— Нет. Лотта, подайте карту.

Девица зашипела и слегка откинулась назад, словно собираясь плюнуть ему в глаза, и Джо захотелось зажмуриться, чтобы не ослепнуть от её змеиного яда. Но Великий Игрок погрозил ей пальцем, и она злобно швырнула Джо карту. Она швырнула карту так низко, что та, прежде чем попасть в руки Джо, на мгновение нырнула под чёрное сукно стола.

Карта была горячей и вся немного потемнела, но вообще-то была целой и невредимой. Джо сглотнул и бросил карту обратно.

Вонзая в него ядовитые кинжалы своих улыбок, Лотта прислонила карту к бортику и отпустила. Застыв на мгновение, словно в раздумье, карта провалилась, как Джо и надеялся.

— О, у вас очень острый глаз, сэр. Без сомнения, эта кость не долетела до края стола. Приношу свои глубокие извинения. А теперь ваш ход.

Кости легли на бортик перед Джо. И тут его чуть не хватил удар. Его прямо затрясло от возбуждения. Достало ещё сил сказать: «Ставлю всё», но когда он услышал, как Великий Игрок прошептал: «Отвечаю», самообладание покинуло его, и он швырнул кости прямо в тусклые полуночные глаза.

Кубики стремительно влетели в череп и заметались там, грохоча, словно гигантские зёрна в недосушенной тыкве.

Движением руки Великий Игрок осадил готовую ринуться на Джо свору. Кости заклокотали у него в горле, и он выплюнул их на середину стола. Одна из них, стоя на ребре, приклонилась к другой.

— Перекос, сэр, — учтиво прошелестел Великий Игрок как ни в чём не бывало. — Бросьте ещё раз.

Джо задумчиво встряхнул кости, постепенно приходя в себя. «Кто бы он ни был, этот тип, а я выпотрошу ему карманы», — наконец сказал он себе, готовясь к броску. Но одна мысль не покидала его: почему живой скелет не рассыпается? То ли полуистлевшие хрящи и мышцы связывают кости вместе, то ли их удерживает какое-то силовое поле, то ли каждая кость намагничена, и тогда понятно, почему изжёлта-белая кожа прямо-таки сочится электричеством.

Гробовое безмолвие Зала Костей неожиданно прорезал истерический смех проститутки, кто-то закашлялся, золотая монета, упав с подноса, с мелодичным позвякиванием покатилась по полу.

— Тихо! — приказал Великий Игрок и, молниеносным движением вытащив из-за пазухи короткоствольный серебряный револьвер, положил его на край стола перед собой. — Тот, кто осмелится нарушить тишину, пока мой досточтимый противник бросает кости, немедленно получит пулю в лоб. Будь это даже вы, Мистер Боунс.

Джо учтиво поклонился; всё это было даже забавно. Для начала он решил выкинуть королевскую семёрку из шестёрки и единицы. Он сделал бросок, и на этот раз Великий Игрок внимательно следил за полётом костей своими пустыми глазницами (о чем можно было догадаться лишь по движению его головы).

Кости ударились о стол, покатились и наконец замерли. Невероятно, но впервые в своей жизни Джо промахнулся. Или во взгляде Великого Игрока была заключена более мощная энергия, чем в его правой руке? Одну-то кость Джо выкинул как надо — шестёрка. Зато вторая сделала лишние пол-оборота, и вместо единицы выпала ещё одна шестёрка!

— Игра окончена, — мрачно пророкотал Мистер Боунс.

Великий Игрок поднял свою смуглую костлявую руку.

— Ещё нет, — прошептал он. Чёрные его глазницы нацелились на Джо, словно жерла осадных пушек. — У вас ещё осталось кое-что ценное, что можно поставить на кон. Если пожелаете, разумеется. Это ваша жизнь.

При этих словах Зал Костей взорвался истерическим смехом, визгом, гоготом, хихиканьем и глумливыми воплями. И Мистер Боунс выразил общие чувства, когда, перекрывая весь этот гам, взревел:

— Да кому нужна жизнь такого ничтожества, как Джо Слатермилл? За неё и двух центов никто не даст.

Великий Игрок положил руку на поблескивающий перед ним револьвер, и хохот мигом оборвался.

— Она нужна мне, — прошептал Великий Игрок. — Джо Слатермилл, со своей стороны я ставлю всё, что выиграл сегодня вечером, а в придачу весь мир со всем, что в нём есть. Вы же поставите свою жизнь, и душу в придачу. Вам бросать кости. Что вы на это скажете?

У Джо Слатермилла в глазах потемнело от страха, но азарт уже захватил его. Он понял, что ни за что не откажется от главной роли в этом спектакле. А иначе что? Тащиться домой, не имея ни цента, в свою обшарпанную конуру, к Жене и Мамаше, и понурому Мистеру Гатсу? А может быть, подбадривал он себя, не было во взгляде Великого Игрока никакой такой особой волшебной силы, а просто его собственная верная рука в первый и последний раз подвела его? Да к тому же, что касается ценности его жизни, Джо Слатермилл скорее склонялся к точке зрения Мистера Боунса.

— Ставка недурна, — пробормотал он.

— Лотта, дайте ему кости.

Джо сосредоточился, как никогда прежде. Энергия поздно хлынула в его руку, и он сделал свой бросок.

Но костям не суждено было достичь стола. Не успев упасть, они вдруг взмыли вверх и по какой-то безумной кривой понеслись в глубину зала. Затем, описав гигантскую дугу, вернулись и, словно крошечные алые метеоры, устремились прямо в лицо Великому Игроку — и вдруг замерли в пустых чёрных глазницах. Один один.

Глаза змеи.

Джо корчился под этим насмешливым неестественным взглядом, и шёпот донёсся до него:

— Джо Слатермилл, вы проиграли.

Словно ювелир, большим и средним пальцами (а вернее, костяшками) Великий Игрок аккуратно вынул кубики из глазниц и опустил их в услужливо подставленную ладонь Лотты.

— Да, Джо Слатермилл, вы проиграли, — безмятежно повторил он. — А теперь за вами право выбора — или застрелиться, — и он коснулся серебряного револьвера, — или перерезать себе горло, — и он выхватил из-за пазухи длинный охотничий нож с золотой рукояткой и положил его рядом, — или отравиться. — И к лежащим на столе предметам присоединился чёрный флакончик с белым черепом и скрещенными костями. — А хотите — мисс Флосси зацелует вас до смерти. — И он вытолкнул вперед свою смазливую ведьмочку.

Взбив волосы и кокетливо одернув юбку, она кинула на Джо голодный призывный взгляд и, приподняв верхнюю губу, обнажила длинные белоснежные клыки.

— А может, — добавил Великий Игрок, многозначительно кивнув на чёрный стол, — вы предпочитаете Большой Прыжок?

— Да. Я предпочитаю Большой Прыжок, — спокойно ответил Джо и поставил правую ногу на пустой столик для фишек. Затем, встав левой ногой на край игорного стола, он уже подался вперед и… Ну нет! Он так просто не сдастся. Либо он доберётся до горла этого типа, либо — будь что будет. Ведь похоже, лохматый поэт недолго мучился… И оттолкнувшись от края стола, он распластался, как тигр, в исполинском прыжке. Проносясь над столом, он наконец-то увидел, что же находилось там на самом деле. И представшая его взору картина запечатлелась в мозгу, как моментальная фотография, сделанная в свете магниевой вспышки. Но проявить её сознание не успело, ибо в следующее мгновение он уже обрушился на фигуру в чёрном пальто.

Рука Великого Игрока взвилась, неуловимая, как молния, и он ребром ладони нанес Джо мощный удар в висок. Но коричневые пальцы, а вернее, косточки, разлетелись от удара в разные стороны, словно кусочки печенья.

Левая рука Джо, не встретив на своем пути никакого сопротивления, по локоть ушла в грудь Великого Игрока, а правая прямым ударом разнесла вдребезги спрятанный под широкополой шляпой череп. Запутавшись в чёрном пальто, Джо упал на пол, неуклюже барахтаясь среди коричневых обломков.

Но секундой позже он был уже вновь на ногах и опрометью метнулся к лежащим на столике Великого Игрока сокровищам. Удивительно, но там не было ни чёрных фишек, ни золотых и серебряных монет. Скорее уносить ноги! Он успел только сгрести левой рукой пригоршню светлых фишек, сунул их в карман и стремглав бросился к выходу.

Словно по команде, все обитатели Зала Костей устремились вдогонку. Засверкали кинжалы, зубы и кастеты. Его молотили, дубасили, царапали, пинали, сбивали подножками и били каблуками. На его голову обрушилась сверкающая позолотой труба, а за ней мелькнула чёрная морда с налитыми кровью глазами. Впереди замаячила белая фигура кассирши, и Джо устремился было к ней, но она куда-то исчезла. Кто-то пытался попасть зажжённой сигарой ему в глаза. Лотта извивалась, словно удав, явно намереваясь его задушить и одновременно разодрать на части. Флосси, рыча, как бешеная сука, плеснула ему в лицо какой-то едко пахнущей жидкостью из пузатой банки. Сзади семенил Мистер Боунс, постреливая из своего серебряного револьверчика. В Джо тыкали ножами, его били в живот, дергали за уши, щипали, кусали, ему поддавали под зад коленом, разрывали рот и наступали на ноги.

Но, как ни странно, Джо совершенно не чувствовал боли, и всё происходящее более всего напоминало схватку с призраками. Все обитатели Зала Костей, вместе взятые, оказались едва ли сильнее Джо. Наконец он почувствовал, как множество рук подхватили его, понесли к выходу и выкинули вон через вращающиеся двери. Он с размаху шлёпнулся спиной на тротуар. Но даже падение не причинило боли, а показалось чем-то вроде лёгкого ободряющего шлепка.

Отдышавшись, Джо ощупал себя и обнаружил, что все его косточки целы и невредимы. Он встал и осмотрелся.

В Зале Костей было темно и тихо, как в заброшенном склепе, или на Плутоне, или на улицах спящего Айронмайна. Когда, его глаза привыкли к темноте, озаряемой лишь звездным светом и отблесками пролетающих космических кораблей, он увидел на месте ярко освещённого входа в казино обитые железом массивные двери с висящими на них замками.

И тут Джо обнаружил, что он жуёт что-то хрустящее, откусывая от зажатого в правой руке ломтя, как видно, пронесённого через всё побоище. И это что-то было чрезвычайно вкусным и напоминало тот хлеб, что его Жена пекла для самых состоятельных своих клиентов. В этот самый миг в мозгу Джо как бы проявилась фотография, запечатлённая его мимолетным взглядом, когда он проносился в прыжке над игорным столом. Там была пелена пляшущих языков пламени, а за ней крайне изумлённые физиономии Жены, Матери и Мистера Гатса. И тут он догадался, что во рту у него — кусочек черепа Великого Игрока, и сразу вспомнил, как выглядели те три коржа, которые Жена поставила в духовку перед его уходом.

Так вот каким чудом ей удавалось так долго удерживать его! Она давала ему иногда порезвиться и хотя бы немного почувствовать себя мужчиной, и каждый раз он, обжёгшись, приползал домой.

Джо выплюнул недожёванный кусок и отшвырнул обломок черепа. И тот, подпрыгивая, покатился по мостовой, словно растерзанная головка гигантского мака.

Джо запустил руку в левый карман. Почти все лежавшие там светлые фишки раскрошились в драке, но одну, целую, ему удалось выудить, и он тщательно ощупал её. На ней был выдавлен крест. Он поднёс фишку к губам и откусил кусочек. Вкус был едва уловимый, но приятный. Джо почувствовал, что силы вновь возвращаются к нему. Проглотив остаток фишки, он ощупал свой оттопыренный карман. Ну что ж, по крайней мере будет чем подкрепиться в пути.

Он повернулся и зашагал домой.

Только теперь он выбрал длинную и извилистую дорогу, идущую вокруг света.

Джек Вэнс Последний замок

Глава 1

К вечеру, когда солнце наконец пробилось сквозь тяжелые, черные тучи, замок Джанейл был взят приступом, а все его обитатели уничтожены.

Среди них до последнего момента не утихали споры о том, как встретить свою Судьбу, какое поведение следует считать достойным перед лицом смерти. Наиболее утонченные из джентльменов предпочли игнорировать неприятные обстоятельства и подчеркнуто невозмутимо предавались своим обычным занятиям. Горстка молодых офицеров с истерической храбростью приготовилась с оружием в руках встретить врага, остальные пассивно ждали своей участи, утешаясь тем, что искупят таким образом грехи рода человеческого.

Смерть настигла всех без исключения, и каждый при этом выбрал свою: гордецы перелистывали старинные книги, обсуждали достоинства тончайших духов, ласкали любимых фанов. Они перешли в небытие, не придавая этому большого значения. Храбрейшие погибли в сражении, успев нанести противнику несколько ударов, чтобы затем самим быть изрубленными, застреленными или задавленными энергофурами. Раскаявшиеся ждали смерти на коленях, склонив покорные головы. Виновников событий, меков, они считали лишь орудием наказания.

Итак, все они умерли: джентльмены, леди, фаны и пейзаны, дремавшие в стойлах. В живых остались только птицы-существа неизящные, даже грубоватые, равнодушные к понятию чести и озабоченные лишь собственной безопасностью.

Когда поток меков хлынул через ограду, они покинули птичник, выкрикивая оскорбления хриплыми голосами, и потянулись на восток, к Хагедорну, последнему замку на земле.

Меки появились месяца четыре назад. Их заметили в парке, окружавшем Джанейл, а прибыли они туда, по-видимому, сразу как закончилась резня на Морском острове.

С балконов, прогулочных площадок, парапетов и валов леди и джентльмены, населявшие замок — общей численностью около двух тысяч — с интересом разглядывали бронзовотелых воинов. Диапазон чувств, которые они при этом испытывали, был весьма широк: от любопытства и легкого презрения до тревожных предчувствий и черной меланхолии. Трезво оценить обстановку не сумел никто — слишком утонченной была их культура, слишком привычным чувство безопасности и уверенность в несокрушимости стен замка. Реальной угрозе они смогли противопоставить лишь свой изысканный фатализм.

Их собственные меки давно покинули замок, чтобы присоединиться к восставшим, в Джанейле оставались только птицы, фаны и пейзаны. Организовать из них какое-либо подобие обороны не представлялось возможным. Впрочем, пока в этом не было нужды. Джанейл считался неприступной крепостью. Стены высотой в две сотни футов строили из расплавленного скального камня, залитого в ячейки из стали. Солнечные батареи вырабатывали достаточно энергии, еда в случае необходимости так же, как сироп для птиц, пейзанов и фанов, синтезировалась из углекислого газа и водяных паров. Джанейл мог обеспечивать потребности обитателей сколь угодно долго, затруднения вызывала лишь поломка машин — не было меков для их ремонта. Положение было тревожным, но не отчаянным.

В течение дня джентльмены развлекались тем, что стреляли с парапетов из энергоружей и охотничьих винтовок. Мишенью им служили меки.

Когда зашло солнце, оставшиеся в живых меки подтянули энергофуры, землероев и начали возводить вал вокруг замка. Жители наблюдали за работой, не понимая конечной цели, пока высота вала не достигла пятидесяти футов. Тогда стал наконец проясняться зловещий замысел меков, и надменность осажденных сменилась тягостными предчувствиями.

Джентльмены замка как один были эрудитами и полиглотами, но, к сожалению, специалиста в военном деле среди них не нашлось. Они попытались привести в боевое состояние лучевую пушку, используя в качестве физической силы группу пейзанов, но пушкой давно пользовались, металл разъела ржавчина, некоторые детали были повреждены. Запасные части можно бы найти на втором подуровне, в мастерских меков, но кто же сумеет разобраться в их номенклатуре?

Уоррик Маденси Арбан предложил организовать поисковый отряд и прочесать склады, но от этого пришлось отказаться ввиду умственной ограниченности пейзанов. Таким образом, усилия по восстановлению пушки оказались тщетными.

Благородные жители Джанейла с волнением следили, как изо дня в день все выше становится вал, опоясывающий замок наподобие вулканического кратера. Лето было на исходе, когда земляной гребень достиг парапета и грязь стала засыпать улицы и дворы. Было очевидно: еще немного и она погребет под собой весь замок.

Именно тогда несколько юных офицеров в героическом порыве бросились вверх по насыпи в атаку, под дождем камней и стрел, которыми их осыпали меки. Некоторым из них удалось достигнуть гребня, где разразилась свирепая схватка. Она продолжалась всего минут пятнадцать, но земля успела стать бурой от крови.

Несколько мгновений казалось даже, что смельчаки побеждают, но враг, перестроив ряды, набросился на них с удвоенной энергией, и скоро все было кончено. Отряды меков промаршировали вниз по насыпи, затопили бронзовой волной тел весь замок и с жестокой тщательностью, не спеша, истребили все живое вокруг. Джанейл, семь веков служивший пристанищем для галантных джентльменов и грациозных дам, был превращен в руины.


Мек, помещенный в качестве музейного экспоната в витрину, представлял собой человекоподобное существо с планеты Этамин. Его кожа, ржаво-бронзового цвета, лоснилась, будто натертая воском. Шипы, торчавшие из затылка, были покрыты медно-хромовой пленкой, органы чувств располагались в специальных наростах на черепе, там, где у человека находятся уши. Лицо было морщинистым, как обнаженные мозги — не трудно испугаться, встретив такого «красавца» в темном коридоре подуровня. Рот мекам заменяла узкая вертикальная щель, под кожей плеч был приживлен мешок для сиропа. Его естественные органы пищеварения, предназначенные для выделения полезных веществ из болотной травы, полностью атрофировались. Как правило, меки обходились без одежды, если не считать рабочего фартука или пояса для инструментов, кожа их красиво блестела под солнцем. Таков был мек, — существо, во многом превосходящее человека благодаря способности принимать радиоволны.

Многие крупные ученые, в том числе Д.Р.Джардин Утросветный и Салонсон из Туанга, считали меков покорными и флегматичными, но глубокомудрый Клагорн из замка Хагедорн придерживался иного мнения. Эмоции меков, доказывал он, нельзя сравнивать с человеческими, ибо природа их совершенно другого свойства. После долгих и тщательных исследований ему удалось выделить и описать около дюжины специфических эмоциональных состояний у испытуемых. Эти сведения опровергали широко распространенное мнение о скудости внутреннего мира меков.

Несмотря на это, бунт оказался полной неожиданностью как для ученых, так и для остальных. «Почему?» — спрашивал себя каждый, — «как могли они, столь послушные и работящие, задумать и привести в исполнение этот ужасный план?»

Самая разумная гипотеза был, одновременно, и самой простой: меки давно ненавидят людей, насильно изъявших их из естественной среды обитания. Но, возражали другие, это не объяснение, это проекция человеческого мышления на существо негуманоидного типа. Точно так же можно предположить, что они пылают благодарностью к землянам, вызволившим их из суровых условий Этамина. «Абсурдно приписывать полуживотным такие тонкие чувства!» — возражали первые. «Наше предположение ничуть не абсурднее вашего!» — парировали вторые.

Как видите, научные споры по этому поводу зашли в тупик.

Глава 2

Замок Хагедорн, стоявший на вершине черной диоритовой скалы, являлся естественной доминантой, протянувшейся далеко к тогу долины. Более величественный, чем Джанейл, он был защищен трехсотфутовой стеной, имевшей почти милю в поперечнике. Зубцы стен возвышались в девяти сотнях футов над долиной, башни и наблюдательные вышки уходили за облака. Две стороны скалы — восточная и западная — почти отвесно спускались в долину, на северном и южных склонах были устроены террасы, где росли виноград, персики и артишоки. В замок вела широкая дорога, спиралью обегавшая скалу и подходившая к центральной площади. На противоположной ее стороне находилась Большая ротонда. Справа и слева располагались жилые кварталы, они давали приют двадцати восьми семьям.

На месте центральной площади стоял раньше старый замок, построенный в честь возвращения на Землю. Хагедорн Десятый разрушил его и, собрав целую армию пейзанов и меков, возвел новый. С этого времени начиналась родовая история Двадцати Восьми Семей, насчитывавшая уже пять веков.

Под площадью помещались три уровня: на самом дне — стойла и ангары, потом — мастерские и жилища меков, и, наконец, — разнообразные склады: продовольственные, оружейные и пр.


Ныне замком правил Хагедорн Двадцать Шестой по имени Клагорн Овервельский. Его избрание явилось сюрпризом для подданных, так как О.С.Чарли (а именно таково было его подлинное имя) ничем особенным не отличался. Многие джентльмены превосходили его элегантностью, обаянием, эрудицией.

Он был хорошо сложен, имел овальное лицо с коротким, прямым носом и серыми глазами. Выражение лица было рассеянное или, как язвили недруги, «потустороннее». Но стоило ему слегка опустить веки и нахмурить густые, светлые брови, как лицо сразу становилось упрямым и жестоким.

Должность эта хотя и не давала большой власти, делала его, тем не менее, очень влиятельным лицом. Многое зависело в замке от поведения джентльмена, носившего имя «Хагедорн», поэтому избрание его являлось важным событием. Здесь сталкивались интересы различных кланов. Кандидатов на эту должность обсуждали с безжалостной откровенностью, находя у каждого немало изъянов, и нередко во время выборов старые друзья становились заклятыми врагами, множились ряды недругов, рушились репутации.

Выбор Чарли Овервельского был своеобразным компромиссом в споре нескольких кланов за обладание титулом.

Оба джентльмена, которых обошел Чарли, были людьми в высшей степени порядочными и уважаемыми, но отличались крайними взглядами на принятый в замке образ жизни.

Одним из них был многосторонне одаренный Гарр из семьи Замбелдов. Он обладал традиционным для хагердонского джентльмена набором добродетелей: великолепно разбирался в достоинствах древних ароматических жидкостей, одевался с безукоризненным вкусом, умело прикалывая неизменную овервельмовскую бутоньерку (ни разу в жизни она не сползла у него набок). Беззаботность сочеталась в нем с безукоризненной честностью, речь блистала изысканными оборотами и изощренными аллюзиями. Остроумие было его характернейшей чертой, он мог часами цитировать выдающиеся литературные произведения. Кроме того, он в совершенстве владел игрой на девятиструнной лютне и участвовал поэтому в представлениях о Временах Древних Рыцарей. Разбирался он также и в антиквариате, рассуждал как знаток на темы истории древних времен. Его талант полководца не имел равных в Хагедорне, лишь Магдах из Делора мог бы, пожалуй, поспорить с ним. Что же касается недостатков, то их было совсем немного: педантичность, язвительность и резкость суждения, переходящая подчас в жестокость. Никто бы не назвал Гарра нерешительным, его личное мужество не вызывало и тени сомнения. Два года назад, когда отряд Бродяг вторгся в Люцерновую долину, убивая пейзанов и уводя скот, Гарр сформировал команду меков, погрузил их на дюжину энергофур и отправился в погоню. Настигнув кочевников у реки Дрен, он дал бой, во время которого проявил недюжинную смелость и упорство. Бой завершился разгромом Бродяг. Они бежали, бросив на поле боя двадцать семь трупов. Потери меков составляли всего лишь двадцать голов.


Противником Гарра на выборах был старейшина семьи Клагорнов, человек весьма светский, искушенный в тонкостях закулисной жизни замка.

Он тоже обладал глубокими познаниями, хотя и не такими разнообразными, как его соперник, Гарр. Интересовался он, в основном, меками, их психологией, языком и обычаями. Его рассуждения были не столь красивы, зато основательны. Речь отличалась простотой и ясностью. Он не держал фанов, в то время как четыре Воздушные Грации благородного Гарра служили лучшим украшением представлений из Времен Древних Рыцарей.

Но главное, джентльмены эти резко отличались друг от друга взглядами на жизнь.

Гарр был стойким традиционалистом, настоящим сыном своего времени, исповедывающим, без каких-либо сомнений, все его догматы. Никогда не приходила к нему мысль о том, что следует как-то изменить условия, позволявшие жить в роскоши и безделье горстке избранных джентльменов.

Клагорн же, напротив, нередко выражал свое недовольство общим стилем жизни в замке и бывал при этом так убедителен, что оппоненты отказывались слушать, чтобы не лишиться хорошего расположения духа. Но тайное недовольство витало в воздухе, и у Клагорна находилось немало сторонников.

Когда же пришла пора подводить итоги выборов, обнаружилось, что ни тот, ни другой не сумели обеспечить себе большинства голосов. Пост в конце концов был отдан джентльмену, совершенно не готовому к такому обороту, несомненно, достойному, но лишенному выдающихся способностей, благородному, но не обладающему быстрым умом — одним словом, Чарли Клагорну, ныне новому Хагедорну.

Шесть месяцев спустя, перед рассветом, меки замка Хагердон покинули жилища и ушли, угнав в собой все энергофуры, забрав инструменты и электроприборы. То же самое происходило одновременно во всех восьми замках. Это был хорошо продуманные и блестяще выполненный замысел.


Сначала этому никто не поверил, затем джентльмены пришли в негодование, которое, по зрелом размышлении, сменилось тревогой и мрачными прогнозами.

Сам Хагедорн, предводители кланов и некоторые особо уважаемые джентльмены собрались на Совет в отведенном для особо важных заседаний зале. Они сидели за столом, покрытым красным бархатом, во главе — Хагедорн, слева — Ксантен и Иссет, Аури и Беандры — справа, и дальше все остальные, включая Бернала — выдающегося математика, Виаса — знатока истории и древностей, Гарра, Линуса и других.

В течение десяти минут все сидели молча, собираясь с мыслями и выполняя особую процедуру психической аккомодации, называемую «интрано».

Первым взял слово Хагедорн:

— Наш замок внезапно лишился всех меков. Вряд ли стоит говорить, как это неудобно для всех нас. Это недоразумение должно быть устранено, чем быстрее, тем лучше. Думаю, с этим согласятся все присутствующие. — Он обвел взглядом сидящих за столом.

Все выложили перед собой пластинки из кости, означавшие согласие. Все, кроме Клагорна. Но он не поставил ее на ребро, в знак протеста.

Иссет, седоволосый и величественный, несмотря не преклонный возраст, веско произнес:

— Не вижу причин откладывать карательную экспедицию. Конечно, пейзаны не слишком для этого годятся, но, поскольку другого выхода нет, мы должны их экипировать, вооружить и дать им хорошего командира. Гарр или Ксантен прекрасно справятся с этой ролью. Найти убежище меков нам помогут птицы. Отыскав, мы зададим негодным хорошую трепку и силой вернем обратно.

Ксантен, самый молодой из предводителей — ему недавно исполнилось тридцать пять — и известный всем как сорвиголова, выразил сомнение:

— Не думаю, что пейзаны сумеют одолеть меков, как бы хорошо они не были вооружены.

Он был, к сожалению, прав. Пейзаны, маленькие андроморфы, были по природе своей непригодны к насилию.


Суровое молчание воцарилось за столом. Первым его нарушил Гарр:

— Эти мерзавцы похитили наши энергофуры, иначе бы я не устоял перед соблазном догнать их и хлыстом вернуть домой.

— Не могу понять, — размышлял вслух Хагедорн, — где меки собираются брать питательный сироп (конечно, они взяли с собой сколько могли, но ведь любой запас рано или поздно иссякнет, и им грозит голодная смерть. Скажите, Клагорн, смогут они снова вернуться к естественной пище — кажется, это была болотная грязь?

— Нет, — отвечал тот, — пищеварительные органы взрослых особей безнадежно атрофированы, выживут в этому случае только детеныши.


Следует напомнить читателю, что перед ним — только документальный перевод, не сохранивший всей яркости и выразительности языка оригинала. Многие из слов не имеют сегодня эквивалентов. Например, «скиркловать», что означает совершать беспорядочнее бегство, сопровождаемое подергиванием и трепетанием.

«Волить» — шутки ради, без больших усилий, перекраивать материю (в философском значении слова) на молекулярном уровне. В переносном смысле — обладать неограниченными возможностями, преодолевать без труда любые препятствия. «Редельбоги» — полуразумные обитатели Этамина VI, завезенные на Землю и обученные исполнять обязанности садовников и строителей. Впоследствии с позором возвращены на родину из-за некоторых отвратительных привычек, от которых они не желали избавляться.

Реплика Гарра в оригинале звучала так: «Если бы имелись в наличии энергофуры, я бы волил погоню с хлыстом в руках и заскиркловал бы этих радельбогов домой!»


— Этого я и опасался. — Чтобы скрыть растерянность, Хагедорн хмуро уставился на свои сцепленные пальцы.

Одетый в голубую одежду клана Беандров джентльмен показался в дверях и, остановившись, отсалютовал присутствующим правой рукой.

Хагедорн поднялся ему навстречу из-за стола.

— Проходи, благородный Робарт, расскажи, какие новости. — Салют обозначал вестника.

— Получено сообщение из Безмятежного. Их атаковали меки. Они подожгли постройки и истребили жителей. Радиосвязь прервалась минуту назад.

Люди за столом засуетились, многие вскочили с мест.

— Истребили? — прохрипел Клагорн.

— Без сомнений. Безмятежного больше не существует. Клагорн сел и молча уставился в пространство. Все вокруг

обсуждали жуткую новость, слышались крики ярости. Хагедорн призвал Совет к порядку.

— Несомненно, положение крайне опасное. Возможно, эгоодин из самых тяжелых моментов нашей истории. Должен признаться, что не могу пока предложить ничего конкретного.

— А как остальные замки? Надеюсь, они в безопасности? — спросил Овернел.

Хагедорн повернулся к Робарту:

— Будьте добры, свяжитесь по радио с остальными замками и выясните их положение.

— Другие замки укреплены не лучше Безмятежного — Делора, Морской остров. Особенно уязвим Маравал.

Тут заговорил Клагорн:

— Леди и джентльмены из этих замков должны укрыться у нас или в Джанейле, пока бунт не будет подавлен.

Остальные посмотрели на него с удивлением, а Гарр язвительно поинтересовался:

— Представляете ли вы себе благородных жителей замков, бегущих в страхе от невежественных и тупоумных слуг?

— Вполне, ибо иначе они погибнут, — вежливо отвечал Клагорн.

Джентльмен позднего периода средних столетий, Клагорн был коренаст, силен, в волосах пробивалась седина, а в глазах его светилась большая внутренняя сила.

— Не спорю, бегство наносит некоторый ущерб достоинству, — продолжал он. — И если благородный Гарр может предложить нам лучший способ спасения, я буду рад поучиться. Боюсь, это небесполезная трата времени, случай воспользоваться им скоро представится.

Прежде чем Гарр успел что-либо ответить, вмешался Хагедорн:

— Давайте не будем отклоняться в сторону. Сознаюсь, я не представляю, чем все это может кончиться. Меки, оказывается, способны убивать. Как после такого мы сможем пустить их в наши дома? Но без них нам придется туго, до тех пор, пока мы не подготовим новых механиков.

— Корабли! — воскликнул вдруг Ксантен. — Нужно заняться ими немедленно.

— Что это значит? — спросил Беандри, джентльмен с лицом, как бы высеченным из камня. — Что вы понимаете под словом «заняться»?

— Их нужно спасать от меков, что же еще?! Только они связывают нас с обитаемыми Мирами. Если меки задумали нас истребить, то в первую очередь они разрушат корабли.

— Может быть, вы лично отправитесь с отрядом пейзан к ангарам и возьмете корабли под надежный контроль? — презрительно поинтересовался Гарр.

— А как вы представляете себе сражение при поддержке пейзан? Разумнее будет, если я проберусь к ангарам и разведаю обстановку. А тем временем вы и другие джентльмены, имеющие военный опыт, попробуют организовать пейзанскую милицию.

— Я бы предпочел подождать до полного выяснения обстановки, чтобы использовать свои знания с максимальной пользой, — ответил Гарр. — Если же вы считаете для себя приемлемым подглядывать за меками, то, ради Бога, действуйте, не смущайтесь!

Оба джентльмена скрестили пылающие взгляды.

Год назад их вражда едва не завершилась дуэлью. Ксантен, высокий, гибкий, утонченного склада, был наделен разнообразными способностями, но чересчур легкомыслен для идеального джентльмена, традиционалисты считали его непоследовательным и безвольным — не лучшие качества для предводителя клана.

Ответ Ксантена был безукоризненно вежлив:

— Буду рад выполнить то, что необходимо. Поскольку медлить нельзя, я покину вас сейчас же. Надеюсь вернуться завтра и доставить нужные сведения.

Он отвесил церемонный поклон Хагедорну, отсалютовал Совету и вышел.

Глава 3

В первую очередь Ксантен направился в жилище Семьи Эследанов, где занимал покои на восемнадцатом уровне. Четыре комнаты были меблированы в стиле Пятой династии, названном так в соответствии с эпохой в истории Обитаемых Миров Альтаира, откуда человек вернулся на Землю.

Араминта, спутница жизни Ксантена, благородная леди из семьи Онвейнов, отправилась куда-то по делам, что вполне устраивало Ксантена. Иначе она просто замучила бы его глупыми вопросами. Араминта не верила ему ни на йоту, всегда и во всем подозревая любовные интриги. Честно говоря, он уже подустал, да и она не пылала к нему страстью — звание супруги Ксантена не способствовало ее успеху в обществе в той мере, как она рассчитывала. У Араминты была дочь от прежнего спутника, и, если бы появился ребенок, он был бы приписан Ксантену, после чего тот лишался права иметь еще детей.


Численность населения в Хагедорне строго контролировалась. Каждому джентльмену и каждой леди разрешалось иметь только одного ребенка. Если же это правило нарушалось, то ребенка отдавали кому-нибудь из бездетных жителей, согласных принять его, или вверяли заботе Искупающих.


Ксантен сбросил желтое одеяние, в котором был на Совете, и с помощью слуги-пейзана облачился в охотничьи брюки с кантом, черную куртку и черные сапоги. В сумку он сложил оружие: спиронож и лучевой пистолет.

Покидая свое жилище, он вызвал лифт и спустился на первый уровень, в ружейную. Раньше его встретил бы здесь мек-служитель, теперь же Ксантен был вынужден, сдерживая отвращение, сам зайти за прилавок и начать рыться в ящиках. Меки забрали с собой почти все: спортивные винтовки, пулестрелы, энергоружья. Ему удалось разыскать стальной хлыст-пращу, пару запасных батарей для пистолета и несколько зажигательный гранат. Кроме того, он запасся мощным монокуляром.

Вернувшись в лифту, он поднялся наверх, размышляя по дороге о тяжелых временах, которые наступят, когда подъемник выйдет из строя. Но, представив в какую ярость придут традиционалисты вроде Беандри, усмехнулся. Нет, настоящие события еще впереди!

Выйдя из лифта на верхнем уровне, он пересек стенной парапет и вошел в радиорубку. Обычно здесь сидели три мека-оператора, соединенные шипами с аппаратурой, и записывали сообщения. Но сейчас перед аппаратом стоял только Робарт, лицо которого кривилось от презрения к столь низкому занятию.

— Есть новости, — поинтересовался Ксантен. Робарт невесело усмехнулся:

— Мой собеседник из другого замка справляется с этим устройством не лучше меня. Периодически я слышу какой-то шум и голоса. Кажется, меки начали штурм Делоры.

В рубку вошел Клагорн.

— Верно ли я расслышал? Неужели замок Делоры пал?

— Пока еще нет, но вряд ли долго продержится. Стены его — одна живописная видимость.

— Ситуация чертовски трудная, — пробормотал Ксантен. — Не понимаю, как разумные существа могут быть так жестоки. Мы ничего о них не знали, и это после столетий совместной жизни! — Тут он понял, что допустил бестактность: Клагорн большую часть жизни посвятил изучению меков.

— Ситуация не новая, — кротко заметил ученый. — Подобное не раз случалось в истории человечества.

Удивленный тем, что Клагорн, говоря о меках, обратился к истории людей, Ксантен спросил:

— Но ведь вы раньше не наблюдали агрессивности в их поведении?

— Нет, даже не подозревал этого.

Клагорн чувствует себя уязвленным, подумал Ксантен, но его можно понять. Программа Клагорна, выдвинутая им на выборах, была довольно сложной, Ксантен мало что в ней разобрал, но одно было ясно: бунт меков выбил у него почву из-под ног, что вызвало злорадный смех Гарра, еще более укрепляющегося в своих традиционалистических настроениях.

— Та жизнь, что мы вели, не могла длиться вечно, нечто подобное должно было случиться рано или поздно, — сухо заметил Клагорн.

— Наверное, это так, — сказал Ксантен, желая его успокоить. — Что теперь поделаешь. И, кто знает, может пейзаны уже задумали отравить нашу пищу… Но я должен идти. — Он попрощался с Клагорном и Робартом и вышел.

По узкой винтовой лестнице он взобрался наверх, в птичник. Здесь царил ужасающий беспорядок. Птицы проводили время в постоянных ссорах, а развлекались они, в основном, игрой в кворлы — разновидность шахмат с неподвластной людскому уму логикой.

В замке Хагедорн содержалось около сотни птиц. Прислуживали им многострадальные пейзаны, которых птицы всячески третировали. Существа они были болтливые, невоспитанные и с врожденной тягой ко всему яркому и безвкусному. Дисциплины не признавали вовсе.

Ксантена встретил хор хриплых возгласов: «Кому-то захотелось на нас прокатиться, вот еще морока! А почему бы двуногим не отрастить собственные крылья? Друг, не доверяйся этим птицам. Они поднимутся повыше и заставят тебя полетать самому!»

— Тихо! — приказал Ксантен. — Мне нужна шестерка быстрых и сильных птиц для важного задания. Кто возьмется?

— Он спрашивает, кто возьмется! Ах, роз, роз, роз! Да уж неделю никто не разминался! Мы ему сейчас покажем «тихо»!

— А ну, пошли! Ты, ты, вот ты с хитрым глазом, и ты, взъерошенный, и ты с зеленым гребнем. Всем к корзине!

Выбранные птицы с ворчанием и стонами позволили пейзанам наполнить их мешки питательным сиропом. Затем они, хлопая крыльями, собрались вокруг Ксантена, сидевшего внутри корзины на плетенном стуле.

— Ваша задача — добраться к ангарам кораблей в Винцене. Лететь следует безмолвно, внизу враг. Мы должны выяснить, не угрожает ли опасность кораблям.

Каждая из птиц ухватилась за прикрепленный к специальной раме канат и резким толчком они взмыли в небо, переругиваясь, пока наконец не вошли в ритм полета. После этого птицы притихли и летели молча, уносясь на юг со скоростью пятидесяти миль в час.

День клонился к вечеру. Древняя земля, место стольких побед и поражений, покрылась длинными, черными тенями. Глядя вниз, Ксантен подумал, что хотя предки его обосновались здесь семь веков назад, прародина все еще кажется ему чужой.

В этом не было ничего удивительного. После войны Звезд Земля была покинута людьми на три тысячи лет. Здесь оставалась лишь горстка сумасшедших, переживших катастрофу и давших начало полудиким кочевым Бродягам. Семь столетий тому назад несколько богатых лордов с Альтаира, отчасти из политических соображений, но, в основном, потакая своему капризу, решили вернуться на Землю. Так появились девять резиденций, где жили благородные леди и джентльмены, а также прислуга из специализированных андроморфов.

Они пролетали над местностью, где какой-то любитель истории занялся раскопками. С высоты полета была видна белокаменная площадь с разрушенной статуей в центре. Этот вид навел Ксантена на размышления о вечном. Ему представилась вновь заселенная Земля, нивы, вспаханные и засеянные человеком, разбросанные и тут и там маленькие, уютные жилища.

Но мысли его вскоре переключились на более животрепещущее — на восстание меков, разом оборвавшее привычную жизнь.

Клагорн был сторонником той точки зрения, что никакое сообщество не пребывает долгое время в неизменности. И чем оно сложнее устроено, тем больше склонно к переменам.

Семь веков искусственно поддерживаемой, вычурной и многослойной жизни в замках следовало считать просто подарком судьбы. Если же согласиться с тем, что перемены неизбежны, то благородные жители должны быть готовы взять процесс под контроль. Эта теория подверглась яростным нападкам традиционалистов. Они обвиняли Клагорна в предвзятом толковании истории и в доказательство своей правоты приводили те же семь веков стабильного существования замков. Вполне достаточный срок, чтобы считать систему жизнеспособной.

Ксантен в разное время придерживался то одной, то другой точки зрения. Вообще его не слишком волновали научные теории, но факт принадлежности Гарра к традиционалистам делал сторонников Клагорна более привлекательными в его глазах.

Кроме того, время подтвердило правоту Клагорна. Пора перемен пришла, жестоко перевернув привычный ход вещей.

Кое-что, правда, оставалось непонятным. Почему меки выбрали для восстания именно это время? Условия их жизни оставались неизменными на протяжении пяти веков, и, однако, раньше они не высказывали неудовольствия. Точнее сказать, они не выказывали никаких чувств, и никто не интересовался, есть ли они у меков, никто, кроме Клагорна.


Птицы несколько изменили направление полета, обходя Валаратские горы, где лежал в руинах огромный город, чье название кануло в лету. Внизу под ними проплывала Люцерновая долина, некогда цветущая и плодородная. Если присмотреться, можно было различить очертания бывших полей и ферм.

Впереди показались ангары. Там хранились в рабочем состоянии четыре космических корабля — общее достояние Хагедорна, Джанейла, Туанга Утросветного и Маравала. Пользоваться ими еще не приходилось.

Садилось солнце, оранжевые блики сверкали на металлических стенах. Ксантен приказал:

— Опускайтесь вон там, за деревьями. Лететь низко, нас никто не должен видеть.

Птицы плавно заскользили вниз, вытянув длинные шеи. Ксантен приготовился к толчку — обычно птицы не утруждали себя мягкой посадкой, когда несли джентльмена. Если же они везли груз, в сохранности которого были заинтересованы, то земли касались с легкостью бабочки, садящейся на цветок.

Ксантен, умело славировав, сохранил равновесие. Не удалось птицам полюбоваться катящимся кувырком джентльменом.

— У вас есть еда, — сказал он им, — не шумите, не ссорьтесь, отдыхайте. Если я не вернусь к завтрашнему вечеру, летите в замок и скажите, что я убит.

— Будь спокоен! — загалдели разом птицы. — Ждем, хоть целую вечность! В случае опасности — дай знать. Ах, роз, роз, роз! — мы страшны в гневе!

— Если бы так оно и было, — вздохнул Ксантен, — да все знают, вы — отъявленные трусы. Ладно, спасибо на добром слове. Самое главное — не поднимайте шума. Мне совсем не улыбается быть схваченным из-за вашей болтовни.

— Какая несправедливость! Мы всегда ведем себя тише воды, ниже травы!

— Отлично!

И Ксантен поспешил прочь, чтобы не слышать следующего залпа уверений в преданности.

Глава 4

Миновав небольшой лесок, он увидел луг, на противоположном конце которого, ярдах в ста от Ксантена, поблескивала металлическая стена первого из ангаров. Он задумался: что же делать дальше?

Необходимо было учесть многие факторы. Во-первых, здешние меки могут не знать о восстании — металлические стены экранируют радиоволны. Хотя вряд ли, если принять во внимание тщательную подготовку бунта. Во-вторых, меки обычно действовали как единый организм, и, значит, бдительность отдельно взятой особи была ослаблена. В-третьих же, если меки ждут незванных гостей, то они наверняка возьмут под наблюдение именно этот путь, как самый удобный.

Ксантен выждал еще десять минут, чтобы солнце, если кто-нибудь из меков следит за подступами к ангару, опустившись ниже, ослепило наблюдателя.

По прошествии назначенного срока он вздохнул, поправил мешок с оружием и, приготовившись, если что, пустить оружие в ход, зашагал вперед. Пробираться ползком ему не позволило хорошее воспитание.

Ксантен беспрепятственно подошел к стене ближайшего ангара. Солнце еще не закатилось, и перед ним скользила его собственная, длинная тень. Он прижался ухом к стене ангара, но ничего не услышал. Тогда он дошел до угла и осторожно выглянул — нигде ни души. Что ж, тем лучше, теперь — к дверям.

Он отыскал административное помещение и смело толкнул дверь.

Комната оказалась пуста. Отполированные до блеска столы не покрывала пыль. Панели компьютеров и информационных устройств — черная эмаль, стекло, белые и красные переключатели — все казалось установленным только вчера

Ксантен подошел к большому окну, выходившему в зал. Все пространство занимала черная громада космического корабля. Меков не было. На полу, разложенные аккуратными стопками, лежали части механизмов, в корпусе зияли отверстия панелей, указывая места отсоединений. Несомненно, корабль выведен из строя.

Некоторые ученые в разных замках занимались теоретической стороной пространственно-временных переходов. Розенхокс из Маравала даже вывел несколько уравнений, которые, будучи примененными на практике, позволяли избежать опасного Гамус-эффекта. Но ни один джентльмен, даже если он и унизится до того, чтобы коснуться рукой инструмента, не в состоянии собрать заново, установить и настроить сваленные в кучу на полу приборы и механизмы.

Когда же меки успели сотворить это черное дело? Теперь уже не определить. Он проверил один за другим остальные ангары — картина повторялась. Лишь подойдя к четвертому он расслышал слабые звуки, доносившиеся изнутри. Сквозь окно администраторской он увидел работающих меков. Как всегда они поражали экономностью движений и отсутствием какого-либо производственного шума.

Ксантен пришел в ярость, видя, как хладнокровно уничтожается его имущество. Он ворвался в ангар и, хлопнув себя по бедру, сурово произнес:

— Немедленно приведите механизмы в порядок! Как вы посмели нанести ущерб собственности людей!

Меки повернули к нему свои жуткие лица, рассматривая Ксантена черными горошинами линзонаростов по обе стороны головы.

— Как?! — проревел Ксантен. — Вы еще раздумываете? — Он извлек припасенный заранее сталохлыст, обычно используемый как символ власти, и щелкнул им об пол.

— Слушаться меня! Ваше смехотворное восстание закончено!

Но меки не двинулись с места. Ни проронив ни звука, они стремительно обменивались мыслями и вырабатывали коллективное решение. Ксантен двинулся на меков, нанося безжалостные удары по их единственному уязвимому месту — липкому, бугристому «лицу».

— По местам! — гремел он. — Хорошенькие ремонтники! Вместо того, чтоб чинить, все переломали! А ну, за работу!

Издавая свои обычные тихие вздохи, которые могли означать все, что угодно, меки расступились, и Ксантен увидел еще одного, стоявшего на ведущем в открытый люк корабля трапе. Он был крупнее остальных — таких Ксантену встречать еще не приходилось — и в руке держал пулестрел, направляя его прямо в голову Ксантена. Взмахом хлыста тот вовремя осадил прыгнувшего на него с ножом мека и, не целясь, выстрелил в стоящего на трапе. К счастью, он не промахнулся. Ответная пуля просвистела лишь в дюйме от его головы.

Остальные меки перешли в атаку. Прислонившись спиной к металлической обшивке корабля, Ксантен расстреливал их по мере приближения, уклоняясь от летящих в него кусков металла или перехватывая в воздухе и посылая обратно метательный нож.

Меки отхлынули. Видимо, они решили переменить тактику. Выходов у них два: добыть оружие или запереть его в ангаре. Оставаться в зале было бессмысленно. Хлыстом он расчистил себе дорогу в администраторскую. Под градом металла, колотящего в обзорное окно, он не спеша пересек помещение и вышел в надвинувшуюся ночь.

Поднималась большая желтая луна, своим шафранным сиянием напоминавшая старинную тусклую лампу. Глаза меков не были приспособлены к темноте, и Ксантен решил подождать их у входа. Пустившиеся было за ним в погоню меки, выйдя на улицу, падали навзничь с отрубленными головами.

Меки отступили обратно в ангар. Вытирая клинок, Ксантен пошел прочь, глядя прямо перед собой. Вдруг неожиданная мысль заставила его остановиться. Тот мек, с пулестрелом, он был крупнее других, более темной окраски, но самое важное — в нем чувствовалась необычная для мека уверенность в себе, почти властность, как бы странно это ни звучало. Но, с другой стороны, кто-то ведь составил план восстания, у кого-то из них родилась эта дикая мысль!

Пожалуй, стоит продолжить разведку, хотя он уже узнал, что хотел.

Ксантен вновь направился через посадочную площадку к гаражам. Морщась от стыда, он еще раз напомнил себе об осторожности. Да, хорошие настали времена, если благородный джентльмен вынужден опасаться — подумать только! — каких-то меков. Он спрятался за гаражами, где дремало около полудюжины энергофур.


Энергофуры, так же, как и меки, были родом с планеты Этамин.

В естественном состоянии эти болотные жители представляли собой массивные, прямоугольные куски плоти. Их заключали в прямоугольную раму, защищали от солнца, насекомых и грызунов синтетическими кожами, приживляли резервуары для питательного сиропа и вводили проводники в двигательные центры очень примитивного мозга. Мышцы соединялись с рычагами шатунов, приводивших в движение роторы и колеса шасси. Энергофуры были очень экономичным, легко управляемым и долгоживущим видом транспорта. Использовали их, в основном, для перевозки грузов, земляных работ и пр.


Ксантен осмотрел погруженные в сон энергофуры. Все они были одного типа — металлическая рама на колесах, впереди прикреплен землеройный нож. Где-то рядом должен быть запас сиропа.

Он обнаружил небольшой бункер, где находилось несколько контейнеров. Ксантен погрузил с дюжину на ближайший экипаж, а все остальные проткнул ножом, залив весь пол липкой жидкостью. Меки питались сиропом несколько другого состава, их запас, видимо, хранится в другом месте, скорее всего, в жилых бараках.

Ксантен взобрался на энергофуру, повернул ключ на «активность», толкнул кнопку «Движение» и надавил рычаг реверса. Энергофура дернулась назад. Ксантен затормозил, развернул экипаж по направлению к баракам. То же самое он проделал с остальными тремя, а затем привел их в движение.

Энергофуры покатились вперед. Землеройные ножи пробили металл барачной стены, крыша задрожала и осела, а фуры продолжали движение, сокрушая все на своем пути.

Окинув взглядом результаты работы, Ксантен удовлетворенно хмыкнул и вернулся к фуре, которую оставил для себя. Взобравшись на сидение, он немного подождал. Из бараков никто не вышел, все меки были заняты в ангаре демонтажом. Запас питательного сиропа уничтожен, многие из них погибнут от голода.

Вдруг от ангара отделилась одинокая фигура. Мек! Его, наверное, привлек шум в гараже. Ксантен сжался на сидении и, как только мек миновал энергофуру, оплел его шею хлыстом и потянул — мек рухнул на землю.

Не мешкая, Ксантен спрыгнул на землю, вытаскивая из-за пазухи пулестрел. Это был еще один необыкновенно крупный мек, но теперь Ксантен заметил, что у него нет сиропного мешка — это природный мек! Невероятно! Как ему удалось выжить? Возникало огромное количество вопросов, ответов на которые пока не находилось. Придавив шею мека ногой, Ксантен срубил торчавшую из его затылка антенну-шип. Теперь мек был лишен связи с остальными, брошен на произвол судьбы — состояние, непереносимое даже для самых стойких из них.

— Встань! — приказал Ксантен. — Полезай наверх! — Он щелкнул кнутом для большей убедительности.

Мек, поначалу настроившийся игнорировать Ксантена, после одного-двух ударов подчинился. Ксантен залез внутрь, включил энергофуру и направился на север. Птицы, скорее всего, не смогут доставить обратно и его, и пленного мека, и в любом случае поднимут слишком большой шум, а это опасно. И поэтому Ксантен отдал предпочтение энергофуре.

Глава 5

Благородные жители замков не любили покидать их стены в ночное время. Хотя признаваться в этом считалось недостойным, суеверные страхи одолевали обитателей. Многие повторяли рассказы якобы очевидцев о том, как застигнутые темнотой вблизи поросших травой развалин, они наблюдали лунных духов, слышали жуткую потустороннюю музыку или звуки охотничьего рога. Другим виделись зеленые огни и призраки, мчавшиеся меж деревьев нечеловеческими прыжками. Руины же аббатства Хог пользовались особо дурной славой из-за обитавшей там будто бы Белой Ведьмы. Утверждали, что она требует дань с проходящих мимо.

И хотя трезвомыслящие люди потешались над этими глупостями, гулять по ночам без особой надобности было не принято. Действительно, если приведения поселяются в местах упадка и трагедий, то равнины Старой земли должны просто кишеть потусторонними существами, особенно местность, которую пересекал сейчас Ксантен.

Луна поднялась довольно высоко. Экипаж катился на север по древней дороге, ее потрескавшиеся бетонные плиты ярко белели в свете луны. Дважды Ксантен замечал мигающий оранжевый свет по сторонам дороги, а один раз ему почудился высокий силуэт в тени кипариса: кто-то, казалось, следил за ними. Пойманный мек наверняка задумал какую-нибудь пакость, можно не сомневаться, с ним надо держать ухо востро.

Дорога вела через бывший город, от которого оставались еще кое-какие строения. Здесь витал дух упадка и печали, даже Бродяги не решались в нем останавливаться.

Луна достигал зенита. Вокруг расстилался выписанный в тысячах оттенков серебра и тьмы пейзаж. Очарованный этой красотой, Ксантен решил, что, несмотря не все удобства их собственной цивилизации, вольная жизнь кочующих Бродяг имеет свои преимущества.

Мек сзади еле слышно завозился. Ксантен, не поворачиваясь, щелкнул в воздухе кнутом. Пленник затих.


Всю ночь энергофура катилась вдоль старой дороги. Луна бледнела и клонилась к западу. Восточный горизонт заиграл всеми оттенками желтого, затем красного цвета, и над далекой горной цепью взошло наконец солнце.

В этот момент внимание Ксантена привлек поднимавшийся справа столб дыма. Он остановил энергофуру и, вытянув шею, разглядел стоянку Бродяг примерно в четверти мили от дороги. Ему показалось даже, что он различает на палатке знакомую идеограмму. Если так, то он встретил именно то племя, с которым недавно сразился отряд Гарра.

Ксантен по возможности привел себя в порядок и направил энергофуру к лагерю кочевников.

Около сотни долговязых, худых, одетых в черное мужчин наблюдали за его приближением, около дюжины выскочили вперед и направили свои стрелы прямо в сердце Ксантену. Тот ответил им недоумевающим взглядом и подъехал прямо к палатке. Встав с сиденья, он прокричал:

— Эй, Гетман, проснулись ли вы?

Через минуту из палатки появился сам Гетман. Как и остальные, он носил свободную, черную одежду, закрывавшую все тело и голову, с узкой прорезью для лица. Сквозь нее были видны светлые глаза и карикатурно длинный нос.

Ксантен вежливо кивнул.

— Взгляни сюда, — он указал на мека позади себя. Гетман отвлекся не больше чем на секунду, а потом снова продолжил тщательный осмотр Ксантена.

— Его народ восстал против благородных жителей замков, — рассказывал Ксантен. — Они задумали уничтожить всех людей. Замок Хагедорн делает предложение кочевым Бродягам. Приходите к нам! Мы накормим, оденем и вооружим вас. Мы обучим вас правилам боя, дадим искуснейших в военном деле предводителей. Когда мы сотрем меков с лица земли, вы сможете заняться интересной и важной работой по техническому обслуживанию замков.

Гетман молчал, потом лицо его исказилось зловещей усмешкой.

— Значит, эти чудовища решили покончить с вами. Жаль, что этого не случилось раньше! Но для нас это не имеет значения. И они, и вы — нам чужие, и скоро ваш прах развеет ветер!

Ксантен пропустил оскорбления мимо ушей — уж очень важен был этот разговор.

— Если я правильно понял, ты не считаешь нужным сплотиться перед лицом угрозы. Мы ведь с вам люди Земли, одно племя.

— Вы не люди. Это мы — всегда жившие на нашей планете, пившие ее воду, дышавшие ее воздухом — настоящие земляне. А вы и ваши безобразные слуги — вам здесь не место! Желаю успеха во взаимном истреблении.

— Ну что ж, я понял. Напрасно взывать к родственным чувствам. А как насчет собственной выгоды? Ведь когда меки поймут, что добраться до жителей замков они не в состоянии, то повернут оружие против вас.

— Когда нападут — тогда и ответим. А пока пусть поступают как им вздумается.

Ксантен в раздумьи посмотрел на небо.

— И тем не менее, даже сейчас мы хотели бы принять вас в замок и сформировать военный отряд.

Кочевники презрительно засмеялись:

— А потом вы пришьете нам на спины мешки для сиропа. Ха-ха!

Ксантен оставался невозмутимым.

— Строп очень питателен и удовлетворяет все потребности организма.

— Так почему бы вам самим его не есть? Он игнорировал наглую реплику.

— Если вы дадите нам оружие, мы используем его для защиты самих себя, и не ждите от нас помощи. Вы дрожите за свою шкуру — так покиньте замки и станьте вольными бродягами.

— Дрожим за свою шкуру? Что за чушь! Никогда! Замок Хагедорн неприступен, как и большинство остальных.

Гетман покачал головой.

— Если бы мы захотели, то в любой момент взяли бы ваш замок и перебили бы вас во сне, как глупых павлинов.

— Что?! — воскликнул в гневе Ксантен. — В своем ли вы уме?

— Несомненно. Темной ночью мы запустили бы лазутчика на воздушном змее. Оказавшись на крепостной стене, он спустил бы канатную лестницу, и через четверть часа замок был бы наш.

— Изобретательно, Но нереально. Птицы сразу обнаружат ваш змей. Или ветер вдруг стихнет… Но мы отклонились в сторону. Меки не станут запускать змея, они окружат Хагедорн и Джанейл, а потом, разъяренные неудачей, нападут на вас.

— Ну и что? Мы уже не раз сражались с людьми из Хагедорна. Трусы, один на одни мы заставим вас есть землю, презренные псы!

Брови Ксантена презрительно приподнялись:

— Боюсь, что ты забываешься. Я предводитель клана из замка Хагедорн. Лишь нежелание утруждать себя удерживает меня от того, чтобы проучить тебя как следует.

— Бах, — палец Гетмана указал на одного из лучников, — пощекочи-ка этого наглеца.

Тот спустил тетиву, но Ксантен его опередил. Луч пистолета превратил в пепел стрелу, лук и даже руку воина.

— Придется поучить вас вежливости, для вашего же блага. Схватив Гетмана за волосы, он прошелся несколько раз хлыстом по спине и плечам.

— Пока хватит. Надеюсь, я могу требовать элементарного уважения от мерзких навозных жуков.

Он подхватил Гетмана и забросил его на энергофуру. Затем развернул экипаж и, не оборачиваясь, покинул лагерь Бродяг, защищенный от стрел спинкой кресла.

Гетман, придя немного в себя, выхватил кинжал.

Ксантен искоса взглянул на него.

— Не глупи! А то мне придется тебя связать и заставить бежать за фурой.

Гетман заколебался, потом сплюнул и спрятал кинжал.

— Куда ты меня везешь?

— Никуда. Просто нужно было выходить из положения. Можешь слезть. Как я понимаю, ты по-прежнему несогласен с моим предложением.

— Когда меки разрушат замок, мы уничтожим меков, и Земля очистится от звездной проказы!

— У вас просто не все дома. Ладно, ступай обратно. В следующий раз подумай, прежде чем неуважительно обратиться к джентльмену.

Гетман спрыгнул с фуры и гордо зашагал прочь.

Глава 6

К полудню Ксантен добрался до Дальней долины, что располагалась недалеко от замка.

Здесь находилась деревушка Искупающих — жители замка считали их неврастениками: во всяком случае это был весьма любопытный народ. В прошлом многие из них занимали видное положение в обществе, некоторые прославились в науках и искусстве, но все они, включая и ничем не примечательных, были приверженцами одного из самых оригинальных и даже эпатирующих философских учений. Им приходилось заниматься трудом, не отличающимся от труда пейзанов, Но жизнь в трудах и нищете (по меркам замка, разумеется) доставляла им удовольствие.

Учение это уже успело разделиться на разные направления. Приверженцев одного из них называли конформистами, другие же требовали перемен и получили за это название радикалов.

Замок и деревня не имели между собой прочных связей. Иногда Искупающие обменивали в замке фрукты и полированное дерево на инструменты, гвозди и лекарства, иногда благородные жители замков отправлялись на экскурсию в деревню, чтобы послушать песни и посмотреть пляски Искупающих. Ксантен не раз участвовал в таких вылазках, и у него возникла симпатия к жителям деревушки, таким простым и естественным.

Он свернул на знакомую тропинку, вьющуюся среди кустов смородины, и выехал на небольшое пастбище, где пощипывали травку корова и несколько коз. Оставив фуру под деревом, Ксантен проверил запас сиропа и обратился к пленнику:

— Ты что будешь есть? Сироп? Э-э, да ведь у тебя же нет резервуара… Чем ты питаешься? Болотной грязью? Боюсь, тут не найдется ничего в твоем вкусе. Ну, как хочешь, пей сироп, или жуй траву, только не вздумай бежать — я слежу за тобой!

Мек, скорчившийся в углу, даже не пошевелился.

Ксантен направился к поильному желобу. Набрав в ладони воды из-под крана, он омыл лицо и сделал пару глотков.

Повернув голову, он обнаружил приближавшихся к нему жителей деревни. Одного из них он хорошо знал. Это был член семьи Аури, недавно присоединившийся к Искупающим.

— Доброго здоровья, Филидор, — приветствовал его Ксантен. — Это я, Ксантен.

— Само собой, к чему эти формальности? Ксантен отвесил легкий поклон.

— Прошу прощения, не учел местных нравов.

— Избавь меня от своего остроумия. Зачем ты привез этого ободранного мека? Чтобы мы его усыновили? — пошутил в ответ Филидор.

— Э, да ты не промах! Но разве вы ничего не знаете?

— Мы здесь как на необитаемом острове, Бродяги и то знают больше нас.

— Тогда приготовься. Меки подняли бунт и напали на замки. Безмятежный и Делора уже разрушены, жители перебиты, то же самое грозит и остальным. Филидор покачал головой:

— Меня это ничуть не удивляет.

— Неужели ты нисколько не взволнован? Он подумал, прежде чем ответить.

— Лишь постольку, поскольку это может затронуть нас.

— Но если я не ошибаюсь, — напомнил Ксантен, — вам тоже угрожает опасность. Меки собираются уничтожить всех людей, бежать некуда.

— Да, пожалуй, — вздохнул Филидор, — нам придется собрать совет.

— Я могу кое-что предложить вам, если вы сочтете это приемлемым. В первую очередь необходимо подавить восстание. Дайте нам людей, мы их обучим, вооружим и приставим к ним лучших полководцев Хагедорна.

Филидор удивленно взглянул на него.

— Неужели ты действительно думаешь, что мы — Искупающие — станем вашими солдатами?

— Почему бы и нет? — совершенно искренне отвечал Ксантен. — Речь идет о вашей жизни.

— Человек умирает один раз.

Теперь настал черед Ксантена удивляться.

— И это говорит бывший джентльмен Хагедорна? Это слова храброго человека перед лицом опасности? Или ты забыл уроки истории?

— История человека — это не история его технических достижений, поражений и побед. Это, скорее, сложная мозаика, где каждое стеклышко — человек и его совесть.

Ксантен прервал его негодующим жестом.

— Ты чересчур все упрощаешь, благородный Филидор, я не так туп. Есть разные аспекты, а ты смотришь с точки зрения морали. Но краеугольный камень морали — выживание рода человеческого, и то, что способствует этому, то и хорошо.

— Неплохо сказано, — признал Филидор. — Но позволь продолжить свою мысль. Скажи, может ли народ уничтожить того, кто грозит заразить его смертельной болезнью? Да, скажешь ты. Хорошо. А если тебя преследуют десять умирающих от голода зверей — имеешь ли ты право убить их? Да, скажешь ты, хотя уничтожишь больше, чем спасешь. А если, скажем, человек живет один в хижине посреди долины, и с неба спускается сотня кораблей, чтобы стереть его в порошок, имеет он право уничтожить эти корабли, если сможет? Да, имеет. А если вся планета, все расы ополчатся против него — имеет ли он право уничтожить их, защищаясь? А если нападающие такие же люди, как и он сам? А если существо, несущее болезнь — это он? Как видишь дать однозначный ответ не так просто. Мы долго его искали и не нашли. И поэтому мы избрали путь, дающий хотя бы спокойствие. Я — против убийств, я против всякого насилия и причинения вреда.

— Ух! — презрительно фыркнул Ксантен. — Значит, если в деревню придет отряд меков и начнет убивать детей, ты не встанешь на защиту?

Филидор сжал губы и отвернулся. Вместо него ответил другой Искупающий:

— Филидор определил основные принципы нашего мировоззрения. Но не всегда удается им следовать. В описанном тобой случае пришлось бы переступить через наш закон.

— Посмотри, Ксантен, узнаешь ли ты кого-нибудь из присутствующих? — сменил тему Филидор.

Ксантен огляделся. Неподалеку от него стояла девушка, как ему показалось, очень красивая. На ней была белая, свободная блузка, а в волосы вплетен красный цветок.

— Да, — кивнул он, — я ее видел — Гарр пытался увезти ее в свой замок.

— А помнишь ли ты подробности?

— Конечно, помню. Совет старейшин категорически возражал — из соображений контроля над численностью. Гарр пытался обойти закон. Он сказал: «Я держу фанов. Иногда их число доходит до шести и даже до восьми, и никто против этого не возражает. Я буду называть девушку фаном и держать вместе с остальными». Но я и многие другие протестовали, едва не дошло до дуэли. Гарр был вынужден отказаться от своих намерений.

— Да, так и было, — подтвердил Филидор. — Мы пытались отговорить Гарра, но он отказался слушать нас и угрожал напустить на нас своих меков. Пришлось отступить. Правильно ли мы сделали, слабость это или сила?

— Иногда лучше забыть о морали, — ответил Ксантен. Но ведь то же самое и с меками. Они разрушают замки, уничтожают землян. Если мораль требует отойти в сторону — ее нужно отбросить!

Филидор горько усмехнулся.

— Какая ирония судьбы! Меки, так же как пейзаны, птицы и фаны были привезены с других планет, им переделали тела, их заставили удовлетворять наши капризы. Уже одно это было большим грехом и требовало искупления, но вместо того, чтобы раскаяться, вы хотите приумножить зло!

— Не стоит теперь копаться в прошлом, — сказал Ксантен, — но если таково ваше мнение, то укройтесь хотя бы за стенами замка.

— Я не пойду в замок, — решительно заявил Филидор, — может, другие сочтут возможным.

— Ты будешь ждать смерти?

— Нет, мы укроемся в горах.

Больше говорить было не о чем, и Ксантен побрел обратно к фуре.

— Если передумаете, приходите в Хагедорн! И он покинул деревню.

Дорога пересекала долину, потом взбегала на холм. С его вершины Ксантен различил вдали очертания замка.

Глава 7

Ксантен докладывал Совету: — Использовать корабли невозможно, меки привели их в негодность. Нам придется отказаться от надежды на помощь Обитаемых Миров.

— Печальные новости, — мрачно констатировал Хагедорн. — Ну что ж, продолжай благородный Ксантен.

— На обратном пути я встретил племя Бродяг и вступил в переговоры с их Гетманом. Я попытался склонить их к сотрудничеству с нами, описав все возможные выгоды. Но они, как мне показалось, не отличаются сообразительностью. Я с отвращением покинул их лагерь.

Посетил я также деревню Искупающих в Дальней Долине и сделал им сходное предложение, однако безуспешно. Они слишком далеки от действительности. И те и другие намерены скрываться.

— Это им не поможет, — покачал головой Беандри. — Они выиграют время, но рано или поздно меки до них доберутся, их педантизм слишком хорошо известен.

— И это в то время как мы могли бы организовать из них боевые отряды! — раздраженно заметил Гарр. — Что ж, пусть бегут, как-нибудь обойдемся.

— Пока что мы в безопасности, — возразил на это Хагедорн, — но что будет, когда остановятся машины? Когда перестанут действовать лифты или, к примеру, кондиционеры? Мы либо задохнемся, либо замерзнем.

Но Гарр продолжал оставаться оптимистом:

— Мы должны подготовиться к лишениям и перенести их достойно. Кроме того, машины в отличном состоянии и можно не опасаться поломок ближайшие лет пять или шесть. А за такой срок многое может случиться.

Заговорил Клагорн, до этого не принимавший участия в споре.

— Ваша программа так же утопична, как планы Бродяг и Искупающих. Она не предусматривает развитие ситуации.

— Достопочтеннейший Клагорн может предложить что-нибудь более действенное? — вежливо поинтересовался Гарр.

Клагорн кивнул. Как показалось Гарру, выглядел он невыносимо самодовольно.

— Существует очень простой способ победить меков.

— Так позвольте же нам, — вскричал Хагедорн, — ознакомиться с ним!

Взгляд Клагорна пробежал по лицам джентльменов, сидевших за покрытым бархатом столом: бесстрастное лицо Ксантена, напряженное, презрительное — Беандри, старый Иссет, все еще красивый, неподвластный времени, озабоченный Хагедорн, на чьем лице ясно читалась нерешительность, рядом — элегантный Гарр, потом Овернел, заранее обозленный будущими неудобствами; Аури, играющий табличкой слоновой кости, то ли уставший, то ли потерянный, и лица остальных — сомневающиеся, высокомерные, нетерпеливые. Лишь на лице Флоя играла тихая улыбка или, как назвал ее потом Иссет, ухмылка слабоумного, призванная подчеркнуть его полное неучастие в этом утомительном деле.

— Нет, пока не время. Но хочу предупредить: даже если мы переживем восстание, наш замок уже не сможет оставаться таким как раньше.

— Ох! — воскликнул Беандри. — Мы теряем достоинство, мы становимся смешны, рассуждая с тревогой о каких-то скотах!

Ксантен приподнялся в волнении:

— Беседа действительно не из приятных, но не забывайте! — разрушен Безмятежный, взята Делора. Кто знает, что происходит сейчас в остальных? Не будем же прятать головы в песок, перед нами серьезная угроза!

— Чтобы ни случилось, — подвел итог Гарр, — Джанейл в полной безопасности, мы также. Жители других замков могут погостить у нас, если, конечно, смогут найти оправдание столь унизительному бегству. Лично я не сомневаюсь: очень скоро меки угомонятся и будут умолять нас пустить их обратно.

Хагедорн недоверчиво покачал головой:

— Маловероятно. Что ж, теперь, думаю, можно разойтись.


Первым вышел из строя радиопункт.

Это произошло неожиданно скоро и, как и предполагалось, восстановить систему не удалось: некоторые, в частности, ученый Гард и почтенный Урегус, предположили, что аппаратура была преднамеренно повреждена меками перед уходом. Правда, как отмечали другие, система и раньше не отличалась надежностью, меки постоянно возились с какими-то поломками в контурах и, следовательно, выход аппаратуры из строя — результат непродуманности конструкции. Гард и Урегус осмотрели аппарат, но причину неисправности не обнаружили. Было решено, что починка предусматривает полную переделку схемы, для чего потребуются соответствующие приборы и инструменты, не говоря уже о новых деталях.

— Осуществить это невозможно, — заявил Урегус на Совете, — потребуется несколько лет квалифицированного труда, а у нас нет даже подготовленного техника. Починку придется отложить.

— Теперь ясно, — заявил старейший из предводителей Иссет, — что мы оказались недостаточно предусмотрительны. Конечно, трудно иметь дело с этими мужланами из Обитаемых Миров, но нам, все же, следовало позаботиться о связи с ними.

— Дело не в отсутствии предусмотрительности, — возразил Клагорн, — наши предки но желали, чтобы кто-то совал нос в их дела здесь, на Земле. В этом причина отсутствия связи.

Иссет хотел было что-то сказать, но его прервал Хагедорн:

— Как сообщил Ксантен, наши корабли приведены в негодность. Можно ли их починить? Кто из наших ученых смог бы на практике применить свои глубокие познания? Кроме того, необходимо взять ангары под наш контроль.

— Это не трудно! — заявил Гарр. — Дайте мне шесть взводов пейзан и шесть энергофур, оснащенных лучевыми пушками, и я отобью ангары.

— Вот это уже дело, — поддержал его Беандри, — это какое-то начало. Могу предложить свою помощь в обучении пейзан. Пусть я ничего не понимаю в лучевых пушках, но моим военным опытом можете располагать.

Хагедорн нахмурился и сжал рукой подбородок.

— Здесь есть кое-какие трудности. Во-первых, у нас всего один экипаж — тот, на котором приехал Ксантен. И что касается пушек — они находились в ведении меков и могут быть умышленно испорчены, как корабли. Благородный Гарр, это по твоей части, что ты нам посоветуешь?

— В последнее время я не проверял состояние орудий. И вряд ли удастся сделать это сегодня — процедура «Созерцания Старинных Вышивок» займет все наше время, вплоть до «Часа Вкушения Закатной Тиши». — Он посмотрел на часы. — Пора заканчивать Совет. Через какое-то время я надеюсь собрать информацию относительно пушек.


«Созерцание Старинных Вышивок» и «Час Вкушения Закатной Тиши». Если название первого из занятий отражает его содержание, то название второго уже перешло в разряд эвфемизмов. Так обозначалось время, когда жители замка обменивались визитами, наслаждались прекрасными винами и ароматом благовоний, короче, час отдыха и бесед в преддверии обеда.


— Наше время действительно истекает, — согласился с ним Хагедорн. — Твои фаны участвуют в представлении, Гарр?

— Только две, — ответил тот. — Лазуль и Одиннадцатая Загадка. Я не могу подобрать ничего подходящего для Воздушной Чудесницы или маленькой Голубой феи. А Глориана все еще требует выучки. Сегодня, я думаю, внимание привлечет Варифлора.

— Возможно, хотя я слышал о ней и другие отзывы. Ну что ж, продолжим завтра. Благородный Клагорн, ты, кажется, хочешь что-то сказать?

— Именно так, — подтвердил Клагорн. — У нас мало времени, и мы должны его использовать наилучшим образом. Я имею серьезные возражения против пейзан в качестве солдат. Это кролики, а меки — волки. Нам нужны не кролики, а пантеры.

— Э-Э… возможно.

— Вы спросите, где же взять пантер? — Клагорн обвел взглядом собравшихся. — Негде. Тогда следует срочно заняться превращением кроликов в пантер. Предлагаю отложить все развлечения, пока наше будущее не станет более определенным.

Предложение это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Некоторое время члены Совета сидели молча. Хагедорн открыл было рот, собираясь что-то сказать, но, не найдя слов, закрыл снова. Первым пришел в себя Беандри. Он издевательски захохотал:

— Похоже, наш эрудит ударился в панику.

— Здесь не о чем говорить, — пренебрежительно заметил Гарр. — Мы не будет менять образ жизни из-за наглой выходки слуг. Мне стыдно даже предположить такое.

— А вот мне нисколько не стыдно, — заявил Клагорн с тем простодушным выражением лица, которое так бесило Гарра. — Нашей жизни грозит опасность, и надо отбросить второстепенное.

Гарр встал и сделал в сторону Клагорна традиционный жест, выражающий презрение. Клагорн комично передразнил его. Ксантен, не переносивший Гарра, откровенно рассмеялся.

Гарр поколебался, но гордость подсказала ему, что продолжать не стоит. Он повернулся и прошествовал к выходу.


«Созерцание Старинных Вышивок» — зрелище, ежегодно разыгрываемое фанами, одетыми в роскошные одежды, происходило в Большой Ротонде, занимавшей северную оконечность центральной площади.

Многие джентльмены и кое-кто из дам содержали фанов. Это были существа из пещер луны Альбиеро VII — кроткий народец, игривый и привязчивый по натуре, который после нескольких лет направленной селекции превратился в расу очаровательных сильфов весьма пикантной красоты. Закутанные в тончайшую дымку газа (выделявшегося железами за ушами) они были веселые, наивно-тщеславные и самые безобидные существа на Земле. Большинство джентльменов очень любили их, но что касается леди… Ходили слухи, что некоторые из них в припадке ревности поливали фанов специальной настойкой аммиака, отчего кожа тускнела и дымка исчезала навсегда.

Джентльмен, влюбившийся в фана, подвергался осмеянию. Хотя селекция придала фанам внешность грациозных девушек, если их использовали как заменителей женщин, то скрыть это было невозможно — бедное существо начинало чахнуть, дымка постепенно исчезала, и становилась ясно, что такой-то джентльмен обошелся со своим фаном неподобающим образом. В этом отношении женщины сохраняли приоритет. Вели они себя весьма зазывно, так что фаны рядом с ними выглядели наивно и бесхитростно. Продолжительность их жизни составляла примерно тридцать лет, причем последние десять фаны, уже потерявшие всякую привлекательность, исполняли черную работу на кухне, в детских и гардеробных.

В церемонии Созерцания больше внимания уделялось фанам, а не вышитым накидкам, хотя последние, сотканные из дымки фанов, отличались удивительной красотой.

Владельцы фанов занимали места в первых рядах, ликуя, когда фан делал удачный пируэт, и пряча глаза от стыда, если поза того была далека от совершенства. Представление сопровождалось игрой на лютне, играющий при этом не мог быть родственником семьи владельца фана.

Это не было признанным соревнованием, но зрители выделяли понравившихся им фанов, и их восторг весьма укреплял репутацию хозяина.

Сегодняшнее «Созерцание» было задержано почти на полчаса — из-за Совета. Паузу пришлось заполнять импровизацией. Но леди и джентльмены проявили снисхождение к молодым пейзанам, прилежно исполнявшим не свойственные им функции.

Наконец представление началось. Фаны были как всегда очаровательны. Они изящно поворачивались под аккорды лютни, то приникая к помосту, то вдруг распрямляясь, упругие, как пружина, и, завершая выступление поклоном, спрыгивали вниз.

В середине действия в зал робко протиснулся пейзан и что-то взволнованно зашептал подошедшему к нему кадету. Кадет направился к кабинке из полированного янтаря, где сидел Хагедорн. Выслушав, тот кивнул, проронил что-то в ответ и спокойно продолжал смотреть. Зрители успокоились.

Развлечение продолжалось. Прекрасно выступила грациозная пара, принадлежавшая Гарру, но зрителей покорила очаровательная Лурлин, впервые принимавшая участие в празднестве, — ее хозяином был Флой.

В заключение все фаны вышли на помост и исполнили финальный менуэт, после чего, кокетливо попрощавшись с публикой, покинули Ротонду. Леди и джентльмены не спешили расходиться. Они потягивали ароматные напитки, обменивались впечатлениями, договаривались о встречах и назначали любовные свидания. Хагедорн сидел нахмурившись.

Внезапно он поднялся, и в зале сразу же воцарилась тишина.

— Мне жаль омрачать ваше веселье, но я только что получил известия… Замок Джанейл атакован. Огромное количество меков окружили его и, имея в своем распоряжении сотни энергофур, опоясывают замок земляным валом. Лучевая пушка неисправна.

— На что они рассчитывают, — донеслись до него удивленные возгласы, — ведь стены замка достигают двухсот футов в высоту!

— Трудно сказать, но известие это тем не менее вызывает тревогу. Мы должны быть готовы к подобной осаде. Наше положение не так плохо: вода поступает из глубоких скважин, прорытых здесь же, в замке. У нас достаточные запасы продовольствия, механизмы работают на солнечной энергии. При необходимости мы сможем синтезировать и пищу непосредственно из воздуха — так, по крайней мере, уверил меня наш знаменитый биохимик Ладиснейм. И все же хорошего мало. Пусть каждый из вас обдумает сказанное и сделает вывод. Завтра — собрание Совета.

Глава 8

— Думаю, что сегодня, — начал Хагедорн, открывая собрание, — следует оставить в стороне формальности и переходить сразу к делу. Благородный Гарр, что вы узнали касательно пушек?

Одетый в эффектную форму овервельских драгун — серое с зеленым — Гарр аккуратно поставил на стол свой морион, расправив при этом плюмаж, и начал доклад:

— Как удалось выяснить, из двенадцати пушек четыре функционирует вполне нормально, еще четыре — выведены из строя меками — они перерезали энергопроводы. Остальные не работают по неизвестным нам причинам. Я отобрал с полдюжины пейзан, способных работать с инструментами, и приказал им срастить энергопроводы, чем они и занимаются. Вот все, что касается пушек.

— Новости не слишком утешительные, — заметил Хагедорн. — А как обстоят дела сформированием боевых отрядов?

— Скоро начнем обучение. Мулл и Берзелиус заняты отбором молодых самцов, пригодных к военному делу. Дело это трудное. Пейзаны лучше приспособлены к выпалыванию сорняков, чем к ведению боевых действий.

Хагедорн, выслушав, обратился к Совету:

— Будут ли еще какие-нибудь предложения?

— Если бы эти мерзавцы оставили энергофуры. — подал голос Беандри, — мы могли бы установить на них пушки, с этим бы пейзаны справились. Тогда мы отправились бы в Джанейл и, напав в тыла, перебили их, как собак!

— Но чего, собственно, хотят эти чертовы меки?! — воскликнул Аури. — Почему после столетий спокойной жизни они словно взбесились?

— Я тоже задаю себе этот вопрос, — отвечал Хагедорн. — Ксантен, ты вернулся с пленником, допросил ли ты его?

— Нет, сказать по-правде, я даже забыл о нем.

— Почему бы не сделать это прямо сейчас. Может, он нам что-нибудь подскажет. Благородный Клагорн, ответь нам как знаток меков — мог ли ты ожидать от них такого коварства? И чего они добиваются, захватывая наши замки?

— Меки способны планировать весьма сложные операции, — не спеша начал Клагорн. — Но их жестокость удивляет меня не меньше вашего. Как специалисту мне известно, что они напрочь лишены преимуществ, даваемых цивилизацией: умения понимать и создавать прекрасное, и, как следствие, не обладают чувством собственности. Мне часто приходила в голову мысль — не осмелюсь назвать ее теорией — о том, что биологическая структура мозга тесно связана с характером мышления. Принимая во внимание, как бессистемно формируются в нашем мозгу мысли, начинаешь удивляться способности человека к осмысленным действиям. Нам не присуща рациональность, мысль наша представляет собой импульс, генерируемый эмоциями.

В противоположность нашему мозг мека представляет собой чудо упорядоченности. Он имеет четкую форму куба и состоит из клеток, соединенных между собой волокнами микроскопической толщины. Сопротивляемость току в них равна нулю. Каждую клетку заполняет силика — жидкость с переменной проводимостью, образуемая соединением окислов металлов. Благодаря такому строению их мозг способен сохранять огромное количество информации, размещенной в определенному порядке. Мек ничего никогда не забывает, он лишь стирает ненужную информацию. Кроме того, общеизвестно, что мозг мека может работать как радиопередатчик или как радар.

Но при всем этом меки начисто лишены эмоций. Они ничем не отличаются один от другого, среди них нет личностей. Это естественное следствие коллективного мышления. Они служили нам потому, что не имели ни амбиций, ни зависти, ни стыда. К нам они не испытывали ни любви, ни ненависти. Не думаю, чтобы они так сильно изменились с тех пор. Нам трудно представить эмоциональный вакуум, в котором живут меки — ведь мы окутаны вихрем разнообразных чувств. Меки холодны, как кусок льда. Их кормили, давали жилье — и они находили такие условия вполне удовлетворительными. Что же случилось теперь? Я долго искал ответ на этот вопрос, но все причины, какие я только мог вообразить, оказывались просто смешны при ближайшем рассмотрении. Лишь одно предположение показалось мне заслуживающим внимания, хотя если это так, то ничего в итоге не изменится…

— Так что же? — нетерпеливо выкрикнул Гарр. — Говори!

Все взгляды были устремлены на Клагорна, и тому стало не по себе.

— Я думаю, они решили уничтожить человеческую расу. Молчание затягивалось и приобрело зловещий оттенок. Хагедорн повернулся к Ксантену.

— Это пригодится вам во время допроса. Действуйте!

— Если благородный Клагорн не против, мне бы хотелось, чтоб он присутствовал при этом.

— Рад быть полезен, но, боюсь, никакие сведения нам сейчас не помогут. Надо готовиться к войне.

— Нельзя ли воспользоваться каким-нибудь хитроумным способом, вызвать, к примеру, электрический резонанс в мозгу мека?

— Это невозможно. Их организмы защищены от внешнего воздействия. Хотя стоит попробовать лишить их радиосвязи. Благородные Урегус и Бернал, вы обладаете необходимыми знаниями, могли бы вы сконструировать такой прибор?

Урегус нахмурился.

— Что значит сконструировать? Я мог бы начертить схему, но где взять детали? Не будем же мы, как чумазые подмастерья, рыскать по складам и мастерским. — Он возвысил голос. — Больно, что приходится напоминать об этом, неужели вы столь низкого мнения о наших способностях?

Хагедорн поспешил его успокоить:

— Конечно же, нет! Мне и в голову не пришло оспаривать ваши достоинства! И тем не менее в столь тревожной ситуации обстоятельства могут привести к большему унижению, если мы не поступимся некоторыми принципами сейчас!

— Отлично, — заявил Урегус, на губах его застыла невеселая усмешка, — тогда вы лично и отправитесь со мной в подвалы. Что вы скажете на это?

Хагедорн собрался было ответить, но его перебил Клагорн:

— Прошу прощения, джентльмены, но речь идет об основополагающих принципах и мы просто обязаны выработать общее для всех решение.

— Прошу всех высказаться, — добавил Хагедорн. Поднялся Гарр:

— Благородный Клагорн может поступать так, как подсказывает его натура, — заговорил он сладким голосом, — я не вправе ему указывать. Что же касается меня, — голос его окреп и возвысился, — то я никогда не унижу высокого звания джентльмена. Это так же естественно для меня, как привычка дышать. Не собираюсь идти на компромисс и превращаться в пародию на самого себя! Мы, обитатели замка Хагедорн, являемся кульминацией развития человечества, любое отступление от наших правил есть шаг назад, то есть, деградация. Я слышал, здесь кто-то произнес слово «тревога». Какое постыдное заблуждение! Удостоить этого определения мышиную возню разболтавшейся прислуги! По-моему, это просто недостойно!

Одобрительный шепот пробежал за столом совета.

Клагорн откинулся на спинку кресла, словно отдыхая. Его голубые глаза как бы перебирали лица присутствующих, раздумывая, на ком бы из них остановиться, затем он обратился к Гарру:

— Не стоит обижаться на ваши слова, ибо главное не в них. Куда важнее то, что весь Совет полностью разделяет вашу точку зрения. Я больше не могу уговаривать, разъяснять, увещевать. Здешняя атмосфера стала слишком затхлой, я покидаю вас. Желаю вам пережить наступление меков, хотя сильно сомневаюсь в этом. Меки — народ умный, с большими возможностями, лишенный предрассудков и болезненной гордости. Вы их недооцениваете!

Клагорн опустил свою табличку в щель и встал из-за стола.

— Прощайте!

Хагедорн умоляюще протянул руки.

— Погоди, не покидай нас в гневе, Клагорн! Одумайся! Нам нужна твоя мудрость, твой опыт!

— Но вы не собираетесь им воспользоваться, и, значит, мое присутствие здесь — бесполезная трата времени.

С прощальным жестом он покинул зал Совета.

Хагедорн медленно опустился на прежнее место. Остальные крутились, покашливали, вертели в руках таблички. Чувствовалась общая неловкость. Гарр прошептал что-то на ухо сидевшему рядом Виасу, тот в ответ важно кивнул. Хагедорн снова заговорил:

— Нам будет очень не хватать благородного Клагорна, его интуиции и проницательности… К настоящему моменту мы достигли совсем немногого. Благородный Урегус, наверное, тебе придется развить идею излучателя на следующем заседании, а тебе, Ксантен, допросить пленного мека. Тебе же, благородный Гарр, мы поручаем ремонт лучевых пушек. Но главное, мы так и не выработали плана помощи осажденному Джанейлу!

— А что происходит в остальных замках? — поинтересовался Марун. — Мы давно не имеем новостей оттуда. Я предлагаю разослать птиц, пусть разведают обстановку.

— Верно. Хорошее предложение. Ты и проследишь за этим, Марун. На этом мы завершим Совет.

Одна за другой вернулись посланные Маруном птицы. Они принесли печальные вести:

— Морской остров опустошен! Мраморные колонны усеяли берег. Жемчужный купол рухнул, в саду фонтанов плавают трупы.

— В Маравале все мертвы — джентльмены, фаны, пейзаны. Даже птицы, увы, покинули развалины.

— Делора — ах, роз, роз, роз! Гнетущая картина! Ни одной живой души!

— Алюм тоже опустошен. Знаменитые резные ворота разбиты в щепки. Погас вечный Зеленый Огонь.

— Безмятежный пуст. Трупы пейзанов заполнили колодцы.

— Туанг — безмолвие.

— Утросветный — смерть!

Глава 9

Три дня спустя после совета Ксантену пришла в голову одна идея. Чтобы ее осуществить, он запряг шестерку птиц и направился с ними к Дальней Долине.

Выкрикивая свои обычные жалобы, птицы сначала промчались большими прыжками по взлетной площадке, явно стараясь вытряхнуть Ксантена из кресла, потом оторвались от земли и начали по спирали набирать высоту, и замок Хагедорн превратился в изящную игрушку далеко внизу.

Совершив положенный круг над замком, промчавшись над утесами и сосновыми лесками Северного Гребня, птицы поймали восходящий поток теплого воздуха и, расправив крылья, начали медленно спускаться к Долине.

Они проплывали над веселыми землями Хагедорна: садами, полями, виноградниками, поселками пейзанов. Промелькнуло озеро Моод с его павильонами и доками для яхт, затем тучные пастбища, где бродили коровы и овцы. Наконец показалась и стала приближаться Дальняя Долина. Ксантен указал птицам место посадки. Птицы, которые из любопытства предпочли бы сесть поближе к деревне, обиженно загалдели и так тряхнули его при посадке, что он, несмотря на весь свой опыт, едва не вывалился кубарем.

С трудом удержавшись на ногах, Ксантен приказал птицам не ссориться и вести себя пристойно, дожидаясь его возвращения, и зашагал по знакомой тропинке, направляясь к видневшейся вдали деревушке Искупающих.

Ягоды уже поспели, и несколько девушек бродили по рощице, наполняя ими корзинки. Среди них была и та, которую собирался присвоить Гарр. Проходя мимо, Ксантен задержался и вежливо поздоровался с ней.

— Мы с вами уже встречались, если мне не изменяет память?

Улыбка девушки была одновременно печальной и капризной.

— Нет, память вас не подвела. Мы встречались в Хагедор-не, потом вы доставили меня сюда. Тогда было темно, и я не рассмотрела как следует вашего лица. — Она протянула корзинку. — Вы голодны? Хотите ягод?

Такой красивой девушке трудно было в чем-либо отказать.

Разговорившись, Ксантен узнал, что зовут ее Глис Лугоросная и что родителей своих она не знает, но, скорее всего, это жители замка, отдавшие на воспитание Искупающим свое внелимитное дитя. Ксантен вгляделся в черты ее лица, но не смог обнаружить сходства ни с одним из семейств Хагедорна.

— Возможно, ты происходишь из замка Делора. В твоих чертах есть фамильное сходство с Косанзасами, славящимися красотой своих женщин.

— Есть ли у тебя супруга? — с наивной прямотой спросила Глис.

— Нет, — честно ответил Ксантен, действительно за день до того порвавший с Араминтой. — А ты замужем?

Она отрицательно покачала головой.

— Тогда бы я не собирала сейчас ягоды, это работа для девушек. Зачем ты прилетел к нам?

— По двум причинам. Во-первых, чтобы повидаться с тобой, — услышав собственные слова, он с удивлением осознал, что это действительно так. — У меня не было возможности поговорить с тобой, я хочу узнать: такая ли ты веселая, как и красивая?

Девушка вздохнула, и Ксантен так и не понял, польщена ли она: ведь комплименты джентльмена иногда влекли за собой печальные последствия.

— И, кроме того, я прибыл поговорить с Клагорном.

— Ты найдешь его там. — Голос Глис стал холоден и неприветлив. — Он занимает крайний дом слева. — Она снова принялась собирать ягоды.

Ксантен поклонился в знак благодарности и направился к указанному дому.


Клагорн, облаченный в шаровары из домотканого полотна, рубил топором хворост для очага. Заметив Ксантена, он прекратил работу, оперся о топор и вытер пот со лба.

— А, это ты. Рад тебя видеть. Что нового в Хагедорне?

— Все по-старому. Рассказывать не о чем, хотя и пришел с новостями.

— В самом деле?

— Я допрашивал пленного мека. Жаль, что тебя при этом не было, многие ответы были мне не ясны.

— Продолжай, кажется, я смогу тебе помочь.

— По окончании Совета я спустился в кладовую, где был заключен пленный мек. От голода он совсем ослаб. Я дал ему воды и питательного сиропа, на которые он с жадностью набросился, а затем попросил принести рубленных моллюсков.

Я послал прислугу, и требуемую еду принесли. Он съел очень много. Как ты уже знаешь, это был необычный мек — ростом с меня и без сиропного мешка. Я внимательно рассмотрел его. Отрубленный шип-антенна уже вырос заново, и он мог связаться с остальными меками. Я спросил:

— Благородные жители замка поражены самим фактом восстания. Нам казалось, вы вполне удовлетворены жизнью, это не так?

«Естественно». — Я вполне уверен, что мек просигналил именно это слово. Никогда бы не подумал, что меки способны острить.

— Хорошо, — сказал я, — так в чем же мы ошибались? «Мы больше не желаем на вас работать. Мы хотим жить

в соответствии с нашими традиционными представлениями».

Этот ответ удивил меня. Я даже не подозревал, что у меков, могут быть какие-то представления, тем более традиционные.

Клагорн кивнул:

— Я тоже был поражен, обнаружив у них развитые умственные способности.

— Зачем же тогда убивать, — спросил я, — зачем уничтожать одну жизнь, чтобы улучшить другую.

Произнося эту фразу, я понял, как неудачно она сформулирована. Мек тоже это заметил, и просигналил что-то вроде:

«Вы сами вынудили нас к этому своим обращением. Мы могли бы вернуться на Этамин, но Земля нам нравится больше. Мы оборудуем ее по-своему».

— Казалось бы все ясно, но мне почудилась некоторая недоговоренность в его словах. Я сказал:

— Это понятно, но зачем убивать и разрушать. Земля велика, выберите место и живите там.

«Невозможно!» — ответил мек. — «По вашим словам, мир тесен для двух соревнующихся разумных рас. Вы хотите отослать нас обратно на Этамин».

— Чушь! — воскликнул я, — абсурд, неужели ты веришь в это?!

Но мек стоял на своем: «Нет. Два благородных жителя Хагедорна стремились занять высший пост. Один из них заверил нас, что, если его изберут, он отправит нас на родную планету, что это цель его жизни».

— Чудовищное недоразумение, — сказал я, — один человек не может говорить от лица всех.

«Разве?» — удивился мек. — «Один мек всегда говорит за остальных. Мы думали, у людей то же самое».

— У нас каждый говорит и думает отдельно, — объяснил я ему, и безумец, который плел вам эту чушь, просто преступник. Но теперь все прояснилось. Мы обещаем не отвозить вас на Этамин. Снимите ли вы осаду с Джанейл а? Тогда мы позволим вам спокойно уйти.

«Нет», — сказал мек, — «уже поздно. Мы уничтожим людей. Этот мир тесен для двух рас».

Тогда я сказал: «Мне очень жаль, но в таком случае придется тебя убить».

Он прыгнул на меня и накололся на мой кинжал. Это было легче, чем убивать спокойно сидящего. Теперь, Клагорн, ты знаешь все. Кто же из вас, ты или Гарр навлек на нас это несчастье? Боюсь, что вина за все ляжет на тебя!

Клагорн нахмурился?

— Вина? Ответственность, но не вина. Я был наивен но не имел злого умысла.

Ксантен в ужасе отшатнулся:

— Клагорн! Твое хладнокровие меня поражает! До этого, когда всякие недоброжелатели, вроде Гарра, открыто называли тебя сумасшедшим…

— Успокойся, Ксантен, — раздраженно воскликнул Клагорн. — Это показное биение в грудь неуместно. Что я сделал? Моя вина в том, что я слишком старался. Да, я хотел стать Хагедорном и отпустить рабов домой. Я потерпел поражение, рабы взбунтовались. О чем еще говорить? Мне это надоело, не таращь на меня глаза!

— Ах, тебе надоело! — вскричал Ксантен. — Тебе не нравятся мои глаза, а кто ответит за тысячи смертей?!

— Рано или поздно это должно было случиться. Предлагаю оставить бесполезные упреки и с той же энергией заняться собственным спасением, от меня вы способа спастись не узнаете.

— Клагорн, я прилетел сюда, чтобы снести твою высокомерную голову с плеч…

Клагорн, не слушая больше, занялся рубкой дров.

— Клагорн!

— Ксантен, поори лучше на своих птиц.

Ксантен повернулся и пошел прочь. Девушки, собиравшие ягоды, с удивлением смотрели на него и уступали дорогу. Глис среди них не было. Еще более взбешенный, он зашагал дальше.

Пройдя ярдов сто, он увидел полянку с поваленным деревом. На пне сидела Глис и любовалась какой-то травинкой.

Глубоко вздохнув, Ксантен приблизился к ней. Она подняла голову, в ее волосах он заметил свежий цветок.

— Отчего ты такой сердитый? Ксантен присел рядом с ней.

— Сердитый не то слово. Я просто в отчаянии. Клагорн знает как нам спастись, но не хочет открывать секрет.

Глис Лугоросная засмеялась, словно зазвенел веселый колокольчик. Ничего подобного ему слышать не приходилось.

— Секрет? Все его знают, даже я!

— Конечно, секрет, — настаивал Ксантен, — иначе зачем бы его скрывать?

— Тогда слушай. Если ты боишься болтливости птиц, я скажу тебе на ухо. — И она прошептала несколько слов в ухо Ксантена.

Сладчайший дурман окутал его, и простой смысл сказанного не сразу был им осознан. Он разочарованно вздохнул:

— Какой же это секрет? Древние скифы называли это «бафос», хитрая уловка. Но это позор для джентльмена. Ведь мы же на танцуем с пейзанами? И не приносим птицам ароматные настойки и не обсуждаем с ними достоинства наших фанов?

— Позор?! Ах, так. — Глис вскочила на ноги. — Тогда говорить со мной — это тоже позор! Или сидеть рядом со мной, или делать смехотворные предложения!

— Но я не делал никаких предложений! — запротестовал Ксантен, — и я сижу здесь, соблюдая все правила приличия…

— Слишком много приличий, слишком много чести! — С поразившей Ксантена страстью она вырвала из волос цветок и бросила его на землю, намереваясь растоптать. — Вот так!

— Подожди, — кротко остановил ее Ксантен. Он нагнулся, поднял цветок, поцеловал его и снова вплел в волосы Глис. — Я вовсе не слишком гордый. И я буду стараться.

Он хотел было обнять Глис, но она отстранилась.

— Скажи мне, — с неожиданной суровостью спросила она, — у тебя есть эти ваши странные женщины-насекомые?

— Фаны? Нет, я не держу фанов.

Услышав это, Глис расслабилась и позволила Ксантену обнять себя.

Птицы при этот гоготали, мяукали и издавали отвратительный скрежет своими крыльями.

Глава 10

Проходило лето. Тридцатого июня в Хагедорне и Джанейле отпраздновали День Цветов, хотя насыпь вокруг Джанейла росла с каждым днем.

Ксантен на своей крылатой шестерке под покровом ночной темноты прилетал в Джанейл и предлагал эвакуироваться в Хагедорн с помощью птиц. Он хотел бы забрать с собой всех желающих, если таковые найдутся. Совет замка выслушал его с каменными лицами и разошелся, не удостоив ответом.

Ксантен возвратился в Хагедорн. Доверяясь только верным друзьям, он организовал тайную группу из тридцати или сорока джентльменов, придерживающихся одинаковых с ним взглядов. Но тайна сохранялась недолго, и основные принципы их организации стали вскорости достоянием всех.

Традиционалисты, как и следовало ожидать, обвинили их в трусости и всячески издевались над молодыми людьми. Ксантен и единомышленники сдерживались и не отвечали на оскорбления.

Вечером девятого сентября замок Джанейл пал. Страшную новость принесли в Хагедорн испуганные птицы, которые снова и снова повторяли свой рассказ визгливыми голосами.

Хагедорн, измотанный постоянной тревогой, снова собрал совет. Совет констатировал печальный факт — Хагедорн остался последним замком на Земле.

— Меки не могут причинить нам вреда, — заявил Хагедорн, — у них не получится взять наш замок тем же способом, что и Джанейл — стены слишком высоки. Мы в безопасности. Но какой жуткий поворот судьбы — Хагедорн остался последним оплотом человеческой цивилизации.

Заговорил Ксантен, голос его звучал искренне и страстно:

— Двадцать лет, тридцать лет, пятьдесят — какая разница мекам? Стоит им окружить замок — и мы в ловушке. Неужели вы не понимаете, что у нас осталась последняя возможность бежать из этой огромной клетки, в которую превратится скоро Хагедорн!

— Ты предлагаешь бежать, Ксантен? Что за низкое слово! Какой позор! Забирай свою банду и беги — в степи, в болота, в тундру! Только избавьте нас от своих панических воплей, трусы!

— Что ж Гарр, коль скоро я превратился в «труса», не вижу ничего постыдного в бегстве, — невозмутимо отвечал Ксантен. — Стремление выжить вполне нравственно, эту мысль я слышал из уст крупного ученого.

— Неужели? Кто же он?

— Благородный Филидор, если тебя интересуют детали. Гарр картинным жестом хлопнул себя ладонью по лбу.

— Имеешь ли ты в виду Филидора-искупающего? Да ведь он из самых крайних радикалов, даст сто очков вперед всем искупающим вместе взятым. Ксантен, одумайся, сделай милость!

— Если мы освободим себя от замка, — упрямо продолжал Ксантен, — впереди у каждого будут еще годы жизни.

— Но ведь наша жизнь немыслима без замка! — возразил Хагедорн. — Что мы, в сущности, без него? Звери дикие? Кочующие бродяги?

— Живые люди!

Гарр фыркнул и демонстративно отвернулся. Хагедорн в растерянности помотал головой. Раздался голос Беандри.

— Ксантен, ты всех нас растревожил, а зачем? В замке мы в полной безопасности, как в утробе матери. Какой же прок все бросать? Запятнать свое имя, отказаться от благ цивилизации — ради чего? Чтобы испуганно озираясь, пробираться средь диких лесов? Другой выгоды я не вижу.

— Джанейл тоже был неприступен, — возразил Ксантен. — Где теперь его неприступность? Там смерть и опустошение. Покинув замок, мы останемся в живых. И у нас есть более приятная перспектива, чем красться средь диких лесов.

— Иногда смерть предпочтительнее жизни, — ответил ему старый Иссет. — Почему я не могу дожить с честью последние годы?

В зал вбежал Робарт.

— Благородный члены Совета! К замку приближаются меки!

Хагедорн затравленным взглядом окинул присутствующих.

— Какие будут предложения? На чем мы остановимся? Вскинулся Ксантен.

— Пусть каждый поступит так, как он считает нужным. Я устал спорить. Распусти Совет, Хагедорн, чтобы каждый мог заняться своими делами. Я лично намерен покинуть замок.

— Совет окончен, — объявил Хагедорн, и все поспешили к крепостным стенам, чтобы своими глазами увидеть происходящее.

По главной дороге двигались толпы пейзан, за плечами каждого болталась котомка, далеко за ними, у кромки Варфоломеевского леса уже виднелись энергофуры и аморфная коричнево-золотистая масса: полчища меков.

Аури указал окружающим на восток.

— Смотрите, там… вон они, поднимаются по Болотной низине.

Он повернулся к западу:

— И туда посмотрите — Бамбридж полон меков!

В одном порыве все повернулись к Северному Гребню. Гарр указал на цепь из бронзовых фигурок.

— Вот они, проклятый сброд. Окружают! Что ж, пусть теперь отдохнут.

И направился к своему жилищу, демонстрируя окружающим спокойствие и презрение к опасности. Остаток дня он провел, занимаясь обучением любимой Глорианы — фана, подающего большие надежды.


На следующий день осада замка началась.

Повсюду можно было заметить следы активной деятельности меков — строились бараки, склады, бункеры для хранения сиропа. Внутри этого кольца, но за пределами радиуса действия лучевых пушек, работящие энергофуры выбрасывали на поверхность земли целые холмы породы.

За ночь холмы выросли и вытянулись в сторону замка. То же самое повторилось и на следующее утро. Замысел меков стал проясняться — это были защитные валы над входами в туннели. Туннели же вели к основанию скалы, на которой расположился замок.

На следующий день насыпи достигли скальной породы. Из противоположного отверстия стали появляться энергофуры, груженные битым камнем. Они сбрасывали свой груз на поверхность и снова исчезали под землей.

Всего было прорыто восемь туннелей. Из каждого рекой потек щебень и порода, выгрызаемые из основания скалы, поддерживающей замок. Все стало понятным усеявшим парапеты жителям Хагедорна.

На шестой день осады солидный кусок склона вдруг задрожал, раскололся, и громадный клин скалы, почти что доходивший острием до основания стен, рухнул вниз.

— Если так пойдет и дальше, — заметил Беандри, — мы не продержимся дольше Джанейла.

— Пойдемте! — призвал всех Гарр. — Пора испытать нашу пушку. Сейчас поднимем туннели в воздух и посмотрим, что будут поделывать эти негодяи.

Он направился к ближайшему орудийному посту и приказал пейзанам снять защитный чехол.

Оказавшийся неподалеку Ксантен насмешливо предложил свои услуги:

— Позвольте помочь вам, благородный Гарр, — сказал он сдергивая материю. — Теперь извольте пострелять, если желаете.

Гарр недоуменно взглянул на него, потом подскочил к пушке. Опустив книзу раструб излучателя он нацелил его в гребень насыпи — раскаленный воздух заструился перед соплом пушки и наполнился пурпурными искрами. Послышался треск. Попавшая под удар часть насыпи задымилась, почернела, потом засветилась красным и превратилась в раскаленный вулкан. Но находящиеся ниже двадцать футов земли представляли собой прекрасную теплоизоляцию. И хотя кратер раскалился добела, диаметр его не увеличивался. Вдруг что-то щелкнуло, произошло короткое замыкание в одной из цепей, и пушка превратилась в бесполезную груду металла.

Разозлившись, Гарр бросился осматривать механизм. Затем, махнув рукой, повернулся и пошел прочь. Эффективность оказалась явно недостаточной.

Через четверть часа еще один громадный ломоть скалы отвалился от восточного склона, а перед закатом то же произошло на западном, где линия стен составляла одну прямую со склоном.

В полночь Ксантен и его единомышленники вместе с женами и детьми покинули замок. Шесть птичьих команд совершали рейсы между замком и лугом неподалеку от Дальней Долины, успев задолго до рассвета перевезти всех.

Никто не пришел их проводить.

Глава 11

Неделю спустя обвалился еще один кусок восточного склона, увлекая за собой часть контрфорса из плавленного камня. У входов в туннели лежали огромные кучи вынесенной наверх породы.

Меньше всего пострадал южный, покрытый террасами склон. Но месяц спустя после начала осады от него неожиданно отделился солидный участок, при этом трещина пересекла главную дорогу, руша каменную балюстраду, украшенную бюстами знаменитостей. Хагедорн собрал Совет.

— Обстоятельства, — начал он, тщетно пытаясь придать голосу энергию и живость, — нисколько не улучшились за последнее время. Действительность превзошла самые худшие ожидания. Положение катастрофическое. Признаюсь, у меня не вызывает восторга перспектива провалиться в преисподнюю вместе со всеми нашими сокровищами.

— И мне тоже страшно! — в отчаянии признался Аури. — Смерть — что смерть! Каждый рано или поздно умрет. Но стоит подумать обо всех моих драгоценностях — как становится нехорошо. Мои хрупкие вазы разбиты в черепки! Мои драгоценные накидки изорваны! Мои фаны задушены! А фамильные люстры? Все это преследует меня каждую ночь.

— Твои вещи не ценнее других, — прервал его стенания

Беандри. — И они всего лишь вещи. Когда не станет нас, какое кому до них тогда дело? Марун содрогнулся:

— В прошлом году я заложил в погреб восемнадцать дюжин бутылей первоклассных благовоний — двенадцать дюжин «Зеленого Дождя», по три дюжины «Валтасара» и «Файдора». Вот это трагедия!

— Если бы мы только знали… — простонал Аури. — Я бы тогда… Я бы… — Голос его затих.

Гарр раздраженно топнул ногой.

— Давайте обойдемся без рыданий. Ведь у вас был выбор, помните? Ксантен склонял вас к побегу. Сейчас он и его прихвостни скитаются где-то в северных горах вместе с Искупающими. Мы предпочли остаться — на горе или на радость. К сожалению, получилось на горе. Примем же как джентльмены свою участь.

Совет вяло поддержал Гарра. Хагедорн извлек на свет бутыль бесценной «Радаманты» и наполнил чаши с небывалой щедростью.

— За наше славное прошлое — если будущего уже не осталось!

Ночью было замечено какое-то беспокойство в окружавшей замок цепи меков. В четырех местах вспыхнул огонь, доносились приглушенные крики. На следующий день темп работы несколько снизился.

После полудня большой участок восточного склона рухнул вниз. Через мгновенье, помедлив в величественном раздумьи, высокая стена раскололась и рухнула тоже, оголяя тылы шести Жилищ благородных семейств.

Через час после захода на взлетную площадку опустилась шестерка птиц. Из плетеного кресла выскочил Ксантен, сбежал вниз по спиральной лестнице и спустился на центральную площадь перед дворцом.

Родственники позвали Хагедорна, не скрывшего своего удивления при виде Ксантена.

— Что ты здесь делаешь? Мы думали, ты на севере, вместе с Искупающими.

— Искупающие не ушли на Север, они присоединились к нам, и мы сражаемся.

Челюсть Хагедорна отвисла от изумления.

— Сражаетесь? Джентльмены сражаются с меками?!

— Да, и очень решительно. Хагедорн недоверчиво покачал головой:

— И Искупающие тоже? Странно, мне казалось, они собирались бежать на Север.

— Да, некоторые так и сделали, Филидор, например, — среди Искупающих есть разные фракции, как и в замке. Но основная часть осталась. К нам присоединились также и Бродяги и с пылом фанатиков сражаются с врагом. Прошлой ночью мы подожгли четыре бункера с запасами сиропа и уничтожили более сотни меков, дюжину энергофур. У нас тоже есть потери, и очень болезненные, так как нас мало. Поэтому я здесь. Нам очень нужны люди, становитесь в наши ряды!

— Я созову жителей. Поговори с ними.


Горько жалуясь на тяжелую судьбу, птицы всю ночь трудились, перевозя благородных джентльменов, несколько протрезвевших после страшных событий и горящих желанием, позабыв условности, драться за собственную жизнь. Самые упрямые по-прежнему отказывались пойти на компромисс со своими принципами. Ксантен на прощанье «подбодрил» их:

— Оставайтесь, бродите по своему замку, как перепуганные крысы. Утешайтесь тем, что стены у вас по-прежнему надежные.

Затем он повернулся к Хагедорну:

— А ты летишь с нами или нет? Хагедорн тяжело вздохнул.

— Замку пришел конец, что уж теперь… Я ухожу с вами. Неожиданно ситуация изменилась. Меки, окружая замок

осадным кольцом, не рассчитывали на сопротивление со стороны Долины. На сопротивление замка они тоже на рассчитывали. Поэтому, располагая бараки и хранилища сиропа, они руководствовались соображениями удобства, а не возможности обороны. Это было на руку лазутчикам из стана людей. Можно приблизиться незамеченными, нанести ощутимый урон и отступить без потерь. Нападения диверсантов повторялись все чаще, и в конце концов меки вынуждены были отступить. Кольцо осады превратилось теперь в полукруг, но сдаваться они пока не собирались, хотя из осаждавших превратились, по сути, в осаждаемых.

На контролируемой территории меки собрали уцелевшие танки с сиропом, энергофуры, оружие и боеприпасы. Ночью подступы освещались прожекторами и простреливались часовыми, что делало лобовую атаку невозможной.

Просовещавшись целый день, повстанцы решили напасть с воздуха. Шесть легких платформ были нагружены пузырями с горючим, к каждому пузырю крепилась зажигательная граната. Каждую платформу должны были нести десять птиц.

В полночь они взлетели, и, набрав высоту, спланировали на лагерь меков. Сидевшие на платформе люди сбрасывали зажигательные бомбы.

Лагерь меков охватило пламя. Горели хранилища сиропа, метались перепуганные энергофуры, круша строения и давя своих новых хозяев. Прожекторы оказались разбитыми, и люди под покровом темноты атаковали лагерь. После короткой, но жестокой схватки они овладели выходами из туннелей, где укрылись оставшиеся в живых меки. Восстание, похоже, было подавлено.

Глава 12

Постепенно пожар угасал. Люди — сотни три из замка, двести Искупающих и несколько десятков кочевников — собрались у одного из туннелей, обсуждая дальнейший план действий.

На рассвете группа джентльменов, чьи близкие остались в замке, отправились туда, чтобы привести их. Вместе с ними вернулись и те, кто не пожелал в свое время покинуть замок — Беандри, Гарр, Иссет и Аури. Они поздравили победителей искренне, но несколько суховато.

— Что же вы думаете делать теперь? — поинтересовался Беандри. — Меки в ловушке, но добраться до них невозможно. Если они запаслись сиропом, то смогут продержаться несколько месяцев.

Гарр, специалист в военном деле, предложил следующий план: установить на энергофуру лучевую пушку и ударить из нее по мекам. Большинство погибнут, а те кто выживет, пригодятся для работы.

— Нет! — воскликнул Ксантен, — этого больше не будет. Все оставшиеся в живых меки, а также пейзаны, будут отправлены на их родные планеты.

— Кто же по-вашему будет обслуживать жителей замка? — холодно поинтересовался Гарр.

— У вас остаются синтезаторы сиропа. Пришейте их на спину — и проблема питания решена!

Гарр надменно приподнял бровь.

— К счастью, это лишь твое дерзкое мнение. Хагедорн, ты тоже считаешь, что цивилизация должна угаснуть?

— Она не угаснет, — отвечал тот, — при условии, разумеется, что мы приложим к этому усилия. Но в одном я убедился окончательно — рабства больше не должно быть!

Вдруг со стен замка раздался отчаянный крик:

— Меки! Они проникли сюда и захватили нижние уровни! Спасите нас!! — И ворота медленно закрылись.

— Как это могло случиться? — воскликнул Хагедорн. — Ведь меки загнаны в туннель!

— Думаю, у них был заготовлен ход в замок, — сообразил Ксантен.

— Нужно немедленно выбить их оттуда! — Хагедорн бросился вперед, словно намереваясь в одиночку атаковать меков. — Мы не можем позволить им грабить замок!

— К несчастью, — вздохнул Клагорн, — стены защищают меков от нас гораздо надежней, чем нас от них.

— Но можно использовать птиц! Клагорн с сомнением покачал головой:

— Они выставят стрелков. Даже если удастся высадить десант, прольется море крови. А ведь они превосходят нас численностью!

Хагедорн застонал:

— Одна мысль о меках, роющихся в моих вещах, убивает меня!

— Слушайте! — Сверху донеслись хриплые выкрики и треск разрядов.

— Смотрите, люди на одной из стен!

Ксантен бросился к птицам, напуганным и поэтому смирным.

— Поднимите меня над замком! — приказал он. — Повыше, чтобы нас не достали пули.

— Будьте осторожны, — предупредила одна из птиц, — в замке творятся страшные вещи!

— У меня крепкие нервы! Поднимайтесь!

Птицы взмыли в воздух, стараясь держаться за пределами опасной зоны. Одна из пушек стреляла, за ней столпилось человек тридцать — женщины, дети, старики. На всей остальной территории, куда не доставали пушечные выстрелы, роились меки. Центральная площадь была усеяна трупами — джентльмены, леди, их дети — все, кто предпочел остаться в замке.

За пушкой стоял Гарр. Заметив Ксантена, он издал бешеный вопль, развернул пушку и выстрелил вверх. Двое из птиц были убиты, остальные, сплетясь в клубок вместе с Ксантеном, полетели вниз и каким-то чудом четыре оставшихся в живых сумели у самой земли затормозить падение.

Совершенно обессиленный, Ксантен пытался выпутаться из привязных ремней. К нему бежали люди.

— Ты не ранен? — кричал Клагорн.

— Нет, только очень испуган.

— Что там, наверху?

— Все мертвы, осталось буквально несколько человек. Гарр совсем обезумел, стрелял в меня.

— Смотрите! Меки на стенах! — закричал Морган.

— О-о! Смотрите, смотрите! Они прыгают… Нет, их сбрасывают!

Страшно медленно, как в кино, маленькие фигурки людей и меков, сцепившихся с ними, отделялись от парапета и устремлялись вниз, навстречу гибели. Замок Хагедорн был теперь в руках меков.

Ксантен задумчиво рассматривал изысканный силуэт замка, такой знакомый, и теперь такой чужой!

— Они долго не продержатся. Надо разрушить солнечные батареи — и у них не будет энергии для синтеза сиропа.

— Давайте сделаем это немедленно, — предложил Клагорн, — пока они сами не догадались об этом. Птицы!

Вскоре четыре десятка птиц — каждая несла по два обломка скалы величиной с человеческую голову — тяжело поднялись в воздух, облетели замок и, вернувшись, доложили, что солнечных батарей больше не существует. Осталось только заложить выходы туннелей, чтобы меки не вырвались наружу.

— А что же будет с пейзанами? И с фанами? — тоскливо заметил Хагедорн.

Ксантен грустно покачал головой.

— Теперь мы все должны стать Искупающими — слишком много грехов.

— Меки продержатся не более двух месяцев, я уверен в этом. — Клагорн попытался как-то приободрить окружающих.

Но прошло почти полгода, пока однажды утром отворились ворота замка и наружу выбрался изможденный мек.

— Люди! — просигналил он. — Мы умираем от голода. Мы не тронули ваших сокровищ, выпустите нас или мы все уничтожим.

— Наши условия таковы, — отвечал ему Клагорн. — Мы сохраним вам жизнь, если вы приведете в порядок замок, соберете и похороните убитых. Потом вы почините корабли, и мы доставим вас обратно на Этамин.

— Ваши условия приняты.


Пять лет спустя Ксантен и его жена, Глис Лугоросная, находились по своим делам в окрестностях реки Сенц. Двое детей сопровождали их. Воспользовавшись возможностью, они посетили замок Хагедорн, в котором жили теперь всего несколько десятков человек. Среди них был и Хагедорн.

Он сильно постарел за эти годы. Волосы поседели, щеки ввалились. Трудно было определить его настроение.

Они стояли вблизи скалы с возвышающимся на ней замком, укрывшись в тени орехового дерева.

— Теперь это просто музей, — рассказывал Хагедорн, — а я в нем смотритель. Этим же, по-видимому, будут заниматься последующие Хагедорны. Ведь здесь собраны бесчисленные сокровища, их нужно беречь. Замок дряхлеет, уже появились призраки. Я сам не раз их видел по ночам. Эге-ге, какие были времена, правда, Ксантен?

— Да, — согласился тот, — но я бы не хотел их вернуть. Теперь мы стали хозяевами земли, а кем мы были раньше?

Они помолчали, оглядывая громаду замка, будто видели его впервые.

— Грядущие поколения — что они будут думать о нас? О наших сокровищах, книгах, искусных вышивках?

— Они будут приходить сюда наслаждаться, как это делаем мы сегодня, — задумчиво ответил Ксантен.

— Да, там есть, чем полюбоваться. Не пойдешь ли ты со мной, Ксантен? У меня еще сохранился запас старого благородного вина.

— Благодарю тебя, но мне не хочется тревожить старые воспоминания. Мы продолжим наш путь.

— Я понимаю тебя, Ксантен. Ну что ж, прощай, счастливого пути.

— Прощай, Хагедорн! — И они с сыном зашагали обратно в мир, снова принадлежащий людям.

Брайан Олдисс Слюнное дерево

Нет языка, и нет наречия,

где не слышался бы голос их.

Псалом 18:4
— Ты знаешь, меня в самом деле очень беспокоит Четвертое Измерение, — произнес с подобающей моменту серьезностью светловолосый молодой человек.

— Угу, — ответил его товарищ, глядя в ночное небо.

— В последнее время оно ощущается на каждом шагу — взять, к примеру, рисунки Обри Бердслея. Тебе не кажется?

— Угу, — повторил его товарищ.

Молодые люди стояли на вершине невысокого холма в полутора милях к востоку от Коттерсолла — ничем не примечательного городка Восточной Англии, — глядели на звезды и поеживались на холодном февральском ветру.

Обоим — лет по двадцать с небольшим. Имя высокого светловолосого парня, чьи мысли заняты Четвертым Измерением, — Брюс Фокс; он служит младшим клерком в адвокатской конторе «Прендергаст и Таут» в Норидже. Другого, удостоившего нас пока лишь двумя «угу» (хотя именно ему предназначено стать главным героем нашего повествования), зовут Грегори Роллс. Он тоже высокого роста, у него темные волосы, серые глаза и красивое, одухотворенное лицо. Роллс и Фокс дали клятву посвятить свою жизнь Великим Идеям. Тем самым они отличались — во всяком случае, по их собственному мнению — от всех обывателей, живущих в Коттерсолле в эти последние годы девятнадцатого столетия.

— Смотри, еще один! — воскликнул Грегори, освободившись наконец от плена междометий и указывая рукой в перчатке на созвездие Возничего. По небу пронесся метеор — будто капля, оторвавшаяся от Млечного Пути, — и скрылся за горизонтом.

— Красота! — восхищенно вздохнули оба.

— Забавно, — сказал Фокс, высказывания которого часто начинались с этого слова. — Забавно, но между звездами и человеческим разумом существует некая взаимосвязь; так было всегда, даже в невежественные времена до Чарлза Дарвина. У меня такое чувство, что в делах человеческих звезды постоянно играют какую-то непонятную людям роль. К тому же звезды помогают мне размышлять о Великих Идеях. А тебе, Грег?

— Ты же знаешь, о чем я думаю, — о том, что некоторые из этих звезд могут быть заселены… Людьми, я имею в виду. — Он глубоко вздохнул, взволнованный собственными словами. — Людьми, которые… наверное, они лучше нас, они живут в справедливом обществе, они прекрасны…

— Ну понятно, социалисты! — фыркнул Фокс: в этом вопросе он не разделял идей своего друга. Он постоянно слушал разговоры мистера Таута в конторе и считал, что лучше, чем его богатый друг, осведомлен о том, какую смуту в размеренную жизнь общества вносят эти самые социалисты, о которых столько говорят в последнее время. — Звезды, где полно социалистов!

— По-моему, это лучше, чем звезды, где полно христиан! Да что говорить, если бы там жили христиане, они давно послали бы сюда миссионеров, чтобы проповедовать нам свои идеи.

— Интересно, будут ли когда-либо возможны межпланетные путешествия, о которых писали Нансоу Грин и месье Жюль Верн… — начал Фокс, но появление нового метеора прервало его на полуслове.

Как и предыдущий, этот метеор появился со стороны созвездия Возничего. Ярко-красный, он величественно плыл по небосклону, медленно приближаясь к тому месту, где стояли двое друзей. Юноши вскрикнули и схватились за руки. В небе вспыхнуло, разгораясь, ослепительное оранжевое сияние. Метеор пролетел над их головами (позднее они так и не смогли прийти к единому мнению о том, издавал ли он какой-либо звук), и исчез за ивовой рощицей. Окрестности озарила яркая вспышка. Ясно было, что он упал неподалеку.

Грегори первым нарушил тишину.

— Брюс, Брюс, ты видел? Это не обычный болид!

— Такой большой! Что это было?

— Может быть, нас наконец посетили гости с небес?

— Эй, Грег, он, похоже, приземлился на ферме у твоих друзей, Грендонов!

— Верно! Надо будет завтра нанести визит старику Грендону и выяснить, не видел ли кто из домочадцев, как это произошло.

Они топтались на одном месте, возбужденно обмениваясь мнениями и вовсю упражняя свои голосовые связки. Это была беседа молодых оптимистов со множеством умозрительных заключений, которые начинались с «Хорошо, если бы…» или «Ты только представь себе…».

Потом оба успокоились и посмеялись над своими фантастическими идеями.

— Почти девять, — сказал наконец Фокс. — Я не думал, что уже так поздно. Забавно, как быстро все-таки идет время. Грег, давай лучше вернемся.

Фонаря они с собой не взяли, поскольку вечер выдался ясный и безоблачный. До окраины Коттерсолла, если идти по дороге, было около двух миль. Они бодро шагали, крепко взявшись за руки, чтобы не споткнуться о дорожные выбоины. Завтра Фоксу надо было вставать в пять утра, чтобы вовремя добраться на велосипеде до работы. В городке было тихо — или почти тихо. В доме пекаря, где Грегори снимал комнату, горел газовый рожок и слышались звуки пианино. Когда они остановились у дверей, Фокс лукаво спросил:

— Значит, завтра собираешься к Грендонам?

— Скорее всего… если только этот раскаленный докрасна межпланетный корабль не унес их в иной мир.

— Признайся, Грег, ведь на самом деле ты хочешь увидеть хорошенькую Нэнси Грендон, а?

Грегори шутливо хлопнул друга по плечу.

— Брось ревновать, Брюс! Я собираюсь встретиться с отцом, а не с дочерью. Может, она и принадлежит к прекрасной половине рода человеческого, но ее отец олицетворяет собой прогресс, а в данный момент это меня интересует куда больше. У Нэнси есть свои достоинства, верно, но у ее отца… о, у ее отца есть электричество!

Рассмеявшись, они пожали друг другу руки и разошлись.

Однако (Грегори еще предстояло это выяснить) события, разворачивавшиеся на ферме Грендонов, отнюдь не давали повода для веселья…

На следующее утро Грегори Роллс, как обычно, проснулся часов в семь утра. Он зажег газовый рожок, в очередной раз пожалев, что в доме пекаря нет электричества, и снова начал размышлять о необычном явлении, свидетелем которого оказался вчера. Миссис Фенн, жена пекаря, который уже разжег печь, принесла Грегори горячей воды, чтобы тот умылся, и кипяток для бритья, а чуть позже — поднос с завтраком. Все это время мысли юноши были поглощены метеором и теми возможностями, что возникали в связи с его появлением. Грегори решил не позднее чем через час отправиться к мистеру Грендону.

Будучи сыном достаточно состоятельного человека, Грегори мог позволить себе свободно распоряжаться своим временем. В годы Крымской войны Эдвард Роллс случайно познакомился с господином Эскоффье, и при некоторой помощи этого выдающегося кулинара ему удалось выпустить на рынок пекарный порошок «Юджинол» — чуть более приятный на вкус и чуть менее вредный для здоровья, чем продукция конкурентов, что позволило отцу Грегори добиться коммерческого успеха. Благодаря этому Грегори смог поступить в один из колледжей Кембриджа.

Теперь, когда учеба осталась позади, можно было начинать карьеру. Но какую? Он приобрел — благодаря в большей степени общению с другими студентами, нежели с теми, в чью задачу входило учить его, — некоторые знания в области естественных наук; его очерки удостаивались похвал, а кое-что из поэзии даже было опубликовано, так что он больше склонялся к литературе. Впрочем, тяжкая мысль, что жизнь тех, кто не принадлежит к привилегированным классам, сопряжена с множеством страданий, заставляла его всерьез подумывать о политической карьере. Он неплохо разбирался и в богословии, но мысль о том, чтобы посвятить свою жизнь церкви, не слишком его привлекала.

Так и не решив вопрос о своем будущем, Грегори покинул родной дом, не сумев найти общего языка с отцом. Поселившись в самом сердце Восточной Англии, он надеялся собрать материал для книги, которую хотел назвать «Путешествия с социалистом-натуралистом». Книга эта должна была полностью удовлетворить его тщеславие. Нэнси Грендон, которая неплохо рисовала, могла бы изобразить небольшую эмблему на титульном листе… Можно было бы, наверное, посвятить этот труд его другу по переписке, писателю, мистеру Герберту Джорджу Уэллсу…

Грегори оделся потеплее — утро было холодным и пасмурным — и спустился в конюшню. Оседлав свою лошадку Дэйзи, он направился по хорошо знакомой дороге в сторону фермы Грендонов.

Солнце взошло час назад, однако небо оставалось тусклым, а однообразные поля навевали лишь скуку. В этих краях, вдоль берегов прихотливо петляющей речки, преобладали два типа ландшафта Восточной Англии: вересковая пустошь и болотистая местность, совершенно непригодная для сельского хозяйства. Деревьев было мало, все низкорослые, так что четыре горделивых вяза возле фермы Грендона служили хорошим ориентиром, видимым на многие мили вокруг.

Ферма располагалась на небольшом холме, островком возвышавшемся среди болот и разбросанных тут и там топей, в которых отражалось хмурое небо. Ворота за небольшим мостиком, как обычно, были широко открыты. Дэйзи сама направилась в конюшню, где Грегори оставил ее мирно жевать овес. Громко залаяли овчарка Кафф и ее щенок Ларди, вертясь и подпрыгивая у ног Грегори. Он погладил их и направился к дому.

Не успел Грегори дойти до дверей, как навстречу выбежала Нэнси.

— Грегори, тут такое вчера было! — защебетала она, и он с удовольствием отметил, что Нэнси наконец назвала его по имени. — По небу пронеслось что-то яркое, светящееся! Я уже спать ложилась, и вдруг грохот, треск! Я подбежала к окну и увидела, как огромное яйцо падает в наш пруд. — В ее речи, особенно когда она волновалась, чувствовался мелодичный норфолкский акцент.

— Это метеор! — воскликнул Грегори. — Вчера мы с Брюсом Фоксом наблюдали метеоритный поток в области созвездия Возничего, который обычно бывает в феврале, и видели очень большой метеор. Мне показалось, что он упал совсем недалеко.

— Он чуть на наш дом не упал! — сказала Нэнси. Этим утром она выглядела особенно привлекательной. Щеки раскраснелись, каштановые кудри развевались на ветру. На пороге появилась ее мать в переднике, чепчике и с наброшенной на плечи шалью.

— Нэнси, иди в дом, простудишься! Ты же неглупая девочка, правда? Здравствуйте, Грегори, как поживаете? Я не думала, что вы заглянете к нам сегодня. Заходите, погрейтесь.

— Добрый день, миссис Грендон. Я слышал, у вас тут вчера упал крупный метеор.

— Если верить Берту Некланду, это была падающая звезда. Не знаю, что случилось, но животные переполошились, это уж точно.

— В пруду что-нибудь можно разглядеть? — спросил Грегори.

— Я вас проведу, — сказала Нэнси.

Миссис Грендон вернулась в дом. Она шла медленно и величественно, неся свой драгоценный груз. Нэнси была ее единственной дочерью; младший ребенок, упрямец Арчи, не ладил с отцом, и его отдали нориджскому кузнецу в ученики. Других детей у Грендонов не было. Трое младенцев не смогли перенести холодных туманов и промозглого восточного ветра, обычных для зимы в Коттерсолле. Но сейчас жена фермера неожиданно вновь забеременела и весной должна была подарить мужу еще одного ребенка.

Направляясь вслед за Нэнси к пруду, Грегори увидел трудившихся в поле мистера Грендона и двух его работников, но те даже не взглянули в его сторону.

— А как ваш отец к этому отнесся?

— Взял ружье, кликнул Берта Некланда и отправился к пруду. Но они ничего не нашли, кроме пузырей на воде и пара. А утром отец отказался даже говорить на эту тему — мол, надо работать, что бы там ни произошло.

Они стояли возле пруда, глядя на темную, подернутую рябью поверхность воды и поросший тростником берег. Слева возвышалась черная громада ветряной мельницы. Именно на нее указывала Нэнси.

Стены мельницы были забрызганы илом; грязь облепила даже ближайшее к воде крыло. Грегори с интересом осматривал место происшествия. Нэнси, однако, думала о своем.

— Грегори, вам не кажется, что отец слишком много работает? Когда он не занят на ферме, он читает свои брошюры и справочники по электричеству. Он отдыхает, только когда спит.

— Угу. Однако если что и свалилось в этот пруд, всплеск был неплохой! А теперь и следов не осталось, верно? Глубже, чем на дюйм от поверхности ничего не видать.

— Вы ведь его друг? Мама надеется, что хоть вы с ним поговорите. Раньше он никогда не ложился так поздно — иногда даже за полночь, а встает ведь в полчетвертого утра. Вы не поговорили бы с ним? Мама очень беспокоится…

— Нэнси, мы должны выяснить, что упало в пруд. Не могло же оно раствориться в воде! Какая здесь глубина? Очень глубоко?

— Да вы не слушаете меня, Грегори Роллс! Бог с ним, с этим метеоритом!

— Это важно для науки, Нэнси. Видите ли…

— Опять эта противная наука! Я и слушать не желаю. Мне холодно. Можете делать что угодно, а я иду домой, пока совсем не замерзла. Это всего лишь старый булыжник, свалившийся с неба, — я слышала, как о нем говорили отец и Берт Некланд. — И Нэнси, надув губы, пошла к ферме.

— Много понимает этот Берт Некланд! — крикнул Грегори ей вслед. Собственно, к девятнадцатилетней дочери старого фермера он относился вполне по-дружески, но не более того. К сожалению, многие девушки не верили в Свободную Любовь, в отличие от большинства знакомых ему молодых людей.

Он посмотрел на темную гладь воды. Что бы ни свалилось туда прошлым вечером, оно было там — всего в нескольких футах от него. Грегори страстно желал узнать, что же осталось от таинственного небесного гостя. Перед его мысленным взором возникали картины, одна ярче другой: его имя появляется в заголовках «Морнинг Пост»; он становится почетным членом Королевского общества; отец обнимает его и настаивает, чтобы сын вернулся домой…

С задумчивым видом Грегори направился к сараю. Куры с кудахтаньем разбежались у него из-под ног, когда он вошел внутрь и остановился, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. В сарае, насколько он помнил, хранилась небольшая лодка. Возможно, в молодости мистер Грендон катался в ней по реке со своей будущей женой. Лодкой наверняка не пользовались много лет.

Он придвинул лестницу, забрался наверх (по стропилам стрелой метнулась испуганная кошка) и заглянул в лодку. На днище скопилась грязь, но она казалась неповрежденной, да и весла были на месте. Лодка висела на двух веревках, перекинутых через потолочную балку; спустить ее на землю не составило труда.

Грегори все же решил получить разрешение воспользоваться ею. Он вернулся в дом и спросил миссис Грендон, можно ли прокатиться на лодке по пруду. Миссис Грендон любезно ответила, что он может делать все, что угодно, так что Грегори вытащил лодку из сарая и спустил на воду. Борта рассохлись, и вода начала просачиваться через множество щелей, но это его не остановило. Забравшись внутрь и устроившись среди соломы и грязи, он оттолкнулся от берега.

Ферма, или, вернее, та ее часть, что представилась его взору, выглядела довольно зловеще. Над прудом нависал мрачный черный силуэт мельницы; ее белые крылья поскрипывали на легком ветру. По другую сторону возвышалась глухая стена сарая; за сараем виднелась задняя стена коровника и новое кирпичное сооружение — механическая мастерская, где Грендон установил небольшую электростанцию. Между сараем и мельницей стоял дом Грегори был виден только верхний этаж. Ветхая соломенная крыша и высокая труба придавали дому мрачноватый вид. Грегори подумал о том, как странно выглядят творения рук человеческих, если смотреть на них с того места, откуда никому не пришло бы в голову их разглядывать, и о том, насколько подвержены этому эффекту элементы пейзажа. В самом деле — вон там, у дальнего края пруда, среди беспорядочно растущих над тростниковыми зарослями ив как будто находится что-то еще, вроде бы небольшой островок, хотя в действительности там нет ничего, лишь ивы и пасмурное небо…

Оказавшись почти в самом центре пруда, он убрал весла и склонился над водой, перегнувшись через правый борт. Сквозь легкую рябь ничего не было видно, хотя его воображение рисовало самые фантастичные картины.

Неожиданно лодка накренилась в противоположную сторону. Грегори резко обернулся. Лодка накренилась влево еще сильнее, весла сползли по днищу к самому борту. Молодой человек ничего не увидел, но услышал кое-что — звук, похожий на тяжелое дыхание собаки.

Непонятная сила явно пыталась перевернуть лодку.

— Что это? — прошептал Грегори, чувствуя, как волосы на голове встают дыбом, а по спине бегут мурашки.

Лодка качнулась — будто кто-то невидимый пытался забраться в нее. Грегори в страхе схватил весло и резко опустил его в воду.

Весло, не достигнув воды, наткнулось на невидимую преграду — там, где, казалось, кроме воздуха, ничего не было.

Уронив от удивления весло, он протянул руку. Рука коснулась чего-то мягкого, и в то же мгновение он ощутил сильный удар.

В своих дальнейших действиях Грегори руководствовался исключительно инстинктом. Времени на размышления уже не оставалось. Он снова поднял весло, стукнул изо всех сил и, должно быть, попал в цель. Раздался всплеск, и лодка выровнялась, но так резко, что Грегори чуть не свалился за борт. Вне себя от ужаса, он начал отчаянно грести к берегу. Достигнув суши, он вытащил лодку из воды и бросился к дому.

Лишь у самых дверей Грегори остановился. К нему вернулась способность рассуждать, страх же постепенно прошел. Он стоял, разглядывая щели в досках крыльца, и силился понять, что же произошло.

Заставив себя вернуться на берег, он остановился возле лодки и оглядел темную поверхность пруда. Вода казалась спокойной, если не считать легкого волнения. Он перевел взгляд на лодку. В ней еще было немного воды. «Ничего, в общем-то, не случилось, — подумал он, — просто я чуть не упал в воду и перепугался». Покачав головой, Грегори потащил лодку обратно в сарай.

Грегори, как это часто бывало, остался пообедать, но хозяин фермы не появлялся, пока не настало время доить коров.

Джозефу Грендону было чуть меньше пятидесяти, миссис Грендон была на несколько лет моложе мужа. Из-за густой бороды на темном скуластом лице он выглядел старше своего возраста. Фермер, казалось, пребывал в скверном расположении духа, но поздоровался с Грегори вежливо. Они молча постояли в сгущающихся сумерках, глядя, как коровы возвращаются в стойла, потом зашли в мастерскую. Грендон зажег масляные горелки, от которых пришли в движение поршни паровой машины, в свою очередь вращавшей якорь электрического генератора.

— Здесь ощущается дух будущего, — улыбнулся Грегори, уже забывший о своих утренних страхах.

— Это будущее, увы, не для меня. Когда оно наступит, меня не будет в живых, — тщательно подбирая слова, ответил фермер.

— Вы всегда так говорите. И ошибаетесь — будущее уже здесь, с нами.

— Может быть, вы и правы, Грегори, но я далеко не молод. Знаете, что я прочитал вчера в одной лондонской газете? К середине следующего столетия каждый дом в стране будет снабжать электроэнергией одна центральная электростанция в Лондоне. Значит, эта старая машина уже не понадобится, верно?

— Газовой промышленности наступит конец, это точно. Снова будет большая безработица.

— Ну конечно, в отдаленных районах, как этот… Но электричество легче передавать из одного места в другое, чем газ. Есть!

Последнее восклицание относилось к лампочке под потолком, которая вспыхнула неярким светом. Они с уважением смотрели на чудесное устройство. По мере того как давление пара росло, большой кожаный ремень вращался быстрее и быстрее, и лампочка разгоралась все ярче. Хотя Грегори был знаком и с газовым, и с электрическим освещением, он никогда не испытывал такого восторга, как здесь, в этом диком краю, где ближайшую лампу накаливания можно было увидеть, вероятно, только в Норидже — в нескольких часах пути отсюда.

— Джозеф, а почему вы вообще решили построить эту электростанцию?

— Я ведь говорил, что это безопаснее, нежели керосиновые фонари в коровнике, в свинарнике и везде, где есть сухая солома. Когда я был мальчишкой, у нас здесь случился большой пожар — я запомнил его на всю жизнь… Я когда-нибудь рассказывал вам про старшего брата Берта Некланда, который работал у меня, пока я не установил это оборудование? Знаете, что он мне заявил? Электрический свет, дескать, слишком яркий и слишком дьявольский для того, чтобы быть творением Бога, и потому он не может позволить этому свету падать на него. Тогда я сказал: «Ладно, я же не хочу, чтобы ты по вечерам ходил с зонтиком». Дал ему расчет и объяснил, что если он действительно так думает, то может убираться.

— А он?

— С тех пор он больше здесь не появлялся.

— Ну и дурак! В наше время все возможно. Паровые механизмы тоже казались — или должны были казаться — чудом, но с наступлением Века Электричества, действительно возможно все. Знаете, Джозеф, о чем я думаю? Я думаю, что когда-нибудь у нас появятся электрические летающие машины. Кто знает, может быть, удастся сделать их настолько мощными, что они смогут долететь до Луны? Честное слово, я жду не дождусь, когда наступит новый век. Может быть, тогда, наконец, все человечество объединится, и начнется настоящий прогресс.

— Не знаю. К тому времени я буду уже в могиле.

— Чепуха, вы до ста лет доживете.

Помещение залил бледный свет. Сумерки за окнами, казалось, сгустились еще больше. Грендон подрегулировал горелки, удовлетворенно кивнул, и они вышли на улицу.

Теперь, когда не мешал шум паровой машины, слышалось тревожное мычание коров. Обычно во время дойки животные вели себя тихо; что-то их явно беспокоило. Фермер поспешил к коровнику, Грегори — за ним.

В свете висевшей под потолком лампочки было видно, что животные чем-то напуганы. В глубине помещения, открыв рот и сжимая в руках палку, стоял Берт Некланд.

— На что ты уставился, парень? — спросил Грендон.

Некланд медленно закрыл рот.

— Кто-то вошел и напугал их, — сказал он.

— Ты видел, кто это? — спросил фермер.

— Нет, ничего не было видно. Привидение, вот что это такое. Оно коров щупало. И до меня дотронулось. Привидение, как пить дать.

Фермер фыркнул.

— Бродяга какой-нибудь. Ты не мог его видеть, ведь свет еще не горел.

Берт протестующе покачал головой.

— Здесь было не так уж темно. Говорю вам, оно подошло прямо ко мне и дотронулось до меня. — Он кивнул в сторону стойла. — Видите? Я правду говорю, хозяин. Это было привидение, вот отпечаток его руки.

Подойдя ближе, они стали разглядывать бревно на краю перегородки между двумя стойлами. На дереве виднелся бесформенный влажный след. Грегори снова вспомнил, что произошло с ним днем, и по спине у него опять побежали мурашки.

Но фермер решительно произнес:

— Чепуха, это всего лишь коровья слюна. Продолжай доить, Берт, и прошу больше меня не беспокоить, потому что я хочу выпить чаю. Где Кафф?

Берт упрямо сказал:

— Раз вы мне не верите, может, собака вас убедит. Кафф почуяла привидение и бросилась за ним. Привидение пнуло ее, но Кафф все равно побежала следом.

— Я поищу ее, — предложил Грегори. Он вышел наружу и позвал Кафф.

Уже стемнело. Во дворе ничего не было видно, и он двинулся по дорожке мимо свинарника, продолжая звать собаку. Услышав впереди, под вязами, низкое грозное рычание, он остановился. Это была Кафф, не иначе. Грегори нехотя двинулся дальше, жалея, что у него нет с собой оружия и что переносные электрические фонари еще не изобретены.

— Кто здесь? — крикнул он.

К нему подошел фермер.

— В погоню!

Они побежали вперед. Силуэты четырех больших вязов четко выделялись на фоне неба, за ними блестела свинцовая гладь воды. В тот момент, когда Грегори увидел собаку, она вдруг взмыла в воздух, перевернулась и полетела в сторону фермера. Тот выставил руки, заслоняясь, и Грегори неожиданно ощутил движение воздуха, как будто кто-то невидимый пробежал рядом; тяжелый тошнотворный запах ударил в ноздри. Отшатнувшись, он огляделся. Тусклый свет из окон коровника освещал дорожку между домом и дворовыми постройками. Чуть дальше, позади зернохранилища, простиралась безмолвная местность. Ничего необычного.

— Они убили мою старушку Кафф, — прошептал фермер.

Грегори опустился рядом с ним на колени и осмотрел собаку. На ее теле не было никаких ранений, но Кафф была мертва, ее красивая голова безвольно лежала на земле.

— Она знала, что там кто-то есть, — сказал Грегори. — Она собиралась напасть на него, но он оказался проворнее. Кто это был? Что это было?

— Они убили мою старушку Кафф… — повторил фермер, будто не слыша его слов, поднял мертвую собаку и понес ее в дом. Грегори остался у вязов, ощущая необъяснимую тревогу.

Услышав шаги за спиной, он резко обернулся. Это был Берт Некланд.

— Что, привидение убило собаку? — спросил он.

— Да, оно убило ее, но это — нечто пострашнее привидения.

— Это одно из них, из привидений. Я немало их повидал на своем веку. Я не боюсь привидений, а вы?

— Минуту назад в коровнике ты говорил совсем другое.

Берт Некланд упер руки в бока. Это был коренастый парень, всего на пару лет старше Грегори, с прыщавым лицом и вздернутым носом, что придавало ему одновременно смешной и угрожающий вид.

— Вот как, мистер Грегори? Вы сейчас напуганы не меньше моего.

— Да, я испугался, не отрицаю. Но лишь потому, что это было нечто куда более отвратительное, чем любое привидение.

Некланд подошел ближе.

— Так, может быть, вы теперь станете держаться подальше от нашей фермы?

— Нет, конечно. — Грегори попытался отступить к свету, но Берт преградил ему путь.

— На твоем месте я бы стал держаться подальше. — Он упер локоть в грудь Грегори, чтобы придать весомость своим словам. — И запомни: Нэнси начала интересоваться мной намного раньше, чем ты тут появился.

— Ах вот оно что! Мне кажется, Нэнси сама может решить, кем она интересуется, верно?

— Я тебе уже сказал кем, понял? Надеюсь, не забудешь! — Он снова пихнул Грегори в грудь. Грегори сердито оттолкнул его руку. Некланд пожал плечами и пошел прочь, бросив на прощание: — Я тебя изуродую почище всех этих привидений, если будешь и дальше здесь ошиваться.

Грегори был потрясен. Судя по нескрываемой ярости в голосе Берта, тот уже давно затаил на него злобу. Не подозревая об этом, Грегори всегда старался вести себя с ним дружелюбно, считая, что мрачный вид Берта — это проявление обычной туповатости, и делал все, чтобы преодолеть барьер между ним и собой. Грегори хотел догнать Некланда и помириться с ним, но счел это проявлением собственной слабости и направился в сторону дома — вслед за фермером, несшим мертвую собаку.


Грегори Роллс вернулся в Коттерсолл слишком поздно и не смог в тот же вечер встретиться со своим другом Брюсом Фоксом. На следующий день сильно похолодало; Габриэль Вудкок, старейший житель городка, предсказывал снегопад (это не слишком рискованное предсказание сбылось через двое суток, произведя тем самым определенное впечатление на местных жителей, которые получили возможность заявить: «Я же говорил!»). Двое друзей встретились в «Путнике», где огонь в камине был жарче, хотя пиво слабее, чем в «Трех браконьерах» на другом конце городка.

Стараясь ничего не упустить, Грегори рассказал обо всем, что произошло накануне, не упомянув, однако, об инциденте с Некландом. Фокс зачарованно слушал, забыв и про свою трубку, и про пиво.

— Так что вот, Брюс, — закончил Грегори. — В этом глубоком пруду у мельницы скрывается летательный аппарат — тот самый, что мы видели в небе, а в нем обитает невидимое, враждебно настроенное к людям существо. Я очень боюсь за своих друзей с фермы. Может, сообщить в полицию? Как ты думаешь?

— Уверен, что старика Фарриша к Грендонам все равно не вытащить, сказал Фокс, имея в виду местного блюстителя закона. Он глубоко затянулся, потом отхлебнул из стакана. — Но я не уверен, Грег, что ты сделал правильные выводы. Пойми, я не сомневаюсь в фактах, сколь они ни удивительны, — я имею в виду, что визита небесных гостей вполне можно было ожидать. Недавний расцвет нашего мира, газ и электричество, освещающие города по ночам, должны показать по крайней мере половине обитаемого космоса, что мы уже достаточно цивилизованы. Но нанесли ли наши гости кому-либо умышленный вред?

— Они чуть не утопили меня, они убили бедняжку Кафф! Не понимаю, о чем ты говоришь. Не слишком дружественное начало, тебе не кажется?

— А ты поставь себя на их место. Представь, что они прилетели с Марса или с Луны — их мир, наверное, сильно отличается от нашего. Они могли просто испугаться. И трудно назвать нападением то, что они пытались забраться к тебе в лодку. Первым, собственно, напал ты, когда ударил веслом.

Грегори прикусил губу: его друг был прав.

— Мне просто стало страшно.

— Кафф они наверняка убили тоже от страха. В конце концов, собака напала на них, верно? Мне жаль этих созданий, они так одиноки во враждебном им мире.

— Ты говоришь «эти»? Насколько мне известно, оно там только одно.

— Вот что, Грег. Ты совершенно забыл, с каким восторгом относился к ним прежде. Ты постоянно хочешь убить этих несчастных существ вместо того, чтобы попытаться вступить с ними в контакт. Помнишь, ты говорил, что на звездах должно быть полно социалистов? Вот и думай о них как о невидимых социалистах, и посмотри, не будет ли тебе проще иметь с ними дело.

Грегори потер подбородок. В душе он был согласен с Брюсом Фоксом. Да, он позволил паническому страху взять верх над рассудком и в результате повел себя столь же нелепо, как и дикарь в каком-нибудь отдаленном уголке империи, впервые в жизни увидевший паровоз.

— Я лучше вернусь на ферму и попробую как можно скорее во всем разобраться, — сказал он. — Если эти существа действительно нуждаются в помощи, я им помогу.

— Вот именно. Только старайся не думать о них как о «существах». Думай о них как… как, скажем, об ауриганцах — пришельцах из созвездия Ауриги, то есть из созвездия Возничего.

— Ладно, пусть будут ауриганцы. Но пойми, Брюс, если б ты был в той лодке…

— Знаю, дружище. Я бы умер от страха, — тактично сказал Фокс и добавил: — Делай, как ты сказал, возвращайся на ферму и поскорее разберись в этом. Мне не терпится узнать, что будет дальше. По-моему, это самая интересная история после рассказов о Шерлоке Холмсе…

Грегори Роллс вернулся на ферму. Но на то, чтобы «разобраться», как говорил Брюс, времени требовалось намного больше, чем он предполагал, главным образом из-за того, что ауриганцы, казалось, спокойно обжились в своем новом доме после неприятных происшествий первого дня.

Насколько он мог судить, они не покидали пруда; по крайней мере, хлопот они больше не доставляли. Молодой человек частично сожалел об этом, поскольку слишком близко к сердцу принял слова своего друга и всячески старался продемонстрировать свое благожелательное и дружелюбное отношение к странным созданиям. Через несколько дней он пришел к выводу, что ауриганцы, видимо, улетели — столь же неожиданно, как и появились. Однако вскоре небольшое происшествие убедило его в обратном; тем же вечером, сидя в своей уютной комнатке в доме пекаря, он написал об этом событии своему другу по переписке в Вустер-Парк, что в графстве Сюррей:


Уважаемый мистер Уэллс!

Прежде всего, должен извиниться, что не написал Вам раньше — по причине отсутствия каких-либо новостей, связанных с событиями на ферме Грендона.

Лишь сегодня ауриганцы снова появились — если считать это подходящим словом для невидимых существ.

Мы с Нэнси Грендон кормили кур в огороде. Там все еще много снега, и кругом белым-бело. Когда куры побежали к лоханке Нэнси, я заметил какое-то движение — просто снег упал с ветки яблони, но это бросилось мне в глаза. А потом я заметил, как кто-то невидимый сбивает снег с деревьев, приближаясь к нам. Трава здесь высокая, и вскоре стало видно, как таинственная сила пригибает к земле стебли! Я обратил на это внимание Нэнси. Движение в траве прекратилось лишь в нескольких ярдах от нас.

Нэнси испугалась, но я решил вести себя как подобает настоящему британцу. Я шагнул вперед и спросил: «Кто вы? Чего вы хотите? Мы — ваши друзья, если вы — наши друзья».

Ответа не последовало. Я сделал еще шаг вперед, и трава снова пригнулась — теперь можно было понять, что у этого существа, скорее всего, большие ноги. По движению травы я догадался, что оно бежит. Я крикнул что-то и поспешил следом. Существо обежало вокруг дома. На замерзшей грязи во дворе никаких следов уже не оставалось, но инстинкт гнал меня вперед, мимо сарая, к пруду.

Как я и ожидал, холодная мутная вода разошлась и вновь сомкнулась, поглотив скользнувшее в нее тело. Обломки льда разбросало в стороны в том месте, где исчезло странное существо. Оно скрылось в небольшом водовороте и, несомненно, нырнуло к своему таинственному летательному аппарату.

Эти создания… существа… не знаю, как их называть, — вероятно, ведут земноводный образ жизни, может быть, они обитают в каналах Красной планеты. Но, сэр, Вы только представьте себе — невидимое человечество! Это столь же чудесная и фантастическая идея, как и идеи Вашего романа «Машина времени».

Пожалуйста, напишите мне, что Вы думаете по этому поводу, и прошу поверить, что я нахожусь в здравом уме и в точности описал все, как было!

С уважением

Грегори Роллс.


Он не стал писать, как потом, в теплой гостиной, Нэнси прижалась к нему и призналась, как ей было страшно. Отбросив мысль о том, что таинственные существа могут быть настроены враждебно, и видя восхищение в ее глазах, Грегори подумал, что она, в сущности, девушка симпатичная и, пожалуй, стоит того, чтобы бросить ради нее вызов двум столь разным людям, как Эдвард Роллс, его отец, и Берт Некланд, работник фермы.

В этот момент вошла миссис Грендон, и молодые люди мгновенно оказались в разных углах комнаты. Миссис Грендон ходила все медленнее, по мере того как внутри нее развивалась новая жизнь. Чтобы не волновать ее, они ничего не стали рассказывать ей о том, что видели. Впрочем, на разговоры времени не оставалось: в кухню вошли фермер и двое работников, на ходу сбрасывая сапоги и требуя обеда.


Неделю спустя, когда Грегори, захватив с собой статью по электротехнике в качестве повода для визита, снова появился на ферме, за обедом зашел разговор о зловонной росе.

Первый раз Грегори услышал об этом от Грабби. Грабби вместе с Бертом Некландом составляли всю рабочую силу Джозефа Грендона; но если Некланд жил в доме (у него была небольшая комнатка на чердаке), то Грабби ютился в маленькой, сложенной из камня хижине.

Его «дом», как он гордо именовал свое убогое жилище, стоял за огородом, возле свинарника, обитатели которого убаюкивали Грабби своим хрюканьем.

— Представляете, мистер Грендон, у нас еще никогда не было такой росы, — сказал он, явно предполагая, что Грегори уже сделал это наблюдение утром; от Грабби никогда не доводилось слышать что-либо оригинальное.

— Тяжелая, как осенняя роса, — хмуро добавил фермер, словно это что-то объясняло.

Наступила тишина, прерываемая лишь громким чавканьем Грабби; все сидящие за столом, были заняты пережевыванием рагу из кролика с печеных яблоками.

— Это не простая роса, вот в чем дело, — наконец сказал Грабби.

— От нее воняло поганками, — добавил Некланд. — Или стоячей водой из пруда.

Несколько минут все молча ели.

— Я читал о необычной росе, — сказал Грегори. — И вы, наверное, слышали о необычных дождях, когда с неба падают лягушки. Я даже читал о градинах с живыми лягушками или жабами внутри.

— Вы могли читать о многих невероятных вещах, мистер Грегори, сказал Некланд. — Но сейчас мы говорим именно об этой росе, которая выпала именно на этой ферме именно этим утром. Впрочем, лягушек там не было.

— Ну, она уже сошла, так что не понимаю, что вас беспокоит, заметила Нэнси.

— У нас, мисс Нэнси, никогда не было такой росы, — сказал Грабби.

— Мне пришлось перестирывать белье, — сказала миссис Грендон. — Я оставила его на ночь на улице, а утром от него страшно воняло.

— Вероятно, это связано с прудом, — предположил Грегори. — Какие-то необычные испарения…

Некланд фыркнул. Сидевший во главе стола фермер оторвался от еды и ткнул вилкой в сторону Грегори.

— Возможно, вы и правы. Дело в том, что эта роса выпала только на нашей ферме. В ярде от ворот дорога была сухая. Совершенно сухая.

— Верно, хозяин, — согласился Некланд. — Наше поле оказалось сплошь мокрым, а папоротник за изгородью совершенно сухой. Странно все это.

— Что бы там ни говорили, такой росы у нас никогда еще не было, повторил Грабби, как бы подытоживая все сказанное.

Рядом с гостиной располагалась комната поменьше. Хотя у них был общий камин — поскольку весь дом имел одну центральную дымовую трубу, сложенную из кирпича, — в этой комнате огонь разжигали редко. Это была Лучшая Комната. Здесь Джозеф Грендон уединялся, чтобы заняться бухгалтерией. Для других целей комната использовалась редко.

После обеда Грендон отправился в Лучшую Комнату, и Грегори последовал за ним. Тут фермер держал свою скромную библиотеку — книги Карлайла, Эйнсуорта, Раскина и Литтона, а также экземпляр «Машины времени» с дружеским посвящением, который Грегори подарил ему на Рождество. Но особую гордость хозяина комнаты составляли чучела животных, некоторые — в стеклянных ящиках.

Эти животные, видимо, подверглись насилию со стороны неумелого таксидермиста, поскольку таких поз они никогда не смогли бы принять при жизни, даже если предположить, что у этих животных имелись дополнительные суставы. В некоторых из чучел случайно можно было узнать сов, собак, лисиц, кошек, коз и телят. Лишь чучела рыб в какой-то степени напоминали свои живые прототипы, но вся чешуя давно осыпалась, подобно осенним листьям.

Грегори с некоторым содроганием разглядывал этих чудовищ, в создании которых больше чувствовалась рука человека, чем Бога. Их было так много, что часть пришлось перенести в гостиную; количество и внешний вид уродцев производили отталкивающее впечатление.

Тем не менее, глядя на угрюмо сгорбившегося над гроссбухом Грендона, Грегори сказал, желая подбодрить фермера:

— Джозеф, вам надо побольше заниматься таксидермией.

— Угу, — ответил тот, не поднимая головы.

— Это хобби, вероятно, доставляет вам удовольствие?

— Угу. — Фермер взглянул на него и, помолчав, добавил: — Вы молоды, вам знакомы лишь приятные стороны жизни. Вы невежественны, мистер Грегори, несмотря на университетское образование. Вам не понять, что с возрастом человек утрачивает свои способности, и в конце концов остается одно лишь упорство.

— Но…

— Я больше никогда не смогу заниматься чучелами. У меня просто нет времени! У меня действительно нет времени ни на что, кроме этой старой фермы.

— Но это же неправда! Вы…

— А я говорю, правда — я не бросаю слов на ветер. Я провожу время в вашем обществе; я могу даже сказать, что вы мне приятны; но вы для меня пустое место. — Он в упор взглянул на Грегори, опустил глаза и с грустью добавил: — И Марджори теперь для меня пустое место, хотя до того, как мы поженились, это было не так. У меня — ферма, и мы с ней составляем одно целое.

Он замолчал, будто не в силах найти подходящие слова, а чучела беспомощно глядели на него стеклянными глазами.

— Конечно, это тяжкий труд, — сказал Грегори.

— Вы не понимаете. Никто не понимает. Эта земля бесплодна. С каждым годом урожай все меньше и меньше. В земле не больше жизни, чем во всех этих чучелах. И я тоже бесплоден — год от года у меня все меньше средств… — Фермер вдруг встал, будто рассердившись на самого себя. Отправляйтесь-ка лучше домой, мистер Грегори.

— Джо, простите меня, ради Бога. Если я могу чем-нибудь помочь…

— Не надо лишних слов. Поезжайте домой, сегодня такой прекрасный вечер. — Он выглянул во двор. — Будем надеяться, что этой ночью вонючая роса не выпадет.


Странная роса больше не выпадала. Разговоры о ней прекратились, и, несмотря на то, что на ферме было мало свежих тем для обсуждения, о росе забыли через несколько дней. Февраль выдался не лучше и не хуже, чем в любом другом году; закончился он сильными ливнями и ураганом. Наступил март, и вместе с ним прохладная весна. Животные на ферме начали приносить потомство.

Количество этого потомства, казалось, опровергало все рассуждения фермера о бесплодности его земли.

— Никогда не видел ничего подобного! — сказал Грендон Грегори. Тот тоже никогда не видел неразговорчивого фермера столь возбужденным. Фермер взял молодого человека за руку и повел в сарай.

Там лежала коза по кличке Трикс. Возле ее бока толкались трое коричневых с белыми пятнами козлят, а четвертый стоял чуть в стороне, покачиваясь на тонких ножках.

— Четверо сразу! Вы когда-нибудь слышали, чтобы коза родила четверых козлят? Напишите об этом в лондонские газеты, Грегори! Но сначала загляните в свинарник!

Из свинарника раздавался визг — более громкий, чем обычно. Грегори почудилось в этих звуках что-то зловещее, истерическое — может быть, это каким-то образом было связано с настроением самого Грендона.

Грендон держал свиней смешанных кровей, с преобладанием крупной черной породы. Обычно они приносили по десятку поросят. Сейчас же у каждой было не меньше четырнадцати; возле одной громадной черной свиньи возились целых восемнадцать. Шум стоял неимоверный, и, глядя на это буйство новой жизни, Грегори подумал, что воспринимать обильный приплод как нечто сверхъестественное глупо — ведь он совсем не разбирался в сельском хозяйстве…

— Все они, конечно, не выживут, — сказал фермер. — У свиней не хватит сосков, чтобы прокормить такую ораву. Но это рекордный результат! Вы обязаны написать об этом в «Норидж Адвертайзер».

Появился Грабби с двумя ведрами корма; его круглое лицо сияло, словно плодовитость свиней доставляла ему огромную радость.

— Никогда не видел столько поросят, — сказал он. — Вы должны написать об этом в нориджскую газету. Никогда не видел столько поросят!

Грегори не удалось поговорить с Нэнси. Она вместе с матерью уехала на двуколке в город — сегодня в Коттерсолле был базарный день. Перекусив с Грендоном и работниками — миссис Грендон оставила им холодный обед, Грегори решил прогуляться по ферме, все еще ощущая непонятную тревогу.

Бледный свет вечернего солнца не мог пробиться сквозь толщу воды. Но, стоя возле кормушки для лошадей и глядя на пруд, Грегори увидел, что вода буквально кишит головастиками и лягушками. Он подошел ближе. У поверхности роилось множество мелких плавающих существ. Из глубины вынырнул большой жук и схватил головастика. Головастиков ловили и две утки, плававшие вместе со своими утятами в тростниках у дальнего берега. А сколько же было у них утят? В зарослях сновала целая флотилия птенцов.

Грегори обогнул сарай и коровник, осторожно ступая по болотистой земле, и вышел через мост к задней стене механической мастерской. Там стояли стога сена, а за ними вилась живая изгородь. По пути Грегори разглядывал птичьи гнезда. В поленнице свила гнездо горихвостка, в зарослях на болоте — луговой конек, на изгороди виднелись гнезда воробьев и дроздов. И все они были полны яиц — доверху.

Некоторое время он задумчиво постоял на месте, потом тем же путем медленно пошел обратно. Между двух стогов сена стояла Нэнси. Грегори удивленно уставился на нее и громко произнес ее имя, но девушка не ответила и даже не обернулась.

Озадаченный, Грегори подошел к ней и тронул за плечо. Голова резко повернулась, и он увидел длинные зубы и желтую кривую кость вместо носа… Это был всего лишь бараний череп, насаженный на палку, поверх которой было наброшено старое платье Нэнси. Череп свалился на землю рядом с ее шляпкой, и Грегори в испуге посмотрел вниз, стараясь унять отчаянно бьющееся сердце. В этот момент откуда-то выскочил Некланд и схватил его за руку.

— Что, испугался, приятель? Я вижу, ты все еще шляешься вокруг фермы. Почему бы тебе не убраться отсюда — навсегда, а? Я ведь тебя, кажется, предупреждал, и больше предупреждать не намерен, ясно? Оставь Нэнси в покое, иди лучше книжки свои почитай!

Грегори оттолкнул его руку.

— Слушай, ты, деревенщина, ты вообще соображаешь хоть что-нибудь? Как по-твоему, понравится Нэнси или ее матери, если они увидят твои художества? А если я покажу это мистеру Грендону? Ты что, Некланд, совсем спятил?

— Не смей называть меня деревенщиной, или я мигом выбью из тебя спесь. Один раз я уже припугнул тебя как следует. Еще раз повторяю держись от фермы подальше!

— Меня не интересуют твои предупреждения. Прихожу я сюда или нет это забота Грендонов, а вовсе не твоя. Занимайся своими делами, а я буду заниматься своими. И если еще раз ты устроишь что-либо подобное, придется поучить тебя уму-разуму.

Некланд выглядел уже не столь воинственно, как минуту назад, но все же довольно дерзко ответил:

— Я тебя не боюсь.

— Что ж, могу заставить тебя бояться, — сказал Грегори, повернулся и быстро пошел прочь, в то же время опасаясь нападения сзади. Однако Некланд исчез столь же внезапно, как и появился.

Грегори пересек двор, прошел на конюшню, оседлал Дэйзи и, ни с кем не попрощавшись, выехал за ворота.

Обернувшись, он взглянул на ферму, темным пятном выделявшуюся на фоне бескрайнего неба, раскинувшегося над безлюдной местностью. Земля казалась лишь узкой полоской суши посреди громадного океана воздуха и света, простора и неизвестности; и именно из этого океана явилось… он не знал, что именно, не мог даже сказать, принес ли таинственный космический корабль проклятие или благословение — оставалось только ждать.


Доехав до Коттерсолла, Грегори направился прямиком на рыночную площадь. Там он увидел Хетти, лошадку Нэнси, запряженную в двуколку, что стояла у бакалейной лавки, откуда как раз выходили Нэнси и миссис Грендон. Соскочив на землю, Грегори взял Дэйзи под уздцы, подошел к ним и поздоровался.

— Мы собираемся навестить мою подругу, миссис Эдвардс и ее дочерей, сообщила миссис Грендон.

— Извините, миссис Грендон, вы позволите мне поговорить с Нэнси наедине?

Миссис Грендон посмотрела на дочь и задумалась.

— Судя по тому, о чем вы беседуете на ферме, я не возражаю против того, чтобы вы поговорили с ней и здесь… Но мне не нужны слухи, мистер Грегори, и я не знаю, куда бы вы могли пойти, чтобы поговорить наедине. Я имею в виду, что жители Норфолка ведут себя сейчас более благопристойно, чем в дни моей молодости, и я не хочу скандала. Вы не можете отложить этот разговор до вашего следующего визита?

— Я был бы вам очень признателен, миссис Грендон, если бы вы позволили нам побеседовать сейчас. У моей домовладелицы, миссис Фенн, есть небольшая комнатка на первом этаже, и я полагаю, что она разрешит нам поговорить там. Все будет вполне прилично, уверяю вас.

— Ладно, Бог с ними, с приличиями! Пусть люди думают что хотят.

Миссис Грендон некоторое время задумчиво молчала; Нэнси стояла рядом с матерью, опустив глаза. Грегори взглянул на девушку, и ему показалось, что он впервые видит ее. На ней было голубое меховое пальто, платье в оранжево-коричневую клетку и шляпка. Внешность без малейшего изъяна, кожа гладкая и нежная, как персик; темные глаза скрываются за длинными ресницами. В уголках ее четко очерченных губ виднелись привлекательные ямочки. Грегори почувствовал себя вором, пытающимся похитить ее красоту, пока Нэнси не обращает на него внимания.

— Я иду к миссис Эдвардс, — заявила наконец Марджори Грендон. — Меня не интересует, чем вы будете заниматься вдвоем… но я стану волноваться, если ты не придешь через полчаса, Нэнси, слышишь?

— Да, мама.

Дом пекаря Фенна находился на соседней улице. Грегори и Нэнси шли молча.

Грегори отвел Дэйзи в конюшню, потом вместе с Нэнси вошел через заднюю дверь в дом. В это время дня мистер Фенн отдыхал наверху, а его жена работала в лавке, так что небольшая комнатка пустовала.

Нэнси уселась на стул и спросила:

— В чем дело, Грегори? Зачем вы утащили меня от матери — да еще прямо посреди улицы?

— Нэнси, не сердитесь. Я должен был вас увидеть.

Нэнси недовольно надула губы.

— Вы достаточно часто бываете на ферме, и там у вас нет особого желания меня видеть.

— Чепуха. Я всегда приезжаю именно затем, чтобы повидаться с вами, особенно в последнее время. Кроме того, насколько я знаю, вам ведь больше нравится Берт Некланд?

— Выдумали тоже — Берт Некланд! Почему он должен мне нравиться? Впрочем, даже если и так, это мое дело.

— Это и мое дело, Нэнси. Я люблю вас!

Он вовсе не собирался делать столь скоропалительное заявление, но слова уже были произнесены, и Грегори, преодолев смущение, пересек комнату, опустился у ее ног на колени и взял ее за руки.

— Я думала, вы приезжаете на ферму лишь для того, чтобы встретиться с моим отцом.

— Сначала это было так, Нэнси, но потом…

— Потом вы заинтересовались сельским хозяйством, да? И именно поэтому ездите к нам?

— Да, я, конечно, интересуюсь сельским хозяйством, но сейчас я говорю о вас. Нэнси, милая Нэнси, скажите, что вы хоть немного любите меня. Дайте мне хоть малейшую надежду!

— Вы очень приятный джентльмен, Грегори, и вы мне нравитесь, но…

— Но?

Нэнси потупила взор.

— Ваше положение весьма отличается от моего, и, кроме того, вы… вы ничего не делаете.

Слова девушки поразили Грегори. Из-за вполне естественного юношеского эгоизма он не ожидал услышать от нее слов неодобрения в свой адрес; но в них внезапно прозвучала правда о нем самом — по крайней мере такая, какой она ей казалась.

— Нэнси, я… да, это так, вы думаете, что я сейчас не занимаюсь ничем полезным. Но я много читаю, изучаю, переписываюсь с некоторыми известными людьми. И все это время стараюсь решить, какую карьеру мне избрать. Уверяю вас, я не бездельник — если вы это хотите сказать.

— Нет, я так не думаю. Но Берт говорит, что вы частенько веселитесь в этом… в «Путнике».

— Ах вот как? А какое ему, собственно, дело до того, чем я занимаюсь в свободное время, и почему он сообщает об этом вам? Чертов наглец!

Нэнси встала.

— Раз, кроме ругательств, вам больше нечего сказать, я пойду к матери, если вы не возражаете.

— О Господи, все это чепуха! — Он схватил ее за руку. — Послушайте, милая моя. Я прошу только вашей благосклонности. И позвольте мне сказать несколько слов по поводу фермы, где творятся странные вещи… Мне немного не по себе при мысли о том, что вы ночью находитесь там. Весь этот приплод, все эти поросята — это ненормально!

— Я не вижу ничего ненормального — так же, как и мой отец. Я знаю, как много он работает; он хорошо ухаживает за животными, вот и все. Он лучший фермер в окрестностях Коттерсолла.

— О, конечно! Он прекрасный человек. Но ведь не он же снес восемь яиц в воробьиное гнездо? Не он напустил в пруд головастиков и тритонов столько, что тот теперь напоминает густую похлебку? Нэнси, на вашей ферме в этом году происходит нечто странное, и я бы хотел защитить вас, если смогу.

Искренность его слов, а также, видимо, его близость и то, как страстно он сжимал ее руку, успокоили Нэнси.

— Дорогой мой Грегори, вы совсем не разбираетесь в сельском хозяйстве, несмотря на все ваши книги. Но мне очень приятно, что вы волнуетесь за меня.

— Я всегда буду беспокоиться о вас, Нэнси, прекрасное создание!

— Вы заставляете меня краснеть!

— Краснейте, пожалуйста, тогда вы еще более прекрасны, чем обычно! Грегори обнял ее за талию. Когда она подняла голову, он прижал ее к груди и крепко поцеловал.

Нэнси глубоко вздохнула и вырвалась из его объятий, впрочем, не слишком поспешно.

— О, Грегори! Мне надо идти к маме!

— Еще один поцелуй! Я не могу отпустить вас, пока не получу его.

Получив требуемое, Грегори остановился у двери, весь дрожа от волнения.

— Поскорее приезжайте к нам снова, — прошептала Нэнси на прощание.

— С огромным удовольствием, — выдохнул Грегори.

Но, как оказалось, следующий визит удовольствия ему отнюдь не доставил.


Когда Грегори появился на ферме, посреди двора стояла большая телега, полная визжащих поросят. Возле нее возились фермер и Некланд. Грендон, поеживаясь в легком пальтишке, весело поздоровался с Грегори.

— У меня есть шанс сделать на этих свинках хорошие деньги. Свиноматки не в состоянии их прокормить, а в Норидже молочные поросята в хорошей цене, так что мы с Бертом собираемся отвезти их в Хейхэм и погрузить на поезд.

— Они здорово подросли!

— Да, в день они прибавляют по два фунта с лишним! Берт, давай-ка возьмем сеть и накроем телегу, а то поросята разбегутся — они такие юркие! — Они направились к сараю, шлепая по грязи. Позади Грегори что-то хлюпнуло. Он обернулся.

В грязи между конюшней и телегой появилась цепочка следов. Казалось, они отпечатываются сами по себе, без чьего-либо участия. Ледяная волна пронзительного сверхъестественного страха охватила Грегори, но он не в силах был пошевелиться, он мог лишь наблюдать, как следы приближаются к нему.

Запряженная в телегу лошадь тревожно заржала. Следы достигли телеги; телега заскрипела, как будто кто-то вскарабкался на нее. Поросята в ужасе завизжали. Один поросенок перепрыгнул через деревянный борт и вывалился наружу. Потом наступила жуткая тишина.

Грегори все еще не мог пошевелиться. В телеге слышались странные чавкающие звуки, но взгляд его оставался прикованным к отпечаткам в грязи. Следы не были похожи на человеческие: в телегу забралось существо, подволакивающее конечности, очертаниями напоминающие тюленьи ласты. Внезапно Грегори обрел голос.

— Мистер Грендон! — завопил он.

Лишь когда из сарая выбежали фермер с сетью и Берт, Грегори отважился заглянуть в телегу.

Последний поросенок съеживался на глазах, точно воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Поросенок сморщился и бесшумно упал среди других мешочков свиной кожи. Телега скрипнула. Кто-то, тяжело шлепая, двигался через двор в сторону пруда.

Грендон подбежал к телеге и в ужасе уставился на сплющенные тельца.

Некланд первым обрел дар речи.

— Какая-то болезнь, вот что это! Наверное, одна из этих новых зараз с континента!

— Нет, не болезнь, — возразил Грегори. Он с трудом мог говорить, поскольку уже успел заметить, что внутри или около сморщившихся поросячьих тел не осталось никаких костей. — Это не болезнь — смотрите, поросенок, который успел выскочить, все еще жив.

Он показал на поросенка, повредившего при падении ногу, который, тяжело дыша, лежал в канаве неподалеку. Фермер подошел и взял поросенка на руки.

— Он выскочил и поэтому не успел заразиться, — сказал Некланд. Хозяин, пойдемте лучше посмотрим, как чувствуют себя остальные — те, что в свинарнике.

— Ну и дела, — с застывшим лицом произнес Грендон, протягивая поросенка Грегори. — Нет смысла везти одного-единственного на рынок… я велю Грабби распрячь лошадь. А вы тем временем, будьте так любезны, отнесите его Марджори. По крайней мере, завтра на обед будет жареная свинина.

— Мистер Грендон, это не болезнь. Вызовите ветеринара из Хейхэма, пусть он обследует эти останки.

— Не учите меня, что мне делать на моей ферме, молодой человек. И без вас забот хватает.


Несмотря на резкий ответ фермера, Грегори не мог не вернуться на ферму. Он должен был увидеть Нэнси и выяснить, что происходит.

На следующее утро Грегори получил письмо от мистера Г.Дж. Уэллса. Среди прочего в нем были такие слова:


«Собственно говоря, я не отношу себя ни к оптимистам, ни к пессимистам. Я склонен верить как в то, что мы стоим на пороге эпохи невероятного прогресса — эта эпоха, несомненно, уже очень близка — так и в то, что мы, возможно, приближаемся к концу света, предсказываемому нашими мрачными пророками. Я вовсе не удивился, узнав о странных событиях на отдаленной ферме близ Коттерсолла. Не думайте только, что меня это не пугает, даже если я и не могу удержаться от восклицания: „Что за шутки!“»


Слишком занятый своими мыслями, чтобы, как обычно, радоваться письму, Грегори сунул его в карман пиджака и пошел седлать Дэйзи.

Перед обедом он успел на кухне обменяться с Нэнси поцелуями, и это было, пожалуй, единственным приятным событием за весь день. Грендон немного успокоился, обнаружив, что никто из остальных поросят не пал жертвой странного недуга, но его тревожила возможность очередной вспышки болезни. Тем временем произошло другое чудо. На пастбище, в полуразрушенном хлеву, корова за ночь родила четырех телят. Фермер не надеялся, что животные выживут, но телята чувствовали себя прекрасно; Нэнси кормила их из бутылочки.

Грендон сильно устал, проведя всю ночь возле коровы, и с радостью уселся во главе стола, когда появилась жареная свинина на блюде.

Увы, она оказалась несъедобной. Все с отвращением побросали ножи и вилки. Мясо было горьким, насчет чего первым высказался Некланд:

— Оно заражено! — рявкнул он. — Поросенок был болен. Мы не можем есть это мясо, если не хотим умереть через неделю.

Пришлось перекусить холодной солониной, сыром и маринованным луком, на который миссис Грендон в ее нынешнем положении не могла даже смотреть. Она ушла наверх, вся в слезах от мысли, что ее великолепно приготовленное кушанье не удалось, и Нэнси побежала следом, чтобы ее утешить.

После обеда, прошедшего в мрачном молчании, Грегори завел разговор с Грендоном.

— Завтра я собираюсь на несколько дней в Норидж, мистер Грендон. Я вижу, у вас появились проблемы. Не могу ли я чем-нибудь помочь? Может быть, найти в городе ветеринара?

Грендон похлопал его по плечу.

— Понимаю, вы хотите сделать как лучше, большое вам за это спасибо, но вы, похоже, не знаете, что ветеринар стоит кучу денег, и не всегда от него есть толк. Представьте, что какой-нибудь молодой идиот скажет дескать, вся наша скотина отравлена. Нам придется ее забить. Хорошенькое дельце, а?

— Раз у Грегори Роллса много денег, то он думает, что и у всех остальных тоже, — усмехнулся Некланд.

Фермер в ярости повернулся к нему.

— Кто тебя за язык тянет, парень? Держи его за зубами, когда люди говорят о том, что тебя не касается. Почему бы тебе не пойти чистить коровник, раз ты уже пообедал?

Когда Некланд ушел, Грендон сказал:

— Берт парень неплохой, но очень уж вас не любит. Вы говорите, что у меня появились проблемы. Но на ферме всегда полно проблем, Грегори, в этот год одни, в другой — другие. Я никогда еще не видел такого приплода, как в нынешнем году, и очень рад этому, действительно рад. Несколько поросят погибло, но это не удержит меня от того, чтобы выгодно продать остальных.

— Но вам их не продать — если на вкус они все такие же, как тот, что был сегодня на обед.

Грендон хлопнул его по руке.

— Зря вы беспокоитесь. Горький привкус может исчезнуть, когда они подрастут. А если и нет… их ведь будут покупать до того, как попробуют, верно? Я небогатый человек, Грегори, и когда мне хоть немного везет, я не могу упустить свой шанс. Собственно — я вам первому об этом говорю, даже Берт не знает, — завтра или послезавтра приедут строители и поставят еще несколько деревянных загонов, возле хижины Грабби, чтобы у молодняка было больше свободного места.

— Хорошо. Тогда позвольте мне сделать что-нибудь лично для вас, Джозеф, в благодарность за вашу доброту. Позвольте мне привезти ветеринара из Нориджа за свой счет, чтобы он просто оценил обстановку, ничего больше.

— Ну почему вы так упрямы, черт бы вас побрал? Я вам говорю — как говорил и мой отец: если на моей земле появится человек, которого я не звал, я возьму ружье и всажу в него заряд картечи, точно так же, как я поступил с двумя бродягами в прошлом году. Надеюсь, вам понятно?

— Полагаю, да.

— Тогда я пойду посмотрю, как там корова. И перестаньте беспокоиться о том, чего вы не понимаете.

Когда фермер ушел, Грегори долго стоял, глядя в окно и ожидая, когда спустится Нэнси. Его очень: что же произойдет дальше? Но вид за окном был вполне мирным. Похоже, Грегори был единственным, кого тревожило происходящее. Даже проницательный мистер Г.Дж. Уэллс, казалось, воспринимал его сообщения не вполне серьезно — он, человек, который был рад любой новости о невероятных событиях, пусть даже не столь невероятных, как в его недавнем романе «Чудесное посещение». Что бы там ни было, Грегори решил как можно скорее отправиться в Норидж, к своему дяде — сразу же, как только поцелует на прощание Нэнси.

Дядя был человеком не столь жестким, как его брат Эдвард, отец Грегори. Он с интересом рассматривал план фермы, который нарисовал Грегори, и набросок отпечатавшегося в грязи следа, с интересом выслушал рассказ о том, что произошло.

И в конце концов сказал:

— Привидения!

Грегори попытался с ним спорить, но тот был тверд:

— Дорогой мой мальчик, боюсь, твоя голова забита чудесами нашего столетия. Ты, конечно, знаешь о таких творениях инженерной мысли, как подвесной мост через залив Ферт-оф-Форт и колоссальная башня Эйфеля в Париже — хотя, если она не рухнет лет через десять, я обещаю съесть свою шляпу. Никто не сомневается, что все эти вещи представляют собой чудо, но они стоят на земле. Ты же пытаешься внушить мне, что инженеры нашего или какого-то другого мира могут построить машину, которая летает от одного небесного тела к другому. Нет, скажу тебе, ни один инженер не в состоянии сделать ничего подобного — и я не просто утверждаю это, но могу сослаться на соответствующий закон. Существует закон, который гласит, что ни один инженер не может летать в каком-нибудь подобии Эйфелевой башни, снабженной моторами, с Марса на Землю, или с Солнца на Землю, или откуда-то еще закон, который можно прочитать в Библии и который отражен на страницах «Корнхилла»[3]. Нет, мой мальчик, твоя голова просто забита чудесами нашего времени, а вашу ферму посетили всего лишь старые добрые привидения.

Грегори погулял по городу, заглянул в книжные лавки, купил кое-что… Он ни на мгновение не сомневался, что его дядя, человек с доброй душой, который мог подарить соверен на прощанье, оказался далеко не столь умным, как думалось Грегори. Осознав это, Грегори вдруг понял, что он уже вырос и что времена переменились.

Но Норидж был приятным городом, и гостить в доме дядюшки тоже было приятно, так что Грегори провел там неделю, хотя собирался пробыть дня три.

Поэтому, вновь проезжая по каменистой дороге, ведущей из Коттерсолла к ферме Грендона, он испытывал угрызения совести. С тех пор, как он был здесь в последний раз, окружающий пейзаж изменился. Всюду зеленела листва, и даже пустошь выглядела не столь мрачно. Большое дерево бузины и вознесшийся ввысь кустарник почти скрывал за собой ферму.

Грегори показалось, будто ферма ферма таинственным образом исчезла, но вот, пришпорив Дэйзи, он увидел черные очертания мельницы, появившейся из-за буйно разросшихся деревьев. Луга к югу от фермы покрывала густая трава. Даже вязы выглядели значительно более развесистыми, чем раньше, их ветви угрожающе нависали над домом.

Миновав широкий деревянный мост и въехав через открытые ворота во двор, Грегори заметил в канаве густые заросли крапивы. Повсюду летали птицы. Однако во всем этом чувствовалось буйство не жизни, а смерти. Стояла тревожная тишина, как будто на ферме лежало проклятие, исключавшее любой звук, любую надежду.

Он сообразил, что подобное впечатление связано отчасти с тем, что Ларди, молодая колли, заменившая Кафф, не выбежала с лаем ему навстречу, как это бывало обычно. Двор был пуст, даже куры исчезли. Ведя Дэйзи в конюшню, он заметил в крайнем стойле пегого коня и узнал лошадь доктора Кроучхорна. Беспокойство Грегори усилилось.

Поскольку места в конюшне уже не было, он отвел свою лошадку к каменным яслям у пруда, привязал ее там и направился к дому. Парадная дверь была открыта. Возле крыльца росли огромные одуванчики. Ползучие растения, до этого не бросавшиеся в глаза, теперь забирались в окна первого этажа. Какое-то движение в густой траве привлекло его внимание, и он, взглянув вниз, отдернул ногу. В сорняках сидела громадная жаба, держа во рту голову все еще извивавшегося ужа. Жаба пристально смотрела на Грегори, будто пытаясь определить, завидует ли человек ее прожорливости. С отвращением передернув плечами, Грегори поспешил в дом.

Трое козлят Трикс, уже основательно подросших, бегали в гостиной, пытались щипать ковер и забирались в массивные кресла, поглядывая на набитую соломой карикатуру козы, стоящую в стеклянном ящике у окна. Судя по царившему в комнате разгрому, они резвились здесь уже достаточно долго. Но больше в комнате никого не было; заглянув на кухню, он обнаружил, что пусто и там.

Сверху донеслись приглушенные звуки. Грегори никогда раньше не приглашали наверх, но он не колебался ни мгновения. Толкнув тяжелую дверь, он начал подниматься по лестнице, огибающей массивную печную трубы, и почти сразу же кого-то наткнулся.

Это была Нэнси; она стояла в полумраке и плакала. Грегори схватил девушку за руку и прошептал ее имя, но она вырвалась и убежала. Сверху уже более отчетливо раздавались шум и плач, хотя в эту минуту он к ним не прислушивался. Нэнси подбежала к двери на площадке второго этажа, ворвалась в комнату и захлопнула дверь за собой. Схватившись за ручку, Грегори услышал, как изнутри задвигается засов.

— Нэнси! — крикнул он. — Не прячьтесь от меня! Что случилось? Что тут происходит?

Ответа не было. Пока Грегори растерянно дергал за ручку, открылась соседняя дверь, и на пороге появился доктор Кроучхорн, застегивая на ходу свой черный чемоданчик. Это был высокий угрюмый человек с глубокими морщинами на свирепом лице, которое нагоняло столько страха на пациентов, что большая их часть выполняла все приказы доктора и успешно выздоравливала. Даже сейчас на его голове красовался цилиндр, который Кроучхорн практически никогда не снимал, что способствовало известности доктора в округе.

— Что случилось, доктор Кроучхорн? — спросил Грегори. Врач закрыл за собой дверь и начал спускаться по лестнице. — Чума или нечто пострашнее?

— Чума, молодой человек? Нет, это куда более чудовищно.

Погруженный в свои мысли, он смотрел на Грегори, будто не видя молодого человека, пока тот снова не спросил:

— Почему вы здесь, доктор?

— Сегодня ночью у миссис Грендон начались роды, — сказал доктор, все еще стоя на верхней ступеньке.

Волна облегчения захлестнула Грегори. Он совсем забыл о матери Нэнси!

— Она родила?.. Мальчик?

Доктор медленно кивнул.

— Она родила двух мальчиков, молодой человек. — Он поколебался, потом что-то дрогнуло в его лице, и он поспешно добавил: — И семь девочек. Девять детей! И все они… все они живы. Это невероятно. За всю мою жизн ь…

Он осекся и, придерживая шляпу, поспешил вниз. В голове Грегори творилось нечто невообразимое. Девять детей! Девять! Как будто миссис Грендон ничем не отличалась от животных в стойле. Даже рисунок на обоях казался ему тошнотворным, словно сам дом воплощал собой болезнь. Из спальни доносились мяукающие звуки, в которых не было ничего человеческого.

Грегори ошеломленно стоял на лестнице: ему казалось, что крики младенцев проникают прямо в его мозг. Снаружи послышался стук копыт доктор возвращался в Коттерсолл. Из комнаты Нэнси не доносилось ни звука. Грегори догадывался, что она прячется от него, чтобы избежать позора, и в конце концов заставил себя спуститься по темной лестнице вниз. Из-под лестницы выскочила кошка, а за ней дюжина котят. Козлята все еще резвились в комнате. В камине лежали остывшие угли — огонь не поддерживали с вечера.

— Могу поспорить, ты такого не ожидал!

Грегори резко обернулся. Из кухни вышел Грабби, держа в руке ломоть хлеба с куском мяса. Он увлеченно жевал, улыбаясь Грегори.

— Вот это мужик, фермер Грендон! — воскликнул он. — Еще ни одному мужчине в этой стране не удавалось сделать девять детишек за один заход!

— Где фермер?

— Я говорю, еще ни одному мужчине в этой стране…

— Да, я уже слышал. Где фермер?

— Работает, наверно. Так вот, еще ни одному мужчине…

Не дослушав, Грегори выскочил во двор и за углом дома наткнулся на Грендона. Фермер нес на плече вилы с огромной охапкой сена. Грегори встал у него на пути, но тот обошел его стороной.

— Джозеф, я бы хотел поговорить с вами.

— У меня много работы. Очень жаль, если вы сами не видите.

— Я бы хотел поговорить о вашей жене.

Грендон не ответил. Он работал как одержимый, сбрасывая сено на землю и тут же возвращаясь за очередной охапкой. Говорить с ним сейчас было непросто. Коровы и недавно родившиеся телята то и дело издавали тревожные, не похожие на обычное коровье мычание, звуки. Грегори пошел следом за Грендоном обратно к стогу сена; фермер шагал с мрачной решимостью, не замечая ничего вокруг. Глаза его глубоко запали, губы были плотно сжаты. Грегори положил руку ему на плечо, но фермер сбросил ее. Насадив на вилы громадную охапку сена, он развернулся столь резко, что Грегори пришлось отскочить, чтобы не оказаться у него на пути.

Наконец, Грегори потерял терпение. Войдя следом за Грендоном в коровник, он захлопнул за собой дверь и задвинул засов. Грендон даже не пошевелился.

— Джозеф, что с вами? Почему вы вдруг стали таким бессердечным? Ваша жена наверняка нуждается в том, чтобы вы были рядом!

Фермер повернулся к Грегори, глядя на него невидящими глазами и выставив перед собой вилы, словно оружие.

— Я был с ней всю ночь, пока она рожала.

— Но сейчас…

— Сейчас с ней сиделка из Дерхэма. Я всю ночь провел там. А теперь мне нужно заниматься делами на ферме — вы же знаете, будет хороший урожай.

— Чересчур хороший, Джозеф. Остановитесь и подумайте…

— У меня нет времени на пустую болтовню.

Бросив вилы, он отодвинул Грегори в сторону, отпер дверь и распахнул ее. Крепко взяв молодого человека за руку, он повел его вдоль овощных грядок.

Листья раннего салата были просто гигантскими. Грендон гордо шагал вдоль рядов свежей зелени, выдергивая пучки молодой редиски, моркови, лука и тут же отбрасывая их через плечо.

— Смотрите, Грегори, все всходы крупнее, чем когда-либо, и появились на несколько недель раньше! Урожай будет небывалый. Взгляните на поле! Взгляните на сад! — Он широким жестом обвел ряды деревьев, усыпанных бело-розовыми цветами. — Что бы это ни означало, мы просто обязаны этим воспользоваться. На следующий год такого может уже не быть. Да это же просто сказка!

Фермер замолчал и, казалось, тут же забыл о существовании Грегори. Уставившись в землю, столь внезапно ставшую плодородной, он снова направился в коровник, откуда доносились звуки льющейся воды — Некланд ополаскивал молочные бидоны.

Весеннее солнце грело спину Грегори. «Внешне все нормально, — сказал он сам себе. — Ферма процветает». Из-за свинарника слышались голоса рабочих, готовивших место для нового коровника. «Наверное, — уныло подумал Грегори, — беспокоиться не о чем». Он медленно направился назад, к дому. Делать нечего; пора возвращаться в Коттерсолл… но сначала нужно увидеться с Нэнси.

Нэнси была на кухне. Некланд принес ей парного молока, и она с усталым видом пила его из ковшика.

— О, прости, Грег, что я убежала от тебя. Просто я очень расстроилась.

Она подошла и положила руки ему на плечи, чего никогда раньше не делала.

— Бедная мама, боюсь, ее рассудок не вынес рождения стольких детей. Она говорит очень странные вещи, я никогда от нее такого не слышала; почему-то ей кажется, что она снова стала ребенком.

— Ничего удивительного, — ответил Грегори, гладя ее по волосам. — Ей станет лучше, когда пройдет шок.

Они поцеловались; Нэнси протянула ему ковшик молока. Грегори отхлебнул и тут же с отвращением выплюнул.

— Тьфу! Что за гадость? Никак Некланд хочет тебя отравить? Ты его пробовала? Оно горькое, как полынь!

На лице Нэнси появилось озадаченное выражение.

— Мне вкус показался несколько странным, но не неприятным. Дай я еще раз попробую.

— Нет, это слишком мерзко. Что-то туда подмешали.

Несмотря на его протесты, она поднесла ковшик к губам, потом покачала головой:

— Ты что-то выдумываешь, Грег. Вкус чуть-чуть необычный, верно, но, по-моему, все в порядке.

— Милая моя, это ужасно. Пусть твой отец попробует. Посмотрим, что он скажет.

— На твоем месте, Грег, я бы его сейчас не беспокоила. Ты же знаешь, как он занят и как он устал, просидев всю ночь возле мамы… а теперь он опять работает. Я скажу ему за обедом. Кстати, мне нужно заняться стряпней. Эти козлята тут такого натворили! Не говоря уже о Грабби. Надеюсь, ты останешься пообедать с нами?

— Нет, Нэнси, мне надо ехать. Меня ждет письмо, на которое я должен ответить; оно пришло, пока я был в Норидже.

Нэнси прикусила губу и хрустнула пальцами.

— Наверное, я кажусь тебе просто занудой! Я никогда тебя не спрашивала, как ты развлекался в городе! Тебе, конечно, хорошо, ты свободный человек, тебе не надо ни работать, ни готовить!

— Ты обижаешься на меня? Послушай, Нэнси, любимая, это письмо от доктора Хадсон-Уорда, старого знакомого моего отца — директора школы в Глостере; он хочет, чтобы я пошел к нему работать учителем, на очень выгодных условиях. Так что я больше не буду бездельничать, вот увидишь.

Смеясь, она прильнула к нему.

— Чудесно, милый! Из тебя получится хороший учитель. Но Глостер — это же на другом конце Англии. Наверное, когда ты уедешь туда, мы больше тебя не увидим.

— Еще ничего не решено, Нэнси.

— Через неделю ты уедешь, и мы никогда не увидимся. Ты будешь работать в этой школе и не вспомнишь о своей Нэнси.

Грегори ласково потрепал ее по щеке.

— Нэнси, ты любишь меня?

Она опустила ресницы.

— Грег, здесь такая неразбериха… я имею в виду… да, я люблю тебя, но страшно подумать, что я могу тебя больше не увидеть.

Четверть часа спустя он уехал в прекрасном расположении духа, вспоминая ее слова и не подозревая об опасности, которая грозила ей.


Тем же вечером Грегори Роллс отправился в «Путник». Моросил мелкий дождик. Брюс Фокс уже ждал его, устроившись в уютном кресле возле камина.

На этот раз Фокса больше интересовала предстоящая свадьба его сестры, чем рассказ Грегори; когда появились приятели его будущего зятя, началось подобающее случаю возлияние, и воцарилась веселая, не располагающая к серьезным беседам атмосфера. Довольно быстро, как только пиво возымело свое действие, Грегори тоже забыл, о чем собирался рассказать, и стал искренне наслаждаться безмятежным обществом.

На следующее утро он проснулся с тяжелой головой и в расстроенных чувствах. Миссис Фенн его настроения не улучшила; судя по ее поведению, он явился вчера поздно и шумел на лестнице. «Впрочем, — раздраженно подумал он, — миссис Фенн и ей подобные рождены для того, чтобы страдать, и чем чаще, тем лучше». Мысль эта, правда, не слишком согласовывалась с его социалистическими принципами, но сейчас эти принципы были в столь же плачевном состоянии, как и его печень.

Грегори хотел было выйти и немного развеяться, но погода показалась ему чересчур сырой. Он уныло сидел в кресле у окна, в очередной раз откладывая ответ доктору Хадсон-Уорду, директору школы.

Грегори вяло протянул руку и взял маленький томик в кожаном переплете — книгу о змеях, которую купил в Норидже несколько дней назад. Один абзац привлек его внимание:


«Большинство ядовитых змей, за исключением опистоглифов, выпускают свою жертву из зубов после укуса. В некоторых случаях жертва погибает в течение нескольких секунд, тогда как в других случаях смерть может наступить через несколько часов или даже дней. Слюна некоторых змей не только содержит яд, но и обладает пищеварительным действием. Бразильская коралловая змея, хотя и имеет не более фута в длину, в избытке обладает этой способностью. Когда она кусает животное или человека, жертва не только погибает в страшной агонии в течение нескольких секунд, но ее внутренности начинают растворяться, и даже кости превращаются в некое подобие студня. Затем маленькая змея может высосать, как бульон, все содержимое тела жертвы из природной оболочки — кожи, которая остается нетронутой».


Грегори долго сидел у окна с раскрытой книгой на коленях, думая о ферме Грендонов и о Нэнси и упрекая себя за легкомыслие в отношении к своим друзьям. Постепенно у него сложился план действий, которые он намеревался предпринять, как только приедет на ферму; но визит пришлось отложить на несколько дней — стояла крайне дождливая погода, что было необычно для конца апреля.

Однако уже на следующий вечер, ужиная внизу вместе с Феннами, он услышал новости с фермы. Был базарный день, и жена пекаря сообщила:

— Этот придурок, работник Джо Грендона, скоро угодит в тюрьму, если не научится вести себя как следует. Слышали, что он сегодня натворил, Грегори?

— Что же он натворил, миссис Фенн?

— Легче сказать, чего он не натворил! Привез, как обычно, молоко, но никто не хотел его покупать, потому что оно, похоже, простояло Бог знает сколько времени. Тогда Грабби начал страшно ругаться и кричать, что у него лучшее молоко в округе, и в подтверждение сделал большой глоток из бидона. А потом двое мальчишек Беттсов стали кидать в него камнями, и это, конечно, просто взбесило Грабби! Он схватил одного из них и окунул головой в молоко, а потом швырнул ведро прямо в окно дома, где живут мальчишки. Вы только представьте себе! Вышли старик Беттс с женой и колотили его палками, пока он не убежал, крича и ругаясь, что хорошего молока никогда никому больше не продаст!

Пекарь рассмеялся.

— Представляю себе это зрелище! Похоже, все они там, у Джо, свихнулись. Вчера утром приехал Сили, строитель, и заявил, что урожай у Джо в этом году намного лучше, чем обычно, хотя у всех остальных в округе нет ничего подобного. Как утверждает Сили, Марджори Грендон родила четверых близнецов, но вы же знаете, старик Сили любит приврать. Думаю, если бы у нее действительно было четверо близнецов, мы бы об этом узнали от доктора Кроучхорна.

— Поговаривают, доктор Кроучхорн вчера напился.

— Я тоже слышал. Не похоже на него, верно?

— За все время это вообще первый случай… хотя, говорят, в молодости он любил заложить за воротник.

Слушая беседу мужа и жены, Грегори обнаружил, что у него пропал аппетит. Он угрюмо вернулся к себе в комнату и попытался сосредоточиться на письме в Глостершир, достопочтенному доктору Хадсон-Уорду. Он понимал, что должен принять его предложение, и был готов к этому, однако знал, что сначала нужно сделать все возможное, чтобы Нэнси оказалась в безопасности. Так и не решившись, он отложил ответ доктору до следующего дня, а назавтра написал, что с радостью соглашается на предложенную работу, но попросил дать неделю на сборы. Когда он относил письмо почтальону в «Три браконьера», все еще шел дождь.


Однажды утром дождь неожиданно кончился. Над Восточной Англией распростерлось бескрайнее голубое небо, и Грегори, оседлав Дэйзи, отправился по раскисшей дороге на ферму.

Грабби и Некланд расчищали канаву лопатами. Грегори поздоровался с ними и въехал в ворота. Собираясь поставить лошадь в конюшню, он увидел Грендона и Нэнси, стоящих на участке необработанной земли возле восточной, глухой стены дома. Он медленно подошел к ним, заметив, что земля здесь сухая, как будто все это время дождя не было. Но он тут же забыл об этом, увидев девять маленьких крестов, которые Грендон устанавливал на девяти свежих холмиках земли.

Нэнси плакала. Оба посмотрели на Грегори, после чего Грендон вернулся к своей работе.

— О, Нэнси, Джозеф, примите мои соболезнования! — воскликнул Грегори. — Подумать только, что все они… но где же пастор? Где пастор, Джозеф? Почему вы хороните их без соответствующего обряда?

— Я говорила отцу, но он и слушать меня не стал! — всхлипнула Нэнси.

Грендон дошел до последней могилы, взял последний грубо отесанный деревянный крест, поднял его над головой и с размаху воткнул в землю, как будто хотел пронзить сердце того, кто там лежал. Лишь после этого он выпрямился и сказал:

— Нам не нужен пастор. У меня нет времени на пасторов. Работа не ждет.

— Но это же ваши дети, Джозеф! Что с вами?

— Теперь они — часть фермы, чем, впрочем, всегда и были. — Он повернулся, закатал повыше рукава рубахи на загорелых руках и направился в сторону работавших в канаве.

Грегори обнял Нэнси и взглянул в ее заплаканное лицо.

— Сколько же ты пережила за эти дни!

— Я… я думала, ты уехал в Глостер… Грег! Почему ты не приезжал? Я каждый день ждала тебя!

— Было очень сыро и дождливо.

— С тех пор как ты был здесь последний раз, стояла прекрасная погода. Смотри, как все выросло!

— В Коттерсолле все эти дни шел дождь.

— Вот оно что! Тогда понятно, почему так разлилась река и почему столько воды в канавах. Но здесь у нас немного покапало, и все…

— Нэнси, скажи, отчего умерли бедные крошки?

— Если ты не возражаешь, я лучше промолчу.

— Почему твой отец не пригласил пастора Лэндсона? Как он мог оказаться столь бесчувственным!

— Потому что он не хотел, чтобы кто-то посторонний знал об этом. Вот почему он отказался от услуг строителей. Понимаешь… да, придется тебе сказать… это мама. Она совершенно выжила из ума, совершенно! Это случилось позавчера, когда она первый раз вышла на улицу.

— Ты хочешь сказать, она…

— Ой, Грег, отпусти руку, больно! Она… она поднялась наверх, когда никто не видел, и… задушила всех младенцев, Грег, одного за другим… подушкой.

Грегори почувствовал, что бледнеет. Нэнси заботливо повела его за дом. Они присели на брусья изгороди. Он молча переваривал ее слова, потом спросил:

— Как сейчас чувствует себя твоя мать, Нэнси?

— Молчит. Отцу пришлось запереть ее в комнате. Прошлой ночью она все время кричала. Но сегодня, с самого утра молчит.

Грегори изумленно огляделся. Все окружающее казалось чересчур ярким, даже пестрым, будто покрытым сыпью — вероятно, от прилива крови к голове. Цветы на яблонях уже почти облетели, и начали набухать яблоки. Рядом под тяжестью огромных стручков гнулись бобовые стебли. Проследив за его взглядом, Нэнси опустила руку в карман передника и достала пучок ярко-красной редиски — каждая размером с мандарин.

— Возьми. Она свежая, вкусная, прямо с грядки.

Грегори с безразличным видом надкусил привлекательно выглядевший шарик, но тут же сплюнул. Снова этот отвратительный вкус!

— Она же очень вкусная! — запротестовала Нэнси.

— Теперь уже не «немного странная» — просто «очень вкусная»? Нэнси, разве ты не замечаешь, что здесь творится нечто сверхъестественное, нечто страшное? Прости, но это действительно так. Вам с отцом нужно немедленно уехать отсюда.

— Уехать, Грег? Только из-за того, что тебе не понравилась эта чудесная редиска? Как мы можем уехать? Куда? Вот этот дом — здесь жил мой дедушка, а до него — его отец. Это наш дом. Мы не можем просто так все бросить, даже после того, что произошло. Попробуй другую редиску.

— Ради Бога, Нэнси, у нее такой вкус, как будто она предназначена не для людей, а… — Он уставился на нее. — Наверное, так оно и есть. Нэнси, послушай меня…

Грегори осекся и спрыгнул с изгороди. К ним приближался Некланд, в расстегнутой рубашке, заляпанный грязью после работы в канаве. В руке он держал старинный пистолет.

— Если ты подойдешь ближе, я буду стрелять, — сказал он. — Можешь не беспокоиться, он заряжен и выстрелит. Теперь тебе придется меня выслушать!

— Берт, убери эту штуку! — крикнула Нэнси и шагнула к нему, но Грегори заслонил ее своим телом.

— Не будь идиотом, Некланд. Убери пистолет!

— Клянусь, я пристрелю тебя, парень, если ты будешь здесь ошиваться. — Глаза Некланда горели; его мрачный вид не оставлял сомнений, что намерения его вполне серьезны. — Ты должен поклясться, что немедленно уберешься с этой фермы на своей кляче и никогда больше не вернешься.

— Я сейчас отцу скажу, — предупредила Нэнси.

Берт Некланд вздрогнул.

— Если вы пошевелитесь, Нэнси, предупреждаю, что выстрелю вашему ухажеру в ногу. Кроме того, мистер Грегори вашему отцу больше не интересен — у него есть дела поважнее.

— Наверное, он хочет разобраться, что здесь происходит? — спросил Грегори. — Послушай, Некланд, мы все попали в беду. На ферме орудуют маленькие отвратительные бандиты. Ты их не замечаешь, потому что они невидимы…

Раздался выстрел. Пока он говорил, Нэнси попыталась убежать. Не колеблясь, Некланд выстрелил в колено Грегори. Грегори почувствовал, как пуля задела штанину, и понял, что Некланд промахнулся. Он в ярости бросился на Берта и изо всех сил ударил его в грудь. Пошатнувшись, Некланд выронил пистолет и замахнулся кулаком. Грегори ударил еще раз. Противник вцепился в него, и они начали отчаянно молотить друг друга. Грегори удалось освободиться, но Некланд снова схватился с ним, и они снова принялись бить друг друга по ребрам.

— Пусти, ты, свинья! — закричал Грегори и подставил Некланду подножку. Оба свалились в траву. В этом месте, между домом и расположенным ниже садом, когда-то было сооружено нечто вроде дамбы от наводнений. Они катились вдоль нее прямо к каменной стене кухни. Некланду пришлось хуже всего — он ударился головой об угол и остался лежать без сознания. Грегори поднял глаза и обнаружил, что смотрит на пару ног в нелепых чулках. Он начал вставать с земли и увидел миссис Грендон, которая, улыбаясь, стояла в ярде от него.

Грегори медленно выпрямился, с испугом глядя на нее.

— Вот ты где, Джекки, мой Джекалумс, — сказала она. Губы ее раздвинулись шире, отчего улыбка стала еще более неестественной. — Я хотела с тобой поговорить. Ты ведь знаешь об этих созданиях, правда?

— Не понимаю, миссис Грендон…

— Не называй меня этим глупым именем, сынок. Ты ведь все знаешь о маленьких серых созданиях, которых здесь как будто нет, верно?

— Ах, об этих… А я говорил, что знаю?

— Другие непослушные дети, конечно, скажут, что не знают, но ты ведь знаешь, правда? Ты знаешь об этих маленьких серых созданиях.

На лбу у Грегори выступил пот. Миссис Грендон подошла ближе, глядя прямо ему в глаза, но не прикасаясь к нему. Краем глаза он видел, как Некланд зашевелился и уполз прочь, но сейчас его мысли были заняты другим.

— Маленькие серые создания, — сказал он. — Вы спасли от них девятерых младенцев?

— Эти серые создания хотели их поцеловать, но я не могла им позволить. Я умная. Я спрятала детей под подушкой… а теперь сама не могу их найти! — Она начала смеяться, издавая жуткие горловые звуки.

— Маленькие, серые и мокрые, так? — резко спросил Грегори. — У них большие ноги, с перепонками, как у лягушки, но толстые и короткие, и зубы острые, как у змеи, верно?

На лице миссис Грендон возникло выражение сомнения, потом ее взгляд, казалось, уловил какое-то движение. Она пристально посмотрела куда-то в сторону.

— Вон идет одна — женщина, — сказала она.

Грегори повернулся в ту же сторону, но ничего не увидел. Во рту у него пересохло.

— Сколько их там, миссис Грендон?

Невысокая трава закачалась, пригнулась к земле и почти сразу же выпрямилась. Грегори предостерегающе крикнул, сбросил ботинок и, размахнувшись, швырнул его в пустоту над самой травой. Ботинок налетел на что-то невидимое. Грегори ощутил страшный удар в бедро и упал на спину. Несмотря на боль, страх заставил его сразу же вскочить на ноги.

Миссис Грендон менялась на глазах. Ее рот сжался и как будто сполз на сторону. Голова свесилась набок. Плечи опустились. Лицо ее залил яркий румянец, но тут же исчез; она начала оседать, словно воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Грегори упал на колени и, всхлипывая, закрыл лицо руками. Наступила темнота.

Видимо, он был без чувств лишь несколько мгновений, поскольку, когда он пришел в себя, почти пустой мешок из женской одежды еще медленно опускался на траву.

— Джозеф! Джозеф! — закричал Грегори. Нэнси убежала. В панике и в ярости он натянул ботинок и побежал вокруг дома к коровнику.

Между сараем и мельницей стоял Некланд, потирая макушку. Еще плохо соображая, он, видимо, решил, что Грегори преследует его, и бросился наутек.

— Некланд! — крикнул Грегори и кинулся следом. Некланд подбежал к мельнице, вскочил внутрь, попытался закрыть за собой дверь и, окончательно растерявшись, метнулся по деревянной лестнице наверх. Грегори кричал ему, но тот не слышал.

Погоня привела его на самый верх мельницы. Некланд, ничего не соображая, ногой захлопнул крышку люка. Грегори распахнул ее и, тяжело дыша, выбрался наружу. Некланд в страхе пятился назад, пока не оказался на небольшой площадке над крыльями.

— Свалишься, дурак! — предупредил Грегори. — Послушай, Некланд, незачем меня бояться. Нам не из-за чего ссориться. У нас общий враг, с которым мы должны бороться. Смотри!

Он подошел к низкой дверце и глянул вниз, на темную поверхность пруда. Некланд ухватился за балку над головой и ничего не сказал.

— Посмотри на пруд, — посоветовал Грегори. — Вот где живут ауриганцы. Боже мой, Берт, вон один из них!

Настойчивость в его голосе заставила Берта взглянуть вниз, куда указывал Грегори. На темной воде появилась впадина; от нее потянулась легкая рябь. Примерно в середине пруда началось волнение, закружился и исчез небольшой водоворот, рябь начала успокаиваться.

— Вот оно, твое привидение, — прошептал Грегори. — Это, видимо, то самое, что расправилось с несчастной миссис Грендон. Теперь веришь?

— Никогда не слышал о привидениях, которые живут под водой, — тяжело дыша, возразил Некланд.

— Привидения никогда никому не вредят — а на что способны эти жуткие твари, мы только что видели. Ну же, Берт, пожмем друг другу руки — пойми, я ничего не имею против тебя. Ну, давай! Я знаю, как ты относишься к Нэнси, но она сама должна сделать выбор.

Они обменялись рукопожатием и довольно глупо улыбнулись друг другу.

— Пойдем лучше расскажем фермеру, что мы видели, — сказал Некланд. Вчера с Ларди, наверное, случилось то же самое.

— Ларди? Что с ней? Я ее сегодня, кажется, не видел.

— То же, что и с поросятами. Я нашел ее в сарае. Осталась только шкура, и больше ничего. Никаких внутренностей! Как будто ее высосали досуха.

— Идем, Берт.


Через двадцать минут в гостиной по инициативе Грегори собрался военный совет. К этому времени Нэнси уже немного оправилась от потрясения, вызванного смертью матери, и сидела в кресле, накинув на плечи шаль. Ее отец стоял рядом, скрестив руки на груди и бросая на собравшихся нетерпеливые взгляды. Берт Некланд прислонился к двери. Не было только Грабби — ему велели продолжать чистку канавы.

— Я хочу еще раз попытаться и убедить вас в том, что все вы подвергаетесь огромной опасности, — сказал Грегори. — Может быть, сами вы этого не видите, но…

Он замолчал. Наверху послышался шум, как будто что-то волочили, скрипнула половица.

— Кто там, черт побери? — рявкнул Грендон и направился к лестнице.

— Не ходи, отец! — крикнула Нэнси, но тот уже распахнул дверь и пошел наверх. Грегори прикусил губу. До сих пор ауриганцы ни разу не проникали в дом.

Минуту спустя Грендон вернулся с громадным поросенком на руках.

— Нэнси, я же тебе говорил, чтобы ты не пускала в дом эту чертову скотину! — Он пинком вышвырнул визжащее животное за дверь.

После этой неожиданной паузы Грегори понял, как напряжены его нервы. Он оперся спиной на стеклянный ящик, из которого глядела пыльная пародия на козу, и начал быстро говорить:

— Все дело в том, что теперь скотина — это мы. Помните тот странный метеор, Джозеф, который упал зимой? И ту вонючую росу, что выпала ранней весной? Эти события связаны друг с другом, и со всем тем, что происходит сейчас. Я твердо уверен, что этот метеор — космический летательный аппарат, и в нем находились живые существа — не столько враждебно настроенные к земной жизни, сколько просто безразличные к ней. Именно они, эти существа — я называю их ауриганцами, — окропили ферму той росой. Это был стимулятор роста, нечто вроде удобрения, которое ускоряет рост растений и животных.

— Тем лучше для нас! — сказал Грендон.

— Вовсе нет. Да, все растет очень быстро, но вкус меняется так, чтобы он был приятен ауриганцам. Вы же видите, что происходит. Вы не можете ничего продать. Люди не притронутся к вашим молоку, яйцам, мясу — они отвратительны на вкус.

— Но это же чепуха. Мы продадим все это в Норидже. Наши продукты сейчас лучше, чем когда-либо. Мы ведь едим их, верно?

— Да, Джозеф, вы едите. Но любой посторонний, кто поест с вашего стола, обречен. Неужели вы не понимаете, что тоже получили дозу «стимулятора» — так же, как свиньи или куры? Ваша ферма превратилась в сверхферму, а все вы — в мясной скот для ауриганцев.

Наступила тишина. Нэнси прошептала:

— Ты сам, похоже, не веришь в эти ужасные вещи.

— Что, невидимки вам все рассказали? — резко спросил Грендон.

— Можете судить по тому, что видели сами, так же как и я. Вашу жену мне придется быть жестоким, Джозеф, — вашу жену съели, так же как собаку и свиней. И то же будет со всеми остальными. Ауриганцев нельзя назвать даже каннибалами. Они не такие, как мы. Их не заботит, обладаем ли мы душой или разумом — так же, как и нас вовсе не волнует, обладают ли им коровы.

— Пусть только попробуют меня съесть, — процедил Некланд сквозь зубы.

— Как их остановить? Они невидимы и, думаю, могут жалить, как змеи. Они живут в воде, и, скорее всего, ростом не более двух футов. Как вы сможете защитить себя? — Грегори повернулся к фермеру. — Джозеф, опасность очень велика, и не только для нас. Возможно, сначала они не причиняли нам вреда, пока соответствующим образом нас не оценили — иначе я бы утонул в вашей лодке. Теперь же в их враждебных намерениях нет никаких сомнений. Прошу вас, позвольте мне поехать в Хейхэм и позвонить начальнику полиции Нориджа, или, по крайней мере, обратиться в местную полицию, чтобы они помогли нам.

Фермер медленно покачал головой и ткнул в Грегори пальцем.

— Быстро же вы забыли, друг мой, про наши беседы о грядущем веке социализма и о том, как будет ослабевать влияние государства. Стоило у нас произойти мелким неприятностям, как вы собираетесь искать помощи у властей. Здесь нет ничего такого, с чем не могли бы справиться несколько злых собак вроде моей старушки Кафф. Я, пожалуй, заведу двух-трех, а вы, Грегори, законченный идиот, если полагаете, что я впущу сюда представителей власти. Хороший же из вас социалист!

— Сейчас не время спорить об этом! — воскликнул Грегори. — Почему вы не позволили Грабби принять участие в нашем разговоре? Будь вы социалистом, вы бы относились к другим людям, как к равным. Вместо этого вы отправляете его чистить канаву. Хотелось бы мне, чтобы он слышал наш разговор!

Фермер угрожающе перегнулся через стол.

— Ах вот как? Вы что, уже считаете эту ферму своей? А что касается Грабби, то он может прийти сюда и делать все, что заблагорассудится, но лишь тогда, когда она будет принадлежать ему, так и зарубите себе на носу! Что вы о себе возомнили? — Он придвинулся к Грегори, безотчетно пытаясь гневом подавить собственные страхи. — Напугать нас всех хотите, а? Запомните, Грендонов на испуг не возьмешь! Я вам еще кое-что скажу. Видите это ружье на стене? Оно заряжено. И если вы до полудня не уберетесь с моей фермы, оно уже не будет висеть на стене. Оно будет у меня в руках, и вы получите пулю в наиболее чувствительное место.

— Ты не можешь так поступить, отец, — сказала Нэнси. — Ты же знаешь, Грегори — наш друг.

— Ради всего святого, Джозеф, — сказал Грегори, — вы сами можете посмотреть, где скрывается враг. Берт, расскажи мистеру Грендону, что мы видели в пруду.

Берт явно не испытывал особого желания включаться в спор. Он поскреб макушку, вытер лицо большим белым в красный горошек платком и пробормотал:

— Была какая-то рябь на воде, но я, в общем-то, ничего не видел, мистер Грегори. Я имею в виду, это могло быть просто от ветра, правда?

— Я вас предупредил, Грегори, — повторил фермер. — Вы должны покинуть мою землю до полудня вместе со своей лошадью, иначе я не отвечаю за последствия. — Он вышел на улицу, залитую бледным солнечным светом. Некланд последовал за ним.

Нэнси и Грегори стояли, глядя друг на друга. Он взял ее руки в свои пальцы девушки были холодными.

— Нэнси, ты веришь мне?

— Значит, вот из-за чего еда поначалу казалась нам неприятной, а потом снова как будто стала нормальной!

— Видимо, тогда ваши организмы еще не привыкли к яду, а теперь приспособились. Вас просто откармливают, Нэнси, как скотину, я уверен! Я боюсь за тебя, любовь моя, я так боюсь! Что нам делать? Поедем со мной в Коттерсолл! У миссис Фенн есть еще одна комнатка наверху, которую она могла бы сдавать.

— Ты чепуху говоришь, Грег! Как я могу уехать? Что скажут люди? Нет, уходи, пусть отец остынет, и, если ты сможешь приехать завтра, он наверняка будет спокойнее — я собираюсь сегодня вечером дождаться его и побеседовать о тебе. Он просто вне себя от горя и сам не понимает, что говорит.

— Хорошо, милая. Но старайся как можно реже выходить во двор. Насколько мне известно, ауриганцы до сих пор не проникали в дом, стало быть, здесь безопаснее. Запри все двери и закрой ставни, прежде чем ложиться спать. И пусть отец возьмет с собой ружье.


С приближением лета вечера становились все светлее. Брюс Фокс вернулся домой еще до захода солнца. Соскочив с велосипеда, он увидел своего друга Грегори, который с нетерпением ждал его у дверей.

Они вместе вошли в дом, и, пока Фокс ужинал, Грегори рассказал ему обо всем, что произошло этим днем на ферме.

— Тебе угрожает опасность, — заметил Фокс. — Сделаем так… Завтра воскресенье. Я не пойду в церковь, а поеду с тобой. Тебе нужна помощь.

— Джозеф грозился застрелить меня, если я приведу с собой кого-то еще, а он слов на ветер не бросает. Ты можешь прямо сейчас помочь мне, если подскажешь, где купить молодую собаку, чтобы охраняла Нэнси.

— Чепуха, я еду с тобой. Хочу все увидеть собственными глазами. А собаку купим — кузнец как раз хочет избавиться от лишних щенков. У тебя есть какой-нибудь план?

— План? В общем, нет.

— Нужен план. Грендон не из пугливых, верно?

— Думаю, он уже достаточно напуган. Нэнси говорит, что он боится. Ему просто не хватает воображения — он не в состоянии что-либо придумать, кроме как продолжать работать изо всех сил.

— Знаю я этих фермеров. Они ничему не поверят, пока их носом не ткнешь. Что мы должны сделать, так это показать ему ауриганца.

— Здорово, Брюс! И как же ты собираешься его изловить?

— Устроим ему ловушку.

— Не забывай, что они невидимы… черт возьми, Брюс, а ведь ты прав! У меня идея! Если мы сумеем поймать одного, то нам больше не о чем беспокоиться. Мы сможем поймать всех, сколько бы их ни было, и прикончить наконец этих тварей.

Брюс улыбнулся, поднося ко рту кусок вишневого пирога.

— Полагаю, мы оба согласны с тем, что ауриганцев не стоит считать социалистами?

Было бы весьма неплохо, думал Грегори, хотя бы приблизительно представить себе облик этих существ. Книга о змеях оказалась счастливой находкой, поскольку не только натолкнула его на мысль о том, как ауриганцы столь быстро поглощают жертву («как бульон»), но позволяла сделать некоторые предположения об их внешности. Чтобы жить в космическом корабле, они должны быть достаточно маленького роста; судя по всему, ведут земноводный образ жизни. В результате складывалась картина, изображающая странное существо: чешуя, как у рыбы, большие ноги с перепонками, как у лягушки, маленькое бочкообразное туловище и крошечная головка с двумя длинными ядовитыми зубами, торчащими изо рта. Несомненно, под покровом невидимости скрывался уродливый карлик!

Вся эта жуткая картина рисовалась перед мысленным взором Грегори, пока они с Брюсом Фоксом готовили свою ловушку. К счастью, Грендон не препятствовал их появлению на ферме; похоже, Нэнси действительно с ним поговорила. Кроме того, утром фермер испытал очередное потрясение, увидев, как от пяти кур остались лишь перья да кожа, и потому был угрюм и ко всему безразличен. Сейчас он работал в поле, и ничто не мешало молодым людям претворять в жизнь свой план, в то время как Нэнси с тревогой наблюдала за ними из окна.

С ней был восьмимесячный пес-дворняга по кличке Джип, которого привели с собой Грегори и Брюс. Грендон же купил у дальних соседей двух свирепых собак, которые бегали на длинных цепях от кормушки для лошадей у пруда, вдоль западной стены дома и почти до вязов и моста, что вел на западное поле. Большую часть времени эти зубастые чудовища хрипло лаяли, вызывая беспокойство у скотины.

По словам Нэнси, собаки доставили немало хлопот, поскольку отказывались от любой пищи, которая была на ферме. Грендон, однако, надеялся, что они начнут есть, когда достаточно проголодаются.

На воротах фермер прикрепил большую доску с надписью, советовавшей посторонним держаться подальше.

Молодые люди вооружились вилами, затем принесли с мельницы несколько мешков муки и разместили их на стратегической позиции во дворе, напротив ворот. Грегори отправился в коровник и вывел оттуда теленка на веревке, в опасной близости от зубов беснующихся собак — оставалось лишь надеяться, что к ауриганцам они отнесутся столь же враждебно, как и к людям.

Когда он тащил упирающегося теленка через двор, появился Грабби.

— Лучше держись отсюда подальше, Грабби. Мы собираемся изловить одно из привидений.

— Мистер, если я поймаю одного, я придушу его голыми руками.

— Лучше все-таки взять вилы. Эти твари очень опасны.

— Я в самом деле сильный! Я их задушу!

В подтверждение своих слов Грабби закатал рваный рукав и продемонстрировал Грегори и Фоксу мощный бицепс, одновременно вращая головой и высунув язык — вероятно, изображая некоторые внешние признаки удушья.

— Мускулы у тебя, конечно, крепкие, — согласился Грегори. — Но послушай, Грабби, наша идея получше. Мы собираемся прикончить это привидение вилами; если хочешь к нам присоединиться, пойди и возьми еще одни в конюшне.

Грабби нерешительно посмотрел на него и почесал шею.

— Я бы лучше задушил его, мистер. Мне всегда хотелось кого-нибудь задушить.

— Почему, Грабби?

Работник понизил голос.

— Мне всегда хотелось узнать, насколько это трудно. Я ведь сильный. Я стал сильным, когда еще был мальчишкой, потому что душил… не людей, конечно, скотину.

Отступив на шаг, Грегори сказал:

— На этот раз, Грабби, возьми все-таки вилы. — Он сам пошел в конюшню, принес вилы и вложил их в руку Грабби.

— Продолжим, — сказал Фокс.

Вскоре все было готово. Фокс и Грабби присели в канаве по обе стороны ворот, держа «оружие» наготове. Грегори высыпал мешок муки на дорогу — в том месте, где неминуемо окажется любой, кто попытается покинуть ферму, и повел теленка к пруду.

Теленок тревожно замычал, и, казалось, вся живность на ферме ответила ему. Цыплята и куры в панике носились по двору. Грегори дрожал от напряжения. Хлопнув теленка по спине, он направил его в воду; некоторое время тот стоял в пруду с несчастным видом, потом Грегори вывел его обратно на берег и медленно повел через двор — мимо мельницы и амбара, мимо заброшенной клумбы миссис Грендон, к воротам, где его ждали Фокс и Грабби. Он не удержался и, хотя дал себе слово не делать этого, обернулся и посмотрел на свинцовую гладь пруда — не следует ли кто за ним. Все было спокойно. Грегори подвел теленка к воротам и остановился. На рассыпанной муке не появилось никаких следов — кроме его собственных и теленка.

— Попробуй еще, — посоветовал Фокс. — Может быть, они спят.

Грегори снова проделал тот же путь, потом еще и еще; каждый раз, подходя к воротам, он разравнивал муку. Каждый раз он видел Нэнси, жалобно смотревшую на него из окна. Каждый раз ему все больше становилось не по себе.

Это застало его врасплох. Грегори в пятый раз подвел теленка к воротам, когда к хору животных присоединился крик Фокса. Поверхность пруда была спокойна — ауриганец, вероятно, появился из какого-то укрытия; внезапно на муке появились отпечатки его перепончатых ног.

Вскрикнув, Грегори бросил веревку, на которой вел теленка, и отскочил в сторону. Схватив стоявший у ворот открытый мешок, он высыпал его содержимое перед приближающимся существом.

Облако муки окутало ауриганца, проявились его туманные очертания.

Грегори отчаянно завопил от страха, увидев силуэт, возникший в белом облаке. Особенно устрашающими были размеры: эта жуткая тварь, ничем не напоминающая человека, была десяти, может быть, даже двенадцати футов ростом! С невероятной быстротой существо бросилось на Грегори, вытянув бесчисленное множество рук…


На следующее утро доктор Кроучхорн в своем неизменном цилиндре появился у постели Грегори, поблагодарил миссис Фенн, которая принесла горячей воды, и перевязал рану на ноге молодого человека.

— Вы относительно легко отделались, — сказал доктор. — Но послушайте моего совета, мистер Роллс, лучше вам не появляться на ферме Грендона. Это дурное место.

Грегори кивнул. Он ничего не рассказал доктору, кроме того, что неожиданно появился Грендон и выстрелил ему в ногу — что, в общем, соответствовало действительности.

— Когда мне можно будет вставать, доктор?

— О, молодой организм быстро поправляется, иначе гробовщики были бы богачами, а врачи — нищими. Через несколько дней вы будете на ногах. Завтра я снова навещу вас, а пока лежите на спине и старайтесь не шевелить ногой.

— Я понимаю.

На лице доктора появилось свирепое выражение.

— Понимать-то понимаете, но вот будете ли вы осторожны? Предупреждаю, если вы хоть раз ступите на эту ногу, она покраснеет и отвалится! — Он многозначительно покачал головой, и морщины на его лице стали глубже, так что любой человек, знакомый с особенностями его мимики, несомненно, понял бы, что он улыбается.

— Полагаю, доктор, мне можно написать письмо?

— Полагаю, можно.

Как только доктор Кроучхорн ушел, Грегори взял перо и бумагу и написал несколько строк для Нэнси — что он очень ее любит и не может вынести мысли о том, что она остается на ферме; что из-за раненой ноги он не увидится с нею несколько дней; что она должна немедленно уехать, взяв с собой только самое необходимое, и остановиться в «Путнике» — за комнату он заплатит. Если Нэнси действительно его любит, она должна сделать это прямо сегодня и сообщить ему, как устроилась в гостинице.

С некоторым удовлетворением Грегори дважды перечитал письмо, подписался, еще раз добавил «целую», и вызвал миссис Фенн с помощью маленького колокольчика, который та дала ему специально для этой цели.

Грегори сказал миссис Фенн, что письмо крайне срочное, предложил доверить доставку Томми, подмастерью пекаря, как только закончится его утренняя работа, и дал шиллинг за труды. Миссис Фенн отнеслась к предложению без особого энтузиазма, но все же ее удалось убедить пойти и поговорить с Томми; она вышла из комнаты, сжимая в руке письмо и шиллинг.

Грегори сразу же взялся за письмо мистеру Г.Дж. Уэллсу. С тех пор как он писал ему последний раз, прошло несколько дней, поэтому отчет получился довольно длинным; наконец он дошел до событий, происшедших накануне.


«Увидев ауриганца, я так перепугался, — писал Грегори, — что стоял на месте, как вкопанный, пока оседало облако муки. Как мне описать Вам вероятно, наиболее заинтересованному в этом человеку на Британских островах — внешность чудовища, вернее, его смутные очертания? Мои впечатления, конечно, мимолетны и несвязны, но главное — на Земле не существует ничего, даже отдаленно напоминающего это сверхъестественное создание!

Больше всего оно похоже на какое-то жуткое подобие гуся, но шея его столь же толстая, как и туловище; собственно, почти все его тело является туловищем, или шеей — как посмотреть. А шею эту венчает не голова, но кошмарное скопление разнообразных конечностей — пучок извивающихся антенн, псевдоподий и щупалец, как будто из пруда вылезла помесь осьминога, креветки, морской звезды и медузы. Это выглядит неправдоподобно? Могу лишь поклясться, что, когда оно бросилось на меня, будучи вдвое выше моего роста, оно показалось мне чересчур ужасным для человеческого разума — а ведь я, в сущности, не видел самого существа, лишь прилипшую к нему муку!

Это отвратительное зрелище могло бы стать последним в моей жизни, если бы не бедняга Грабби, простоватый работник, о котором я упоминал ранее.

Когда я высыпал муку, Грабби дико заорал, бросил вилы и прыгнул на существо, уже повернувшееся ко мне. Это разрушило наш план, в соответствии с которым мы с Брюсом Фоксом должны были заколоть тварь вилами. Вместо этого Грабби ухватил его за „шею“ и начал сдавливать во всю силу своих могучих мускулов. Это было жуткое состязание, страшная битва!

Сообразив, что происходит, Брюс Фокс бросился вперед, выставив перед собой вилы. Его воинственный крик вывел меня из оцепенения. Я подхватил вилы Грабби и тоже кинулся на чудовище… о, у этого существа хватило бы рук для всех нас! Оно размахивало ими, и не сомневаюсь, что некоторые из конечностей были вооружены ядовитыми зубами, так как на конце одного из щупалец я увидел раскрытую пасть, похожую на пасть змеи. Нужно ли подчеркивать грозившую нам опасность — особенно если учесть, что мука не полностью облепила существо, и невидимые по-прежнему щупальца молотили по воздуху вокруг нас!

Нас спасло то, что ауриганец оказался трусливым. Я увидел, как Брюс нанес ему мощный удар, и мгновение спустя сам вонзил вилы в ногу твари. Для нее этого оказалось достаточно. Грабби упал на землю. Существо стало с удивительной скоростью отступать к пруду. Мы бросились за ним. Вся живность фермы сопровождала нас криками.

Когда существо прыгнуло в воду, мы оба швырнули вслед ему вилы, но оно быстро нырнуло и скрылось в глубине, оставив после себя лишь рябь на воде и тонкую пленку муки.

Мы постояли несколько мгновений, глядя на воду, а потом, не сговариваясь, побежали назад, к Грабби. Он был мертв. Работник лежал на спине, и лицо его исказилось до неузнаваемости. Ауриганец, вероятно, укусил Грабби своими ядовитыми зубами, как только тот бросился на него. Кожа Грабби была туго натянута на костях и странно блестела, ее покрывал ровный темно-красный цвет. Все его внутренности под воздействием яда ауриганца превратились в жидкость. Он напоминал огромный, в рост человека, протухший баклажан.

На шее и там, где прежде было лицо, остались ранки от укуса, и через них вытекала жидкость, так что тело Грабби медленно сморщивалось, оседая на истоптанное смертное ложе из муки и пыли. Вероятно, вид легендарной головы Медузы, превращавшей людей в камень, был не хуже этого зрелища, поскольку мы стояли в полном оцепенении. К жизни нас вернул выстрел из ружья фермера Грендона.

Он давно грозился застрелить меня. Теперь же, увидев, что мы уничтожаем его запасы муки и, похоже, собираемся увести теленка, он решил привести свою угрозу в исполнение. У нас не оставалось иного выхода, кроме как спасаться бегством. Объяснить что-либо Грендону было невозможно. Из дома выбежала Нэнси, пытаясь остановить отца, но на помощь ему пришел Некланд, который намеревался спустить с цепи собак.

Мы с Брюсом уехали на моей Дэйзи, с которой я не стал снимать седло. Быстро выведя ее из конюшни, я подсадил Брюса и собирался сесть сам, когда снова раздался выстрел, и я почувствовал жгучую боль в ноге. Брюс втащил меня в седло, и мы уехали; я был почти без сознания.

Теперь я лежу в постели и ходить смогу дня через два. К счастью, кость не задета.

Итак, Вы видите, что на ферме лежит проклятие. Когда-то я думал, что она может стать новым Эдемом, давая пищу богов людям, подобным богам. Вместо этого — увы! — первая встреча человечества с существами из иного мира оказалась гибельной, и Эдем стал полем битвы для войны миров. Неудивительно, что будущее представляется нам в столь мрачном свете!

Прежде чем закончить это чересчур длинное повествование, я должен ответить на вопрос, заданный в Вашем письме, и задать, в свою очередь, вопрос Вам — более личного характера, нежели Ваш.

Во-первых, Вы спрашиваете, являются ли ауриганцы полностью невидимыми, и утверждаете — если позволите процитировать Ваше письмо, что „любое изменение коэффициента преломления хрусталика сделает зрение невозможным, но без такого изменения сами глаза останутся видимыми, как стекловидные сферы. Для зрения также необходимо наличие видимого пурпура за сетчаткой и непрозрачной роговицы. Как же видят ваши ауриганцы?“ Судя по всему, они обходятся без зрения в нашем понимании и, таким образом, невидимы полностью. Как именно они „видят“, я не знаю, но какое бы чувство они для этого ни использовали, оно вполне их удовлетворяет. Как они общаются, я тоже не знаю — наше существо не издало ни единого звука, когда я пронзил вилами его ногу! — хотя ясно, что они это делают, и вполне успешно. Возможно, они сначала пытались общаться и с нами, с помощью какого-то таинственного чувства, которым мы не обладаем, и, не получив ответа, сочли нас столь же неразумными, как и наши животные. Если я прав, то какая же это трагедия!

Теперь — что касается моего личного вопроса. Я знаю, сэр, что по мере того, как Вы становитесь все более знаменитым, у вас все меньше остается свободного времени, но я чувствую, что события, происходящие здесь, в отдаленном уголке Восточной Англии, будут иметь огромное значение для будущего всего мира. Не сумели бы Вы выкроить время и нанести нам визит? Вы могли бы с комфортом устроиться в одной из наших двух гостиниц, а добраться до Коттерсолла проще всего поездом, хотя это и может показаться утомительным; от станции в Хейхэме сюда ходит омнибус, всего восемь миль. Вы сами сможете увидеть ферму Грендона и, если удастся, одного из этих инопланетных созданий. Я чувствую, что Вы столь же увлечены, как и озабочены известиями, которые получаете от Вашего покорного слуги, но я клянусь, что ничего не преувеличиваю. Надеюсь, Вы найдете время, чтобы приехать!

Если Вас еще требуется убеждать в этом, то подумайте о том, как рад будет Вашему приезду

Ваш искренний почитатель и друг,

Грегори Роллс».


Еще раз перечитав длинное письмо и вычеркнув несколько лишних эпитетов, удовлетворенный Грегори снова лег. У него было такое чувство, что он, хоть и выведенный временно из строя, все же продолжает борьбу.

Однако к вечеру появились тревожные новости. Томми, ученик пекаря, уже почти дошел до фермы Грендона, но потом вспомнил жуткие слухи об этом месте, ходившие по поселку, и остановился, размышляя, стоит ли идти дальше. С фермы доносился нестройный хор голосов животных, сопровождаемый ударами молотка, и, когда Томми подкрался ближе и увидел самого фермера, который с мрачным видом сооружал во дворе нечто напоминающее виселицу, он окончательно потерял голову и бросился назад по той же дороге, так и не отдав письмо Нэнси.

Вечером проведать друга зашел Брюс Фокс, и Грегори попытался уговорить его взять письмо. Но Фокс отказался, сославшись на то, что у него назначена важная встреча. Они немного побеседовали — в основном вспоминали кошмары вчерашнего дня — после чего Фокс ушел.

Грегори остался в постели, беспокоясь о Нэнси, пока миссис Фенн не принесла ему ужин. По крайней мере, теперь было ясно, почему ауриганцы не проникают в дом: для этого они слишком велики. Нэнси в безопасности, пока она находится в помещении — настолько, насколько вообще можно быть в безопасности в этом проклятом месте.

Этим вечером он заснул рано. Под утро ему приснился кошмар: будто он очутился в странном городе с красивыми современными зданиями, где жители носят сверкающие одежды. На одной из площадей росло дерево. Грегори в своем сне находился с этим деревом в особых отношениях: он кормил его. Его работа заключалась в том, чтобы толкать к дереву проходивших рядом людей. Это было слюнное дерево. По его гладкой коре стекали потоки слюны из красных губ, которые вместо листьев росли на ветвях. Питаясь людьми, оно выросло до огромных размеров. Несколько капель слюны попало на Грегори. Но он не растворился, вместо этого стало растворяться все, к чему он прикасался. Он заключил в объятия девушку, которую любил, и когда их губы слились в поцелуе, кожа сползла с ее лица.

Грегори проснулся весь в слезах и принялся искать в темноте кольцо газового рожка.


На следующее утро пришел доктор Кроучхорн и сказал Грегори, что ему придется полежать еще дня три, чтобы рана на ноге полностью зажила. Грегори вспоминал жуткий сон и думал о том, сколь беспечно он отнесся к Нэнси, девушке, которую он любил. Адресованное ей письмо все еще лежало возле кровати. Когда миссис Фенн принесла обед, он решил, что непременно должен увидеться с Нэнси. Забыв о еде, он выбрался из постели и начал медленно одеваться.

Боль в ноге ощущалась сильнее, чем он ожидал, но Грегори заставил себя спуститься вниз и без особых хлопот доковылял до конюшни. Дэйзи, казалось, была ему очень рада. Он погладил ее по носу и прижался щекой к голове, довольный, что они снова вместе.

— Может быть, подружка, сегодня мы едем туда последний раз, — сказал Грегори.

Оседлать лошадку удалось относительно легко, но сесть в седло оказалось намного сложнее. Наконец они отправились к владениям ауриганцев. Рана ныла все сильнее. Приходилось неоднократно останавливаться, чтобы пульсирующая боль в ноге успокоилась. Грегори чувствовал, что из раны снова пошла кровь.

Подъехав к ферме, он увидел то, что ученик пекаря принял за виселицу. Посреди двора стоял столб; на вершине его был укреплен фонарь, который ночью мог осветить большую часть двора.

Изменилось еще кое-что. За кормушкой для лошадей был возведен деревянный забор, отделяющий пруд от фермы. В одном месте доски были выломаны и растоптаны в щепы, как будто сквозь забор проломилось какое-то чудовище.

Возле ворот сидела на цепи свирепая собака, своим лаем приводя в кур в ужас. Грегори не решился войти. Пока он думал, как разрешить неожиданно возникшую проблему, дверь дома приоткрылась и из-за нее выглянула Нэнси. Грегори позвал ее и помахал рукой.

Нэнси с опаской пробежала через двор и, оттащив собаку, дала ему пройти. Грегори привязал Дэйзи к столбу у ворот и поцеловал Нэнси в щеку. Видя, что девушка цела и невредима, он постепенно успокоился.

— Где твой отец?

— Милый, твоя нога, твоя бедная нога! Рана все еще кровоточит!

— Оставь в покое мою ногу. Где отец?

— Скорее всего, на лугу.

— Хорошо! Мне нужно с ним поговорить. Нэнси, я хочу, чтобы ты вернулась в дом и собрала свои вещи. Я увезу тебя с собой.

— Я не могу бросить отца!

— Ты должна уехать. Именно об этом я ему сейчас и скажу.

Хромая, Грегори пошел через двор. Нэнси испуганно крикнула ему вслед:

— Он все время носит с собой ружье, будь осторожен!

Пока он шел вдоль стены дома, его постоянно преследовали две собаки, задыхаясь от усилий добраться до него и клацая зубами возле самых его пяток.

Возле вязов Грегори увидел несколько птиц, лежащих на траве. Одна еще слабо шевелилась. Наверное, они выбились из сил, пытаясь прокормить свои огромные выводки. Со временем то же самое может случиться и с фермером, подумал он. Возле хижины Грабби он заметил Некланда, который сосредоточенно пилил дрова; фермера рядом не было. Повинуясь неосознанному импульсу, Грегори повернул к свинарнику.

В царящем внутри свинарника полумраке стоял Грендон. Увидев Грегори, он бросил ведро и с угрожающим видом шагнул навстречу.

— Опять ты здесь? Чего тебе надо? Ты что, не видел табличку на воротах? Я не желаю больше тебя видеть, парень. Я знаю, что ты не замышляешь ничего дурного, и не желаю тебе вреда, но я убью тебя, понимаешь, убью, если ты появишься здесь еще раз. У меня и без тебя забот хватает. Проваливай!

Грегори не двинулся с места.

— Мистер Грендон, вы что, тоже потеряли рассудок, как и ваша жена перед смертью? Вы понимаете, что в любую минуту вас может постичь судьба Грабби? Вы представляете себе, кто обитает в вашем пруду?

— Я не идиот. Ну предположим, эти твари жрут все подряд, и людей в том числе. Предположим, это теперь их ферма. Однако им все равно нужен кто-то, кто будет содержать хозяйство в порядке. Так что, думаю, они не намерены вредить мне. Пока они видят, что я работаю, они меня не тронут.

— Вас же просто откармливают, неужели вы не понимаете? Несмотря на то, что вы не даете себе ни минуты отдыха, вы уже прибавили в весе за последний месяц фунтов пятнадцать. Это вас не пугает?

На мгновение выражение лица фермера переменилось. Он затравленно огляделся.

— Я не говорил, что не боюсь. Я сказал, что делаю то, что должен делать. Наши жизни нам не принадлежат. А теперь, будь так добр, уходи отсюда.

Грегори машинально проследил за взглядом Грендона. Впервые он увидел, каких размеров достигли свиньи. Их широкие черные спины возвышались над загородками — они были ростом с молодых бычков.

— Это ферма смерти, — прошептал Грегори.

— Смерть — один конец для всех нас: и для свиней, и для коров, и для человека.

— Ладно, мистер Грендон, можете думать как хотите. Я ваших мыслей не разделяю, и не желаю, чтобы от вашего безумия страдали ваши близкие. Мистер Грендон… сэр, я прошу руки вашей дочери.

Первые три дня, проведенные вне дома, Нэнси Грендон лежала в своей комнате в «Путнике»; жизнь, казалось, вот-вот оставит ее. Казалось, любая обычная пища была для нее ядом. Но постепенно, под наблюдением доктора Кроучхорна — возможно, напуганная тем гневом, который, как она полагала, доктор обрушит на нее, если она не будет выздоравливать, — силы начали возвращаться к девушке.

— Сегодня ты выглядишь намного лучше! — сказал Грегори, поглаживая ее по руке. — Скоро ты снова будешь совсем здорова, как только твой организм окончательно избавится от этой дряни с фермы.

— Грег, милый, обещай мне, что не поедешь больше на ферму. Теперь, когда я здесь, тебе там нечего делать.

Грегори опустил глаза и сказал:

— Тогда тебе незачем требовать от меня обещаний, правда?

— Я просто хочу быть уверена, что никто из нас больше не поедет туда. Надеюсь, отец чувствует себя прекрасно. Но я… мне кажется, что я пробудилась от кошмарного сна!

— Не думай об этом! Посмотри, я принес тебе цветы!

Он протянул Нэнси глиняный горшок, в котором стояли цветы с огромными бутонами.

Она улыбнулась и сказала:

— Какие большие! Грег… они… они с фермы, правда? Они невероятно большие!

— Я думал, тебе доставит удовольствие подарок из родного дома.

Нэнси изо всех сил швырнула горшок через комнату; он ударился о дверь и разбился. Сломанные цветы рассыпались среди комьев земли.

— Как ты мог принести сюда эту гадость! И это означает, Грег, что ты снова побывал на ферме — после того, как мы вместе уехали оттуда!

Грегори кивнул, вызывающе глядя на нее.

— Я должен был узнать, что там происходит.

— Пожалуйста, Грег, не надо больше туда ездить! Сейчас я, кажется, начинаю приходить в себя — но я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось! Представь себе, что эти существа, ауриганцы, могут последовать за нами сюда, в Коттерсолл!

— Знаешь, Нэнси, я много раз думал о том, почему они не покидают ферму. Ведь, поняв, что с человеком им справиться нетрудно, они могли бы нападать на всех подряд, или вызвать подкрепление и попытаться завоевать нас. Однако их, кажется, вполне устраивает то место, где они сейчас находятся.

Нэнси улыбнулась.

— Может быть, я и не такая умная, как ты, но я, кажется, знаю ответ на твой вопрос. Им просто не хочется отправляться куда-то еще. Я думаю, их всего двое; они прилетели на нашу маленькую планету в своей космической машине на отдых — так же, как мы можем поехать в Грейт-Ярмут, чтобы провести там медовый месяц. Предположим, у них тоже медовый месяц.

— Медовый месяц! Ничего себе!

— Ну, значит, они просто отдыхают. Это идея отца — он говорит, что их всего двое, и Земля для них — тихий, спокойный уголок. А когда люди отдыхают, они любят хорошо поесть, верно?

Грегори в ужасе уставился на Нэнси.

— Ты хочешь сказать, что тебе нравятся ауриганцы?

— Конечно, нет, глупый! Но я полагаю, они нравятся друг другу.

— Я все-таки предпочитаю думать о них как о врагах.

— Тем более стоит держаться от них подальше.

Но мысли об ауриганцах и о том, что происходит на ферме, не оставляли Грегори. Он получил еще одно письмо от доктора Хадсон-Уорда, доброе и ободряющее, однако не стал отвечать. Грегори чувствовал, что не в состоянии уехать из этих мест, хотя необходимость в работе, учитывая его матримониальные планы, становилась все более очевидной; скромных средств, которые посылал ему отец, на двоих в любом случае не хватит. Однако он не мог заставить себя думать о подобных проблемах. Его мысли были заняты ужасами фермы и другим письмом, которого он ждал. А ночью ему снова приснилось слюнное дерево.

Днем он набрался смелости и рассказал об этом Фоксу и Нэнси. Они сидели у камина, в обтянутых красным бархатом креслах. Нэнси чувствовала себя хорошо и в полдень даже вышла на прогулку.

— Люди сами хотели отдаться слюнному дереву, — говорил Грегори. — И, хотя я сам этого не видел, у меня было такое чувство, что они на самом деле не столько умирали, сколько превращались в неких иных существ вероятно, не похожих на людей. И на этот раз я понял, что дерево сделано из металла; с помощью насосов оно становится все выше и выше — внутри него видны какие-то устройства, клапаны, а из ветвей идет пар.

Фокс мрачно усмехнулся.

— Таким я и вижу облик грядущего — когда даже деревья будут расти с помощью машин… Эта ферма совсем замучила тебя, Грег! Послушай, завтра моя сестра едет в Норидж. Почему бы вам вдвоем не поехать с ней? Она собирается купить украшения к своему свадебному наряду, так что вас, Нэнси, это могло бы заинтересовать. Можете пожить несколько дней у дяди Грега. Честное слово, я немедленно сообщу, как только начнется вторжение ауриганцев в Коттерсолл, вы ничего не пропустите.

Нэнси схватила Грегори за руку.

— Грег, может быть, так и сделаем? Я сто лет не была в Норидже, это чудесный городок!

— В общем-то, неплохая мысль, — с сомнением сказал Грегори.

Фокс и Нэнси продолжали уговаривать, пока наконец Грегори не был вынужден уступить. Как только представился подходящий момент, он попрощался, поцеловал Нэнси, пожелал ей спокойной ночи и поспешил обратно к дому пекаря. Он был уверен в одном: если ему придется уехать, даже ненадолго, до этого он должен увидеть, что происходит на ферме.


В лучах заходящего солнца ферма представляла собой непривычное зрелище. Массивные деревянные заграждения в девять футов высотой, наспех вымазанные креозотом, были беспорядочно расставлены вокруг фермы очевидно, с целью уберечь от посторонних взглядов то, что творится не только во дворе, но и вдоль границ территории; заграждения виднелись среди фруктовых деревьев, в зарослях папоротника, и даже — совершенно не к месту — посреди болота. Тяжелые удары молотка, сопровождающиеся мычанием и визгом животных, говорили о том, что сооружаются все новые заграждения.

Совершенно неестественный вид ферме придавало освещение. В дополнение к столбу с электрическим фонарем, который Грегори уже видел, появилось еще пять — у ворот, у пруда, за домом, возле механической мастерской и около свинарника. В желтом свете фонарей перед глазами вставала мистическая картина, будто неожиданно возникшая посреди вечной ночи египетской гробницы.

Грегори был не настолько глуп, чтобы пытаться войти через ворота. Он привязал Дэйзи к нижним ветвям вяза и, обойдя ферму, проник во владения Грендона со стороны южного луга. Бесшумно приближаясь к дому, он видел, насколько растительность на ферме отличается от той, что была за ее пределами. Постоянный шум зарослей исполинской кукурузы в темноте нагонял страх. На клубничных грядках ягоды были размером с грушу. Лоснились гигантские кабачки. Деревья в саду трещали под тяжестью яблок величиной с футбольный мяч; одно яблоко с глухим звуком упало на землю. Повсюду чувствовались какие-то движение и шум; Грегори остановился и прислушался.

Поднимался ветер. Со скрипом, напоминающим крик чайки, начали вращаться крылья старой мельницы. В механической мастерской слышался гул работающей паровой машины. Громко лаяли собаки, и этому лаю вторили беспокойные голоса животных. Грегори вспомнил слюнное дерево; как и в том сне, казалось, что сельское хозяйство превратилось в промышленность, и новый Бог Науки поглощает все создаваемое Природой. Под корой деревьев ощущалась темная, неведомая сила.

Заставив себя двигаться, он осторожно пересек колеблющуюся границу света и тени от заграждений и подошел к задней двери дома. В окне кухни светился огонек. Пока Грегори нерешительно стоял на пороге, послышался звон разбитого стекла.

Грегори осторожно пробрался мимо окна и заглянул в дверной проем. Из гостиной доносился голос Грендона, звучащий несколько приглушенно, как будто тот разговаривал сам с собой:

— Лежи теперь здесь! Ты мне не нужен. О Господи, спаси меня, дай мне испытать свои силы! До сих пор Ты лишал мою землю плодородия — позволь же мне теперь собрать урожай! Мне неведомы помыслы Твои. Эта ферма — моя жизнь. Прокляни их, прокляни их всех! Все они — мои недруги.

Он бормотал что-то еще, точно спьяну. Как зачарованный, Грегори пересек кухню и остановился на пороге гостиной. Заглянув в приоткрытую дверь, он увидел фермера, стоящего в полумраке посреди комнаты.

Мерцающее пламя свечи на камине отражалось в стеклянных ящиках с чучелами животных. Видимо, электричество в доме было отключено, чтобы получить дополнительную мощность для наружного освещения.

Грендон стоял спиной к Грегори. Свеча освещала небритую щеку фермера; казалось, он еще больше сгорбился под тяжестью непомерного бремени, которое сам на себя взвалил, и, глядя на него, Грегори снова ощутил к нему уважение. Все еще бормоча себе под нос, Грендон вышел через переднюю дверь, оставив ее широко распахнутой, свернул за угол дома и скрылся из виду, а лай собак заглушил его голос.

Лай, однако, не помешал Грегори услышать раздавшийся совсем рядом стон. В полутьме он увидел лежащего под столом человека. Человек повернулся на бок, давя битое стекло, и приглушенно вскрикнул. Еще не видя его лица, Грегори понял, что это Некланд. Он склонился над ним и, отшвырнув в сторону чучело рыбы, приподнял его голову.

— Не убивайте меня, хозяин! Я просто хотел уйти отсюда, только уйти!

— Берт? Это я, Грег. Берт, что с тобой?

На спине парня, под разорванной рубашкой, было множество порезов от битого стекла. Большая ссадина на плече все сильнее наливалась красным. В доме явно произошла ссора. Под столом валялась еще одна рыба — с раскрытым, будто в удушье, ртом — и отдаленное подобие козы, стеклянный глаз которой выкатился из глазницы. Пол был усыпан осколками стеклянных ящиков.

Вытерев лицо и немного успокоившись, Некланд сказал:

— Грегори? Я думал, ты в Коттерсолле. Что ты здесь делаешь? Он убьет тебя!

— Что случилось, Берт? Ты можешь встать?

Некланд уже пришел в себя. Он схватил Грегори за руку и умоляюще прошептал:

— Ради Бога, тише, иначе он услышит нас, вернется и разделается со мной! Он совсем свихнулся, говорит, что эти твари здесь на отдыхе! Он чуть голову мне не снес своей палкой! Хорошо, что у меня череп крепкий!

— Из-за чего вы поссорились?

— Скажу тебе прямо, Грег, я хочу смыться с этой фермы. Эти твари, в пруду, сожрут меня, высосут, как Грабби, если я здесь останусь. Так что я решил сбежать, когда Джо Грендон не видит… пришел сюда — собрать пожитки и смыться. Это проклятое место, это рассадник зла, его нужно уничтожить! В аду не может быть хуже, чем на этой ферме!

— Так, значит, он поймал тебя здесь?

— Он ворвался сюда; я швырнул в него этой рыбиной, а потом козой. Но он все-таки до меня добрался!.. Теперь я ухожу, и тебе советую. Ты, наверное, совсем рехнулся, если решил вернуться сюда!

Продолжая говорить, он с помощью Грегори встал на ноги и со стоном начал взбираться по лестнице.

— Берт, — сказал Грегори, — предположим, мы набросимся на Грендона и скрутим его. Тогда мы сможем запихнуть его в повозку и уехать. Все вместе.

Некланд повернулся и уставился на него, потирая плечо. Лица его не было видно.

— Сам попробуй! — буркнул он и, спотыкаясь, потащился наверх.

Грегори остался внизу, глядя в окно. Он приехал на ферму без определенных намерений, но теперь у него возникла идея — попытаться увезти Грендона с фермы. Он чувствовал себя обязанным сделать это, хотя уже и не относился к Грендону так хорошо, как прежде, — он не мог оставить человека, тем более в таком состоянии, наедине с жуткими пришельцами. Можно было бы попросить помощи на ферме в Дерхэме, если бы только удалось каким-то образом изолировать Грендона, чтобы тот не встретил прибывших выстрелами.

Здание механической мастерской было сложено из кирпича, и прочная дверь запиралась снаружи. Единственное окно, к тому же зарешеченное, находилось под потолком. Если заманить туда Грендона и поехать за помощь ю…

Не без опасений Грегори подошел к открытой двери и выглянул наружу. Он с беспокойством посмотрел на землю в поисках следов, более зловещих, чем следы фермера; но никаких признаков ауриганцев видно не было. Грегори вышел во двор.

Не успел он сделать и двух шагов, как послышался женский крик. От этого крика Грегори похолодел — перед его мысленным взором возникла обезумевшая миссис Грендон. Но потом он узнал голос Нэнси. Крик еще не успел смолкнуть, а он уже со всех ног мчался вдоль темной стены дома.

Только потом он услышал громкий галдеж свиней и понял, что бежит в свинарник, мимо гигантских заграждений, на которые лился сверху тусклый желтый свет фонарей.

Шум в свинарнике оглушил его. Свиньи отчаянно били копытами по стенам своих загонов. Фонарь под потолком качнулся, и в его свете Грегори увидел, сколь невероятные перемены произошли со времени его последнего визита. Свиньи выросли до чудовищных размеров, их огромные уши с глухим звуком ударялись о бока. Косматые спины возвышались над загородками.

Грендон стоял у дальнего входа, держа на руках безжизненное тело дочери, у его ног валялся мешок с кормом для свиней. Приоткрыв одну из загородок, он попытался пробраться между стеной и боком свиньи, которая в холке почти доставала ему до плеча. Фермер повернулся и уставился на Грегори; мертвенная бледность его лица была более ужасна, чем гримаса ярости.

Но в свинарнике был кто-то еще. Загородка рядом с Грегори внезапно распахнулась. Две свиньи, застрявшие в узком загоне, дико завизжали, явно ощущая присутствие безжалостного голодного существа, и начали вслепую отбиваться ногами. Страх охватил всех животных, но борьба была бесполезна. Здесь находился ауриганец; самой смерти, с ее незатупляющейся косой и неизменной улыбкой черепа, столь же трудно было избежать, как и этой невидимой ядовитой твари. Спина одной из свиней внезапно покраснела, и почти тотчас же ее громадная туша начала оседать; мгновение спустя все было кончено.

Этого тошнотворного зрелища Грегори уже не видел. Он бежал к фермеру, который продолжал протискиваться мимо свиньи; теперь было ясно, что он собирается делать. Фермер зашел в крайний загон и бросил свою дочь в металлическую кормушку. Свиньи, чавкая, сразу же повернулись к новому корму. Освободив руки, Грендон повернулся к стене, где висело ружье.

Шум и рев в свинарнике стали невыносимы. Свинья, соседка которой столь быстро была съедена, вырвалась из загона и оказалась в центральном проходе. Какое-то мгновение она стояла неподвижно — к счастью, иначе Грегори был бы растоптан — как будто ошеломленная неожиданной свободой. Свинарник затрясся, когда ее примеру последовали другие свиньи. Крошился кирпич, ворота загонов прогибались. Грегори отскочил в сторону, увидев, как освободилась еще одна свинья, и мгновение спустя весь проход был полон чудовищных туш, пробивающих себе путь к свободе.

Грегори уже почти добрался до Грендона, но стадо свиней оказалось как раз между ними. На ступню Грендона опустилось копыто. Он со стоном наклонился вперед и тут же был сбит с ног. Грегори едва успел укрыться в ближайшем загоне, и свиньи пронеслись мимо.

Нэнси отчаянно пыталась выбраться из кормушки, пока двое животных, которым она была предназначена, пробивали себе дорогу на волю. Ничего не соображая, Грегори подскочил, ухватился за балку над головой, перевернулся, зацепился ногой и немыслимым усилием втащил Нэнси наверх.

Опасность, однако, еще не миновала. В грохоте и пыли было видно, что гигантские животные прочно застряли в обоих выходах. Посреди разгорелась самая настоящая битва, где свиньи сражались за то, чтобы выбраться на волю; они буквально раздирали друг друга на части.

— Где-то здесь ауриганец, — крикнул Грегори. — Он может добраться до нас.

— Зачем ты приехал сюда, Грег? — простонала Нэнси. — Я обнаружила, что тебя нет… и отправилась следом. Но отец… он, кажется, даже не узнал меня.

По крайней мере, подумал Грегори, она не видела, как погиб ее отец. Невольно взглянув вниз, он увидел, что ружье, до которого Грендон так и не добрался, все еще висит на стене. Если проползти по поперечной балке, до него можно дотянуться. Приказав Нэнси сидеть на месте, он, извиваясь, пополз по балке, всего лишь в одном или двух футах над спинами свиней. Ружье могло дать им некоторую защиту: ауриганец, хотя и мало походил на человека, вряд ли устоял бы против свинца.

Схватив ружье, Грегори внезапно испытал неумолимое желание убить одного из невидимых чудовищ. В то же мгновение он вспомнил, какие надежды когда-то питал в отношении них: это могут быть высокоразвитые существа, думал он раньше, обладающие мудростью и мощью, прибывшие из совершенного общества, действиями граждан которого руководят высшие моральные принципы. Он думал, что лишь такая цивилизация может владеть божественным даром путешествия в межпланетном пространстве. Но истина, вероятно, была прямо противоположной: видимо, достичь столь высокой цели могли лишь существа достаточно жестокие для того, чтобы пренебречь соображениями гуманизма. Стоило ему подумать об этом, как в его мозгу возникла мрачная картина Вселенной, где народы, живущие в доброте и любви, навсегда привязаны к своим жалким планеткам, в то время как вокруг бродят вселенские убийцы, отправляющиеся туда, где они могут удовлетворить свою жестокость и свои безмерные аппетиты.

Грегори пополз обратно к Нэнси, а внизу продолжалось кровавое побоище.

Нэнси молча показала в дальний конец свинарника, где свиньи выломали дверь и теперь рвались наружу. Одна свинья вдруг упала на бок, покраснела и бесформенным мешком опустилась на землю. Другую, пробегавшую через то же место, постигла та же участь.

Действовал ли ауриганец в гневе? Причинили ли ему свиньи какой-то вред? Грегори поднял ружье. Целясь, он увидел в воздухе туманный столб; ауриганец был в достаточной степени забрызган грязью и кровью, чтобы его можно было разглядеть. Грегори выстрелил.

Отдача чуть не сбросила его с балки. Он зажмурился, ошеломленный грохотом, с трудом осознавая, что Нэнси кричит ему:

— О, чудесно! Ты попал!

Грегори открыл глаза и вгляделся в облако дыма и пыли. Силуэт ауриганца шатался. Пришелец упал прямо на бесформенные останки убитых свиней, и по полу разлилась зловонная жидкость. Потом ауриганец поднялся, проковылял к выломанной двери и исчез.

С минуту они сидели, глядя друг на друга, и на их лицах застыло одновременно радостное и задумчивое выражение. Свиней в здании больше не было, если не считать одного раненого животного. Грегори спустился вниз и помог спуститься Нэнси. Они обошли стороной отвратительные останки и выбрались на свежий воздух.

Вдали, за садом, в задних окнах дома показался странный отсвет.

— Пожар! О, Грег, наш дом горит! Скорее, мы должны собрать все, что еще можно! Вещи отца…

Грегори с силой притянул девушку к себе и крикнул ей прямо в лицо:

— Это сделал Берт Некланд! Он сказал мне, что это место нужно уничтожить, и он это сделал!

— Так идем…

— Нет, нет, Нэнси, пусть дом сгорит! Послушай! Здесь где-то бродит раненый ауриганец. Мы его не убили. Если эти твари придут в ярость, они могут убить нас — не забудь, что он не один! Если мы хотим жить, мы не должны туда идти. Дэйзи здесь, на лугу, она отвезет нас обоих домой.

— Грег, милый, ведь это мой дом! — в отчаянии закричала Нэнси.

Над крышей выросли языки пламени. Окно кухни разлетелось на мелкие осколки. Грегори бежал с Нэнси к дороге, дико крича:

— Теперь твой дом у меня! Теперь твой дом у меня!

Нэнси больше не протестовала; они нырнули в высокую густую траву.

Добравшись до дороги, где их ожидала лошадь, они остановились, чтобы перевести дух, и взглянули назад.

Весь дом был объят огнем. Ничто уже не могло спасти его. Искры попали на мельницу, одно из крыльев запылало. Кроме пламени, сцену пожара освещал бледный свет электрических ламп на столбах. Мелькнул силуэт гигантского животного. Внезапно что-то вспыхнуло, как молния, и все электрические лампы погасли: одно из животных повалило столб; упав в пруд, он замкнул всю систему.

— Идем, — сказал Грегори и помог Нэнси забраться в седло. Когда он усаживался позади нее, послышался все нарастающий рев. Над прудом повисло большое облако пара, из которого возник космический корабль; он все поднимался, поднимался, поднимался, внушая необъяснимый страх. Корабль взмыл в спокойное ночное небо и тут же скрылся из виду; осталась лишь сверкающая точка, потом и она исчезла в невероятной дали.

Грегори в отчаянии смотрел ему вслед, но корабль уже покинул призрачные границы земной атмосферы. Потрясенный до глубины души, он вслух выкрикнул возникшую у него страшную мысль:

— Может быть, они просто отдыхали здесь! Может быть, они здесь хорошо провели время и расскажут об этом своим друзьям у себя на планете! Может быть, в будущем Земля станет местом отдыха для миллионов ауриганцев!

Когда они подъехали к окраине Коттерсолла, часы на церкви пробили полночь.

— Сначала пойдем в гостиницу, — сказал Грегори. — Я не хочу беспокоить миссис Фенн в этот поздний час. Но, надеюсь, хозяин гостиницы даст нам ужин и горячей воды и поможет перевязать твои раны.

— Со мной все в порядке, милый, но мне будет приятно, если ты будешь рядом.

— Предупреждаю, с сегодняшнего дня я всегда буду рядом!

Дверь гостиницы была заперта, но внутри горел свет, и мгновение спустя сам хозяин открыл им, спеша сообщить постояльцам последние новости.

— Джентльмен из третьего номера хотел бы поговорить с вами завтра утром, — сказал он Грегори. — Очень приятный человек. Приехал на омнибусе всего час назад, прямо с вечернего поезда.

На лице Грегори появилась гримаса отвращения.

— Мой отец, как пить дать.

— О нет, сэр. Его фамилия Уиллс или Уэллс — я не уверен, что правильно разобрал его подпись.

— Уэллс! Мистер Уэллс! Значит, он приехал! — Грегори возбужденно схватил Нэнси за руки. — Нэнси, это один из величайших людей Англии! Наша история его наверняка заинтересует! Я должен поговорить с ним немедленно!

Легко поцеловав ее в щеку, Грегори взбежал наверх по лестнице и постучал в дверь третьего номера.

Роджер Желязны Кладбище слонов

Они танцевали…

…На Балу Столетия…

…На Балу Тысячелетия…

…На самом волшебном из всех Балов…

…И ему хотелось сокрушить ее, разорвать на куски…

Мур не видел павильона, по которому он двигался в танце, не замечал сотен безликих теней, скользящих вокруг, не удостаивал вниманием разноцветные светящиеся шары, проплывающие над головой.

Он не ощущал запахов, кроме одного — первобытного запаха вечнозеленого реликта Рождественских времен, который медленно вращался на пьедестале в центре зала, роняя несгораемые иголки.

Все казалось далеким, отстраненным, пережитым. Ушедшим.

Еще несколько минут, и наступит Двухтысячный…

Леота трепетала на сгибе его руки, как стрела на сгибе туго натянутого лука, и ему хотелось сломать эту стрелу или выпустить — не целясь, наугад, лишь бы из глаз — прекрасных зеленовато-серых глаз исчезло самадхи, или близорукость, или что бы там ни было… Она следовала его неуклюжим движениям столь совершенно, что ему казалось, будто, соприкасаясь с ним, она читает его мысли. Особенно его сводило с ума ее дыхание — жарким влажным обручем охватывая шею, оно проникало под смокинг, словно невидимая инфекция, — каждый раз, когда Леота приближала к нему лицо и говорила что-то по-французски. Этого языка он еще не знал, а потому отвечал невпопад: «C'est vrai», или «Черт!», или и то, и другое, — и пытался сокрушить ее девственную белизну под черным шелком, и она снова превращалась в трепещущую стрелу. Но она танцевала с ним, и это был самый большой его успех за минувший год, равный одному ее дню.

До наступления Двухтысячного оставались считанные секунды. И вот… Музыка раскололась надвое и срослась воедино, а шары засияли дневным светом.

«Все как тогда», — вспомнил Мур и усмехнулся.

Огни погасли. Чей-то голос произнес ему и всем остальным чуть ли не в самое ухо:

— С Новым Годом! С Новым Тысячелетием!

…И он сокрушил ее…

Никому не было дела до того, что происходило на Таймс-сквер. А там огромная толпа смотрела трансляцию Бала на экране размером с футбольное поле. Даже темнота в павильоне не была помехой для веселящихся зрителей в инфракрасном свете они отлично видели прижимающихся друг к другу танцоров. «Может быть, именно мы сейчас — причина неистовства этой переполненной „чашки Петри“ за океаном», — подумал Мур. Это было вполне возможно, если учесть, с кем он танцует. Его не беспокоило, смеются они над ним или нет; слишком близка была цель, чтобы беспокоиться о пустяках. «Я люблю тебя!» — мысленно произнес он. (Чтобы предугадывать ее ответы, он проигрывал диалог в уме, и это делало его чуточку счастливей.) Шары замерцали, и Мур снова вспомнил прошлогодний Бал. Пошел снег; снежинки, будто крошечные осколки радуги, падали на танцующих; медленно тая, между шарами проплывали рулончики серпантина; под сводами павильона, ухмыляясь, кружились воздушные змеи, разукрашенные под китайских драконов.

Танец возобновился, и Мур попросил ее, как год назад:

— Пойдем куда-нибудь. Хоть минуту побудем наедине.

Леота подавила зевок.

— Нет. Мне скучно. Еще полчаса, и я ухожу.

У нее был красивый грудной голос. Самый красивый из всех женских голосов.

— Почему бы нам не провести эти полчаса в одном из здешних буфетов?

— Спасибо, я не хочу есть. Я хочу быть на виду.

Мур Первобытный, почти всю жизнь продремавший в затылочной доле мозга Мура Цивилизованного, с рычанием встал на дыбы. Но Мур Цивилизованный, боясь, что он все испортит, надел на него намордник.

— Когда мы увидимся? — мрачно спросил он.

— Может быть, в День Штурма Бастилии, — прошептала она. — Liberte, Egalite, Fraternite…

— Где?

— Под куполом Нового Версаля, в девять. Если нужно, я устрою тебе приглашение.

— Буду весьма признателен. («Она заставляет тебя унижаться!» — злобно вставил Мур Первобытный.)

— Хорошо, в мае ты его получишь.

— А сейчас ты не уделишь мне денек-другой?

Она отрицательно покачала головой. Голубовато-белый локон обжег его щеку.

— Время слишком дорого, — прошептала она с пафосом и вместе с тем иронически, — а дни без Балов — бесконечны. Ты хочешь, чтобы я отдала тебе годы своей жизни.

— Да.

— Ты слишком многого хочешь.

Его подмывало послать ее к черту и уйти, но вместе с тем ему хотелось быть с нею. Ему было двадцать семь, и весь 1999 год он прожил в мечтах о ней. Два года назад он решил, что пора жениться — его достаток вполне это позволял. Не найдя невесты, которая сочетала бы в себе лучшие черты Афродиты и цифровой вычислительной машины, он направил свое честолюбие в другое русло. Ему удалось получить приглашение на «Новый Год на Орбите». Для этого ему пришлось объездить весь свет, не раз пересекая Международную демаркационную линию, и расстаться с месячным заработком. Но на Балу он встретил Леоту Матильду Мэйсон, Принцессу Спящих. Стоило ему увидеть ее наяву — и он напрочь забыл о цифровой машине. Он влюбился. Вернее, позволил себе влюбиться. Во многих отношениях он был старомоден. Разговор между ними длился ровно девяносто семь секунд, из них первые двадцать ушли на обмен холодными стандартными фразами. Но он все же добился от нее обещания потанцевать с ним на Балу Тысячелетия в Стокгольме. Весь год он сгорал от нетерпения, браня себя за то, что чересчур поддался ее чарам. И вот теперь он услышал, что ей скучно в самом красивом городе мира и что она намерена удалиться в свой «бункер» до Дня Штурма Бастилии. Вот когда Мур Первобытный осознал то, что Мур Цивилизованный, возможно, знал уже давно: когда они встретятся снова, Леота будет старше на два дня, а он на полгода. Для Круга время застыло: «холодный сон» позволил сбыться мечте нарциссов. Но старение так и осталось ценой полнокровной жизни. А у Мура не было ни малейшего шанса. Легче стокгольмской снежинке сохраниться в Конго, чем ему остаться с Леотой наедине, в стороне от глаз членов «Клуба ледяных гробов». (Лауреат Круга Уэйн Юнгер, похожий на профессионального игрока в гольф, собирающегося преподать урок зеленому юнцу, уже двигался наперехват.)

— Привет, Леота. Пардон, мистер как-вас-там.

Мур Первобытный зарычал и замахнулся дубиной, но Мур Цивилизованный послушно уступил дерзкому богу Круга самую недосягаемую красавицу в мире. Леота улыбнулась. Юнгер тоже. На всем пути до Сан-Франциско, в баре стратокрейсера, в году Двухтысячном от Рождества Христова (два-ноль-ноль-ноль), у Мура крутилось в голове: порвалась цепь времен…

Через два дня он принял решение.

Стоя на балконе, похожем на огромный мыльный пузырь, прилипший к стене одной из Ста Башен комплекса Хилтон-Фриско, он спросил себя:

«Та ли это девушка, которую мне хотелось бы взять в жены?»

И ответил, рассеянно глядя на залив и на транспортные капилляры под носками своих туфель:

«Да. Я знаю: меня ждет большое будущее. И я хочу, чтобы в этом будущем у меня была красавица жена. Леота».

Он дал себе клятву вступить в Круг.

Он понимал, что замыслил подвиг. Чтобы попасть на Олимп, во-первых, требовались деньги. Много денег. Широкие ковры зеленых «Президентов», расстеленные в нужное время и в нужном месте. Во-вторых, необходима была известность. Но инженеров-электриков — талантливых, компетентных, даже вдохновенных — в мире было более чем достаточно. Мур знал: добиться признания будет нелегко.

Он с головой ушел в работу и учебу. Бывало, по шестьдесят, а то и по восемьдесят часов в неделю он читал, конструировал, прослушивал записи лекций по предметам, которые прежде ему были не нужны.

В мае он получил приглашение на Бал и долго рассматривал прямоугольник настоящей атласной бумаги с настоящим тиснением. К тому времени он запатентовал девять изобретений, еще три «дозревали». Один патент он продал, и теперь вел переговоры с фирмой «Аква Майнинг» насчет своей технологии очистки воды. «Если выдержу такой темп, — решил он, — у меня будут деньги».

А может быть, и известность. Теперь все целиком зависело от внедрения его технологии и от того, как он распорядится деньгами. Леота скрывалась в страницах формул, в листах эскизов; она сгорала, пока он спал, и спала, пока он сгорал.

В июне он решил отдохнуть.

«Ассистент начальника отдела Мур, — обратился он к своему отражению в зеркале парикмахерской (его похвальное рвение на службе „Отделу герметической укупорки выходных отверстий аппаратуры высокого давления“ обеспечило ему значительное повышение в должности), — не мешало бы тебе получше знать французский и научиться танцевать как следует».

Однако отдых оказался не менее утомительным, чем работа. У него гудели мышцы, когда он летел через Трамплинный Зал молодежной христианской организации Сателлита-3; его движения обрели грацию, после того как он станцевал с сотней роботесс и с десятками женщин; он прошел ускоренный (с применением наркотиков) курс обучения французскому по системе Берлица (на более скоростной «церебрально-электростимуляционный» метод он не решился, опасаясь пресловутого замедления рефлексов). И хотя он спал на взятой напрокат «говорящей кушетке», твердившей ему по ночам формулы расслабления, в канун Fete он чувствовал себя так, как чувствовал себя после бурной ночи какой-нибудь придворный повеса эпохи Возрождения.

«Интересно, на сколько его хватит?» — думал Мур Первобытный, поглядывая из своей пещеры на Мура Цивилизованного.

За два дня до праздника он покрыл свое тело равномерным загаром и решил, что на этот раз скажет Леоте:

«Я люблю тебя!»

«О, черт! — спохватился он. — Только не это!»

«Скажи, ты могла бы ради меня выйти из Круга?»

«Хо-хо, — мысленно рассмеялся он. — Размечтался!»

«Если я вступлю в Круг, ты будешь со мной?»

«А что?! Пожалуй, ничего лучше не придумаешь».

Третья встреча Мура и Леоты была совершенно непохожа на предыдущие. Никаких прощупываний — охотник готовился решительно шагнуть в заросли. «Вперед! — скомандовал себе Мур. — И не оглядываться!»

На ней было бледно-голубое платье с орхидеей на корсаже. Купол дворца с поющим зодиакальным кругом вращался, бросая на пол и стены ведьмины огни. У Мура возникла неприятная иллюзия, будто цветок растет прямо из левой груди Леоты, этакий экзотический паразит. Он приревновал ее к орхидее — а ревность, он знал, не была свойственна повесам эпохи Ренессанса. И тем не менее…

— Добрый вечер. Как поживает ваш цветок?

— Еле дышит, — ответила она, потягивая зеленый напиток через соломинку. — Но цепляется за жизнь.

— Со страстью, которую я вполне могу понять, — подхватил он, взяв ее за руку. — Ответь мне, королева просопопеи, куда ты держишь путь?

На ее лице промелькнул интерес и угнездился в глазах.

— А вы немного лучше говорите по-французски, Адам… Кадмон? — заметила она. — Я иду только вперед. А вы?

— Туда же.

— Увы, я сомневаюсь в этом.

— Сомневайтесь в чем хотите, но мы с вами теперь — параллельные потоки.

— Что это? Самомнение изобретателя, почивающего на лаврах?

— Куда моим лаврам до лавров того, кто изобрел «холодный бункер».

Она окинула его пронизывающим взглядом.

— Вижу, вы что-то затеяли. Это серьезно?

— Если падшим душам суждено соединиться только в этом Аиде, то да, это серьезно. — Он кашлянул и спросил напрямик: — Можем мы остаться вдвоем хотя бы на время танца? Я не хочу, чтобы на нас пялился Юнгер.

— Хорошо.

Она поставила бокал на летающий поднос и проследовала за Муром под вращающийся зодиакальный круг. Тотчас лабиринт человеческих тел отгородил их от Юнгера. Мур усмехнулся.

— На некостюмированном балу все похожи друг на друга, как две капли воды.

Она улыбнулась.

— Знаешь, а ты танцуешь гораздо лучше, чем в прошлый раз.

— Знаю. Скажи, как бы и мне получить ключик к вашему милому айсбергу? Мне кажется, это было бы занятно. Я понимаю, одних денег и происхождения недостаточно, чтобы попасть к вам, хотя они не помеха. Я прочел все, что написано о Круге, но хотел бы получить практический совет.

Ее рука чуть дрогнула в его ладони.

— Ты знаешь Дуэнью?

— Понаслышке, — ответил он. — Говорят, это старая горгулья. Ее специально заморозили, чтобы отпугнуть Зверя, когда наступит час Армагеддона.

Леота не улыбнулась. Она снова превратилась в стрелу.

— Тут есть доля правды, — холодно сказала она. — Дуэнья не пускает в Круг звероподобные личности.

Мур Цивилизованный прикусил язык.

— И хотя многим она не нравится, — продолжала Леота, оживляясь, — мне она кажется забавной статуэткой китайского фарфора. Будь у меня дом, я бы поставила ее на каминную полку.

— А я слыхал, ей место в Викторианском зале галереи НАП, — возразил Мур.

— Она родилась в эпоху Вики, — кивнула Леота. — Когда появился первый «холодный бункер», ей было за восемьдесят. Но я смело могу сказать, что с тех пор она ничуть не постарела.

— И она собирается флиртовать в этом возрасте целую вечность?

— Вот именно, — холодно ответила Леота. — Ибо ей угодно быть бессмертным вершителем наших судеб.

— В сто лет человек превращается в клубок архетипов, — заметил Мур. Не потому ли так трудно пройти у нее собеседование?

— Это одна из проблем, — согласилась Леота. — Но есть и другие. Если ты сейчас же подашь прошение о приеме в Круг, тебе придется ждать собеседования до лета. Если, конечно, тебя к нему допустят.

— А много ли претендентов?

Она закрыла глаза.

— Не могу сказать. Наверное, тысячи. На собеседование пригласят несколько десятков, остальных отбракуют Управляющие. Решающее слово, естественно, будет за Дуэньей.

Внезапно зеленый светлый зал (благодаря изменению музыки, освещения, тональности ультразвука, состава наркотических добавок в воздухе) превратился в холодный, темный колодец на дне моря, бурного и ностальгического, как думы русалки, глядящей на руины Атлантиды. Элегическому гению зала удалось создать почти осязаемое притяжение между танцорами, и кожа Леоты была холодной и влажной.

— В чем тайна ее власти? Я много читал и слышал о ней, и знаю, что она держит большой пакет акций. Ну и что с того? Почему я не могу договориться с Управляющими напрямик? Я бы мог заплатить…

— Ничего не выйдет, — перебила Леота. — Акции тут ни при чем. Она символ Круга, без нее ничто не решается. Круг остается Кругом только благодаря его исключительности. Подражателей ожидает полный провал, так как им будет недоставать Дуэньи с ее удивительной проницательностью. Если бы не она, в Круг мог бы вступить любой бурбон с толстым кошельком. Вот почему Те, Кто Считает, — добавила она, выделив заглавные буквы, — обязаны ее слушаться. И это не чей-то каприз, а жестокая необходимость. Если Круг опустит знамена, Земля лишится своего главного достояния — элиты.

— Деньги не пахнут, — возразил Мур. — Если найдутся другие желающие устраивать Балы и хорошо за это платить…

— То люди, посмевшие взять у них деньги, перестанут быть Теми, Кто Считает. Они лишатся многих привилегий и приобретут репутацию торгашей.

— Хм… Вывернутая какая-то логика. Ни дать, ни взять — лента Мебиуса.

— Что поделаешь. Круг — это кастовая система с ревизиями и бухгалтерским балансом. Никто не желает, чтобы его не стало.

— Даже «отбракованные»?

— Глупо! Они — в первую очередь. Кто им запрещает приобрести собственные «бункеры», если им это по карману, и лет через пять совершить новую попытку? За эти годы можно даже разбогатеть, если с умом распорядиться своим имуществом. Некоторые ждут десятилетиями, но все равно не отступают. Кое-кому удача в конце концов улыбается. Ожидание и борьба скрашивают жизнь, делают победу более сладостной. В обществе свободы, высокого уровня жизни, жесткого равенства перед законом и одинаковых стартовых возможностей самой желанной целью индивидуума становится приобщение к элите. И добиться этого, имея за душой только деньги, невозможно. Попробуй — и убедишься в моей правоте.

Его мысли приняли более конкретное направление:

— Каковы же плоды долгожданной победы?

— Они стоят того, чтобы за них сражаться. Победитель имеет право пользоваться личным «бункером» и бесплатно посещать Балы, до тех пор, пока доходы с его имущества компенсируют затраты на его содержание. Если он небогат, он не будет чувствовать себя ущербным среди нас, ведь мы дорожим нашими демократическими идеалами.

Она посмотрела по сторонам и добавила:

— Как правило, доходы члена Круга предопределены изначально, так как опытные консультанты помогают ему распорядиться имуществом. Они подсказывают, куда выгоднее всего вложить деньги.

— Наверное, Круг неплохо наживается на вас.

— Certainement. Бизнес есть бизнес, да и Балы обходятся недешево. Но ведь мы и сами — члены Круга; имея акции какой-либо из его корпораций, мы получаем высокие дивиденды. Даже если через месяц тебя исключат, ты успеешь разбогатеть — ведь один объективный месяц равен примерно двенадцати календарным годам.

— Куда мне обратиться, чтобы мое имя внесли в список?

Он знал, куда, но надеялся, что она предложит свою помощь.

— Список будут составлять здесь, сегодня вечером. На Балу всегда присутствует кто-нибудь из офиса. За неделю-другую о тебе наведут справки, и тогда к тебе кого-нибудь пришлют.

— Наведут справки?

— Не о чем беспокоиться. Или у тебя биография не в порядке?

Судимость? Психическое заболевание? Неоплаченные долги?

Мур отрицательно покачал головой.

— Нет, нет и нет.

— Тогда тебе не о чем беспокоиться, — повторила она.

— Неужели у меня действительно есть шанс выиграть?

— Да, — ответила Леота, прижимаясь щекой к ложбинке на его шее, чтобы он не видел ее лица. — До собеседования с Мэри Мод Муллен у тебя будет поддержка члена Круга. Но конечный результат целиком зависит от нее.

— Тогда мне действительно не о чем беспокоиться.

— Собеседование может продлиться всего несколько секунд. Но Дуэнье их будет достаточно. Она принимает решения мгновенно и никогда не ошибается.

— Я выиграю, — твердо произнес Мур.

Над ними мерцал зодиак.

Мур нашел Дэррила Уилсона в одном из баров городка Поконо-Пайнс. Актер, что называется, вышел в тираж: он почти ничем не напоминал героя знаменитого многосерийного вестерна. Тот был крутолобым, бородатым викингом прерий; у этого, казалось, по лицу прошел ледник, оставив за собой глубокие рытвины. Обрюзгший и поседевший за четыре года, он сохранил из своего облика только дорогостоящую насупленность. В кино он больше не снимался, а досуг проводил в баре, прижигая зоб огненной водой, в которой раньше ежедневно отказывал краснокожим. Ходили слухи, что он успешно «сажает» вторую печень.

Мур сел за его столик, опустил кредитную карточку в прорезь терминала, набрал на клавиатуре мартини и стал ждать. Заметив, что сидящий напротив человек не обращает на него внимания, он сказал:

— Вы — Дэррил Уилсон, а я — Элвин Мур. Хочу задать вам несколько вопросов.

«Самый меткий стрелок Запада» устремил на него мутный взгляд.

— Репортер?

— Нет. Ваш старый поклонник.

— Как же, рассказывай, — произнес хорошо знакомый Муру голос. — Я же вижу — репортер. Давай, вали отсюда.

— Мэри Мод Муллен, — отчетливо произнес Мур. — Старая стерва, богиня Круга. Что ты о ней думаешь?

Взгляд Уилсона наконец сфокусировался.

— А, претендент. Хочешь в этом сезоне взойти на Олимп?

— Угадал.

— Ну, и какие у тебя мысли?

Не дождавшись пояснения, Мур спросил:

— Насчет чего?

— Того самого.

Мур сделал глоток. «Хорошо, — подумал он, — поиграем в твою игру, если это сделает тебя более разговорчивым».

— Похоже, мне нравится мартини, — сказал он. — Ну, так…

— Почему?

Мур побагровел. Похоже, Уилсон слишком пьян, чтобы от него был прок. Ладно, последняя попытка…

— Потому что он расслабляет и вместе с тем бодрит, а мне именно это и требуется.

— А почему тебе надо быть расслабленным и вместе с тем бодрым?

— По-твоему, это лучше, чем быть напряженным и сонным?

— Почему лучше?

— Слушай, какого черта…

— Ты проиграл. Ступай домой.

Мур встал.

— Давай так: я выйду, вернусь и мы начнем по новой. Идет?

— Сядь. Колеса моего фургона крутятся медленно, но они все-таки крутятся. Мы оба говорим об одном и том же. Ты хочешь знать, что такое Мэри Мод? Я скажу тебе. Это такой большой вопросительный знак. Перед ней бесполезно надевать маску. За две минуты Дуэнья разденет тебя догола, и твои ответы будут зависеть от биохимии да от погоды. Как и ее решение. Мне нечем тебя утешить. Дуэнья — это каприз в чистом виде. И еще она уродлива, как сама жизнь.

— И это все?

— Тем, кто не годится для Круга, она дает от ворот поворот. И этого достаточно. Все, ступай.

Мур допил мартини и ушел.

За ту зиму Мур сколотил состояние. Правда, довольно скромное. Он перешел из «Отдела герметической укупорки» в исследовательскую лабораторию фирмы «Аква Майнинг». Лаборатория находилась на Оаху, поэтому ежедневные затраты времени на транспорт увеличились на десять минут, зато «главный технолог» звучало солиднее, чем «ассистент начальника отдела». Мур трудился в поте лица, и одним из результатов стремительного роста его состояния и положения в обществе был судебный процесс в январе.

Он выяснил, что почти все мужчины, принятые в Круг, были разведены. Обратившись в престижную фирму по оформлению браков и разводов, он подписал брачный контракт сроком на три месяца с Дианой Деметрикс, безработной манекенщицей греко-ливанского происхождения. Контракт мог быть расторгнут по желанию одной из сторон и продлен с согласия обоих супругов.

Позже Мур пришел к выводу, что вина за безработицу среди манекенщиц лежит в основном на прогрессе в медицине. Хирургия заполнила мир женщинами с идеальной внешностью. Манекенщице было трудно найти работу и еще труднее — удержаться на ней. Новообретенное благосостояние Мура и явилось тем стимулом, который заставил Диану обратиться в суд, обвинив бывшего мужа в нарушении устного соглашения, якобы заключенного между ними, о продлении контракта по желанию одной из сторон.

Разумеется, «Бюро оформления браков и разводов Берджесса» помогло Муру уладить конфликт, оплатив судебные издержки и хирургическую операцию (Диана сломала ему нос «Пособием по демонстрации готового платья» тяжелым иллюстрированным справочником в пластиковом футляре).

В марте Мур был уже готов сразиться с пережитком девятнадцатого века, невесть что о себе возомнившим. В мае, однако, сказалось переутомление. Но, вспомнив вопрос Леоты о психическом заболевании, он (чем черт не шутит!) поборол искушение пройти в психиатрической клинике месячный курс реабилитации. Он собрал волю в кулак, сосредоточившись на мыслях о Леоте. Ведь он совсем забыл о ней. Постоянная учеба, заботы о карьере и женитьба на Диане Деметрикс не оставляли ему времени на воспоминания о Принцессе Круга, его любви.

Любви?

Он усмехнулся.

«Суета, — решил он. — Я хочу Леоту, потому что все хотят ее».

Но это было не совсем так.

Он задумался о своих подлинных желаниях и целях.

Он понял: его цели расплывчаты. Действие опережает замысел. Если не кривить душой, он хочет только одного: лететь на роскошном стратокрейсере, проносясь сквозь завтра и послезавтра, сквозь годы и века, — и не старея, как те древние боги, что дремали в заоблачной выси, просыпаясь только в праздники равноденствия, чтобы снизойти к смертным, влачащим жалкое, томительное существование на земле. Обладать Леотой значило принадлежать Кругу; именно этого он и добивался. Так что, действительно, то была суета. То была любовь.

Он громко рассмеялся. Его автосерф как алмаз резал голубую линзу Тихого океана, осыпая наездника холодным крошевом брызг.

«Возвращаясь из царства абсолютного нуля, подобный Лазарю, ты поначалу не испытываешь ни боли, ни замешательства. Ты вообще ничего не чувствуешь, пока твое тело не нагреется до температуры сравнительно теплого трупа.

Лишь в самом конце, когда просыпается разум, — думала миссис Муллен, стараясь окончательно прийти в сознание, — и ты понимаешь, что вино простояло в погребе еще один сезон, и урожай стал еще ценнее, — только тогда привычная обстановка комнаты принимает вдруг уродливые, пугающие черты. Наверное, это всего лишь суеверный страх, психический шок при мысли, что материя жизни — твоей собственной жизни — каким-то непостижимым образом изменена. Но проходит микросекунда, и страх исчезает».

Миссис Муллен содрогнулась, как будто холод еще не покинул ее старческое тело, и выбросила из головы воспоминание о кошмаре.

Она посмотрела на человека в белом халате, стоявшего возле ее ложа.

— Какое сегодня число?

Он был горсткой пыли, несомой ветром времени…

— Восемнадцатое августа две тысячи второго года, — ответила горстка пыли. — Как ваше самочувствие?

— Спасибо, превосходное, — решила она. — Я только что вступила в новое столетие. На моем счету это уже третье. Почему бы моему самочувствию не быть прекрасным? Я собираюсь прожить еще не один век.

— Обязательно проживете, мэм.

Две крошечные географические карты — ее ладони — поправили стеганое покрывало. Дуэнья подняла голову.

— Что нового в мире?

В ее глазах вспыхнуло ацетиленовое пламя. Врач отвел взгляд.

— Мы все-таки побывали на Нептуне и Плутоне, — начал он. — Они оказались совершенно необитаемы. Проект «Сахара» встретил новые затруднения, но эти глупые французы утверждают, что почти все улажено, и весной начнутся работы…

Ее взгляд плавил летающую в воздухе пыль, превращая ее в стекловидные чешуйки.

— Повторяю, доктор, — повторила миссис Муллен. — Что нового в мире?

Он пожал плечами.

— Мы можем продлить консервацию. Причем на значительный срок.

— Опять консервация?!

— Да.

— Но не лечение?

Он снова пожал плечами.

— Но ведь отсрочка и так превысила всякую меру, — пожаловалась она. Прежние лекарства уже почти не действуют. Сколько времени дадут мне новые?

— Этого мы не знаем. Но над вашей проблемой работает очень много специалистов.

— Значит, вы не можете сказать, когда будет найден способ лечения?

— Может быть, через двадцать лет. А может быть, завтра.

— Ясно. — Пламя в ее глазах погасло. — Ступайте, молодой человек. Только включите мой автосекретарь.

Врач с радостью уступил место машине.

Набрав номер библиотеки, Диана Деметрикс заказала «Реестр Круга». На нужной странице она нажала кнопку «СТОП».

Пока она всматривалась в экран, будто в зеркало, на ее лице сменилась целая гамма выражений.

— А ведь я выгляжу ничуть не хуже, — заключила она. — Даже лучше. Еще бы нос чуточку поправить и линию бровей… Да, леди. Твое счастье, что мужчины — консерваторы. Если бы не их предвзятость к пластическим операциям, ты была бы на моем месте, а я — на твоем. У-у, стерва!

Из «очистителя Мура» вытек миллионный баррель воды. Морская и теплая, она превратилась в пресную и прохладную. Пройдя через «тандем-камеру», она — чистая, вполне пригодная для питья, но ровным счетом ничего не знающая о своих достоинствах — поступила в водопровод. С другого конца в «очиститель» вливалась новая порция тихоокеанского рассола.

Осажденные и отфильтрованные вещества годились для производства псевдокерамики.

Изобретатель этого чудо-очистителя быстро богател.

Температура воздуха на Оаху достигала восьмидесяти двух градусов по Фаренгейту.

Из «тандем-камеры» потек миллион первый баррель.

Они вышли, оставив Элвина Мура в окружении собачек из китайского фарфора.

Две стены были от пола до потолка забраны стеллажами. На стеллажах рядами выстроились синие, зеленые, розовые, желтовато-коричневые, охряные, розовато-лиловые, шафрановые и цвета киновари собачки — преимущественно глазурованные. Размерами они тоже отличались друг от друга: одни были с крупного таракана, другие — с крошечного бородавочника. Напротив двери, в камине, бушевал настоящий Гадес; в его реве слышался метафизический вызов жаркому июлю Бермуд.

Каминная доска, на которой стояло несколько собачек, была частицей Круга. Как был частицей Круга и роскошный стол возле огненного ада. За столом, укутанная шотландским пледом в черную и зеленую клетку, сидела Мэри Мод Муллен. Она изучала досье Мура, лежащее перед ней в раскрытой папке. Разговаривая с Муром, она не поднимала глаз.

Мур стоял возле кресла (сесть ему не предложили) и делал вид, будто рассматривает собачек и лучину для растопки — и того, и другого здесь было в избытке.

Мур и к живым-то собакам был совершенно равнодушен, не говоря уже о фарфоровых. Но в гостиной Дуэньи, на секунду закрыв глаза, он ощутил клаустрофобию. Со всех сторон на него таращились не безобидные статуэтки, а чуждые существа, запертые в клетку Последним Землянином. Мур дал себе слово воздержаться от похвалы радужной стае гончих, очевидно, охотящейся на жадеитового оленя величиной с чихуахуа. Создать такую скульптурную группу, подумал он, мог только маньяк, или человек с неразвитым воображением, к тому же недолюбливающий собак.

Внимательно прочитав его прошение, миссис Муллен подняла бесцветные глаза и спросила:

— Как вам нравятся мои питомцы?

Сидя за столом, эта узколицая, морщинистая, курносая дама с огненно-рыжими волосами невинно взирала на посетителя. Мур попытался воспроизвести мысли, с которыми входил в ее студию. Но безуспешно — вопрос застал его врасплох. Тогда он решил, что наименее рискованным ответом будет объективный.

— Они весьма красочны, мэм.

Едва произнеся эти слова, он понял, что ошибся. Совсем недавно он готов был расхваливать статуэтки до небес.

Он улыбнулся.

— Их тут так много, просто голова кругом идет. Хорошо еще, что они не лают, не кусают, не линяют и еще кое-чего не делают.

— Мои маленькие разноцветные сучки и сукины сыночки! — Мэри Муллен тоже улыбнулась. — Они ничего не делают. Они — своего рода символы. Потому-то я их и собираю.

Она указала на кресло.

— Садитесь. Располагайтесь поудобнее.

— Спасибо.

— Тут говорится, что вы совсем недавно вышли из счастливых безликих масс, чтобы достичь определенных высот в инженерном деле. Почему вы решили покинуть эти высоты?

— Я нуждался в деньгах и престиже, поскольку желающему вступить в Круг они не помешают.

— Так, так. Значит, деньги и престиж — не цель, а средство?

— Совершенно верно.

— В таком случае, почему вы хотите вступить в Круг?

К этому вопросу Мур подготовился еще месяц назад, но теперь ответ застрял в горле, и Мур дал ему там умереть. Он вдруг усомнился, что эти слова, рассчитанные на поклонницу Теннисона, придутся Дуэнье по сердцу.

— В ближайшее десятилетие мир изменится до неузнаваемости. Мне бы хотелось увидеть эти перемены молодыми глазами.

— В Кругу вы будете жить не столько для того, чтобы наблюдать, сколько для того, чтобы за вами наблюдали, — возразила Мэри Муллен, сделав пометку в досье. — Кроме того, если мы вас примем, вам, наверное, придется покрасить волосы.

— Да и черт с ними… О, простите — вырвалось.

— Ничего. — Она сделала еще одну пометку. — Ваша реакция — вполне подходящая.

Она снова подняла голову.

— Почему вы так хотите увидеть будущее?

Ему стало не по себе. Казалось, Дуэнья видит его насквозь и знает, что он лжет.

— Обычное человеческое любопытство, — нерешительно ответил он. Кроме того, профессиональный интерес. Поскольку я — инженер…

— Вы не на семинаре, — перебила она. — Жизнь члена Круга отдана Балам, и у вас почти не останется времени на учебу. Через двадцать, даже через десять лет ваши научные познания снизятся до уровня детского сада. Новые формулы покажутся вам иероглифическими письменами. Вы умеете читать иероглифы?

Он отрицательно покачал головой.

— Допустим, я привела неудачное сравнение, — продолжала она. — Но как бы там ни было, если вы захотите нас покинуть, то сможете устроиться разве что чернорабочим. Правда, нищета вам грозить не будет, но если вы захотите работать по специальности, вам придется очень многое наверстывать, а это потребует больших усилий и денег.

Мур пожал плечами и поднял руки. Он уже обдумал эту проблему. «Лет через пятьдесят разбогатею и дам Кругу пинка, — сказал он себе. — А потом пройду ускоренный курс обучения и попробую устроиться консультантом по вопросам морского строительства».

— Мне вполне хватит знаний и опыта, чтобы оценивать события, пусть даже я не смогу в них участвовать, — сказал он.

— Вы считаете, что роль стороннего наблюдателя способна вас удовлетворить?

— Да, — солгал он.

— Сомневаюсь. — Она снова пронзила его взглядом. — Скажите, вы действительно влюблены в Леоту Мэйсон? Это она предложила вашу кандидатуру. Впрочем, это ее право.

— Не знаю, — задумчиво ответил он. — Два года тому назад мне казалось…

— Увлечение — это прекрасно, — перебила она. — Это повод для сплетен, а сплетни нам не помешают. Но любви я не потерплю. Выбросьте эту блажь из головы. Не бывает ничего скучнее и пошлее любви между членами Круга. Она порождает не сплетни, а насмешки. Так увлечение или любовь?

— Увлечение, — решил он.

Дуэнья посмотрела на огонь, потом — на свои руки.

— Вам придется выработать буддистское отношение к окружающему миру, который будет меняться с каждым днем. Когда бы вы ни бросили на него взгляд, он покажется совершенно иным. Нереальным.

Он кивнул.

— Следовательно, чтобы сохранить душевное равновесие, вы должны внушить себе, что Круг — это центр Вселенной. Что бы ни говорило вам сердце, вы должны внимать не ему, а рассудку…

Он снова кивнул.

— …И если будущее придется вам не по вкусу, вы не должны забывать, что назад пути нет. Подумайте об этом. И не просто подумайте прочувствуйте.

Он прочувствовал.

Перо забегало по бумаге. Внезапно старческая рука задрожала. Выронив стило, Мэри Мод Муллен спрятала руку под пледом.

— Вы не столь респектабельны, как большинство кандидатов, произнесла она излишне будничным тоном, — но сейчас нам недостает людей с широким спектром эмоций. Контраст необходим — он придает нашим Балам глубину и живость. Просмотрите видеозаписи последних Балов.

— Уже просмотрел.

— И вы готовы отдаться им всем сердцем?

— Что бы ни говорило мне сердце…

— Хорошо, мистер Мур, возвращайтесь к себе в номер и ждите ответа. Завтра вы его получите.

Мур встал. На языке вертелись десятки вопросов, но задавать их было поздно. «Решила отказать? — мелькнула в голове паническая мысль. — Может быть, поэтому беседа оказалась столь короткой?»

И все же последние слова старухи прозвучали ободряюще.

Ему казалось, будто все его поры превратились в свежие ссадины от когтей и зубов. Мур повернулся и покинул обитель хрупких собачек.

До вечера он плескался в гостиничном бассейне, а потом отправился в бар. В тот день он не обедал.

Наконец, пришел посыльный с радостным известием. Посыльный также намекнул, что по обычаю Мур должен послать своему инквизитору скромный подарок.

Пьяный Мур мигом придумал, что пошлет старухе, и захохотал.

Получив собачку с острова Оаху (такой в ее коллекции еще не было), Мэри Мод Муллен грустно пожала плечами, и это движение едва не перешло в крупную дрожь. Через несколько секунд старуха все-таки задрожала, едва не выронив статуэтку. Торопливо поставив ее на каминную полку, она схватила со стола пузырек с таблетками.

Впоследствии эта статуэтка потрескалась от перепада температур.

Они танцевали. Море над куполом казалось вечно-зелено-золотым небом. День был необычайно юн.

Измученные шестнадцатичасовым Балом танцоры цеплялись друг за друга. Ноги у них болели, спины сутулились. По широкому залу еще двигалось восемь пар, и усталые оркестранты подпитывали их самой медленной музыкой, на какую только были способны. Рассредоточившись по окоему мира, где небо сливалось с голубой плиткой пола, сидело около пятисот человек. Расстегнув пуговицы на одежде и раскрыв рты, они глазели на танцующих, подобно серебряному карасю, таращившемуся в зеленый сумрак с праздничного стола.

— Думаешь, будет дождь? — спросил Мур.

— Да.

— И я так думаю. Но довольно о погоде. Давай лучше о той неделе, которую ты провела на Луне.

Она улыбнулась.

— А чем тебя не устраивает старушка Земля?

Кто-то вскрикнул. Почти тотчас раздался звук пощечины.

— Никогда не был на Луне.

Казалось, Леоту это слегка развеселило.

— А я была. Но мне там не понравилось.

— Почему?

— Там холодно. За куполом пляшут безумные огни, и кругом безжизненные черные скалы. — Она сделала гримаску. — Словно кладбище у конца времен…

— Ну, хорошо, — согласился Мур. — Не будем об этом.

— …А под куполом тебя не оставляет чувство, будто ты — бестелесный дух…

— Все, все.

— Извини. — она коснулась губами его шеи. Он прижался губами к ее лбу. Она улыбнулась. — Круг утратил лоск.

— Это не имеет значения. Нас уже не снимают.

Возле гигантского праздничного стола в форме морского конька зарыдала женщина. Музыканты заиграли громче. Небо пестрило люминесцентными огоньками морских звезд, которые плыли по наводящему лучу. Одна из звезд окропила Мура и Леоту соленой водой.

— Завтра улетаем?

— Да, — ответила она.

— Как насчет Испании? Сейчас там сезон созревания вишен. Праздник Хуэгос Флоралес де ла Вендимья Херезана. Возможно, последний.

— Опять фейерверки, — вздохнула она. — Слишком шумно.

— Зато весело.

— Весело. — Она скривила губы. — Давай лучше посетим Швейцарию. Притворимся, будто мы совсем старенькие и дряхлые. Или придумаем еще что-нибудь романтичное.

— Некрофилка! — Мур поскользнулся на влажном пятне и едва не упал. Лучше уединиться в горной Шотландии на берегу какого-нибудь лоха. У тебя был бы твой любимый туман, а у меня — парное молоко и соусированный табак…

— Нет! — воскликнула она, перекрывая пьяную болтовню окружающих. Лучше в Нью-Гэмпшир.

— А почему не в Шотландию?

— Я еще ни разу не бывала в Нью-Гэмпшире.

— А я бывал, и мне там не понравилось. Точь-в-точь как на Луне, если судить по твоему описанию.

В этот миг моль задела крылом пламя свечи. Раздался грохот.

В зеленых небесах медленно вытянулась холодная черная молния. Пошел мелкий дождь.

Пока Леота сбрасывала туфли, Мур схватил с пролетающего над его левым плечом подноса бокал и, осушив, поставил обратно.

— Похоже, здесь разбавляют напитки водой.

— Кругу приходится экономить, — сказала она.

Мур заметил Юнгера. Тот смотрел на них, стоя на краю зала с бокалом в руке.

— Я вижу Юнгера.

— И я. Он еле на ногах держится.

— Мы тоже. — Мур рассмеялся.

Шевелюра толстого барда представляла собой снежный хаос; левый глаз заплыл огромным синяком. Что-то пробормотав, Юнгер выронил бокал и рухнул ничком. Никто не пришел к нему на помощь.

— Похоже, он опять слишком увлекся.

— Бедный Юнгер, — равнодушно произнесла Леота. — А ведь мы с ним давно знакомы.

Дождь лил не переставая, и танцоры казались марионетками в руках неопытных кукольников.

— Они летят! — закричал человек в красной мантии, и простер руки к небу. — Снижаются!

Мур не узнал этого человека. Очевидно, он был не из Круга.

Все головы, способные соображать, разом запрокинулись навстречу каплям дождя. В безоблачной зелени быстро разрастались силуэты трех серебристых дирижаблей.

— Мы спасены!

Ансамбль, словно маятник посредине траектории, на мгновение замер и заиграл вновь: «Спокойной ночи, леди, спокойной ночи, леди…»

— Мы будем жить!

Леота сжала ладонь Мура.

— …Мы весело летим куда глаза глядят… — пели голоса.

— Куда глаза глядят, — повторила Леота.

— Мы весело летим, — сказал Мур.

— …Над синевою моря, под небом голубым…

Спустя круго-месяц после этого происшествия, едва не обернувшегося катастрофой для Круга (то есть, в год две тысячи девятнадцатый эпохи правления Повелителя и Президента Нашего Гамберта, через двенадцать лет после приснопамятного моретрясения) Мур и Леота стояли у стены Обители Сна на одном из островов Бермудского архипелага.

Светало.

— Кажется, я люблю тебя, — сказал он.

— Хорошо, что любовь не требует доказательств. — Леота прикурила от его зажигалки. — Я бы не поверила никаким доказательствам. Я вообще ничему не верю.

— Двадцать лет тому назад я встретил на Балу красивую женщину. Я танцевал с ней…

— Пять недель тому назад, — поправила она.

— …и подумал: интересно, захочет ли она когда-нибудь выйти из Круга и снова стать человеком, и оставаться им до гробовой доски?

— Мне и самой нередко приходят в голову подобные мысли. Особенно, когда мерзко на душе. Нет, Элвин, эта женщина не выйдет из Круга. Во всяком случае, до тех пор, пока не станет старой и некрасивой.

— То есть, никогда, — заключил он.

— Ты благороден. — Она выпустила к звездам струйку дыма и коснулась холодной стены. — Когда-нибудь ее перестанут замечать, а если кто и посмотрит, то лишь затем, чтобы сравнить ее с какой-нибудь красавицей далекого будущего. А может быть, это произойдет скоро, если в мире вдруг изменятся критерии красоты. Как только это случится, она пересядет из экспресса на обычный пассажирский поезд.

— И на какой бы станции она ни вышла, ее будет окружать чужой мир, сказал Мур. — Похоже, он ежедневно меняется до неузнаваемости. Прошлой ночью… виноват, в прошлом году я встретил бывшего однокашника. Он называл меня «сынок», «мальчик», «малыш» — причем не в шутку. Он основательно испортил мне аппетит.

— Знаешь ли ты, куда мы идем? — спросил Мур, когда она повернулась к засыпающему саду. — Туда, откуда не возвращаются. В небытие. Пока мы спим, мир идет своей дорогой.

— Это помогает сберечь силы, — сказала она через несколько секунд. Стимулирует. Вдохновляет. Я об отсутствии привязанностей. Все в мире тленно, кроме нас. Время и пространство не властны над нами, если у нас нет привязанностей.

— Ни к кому и ни к чему?

— Ни к кому и ни к чему.

— А тебе не кажется, что все это — великий розыгрыш?

— Ты о чем?

— О том, что с нами происходит. Представь, что все население планеты — мужчины, женщины, дети — год назад погибло при вторжении с Альфы Центавра. Все, кроме нас, замороженных. Предположим, инопланетяне распространили смертоносные бациллы…

— Я читала, в созвездии Центавра нет жизни.

— Хорошо, пусть они не с Центавра, а из другого созвездия. Предположим, все следы катастрофы уничтожены, и один из пришельцев показывает клешней на это здание. — Мур хлопнул ладонью по стене. — Он говорит: «Эге! Да тут остались живые, только они заморожены. Давайте-ка, ребята, спросим наших социологов, стоят ли эти земляне того, чтобы с ними возиться, или лучше снять крышки с холодильников, да и дело с концом?» Потом сюда входит социолог, любуется нашими ледяными саркофагами и говорит: «Эти олухи заслуживают только насмешек да нескольких строк петитом в провинциальной газетенке. Пусть они и останутся в полном неведении. Пусть думают, что все идет по-прежнему. Вся их жизнь расписана заранее, так что обмануть их труда не составит. Мы заполним танцевальные залы андроидами и будем удовлетворять все прихоти этих балбесов. Мы изучим их поведение в любой мыслимой ситуации, а когда закончим исследования, сломаем реле времени на морозильниках, — и пусть они спят до скончания века. Или снимем крышки, и они мигом протухнут».

На том они и порешили, и теперь мы, последние земляне, пляшем перед машинами нелюдей, изучающих нас по одним лишь им ведомым причинам.

— Ну что ж, — улыбнулась она. — Возможно, мы даже разок-другой сорвем аплодисменты, прежде чем протухнем.

Леота бросила окурок и, поцеловав Мура, пожелала ему спокойной ночи. Затем они разошлись по своим «бункерам».

Спустя двенадцать недель Мур решил отдохнуть. Каждого праздника он ожидал теперь чуть ли не с ужасом. Периоды бодрствования, на которые не выпадало Балов, Леота проводила вместе с ним. Последнее время она была мрачной и замкнутой — видимо, сожалела, что тратит на Мура свое драгоценное время. Поэтому он решил ненадолго расстаться с ней и увидеть что-нибудь реальное, совершить экскурсию по Земле две тысячи семьдесят восьмого года. Ведь ему, как ни крути, было за сто — давно пора оглядеться по сторонам.

«Богиня будет жить вечно», — утверждал заголовок выцветшей газетной вырезки на стене главного коридора Обители Сна. В статье речь шла об окончательной победе врачей над атеросклерозом и о полном исцелении одной из самых знаменитых его жертв. Мур подумал, что после собеседования ни разу не видел Дуэнью; впрочем, он и не искал встречи с нею.

Он достал из шкафа с повседневной одеждой костюм, переоделся, решительным шагом вышел из Обители Сна и, не встречая по пути ни одной живой души, направился к аэродрому.

Входя в кабинку на краю летного поля, он еще не знал, куда полетит.

— Будьте любезны, назовите место назначения, — раздался голос из динамика.

— Э-э… Оаху. Лабораторный комплекс корпорации «Аква Майнинг». Если, конечно, там есть посадочная площадка.

— Посадочная площадка там есть. Но на последние пятьдесят шесть миль пути придется оформить заказной рейс.

— Оформите на весь путь в оба конца.

— Пожалуйста, вставьте вашу кредитную карточку.

Мур выполнил эту просьбу.

Через пять секунд карточка упала в его подставленную ладонь. Он опустил ее в карман.

— Когда я прибуду на место?

— В девять тридцать две, если вы отправитесь ракетопланом «Стрела-9» через шесть минут. У вас есть багаж?

— Нет.

— В таком случае, «Стрела-9» ожидает вас на площадке А-одиннадцать.

Мур подошел к ракетоплану класса «Стрела» с девяткой на борту. Маршрут полета был уже введен в программу бортового компьютера — на это ушли считанные миллисекунды. Робот-диспетчер разрешил бортовому компьютеру самостоятельно корректировать курс в случае необходимости.

Мур поднялся по трапу и сунул кредитную карточку в прорезь возле люка. Люк распахнулся; Мур вытащил карточку и вошел в салон, сел в кресло возле иллюминатора и застегнул страховочный ремень. Сразу после этого люк закрылся.

Через пять минут ремень автоматически расстегнулся и исчез в подлокотниках кресла — «Стрела» уже летела с постоянной скоростью.

— Может быть, сделать освещение более ярким? — спросил голос. — Или, наоборот, менее ярким?

— По мне, так оно в самый раз, — ответил Мур невидимке.

— Может быть, желаете поесть? Или выпить?

— От мартини не откажусь.

Послышался металлический щелчок, и в борту ракетоплана возле кресла Мура открылась крошечная ниша. В ней стоял заказанный бокал мартини.

Мур сделал глоток.

За иллюминатором виднелась плоскость ракетоплана в голубом ореоле.

— Не желаете ли еще чего-нибудь? — Пауза. — Например, прослушать научную статью на любую интересующую вас тему? — Пауза. — Или что-нибудь из художественной прозы? — Пауза. — Или из поэзии? — Пауза. — Не угодно ли просмотреть каталог мод? — Пауза. — Или вы предпочитаете музыку?

— Поэзия? — переспросил Мур.

— Да, у меня большой выбор…

— Знавал я одного поэта, — припомнил он. — Есть у вас что-нибудь из Уэйна Юнгера?

— Уэйн Юнгер. Да, — ответил голос. — Есть сборники «Невостребованный рай», «Стальная плесень», «Стамеска в небе».

— Какой из них самый последний?

— «Стамеска в небе».

— Почитайте.

Голос начал со сведений, изложенных на титульном листе: год выхода книги, название издательства, копирайт и так далее. Протест Мура он отклонил, заявив, что таков закон, и процитировал соответствующую статью. Мур заказал вторую порцию мартини и стал ждать.

И вот, наконец:

— «Наш зимний путь лежит сквозь вечер, а вдоль него горят кусты».

— Что? — переспросил Мур, не веря своим ушам.

— Это название первого стихотворения.

— А-а! Ну, читайте.

— «(Там, где всегда — вечнозеленая белизна…)
Кружит зима хлопья пепла
В башнях метели;
Есть силуэты, но контуров нет у них.
Тьма, как сама безликость,
Льется из провалов окон,
Сочится сквозь ветви надломленной сосны,
Струится по коре поваленного клена.
Наверное, это квинтэссенция старения,
Отторгаемого Спящими,
В изобилии течет по зимней дороге.
А может быть, это сама Антижизнь
Учится писать картины местью,
Учится вонзать сосульку в глаз горгульи.
И, говоря откровенно,
Никто не в силах победить себя.
Я вижу ваше рухнувшее небо, исчезнувших богов,
Словно во сне, заполненном дымом
Древних статуй,
Сгорающих дотла.
(…и никогда — вечно-белая зелень.)»
Выдержав десятисекундную паузу, голос продолжал:

— Следующее стихотворение…

— Погодите! — перебил Мур. — Я ничегошеньки не понял. Нельзя ли как-нибудь прокомментировать?

— К сожалению, нет. Для этого необходимо более совершенное устройство, чем я.

— Повторите, когда и где была выпущена книга.

— В две тысячи шестнадцатом году, в Северо-Американском Союзе.

— Это действительно последний сборник Юнгера?

— Да. Он — член Круга, поэтому между публикациями его книг проходит по нескольку десятилетий.

— Читайте дальше.

Машина снова принялась декламировать. Мур почти ничего не понимал, но образы, упрямо ассоциирующиеся со льдом, снегом, холодом и сном, подействовали на воображение.

— Стоп! — остановил он машину. — А есть у вас что-нибудь из его ранних стихов, написанных еще до того, как его приняли в Круг?

— «Невостребованный рай». Сборник впервые опубликован в тысяча девятьсот восемьдесят первом, через два года после вступления автора в Круг. Но, согласно предисловию, большинство стихотворений написано до вступления.

— Читайте.

Мур сосредоточенно слушал. В ранних стихах Юнгера льда, снега и сна было немного. Совершив это незначительное открытие, Мур пожал плечами. Кресло тотчас изменило конфигурацию, приспосабливаясь к его новой позе.

В конце концов он решил, что стихи ему не нравятся. Впрочем, он вообще был равнодушен к поэзии.

Машина декламировала стихотворение, которое называлось: «Приют бездомных собак».

— «Сердце — это кладбище дворняг,
Скрывшихся от глаз живодера.
Там любовь покрыта смертью, как глазурью,
И псы сползаются туда околевать…»
Мур улыбнулся, сообразив, где именно родились эти образы. Из стихов Юнгера «Приют бездомных собак» понравился ему больше всего.

— Довольно, — сказал он машине.

Он заказал легкий завтрак и за едой думал о Юнгере. Однажды они долго беседовали друг с другом. Когда это было?

В две тысячи семнадцатом? Да, в День Освобождения Труда, во Дворце Ленина.

Водка там текла рекой… И, словно кровь из рассеченных артерий инопланетных чудовищ, били вверх фонтаны сока — фиолетовые, оранжевые, зеленые, желтые, — подобно зонтикам раскрываясь под сводами дворца. Драгоценностей, сверкавших на гостях, хватило бы, чтобы уплатить выкуп за эмира. Устроитель Бала, премьер Корлов, похожий на гигантского заиндевелого Деда Мороза, был само гостеприимство. Стены танцевального зала были изготовлены из поляризованного монокристалла, и окружающий мир то вспыхивал, то гас. «Как реклама», — съязвил Юнгер, который сидел на вращающемся табурете, положив локти на стойку бара. Когда Мур приблизился, Юнгер повернул голову и уставился на него мутным взглядом совы-альбиноса.

— Кого я вижу! Это же сам Альбион Мур! — Он протянул руку. — Кво вадис, черт бы вас побрал?

— Водка с виноградным соком, — обратился Мур к ненужному бармену, стоявшему на посту возле миксера. Нажав две кнопки, бармен придвинул бокал к Муру по красному дереву стойки.

— За освобожденный труд, — произнес Мур, салютуя Юнгеру бокалом.

— За это и я выпью. — Поэт наклонился вперед и отстукал на клавиатуре миксера собственную комбинацию букв и цифр.

Бармен фыркнул. Мур и Юнгер чокнулись и выпили.

— Они… — палец Юнгера описал дугу, — …обвиняют нас, будто мы совершенно не интересуемся тем, что происходит вне Круга.

— Ну что ж, я нахожу это справедливым.

— Я тоже, но обвинение можно дополнить. Нам точно так же наплевать и друг на друга. Если честно, много ли у вас знакомых в Кругу?

— Можно по пальцам пересчитать.

— Я уж не спрашиваю, с кем из них вы на «ты».

— Что ж тут странного? Мы много путешествуем, к тому же, перед нами вечность. А у вас много друзей?

— Одного я только что прикончил, — проворчал поэт и потянулся к миксеру. — А сейчас смешаю себе другого.

Мур не был расположен ни к веселью, ни к унынию. К какому из этих состояний может привести общение с Юнгером, он не знал, но после злополучного Бала в «Сундуке Дэви Джонса» он жил будто в мыльном пузыре, и ему не хотелось, чтобы в его сторону направляли острые предметы.

— Никто вас не неволит, — холодно произнес он. — Если Круг вас не устраивает, уходите.

Юнгер погрозил ему пальцем.

— Ты плохой tovarisch. Забываешь, что иногда человеку необходимо поплакаться в жилетку бармену или собутыльнику. Впрочем, ты прав, сейчас не те времена. С тех пор, как появились никелированные «барматы», да будут прокляты их экзотические глаза и коктейли, смешанные «по науке», некому стало излить душу.

Заказав «бармату» три коктейля, он со стуком выстроил бокалы на блестящей темной поверхности стойки.

— Испробуй! Отпей из каждого бокала! — предложил он. — Спорим, ты не отличишь их друг от друга без карты вин.

— На «барматы» вполне можно положиться, — возразил Мур.

— Положиться? Да, можно, черт бы их побрал, если ты имеешь в виду увеличение числа неврастеников. Лучше них с этой работой никто не справится. Знаешь, когда-то за кружкой пива человек мог выговориться… Твои надежные миксеры-автоматы лишили его этой возможности. А что мы получили взамен? Клуб болтливых извращенцев, помешанных на переменах? О, видели бы нас завсегдатаи «Русалки» или «Кровожадного Льва»! — вскричал он с фальшивым гневом в голосе. — Все-таки, какими баловнями судьбы были Марло и его приятели!

Он печально вздохнул и заключил:

— Да, выпивка тоже не та, что прежде.

Международный язык его отрыжки заставил бармена отвернуться, но Мур успел заметить брезгливую гримасу на его лице.

— Повторяю, — сказал Мур. — Если вам здесь не нравится, уходите. Почему бы вам не открыть собственный бар, без автоматов? Думаю, он пользовался бы успехом.

— Пошел ты… Не скажу, куда. — Поэт уставился в пустоту. — Впрочем, может быть, я так и сделаю. Открою бар с настоящими официантами…

Мур повернулся к нему спиной и стал смотреть на Леоту, танцующую с Корловым. Он был счастлив.

— Люди вступают в Круг по разным причинам, — бормотал Юнгер, — но главная из них — эксгибиционизм. Невозможно устоять перед призраком бессмертия, который манит тебя из-за кулис на сцену. С каждым годом людям все труднее привлекать к себе внимание. В науке это почти невозможно. В девятнадцатом и двадцатом веках удавалось прославиться отдельным ученым, а сейчас — только коллективам. Искусство настолько демократизировалось, что сошло на нет, а куда, спрашивается, исчезли его ценители? Я уж не говорю о простых зрителях…

— Так что нам остался только Круг, — продолжал он. — Взять хотя бы нашу Спящую Красавицу, которая отплясывает с Корловым…

— Что?

— Извини, не хотел тебя разбудить. Я говорю, если бы мисс Мэйсон хотела привлечь к себе внимание, ей следовало бы заняться стриптизом. Вот она и вступила в Круг. Это даже лучше, чем быть кинозвездой, по крайней мере, не надо вкалывать…

— Стриптизом?

— Разновидность фольклора. Раздевание под музыку.

— А, припоминаю.

— Оно тоже давно в прошлом, — вздохнул Юнгер. — И, поскольку мне не может нравиться, как одеваются и раздеваются современные женщины, меня не оставляет чувство, будто со старым миром от нас ушло что-то светлое и хрупкое.

— Не правда ли, она очаровательна?

— Бесспорно.

Потом они гуляли по холодной ночной Москве. Муру не хотелось покидать теплый дворец, но он изрядно выпил и легко поддался на уговоры Юнгера. Кроме того, он опасался, что этот болтун, едва стоящий на ногах, провалится в канализационный люк, опоздает к ракетоплану или вернется побитый.

Они брели по ярко освещенным проспектам и темным переулкам, пока не вышли на площадь, к огромному полуразвалившемуся монументу. Поэт сломал на ближайшем кусте веточку и метнул ее в стену.

— Бедняга, — пробормотал он.

— Кто?

— Парень, который там лежит.

— Кто он?

Юнгер свесил голову набок.

— Неужели не знаешь?

— Увы, мое образование оставляет желать лучшего, особенно в области истории. Древний период я мало-мальски…

Юнгер ткнул в сторону мавзолея большим пальцем.

— Здесь лежит благородный Макбет. Король, предательски убивший своего предшественника, благородного Дункана. И многих других. Сев на трон, он пообещал подданным, что будет милостив к ним. Но славянский темперамент явление загадочное. Прославился он, в основном, благодаря своим красивым речам, которые переводил поэт Пастернак. Но их давно уже никто не читает.

Юнгер снова вздохнул и уселся на ступеньку. Мур сел рядом. Он слишком замерз, чтобы обижаться на высокомерный тон подвыпившего поэта.

— В прошлом народы воевали между собой, — сказал Юнгер.

— Знаю, — кивнул Мур. От холода у него ныли пальцы. — Когда-то этот город был сожжен Наполеоном.

Юнгер поправил шляпу. Мур обвел взглядом горизонт, изломленный очертаниями причудливых зданий. Тут — ярко освещенная, строго конструктивная пирамида учреждения, устремленная в заоблачную высь (вот они, последние достижения плановой экономики); там — аквариум с черными зеркалами стен, который днем превратится в агентство с опытным, четко и слаженно действующим персоналом; а по ту сторону площади — ее юность, полностью воскрешенная сумраком: блестящие луковицы куполов, нацелившие острия перьев в небо, где среди звезд сверкают опознавательные огни летательных аппаратов.

Мур подул на пальцы и сунул руки в карманы.

— Да, народы воевали между собой, — повторил Юнгер. — Гремела канонада, лилась кровь, гибли люди. Но мы пережили эти времена, и вот, наконец, наступил долгожданный мир. Но заметили мы это далеко не сразу. Мы и сейчас не можем понять, как это получилось. Слишком уж долго, видимо, мы откладывали мир на «потом», забывая о нем, думая совсем о других вещах. Теперь нам не с кем сражаться — все победили, и все пожинают плоды победы. Благо, этих плодов хватает на всех. Их даже больше, чем достаточно, и каждый день появляются новые, все совершеннее, все изысканнее. Кажется, вещи поглощают умы своих создателей…

— Мы все могли бы уйти в лес, — сказал Мур, жалея, что не надел костюм с термостатом на батарейке.

— Мы многое могли бы сделать и, наверное, сделаем. А уйти в леса, по-моему, просто необходимо.

— Но прежде давай вернемся во Дворец, погреемся напоследок.

— Почему бы и нет?

Они встали со ступеньки и побрели обратно.

— И все-таки, зачем ты вступил в Круг? Чтобы умереть от ностальгии?

— Нет, сынок. — Поэт хлопнул Мура по плечу. — В поисках развлечений.

Через час Мур продрог до костей.

— Гм, гм, — произнес голос. — Через несколько минут мы приземлимся на острове Оаху, на аэродроме лабораторного комплекса «Аква Майнинг».

Раздался щелчок, и на колени Муру упал страховочный ремень. Мур застегнулся и попросил:

— Прочтите еще раз последнее стихотворение из «Стамески».

— «Грядущее, не будь нетерпеливым.
Пусть не сегодня, но завтра,
Пусть не сейчас, но потом.
Человек — это млекопитающее,
Которое создает монументы.
И не спрашивай меня, для чего».
Он вспомнил Луну, какой ее описывала Леота. Последние сорок четыре секунды путешествия, ушедшие на высадку, он люто ненавидел Юнгера, даже не зная толком, за что.

Стоя у трапа «Стрелы-9», он следил за приближением маленького человека в тропическом костюме, улыбающегося до ушей. Он машинально пожал протянутую руку.

— Очень рад, — сказал Тенг. — Здесь многое сохранилось с тех далеких дней. Сразу после звонка с Бермуд мы с коллегами собрались и стали думать, что бы вам показать. — Мур сделал вид, будто знает о звонке. — Ведь что ни говори, мало кому удается побеседовать со своим работодателем из далекого прошлого.

Мур улыбнулся и пошел вместе с Тенгом к лабораторному комплексу.

— Да, я любопытен, — признал он. — Мне захотелось посмотреть, во что превратился комплекс. Скажите, сохранились ли мои офис и лаборатория?

— Разумеется, нет.

— А первая тандем-камера? А инжекторы с широкими патрубками?

— Заменены, конечно.

— Так, так. А большие старые насосы?

— Вместо них теперь новые, блестящие.

Мур повеселел. Спину грело солнце, которого он не видел несколько недель (лет), но еще приятней была прохлада в стенах лабораторного комплекса, создаваемая кондиционерами. Окружавшая его техника была компактна и в высшей степени функциональна, обладая, тем не менее, красотой, для которой Юнгер, наверное, сумел бы найти подходящие эпитеты. Мур шел мимо агрегатов, ведя ладонью по их гладким бокам, — рассматривать каждый из них в отдельности у него не было времени. Он похлопывал ладонью по трубам и заглядывал в печи для обжига керамики. Когда Тенг спрашивал его мнения о действии того или иного механизма, он отмалчивался, делая вид, что разжигает трубку.

По подвесной дорожке они прошли через цех, похожий на замок, затем сквозь пустые резервуары, и углубились в коридор со стенами, усеянными множеством мерцающих лампочек. Иногда они встречали техника или инженера. Мур пожимал руки и сразу забывал имена.

Главный технолог был очарован молодостью Мура; ему даже в голову не приходило усомниться, что перед ним — настоящий инженер, знающий свое дело во всех тонкостях. В действительности предсказание Мэри Муллен о том, что профессия Мура рано или поздно выйдет за пределы его воображения, обещало вот-вот сбыться.

Наконец, они вышли в тесный вестибюль, и там Мур не без удовольствия обнаружил свой портрет среди фотографий умерших и ушедших на пенсию предшественников Тенга.

— Как вы думаете, я мог бы сюда вернуться?

В глазах Тенга появилось изумление. Лицо Мура оставалось бесстрастным.

— Ну… я полагаю… кое-что… вы могли бы сделать, — промямлил Тенг.

Мур широко улыбнулся и перевел разговор в другое русло. Его позабавило сочувственное выражение на лице человека, который видел его впервые в жизни. Сочувственное и испуганное.

— Да, картина прогресса всегда вдохновляет, — задумчиво произнес Мур. — Причем настолько, что хочется вернуться к прежней работе. К счастью, мне это ни к чему, я вполне обеспечен. И все же, видя, как разросся комплекс за годы твоего отсутствия, как далеко шагнула разработанная тобой технология, нельзя не испытывать ностальгии. Теперь тут столько зданий, что мне их и за неделю не обойти, и все они заполнены новейшим и надежнейшим оборудованием. Я просто в восторге. А вам нравится здесь работать?

— Да. — Тенг вздохнул. — Насколько вообще работа может нравиться. Скажите, вы летели сюда с намерением переночевать? У нас есть гостиница для сотрудников, там вас с радостью примут. — Он посмотрел на часы-луковицу, висящие у него на груди.

— Благодарю, но мне пора возвращаться. Дела, знаете ли. Я просто хотел укрепить свою веру в прогресс. Спасибо вам за экскурсию, и спасибо вашему веку.

На всем пути до Бермуд, в году Две тысячи семьдесят восьмом от Р.Х., неутомимо потягивая мартини, Мур повторял про себя: цепь времен соединена.

— Все-таки решилась? — спросила Мэри Мод, осторожно выпрямляя спину под складками пледа.

— Да.

— Почему?

— Потому что я не хочу уничтожать то, что мне принадлежит. У меня и так почти ничего нет.

Дуэнья тихо фыркнула, будто эти слова рассмешили ее.

— Корабль идет по бездонному морю к таинственному Востоку, задумчиво произнесла она, обращаясь к любимой собачке, — но то и дело бросает якорь. Почему? Ты не знаешь, а? Чем это объясняется? Глупостью капитана? Или второго помощника? — Она поглаживала собачку, словно и впрямь ждала от нее ответа.

Собачка молчала.

— Или неукротимым желанием повернуть вспять? — допытывалась Дуэнья. Возвратиться домой?

Ненадолго повисла тишина. Затем:

— Я живу, переезжая из дома в дом. Эти дома зовутся часами. Каждый из них прекрасен, но не настолько, чтобы хотелось побывать в нем снова. Позволь, я угадаю слова, которые вертятся у тебя на языке. «Я не хочу замуж, и я не намерена покидать Круг. У меня будет ребенок…» Кстати, мальчик или девочка?

— Девочка.

— «У меня будет дочка. Я поселю ее в роскошном особняке, обеспечу ей славное будущее и успею вернуться к весеннему фестивалю». — Она всматривалась в поливу собачки, как факир в глубину хрустального шара. Ну что, хорошая я гадалка?

— Да.

— Думаешь, это удастся?

— Не вижу причин…

— Скажи, какая роль уготована ее гордому отцу? — допытывалась старуха. — Сочинять для нее сонеты или мастерить механические игрушки?

— Ни то, ни другое. Он вообще не узнает о ней. Он будет спать до весны, я — нет. И она не будет знать, кто он.

— Чем дальше в лес, тем больше дров.

— Это почему же?

— Потому что не пройдет и двух месяцев по календарю Круга, как она станет женщиной, и, возьму на себя смелость предсказать, красивой женщиной. Потому что у нее будут для этого деньги.

— Разумеется.

— И, поскольку ее родители — члены Круга, ее обязательно примут в Круг.

— Может быть, она этого не захочет.

— Исключено. Оставь подобные сантименты тем, кому путь сюда заказан. Захочет, не сомневайся. Все хотят. Хирурги сделают ее красавицей, и я, возможно, сумею добиться ее приема вопреки моим собственным правилам. В Кругу она встретит много интересных людей: поэтов, инженеров, собственную мать…

— Нет! Я бы ее предупредила!

— Ага! Ответь-ка мне, что это: боязнь кровосмешения, вызванная неуверенностью в собственных чарах, или что-нибудь другое?

— Прошу тебя! Зачем ты говоришь эти ужасные слова?

— Затем, что ты, к сожалению, вышла из-под моего контроля. До сих пор ты была превосходным символом Круга, ныне же твои устремления далеки от тех, что свойственны олимпийским богам. Глядя на тебя, люди подумают так: «Боги — все равно что школьники. Несмотря на легион врачей, который их обслуживает, они бессильны перед физиологией». Принцесса, в глазах всего мира ты — моя дочь, ибо Круг — это я. Поэтому прими материнский совет. Уйди. Не настаивай на продлении контракта. Выйди замуж и проспи несколько месяцев. Весной твой срок истечет, а до тех пор ты поспишь с перерывами в «бункере». А мы тем временем позаботимся о романтической окраске твоего ухода. О ребенке не беспокойся: «холодный сон» ему не повредит. Подобные случаи уже были. Если не согласна, я по-матерински предостерегаю тебя: ты будешь исключена немедленно.

— Ты не посмеешь!

— Прочитай свой контракт.

— Но зачем?! Ведь никто бы не узнал.

Вспыхнули ацетиленовые горелки.

— Глупая куколка! Твое представление об окружающем мире фрагментарно и наивно. Если бы ты знала, насколько он изменился за последние шестьдесят лет. С той минуты, как кто-нибудь из нас открывает глаза у себя в «бункере», и до того мгновенья, когда он, усталый, ложится спать после очередного Бала, за ним следят все средства массовой информации. Сейчас в арсенале охотников за жареными фактами гораздо больше шпионских устройств, чем на твоей голове — красивых волос. Мы не можем всю жизнь прятать твою дочь от журналистов. Не станем и пытаться. Даже в том случае, если ты решишься на аборт, у нас будет достаточно проблем с прессой, хотя наши служащие — не из тех, кого можно разговорить с помощью взятки или алкоголя. Итак, я жду твоего решения.

— Мне очень жаль.

— Мне тоже.

Молодая женщина встала и направилась к выходу. Возле двери ей показалось, будто она слышит поскуливание китайской собачки.

За аккуратной живой изгородью намеренно запущенного сада начиналась грунтовая дорожка. Она сбегала по склону холма, петляя, словно капризная река, местами исчезая в зарослях розы «Форсайт», ныряя в волны гинкго, над которыми реяли чайки. Надо было пройти по этой тропинке не меньше тысячи футов, чтобы добраться до искусственных развалин, находившихся в двухстах футах ниже Обители Сна.

Развалины занимали добрый акр склона холма. В джунглях сирени среди колоколов ив виднелись потрескавшиеся фронтоны, полуосыпавшиеся бордюры, накренившиеся или вовсе поваленные колонны, безликие и безрукие статуи и относительно редкие груды обломков. Тропа постепенно расширялась и, наконец, исчезала там, где прибой Времени стирал навеваемое руинами memento mori, и где брели мужчина и женщина из Круга. Руины, казалось, околдовывали, заставляя забыть о времени, и мужчина, обводя руины взглядом, мог бы сказать: «Я старше, чем все это», а его спутнице могла сказать в ответ: «Когда-нибудь мы снова придем сюда, и ничего этого уже не будет». Но она молчала, шагая вслед за ним по щебню, туда, где посреди высохшего фонтана ухмылялся варварски изувеченный Пан и где начиналась другая тропа, не запланированная создателями сада и появившаяся совсем недавно; там желтела вытоптанная трава и густо рос шиповник. Мужчина и женщина приблизились к стене, отделявшей развалины от берега, перебрались сквозь пролом, как коммандос, чтобы взять приступом полоску пляжа длиной в четверть мили. Здесь песок был не так чист, как на городских пляжах, где его раз в три дня заменяли свежим, зато тени здесь были удивительно резкими, а у воды лежали плоские камни, удобные для раздумий.

— А ты обленилась, — заметил он, сбрасывая туфли и зарывая пальцы ног в холодный песок. — Не захотела идти в обход.

— Да, я обленилась, — согласилась она.

Они разделись и направились к воде.

— Не толкайся!

— Вперед! Наперегонки до скал!

На этот раз он победил.

Они нежились на лоне Атлантики, как самые обычные купальщики любой эпохи.

— Кажется, я могла бы остаться здесь навсегда.

— Сейчас холодные ночи. К тому же, здесь часто бывают шторма. Запросто может унести в море.

— Если бы всегда было, как сейчас, — поправилась она.

— «Verweile doch, du bist so schon», — процитировал он. — Помнишь Фауста? Он проиграл. Проиграет и Спящий. Я тут как-то перечитывал Юнгера… Эй! В чем дело?

— Ни в чем.

— Девочка, что-то тут не так. Я же вижу.

— Какая тебе разница?

— Что значит — какая разница? Ну-ка, выкладывай!

Ее рука, словно мост, перекинулась через маленькое ущелье между каменными плитами и нашла его руку. Он повернулся набок, с тревогой глядя на влажный атлас ее волос, смеженные веки, впалые пустыни щек и кроваво-красный оазис рта. Она сильнее сжала его руку.

— Давай останемся здесь навсегда, несмотря на холод и шторма.

— Ты хочешь сказать…

— Что мы можем сойти на этой остановке.

— Понятно. Но…

— Но тебе этого не хочется? Тебе нравится этот великий розыгрыш?

Он отвернулся.

— Кажется, в ту ночь ты был прав.

— В какую ночь?

— Когда сказал, что нас дурачат. Что мы — последние люди на Земле, и пляшем перед пришельцами, которые наблюдают за нами по непостижимым для нас причинам. Кто мы, как не образы на экране осциллографа? Мне смертельно надоело быть предметом изучения.

Он не отрываясь глядел в море.

— Мне сейчас очень нравится в Круге, — сказал он. — Поначалу я был к нему амбивалентен. Но несколько недель, то есть лет, тому назад я побывал на своем прежнем рабочем месте. Теперь там все иначе. Масштабнее. Совершеннее. И дело не в том, что там появились устройства, о которых пятьдесят-шестьдесят лет назад я даже мечтать не смел. Пока я там находился, меня не оставляло странное чувство… Я общался с малюткой Тенгом, главным технологом, который по части болтовни не уступит Юнгеру. Я не слушал его, а просто смотрел на все эти тандем-резервуары и узлы механизмов, и внезапно понял, что когда-нибудь в одном из этих корпусов, среди сумрака и блеска нержавеющей стали, из стекла, пластика и пляшущих электронов будет создано нечто. И это нечто будет таким прекрасным, что мне очень хотелось бы присутствовать при его рождении. Это было всего лишь предчувствие; я не назову его мистическим опытом или чем-нибудь в этом роде. Но если бы то мгновение осталось со мной навсегда… Как бы там ни было, Круг — это билет на спектакль, который я мечтаю посмотреть.

— Милый, в сердце человека живут ожидание и воспоминания, но не мгновения…

— Может быть, ты и права. — Наклонясь над водой, Мур поцеловал кровь ее рта.

— «Verweile doch…
…du bist so schon…»
…Они танцевали…
…На Балу, завершающем все Балы…
Заявление Леоты Мэйсон и Элвина Мура ошеломило Круг, собравшийся в канун Рождества. После роскошного обеда и обмена яркими и дорогими безделушками погасли огни. Гигантская новогодняя елка, венчающая прозрачный пентхауз, сияла в каждой растаявшей снежинке на стекле потолка, словно Галактика в миниатюре.

Все часы Лондона показывали девять вечера.

— В Рождество — свадьба, в канун Крещения — развод, — сказал кто-то во тьме.

— Что они будут делать, если их вызовут на «бис»? — шепотом сказал другой.

Кто-то захихикал, затем несколько голосов фальшиво и нестройно затянули рождественский гимн.

— Сегодня мы в центре внимания, — усмехнулся Мур.

— Когда мы с тобой танцевали в «Сундуке Дэви Джонса», они корчились и блевали на пол.

— Круг нынче не тот, что прежде, — заметил он. — Совсем не тот. Сколько появилось новых лиц? Сколько исчезло знакомых? Куда уходят наши люди?

— На кладбище слонов? — предположила она. — Кто знает?

Мур продекламировал:

— «Сердце — это кладбище дворняг,

Скрывшихся от глаз живодера.

Там любовь покрыта смертью, как глазурью,

И псы сползаются туда околевать…»

— Это Юнгер?

— Да. Почему-то вспомнилось.

— Лучше бы не вспоминалось. Мне не нравится.

— Извини.

— А где сам Юнгер? — спросил он, когда мрак рассеялся и люди встали с кресел.

— Наверное, возле чаши с пуншем. Или под столом.

— Под столом ему вроде бы рановато. — Мур поежился. — Между прочим, что мы здесь делаем? Почему ты потребовала, чтобы мы прилетели на этот Бал?

— Потому что сейчас — сезон милосердия и любви…

— И веры, и надежды, — с усмешкой подхватил он. — На сантименты потянуло? Хорошо, я тоже буду сентиментален. Ведь это так приятно.

Он поднес к губам ее руку.

— Прекрати.

— Хорошо.

Он поцеловал ее в губы. Рядом кто-то захохотал.

Она покраснела, но не отстранилась.

— Решила выставить меня на посмешище? — спросил он. — И себя? Учти, я не остановлюсь на полпути. Объясни, зачем мы явились сюда и на весь мир заявили о своем уходе? Мы могли бы просто исчезнуть. Проспали бы до весны, а там…

— Нет. Я — женщина. Для меня Бал, последний в году и в жизни слишком большой соблазн. Мне хотелось надеть на палец твой подарок. Мне хотелось видеть их лица и знать, что в глубине души они нам завидуют. Нашей смелости и, быть может, нашему счастью.

— Ладно. Я пью за это. И за тебя. — Он поднял и осушил бокал. В павильоне отсутствовал камин, куда можно было бы его красиво бросить, поэтому Мур поставил его на стол.

— Потанцуем? Я слышу музыку.

— Подожди. Посиди спокойно, выпей еще.

Когда все часы Лондона пробили одиннадцать, Леота поинтересовалась, где Юнгер.

— Ушел, — ответила ей стройная девушка с фиолетовыми волосами. Сразу после ужина. Наверное, несварение желудка. — Она пожала плечами. — А может, отправился на поиски «Глобуса».

Леота нахмурилась и взяла со стола бокал.

Потом они танцевали… Мур не видел павильона, по которому он двигался в танце, не замечал сотен безликих теней… Для него они были персонажами прочитанной и закрытой книги. Сейчас для него существовали только танец и женщина, которую он держал в объятьях.

«Я добился, чего хотел, — подумал он, — и, как прежде, хочу большего. Но я преодолею себя».

Стена павильона были облицованы зеркалами. В них кружились сотни Элвинов Муров и Леот Мэйсон. Так они кружились вот уже семьдесят с лишним лет, на всех Балах Круга: в «Небесном Приюте» среди тибетских снегов и в «Сундуке Дэви Джонса», на околоземной орбите и в плавучем дворце Канаяши, в пещерах Карлсбада и древнем дельфийском храме. Но этот рождественский Бал был для них последним. «Спокойной ночи, леди, спокойной ночи, леди…»

Леота молчала, прижимаясь к Муру. Ее дыхание обручем охватывало его шею.

«Спокойной ночи, спокойной ночи, спокойной ночи», — слышал он собственный голос.

Они ушли в полночь, с первыми ударами колоколов. Садясь в такси, Мур сказал водителю, что они устали и решили вернуться пораньше.

Они объехали стратокрейсер и высадились возле «Стрелы», на которой прилетели сюда. Ступая на пушистое белое руно, покрывающее взлетно-посадочную площадку, они приблизились к меньшему кораблю и поднялись по трапу.

— Может быть, сделать освещение более ярким? Или, наоборот, менее ярким? — спросил голос, когда Лондон с его часами и знаменитым мостом исчез во мраке.

— Менее.

— Может быть, желаете поесть? Или выпить?

— Нет.

— Не хотите ли еще чего-нибудь? — Пауза. — Например, послушать научную статью на любую интересующую вас тему? — Пауза. — Или что-нибудь из художественной прозы? — Пауза. — Или из поэзии? — Пауза. — Не угодно ли просмотреть каталог мод? — Пауза. — Или вы предпочитаете музыку?

— Музыку, — выбрала Леота. — Легкую. Не такую, как ты любишь, Элвин.

Мур задремал. Минут через десять он услышал:

«Наш хрупкий
Волшебный клинок
С огненной рукоятью
Рассекает мрак
Под крошечной меткой
Полярной звезды,
Обрезая заусенцы
Миниатюрной геенны,
Разливая свет,
От которого не светлей.
Бусины песенных строк,
Летящие на острие клинка,
Вылущиваются, выскакивают
И нанизываются на нитку
Идиотской темы.
Сквозь хаос,
Выпущенный на волю
И теснящий злосчастную логику,
Черные нотные знаки
Несутся наперегонки с огнем».
— Перестань, — пробормотал Мур. — Мы не просили читать.

— Я не читаю, — возразили ему. — Я сочиняю.

Мур повернулся на голос, и кресло мгновенно изменило конфигурацию. В нескольких рядах от него с подлокотника кресла в проход свешивались чьи-то ноги.

— Юнгер?

— Нет, Санта-Клаус. Ха-ха!

— Что ты здесь делаешь? Тоже решил вернуться пораньше?

— Ты сам ответил на свой вопрос.

Фыркнув, Мур уселся в прежнюю позу. Рядом с ним ровно дышала Леота. Ее кресло превратилось в кровать.

Мур смежил веки, но присутствие Юнгера не давало ему вернуться в приятную дремоту. Он услышал вздох и нетвердые шаги, но не открывал глаз, надеясь, что Юнгер упадет и уснет. Но поэт не упал.

Внезапно по салону раскатился торжественный и жуткий баритон:

— В больнице святого Иа-акова я детку свою отыскал. Холодная, милая, сла-авная лежала на длинном столе…

Мур ударил левой, целя в солнечное сплетение. Промахнуться было невозможно, но удар получился слишком замедленный. Юнгер успел поставить блок и с хохотом отступил.

Леота села и потрясла головой.

— Что ты здесь делаешь?

— Сочиняю, — ответил Юнгер. — Сам. — И добавил: — С Рождеством.

— Иди к черту! — буркнул Мур.

— Мистер Мур, я поздравляю вас с женитьбой!

— Спасибо.

— Позвольте поинтересоваться, почему я не был приглашен.

— Мы решили не праздновать.

— Леота, это правда? Старого товарища по оружию не пригласили на свадьбу только потому, что он слишком неказист на ваш утонченный вкус?

Леота кивнула. Она уже окончательно проснулась.

Юнгер ударил себя по лбу.

— О! Я ранен в самое сердце!

— Почему бы тебе не убраться туда, откуда пришел? — вспылил Мур. Спиртного там — море разливанное.

— Не могу же я присутствовать на рождественской мессе в состоянии алкогольного опьянения…

— Ты и на заупокойную мессу способен прийти в стельку пьяным.

— Это намек, что вам с Леотой хотелось бы побыть наедине? Я понял.

Он повернулся и побрел по проходу. Спустя некоторое время Мур услышал его храп.

— Надеюсь, больше мы его никогда не увидим, — хмуро произнесла Леота.

— Почему? Он же безобидный пьяница.

— Безобидный? Он нас ненавидит. Потому что, в отличие от него, мы счастливы.

— По-моему, он счастлив только в те минуты, когда ему тошно, — с улыбкой сказал Мур. — И когда падает температура. Юнгер любит «холодный сон», потому что он похож на кратковременную смерть. Однажды он сказал, что член Круга умирает много раз. Потому-то он и вступил в Круг.

Помолчав с минуту, Мур спросил:

— Ты говоришь, более длительный период сна не повредит?

— Да. Никакого риска.

Тем временем на одном из Бермудских островов Рождество выгнали в прихожую, потом — за порог. Дрожа, как продрогшая собака, стояло оно за дверью, ведущей в их мир. В мир Леоты, Мура и Юнгера.

А на борту «Стрелы», летящей против времени, Мур вспоминал далекий новогодний бал. Женщина, которую он полюбил на том балу, сидела теперь рядом с ним. Он вспомнил другие праздники Круга и подумал, что мог бы пропустить их, ничего не потеряв. Он вспомнил «Аква Майнинг», где еще несколько месяцев тому назад работал главным технологом, и решил, что теперь эта профессия не для него. Все-таки он был прав: цепь времен порвалась, и соединить ее он не может. Он вспомнил свою прежнюю квартиру, где не бывал с тех пор, как вступил в Круг, вспомнил близких ему людей, в том числе Диану Деметрикс, и подумал, что вне Круга у него не будет никого, кроме Леоты. Из его знакомых. Только Уэйн Юнгер неподвластен старению, ибо он — на службе у вечности. Но и он, возможно, решится выйти из Круга, откроет бар и соберет собственный Круг из отбросов общества.

Внезапно Мур ощутил невыразимую усталость и тоску. Он заказал призрачному слуге мартини и протянул руку к нише, в которой появился бокал. Потягивая коктейль, он сидел и размышлял о мире, над которым летела его «Стрела».

Надо быть как все, решил он. Мур не знал современного мира — ни его законов, ни искусства, ни морали. Типичный представитель Круга, он реагировал, в основном, на цвет, движение, удовольствие и изысканную речь; его познания в науке безнадежно устарели. Он был богат, но всеми его финансами ведал Круг. Он располагал только универсальной кредитной карточкой, которая, правда, позволяла ему приобретать любые товары и услуги. Периодически он проверял свои счета и балансовые ведомости, убеждаясь, что о деньгах можно не беспокоиться. Но все же он не мог избавиться от тревоги, размышляя о своем возвращении в мир смертных. Наверное, они сочтут его занудой, ханжой, клоуном, каким он выглядел этим вечером. И самое страшное: теперь его человеческая сущность не будет скрыта под лоском Круга.

Юнгер храпел. Леота дышала тихо и ровно. «Стрела» достигла Бермудского архипелага и опустилась на один из островов.

— Прогуляться не хочешь? — спросил Мур жену возле трапа.

— Извини, дорогой, я устала, — ответила она, глядя на Обитель Сна.

— А я еще не готов.

Леота повернулась к нему. Он поцеловал ее.

— Спокойной ночи, милая. До встречи в апреле.

— Апрель — самый жестокий месяц, — заметил Юнгер. — Пошли, инженер. Пройдемся до стоянки ракетомобилей.

Они пересекли взлетно-посадочную площадку и вышли на широкую дорогу, ведущую к гаражу. Ночь была прозрачна, словно хрусталь, звезды сверкали как елочная мишура, а орбитальный бакен — как золотой самородок на дне омута.

— Хорошая ночь для прогулки.

Мур что-то проворчал в ответ. Порыв ветра осыпал его щеку тлеющими крупицами табака. Поэт хлопнул его по плечу.

— Пошли в город, а? Это сразу за холмом. Дойдем пешком.

— Нет, — процедил сквозь зубы Мур.

Они двинулись дальше.

— Не хочется сегодня быть одному, — признался Юнгер возле гаража. Такое чувство, будто я напился вытяжки из столетий и неожиданно обрел мудрость, которая никому не нужна… Я боюсь…

— Все, — перебил Мур. — Пора прощаться. Ты поезжай дальше, а мы сойдем здесь. Желаю приятно развлечься.

Они не пожали друг другу руки. Мур проводил поэта взглядом до гаража, повернулся и зашагал по подстриженному газону к саду. Ориентироваться в зарослях было трудно, и вскоре Мур заблудился. Поплутав, он все же выбрался из чащи на поляну, залитую звездным светом, где высились руины, где тени двигались, когда менялось направление ветра.

Под ногами хрустела сухая трава. Мур уселся на поваленную колонну и раскурил трубку.

Вскоре от холода заныли пальцы, но Мур не двигался. Ему хотелось вмерзнуть в пейзаж, стать памятником самому себе. Он призывал дьявола, предлагая ему душу в обмен на возможность вернуться с Леотой в родной Фриско и заняться прежним делом. У него, как у Юнгера, возникло ощущение, будто он постиг мудрость веков, которой невозможно найти применение.

Наконец, ледяной ветер согнал его с места. Мур перебрался к фонтану, над которым возвышался не то спящий, не то мертвый Пан. «Холодный сон» богов, — подумал он. — Когда-нибудь Пан проснется и заиграет на свирели, и лишь ветер среди высоких колонн будет вторить ему, да шаркающая поступь встревоженного робота-смотрителя. К тому времени люди позабудут мелодии праздников. В крови самых злобных и раздражительных из них врачи найдут вирус злобы и раздражительности и создадут против него вакцину. И машина легкомыслия, лишенная эмоций, будет постоянно генерировать в сердцах людей, погруженных в сладкие сны, ощущение радости. И не найдется среди потомков Аполлона никого, кто сможет повторить хотя бы древний клич, разносившийся над водами Понта много рождественских ночей тому назад.

Мур подумал, что напрасно поспешил расстаться с Юнгером. Сейчас ему казалось, он видит мир глазами этого человека. Поэт явно боялся будущего. «Но все-таки, почему он не уходит из Круга? Может быть, получает мазохистское наслаждение, видя, как сбываются его ледяные пророчества?»

Стряхнув с себя оцепенение, Мур направился к каменной ограде сада. Замерзшие пальцы ног болели, и он побежал трусцой.

Наконец, он остановился. Перед ним лежал мир, похожий на ведро, заполненное водой. В воде отражались звезды. Мур стоял на ржавом краю ведра и глядел на каменные плиты, на которых они с Леотой загорали несколько дней (месяцев) тому назад. В тот раз он рассказывал ей о своих агрегатах. Он по-прежнему верил, что когда-нибудь его детища превратятся в огромные и прекрасные сосуды для жизни. Но сейчас он, как и Юнгер, опасался, что к тому времени мир утратит что-то очень важное, и чудесные новые сосуды, увы, будут заполнены не до краев. Он убеждал себя, что Юнгер ошибается, что своенравный век вовсе не обязан осуществлять его вымороченные пророчества, и у Пана, когда он заиграет на свирели, кроме робота-смотрителя найдутся и другие слушатели. Он изо всех сил старался в это поверить.

В океан упала звезда, и Мур посмотрел на часы. Было поздно. Он повернулся и направился к пролому в стене.

В клинике он встретил Джеймсона — высокого, тощего, с кудрями херувима и глазами полной его противоположности. Джеймсон зевал — он уже получил укол снотворного.

— А, Мур, — ухмыльнулся он, глядя, как Мур снимает пальто и фрак и закатывает рукав сорочки. — Решил провести медовый месяц на холодке?

В сухонькой руке врача щелкнул безыгольный инъектор. Мур потер саднящее предплечье.

— Допустим, — ответил он, смерив презрительным взглядом не совсем трезвого Джеймсона. — А тебе какое дело?

— Не пойму я тебя… Знаешь, если бы я женился на Леоте, то ни за какие коврижки не полез бы в «бункер». Разве что…

Из горла Мура вырвалось рычание. Он шагнул к Джеймсону. Тот попятился.

— Я пошутил! — воскликнул он. — Я не хотел…

Мур вздрогнул от боли — врач схватил его за то место на руке, куда был сделан укол.

— Ладно, — сказал Мур. — Спокойной ночи. Проспись хорошенько.

Он шагнул к двери. Врач разжал пальцы. Мур опустил рукав сорочки и снял с вешалки фрак и пальто.

— Совсем свихнулся! — крикнул ему вдогонку Джеймсон.

Идти в «бункер» Муру не хотелось. Если бы не встреча с Джеймсоном, он провел бы в клинике полчаса, ожидая, пока подействует укол.

Он прошел по широким коридорам к лифту, поднялся на этаж, где находились «бункеры». Возле двери в свой «бункер» он остановился в нерешительности. Здесь ему предстояло проспать три с половиной месяца. На этот раз ему не казалось, что он уснет всего лишь на полчаса.

Он набил трубку табаком. Решено: он выкурит ее в комнате жены, ледяной богини. После укола следовало бы воздержаться от никотина, но Мур, как и все его знакомые курильщики, редко выполнял эту рекомендацию врача.

Мур пошел дальше по коридору и услышал вдруг частый стук. Он затих, едва Мур свернул за угол, затем возобновился. Через секунду снова наступила тишина.

Мур остановился возле двери в «бункер» Леоты. Сжимая в зубах черенок трубки, достал авторучку, зачеркнул на табличке фамилию «Мэйсон» и написал: «Мур». Дописывая последнюю букву, он снова услышал стук.

Он доносился из комнаты Леоты.

Мур отворил дверь, шагнул вперед и застыл как вкопанный. В комнате спиной к нему стоял мужчина с киянкой в поднятой руке. Мур услышал его бормотание:

— …Розмарином прекрасное ее осыпьте тело… Унесите ее в наряде подвенечном в церковь…

Мур стрелой метнулся к мужчине, схватил его за руку и вырвал киянку. Потом изо всех сил ударил его кулаком в челюсть. Юнгер ударился об стену и сполз на пол.

— Леота! — сказал Мур. — Леота…

Перед ним в заиндевелом саркофаге лежала белая статуя паросского мрамора. Крышка саркофага была поднята. Тело молодой женщины успело приобрести твердость камня, и на груди, пробитой колышком, не выступило крови. Только трещины и сколы, как на камне.

— Нет! — прошептал Мур.

Колышек был изготовлен из очень твердой синтетической древесины кокоболо, или из квебрахо, или из лигнум-вита. Он не сломался…

— Нет! — повторил Мур.

Ее лицо в облаке волос цвета алюминия было безмятежным. На безымянном пальце Мур увидел кольцо — его свадебный подарок.

В углу послышалось бормотанье.

— Юнгер, — еле слышно произнес Мур, — зачем… ты… это сделал?

— Вампир, — невнятно ответил поэт. — …Завлекает мужчин на свой «Летучий голландец» и веками пьет из них кровь… Она — это будущее. Богиня с виду, а душа — как безжизненная пустыня… — Он уныло забубнил: «Счастливей та, что рано умерла… Утрите ваши слезы… Розмарином…» Она хотела оставить меня висящим в пустоте… А я не мог спрыгнуть с карусели, и у меня не было обручального кольца… Но никому не дано потерять того, что потерял я… «… И как велит обычай, унесите ее в наряде подвенечном в церковь…» Я думал, она вернется ко мне, когда устанет от тебя.

Мур двинулся к нему, и Юнгер закрыл лицо ладонями.

— Для инженера будущее…

Мур ударил его киянкой по голове. Затем еще и еще раз. Потом перестал считать — в ту минуту его память не удерживала числа больше трех.

Потом он вышел из комнаты с киянкой в руке и побежал по коридорам мимо дверей, похожих на незрячие глаза, по ступенькам давно нехоженой лестницы…

Выбегая из парадной Обители Сна, он услышал, как кто-то зовет его по имени. Но не остановился, даже когда выбился из сил, лишь перешел на шаг. Рука онемела, в боку кололо, легкие горели. Он взобрался на холм, постоял на вершине и спустился по другому склону.

Улицы Бального Города — дорогостоящего курорта, опекаемого Кругом были безлюдны, но окна светились, а за ними блестели елочные игрушки и мишура. Откуда-то доносились пение и смех. Услышав их, Мур еще острее ощутил одиночество. Ему казалось, что это не он сам, а его душа, покинувшая тело, бредет по ночным улицам. «Наверное, это действует снотворное», — подумал он.

Ноги заплетались, веки словно налились свинцом. Мур с трудом преодолевал соблазн рухнуть в ближайший сугроб и уснуть. Заметив неподалеку церковь, он свернул к ней. Людей внутри не оказалось, но в церкви все же было теплей, чем на улице. Он приблизился к алтарю, на котором горело множество свечей, и, прислонясь к спинке церковной скамьи, долго рассматривал икону, изображающую сцену в хлеву: младенца, его мать и отца, ангелов и любопытный скот. Потом из его горла вырвалось клокотание, и он запустил в икону киянкой. Ругаясь и плача, он прошел шагов десять вдоль стены и сполз на пол, царапая ногтями штукатурку.

Его нашли в ногах у распятого Христа.

По пробуждении Мур обнаружил, что со времен его молодости судопроизводство значительно ускорилось. Этого требовали обстоятельства: население Земли так выросло в числе, что судьям, рассматривай они каждое дело с прежней тщательностью, пришлось бы трудиться круглые сутки.

Обвиняемый предстал перед судом в десять вечера, через два часа после пробуждения. Слушание длилось менее четверти часа. От защиты Мур отказался. Присяжные единогласно признали его виновным, и судья, не отрывая глаз от стопки бумаг, лежащей перед ним на столе, вынес смертный приговор.

Мур покинул зал суда и вернулся в камеру, где его ждал последний ужин. Впрочем, ел он или нет, он не запомнил. Процесс ошеломил его. Перед этим у него побывал адвокат от Круга, выслушал его со скучающим видом и, упомянув какое-то «символическое наказание», посоветовал отказаться от защиты и признать за собой вину. Взяв с него расписку об отказе, адвокат ушел, и Мур до самого суда не разговаривал ни с кем, кроме своих тюремщиков. И вот теперь его осудили на смерть за расправу над убийцей его жены! Его разум отказывался осознать справедливость этого приговора. И все же, машинально пережевывая пищу, Мур не испытывал страха перед близкой гибелью. Он просто не мог в это поверить.

Через час его отвели в тесную камеру без окна, с единственным глазком из толстого стекла в металлической двери. Он уселся на скамью, и тюремщики в серой униформе вышли, заперев дверь.

Вскоре он услышал шипение и почуял незнакомый запах, а еще через несколько секунд он катался по полу, заходясь от кашля. Мур кричал, представляя Леоту, неподвижно лежащую в «бункере», а в мозгу у него звучал глумливый голос Юнгера: «В больнице святого Иа-акова я детку свою отыскал. Красивая, милая, сла-авная лежала на длинном столе…»

«Неужели он еще тогда замышлял убийство? — вяло подумал Мур. — Не случайно он хотел, чтобы я остался с ним. Боялся, что лопнет нарыв в подсознании…»

Мур понял, что никогда не узнает правды. Огонь из легких пробрался в череп и принялся пожирать мозг.

Придя в сознание, он не шевелился, измотанный до предела. Он лежал на койке под льняным покрывалом.

— …Пусть это послужит вам уроком, — звучал голос в головных телефонах.

Мур открыл глаза. Судя по всему, он находился в клинике на одном из этажей Обители Сна. Возле койки сидел Франц Эндрюс, адвокат, посоветовавший ему не отпираться на суде.

Мур вяло помотал головой, стряхивая наушники.

— Как самочувствие? — спросил Эндрюс.

— Великолепное. Хотите предложить партию в теннис?

Адвокат улыбнулся одними глазами.

— Я вижу, символическая кара сняла бремя с вашей души.

— О! Эти слова объяснили мне все, — произнес Мур с кривой улыбкой. Но все-таки, я не понимаю, зачем вообще нужна была какая-то кара? Ведь этот рифмоплет убил мою жену.

— Он заплатит за это сполна, — пообещал Эндрюс.

Мур повернулся набок и вгляделся в невыразительное лицо собеседника. Коротко остриженные волосы Эндрюса были тронуты сединой, умные глаза смотрели не мигая.

— Что вы сказали? Нельзя ли повторить?

— Пожалуйста. За свое преступление Юнгер заплатит сполна.

— Так он жив?

— Жив-здоров и находится в двух этажах над вами. Но для казни он еще слабоват. Скоро он окончательно поправится, и тогда…

— Он жив! — повторил Мур. — Жив! Так за что же меня наказали, черт бы вас побрал?!

— Как это — за что? Вы же убили человека! — раздраженно ответил Эндрюс. — Тот факт, что врач успел его оживить, вовсе не снимает с вас вины. Убийство совершено. Именно для таких случаев и существует символическая кара. В следующий раз вы как следует подумаете, прежде чем хвататься за молоток.

Мур попытался подняться. Не получилось.

— Ну-ну, не торопитесь. Вам надо провести в постели еще несколько дней. Ведь вас только вчера оживили.

Мур хихикнул. Потом захохотал. Наконец, он всхлипнул и умолк.

— Теперь вам легче?

— Легче, — прохрипел Мур. — Какая кара ждет Юнгера?

— Газовая камера. То же, что перенесли вы, если будет доказана его невменяемость в момент…

— Тоже символически? Или совсем?

— Разумеется, символически.

Из того, что произошло потом, Мур запомнил только крик врача, чьего присутствия он прежде не замечал, щелчок безыгольного инъектора и резкую боль в плече.

Проснувшись, он почувствовал себя окрепшим. В стену перед ним упирался узкий солнечный луч. Возле койки в прежней позе сидел Эндрюс.

Мур молчал, выжидающе глядя на адвоката.

— Мне сообщили, что вы плохо ориентируетесь в ситуации, — заговорил адвокат. — Я думал, вы знаете, что такое символическая кара. Вынужден просить у вас прощения. Видите ли, подобные случаи крайне редки, в моей практике это первый. Я полагаю, вам известны обстоятельства неумышленного убийства вашей жены мистером Юнгером…

— Неумышленного?! О, черт! Это случилось на моих глазах! Он вбил кол ей в сердце! — У Мура сорвался голос.

— Все не так просто. Видите ли, этот случай не имеет прецедента. Вопрос стоял так: либо Юнгеру будет вынесен приговор сейчас, с учетом сегодняшних обстоятельств, либо он пролежит в «бункере» до операции, после которой причиненный им вред получит окончательную оценку. Мистер Юнгер дал добровольное согласие на второй вариант и, следовательно, вопрос снят. Он будет спать до тех пор, пока хирургическая техника не усовершенствуется настолько…

— Какая еще техника? — Впервые после Рождества мозг Мура пробудился полностью. Он понял, что сейчас услышит.

Эндрюс поерзал на стуле.

— Видите ли, у мистера Юнгера… э-э… своеобразное, я бы сказал, поэтическое представление о том, где у человека сердце. Это чистая случайность, что он задел левый желудочек. Но врачи утверждают, что это поправимо. Плохо другое: будучи направлено под углом, острие колышка задело позвоночник. Два позвонка разбиты, еще несколько треснули, поврежден спинной мозг.

Мур снова впал в прострацию. Конечно же, Леота не умерла. Но она и не жива. Она спит «холодным сном». Искорка жизни будет теплиться в ней до самого пробуждения. Тогда, и только тогда она умрет. Если…

— …осложняется ее беременностью и тем, что для разогрева тела до температуры, при которой возможна операция, необходимо время… — говорил Эндрюс.

— Когда ее будут оперировать?

— Сейчас этого нельзя сказать наверняка. Видите ли, методика еще не проверена на практике. Уже сейчас врачи способны устранить по одному все негативные факторы, но в совокупности и в предельно сжатый срок… Надо исцелить сердце, позвоночник, спасти ребенка, причем с помощью экспериментальной техники…

— Когда? — настаивал Мур.

Эндрюс пожал плечами.

— Врачи этого пока не говорят. Может, через месяц, а может, через несколько лет. Пока ваша жена в «бункере», ей ничего не грозит…

Мур не слишком вежливо попросил адвоката уйти.

На другой день он встал с кровати, несмотря на головокружение, и сказал врачу, что не ляжет, пока не повидает Юнгера.

— Но ведь он в тюрьме, — возразил врач.

— Неправда! Адвокат сказал, что он здесь.

Через полчаса Муру разрешили посетить Юнгера. Его сопровождали Эндрюс и два санитара.

— Боитесь, что символическое наказание не удержит меня от убийства? — ухмыльнулся Мур.

Эндрюс промолчал.

— Не бойтесь. Я слишком слаб. К тому же, у меня нет молотка.

Эндрюс постучал в дверь, и они вошли.

Юнгер в белом тюрбане из бинтов восседал на подушках. На стеганом покрывале перед ним лежала закрытая книга. Он смотрел за окно, в сад.

— Доброе утро, сукин ты сын.

Юнгер обернулся.

— Прошу.

Мур вложил в приветствие всю злобу, накопившуюся в душе, и теперь не знал, что еще сказать. Он уселся на стул возле кровати, достал трубку и, вспомнив, что не захватил табак, принялся ковырять в чашечке ногтем. Эндрюс и санитары делали вид, будто не смотрят на него.

Мур сунул в рот пустую трубку и поднял глаза.

— Мне очень жаль, — сказал Юнгер. — Ты способен в это поверить?

— Нет.

— Она — это будущее. Я вбил в ее сердце кол, но все же она не мертва. Врачи говорят, она выздоровеет. Она будет красивей, чем прежде. — Он вздрогнул и потупился.

— Если для тебя это послужит утешением, знай, — продолжал он, — что я страдаю и буду страдать всю жизнь. Нет на свете гавани для моего «Летучего голландца». Я буду плыть на нем, пока не умру среди чужих людей. — Жалко улыбаясь, он посмотрел на Мура. — Ее спасут! Она будет спать, пока врачи не подготовятся к операции. Потом вы соединитесь навеки, а я… я буду скитаться. И уже никогда не окажусь на твоем пути. Желаю счастья. И не прошу прощенья.

Мур встал.

— Сейчас нам не о чем говорить друг с другом. Но когда-нибудь мы вернемся к этой теме.

Возвращаясь в свою палату, он подумал, что так ничего и не высказал Юнгеру.

— Перед Кругом стоит этический вопрос, и отвечать на него придется мне, — сказала Мэри Мод. — К сожалению, он поставлен правительственными юристами, поэтому, в отличие от многих других этических вопросов, от него нельзя уклониться.

— Он касается Мура и Юнгера? — спросил Эндрюс.

— Не только. Он касается всего Круга, хотя возник он в результате этого конфликта.

Она указала на журнал, лежащий перед ней на столе. Эндрюс кивнул.

— «Вот, агнец Божий», — прочитала она заголовок редакционной статьи, рассматривая фотографию члена Круга, распростертого на полу в церкви. Нас обвиняют, будто мы плодим психопатов всех мастей, вплоть до некрофилов. Тут есть еще один снимок. Мы до сих пор не выяснили, кто его сделал. Здесь, на третьей странице.

— Я видел.

— От нас требуют гарантий, что впредь член Круга, покидая стены Обители навсегда, не утратит свойственной ему фривольности и не впадет в глупую патетику.

— Но ведь это случилось впервые.

— Разумеется. — Она улыбнулась. — Обычно нашим бывшим питомцам хватает такта потерпеть несколько недель, прежде чем их поведение становится антиобщественным. Все они отличаются полной неприспособляемостью к окружающему миру. На первых порах она не так дает себя знать благодаря их богатству. Но этот случай, — она снова показала на журнал, — позволил недоброжелателям упрекнуть нас, что мы либо выбираем не тех людей, либо недостаточно хорошо проверяем состояние их здоровья, прежде чем расстаться с ними. И то, и другое — нелепо. Первое — потому что собеседования провожу я, а второе — потому что нельзя ожидать от человека, сброшенного с небес на землю, что он сохранит свое обаяние и душевное равновесие. Это невозможно, как бы мы его ни натаскивали.

— Но Юнгер и Мур были вполне нормальны и никогда не сводили между собой тесного знакомства. Правда, после того, как их эпоха ушла в историю, они встречались немного чаще, и оба были очень чувствительны к переменам. Но это проблема всего Круга.

Эндрюс промолчал.

— Я пытаюсь подвести тебя к мысли, что этот инцидент — обычная ссора на почве ревности. Я не могла его предвидеть, поскольку любовь женщины непредсказуема. Переменчивый век тут ни при чем. Или я не права?

Эндрюс не ответил.

— Следовательно, проблемы как таковой не существует, — продолжала Дуэнья. — Мы не выгоняем за порог наших домочадцев. Мы просто переселяем в будущее здоровых, одаренных, обладающих вкусом людей нескольких поколений. Единственная наша ошибка в том, что мы не учли извечной проблемы любовного треугольника. Между двумя мужчинами, увлеченными красивой женщиной, всегда возникает антагонизм. Ты согласен?

— Он верил, что умирает на самом деле, — сказал Эндрюс. — У меня не выходит из головы, что он не имел никакого представления о Всемирном Кодексе.

— Это пустяки, — отмахнулась Мэри Мод. — Ведь он жив.

— Видели бы вы его лицо, когда его привезли в клинику.

— Лица меня не интересуют. Слишком уж много я их повидала на своем веку. Давай лучше подумаем, как бы нам решить эту проблему к вящему удовольствию правительства…

— Мир так быстро меняется, что мне скоро самому придется к нему приспосабливаться. Этот бедняга…

— Некоторые вещи остаются неизменными, — возразила Мэри Мод. — Но я догадываюсь, к чему ты клонишь. Очень умно. Мы наймем группу независимых психологов. Они проведут исследования, придут к выводу, что наши люди недостаточно приспособляемы, и порекомендуют нам один день в году отвести психотерапии. Никаких Балов: каждый отдыхает сам по себе. Днем — прогулки, легкие физические упражнения, общение с простыми людьми, необременительные для психики развлечения. Вечером — скромный ужин и танцы. Они полезны снимают напряжение. Я думаю, такой вариант устроит все заинтересованные стороны, — закончила она с улыбкой.

— Наверное, вы правы.

— Разумеется, права. Наши психологи напишут несколько тысяч страниц, ты добавишь к ним две-три сотни собственных, суммируешь данные исследований и, вместе со своей резолюцией, представишь отчет совету попечителей.

Он кивнул.

— В любое время. Это моя работа.

Когда он ушел, Мэри Мод натянула черную перчатку и положила в камин полено. Настоящие дрова с каждым годом дорожали, но она не доверяла современным отопительным устройствам.

За три дня Мур оправился настолько, что врач разрешил ему лечь в «бункер». «Боже, — подумал он, когда снотворное погасило его чувства, какие еще муки ждут меня после пробуждения?»

Впрочем, одно Мур знал наверняка: даже если он проснется в Судный День, его банковские счета будут в полном порядке.

Пока он спал, мир шел своей дорогой…

Сэмюэль Дилэни Время как спираль из полудрагоценных камней

Наложите на столетие оси координат. Выделите квадрант. Третий, если вас не затруднит. Я родился в пятидесятом, ныне — семьдесят пятый.

В шестнадцать меня выпустили из сиротского приюта. Пока я под именем, которым меня там наградили (Харольд Клэнси Эверет; подумать только, сколько кличек побывало у меня с тех пор! но не беспокойтесь: вы знаете меня, кем бы я ни прикинулся), таскался по холмам восточного Вермонта, в моей голове созрело роковое решение.

В те дни я вкалывал на молочной ферме Папаши Майклза. Если бы не «Свидетельство об официальном попечительстве», с которым меня спровадили за порог приюта, не видать бы мне этой работы как своих ушей. А заключалась она в том, что мы с Папашей Майклзом ухаживали за тридцатью тысячами тремястами шестьюдесятью двумя пегими коровами гернзейской породы, мирно дремавшими в стальных гробах. По прозрачным пластмассовым шлангам (ужасно жестким и своенравным в неловких мальчишеских руках) в пищеводы наших питомиц поступал розовый питательный раствор, а электрические импульсы вызывали сокращение мускулов, отчего коровы доились, не просыпаясь, и молоко струилось в стальные баки. Так вот, Решение-с-большой-буквы я принял во второй половине дня, после трех часов изнурительного физического труда, когда стоял в чистом поле, будто «Человек с мотыгой», взирающий сквозь пелену усталости на машинную цивилизацию Вселенной. Мне пришло в голову, что на Земле, Марсе и Внешних Спутниках, где полным-полно народу и всякой всячины, найдется кое-что и для меня. Нечто большее, чем я уже имею. И я решил раздобыть это «нечто».

С этой целью я спер у Папаши Майклза две кредитки, прихватил бутыль с горячительным, которое старый чудак гнал собственноручно, забрался в один из его вертолетов и был таков. Вам случалось в нетрезвом виде сажать на крышу «ПАНАМ» краденый вертолет?

Тюрьма и еще несколько серьезных испытаний научили меня уму-разуму, но все же воспоминание о трех последних часах на молочной ферме — трех часах настоящей жизни — осталось самым ярким. С того дня минуло почти десять лет, и никто уже не называл меня Харольдом Клэнси Эверетом…

Хэнк Кьюлафрой Эклз (рыжеволосый, немного рассеянный, рост шесть футов два дюйма) широким шагом выходит из багажного отделения космопорта. В руке у него небольшой саквояж с вещами, которые ему не принадлежат.

Семенящий рядом Бизнесмен говорит:

— Ох уж эта молодежь! Говорю тебе, возвращайся на Беллону. Согласись: история с малюткой-блондинкой, которую ты мне поведал — еще не причина хандрить и носиться с планеты на планету… и уж тем паче бросать работу.

Хэнк останавливается. Его губы растягиваются в улыбке.

— Видишь ли…

— Я, конечно, не спорю, у вас, молодых, могут быть свои заботы, которых нам, старикам, не понять, но должно же быть чувство ответственности… — Он замечает, что Хэнк остановился возле двери с надписью «М». — А, ну ладно. — Он смущенно улыбается. — Рад был с тобой познакомиться, Хэнк. В этих проклятых полетах всегда приятно потолковать с интересным человеком. Будь здоров.

Хэнк исчезает за дверью, а через десять минут появляется Хармони К. Эвентайд, рост шесть футов ровно (отвалился фальшивый каблук, поэтому пришлось оторвать второй и спрятать оба под кипой бумажных полотенец), волосы каштановые (о чем не знает даже мой парикмахер). Он такой энергичный, такой целеустремленный; он с таким вкусом одевается во все самое безвкусное, что Бизнесмен уже не рискнул бы завести с ним разговор. Он садится в маршрутный вертолет и летит до «ПАНАМ», спрыгивает на крышу (да, ту самую), выходит на Гранд сентрал стейшн и шагает по Сорок второй улице к Одиннадцатой авеню, неся саквояж с вещами, которые мне не принадлежат.

Сквозь вечерний сумрак течет река света. Большой Белый Путь. Я пересекаю его по пластиковым плиткам (по-моему, люди, утопающие в белом сиянии до подбородка, выглядят неестественно), прорываюсь сквозь людской поток, исторгаемый эскалаторами подземки, подподземки и подподподземки (после тюрьмы я восемнадцать с лишним недель шарил здесь по карманам у прохожих и ни разу не попался) и натыкаюсь на стайку смущенных школьниц с горящими лампочками в прическах. Они дружно жуют резинку и хихикают. Смущены они оттого, что на них прозрачные синтетические блузки, только что вновь разрешенные. Я слышал, что вид обнаженной женской груди считается пристойным (как, впрочем, и наоборот) с семнадцатого века. Заметив мой одобряющий взгляд, школьницы хихикают еще громче. «Боже мой, — думаю, — а ведь я в их возрасте ишачил на проклятой молочной ферме…» — и выбрасываю эту мысль из головы.

По треугольному фасаду «Комьюникейшн Инк» вьется светящаяся лента слов — прохожим рассказывают на бейсик инглиш о том, какими средствами сенатор Регина Эйболафия обуздает организованную преступность города. Не могу высказать, до чего же я счастлив, что неорганизован.

Возле Девятой авеню я вношу саквояж в большой, переполненный народом бар. В Нью-Йорке я не был два года, но помню, что в последний раз, когда я сюда наведывался, здесь ошивался очень способный человек, выгодно, быстро и безопасно сбывший вещи, которые мне не принадлежали. Не знаю, удастся ли найти его на этот раз.

Я направляюсь к стойке, протискиваюсь между посетителями, уткнувшими носы в пивные кружки, замечаю тут и там одетых по последней моде и окруженных телохранителями старикашек. Стоит жуткий шум, над головами висят косые слои дыма. Подобные заведения не в моем вкусе. Здесь все, кто помоложе — морфушники или дебилы, а тем, кто постарше, подавай тех, кто помоложе. Я протискиваюсь к стойке и пытаюсь привлечь внимание коротышки в белом пиджаке. Внезапная тишина за спиной заставляет меня оглянуться.

На ней было облегающее платье из прозрачного газа; ворот и манжеты стянуты огромными медными пряжками (ох уж мне этот вкус на грани безвкусицы); под прозрачной тканью левая рука обнажена, правая обтянута винно-красным шифоном. Да, не мне тягаться с ней по части франтовства. Но этот бар — не самое подходящее место для демонстрации фасонов моды; здешняя публика из кожи вон лезет, притворяясь, будто ей начхать, какой на вас наряд.

Она постучала алым как кровь ногтем по желто-оранжевому камню на бронзовой клешне браслета и, откинув с лица вуаль, спросила:

— Мистер Элдрич, вы знаете, что это такое?

У нее — ледяные глаза и черные брови. У меня — три мысли. Первая: передо мной дама из высшего света (по пути с Беллоны я прочел на обложке «Дельты» рекламу «исчезающих материй» — их оттенки и прозрачность можно менять, касаясь драгоценных камней на специальных браслетах). Вторая мысль: в тот раз, когда я появлялся здесь под именем Харри Каламэйн Элдрич, я вроде бы не совершил ничего такого, за что можно влепить больше месяца тюрьмы. И, наконец, третья мысль: камень, который она показывает, называется…

— Яшма? — спросил я.

Она подождала, не скажу ли я чего еще. Я подождал, не даст ли она понять, что ожидает услышать. В тюрьме моим любимым автором был Генри Джеймс. Честное слово.

— Яшма, — подтвердила она.

— Яшма… — Я воссоздал атмосферу неопределенности, которую она с таким упорством пыталась рассеять.

— Яшма… — Голос дрогнул — она заподозрила, что я знаю, что ее уверенность в себе — показная.

— Да, яшма. — Ее лицо открыло мне, что мое лицо открыло ей: я знаю, что она знает, что я знаю.

— Мэм, за кого вы меня принимаете?

В этом месяце Слово — Яшма. Слово — это пароль/код/сигнал, который Певцы Городов (в прошлом месяце они пропели «Опал», и я трижды воспользовался этим Словом, чтобы добыть вещи, которые, к сожалению, мне не принадлежали; даже здесь у меня не выходят из головы Певцы и их язвы) вкладывают в уста представителей вольного и озорного братства, в которое я вступил девять лет назад. Слово меняется через каждые тридцать дней и за считанные часы облетает все шесть миров и мирков. Бывает, его бормочет окровавленный подонок, падающий в ваши объятия из темного дверного проема; бывает, его шепчет вам кто-то невидимый на ночной аллее; бывает, вы прочитаете его на клочке бумаги, что сунул вам в ладонь оборванец, тотчас скрывшийся в толпе.

Истолковать Слово можно по-разному. Например:.

ПОМОГИ!

или:

МНЕ НУЖНА ПОМОЩЬ!

или:

Я НЕ МОГУ ТЕБЕ ПОМОЧЬ!

или:

ЗА ТОБОЙ СЕЙЧАС НЕ СЛЕДЯТ, ДЕЙСТВУЙ!

Последняя точка над «i». Если вы неправильно воспользовались Словом, никто не потрудится объяснить, в чем ваша ошибка. В том-то и кроется фокус — нельзя доверять тому, кто произносит Слово невпопад.

Я ждал, пока ей надоест ждать. И дождался.

Она сунула мне под нос раскрытый бумажник и произнесла, не глядя на текст под серебряным оттиском эмблемы:

— Шеф отдела Специальных служб Модлайн Хинкль.

— Очень рад за вас, Мод, — сказал я и нахмурился. — Хинкль?

— Да.

— Мод, я знаю, вы мне не поверите. Похоже, вы из тех, кто не прощает себе ошибок. Но на этот раз вы ошиблись — я Эвентайд, а не Элдрич. Хармони К. Эвентайд. И разве не удача для всех нас, что сегодня изменится Слово?

Кстати, для легавых Слово — не такой уж большой секрет. Однако я встречал полицейских, не знавших его и через неделю после замены.

— Что ж, Хармони так Хармони. Я хочу с вами поговорить.

Я приподнял бровь.

Она также приподняла бровь и сказала:

— Мне все равно, как вас называть, хоть Хенриеттой. Лишь бы вы меня выслушали.

— О чем вы хотите со мной поговорить?

— О преступлении, мистер…

— Эвентайд. Я решил называть вас Мод, так что зовите меня Хармони, не стесняйтесь. Это мое настоящее имя.

Мод улыбнулась. Она была не молода — пожалуй, на несколько лет старше Бизнесмена, — но куда лучше пользовалась косметикой, чем он.

— Возможно, об этом преступлении я знаю больше, чем вы, — сказала она. — Откровенно говоря, меня не удивит, если вы скажете, что никогда не слыхали о деятельности нашего департамента. Вам знакомо название «Специальные службы»?

— Вы правы — впервые слышу.

— Да, последние семь лет вы старались избегать Регулярных служб, и в известной степени вам это удавалось.

— Простите, Мод, но…

— Специальные службы занимаются людьми, которые с каждым днем причиняют обществу все больше хлопот и являются причиной того, что загораются наши сигнальные лампочки.

— Но ведь я не сделал ничего такого ужасного, за что…

— Мы не следим за тем, что вы делаете, этим занимается компьютер. Мы всего-навсего наблюдаем за кривой, имеющей ваш номер. Она очень резко пошла вверх.

— Она даже имени моего не удостоена?

— В Полицейской организации наш отдел — самый эффективный. Хотите — считайте это хвастовством, хотите — просто информацией.

— Так-так-так, — сказал я. — Хотите пива?

Коротышка в белом пиджаке поставил перед нами два бокала, зачарованно поглазел на пышный наряд Мод и занялся своими делами.

— Благодарю. — Она залпом выпила полбокала. — Вы знаете, ловить большинство преступников попросту бессмысленно. Что «крутых» рэкетиров, вроде Франсуорта, Ястреба и Блаватской, что мелюзгу — карманников, барыг, домушников и шантажистов. И у тех, и у других доходы довольно стабильны. Они не раскачивают социальную лодку. С ними воюют Регулярные службы — и пусть воюют, мы не вмешиваемся. Но давайте представим, что мелкий барыга расширяет дело, шантажист средней руки пытается стать крупным рэкетиром. Вот когда возникают социальные проблемы с непредсказуемыми последствиями, вот когда на сцену выходят Специальные службы. Мы разработали два — три метода, которые весьма облегчают нашу работу.

— Хотите прочесть мне лекцию?

— Во всяком случае, хуже от этого не будет. Один из этих методов носит условное название «хранилище голографической информации». Знаете, что получится, если голографическую пластинку разрезать пополам?

— Две половинки трехмерного изображения?

— Два целых изображения, только слегка размытых, нечетких.

— Вот как? А я и не знал.

— А если половину снова разрезать пополам, получаются еще менее четкие голограммы. Но пусть от оригинала останется квадратный сантиметр, на нем будет целое изображение. Неузнаваемое, но целое.

— В самом деле? Подумать только! — пробормотал я.

— В отличие от фотографии, каждая точка голографической эмульсии содержит информацию всего снимка. «Хранилище голографической информации» — это аналогия. Иными словами, каждый бит информации о вас, которым мы располагаем, это сведения о всей вашей жизни, о воровской карьере, о взаимоотношениях с преступным миром. Специфические факты, касающиеся специфических действий или судебно наказуемых проступков, регистрируют Регулярные службы, а мы собираем любые сведения, и рано или поздно у нас появляется возможность предполагать, а то и четко предугадывать время, место и состав будущего преступления.

— Очень любопытный параноидальный синдром, — заключил я. — Впервые сталкиваюсь с подобным. То есть, впервые — в баре, беседуя с незнакомкой. В больницах я встречал чудиков и…

— В вашем прошлом, — перебила она, — я вижу коров и вертолеты. В вашем не очень отдаленном будущем — вертолеты и ястребов.

— А скажи, о Добрая Колдунья Запада, как… — И тут у меня похолодело в груди, ибо никому не полагалось знать о том, что я работал у Папаши Майклза. Я утаил это от офицеров Регулярных служб, которые вытащили меня, совсем обалдевшего, из взбесившейся «стрекозы» у самого края крыши «ПАНАМ». Еще в небе я увидел легавых на крыше, и тотчас кредитки исчезли в моем желудке. А все серийные номера на вертолете были давно спилены. В первый же вечер, когда я появился на ферме, славный мистер Майклз залил зенки и хвастливо поведал мне, тоже пьяному, как раздобыл в Нью-Гемпшире «горячую» вертушку…

— Зачем вы мне все это говорите? — выдавил я из себя стандартную фразу, одну из тех, что подсказывает нам в подобных случаях тревога.

Она улыбнулась, но улыбка сразу увяла под вуалью.

— Информация только тогда приносит пользу, когда ею делятся.

— Послушайте, я…

— Возможно, скоро у вас появятся большие деньги. Надеюсь, мой прогноз верен. Так вот: как только эти деньги попадут в ваши теплые лапки, за вами прилетит вертолет с отрядом отборных полицейских. Я сказала вам все, что хотела…

Она шагнула назад, и кто-то сразу вклинился между нами.

— Эй, Мод!

— …и теперь поступайте, как знаете!

Бар был набит битком, и ломиться сквозь толпу означало приобретать врагов. Я потерял Мод и приобрел врагов: это пятеро грязных, патлатых типов. У троих на костлявых плечах были вытатуированы драконы, у четвертого закрыт повязкой глаз, а пятый царапнул меня по щеке черными от смолы ногтями. Если вы потеряли нить повествования, поясняю: мы уже две минуты ведем свирепый бой без правил. Кричат женщины. Я нанес удар и увернулся от ответной плюхи, и в этот миг кто-то пропел «Яшма!», что на сей раз означало «Шухер!». Ну, ясно: тупицы, неумехи из Регулярных служб, которых я семь лет водил за нос, уже в пути. Драка выплеснулась на улицу. Я протиснулся между двумя патлатыми, увлеченно тузившими друг дружку, и выбрался из толпы, отделавшись не большим количеством царапин, чем остается обычно после бритья. Потасовка распалась на отдельные очаги. Я подбежал к одному из них и обнаружил, что это вовсе не очаг, а кольцо людей вокруг человека, которому, судя по всему, очень не повезло.

Кто-то заставил людей расступиться. Кто-то перевернул лежащего на спину.

Я узнал парня, скорчившегося в луже крови. Мы познакомились два года назад. В тот раз он без особых хлопот сбыл вещи, которые мне не принадлежали.

Я попятился, стараясь не задевать людей саквояжем. Заметив первого заурядного фараона, прикинулся случайным прохожим, подошедшим узнать, в чем дело.

Полицейский не обратил на меня внимания.

Я свернул на Девятую авеню и сделал три шага уверенной и быстрой походкой…

— Стой! Эй, погоди!

Я сразу узнал этот голос. За два года он ничуть не изменился.

— Постой! Это я, Ястреб!

Это прозвище уже звучало в моем рассказе, но Мод говорила о другом Ястребе, рэкетире-мультимиллионере, обосновавшемся в том районе Марса, где я не бывал. Наши пути не пересекались, хотя он раскинул щупальца по всей Солнечной системе.

Я повернулся и сделал три шага к дверному проему. Навстречу — мальчишеский смех:

— Ха-ха! У тебя такой вид, будто ты сделал чего не следовало! Ястреб был все еще в том возрасте, когда за два года подрастают на дюйм — другой.

— По-прежнему здесь ошиваешься? — спросил я.

— Захожу иногда.

Я оглянулся на дерущихся.

— Слушай, Ястреб, мне надо смываться.

— Понятно. — Он спустился на крыльцо. — А мне можно с тобой? Забавный парнишка. Нашел о чем спрашивать.

— Ну, пошли.

В полуквартале от бара горел фонарь, и в его лучах я увидел, что волосы Ястреба светлы, как свежая сосновая щепа. Он вполне мог сойти за оборванца: грязнющая черная куртка из грубой хлопчатобумажной ткани, под курткой — голая грудь, старенькие черные (во всяком случае, в полумраке) джинсы, босые ноги. Когда мы дошли до угла, он улыбнулся и запахнул куртку на покрытой струпьями и свежими язвами груди. Глаза у него были зеленые-презеленые. Вы узнали его? Если вести о нем, летящие с планеты на планету, не дошли до вас по той или иной причине, позвольте представить Певца Ястреба, шагающего рядом со мною по берегу Гудзона.

— Скажи, ты давно вернулся?

— Несколько часов тому назад, — ответил я.

— Что привез?

— Тебя это действительно интересует?

Он кивнул, сунув руки в карманы.

— Конечно.

Я тяжело вздохнул — этакий взрослый дядя, не умеющий отказывать детям.

— Так и быть, покажу.

Мы прошли еще один квартал вдоль набережной. Вокруг — ни души. Он сел на парапет верхом, свесив ногу над мерцающей рябью Гудзона. Я уселся перед ним и с усилием провел пальцем по краю саквояжа.

— Ух ты! — Ястреб сгорбился над моими сокровищами. Потом поднял голову, и глаза полыхнули зеленым. — А потрогать можно?

Я пожал плечами.

— Валяй.

Он запустил в саквояж грязные, с разбитыми суставами и обкусанными ногтями, пальцы. Поднес к глазам две вещицы, положил, взяв три других.

— Ух ты! — повторил он шепотом, — И много ты за них выручишь?

— Раз в десять меньше, чем они стоят. Надо побыстрее их сплавить.

Он опустил взгляд на воду и сказал:

— Зачем спешить? Всегда успеешь выбросить.

— Не мели чепухи. Я искал в баре парня, который мог бы мне помочь. Он был очень способным. — По Гудзону скользила над вспененной водой «рапира» с дюжиной вертолетов на палубе. Вертолеты, как пить дать, переплавляли на патрульный аэродром возле Верразано. Я стоял, поглядывая то на мальчишку, то на «вертушки»; в голову лезли параноидальные мысли насчет Мод. «Мммммм…» — гудела «рапира», вонзаясь во тьму.

— Моего приятеля нынче пришили…

Ястреб спрятал в карманы кончики пальцев и устроился поудобнее.

— …что весьма прибавило мне хлопот. Я, конечно, не надеялся, что он пристроит весь товар, но у него были связи…

— Я тут хотел пойти в одно местечко… — Ястреб сделал паузу, чтобы обкусить заусенец на мизинце, — где ты смог бы, наверное, сбыть все оптом. Сегодня Алексис Спиннель устраивает на «Крыше Башни» званый вечер в честь Регины Эйболафии.

— На «Крыше Башни»? — Что и говорить, много воды утекло с тех пор, как мы с Ястребом шатались по злачным местам Нью-Йорка. К десяти — в «Адскую Кухню», к двенадцати — на «Крышу Башни»…

— Там будет Эдна Сайлем, — добавил Ястреб.

Эдна Сайлем — самая старшая из нью-йоркских Певцов, а имя Эйболафия промелькнуло сегодня надо мной в светящейся ленте. О Спиннеле я прочел в одном из бесчисленных журналов, когда летел с Марса. В том же абзаце, где шла речь о нем, упоминался астрономический капиталец.

— Хотелось бы повидать Эдну, — сказал я как бы между прочим. — Но вряд ли она меня узнает.

Сведя знакомство с Ястребом, я вскоре открыл, что у знати вроде Алексиса Спиннеля — свои маленькие игры. В них побеждает тот кому удается собрать под одну крышу наибольшее число Певцов Города. Нью-Йорк, в котором пятеро Певцов, делит второе место с Люксом, что на Япете. Лидирует Токио — там семь Певцов.

— Вечеринка с двумя Певцами? — поинтересовался я.

— Скорее, с четырьмя. Если я там буду.

Вчетвером Певцы собираются разве что на бал в честь новоизбранного мэра. Я одобрительно приподнял бровь.

— Надо узнать у Эдны Слово. Сегодня оно изменится.

— Ладно, — сказал я, закрывая саквояж. — Не знаю, что ты задумал, но рискну, пожалуй.

Мы двинулись в направлении Таймс-сквер. На Восьмой авеню Ястреб вдруг остановился.

— Погоди-ка. — Он застегнул куртку доверху. — Так будет лучше.

Прогулка с Певцом по улицам Нью-Йорка (два года назад я очень долго сомневался, что это полезно для человека моей профессии) наилучшая, как мне кажется, маскировка для человека моей профессии. Представьте, что на углу Пятьдесят восьмой вы заметили любимую звезду стереовидения. Скажите теперь честно: узнали вы парня в твидовом пиджаке, шедшего за ней следом?

Пока мы пересекали Таймс-сквер, Ястреба узнала половина встречных. И не удивительно — с его молодостью, траурным одеянием, черными от грязи босыми ногами и светло-пепельными волосами он был самым колоритным из Певцов. Улыбки, прищуренные глаза, указательные пальцы, направленные в его сторону…

— Кто, по-твоему, возьмет у меня товар?

— Алексис мнит себя искателем приключений. Может, ему приглянутся твои вещички, тогда он заплатит куда больше, чем тебе дадут за них на улице.

— А ты предупредишь его, что они «горячие»?

— Это его еще больше раззадорит. Он любит острые ощущения.

— Ну, будь по-твоему.

Мы спустились в подподземку. Контролер в будке потянулся было за монетой Ястреба, но узнал его и, пробормотав что-то неразборчивое, махнул рукой — проходите, мол.

— О! — воскликнул Ястреб с неподдельным изумлением и восторгом, будто с него впервые в жизни не взяли денег за проезд. — Огромное вам спасибо!

Два года назад Ястреб цинично объяснил мне: «Как только они заметят, что я ожидаю поблажек — все кончится». Когда я познакомился с Эдной Сайлем, она столь же цинично заявила: «Но ведь для того-то мы им и нужны, чтобы нас баловать».

Мы вошли в блестящий вагон и уселись на длинную скамью. Ястреб устроится с комфортом — руки разбросаны, нога на ногу. Напротив сидели две школьницы с неизменной жвачкой во рту. Они тыкали в нашу сторону пальцами, хихикали и перешептывались, да еще пытались это делать незаметно! Ястреб не смотрел на них, а я старался не смотреть.

Потом окна затянуло тьмой, загудело под серым полом. Рывок, нас кренит и выносит на поверхность земли. Город собирает в горсть тысячу блесток и швыряет ее за деревья Форт-Трайона. Окна вагона покрываются сверкающей чешуей, за ними покачивается поручень ограждения платформы.

Мы выходим под мелкий дождик. Читаем станционную вывеску: «Двенадцать Башен».

Дождь, едва мы спускаемся с платформы на улицу, прекращается. Только листья роняют капли на кирпичную кладку длинной стены.

— Эх, знал бы я, что пойду не один — велел бы Алексу прислать за нами машину. Я не обещал ему, что буду наверняка.

— А ты уверен, что мне можно с тобой?

— А разве ты здесь со мной не бывал?

— Был разок и без тебя, но все-таки, как ты думаешь, Алекс не…

Он метнул в меня обжигающий взгляд. Ну, ясно: Спиннель будет на седьмом небе от счастья, приведи он хоть целую ораву оборванцев (Певцы славятся подобными выходками). А если с ним придет всего один, да еще вполне респектабельный вор, у Алекса просто гора с плеч свалится.

Справа от нас убегали к городу опоры железнодорожных путей, слева за воротами раскинулся сад, за ним, едва не задевая крышей облака, высилась первая из двенадцати огромных, роскошных башен.

— Певец Ястреб, — буркнул мой спутник в микрофон, замурованный в стену у ворот.

Щелк-тик-тик-тик-щелк! Мы направились по дорожке к парадному входу.

За третьим рядом стеклянных дверей нам повстречалась группа мужчин и женщин в вечерних костюмах и платьях. Одну из женщин я сначала принял за Мод — на ней было облегающее платье из «исчезающей материи». Но секундой позже я увидел, что лицо под вуалью — коричневого цвета. Вы заметили, с каким неудовольствием уставились эти господа на оборванца, непонятно как проникшего в вестибюль? Кто-то из них, правда, узнал Ястреба и сказал остальным; брезгливые мины тотчас сменились улыбками.

Ястреб обратил на них не больше внимания, чем на девчонок в подземке. Но потом, когда они вышли, сказал мне:

— Один парень смотрел на тебя. Ты заметил?

— Да.

— Знаешь, почему?

— Он пытался вспомнить, видел ли меня раньше.

— И что, видел?

Я кивнул.

— До того, как мы с тобой познакомились. Я же говорил, что бывал здесь.

— Да, говорил.

Три четверти вестибюля покрывал синий ковер, остальное пространство занимал огромный бассейн, а в нем стоял ряд двенадцатифутовых шпалер, поддерживающих огромные пылающие жаровни. Куполообразный потолок был зеркальным. Над узорчатыми решетками вился дым, его струйки ломались в зеркалах.

Возле нас сдвинулись металлические створки лифта. Казалось, кабина не тронулась с места, а семьдесят пять этажей сами ушли вниз. На крыше был разбит декоративный сад. Со склона холма, усыпанного камнями (искусственными), пробираясь между папоротниками (живыми) вдоль ручья (вода настоящая — слышно журчание), к нам спустился человек — очень загорелый, очень светловолосый, в абрикосового цвета костюме парашютиста и черном свитере с высоким воротом.

— Добро пожаловать! — Пауза. — Как я рад, что вы все-таки пришли! — Пауза. — Я уж и надеяться перестал. — Пауза. Паузы предназначались для Ястреба — чтобы догадался меня представить. По моей одежде Спиннель не мог определить, кто я — лауреат Нобелевских премий в разных областях, с которым Ястреб познакомился за обедом, или прохиндеи, чьи манеры еще сомнительнее моих и нрав еще низменнее.

— Не хотите ли сиять курточку? — угодливо спросил Алекс. Это означало, что он совсем не знает Ястреба. Заметив, как исказилось на миг лицо Певца, он сразу стушевался. «Чувство такта у него есть», — подумал я.

Алекс кивнул мне с улыбкой (а что еще он мог сделать в ту минуту), и мы направились к гостям.

Эдна Сайлем сидела на прозрачной надувной подушке и, наклонясь вперед, спорила о политике с людьми, сидевшими рядом прямо на траве. Я сразу узнал ее — волосы цвета потускневшего серебра, голос, как звон треснувшего медного колокола. Ее наряд больше подошел бы мужчине; унизанные серебром и каменьями морщинистые пальцы, торчавшие из обшлагов, сжимали бокал. Переводя взгляд на Ястреба, я увидел еще с полдюжины гостей, чьи имена/лица способствуют торговле журналами и звукозаписями и привлекают в театры публику. (Вам знакомо имя театрального критика из «Дельты»?) Я узнал также математическое светило из Принстона, несколько месяцев назад взошедшее на научный небосклон с новой теорией кварков/квазаров.

К одной из женщин мой взгляд вернулся. Когда он вернулся к ней в третий раз, я узнал сенатора Эйболафию, самую вероятную кандидатуру на пост Президента от неофашистов. Сложив руки на груди, она прислушивалась к спору, сузившемуся до Эдны и не в меру общительного молодого человека с отеками под глазами (как от непривычных контактных линз).

— Миссис Сайлем, неужели вы не чувствуете, что…

— Прежде чем высказывать подобные пророчества, необходимо вспомнить…

— Миссис Сайлем, я интересовался статистическими данными…

— Необходимо вспомнить о том, — треснувший колокол зазвучал напряженнее, глуше, — что, если бы люди знали все на свете, в статистике не было бы нужды. Наука о вероятности математически выражает наше невежество, а отнюдь не мудрость.

Мне ее суждения показались интересным дополнением к лекции Мод. Вскоре Эдна подняла глаза и воскликнула:

— А, Ястреб!

Все обернулись в нашу сторону.

— Хорошо, что ты пришел Льюис, Энн, — окликнула Эдна двоих Певцов. (Он смуглый, она бледная: оба стройные как тополя; лица наводят на мысли о чистых озерах или о приношении дани в призрачном, безмолвном лесу; Певцами они стали семь лет назад, за день до свадьбы.) — Глядите, он нас не бросил, — Эдна встала, простерла руку над головами сидящих и ударила поверх костяшек словами, словно кием для пула[4]: — Ястреб, эти люди спорят со мною о вещах, в которых я смыслю куда меньше твоего. Ведь ты заступишься за меня, правда?

— Миссис Сайлем, — подали голос с травы, — я вовсе не хотел…

Рука Эдны вдруг переместилась в горизонтальной плоскости на шесть градусов, пальцы растопырились. Мне:

— Ты?! Дорогой мой, вот уж кого не чаяла здесь встретить! Ведь ты тут почти два года не появлялся, верно? (Господь с тобой, Эдна. Заведение, в котором ты, я и Ястреб как-то провели вместе долгий пьяный вечер, больше напоминает бар, где я сегодня побывал, чем «Крышу Башни».) Где тебя носило?

— В основном, на Марсе, — правдиво ответил я. — Вообще-то, я только что прилетел.

Забавно все-таки говорить такие слова в таком месте.

— Ястреб… Нет, оба, — поправилась Эдна (что означало: либо она забыла, как меня зовут, либо помнит достаточно хорошо, чтобы не называть на людях по имени), — идите сюда и помогите допить отменный ликер душки Алекса.

Приближаясь к ней, я сдерживал ухмылку. Скорее всего, Эдна вспомнила мою профессию и не меньше моего наслаждалась ситуацией.

По лицу Алекса было видно, что у него упал камень с души. Теперь он знает, что я — кто-то.

Подойдя к Льюису и Энн, Ястреб одарил их одной из своих коронных ухмылок. Они ответили призрачными улыбками. Льюис кивнул; Энн протянула руку, чтобы коснуться Ястреба, но не коснулась. Эта сцена не укрылась от глаз гостей.

Алекс отыскал ликер, о котором говорила Эдна, и вручил нам с Ястребом большие бокалы, не забыв насыпать в них льда. Затем к нему подошел молодой человек с отеками под глазами.

— Но кто же тогда противостоит нечистоплотным политиканам? — обратился он к Эдне. — Как вы считаете, миссис Сайлем?

Регина Эйболафия носила платье из белого шелка. Ногти, волосы и губы — одного цвета. На груди — дорогая медная брошь. Меня всегда привлекали люди, лезущие из кожи вон, чтобы находиться в центре внимания. Прислушиваясь к разговору, она вертела в ладонях бокал.

— Я противостою, — ответила Эдна с категоричностью, свойственной только Певцам. — Ястреб противостоит. А еще Льюис и Энн. Никого у вас больше нет.

Затем смех Ястреба разорвал нить разговора.

Мы обернулись. Он сидел у края крыши, сложив ноги по-турецки.

— Смотрите, — прошептал он.

Мы посмотрели в ту сторону, куда указывал его взгляд. Льюис и Энн стояли совершенно неподвижно. У обоих были закрыты глаза, у Льюиса слегка приоткрыт рот.

— О! — тихо воскликнул кто-то. — Они сейчас…

Я внимательно следил за Ястребом, ибо ни разу не видел, как Певец реагирует на выступление других Певцов. Он сдвинул ступни, ухватился за большие пальцы ног и наклонился вперед. На шее выступили синие вены, под расстегнувшимся воротом куртки виднелись края двух зарубцевавшихся язв. Никто их, наверное, не замечал, кроме меня.

На лице Эдны угадывались гордость за друзей и предвкушение удовольствия. Алекс, который нажимал кнопку автобара, требуя еще льда (подумать только — прибавочный труд стал для знати средством выставлять себя напоказ! Вот они, плоды автоматизации!), взглянул на молодую пару и оставил агрегат в покое. Налетел ветерок (не знаю, искусственный или настоящий) и деревья шепнули нам: «Тсс!»

Льюис и Энн запели. Сначала по одному, потом дуэтом, затем снова поодиночке.

Певцы — это люди, рассказывающие другим о том, что видели. Певцами их делает умение заставить себя слушать. Доступнее объяснить я не могу, это и так сверхупрощение. Однажды в Рио-де-Жанейро восьмидесятилетний Эль Пассадо увидел, как рухнул целый квартал многоквартирных домов, после чего выбежал на Авенида дель Сол и пустился в импровизацию. В его песне были ритм и рифма (ничего удивительного — в португальском языке масса рифмующихся слов); по пыльным щекам старика струились слезы, а голос гулко бился о пальмы, растущие вдоль залитой солнцем улицы. Сотни людей остановились послушать; вскоре к ним присоединились еще сотни и сотни, и многим сотням рассказали они о песне Эль Пассадо. Через три часа на месте происшествия собралась огромная толпа с одеялами, едой, лопатами и (что самое главное) желанием сплотиться в работоспособный коллектив. Никакой репортаж по стереовидению из района бедствия не вызвал бы подобной реакции. Эль Пассадо считается первым Певцом в истории. Вторым была Мириам из Люкса, города под куполом. Тридцать лет, бродя по мощенным металлом улицам, пела она славу Кольцам Сатурна, на которые нельзя смотреть незащищенными глазами из-за сильного ультрафиолетового излучения. Но Мириам, страдавшая необычной разновидностью катаракты, ежеутренне выходила из города, любовалась Кольцами и возвращалась, чтобы спеть об увиденном. Все бы ничего, но в те дни, когда она не пела по причине болезни или отъезда (однажды Мириам пригласили в другой город, куда докатилась ее слава), падал курс акций Люкса и подскакивала кривая преступности. Объяснить эту взаимосвязь не мог никто. Колонистам оставалось только одно: присвоить ей титул Певца.

Отчего же возникло сообщество Певцов, почему они появились практически во всех крупных городах Солнечной системы? Некоторые считают это спонтанной реакцией на воздействие вездесущих средств массовой информации. От радио, газет и стереовидения просто некуда стало деться: они отучили людей самостоятельно оценивать события. (В самом деле, кто сейчас ходит на спортивные состязания или политические собрания без миниатюрного приемника в ухе, дабы не усомниться в том, что происходящее у него на глазах — не плод воображения?)

Раньше Певцом мог назваться любой желающий, а от публики зависело: признать его таковым или поднять на смех. Затем сама собой установилась неофициальная квота, и теперь, если возникает вакансия, Певцы сами решают, кого им принять в свои ряды. Кандидату, помимо поэтического и актерского талантов, необходимо обаяние, чтобы не пропасть в паутине общественного мнения, куда немедленно попадает новоизбранный. Ястреб, прежде чем стать Певцом, приобрел некоторую известность благодаря книге стихов, которую опубликовал в возрасте пятнадцати лет. Он гастролировал, читал стихи в университетах, но к моменту нашего знакомства в Центральном парке (я тогда гостил в городе тридцатый день; в Центральной библиотеке можно найти просто потрясающие книги) еще не успел прославиться и был весьма удивлен тем, что мне знакомо его имя. Ястребу только-только стукнуло шестнадцать, а через четыре дня ему предстояло стать Певцом (о чем его уже предупредили). Мы до утренней зари просидели на берегу озера, и Ястреб маялся, не зная, соглашаться или нет — ведь что ни говори, Певцу не столько нужен талант стихотворца, сколько актера. Но в списке его будущих коллег числились портовый грузчик, двое университетских профессоров, наследница миллионов Силитакса и как минимум две личности с весьма сомнительным прошлым, которое даже падкая на сенсации Рекламная Машина согласилась не освещать. Каким бы ни было происхождение «живых легенд», все они пели. Пели о любви, смерти, смене времен года, общественных классах, правительствах и дворцовой страже. Пели перед большими и малыми толпами, пели для одинокого портового грузчика, бредущего домой, пели на улочках трущоб, в лимузинах членов аристократических клубов, в вагонах пассажирских поездов, в прекрасных садах на крышах Двенадцати Башен; пели на званых вечерах Алексиса Спиннеля. Но воспроизведение их песен с помощью технических средств (в том числе публикация текстов) запрещено законом, а я уважаю закон, насколько это может позволить моя профессия, и потому вместо текста песни Льюиса и Энн предлагаю вам вышеизложенное.

Певцы умолкли, открыли глаза и огляделись. На лицах у них — не то смущение, не то высокомерие.

Ястреб взирал на друзей с восторгом, Эдна вежливо улыбалась. Мои губы расползлись в улыбке, от которой невозможно удержаться, когда ты тронут до глубины души и испытал огромное удовольствие. Да, Льюис и Энн спели потрясающе.

К Алексу вернулось дыхание. Окинув гостей гордым взглядом, он нажал кнопку. Автобар загудел, кроша лед. Никто не аплодировал, одобрение выражалось лишь кивками и перешептыванием. Регина Эйболафия подошла к Льюису и что-то сказала. Я навострил уши, но в этот момент Алекс ткнулся в мой локоть бокалом.

— Ой, простите…

Я взял саквояж в другую руку и, улыбаясь, принял бокал. Сенатор Эйболафия вернулась на прежнее место, а Певцы взялись за руки и застенчиво посмотрели друг на друга. И сели.

Гости разбрелись по роще и саду. Я стоял в одиночестве среди деревьев на сухом каменистом дне пруда и слушал музыку: канон а де Лассуса в двух частях, введенный в программу аудиогенераторов. (Помните, в последнем номере одного из литературно-художественных журналов утверждалось, что иначе невозможно избавиться от ощущения тактовых черт, которое выработалось у музыкантов за последние пять столетий?) Внизу, под пластмассовой кровлей, переплетались и вытягивались светящиеся линии сложного рисунка.

— Прошу прощения…

Я обернулся и увидел Алекса. На сей раз у него не было ни бокала со спиртным, ни представления, куда девать руки. Он нервничал.

— Наш общий друг намекнул, что вы… можете мне кое-что предложить.

Я поднял было саквояж, но ладонь Алекса оторвалась от уха (куда переместилась, коснувшись пояса, воротника и прически) и сделала предостерегающий жест. Ох уж мне эти нувориши…

— Не затрудняйтесь, мне ни к чему пока смотреть. Думаю, будет лучше, если я вообще останусь в стороне. Я бы охотно приобрел ваши вещи, если Ястреб не переусердствовал, расхваливая их, но теперь ими заинтересовался один из моих гостей.

Слова Алекса показались мне странными.

— Я знаю, вам это кажется странным, — продолжал он, — но, думаю, мое предложение покажется вам любопытным, поскольку сулит немалую выгоду. Видите ли, я коллекционирую оригинальные жанровые картины и мог бы предложить за ваш товар цену вещей, которые получил бы за него в обмен, то есть, цену картин. А поскольку ваш товар — особого свойства, мне бы пришлось предельно сузить круг лиц, с которыми можно договориться насчет обмена.

Я кивнул.

— Зато у моего гостя не возникнет подобных проблем.

— Вы не могли бы назвать его имя?

— Я спросил у Ястреба, кто вы такой. Он убедил меня, что задавать подобные вопросы крайне неблагоразумно. Пожалуй, столь же неблагоразумно называть имя моего гостя. — Он улыбнулся и добавил со значением: — А благоразумие — это топливо, на котором работает социальная машина. Не правда ли, мистер Харви Кодвэйлитер-Эриксон?

Я никогда не был Харви Кодвэйлитер-Эриксоном, но Ястреб слыл великим выдумщиком. Тут мне в голову пришла еще одна мысль, а именно: Кодвэйлитер-Эриксоны — семья вольфрамовых магнатов, живущая в Титисе на Тритоне. Да, недаром газеты и журналы хвалят моего приятеля за изобретательность.

— Надеюсь, вы все-таки забудете еще раз о благоразумии и откроете, кто ваш таинственный гость.

— Так и быть, — уступил Алекс с улыбкой кота, закусившего канарейкой. — Мы с Ястребом сошлись во мнении, что наибольший интерес ваши вещи, — он указал на саквояж, — должны вызвать у Ястреба.

Я сдвинул брови к переносице. В голову полезли тревожные мысли, которые я выскажу чуть позже.

— У Ястреба?

Алекс кивнул.

— Вы не попросите нашего общего друга подойти сюда?

— Отчего же. — Алекс поклонился и отошел. Примерно через минуту появился Ястреб. Увидев мое хмурое лицо, он перестал улыбаться.

— М-м-м-м… — начал я.

Он вопросительно склонил голову набок. Я потер подбородок суставом согнутого пальца.

— Скажи-ка, Ястреб, ты слышал о Специальных службах?

— Вроде бы.

— Дело в том, что эти службы очень мною заинтересовались.

— Ну да? — В зеленых глазах мелькнуло неподдельное изумление. — Это плохо. Говорят, там не дураки сидят.

— М-м-м-м… — повторил я.

— Как тебе это нравится: мой тезка сегодня здесь. Ты знаешь?

— Алекс ни словом об этом не обмолвился. А что здесь нужно Ястребу, как ты думаешь?

— Наверное, он хочет найти общий язык с Эйболафией. Завтра она начинает расследование.

— Вот оно что! — Снова — тревожные мысли. — Тебе знакомо имя Мод Хинкль?

Его озадаченный взгляд достаточно убедительно ответил: нет.

— Она из этой таинственной организации. Важная персона, судя по ее словам.

— Ну да?

— Незадолго до того, как мы с тобой встретились, она дала мне интервью. Намекала на какие-то вертолеты и каких-то ястребов. Потом она ушла, и появился ты. Сначала я решил, что в баре ты оказался случайно, но теперь мне так не кажется. — Я укоризненно покачал головой. — Знаешь, внезапно я попал в параноидальный мир, где стены имеют не только уши, но и глаза, а может, и длинные, когтистые лапы. Любой из тех, кто меня окружает — в том числе и ты — может оказаться шпионом. Такое чувство, будто за каждым кустом прячется легавый с биноклем, пулеметом или чем похуже. Одного я понять не могу. Пусть эти службы коварны, вездесущи и всемогущи, но все-таки, как им удалось втянуть в это дела тебя? Почему ты согласился на роль приманки?

— Прекрати! — Он возмущенно тряхнул шевелюрой. — Никакая я не приманка.

— Быть может, ты сам этого не осознаешь. Но у Специальных служб есть так называемое «хранилище голографической информации», их методы изощренны и жестоки…

— Прекрати, я сказал! — У Ястреба исказилось лицо, как в тот момент, когда Алекс предложил ему снять куртку. — Неужели ты способен допустить, что… — Тут он, похоже, понял, что я испуган не на шутку. — Слушай, Ястреб не какой-нибудь карманник В отличие от тебя, в параноидальном мире он не наездами — он в нем живет. Раз он здесь, можешь не сомневаться, что у него кругом не меньше собственных ушей, глаз и когтей, чем у Мод Хикенлупер.

— Хинкль, — поправил я.

— Какая разница? Ни один Певец… Слушай, неужели ты всерьез решил, что я…

— Да, — ответил я, хоть и знал, что мои слова сдирают коросту с его язв.

— Ты для меня однажды кое-что сделал, и я…

— Я добавил тебе несколько рубцов, только и всего, — хмуро возразил я.

Вот и все. Струпья содраны.

— Ястреб, покажи, — попросил я.

Он глубоко вздохнул, затем расстегнул медные пуговицы. Полы куртки распахнулись. Светящийся внизу рисунок расцветил его грудь пастельными тонами.

У меня стянуло кожу на лице. Я не отвел взгляда, но с присвистом вздохнул, чего тоже не следовало делать.

Он посмотрел мне в глаза.

— Больше чем тогда, верно?

— Ты решил себя угробить?

Он пожал плечами.

— Даже не знаю, какие из них — старые, какие — новые. — Он опустил голову и уставился на грудь.

— Пойдем, — резко произнес я.

Ястреб трижды глубоко вздохнул. С каждым вздохом (я это ясно видел) ему вес больше становилось не по себе, и наконец его пальцы потянулись к нижней пуговице.

— Зачем ты это делаешь? — Я хотел, чтобы в голосе не звучало отчаяния — и перестарался. В голосе вообще ничего не прозвучало. Унылая пустота.

Он пожал плечами, видя, что я не желаю унылой пустоты. На миг в зеленых глазах вспыхнул гнев. Этого я тоже не желал. Поэтому он сказал:

— Знаешь, человек так устроен: коснешься его — мягко, нежно, любовно — и в мозг поступает информация о прикосновении, как о чем-то приятном. А мой мозг почему-то воспринимает все наоборот…

Я покачал головой.

— Ты — Певец. Певцы должны быть не такими, как все, но…

Теперь Ястреб потряс головой. Снова в его глазах мелькнул гнев, и снова исказились черты лица, реагируя на боль — впрочем, сразу утихшую. Он опять опустил взгляд на щуплую грудь, покрытую язвами.

— Застегнись, дружище. Прости, если что не так.

— Ты в самом деле считаешь, что я связался с легавыми?

— Застегнись, — повторил я.

Он застегнулся и сказал:

— Между прочим, уже полночь.

— Ну и что?

— Эдна только что сказала мне Слово.

— Какое?

— Агат.

Я кивнул. Он застегнул воротник и спросил:

— О чем ты думаешь?

— О коровах.

— О коровах? — удивился Ястреб. — А что о них думать?

— Ты был когда-нибудь на молочной ферме?

Он отрицательно покачал головой.

— Для повышения удойности у коров заторможена жизнедеятельность. Это практически полутрупы. Они лежат в стальных ящиках, а в пищеводы по шлангам, разветвляющимся на тонкие трубки, поступает из огромного резервуара питательный раствор.

— Я видел на картинках.

— Сейчас ты сказал мне Слово, и теперь оно пойдет дальше, как питательный раствор по шлангам. От меня — к другим, от других — к третьим, и так — до завтрашней полночи.

— Я схожу за…

— Ястреб!

Он оглянулся.

— Что?

— Насколько я понял, ты не считаешь, что я стану жертвой таинственных сил, которые любят играть с людьми в кошки-мышки. Что ж, интересно было узнать твое мнение. Но даю слово: как только я избавлюсь от этого, — я похлопал по саквояжу, — ты увидишь фокус с исчезновением, какого ни разу в жизни не видел.

Чело Ястреба прорезали две глубокие складки.

— А ты уверен, что я не видел этого фокуса?

— Если честно — не уверен. — Наконец-то я позволил себе ухмыльнуться.

Я поднял глаза на пятнышки лунного света, мелькавшие среди листвы.

Потом опустил взгляд на саквояж.

Между валунами по колено в высокой траве стоял Ястреб. На нем был серый вечерний костюм и серый свитер с высоким воротом. Лицо — будто высечено из камня.

— Мистер Кодвэйлитер-Эриксон?

Я пожал протянутую ладонь — острые мелкие косточки в дряблой коже.

— А вы, если не ошибаюсь…

— Арти.

— Арти Ястреб. — Не знаю, укрылся ли от него беглый осмотр, которому я подверг серый наряд.

Он улыбнулся.

— Да, Арти. Я приобрел это прозвище, будучи моложе нашего общего друга. Алекс сказал, что у вас есть… скажем так: вещи, которые не совсем ваши. То есть, по закону вам не принадлежащие.

Я кивнул.

— Нельзя ли взглянуть?

— А вас предупредили, что…

Его нетерпеливый жест не дал мне докончить фразу.

— Все в порядке, показывайте.

Он протянул руку, улыбаясь — точь-в-точь банковский служащий, предлагающий клиенту сделать вклад.

Я провел пальцем по краю саквояжа. «Тск», — щелкнул замок.

— Скажите, можно отвязаться от Специальных служб? — спросил я, разглядывая его бритый череп. — Похоже, они решили за мной поохотиться.

Череп приподнялся. Удивленное выражение сменилось усмешкой каменного истукана.

— Вот как, мистер Кодвэйлитер-Эриксон? — Он окинул меня изучающим взглядом. — Если это действительно так, не выпускайте из рук свои сокровища. Больше мне нечего вам посоветовать.

— Это будет не так-то просто сделать, если вы предложите за них подходящую цену.

— Надо полагать, я могу приобрести их за бесценок…

Замок снова произнес: «Тск».

— …ибо, если мы не договоримся, вам придется крепко поработать головой, чтобы уйти с товаром от Специальных служб…

— Вам, видимо, случалось разок — другой от них уходить, — предположил я.

Арти кивнул с озорной ухмылкой.

— Вероятно, вам предстоит помериться силами с самой Мод. В гаком случае, я должен надлежащим образом поздравить вас и выразить вам сочувствие. Люблю все делать надлежащим образом.

— Похоже, вы стреляный воробей. Я не заметил вас в толпе.

— Сейчас здесь две вечеринки, — сказал Арти. — Как вы думаете, куда исчезает Алекс через каждые пять минут?

Я приподнял бровь.

— Светящийся рисунок под камнями — это разноцветная мандала[5] на потолке нашего зала, — он хихикнул, — обставленного с восточной роскошью…

— …а на двери — специальный список приглашенных, — договорил за него я.

— Регина в обоих списках. И я. А еще — малыш, Эдна, Льюис, Энн…

— И мне полагается об этом знать?

— Но ведь вы пришли с человеком, внесенным в оба списка. Я подумал… — Он умолк.

Так. Выходит, я выбрал неверный путь. Что ж, опытный лицедей, играющий роль светского льва, знает, что для правдоподобия образа необходима уверенность в своем праве на ошибки.

— А как насчет того, чтобы обменять это, — я постучал по саквояжу, — на информацию?

— То есть, на способ уйти от когтей Мод? — Арти отрицательно покачал головой. — Если бы я и знал этот способ, было бы непростительной глупостью выдать его вам. Да и не следует вам так дешево отдавать свои «фамильные драгоценности». Поверьте, мой друг, — он ткнул себя в грудь большим пальцем, — вы не за того принимаете Арти Ястреба. Покажите, что у вас там.

Я снова открыл саквояж.

Некоторое время Ястреб рассматривал содержимое. Взял две вещицы, повертел перед глазами, положил на место и сунул руки в карманы.

— Даю шестьдесят тысяч. Настоящими кредитками.

— А как насчет информации?

— Поймите, я ничего вам не скажу. — Он улыбнулся. — Даже который час.

На планете Земля очень мало везучих воров. На других планетах и того меньше. Тяга к воровству — это, по сути дела, тяга к абсурду и безвкусице (иное дело — талант, он сродни поэтическому или актерскому, так сказать, божий дар шиворот-навыворот), но все же это тяга — такая же, как к порядку, власти или любви, и ее трудно преодолеть.

— Ладно, — сказал я.

В небе послышался слабый гул.

Глядя на меня с улыбкой, Арти сунул руку за лацкан пиджака и достал пригоршню кредиток, каждая достоинством в десять тысяч. Взял из горсти одну, другую, третью, четвертую…

— Эти деньги можно безо всякого риска положить в банк.

— Как вы думаете, почему Мод заинтересовалась мной?

— …пятую, шестую.

— Отлично, — сказал я.

— Может, уступите саквояж? — спросил Арти.

— Попросите у Алекса бумажный пакет. Могу, если хотите, послать их поч…

— Давайте сюда.

Гул нарастал.

Я протянул раскрытый саквояж, Арти запустил в него обе пятерни. Переложил товар в карманы пиджака и брюк. Оглянулся налево — направо, сказал: «Спасибо», повернулся и пошел прочь, унося в оттопыренных карманах вещи, которые теперь не принадлежали ему.

Я задрал голову, пытаясь разглядеть сквозь листву источник шума, затем поставил саквояж на траву и открыл потайное отделение, где хранились вещи, принадлежащие мне по праву.

Алекс протянул бокал джентльмену с отеками под глазами. Тот спросил:

— Скажите, вы не видели миссис Сайлем? А что это за шум?

В этот миг из-за деревьев появилась дородная женщина в платье из «исчезающей материи». Она визжала, вонзив сквозь вуаль в лицо растопыренные, унизанные перстнями пальцы.

— О Господи! Кто это? — пролепетал Алекс, проливая содовую на рукав.

— Нет! — крикнула дородная женщина. — Нет! Нет! Помогите!

— Неужели не узнаете? — шепнул Ястреб кому-то из гостей. — Это Хенриетта, графиня Эффингем.

Алекс услышал эти слова и бросился на помощь графине. Но та уже протиснулась между двумя кактусами и исчезла в высокой траве. Гости всей толпой помчались за ней следом. Пока они ломали кустарник, рядом с Алексом появился лысеющий джентльмен в черном смокинге и галстуке-бабочке. Он деловито кашлянул и с тревогой в голосе произнес:

— Мистер Спиннель, моя мама…

— Кто вы такой? — воскликнул ошеломленный и испуганный Алекс.

Джентльмен выпятил грудь, представился: «Достопочтенный Клемент Эффингем» — и хлопнул штанинами, желая, видимо, щелкнуть каблуками. Но в тот же миг горделивое выражение исчезло с его лица.

— Ох, мистер Спиннель, моя бедная мамочка… Мы были внизу, на другой вечеринке, вдруг она так разволновалась… и бросилась сюда. Я ей кричу: мамочка, не надо, мистер Спиннель будет недоволен! Но она… Вы должны ей помочь!

Он посмотрел вверх. И все кругом подняли головы. Луну затмил черный силуэт вертолета с двумя зонтиками вращающихся лопастей. Вертолет снижался.

— Я вас умоляю! — настаивал джентльмен. — Надо ее найти, наверное, она заблудилась. — Он бросился на поиски графини. Остальные разбежались в разные стороны.

Гул внезапно перешел в треск; на ветки и камни посыпались осколки прозрачного пластика…

Я забрался в лифт и нажал на край саквояжа. Секундой позже между створками проскочил Ястреб. Электрический глаз тотчас послал сигнал механизму раздвижения дверей, но я заставил их закрыться, ударив кулаком по соответствующей кнопке.

Парнишку мотануло вправо-влево, стукнуло о стены, но он сразу восстановил равновесие и дыхание.

— Слушай, а кто на вертолете? Полиция?

— Похоже, Мод решила скрутить меня собственноручно. — Я сорвал с виска клок седых волос и отправил его в саквояж, где уже лежали перчатки из пластиковой кожи (морщины, толстые синие вены, длинные ногти цвета сердолика — руки Хенриетты) и шифоновое сари.

Потом — рывок, и кабина остановилась. Разъехались створки дверей. К тому времени я успел лишь наполовину избавиться от маски достопочтенного Клема.

В лифт шагнул серый-пресерый Ястреб. Лицо его ровным счетом ничего не выражало. За его спиной я мельком увидел роскошный восточный павильон со светящейся цветной мандалой на потолке и танцующие пары. Арти показал подбородком на кнопку «Закрытие дверей», после чего устремил на меня загадочный взгляд.

Я вздохнул и поспешил избавиться от последних черт Клемента.

— Там полиция? — повторил Ястреб.

— Похоже на то, — произнес я, застегивая брюки. — Арти, вы вроде бы огорчены не меньше, чем Алекс. — Кабина вздрогнула и помчалась вниз. Я стащил с себя смокинг, вывернул рукава наизнанку, снял белую накрахмаленную манишку и черный галстук-бабочку, положил галстук и манишку в саквояж, взял смокинг за манжету и, встряхнув, превратил его в серую, вышитую «елочкой» накидку Ховарда Калвина Эвингстона.

Ястреб следил за моими манипуляциями, удивленно подняв куцые брови. Я снял плешивый парик Клемента и тряхнул шевелюрой. У Ховарда, как и у Хэнка, волосы рыжие, но не такие курчавые.

— Я вижу, вы уже выложили из карманов те вещички, — заметил я.

— Вы правы, я позаботился о них, — сухо подтвердил Ястреб. — Все в порядке.

— Арти, — произнес я нагловатым баритоном Ховарда, — вы можете упрекнуть меня в чрезмерном самомнении, но мне кажется, Регулярные службы нагрянули сюда исключительно по мою душу…

— Они не слишком огорчатся, если сцапают и меня, — прорычал Ястреб.

А другой Ястреб сказал из угла кабины:

— Арти, говорят, вы шагу не ступаете без охраны.

— Ну и что?

— У тебя только одна возможность выбраться отсюда, — прошептал Ястреб мне на ухо. Куртка расстегнулась на нем до середины, открыв изувеченную грудь. — Вместе с Арти.

— Блестящая мысль, — заключил я. — Арти, хотите за услугу тысчонку — другую?

— Ничего мне от вас не нужно. — Ястреб повернулся к Ястребу. — Зато нужно кое-что от тебя. Видишь ли, малыш, я не ждал встречи с Мод и не успел подготовиться. Если хочешь, чтобы я помог выбраться твоему дружку, выполни мою просьбу.

На лице мальчишки — недоумение. На физиономии Ястреба — самодовольство (возможно, мне это показалось), сразу сменившееся озабоченностью.

— Надо привлечь в вестибюль побольше народу, и побыстрее.

Я хотел было спросить «зачем?», но вспомнил, что не знаю, каковы возможности у его охраны. Я решил спросить «как?», но тут под ногами вздрогнул пол и открылись двери.

— Если не сумеешь, — прорычал Ястреб Ястребу, — никто из нас не выйдет отсюда! Никто!

Я до последней минуты не догадывался, на что решился мальчишка. Едва я двинулся за ним следом. Ястреб схватил меня за руку и прошипел:

— Стой на месте, идиот!

Я шагнул назад. Арти нажал на кнопку «Дверь открыта».

Ястреб подбежал к бассейну, нырнул, добрался вплавь до шпалеры и полез вверх. И там, наверху, под громадной пылающей чашей, что-то сделал, отчего чаша накренилась с громким металлическим щелчком и в воду потекла бесцветная жидкость, А потом в бассейн метнулся огонь.

А за ним — черная стрела с золотистым наконечником. Ястреб.

Я до крови закусил щеку. Завыла пожарная сирена. По синему ковру к бассейну бежали четверо в форме. С другой стороны донесся женский вопль. Я не дышал, всем сердцем надеясь, что ковер, стены и потолок сделаны из невоспламеняющихся материалов.

Ястреб вынырнул на краю бассейна, на единственном участке, не охваченном огнем, выбрался на ковер и покатился, прижимая ладони к лицу. Потом встал.

Из лифта рядом с нами вышла группа людей. Увидев Ястреба, они заохали, заголосили. От дверей к бассейну мчались пожарные. Сирена не умолкала.

Ястреб стоял спиной к огню. С грязных черных штанин капала и впитывалась в ковер вода. Пламя превращало капли воды на щеках и волосах Певца в сверкающую медь и кровь.

Он ударил кулаками по мокрым ляжкам, набрал полную грудь воздуха и запел.

Два человека попятились и скрылись в кабинах лифтов. С улицы в вестибюль вошло человек шесть. Кабины вскоре вернулись, каждая привезла дюжину пассажиров. В мгновение ока по всему зданию пронеслась весть, что внизу поет Певец.

Вестибюль быстро заполнялся народом. Ревело пламя, мельтешили вокруг бассейна пожарные, а Ястреб стоял на синем ковре, широко расставив ноги, и пел. В песне звучал ритм Таймс-сквер, кишащей ворами, морфинистами, хулиганами, пьяницами, старыми шлюхами, способными обольстить разве что оборванца, ритм драки, в которой нынче очень не поздоровилось одному старику.

Арти потянул меня за рукав.

— В чем…

— Пошли, — прошипел он.

За нами закрылась дверь лифта.

Мы торопливо побрели сквозь толпу зачарованных слушателей, то и дело останавливаясь, чтобы оглянуться и послушать. Признаюсь, я не смог должным образом оценить пение Ястреба — меня отвлекала тревожная мысль, не подведет ли Арти его охрана.

Стоя возле парочки в купальных халатах, щурившейся на огонь, я предположил, что замысел Арти очень прост: переместиться к двери, прячась в толпе. Для чего он и велел Ястребу собрать побольше народу.

Но у выхода стояли полицейские из Регулярной службы. Впрочем, вряд ли они имели отношение к тому, что происходило наверху — очевидно, их привлек с улицы огонь и остановило в дверях пение Ястреба. Когда Арти со словами «прошу прощения» похлопал одного из них по плечу, давая понять, что хочет пройти, тот обернулся, отвел взгляд и снова, на этот раз подозрительно, уставился на него. Но другой легавый взял не в меру бдительного приятеля за руку и цыкнул на него, после чего они снова застыли, глядя на Певца. Когда в груди моей утихло землетрясение, я подумал, что у Ястреба разветвленная агентурная сеть, и гадать, как она действует, не стоит — еще параноиком станешь.

Арти отворил последнюю стеклянную дверь.

Из помещения с воздушным кондиционированием мы вышли в ночь.

Сбежали по пандусу.

— Послушайте, Арти…

— Идите направо. — Он показал направо. — Я пойду налево.

— А… куда я приду? — Я вытянул руку в направлении, предназначенном мне.

— На станцию подподземки «Двенадцать Башен». Побыстрее уносите отсюда ноги, мой вам совет. Время еще есть, но чем раньше вы сядете в поезд, тем больше у вас шансов. Все. Прощайте. — Он сунул кулаки в карманы и торопливо зашагал по улице.

Я пошел вдоль стены в противоположную сторону, ожидая выстрела духового ружья из проезжающей машины или луча смерти из кустов. Но обошлось — я без приключении добрался до метро.


За Агатом наступил Малахит.

За ним Турмалин.

За ним Берилл. В этом месяце мне исполнилось двадцать шесть.

За Бериллом — Порфир.

За ним Сапфир. В начале месяца я вложил десять тысяч в «Глетчер», совершенно легальный дворец мороженого на Тритоне (первый и единственный дворец мороженого на Тритоне) — и он сразу принес баснословную прибыль (каждый пайщик получил восемьсот процентов дохода, хотите верьте, хотите нет). За две недели я сдуру потерял половину вырученного, но «Глетчер» не дал мне впасть в тоску и мигом покрыл все убытки. А там и новое Слово подоспело.

Киноварь.

Потом — Бирюза.

За ней — Тигровый Глаз. Эти три месяца Хектор Колхаун Эйзенхауэр, наконец-то остепенившийся, посвятил тому, чтобы стать респектабельным представителем верхней половины среднего слоя нижнего класса. Пришлось изучить бухгалтерское дело, корпоративное законодательство и тому подобное. Все это было совсем не просто, но ведь я не боюсь трудностей. Я добился успеха, применяя любимое правило: сначала — внимательное наблюдение, потом — точное подражание.

За Тигровым Глазом пришел Гранат.

За ним — Топаз. Я прошептал это Слово на крыше Транссателлитовой Энергостанции, дав сигнал наемникам убить двух человек. Вы слыхали об этом случае? А я совершенно ничего не слышал.

За Топазом — Таффеит. Месяц был на исходе. Я находился на Тритоне (исключительно по делам, связанным с «Глетчером»). Утро выдалось чудесное, дела шли как нельзя лучше. Решив денек отдохнуть, я отправился на экскурсию в Поток.

— …высоте двести тридцать ярдов, — сообщил экскурсовод, и все мы, туристы, облокотись на поручень, воззрились сквозь пластмассовую стену на глыбы замерзшего метана, дрейфующие в холодном зеленом свечении Нептуна.

— Леди и джентльмены, всего в нескольких ярдах от подвесной дороги вы видите Колодец Этого Мира, где не изученные по сей день силы вызывают таяние потока твердого метана сечением двадцать пять квадратных миль. Частица жидкости за два часа проходит расстояние, дважды превышающее глубину знаменитого Большого Каньона, после чего температура снова падает до…

Неторопливо шагая по длинному прозрачному коридору, я увидел ее улыбку. В тот день у меня были прямые черные волосы и каштановая кожа. Я не сомневался, что узнать меня невозможно, и осмелился остановиться рядом с ней.

Признаюсь, она застала меня врасплох, когда резко обернулась и холодно произнесла:

— Простите; вы, случаем, не Херкьюлиз Калибан Энобарбус?

Спасибо старым рефлексам — они позволили скрыть изумление и испуг за снисходительной улыбкой. «Прошу прощения, но вы, похоже, ошиблись…» Нет, на самом деле я сказал другое:

— Мод, вы пришли сообщить, что настал мой час?

На ней было платье в синих тонах, на плече — огромная синяя брошь, вероятно, стеклянная. Почему-то мне показалось, что в этом платье Мод гораздо меньше бросается в глаза, чем я в своем прикиде.

— Нет, — ответила она. — Вообще-то, я сейчас отдыхаю. Как и вы.

— Вы не шутите? — Мы отстали от толпы. — Нет, наверное, шутите.

— Успокойтесь. На Тритон не распространяется юрисдикция Специальных служб Земли. Поскольку вы прибыли сюда с деньгами и большую часть доходов получаете от «Глетчера», у Специальных служб нет к вам претензий. Правда, Регулярные службы только и ждут, чтобы вы дали им повод для ареста. — Она улыбнулась. — Мне еще не довелось побывать у вас в «Глетчере». Вот бы похвастать на Земле, что меня пригласил туда один из его владельцев. Как вы считаете, не выпить ли нам содовой?

Величественный водоворот — Колодец Этого Мира — умчался вдаль, в опаловое сияние. Изумленные туристы загалдели, и экскурсовод принялся объяснять что-то насчет коэффициентов преломления и углов наклона.

— Похоже, вы мне не верите, — сказала Мод.

Мой взгляд подтвердил правильность ее догадки.

— Вы занимались когда-нибудь наркобизнесом?

Я насупил брови.

— Нет, я серьезно. Попробую объяснить… Видите ли, правдивый ответ на этот вопрос может кое-что прояснить для нас обоих.

— Косвенно, — ответил я. — Уверен, что в ваших досье найдется правдивый ответ на любой вопрос.

— А я занималась наркобизнесом несколько лет, и отнюдь не косвенно. До поступления в Специальные службы я работала в Регулярных, в отделе по борьбе с наркоманией, и круглые сутки имела дело с наркоманами и торговцами. Чтобы брать крупных торговцев, нам приходилось дружить с мелюзгой. Чтобы брать крупнейших, мы дружили с крупными. Мы говорили на их языке, месяцами жили на тех же улицах, в тех же домах, что и они, спали и бодрствовали в те же часы, что и они. — Мод отошла от перил, пропуская юношу-туриста. — Мне дважды приходилось ложиться в наркологическую клинику, а ведь мой послужной список был получше, чем у многих.

— К чему вы клоните?

— Вот к чему. Мы с вами движемся по одной орбите только потому, что уважаем свои профессии. Вы бы поразились, узнав, сколько у нас общих знакомых. Не удивляйтесь, если однажды мы с вами столкнемся на Беллоне посреди Державной Площади, а через две недели встретимся в каком-нибудь ресторане Люкса. Да, у нас с вами одна орбита, и она не так уж велика.

— Пойдемте в «Глетчер». — Кажется, это прозвучало не так бодро, как мне хотелось. — Угощу вас мороженым.

Мы двинулись к выходу из коридора, держась за перила.

— Видите ли, — продолжала Мод, — если вы сумеете достаточно долго не попадаться земным и местным Специальным службам, может наступить время — пусть не завтра и не послезавтра, а через несколько лет, — когда кривая роста ваших огромных доходов станет пологой. Такое в принципе возможно. Как только это случится, Специальные службы потеряют к вам интерес. Так что нам незачем считать друг друга врагами. Думаю, нам даже стоит иногда встречаться, оказывать друг другу услуги. Ведь мы располагаем огромными запасами информации и могли бы кое-чем вам помочь.

— Опять эти байки насчет голограмм?

Мод пожала плечами. В бледном сиянии планеты ее лицо казалось призрачным. Когда мы вошли в город и естественный свет сменился искусственным, она сказала:

— Между прочим, недавно я встретила ваших друзей, Льюиса и Энн.

— Певцов?

Она кивнула.

— Вообще-то, я с ними почти не знаком.

— Да? В таком случае, они о вас наслышаны. Может быть, от третьего Певца? От Ястреба?

— Они ничего о нем не рассказывали?

— Два месяца назад я прочла в газете, что он выздоровел. Что с ним стало с тех пор — не знаю.

— У меня примерно те же сведения.

— Я встречалась с ним один-единственный раз, — сказала Мод. — Когда вытащила его из бассейна.

Ястреб еще пел, когда мы с Арти выходили из здания. На другой день я узнал из газеты, что, допев до конца, он сбросил куртку и брюки и снова прыгнул в бассейн. Ястреб получил ожог третей степени — семидесятипроцентное поражение кожи. Я изо всех сил старался не думать об этом.

— Вы его вытащили?

— Да. Я была в том вертолете. Думаю, тогда наша встреча произвела бы на вас неизгладимое впечатление.

— Возможно. А как получилось, что вам пришлось его вытаскивать?

— Как только вы устремились в выходу, охрана Арти заклинила кабины лифтов на семьдесят первом этаже, и мы опоздали в вестибюль. А когда спустились, Ястреб попытался…

— Вы сами его спасли? Своими руками?

— Да. Дело в том, что пожарные лет двадцать не видели настоящего пожара и совершенно разучились работать. Я велела своим парням заполнить бассейн пеной, потом забралась туда и вытащила мальчишку…

— Вот как? — сказал я. С того дня прошло одиннадцать месяцев. Я трудился в поте лица и добился неплохих результатов. К тому же, меня не было в вестибюле, когда случилось то, о чем рассказывала Мод. Меня это не касалось.

— Мы надеялись, что он скажет, где вас искать. Но когда я вытащила его на ковер, он был без сознания, все тело — ужасная кровоточащая…

— Мне бы следовало знать, что Специальные службы пользуются услугами Певцов, — сказал я. — Как ими пользуются все, кому не лень. Кстати, сегодня меняется Слово. Льюис и Энн, случаем, не назвали вам новое?

— Я видела их вчера, восемь часов назад, и с тех пор Слово еще не изменилось. Да они бы мне его и не назвали. — Она посмотрела на меня и нахмурилась. — Можете мне поверить.

— Давайте выпьем содовой, — предложил я. — Выпьем и поговорим о том о сем, как старые друзья. Вы послушаете меня, в надежде, что я проговорюсь и тем самым ускорю собственный арест, а я в ваших словах попытаюсь найти лазейку, чтобы избежать ареста. Идет?

Она кивнула.

— Угу.

— Чем вы объясните нашу встречу в том баре? Глаза у нее — словно льдинки.

— Я же сказала, у нас с вами общая орбита. Ничего удивительного в том, что однажды вечером мы оказались в одном баре.

— Короче говоря, не твое собачье дело. Так?

Мод ответила двусмысленной улыбкой. Я понял, что допытываться не стоит.

Я не возьмусь пересказывать нашу пустую болтовню. Сидя за горами взбитых сливок, увенчанных ягодами, и притворяясь, будто разговор нам не в тягость, мы порядком утомили друг друга. Сомневаюсь, что кому-то из нас был прок от той беседы.

В конце концов Мод ушла. Я посидел еще немного в грустных раздумьях о черном, обугленном фениксе.

Потом стюард позвал меня на кухню и спросил насчет контрабандного молока (в «Глетчере» подают не привозное, а приготовленное здесь же мороженое), о поставке которого я договорился, будучи в последний раз на Земле (оказывается, за эти десять лет прогресс почти не коснулся молочных ферм — старого болтливого вермонтца по-прежнему легко обвести вокруг пальца), и высказал свое мнение насчет сорта «Императорское». От его трепа мне стало совсем тошно.

К вечеру собрался народ, заиграла музыка, засверкали хрустальные стены, и в зале, несмотря ни на что (при перевозке потерялся — или был украден, но не мог же я высказать такую догадку — сундук с театральными костюмами) должно было вот-вот начаться представление среди публики — наше последнее новшество. Бродя в тоске между столиками, я собственноручно поймал с поличным маленькую патлатую грязнулю, — совершенно обалдевшую от морфия. Она пыталась стащить у посетителя карманную книжку, прячась за спинкой кресла. Я схватил ее за руку и потащил к выходу, а она молча таращилась на меня и моргала. Вытолкав ее за дверь, я, разумеется, ничего не сказал посетителю. Актеры, решив: черт с ними, с костюмами, вышли в зал au naturel, и все балдели, как в старые добрые времена, а мне хотелось удавиться. Я вышел за дверь, уселся на широкие ступени и рычал, когда приходилось сторониться, чтобы пропустить входящих или выходящих. Последний, на кого я зарычал (семьдесят пятый по счету), остановился рядом со мной и прогудел:

— Я знал, что найду вас, если буду искать надлежащим образом.

Я взглянул на ладонь, что похлопывала меня по плечу, взглянул на высокий ворот черного свитера, на бритую голову и резко очерченное ухмыляющееся лицо.

— Арти? Откуда вас…

— Дружище, знаете, где я раздобыл ваш снимок? Не поверите — в здешнем отделе Специальных служб, за взятку. — Ястреб уселся рядом и положил руку мне на колено. — А у вас чудесное заведение. Мне здесь нравится, честное слово. Нравится, но недостаточно, чтобы предложить вам за него хорошею цену. Но вы растете на глазах — придет время, и я буду гордиться тем, что помог вам взобраться на первую ступеньку нашей лестницы. — Он убрал косточки с моего колена. — Если всерьез собираетесь играть по-крупному, намотайте на ус: надо одной ножкой легонько опираться на закон. Главное — стать необходимым для нужных людей. Добившись этого, способный жулик приобретет ключи ко всем сокровищам Солнечной системы. Впрочем, боюсь, я не сказал вам ничего нового.

— Арти, не кажется ли вам, что если нас здесь увидят…

Он пренебрежительно помахал ладонью.

— Никто не сможет нас сфотографировать. Тут кругом мои люди. Я не появляюсь на людях без охраны. Я слышал, вы тоже обзаводитесь охраной?

Это соответствовало действительности.

— Здравая мысль. Очень здравая. Вообще, мне нравится, как вы держитесь.

— Спасибо, Арти. Знаете, что-то мне не жарко. Я вышел глотнуть свежего воздуха, и сразу — обратно.

Он снова помахал рукой.

— Не беспокойтесь, не собираюсь я здесь рассиживаться. Вы правы, ни к чему, чтобы нас видели вместе. Я просто зашел вас навестить. — Он встал и шагнул на нижнюю ступеньку.

— Арти!

Он оглянулся.

— Рано или поздно вы пожелаете приобрести мою часть «Глетчера» и вернетесь. Вам кажется, что я слишком быстро расту. А я вам не подчинюсь, так как буду считать, что вполне способен с вами справиться. Мы станем врагами. Я попытаюсь убить вас. Вы — меня.

На лице Арти — замешательство, затем — извиняющаяся улыбка.

— Вижу, вам запало в душу «хранилище голографической информации». Что ж, вы правы — это единственный способ перехитрить Мод. Но, создавая собственное «хранилище», старайтесь не упустить ни единой мелочи. Это единственный способ перехитрить меня.

Он улыбнулся и хотел было идти, но задержался и произнес:

— Если вы сможете бороться со мной и при этом расти, если вас не подведет ваша охрана, то рано или поздно может возникнуть ситуация, когда нам выгодно будет не враждовать, а сотрудничать. Сумеете продержаться — и мы снова станем друзьями.

— Спасибо на добром слове.

Ястреб посмотрел на часы.

— Ну, все. До свидания.

«Теперь он уйдет», — подумал я. Но Ястреб снова оглянулся.

— Вы уже знаете новое Слово?

— Да, кстати, оно же сегодня меняется. Не скажете?

Из «Глетчера» вышли посетители. Дождавшись, когда они спустятся с крыльца, Ястреб огляделся и наклонился ко мне, держа руки чашечкой у рта. Прошептал: «Пирит» — и со значением подмигнул.

— Только что узнал от знакомой девицы, а та — от самой Колетт.

(Колетт — одна из трех Певцов Тритона).

С этими словами он сбежал с крыльца и исчез в толпе пешеходов.

Я просидел на крыльце целую вечность, а потом встал и пошел по улице. Ходьба добавила к моему мерзкому настроению нарастающий ритм паранойи. На обратном пути у меня в мозгу возникла прелестная картинка: Ястреб охотится на меня, а я — на него, и в итоге мы оба оказываемся в тупике, где я, чтобы получить помощь, кричу «Пирит!». А Пирит — вовсе не Слово, и человек в черных перчатках с пистолетом/гранатой/газом, услышав его, делает свой выбор…

На углу, в свете из окна кафетерия, доламывает изувеченный автомобиль стайка оборванцев (а ля Тритон — цепи на запястьях, на щеках вытатуированы шмели, сапоги на высоких каблуках у тех, кому они оказались по карману). Среди них — малютка, которую я изгнал из «Глетчера». Она стоит, пошатываясь, с разбитой фарой в руках.

Я направился к ней.

— Эй!

Из-под грязных косм на меня уставились глаза. Не глаза — сплошные зрачки.

— Ты знаешь новое Слово?

Она почесала уже расчесанный до крови нос и ответила:

— Пирит. Уже почти час…

— Кто тебе сказал?

Она ответила после некоторых колебаний:

— Один парень. А ему — другой парень, он только что прилетел из Нью-Йорка. Услышал там Слово от Певца по прозвищу Ястреб.

— Ну, спасибо, — поблагодарил я.

Трое патлатых, что стояли поблизости, прикидывались, будто не замечают меня. Остальные пялились безо всякого смущения.

Лучшие лекарства от паранойи — это скальпель Оккама и достоверная информация о деятельности твоей охраны. Итак, все-таки Пирит. Паранойя — это, в известной степени, профессиональная болезнь. И я уверен, что Арти и Мод больны ею так же, как и я.

На куполе «Глетчера» погасли лампы. Спохватившись, я взбежал на крыльцо.

Дверь была заперта. Я стукнул в стекло раза два, но безрезультатно — все уже разошлись по домам. Вот ведь невезение! Завтра утром Хо Кхай Энг снимет бронь на каюту-люкс межпланетного лайнера «Платиновый Лебедь», который в час тридцать отправится на Беллону. За стеклянной дверью лежали парик и накладные веки, благодаря которым пасленовые глаза Хо Кхай Энга должны были стать вдвое уже. Заботливый стюард положил их на стойку под оранжевую лампу, чтобы я сразу их заметил, как приду.

Я всерьез подумывал о взломе, но в конце концов принял более трезвое решение переночевать в гостинице, а утром войти в «Глетчер» с уборщиками. Когда я повернулся и спустился с крыльца, в голову пришла мысль, от которой на глаза навернулись слезы, а губы растянулись в невеселой улыбке. Я мог уходить с легким сердцем: ведь в «Глетчере» не было вещей, которые бы мне не принадлежали…

Филип Хосе Фармер Пассажиры с пурпурной карточкой

Если б Жюль Верн получил реальную возможность заглянуть в будущее, скажем, в тысяча девятьсот шестьдесят шестой год от Рождества Христова, он наложил бы в штаны. А в две тысячи сто шестьдесят шестой — о Боже!

Из неопубликованной рукописи Старика Виннегана «Как я надул дядю Сэма и Другие частные высказывания».

Часть первая

Петух, который кукарекал в обратную сторону

Ун и Суб, два гиганта, перемалывают его на муку.

Раздробленные крошки всплывают сквозь винную толщу сна. Гигантские ступни давят гроздья в бездне чана для сатанинского причастия.

Он, словно Питер Простак, плещется в омуте души, пытаясь выудить ведром левиафана.

Он стонет, полупросыпается, перекатывается на другой бок — весь в темных разливах пота, снова стонет. Ун и Суб, выказывая усердие к работе, вращают каменные жернова обветшалой мельницы, пыхтя: фай! фуй! фой! фум! Глаза вспыхивают оранжево-красно, как у кошки в подвальной щели, зубы — потускневшие белые палочки в ряду угрюмых единиц.

Ун и Суб, сами тоже простаки, смешивают деловито метафоры, не вникая в смысл.

Навозная куча и петушиное яйцо: из него является, расправив члены, василиск, он издает первый крик, их будет еще два, пока приливает стремительно эта кровь этого рассвета над этим Аз-есмь-воздвижение-и-раздор.

Он разбухает и разбухает, пока вес и длина не гнут его к земле, иву еще неплакучую, камышинку с изломом. Красная одноглазая голова зависает над кроватью. Голова кладет на простынь свою скошенную челюсть, затем, по мере разрастания тела, переползает на другую сторону и на пол. Глядя монокулярно туда и сюда, она находит дорогу примитивно, нюхом, к двери, которая стоит незапертой из-за оплошности расхлябанных часовых.

Громкое ржание в центре комнаты заставляет голову повернуться. Трехногая ослица, ваалов мольберт, хрипит и надсаживается. На мольберте закреплен «холст» — неглубокое овальное корыто из особо обработанного пластика, который излучает свет. Холст семи футов в высоту и восемнадцати дюймов в глубину. Внутри формы — картина, ее нужно обязательно закончить к завтрашнему дню.

Эта скульптура и одновременно живопись, фигуры альторельефны, округлены, они ближе ко дну корыта, чем другие. Они лучатся от внешнего света и также от мерцания самого пластика, основы «холста». Кажется, что фигуры вбирают свет, пропитываются им, затем исторгают его. Свет — бледно-красный, это краска утренней зари, крови, смоченной слезами, это краска ярости, краска чернил в расходной графе гроссбуха.

Это будет продолжение его «Серии с собакой»: «Догмы устами дога», «Мертвая хватка в мертвой петле», «Собачья жизнь», «Созвездие Гончих Псов», «К чертям собачьим», «Господин боксер», «Перчатки из лайки», «Собачка на муфте», «Ловцы туш» и «Импровизация на собачью тему».

Сократ, Бен Джонсон, Челлини, Сведенборг, Ли Бо и Гайавата бражничают в таверне «Русалка». Через окно виден Дедал: стоя на крепостной башне Кносса, он вставляет ракету в задний проход своему сыну Икару, чтобы обеспечить реактивный старт его всемирно известному полету. В углу скорчился Ог, Сын Огня. Он обгладывает саблезубову кость, рисуя бизонов и мамонтов на штукатурке, изъеденной плесенью. Трактирщица, Афина, наклонилась над столом, подавая нектар и соленые сушки своим прославленным клиентам. Аристотель, украшенный козлиными рогами, стоит позади нее. Он поднял ей юбку и покрывает ее сзади. Пепел от сигареты, которую он мусолит небрежно в ухмыляющихся губах, упал на юбку, и та начинает дымиться. На пороге мужского туалета пьяный Человек-молния, поддавшись давно сдерживаемой похоти, пытается овладеть Мальчиком-вундеркиндом. Второе окно выходит на озеро, по поверхности которого идет человек, над его головой парит потускневший нимб, подернутый зеленой окисью. Позади него из воды торчит перископ.

Демонстрируя свою гибкость, пенисообразный гад обвивается вокруг кисти и начинает рисовать. Кисть представляет собой цилиндрик, присоединенный с одного конца к шлангу, который тянется к бочковидной машине. С другого конца у цилиндра имеется носик. Подача краски, которая разбрызгивается через носик тонкой пылью или густой струей, любого желаемого цвета или оттенка, регулируется несколькими дисками.

Яростно, хоботически василиск наносит один фигурный слой за другим. Затем он учуивает мускусный аромат мускатели, бросает кисть и скользит через дверь вниз по изгибу стены, голо, по овалу холла, выписывая каракули ползучих тварей, письмена на песке, их всякий может читать, но мало кто понимает. Ун и Суб качают кровь своей мельницей, она пульсирует ритмично, питая и опьяняя теплокровного червя. Но стены, обнаружив вторгшуюся массу и исторгающееся из нее вожделение, наливаются жаром.

Он стонет, а набухшая кобра вздымается и раскачивается, направляемая его жаждой погрузиться во влагу в щель пола. Да не будет света! Пусть тлетворные ночи станут его средой. Быстрее мимо материной комнаты, сразу за ней выход. А! Тихий вздох облегчения, но воздух вырывается со свистом сквозь плотно сжатый, вверх обращенный рот, объявляя экспрессное отправление в страну Желание.

Дверь устаревшей конструкции: в ней есть замочная скважина. Быстро! Бегом по спуску и вон из дома сквозь скважину, прочь на улицу. Где бродит одна лишь уличная личность, молодая женщина с серебристыми светящимися волосами и статью всему остальному под стать.

Наружу, и вдоль по улице, и обвиться вокруг ее лодыжки. Она смотрит вниз с удивлением и затем пугается. Ему нравится это: тех, что отдавались слишком охотно, было слишком много. Он нашел жемчужину в пене кружевных оборок.

Вверх извиваясь по ее ноге, нежной, как ухо котенка, кольцо за кольцом, и скользя под сводом паха. Тычась кончиком носа в нежные, закрученные барашком волоски, и затем, Тантал по своей воле, ты взбираешься по плавному изгибу живота, приветствуешь пуговку-пупок, нажимаешь на нее, подавая звонок на верхние этажи, обвивая и обвиваясь вокруг узкой талии, застенчиво, быстренько срывая поцелуй с левого и правого соска. Затем вниз, обратно, чтобы организовать экспедицию, взойти на холм Венеры и водрузить на нем свой стяг.

О, запрет на услады и священносвятосветлость! Там внутри ребенок, от духа зародившийся, он начинает формироваться в страстном предопредвкушении материального мира. Капля, яйцо, и прорастай по раструбам тела, торопясь проглотить Счастливчика Микро-Моби Дика, опережая в корчах миллионы и миллионы его братьев; идет борьба на выбивание.

Зал заполняется до краев кваканьем и карканьем. Жаркое дыхание леденит кожу. Он исходит потом. Сосульками обрастает отечный фюзеляж, его продавливает гнет льда, туман клубится вокруг, рассекаемый со свистом, распорки и растяжки сковало льдом, и с ним происходит стремительное высокопадение. Вставай, вставай! Где-то впереди спутан туманами Венерберг, опутана ими гора Венеры; Таннхаузер, подхвати ревом твоих труб падшие звуки, я в крутом пикировании.

Дверь в комнату матери открылась. Грузная жаба заполняет все пространство яйцевидного дверного проема. Ее подгрудок набухает и опадает наподобие мехов; ее беззубый рот широко разинут. Крикукекеп! Раздвоенный язык выстреливает и обвивается вокруг питона, зажатого щелью пола. Он вскрикивает сразу обоими ртами, мечется вправо и влево. Спазм неприятия прокатывается по коже. Две перепончатые лапы гнут и завязывают его бьющееся тело в узел, теперь будешь голенчатовальным ошейником.

Женщина продолжает прогулку. Подожди меня! Наводняется с шумом улица, волна бьет в узел-ошейник, откатывается, отлив схлестывается с приливом. Слишком много, а открыт всего один путь. Он резко рванулся; хляби небесные разверзлись, но нет Ноева ковчега или чего другого; он обновляется, заново: миллионное крошево мерцающих извивающихся метеоров, вспышек в корыте всего сущего.

Да приидет царствие твое. Чресла и живот облеглись подпрелой аморатурой, и тебе холодно, сыро, и ты дрожишь. Не плота нам — спастись от потопа, а плоти!

Права Бога на рассвет истекают

…Прозвучало в исполнении Альфреда Мелофона Вокспоппера на канале шестьдесят девять-Б в программе «Час Авроры — заряд бодрости и чашечка кофе». Строки записаны на пленку во время пятидесятого ежегодного смотра-конкурса в Доме народного творчества по адресу Беверли Хиллз, Четырнадцатый горизонт. А сейчас в исполнении Омара Вакхалидиса Руника — строки, родившиеся у него на лету, если не считать небольших предварительных набросков предыдущим вечером в таверне для узкого круга «Моя Вселенная»; и такой подход будет оправдан, потому что Руник не помнил абсолютно ничего из того вечера. Несмотря ни на что, он завоевал Большой лавровый венок в первой подгруппе, при этом все награждались только Большими венками во всех тридцати подгруппах; Боже, благослови нашу демократию!

Розово-серая форель борется с ночной стремниной,
Пробиваясь к икрометному омуту завтрашнего дня.
Рассвет — красный рев быков Гелиоса,
Пересекших черту горизонта.
Фотонная кровь умирающей ночи,
Заколотой Солнцем — убийцей…
И так далее на пятьдесят строк, перемежаемых эффектными паузами, прерываемых восторженными криками публики, аплодисментами, свистом, неодобрительным гулом и взвизгами.

Чиб наполовину проснулся. Он смотрит, щурясь, вниз: тьма сужается до тонкой полоски по мере того, как сон исчезает с грохотом в подземный туннель. Он глядит сквозь щелки едва разлепившихся век на другую реальность — сознание.

— Пусть идут мои соглядатаи для высматривания! — стонет он, вторя Моисею, и далее, вспоминая длинные бороды и рога (благодаря Микеланджело), он вспоминает своего прапрадеда.

Воля, этот домкрат, раздвигает настежь его веки. Он видит экран своего фидео, который занимает всю стену напротив и загибается на половину потолка. Рассвет — рыцарь солнца — швыряет на землю свою серую перчатку.

Канал шестьдесят девять-Б — «Ваш любимый» — собственный канал Лос-Анджелеса, дарует вам рассвет. (Надувательство в натуре. Поддельная заря, которую создают электроны, которые испускаются аппаратами, которые создал человек.)

Просыпайся с солнцем в сердце и песней на губах! Пусть трепещет твое сердце под волнительные строки Омара Руника! Увидь рассвет, как птиц на дереве, как Бога, увидь его!

Вокспоппер декламирует напевно свои стихи, и в это же время разливается напевно григовская «Анитра». Старый норвежец никогда не помышлял о такой аудитории, но это не страшно. Молодой человек — Чибиабос Эльгреко Виннеган проснулся с поникшим фитилем из-за того, что извергся липкий фонтан из нефтеносных слоев его подсознания.

— Оторви свой зад от ослицы и марш на жеребца, — говорит Чиб. — Пегас вот-вот отбывает.

Он говорит, думает напряженно живет данным моментом.

Чиб вылезает из кровати и задвигает ее в стену. Если оставить кровать, она торчит, вывалившись измятым языком алкоголика, и это нарушает эстетику его комнаты, разрывает ту кривую, которая является отражением основ мироздания, это мешает ему заниматься своей работой.

Комната представляет собой внутренность огромного яйца, в остром конце которого — яйцо поменьше, там туалет с душем. Он выходит оттуда, подобный одному из гомеровских богоподобных ахейцев: с массивными бедрами, могучими руками, золотисто-загорелой кожей, голубыми глазами, рыжеватыми волосами, хотя и без бороды. Телефон звонит, имитируя басистые раскаты, какие производит одна южно-американская древесная лягушка, как он слышал однажды по сто двадцать второму каналу.

— О сезам, откройся!

INTER CAECOS REGNAT LUSCUS

Рекс Лускус на фидео, его лицо растягивается по экрану, кожа выглядит как исклеванное снарядами поле боя времен первой мировой войны. Он носит черный монокль, прикрывая левый глаз, выбитый в яростной потасовке между искусствоведами во время трансляции одной из лекций в серии «Я люблю Рембрандта» по сто девятому каналу. Хотя у него достаточно влиятельных связей, чтобы вставить новый глаз без очереди, Лускус не торопится.

— Inter caecos regnat luscus, — любит повторять он, когда его спрашивают об этом, и довольно часто, если даже и не спрашивают. — Перевод: среди слепых одноглазый — король. Вот почему я дал себе новое имя — Рекс Лускус, то есть Одноглазый Король.

Ходит слух, распускаемый Лускусом, что он разрешит парням из биослужбы вставить ему искусственный протеиновый глаз, когда ему попадутся произведения художника настолько великого, что появится смысл восстановить свое зрение в полном объеме. Также поговаривают, что он сделает это довольно скоро, потому что им был открыт Чибиабос Эльгреко Виннеган.

Лускус осматривает жадным взглядом (он любит слова про зрение!) опушенный участок на голом теле Чиба. Чиб наливается — не соком желания, а злостью.

Лускус говорит мягко:

— Милый, я всего лишь хотел убедиться, что ты встал и приступаешь к той ответственно-важной работе, что намечена у тебя на сегодня. Ты должен подготовиться к выставке, должен! Но теперь, увидев тебя, я вспомнил, что еще не ел. Как насчет позавтракать вместе?

— Чем будем питаться? — спрашивает Чиб. Он не ждет ответа. — Нет. Мне надо очень много сделать сегодня. О сезам, закройся!

Исчезает Рекс Лускус, лицом похожий на козла или, как он предпочитает говорить, это лицо Пана, фавна изящных искусств. Ему даже подрезали уши, он сделал их себе заостренными. Настоящая бестия.

— Бе-е! — блеет Чиб вслед исчезнувшему видению. — Иа-иа! — уже по-ослиному. — Чушь и сплошное притворство! Не дождешься, что стану лизать твой зад, Лускус, и тебе не добраться до моей задницы. Даже если потеряю премию!

Снова басит телефон. Появляется смуглолицый Руссо Рыжий Ястреб. Нос у него, как у орла, глаза — осколки черного стекла. Широкий лоб перехвачен красной тесьмой, она придерживает ободком прямые черные волосы, ниспадающие на плечи. У него рубашка из оленьей кожи; на шее висит нитка бус. Он выглядит индейцем прерий, хотя Степные Бизоны, Бешеные Мустанги и все остальные, имеющие благороднейший римский профиль, вышвырнули бы его из своего племени. Не то чтобы они настроены антисемитски, просто у них нет уважения к молодцу, который променял конную скачку на ползанье в муравейнике города.

Записанный при рождении как Юлиус Аппельбаум, он стал официально Руссо Рыжим Ястребом в свой Именинный день. Недавно вернувшись из диких лесов, набравшись первозданной чистоты, он теперь предается разгулу в греховных рассадниках загнивающей цивилизации.

— Как дела, Чиб? Ребята интересуются, когда ты к нам подскочишь.

— К вам? Я еще не завтракал, и мне еще надо кучу вещей переделать, я к выставке не готов. Увидимся в полдень!

— Жаль, тебя не было вчера вечером, было на что посмотреть. Пара этих чертовых египтян захотели пощупать наших девочек, но мы устроили им неплохой селям-алейкем, раскидав по углам.

Руссо исчез с экрана, как последний из могикан.

Чиб мечтает о завтраке, но тут свистит внутриквартирный переговорник.

О сезам, откройся! Вызывают из гостиной. Клубами ходит дым, настолько густой, что вентилятором его не разогнать. У дальней стены яйцевидной комнаты спят на топчанке сводные брат и сестра Чиба. Они заснули, играя в маму и ее дружка, их рты раскрыты невинно, только у спящих детей бывает такой ангельский вид. В их закрытые глаза смотрит со стены немигающе око — как у циклопа, по-азиатски раскосое.

— Ну разве не милашки? — спрашивает Мама. — Так устали дорогуши, что было не добраться до кровати.

Стол круглый. Престарелые рыцари и дамы собрались вокруг него, их крестовый поход — за тузом, королем, дамой и валетом. Они облачены лишь в броню жировых складок. У Мамы нижняя челюсть отвисла, как хоругвь в безветренный день. Ее груди подрагивают, покрываются гусиной кожей, разбухают и волнуются на кромке стола.

— Вертеп вертопрахов, — говорит Чиб громко, глядя на ожиревшие лица, гигантские соски, округлые огузки. Они поднимают брови. Что за чертовщину несет там наш полоумный гений?

— А ваш детка все-таки приотстал в умственном развитии, — говорит один из маминых друзей, все смеются и отхлебывают пива. Анжела Нинон, не желая пропускать кон и полагая, что Мама все равно скоро включит разбрызгиватели для устранения дурных запахов, писает под себя. Гости смеются над ней, а Вильгельм Завоеватель выкладывает на стол свои карты.

— Я открываюсь.

— А я всегда открыта, — говорит Мама, и все трясутся от хохота.

Хочется заплакать, но Чиб не плачет, несмотря на то, что его с детства приучали: плачь, когда возникнет такое желание.

(«…тебе полегчает; и возьмем викингов: какие это были мужчины, а плакали, как малые дети, когда им хотелось». — Из популярной фидеопрограммы «Материнские хлопоты»; с разрешения двести второго канала.)

Он не плачет, сейчас он чувствует себя человеком, вспоминающим свою мать, ту, которую любил и которая умерла, но смерть случилась давно. Мать давным-давно покоится под оползнем жировых складок. Когда ему было шестнадцать, у него еще была прелестная мать.

Затем она как отрезала его от себя.

Семья, что транжирит — это семья, которая число свое ширит

Из лирики Эдгара А.Гриста; транслировалось по восемьдесят восьмому каналу.
— Сынок, я мало что получаю от этого, но я делаю все, потому что люблю тебя.

Затем: толще, толще, толще! Куда делась твоя мать? В глубину жировых толщ. Она тонула в них по мере того, как жирела.

— Сыночек, ты бы хоть иногда заходил поболтать со мной.

— Мама, ты же отрезала меня от себя. И ничего страшного. Я уже взрослый парень. И у тебя нет оснований думать, что мне захочется начать все сначала.

— Ты больше не любишь меня!

* * *
— Что на завтрак? — спрашивает Чиб.

— Чибби, мне пошла хорошая карта, — отвечает Мама. — Ты ведь говорил мне тысячи раз, что ты взрослый мальчик. Один разок приготовь себе что-нибудь сам.

— Зачем ты звонила мне?

— Я забыла, когда открывается твоя выставка. Хотелось бы вздремнуть немного перед тем, как пойдем.

— В четырнадцать тридцать, Мама, но тебе не обязательно идти туда.

Губы, накрашенные зеленой помадой, расползаются, как гангренозная рана. Она почесывает один из напомаженных сосков.

— А я хочу поприсутствовать. Не хочу пропускать триумф моего сына. Как ты думаешь, тебе присудят премию?

— Если не присудят, нам грозит Египет, — говорит он.

— Эти вонючие арабы! — говорит Вильгельм Завоеватель.

— Это все Управление делает, а не арабы, — отвечает Чиб. — Арабы приехали сюда по той же причине, по которой нам, может быть, придется уехать отсюда.

(Из неопубликованной рукописи Старика: «Кто бы мог подумать, что в Беверли Хиллз появятся антисемиты?»)

— Я не хочу в Египет, — хнычет Мама. — Ты должен получить эту премию, Чибби. Я не хочу покидать свой насест. Я здесь родилась и выросла; точнее, на Десятом горизонте, но все равно, и когда я переезжала, все мои друзья переехали вместе со мной! Я не поеду!

— Не плачь, Мама, — говорит Чиб, страдая вопреки своему желанию. — Не плачь. Ты же знаешь, правительство не имеет права заставлять тебя насильно. Они не имеют права тебя трогать.

— Придется ехать, если хочешь, чтобы тебе продолжали выдавать на сладенькое, — говорит Завоеватель. — Конечно, если Чиб не получит премию. А я не стал бы его упрекать, если б он вообще не устраивал этой выставки. Не его вина, что ты не можешь сказать «нет» дяде Сэму. Ты получаешь по своей пурпурной карточке — плюс те деньжата, которые платят Чибу с продажи его картин. И все равно не хватает. Ты тратишь быстрее, чем что-то получаешь.

Мама вопит в ярости на Вильгельма, они исчезают. Чиб их отключает. К черту завтрак, можно поесть и позже. Последнюю картину для Праздника нужно закончить к полудню. Он нажимает на пластинку, и голые стены яйцевидной комнаты открываются в нескольких местах, все необходимое для работы выдвигается на середину, словно дар электронных богов. Зьюксис остолбенел бы, а Ван Гога хватил бы удар, если б им показали холст, палитру и кисть, которыми пользуется Чиб.

Процесс создания картины заключается в том, что художник по очереди сгибает и придает определенную форму каждому из нескольких тысяч проводков на разной глубине. Проволока очень тонкая, видна только под увеличительными стеклами, и при работе с ней требуется чрезвычайно деликатное обращение. Чем объясняются и очки с толстыми линзами, которые надевает Чиб, и длинные, почти как паутинка тонкие инструменты в его руке на первых этапах создания картины. Проходят сотни часов медленного, кропотливого труда (как в любви), прежде чем проводки приобретают нужные очертания.

Чиб снимает очки-линзы, чтобы оценить произведение в целом. Затем он берется за распылитель краски — покрыть проволочки нужным цветом или оттенком. Краска высыхает и затвердевает в течение нескольких минут. Чиб подсоединяет электрические контакты к «корыту» и нажимает на кнопку, подавая небольшое напряжение на проводки. Те, электропроводки Лилипутии, раскаляются докрасна под слоем краски и испаряются в облачке голубого дыма.

Результат: трехмерное произведение, состоящее из краски, застывшей как скорлупа, на нескольких уровнях под внешней оболочкой. Скорлупки имеют разную толщину, но все они настолько тонкие, что свет проникает сквозь верхнюю оболочку на нижнюю, если картину поворачивать под разными углами. Часть оболочек-скорлупок служит лишь как отражатели, чтобы усилить световой поток и таким образом улучшить обзор внутренних деталей.

В выставочном зале картина крепится на автоматической подставке, которая поворачивает «холст» на двенадцать градусов влево от осевой линии и затем вправо от оси.

Звучно квакает фидео. Чиб, чертыхаясь, сомневается: не отключить ли его. Хорошо хоть это не внутренний переговорник с очередной Маминой истерикой. Нет, для Мамы еще рано; она позвонит, и довольно скоро, если начнет по-крупному проигрывать в покер.

О сезам, откройся!

Пойте, о спицы, о дяде Сэме

Старший Виннеган пишет в своих «Частных высказываниях»:

«Через двадцать пять лет после того, как я скрылся с двадцатью миллиардами долларов и случилась моя мнимая смерть от сердечного приступа, Фалько Аксипитер снова напал на мой след. Тот самый детектив из Финансового управления, взявший себе имя Фалькон Ястреб при вступлении в эту должность. Какое самолюбование! Да, он такой же остроглазый и безжалостный, как хищная птица, я боялся бы его, если б не мой возраст: мне слишком много лет, чтобы пугаться обыкновенных человеческих существ. Кто распустил путы на ногах ловчего сокола, кто снял колпак с его головы? Каким образом вышел он на старый, давно остывший след?»


Взгляд у Аксипитера точно как у чрезмерно подозрительного сапсана, который старается осмотреть каждую щель, паря над землей, который заглядывает в собственную задницу проверить, не спряталась ли там какая утка. Светло-голубые глаза мечут взгляды, подобные кинжалу, что выхватывают из рукава и кидают быстрым движением кисти. Они прощупывают все вокруг, вбирая с шерлок-холмовской проницательностью мельчайшие существенные детали. Его голова поворачивается то вперед, то назад, уши подрагивают, ноздри раздуваются, это сплошной радар, сонар, обонар.

— Господин Виннеган, прошу прощения за ранний звонок. Я поднял вас с постели?

— Разве не видно, что нет? — говорит Чиб. — Нет нужды представляться, я вас знаю. Уже третий день вы ходите за мной по пятам.

Аксипитер не краснеет. Он — гений самообладания, стыдливость проявляется у него где-то в глубинах кишечника, где никто ее не видит.

— Если вы знаете меня, тогда, наверно, сможете объяснить, зачем я звоню?

— Я еще не полный идиот, чтобы объясняться с вами.

— Господин Виннеган, я хотел бы поговорить о вашем прапрадеде.

— Он умер двадцать пять лет назад! — выкрикивает Чиб. — Забудьте о нем. И не лезьте ко мне. И не пытайтесь заполучить ордер на обыск. Ни один судья не выдаст вам ордера. Для человека его дом — его убожище… убежище, я хотел сказать.

Он думает о Маме и во что превратится этот день, если вовремя не убраться из дома. Но ему нужно закончить картину.

— Исчезни с глаз моих, Аксипитер, — говорит Чиб. — Пора пожаловаться на тебя в Полицейское управление. Уверен, что там у тебя спрятана фидеокамера — в дурацкой шляпе, что у тебя на голове.

Лицо Аксипитера остается спокойным и бесстрастным, как алебастровая маска Хора, бога с орлиной головой. Возможно, его внутренности чуть раздувает от газов. Если так, он выпускает их незаметно для окружающих.

— Если вам так угодно, господин Виннеган. Однако вам будет очень непросто избавиться от меня. В конце концов…

— Исчезни!

Переговорник свистит три раза. Если что-то повторяется трижды — это Старик.

— Я подслушивал, — говорит стодвадцатилетний голос, гулкий и глубокий, как эхо в гробнице фараона. — Хотелось бы повидаться до того, как ты уйдешь. Другими словами, не мог бы ты уделить пару минут старожилу в его сумеречный час?

— Иду прямо сейчас, дед, — говорит Чиб, сознавая, как сильно он любит своего Старика. — Тебе принести чего-нибудь?

— Да, и для желудка пищи, и для ума.

Der Tag. Dies Irae. Gotterdammerung. Армагеддон. Сдвигаются тучи. Время сотворить или разрушить. День сомнений: идти — не идти? Все эти звонки и предчувствие, что будут еще и другие. Что принесет с собой конец это дня?

Таблетка Солнца проскользнула в воспаленное горло ночи

Из Омара Руника
Чиб шагает к выгнутой двери, та откатывается в щель в толще стены. Сердце дома — овальный семейный зал. В первом секторе, если идти по часовой стрелке, расположена кухня, отделенная от семейного зала складными ширмами шестиметровой высоты. Чиб изобразил на них сцены из египетских гробниц, это его очень тонкий намек на пищу, которую мы едим сегодня. Семь тонких колонн по кругу зала отмечают границу жилых помещений и коридора. Между колоннами также растянуты гармошки высоких ширм, разрисованных Чибом в тот период, когда он увлекался мифологией америндов.

Двери всех комнат в доме выходят в коридор, он тоже овальной формы. Комнат всего семь, шесть из них — это комбинация спальни, кабинета, мастерской, туалета и душа. Седьмая комната — кладовка.

Маленькие яйца внутри больших яиц внутри огромных яиц внутри мегамонояйца на грушевидной орбите внутри яйцевидной Вселенной; самая последняя теория космогонии утверждает, что бесконечность имеет форму куриного плода. Господь Бог нахохлился на космическом насесте, издавая плодотворное кудахтанье раз в миллиард лет или около того.

Чиб пересекает прихожую, проходит между двух колонн, они вырезаны его собственной рукой в виде нимфеток-кариатид; он входит в семейный зал. Мать смотрит краем глаза на сына, который, как она считает, быстро скатывается к умопомешательству, если уже не спятил. Частично она виновата в этом, ей бы подавить в себе отвращение, а она психанула в какой-то момент, и все из-за этого оборвалось.

А теперь она толстая и некрасивая, о Боже, какая толстая и некрасивая! Если рассуждать трезво или даже нетрезво, у нее все равно нет надежды начать все сначала.

«Вполне естественная вещь, — повторяет она сама себе, вздыхая, негодуя, заливаясь слезами, — что он променял любовь матери на неизведанные, упругие, округлые прелести молодых женщин. Но оставить и их тоже? Он не голубой. С этим у него покончено в тринадцать лет. В чем же причина его воздержания? И он не занимается любовью с помощью форниксатора, что можно было бы понять, хотя и не одобрить.

Боже, где, в чем я ошиблась? Если посмотреть, у меня все в порядке. А он сходит с ума, точно как его отец, Рейли Ренессанс — так, кажется, его звали, — и как его тетка, и как его прапрадед. Все из-за этой живописи и этих радикалов, Юных Редисов, с которыми он водится. Он уж очень утонченный, очень чувствительный. Не дай Бог, если что случится с моим мальчиком, мне придется ехать в Египет».

Чиб знал ее мысли, поскольку она высказывала их много раз и ничего нового не может появиться в ее голове. Он огибает молча круглый стол. Рыцари и дамы этого баночного Камелота следят за ним сквозь пивную поволоку во взгляде.

На кухне он открывает овальную дверь в стене. Берет поднос, на котором еда и питье в плотно закрытых мисках и чашках, обернутых прозрачной пленкой.

— Почему ты не хочешь поесть вместе с нами?

— Не скули, Мама, — говорит он и возвращается в свою комнату, чтобы захватить несколько сигар для Старика. Дверь, улавливая, усиливая зыбкий, но узнаваемый призрачный контур электрических полей над кожным покровом посетителя, подает сигнал приводному механизму, но тот не реагирует. Чиб в сильном расстройстве. Магнитные бури бушуют над его кожей, искажая спектральный рисунок. Дверь отъезжает наполовину, задумывается, снова передумывает, и задвигается, и отодвигается.

Чиб пинает дверь, и ее совсем заклинивает. Он принимает решение: установить здесь сезам, реагирующий на твой вид и голос. Загвоздка в том, что у него нет нужных деталей, нет талонов, на которые приобрести оборудование. Он пожимает плечами и идет вдоль единственной стены круглого зала, он останавливается перед дверью, которая ведет к Старику и которая скрыта от любопытных взглядов из гостиной.


Ибо пел он о свободе,
Красоте, любви и мире,
Пел о смерти, о загробной
Бесконечной, вечной жизни,
Воспевал Страну Понима
И Селения Блаженных.
Дорог сердцу Гайаваты
Кроткий, милый Чибиабос!!!!

Чиб выговаривает нараспев слова пароля; дверь открывается.

Свет вспыхивает, желтоватый с примесью красного, собственная выдумка Старика. Заглядывая в овальную вогнутую дверь, ты словно заглядываешь сквозь зрачок в глазное яблоко душевнобольной личности. Старик в центре комнаты, его белая борода почти достигает колен, а белые волосы ниспадают чуть ниже подколенных впадин. Борода и длинная шевелюра скрывают его наготу; сейчас он не на людях, но все равно Старик надел шорты. Он немного старомоден, что простительно для человека, видевшего кончину двенадцати десятилетий.

У него один глаз, как у Рекса Лускуса. Улыбаясь, он показывает ряд натуральных зубов, вживленных ему тридцать лет назад. В уголке полных губ он пожевывает толстую зеленую сигару. Нос у Старика широкий и примятый, как будто Время наступило на него тяжелым сапогом. Лоб и щеки широкие, что объясняется, наверно, тем, что в его венах есть примесь крови индейцев оджибву, хотя родился Старик Виннеганом; он даже потеет по-кельтски, источая характерный запах виски. Он держит голову высоко, и голубовато-серый глаз похож на озерцо — остаток растаявшего ледника на дне первозданно-дикой котловины.

В общем, лицо Старика — это лик Одина, когда тот возвращается из колодца Мимир, раздумывая, не слишком ли большую цену он заплатил. Или же это исхлестанное ветрами, иссеченное песками лицо Сфинкса в Гизе.

— Сорок веков истории смотрят на вас, если перефразировать Наполеона, — говорит Старик. — Головоломка всех времен: что есть Человек? — вопрошает Новый Сфинкс, когда Эдип разгадал загадку Старого Сфинкса, ничего этим не решив, поскольку к тому моменту Он — вернее, это Она! — уже породила себе подобного отпрыска, дерзкую штучку, и на Ее вопрос пока что никто не смог ответить. Возможно, на него и вообще нет ответа.

— Ты забавно говоришь, — замечает Чиб. — Но мне нравится.

Он широко улыбается Старику, так высказывая свою любовь.

— Ты прокрадываешься сюда каждый день не столько из-за любви ко мне, сколько для того, чтобы приобрести знание и понять суть вещей. Я все видел, я все слышал, я вынес для себя кое-какие мысли. Я много странствовал, прежде чем эта комната стала моим убежищем четверть века назад. Но все же самой большой одиссеей стало это мое заключение.

Седобородый маринатор

— Так я называю себя. Плод мудрости, замаринованный в рассоле перечеркнутого цинизма и слишком долгой жизни.

— У тебя такая улыбка, словно ты только что поимел женщину, — подшучивает Чиб.

— Какие там женщины. Мой шомпол потерял свою упругость тридцать лет назад. И я благодарю Бога за это, поскольку теперь я не страдаю от искушения совершить прелюбодеяние, не говоря уже о мастурбации. Однако во мне остались другие силы и, соответственно, благодатная среда для других грехов, и они куда посерьезнее. Помимо сексуальных прегрешений, которым, как ни странно, сопутствует грех семенных извержений, у меня были другие причины не обращаться к этим целителям от Древней Черной Магии, чтобы они взбодрили мои жизненные соки до прежнего уровня парой уколов. Я был слишком стар; если бы что-то и привлекло ко мне юных девиц, так только деньги. И во мне было слишком много от поэта, ценителя красоты, чтобы обрастать морщинами и плешинами своего поколения или нескольких поколений до меня. Теперь ты понимаешь, сынок: я словно колокол, внутри которого язык болтается бесполо. Дин-дон, дин-дон. Все больше дон, чем дин.

Старик смеется раскатистым смехом, это львиный рык с ноткой голубиного воркования.

— Я всего лишь оракул, через который доносится голос вымерших народов, я — адвокатишка, отстаивающий интересы давно умерших клиентов. Явитесь, но не класть во гроб, а вознести хвалу и, вразумившись моему голосу разума, тоже признать ошибки прошлого. Я — странный, согбенный старик, запертый, словно Мерлин, в дупле дерева, мне не упорхнуть. Я — Самолксис, фракийское божество в обличье медведя, пережидающее зиму в своей берлоге. Последний из семьи, из спящего сонма Заколдованного царства.

Старик подходит к тонкой гибкой трубке, свисающей с потолка, и притягивает к себе складные ручки перископа.

— Аксипитер ходит кругами вокруг нашего дома. Он чует какую-то падаль на Четырнадцатом горизонте Беверли Хиллз. Неужели он не умер, тот Виннеган, неужели опять ускользнул победителем? Дядя Сэм — словно диплодок, которому дали пинка под зад. Проходит двадцать пять лет, прежде чем сигнал доходит до его мозгов.

Слезы выступают на глазах Чиба. Он говорит:

— Не дай Бог, если с тобой что-нибудь случится, Старик, я не хочу этого.

— Что может случиться с человеком, которому сто двадцать лет, разве что отключится мозг или откажут почки.

— Нужно отдать должное, твоя телега скрипит и не ломается, — говорит Чиб.

— Называй меня мельницей Ида, — просит Старик. — Ид — зародыш, передающий наследственные качества; из муки, которую мелет мельница, выпекается хлеб в причудливой печи моей души — или наполовину выпекается, если тебе угодно.

Чиб улыбается сквозь слезы и говорит:

— В школе меня учили, что все время каламбурить — дешевая поза и вульгарность.

— Что вполне годилось Гомеру, Аристотелю, Рабле и Шекспиру, вполне подходит и мне. Между прочим, если уж заговорили о дешевом и вульгарном, я встретил в прихожей твою мать, вчера ночью, до того, как они сели играть в покер. Я выходил из кухни, прихватив бутылку. Она чуть не упала в обморок. Но быстро пришла в себя и притворилась, что меня не видит. Возможно, она и действительно подумала, что столкнулась с привидением. Только я сомневаюсь. Она бы разболтала об этом по всему городу.

— Возможно, она сказала что-то своему врачу, — говорит Чиб. — Она видела тебя пару месяцев назад, помнишь? Скорее всего, она упомянула о той встрече, распространясь о всех своих мнимых головокружениях и видениях.

— И старый костоправ, зная историю нашей семьи, настучал в Финансовое управление? Допускаю.

Чиб смотрит в окуляр перископа. Он поворачивает прибор и подкручивает настройку на рукоятках, поднимая и опуская циклопье око на вершине трубы снаружи. Аксипитер вышагивает вокруг массива из семи яиц, каждое из которых — на конце широкого тонкого ветвеподобного пролета, выступающего из центральной опоры. Аксипитер поднимается по ступенькам одного из пролетов к дверям госпожи Аппельбаум. Двери открываются.

— Похоже, он оторвал ее от форниксатора, — говорит Чиб. — И, похоже, ей одиноко: она разговаривает с ним не через фидео. Мой Бог, она толще Мамы!

— А что тут странного? — спрашивает Старик. — Господин и госпожа Я-как-все отсиживают задницу с утра до вечера, пьют, едят, смотрят фидео, их мозг разжижается, их тела расползаются. Цезарю было б легко окружить себя ожиревшими друзьями в наши дни. Ты тоже поел, Брут?

Однако комментарии Старика не следует относить на счет госпожи Аппельбаум. У нее отверстие в голове, и люди, предающиеся форниксации, редко толстеют. Они сидят или лежат весь день и часть ночи, игла вставлена в зону сладострастия их головного мозга, она посылает серию слабых электрических толчков. Неописуемое блаженство затопляет тело при каждом импульсе — экстаз, несравнимо превосходящий все радости еды, питья и секса. Форниксация преследуется законом, но власти никогда не трогали пользователей иглы, разве только возникала необходимость привлечь человека за что-нибудь другое; объяснение в том, что форники редко заводят детей. У двадцати процентов жителей Лос-Анджелеса просверлены дыры в голове, туда вставлены крошечные стержни для введения иглы. Пять процентов втянулось в это по уши: они сгорают, почти не дотрагиваясь до еды, их раздутый мочевой пузырь источает яды в кровеносную систему.

Чиб говорит:

— Мои брат и сестра, похоже, видели тебя, когда ты прокрадывался тайком в церковь. И не они ли…

— Они тоже думают, что я привидение. В наш век, в наши дни! С другой стороны, может, это и добрый знак, что они способны верить, пусть хоть в загробные тени.

— Ты бы лучше прекратил эти тайные походы в церковь.

— Церковь и ты — вот, пожалуй, и все, что придает смысл моей жизни. Честно говоря, я опечалился в тот день, когда ты сказал мне, что не способен верить в Бога. Из тебя получился бы хороший священник, пусть и не идеальный, и тогда прямо в этой комнате я бы выслушивал мессу и каялся в грехах.

Чиб ничего не отвечает. Он бывал на церковной службе, выслушивал наставления пастора — только чтобы сделать приятное Старику. Церковь была яйцевидной морской раковиной: когда подносишь к уху, голос Бога слышен слабыми громовыми раскатами, удаляющимися, как отлив.

В Космосе есть миры, которые молят о Боге,

а Он слоняется вокруг нашей планеты, выискивая себе работу.

Из рукописи Старика
Теперь Старик приник к перископу. Он смеется.

— Финансовое управление! Я думал, их разогнали! Ведь больше не сыщешь никого с таким большим доходом, что надо устанавливать за ним слежку. Как ты считаешь, их, может, не распускают только из-за одного меня?

Он подзывает Чиба обратно к перископу, наведенному на центральную часть Беверли Хиллз. Центр просматривается сквозь жилые насесты, в каждом по семь яиц, каждое на разветвленной опоре. Чибу виден краешек центральной площади, гигантские овальные формы Городского Совета, государственные конторы, Народный Дом, отрезок массивной спирали, на которой гнездятся молитвенные дома, видна Дора (производное от Пандоры), где получают товары все те, кто живет по пурпурным карточкам; а тем, у кого есть дополнительные заработки, там же выдается «сладенькое» сверх рациона. В поле зрения попадает край большого искусственного озера; ялики и байдарки плавают по воде, люди рыбачат.

Пластиковый купол, которым накрыты насесты Беверли Хиллз, подсвечен небесно-голубым сиянием. Электронное солнце взбирается к зениту. На купол спроецировано несколько белых облаков, их можно принять за настоящие, есть даже гуси, улетающие клином в сторону юга, слабо доносятся их крики. Очень приятное зрелище для тех, кто никогда не бывал за стенами Лос-Анджелеса. Но Чиб провел два года в Корпусе Восстановления и Сохранения Дикой Природы — КВСДП, — и он улавливает разницу. Был момент, когда он чуть не бросил все, чуть не сбежал к америндам вместе с Руссо Рыжим Ястребом. Затем он собирался пойти в лесники. Но в таком случае все могло кончиться тем, что пришлось бы арестовывать и стрелять в Рыжего Ястреба. Кроме того, Чиб не хотел становиться маленьким Сэмом, клеткой в организме большого дяди Сэма. И больше всего на свете ему хотелось рисовать.

— Вижу Рекса Лускуса, — говорит Чиб. — Дает интервью у входа в Народный Дом. Приличная толпа сбежалась.

Пеллусидарный прорыв

Лускусу надо бы добавить второе имя — Всегда-на-коне. Человек большой эрудиции с правом доступа к компьютеру Библиотеки Большого Лос-Анджелеса, обладающий хитроумностью Одиссея, он всегда дает фору своим коллегам.

Именно он основал школу критической философии «Иди-Иди».

Прималукс Рускинсон, его великий оппонент, провел обширные научные изыскания после того, как Лускус объявил название своей новой философии. Рускинсон утверждал, торжествуя, что Лускус позаимствовал фразу из устаревшего жаргона, имевшего распространение в середине двадцатого века.

На следующий день в интервью по фидео Лускус сказал, что Рускинсон проявил себя довольно посредственным ученым, что, в общем-то, и неудивительно.

«Иди-Иди» было взято из языка готтентотов. По готтентотски «иди-иди» означает «изучать», то есть созерцать до тех пор, пока не заметишь что-нибудь в предмете — в данном случае в художнике и его произведениях.

Искусствоведы выстроились в очередь, чтобы записаться в новую школу. Рускинсон подумывал о самоубийстве, но вместо этого обвинил Лускуса, что тот через постельные дела вскарабкался к славе.

Лускус ответил через фидео, что его личная жизнь никого не касается, а Рускинсон подвергает себя опасности попасть на скамью подсудимых, если будет нарушать частные интересы личности. Однако, чтобы поставить Рускинсона на место, потребуется не больше усилий, чем когда прихлопываешь москита.

— Москит — это что за хреновина? — спрашивают миллионы зрителей. — Неужели эти ученые шишки не могут говорить на общепринятом языке?

Голос Лускуса приглушается на минуту, переводчики растолковывают смысл непонятного слова, буквально на лету подхватив записку, выданную компьютером с нужным объяснением, после того как машина перебрала весь загруженный в нее энциклопедический запас.

В течение двух лет Лускус набирал очки, играя на новизне школы «Иди-Иди».

Затем он вторично утвердил свой престиж, несколько пошатнувшийся, выступив с философией Всепотентного человека.

Философия приобрела такую популярность, что Управление культурного развития и досуга закрепило за собой ежедневный одночасовой эфир на полтора года вперед для ознакомления зрителей с программой всепотентизации.


Что же думать о Всепотентном человеке? Это апофеоз индивидуализма и абсолютного психосоматического развития, это Сверхчеловек-демократ, образец для подражания по рецепту Рекса Лускуса, это однополая сексуальность? Бедняга дядя Сэм! Он пытается придать многоликому сонмищу своих граждан единую устойчивую форму, чтобы управлять ею. И в то же время старается подвигнуть всех и каждого, чтобы граждане реализовывали присущие им таланты — если таковые имеются! Бедный старикан, длинноногий, с бакенбардами до подбородка, мягкосердечный, твердолобый шизофреник! Воистину левая рука не ведает, что творит правая. Следует заметить, что и правая рука сама не ведает, чем занимается.

Письменные заметки Старика Виннегана из его «Частных высказываний».


— Так что же такое Всепотентный человек? — обращается Лускус к председательствующему во время четвертой встречи в программе «Серия лусканских лекций». — Как он соотносится с современным Zeitgeist — духом времени? Никак. Всепотентный человек — это насущная необходимость нашей эпохи. Он должен материализоваться до того момента, как станет возможным золотой век. Как можно создавать Утопию, не имея утопийцев? Золотой век, имея людей из бронзы?

Именно в тот памятный день Лускус выступил с речью о Пеллусидарном Прорыве, тем самым сделав Чибиабоса Виннегана знаменитостью. И тем самым более чем не случайно опередив сразу на сто очков всех оппонентов.

— Пеллусидарный? Пеллусидарный? — бормочет Рускинсон. — Боже, представляю, что творится сейчас с господином Рядовым Зрителем!

— Мне потребуется некоторое время, чтобы объяснить, почему я прибегаю именно к таким словам при определении гениальности Виннегана, — продолжает Лускус. — Позвольте, сначала я сделаю как будто бы незначащее отступление.

От Арктики до Иллинойса

— Начнем с того, что Конфуций однажды сказал: если на Северном полюсе испортил воздух некий белый медведь, следствием будет сильный ураган в Чикаго. Под этим он имел в виду, что все события и, следовательно, все люди связаны между собой нерасторжимой паутиной. Если один человек совершает нечто на первый взгляд незначительное, от его движений все нити начинают вибрировать и оказывать воздействие на остальных людей.


Хо Чунг Ко, сидя перед своим фидеовизором на Тридцатом горизонте Лхасы, в Тибете, говорит своей жене:

— Этот беложопый все переврал. Конфуций не говорил такого. Ленин, спаси и сохрани! Сейчас позвоню этому типу и скажу ему пару ласковых.

Его жена говорит:

— Переключи на другой канал. Сейчас будет концерт из Пай Тинга и…


Нгомбе, Десятый горизонт, Найроби:

— Местные критики — банда черномазых выродков. Вот послушай, что говорит Лускус, он бы в одну секунду определил, что я гений. Завтра же утром подам заявление, что эмигрирую отсюда.

Жена:

— Мог бы сначала спросить, согласна ли я куда-то ехать! А дети? Мать? Друзья? Наша собака? — уплывает, замирая, голос — в темноту, подсвеченную на африканский манер, в ночь, где не бродят львы.


Лускус продолжает:

— Бывший президент Радинофф однажды сказал, что мы живем в эпоху Зацикленного человека. Делались довольно грубые выпады против этого проницательного, как мне кажется, определения. Но Радинофф не имел в виду, что человеческое общество — веночек из маргариток. Он имел в виду, что электрический ток современной жизни циркулирует по той цепи, частью которой мы с вами являемся. Мы живем в век Абсолютной взаимосвязи. Ни один из проводников не может дать слабину, иначе всех нас закроют. С другой стороны, не требует доказательств та истина, что потеря индивидуальности делает нашу жизнь бессмысленной. Каждый человек должен быть hapax legomenon…

Рускинсон подскакивает на стуле и вопит:

— Мне знакома эта фраза! На этот раз ты попался, Лускус!

Он так разволновался, что падает в обморок, это симптом широко распространенного дефекта в генах. Когда он приходит в себя, лекция уже кончилась. Рускинсон бросается к диктофону, чтобы прослушать то, что пропустил. Но Лускус уклонился ловко от главного момента и не дал четкого определения Пеллусидарного Прорыва. Он пообещал, что объяснит это в следующей лекции.


Старик, снова приникнув к окулярам, присвистывает:

— Я чувствую себя астрономом. Планеты вращаются на своих орбитах вокруг нашего дома, как вокруг Солнца. Вон Аксипитер, самый ближайший к нам, Меркурий, хотя он не покровитель ворам, он — их возмездие. Далее Бенедиктина — твоя опечаленно-покинутая Венера. Крепость, крепость, крепость! Сперматозоиды расплющивают себе головы об это каменное яйцо. Ты уверен, что она беременна? Твоя мать тоже там, начистила перышки; точно напрашивается под выстрел охотника; вот бы кто и стрельнул действительно. Мать Земля на подходе к перигею, который — госоргановская лавка, где она проматывает твое состояние.

Старик расставляет ноги, как будто борется с морской качкой, иссиня-черные вены на его ногах напрягаются виноградной лозой, которая душит ствол древнего дуба.

— Играю роль великого астронома, я — Доктор Звездочертзнаетчто, герр Штерншайссдрекшнуппе, затем быстрое перевоплощение, и я — Капитан дер подлетка фон харпцунен ди шпротен ин дер банка. Ах! Я видель снофа дас трамп шлепать, твой маман, рыскать, зарываться носом, давать крен в пьяном море. Компас потерян; каютам каюк. Гребные колеса молотят по воздуху. Шкоты шкодят. Чумазые кочегары шуруют лопатами так, что яйца у них вспотели, распаляя огонь своего бессилия. Винты запутались в неводах неврастении. И Большой Белый Кит — блестка в черных глубинах, но быстро всплывает, поставив целью прошить насквозь днище корабля, такое широкое, что невозможно промахнуться. Посудина обречена, я оплакиваю ее. Меня также тошнит от отвращения. Первая, пли! Вторая, пли! Ба-бах! Мама опрокидывается с рваной дырой в корпусе, но совсем не та дыра, о которой ты думаешь. На дно пошла, носом вперед, как подобает ревностному последователю какой-нибудь идеи, ее огромная корма взмывает к небу. Хлюп! Хлюп! С головою на дно! А теперь из подводного мира снова в космос. Твой Рыжий Ястреб, этот лесной Марс, появился только что из дверей таверны. И Лускус, одноглазый Юпитер, верховный покровитель искусства — прошу прощения, что мешаю в кучу скандинавские и древнеримские мифы, — выступает в окружении целой свиты своих приверженцев.

Экскреция как горькая сторона героизма

Лускус говорит фидеорепортерам:

— Смысл моего высказывания в том, что Виннеган, как и всякий художник, будь он гений или посредственность, создает искусство, которое складывается, во-первых, из секреции, процесса очень секретного, и, во-вторых, из экскреции. Экскреция понимается в первоначальном значении слова: отсеивание через испражнение. Творческая экскреция, или совокупное испражнение. Я предвижу, что мои уважаемые коллеги будут иронизировать по поводу данных аналогий, поэтому я пользуюсь этим моментом, чтобы вызвать их на дискуссию по фидео в тот день и час, которые их устраивают. Героизм состоит в смелости художника, который выставляет свои внутренние процессы на широкую публику. То, что у героизма присутствует горькая сторона, исходит из следующего факта: художника могут отвергнуть или не понять его современники. И не забывайте о той ужасной борьбе, которая ведется в сердце художника против разрозненных или хаотически разбросанных элементов, зачастую противоречивых, которые он должен совокупить и затем создать из них нечто уникально-целостное. Отсюда мое определение «совокупное испражнение».

Репортер фидео:

— Должны ли мы понимать так: все вокруг — большая куча дерьма, но искусство подобно морской стихии, которая перемалывает его на нечто блестящее, искрящееся?

— Не совсем так. Но близко к истине. Я обещаю развить предложенную тему и остановиться на деталях в другой раз. В настоящую минуту я хотел бы продолжить о Виннегане. Факт, что малые таланты показывают нам только поверхность вещей; они — фотографы. А великий мастер отражает внутренний мир предметов и живых существ. Однако Виннеган — первый художник, сумевший отразить более одного внутреннего уровня в единичном произведении искусства. Изобретенная им техника многослойного альторельефа позволяет эпифанизировать — то есть выявлять сокровенное слой за слоем.

Громкий возглас Прималукса Рускинсона:

— Великий Специалист по снятию капустных листьев с кочана!

Лускус — невозмутимо, после того как утихли насмешки:

— В каком-то смысле неплохо подмечено. Великое искусство, как некоторые овощи, лук например, заставляют нас плакать. Однако свечение, исходящее от полотен Виннегана, — это не просто отражение; свет всасывается, переваривается и затем излучается раздробленными частицами. Каждый прямолинейный луч делает видимыми не разные грани одной и той же фигуры в глубине полотна, но выявляет целостные фигуры. Целые миры, я бы сказал. Я называю это Пеллусидарным Прорывом. Пеллусидар — пустая внутренность нашей планеты, как ее изобразил в двадцатом веке ныне забытый автор романтических фантазий Эдгар Райс Барроуз, создатель бессмертного Тарзана.

Рускинсон издает стон, к нему снова подкатывается обморок.

— Пеллусидар! Прозрачный, от латинского «сверкать»! Лускус, вы — негодяй, разрываете древние могильники для своих дурацких каламбуров!

— Герой Барроуза проник в глубь Земли и обнаружил под ее корой иной мир. Который оказался в некотором смысле противоположностью внешнего мира: где на поверхности океаны, там материки, и наоборот. Подобным же образом Виннеган открыл внутренний мир, подлинное лицо того общепринятого образа, который рисуется при упоминании Рядового Гражданина. И точно как герой Барроуза, он вернулся к нам с ошеломляющим рассказом о своем рискованном исследовании душевных глубин. Выдуманный герой увидел, что Пеллусидар населен людьми каменного века и динозаврами, и точно так же мир Виннегана, хотя он, с одной стороны, абсолютно современен, с другой стороны, архаичен. Ужасно первобытен. Однако при высвечивании этого подземья обнаруживается непроницаемое, источающее зло пятнышко черноты, ему соответствует в Пеллусидаре крошечная неподвижная луна, отбрасывающая застывшую мрачную тень. Итак, я имею в виду именно то, что «пеллусидность», понимаемая как прозрачность, является частью «Пеллусидара». Однако слово «пеллусидный» определяется как «отражающий свет равномерно всеми гранями» или «пропускающий свет с минимальным рассеиванием или искажением». Полотна Виннегана обладают прямо противоположным свойством. Но сквозь изломанный, перекрученный свет проницательному глазу видно первозданное прозрачное сияние, ровное и устойчивое. Это тот свет, который я имел в виду в моей предыдущей лекции о полярном медведе и «Эпохе Зацикленного человека». Внимательно, пристально вглядевшись, наблюдатель может обнаружить его, даже почувствовать — фотонный пульс, биение жизни виннегановского мира.

Рускинсон на грани обморока. Видя улыбку Лускуса, его черный монокль, так и рисуешь мысленно образ пирата, который только что захватил испанский галеон, груженный золотом.


Старик, глядя все так же в перископ, говорит:

— А вон Мариам ибн-Юсуф, египетская дикарка, о которой ты мне рассказывал. Плывет, как Сатурн, с отчужденным царским, холодным видом, несет на голове одну из этих шляпок, от которых обезумели модницы: здесь подвешено, здесь закручивается, тут все цвета радуги. Кольца Сатурна? Или нимб?

— Она прекрасна, она была бы чудесной матерью моих детей, — говорит Чиб.

— Аравийская цыпа. У твоего Сатурна две луны — мать и тетка. Дуэньи! Ты говоришь, стала бы доброй матерью? Превосходной женой? Она умна?

— Не уступает умом Бенедиктине.

— Тогда дерьмо. Как и где ты их находишь? Ты уверен, что влюблен в нее? За последние полгода ты влюблялся в двадцать женщин.

— Я люблю ее. Это настоящее.

— До тех пор, пока не встретил следующую. Разве ты можешь любить что-то, кроме своих картин? Бенедиктина собирается сделать аборт, верно?

— Да, если я не сумею отговорить ее, — отвечает Чиб. — Если честно, я больше не испытываю к ней ничего, даже малейшей симпатии. Но она вынашивает моего ребенка.

— Дай-ка я взгляну на твой лобок. Нет, ты все-таки самец. А то я усомнился на секунду, уж так ты раскудахтался по поводу ребенка.

— Ребенок — это чудо, способное поколебать секстильоны неверных.

— Даже и не знаю, что можно возразить. Но разве ты не в курсе, что дядя Сэм прожужжал нам все уши, ведя пропаганду за снижение рождаемости. Ты как с неба только что свалился.

— Дед, мне пора идти.

Чиб целует Старика и возвращается в свою комнату, чтобы закончить последнюю картину. Дверь по-прежнему отказывается узнавать его, и Чиб звонит в госоргановскую мастерскую, где ему отвечают, что все специалисты на Фестивале народного творчества. Он покидает дом в полном бешенстве. Флаги пузырятся, воздушные шарики трепыхаются под напором искусственного ветра, усиленного по случаю праздника, а около озера играет оркестр.

Старик наблюдает в перископ за удаляющимся Чибом.

— Бедный малый! Его боль становится моей болью. Он хочет ребенка, и у него внутри сердце разрывается, потому что бедняжка Бенедиктина собирается сделать аборт. Отчасти его страдание вызвано тем, что он, сам того не сознавая, ставит себя на место обреченного младенца. Его собственная мать делала бесконечные — ну, скажем, многочисленные аборты. Только благодаря Божьему провидению он не стал одним из тех выкидышей, частицей небытия. Он хочет, чтобы этому ребенку тоже повезло. Но что он может сделать? Ничего. Есть еще одно чувство, его разделяют вместе с ним очень многие в этом мире. Он сознает, что запутался в жизни или что-то ее искорежило. Каждый думающий человек сознает это. Даже самоуверенные мещане и пустоголовые болваны понимают это подсознательно. Но ребенок, это прелестное создание, эта чистая незапятнанная душа, неоперившийся ангел, несет в себе новую надежду. Возможно, он не запутается. Возможно, он вырастет и станет физически здоровым, уверенным, разумным, добродушным, щедрым, любящим мужчиной или женщиной. Он не будет похож на меня или соседа за стеной — обещает себе гордый, но испытывающий тревогу родитель. Чиб думает именно так и клянется себе, что его ребенок будет другим. Но как и все остальные, он обманывается. У ребенка одна мать и один отец, но миллиарды тетушек и дядюшек. Не только те, кто приходятся ему современниками, но и мертвые тоже. Даже если бы Чиб скрылся в пустыню и воспитал ребенка сам, он передал бы ему свои неосознанные предрассудки. Ребенок вырастет с убеждениями и взглядами, о которых отец даже не подозревал. Более того, выросший в изоляции ребенок превратится в поистине диковинное человеческое существо. А если Чиб станет воспитывать ребенка в нашем обществе, тот неизбежно воспримет по меньшей мере какую-то часть убеждений и взглядов своих ровесников, учителей и… устанешь всех перечислять. Так что забудь об этом, Чиб, тебе не сотворить нового Адама из своего удивительного ребенка со всеми его скрытыми талантами и задатками. Если он вырастет, сохранив хотя бы наполовину здравый ум, это произойдет потому, что ты вложил в него любовь и воспитание, ему повезло с людьми и средой, в которой он рос, а также ему выпало счастье получить в наследство правильное сочетание генов. Это означает, что сейчас участь твоего сына или дочери — бороться за себя и любить.

Что для одного кошмарный сон, то для другого — блаженные грёзы

Говорит Старик:

— Я беседовал с Данте Алигьери буквально на днях, и он рассказал мне, что шестнадцатый век был сущим адом с его глупостью, жестокостью, извращенностью, безбожием и откровенным насилием. Посетив девятнадцатый век, он забормотал что-то невнятное, тщетно подыскивая подходящие обличительные определения. Что до нашей эпохи, то в результате визита у него так подскочило давление, что мне пришлось сунуть ему таблетку успокоительного и отправить обратно с помощью машины времени в сопровождении медсестры. Она была очень похожа на Беатриче, так что, наверное, послужила для него самым лучшим лекарством — кто знает.

Старик хихикает, вспомнив, как Чиб, когда был мальчиком, воспринимал все за чистую правду, когда дед описывал ему своих гостей из прошлого, таких выдающихся людей, как Навуходоносор — царь пожирателей травы; Самсон — обрушиватель храмов бронзового века и бич филистимлян; Моисей, который украл бога у своего тестя в Кените и всю жизнь боролся против обрезания; Будда — самый первый битник; Сизиф-не-липнет-мох, взявший отпуск от катания своего камня; Андрокл и его приятель Трусливый Лев из страны Оз; барон фон Рихтхофен, Красный рыцарь Германии; Беовульф; Аль Капоне; Гайавата; Иван Грозный и сотни других.

Наступил момент, когда Старик встревожился, решив, что Чиб путает вымысел с реальностью. Ему очень не хотелось признаваться мальчику, что он сочинил все эти удивительные рассказы главным образом для того, чтобы познакомить его с историей. Это было все равно что сказать мальчику: на свете нет никакого Деда Мороза.

Но потом, разоблачая себя неохотно перед внуком, он вдруг заметил едва скрываемую насмешливую улыбку на его лице и понял, что наступила очередь Чиба поморочить голову своему деду. Чиб с самого начала воспринимал все как сказку, или же с течением времени докопался до сути и не был потрясен своим открытием. Итак, оба посмеялись вволю, и Старик еще не раз рассказывал внуку о своих гостях.

— Машины времени не существует, — говорит Старик. — Нравится тебе или не нравится, Чиви — охотник за горностаевой белизной, а придется жить в этом, твоем времени.

Машины делают свою работу на коммунальных установках в тишине, нарушаемой лишь пощелкиванием электронных надсмотрщиков. Огромные трубы на дне океана всасывают воду и донный ил, другие трубы перекачивают их автоматически на десять производственных горизонтов Лос-Анджелеса. Там неорганические вещества становятся энергией, которая затем становится основой пищевых продуктов, напитков, лекарств, предметов материальной культуры. Сельское хозяйство и скотоводство почти отсутствуют за пределами городских стен, но это ни в коей мере не приводит к недостатку продуктов. Искусственное, но абсолютно точное копирование органического состава, так что какая нам разница?

Больше нет ни голода, ни нужды, разве только среди добровольных изгнанников, что бродят в лесах. Продукты и товары доставляются в Пандоры и выдаются всем обладателям пурпурной карточки. Пурпурная карточка. Эвфемизм, изобретенный газетчиками и фидеорепортерами, в нем улавливается отблеск царской мантии и божественного права. Права, дарованного уже только за сам факт твоего рождения.

С точки зрения других эпох наше время показалось бы бредовым кошмаром; тем не менее у нас есть преимущества, им неведомые. Чтобы население не превратилось в текучую, ни к чему не привязанную массу, огромное жилое образование разбито на небольшие общины. Человек может всю свою жизнь прожить в одном месте, не чувствуя необходимости куда-то идти для того, чтобы доставать себе что-то необходимое. Это сопровождается неким провинциализмом, присущим малым городам, узкими патриотическими настроениями, враждебностью ко всему чужому. Отсюда кровавые стычки между бандами подростков из разных городов. Отсюда бесконечные ядовитые сплетни. И настойчивое навязывание всем окружающим местных нравов.

В то же самое время житель маленького города имеет фидеовизор, который дает ему возможность наблюдать события в любой части земного шара. Вперемешку с ерундой и пропагандой, которая, по мнению правительства, служит на пользу людям, в его распоряжении бесконечное количество первоклассных программ. Человек может повысить свое образование до уровня доктора философии, не высовывая носа из дома.

Наступило второе Возрождение, расцвет искусств сравним с Афинами при правлении Перикла, с городами-государствами Италии во времена Микеланджело, с шекспировской Англией. Парадокс. Безграмотных больше, чем в любой другой отрезок мировой истории. Но также больше и образованных. Число говорящих на классической латыни превышает всех, кто говорил на ней при Цезаре. Древо эстетики приносит сказочные плоды. И сказочные результаты.

Чтобы разбавить как-то провинциализм и снизить до минимума угрозу международных войн, мы разработали политику хомогенизации. Добровольный обмен некоторой части населения одной нации с другой нацией. Заложники мира и братской любви. Есть граждане, которым не удается протянуть на одну пурпурную карточку, или же они думают, что им станет лучше жить где-то в другом месте, таких склоняют к эмиграции, прибегая к денежному подкупу.

Золотой век в одном отношении, кошмарный сон — в другом. Так что ничего нового не усматривается в современном мире. Он всегда был таким, в любую эпоху. На наш век выпали перенаселенность и автоматизация. Как иначе можно было решить все проблемы? Снова и снова, как и в предыдущих случаях, мы возвращаемся к Буриданову ослу (в действительности осел был собакой). Он умирает с голоду, потому что не может решить, какую гору еды — из двух одинаковых — ему съесть!

История — pons asinorum, ослиный мозг из евклидовой геометрии, где люди в качестве ослов на мосту времени.

Нет, эти два сравнения несправедливы и неверны. Нам предлагается лошадь — любая, на выбор, но единственное, что есть в наличии, — это мерин в ближайшем стойле. Дух времени отбывает сегодня вечером, и к черту опоздавших!

Составители программы Тройной Революции в середине двадцатого века оказались в чем-то точны со своими прогнозами. Но они не сумели предвидеть, в какой степени увеличение досуга скажется на Рядовом Гражданине. Они утверждали, что в каждом человеке заложены равные возможности развивать творческие наклонности, что каждый способен заняться искусством, ремеслами, любимыми делами или же образованием ради образования. Они отказывались признать факт «неравенства»: что только около десяти процентов населения — если не меньше — по природе свой способны производить что-то стоящее или хотя бы отдаленно напоминающее искусство. Коллекционирование марок, вышивание гладью и растянутый на всю жизнь учебный процесс быстро приедаются, так что давай опять пить, пялиться в фидеоящик и прелюбодействовать.

Теряя уважение к самому себе, отец семейства сбивается на свободный полет, становится кочевником в прериях секса. Мать, с заглавной «М», превращается в главенствующую фигуру в семье. Бывает, что и она резвится на стороне; но она заботится о ребятишках, она почти всегда на глазах. Таким образом, видя, что «отец» пишется со строчной буквы, что он — фигура слабая, его нет или он ко всему безразличен, дети зачастую становятся гомосексуалистами полностью или частично. Страна чудес — это также рай голубых вожделений.

Некоторые особенности нашего времени можно было предсказать. Одна из них — сексуальная распущенность, хотя никто не мог предвидеть, насколько далеко она распространится. Никто не мог знать заранее о появлении секты панаморитов, хотя Америка и порождала то и дело культы на грани безумия, как лягушка плодит головастиков. Вчерашний маньяк завтра уже мессия; подобным образом Шелти со своими апостолами пережил многолетние гонения и сегодня его заповеди укоренились в нашей культуре.

Старик снова ловит Чиба в сетку визирных нитей перископа.

— Вот он шагает, мой прекрасный внук, неся дары данайцам. Пока что моему Геркулесу не удалось расчистить авгиевы конюшни своей души. Тем не менее он, возможно, доберется, спотыкаясь, до успеха, наш кутежный Аполлон, наш Поверженный Эдип. Ему повезло больше, чем основной массе его современников. У него был конкретный отец, пусть и удалившийся в тень, есть также выживший из ума дед, скрывающийся от так называемого правосудия. Он получил любовь, воспитание и превосходное образование в этой вот звездной палате. К счастью, у него хорошая профессия.

Но Мама тратит уж очень много, она также пристрастилась к азартным играм, из-за этого порочного увлечения она теряет часть своего гарантированного дохода. Я считаюсь мертвым, так что ничего не получаю по пурпурной карточке. Чиб вынужден выкручиваться за нас обоих, продавая или обменивая свои картины. Лускус помог ему, создав рекламу, но в любой момент Лускус может повернуть против него. Денег от продажи картин все равно не хватает. В конце концов, деньги не составляют основы нашей экономики; они — скудное вспоможение. Чибу необходима эта премия, но он получит ее, только если отдастся Лускусу.

Нельзя сказать, что Чиб отвергает сексуальную связь между двумя мужчинами. Как и большинство его сверстников, он допускает любовь как с женщиной, так и с мужчиной. Мне кажется, что они с Омаром Руником время от времени навещают друг друга в постели. Почему бы и нет? Они любят друг друга. Но Чиб отвергает Лускуса, делает это из принципа. Он не станет ложиться под кого-то ради своей карьеры. Более того, для Чиба имеет большое значение та точка зрения, которая глубоко укоренилась в нашем обществе. Он считает, что гомосексуальная связь без принуждения — явление естественное, но гомосексуализм по принуждению — это уже педерастия, если воспользоваться устаревшей терминологией. Есть ли, нет ли оснований для подобного разграничения, но Чиб его делает.

Итак, Чиб, возможно, отправится в Египет. Но что тогда будет со мной?

Не думай о своей матери и обо мне, Чиб. Что бы ни случилось. Не поддавайся Лускусу. Помни последние слова Синглтона, директора Управления по переселению и приспособлению к новым условиям, он пустил себе пулю в лоб, потому что не смог приспособиться к изменениям вокруг, он сказал перед смертью: «Как с этим быть: ты завоюешь весь мир, но для этого подставишь кому-то свой зад?»

В этот момент Старик замечает, что его внук, который до этого шел, как будто чем-то придавленный, внезапно расправил плечи. Он видит, как Чиб переходит на танцующую походку, делая несколько импровизированных шаркающих па, после чего кружится несколько раз подряд. Ясно, что при этом он улюлюкает. Пешеходы вокруг него улыбаются.

Старик издает стон, затем смеется:

— О Боже, эта жеребячья энергия юности, непредсказуемый сдвиг спектра от черной тоски до ярко-красной радости! Танцуй, Чиб, танцуй до потери сознания! Будь счастлив, пусть это всего лишь на минуту! Ты еще молод, у тебя в груди бьет неистощимым ключом надежда! Танцуй, Чиб, танцуй!

Он смеется и смахивает слезу.

«Сексуальные последствия быстрой атаки лёгкой кавалерии» -

это настолько занимательная книга, что доктор Йесперсен Джойс Батименс, психолингвист федерального Управления перегруппировки и взаимных сношений не хотел бы прерывать чтение. Но дела зовут.

— Пук редисок не обязательно ассоциировать с кружком красных террористов, — наговаривает он в диктофон. — Юные Редисы назвали так свою группу потому, что редиска имеет корень — радикал, следовательно, она радикальна. Затем, обыгрываются слова «корень» и «кореш», жаргонное определение близкого закадычного друга и, возможно, «ремиз» и «релиз». И, вне сомнений, «рудикал» — диалектное, распространенное только в Беверли Хиллз название для отталкивающих, неуправляемых, неприятных в общении личностей. Все же Юные Редисы не принадлежат к тем силам, которые я назвал бы Левым Крылом; они представляют собой нынешнее недовольство Жизнью-в-целом, но не выдвигают никаких коренных предложений по перестройке. Они поднимают крик против современного состояния вещей, подобно обезьянам на дереве, но их критика никогда не несет в себе конструктивных идей. Они хотят все разрушить, совсем не задумываясь о том, что надо делать после разрушения.

В двух словах, они отражают ворчание и брюзжание среднего мещанина, с той лишь разницей, что высказываются более членораздельно. В Лос-Анджелесе тысячи группировок, похожих на них, а во всем мире их, возможно, миллионы. В детстве они вели нормальную жизнь. Фактически все они родились и выросли в том же самом насесте, это одна из причин, почему их отобрали для данного исследования. Чем и кем стали десять таких творческих людей, взращенных в семи домах района 69–14, примерно одинакового возраста, живших практически бок о бок друг с другом, так как их отдавали в игровой загон на вершине опоры и каждая мать по очереди присматривала за ними, пока остальные занимались тем, что им было нужно, и… О чем я?

Ах да, они жили нормальной жизнью, ходили вместе в одну школу, развлекались, предавались обычным сексуальным играм в своей среде, вступали в молодежные банды и вели довольно кровопролитные войны с бандой соседнего гнездовья и ребятами с Западной окраины. Однако в каждом проявлялась острая интеллектуальная пытливость и каждый стал заниматься художественным творчеством.

Высказывалось предположение, которое может оказаться правдой, что известная нам загадочная личность Рейли Ренессанс был отцом всех десяти. Факт допустимый, но требующий доказательств. Рейли Ренессанс одно время проживал в доме госпожи Виннеган и, похоже, развил невероятно кипучую деятельность в этом насесте, да в целом в Беверли Хиллз. Откуда появился этот человек, кем он был и куда исчез, остается загадкой, несмотря на усиленные поиски различных органов. У него не было удостоверения личности или какого другого документа, тем не менее его никто не трогал долгое время. Похоже, у него был какой-то материал на начальника местной полиции и, возможно, на некоторых служащих в представительстве Федерального правительства в Беверли Хиллз.

Он жил два года у госпожи Виннеган, затем исчез из вида. Прошел слух, что он покинул Лос-Анджелес, чтобы вступить в племя белых новоамериндов, которых тогда называли индейцами-семянолами.

Однако вернемся к Юным (перегласовка с Юнгом?) Редисам. Они восстают против Верховного Идола — против дяди Сэма, которого они ненавидят, но и любят. Словосочетание «дядя Сэм», конечно же, связывается в их подсознании с шотландским словом примерно такого же звучания, обозначающим незнакомую, странную, жуткую личность; это указывает на то, что их собственные отцы были людьми со стороны. Все исследуемые живут в семьях, где отца нет или же он — слабое существо; явление, к сожалению, распространенное в нашей цивилизации.

Я никогда не видел своего отца… Туни, сотри последнюю фразу, она к делу не относится. То же самое шотландское слово, похожее на «дядю», имеет второе значение: «новость», «известие», это указывает на то, что несчастные молодые люди страстно надеются получить известие о возвращении своего отца и, возможно, верят втайне в примирение с дядей Сэмом, то есть со своими отцами.

Дядя Сэм. Сэм — сокращенно от имени Самуэль, от древнееврейского Шему'эль, что означает «Имя Божье». Все Редисы — атеисты, хотя некоторые, прежде всего Омар Руник и Чибиабос Виннеган, получили в детстве религиозное воспитание (первый — панаморитское, второй — римско-католическое).

Бунт молодого Виннегана против Бога и против католической церкви, несомненно, усугубился в связи со следующим фактом: когда у него был хронический запор, мать принуждала его пить слабительное, чтобы вызвать катарсис — очищение желудка. Вероятно, его также злило, что приходится заучивать катехизис в то время, как ему хотелось играть. Также имел место знаменательный эпизод, оставивший глубокий шрам в его памяти, — это когда ребенка заставили глотать катетер. (Нежелание испражняться, характерное для детского возраста, будет подвергнуто анализу в следующем докладе.)

Дядя Сэм, Фигура Отца. Фигура звучит настолько очевидной игрой слов, что я не стану утруждать себя демонстрацией очевидного. Сюда, наверно, можно отнести и «фигу» в ее фигуральном значении: фига вам! — посмотрите «Ад» Данте, то место, где какой-то итальянец или кто иной, находясь в преисподней, говорит: «Фиг тебе, Боже!» — кусая при этом большой палец, что являлось в старину вызывающим, неуважительным жестом. Хм? Кусать большой палец — характерная черта младенческого возраста?

Сэм также представляет собой многослойный каламбур из фонетически, орфографически и полусемантически связанных слов. Важно отметить, что молодой Виннеган не терпит, когда его называют «дорогой», он утверждает: мать так часто называла его дорогим, что его тошнит от этого слова. Однако Чиб улавливает здесь гораздо более глубокий смысл. Например, есть такой олень в Азии — самбар, у него на рогах по три разветвления. (Обратите внимание на созвучие: сэм — сам.) Очевидно, три ветви символизируют для Чиба программу Тройной революции, историческую точку отсчета — начало нашей эпохи, которую Чиб так ненавидит, по его утверждению. Три точки также связываются исконно со Святой Троицей, по поводу которой Юные Редисы часто богохульствуют.

Мне следовало бы отметить, что этим данная группировка отличается от других, которые я изучал. Все остальные высказывали богохульные мысли довольно редко и в умеренной форме, что согласуется с умеренным, поистине бесцветным религиозным духом, преобладающим в наши дни. Ярые богохульники процветают, только когда процветают ярые церковники.

«Сэм» также перекликается с «семьей», что указывает на подсознательное стремление Редисов следовать общепринятой морали.

Существует догадка, которая, однако, сможет оказаться сильной натяжкой, будто «Сэм» соответствует «самеху» — пятнадцатой букве древнееврейского алфавита. (Сэм! Эх!?) В старом варианте английского алфавита, который Юные Редисы учили в детстве, пятнадцатой буквой стояло «О». В сравнительной таблице моего словаря (это новое, сто двадцать восьмое издание Вебстера для университетов) латинское «О» помещается на той же строке, что и буква Пап арабского алфавита. Рядом стоит древнееврейская Мам. Итак, мы прослеживаем двойную связь с отсутствующим, но желанным отцом (Пап) и сверхдовлеющей матерью (Мам).

Я не нахожу применения древнегреческому Омикрону из того же горизонтального ряда. Но дайте срок; требуется провести тщательный анализ.

Омикрон. Маленькое «о»! Строчной Омикрон имеет форму яйца. Маленькое яйцо есть оплодотворенная сперма их отца? Матка? Основная форма современной архитектуры?

Сэм Хенна — устаревший эвфемизм для «геенны». Дядя Сэм — это Сэм Хенна в качестве отца? Давай лучше сотрем это место, Туни. Возможно, наши высокообразованные юноши сталкивались с этой вышедшей из употребления фразой, но это невозможно проверить. Я бы не хотел выступать с догадками, которые могли бы выставить меня в смешном свете.

Идем дальше. Сэмисен. Японский музыкальный инструмент с тремя струнами. Снова программа Тройной революции и Святая Троица. Троица? Отец, Сын и Святой Дух. Мать — абсолютно презренная фигура, она, так сказать, Смятый Пух? Может, и так. Убери это, Туни.

Сэмисен. Сын Сэма? Что приводит нас, естественно, к Самсону, обрушившему храм филистимлян на себя и их головы. Наши парни высказываются за то, чтобы совершить нечто подобное. Хм? Вспоминаю самого себя в их возрасте, до того, как я возмужал. Вычеркни последнюю фразу, Туни.

Самовар. Данное русское изобретение предназначено для кипячения воды. Вне всяких сомнений, Юные Редисы кипят от революционного задора. Однако в глубине своих обеспокоенных душ они сознают, что дядя Сэм для них — вечнолюбящий Отец-Мать, в его сердце главная забота — о своих детях. Но они заставляют себя ненавидеть его, следовательно, они само-варятся.

Самоцвет или полудрагоценный камень. Среди многих оттенков преобладают самоцветы желтовато-розового, бледно-красного цвета, близкого к редису; по крайней мере, у них в подсознании возникает такая аналогия. Самоцвет соответствует Юному Редису; им кажется, что их подвергают шлифовке на наждачном круге современного общества.

Туни, как тебе нравится эта зонко такрученная… тонко закрученная фраза, я хотел сказать. Прогони всю запись, отредактируй, как полагается, подчисти, где надо, и передай боссу, сам знаешь. Мне пора идти. Опаздываю к маме на обед; она сильно огорчается, если я опаздываю хоть на секунду.

Ах, постскриптум! Я советую агентам организовать более тщательное наблюдение за Виннеганом. Его друзья выпускают пар душевных терзаний через разговоры и пьянку, а он вдруг изменил стиль поведения. У него случаются долгие периоды молчания, он бросил курение, выпивку и секс.

Часть вторая

И в торгашестве присутствует оттенок благородства

И в торгашестве присутствует оттенок благородства даже в наши дни. Те, наверху, не высказываются официально против частных питейных заведений, если граждане, ими владеющие, приобрели разрешение на продажу спиртного, сдали все необходимые экзамены, оплатили все пошлины и дали взятку местным властям и начальнику полиции. Поскольку подобные заведения законом не предусмотрены и нет возможности снять в аренду большие помещения, таверны такого типа открываются прямо на дому у владельца.

Чиб предпочитает «Мою Вселенную», отчасти потому, что ее владелец действует подпольно. Дионисий Гобринус, не в силах прорубиться сквозь препоны, поборы, колючую проволоку и мини-ловушки бюрократического делопроизводства, оставил попытки получить официальное разрешение.

Не таясь, он пишет краской название своего заведения поверх математических формул, которые некогда украшали фасад дома. (Бывший профессор математики местного университета Аль-Хваризми Декарт-Лобачевский, он оставил кафедру и еще раз поменял имя.) Атрий и несколько спален были переоборудованы под питейные и увеселительные помещения. Таверну не посещают египтяне, вероятно по причине своей обостренной чувствительности к цветастым выражениям, оставленным внутри на стенах завсегдатаями.

ВАЛИ, АЛИ!
МАГОМЕТ БЫЛ СЫНОМ ДЕВСТВЕННОЙ СУКИ
СФИНКС — СКУНС
ПОМНИ КРАСНОЕ МОРЕ!
ВЕРБЛЮД — ФЕТИШ ПРОРОКА
Некоторые из тех, кто писал насмешки, — дети отцов, дедов и прадедов, которые сами были в прошлом мишенью для подобных оскорблений. Но их потомки основательно прижились в Беверли Хиллз, стали местными до мозга костей. Таково царство людей.

Гобринус, приземистый, квадратный, стоит за стойкой, которая тоже квадратная, как протест против овала. Над его головой надпись большими буквами:

ЧТО ОДНОМУ СЛАЩЕ МЕДА, ДРУГОМУ ГОРШЕ ОТРАВЫ
Гобринус много раз объяснял сей каламбур, но ему не всегда удавалось донести смысл до очередного слушателя. Достаточно будет сказать, что О'Трав был математиком и частотная дистрибуция О'Трава очень близка аппроксимации к биномной дистрибуции, когда количество проб увеличивается и вероятность успеха в одной пробе мала.

Если посетитель напивается до такой степени, что ему больше непозволительно наливать ни капли, Гобринус вышвыривает его из таверны с треском, яростными проклятиями и самыми плачевными последствиями для клиента, при этом хозяин выкрикивает:

— О'Трав! О'Трав!

Друзья Чиба — Юные Редисы, — сидя за шестиугольным столом, приветствуют художника, и их восклицания невольно повторяют выводы федерального психолингвиста о его поведении в последнее время:

— Чиб, затворник! Чивикает, как всегда. Выискивает себе чувику, ясное дело. Подыскивай скорей!

Мадам Трисмегиста, сидя у маленького столика, с прической в виде печати Соломона, приветствует его. Уже два года, как она жена Гобринуса, это рекордный срок: Гобринус знает, что она прирежет его, если он ее бросит. Он также верит, что она способна каким-то образом играть его судьбой с помощью карт, которыми она хорошо владеет. В эпоху всеобщего образования процветают гадалки и астрологи. По мере того, как наука прокладывает себе дорогу, невежество и предрассудки шмыгают вокруг, трусят по бокам, хватая науку за пятки большими черными зубами.

Сам Гобринус, имеющий докторскую степень, несущий светоч знаний (по крайней мере, до недавнего времени), не верит в Бога. Но он уверен, что звезды, смещаясь, выстраиваются в гибельный для него рисунок. Следуя странной логике, он думает, что карты его жены управляют звездами; ему невдомек, что гадание по картам и астрология не имеют между собой ничего общего.

Что можно ожидать от человека, который заявляет, что Вселенная несимметрична?

Чиб приветствует мадам Трисмегисту взмахом руки и направляется к другому столику. Там сидит

Типичная среднелетка

Бенедиктина Серинус Мельба. Высокая, изящная, у нее лемуровидные бедра, стройные ноги, но большие груди. Ее волосы, черные, как и зрачки, разделены посередине, приклеены к черепу с помощью аэрозольного лака и заплетены в две длинные косы. Они перекинуты вперед по обнаженным плечам и скреплены золотой брошью чуть ниже горла. От броши, имеющей форму музыкальной ноты, косы снова разделяются, каждая охватывает петлей левую и правую грудь. Вторая брошь скрепляет их, после чего они расходятся, обнимая все ее тело, встречаются снова на спине, где третья брошь, и возвращаются, чтобы переплестись на ее животе. Еще одна брошь поддерживает волосы, и дальше они ниспадают черным раздвоенным водопадом на перед колоколообразной юбки.

На ее лице — толстый слой зеленой, аквамариновой, бирюзовой косметики, приклеена также мушка изумрудного цвета. На теле желтый бюстгальтер с нарисованными розовыми сосками; кружевные банты, отделанные оборками, свисают с бюстгальтера. Ярко-зеленый полукорсет с красными розочками облегает талию. Поверх корсета, наполовину скрывая его, надета проволочная конструкция, обтянутая розовой стеганой материей с блестками. Конструкция имеет сзади удлинение, образующее усеченный фюзеляж в виде длинного птичьего хвоста, к которому прикреплены длинные желтые и ярко-красные искусственные перья.

Вздувается колоколом достигающая колен прозрачно-шелковая юбка. Она не скрывает пояс с резинками и полосатые желто-темно-зеленые трусики, белые бедра, одноцветно-черные чулки с зелеными стрелками в виде музыкальных нот. На ногах ярко-синие туфли на высоких каблуках бирюзового цвета.

Бенедиктина одета так для выступления на Фестивале народного творчества; недостает только шляпки, в которой она будет петь. Несмотря на все, она много раз высказывала, среди прочих претензий, обвинение в адрес Чиба, что тот вынудил ее оставить сцену, из-за чего она упустила свой шанс добиться громкой славы.

С нею пять девушек, им всем от шестнадцати до двадцати одного, они пьют по (сокращенное название попводяры).

— Бенни, надо бы поговорить наедине, — говорит Чиб.

— Зачем? — У нее прелестное контральто с гадкими интонациями — следствие дурного настроения.

— Ты пригласила меня сюда, чтобы разыграть сцену на публике? — спрашивает Чиб.

— Боже праведный, все сцены для публики и созданы! — кричит она пронзительно. — Послушайте его! Он хочет поговорить со мной наедине!

Он вдруг понимает, что она боится оказаться наедине с ним. Более того, она вообще не выносит одиночества. Теперь он знает, почему она всегда настаивала, чтобы дверь спальни оставалась открытой и пусть подруга Бела будет поблизости. В пределах слышимости. И видимости.

— Ты говорил, что только поласкаешь меня пальцем! — кричит она. И показывает на свой слегка округлившийся живот. — У меня будет ребенок! Грязная сладкоречивая скотина!

— Зачем ты врешь? — говорит Чиб. — В тот момент ты говорила, что тебе нравится, ты любила меня.

— Любила! Он говорит о любви! Откуда, к черту, я могу помнить, что я там говорила, ты так меня завел! И ведь я не говорила, чтобы ты засовывал его в меня! Я не могла такого сказать, не могла! И вообще, что ты со мной сделал! Так сделал, что я целую неделю едва ноги переставляла, скотина! Боже мой!

Чиб вспотел. За исключением бетховенской «Пасторали», льющейся из фидео, в комнате царит тишина. Его друзья ухмыляются. Гобринус, отвернувшись, пьет виски. Мадам Трисмегиста тасует карты и портит воздух, испуская из себя адскую смесь пива и лука. Подруги Бенедиктины разглядывают свои длинные, как у китайского мандарина, ярко наманикюренные ногти или едят глазами Чиба. Они разделяют ее негодование и обиды, и она отвечает им тем же.

— Я не могу глотать эти таблетки! Меня выворачивает после них, и дергается глаз, и месячные начинаются не вовремя. И ты знаешь об этом! Я не выношу, что в матке у меня что-то постороннее! И вообще, ты наврал мне! Ты говорил, что принял таблетку!

Чиб видит, что она противоречит сама себе, но нет смысла отыскивать какую-то логику. Она в неистовстве, потому что беременна; ей не хочется всех тех неудобств, связанных с абортом, и она жаждет отомстить ему.

Но каким образом, — ломает голову Чиб, — как же она смогла забеременеть в ту ночь? Ни одна женщина, даже самая плодовитая, не смогла бы зачат