КулЛиб электронная библиотека 

Вернусь к тебе [Вера Копейко] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Bepa Копейко Вернусь к тебе

1

Витечка проснулся от того, что почувствовал на своих губах чьи-то губы. Они были влажные и бархатистые. Он простонал в полусне:

— А-а-анна-а, — и собрался раздвинуть губы пошире.

Его удержал заливистый смех. Он узнал этот голос — хохочет Никита. На самом деле хозяин дома привалился к дверному косяку и держался за живот.

— Вот это сцена. Хорошо, что ваши ласки не видит моя жена, — прохрипел он. — Она бы подумала, что Дарзик собирается поменять ориентацию.

Витечка открыл глаза и быстро закрыл их. Усатая морда с круглыми бездонно-темными глазами в коротких ресницах-иголочках норовила теснее прижаться к его лицу.

— Уйди! — Он толкнул тушу, которая навалилась на него. Пятнистое длинное ухо прошлось по носу. Толстый бассет, который напомнил ему сетчатый мешок с золотистым луком, которым торгуют на овощных лотках, грохнулся на пол. — Да откуда он взялся? — Витечка дернулся и сел.

— Он не взялся, — засмеялся Никита, пропуская Дарзика в дверь, — он тут живет.

— Но вчера его не было, — упорствовал Витечка.

— Дарзик был. Он тихо спал на своей перинке, — не отступал Никита. — Только не подозревал о своем счастье — что ты дрыхнешь в соседней комнате.

— Фу. — Витечка искал, куда бы плюнуть. На ковер — неловко. Наконец вытер губы тыльной стороной ладони, потом прошелся ею по собственным белым боксерам, туго обхватившим бедра. — Что ему от меня надо? Не знаешь? — насмешливо спросил он приятеля.

— Дарзик всегда спешит на запах красного вина. Как бабочка на цветок, чтобы собрать нектар.

Витечка рассмеялся:

— Хороша бабочка. Бочка, а не бабочка.

— Не унижай нежное животное, — попросил Никита. — Страсть охватывает не только людей. Во всем виновата моя жена. Однажды дала псине попробовать красного сухого. С тех пор едва учует запах — кидается лизать. Все, что ни попадя. Ты, слава Богу, не самый опасный вариант для его драгоценного здоровья.

— Спасибо за доверие. Но если бы он меня пропустил, я бы не слишком огорчился, — проворчал Витечка. Он морщил лоб, что-то силясь вспомнить. — Мы что… вчера хорошо напробовались?

— Ну-у я бы сказал, мы настойчиво дегустировали. — Никита выпрямился и головой почти коснулся притолоки. Он привалился к косяку, засунул руки в карманы светлых брюк и скрестил ноги. Витечка видел перед собой довольного жизнью человека, и к нему вернулась вчерашняя радость. Он тоже доволен собой. Не меньше чем Никита. Они партнеры.

— Понятно. — Витечка выпрямил спину. — Хорошо, что я быстро проснулся, — фыркнул он. Хотя готов был поддаться утренним грезам, которые посещают мужчин в этот час. Он собирался насладиться моментом… Думал, что это Анна… Размечтался.

При воспоминании о жене на этот раз он не испытал печали, которая неотступно держала его последнее время. Он представил себе ее удивленное лицо. Ее широкую ладошку, на которой лежит «золотая виза», пластиковая карта, которую Витечка приготовил для нее.

Он выбрался из постели и протопал мимо Никиты в ванную.

— Твое полотенце зеленое, — предупредил Никита.

— Спасибо, а все остальные, я думаю, Дарзика, — проворчал он.

Витечка долго чистил зубы жесткой щеткой, благодаря которой, верил он, они до сих пор не знают сверла бормашины. Он долго стоял под душем, успокаивая тело, которое внезапно завелось и вытворяло невесть что. Он поливал себя то холодной водой, то горячей, делал это так долго, что Никита постучал в дверь и крикнул:

— Не думай плохо о Дарзике. Этот четвероногий привит от разных болезней. Он здоров и чист, как мало кто из двуногих.

Витечка фыркнул, осыпая брызгами розовую кафельную стену ванной. Он уже пришел в себя.

Вчера Никита предложил ему остаться, когда они допили присланную на пробу бутылку красного вина Они собирались определить, стоит ли это вино того, чтобы работать с ним. Красное сухое, в нем было не десять градусов, а двенадцать. Партнеры уверяли, что для Екатеринбурга, где они собирались его разливать и продавать, и для северного Суходольска, где собирались продавать, именно поэтому оно гораздо лучше. Крепче.

Никита и Витечка смеялись над ними — только сидя посреди Европы, можно вообразить, что разницу в два градуса, да еще вокруг десяти, способен заметить крепкий уральский и северный потребитель. В начале девяностых, когда в Суходольске не было ни капли спиртного, по городу ходила шутка: мол, надо срочно его переименовать. Пускай будет город Мокрогубовск, тогда магазинные полки станут ломиться от бутылок.

Вино обоим понравилось, они пили его и закусывали разговорами. Поэтому Витечка остался у Никиты.

— Моя виноградная жена у себя, я один, — сказал Никита. — Ложись и спи.

— Покажи где, — попросил Витечка.

Когда Никита подвел приятеля к кровати, он не удержался и осторожно задал вопрос:

— Витек, а ты до сих пор ничего не сказал Анне?

— Нет.

— Ты крепыш. — Он окинул его таким взглядом, будто перед ним сидел тяжелотелый борец сумо, а не изящный молодой мужчина. — Я бы не смог. — Он покрутил головой. — Даже не потому, что я болтун какой-нибудь. Я побоялся бы, что будет, если жена узнает, и вдруг не от меня. — Он покрутил головой. — На кухне не осталось бы ни одной сковородки. — Он засмеялся.

— Хорошо, что сковородки теперь не чугунные, — заметил Витечка.

— Но чтобы разбить тефлоновые, надо колотить ими о чугунную голову. — Никита кулаком постучал по своей голове. Густые рыжеватые волосы рассыпалась, искрясь в свете длинноногого торшера.

— Анна узнает, — сказал Витечка. — Но уже вместе с результатом. Я ей все расскажу, когда подарю вот эту карту. — Он вынул из кармана «золотую визу», которую только что получил в екатеринбургском банке. — Я скажу: «Держи, вот твоя шиншилловая ферма».

— Анна… — проговорил Никита. — Какое твердое имя. Читаешь с начала, читаешь с конца — все равно Анна. Между прочим, такие слова, которые одинаково читаются с начала и с конца, называются палиндром.

— Откуда ты такой умный филолог? — спросил Витечка.

— От жены. Она филолог-русист. Моя жена собирает палиндромы, хочет составить словарь. Как тебе, например, «А дар-то — отрада».

Витечка наморщил лоб.

— Не мучайся, прочтешь с конца, будет то же, что с начала. Надо спросить, есть ли у нее в списке имя «Анна».

— Твой филолог-русист наверняка не знает, что к женщине с именем Анна не подкатишься просто так. Со всех сторон крепость. А если что задумала…

— То муж сделает все, чтобы она это получила, — закончил за него Никита.

— Правда, — согласился Витечка.

Они с Никитой говорили об этом вчера, но Витечка все хорошо помнил сегодня. Он ни слова не хотел бы исправить из того, что сказал. Сейчас он снял с крючка белый махровый халат, на который указал ему хозяин, надел. Потом открыл дверь из ванной, полной пара, в прохладный коридор. Завязывая на ходу пояс, он пошел на запах жареной ветчины. Халат укрывал его с головы до пят. Это не преувеличение: на голове — капюшон, полы волочились по ковру, потому что хозяин халата в полтора раза выше гостя.

— Ты как настоящий куклуксклановец, — засмеялся Никита. — Вчера ночью видел в новостях.

— Неужели после всего ты воткнулся в ящик? — Витечка искренне изумился.

— А куда денешься. — Никита пожал плечами. — Дарзик не спит без ночных новостей.

— Брось. — Он откинул капюшон и скривился.

— Объясняю, — сказал Никита. — Однажды он увидел на экране хозяйку. Показывали какую-то сходку виноделов.

— Он ее узнал? Быть не может.

— Опять не веришь. — Никита поморщился. — Знаешь, чем дольше я общаюсь с этим пятнистым типом, тем все больше убеждаюсь, что собаки понимают все.

— Тогда какого черта он целовал меня взасос, — проворчал Витечка.

— А со стороны казалось, что ты его целуешь. — Никита расхохотался. — Ладно, кончаем разговоры. Скажу одно для твоего успокоения: ты не подцепишь от Дарзика ни коровьего бешенства, ни птичьего гриппа.

— Вообще-то он смахивает на корову, — фыркнул Витечка.

— Но на птицу точно нет. — Хозяин заступился за Дарзика.

— Согласен. Ладно, где моя новая любовь? — смягчился Витечка, оглядываясь.

— Сейчас прибудет. Поест и явится. Пить какао.

— Смеешься, да?

— Ничуть. Он любит утром пропустить мисочку. Круассаном закусить.

— Настоящий француз, — фыркнул Витечка.

Никита вздохнул:

— Как ни банально, но это так. Он родился в Сент-Этьене, город в пятистах километрах на юго-восток от столицы. Моя жена, между прочим, его заработала. Когда училась в университете, она выгуливала собак.

— Как это? — Витечка изумился.

— Обыкновенно. Люди — на работе, собаки — дома. Хозяева нанимают студентов или безработных, но приличных, оплата почасовая. Наша девушка возжелала щенка бассета вместо денег. И вот он.

На пороге, словно в умело срежиссированной сцене, появился Дарзик. Никита подвинул ему зеленую мисочку с какао, а на желтой подал слегка теплый круассан с сыром.

Приятели позавтракали, Дарзик тоже.

Гость быстро переоделся, собрал сумку. Уже у дверей Никита спросил Витечку:

— Не поцелуешь Дарзика на прощание?

— Нет, и тебя тоже не буду, — засмеялся он, протягивая руку. — Пожелай мне удачи, Никита.

— Желаю. Наши удачи связаны, имей в виду. Так что держись стойко под натиском своей драгоценной Анны с крепким именем-палиндромом.

2

Мужчина был большой, со встрепанными волосами, он походил на крупного енота, которого разбудили в норе среди зимы. Сходство придавала шапка, которую он снял и положил рядом с собой на полку, она сшита как раз из меха этого зверя. Серый с рыжинкой ворс торчал во все стороны и слегка поблескивал в слабом свете купе.

Надо же, заметила Анна, как точно подобрал себе мех этот человек. Она невольно поморщилась — ну вот, опять. Сколько можно? В последнее время она то и дело ловит себя на том, что пытается угадать — тот ли выбор сделан. Это касается не только меха. Слова «подходит», «выбор», «правильно ли»… становились наваждением. Не проходит дня, да что там дня, ей трудно прожить час, чтобы эти слова не толклись в голове.

Они мучили, съедали радость, портили настроение и цвет лица. На что они никак не влияли, так это на фигуру. Анна Удальцова по-прежнему оставалась большой и пышной. Впрочем, она-то знала, что все дело в конституции — у нее от природы широкая кость, которая переходила по линии матери через поколение. Сейчас настала ее очередь прожить крупной женщиной рода Удальцовых. Анна не мучилась из-за своей стати, в какой-то момент она интуитивно поняла — полюби себя такой, какая есть, и тебя полюбят другие.

Она села поглубже, придвинулась спиной к холодной гладкой стенке купе, покрытой коричневым пластиком. Удобно наблюдать за другими, когда твое лицо скрыто в сумеречном свете. Сейчас она ведет себя, подумала Анна, как скромница-шиншилла. Одна из тех, на которых она неотрывно смотрела три дня подряд.

Анна ехала из Москвы, где проходила выставка клеточных животных. Привезли норок, лис, кроликов, любимых енотов и окончательно смутивших ее разум шиншилл.

Енотами зоотехник Анна Удальцова занималась на звероферме под Суходольском. Шкурки этих животных давно вошли в моду и не собирались выходить. Она сама надевала шубу из енота в зимние холода, длинную, почти до пят. В ней она казалась на редкость стройной. Мех был натурального цвета, не крашеный, она терпеть не могла неестественные оттенки — зеленоватые, синие или фиолетовые. Любому меху они придавали сходство с мехом Чебурашки, как говорила бабушка.

Вывести зверя голубого цвета — другое дело. Над этим ее бабушка работала не один год. Не вышло. Но вот таких, голубых, шиншилл Анна увидела в Москве.

Она снова поморщилась, будто от боли. Словно кто-то что-то отнял у нее. Но почему? Какое ей дело до шиншилл, пускай даже голубых? Она никогда не занималась ими. Это бабушка, профессор Удальцова, пыталась акклиматизировать нежных обитателей американских Анд в средней и южной полосе России. Это она говорила, что вот-вот родятся щенки цвета неба.

Не случилось. Шиншиллы погибли почти в то же самое время, когда умерла бабушка. То была странная смерть, о такой смерти доктора, склонные к черному юмору, говорят: умер среди полного здоровья. Ее не спасли даже в клинике Бурденко в Москве, куда отправили на санитарном самолете.

Теперь пришла мода на шиншилл. Их хотят держать у себя дома деловые женщины, состоятельные домохозяйки. Клетками с милыми пушистыми комочками «утепляют» холлы хозяева крупных фирм.

Что ж, понять можно — зверьки годятся человеку в друзья: они чистоплотные, ничем не пахнут, как хорьки, например, не такие своенравные, как норки. Шиншиллы привязчивые, доверчивые, мало едят. Для них одна изюминка — лакомство, которое можно разделить на три части и угощать любимца трижды в день. Что им обязательно нужно для счастья — так это ванночка со специальной пылью для купания, чтобы длинный нежный мех оставался чистым и свежим.

Чем дольше Анна ходила перед клетками, слушала восторженные возгласы зевак, тем все более сильное беспокойство одолевало ее. Она даже забыла о Витечке, об отношениях с которым собиралась подумать вдали от дома, где, как ей казалось, она рассмотрит их совместную жизнь в деталях и решит, что делать.

Шиншиллы голубого цвета ей напоминали о бабушке, которая вечерами сидела в своей комнате и исписывала амбарные книги — страницу за страницей. Она составляла рацион для каждой подопечной. Она переводила с английского и испанского все, что могла раздобыть о них в то время, а это было полтора десятка лет назад…

Кто мог вывести голубых шиншилл? — спрашивала себя Анна в сотый раз. Она точно знает, что после смерти профессора Удальцовой по-настоящему шиншиллами не занимался никто. Конечно, ее статьи по их разведению выходили, но мало. А все тетради с записями лежат у нее дома. В шкафу. Тогда откуда голубые шиншиллы на выставке?

Неужели кто-то начал с нуля и сразу, как говорила сама бабушка, в дамки? Она была любительницей шашек. Играла со своими подругами, как потом догадалась Анна, на деньги. Однажды она собиралась в школу и подслушала их разговор. «Банк просел, срочно увеличиваем ставки». А потом, после ее смерти, подруга призналась, что раз в полгода они «обнуляли» банк, устраивая «загул». В Заречном парке, на другом берегу Бобришки, они знали «приют», в котором была баня, бассейн, видео и бар…

На выставке Анна так увлеклась шиншиллами, что почти не смотрела на енотов. Может быть, поэтому, испытывая запоздалую неловкость перед ними, она столь пристально наблюдает за обладателем енотовой шапки, что сидит напротив нее? Через него уделить внимание им, задобрить, чтобы не обиделись? Она ведь сейчас возвращается к ним…

Анна ловила каждое слово, которое мужчина-«енот» говорил молоденькой девушке, провожавшей его.

— Значит, на Рождество — в Питер? — спрашивал он. Конечно, это его дочь, поняла Анна. Девушка была тоненькая, в рыжей дубленке хорошей выделки, из-под широких, с манжетами, клетчатых брюк высовывались острые носы черных ботинок. По моде сезона.

— В Питер, — кивнула Она. — Если мальчишки найдут квартиру. Они сами на птичьих правах. Хозяйка попросила съехать.

— Они ей не понравились? — спросил он.

— Нет. Не в этом дело. — Она помотала головой. — Просто сама хочет вернуться к себе домой.

— Позвони, когда решите. А то раз — и всей компанией в Суходольск!

Девушка засмеялась так, что было ясно — это отказ.

— Я тебе позвоню, — кивнула она и принялась рыться в большом пластиковом пакете. — Вот. — Она вынула из белого желтый, поменьше. Он шуршал, заглушая голос, но у Анны был тонкий слух. — Это вашим, подарки… Кассета тоже здесь.

— Я дам ее послушать детям. Ты приедешь… после?.. — По голосу отца Анна догадалась, что он говорит о чем-то значительном.

— Обязательно, — пообещала дочь. — Папа, как мне хочется, чтобы поскорее… Узнать бы, как все будет…

«Енот» засмеялся:

— Чтобы узнать будущее, до него надо или дожить, или вспомнить прошлое.

— Ты такой мудрый. — Она наклонилась и чмокнула «енота» в щеку. Длинные светлые волосы поиграли в откинутом на спину капюшоне и замерли.

— Тебе пора. — Он взял ее за руку и сжал, прощаясь. — Слышишь? — Он кивнул на открытую дверь купе.

Анна тоже слышала строгий голос проводницы. Хозяйка вагона, в бордовом форменном, хорошо сшитом костюме с белой блузкой и черным галстуком, прошла мимо, призывая всех провожающих выйти.

Дочь «енота» вскочила, вежливо попрощалась с Анной, отец отправился ее проводить.

Мужчина вернулся и сел на прежнее место.

— Никак не могу успокоиться. — «Енот» покрутил головой. Но волосы не упали на лоб, потому что давно убежали от края на темя.

— Что-то важное? — осторожно спросила Анна и откашлялась. От долгого молчания перехватило горло.

— Да. Очень. — Он засмеялся и провел рукой по голове. Старая привычка, подумала Анна. Осталась от того времени, когда было что приглаживать. — Моя дочь два дня назад солировала на концерте в Зале имени Чайковского. — Он кивнул на кассету: — Сделали запись. — Он умолк, позволяя попутчице осознать важность события. Анна молчала, никак не отзываясь на новость. — Это самый престижный концертный зал Москвы, — объяснил мужчина.

— На чем она играет? — спросила Анна. Она, если честно, не сказала бы точно, где находится этот зал, а где Большой зал консерватории. Но зачем признаваться, если тебя не просят? — Или… может быть, она поет? — осторожно поинтересовалась Анна. Но тут же подумала — едва ли. Девушка столь «узкой» конституции не может стать певицей. Разве что попсовой. Но в Зале Чайковского такие не поют.

— На домре, — ответил «енот».

— На домбре? — переспросила она. — Это какой-то среднеазиатский инструмент… — Анна наморщила лоб, — он…

— Ничего подобного. — Мужчина так энергично затряс головой, что Анна наконец увидела, какого цвета у него волосы. Довольно длинная русая прядь взметнулась и прикрыла темя. — Домра — старинный русский инструмент. Азиатский называется домбра. — Он подчеркнул в слове букву «д». — Он другой. Моя дочь играет на традиционном национальном инструменте. Он в том же ряду, что и балалайка. От нее, между прочим, домра и произошла.

Анна фыркнула. Все эти балалайки и домры набили оскомину еще в детстве. Когда она училась в шестом классе, ей предлагали записаться в музыкальную школу, но учиться по классу народных инструментов. Все объяснялось просто — в Суходольске были преподаватели, они простаивали без учеников. Но Анна, как говорила мать, уперлась рогом.

— Она на самом деле любит этот инструмент? — спросила Анна без особого любопытства.

— Не просто любит, — горячо отозвался «енот», — она — королева этого инструмента. — Он откинулся на мягкий обтянутый коричневым дерматином подголовник, приделанный к стене купе. Анна увидела перед собой гордого отца. — Я так рад, что ее наконец выпустили на сцену вместе со знаменитым оркестром. Вы слышали о Национальном оркестре народных инструментов?

Анна пожала плечами.

— Не слышали. Не знаете. Но непременно узнаете.

— Почему? Я вообще-то не слишком… музыкальна. Я не хожу на концерты, — заметила Анна. Ей не понравилось чувство, которое внезапно царапнуло ее. Как будто она в чем-то виновата. А этого она не любила.

— Потому что я уверен: так будет. Вот и все.

Она пожала плечами в тот момент, как дернулся поезд. Анна подумала, что ее не слишком вежливую реакцию можно объяснить началом движения. Ей стало спокойнее — зачем беспричинно обижать человека?

Анна повернулась к окну, скользнула взглядом по фигурам самых упорных провожающих, они переминались с ноги на ногу. Таких в Москве совсем мало, заметила Анна, не то что в Суходольске. На самом деле — зачем они здесь? Вещи в вагоне, пассажиры на своих местах. Порядок.

— А всегда получается то, в чем вы не сомневаетесь? — спросила она, отвернувшись от окна и удивив вопросом саму себя.

— Конечно, — быстро отозвался он. — Если сомневаешься в чем-то, то это не получится.

Анна засмеялась.

— Мне бы вашу уверенность, — бросила она.

— Неужели недостает своей? — Насмешка в его голосе ничуть не обидела Анну, она показалась ласковой. Отцовской, что ли. Он словно перенес свои чувства к дочери на Анну. Конечно, Анна раза в полтора старше ее, но он сам прожил на свете больше Анны лет на двадцать, не меньше.

— Нет, — призналась она честно, — недостает.

— Если вы точно знаете, чего хотите, такого просто не может быть, — с неподдельной уверенностью заявил он. — Делайте, что должно, и все получится. Моя дочь, к примеру, заканчивает академию и станет дирижером. Потому что она этого хочет.

— У нее, конечно, все получится, — согласилась Анна. — У вас очень… обаятельная дочь.

— Энергичная, — уточнил он. — Деятельная. Она хочет не только солировать на домре, а научиться управлять оркестром. Большим, который подчиняется только ей. Она опускает дирижерскую палочку вниз, — рука нырнула почти под столик, — самая сильная доля такта. Палочка взлетает вверх… — Он картинно поднял руку.

— Самая слабая доля такта, — закончила за него Анна.

— А вы откуда знаете?

— Да ниоткуда. Я просто догадалась.

— Вы находчивая. Странно слышать, что вы отказываете себе в уверенности. Она непременное свойство каждого находчивого человека. Надо только хорошенько поискать в себе уверенность. — Он улыбнулся. — Попробуйте.

— Прямо сейчас? — с ехидцей спросила Анна.

— Почему бы и нет? Ищите. — Он засмеялся.

— Уже начала, — сказала Анна и выпрямила спину.

— Не верите, да? — заметил мужчина.

— Скорее сомневаюсь, чем не верю, — призналась Анна, снова расслабившись и привалившись к стене.

— Сомнение хорошо не всегда. Иногда стоит принять то, что вам предлагают, — назидательно произнес он.

— Все подряд? Все, что предлагают? — В голосе Анны слышался протест. Перед глазами возник Витечка, но не теперешний, а тот, который предложил себя. С которым она сейчас не знала, что делать. Зачем она приняла то, что он предложил?

— Человек слышит истину сердцем, — сказал мужчина. — Если слушать себя, то не ошибетесь.

— Вы можете привести пример? — Анна склонила голову набок, наблюдая за лицом попутчика.

— Охотно, — сказал он. — Я вам расскажу свою историю. Она… почти невероятна.

Мужчина привалился к стене купе, вздохнул, уже собрался произнести первую фразу, как вошли двое. Они дежурно поздоровались, не глядя на попутчиков, закинули полупустые и оттого легкие дорожные сумки на свои верхние полки, шепотом перебросились словами и вышли из купе.

Анна потянулась к ручке двери и задвинула ее.

— Рассказывайте, — поторопила она его. — Я внимательно слушаю.

3

Он рассказал. Анна молчала, не зная, что говорить. Она смотрела на него, не мигая. Да, она слышала, такое бывает. Но чтобы прямо перед ней сидел человек из неведомого ей мира?

— Вы смотрите на меня, словно силитесь рассмотреть нечто. Чего нет у других людей, — с улыбкой заметил он.

— Но я никогда… никогда не видела так близко никого из…

— Может быть, видели, но они не признавались.

— Потому что это принято скрывать, да?

Он пожал плечами:

— Да, но то время прошло. Впрочем, — он хитровато посмотрел на нее, — не всем под силу выдержать немигающий взгляд столь прекрасных серых глаз, — насмешливо закончил мужчина.

— Простите, — спохватилась Анна. — Я веду себя неприлично. Но если честно, когда раньше я слышала все эти названия…

— Какие из них? — Он перебил ее, словно пытаясь дать ей время подумать, не сказать что-то такое, от чего она смутится сама.

— Баптисты, адвентисты…

— Я сразу уточню. Это не одно и то же. Хотя и те, и другие принадлежат к одной ветви христианства. Протестантской.

— Да, я понимаю. Но мне казалось… все эти люди должны быть…

— Какими? — Он с интересом смотрел на нее.

— Не знаю точно… Но не такими, как… вы.

— Гм. Чего же нет во мне, на ваш взгляд? — Мужчина ожидал ответа, не сводя с нее глаз.

— Ничего нет, — с досадой сказала Анна.

Он засмеялся.

— Прямо совсем ничего, да? — поддразнивал он.

— Вы нормальный, у вас красивая дочь…

Он вздохнул.

— Не трудитесь, не стоит отягощать себя неточными словами. Вы говорите так потому, что слышали что-то от кого-то. Они — от кого-то еще. В прежние времена многих считали сектантами. А запретный плод не только сладок, он еще и опасен.

Анна засмеялась:

— Вот это точно.

— Но в нем есть всегда что? Как в любом плоде — зерна, — сказал он. — Здоровые и полезные. Я рассказал вам, как попал в новый для себя мир. Неожиданно, верно? Но должен признаться, я понял за эти годы то, что хотел бы, чтобы поняли другие.

— Ваша дочь… тоже?

— Она заканчивает дирижерский факультет академии, которая принадлежит церкви, на которую я работаю, — сказал мужчина.

Глаза Анны стали еще круглее.

— Там… там есть такой факультет?

— Да, в академии учат не только богословию. Между прочим, даже люди невоцерковленные могут прослушать курс по выращиванию экологически чистых овощей. Есть такая знаменитая система американского доктора Миттлайдера.

Анна молчала.

— Но я не принадлежу к церкви, — сказал он. — Я работаю на нее. Я, по сути, менеджер издательского проекта. Занимаюсь книгами скорее нравственного содержания, чем богословского.

— Но вы сказали, что дядя вашего отца оставил вам наследство при условии…

— Он не настаивал на том, чтобы я крестился и стал членом церкви. Его задача состояла в другом — его деньги должны работать на пользу людям той церкви, к которой принадлежал он. Из-за гонений на которую в свое, теперь уже далекое, время он уехал в Америку. В Калифорнию. Он хотел остаться русским так сильно, что даже поселился в местечке неподалеку от Форта Росс.

— Русского Форта, — быстро сказала Анна. — Я знаю. Когда моя бабушка ездила за шиншиллами, ее тоже возили в Форт Росс.

— Верно. Я тоже был там, — сказал мужчина. — Русские заплатили индейцам за землю разными товарами, как писал путешественник Василий Головнин. Мне сказали, что Форт Росс сейчас выглядит лучше, чем в годы своего создания, в 1812 году. Его восстановили уже после Второй мировой войны. Его разрушило землетрясение 1906 года.

— Да, бабушка говорила, что из старых строений остался только дом управляющего, — кивнула Анна. Надо же, они нашли общего знакомого по имени Форт Росс. И она уже более свободно спросила его: — Значит, вы просто издаете книги?

— Вы почти правы.

— Почему почти?

— Потому что нельзя просто издавать книги. Их все равно читаешь и что-то вычитываешь.

— Неужели в ваших книгах есть что-то такое, что можно читать тем, кто не…

— Все можно читать всем. А восприятие зависит от знаний, которыми вы запаслись до того, как открыли книгу.

— Тогда скажите, — Анна подалась вперед, — что вас удивило больше всего. — Она поморщилась. — Нет, погодите, я задам вопрос иначе. Есть ли в них что-то такое, чего вам жаль, что вы не знали раньше? Что, может быть, изменило бы вашу жизнь? — Анна чувствовала, как горят щеки.

Мужчина откинулся на подголовник и сложил руки на груди. Они были сильные, Анна заметила, как напряглась ткань пиджака на боках и на рукавах. Ей понравилось то, что она увидела.

— Скажу. Охотно. Я понял одну очень важную ошибку, которую допустил в своей семейной жизни, — сказал он. Анна почувствовала, как натянулась ее собственная кожа. Ничуть не слабее, чем ткань его пиджака. — Оказывается, я никогда не хвалил жену так, как надо. И она меня тоже.

Анна фыркнула и разочарованно расслабилась. Она быстро выпрямилась, отодвинулась, давая понять, что не хочет, чтобы ей морочили голову.

Но мужчина продолжал:

— Понимаете, нам иногда кажется, что если мы кого-то хвалим, то поступаем неискренне. Мы стесняемся выразить свои чувства. Похвала может быть завышенной, но она человеку нужна. Я теперь это знаю и хвалю.

— Свою жену? И она вас тоже? — насмешливо спросила Анна.

— Нет, — ответил он. — Мне жаль, но жену я могу похвалить только мысленно. Ее больше нет.

— Она… ушла от вас?

— Она ушла… да. Сначала не поехала со мной, потом умерла.

— Простите. — Анна почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Вы ни в чем не виноваты, — бросил он. — Но у меня есть человек, которого я хвалю. — Он многозначительно посмотрел на нее, а она промолчала. — Я рад этому. Что еще я понял, оказавшись в новой для себя жизни? — продолжал он. — Я поверил, что мало кому из нас удается встретить человека, который был бы тем идеалом, который мы рисовали себе в мечтах.

— Я никогда никого себе не рисовала. — Анна энергично покачала головой.

— Рисовали, втайне, — настаивал он. — Обычно человек отрицает, ему не хочется винить себя, если что-то не удалось. Легче сказать: так вышло. — Он вздохнул. — Неправда. Правда заключается в том, что надо убедить себя: твой брак — это то, что вы создали своими руками. Оба, вместе с партнером. Вы приняли его в свою жизнь. Я говорю это о себе, — добавил он тихо.

Анна молчала, но чувствовала, как печаль сжимает сердце. Конечно, она сама приняла Витечку в свою жизнь. Он бегал за ней с шестого класса. Он готов был носить ее портфель. Она насыпала ему снега за шиворот, большая девочка — тощему пареньку, который был на два класса моложе ее. Он лазил для нее за яблоками на самую верхушку дерева. Оно росло во дворе дома, в котором они оба жили. Потому что дерево могло выдержать его, а ее — нет. Но яблок хотелось…

— Счастливый брак не союз двух совершенных личностей, — продолжал он. — Это два человека, которым хватило мудрости не делать трагедии из того, что у них разные характеры, взгляды и вкусы. Они примиряют их, как бы не было трудно. Я понял наконец одну, нет, две тайны за последние восемь лет. Да, две, их не стоит соединять, — сказал он.

— Какие? — В глазах Анны светился интерес.

— Мужчина жаждет, чтобы жена им восхищалась, одобряла его поступки. Абсолютно любой мужчина, заметьте. Если вы хотите, чтобы он продолжал вас любить всю жизнь, восхищайтесь им. Но не тайно, а вслух. Пустяк, да? Попробуйте. Но это спасает брак. — Анна фыркнула. — Похвала необходима мужу.

— А вторая тайна, как я понимаю, касается женщины? — усмехнулась Анна.

— Да. Вторая тайна о женщине.

— Что нужно ей? — В голосе звучали любопытство и нетерпение. — Вы это тоже знаете?

— Женщине надо чувствовать, причем каждый день, что ее любят.

— Вам пора стать проповедником, — засмеялась Анна.

— Нет, это мне не грозит. Чтобы стать им, нужно быть воцерковленным. Я — нет. Я вам уже говорил — я менеджер, не более того.

— Но вы можете…

— Для всего надо созреть. Незрелый плод кислит. — Он поморщился.

В дверь купе постучали, звук был такой, словно по ней колотили чем-то металлическим, а не костяшками пальцев. Проводница, ключом.

— Чаек, кофеек? — ласково спросила она. Теперь женщина была в розовом переднике с вышивкой гладью на подоле. В тон занавескам. Суходольск и прежде, и сейчас славился вышивкой.

— Кофе, — сказала Анна.

— И мне кофе, — поддержал попутчик. — Без сахара, лимона и сливок.

— Мне тоже без всего, — добавила Анна. — Голенький.

Кофе вплыл в купе на сером металлическом подносе, он дымился, запах от него шел на удивление кофейный.

— К ночи всех тянет на голенькое, — бросила проводница и засмеялась. — Пейте свой голенький.

Анна хмыкнула. Хорошо же они выглядят, если хозяйка вагона не удержалась от скользкого намека. Но странное дело, от этой мысли ей стало весело. А на самом деле, ей мог бы понравиться такой мужчина, как этот, напротив? Иногда она играла в тайную игру с собой. Смотрела на кого-то и спрашивала: вот с этим она могла бы оказаться в постели?

Чаще всего отвечала «нет».

А с этим? Спросила она себя, утыкаясь носом в чашку с дымящимся кофе. Нос щекотало кофейным паром.

Ох, с э-этим…

Анна почувствовала, как заколотилось сердце. Это от того, что она пьет кофе, напомнила она себе. Только поэтому.

— Этого нельзя делать, — подал голос мужчина, отпив глоток.

Анна вздрогнула и покраснела. Он… о чем? Он что, на своих церковно-нравственных книгах выучился читать чужие мысли?

— Что именно? — спросила Анна, пытаясь говорить как можно спокойнее.

— Пить кофе на ночь.

Как хорошо, что футболка, надетая под мохеровый свитер, не успела прилипнуть к спине.

— По-моему, в дороге что день, что ночь… — она махнула рукой, — одинаковы.

— Согласен. Но если мы не заснем из-за кофе, тогда придется говорить, верно?

— Можно читать, — заметила Анна. — Включить ночник, — она кивнула на узкую лампочку в изголовье, — и читать. — Потянулась к ней рукой, щелкнула выключателем. Свет зажегся. Она снова щелкнула. Погас. — Работает.

— Не люблю. — Он покачал головой.

— Не любите читать? — изумилась Анна. — Но вы только что сказали…

— Я не сказал, что не люблю читать. Напротив, люблю, и очень. Но не в поезде.

— Понятно, мудрые мысли лучше поглощаются в другом месте. — Она насмешливо посмотрела на попутчика.

— Всему свое время и свое место. Так задумано изначально, — заметил он. — Под стук колес хорошо говорить.

— Неужели то, что вы сказали о похвале, на самом деле так важно? — бросила она фразу, желая продолжить то, что прервала своим появлением проводница.

— Да, — ответил он.

— Тогда мне вообще не стоило выходить замуж, — заявила Анна.

— Почему? — Он бросил взгляд на тонкое обручальное кольцо.

— Мне некогда хвалить мужа. Я очень занята. Делами. Я всегда хотела заниматься только своими делами.

— Вам жаль тратить время на мужа с его… игрушками, — усмехнулся мужчина.

— Игрушками? — повторила за ним Анна.

— Конечно. Мужчины смешны в глазах женщин. Я знаю. Я сам через это прошел. Но потом, когда стал понимать мужчин и женщин, я сказал себе: мужчинам надо заставить себя понимать женщин, а женщинам — мужчин. Научиться.

— Научиться? Чему, например?

— Не отталкивать мужчину — это главное. Человек, который рядом с вами, ждет от вас поощрения. Именно от вас. Иначе его бы не было рядом.

Анна молчала.

— Вы знаете, мужчины всю свою жизнь не расстаются с детскими мечтами. Это их свойство, особенность, которую нужно принять. Когда я был в Штатах, меня удивил пастор, который даже в проповеди говорил о корпорациях, цель которых — помочь мужчинам реализовать свои детские мечты. Ваш муж хочет чего-то такого, что вам кажется смешным?

Анна молчала.

— Смешным? Сейчас уже нет. — Она скривилась, и он безошибочно понял, что главное из трех слов в последней фразе — «сейчас». Хотя она все произнесла с ровной интонацией.

— А прежде?

— Ох, прежде… Он хотел собаку, электрошокер, — она нахмурилась, — старинные фотоаппараты. — Но сейчас…

— Он хочет их так же, только вам не говорит, — сказал мужчина.

— Я думаю, он удовлетворяет свои потребности другим способом.

— Вы подозреваете его в чем-то?

— Я просто знаю.

Мужчина вздохнул и молча ждал продолжения.

— Он ездит к своей сестре, у которой два мальчика, два сына. У них есть собака и пневматическое ружье.

Он рассмеялся:

— Точно знаете?

— Я сама подарила им на день рождения. Одному — щенка таксы, а другому — ружье и пульки.

— Когда у мужчины появляются свободные деньги…

— Разве он не должен нести их в семью? — перебила она, строго посмотрев на попутчика.

— Должен. Но так хочется иметь подкожные. — Он засмеялся. — Чтобы купить, например, коробку мозаики и собирать ее вечерами.

— Только не говорите мне, что ваша жена… до того, как… — Анна осеклась.

— Моя жена оставила меня, когда я вдребезги разбил свою жизнь, как она считала.

— Так она умерла… не при вас?

— Нет, — сказал он. — Она не поняла, что я разбил свою жизнь на кусочки для того, чтобы собрать по-новому.

— И… вы собрали?

— Да, — ответил он. — Осталось еще кое-что… дособрать.

— Стать пастором? — быстро спросила она.

— Может быть, даже и так.

— Вы примете крещение и…

— Я смогу это сделать еще при одном условии, — тихо сказал он.

— При каком условии? — так же тихо повторила Анна.

— Когда рядом со мной будет человек, который поздравит меня с прекрасной проповедью.

— Неужели сейчас нет рядом с вами таких людей? — Анна изумилась. — Вокруг вас полно народу, не сомневаюсь. А если вы скажете что-то такое, что тронет всех, они с восторгом это сделают.

— Нет. — Он покачал головой. — Настоящий восторг — это восторг человека, который тебя любит и которого любишь ты. — Он улыбнулся, а она заметила, как напряглось ее тело от желания услышать, что же дальше. — Да, мужчина ценит уважение и одобрение других. Но у каждого должен быть человек, один, единственный, произвести впечатление на которого важнее, чем на всю вселенную. Это его жена. Однажды я поймал себя на том, что моя подруга — ее зовут Лидия — заставила меня самого удивить себя же.

— Ваша подруга…

— Да. Она живет в Питере. Знаете, я терпеть не могу возиться в огороде, а она привезла меня к себе на дачу и попросила вскопать грядку. Я согласился, но без всякого удовольствия. Из вежливости. А потом обнаружил, что работаю со страстью. Мне нравится, впервые в жизни! Понимаете?

— Н-н-да… — неопределенно проговорила Анна.

— Я проанализировал и что понял? — Он засмеялся. — Я копал, а она восхищалась, какие у меня крепкие мышцы. — Он напряг руку, сжал кулак. — Я был в одних шортах и кроссовках. Все верно, мужчины живут восхищением…

— Значит, вы за то, чтобы мужчинам льстить? Вы это серьезно? — перебила его Анна.

— Да. Я хотел еще вот что сказать, — заговорил он так энергично, что Анна не решилась спорить. — Я давно думал, почему многие женщины вступают в отношения, в которых нет для них ничего — ни радости, ни смысла?

— Понятно, вы изучили и женщин, — насмешливо заметила Анна, не удержавшись.

— Я обнаружил печальную истину — женщины не умеют себя любить. Я думал над этим и понял, что причина возникла не сегодня. Терпение, смирение, жертвенность всегда считались добродетелями, а страдание — обязательной краской жизни.

— Я лично не хочу ни страдать, ни мучиться, — бросила Анна. — Но так выходит, — она пожала плечами, — само собой.

— Само собой ничего не выходит, — сказал он. — Попробуйте понять, и вы поймете истинную причину всего. Даже истинную причину вашего недовольства мужем. А если вы поймете, то сможете простить его…

— Вы считаете, что всему есть прощение? — Не ожидая от себя запальчивости, прозвучавшей в вопросе, Анна смутилась.

Он не успел ответить, в дверь купе постучали. Это проводница пришла за чашками. Она забрала их, поезд замедлил ход и остановился. В окно бил мощный свет станционного фонаря. Нечеткий голос диктора, который объявил о прибытии поезда Москва — Суходольск на станцию, будил зимнюю ночь.

— Прогуляюсь, — сказал попутчик и вышел из купе.

Анна сидела одна, чувствуя, как бьется сердце от странной тревоги. Она догадалась о том, о чем думала давно, но не могла сформулировать.

Неужели причина того, что происходит между ней и Витечкой, — это отголоски любви к другому, которую она проиграла? И до сих пор не могла взять в толк почему. Витечка был ее всегдашним запасным. С шестого класса. Он, его любовь были стеной, которая позволяла ей чувствовать себя защищенной, но…

Странный попутчик очень точно объяснил ей, почему она не удержала того… Как все просто. Она не умела восхищаться им так, как соперница, которая увивалась вокруг него, она казалась ей смешной, нелепой со своими льстивыми словами восхищения. Она восторгалась его меткими бросками, когда он играл в водное поло, его быстротой на дорожке в бассейне. Ах, какой он сильный! Ах, как он играет в водное поло — лучше всех! А она, Анна, отказывалась пойти болеть за него на соревнованиях. Более того, Анна сама ждала от него похвалы — ее силе, ее смелости, ловкости. Разве не ради этого она полезла с ним и его друзьями в пещеру?

Он звал ее на каждое соревнование — болеть.

— Опя-ять? — с тоской спрашивала Анна. — Но я была сто раз. Я знаю, твоя команда выиграет…

— Но она выиграет по-другому… — говорил он.

А та шла с ним. Она вопила громче всех на трибуне. Едва ли он различал ее голос среди других голосов, но что-то он чувствовал… Однажды Анна все-таки пошла и увидела, как ее соперница подпрыгивает на трибуне. А потом… — даже сейчас она закрыла глаза, чтобы не видеть, — он вышел из воды и обнял ту, другую, которая раскрыла объятия победителю. Он целовал ее. Впервые в жизни Анна похолодела и ледышкой сидела на трибуне, пока он и другая не ушли…

Поезд дернулся, но еще не пошел. Раздался стук под вагоном — это рабочие подбивали тормозные колодки. Анна вздрогнула, как от предупреждения. Если она будет жить так, как сейчас, она потеряет и Витечку с его искренней, она не сомневалась в этом, любовью.

Поезд лязгнул колесами, они прокрутились нехотя. Попутчик вернулся в купе, он принес с собой хрустящий аромат морозной ночи. Она видела теперь не большого заспанного енота, засевшего в норе, из которой блестели его глаза, теперь он весь вывалился наружу.

Попутчик сбросил серый твидовый пиджак. Он остался в черных брюках с острыми стрелками, черном свитере, на ворот которого спускались концы белоснежной рубашки. На гладком лице не было и тени щетины, наверняка побрился вечером, перед выходом из дома.

Он улыбнулся.

— Меня, кстати, зовут Степан. Степан Сухинин. А вас? Я знаю, вы не из тех, кто знакомится в поезде. Но для удобства общения представимся.

Она кивнула.

— Анна Удальцова.

— А теперь вы. Расскажите, что так сильно вас мучит, Анна.

4

Витечке было все равно, почему Анна согласилась выйти за него замуж. Но он точно знал, что рассчитал верно. Он сделал ей предложение ровно в тот день, час и минуту, когда она могла сказать ему «да». Более того, сейчас он понял, как правильно поступил, придя к ней с шампанским и шоколадными конфетами. Витечка усмехнулся. Как много надо знать, чтобы добиваться своей цели.

Он лежал на верхней полке в поезде, который вез его из Екатеринбурга в Суходольск. Он ощущал себя странно, ему вдруг показалось, что все приятности и неприятности, которые происходили до сих пор с ним, материализовались в одну большую приятность. Как будто золотая банковская карта — талисман, который отныне направляет его растрепанную жизнь в единый тоннель, с гладко укатанным бетоном. Они с Анной покатятся по нему вместе, вперед. Навсегда. Как того и хотелось ему с первого мига. Он увидел ее во дворе дома — большую белую девочку с льняной косой, она несла в правой руке пузатый черный портфель, но шла очень прямо.

Она нравилась ему — высокая, сильная. Она проходила по двору, ни на кого не глядя.

Она нравилась ему, когда выходила гулять со своим длинноногим черным щенком неизвестной породы.

У него замирало сердце, когда Анна шла на школьную дискотеку, на которую его класс не пускали по малолетству. Оно замирало, когда Витечка наблюдал в окно поздно вечером, как она входит в подъезд, возвращаясь, а рядом с ней маячит фигура провожатого. Он крепко закрывал глаза, чтобы не узнать — поцелуются они или нет.

Витечка слегка успокоился, ему показалось, он стал ее забывать, когда Анна уехала в Пермь учиться в университете. Он остался дома, в политехническом. Он заставлял себя иногда провожать сокурсниц. Всякий раз разных — девушки не выдерживали его холодности и не хотели с ним встречаться.

Он видел Анну, когда она приезжала на каникулы. Они болтали ни о чем, столкнувшись в подъезде или во дворе. А однажды мать как-то невзначай бросила:

— Видела Удальцову-старшую. — Поджала губы, потом усмехнулась. — До чего она все-таки манерная, — и осуждающе покачала головой.

Витечка замер, глядя, как мать вытирает тарелку. Полотенце было клетчатое, догадался он, но такое старое, что красные и желтые клетки, пропитанные влагой, почти слились в одно розовато-фиолетовое пятно. Он вздохнул, ему показалось, что он уловил запах застарелого жира.

— Идет, закинув голову, — продолжала мать, — как будто у нее на макушке банка с водой. — Она взяла со стола пол-литровую банку с остатками огуречного рассола, в котором плавали веточки укропа, и выплеснула в раковину. Одна веточка застряла и, казалось, снова проросла. Только игольчатые листики поникли.

Витечка молча смотрел на соленую зелень.

— Она говорит, что они переезжают… Куда бы ты думал? — Не ожидая, когда догадается сын, ответила сама: — В Москву! — Мать умолкла и поджала губы. — Вот так и бывает — мы переехали с твоим отцом сюда из Москвы, осели здесь навсегда. Погнались за северной романтикой. А некоторые явились черт знает откуда, а уезжают в столицу.

Витечка не говорил ни слова, он слышал эту, как он называл, печальную песнь матери о коварстве судьбы много раз. Что мог он сказать? Он, родившийся в Суходольске? Что ему Москва, которую он видел толком однажды, когда ездили на похороны деда? Ему тогда было десять лет.

— Я спросила ее: а как же дочь? — Витечка насторожился. — А она говорит: дочь собирается замуж.

Он увидел, как мать вешает на крючок полотенце, оно опадает под тяжестью пропитавшей ткань воды. Он подумал, что если сейчас снять с него майку, надетую под рубашку, и повесить рядом, то и она опадет так же. Он взмок.

Анна выходит замуж. А что тут такого странного? И какое ему дело? Анна понятия не имеет, что он в нее… он в нее влюблен? На самом деле? — спросил он себя. Что ж, хорошо, что не знает… Не так обидно…

— Такие, как она, — продолжала мать, — мужчинам по вкусу. Они смотрят на худышек, а мечтают о толстушках. — Она засмеялась и расправила полные плечи.

Его мать была пышной всегда. И отцу нравилось, что его жена, как он говорил, не газель. Витечка не раз слышал, как отец, обнимая мать за плечи и прижимая к себе, нарочито громко шептал: «Моя мягкая ватрушечка… Люблю…»

— Значит, они продадут квартиру? — спросил Витечка.

— А ты хочешь купить? — насмешливо полюбопытствовала мать. — Было бы неплохо, — заметила она. — Если бы у нас на то нашлись деньги. — Она поморщилась. — Ты бы женился и жил в одном доме с нами. Я бы, так и быть, занималась внуками, а…

— Мам, перестань. — Сын скрестил руки на груди и закинул ногу на ногу. Он словно защищался от ее слов.

— Но я думаю, они не станут ее продавать, — сказала мать. — Какой смысл? Вряд ли Анна выходит за миллионера, а ее родители навсегда уехали в столицу.

Они оставят квартиру себе как отнорок, будет где отсидеться в непогоду.

Он засмеялся:

— Ты говоришь как настоящий следопыт.

— Я и есть следопыт, — сказала мать. — Разве ты не слышал от меня или от отца, что хитрые лисы, енотовидные собаки и многие другие звери копают отнорки? Чтобы их не достали враги или охотники, когда они раскопают нору. Я сама видела напрасные старания егеря. — Она махнула рукой: — В общем, ты знаешь, о чем я говорю.

— Знаю, мама…

Витечка привстал на полке, чтобы поймать подушку, которая норовила выскользнуть из-под коротко стриженной головы. Он, видимо, чересчур энергично ею крутил. Он взбил подушку и снова лег. Поезд прибавил скорость, наверное, нагонял время. Они стояли дольше обычного на каком-то разъезде. Витечка закрыл глаза.

…А потом он встретил Анну, когда она с большой дорожной сумкой шла от троллейбусной остановки и повернула к дому.

— Привет, — окликнул он ее, когда она поравнялась с ним. — Помочь? — Он кивнул на сумку.

Она остановилась. Он посмотрел на ее лицо и понял, что она не совсем понимает, кто перед ней. То, что он не тот, кого ей хотелось бы видеть, — это точно. Потом ее глаза, светло-серые, замерли на его губах. Его губы дрогнули, расплываясь. Ее тоже — в ответ. И тогда он нагло сказал, что ждет ее.

— Приве-ет, — проговорила Анна. — Привет, Витечка.

Витечка… Она называла его так, как все и всегда. Он не спорил, он был невысокий, худенький. Анна протянула ему сумку, он взял ее и едва не уронил.

— Ого! Что там у тебя?

— Вся жизнь. — Она засмеялась.

— Куда ты ее тащишь? — поинтересовался он, хотя сердце, которое подскочило и перекрыло горло, сказало ему все. Он пытался отогнать его на место, адамово яблоко бегало по шее, натягивая кожу. Если бы Анна смотрела на него, а не на сумку, она бы догадалась, как он рад.

— Обратно, Витечка, — сказала она и взяла его за руку. — Пошли.

Анна держала его вот так, за руку, давно. Когда они учились в шестом классе и лазили на дворовые яблони за незрелыми дичками. Уже тогда от этого прикосновения его руке становилось жарко. А теперь он весь вспотел.

— Ты домой? — спросил он осторожно.

— Ага, — сказала она.

Он донес ее сумку до двери квартиры. Она открыла замок ключом, который болтался на брелочке в виде револьвера из позеленевшей от руки меди, и сказала:

— Будет настроение — заходи.

Если бы еще вчера он представил себе, что такое возможно, он не сомневался бы, что зайдет сейчас же, следом за ее приглашением. Но он оробел, молча кивнул и побежал вверх по ступенькам, к себе, на пятый этаж с ее третьего…

Витечка тихонько засмеялся.

Да-да, он поступил очень правильно, когда пришел к ней вечером того дня с шампанским. Вино было итальянское, «спуманте». Недавно он узнал, что это слово как раз означает «шампанское». И с коробкой шоколадных конфет. Они были бельгийские, морской коктейль — разные гады из шоколада.

Никита Рогов, а не кто иной, раскрыл ему глаза на то, как четко сработала его мужская интуиция. Никита знает все о мужчинах, женщинах, вине и шоколаде. Иначе ему бы не жениться на девушке, в которой половина русской и половина французской крови.

— Знаешь, почему, отравляясь в гости к женщине, мы берем с собой бутылку шампанского и коробку шоколадных конфет? — спросил Никита, когда они дегустировали красное сухое. Они делали это пристрастно, потому что оно могло обогатить их или разорить.

— Почему? — спросил Витечка, немедленно вспомнив, как сам с таким нехитрым набором явился к Анне Удальцовой в тот вечер.

— В шампанском есть химическое вещества, которых нет ни в одном алкогольном напитке. Они знаешь, что делают? — спросил Никита.

— Помогают словить легкий кайф, — хмыкнул Витечка.

— Они повышают уровень тестостерона в крови. Я думаю, ты знаешь, что это такое.

— Знаю, — кивнул он. — А шоколад?

— В нем есть нечто, что стимулирует так называемый центр любви в мозгу женщины. — Витечка засмеялся. — Это самое «нечто» сходно с веществами из конопли. Если говорить упрощенно, то они прикрепляются к определенным рецепторам в женском мозгу. Отчего дама чувствует себя так, будто накурилась травки.

— Марихуаны? — уточнил Витечка.

— Да. Эти вещества есть в черном шоколаде и какао, но их нет в белом шоколаде и кофе.

Витечка улыбнулся.

Из-за хитростей химии или по какой-то другой причине, но Анна досталась ему. Удивился ли он? Нет, потому что не позволял себе думать иначе. Даже когда мать сказала, что Анна выходит замуж. Он хотел ее и получил. Все вышло так, как должно быть.

Удивилась — нет, потрясена была его собственная мать. Но она, женщина с железным характером, как называл ее отец, сдержала свои эмоции и спросила коротко, по-командирски:

— Будет свадьба?

— Нет, — ответил сын. — Мы уедем, точнее, уплывем в свадебное путешествие.

— Далеко?

— Не очень. В Разбойный Бор.

Мать усмехнулась:

— Романтичное местечко. И комаров вволю. Ладно, отец приезжает из деревни завтра утром. А ее родители?

— Они отдыхают. Мы к ним завернем потом.

— Не по-людски, — заметила она. — Но по-другому и быть не могло. Чего ждать от безумства однолюба? — Она насмешливо покачала головой…

Витечка очень скоро понял, что получить-то он получил то, что хотел, но Анну ему предстояло завоевать. Это труднее. Но он не печалился. Если его отец сумел сделать невероятную для себя карьеру, а он — сын своего отца — разве не сможет сделать любовную карьеру? Он прошел путь от тайно и безнадежно влюбленного мальчика до официального мужа. Разве не бесспорный успех? Теперь он готов устремиться к следующей ступени… Стать не только любящим мужем, которому жена позволяет себя любить, но стать мужем любимым…

Витечка снова ловил подушку, снова подсовывал ее под голову.

Что-то не получалось у них с Анной. Она отдалялась все больше, особенно когда Витечкин отец помог ей устроиться зоотехником на звероферму работать с енотами.

Анна все чаще говорила о шиншиллах. Он знал, чего ей хочется на самом деле и хотелось всегда. Открыть свою ферму и выращивать на ней шиншилл.

Про шиншилл он знал довольно мало. Анна говорила о них, когда вспоминала о бабушке. Он что-то помнил из собственного детства, слышал разговоры родителей — бабушка Анны работала с шиншиллами на звероферме, директором которой был его отец. Много лет назад произошло что-то, что потрясло всех. Теперь он знал — внезапная смерть Анниной бабушки и гибель ее зверей.

Иногда Анна казалась ему человеком, который не совсем ясно понимает, чего можно хотеть в нынешнем мире, а чего нельзя. Ему становилось страшно, что однажды она поймет и тогда оставит его. С ним она не получит желаемого — свою ферму, для этого нужны деньги. Если бы у него были деньги, думал он еще недавно, но совершенно абстрактно, он бы отдал их Анне.

Наконец Витечка понял, что, если ничего не сделает для того, чтобы удовлетворить ее страсть, он ее потеряет. И тогда он сделал то, о чем даже думать боялся. Втайне от нее.

Теперь есть деньги, он везет их Анне. Его сердце ликовало. Как тогда, когда она согласилась за него выйти замуж.

5

— Так вы расскажете, что вас мучит? — повторил свой вопрос Сухинин, усевшись на свою полку. Свет в купе ослабел, была ночь.

— А видно, что мучит? — тихо спросила Анна.

— Вы как будто хлебнули чего-то… неприятного.

— Например, яда? Да? — насмешливо поинтересовалась она.

— Расскажите, я вам…

— Вы расшифруете формулу яда? — колючим голосом спросила она. — Вы и в этом разбираетесь? — Ей не нравился собственный тон, но она ничего не могла сделать с собой. Она защищалась от всевидящих глаз попутчика по фамилии Сухинин.

— А вас занимает именно она? Формула какого-то определенного яда? — спросил незнакомец без тени насмешки.

— До вашего вопроса — нет, не занимала, — нашлась Анна. — Но сейчас мне пришло в голову, что стоит заинтересоваться.

— Если просветление снизошло при общении со мной и вам любопытна именно формула яда, — неторопливо говорил он, — значит, у вас в голове сидело то, что давно просилось наружу. Просто вашей мысли не представлялось случая оформиться в слова. Мое предположение подтолкнуло к этому. Рассказывайте.

Анна колебалась. Она была не из тех, кто охотно и безоглядно поддерживает разговор с незнакомцами. И уж тем более рассказывает о себе первому встречному. Но сработал «эффект попутчика». Ты никогда больше не увидишь человека, с которым случайно встретилась в вагоне. Поэтому — вперед.

— Хорошо, — наконец сказала Анна. То, что этот человек рассказал ей о себе, ни с чем нельзя сравнить. Все блекнет.

Она выложила ему о выставке в Москве, о шиншиллах, которых там увидела, о бабушке, профессоре Удальцовой.

— Вам повезло, — ответил Сухинин сразу, как только она закончила.

— В чем именно? Или с чем, сказать точнее. Что вы имеете в виду? — Анна сыпала вопросами, словно желая заглушить словами возникшую досаду. Она не любила подчиняться чужой воле.

— В том, что вы встретили меня, — тихо заметил он.

Если бы она не видела спокойного лица и улыбки на губах, она бы отыскала у себя в запасе что-то дерзкое. Но это были слова человека, уверенного в том, что говорит правду.

— Гм, — хмыкнула она. — Почему это?

— Потому что я хорошо знаю химию, — ответил Сухинин.

— Но ведь вы… — Анна вскинула брови: он сочинил все, что рассказал ей до этого? Ведь его занятие так же далеко от химии, как ее еноты от…

— Понимаю, о чем вы подумали, — быстро кивнул он.

— Неужели? — Анна не удержалась и вложила в свой голос долю сарказма.

— Вы подумали, — он не обратил внимания на интонацию, — что я вас обманул своими россказнями. Но все — правда. И то, что я рассказал, и то, что я химик по образованию. Поэтому я вам предлагаю — покажите записи вашей бабушки, а они, я уверен, сохранились у вас в доме…

— Почему вы так уверены? Может быть, мы давно пустили их на растопку.

— Нет, — коротко ответил он.

— Интересно, почему «нет»? — Анна сощурилась. Ее серые глаза стали похожи на две щелочки, сквозь которые просачивается зимнее небо.

— Если ваша бабушка защитила докторскую диссертацию двадцать лет назад, как я подсчитал, значит, она не в первом поколении образованный человек.

— Ну да. Ее отец, мой прадед, тоже был вполне образованный. — Анна кивнула. — Вы не ошиблись.

— А это значит, что ваша семья соблюдает прежние традиции, в частности культуру хранения архивов. Я так и вижу, — он поджал губы, — амбарные книги вашей бабушки лежат в высоком шкафу. Вполне допускаю, — он улыбнулся, — что эти записи покрыты пылью. — Он улыбнулся.

Анна засмеялась:

— Вы всевидящий. Точно, пыли много. Бабушкины тетради лежат в шкафу в ванной. Моя мать заказала столяру специальный, до потолка, чтобы сложить их туда.

— Ага, значит, вы живете в центре Суходольска, — заметил Сухинин.

— Откуда вы… Впрочем, снимаю вопрос. — Анна усмехнулась. — Об этом и я могу догадаться. Только в центре Суходольска есть старые кирпичные дома с большой ванной. В нынешних ваннах ничего не построишь, не то что шкаф до потолка.

— Конечно, — согласился он. — Внимание к слову — и не нужна ума палата.

— Вы меня успокоили. И предупредили. За словами надо следить, — насмешливо заметила Анна, испытав странное облегчение. Внезапно ушло напряжение, пропало беспокойство от того, что она рассказала незнакомцу так много о себе.

— Если вы покажете мне записи, я смогу вычислить, что именно послужило причиной ее смерти и животных.

Анна оторопело смотрела на него. Вот так просто, да?

Она не задала вопрос, он прочел его в круглых немигающих глазах. Они очень подходили к гладкому большому лицу в обрамлении коротких светлых волос, к крупному, сбитому, как у спортсменки, телу.

— Если, конечно, причина на самом деле связана с ее работой.

— Когда она умерла, я была не в том возрасте, чтобы задаваться вопросами жизни и смерти, — усмехнулась Анна. — Но какие-то разговоры шепотом в нашем доме я слышала. Я даже помню, как бабушкины шашистки… это подруги, с которыми она играла в шашки, — поспешила объяснить Анна, — говорили, что нужно завести дело. Провести расследование… — Она поморщилась. — Но все быстро стихло, словно отдали команду умолкнуть. Но то, что вы говорите, наводит на мысль… которая, сказать по правде, приходила мне в голову. — Она вздохнула. — Мысль эта вернулась, когда я увидела в Москве на выставке голубых шиншилл. Рождения таких зверьков с нетерпением ждала бабушка. Но не дождалась.

— Шиншилла… какое странное название, — проговорил Сухинин.

— Его придумали американские индейцы племени чинча.

— В честь себя? — спросил Сухинин.

— Похоже. Из их шкурок они шили себе одежду. Мех очень легкий, нежный, теплый, тонкий даже на вид. — Анна потерла пальцами, будто пробовала на ощупь хорошо выделанный мех. — Потом туда пришли испанцы, примерно в 1500 году, мех шиншилл стали вывозить из Южной Америки. Его называли королевским, по цене он не уступал золоту.

— Как же зверьков не вывели совсем? — удивился Сухинин. — Этих шиншилл?

— Их бы точно не осталось, если бы не биолог Матиас Чаптмен. Я читала в бабушкиных статьях, что в 1919 году этот американец отправился в экспедицию и отыскал несколько шиншилл, вывез к себе. Это от них пошли все нынешние зверьки. Теперь их разводят на фермах, держат дома по всему миру. Они очень чистоплотные, некапризные. Легко уживаются с человеком и быстро дрессируются. Им нужна просторная клетка, примерно метр высотой, — она показала рукой, — пыль для купания, комбикорм и внимание. Они живут до двадцати пяти лет.

— Хороший срок, — заметил Сухинин. — Тяжело терять близкое существо, когда оно слишком быстро уходит. Даже если оно не только с усами, но и с хвостом. — Он усмехнулся и подергал верхнюю губу. На ней не было усов, но, видимо, прежде росли, подумала Анна. — Мне нравится, когда люди держат дома животных.

— Моя бабушка говорила, что живыми звери выглядят гораздо лучше, чем шубы из них, — кивнула Анна. — Она была, я думаю, самой первой, кто хотел сделать шиншиллу домашним животным. Иногда мне кажется, что если бы она этого не говорила, то сейчас еще жила бы…

— Вы на самом деле, Анна, хотите сказать, что вам приходила в голову мысль… что ваша бабушка, как и ее шиншиллы, погибли от… стороннего вмешательства?

— Что-то похожее… да.

— Почитайте внимательно ее записи, Анна. Если захотите обсудить — вот вам моя визитная карточка. — Он протянул картонку серого цвета.

Она взяла и, не глядя, засунула в карман брюк.

— Но у вас свои дела, причем такие… — она поморщилась, — от которых мне просто… грешно… — она усмехнулась, — вас отрывать.

— Мои дела — это дела моих ближних. Если случилось так, что вы оказались в их числе, я обязан исполнить то, что должен, — помочь, — просто сказал он. — Даже в субботу, которая для тех, на кого я работаю, день особенный.

— Значит, вы на самом деле тот, кем назвались? — спросила Анна, понимая, что колеблется — поверить в то, что он рассказал о себе, или нет. Слишком уж… странно.

— Вы не верите мне, — сказал Сухинин, не сводя с нее глаз. Глубоко посаженные, они насмешливо блеснули.

— Не совсем. — Она кивнула.

— Но почему? Отнеситесь к этому как к работе. К бизнесу, если угодно. Кто-то занимается мехами, которые человек надевает на себя…

— Кто-то — чужими мозгами, — подхватила Анна.

— Почему не душой? — тихо спросил он.

— Потому что никто не знает, что это такое. Душа — предположение людей.

Он не отозвался на се выпад. Он продолжил:

— Понимаете, Анна, я верю, что каждый из нас к чему-то готов, хотя сам не знает к чему, — неопределенно проговорил он.

— Ага, эту вашу готовность заметили на небесах и указали именно вам заниматься тем, к чему вы уже готовы?

Он поднял одну бровь. Потом опустил. Губы сложились в мягкую улыбку. Он смотрел на Анну и тихо говорил:

— Вы даже сами не знаете, как точно объяснили все, что произошло со мной.

— Ну да, и наутро вы себя ощутили… кем? Может быть, священником? Пастором?

— Нет. — Он усмехнулся. — Ни тем, ни другим. Сотрудником, если угодно, который издает и распространяет книги по определенной теме для прихожан церкви, а также всех людей, готовых принять то, что в них написано.

— А что в них такого написано? Можете сказать точнее? — настаивала Анна со странной для себя горячностью.

— То, что полезно прочесть всем, желающим изменить свою жизнь к лучшему. Получить от нее больше пользы, насладиться счастливым временем в кругу любящих.

Анна хмыкнула:

— Кто откажется. Как просто…

— Это на самом деле просто, — заметил Сухинин.

— Хотите предложить мне почитать? — Она насмешливо посмотрела на него.

— Нет, — коротко сказал он.

— Почему? — Она удивилась. — Если я правильно понимаю, человек вроде вас должен заманивать меня… таких, как я…

— Нет, — сказал он и улыбнулся.

— Не-ет? Но я слышала…

— Это не так, — сказал он. — Человек приходит сам, когда хочет, к тому, что хочет.

— Но вы наверняка хотите дать мне что-то почитать? Из того, что вы издаете? — спросила она.

— Нет.

— И это нет? Но почему? — Она покраснела.

— Вы не готовы.

— К чему я не готова? — Анна искренне удивилась.

— Понять, что в них написано.

— По-вашему, гм, — она поморщилась, — мне следует читать только книги по уходу за животными?

Сухинин засмеялся, молча склонил голову набок.

— Интересно, — пробормотала Анна. — Как интересно, — повторила она, ощущая сильную пульсацию крови. — Вы разрушили мои представления о людях, какими я представляла ваших… коллег.

— Разрушение стереотипов — это всегда движение вперед, — заметил он.

Анна подумала, что тысячу лет не видела мужчину, который разговаривал бы так, как этот. Обычно беседа — это пинг-понг, в котором слова вместо шарика. Короткие фразы, колкости, слова-пароли. Так говорят коллеги, приятели мужа, Витечки. Кидаются фразами из рекламы, которую крутят по телевизору.

Она устранилась от разговоров не только с ними, но и с самим Витечкой. А потом постепенно избавила себя от необходимости видеть его слишком часто. Она оставалась на звероферме, где в ее распоряжении отдельный домик. Прежде в нем ночевало областное начальство, а иногда — московское. Потом выстроили современную гостиницу, и Анна поселилась в доме, который никого больше не интересовал.

— А… ведь вы… — она откашлялась, потому что голос внезапно сел, внимательно оглядела лицо Сухинина, его высокий лоб, почти без морщин, — не из местных жителей.

— Почему вы так решили? — спросил он.

— У тех, кто живет в холодных местах, на лбу поперечные морщины почти с детства. Люди хмурятся на ветру. Говор у вас тоже не Суходольский.

— Неужели? — Он удивился. — А я-то думал, что уже врос в местную среду.

— Ясно, — усмехнулась она, — если до сих пор вам никто не сказал об этом, значит, вы или большой чин в своем деле, или вас просто очень уважают.

— А я думал, что говорю на «о», как все, как вы, например, Анна.

— Говорите, но есть тонкости, которые…

— Так-так-так… рассказывайте. — Теперь мужчина подался вперед. Анна почувствовала сладковатый запах. Ваниль?

— Вы откуда-то из южных областей, — сказала она. — Это все равно, как… — Она хотела сказать, что это как цвет шкуры енота. На Дальнем Востоке и в здешних северных лесах они отличаются оттенком. Но она решила не кидать ему кость.

— Вы не совсем правы, скорее я с запада. Не томитесь гаданием, я из Новополоцка, — сказал он.

— Вот как? Это же Белоруссия. Чем вас заманили сюда? Каким калачом? — Она засмеялась. — Неужели здешние места вам показались более хлебными? Между прочим, — она повела носом, — от вас пахнет ванилью.

— Отличное обоняние, — похвалил он. — Моя дочь, вы ее видели, собрала мне ужин. Она сама любит ванильные пончики. Принесла целую коробку. Вас угостить? — Он быстро повернулся к желтому пакету в углу на полке.

— Нет-нет. — Анна так яростно запротестовала, что он улыбнулся.

— Не хотите портить фигуру, — бросил он.

— Она уже испорчена, — фыркнула Анна, ожидая, что он, как обычно поступают мужчины, запротестует.

Но Сухинин промолчал. Странно, но его молчание она не восприняла как согласие с ней, а иначе. Этот человек скорее всего не считал для себя возможным обсуждать ее внешность. Анне это понравилось.

— Я приехал сюда, потому что мне выпало такое служение, — сказал он. — Я вам говорил.

— Служение, — повторила Анна. — Странное слово. Почему не служба?

— Нет. — Он упрямо потряс круглой головой. — Служение, Анна.

Она скривила губы и промолчала. Потом взглянула на часы. Тридцать пять минут двенадцатого. Соседи по купе не появлялись. Она подняла голову и посмотрела на верхнюю полку над Сухининым. Постель готова, проводница застелила еще до объявления посадки на поезд. Конечно, они ведь едут в вагоне «повышенной комфортности». В это понятие входит застланная постель. Но не для тех, кто спит внизу, они должны потрудиться сами.

— Наши попутчики играют в карты. — Сухинин перехватил ее взгляд.

— Откуда вы знаете?

— Я видел, как тот, что помоложе, клал колоду в нагрудный карман. Придут под утро.

— Почему?

— Играют в покер. — Он усмехнулся.

— Вы умеете?

— Играл. Давно. Когда работал рентгенологом.

— Но вы сказали, что вы химик по образованию…

— Это правда. Я работал инженером на химическом комбинате в Новополоцке. А потом закончил курсы рентгенологов и перешел в поликлинику.

— Ого. Как все гармонично в вашей жизни. Просвечивали людское тело, — Анна наморщила нос, — а потом стали просвечивать взглядом душу.

— Да нет, я скорее менеджер.

— Так вы поможете мне разобраться с формулами?

— Конечно, — сказал он. — Я вас жду.

6

Она лежала на полке, в купе была полная темнота. Сосед, казалось, уже спит. А она не могла.

По дороге в Суходольск Анна собиралась подумать. О том, что сейчас для нее важнее всего. Взглянуть издали на свою жизнь, в которой пора принять окончательно два решения. Но этот человек сбил ее с толку.

Странно, в который раз думала она, ее бабушка умерла внезапно, и сразу после нее все до одной шиншиллы ушли в мир иной. Есть ли связь?

Эта мысль давно не давала ей покоя, но сейчас, после поездки на выставку, она не отпускала ее. Анна вспомнила одну фразу, которую сказал ей попутчик. И спросила себя: а может быть, на самом деле пришло время? Все сошлось, ей непременно сейчас надо доискаться до причины, по которой ушли из жизни бабушка и ее дело.

Наверное, поэтому она с такой легкостью поддалась попутчику и рассказала ему.

Что ж, дома она исследует все записи, которые делала бабушка. Перелистает тетради в шкафу. Анна помнит, как сама предлагала матери все это выбросить. Но та не согласилась: «Давай не будем. Мне кажется, еще не время».

Она прочтет все материалы и найдет что-то, что наведет ее и Сухинина на мысль о том, что случилось тогда.

Анна знала: если ты делаешь один шаг, то немедленно происходит что-то. Только надо быть внимательной и не упустить. Надо заметить каждую мелочь…

Ничего себе, мелочь, одернула она себя, глядя из тени, в которой сидела, на попутчика. Мелочью его не назовешь. Метр восемьдесят, не меньше, ростом, килограммов девяносто весом. Она привыкла измерять вес и рост у зверей, поэтому с легкостью определяла у людей.

Анна со стоном повернулась на другой бок, когда вспомнила о второй проблеме, о которой собиралась подумать в дороге.

О Витечке.

…— Мам, тебе не хочется плакать, когда ты смотришь на нас с Витечкой? — однажды спросила она свою мать.

— А что? — Мать наморщила губы, ей не понравился вопрос.

— Я на его фоне — морская корова. А он, он… жук-плавунец.

— У тебя и сравнения. — Мать засмеялась. — Во-первых, если ты корова, то почему морская, а не пестрая домашняя буренка. А если он жук-плавунец… разве это плохо? Такой подвижный, быстрый… — Мать пошевелила длинными пальцами со свежим ярким маникюром, изображая движение лапок жука.

— Мам, брось.

— Анна, все в твоих руках. Ты можешь откормить Витечку. Попробуй.

Но, как она теперь понимала, уже тогда дело было не во внешней несхожести, а в чем-то другом. Когда она выходила замуж, она видела его и себя, ничто в его облике не поколебало ее решение. Витечка Воронин всегда был таким. Потому и Витечка, а не Виктор. Он как будто служил подтверждением того, что мужчина хорош собой в любом облике, если он на самом деле хорош.

Витечка оставался субтильным, как французик из кино. Она могла закрыть его своим телом так, что не разглядишь. Когда они бывали вместе, к ним обращались: «девушки», «дамы». Это значит, первой всегда замечали ее. Анна смеялась, а потом это стало раздражать.

Она повернулась на спину и открыла глаза. Вагон раскачивался, ей показалось, что она снова лежит на дне пластиковой лодки, в которой они уплыли сразу после свадьбы.

Лодка была желтого цвета, с красным названием на борту. «Фортуна». Почему так многозначительно называют даже мелкие суда и суденышки? Как будто, спускаясь на дачный пруд, ты возвышаешься над обыденностью. Не важно, что рядом деревенский пацаненок дрейфует на автомобильной камере без всякого названия, а единственным украшением его посудины служит здоровенная заплата, вырезанная из резинового сапога деда.

Но как бы то ни было, именно «Фортуна» качалась в тот день под берегом, легкая, словно сделанная из пальмовых листьев. Данила — знакомый егерь Анны — уступил ее на две недели.

— Берите, — сказал он, опуская весла на дно лодки. — Удобная, быстроходная. В Разбойный Бор собрались? — спросил он, оглядев молодую пару, которая стояла перед ним, не снимая рюкзаков.

— Туда, — кивнула Анна.

— Хорошее время, — заметил Данила.

— Чем? — спросил Витечка.

— Луна растет. — Данила поднял голову и указал.

— Растет? — спросила Анна.

— Конечно, — сказал Данила. — Видишь, висит животом вперед. — Витечка засмеялся следом за Анной. — Если соединить ее концы длинной палкой, получится буква «р». Значит, растет.

— А если месяц повернут в обратную сторону… — начала Анна.

— Когда он буквой «с»? — уточнил Витечка.

— Значит, стареет, — объяснил Данила.

— А какая разница? Для нас? — спросил молодой, как сама луна, Аннин муж.

— Все, что сажаешь на растущую луну, растет хорошо, урожайно. — Данила подмигнул ему. Анна покраснела, поняла намек.

Они уплыли в Разбойный Бор, поставили палатку и вечером развели костер. Анна и Витечка сидели напротив друг друга и смотрели в огонь. Витечка оказался умелым костровым — разложил нодью, самую настоящую. Срубил сухое дерево, положил его, поверх него — еще одно. Потом зажал их колышками, чтобы не раскатились.

Анна тихо засмеялась. Их вот так же скрепила бумажка — свидетельство о браке. Чтобы вместе горели и не раскатывались в разные стороны.

— Не смейся, — заметил Витечка. — Будут гореть до утра.

— Проверим. — Анна многозначительно посмотрела на Витечку, имея в виду горение иного костра. Но муж поспешил убедить ее, что он все делает правильно.

— Меня научил отец. Мы часто ездили на рыбалку, спали возле костра и не в такую погоду. Смотри, поджигаем нижнее дерево, — объяснял он, чиркая спичкой и поднося ее к большому куску сухой березовой коры. Она вспыхнула, как он тогда, когда подошел к ней и толкнул на диван… — Оно горит, а потом от него загорается верхнее…

— У нас будет двойная нодья, — хрипло проговорила Анна, встала и пересела к Витечке.

Он секунду смотрел на нее, потом догадался и засмеялся.

— Ты… хочешь? — спросил он, обнимая ее.

— Да. Смотреть на растущую луну, — тихо призналась Анна.

— Гляди. — Он закинул голову.

Анна легонько толкнула его, он упал на надувной матрас.

— Так лучше смотреть…

Двойная нодья обещала жаркую ночь, и она была такой. Как и следующая. Казалось, они плавились от огня внутреннего и внешнего. Потом кидались в воду, плескались, пугая рыб… Днем гребли на лодке в дальние заводи, ловили судаков на удочки, умело оснащенные Витечкой. Сидели на берегу, и Анна расчесывала светлые волосы своего мужа.

— Какой же ты хорошенький, Витечка, — шептала она.

Здорово, да? — спрашивала она себя. Как здорово, что не она вышла замуж за того… Или, сказать иначе: как хорошо, что она не вышла за того замуж… С ним не было бы так хорошо, потому что Витечку она знает всю жизнь. А теперь она узнала еще одно — ему не нужна ни одна женщина, кроме нее.

Да, это правда. Витечка удивил ее, сильно… Она и предположить не могла, что до нее у него никого не было. За ним бегали девчонки, несмотря на рост и телосложение. Она спросила его, когда они впервые почувствовали вкус друг друга, у нее дома, на диване. Он так решительно брал ее, что она… удивилась, когда он прошептал:

— Ты — первая.

И она, более опытная, чем он, поняла, это правда. Она помогла ему, направила его… И все получилось…

Анна хотела спросить после, как он смог дожить до двадцати одного года и не… Но не посмела, когда услышала:

— Анна, я однолюб.

— А когда ты решил им стать? — Она всматривалась в его довольное лицо.

— Когда я залез высоко на дерево…

— Гм… помню. — Она захихикала. — Твоя мама побежала звонить в пожарную часть. Но ее удержали, ей объяснили, что человек не кошка, которая вопит от страха высоты.

— Я тоже хотел вопить, — признался Витечка.

— Брось. — Она не поверила.

— Ты спроси: от чего? — настаивал он.

— Ну, от чего?

— От любви, — засмеялся он.

— Ты что? Правда? К кому?

— Я увидел, что внизу стоит толпа, какие-то крошечные человечки, не больше оловянных солдатиков. Из всех ты одна была похожа на настоящую.

— Я была самая большая? То есть самая крупная, да? — спросила Анна.

— Ага. И я решил, что ты будешь моей женой. Я тебя никогда и нигде не потеряю.

Она хохотала и целовала его.

— Не потеряешь, — обещала Анна, впиваясь взглядом в небо. Оно было высокое, темное, яркие звезды повторяли свет углей костра… Она думала, что у Витечки или природный талант любовника, или воздержание сохранило ему столько энергии. Ей было хорошо с ним. Ничего похожего на торопливую любовь с тем, который…

Поезд стучал холодными колесами по мерзлым рельсам, Анна чувствовала, что дрожит, мелко-мелко. Как будто передразнивает какую-то вагонную железяку, которая обо что-то бьется. Анна едва удержалась от стона. Она помнила, кажется, все, что было тогда, в счастливом начале их жизни вдвоем. Запах костра, поджаренного мяса на вертеле, запах ночных фиалок, которых было столько на полянах в Разбойном Бору, что, казалось, их по ошибке занесли в Красную книгу, им там не место. Сначала она подумала, глядя издали, что это сиреневое марево от люпина. Но когда подошла ближе и когда каждая пора на коже принялась впитывать цветочную сладость, она подумала, что это свадебный букет.

— Витечка! — закричала она. — Посмотри!

Он тоже не мог поверить. Они глядели друга на друга, Анна прочитала в его глазах вопрос, но покачала головой.

— Нет-нет, — сказала она. — Пускай останутся такими, не примятыми…

Так куда все подевалось? Когда? Почему она все дальше отодвигается от него, отгораживается? Убегает?

Она снова услышала Витечкин вопрос, который он задал ей в последний день перед отъездом из Разбойного Бора.

— Помнишь, что сказал Данила?

— Он много чего говорит, — бросила Анна.

— Он сказал, что посеянное на растущую луну хорошо растет.

Она засмеялась.

Но в те две недели они ничего не посеяли. Вернее, то, что посеяли, не взошло.

Потом началась обычная жизнь. Отец Витечки устроил ее на звероферму, что в пятнадцати километрах от Суходольска.

— Ты бросаешь меня в городе? Одного? — спрашивал Витечка.

— Я буду ездить туда и обратно, — обещала она.

— Ради меня, да? — тихо спрашивал он.

— Ну… да, и ради тебя тоже, — отвечала Анна.

— А ради чего не «и»? — спросил он.

— Не поняла. — Она помотала головой.

— Ты сказала, «и ради тебя тоже».

— А, ты об этом. — Она отмахнулась. — Должна же я мыться по-человечески каждый день.

— Понял, — насмешливо сказал он. — Ради ванны и меня тоже. — Он ссутулился и вышел из комнаты.

Но Витечка не умел долго дуться, поэтому через десять минут он просунул голову в двери кухни и спросил, улыбаясь:

— Чем меня покормят?

— Блинами, если хочешь.

— Хочу.

Он догадывался, почему Анна согласилась работать с енотами на звероферме. Он не мог удержать ее. Там она будет получать гораздо больше, чем в городе. Анна работала лаборанткой на кафедре зоотехники в сельхозинституте. Лаборант, даже с перспективой стать преподавателем, — ерунда для нынешней жизни даже в Суходольске. Сам Витечка работал в том же институте, только на факультете механизации, инженером. Ему платили чуть больше, чем ей. Он неплохо разбирался в компьютерах, но те, кому он помогал, тоже сидели без денег.

Анна тогда напекла блинов, они были необыкновенно тонкими, как паутинка, и не рвались.

— Ты так любишь енотов? — спросил Витечка.

— Я писала о них диплом. На практике мы с Данилой проводили учет. Они мне на самом деле нравятся. Раньше енотов на ферме не разводили. Только норок и лисиц. Но сейчас они вошли в моду.

— Ясно. — Он кивнул. — Хотел бы я быть твоим енотом, — засмеялся он. — Может, приготовишь мне клетку?

Анна усмехнулась.

— А вот эта тебе не подходит? — Она обвела руками комнату.

— Подходит, когда ты здесь, — сказал он.

— А я здесь.

Но Анна не могла каждый день приезжать домой. Автобусы ходили плохо, особенно зимой, рано темнело — в декабре в Суходольске вечер уже в три часа дня. Город перевели на московское время вопреки природе, он подчинился, а природа нет.

Они жили почти врозь. Такой брак, потом услышала она, называется гостевой. Сперва она удивилась, а потом подумала: как точно. На самом деле, она живет на звероферме, приезжает в город как гостья. И он к ней. Нечасто.

Может быть, причина еще и в том, что она единственный ребенок в семье, а говорят, что такие люди — трудоголики от природы. А Витечка — второй ребенок в своей, он обречен в паре с такой, как она, оставаться на вторых ролях.

Анна не торопилась заводить детей, мать предупреждала, что не стоит слишком рано. И уж конечно, не так рано, как сделала она сама. Тем более что сейчас мало кого волнует, есть у тебя дети или нет. Люди спокойно относятся к выбору женщины — делать карьеру или сидеть дома. И потом, не у всех одинаково развит материнский инстинкт.

Анна на самом деле хорошо зарабатывала, но сначала ей казалось, что это плата за время, проведенное врозь с Витечкой. Говорят, разлука разжигает страсть. Но видимо, не у всех. Когда постоянно подавляешь желание, оно слушается и перестает возникать. Появляются другие желания. Анне захотелось разводить шиншилл?

Новость о том, что их звероферма стала частной, навела Анну на мысль, которая могла показаться сумасшедшей. Ей тоже захотелось стать хозяйкой своей фермы. Пусть не такой большой. Чем больше она работала, тем яснее понимала, что прожить жизнь наемным работником не по ней. Она часто вспоминала бабушку, которая говорила: «В другое время я открыла бы ферму и выращивала шиншилл. Я убедила бы всех, что эти зверьки — самые замечательные домашние животные. Я продавала бы их, как сейчас продают кроликов, черепах, морских свинок…»

Она уставилась в темноту, прислушиваясь к тихому дыханию соседа.

А ведь если бы она согласилась побыть в Москве, как предлагали родители, то она не встретилась бы с этим человеком. Анна прислушалась к себе, как призывал ее недавно Сухинин, поморщилась. Да, она хорошо сделала, что уехала сейчас. Она это чувствовала.

7

Сухинин лежал тихо, дышал ровно, но тоже не спал. Он думал о той, что на полке напротив. Как она похожа на его жену, такая же большая, белая. Сейчас Анне примерно столько лет, сколько было Зое, когда они расстались. К тридцати.

Он вытянулся на спине и закинул руки за голову. В полной темноте открыл глаза, словно хотел рассмотреть получше ту, которую не видел с тех самых пор. Она умерла женой другого.

Когда он рассказал жене о том, что его разыскал человек из инюрколлегии и о том, на каких условиях он может получить свалившееся на него наследство, она громко хохотала. Ее круглое лицо стало румянее обычного, а полные плечи в открытом сарафане колыхались, словно взбитые сливки, подцепленные ложкой. Так и хотелось лизнуть.

Он поморщился.

— Сухинин! — снова услышал он ее громкий голос. — Ты — адвентист седьмого дня! С ума сойти!

— Но так вопрос не стоит, — кинулся он успокаивать жену. — Никто не принуждает меня стать членом церкви.

— Не могу-у! — мотала головой Зоя, короткие кудряшки, чуть длиннее, чем у Анны, и чуть темнее, чем ее светло-русые, подпрыгивали.

— Послушай меня. — Он поднял руку, призывая послушать его. Она умолкла. — Зоя, я просто буду менеджером при деньгах, которые мне оставил отцов дядька. Хитрый дядька, ух, какой хитрый дядька. — Он покрутил головой. — По его воле на эти деньги должны издаваться книги. Мое дело — отвечать за то, чтобы деньги пошли только на это. А не на ветер, — добавил он фразу, суть которой не надо объяснять никому. Доступная, она должна была примирить жену с тем, что он сказал.

— Будто ты что-то понимаешь в церковной жизни, — бросила жена, но в ее тоне слышалось гораздо меньше раздражения.

— Мне не надо понимать, я же сказал тебе…

— Ты даже не заглянешь в те книги, которые…

— Я стану только управлять… деньгами, — упорствовал он. — Десять лет, — Степан невольно вздохнул, — как завещано. А потом вынимаю из дела все деньги, и мы с тобой…

— Оттуда ничего не вынешь, — мрачно заметила жена. — Это секта, неужели не ясно? Она же тебя…

— Нет, не секта, нет. Я все узнал, — заторопился Степан. Ему не хотелось, чтобы жена тратила силы на подозрения, переживания, от которых он уже избавился. — Адвентисты седьмого дня — это христианская международная церковь протестантского направления, — быстро проговорил Степан то, что вычитал в энциклопедии. — Они верят в скорое пришествие Христа на землю.

Жена фыркнула.

— А почему — седьмого дня? — спросила она.

— Потому что они чтут седьмой день недели — субботу. Как особо освященный день при сотворении мира. — Степан поморщился. Таких слов не было в его обиходе, ему казалось, они царапают язык, неловко ворочаясь. То же самое он испытывал на экзамене по диалектическому материализму, когда учился в институте. Чужие слова. — Открой энциклопедию и прочти сама, — с некоторой досадой добавил он.

— Вот еще, — фыркнула жена. — Я знаю, что это секта. Спроси кого хочешь.

Степан вздохнул. Природное упрямство жены иногда его забавляло, порой — вдохновляло, а бывало, как сейчас, раздражало. Но он сдержался и спокойно пообещал:

— Когда съезжу на место, узнаю больше.

— На какое место? — спросила Зоя.

— В Винтер, — бросил он так небрежно, будто речь шла о соседней деревне.

— Куда-куда? — переспросила жена.

— Туда, где жил дядька. В Северную Калифорнию. В Америку.

Она молча смотрела на Степана, потом склонила голову набок и сощурилась. Ее лицо побледнело.

— Ты думала, что я шучу? — тихо спросил он.

Жена пожала плечами и молча вышла из комнаты. Степан почувствовал жар внутри, как будто загорелось солнечное сплетение. Но никто не бил его под дых. Разве что предчувствие?

Ее шаги удалялись, он напрягал слух, словно боялся, что они пропадут. Словно кто-то ему сказал, что если он перестанет их слышать, значит, жена ушла от него навсегда.

Но Степан помнит и другое чувство, которое явилось на смену страху потерять Зою. Расшифровать его просто — ничто, никто, ни за что не удержит его от шага, который предлагает ему сделать судьба.

Он уехал в Винтер. В маленьком городке, где жил дядька, местный пастор Леон Макфадден приставил к нему переводчика. Парень русских кровей говорил неплохо, но то, что касалось российских реалий, по сто раз переспрашивал. С его помощью сам Степан понял все, что хотел. Правда, хотеть много он не мог — чтобы задать вопрос, надо знать, о чем.

Леон Макфадден рассказал Степану, что протестанты — лютеране, кальвинисты, представители англиканской церкви, методисты, баптисты, адвентисты — христиане, как и православные. Это понравилось Степану. Неясная тревога: не изменяет ли он чему-то, чему изменять нельзя, — пропала.

Ему пришлось по вкусу и то, что у протестантов нет сложной церковной иерархии, нет монашества. Нет культа Богородицы, святых, ангелов, икон. Таинств у них всего два — крещение и причащение. Степана заинтересовало замечание о том, что протестанты стремятся примирить религию с наукой.

Удивился он числу протестантов в мире — двести двадцать пять миллионов, сказал Леон Макфадден. А когда пастор поздравил его с тем, что он начинает свою работу в канун праздника — адвентисты седьмого дня в России готовятся к сто десятой годовщине своей церкви в тысяча девятьсот девяносто шестом году, он успокоился окончательно.

— Различные конфессии со всего мира пришлют к вам гостей, — пообещал Леон Макфадден. — Церковный юбилей почтут своим присутствием представители вашей власти. Стоит поторопиться и издать некоторые книги к этому празднику.

Леон Макфадден приготовил Степану чемодан книг на английском языке.

— Ваш дядя особенно ценил книги о нравственной жизни человека.

— Пастор считает, — добавил от себя переводчик, — такие книги полезны всем. Их купят не только люди церкви, но и самые разные.

— Я понял, — кивнул Степан.

В гостинице он перебрал книги. Кое-что он помнил из английского и перевел названия. «Идеальная мать», «Счастье в браке», «Противоречия, которые легко сгладить»… Как будто он собирался работать не на церковь, а на школу психологии.

Леон Макфадден не ошибся. На церковный юбилей в Россию съехались не только представители разных конфессий со всего света, но и власти. Если бы жена увидела их, она бы перестала говорить, что это секта. Но Зоя осталась в Новополоцке.

Размах этой малой, как ее называют, церкви удивлял Сухинина все больше. Он побывал в духовной академии, которая принадлежит церкви Оказалось, что в ней можно выучиться на дирижера хора. А у их дочери, Катерины, прекрасный слух…

При духовной академии — а она не так далеко от Москвы — есть учебный сельскохозяйственный центр. Любой человек, не важно, интересуется ли он богословием, может пройти курс по выращиванию экологически чистых овощей.

Степан Сухинин до сих пор испытывал странное вдохновение. Как будто все, что происходило с ним в последние годы — расставание с прежней профессией химика, курсы рентгенологов, после которых он нашел работу, постоянная тревога за то, что будет с ним, с семьей, с дочерью, — улетучилось. Словно он долго барахтался на глубине, едва не утонул, но ему бросили спасательный круг. Из прошлого, предыдущие поколения.

Степан говорил жене, которая не соглашалась переезжать с ним в Суходольск:

— Это удача, Зоя. Поверь.

— Отдать десять лет жизни тому, чего ты не понимаешь?

— А я отдал все предыдущие тому, что понимаю? — Он пожимал плечами. — Знаешь, я начинаю верить, что не мы управляем жизнью, а она нами. Поэтому незачем сопротивляться.

— Какая великая мудрость, — насмешливо говорила она. — Мы с Катериной подождем тебя дома. Я думаю, ты скоро вернешься. Только жаль, что твое место рентгенолога кто-нибудь займет.

— Но разве то, что выпало мне, не доказательство того, что кто-то управляет нами? — спорил он. — А хочешь еще одно? — Он сощурился, волосы на затылке вздыбились. Хохолок в то время еще задорно торчал, он заставлял улыбаться каждого, даже в плохом расположении духа. Зоя тоже улыбнулась. Но у нее вышло криво. — Моя фамилия — Сухинин. Я должен ехать в Суходольск. Ты чувствуешь?

— Ага, в город твоего имени, — фыркнула жена. — Небесный промысел. Как там у вас говорят?

Он пропустил мимо ушей особенную интонацию и ударение на словах «у вас». Но ясно почувствовал внутреннее сопротивление жены и ее решимость отделиться от него.

— По завещанию я должен работать в Суходольске. Оттуда уехала семья отцовского дядьки в Америку. Он завещал мне позаботиться о нынешних прихожанах. Он хотел, чтобы они читали полезные для жизни книги.

— Но ты ничего не знаешь, не понимаешь… — твердила она.

— Моя задача — издавать книги. Никто не заставляет меня становиться верующим и адвентистом.

— Все равно кошмар, — твердила она.

— Ты можешь предложить что-то взамен? Выгляни в окно, жена.

— Незачем. Я и так знаю, что там. — Она усмехнулась. — Вообще-то, Сухинин, ты всегда был активным. Я помню, как в стройотряде ты служил комиссаром. Тогда мы укладывали шпалы в Сибири.

— Да, после второго курса, — сказал он. — У тебя были потрясающие шорты, Зойка.

— За них ты меня и полюбил, — насмешливо бросила она.

— А ты меня — за то, что я был начальником?

— Пожалуй.

Он вспомнил, что после этого, последнего перед отъездом разговора с женой он снова испытал жжение в солнечном сплетении. Как после удара под дых.

Сухинин повернулся на другой бок и едва не застонал. Удержался, опасаясь разбудить попутчицу. Интересно, думал он, женщина, которая лежит на полке напротив него, вот так же держится со своим мужем? Надменно, насмешливо, колюче?

Проведя восемь лет в новом для себя сообществе, Степан Сухинин чувствовал себя рентгенологом, у которого появился прибор, позволяющий просветить нечто, что называют душой. Он не вступал ни в какие церковные контакты, как он это называл. Но из любопытства просматривал книги, которые финансировал. Слушал проповеди по субботам. Он даже уловил, хотя не сразу, что для адвентистов седьмого дня нет ничего более авторитетного, чем Священное Писание. Они верят в незыблемость, неизменность и вечность десяти заповедей, которые он с готовностью принимал всегда.

Издание книг захватило его так сильно, что даже он не предполагал у себя такой горячности. Это были полезные книги — как сделать жизнь человека лучше, семью — крепче, любовь — искреннее.

Сейчас он вез из Москвы сигнальные экземпляры книг. Он обнаружил, что в столице издавать дешевле, чем в Суходольске. Даже с перевозкой.

Сухинин отработал на церковь уже восемь лет. Он все чаще думал о том, куда ему податься с вынутыми из дела деньгами. Но на душе не было так холодно и тревожно, как прежде. Ему хотелось и выйти на волю, снять с себя обязанности, наложенные на него наследством, и остаться, продолжить то, что делает.

Он повернулся на правый бок, собираясь заснуть, и оказался лицом к Анне. Он вслушивался в се бесшумное дыхание. Какое все же сходство с его бывшей женой. Но только ли поэтому он говорил с ней весь вечер? Только ли потому ему хотелось разгадать загадку, которую она сама загадала себе?

А она загадала. Не одну, а две. Он это видел. Сухинин теперь гораздо лучше понимал людей, чем прежде. Он знал, что все люди загадывают себе загадки сами. Чтобы воспарить над собой, победив в чем-то. Анне что-то не нравится. Или кто-то? Скорее всего муж.

Выходит, всем большим белолицым женщинам не везет с мужьями? Как его Зое? А какой муж у этой Анны? Интересно, он похож на него самого? А каким он видит себя?

Степан видел себя мужчиной выше среднего роста, не толстого, с умным лицом. Это обязательно, потому что в том сообществе, куда попал он, с глупым лицом быть не положено.

«Пап, какой ты мудрый», — вспомнил он слова дочери и улыбнулся.

Сухинин растил Катерину один, после того как забрал ее в Суходольск после смерти Зои. Он не хотел, чтобы у девочки была мачеха, и не женился.

Не хотел. Как интересно, вдруг заметил он. Прежде он всегда думал о чем-то, употребляя эту частицу. А теперь она почти пропала из обихода. Он чаще утверждает что-то, чем отрицает. Сухинин понял, что, утверждая что-то, можно скорее примирить людей друг с другом.

Если у его попутчицы разлад с мужем, он поможет им помириться. Потому что у развода, о котором она наверняка думает, есть только одна причина, он узнал ее недавно и согласился — прелюбодеяние. Он принял еще один принцип, который утверждают сторонники церкви, на которую он работает. Он прост — сторона, которая совершает измену, больше не вправе вступать в брак.

Он услышал об этом, когда Зоя собиралась выйти за другого, но они еще не развелись. Она не успела — утонула в озере. Ее гибель словно подтвердила: совершивший измену не должен вступать в брак.

Но, думал Сухинин не раз, если бы он знал то, что знает сейчас, Зоя была бы с ним до сих пор. Они любили друг друга, это точно. Телом. Сейчас он знал, как научиться любить душой. Он научил бы и ее тоже.

Если честно, чувства вины уже не осталось, не винил он и ее. Какой смысл — если не знаешь китайский язык, ты не объяснишься на нем. А они оба были неграмотные.

Не потому ли ему так захотелось удержать молодую женщину, которая попалась на его пути, от того, на что она почти решилась? Он должен помочь ей, не дать совершить необратимый поступок. Научить, как удержаться от него. Победить себя.

8

С вокзала Анна поехала домой, а не на звероферму, где проводила большую часть времени. Витечки дома не было.

В холодильнике лежал кусок сыра, замотанный в тонкую прозрачную пленку. Есть не хотелось. Она захлопнула дверцу холодильника и пошла в ванную, где в шкафу хранились бабушкины бумаги. Она посмотрела на него, прикинула, что без лестницы ничего не достать. Но прежде чем выдвинуть вертлявую, расшатанную конструкцию из металла и дерева из-за шкафа в коридоре, Анна решила переодеться и выпить кофе.

Кофе в доме был всегда, через пятнадцать минут она уже сидела с чашкой за кухонным столом. Вкуса не чувствовала, глотала, ощущая, как в желудок низвергается горячая жидкость.

Надо же, думала она, случайная встреча — и нате вам, все прежние планы побоку. Если бы не попутчик, то через полчаса она уже тряслась бы в автобусе на звероферму. Там ее заждались разлюбезные еноты и егерь Данила, которому обещала помочь — пересчитать лис и зайцев в его угодьях. Она ему задолжала, Данила часто помогает ей с енотами. Она вообще-то не остается в долгу — прошлой весной, например, вместе с ним сажала на его егерском участке клубни топинамбура — земляной груши.

— Косулям на радость, — объяснял Данила. — Они оборвут листья, зайцам тоже кое-что достанется. А клубни выкопают кабаны. Те, что не съедят, останутся на зиму, летом взойдут. И так всегда.

Данилу называли ученым егерем. Охотники приезжали к нему на участок толпами. Он подкармливал животных, поэтому они плодились здесь несравненно лучше, чем на других. Он сеял ячмень, просо, люцерну на полянах, просеках, болотах — где было место.

Данила — потомственный биолог. Его отец работал у бабушки. Иногда Анна, наблюдая за ним, спрашивала себя: мог бы такой, как он, лесной человек стать ее мужем? Но совершенно честно отвечала себе: нет. Ей хотелось, чтобы тот, с кем она рядом, был на своем месте не только в глухом лесу, среди животных, но среди людей тоже.

Она допила кофе и посмотрела в окно. Стекло покрылось узорами, Анна привстала, чтобы разглядеть, что на улице.

Увидела. Высокие сугробы, чуть не вровень с чугунным забором, возведенным давным-давно вокруг их двора. Значит, на звероферме тоже подвалило снега. Самое время встать на широкие лыжи, подбитые камусом, и вместе с Данилой отправиться в лес.

Обычно он проводит учет в начале зимы и в конце, но нынешняя зима выдалась неровной. То мороз, то лютый ветер. А для учета нужна устойчивая погода, чтобы животные не отсиживались в норах. Данила уже несколько раз откладывал выход в лес, но дальше некуда, понимала Анна. Середина декабря.

Тем более что все готово — она сама чертила ему на компьютере план в крупном масштабе: один сантиметр — двести метров. На нем наметила десятикилометровую тропу, точно такую, как прошлогодняя. Ее надо пройти до захода солнца.

В первый день они затирают все следы зверей и птиц, которые пересекают маршрут. На следующий день в эти же часы снова проходят по маршруту. Если встречают на пути погибшее животное, Данила заворачивает его в несколько слоев бумаги и отдает ветеринару. Чтобы определить причину гибели животного и дать ответ — нет ли опасности для зверей на ферме. Для ее енотов.

Анна поморщилась. Так что же, она на самом деле собирается изменить своим драгоценным енотам с шиншиллами?

Анна с первого взгляда полюбила енотов, осторожных ночных животных, величиной с лисицу. Ей нравилась их обстоятельность — выкапывают логово, иногда занимают покинутые норы других зверей. Енот единственный из семейства собачьих впадает в прерывистую спячку. Нагуляет жиру к осени и лежит в норе в морозы и метели.

Она писала диплом по биологии енота. А Данила помогал отыскивать норы. Для Суходольских лесов енот не коренной обитатель, а переселенец. Биологи проделали с ним то же, что собиралась бабушка с шиншиллами. Прежде еноты встречались только в Приморском и Хабаровском краях. В тридцатые годы их выпустили в лесах средней полосы России. Зверям понравилось на новом месте, они облюбовали долины рек, лесные окраины, оказались очень плодовитыми. В апреле или мае у них появляется потомство, бывает, что самки рожают по четырнадцать щенков.

Данила сделал Анне щедрый подарок, когда она писала диплом. Все норы енотов, которые он нашел, нанес на карту и отдал ей. За так. Поэтому она с легкостью могла определить число щенков в каждом выводке. Она маскировалась с подветренной стороны метрах в пятидесяти от норы ранним утром и наблюдала за выводком. Иногда забиралась на дерево, выбирая потолще, чтобы ветка не сломалась под се немалым весом. Ей хватало одного-двух часов, чтобы сосчитать количество щенков. А значит, с большой точностью определить, стоит ли выпускать животных здесь или отвезти на другой участок. Диплом, в который Анна все это вставила, оценили так высоко, что издали в сборнике трудов университета.

Нет, от енотов она не откажется. Она дополнительно к ним займется шиншиллами. У нее будет на это время. Когда вытолкнет Витечку из своей жизни? — насмешливо спросила она себя.

Витечка… Где он сейчас? Впрочем, какое ей дело?

Анна встала из-за стола и пошла за лестницей. Она вытащила ее из-за пузатого коричневого шкафа в прихожей. На нее посыпалась пыль, она фыркала, мотая головой. Черт побери, никакого порядка в хозяйстве. Но не важно. Он будет. Когда-нибудь.

Анна потащила лестницу в ванную, одна ножка вцепилась в тряпичный полосатый коврик и волокла его за собой. Сильным рывком Анна отцепила ее и пнула коврик. Он отлетел к двери, вздымая облако пыли. Черт, снова выругалась она. Сколько времени мужа нет дома?

Наконец встала на ступеньку, с которой можно дотянуться до верхнего ряда амбарных книг. Она сняла три тетради, потом еще три. Принесла в гостиную и положила на стол. «Что ж, начали», — сказала она себе.

Анна открывала тетрадь за тетрадью, смотрела на даты. Как хорошо, что у бабушки всегда был порядок в делах. Она облегченно вздохнула, предощущая, что следующая тетрадь — та, что ей нужна.

— Фу-у. — Анна подвинула стул и села. Сейчас, сейчас…

Она открыла титульную страницу. Но… почему такой перескок? Она вернулась к предыдущей тетради и почувствовала, как меняется настроение — радостного предощущения как не бывало, вместо него подозрительная тревога. Анна быстро перелистала следующие тетради. Все верно, одной нет на месте.

«Может, бабушка ошиблась и поставила не ту дату? — усомнилась она. — Брось, — одернула себя Анна. — Скорее ошибутся все календари мира, чем профессор Удальцова».

Снова и снова Анна тупо перебирала амбарные книги. На колени спланировал лист бумаги. Это еще что? Анна повернула его текстом к себе.

Это… это не страница бабушкиных записей. Это… документ. С печатью.

Анна впилась глазами в слова, которые были напечатаны плотно. Строка к строке. Текст на русском языке, но такого языка она не понимала.

Наконец она положила лист на стол и подняла глаза. Если перевести то, что она прочла, на человеческий язык, документ означал, что ее муж, Виктор Сергеевич Воронин, совладелец фирмы по упаковке… вина!

Ох.

Анна снова читала строчку за строчкой, чувствуя, что ее охватывает ужас. Вложено… Столько денег? Столько, сколько она никогда не видела вживую. Он… тоже не видел.

«Не смеши, — одернула она себя. — Если он их вложил, значит, он их видел». Анна похолодела. Кажется, это произошло с ней второй раз в жизни. Это… правда?

Листок с печатью задрожал в ее мигом похолодевших руках.

Откуда у мужа деньги?

Анна смотрела на число, когда была пришлепнута печать.

Год назад. И он… ничего ей не сказал?

Анна подняла голову от стола и глубоко вздохнула. Она почувствовала во рту привычный привкус, который всегда возникает от волнения. Она долго не могла найти ему определение. Но сейчас догадалась — у нее во рту привкус жженой резины.

«Спокойно, — сказала она себе. — Итак, начнем сначала. Откуда у него взялись деньги?

Он что-то продал. Не украл же, в конце концов».

Анна обвела глазами комнату, пытаясь не увидеть чего-то привычного. Потом усмехнулась. А что могло пропасть? Что было у них такого ценного? На стенах никогда не висели картины великих мастеров. А те, что висели, — творения невеликих, бабушкины друзья дарили свои рисунки. Они не стоили больше устной благодарности и чашки чаю с домашним тортом. Вон они — букет фиалок в банке над телевизором, снежное поле над диваном. Недавно она прочитала, некстати пришло в голову Анне, что труднее всего рисовать белый снег. Еще бы — белое на белом. Но даже за такую картинку, где нарисован белый сугроб и голубое небо над ним, много не дадут. Вот, такая висит над шкафом, почти под потолком.

Анна встала и принялась ходить по квартире. Сначала она ничего не замечала, почти на ощупь отыскивая путь, по которому можно мерить шагами комнату за комнатой. Это не так просто — мебель, старая, тяжелая, ее не сдвинешь, не обойдешь. Она занимала большую часть квартиры, достаточно значительной, даже по нынешним меркам. Комнат было три, они располагались анфиладой, соединяясь друг с другом всегда распахнутыми дверями. Что облегчало переход.

Потом, уже на обратном пути, Анна смотрела не под ноги, а вокруг. Она все еще пыталась понять, что пропало, хотя уже начинала догадываться, что Витечка если и продал, то нечто… нематериальное.

Пройдя по комнатам три раза, она остановилась возле стола, крепко обхватила себя руками за плечи, глядя на выложенные на столешницу тетради, или, как их называла бабушка, амбарные книги.

Анна села за стол. Повертела в руках документ. Спросить не у кого. Мать далеко, у нее свои проблемы. Она двигает отца все выше и выше. У нее открылся природный дар воспитателя собственного мужа. Надо заметить, отец не из слабых мужчин, но так сошлось. Мать, как теперь сказали бы, была виртуальной авантюристкой. Она придумывала ходы, которые должны сделать другие. Отец подходил для этого идеально. Поэтому он теперь работал в Москве, в банке, на должности, о которой едва ли мечтал обычный экономист из Суходольска.

Рассказать подругам? Вообще-то у нее нет никого ближе енотов. А если бы они были, она никого не стала бы посвящать в свои дела. Просить помощи в личной жизни у посторонних все равно, что вместо зубного врача пойти к часовому мастеру. У того и другого есть инструменты, но они сильно отличаются друг от друга.

Может, все-таки кто-то дал Витечке денег? Какая-нибудь… состоятельная женщина?

От этого предположения ее бросило в жар. У Витечки женщина? Но… Почему? Как?

Анна откинулась на спинку стула.

«Как? — ехидно спросила она себя. — А разве не ты сама собиралась исключить его из своей жизни?»

Анна встала, не отрывая глаз от стола, будто сверху могла рассмотреть что-то новое. Она засунула руки в карманы темно-зеленых брюк из флиса. В складке мягкой ткани нащупала картонку. Что это? Она наморщила лоб. Вынула. Визитная карточка. Сухинин Степан Михайлович. Она ехала в поезде в этих брюках, а он дал ей свою визитку.

Анна порозовела. Но не от того, от чего розовеет женщина. Не от воспоминания о том, каким вниманием одарил ее попутчик. Яркий цвет окрасил щеки от пришедшей в голову мысли. Этот странный человек предлагал показать ему бабушкины записи, чтобы по формулам догадаться о возможной причине гибели животных. И смерти самой бабушки.

Более того, он уверял ее, что с недавних пор знает об отношениях мужчины и женщины то, чего не знал прежде. Его близость к церкви, незнакомому и настораживающему миру, позволяла Анне воспринимать его иначе, чем других мужчин. Он казался ей сторонним наблюдателем жизни всех остальных, к которым она относила себя.

Анна втянула воздух. Она вспомнила слова Сухинина о том, что мужа нужно хвалить, восхищаться им. В общем, льстить. «Какая ерунда», — говорила она себе и чувствовала, что слезы вот-вот выкатятся из глаз.

«Погоди, — одернула она себя. — А может, Витечка где-то взял кредит? Но кто ему даст под его зарплату? А если под залог? Но что он мог заложить?» Только ее. Анна усмехнулась. Она, конечно, хорошо к себе относится, но не настолько, чтобы поверить, будто потянет на половину стоимости упаковочной фирмы.

Сердце колотилось, Анне нужно было что-то делать. Она вскочила из-за стола, подошла к окну и принялась царапать заиндевевшее окно. В морозном рисунке разглядела зверька. Замерла, изучая абрис. Конечно, он похож на шиншиллу. Голубоватый оттенок зимнего дня придавал еще большее сходство.

Анне показалось, что прямо к ее носу поднесли табличку, которую она увидела на выставке: «Голубая шиншилла». Самая красивая из всех.

Ее бросило в жар, потом в холод. Значит, все это произошло год назад? Тогда… ясно, что Витечка продал.

В висках застучало. Анна еще крепче впилась себе в плечи. Бабушкину тетрадь. Это вместо нее лежит документ, а тетради номер девять нет.

Анна отошла от окна. Она снова засунула руки в карманы брюк, пальцы правой руки нащупали картонку. Анна машинально выдернула ее и посмотрела. Да, все та же визитная карточка.

Позвонить прямо сейчас? Она чувствовала, как холодная дрожь пронизывает тело. А что сказать Сухинину? Заявить ему: «Все ваши слова — муть?» Но он же предлагал ей помочь разобраться с формулой яда, а не с мужем и его обманом?

Нет, она должна сама разобраться со своей личной жизнью.

Анна засунула визитку обратно. Если бы Витечка оказался сейчас вот здесь! Анна стиснула кулаки. Она бы… Она бы… Она огляделась. Она бы запустила в него чугунным кабаном, который стоит на полке? Нет. Она бы…

«Стоп, Анна, — сказала она себе. — Все, что сейчас надо сделать, — это забрать тетради и увезти их на звероферму. Прямо сейчас».

9

Вообще-то у Анны была мысль — остаться дома после Москвы, расслабиться, полежать с журналом в пенистой ванне — она купила лавандовую пену, а поехать на звероферму дня через два. Надо было кое-что сделать — разморозить холодильник, пропылесосить квартиру. Но теперь не до того. Черт с ней, с пылью, наплевать на холодильник. Пускай покроется хоть сталактитами, хоть сталагмитами.

Рука, в которой она держала свитер из серого козьего пуха, замерла над раскрытым зевом сумки. Сталактиты… Сталагмиты… Он видела их, настоящие, сверкающие. Она спускалась в пещеру с компанией ребят, среди которых был тот, за кого она собиралась выйти замуж. Не Витечка.

Анна так боялась, что ее большое тело не пролезет в пещерные дыры, что она застрянет и испортит всем поход. Она сутулилась, внутренне сжималась, почти не дышала, когда лампочка ведущего высвечивала очередной проем в породе, через который надо пролезть. Она вспоминала детский мультик, в котором толстая, объевшаяся пирожных девочка пытается вылезть в окно из дома Бабы-яги. Вылезает, но стена трещит! Пещерная стена не затрещит.

А потом Анна увидела подземное озеро с черной неподвижной водой. Два лица, его и ее, склонившиеся рядом, подсвеченные мощным фонарем, прицепленным на лоб. На секунду она испугалась черноты лиц, как будто в этом цвете таилась будущая опасность.

По-настоящему она испугалась после, когда лежала в общежитии на своей кровати. Да что такое она сделала? Влезла под толщу уральской земли, покрытой лесами, скалами, реками, озерами. Они могли остаться там навсегда. Она полезла туда, чтобы понравиться ему. Вот в чем правда.

Ах, если бы это было и все… Но продолжение последовало — ночью, над пещерой. Анне казалось, та боль, с которой он вошел в нее, пронзила не только ее тело, но и тело земли, прикрывшей собой пещеру…

Анна провела рукой по лбу, убрала капельки пота. Сердце бешено колотилось, как тогда…

С ним они поселились у художницы, уехавшей на юг, сняли квартиру на четыре месяца. Но Анне, оказалось, было отведено только пятьдесят шесть дней. Она ушла оттуда на пятьдесят седьмой, с вещами, увидев, как он жадно целует другую. Ту, которая ходила за ним по пятам.

Однажды Анна случайно увидела хозяйку на улице. Женщина со смехом рассказывала, как перепутала Анну и другую, которая жила в квартире после нее.

— Ох, Анна, я ее спрашиваю: ты покрасилась в другой цвет? Да как сильно похудела! Я думала, что она — это ты… Какие же эти мужчины… все… — Она поморщилась. Но слов не нашла.

Сухинин объяснил, причем очень понятно, почему так вышло. Она бы ни за что не поверила, если бы не слышала сама, как расточала похвалы ее соперница. И победила, хотя не лазила в пещеры, не переплывала реки, не сплавлялась на надувном плоту вместе с ним по реке Белой. Она просто хвалила его. Хвалила мужчину.

Интересно, а если бы она сама хвалила Витечку? Но она смеялась над ним, подкалывала, ехидничала. Он злился.

— Я ненавижу этих чертовых шиншилл! — кричал он. — Я ненавижу твоих енотовидных собак!

В ушах звучали собственные слова, полные яда:

— Зря. Ты сам, между прочим, похож на енота-полоскуна…

Витечка опешил и вытаращил глаза:

— П-почему?

— Потому что еноты-полоскуны умеют качаться на ветках. У них длинные передние лапы. Как твои руки. Если бы здесь выросло дерево, ты бы мог прыгнуть на ветку и повиснуть от злости.

Он озадаченно посмотрел на свои руки. У него действительно они длинноваты для тела, он сам знал, ему это не нравилось. Анна тоже знала. Все рубашки и свитера всегда не по нему, это задевало его с самого детства. Над ним прежде смеялась сестра. Ей вторила мать…

Он покраснел еще гуще.

— Ты всегда меня подкалываешь, — прошипел он. — Ты знаешь болезненные точки и нажимаешь на них…

— Ты весь из них состоишь, из этих точек. — Анна начинала заводиться, в ее голосе слышалось раздражение. — А чтобы не нажимать, я ухожу, сиди тут один. — После ссоры она вылетала из комнаты, хлопнув дверью, собирала сумку и уезжала на звероферму.

Что-то между ними происходило не то. Как будто они узнали друг о друге такое, чего не знали раньше. Это были неприятные новости. Они вытряхивали друг на друга все самое противное, что могли отыскать в себе.

Анна все чаще спрашивала себя: зачем она вышла замуж, если собиралась заниматься любимым делом? Енотами! Шиншиллами!..

Наконец Анне осталось уложить в сумку последний свитер и закрыть молнию.

Он часто говорил, что ему опротивели ее шиншиллы. Или… нет, он говорил иначе: «Эти чертовы шиншиллы, они испортили мне жизнь».

Сидя в автобусе, глубоко засунув руки в рукава белого тулупчика, перешитого из армейского, она бездумно смотрела в протаявшее пятнышко на стекле. В северные морозы никакая куртка не сравнится с натуральной овчиной. Этот тулупчик ей очень шел. Особенно с павлово-посадским платком, усыпанным красными розами.

«Настоящая русская красавица. Только косы не хватает», — говорили ей.

Косы не было давно, она стриглась очень коротко. Детская головка на пышном женском теле придавала особенную пикантность Анне Удальцовой.

— Тебе бы еще балалайку в руки, — восхищался егерь Данила.

— У меня крепкие русские корни, я от самой матушки земли, — торжественно произносила она, а потом сама смеялась.

— Брось, мы все знаем, что ты вышла из леса, — не соглашался он.

— А вот и нет. Мой прапрадед был священником.

— Да ладно, Анна. Ты хоть в церкви была когда-нибудь?

— Конечно. В соборе Василия Блаженного в Москве.

— Это, дорогуша, музей. Даже я знаю…

Сумка давила на колени, она приподняла ее и повернула к себе другой стороной. Основная тяжесть — бабушкины тетради. Шиншиллы… Все о них.

Стоило Анне вспомнить о шиншиллах, как в голове зазвучал голос матери:

— Ты знаешь, сколько стоит шубка из шиншиллы? В полтора раза дороже самой лучшей из норки. Палантины сейчас на пике моды, их носят не как предмет роскоши, а как функциональную вещь. Значит, палантин из шиншиллы будет вещью для более широкого круга, чем шубки из них. Знаешь, сколько стоит жакет из шиншиллы? Полсотни тысяч евро. Стриженая норка, енот, черно-бурая лиса, каракуль — все они отдыхают, как сейчас говорят. Понимаешь? Ты понимаешь, что если разводить шиншилл, то уж не только домашних.

— Ты, мама, рассуждаешь как профессиональный меховщик. А я как зверовод. Мне нравится, что шиншиллы вошли в число домашних животных.

— Хорошо, — говорила мать, — скажи мне наконец главное — ты будешь ими заниматься?

— Я бы стала. Было бы на что.

— Ах, Анна, у тебя получилось бы, я точно знаю. В тебе от бабушки гораздо больше, чем во мне. Но должна сказать, я не в претензии…

…В домике на звероферме было все так, как она оставила. Кресло под красным пледом, деревянный, ничем не покрытый стол со старой пишущей машинкой на нем, тоже бабушкиной. Она не прочь привезти сюда компьютер, но местная электростанция капризничает слишком часто.

Анна разложила амбарные книги на столе. Бумагу с печатью она тоже взяла с собой, чтобы Витечка, вернувшись, не перепрятал документ. Она хочет получить от него точный ответ. Теперь Анне стало ясно, зачем Витечка ездил в командировки в последнее время. Почему он был то сосредоточенный, то неоправданно, на ее взгляд, радостный.

Что с ними будет дальше? Да ничего особенного. Квартира, в которой они живут, ее. Он уедет к себе на пятый этаж. Ну и что, если они столкнутся на лестнице? Если они не нужны друг другу, значит, конец. А поздороваться можно. Слишком велика честь — из-за него менять квартиру и уезжать из своего дома.

К тому же разве она собирается чаще бывать в городе, чем сейчас? Вряд ли. Если займется шиншиллами, она станет приезжать в город смахнуть пыль и переменить ненадолго обстановку. Закроет за собой дверь и…

Анна усмехнулась. Но почему никак не успокаивается душа от этих мысленных решений? Они окончательные или нет?

Окончательные, передразнила она себя. Да она принимает их раз в году. Представляет, как Витечка уходит, она остается сама с собой. Начинается собственная жизнь.

Но всякий раз на ум приходили слова приятельницы матери, которая развелась довольно рано, а потом быстро снова вышла замуж:

— Я даже не думала, что после желанного развода буду чувствовать себя так… — Анна прислушалась, сидя в соседней комнате, — как будто стою с голой задницей на ветру. А когда мой бывший муж предложил выйти за него снова, я нырнула в привычный, как он, украинец, говорил, «зипун». Мне стало так тепло, больше не дуло… Я потом поняла, что домашняя ссора придает градус жизни. Но признаюсь, никогда больше не думала о разводе.

Анна не привыкла строить жизнь по чужой модели, но умела усваивать самое ценное из чужого опыта. Может быть, поэтому не спешила совершить то, о чем думала. Просто отодвинулась от Витечки ровно на пятнадцать километров. На этом расстоянии он не мешал ей. Это расстояние удерживало от решительного шага.

Анна посмотрела в окно. На плоской крыше сарая бродили вороны, по-куриному раскидывая снег. Что-то отыскивали. Все что-то хотят отыскать. В снегу или нет, но все пытаются.

А Витечка? Что сейчас отыскивает он? Или собирает? Может быть, даже дивиденды на вложенные тысячи?

Хорошо, остановила она себя. Сейчас надо делать то, что хотела. Чем быстрее она прочтет бабушкины записи, тем скорее позвонит «еноту» и поедет к нему.

Анна открыла тетрадь и уселась в кресло. Она могла не спать всю ночь, до утра, как настоящая сова. Витечка — нет, пришло в голову некстати, он жаворонок, их меньше, чем сов, четверть всего народа. А вот бабушка была голубем, их примерно столько, сколько сов. Она могла работать, когда надо, и спать, когда надо. Это она объяснила Анне, что биоритмы изменить невозможно, как все заложенное на генетическом уровне. Только мучить себя.

Анна себя не мучила. Если она знала, что утром ей не съесть ничего, разве что влить внутрь стакан кефира или кружку пустого кофе, то она не прикасалась к омлету, без которого Витечка не мог обойтись. Совиный желудок просыпается через два часа после подъема. А жаворонки с раннего утра готовы, как и Витечка, едва открыв глаза, уплетать овсянку, омлет, сыр, сосиски. Глядя на него, ее мать говорила:

— Ты выкормишь из него такого борова…

Не вышло. Теперь уже вряд ли выйдет.

Анна смотрела в тетрадь, но разум сопротивлялся. Он подкидывал другие мысли.

Витечка был влюблен в нее с шестого класса. Она это знала точно. Первый, кого она увидела, вернувшись в город после крупного поражения, был он. Она увидела его, выйдя с дорожной сумкой из троллейбуса. А было всего шесть утра.

На пустынном тротуаре стоял Витечка Воронин.

— Кого-то ждешь? — спросила она, кивнув. — Привет, Витечка.

— Тебя, — сказал он.

— Брось, я сама не знала, что приеду сегодня, — усмехнулась Анна. Она отдала ему сумку, к которой он протянул руку.

— Зато я знал.

— Ага, тебе позвонили из билетной кассы.

— Позвонили, — фыркнул он. — Не веришь?

Она засмеялась и почувствовала, как боль внутри слегка отпустила.

— Не-а, — сказала она.

Витечка донес вещи до двери квартиры, а сам побежал вверх по лестнице к себе, на пятый этаж.

Анна вошла. Судя по коробке конфет с недоеденными тремя, мать торопилась. Конфеты еще не покрылись белым налетом, значит, она заезжала недавно.

Родители жили в Москве, отец прошел по конкурсу в крупный банк, ему дали кредит, они купили квартиру и устраивались в новой жизни. Мать работала по своей специальности — товароведом в меховой фирме. Все счастливы.

Анна не должна нарушить это состояние семьи. Она терпеть не могла, когда что-то намеченное не осуществлялось. Итак, сказала она себе, доев последнюю конфету и разрывая коробку, чтобы она вошла в мусорное ведро, она собиралась выйти замуж, и она выйдет. За Витечку. Он сделает ей предложение.

Витечка явился вечером того же дня. Он принес шампанское и конфеты. Они были подернуты светлым налетом, наверное, его мать держала их в холодильнике. Чего нельзя делать с шоколадом.

Он открыл бутылку, налил вино в хрустальные фужеры. Анна достала их из буфета, где они стояли ровно столько, сколько она себя помнит. Вино пузырилось долго, они смотрели, как выходит газ, молча, потому что и он, и она знали, что сейчас будет.

Витечка расправил и без того ровные плечи — он всегда держался очень прямо, не желая красть у себя ни единого миллиметра роста.

— Я женюсь на тебе, — сказал он.

— Женись. — Анна кивнула.

Он засмеялся. Поднял бокал.

Они выпили, газа почти не осталось в вине. Он вынул из ячейки шоколадную устрицу и поднес к губам Анны. Она открыла рот и обхватила ее губами. Их глаза встретились.

Он протянул руки к Анне.

— Моя, — сказал он. — Я знал. Я хотел.

— А… сейчас? — хрипло спросила Анна.

— Моя. Я знаю. Я хочу.

Он легонько толкнул ее на спинку дивана.

— Я не девушка, — сказала Анна.

— Я знаю, — ответил Витечка.

— Кто тебе сказал? — Она вскинула брови. Потом свела их вместе, пытаясь отгадать, кто мог рассказать о том, что было у нее с тем…

— Чутье, — бросил он, расстегивая мелкие пуговицы на красной блузке. — Но тебя много. — Он тихо засмеялся, узкая рука нырнула под розовый лифчик, потом его тонкие пальцы медленно двинулись, повторяя округлость правой груди.

Анна замерла, ее тело вытянулось, как будто спина жаждала испытать жесткость старого, но недавно перетянутого дивана.

Пальцы Витечки вынули грудь из розового кружевного гнезда. Он наклонился и припал к соску, а она гладила его по мягким волосам, как ребенка.

Он застонал и навалился на нее.

— Не важно, — слышала она его шепот, он говорил не ей, а себе. — Не важно… — Потом приподнял голову и повторил: — Тебя много… Мне хватит…

Ночи, казалось, не было, а сразу наступило утро.

Они увидели друг друга на диване, оглядели и засмеялись. Мало что осталось прикрытым — только то, что не понадобилось этой ночью. На ногах у Витечки были носки, черные, с белым квадратиком на щиколотке. Синий галстук, с мелкими желтыми машинками по полю, мотался на животе. А на Анне остались черные кожаные мокасины.

— Мама, я вышла замуж, — сказала она в трубку, когда Витечка ушел домой.

— Поздравляю, — настороженно ответила она. — Откуда ты звонишь?

— Из дома.

— Понимаю, что не из-под дерева. Это априори. — Если мать вставляет латинскую фразу в разговор, значит, волнуется.

— «Априори» означает «заранее». Ты хочешь сказать, что задолго до сегодняшнего дня знала, как все сложится? — не без ехидства в голосе спросила Анна.

Мать рассмеялась:

— Ладно, давай рассказывай. Из какого дома ты звонишь?

— Из нашего.

— Он согласился к тебе переехать? Но ведь вы хотели…

— Мама, ты спроси, как зовут моего мужа. — Анна засмеялась.

— Ну так как зовут твоего мужа? — В голосе матери она услышала волнение.

— Моего мужа зовут Витечка.

— Что? Неужели? Как его фамилия?

В ее голосе звучала такая неподдельная радость, что Анна расхохоталась.

— Воронин. Сбылась твоя мечта?

— Не то слово. — Мать выдохнула. — Как я рада, ей-богу. Я так его люблю.

— Похоже, ты могла бы стать моей соперницей, если бы…

— Да-да, — горячо поддержала мать.

— Чем он тебе так нравится?

— Ты мне нравишься, Анна.

— Чем же?

— Тем, что наконец увидела то, что следовало увидеть. Никто так не будет любить тебя, как он.

— Мам, я готова обсудить все самые яркие детали Витечкиной личности…

— Оставь открытия при себе, — фыркнула мать, Анна покраснела. — Я скажу о той, которая меня волнует больше всего.

— Ага, его миниатюрность.

— Брось, ты говоришь не о том. С такими свекром и свекровью у тебя не будет проблем с работой. Ты это понимаешь? Ты же хочешь продолжить дело профессора Удальцовой?

— Стать профессором Удальцовой-2?

— Но разве ты никогда не бредила шиншиллами? Я видела, как ты…

— Мама, не рассчитаешься за телефон, — напомнила ей Анна.

— Я звоню с работы, — ответила мать. — А если займешься шиншиллами, я не останусь в стороне…

— Ты захочешь их раздеть, — насмешливо перебила Анна. — А я хочу, чтобы они стали домашними. Бабушка считала, что для домашних животных они подходят лучше, чем другие.

— Хорошо, мы это обсудим. После. А пока прими мои поздравления…

Анна резко поднялась, кресло-качалка замоталось на полозьях из стороны в сторону так быстро, что плед, словно флаг под ветром, пузырился и опадал.

Сейчас не время думать о чем-то, кроме шиншилл, говорила она себе, шагая по комнате. Сейчас она должна сесть и читать тетради, которые привезла с собой.

Анна снова увидела шиншилл в просторных выставочных вольерах. Внутри каждой — домик, подстилка из опилок, поилка и ванночка с пылью для купания, чтобы драгоценная шерсть содержалась в наилучшем виде. В вольерах есть даже фитнес-комплекс — беговое колесо и планки на разном уровне. Маленький усатый и хвостатый зверек с большими круглыми глазами, густым и плотным мехом не ленится тренироваться.

Бабушка изучала две разновидности шиншилл — короткохвостые и длиннохвостые. Длиннохвостые, как она установила, хорошо привыкают в дому. Анна почувствовала жаркое тепло на руке — надо же, рука помнит ощущение невесомости теплого комочка. Бабушка давала ей подержать щенка.

Анна поежилась, подошла к столу, взяла тетрадь и наугад открыла.

«Маришка — зубов двадцать: 4 резца и 16 коренных. Длина тела — 23 см, хвост — 15. Усы — 9 см. Сердечная деятельность — сто ударов в минуту. Нормальная температура — 36,5. Половая зрелость — 7 месяцев. Не партнер Прайс — 5».

Анна усмехнулась. Тоже разница на два пункта. Как у них с Витечкой. Она старше его на полтора года. Но она быстро прогнала эту мысль. «Продолжительность беременности — 111 дней. Щенков — 6».

Анна захлопнула тетрадь. Не идет. Кажется, все мысли в голове как после бури. Взметнулись, перепутались. Никак не осядут. Она потрясла головой. Поможет ли?

Утром, когда она направлялась к клеткам с енотами, дорогу заступил Данила.

— Наконец-то. А то я думал, ты решила бросить меня одного на тропе.

— Ни за что, никогда, — сказала Анна, энергично качая головой. — Я должна провести с тобой учет, и я это сделаю. Когда пойдем?

— Сегодня, — сказал Данила. — У меня все готово. — Он похлопал по планшету, который достался ему от отца, а тому — от его отца. Кожаный планшет болтался на бедре, одетом в камуфляж. Штаны заправлены в серые катанки.

— Мне надо переодеться.

— Да уж конечно, не в этих сапожках на лыжи вставать, — согласился Данила.

Анна была в черных брюках и тонких кожаных сапогах на каблучке. Она уже чувствовала мороз.

Данила посмотрел на часы:

— В десять у конторы. Годится?

Анна кивнула.

— Смотри, — тихо сказал Данила и схватил Анну за рукав.

— Куда? Что? — замерла она на одной ноге, опасаясь опустить другую, вдруг хрустнет снег. Она хорошо знала, как осторожны лесные обитатели.

— Вон. — Данила указал на толстую осину. На высоте человеческого роста висела деревянная кормушка. На ровной площадке желтела крупа — мелкие шарики вперемешку с пшеном, догадалась она. Штук пять птиц устроились на ней.

— Это ты повесил? — тихо спросила Анна.

— Нет. Это моя дочь, — сказал он.

— Дочь? — Анна вскинула брови, пытаясь соединить: Данила и дочь. Внезапно до нее дошло. — К тебе вернулась… жена?

— Точно. — Он рассмеялся. Синицы, а это были они, даже не встрепенулись.

— Но… твоей дочери шесть, верно? Как она достала до такой высокой ветки? — спросила Анна, пытаясь говорить как можно спокойнее. Нет, никогда у нее не было видов на Данилу. Просто одиночество этого человека, занятого лесом и его обитателями, служило примером — совсем не обязательно связывать себя с кем-то так тесно, как муж и жена, если ты страстно любишь что-то еще в этой жизни. — Как же она достала? Кормушка высоко.

— Я подсадил дочку. — Данила засмеялся и порозовел. — Знаешь, я только теперь понял, что вел себя как вот эти. — Он кивнул в сторону кормушки.

Две синицы вытянулись во весь рост, наклонили голову, показывая друг другу черную шапочку. Соперники.

— Ага, — сказала Анна, — кто главнее, да?

— Да. По размеру и по цвету шапочки они узнают возраст и ранг. Смотри дальше.

Анна замерла. Один из соперников повернулся боком. Потом приподнялся на вытянутых ножках, встал столбиком и повернулся грудью к другому. Тот проделал то же самое. Медленно, как маятник, они раскачивались из стороны в сторону.

— Показывают самую главную метку наряда — черное пятно. Видишь, в самом низу брюшка, почти под хвостом. — Данила рассмеялся. — Я точно так же вел себя с тем, к кому ревновал жену. Потом мы ей оба надоели, она взяла и укатила к родителям. В Пермь. Чтобы никого из нас не видеть.

— На самом деле? У нее кто-то на самом деле… завелся?

— Знаешь, я в молодости был страшно ревнивый. Я теперь понимаю, что все сам выдумал. Слава Богу, жена оказалась умнее меня. Она вернулась. — Он вздохнул, по его лицу можно изучать, как выглядит довольный человек. — А теперь пошли. Стемнеет, пока мы рассуждаем о любви и ревности.

Анна почувствовала, как заныли виски.

10

Чем скорее поезд устремлялся к Суходольску, тем быстрее стучало сердце Витечки. Как он объяснится с Анной?

Все началось с того, что в Суходольск приехал его институтский приятель Никита Рогов, который жил теперь в Екатеринбурге.

Никита позвонил, Витечка приехал в гостиницу, сначала они говорили ни о чем, как бывает у тех, кто давно не виделся, а потом Никита сделал такое предложение, что Витечка ошарашенно умолк. Причем надолго. Только через несколько минут он сумел задать вопрос:

— Ты говоришь это серьезно? — Витечка недоверчиво смотрел на спокойное крупное лицо институтского приятеля. С тех пор, как они не виделись, в знакомом лице прибавилось значительности. Такими становятся лица тех, кого не обошла удача. Кто не отрицает, возносясь над житейскими обстоятельствами, что им помогли не только личные достоинства, но и случай. Обычно эти люди не боятся приманить удачу для кого-то еще, имея в виду, что им самим это зачтется.

— Абсолютно серьезно, — подтвердил Никита.

— Но почему я? — спросил Витечка. Его давно не посещала удача. Пожалуй, с тех пор, как он женился на Анне. Но вкус удачи, она же — победа, он помнил. Она была нежная, теплая, горячая, она словно обволакивала его и запрещала думать о том, что когда-то отвернется от него. В нее хотелось зарыться поглубже, укрыться от холодного мира. Как поступали еноты, столь любимые Анной, прячась в нору на лютую северную зиму.

Витечка с сожалением вздохнул.

— Ты, Воронов, все знаешь об упаковке, — сказал Никита. — Так или нет?

— Допустим, — бросил Витечка. — Тебе рассказать о чем-то конкретном?

— Нет. Оставь знания при себе. Я не собираюсь отягощать себя. Я хочу узнать только одно: согласен ли ты в доле со мной купить линию упаковки вина в пакеты?

Витечка расхохотался.

— Купить? Ты всегда был человеком с юмором. — Он покрутил головой.

— Иначе не состоял бы столько лет в КВН, — усмехнулся Никита. — Итак, считай, это предложение от Клуба веселых и находчивых, пятьдесят на пятьдесят. Смотри. — Никита достал блокнот, ручку и принялся писать цифры. — Объем… Количество… Цена партии…

— Между прочим, — заметил Витечка, — я предлагал здешним людям разливать в такие пакеты ключевую воду. Но… — Он скривился. — Все медведи передохнут в тайге, прежде чем наши Суходольские на это решатся.

Никита кивал.

— Наши люди другие. Они возят вино даже из Лат-америки. А один оригинал собрался привезти на Урал… что? Писко!

— А что это? — Витечка усмехнулся. — Приличное или нет?

Никита хмыкнул.

— Более чем может показаться по названию, — заметил он. — Это бренди из мускатного винограда. Его выдерживают полгода в дубовых бочках, пьют в Чили и Перу, уже века четыре подряд. До сих пор никак не надоест.

— Крепкая штука? — захотел уточнить Витечка, морщась, словно ему предлагали выпить.

— Конечно. Но чаще всего его пьют в коктейлях.

— Наши будут пить чистое или чистый — не знаю, как правильно. — Витечка пожал плечами.

— Я пробовал, в Москве порция чистого писко с долькой апельсина, посыпанного мускатным орехом, стоит полторы сотни рублей.

Витечка поднял бровь.

— Знаешь, — продолжал Никита, — предложение, которое я тебе высказал, делают раз в жизни. Мне самому оно перепало, как ты понимаешь, из-за жены.

— Потому что она…

— Потому что у ее родственников свой виноградник. Он не в самом виноградном месте, а близ города Сент-Этьен. Это пятьсот километров на юго-восток от Парижа.

— Повезло тебе, — хмыкнул Витечка. — Кто бы мог подумать, что настоящая француженка приедет стажироваться на Урал? В страшном сне не приснится.

— А она довольна. — Никита засмеялся. — Я знаю точно.

— Понятно, она довольна тобой. Рад за тебя.

— Я помню, как ты гонялся за своей Анной. — Никита подмигнул. — Значит, поймешь, что такое получать удовольствие от брака.

Витечка вздохнул. Он не собирался рассказывать о том, каково ему живется сейчас.

— Хорошо, — сказал он и выпрямился. — Ты считаешь, что и в Суходольске будут покупать вино в пакетах? Но в городе мало денег. Это не Екатеринбург.

— Оно будет стоить дешево, из-за упаковки. Кроме того, в пакеты никто не собирается наливать дорогое вино. Обычное столовое, его можно взять на дачу, на пикник. Почти домашнее вино.

— Сорт под называнием «Бурдэ»? — насмешливо спросил Витечка.

— Не понял? — Никита свел густые темные брови.

— Бурдец, если говорить по-русски. Я произнес название с французским акцентом.

Никита покачал головой.

— Нет, я пробовал сам. Пакеты, если задуматься, продолжение древней традиции — хранить вино в бурдюках. Ты сам понимаешь, что в такой упаковке невозможен контакт вина с воздухом. Поэтому оно остается свежим с первого бокала до последнего.

— Но для разлива нужна линия с современным оборудованием, — теперь уже совершенно серьезно говорил Витечка.

— Его мы и должны купить. Сперва будем заливать в трехлитровые пакеты. А потом, если хорошо пойдет дело, возьмемся за литровые и пятилитровые.

— Я знаю такие пакеты, — сказал Витечка. — В них есть внутренний мешок из фольги и полиэтилена. Для лучшей сохранности продукта. Только в литровых их нет. А какие это все-таки будут вина?

— Столовые крепленые и сухие вина. Марочные и коллекционные вина разливают только в бутылки, — объяснил Никита. — Качество вина в пакетах ничем не отличается от бутылочного. Но что еще приятно и что вдохновляет на коммерческие подвиги, — Никита улыбнулся, — вино в пакетах не подделывают, как в бутылках.

— Думаешь, на пакетное вино все-таки будет спрос? — спросил Витечка, хотя его сейчас заботило другое — деньги.

— Уверен. Пакеты легче и удобнее. Посчитай сам, чтобы разлить три литра вина, надо четыре пустые бутылки. Они весят три килограмма. Каково такую тяжесть тащить на дачу или в лес? Лето, жара…

— Комары… — Витечка почесал щеку. — Правильно, — кивнул он.

— Люди уже научились покупать вино, — продолжал Никита. — Они хотят получить напиток хорошего качества по вполне приемлемой цене. — Он указал на бокал, в котором краснело вино с Кипра, упакованное в литровый пакет. — Сейчас самое время войти на этот рынок. Ты заметил, как у нас изменилось отношение к вину? Оно будет меняться и дальше, люди начнут заботиться о сочетании вина и еды, как в Европе. Никто ведь больше не спорит, что вино полезно для здоровья. От него человек не становится агрессивным. А нежным и милым, разве не так?

— Да, ты прав, — насмешливо бросил Витечка. — Винный хмель подталкивает к свершениям. В затуманенный мозг являются такие мысли, которые голова не впустила бы вместе с пивом, водкой или даже коньяком.

— Говори скорей, ты согласен на то, что я хочу от тебя? — торопил Никита. — Ты согласен?

— Согласен-то согласен, но…

— Ладно. Послушай. Екатеринбург и Суходольск не Москва, где рынок вина стал таким плотным, что на него уже не пробиться. Его захватили компании с большим бюджетом. Наш тоже станет таким, причем очень скоро. Ты понимаешь?

— Я понимаю, — кивнул Витечка. — Сейчас — или никогда. — Он тотчас вспомнил — такие слова он уже говорил себе. Когда пришел к Анне с шампанским и конфетами. — А в каком виде привозят вино от производителя?

— В одноразовых герметичных флексотанках, — сказал Никита. — Такая упаковка сохраняет микробиологическую формулу вина. — Витечка кивал. — Должен сказать, что и в этом году редкостный урожай винограда в Северной Европе. Очень сухое лето, что хорошо для него. Даже англичане начали делать шампанское. И всех удивили — оно победило на дегустации вин в Лондоне. Все меняется, — он вздохнул, — даже климат. Так неужели мы можем прожить, не изменившись? Давай-ка выпьем за перемены вот этого. Попробуем?

— А что это за вино? — вдохнул Витечка, когда Никита открыл бутылку красного. — Пахнет… апельсинами? Его делает семья твоей жены?

— Его. Не удивляйся аромату. Вокруг их виноградника растут апельсиновые деревья. Аромат, скажу я тебе…

— Там даже ночи пахнут апельсинами? — Витечка подмигнул приятелю.

Никита втянул носом воздух.

— Ими, — коротко ответил он. — И женщины тоже.

Витечка кивнул.

— А если серьезно, то виноград сушат на воздухе дней десять, поэтому аромат апельсинов сохраняется.

— Мне нравится, — похвалил Витечка. — Если такое вино по нормальной цене — я думаю, мы не прогорим.

Никита улыбнулся. И с новой энергией продолжил:

— Нам везет не только с погодой, но и с законами. — Он подмигнул.

— С какими? — Витечка насторожился.

— В Америке приняли новый документ — акт о здоровье наций и о предупреждении биотерроризма. Это значит, что все продукты, которые ввозят в страну, должны иметь сертификат безопасности, упаковку, которая не допускает нежелательного вскрытия. Значит, продукты должны быть произведены на крупных предприятиях. Чувствуешь?

— А это значит, что вино из небольших винодельческих хозяйств не попадет к американцам. Их можно развернуть в нашу сторону и покупать дешевле, — закончил Витечка.

— Схватываешь на лету, — похвалил Никита. — Моя жена предлагает сосредоточиться еще на одном винном направлении.

— На производстве?

— Нет, потреблении, — сказал Никита. — Доктора установили, что женщинам, которые выпивают в день один-два бокала вина, легче забеременеть, чем тем, кто не пьет или любит крепкие напитки. В одном исследовании участвовали тридцать датчанок. Дамам, которые пили пиво или крепкие спиртные напитки, зачать не удалось. Как и непьющим. Понял?

— Любопытно, — заметил Витечка. — Хорошая реклама.

— Имей в виду. У тебя пока нет детей, а когда надо будет — бокал-другой и… Но главное — умеренность.

— Во всем? — насмешливо спросил Витечка.

— Это уж как получится, — подмигнул Никита. — Апельсиновый запах, знаешь ли, кружит голову… Особенно если рядом женщина.

Приятели засмеялись.

Они сидели допоздна в номере гостиницы «Сухой дол», в которой остановился Никита. Витечка неотступно думал, где ему взять деньги. У родителей таких денег нет. У родителей Анны он спрашивать не станет.

Он отчетливо представлял, что потеряет Анну, если не воспользуется случаем. И если есть хотя бы малая вероятность, что он удержит Анну при себе, раздобыв деньги, он ею воспользуется.

Витечка вернулся домой Анны, как всегда, не было. Он не спал до утра. В голове крутились обрывки фраз. Он снова мысленно разговаривал с Никитой. Слышал голос тещи, молчание Анны.

Он знал, о чем она молчит. Еноты, шиншиллы заняли все место в ее жизни, почти вытеснив его. Он отчаянно сопротивлялся, пытаясь удержать хотя бы не большой кусочек для себя.

Утром он вошел в ванную и, сам не зная почему, остановился перед шкафом. Вот здесь тоже живут шиншиллы, переведенные в слова. Если их вынуть отсюда, они освободят место. В жизни Анны? И он надеется его занять?

Дурацкая мысль, одернул он себя. Такая может прийти разве что спьяну.

Но что-то в ней есть трезвое, думал он, умываясь ледяной водой, потом растирая шею жестким полотенцем. Когда он разогнал кровь, а черная махровая ткань, пропитанная влагой, обвисла, уцепившись за деревянный крючок, до него наконец дошло.

Если нечего продать из вещей, почему не попытаться продать слова? Их купят, если в них кроется смысл, которого добиваются другие. А он слышал от Анны, кое-кто добивается. Она говорила, что к ее матери подкатывались в Москве, спрашивали — нашла ли профессор Удальцова формулу, по которой можно вывести голубых шиншилл.

Витечка снял тетради с полок и засел за них. Ему казалось, что он узнает, вернее, почует самое ценное И чем дальше он читал записи Анниной бабушки, тем больше удивлялся самому себе Да он почти специалист! Оказывается, нахватался знаний от жены, не стремясь к тому. Теперь с легкостью понимал то, что написала ее бабушка.

Теща явилась в Суходольск без звонка, энергичная, свежая, неутомимая. Взглянув на бледного, озабоченного Витечку, Светлана Петровна поморщилась и предложила без вступления:

— Излагай, чем занят.

— Читаю. — Он пожал плечами. Рассказал, что читает. — Еще бы немного, — закончил он возбужденно, — голубые шиншиллы родились бы у вашей матери.

— А ты увлекся, — заметила она. — Пожалуй, Анна взяла бы тебя в напарники, — сказала Светлана Петровна.

Витечка усмехнулся.

— Вы знаете, мне показалось, что смерть вашей матери была какая-то… странная. Как и всех ее животных.

Светлана Петровна вздохнула:

— Так казалось многим.

— Понятно, — кивнул он. — Этим никто не занимался.

— А кто мог? Да и как? — Она пожала плечами. — Скажи мне лучше, как дела у вас с Анной?

Витечка рассказал.

— Она, конечно, девочка упрямая, — вздохнула теща, — если ей не дать того, чего она хочет, я тебе не завидую. Она, знаешь ли, из тех, кто позволяет себя любить. Но не грусти, такие женщины обучаемы. Для этого нужно время, усилия и поощрения. Готов ли ты? Помнишь, я тебе уже намекала на это, когда ты женился на моей дочери. Почему-то, Витечка, я любила тебя всегда. С шестого класса. — Светлана Петровна засмеялась.

— Но я влюбился в Анну в четвертом.

— Но мы-то тогда учились в шесто-ом, — настаивала она. — Может быть, я хотела, чтобы Аннина жизнь строилась по моей модели. Мы с ее отцом сидели за одной партой с первого класса. Это так здорово — знать человека всю жизнь. Ты как будто живешь сразу двумя жизнями. Мужской и женской.

— А что в том хорошего?

— Лучше понимаешь партнера, заимствуешь кое-что из характера, тебе с ним легче. Поэтому должна сказать вот что. Если ты хочешь остаться с ней…

— Конечно. — Витечка перебил тещу. — Я однолюб. Мне нельзя без Анны, — затараторил он.

— Желаю удачи. Но повторяю, она такая же крепкая, как ее широкая кость. Если она хочет заниматься шиншиллами, она будет добиваться этого всю жизнь. Лучше дать ей желаемое раньше, Витечка, чем будет слишком поздно.

Он кивнул. Он знал характер Анны. Но не поэтому ли его всегда тянуло к ней? Прислониться.

Витечка рассказал Светлане Петровне о предложении Никиты.

— Я помню твоего друга, — сказала она. — Никита всегда был парень с головой. И видимо, еще с кое-какими качествами, — она засмеялась, — если сумел жениться на виноградной девушке.

— Она наполовину русская.

— Но на другую-то половину нет. — Она снова засмеялась. — А в России парней, я думаю, миллионов тридцать, не меньше. Если иметь в виду свободных. — Он хмыкнул. — А если учесть, что разводятся каждый день и тысячами, то Никита мог бы затеряться среди них.

— Но он не из тех, кто затеряется или растеряется, — засмеялся Витечка.

— Вот и я о том. Знаешь, это хорошее предложение. Если вложить деньги в такое дело, прибыль можно пустить на шиншилл. — Она помолчала. — Мне нравится идея разливать вино в пакеты. Тем более что ты изучал в политехническом институте упаковочные материалы.

— Потому он и предложил мне, — заметил Витечка.

— Я помню, ты собирался даже получить патент на что-то. — Она нахмурилась.

— Вам Анна говорила? — Витечка порозовел.

— Конечно, она так гордилась тобой.

— Не вышло, — бросил он. — Тогда все разваливалось.

— Не твоя вина. Но все, что было у тебя в голове, там и осталось. — Она махнула рукой. — Я думаю, шанс нельзя упускать.

— Но деньги, Светлана Петровна. Кредит мне никто не даст. И потом, платить проценты…

— Пошли, — сказала она, быстро поднявшись с дивана и поманив его за собой. — Ты невольно подсказал мне кое-что…

Она направилась в ванную. Он удивился, но шел следом.

— Вот. — Она открыла шкаф и кивнула на верхнюю полку. — Там есть кое-что…

Витечка недоуменно смотрел на нее.

— Я уже думал об этом. Я ведь говорил вам, я даже читал…

— Вот именно. Ты ведь не просто так, я думаю, читал эти тетради. Не для того, чтобы крепче спать, — она по-кошачьи фыркнула, — когда жены нет дома. Если эта мысль пришла нам обоим, — сказала она, — значит, она правильная. Покупателя найду я.

Он еще не убрал лестницу, поэтому теща быстро подвинула ее к шкафу. Витечка не успел помочь, как она уже поднялась на самую верхнюю ступеньку.

— Держи! — крикнула Светлана Петровна, протягивая ему папки. — Это стоит кое-чего. Я знаю.

Витечка нерешительно смотрел на тещу.

— Она меня убьет.

— Может. Но если все сделать тихо, выживешь. — Она засмеялась. — Витечка, у тебя нет вариантов. Ты это понимаешь сам.

Он испытал облегчение, будто кто-то разрешил ему взять себе кошелек с деньгами, который он нашел на дороге, но не рискнул поднять из опасения, что кто-то его подкинул намеренно, чтобы спровоцировать.

— Сейчас хорошо продается… умное слово, — говорила Светлана Петровна, а глаза ее блестели в свете лампы, висевшей на потолке в прозрачном плафоне. — Муж называет меня виртуальной авантюристкой. — Она засмеялась. — Это мне нравится. Я могу придумать все. Но труды и эмоции — извините. Они ваши.

Он стоял, закинув голову, смотрел на лицо, в котором нет и капли сходства с Анниным. Оно сейчас такое молодое и… шкодливое, как говорила о своей новоявленной родственнице Витечкина мать, женщина совершенно другого склада. Витечке казалось, что мать никогда не была молодой, а всегда зрелой, все на свете и обо всем знающей женщиной, которая ничему не удивлялась, но осуждала охотно.

Витечка смотрел на свою тещу и улыбался, хотя ему совсем недавно было не до веселья. Но от ее глаз, от лица, от губ шло столько энергии, что он чувствовал, как его спину колет, словно еловыми иголками, на которых они занимались любовью с Анной в медовый месяц в Разбойном Бору. Эта женщина вышла замуж в восемнадцать лет за своего ровесника и родила Анну в девятнадцать.

Наконец она слезла с лестницы. Витечка понес в комнату тетради. До самого вечера они ворошили записи профессора Удальцовой. Когда старинные часы пробили девять, Светлана Петровна объявила:

— Вот. Это то, что уйдет со свистом.

Часы замерли, маятник повис, они молча посмотрели друг на друга. Тишина в доме была оглушающая. Но странно, никто из них никогда не замечал, как громко тикают часы. В соседней квартире прозвучали позывные программы «Время».

— Итак, — торжественно сказала Светлана Петровна, — это нам знак. Начинается новый этап. Я думаю, мы правильно решили. Я ее забираю. — Она кивнула на толстую амбарную книгу.

— Это будут наличные? — спросил он.

— Конечно. — Она кивнула. — Когда ты должен внести деньги?

— Никита ждет в Екатеринбурге. Уже.

— Хорошо, — сказала теща. — Мне пора.

Витечка достал ее пальто из шкафа и помог надеть. Светлана Петровна застегивала на все пуговицы черное узкое длинное пальто, в котором походила на иностранку, какими они представлялись обитателям Суходольска.

— Если бы я раньше переезжала в Москву, я имею в виду, в прежней жизни, я бы сказала, что отправляюсь в эмиграцию. Москва, Витечка, другая страна. — Она надвинула на лоб темно-зеленую шляпку с небольшими полями. — Там другие законы. Знай, что мы с тобой не делаем ничего особенного, продавая тетрадь.

— Так вы считаете, что сейчас нет эмиграции? — спросил Витечка, не желая обсуждать то, что они делают. Он смотрел на свою эффектную тещу, наблюдая, как она вертится перед зеркалом. Она не похожа на Анну, жена никогда не любуется собой.

Он почувствовал, как сердце сжалось. Ей некогда. Но, он расправил плечи, она будет вот так же вертеться перед зеркалом. Он сделает все, чтобы их жизнь стала другой.

— Да. Сейчас ее нет. Сейчас есть Интернет, мобильник, любой, кто мне нужен, — вот он, на расстоянии вытянутой руки. Пускай этот человек будет в Нью-Йорке или в Питере.

— А у вас уже есть кто-то в Нью-Йорке?

— Пока нет, — ответила Светлана Петровна. — Но скоро будет. Меха снова в моде. Я думаю, мы станем торговать шкурками шиншилл, пусть только Анна откроет ферму.

— Она хочет разводить их как домашних…

— Анна — трезвая девочка. Она поймет, что нужно на самом деле.

Светлана Петровна повернулась к своему зятю.

— Жаль, я не увижу ее на этот раз. — Она поморщилась. — Послушай, Витечка, — Светлана Петровна пристально посмотрела на зятя, — мне некогда разговаривать… гм… детально. Но ответь: у вас на самом деле теперь… гостевой брак?

— К-какой? — Он вскинул брови.

— Ты не слышал такого названия? Впрочем, до Суходольска оно могло еще не дойти. Гостевой — когда муж и жена живут в разных местах, а встречаются, когда хотят навестить друг друга.

— Я никогда про такой не слышал, — признался он.

— В Москве о нем знают все. Как, впрочем, мало кто сомневается, что гостевой брак по своей сути — это гражданский развод.

— Мне не нравится такой брак, — бросил Витечка.

— Надеюсь, все скоро изменится. — Она наклонилась и поцеловала его в щеку.

Витечка ощутил запах очень свежих, холодноватых духов. Так пахло на рассвете в Разбойном Бору. Он поморщился.

Светлана Петровна попросила не провожать ее. Такси стояло перед подъездом, она села в него и унеслась на вокзал…

Этот разговор произошел год назад, все вышло так, как они рассчитали. Тетрадь — деньги — взнос в дело. Теперь он везет то, что эти деньги заработали, трудясь над упаковкой вина в бумажные пакеты.

Дело пошло сразу и хорошо. Было точно рассчитано, когда выбросить на рынок Суходольска и Екатеринбурга французское вино в пакетах. Летом. Люди уезжали за город, на пикники. Помогла им погода, солнце жарило так, будто перепутало север с югом…

Витечка почувствовал, как сильно вспотел под шерстяным одеялом, несмотря на то что поезд мчался сквозь ночную метель. Он отбросил одеяло и закинул руки за голову. У него есть кое-что. И это может послужить индульгенцией, когда он признается Анне, что сделал с тетрадью профессора Удальцовой.

Он шумно вздохнул и закашлялся от большого глотка воздуха, который не смог проскользнуть в гортань.

На его стороне мать Анны. Он продал то, что принадлежит не только ей, но и Светлане Петровне. Поэтому Витечка надеялся, что может отвести от себя прямой удар и перевести стрелку на тещу.

А сейчас должно случиться то, чего он так долго и тайно ждал с волнением и страхом. Полная победа. Он запрещал себе думать о поражении, потому что оно стало бы крахом всей его жизни. Он не мог без Анны. Не мог, и все.

11

— А я приготовился к вашему приходу, — сказал Сухинин, вставая из-за стола. — Здравствуйте, Анна.

— Вы начали готовиться, когда я позвонила? — спросила она, оглядываясь.

Офис как офис. Стол, компьютер. Стеллаж с книгами. Что отличает его от привычного — обложки книг на столе, распластанные, как снятые со зверей шкурки. Это значит, догадалась она, над ними еще не закончена работа. То же, как со шкурками, которые скорняк должен потянуть, раскроить, обрезать.

Сухинин подвинул ей стул, Анна села.

— Я бы не успел, — говорил он, возвращаясь на свое место. — Поэтому начал сразу, как только приехал. Должен сказать, нам есть о чем поговорить.

— И… как готовились? — осторожно спросила она. — Ведь я только сейчас принесла то, что вы хотели увидеть. — Она достала из черного портфеля бумаги. Анна выписала то важное, на ее взгляд, что смогла найти в бабушкиных записях. Немного, конечно, потому что главной тетради дома не оказалось. Она поморщилась.

— Думал, вспоминал о том, что вы рассказали. А потом сопоставил кое с чем.

Анна молчала, ожидая, когда он перейдет от общих слов к более конкретным вещам.

— Вы говорили о ядах, я прочитал о них все, что смог. Но для начала — кофе, как тогда? Или чай?

— Кофе, как тогда, — повторила она за ним, чувствуя, что краснеет. Особенно яркими ее щеки казались на фоне белой шелковой блузки, надетой под расстегнутый черный пиджак.

Сухинину ее лицо показалось измученным. Он налил ей кофе из теплого кофейника. Себе тоже.

— Голенький? — насмешливо спросил он.

— Ага. — Она кивнула. — Все, как тогда. Должна сказать, я тоже подготовилась к встрече с вами, — призналась Анна.

— Хорошо, расскажете первая?

— Нет, сначала вы, — покачала головой Анна, поднимая чашку с пластикового подноса желтого цвета.

Сухинин скрестил руки на груди.

— Договорились, я буду первым. Итак, Анна, я привык анализировать события, соотнося их со временем, в которое они произошли, и с местом, где они произошли. — Анна молча кивнула, давая понять, что не собирается спорить. — Поэтому я выяснил обстановку вокруг зверофермы в тот год, когда умерла ваша бабушка.

Анна прижалась спиной к жесткой спинке стула. Ей в голову не приходило сделать то же самое.

— И… что? — тихо спросила она. По его улыбающемуся лицу не понять, хорошо ли то, что он узнал.

— Шампиньоны, рассказывали вы…

— Они были чем-то вроде лакомства, — поспешила объяснить Анна. — Их выращивала одна ученая дама. Она занималась грибами в зональном институте. Ее база находилась через забор от зверофермы. Они с бабушкой, как теперь говорят, опыляли друг друга. — Она усмехнулась.

— Я знаю, — кивнул Сухинин. — Вы можете рассказать как это происходило?

— Даме нужно было удобрение для грядок. А бабушка искала корм для зверьков. Шиншиллы переселились из другой климатической зоны, поэтому она старалась найти для них корм по вкусу. Давала им морковь, яблоки. Но у нас то и другое растет небыстро. Дама предложила испробовать грибы. Но почему вы зацепились за них? — Анна подалась вперед, словно торопя его с ответом.

— Я узнал кое-что о шампиньонах, — сказал он. — Впрочем, это открытие недавнего времени, — продолжал Сухинин. — При всем желании ваша бабушка не могла ни о чем догадаться. Как и та ученая дама. — Он вздохнул. — Все открытия покоятся на утратах, таков закон обновления. Сейчас ясно, что грибы легко накапливают специфические яды. Многие из съедобных поглощают ионы тяжелых металлов, в том числе радиоактивных. А звероферма находилась в зоне военного полигона.

— Да, военный городок недалеко.

— В Сосновке был не просто городок, а полигон с хранилищем материалов определенного назначения.

— Его ликвидируют, про это пишут все газеты, — сказала Анна.

— Сейчас — да. Но я должен объяснить вам, что белок шампиньонов хорошо усваивает цезий. — Он вздохнул, нахмурился, пытаясь найти простые слова вместо сложных формул. — Протеин, то есть белок, присоединяет ион металла.

Анна поморщилась. Химия никогда не была ее любимым предметом. Но Сухинин говорил так ясно, что ей ничего не оставалось, как просто кивать головой.

— При этом он отпускает один из собственных атомов водорода. Молекула изменяется, с жадностью схватывает второй ион металла, цезия. Она присоединяет его к себе еще скорее, чем первый ион.

Анна смотрела на азартное лицо Сухинина. Его настроение заражало ее.

— Белок приобретает все больше ионов металла, а процесс поглощения им цезия ускоряется. Это происходит до тех пор, пока белок полностью не насытится. Таким образом, считают ученые, надо очищать почву от радиоактивного заражения. Исследователи полагают, что вполне реально выработать белки, которые можно нацелить на определенный изотоп цезия, не буду вам морочить голову его полным и точным названием.

Анна открыла рот, чувствуя, что это для нее чересчур.

— Я говорю об изотопе металла, который проник в окружающую среду после Чернобыля. Но это уже другой разговор, это я вам так, для расширения кругозора.

Анна покачала головой:

— Он уже так расширился, что его лучше сузить.

Сухинин засмеялся:

— Я думаю, теперь вы поверили, что я знаком с химией?

— Еще бы. — Она усмехнулась. — Мне даже стало не по себе.

— Почему?

— Я всегда боялась химии. В школе.

— Я думаю, дело было не в химии, а в химике.

— В химичке, — согласилась она. — Для нее я играла роль вашего изотопа цезия, она была просто нацелена на меня. — Анна растопырила пальцы, будто хотела кого-то схватить. Блеснуло тонкое обручальное кольцо, она заметила это и сложила руки на груди, прикрыв кольцо, которое сейчас раздражало ее. Но у нее не хватало духу снять его. Ведь она еще не решила… окончательно.

— У вас отличная память, вы легко схватываете, — похвалил Сухинин.

— Надеюсь, я похожа на бабушку не только шириной кости, но и мозгов, — бросила она и поморщилась. Какая самонадеянность, подумает он. — Послушайте, значит, тогда произошла какая-то утечка из хранилища? И никто ничего не знал?

— Возможно, — сказал он. — Наши «зеленые» показали мне кое-какие материалы, — сказал Сухинин. — Нет сомнений, что в те годы, когда работала ваша бабушка, на самом деле случилась утечка…

— Ваши «зеленые»? А где вы их взяли? — спросила Анна.

— Прихожане. В этой церкви самые разные люди, я вам говорил. По электронной почте они связались со штабом в Европе и попросили перечислить все, даже самые мелкие аварии в районе Суходольска в начале восьмидесятых. Да, они были. Значит, шампиньоны могли впитать в себя цезий. Я не собираюсь утверждать, что ваша бабушка и шиншиллы погибли именно поэтому, но это один из вариантов.

Честно говоря, Сухинин даже обрадовался, когда сделал такой вывод. Он снимал подозрения с ближайшего окружения профессора Удальцовой. Он знал, что эти люди до сих пор живут рядом с Анной, а нерасследованная подозрительность стояла бы и дальше между ними.

Новость, которую он сообщил Анне, должна снять все подозрения. У нее, ее матери, других людей. Смерть не была результатом направленного действия какого-то человека.

Анна молчала. Странное дело, сейчас она ничего не чувствовала. Даже облегчения от того, что никто определенный из бабушкиного круга не желал ей зла.

— Стечение обстоятельств от вытечения того, что не должно было вытечь… — пробормотала она длинную нелепую фразу.

— Простите, не понял? — быстро спросил Сухинин.

— Ерунда, не важно. — Она махнула рукой. Кольцо блеснуло на солнце. Пока она сидела здесь, погода изменилась. Снеговая туча разродилась густым снегом, а на ее место вышло солнце.

— Вы будете продолжать ее исследования? — спросил он, внимательно всматриваясь в напряженное лицо Анны.

— А что мне остается? — В ее голосе было отчаяние, она испугалась и попыталась засыпать его словами. — Я хочу, я должна, это важнее всего, что у меня есть и может быть… — тараторила она, отвлекая его от догадки. Анна чувствовала себя перед ним, как на рентгене. Она сложила руки на груди, инстинктивно закрывая грудную клетку — именно ее обычно просвечивали на диспансеризации.

Сухинин смотрел на молодую женщину в черном брючном костюме, с бледным лицом. Она слегка прошлась помадой по губам, по ресницам — тушью. Но щеки оставила нетронутыми румянами.

— Вы сказали, когда пришли, что тоже подготовились к встрече со мной. — Сухинин решил перевести разговор на другое.

— Да, конечно, — спохватилась Анна, расцепила руки и положила их на колени. — Я почитала о вашей церкви. И поняла, насколько она вездесуща. То, что я услышала от вас, подтверждает это. У вас везде свои люди.

— Вездесуща? — повторил он. — А точнее?

— Она владеет больницами, фабриками здорового питания, вузами и много чем еще.

— Все так. Надеюсь, вам не стало страшно? — спросил Сухинин насмешливо.

— Я вообще ничего не боюсь, — бросила Анна, вздернув подбородок.

— Нет людей, которые ничего не боятся. Они только делают вид. Убеждают себя. Но должен сказать, это вредно, — предупредил Сухинин. — Я знаю кое-что о страхе и могу рассказать, если хотите. — Она молчала. — Мне тоже было не по себе, когда мне выпал шанс изменить свою жизнь. Как бывает страшно от всего, что неведомо.

— Я ничего не боюсь, — повторила Анна, словно убеждая себя в этом.

— Даже пауков? — Он округлил зеленоватые глаза.

— А где вы их видели? — Анна подскочила на стуле от неожиданности.

— В фильмах о тропических джунглях. — Он засмеялся.

— Я не страдаю арахнофобией, — бросила Анна и поморщилась.

— Так называется боязнь пауков? — уточнил Сухинин.

— Да. Это один из древнейших и самых распространенных страхов, — объясняла Анна. Она уже говорила свободно, он чувствовал, что напряжение отпустило ее. — Большие пауки, между прочим, не ядовиты. Они редко кусают человека.

— Если только уговоришь его, да? — Сухинин засмеялся. — Я слышал, что американские ученые уговорили некоторых кое на что серьезное и полезное. Они придумали, как из тараканов сделать тайных экологических стражей. Об этом мне тоже рассказали наши «зеленые», — уточнил он. — Эти насекомые могут обнаружить химические или биологические загрязнения. Пчелы уже ищут взрывчатку, причем успешно. А насчет тараканов замысел прост. К телу насекомого приклеивают генетически измененные клетки дрожжей, покрытые кремниевым диоксидом. Клетки начнут светиться, если насекомое столкнется с чем-то опасным.

— Вы умеете разморозить клиента, — сказала она, улыбаясь и заметно расслабляясь.

— Тайное оружие менеджера. — Сухинин усмехнулся. — Я вам говорил, что я и есть менеджер. А вы, по-моему, не совсем верите до сих пор.

— Модная профессия. — Анна снова обвела глазами офис. И снова ничего необычного в нем не нашла. Разве что теперь заметила полку с кассетами, они лежали в шкафу, отделанном золотистым буковым шпоном.

— Пожалуй. Со всеми корпоративными правилами, — согласился Сухинин.

— Трудно усвоить эти правила? — спросила Анна.

— Трудно было поверить, что они здесь точно такие, как везде. Поэтому я усвоил их довольно быстро.

— Уважение к компании, корпоративным ценностям и начальству? — перечислила Анна. — Я слышала об этом на семинаре во время выставки, в Москве.

— И это тоже.

— Для делового имиджа полезно пить минеральную воду? — Она кивнула на бутылку с водой.

Он засмеялся.

— Хотите?

— Хочу. Кофе вы варите крепкий. Крепче, чем в поезде.

Она выпила воды, он тоже — за компанию.

— Простите, что я пристаю к вам со своими проблемами, — начала она, — но вы сами заманили меня…

— Я внимательно слушаю, Анна.

— Я не могу никак отделаться от мысли…

— И не отделаетесь. Потому что мысли поселяются в нашем сознании и заставляют нас действовать так, как им угодно.

— На самом деле? И что же…

— Наши мысли определяют наши действия, стиль жизни, более того, характер и судьбу. Те мысли, которые мы не можем отбросить, это… как бы сказать точнее… это наша основа, наш каркас. Если бы не существовало их, наша жизнь превратилась бы в хаос.

— Так что же, с ними и жить? Если они тебя душат… Этот каркас стискивает тебя, как… — Она осеклась, заметив, что ее растопыренные пальцы уже соединились. Она быстро опустила руки, укорив себя, что не сделала маникюр.

Сухинин кивнул и продолжил:

— В том-то и дело, что если бы наши мысли врезались в нас намертво, то мы бы стали похожи… на часы, — неожиданно закончил он. — Тик-так, тик-так… И ни шага в сторону.

— Ясно, — мрачно бросила Анна.

— Нет, не ясно. — Сухинин покрутил головой. — Надо суметь найти золотую середину. А ее всегда подсказывает здравый смысл.

— Но как узнать, что именно он подсказывает? Например, мне? Вы знаете все. Я вам рассказала как на духу.

— Анна, если какая-то ваша, я назвал бы ее, «мономысль» угрожает испортить вам жизнь, рассмотрите ее пристально. Постарайтесь понять, не лучше ли от нее отказаться.

— Отказаться? — с удивлением переспросила Анна. — А не идти к цели, преодолевая все препятствия?

— Отказаться, — настаивал он. — На какое-то время. Тогда вы сможете понять, не зациклились ли на чем-то неверном. Может быть, вы просто вбили себе в голову не то, что вам нужно на самом деле.

— Но как я пойму? — спросила Анна. Витечка возник перед глазами. Сколько раз думала она о том, чтобы вывести его за пределы своей жизни!

— Вспомните, как вы пришли к этой мысли. Почему. Что было не так, — настаивал Сухинин.

— А вы… вам самому удалось понять? Что вы когда-то делали не так?

— Да.

— Вы можете мне рассказать?

— Могу, но прежде мне хочется рассказать о том, что меня просто распирает рассказать вам. — Сухинин улыбался, да так довольно, что Анна тоже улыбнулась в ответ. — Да, распирает.

— Так расскажите.

— Моя дочь поедет на гастроли с оркестром народных инструментов.

— Поздравляю. Мне кажется, вы хотели этого.

— Да.

— Вы всегда любили народную музыку? — спросила Анна.

— Я бы так не сказал. Но когда я летел в Штаты по издательским делам, музыканты оказались в том же самолете. Мы… гм… познакомились с менеджером оркестра, — он усмехнулся, — при неловких обстоятельствах. Я пролил виски ему на брюки. — Сухинин засмеялся и порозовел.

— И что потом? — спросила Анна.

— Я извинялся. Но по его лицу было видно, что он двинул бы мне в челюсть, если бы мы не парили над землей. — Он шумно вздохнул. — К нам подскочила стюардесса с баллончиком для сухой чистки, отвлекла… А потом мы разговорились. Когда он узнал, что моя дочь играет на домре, не умолкал до самой посадки. Мне уже казалось, что это я сам играю на балалайках, домрах, гармонях, ложках. На разных рожках, жалейках, флейтах, гобоях и ударных. И даже сам пою.

— Человек-оркестр, да? — фыркнула Анна.

— Один в восьмидесяти лицах.

— Такой большой состав? — удивилась она.

— Да, еще прибавьте к ним материальную часть — костюмы, ноты и прочие атрибуты. В аэропорту им подали три автобуса и два грузовика. А теперь им всем придется подвинуться, — он усмехнулся, — дать местечко моей Катерине.

— Они играют музыку только русских композиторов? — спросила Анна.

— Катерина играла «Венецианский карнавал» Паганини. Помните, она дала мне кассету в поезде? На ней записана эта вещь. И еще одна — ансамбль из восьми домр играл «Аве Мария» Каччини. Мне просто хотелось плакать.

— А для каких детей она отдала вам кассету? — спросила Анна.

— Вы слушали, я так и знал. — Он улыбнулся. — При церкви есть детская музыкальная студия. Для них. В ней дети начинают осознавать, что такое ансамбль. Для того чтобы он получился, надо научиться слушать друг друга. Им пригодится это и для жизни в семье. А если затыкать уши и слушать только себя — ничего не выйдет.

— Вы… правы, — проговорила Анна, — наверное, вы правы. — А сама подумала, что в последнее время она не только не слушала Витечку, она его не слышала. — А когда не получается ансамбля, тогда самое лучшее — развод.

— Нет, — сказал он. — Я тоже так думал, до того как попал в новое для себя сообщество, — сказал Сухинин. — И теперь уверен, что единственной причиной может быть только измена. Всему остальному можно найти объяснение.

— А… обман? — тихо спросила Анна.

— Надо понять, почему близкий вам человек пошел на него, — ответил Сухинин. — Иногда обман совершают ради вас.

— Не согласна. — Анна помотала головой. — Это та же измена. Неужели вы станете уверять, что с обманом можно примириться?

— Расскажите. — Он потребовал так уверенно, будто знал, что случилось на самом деле.

Анна рассказала, что обнаружила дома.

— Но может быть, ваш муж сделал это ради… семейного блага? Ради вас? Чтобы вы могли делать то, что давно хотите? Он знал, что вы откажетесь продать тетрадь…

— Да бросьте, — сказала она. — Он знал, тетради бабушки — самое ценное, что у меня есть. И украл у меня. Да, украл, если продал, не спросив. Разве это не причина для развода?

— Нет, — покачал головой Сухинин. — Ваша ошибка знаете в чем? Вы неверно выстраиваете иерархию ценностей.

— Объясните, — потребовала Анна.

— Самое ценное — любовь. Не бумаги, которые он продал. Он сделал это из любви к вам.

Анна наморщила нос.

— Бросьте, — повторила она.

— Он сделал это ради вас, — настаивал Сухинин. — Я знаю, о чем говорю. Моя жена тоже не верила, что я согласился принять условия завещания отцова дядьки ради нее. Изменить свою жизнь ради благополучия их с дочерью. Из любви к жене и дочери. Она не поверила, она, по сути, оставила меня. И чем это закончилось? Вы знаете.

Анна молча смотрела на Сухинина, потом перевела взгляд на стену. Только сейчас заметила на ней круглую разноцветную мишень.

— Это… дартс? Вы играете в детскую игру? — изумилась она, желая поменять тему.

— Да. — Он тоже посмотрел на мишень. — Только это не детская игра.

— А я собираюсь купить племянникам Виктора точно такую мишень и дротики.

Сухинин улыбнулся:

— Приятно слышать. Наверняка вы купили набор, который выпускает фирма, принадлежащая церкви. Это была моя идея — выпускать игрушки для мужчин. — Он засмеялся. — Помните, я говорил вам, что в проповеди американского пастора Леона Макфаддена впервые услышал об этой индустрии. О том, как важны игрушки для душевного равновесия.

Анна чувствовала, что успокаивается, и думала, как легко ей с этим человеком. Она смотрела на круг, разделенный на яркие сектора. Она подарит дартс племянникам на Новый год. И тут же подумала, что Витечка тоже будет кидать дротики вместе с ними. Она поджала губы.

— Я люблю эту забаву, — признался он. — Наверняка она понравилась бы и вашему мужу. Я помню, вы говорили о пневматическом ружье и…

— Да-да, я говорила вам. А почему вы считаете, что это не детская игра?

— Потому что ее вот-вот введут в число олимпийских видов спорта.

— Неужели? — Анна удивилась.

— Дартс-турниры устраивают в разных городах мира. Даже на олимпиаде в Сиднее спортсмены-дартсисты участвовали в показательных выступлениях.

— Как странно! — произнесла Анна. — Не слышала.

— Вообще-то это очень старая английская игра, она появилась еще во времена Столетней войны, это четырнадцатый — пятнадцатый век. Ее придумали английские лучники, когда сидели в пабе. Они крепко выпили, кровь загудела, руки зачесались. — Сухинин засмеялся. — Парни укоротили стрелы и принялись метать в стену. А потом до них дошло, что лучше перевернуть пивную бочку и метать дротики в пробку, объявив, что это и есть центр. Потом этот центр назвали бычьим глазом. Пошло поверье, если попадешь в середину глаза, то повезет.

Анна подскочила:

— А можно, я попробую?

— Конечно. Сейчас я дам вам дротики. — Он прошел к шкафу и вынул. — Держите дротик так, как будто это шприц. Вы когда-нибудь держали шприц?

— В университете у нас была гражданская оборона. Нас учили, — сказала она.

Он вложил ей в руку дротик, Анна ловко взяла его двумя пальцами.

— Мы будем с вами играть в сто дротиков. Вы должны набрать максимальное количество очков. Бросаем по очереди. Сделаем тридцать три подхода с тремя дротиками и один с одним. Набранные очки сложим. Ценность очка зависит от сектора…

Анна кидала молча, целясь в самый центр. Она хотела попасть в него так страстно, будто от этого зависело ее окончательное решение — как поступить с Витечкой.

Сухинин наблюдал за ней. Какая азартная, упорная женщина. Ему нравилось это, он понимал, насколько трудно ей удержаться и не совершить ошибки в отношениях с мужем. Если бы она не сомневалась, что Витечка ей не нужен, она бы не сидела здесь и не слушала его доводы. Она ждала от Сухинина какого-то самого последнего, самого убедительного слова, которое положило бы конец ее колебаниям.

Сухинину хотелось найти это слово ничуть не меньше, чем ей услышать.

— Может быть, когда вы подарите дартс племянникам, вы придете сюда, я дам несколько уроков. Мужа прихватите. У меня дартс настоящий, его привезли из Англии мои коллеги.

— Там тоже есть адвентисты?

— Конечно. Это они нам посоветовали выпускать такую игру. Мы с ней на самом деле попали в точку. — Он прицелился, и его дротик воткнулся в «глаз». — Дартс прежде привозили из-за границы. А потом в начале девяностых приехал английский суперчемпион Джон Лоу. Он провел несколько показательных выступлений. Нашлись поклонники, много. Знаете, чем еще привлекательна эта игра?

— Кажется, знаю, — сказала Анна, целясь в мишень.

— Чем же?

— Очень яркая, радостная мишень. Даже в хмурый день кажется, что светит солнце. В Суходольске не много солнечных дней.

— Вы угадали, — сказал Сухинин.

Но сейчас солнце светило. В окно и со стены. Анне казалось, что солнцем залито все вокруг.

— Что ж, спасибо, — сказала она, положив на стол оставшиеся дротики. — Мне пора.

— Вы… приняли решение? — тихо спросил Сухинин. — За которым приходили сюда?

— Да, — ответила Анна. Ее голос звучал уверенно.

— Можно узнать какое?

— Можно. — Она подняла на Сухинина спокойные глаза. Они были светло-серые на солнце. — Я… — начала она, потом решительно закончила короткую фразу: — выслушаю мужа.

Сухинин облегченно засмеялся.

— Будьте внимательны, не упустите главного.

— А что, по-вашему, главное?

— Любить, прощать, быть милосердным.


Анна ушла, а Сухинин никак не мог остановиться. Он кидал и кидал дротики. Точные броски, как всегда, успокаивали. Как успокаивала и примиряла с жизнью всякая победа. Он сыграл с собой в «Пятерку», игру на внимание, которая требует навыка в счете. Потом в «Шанхай», в этой игре надо поразить все векторы мишени по порядку номеров. Он не прочь был сыграть в «Крикет». Но это командная игра.

Он убрал дротики в шкаф и вернулся к столу, на котором лежали книги, распечатки текстов, варианты обложек. Неужели всем этим на самом деле занимается он? Причудливость поворота его жизни время от времени вызывала удивление. В основном когда рядом появлялся человек из другой сферы. Как Анна.

Каким странным он, видимо, казался ей вначале. Как насторожилась она, узнав, чем он занимается. А он сам, когда ехал из Новополоцка в Суходольск? Он сам-то что ожидал увидеть?

Совсем не то, что увидел. Обыкновенная комната в Доме культуры, обыкновенные люди. Женщины, одетые так, будто они пришли на профсоюзное собрание. Никаких платков на голове, кто-то в юбке, кто-то в брюках. Самые обычные мужчины вышли вместе с ним на автобусной остановке. Но было что-то в их лицах… Неправда, напротив, в их лицах он не заметил привычного. Какой-то застарелой неулыбчивой печали, к которой привык. В них был какой-то свет — в глазах, в чертах, их лица казались мягче, чем у толпы. Потом он научился замечать такие лица на улице.

Дожидаясь пастора, которому должен был вручить свои бумаги, Степан слушал проповедь. Обыкновенный мужчина в обычном костюме говорил простые слова. Его темой тогда, он помнил это отчетливо, было уважительное отношение в семье. Тема удивила его — разве об этом ведут речь в церкви?

Потом говорили прихожане, развивали тему Гости из Рязани рассказывали о своем — в чем нуждается их община. А потом объявили, что одна из сестер плоха и ей нужна помощь.

Он почувствовал себя спокойно, волнение пропало…

Сухинин видел, что то же самое происходило и с Анной, хотя он никакой не пастор. Он не говорил ей о Боге, а о самых простых вещах, о земной жизни.

Сухинину несколько раз предлагали принять крещение, готовиться в пасторы. Но он отказывался, он не хотел войти в этот круг навсегда, потому что завещатель оставил лазейку: десять лет работы на церковь — и ты свободен. Волен делать с деньгами, полученными в наследство, что хочешь.

Он познакомился с таким же вольнонаемным редактором — Лидией. Она призналась, что и ей предлагали крещение, но и она предпочла остаться свободной. Просто работать на церковь.

Но если бы Сухинин занимался виноделием, он мог бы сказать, что, как и виноград, выращенный в окружении апельсиновых деревьев, перенимает чужой аромат, так и он незаметно для себя впитал многое.

Под влиянием запрета курить на глазах у членов церкви он перестал курить при них, а потом с удивлением обнаружил, что и наедине с собой ему тоже не хочется затянуться сигаретой. То же самое произошло и с напитками. Он и раньше редко выпивал, но новая среда отвергала такой способ взбодриться и примириться с действительностью. Он почти забыл вкус напитков. Странно, но год от года он казался себе чище, легче, веселее.

Кажется, у него возникло настоящее душевное пристрастие. К Лидии. Он уверился в этом, когда она переехала из Суходольска в Питер. Ему не хотелось упустить ее навсегда, и он поспособствовал тому, чтобы и там она получала работу. Сейчас это не проблема — по электронной почте ей посылали текст книги, а она возвращала его отредактированным. Они встречались у нее и у него.

Лидия — удивительная личность, восхищался Сухинин. У нее легкий и счастливый нрав. У нее природный дар остужать горячие головы, смягчать ситуацию, расставлять все по своим местам. Иногда ему казалось, что она занижает собственную планку, довольствуется меньшим, чем могла бы. Поначалу он старался внести в ее жизнь нечто большее. А потом престал.

Однажды Сухинин понял, что существование человеку отравляет его собственное отношение к ситуации. В душе накапливаются токсины, горечь. Он теряет способность радоваться, его жизнь превращается в однообразный поток.

Сухинин понял, что Лидия хорошо знакома с собой, она прислушивается к себе и не идет на поводу у обстоятельств. Она была старше его на три года, но он этого не замечал. Ему было приятно говорить с ней, слушать ее, смотреть на нее, угадывать по лицу мысли и радоваться, когда он не ошибался.

Степан до сих пор не предлагал ей выйти за него замуж, и она никакими намеками не пыталась вытащить из него такое предложение. Кажется, она полностью удовлетворена той жизнью, которую выстроила сама.

«Скажи честно, — требовал он от себя, — почему тебе так страстно хочется, чтобы Анна и ее муж остались вместе? Просто ли потому, что они хорошая пара, но еще неопытные люди, которые не могут справиться с жизнью?» Понятное дело, их никто не учил. Как и его прежде не учили отношениям между мужем и женой. Если бы новые знания пришли к нему раньше, то Зоя была бы жива и с ним. Он любил ее, но тогда тоже не знал, как соединить его любовь, ее любовь, их жизнь и то, что подкинула судьба.

Кое до чего он дозрел бы сам, но не скоро, а может быть, никогда. Он считал, что лучше знать больше, чувствовать больше, понимать больше. И только тогда ты можешь помочь другим.

Конечно, он мог бы найти книги, похожие на те, что сейчас издает, не работая на церковь. Но он не стал бы искать их. Как не ищет их Анна, ее муж, как мало кто ищет. Чтобы спросить о чем-то, ты должен знать, как поставить вопрос.

Ожидая звонка от Анны, он ловил себя на том, что втайне от нее готов познакомиться с Витечкой. Какая, однако, хрупкость в имени. В этой хрупкости Сухинин слышал ее любовь. Ту, которую она сама в себе уже не слышала. Но она была, потому что Анна произносила его короткое нежное имя без насмешки.

Потом Степан передумал. Витечка знает больше, чем Анна, о любви. Она из тех женщин, которые позволяют себя любить. Такие бывают, они сильные, но еще не разбуженные по-настоящему.

На этой паре он хотел проверить все то, что узнал в последние годы: достаточно ли этого для того, чтобы помирить двоих? Заставить жену взглянуть на мужа другими глазами? Если да, то он на самом деле готов к тому, чтобы произнести вслух то, что сформулировал мысленно: сделать Лидии предложение и не испортить ей жизнь собственным присутствием.

Он снял трубку и набрал номер Лидии, пока только для того, чтобы услышать ее голос.

12

Анна вышла от Сухинина на улицу и невольно сощурилась. Снег искрился на солнце так сильно, что резало глаза. Какой не похожий на Суходольскую зиму день, думала она, направляясь к троллейбусной остановке. Дом культуры, в котором снимал офис Сухинин, был старый, он стоял на другом берегу реки. Когда-то это был пригород Суходольска.

Она шагала быстро, как человек, которого что-то подталкивало, или, точнее, подгоняло. Ей хотелось поскорее проверить то, о чем говорил он и что думала она сама, вникая в его слова. Может быть, действительно Витечка поступил так, желая помочь ей? Она села в троллейбус, он был полупустой в этот час. На самом деле, если поставить себя на его место, как бы она поступила?

Анна вынула из кошелька деньги, отдала молодой кондукторше в вязаных перчатках без пальцев и сунула в свою меховую варежку билет.

Дома она с необычным для себя рвением вытирала пыль, пылесосила ковры. Она разморозила холодильник, вымыла все, что только можно было, в ванной и на кухне. Ей казалось, вот-вот прозвенит звонок и на пороге появится Витечка.

В дверь позвонили, когда она положила начинку в последний блинчик, она испекла их целую гору. Витечка любил блинчики с мясом, но они ему редко перепадали с тех пор, как Анна стала работать на звероферме.

Громкая трель звонка ударила по напряженным нервам. Анна замерла, потом кинулась открывать. В голове мелькнуло — еще вчера она бы с досадой подумала: почему он не откроет своим ключом? Но после разговора с Сухининым ей пришла совсем другая мысль — муж хотел, чтобы она оказалась дома, он надеялся, что она здесь.

Один поворот ключа — дверь распахнута. На пороге стоял он.

— Ты дома! Ты вернулась! — Он раскинул руки, готовый обнять ее.

Анна колебалась всего секунду, потом сделала шаг навстречу. Он тоже сделал свой шаг. Они столкнулись на пороге. Засмеялись. Анна почувствовала знакомый запах крема для бритья. Она давно не покупала его, но знала, что он продолжает покупать тот, который она в самом начале выбрала для него. С запахом ромашки, для чувствительной кожи. Она отступила в комнату, чтобы закрыть дверь. Витечка не разнимал руки, словно боялся, что жена ускользнет.

— Я так ждал, так ждал. — Он качал головой. — Я думал, что мне придется всю жизнь ждать, когда ты вернешься. Я приготовил тебе такой подарок…

— Но это ты приехал… — сказала она. — Ты вернулся…

— А ты уехала первая, — не отступал он. — Тебя не было так долго, Анна. Так…

— Раздевайся, — сказала она, пытаясь выйти из его объятий.

— Нет, подожди. Дай мне… почувствовать тебя… Я так давно хотел…

Она стояла молча, тихо, не шевелясь. Анна чувствовала, как от него идет тепло, входит в нее, она расслабляется.

— Анна, я привез тебе подарок, — тихо сказал Витечка.

— Правда? — так же тихо спросил Анна.

— Да. Только не говори сразу «нет», когда узнаешь, что это, ладно?

Она усмехнулась:

— Мне известно, что ты…

— Известно? — Он не дал ей договорить. — Неужели Светлана Петровна тебе рассказала?

Анна увидела, как Витечка побледнел. Потом порозовел.

— Светлана Петровна? — удивилась Анна. — А что она… — Неужели ее мать знает? Она ничем не выдала себя, даже не намекнула. — А… что должна была… или могла рассказать мне мама? — спросила Анна настороженно.

— Ты же говоришь, что тебе известно…

— То, что я имею в виду, подарком назвать трудно, — бросила Анна.

Она попыталась нахмуриться, как хмурилась и возмущалась, догадавшись о том, что сделал Витечка. Но после разговора с Сухининым в мозгах что-то повернулось. Поступок мужа она увидела в ином свете. Теперь, глядя на его счастливое лицо, Анна не могла заставить свое лицо быть хмурым и подозрительным.

Как давно она не видела Витечку таким, как сейчас. Перед ней стоял человек, у которого есть причина радоваться. Она знала его. Понимала, что если бы он совершил то, в чем она его заподозрила, у него было бы другое лицо.

— Ты прекрасно выглядишь, Витечка, — похвалила Анна.

Он часто-часто заморгал, неотрывно глядя на жену.

— Правда? Я тебе нравлюсь?

— Да. Мне нравится, когда ты доволен чем-то. — Она улыбнулась.

— Я рад, что вижу тебя… так близко. — Он засмеялся.

— Спасибо, — сказала она. — Ты говорил о подарке, — напомнила она ему и слегка отстранилась.

Витечка молча достал бумажник, вынул из него пластиковую карту и протянул ей.

— Что это? — спросила Анна, не решаясь принять.

— Вот. Это тебе. И твоим прекрасным голубым шиншиллам.

Еще несколько дней назад Анна ехидным топом напомнила бы ему, что он говорил о шиншиллах. Спросила бы: разве не они испортили ему жизнь? Разве не их он не может терпеть? Но слова Сухинина о том, что нет смысла вспоминать о неприятностях, если они произошли полгода назад, поразили ее, удивили. Она помнит свой вопрос: «Потому что будут новые?» «Нет, — сказал он, — потому что прошлое — в прошлом».

Анна взяла карту, молча покрутила ее. Она понимала, что на карточке деньги. Но до сих пор никогда не держала се.

— Объясни, — попросила она.

— Тебе объяснить все… или только то, что касается карты? — спросил Витечка осторожно.

— Все, — повторила она.

— Тогда… тогда давай сядем.

— Куда? — спросила Анна, чувствуя, как странно замирает сердце. Оно останавливается, потом пускается вприпрыжку.

— За стол, — сказал он. — Я привез очень хорошее вино. Достанешь бокалы?

Витечка вынул из сумки коробку вина.

— Это французское. Чтобы объяснить все, что я должен, без него никак не обойтись.

— На трезвую голову трудно? — не смогла отказать себе в ехидном замечании Анна.

— Нет, — просто сказал муж. — Это вино — тоже часть объяснения.

Анна достала из серванта два хрустальных бокала. Посмотрела на свет, они были безупречно чистые. Хорошо потрудилась над всем своим хозяйством, как будто чувствовала, что бокалы пригодятся. Анна вымыла их со специальным средством для чистки стекла и хрусталя.

Витечка открыл вино и налил в бокалы.

— Сперва попробуем, — предложил он.

Они отпили, вино было сухое, красное.

— Так вот я начну с самого начала…

Анна слушала о Никите, о своей матери, о Дарзике… И удивлялась. Она жила своей жизнью и ничего не знала о его жизни. А Витечка, оказывается, думал о том, как сделать так, чтобы она получила то, что хочет.

Анна почувствовала, как глухо стучит сердце.

— Тебе понравилось? — спросил он.

— Вино? Очень.

— Нет, то, что я рассказал.

Она усмехнулась:

— В общем, да. Почти все.

— А почему «почти»?

— Я сама себе не понравилась, Витечка, — призналась она.

Он молча смотрел на нее.

— Но тебе не надо нравиться самой себе, Анна. Ты нравишься мне.

Она улыбнулась.

— Я себе нравилась, — говорила она. — До тех пор, пока один человек не открыл мне глаза.

— Кто он? Я с ним разберусь! — Витечка подскочил.

— Не надо с ним разбираться, — остановила его Анна, взяв его за руку. — Он открыл мне глаза на тебя.

— Да кто он такой? Откуда он меня знает?

— Он знает мужчин. Он знает женщин. То, чего они не знают сами о себе и друг о друге.

Анна рассказала ему о встрече с Сухининым.

— Понимаешь, — сказал Витечка, — дело не в нем, а в тебе. Он сказал то, что ты готова была услышать, Анна.

Она недоверчиво смотрела на мужа.

— Ты… ты… такой умный?

— А разве ты вышла бы замуж за глупого? — спросил он, улыбаясь. — Еще я очень удачливый. — Он указал на карточку. — Ты спроси, сколько здесь.

— Сколько? — повторила Анна.

Он назвал сумму. Серые глаза изумленно округлились.

— Но в бумаге, которую я нашла между тетрадей… другая сумма.

— Каких тетрадей? — Витечка вскинул голову.

— Бабушкиных. Вместо тетради номер девять лежал документ, из которого я узнала, что тебе принадлежит…

— Господи! Анна! Ты нашла ее! — Витечка наклонился и поцеловал жену в щеку. — Я собирался перерыть весь дом. Так вот откуда ты узнала? — Он замер. — И ты… Представляю себе, что ты подумала. Анна, ты… любишь меня. Точно!

Она открыла рот.

— Не говори ничего. Если бы не любила, ты бы вышвырнула меня из своей жизни после того, что нашла.

Анна наклонила голову набок.

— Конечно, люблю. Ты такой… талантливый. Такой решительный. Ты…

Витечка открыл рот не веря своим ушам. Все эти слова произносит его жена? Анна?

Он обнял ее. Она не противилась, потом сама обхватила его за шею и прижалась лицом к шершавой щеке. От Витечки пахло вином. Она накрыла его губы своими, он открыл рот и засмеялся.

— Почему ты смеешься? — спросила она.

— Я вспомнил про Дарзика.

Она захихикала.

— У него были такие теплые, бархатистые губы, как у тебя…


У них, оказывается, очень удобная постель, думала Анна. На ней так хорошо лежать с мужем, отдыхая…

Она привстала на локте.

— Значит, ты не будешь против, если все деньги я пущу на устройство фермы для голубых шиншилл? — спросила Анна.

— Нет, — сказал он. — Если не хватит, я готов вынуть деньги из дела.

— Нет, — сказала она. — Я подумала вот о чем. — Она вздохнула. — Может быть, напротив, я обойдусь меньшей суммой, а остаток ты вложишь в дело. Если оно так хорошо идет.

Витечка засмеялся:

— Я готов.

Она наклонилась и поцеловала его.

— Слушай, Витечка, — она сощурилась, — мне кажется, что в твоей продаже есть какая-то хитрость.

— Почему ты так решила?

— Потому что ты сказал — голубых шиншилл. Но если ты продал бабушкину тетрадь, то откуда мне знать, как их вывести?

Он усмехнулся:

— Неужели ты думаешь, что я ничего не оставил тебе?

— Так что ты оставил мне?

— Я переснял на ксероксе ту самую тетрадь. Качество отличное. Ты вырастишь потрясающих голубых шиншилл.

— Витечка, — Анна повалилась на подушки, — ты просто… просто…

— Не ищи слова, — остановил он ее. — Я знаю, я самый умный, самый лучший, самый хитрый. Я тот мужчина, которого любит замечательнейшая женщина.

— Послушай, ты не обратил внимания, какая сегодня луна? Растущая или стареющая? — со смехом спросила она.

— Сегодня самая лучшая луна. Полная. — Он целовал ее лицо.

— А я думала, растущая, — вздохнула Анна и опустила голову ему на грудь. Ее пальцы зарылись в светлых волосках на груди.

Витечка замер.

— Ты хочешь, чтобы…

— Помнишь, что говорил Данила? Семя, посаженное на растущую луну, хорошо развивается.

— Ох, Анна… Я рад, как я рад. — Анна видела над собой его лицо. Она знала, что сейчас будет…

Эпилог

— Дело давнее, — говорила Анна, гладя рукой пушистого голубого шиншилленка. — Скажи, почему все-таки ты не сказал, что вы задумали вместе с мамой?

— А ты разве согласилась бы продать бабушкину тетрадь?

— Нет. — Она покачала головой.

— Мы так и знали.

Анна хмыкнула, услышав это «мы».

— Мама всегда любила тебя… — Она хотела сказать «больше, чем я», но удержалась.

— Мы оба знали, что ты не сможешь жить без своих шиншилл. И сот теперь…

— Что — теперь?

— Они у тебя есть, твои шиншиллы.

— Да, и кое-что еще у меня есть. — Она погладила себя по животу, который скрывался под павлово-посадским платком. Она взяла с маленького подноса крупную изюминку, откусила половину, поднесла к губам шиншилленка. Он осторожно взял его у нее изо рта.

— Какая идиллия, — засмеялся Витечка.

— Созданная тобой, между прочим, — сказала Анна. — Послушай, мне звонил Сухинин. Он хочет отыграться. Предлагает приехать и сразиться в «Киллер».

— Ого, по-крупному, значит?

— Ты знаешь ее правила? — удивилась Анна.

— Конечно. Племянники научили.

— А они откуда знают?

— Спроси у них, мне не говорят. Но это их любимая игра, они обыгрывают всех приятелей. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что в правилах есть один момент — игра начинается с того, что ты кидаешь дротик в яблочко левой рукой, если ты правша, и правой, если левша.

— Они же оба левши, которых переучивали. — Анна засмеялась.

— Как и я, если ты помнишь. Это у нас в роду. Так что я твоего Сухинина положу на обе лопатки.

— Но так, чтобы он смог подняться, — засмеялась Анна. — Потому что он думает, не вложить ли свои деньги после окончания срока — я тебе рассказывала про его десять лет — в наше с тобой дело.

— В какое из них? — спросил Витечка. — В винное или в шиншилл?

— Но винное — твое.

— Твое тоже, потому что я отдаю тебе половину…

— А ты меня спросил?

— А ты спросила меня, когда сделала меня совладельцем шиншилльей фермы?

— Но это же справедливо, — заявила Анна.

— Как и то, что сделал я.

Она вздохнула, но больше не спорила.

— Он хочет взять домой шиншилленка, — сказала Анна. — Если он влюбится в него, то, может быть, захочет вложиться в звероферму.

— Ты отдашь ему этого?

— Нет, есть один, который подойдет ему больше. Самый крупный. Он хочет подарить его Лидии на свадьбу.

— Иди ко мне, — прошептал Витечка. — Я так по тебе соскучился. — Он раскрыл объятия. — Я знал, я верил, что ты вернешься ко мне. И ты вернулась.

Анна тихо засмеялась. Да, это правда. Она вернулась.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.


Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • Эпилог