КулЛиб электронная библиотека 

Я стройнее тебя! [Кит Рид] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Кит Рид Я стройнее тебя!

Посвящается Джону Риду, с огромной любовью

Глава 1

Оставаясь наедине с собой, ты можешь считать себя человеком особенным, но ведь ты такой же, как остальные: придурок, гоняющий туда-сюда вот это глупое тело. Понимаешь, оно же ничем не лучше автомобиля, взятого напрокат. Забудь все, что проповедует Преподобный Эрл. Твоя плоть никакой не храм; это тюрьма, в которой заперто все, что есть у тебя в голове. Тебе стоит поразмыслить над тем, кто ты такой и что делать со своей жизнью, но вместо этого ты заморачиваешься из-за тех частей тела, которые видят окружающие. Держи тело чистым и ухоженным, или за тобой придут. Твои волосы должны выглядеть безупречно. Одеваться ты должен безупречно. Накачать безупречные мышцы груди и живота! Имидж значит для тебя все. Ты растешь, впитывая в себя все это; если окажется, что ты чего-то не знал, тебе вдолбят это на уроках.

Близнецы Аберкромби носятся по Соединенным Штатам в поисках своей старшей сестры, Энни. Бетц Аберкромби и ее брат-близнец Дэнни на полной скорости несутся по шоссе Уотэвер[1] в «сатурне» Дэйва Бермана, поскольку именно у него есть машина. Кроме того, он в этом деле тоже заинтересован. Дэйв в некотором роде влюблен в Энни, а Бетц как будто влюблена в Дэйва. Бетц Аберкромби любит Дэйва Бермана, но ничего не может предпринять, пока они не отыщут Энни и не вытащат ее из того ужасного места. А потом она уговорит Энни отказаться от Дэйва, поцелует его, и для нее начнется настоящая жизнь. А Дэнни? Он любит старшую сестру ни капельки не меньше, чем ее любит Бетц, но он влюблен еще и в свою мечту. Пока они не найдут ее, осуществление всех их мечтаний придется отложить.

Энни, хм, «попала в беду», поэтому предки куда-то ее отправили. Энни изо всех сил старалась держать свое положение в секрете, но как только оно стало заметно, родители так и набросились на нее. Мама и папа беспрестанно повторяли: «Только подумайте, какой позор!» И теперь Энни сидит взаперти в одном засекреченном месте, вроде монастыря, которое еще предстоит найти. Это такое… ну, такое заведение для девушек, которые вышли за рамки допустимого, то есть, если бы Энни и дальше жила, как живет, то она могла бы просто дойти до границы цивилизованного мира и пересечь ее, как будто средневековое судно, уплывающее за край карты. На следующий день после того, как ее забрали из дома, папа все твердил: «Это для ее же пользы», — но мама плакала.

Теперь она в руках Преданных Сестер, а близнецы собираются помочь ей бежать.

Преданных Сестер нельзя считать в полном смысле слова монахинями, пусть они и одеваются очень похоже (чтобы, как считают близнецы, обратить на себя внимание). Сестры считают, что их дело важнее, чем религия. Если, конечно, оно само не является религией. Трудно в этом разобраться. ПС расхаживают в коричневых облачениях, как у монашек, один их вид может напугать до смерти; их фотографии есть в любом школьном учебнике по валеологии. Преданные сестры шагают прямо на тебя со страниц многочисленных книжек, как армия Годзилл, чтобы привести тебя в порядок. И это еще не самое плохое. Огромные, неумолимые Преданные Сестры сверлят тебя недобрым взглядом с предостерегающих плакатов, развешенных во всех ресторанах быстрого питания и кафе, где бывает молодежь. Это на всякий случай, а то вдруг ты забудешься и начнешь баловаться. Такие плакаты висят на колоннах в каждом зале игровых автоматов, в каждом кинотеатре, в каждом торгово-развлекательном центре, куда ходят подростки вроде Аберкромби. Наводящие ужас ПС позируют фотографу на фоне какого-то средневекового сооружения, которое тоже выглядит угрожающе: как замок чудовища, затаилось оно на высоком холме, а над монастырем парят черные птицы, то ли стервятники, то ли кто еще.

На случай, если до тебя все-таки не доходит, имеется пояснительная надпись: «Твое тело — храм. Если ты не умеешь хранить его святость, мы сделаем это за тебя».

Никто не знает, что в таких местах делают с людьми Преданные Сестры, но всем известно, что люди возвращаются оттуда другими. Близнецы слышали много легенд об этом. Первым делом у тебя отбирают сотовый телефон и уничтожают все, что было на жестком диске, все подчистую, до последнего килобайта. Тебя запирают в такой маленькой комнатушке, без Интернета и телевизора, выдирают сережки из ушей и из других мест и лазером выводят твои татуировки, все до последней. У тебя забирают все то, что делало тебя узнаваемым в этом мире. Тебя никуда не выпускают! Заветная мечта ПС, их святая цель состоит в том, чтобы придать тебе правильную форму и поместить тебя в подобающее место. Эти громадные женщины в странных одеяниях надзирают за порядком в своих владениях, вооруженные портновским сантиметром, который они носят на талии, и привязанным к нему жутким штангенциркулем, и да поможет вам бог… Никто не знает, что именно там происходит, но все понимают: такая судьба хуже смерти.

Бедная Энни сейчас именно в таком заведении, ее уже неделю нет дома, и близнецы только сегодня узнали, где она.

Даже в самых страшных фантазиях они не представляли, что их добрые мама и папа могут так поступить… но именно так и случилось.


Энни «попала в беду», и родители среди ночи куда-то отправили ее. Она не успела даже попрощаться. Вот так все и произошло! Еще накануне близнецы сидели на клетчатом диване в гостиной и смотрели телевизор, а с ними была их старушка Энни в своем пушистом просторном, просто безразмерном свитере, под которым можно скрыть все, что угодно, а на следующее утро она пропала. Бетц и Энни всю жизнь спали в одной комнате — в розовой спальне с мамиными ситцевыми занавесками в цветочек и с зеркалом во всю стену, так что Бетц отлично знала, что происходит с ее старшей сестрой. Но предки об этом молчат, а если и говорят что-то, то избегают смотреть в глаза. Бетц об этом знала, а Дэнни, пока она ему не сообщила, даже не догадывался. О таких вещах парни всегда узнают последними. А когда старики случайно заметили, в каком положении находится Энни, в ту же минуту набрали номер, начинающийся на 900[2]. Посреди ночи за сестрой приехал черный фургон, и ее увезли.

На следующее утро Бетц проснулась в розовой спальне и услышала ничем не нарушаемую тишину. «Ночью что-то произошло», — подумала она в полусне. Что-то случилось. Она села в кровати.

— Энни?

Энни нигде не было. Судя по ее кровати, этой ночью она не ложилась, и все ее вещи исчезли. Остался только ее мобильник. В сердце Бетц мгновенно проснулась ревность, и она подумала о Дэйве Бермане. Не убежала ли Энни вместе с ним? Дрожа, она набрала номер Дэйва на телефоне Энни и, когда он ответил, затаила дыхание. Не у него. Не спрашивайте как, но она уже знала. Энни там не было. Он пробормотал:

— Говори быстрее, экономь денежки.

Было слышно, как мама Дэйва ворчит где-то поблизости и что он, как всегда в воскресенье утром, смотрит мультики по своему карманному телевизору.

— Алло? — прозвучало на другом конце провода. — Алло?

Бетц обзвонила всех друзей Энни. Джанет. Лори. Нелл. Она пошла в комнату Дэнни.

— Вставай. С Энни беда.

— Отвали, сегодня же суббота!

— Дэнни, она пропала!

— Глупость какая!

— Ее нет, Дэнни. И все ее вещи исчезли.

Брат резко сел в постели, словно внутри сработала пружина:

— Не может быть!

— Может, Дэнни. Ее нет.

— Она здесь. — Парень сонно постукивал себя по голове костяшками пальцев.

— Сомневаюсь. Я позвонила всем, кто был у нее на быстром наборе, но никто ничего не знает.

— Она оставила свой телефон?

— Вот именно. Смотри.

— Какой ужас!

— Мне страшно.

— Может, она прячется, а?

— Надеюсь. Пошли!

Напрасно они тратили время, заглядывая в разные дурацкие места и пытаясь обмануть себя, внушить себе, что это просто глупый розыгрыш; это была вовсе не шутка. Ее не было ни за дверью, ни в стенном шкафу, ни на чердаке. Энни пропала по-настоящему, а когда они проверили ее шкафчики и комод из кедрового дерева, оказалось, что там ее вещей тоже нет. Когда ребята спустились, разволновались уже не на шутку, и с криком влетели на кухню, предки только улыбались, глядя в тарелки с кашей быстрого приготовления, как будто все было в порядке.

— Мама, папа, Энни пропала!

— Ее похитили! Мама!

— Мама, папа, вызывайте 911!

Мама улыбнулась и покачала головой, будто говоря: «Вот они, нынешние дети», — а папа снова стал читать утреннюю газету, делая вид, что не замечает их.

Вот этим родителям, с которыми ты вырос, ты доверяешь, поскольку в круг их служебных обязанностей входит любовь к тебе и забота о тебе, но кто знает? Кто на самом деле вообще может знать? Энни нигде нет, а предки при этом ведут себя так, как будто это субботнее утро было самым что ни на есть обыкновенным. В солнечных лучах заблестела наметившаяся у папы на макушке лысина и стали заметны мамины веснушки, все до единой.

Бетц произнесла:

— Мама, папа, скажите же что-нибудь!

Все та же знакомая кухня: ярко освещенный потолок, чистые полочки так и блестят. На столе стоит завтрак, и все как всегда. Апельсиновый сок и молоко в бумажных стаканчиках, витамины и диетические батончики — все на своих местах, а чтобы все держали себя в хорошей форме, около запасного выхода на полу, выложенном симпатичной плиткой, поставлены кроссовки для всей семьи. И одной пары не хватает. Дэнни хлопнул отца по руке.

— Ты ничего не собираешься сказать?

— И тебе тоже доброе утро.

— Где она?

— Где кроссовки, мама, куда делись ее кроссовки?

Предки преспокойно уплетали оладьи с отрубями и изюмом, будто не понимали, о чем речь.

Бетц опустилась на стул рядом с папой.

— Да ты чего, папа! В таких случаях звонят 911.

— Не нужно.

— Ее похитили. Произошло противоправное вторжение в дом, а может, что и похуже!

— Не делай поспешных выводов, дорогая.

— Ну кто-то же ее забрал?

И тут мама сказала нечто абсолютно невероятное; может, у нее и дрожал голос, когда она это сказала, но Бетц все равно ничего не замечала от злости.

— Мы знаем.

А папа — их отец, с которым они всю жизнь были вместе! — папа захлопал голубыми, как у Энни, такими же огромными, красивыми и кроткими глазами, и повторил мамины слова, как нечто само собой разумеющееся.

— Знаем, милая.

— Так вы знаете?!

Вот с этими людьми ты живешь, доверяешь им, поскольку верить им входит в твои обязанности, и как раз тогда, когда ты решаешь, что все идет как надо, они вдруг выкидывают такие штуки. Мама сказала:

— Это для ее же блага, милая.

— Что именно? — Бетц так сильно хлопнула ладонью по столу, что подскочили мисочки. Обезжиренное молоко расплескалось по столу, оставляя кляксы. — Что вы с ней сделали?

— Не беспокойтесь, — сказал папа. — Она в хороших руках.

Дэнни бросил на него жесткий, тяжелый взгляд.

— Это в чьих же?

Мама не ответила. Глаза ее были светлы, в них читались пустота и грусть.

— У нас не было выбора.

Дэнни вцепился пальцами маме в запястье, так что она вскрикнула.

— И что вы сделали?

На этот вопрос она тоже не стала отвечать. Только добавила тем же унылым тоном, будто пытаясь успокоить:

— Не волнуйтесь, с ней все в порядке.

— Что, мама? Что?

Наступила неприятная тишина. Наконец папа откашлялся.

— Ладно. Она уехала.

— Уехала!

Мамин голос немного дрогнул.

— Нельзя же ей было оставаться в том состоянии, в котором она находилась.

— А она нам нравилась и такой.

Папа бросил сердитый взгляд.

— Бетци, у вашей сестры были большие неприятности.

Мама вздохнула, как девчонка.

— Что бы случилось, если бы люди об этом узнали?

— О чем узнали?

— О ее затруднении. — Мама многозначительно глянула на Бетц. — Ты же понимаешь.

Папа сказал:

— Только ради всего святого, не надо об этом кричать на всех углах. Если кто-нибудь спросит, то скажите, что она уехала по программе для старшеклассников за границу.

— Или что она в спортивном лагере.

— Во Франции.

— Да, вот именно. Во Франции.

Дэнни покраснел и сорвался.

— Что за дерьмо!

Мама сказала:

— Следи за выражениями!

Папа сказал:

— Еще одно слово…

— Да пошли вы к черту!

— Довольно! Идите в свою комнату!

Конечно, они туда не пошли. Они направились в развлекательный центр. Сначала в развлекательный центр, а в воскресенье — в кино, и там смотрели один фильм за другим, с самого первого и до полуночи, потому что все выходные в доме царило молчание, которое родители не собирались нарушать. Видя, что вернулись близнецы, мама и папа уходили в дальние комнаты, поскольку, как спокойно пояснила мама, все эти разговоры кончаются вопросами и криком, а они это больше терпеть не намерены.

В понедельник Дэнни и Бетц пошли в школу, а сразу после уроков вернулись домой, потому что с Энни что-то случилось, и пока они не выяснят, что, им просто тяжело будет смотреть в глаза друзьям.

Бетц избегала даже Дэйва Бермана, его красивых глаз и обаятельной улыбки, а когда он наконец догнал ее после геометрии, она наплела ему какую-то ерунду. Франция. Господи, да неужто она и вправду сказала ему, что Энни уехала во Францию? Кажется, она говорила что-то про штат Нью-Йорк, и даже добавила, что поездка эта продлится всего одну неделю, но от волнения у нее в голове была полная неразбериха, поэтому она точно не помнила, что там нагородила. Каждый день они с Дэнни ходили в школу и обратно, и больше ничего не делали. Понурые, они болтались по дому, и им было стыдно и неловко, как будто Энни пропала вовсе не по вине родителей, а из-за них. Так они впустую потратили целую неделю, и за это время во всех коридорах, в каждом уголке кухни в доме Аберкромби успели накопиться целые горы вопросов, ответов на которые не было. Эти вопросы следовали за близнецами по пятам, росли, как комок шерсти в брюхе у зверя, пока не заполнили все комнаты.

Предки уклонялись от ответа. За грехи, которых они не называли или которые нельзя выразить словами, Энни отправили куда-то далеко, а почему, мама с папой не хотят говорить. И куда. Пока родители были на работе, близнецы порылись в их столах, просмотрели все содержимое их компьютеров, а вечером, за ужином, Бетц и Дэнни попытались выведать у предков правду, но мама молчала, а папа прятался за мрачной и непроницаемой ухмылкой.

В четверг Бетц прошептала:

— Это ужасно. Что будем делать?

Крутой братец Дэнни криво улыбался.

— Думаю, будем ее искать.

— И откуда начнем?

Дэнни глубоко вздохнул.

Бетц скорчила грустную гримасу.

— О чем и я.

У них установился отвратительный распорядок дня. Проснуться и волноваться. Потом школа. Вернуться домой, беспокоиться до тех пор, пока не наступит время ложиться спать. Лечь в кровать и опять переживать, пока наконец не уснешь.

Шесть дней. Целых шесть дней, а в итоге? Ничего. До сегодняшнего дня.

По пятницам уроки в старших классах заканчиваются рано, поскольку все идут на бодибилдинг или готовятся к конкурсу красоты. Бетц всегда прогуливала эти занятия, и днем, когда близнецы вернулись домой, они обнаружили в почтовом ящике какую-то измятую бумажку. Дэнни вытащил ее. Вначале они подумали, что это рекламное приложение к газете, но потом Бетц опустилась на колени, прямо на цементе, и расправила листок. Это была записка! Слова, торопливо начириканные поверх газетного текста, были несомненно написаны почерком Энни, но не было ни названия города, ни даты. Неизвестно, кто принес записку, но ее специально доставили в пятницу утром, чтобы близнецы нашли ее раньше, чем мама и папа вернутся с работы.

Бетц указала на листок.

— Смотри!

Все стало совершенно ясно. Они почувствовали себя настоящими дураками. Как это до них раньше не дошло!

«Меня держат у себя Преданные Сестры. Помогите».

Они обменялись взглядами, с помощью которых близнецы умеют понимать друг друга без слов.

— Пошли.


И теперь они едут в машине Дэйва Бермана, потому что Дэйв как бы влюблен в Энни, хотя они как бы только что расстались. Он готов на все, лишь бы вернуть ее. Бетц позвонила ему, и через минуту он уже был у них. Как только Бетц сообщила об их планах, он сказал, что присоединяется. Она объяснила, что у них нет машины. Он ответил, что повезет их на своей.

Всем известно, что его драндулет, бордовый «сатурн», просто груда металлолома, но лучше им все равно ничего не найти, да и что с того, что на таких машинах только старушки ездят на прогулку, если главное — выехать из этого дурацкого городишки?

Они, кажется, уже несколько часов в пути. Машина экономкласса, которую за ненадобностью отдала сыну миссис Берман, хлопает глушителем, и все похоже на старое кино, где за окном машины все время прокручивается один и тот же неоновый пейзаж, нарисованный на склеенном в кольцо холсте: бетонное здание, цветочные клумбы, асфальтированная автостоянка, и снова все по кругу. Дэйв разогнался до семидесяти миль. Двигаются они быстро, но Бетц уже начинает думать, что они стоят на месте. Вдоль дороги мелькают одни и те же строения: то ли они перескакивают с места на место, то ли просто вращаются, как странички в картотеке на кольцах: одни и те же забегаловки, торговые центры, бензозаправки, предприятия диетического питания, мотели с одинаковыми названиями, и среди всего этого светятся щиты с изречениями Преподобного Эрла, которому удалось взбудоражить всю страну с помощью своего знаменитого девиза:


СТРОЙНЕЕ ТЕБЯ[3]


У них нет карты, на которой было бы указано, куда ехать, но Дэйв до вечера гонит машину. Дэнни сидит рядом с водителем, нервно листает карту, выбирает дороги. Развалившись на заднем сиденье, Бетц разглядывает записку Энни. Где она сейчас? Кто такие Преданные Сестры, и существует ли только одна их община, или же на склонах холмов и в пещерах их огромной страны скрывается несметное множество обителей ПС?

Они должны спасти Энни, но откуда же им начать поиски?

Местность, которую они проезжают, лишена всякого рельефа; цементная лента шоссе с движением в четыре ряда положена на месте старой грунтовой дороги. Вся Америка покрыта густой сетью таких автобанов. Так просто проехать из одного места в другое по шестиполосному шоссе, что только местные, и то не все, а только самые большие любители своего района, смогут сказать, чем отличаются расположенные по соседству городки. Для тех, кто здесь живет, сегодня обычный субботний день: они выезжают на машине и опустошают свою пластиковую карту в магазинах «Маршалз», «Стейплз», «Спальня, ванна и прочее», поскольку в деловой Америке суббота почти всегда проходит одинаково: поход по магазинам, ужин в «Уэндиз» или «Бургер кинге», десерт в «Дэйри куин». Потом, в очереди на вечерний киносеанс в мультиплексе, ты берешь пакетик карамелек или попкорна, а если смотришь два фильма, то в перерыве покупаешь еще чего-нибудь поесть, и только позже вспоминаешь, что нужно следить за весом. У тебя отвисли щеки и появился двойной подбородок? Иди на липопрограмму! Твое тело уже не то, что прежде? Ну, всегда можно отправиться в спортивный зал.

В таких местах автострады высшего класса предназначены для езды, а второстепенные дороги вроде вот этой служат для того, чтобы заставить человека остановиться. Свернуть с дороги просто. Вернуться на нее — тоже. Огни светофоров зажигаются в строго определенные моменты, и за окном машины в чарующем ритме мелькают перекрестки, между которыми, будто знаки пунктуации, стоят щиты с изречениями Преподобного Эрла, светловолосого гуру правильной жизни, в которой все, стройные и красивые, будут пребывать в состоянии, именуемом Послежирием. Семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки идут передачи из Стеклянного собора, где выступает он или его последователи, и несметное число людей, вроде мамы близнецов, молятся ему и шлют деньги, как будто он и является ответом на их молитвы.

Мама… да, родив троих детей, мама стала стесняться своего веса, но ведь даже если бы она и не переживала, все равно, кто же захочет рисковать, ведь за такое можно заработать и штраф от Полиции стилей? Странно, что в этом мире, где все озабочены внешним видом и стремятся к красоте, у многих взрослых это совершенно не получается.

Для троих подростков, сидящих в «сатурне» Дэйва, это не имеет никакого значения, поскольку в их возрасте соответствовать требованиям общества, обладать фигурой, которую Преподобный обещает своим верным ученикам, можно безо всяких усилий. Посмотрите на Бетц, на ее сильные голые руки, на подтянутый плоский живот. В соответствии с модой между маечкой на бретельках и узкими джинсами с заниженной талией видна полоска голого тела. Под короткой маечкой — шелковая кожа, бросается в глаза хорошенькая маленькая сережка, сверкающая в пупке, над поясом джинсов заметна сногсшибательная татуировка. Такие ребята и девчонки относятся к своему телу как к чему-то само собой разумеющемуся — они просто живут, не задумываясь, что сейчас они тинейджеры, а когда-то и им придется состариться. Они проводят ладонями по своим стройным бедрам и имеют полное право вот так улыбаться, сверкая красивыми, ровными зубами. Любые недостатки, типа крючковатого носа, уже устранены. В их возрасте люди близки к совершенству.

Поколению их родителей приходится намного сложнее. О каком бы то ни было совершенстве можно забыть, после сорока лет жизнь превращается в сплошную оборону, и еще через несколько лет мама с папой не справятся, и тогда настанет их черед, кто-то придет их забрать, — что же, они в конце концов, это вполне заслужили.

Выходит, Энни они спровадили подальше, да? Чтоб им провалиться, им стоит быть поосторожнее, а то в недалеком будущем близнецы сдадут их в физкультурный лагерь или в высококлассный центр спа и диеты, где кормят овсянкой с изюмом и поят лимонным соком. Глупым взрослым приходится голодать, или бегать трусцой, или потеть и пыхтеть на абдоменайзере, тренируя мышцы живота, и даже после этого они все такие же толстые, но когда тебе столько лет, сколько близнецам, ты считаешь, что они, придурки, виноваты в этом сами. Так им и надо за то, что состарились. Для того чтобы остаться в пределах нормы, люди вроде мамы с папой стараются искупить свою вину, мучаются, сжигая лишние калории, занимаются «пауэр йогой»[4], или «пилатес»[5], или крутят педали на велотренажере, или проходят полный курс в клубе «Мощный трицепс», потому что везде им твердят, что после определенного возраста каждый должен либо голодать, либо заниматься физкультурой, либо и то, и другое. «Спасибо, но мне нельзя», «Мне совсем маленький кусочек», «Ой, ничего белого я не ем». Те, кто когда-то были молодыми, красивыми и спокойными, становятся зажатыми и пугливыми, потому что мало кто подхватывает болезнь, от которой худеешь; у большинства людей с каждым прожитым годом прибавляются лишние килограммы.

Да, они проповедуют красоту и умеренность, но Бетц знает, что мама с папой часто утаскивают в свою комнату что-нибудь съестное и сжирают тайком, пока никто не видит, а потом, все из себя благочестивые, с блестящими глазками, сидят за столом и испуганно спрашивают: «Ты что, собираешься все это съесть?» Понимаете, те, у кого начались проблемы с обменом веществ, то есть большинство из нас, постоянно думают о следующей трапезе, как алкоголики, которых преследует мысль об очередной бутылке. С греховным наслаждением мама и папа наедаются до отвала, а потом искупают это преступление в парилке или в спортзале, а когда уже ничего не помогает, они обращаются к Преподобному Эрлу.

Похудение стало новой религией, но не для семнадцатилетнего красавца Дэйва, не для гибкого и крепкого Дэнни и, само собой, не для Бетц.

А Энни?

Это уже совсем другая история.

Глава 2

Как можно дойти до состояния, в котором оказалась Энни?

Это происходит постепенно. Это складывается годами, с тех пор когда тебе исполнилось четырнадцать, отчасти из-за твоего тела, со всеми сложными процессами, происходящими в нем, которые ты и сама не всегда понимаешь; а еще это связано с сексом. Ну да, вначале ты обычная девчонка, пока не начнешь тайком делать что-то не то, и вот так ты попадаешь в беду. Попадаешь в беду, и посмотри, во что ты превратилась!

Вот так все начинается. Тебе исполняется четырнадцать, и ты вроде бы влюблена в одного парня из твоего класса. Ты просто симпатичная девчонка, волосы у тебя так себе, но фигурка ничего и ты влюблена. Ты ходишь, сладко вздыхаешь и не задумываешься о том, как бьется твое сердце, пока не случается что-то такое… один из неожиданных «глюков» в программе, которая должна была стать твоей замечательной жизнью. Вдруг все становится так сложно.

Как-то случайно ты начинаешь получать плохие оценки, или учителя, которые к тебе хорошо относились, орут на тебя, или девчонки, которых ты считала своими подругами, смеются у тебя за спиной, или у твоих стариков вдруг начинаются заскоки — ты слышишь, как они ссорятся по ночам. Ты думаешь, что у тебя все отлично, а потом… Ты любишь этого красивого парня, а он тебя отшивает, или на физкультуре ты падаешь с верхнего ряда трибун, ломаешь запястье и должна расхаживать с наложенной шиной. Еще на днях дела у тебя были в порядке, как у всех остальных, а потом вдруг до тебя доходит — ни с того ни с сего! — что жизнь опаснее, чем тебе казалось. Ты такая ранимая, черт возьми! Ты считала, что ты — это ты, а значит, особенный человек, но это не так. Ты ничуть не особенная. Тебя легко можно заменить. С тобой может случиться все, что угодно. Что угодно.

Вот так на тебя обрушивается тяжесть целой вселенной: оспа, крушение поездов или исчезновение самолетов, войны или террористы-самоубийцы, всякая гадость после атомного взрыва, выбирай на вкус, — все это имеет отношение и к тебе! Девочку из твоего класса похищают прямо из кровати, из собственного дома, и подозревают в этом ее родителей, до тех пор пока не поймают парня из дома по соседству, и все это происходит в твоем квартале, но о том, что она пропала, ты читаешь в Интернете, а о том, что ее тело наконец нашли, узнаешь из выпуска новостей. Или ты застаешь предков врасплох за беседой: идеальная мама и идеальный папа обсуждают, кто куда переедет после развода. Или ты смотришь по телевизору программу о медицине, а потом каждое утро, едва проснувшись, ощупываешь подмышки — не появились ли шишки, или кашляешь на зеркало, потому что первым признаком некоторых заболеваний является мокрота с кровью. Какого только дерьма не случается. И тут до тебя внезапно доходит. До тебя доходит, что любая гадость имеет отношение к тебе!

Нет ничего прочного и надежного.

Раньше ты совершенно об этом не задумывалась, но теперь ты заморачиваешься из-за ритма собственного дыхания и спотыкающегося пульса. Раньше твое сердце целыми днями стучало и стучало, и ты не обращала на это внимания. Ты почти не слышала его ударов. Теперь только это ты и слышишь. Ты не можешь его остановить, ты не в состоянии им управлять. Его нельзя даже заставить стучать равномерно, как у обычных людей. Стук раздается так громко, что невыносимо находиться в комнате, где его слышно, а выхода у тебя нет. Ты не контролируешь собственную жизнь!

Внутри твоего черепа все ободрано, остались голые стенки, и всю мебель перевернули и расколотили на кусочки. Там почти пусто. Ты смотришь в зеркало на свое голое тело, огромное, розовое и омерзительное, и думаешь: «Вот этим я могу распоряжаться».

Когда и ты, и все вокруг уже собой не владеют[6], у тебя все-таки есть выход. Ты думаешь о своем теле: «По крайней мере вот это принадлежит мне».

Это твой секрет. Твой секрет, который ты лелеешь, потому что наткнулась на что-то, всецело принадлежащее тебе. Потрудись побольше, и через некоторое время получишь как раз то, чего хотела.

Ты гений, ты скульптор, ты доводишь до совершенства то единственное, что тебе дано изменить.

Из-за этого ты начинаешь лгать, но лгать красиво и очаровательно. Во всех остальных делах ты небрежна и беззаботна, но вот этой частью себя распоряжаешься только ты. Ты вся захвачена своим делом. Дисциплиной. Какая ты сильная, как дотошно ты стремишься к своей особой, секретной цели. Это трудно, но через какое-то время твое тело слушается тебя, как дрессированный гепард, выполняющий твои требования. Оно изменяется, стремясь соответствовать твоему эталону, ведь ты встаешь до рассвета и выходишь на пробежку, потому что изменения уже происходят, а ты хочешь, чтобы они происходили побыстрее. Ты ощущаешь огромную силу, и что же здесь самое лучшее?

Ты держишь это в секрете. Ты делаешь все это так, чтобы никто ничего не заподозрил. Ты пользуешься этим, чтобы свести счеты с теми, кого ненавидишь. Ну и что, если мама и папа выйдут из себя, когда узнают. А кто сказал, что им надо об этом знать? Ты можешь быть с ними в одной комнате, а они никогда и не догадаются, но для того чтобы это получалось постоянно, изо дня в день, тебе нужно быть начеку. Бегай на рассвете и поздно вечером, когда вся семья спит, это поможет оставаться в хорошей форме. Скрой себя одеждой. Когда рядом родители, надевай несколько вещей, одну на другую, чтобы они ничего не заметили, и улыбайся им так, как будто никаких секретов у тебя нет. Не открывай тайны никому, даже своему новому парню. Пусть они все думают, что ты, как и все в наше время, поддерживаешь форму, а на самом-то деле ты приводишь в порядок свое огромное, обрюзгшее, омерзительное тело. Тебе нужно подчинить его своей власти! Если у тебя получится, то ты сможешь и все остальное. Два года голодания, тренировок, чтобы сжечь то, что ты все же съедаешь, и ты превращаешься в отлично отрегулированную машину. Еще годик, и к семнадцати ты будешь питаться одной водой и воздухом!

Ты кайфуешь, думая об этой перспективе, но… не теряй бдительности.

Следи за тем, что говоришь во время еды, тщательно выбирай одежду, думай о том, как ведешь себя за столом, иначе они узнают. Будь особенно осторожна за ужином, когда все собираются вместе. Если они нахмурятся, глядя на твою полную тарелку, то передвигай еду с места на место. Когда мама недовольно прищуривается, пока ты разрезаешь отбивную на маленькие кусочки и прячешь их под листьями салата, отвлеки их, чтобы они не догадались.

— Извини, я по пути домой съела гамбургер и выпила коктейль.

— Это же мое любимое! Обещаю, я все съем, только попозже.

— Сиди спокойно, мама, я уберу со стола.

Твоя младшая сестра смотрит, как ты соскребаешь с тарелки еду в ведро с отходами и спрашивает: «Ты не…?», и ты отвечаешь: «Ничего подобного, Бетц. Только не я. Нет-нет».

Если им покажется, что происходит что-то особенное, и они начнут задавать вопросы, то скажи, что у кого-то был день рождения и он принес на ланч шоколадный торт, или соври, что по дороге домой из школы съела «Биг-Мак» или выпила лишний «Фраппучино»; ну а если они останутся за столом и будут тебя заставлять? Съешь ровно столько, чтобы их успокоить, шумно все проглоти, вытри губы: «Ням-ням!», ну а потом — ты же знаешь, как поступать. То, что ты делаешь с собственным телом, ты держишь в тайне. А после ужина ты выходишь из дома и, как анаконда, обвиваешься вокруг своего славного парня Дэйва, и то, что вы с ним вместе делаете, тоже секрет.

Некоторое время все происходит как раз так, как тебе бы хотелось.

Конечно, тебе нужна новая, просторная одежда, которая скроет от посторонних глаз изменения твоего тела. Для этого годятся большие свитера и комбинезоны, широкие штаны, как у художников, — никто не должен видеть, что происходит, а если появятся вопросы, скажешь маме, что у тебя такой стиль. Каждый вечер ты изучаешь свое отражение в зеркале, наблюдаешь за своим телом. «Жир», — думаешь ты. Какая ты громадная, неприлично жирная. Жирная, жирная, жирная, и это омерзительно, и в какой-то момент ты думаешь: «Так больше продолжаться не может, я так больше жить не могу! Что мне делать?» А общество всегда смотрит на это строго, выковывая фигуры таких подростков, как ты, Энни Аберкромби, создавая безупречные формы.

Слушайте, ведь все подружки Энни хотят быть идеальными, правда! А кому не хотелось бы в этом непростом, таящем в себе столько опасностей мире быть самим совершенством? Катастрофы одна за другой, похищения людей, ужасные болезни — проблем хватает.

Давайте ставить перед собой цели, которых (как нам кажется) мы в состоянии достичь.

Девочки вроде Энни Аберкромби вырастают стройными и хорошенькими, а все небольшие недостатки подправит хирург. Конечно, если у них нет лишнего веса, — но в этом случае они могут отправиться на базу клиники «Слендерелла»[7], где работают группы поддержки, а в качестве вознаграждения за успехи, помимо прочего, дают бикини с блестками и бриллиантовые сережки для пупка. А если ничего не помогает, есть еще ПС. В наши дни все так просто! Истина часто оказывается некрасивой, но красота без сомнений истинна, и вполне можно сделать все население страны прекрасным, для этого только нужно взяться за них, пока они еще совсем молодые.

К несчастью, тело бедняжки Энни стремится к эталону, который не соответствует принятым в стране нормам. Через два года упорного труда она наконец достигла своей цели. Довольно долго ей удавалось прятать свою тайну под просторными свитерами, которые она носила даже в жаркую погоду, под непробиваемым слоем многочисленных ярких одежек с начесом, но когда девочка вроде Энни Аберкромби наконец добивается своего, она становится позором для своей семьи, и скрывать это более невозможно.

В конце концов твое состояние уже нельзя не заметить.

В конце концов они все узнают.

Вы хотите знать, как это происходит?

Случайно. Если, конечно, ты не становишься с каждым днем все неосторожней, как те маньяки-убийцы, которые как будто нарочно делают все, чтобы попасться. Однажды утром ты возвращаешься с пробежки поздно, когда родители уже встали. Папа сидит на кухне, и на этот раз он видит тебя в маечке на бретельках и в шортах. Ты торопливо проносишься мимо него, но успеваешь заметить, как он искоса смотрит на тебя оценивающим взглядом. Он выбрасывает руку в твою сторону: «Эй, минуточку!»

Ты кричишь через плечо: «Потом», — а когда спускаешься в огромном свитере, который считаешь своим старым преданным другом, он не осмеливается ничего спросить, а только косо смотрит на тебя.

В тот же вечер мама застает тебя на кухне, когда ты сгребаешь в раковину содержимое своей тарелки.

— Ты сыта?

Ты врешь:

— Я вот-вот лопну. Прости, но по пути из школы я съела еще один «Биг-Мак» и «Мак-Фларри».

Она пожимает плечами и тихо уходит, но по придирчивым взглядам, которые она искоса на тебя бросает, ясно, что она стала за тобой приглядывать. От этого тебе становится еще интереснее: ты знаешь, что они за тобой следят. Рано или поздно ты забудешь запереть дверь в ванную. Неужели ты втайне гордишься собой и надеешься, что кто-нибудь оценит твои успехи, или стыдишься, потому что получилось еще не совсем то, к чему ты стремилась? Господи, ты так стараешься и все равно толстеешь. Ты выглядишь такой жирной! Мама видит тебя, когда ты выходишь из душа, и разевает рот. Ты хочешь пробежать мимо, но она хватает тебя за локоть и резко останавливает.

— О боже, Энни. Это не то, о чем я подумала? — и не твоя вина, что она так выпучила глаза.

Привет, мама. Сильно потрясена? С этим можно справиться. Не бойся. Разыграй из себя дурочку.

— Что, мама? О чем именно ты подумала?

У тебя все хорошо, все обойдется, но от твоей мамы так просто не отделаешься, — сегодня это уже не выйдет. Она ухватила тебя за руку и глазеет на тебя, на твое изменившееся тело.

— Энни, ты не становишься немножко…

— Нет, мама. А теперь пусти-ка меня!

— Милая, — она явно пытается говорить ласково, но в голосе ее слышится потрясение, — как ты могла?

Ты притворяешься, что не понимаешь.

— Как я могла что?

— Как ты могла позволить себе дойти до такого?

— Ни до чего такого я не доходила. Я такая же, как всегда.

— Посмотри на себя! Посмотри, на кого ты похожа!

Закройся полотенцем. Отпирайся любыми способами. Ну что ж, да, ты в определенном состоянии. Это круто! Опусти плечи и постарайся отпихнуть ее с дороги.

— Все в порядке, мама.

— Ах, милая, — потом она вопит: — Ральф!

Она отводит тебя в спальню, кладет тебе руки на плечи и поворачивает тебя лицом к зеркалу.

— Только взгляни!

Фу, думаешь ты. В ярком свете твои длинные бедра так и блестят, и твое обрюзгшее розовое пузо похоже на рекламный дирижабль. ЖИРНАЯ. Я тучная. Безобразно. Толстуха!

— Прости меня. — Ты начинаешь плакать. — Мне так стыдно, мама.

Но она не собирается прощать тебя. Ты порочишь семью. По телевизору показывают документальные передачи о таких, как ты. Нужно было смыться, как только она позвала папу. Когда он пришел, ты уже надела свой просторный махровый халат, а мама начала причитать:

— Что же нам делать?!

Он отвечает так быстро, как будто все уже решено:

— Конечно, мы этим займемся. Выкрутимся как-нибудь.

— Что ты имеешь в виду?

Он качает головой и цокает языком.

— Знаешь, для таких девочек, как ты, есть специальные заведения.

Ты вдруг говоришь тоненьким голоском, потому что изо всех сил стараешься сохранять спокойствие.

— Я справлюсь сама, дома, ладно? Мама? Папа?

Она молчит. Он молчит. Ты до смерти напугана. Наконец мама вскрикивает:

— Доченька, как же ты могла такое с собой сделать?

Она подразумевает: «Как ты могла сделать такое с нами?»

И хуже всего то, что ты читаешь у них на лицах стыд! Прямо при тебе они обсуждают, как бы все скрыть, как будто ты — старая кость, которую надо захоронить, ты — само воплощение их позора. Такое надо поскорее замести под ковер. Спрятать ото всех, убрать подальше из дома. Срочно отправить подальше, пока никто не узнал. Если пойдут разговоры, то наша дочка пропала, да и мы тоже. Папа вовсю работает пальцами. Он вводит в карманный компьютер телефонные номера, а потом объявляет:

— У тебя большие проблемы, мисси, но не волнуйся. Мы подыщем место, куда ты сможешь поехать, пока все не пройдет. Если мы все сделаем правильно и быстро, то даже двойняшки ничего не заметят.

Теперь ты уже рыдаешь.

— Я сама. Я позабочусь о себе. Обещаю. Я все сделаю.

Мама предлагает:

— Почему бы нам просто не отправить ее за город, Ральф?

Папаша сердито смотрит на экран карманного компьютера.

— Я хочу получить гарантированный результат.

Ты пытаешься что-то пообещать, но так расплакалась, что вместо слов раздается нечленораздельное «бууаа».

Мама втайне на твоей стороне. Она шепчет:

— Ральф, пребывание в таком заведении стоит целое состояние.

Ты видишь, что он задумался.

— Что же, есть клиника для амбулаторных больных, и мы можем обратиться туда.

— Милая, я поеду с тобой, — восклицает мама, но ты наотрез отказываешься.

Когда ты находишь в себе силы говорить, ты киваешь и, глотая воздух, стараешься успокоить их обещаниями.

— Я смогу сделать все сама, мама, обещаю, — упрашиваешь ты. — У меня получится лучше, если мне позволят заняться этим.

Мама моргает слипшимися ресницами, с которых капают слезы. Как же, успокоилась она!

— Обещаешь?

— Обещаю.

В этот момент ты, наверное, даже сама веришь в свои слова. Ну и что с того, что ты не можешь заставить себя пойти в такое место, и проезжаешь мимо конторы, куда тебя записали на прием, а вместо этого проводишь день в кино. Кто же об этом узнает?

Мама старается подбодрить тебя:

— Я так тобой горжусь.

Ну да, конечно.

Папа говорит:

— Когда у тебя снова будет нормальная фигура, я куплю тебе машину.

Некоторое время они убеждены, что ты действительно лечишься. Потом папаша останавливает тебя в холле второго этажа. Ты видишь, как он критически оглядывает тебя с ног до головы. Тебя охватывает страх, потому что ты знаешь, что будет дальше. Господи, его глаза похожи на штангенциркуль!

— Ну что, Энни, время вышло.

— Еще только полночь.

Ты только что вернулась домой, и от тебя пахнет Дэйвом. Дэйв любит тебя, но теперь и он видит, как меняется твое тело, и вы только что поссорились. Он тоже хочет, чтобы ты приняла меры.

— Я не об этом. Тебе дали шанс, и ты только посмотри на себя. — Папа в упор уставился на твой живот. — Энни, как ты могла такое сделать с собой? — Даже при таком освещении видно, что ты ни капельки не изменилась. Ты с таким наслаждением стремишься к собственной цели, а папа? Можно подумать, что он застукал тебя с Дэйвом, когда вы занимались любовью. — Тебе должно быть стыдно!

— Я буду вести себя хорошо. Обязательно буду!

— Речь идет не о хорошо и плохо, — отвечает он, — а о семье.

— Это же мое тело.

— Что подумают твои брат и сестра? Посмотри, как ты выглядишь. Посмотри, как ты обошлась со своей семьей!

Он так взбесился, что готов уже ударить тебя, но вмешивается мама.

— Не наказывай ее, Ральф, не отправляй ее никуда!

— Решить такую проблему можно только в одном месте. — Он хватает телефонную трубку.

Если думаешь, что тебя спасут слезы и обещания, то напрасно. За тобой уже едут.

Вот как родители решают проблемы. Сложили сумку, поцеловали на прощание. Отправили ее в обитель Преданных Сестер и не примут обратно, пока она совершенно не вылечится!

Едва наступило утро, как Преданные Сестры поставили тебя на весы. Кожей живота ты все еще чувствуешь холод от их медных штангенциркулей. Они измеряют тебя. Рост. Объем талии и бедер. Вес.

Господи, какая же ты громадная и отвратительная! Ты весишь восемьдесят четыре фунта[8].

Глава 3

День клонится к вечеру, и в густых сумерках электронные вывески сверкают, как драгоценные камни в короне предводительницы ведьм. Прижав лицо к окну автомобиля, Бетц наблюдает, как проносятся мимо сияющие логотипы, парень ее сестры, Дэйв, все так же ведет машину, а Дэнни спит на месте «второго пилота». Пока Дэнни молчит, она может вообразить, что они с Дэйвом в машине одни. Почти свидание. Если ей удастся его разговорить, они, может быть, станут беседовать. Она прожила с братом-близнецом достаточно, чтобы правильно выбрать тот самый тон, который его не разбудит. Тихим низким голосом она спрашивает:

— Где мы едем?

Любой другой парень был бы всем этим очарован: сгущающимися сумерками, близостью. Тем, что они в машине вдвоем. Дэйв скучным голосом отвечает:

— Мы как раз пересекаем границу штата.

Сердце ее подпрыгивает: он ответил ей.

— Какого штата?

— Думаю, Западной Виргинии.

— Это туда мы направляемся? — Она разглядывает то самое место, где к красивой мускулистой шее Дэйва прилипли его песочные волосы. Только так она заставляет себя удержаться от прикосновения к нему.

— Не-а.

Она не может позволить этой беседе просто так оборваться, поэтому задает новый вопрос:

— А ты сам-то представляешь, куда мы едем?

— В Кентукки.

— А что там в Кентукки? — Ну посмотри же на меня.

— Сам точно не знаю.

— Тогда почему…

— В Кентукки есть Преданные Сестры. У них там по крайней мере одна камера. — Он говорит об этом месте как о тюрьме.

— Камера!

— Ну, обитель. Называй, как хочешь.

— Откуда ты знаешь?

Его голос дрогнул.

— В одно из таких мест отправили близкого мне человека.

Сердце у нее так и выпрыгивает из груди, как у растревоженной матери. Тебе больно?

— Почему?

— Это секрет.

— Ты хочешь поговорить об этом?

— Нет.

— Ах. — Дай же мне тебя обнять и утешить!

Теперь, когда стало темнеть, кажется, что Дэйв до ужаса близко от нее. В воздухе уже витают признания, которые так и норовят сорваться с губ. Дэйв Берман, мне кажется, я тебя люблю. А Дэйв? Что должен сказать ей Дэйв? Она была бы рада, если бы он хотя бы просто продолжал с ней беседовать, но сейчас он молчит. Когда она снова заговаривает с ним, голос ее звучит на слишком высокой ноте.

— Так что, они держат ее в Кентукки?

— Кого, Энни? — Черт возьми, слишком уж особенным голосом произносит он это имя. — Не знаю.

— Да, Энни. — вздыхает Бетц. — Почему именно Кентукки?

— Надо же откуда-нибудь начать.

Как же неразговорчив Дэйв! Она изо всех сил старается вести себя тихо, но Дэйв жмет на тормоз, и Дэнни, несмотря на все ее старания, просыпается и начинает говорить. Слова он жует так, будто рот у него набит перьями, которые никак не проглотить.

— Ну что. Кентукки. Круто. Мы уже приехали?

— Нет.

Он моргает и прижимается носом к стеклу.

— А так и кажется, что приехали.

Бетц вздыхает.

— А мне кажется, что везде все выглядит одинаково.

Она права. Так оно и есть. Когда-то давно такие дороги проходили через фермерские земли, на которых простирались кукурузные поля, и лишь изредка можно было увидеть бензоколонку или деревенский универмаг «Последний шанс». Раньше в автомобилях еще не было удобных сидений, и предков двойняшек Аберкромби так и швыряло туда-сюда по задней части родительского «форда» или «нэша», и они играли в «коровий покер», в котором тому, кто увидит белую лошадь, начисляется сто дополнительных очков. А теперь небо так и переливается от мерцающих знаков на высоких опорах, и вдоль дорог центральных штатов тянется сплошная стена магазинов уцененных товаров, бутиков с дорогими штучками от именитых дизайнеров; вдоль этих четырехполосных дорог есть масса заведений, куда можно прийти без предварительной записи, начиная от клиник пластической хирургии и заканчивая храмами для бракосочетаний. По пути из клиники в храм, в ближайшем торговом центре, вы можете выбрать наряды для жениха, невесты и гостей, поцелуете вашего новоиспеченного мужа, стараясь не повредить свой новенький, хорошенький носик, и отправитесь проводить медовый месяц в ближайшем мотеле. Это высшая стадия развития коммерции, когда все проблемы решаются за один визит. После медового месяца всегда можно остановиться у «мультиплекса» и сходить в кино, а если заболеешь, существуют и медицинские супермаркеты, где есть лекарства от любых болезней, и вылечиться так же просто, как бросить в тележку с покупками упаковку простыней от Марты Стюарт. Вас быстренько подлечат, и если вы живете неподалеку, то успеете все за один день, и дома окажетесь еще до наступления темноты. Чуть подальше на этой же самой автодороге Уотэвер вы найдете центры дневного пребывания и психиатрические клиники, куда можно тоже обратиться без предварительной записи, а если ваша семейная жизнь не сложилась — что же, кругом есть целые взводы юридических фирм, которые за небольшую плату без проблем оформят развод. Все ваши земные нужды можно удовлетворить, не выходя за пределы торгового центра. Ты даже можешь предотвратить старение, если разоришься на эстроген или «Виагру», или сделаешь укольчик витамина В, или введешь мощнейшую дозу омолаживающего препарата. Чего только не придумали, чтобы остановить внутренние часы и замедлить старение! Все это вполне доступно, но можно еще пересадить себе железы обезьяны или козла, или даже железы подороже (если цена подходящая, то вопросов никто не задает) в любой из клиник омоложения. Посреди всего этого изобилия нет-нет да попадется бюро ритуальных услуг, поскольку не все, что делается в клиниках, дает положительный результат. А как же быть тем, кому не повезло? Преподобный Эрл рекламирует нечто под названием «Решения». Подробности не приводятся, так что кто же знает, что это такое?

Бетц угрюмо смотрит в окно. Снова и снова появляются одни и те же знаки.

— Почему все кругом кажется совершенно одинаковым?

— Потому что оно и есть одинаковое, — говорит Дэйв; может, это станет началом их серьезных отношений, а может и нет.

Тоскливое впечатление еще более усиливается при взгляде на однообразную череду фаст-фудов, заведений для ленивых, но голодных, разбросанных вдоль дороги, как будто домики на променадах. Мелькают, как эмблемы на государственных гербах, все знакомые логотипы от пышечных, кафе и морожениц до суши-баров и мексиканских закусочных. Полоса вдоль дороги просто усыпана «Толстячками» и «Любителями жареного», а также дорогими бифштексными, откуда доносятся изысканные запахи, действующие, как огромная доза феромонов; а время ужина уже давно прошло, и Дэнни Аберкромби вздрагивает, приходит в себя и резко выпрямляется на сиденье.

«Ох», — думает Бетц. Дэнни бормочет:

— Эй, парень.

— Если тебе пописать, то потерпи.

— Пора закусить.

— Вовсе нет.

— Правда. Надо поесть.

Дэйв молча пожимает плечами и едет дальше. Предприятия располагаются так, чтобы излишества чередовались с искуплением грехов; именно благодаря этому великая нация достигла нынешних высот. По закону спортзалы «Мощный трицепс» должны сотрудничать с клиниками «Диета Лайт», «Слендерелла» и «Стройная фигура»; все эти заведения помогут тебе сбросить вес и не набрать его снова; в наши дни самую малость предаться излишествам допустимо, но все свои слабости нужно как-то компенсировать. Объедайся на здоровье, но если не хочешь идти блевать сразу после трапезы, то придется попотеть в спортзале, а если без помощи сверхъестественных сил тебе уже не обойтись, то ведь всегда можно обратиться к Преподобному Эрлу. То и дело проносятся мимо вывески «Храмов диеты» и «Спортзалов искупления», но Дэнни Аберкромби не обращает на них никакого внимания. Он видит только названия заведений, где можно поесть, одно за другим, одно за другим. И все манят его. Ребята в пути уже несколько часов, и уже давно Бетц будто слышит тревожный сигнал, сообщающий о разыгравшемся аппетите брата. Она знает, что дело не только в голоде. Дэнни совершенно необходимо поесть. Она помнит, что он тренируется. Она слышит в его голосе знакомую беспокойную нотку, когда он говорит:

— Пора ужинать.

Дэйв продолжает вести машину.

Если бы в машине с Дэнни была одна Бетц, он бы уже вопил во весь голос. Но Дэйв старше; в этом году он заканчивает школу, и он так крут, что Дэнни пытается разговаривать невозмутимым тоном. Он изо всех сил старается, чтобы его слова прозвучали непринужденно, но Бетц улавливает в его голосе тревожную дрожь.

— Ну так что? Мы хоть когда-нибудь остановимся?

Дэйв рявкает:

— Что это с тобой?

По голосу Дэнни можно подумать, что с ним все в порядке, но это не так, и Бетц узнает об этом по некоторым приметам.

Она ловит сигнал.

— Проголодался? — Бетц тоже немного голодна, но ей важнее сесть где-нибудь в ярко освещенном симпатичном зале напротив Дэйва, глядя ему в лицо, а не в затылок.

Дэнни отвечает:

— Очень.

— Да, я тоже.

Они с Дэнни появились на свет с разницей всего в несколько секунд, поэтому когда одному из близнецов что-то нужно, другой об этом знает, потому что и ему это необходимо.

Дэнни оборачивается и смотрит на нее.

— Мы должны где-нибудь поесть. Верно, Бетц?

Бетц отвечает:

— Верно.

Они обмениваются заговорщическими улыбками, это часто бывает с близнецами.

Дэйв отвечает резким тоном:

— С чего такая спешка?

Бетц видит, как Дэнни барабанит пальцами по отделанному искусственным деревом окну и говорит, не объясняя причин:

— Чем дольше он будет ждать, тем больше времени нам придется потратить на еду.

— Ну, не останавливаться сейчас же.

— Сейчас как раз было бы неплохо.

Дэнни сообщает:

— Слушай, я же тренируюсь.

— С чего это ты так страдаешь, а?

— Дэйв, он это и пытается объяснить.

— Ну что же, ему не повезло. Мы не остановимся до тех пор, пока не нужно будет заправить машину.

Дэнни стонет.

— Послушай, па-арень.

Дэйв раздражается, теряет самообладание и начинает кричать.

— Ну так что? Тебе нужно посмотреть порнушку?

Как ужасно, когда такое начинается в машине.

— Да нет же, черт возьми.

— Ты любишь ходить в «Вихляющие туши», или в чем дело?

Дэнни сердито рявкает:

— Я же сказал, что нет!

Бетц становится неловко:

— Послушай, он тренируется. Правда. Ему надо поесть. Вот и все.

— Ну да, вот и все. Любителя поглазеть на «Вихляющие туши» я узнаю с первого взгляда. — Двойняшки не понимают, с чего он так разозлился, а Дэйв наносит последний удар. — Если хочешь, чтобы я высадил тебя у «Вихляющих туш», Аберкромби, то так и скажи.

— Чуешь родственную душу? — подкалывает его Бетц.

— Что ты, черт возьми, об этом знаешь? — злобно отвечает Дэйв, и она думает: «Вот жопа, я вывела его из себя». Он огрызается: — Я не об этом завел разговор.

На самом деле об этом никто не заводил разговор. Это витало в воздухе. О таких вещах никто не говорит, но все знают.

А дело все в том, что в этом мире свободного предпринимательства есть всякие места, где эти ребята никогда не бывали, но им приходилось о них слышать, и, кем бы ты ни был, признайся — ты возбуждаешься, тебе в голову лезут грязные мысли, когда ты просто думаешь о том, что там творится.

В тени, за солидными фасадами ухоженных предприятий, стоящих у шоссе, имеются и другие заведения. За сверкающими домами первого ряда, в которых интерьеры отделаны ярким пластиком, скрываются другие, которые не видны с дороги простым гражданам вроде наших близнецов. Им кое-что известно из рассказов одноклассников, вернувшихся из колоний для малолеток, из бульварных газет, продающихся у кассы в супермаркете, и из телепередач о неприглядных сторонах жизни. Реклама таких тайных грязных притонов есть в толстых журналах, которые папа прячет дома куда подальше. Существование таких мест — общеизвестный секрет. Если необходимо, вы оставляете машину возле супермаркета в торгово-развлекательном центре, проходите между сверкающими пряничными домиками и находите любого рода сомнительные заведения: подпольные клиники, где делают липосакцию (вашему пастору знать об этом необязательно), кабинеты, в которых хирурги без лицензий незаконно делают операции типа ушивания желудка (приходите с другом, чтобы было кому отвезти вас домой), и грязноватые лавки, торгующие изделиями из кожи, где в подвале, обычно называемом «темницей», можно купить у продавца из-под прилавка мужские или женские пояса для сжигания жира, и вот вы успеваете избавиться от лишних дюймов на талии, пока не заметил ваш духовник или — боже сохрани! — правительство. За деньги.

Каждому нужно как-то зарабатывать себе на жизнь. Этот слой теневого бизнеса безобразен, при этом он представляет собой всего-навсего второй ярус.

По-настоящему грязные делишки совершаются на третьем ярусе.

Познакомьтесь с нужным человечком в таком заведении, и вас проводят в «третий ярус» этого мира — неприглядные местечки для тех, кто сбился с правильного пути, омерзительные публичные дома. Главное здесь, помните, не секс, а нечто вульгарное, омерзительное и при этом волнующее, как всякий запретный плод. Здесь процветает порок, которому все любят предаваться, но о котором никто ни с кем не говорит. Непристойные тайны общества здесь разложены по полочкам и ожидают вас. Ну да, это бордели, где найдется кое-что для представителей обоих полов, какими бы странными ни были их пристрастия, но не с этого все начинается: прежде вы проходите предыдущие стадии.

Начнешь ты с того же, с чего и все остальные. То есть с «Вихляющих туш». Когда ты впервые оказываешься в таком месте, ты говоришь себе, что просто зашел посмотреть, ты просто бродил по злачным заведениям, из одного паба в другой, и хочешь только взглянуть, не прикасаясь, на этих извращенцев и едоголиков. «Спасибо, я просто смотрю», — так что тебя вполне устраивает этот кабак, где обитые плюшем кресла для зрителей стоят у кольцевой дорожки для танцоров. Это сеть специализированных клубов, где непристойно толстые танцовщицы, на которых едва налезают трусики-стринги, налепляют на соски маленькие накладки и выходят на сцену. Глубочайшее унижение останется в секрете: оно будет вашей общей тайной, твоей и пышнотелых танцоров обоих полов. Смотри, испытывай похоть и не беспокойся о предметах своего увлечения: любые неудобства, которые они испытывают, с лихвой компенсируются деньгами, которые так и льются в их карманы. Этих толстяков никто не похищал и не заставлял здесь работать силой, они клюнули на огромную зарплату, не говоря уже о чаевых: они наживаются на чувстве стыда, испытываемом зрителями, и не сомневаются, что потные и возбужденные посетители засунут под их натянутые до предела трусики или вложат под пышные валики жира крупные купюры. Толстые и гордые собой, гигантские стриптизеры и стриптизерши скачут для толпы, которая вожделеет и истекает слюной, и в них летят орешки к пиву и куриные крылышки «буффало». Зритель испытывает разнузданные, непристойные чувства собственного превосходства и зависти одновременно: «Что бы стало с нами, если бы мы не держали себя в руках?»

Извиваясь от возбуждения, посетители смеются и бросают в танцоров закуски из бара, хохоча и тяжело дыша в темноте. Все ограничивается исключительно вуайеризмом, но регулярные посетители иногда съедают то, что собирались бросить в танцоров, и так они начинают гибельный путь по тропе, усыпанной лепестками роз. А после представления, за небольшую дополнительную плату, вы можете пригласить танцоров за свой столик и купить им огромную порцию высококалорийного блюда, обязательно жареного, в сухарях или с тертым сыром, а потом сидеть и смотреть, как они едят. Классический пример того, когда чего-то и хочется, и не хочется, до смерти приспичило, но лучше умереть, чем соблазниться. Кто же добровольно согласится принять «участь, что хуже самой смерти»? Чувство риска возбуждает. Именно благодаря этому обогащаются подонки, которым принадлежат клубы «Вихляющие туши».

Этот риск существует для всех, даже для Бетц Аберкромби, если она доживет до тридцати, да что там, даже сейчас! Даже для хрупкой и гибкой Бетц Аберкромби — есть риск.

Внутри каждого стройного человека во весь голос вопит толстяк. Миллионы бурых клеток лежат и ждут. В свой час эти клетки выйдут из спячки, расправятся, и появится огромное тело, полноту которого до тех пор держали под контролем.

Люди чувствуют себя грязными скотами от одной мысли об этом.

А Бетц считает себя виноватой, поскольку сказала такое Дэйву. «Чуешь родственную душу». Ну она и дура, как же у нее язык повернулся? «Ну что ж, — думает она, — я вывела его из себя». Ей кажется, что нужно попросить прощения, но вместо этого она произносит:

— Не могу поверить. Неужели тебе пришло в голову, что Дэнни на это способен.

— Пойти в «Вихляющие туши»?

— Да, черт возьми. Мой брат никогда бы… — Она запинается. А может, он и пошел бы?

— Ну, он совершенно точно что-то задумал.

— Да, но совсем другое. Скажи ему, Дэн.

Но Дэнни уже совершенно отключился. Томимый амбициями, он пожирает глазами окрестный пейзаж, отыскивая нужный знак. А сейчас он вздрагивает, как охотничья собака, и говорит пронзительным голосом:

— Ребята!

Дэйв автоматически отвечает:

— Никаких «Вихляющих туш», я настаиваю.

— Это же не…

— И в «Жрачку и блевачку» мы тоже не пойдем.

— Я туда и не собираюсь.

— Да чтоб тебя, Дэйв, он не хочет…

— Последнее предупреждение, Аберкромби, никакого дерьма. Никакой порнухи.

Дэнни хватает Дэйва за плечо:

— Порнуха тут ни при чем. Смотри! Бифштексы!

— А-а, — отвечает Дэйв, — да, здорово, — хотя Бетц, читая вывеску, бормочет:

— Нет. Никакой «Бонанзарамы». Ни в коем случае.

— Мне кажется, это заведение нас вполне устроит.

— Ты не понимаешь!

«БОНАНЗАРАМА» — написано на вывеске. «СЪЕШЬТЕ НАШ БИФШТЕКС ЦЕЛИКОМ И НИЧЕГО НЕ ПЛАТИТЕ».

Дэнни очень торопится.

— Ребята, это самое подходящее место.

— Серьезно, — говорит Бетц Дэйву — он же не понимает! — Не здесь. Где угодно, только не здесь.

Может, Дэйв тоже проголодался, может, он просто устал или хочет поискать в Интернете сведения о Преданных Сестрах, но, может, он уже все нашел. Бетц пытается поскорее предупредить его, но Дэйв не слушает ее, он глух к ее предостережениям и вторит Дэнни.

— Всем нужно иногда поесть. — Потом он толкает локтем Дэнни. — Правда, парень?

— Вот именно. — Ответный толчок. Подмигивания. Мол, мужики мы или как? Правда, Дэнни вполголоса добавляет:

— Поесть, как бы не так. Мне надо тренироваться!

— Что ты сказал?

Бетц предупреждает:

— Он тренируется. Это, возможно, не самое лучшее…

Но Дэйв не обращает внимания.

— Эй, съедим побольше, и платить не надо будет!

— …место для этого, — договаривает все-таки Бетц.

— Доесть ваши бифштексы? Без проблем.

— Тут есть одна маленькая оговорка. Пятьдесят унций[9], — говорит Бетц.

Дэнни смеется.

— Для меня это пара пустяков.

— Вот этого я и боюсь, — вздыхает она. — Ты знаешь, какого размера бифштекс в пятьдесят унций?

— Остынь, Бетц. — Дэйв имеет право здесь командовать. В конце концов, машину ведет он. — Денег у нас мало, так что их предложение нам кстати.

— Я просто предупреждаю…

— Слушай, — беспечно говорит он, — что с нами может случиться плохого? Если не съедим все, просто заплатим.

— …тебя.

Поздно. Оба парня уже вышли на тротуар.

Пусть Дэйв весь из себя деловой, он не имеет ни малейшего представления о том, на что он согласился и что сейчас будет происходить в «Бонанзараме»: «СЪЕШЬТЕ НАШ БИФШТЕКС ЦЕЛИКОМ И НИЧЕГО НЕ ПЛАТИТЕ».

Он не знает того, что известно Бетц. Дэнни тренируется. Он собирается побить мировой рекорд. Для того чтобы добиться успехов в спорте, которым занимается Дэнни, требуется много времени и способность сосредоточиться, а когда пропала Энни, он сильно переживал. Стоит на один день прервать тренировки, и он потеряет форму. Всем известно, что от тревоги сжимается горло и съеживаются внутренности. Сейчас у него есть шанс восстановить способности. Он запросто съест бифштекс, все пятьдесят унций. Бетц уверена, что Дэнни доест и их бифштексы. Под конец он вспотеет и станет ловить ртом воздух, но сидеть в «Бонанзараме» он будет до конца и все доест, как бы они ни старались его увести и чего бы ни стоила эта победа.

В дверях ресторана Бетц делает последнюю попытку.

— Дэйв, нам на троих вполне хватит одного бифштекса. Я заплачу!

— Остатки попросим завернуть в пакет, — возражает Дэйв. Ах, он ничего не понимает! — Их хватит на несколько дней.

В отчаянии она хватает брата за руку.

— Энни в беде, Дэн. Нам нужно двигаться быстро.

— Да я и успею очень быстро! — Дэнни смотрит на нее, улыбаясь с видом претендента на призовое место. — Без проблем, я мгновенно все съем.

— Остынь, Бетци, — говорит Дэйв. — В крайнем случае мы оплатим счет и уйдем.

— Ты не знаешь, сколько…

Черт возьми, ведь умеет Дэнни точно договорить фразу, начатую сестрой-близняшкой:

— Сколько времени это займет? Не будет никаких проблем. Я работаю на скорость.

Она не успевает остановить его: он уже толкает вращающуюся дверь и бросается внутрь.

А Дэйв, ничего не замечающий Дэйв Берман, подталкивает ее вслед за братом. Когда она пытается продлить его прикосновение — «Он дотронулся до меня!» — он грубовато говорит:

— Давай, Бетци, ты просто тянешь время.

При подготовке к соревнованиям внимание уделяется двум аспектам: развитию выносливости и увеличению объема желудка, так что, хоть они и ищут сестру, предложение «Бонанзарамы» дает Дэнни замечательный шанс отточить свое умение. Времени осталось мало. Месяц назад он прошел полуфинал в Остине, штат Техас, и его успехи позволяют ему надеяться на золотую медаль. Финал состоится в этом году в июле, на Кони-Айленде. Дэнни Аберкромби никогда еще не участвовал в соревнованиях (в его возрасте для этого нужно будет получить письменное разрешение от родителей), но он рассчитывает победить с первой попытки. Если все пойдет по плану, несмотря на то что пришлось отвлечься на поиски сестры, то в полдень, в особенный для него день, Дэнни окажется на платформе для соревнований рядом с остальными претендентами на победу, среди которых будет и сам чемпион мира. Все они великолепные спортсмены, но у Дэнни желудок крепче и настойчивости больше! Уже к вечеру четвертого июля Дэнни Аберкромби установит новый рекорд и станет чемпионом мира. За отведенное время, сидя рядом с чемпионами и обладателями вторых мест со всего света, он, поверьте, съест за один присест больше сосисок в тесте, чем любой другой человек в цивилизованном или нецивилизованном мире.

Глава 4

Запись в дневнике. Сильфания[10], Аризона, 200…


Я хочу сказать вам: не верьте всему, что показывают в рекламе. Преподобный Эрл, возможно, и является последней надеждой для безнадежных, но я здесь нахожусь уже целую вечность, а он так мне ничего стоящего и не показал. На случай, если мой журнал окажется за пределами этого места, а я не выберусь, представляюсь — Джереми Дэвлин.

Рекламные щиты провозглашают: «ДОБРОДЕТЕЛЬНЫЙ ПУТЬ К СНИЖЕНИЮ ВЕСА», неоновые буквы в небе сообщают: «ПОХУДЕНИЕ ГАРАНТИРОВАНО».

Господи, и я поверил.

У меня были на это причины, я не мог сносить ваших взглядов. Мне было тошно от того, как смотрела на меня Нина в тот вечер, когда мы решили, что между нами все кончено. Мне было противно посещать магазины «Одежда для крупных мужчин», меня достало платить за два места в самолете. Я, Дж. М. Дэвлин, уважаемый брокер, обречен страдать из-за того, с чем я ничего не могу поделать. Вы бросали на меня понимающие взгляды и исподтишка безобразно хихикали, вы тыкали меня в это носом. Преподобный Эрл пообещал спасение, а я клюнул. Знаете, иногда решаешь что-то сделать просто потому, что все считают это невыполнимым. Трудное дело — вроде религии. Я все продал и заплатил за то, чтобы оказаться в Сильфании. Добиться блаженства Послежирия. Кто знал, что все вот так обернется? Я думал, что здесь обеспечивают максимальную безопасность, проводят очищение организма. Думал, что результаты гарантированы. Посмотрите на рекламный слоган:


СТРОЙНЕЕ ТЕБЯ


Кто же на такое не купится?

Успех, как проповедует Преподобный Эрл, приходит тогда, когда принесены жертвы. И по всей стране поверившие в это представители среднего класса, у которых нет возможности отправиться в Сильфанию, устраивают у себя на кухнях алтари богов Послежирия, собирают деньги и высылают их Преподобному, потому что он пообещал высечь инициалы дарителей на кирпичах клуба. Правда, дарители слишком бедны, неспортивны и неэлегантны, чтобы хоть раз оказаться там, да что там, чтобы хотя бы подойти поближе и найти свое имя на стене.

В наши дни никто не хочет быть бедным. В мире, в котором мы живем, это недопустимо.

А что же я? С точки зрения финансов, клуб Преподобного и Послежирие вполне для меня достижимы. Я могу себе это позволить! Я уже в нужном месте. И уже настало время. «Я пришел спасти вас», — каждый вечер говорит нам Преподобный Эрл. Ну да, конечно.

Сколько обещаний, и эти обещания подкрепляются DVD-диском, который тебе высылают после получения вступительного взноса. А еще журналы, в которых рассказывается об избранных. О клубе. О блаженстве Послежирия. Внесите первоначальный платеж и получите все остальное: буклет, футболку с логотипом и особый подарок от Преподобного Эрла для таких важных шишек, как я, — «Библию Послежирия» в рукописном издании, с иллюстрациями, с позолоченным корешком и в сафьяновом переплете; к книге прилагается схема проезда и экземпляр клятвы. Пусть простые люди искупают свою вину перед телевизором, заказывают «особую формулу» и надеются. Только мы, сильные мира сего, добираемся до Сильфании, мы, кому это по карману.

Когда наш автобус наконец перевалил через линию горизонта и покатил по Тайной долине, я уже весь измучился, ожидая предстоящего. Тип в соседнем кресле гудел на одной ноте, как камертон. Он тоже был весь в нетерпении, но ему-то чего здесь нужно?

— Вы-то что тут делаете? — спросил я его.

— Весите вы никак не больше двухсот пятидесяти фунтов[11], хм… э-э…

— Найджел, — представился сосед с мерзкой ухмылкой. Грузный парень, но у него просматриваются выпуклые абдоминальные и пекторальные мышцы, не то что у меня. — Я неплох, но Преподобный Эрл сделает меня совершенным. Идеальным. И тебя тоже, — добавил он. — Это указано в контракте.

Сердце мое ликовало, когда мы въезжали на территорию.

— Великолепно!

Я же деловой человек. Как это я забыл, что в наши дни далеко не всегда получаешь то, что обещает реклама?

Взять, например, брошюру о Сильфании. «Купите себе кирпич в царстве небесном, — призывают золотые буквы на обложке. — Заслужите себе место в царстве Послежирия». На сложенных листах большого формата — цветные изображения великолепного стеклянного храма, а вот Преподобный Эрл в пустыне, совсем рядом, а вдалеке — сверкающее здание клуба и величественный оазис, похожий на слайд, спроецированный на безводный пустынный пейзаж Аризоны. Конечно, все выглядит восхитительно, но присмотритесь повнимательнее. Я хочу сказать: не доверяйте первому впечатлению, «ответственность лежит на покупателе» и все такое, помните об этом, когда выкладываете денежки. На соседних страницах рядом с контурами каждого впечатляющего здания имеется незаметная надпись: «ПЛАНИРУЕТСЯ ПОСТРОИТЬ».

Вот что мне обещали, и посмотрите, что я получил. Пластиковую сумочку на молнии, в ней — зубная щетка и бритва, а также крошечный тюбик зубной пасты и дезодорант, ах да, еще там был частый гребешок и щетка для волос, выполненные в геральдических цветах Сильфании. Комбинезон ядовито-красного цвета, чтобы местные тут же заметили тебя, если попытаешься бежать, — никто не может по собственному желанию покинуть это место, пока Преподобный Эрл Шарпнек не подтвердит, что ты спасен. Ах да, еще махровое пляжное полотенце, как будто эти проклятые пустынные земли, сплошь покрытые скалами, хоть чем-то похожи на пляж. Еще дали шлепанцы того же цвета, и все.

И вот за это я плачу бешеные деньги.

Добро пожаловать в Сильфанию, на дорогой курорт, открытый Преподобным Эрлом в пустыне, в эксклюзивную нирвану для богатых, в позолоченную Мекку его всемирного религиозного движения. Конечно, в любом торговом центре вы можете заскочить в спа-центр или в святилище, но это всего лишь дешевка для простонародья. До Сильфании добираются особые люди, у которых есть возможность потратить любые деньги на то, чего им хочется. Я продал ценные бумаги, чтобы оказаться здесь, в Царстве Небесном у Преподобного, я заплатил безумные бабки, чтобы попасть сюда вне очереди, и что в итоге? Расставленные по периметру площадки ржавые фургоны, в нескольких ярдах от них — заброшенная парилка, — как это все не похоже на не завершенный еще клуб, где Преподобный Эрл и его избранные помазанники лежат в джакузи, усиливая рельеф абдоминальных мышц, или между съемками разминают пекторальные мышцы в бассейне в форме листа клевера. Да-да, съемками: ангелы Преподобного Эрла — главные герои его рекламно-просветительских передач об этой божественной жизни. Эти мужчины и женщины похожи на живые бронзовые скульптуры, рельеф их тел безупречен, они до блеска намазаны маслом, животы их плоски, и их подтянутым фигурам можно только завидовать.

Так вот, избранным достаются модные солнечные очки и лакомые кусочки, бархатные наряды с золотым логотипом Сильфании, они ведь звезды, а что досталось мне? Каковы мои шансы появиться в рекламно-информационном ролике, который целыми днями будут смотреть по спутниковому телевидению во всем мире? Практически нулевые. Мне придется торчать на окраине, в ржавом фургоне, пока я совершенно не избавлюсь от лишнего веса, и тогда меня сочтут спасенным.

А до тех пор я не могу выбраться из этой пустыни, и у меня нет ни денег, ни машины. Уйти пешком нельзя, потому что территорию охраняют вооруженные помощники Эрла, а доехать автостопом до ближайшего города не получится, потому что при виде ядовито-красного комбинезона местные водители так жмут на газ, что воняет паленой резиной. Право войти в клуб я получу только после того, как сброшу последние лишние пятьдесят фунтов, а помахать всем ручкой и смыться я не имею права, потому что подписал контракт на пребывание в Сильфании, где предусмотрена передача всех моих полномочий другому лицу на долгое время и все, что из этого следует. Но, скажу по секрету, я все-таки верю. Несмотря ни на что! Как утверждает Преподобный Эрл в своих ежевечерних страстных обращениях, первой из пяти стадий является отчаяние.

— Возрадуйся, — говорит он, — возрадуйся, ибо проходишь темную фазу. Это очень хороший знак.

— Должно стемнеть, — проповедует он, — перед тем как наступит свет.

Обещания, обещания. А вдруг он прав?

В этом и заключается вся гениальность предприятия Преподобного Эрла. Пирамида для верующего. Где-то за этим вот штакетником находятся небеса, то есть клуб и Послежирие, но нам, новообращенным, еще и до чистилища далеко, поскольку в рай попадут только подтянутые и безупречные. Клуб совсем рядом, вот за той грядой холмов; там, за забором, все зеленеет, потому что работают поливные установки, и если я выполню все предписания, буду голодать и тренироваться и не отступлюсь, я, возможно, присоединюсь к тем красавцам, а если я проделаю хотя бы половину пути, то и со всем остальным тоже справлюсь.

Я начал вести этот дневник, потому что мне предстоит пробыть здесь весьма долго. Но нельзя сказать, что я в безвыходном положении. В конце концов, я брокер, деловой человек. Как и любой профессионал, я умею находить выгоду в любой ситуации. Если у меня здесь ничего не выйдет, я обо всем расскажу: дам интервью для всех телепрограмм, подпишу контракт на выпуск книги обо мне, дам исчерпывающий отчет. Мой верный карманный компьютер не обнаружат даже во время вечерних обысков; когда меня, раздетого, взвешивал куратор, помощник Эрла, никто ничего и не заподозрил: мужчина моих габаритов, насколько бы он ни похудел, всегда может что-нибудь припрятать в складках кожи.

Во время ежедневных взвешиваний меня сурово оценивает Преподобный. Я недостоин. Снова. В отличие от Найджела; в реальной жизни он не смог бы продать мне подержанный автомобиль, а здесь делает головокружительную карьеру.

Я стоял и дрожал.

— Я сбросил вес.

Он равнодушен, он холоден, как лед.

— Всего ничего.

— Немало.

Это правда. Я приехал сюда громадным, а теперь похудел. Разве он не видит? Судя по всему, нет. Он хмурится. Я люблю и ненавижу его, я хочу, чтобы он похвалил меня.

Он защипывает складку жира: она явно толще дюйма.

— Киселек.

Этот ледяной взгляд голубых глаз убивает меня.

— Я здесь просто умираю. — В этом и заключается суть здешних тренировок. Тебя морят голодом. Ты занимаешься физкультурой до изнеможения, а когда обмен веществ замедляется, тебя начинают мучить проповедями, и через какое-то время ты сломлен. Как унизительно, что складки жира оказываются толще дюйма. Я омерзителен. Мне стыдно. Я готов на все, чтобы угодить ему. Так близки клуб и Послежирие. — Я добьюсь лучшего.

— Да. — В воздухе между нами будто сверкают ледяные кристаллики. — Ты добьешься.

«Минуточку, я чего-то не понимаю», — думаю я, пока он величественной поступью удаляется. Что случилось с милым человеком, которого я видел по телевизору, с тем, который пожимал мне руку и радушно приветствовал меня в день подписания договора? Его улыбка исчезла в тот самый момент, когда Я вошел сюда, и в этом и заключается его гениальность. Ты сделаешь все что угодно, лишь бы он снова улыбнулся.

Он отворачивается, а затем простирает руку, как разъяренное божество.

— Покайся!

— Я стараюсь.

Вы, конечно, думаете, что я, Джерри Дэвлин, грешен. Послушайте же. Вы представляете себе Преподобного Эрла теплым и замечательным, но я заглянул ему в сердце, и могу сообщить вам нечто иное. Этот человек холоден.

Если вы мне не верите, вы, как загипнотизированные, следящие за информационно-рекламными передачами, то послушайте, что я скажу. По телевидению без остановки показывают душевного и любящего Преподобного Эрла, который проповедует из хрустального храма. Когда он говорит, он становится пылким оратором — он горит жарче Билли Грэма[12] и Преподобного Ала Шарптона[13] (вы о них читали в учебниках по истории), он убедительнее легендарного Тони Роббинса[14], которому посвящены популярные песни. Преподобный Эрл великолепно владеет искусством убеждения, а работает он вот как.

Ты сидишь дома в темноте, ты совершенно спокоен, и тут к тебе приходит Преподобный Эрл, одновременно и привлекательный, и возвышенный. Затем, в тот самый момент, когда вы ощущаете душевный подъем и довольны собой, как раз тогда, когда вы вслед за ним повторяете «Тринадцать шагов», и из-за этого теряете бдительность, он будто всаживает в вас нож:

— Посмотри на себя, — громовым голосом произносит он. Ты смотришь, и тебя передергивает.

Он продолжает:

— Ты омерзителен!

И ты краснеешь.

Потом, когда ты не знаешь, куда деваться от стыда и чувства вины, Преподобный Эрл наставляет:

— Вы не должны быть такими!

Ему вторит небесный хор хорошеньких, худеньких девушек-ангелов, а по небу, позади огромной стеклянной арки, летят нарисованные цифровые облачка, и вот ты смотришь в его арктические глаза, и в голове у тебя пусто, ты загипнотизирован. Через несколько часов Преподобный Эрл со своим хором берут высокую ноту, и который бы ни был час там, где ты находишься, в твоей комнате, как и во всех гостиных цивилизованного мира, встает солнце, транслируемое по спутниковой связи, и, можешь мне поверить, какое-то чувство наполняет твое сердце, и вот ты уверовал! После этого следуют признания обращенных, и их истории знакомы тебе, хотя броско одетые последователи Преподобного совсем не похожи на тебя. Они подходят к микрофону, и ты готов отдать все, чтобы стать таким же худым.

«Они никогда не были такими, как я», — думаешь ты, но оказывается, что были. Один за другим избранные рассказывают о себе. Посмотрите на фотографии «до»: ничего себе. Жирнее тебя!

Если вы видели Преподобного Эрла, вы знаете, что такое сила. Если вы его слышали, вы понимаете, о чем я. Вы ощущаете личную ответственность за свою внешность, и пока не поймете, как добиться совершенства, чувствуете себя скверными.

Вот так он и заманивает вас.

Так он завлек и меня.

Как и религии былых времен, эта система держится на чувстве вины.

И я не говорю о Содоме и Гоморре. Мы ушли от этого на много-много световых лет вперед. Секс перестал быть запретной темой; мы уже не относимся к нему так, как когда-то. Но есть нечто глубоко личное и действующее на нас с удвоенной силой.

Преподобный Эрл нащупал в современной жизни слабое место. Настолько значительное и легко уязвимое, что меркнут по сравнению с этим семь смертных грехов, и мы мучаемся и радуемся, чувствуем себя отвратительными и довольными, потому что это — наша тайна, и она настолько ужасна и гнусна, и…

Представьте себе мягкий сыр, например запеченный «Бри», который капает у вас с ножа; представьте филейный бифштекс, такой жирный, что салом заплывают сердечные клапаны; представьте себе шоколад любого сорта.

Пища — вот что стало запретным плодом.

А что такое еда? Это усыпанный лепестками роз путь в ад. Это непреодолимый соблазн, вина, которую ты хранишь в секрете, — перед тем как заняться сексом, ты съел целую коробку шоколада «Годива», после — мороженое (а ей ничего не досталось). Какое наслаждение тайком сожрать конфеты на солодовом молоке, наполнить кровеносные сосуды жиром, почувствовать себя таким испорченным, что начинаешь извиваться от удовольствия! Обжорство — последнее оставшееся нам запретное удовольствие, и самое страшное в этом то, что остальным это сходит с рук, потому что они ложатся в клиники на операции, или ходят в спортзалы, или принимают сжигающие жир препараты, или блюют после трапезы, чтобы никто ничего не узнал.

Значит, еда — это благоухающая цветами дорога в ад и последний великий грех? Вы, как и я, отлично знаете, что такие оргии — это прыжок с трамплина, с которого мы летим к своей гибели. Они — предпоследний шаг на пути к вечным мукам.

Как ни странно, последний великий грех — это не обжорство.

Растолстеть — вот в чем грех.

Я читаю это в ваших глазах. Я слышу ваши слова: «Фу-у какой». Замечаю ваши косые взгляды, как будто я — убежавший из «Вихляющих туш» танцор, ходячая порнокартинка, и вы так и жаждете меня потрогать. Вам приятно и неловко смотреть. Вы глазеете, и вас передергивает от чувства вины, поскольку вы считаете себя лучше: «Ну и ну, я-то таким никогда не стану». Вы бы хотели прикоснуться ко мне, но боитесь; вам хотелось бы ткнуть пальцем в мое мягкое брюхо и посмотреть, насколько глубоко он уйдет, потому что я — физическое воплощение порока, который вы тайно лелеете в себе. «Каково бы мне было? — гадаете вы. — Что бы со мной стало? Что, если я себя так запущу?»

Признайтесь себе. Вы возбуждены и испытываете отвращение, вы вздрагиваете от волнения, но съеживаетесь, когда я прохожу мимо, как будто я могу заполнить собой все полагающееся вам пространство. Но чем же я от вас отличаюсь? Только массой тела.

Мой психоаналитик говорит, что это у меня гиперкомпенсация. Мама говорит, что у меня с рождения широкая кость. Сам я во всем виню щитовидную железу. Ах, эти несносные бурые клетки.

Ну да, все из-за еды: в полночь бутерброд с сосиской и пицца, сандвич с салатом и помидором (и с двойной порцией бекона), почти не прожаренный, блестящий от жира; в четыре часа дня мороженое с горячим помадочным соусом и с белым шоколадом, а еще сверху накрошены свиные шкварки, чтобы не казалось слишком сладко; заходишь в «мегаплекс», скупаешь все сладости, берешь два стакана попкорна и пожираешь все это в темноте, и это еще не считая ежедневного трехразового питания. Как видите, едоголики не сильно отличаются от жалких неудачников, которые делают искренние признания за чашечкой кофе на мрачных собраниях анонимных алкоголиков: те же тайные оргии, пустые бутылки, спрятанные в постели и за цветочными горшками.

Все люди, испытывающие зависимость, одинаковы, но мы все-таки оказываемся в несколько другой ситуации. Алкоголики могут сказать: «Завязал!» — и не пить ни капли с того самого момента, наркоманы могут пройти программу детоксикации. А едоголики? Без еды не может прожить никто. Мы встречаемся с нашим дьяволом три раза в день. Или ешь, или умираешь, и никогда не знаешь, не прикончит ли тебя следующий кусок.

Мы знаем, как нужно есть, чтобы никто об этом не узнал.

Никто не видит, как едоголик предается излишествам. За столом я образец сдержанности. Только вторые блюда, и только в случае крайней необходимости. Все без сахара, без молока. Даже мать поражалась; ну да, я лгал. Все остальное я тайком ел по ночам, и никто не слышал, как я нажирался, как я рыгал. После — хм, ну, после этого — я дожидался, когда партнерша уснет, и на цыпочках спускался на кухню; если она просыпалась, я выслушивал упреки: «Разве меня тебе было мало?» Да, я не отказывал себе в женщинах. От чего только они не возбуждаются, невероятно. Девушки появлялись в моей жизни и уходили; через какое-то время мы вместе решали, что надо расстаться. У меня были свои потребности. Ни одна женщина не смогла бы себя этому противопоставить.

При свете дня об этом никто не подозревает. Послушайте, когда я надеваю деловой костюм, меня уважают. Пусть низшие классы общества сражаются с лишним весом и отбиваются от Полиции внешнего вида. Люди, достигшие той ступени налоговой шкалы, на которой нахожусь я, от этого защищены. Мы не беспомощны. При необходимости мы даем на лапу. Дело не в том, как мы обходимся с теми, кто нас раздражает. Главное, что мы можем позволить себе гораздо большее. Ну и что с того, что рубашки и белье я покупаю в секции XL магазина «Одежда для крупных мужчин»? Костюмы я шью у портного, жилет в узкую вертикальную полоску отлично подобран по цвету, и я имею полное право сказать, что выгляжу солидно. Я внушителен, как мыс Гибралтар, и это полностью в моих интересах. Разве кто-то захочет покупать муниципальные облигации, казначейские векселя или акции крупных корпораций у юного паренька? Но сколько бы я ни зарабатывал, я все равно слышу, как вы смеетесь надо мной, когда я прохожу мимо. Я знаю, что думала Нина, когда уходила от меня насовсем. «Ну надо же! Какая туша!»

Когда мы окончательно расстались с Ниной, я вернулся домой к маме, потому что в качестве компенсации Нина забрала квартиру и все мои вещи. Я так бы и жил, если бы не мама. Как всегда в субботу вечером, мы поели вафель, и мама усадила меня в мягкое кресло с откидывающейся спинкой. Она положила мне на колени коробку с фруктовым тортом, опустила меня в полулежащее положение и включила телик.

— Веди себя хорошо. Отдыхай.

Пульт дистанционного управления она сунула в свою записную книжку. И ушла. По правде говоря, из-за веса моего тела у меня возникли проблемы с подъемной силой. Я не мог встать и переключить канал. Наклониться я тоже не мог. Я был как будто привязан к креслу до ее возвращения и смотрел «Час могущества», передачу, которую ведет мамин идол, Преподобный Эрл.

Я был в плену у собственного тела, и мне пришлось терпеть этого демагога. Какая досада.

Вот так он расправляется с вами, необращенными. Он тычет тебя в это носом. В твой внешний вид. «Ты омерзителен». Он напоминает о каждом кусочке, который вы съели в жизни. «Ну хватит», — решил я. Чего бы я только не сделал, чтобы его вырубить, но когда я попытался встать, мои ноги оказались выше головы. Мне было некуда деться: между своими начищенными до блеска ботинками я видел Преподобного Эрла. Я бросил в него упаковку орешков к пиву, умоляя:

— Пожалуйста, замолчите. — Я швырнул свой пятифунтовый торт в экран, но не попал. — Прекратите. Просто прекратите.

Передача шла несколько часов.

— Вы способны сделать это.

Потом он стал перечислять виновных. По именам и фамилиям. Называя вес. Преподобный вперился в меня взглядом, бьющим в цель за тысячи миль, и, готов поклясться, он сказал:

— Я говорю о вас, Джереми Мейхью Дэвлин.

— Минуточку!

— Вы нуждаетесь в моей помощи.

— Да вы что!

Когда над Хрустальным собором, который показывали по телевизору, взошло солнце, у нас в Гринвиче, штат Коннектикут, было два часа ночи, и меня уже удалось убедить. Меня захлестывали эмоции, я взмок и дрожал. Когда пение хора достигло кульминационного момента, я готов был поспорить, что исполнителей смазали маслом и обваляли в золотой пыли. Хорошо, что моя «нокиа» была заряжена. Номер Нины все еще был у меня на быстром наборе. Было очень поздно, но она ответила.

Что же, это была ловушка. Я был в ярости. Я орал в трубку:

— Нина, это все ты придумала?

Она хотела поскорее повесить трубку.

— Но Джерри. Я только… — Она не смогла придумать никакой отговорки.

— Значит, ты?

— Мне тебя не слышно, звук пропадает.

— И ты сообщила им мои имя и фамилию?

— Я не могу сейчас разговаривать, у меня встреча.

— Ты о чем, Нина, посреди ночи!

— Нет, меня ждут, мне пора.

Я спросил Нину:

— Что мне сделать, чтобы ты вернулась?

Нина, между прочим, была не первой, кто меня бросил.

— Сбрось лишний вес, — ответила она, и теперь я здесь, потому что она совершенно ясно дала понять, что говорит не всерьез и что ушла от меня навсегда. Я слышал, как она раздраженно вздохнула; она будто говорила: «Что толку тебе объяснять?» — Просто сбрось вес.

Я тряхнул трубку, — в тот момент мы были в совершенно разном расположении духа, так что она не представляла, насколько я разозлился.

— Легко тебе говорить!

Какие там стадии мы проходим перед смертью? В ту ночь, начав с ярости и отрицания, я пришел к поиску выгоды, а затем и к согласию. К тому времени, когда домой вернулась мама, я уже плакал.

— Ну как, Джерри, — сказала она, — тебе понравилось шоу?

Я был так опустошен, что не было сил что-то говорить.

— Ладно, — смирился я. — Ладно.

Я заказал брошюру.


В первый день я испытывал радость и волнение. Нас, мужчин и женщин, выстроили на мощеном кирпичом дворике перед клубом, чтобы разбить на группы, — кто же знал, что на клуб мы смотрим в последний раз? Пока мы ждали, я разглядывал женщин: в домашних шлепанцах и просторных гавайских халатах большинство из них казались подавленными, но была среди них одна изумительная, рыжая, ее голова была дерзко поднята; сережки были похожи на люстры, и в них отражались золотые нити ее парчового балахона. Она тряхнула головой. Я успел взглянуть ей в глаза. В следующее мгновение она исчезла. Сначала ушли женщины, а потом и мы. Нас повели строем вниз с горы, — прощай, клуб, прощай, жизнь. Трава под ногами сменилась каменистым песком, а мы все шли и не останавливались до самого классификационного ангара. Кругом была проклятая пустыня. Кругом не было ничего, кроме нескольких сараев и навесов. Я вспотел и устал. Я сказал:

— Да-а.

Найджел ответил:

— Никто не говорил, что будет легко.

Я рассмотрел его. Толстый, но куда ему до меня.

— Я все-таки не понимаю, что ты тут делаешь.

Он не собирался мне рассказывать. Схватил себя за жировые складки на талии, и на лице его появилось деланое отвращение.

— Для того чтобы добиться желаемого, нужно прилагать усилия.

«Фи, — думал я, когда мужчина передо мной вперевалочку заковылял в бокс, где ждали врачи-инструкторы. — Я никогда не позволю себе опуститься до такой степени». Но это самообман.

Итак, нас тогда разделили, мужчин и женщин, после чего и те, и другие гуськом зашагали в приготовленный для них ад.

Оценка нашего состояния проводится так, что по сравнению с этим отбор в «зеленые береты»[15] — вечеринка с мороженым, а медосмотр в Форт-Беннинге[16] и Пэррис-Айленде[17] — просто богослужение. Это заведение действует по принципу дорогих курортов, где богатые красавцы постятся и делают чистки организма, выкладываются на тренировках и отдают себя на растерзание массажистам (эта процедура больше похожа на избиение), после чего втирают в кожу соль и стаканами пьют лимонный сок, потому что людей нужно заставить страдать, чтобы они не подумали, что потратили деньги напрасно. Превратив похудение в религию, Преподобный Эрл довел все до предела. Нас отправляют под карболовый душ: после того как тебя разденут и заберут одежду, приходит один из доверенных помощников Преподобного и трет жесткой мочалкой все те части твоего тела, до которых ты не мог дотянуться из-за избытка жира. Потом тебе дают специальную форму, хлопчатобумажный халат вроде тех, которые надевают на приеме у врача, и ты шагаешь на площадку, где проводят перекличку, а задницу твою секут песчинки, которые приносит ветер пустыни.

Как только всех построили, заместитель Преподобного проводит групповую исповедь. Как и у остальных новобранцев, кожа у тебя вся расцарапана, а на душе тошно, ты встаешь на свое место, и все в один голос кричат:

— Да, я здесь, потому что ненавижу себя за свой жир. Ненавижу и стыжусь этого.

Потом проводится собеседование. Вы заходите в приемную и несколько часов ждете. Тебе уже кажется, что ждать больше ты не в силах, и тут тебя запирают в пустом кабинете для осмотра. Заходит доктор, молча щупает и тычет тебя, делает записи и уходит. Когда он закрывает за собой дверь, ты слышишь рыдания, доносящиеся из дальнего конца коридора: это другой вновь прибывший проходит последние этапы — Преподобный уже заканчивает собеседование. Тебе холодно, в этом хлопчатобумажном балахоне ты сам себе противен, после душа и жесткой мочалки болит кожа, ты до смерти проголодался — все длится уже несколько часов! Ты дергаешь дверь, но она заперта, так что ты не просто замерз, унижен, голоден и мучаешься от ссадин на коже, но еще и заперт. И вот тогда, и никак не раньше, чем настроение у тебя станет хуже некуда, входит Преподобный Эрл.

— Посмотри на себя. Ты омерзителен. — Преподобный Эрл остановил на мне взгляд. Что у него за глаза! Если вы хотите представить, какого они цвета, посмотрите в самую середину айсберга и не отводите взгляд. — Джереми Дэвлин. Чего ты хочешь?

Внутри у меня все всколыхнулось, и я хрипло воскликнул:

— Похудеть!

Я хотел выглядеть сногсшибательно, жить в клубе и рекламировать программы Преподобного в телепепередачах, и, может быть, я хотел еще, чтобы Нина умоляла меня к ней вернуться, и тогда я послал бы ее прочь. Но я был так подавлен, что не мог сказать об этом.

— А что ты готов отдать за это?

Он был моим вождем; я сделал бы все, что он велел.

Я произнес то, что он хотел услышать:

— Все.

Глава 5

Когда Дэйв и близнецы вышли из «Бонанзарамы», было почти десять. Вместо того чтобы перекусить за несколько минут, они пробыли там несколько часов. Обычно после таких триумфов Дэнни трещит без остановки, рассказывает о подробностях, но на этот раз, когда все уже позади, он охвачен бушующими внутри него гормонами и эндорфинами, еда, которую он только что поглотил, подействовала на него, как наркотик, и сил у него ушло столько, что говорить он пока не может. Он лежит, развалившись на заднем сиденье, голова его время от времени ударяется об стекло, он умиротворен и пребывает где-то между сном и бодрствованием.

Бетц этим вполне довольна. Они с Дэйвом так мучались в течение всего мероприятия, и теперь она чувствует, что Дэйв пока не готов обсуждать эту тему. Сейчас он, сжав зубы, ведет машину, все мышцы у него напряжены, и он не хочет думать о сцене в ресторане.

— Что это было?

— Я же пыталась тебя предупредить, — напоминает она.

Дэйв не отвечает. Он гонит машину, стараясь наверстать, но что? Упущенное время? Или исправить какую-то свою ошибку?

— Надо было остановить его. Мне казалось, что я ему помогаю.

Бетц понимает, что у нее с братом-близнецом такие замечательные отношения, потому она восхищается им и ни о чем его не спрашивает. Она желает брату стать чемпионом, но, по правде говоря, все это так омерзительно. Ей было легче, когда она не знала всех подробностей: она представляла, как Дэнни побеждает, но не видела прилипшие к его ресницам кусочки пищи и стекающий по лицу жир.

Дэнни заходил туда таким счастливым и взволнованным.

Дэйв, конечно же, не имел ни малейшего представления о том, что им предстоит, а Бетц? Лучше бы подождала снаружи. Она никогда не интересовалась, что именно происходит на таких соревнованиях, и от этого было намного легче поздравлять Дэнни, когда он возвращался домой с позолоченным хот-догом, с серебряной медалью в виде пиццы или с перцем халапено на желтой ленточке. Она не ходила смотреть на происходящее. Легко подбадривать, когда не нужно этого видеть. Если задуматься, то чувствуешь отвращение. Вся эта еда.

Но об этом забываешь после нескольких часов в машине, когда только и хочется сесть за столик в приятном заведении вместе с братом и вот этим симпатичным парнем, которого ты, кажется, любишь.

Конечно, когда они вошли в «Бонанзараму», голодны были все трое; уже полчаса как наступило время обеда. Они так долго пробыли в машине, что слегка пошатывались. Ресторан был славный. Менеджер улыбался. Столики были покрыты свежими клетчатыми скатертями. Само собой, условия были заманчивые. Кто же не захочет поесть даром? Дэйв прав, что с ними может случиться в самом худшем случае? Им придется заплатить. Слушайте, но ведь они же целую неделю смогут питаться остатками этой трапезы, если попросят завернуть их с собой.

Дэнни был полон приятного волнения. Бетц тоже, пока не увидела предупреждающий знак.


50 УНЦИЙ ВЕСЯТ БОЛЕЕ ТРЕХ ФУНТОВ

БОЛЬШИЕ 50 УНЦИЙ

ЕШЬТЕ НА СВОЙ СТРАХ И РИСК


— Все это так здорово, — заявил Дэнни. — Я забросил тренировки, когда забрали сестру. Еще день, и я бы совершенно потерял форму.

Дэйв сомкнул пальцы на запястье Бетц.

— Как ты думаешь, с ней все в порядке?

— Ребята, если вы собираетесь заняться этим спортом, то могу дать несколько советов.

— Надеюсь, — сказала Бетц.

«Он дотронулся до меня! Он прикасается ко мне!»

— В этом деле что важно, — рассказывал Дэнни, — никогда не тратить время на пережевывание и не класть в рот большие куски.

Дэйв сжал руку Бетц.

— Как ты думаешь, что они с ней делают?

— Мама с папой отказывались говорить на эту тему. Мне страшно и подумать.

— Следующее важное правило — задать себе нужный темп.

— Я знал, что у нее проблемы, — сказал Дэйв, — но не думал, что все настолько плохо.

— Но если ты тренируешься по-настоящему, то перед тем как приступить к еде…

— Мне казалось, что все в порядке, поскольку она не обжирается и не бегает блевать.

Подошел официант, и Дэйв отпустил ее руку; ей показалось, что это была маленькая смерть. Дэнни продолжал:

— …а перед этим…

Официант спросил Дэйва, окончательно ли он решил взять три порции по пятьдесят унций, ведь это более трех фунтов, и Дэйв ответил: «Да-да, хорошо, отлично», — но мысли его были где-то далеко.

— В последний раз, когда мы обнимались, мне показалось, что она вот-вот растает. Бетци, она была такая худая.

— Понимаю. — «Он назвал меня по имени».

— …нужно научиться выпивать по пять галлонов воды[18] за один присест, чтобы растянуть желудок, — договорил Дэнни.

Когда принесли тарелки, Бетц и Дэйв вначале не поняли, что это перед ними такое. Куски мяса были похожи на курганы; они казались огромными и блестящими, трудно было поверить, что это настоящая еда. Голографическая картинка возле вывески «СЪЕШЬТЕ НАШ БИФШТЕКС ЦЕЛИКОМ И НИЧЕГО HE ПЛАТИТЕ» была лишь жалким подобием того, с чем пришлось столкнуться в действительности. Теоретически пятьдесят унций — не так уж и много, но на практике куски оказались просто гигантскими. Трое официантов в передниках для барбекю и поварских колпаках нетвердой походкой подошли к столику и поставили перед компанией тарелки, где, кроме мяса, в изобилии лежал картофель фри и жареные кольца лука. На краешке, почти незаметная, примостилась крошечная щепотка нашинкованной капусты — жест вежливости в сторону поборников здоровой пищи. За соседними столиками ели свои гамбургеры или филе (на которые скидок не предлагалось) постоянные посетители; с изумлением смотрели они в сторону столика Аберкромби.

— Ну вот и ваш заказ. Удачи, ребята.

Когда первая пятидесятиунциевая порция опустилась на стол, Дэнни засмеялся:

— Великолепно!

Столик дрогнул, когда на него поставили еще две тарелки. Бетц и Дэйв обменялись взглядами. Дэйв пробормотал:

— Мы ни за что это все не съедим.

Дэнни закатал рукава.

Бетц прошептала:

— Что же делать?

Дэнни, сидевший напротив нее, повязал на шею огромную салфетку с логотипом «Бонанзарамы».

Дэйв мрачно ответил:

— Мы заплатим и попросим упаковать нам с собой все, что останется.

Отточенными движениями профессионала Дэнни разрезал бифштекс на бесчисленные маленькие кусочки.

— Да, а мне бы хватило одной картошки.

Порции были огромные, просто чудовищные. Бетц и Дэйв с напряженными лицами съели столько, сколько смогли, а бифштексы будто и не уменьшились. Почувствовав, что объелись, они отодвинули от себя тарелки. Дэйв подозвал официанта.

— Нам понадобятся пакеты, чтобы взять то, что осталось, с собой.

— Не говорите, что вас не предупреждали, — официант с усмешкой поспешил прочь.

Бетц согласилась:

— Нам этого на неделю хватит.

Дэнни все так же ел. Услышав разговор, он схватил сестру за руку. Она с изумлением подняла глаза. Рот у него был набит, щеки распирало непережеванное мясо, но ему все же удалось, с трудом выговаривая слова, произнести:

— Не спешите.

— Смотри, Дэйв!

За пятнадцать минут Дэнни успел уничтожить почти половину бифштекса. Еще через пятнадцать минут у него на тарелке ничего не осталось. Дэйв достал бумажник. «Да, круто, — подумала Бетц, — за одну порцию теперь платить не нужно».

Стол вздрогнул: это стукнул кулаком Дэнни. Она взглянула на него.

Кусочки бифштекса полетели в разные стороны. Дэнни, с полным ртом, умудрился-таки сказать всего одно слово:

— Нет!

Бетц не успела остановить его, и вот он уже отодвинул свою тарелку, взял с противоположного конца стола ее порцию и снова вооружился вилкой и ножом. Он решил не останавливаться. Он съест еще. Ей и Дэйву пришлось просидеть еще час, глядя, как Дэнни резал и глотал, глотал и резал. К тому времени все присутствующие в ресторане с интересом наблюдали за этим спектаклем. Посетители сели вполоборота, чтобы следить за тем, как ест Дэнни. В конце концов, именно для того и ходят в «Бонанзараму» — это же настоящий театр обжорства. Дэнни ел почти час, а завсегдатаи заказывали еще выпить и подбадривали его, потому что им, американцам, любителям спорта и личных рекордов в любом деле, уже стало ясно, что этот долговязый подросток способен на многое.

Казалось, что прошло уже несколько дней. Дэнни все резал и глотал и набивал рот новыми кусками, а посетители аплодировали, и по лицу Дэнни от напряжения текли слезы. Когда ему оставалось съесть последнюю четверть отбивной от пятидесятиунцевой порции Бетц, половина зрителей уже держали в руках мобильники и то подбадривали его, то во всех деталях сообщали друзьям и родственникам о происходящем, а когда Дэнни почти добил свою жертву и нарезал на кусочки последние десять унций, толпа наблюдателей была вне себя от волнения.

Наступил момент, когда Дэнни надолго остановился. Ну что, неужели парень сдался? Неужели это все, на что он способен?

Атмосфера в ресторане была накалена до предела. Женщины плакали. Кто-то кому-то отдавал деньги. На мгновение Дэнни замер; он не шевелился, но и вилку не опускал. Сможет ли он сделать это? Удастся ли ему? Многие постоянные посетители приходили сюда как раз за тем, чтобы взглянуть, как самоуверенные парни типа Дэнни пытаются справиться с задачей, а потом платят деньги и с позором сматываются.

— Нет, черт возьми, ничего у него не выйдет, — качали головами постоянные посетители. — Две порции по пятьдесят фунтов за один присест? Невозможно.

А потом откуда-то из глубины зала раздался мужской голос, прозвучавший сильно и резко:

— Давай, парень, ты можешь это сделать, — сказал он, и Дэнни смог.

Когда он доел второй бифштекс, ресторан содрогнулся от воплей восторга.

Дэйв поднялся. Всем своим видом он будто говорил: «Вот так так!»

— Ну ладно, воображуля, ты сделал это. Тебе и Бетц не надо платить за обед, и это неплохо. Сейчас я расплачусь за свою порцию и пойдем, о'кей?

Дэнни не двигался и ничего не говорил. «Наверно, у него нет сил», — подумала Бетц, но тут же заметила странный голубоватый блеск, мерцающий в глубине его глаз.

Дэйв слегка толкнул его.

— Ну что, мальчик, доволен? Счет, пожалуйста.

Дэнни не пошевелился, но Бетц почувствовала: внутри у него все бушует!

— Мальчик, говоришь?

Толпа расступилась, пропуская менеджера, в руках у которого была цифровая камера и два почетных значка с логотипом ресторана.

— Платить не надо, парень, — сказал он Дэйву. — Твой приятель съел две порции. Так что считайте, что пообедали бесплатно. За всю историю «Бонанзарамы» такого еще не случалось.

— Отлично, — улыбнувшись, Дэйв повернулся к приятелям: — пора, ребята, пойдем.

«Не надо», — подумала Бетц, и брат понял ее без слов, как это бывает у близнецов. Но он ее не послушал.

Дэнни пошевелился.

Рот у него все еще был набит, а глаза выпучились. Бетц была готова поклясться, что они раздуваются; он так набил рот, что для глаз места больше не оставалось; еще минута, и они выпрыгнут из глазниц и покатятся по щекам. «Пожалуйста, не надо». Она уже знала, что он сделает это. Из набитого рта Дэнни с трудом вырвался булькающий звук.

Говорить ему было тяжело, поэтому голос его стал совсем тоненьким, но его заявление, будто облепленное жиром, было понятно и однозначно:

— Нет!

Над столом уже нависли официанты, собиравшиеся убрать тарелки; их прислал менеджер, который в это время просматривал запись со своей цифровой камеры и собирался отослать ее на местный канал новостей. Красное лицо Дэнни было покрыто жиром, глаза казались стеклянными, и он почти не мог двигаться, но жестом он попросил их уйти. Похоже, он выбыл из игры, он… но нет, он снова готов к бою! Рука Дэнни огромной ленивой анакондой пронеслась через заставленный посудой стол, и он схватил тарелку Дэйва.

От рева толпы зазвенели все бокалы и кружки.

Дэйв взвыл.

— Теперь нам придется ждать, — кивнула Бетц. — Это надолго.

Так и вышло. Первый бифштекс был съеден довольно быстро. Второй дался труднее; во всем теле Дэнни чувствовалось невероятное напряжение. Когда дело дошло до третьего бифштекса, даже разрезать на кусочки было уже сложно, а когда Дэнни приступил к нему, Бетц стала подбадривать его, как предводительница болельщиков на соревнованиях:

— Не волнуйся, Дэнни, ты сможешь.

Брат ответил гордой и решительной улыбкой. Ей показалось, что он говорит:

— Я выдержу!

Он ел и ел без устали. Он ел не задумываясь. Он останавливался, приходил в себя и продолжал есть, и, когда она уже думала, что он наверняка не сможет проглотить ни кусочка, или умрет, если еще что-то съест, Дэнни все еще ел. А потом в тишине, которая в такие моменты наступает в любом виде спорта, Бетц услышала, как он шумно шлепнулся спиной об стену. Наступило долгое затишье. Дэнни закрыл глаза и опустил голову на грудь. А ведь победа была так близка, так близка! От бифштекса, который он хотел доесть, остался маленький кусок, не больше его ладони. Он уронил то, что было на вилке. Правая его рука опустилась. Скользкие, покрытые жиром пальцы разжались, и вилка упала на скатерть. Толпа зашевелилась.

— Он выдохся!

— Ну же, — еле слышно прошептала Бетц. «О чем я только думаю?» — давай-давай, у тебя получится.

Но Дэнни не шевелился. Взмокший от натуги, он сидел с набитым ртом, с трудом дыша; из расслабленных губ вываливались и скатывались по подбородку плохо пережеванные и совсем не прожеванные куски мяса, а болельщики, которые к этому моменту уже встали со своих мест, толпились вокруг столиков, делали последние ставки и что-то тихо бормотали друг другу. Справится ли он? Сможет ли он прийти в себя или игра окончена?

Менеджер прокричал:

— Дайте ему отдышаться!

Все затихли.

Менеджер осторожно потряс Дэнни за плечо.

— Парень, ты все, больше не можешь?

У Дэнни был так набит рот, что ответить он не мог. И он не шевелился.

— Ну ладно, — сказал менеджер, и толпа порывисто вздохнула как один человек. Те, кто стоял подальше, уже рылись в карманах, чтобы заплатить тем, с кем держали пари.

Официанты уже было собрались забрать тарелки.

Бетц подумала: «Нет!». А потом — близнецам часто приходят в голову одинаковые мысли — она услышала, как ее брат откуда-то из глубины своего существа говорит:

— Нет.

Менеджер похлопал Дэнни по плечу.

— Ты молодец, парень, — он повернулся к Дэйву. — Когда мальчик придет в себя, скажите ему, что он молодец.

И менеджер послал официанта за призовой футболкой.

Дэнни, все так же сидевший, пошевелился. Всем телом он говорил: «Нет».

Бетц вскочила и крикнула:

— Подождите!

Все обернулись.

— Еще не конец.

Зеваки начали толкаться, чтобы все получше увидеть. Кто это сказал?

Бетц встала на стул, чтобы все ее видели. И, четко выговаривая каждое слово, заявила:

— Так сказал мой брат!

Ресторан задрожал от криков восторга.

И тогда, встряхнувшись, как боксер, который не желает лежать даже тогда, когда его отправили в нокаут, Дэнни Аберкромби взял в руку вилку.

Люди закричали:

— Он снова готов сражаться!

У Бетц появилось странное чувство, будто она добилась своего, но оказалось, что желание было на самом деле не ее; это было желание Дэнни. «Ну пожалуйста, — взмолилась про себя Бетц, — пожалуйста, хоть сейчас остановись».

Но теперь, когда Дэнни снова принялся за дело, он уже ни за что не остановится. Он и не собирался. Несмотря на все трудности, он достиг многого, так что теперь не сойдет с дистанции. В этой игре он останется до победного конца.

— Еще кусочек! — кричали в один голос посетители. — Еще кусочек! Еще кусочек! — а Дэнни постепенно подбирался к цели.

Кричала Бетц. Под конец даже Дэйв начал кричать:

— Еще кусочек!

И наконец — блестящий финал!

— Еще кусочек!

Он сделал это.

Последний кусок исчез во рту у Дэнни Аберкромби, а минут через десять он все проглотил. Он справился. Вот и все. Пересечена финишная линия!

Бетц с Дэйвом вынесли Дэнни из ресторана под оглушительные крики восторга, которые действуют на победителя, как наркотик.

Ну вот, Дэнни снова победил, а что Бетц? «Господи, — она позволяет себе подумать такое только потому, что он спит и не слышит ее мыслей, — почему ему надо побеждать вот в этом?» Она гордится тем, что сделал ее брат, но по секрету считает, что его хобби отвратительно.

Но он об этом никогда не узнает, потому что она любит его.

Глава 6

— Всего капельку, — просит Преданная Сестра.

Всем телом она наклоняется вперед. С самыми искренними намерениями и с настойчивой улыбкой, Преданная Сестра с розовым личиком, одетая в землисто-бурый наряд, протягивает ложку. Зовут сестру Дарва. Дарва в этой новой религии послушница, то есть вроде стажера, а первое задание, которое дают здесь, в Веллмонте, таким, как она, — в некотором роде, это квалификационный экзамен, — надзирать за питанием пациентов. Этот сеанс только начинается.

Дела идут не особенно хорошо.

Тяжелая пациентка. Об этом свидетельствует и запись на листе с графиками, под кривой успехов. Синяя линия, отображающая реальный вес тела, проходит горизонтально, а ведь после того, как пациентка провела здесь несколько дней, линия должна резко устремиться вверх. Высоко-высоко над синей оптимистично взлетает вверх, будто насмехаясь над ответственной за питание сестрой, розовая линия, которой на графике обозначен ожидаемый вес. Дарва вздыхает. За все время, что она мучается со своим заданием, пациентка не прибавила ни унции. Если вот так пойдет дальше, она начнет худеть, и тогда Дарва, как выражаются в обителях Преданных Сестер по всей Америке, получит большие проблемы на свою задницу. Она касается ложкой плотно сжатых губ пациентки. От макарон исходит волна тепла, наполненная особыми ароматами: на кухне, чтобы больные соблазнились кушаньем, в блюда специально добавляют феромоны. Кто перед таким устоит?

Но девочка, пристегнутая к креслу-каталке с откинутой назад спинкой не открывает рот, а крепко сжимает челюсти.

— Ну давай, мне так нужно, чтобы ты поела. Всего одну ложечку. — Пациентка решительно отворачивается.

Преданная Сестра решительно делает ложкой зигзагообразное движение.

— Ты же знаешь, что тебя не выпустят из комнаты, пока ты не начнешь набирать вес, так почему бы тебе не поесть, ведь тогда ты сможешь выбраться отсюда и пообщаться с другими девочками? — Пациентка бросает на нее сердитый взгляд. — Тебе с ними очень понравится. Правда-правда.

Девочка явно страдает от одиночества, но для нее это мелочь по сравнению с той ценой, которую ей придется заплатить за общение.

— Да-да, — бодро говорит Дарва. — А теперь открой рот.

Худая девчонка качает головой.

На бритой голове послушницы блестят бусинки пота.

— Я не смогу выпустить тебя из кресла, пока ты не поешь, понятно? — Время идет. — Послушай, ведь все тебе есть необязательно.

У девочки напрягаются челюсти и шея, а Дарва щелкает переключателем, и макароны подогреваются прямо в ложке. Уже поздно.

— Если ты хоть что-нибудь съешь, мы внесем это в журнал, и я разрешу тебе спуститься вниз. — Преданная Сестра старается, чтобы ее слова прозвучали уверенно и убедительно, но ложка, направленная в сторону Энни Аберкромби, дрожит. Как и голос Преданной Сестры. Энни впервые отводит глаза от соблазнительных золотистых макарошек, горкой лежащих в ложке, и смотрит в лицо этой женщине. Если мысленно переодеть ее из безобразного бурого платья во что-нибудь другое и маркером подрисовать брови, то, наверное, Преданная Сестра, которой поручено кормить Энни Аберкромби, не будет ничем отличаться от старшеклассниц из ее школы. Господи, она плачет.

— Ну пожалуйста! Всего одну ложечку. Если ты ничего не съешь, меня отстранят от дел.

— Вот гадство-то, — говорит Энни. — Не плачь.

Стоит на минутку потерять бдительность, сказать хоть пару добрых слов, и вот что из этого выходит. Об твои зубы ударяется ложка. Ты слегка пугаешься и от этого расслабляешь сжатые челюсти.

И макароны у тебя во рту!

Сестра Дарва на выдохе произносит короткую молитву.

— О, слава Эрлу.

Рот Энни наполняют измельченные блендером макароны. Густые-густые от сливок и сыра, они прекрасны и отвратительны. За те три года, что она продержалась практически на одном твороге и салатных листьях, крайне редко отступая от своих правил, Энни даже близко не подходила к таким чудесным кушаньям. Теперь эта еда у нее во рту — и она в этом не виновата! Энни держит макароны во рту, вдыхая их аромат и давая себе клятву не глотать. Ей хочется, чтобы они покатились вниз, в желудок, она бы с таким удовольствием ощутила, как они туда опускаются, но она сделает все, чтобы не дать им туда попасть. Это так трудно. Это ужасно. Она здесь пленница. Так долго, с таким трудом училась она управлять хотя бы этой, единственной областью, так отчаянно старалась она удержать полученную власть, и вот она теряет контроль над собственным телом.

— Ну вот, милая. — Преданная Сестра гладит ее по горлу, но глотать Энни Аберкромби не станет. Не станет, и все!

Вот засада. Они шаг за шагом побеждают ее.

Ее держат в отделении анорексиков, как в тюрьме. Даже если Энни откажется поесть ради этой неуклюжей девицы в суровой бурой плащанице, подпоясанной веревкой, к которой прикреплен кожаный футляр с ритуальным штангенциркулем, она все равно потерпела поражение. Даже если ей удастся взять себя в руки сию же минуту, даже если она сможет, не обращая внимания на сигналы, которые посылает каждая клеточка ее тела, заставить себя выплюнуть макароны, калории все равно целыми полчищами маршируют внутрь. И днем и ночью они тысячами вторгаются в нее.

Они поступают внутривенно. Капельницу с жидкими питательными веществами приходится таскать за собой повсюду, даже в туалет.

— Молодчинка.

Энни угрюмо делает вид, что жует. На самом деле она разглядывает следы от иголок на руке, синяки, которые остались после того, как она раз за разом выдергивала иглу из вены, несмотря на предупреждения. С тех пор как она здесь, Энни, пусть это и больно, уже десяток раз вырывала из вены иглы для внутривенного питания. Она готова на все, лишь бы остановить безжалостное нашествие питательных веществ. Когда за ней приехал фургон, мама с папой со слезами клялись, что им сейчас еще больнее, чем ей, и что все делается ради ее блага. Они говорили, что Энни потом их благодарить будет, но это же просто чепуха, ведь Преданные Сестры ее погубят. Эти женщины убивают ее одиночеством, убивают своими воодушевляющими лекциями и книгами о гигиене, своими видеофильмами о здоровье и трубками от капельниц, которые обвивают ее, как ядовитые змеи. Ей нужно сорвать их с себя. Ей нужно вытащить и выбросить их, пока они еще не выполнили свою задачу. Она знает, что случается каждый раз, когда она отклеивает пластырь, закрепляющий иглу, и вынимает ее, но все равно делает все то же самое. В ту же минуту, когда она отрывает эту змею от своего тела, в кабинете срабатывает сигнализация. Преданная, отвечающая за пациентов, лежащих под капельницами, вбегает в палату, чтобы снова воткнуть иглу, оскалив большие прямоугольные зубы, сжав кулаки, будто перед дракой, — руки у нее грубые, с широкими костяшками. Каждый раз ей приходится отыскивать на вене новое место для укола, распечатывать новую иголку и вводить ее в вену Энни. Это борьба, и с каждым таким сражением Преданная свирепеет все больше. Теперь, когда на покрытых следами от уколов руках Энни уже не найти живого места. Преданная ввела девочке иглу с тыльной стороны ладони. Энни понимает, что если на руках и на ладонях колоть будет некуда, Преданная доберется до вен на щиколотках и ступнях. А потом, чего доброго, думает Энни, дело дойдет до артерий, куда и устремится все, чем ее накачивают при насильственном кормлении, и есть только одна возможность остановить это посягательство на права ее тела — ее осажденной крепости, ее последней цитадели! — убежать.

Самое плохое заключается в том, что Энни прибавляет в весе! И напрасно ей говорят, что это не так. Толстеешь уже от одних только запахов с кухни. Что бы там ни болтала Дарва, что бы ни было показано на этом чертовом графике, у Энни нет никаких сомнений. Она просто видит, как толстеет, пусть в комнате и нет зеркала. На ней просто нагромождается лишний вес. С каждой секундой она становится жирнее и отвратительнее. Так и чувствует, как гадкие жировые клетки расправляются у нее где-то на груди и ползут вниз, ее живот перестает быть плоским, тазовые кости заплывают безобразным жиром. Никак не справиться ей с этими калориями. Они просто витают в воздухе. Потоком вливаются внутривенно, рекой напирают в клубах идущего из монастырской кухни ароматного пара.

При всякой возможности она вскакивает с кровати и начинает бегать на месте, но это случается нечасто. Приходится дожидаться, пока Дарва махнет на нее рукой и уйдет. Потом ждать конца вечернего видеопоказа, потому что Преданная, отвечающая за эту часть программы, бдит до победного конца, пока не исполнят все песнопения, пока не завершат вечер «Звездным знаменем»[19] и не выключат свет. Вчера вечером показывали «Историю Карен Карпентер»[20]. Кто вообще такая эта Карен Карпентер? Считается, что рассказ о ее судьбе послужит предостережением, но с точки зрения Энни, Карен почти святая. Мученица, которая не побоялась умереть за свои убеждения. После видеосеанса и пения приходится сидеть и слушать проповедь Преданной Матери Имельды, на которой положено присутствовать перед сном. Потом она дожидается, когда погасят свет, и только тогда можно обмануть камеры системы наблюдения. Энни начинает бег, как только ноги касаются пушистого розового коврика возле кровати. Дверь открыта, но на шею Энни надет электронный ошейник. Она теряет сознание от удара током каждый раз, когда пытается выйти из палаты. Иначе она была бы уже далеко отсюда.

— Тебе нужно просто проглотить, — напоминает ей Преданная Сестра, в ее глазах слезы, а во рту драже «Тик-так».

— Смотри-ка, что там такое, — с трудом выговаривает Энни, поскольку рот у нее набит макаронами; если ей удастся заставить эту убогую женщину хотя бы на секунду отвести глаза, то можно будет сплюнуть изумительное вязкое кушанье в ладошку и спрятать под подушку. — За окном!

— Что там?

Все так же, с набитым ртом, она указывает рукой:

— Птица-кардинал!

— Нет там ничего.

В отличие от собак, которые сморят на ваш палец, а не туда, куда вы указали, упорная Дарва не сводит глаз с пациентки. Ходит эта жалкая Преданная Сестра неровной походкой, на больших ступнях со скрюченными пальцами и говорит тихо и монотонно. Печально произносит:

— Нет там никаких птиц. Окно заколочено.

С набитым ртом Энни говорит:

— Значит, змея. Я видела змею.

— Нет, ничего ты не видела. Ешь, — возражает Дарва и совершает серьезное нарушение правил: — У нас бывают большие неприятности, когда наши пациенты не едят.

«Пациенты, — думает Энни, — почему она называет меня этим безобразным словом, когда я вовсе не больна? Разве она не видит, что со мной все в порядке?» — Она качает головой.

— Ты должна.

Энни хрипло отвечает:

— Ничего я не должна.

— Должна. — Времени осталось мало. Если еще один день не даст результатов, их обеих вышвырнут на Вторую Фазу. Поэтому Преданная Сестра Дарва и сообщает вверенной ей пациентке всю правду. — Лучше проглоти это сейчас, а то мы с тобой обе дорого за это заплатим.

— М-м?

— Правда. — Дарва плачет. — Мы обе здесь проходим испытательный срок.

— М-м? — Глаза Энни тоже наполняются слезами; хотя девочка не жует и не глотает, она все же чувствует, как измельченные золотистые макароны, густо посыпанные сыром, сами скатываются ей в горло.

— Мы здесь на испытательном сроке, и я не шучу, — повторяет Дарва. Ей так же тревожно и плохо, как бедняжке Энни. — Если ты совсем не прибавишь в весе к пятнице, меня отстранят, а с тобой знаешь, что сделают?

Энни, прищурившись, с тревогой смотрит на нее.

— Сначала тебя отправят вниз.

Брови ее взлетают. Вниз!

— Да-да. — Теперь Дарва спешит воспользоваться благоприятным моментом, и вот она наносит решающий удар. — Потом тебе введут желудочную трубку.

Энни сама не заметила, как это произошло. Она проглотила еду. Это производит невероятный эффект. Тепло врывается в ее желудок и распространяется по всем венам.

— Бог мой!

— Не совсем бог, — откровенно объясняет Дарва.

Она говорит, чтобы заполнить напряженные мгновения, которые следуют после того, как пациентка, получив огромную дозу концентрированных углеводов и жиров, начинает трепетать в неконтролируемом трансе. Она говорит, чтобы скрыть обоюдное смущение, когда, в точном соответствии с текстом руководства, бедняжка Энни смотрит на стоящую на электроплитке миску, от которой поднимается пар, и ее прельщает мысль: а не попросить ли еще ложечку? Этот момент проходит. Она ждет, когда Энни спросит о том, что с ней происходит.

Энни не в силах говорить. Нахлынувшее ощущение что-то в ней перевернуло, так что она погрузилась в себя и размышляет.

— Наше дело не имеет отношения ни к какому богу, — заявляет Дарва. Улучив минуту, она снова наполняет ложку и пытается продолжить кормить пациентку. — Но оно связано с нашей религией.

— Это ужасное место имеет отношение к религии?

— Да, это последняя религия, — Дарва пытается сунуть девочке в рот еще одну ложечку. — Ты думаешь, что я тебя мучаю, но это не так. Я спасаю тебя.

Энни сжимает губы, и ее рот превращается в неумолимую прямую линию.

— Ну пожалуйста, еще ложечку?

Скорчив страшную гримасу, Энни качает головой.

Дарва опускает ложку. Может, на сегодня хватит одной ложки? Сегодня вечером убедим ее, как все это важно, и завтра станет легче ее кормить.

— Возвращение на путь истинный просто прекрасно, — убежденно говорит она. — И ты тоже будешь прекрасна.

— Нет, не буду.

— Да брось ты. Уступи. Сдайся перед лицом силы, и будешь рада.

— Как вы можете обратить меня в свою веру, если это не религия?

— Нет, религия, — говорит Дарва. — Просто в ней нет бога.

— Но это же безумие.

— Нет. — Послушница изо всех сил морщит открытый лоб, пытаясь сообразить, как же это объяснить. — Ведь невозможно доказать существование Бога, по крайней мере, никто не может быть в этом полностью уверен, понимаешь?

Энни качает головой.

— То есть, я хочу сказать, видел ли кто-нибудь Бога? Я имею в виду, видел ли его в последнее время кто-нибудь из наших знакомых?

— Не слышала о таком.

— Вот именно. О Боге мы знать не можем, но есть некоторые вещи, которые нам известны, и вот ими мы здесь и занимаемся. — Дарва делает размашистый жест. — Вот это — одна из них.

— Эта тюрьма?

— Твое тело. Оно есть храм.

Энни рассматривает мелкий ажурный узор из вен, пульсирующих под бледной кожей на щеках Дарвы, и рисунок, образованный расширенными порами вокруг ее носа. Энни поднимает голову. Да.

Дарва улавливает первый намек на согласие.

— Так вот, Бога мы найти не можем, но твое тело — храм…

— И что?

— Ergo voila, что и требовалось доказать, — торжествует сестра. — Все это. Вот это место. Мы с тобой здесь сидим, это и есть новая религия.

— Сидеть и толстеть?

— Стать прекрасной.

Невероятно. Энни Аберкромби, сидя напротив приставленной ее откармливать сестры, кивает.

— То есть это путь.

— Вот именно. Это стезя. — Впервые за сегодняшний день Дарва успокаивается. Пациентка почти на ее стороне. — Понимаешь, если помнить о нашем месте в мире и о расположении нашего мира во вселенной, то полагаться на Бога крайне ненадежно. Так почему бы нам не заняться тем, что мы видим и о чем мы уже знаем? Почему бы нам не посвятить себя тому, чем мы можем управлять?

Ошеломленная созвучием сказанного со своими собственными мыслями, Энни шепчет:

— Нашим телам.

— Да, в большой степени.

Энни улыбается. Да — именно управлять! Она говорит:

— Теперь ты понимаешь меня, — и отталкивает ложку.

Но вместо того чтобы кивнуть в знак согласия, Дарва качает головой.

— Не телам, — медленно произносит она.

— М-м… душам?

— Облику наших тел, — ликующе договаривает Дарва, и когда у Энни от удивления открывается рот, она отправляет туда полную ложку. Теперь она уверенно придвигается поближе, чтобы погладить по горлу эту упрямую тощую девочку, поскольку теперь, когда, благодаря ее усилиям, пациентка сделала такой важный шаг на пути к спасению, она не сомневается, что заставит ее проглотить пищу.

Вдыхая ароматы, Энни дрожит от возбуждения и омерзения, а потом, не в силах удержаться, разом проглатывает все макароны, позволяет им попасть в свое тело. Преданная Дарва ставит на поднос крышку, с торжествующей улыбкой вытирает руки о свое бурое одеяние и выходит из палаты.

«О боже, о боже! Что же мне делать?»

Оставшись одна, страдая от боли и неловкости, Энни пытается выбраться из кресла-каталки, но Дарва от восторга забыла отстегнуть ремни. Ей не встать, а это значит, что она не может пойти в туалет и вызвать рвоту или начать бегать на месте, чтобы сжечь калории. Так что сейчас она попалась: опьяневшая от непривычной пищи, она здесь совершенно беспомощна. Что с ней пытаются сделать Преданные Сестры? Прикончить ее, что ли? Вот именно, прикончить.

Калории наступают на нее. Они бушуют внутри ее тела, не дают сосредоточиться и грозят лишить ее всякой власти над собой. Слезы сами наворачиваются на глаза, но даже в этой западне Энни Аберкромби не сдается. Она выберется отсюда, обязательно выберется! Но как?

Глава 7

Запись в дневнике. Сильфания


Происходит что-то странное.

Дорога на небеса здесь начинается с пыток. В пять часов — овсянка, и если возьмешь добавки, то они умножат вес добавки на три и все эти унции вычтут из твоей обеденной порции; жалко смотреть на меня, взрослого мужчину, тайком таскающего еду. Все здесь должно способствовать искуплению грехов, как будто страдания облагораживают. После еды ты чистишь зубы, но зубная паста должна быть такой, чтобы ты не мог ее съесть. Вымой за собой посуду, почисти ее песочком, потом пробеги милю по беговой дорожке, а затем в семь утра ты пойдешь на проповедь, после которой будут занятия степ-аэробикой, полчаса бега на месте и групповая психотерапия, а затем тебя отправляют работать. На ланч — батончики «Молоко тигра»[21], в них добавлен разработанный Преподобным особый «растительный состав», без которого все наши лишения ничего бы нам не дали. Не знаю, что это за волшебный препарат с засекреченным рецептом, но платить за него приходится бешеные бабки, и в итоге ты мучаешься от сильнейшего голода. И вот это вопрос номер один. Почему ты чувствуешь такой сильный голод?

В то же самое время фавориты Преподобного нежатся в клубе, попивают «Май-тай»[22] и едят салаты с омарами; они готовятся к очередной рекламно-миссионерской телепрограмме, намазывая друг другу широчайшие мышцы и трицепсы кремом, чтобы выигрышно смотреться в кадре. Избранные надевают трусики танга и ежедневно вышагивают перед цифровыми камерами, а я в это время тяну лямку на силосной башне или вкалываю в ангаре, где при сорокаградусной жаре обрабатываются травы, а потом иду есть специальный диетический обед, от которого и кролика бы стошнило.

Не буду утомлять вас подробностями наших ежедневных унижений — ты стоишь голышом перед огромным зеркалом, помощник Преподобного водит линейкой по твоей спине, когда ты встаешь на весы, а всех остальных тут же построили в шеренгу, чтобы они на это смотрели. Но зачем нужно нас так унижать? Это вопрос номер два. Когда я спросил об этом, врач ответил:

— Это же часть программы, ты собираешься в нее вписаться, или как?

И после этого он пихнул меня обратно в строй.

Мы должны вести дневник питания, где нужно записывать все, что ты планировал съесть, а в соседнем столбике — то, что на самом деле отправил в рот. Естественно, даешь поспешные обещания, которые не можешь выполнить. Затем ты перечисляешь каждую крошку пищи, которую собираешься съесть за неделю, начиная с этой покаянной субботы и до следующей. После этого все рыдают вместе с тобой и обнимают друг друга, но боже упаси сбиться с пути. Да-да, никому нет дела до того, насколько ты, стыдясь за себя, недооценил свои пищевые потребности, они все равно настаивают на выполнении плана, и если это не удалось, то тебе приходится исповедоваться и терпеть публичное порицание.

По воскресеньям нас пытаются воодушевить показом моделей в бикини, как будто и мы когда-нибудь сможем надеть такие треугольнички на веревочках, и как раз тогда, когда ты уже ощущаешь себя человеком второго сорта, они заставляют тебя раздеваться и выставлять на всеобщее обозрение твои гигантские трусы-боксеры и твою дрожащую жирную плоть. Ты не просто унижен, ты раздавлен. Не это ли они имели в виду, когда говорили об умерщвлении плоти? Я не говорю о том, что каждый раз нас обыскивают, проверяя, не спрятали ли мы чего-нибудь на теле, а потом строем отводят в ангар переработки трав, где, под бодрые гимны, мы, порабощенные собственным внешним видом, производим сырье для изобретенного Преподобным зелья.

Они обещали мне счастье, и посмотрите, что вышло.

Я похудел, но какой ценой? И как получается, что я завис в этом ржавом фургоне, а Найджел стремительно взлетает вверх, в клуб, где вовсю резвятся избранные, которые черт знает что там для нас придумывают?

Еще одна деталь. Почему, приходя нас осматривать раз в неделю, Преподобный Эрл смотрит на меня так, как на сплюнутый под ноги сгусток мокроты, о котором он уже забыл? Нас учат, что добродетель и самопожертвование будут вознаграждены, но, раз уж худение стало нашей истинной религией, почему такое значение придается внешнему виду? Ведь я же так стараюсь, а? Избранные, самые ценные, взвешиваются и возносятся в Послежирие, и одним прекрасным утром — может, и сегодня, — кому-то из нас достанется этот золотой ключик. Я еще не видел, как это случается, но об этом все знают. Этого может удостоиться стоящий рядом со мной Найджел Питерс, накачавший великолепные мышцы груди. И со мной это тоже может произойти.

Нас построили в столовке, и мы почти не дышим. Когда он заходит, по рядам пробегает волна.

Взгляните, как он осматривает нашу шеренгу, посмотрите на его подтянутое загорелое тело, на струящуюся шелковую рубашку и белые теннисные шорты. Преподобный Эрл проповедует совершенство, и сам он совершенен. Как высокомерен его пристальный взгляд, когда он оценивает нас; глаза у него ледяные, волнами струятся золотистые волосы. Он разглядывает нас, отмечая наши успехи. Он что-то шепчет сопровождающей ангелице безупречного вида, одетой в бикини и футболку-сеточку, и она что-то пишет в блокнот.

«Меня, — думаю я. — Мне этого всего больше не вынести. Выберите меня».

Он проходит вдоль неровной линии, в которую мы выстроились; плечи мы, конечно, расправили, но животы у большинства все еще выпирают, пусть мы и сбросили столько веса. А вот у немногих счастливчиков типа Найджела животы стали почти плоскими. Он осматривает нас, и его глаза холодны. Преподобный, я только за эту неделю сбросил двенадцать фунтов. Мне до смерти нужен хоть какой-то знак, подтверждающий, что я молодец, улыбнитесь же мне хоть чуточку, посмотрите в глаза, я же стараюсь, и я похудел, а ведь вы так много мне пообещали! Но когда я поднимаю руку, он поджимает губы и смотрит в другую сторону.

— Преподобный Эрл.

— Молодцы, ребята. Есть вопросы?

— Преподобный Эрл, у меня вопрос.

По его лицу видно, что он уже не с нами. Он думает о другом. А я сбросил двенадцать фунтов, и он не сказал ни слова! Я стою здесь и умираю, а Преподобный Эрл произносит далеким голосом:

— Ну, если это все…

Как же так, ведь я стараюсь изо всех сил!

— Преподобный…

— Достаточно. — Он оборачивается. Его ледяные глаза загораются, когда он задерживает взгляд на стоящем рядом со мной человеке. — А, Найджел. Найджел Питерс.

— Простите, Преподобный, я…

— Пройди со мной, Найджел. Мне надо с тобой поговорить.

Глаза у Найджела ликующе засверкали. Ненавижу его. Надо все же попробовать.

— Я просто хотел спросить, не заметили ли вы какого-либо…

— Ступай. — Преподобный резко отворачивается, желая избавиться от меня. — Как там тебя зовут.

Это уже лучше.

— Дэвлин.

Он резко и раздраженно отвечает, развернувшись на каблуках (за ним следует Найджел):

— Ты можешь идти, Дэвлин. Встретимся в Послежирии.

Сколько заплатил я за этот состав, и ведь я выполнял все, что он говорил, но меня все-таки обошли вниманием, тогда как ничтожный Найджел бросает на меня, уходя, торжествующий взгляд. Ну и что ты намерен делать, Найджел? Когда вы вкладываете в какое-нибудь дело все, что у вас есть, и ожидаете результатов, а после этого… И вот теперь я в пустыне, брюшко подтянулось, а кожа свисает, как комбинезон слишком большого размера — черт возьми, я же худею! — тогда как там, в клубе, Преподобный Эрл и его избранные… Ну да хватит об этом. В довершение всего, здесь нет женщин. Нет, на самом деле. Женщины есть, но нас от них отделяет полмили пустыни. Некому скрасить мрачные стороны этого места, никто не прикоснется к тебе ласково, не погладит рукой по лицу, будто проводя надушенным шарфом. Здесь только голод, дисциплина и обещания Преподобного Эрла, ради которых мы продали все свое имущество, — обещания роскошной жизни в Послежирии.

А думаю я только о еде.

Вам случалось когда-нибудь получить то самое, чего хотелось, и обнаружить, что это совсем не то, чего вы желали?


Запись в дневнике. Сильфания


Сегодня день посетителей. Не спрашивайте, почему я надеялся, что придет Нина. Скучаю ли я без Нины, или мне просто не хватает… Мать принесла шоколадные кексы с орехами. Я не мог на них смотреть. И не смотреть тоже не мог.

Я возмутился:

— Мама, что ты пытаешься со мной сделать?

— Ешь, — сказала она. — Я всю ночь их пекла.

— Мне нельзя. — Мама, как ты могла, как раз тогда, когда я добился таких успехов? Я повел себя отважно. Отодвинул их от себя.

Она подтолкнула коробку обратно.

— Сегодня почти что твой день рождения. Угощайся.

— Мне нельзя.

— Ты же такой молодец, — мать, как Сатана, впрочем, нет, это была Ева, настаивает, — от одного маленького кусочка ничего плохого не случится.

Ну вот мы и влипли. Вот что преследует любого обжору неотступно, как ракета с тепловой системой самонаведения. Это вам не простая программа детоксикации. Когда речь идет о еде, завязать раз и навсегда не получается. Тех, чьим наркотиком стала еда, соблазны преследуют каждый день.

Обо всем этом я и думал, созерцая коробку с кексами. Знаю, что сказал бы Преподобный Эрл, он бы повторил слова какого-то глупого ученого о деньгах, но переделал бы их по-своему. По четвергам с утра он выступает перед нами с воодушевляющей лекцией. Каждый четверг — лечение посредством выработки условно-рефлекторной реакции отвращения, что-то типа того. «Еда — это дерьмо».

Но ведь это не так.

Я встряхнул жестяную коробку. Стука не последовало, и я понял, что кексы удались превосходные, плотные, хорошо пропитавшиеся. Да, они у мамы вышли на славу. Сейчас, перед лицом искушения, я особенно ясно слышал каждое слово этого ублюдка из проповеди о шоколаде:

— Посмотрите вот на это. Этот шоколад — дерьмо. Он и похож на дерьмо. Это нас предупреждает сама природа. Пусть сейчас он вам может показаться красивым, но вы же знаете, что это на самом деле такое. Съешьте его, но знайте, что едите, а когда он переварится, он превратится в…

Заткнись, Эрл. Что я должен сделать, бросить их матери в лицо, что ли?

— Я так старалась. — У мамы дрожал подбородок. — Скушай хотя бы капельку.

Она так и смотрела на меня в упор, пока я не открыл коробку. Они не были похожи на дерьмо. Они напоминали шоколад.

Я уже не думал о том, что на меня могут донести доверенные лица Эрла, я дорвался до кексов и расправлялся с ними, уплетая один за другим, а было их три дюжины, шоколадных, сладких, отлично пропитанных, и я трясся от волнения и стыда. Мама сказала:

— Мне тебя не хватает, милый.

Она думала, что я не замечу презрения, которое опустилось на ее лицо, как занавес в конце акта дурного спектакля.

Я вытер губы. В один присест, и так быстро! Я попробовал пристально посмотреть на нее, чтобы она опустила глаза.

— Но ведь дело того стоило, правда? Я сбросил девяносто фунтов! Я ведь уже кажусь стройнее, правда, мама? — Она ничего не ответила. — Правда?

— Не знаю, Джерри. — Она поставила на стол еще одну коробочку и подтолкнула ее в мою сторону. — Мне кажется, ты такой же, как был.

— Пока, ма. Мне пора идти.

Она окликнула меня.

— Ты забыл свой подарок.

Господи, помоги мне, это был десерт.

Глава 8

Она не желает об этом думать, она старается об этом не думать, но у нее ничего не получается. Как можно думать о чем-то внешнем, поверхностном, когда близнецы пропали неизвестно куда, а бедняжка Энни находится в лапах этих жутких женщин, которые, как обещал Ральф, ей помогут! Но она все же думает об этом. Заходя в полицейский участок, Марг Аберкромби замечает в стеклянной двери свое отражение и — только представьте! — она поднимает подбородок, готовит свое лицо к предстоящей встрече.

«Что это со мной такое творится, если даже в такое время, когда с моей семьей черт знает что происходит, я только и думаю о своем увядшем лице?»

В ближайшем будущем Марг предстоит пластическая операция, и ей до смерти страшно. Прием в клинике назначен на завтра. Пойти или повременить с этим? Если начать сейчас, то потом придется повторять подтяжки каждые пять лет, регулярно, до самой смерти. И умрет она с натянутой до предела кожей лица, а до этого не сможет больше есть на людях, потому что хирурги оттянут щеки так, что куски пищи будут выпадать изо рта. Но что будет, если она упустит момент? Время уничтожает лица. Если ждать слишком долго, то сделать уже ничего не удастся. Ральф говорит, что теперь, когда об Энни есть кому позаботиться, — хорошо бы, если так! — им пора навести порядок в своих делах, и поэтому он записал ее на завтра на прием в клинику «Пришло время». И вот, как раз тогда, когда ей нужно бросить все силы на спасение семьи, она заморачивается такими проблемами.

Возле отдела розыска без вести пропавших она снова смотрит на свое отражение и перед тем как войти, придает своему лицу приемлемый, с ее точки зрения, вид. Когда сержант оторвется от своих дел и поднимет глаза, он увидит самую очаровательную улыбку Марг Аберкромби, которую она долго отрабатывала, поскольку была уверена, что улыбка скрывает морщины. Это не тщеславие, это защитная окраска. Наблюдателю, в некотором роде, оказана честь: с ним бессознательно любезничает некогда красивая женщина, которой никогда уже не быть такой, как в прошлом.

Сержант шарит волосатыми лапами по своему столу. Странно, ведь сведения о пропавших без вести можно получать одним щелчком мышки, а он здесь зарылся в бумагах. Он перекладывает разноцветные папки с места на место, как наперсточник стаканчики, и настолько поглощен своим делом, что не поднимает глаз даже тогда, когда она откашливается.

Он заставляет ее ждать.

— Простите, — говорит Марг.

Она продолжает улыбаться. Хотя время уже за полночь, для этой встречи она оделась очень старательно. Безупречный костюм, хорошие туфли, волосы, правда, отвратительные, но все же следует постараться — зачесать их так, чтобы не было видно отросших корней, потому что из-за всего, что случилось, сначала с бедняжкой Энни, а теперь с младшими детьми, у Марг некогда закрашивать седину. Двойняшки сбежали, а Энни находится в том ужасном месте (Господи, а вдруг ей делают больно?), но Марг Аберкромби ведет себя, как любая другая женщина. Она старается придать лицу удачное выражение. Она не хуже остальных понимает, что чем тяжелее у тебя на сердце, тем лучше нужно выглядеть.

— Подождите.

С первого взгляда сержант замечает то, что уже слишком хорошо знает сама Марг Аберкромби. Если когда-то она и была красива, то это уже в прошлом. Сейчас перед ним полноватая женщина средних лет, а в обществе, в котором они живут, это выходит за рамки всяких приличий.

Она откашливается.

— Я… хм… я вам звонила…

Сержант с волосатыми руками пожимает плечами и продолжает возиться с папками. Когда он наконец вспоминает о посетительнице, Марг уже далеко унеслась в мыслях, и они, как поезд, увлекли ее, беспомощную пассажирку, в совершенно ином направлении.

В какой момент ты осознаешь, что лицо — это циферблат часов, отмеряющих оставшееся тебе время? Марг не знает. Однажды, когда подростковые тревоги по поводу проблемной кожи уже давно были позади и она уже много лет считалась женщиной среднего возраста, пришло понимание. Мужчинам проще, кожа у них грубая и упругая, они могут отрастить усы, чтобы скрыть недостатки, но лицо каждой женщины, как взрывное устройство с часовым механизмом, неумолимо разрушается, и в первую очередь гибнет кожа. Когда это случается, твоя жизнь кончена. Ты можешь влачить жалкое существование еще сорок лет, но для этого мира ты уже умерла. Ты больше не считаешься сексапильной женщиной. Ты старуха, место твое в уголке. Это ужасно, но неизбежно, и Марг остается только день за днем замечать новые признаки старения и пытаться держать ситуацию под контролем.

Леди, сделайте нам такую милость. Приведите себя в порядок.

— Мадам.

Первые несколько лет она не замечала признаков разрушения. Но потом увидела. Потери были поначалу невелики — легкие морщинки в уголках рта, подбородок чуточку потерял четкость очертаний; никто и не обратит внимания, если не будет приглядываться, — но где-то в глубине сознания зародилась и стремительно стала набирать обороты мысль, которая сейчас, разрастаясь, как снежный ком, заполнила все свободное пространство: «Однажды с этим придется что-то делать». С тех пор вся ее жизнь превратилась в военные действия. Она выработала особые приемы. Улыбайся. Сверкай улыбкой, и с первого взгляда никто ничего не заметит. Обратись к любому стоматологу, и зубы у тебя будут великолепные, но помни, улыбкой часики не остановишь, можно только замедлить их ход. Ты должна принять меры. Прижми руки к вискам и потяни кожу вверх. Тогда ты поймешь, каковы будут результаты подтяжки, хотя непонятно, куда денут излишки кожи. Ты вспоминаешь своих знакомых после подтяжек, у них такие удивленные брови, а на щеках красноречивые складки. Они все равно выглядят старыми. Пустяки. Американцам кажется, что нет такой проблемы, которую не может решить медицина. Убери волосы назад, и кожа над глазами натянется; подержи их вот так, и сможешь представить, как будешь выглядеть в недалеком будущем. Теперь отпусти, и твое лицо рушится ко всем чертям: щеки обвисают, под глазами наметились мешки, под подбородком жирные складки. Пусть она и делает инъекции ботокса и коллагена, насколько уж у нее хватает денег, пусть ей и пришлось обработать кожу лазером после химического пилинга, а дважды в день она делает упражнения для глаз и гимнастику для рта, пусть ей колют гормоны, желе-рояль из маточного молочка пчел, ретинол-А, но ее лицо, которое она с детства массировала, мазала кремом, о котором так заботилась, неумолимо сползает вниз по черепу.

А если ты сама не справишься, Преподобный Эрл обещает «Решения». Что это за решения? Она не знает. Она не знает!

— Мадам?

Но послушай, а что если все же сделать первую подтяжку? Забудь все, что читала в бульварных газетах о неудачных пластических операциях, все эти страшные истории с фотографиями. Леди, вы будете выглядеть намного лучше, чем сейчас!

— Послушайте, мадам!

Подруги скажут: «Невероятно, у тебя такой отдохнувший вид». Начальник спросит: «Вы, кажется, похудели?»

Ральф твердит ей:

— К тебе станут по-другому относиться, крошка, так что не упускай свой шанс.

Тик-так, Марг Аберкромби. Прием назначен на завтра. Ты пойдешь или решишь, что не стоит? Как ты смеешь в такое время думать о подтяжках?

— Мадам!

— Ой, — рассеянно произносит она. Между прочим, эта операция нужна еще и для того, чтобы отвлечься. Когда на детей ты уже повлиять не можешь, стоит сосредоточиться на том, что тебе подвластно. — Простите. Я пришла сообщить о пропавшем без вести. То есть о пропавших.

— И кто это, леди?

— Это близнецы. Я вам звонила.

А если ты все же согласишься на операцию? Все равно это только оборонительные действия. На шее у тебя появляются морщины, которые, как годовые кольца в стволе вечнозеленой секвойи, отмечают ход времени.

— А зовут вас…

— Марг. — Хочешь не хочешь, надо возвращаться в настоящее. — То есть Маргарет Аберкромби. Я вам звонила час назад, помните? — Если честно, она была дома уже в восемь, а к одиннадцати решила больше не дожидаться Ральфа. Если бы Ральф пришел домой, идти сюда пришлось бы ему, и звонить, черт возьми, тоже.

Сержант снова перекладывает папки своими медвежьими лапами. Ей приходит в голову, что он в своем офисе имеет дело с бумагой, а не с электроникой, потому что такими толстыми пальцами неудобно нажимать на клавиши. Он искоса смотрит на самоклеющийся листочек.

— Ах да, двойняшки. Здесь написано, Элизабет и Дэниел.

— Дэнни. Их зовут Дэнни и Бетц.

Он поднимает глаза.

— И когда вы их в последний раз видели?

Господи, как же ее тревожит этот вопрос! И она не знает ответа! Бедняжка Марг.

Надо честно признаться, что Ральф и дети существуют подобно разрозненным звездам в каком-то беспорядочном созвездии. Челны семьи Аберкромби порывисто несутся каждый по своей орбите, приходят и уходят своими путями и сталкиваются друг с другом лишь изредка. Мимоходом. На кухне. Чаще в холле.

Ей кажется, что она сама в этом виновата. Если бы ей не нужно было ходить на работу в колледж, ей бы ужасно недоставало родного человеческого голоса рядом. Их никогда не бывает дома. Ральф ужасно занят. Иногда им удается поговорить в ресторанах, когда он хочет произвести впечатление на своих клиентов, и тогда Марг должна выглядеть наилучшим образом. Ральфу нужно, чтобы его клиент, зайдя в ресторан, увидел оживленно болтающую счастливую пару. Однако пока клиент идет к столику, темы для беседы исчерпываются. Но с Ральфом она хотя бы в такие моменты может поговорить, а вот с детьми…

С тех пор как они перестали быть милыми, послушными младенцами, во всем от нее зависящими, на Марг они перестали обращать внимание. Теперь они стали большими и немножко пугают. За несколько месяцев до того, как бедняжку Энни забрали Преданные Сестры, она превратилась в чужое враждебное существо. Опустив голову, ходила она в просторной одежде, скрывая свои секреты. Марг расценивает это как предательство, и пусть Энни потом что угодно говорит, когда ее наконец выпустят. Двойняшки очаровательны, они просто мечта любой матери, но они целиком поглощены собственной жизнью: Дэнни увлечен спортом, но она точно не знает, каким именно, Бетц — капитан болельщиц. Это, конечно, идет детям на пользу, только в промежутках между своими занятиями, общением с друзьями и просмотром телепередач они с ней не разговаривают. А еще хуже то, что с тех пор как двойняшки решили, что она и Ральф сбагрили Энни с глаз долой, Бетц и Дэнни объявили ей байкот.

Сержант теряет терпение.

— Мадам, так что с вашими пропавшими детьми? Когда вы их в последний раз видели?

— Хм. Недавно. Я…

Конечно же, она видела их, когда они выходили из кухни, направляясь к трассе Уотэвер. Бетц и Дэнни только ворчат, когда к ним обращаешься, вот и все. Во время ужина, который она обычно берет готовым, навынос, они сидят, опустив головы, и не смотрят на нее. Вчера вечером, когда они с Ральфом вернулись из ресторана, где встречались с архитекторами из Милуоки, сидели ли двойняшки перед телевизором, запивая кока-колой сандвичи, или уже легли спать? Она не помнит. Кто их знает, их могло и не быть дома. Когда они были маленькими, она приходила проверить, что они в постели. Как давно это было: она заходила посмотреть, как они, раскинувшись, лежат в кроватях, а когда-то она накрывала их одеялом и целовала, уже спящих, на ночь, но это было еще раньше. Теперь дети стали совсем другими. Самоуверенные красивые подростки. Пока что они физически безупречны.

Сержант стучит своими волосатыми пальцами, похожими на лапки тарантула. Видела ли она сегодня двойняшек за завтраком, или они просто схватили энергетические батончики и убежали, пока она в ванной делала косметические процедуры? А почему она решила, что они вообще возвращались? Из-за этих сомнений она отвечает уклончиво:

— Сержант, когда я вернулась домой с работы, их не было!

— Когда это было?

— Часов в шесть. Ну, вы понимаете. — Ей неловко. Было почти восемь.

Он терпеливо вздыхает.

— Вам придется завтра прийти снова, мадам.

— Завтра уже наступило. Взгляните на часы!

— Мадам, мы не признаем человека пропавшим без вести, пока не прошло двадцати четырех часов с момента его исчезновения.

— Но это же мои дети! Двойняшки!

— Да, хлопот вдвое больше, — говорит он. Все ей это говорят.

— И волнуюсь я вдвое сильнее. Ах, пожалуйста…

Он со вздохом достает бланк-опросник и действует точно по инструкции.

— Я должен спросить вас, убегали ли они прежде из дома?

— Зачем же им убегать?

— Это дети, понимаете ли. Кто их знает.

— Ну, это мои двойняшки, и я знаю. — Она изо всех сил старается не плакать, но ей все труднее сдерживаться. — То есть я должна это знать. — Она всхлипывает.

Что-то в ее интонации заставляет его смягчиться, а может, ему понравились дерзкие рыжие прядки в ее прическе, или ее улыбка, очаровательная и полная отчаяния, или взгляд, сверкающий от слез, которые у нее все никак не получается сморгнуть.

— Не переживайте, мадам, возможно, они заночевали у кого-то из своих друзей. Вы не проверяли?

— Как же я могла это проверить?

— Мадам, вам нужно было кому-нибудь позвонить. Вы же знакомы с их друзьями?

Она беспомощно восклицает:

— Они забрали с собой мобильные телефоны!

Она не имеет ни малейшего представления об их друзьях. Если те иногда и заходят к близнецам, то днем, когда ее нет дома. Иногда вечером перед их домом останавливается машина, и водитель сигналит; тогда кто-нибудь один или все трое ее детей выбегают на улицу. Узнать, с кем они дружат, она могла бы только одним-единственным способом: позвонить всем, кто занесен в записные книжки их мобильных телефонов. От этой мысли ей неловко.

— Вы пробовали им звонить?

— Вообще-то нет. — После того как забрали Энни, двойняшки сменили номера телефонов, настолько они были рассержены.

— Не горячитесь, леди. Некоторые родители знают друзей своих детей.

Она уклончиво отвечает:

— Вы же понимаете, как это бывает. Мы вечно так заняты.

— А вы не пробовали послать им сообщение на пейджер?

— Пейджеры они оставили на кухонном столе.

— Тогда можно отказаться от версии о похищении.

Брови ее взлетают.

— Мадам, мадам! На вашем месте я в первую очередь проверил бы кинотеатр. Вполне возможно, что сейчас они пошли на ночной сеанс.

— Так вы предполагаете, что они в кино?

Неожиданно для нее сержант гадко улыбается:

— Если, конечно, они не направились в «Вихляющие туши».

— Они никогда не пойдут в такое место! — Или пойдут? Она не знает.

А он еще только начал.

— Или они сейчас кайфуют в салоне татуировок — такие заведения могут работать всю ночь, или еще где-нибудь, делают эпиляцию воском, пирсинг, еще там всякие мелочи. Вы же представляете, какие сейчас дети.

— Только не мои.

— Подумайте как следует, леди. Никто не знает, что может прийти в голову детям.

Марг задумывается.

— Ну, Бетц, пожалуй, и могла бы, но Дэнни ни в коем случае…

А пошла бы туда на самом деле Бетц? А Дэнни? Неизвестно. Мать, посмотри на жизнь без розовых очков. Ты плохо знаешь своих детей.

Видя, в каком она затруднении, сержант пытается помочь:

— Может, они в «Жрачке и блевачке»? В вашей семье никто не страдает расстройствами питания?

— Только не близнецы. — Незачем рассказывать ему про Энни.

— А вдруг они пошли на ночное бдение?

— О чем это вы? — Она непроизвольно закрывает руками свой расплывшийся живот.

— Я хотел сказать, может, они не совсем в хорошей форме? Как я слышал, сегодня вечером Преподобный Эрл выступает в «Мощном трицепсе» в Спрингдейле, штат Арканзас…

— Они выглядят безупречно, — говорит она дрожащим голосом.

— Такие психи, как он, подростков воспринимают как свежачок.

— Он не псих! — Она в ужасе прикрывает рот ладонью.

— Ну, это же не «Уэйт Уотчерз»[23], — произносит он насмешливым тоном всеведающего копа. — Для ребят вроде Преподобного важны только деньги.

— Это неправда.

— Он обирает толстяков до нитки. — Сержант разглядывает ее располневшую фигуру. — Нет, мадам, я не имел в виду лично вас!

«Он что, считает меня толстой?» — Марг решает не принимать его слова на свой счет.

— Сержант, мои дети могут есть все, что захотят, и не прибавят от этого ни одной лишней унции. Физически они просто идеальны. Им не нужен Преподобный Эрл.

— Вы уж мне поверьте, подростков культы как магнитом притягивают.

«Да, он действительно считает меня толстой!» Она возмущенно рявкает:

— Это не культ!

Сержант терпеливо излагает возможные варианты поведения близнецов. Может, они пошли в «Макдоналдс» и обжираются двухфунтовыми гамбургерами; они отправились на концерт «Липидов» и теперь стоят на улице, рассчитывая получить автограф. Или поехали кататься на роликах, и, преодолевая полосу препятствий, потеряли счет времени. Сломалась их машина, или они заблудились. Слушайте, в эту минуту они уже могут сидеть дома и ломать голову, куда, черт возьми, подевалась мама. Он так тщательно перечисляет возможные причины отсутствия двойняшек, что Марг чувствует: он пытается от нее избавиться.

— Спасибо, — говорит наконец она. — Мне, наверное, стоит уйти.

— Не беспокойтесь, мадам. Они вернутся, но если все-таки нет, приходите завтра примерно в это же время.

— У вас есть мой номер? На всякий случай?

— Угу.

Ему все безразлично, он снова погрузился в свои бумаги в скользких папках. Даже не поднимет головы, чтобы посмотреть ей вслед.

Марг со вздохом выходит из полицейского участка. Она давно уже не чувствовала себя такой одинокой. Ей остается только ждать, когда выйдут зрители с ночного сеанса, и она отправляется в торгово-развлекательный центр. Магазины уже закрыты, но двери открыты до конца сеанса в кинозале, так что она может подкрепиться в круглосуточном кафе. Сколько калорий содержится в каппучино с двойной порцией сахара и натуральными сливками? Да неважно, сегодня она от одних переживаний потратила миллион калорий, так что если она чуточку не перекусит, то просто умрет. Накачавшись кофеином и, честно говоря, добавив к этому еще огромную булочку и парочку бисквитов, сытая и мучимая чувством вины, — ах, что сказал бы Преподобный Эрл! — она садится на скамейку перед фонтаном с кованой оградой и обдумывает ситуацию. В зеркальных стенках тележки с мороженым многократно отражается ее увядшее лицо. Пусть часики тикают, но делать с этим она ничего не станет, решает она, пока не вернутся домой двойняшки и Энни. Какое ей дело до желаний Ральфа. Клиника «Пришло время» подождет.

Ральф надеется, что Энни вернется домой изменившейся, то есть исцеленной, и выглядеть она должна не как скелет, а как хорошенькая (но не толстая!) девушка, как и положено. Тогда можно будет послать фотографию ее улыбающегося личика на рождество родным и заслуженно гордиться своей семьей. Вот что для него важно.

Марг желает, чтобы Энни просто поправилась и не слишком злилась на нее, но главное, чтобы у милой Энни все было в порядке. «А потом, — угрюмо думает она, — потом я разберусь со своими делами». Есть здесь еще такой болезненный, сложный вопрос, который можно назвать «феноменом Белоснежки». Где-то в глубине души Марг хочет быть «на свете всех милее», и от этого она тайно, подсознательно играет роль жестокой королевы, но ей так жаль бедняжку Энни! Дочь стала такой тощей, что сравнивать себя с ней не имеет смысла. Под конец дошло до того, что красивые волосы девочки выпадали клочками. Тебе нельзя оставаться такой, милая моя бедняжка, скелетик ходячий. Как вообще может Марг думать о собственном лице, когда Энни морит себя голодом?

«Но если я все-таки это сделаю, — говорит она себе, — мне, возможно, удастся вернуть Энни». Вопрос в том, соглашаться ли ей на операцию в клинике, куда записал ее Ральф, и сэкономить время и средства, или стоит потратить деньги, предназначенные для вознаграждения Преданным Сестрам, и заняться собой всерьез.

— Если я буду лучше выглядеть, — бормочет она, — все остальное тоже станет лучше.

Но после этого ей приходится задуматься, решит ли это все ее проблемы. Трудно сказать.

Марг не рада предстоящей операции. Она думает о боли и мучениях, синяках, потерянном времени, когда придется сидеть в затемненной комнате (солнечные лучи могут оказать нежелательное воздействие на результаты операции), рисует себе перспективы вынужденного бездействия, которое нарушит насыщенную программу ее тренировок (физические нагрузки в послеоперационный период отрицательно сказываются на результатах). Но она должна сделать это. Ральф ничего не говорит прямо, но она знает, что он к ней охладел. А когда Марг ведет занятия, она читает приговор в глазах студентов: она проиграла в борьбе за существование. Она лишняя. Что означает: старая. Профессор Аберкромби стареет. На их мнение она может не обращать внимания: что они понимают, они же совсем еще дети. Но всего неделю назад подруги с факультета пригласили ее на ланч. Селеста высказалась прямо:

— Слушай, Марг. Не тяни с этим делом, сделай милость.

Мелоди добавила:

— Никому не хочется, чтобы ты у нас здесь ходила такой страшилой, как Джейн.

А ей, в конце концов, сорок два года.

Плача, она огрызнулась:

— Вы выбрали самый неудачный момент для такого разговора!

Само собой, всего она им объяснять не собиралась, потому что позор Энни она держит в тайне. Узнай они об этом, и в ее фоб был бы вбит последний гвоздь.

Селеста и Мелоди тут же поспешили окружить ее сочувствием.

— Марг, милая, что случилось?

Конечно, она соврала.

— Нет-нет, ничего. Ну, понимаете, ПМС.

Что бы они сказали, услышав новость, что ее дочь — анорексик? Она понимает, что все произошло не за один день. И как же она не заметила, что творится, как все докатилось до такого кошмара? По иронии судьбы, она всегда так гордилась Энни. «Я так рада, — говорила она прежде, — я так рада, что ты не растолстела, как я в твоем возрасте». В свое время Марг нажиралась, а потом вызывала у себя рвоту. Она довела себя до того, что голос стал на целую октаву ниже, а на зубы поставили коронки, но от лишнего веса было все равно никак не избавиться. Ей удалось на довольно долгий период подчинить тело собственной воле, и тогда она успела завоевать Ральфа. Но она никогда не была вполне довольна своей фигурой и готова была пойти на что угодно, чтобы быть похожей на девушек с рекламных плакатов, так что можно себе представить, как она радовалась, когда подрастала дочь! В двенадцать лет высокая стройная Энни выглядела почти безупречно: плоский животик, в пупке сверкает сережка с бриллиантиком, облегающая одежда подчеркивает красивые линии фигуры. Но как-то после Рождества, Ральф похлопал ее по плотненькой попке и пробурчал:

— Ущипни-ка себя, складки-то толще дюйма, а? — и бедная девочка вздрогнула, как раненый зверь.

Марг тогда подумала, что однажды это станет проблемой, но благодаря Ральфу до этого дело не дошло. Марг не пришлось покупать дочке красивую одежду на размер меньше, чтобы убедить ее сесть на диету, останавливать метнувшуюся за куском пирога руку, обещать десять долларов за каждый сброшенный фунт. Энни переменилась почти в одночасье. Из-за Ральфа.

Все произошло в тот день после Рождества. Все страшно устали, и животы у них были все еще раздутыми от вчерашнего ужина — они попробовали четыре разных пирога! Не самый подходящий момент выбрала Энни, чтобы померить симпатичный новый купальник. Ральф произнес одно только слово, и девочка навсегда изменилась.

Из-за одного только слова милая Энни забыла обо всем и стала другим человеком.

Даже не из-за слова. Из-за песенки.

Да, конечно, она в тот момент казалась толстенькой, а как же, после всего того, что они съели на праздник, но чем она заслужила такое обращение? Она же была совсем еще маленькой девочкой! В своем красивом розовом бикини в клеточку она зашла в комнату, где семья смотрела телевизор, и Ральф, ублюдок, Ральф сказал…

Если вспомнить, он ничего и не говорил, а зачем. А сделал он вот что.

Он начал напевать.

— Как хотела бы я быть…

Ей пришлось попросить его замолчать! Он пел…

— Ральф, не издевайся над ней.

Вот так и меняется вся твоя жизнь. Так быстро! Ральф, не обращая на нее внимания, продолжал петь.

— Сосиской Мейера…

Он пел…

Вот так просто привести в отчаяние собственную дочь. Бедняжка Энни понятия не имела, откуда эта песенка, но отлично понимала, к чему он ее запел. Она пискнула, как раненый котенок.

Он пел куплеты из рекламы сосисок «Оскар Мейер»[24].

Марг прошептала:

— Скотина.

Ральф обернулся к ней и огрызнулся:

— Скотина? Я скотина?

Энни со слезами выбежала из комнаты.

Удивительно, чего только не стерпишь, когда тебе кажется, что любимый мужчина все еще тебя любит. Или когда еще не вполне представляешь, как будешь жить без него. Застыв от гнева на месте, Ральф свирепо посмотрел на нее. Она поскорее погладила его по щеке.

— Ш-ш-ш, милый, — она сама не понимала, почему тут же пошла на попятный.

— Прости, как я только такое ляпнула, ш-ш-ш, дорогой.

Конечно, Марг втайне ликовала, когда Энни начала худеть, и ей нравилось, как хвалил за это девочку Ральф, как будто ее фигурка была заслугой Марг. Скоро ей стало казаться, что ему пора бы пореже говорить Энни о ее фигуре, но даже после того как кости таза у нее начали заметно выпирать, он еще долго подначивал ее. Конечно, было приятно покупать ей костюмчики с шортами, такие, где майка не закрывает живот, и короткие юбки-воланы, а к ним топики в узкую полоску, но… Есть у Энни такая черта. Если она решит чего-то добиться, то пойдет до конца. Как только она берется за что-то, только об этом и думает. Только этим и занимается. Милая Энни, такая умная девочка, и ей нужно было пойти в колледж — она хочет стать ветеринаром, но она от всего этого отказалась, и ради чего? Ради внешности. Бедная малышка совершенно измучила себя. Успела довести все до крайности, пока они ничего не замечали, а теперь только посмотрите на нее!

Как она докатилась до такого кошмарного состояния? Марг не понимает.

Да, Энни стала тощей, а Марг говорила себе, что у девочки модная стройная фигурка. Правда, она, похоже, питается одними салатными листьями, но это ведь идеальная диета для хорошеньких девочек ее возраста, особенно если ты знаешь, что в кафе «Баскин Роббинс» в мороженое добавляют кальций. Марг была от дочки в восторге, и своими восторженными одобрениями разжигала ранимое самолюбие Энни.

— Продолжай в том же духе, и когда вырастешь, станешь супермоделью, будешь разъезжать в кабриолетах, волосы тебе будет развевать ветерок. Ты будешь получать огромные деньги за то, что фотографируешься в роскошных нарядах, которые, кстати, потом тебе оставят насовсем.

Кто же не пожелает такого своему ребенку? Кто в наши времена не хочет прославиться своей красотой?

— Подумай только, милая, у тебя не будет проблем с лишним весом.

Она не добавляла к этому: «Тех самых проблем, которые вконец испортили мои отношения с твоим папой, — и не говорила: — И если ты сделаешь все правильно, то не пойдешь по стопам матери и не превратишься в старуху раньше времени!»

Женщины, которые работают в индустрии красоты, всегда остаются красивыми. Это закон бытия. Ну и что, что твоя дочь слишком привередлива в еде, пусть у нее впалые щеки — так и выглядят девочки, которым суждено стать звездами. Ведь чего бы ты только не отдала, чтобы твой живот стал таким же красивым и впалым, как у нее?

Но обманывать себя вечно невозможно. Сначала Марг застала Энни в ванной. Она была похожа на проволочный каркас, на фигурку, собранную из вешалок-плечиков. Девочка моя! Это было ужасно. К тому же, Марг подозревала, что гнев Ральфа был лишь дымовой завесой, за которой он скрывал… но что? Что-то у него там было. Что-то происходило.

Когда Ральф увидел, какой стала Энни, он пришел в ярость. Что подумают об их семье? Какой позор! Нельзя, чтобы она продолжала в том же духе! Он клялся, что разберется с этой проблемой. Ситуация накалилась. Все трое были растеряны и подавлены. Ральф так бесился, что даже, забывшись, пообещал Марг решить и другой вопрос тоже.

Она прижала его к стенке.

— Что еще за другой вопрос?

Он имел в виду женщину, с которой встречался. И говорил о ней в прошедшем времени. Теперь с этим покончено.

А сколько еще других женщин у тебя было, Ральф? Сколько их все-таки было? Откуда ей знать. Спросить у него она не могла. Он высвободился и теперь, держа Энни за костлявые плечики, метал громы и молнии.

— Знаешь, для таких девочек, как ты, есть специальные заведения.

— Не надо!

— Маргарет, дай мне телефон.

— Только не это! — Всхлипывая, Энни поклялась исправиться, набрать вес, есть так, как будто идет на рекорд, все, что угодно, только бы они разрешили ей остаться дома. Ральф тоже пообещал вести себя хорошо, а что оставалось делать Марг? Только поверить. А ведь они просто говорили то, что ей хотелось от них услышать, да?

Обещания не выполнялись, за ними следовали расспросы, и в ответ она слышала вранье. Энни лгала. Она обещала, что станет лучше питаться, а на самом деле намеревалась и дальше морить себя голодом, а Ральф? Лгал ли ей и Ральф?

Потом наступило время неприятных открытий. Следовали мольбы, ультиматумы, новые обещания, которые тоже нарушались, особенно обещания Энни. А как насчет Ральфа? Марг до сих пор этого не знает. Она плакала:

— Ральф, так продолжаться не может.

Уверенным жестом, как фокусник, показывающий первый трюк своего представления, Ральф указал на Энни и проревел:

— Так больше продолжаться не может!

Потом Ральф позвонил Преданным Сестрам, и так унизительно было выслушивать упреки:

— Миссис Аберкромби, ребенок ни в чем не виноват, виноваты вы. Как вы такое допустили?

Потом были горе и шок: они забрали у нее Энни. Когда эти женщины пришли за ней, Энни рыдала и просила ее отпустить; она хватала Марг за руки:

— Мама, спаси меня!

Марг, крепко держа дочь за согнутые пальчики, твердила:

— Я постараюсь.

Ральф покачал головой.

Цепляясь за Энни, Марг просила:

— Ральф, я тебя умоляю! — А когда их оторвали друг от друга, и Преданные Сестры затащили девочку в фургон, воздух огласило тоскливое гортанное «Не-е-е-ет», раздавшееся из уст и матери, и дочери.

После того как увезли бедняжку Энни, Марг рыдала несколько часов, а Ральф, столько раз просивший прощения и столько наобещавший, куда-то ушел из дома. Он возвращался поздно и отказывался говорить, где был. В обителях Преданных Сестер действуют те же правила, что и в лучших центрах детоксикации. В конце концов, ведь это та же самая программа, только несколько более сложная. Ничто так не опьяняет, не является такой сокровенной тайной, как пища, которую мы решаем отправить в рот или от которой отказываемся. Правила таковы: первые шесть месяцев — никакого общения с родителями. Местонахождение заведения, куда определяют вашу дочь (это случается только с дочерьми), вам не сообщается, для вашей общей безопасности. Эти женщины добиваются успеха в ста процентах случаев. Они так неумолимы! «Не надо звонить нам. Мы сами с вами свяжемся».

Считать ли это угрозой? Марг до смерти не хватает Энни. Она стыдится Энни, но так без нее скучает. «По крайней мере, — говорила себе Марг, когда они заперли Энни в фургоне и увезли ее, — по крайней мере, со мной двойняшки». А теперь и их нет.

Марг неожиданно отвлекает звуковой сигнал. Она забыла отключить сотовый телефон.

Из трубки доносится голос мужа, сопровождаемый потрескиванием.

— Где ты?

— Ральф? — Она прекрасно знает, что это Ральф. — Это не важно, Ральф. Где ты, черт возьми, был?

— Я-то где? А где мне еще быть? Дома.

— Я не об этом. Где ты был сегодня вечером? Двойняшки пропали.

— Марг, мне пришлось задержаться, у нас было… Как двойняшки пропали?

— Где ты был, Ральф?

— Не волнуйся, они, наверное, просто…

Много всего накопилось за долгое время — горечь от его измены, обиды за то, что он пренебрегал ею. Рассвирепев, она прерывает его глупые попытки сбить ее с толку. Она вопит:

— Да где ты, черт возьми, был все это время?

— Какое тебе дело, Марг? Теперь я дома. Возвращайся домой и ложись спать.

— Спать! Ральф, а как же двойняшки!

— Тебе стоит хорошо выспаться, как следует отдохнуть, ведь впереди такой важный день.

— Что?

— Ты же помнишь. — Он, как ребенок, пытается говорить загадками. — Завтра.

Клиника «Пришло время». Она туда вовсе не хотела, это была идея мужа. Наконец она находит в себе силы ответить, и голос у нее дрожит от гнева.

— Ты имеешь в виду, что я должна пойти и лечь под нож, чтобы мне перекроили лицо?

— Не надо драматизировать, это всего лишь небольшая…

Она не дает ему договорить.

— Как ты можешь, сейчас, когда наши…

— Согласись, милая, ты всем нам окажешь огромную услугу.

Ты ошибаешься, Ральф.

— А ты знаешь, что я чувствую, когда думаю об этом?

— Милая, кому же нравится смотреть, что ты ходишь таким страшилищем?

— Страшилищем, значит. — Она взрывается и орет: — Как будто, будь я не такой уродиной, ты оставался бы дома, а не шлялся бы по бабам.

— Как ты выражаешься, — сердито отвечает он. — Мужчины не…

— Это ты во всем виноват!

— Минуточку, Маргарет.

— Ты испортил Энни жизнь своими придирками. — Голос ее эхом разносится по опустевшему торговому центру. Ее муж перешел все границы. Он еще тепленький, прямо из постели какой-то девки, а что у него за самообладание! Отправлять жену на пластическую операцию, пока сам… Правда вырывается у нее исподволь, потрясая ее. — Но я не дам тебе разделаться и со мной тоже!

Она почти видит, как забегали глаза Ральфа.

— Так что, Маргарет? Ты потеряла двойняшек?

— Я их не теряла, Ральф, они убежали, чтобы разыскать Энни, и я… — она отшвыривает от себя сотовый и смеется, глядя, как он катится по мраморном полу. Она слышит, как телефон еле слышно тявкает голосом Ральфа:

— Подожди минуту, черт возьми.

Она ненавидит Ральфа Аберкромби за то, что он сделал, но благодарна ему за то, что он заставил ее принять решение. Нет никакого смысла дожидаться окончания ночного сеанса, двойняшек там нет, нет их и на площадке для скейтбординга или на дорожке для катания на роликах. Они не стали бы впустую тратить драгоценное время. Двойняшки сейчас где-то далеко, и заняты они тем, что должна была сделать она, Марг Аберкромби, которая, пусть и вышла уже из возраста девического тщеславия, позабыла все же о самом важном. О благополучии своих детей. И о собственном благополучии.

— Да ну тебя на фиг, Ральф, ждать я не буду.

Она вопит, и звук достигает телефона, который, возможно, уже отключился. Она кричит громко, чтобы ее услышал Ральф, и ее голос доносится до билетеров, работающих на ночных сеансах и до последних зрителей, все еще сидящих в кинозале торгово-развлекательного центра:

— Я тоже уезжаю.

Глава 9

От того места, куда вы только что заезжали, до цели, которую вы сможете достичь, в чем вы совершенно уверены, путь очень неблизкий. Поездка не из легких, дорога редко оказывается прямой. Вы не останавливаетесь, но восторг, который вы испытывали, отправляясь в путь, этот восторг уже сошел на нет.

Бетц устала и проголодалась. Как и остальные. Им уже надоело целыми днями ехать, а по утрам надевать ту же самую грязную одежду. В машине начинает вонять. Из обивки сыплются крошки, и хотя Дэйв старается содержать свою драгоценную машину в чистоте, но он не в силах справиться со всеми контейнерами от фаст-фуда, бумажными стаканчиками и жирными бумажными салфетками. Ходовая часть «сатурна» начала как-то по-новому постукивать, а на ржавеющих крыльях кое-где появились вмятины, потому что Дэйв стал пускать близнецов за руль. Ну и что с того, что Дэнни — водитель совершенно безбашенный, а Бетц получила еще только ученические водительские права? Все равно нужно продолжать путь. Они будут продвигаться вперед любой ценой.

Само по себе движение, возможно, и не является действием, но если вы не будете двигаться, вы никогда никуда не доберетесь.

Забудьте то, что говорят вам в рекламе: «Само путешествие — огромное удовольствие». В поездке ничего особенно приятного нет.

Они в пути уже несколько дней.

Бетц все еще влюблена (типа того) в Дэйва, хотя она уже знает о нем больше, чем следует знать влюбленной девочке. Знает, что он приглаживает волосы слюной. И как он ведет себя во сне. Она все так же любит его, но почему бы ему не отказаться от привычки постоянно свистеть сквозь зубы и ставить снова и снова компакт-диск группы «Некст»? Неужели он не понимает, что ей это действует на нервы? А Дэнни! Ну да, они плоть от плоти, с самого рождения связывают их прочные узы, но, честно говоря, ее уже так достало, что он договаривает за нее предложения и беспрерывно рассказывает о том, сколько унций он съел и за какое время.

Они слишком много времени находятся вместе. Они упрекают друг друга, сожалеют о чем-то задним числом. Иногда в машине бывают драки.

Когда атмосфера становится совсем невыносимой, Дэйв, который все равно проводит большую часть времени за рулем, грозится остановить машину и высадить двойняшек, как драчливых малышей, а они ведь уже почти взрослые. Само собой, он этого не сделает, потому что не только двойняшки раздражаются и плохо себя ведут, но и он сам. Когда Бетц нечаянно зацепила цементный указатель возле кафе «Уэндиз» (послушайте, ведь она же совсем недавно получила ученические водительские права!), вопли его можно было слышать в трех штатах.

Ну да, нервы у них натянуты, как термоусадочная пленка на коробке с DVD.

На прошлой неделе, всего неделю назад, когда они решились на это дело, все они были рады и взволнованны. Так было в первый день и большую часть второго. Когда они проснулись в машине в то субботнее утро, Бетц считала, что к обеду они наверняка найдут Энни. Они спасут ее и отправятся домой, и Бетц как раз успеет купить что-нибудь классное, во что можно одеться, когда Дэйв позовет ее на прогулку. Дэнни, возможно, думал, что к тому моменту, когда переварятся все три пятидесятиунцевые порции, он как раз вернется домой, возьмет для поддержания формы ведерко крендельков и несколько бутылок воды, по галлону каждая, и станет смотреть по телевизору полуфинал по поеданию сандвичей с моллюсками, что проводится в Палм-Бич, а Дэйв? Она не знает, что думает Дэйв. Даже сейчас, когда они провели вместе несколько дней.

Никто не предполагал, что им предстоит так долго быть в пути.

На второй день путешествия они с песнями пересекли границу штата Кентукки, потому что недалеко от этого места находилась обитель Преданных Сестер — место было указано на карте, которую Дэйв распечатал в клубе «Проще некуда».

Они все еще были в приподнятом настроении, когда, уже в сумерках, вошли на заросший огороженный дворик возле обители Преданных Сестер, высоко в горах, в Небулоне. Обследовали они уже не первую гору в Кентукки. Целый день они поднимались на горы и спускались обратно. Да, они и не подозревали, что нужное им место окажется таким скалистым и неприступным. Обитель Преданных Сестер представляла собой норманнский замок, который перевез сюда камень за камнем и собрал какой-то богатый владелец приисков. Он забросил это место, проведя здесь всего одну ночь. Мрачно маячила дверь, похожая на огромную плиту, сделанную великаном-людоедом, — она состояла из железнодорожных шпал и металлолома, и к ней, словно скальп жертвы, был прибит гвоздями символический штангенциркуль Преданных Сестер. Как раз в таком месте и рассчитываешь отыскать свою сестру, заточенную, как Рапунзель[25], на вершине башни.

Решительным шепотом зазвучал голос Дэнни:

— Кошмарное место.

— Сюда нам и надо. — Дэйв говорил чересчур громко.

Он дернул за шнур звонка, похожего на декорацию в комнате страха.

— Да, должно быть, это то самое место. — Бетц задрожала.

Все так, как бывает в конце какого-нибудь фильма. Тебе не хочется, чтобы сейчас все закончилось, потому что переживаешь такие сильные чувства, но вместе с тем и ждешь развязки, потому что знаешь, что дальше будет страшно, и не уверена, что конец окажется счастливым.

— Преданные Сестры, — пробормотал Дэнни. — Дело почти что сделано.

Но они рано радовались. Навстречу им, хромая, вышла старуха с терновой палкой, и сообщила, что заведение закрыто навсегда.

Первым заговорил Дэйв.

— Что вы хотите сказать? Как это закрыто?

— Здесь пусто. Обители капут. Ее прикрыли.

— Я вам не верю. Впустите нас.

— Не могу. И оставьте это. Поймите, они все ушли. — Старуха разглядывала их, как ведьма Гензеля и Гретель. — Вам, как я посмотрю, нет надобности поправляться. Или сгонять вес. Не пора ли вам проваливать? Поймите, делать вам здесь нечего.

— Послушайте, они забрали мою девушку.

Мою девушку. Эти слова ранят Бетц, будто дротик. Она шипит:

— Нашу сестру.

Дэйв поправился:

— Их сестру.

Монахиня, или кто уж она там есть, моргает так, как все старики, не расслышавшие, что им сказали.

— Сестра. Называйте меня Сестрой.

— Сестра, нет ли у вас нашей…

Она повернула лицо, поводя взглядом по их лицам, будто фонариком, а глаза у нее были безумные и скрытные.

— Была, но больше нет.

Дэнни пробормотал:

— Она врет.

— Вы лжете.

Бетц добавила:

— Либо лжет, либо сошла с ума.

— Я все слышала! Но это не так. Кроме того, это заведение закрыто.

Дэйв уточнил:

— Не так — значит не сошли с ума или не лжете?

Дэнни поинтересовался:

— Закрыто? А почему?

Преданная Сестра махнула рукой в сторону разбитых окон, огромной двери, наполовину сорванной с петель и зияющей, как гниющий рот.

— Мы не соответствовали стандартам.

— Чего-чего?

Она пожала плечами.

— Не спрашивайте меня. Скажите спасибо Преподобному Эрлу — это он нас закрыл.

— Тогда что же здесь делаете вы?

— И об этом меня тоже не спрашивайте, потому что я, черт возьми, сама не знаю.

Бетц осторожно зондирует почву:

— А остальные Преданные Сестры… куда они отправились?

— Потому что они должны были уйти.

— Я спросила куда?

— А, куда-то в другое место. — Старуха запнулась. Трудно было сказать, что они видят в ее глазах: слезы или просто пленку, которая неукротимым приливом замутняет взгляд у очень старых людей. — Они мне не сказали. Однажды я проснулась, а их всех уже здесь не было!

— Простите, — сказала Бетц.

— Да за что ты перед ней извиняешься?! — Дэнни подошел так близко, что оказался нос к носу с Преданной Сестрой. — Скажите нам, куда они уехали.

Она попятилась.

— Они даже записки не оставили.

Он подошел еще ближе.

— Я спрашиваю, куда они уехали?

— В одно из других мест. — Она махнула рукой, как будто пойманный жук-богомол. — Так мне кажется. — После этого старуха с силой ткнула терновой палкой в кроссовки Дэнни, прямо в его плюсневые кости, и пошла обратно к дверям монастыря.

— Ай!

Дэйв рявкнул:

— Заткнись, тебя услышат.

Близнецы развернулись и посмотрели на Дэйва. Дэнни огрызнулся в ответ:

— Кто это нас услышит? Здесь никого нет.

Бетц не сдержалась, и ее можно простить. Она ничего не могла с собой поделать. Нервы у нее были так натянуты, что она набросилась на Дэйва еще до того, как старуха закрыла за собой дверь.

— Ты говорил, что мы у цели.

Дэнни завопил:

— Ты говорил нам, что она здесь.

Дэйв был тоже расстроен. Он завопил в ответ:

— Не говорил. А теперь пойдем отсюда!

Дэнни ударил его кулаком по руке.

— Нет, ты это говорил!

— Я сказал, что отсюда мы начнем!

— Ну и ничего мы не начали.

— Конечно же, черт возьми, не начали.

— Извините!

— Да ну тебя с твоими извинениями. Что мы теперь, на фиг, делать будем?

— Да, Дэйв, что?

Момент был напряженный. Первый удар Дэйва пришелся мимо цели. Преданные Сестры не менее скрытны, чем знамениты, так что в школе ты слышишь только расплывчатые, раздутые слухи, рассказы переживших это, передаваемые из уст в уста. Подробности выяснить трудно. Конечно, здесь и там на американских просторах скрываются другие заведения, они обязательно существуют — но где? Быстро темнело, наступала вторая ночь их путешествия, а Дэйв с двойняшками брошен на произвол судьбы где-то в предгорной части Кентукки и совершенно не представляет, что делать дальше. Все они сердиты, измотаны, как еще никогда в своей маленькой жизни.

Ответ Дэйва оказался для них неожиданным.

— Мы не станем еще раз ночевать в этой дурацкой машине!

— Он не это имел в виду! — Бетц бьет Дэйва кулачком по плечу. Она и любит и ненавидит его одновременно. — Ты нас сюда привез. И что мы теперь будем делать?

Надо отдать должное Дэйву, он справился с ситуацией.

— Утром поговорим. А сначала — в мотель.

За комнату они заплатили по кредитной карте отца Дэйва. С помощью той же карты они купили еду в автоматах; потом приняли душ, рухнули на огромную кровать, заваленную хрустящими обертками, и уснули мертвым сном. На следующее утро, когда они попытались оплатить атлас автодорог и заправку бензобака, оказалось, что кредитный лимит закрыт. Это была плохая новость. Денег у них почти не осталось. Главное, предки могут выследить их по кредитным картам. О таких вещах не думаешь, когда голову тебе вскружили мысли о побеге из дома, но ведь все операции вносятся в компьютер, с указанием места, времени и даты. Дэнни расплачивался наличкой, которую выиграл в «Бонанзараме», разменяв новенькую пятидесятидолларовую купюру, но Бетц и Дэйв тратили содержимое своих платежных карт. Бетц пробормотала:

— Твой отец, наверно, вне себя. Нам стоит убраться отсюда, пока он нас не догнал.

Дэйв повернулся к ней.

— Зачем ему это?

— Он разве не хочет тебя вернуть?

— Нет.

— Почему?

Дэйв повернулся к ней и в первый и последний раз был полностью откровенен. Он сказал сквозь зубы:

— Поверь, лучше тебе этого не знать.

Они проехали несколько штатов, и десятки раз одно настроение сменяло другое, пока они метались туда-сюда по стране, лихорадочно пытаясь найти тот самый монастырь. Если верить слухам, то обители Преданных имелись в каждом штате, где они побывали, но найти не удалось ни одной. А ведь даже если в итоге ничего не удается обнаружить, на проверку всякой информации уходит время.

Когда ведешь поиски, с каждым новым разочарованием огорчаешься все больше. И еще немного труднее становится договориться о том, куда ехать дальше. Отдадим должное этим сильным ребятам, которые все еще продолжают поиски. Их до сих пор не поймали благодаря их находчивости, а может, из-за безразличия Ральфа Аберкромби и родителей Дэйва, которые так и не подали заявления о пропаже детей.

Сегодня уже невесть какой день их путешествия. Они так давно едут, что Бетц сбилась со счета.

Уже вечереет. Дэйв рухнул на заднее сиденье и что-то бормочет во сне; за рулем Дэнни, то есть Бетц, можно сказать, осталась наедине с братом. Она обращается к нему с вопросом.

— Как ты думаешь, предки не поймают нас до того, как мы ее найдем?

Лицо его омрачается.

— А им это нужно?

— Дэнни! Почему это они не станут нас искать?

Он раздраженно отвечает теми же словами, что и Дэйв на третий день поездки.

— Лучше тебе этого не знать.

— Минуточку!

Дэнни сворачивает к «Великим льдам», магазину мороженого, расположенному среди прочих забегаловок на площади, и дергает ручной тормоз.

— У нас нет времени ломать голову над вопросами. Приехали.

Бетц стонет. Они стоят перед заведением под названием «Миллиарды вкусов». В витрине висит афиша: «СЕГОДНЯ У НАС СОСТОИТСЯ СОРЕВНОВАНИЕ».

— Дэнни, лучше не надо.

— Это еще почему?

— Ты же знаешь, что это опасно.

Он вылезает из машины и наклоняется, чтобы улыбнуться ей своей очаровательной, широкой улыбкой парня, уверенного в своем успехе.

— Ну да, но есть-то надо.

Конечно, вопрос заключается в том, как они вообще смогли продолжить путь после первой неудачи в поисках, когда обнаружили, что их пластиковые карты заблокированы. Отчасти им помогает смекалка, отчасти — везение. Хотя Преданные Сестры держат в секрете расположение своих заведений, сообразительный разведчик вроде Дэйва Бермана всегда обнаружит в Интернете несколько новостей на эту тему, которые все-таки всплыли на поверхность. Так что благодаря Дэйву на карте имеется теперь красная линия, обозначающая их новый маршрут. А карта у них появилась благодаря Дэнни.

Они обязаны Дэнни тем, что для подростков, сбежавших из дома, они путешествуют, можно сказать, с комфортом. Если бы не Дэнни, сейчас они бы уже спали в мусорных баках и питались «макмусором». Одному Богу известно, как бы они без него расплачивались за бензин.

Брат Бетц отличается вздорным и непредсказуемым характером, но зато он обладает сверхъестественным умением. Без всяких подсказок с их стороны он несколько раз выиграл пари «кто больше съест», и в каждом штате он заработал таким образом немного налички. Он не хуже их знает, что рискует потерять статус спортсмена-любителя, но ведь нужно же на что-то жить! Так что Дэнни крутится изо всех сил. Ему удается находить типов, желающих потягаться с ним, и он запросто выигрывает, глотая острый перец халапенос в Огайо, куриные крылышки «буффало» в Галине, штат Иллинойс, яблочные пироги в Дубьюке, штат Айова. К счастью, ставки делают лишь небольшие группы людей, а сезон еще не открыт, так что местные ничего о нем не знают. Пока. Все думают, что это просто нахальный пацан из восточных штатов, у которого самомнения больше, чем места в желудке. Потом им приходится долго и много есть, и они все-таки расплачиваются за свою ошибку. К середине лета Дэнни Аберкромби будут, само собой, снимать в рекламе, компании станут обращаться к нему как к звезде увлекательного раскрученного национального вида спорта, чтобы привлечь внимание к своему товару. Если он успеет, вернувшись домой, получить необходимый статус. После того как он победит на знаменитом соревновании в закусочной «Натан»[26], его все будут узнавать в лицо, но сейчас он, заходящий в «Миллиарды вкусов», для всех темная лошадка, а это как раз то, что ему надо.

Когда близнецы и Дэйв куда-нибудь заходят, Дэнни кажется таким юным, тощим и непритязательным, что постоянные посетители, которые уже сидят за длинным столом, даже не поднимают глаз. Шесть крупных парней и одна маленькая дама сидят с ложками в руках, и перед каждым стоит большая тарелка мороженого, огромный кусок, вырезанный из двадцатигаллонового цилиндра[27].

Дэнни прибегает к испытанному приему, которым привлекает к себе внимание в таких ситуациях. Он спотыкается и падает прямо на столик регистраторши.

— Я хочу получить номер.

Толпа бурчит (бу-бу-бу):

— Ты шутишь.

— Он слишком мал, чтобы состязаться с нашими ребятами.

— Слишком юн.

— Слишком поздно пришел.

— Пожалуйста, дайте мне шанс, я ведь еще подросток!

— Сынок, — ласково говорит регистраторша, — мы не хотим, чтобы ты себе сделал плохо.

— Я только попробую.

Один из участников состязания встает. Такой человек всегда находится.

— Да ладно, Бренда, — великодушно провозглашает он, — давайте дадим парню шанс.

И Бренда соглашается. Как и любая регистраторша в такой ситуации. Кто-то говорит:

— Это ему будет хороший урок, — а другой добавляет:

— Не волнуйся, Бренда, он долго не протянет.

— Как пить дать, парень долго не продержится.

Они не знают, что Дэнни всегда сражается до победного конца.

Время идет. Все едят. Бетц и Дэйв пробираются через дальние ряды зевак и тихонько принимают ставки. А время идет. Те, кто поставил на Дэнни, уже получают первые выигрыши. Дэйв кивает Бетц, и они перестают принимать ставки. Время идет. Самый толстый тип падает на стол; ему больше не съесть. Остальные с трудом продолжают, но и они валятся один за другим, а в конце стола Дэнни бьется до конца, как и всегда. Дэнни ест, и чемпион прошлого года тоже, и они не останавливаются до самого финиша. Победа близка, Дэнни почти у цели. Они доедают свои огромные порции мороженого, идут «голова в голову», и вот менеджер выкладывает им на тарелки еще по галлону, чтобы состязание не заканчивалось вничью, но тут один из водителей грузовиков говорит:

— Подождите. Я этого парня уже видел.

— Да нет, вряд ли.

— Приглядитесь, посмотрите внимательнее. Никто этого парня раньше не видел?

А кто-то другой, — Бетц не может понять, откуда доносится голос, — говорит:

— Да, это тот самый парень, который шутя выиграл полуфинал по хот-догам от «Натана» в Вегасе.

— Во блин.

— О боже, — шепчет Бетц Дэйву.

— Жулик.

— Он не имеет права участвовать в нашем соревновании!

Голоса становятся громче.

— А что мы делаем с жуликами?

— Мы ему всыплем по первое число!

— Переломаем ему пальцы?

Кто-то выкрикивает лающим голосом:

— Мы с ним разделаемся!

Бетц бросает на Дэйва беспомощный и недоуменный взгляд.

— Как нам быть?

Дэйв продирается сквозь толпу.

— Отвлечем их?

Но в этом нет необходимости. Сидя за столом, Дэнни все слышит, а ему лучше них известно, что будет дальше. Если его поймают местные, они не станут ломать или отрывать по одному его пальцы. Они ударят его ножом в живот, и зарабатывать денежки таким путем он больше не сможет, но не от этой мысли сжимаются его внутренности и встают дыбом волосы. А пугает его вот что: это положит конец его спортивной карьере.

Он и чемпион прошлого года шли голова в голову (или горло за горлом?), но Дэнни совершенно случайно вырвался вперед. Рассвирепевшие местные приближаются. Надо действовать быстро. Против этого восстает каждый атом его отлично натренированного тела, это противоречит всем его убеждениям и всему, чему его учили, но Дэнни поступает так, как и следует в таких случаях. Он сблевывает все, что съел.

К тому времени, когда зрители прекратили кидать в него мороженым, смеяться и глумиться над ним, его приятель Дэйв и его сестра-близнец уже сели в «сатурн» и завели двигатель. Дэнни выглядит ужасно, пахнет от него отвратительно, но они открывают дверь машины и втаскивают его внутрь, как только дверь «Миллиардов вкусов» распахивается и толпа восторженными криками поздравляет «непобежденного чемпиона» своего заведения, двукратного победителя состязаний, который вышвыривает Дэнни на улицу.

Теперь «сатурн» с пыхтением взбирается на Индепенденс-Пасс[28]. По наводке, которую им дали в автомойке («Работаем со всеми видами тканей!») в Денвере, штат Колорадо, где они почистили одежду бедняги Дэнни и привели в порядок машину, они направляются в бывший монастырь траппистов[29] в Сноумассе, местечке, отделенном от Ледвилла парой горных вершин. Менеджер автомойки оказался католическим священником. Этот факт он держит в строгом секрете, ведь именно так приходится действовать духовным лицам во времена Преподобного Эрла.

Когда Дэйв спрашивает почему, священник с милой улыбкой отвечает:

— Сейчас многие вроде меня занимаются вот такой работой.

Бетц стоит неподалеку от них, пока Дэйв моет машину из шланга. Она уточняет:

— Вы имеете в виду бывших священников?

— Я не бывший. Священнослужителям… Рабби, муллам, называйте, как хотите. В такие времена, как сейчас, нам нельзя бросаться в глаза.

— Ничего себе, — сказал Дэнни, — а мне вы показались совершенно обычным человеком.

Он улыбнулся.

— Мы, как это… Эсхатологические символы.

— И что же это такое?

Он пояснил:

— Когда человек начинает думать только о собственном теле…

Бетц подумала, но не стала говорить: «Как Энни». Она сказала:

— Как Преподобный Эрл.

Он кивнул.

— Люди не задумываются о том, чем все закончится.

— О чем это вы?

— Когда считаешь, что тебе предстоит жить вечно, то не хочешь видеть вокруг таких, как я.

Священник рассказал им, что когда монастырь захватили Преданные Сестры, монахи-трапписты переехали на новое место, которое до сих пор удается держать в секрете. Это было сделано ради безопасности. Во времена гонений верующие скрываются в убежищах, таятся в катакомбах. Когда новой религией стало поклонение плоти, вере пришлось уйти в подполье.

— И мне тоже. — Он улыбнулся им, как подросток. — Но не стоит вам связываться с Преданными Сестрами. Это же просто толпа сумасшедших, которые балдеют, вырядившись в монахинь.

— У них наша сестра.

— Вот заса-а-ада!

Странный тип этот законспирированный священник, застегивающий комбинезон до самого верха, чтобы не было видно вытатуированного на груди распятия. Но как раз такому человеку хочется открыться. В конце концов они сообщили ему и про Энни, и про родителей, и про Преданных Сестер. Близнецы рассказали ему историю Энни, как всегда, в своем духе: говорили они по очереди, и один заканчивал фразу другого. Дэнни начал с той ночи, когда она пропала, а Бетц продолжила.

— Она выглядела так плохо, что они отправили ее куда подальше. Так что, дело дрянь, или как?

— Телесный облик.

— Что, простите?

— Все дело в телесном облике, — повторил священник, а потом продолжил, задавая вопросы, на которые не нужно было отвечать: — Как получилось, что ему начали придавать такое значение, сделали из него новую религию? Отчего наши тела стали важнее нас самих? Простите, — мягко сказал священник, — я не хотел вас напугать. Подождите минутку, я покажу вам на топографической карте, как добраться до Сноумасса.

Глава 10

— С вами все в порядке?

Марг, вздрогнув, приходит в себя.

— Ой, — голос ее звучит так приятно, что она сама удивляется. — Да, кажется, да.

Уже много лет не случалось ей настолько забыться.

— Вы, кажется, заблудились, и я… — застенчивый продавец пришел с добрыми намерениями. Камеры наблюдения засекли Марг, которая потерянно кружила по отделу нарядного платья магазина «Птит», и начальник отправил новенького сотрудника ее остановить. Никогда не знаешь, какие психи могут сюда забрести, а потом у них едет крыша прямо в этом круглосуточном универмаге «24/7». Сюда, в Харперз-Миллз, можно подъехать с 45-го выезда, если вы направляетесь на запад по 1-85, а если на восток — то с 42-А. А когда приезжие теряют чувство реальности, ни за что не угадаешь, что они натворят и сколько товара перепортят, пока не выдворишь их из магазина. Так как она не отвечает, парень трогает ее за руку. — Мадам, вы были…

— Неужели? — Свет здесь такой резкий, кругом тянутся бесконечные вешалки с одеждой, но странно, что нет ни одной вещи ее размера. Марг шагает между рядами одежды, как Алиса, которая выпила из пузырька и выросла. Она столько времени провела за рулем, что ее раскачивает из стороны в сторону, как сошедшего с корабля моряка, отвыкшего ходить по твердой земле. Сколько времени она в пути? Ей кажется, что уже несколько дней. Сейчас все стало так непохоже на обычную жизнь. — По-моему, я потеряла ориентацию.

Юный продавец встревожен, но берет Марг под локоть и любезно говорит:

— Мы о вас беспокоились. Вы казались несколько… — вежливость не позволяет ему сказать: «невменяемой».

— Все это уже позади. Со мной все в порядке. — Она поднимает на него взгляд и мило улыбается. — Спасибо.

По выражению его лица она понимает, что ее слова его не убедили.

— А вы у нас ищете…

— Я искала… — Странно. Она пришла в универмаг «24/7» за чем-то определенным. И теперь ей не вспомнить, за чем именно. — Товары в дорогу, — энергично продолжает она. — Пусть сейчас для этого совершенно неподходящее время, но я в данный момент путешествую.

— Чемодан?

— Думаю, да. И вещи, которые я в него положу, например… — По какой-то непонятной для себя причине она растерялась.

— Одежда?

— Да, спасибо. Было бы замечательно. Но здесь почему-то только маленькие размеры!

— Возможно, вам стоит зайти в женский отдел нашего магазина, — тактично замечает продавец.

— О господи, я и забыла. — Марг краснеет до корней волос. Ей все еще представляется, что размер одежды у нее такой же, как у Энни. Так оно и было в то время, когда она оставалась довольна своим отражением в зеркале. Как быстро мы все забываем.

— Это вот там.

Когда Марг выходила из «24/7», они с продавцом стали почти приятелями, и у нее было все необходимое: дорожный несессер, совсем как тот, с которым она отправлялась в больницу рожать своих малюток, туалетные принадлежности и дорожные часы, одежда из немнущейся быстросохнущей ткани. За вещами, из которых можно составить много разных комплектов, как серьезно сообщил ей юноша-продавец, проще ухаживать. Она направляется в Чикаго выполнять важную задачу, и настроение у нее самое боевое. Как замечательно, что в универмагах «24/7» можно купить все сразу. Об этом и на вывеске написано.

Марг торопливо шагает к автостоянке, но ее целеустремленность рассеивается, как только она оказывается на ярко освещенной площадке. Это огромных размеров автостоянка, покрытая рядами машин, которые сверкают, как жуки-точильщики на солнце. А вокруг раскинулся бесконечный простор.

Она чувствует себя крошечной. Как ей найти своих детей, если она даже не представляет, в каком месте на карте их искать, не знает даже, на ту ли карту она смотрит?

Сможет ли она справиться без посторонней помощи? Способна ли она хоть на что-то без Ральфа?

Если серьезно, то Марг Аберкромби оказалась совсем одна впервые за всю свою взрослую жизнь. Это и пугает, и приятно кружит голову: ты куда-то несешься, и тебе не надо изо дня в день ни за кем присматривать. Можно думать лишь о том, по какой дороге двигаться дальше, а заботиться только о немногих предметах одежды, которые она сейчас купила. Такие вещи можно запросто постирать вечером в любом дешевом мотеле и повесить сушиться. Она не должна оплачивать счета за дом, готовиться к завтрашним занятиям, ей не нужно проверять работы студентов. Впервые за много лет ничто не обременяет ее в дороге. Никого не надо обслуживать, воспитывать, учить. Теперь Марг Аберкромби может быть собой. Считать себя кем угодно. Заниматься чем захочет. Кроме поиска и спасения пропавших детей, никаких других обязанностей у нее нет. Марг всегда относилась к преподавательской работе очень ответственно, поэтому, приняв решение уйти от Ральфа, она с восходом солнца позвонила в колледж. На голосовой почте факультета она оставила сообщение о том, что берет длительный отпуск, начиная с сегодняшнего дня. Время для этого самое подходящее: отметки студентам она уже проставила, и даже жалкие зубрилы-старшекурсники, готовые на все ради хороших оценок, до осени не будут ей надоедать.

Марг не знает точно, сколько дней или месяцев ей понадобится, но она твердо решила не возвращаться без всех троих детей.

— Я женщина, — произносит она, будто проверяя действие своих слов. — Слышите мой крик?

Черт возьми, почему она, такая способная, прямо посреди универмага «24/7» повела себя почти как умалишенная? И почему ей становится настолько не по себе, когда приходится останавливать машину и заправлять бензобак или идти за продуктами?

— А-а-х. — Она стонет, потому что больно принимать правду. Она столько лет находила себе опору в повседневных заботах, что разучилась оставаться наедине с собой. Теперь она держится лишь благодаря мысли о том, что нужна своим детям. Без них она превратилась бы в безвольный комок плоти.

— Будь дерзок, смел, кровав, — говорит себе Марг, — а ведь это же явно цитата![30] — и садится в машину. Когда дверь захлопывается, ей становится спокойнее, потому что от этого звука закладывает уши.

Конечно, она проверяет сообщения на сотовом, и от ее детей ничего нет, а ведь именно на это она надеялась тогда, в торговом центре, когда подобрала трубку с пола, дождавшись, чтобы заткнулся Ральф, и положила ее в сумку. Нажимая кнопку «пропустить», она просматривает череду все более гневных сообщений. «Интересно, — думает она, — что о детях Ральф не беспокоится, его бесит то, что я не явилась на прием в клинику «Пришло время»». Постепенно она узнает и остальное. В его сообщениях последовательно излагается, что в клинике «Пришло время» с ней работать не станут, что он подбирает для нее другую клинику, что ей назначена операция по круговой пластике лица у хирурга, прошедшего подготовку на прибрежных островах, из клиники «Сделаем ваше лицо счастливым», и наконец, что прием назначен на…дцатое число этого месяца, то есть на сегодня.

— Размечтался! — Марг нажимает на газ, и рев двигателя придает ей сил. — Обойдешься, Ральф.

— Как будто его все еще волнует, как я выгляжу, — говорит она, обращаясь к своему отражению в блестящем солнцезащитном козырьке. Теперь на ней почти нет косметики, только губы она чуть подкрасила, чтобы не казаться ходячим трупом и не пугать своим видом малышей, но сейчас то самое лицо, на которое так тошно смотреть Ральфу, выглядит оживленным, и, несмотря на усталость и морщинки, глаза у нее широко распахнуты, и она кажется помолодевшей, полной свежих сил и надежд. — Как будто меня это волнует. — Довольная своим уверенным тоном, она повторяет, словно репетируя: — Как будто меня это волнует.

Сейчас до Чикаго остается всего несколько миль.

Хотя Марг Аберкромби ушла от Ральфа и отправилась в путь, не разработав конкретного плана действий, но кое-какие соображения у нее все же есть. Совсем недалеко от Чикаго находится офис Преданных Сестер, куда поступает информация. Она успела запомнить адрес, указанный на дубликатах договора, которые Ральф потом куда-то убрал. В соответствии с условиями контракта документы Энни должны поступить в офис в Чикаго, и только после этого ее могут направить в один из монастырей, так что Марг знает, с чего начать, хотя у нее нет ни малейшего понятия о том, где искать близнецов. Если она правильно это себе представляет, Преданные из главного офиса направят ее в обитель, где держат Энни. Возможно, догадка Марг подтвердится, и перед входом в монастырь она встретит слоняющихся без дела Бетц и Дэнни, расстроенных и злых, как пара бешеных летучих мышей, поскольку ни один администратор не пустит их внутрь без взрослых. Даже самой тупой из Преданных достаточно будет только взглянуть на их чудные сумасбродные детские мордашки, чтобы захлопнуть двери у них перед носом.

Как же они будут рады ее видеть!

— Ну что же, вот я и здесь, — скажет Марг, приветствуя Дэнни и Бетц. Так не терпится ей увидеть их, несмотря на то что именно после их рождения у нее совсем не осталось личного времени. Один ребенок — это еще что, с двойняшками намного сложнее. Ты меняешь пеленки, кормишь, они плачут, все это ни на секунду не прекращается, одна за другой следуют бессонные ночи. Ну и пусть, все равно она любит своих близнецов, и наверняка сможет поднять настроение Бетц и Дэнни одним словом, как когда-то одним движением брала в охапку и поднимала обоих, совсем маленьких, на руки. «Давайте-ка сделаем вот так». Они будут счастливы ее видеть и сразу забудут об их ссоре, так что все отлично!

Они все вместе ворвутся в главный офис монастыря, если, конечно, в монастырях бывают офисы. Влетят туда и будут давить на Преданную Мать-настоятельницу, пока она не сдастся и не вернет им Энни. Как и любой родитель, ответственный за своих детей, Марг имеет право отказаться от продолжения лечения дочери и забрать ее домой, что бы там ни было сказано в контрактах, которые подписал Ральф, когда отдал им дочь, а они швырнули ее в фургон с черными стеклами и увезли из дома. Если же руководство Преданных будет возражать, то им придется узнать, что с Марг Аберкромби следует считаться: разгневанная мать и доцент, специалист по американистике, член общества «Фи-бета-каппа»[31], да и просто личность, имеющая свои законные права.

После того как она приняла решение, ей стало намного лучше.

С наступлением сумерек она уже ехала по одной из многочисленных дорог, которыми опутаны окрестности Чикаго, но когда она, пробираясь через автомобильные пробки, доехала до Центра Преданных, расположенного возле Сирс-тауэр[32], было десять часов вечера, а найти место для парковки и подойти к дверям ей удалось уже ближе к одиннадцати.

Здание это тяжеловесно и безобразно — куб из желтого кирпича, который переливается розовым в свете натриевых ламп, освещающих площадку перед центром и дорожки, ведущие к двустворчатой входной двери. Для того чтобы центр внешне казался более духовной организацией, чем это есть на самом деле, архитектор скопировал готические двери замка Монт Сан-Мишель[33]. Над дверями Марг замечает каменную плиту с надписью готическим шрифтом, которая ее весьма озадачивает: «ОТРЕКИСЬ ОТ ПЛОТИ, ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ». Преданные работают и с детьми, страдающими избыточным весом, но текст все-таки странный.

Надпись настолько насторожила ее, что она остановилась как вкопанная. О чем только думал Ральф, когда передал этим людям половину принадлежавших семье ценных бумаг и пообещал заплатить еще, когда они отправят домой исцелившуюся Энни? Разве может их красивая, стройная девочка поправиться, попав в руки толпы страхолюдин, которые, судя по их девизу, исполнены решимости бороться с жиром? Марг вспоминает о своей расплывшейся фигуре, о плечах, которые она никому не показывает, о небольшом валике жира на спине там, где проходят лямки лифчика, и — о Эрл! — это ее выводит из себя. Неужели они и правда думают, что лишний жир — это грех, вроде кровосмесительной связи или убийства? Может, они заставляют бедняжку Энни худеть? Да у нее и нет проблем с лишним весом!

— Я бы не советовал здесь стоять.

В испуге она отскакивает назад.

— Что? Что!!!

Ночной сторож, похлопывая по кобуре, говорит низким голосом:

— Уходите, пожалуйста.

— Это центральный офис?

— Какая разница? Все уже закрыто.

— Я должна поговорить с Преданной Матерью.

— Вы выбрали неподходящее время, мадам.

— Скажите мне только, здесь ли офис Матери?

— Здесь расположена администрация.

— Мне нужно с ними поговорить.

— Это здание является частной собственностью, мадам, поэтому вам лучше уйти…

— У них моя дочь!

— Извините, вы пришли слишком поздно.

Сердце Марг ухнуло в пятки.

— Нет, она не умерла!

— Леди, все закрыто уже давно, с семи часов.

Она видит свет в коридоре за стеклянными дверями. Можно различить, как туда-сюда двигаются фигуры.

— Меня обязаны принять, у меня срочное дело.

— Приходите утром.

— Мне нужно попасть туда. Я приехала издалека.

— Не сегодня. — Он берет ее за локоть, чтобы заставить поскорее уйти.

Она свирепеет и отдергивает руку. Собрав всю внутреннюю силу, с помощью которой она добивалась тишины в лекционных аудиториях, Марг расправляет плечи и поднимает подбородок. Со стороны кажется, что она стала выше ростом.

— Такие вещи не вам решать, — заявляет она, резким и властным жестом рассекая рукой воздух. — А теперь включите переговорное устройство и сообщите, что я пришла.

Как это она только заговорила таким тоном? Ночной сторож попятился от нее.

— Да, мадам.

— Моя дочь — их пациент. И я знаю свои права.

— Мадам, я думаю, что вам не…

— А теперь не заставляйте меня ждать, если не хотите, чтобы вас уволили.

— Да, мадам. — Он кивает и трогает микрофон, который прикреплен к диагональной кожаной лямке его сияющего офицерского ремня. — Они вас впустят, — сообщает он ей, и с неожиданной откровенностью доверяет ей сведения, которые, скорее всего, обязан держать в тайне: — Обычно они пускают посетителей.

Когда микрофон, потрескивая, снова оживает, он решает, что Марг необходимо предостеречь:

— Вы пожалеете, что пошли, мадам.

Глава 11

«Это ужасно, — думает Энни, дрожа на переносных напольных весах, пока медсестра проверяет, не засунула ли девочка какие-нибудь утяжелители в подол своего больничного халата из ткани в цветочек. До меня никому нет дела».

— Стой спокойно, — сердито говорит Преданная Летиция, легонько ткнув девочку.

«Если бы они вспомнили обо мне, они могли бы, по крайней мере, написать». Трудно стоять спокойно, когда внутри у тебя все переворачивается.

— Я стараюсь!

Сердце Энни, кажется, превратилось в кровоточащий кусок плоти; она в ужасе, ее все еще пошатывает от воспоминаний о том, как ее и другую раздетую девочку показывали друг другу. Она погибнет здесь, а родителям будет совершенно пофиг, ведь она для них умерла в тот момент, когда за ней закрылись двери фургона, типа того.

Они мрачно сказали ей:

— Тебе должно быть стыдно, — и какое напряжение читалось в их огорченных глазах и на каменных лицах.

А ведь они имели в виду: «Нам за тебя так стыдно».

Ее отправили в заточение собственные родители. Они выслали ее сюда и презирают ее. Видимо, близнецы тоже ее презирают, и ужаснее всего причина, из-за которой они так к ней относятся. Два года она, стремясь придать своему телу определенную форму, совершенствовала себя, пока наконец не достигла желаемого результата. Но теперь она теряет безупречность внешнего вида. Она толстеет!

«Что же такого ужасного в том, что я сделала? Я просто сбросила лишний жир! О боже, какой кошмар, я снова толстею».

— Отлично. Она прибавила полфунта! — медсестра с усилием разжимает плотно сжатые кулаки Энни, чтобы убедиться, что и там девочка не прячет грузики. — Стоит тебе только постараться, и к концу недели ты будешь весить девяносто фунтов, и это будет чудесно, правда?

Нет! Энни смотрит на цифру, появившуюся на экране, и думает: «Отстой!» Даже если не учитывать вес воды, которую она выпила перед взвешиванием, чтобы обмануть опытную Летицию, все равно она действительно набирает вес. Медсестра не уйдет, пока Энни не согласится, что это чудесно, поэтому она слабым голосом отвечает:

— Наверное.

— А мы с тобой знаем, что случится, когда мы наберем девяносто фунтов, правда? — Самая невыносимая Преданная Сестра, Летиция, задает этот вопрос фальшивым тоном, надеясь воодушевить Энни. — Мы получаем право смотреть телевизор, и мы ведь помним, что будет, когда наш вес превысит сто фунтов?

Лучше умереть.

— Нас официально признают толстыми?

На бугорке подбородка у Летиции колышется туда-сюда длинный тонкий волосок.

— Ты что, ничему не научилась, когда вам, голым, устроили очную ставку?

— Да, — ожесточенно отвечает Энни.

Подбородок у Преданной широкий и белый. А волосок тонкий и черный.

— «Да, научилась» или «да, не научилась»?

«А что будет, если я вырву этот волосок?» Энни прикрывает рот рукой, чтобы эта женщина не поняла, что имеется в виду.

Даже самые решительные Преданные Сестры понимают, что большего на данном этапе им все равно не добиться. Преданная Летиция со вздохом захлопывает складные весы, свирепо смотрит на нее и уходит.

Хуже разговоров с Летицией может быть только одно — одиночество. Энни возопила бы к небесам, только кто услышит крики девочки с самого дна черной дыры?

И не важно, что в палатах тут занавески и наволочки в цветочек, а кругом розовые мягкие игрушки, это место — самая настоящая черная дыра. Хотя комната ярко освещена, а на ставнях через трафарет нанесены веселенькие сельские пейзажи, все окна заколочены. Стекла Преданные заменили жестким флок-картоном. Невозможно понять, где находишься. Заведение Преданных Сестер может располагаться на вершине горы Вашингтон, в ущелье Кингман или в дельте Миссисипи. Кто его знает, может, обитель совсем недалеко от ее дома, в соседнем городке. Пациенты настолько отрезаны от внешнего мира, что определить расположение монастыря невозможно. Где-то в другом конце псевдоготического монастыря сейчас, должно быть, день посетителей. Энни Аберкромби слышит, как по каменным лестницам эхом летит смех, но в ее собственной палате стоит замогильная тишина, и девочке до смерти тоскливо. В соответствии с принятыми здесь правилами пациентам не дают общаться друг с другом, пока они не прибавят в весе. Выйти из палаты мешает электронный ошейник, а заходят к ней только Преданные Дарва и Летиция, да еще неумолимая безымянная диетсестра.

К Энни даже посетители не приходят.

Где все? Ну где же они? Они не звонят. Даже не пишут.

«Им всем на меня наплевать, — уныло думает Энни. — Даже Дэйву. Неужели он совсем не скучает по мне?» Когда ей удалили зуб мудрости, милый Дэйв сбегал куда-то в поля и собрал фиалок. Он положил их в конверт и отправил в больницу, где она лежала, а на конверте было написано: «Запечатано с поцелуем». И вот сейчас она здесь торчит уже несколько недель, и он так и не потрудился даже зайти в магазин открыток и выбрать для нее карточку с пожеланиями скорого выздоровления. Хотя…

Хотя, о господи, ведь Веллмонт действительно может быть черной дырой. Ей не пришло ни одного письма, ни одной папки с предостерегающими вырезками из газет от папы. Да она бы съела фруктовый торт, чтобы получить тщательно подобранные статьи с заголовками типа «Смерть девушки наступила в результате недостаточного питания. Причиной было желание сбросить вес», на которых, на случай, если она все-таки не поймет, к чему это все, папа приписывал черным маркером: «ЭТО МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ С ТОБОЙ». Нет ни одной посылки от мамы с какими-нибудь низкокалорийными продуктами. Близнецам вообще все равно, жива она или нет, настолько они погружены в собственную жизнь, жалкие эгоисты. Если бы в эту самую минуту она вошла в гостиную, где двойняшки смотрят MTV, и с рыданиями начала бы рассказывать свою историю, то Бетц или Дэнни попросили бы ее отойти в сторонку и не загораживать экран.

Ну и ладно, пусть катятся ко всем чертям. Когда Энни выберется отсюда, она, черт возьми, первым делом выставит из своей спальни все вещички Бетц, и пусть спит в гостиной. Энни больше нет до нее дела.

Честно говоря, сегодня утром ей уже почти не хочется жить. Рушится все, за что она боролась.

Само собой, она подавлена. Когда Преданная Дарва явилась кормить ее утренней овсянкой, Энни просто рявкнула:

— Не сметь!

Верзила Дарва, как обычно, разобиделась.

— Что это с тобой?

Энни совершила ошибку. Она позволила себе заплакать, — позволила, потому что не могла удержаться! Слезы было никак не остановить, а между всхлипами она кричала:

— Из-за вас я толстею!

Господи, так оно и есть. Ее тошнит от вида собственного отражения в зеркале. Теперь, когда ты научилась ценить кристально чистую воду и савойскую капусту, когда ты добилась желанных размеров, а твои утонченные эстетические взгляды требуют дальнейшего совершенствования изысканных, четко прорисованных линий, — каждая ложечка, которую тебя заставляют съесть, кажется грубым насилием, а каждая лишняя унция оскверняет чистоту этого храма, который ты с таким трудом построила. Хлопая себя по увеличивающемуся животу, она вопила:

— Я толстая, и мне тошно от этого, я себя ненавижу!

— Энни, не говори такие вещи.

— Я омерзительна.

Дарва заговорила уже другим тоном.

— Аберкромби, я тебя предупреждаю.

— Я ненавижу свое тело.

Напрасно Энни не обращала внимания на монахиню. Дарва, впервые за все это время, бросила на нее злой взгляд.

— Последний раз предупреждаю.

— Ненавижу, ненавижу!

— Довольно, — произносит Дарва. За недели, прошедшие с тех пор, как здесь оказалась Энни, новообращенная Преданная стала грубее и увереннее. Возможно, она неожиданно почувствовала себя человеком, имеющим какие-то права, оттого что ей позволили помыкать Энни, и Дарва просто ловит кайф, то ли из-за свойственного ей садизма, то ли из-за того, что кто-то оказался слабее нее. — Вставай.

Дарва не дала ей надеть банный халат; не разрешила даже остановиться и сунуть ноги в тоненькие тапочки. Толкая ее в спину костяшками пальцев, Сестра выгнала ее в коридор.

Впервые за время пребывания в Веллмонте Энни покинула палату. Она беззащитна и краснеет от смущения. В своем полупрозрачном больничном халатике она кажется себе летящим по коридору воздушным шариком, так округлились ее щеки, столько жира наросло на красивых косточках.

— Так ты считаешь себя толстой? — спросила сестра Дарва, вводя ее в комнату для осмотров; зеркала идут от пола до потолка, помещение разделено пополам занавесом. — Я тебе сейчас покажу, что такое «толстая».

— Где мы?

— Сама увидишь.

— Что это такое?

— Комната для очных ставок. — Дарва указала на больничный занавес, отделяющий их от чего-то, ожидавшего Энни в другой половине комнаты; он был сверху и снизу прикреплен к изогнутой металлической направляющей. Когда она постучала по натянутой ткани, что-то зашевелилось. — А теперь снимай халат.

— Ни за что.

— Снимай, или я сама тебя раздену.

— Пожалуйста, не надо.

Шарахнувшись от своего омерзительного отражения, Энни оттянула больничный халат вперед, так что он собрался складками. Но разве может какой-то ярд ткани с нарисованными пандами скрыть ее нелепое обрюзгшее тело. Несмотря на все свои усилия, она действительно набрала вес. Поначалу ей удавалось перехитрить сестер; она прятала под матрасом целые обеды, но ее выдала вонь от портившихся продуктов, и примерно тогда же Дарва обнаружила грузики-утяжелители, которые Энни зашила в рукава своего халатика. Когда Преданные поняли, что «система доверия» не действует, они перестали оставлять ее в палате одну. Теперь Дарва каждый вечер кормит Энни с ложечки и не уходит, пока на тарелке остается хоть сколько-то этой жирной гадости, и следует за ней в ванную комнату, чтобы не дать ей вызвать рвоту, не усвоив положенных калорий.

— Мне так неловко.

— А я тебя предупреждала. — Поставив девочку перед зеркалом, Преданная Дарва срывает с нее халат.

Энни в ужасе отпрянула от своего отражения.

— Фу. Сколько жира! — Это же не я.

— Ты считаешь, это называется «толстая»?

— Толще не бывает! — С другой стороны занавески, разделявшей комнату, кто-то шумно вдохнул, но Энни была настолько зла и расстроена, что не заметила этого. Она в бешенстве кричала на Дарву: — Да ты только посмотри на меня!

— Это не называется «толстая»… — Дарва раздвинула занавес.

Откуда-то послышался стон.

— Вот что такое «толстая», — торжествующе произнесла Дарва. Потом она добавила каким-то чужим голосом: — «Отчайтесь, исполины! Взгляните на мой труд, владыки всей Земли!»[34] — и дернула цепочку.

Грохоча кольцами по металлической направляющей, как разгоняющийся скорый поезд, плотная ткань скрылась в углублении, и стала видна другая половина помещения. Огромное зеркало, перед которым стоит Энни, продолжается вдоль всей стены, и в нем отражается еще одна фигура.

Охваченная горем, Энни закричала:

— Не надо, нет!

В тот же самый момент другой голос тоже вскрикнул:

— Нет!

Напротив голой Энни находился кто-то другой, тоже голый, но кто это? Человек? Этот розовый шар казался таким большим, что сразу и не поймешь… Энни и другое существо стоят перед зеркалом нагие, в одной и той же позе: одну руку держат повыше, а другую пониже, стараясь прикрыть, что только могут.

— Господи.

— Посмотри на это, Энни Аберкромби. Посмотри на это, а потом скажи, что ты толстая.

Обе девочки умоляли:

— Не показывайте меня ей!

Энни замычала от ужаса. Невозможно описать то, что она увидела. Обе девочки подались назад, но приставленные к этим «сложным пациенткам» Преданные вцепились им в плечи своими сильными ручищами и не давали двинуться с места; жалкое, заплывшее жиром существо с другой стороны перегородки удерживали сразу двое. Толстая, униженная тем, что приходится стоять голой, демонстрируя всю свою полноту, девочка так жалобно плакала, что Энни, сочувствуя ей, тоже залилась слезами.

Стараясь прикрыть себя, толстая пациентка заскулила:

— Не-е-ет. Не надо!

— А теперь посмотри вот туда, — сказала Дарва голосом, как будто усиленным динамиками.

— Это ужасно.

— Ах, бедная девочка!

— Посмотри на нее и скажи, что все еще считаешь себя толстой.

Тишина была еще более горестной, чем рыдания.

— Так-то лучше, — сказала Дарва. А потом проходящая стажировку Преданная вполне любезным тоном объяснила: — Мы работаем не только с такими заболеваниями, как у тебя.

А на другой половине разделенной комнаты гигантских размеров девочка, примерно того же возраста, что и Энни, вся колыхалась от страдания, и по ее огромному телу катилась розовая рябь.

Энни смотрела до тех пор, пока это не стало невыносимым. Найдя в себе силы говорить, она с удивительным достоинством произнесла:

— Дайте ей одеться.

— Миссию можно считать выполненной?

Все еще голая, она вырвалась из рук Преданной, крича:

— Прикройте же ее!

— Возьми свой халат!

— На фиг мне этот халат. Я здесь не останусь.

В коридоре до нее донесся голос толстой девочки:

— Келли. Меня зовут Келли, — рыдала она.

А сейчас ночь. В Веллмонте уже выключили свет; Энни еще два раза кормили, и похоже это было на китайскую пытку водой. Энни плотно сжимала губы, но упорная Дарва пихала ей в рот ложку за ложкой, открывая свой большой квадратный рот, будто внушая Энни, что следует делать. Так открывают рот мамаши, кормя детишек овсянкой: они неосознанно делают сами то, чего хотели бы добиться от малыша; только вот каждый раз, когда Дарва открывает рот, Энни охватывает отвращение при виде огромных желтых зубов Преданной. Вот и еще два раза ее в положенное время накормили, и оба раза Энни приходилось то умолять, то хитрить, и они с Дарвой обе то приходили к компромиссу, то обманывали друг друга, и все заканчивалось тем же, чем и остальные завтраки, обеды и ужины, которыми кормили Энни в Веллмонте: одна из них оставалась довольна тем, сколько пищи ей удалось запихнуть в пациентку, а другая радовалась, что на самом деле съела совсем чуточку. Как всегда, она часто только делала вид, что глотает, потом безрезультатно пыталась вызвать у себя рвоту. А теперь, когда свет уже погасили, она, как обычно, отчаянно бегает на месте по розовому мохнатому коврику возле кровати.

Энни старается не топать, чтобы не разбудить того, кто спит в палате ниже этажом, и не навлечь на себя гнев Домниты, ночной дежурной по этажу анорексиков. За все то время, что она находится в Веллмонте, Энни ни разу не выпускали из палаты, но она уверена, просто уверена, что рядом в одноместных палатах держат таких же девочек, как она.

Она бегает в тусклом свете, падающем из коридора. Внезапно в палате становится темно. Кто-то произносит:

— Ты сегодня была ко мне очень добра.

Кругом такой мрак, что Энни не видит, кто с ней говорит. Но фигура гостя полностью перекрывает дверной проем. Энни высказывает предположение.

— Келли?

— Ты заставила их поскорее надеть на меня халат. Как ты узнала, что это я?

— Хм, — она ломает голову над тем, как бы объяснить это потактичнее. Найдется ли еще кто-нибудь настолько толстый, чтобы закрыть собой свет? — М-м, ну, после того что они сегодня утром с нами сделали, я тебя узнаю где угодно.

Келли хихикает. Кругом темно, и смеется она так же непринужденно и весело, как и Энни в старые добрые времена.

— Извини, что я тебе это говорю, знаю, что это неприятно, но я тебя теперь тоже везде узнаю. А у тебя на груди что, татуировка в виде змеи?

— Да, вообще-то, я ее маркером нарисовала.

— А классно получилось. — Келли перемещается внутрь комнаты, и становится светлее. — Крошка, я тебя целую вечность разыскивала.

— Я тебе не крошка. — Она вообще предпочла бы быть парнем.

— Не говоря уже о том, сколько времени я обезвреживала электронный шлагбаум.

— Ты что, вырубила пульт управления? Как?

Келли весело смеется.

— Если я тебе расскажу, им придется тебя убить.

— Тише, она нас услышит.

— Так вот, я использовала гель, средство для удаления мозолей, которым пользуется Домнита.

— Ш-ш, серьезно тебе говорю, кто знает, что с нами сделают, если застукают!

— Не застукают. Достаточно просто закрыть дверь. Ну давай же, я пришла тебе кое о чем рассказать.

— О чем это?

— Скоро узнаешь. Вначале, — серьезным тоном шипит Келли, — дверь.

— Итак, что ты хочешь сказать?

Когда дверь закрывается, становится совершенно темно. Келли ходит по палате поразительно легкими шагами.

— У тебя не найдется чего-нибудь поесть?

Энни, как это делают в телефильмах, подпирает ручку двери стулом, а затем опустошает свой тайник под креслом-каталкой, где у нее хранятся несъеденные продукты, но Келли не торопится заговорить.

— Так ты мне собираешься что-то рассказать, или как?

— Что рассказать?

— Расскажи мне, зачем ты сюда пришла!

— А, это… — Келли ощупывает место под креслом в надежде обнаружить еще что-нибудь, но ничего не находит. Она садится на край кровати Энни. В такой темноте ее можно было бы принять за кого угодно. Правда, скоро кровать начала наклоняться под весом Келли, так что Энни пришлось ухватиться за вертикальные стойки изголовья и крепко за них держаться, чтобы не скатиться вниз; так моряк цепляется за палубу тонущего корабля. — Так вот. Об этом. Ну что, ты сидишь?

— Ну да, стараюсь!

— Итак, о том, что было после очной ставки в голом виде и всего остального… Ну, повезли они меня на тележке-подъемнике в мою палату…

— На тележке!

— Да, я их перехитрила. Они все думают, что я так разжирела, что ходить уже не могу.

— Фу-у.

— Да ну, ведь именно поэтому они не утруждают себя заходить и проверять, в постели ли я, после того как закрывают вечером дверь в мою комнату. Ну так вот, катили они меня на тележке в палату, Глорина и Дезире. Да, я такая толстая, что катить и грузить меня приходится двум Преданным.

— А где они сейчас?

— Всем иногда нужно спать, — говорит Келли. — Ну так вот, эта штука ломается, а поскольку они считают, что за меня можно не волноваться, то есть они думают, что я неподвижна, как скала, обе уходят куда-то на склад за новой тележкой, и следовательно, вуаля, я, будто по волшебству, остаюсь одна. Я осталась одна впервые с тех пор, как меня сюда сдали родители, поскольку я не вписывалась в их представления об идеальной семье. Ну что же, я жду, пока не затихнет звук их шагов, а потом слезаю с тележки, некоторое время обследую место, где оказалась, и представь себе, это про-осто кру-у-уто!

От волнения она слишком резко поднимается. Кровать содрогается и летит другим краем вниз, будто качели, с которых вдруг соскочил один из качавшихся. Энни кричит:

— Келл!

Келли снова садится, и тут ножки на другом конце кровати громко ударяются об пол.

— Так вот что я пришла тебе рассказать.

— Что же?

— Я нашла выход отсюда.

Глава 12

Запись в дневнике. Сильфания


Не притворяйтесь, что знаете меня, вы не имеете ни малейшего представления о том, с кем имеете дело. Вы видите только скорлупу. И ради бога, не воображайте, что вы лучше меня, если можете, хлопая себя по плоскому животу, насмехаться надо мной, потому что я, ваш брокер, Джереми Дэвлин, не соответствую принятому в нашей стране эталону. Я не совершил ничего дурного, просто я такой, какой есть.

Я знаю, кто вы, и знаю, что у вас за душой. Я вижу, как вы пробегаете мимо витрин кондитерских, искоса бросая мимолетные взгляды. Я заметил, как вы сглатываете слюнки. Вы хотите того, что есть у меня. То есть я ошибся, вы хотите того, что у меня раньше было. Вы желаете обрести свободу есть и снова есть, ну так что же вам мешает?

Мешаю вам я. Я для вас ходячий наглядный пример.

Ну, вот теперь я за это и расплачиваюсь.

Преподобный Эрл не обманывает, когда заявляет в рекламных роликах, что успех гарантирован.

Так что, значит, можно доверять рекламе? Чушь собачья, все это просто ловушка. Вы регистрируетесь, и вас отправляют куда-то в пустыню, — думаю, что это метафорично. И все огорожено забором. Целые отряды обеспечивают безопасность. Кураторы, одетые в оранжевые комбинезоны, следят, чтобы никто не убежал. Никаких сотовых телефонов, чтобы вы не позвонили в ресторан «У Домино». Нет и выхода в Интернет, а то ты закажешь конфет «Сииз» или набор моцареллы, а мой карманный компьютер они не обнаружили только потому, что я не пытался выходить в Сеть. Но все это детский лепет по сравнению с негласной системой наказаний, строгость которых зависит от тяжести проступка.

Сфера деятельности системы безопасности, работающей на Преподобного Эрла, нигде конкретно не указана, и я так в этом и не разобрался. Понятия не имею, где это записано и записано ли вообще, но в заведении Преподобного Эрла все подчинено строгим правилам. Проблема в том, что знать их мы должны, хотя никто нам об этом и не говорит. Информация сообщается только в случае служебной необходимости, и мне известно лишь одно: ни один грех не остается безнаказанным, и никому из тех, кто проник на секретные территории, не удается выжить.

По данному вопросу я могу назвать следующие случаи: в первую неделю моего пребывания здесь кураторы, служащие у Преподобного, поймали беглеца. Похожие на ангелов-мстителей в своих оранжевых комбинезонах, они тащили на веревке рыдающего парня. Преподобный Эрл врезал ему по первое число и объяснил нам: прегрешение третьей степени. За прегрешения третьей степени тебя выгоняют из этого заведения. Теперь фургон, где он жил, пуст; он исчез из Сильфании, но никто не видел, как он ушел или уехал. И вот что ужасно. Это было дурно с моей стороны, странно и дико… когда они вели его во двор, внутри у меня что-то подпрыгивало от возбуждения: «Да, так и надо», — думал я и смеялся от радости, что сам не оказался на его месте. А потом я вместе со всеми орал, когда Преподобный Эрл зачитал ему обвинение, а кураторы сорвали с парня красный комбинезон и с позором выгнали его. И я, Джерри Дэвлин, вопил вместе со всеми остальными:

— Пусть это послужит уроком!

Потом двое помощников поймали близнецов Джеллико на мелкой краже из кухни клуба. Братьев притащили на мужскую половину территории и избили до полусмерти, но перед этим всех нас вызвали (а была полночь), чтобы мы посмотрели на это. Потом на братьев Джеллико надели колодки, и все мы по очереди должны были пройти мимо и выбранить их. Затем мы встали в строй и спокойно слушали, как помощники подробно зачитывали обвинения, а виновники сознавались. С них содрали комбинезоны и с позором прогнали. Это называется общественным порицанием и полагается за прегрешения второй степени. А что полагается за прегрешения первой степени? Непонятно.

Парню, который утащил у приятеля батончик из овсянки с изюмом, подаренный тому на День независимости, в качестве наказания официально объявили бойкот. Как я полагаю, это было прегрешение четвертой степени, но четвертую степень когда-то отменили; да, с ним никто не разговаривает, но он, по крайней мере, не пропал.

На прошлой неделе нам преподнесли самый непростой урок. Величайший негласный закон Сильфании гласит: никогда не завязывайте отношений с противоположным полом.

Дело в том, что Преподобный застукал одного из своих избранных, который таскал продукты и отдавал их женщинам в обмен на определенные услуги, и тому пришлось за это поплатиться. Его отвели на вершину горы, раздели догола и привязали к скале, и над ним кружили грифы и ястребы. Мы сидели внизу, в столовке, и даже прекратили есть, потому что нам это все транслировали: Преподобный Эрл устроил здесь внутреннее кабельное телевидение. Мне следовало прийти в ужас, испытать потрясение, но у человека постепенно развивается умение ограждать себя от стрессов. Еще месяц назад я пошел бы брать клуб штурмом, кричал бы и требовал справедливости, но жизнь в условиях суровой дисциплины усмиряет.

И я тоже сидел в столовке, стучал своей металлической чашкой по столу, как и все остальные, и выкрикивал:

— По заслугам!

Так что я определенно вписался в программу. Мне так кажется.

Так почему же меня не покидает ощущение, что я попал в ловушку? И почему я постоянно голоден? В брошюре о Сильфании говорится, что когда ешь меньше, желудок съеживается, но это тоже может оказаться неправдой. Я голоден всегда. Я просыпаюсь голодным и выхожу из столовки голодным, и, несмотря на двойную порцию специального состава из трав от Преподобного Эрла, который должен мне помогать, я каждый вечер ложусь спать, мучаясь от голода. Конечно, жирок на мне тает, как и говорилось в рекламе, но вот что меня озадачивает, заставляет ломать голову. Чем больше я худею, тем сильнее чувствуется голод.


Позднее


Если считать, что Преподобный Эрл подталкивает нас вверх, по ступеням к спасению в Послежирии, то я поднялся ровно на один шаг. После того как я провел несколько недель с одними только мужчинами в пустыне, и женщин поблизости не было и не ожидалось, Преподобный Эрл счел меня достаточно похудевшим и дал мне право работать в разнополом коллективе. Когда он сообщил мне о перераспределении, губа у него была поджата, как будто я был все еще не достоин даже презрения, но он все-таки перевел меня на новое место, хотя, возможно, тут сыграло роль то, что я подарил «Фонду развития клуба» чек на десять тысяч. Мне больше не придется ходить в ангар, где перерабатывают травы. Я взлетел высоко, теперь я работаю в упаковочном цехе, где имеются кондиционеры. Несколько таких же везучих типов, как я, трудятся здесь вместе с опытными упаковщицами, которые, как и мы, начали сбрасывать вес. Мы стоим с обеих сторон от длинных столов и упаковываем запатентованный Преподобным состав из трав, который затем рассылается в дорогие магазины всего мира.

Так что мы снова возвращаемся к вопросу о правдивости рекламных обещаний. Я работаю с женщинами, но они совсем не так хороши, как вы, возможно, подумали. Это вовсе не те сексапильные крошки, тщательно смазавшие маслом кожу, которых вы видите во всей красе в передаче Преподобного Эрла «Час могущества». Преподобный Эрл показывает вам только победителей: красоток из числа избранных, таких как Марица, Бритни и Ив, или свой хор из сексуальных эрлеток, а также множество стройных безымянных девиц в бикини, которые им подпевают, но тут я должен остановиться и спросить у вас: а задумываетесь ли вы об этом? Неужели вы действительно включаете телевизор, чтобы проверить, каких успехов достигают в Сильфании?

Мне так не кажется.

Если у Преподобного Эрла и есть секреты, то это — один из них. Ему известны ваши истинные побуждения, пусть он и не признается в этом.

Жене ты говоришь, что эта передача тебя воодушевляет, но я-то знаю: ты ждешь момента, когда покажут фотоснимки. Несколько часов подряд ты смотришь проповеди и слушаешь песнопения, но на самом-то деле ты просто дожидаешься самой интересной части передачи. Это занимает много времени, но в конце концов проповеди заканчиваются и начинается самое-самое: признания участников программы, сопровождающиеся фотоснимками. Вот и оно, ребята, — фотографии «до», на которых вы видите этих огромных униженных женщин с массивными бедрами и дрожащим жиром на розовых руках, покрасневших перед камерой, одетых в купальники, которые настолько им малы, что впиваются в складки жира. Откуда мне все известно? Долго, очень долго я наблюдал за вами всеми: за посетителями, незнакомцами, за женщинами, которые мне нравились. Да-да, я столько времени наблюдал ваши привычки и изучал ваш образ жизни, что знаю о вас всю правду. Я открыл вашу грязную тайну.

Вы просто жить не можете без порнушки, показывающей еду и обжорство. Признайтесь, вас тоже не оставляют равнодушными те невероятные блюда, которые показывают по «Фуд ченнел», вы истекаете слюной, глядя на обжаренные в сливочном масле бананы с сахаром и ликером, на трюфели «Соски Венеры» и гигантский рождественский пудинг. Девушки вам достаются легко, но вот толстухи — это недозволенное удовольствие, как и десерты, которых вы страстно желаете, но не можете отведать.

А здесь вы просто свихнулись бы.

Ну да, женщины, с которыми я работаю на фабрике, это просто ходячие фотографии «до», все без исключения! Как бы ни старались девушки, которых ты здесь видишь, им никогда не попасть в Послежирие. Тяжело ступают они по цеху, одетые в розовые комбинезоны, которые висят складками, как кожа на моем усыхающем брюшке. Некоторые и хорошенькие, но я на них почти не смотрю. Когда помираешь от голода, все мысли сосредоточены на вещах более важных.

Правдивы ли рекламные заявления? Все зависит от вашей точки зрения.

Что есть реклама, как не пустые обещания? Я должен вам сказать, что Преподобный Эрл водит вас за нос. Я попался на удочку под названием Сильфания, и я, конечно, делаю все, что предусмотрено программой, но где-то в глубине моей души зарождаются подозрения, что все это лишь внешнее прикрытие, а что же за ним прячется? Чтобы в этом разобраться, мне нужно сесть и подумать, и при этом я не должен работать или выслушивать проповеди и воодушевляющие речи, но, несмотря на все дурные предчувствия, я все так же прохожу программу здесь в Сильфании, ведь кому же не хочется похудеть и стать таким ослепительным красавчиком, каким здесь открыт путь к вершинам? Недостаток программы в том, что у пациентов совсем нет времени на размышления.

Так вот, про наш завод. Здесь у нас жарко и шумно. В мои обязанности входит приклеивать этикетки на пакеты со сбором трав, которые двигаются по конвейеру. Глядя на ценники, я не верю своим глазам. Нельзя сказать, что происходит наглый обман, но то, что рекламирует Преподобный Эрл, не совсем соответствует тому, что в действительности получает покупатель. Вы, простофили, постоянно ходите в дорогие магазины товаров для здоровья, и в крупных городах, и в далеких сельских районах, выкладываете огромные бабки за товар, качество которого, как я выяснил, не так уж высоко. Можете мне поверить, концентрация препарата, который Преподобный отправляет на продажу, намного ниже, чем у того состава, который нам дают здесь, в Сильфании. Я тайком его попробовал, и эффект был бесконечно далек от того кайфа, который я ловлю от каждой дозы, выдаваемой мне кураторами.

Так что здесь мы еще раз убеждаемся в том, что не стоит верить рекламе, и я начинаю думать, что в ней вообще нет никакой правды. А есть и другие проблемы, надо сказать. Иногда из мужского лагеря внезапно пропадают люди. Однажды я, несмотря на снотворное, проснулся перед рассветом, так что на восходе стоял на пороге своего фургона и смотрел, что творится снаружи. На горизонте виднелась цепочка фигур, похожая на узор по краешку блюдца. Там, вдалеке, по пустыне двигалась небольшая процессия: люди шли пешком, мне было их никак не узнать. Их сопровождали — а может, охраняли? — два джипа, на каких ездят здесь, в Сильфании.

Я сказал об этом Найджелу Питерсу, который уже дослужился до желтого комбинезона и был поставлен во главе нашего завода. Он ответил:

— Остынь, Дэвлин, и какое тебе дело до того, как здесь ведутся дела, если нам удается добиться результатов?

— С каких это пор ты попал в число тех, кто заправляет делами?

С видом самодовольного третьеклассника проклятый Найджел улыбается.

— Я уже все знаю, а тебе это еще предстоит.

— Это и называется правдивой рекламой?

— Ты должен быть просто благодарен за то, что в Сильфании за свои деньги ты получаешь что-то стоящее.

— Это как?

— Ну, хотя бы высококлассные препараты, а не ту дрянь, которую мы продаем рядовым потребителям.

— Об этом я тоже хотел поговорить!

— Заткнись. — Он дал мне конвертик из пергамина. — Вот тебе привет от Преподобного. Это состав высокой очистки. Дождись, когда кругом никого не будет, и вотри немножко в десны.

От кайфа, который я испытал, я отходил два дня. Но Найджел практически признал, что Преподобный Эрл надувает вас, население. А могу ли я быть уверен в том, что он не надувает и меня?

Я пишу, чтобы рассказать вам, что дело обстоит вовсе не так, как вам представляется.


Запись в дневнике, вторник


Пока я сегодня отмечал время своего прибытия на работу, смутно знакомая женщина торопилась задвинуть на место свою тележку, чтобы успеть до гудка, и нечаянно на меня налетела. Она ахнула тихим и приятным голоском и отвернулась, так что я не успел разглядеть ее лица. Я уже видел ее раньше, но спартанское существование в этой пустыне настолько нас всех изменило, что ее было не узнать. Я окликнул ее, но она, как мне показалось, не услышала. Мы просто столкнулись, отлетели друг от друга и пошли в разные стороны, на свои места у конвейера. Позже я поднял взгляд, чтобы понять, кто это был, и, могу поклясться, я заметил, как одна из женщин, запаивающих пакетики, тайком посматривает на меня из-под копны вьющихся рыжих волос…


Запись в дневнике, какой-то понедельник


Сегодня утром я заметил, что к одному из пакетов, подъезжающих ко мне по конвейеру, липкой лентой прикреплена шоколадная конфета. Я поднял взгляд. От кого это? В самом начале конвейера, где стояли в ряд обращенные в веру Эрла девушки, запаивавшие пакеты и бросавшие их обратно на ленту, я увидел роскошную пышную рыжеволосую женщину, — мне она показалась знакомой, но ведь столько всего случилось. Та ли она, о ком я думаю? Знает ли она меня? Знаком ли я с ней? Вспомним ли мы друг друга, даже если и так? И тут эта рыженькая перехватила мой взгляд. Кем бы она ни была в прошлом, я, кажется, ей нравлюсь; когда я посмотрел на нее, она подняла голову и улыбнулась.


Запись в дневнике, четверг


Все изменилось.

Она пришла ко мне ночью. Что-то огромное ткнулось в стену моего фургона, и земля содрогнулась. Когда она прислонилась к моему ржавому трейлеру, он покачнулся. Я был потрясен. На моем пороге возникла сила, с которой нельзя было не считаться. В темноте ко мне явилось нечто грандиозное. Мой мир перевернулся, так, по крайней мере, мне показалось; может быть, я в тот момент спал. Я проснулся, и от волнения у меня потекли слюнки. Я высунул голову.

— Кто здесь?

В дверном проеме показалась большая расплывчатая тень.

— Это я.

Было так темно, что я ничего не мог разглядеть.

— Чего ты хочешь?

— Того же, что и ты. — Голос у нее был замечательный: низкий, грудной, мягкий, как тягучая ириска.

— Ты хочешь сказать…

— И у меня это есть.

— У тебя действительно…

— Да.

— Где ты это достала?

— Поверь, этого тебе лучше не знать. Впусти меня, и я тебе покажу.

От волнения я почувствовал слабость и весь задрожал. Отупел от предвкушения. Как давно это было со мной в последний раз! Я сглотнул.

— Правда?

— Я же только что сказала. — Смех у нее тоже был низкий, грудной. — Ну что, ты меня впустишь?

— Я не могу, это небезопасно.

— Да расслабься. Мы же в Сильфании. Здесь все небезопасно.

— А рискуешь ты из-за того, что…

Голос ее прозвучал совсем мягко.

— Ради тебя.

Я наклонил голову набок.

— А почему?

— Я встречаю тебя в цехе, — объяснила она. — Лицо у тебя симпатичное.

— Кто ты? — Возможно, это ловушка.

— Ты меня знаешь, — ответила она. — Помнишь шоколадную конфету?

— Шоколадную конфету? — Я до сих пор ощущал во рту ее вкус. — У тебя рыжие волосы.

— Значит, ты вспомнил меня.

— Да.

— Так ты собираешься меня впустить?

Я стал обдумывать ситуацию: трейлер мой отлично просматривается снаружи, кругом патрулируют территорию помощники Преподобного. Я вспомнил обо всех этих степенях прегрешений. Кураторы типа Найджела всегда начеку, они рвутся заработать очки, которые помогут им подняться по служебной лестнице и оказаться среди певчих.

— Даже не знаю.

— Разве тебе этого не хочется?

— Конечно же хочется, — сказал я так тихо, чтобы слышала только она. — Но здесь нам этого делать нельзя.

— Тогда где же? — Ее голос разливался сливками в темноте. Не представляю, куда делась луна. — Быстрее, милый, я не могу больше ждать.

Она назвала меня милым! Сердце мое переполнилось, и я не мог больше сдерживаться.

— Я тоже.

— Что же мы будем делать?

— Я знаю одно место. Пойдем.

Я вышел и тихо прикрыл дверь трейлера, оставив позади недели одиночества, попрощавшись с мучительной пустотой в сердце. Она качнула мой трейлер и потрясла меня до глубины души, и теперь я был похож на рачка-отшельника, которого вытащили из раковины. Двумя огромными тенями возвышались мы с ней в темноте. Я захлебывался от предвкушения. Я глотал слюну.

Наша встреча была предопределена судьбой. Мы шли, как одно существо. Тень пышной рыжей женщины накладывалась на мою, как будто мы вместе совершали измену, а ведь так оно и было. В руке она несла холодильное ведерко с треснувшей крышкой, и оттуда поднимался пьянящий запах; я от него чуть не умер. Я прошептал:

— Это рискованно.

— В опасности тоже есть своя прелесть.

Конечно. Я все же сказал:

— Нам же нельзя…

— Знаю, — ответила она и добавила: — Все будет великолепно.

— Понятно.

Вдвоем, крадучись по полуночной пустыне, мы добрались до заброшенной парилки, легендарного заведения, действовавшего в самые первые годы существования Сильфании. Когда все только начиналось, Преподобный Эрл славился своим жестким, агрессивным отношением к потеющим толстякам, набивавшимся как сельдь в бочку, в парилку. Но все прекратилось после того, как один его последователь умер от перегрева, а семья подала на Эрла в суд и чуть было не выиграла дело. Теперь парилка хранится, как реликвия, смотреть на которую тошно, но снести рука не поднимается, потому что это святыня. Вход был заколочен, поэтому нам пришлось разрезать скрипучие бычьи шкуры, закрывавшие дверную коробку из гнутой древесины. Со свистом промчались мимо нас духи тысяч страдальцев. Моя спутница порывисто выдохнула, и я ощутил ее ароматное дыхание на своем лице.

— Пора?

Она трепетала от предвкушения. Я чувствовал, как она приплясывает на одном месте, ощущал, как об мой комбинезон трется ее комбинезон, под которым угадывалось ее тело. Во мне все пылало. Я снова сказал, что находиться здесь опасно.

— Меня это не пугает.

Я задумался.

— Меня тоже.

Мы оба дрожали. Она прошептала:

— Теперь можно?

— Пока нет. Подожди вот здесь.

Я обошел парилку, поискал, нет ли где запасных входов, сигнализации или каких-нибудь ловушек, не выдаст ли что-либо нашего присутствия, потому что в такой жестко отрегулированной организации, как королевство Преподобного, кто-нибудь мог заметить, как мы крадемся в ночи, и мы сильно рисковали. Я боялся, что меня поймают, но еще больше меня пугало то, что нас остановят. Я умер бы, если бы нам помешали. Я слишком долго обходился без этого, и моя милая, как я догадывался по ее неровному дыханию, тоже.

Я вернулся.

— Пока все в порядке.

— Я так рада.

Я повернул ее лицо к свету.

— Дай на тебя посмотреть.

Мне казалось, что я один за другим вижу снимки, сделанные в разное время. Я видел ее такой, какой она выглядела в день нашего заезда, — величественная поза, парчовое одеяние, серьги до плеч из чеканного золота, высоко поднятая голова: я толстая и горжусь собой. Она была великолепна. И я видел ее такой, какой она стала теперь, когда прошло несколько недель и было сброшено столько фунтов. Она похудела. Она не казалась величественной. Я прошептал:

— Тебе пришлось нелегко.

Она была со мной откровенна:

— Да и тебе тоже.

На цыпочках прошли мы туда, где было помягче, и встали, трепеща, прислушиваясь, не идут ли недруги. Возбужденные и взволнованные, мы до безумия желали довести начатое до конца.

Меня будоражил ее приглушенный голос.

— Все нормально?

— Да, — наконец сказал я, и мы, скрытые от взоров шкурами, вместе упали на одеяла.

Моя милая показала мне все, что у нее было.

Задыхаясь и трепеща, мы приступили.

Прости меня, Господи, она принесла целый шварцвальдский торт, со сливками и вишней.

Глава 13

Ехать по Индепенденс-Пасс было еще труднее, чем показалось, когда «сатурн» Дэйва с пыхтением преодолел первый участок подъема. Они направляются к самой высокой точке на выгнутом дугой хребте Скалистых гор. В Ледвилле Бетц уже было трудно дышать. Как же она выдержит на высоте двенадцать тысяч футов? В жизни Бетц бесстрашна, но высоты очень боится с самого детства. Вцепившись в сиденье, пока машина преодолевает все более крутые подъемы, Бетц закрывает глаза и жалеет, что не знает ни одной молитвы, но ведь о подобных вещах все позабыли еще до ее рождения. ««И дай мне, Господи, эту ночь провести в мирном сне»[35], — думает она. — Я, кажется, читала это в какой-то книге?» И что же ей теперь нужно говорить, каким заговором или заклинанием заставить себя поверить, что кто-то там, наверху, заботится о ней? Может, произнести слово «ринопластика», или «коррекция формы молочной железы», или «безупречная шевелюра»? Ей здесь до смерти страшно, она так хочет найти нужные слова, сердце ее стучит часто-часто, но единственное, что приходит в голову, — запатентованная мантра от Преподобного Эрла, которую постоянно бормочет мама, думая, что никто не слышит. Бетц держится из последних сил, она слышит, как из ее груди вырывается «стройнее тебя», но слова звучат так фальшиво, что мальчики не могут их разобрать.

Молиться, чтобы стать стройнее.

Это наводит ее на здравые размышления: мама такая умная, но хотя она столько молилась, ей не удалось сбросить ни унции, так что же, она плохо молилась или обращалась не к тому, к кому следовало? Мама, понимает она вдруг, прожила долгую и печальную жизнь, стараясь стать красивой, но всякому с первого взгляда понятно, что ей это не удалось. Она не кажется красивой даже на тех фотографиях, где она намного стройнее и лет ей чуть больше, чем Бетц. А на что теперь надеяться маме, когда жизнь ее прошла, ведь ей уже за сорок, то есть ее можно официально считать старой? Так что же с тобой, мама, неужели мало быть просто умной, ведь это твоя самая сильная сторона? Почему ты заставляешь себя втягивать живот каждый раз при моем появлении, вскидываешь голову, как десятиклассница, и улыбаешься искусственной улыбкой, потому что кто-то тебе сказал, что это помогает скрыть морщины на лице? Интересные мысли начинают лезть в голову, когда едешь по крутому склону горы, а по краям узкой дороги нет никаких защитных ограждений, и смерть так и ждет, когда же ты полетишь с обрыва. «Сколько времени я потратила на уход за кожей? — думает она. — За кожей, черт возьми, и за волосами, а Энни, — от этой мысли ее охватывает зависть, ведь хотя Бетц и стройная, у Энни так великолепно выступают кости таза, что как бы ни морила себя голодом Бетц, ей и за миллион лет не добиться такой ленивой, легкой походки, как у Энни, — посмотрите, что она с собой сделала, решив, что то, как ты выглядишь, начиная с сегодняшнего дня и до конца всей этой игры, имеет важное значение.

Слышно, как надрывается двигатель «сатурна», но Бетц приходит в себя только после того, как до нее доносится голос Дэйва:

— Проклятье!

Боже, Боже мой. Как только она решает, что машина перевернется, если подъем станет еще круче, «сатурн» так резко задирает нос, что гравитационная сила вдавливает их в сиденья, как космонавтов при взлете. «О Господи», — думает она, но на самом деле это не молитва. Просто именно эти слова приходят в голову, когда тебе очень страшно.

Дэнни тоже не молится по-настоящему, но кричит:

— Дава-а-а-ай, «сатурн».

— Заткнись, — Дэйв сжал зубы плотнее медвежьего капкана. На подъеме он так напрягается, как будто толкает свой «сатурн» к вершине одной только силой воли.

Когда машина преодолевает последний участок подъема, Бетц плачет от облегчения.

Спускаться вниз еще труднее. На самых страшных поворотах она видит всю дорогу целиком, до самого подножия горы. Машина двигается быстрее, чем стоило бы разгоняться по такой дороге. Дэйв резко отклоняется назад и мрачно спускает машину на тормозах. Где-то, совсем недалеко от Бетц, плавится резина, и от нее идут вонючие пары. Ей хочется умереть, она боится, что умрет, ей кажется, что сейчас лучше быть мертвой, но только совсем ненадолго. Конечно, она любит свою сестру, но… Ей никогда не приходилось бывать на такой высоте. Когда Бетц на мгновение разжимает веки и бросает взгляд через слипшиеся ресницы, она понимает, что они едут по краю ужасного обрыва.

Они поднялись так высоко, что стало трудно дышать. Сейчас Дэйв замолчал, но до этого он говорил так, как будто только что надышался гелия, а охрипший голос Дэнни, тонкий, как ниточка, тянет и тянет один слог: «Ву-у-у-у-у».

Когда они наконец оказываются в долине (Если называть это долиной! Они находятся на высоте десять тысяч футов!), «сатурн» тоже тяжело дышит. Под капотом происходит что-то ужасное, и машина со скрежетом останавливается. Нельзя сказать, что они куда-то добрались. Они оказались на дороге, соединяющей Индепенденс-Пасс и Аспен, и кругом ничего не видно. Они одни в лесу, где скалы, будто живые существа, обнимают землю, а неугомонные листья тополей, похожие на сердечки, не переставая поворачиваются в ярких лучах солнца, хотя ветра совсем нет. «Если бы мы были большими любителями природы, — рассуждает Бетц, — нам бы здесь понравилось», — но она не особенно восхищается всем этим, и ей не хочется питаться кореньями, ходить в одежде из оленьих шкур и в обуви на подошве из древесной коры, а ведь именно это им и предстоит, если не случится чего-нибудь хорошего. «Ну что ж, по крайней мере, — думает она, — я здесь вместе с Дэйвом». Только что толку, если не произошла еще сцена, в которой он увидит ее вместе с Энни и поймет, что любит Бетц, а не ее сестру.

Дэйв наклонился над двигателем «сатурна», пытаясь выяснить, что происходит внутри, а Дэнни в это время набирает номера на своем сотовом телефоне. Бетц вздрагивает, видя, как он швыряет трубку в кусты, и дает ему свою. Он пробует набрать несколько номеров, но связи нет, и он начинает трясти трубку, как обезьяна, пытающаяся достать из коробочки леденец. Они застряли в таком месте, где не работают сотовые телефоны, впрочем, даже если бы какой-нибудь телефон и нашел сеть, то кому бы они стали звонить?

Дэйв говорит:

— Попробуй завести мотор.

Дэнни пытается, но безрезультатно.

— Что будем делать?

Когда ты влюблена, тебе кажется, что твой любимый способен сделать все что угодно. Бетц отвечает:

— Не волнуйся, Дэйв его отремонтирует.

Дэйв качает головой.

— Я не понимаю, черт возьми, что тут стряслось.

— Ну так что же мы будем делать?

Дэйв говорит то, что и так понятно.

— Будем ждать.

Когда у тебя проблемы с машиной, а по дороге в твою сторону кто-то едет, тебе плевать, как он выглядит. Тебя радует даже незнакомец с дредами в потрепанной одежде, который едет на велосипеде, особенно если к багажнику его велосипеда прикреплен набор инструментов. Ну и что с того, что скрученные змейками светлые волосы не мыты так давно, что кажутся промасленными, ну и что, что он так широко открывает глаза, когда пялится на тебя, что вокруг зрачка, и сверху, и снизу, виден белок глаза? Может быть, такие манеры приняты среди лыжников-любителей из Аспена. А когда он оглядывает всю вашу компанию и автомобиль и улыбается странной понимающей улыбкой, ты просто счастлив, что кто-то придет на помощь, и улыбаешься ему в ответ как можно любезнее:

— Как же мы рады вас видеть!

Неопрятный незнакомец обращается к Дэйву, поскольку очевидно, что водитель здесь он:

— Проблемы с машиной?

— Еще какие.

— Черт, на Индепенденс-Пасс всегда вот такое происходит.

— Что именно?

— У вас проблемы с двигателем, верно?

— Да, кажется.

— Понятно. Можно посмотреть?

— Буду только рад.

Старый хиппи склоняется над капотом «сатурна» и заглядывает машине в горло. Он не особенно долго осматривает «пациента». С точно такой же улыбкой он выпрямляется.

— Я могу это починить.

— Как?

— Инструменты у меня есть.

— Вы действительно думаете, что можете это сделать?

— Вам придется за это со мной рассчитаться.

— Денег у нас нет, — разводит руками Дэйв.

— Денег мне не надо, — отвечает он, — я бы хотел, чтобы меня подвезли.

— Подвезти, значит. — Дэйв прищуривается, обдумывая возможную сделку. Он взвешивает все «за» и «против». Он не соглашается сразу, а осторожно говорит: — Меня зовут Дэйв Берман, это мой друг Дэнни, а ее зовут Бетц, — и делает паузу, в которой скрыт вопрос: «А вы кто?»

— Это круто.

— Дэнни Аберкромби. А вас?..

Глаза незнакомца становятся шире, а потом он резко прищуривается.

— Зовите меня Бо. — Он бы еще на лбу у себя написал: «Это мое ненастоящее имя».

— Откуда вы?

Он пожимает плечами. Ответ дает неопределенный.

— Я с востока. А куда вы едете, ребята?

— Мы точно не знаем.

Бетц толкает Дэнни локтем, чтобы он замолчал, и говорит:

— Сноумасс.

— Да-да, мы просто едем в Сноумасс.

Дэйв подхватывает:

— Ага. Мы дальше не едем.

— Это меня устроит, — говорит Бо с хитрой улыбочкой. — Пока что устроит. — Он тоже оценивает предстоящую сделку. — Если вы не против взять в машину пассажира.

— Мы-то? Думаю, не против.

— Ну, если хотите, чтобы вам починили машину.

— Само собой, — соглашается Дэйв.

Бо ожидает приглашения, будто вампир, которому нужно, чтобы его позвали в дом, и тогда он сможет переступить порог и полакомиться всем, что найдет внутри.

— Вас это точно устроит?

Дэйву приходится на него немного нажать, чтобы поскорее договориться.

— Полностью устроит.

Бетц постаралась улыбнуться.

— Абсолютно.

— Не сомневайтесь.

— Тогда ладно, сделаем дело и поедем.

Не спрашивайте, что именно он сделал. Только опытный автомеханик умеет починить машину так, чтобы она поехала и больше не ломалась. Этот долговязый незнакомец долго ходит туда-сюда от машины к помятому металлическому ящику на заднем багажнике велосипеда, а Дэйв и двойняшки в это время сидят молча, и мысли их витают где-то далеко, там, куда ты улетаешь, когда оказываешься непонятно где, и делать тебе совершенно нечего.

Через некоторое время Бо говорит:

— Готово.

He важно, что он сделал, но когда он говорит Дэйву: «Заводи мотор», двигатель «сатурна» мгновенно слушается.

— Потрясающе!

— Произвел я на вас впечатление, или как?

Бетц с трудом заставляет себя ответить:

— Вы просто супер.

— Ну что, теперь вы меня подвезете.

Дэйв разглядывает велосипед.

— Надо придумать, что с ним делать. Может, привязать к багажнику, или вы снимете с него колесо?

Бо уже открыл дверцу.

— Да ну его на фиг, поехали.

— Но как же ваш велосипед?

— Да он мне не понадобится, — отвечает он с заднего сиденья. — Теперь я еду с вами. — Он хлопает по сиденью рядом с собой. — Давай, девочка. Садись.

Бетц и Дэнни обмениваются взглядами. В конце концов, они близнецы, и поэтому понимают друг друга без слов.

— Спасибо, — Дэнни пристраивается рядом с ним, не давая времени на возражения. — Моя сестра всегда едет рядом с водителем.

От Бо воняет не так сильно, как они думали, хотя по его виду не скажешь, что он когда-нибудь моется. Он доволен тем, что его везут, и не настаивает, чтобы с ним беседовали, что тоже говорит в его пользу. Но все-таки он в машине лишний. Он может оказаться кем угодно и сделать все что угодно. Первые несколько миль он сидит тихонько и чуть слышно что-то мурлычет, и это вполне приемлемо. Но через какое-то время его мурлыканье превращается в громкое гудение, в непрерывное «м-м-м-м-м-м-м-м», а потом эта гудящая нота приобретает некоторую вибрацию, и он начинает раскачиваться на месте. Когда долго едешь, в замкнутом пространстве такие вещи действуют на нервы. Для того чтобы прекратить это гудение хотя бы на какое-то время, Бетц оборачивается и пытается завести разговор.

— Куда вы едете?

От этого вопроса Бо почему-то гудит еще громче. Ноги у него приплясывают так, как будто не имеют к нему никакого отношения, а руки словно играют на клавишных, — он постукивает пальцами по своим голым коленкам, торчащим из дыр в старых, потертых джинсах. Дэнни глядит в окно и упорно делает вид, что ничего особенного не происходит.

Чтобы привлечь внимание Бо, Бетц громко кричит:

— Я спросила, куда вы едете?

Бо вздрагивает от звука ее голоса и вскидывает руки. Отвечает он слишком громко:

— Я еду в Аризону, убить Преподобного Эрла.

Дэнни поворачивается к нему.

— Преподобный Эрл в Аризоне?

— Он повсюду.

— Вы собираетесь… убить его? — Бетц смотрит Бо прямо в глаза, рассчитывая обнаружить какие-то симптомы. Теперь им важно понять, сумасшедший он или нет.

— Вот именно, черт возьми.

— Почему? — спрашивает Дэйв.

— Он забрал мою сестру.

— Она стала одним из его «ангелов»?

Бо не вдается в подробности:

— Не совсем.

Мама всю жизнь только и мечтала стать похожей на ангелов Преподобного Эрла, а ведь мама — доктор наук. Люди готовы платить деньги, чтобы удостоиться такой чести. Бетц говорит:

— Это, кажется, не так плохо.

Гудение становится громче. М-м-м-М-М-М-М-М-М…

Теперь она уже развернулась на своем месте на все сто восемьдесят градусов. Когда один из двойняшек о чем-то думает, второй это чувствует, и Дэнни отвечает ей кивком головы. Бо погружен в собственные проблемы и не замечает, как Дэнни беззвучно шевелит губами: «Подождем». Бетц, тоже не произнося ни слова, соглашается отвлечь пассажира, чтобы дать брату и Дэйву время придумать, как поступить.

— Как это — «не совсем», что вы имеете в виду?

— Все на самом деле не так, как нам кажется.

— Вы хотите сказать, что она не «ангел», но кем именно она стала, вы не знаете? — Уголком глаза она замечает, что Дэнни поймал в зеркале заднего вида взгляд Дэйва. Они подают друг другу сигналы. «Отлично, — думает она, — они уже что-то решили, значит, все в порядке».

— Ничто не является на самом деле таким, каким мы это представляем. — И тут этот загадочный Бо, может, сумасшедший, а может, и нет, заставляет Бетц Аберкромби похолодеть, направляет ее мысли на темную и извилистую тропинку. — Например, знаете ли вы, где ваша сестра?

Бетц подпрыгивает. «Откуда он знает, что у меня есть сестра?»

— Не совсем. — Господи, как все сложно.

— Вот и я об этом. Вот поэтому я должен убить его, — говорит Бо.

Ну что же, он и правда сумасшедший, так что ей придется поддерживать с ним разговор, пока Дэйв и Дэнни не начнут действовать. Она терпеливо повторяет:

— Вы должны убить его, потому что он забрал вашу сестру?

— За это и еще кое за что. За его хренов состав. — Он свирепеет все больше.

— Какой еще состав?

— Только не спрашивайте меня «какой состав», — сердито отвечает он. — Вы же знаете. Какой-то сбор трав, стоит кучу денег, и считается, что от него худеют.

— Так вы про особый состав от Преподобного Эрла? — На подоконнике в кухне у них стоит упаковка. Мама добавляет этот сбор в свой утренний чай.

Он ударяет кулаком воздух.

— То самое дерьмо, именно дерьмо!

— Наша мама постоянно его принимает.

— Думаешь, ей это идет на пользу?

— Откуда мне знать?

— Ну а как ты думаешь?

Господи, он, кажется, разозлился. Она мягким голосом отвечает:

— Мама считает, что ей от этого лучше.

— И я о том же. М-М-м-м-м-м-м-м-м-м… — Радужная оболочка в глазах Бо вот-вот завертится вокруг своей оси. — Он хочет захватить мир.

— Как это он сможет захватить мир, со своей-то дурацкой религией?

— В эту религию, если так ее можно назвать, вкладываются многие миллиарды. Зачем, по-твоему, он всем этим занимается? Есть у тебя какие-нибудь мысли по этому поводу?

— Никаких.

Бо говорит такие интересные вещи, и Бетц становится жаль, что он сумасшедший. Она бы рада была доехать с ним до самой Аризоны и узнать, что у него на душе, но сейчас Дэнни и Дэйв прекратили посылать друг другу сигналы через зеркало заднего вида, значит, они уже решили, каким образом от него избавиться.

— А вы думаете, что он хочет управлять всем миром?

— Я не говорил «управлять», — отвечает Бо. — М-М-м-м-м-м-м-м-м. — Колени у него пляшут уже так быстро, что пальцы не всегда попадают по голым коленям. — Я сказал «захватить». Это не одно и то же.

— Вы пытаетесь мне рассказать что-то, чего я не знаю?

— Ты знаешь, где твоя сестра?

Он попал в точку. Бетц глотает ртом воздух.

— Конечно знаю.

— Она ведь сейчас не дома, правда?

Бетц молчит.

— Скажем так, есть ли у нее проблемы с весом?

— Не совсем, — неосторожно проговаривается Бетц. — Она очень-очень худая.

— А это что, какая-то другая проблема?

— Она добилась именно того, чего хотела!

— Но ваши предки так не считают.

— Точно.

— Значит, я прав. Преданные Сестры. Понимаешь, о чем я? Они тесно связаны с Преподобным. — Бо не дожидается ответа, он просто рассказывает: — Вы когда-нибудь видели сертификаты о регистрации таких заведений, как «Мощный трицепс» или «Бонанзарама», «Вихляющие туши» или клиника «Пришло время»?

Она с достоинством отвечает:

— В нашем возрасте такие бумаги не смотрят.

— Вы в последнее время не обращали внимания на этикетки на ваших футболках или на новых компакт-дисках? А на обуви?

Едва Бетц положила голень на бедро другой ноги, чтобы рассмотреть логотип фирмы-производителя на своих сандалиях, Дэйв убрал ногу с педали газа. Впереди виднеется площадка для остановки транспорта. Она хватает Дэйва за запястье и шепчет:

— Дэйв, подожди!

Когда она прикасается к нему, ее как будто слегка ударяет током.

Поглощенный задуманным планом, Дэйв сбрасывает ее руку.

Бо, кажется, не замечает, что машина сбрасывает скорость.

— Знакомая эмблема, так?

Господи, ведь там действительно тот же самый логотип!

— Ребята… — говорит она, но уже поздно.

— Поговорим об этом потом. — Дэнни тянется через колени Бо и открывает дверцу.

Бо бормочет:

— Вам это не кажется странным?

— Дэнни, не надо!

— Вам не кажется…

Поздно. Дэйв резко жмет на тормоза, а Дэнни выпихивает Бо из машины на дорогу.

Бетц высовывается из окна, чтобы посмотреть назад. Стоя на дороге, Бо машет руками как бешеный. Когда Дэйв жмет на газ, Бо свирепо открывает рот. Он орет так громко, что слова доносятся и до машины:

— Я ЗНАЛ, ЧТО ВСЕ ТАК ВЫЙДЕТ.

В Аспене Дэнни запросто выигрывает турнир по поеданию острого перца халапенос, так как кругом одни туристы, до которых еще не дошли вести о его подвигах. После соревнований они уносят с собой блинчики и перец чили, запеченный с сыром и яйцом, а также столько пирога, сколько смогут съесть, и денежный приз, который на этот раз составил сто долларов. Им показалось вполне разумным потратить немного на самое лучшее мороженое, которое продают в Скалистых горах, что они и делают, а потом бродят по главной улице городка, потому что есть трубочки в машине Дэйв не разрешает. Интересно посмотреть, что происходит с горнолыжным курортом летом. По улицам, старательно выдержанным в стиле ретро, ходят загорелые Кены и Барби, которых вы и ожидаете там увидеть, но впечатление портят бледные тучные бизнесмены в шортах огромного размера и темных рубашках-поло, прогуливающиеся за руку со своими пышными женами. Откуда только такие берутся в этом славном местечке, где все столь красивы и в отличной форме?

Бетц толкает локтем Дэнни.

— Как они только могут расхаживать в таком виде, когда все обязаны… — Ей никак не подобрать нужные слова.

Дэнни отвечает:

— Черт возьми, просто ума не приложу.

— Им это сходит с рук, потому что у них есть деньги, — говорит кто-то.

Это симпатичный парень, похожий на ковбоя, который решил пристроиться к ним, потому что в городке типа Аспена мальчишки сразу пытаются познакомиться с такой девочкой, как Бетц Аберкромби.

— Что-что?

— Здесь у нас находится Аспенский институт, — объясняет он. — Раньше это был мозговой центр для интеллектуалов. А теперь — центр для желающих похудеть, как будто так важно, как все эти люди будут выглядеть. Так что, — обращается он к Бетц, — ты сегодня вечером свободна?

— Она едет в Сноумасс. — Дэйв впивается в плечо Бетц своими электрическими пальцами и разворачивает ее в нужном направлении.

Симпатичный парень идет вслед за ними.

— Я знаю одно местечко, где танцуют всю ночь.

— Да брось ты, сейчас уже поздно, мы не успеем до ночи добраться в Сноумасс. — Бетц вырывается, но Дэйв не собирается ее отпускать. Когда она делает вид, что хочет убежать, Дэнни отрезает ей путь.

Дэйв тащит Бетц за собой, и ей приходится идти за ним, а на местного ковбоя он смотрит в упор до тех пор, пока тот не убирается восвояси.

— Об этом мы поговорим в машине.

— Да хватит, Дэйв, пусти! — Она втайне трепещет от восторга, но обязательно нужно возмутиться. — Ты просто устал, вот и злишься.

Он весь день провел за рулем; голос его раздраженно дребезжит.

— Не надо мне рассказывать, кто из нас устал.

Уже поздно, а позволить себе остановиться в мотеле они не могут, потому что тогда не хватит денег на бензин, но вполне можно купить на распродаже спальные мешки. Когда Бетц заводит об этом разговор, Дэйв качает головой, не отрывая глаз от дороги. Они выезжают из города. Дэйв как будто превратился в фигуру изо льда и приклеился к рулю, руки его окаменели, челюсти плотно сжаты, спина прямая. С того момента, как «сатурн» начал подъем на Скалистые горы, он не соглашается уступить водительское место. Если их ледяной водитель проведет за рулем всю ночь, он просто растает, и что же тогда будет? Бетц переживает за него, но сегодня вечером с Дэйвом поговорить не получится, уж очень он не в духе.

А ведь судя по тому, как он держал ее за руку тогда, в городе, она может предположить, что в голове у него не одна только Энни. Она решает попробовать.

— Сноумасс до завтра никуда не денется, и то заведение тоже.

— Завтра может быть слишком поздно.

— Тебе лучше выспаться. Туда стоит идти, набравшись сил, а сейчас у тебя даже не хватит голоса как следует крикнуть.

— Я не отступлюсь. Ведь мы уже так близко.

— Так вот, насчет того места в Сноумассе, — продолжает она. — А как мы его найдем в темноте?

— Если она там, то найдем, — отвечает Дэйв таким жестким тоном, что Бетц тихонько всхлипывает, радуясь тому, что в машине темно и он не видит ее лица.

— А что, если ее там нет?

— Давай не будем об этом, — просит Дэйв. Неожиданно он берет Бетц за руку и долго не отпускает. — Ладно?

— Ладно, — соглашается она, и тут ей все представляется совершенно по-новому. Дэнни спит на заднем сиденье, переваривает перец халапенос, который жжет так, что не спасет никакое мороженое. Они почти одни. Именно в такой уединенной атмосфере обычно ведут долгие серьезные разговоры и доверяют друг другу секреты. Пока они доберутся отсюда до Сноумасса, может произойти что угодно. Что-нибудь обязательно случится. Она больше не хочет ему противоречить. — Ладно, Дэйв. Как скажешь.

Она ждала этого с самого начала путешествия. Да, атмосфера как раз располагает к замечательной беседе, но Дэйв разговаривать не собирается. После мимолетной вспышки нежности он переключился на автопилот, и теперь сосредоточен только на неожиданных крутых подъемах, спусках и поворотах. Подкупив Бетц лаской, он, похоже, совершенно забыл о ней.

— Дэйв.

— М-м.

Едут они, кажется, уже несколько часов.

— А как мы узнаем этот монастырь, когда приедем?

— Он теперь принадлежит Преданным.

— На шоссе будет стоять большой указатель? — Она рассчитывает, что он скажет «Не знаю», и тут-то она и предложит остановиться на ночь.

— Я посмотрел в Паутине. Там, кажется, торчит шпиль. И должен быть указатель.

— А ты заметишь его в темноте?

Он отвечает тоном отважного безумца:

— Я нашел бы это место, даже если бы был слеп.

Бетц охватывает досада, и ей становится трудно дышать.

— Как меня это достало, Дэйв! Что за ерунда!

— Не волнуйся, Бетци, все ведь нормально, да? — Он ничего не объясняет, просто говорит чуть помягче, как будто понимает, что должен ее успокоить, потому что ворчит она из-за него. — Мы повернем там, где стоит знак, и поедем по дороге к дортуару, или что уж там у них есть, а потом мы разбудим Преданных Сестер и заставим их привести к нам Энни.

— Думаешь, у них там дортуар?

— Ну, монастырь. Не важно. Судя по всему, там у них много небольших строений. Капелла, еще одно здание, где раньше ели монахи. В лесу стоят домишки. Монастырь совсем маленький. Может быть, мы просто подойдем к окну кельи, где держат Энни, и увезем ее.

Ему так не терпится сделать это, что она отвечает:

— Может, и так. А может, и нет…

— Приехали! — Дэйв с силой жмет на тормоза, и машина со скрежетом останавливается. Фары выхватывают из темноты вывеску. — Боже мой.

— Это еще неизвестно, — отвечает Бетц. Вырезанные на камне готические буквы, сообщавшие когда-то, что здесь находится монастырь Святого Бенедикта, закрашены из баллончика. Теперь здесь висит эмблема Преданных Сестер, и Бетц (благодаря Бо) замечает, что это просто несколько более сложный вариант логотипа с этикетки на ее обуви. — Но это то самое место.

— Энни! — кричит, как безумный, Дэйв. — Выходи, Энни, мы здесь.

Они приехали, вот только куда теперь двигаться? Из-за деревьев не видно зданий, и тем более не разглядеть, где держат Энни, а кругом непроглядная тьма.

Дэйв снова заводит «сатурн», и они едут по территории, принадлежащей Преданным Сестрам. Сейчас здесь все совсем не так, как во времена, когда это место было бенедиктинским монастырем. Может, когда-то в лесу вокруг капеллы и скрывались домишки с кельями, но сейчас их снесли, как и приют для странников и трапезную, которую рассчитывал обнаружить Дэйв. Нигде не видно ни одного монаха, никаких признаков их присутствия, будто и не было их здесь никогда. Единственное, что напоминает об их пребывании, — это полустертый крест, все еще заметный над дверью, прямо под эмблемой Преданных Сестер. В основании глухой стены здания из белого кирпича они видят единственную кованую дверь, похожую на трещину в монолитном камне.

Глава 14

— Это я, — шепчет Келли. Снова настала ночь, и Келли просто материализовалась в палате Энни, хотя и в коридоре, и над кроватью установлены камеры наблюдения. Как такой крупной девушке удается бесшумно передвигаться? В комнате становится темно, — дверь за Келли закрылась, все так же тихо.

— Нас застукают!

— Не-а, только не таких классных, как мы.

— Домнита следит за мной по третьей камере.

— Уже нет.

— Как это?

— Сама увидишь. Пошли, давай двигайся.

Энни сидит на кровати в позе лотоса, и ей трудно сдвинуться с места. Конечно, думает она, можно расплести ноги и встать, но зачем?

— Как ты сюда попала?

— А как я, по-твоему, попала сюда в прошлый раз? И сейчас точно так же. Ну что, ты идешь?

— Куда?

— Подальше отсюда.

— Мы не сможем выйти. На нас же ошейники. — В первый день своего пребывания здесь Энни попробовала сбежать, но от удара током у нее чуть уши не поджарились.

В темноте толстушка нащупывает руку Энни и что-то в нее кладет.

— Надень это на шею.

Она застегивает этот предмет.

— И оно действительно работает?

— Я об этом позаботилась.

Сегодня от Келли пахнет слабительным, да и на самом ли деле это Келли? От новых препаратов, которые ей ввели через капельницу, Энни трудно сохранять равновесие. Еле-еле удается ей удержать на месте свою кровать, которая начала уже раскачиваться.

— Ну и как же?

— Нейтрализует.

— А все камеры ты, типа, тоже нейтрализовала?

Келли вздыхает.

— Я, кажется, только что сказала, что позаботилась об этом?

— То есть как?

— Как обычно. Ну, знаешь, как в кино. Преданная Домнита сейчас сидит там и следит за всем этим коридором, а на самом деле смотрит закольцованную пленку.

— Ты умеешь делать такие вещи?

— Я много чего умею, — говорит Келли.

— Например, настроить по-своему все местные камеры наблюдения?

— Запросто.

— А как ты…

— Я смотрю много фильмов, — отвечает Келли.

— Но ведь для этого нужно та-а-ак разбираться в технике.

Келли хихикает.

— Лучшие спецы по технике обычно выглядят совсем как я.

— Ты хочешь сказать, хм…

— Да. Они толстые. Когда у тебя такие габариты, ты много сидишь на одном месте, и есть время на размышления. Типа, заняться больше нечем, и начинаешь много думать. Почему, по-твоему, свиньи такие умные?

— Ты же не свинья.

— Ты меня не видела.

Энни смущается:

— Ну, в тот раз.

— А, тогда-то. Это была не я.

— Что ты хочешь сказать?

Раздается смех, он кажется просто очаровательным.

— Это было только то, что ты увидела. Давай, крошка, у нас мало времени. Ты идешь, или как?

Энни хочет уйти отсюда и одновременно боится. Если в больнице или еще где-нибудь обращаются с человеком, как с инвалидом, он и становится настоящим инвалидом. Стоит продержать девочку в постели достаточно долгое время, и можно оставить ее на постельном режиме на всю жизнь. Энни целых два года добивалась того, чтобы получить власть над своим телом, но здесь ее запросто сломали. И теперь Преданные Сестры поселились у нее в голове и всем распоряжаются, и пусть они еще не полностью управляют ее телом, но в мысли уже вторглись. Взять, например, случай с Келли. Настоящая ли Келли сидит сейчас у нее в палате, или Преданные Сестры пошли на такую хитрость, чтобы, поймав ее на доверчивости, никогда уже не выпустить из своих лап? Не подослали ли к ней новенькую Сестру с голосом, как у Келли, чтобы подтолкнуть ее к глупости и получить право вставить ей в живот питательную трубку?

— Ну так что?

— Что?

— Ты со мной?

Она не может решить. Если здесь, в темной палате, действительно сидит Келли, которая уже начинает на нее злиться, то хватит ли у нее, Энни, сил добраться до выхода, который нашла Келли? В тоненьком больничном халате она кажется себе почти голой, а чувствует она себя слабенькой и слегка опьяневшей от новых внутривенных препаратов. Несмотря на бег на месте, ноги у нее ослабли и дрожат, и стоит она так нетвердо, что, наверно, попробуй она уйти отсюда, ноги начнут разъезжаться, как у тех, кто первый раз встал на коньки. А если какая-нибудь Преданная схватит ее и придется звать на помощь, не будет ли ее голос тоненьким и дрожащим, как у какой-нибудь жалкой старушки? Вот задница-то, ее голос стал похож на голос бабушки с материнской стороны в тот день, когда ту все перестало интересовать и она умерла.

— Не знаю, что и делать.

— Послушай, — Келли со вздохом садится на край кровати. Край, на котором сидит Энни, поднимается точно так же, как в прошлый раз, так что, скорей всего, это и правда Келли. — Давай-ка я тебе кое-что расскажу. Во-первых, ты попала сюда не по своей воле, верно? — На самом деле это не вопрос, а утверждение.

— Разумеется нет. А ты?

Келли считает, что ответ очевиден.

— Никто не приходит сюда сам. И тебе здесь совершенно не нравится.

— Конечно. Меня сюда отправили родители.

— Меня тоже.

— Ты имеешь в виду, что сама не хотела… — Энни глотает воздух, думая, как бы это сказать повежливее. Когда видишь существо такого размера, как Келли, то начинаешь строить определенные предположения. — Так ты не хотела…

— Ну, что ты собиралась сказать? Похудеть? Почему это все считают, что единственное на свете, о чем мечтает девочка моих габаритов, — это стройная фигура? Вот тебе, например, все говорят, что ты бедная-несчастная больная девочка, а что слышу я? Мне говорят, что на меня противно смотреть. Ну так что же, я послушала их и решила похудеть? И да, и нет, понимаешь?

— Не совсем.

— Ну ладно, я объясню. — Красивый голос Келли звучит уже совершенно безрадостно. — Конечно, я хотела быть стройной и красивой, такой, какой, как нам все говорят, должна быть нормальная девочка. Черт возьми, все мечтают быть стройными и красивыми, но если докопаться до правды, до самой настоящей правды, то что окажется? Чего же я на самом деле хотела? Только одного: чтобы они, на фиг, оставили меня в покое.

— И я тоже.

— Этого хотят все, но ведь кругом реклама и прочая дрянь, так что от нас ни за что не отстанут! Послушай. Мама записала меня в «Уэйт Уотчерз», когда мне еще не исполнилось шести лет.

Энни задумчиво говорит:

— Моя мама — последовательница Преподобного Эрла.

— Это другое… Что там такое? — От грохота, доносящегося из коридора, Келли так сильно вздрагивает, что раскачивается кровать.

— Ах, это? Ничего особенного.

Чаще всего, слыша по ночам этот металлический лязг, Энни пытается зарыться в матрас, исчезнуть, стать совсем плоской и так пролежать до тех пор, пока тележка не проедет мимо ее двери и не покатится дальше. Келли этот звук слышит впервые, она испугалась его и дрожит. «Да, это катят тележку, — думает Энни, — но что на ней сейчас везут и куда?»

— Не пугайся, это просто тележка.

— Тележка?

— Да, тележка. Ну, ты понимаешь.

— Само собой, — вежливо соглашается Келли. Эта девочка живет на другом этаже. Ясно, что о тележке она не имеет ни малейшего представления.

— Ну так ты ходила в «Уэйт Уотчерз», и пользы от этого не было?

— Может, и была, да только совсем незаметная, — говорит Келли мрачным тоном. — Дело в том, что в молоко, которым нас поят, добавляют всякие дрянные гормоны, в детское питание витамины и тому подобное, а ты еще слишком мала и не понимаешь, что происходит. Ты до последней крошки съедаешь обеды, как послушная девочка, и становишься чуточку крупнее, чем полагается в твоем возрасте еще до того, как усвоишь правила игры. А еще твоя мама следит, чтобы ты все доедала до конца, чуть ли не тарелку облизывала, чтобы все видели, какая она хорошая мать. Кроме того, все мамы стремятся к тому, чтобы рост и вес у тебя был, как у самых крупных детишек твоего возраста, и пока мы маленькие, нами очень гордятся. «Поздравляем, ты у нас лучше всех». А потом вдруг оказывается, не тут-то было! Ты приходишь на осмотр к врачу, и по таблице выходит, что ты слишком толстая. Нашли, конечно, чему удивляться. Мама выходит из себя, типа, она хотела, чтобы ты росла красивой и большой, но не настолько же толстой, и тут-то ты и понимаешь…

— Если не хочешь об этом рассказывать, то не надо.

— Нужно, чтобы ты поняла, как я стала такой, как сейчас. Согласна? Так вот, наступает момент, когда ты понимаешь, что перешла границы приличий. Поначалу мама называла меня пухлым ребенком. Потом говорила, что я полненькая. И вдруг я замечаю, что она стала покупать мне одежду в вертикальную полоску. Типа, мы надеемся обмануть тех, кто меня увидит, потому что им покажется, что я стройнее, чем есть, но ничего не выходит, потому что я не прекращаю толстеть. Я ем, как птичка, не знаю, откуда все берется, но я все расползаюсь и расползаюсь. Через некоторое время моя мама прячет меня в клубах за колоннами, потому что я еще прибавила в весе. Она считает, что меня можно показать людям, только не всю целиком, но я все равно продолжаю полнеть, и папа не хочет, чтобы приятели, с которыми он играет в гольф, увидели, какая я толстая. А я толстею еще больше, и в конце концов они начинают запирать меня дома каждый раз, когда куда-нибудь отправляются, чтобы меня вообще никто не видел. А вскоре даже им стало противно на меня смотреть, моим собственным маме и папе, и они засунули меня сюда, с глаз долой…

Энни договаривает за нее:

— Из сердца вон.

— Вот такой творится отстой!

— Понимаю.

— Вряд ли ты можешь это понять. А теперь меня пробуют подкупать подарками.

— Вот-вот, — говорит Энни, желая доказать Келли, что хорошо понимает, о чем речь, и знает об этом не понаслышке. — Мои только и приговаривали, что подарят мне кольцо с рубином, если я наберу пять фунтов.

— Когда от тебя требуют сбросить пятьдесят фунтов, все немного по-другому, но я же, черт возьми, старалась это сделать. Слушай, а у тебя нет чего-нибудь поесть?

— У меня с обеда остался батончик из инжира. Они думают, что я его съела. Вот, возьми.

— Так вот, — Келли, шумно чавкая, поглощает угощение. Она глотает и спрашивает: — Больше нет?

— Это все, что было.

— Ну и ладно. Так вот, они обещали мне шубу, если я сброшу вес, они обещали, что отправят меня путешествовать по Европе, даже обещали подарить машину, если я просто буду есть меньше, представляешь? Для меня это то же самое, что зажать нос и перестать дышать, понимаешь? Но я пыталась. Я старалась, я даже сбросила пару фунтов, но при моем весе это, конечно, капля в море, но все-таки… Разве нельзя было хотя бы похвалить? Я же это сделала. Мне это удалось, пусть мама и говорила все время что-нибудь вроде «Ничего страшного, милая, сегодня твой день рождения, и один маленький кусочек совсем не повредит». Наверно, где-то в глубине души моей мамы скрывалась злая мачеха, типа, «Я ль на свете всех милее», и на самом деле она хотела, чтобы я осталась такой, как есть.

Злая мачеха. От одной мысли об этом Энни начинает тошнить.

— Может, все матери на самом деле такие.

— Но я ведь действительно немного похудела. Мне это удалось, я чуть не померла, но сбросила десять фунтов, и мы собрались это отпраздновать; решили купить мне новый костюм, а потом меня должны были свозить на вечеринку в клубе. Я так балдела от радости, просто не передать. Ну вот, я выбрала себе такой хорошенький черный костюмчик, хм, который немножко стройнит, в магазине одежды для полных, чтобы в клубе, на ужине для привилегированных членов, я выглядела как полагается. Мы же придаем значение таким глупостям. — Кровать дрожит, а Келли спрашивает испуганным голосом: — Что это? Опять тележка?

Тележка и правда гремит страшновато.

— Это просто каталка с капельницами.

— А, капельницы. На моем этаже их нет. На тележках привозят слабительное и резиновые клизмы.

— Фу-у-у!

— Так вот, в тот день в клубе намечалась большая вечеринка, и я надела свой новый костюм и черные лаковые туфли, чтобы все видели, какие у меня маленькие ножки, и симпатичный черный плащ. Я даже сделала макияж, почти час на это потратила! Когда я наконец собралась, мама с папой уже ждали меня в машине, и вот мы с мамой всю дорогу до клуба болтали и смеялись, но она почти на меня не смотрела, пока папа не остановил машину и мы не вышли. И вот я кружусь на месте, потому что мне так радостно, распахиваю плащ, так что мои юбки чуть-чуть взлетают, и говорю: «Мамочка, посмотри!», а она мне в ответ…

На этом месте Келли, сидя здесь, в палате, громко стонет. Энни тихо бормочет:

— Ну и ну-у-у…

На какое-то время Келли умолкает, стараясь взять себя в руки. Наконец она продолжает свой рассказ.

— А она говорит, — после этого я с ними уже никуда не ходила. Я читаю на лице у мамы огорчение, когда она подкрашивает мне щеки тенями для глаз, чтобы, понимаешь ли, я казалась не такой толстой, и я слышу, как у нее вырывается вздох, и она говорит, моя мама, моя собственная мать, говорит мне: «Пообещай только, дорогая, что не будешь снимать плащ».

— Ужасно.

— Нет, все это совершенно обыкновенное дело.

— Ты права. Так оно и есть. — Энни вспоминает, как ее первый раз привели на консультацию к специалисту. Мама и папа, наверно, думали, что от каких-то разговоров она захочет больше есть. Она вспоминает, как мама пыталась кормить ее всякой гадостью, сколько было слез и упрашиваний, и с тяжелым вздохом вырывается у нее из груди вопрос:

— Но почему они с нами так обращаются?

— Потому что они считают, что мы их позорим!

Энни потрясенно отвечает:

— Моя мама сказала бы то же самое. Если бы вместо нее это не сделал папа. Он сказал, что им за меня стыдно.

Келли наклоняется, и ножки кровати встают на место. Энни ощущает ее свежее дыхание.

— Так ты все поняла, да?

— Что они нас ненавидят? Конечно.

Келли злится.

— Нет, дурочка. Что они не имеют права! Они относятся к нам, как к аксессуарам, а мы оказались не того размера и не той формы, черт побери.

— Так мы для них аксессуары. — Энни так долго думала только о собственном горе, что и не догадывалась об этом. А теперь ей все стало понятно. Существует какой-то единый для всех стандарт красоты, но ни один живой человек ему не соответствует. Даже бедняжка мама, как бы она ни тренировалась по программе Преподобного Эрла, сколько бы она ни принимала специальный сбор трав, от которого должна, как она считает, похудеть. Чего бы она ни покупала, как бы ни трудилась и ни мучилась, делая прически и макияж, мама тоже обречена, потому что не вписывается в установленные стандарты, и, что для нее еще страшнее, дочка у нее худая и тоже никогда не уложится в принятые рамки. Энни вздыхает, сделав для себя такое открытие. — Так вот в чем дело.

— Типа, важнее всего иметь правильную машину, дом, такой, как полагается, выглядеть так, как надо, ну, понимаешь, чтобы получилась безупречная картинка: счастливая пара, красивые детишки…

— А мы выглядим не так, и портим им всю картину.

— Вот именно. Теперь поняла?

— Да.

— Так ты со мной или нет? — Медленно, чтобы край кровати, на котором сидит Энни, не загремел об пол, Келли встает.

— Что мы будем делать?

— Мы убежим.

Энни совершенно уверена, что при своих габаритах бежать Келли никуда не сможет.

— Не знаю, не знаю.

— Конечно, если тебе здесь нравится…

— Я все это ненавижу. — Она встает с кровати. За ней с грохотом катится стойка с капельницей.

— Отцепи эту штуку, а то, если будешь перед собой катить капельницу, далеко не уйдешь.

Энни решает, как поступить с иглой, воткнутой в вену с тыльной стороны ладони. Что вообще ей вводят Преданные Сестры с помощью этих капельниц, а? Что будет, если выдернуть иглу: станет ли ей лучше, или она умрет?

— Понятное дело.

— Ну так ты идешь?

Энни молча отрывает пластырь и выдергивает трубку от капельницы из насадки, прикрепленной пластырем к ее руке. Делать это и страшно, и приятно. Жидкость больше не поступает ей в вену. Она не умерла. Она переходит к катетеру, который ей ввели в самую большую вену. (Дарва говорила: «Не трогай это, иначе тебе просто поставят новый».) Игла не гнется, ее не так просто выдернуть. Лихорадочно дыша, она отрывает пластырь и вскрикивает от боли, вытаскивая иглу.

— Все нормально?

— Не совсем. Ну что, пойдем.

Келли открывает дверь, свет из коридора освещает палату только после того, как она выходит из дверного проема, настолько она толстая. Для маскировки Келли сделала себе чехол из плотной черной ткани, наверное, из занавески; посередине вырезано отверстие для головы, так что наряд напоминает пончо. Она оборачивается, и Энни тут же приходит в голову: «Какое милое лицо».

Энни направляется к двери и отшатывается назад.

— На мне же ошейник.

— Я же этот вопрос уже решила. Ты ведь помнишь, да?

Энни кивает. Она уже собирается пройти через электронный шлагбаум, но в этот момент рука Келли, похожая на розовую морскую звезду, отрывается от черной шторы, увлекая за собой темное облако из ткани. Она толкает Энни обратно внутрь.

— Что случилось?

— Я принесла тебе черную простынку. Надень ее.

Похожие на две тени совершенно разного размера, девочки, затаив дыхание, идут по коридору. Келли шагает впереди, ловко уклоняясь от камер, хотя, как она уверяла Энни, Домнита, дежурная по коридору, смотрит сейчас закольцованную запись. Наврала ли она, что перенастроила камеры наблюдения? Или сказала правду? Не важно. Ей удалось, по крайней мере, нейтрализовать ошейники, с помощью которых действует электронный шлагбаум. Кроме того, Домнита сейчас не следит за мониторами. Уже за полночь, и угловатая и воинственная Преданная, отвечающая за этаж анорексиков, уснула на своем посту, упав лицом на возвышавшуюся на столе горку пончиков в сахарной пудре. На этом этаже за продукты питания можно совершенно не беспокоиться, но Преданные не рассчитывали на то, что Келли окажется настолько подвижной и сообразительной, что доберется сюда. Энни приходится прислониться к своей толстой спасительнице и пихнуть ее посильнее, чтобы та прошла мимо, не хапнув по пути несколько пончиков.

— Не делай этого, нас же поймают!

— Она ни за что и не заметит, что одной штучки не хватает.

— Я тебе потом таких достану, — глупо обещает она.

— Ну ладно.

Как привидения, скользят девочки по коридору на цыпочках, а в палатах по обеим сторонам шевелятся и хнычут во сне девочки-анорексики, и гремят стойки с капельницами. Может, стоит их всех разбудить, думает Энни, и спасти, или они все так же ослаблены, как и она, запуганы и не смогут бежать?

В конце коридора Келли нажимает на какую-то кнопку, открывает потайную дверь и толкает Энни вперед, достаточно сильно, наверное, все еще сердится на нее из-за пончиков.

— Нам сюда.

Энни оглядывается, но Келли щелкает выключателем, и свет в маленькой кабинке гаснет. Они едут вниз на лифте.

Весело и страшно спускаться на лифте в темноте на большой скорости. Еще страшнее становится от мысли, что через несколько минут они могут выйти на свободу. Они приедут на самый нижний этаж, пройдут по подвальному коридору, который на днях отыскала Келли, доберутся до выхода, который она там обнаружила, — кстати, Энни так и не знает, дверь это или окно, — а если выход заперт? Ну что же, Келли такая умная, что обязательно придумает, что делать. Они откроют дверь или вылезут из окна, вдохнут свежий ночной воздух, а потом… Как это прекрасно и радостно. Они же просто-напросто сбегут отсюда.

Грузовой лифт останавливается, и гидравлическая система негромко хлопает. На миг их охватывает ужас, потому что двери открываются не сразу. Келли делает глубокий вдох и говорит:

— Ну, вот мы и приехали.

— Красота, мы приехали! — Энни поправляет черное пончо. — Так где же он?

— Кто — он?

— Ну выход, который ты нашла.

— А, выход-то. Он вот там, прямо.

Келли указывает куда-то в дальний конец длинного коридора с голыми стенами. Потолки здесь низкие, через равные промежутки повешены лампы накаливания. Невероятно, при всех своих сложных технологиях Преданные до сих пор пользуются старомодными стоваттными лампочками.

— Что-то не похоже на выход, скорее на подвал.

— А что, ты собиралась протанцевать прямо через главный вестибюль, чтобы заверещала вся сигнализация? Смотри на вещи трезво.

Шли они быстро, и Келли запыхалась. Она прислоняется к стене.

— Подожди минутку, ладно?

Но у них же нет времени! Энни до смерти страшно, и ей безумно хочется отсюда выбраться.

— Быстрее, надо успеть, пока не сработала сигнализация.

Келли пыхтит в ответ:

— О сигнализации я уже позаботилась.

— Они все равно могут нас поймать, Келл, пойдем, пойдем.

Келли тяжело дышит. Раз-два-три-четыре. Тучная девочка выбилась из сил, и теперь им не уйти, но они должны справиться.

— Еще секундочку, — говорит она.

— Быстрее, может быть, сюда уже идут! — Энни же погибнет в этой тюрьме.

— Ну вот, — произносит наконец Келли, и в голосе ее слышится надежда. Она достает странный инструмент, каких Энни никогда не видела, и направляется в конец коридора. — Раз-два-три, вот мы и выберемся!

Глава 15

Уже почти полночь. Близнецы третью ночь проводят возле штаба Преданных Сестер в Сноумассе. Из маленького лагеря на пригорке виден бывший монастырь. Дэйв Берман сидит, угрюмо устремив взгляд на виднеющийся вдалеке вход, а Бетц смотрит на Дэйва; Дэнни, в спальном мешке похожий на сигару, спит.

Бетц не представляет, сколько еще они смогут продержаться. Они съели все, что получил за свою победу Дэнни, и наличные тоже на исходе. В этом курортном городке, расположенном высоко в Скалистых горах, слишком много безработных фанатиков горнолыжного спорта, которые выстраиваются в очередь за любыми подработками, так что у ребят нет шансов. Состязаний на поедание в Сноумассе Дэнни найти не удалось, и он все время голоден. Необходимой для поисков информации у них просто нет. Все трое по очереди ходили по разным учреждениям города и задавали умные вопросы, но так ничего и не узнали. От надежд, которые вели их всю дорогу, через Айову и Небраску, а потом в Денвер, и на самую высокую точку Скалистых гор, мало что осталось.

Они как будто совсем близки к цели, но в то же время и нет. Они следят за зданием, принадлежащим Преданным Сестрам, уже два дня, и ничего не изменилось. Никто не входит и не выходит. На гладком, бессмысленном фасаде этого сооружения с глухими стенами нет ничего. Монолит блестит в лунном свете гигантским продолговатым куском сахара. У них нет никакой возможности выяснить, в какой части здания Преданные Сестры держат Энни или что они с ней там делают. Им никак не найти вход, не понятно, как они вытащат ее оттуда. Они не знают даже, выходят ли вообще из здания так называемые монахини, а если выходят, то где именно находится выход. Похоже, это обитые сталью двери напротив въезда на территорию, но они, судя по ржавчине, давно не открывались. Ничего обнадеживающего ребята не заметили, да и вообще ничего не происходит: ничего не привозят и не увозят, не приезжает ни одного грузовика из прачечной, ни одной машины с пустыми мусорными баками, в которых можно спрятаться, и Преданные Сестры не показываются снаружи и не открывают двойные стальные двери. Если это штаб, то где же люди? Что, если это здание построено только для того, чтобы сбить с толку таких, как они?

А вдруг этот огромный кусок сахара, за которым они ведут наблюдение, просто сплошной блок, обманка, и снизу доверху там нет ничего, кроме кирпичных стен? Нигде не горит свет. Других дверей нет, ни одного окна они тоже не увидели. Бетц представляется, что даже если они въедут в стену на «Сатурне», ничто не шелохнется, а по огромным железным дверям можно врезать стенобитным орудием, и на них не останется даже вмятинки. И, наверно, просиди они у входа хоть год, никто так и не выйдет из здания и не войдет внутрь. Сооружение кажется настолько непроницаемым, что возникают сомнения, заходят ли люди вообще. И выходят ли оттуда. Может быть, существует тоннель, по которому Преданные ходят под землей туда-сюда, а выход из него расположен на другом склоне этой горы?

Им этого не узнать. Ребята столько раз обошли штаб, что могли бы проделать этот путь и в полной темноте. Вообще-то, они так и сделали: Дэйв шел впереди, Дэнни и Бетц двигались за ним след в след, простукивали кирпичную стену и прислушивались, рассчитывая обнаружить по стуку потайной вход. Они столько стучали, что ободрали кожу на костяшках пальцев; от напряжения у них болят зубы.

Сегодня вечером, сразу после заката, Дэнни залез в спальный мешок с головой и уснул.

Дэйв погрузился в мрачное молчание, и Бетц не удается сказать или сделать что-нибудь, что было бы ему приятно или заставило бы снова засветиться его унылые глаза.

Она, можно считать, осталась одна.

Это плохо, и не только потому, что поиски не дали результатов. Пока не появится живая Энни, которая разрушит иллюзии Дэйва или просто скажет ему, что он свободен, Бетц и не рассчитывает добиться от него взаимности. Само собой, есть вероятность, что ее сестра и этот обалденный парень бросятся друг другу в объятия, и Бетц придется забыть о своих надеждах навсегда, но все в руках судьбы. Хочет ли она на самом деле спасти Энни или нет? Она все никак не находит ответа на мучающий ее вопрос, и это выбивает из колеи. Она проделала такой путь на запад, чтобы выручить Энни, то есть освободить ее, чтобы она навсегда отказалась от Дэйва, но что делать, если Энни настолько глубоко спрятана в этом здании, что они не смогут ее вытащить? Удастся ли Бетц завоевать симпатичного Дэйва Бермана в отсутствие неявившейся стороны? Она смущается, потому что он все время рядом, и ее тело то и дело посылает ей зашифрованные сигналы. Их смысл понятен не до конца.

Ночь в горах ясная и прохладная, шепот тополиных листьев действует ей на нервы, а шея Дэйва с красивыми мускулами так четко видна даже в лунном свете, что она только и мечтает прикоснуться к ней, к тому месту у самой линии волос. Она постарается его не тревожить, будет вести себя тихо-тихо, ведь ей просто хочется сидеть поближе к этому потрясающему парню. Но что будет, если он заметит? На склоне холма холодно. Воздух такой разряженный, что ей никак не согреться. Она должна воспользоваться такой возможностью. Ей хочется пристроиться рядом с ним, она не станет мешать ему, ничего не попросит, пусть они только посидят рядом в темноте, оставаясь друг для друга просто Бетц и Дэйвом.

Хрустнула ветка. Когда стараешься не шуметь, всегда находится какая-нибудь ветка.

Когда они впервые увидели эти запертые стальные двери, глаза Дэйва из серо-голубых стали свинцовыми. Его взгляд погас. А теперь и его голос звучит тяжело и мрачно.

— Чего тебе?

— Хочешь пить? — Бетц смущенно протягивает ему бутылку. Это последняя из тех, что у нее были, и она, скажем так, решила ее обменять. Уступить вкусный напиток в обмен на несколько слов. А если повезет, то и на его улыбку. — Он холодный.

— Давай. Спасибо, — он отпивает глоток и отдает ей бутылку. — А ты?

— Спасибо. — Она пьет, словно прикасается к его губам. Она решает, что сейчас, в сумраке, среди шепчущих тополей, под журчание далекого ручейка, самый подходящий момент осторожно задать вопрос, который ночью в горах покажется совершенно естественным, как звуки природы. — Ты ее так любишь?

— Кого?

В его ответе не чувствуется ни капли преданности, и она вскидывает голову.

— Энни. Ты же ради нее в такую даль приехал.

Дэйв вместо ответа задает ей неожиданный вопрос:

— А ты?

— Что я?

— Ты любишь Энни?

— Она наша сестра.

— Она моя девушка. — Да-да, но Дэйв неожиданно делает паузу и добавляет: — Как мне кажется.

— И ты мне, конечно, не объяснишь, что это означает, да? — Ей хотелось бы сесть по-другому, чтобы как следует видеть его лицо, но она боится нарушить то, что происходит сейчас между ними.

— Я скажу тебе, когда сам пойму, — отвечает Дэйв.

— Но когда мы отправились в путь, ты просто с ума сходил, так хотел ее разыскать.

— Ну да. Я же знаю, каково оказаться в таком месте.

— Ты так и не сказал откуда.

— Мою двоюродную сестру тоже отправили в такое заведение.

— Извини. — После этих слов наступает такая гнетущая тишина, что Бетц спрашивает: — А теперь с ней все в порядке?

Он откашливается.

— Она умерла.

— Какой ужас!

— Поэтому я не позволю, чтобы это случилось еще с кем-нибудь из моих знакомых.

Теперь Бетц становится радостно и весело, она приятно взволнована.

— Конечно. Конечно, не позволишь. — «Только этого я и хотела. Теперь можно ехать домой». Подумав так, она сразу же раскаивается. — Мы спасем ее, — торопливо добавляет она. Мне просто пришла в голову глупость, Энни, прости меня. — Мы должны.

— И мы сделаем это.

— Да, сделаем, как бы страшно и трудно это ни оказалось.

— Разумеется.

— А когда мы ее найдем… — в мыслях она уже перенеслась в будущее.

Он немедленно отвечает:

— Мы с ними расправимся.

Ей хватает ума не спрашивать, каким образом.

— Хочешь еще пить?

— Спасибо, давай. — Они долго молчат, передавая друг другу бутылку. Бетц думает, что сейчас она и Дэйв Берман, который так ей нравится, близки, но мысль обрывается, не завершившись. К чему они близки? В очередной раз взяв у нее напиток, он случайно проводит пальцами по ее руке. И так же нечаянно, как ей кажется, его пальцы переплетаются с ее пальцами. Пустую бутылку она перекладывает в свободную руку и ставит на землю. Никто из них не принимал решений, но они держат друг друга за руки.

Дэйв произносит:

— Ведь ничего не случится, правда.

— О чем это ты?

Он указывает на блестящий «кусок сахара».

— Там, внизу.

— Думаю, нет. Их оттуда не вытащить, разве только позвать на помощь части особого назначения, полицейских или гвардию, а двери взорвать фанатами и отправить внутрь ударную группу со специальным оружием.

— А вызвать мы их не можем, потому что Преданные имеют лицензию, и все совершенно законно.

— И потому что наши родители подписали контракт. Они сами отправили ее туда.

— А она сейчас там?

— Этого мы не знаем.

— Она там, — говорит Дэйв, — она именно там.

— Думаю, ты прав.

Высоко в горах все странным образом усиливается. Настроение поднимается, чувства сверхъестественно обостряются. Еще не успела зашевелиться у них за спиной земля, а по спине уже побежали мурашки, как будто их тела, настроенные на нужный канал, уже получили сообщение. Они вскочили на ноги еще до того, как в зарослях позади них началось какое-то движение.

Открылся люк потайного хода, и оттуда появился худой лысый человек.

Дэйв пробормотал:

— Господи!

— Именно. — Этот человек так стар, что им даже приблизительно не оценить его возраст, но очень подвижен; одет он, по их представлениям, как ниндзя: в черный свитер и черные джинсы. — По крайней мере, насчет Господа Бога ты не ошибся.

Бетц решает заговорить.

— Кто вы?

— И что вы имеете в виду?

— Меня зовут брат Теофан. Нет-нет, я не тот самый Теофан, меня просто назвали в его честь[36].

— Я не знаю, кто это.

— Он был монахом.

— А вы?

— Я другой брат Теофан, из аббатства святого Бенедикта в Сноумассе. Один из последних.

— Я думал, что это все принадлежит Преданным, — Дэйв резко дергает головой, указывая на здание. — Мне казалось, что они…

— Скупили наш монастырь? Нет, мы им отказали. Выжили нас отсюда? Нет. Видит Бог, они пытались. — Теофан пожимает плечами. Даже в темноте этот жест выглядит многозначительно. — А в «Эрл Энтерпрайзиз» не привыкли получать отказ в ответ на свое предложение.

— «Эрл Энтерпрайзиз»?

— Преподобный Эрл руководит заведениями Преданных Сестер, разве вы не знали? Как я понимаю, и всем прочим тоже управляет он.

— Ужасно, — восклицает Бетц.

— Он хотел, чтобы финансовый центр находился в надежном месте.

— Финансовый центр?

— Поэтому он и решил купить наш монастырь. А мы не хотели его продавать.

Дэйв кивает в сторону здания.

— Но они же теперь здесь.

— Когда мы отказались продать монастырь, они просто начали обосновываться на том же самом месте, но мы все равно не ушли. И тогда они построили вот это уродство без окон, которое вы здесь видите. Оно окружило нас. Они думали, что мы испугаемся, но в этой долине — вся наша жизнь. — Теофан машет рукой в сторону «сахарного куба». — Наше аббатство оказалось в самой середине, скрытое окружающими постройками. Мы теперь глубоко внутри.

— Но они же вас практически погребли заживо!

— Мы предаемся созерцанию, — поясняет Теофан. — Для нас не имеет значения, где мы находимся.

— А этим тоннелем вы пользуетесь, чтобы…

— Мы, как и прежде, принимаем послушников. И нам нужно приносить продовольствие.

Дэйв осторожно произносит:

— А сейчас вы вышли сюда, к нам…

— Я пришел спросить, можем ли мы вам помочь.

— Если вы можете оттуда выйти, то почему не убегаете?

— Мы предаемся созерцанию, — тихо повторяет Теофан. — Не имеет значения, где мы находимся.

Но Дэйв ведет разговор в нужном ему русле, хотя остальные этого не улавливают.

— Так у вас есть этот тоннель, который ведет в самую середину…

Старый монах кивает.

— Да, прямо в их штаб. Мы оказались так глубоко спрятаны, что они о нас забыли.

Дэйв резким голосом спрашивает:

— Это единственный вход?

— Подожди! Куда ты?

Дэйв открывает люк потайного хода и начинает спускаться.

— Туда!

— Я сказал, подожди! — Эти слова звучат как приказ. Дэйв останавливается и резко оборачивается.

— Пожалуйста. Я должен туда войти.

— Зачем тебе туда?

— Там моя девушка.

— Там наша сестра.

Пока они беседовали, Дэнни проснулся и тихонько подошел к остальным. Он указывает рукой:

— Она там.

Дэйв кивает и снова открывает люк.

— Остановитесь, — командует старый монах. — Вам не стоит туда идти.

— Мы не боимся Преданных Сестер.

— Не в этом дело, — отвечает он. — Я имею в виду, что это не имеет смысла.

— Почему это? Объясните!

— Потому что никаких девочек там не держат.

— Но это же главный штаб!

— Вот именно. Здесь находится только финансовый центр. Главный центр всей компании «Эрл Энтерпрайзиз».

Бетц рассеянно щупает эмблему на своем ремне. В голове у нее как будто перемоталась к началу пленка, и заиграла запись гневной тирады Бо. Она тихо произносит:

— Так значит, это правда, насчет Преподобного?

Монах фыркает.

— Ну, называйте его так, если хотите.

Дэйв изо всех сил старается во всем этом разобраться. Он спрашивает:

— Откуда вы знаете? Вы уверены, что Энни не…

— Здесь нет никого, кроме Преданных, и все они — бухгалтеры. Ну да, есть еще несколько технических специалистов. Чтобы следить за компьютерами, их там несколько этажей.

— У них есть компьютеры?

— Это очень большое предприятие, понимаете?

Бетц считает нужным все-таки переспросить:

— Вы точно знаете, что пациентов там нет?

— Ни одного.

— А как же Энни!

— Я вам гарантирую, что вы ее там не найдете.

— Так значит, здесь занимаются только бизнесом?

Даже в свете луны Теофан видит, что написано на лице Дэйва. Монах ласково кладет руку ему на плечо и говорит:

— Поверьте, там занимаются только решением деловых вопросов.

Дэйв издает какой-то звук, но это не слова. Наконец Теофан грустно продолжает:

— В этом здании творится много дурных дел, но ни одной девушки взаперти там не держат.

Глава 16

Подвал принадлежащего Преданным Сестрам здания оказался именно таким, каким он и представлялся беглецам. Это лабиринт. Один коридор соединяется с другим, и ни у тощей девочки, ни у толстушки нет ни крошки хлеба, чтобы отметить свой путь.

— Может, это он и есть, — говорит Келли, поворачивая еще за один угол. Она радуется, потому что заметила что-то, чего не видит Энни. — Вот там, дальше!

У Энни есть проблема, о которой она не может сказать: Келли настолько толстая, что Энни ничего не видно.

— Где?

— Должно быть, это и есть выход. — Тяжело сопя, Келли указывает куда-то вперед. После каждого слова она ловит ртом воздух. — Думаю, мы сейчас как раз под вестибюлем. Скорее, они идут!

— Я не слышу никаких шагов.

Чем больше торопится Келли, тем, кажется, медленнее она идет.

— Смотри, это наверняка он! — С огромными усилиями она делает еще несколько шагов. — Вот проклятье! Это еще одна дверь.

Энни не по себе, ее немножко пошатывает, а вот бедняжка Келли уже еле дышит от изнеможения. Как и многие люди таких габаритов, она настолько привыкла экономить силы, что сегодняшний марш-бросок к выходу (ведь наверняка он здесь есть) вымотал ее до предела. А почему они не идут, а бегут? Потому что Келли что-то слышала — то есть ей показалось, что слышала. Теперь уже непонятно. Келли, которая еще недавно была таким уверенным предводителем, вот-вот сдастся. Она добралась сюда, сделав все, что могла, и теперь ее надежды начали покрываться сеточкой мелких трещин.

— Мне нехорошо, — тяжело дыша, говорит она. — Кажется, что-то с сердцем.

— Только не это. — Энни толчком распахивает дверь.

— Это выход?

— Нет. — Еще несколько отрезков коридора. Она втаскивает Келли внутрь и захлопывает за собой дверь, как будто это люк шлюзового отсека космического корабля и нужно преградить путь инопланетным монстрам.

Келли оседает на пол.

— Оставь меня здесь и спасайся.

— Я не могу так поступить.

— Нет.

— Келли, мы же почти добрались!

Келли стонет:

— Не важно. Иди дальше, ты сможешь выбраться.

— Замолчи.

— …где бы ни оказался выход.

— Даже и не думай. Я тебя подожду.

Энни приходится несколько минут посидеть рядом с подругой, прижавшись спиной к двери и напряженно ожидая, пока Келли сможет подняться на ноги и доковылять до конца очередного коридора. Энни, как пастушья лошадь, слегка подталкивает ее, заставляя повернуть за угол, за которым начинается еще один коридор. Этот чертов подвал — не что иное, как череда невыполненных обещаний. В дальнем конце коридора, в который они только что вошли… ну да, а как же.

Закрытая дверь совершенно не позволяет угадать, что скрывается за ней, закрытая дверь ожидает, как недружелюбный родственник. Энни старается, чтобы в голосе ее звучала надежда, но в жизнерадостной ноте слышится фальшь.

— Эй, может, вот это оно и есть!

— Размечталась.

— Правда. Это последняя дверь.

— Да, верно. — Келли делает короткий рывок, оказывается около закрытой двери и хватается за ручку, чтобы не упасть. Она так тяжело выдохнула, что сердце чуть не выскочило у нее из груди. — Ну вот. Это конец.

— Возьми себя в руки. — Энни отталкивает Келли в сторону и нажимает на ручку. Дверь открывается, и, как подсветка внутри холодильника, на высоком потолке зажигается сорокаваттная лампочка и тускло освещает все вокруг. — Мы пришли.

Они заходят в подвальное помещение. На дальней стене, высоко-высоко, они видят единственное окошко, — обычно такие окна архитекторы проектируют, чтобы в подвалы больших или маленьких зданий проникало хотя бы немного света.

— Или не пришли, — отвечает Келли.

— Не волнуйся. Еще пару минут, и мы выйдем на волю.

Выйдут ли? Трудно сказать. Энни сейчас никак не узнать, находится ли это окно на уровне земли или же намного глубже, в самом низу световой шахты. Смогут ли они с Келли, после того как она заберется наверх и откроет окно, вылезти наружу и сразу оказаться на свободе, или же они попадут в колодец, из которого можно будет выйти по лестнице? А может, кругом будут только голые стены шахты, и придется карабкаться наверх, чтобы выбраться?

Раздается голос Келли, тревожный и громкий.

— Ты что-нибудь видишь?

— Нет. Здесь темно.

— Все-таки что ты там видишь?

Энни щурится. Так темно, что она еле различает очертания окна, не говоря уже о том, что там ждет снаружи.

— Келли, сейчас же ночь.

— Так что там снаружи, тротуар, парковка, дорожка, посыпанная гравием, или что-нибудь еще?

— Надеюсь, что тротуар, Келл. — Энни осторожно подходит ближе и смотрит вверх. Окно забито древесно-стружечной плитой, совсем как в палатах для анорексиков, вот только никто не потрудился изобразить на заколоченном окне жизнерадостный пейзаж. Плита покрашена из баллончика в черный цвет; держится она на четырех огромных винтах. — Тьфу. Оно заколочено.

Келли, вместо того чтобы начать ныть, говорит совершенно неожиданную вещь:

— He переживай. У меня на этот случай кое-что есть.

Энни берет пилочку для ногтей, которую захватила с собой подруга (что за умница эта Келли!), достает из кармана собственного халата иглу от капельницы и приступает к работе. Она подталкивает к окну пустую коробку от одежды, встает на нее и начинает откручивать винты. Пока Энни трудится, Келли сидит, прислонившись спиной к стене, и пытается прийти в себя. Это в некотором роде придает уверенности. Келли, при своих габаритах, может быть полезной, ничего при этом не делая. Пусть она и измотана, из нее все равно получается живой блок, не дающий открыть дверь. Ей достаточно всего-навсего прислониться.

— Быстрее, — говорит вдруг Келли. — Мне кажется, я что-то слышу.

Энни уже сломала несколько ногтей, но ни один винт так и не шелохнулся.

— Стараюсь, как могу, Келл.

Теперь, когда от свободы их отделяет каких-то несколько футов, но от Келли уже ничего не зависит, она начинает нервничать.

— Я слышу, как что-то едет в нашу сторону, а ты?

— Нет, вроде не слышу.

— А вдруг это тележка!

— Келли, не надо об этом!

— Что, если…

— Вот не надо об этом, и все.

Энни выполняет свою работу и при этом обдумывает ситуацию. Ее девяносто фунтов веса картонная коробка выдерживает запросто, пусть самой себе она и кажется безобразно жирной. Но что же будет, когда она откроет это окно и Келли полезет наверх? Если Келли встанет на коробку, через три секунды картон сомнется в гармошку. Выполнив здесь свою задачу, Энни должна будет отыскать в подвале ящик или приставную лестницу, которые выдержат ее подругу, и допустим, она что-нибудь найдет, и ей хватит сил притащить это сюда, но сможет ли Келли залезть на этот ящик и забраться на подоконник? Вот черт, допустим, Келли доберется до подоконника, но пролезет ли она в окно, не застрянет ли? А если и пролезет, то что делать, если они окажутся в колодце, как раз в таком, которого так опасается Энни, и придется карабкаться наверх? Что будет, если… Ей очень нелегко, но она произносит как можно энергичнее и жизнерадостнее:

— О, супер. С первым я уже справилась.

Большой винт со звоном падает на пол.

— Да тише ты, — шипит Келли. — Они нас услышат!

— Не говори глупостей.

— Они идут за нами, я просто чувствую.

— Заткнись, — сердито говорит Энни. — Они ведь даже не знают, что мы сбежали.

— А что, если кто-нибудь зашел проверить наши палаты, а нас там нет?

— Здесь они нас никогда не найдут.

— Кажется, я слышу голоса.

— Остынь, никто даже не заметил, что мы ушли.

— Они проверяли, все ли в постели! Сейчас наверняка уже за полночь!

Второй винт уже вылез, и она продолжает говорить, сжимая его зубами.

— Потише, Келли, а то нас услышат.

— Кто услышит, Энни? Энни, они идут? Думаешь, они смогут нас найти? Ты тоже слышала это?

— Что — «это»?

— Что едет тележка?

Винт номер три. Она кидает в карман второй и третий винты.

— Нет-нет, но все равно не шуми. Так, на всякий случай.

— Ты, значит, слышала, что едет тележка, но мне не говоришь?

— Келли, не могла бы ты минутку помолчать и дать мне все доделать до конца?

— Не представляю, как я заберусь на это окно.

— Я тебя подтолкну.

Келли фыркает:

— Ну-ну. Что будем делать?

— Придумай что-нибудь, — отвечает Энни, ковыряясь с последним винтом. Когда она его вытащит, щит, которым забито окно, отвалится, и они окажутся на свободе. Ну, то есть она окажется. — Давай, ты же у нас такая умная.

— То есть, по-твоему, я смогу как-то решить эту проблему?

— Обязательно. Ты такая сообразительная.

— Хорошо тебе говорить. Но я ведь еще и очень толстая.

— Не говори так, ты же замечательный человек.

Энни продолжает работать, а по щекам у нее катятся слезы. Еще минута, и глаза ее наполнятся слезами так, что ничего не будет видно. — Послушай, если я не найду чего-нибудь, на что ты сможешь встать, чтобы вылезти, я вернусь за тобой и принесу лестницу или что-нибудь еще, ну, знаешь, веревку или типа того.

— Ты не вернешься. Ты просто оставишь меня здесь.

— Никогда.

— Обещаешь?

— Я же только что сказала!

В следующую секунду Келли вскакивает на ноги.

— Ты правда ничего не слышишь?

— Правда. — Но потом она слышит. В тот самый момент, когда винт, тихо звякнув, падает на цементный пол, Энни различает знакомое, неумолимое дребезжание тележки. Тележка! О боже, что это вообще такое? Может быть, Преданные выкатывают ее тогда, когда подростки пытаются сбежать? А смог ли хоть кто-нибудь отсюда смыться? Может быть, отсюда десятки раз предпринимались побеги, и все они не удались? Что сделает с девочками Преданная Мать, если их поймают? Энни не знает. Не имеет ни малейшего представления. Ей хотелось бы знать, но нет времени оценивать вероятность успеха или неудачи этого побега. Она едва успевает отскочить, когда щит, закрывавший окно, срывается с места и падает вниз; она отшвыривает плиту в сторону, чтобы ее не придавило сверху. Щит с глухим звуком стукается об пол, после чего наступает полная тишина. Энни затаила дыхание. He дышит даже запыхавшаяся Келли, которая бесшумно возвращается на свое место и придавливает дверь своим огромным мягким телом. Тот, кто катил тележку, остановился, да-да, это, несомненно, та самая загадочная тележка, и она двигалась по коридору в их сторону. Теперь, когда дребезжание прекратилось, Энни в этом уже не сомневается.

«Все в порядке», — внушает она себе. Свобода рядом, за этим окном. Келли изо всех сил прижимается к двери, так что Преданные не сразу смогут открыть дверь и оттолкнуть Келли. За это время Энни непременно успеет вылезти отсюда, убежит и приведет кого-нибудь на помощь. Она вернется за бедняжкой Келли, вызовет полицию, приведет подкрепление, она обязательно это сделает! Когда она выберется, она, ей-богу, придет на телевидение, обратится к гвардейцам или еще к кому-нибудь, — обещаю тебе, Келл! — и непременно вернется за своей подругой. Ее отряд, из кого бы он ни состоял, войдет через главные ворота этой отвратительной больницы-тюрьмы, и они отыщут ее умную, симпатичную пышную подругу и освободят ее, чего бы это ни стоило.

Дребезжания больше не слышно. Дверь сотрясается от сильного рассерженного стука. Возможно, голос принадлежит женщине, но звучит он невероятно громко.

— КТО ТАМ?

Келли шипит:

— Они здесь!

К первому голосу присоединяются другие.

— Келл, мне пора.

— КТО БЫ ВЫ НИ БЫЛИ, НАЗОВИТЕСЬ! — стук становится громче. Теперь в дверь колотит дюжина человек.

— Понимаю, — говорит Келли.

Держась одной рукой за подоконник, а другой за оконную задвижку, Энни оглядывается, ожидая одобрения.

— Но я вернусь за тобой.

Келли храбро улыбается, и в ее улыбке читаются безрассудные надежды.

— Я тебе верю.

— НЕМЕДЛЕННО ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ!

— Обещаю!

— Вперед! Двигай отсюда, девочка.

— Я и двигаюсь, просто мне надо открыть это чертово окно. Я только…

Энни дергает раму, и наконец окно поддается; упавший щит из стружечной плиты не сбивает ее с ног, но на нее обрушивается поток щебня и мусора, который сыплется внутрь через окно. Это базальтовая крошка, а может быть, просто мусор, который скопился вокруг фундамента, например, фантики от конфет или еще что-нибудь, что дети бросали в шахту, просто всякий мусор. Через минуту этот поток грязи и камушков прекратится. Вот-вот проход освободится, и они вдохнут первый порыв свежего ночного ветерка.

— ЭТО ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! ОТКРОЙТЕ!

— Торопись.

— Я и так стараюсь!

На пол сыплются последние крошки глины, а Преданные Сестры налегают на дверь, и Келли соскальзывает в сторону, а потом теряет равновесие и валится на бок. Дверь к единственному открытому окну в Веллмонте, не сдерживаемая больше ее весом, медленно открывается под натиском Преданных Сестер, собравшихся с той стороны и решительно настроенных отодвинуть неподатливую тушу бедняжки Келли.

Келли ерзает и хрипит:

— Да чтоб вас.

— О боже!

Энни, сбитая с ног потоком мусора, лежит сейчас на спине на цементном полу и смотрит на открытое окно, в котором застрял огромный булыжник. Камень заполнил собой весь проем, и благодаря ему подвал вместе с девочками не засыпало, песок течет вокруг булыжника тоненькими струйками. Теперь ясно, что находится снаружи. Путь к спасению перекрыт. В помещение не проникает ни капли свежего воздуха, и нет никакой надежды, что снаружи ждет свобода. За этим подвальным окном вовсе не ночной воздух, а сплошная масса песка и глины. Энни Аберкромби совершенно не представляет, откуда она это знает, но ей становится понятен весь ужас ситуации, в которой она находится.

Здание в Веллмонте, принадлежащее Преданным Сестрам, по конструкции напоминает обычную многоэтажку, но этажи расположены в обратном порядке, то есть подвальный этаж находится на уровне земли, а офисы-пентхаусы — в самом низу, и здание глубоко погружено в землю. Этот скверный псевдомонастырь Преданных в Веллмонте находится под землей, все двадцать с чем-то этажей.

Глава 17

— Прошу прощения. Меня зовут Марг Аберкромби, и…

— Простите, мадам, вам нельзя здесь находиться.

— Меня прислала сестра Долорес Фарина.

— Кто?

Когда тощий долговязый охранник в оранжевом комбинезоне преградил дорогу Марг, она вся выпрямилась. Результат оказывается более впечатляющим, чем раньше. За время путешествия линия подбородка у нее стала жестче, а сама она похудела. Отправившись по последней, самой удачной наводке, которую ей дали, она оказалась возле караульной будки из необожженного кирпича, стоящей посреди пустоши. Раньше в такой ситуации Марг сразу же расплакалась бы, но трудности закалили ее.

— Я сказала, что меня зовут Марг Аберкромби, и я…

Охранник поднимает руку, чтобы остановить ее. На кармашке у него нет никаких значков, но держится он неприветливо и официально.

— У вас есть пропуск?

— Пропуск?

Ослепительно сияет солнце пустыни. Щурясь, Марг разглядывает пейзаж: от всего, что находится за воротами, ее отделяют целые мили колючей проволоки; на среднем плане виднеется единственный, кроме караульной будки, признак цивилизации — вытянутое здание с крышей из оцинкованного железа. Отсюда эта постройка напоминает навес для сушки табака.

— Ваш пропуск.

— Какой еще пропуск?

— Находиться здесь можно только по пропускам.

Все совершенно не так, как ей представлялось. Ничто не говорит о присутствии Преданных Сестер, не видно ни островерхих готических построек, ни ошеломляющих монолитных гигантов вроде штаб-квартиры в Чикаго. Но ведь ее отправили именно сюда. Что это за место? Она не знает. Все совершенно непохоже на другие обители Преданных. Выглядит как последний сторожевой пост на дальней окраине чего-то, но чего, она никак не может догадаться. Если это не принадлежащее Преданным заведение, то что же тогда там, за колючей проволокой, за горным хребтом, скрывающим все из вида? Поселок-интернат для престарелых? Может, в пустынях есть лечебные курорты? Или это исправительный лагерь, где одетые в оранжевые комбинезоны люди дробят камень?

— Что это за место?

— Извините, мадам, я не могу ответить на ваш вопрос. Мне нельзя ответить, а у вас нет права здесь находиться.

Почему же тогда та робкая девушка, которую отправили проводить ее к выходу из обители Преданных в Оклахоме, послала ее сюда? Молодой Преданной явно было не более восемнадцати. Со штангенциркулем на поясе она чувствовала себя неловко, будто девочка, переодевшаяся в самодельное монашеское одеяние, чтобы сыграть роль в школьном спектакле, какие ставились до появления Преподобного Эрла. Остальные уверенно расхаживали в своих коричневых туниках, но юная помощница Марг еще не успела привыкнуть к местным порядкам.

— Там в пустыне у них тоже есть заведение, — прошептала она и, открыв дверь, сунула Марг в руку грубо нарисованную карту. — Если будут проблемы, скажите, что вас послала я.

Охранник делает шаг вперед.

— А теперь, если вы не возражаете…

Марг не сдается. Нужно быть уверенной в себе, вести себя так, как будто имеешь право войти, и тебя пустят. С улыбкой она подходит еще ближе.

— Вы не понимаете. Меня зовут Марг Аберкромби, я мать Энни Аберкромби. Сестра Долорес Фарина сказала, что вы меня будете ждать. Возможно, у вас в караульной будке лежит разрешение меня впустить.

— В будке ничего нет, мадам.

— Но и будка у вас совсем маленькая. Я уверена, что моя фамилия внесена в списки, — говорит она.

— У нас нет никаких списков.

— Посмотрите еще раз, возможно, там вы найдете мой пропуск.

— Нет, мадам, там нет никаких пропусков.

— Пустяки, просто отойдите с моего пути. Вашему начальству я все объясню.

Он выставляет вперед ладонь, как полицейский с плаката «Остановись!».

Марг самым приятным тоном говорит:

— Ну пожалуйста. Я же в такую даль ехала, из…

— Неважно, откуда вы приехали.

— Я провела в пути несколько дней!

— А ваш пропуск…

— У меня нет пропуска.

— Я знаю.

— Я не собираюсь здесь задерживаться, ничего подобного, — говорит она, — я просто ищу своих детей. В конце концов, это же мои дети.

— Простите, мадам. — Он вполне симпатичный парень, но немножко худоват, и голова у него как-то так сидит на шее, что взгляд кажется замученным и коварным. Застежки на его комбинезоне сверкают на солнце и слепят ей глаза. — Здесь у нас детей не принимают.

— Но сестра Долорес сказала, что я найду…

— Не имеет значения, что она вам сказала. Здесь вы не найдете никаких детей.

— Да нет, они на самом деле и не дети. Да что там, они совсем уже взрослые. — Она улыбается от этой мысли. — Двойняшки, — добавляет она. — Им пятнадцать лет. Мальчик и девочка. Они одного возраста, правда, Бетц на десять минут старше, глаза у них голубые, волосы каштановые, вьющиеся…

— Сюда не принимают лиц младше двадцати одного года. Таковы правила.

— А еще у них есть старшая сестра, о которой я вам говорила. Ее полное имя Роксана, но мы зовем ее Энни.

Марг долго ехала, она преодолела огромное расстояние, чтобы сюда добраться. Она изъездила вдоль и поперек весь юг и юго-запад, металась туда-сюда, следуя неверным советам. Тут — обители Преданных, там — видели близнецов, по описанию похожих на ее детей, а вот на той горе или в этой деревушке тоже есть заведение Преданных Сестер. Все ее надежды рушились, как только она подходила к входным дверям. Преданные швыряли ее, как горячую картофелину, из одного отделения в другое. Однажды она нашла след близнецов, но сколько дней тому назад это было? В каком-то городишке проводилось соревнование по поеданию. «Этот парень не имел права участвовать, — сказали местные. — Он пришел сюда и обобрал нас. А на вид такой честный. Он оценил обстановку, как только вошел, сел за стол с пирогами, и, ей-богу, под конец он обчистил нас до последнего цента и смылся с призовыми денежками».

— Нет, мадам. Здесь их нет.

Ей приходится притвориться, что она не расслышала.

— Аберкромби, но они могли назваться другой фамилией.

— Я их не видел.

В этих местах пустыня широка и лишена всякого разнообразия; кажется, будто горы так далеко, что ей до них в жизни не добраться. Здесь, в пустыне, может скрываться еще одна община Преданных, там, за горным хребтом, но охранник не собирается отступать, так что ей там не бывать никогда. Она так и не узнает, что там находится. В отчаянии Марг повторяет:

— Я в такую даль ехала.

— Сожалею.

— Может быть, вот что поможет, — говорит она. — Я могу сообщить вам подробности.

— Никакие подробности мне не нужны.

— Я знаю, что Энни в монастыре у Преданных. — Она беспомощно вздыхает. — Я только не знаю, в каком именно.

Он дожидается, когда она уйдет.

— Честно говоря, я не совсем понимаю, зачем она там. Я знаю только, что Ральф подписал договор с монастырем, и они забрали ее, а больше мне ничего не известно.

Через какое-то время он спрашивает:

— Она одна из близнецов?

— Она их старшая сестра. — Слава богу, он хотя бы что-то спросил. Может быть, ей поможет педагогический прием, который она про себя называет «честным обменом информацией». Марг будет все так же рассказывать ему то об одном, то о другом, и если в такой ситуации этот старый школьный прием сработает, то он рано или поздно не выдержит и что-нибудь ей расскажет в ответ. — В Чикаго Преданные обошлись со мной безобразно. Они не отвечали на мои вопросы. В Литл-Рок, штат Арканзас, мне сказали, что стоит попробовать съездить в Оклахома-Сити, а в Оклахома…

В Оклахома-Сити с ней даже не стали разговаривать. Они прислали новенькую по имени Долорес, чтобы та проводила ее к выходу.

— Ну пожалуйста. Я искала ее в Оклахоме и в Техасе, я съездила даже в Даллас, и…

— Мадам.

— И куда бы я ни приехала, меня отовсюду отправляют куда-то еще. Но сейчас у меня была карта, и я подумала, что на этот раз…

— Мадам, — мужчина в оранжевом комбинезоне не слушает ее. Просто ждет, когда она уйдет.

— Когда я сюда подъезжала, мне действительно казалось, что я нашла то, что искала. А теперь…

— Нет, вы ошиблись.

Не зная, что и делать, Марг отчаянно подбирает слова, чтобы как-то завершить свою речь и убедить его, но слов не находится. Жаль, что ей не удается сдержать вздохи, да и говорит она дрожащим голосом.

— Кажется, здесь ничего нет.

— Конечно нет, мадам. — Охранник вежливо добавляет: — Ну что же, ваше время истекло.

— Но я ведь только что вошла!

— На посетителей отводится не более пяти минут.

— Я не посетительница.

— Вы пришли, мы побеседовали, и я сказал все, что вам следует знать.

— Но как же Преданные Сестры? У меня же есть контракт. Я их клиент!

— Вы не наш клиент.

— Много вы в этом понимаете! — Человек в оранжевом комбинезоне достаточно высокого роста, но Марг, доведенная до отчаяния, гордо вскидывает голову. В конце концов, она мать. — Я должна знать, где мои дети!

— Что ж, мадам, желаю удачи.

— Мне нужно войти.

— У вас нет права.

— Я должна найти их!

— Поверьте, мадам, здесь нет детей.

— Если здесь нет детей, докажите это. Дайте мне самой в этом убедиться.

— Не могу. У вас нет пропуска.

— Но мне не нужен пропуск. Я…

— Без пропуска вы не войдете.

За все время, которое она провела в пути, Марг стала сильнее. Агрессивнее. Она, Марг О'Нил Аберкромби, пока что не вопит во весь голос, но, ей-богу, она способна и заорать.

— У меня же есть права!

— Мне придется попросить вас уйти.

— А мне придется спросить у вас: что вы здесь прячете?

Это оказывается уже слишком. Парень хватает ее за плечи с такой силой, что все ее тело почти скрипит. Он легонько трясет ее.

— А если вы не уйдете…

— Я ухожу.

— …мне придется помочь вам уйти.

— Я же сказала, что ухожу! — Он отпускает ее, и тут она замечает одну мелочь, из-за которой все сразу меняется. Застежки на оранжевом комбинезоне хромированные, размером с монетку в двадцать пять центов, и на каждой из них изображена эмблема. — Ой! — ее охватывает тоска по чему-то родному, и она восклицает: — Преподобный Эрл…

Охранник крепко хватает ее, разворачивает и ведет к машине.

— Простите, мадам. Здесь для вас ничего нет.

Глава 18

Запись в дневнике. Сильфания


Впервые с тех пор как я сюда попал, мне хорошо.

Преподобный Эрл в своих речах раскрывает три этапа, через которые нужно пройти: вина, покаяние и обращение, он доводит нас до неистовства, и его последователи, кто-то у себя дома, а кто-то здесь, падают перед ним ниц и верят ему, и пожертвования льются рекой.

Я пережил все три этапа, и, честно говоря, решил остановиться на чувстве вины.

Сейчас я испытываю сильнейшее чувство вины, и это классно. Сколько я голодал, ходил в строю и отжимался лежа, а теперь я грешу, и лучше этого ничего и не придумаешь. Сорок дней провел я в ржавом трейлере, вдали от круга сияющих избранных, которых так ценит Преподобный, сорок дней я делал то, что полагается, не ел, чего нельзя, изо всех сил старался «поступать правильно», чтобы подняться по ступеням спасения и оказаться в Послежирии, сорок унылых дней я вел праведную жизнь, а теперь сбился с пути, и, скажу вам, это чудесно.

Ночью я ложусь спать счастливым, потому что у меня появился свой секрет. Я поступаю нехорошо, меня не поймали, и никто не знает об этом. Забудьте о самопальных наркотиках и развлечениях «только для взрослых». Настоящее блаженство кроется в том, что есть у меня. В вопиющем обмане. В том, что я тайком поступаю дурно, и мне это сходит с рук. Ночью, когда я лежу в постели, мне вспоминаются восхитительные блюда, которые приносит моя изумительная подруга: пирожные с густой помадкой, горячие пироги с ягодами, мелко нарезанная жареная свинина… все это мы поглощаем вместе, пока спит вся Сильфания, и вместе с едой мы наслаждаемся чувством вины и предвкушаем нечто большее.

Моя любимая ухаживает за мной, угощая меня жареной уткой и горячими рождественскими пудингами, мы сблизились, предаваясь излишествам, и теперь мы связаны друг с другом. Мы ложимся рядом и объедаемся, а потом встаем, ждем следующего вечера и совершаем все то же самое снова. Но в счастливые моменты всегда следует помнить одну вещь, особенно если ты так счастлив, как мы сейчас. Ничто не может продолжаться вечно. Ничто и никогда.

В прошлое воскресенье ночью мы вместе устроились в парилке, и все было изумительно: она принесла пирожное с шоколадным муссом, русский белый шоколад, мороженое с орехом макадамия, филе копченого лосося и паштет. Неважно, с чего мы начали пир. В моей памяти сохранились ароматы блюд и ощущение близости наших теплых тел. Огонь внутри нас пылал все ярче с каждым новым лакомством. Я прикоснулся к ее измазанной щеке.

— Ты так и не сказала мне, как тебя зовут.

— Зои, — ответила она. — Я думала, ты знаешь.

— Я не хотел знать, потому что… — Мне было трудно объяснить ей это так, чтобы не напугать ее. Я выпалил: — Ради твоей безопасности.

— Теперь все это позади.

— Ты хочешь сказать…

Ее голос был похож на соус фадж или на бархат.

— Теперь, когда мы так близки.

— Джереми Дэвлин, — представился я. — Меня зовут Джереми Мейхью Дэвлин, я родом из Фрамингема, штат Массачусетс. Живу в лагере для мужчин.

— Знаю.

Я удивился ее осведомленности и изложил свою биографию до конца.

— Оценка готовности к спасению: третий уровень, с которого я стремительно скатываюсь вниз.

Ее тело плавно перетекло в мои объятия, а пахло от нее горячими булочками с корицей.

— Я в курсе.

— Зои, — мне так нравилось звучание ее имени.

Ей, кажется, мое имя тоже понравилось: в ее устах оно перекатывалось мягко, как ириска.

— Джереми.

Я задрожал от сладостного предчувствия.

— Нам нельзя продолжать вот так встречаться.

— Потому что это слишком чудесно?

— Потому что это опасно.

Вот так оказалось, что мы, ничего не говоря друг другу и сами того не зная, пришли к одному и тому же выводу. Всем своим телом она прижалась ко мне и прошептала:

— Знаю.

— Что мы будем делать дальше?

— Вот это и будем, — сказала Зои, отправляя мне в рот шоколадный трюфель. Потом она закрыла мой рот пальцами. — Только это.

— Да.

В понедельник на взвешивании мои результаты были неутешительны.

Найджел Питерс, которого назначили старшим куратором (можно считать, одной ногой он уже в клубе), посмотрел на экран, где был показан мой вес, с презрительной улыбкой. Меня он окинул холодным и надменным взглядом. Да, мы не были товарищами, когда поступили сюда, но по крайней мере мы были равными. Я толстый, и он, могу поспорить, был еще толще. Не знаю, как это он так быстро сбросил вес. Теперь, когда Найджел похудел и добился похвалы Преподобного, он, ангел-стажер, является, чтобы покарать, и готовится к повышению. В понедельник он, стуча пальцем по платиновой коронке на своем зубе, сказал:

— Три фунта, Дэвлин. Ты набрал три фунта. Ты нарушил правила, и тебе стоит исповедаться.

— Это вода. Я перед взвешиванием выпил целый галлон.

— Чепуха. Признавайся.

— Я возмещал жидкость в организме. Правда. — Я врал и получал от этого удовольствие. Его злила моя наигранная улыбка. — После тренировок нужно восстанавливать жидкость. Так говорит Преподобный Эрл.

— Как бы не так. Видно же, сколько на тебе жира.

— Что это тебя так тянет на нравоучения? — Ну да, честно говоря, не нравится мне этот тип.

— Это не нравоучения. Я СТРОЙНЕЕ ТЕБЯ. — Он сильно ударил меня в бок. — А у тебя жир болтается! На мне уже несколько недель нет ни одной складочки толще дюйма. Три фунта, Дэвлин. Посмотри на показатель плотности: тебе есть отчего отчаяться.

Я посмотрел. Я пришел в отчаяние.

— Да это же ничего не значит. Это просто вода.

Еще недельку Найджел проведет в спортзале, позанимается на тренажере для живота — и присоединится к небожителям. Будет носить маленькие плавки, на которых написано его имя, а в клубе у него будет собственная кровать с наполненным водой матрацем, с атласными простынями и плюшевым покрывалом. На завтрак, ланч и на Рождество ему будет доставаться отбивная и омары.

— Чушь какая. Признавайся.

— Клянусь, это отек.

Он ухмыльнулся.

— У тебя неделя.

— Я все это сброшу. — Слова Найджела вселили в меня страх. Больше меня не поймают. Как только здесь все закончится, я пойду в туалет и потренируюсь засовывать пальцы в горло.

Но моей капитуляции Найджелу было мало. Он прищурился и посмотрел на меня с осуждением и насмешкой, так, как смотрят худые.

— Дэвлин, ты с кем-то встречаешься?

— Кто, я? — Я испытал просто восхитительное чувство. Я был взволнован. И испуган. Ложь — сильнейший наркотик. Как и еда. — Нет, что ты.

— Ты же знаешь, что мы делаем с обращенными, которые вступают в какие-нибудь связи. Ну так что, еще раз тебя спрашиваю. Ты с кем-то встречаешься?

— С каких это пор ты говоришь «мы»?

Мы стояли лицом к лицу. Раньше меня защищало пузо, и люди не могли подойти ко мне так близко. Понимаете, как ни высокомерен был со мной Найджел, я все-таки сбросил уже целую тонну. Вместе со словами изо рта у него вырывалась волна ядовитых испарений. Тело Найджела сжигает само себя. Он рявкнул:

— Так да или нет?

Я моргнул.

— Вовсе нет. Никоим образом. Нет-нет. — Какой кайф можно испытать, когда врешь!

— Ты знаешь, что случится, если тебя поймают, да? Вначале разденут догола, и все будут стыдить тебя. — Его желтые глазки сверкали. С каким смаком он рассказывал все это. — Потом полагается публично исповедаться, и исповедь везде покажут по кабельному, а после этого зрители увидят, как ты проходишь сквозь строй с голой задницей, и ты сообщишь, что совершил, и назовешь все имена. Эту видеокассету отправят на нашу телесеть и разошлют во все наши филиалы по всему миру.

— В наши филиалы?

Он улыбнулся хитрой и надменной улыбкой.

Значит, это правда. Найджел уже взлетел в Послежирие. Этого тупого, нахального подлеца миропомазали, или уж не знаю, что там делает со своими избранными Преподобный Эрл. Он обогнал меня. Я читал это в его снисходительной усмешке.

— Потом эту пленку будут шесть недель подряд показывать в столовке во время каждого приема пищи. — Если бы я был кошкой, я выгнул бы спину и зашипел.

— И давно ты стал говорить про филиалы «наши»?

— Мы будем день и ночь крутить эту запись в женском общежитии, так что крошка, с которой ты тайком встречался, тоже все увидит, и ты станешь ей так же омерзителен, как и мне. — Изо рта у Найджела пахнуло, словно из недавно дезинфицированного унитаза. — Конечно, если ты сейчас во всем не признаешься.

Я попятился.

— Мне не в чем признаваться.

Но Найджел уже не мог остановиться.

— Когда тебя поймают, тебе придется выплатить штраф. Не говоря уже о том, что тебе предстоят чистки и голодание, потому что за это ты и платишь, когда отправляешься сюда, в Сильфанию, ведь здесь гарантируется достижение результата. Если ничего не сработает, то тебя заставят совершить восхождение вон на то страшное плато и провести там тридцать дней на хлебе и воде, так что я тебя спрашиваю, стоит ли рисковать?

Дайте человеку капельку власти, и он превращается в чудовище. Найджел стал каким-то диктатором из стран третьего мира, безжалостным, как фашисты, которых показывают в кино.

— Чем ты зарабатывал себе на жизнь, Найджел?

Мой вопрос застал его врасплох.

— Я был тренером по футболу.

— Работал со старшеклассниками?

Он не пожелал ответить.

— Выпускники собрали деньги, чтобы отправить меня в Сильфанию. Им было стыдно за то, что я такой жирный.

— Вполне понятно, — ответил я.

Он приблизился ко мне, сияя той же самодовольной улыбкой.

— И вот я сбросил вес! Но я задал тебе вопрос, Дэвлин. Ты с кем-то встречаешься?

— Отстань.

«Чертов Найджел, — думал я, — всего-навсего тренер, но здесь он меня, преуспевающего финансиста, обогнал».

— Так я и думал. Потворствуя маленьким слабостям, ты подвергнешь себя непередаваемому позору. Так я тебя спрашиваю, СТОИТ ЛИ?

Готов поклясться, что да. Но я сказал волшебное слово, чтобы избавиться от него. Я даже немного сгорбился, чтобы мои слова звучали убедительнее.

— Нет.

— Ну ладно. — В своем блокноте он поставил галочку напротив моего имени. Потом протянул руку и взял пластмассовую чашу. — Ты очистился и готов принять состав.

— Ты что, не доверяешь мне принять это самостоятельно? — А ведь я должен быть благодарен ему за то, что он навел меня на некоторые мысли.

— За теми, кто прибавил в весе, необходимо наблюдение. — Фраза вылетела у него машинально, как будто он зазубрил ее по книге.

— Найджел, тебя что, треснул по башке своей священной книгой Преподобный Эрл?

— Прими состав. Ну же. — В том, как он держал бумажный стаканчик, было что-то особенное.

— Не следи за мной, я сам все приму. Послушай, черт возьми, я же за это заплатил!

— Три фунта, Дэвлин. В ближайшие три недели тебе полагается двойная доза.

— Ну, ладно-ладно. — Я взял стаканчик и отвернулся.

— Под наблюдением.

Я повернулся обратно к нему и выпил, а он смотрел на меня. Состав пах отвратительно. Но обычно так пахнет все, что считается полезным. Я проглотил все до капельки и сказал, пока во рту еще булькала жидкость:

— А не пошел бы ты подальше, парень.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что тебе очень благодарен. — Эти слова были искренними. Благодаря Найджелу я понял, что меня больше не устраивает быть здесь жалким ничтожеством, и у меня созрел план.


Позднее


Когда у тебя есть тайна, ты испытываешь чудесное сладостное чувство, а теперь у меня есть целых два секрета. К гастрономическим оргиям, которые устраиваем мы с моей милой, добавилось еще вот что.

От толстяка, обитавшего у меня внутри, остается все меньше и меньше, он тает, как жир у меня на боках, и, вы только представьте, что приходит на смену этому толстому парню! Внутри у Джереми Дэвлина растет лев. Он поднялся на дыбы, широко разинул пасть и приготовился зарычать.

Настала пора. Мы с Зои все так же устраиваем оргии, но, вы понимаете… Я делаю все то, что приходится делать, чтобы выжить в этой системе.

Знаете, поначалу сцены «жрачки и блевачки» вызывали у меня отвращение, но если не хочешь растолстеть, приходится делать это каждый вечер. Горло у меня болит, во рту постоянный привкус рвоты; я так и чувствую, как у меня с зубов облезает эмаль, потому что такие вещи не идут на пользу. Но в противном случае я огорчу Зои, а этого я делать не хочу. Мы действуем осторожно, стесняясь наших тел, но все-таки наши отношения становятся все серьезнее с каждым разом, когда мы скрываемся в пустыне, чтобы получить то, о чем мечтаем. Да, надо признаться, мы нужны друг другу, мне необходимы ее нежные прикосновения, ее сладкий голос и корзинки с великолепными блюдами, которые она приносит.

Наверное, я мог бы отказаться от Зои и посвятить себя исключительно моим честолюбивым планам, но в решительные моменты я понимаю, что у меня нет сил. Еще пару ночей в наполненной ароматами парилке, и я, видимо, буду окончательно влюблен в нее. А пока что я обжираюсь, блюю и полощу после этого рот, и все это вполне соответствует моему плану. Понимаете, мне надоело соблюдать дисциплину и пресмыкаться. Джереми Дэвлин привык управлять, и настало время вновь этим заняться. Я это заслужил, черт возьми, я заплатил целое состояние, чтобы попасть сюда, я сбросил вес, и, ей-богу, пора мне уже оказаться в клубе. И дело не в плавках и омарах на завтрак, и не в белых комбинезонах и огромных кроватях с плюшевыми покрывалами, и мне не так важно, покажут ли меня в рекламно-миссионерской программе по телевизору, хотя раньше я думал, что все это имеет для меня значение.

Честно говоря, я считаю, что для меня в этой организации должно найтись особое место. Мне только и нужно, что попасть в клуб, и тогда я продемонстрирую все свои сильные стороны. Деловую хватку. Организаторские способности. Я добился в жизни успехов еще до того, как попал в Сильфанию, еще тогда, когда и не собирался оплачивать кирпичики на пути в Послежирие. В конце концов, я могу быть весьма полезен в любой ситуации, так что пора Преподобному Эрлу признать мой талант. Все, что мне нужно сделать, — это показать ему, что я способен, например, покупать и продавать всех его ничтожных задавал типа Найджела Питерса, который не стоит и той бумажной салфетки, которой я вытираю с губ шоколад.

Да, само собой, Преподобный делает здесь доброе дело. А что же я? Суть в том… ну да, я решил заняться всем этим совсем не ради своего здоровья. Для Дж. Дэвлина суть предприятия всегда состояла в чистой прибыли.

Но для того чтобы добиться успеха в любом деле, нужно сосредоточиться. Вот в чем проблема: как можно о чем-то размышлять, когда постоянно мучаешься чувством голода?

Даже сейчас, принимая двойную дозу специального состава из трав, я так голоден, что не могу думать ни о чем другом. Мне кажется, что состав действует: я сбросил те роковые три фунта, усох еще на несколько кварт[37], и все это за одну неделю, но как же я голоден, черт возьми. Я жру отбросы из столовки и вылизываю свой поднос, поглощаю все, что приносит мне Зои, а в промежутках между всем этим иногда ем зубную пасту и жую куски кожи, но все равно я здесь просто умираю от голода. Считается, что при соблюдении диеты желудок уменьшается, так почему же со мной такое творится?

Мы по-прежнему регулярно встречаемся. Чудесная Зои. Я виртуозно научился поступать так, как больные булимией, а что же она? Неужели моя милая так же, как и я, полощет рот до и после наших встреч, чтобы никто, кроме нас самих, не знал о жертвах, которые приносим мы в уединении? А где… где моя любимая Зои достает всю эту еду? Может быть, мы близки по духу или мы просто увлеклись друг другом, как это случается иногда с пассажирами на одном корабле, но я определенно вот-вот полюблю ее. И если мы будем продолжать все так же встречаться, в одну из ночей, насытившись наконец десертами и жареным мясом с жирным желе, мы сделаем еще один шаг и займемся любовью. Но только после того, как нам станет хорошо изнутри, и только тогда, когда избавимся от улик. Улики — это важно. Мы можем есть все, что пожелаем, получать от этого море удовольствия, но оставлять после себя нельзя ни крошки, иначе нас поймают. Каждую ночь, закончив наш пир, мы с Зои целуемся, выходим и в свете луны закапываем в песок все остатки, и, в каком бы смятении мы не находились, завороженные сильнодействующей смесью любви и недозволенных радостей, мы все же начинаем, как бы это сказать… тревожиться.

Что-то странное происходит вокруг.

Озарение не приходит моментально, оно приближается к тебе крадучись. Какие-то вещи ты постигаешь интуитивно. Что-то замечаешь боковым зрением. Все это разрозненные факты, которые ты отмечаешь про себя и тут же забываешь, пока их не набирается слишком много, и ты уже не можешь по-прежнему не обращать на них внимания. Ты видишь какие-то вещи и думаешь: «Ничего особенного». Пока их не набирается целые горы.

В конце концов в голове у тебя что-то щелкает, и ты начинаешь понимать.

По ночам снаружи что-то творится. Я наблюдал некоторые явления, которым так и не нашел объяснения. Что-то движется там, вдали, когда мы с Зои выходим на цыпочках и закапываем коробки от пирожных и вылизанные дочиста косточки от жаркого. Например, грузовики. Поначалу я был совершенно уверен, что они везут припасы. Но почему каждую ночь? Я вижу, как по линии горизонта двигаются восемнадцатиколесные грузовики. Они прибывают и уезжают каждый час, и так почти каждую ночь. Вдруг это перестает казаться обычным, и становится жутко смотреть на эти огромные темные силуэты, — грузовики двигаются, не зажигая фар, а почему, спрашивается? Вечером в прошлую пятницу, когда мы все уже сделали и Зои отправилась в свой фургон на женской территории, я не сразу пошел к себе. Если достаточно долго постоять в темноте, то зрачки расширяются, и ты начинаешь видеть все, как днем; мне даже почудилось, что линия горизонта стала дальше. Впервые я проследил, куда двигались силуэты грузовиков. Да! Там, вдалеке, на западе, от песка шел бледно-зеленый свет, и что же это такое?

В ту ночь у меня расширились не только зрачки, но и сознание.

Сейчас, когда мы с любимой попрощались, подержав друг друга за липкие от сахара пальцы, и я иду в свой одинокий трейлер, я могу разглядеть каждую искорку, которая мелькает где-то вдали, хотя мне и не сказать точно, фонарики это или фары машин. А еще слышны звуки, еле различимые из-за шума на мужской территории Сильфании. Иногда мне кажется, что я слышу жужжание, как будто вдалеке работает генератор. Голоса, доносящиеся непонятно откуда.

Конечно, это смущает, это странно и немного тревожит, но, помня о своих честолюбивых помыслах и о том, что связывает нас с Зои, я боюсь предпринимать расследование. «Не раскачивай лодку, Дэвлин, — обращается живущий внутри меня бизнесмен к обитающему рядом с ним искателю приключений, когда песок начинает вибрировать, и среди ночи в пустыне пляшут огоньки, а в голове так и бурлят вопросы без ответов. — Ты хочешь выжить и добиться успехов, поэтому не выходи за рамки и ни в коем случае не раскачивай лодку».


Позднее


И вот я попал в клуб, но не в том смысле, как вы подумали. Грехи наши, — самым тяжким, как я понимаю, был трехъярусный фруктовый торт, сожранный нами до самых салфеток, пропитанных бренди, — мы с моей милой Зои должны теперь искупать здесь. За наши преступления мы драим кастрюли на кухне Преподобного, и нас окружает столько соблазнов, что становится ясно: ему совершенно наплевать, если мы сорвемся и растолстеем настолько, что сможем, при желании, дискредитировать его и все предприятие, действующее в Сильфании.

Ему начхать, что мы делаем, потому что у него имеются особые методы, а если мы выскажем ему, что мы о нем думаем, он от нас избавится. Он совершенно ясно дал нам понять, что такие грешники, как мы, никогда не выбираются за пределы территории. Те, кого застукали, как нас с Зои, не могут рассчитывать, что наказание ограничится шлепком по ладошке. Нельзя расторгнуть договор или убежать. Вам не удастся выбраться и, без денег и машины, пересечь пустыню, отделяющую это место от цивилизации, вы не доберетесь до безопасного уголка, чтобы прийти на передачу Си-эн-эн и разоблачить Преподобного.

Когда удача отвернулась от нас, все произошло очень быстро. «Кажется, я люблю тебя», — сказала Зои прошлой ночью, в последний сладкий момент, перед тем как разверзлись небеса, и на нас обрушились всевозможные напасти. Мы сидели в парилке, и, как потом оказалось, это был последний раз, когда все было хорошо. Знаете, такое бывает в кино: первые поселенцы или разведчики новых районов устраивают вечеринку, танцуют и совершенно счастливы. Но ненадолго. Все они только что помылись, оделись в праздничную одежду и смеются, взлетают кудри женщин, но вы, зрители, уже слышите барабанный бой, предшествующий чему-то ужасному. Вам известно то, чего не знают поселенцы, или знают, но стараются не думать об этом, потому что все хотят быть счастливыми хоть недолго. Да, я имею в виду вот такую универсальную единицу повествования: ход последующих событий предопределен; катастрофа, которая происходит в жизни после этого, неизбежна, ведь это же был последний раз, когда все было хорошо.

Мы с Зои до крошки поглотили последний пирог из черники, такой свежий и восхитительный; даже в темноте парилки, в нашем мирном гнездышке из одеял, я догадывался, что зубы у нас посинели.

— Великолепно. И ты тоже великолепна.

— И ты.

— Ах, Зо! — Мы наелись, и вот, сытые и счастливые, мы подкатились поближе друг к другу, и я пробормотал: — Что, пора?

— Думаю, да. — Она колебалась. — Наверное. Я почти не…

— Почти не знаешь меня?

— Я знаю тебя, Джерри, я просто не уверена.

— Еда штука замечательная, но в жизни есть еще много хорошего.

Она рассмеялась.

— Знаю.

— Мы могли бы разведать, что еще там имеется.

— Да, конечно! — Защелкали застежки, розовый комбинезон распахнулся. Я почувствовал тепло ее тела. — Ах, Джерри, я просто боюсь, что нас…

Услышала ли моя Зои барабанный бой, который не желал замечать я? Или она просто старалась продлить прелестные моменты ожидания? Пусть предвкушение — это далеко не все, но когда тебе кажется, что ты влюбился, оно значит весьма многое. Конечно, и я, и Зои предвидели, что настанет что-то более прекрасное, чем все, что было с нами раньше, но тогда наше время уже ушло. Она пыталась предостеречь меня, но я ее перебил.

— Молчи. Ничего не говори.

Я зарылся лицом в ее красивую мягкую шейку. Зои покраснела; я почувствовал жар.

— Что будет, если нас поймают?

Я притянул ее ближе.

— Нас не поймают, мы не можем попасться.

— Мы не можем такого допустить, или нас не могут поймать?

— И то и другое.

— Вот этого я и боюсь, — пробормотала она. — И того и другого.

Я рывком расстегнул комбинезон. «Пора», — подумал я, но ее слова напомнили мне о вопросе, который я собирался ей задать, поэтому руки мои замерли на месте.

— Скажи, откуда ты берешь еду?

— Неважно.

— Я должен знать, откуда.

Я представил себе, как мы наедаемся впрок десертами и сырами, нагружаем рюкзаки и бежим; представил, как мы вдвоем, в какой-нибудь пещере, занимаемся любовью, а кругом лежат косточки от жаркого.

Она так чудесно засмеялась.

— Если я расскажу тебе это, мне придется убить тебя, — ответила она.

Тогда я откатился в сторону и сел.

— Если ты меня любишь, то расскажи. Иначе мне придется…

Я понятия не имел, что мне придется сделать. Я уже чувствовал, что нас с Зои связывают некие узы, и они еще прочнее, потому что, несмотря на наши оргии, несмотря на все десерты, которые мы вместе со страшной скоростью поглощали, мы оба сбрасывали вес. Другие худели благодаря невыносимым страданиям, тогда как мы с Зои… Трех дюймов не хватало нам с ней до отличной фигуры. У нас было все, и раз уж мы решили рискнуть этим и заняться любовью, то я должен был знать, что же она от меня скрывает.

Наступила долгая тишина. Она сняла мою руку со своего комбинезона. И уже не шутила.

— Если я расскажу тебе, меня убьют.

Я выпустил ее пальцы из своих и сел.

— Ты не любишь меня.

Она долго молчала.

— В том-то и беда. Я тебя люблю!

— Если бы ты любила меня, ты бы все мне рассказала.

— Я люблю тебя, а этого не могу сделать, но… Что ж, ладно. — Она встала. — Подожди меня здесь. И пообещай, что не пойдешь следом за мной.

Конечно, я стал ждать, но было невыносимо вот так одиноко сидеть в парилке, в тишине, как будто предвещающей грохот барабанов. Я встряхнулся, застегнул комбинезон и выскользнул наружу, приоткрыв разрезанные шкуры. Прижавшись спиной к столбу, я присел на корточки, вглядываясь в ночную пустыню.

Какие нелепые выводы мы делаем, впервые попав в новое место. Тебе кажется, что все вокруг создано ради тебя. Ты заплатил огромные деньги и рассчитываешь получить то, чего хочешь. Но первое, что поражает тебя, это то, что ты и сам не знаешь своих желаний. Ты пытаешься оценить масштабы этого предприятия, но тебе ни за что не выяснить, где именно оно расположено. Ты знаешь, что ты в пустыне, а что о тебе думает твой наставник?

Тебе обещали оазис, а вместо этого забросили тебя в трейлер, поставленный посреди песчаной пустыни. Все, за что ты заплатил: клуб, зеленые деревья, плеск голубой воды — все это есть в заповеднике, созданном Преподобным Эрлом для избранных, но находится за пределами твоей видимости. Сделай оборот на триста шестьдесят градусов, и все равно ничего не увидишь, кроме этой маленькой впадины, откуда тебе не выбраться, а вдалеке, за горным хребтом, что-то сияет, и ты не можешь понять, откуда исходит этот загадочный зеленый свет.

Ты глазеешь во все стороны и делаешь совершенно беспочвенный вывод, что кроме пустыни здесь ничего нет. Кругом ты видишь только пустоши, а клуб, который тебе обещали, а теперь говорят, что ты еще не готов войти туда, скрыт от твоих взоров, и пойти туда тебе нельзя. Ты предоставлен самому себе, и тебе ничего не остается, как погрузиться в размышления. Когда мы с Зои выходили закапывать остатки, мы думали только друг о друге, о том, что только что ели, и о том, что когда-нибудь наконец осуществим. А теперь я был один. Мое тело, как разогнавшийся космический корабль, слегка содрогнулось. Все, что я до этого видел и не понимал, вдруг резко прояснилось, и я все понял.

Я слышал генератор и видел грузовики. Вдали, на западе, где заходит солнце, я видел ту самую пелену зеленых испарений, которая висела прямо над стынущим песком, и волосы у меня на теле встали дыбом. Будь я настроен более романтично, мне представилось бы, не знаю, зарево или северное сияние, или странствующие духи древних индейцев, но сейчас я знал, что там на самом деле. Это были испарения, нависшие над каким-то огромным зданием, как будто оно выдохнуло из себя ядовитые клубы дыма. Да, там, вдалеке, было какое-то гигантское сооружение. Я осторожно вышел из темноты на освещенное полной луной пространство и начал медленно двигаться вперед, потому что в таком месте, как Сильфания, даже если тебе кажется, что ты совсем один, рядом всегда может кто-нибудь оказаться. Возможно, в этот самый момент Найджел Питерс крался вдоль дальней стены парилки, мечтая наброситься на меня и получить, выдав меня, скаутские баллы или бронзовую медаль. Был ли он там в тот момент, и слышал ли я его шаги? Заметил ли я, как приближаются тени, услышал ли металлический щелчок или какой-то шорох?

— Джерри.

Я подпрыгнул, как ошпаренная кошка.

— Это всего лишь я, — Зои коснулась моей щеки. — Любимый, здесь небезопасно.

— Я знаю.

— Спрячься. Пожалуйста. — Она потащила меня ко входу в парилку. — Джерри, что случилось?

Я не рассказал ей о том, что узнал, потому что не был еще уверен, что действительно что-то обнаружил. Мы находимся на высоте четырех тысяч футов, и воздух слишком прозрачен. Такие ночи в пустыне вызывают что-то вроде галлюцинаций. А может, все из-за того, что я чувствовал сильный голод. Вместо ответа я скользнул за ней в тень, мы оказались за шкурами и прижались друг к другу.

— Ах, Зои.

Моя любимая вернулась и принесла трехъярусный фруктовый торт.

Замороженный! Яичный коктейль. Засахаренные жареные орехи пекан и целое блюдо ромовых шариков. И еще коробка, а что в ней? На этикетке было написано «Птифуры для развлечений». Голос ее был нежен.

— Теперь ты веришь, что я люблю тебя?

— Верю. — Я потянул ее и усадил в нашем гнездышке из одеял. Что за кушанья! Я сказал ей то, что она желала услышать. — Я тоже тебя люблю. — Кажется, я произнес это искренне. — Я люблю тебя, но здесь небезопасно.

— Ну и пусть. — Милая Зои, как она желала доказать мне свою любовь.

— Ты же дрожишь.

— Просто поцелуй меня.

— Нам нельзя заниматься этим здесь.

— Нам отсюда не выбраться. — Ее волосы коснулись моего лица. Я желал всего и ничего. Пока мы не получили ничего, мир позволит нам делать все то же, что и прежде.

— Ты уверена?

— Отсюда нет выхода. — Она зашевелилась в моих объятиях. — Я провела здесь больше времени, чем ты, Джерри, и я это знаю.

Я понял, что есть вещи, о которых она мне не расскажет, но к тому времени я уже был в нее влюблен.

— Для нас найдется место[38], — прошептал я.

Чертова песня.

— Прямо здесь, — попросила она. — Люби меня здесь.

— А завтра мы отсюда выберемся. Вдвоем.

— Конечно, выберемся, — сказала она нежно. И притворно. — Теперь поцелуй меня.

— А завтра мы уйдем отсюда.

Она ответила то, что я хотел услышать.

— Мы постараемся.

— Я что-нибудь придумаю. — Я зарылся лицом в ее плоть. — Я обязательно найду выход! — Так мы и лежали обнявшись, среди коробок от пирогов и остатков фруктового торта, когда нас нашли. Шкуры со входа в парилку сорвали, и мы оказались беззащитны. На нас светила дюжина фонариков. Кураторы толпой ворвались внутрь и схватили нас. Ослепленный ярким светом, я услышал голос Найджела:

— Вот видите!

— Ну да, так и есть. — Среди всех голосов выделялся один, самый энергичный, — кто это был, Преподобный Эрл? — Отведите их, куда следует!

Глава 19

— Я.

Когда Преподобный Эрл в таком расположении духа, лицо его светится, как лампа, вырезанная из морской раковины. Кожа у него необыкновенно бледная, но она так упруга и натянута, что под ней видны розовые кровеносные сосудики. Его зубы сверкают, а неяркие глаза настолько сосредоточены, что зрачки будто вращаются. Плечи его поднимаются; даже и не пошевельнувшись, этот человек, ведущий за собой паству и управляющий делами своей финансовой империи, меняется. Устремив взгляд в никуда, Преподобный Эрл разрастается, достигая наконец телесной монументальности. Это умение и сделало его великим: проповедуя, он преображается.

Он повторяет:

— Я.

Кроме этого слова, в комнате не слышно ни звука. Предметов здесь почти нет: только письменный стол, мраморный подсвечник и затаивший дыхание Гэвин.

— Я.

Здесь, во внутреннем офисе, куда открыт вход только избранным, все совершенно неподвижно. Стоит глубокая тишина. В лучах, падающих из куполообразного светового люка, волосы Преподобного Эрла сияют белым золотом.

— В конце концов все сводится к «Я».

Стоя как вкопанный, ждет чего-то Гэвин Патеноде, пленник собственных надежд. Здесь, в Сильфании, он прослужил уже три года. За это время его повышали в должности, и он стал куратором, затем ангелом-стажером, потом ангелом, а теперь… Теперь… он не совсем точно представляет, что сейчас будет, но оно же вот-вот произойдет. Плечи его зажаты, живот сводит судорогой, но он все еще не может вздохнуть, потому что Преподобный Эрл сейчас поднимается на цыпочки, как прыгун в воду на вышке, и любой звук может отвлечь его и помешать прыжку. Если Гэвин проведет вот так еще минуту, он умрет от задержки дыхания. Его мучает нехватка кислорода, от напряженного ожидания у него кружится голова, но он все еще уверен в себе. Он поднялся до этой ступени, вытерпев гораздо худшее: унижения, месяцы тяжкого труда, лишения.

— Если, — произносит Преподобный, и последовавшая за этим пауза внушает ужас, — если ты еще не поверил в меня, то ты уверуешь.

— Я верю, я верю!

— Веришь?

— Разве это не так? — произносит, глотая воздух, Гэвин. Разве он сказал что-то неправильно?

— Ты либо веришь, либо нет.

Когда тебе нельзя есть того, чего хочется, ты с жадностью хватаешься за власть, и Гэвин знает, что, оказавшись в такой близости от нее, двигаться следует чрезвычайно осмотрительно. Уловив в пристальном взгляде своего вождя подсказку, он кричит:

— Я верю!

Неожиданно раздается смех Преподобного.

— Значит, ты большой дурак.

— Я имел в виду, не верю.

— Не веришь?

— Я хочу сделать все, как следует!

— Поверь мне, ты так и сделаешь. — Преподобный Эрл залезает в карман брюк, задрав белый полотняный подризник, который он надевает по таким случаям.

Раздается позвякивание ключей, и Гэвин поднимает голову, как пес во время ужина. Ради этого он, в конце концов, работал, этого он ждал, как вознаграждения, как того, что побудит его продолжать трудиться.

— Что именно?

Преподобный Эрл говорит так, как будто все уже разъяснил:

— Ты сделаешь это.

— Что же я сделаю?

— Ты знаешь.

— Поверю или не поверю?

— Ты сделаешь это. — Преподобный умеет выдерживать многозначительные паузы. — Ты понял?

Скрыт ли в этом вопросе подвох? Что это, квалификационный экзамен, который нужно как следует сдать? Приближенный архангел сходит с ума от неопределенности. До сих пор он должен был просто сбрасывать вес и соблюдать дисциплину, делать все в соответствии с расписанием, а когда Гэвина допустили в клуб, ему пришлось участвовать еще и в показах, бесконечно репетировать и сниматься, тренироваться, чтобы идеально выглядели абдоминальные и пекторальные мышцы. Много часов провел он, загорая, делая маски-скрабы для лица, ухаживая за волосами, которые тоже должны быть безупречны, но теперь…

— Так что я сделаю? — кричит он сердито. — Что?!

Преподобный Эрл все так же улыбается. Наконец он отвечает на оба вопроса.

— Ты будешь доверять мне и поверишь в это?

Это нельзя считать ответом, и Гэвин отлично это понимает, но при этом он знает, чего ожидает и всегда ожидал Преподобный Эрл: безоговорочного повиновения. Самое главное сейчас — сказать «да». И Гэвин разводит руки в стороны в знак полного согласия:

— Да, буду.

То, что происходит, можно считать церемонией. Это не для рядовых типа Найджела Питерса, который поднялся до Послежирия, занял обещанное ему место в клубе и теперь считает, как и Джерри Дэвлин, что оказался в кругу избранных.

А на самом деле круг приближенных собирается здесь. Новообращенные последователи Преподобного Эрла наивно полагают, что достаточно просто быть допущенным в клуб, и дело сделано, но они ошибаются. В клубе есть свои ранги. Ангелы-стажеры. Ангелы. Архангелы. В этот кабинет допускаются только высшие должностные лица корпорации, а присутствующего здесь Гэвина вот-вот произведут в архангелы. Через минуту он получит то, чего хотят Найджел Питерс и Джереми Дэвлин.

— И ты будешь следовать за мной.

— Буду.

Преподобный Эрл говорит тихо, но голос его пронзает насквозь.

— До самой смерти, — говорит он.

— До самой смерти, — повторяет Гэвин.

— Ты примешь ключи.

Гэвин чуть было не сглатывает от жадности, но сдерживает себя.

— Я приму ключи.

— Ты примешь все, что это подразумевает.

— Да.

— Что бы это ни предполагало.

— Что бы это ни предполагало.

— И ты будешь выполнять свою работу.

— Я буду выполнять работу.

— В чем бы она ни заключалась. — Преподобный Эрл буравит его глазами.

— В чем бы она ни заключалась. — В глубине души Гэвину становится не по себе.

Впервые с тех пор, как они вошли в сокровенный кабинет, взгляд Преподобного Эрла меняет направление. Он смотрит на свои часы.

— И ты будешь выполнять ее хорошо.

В нем пробуждаются дурные предчувствия.

— Я буду выполнять ее хорошо.

— До тех пор пока… — вождь высоко поднял брелок с ключами. — Скажи это.

— До тех пор пока что?

— Я должен услышать, как ты скажешь это.

Голос Гэвина слаб и сдавлен.

— Пока что?

— Ты знаешь что. — Преподобный Эрл повторяет: — до…

Как тюлень, подпрыгивающий за рыбой, он бросается делать выводы.

— Вы хотите сказать: до смерти.

— Нет.

Неужели он допустил ошибку? Нет, только не сейчас. Только бы не ошибиться теперь, когда он допущен к посвящению.

— Нет?

— Нет. До конца.

— До конца. — Да, сейчас он испуган.

— Какой бы он ни был.

Преподобный Эрл поднял связку ключей так, что Гэвин может разглядеть ее. Пусть это и не ключи от царства, но на брелоках четко написано: «Клуб», «Спа», «Бассейн», загадочный «Хлев», предназначение которого остается тайной даже для посвященных. Есть и еще один ключ, подозрительным образом оставленный без брелока. Большой ключ квадратного сечения с восьмиугольной головкой открывает замок, которого он еще не видел.

— Этот квадратный ключ не от… — Замков, к которым подошел бы этот грубый ключ, в клубе нет; здесь же все замки позолочены.

— Нет.

— Что же это значит? — спрашивает Гэвин, поскольку в упорядоченной системе Преподобного Эрла даже самые дурацкие вещи наполняются смыслом.

— У меня есть для тебя работа.

— Какого рода?

Преподобный качает головой: объяснений нет и не будет.

— Ты согласен?

— Да.

— И ты выполнишь ее?

— Да. — Гэвин не имеет ни малейшего представления о том, на что сейчас согласился. Он хватает ключи.

— В чем бы она ни заключалась.

— Да.

— И будешь делать это каждый день.

— Да.

— Какой бы трудной она ни была.

— Да.

— Или какой бы отвратительной.

— Да. — Ключи впиваются в его ладонь. Он содрогается и расслабляет сжатые пальцы.

— И ты никому ничего не расскажешь.

— Никому, — отвечает Гэвин.

Глава 20

— Она где-то недалеко отсюда. — Марг Аберкромби приехала в закусочную, расположенную неподалеку от Со-Лоу, штат Аризона, и показывает фотографию Энни на своем карманном компьютере посетителям: группе путешественников, оказавшихся здесь проездом, и подозрительным местным жителям. Смотреть никто особенно не хочет. — Она должна быть где-то здесь.

«Цветущий кактус» — вполне приятное заведение. Это вагон, снятый с колес и поставленный на фундамент из необожженного кирпича, в котором расположены стойка и несколько кабинок, и пристройка, где сидят туристы. Официантки ловко снуют между столиками, поднимая подносы так, чтобы не задеть Марг, которая терпеливо пытается остановить их.

— Где уж я ее только не искала. Не видел ли кто-нибудь эту девочку?

Марг идет от стойки к кабинкам, а оттуда к столикам, показывая фотографию, но на изображение, похоже, никто не обращает внимания, а ведь это фотография красавицы Энни!

— Это моя дочь. Если вы ее видели, то скажите. Пожалуйста!

Может, крошечный экран слишком отсвечивает, а может, во всем мире не хватит пикселей, чтобы зафиксировать лицо Энни, ведь она такая необыкновенная. Что бы ни было тому причиной, но Марг, похоже, никак не может привлечь их внимания. Все спокойно продолжают есть. Когда она дергает посетителей за руки и показывает им картинку, работники с ранчо смотрят на фотографию мельком и пожимают плечами, а сидящие за стойкой посетители качают головами, даже не взглянув. Кажется, по их мнению, на этих пустынных землях все уже заранее ясно, не происходит ничего необычного и никакие девочки не пропадают. Туристы, оказавшиеся в этом заведении, таращат глаза на Марг (у меня, наверно, неопрятные волосы, или что-нибудь выскочило на лице?), расплачиваются и уходят.

— Она блондинка, — все-таки сообщает она. — Роста она почти такого же, как я, но она хорошенькая, волосы у нее прямые и длинные. Ее зовут Энни, вы точно ее не видели? — Наивно, Марг! Твои слова похожи на неудачную реплику из пьесы девятнадцатого века, но тебе с собой ничего не поделать. — Если кто-нибудь ее видел, скажите мне, пожалуйста!

Звучит это так же беспомощно. Ну что за манера говорить. Голос ее, как у неудачников, дрожит и выдает неуверенность. В учебных аудиториях она умеет заставить себя слушать, но здесь ей это не удается.

Ну да, она пришла сюда, как женщина с другой планеты, без единой бумаги, без протокола из отдела розыска пропавших без вести, и нет у нее качественно отпечатанных в три цвета листовок, которые она могла бы показать слушателям. Она даже не написала вступительное слово, которое помогло бы завоевать доверие присутствующих. Да, надо признаться, что вошла она сюда не подготовившись. Во время неудачной встречи с охранником у ворот в… — а куда они, вообще-то, вели? — она ничего не успела увидеть. По запутанным дорогам, проложенным индейскими племенами, Марг приехала как раз к тому месту, которое накануне пометила на карте крестиком сестра Долорес Фарина из Оклахомы. С тревожным видом заговорщицы Преданная сунула ей в руки этот листок, неуверенно улыбаясь, но в последний момент запаниковала и вытолкала ее за дверь. Крестик обозначал нужное ей место; но, когда Марг добралась туда, охранник не впустил ее в ворота, запугал ее, и она, как размазня, отправилась восвояси. Она чувствует, что та встреча заставила ее содрогнуться. Да, она потрясена, но все же не потеряла голову. С ней все в порядке. В поисках старшей дочери она, видит Бог, в одиночку проехала через всю страну, да, она проделала весь этот долгий путь совсем одна, и отлично справилась, когда за окраиной Дубьюка, штат Айова, у нее спустилась шина. С тех пор она вытягивала из собеседников сведения о заведениях Преданных в полудюжине штатов, и ей удавалось расположить к себе недружелюбных незнакомцев в гораздо более сомнительных забегаловках, чем эта, и ни разу… Ни разу не пожалела она, что Ральф не придет ей помочь.

Вот и хорошо. Дела идут плохо, но вот это, по крайней мере, очень, очень хорошо.

Знаете, если вы позволяете себе стать зависимой от кого-то, происходит интересная штука. Когда ответственность берет на себя кто-то другой, ты перестаешь следить за делами. И если ты слишком давно ни во что не вмешивалась, то этот другой начинает принимать кошмарные решения вместо тебя. Пока ты, можно сказать, отсутствуешь в реальной жизни, он совершает ужасные вещи, причем от твоего имени.

Марг так долго была поглощена работой и детьми, что Ральф полностью взял на себя все дела в их доме. Он выбирал все покупки, от совсем неподходящего холодильника до двух роскошных автомобилей, слишком дорогих для их семейного бюджета. Да, надо признаться, он принимал плохие решения, и самым худшим из них было, несомненно, отправить Энни к Преданным. А теперь Марг сама вполне со всем справляется. Но дело в том, что взять все в свои руки можно только тогда, когда поймешь, что творится. «Что за тупой ублюдок, но о чем думала я? Как я могла позволить передать жизнь Энни в чье-то распоряжение?»

Ей сорок два года; после замужества она перестала думать о себе. Совершенно утратила собственное «я». Перестала быть тем, что представляла собой раньше. И только сейчас она начинает возвращаться к себе прежней.

Она найдет Энни во что бы то ни стало, и, где бы та ни оказалась, она вытащит ее оттуда. Но как она поможет дочери справиться с перенесенной травмой и унижением? Как ей снова завоевать доверие Энни? Что ей говорить и делать, чтобы девочка поправилась? Господи, а что она собирается делать с Ральфом? Рано еще об этом говорить, но у нее уже есть некоторые мысли по этому поводу. А между тем, свалившиеся на нее горести сделали ее сильнее. Впервые за долгие годы она вспомнила, кто она такая. «Если хочешь, чтобы дело было сделано как следует, — возмущенно думает она, — поручи его женщине. Все замечательные вещи не были бы таковыми, если бы не детали, а вы, надменные паршивцы, слишком заняты, чтобы думать о мелочах. И вы их столько времени перепоручали нам, что, поверьте, женщины стали настоящими мастерами по части мелких деталей».

Ей лучше. Она чувствует себя увереннее.

И пусть все это так ужасно, поиски Энни сделали Марг жестче. Дела пока идут так же плохо, как и раньше, но она сама явно изменилась к лучшему. Она охватывает взглядом толпу людей в ресторане, делает глубокий вдох и начинает.

— Хорошо, — произносит она громко и четко. В ее сторону поворачиваются головы. — Хорошо, — именно этот голос может разбудить даже спящих в последнем ряду лекционного зала. — Там, в пустыне, немереное количество акров земли огорожено со всех сторон колючей проволокой, и вы все это видели, никак не могли не видеть, так? По всему периметру горят прожекторы безопасности и стоят сторожевые вышки, чтобы не дать никому оттуда выйти или войти на территорию. Так что же там такое?

Теперь все обратили на нее внимание, но никто не хочет взглянуть ей в глаза.

— Что там такое, черт возьми? И кто? — Она повышает голос, так что несколько человек подскакивают. — Кто за всем этим стоит?

Какое-то мгновение посетители в замешательстве смотрят на нее, потом отворачиваются, все как один. Они будто ныряют, как группа пловчих-синхронисток, опустив взгляд в тарелки.

Наступает тишина, и это еще хуже, чем гул голосов и стук приборов, которыми встретили ее здесь сначала, делая вид, что совершенно не замечают.

Ничего страшного. Теперь, когда ей удалось найти верный тон, Марг настойчиво продолжает:

— С такой большой территории наверняка выезжает какой-то транспорт. Не может быть, чтобы вы, сидя здесь, ни разу не видели, как кто-то ехал туда или оттуда.

Вокруг нее, со всех сторон, посетители начинают требовать счет. В этом оживленном заведении Марг стоит, как остров, а люди проплывают мимо нее.

— Если вы не можете сказать, где моя дочь, то скажите хотя бы, что здесь происходит.

Все присутствующие хором вздыхают. А потом возвращаются к тому, чем занимались до этого. Проходит время, слишком много времени. Она старается изо всех сил, но добиться ей так ничего и не удается.

— Простите. — Официантки, чтобы не задеть ее, ловко отводят бедра и подносы, и пробегают мимо.

Марг не сдается. Она снова берет себя в руки и говорит громко, как на лекции:

— Это имеет какое-то отношение к Преданным Сестрам, не так ли?

Наступает напряженная тишина. Лица у всех присутствующих такие, словно они отгородились от нее стеной. Со вздохом она разворачивается, чтобы уйти. Ей уже кажется, что и здесь она потерпела неудачу, когда в дальнем конце кирпичной пристройки что-то приходит в движение. Марг оборачивается, и в этот момент, вздымаясь огромной волной, кто-то поднимается на ноги. Голосом, звучным, густым, как сладкая помадка, которой поливают мороженое, толстая женщина говорит:

— Подождите.

Глава 21

На стене своей палаты без окон Энни Аберкромби нацарапала слова, в соответствии с которыми она будет жить.


МОЕ ТЕЛО — ЭТО ВСЕ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ

ЕДА — ЭТО ЗЛО

ВЫ НЕ СМОЖЕТЕ СОБЛАЗНИТЬ МЕНЯ

ВЫ НЕ СМОЖЕТЕ ПЕРЕХИТРИТЬ МЕНЯ

ВЫ НЕ СМОЖЕТЕ ИЗМЕНИТЬ МЕНЯ

Я НЕ СДАМСЯ


Вот такие мрачные лозунги помогают заключенной не повредиться рассудком. Да, она здесь именно заключенная. Из-за неудавшегося побега Преданные Сестры перевели ее из категории пациентов в категорию тех, кого следует содержать под стражей, как будто она преступница и находится в исправительном учреждении. Перед тем как запереть ее здесь, они обыскали ее, как перед отправкой в камеру смертников, проверяя, нет ли у нее чего-нибудь, чем она может поранить себя или окружающих. Они сняли с нее больничный халат и надели холщовую рубашку, такую грубую, что вся задница у нее теперь исцарапана, а над тазобедренными суставами кожа ободрана до крови. На нее бы и наручники надели, если бы сестра Дарва не помешала; с ее стороны, если подумать, это великодушно. Ведь попытка побега из-под стражи (да-да, думает Энни, побега из тюрьмы) случилась в ее дежурство, и для начинающей Преданной, какой является Дарва, это серьезное пятно на репутации. Когда дверь уже закрывалась, Дарва бросила на нее нежный обиженный взгляд и послала ей на прощание воздушный поцелуй. Теперь Энни размышляет: «Я попала в одиночную камеру или куда?»

Она не представляет, сколько времени находится здесь. Она уже успела нацарапать ногтями на стене свое кредо, и много раз прошлась по контуру каждой буквы. Теперь надпись похожа на газетный заголовок о конце света: она покрасила слова собственной кровью. Когда тебе плохо, время становится тягучим, бесконечным. Она не знает, который час, темно или светло сейчас снаружи. Иногда она вздрагивает и просыпается, садится и прислушивается к непонятному грохоту, похожему на лязг тележки, только громче. Кажется, что что-то катится из одной стороны в другую, но она не представляет откуда и куда. Она понятия не имеет, где ее держат; в ту страшную ночь, когда ее бросили в фургон и привезли сюда, она потеряла сознание, так что ей неизвестно, стоит ли клиника Преданных на горе, в долине или в каком-то еще месте. Она совершенно не представляет, насколько далеко от дома сейчас находится. Может, ее, Келли и остальных держат в той многоэтажке, что стоит в ее районе, позади торгового центра. Когда они с Келли нашли окно в подвальном этаже клиники, она думала, что они почти что дома. Всего-то оставалось разбить стекло. С каким нетерпением ждала она, когда выбежит на свободу, вдохнет свежий ночной воздух. А вместо этого за окном оказался грунт. Они были под землей. Весь подвальный этаж находится под землей.

В одиночном заключении мысли твои сначала становятся бешеными, а потом и безумными, например, а что, если это здание целиком находится под землей?

Одиночное заключение может довести тебя до того, что захочется умереть.

МОЕ ТЕЛО — ЭТО ВСЕ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ.

Что она вообще тут делает, черт побери? На фотографиях в брошюрах и на веб-странице изображена какая-то нереальная, идеальная клиника Преданных Сестер, и там ничего подобного нет. Все выглядит чудесным и пушистым. Этот куб с голыми стенами ничего общего не имеет с веселыми комнатами на картинках, глядя на которые ее родители решили, что стоит потратить сто тысяч на то, чтобы отправить ее сюда. Здесь все не похоже даже на ее бывшую палату в отделении анорексиков, где были бледно-лиловые стены, мягкое освещение, а на заколоченных окнах изображались живописные пейзажи, чтобы пациент не скучал по просторам, что остались там, снаружи. Здесь нет никаких приятных мелочей: ни листочка почтовой бумаги с золотым логотипом Сестер, ни карандаша или шариковой ручки, никакой мебели, кроме этой расшатанной железной кровати. Голый цементный пол. Вся комната белая, нет ни часов, ни лампы возле кровати. Лишь потолок, такой высокий, что не дотянуться, да лампочка, защищенная решеткой, а то вдруг ты решишь разбить ее и начать резать себя, да стальной унитаз в углу, вот и все. Представьте себе сумасшедший дом. Нет. Представьте себе тюрьму.

Так это одиночная камера, или что? Что это за дыра, в которой оказалась Энни? На самом деле Энни Аберкромби отправили в самую засекреченную часть псевдоклиники Преданных Сестер. Это казематы, в которых они прячут свои неудачи. Упрямых пациенток, которых не удалось «вылечить».

Но Энни все же не падает духом. Ей кажется, что она продержится, обследует все и найдет выход.

Ей хотелось бы думать, что в эту тюрьму ее бросили только на время. Например, все это придумала Дарва, отчаявшаяся уже заставить ее есть столько, чтобы прибавить в весе, и решившаяся запугать ее с помощью таких крайностей. Интересно, если ей удастся обмануть Преданную, и та подумает, что Энни стала есть больше, ее выпустят отсюда? Неизвестно.

Но в голове у нее, будто крысы в тюремных подвалах, носятся совсем другие мысли. А что, если Преданные Сестры перевели ее сюда, как ненужную вещь со склада? Вдруг, они как бы поставили на ней штамп: «Списано за негодностью», и вот теперь она сидит здесь, и в будущем ее не ждет ничего, кроме крематория или мусорного контейнера, куда ее положат вместе с прочим хламом. Она так и представляет, как они сообщат родителям эту новость: Преданная Домнита, а может, и сама знаменитая Мать Имельда, которой Энни никогда не видела, позвонит и будет любезно говорить по телефону, и папа торжествующе улыбнется, а мама всхлипнет. Имельда тактично сообщит: «И как раз тогда, когда у нее так хорошо пошли дела. — И сочувственным тоном расскажет новость, а голос ее будет привычно разливаться флейтой, похожий на дурное соло в школьном оркестре. — Бедняжка Энни, она же прибавляла в весе, вы были бы так рады! Мы собирались отправить ее домой с почетной грамотой, но она умерла».

Немного придя в себя, Энни ложится на спину, скрестив руки на груди. В некотором роде это даже заманчиво, она же добьется своего, именно того, чего так хотела. Энни Аберкромби наконец будет стройной, стройнее, чем представляла себя в самых радужных надеждах, похудеет так, что останутся только светлые волосы, и красивые очертания костей будут четки и не искажены никакими наслоениями.

Но сама она уже этого не увидит!

Не взглянет в зеркало и не останется довольна собой, а ведь Энни посвятила жизнь тому, чтобы похудеть и не беспокоиться о себе.

Было бы неплохо поговорить с Келли, но где она, Энни не знает. При всей своей тучности, Келли пыталась убежать. Ее толстая подруга так рыдала, пока ее везли прочь, что Энни едва слышала, как бранит ее сестра Дарва, не чувствовала, как вцепилась ногтями ей в запястье Преданная Эвлалия; только когда ее раздели, она заметила следы на коже. Какой ужасный звук раздался, когда Келли, теплая и большая, шлепнулась на цементный пол. Бедняжку уже поймали, а она все рыдала и рыдала. «Это я во всем виновата, — думала Энни, когда Келли увезли на каталке. — Мне нужно было сразу догадаться, что лишний вес не даст ей бежать». Даже сейчас она переживает свою вину.

Бедная Келли сидит взаперти и мучается, она где-то здесь, в Веллмонте, это понятно, только где именно? Может, ее держат в столовой Преданных, и она истекает слюной, видя, как Сестры едят макароны или пудинг Нессельроде[39]? А что, если ее бросили в какой-нибудь колодец и заморили голодом до смерти? А вдруг она от отчаяния начала обгладывать собственную руку? Она может быть где угодно, например в соседней камере, и жизнь еще теплится в ней только благодаря капельнице с глюкозой, а ничего другого ей не дают. Или ее кинули в котелок и варят на медленном огне к обеду, с картошкой и травами. Энни уже кажется, что на тарелке, которую с улыбкой приносит ей Преданная Сестра Эвлалия, под голландским соусом лежат кусочки Келли. Эти подозрения не дают Энни поддаться соблазну, когда ее камеру наполняют головокружительные ароматы бифштекса из вырезки и горячего шоколада. Как ни ужасна эта мысль, но Энни ей в какой-то степени даже рада, потому что безупречный контроль над собой заключается в том, чтобы суметь отказаться от всего, чего хочется. Когда рот наполняется слюной, а воля пошатнулась, она говорит себе: «Может быть, это кусочек Келли».

ВЫ НЕ МОЖЕТЕ СОБЛАЗНИТЬ МЕНЯ.

Господи, если Келли не здесь, на тарелке, то где она? Каждый раз, когда Преданная Эвлалия приходит с еще одним великолепным, отвратительным блюдом, Энни спрашивает о Келли, но Эвлалия с ней не разговаривает.

Нельзя сказать, что Энни не старается разговорить ее.

— Неплохо выглядите, — говорит она иногда. Или: — Должно быть, такая тоска работать тут с заключенными. Кстати, я в этой тюрьме одна или нет?

Сухопарая Преданная ухмыляется и молчит. Иногда она смотрит на нее холодными глазами. Иногда занимается делами, намывает стальной унитаз.

Иногда Энни задает вопросы.

— Должно быть, непросто оставаться Преданными. А чему вы, собственно, преданы?

Эвлалия не отвечает. Она никогда не отвечает.

Однажды она попробовала спросить:

— Для вас это религия или как?

Эвлалия бросила на нее бессмысленный взгляд и сделала вид, что ничего не слышит.

Таковы правила. Никто не станет с ней разговаривать, пока она не съест все до крошки и не оближет тарелку. Эвлалия с ней не разговаривает, а Келли нет рядом, и ей так одиноко, что она вот-вот умрет от этого, и самое ужасное, что они будут все так же молчать, даже если она умрет. Она знает, что в этом коридоре работают и другие Преданные Сестры, слышно, как за дверью шлепают по полу их сандалии, но она никогда не видит их и не может с ними поговорить, по крайней мере в коридоре. Здесь никто не поддерживает беседу, и до ее слуха не доносится ни слова, что же до посетителей, то о них можно забыть. Сюда они никогда не придут. В таких местах не навещают родственники. Вот что такое одиночное заключение. На этаже анорексиков ей не давал выйти из комнаты электронный шлагбаум, но она могла встать у двери и выглянуть; иногда по коридору под присмотром крупной, неуклюжей Преданной шла какая-нибудь пациентка, и они махали друг другу рукой; иногда девушка замедляла шаг, и они успевали поговорить. В палату приходила диетсестра; каждый раз, когда Энни выдергивала иглу от капельницы, приходила Преданная, ответственная за внутривенное питание, один раз приходил врач, один раз — психоаналитик Преданных, некрасивая, похожая на колоду женщина, которая спрашивала ее, не хочет ли она поделиться с ней своими страхами. Там к ней заходили разные люди, а в этой камере без окон она теперь непередаваемо одинока. Никто, кроме Преданной Эвлалии, которой поручено следить за ней и кормить ее, хотя бы для видимости, — никто не заходит в камеру Энни Аберкромби и не выходит оттуда.

Более того, Эвлалия сообщила, что с ней никто не будет общаться до тех пор, пока она не начнет есть, и лучше бы это произошло поскорее, а не то…

Вот она, зловещая часть уравнения. «А не то…» Наплевать, Энни живет в соответствии со своими убеждениями, а если понадобится, то и умрет за них. Обжираться в надежде, что вы смягчитесь и станете со мной разговаривать? И не рассчитывайте. Я не отступлюсь и умру от тоски, поняли?

ВЫ НЕ СМОЖЕТЕ ПЕРЕХИТРИТЬ МЕНЯ.

Как же это похоже на этих сволочей. Они дождутся, пока подросток изголодается по общению. И когда ты откроешь рот, туда тут же сунут отвратительное кушанье.

Хорошо. Так что, никто с ней не станет разговаривать, пока она все не проглотит и не скажет «ням-ням»? Ну и пусть катятся ко всем чертям.

ВЫ НЕ СМОЖЕТЕ ИЗМЕНИТЬ МЕНЯ.

Но у них есть особые методы.

Жизнь здесь состоит из постоянной череды сделок, где нужно выбирать «или-или», и она уже совершила их все и уперлась в стену. Вот и последнее предупреждение. Если она не будет есть, они примут меры. Господи, она слышала об этом от Дарвы. Или ты будешь есть, и мы выпустим тебя и разрешим развлекаться вместе с другими девочками, или ты останешься в своей палате, пока не поешь. Или ты станешь есть и наберешь вес, или…

Вот оно и наступило. Она подошла к последней черте. Первым из каждой пары предложенных вариантов она уже не воспользовалась, и теперь она, будто ныряльщица, должна сделать последний шаг. Еще один шаг, и она узнает, что означает то страшное «или».

— Проклятье, — шепчет она, глядя на свои голые руки; следов от пластыря почти не осталось. Когда они с Келли убежали, она оторвала пластырь, который удерживал трубочку от капельницы, и вырвала из вены иглу. Как будто скинув лишнюю сотню фунтов, она бросила стойку с капельницей в палате. Синяк на тыльной стороне ладони исчезает, дырочка от иглы почти зажила. — И о чем я тогда думала?

Они и на самом деле махнули на нее рукой. За все те часы или дни, что прошли со времени побега, никто не потрудился прийти и снова поставить капельницу.

Более того, Преданная Эвлалия, ответственная за кормление самых упрямых узниц, уже поставила крест на Энни. Она входит, не говоря ни слова, оставляет поднос и уходит. Через час она возвращается, смотрит на нетронутую порцию и поворачивается, даже не вздохнув и не пожав плечами (типа, «Ты же себя просто гробишь!»). Она и бровью не поведет, просто поставит в табличке птичку, отметив еще один несъеденный обед, а ведь для Дарвы это означало как минимум огромное поражение, повод для слез и долгих упрашиваний. Для нее, начинающей Преданной, каждый кусочек, оставшийся у Энни на тарелке, был катастрофой, трагедией на весь день. А эта просто рисует птичку в таблице, ставит металлический поднос с тарелками и уходит. Нет ей дела, что Энни не ест. И наплевать ей, чем Энни занимается.

Дарва, конечно, тоже не мать родная, но казалось, что этой Преданной с большими прямоугольными ступнями и глупой улыбкой, было не все равно, что происходит с порученной ей девочкой-анорексиком. Она доставала Энни так, как будто лично отвечала за каждую унцию, которую та съест, а что же Эвлалия и та незнакомая ей Преданная мымра, которая сидит перед мониторами в конце коридора? Им Энни совершенно безразлична. Эвлалия никогда не приглядывает за ней, не пытается застукать Энни за тем, как она прячет продукты или блюет в стальной унитаз. Она долго гремит задвижкой, как будто предупреждая заранее о своем приходе, а потом приносит поднос со множеством наполненных до краев тарелок. А какие здесь столовые ножи… Они ведь даже не пластиковые. Хотя они забрали у нее браслет и другие мелочи, чтобы она не порезала себя, Эвлалии будет наплевать, если даже Энни вырежет свое имя столовым ножом на собственном животе. Теперь им начхать на Энни Аберкромби.

Сейчас, когда ей не ставят капельницу, — это было первое, чем Преданные решили больше не утруждать себя, она выпивает капельку сока, а после этого делает упражнения и накачивается водой, чтобы сохранить форму. Сейчас, когда она ложится на спину, живот, кажется, выступает на полдюйма меньше, а руки, она уверена, становятся тоньше. Еще несколько дней в таком режиме, и она снова станет такой, какой была до того, как ее забрали, и даже лучше, чем раньше. Может, ей даже удастся достичь желанной цели, веса восьмидесяти с небольшим фунтов[40], и она будет красива. Вставая, она проводит ладонями по телу и ощущает себя стройной. Пусть у нее немного кружится голова, но она достигла очищения. Если она все правильно сделает, то, наверное, ее душа воспарит, и не придется больше бороться со страстным желанием что-нибудь съесть (ЕДА — ЭТО ЗЛО). У нее звенит в ушах, как будто хлопает крыльями многочисленная стая птиц.

Хотя, возможно, по коридору что-то катят. Она часто слышит этот шум, который приближается, становится громче, раздается за самой дверью ее камеры и затем затихает где-то вдалеке.

Так что же с ней на самом деле творится? Не теряет ли она сознание? Может, у нее галлюцинации? Она не может понять. Только чувствует, что некоторые части тела как бы плывут. Великолепно. Энни Аберкромби вот-вот освободится от собственного тела. Энни очистилась и готова перейти в другое измерение.

Потом приходит Эвлалия, и Энни опускается на землю. На эту планету. В это заведение. На эту тюремную койку.

— Здравствуйте, сестра Эвлалия.

Эвлалия подходит к ней с подносом, и Энни задумывается. Она решает сопротивляться.

ВЫ НЕ СМОЖЕТЕ ИЗМЕНИТЬ МЕНЯ.

А потом наступает то, о чем ее предупреждала Дарва. В этом заведении приходится постоянно выбирать: или ты делаешь, что тебе говорят, или тебя заставят страдать. Иглы от капельниц. Кормление через силу. Эта камера. Или ты смиришься и станешь есть, или… Пока что, несмотря на все злоключения, самого страшного из этих «или» ей удавалось избежать.

Пока что.

Но оно приближается, и слышен заметный щелчок.

Вот оно, то, что будет дальше.

Она слышит приближение того, что должно случиться, в том, как презрительно фыркает эта жуткая Эвлалия, опуская поднос. Все свежее, а она не ела уже несколько дней. Может, стоит ради Эвлалии немножко поклевать. Чуточку съесть, для вида.

Надо сделать над собой усилие. Она берет в руку вилку.

Эвлалия поворачивается, чтобы уйти.

— Вы разве не будете смотреть, как я ем?

Эвлалия хмурит брови, и они становятся похожими на жуков, ползущих по ее лбу один за другим, и поднимаются до самого платка, который Преданные носят на голове.

— Бельгийские вафли[41]. Ням-ням. — Она накалывает на вилку отрезанный кусок.

Насекомые все так же ползут по лбу Эвлалии. Все такие же прямые брови, выражающие неодобрение.

— Мои любимые. — Самое ужасное, что раньше, до того как Энни прекратила есть все, что доставляет удовольствие, бельгийские вафли действительно были ее любимым блюдом. Если она сейчас начнет есть, то ей, возможно, будет не остановиться; тогда она потеряет все то, чего добилась, в одном-единственном головокружительном, прекрасном порыве обжорства. Рискованно, но ей нужно как-то заставить эту женщину смягчиться. Держа вилку в руке, она смотрит на Эвлалию. — Правда. Я еле сдерживаюсь.

Как только Энни дождется хотя бы малейшего интереса, она отправит кусок в рот.

Эвлалия пожимает плечами и отворачивается.

«Попробуем приручить ее», — в отчаянии думает Энни. Бросим наживку.

— А что, все Преданные такие страхолюдины, как вы?

Этим риторическим вопросом она пытается добиться от непреклонной хранительницы хотя бы нескольких слов, но Эвлалия не реагирует. Она почти не меняет позу, переводя взгляд с полной тарелки на лицо Энни, и еще плотнее сжимает губы.

— Я хотела сказать, вы такие преданные, ну, понимаете? А как вы начали этим заниматься?

Об этом Энни думает с тех самых пор, как попала сюда: отчего толпа некрасивых женщин решила посвятить себя издевательствам над подростками? Вполне возможно, что эти непривлекательные, неуклюжие сволочи ловят кайф от того, что заставляют худых девочек толстеть, а толстых — худеть. Посторонние, наверно, назовут Энни симпатичной, но сама она считает себя толстой и безобразной, и поэтому совершенно не догадывается, что женщины, которые выглядят, как Эвлалия, могут ей завидовать. Она не подозревает, что при всех своих высокопарных разглагольствованиях о том, что нужно сделать тело безупречным, Преданные Сестры на самом деле решительно настроены заставить всех хорошеньких девушек страдать.

— Вы нас ненавидите, да?

Наступает очередная жуткая пауза, за которой стоит лишь пустота.

— Вы не собираетесь мне ничего говорить?

Поджав губы, будто обиженная школьница, безобразная Эвлалия уходит.

Вернувшись, угрюмая Преданная вовсе не обращает внимания на то, что Энни притронулась к еде. Ей совершенно безразлично, что ее подопечная заставила себя скушать кусочек — а там же и клубника, и сироп, и сливочное масло, и взбитые сливки, с ума можно сойти! — и сумела сразу же остановиться. Энергичная походка Эвлалии выдает ее тайную радость. Она забирает поднос и бодро шагает по коридору. Как будто случайно вспомнив, она возвращается запереть дверь.

Энни холодеет и каменеет. Преданные уже решились на следующий шаг.

Помни, здесь действует правило «или-или». Или ты делаешь, как мы сказали, или пеняй на себя.

Ну вот она и дождалась. Наступило то самое «или».

Она слышит, как посвистывает Эвлалия в дальнем конце коридора.

Следующий звук, который ей суждено услышать, это грохот каталки, которую прикатит сюда мымра, наблюдающая за мониторами, а на каталке будут ремни-держатели и хлороформ, чтобы она не стала вырываться и не нанесла себе увечий. Здесь, в казематах, не используют высокотехнологичное оборудование. Через минуту Преданные вкатят в ее камеру каталку, вывезут ее отсюда и отправят прямо в тот ужас, который называется «или».

Притаившись в проеме между стеной и стальным унитазом, Энни разглядывает комнату, надеясь найти выходы, которых не замечала раньше, но выйти отсюда можно только через дверь, откуда обязательно появится Эвлалия с каталкой.

Я НИКОГДА НЕ СДАМСЯ.

Она знает, что будет дальше, ей об этом еще в самом начале рассказывала Преданная Дарва. Если она не найдет способ отсюда выбраться, сестры «примут меры». Ее пристегнут ремнями к каталке, отвезут в засекреченную палату и… она уже задумывается, а сделают ли ей наркоз, перед тем как вставить желудочную трубку?

Глава 22

Дэйв и двойняшки Аберкромби сидят в тени одинокого дерева посреди выжженной солнцем пустыни к югу от долины Монументов[42]. Дерево растет в нарядной кадке у входа в «Мощный трицепс», дорогой спортивный центр, где спасаются подтянутые обращенные и оплывшие жирком грешники. Ребята приехали сюда по наводке монашек-кармелиток из Мексикан-Хэт. Это последняя станция «подземной железной дороги», по которой их направил брат Теофан из Сноумасса, штат Колорадо. Сколько времени назад это было? Они провели столько дней в пути, что теперь ужасно измотаны.

Они совершенно не рассчитывали, что увидят здесь вот это.

— Интересно, не ошиблась ли та монахиня, послав нас сюда, — говорит Дэнни. — Это все чертовски непохоже на монастырь.

— Или на ашрам, — добавляет Дэйв.

— Или на церковь, — договаривает Бетц.

Дэйв, прищурившись, смотрит на островерхую крышу, на вращающуюся вывеску, на эмблему, сверкающую в белых лучах солнца.

— Не похоже, но кто знает.

Странно, начав поиски Энни в Кентукки, от какой-то готической громадины, а потом проехав через Скалистые горы, через каньоны и ущелья, через долину Монументов, оказаться теперь всего-навсего перед дорогим фитнес-клубом, но так уж случилось. Удивляет и то, что в таких местах вообще есть тренажерные залы.

Но задумайтесь. Согласитесь, они же повсюду. Неосвоенные земли, где когда-то были лишь извилистые дороги среди красных песков, среди скал и холмов из песчаника, сейчас покорились человеку. Даже в заповедниках появились спа и тренажерные залы, и в любом магазине вы найдете медикаменты и тренировочные костюмы из спандекса, махровые головные повязки, иногда украшенные бисером или узорами индейцев-навахо, чтобы никто не забыл, что когда-то здесь был Дикий Запад. Раньше здесь снимались все без исключения голливудские вестерны, но теперь холмы сравняли, скалы взорвали и все зацементировали, чтобы разместить святилища питания и фитнеса, тех двух моторов, которые двигают вперед эту огромную страну.

В старые времена туристы приезжали сюда посмотреть на фигуры выветривания из красного песчаника, посетить индейские деревни, поучаствовать в пляске зеленой кукурузы[43] или помолиться в какой-нибудь миссионерской церквушке, но сейчас все по-другому.

Теперь храмом стало человеческое тело.

— Ну, — говорит Дэнни, — и что дальше?

— Не знаю. Дэйв?

Он корчит рожу.

Столько времени они сюда добирались, а теперь? Они не представляют, что делать.

Спортивный клуб расположен в огромном кирпичном ангаре, вокруг которого пышно растут деревья. Развевается красный флаг с изображением золотого трицепса на фоне эмблемы, которую они уже легко узнают, и от этого у Бетц бегут мурашки по коже. Над зданием вращается пирамидка, сверкающая в слепящих лучах солнца: добирались они сюда из дурного мотеля в горах возле Мексикан-Хэт, штат Аризона, дольше, чем предполагали. Двери «Мощного трицепса» распахиваются и закрываются с пугающей регулярностью, выпуская струи прохладного воздуха. То и дело люди заходят внутрь, а потом выходят, румяные и довольные тем, что искупили грехи и добились праведной физической формы.

Сидя на краешке каменной кадки, Бетц и ее спутники поглядывают на тонкое облако воды, распыляемое круглосуточной поливальной системой, и ждут. Что теперь? Этот вопрос заставил их остаться снаружи фитнес-центра, и вот они наблюдают за приверженцами новой веры. Ответа у них нет.

— Так что, — сердится Дэнни, — мы собираемся войти или ждем кого-то?

Дэйв — ее Дэйв! — отвечает:

— Хороший вопрос. Ведь монахиня не сказала.

— Монахиня вообще мало что сказала. Интересно, как поступил бы сейчас Теофан?

— Успокойся, Дэнни. Он говорил, что мы поймем, что делать, когда доберемся до места.

— Да, верно.

Бетц добавляет:

— Он сказал, что жизнь состоит из многих и многих шагов, которые надо совершить.

Приятная неожиданность: Дэйв улыбается.

— Да, он так и сказал!

— Вам легко, — ноет Дэнни, — а я, черт возьми, умираю с голода.

Бетц трогает брата за руку; он делает гримасу, и двойняшки строят друг другу смешные рожи: он — свою фирменную морду на Хэллоуин, а она — мерзкую физиономию. Бетц говорит:

— Ждать осталось недолго. Не знаю, что мы здесь собираемся делать, но вряд ли это займет много времени.

Приехали они сюда, собственно, потому что приняли на веру то, что им сказали. Брат Теофан подежурил на холме над монолитной постройкой Преданных в Сноумассе, пока трое подростков спали. Когда Бетц и мальчишки проснулись, они обсудили свои планы. Старый монах, кивнув, рассказал им о «станциях», составляющих «подземную железную дорогу»: можно начать в неприметном местечке, населенном ортодоксальными евреями, или у мусульман, или у кармелиток, обратиться к любым верующим, которые прячутся в каньонах и вдоль рек, хотя буддистов, по его словам, найти труднее. В этих краях скрывается много изгнанников, они живут в предгорьях и возле высохших рек, их жилища громоздятся на склонах ущелий по всему Колорадо. Даже в наши дни там благополучно и незаметно для посторонних обитают те, кто верит в жизнь после смерти.

Немного поразмыслив, Теофан добавил:

— Я думаю, что вам лучше всего начать из Мексикан-Хэт. Там у меня есть замечательное доверенное лицо. Она экстерн кармелиток, танцевала в «Вихляющих тушах», пока не сбежала оттуда. Она разговаривала со многими из тех, кто сбежал и отправился в эти горы или дальше.

— И вы думаете, что она знает…

— Она знает, о ком и почему просят молиться кармелиток.

Дэйв пробормотал:

— Господи, как странно.

— Все сейчас жутко и странно, — откликнулась Бетц.

— Так только кажется. — Теофан перекрестил их. — Ее зовут сестра Филомена. Скажете ей, чем вы занимаетесь, и она, я уверен, сообщит вам все, что ей известно.

Дэнни отклоняется в сторону, как будто избегая благословения, и бросает на старого монаха недоверчивый взгляд.

— А кто такой экстерн?

— Монахини не пустят вас к себе просто так и не станут с вами разговаривать, — ответил Теофан. — Более того, они вообще не собираются ни с кем разговаривать, но Филомена поможет вам к ним приблизиться. — Он дал Бетц записку для экстерна, объяснив, что кармелитки дают обет молчания, и поэтому общаться с ними придется через сестру Филомену. — Передай ей это.

На куске коры были только две похожие на греческие буквы, выжженные внутри контура, изображающего рыбу. Бетц удивленно подняла глаза. Дэйв взял у нее кору и долго крутил в руках. Когда он заговорил, его голос звучал задумчиво.

— Скажите, чего нам ожидать.

— Нет. Вы сами поймете, когда придет время, — ответил Теофан. К тому моменту старый монах уже успел сходить по подземному ходу, вырытому траппистами, в монастырь и вернулся. Он принес им несколько долларовых купюр, помятую карту и кое-какие припасы. Они стояли у старых монастырских ворот в Сноумассе — но когда? Столько всего с ними случилось, что Бетц уже не помнит, как давно это было.

— Тогда скажите хотя бы, что нам искать, — попросил Дэйв.

— Мне нельзя этого делать для вашей же безопасности, — объяснил Теофан. — И сестры-кармелитки тоже могут пострадать, поэтому вы должны добираться к ним очень осторожно. Поезжайте ночью, убедитесь, что вас никто не видит и не преследует.

— Не понимаю, — сказала Бетц. Она действительно не понимала. — Как получилось, что все настолько страшно?

Теофан слышал ее вопрос, но не стал отвечать. Вместо этого он протянул им бумажный пакет с продуктами в дорогу: там был сыр из козьего молока, две буханки свежего хлеба и две банки клубничного варенья, заготовленного братьями-траппистами.

— Просто ведите себя хорошо и будьте осторожны. И, как бы вы сами к этому ни относились, благослови вас Господь.

Они нашли кармелиток в маленьком мотеле неподалеку от Мексикан-Хэт, где те скрывались и, как предположила Бетц Аберкромби, тайком молились, потому что теперь, когда новой религией стал фитнес, а пророком — Преподобный Эрл, верующие оказались в опасности. Никто не может чувствовать себя спокойно: ни мусульмане в горах возле Монтроза, штат Колорадо, ни жители маленьких еврейских поселений, ни хасиды, обитающие в предгорьях, и уж точно не буддисты, которых в последний раз видели где-то недалеко от Пуэбло, но им удалось бесследно исчезнуть, так что даже Теофан не знает, где их искать. Все, кто верит во что-то потустороннее, находятся под угрозой везде, где есть фанаты накачанных мускулов в спортивных костюмах, желающие спустить верующих с небес на землю или просто уничтожить их.

Если люди считают, что есть нечто превыше физического совершенства, верят, что существует не только настоящий момент, но и что-то еще, на них ведется охота, их жилища жгут, их изводят нападками, стремятся сжить со свету. Это не совсем гонения, но по сути то же самое. Эти инакомыслящие следуют воле верховной силы, Бога или Яхве, Будды или Аллахами поэтому являются живым укором благонамеренным гражданам, живущим сегодняшним днем. Само существование таких людей оскорбительно для окружающих, ведь в наши дни самым важным стало тело, а высшей ценностью — внешний вид.

Во времена, когда все верят в собственные силы и возможность совершенствования своего тела, никто не хочет сталкиваться с созерцателем, для которого мирские дела ничего не значат. По крайней мере, не сейчас, пока люди еще не способны остановить свое старение, или, будем откровенны, предотвратить смерть. А что будет после нее, они не думают. Следуя проповедям Преподобного Эрла, американцы занимаются тем, что, по их мнению, возможно привести в порядок. Такими важными вещами, как цвет волос, хорошая физическая форма, вес тела, да еще эти несносные морщинки под подбородком и вокруг глаз.

— Вот проклятье, — говорит после долгой-долгой паузы Дэнни. Вокруг «Мощного трицепса» длинными кляксами по песку пустыни растекаются тени. — Сколько же нам еще ждать?

Бетц и Дэйв обмениваются взглядами. Они согласны друг с другом. Дэйв произносит:

— Да нечего ждать. Пойдем внутрь.

Подростки похожи на сошедших на землю ангелов, в свои пятнадцать они красивы от природы. И вот близнецы вслед за Дэйвом заходят в огромный спортклуб. Странно, но заведение кажется заброшенным: не видно ни тренеров, ни администраторов. Со всех сторон в маленьких загончиках поднимают утяжелители и шагают на ступенчатых тренажерах неопределенного возраста мужчины и женщины, стремясь достичь Послежирия, а заодно и восстановить утраченный с годами мышечный тонус. В дальнем конце зала, будто множество молитвенных мельниц, жужжат десятки велотренажеров. Лихорадочная погоня за безупречностью тела, праведный пыл утомительных тренировок — обо всем этом Бетц никогда не приходилось задумываться, пока не забрали Энни, а теперь она понимает, насколько это серьезно, особенно для людей вроде тех, кого она видит в этом зале.

— Обалдеть, — бормочет она, — они же все старики.

Некоторые посетители выглядят лет на шестьдесят.

Парень Энни молча кивает.

— И зачем они так напрягаются?

Дэйв оборачивается, чтобы попросить ее не шуметь; его лицо порозовело от свежего загара, песочные волосы падают на лоб, а глаза, можно сказать, слишком ясные и живые. В этом месте юный румянец кажется возмутительным, почти неприличным.

— Они вынуждены это делать, — отвечает он.

Бетц опускает глаза и разглядывает себя; все, что так стараются получить эти пожилые люди, у нее есть.

— Ты прав, но это печально.

Издалека кажется, что люди в облегающих спортивных костюмах действительно похожи на персонажей рекламных роликов — они так же сосредоточенны и впечатляюще хорошо выглядят. Беда в том…

Беда в том, что, если посмотреть на них вблизи, не так уж они и прекрасны. Люди на тренажерах слишком поглощены своим делом и не обращают внимания на идущую мимо Бетц, и она понимает, что многое в их внешности создано с помощью имплантатов, липосакции и удачных пластических операций.

— Дэйв, — шепчет она, и он берет ее за руку настолько машинально, что она открывает рот от изумления. — Они же старые.

— Это отделение для пожилых.

Дэйв подталкивает ее локтем, и она оборачивается. На табличке так и сказано. Нет, там написано не «Группа для пожилых», а «Группа V». Она видит, как в стеклянной кабинке мелькнула фигура женщины в белом: кто это, медсестра? Да, медсестра. На всякий случай, предполагает Бетц, потому что выглядеть безупречно обязаны все, но не всегда этого удается добиться, даже в мире, действующем по предписаниям Преподобного Эрла.

— Зачем же та монахиня…

— Дэнни, ш-ш-ш!

— То есть, почему, хм, тот ковбой… Зачем тот ковбой нас сюда отправил?

Бетц пожимает плечами.

— Смотрите, — говорит Дэйв.

Они прошли через весь лабиринт, где люди упражнялись, качали пресс, лежа на скамейке, трудились на гребных тренажерах, и добрались до входа в раздевалки и душевые: мужские слева, женские справа. «Теперь можно, — думает Бетц, — разделиться и все обследовать». Черт возьми, она бы вполне с этим справилась. Она поворачивается к двери с табличкой «Женская». Дэйв хватает ее за локоть и резко дергает.

— Что?

Потом она видит, куда показывает Дэйв. Слева от душевых и от входа в огромный пятидесятиметровый бассейн за стеклянной перегородкой есть еще и другие двери. «БЫСТРЫЙ ПУТЬ К УСПЕХУ» — написано над дверью. Заходить туда рискованно. Ребята задерживаются возле двери, которая вскоре открывается, и оттуда выходит женщина; волосы у нее уложены муссом и окрашены в темно-золотистый цвет, а лицо из-за инъекций «ботокса» лишено всякого выражения. Дэйв придерживает дверь, и они успевают рассмотреть, что находится там, внутри. Процедуры названы иносказательно, но у всех троих уже хватает познаний, чтобы понять смысл красивых слов. На скамейках сидят люди, похожие на пациентов, слишком долго ожидающих своей очереди в клинике, да это и есть клиника. На каждой двери с матовым стеклом висит табличка, украшенная цветочками и многочисленными смайликами:


БЛЕСТЯЩИЙ ГОРОД:)

РАДОСТНЫЕ ВОЛОСЫ:)

ПРИЩИПНУТЬ И ПОДТЯНУТЬ:):)

РАБОТА НАД ТЕЛОМ:):)

КОЕ-ЧТО ПОЛУЧШЕ:):):)


Чуть подальше, слева от стойки, где девушки-Барби в свежей униформе, в париках и с искусственными улыбками, записывают данные о клиентах, написано:


РЕШЕНИЯ:):):):)


Они так и стоят в дверях, глазея на все это, когда вдруг появляется эта сверкающая женщина с блестками на веках и потрясающими волосами. Она бросается к ним, хватает их, гонит прочь от дверей клиники и шипит:

— Идиоты, вам не сюда!

Глава 23

Запись в дневнике. Сильфания


Во мне теперь столько медикаментов, что я совершенно не представляю, какой сейчас день недели. Нам дают столько работы, что мы с Зои падаем в кровать в полном изнеможении. Думать тяжело, следить за ходом времени невозможно.

Вот она, ирония судьбы, правда? Заплати за то, чего тебе хочется, и оно у тебя будет, но когда ты это получаешь, это всегда оказывается не то, что ты думал. Все дело в оговорках, напечатанных мелким шрифтом. В контракте на пребывание в Сильфании есть особый параграф, согласие с которым вы должны заверить своими инициалами, на случай, если у вас будут претензии. Подчиняйся правилам, и получишь то, за что заплатил. Результаты гарантируются. Стоит этим пренебречь, и тебя лишают всех прав. Когда сорвали крышу из сыромятных кож, под которой мы лежали в парилке, и на нас бросились кураторы, я услышал пронзительный крик моей милой Зои. Больше я ничего не слышал. Я почувствовал, как она ухватилась за мое запястье, словно за спасательный круг. Потом мне сделали подкожную инъекцию, от которой я потерял сознание.

Мы очнулись в каморке рядом с кухней клуба, настолько ослабевшие, что не могли сесть. Так мы молча лежали там, пока я не сполз с кровати и не помог подняться Зои. Мы обняли друг друга, вот и все. У нас не было сил даже зарыдать. Потом мы вместе дотащились до двери. В кухне, к которой примыкала каморка, работники в белых комбинезонах и сеточках для волос — кто это? Другие неудачники из Сильфании? Нелегальные иммигранты? Местные жители? — готовили завтрак для клуба. Все еще нетвердо держась на ногах после вколотой нам накануне дозы транквилизаторов, мы проковыляли на кухню, где витали пьянящие запахи изысканных блюд. На столе стояли подносы с едой. Я направился к ним. Начальник кухни, бывший боксер хмурого вида, схватил меня за руку и с силой развернул. Он приставил меня к кофеварке, на которой можно было сварить чашек шестьдесят кофе.

Я застонал и кивнул. Мы были здесь единственными чернорабочими, и приступить нам предстояло немедленно.

Теперь надо сказать про клубный завтрак. Сегодня в меню энчилады с омарами, апельсиновый сок и мелко нарезанная румяная картошка, предназначенная, наверное, для подтянутых и безупречных избранных. Нам же полагалась крученая пшеничная соломка, политая обезжиренным молоком. В двух маленьких мисках, которые ставили на столик возле двери черного хода. Об апельсиновом соке можно и не вспоминать, мы получили по десятиунциевому стакану особого состава, разработанного Преподобным Эрлом. На еду дается три минуты, и перед тем как отдать миску и пойти работать, нужно помыть за собой посуду. Мы с Зои уже не клиенты, заплатившие деньги за счастливую жизнь в Послежирии. Мы здесь лишены гражданских прав. В этом заведении действует странная, нездоровая экономическая система. Безотходное производство. Те, кого Преподобному Эрлу не удалось переделать, работают на него.

Именно это, будем откровенны, и случилось со мной и Зои.

Сильфания прославилась своими достижениями, поскольку у Преподобного Эрла имеется особая система для таких, как мы. Публика видит только тех, кому удалось добиться результатов, например, Найджела и эрлеток, и они завоевывают новых последователей, то есть происходит прилив свежей крови, за счет чего и держится организация. А что случается с теми, из кого ничего не вышло? Преподобный Эрл говорит про божественное воздаяние, но за этими словами стоит нечто иное. То, что с нами здесь происходит, не связано с возмещением нанесенного нами ущерба, это не покаяние, и никакого отношения не имеет к искуплению грехов через подневольное снижение веса.

То, что происходит, выгодно.

Ангелы Преподобного Эрла говорят нам с Зои, что все это для нашего же блага, но по всему видно, что мы здесь ради блага предприятия. Этой машине нужны последователи-неудачники, которые будут смазывать ее шестеренки. Везде, где не используется наемная рабочая сила или безупречно функционирующие специализированные роботы, приходится использовать рабский труд. На клубной кухне рабами оказались мы.

О наших обязанностях на кухне. Наша работа не связана напрямую с пищей. Диетолог поставил нас мыть тарелки и драить кастрюли. Нам не разрешается прикасаться к любой еде, кроме нашего скудного пайка и особого состава из трав. Это ужасно. В конце первого дня на кухне усталость пересилила голод, и, когда мы закончили работу, а работники разошлись по домам, мы с Зои упали на кровати и заснули мертвым сном.


Позднее


Действие медикаментов постепенно проходит. Вчера мы с Зои проснулись среди ночи. Кто-то из нас, не важно, кто именно, сказал:

— На других койках никого нет. Мы можем заняться любовью.

Другой ответил:

— А что, если тебе ужасно не понравится, как я выгляжу без одежды?

— Я начинаю думать, что это не так уж и важно.

— Забавно. Я тоже.


Утро


Сегодня я тайком вышел из кухни и прокрался вслед за тележкой с завтраком. Я шел за стажером в накрахмаленном белом костюме, который толкал тележку по роскошным коридорам, а по сторонам я видел закрытые двери; за ними, как мне представляется, находятся отдельные комнаты. Не знаю, обитают ли в них стажеры типа Найджела, ангелы или телевизионщики, которые снимают рекламные передачи. Из-за одной двери доносилась музыка, за другой кто-то смеялся, еще из одной слышны были звуки, происхождение которых я точно определить не мог. Вслед за ангелом-стажером я вышел из коридора и оказался в главном корпусе клуба, где сквозь широкие двери были видны пышные залы с роскошными коврами и бархатными шторами, и, представьте себе, повсюду стояли блюда со сладостями. Стажер, кативший тележку с продуктами, в последний раз повернул за угол и остановился перед двойными дверями с медной пластинкой, на которой готическим шрифтом было написано: «ЗАЛ ДЛЯ СОБРАНИЙ». Если они подойдут к двери и увидят меня, мне конец. На всякий случай я прижался к стене в углу, но никто не зашел. Парень один раз стукнул, поставил тележку и ушел. Меня спасла моя выдержка. Я не украл ни одной колбаски и ни одной плюшки. Минуточку. Плюшки, им подавали плюшки ранним утром, и это на диетическом курорте!

Я прождал довольно долгое время, а потом подкрался поближе. Припал ухом к двери. Внутри ничто не шевелилось. Никто не разговаривал. Я послушал еще некоторое время. Потом открыл дверь и зашел. Вот так я, Джерри Дэвлин, и оказался за рослым фикусом, пока избранные последователи Преподобного один за другим подходили на расширенное заседание. Возможно, за время моего знакомства с Зои я немного пополнел, но моя новая фигура все же была достаточно стройной, и я смог спрятаться за деревом. Удивительно было наблюдать за этими людьми. Каждый просто ходячий пример для подражания. Женщин в этой компании не было. Мужчины были одеты в белые шорты-велосипедки и золотые майки с лайкрой, но несколько человек заметно выделялись. Видимо, в обществе, созданном Преподобным Эрлом, существуют ранги пониже и повыше. Например, среди них был один человек, одетый в серебристые велосипедки, а в руке у него был пластиковый планшет для записей; он занял место во главе стола, тогда как Преподобный, в блестящем спортивном костюме, сел в середине. Потом пришел парень в красном костюме ангела и занял место слева от Преподобного Эрла, а ангел в белом, который был здесь, кажется, на особом положении, вошел, посмотрел вниз, отряхнул свой стул справа от Преподобного и только потом сел.

Трудно передать, какое неприятное чувство меня охватило, пока я смотрел на избранных, достигших Послежирия. Я и сам не до конца понимал, почему у меня сжимаются зубы при виде этих людей в майках и велосипедках, щеголявших мышцами груди и живота, и я, признаюсь, с восхищением, завистью и горькой обидой думал: «Мне в этой компании никогда не бывать». Дело в том, что я здраво оценил ситуацию, лишь когда оказался в этом зале. Когда смотришь рекламу по телевидению, тебе кажется, что и ты все можешь, но, скажу я вам, это не так. Мужчины, которыми окружает себя Преподобный Эрл, физически безупречны; его помазанники — само совершенство, как и он сам. Черт возьми, вот и Найджел!

Проклятый Найджел уже одет не в белый комбинезон стажера. Этот подлец стал ангелом. Он отвратителен в своих белых парчовых плавках и серебристой рубашке-сеточке и несет свою задницу с таким напыщенным видом, что мне хочется выскочить из-за фикуса и врезать ему как следует.

Я заточен в мерзкой каморке за клубной кухней, а сволочь Найджел Питерс сидит здесь, за большим столом, значит, Преподобный Эрл считает, что Найджел достиг совершенства. Теперь я отвергнут, а Найджел допущен в тесный круг достигших Послежирия. Друзья мои, это же несправедливо.

Ублюдок, он мог бы сесть где угодно, так ведь нет. Надо же ему было выбрать место на том конце овального стола, рядом с которым прятался я, то есть он был единственным, кто сидел между моим убежищем и дверью. На нем был новый прикид, и я заметил на белых шортах с лайкрой, обтягивающих его задницу, давно забытую нашивку «W 28»[44].

Теперь о собрании. Во-первых, Преподобный Эрл совсем не похож на свой образ, созданный телевидением. Для начала, ростом он намного меньше, чем кажется зрителям. И натянут, как струна. Вы думаете, что он бог, но, как ни странно, этот человек очень напряжен. Каждый мускул его безупречного тела гудит, как провод, которому грозит короткое замыкание.

Во-вторых, здесь существует больше степеней различия, чем упоминается в рекламном ролике, но об этом я догадывался. Единственное, что меня удивило, это те два типа в костюмах ангелов. Итак, кураторы, стажеры, ангелы и… Кто же те ребята, один в красном костюме, другой в белом?

А вот чего я не знал, так это того, что, вопреки своим проповедям, Преподобный Эрл и его избранные последователи запросто пожирают мясо и выпечку, и все сидят с перепачканными жиром лицами, доедают ассорти из жареного мяса до последнего кусочка, и при этом выглядят все так же безупречно. Каким образом? Сквозь ветки фикуса я видел, как эти образцы совершенства отправляют в рот, будто конфетки, бараньи почки и бекон, а вслед за этим принимают две красные таблетки. Когда они послали за добавкой и приступили к новым порциям, мне тут же пришло в голову: «Как бы и мне раздобыть эти красные таблетки?»

Потом, когда они съели без остатка все, что было и на второй тарелке, я горько думал: «Так вы вот это имели в виду, говоря о том, что нужно приносить жертвы?» Да, черт возьми, я чувствовал себя обманутым. А потом меня вдруг будто молнией поразило: «Либо они от природы в отличной форме, либо все дело в этих таблетках».

— Сначала о доходах Сильфании, — обратился Преподобный Эрл к ангелу-бухгалтеру. Тогда этот клон «Мистера Вселенная», одетый в особые серебристые шорты, зачитал финансовый отчет, и у меня упала челюсть. По сравнению с прибылями Сильфании жалко выглядят даже доходы ювелирной компании «Тиффани и К°», и это всего-навсего от одного оздоровительного центра в пустыне. Очевидно, деятельность компании Преподобного Эрла не ограничивается производством особого состава из трав, созданием телепередач и управлением вот этим подразделением посреди аризонской пустыни; нет, его владения намного больше.

Пока я стоял, притаившись за фикусом, Избранные по очереди вставали и отчитывались о доходах фитнес-центров и сети клиник для больных с расстройствами питания. Как-как они назвали эти заведения? Да, они говорили о Преданных, да-да, о тех самых жутких монахинях, и, к моему удивлению, прозвучали доклады о доходах от гнусных «Вихляющих туш», от многочисленных кафе-мороженых и сетей ресторанов быстрого обслуживания. Никогда бы не подумал, что и это им принадлежит.

Человек в красном костюме ангела поднялся предпоследним и выступил с отчетом, в котором все было полностью скрыто за кодовыми словами, так что понять, о чем идет речь, могли только посвященные в этот вопрос. Он отвечает за нечто под названием «Решения», и это новая программа. Я отметил для себя: «Делай что хочешь, но ты должен в этом разобраться». Например, кто или что такое эти «Решения»? Подразумевают ли эти «Решения», о которых он рассказывает, медицинские процедуры, фитнес-программы или что-то другое? Кто нуждается в этом? Почему прибыль получается такой огромной? Какую роль выполняет завещание имущества, указанное в третьей графе?

Забавно. Когда Преподобный обвел присутствующих своими пронзительными глазами и спросил, нет ли у кого-нибудь вопросов, ни один из стажеров не поднял руку и никто, в том числе и тип в белом костюме ангела, не поднял глаз. Все они уставились на свои ноги. Опустили головы и прикрыли глаза, как будто боялись встретиться с ним взглядом.

— А теперь, — сказал Преподобный, — о кадровых изменениях в международном отделе по распространению сбора трав. — Он повернулся к Избранному, сидевшему справа от него; лицо у того, несмотря на то что он носил костюм ангела, было серым, и он казался перепуганным. — Как вам всем известно, Гэвин Патеноде получил повышение. Он взлетел так высоко, как только возможно, но это уже другая история, и некоторые из вас, наверное, станут однажды настолько праведны, что узнают об этом. Теперь те, кто работает в отделе систем жизнеобеспечения, будут ему подчиняться. Пожалуйста, Гэвин, расскажи поподробнее.

Интересно, что у типа, который встал читать доклад, на плече было приколото золотое крылышко, так что, как я понимаю, в этой системе он стоит на несколько ступеней выше нашего Найджела. Признаюсь, мне было приятно об этом думать. Могу еще добавить, что по замученному, осунувшемуся лицу нового архангела я понял, что его обязанности несколько тяжелее, чем мне представлялось, и это меня тоже приятно удивило. Когда он начал отчитываться, я подался вперед и широко разинул рот от любопытства, так сильно хотел услышать все подробности, и — вот черт! — я поскользнулся.

Я потерял равновесие, но потом выпрямился, и от толчка задрожал фикус. Листья растения затрепетали, но если не приглядываться, то можно было подумать, что это всего лишь сквозняк, и, слава богу, никто не обратил внимания. А потом… Почему мне кажется, что он учуял меня? Что, от ненависти выделяется какой-то особый запах?

Нет!

Найджел повернулся в мою сторону. Наши взгляды встретились, как это бывает, когда взаимная неприязнь будто притягивает людей друг к другу. Он выпучил глаза, как рыба в садке. Я, не дыша, беззвучно шевельнул губами:

— Прошу тебя.

И вот, как раз тогда, когда я надеялся услышать, в чем состоит сущность этого проклятого состава из трав, который с их подачи мы, да и вся Америка, принимаем во время завтрака, ланча и на Рождество, а заодно, может, и выяснить, что это за замечательные красные таблетки, как раз в тот момент, когда я должен был узнать правду об этом заведении, этот ублюдок меня выдал.

— Лазутчик, — крикнул Найджел.

Я бросился прочь.

— Нет!

Он метнулся вслед за мной. Я пытался убежать…

— Я поймал его! — крикнул он, сбил меня с ног и обыскал.

— Свиньи! — ругался я, пока меня тащили прочь. — Вы проповедуете, что надо худеть, а сами жрете как свиньи.

А что же вождь, поверив обещаниям которого я приехал сюда? Он посмотрел на меня с самодовольной снисходительной улыбкой физически совершенного человека.

— Завтрак — единственная поблажка, которую мы себе позволяем, — ответил Преподобный Эрл.


Ночью


У нас созрел план. Вчера, пока мы мыли тарелки, Зои и я выяснили здешний распорядок: во сколько закрывается кухня Сильфании, когда именно расходятся по домам те, кто приходит сюда только на день, к какому времени мы успеваем вынуть последнюю партию посуды из посудомоечной машины и вымыть пол. После этого мы ковыляем к себе и падаем в кровати. Почему в каморке стоит дюжина свободных коек, а нас тут только двое? Не знаю. Почему каждое утро подъезжают грузовики, из которых разгружают больше продуктов, чем используется на кухне в обычный день? Здесь явно готовят не только отбивные без жира, сандвичи с крабовым мясом и особые салаты, которые подаются во время телесъемок с участием Преподобного.

— Ну вот, — прошептала Зои. Мы были так измотаны, что без сил рухнули на стоящие рядом койки. — Теперь ты знаешь, где я брала еду.

— Не совсем. А зачем мы говорим шепотом?

— Смотри. — Она приоткрыла дверь. — Это особая смена.

— Что?

— Каждую ночь в одно и то же время, — прошептала она.

Потрясенный, я повернулся к ней.

— Ты уже бывала здесь раньше?

Она этого не отрицала. Она заставила меня замолчать, прошептав:

— Не спрашивай, откуда я это знаю.

Ночная смена вошла через черный ход, а я-то думал, что эта дверь надежно заперта. Их было только двое; здоровенные, сильные тетки, волосы убраны под фуражки, рукава коричневых комбинезонов закатаны выше локтя, так что видны их сильные кисти и мускулистые предплечья. Пока я наблюдал за ними, они бесшумно приступили к работе, открыв потайную кладовку, скрытую за полкой с кулинарными книгами. Стена развернулась, дверь в кладовку распахнулась, и взгляду предстали сокровища: индейка и окорок, целые галлоны сливочного масла, сахара и сливок. Точными движениями профессионала одна работница набила индейку и разделала окорок, после чего поставила оба этих чуда жариться. А что за ароматы от них исходили! Мне казалось, что я умру. Другая повариха быстро замесила огромные порции теста для чизкейка и для шоколадных булочек. Пусть мы с Зои каждый вечер ложимся спать голодными, надломленными и измотанными, но здесь творятся такие чудесные вещи, да и медикаменты, которыми нас тогда накачали, уже совсем не действуют, так что мы бдительно следим за происходящим. На кухне Преподобного Эрла, будто в парнике, вырастает к ночи роскошный ужин. Запах шел восхитительный. Я прижался лицом к щелочке возле двери и заснул. Зои прошептала:

— Ш-ш-ш.

Я вздрогнул, проснулся, заерзал.

— Что-что? Зои, не надо, они нас услышат!

— Не услышат, — шепотом ответила она. — Они ушли.

— Как ушли?!

Она указала на открытую дверь.

— Но я же все время за ними наблюдал!

— Нет, не наблюдал, ты спал. А теперь поторопись. Пошли. — Она повела меня через темную кухню, как любящая женщина, которой нужно довести лунатика до кровати. Мы оказались у двери.

— Куда мы идем?

— Увидишь.

На цыпочках — я уже говорил, что когда ты, хм, полнее других, ты учишься ступать очень легко, чтобы никто не заметил, какой ты толстый? — на цыпочках мы вышли наружу. Впереди нас, в темноте, особая смена катила по тропинке вниз тележку с едой. Они направлялись к низенькой металлической постройке у подножия холма, которую я принимал за хлев. Подойдя к дверям, одна из них быстро вставила в щель карточку-ключ, и дверь откатилась в сторону. На дорожке появился ярко освещенный треугольник.

— Это хлев?

— В некотором роде.

— Они откармливают свиней?

— He совсем. — Моя Зои присела за большой юккой и заставила меня опуститься рядом. — Смотри.

— Что они…

— Ш-ш-ш. Не сейчас. Здесь небезопасно.

Мы видели, как поварихи исчезли внутри здания, и дверь вернулась на прежнее место. Мы слышали, как щелкают переключатели.

— Чего мы ждем?

Она не ответила.

— Видишь?

В голове моей проносились видения, звучали громкие слова, всплывали образы, навеянные собранием, которое я наблюдал утром.

— Зои, что это за место?

— Помнишь ту еду, — голос ее был мягок, как перина, на которую так и хочется упасть и заснуть. — Вот отсюда я ее приносила.

— Так почему бы нам…

Не раздобыть немного еды. Я не смог договорить. Живот у меня так и колыхался от такой перспективы. Если отсюда она брала кушанья, которыми околдовала меня, то мне нужно взломать дверь в хлев и ворваться внутрь. Мне хотелось броситься в эту пропасть вместе с моей чудесной Зои и снова влюбиться в нее до беспамятства.

— Нам нельзя, — ответила она. — Мы уходим.

— Куда?

Ответ ее будто ухнул камнем.

— Обратно.

— Но я хочу… — Не знаю, чего я хотел. Ее. Ужин, который сюда прикатили. Власти. Всего сразу.

— Нам нужно вернуться, пока они не вышли и не поймали нас, — сказала она.

— Черт с ними. Я люблю тебя. Давай убежим.

Она повернулась ко мне.

— А забор? А наказания? Джерри, а охранники?

— Нам нельзя здесь оставаться. — Я имел в виду, что так больше жить нельзя. Я злился, злился потому, что меня достало работать за просто так, мне надоело все делать тайком, мне было невыносимо, что со мной обращаются, как с поганым отребьем, но более всего меня бесило то, что я постоянно голоден. — Нельзя, черт побери!

— Ш-ш-ш. — Она закрыла мне рот пальчиками. — Теперь, когда ты все видел, мы можем строить планы.

— Я люблю тебя, Зои, но не понимаю тебя.

— Это только часть проблемы, — ответила она. — Но ты все поймешь. Быстрее. Они идут. Сейчас мы уйдем, но обещаю… Будущей ночью мы войдем туда.

— А как?..

Как бы опасно это ни было, она рассмеялась.

— Ты просто не поверишь! Представляешь, моя кредитная карточка подходит к этой двери.

Глава 24

— Вы ведь не знаете, кто я?

Крошечная женщина в блестящем трико, с пышными волосами, кажется ослепительной. Будто опытная пастушья лошадь, подгоняет она близнецов и Дэйва Бермана. Она перехватила их у дверей клиники и тут же погнала к выходу, и они не успели спросить, кто она, черт возьми, такая. Неужели она тоже набожная диссидентка из тех, на ком держится подземная железная дорога? По ее внешности этого не скажешь. Она пригнала их, как табун, в дальний вестибюль «Мощного трицепса», подальше от главного зала, где кипит бурная деятельность. Все было сделано так быстро, что у них не было времени поинтересоваться, куда они так спешат.

Дэнни шагает вперед, а маленькая женщина следует за ними сзади и машет руками, заставляя их держаться поближе друг к другу и двигаться вперед; он недружелюбно смотрит на нее через плечо.

— И кто же вы? Что, вроде вышибалы?

— Дэнни, осторожно! — Брат стукается об стену вестибюля, и Бетц морщится.

— Идиоты, неужели вы так ничему и не научились? — их сверкающая укротительница берет универсальный пульт управления, который висит на шнурке у нее на шее, и стена, на которую налетел Дэнни, со щелчком раскрывается. Они, запыхавшись, вылетают из здания, как брыкающиеся мустанги из загона на родео. Дэйв рявкает:

— Так вы что, выгоняете нас отсюда?

— Я так и знала. Вы не поняли, кто я.

Бетц проверяет другую версию:

— Вы менеджер? Послушайте, леди, мы не собирались подсматривать, мы просто…

— Вы посетительница клуба?

— Да вы совершенно ничего не понимаете.

Троица оказалась на территории парковки, они понятия не имеют, что сказать, и часто моргают в ярком розовом свете натриевых ламп, которые зажглись, когда закатилось солнце, то есть уже после того, как они вошли в здание, но до того, как вышли.

— Так понимаете или нет?

Подтянутая женщина в трико бьет Дэйва по плечу. Она, несмотря на свои годы, так сильна, что от удара его слегка подбрасывает и разворачивает вполоборота, так что они оказываются лицом к лицу.

— Не особенно.

— Ничего страшного. — Откинув назад блестящие светлые волосы, она вздыхает. — Как бы то ни было, мне недолго осталось жить на свете.

За какие-то секунды энергичная дама, которая сгребла их в охапку и выгнала из «Мощного трицепса», из волевой стала подавленной. Ее лицо, которое только что выглядело великолепно, будто обвисло, плечи опустились. Как будто пластмассовую куклу поставили в микроволновку, и она начала плавиться. Бетц встревоженно говорит:

— Простите, мадам.

— Глория, — вяло произносит она, — Глория Кац.

— Простите, Глория, но что случилось?

— О чем ты?

— Вы вдруг так огорчились.

Дэйв спрашивает:

— Что-то не так?

— Я просто смотрю правде в лицо, дорогой мой.

Дэнни интересуется:

— А почему вы нас оттуда выгнали?

Как все непросто. Она так тяжело вздыхает. Кажется, что женщина забыла о своих собственных поступках.

— Я вас не выгоняла.

— Так что же вы делали, может быть, спасали нас?

Бетц, пытаясь смягчить злую иронию брата, говорит:

— Ребята, нас же предупреждали, что это небезопасно.

— Небезопасно? — Глория поворачивается к ним. При таком освещении лет ей можно дать немного, но голос ее с каждой минутой становится все более старым. — Небезопасно? Да нет, вы здесь в полной безопасности. Но не я. Я вас… Черт, в некотором роде, наверное, я вас защищала. А может… — Как она вздыхает! — Я, наверное, просто хотела о чем-нибудь все рассказать.

— Что рассказать?

Вместо ответа она моргает, как будто все позабыла.

— Мадам, — осторожно спрашивает Дэйв, — что вы нам пытаетесь рассказать?

— Тише. Прошу вас. Не здесь.

И эта самая Глория нажимает кнопку на пульте, который болтается у нее на шее, как свисток у учительницы физкультуры, и в ответ на это бибикает огромный внедорожник, последний крик моды, черный, с затемненными стеклами. Она поднимает голову и ведет их к машине. Когда дверь с мягким щелчком открывается, Бетц решает, что в случае чего сюда поместятся не только они четверо, но и вся машина Дэйва. Таких дорогих машин она никогда не видела вблизи. Но при этом на зеркале заднего вида подвешен освежитель воздуха в виде елочки, а сиденье водителя приподнято с помощью четырех телефонных справочников по Манхэттену. Их спутница топает ногой.

— Ну так?

— Чего вы от нас хотите?

— Садитесь в машину.

— Зачем?

Дэйв уже залезает на заднее сиденье. Он высовывает голову и улыбается Бетц.

— Почему бы нет?

Разве могла она не последовать его примеру?

Покачав головой, Дэнни садится на место рядом с водителем, а с другой стороны взбирается, как обезьянка, на возвышение из телефонных книг Глория; она пристегивает ремень. Несмотря на все приспособления, ей приходится вытягивать шею, чтобы смотреть на дорогу.

Не успели они обменяться мнениями по поводу того, правильно ли они поступили или сделали глупость, как Глория заводит двигатель.

— He волнуйтесь, — говорит она, — далеко мы не поедем.

— А куда мы вообще собираемся?

Она жмет на газ с помощью молотка для крокета, и внедорожник плавно выезжает с парковки.

— Туда, где можно поговорить.

Дэйв подозрительно спрашивает:

— Но потом вы нас привезете обратно, да?

— Конечно. Если вы захотите вернуться.

— Что вы нам расскажете?

Похоже, Глорию что-то огорчило тогда, в «Мощном трицепсе», но сейчас она больше из-за этого не переживает. Теперь, когда они отправились в путь, она заговорила деловым тоном.

— Вам следует кое-что узнать.

— Очень мило с вашей стороны, — говорит Бетц, — но нам нельзя отклоняться от намеченного маршрута. Мы ищем… Я хочу сказать… — Она умолкает. Лучше не упоминать «подземную железную дорогу». Теофан говорил, что это опасно. Никому нельзя доверять, пока очередной участник «дороги» не обнаружит себя сам. Она вежливо говорит: — У нас есть, хм, одно дело.

Глория оборачивается и смотрит на Бетц.

— Я вас долго не задержу.

— У нас мало времени.

— Не беспокойся, милая, — произносит она тоном «между нами, девочками». — Я быстро. О'кей?

— И чего же вам от нас надо?

— Очень немногого.

— Мадам!

— Я просто хочу, чтобы вы послушали.

— Разве нельзя было с нами поговорить там, на месте?

— Нет. Это слишком рискованно. — Она останавливает машину возле скалы из красного песчаника. Высоко в небе светит луна, и от зубчатого камня на песок падают такие темные тени, что внедорожник, кажется, совершенно исчезает. — Но вы должны мне доверять.

Наступает долгая пауза. Подростки дружно вздыхают.

— Так что? Вы мне доверяете или нет?

Доверяют ли они ей? Им нужно обсудить все между собой, но… ведь не в надежно закрытом внедорожнике, где их услышит эта странная Глория.

— Так как? Вы готовы выслушать? Говорите же, мне нужно знать ваш ответ.

Бетц ерзает на сиденье. Рядом с ней, в темноте, Дэйв изучает собственные ногти. Дэнни, сидя на переднем сиденье, что-то мурлычет себе под нос. Каждый дожидается, когда заговорит кто-нибудь другой, но никто не знает, что сказать. Как скучающие на уроке школьники, трое подростков, которые проделали такой долгий путь, сидят и ждут, когда закончится эта сцена.

— Ну и ладно, — говорит наконец Глория. — Дети, если вы не собираетесь разговаривать, то, по крайней мере, послушайте меня.

— Мы не дети.

— Для меня вы совсем дети.

— Это не так. — Дэйв хлопает по двери, как будто подчеркивая свою мысль.

— Простите. Давайте я скажу по-другому. Мы не поедем обратно, пока вы не услышите то, что я должна вам рассказать. Понятно?

— Понятно.

— Да, мадам.

— Девочка, я так и не услышала твоего ответа.

— Да, Глория.

— Вот и хорошо. — Теперь, добившись их согласия, Глория повернулась вперед, и, судя по всему, подыскивает слова. Она как будто с трудом вылавливает их из темноты. Наконец она садится вполоборота, так, чтобы ее видели и Дэнни, и двое на заднем сиденье, и начинает: — Я хочу рассказать вам о том, как… Боже, как это непросто.

— О чем это вы…

— Милая девочка, — говорит она Бетц. — Итак. Знаете ли вы, куда деваются бабушки и дедушки?

Дэйв отвечает, как отличник:

— Они путешествуют.

Близнецам не нужно ломать голову над ответом. Это всем известно. «Они путешествуют». Это же правда. Тем они и занимаются. Бетц считает, что именно на это пожилые люди копят деньги, — когда они перестают работать, они едут в Китай или еще куда-нибудь.

— Откуда вы знаете?

— Мы получаем потрясные открытки из всяких заграничных местечек.

— Ага, — говорит Глория, — но возвращаются ли они потом обратно?

— Само собой.

— Вы уверены?

У Бетц есть куколки с Гаити, тамагочи из Токио и фарфоровый кукольный сервиз, который, кажется, прислали из Дрездена.

— Да конечно же, мы всегда получаем от них подарки.

Дэнни бурчит:

— Простите, мадам, я не понимаю, к чему вы клоните.

— Выслушайте меня. Вернемся к бабушкам и дедушкам. Вы их видели в последнее время?

После некоторых размышлений Дэйв признается:

— Вообще-то нет.

— Вот и я об этом. Так вот. Знаете ли вы, что с ними происходит, пока они где-то путешествуют? Думаю, не знаете. — Глория умолкает, а потом задает новый вопрос. — Я хочу спросить, знаете ли вы куда на самом деле деваются бабушки и дедушки?

— Мы же вам сказали. Путешествуют. Они обожают путешествовать.

— Ну а ваши?

— Они тоже любят путешествовать.

— А давно вы их видели?

Бетц начинает тревожиться.

— Давно.

— Вы уверены, что с ними все в порядке?

— Конечно, — говорит Дэнни, — мы просто с ними не видимся. Они разъезжают вокруг света!

— Ах ну да, — продолжает Глория. — Открытки. Вы получали в последнее время от них открытки?

— Не… хм… — Дэнни толкает ее локтем, и Бетц сообщает: — Не очень часто. Вообще-то открытка была одна.

— И чьим почерком подписана?

— Там ничего не было, только меню из ресторана, но, послушайте. Мы же получили еще фотографию.

— И что на ней было?

— Только тот самый ресторан. — Бетц замечает, как слабеет ее собственный голос. — А имена кто-то вписал печатными буквами.

— Вот и я об этом.

— Подумать только.

Дэйв опускает ладонь на ее руку.

Под прикрытием темноты Бетц переворачивает руку, и они переплетают пальцы; она успокаивается, замолкает, и ее переполняет чувство глубокой благодарности.

— Видите ли, — говорит Глория в наступившей тишине, — в мире, где ценится прежде всего безупречность тела, бабушки и дедушки, шагающие по улицам, выглядят не лучшим образом. Даже если они очень о себе заботятся. Ведь люди, достигнув определенного возраста, всегда становятся уродливы. Это заложено в самой природе, и раньше это не представляло особенной проблемы. Но теперь…

Долгая пауза. Из-за этих долгих пауз они начинают нервничать.

— В мире безупречности не нашлось места для стариков. — Ей нелегко говорить, но она решительно продолжает. — Я имею в виду, для стариков вроде меня.

— Вы не старая.

— Спасибо, милая. Но я старая, хотя и стараюсь изо всех сил выглядеть моложе. Только на самом деле седину не удается полностью закрасить, да и пластические операции нельзя делать бесконечно, просто не хватит кожи на лице. И вот все летит к чертям, и выглядишь ты плохо, да и витамины можно принимать только в ограниченных количествах, а физкультурой заниматься только определенное количество часов в день. Все это позволяет лишь отсрочить необратимое, так что сколько бы ты ни старался, рано или поздно твое тело начинает утрачивать былую форму, и это некрасиво. — Она решительно продолжает рассказ, но ее голосок не всегда ее слушается. — Когда начинаешь плохо выглядеть, процесс уже не остановить. Можно только скрывать, и то недолго. Рано или поздно окружающие заметят это, и вот тогда ты…

Ей трудно это проговаривать. Ее охватывают горькие переживания, и нахлынувшие чувства лишают ее дара речи.

Довольно долго все молчат. Наконец Дэйв находит слова, которые ложатся, как будто переправа через ручей:

— И вот тогда ты, хм, отправляешься путешествовать.

— Да, так это называется.

— Но они же сами хотят поехать путешествовать. Они всю жизнь копят на это деньги, а мы для бабушек и дедушек, — говорит Бетц, — устраиваем вечеринки. Они продают свой дом и переезжают в кооперативные квартиры, и мы поздравляем их с новосельем, и устраиваем праздники в честь их отъезда, и…

— Верно, — соглашается Глория. — Все начинается с покупки квартиры в кондоминиуме, а потом старики оказываются в небольших городках типа Скоттсдейла и Уэст-Палм-Бич, и вот тогда их отправляют в круизы.

Ребятам кажется, что она все сказала. Они начинают ерзать, как собравшиеся на похоронах. Подходящие слова закончились.

Но, как оказалось, Глория просто собиралась с силами.

— Взять, например, карнавальные круизы. Вам не приходилось слышать про «Корабль дураков»? — Она чувствует, что они совершенно перестали ее понимать, поэтому обрывает свою мысль и начинает заново. — Ну так где же сейчас ваши бабушка и дедушка?

— Они, хм, в отъезде.

— Да, — соглашается Бетц. — Они путешествуют.

— Да-да, путешествуют. — Голос Дэнни слабеет, и у близнецов ухает в пятки сердце. — Где же им еще быть.

— Ладно. — Глория откашливается и заводит двигатель. — Ну вот. Я все рассказала.

На обратном пути в «Мощный трицепс» они молчат. Слишком много вопросов скопилось внутри этой герметично закрытой машины.

Когда автомобиль снова въезжает на залитую розовым светом натриевых ламп площадку, Глория тормозит и прокашливается, чтобы произнести прощальную речь.

— Я просто хочу поблагодарить вас, ребята… простите, вы же взрослые! Я хочу вас поблагодарить за доверие, за то, что вы поехали со мной и выслушали меня, а теперь, я думаю, нам придется снова зайти внутрь, и потом мне нужно… Да не важно.

— Минуточку, — говорит Бетц. — Все это ужасно, и я, как только мы вернемся домой, позвоню бабушке Аберкромби и узнаю, все ли у нее в порядке, а если нет… Если с ней творится что-то дурное, мы вызовем ФБР! Мы приведем с собой помощь и все такое, клянусь. Но, мадам, когда вы нас остановили, мы были заняты одним делом.

— Но все-таки поехали со мной!

— Мы думали, что вы… — Бетц соображает, как бы об этом сказать, ничем не рискуя, но подходящих слов не находит. Она пожимает плечами. — Но, как я понимаю, мы ошиблись.

— Каким образом?

— Вы не имеете к этому отношения.

— К чему?

В голосе Глории слышится что-то особенное, и Бетц поворачивается к Дэйву.

Он улыбается и пожимает плечами. Стоит попробовать.

«Ах, Дэйв, — думает Бетц, слегка вздрогнув. — Мы же понимаем друг друга почти на телепатическом уровне!» Воспряв духом, она говорит Глории:

— К этому. Хм. Ну, вы понимаете, а если и нет…

Она напряженно обдумывает, как бы это сказать, а то ведь эта Глория может оказаться… кем? Совсем не старой женщиной? Нестарой и работающей на плохих людей, кто бы они там ни были? Что-то вроде контрразведчика. Но дело нужно довести до конца. Слишком долго они уже проторчали возле «Мощного трицепса», и если что-нибудь не предпримут, то так навсегда здесь и останутся. Тогда, в жалком мотеле в Мексикан-Хэт, сестра Филомена предостерегала: «Хорошо это или плохо, но ни враги, ни единомышленники не откроют вам своего настоящего лица сразу же, поэтому действуйте осмотрительно».

— Вам когда-либо, хм… Вам вот это ничего не говорит? Это слово?

— Какое слово?

У нее все еще сохранился кусок коры тополя, который дал ей Теофан. В убежище кармелиток сестра Филомена вернула кору с выжженным на ней греческим словом обратно. Как она поняла, это пароль. Господи, а правильно ли я его произношу? Закрыв глаза, она выговаривает каждый звук, стараясь подражать Филомене:

— Ихтус[45].

— Ихтус?

— Силы небесные. Так это вы и есть! — Глория тут же заводит мотор и, взволнованная, выезжает со стоянки; они мчатся по дороге на юг. — Почему же, господи, вы сразу этого не сказали?

Глава 25

Когда мать Эрла Шарпнека умерла, то для того чтобы вынести тело из дома, пришлось разобрать стену. Вывозили ее на грузовом автомобиле с гидравлической платформой, и четыре пожарника вместе выкатили ее тело из кровати, в которой она проводила все дни и ночи, сколько ее помнил маленький Эрл. В ее постель он мог забраться в любое время, а мать была для него всем. Мама была такой тучной, что ходить уже не могла, и кушала она в этой самой кровати. А как же уборная? Он не знал, потому что был тогда очень маленький, но, как ему кажется, были устроены специальные трубы. Мама всегда была чистенькой, хотя ей и приносили в постель огромное количество еды. Она любила, когда кто-нибудь навещал ее во время трапезы, и Эрл вырос в атмосфере, наполненной аппетитными запахами разнообразных блюд и нежными добрыми словами любящей матери. А что же было для него самым приятным? Самым-самым радостным? Когда он болел или переживал из-за неприятностей в школе, она брала его к себе в постель, такая теплая и уютная, и утешала его. Никогда ему не спалось так хорошо.

В конце концов, конечно, ее тело стало таким огромным, что прикончило ее. Уже много лет ее огромная плоть так сильно сдавливала ей легкие, что каждый вдох давался с трудом. В ту самую ночь жир придавил ее так, что легкие уже больше не смогли расправиться. Родные говорили друг другу, что это, должно быть, случилось в один миг, и она умерла без страданий. Обычно поднимать ее заходили его старшие сестры, но в то утро у них было много дел, и они рано смылись на работу. Когда мать умерла, их не было дома. Нашел ее Эрл. Он пришел, чтобы поцеловать ее и пожелать ей доброго утра, а она лежала мертвая. Если бы только в ту ночь он спал в ее комнате, если бы он слышал ее предпоследний тяжелый вздох, смог бы он позвать врача вовремя? Смог бы Эрл спасти ей жизнь? Многие годы его преследует этот вопрос. «Я выполню свой долг перед тобой, — обещал он ей каждый вечер с того самого дня, стоя возле своей кровати на коленях. Чувство вины потрясло его до глубины души. — Я выполню свой долг».

Вина — мощный катализатор. На этом и держится финансовая империя Эрла Шарпнека. Само собой, вначале он клялся себе, что изменит мир так, чтобы никто и никогда не умирал такой ужасной смертью из-за веса своего тела. Свою первую кампанию он представлял себе альтруистическим поступком. Он защитит их! Сделает СЧАСТЛИВЫМИ, КРАСИВЫМИ и, что самое важное, СТРОЙНЫМИ. Он проповедовал, и к нему приходили. «Отлично, — думал он, — я приношу людям непреходящее благо». Кто знал, что он на этом разбогатеет?

Конечно, он всем обязан маме. Выступать страстно и убедительно он научился благодаря тому, что вырос рядом с ней, ведь у нее был талант рассказчицы, она изумительно умела говорить. Эта женщина была очень музыкальна. Давным-давно, до рождения Эрла, мать мечтала стать певицей в кантри-группе и подумывала об этом еще долго после того, как перестала ходить. До того как она повзрослела, вышла замуж за Огдена Шарпнека, забеременела и безобразно растолстела, юная Роберта Чэппел была весьма популярна.

Даже после того, как она родила детей, располнела и отец-ублюдок бросил ее, голос ее был прекрасен. После развода она была уже слишком толстой, чтобы найти работу в каком-нибудь клубе, но все-таки выпустила пару синглов, которые до сих пор хранит у себя Эрл Шарпнек. Когда она перестала выходить из дома и ей больше не предлагали записывать пластинки, она пела для своей семьи. Эрл помнит, как лился через ветви деревьев ласковыми летними ночами ее сладкий голос, как нежно звучали песни его детства. Мама пела для мужа, а после его ухода — для бедного малютки Эрла и его сердитых старших сестер. Скоро ей уже не хватало дыхания, огромный живот больше не давал ей петь, и тогда она стала рассказывать увлекательные истории. Она говорила о людях и ангелах, о местах, где она побывала и где хотела побывать с тех самых пор, как начала петь. Казалось, что обо всем этом говорит ангел, и малыш Эрл, свернувшись калачиком рядом с ней, учился вести за собой людей, заманивать весь мир в свои двери. Тогда он не понимал, чему она учит его. Он просто впитывал все это.

До сих пор, засыпая, он часто слышит ее голос.

Когда ее увозили в то печальное утро, пришли поглазеть все ребятишки с их улицы, и всех показали по телевидению, а на похороны пришли сотни людей, о которых Шарпнеки никогда даже не слышали. Хоронить ее было трудно, могилу вырыли очень широкую, огромный фоб делали на заказ, а городские власти выделили средства на металлический саркофаг, на изготовление которого в литейном цехе ушло несколько дней. Любопытные приезжали даже из соседнего округа. Еще несколько недель после этого Эрл ходил в школу, надев на голову бумажный пакет, как будто другие дети, не видя его лица, не могли его узнать и не догадывались, как он краснеет от стыда.

Спрятав лицо в пакете, Эрл всхлипывал: «Мама, ах, мама!» Он словно бормотал поминальную песнь: «Клянусь, я выполню свой долг перед тобой».

По ночам он видит милое лицо мертвой матери, взгляд ее остекленевших глаз, как тогда, в последний раз. Она была светом его жизни, а теперь ее не стало. Она превратилась в прах! Как он мог позволить умереть женщине, которую любил больше всех на свете? Теперь, когда Эрл вырос и занял влиятельное положение в этом мире, он понимает, что мама умерла не по его вине. Отчасти виновата она сама, ведь она довела себя до такого состояния. Она поддалась желаниям своего тела, и ее тело убило ее, и как раз это и тревожит его, даже сейчас: мог ли он остановить ее? Так что в бой он идет с обоюдоострым мечом, отточенным с одной стороны осознанием своей миссии, а с другой — отвращением.

Никто не имеет права быть таким. Никто.

Позже, когда его душа все так же кровоточила, а в сердце ощущалась боль утраты, Эрл Шарпнек поступил на богословский факультет, но мысли его были заняты не Богом. Его интересовало искусство проповеди. Ему нужны были орудия, с помощью которых он выполнит свой долг. Как привлечь публику. Заставить слушать. Заставить следовать ему. Сделать так, чтобы уже наверняка никто не позволил себе дойти до такого состояния. По крайней мере, чтобы в Америке вы не встречали больше свободно расхаживающих огромных толстяков. Да, теперь мы видим, что всех передергивает от мысли о допущенных излишествах, и каждый с нетерпением рвется в спортзал искупать вину.

Никто не должен таким быть. Слышишь, мать? Никто не имеет права.

Как только Эрл закончил богословский факультет, он приступил к выполнению своей клятвы. Для него это была заветная, священная миссия. Невероятно, насколько к месту оказался он в культуре, где вас окружает реклама разных жареных лакомств и всех тех вкусных штучек, от которых вы непременно растолстеете. В роликах сняты безупречно стройные актеры, и вам внушают, что даже если вы съедите все что угодно, то все равно останетесь такими же подтянутыми, как они. И вот в самый подходящий момент из пустыни появляется подходящий человек и начинает откровенно излагать свою точку зрения.

И вот что поразительно. Эрлу Шарпнеку не пришлось долго думать над тем, как приспособить речь к интересам определенных людей. Когда дело касается внешнего вида, всех волнует одно и то же. «ВЫ СТАНЕТЕ СЧАСТЛИВЫМИ, — так звучало его заклинание, его боевой клич. — КРАСИВЫМИ. И, прежде всего или превыше всего, СТРОЙНЫМИ». Этот девиз оказался близок всем. Преподобный Эрл — интересно, когда он стал Преподобным? — Преподобный Эрл говорил, а мир слушал, он давал обещания, и люди приходили.

— Стройными? — спрашивали они.

— Стройными.

— Правда, по-настоящему стройными?

И Преподобный Эрл обещал:

— Очень-очень стройными.

— Стройнее, чем мы сейчас?

— Стройнее всех! — Он обвел глазами толпу своих толстых последователей, и родился лозунг. Глаза его загорелись, и его голос достиг сердец всех присутствовавших. Он затрепетал, когда произнес: — СТРОЙНЕЕ ТЕБЯ.

Сотни голосов прокричали:

— Стройнее тебя!

Вскоре к этому хору присоединились миллионы.

Крупнейшие предприятия начинались с крошечной искры.

Система Преподобного Эрла огромна.

В Соединенных Штатах существует Сильфания. Есть еще центры дневного пребывания и торговые точки, где можно купить особый состав. Повсюду действует виртуальный храм Послежирия, созданный рекламными роликами, но для Преподобного Эрла это только малая часть доходов. Ему принадлежат рестораны, клиники и многое другое. Все это похоже на айсберг: на поверхности видна лишь малая его часть, и разглядеть остальное удается только тогда, когда ты уже так близко, что поздно поворачивать назад. Еще, конечно, есть новое предприятие, которое открывает Преподобный Эрл. Пока оно называется «Решения», но при необходимости его можно переименовать. Проект все еще находится в стадии эксперимента, но дело обещает стать масштабным. Ему докладывают, что в одних только пилотных группах получены благодарные отзывы тысяч клиентов, и это только начало. Есть еще добровольцы, и если взять только то, что завещают они… возможности поражают.

Что он со всем этим сделает, решать только ему.

Как опасно и чудесно находиться на вершине власти.

Он, Эрл Шарпнек, глава предприятия, филиалы которого разбросаны по всему свету. В мире, действующем по законам Преподобного Эрла, у всех есть повод быть стройными и красивыми, и никому не придется стать безобразным, потому что никто никогда не постареет. Нет больше ни уродов, ни несчастных. И вот что важно. В мире, придуманном Преподобным Эрлом, все безупречны. И у них есть на это причина. А причина в том, что…

Не стоит спрашивать. Он достиг того, что есть у него сегодня, постоянно находясь между молотом и наковальней, и сражаться ему приходилось в одиночку, без чьей-либо помощи. Неважно, что выпадет на его долю потом, в будущем, которое он для себя назвал «жизнью после Послежирия», — пути назад у него нет. Не следует спорить с силой, которая свернула скалу, или вставать у нее на пути, потому что после первой победы его уже ничто не остановит.

Вы оказались рядом с человеком, который способен сдвинуть весь земной шар.

Если это вас пугает, то вспомните, что все, что делает Преподобный Эрл, основано на любви. Бедный маленький Эрл любил маму, но все равно ее потерял, а больше он не станет ничего терять, чего бы это ему ни стоило.

У него уже сейчас есть миллиарды, и это только начало.

Само собой, на него лег огромный груз. Этой ночью ему кажется, что легче умереть.

Столько служебных записок и документов он получает, и все это одновременно. Столько дел, которым он должен уделить время. Гэвин Патеноде, наверное, поможет, ведь теперь он стал архангелом, но в тот раз он представил отчет в такой манере… можно ли ему доверять? Можно ли доверять хоть кому-нибудь из тех, кого он допустил в клуб и возвысил? Ему кажется, что его люди верны ему, но он не исключает, что они просто кружат вокруг него, как акулы, ожидая крови, и стоит дрогнуть, окрасить воду первой капелькой крови, акулы набросятся на тебя и разорвут на куски за несколько секунд.

Дурные мысли. Дурные мысли, притворившись сновидениями, приходят как раз тогда, когда ты спокоен и находишься в теплой и уютной постели.

И здесь, в полной безопасности, на круглой кровати с наполненным водой матрасом, застеленной атласными простынями, покачиваясь на волнах между двумя эрлетками в симпатичных атласных сорочках, Преподобный Эрл вздрагивает во сне и с криком просыпается. Потный и взволнованный, он садится. Включает свет. Приглашенные на ночь девушки в лиловых кружевных рубашках спят, как пара ангелочков, впрочем, они и есть ангелы. Их ему тоже мало. Он понимает, что должно хватать, но ему мало. Он ложится с этими симпатичными девочками, и, что бы они вместе ни вытворяли, он просыпается опустошенным. Да, ему все так же не хватает ее. Ему все еще плохо. Если бы только он смог выполнить свой долг перед ней, он сбросил бы с себя тяжесть вины и был бы свободен!

Дрожа, вылезает он из кровати, и под пластиком волной перекатывается теплая вода. Будто Робинзон Крузо, покидающий остров, Эрл на мгновение оглядывается. Кровать похожа на студень и все еще трясется оттого, что он встал, словно дышит. Вдыхает и выдыхает. Одна из девушек зашевелилась во сне. Эрл ждет, пока она успокоится. Потом он скидывает с себя атласную пижаму и опускается на шкуру. Он знает, что сейчас случится, и хочет предотвратить это, но разве можно справиться с чем-то основополагающим, таким, как эта потребность? Голый, он долго сидит на шкуре белого медведя, обхватив колени, потому что, имея дело с искушением, действовать нужно медленно и продуманно. Потом он протягивает руку и нажимает кнопку на пульте, встроенном в каркас кровати.

Где-то, в другом конце клуба, раздается звонок. Работники ночной смены встают. Для них есть дело. Через несколько секунд люди Преподобного Эрла приступят к работе, и когда он примет душ, расчешет брови, почистит щеточкой язык и снова наденет пижаму, у них для него уже все будет готово.

— О любовь моя, — бормочет он в приступе желания. Скоро он придет к ней и устроится рядом, впитывая ее тепло и ласку. — Любовь моя, — но другое слово само, как будто всплывающий пузырек, вылетает из его печально разинутого рта: — Мама.

Глава 26

По ночам в штрафном коридоре Веллмонта раздается настолько зловещий грохот, что даже для тех девочек, которым кажется, что они готовы дать отпор этому ужасу на колесиках, приезд каталки оказывается потрясением.

Ожидание невыносимо.

Пугает то, что никто не знает, что это такое к ним едет и что будет дальше.

Когда приходят за Энни, а такой момент наступает, она совершенно неготова. За все те часы, что она провела, съежившись, между стеной и стальным унитазом, ей всего-то и удалось, что отвинтить от водопроводного крана треугольную ручку. Сделала она это по той простой причине, что сейчас, когда к ней вот-вот применят крайние меры, ей уже больше ничего другого не осталось. Она заперта в камере, откуда нет выхода, и спрятаться негде. Всякий дурак, войдя, тут же заметит ее, даже если не станет приглядываться. В камере так пусто, что вцепившаяся в стальной унитаз девчонка бросается в глаза не хуже, чем заскочившая в чашу для пунша крыса. По крайней мере, у нее есть вот эта железная ручка: не совсем оружие, потому что сейчас она очень ослабла, а всего лишь предмет, в который можно будет вцепиться, когда раздастся непонятный скрип резиновых колес по вощеному виниловому полу. Шум будет нарастать, а потом резко затихнет. Вот оно и у ее двери. Что бы это ни было, оно совсем рядом.

Энни сжимает пальцами драгоценный предмет, и вот дверь распахивается, но девочка не выпускает его, когда жаждущая мести Преданная Эвлалия включает свет с ликующим «Ха!». Энни старается не выпустить свое сокровище и тогда, когда на нее набрасываются Эвлалия и жуткая дежурная по коридору, имени которой Энни так и не узнала. Это называется «переезд». Энни точно не помнит, откуда ей это известно, но Преданные именно так называют эту процедуру. Может быть, это выражение витает в воздухе, или она слышала его от Дарвы, или читала в примечаниях к руководству, которое ей вручили в день поступления на отделение анорексиков, вместе с лиловым плюшевым зайчиком, — тонкий намек, каким запугивает пациентов администрация.

«Переезд» длится дольше, чем предполагали и Энни, и Преданные. Энни замирает на месте, а две — как их назвать, не монахини и не совсем медсестры — пытаются отцепить ее руки от основания унитаза, чтобы вытащить ее из угла. Две Преданных, тяжело дыша, дергают ее, стараясь сдвинуть с места. Энни нужно что-то делать, иначе тюремщицы начнут ломать ей пальцы, и она останется без своей драгоценной ручки от крана. Понимая, что «переехать» ей все равно придется, Энни делает вид, что потеряла сознание, и обмякает, отпуская унитаз и отказываясь от всего, кроме железной ручки. Преданные Сестры хватают ее под мышки и выволакивают на середину. Торжествуя, Эвлалия высоко поднимает свою пациентку и разворачивает ее легко, как будто пластиковую игрушку. Теперь, когда Энни в ее руках, она тянет время. Женщина явно ловит от происходящего кайф. Преданная Эвлалия поднимает свою добычу выше, чем это необходимо, и бросает на каталку, которую как раз вовремя втолкнула в камеру маленькая и коренастая дежурная по коридору. Сердце у Энни начинает бешено колотиться, но потом успокаивается. После стольких недель, когда она выслушивала предупреждения и оставалась в неизвестности, она ощущает жуткое, но необъяснимым образом и спокойное чувство: все кончено.

Так вот это и есть тележка.

Энни падает на потрескавшийся пластик с грохотом, как бревно.

Она закрыла глаза и не разжимает кулаки; сообразительным людям известно, что делать в таких ситуациях. Она почти вся обмякает, зная из рассказов об удачных побегах, что мышцы предплечий должны быть напряжены. Ей удается не шевелиться даже тогда, когда Преданные накрывают ее простыней, ловко, как похоронных дел мастера. Они не опускают простыню под подбородком, а натягивают ее до самого верха, закрывая и лицо, и макушку.

Энни резко раскрывает глаза. Видит она лишь простыню и собственный нос, освещенный тусклым светом, сочащимся через грубую ткань. Она будто в саване.

Ей кажется, что она слышит, как Эвлалия мурлычет под нос похоронный марш. Так и что? Везут ли ее в какое-нибудь ужасное место, или таким способом ей дают понять, что она для них умерла?

«Сколько бы решилось проблем, — думает она, — если бы я на самом деле умерла». Пока ее, как поросенка на блюде, катят по коридору, Энни Аберкромби пытается представить, что произошло бы в таком случае. Будет темно, как ей кажется. В некотором роде это будет облегчение. Ей, будто наяву, представляется темнота в конце тоннеля, и, честно говоря, по сравнению с желудочной трубкой это было бы просто удовольствием. Энни Аберкромби, которую Преданные везут по коридору в резком свете лампочек без плафонов, была бы рада увидеть конец тоннеля.

Все что угодно, было бы лучше, чем вот это.

Когда каталка въезжает в лифт, она слышит, как со свистом закрываются двери, и вот Преданная Сестра Эвлалия наконец обращается к ней.

— Я знаю, что ты здесь, — говорит Эвлалия и, так и не дождавшись ответа Энни, злобно тычет пальцем в простыню, которой накрыт впалый живот ее беспомощной пациентки. — Я знаю, и должна тебе кое-что сказать.

Другая Преданная ворчит, как заводящаяся газонокосилка.

— Не стоит, — шипит она. — Мы никогда не рассказываем о наших планах.

— Много ты понимаешь, — ожесточенно отвечает Эвлалия. — Тьфу! — На простыню летит плевок. — Так ты отказываешься от еды, которую я даю, да?

«Вот что стояло за ее молчанием, — думает Энни. — Кто бы догадался, за что ты на меня так злишься?»

— Эвлалия, им не полагается знать!

Эвлалии все равно, она продолжает, несмотря на предупреждение. В Веллмонте ей предстоит провести всю жизнь, но на этой должности ей осталось быть недолго.

— Ты считаешь себя такой умной, да? У тебя хорошенькое личико, отличные волосы, а собственное тело для тебя священно и неприкосновенно. Ну что же, девочка-куколка. Ты отказалась от еды в последний раз.

О боже. Они и правда собираются ввести ей желудочную трубку.

Эвлалия, наверное, с удовольствием видит, как простыня дрожит от сдавленного дыхания Энни. Мстительная сволочь, ведь она сейчас, наверно, ликует. Преданная Эвлалия добилась того, что не удавалось в этом заведении еще никому. Она заставила Энни Аберкромби заплакать. Когда Энни с головой накрыли простыней, она подумала, что ее везут к месту ее последнего назначения, а теперь она вот-вот там окажется. Она плотно зажмуривает глаза и старается затаить дыхание, но слышит собственный плач, такой тихий, что его никто не замечает: иииш-иииш-иииш.

«Пусть все кончится. Хочу, чтобы все это поскорее кончилось», — думает Энни.

Высокая сухощавая Преданная и ее низенькая коренастая помощница катят ее по последнему коридору, нажимают кнопки на панели, и двери открываются. В тихой холодной комнате каталку приставили к стене, и она глухо стукнула, будто говоря, что все кончено. Когда сестры выключили свет и ушли, что-то насвистывая, Энни испытала облегчение.

— Приятного сна, — прощебетала Эвлалия, а то вдруг девочка еще не поняла. — Завтра день начнется с желудочной трубки.

Долгое время Энни кажется, что лучше не шевелиться. Она лежит в огромном темном помещении размером со школьный спортивный зал, судя по тому, сколько времени занял путь от двери до этого места. Механический шум фильтра для воздуха и свист раздвижных дверей гулко разносится по комнате, похожей на пещеру, — либо она высечена из камня, либо стены покрыты цементом. Воздух здесь влажный и пахнет металлом. Кроме Энни, которая пока еще дышит, в помещении нет ничего живого.

Но потом кто-то появляется.

«О боже, они пришли за мной».

Но это не так. Щелкают кнопки на панели, двери в дальнем конце открываются, и группа ворчащих женщин заходит внутрь, постанывая от усилий; они тоже доставляют свой груз. По звуку Энни понимает, что в зал вкатили еще одну каталку. Пыхтя и жалуясь, несколько сестер пристраивают тележку в загородке рядом с Энни. В отличие от тех, кто вез Энни, эти Преданные, толкая каталку на отведенное место, вполголоса болтают между собой, а пристегнутого человека они колотят, как непослушного бычка.

— Ха!

— Ну уж ты скажешь, ничего себе! Ха!

— Ну так теперь она здесь, но зачем?

— Ее там будут держать, понимаешь. — Одна из женщин хихикает. — Для особых целей. Уж таких осо-о-обых.

Энни слышит, как гремят ролики: сестры задернули шторку вокруг кровати.

— Ах держать, — произносит одна из них и гнусно смеется.

— И целовать.

— Подожди, вот когда они ее увидят!..

— А что, если она попытается бежать?

— О чем ты, как она убежит, она и ходить-то ни хрена не может!

— Да и с хреном тоже. Ну что, пойдем.

— С хреном, без хрена. Чего он только пожелает. — Все смеются. Голоса у них совсем молодые.

— Потише, Марселла. — Шаги удаляются, но перед уходом полагается пошутить. — Знаешь, что говорят!

Главная шутница отзывается, как в музыкальной комедии. Она со смехом выдавливает из себя слова из детской считалки:

— Не будем ее будить!

Преданные, которые ведут себя, как девчонки, уже подошли к дверям и так веселятся, что забывают выключить свет. Кто-то из них задевает за дверь, а подруга шутницы произносит фразу, объясняющую соль шутки:

— Ей такое вкололи, что не проснулся бы даже Годзилла.

И они уходят.

Секунд тридцать в помещении стоит тишина. Потом ее нарушает голос.

— А я, типа, не Годзилла, — говорит Келли.

— Келл!

Ликуя, как Лазарь, Энни хватает ртом грубую простыню и стягивает ее с лица. Она с трудом поворачивает голову, натягивая ремни. Из-за занавески что-то выпирает, кажется, что за соседней загородкой стоит арабский шатер. Каталка, на которой юные Преданные привезли Келли, по размеру похожа на большую двуспальную кровать.

— Я так рада!

— Я тоже.

Времени у них мало.

Они осторожно спрашивают «Как ты?» и «Ну и где тебя держали?», отвечают друг другу приглушенным голосом, и каждой не терпится рассказать, что пришлось пережить и как с ней обращались. Обе стараются не шуметь, опасаясь, что их разлучат. Но говорить некогда, им нужно действовать быстро, потому что неизвестно, когда заступает следующая смена; от мысли, что могут застукать, их охватывает ужас. Когда Энни и Келли выберутся отсюда, они обо всем поговорят. А если не выберутся? Будет уже неважно, о чем они не успели рассказать.

Энни Аберкромби и ее единственная подруга понимают, зачем их привезли сюда, и некогда гадать, кто придет за ними утром и что с ними тогда сделают. Сейчас стоят только две задачи.

Освободиться от кожаных ремешков, которыми их пристегнули к каталкам.

Выбраться отсюда.

Из-за того что на руках у анорексиков совсем не остается плоти, кости выглядят большими и узловатыми, но запястья у них очень нежные и на самом деле намного тоньше, чем кажется. Преданная смотрительница Эвлалия была так рада сбыть с рук эту пациентку, что застегнула на последнюю дырочку ремешки на запястьях Энни и решила, что этого достаточно. Чтобы проколоть еще одну дырочку, пришлось бы сходить за шилом, или пойти на кухню за ледорубом, или одолжить ножик у дежурной по коридору, которую она, возможно, тихо ненавидит. Вместо этого сердитая Преданная просто застегнула ремешки на запястьях Энни так, как позволяли отверстия. Первоочередной задачей для нее было отправить эту ужасную пациентку, эту самолюбивую, дерзкую, беспокойную девчонку по фамилии Аберкромби в «предубойный загон», чтобы больше никогда ее не видеть. Вероятно, Эвлалия даже говорила себе: «Кому теперь есть дело до того, что с ней будет? Это произойдет не в мое дежурство».

Ну и что с того, что в конечном счете ей за это попадет. Преданные Сестры не продумывают свои действия на столько шагов вперед.

Теперь, когда в жизни появилась цель, Энни выпускает драгоценную ручку крана, и та катится, падает с пластикового матраса на пол, но девочка даже не вздрагивает. Иногда нужно отказаться от того, что тебе дорого, чтобы двигаться дальше. Она прижимает большие пальцы к ладоням и легко вытаскивает руки. Потом наступает очередь ремешков на щиколотках. Это просто: она садится и расстегивает пряжки. Освободившись, Энни спускает ноги на пол. К ее удивлению, с каждым шагом перед глазами у нее вспыхивают и гаснут огоньки — я что, теряю сознание? Осторожно поднимает она треугольную ручку, говоря себе: «Может быть, пригодится», хотя это и не так. Она понимает, что положить это орудие некуда: у нее нет ни карманов, ни лифчика, ни пышных грудей, в ложбинке между которыми можно что-нибудь прятать. Но вот она, нетвердыми шагами пройдя расстояние между каталками, отдергивает занавеску. Бедняжка Келл связана, как будто для жертвоприношения. Но она, по крайней мере, выглядит все так же. Келли не успевает ничего сказать, как Энни показывает ей ручку от крана.

— Что это?

— Подарок. Я принесла тебе подарок, — отвечает Энни.

— Ты ведь не знала, что увидишь меня.

Она кладет свое сокровище в свободную руку Келли и загибает ей пальцы.

— Я надеялась.

— Ну, это супер. — Милая Келли, она всегда так любезна. В ответ она дает Энни предмет, который так же старательно прятала в кулачке. — А вот что у меня есть для тебя.

Энни вздрагивает.

— Что это? — Она уже догадалась.

— Батончик «Херши». Извини, он немного подтаял.

— Ничего страшного.

Пока Энни расстегивает ремни на запястьях Келли, та разглядывает свою подругу.

— Съешь его, — говорит она.

— Я потом, ладно?

— Сейчас.

— Я не хочу.

Но это неправда. Энни хочет съесть и эту шоколадку, и еще что-нибудь. Батончик совсем маленький. Господи, как она голодна.

— Сделай над собой усилие. Ты еле стоишь на ногах, тебе так не дойти до двери.

— Пожалуйста, не заставляй меня.

— Замолчи и ешь, — приказывает Келли.

— Ничего подобного. Я чувствую себя отлично.

Расстегивая Келли ремешки на щиколотках, Энни теряет равновесие и хватается за кровать. Господи, с тех пор как перестали ставить капельницу, она совсем ослабела.

— Съешь, ты же вот-вот упадешь.

— Черт возьми, ты права.

Она понимает, что без еды можно обходиться, только пока лежишь под капельницей.

— Ешь. В пути понадобятся силы.

— В пути?

— Крошка, мы же выберемся отсюда.

— Конечно!

— Нужно есть.

Энни кивает и послушно делает то, что ей велели. Не давая ей понять, что происходит, ее сообразительная подруга подсовывает ей еще один батончик, и Энни вытаскивает его из обертки и жадно съедает. Вдыхая запах шоколада, она невнятно произносит:

— Где ты их достала?

— Они меня этим кормили. Странно, после того как нас поймали, мне сказали, что я могу есть все, что захочу.

— Действительно странно. — Энни, не задумываясь, съедает еще один маленький «Херши». От сахара в ней все встрепенулось, и она сосредоточилась. — Очень даже. Надо об этом подумать.

Келли садится и растирает щиколотки.

— Ты первая.

— Ладно. — Она осторожно задергивает занавеску на каталке Келли, так что теперь они скрыты от посторонних глаз. — На случай, если сюда придут.

— И свою тоже.

— Что-что?

— Вернись и зашторь свою каталку. А на постели все положи так, будто там лежишь ты.

— Верно. — Энни быстрыми движениями выкладывает подушки на каталке, словно кто-то сможет принять их за нее, при ее-то формах, но что поделать. Она накрывает их простыней. Задернув занавеску над своей пустой кроватью, она возвращается в небольшой шатер, который образовала штора вокруг ее толстой подруги. — Ну что, пойдем.

— Вот это может оказаться не так просто, — вздыхает Келли. — Я столько ела, что… Не знаю, смогу ли я идти.

— Келл! Что же нам делать?

— Не знаю, я… Боже мой, они идут! — Они слышат, как хлопает дверь, и в помещении раздаются новые голоса — на этот раз мужские, хотя за все время своего пребывания в Веллмонте они ни разу не видели ни одного мужчины. Девочкам никуда не деться, и они обмениваются отчаянными взглядами.

Энни шепчет:

— Что будем делать?

К счастью, когда парни заняты делом, их обычно настолько переполняет сознание собственной важности, что они ничего вокруг не замечают, тем более еле слышный шепот Келли:

— Ш-ш-ш. Забирайся!

Но сейчас Энни боится пошевелиться. Если они увидят, что занавеска шелохнулась, то тут же налетят на Келли, как хищные птицы на мышку.

— Странное поручение нам дали по поводу этой толстушки, — говорит какой-то парень. — И зачем ему вообще сейчас понадобилась новая?

— Мы не задаем вопросов, мы просто делаем свое дело.

— Но ведь Бетти, его славная Бетти такая пышечка, и я-то думал…

— Думать нам тоже не полагается.

— Он что, типа, никогда не удовлетворен?

— И вопросов мы никогда не задаем. Вот те на, а это что такое? Мы что, наткнулись на тайник Преданных?

— Мне кажется, это сильнодействующие таблетки. Ого, виски «Джек Дэниелз»! А что у них еще есть?

Мужчины, вторгшиеся в зал ожидания, смеются и не торопятся приступать к делу. Они отвлекаются, открывают шкафчики, залезают в выдвижные ящики. Их четверо, как и Преданных, которые привезли сюда Келли. Но зачем они здесь? В данный момент они увлеченно роются в чужом имуществе. Они ведут себя небрежно и шумно, как любые мужчины, оказавшиеся на женской территории. Что они здесь ищут, наркотики? Этого девочки не знают. Раздается звон — они что, собираются украсть здешние припасы? Девочки слышат музыку, которая звучит из карманного приемника, а потом, когда парни начинают хозяйничать в зале, еще и целый поток остроумных замечаний, которые взбесили бы Преданных. Шутки эти, как и всегда у мужчин, непристойные и, возможно, очень смешные, но девочки, спрятавшиеся за занавеской, слишком перепуганы, чтобы оценить юмор, да и смеяться им нельзя.

Самое ужасное, что эти люди совершенно не торопятся.

Один из них налетает на острый угол и больно ударяется об него мягкой частью тела. Он рявкает:

— Черт возьми!

— Тише, а то на твои крики сбегутся Преданные.

— Да имел я этих Преданных.

— Фу-у. Вот уж ни за что на свете.

— Ну ты же меня понял. — Все смеются.

— Убавь громкость, разбудишь эту тюлениху.

— Ну и что же она тогда сделает, окажет нам сопротивление?

— Да чтоб мне провалиться, мало ли что.

Ну надо же!

Энни понимает по глазам Келли, что та уже знает свое будущее. Они пришли за мной. Шепотом она спрашивает:

— Что будем делать?

Хлопая рукой по каталке, Келли шепчет:

— Залезай.

— Ну что, — говорит один из мужчин. — За дело.

У Энни не остается выбора. Стараясь не задеть занавеску, она забирается на огромную каталку.

Кто-то хватает каталку через ткань, собирается катить.

— Вот эту?

— Наверняка ее. Ты посмотри, какая она огромная!

Энни корчит гримасу. И что теперь?

Келли приподнимает простыню, — расстегнув на ней ремни, Энни снова ее накрыла.

— Залезай сюда.

— Ну, за работу. Вот это, наверно, и есть наша тюлениха.

Келли морщится, но не позволяет себе заплакать.

— Быстрее, — торопит она.


Вот так Энни Аберкромби и ее лучшая подруга, Келли Тейлор, попадают в грузовой лифт клиники Преданных Сестер в Веллмонте и поднимаются все выше и выше. Счетчик этажей щелкает больше десятка раз, но, когда лифт останавливается на верхнем этаже, оказывается, что они находятся на уровне земли. Подглядывая в щелочку, там, где простыня приподнимается над огромным телом Келли, Энни, сама оставаясь незаметной, видит горизонт, освещенный лунным светом. Бригада грузчиков выкатывает их к краю грузовой платформы, и девочки, которых «ради их же блага» собственные родители сдали Преданным Сестрам, впервые за долгие недели вдыхают свежий воздух.

Один из рабочих говорит:

— Знаешь, сколько раз я здесь был, и все равно у меня мурашки бегут по коже.

Другой отвечает:

— Только двинутые могут захотеть постоянно находиться под землей.

— Или совсем уж уродины.

— Слушай, подогнал бы ты лучше грузовик.

Не успели девочки понять, что происходит, как каталку уже вытолкали с платформы и по наклонной плоскости закатили в фургон. Грузчики зафиксировали колеса каталки, снисходительно похлопали Келли и закрыли за собой дверцы.

Келли долго не шевелится, Энни тоже. Они молчат, хотя слышат, что парни уже ушли, и теперь они одни. Грузовик трогается. Их повезли. «Ну что, — думает Энни, — сейчас они все в кабине, дрыхнут или чем еще занимаются. Мне кажется, пора вылезать». Не говоря ни слова (вдруг здесь есть подслушивающее устройство), она осторожно подбирается к краю гигантской каталки и спускается на пол. Грузовик подпрыгивает на ухабе, и она ловит ртом воздух. Чтобы не упасть, она хватается за кровать. Никогда ей не было так трудно удерживаться на ногах. Она тяжело шагает в круг света, падающий от светильника.

Кто-то ахает.

— Что они с тобой сделали?

Перепуганная Энни оборачивается.

— Что? — вскрикивает она, вглядываясь в тускло освещенный угол фургона. — Кто здесь?

Оказалось, в кузове грузовика был еще кто-то.

— Деточка, ой, девочка ты моя милая!

Интересно, как все-таки действует на человека тюремное заключение, пусть и в такой дорогостоящей тюрьме. Энни съеживается.

За какие-то секунды женщина преодолевает расстояние, отделяющее ее убежище из коробок от девочек. Она кладет руки Энни на плечи, но почти тут же залезает в сумку и достает оттуда пончик.

— Ты выглядишь ужасно, — произносит она. — Скушай вот это.

Энни говорит громче, но голос ее дрожит, и в нем слышится неуверенность.

— Мама?

Глава 27

— Вы понимаете, — убедительным тоном говорит Глория, — что мы любой ценой защищаем нашу систему.

— Систему?!

— Ну, вы понимаете. Это такие люди, как мы.

— То есть?..

— Консолидированные родственные умы, — объясняет Глория, и Бетц остается только догадываться, что означает «консолидированные».

— Консолидированные.

Не буду же я спрашивать, что это такое. Да ну ее. Бетц считает, что школьные уроки уже позади, и настало время получить ответы на вопросы. Она, Дэнни и Дэйв прыгнули в тяжелый внедорожник этой Глории Кац, поверив ей, как будто все происходящее совершенно понятно и не требует объяснений! За рулем сейчас Дэйв, а Глория заняла его место на заднем сиденье рядом с Бетц. А она-то за минуту до этого размечталась, что будет целую вечность вот так ехать рядом с парнем, в которого уже окончательно влюбилась. Они это еще не обсуждали, но ей кажется, что он тоже в нее влюблен. «Готов поспорить, что ты больше думаешь обо мне, чем я — о тебе», — заявил ей однажды парень, с которым она встречалась, так что, возможно, все зависит от пола. Она не уверена, но надеется, что, когда все закончится, Дэйв скажет, что это она, Бетц, а не Энни, помогла ему выдержать все испытания. Они с Дэйвом столько проехали вместе, через такое прошли…

Глория коротко поясняет:

— Это конвергенция!

Внезапно Бетц понимает, что на некоторое время забыла о главном. Долг требует вернуть Глорию к теме разговора.

— Я думала, что вы и есть «подземная железная дорога».

— И это тоже, — подтверждает Глория. Внедорожник направляется на юг по индейской дороге, которую трое подростков из совершенно другого штата сами, без посторонней помощи, не нашли бы никогда. Они отправились в путь с восходом луны, и по мере необходимости Глория посвящает их в новые подробности.

— Дорога. — Бетц отлично знает, что такое «подземная железная дорога», но Глория так зациклилась на своих сложных словечках, что нужно срочно добиться от нее чего-нибудь более простого. — Что и куда вы перевозите?

— Мы перевозим не вещи, а людей.

— А каких?

— По-разному, — нетерпеливо отвечает Глория. Объяснять она больше не собирается. — Так что, вы с нами заодно?

— Почему вам это так важно?

— Я должна в этом убедиться перед тем, как вы познакомитесь с остальными.

С консолидированными умами. У Бетц так и вертятся в голове эти слова. Машина катится настолько плавно, что трудно уловить направление движения.

— С остальными?

— Ну, пока что с одним человеком.

— Всего с одним? Я думала, что вы найдете тех, кто нам…

— Кто вам поможет. Наша сеть мала, и эта нить настолько тонкая, что не видна глазу, но она прочнее платиновой проволоки. — Теперь Глория выражается образно, и яснее ее слова от этого не становятся.

— Хорошо, но что же такое консолидированные умы?

— Поверьте мне, это залог нашего выживания. — Пусть эта энергичная и отважная женщина с роскошными волосами и не выглядит на свой возраст, но сейчас она кажется очень уставшей. В неярком свете морщинки на ее лице становятся глубокими, резко очерченными. У нее вырывается вздох, похожий на стон, и, чтобы скрыть это, она бодро добавляет: — Как бы то ни было, Ахмед вам понравится.

— Кто это?

— Мой новый мужчина. Он мулла.

«Фи, — думает Бетц. — Безобразно. Она же слишком старая, чтобы иметь любовника». От этой мысли ей становится так неловко, что она начинает придумывать что-нибудь, что уместно было бы сейчас сказать.

— Мулла, — вежливо говорит она, хватаясь за это слово, как за нарядный платочек. — Муллы бывают у арабов, да?

— У мусульман.

— Так значит, ваш… хм… Этот человек мусульманин, а вы…

— Я еврейка. Почему я, по-вашему, в курсе всего происходящего? Согласитесь, наш народ прошел тяжелые испытания, но в Америке евреи добились больших успехов. Мы умны, трудолюбивы и процветаем, а к некоторым вещам подходим особенно продуманно. Мы откладываем деньги, чтобы обеспечить себе счастливую старость, и вот поэтому мы первыми начали покупать отличные квартиры в кондоминиумах, не требующие больших расходов по обслуживанию и ремонту, первыми поехали в долгие круизы по Карибскому бассейну и первыми стали ездить в Европу на юбилейные годовщины свадьбы. Поэтому мы первыми и заподозрили… — голос Глории замирает. Она кашляет, будто поперхнувшись.

— Что заподозрили?

Глория качает головой, как человек, который не хочет, чтобы вы похлопали ее по спине.

Если эта женщина будет еще вот так сидеть, не дыша, она умрет прямо здесь, и что тогда? Бетц действует, как врач с дефибриллятором, — пациентку надо встряхнуть.

— Так вот, насчет того слова, Ихтус.

— Это я объясню позже.

— А тот рисунок на коре, который я вам дала. Это рыба или что?

— Потом, — отвечает Глория. Приподняв узенькие плечики, она возвращается к начатому и доводит свою мысль до конца, который, как они обе знают, уже близко. — Мы первыми поехали в путешествия по путевкам, часто нас отправляли дети, например, в подарок на день рождения, и мы первыми оказались на пляжах Майами, милая, и отели там роскошные. Но послушай, пусть мы, наверное, устали от долгой жизни, от семьи и понимаем, что заслужили отдых, но мы же не дураки. Мы чувствуем, когда становимся больше не нужны. Я говорю это как мать, а матери всегда знают.

Бетц бормочет:

— Не всегда.

Мир сейчас такой, что родители делают с детьми страшные вещи и считают, что это им на пользу, а ее мать вообще не представляет, что натворила.

Но Глория ее не слышит, она продолжает:

— Когда оказываешься в первых рядах, то первым замечаешь, например, кто поехал в Париж или Сан-Сити, и задумываешься, почему некоторые из них никогда не вернулись… Черт возьми, не заставляйте меня доводить эту мысль до конца.

— Можете не говорить, если не хотите.

— Это пока только пробная программа, и если мы поторопимся, то успеем все остановить.

— Так это программа!

— Ее называют «Решения».

— Ужасно.

— Не волнуйтесь, — улыбается Глория. — Мы кое-чего стоим. Во Франции во время Второй мировой войны это называлось Сопротивлением. Vive…

Но Бетц все еще пытается разобраться, что к чему.

— Ну да, то есть ваш приятель — мулла, а монахи и монахини…

— Они тоже в этом задействованы.

— Но они католики. А вы еврейка.

— Да. Я еврейка. А Ихтус — это христианский символ. А некоторые из нас — просто люди. Перед Богом все равны. Мы вместе занимаемся общим делом.

— Вы так и не сказали, что это за дело. Вы армия? Политическая организация?

— Слишком поздно заниматься политикой, девочка. Это даже не революция. Мы просто… — она смотрит на собственные руки. — Когда все плохо, хорошие люди должны держаться вместе.

Бетц считает до двадцати, и, поняв, что Глория больше ничего не собирается говорить, спрашивает:

— Так что же. Хм. Что вы собираетесь сделать?

Глория смеется.

— Милая, мы сделаем все, что в наших силах. — Она повышает голос. — Эй, Дэйв. Вот это оно и есть, там, впереди. У того столба поверни направо. Видишь тотемный столб?

— Куда мы едем?

— К Ахмеду, помнишь, я говорила? Дэнни, мальчик мой, ты доверяешь мне?

— Он спит, как мне кажется, но я уверена, что он доверяет вам.

— Дэйв. Дэйв Берман, а ты доверяешь мне?!

— Как вам будет угодно.

— Этого мне мало! Находишься ли ты на самом деле искренне и бесповоротно на моей стороне?

Дэйв быстро отвечает:

— Да, мадам.

— Отлично, — говорит она. — Когда мы приедем, вы, ребята, подождете в машине. Будьте готовы поехать дальше, как только я скажу, что пора. Сюда!

Внедорожник резко сворачивает с дороги на посыпанную гравием дорожку, ведущую к двери фургона для негабаритных грузов, основательно закрепленного на месте. К металлической двери ведут кирпичные ступеньки, под крышей над крыльцом горит желтая лампочка. Не успела машина остановиться, как дверь распахнулась. С радостным смехом Глория выскакивает из машины.

— Ребята, ждите меня здесь, — бросает она через плечо. Слегка вскинув голову, чтобы пышно легли волосы, она взбегает по ступенькам, как девчонка. — И помните, о чем я вам говорила.

— Это безумие, — заявляет Бетц, — ехать неизвестно куда в машине этой пожилой дамы.

— Она не кажется старой.

— Я разглядела ее вблизи, она действительно старая. — Бетц вздрагивает, представляя, с чем предстоит столкнуться самой через некоторое время. — Девочкам лучше знать.

— Ну да, конечно, это безумие, — соглашается Дэйв.

— Она же может завезти нас куда угодно!

— Ну, пока за рулем я, не может, но вообще-то я с тобой согласен.

Они разговаривают тихо, чтобы не разбудить Дэнни, который спит, прижавшись щекой к стеклу, на котором видна капелька слюны.

— Я хочу сказать, это же может быть опасно.

— Правило номер один. Главный тот, у кого есть машина.

— Сомневаюсь. — Бетц наклоняется, чтобы Дэйву был лучше слышен ее шепот. Заметив это, он подвигается и поворачивается к ней, чтобы ничего не упустить. Впервые их лица оказались настолько близко. Они окружены темнотой. «Мы здесь вдвоем». Странно, но ей кажется, что она с ним наедине. — Она оставила ключи. Может, нам просто уехать?

— И что потом?

— Ну да. Мы в пустыне, черт возьми.

— Вот именно, — вздыхает он. — Да, Бетци, как ни странно, но лучших вариантов у нас сейчас нет.

— Это же не «подземная железная дорога», да? — Это не вопрос, а утверждение.

— Более того, это наш единственный вариант.

— Почему это, Дэйв?

— Ну что, хочешь узнать всю правду? Пока вы разговаривали на парковке с этой самой Глорией Кац, я пошел взять свой бумажник из «сатурна». Машину угнали.

— Вот те на.

— Это все, что ты собираешься сказать?

— Дэйв, это же всего лишь машина!

Это была ошибка. Дэйв отстраняется и больше с ней не разговаривает.

— Машина же не единственное, что есть на свете, — тихонько говорит Бетц.

Какая глупость, ведь у нее, черт возьми, есть брат, так что она знает… Для взрослых людей важны разные вещи, но для парня, который только что закончил школу, существует только машина. Она печально открывает дверцу и вылезает, дрожа, потому что в этих местах можно умереть от полуденного зноя, но ночи в пустыне прохладны. Если Дэйв пойдет за ней, то она, наверно, извинится, как будто угон машины — действительно самое страшное, что бывает на свете. И тогда он заметит, что она дрожит, и обнимет ее за плечи, чтобы согреть. Но Дэйв неподвижно сидит за рулем, нарочно ни на что не обращая внимания. Ну да, он с ней не разговаривает. Кругом такое происходит, — думает Бетц, глядя на собственную тень, крошечную точку в бескрайней пустыне, — а он только и думает, что о своей дурацкой машине».

Затаив дыхание, она кружится в лунном свете. Звезды похожи на тысячи галогеновых ламп, крошечные и пронзительные, их свет достигает глубины души. Поглощенная чистотой лунной ночи в пустыне, она смотрит на лежащий небольшими холмиками песок, ищет глазами какие-нибудь другие здания, машины, любые признаки жизни, но не может разглядеть ничего, кроме фургона и внедорожника со спящим Дэнни и с Дэйвом, парнем Энни. Как маленький ребенок, она осторожно ставит одну ступню перед другой, и, перекатываясь с пятки на носок, медленно подходит к блестящему фургону. Когда за Глорией закрылась металлическая дверь, закрылись и все окна, и теперь света изнутри не видно, ничто не шевелится. Не слышно ни звука. Глория там, в этом Бетц уверена. Но когда же она выйдет? Что, если они там все умерли? Если она вообще появится этой ночью, то только через эту дверь. Сложившись, как переносная табуретка, Бетц садится на крыльцо и ждет. В какую-нибудь другую ночь она постучалась бы, но здесь ей боязно это сделать. Слишком огромно небо. Все кругом настолько спокойно. Проходит время. Над их маленьким лагерем, будто купол, встает прохладная ясная ночь пустыни. Словно сидишь под снежным покрывалом. Кругом, как искусственный снег, лежит песок, но на востоке линия горизонта выглядит неровной. Она как будто покрыта рябью из мягко очерченных холмиков, похожих на пышные буханки хлеба.

Только когда один из холмиков садится и зевает, как тюлень, Бетц понимает, что все эти мягкие волны на земле на самом деле спальные мешки, в которых устроились самые толстые люди из тех, что ей когда-либо приходилось видеть. Она не дышит. Огромная зевающая фигура потягивается. Бетц потрясена; она каменеет и молится о том, чтобы он не смотрел в ее сторону, но вот огромный человек в спальном мешке кашляет, устраивается поудобнее и успокаивается. Боже мой, их же здесь сотни. «Нужно сказать Дэнни, — думает она, вставая. — Нужно сказать Дэйву. Ну и что, пусть он со мной и не разговаривает». Она направляется к машине.

— Дэйв!

Дверь фургона распахивается.

— Куда ты идешь?

— Глория!

— Ну да, черт возьми, Глория. — Немолодая дама выходит на крыльцо и говорит новым, бодрым голосом: — И Ахмед.

Из фургона выходит потрясающего вида человек в восточном халате и с тюрбаном на голове.

— Здравствуйте, Ахмед.

Даже при свете луны Бетц видно, что он улыбается.

— Всем привет.

— Вы и правда мулла?

Он слегка кивает.

— Да. А ты, наверное, Бетц.

— Да, хм… — Как обращаются к таким людям? — Хм…

— Зови меня Ахмед.

— Ахмед готов отвезти вас к вашей сестре.

Бетц испытывает смешанные чувства:

— Вы знаете, где она?

— Я знаю, где ее держат. — Его низкий голос становится чуть громче. Его услышат, даже если он будет стоять на самом высоком минарете. — Подъем!

— И вы нам сможете показать на карте?

Глория отвечает:

— Это не понадобится. Мы очень близко.

— Ближе, чем вы думаете. — Ахмед снова говорит, на этот раз еще громче: — Подъем!

И вот Бетц шагает к машине, сопровождаемая Глорией и ее приятелем-муллой. Скоро они тронутся в путь. Дэйв вышел из машины, дверца со стороны, где сидел брат, открыта, Дэнни тоже вышел. Ее брат и парень, которого она любит, стоят перед внедорожником, как бойцы, ожидающие доставки к месту назначения.

— Куда, куда вы нас повезете?

Ахмед делает элегантный плавный указующий жест, и Дэйв с Дэнни устраиваются на заднем сиденье. Он поворачивается к Бетц и изящно указывает ей, куда сесть.

— Твоя очередь.

— Но куда мы едем?

— Ш-ш-ш, — успокаивает Глория. — Здесь недалеко.

— Что недалеко? — Бетц и Глория уже уселись на заднем сиденье внедорожника рядом с мальчиками.

Ахмед объясняет:

— То, что вы ищете.

— Сами скоро увидите…

В третий раз Ахмед кричит:

— Подъем!

Потом он удивительно ловко для человека, одетого в сандалии и длинный халат, залезает на водительское место и заводит двигатель.

Глория поясняет:

— Об этом можно будет спокойно поговорить только тогда, когда мы приедем.

И вот они уже в пути, и когда Ахмед сделал разворот в три приема, и они выехали на дорогу, Бетц увидела, что на востоке пришли в движение целые акры пустыни: все, кто ночевал в этих холмиках — спальных мешках, скидывают их, как шелуху, и вскакивают на ноги. Они рекой выплескиваются на дорогу вслед за внедорожником, как медленная и стойкая армия, собравшаяся в поход. Куда именно, ребятам еще предстоит узнать.

Глава 28

Запись в дневнике. Сильфания


Господи, как нам было непросто. Целую вечность дожидались мы с Зои, пока работницы ночного наряда приготовят пир для кого-то, ожидающего в хлеву. Этой ночью для хлева предназначалась жареная свинина, кексы «Пища дьявола» и еще французская штучка под названием кроканбуш — это такая пирамидка из хрупких круглых пирожных со сливочным кремом внутри, которые склеены друг с другом карамелью. Еще были кусочки телятины, фаршированные паштетом, и жареные цветы тыквы. Чего здесь только не было! Лежа на койках в каморке возле кухни, мы с Зои дожидались, пока они закончат. Мы были очень напряжены и терзались от… мне точно и не сказать, отчего. Был ли это голод, желание или страх? Когда находишься в таком бедственном положении, как мы, в своих чувствах уже не разобраться. Трудно понять даже свои собственные желания. Представьте, что вас лишили всего, что было вам дорого. Вам этого не дают, и вы знаете, что оно рядом, но вне досягаемости. И вы постоянно об этом думаете. Вот что мы тогда испытывали.

Наконец ночные поварихи погрузили накрытые крышками блюда на тележку, выкатили ее по пандусу, расположенному рядом со ступеньками черного хода, и направились вниз, в хлев. Выждав достаточно времени, мы двинулись вслед за ними. Присев за кустами, мы наблюдали, как они вошли, и, когда мы уже почти умерли от долгого ожидания, они вышли. Я уже был готов встать и наброситься на дверь, но Зои взяла меня за руку и потянула обратно вниз.

— Потерпи еще немного.

Прошло много-много времени, и она поднялась. И я тоже. Прячась, как злоумышленники, мы отправились вниз, к подножию холма.

Когда с тобой обращаются, как с преступником, ты начинаешь себя чувствовать таковым. Мы действовали украдкой, как будто совершали что-то недостойное. Мы сомневались в себе. На цыпочках мы вышли из кустов и уже были готовы войти в хлев. Зои жестом попросила меня постоять в сторонке и приложила ухо к двери. Но, когда она уже решила, что можно заходить, кто-то откашлялся. Дверь хлева откатилась в сторону, и мы отлетели подальше, как опавшие листья от струи воздуха из уборочной машиной. Зои спряталась за фургоном. Я еле успел залезть под трактор.

В дверном проеме, обрамленный лучами света, стоял Преподобный Эрл. Золотоволосый, освещенный сзади, он напоминал ангела с картины Вильяма Блейка. Он вытирал ладони о брюки.

— Боже мой, — сказала Зои, когда он уже не мог нас услышать. — Я и не представляла, что Преподобный Эрл… — и она потрясенно замолчала.

— Так что Преподобный Эрл?

— Прости, это так ужасно.

— Что именно, Зои?

— Бедная моя подруга. — Бедная моя Зои! Голос ее дрожал. — Я не хочу об этом говорить, пока не буду совершенно во всем уверена.

— Ты что-то от меня скрываешь…

— Ш-ш-ш. Дай мне разобраться. Пожалуйста.

Я и не ожидал, что ее кредитная карточка сработает в замке вместо ключа, но все получилось. Как по волшебству дверь отъехала в сторону, и мы вошли. Пахло там чудесно. Даже лучше, чем в кухне, когда готовились эти блюда. За какие-то секунды я вновь пережил все те великолепные тайные пирушки, которые мы с Зои устраивали в парилке, вспомнил, как с испачканными жиром лицами, наслаждаясь собственной невинностью, мы роняли на свое ложе из шкур крошки и пачкали его шоколадом.

— Так вот откуда ты брала…

— Иди за мной.

Я последовал бы за ней куда угодно. Пахло едой, и эти запахи влекли нас к себе, как феромоны. Хлев был стерильно чистый, ярко освещенный, как лаборатория биотехнологий или как образцовая молочная ферма, но никакой скотины я не видел. Зато вдоль стен коридора и в стойлах стояли целые ящики особого состава из трав от Преподобного, готовые к отправке. Мне показалось, что я услышал, как кто-то поет тихим, но красивым сопрано, высоким и чистым.

— Зои, осторожнее! Здесь кто-то есть.

Зои обернулась. Ну да, понятно. Она здесь уже бывала.

— Да. Здесь кто-то есть. И она… Ах, Джерри, это так ужасно.

— Так ты здесь брала все…

— Да. Не мог бы ты не шуметь?

— …замечательные блюда, которые мы ели!

— Ш-ш-ш.

Но поздно. Певица услышала меня, и пение оборвалось. В конце главного коридора мы могли повернуть направо или налево, так как постройка имела Т-образную форму. Куда же повернуть? Зои повернула направо, и я последовал за ней; мы дошли до конца коридора и оказались у последнего отсека. «Пусто», — подумал я. Здесь не стоит штабелей из ящиков, не ржет, выпрашивая сахар, лошадка, не глазеет на нас коровушка с белой звездочкой на морде. Казалось, что в стойле пусто. Но Зои все же сказала:

— Бетти, я привела друга.

Я услышал дыхание.

Кто-то ответил:

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел, какая я теперь.

Зои добродушно проговорила:

— Не говори о себе так, Бетти, у тебя такое милое лицо.

— Ты ведь знаешь, детка. Я… Ох. Я немножко поправилась.

Я хотел заглянуть через деревянную оградку, но Зои покачала головой.

— Не переживай, — обратилась она к женщине, которая была там, внутри, — ты все равно очень красивая. Так вот, Бетти, это мой… — она не договорила, потому что не смогла найти подходящего слова, чтобы определить наши отношения. Пока не смогла.

Я одними губами прошептал:

— Любимый.

Как здорово, ведь Зои кивнула! Потом она откашлялась и сказала:

— Бетти, это Джереми Дэвлин. Джерри, это моя подруга Бетти Констабл. Мы поступили в один и тот же класс.

— Вместе поступили?

— Она вначале была такой же обращенной, как и мы.

Невидимая Бетти вздохнула, и это было похоже на пар, вырывающийся из трубы, на порыв ветра.

— Но я не похудела, я только стала еще толще.

Моя Зои вздохнула так же, как Бетти.

— Это правда.

— Не понимаю…

— Когда становишься слишком толстой, тебя отправляют в… Не будем об этом. Тебя держат там, пока не поставят на весы и не признают ГОТОВОЙ. И тогда они тебя возвращают сюда.

— Раньше ты об этом ничего не рассказывала, — сказала Зои. — Бетти, что они с тобой делают?

— Лучше не спрашивай.

Зои повернулась.

— Она не говорит мне, что с ней делают. Она даже не рассказывает, что она сама здесь делает.

Бетти ответила:

— Поверь, тебе о моих проблемах лучше не знать.

Зои отвела меня в сторону.

— Нам надо поговорить.

Я слышал дыхание Бетти, но не видел ее. Даже стоя в коридоре, я ощущал, как к запаху еды примешивался аромат ее духов, туалетного мыла и шампуня. Рядом была еда, и это меня отвлекало и вызывало мое любопытство. Я думал о моей Зои, а Зои — о чем она думала? По-видимому, моя любимая чем-то терзается. Теперь, когда все мое внимание было приковано к ней, она колебалась. Что-то хотела мне сообщить, но не знала как. Мы неподвижно стояли в коридоре хлева возле загона для коров, в котором находилась еда и еще эта невидимая женщина, и все это было связано между собой, но никто ничего не объяснял. Я тихо спросил:

— Зои, зачем мы сюда пришли?

— Мне казалось, что вдвоем мы сможем ее отсюда вытащить, — ответила Зои. — Я думала, что мы вместе спасем ее и убежим, но теперь…

Из стойла раздался нежный голосок Бетти:

— И как? Я же слишком огромная, и меня никуда не спрятать?

— Мы справимся! — Я понимал, что мне не догадаться, из-за чего расстроилась Зои. — Но теперь… — Она беспомощно повернулась ко мне. — Теперь, когда ты и Преподобный Эрл…

— Я его ненавижу. — Я неожиданно понял, что это так.

Бетти сказала:

— Ладно, раз уж ты нравишься Зои, смотри.

Я заглянул через шершавую стену из досок два на четыре, которой было огорожено стойло. Она была там, внизу, утопала в озере розового шелка. Если можно сравнить хлев с отелем, где есть одноместные и двухместные номера, то подруге Зои по имени Бетти достались апартаменты. На стенах из необработанных досок висели розовые бархатные покрывала, а вместо пола был булькающий матрас с атласной простыней. На нем лежала женщина, заполнявшая собой почти весь загон, та, чье пение мы слышали, та, которая подарила нам все великолепные кушанья для наших ночных оргий в пустыне. Зои была права: личико у нее было очень симпатичное. А сама женщина была огромной.

Мне было безумно трудно подобрать уместную фразу. «Как. Хм». Нельзя же сказать этой женщине: «Как поживаешь?» или «К… Хм. Как ты здесь оказалась?»

— Чего только не случается. — Даже вздох ее был огромен.

Но Зои была рассеянна и огорчена. Она кусала себя за костяшки пальцев, как это с ней бывает, придавала лицу разные выражения, готовясь заглянуть за край загона. Наконец она произнесла:

— Бетти, что здесь делал Преподобный Эрл?

Голос Бетти был громок и прекрасен. Это говорило ее разбитое сердце.

— Ах, Зои, я думала, ты знаешь!

— Хочешь сказать, вы с ним?..

— Он говорит, что любит меня!

— Бетти, почему ты мне ничего не говорила?

— Прости, Зо. Я боялась услышать твое мнение.

Как я понимаю, эта огромная женщина — пленница Преподобного Эрла, хотя, может быть, она его любовница; никогда я не видел более тучных женщин, чем Бетти, подруга моей милой Зои.

Зои застонала.

— Ах, Бетти.

— Прости.

— Ах, Бетти, только не Преподобный! — Зои тоже была убита горем. Как будто кто-то предал ее лично. — Как ты могла?

Я стиснул зубы.

— Как он мог?

Есть вещи, которые женщины понимают без слов.

— Дело не в сексе, — сказала Бетти.

Она была по-своему прекрасна, колышущаяся в своем розовом наряде из шелка, любезно предлагавшая нам жареную утку, свинину и торт «Английский трюфель», который она приберегла на случай прихода гостей, но при всем обаянии Бетти, при ее отличных манерах, мне было неловко и страшно.

— Все это. Все это! — Я размахивал руками и не мог остановиться. Я не знал, о чем хочу ее спросить. — Зачем он это делает?

Она щелчком отбросила какую-то бумажку.

— Ты это насчет Сильфании? По трем причинам.

— Нет. Я вот про это. Вся эта еда, и ты здесь, в хлеву. — Я посмотрел на эту огромную красивую женщину, лежащую в коровнике. Она-то и была непристойной тайной Преподобного Эрла, и по этой причине он ее и любил, — я же знал, что этот проповедник наверняка скрывает какой-то гнусный секрет, и вот каким он оказался. — Что он здесь делает?

— А чего он пытается добиться, создав этот культ? — спросила Зои. — И что это за особый состав? И почему мы так много тратим сил, соблюдаем все правила, и все равно набираем вес?

— Я как раз пытаюсь об этом рассказать! — резко оборвала нас Бетти.

— Зачем? В чем тут дело? — Мы с Зои одновременно задавали вопросы.

— Я же сказала, есть три причины. — Бетти вздохнула, и огромная кровать колыхнулась. — Деньги, само собой. А важнее денег власть.

Зои сказала:

— Ты же знаешь, ты можешь здесь не оставаться.

— Как же я убегу, если не могу даже ходить?

Я с болью проговорил:

— Мы спасем тебя!

Зои сказала:

— Мы пригоним сюда погрузчик, если потребуется. Во что бы то ни стало. Просто посиди здесь, и мы…

Но Бетти покачала головой. Ее следующая фраза ударила меня в самое нутро, как коса костлявой старухи-смерти:

— А почему вы решили, что я хочу отсюда выбраться?

— Бетти, но ты же живешь в стойле!

— А он меня любит, — сказала Бетти. — Он сделал меня своей королевой.

Зои взвыла.

— Ты сама не понимаешь, что делаешь. Пойдем с нами.

— Мы тебя отсюда вытащим! — Самое ужасное, что я чуть не сказал: «Мы поможем тебе похудеть».

Беспомощная от любви, Бетти покачала головой и решительно улыбнулась.

— Спасибо, не надо, у меня все в порядке.

Но Зои все еще не сдавалась.

— Бетти, он же чудовище.

— А я его люблю. Там, снаружи, я ничтожество. Здесь я королева.

— А как же остальное? Ты же не все рассказала.

— Остальное?

— Ты говорила, что Преподобный Эрл желает трех вещей. Во-первых, денег.

— И власти, — добавила Зои.

— Это две вещи.

— А какая третья?

Качаясь из стороны в сторону, Бетти что-то обдумывала. Потом она подняла на нас свои прекрасные голубые глаза и улыбнулась.

— Он обожает смотреть, как я ем.

Зои глянула на меня, на Бетти и снова на меня. Что-то будто щелкнуло. Наши взгляды встретились. Что-то стало понятно. Но мне все же нужно уточнить:

— И ты делилась с нами едой, потому что?..

— Когда твоя лучшая подруга влюбляется, ты хочешь помочь ей, — ответила Бетти. Улыбаясь, как девочка. — А кроме того… — Все так же улыбаясь, она покраснела, — я стараюсь есть поменьше.

— Ах, Бетти. — Я сочувствовал ей всем сердцем. Не того ли хотим и мы все?

Мы могли бы оставить Бетти там, где она была, и отправиться обличать Преподобного, если, конечно, нам удалось бы выбраться отсюда. Мы могли бы украсть видеокамеру и заснять то, что произошло дальше, а потом найти способ показать это в вечерних новостях по телевидению. Мы легко могли выйти из хлева незамеченными, но откуда нам было знать? Зои уже плакала, не всхлипывала, нет, слезы градом катились по ее лицу от одной мысли о том, что творилось с ее подругой. Бетти тоже начала плакать из сочувствия, как люди содрогаются от хохота потому, что смеется другой человек. Я пытался выработать план, в котором участвовали бы они обе, и из-за всего этого мы задержались слишком долго. Послышался грохот. Это откатилась в сторону дверь в дальнем конце хлева. Мы услышали шаги в большом коридоре. А потом кто-то повернул в наше крыло. И пошел в нашу сторону.

— Это он! — Лицо Бетти засияло, как солнце. — Он возвращается! Быстрее. Сюда!

Я помог Зои перебраться через перегородку и прыгнул вслед за ней. Мы опустились на огромную кровать с наполненным водой матрасом; Бетти поразительным образом перетекала туда-сюда. Когда матрас вздымался волной, она колыхалась вместе с ним. Подпрыгивали и падали обратно разные мелочи: расчески и зеркальца, гигантские пеньюары, похожие на пену на штормовом море. Журналы, целлофановые пакетики от конфет, коробочки из-под еды плавали на атласных волнах, будто вынесенные приливом доски. Он заговорил. Зои схватила меня за руку. Это Преподобный.

— Бетти, я вернулся.

— Ах, Эрл. Ты вернулся!

Он каким-то странным тоном произнес:

— Мне тяжело оставаться вдалеке от тебя.

Мы нырнули за край матраса и спрятались под стеганым бархатным одеялом, висевшим на стене. Гигантский матрас накренился, когда Бетти приподнялась, приветствуя его; а потом она заговорила, и в ее голосе звучала новая, нежная нотка, и говорила она с такой любовью, что я задрожал:

— Ты и правда меня любишь. Ты пришел.

— Сладенькая моя, — обратился к ней Преподобный Эрл; никогда раньше я не слышал, чтобы он разговаривал таким тоном. Бархатным, но и неровным, как будто похоть взъерошила бархат против ворса. — Я принес тебе молочного поросенка.

— Ах, дорогой, это ты зря, — сказала Бетти со смешанным чувством.

— Для моей королевы все только самое лучшее, — ответил он. А потом добавил: — Я должен тебе кое-что сказать. Но вначале это.

Она не слышала его. Она тянулась к еде и при этом пыталась остановить себя.

— Я так много уже съела!

— Этого всегда мало для моей нежной королевы, — проговорил Преподобный вкрадчиво и мягко. — Таким девочкам, как ты, ничего не бывает вдоволь.

— Я стараюсь, я так стараюсь!

— Конечно, моя красавица. Скушай вот это.

— Ты же знаешь, я стараюсь есть поменьше.

— М-м-м, любимая, ты же знаешь, что я обожаю тебя такой, какая ты есть.

— Ax нет, это уже лишнее, пожалуйста, забери это, — просила Бетти, и я услышал в ее голосе отчаяние — бедная девочка держалась изо всех сил, но не могла признаться в этом своему возлюбленному, своему мучителю, извращенцу, наблюдавшему за ней и совершавшему чудовищное преступление. Хорошенькая, огромная, грустная Бетти оказалась в ситуации, так хорошо знакомой всем нам, толстякам, и тем худым, которые в глубине души тоже толстяки. Она, истекая слюной, умоляла дать ей еще, пусть и просила при этом, чтобы ее оставили в покое. Мы все слабы, слабы.

Вот на чем, как мне представляется, держится религия, созданная Преподобным Эрлом. Я прошептал Зои:

— Это ужасно.

Зои кивнула.

— Один маленький кусочек тебе не повредит, это же дар любви.

Бетти печально ответила своему возлюбленному, тому, кто заточил ее в неволю:

— Ты же знаешь, я пытаюсь похудеть.

И он не дал ей шансов.

— Конечно, ты стараешься, и я тебе в этом помогаю. Эту хрюшку нафаршировали не хлебом, а грибами в масле.

Бетти слабым голосом произнесла:

— Ах нет!

— Не переживай, можешь не есть, если не хочешь. — Ублюдок, что за ублюдок! — Я не обижусь.

— Я ни за что на свете не стала бы тебя обижать.

Я ощутил сейсмический толчок — Бетти схватила поднос.

А потом Преподобный солгал ей. И именно тогда я решил, что должен с ним разделаться.

— Да, дорогая, я тоже никогда не сделаю тебе больно.

Прячась за бархатным одеялом, мы с Зои слышали, как с глухим звуком ей на колени опустился поднос, как она ест и плачет, и все равно продолжает есть, но лучше всего мы слышали слова Преподобного Эрла, и правда постепенно всплывала на поверхность, а я клялся, что обязательно найду способ остановить его. Преподобный Эрл Шарпнек, устроитель жертвоприношений, лицемерный распорядитель Послежирия, ворковал:

— Посмотри на себя, ты же великолепна, ты такая пышная, такая красивая, — а потом небрежно бросил: — Господи, ты же омерзительна.

Бетти была так поглощена едой, что не заметила, но мы с Зои все слышали.

— Ах, пожалуйста, останови же меня, я так объелась! — простонала Бетти, будто изнемогая от любви, а Преподобный Эрл ответил, как и полагается любящему мужчине: он забросал ее, словно цветами, шоколадными трюфелями.

Я осторожно приподнял край стеганного одеяла, чтобы лучше видеть происходящее.

Всхлипывая, Бетти сидела среди скрытых атласом складок собственного жира и ела. Присев на краю загона, как римлянин в первом ряду Колизея, Преподобный Эрл уговаривал ее:

— Еще кусочек, милая, всего один маленький кусочек, ради меня, — и все это время он пыхтел, как извращенец на стриптизе, пока бедная Бетти рыдала и обжиралась, обжиралась и рыдала, и вот от молочного поросенка ничего не осталось, а Преподобный насытился этим зрелищем, опустился рядом с ней на матрас и уснул, как ребенок, положив голову на ее громадный бок. В это время мы с Зои дрожали под одеялом, думая о том, уйдет ли он когда-нибудь, а если нет, то что с нами будет дальше.

Но у него, слава богу, сработал будильник в наручных часах. Должно быть, он поставил время еще до того, как пришел в хлев.

— Ой, — произнес он, погладив ее по колышущейся ляжке. — Любимая, мне пора бежать.

— Только не сейчас, — попросила она, все еще всхлипывая.

— Я должен. Есть одно большое дело.

Она подняла голову.

— Ты меня так и не поцеловал.

Я видел, какой взгляд он бросил на нее: «Фу-у-у».

— Прости, я спешу. Но в следующий раз обещаю тебе, детка. Мне ни за что не насытиться тобой вдоволь.

— Поцелуй меня хотя бы один раз, — попросила Бетти со смешанным чувством стыда и вожделения, — пожалуйста, не оставляй меня просто так.

— Прости, я должен идти. Есть дело. Огромное. Важное.

Она горестно содрогнулась всем телом.

— Что, больше меня?

— Не волнуйся, милая, любви Эрла хватит вам обеим.

— Обеим!

— Ш-ш-ш, она тебе очень понравится. А теперь ложись и выспись как следует.

Воздух содрогнулся от возмущенного вопля Бетти:

— Обеим!

— Ш-ш-ш, дорогая, ты все так же красива, но помни… — Он положил руки на загородку, ловко поднялся на нее и с минуту так и сидел, как на жердочке. Потом Преподобный Эрл Шарпнек помолчал, разглядывая несчастную миловидную женщину, которую он держал в своей власти, и тогда на лице у него появилась безобразная ненасытная ухмылка. — Понимаешь, милая, мужчине… — он немного задумался и улыбнулся еще шире. — Такому мужчине, как я, никогда ничего не бывает достаточно.

Бетти рыдала.

— Ты говорил мне, что меня тебе достаточно…

— Знаю, знаю, но иногда все меняется, как раз тогда, когда совершенно этого не ожидаешь.

— Эрл!

Наступила тишина. А потом в его голосе прозвучало что-то из глубины души, жалкое и похотливое; он повторил, как будто она не поняла его с первого раза:

— Ничего не бывает достаточно.

Мы услышали стук: он перебросил ноги через загородку и спрыгнул на пол. Мы слышали, как поскрипывал пол, когда он шагал прочь. Через минуту металлическая дверь хлева открылась, и он ушел. Мы ждали. Мы вылезли только после того, как услышали лязг двери и щелчок замка, — он вышел и закрыл дверь.

Бетти плакала беззвучно, но ее пышные плечи сотрясались с такой силой, что дрожал матрас и одеяла. Мы с Зои не знали, что ей сказать, и ждали, когда она успокоится.

А снаружи на площадку перед хлевом подъезжал какой-то транспорт. Мы слышали крики: тракторы и сельскохозяйственные машины отъезжали от входа. Бетти начала приходить в себя и подняла свою большущую голову. Звук легко передавался по металлическим стенам постройки, так что мы слышали, как скрипит гравий, хлопают двери. Потом раздался нарастающий грохот, как будто приехала тяжелая техника. Заблеял гудок дизеля: это прибыл четырехосный тягач.

У меня сперло дыхание.

— Что происходит?

Бетти сокрушенно ответила, с трудом выговаривая слова:

— Он собирается привезти сюда новенькую.

— Ах, Бетти, — воскликнула Зои.

Бетти не вдавалась в подробности:

— Ну и все, что в таких случаях бывает.

Зои погладила ее по руке.

— Это так ужасно.

Она кивнула.

— Знаю. Потом приедет передвижная телевизионная станция…

— И он так ужасно с тобой обращается.

— …для прямой трансляции.

Она указала на телевизор с плоским экраном, висевший в позолоченной раме в стиле барокко.

— Что это значит: для прямой трансляции?

Лицо Бетти превратилось в трагическую маску; о таком случается слышать, но видеть это самому мне не приходилось.

— Я здесь не первая королева, — произнесла она.

Зои с силой дернула ее за руку.

— Встань и брось этого сукиного сына.

— Не могу.

— Не говори ерунды. Тебе нельзя оставаться здесь и позволять ему… — Мы с Зои попытались поднять Бетти. Но ее удалось только усадить. — Решайся. Мы тебя вытащим.

— Для меня все уже кончено. — Она со вздохом опустилась обратно. — Спасайтесь сами.

— Не смей так говорить, Бетти!

— Не надо. Со мной все будет хорошо. Просто уходите.

— Тебе нельзя здесь оставаться!

Мы боролись, старались убедить ее. На какое-то недолгое время Бетти собрала все силы, но тщетно, и тогда она обмякла и покачала головой. Мы пихали, подталкивали ее все настойчивее, потому что, хотя сейчас снаружи воцарилась тишина, мы знали, что большой фургон со своим грузом уже был здесь. Если Бетти права, то вот-вот сюда заедет передвижная телевизионная станция, чтобы заснять этот момент, войдет Преподобный Эрл, и тогда… А что тогда? Я не знал. Мы спорили с ней. Умоляли. У нас было мало времени.

В конце концов она сказала:

— Ничего страшного, мне не так много осталось жить, так что незачем переживать. Когда становишься такой толстой, рано или поздно тебя придавливает собственный живот, и ты… — Она не договорила. — Если подумать, смерть — это далеко не самое страшное.

— Не смей так говорить!

Она горестно указала на выключенный экран телевизора.

— Все лучше вот этого.

Я ударил ее по руке.

— Нет, свобода лучше.

— Только не для тех, кто мучается от голода, — мрачно произнесла Бетти. От гнева она преображалась, становилась другим человеком. — Вот увидите.

Зои не согласилась с ней:

— Мы позовем на помощь! Мы приведем… хм… вызовем гвардейцев или еще кого-нибудь и освободим тебя.

— Я все равно буду постоянно голодная.

— Но ты ведь не знаешь! — Однако что-то в ее тоне заставило меня обратить внимание на эти слова. Я осторожно спросил: — Или как?

— Черт возьми, да, я знаю. Я буду все время голодная, — ответила Бетти. И потом она открыла нам все. — Кого ты хочешь обмануть, мой упитанный друг? С тобой будет то же самое!

Зои схватила меня за запястье. Моя любимая громко спросила, как будто учительница начальных классов, вытягивающая из учеников правильный ответ:

— Так мы будем?..

— Чувствовать голод. Признайтесь, ведь вы оба сейчас голодны?

Ответили мы не сразу. Ужасно. Ведь она права.

— Откуда… — теперь, когда все раскрылось, мне было непросто продолжать разговор. — Откуда ты знаешь?

— Эрл мне рассказал. Еще тогда, когда мне казалось, что он любит меня, он мне все рассказал. Он, бывало, начинал хвастаться, я хвалила его, мы лежали, обняв друг друга, и он все говорил и говорил… И вот у него случайно это вырвалось. Он рассказал мне правду о своем великом открытии, своей великой тайне, понимаете?

— Его тайне?

— Тайне, на которой все это держится. Догадались? Все дело в особом составе. Ну, вы понимаете. — И в следующий миг рассерженная Бетти, преданная Преподобным, ответила на все преследовавшие меня вопросы. Одной фразой она разоблачила человека, который перечеркнул всю ее жизнь; она проворчала: — Голод, который сам себя разжигает.

Все вдруг встало на свои места. Голод, который сам себя разжигает.

— Голод, который сам себя разжигает!

Бетти услышала, как я тихо замычал, осознав все это.

— Понятно теперь? Это заложено в особом составе.

— В том самом составе! — Зои заговорила медленно, как первоклассница, осторожно подбирающая слова. — В составе, который мы принимали каждый день.

— А как еще ему удается, по-вашему, поддерживать всю эту систему в действии? Отчего, по-вашему, он так разбогател?

Голод, который сам себя разжигает. Мой желудок скрутился от спазмов. Как все оказалось просто. Я рявкнул:

— Тогда мы уничтожим особый состав.

— Слишком поздно, — возразила Бетти. — Мы все к нему уже пристрастились.

Зои подняла голову и посмотрела непривычным, загнанным взглядом.

— Как и все эти бедные беспомощные люди!

Я подвел итоги.

— Мы зависим от состава! Наша пышная подруга кивнула.

— Поняли, да? До того как сюда попасть, вы думали, что бываете голодны, и вот вас заставили принимать этот состав. Да вы раньше и не знали, что такое голод. А узнали после первой же дозы, признайтесь. Вот что с нами случилось, ребята. Мы голодны на всю жизнь. И все из-за этих трав.

Теперь уже рассвирепев, Бетти подняла руку к глазам и напомнила мне памятник герою войны, который вглядывается вдаль в поисках врага. Вот так она все разрушила. Нас самих, наши убеждения и наши иллюзии. И я больше не останусь в этом месте. Эрл Шарпнек, я с тобой разделаюсь.

Глава 29

— Мама, что происходит?

Даже при таком освещении бедная Энни кажется почти прозрачной, и Марг Аберкромби хочется притянуть дочку к себе на колени, гладить по голове и укачивать, пока та не наберется сил, но все они слишком много пережили, и делать этого нельзя. Пребывание у Преданных Сестер явно сказалось на ней не лучшим образом, и Марг чувствует за это ответственность и переживает свою вину. Лицемерно было бы обнять сейчас Энни точно так же, как прежде. Глупо было бы надеяться, что Энни это обрадует. В действительности Энни в состоянии позаботиться о себе сама. Несмотря на все, что ей пришлось пережить из-за родителей и из-за Преданных Сестер, Энни стала сильнее. Это заметно по ее спокойному голосу, по тому, как уверенно она держит теперь голову. Самое лучшее, что может сделать Марг, это обращаться с ней — нет, не совсем как со взрослой, потому что она еще не взрослая — просто с уважением.

Марг отвечает:

— Мне кажется, мы чего-то ждем.

Изменилась Энни, и изменилась сама Марг. За время в пути она загорела и стала чуть более подтянутой, чем тогда, когда в последний раз долго и оценивающе рассматривала себя в зеркале. Поднимая руки, она уже не видит привычного дряблого жира: вместо него выступили кости и стали заметны мышцы. С точки зрения Ральфа она, возможно, выглядит так же плохо, потому что не стала делать пластических операций, но теперь ей это совершенно все равно. Как человек она стала лучше. Она проехала по гипер-хайвеям через все эти южные и юго-западные штаты, в дюжине больших и маленьких городов столкнулась с совершенно разными людьми, десятки раз попадала в жаркие перепалки и неприятные ситуации и выдержала это; она отправилась искать дочь и, ей-богу, справилась с тем, что поклялась сделать. Она нашла ее, и пока что этого более чем достаточно. Впервые с тех самых пор, как она забеременела, родила Энни и фигура ее потеряла привлекательность, Марг Аберкромби довольна собой. Она сделала то, ради чего сюда ехала. Она спасет Энни и ее пышную подружку из этого страшного места.

Она размышляет.

Все трое в кузове грузовика взвинчены. Они молча ждут, когда распахнутся двери кузова, чтобы увидеть, с чем придется столкнуться там, куда их привезли.

Когда раздался гудок дизеля и огромный грузовик первый раз остановился, женщина и две девочки подумали, что вот-вот раздастся скрежет ключа в замке на дверце фургона, но вместо этого они услышали, как кто-то разговаривает неподалеку. Было понятно, что там мужчины, но сколько их, определить было невозможно, и слов было тоже не разобрать. Несколько невыносимых минут они прислушивались к рокоту разговора. Беседа мужчин напоминала глухое рычание медведей. Потом к их компании кто-то подошел, и тон переменился. Через несколько слоев обшивки кузова доносятся его распоряжения. Потом (как это похоже на мужчин!) посыпались жалобы. Марг и девочкам удавалось уловить только тон: бу-бу-бу, ворчали мелкие винтики по поводу своей работы. Затем все ушли. Но все ли, или все же остался часовой, который получил приказ расстреливать всякого, кто выйдет из фургона? Никак не выяснишь. По крайней мере, сейчас наступила тишина.

Чем дольше они здесь сидят, тем легче забыть, где они. Сейчас они могут радоваться тому, что о них на время забыли. До тех пор пока не откроют двери фургона, с ними почти ничего не может случиться.

Через некоторое время Келли говорит:

— Те ребята не знают, что вы здесь с нами, да?

Марг качает головой.

— Про Энни они тоже не знают.

Марг удивлена.

— Как не знают?

— Правда. Это Келли придумала, она же такая умная.

Лежа под брезентом в цветочек, Келли колышется от радости.

Энни улыбается.

— Она спрятала меня под простыней, и никто не заметил. Это было так здорово придумано.

Когда она в последний раз видела улыбку на лице Энни? Марг смотрит на дочь, и тоже начинает светиться улыбкой.

— Ты действительно все здорово устроила, — говорит она Келли, — я тебе так благодарна.

А Келли уже обдумывает, что делать дальше. Она осторожно начинает излагать им свой замысел.

— Значит, никто не знает, что вы здесь. То есть вы обе можете уйти отсюда до того, как они вернутся.

— И бросить тебя здесь? Ни в коем случае!

— Придется. Мне отсюда не выбраться. Я такая теперь стала…

— Ах, Келли, не начинай снова. Даже и не думай!

— Посмотри правде в глаза. Я не в состоянии бежать.

— Если мы придумаем, как все устроить, то ты выберешься, Келл. Если понадобится, мы угоним этот грузовик! Мама, ты умеешь водить грузовики?

— Нет, к сожалению. Послушайте. Я проверяла двери, — сообщает им Марг. — Нас заперли снаружи.

— А окна?

— В кузове грузовика не бывает окон.

— А такие маленькие окошки, через которые присматривают за грузом из кабины?

Старайся говорить непринужденным тоном, Марг. Пусть в твоем голосе не звучит отчаяние.

— Милая моя, я с них и начала!

— Сотовый у тебя не работает, так?

— Последнее, что я получила, было автоматическим извещением об ошибке в Оклахома-Сити. Этот штат полностью находится вне зоны действия сети.

Энни задумчиво произносит:

— Значит, нам сейчас никак не связаться с…

— С папой? — Она не даст Энни услышать своих вздохов. — Мне кажется, сейчас папе звонить не стоит.

— Да пошел он куда подальше, папочка, я хотела сказать…

— Следи за выражениями!

— …с полицией штата. — В полумраке можно подумать, что разговаривают две взрослые женщины, а не мама с дочкой. — А тебе сюда не копы помогли попасть?

— Не совсем, — отвечает Марг.

Когда в Со-Лоу, Аризона, нашлась единственная жительница, окликнувшая ее и готовая поговорить, Марг вышла из забегаловки вслед за пышнотелой женщиной с аккуратным макияжем и, как доверчивый ребенок, залезла в особым образом оборудованный внедорожник, у которого на зеркальце заднего вида была подвешена табличка: «Инвалид». На бампере красовалась наклейка со словами «БОЛЬШАЯ ГОРДОСТЬ». Хозяйка машины действительно могла помочь Марг. Эта дама вела машину и, сопровождая обрывочные фразы размашистыми жестами, вводила Марг в курс дела:

— Да, там, в пустыне, действительно творятся кое-какие делишки… Об этом все боятся говорить, но все знают… Там, в Аризоне, происходит много такого, о чем никто не рассказывает. Я и еще несколько человек собираемся пробраться в это место и все выяснить.

Женщина не была настроена отвечать на вопросы. Ну и ладно. Марг ведь понимает, почему эта толстая и довольная собой дама занимается таким делом. Она знает по собственному опыту, что в наши дни всякий, кто не соответствует принятым в стране стандартам, находится в опасности. На бензоколонке, стоявшей на перекрестке, как пластмассовая игрушка, монументального вида провожатая отвела Марг к неописуемому красавцу в рабочей одежде. Он коротко кивнул ей и посадил в свой грузовой пикап. Почти целый час они ехали в сгущающихся сумерках. Видит бог, Марг хотела его спросить, куда он ее везет, но он вел машину, не произнося ни слова, и ее тяготило молчание. Под конец он свернул на дорогу, на которой не было ни души.

Когда они оказались на дороге одни, ее провожатый ненадолго остановился и закрутил на голове тюрбан. Пока он этим занимался, Марг заметила у него на руке татуировку, изображающую что-то вроде связки веточек[46]. Что это, символ? И имеет ли он какое-то отношение к мусульманству? Она решила не спрашивать. Ей следовало бы испугаться, но за время своего путешествия Марг Аберкромби проделала такой долгий путь и столько всего повидала, что мужчин уже не боится, даже молчаливых незнакомцев. Единственными словами, которые она услышала от водителя, были: «Спрячьтесь», когда они подъехали к тому самому посту, от которого ее прогнал часовой утром того же дня.

Она опустилась на пол кабины и не поднималась, пока пикап летел по подъездной дороге; солнце закатилось. Они ехали долго, и Марг все это время послушно оставалась внизу, все так же скрючившись. Когда водитель остановил машину, была уже ночь. Он похлопал Марг по плечу, и она, ощущая, как сводит судорогой каждый мускул, поднялась и села, ожидая получить указания. Вместо этого водитель только махнул рукой. Пикап стоял в тени восемнадцатиколесного грузовика, на каких обычно перевозят мебель; огромный фургон был припаркован к грузовым воротам. Из открытых дверей, у которых, как мастодонт на водопое, стоял фургон, лился свет ламп. В низенькой цементной постройке не было ни окон, ни дверей, кроме этого входа в док, и здание выглядело таким кротким и безобидным, что никакой пилот, пролетая над ним, не стал бы снижать скорость, чтобы рассмотреть постройку повнимательнее. Только отчаянная мать могла понять, что на поверхности была видна лишь малая часть здания, скрытого под землей, как айсберг под толщей воды. Она видела только вершину, но огромная постройка уходила глубоко в землю.

— О боже, — воскликнула она, — моя дочь там?

Водитель не ответил. Он указал на стальную лестницу на цементной стене, по которой можно было подняться в док. Задние двери фургона были открыты и готовы к погрузке. Одним быстрым движением он указал ей на наклонный трап, соединявший кромку дока и открытый кузов.

— Что я должна делать?

Как ему удалось передать ей это без слов? Не имеет значения. Она поняла: «Залезть внутрь».

И вот так она оказалась здесь.

Энни говорит:

— Ну, может быть, те люди, которые тебя привезли, следовали за нами и, типа, собираются помочь?

— Мне так не кажется, — отвечает Марг.

— То есть ты как бы не спросила?

— Я была так рада, когда нашла тебя, что ни о чем уже больше не думала.

Мать и дочь. Они, несмотря ни на что, все еще мать и дочь. Энни раздраженно повышает голос:

— Что мы теперь будем делать?

За долгие годы материнства Марг научилась быть терпеливой.

— Нужно ждать.

Келли с трудом садится на своей каталке.

— Вам, наверно, интересно, зачем нас всех сюда привезли.

Мать и дочь Аберкромби оборачиваются к ней.

— А ты что, знаешь?

— Свиньи не могут быстро двигаться, зато…

— Не называй себя так!

— Не кипятись, мама, это, типа, шутка.

Келли договаривает:

— …зато они хорошо соображают. Там, в Веллмонте, я не только полировала ноготки. Я была очень внимательна. И мне удавалось кое-что подслушать. Я… А-ах… — Должно быть, ей больно об этом вспоминать. Она откашливается.

Стоит тишина, и мать с дочерью ждут, пока она возьмет себя в руки.

— Вы знаете, что они решили не заставлять меня худеть?

— Ах, Келл.

— Они вовсе этого и не хотели. Я им нужна была толстой.

— Толстой! — громко говорит Энни. — Толстой! Для чего же это?!

— Откуда ты знаешь?

Келли отвечает сначала на вопрос Марг.

— Какое-то время, конечно, они делали всякие хитрые штучки, сажали меня на диету из одного риса, так что меня тошнило лишь от его вида. Симпатичная одежда, в которую мне было не влезть, ну, знаете эти старые приемчики? Но так продолжалось только первые несколько месяцев. Потом они начали стыдить меня и старались выработать рефлекторное отвращение к еде, ну, представляете, били плеткой, как скотину. И все это время меня кормили «особыми диетическими блюдами». И как бы я ни старалась похудеть, ничего не получалось, а они постоянно доводили меня до отчаяния.

— Бедная девочка.

Когда Келли вот так поднимает голову и бросает яростный взгляд, она похожа на едва оперившегося орленка.

— И вскоре я заметила, что даже если я съедала только половину того, что они приносили, то все равно прибавляла в весе… Не знаю почему, но я постоянно толстела! Потом мы с Энни попытались бежать из тюрьмы и оказались в их жуткой Сибири.

— Неужели все так ужасно?

— Ну, более-менее. Вот тогда-то они перестали церемониться. — Энни хочет остановить ее, но Келли взглядом заставляет ее замолчать. — В палате для нарушителей им больше не нужно было притворяться. Они добились того, чего хотели, и перестали делать вид, что стараются привести меня в норму, и сосредоточились на своей основной задаче. Они приносили вкусные мелочи в самые неожиданные моменты. И каждый раз я ложилась спать, а проснувшись, обнаруживала рядом поднос с обедом, и так я питалась пять-шесть раз в день, а ночью съедала еще пару ужинов. Через некоторое время они уже ничего не скрывали. Эти гадины приносили еду, садились вокруг и смотрели, как я ем. Приглашали своих приятельниц, Преданных с других этажей. Они приносили столько, сколько мне удавалось умять за один присест, а потом еще, а когда зашкаливало даже мой внутренний счетчик, они ставили мне капельницу, а это первый пункт на пути к желудочной трубке.

Энни в ужасе хватает мать за руку. Она дрожит так сильно, что дрожь передается и Марг.

— К счастью, я свое дело знаю великолепно, — Келли как-то странно хихикает. — Так что вчера они, как мне кажется, чему-то очень обрадовались, когда поставили меня на весы. Они визжат. Они звонят по телефону. Приходит делегация. Они стоят по ту сторону зеркала, прозрачного с одной стороны, и я их не вижу, но комната освещена ярко, и я понимаю, что они смотрят на меня. Слышать их я тоже не могла. По ту сторону зеркала двигаются тени, а в это время на моей половине… — она кашляет, — на моей половине — как же это отвратительно! — врач снимает с меня простыню. Да, снимает, и мне так неприятно: он же показывает тем типам за зеркалом все мое хозяйство. — Она замолкает.

Марг произносит то, чего и ожидают в таких случаях:

— Как же это гнусно.

— Вот именно. — Келли садится и выпрямляет спину. Она переходит на шепот, давая понять, что сообщает им тайну. — Как мне кажется, ради этого все и делается.

— Так что, кто-то хочет, хм, смотреть на тебя?

— Надеюсь, что только смотреть!

— Говнюк!

— Следи за выражениями!

— Замолчи, мама.

Келли некоторое время подбирает слова, а потом продолжает:

— Так вот, те типы, которые смотрели с той стороны зеркала, уходят, и доктора тоже, а потом входит эта тупая Преданная, которой поручили мной заниматься, и вместо того чтобы закидывать мне в рот еду, будто уголь в топку, и гадко усмехаться, пока я ем, она ведет себя необычайно вежливо. И говорит мне совершенно ужасную вещь.

— Что она говорит, Келли?

— Так вот. Ведь раньше эта Преданная Сестра обращалась со мной хуже некуда, так? Она просто сияет. Хлопает меня по плечу и приговаривает: «Знаешь, мы тобой очень гордимся». Жутко, правда? Потом она отвозит мою каталку в душ, моет меня и одевает вот в эту новую рубашку. Посмотрите, она розового цвета. — Келли откидывает простыню с цветочным рисунком и поднимает бледное плечо, чтобы они все увидели сами. Розовые кружевные оборки каскадом спускаются по груди и глупо свисают с ее бедер, будто балетная пачка. — Потом она моет мне над раковиной волосы, а когда я пытаюсь хоть что-то выяснить, пока она суетится вокруг меня с косметикой и с щипцами для завивки, она только и приговаривает: «Мы все так рады за тебя», — а мне совсем не радостно, я думаю: «Вот дерьмо-то какое!»

— Что за выражения! — Марг прикрывает рот. — Прости меня.

— Я думаю: «Вот дерьмо, с чего бы такой, как ты, радоваться за такую, как я?»

— Да, мама, так это и называется.

Келли взволнована; она продолжает, изображая все голоса:

— И вот эта глупая баба говорит: «Все в Веллмонте радуются за тебя!» Я ей отвечаю: «Что за чушь!» — а она: «Да нет же, правда. Наша обитель удостоилась великой чести. Хочешь узнать почему?» А я и спрашиваю: «Почему?» И вот, когда я уже сама не своя, потому что мне интересно, к чему меня мыли и наряжали в сорочку с оборками, она смотрит с шаловливым видом и молчит. Ждет, чтобы я унижалась, умоляла и тому подобное. Ну, представляете, прикрывает рот пальцами, как будто в ней так и бурлит какой-то огромный секрет, и, как колдовское зелье из котелка, рвется наружу. Я лежу и ломаю голову, а она стоит и ничего не говорит. Хочет, чтобы я ее упрашивала. Но упрашивать кого-то — не в правилах Келли Тейлор, так что я молчу и молчу, а ее уже трясет. Ей так не терпится, чтобы я спросила, и тогда она сможет похвастаться.

— Кошмар, — говорит Марг, не совсем еще уловив суть дела.

— Наконец она больше не в силах сдерживаться, и выкладывает все начистоту, в какую же задницу я попала!

— Да, — говорит Энни матери, — это не шутки.

— И что? — вскрикивает Марг. — Что?

— Знаете, что мне говорит эта костлявая страшилина, Преданная Сестра, как вы думаете? Она говорит: «Потому что тебя выбрали. Ты самая свеженькая, полненькая, пухленькая, самая красивая и, что тут говорить, самая желанная». Эта баба вся сияет, и слова она выговаривает таким вот «особым», многозначительным тоном, на который переходят Преданные, чтобы произвести впечатление. Она произносит это медленно, чтобы до меня все обязательно дошло: «Веллмонт заслужил награду за то, что мы воспитали новую Особую и Избранную».

— Избранную для чего?

— Так вот.

— Говори же, Келл.

— Она сообщает мне: «Ты станешь новой королевой».

— Королевой?!

— Да-да. Вам кажется, что это ужасно, но это еще пустяки по сравнению с… Приготовьтесь, сейчас будет действительно страшная вещь. — Келли умолкает. Когда она продолжает, ее голос, обычно такой бодрый, звучит совсем иначе. В первый раз в ее словах слышен страх. — Я предназначена в подарок Преподобному Эрлу.

Все трое потрясенно умолкают: все встало на свои места. Все, с чем они имеют дело, все оскорбления, которые им пришлось сносить, все это связано с деятельностью одного-единственного предприятия.

Марг взрывается:

— Что за дерьмо!

Энни нервно смеется:

— Следи за выражениями!

Келли с чувством произносит:

— Это чистая правда.

Вот они и добрались до сути.

Все то, к чему стремились эта женщина и две девочки, и еще миллионы таких же, как они, все, чего они боялись, с чем боролись, от чего бежали или за чем гонялись все эти годы, сплелось в одной огромной финансовой империи. Худых и толстых, красивых и не очень, подтянутых или дряблых и оплывших — всех их загнали в эту громадную коммерческую ловушку. Преподобный Эрл обогащается, продавая людям средства стать СТРОЙНЫМИ, а сам в действительности жаждет толстушек.

Сейчас у них нет времени на разговоры. В замке чуть слышно щелкает ключ, одна створка фургона приоткрывается, и кто-то проходит внутрь.

Келли тихонько спрашивает:

— Кто там?

— Не бойтесь.

Голос приятный. Незнакомец подходит поближе. Его бледная кожа лишь немногим темнее безупречно чистого белого тренировочного костюма, в который он одет; на плечах у него серебряные полоски и золотое крыло, а на кармане вышита эмблема Сильфании.

Мать и дочь Аберкромби замирают. Келли гордо приподнимается на своей каталке.

— Я полагаю, вы пришли за мной.

— В некотором роде.

Марг хватает крюк, которым пользуются грузчики. Единственное, что оказалось под рукой.

— Только прикоснитесь к ней, и я вас убью.

— Не все, кто работает на Преподобного Эрла, согласны с тем, чем он занимается, — произносит незнакомец. — Я пытаюсь ее спасти.

Келли ерзает.

— Спасти?

Марг делает выпад крюком.

— Я вас предупредила.

— Мама, мне кажется, он пришел нам помочь.

— Допустим, — говорит Марг, — и кто же вы такой, черт возьми?

— Меня зовут Гэвин. Гэвин Патеноде. — Он не сдерживается и добавляет: — Возможно, вы не знаете, но мы сейчас находимся в Сильфании. А меня недавно произвели в архангелы.

— В Сильфании?!

Келли поворачивается к Марг:

— Да. Вы разве не догадались?

Гэвин говорит:

— Я шел к этому столько лет, а теперь отказываюсь от всего этого.

Энни яростно шипит:

— Преподобный Эрл!

Марг видела много рекламных роликов; она разузнала все о рангах Сильфании еще в те времена, когда ей казалось, что у нее хватит денег туда поехать.

— Итак, — обращается она к Гэвину, — вы архангел Преподобного Эрла, и при этом пытаетесь нам помочь?

Он кивает.

— Я купился на это все, я полностью верил ему, пока не узнал всю правду.

— И что же именно?

— Он поставил меня во главе своей новой программы, — признается Гэвин. Он морщится и подавленно умолкает.

— И это касается…

— Это касается стариков.

Марг Аберкромби чувствует, что он задел ее болевую точку, о которой она и не подозревала.

— Стариков?!

— Вы не слышали о «Решениях»? Это его новый масштабный проект.

— Для пожилых?

— Да, для пожилых. Они отписывают сбережения, которые всю жизнь копили, чтобы до остатка дней бесплатно путешествовать, а между поездками вести приятный образ жизни и постоянно быть окруженными заботой, а потом… — новоиспеченный архангел думает, стоит ли договаривать. Наконец он качает головой. — Вам этого лучше не знать. Я пришел сюда, потому что не могу позволить ему творить такое безнаказанно.

Почему же все это вызывает у нее такую тревогу? Марг произносит неуверенным тонким голосом:

— Так вы думаете, что сможете это остановить?

— Надеюсь. Но вначале нам нужно отсюда выйти.

Следующие ее слова звучат уже как стон; она хочет держаться стойко, но у нее ничего не получается.

— Это понятно.

— Послушайте, — убеждает ее Гэвин, — сейчас у нас нет времени на споры. Вы позволите мне помочь вам?

Марг разглядывает его лицо. Вся ответственность, по крайней мере здесь, в фургоне, легла на нее. Ей нужно действовать осторожно. Она должна защитить собственную дочь и еще чью-то дочь. Она медленно произносит:

— Не уверена, но думаю, да.

Келли говорит:

— Обо мне не беспокойтесь, — но на нее никто не обращает внимания.

— Тогда положите этот дурацкий крюк и послушайте. Как вы думаете, вы вдвоем сможете помочь мне вывезти отсюда каталку?

Наступает молчание, Марг и Энни размышляют над его вопросом. Под весом Келли резиновые шины почти сплющились. Катить будет трудно, а ведь еще придется спускаться по трапу. Ее нужно будет вытолкнуть и удержать на месте. Допустим, трап уже подставили, но ведь спуск на землю будет крутым. С края грузовой платформы на эстакаду и с эстакады в кузов Келли катили четыре мужика, а ведь там эстакада была на одной высоте с кузовом. Гэвин изучающее смотрит на них, а они на него. Мать и дочь Аберкромби и отступник-архангел поворачиваются к Келли. Еще несколько минут назад она вовсю убеждала их оставить ее и бежать, но теперь Келли уже другой человек.

Гэвину незачем повторять, что времени у них мало. Сейчас все молчат, потому что никто не готов принять решение.

То, что происходит дальше, потрясает их всех. Тихо, потому что толстые привыкли двигаться тихо и часто пользуются этим, Келли спускается с каталки. Когда она встала на пол, фургон покачнулся, но дальше она идет совершенно бесшумно. Их подруга слегка пошатывается, но при этом высоко несет голову, а выражение ее лица величественно, как профили на фризе Парфенона.

— Келли.

— Келл!

Келли отвечает:

— Я пойду сама.

Глава 30

Запись в дневнике. Сильфания


Ночь тянется долго, и в природе все неизменно. Здесь же у нас кое-что поменялось.

Зои и я посидели с Бетти до тех пор, пока не решили, что уйти будет безопасно. Мы убедились, что снаружи ничего уже не шевелится. Четкого плана у нас не было, мы просто не могли оставаться здесь. Мы желали освободиться. Отстоять свои права. Отомстить. Мы хотели сбежать из этого гигантского хлева, в котором сено, солома и стойла, предназначенные для коров, ясно говорили о том, кем считает Преподобный Эрл своих возлюбленных. Всех нас. Мы были злы и жаждали мести. Чувствовали себя обманутыми. Нас окружало презрение. Еще были стыд и особый состав. Любым способом, во что бы то ни стало, клялись мы, заставим его заплатить. Стараясь поймать равновесие, я встал на зыбкий водяной матрас и приподнял Зои на верх деревянной загородки. Она уже держалась руками за край и собиралась перебросить ногу и спуститься, как все здание содрогнулось. Земля задрожала, когда к строению подъехал тяжелый транспорт. «Грузовики, — подумал я, — один бог ведает, что за техника».

Я сказал:

— Нам нужно отсюда уйти.

— Не сейчас! Это, должно быть, передвижная телестанция, — предупредила Бетти.

— Быстрее! Нет ли здесь черного хода?

— Никогда не слышала.

— А окна?

— Окон нет.

— Джерри, мне страшно. — Зои соскользнула с моих плеч, и я с трудом помог ей удержаться на шаткой поверхности матраса.

До нас доносились мужские голоса. Охрана? Рабочие? Кто-то еще?

— Ш-ш-ш, — зашипел я, — ш-ш-ш, Зо.

— Это устанавливают съемочный павильон, — флегматично заметила Бетти. — Вот так все происходит, когда новая… когда приезжает новая королева.

— Королева?!

Она бросила на меня взгляд, означавший: «Не прикидывайся дураком».

— Приходится себя считать королевой. А то как бы я, по-вашему, жила, такая, как я теперь? Многое можно стерпеть, пока ты его королева. Но теперь…

Зои договорила за нее:

— Он привез себе новую королеву.

— Этот сукин сын нашел мне замену. Так что, ребята, устраивайтесь здесь, ночь предстоит долгая. — Она указала на большой экран. — Можете отдохнуть и посмотреть все в прямом эфире. Ее исповедь. Его проповедь. Ну, вы понимаете.

— Информационно-рекламную программу! — Я пошатнулся, когда в голове у меня будто перемоталась пленка, и я вновь просмотрел события прошлого: ночь, которую я провел, как в капкане, перед маминым телевизором с высоким разрешением, та самая потрясающая передача, под действием которой я был обращен. Тяжкие испытания, которые я прошел не вставая из кресла, не в силах оторваться от «Часа могущества». Все это навалилось на меня. Фотографии «до», сопровождавшиеся рассказами благодарных обращенных. Эти бедные люди! Такие толстые, такие пристыженные. — Тебя показывали в…

— Я не была первая.

— Я так и думал, что где-то тебя уже видел!

— Но он обещал, что после меня других больше не будет, а теперь…

Зои воскликнула:

— Ах, Бетти!

— А теперь я уже не последняя. Проклятый потаскун. Он хочет, чтобы весь мир смотрел, как он привозит ее сюда.

— Ту, хм… Новенькую на твое место?

— Ага, на мое место. — Еще минуту назад Бетти была убита горем. Сейчас все переменилось. Она похлопала рукой по одеялам, приглашая нас сесть. — Посмотрите все отсюда. В прямом эфире.

— Мы не можем здесь остаться.

— Уйти вы тоже не можете. Снаружи идут приготовления к шоу. Но не переживайте. — На моих глазах свергнутая королева, чье сердце было разбито, превратилась в совершенно другого человека, бодрого и изобретательного. — У меня есть план В.

— Я-то думал, что ты хочешь умереть.

— А, это… — Впервые за несколько часов Бетти улыбается. — Не волнуйтесь, это уже позади.

— Ты собираешься убить его.

— Некоторым образом. Я его собираюсь уничтожить.

— Объясни-ка.

— Таким, как я, не прожить, если не иметь про запас плана В. Сейчас увидите. — Двигаясь очень шустро для женщины, столько времени пролежавшей в постели, Бетти включила свой огромный телевизор и поставила DVD. На экране мы увидели грузовик для перевозки мебели. Двери кузова открылись, и появилась Бетти, то есть мне показалось, что это Бетти, только там она была бесконечно стройнее той женщины, которая, развалившись, сидела здесь, закутанная в мятый розовый шелк. Юная Бетти спускалась по трапу, стыдливо прикрывая ладонями живот, как будто чувствовала себя голой, а не огромной и ослепительно красивой. На ней была зеленовато-желтая ночная сорочка с оборками, закрывавшая ее тучные бедра, но не доходившая до колен, покрытых складками кожи; колени у нее уже тогда были крупнее головы среднего мужчины. Она вздохнула. — Вот как все происходит.

— Бедняжка.

— Нет. Жалко ту бедную девочку! — продолжала Бетти. — Видите ли, сначала он заставляет тебя почувствовать себя полным дерьмом. Потом ты умоляешь. А в конце концов он прощает.

Мы смотрели дальше: совсем молодая, не такая уж тучная, ужасно смущенная Бетти невероятно изящно вышла из кузова грузовика, заморгав от яркого света. Забраться на грузовую платформу, где находился передвижной съемочный павильон, ей помогали ангелы в белых спортивных костюмах; они поддерживали ее под руки и с готовностью подталкивали под задницу, когда она поднималась. И что же мы услышали из динамиков гигантского телевизора, до того как Бетти приложила палец к губам, призывая к тишине, и отключила звук? А услышали мы знакомый голос Преподобного Эрла, властный и обольстительный; он наставлял свою новую «находку»: «Да, Бетти, тебе пора сообщить людям свою историю, и не забудь, милая, нужно улыбаться! Каждый раз, когда ты рассказываешь свою историю, ты помогаешь им! Ты обращаешься ко всему миру, а показывают тебя в прямом эфире».

— Но перед тем как он простит тебя, тебе придется исповедаться. Потом он заставляет тебя унижаться. Вы знаете, что я не одна такая, да?

— И это самое ужасное.

Если здесь были другие, думал я, то почему хлев пуст, и здесь нет никого, кроме Бетти? Я боялся спросить, что случилось с остальными.

Зои не отрывала взгляда от фигуры на экране.

— Это и правда ты?

Снаружи доносились тяжелые шаги: люди ходили туда-сюда. Было слышно, как разгружают доски. Стучали молотки. Покрикивали люди, постреливал пневматический молоток. Но мы, сидевшие в стойле у Бетти, почти не обращали на это внимания, так были поглощены происходящим на экране: мы смотрели на Бетти, еще не начавшую принимать особый состав, слушали ее мучительную исповедь. К тому времени, когда шум прекратился и затихли вдалеке голоса, мы были настолько загипнотизированы, что нам все уже было безразлично. Только потом, намного позже, поняли, что пока мы, приклеившись к телевизору, напряженно наблюдали за трагедией Бетти, а в памяти у нас оживали наши собственные невзгоды, снаружи бригада рабочих уже закончила строительство площадки для прямой телетрансляции шоу Преподобного.

— Ага, это я, — подтвердила Бетти, когда на экране крупным планом появилось ее розовое смущенное лицо. — Хорошенькая я была, да?

Зои прошептала:

— Да, очень!

— Ага. — Тучная женщина у меня на глазах выпрямилась. — Черт возьми, я и сейчас ничего!

Зои тихо проговорила:

— Так держать, девочка!

Смахивая слезы, женщина на экране начала свою исповедь. «Меня зовут Бетти, и я едоголик». Мы знали схему этих выступлений. Можно и не слушать. Когда прозвучали все признания обращенных, а Преподобный Эрл в своем белом костюме шагнул в лучи прожекторов и начал воодушевлять зрителей всего мира, встряхивая серебристой шевелюрой, и делать размашистые жесты, привлекая последователей своей внушающей доверие улыбкой, моя Зои уже плакала, сокрушаясь о бедной Бетти и о нас самих, и я тоже едва сдерживал слезы.

Вновь обретя дар речи, моя любимая воскликнула:

— Но что же с тобой произошло в Сильфании? Ведь здесь люди должны худеть! Ах, Бетти, что же он с тобой сделал?

— Тебе нужна правда? — она повернулась к нам, и на ее волевом и поразительно красивом лице читалась вся скорбь этого мира. — Правда в том, что он хочет видеть меня такой.

— Это чудовищно!

— В этом вся его сущность.

— Но как же все эти обещания! Все фотографии «до и после»?

— А, эти-то, — ответила она. — Мужчины его не интересуют. А женщины, которые здесь худеют, — это те, кого он не может спасти.

Голос Зои затрепетал, как огонек гаснущей свечи.

— Спасти?

Кивая, Бетти прикоснулась к своему животу, скрытому розовой ночнушкой. Я увидел, что ее рука проваливается все глубже и глубже.

— Ради вот этого.

Я выпалил:

— А где же остальные?

Она бросила на меня взгляд.

— Думаю, они умерли. Когда становишься слишком толстой, спать нужно осторожно. Если повернешься на спину, живот накатится тебе на грудь, и ты задохнешься.

— Какой же он ублюдок!

Она махнула рукой, чтобы я замолчал.

— Но я не понимала, что он замышляет, пока не начались взвешивания. Он был в таком восторге от того, что я набирала вес. Потом он начал кормить меня особыми обедами: огромная тарелка одного, корзинка другого. Дюжины птифуров. Рождественские пудинги, плавающие в бренди. Миндальное печенье. Скоро он переселил меня сюда. Он навещал меня каждую ночь, кормил меня, приносил подарки, оскорблял меня и говорил, что любит, рыдал и просил прощения; бывало, что он ударял меня в живот кулаком, а потом сворачивался калачиком и засыпал, как ребенок… — Из ее груди вырвался то ли всхлип, то ли вздох. — Он клялся мне в любви; мне нужно было самой все понять. Ну так что? Сказать вам правду об этом светловолосом боге, за которым мы все следуем, верим в него, доверяем ему собственные жизни?

Зои предостерегает:

— Бетти, если тебе больно об этом говорить, то не надо.

— Да нет, надо, черт побери. Так какова же правда? Полная правда о человеке, которого мы все любили и отдавали ему наши денежки? О нашем непорочном боге диеты, который обещал сделать нас всех прекрасными и стройными?

— Правда, Бетти. Не надо. — Если честно, я не хотел это слышать. Если она права, то мы все были дураками. Безнадежными беспомощными дураками, а он нас использовал.

— Нет, надо.

Я поднял руку: хватит.

Но она не собиралась молчать.

— Он хочет, чтобы мы были толстыми, голодными и страдали, вот так-то. Мы ему нравимся такими.

— Не может быть!

— Таковы худые. Над кем же еще им потешаться? Над собой? Нет, конечно. — Она понимала, что уже убедила Зои, и сейчас говорила ради меня. — Джерри. Джереми Дэвлин, послушай меня внимательно. Можно мне открыть тебе самое главное?

— А без этого не обойтись?

— Нет!

Ей можно было уже не договаривать. Я уже все понял.

— Сказать, что в нем самое страшное?

— Прошу тебя, хватит!

Шарпнек, склизкий и вкрадчивый садист, самодовольный эгоистичный лицемер, ублюдок. Я знаю, кто ты на самом деле, я знаю, что ты с нами сделал, и теперь я осознал, как должен поступить с тобой. Да, для меня это будет означать конец нормального существования, и я распрощаюсь со свободой, но цена будет оправдана. Я ненавижу тебя за все, что ты сотворил с нами. Я уже все решил, и я сделаю это: уничтожу тебя во что бы то ни стало.

— Сказать вам самое худшее о человеке, которого я любила?

Да, Эрл Шарпнек, я постараюсь действовать быстро, но, поверь мне, расправа не будет скоротечной и милосердной. Если нужно, я подстерегу тебя, у меня хватит сил и терпения. Можешь не сомневаться, как только ты выйдешь за дверь, я пойду за тобой. Если ты отправишься на край света, я последую за тобой, а если ты прыгнешь с этого самого края, прыгну вслед и убью тебя в воздухе. Я буду преследовать тебя и наконец поймаю, и тогда я швырну тебя на землю. Придавлю тебе грудь коленями и не дам пошевелиться. Я всыплю тебе по первое число, мало не покажется, а когда будет достаточно, я вырву из твоего плоского живота теплые кишки и завяжу их узлами, а ты будешь молить о смерти, и тогда…

Но вот как закончила Бетти свой рассказ:

— Толстые его возбуждают.

Глава 31

Когда внедорожник, в котором едут двойняшки Аберкромби, Дэйв Берман и их наставники, останавливается перед забором, пересекающим пустыню практически от края до края, Бетц кажется, что у них возникла проблема, но это не так. Нет силы могущественнее, чем медленно шагающая толпа, объединенная общей целью. Забор, понятно, заставил остановиться машину, но никак не тех пятерых, которые сидят в ней; не остановилась и армия громадных людей, поднявшихся с песка и последовавших за Глорией и ее другом Ахмедом. При таких габаритах и численности задержать их невозможно. Первые ряды толпы расходятся мощными волнами по обеим сторонам внедорожника, затем снова смыкают строй и шагают вперед и вперед так, как будто вышли прогуляться по пустыне, а впереди нет никаких препятствий. Когда они подходят к внушительному забору, кто-то что-то бормочет по поводу колючей проволоки, витки которой проходят по верху ограды, но этот вопрос они не обсуждают. Ясно, что они не свернут в сторону. Они устранят эту преграду. И вот, спокойно, вооружившись терпением, которому они научились благодаря тому, что всю жизнь были не такими, как все, и верой, способной свернуть горы, тучные люди прижимаются плечами к забору и налегают на него.

Происходящее по-своему величественно. Долгую минуту грузные фигуры со склоненными головами давят на забор, — так волы тянут повозку. На миг все замирают. Потом к первому ряду размеренным шагом подходит второй, и вместе они давят уже со значительно большей силой. Через какие-то секунды все столбы, на которых держится забор, одновременно сгибаются, как сварившиеся макаронины, и вот ограда уже на земле.

Слышны крики ликования. По условному сигналу люди из первого ряда кидают спальные мешки поверх колючей проволоки и идут по ним, втаптывая проволоку в песок.

Глория поворачивается к Ахмеду.

— Откуда ты знал, что ограда была не под напряжением?

— Я об этом позаботился. У нас там есть свой человек.

— А охрана?

— Все в порядке. — Мулла смеется. — Мне помогли изнутри.

Внедорожник переезжает лежащий на земле забор, и Ахмед дает звуковой сигнал. Толпа, будто по волшебству, расступается, как сухой снег перед снегоочистителем, и пропускает их вперед. Бетц интересуется:

— Изнутри чего?

Глория поворачивается и смотрит на нее.

— Сильфании.

— Сильфании?!

Взвинченный, чуть ли не гудящий от волнения, Дэнни кричит:

— Что вы сказали?

— Мы сейчас находимся на территории Сильфании, — Глория ласково кладет ему руку на плечо. — А разве вы не знали?

Дэйв подается вперед.

— Что мы, черт возьми, делаем в…

— В Сильфании? Да нам сюда и нужно, — отвечает Бетц. Она уже все поняла. — Помнишь того обкуренного типа в Аспене, который только и говорил, что о логотипах? Того чудного человека по имени Бо?

— Ты насчет того, что все это один большой бизнес? — Некоторые думают, что ее брат — просто симпатичный парень, не особенно серьезный, и что его интересуют только девчонки, автомобили и соревнования по обжорству, но Бетц-то знает: Дэнни очень умный. Как это часто бывает, он договаривает мысль сестры. — Ну да, он был прав.

— О-о-о, — стонет Дэйв. — Вот те на.

— Тут находится главный центр, — сообщает им Глория, когда машина подъезжает к небольшому холму.

— Сильфания.

— Сильфания. Все начиналось не здесь, но Преподобный Эрл очень быстро подключился и начал делать деньги на человеческих нуждах. И сколько теперь из-за него страданий.

Бетц обращается к Глории:

— Вы с такой грустью говорите об этом.

— Ему принадлежит столько компаний! В одних помогают набрать вес, в других похудеть, в третьих ты платишь за то, чтобы тебя сделали сильным и красивым, и мы вкалываем изо всех сил, чтобы заплатить за эту ерунду, потому что нам ужасно не нравится, как мы выглядим. Мы тратим бешеные деньги на то, чтобы стать красивее, но ни одно средство по-настоящему не помогает… А все эти мелкие пакости произошли отсюда. А еще здесь… А-ах. Ах. — Женщина глубоко опечалена. Ей трудно выговаривать эти слова. — Здесь располагается последняя ступень «Решений».

— «Решения». — Дэйв поворачивается. — Вы так и не сказали, что это такое.

— Поверьте, лучше вам этого не знать.

— Мы в Сильфании, — ошеломленно произносит Бетц. — А что нам делать?

Ахмед отвечает:

— Все, что в наших силах.

— Они через многое прошли, Ахмед, — Глория трогает любимого за руку. — Посвяти их в наш план.

— Наша цель? — Мулла поворачивается к ним с гордой и яростной улыбкой. — Мы пришли все это уничтожить.

— Что, убить Преподобного Эрла? — Бетц смотрит на Дэнни, ведь следующий вопрос задаст он.

Ахмед кашляет.

— Это только начало.

— Какая от этого будет польза?

— Нужен первый шаг, — отвечает мулла.

Дэйв смотрит на небо. Над гребнем гор ползут предрассветные отблески.

— Уже поздно. То есть скоро утро. Послушайте, ведь люди Преподобного перестреляют нас в ту же минуту, как рассветет.

— Не волнуйся, Дэвид. У меня есть свои люди…

Он с довольным видом кивает.

— Внутри.

— Да, внутри. А мы там будем еще до восхода.

Ахмед останавливает машину, потому что их пешие соратники начинают отставать. Некоторые совсем измотаны, кое-кто просто пропускает вперед остальных.

Дэйв говорит:

— Кажется, некоторые не смогут дойти.

— Поверь, они дойдут. Я их подготовил. — Ахмед поворачивается и указывает на коробки, уложенные в багажном отсеке внедорожника. — Не могли бы вы втроем выйти из машины и раздать вот это нашему отряду…

— Отряду?! — Бетц решает, что если это действительно армия, то самая тучная и медлительная из всех, что ей приходилось видеть.

— Мелочь, но им будет легче идти. Энергетические батончики.

Все еще холодно. Бетц, дрожа, смотрит на небо и прикидывает, когда рассветет. Дэйв открывает заднюю дверцу внедорожника, а Дэнни, перегнувшись через сиденье, передает ему коробки батончиков, которых там огромное количество. Бетц распечатывает, а Дэйв передает их внушительным фигурам в тренировочных штанах и пуховых безрукавках, и так они работают до тех пор, по