КулЛиб электронная библиотека 

Смерть на выбор [Марианна Баконина ] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Марианна Баконина

АПОКРИФИЧЕСКИЙ КЛАД

Он шел, распахивая двери. Упругие шаги гулко отзывались в слишком высоких для него залах, и даже книжные шкафы с недоумением взирали на самоуверенного молодого человека в слишком голубых джинсиках, слишком пестрой футболке, со слишком большой сумкой на боку. Вообще-то, сюда входить с сумками не разрешали никому, но ему, видимо, было позволено много больше, чем обыкновенным читателям. Ведь он был из тех, кто пишет, и его знали, если не в лицо, то по имени. Обширные статьи, подписанные «Максим Самохин», читал весь город — по крайней мере, он был в этом уверен. Поэтому и была упругой его походка, яркой одежда, гордой осанка.

А в эти тихие высокие залы он пришел за сенсацией, тем и отличался от обыкновенных посетителей, книжных червяков, копающихся в залежах книг и рукописей, с робкой надеждой накропать изделие-диссертацию, которая сможет убедить строгий ВАК.

Книжных червей Максим не понимал — он предпочитал жизнь стремительную, полную радостей и приключений.

Еще Максим не мог понять, куда подевались сотрудники отдела рукописей, и даже начал озираться, что было ему не свойственно, но так никого и не обнаружил.

— Есть здесь кто-нибудь? — негромко позвал Максим.

Из-за шкафа показалась лохматая голова:

— Кто-нибудь — несомненно, — и тут же исчезла.

— А некто Глеб Ершов есть? — решил уточнить Максим.

— Да, это я, и я совершенно не некто. — Голова появилась снова.

— Максим Самохин, — тут же представился известный журналист, чтобы наглядно продемонстрировать разницу между некто и личностью известной.

— И что вы хотели бы от Глеба Ершова? — На «лохматую голову» имя журналиста впечатления не произвело. Видно, он самозабвенно занимался древними рукописями и газет не читал, а если читал, то двухсотлетней давности.

— Корреспондент газеты «Новый день», — решил прояснить обстановку Максим.

— Тогда вам не к нам, на Фонтанку — в газетный отдел.

— Нет, как раз к вам: вы нашли какие-то письма Толстого к издателю или еще к кому-то, вот я их перефотографирую и сделаю замечательную статью — это же настоящая сенсация.

— Вы уверены?

— Конечно, а вы нет? Ведь Толстой — наш великий писатель, изученный вдоль и поперек.

— Собственно, лично я никаких писем великого писателя не находил. Насчет же изученности…

Максим знал, что нельзя разрешать разглагольствовать людям, которые считают себя очень умными, и напористо перебил:

— А чьи же письма вы нашли?

— Видите ли, молодой человек… — Хозяину лохматой головы скорее всего еще не исполнилось тридцати, и Максим запомнил обращение «молодой человек» — чтобы при первом удобном случае ответить взаимностью. — Видите ли, род Толстых был древним и невероятно плодовитым, эта фамилия дарила Родине отнюдь не только писателей, хотя и писатели, безусловно, были, и неплохие…

— Чьи письма-то?

— Если вы говорите о письмах, обнаруженных мною в архивной папке за номером…

— Да, именно о них, — снова перебил Максим.

— …то это письма известного дипломата, сподвижника Петра Первого…

— Замечательно, у нас скоро День рождения города, как раз подходит… И о чем же он писал?

— В основном о собственных успехах, ну и немного о тех наградах, которые желал бы получить.

— Превосходно! — Максим уже видел легкие, наполненные сарказмом строчки — мол, ничего не изменилось и т. д. и т. п. — И давно вы их обнаружили?

— Да уж не недавно, а в газетах ведь в основном про новости пишут, так?

— Про прошлое тоже пишем, вы себе представить не можете, насколько народ сейчас не знает историю, а без корней нельзя, нельзя. Письма у вас?

— Да, пройдемте. — И «лохматая голова» по имени Глеб ловко просунулась в небольшую щель между шкафами. Максим пока тоже еще не растолстел, хотя и был популярным журналистом, среди которых полнота, точнее, дородность — в моде. Только сумка застряла. Так как в сумку была спрятана профессиональная фотокамера и целый набор вспышек и ламп, Максим бросить ее не хотел и чуть было не обрушил шкаф, до отказа набитый альбомами и папками с гравюрами.

— Да бросьте вы ее, потом достанем, — крикнул Глеб, пытаясь остановить неудержимо раскачивающийся шкаф.

— Как же, брось, в ней тысяч на десять долларов! — Максим спасал ценности.

— А в шкафу на миллионы, если рассыпется, не собрать, точно!

— Соберете, на то вы и библиотекари.

Глеб, как более сообразительный и незастрявший, наконец нашел выход:

— Садись. Садись на корточки, только медленно. — Максим послушался. — Так, медленно ставь свои ценности на пол, так, поворачивай сумку на бок, так, — вкрадчиво командовала «голова». Послушный Максим выполнял распоряжения, и шкафоколебания понемногу удалось погасить. — Ну вот, теперь можешь встать, и не вздумай тащить сюда свой баул, кто тебя только с ним сюда пропустил!

— Понаставили шкафов, не пройдешь. Там фотоаппаратура, должен же я тебя сфотографировать, и письма тоже. У нас газета иллюстрированная, между прочим.

— Шкафы, между прочим, здесь самая необходимая вещь. Это, друг мой, библиотека, а не пивная.

— Но можно как-нибудь попросторнее, без этих щелей.

— Вы, дорогой друг, как я вижу, совсем не в курсе наших проблем. Пространства не хватает, это, знаете ли, бич всех более-менее приличных наших библиотек. Так что ни попросторнее, ни поправильнее мы не можем. Ваше счастье, что это шкаф прошлого века и поэтому устойчивый, иначе бы вам век с нами не расквитаться.

— О проблемах «Публички» я тоже буду писать. Мне обещал интервью Матвей Сергеевич. Ведь безобразие, распыляем народное, национальное достояние: одна сгорела, у вас потоп был, кражи, грабежи.

— Потоп не у нас.

— Где будем фотографироваться? — Максим привык распоряжаться и не привык к тому, что его поправляют. — Где твой стол?

— Вот мой стол, но я что-то запамятовал, когда мы перешли на «ты»?

— Когда шкаф падал. Что-то некрасивый какой-то стол, не похоже на стол ученого… — Максим оглянулся.

— А на что похоже?

— Вот, — он рванул к окну, потому что там стоял типичный «ученый» стол, — вот то, что надо, видно, что здесь… овладевают наукой, и размер подходящий, и фон хороший: вон Екатерина видна, и резьба — черт, ее не взять в кадр, — а ну садись.

Максим, окунувшись в родную стихию, умел подавлять волю окружающих, и уже через минуту Глеб послушно менял позы, поворачивался и морщил лоб — в ответ на просьбу сделать умное лицо, поскольку возражения типа: «А у меня какое?» — Максим не принимал.

— А это что такое? Какие-то каракули, где, собственно, письма? Наши.

— С каких это пор они стали нашими? Письма у меня, естественно, а это же не мой стол, а стол подлинного ученого.

— Ну так тащи их сюда и не тяни волынку, мне еще к Матвею Сергеевичу идти. Скоренько давай.

Когда Глеб ушел, Максим от нечего делать начал перебирать исписанные непонятными каракулями листочки — то есть он, разумеется, знал, что это не каракули, а арабская вязь, так как был вполне образованным человеком. Но все непонятное проще назвать каракулями. Листки были похожи один на другой, как родные братья. А то, что копаться в бумагах на чужом столе неприлично, Максиму в голову не приходило.

Кое-что было переведено — к некоторым страницам были аккуратно приколоты тоненькие кальки с переводом.

Строки, явно писанные девичьей рукой, читались легко. Но читать было неинтересно: какие-то «беи», «оглу» и «абу» называли друг друга Посланцами Солнца, Высокими Престолами и вообще любезничали. Читая по диагонали, суть ухватить не удавалось.

Впрочем, один листок не был похож на все остальные: это была карта, точнее, схема — река, дома, деревья, обозначенные двумя черточками, и подпись, разумеется каракулями, а сверху, чуть видно, карандашом перевод: «Казну Бекташи ищи здесь».

Максим напрягся. Слово «казна» он знал и понял, что означает крестик возле одного из зданий на схеме. Там были еще какие-то надписи, но не переведенные. Дальше опять шла переписка, такая же непонятная, но при более внимательном чтении главное разобрать было можно: эти самые «беи» и «оглу» от кого-то скрывались и, видимо, спрятали свою казну, спрятали надежно.

На самом последнем листке — это был ксерокс, снятый с русского оригинала, причем тоже письмо, видимо не такое старое, как те, что были написаны каракулями, — Максим успел прочитать только одну фразу: «Я уверен, Ваше Высокопревосходительство, что сокровища, укрытые бекташами, до сих пор хранятся в сем тайном месте».

Максим, безусловно, не стал бы отрываться от такого увлекательного чтения, но вернулся Глеб с письмами и начал толковать о них. Максим слушал вполуха: старинные, хотя и звучащие весьма злободневно сентенции теперь интересовали искателя сенсаций куда меньше.

— А чей это стол? — спросил Максим, когда разговор несколько увял.

— Подлинного ученого, разумеется, — съязвил ершистый и по форме, и по содержанию библиотекарь.

— И все же? — не обиделся Максим. — Вдруг хозяин придет, а мы тут так по-свойски расположились, надо хоть имя-отчество знать.

— От ее гнева тебя не спасет ни имя, ни отчество.

— Что, такая грозная грымза?

— «Грымза» — это еще мягко сказано.

— Да? Ну тогда давай быстрее снимать, и я уношу ноги.

— Снимай!

Но снимал Максим не торопясь, а когда закончил, не стал собирать вольно и живописно разбросанные по чужому столу бумаги.

— Я у Матвея Сергеевича, ты не исчезай далеко, я потом еще кое-что уточню.

В кабинет, отгороженный от остального библиотечного мира двойными резными дверьми, Максим вошел без стука. Громкие голоса, вырывавшиеся из кабинета через открытую дверь, его не смутили. Кричали не на него, а даже если бы и на него…

— Но, Матвей Сергеевич, это же настоящие сокровища, и они могут пропасть, исчезнуть, кануть в Лету!

— Я сказал, что на все ваши фокусы и экспедиции у меня нет денег. Конференции! Археографические экспедиции! Мне пожарную сигнализацию не на что поставить, а вы все про свое.

Девушка в длинной шали хотела было возразить, но хозяин кабинета ей не позволил:

— Все, разговор окончен. Ко мне тут из газеты пришли.

— Разумеется, это важнее. — Слова, произнесенные тихо и смиренно, были напитаны ядом. Ядовитая хозяйка шали обожгла Максима взглядом из-под очков и вышла, тихонечко притворив дверь. Если бы она в сердцах хлопнула дверью, Матвей Сергеевич, наверное, возмутился бы меньше.

— Вот так и работаем. Господи, даже здесь в этих священных стенах все позабыли о воспитании. Я же не ретроград какой, я все понимаю, но действительно нет средств. Нас же финансируют остаточно, культуру долгое время считали чем-то второстепенным, забывали о том, что без нее мы опускаемся в трясину застоя… А теперь и подавно…

Максим незаметно включил диктофон — ведь интервью о проблемах крупнейшей в городе и одной из крупнейших в стране библиотек уже началось. В то, что именно говорил директор этой библиотеки, он не вслушивался — он и без него прекрасно знал, что тот должен сказать. Убиваем… Подвал бытия… Манускрипты… Рукописи не горят только в книжках… Милостыня… Коммерциализация… Начинаем зарабатывать… Раньше генеральская должность была…

— Какая должность?

— Должность директора библиотеки. А во многих странах директора таких крупных библиотек — писатели, скажем Борхес…

Отлично, заголовок уже есть: «Где нужны генералы?» — чудесно и интригует — сейчас так много говорят о заговорах военных, что статейка с таким названием непременно привлечет внимание. Максим, опытный газетчик, знал: хороший заголовок — это восемьдесят процентов успеха.

— Спасибо, Матвей Сергеевич, не буду вас больше задерживать, статья о письмах Толстого выйдет ко Дню рождения города, а с вашим интервью мы не будем тянуть — ведь потом придется собирать из руин. — Максим встал и с чувством потряс протянутую ему директорскую руку.

— До свидания, до свидания.

— Если еще что-то, непременно звоните, у вас есть моя карточка? — Максим понимал, что никакой карточки у Матвея Сергеевича нет и быть не может. Только три дня назад он получил гладкие, украшенные вензелем «Нового дня» прямоугольнички и теперь с удовольствием их раздавал направо и налево.

— Еще раз спасибо! Я пойду еще с Ершовым закончу, кстати, как он?

— Ну… Молодой, перспективный, старательный. Все в порядке.

И Матвей Сергеевич развел руками: об общем деле он уже научился говорить новые слова, а сотрудников по-прежнему характеризовал по старинке — текст «политически грамотен, морально устойчив» заменить оказалось труднее, чем приспособиться вовремя выговаривать «коммерциализация» вместо «социалистического соревнования».

— Да, всего доброго.

Возле стола, послужившего декорацией, бушевал небольшой тайфун по имени Нинон — так по крайней мере называл ее лохматый Глеб.

— Нинон, ты же знаешь этих журналистов, если они вбили себе что-нибудь в голову, их уже не остановишь. Они идут ромбом, как танки.

— Но почему вы для танковой атаки выбрали именно мой стол, хотела бы я знать? Просто ты в своем репертуаре: у себя пылинки сдуваешь — а у меня, значит, можно мусорить!

Судя по направлению указующего возмущенного перста, мусором девушка в шали называла фотоаппарат «Никон». Видимо, ссориться со всеми, включая производителей лучшей в мире фотоаппаратуры, вошло у нее в привычку. Причем ссорилась она не громко, но как-то очень обидно — растягивая по-лягушачьи и без того слишком крупные, яркие и нелепые губы.

— Даже президент Кеннеди знал, что с журналистами лучше не ссориться, — вмешался Максим.

— Вот потому он плохо кончил. Это ваше безобразие?

— Да, мое!

— Так уберите его поскорее.

Максим упаковывал сумку не спеша и игриво поглядывал на мрачную хозяйку стола. Он в общем предполагал, что в библиотеках работают не Джины Лоллобриджиды и Мерилин Монро, но не до такой же степени. Если бы не яркая цветастая шаль в русском стиле, девушка слилась бы с книжными шкафами и полками, он бы ее просто не заметил.

— А вы всегда такая сердитая? — спросил Максим и улыбнулся широко и обаятельно. Обычно эта улыбка стреляла в десятку. Сейчас он попал в молоко.

— Нет, только когда сталкиваюсь с непроходимыми идиотами, вроде вас.

— А вы всегда судите столь поспешно о незнакомых людях?

— О людях — нет.

— Что же вы меня и за человека не считаете? Обидно, право.

— Отчего же, у нас журналисты теперь любят правду.

— Да, а еще любят задавать вопросы. Как вас зовут?

— Дурацкие, как правило, вопросы.

— Ну, это зависит от ответа. Впрочем, могу угадать. Вас зовут Нина, имя грузинское и очень вам подходит. Вы такая вспыльчивая. А меня зовут Максим.

— Имя латинское и совершенно вам не подходит, вы такой маленький.

— Зато сердце у меня большое. И я от всего сердца прошу вас простить меня за вмешательство в ваши дела. Я случайно слышал ваш спор с Матвеем Сергеевичем.

— Так вы еще и подслушиваете. Похвально.

— Ну вот, кое-какие мои таланты вы уже признали. Ну, а остальное дело времени.

— Я готова признать вас вторым Гиляровским, если вы немедленно освободите меня от своего присутствия.

— Вы уверены, что в вашей семье в древности не было тиранов и деспотов, вы смотрите так грозно, может быть, вы побочная внучка Ивана Грозного?

— Нет, я побочная внучка Лукреции Борджиа.

— Значит, вспыльчивость у вас от французских предков.

— Пойдем, Максим. Ты, кажется, хотел еще узнать об известных письмах Толстого.

— Заодно просвети мудрейшего насчет происхождения Борджиа, — смиренно посоветовала вслед уходящим молодым людям Нина.

— Избави Бог от некрасивых и смиренных женщин, — пробормотал Максим, почему-то почувствовавший себя оплеванным.

— Ну не такая уж она смиренная, и вообще, действительно, нехорошо оккупировать чужой стол, я еще не сказал ей, что ты в ее бумагах рылся.

— А что, это тоже «нехорошо»? — спросил Максим, давно сменивший понятия «хорошо-плохо» на «нужно или нет». Поэтому мягкое замечание лохматого библиотекаря показалось ему странным.

— А разъярилась она не потому, что мы ее стол, можно сказать, увековечили, просто я слышал, как ее Матвей Сергеевич в экспедицию не отправил. Что, кстати, это за экспедиция?

— Да, она давно с этой идеей носится, она — тюрколог, просто в восточном отделе не было мест и она попала сюда, но работает с их материалами. Кстати, есть любопытнейшие находки, — если говорить о русско-турецких отношениях, тоже есть много любопытного. К примеру, ты знаешь, кому и зачем писали запорожцы?

— А что, нашли письмо? — Максим всегда считал, что знаменитая картина Репина — вымысел чистейшей воды. Если нет, может получиться статья. Но сейчас статья его не интересовала.

— Нет. Но если поискать в стамбульских архивах…

Кажется, этот парень в драных джинсах глумится над ним.

— Она в Стамбул просилась? В экспедицию?

— Нет, но письмо казаков может быть именно там.

— А куда? — С этими учеными вечная морока, не могут ответить по существу, все время их уводит куда-то в сторону.

— В Среднюю Азию, за рукописями, богатейший край в этом смысле.

— Какими рукописями? Матвею она говорила о сокровищах. Не о тех ли, что упоминались в бумажках на ее столе? Бурнаши какие-то, казну где-то спрятали, там даже карта была.

— Не бурнаши, а бекташи, наверное. Только никаких сокровищ нет, это легенда. Нина просто готовит статью для сборника «Клады и легенды». — Лохматый ученый чуть было не начал рассказывать о мифических кладах, о сокровищах Тимура и о библиотеке Ивана Грозного.

— А карта тоже легенда? — подозрительно уточнил Максим.

— Конечно, чисто теоретически можно предположить, что где-то там и была укрыта казна бекташи, но уверяю тебя, в экспедицию Нинон рвалась совершенно не за этим.

— Ну, это мы еще посмотрим, — внезапно заторопился Максим. — Слушай, у тебя есть телефон? Я уточню кое-что потом, ну, насчет Толстого, — вот мои координаты. А может, ты захочешь на фотографии глянуть. — Он аккуратно записал телефон молодого ученого, которого собирался прославить как хранителя старых петербургских традиций, в толстенькую, переплетенную кожей книжечку. — Кстати, с этой грузинской княжной ты хорошо знаком?

— Работаем вместе, — чуть более безразлично, чем следовало, пожал плечами Глеб и покраснел. Толстый свитер, драные джинсы, лохматая голова, выпуклый лоб циника и девичья застенчивость — прелестное сочетание. Да, с этими сокровищами еще придется поработать. В том, что сокровища неведомых бекташи существуют, Максим не сомневался и даже специальное решение ЮНЕСКО не смогло бы его разубедить. А уж неловкие, отнекивания и пространные рассуждения явно влюбленного в эту бесцветную мышку библиотекаря никак не могли развеять его выводы.

Он давно собирался найти что-нибудь такое — не то чтобы ценное, а известное, — ведь нет лучше способа прославиться. Известный журналист, преуспевающий корреспондент «Нового дня» мечтал о славе, причем о славе доброй и не политической — поскольку намеревался завоевать сразу всех, а в политике такое невозможно. Древний клад — это прекрасный способ, тут можно и удалью похвастаться, и умом блеснуть, и книжку о том, как, собственно, искал, написать. В общем, дело перспективное. Только как примкнуть к поискам?

И озадаченный Максим пешком отправился в редакцию. Он предпочитал работать на работе, а не дома.

* * *

Редакция прогрессивной газеты «Новый день» была похожа на все остальные редакции в мире: много бумаг, много неработающих и чудом работающих пишущих машинок, много пока еще работающих компьютеров, много стаканов с недопитым кофе, табачного дыма и пепла, много пепельниц, точнее, самых невообразимых емкостей, под пепельницы приспособленных. Много беготни и неразберихи.

Болтающиеся и ничем не занятые корреспонденты, истеричный ответственный секретарь и красивая секретарша возле кабинета главного редактора, явно взятая на работу исключительно для украшения неказистых интерьеров: к главному все входили без доклада и на телефонные звонки он отвечал сам.

— Общий привет. — Максим сунулся со своим приветствием в каждую комнату не потому, что кого-нибудь искал. Просто он был общим любимчиком, а для поддержания всеобщего восхищения надо быть предельно вежливым и улыбчивым.

— Какую сенсацию принес? — нежно проворковала секретарша Оленька.

— Все будет тип-топ. Что главный?

— Опять какая-то накладка, у него кто-то из прокуратуры, не то списки депутатов собираются печатать, не то еще что-то в этом роде.

— Какие списки? Вроде никаких выборов не намечается?

— Да нет, тех, что опять квартиры получили.

Так бы и говорила, что разоблачать будет.

«Новый день», так же как и все остальные газеты в городе, разрывался между необходимостью поддерживать очередную демократически избранную власть и опять же необходимостью эту власть разоблачать.

— Что у тебя, Максим? — без предисловий приступил к делу главный.

— Как договаривались, гибнущие библиотеки, пожар без огня, хорошо бы поскорее.

— Ты погорячее мне это изваяй, народ от этого уже устал, так что надо внимательно.

— Название уже есть: «Где нужны генералы?» Дело в том, что эта должность до революции была генеральской, должность директора библиотеки. И сейчас за границей в библиотеках работают всякие известные люди. Борхес, к примеру, а у нас кто? Понятно, почему пожары, грабежи и все прочее?

— Ну давай так, поаналитичнее, поинтеллектуальнее. — У себя в редакции Максим стяжал лавры интеллектуала уже давно. — В послезавтрашний номер. Триста строк. И посмотри, что там у Любочки с хроникой, помоги практикантке.

— Девушки с такими ножками, безусловно, нуждаются в опеке. — И Максим пошел искать Любочку, разумеется, не в отведенную хроникерам комнату, а в кофейню. Бестолковая Любочка набиралась журналистского опыта именно там. Всегда.

Но болтовня в кофейне и обработка хроники вместе с обладательницей незаурядных ног и незаурядных родителей, устроивших так и не сумевшую закончить университет дочь в отдел новостей солидной газеты, не сбили Максима с намеченного пути. Шутки с девочками — это очень хорошо, а слава лучше. Он отправился в редакционную библиотеку, где были собраны все когда-либо выходившие в Советском Союзе энциклопедии.

В Исторической энциклопедии обнаружил искомое: «Бекташи — один из суфийских орденов в исламе, создатели мистического учения о боге, пантеисты, орден бекташи разогнан по приказу султана Махмуда II».

Почему сокровища бекташи эти идиоты из библиотеки собирались искать в Средней Азии, Максим не понял.

Но еще поймет — он догадливый. Смотреть в том же разделе, кто такие Борджиа, Максим не стал. Пошел в лабораторию.

Напечатать фотографии удалось в тот же день. Получились они просто замечательно: высокий лоб и задумчивый взгляд Глеба, небрежно одетого, как и полагается ученому, заставляли вспомнить о вечном.

Хорошо получился стол с письмами, обнаруженными молодым ученым. Но главное — четким был снимок карты. Максим снимал ее так, чтобы Глеб ничего не заметил, и поэтому не был уверен, что получится разборчиво. Но японская аппаратура, как всегда, на высоте: все было видно просто замечательно, и даже карандашную надпись можно разобрать.

* * *

Едва переступив порог собственного дома, Максим позвонил лохматому ученому, предлог для разговора был замечательный — фотографии. К телефону долго никто не подходил. Наконец ответили:

— Совсем обалдел народ — полпервого ночи и звоните.

— Это корреспондент газеты «Новый день» Максим Самохин, мне нужно срочно поговорить с Глебом Ершовым. — Максиму уже давно не грубили по телефону, но он не растерялся. — Срочно.

Голос в трубке булькнул еще раз, но уже неразборчиво. А через три минуты подошел Глеб.

— Я забыл тебя предупредить, что живу в коммуналке и поздно звонить не стоит, — мягко упрекнул Глеб.

— Да какое поздно, старик, — Максим упреки не любил, — детское время, я только с работы вернулся.

— У большинства наших с тобой соотечественников несколько иной рабочий график, не стоит об этом забывать.

— Слушай, снимки получились первый класс, я и тебе сделал в подарок, когда завтра увидимся?

Пока Глеб размышлял, Максим все решил и без него:

— Я предлагаю в «Севере», часа в три, у меня как раз будет перерыв. Значит, в три. Договорились!

— Ну хорошо, в три.

— Не опаздывай! — строго предупредил ученого Максим. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Даже по телефону противостоять невероятной энергии, излучаемой журналистом, Глеб не мог.

* * *

Опоздал, разумеется, Максим. На двадцать минут.

— Извини, задержался в Законодательном собрании, они там такие говоруны, страшное дело, обычно я никогда и никуда не опаздываю.

— Понятно.

— Вот снимки. Посмотри какая прелесть, впрочем, давай сначала сядем.

Кофе здесь, по крайней мере для Максима, варили замечательный и даже разрешали курить.

— Вот эти — для тебя. — Максим бросил на стол глянцевые картинки.

— Спасибо.

Рассуждать о фотографиях Глеб не стал или не захотел. Минут пять они молчали. Максим — потому, что не знал, как заговорить о том, что его интересовало, Глеб — потому, что не понимал странной навязчивости журналиста.

— Сколько может стоить ваша экспедиция?

— Какая экспедиция?

— Ну та, куда так рвется твоя Нинон, на которую у Матвея Сергеевича нет денег.

— Не знаю, да и тебе не все равно?

— Значит, нет, раз спрашиваю?

— Интересно почему?

— Ну, не из-за прекрасных же глаз твоей красавицы.

— Неужели из-за сокровищ?

— Конечно, я всю жизнь мечтал найти что-нибудь этакое.

— Этакого там нет, я тебе уже, кажется, говорил, так что зря рыщешь. Да и не поедет Нина с тобой никуда.

— Судя по страсти, с какой она отчитывала Матвея, поедет, если я позову. Ей же туда очень хочется.

— Ее, в отличие от тебя, интересуют рукописи, а не золото.

— Ага, — охотно согласился Максим, — а на столе у нее полная подборка информаций о золоте. Не так?

— Я же тебе говорил, это для статьи в сборник.

— А я верю, верю. В принципе я могу обойтись и без вас всех. Вот. — Максим жестом, подсмотренным в итальянских политических детективах, выбросил на стол фотокопию карты.

— Ну и обходись. Ищи то, чего нет. А как ты собираешься туда попасть?

— В командировку, в командировку, найду, знаешь ли, спонсора — и вперед.

— Ну что ж, в добрый путь. Дерзайте, юноша! — Глеб встал.

— Только я не хочу, чтобы вы меня считали вором, поэтому и приглашаю вас.

— Меня?

— Ну, и тебя тоже. В основном, конечно, твою ядовитую подружку, а тебя в качестве противоядия. Тебе, по-моему, нравится быть ее противоядием.

— Кретин!

— Я всегда знал, что ты невероятный интеллигент, а сейчас просто на секундочку забыл, что обзываться — нехорошо! — Максим любил победы убедительные.

* * *

Девушке, укутанной в яркую шаль, мешало все: бурный апрельский дождь, длинный серый плащ, тяжелая сумка, больше похожая на портфель, пакет с покупками в руках и очки, постоянно сползавшие на нос. Она просто не знала, как достать зонтик, поправить очки и не уронить покупки.

— Разрешите вам помочь! — Внезапно появившийся над головой зонтик испугал ее.

— Что вам надо? — Теперь приходилось бороться с еще одной помехой.

— Я всего-навсего хочу помочь, я всегда стараюсь выручать девиц, попавших в затруднительную ситуацию. Еще я хочу довезти вас до дома.

— Пропустите. — Девушка попробовала обойти назойливого нахала.

— Ну, так всегда, только соберешься сделать доброе дело — и не дают. Так можно навсегда отбить охоту к добродетельным деяниям, Нина.

— А, это вы… — Выяснив, что наглец ей знаком, девушка облегченно вздохнула.

— Да, а вы сменили французский гнев на милость?

— Борджиа, да будет вам известно, были итальянцами.

— Что вы говорите, неужели? Теперь мне это известно, и вы разрешите мне вас подвезти?

— Мне далеко ехать.

— Это не страшно, поскольку я собираюсь пригласить вас в еще более далекую поездку.

— За сокровищами… — Девушка ехидно улыбнулась. — Да, Глеб говорил мне, что вы намерены стать кладоискателем.

— Пойдемте, автомобиль подан, а беседовать лучше сидя.

Темно-синие «Жигули» ждали за углом. Максим распахнул переднюю дверцу:

— Прошу, мадам, или мадемуазель?

— Вы решили выяснить мое семейное положение?

— Собственно, нет, эти вопросы меня не волнуют, просто штамп.

— Видимо, профессия научила вас разговаривать исключительно штампами.

— А чему научила профессия вас?

— Скрупулезности. Так мы едем?

— Куда прикажете?

— Васильевский остров.

Максим был водителем нахальным, не обгонять просто не умел. Так что его старый автомобильчик слышал уже все возможные шоферские проклятия. В этот день добавились проклятия пешеходов, Максим словно не замечал глубоких луж. Даже на малолюдной Косой линии он умудрился отыскать недотепу и окатил его буквально с ног до головы. А на гневный окрик ответил философично:

— Что поделаешь, приятель, жизнь — борьба! — и тут же повернулся к Нине: — Ну что, я вас убедил? Вы ничего не теряете.

— Нет! Нет никаких сокровищ, — слабо улыбнулась девушка.

— Значит, не найдем, зато вы отыщете какую-нибудь замечательно редкую рукопись, их-то там полно. Да?

— Вероятно, да.

— Когда вы оформите отпуск?

— Как, сейчас?

— А какие проблемы? Недели на две, я думаю, хватит.

— Но…

— Спонсор уже есть, билеты — моя забота. И мы вылетаем в Ташкент, скажем… послезавтра.

— Но я не успею!

— Прекрасно успеете. У меня еще тоже отпуск не оформлен. И не надо отговорок. Кстати, сколько билетов мне заказывать, два?

— Не знаю… А…

— Ну, этот ваш Глеб, он поедет? Он ваш жених или так?

— Послушайте, вам не все равно? И вообще, при чем тут это? Какая наглость!

— Я, честное слово, не хотел вас обидеть. — Максим критически рассматривал будущую спутницу. — И вообще, нам, наверное, лучше перейти на «ты», так удобнее в пути. Значит, я — Максим! А ты — Нинон. Так на твоего… сослуживца билет брать?

— А вы с ним разговаривали? Он согласен?

— Ну, мне кажется, это лучше сделать тебе, тебе он не откажет. Да? Давай твой телефон, я перезвоню завтра, скажу, когда самолет.

— А если я не успею оформить отпуск? — Не дождавшись ответа, девушка продиктовала номер.

— Не впутывай меня в свои проблемы. Все, чао. Я спешу! До завтра!

Максим скоренько высадил пассажирку. Она так и осталась стоять на тротуаре с зонтиком, портфелем, пакетом и опять не знала что делать. Не знала, как достать ключи, когда руки заняты.

Едва войдя в квартиру, Нина бросилась к телефону:

— Глеб, это ты?

— Да, здравствуй, как дела?

— Знаешь, я, кажется, уезжаю.

— Куда?

— В Ташкент. С этим сумасшедшим журналистом.

— Искать клад. Что ж, счастливого пути!

Оба помолчали.

— А ты разве не едешь, он может взять билет и для тебя.

— Я в авантюрах предпочитаю не участвовать.

— Ну почему авантюра, обычная командировка.

— Да что ты говоришь?

— Ну а как еще можно сказать?

— Ты уже и нукать начала, как твой руководитель. Скоро начнешь считать всех Борджиа французами, а всех Толстых писателями.

— Никогда не думала, что ты такой надменный, не все обязаны знать все.

— Разумеется. Зато у него масса прочих достоинств. Машина. Спонсоров умеет искать. В общем, я рад, что вы поладили. Пока!

— Ну, Глебушка…

— «Нуглебушкой» никогда не был. Счастливо прокатиться.

Короткие гудки в трубке, все-таки рассыпавшийся у входной двери пакет с продуктами… и опять почему-то запотели очки. Тем не менее надо собираться. Нина теперь поняла, что Глеб прав и все задуманное — чистой воды авантюра. Только пути назад не было, по крайней мере, от этого журналиста простым «нет» не отделаешься. И как он сумел заговорить ей зубы?

* * *

В аэропорту было тихо: поздний вечер, в зале вылета почти никого. Максим рассерженно вышагивал от стены к стене и не знал как быть, что с ним случалось очень редко. Нины дома не было. Вчера она говорила как-то очень вяло. Впрочем, послушно повторила час и место встречи, сказала, что летит. Максим предложил ее подвезти, но девушка отказалась.

И вот уже заканчивается регистрация — а этой «смиренницы» нет. Возможно, кто-то сумел отговорить ее так же легко, как Максим уговорил лететь. Легкие победы ненадежны. Придется лететь самому, карта у него с собой. Он прекрасно справится. Не надо будет выслушивать рассуждения о том, что ничего нет и быть не может.

Правда, он непростительно мало разузнал об этих несчастных бекташи, а карта-схема уж очень абстрактна. Он просил Нину захватить ксерокопии материалов для статьи. Раз она согласилась лететь с ним, то не сможет отказать и в маленьком совете.

Да времени у него не было на разговоры — командировку в «горячую точку» планеты он пробил легко, главный его даже похвалил: мол, перестаешь порхать по верхам, появилась склонность к анализу. Это он потому, что Максим, объясняя свое желание отправиться именно в Ташкент, где в настоящее время ровным счетом ничего душераздирающего не происходило, заявил, что именно в таких относительно спокойных, но в то же время растревоженных переменами частях бывшей страны и можно охватить взором глубинные течения, которые приводят к кровопролитию.

И сам Максим, и главный редактор остались очень довольны предложенной формулировкой темы командировки. Тема была, но денег в редакции, как и положено, не было. Максим нашел некий полумифический научный и одновременно коммерческий центр, неизвестно почему имеющий крупные безналичные деньги и мечтающий превратить их в наличные. Финансирование актуальной экспедиции — благотворительность, и они, естественно, с радостью откликнулись на его деловое предложение.

Протолкнуть деньги через банк в один день было гораздо сложнее. Но он протолкнул, достал билеты. Все складывалось как нельзя более удачно, но плотину везения прорвало в самом неожиданном месте: вроде помог человеку осуществить мечту всей жизни — и вот благодарность. Могла бы хоть вчера предупредить, все-таки отправляться одному как-то…

Нина безнадежно опаздывала. Уже закончилась регистрация, а ведь билет еще надо было оформить. Он взял его безымянным, поскольку просто не знал, забыл, точнее, не успел узнать фамилию спутницы. Забывать Максим ничего не забывал и, безусловно, еще припомнит необязательной барышне эту накладку.

Нина приехала, когда уже пригласили на посадку. Максим видел, как она нежно прощалась с тем, кто привез ее в аэропорт, и вовсе не торопилась расстаться, потом подхватила огромный баул и опять не спеша двинулась к дверям. Максим взорвался:

— Еще минута, и ты будешь догонять самолет в воздухе! Ты бы еще часок полюбезничала!

— Ты что, обезумел? — распахнула озерно-чистые глаза Нина, на этот раз она была без очков. — У нас пропасть времени до вылета.

— Надень очки, дурочка, уже пригласили на посадку.

Грубые слова повергли Нину даже не в растерянность, а в трепет, и она судорожно начала рыться в сумке, разыскивая очки. Но даже собственные очки в собственной сумке найти она не могла. Максим понял, какую ношу взвалил на свои холостяцкие плечи.

— Паспорт!

— Что?!

— Давай паспорт! — Он в ярости вырвал из ее рук баул и тут же нашел и очки, и паспорт. — Стой здесь и ни с места! Поняла! — Он не заметил, как начал копировать тон и манеру изъясняться, принятую среди ротных старшин. Правда, его бывший старшина добавлял еще к каждому окрику выразительное присловие «олух», он бы тоже с удовольствием это сделал, но не знал, как образовать существительное женского рода от этого замечательно подходившего к бестолковой девице слова.

Девушку на регистрации он уговорил за две минуты, еще две минуты она оформляла билет. Еще через две минуты он тащил Нину и Нинин баул к самолету. Автобус с пассажирами уже уехал. Пришлось догонять пешком с грузом. И та, и другая ноша была тяжелой.

Они успели, но в самолете он дал волю гневу. Усталость помогла экспромтом произнести вполне изящную отповедь:

— Теперь мне понятно, почему на все ваши бесценные экспедиции никто не хочет давать деньги. Лучше просто сжигать их в печке, чем финансировать заведомо обреченные на провал мероприятия. Если все остальные наши ученые — доценты с кандидатами — хотя бы наполовину равны тебе в бестолковости, то ничего и ни за какие тугрики они не найдут. Тугрики, да будет тебе известно, — это монгольские рубли. Но ты не просто бестолковая, ты заразительно бестолковая, вокруг тебя настоящее облако бестолковости, которое парализует окружающих. Такие, как ты, мешают жить…

— Таким, как ты. — Максим даже опешил. Совершенно виноватый и всем ему обязанный человек дерзил!

— Да, в том числе и мне. И такие идиоты, как мы, вместо того чтобы избавляться от кичливых псевдоученых, возят их на своем горбу по их же делам, — строго ответил Максим и тут же, сменив гнев на милость, разулыбался: — Мне еще пару стаканчиков, если вас не затруднит, я просто невероятно взмок. — Только улыбку он подарил не Нине, а хорошенькой и собранной, в отличие от нее, стюардессе. Нина ехидно следила за его жадными глотками.

— Возьми и мой, должна же я как-то компенсировать Ланселоту его благородный поступок. Ведь бескорыстный рыцарь умаялся, спасая несчастную деву. Жаль у меня нет веера, иначе я навеяла бы прохладу, дабы усладить его уставшее тело. И вся жизнь моя будет теперь лишь в угождении прекрасному и неистовому спасителю. Только пусть он хоть иногда вспоминает, что презренные псевдоученые — будь он чуть более начитан, он бы сказал «образованны» — нужны ему, ведь без них он не отыщет бесценный Грааль, на поиски которого отправился, надеясь увековечить в веках свое и без того славное имя.

— Ну, — удивился Максим, — мы начали показывать коготки, ты бы в зале отлета так кочевряжилась — не сидела бы сейчас тут!

— Сидела бы, — скромненько улыбнулась Нина, — потому что конкистадоры и первопроходцы сначала действуют, а уж потом рассуждают. Так что мы, бездарные неумехи, всегда можем выехать на их медном горбу.

— Вот что, милая, — Максим понял, что если немедленно не подавить бунт, то его ждет масса неприятностей и неожиданностей, — либо ты послушно следуешь за мной, либо мы расстаемся прямо в Ташкенте. И можешь отправляться на все четыре стороны, хоть на поиски своих драгоценных рукописей, хоть к черту на рога. А мой тебе совет: возвращайся прямехонько в Петербург и носа из своей библиотеки не высовывай. Сама целее будешь, и окружающим жизнь и нервы сбережешь.

До самого Ташкента они не разговаривали. Когда самолет приземлился, Максим попытался взять тяжеленный Нинин баул, не совсем же он троглодит, чтобы заставить хоть и бестолковую, но все же девушку таскать тяжести, но она царственно перехватила ручку сумки и, ступая величаво, как вдовствующая королева (вдовствующие королевы должны быть особенно гордыми), пошла на выход и ни разу не покачнулась.

* * *

Максима встречали, он, будучи человеком предусмотрительным, созвонился с коллегами из столь же прогрессивной, как «Новый день», газеты, благо их теперь больше чем достаточно. И почти столичного журналиста встречали по первому разряду: улыбки, «Мальборо», рукопожатия и вишневый новенький «Москвич».

Максим оглянулся, попытался найти Нину, все-таки бесчеловечно бросить девушку в большом восточном городе, где не привыкли к самостоятельно передвигающимся женщинам. Но не нашел. Видимо, она все же не лишена толики здравого смысла и благоразумно решила отправиться назад. То есть последовала его совету. Жаль, что он не успел с ней переговорить, все же ее сведения пригодились бы на пока не очень ясной дороге к кладу. Впрочем, теперь он не скован ее рассеянностью.

— Ну что, Мурад, поехали. Подробности потом.

— Ты же говорил, что прилетишь с девушкой… — коварно улыбнулся лукавый коллега.

— А прилетел один. — Оправдываться Максим не собирался.

— Что же, разумно. Женщина в пути — помеха, в работе тоже.

Максим не был женоненавистником, но не мог не согласиться.

— У нас говорят: баба с возу — кобыле легче. Поехали.

Шикарное шоссе и лето после холодного апреля приятно поразили. Раньше в Ташкенте Максим не был.

— Благодать, — блаженно улыбнулся он.

— Это еще что, сейчас будет город. — Мурад жал на газ отчаянно, но расхваливать родные края не забывал. — Все увидишь, все узнаешь, много несправедливого говорили о нашей республике. Много.

Они ехали под сто километров, и когда их легко нагнала и обогнала сияющая, как серебряная глыба, машина, Максим удивился. Еще больше он удивился, когда вдруг заметил на переднем сиденье знакомый очкастый профиль.

— Черт, догони-ка вон ту тачку! — Он даже за руку схватил Мурада.

— Ты что, это же «мерседес», мы классом ниже ходим. Не смогу.

— Надо смочь. Там, по-моему, та самая девушка, с которой я прилетел.

— Да, а что она делает в автомобиле нашего академика?

— Какого академика? Ты его знаешь?

— Конечно, кто же его не знает!

— Тогда едем к нему, — принял волевое решение Максим.

— Давай лучше сначала в гостиницу, ничего ей не сделается!

* * *

Гостиница «Узбекистан», где заботливые товарищи по перу заказали для Максима номер, очень ему понравилась. А больше всего понравилась чайхана, в которой удачно сочетались свежесть бетонной европейской архитектуры и азиатский уют, создаваемый фонтанами, отсутствием обычных стульев и умением никуда не торопиться. Максим без спешки не умел.

Он быстро раскидал вещи по номеру, не замечая отличного шкафа в углу. Потом вместе с Мурадом отправился в ту самую чайхану на первом этаже гостиницы. Мурад собирался неспешно обсудить свою совместную работу с командированным журналистом, заказал несколько чайников, вежливо разлил чай по пиалам, на самое донышко, как и положено. Максим в один глоток выхлебал скудную порцию и вскочил.

— Все, поехали!

— Куда? — неимоверно удивился Мурад, уже расположившийся и настроившийся на беседу.

— К этому вашему, ну… академику.

— Зачем?

— Я должен разыскать Нину.

— А как же работа?

— Без нее нам будет сложнее, ну… в общем, надо ее разыскать…

— Сложнее — что?

Но Максим вовсе не собирался посвящать коллегу в истинные цели своего визита. Найти подходящую отговорку для подлинного мастера репортажа не проблема, тем более сказать правду:

— У нее нужные документы, мы же ехали вместе, а потом повздорили.

— Повздорили! — удивился узбекский репортер, ему ссора, служебная ссора с женщиной казалась делом крайне недостойным!

— Поехали, поехали! — Максим быстро направился к выходу, так быстро, что привлек внимание занятых созерцанием и разговорами других посетителей замечательной чайханы.

Ходить так быстро Мурад считал ниже собственного достоинства, вот и заработал резкое замечание Максима, когда подошел к машине:

— За новостями вы в том же темпе бегаете?

— Новости не волки… — резонно ответил Мурад, хорошо окончивший русскую школу и Московский журфак.

Ходил Мурад не торопясь, зато ездил очень быстро. Тронулись с шумом и грохотом.

* * *

Просторный тенистый сад, обширный айван, то есть веранда с низенькими перильцами, буйно разросшиеся розы и хаус, забитый золотыми рыбками. В доме Рустема Ибрагимовича Маймиева, действительного члена Узбекской академии наук, видного тюрколога-литературоведа, все было приспособлено для возвышенных размышлений. Где ж еще и размышлять в такую жару, как не в тенистой прохладе — именно там он и принимал гостью, ученицу однокашника (академик некогда учился в Ленинграде).

Девушка была серьезна и вежлива. Помочь ей в работе просил друг и однокашник, — разумеется, Рустем Ибрагимович не мог отказать.

— Каковы же ваши намерения здесь? — спросил академик Маймиев, естественно, после того, как гостью соответствующим образом устроили, посадили за стол, и, конечно, после неизбежных расспросов о петербургской научной жизни и вообще житье-бытье.

Академики тоже люди, им тоже интересно знать, кто на ком женился, кто ушел с работы, кто будет защищать докторскую и кто устроил выставку в Париже.

— Знаете, я даже толком не знаю. Я давно собиралась посмотреть здешние, не только ташкентские фонды, но и в Бухаре, в Самарканде, может быть, поездить по кишлакам.

— Но одна вы не справитесь, — расстроился академик. Поездки залетных ученых по кишлакам ему не очень нравились. Он и раньше не любил, когда то, что должно остаться в республике, уплывало в столицы, а уж теперь… — А мне, к сожалению, некого с вами отправить.

— Да я, собственно, не совсем одна, просто мой спутник сейчас встречается со своими коллегами.

— С кем? — ревниво поинтересовался академик.

— Он журналист, так что с кем-то из них. Я не уточняла.

— Ясненько. — К журналистам Рустем Ибрагимович относился двойственно: конечно, хорошо, когда о тебе пишут, но ему не нравилась их неизвестно откуда взявшаяся страсть разоблачать.

— Понятно. Ну что ж, отдыхайте, завтра съездим в институт, а сегодня вечером, если желаете, Алишер покажет вам город. — Алишер, младший и еще не устроенный сын академика, должен был этим летом ехать учиться в Петербург, так что знакомство ему не повредит. — А пока отдыхайте.

Неожиданно благостный покой вполне изолированного сада был нарушен, сначала визгом тормозов, а потом решительным звонком у ворот. Потом донеслись звуки ссоры.

— Нет, я же вам говорю, академик Маймиев сейчас занят. И никакой Нины здесь нет.

— Да пропустите же, у нас очень важное дело.

— Нет, завтра приемный день, приходите завтра в институт.

— Да какое завтра. Сейчас же дайте пройти.

— Стойте, стойте, куда…

Максим умел прорубать любые стены, он однажды даже прорвался на закрытый прием в Таврическом дворце, так что Мурад остался выяснять отношения с академическим садовником, а его более резвый сотоварищ чуточку пригибаясь, бежал по саду. Нину и академика он заметил позже, чем они его.

— Кто это такой? — Рустем Ибрагимович был возмущен.

— Это как раз мой знакомый журналист, — неожиданно улыбнулась Нина.

Максим, судя по его действиям, собирался выручать ее из беды, он прижался к перилам веранды и изучал местность.

— Ах журналист, только почему он так ворвался?

— Мы потеряли друг друга в аэропорту. Он, вероятно, считает, что меня похитили.

— Уж не я ли? — горделиво выпрямился академик. Предположение, что в нем заподозрили похитителя женщин, его явно обрадовало.

— Добрый день, засады нет, проходите без опасений, — пригласил он Максима, который наконец заметил их в дальнем конце айвана. — Только вход с другой стороны, через дом, здесь вы можете пораниться о розы.

— Ну ничего. — Максим не любил поучения и советы. — Здравствуйте, — вежливо ответил он академику, потом одним махом перепрыгнул через перильца.

— Куда ты потерялась? — Это он спросил уже у Нины. Академик решил не обращать внимания на его невоспитанность.

— Это я похитил нашу Ниночку, но вы зря беспокоились, я это сделал по поручению уважаемого профессора Качева.

Максим заметил лихой блеск в глазах располневшего усатого ученого, когда тот говорил «похитил», и решил подыграть:

— Ах, так это целый профессорский заговор, тем более я правильно беспокоился. — Ему не хотелось выглядеть полным идиотом, ни с того ни с сего штурмующим мирные сады.

— Вы пообедаете с нами, а где вы остановились?

— У меня номер в «Узбекистане», кстати, для Нины тоже заказан номер. Так что…

— Ну что вы, девушке в гостинице неудобно, тем более там такие нравы. Пусть Ниночка пока поживет у нас, я отвечаю за нее: если что случится, профессор Качев, он же меня просто в порошок сотрет, Нина — его любимица, а там пьянки, приставания. Нет…

Максим знал наверняка, что к «Ниночке», которая сидела тут же в синем аккуратном платьице с белым воротничком, в очках и с белым бантиком в волосах, даже очень пьяный приставать не будет, разве что он слепой, но слепой ее не заметит — она ходит почти бесшумно. Но спорить не стал. Бесполезно спорить с вальяжными академиками.

— Я думаю, Ниночка здесь отдохнет с дороги, а вечером, когда они с Алишером поедут гулять, вы можете к ним присоединиться. Или лучше оставайтесь у нас, места хватит. — Рустем Ибрагимович глянул на необъятный дом.

Максим удивился появлению какого-то Алишера. Нина смирно следила за беседой, она поняла, что Максим не слишком понравился академику, и удивлялась, почему тот столь настойчив.

— Нет, я предпочитаю гостиницу, — твердо отверг любезное приглашение Максим.

— Но чаю-то выпьете? Обед?

Здесь, у входа, мой друг, я не могу его оставить ждать.

— Так зовите друга. Зариф, кого ты держишь у порога? Пригласи его, — крикнул в глубь дома Рустем Ибрагимович. — Пообедает здесь, здесь прохладнее. Ниночка, вы совсем ничего не ели, ай-ай-ай. — И академик начал потчевать всех поочередно — Максима, Мурада, Нину. Сам он не ел.

Будто отравить хочет, злобно подумал Максим, хотя обед был на редкость вкусный.

* * *

Максим договорился, что пересядет в машину Алишера возле рынка. Весь день после обеда он провел с Мурадом. Катались по городу, заехали на чудом выжившую ВДНХ. Мурад осторожно пытался выяснить цель командирования Максима в Узбекистан.

А к шести вечера они подъехали к базару — одному из немногих не тронутых землетрясением мест в городе. Даже стихия знает, что восточный базар трогать нельзя. Максим на базаре растерялся: Мурад и Алишер словно забыли о нем, старались угодить Нине, покупали какие-то невероятные ножи, тюбетейки и неаппетитные восточные сладости, сваленные прямо на земле. С земли и покупали, и ели.

Максим не любил, когда его оттесняли на второй план, но все его попытки тоже принять участие в торгах разбивались о полное невнимание облаченных в халаты невозмутимых торговцев. Потосковав минут двадцать, он шепнул разрумянившейся и почему-то выглядевшей хорошенькой девушке:

— Тебе не кажется, что нам пора заняться делом? Надо разработать план действий. Ведь у нас всего две недели, не можем же мы торчать в Ташкенте вечно. Куда мы едем?

— Не знаю, мне кажется…

— У тебя с собой твоя замечательная папочка с документами о кладе?

— При чем тут клад? Лично я приехала за рукописями.

— Ты приехала со мной, неужели откажешься помочь? — Максим даже растерялся, видно, шумный и чужой рынок выбил из него победоносный напор.

— Ладно, но при условии, что ты извинишься и прекратишь командовать.

— Обещаю! — торжественно поклялся Максим.

— Мурад, Алишер, мне надо заехать за сумкой, — громко окликнула Нина поглощенных базаром молодых людей. Голос ее повелительно звенел, но джигиты не обиделись.

* * *

Все чайханы похожи одна на другую: много воды и философов. В той чайхане, где вся компания обосновалась час назад, хватало и того и другого. И главное, нельзя было поговорить о деле. О делах-то они говорили, но не о тех.

— Значит, ты хочешь посмотреть Самарканд? И Бухару? А с кем хочешь там встретиться?

— Знаешь, мне интересно было бы поговорить с представителями разных партий, движений, они у вас не так бурно действуют, как в других местах, но…

— Понятно, я дам тебе координаты в Самарканде.

— А туда лучше самолетом?

— Да, с билетами проблем не будет.

Вот уже час Максим и Мурад говорили о планах прогрессивного журналиста из Петербурга. Алишер молчал. Нина зевала. Посреди одного из сладких зевков Максим решил все-таки перейти к делу — иначе они просидят здесь до конца света, а лично он не может выпить столько чая, да еще зеленого.

— Слушай, а почему эти бекташи оказались здесь, они же турки?

Нина удивилась, Максим выказывал просто невероятные знания.

— Дело в том, что, когда Махмуд II разогнал своих янычар, пострадал и орден бекташи, они были духовными патронами янычарского корпуса. Янычар перебили, бекташийских шейхов в Стамбуле сварили в тех самых котлах, которые перевернули янычары, а казну ордена передали ордену накшбендийя.

Все трое слушали Нину, раскрыв рот. Когда из уст девушки вы слышите много непонятных слов, это как-то завораживает. Первым очнулся Мурад: видимо, его вернуло в действительность знакомое и понятное слово «котел».

— Может, заказать плов? — спросил он.

— Да, пожалуй, — тут же согласился Максим, обрадованный возможностью избавиться хоть от одной пары лишних ушей. Вот еще бы этого академического сынка спровадить.

— Мурад, ты один справишься? Или помочь? — крикнул он вслед коллеге. Алишер желания помочь не выказал. Продолжать пришлось при нем. — И что казна?

— Но основные богатства ордена были не в Стамбуле, а в главном текке, в Эльмалы. В принципе их тоже должны были передать накшбендийя. Только, я думаю, не удалось: орден был невероятно богат, богатства испарились. Так появились бесчисленные легенды о тайниках, где укрыты сокровища бекташи.

— «Бесчисленные», — растерялся Максим, он видел одну карту, видел письма и никак не ожидал, что легенд много. Впрочем, одна, много — какая разница, карта-то налицо.

— В принципе, — продолжила Нина, несколько удивленная столь пристальным вниманием — и Максим, и Алишер буквально замерли, когда она снова заговорила. — В принципе нет ничего невероятного в предположении, что богатства ордена были тайно вывезены с караванами и укрыты до лучших времен. И наиболее логичный путь — вел сюда, в Среднюю Азию, хотя есть аргументы и в пользу Ирана. Они тоже тогда воевали с Турцией, и туда ближе.

Аргументы в пользу Ирана Максима не интересовали.

— А если Средняя Азия, то где? — принялся уточнять он, поскольку карта была весьма приблизительная.

Нина пожала плечами:

— Бухара, Хива, возможно. До Памира они скорее всего не добрались. Хотя…

— Так что, они действительно есть, эти сокровища? — вмешался Алишер, он, разумеется, был человек восточный, умеющий молчать часами, но ему было всего восемнадцать лет, и трудно молчать, когда при тебе обсуждают какие-то неведомые клады.

— Да нет, это легенда. — Нина надела очки и сразу превратилась в строгую учительницу.

Максим понял, что надо лететь в Бухару.

— А что если сразу в Бухару лететь? — спросил он явившегося с блюдом ароматного мяса Мурада.

— Никак нельзя, дорогой, — улыбнулся Мурад, сейчас его куда больше занимали хлопоты вокруг стола. — И вообще, хватит чаю. Девушке шампанское, а нам… — Он ловко извлек из просторного кармана просторной куртки плоскую бутылку коньяка.

— Почему нельзя? — упрямо спросил Максим, не любивший это слово, так же как и все прочие препятствия.

— Потому, — загадочно и строго ответил наконец закончивший хлопоты и радостно взиравший на дело рук своих Мурад, — потому, — продолжал тянуть он, — потому, что туда самолеты не летают.

— Совсем не летают?

— Да, аэродрома нет, вот и не летают.

— Господи, средневековье, — пробормотал Максим и, видимо, чтобы утешиться, залпом заглотнул изрядную порцию коньяку.

* * *

Нина и Алишер вернулись поздно. Но академик ждал их.

— Ну как наш Ташкент? — радостно вопросил он.

— Как всегда, прекрасен. — Нина просто падала с ног от усталости, а скорее всего от шампанского. — Я смертельно устала. Алишер, мой нож у тебя, дай его.

— Замечательный нож. Ну, спокойной ночи. — Рустем Ибрагимович проводил Нину до выхода из гостиной.

— Знаешь, зачем они приехали, папа? — заговорщицки шепнул Алишер, едва за Ниной закрылась дверь. — Я слышал их разговор от начала и до конца, они, собственно, при мне и разговаривали. За сокровищами б-е-к-т-а-ш-и, вот. И скоро улетают в Самарканд.

— Ну, за сокровищами так за сокровищами. Тебе тоже давно пора спать. Спокойной ночи.

Но сам академик Маймиев спать не пошел, у него еще было много дел, которые он почему-то не успел завершить, пока ждал возвращения сына и петербурженки с прогулки.

Рустем Ибрагимович потянулся к телефону.

* * *

Самарканд — город ошеломительный. Город и ошеломил Максима буквально с первого взгляда. Точнее, сначала его удивило появление в аэропорту города Самарканда вежливого низенького мужчины, которому Нина чуть на шею не бросилась от радости. О том, что кто-то будет их встречать, речи не было, Мурад дал адреса и телефоны местных политиков. Академик посоветовал среди политических встреч все же не забывать об их старине. И вдруг прямо у трапа такая бурная встреча.

— Аскерчик, милый! Как дела? Как ты узнал, что я приезжаю? — прыгала вокруг коренастого усача Нина.

— Ах, Нина-ханум, сердце подсказало, как проснулся сегодня утром, так думаю: поеду-ка я в аэропорт, чует мое сердце, что ярчайшая роза петербургских садов рядом. И… сердце меня не обмануло.

— А помнишь, какой важный был, когда только прилетел в Петербург. Ходил — прямо пыжился. — Легкая тень омрачила гладкое лицо человека по имени Аскер, очень легкая.

— Но с тех пор, как я узнал тебя, Нина-ханум, сердце мое вечно молодо и важным я быть не могу, как не может важничать соловей влюбленный…

Приторные комплименты быстро утомили Максима, но эти двое, видимо, могли беседовать таким образом до бесконечности.

— Пойду водички попью, — сказал он, чтобы как-то привести их в чувство. Но это не подействовало. Когда он вернулся, так и не обнаружив чего-либо водоносного, они продолжали в том же духе:

— Ах, я вспоминаю те дни, как сказку несравнимую с небылицами, что рассказывала Шехерезада…

— Нам еще в гостиницу надо устраиваться!

— Какая гостиница, зачем гостиница, вы мои гости!

— Да нет, лучше в гостиницу, мы гости беспокойные. — Максим хотел сохранить свободу действий.

— Вай, зачем хочешь меня радости лишить? Какое беспокойство? Хоть ты скажи ему, Нина-ханум!

— Правда, Максим, мы не потревожим Аскера, и у него ты сможешь познакомиться с очень интересными людьми.

Журналист, который отказывается завести интересное знакомство, вызывает подозрения, и Максим сдался. Может быть, напрасно он выбросил белый флаг так скоро.

* * *

Большой дом Аскера и впрямь мог совершенно безболезненно вместить десяток-другой гостей. Собственно, там жил не один Аскер. Как только они приехали, Максима и Нину подвели к живописному старику в просторных шароварах и в обширной рубахе белого цвета. Маленькая шляпочка у него на голове, с точки зрения Максима, тюбетейкой считаться не могла.

— Это Нина, из Петербурга, ата, — вежливо представил девушку Аскер. — Я о ней говорил, она мне очень помогла. А это журналист, тоже из Петербурга, Максим. Он с Ниной прилетел.

— Ас-салам алейком, — ласково поприветствовал их старик, причем смотрел исключительно на Нину, а Максима не замечал. — Дорогие гости в доме!

После ужина, шарахаясь в темноте, Максим пробрался в комнату, где поместили Нину. Она сидела поджав ноги и, видимо, размышляла, как удобнее свернуть кошму, которая должна была заменить ей кровать. Весь дом, включая комнаты для гостей, куда поместили Нину и Максима, был совершенно пуст, с точки зрения европейца. Низенькие столы, много ковров и посуду в нишах мебелью считать нельзя.

Максим с трудом высидел обильный и продолжительный ужин, все время ерзал, чтобы как-то расслабить постоянно затекавшие ноги. Так что спина ныла, а ноги гудели, хотя в тот день он исключительно сидел, или стоял, или лежал. Но до Нининой комнаты, несмотря на усталость, все же дополз.

— Ты что, если тебя кто-нибудь увидит, будет грандиозный скандал! — возмутилась девушка.

— Почему? — искренне не понял ее испуга Максим. Его намерения были настолько чисты, что он даже не предполагал возможных дурных истолкований. — Я просто хотел с тобой посоветоваться. Послушай… — Журналист, не найдя ничего более подходящего, был вынужден присесть на кошму. Ковров в Нининой комнате было побольше, видимо, ее считали более почетным гостем. — Кстати, откуда этот Аскер узнал, что мы приезжаем?

— Вероятно, ему позвонил Рустем Ибрагимович. Аскер учился в аспирантуре вместе со мной.

— А ты что — кандидат наук?

— Да, как-то так получилось.

— Ну даешь. Слушай, ну… как нам все-таки выйти на этот клад? У тебя есть какие-то идеи?

— У меня есть идея, что никакого клада нет.

— Это я уже слышал, — нетерпеливо перебил девушку Максим, — а откуда у тебя все эти письма?

— Я их нашла у нас в фондах. После завоевания Туркестана русские офицеры занимались не только учениями, но и наукой. В принципе российское практическое востоковедение создано в значительной степени военными. Вероятно, кто-то из военных — тогда очень модно было коллекционировать рукописи — купил рукопись, между листами которой и были вшиты письма из архива ордена бекташи. Письма, судя по всему, подлинные, по крайней мере датируются первой четвертью девятнадцатого века. Я нашла письмо некоего капитана Теникова, он был в представительстве русского военного командования при дворе бухарского эмира. И он пишет, что обнаружил место, где скрыта казна бекташи. Но видимо, к сообщению его не отнеслись серьезно.

Максим тоже не был склонен серьезно относиться к рассуждениям о практическом востоковедении, он был человек конкретный.

— А кто карту нарисовал?

— Не знаю, она была тоже вшита между листами рукописи. Сам текст — ничего особенного, довольно поздний список поэмы Сулеймана Челиби «Мевлид-е Неби», и хранился он, вероятно, до того, как попал к нам в библиотеку, при мазаре аль-Бухари.

Максим устал. Мало того что он опять был вынужден сидеть в противоестественной позе, так еще его кормили байками о поздних списках. Сейчас его занимал один-единственный список — список дел на завтра.

— Это все понятно! Где искать эту реку?

— Это скорее всего не река, а какой-нибудь арык, и вообще, местность с начала прошлого века наверняка изменилась — какие там ориентиры? Деревья… дома… вряд ли что дожило до наших дней.

— Ясно, арык. Где? У мазара этого твоего аль-Зухри.

— Во-первых, не моего, а во-вторых… Кстати, очень может быть, что ты прав. В любом случае надо туда съездить: бекташийский шейх вполне мог поселиться там. Тогда становится понятно, откуда вакуфные реестры и прочие документы. — У Нины загорелись глаза.

Максим осознал, что больше ничего не добьется, хорошо хоть удалось уточнить один адрес.

— Ладно, спокойной ночи, завтра постараемся попасть в Бухару. — Он покровительственно потрепал девушку по щеке, с трудом разогнулся, вновь помянул проклятое средневековье и отправился спать.

Темная среднеазиатская ночь позволила ему незаметно вернуться в свою комнату. А тот, кто слышал весь их разговор от начала до конца, тоже поблагодарил темноту за помощь.

* * *

— Здесь все так же, как и было, слушай меня, — страстно простирая руки к Максиму и отчаянно вращая глазами, говорил представитель демократических сил, с которыми Максим встретился на следующий день. — Уже забыли о коррупции, о взятках. Очень многие сделали все, чтобы это было забыто, потому что интересы слишком многих завязаны, почти всех. Вот слушай меня, можно поступить в институт без взятки? Можно инженером стать, или врачом, или…

Максим и прогрессивный самаркандский демократ прогуливались вокруг обсерватории Улугбека, прогрессивного мыслителя века пятнадцатого. Спутник Максима был более чем радикальный, он носил футболку и джинсы, только тоненькие черные усики и узкие глаза выдавали его азиатское происхождение. Он скорее всего был ровесником Аскера, но тот был одет и выглядел гораздо солиднее, и рубашка на нем была хоть и европейская, но с неуловимым национальным привкусом.

— Понимаешь, — горячился он, — все связаны, и никак не удается перерубить этот канат, какой канат — цепь. Там за каждым тянется преступление.

Максим все это уже читал и слышал. Уже стояла кобра над золотом, уже лев прыгал и кусался. Уже пришла независимость.

— Но у тебя есть какие-то доказательства? — Этот вопрос он повторял уже в третий раз, и в третий раз демократ обижался.

— Какие доказательства, ты понимаешь, это одна система, которая не отпускает. Страшная и влиятельная. Мы хотели открыть филиал партии «Демократические реформы». Вроде демократия, почему нет? Никто не возражает, все «за», но кто пришел в нашу партию? Кто был раньше, тот и пришел.

Молодые люди гуляли уже два часа. Гуляли исключительно вокруг обсерватории: демократ почему-то считал, что тут безопасно и далеко от посторонних глаз. У Максима сначала кружилась голова, а потом он решил, что отупел окончательно, поэтому еще раз задал вполне, как он уже давно понял, бессмысленный вопрос:

— Но должны же быть какие-то доказательства, ты же взрослый человек, не можешь не понимать, что слова ничего не стоят.

— Вот мои доказательства, я потратил на это год, вот! — пылко выкрикнул демократ. Если учесть, что до этого он старался говорить шепотом, то ничего удивительного нет в том, что от крика вздрогнул не только Максим, но и туристы, тоже бродившие вокруг холма, благоустроенного для внука великого Тамерлана. Даже фотоаппарат в их руках вздрогнул.

Максим бегло просмотрел протянутые листы, больше всего это походило на таблицы из департамента геральдики, семейные древа, фамильные связи.

— Здесь все понятно, здесь все связи, — жарко шептал демократ, — ты смотри, а потом я тебе позвоню, где ты живешь?

— Я не знаю тамошнего номера телефона, это у знакомых Нины, — расплывчато ответил Максим, какой Нины, уточнять не стал.

— Хорошо. Тогда ты позвони мне из автомата, не надо подводить людей. Позвони завтра с утра.

— Завтра мы собирались в Бухару. — Максима удивили логика демократа и местные законы конспирации. Но выяснять относительно законов не стал — не было ни сил, ни желания.

— Тогда позвони сегодня вечером, ты все поймешь. И будь осторожен. Вот ты сейчас, например, не заметил, что за нами следят?

— И давно следят? — усмехнулся Максим. Он потратил больше двух часов в Самарканде на параноика. С легкой руки Мурада. Надо будет потом сказать все об их доморощенном демократическом движении. А пока он вполне удачно и без особых потерь избавился от представителя наиболее передовой части местного населения. Точнее, сейчас избавится. — Ладно, пока.

— До вечера. Посмотрим, за кем они пойдут. — Демократ осторожно оглянулся и свернул в узенький проход. Хорошо, Максим без труда ориентировался даже в незнакомой обстановке и нашел дорогу обратно. Хвоста он не заметил.

* * *

— Зачем ты взял копии? — Нина была похожа на фурию, или на гарпию, или на горгону. Максим толком не знал, чем они друг от друга отличаются. Потревоженный в разгар послеобеденного сна и оторванный от приятных, полных приключений и побед сновидений, он отвечал грубо:

— Ты ошалела, какие копии? Иди лучше спать, мы вечером едем в Бухару.

— С воришкой лично я никуда не поеду! — Ученые очки сползли на самый кончик носа и мешали Нине говорить, но она, возмущенная столь низким поступком, не обращала внимания на мелкие неудобства. Девушка разъяренно потрясала маленькими кулачками и собиралась пойти в рукопашную.

Максим решил обезопасить себя заранее и схватил ее за руки. Крик превратился в визг:

— Ударь, ну давай, побей меня, ну, чтобы уж никаких сомнений не было, что ты есть такое!

Прогрессивного журналиста впервые назвали чем-то, а не кем-то. Это было не только обидно, но и неприятно.

— О чем ты говоришь? — Он окончательно проснулся и догадался, что без причины так громко не визжат. — Только, если можно, чуточку тише. Столько децибелов мои уши не принимают.

— Тише, ворюга! — Нина не только перевела его из воришек в более крупные преступники, но и предприняла отчаянную попытку высвободить руки. — Зачем ты взял копии? Ты же все равно ничего не прочтешь! Кретин!

Окончательно умственно неполноценным Максим все же не был. Сразу после лестного отзыва о его интеллектуальном потенциале, он сообразил, о чем идет речь. Еще он сообразил, что, раз ксерокопии не брал он (это он знал наверняка), значит, они понадобились кому-то еще.

— Успокойся, дурочка, не брал я твои драгоценные бумажки. — Видимо, слова его прозвучали достаточно убедительно, Нина утихла.

— Не брал? — Она резко, будто падая в обморок, опустилась на кошму. Максим подхватил ее и заработал пощечину. Скорее всего, его намерения не были верно истолкованы. Объясняться он не стал. Пощечина занимала его куда меньше, чем проявленный неведомо кем интерес к любимому кладу. Целую минуту он думал, Нина тем временем отползла в дальний угол комнаты, дабы обезопасить себя на случай очередных эротических поползновений. Максим пересел в другой угол, чтобы показать самоуверенной мышке, что помыслы его чисты и интересы целомудренны. Если можно назвать тщеславие целомудренным.

— Но кому еще они могли понадобиться? Ты, наверное, сама засунула их куда-нибудь.

Нина глянула на объемный ком шмотья в углу — Максим никак не мог приспособиться к отсутствию элементарного шкафа или хотя бы полок — и процедила:

— Если бы они пропали у тебя, я бы не удивилась, но я — «засунуть» не могла. Я прекрасно помню, куда положила их вчера.

— И куда?

— В ту же папку, откуда взяла.

— А папку?

— В портфель.

— И что, папка тоже исчезла?

— Да. — Оба грустно замолчали. Нина — потому, что была педантична и расстроилась из-за непорядка, Максим — из-за внезапно проснувшейся подозрительности.

— А когда ты последний раз видела папку?

— Естественно, вчера, я не имею привычки любоваться чем-то без нужды. И вообще, в моих вещах кто-то рылся.

Прогрессивный журналист вздохнул:

— Если не я, значит, кто-то из здешних, твой Аскер, к примеру.

Столь логичное предположение крайне возмутило Нину.

— Ты думай, а уж потом говори. — Она даже задохнулась.

— Тогда я не знаю. Видимо, тайные посланцы твоих бекташи. Духи, оставленные охранять клад.

— Тогда как они догадались, что бумаги у меня? У тебя же тоже кое-что есть! Карта, к примеру!

Максим не поднимаясь, в два прыжка, добрался до фотоаппаратно-футболочной свалки. Карты не было. Еще пропала объемистая тетрадь, переданная сегодня местным демократом. У него так и не хватило времени в нее заглянуть.

— Ну вот. — Максим взглядом измерил сидевшую в уголке Нину, как будто она была причастна к таинственному исчезновению бумаг. — Допрыгались. — Теперь он сообразил, что неизвестные злоумышленники интересовались не легендарной казной ордена бекташи, а материалами, собранными местным борцом за демократию. Клад пострадал попутно.

Легче от этого не стало. Он давно дал себе слово не впутываться в грязную политику — и не потому, что был особо чистоплотным, просто участие в политических дрязгах мешает быть объективным. Максим же почитал объективность наивысшей журналистской добродетелью.

— Ладно, иди, — хмуро пробормотал он. — Все равно поедем в Бухару. Ты же сама говорила, что от плана толку мало, что ничего не сохранилось.

Едва за Ниной опустилась занавеска (двери в этом доме, возможно, и были, но ими не пользовались за ненадобностью), вошел Аскер. Кричали они довольно громко, и он, видно, пришел их мирить.

— Хорошая девушка, ты ее не обижай.

Максим нервно заталкивал в сумку вещи.

— Что у вас случилось то?

Максим, помотав головой, мол, ничего не случилось, приступил к укладыванию фотоаппаратуры. Даже расстроенный, в это занятие он вкладывал всю душу.

— Почему не отвечаешь? Обижаешь, да?

— Документы пропали. — У Максима не хватило воспитанности скрыть сей неприятный для хозяина дома факт. Аскер даже на ногах не устоял. Прямо как слабонервная девица.

— Быть не может. Что такое говоришь!

— Что есть, то и говорю, — безжалостно произнес Максим.

— Не может такого быть в этом доме! Искали плохо.

— Где тут потерять-то. — Максим обвел рукой и глазами лишенную мебели комнату.

— Потерять везде можно. — Аскер огляделся. — Что пропало-то? Паспорт, права?

— Нет, это на месте. Одна тетрадь, толстая, и фотография.

— Нины? Портрет? — разулыбался Аскер.

— Нет, фотокопия, для ее статьи. — О том, что и у Нины пропали документы, Максим сообщать не стал.

— А хорошо искали-то? — Аскер отодвинул в угол сумку и принялся переворачивать кошмы и циновки.

— Да не надо, туда-то как завалиться могло? — Максима растрогало столь деятельное участие. — Да Бог с ним.

— Не говори, слышишь, сейчас найдем, вот увидишь.

Самое забавное, что кавардак, учиненный Аскером, рьяно взявшимся за поиски, оказался не бессмысленным: в углу под ковром мирно лежала обличительная тетрадь, а чуть поодаль фотокопия карты. Максим остолбенел, то есть превратился в неподвижный предмет, вертикально установленный посреди комнаты. Но дара речи не лишился:

— Интересно, как они туда попали?

Аскер пожал плечами. Он искренне заинтересовался картой.

— Что это?

— Это Нина для статьи приготовила, я толком не знаю. — Посвящать Аскера в могучие кладоискательские планы не хотелось.

— А о чем… — Но степенный вопрос гостеприимного хозяина, оборвала Нина.

— Нашла, представляешь, под циновкой, как я ее туда засунула, не представляю, наверное, совсем сонная была.

— Наверное. — Максим и обрадовался, и огорчился, столько переживаний на пустом месте. Уже скоро вечер, а им пилить двести километров на автобусе.

— Ладно, ты собрала вещи?

— Вы уезжаете? — искренне удивился Аскер. — Вам у нас не понравилось?

— Что ты, Аскерчик, просто мы торопимся в Бухару, я хотела поработать в мазаре аль-Бухари, и вообще, там в библиотеках, а у Максима свои дела.

Чтобы сразу прекратить надвигающиеся уговоры, Максим солидно кашлянул и важно заметил:

— Мы же всего на две недели, и столько дел, столько дел. Кстати, как нам лучше добраться до автовокзала?

— Вы разве на автобусе поедете? — Вопрос прозвучал не только недоуменно, но и возмущенно. — Зачем обижаешь, дорогая. Вы мои гости. Берите мой автомобиль!

Максим видел, как гордится Нинин знакомый своей недавно купленной машиной и не решился принять жертву.

— Спасибо, мы и на автобусе прекрасно доберемся.

— Правда, автомобиль есть, какой автобус! — Аскер говорил решительно. Нина стояла поодаль и загадочно улыбалась — из каких-то своих, очень внутренних соображений она не желала принимать участие в споре.

Борьба характеров и великодушия завершилась победой Аскера. Впрочем, Максим уступил без особого сопротивления. Он по-прежнему всерьез собирался прославиться, а искать клад на автомобиле удобнее, чем без него.

— Встретимся в Бухаре, — весело напутствовал отъезжающих гостей Нинин приятель.

Как заботливый и щедрый хозяин собирался догнать их в Бухаре, Максима не интересовало. Догонит — хорошо, нет — его дело. Потом все разрешится, а сейчас — железный конь послушно урчит, карты в сумке, и следует спешить навстречу великим свершениям.

* * *

Хорошее шоссе не стирает пустыню. Скорее всего, потому, что собственно пустыня — это не скопление песка или отсутствие людей, воды и деревьев, а образ жизни земли. Частые указатели, автобусные остановки и еще более частые бетонные столбики, отделяющие освоенную человеком землю от земли, которая ему не нужна, не мешали чувствовать себя Марко Поло, Афанасием Никитиным и отчасти Стенькой Разиным. Ведь в пустыню знаменитого журналиста привела жажда добычи.

У девушки, удобно расположившейся на соседнем сиденье, было одно, зато замечательное достоинство — она не мешала мечтать. И Максим грезил чуть не наяву, а раскаленный путь превращал фантазии в реальность. Погруженность в себя и в грезы вовсе не означала, что Максим был невнимателен за рулем. Просто ровная и длинная дорога позволяла беспрепятственно совмещать приятное с полезным.

Но препятствия все же были, хотя Максим их и не замечал. Впрочем, немудрено было не заметить автомобиль. Стемнело стремительно, как и положено. Они ехали уже третий час, так что в десять будут на месте. Поселятся в гостинице «Узбекистан», — так заявила Нина еще до того, как затихла. Умение молчать Максим в женщинах ценил, особенно в женщинах, лишенных прочих достоинств.

Грезы оборвались до того, как они прибыли в Бухару. Максим затормозил, еще не разобравшись, в чем дело и почему какой-то идиот поставил машину поперек шоссе и даже не включил аварийный сигнал. Выскочив из автомобиля Максим совсем уже было собрался высказать все, что он думает по этому поводу, но сильный удар сбил его с ног. Лежащего ударили еще раз. И еще. Так что кричать и ругаться времени не было, разбираться тоже.

Максим всегда считал, что драться он умеет, но две черные тени явно решили доказать, как глубоко он заблуждался. Из забытья его вывел пронзительный крик. Кричала Нина. Протяжно и почти на одной ноте. Чуточку побарахтавшись и убедившись, что руки и ноги целы, а мир раскололся на многоугольники, Максим поднялся.

Нина стояла поодаль и кричала, хотя рядом с ней никого не было. И вообще, пустыня была пустыней, и живых душ в радиусе километра Максим не заметил, только автомобиль. Черная и от этого кажущаяся зловещей «Волга» по-прежнему стояла поперек шоссе.

Максим тихо выругался и велел Нине замолчать. Она не послушалась. Вопли и головокружение мешали сосредоточиться. И Максим скорее почувствовал, чем сообразил, что в машине кто-то сидит, а еще кто-то копается в багажнике его, точнее, Аскерова автомобиля.

Максим бросился туда. Кричать не стал, во-первых, чтобы сберечь силы, во-вторых, чтобы напасть на неизвестного так же внезапно, как напали на него, а в-третьих, Нина кричала за двоих. Но взять реванш не удалось. Мощный бросок в сторону «Жигулей» пропал втуне. Кто-то коварно подставил Максиму ножку и, словно разговаривая сам с собой, пробормотал:

— Надо же, как быстро очухался.

— Свяжи его тогда и заткни певицу — уши болят.

Максиму кто-то ловкий и невидимый скрутил руки за спиной, Нину попробовали успокоить двумя пощечинами, но неудачно.

— Она еще и царапается. Свяжи ее тоже.

Связанные и сложенные на обочине, они теперь не видели ровным счетом ничего. Зато могли разговаривать.

— Ты случайно не знаешь, кто это? — требовательно спросил Максим. Нина сознания не теряла, следовательно, могла знать больше, чем он.

— Они не представились.

— А что им нужно? — продолжал допрос Максим, он понимал, что ведет себя не совсем так, как подобает мужчине, но ничего не мог с собой поделать.

— Тоже еще не сказали, но не беспокойся. Это мы так или иначе узнаем.

Они действительно это узнали, только сначала Максиму растерзали душу. Его никто не пытал, никто не прижигал сигаретами его ладони и не пытался натянуть на голову полиэтиленовый мешок. Неведомые злодеи поступили куда более коварно. Они вытащили выхоленную и взлелеянную собственными Максимовыми руками фотоаппаратуру и разбили ее, причем действовали не торопясь, методично. Сначала открутили объектив и раскрошили между двумя булыжниками, потом раздавили камеру, потом пошли в дело линзы и вспышка.

Любимое детище перестало существовать в пять минут, а ведь Максим два года трудился, чтобы приобрести именно профессиональную технику. Действовали бандиты молча и удовольствия скорее всего не получили — Максим молчал, хотя сердце его плакало кровью. Нина тоже молчала.

— Вот так, — удовлетворенно проговорил один из разбойников, расправившись и с кофром, где Максим хранил свои бесценные игрушки. Молчание пленников ему не нравилось. Он, видимо, хотел поговорить.

— Видел? — невежливо поинтересовался злодей, подгребая осколки прямо к лицу Максима. Журналист, хоть и связанный, помнил основную профессиональную заповедь: спрашивать выгодней, чем отвечать.

— А что вы, собственно, хотите этим всем… — Широкий жест, показывающий «это все», не получился, так как руки были связаны, а жестикулировать только головой невозможно. — Что вы этим хотите доказать и, главное, кому?

— Тебе, — откликнулся второй бандит, голос у него был приметный — тонкий и дребезжащий.

— И что? — уточнил Максим, даже обрадованный подобным началом разговора. Отвечал не он, отвечали ему. Причем отвечали по существу и вежливо. Но ликовал он недолго.

— Ты еще очень и очень зеленый, — вмешался в разговор тот, кто сладострастно крушил продукцию «Никона», — как чай. Но почему-то очень любишь вмешиваться не в свое дело. Вот скажи, зачем ты сюда приехал?

— В командировку, — правдиво ответил Максим, но его правда никого не интересовала.

— Тебя сюда звали? Тебя здесь ждали? Сидел бы дома, все было бы с тобой в порядке, а теперь плохо с тобой, да что говорить, сам же видишь. — Злодей легонько ударил Максима в солнечное сплетение, видимо, чтобы его поучения тот слушал внимательнее.

— И девушку привез. Красивая девушка, разве ее кто бы обидел, если бы не ты. Себя не жалеешь, так хоть ее пожалей.

Максиму надоели наставления.

— Вы просто невероятно добры и заботливы, но я так и не понял, что вам нужно? Может, вы обознались? Может, вы нас с кем-то путаете?

— Шутишь? — Бандит усмехнулся. — Значит, плохо еще учили.

С его, бандитской, точки зрения, учеба заключалась в побоях. И он ударил так, что журналистская челюсть хрустнула.

— Больше не будешь шутить?

— С вами, пожалуй, нет. У вас нет чувства юмора. — Максим проглотил кровь. Зубы, кажется, остались, целы.

— Вот и ладно. А теперь запоминай, память у тебя в порядке, я надеюсь? Так запоминай. Сейчас вы вернетесь в Самарканд, потом сядете в самолет и отправитесь домой. Так будет лучше и для тебя, и для девушки. — Злодей снова повернулся к Нине: — А ты, милая, ему помоги, ясно? — Бандит разглагольствовал с видимым удовольствием и вовсе не собирался закругляться, но приятель внезапно окликнул его по-узбекски.

— Так запомни, — он заторопился, — запомни, а то плохо будет и тебе, и ей. — Последние слова он выкрикнул уже на бегу. «Волга» заурчала и умчалась. Разбойники исчезли так быстро, что Максим опять не успел ничего сообразить.

— Что случилось? — Когда журналисту нечего сказать, он обычно спрашивает.

— Автобус идет, — тихо ответила Нина.

Освободил их бравый шофер автобуса. Пассажиры сгрудились вокруг и причитали.

В гостиницу «Узбекистан» они все-таки попали, только сначала оказались в милиции. Длинный и худой капитан, в форме старого, еще советского образца, но все равно неистребимо национальный, дотошно выспрашивал о деталях происшествия. Максим в основном указывал на особый цинизм, с которым была уничтожена его восхитительная фотокамера.

Бухарского блюстителя порядка больше интересовали причины столь странного нападения. Ни Максим, ни Нина ничем ему тут помочь не могли. Но на все их заверения он отвечал недоверчивой улыбкой и снова повторял вопросы.

— А кто знал, что вы едете именно на этом автомобиле и именно в Бухару?

— Знали наши знакомые в Самарканде, ну и хозяин «Жигулей». — То, что Максим владел машиной без доверенности, нисколько милиционера не взволновало.

— Значит, знакомые, а они кому-нибудь говорили?

— Мы этого, естественно, не знаем.

Капитан не понимал, почему «естественно». И в разговор вмешалась Нина:

— По-моему, вы говорите не о том. При чем тут наши знакомые?

— Но ваш приятель, — узбек многозначительно кашлянул, — утверждает, что это были не просто хулиганы, которые решили подурачиться. Он говорит, что поджидали именно вас. Значит, это были те, кто знал, куда и на чем вы собираетесь ехать. Правильно?

Конечно, все, что он говорил, было совершенно правильно. Максим неожиданно сообразил, что, кроме Аскера, о том, что они поедут на его автомобиле, не знала ни одна живая душа.

Но местному стражу порядка он о своих догадках говорить не стал. Зато отвел душу на Нине, когда они наконец поселились на девятом этаже бело-бетонного чуда, украсившего благородную Бухару.

— Между прочим, этот сыщик прав: твой Аскер…

— Не желаю выслушивать твои дурацкие подозрения! — вспыхнула девушка. — Тебя никто не заставлял пользоваться его услугами.

Максим, конечно, мог припомнить все: и неожиданную встречу в аэропорту, и непонятную пропажу документов, и столь же таинственное обнаружение этих документов, и странную заботу — ведь Аскер буквально заставил их взять его машину. Но доказывать очевидное Максим счел ниже своего достоинства.

— Если ты дашь себе труд подумать, то поймешь, что прав я и этот местный Мегрэ, а не ты.

— Да как ты в мыслях такое можешь допустить! — Нина знала, что Максим — человек не очень хороший, но не предполагала, что настолько плохой. По своим комнатам они разошлись, так и не примирившись. Общие несчастья не сплотили их, правда, возвращаться домой ни один не собирался.

Максим проснулся так рано, что сумел полюбоваться бухарским рассветом — зрелище его впечатлило и вдохновило. И он отправился будить Нину. Но она уже тоже проснулась и испугалась.

— Это ты, Господи, проходи скорее, тебе не звонили ночью?

— Кто? — Расслабленный созерцанием прекрасного, Максим забыл, что они разругались насмерть.

— Мне, только мы разошлись, позвонили и спросили, заказали ли мы билеты. А потом звонили еще два раза, я почти и не спала.

— Почему?

— Страшно… — Губы у девушки смешно морщились. Максим пожалел ее и восхитился ее мужеством: не спать всю ночь и не потревожить сон сотоварища. О том, что это мужество было в значительной степени усилено презрением к нему, к его уму и силе, Максим не подумал.

— Ну, не бойся, подумаешь, звонили… А что ты им отвечала?

— Что они не туда попали.

— Вот и молодец. Пойдем завтракать, заодно решим что делать.

Впервые после приезда они ели европейский завтрак, правда, кофе не было, зато нормальный чай, булочки, джем, масло, сыр и даже настоящая яичница. Сидели они на самых обыкновенных стульях, а ноги можно было спрятать под столом, а не укладывать возле скатерти. Максим завтраком наслаждался — он раньше не знал, насколько европейский он человек и как тяжко жить без таких милых пустяков. О делах они заговорили позже.

— Ты хотела в этот мазар, я отвезу тебя и проведу разведку на местности. Ладно?

У Нины других идей не было, и она согласилась.

Замечательный, если верить Нине, мазар находился в ста километрах от Бухары. Почему-то на этот раз Нина изменила обычному своему молчанию и болтала всю дорогу — в основном рассказывала об этом аль-Бухари, создателе какого-то иснада, еще она подробно рассказала, как быстро и хорошо отреставрировали сие замечательное заведение, какой образованный смотритель, который учился чуть ли не в Каире, там работает.

Максим ее не слушал, вчера пустыня его радовала, теперь пугала, и он бдительно посматривал в зеркало заднего обзора, вглядывался в лица водителей, ехавших им навстречу, и вообще был крайне осторожен.

Доехали они без приключений.

Максим проводил Нину до библиотеки, где она тут же начала странный и неспешный разговор на неведомом ему языке. Потом прогулялся вдоль шкафов, вспомнил, как все их приключения начинались, посмотрел на странную книгу — она была выставлена в витрине и, с точки зрения Максима, считаться книгой не могла, поскольку листы в ней были не из бумаги, и не пергаментные, и не из папируса, и даже не из бересты. Ровные, причудливые строки неведомого издания неизвестный забавник выгравировал на перламутре. Вряд ли ее можно было читать, но выглядело красиво.

Максим еще раз постоял рядом с погруженной в беседу Ниной, поглазел на живописного смотрителя библиотеки и отправился на рекогносцировку.

* * *

Видимо, создатель карты не предполагал, что она попадет в чужие руки, или, наоборот, предполагал и постарался сделать свой план-схему предельно непонятными. Максим обследовал местность не спеша. Он подъезжал к каждой ложбине, которую можно было счесть пересохшим руслом, или к арыку, доставал свою заветную фотографию и внимательно искал сходство. Но найти его не мог. То есть деревья были, были и небольшие строения, и камни, тоже обозначенные его предшественником, но они располагались совершенно не так.

Максим понимал, что полного сходства быть не может. Он вертел свою схему так и сяк, пытался привязываться то к одному ориентиру, то к другому, но ничего не получалось.

Он отъехал уже довольно далеко — ложбинок и арыков в округе было немало, они как бы перетекали один в другой, — но пока особыми достижениями похвастаться не мог. Чтобы пережить временные неудачи и укрепить веру в победу, Максим решил покурить и подкрепиться чаем. Вообще-то, в таких случаях лучше кофе, но, как ему объяснила Нина, кофе в здешних краях продукт редкий, то есть легче насладиться соком авокадо или тропическим кокосовым коктейлем, чем ароматным напитком, столь популярным на Севере.

Чай в жару тоже помог. С новыми силами Максим выехал на шоссе и притормозил, так как забыл завернуть пробку на фляге с чаем. Причем притормозил как раз вовремя: с того же самого проселка, по которому ехал он сам, вывернул темно-синий автомобиль «Волга» и тоже остановился. Максим удивился: он разъезжал по проселкам в одиночестве, и вообще, зачем этой «Волге» понадобилось сворачивать с шоссе? Конечно, может быть, водитель навещал престарелых родителей, но Максиму все дома, которые он здесь видел, показались необитаемыми.

После ночного приключения он не мог оставаться таким же беспечным, как раньше. Он тихонько тронулся, не выпуская из поля зрения обеспокоившую его машину. «Волга» тоже поехала. Медленно. Максим прибавил газу. Водитель сзади повторил и этот маневр. Максим круто развернулся, он умел разворачиваться на шоссе в один прием, «по-полицейски» — его научили знакомые гонщики. Тот, кто сидел за рулем темно-синего автомобиля, такими замечательными способностями не обладал, но тоже развернулся.

Максим дал полный газ. «Волга» не отставала. Прогрессивный журналист, полагавший, что он умеет избавляться от преследования, хотя до сих пор никто его преследовать не пытался, свернул на один из проселков, потом еще и еще. Таинственная «Волга» отстала, но упорно следовала за ним. Гнать по проселку опасно, но Максим пошел на риск. Рисковал и другой водитель. Они играли в догонялки — только по странным правилам.

Терпение знаменитого репортера лопнуло. Он снова выбрался на шоссе, остановился, дождался, когда притормозит машина преследователей, и решительно вышел из своих «Жигулей».

* * *

Смотритель библиотеки в мазаре аль-Бухари любил вести ученые беседы. Вот уже два часа они с Ниной обсуждали вопросы атрибуции рукописей. Нина рассказала о письмах и вакуфных реестрах, которые обнаружила между страниц поэм Сулеймана Челиби.

Смотритель согласился, что прятать бумаги в книгах действительно очень удобно, но усомнился в подлинности найденных ею документов. Разумеется, Нина показала копии. Смотритель долго разглядывал желтые листки, кивал головой и цокал.

— Возможно, это не подделка, но, как это оказалось в «Мевлиде Неби», я и представить не могу.

— Я же говорила: вероятно, это хранилось в мазаре аль-Бухари, а кто-то из русских офицеров приобрел рукопись со всем содержимым. Смотритель задумался.

— Я читал где-то, что один из шейхов бекташи жил при дворе эмира…

— Может быть, это странички из его архива?

— Да, но библиотеку никогда не распродавали.

— Да, официально. Только ведь рукописи покупали не только по официальным каналам…

Библиотекарь сокрушенно кивнул и замолк…

Внезапно молчание его было прервано сладкоречивым приветствием:

— Вот вы где, я уж не думал вас и найти, хоть бы записку оставили. Почему должен бегать по всей Бухаре, чтобы отыскать Нину-ханум?

Нина растерялась и не сразу нашла что ответить, действительно, они забрали машину Аскера и даже не сказали точно, куда собираются съездить.

— Ну… Я знала, что ты, Аскерчик, меня найдешь. Ты и нашел.

— А где твой несравненный Максим?

— Не знаю. — Нина оглянулась. — Был здесь, потом ему, видно, надоело дышать книжной пылью… где-нибудь во дворе.

— Я его не видел… Ты уже насладилась книжной премудростью или еще хочешь поработать?

— Хотела бы заглянуть в каталоги…

— Я уже заглянул. — Смотритель книжного хранилища вынырнул откуда-то из-за Аскерова плеча. — Самое удивительное — действительно, в описи 1874 года рукопись Сулеймана Челиби есть, а в следующей, 1892-го, ее уже нет.

— Видно, она переселилась к этому времени в «Публичку», — весело закончила мысль Нина, она обрадовалась, что ее предположения оказались верными.

Смотритель вздохнул и многозначительно посмотрел на Аскера:

— Когда же этому придет конец. — Его слова прозвучали пылко и загадочно. Нина этого не заметила.

— Можно я посмотрю эти описи?

— Можно, — после небольшой, еле заметной паузы ответил смотритель. — Работайте, пожалуйста.

А они с Аскером отправились на айван, пить чай.

* * *

Когда Максим подошел к таинственному автомобилю, водитель, совсем молоденький юноша в костюме-сафари и в странном белом платке, поспешно надавил на газ и уехал. Прогрессивного журналиста крайне удивило столь необъяснимое поведение, и он из волка превратился в охотника — он бросился догонять своего преследователя.

Догонять оказалось значительно сложнее, чем убегать. Юный шофер использовал все уловки, которые продемонстрировал ему Максим. Впрочем, с тем же результатом: скрыться ему не удалось — более тяжелая «Волга» гудела и возмущалась, а привязанный к ней невидимой нитью вишневый автомобильчик весело повторял замысловатые маневры.

Наконец укрытый по самые брови платком юноша решил попытать счастья на шоссе. Теперь уже менее мощные «Жигули» натужно гремели, Максим не обращал внимания на стоны машины. С чужим автомобилем он обращался так же небрежно, как и со своим. Он только внимательно смотрел на спидометр. Стрелка его пока не зашкаливала. Значит, все в порядке.

Примерно через полчаса водитель «Волги» понял, что использовать преимущества более мощного двигателя не удастся, и опять свернул на проселок. Дорога, которую он выбрал, была настолько незаметна, что Максим поначалу пропустил поворот и немного отстал. Но хорошо охотиться в пустыне: укрыться убегающему негде и отставать можно совершенно безболезненно.

Ехали оба значительно медленнее, и Максим не стремился сократить расстояние. Играть в «пятнашки наоборот» ему понравилось — азарт погони значительно приятнее, когда преследуешь ты, а не тебя.

Знаменитый репортер, уже вплотную приблизившийся к славе, хотя пока еще не знал точно, где зарыт сундук с популярностью, был очень доволен собой. Классический прием для преодоления любых трудностей — поменяться местами с тем, кто эти трудности тебе создает. Ему это удалось превосходно. Жаль, что некому оценить.

Он вдруг вспомнил, что бросил Нину в библиотеке и ни слова не сказал о том, чем собирается заняться. Девушка, наверное, ждет и волнуется, после вчерашнего происшествия в этом нет ничего удивительного: Можно, конечно, вернуться, юный преследователь вряд ли поведает что-либо полезное, но повернуть сейчас обратно — значит превратить победу в поражение. Максим на это способен не был.

Синяя «Волга» притормозила у ворот явно необитаемого строения, окруженного глухой и высокой стеной. Стройный шофер с закрытым лицом, видимо, предполагал, что его упорный преследователь побоится войти в незнакомое помещение. Он даже не оглянулся.

Максим решил, что место достаточно укромное и что разговор по душам должен получиться. Он бросил машину Аскера рядом с «Волгой» и, ни секунды не раздумывая, распахнул скрипучие ворота.

* * *

Воздух на айване показался особенно свежим, а солнце даже чересчур ярким после пыльных и сумрачных библиотечных залов. Нина устало щурилась, сняв очки. Она так увлеклась описями, что не знала, сколько времени провела в хранилище. Аскер и смотритель библиотеки сидели вытянув ноги, молча. Рядом на дастархане стыли забытые пиалы с чаем, солнце весело плескалось в бледно-желтом отваре, прозрачный китайский фарфор украшал почти по-спартански голый стол, на нем даже не было традиционных янтарных леденцов — их подавали к чаю везде, и приходилось есть, хотя специфический вкус был ну на очень большого любителя.

— Вот и Нина-ханум, — радостно разулыбался вдруг очнувшийся Аскер. — Как поработалось?

— Просто замечательно. — Нина действительно была довольна. Она сделала массу выписок, сравнила каталоги разного времени — хорошо трудиться, когда никто не мешает и не отвлекает.

— Тогда чаю, — еще более довольным голосом предложил Аскер, однако, что его собственно веселило, Нина не понимала. Она села напротив мужчин, еще раз оценив все преимущества брюк. Сидеть в европейской юбке за дастарханом очень обременительно.

Особенно сейчас, когда вернулось мини.

Служитель, неизвестно как узнавший, что следует принести еще чаю, появился с двумя свежими чайниками. Нина уже совсем было собралась высказать свои соображения по поводу описей, но в этот раз смотритель явно не собирался вести ученые беседы. Он молчал, Аскер же был в своем репертуаре.

— Ах, Нина-ханум, до чего ты хорошая девушка, жалко, из Петербурга уехать ни за что не согласишься, а то мы бы тебе мужа нашли.

Разговоры о муже Нину, как правило, раздражали, ей нравилось на Востоке все, кроме неистребимой страсти содействовать всяческим женитьбам и замужествам.

— Да уж, не соглашусь. Да и кто меня здесь возьмет, — резонно и с должной скромностью сказала она. Последние слова оказались лишними, Аскер разразился невероятно длинной и цветистой тирадой. Если его слова воспринимались бы всерьез, выяснилось бы, что в подлунном мире не рождалось еще создания, подобного Нине.

— И слова такие говорить тебе должно быть стыдно, я еще не встречал девушки, которая могла бы сравниться с тобой, любой джигит от Кашмира до Финляндии рад будет назвать тебя своей женой. И умрет от счастья тот, кого осчастливишь ты своим выбором.

Слова Аскера могли бы показаться издевкой, но Нина привыкла к такой манере изъясняться, ее только позабавила неизвестно как вклинившаяся в цветистый водопад восточного красноречия Финляндия. Она проглотила вертящуюся на языке шутку насчет неизбежного в этом случае вдовства.

— А где Максим? — спросила она, чтобы сменить тему разговора.

— Он не появлялся, я тебя хотел спросить. — Аскеру, видимо, тоже прискучили собственные сплошные комплименты.

* * *

В темноте ни черта не было видно, и тишина была похожа на тишину склепа. Пахло паутиной и летучими мышами. Максим достал зажигалку, но слабое пламя, изрыгаемое продукцией фирмы «Бик», не сумело пронзить многовековую темень.

Под ногами хрустели обломки истории, Максим шел быстро, но осторожно. Он не боялся неожиданного нападения, так как успел разглядеть хрупкую фигуру водителя и был убежден: с ним он справится в любом случае. Просто прогрессивный журналист отличался брезгливостью и старался избежать встречи с тарантулом, сколопендрой, камнезубой ящерицей или чем-то в том же духе, что в избытке водится в жарких странах. Чтобы глаза привыкали к темноте, зажигалку он погасил.

После нескольких поворотов Максим подумал, что неплохо бы как-то помечать дорогу. Казавшееся совершенно небольшим снаружи заброшенное строение превратилось в запутанный лабиринт, когда он попал внутрь. Ниток при себе не было, и испытанный еще в древности Ариаднин способ отпадал. Максим решил возле каждого поворота бросать спичку, здраво рассудив, что среди древнего мусора светлые палочки должны бросаться в глаза. Он, к счастью, всегда имел и зажигалку, и спички.

К тому же он старался запоминать каждую дверь и каждый проем. Тишина, прерываемая только шорохом его собственных шагов, становилась непонятной — юный джигит исчез в пустом и темном здании.

Максим остановился — так далеко догоняемый зайти не мог, невозможно беззвучно передвигаться по пересохшей глине, а именно осколки необожженных кирпичей толстым слоем лежали на полу. Тишина и мрак стали зловещими. Максим принял волевое и разумное решение — повернуть назад. Скорее всего неведомый преследователь затаился где-нибудь возле стены, а если на обратном пути найти юношу не удастся, то он и искать не будет — Нина, наверное, уже заждалась.

Назад Максим шел еще медленнее, все-таки ему хотелось побеседовать по душам с владельцем «Волги». Но и на этот раз никого не нашел. На каждом углу Максим останавливался и при неверном свете зажигалки старался отыскать свои спичечные отметины; когда это не удалось на третьем повороте, он понял, что заблудился.

Во мраке стены, двери, проломы и повороты выглядели совершенно одинаковыми. Максим сначала побежал в одну сторону, потом бросился в другую, он уже забыл, что на него могут напасть сколопендры и незнакомец, он не смотрел под ноги и передвигался с невероятным грохотом. Через полчаса бессмысленной беготни, время от времени прерывавшейся ползанием на четвереньках, он все же не потерял надежды выбраться с помощью спичек. «Король», или по крайней мере «принц», петербургских репортеров остановился, чтобы подумать.

Он сел на корточки возле стены, закурил и выругался:

— Угораздило заблудиться в четырех стенах. И какой идиот придумал строить дома без окон!

После двух затяжек он вскочил, почувствовав чей-то пристальный взгляд.

— Кто здесь? — Он вытянул руку вперед, словно горящая сигарета могла осветить обширный зал, потом, словно слепой, с вытянутыми руками сделал два шага, потом неожиданно увидел два глаза, злобно мерцавших в темноте. Стараясь не отводить взгляда, Максим присел, нащупал осколок потяжелее и, громко выдохнув, швырнул кирпич в противника. Шальной вопль оглушил прогрессивного журналиста, и он тут же понял, что сражался с кошкой. Причем победил. Радость победы омрачалась сознанием явного неравенства — все-таки кошка не совсем достойный соперник.

Докурив вторую сигарету, Максим пришел к единственно возможному решению — выбираться как можно быстрее. Человек опытный и рассудительный, Максим знал, что быстро не означает поспешно. Поэтому теперь он пошел не торопясь — направо, потом опять направо, полагая, что рано или поздно вернется на исходную позицию.

* * *

— Пора ехать, я хочу вас познакомить с очень интересным человеком, Нина-ханум.

Они пили чай уже два часа, время от времени Нина спрашивала, куда мог подеваться ее спутник, а Аскер и смотритель библиотеки вполне резонно переадресовывали этот вопрос ей.

— Но надо же дождаться Максима. — Нина удивленно вскинула глаза.

— Почему? Если он сюда вернется, Джафар-ходжа скажет, где нас искать. Так?

Смотритель степенно кивнул.

— А если с ним что-то случилось?! — Нина упорно отказывалась бросить друга, даже такого неверного, как Максим.

— Ничего с ним случиться просто не могло, машина новая, сломается вряд ли, просто увлекся ваш журналист. Он же человек увлекающийся.

С этим заявлением было трудно спорить. Пылкий характер прогрессивного журналиста бросался в глаза с первого взгляда.

— Встречается с какими-нибудь коллегами или «зелеными». У нас ведь тоже есть «зеленые»! — гордо произнес Аскер.

— Как? Так прямо и называются? — Нина предполагала, что цвет знамени Пророка не может быть использован для обозначения примитивной борьбы за сохранение окружающей среды.

— А занимаются они чем?

— Есть, конечно, отличия, но у нас ведь тоже много экологических проблем — хлопок и безудержная ирригация, удобрения. Впрочем, если вам это интересно, Нина, в Ташкенте я могу вас познакомить с руководителями этого движения. А сейчас едем обедать.

Нина в конце концов согласилась. Неудобно заставлять Аскера ждать, к тому же они и так долго надоедают Джафару-ходже. Максим — взрослый человек и вполне мог бы помнить не только о себе, но и о других. Его самозабвенное желание добиться своего во что бы то ни стало не должно мешать жить другим.

Нина вежливо, по-узбекски поблагодарила смотрителя библиотеки за чай и помощь. Тот опять стал разговорчивым и пригласил посетить его скромную обитель еще раз.

— И обязательно скажите Максиму, где мы, — еще раз попросила на прощание Нина.

— Непременно, счастливого пути! — Джафар-ходжа проводил их до машины. Аскер уселся на водительское место, предварительно заботливо устроив Нину на переднем сиденье, проверил ремни безопасности.

— Поехали, видишь, если бы я не взял машину отца, нам бы пришлось ждать автобуса. Все-таки ненадежный народ эти журналисты.

Нина не хотела спорить, хотя Аскер сам буквально всучил им свой автомобиль.

* * *

Ненадежный Максим, абсолютно весь покрытый паутиной и пылью веков, бродил по кругу — выхода он обнаружить не мог. Он ясно сознавал, что ни одна живая душа даже предположить не сможет, где именно он находится, так что рассчитывать надо только на себя — искать его здесь никто не будет. Живое воображение уже рисовало мрачные картинки голодной смерти, хотя пока его мучила только жажда, дышал он тяжело, пыль скрипела на зубах. Он жалел, что не захватил термос с чаем.

Максим устал бродить по кругу — его расчеты оказались ошибочными, он безнадежно потерял выход из этой азиатской развалины, — но стоять или сидеть еще более бессмысленно, чем идти, и Максим шел. В кромешном мраке тишина тоже была кромешной.

Неожиданно вдали мигнул огонек, послышались шаги.

Грохот землетрясения и сверкание вулканической лавы поразили бы прогрессивного журналиста меньше — он готовился к самым страшным испытаниям и вдруг неожиданное избавление. Он побежал навстречу спасителю. Увидев его, точнее, их, осознал, что на спасение рассчитывать, не приходится.

Людей было много, по крайней мере пять или шесть. Зеленые комбинезоны, скрывающие лица белые платки, кажется, все были вооружены, двое держали факелы. Чуть поодаль шагал человек в белом халате, лицо его тоже укрывалось за складками не то шали, не то шарфа. Заметив Максима, все остановились.

— Значит, ты здесь, — негромко проговорил белый халат. Голос его звучал печально. Факелоносцы посмотрели на него почтительно и подошли к Максиму вплотную. Он даже дернулся, обожгла случайная искра. Максим догадался, что знающий его незнакомец — главный. Поэтому беседовать Максим решил исключительно с ним.

— Можно подумать, что вы не знали, что я здесь. Ваш, — Максим запнулся подыскивая подходящее слово, — ваша «шестёрка» ведь донесла.

— Мне не нравится слово «шестёрка», — еще более печально отозвался главный.

— А как еще сказать? — Максим знал, что нахальничает и что в его положении это небезопасно, но ничего не мог с собой поделать.

События трех прошедших дней неожиданно прояснились. Кто-то постоянно следил за ним, кто-то знал о каждом его шаге. Встреча в Ташкенте, пропажа документов, чудесное обретение этих же документов, нападение на шоссе, звонок Нине в гостиницу, странная «Волга» и руины без выхода — все это не случайные происшествия. Максим пожалел о том, что был таким недоумком. Пожалел вслух:

— Идиот, болван, чугунок безмозглый.

— Прискорбно, когда мудрость приходит к нам слишком поздно. — Человек в белом говорил по-русски почти без акцента, медленно. Не потому, что с трудом подбирал слова, просто ему некуда было спешить. — Ты не можешь держать на меня зла, я сделал все, дабы предотвратить худшее, но ты сам выбрал свою стезю…

— Что значит «худшее»! — попробовал возмутиться Максим, но возмущения не получилось. Молчаливые джигиты в зеленых комбинезонах, зловещее мерцание факелов, укутанные лица и гулкое эхо подвала напоминали кульминационную сцену из дурного боевика, навевали мрачные мысли. Вполне современные пистолеты и карабины казались странным анахронизмом.

Эти люди пришли сюда к нему, но ни один даже не смотрел на известного в своем городе, почти столичном городе, журналиста. Он их интересовал постольку, поскольку, сам того не ведая, вмешался в их отдельную, совершенно ему непонятную и неблизкую жизнь. И они, ни секунды не размышляя о последствиях и каких-то смутных законах, уберут его из своей жизни, а заодно и из жизни вообще. И переубедить их не удастся — даже Максиму, который прекрасно знал, какое сильное оружие — слово. Их устремленные в пространство взгляды доказывали их полное безразличие — они поступят так, как сочтут нужным. Точнее, как прикажет их странный предводитель в белом.

— Что значит «худшее»? — переспросил Максим, просто для того, чтобы проверить, не лишился ли он дара речи от ужаса.

— Судьба у каждого своя, — снова негромко и не торопясь изрек человек в халате.

— Так же, как и характер, и лицо, и многое другое. — Максим предпочитал не оспаривать очевидное. — Только я так и не понимаю, что вам, собственно, от меня надо?

Прогрессивный журналист сунул руки в карманы и попытался гордо распрямиться, получилось не очень удачно, но уверенности прибавилось — его движение сконцентрировало внимание до зубов вооруженных людей на его безоружной персоне. Только начальник банды по-прежнему смотрел в никуда.

— Уже и не поймешь. — Теперь его слова звучали, как приговор.

— А может, все-таки расскажете, ну… хотя бы из любезности? — Эта дерзость отняла почти все силы.

— Миновало время любезностей. Ты уже в могиле. Тебе повезло. Обычно человек не умеет предугадать свой смертный час, и тем более не знает, каким будет его последнее прибежище, а ты даже гулял по плитам собственного мавзолея.

Максим сознавал, что спорить бессмысленно, тем более прибегать к доводам разума, но сдаваться вовсе без сопротивления было еще бессмысленнее.

— Но меня будут искать!

— Разумеется… — Человек в халате выдержал паузу. — Только не найдут. Люди часто теряются в пустыне. И просто исчезают. Исчезнешь и ты.

— Но зачем?

— Кысмет! Судьба! — Видимо, пустые разговоры надоели главарю, он обернулся к парням в зеленом и что-то коротко приказал. Все они послушно и синхронно кивнули и бросились на несчастного журналиста.

Максим никогда не предполагал, что может сражаться так здорово, он отбивался минут пять от шести вооруженных бандитов и даже сумел повалить троих. Через шесть минут все было кончено: руки и ноги прогрессивного журналиста опутали куском прочной веревки, кто-то из вооруженных молодцов попытался соорудить кляп из носового платка, но Максим упорно выталкивал самодельную затычку языком — успешно доказывая, что не напрасно выбрал репортерскую стезю, на которой язык — главное оружие.

— Оставь его, — снова перешел на русский язык главный в белом. — Пусть себе кричит сколько угодно, Аллах его не услышит, — и что-то добавил по-узбекски. Испачканную в бесплодном сражении тряпку приладили связанному журналисту на глаза. Он погрузился во мрак, еще до того, как компания мучителей покинула место действия. — Прощай, я жалею, что ничего поправить нельзя…

— Иди ты со своими сожалениями… — яростно выругался Максим и в ответ услышал мерный стук шагов — они никуда не торопились.

Потом наступила абсолютная тишина и столь же абсолютная темнота. Захотелось завыть, но Максим сдержался, он и так своими наивными рассуждениями доставил бандитам немало удовольствия, вой тоже порадовал бы их. Он с трудом повернулся и откатился к стене, пыль веков раскрасила лицо и одежду, осколки глиняных кирпичей впивались в тело. Прогрессивный журналист затих в забытом Богом и людьми углу. Зубовный скрежет нельзя считать шумом.

* * *

Нина радовалась и удивлялась. Она давно была влюблена в Восток. В неспешные обряды и витиеватые разговоры. Ей нравились уверенные слова мужчин и грациозная молчаливость женщин. Правда, настоящий Восток в наши дни увидеть трудно, так уже часто бывало: только расслабишься, погрузишься в негу куртуазных обычаев, как выясняется, что деспотичный хозяин — физик-атомщик, а его покорная супруга закончила институт культуры и обычно они вместе ходят по магазинам и ссорятся из-за домашних обязанностей, а игру в обычаи приберегают для гостей.

Но на сей раз все было подлинным. И под халатами мужчин не прятались джинсы, а женщины смиренно суетились на кухне не из-за приезда нежданных гостей, а потому, что так было заведено в доме.

Нине помогли умыться и увели на женскую половину. Аскер церемонно поприветствовал хозяина, и они удобно расположились на айване. Тут же появился чай и фрукты. Нину к импровизированному дастархану, к мужчинам, никто не приглашал, а ее попытку окликнуть Аскера оставили без внимания — старуха в шелковом платье и длинном платке, скрывавшем лицо, плечи и шею укоризненно покачала головой.

— Не мешай мужчинам, доченька, — ласково прошептала она.

Нина покорилась. Она была гостьей, и нарушать распорядок чужой жизни было бы невежливым, тем более что просто наблюдать за этим домом оказалось невероятно интересно. Ей тоже подали чай и фрукты. Она расположилась у дверей отведенной ей комнаты и могла видеть все происходящее.

Спустя час женщины принялись накрывать на стол, мужчины ушли в дом, но очень скоро вернулись. Аскер держался невероятно почтительно, и, если бы Нина не знала его уже почти пять лет, она непременно решила бы, что он лебезит или заискивает. Он расточал сладкие улыбки, не поднимал глаз, садился только после того, как его приглашали. Беседовали они негромко, и Нина сумела разобрать только отдельные слова. Аскер называл хозяина дома «баба», тот же никак не обращался к своему молодому собеседнику.

К обеду пришли гости — еще два старика в халатах и тюбетейках. Но и они, несмотря на седины, явно выделяли хозяина. А трое мужчин помоложе вели себя еще более подобострастно, чем Аскер.

Женщины, как и положено, скользили безмолвно. Правда, разобраться в женщинах Нина так и не сумела. Старуха, распоряжавшаяся на кухне и запретившая. Нине выходить к мужчинам, была скорее всего матерью хозяина. Ее приказы послушно выполняли еще пять женщин: жены, сестры, дочери, племянницы — они могли быть кем угодно. Единственной гостьей была Нина — все остальные женщины, несомненно, жили здесь постоянно.

Обед девушке тоже подали отдельно — хотя обычно ее, как представительницу другой цивилизации, сажали за общий дастархан. Впрочем, раз ее надежный спутник — а многолетнее знакомство доказывало, что на Аскера можно положиться, — воспринимал все как должное, причин для волнения не было.

Нина едва притронулась к ароматному плову, лениво опустила ложку в пиалу с шурпой. Есть не хотелось.

Гости на айване поглощали жирные яства куда охотнее. За едой не разговаривали. После обеда снова подали чай, хозяин удалился, а гости легли прямо на айване и замолчали уже окончательно, возможно, заснули. Женщины тоже куда-то исчезли. Дом замолк, и Нина тоже незаметно для себя задремала. Разбудил ее визг тормозов.

* * *

Максиму надоело грызть кирпичи. Он повернулся, и очень удачно, наскоро прилаженная повязка сползла, и выяснилось, что он уже привык к темноте. Впрочем, ничего нового он не увидел — все те же глухие стены. Спина, исколотая кирпичной крошкой, болела. Собрав волю в кулак, Максим попробовал переползти на более ровное место. Передвигался он, как самый настоящий червяк: локти были плотно прикручены к телу — так что приходилось вытягиваться и сжиматься. Поскольку от природы прогрессивный журналист был устроен несколько иначе, чем кольчато-полостные, то двигался он еще медленнее, чем они. Потом попробовал змеиный способ — получилось быстрее, но больнее — подвал был усыпан острыми осколками совершенно равномерно.

После минутного отдыха, Максим догадался, что тратить остаток сил на бессмысленное ползание неразумно. Нужна была цель. Неудобная поза и становившиеся все более острыми камешки стимулировали мыслительный процесс.

— Если они такие острые, то стоит попробовать перерезать веревку. — Максим и сам не заметил, что думает вслух. — Только надо найти обломок побольше.

Теперь он знал, куда ползти, вернее, зачем. Он полз и пристально разглядывал глиняную крошку. Подходящих не попадалось. Но ползти целенаправленно стало легче.

— Еще раз, еще раз, наверняка здесь валяется что-нибудь подходящее. — Острая боль смешалась с не менее острым ликованием. В израненный глиной живот впилось нечто явно более твердое. Максим дал задний ход — он понимал, что опять сделает себе больно, но боялся откатиться в сторону и потерять нежданную находку.

Наконец мучения кончились, и связанный журналист ткнулся носом в ржавый обломок кетменя. Если бы Максимов организм не был обезвожен многочасовым пленом, он непременно бы заплакал, но влаги не было, и он просто обессиленно закрыл глаза.

— Спасение, — прохрипел Максим, отплевываясь, только он еще не знал, как при помощи столь примитивного орудия добиться сладкой, желанной свободы. Но это уже дело техники и упорства, а упорства Максиму не занимать.

Он прижал кетмень подбородком к шее и попробовал согнуться. Не сразу, но получилось. Воодушевленный победой, он принялся прилаживать средневековый обломок поудобнее к веревкам.

* * *

Нина проснулась и не сразу сообразила, где находится. Темень мешала сориентироваться, потом она вспомнила сугубо ритуальный обед, свои наблюдения, вспомнила и об исчезнувшем спутнике.

О ней кто-то позаботился — спящую ее перенесли в комнату и укрыли легкой шалью. Ее даже раздели. Девушка привстала и оглянулась в поисках одежды — одежды не было.

— Нина-ханум. — От неожиданности она даже вздрогнула. На пороге стоял Аскер. — Проснулась, Нина-ханум, надо бы сказать «доброе утро», только ведь ночь на дворе.

— А где Максим?

— Нашелся, нашелся, — успокоил ее сладкоречивый посетитель. — Уже и пообедал, и спит, как убитый.

— А про меня не спрашивал?

— А что ему спрашивать, ты же со мной, я сказал, что ты отдыхаешь. Ты так сладко спала. — Брови девушки удивленно дернулись. — Мне Фирюза-ханум сказала, — ничуть не смутившись, продолжал Аскер. — Ты не голодна? — Нина опешила.

— Ты что, до сих пор опомниться не могу.

— А пить не хочешь? — Пить Нине тоже не хотелось, только остановить заботы Аскера можно, лишь согласившись эти заботы принять.

— Да, пожалуй.

Аскер удовлетворенно кивнул, на мгновение скрылся за занавесью и внес огромное блюда с фруктами и длинным узкогорлым кувшином. Он хлопотал и разве что не кудахтал:

— На, глотни, шербет сама хозяйка делала, глотни, глотни. — Густая, похожая на сироп жидкость плескалась на донышке. Нина привстала и сразу почувствовала приторно-сладкий аромат шербета. О вкусах не спорят, но прохладительные напитки должны быть совсем другими. Чтобы не обидеть Аскера и не показаться невоспитанной грубиянкой, Нина сделала вид, что глотает.

— Вот и молодец, Нина-ханым, — голос почти завораживал, — и спи теперь, спокойной ночи, я тоже пойду отдохну.

— А который час? — Нина на секунду выкарабкалась из вязкой паутины увещеваний и баюканья.

— Поздно уже, спокойной ночи, — строго проговорил Аскер, — я тоже устал, завтра поговорим, да?

— Ну конечно. — Нина закрыла глаза.

Чересчур хлопочущий не о собственной гостье, Аскер постоял еще минутку, убедился, что больше у Нины вопросов нет, что она благополучно заснула, и бесшумно удалился.

Спать не хотелось вовсе. Нина редко спала днем и никак не могла сообразить, почему ее разморило в этот день. Почему ее не разбудил взбалмошный журналист, тоже было непонятно: в чрезмерной тактичности и застенчивости Максима не решился бы обвинить самый строгий прокурор. Единственное, что могло бы его удержать, — уязвленная гордость, но и в этом случае он наверняка прибежал бы за дополнительной информацией. И удержать его могли только танки у входа в Нинину комнату, и то не очень надолго. Однако он не прибежал.

То, что ее не разбудили перед заходом солнца, тоже казалось странным: отдых в жару — вещь понятная и уважаемая на Востоке, но спать вечером считается непростительным. Обо всем этом можно было бы подумать и утром, но мыслям Нина приказывать не умела. Поворочавшись еще минут пять, она решила встать, немного размяться и подышать свежим воздухом — ночная прохлада в условиях Средней Азии — понятие чисто условное.

И сразу начались неприятные сюрпризы: не было света и не было одежды, она безуспешно пошарила руками рядом с кошмой, на которую ее уложили, потом, чертыхаясь и шарахаясь в темноте, ощупала стены. Так ничего и не обнаружив, она решила приоткрыть занавеску на дверях — когда она беседовала с Аскером, света было достаточно. Еще один неприятный сюрприз: двери были не только закрыты, но и заперты. Нина разозлилась и дернула занавеску. Легкая ткань порвалась, и девушка чихнула — теперь в комнате было не только темно и душно, но и пыльно. Маленькое окошечко под потолком не пропускало света. Нина чертыхнулась, на этот раз довольно громко — пусть слышат! Но никто не услышал. Сидеть до утра в темной каморке девушка не собиралась — даже если это и нарушает устав чужого монастыря, ей все равно, уж больно дикий уставчик.

Кое-как обмотавшись шалью, она попробовала дотянуться до окна и зацепить подоконник — после третьей попытки поняла, что потолки в местных домах только кажутся низкими. Излишеств в виде стульев и диванов в комнатушке не было, и Нина сгребла под окно всю имеющуюся в ней обстановку: ковры, валики, подушки и матрацы. Гора получилась внушительная, но непрочная — мягкая рухлядь проседала и расползалась. Пришлось мастерить подставку более основательно — связывать плотные тюки, разорвав шелковую занавеску. Припорошенная пылью и по уши погруженная в непривычное занятие, Нина выглядела забавно и жалко: когда гора затвердела, девушка подтянула занавесочный узел на груди и пошла на приступ. Первая попытка оказалась неудачной.

— Музыкальная комедия из восточной жизни, эпизод бегства из гарема, дубль второй, — решила подбодрить себя Нина. Шутка вышла натужной, но штурму помогла. Зацепившись за край оконного проема и с трудом подтянувшись, она выглянула в проем: галерея и двор тоже не были освещены.

С трудом протиснувшись в небольшое окно, Нина согнулась и высвободила руки. Краем импровизированной туники протерла стекла очков и снова взглянула на прояснившийся мир. Луна была яркой. Двор и дом — необитаемыми. Ворота заперты огромным бревном — такие запоры помогали отгородиться и от внешнего мира, и от индейцев первопоселенцам в Америке.

— Ну и что дальше? — спросила себя Нина. — Ты выбралась из западни и теперь можешь беспрепятственно наслаждаться свободой? Не так ли?

Она еще раз заглянула в свою комнату — возвращаться не хотелось. И Нина прыгнула. Ей даже удалось не закричать и не расколотить очки. Что делать дальше, она не знала. Найти Максима и не переполошить весь дом вряд ли получится. «В крайнем случае вернусь назад», — решила девушка, тем более что дверь была заперта на обыкновенную задвижку, устроенную почему-то не внутри, а снаружи. Словно кладовка. Обстановка комнаты для гостей меньше всего напоминала чулан, и сообразить, почему задвижка оказалась снаружи, Нина так и не смогла.

Босая и обмотанная пестрой шалью, она осторожно двинулась вдоль стены. Прислушивалась к каждому шороху, но единственным живым существом на гостевой половине дома, судя по всему, была она сама. Две соседние комнаты — Нина, преодолев учащенное сердцебиение и страх, в них заглянула — оказались пустыми. Еще две — запертыми на ключ. Гостья с Севера, шляющаяся ночью по гостевой половине, она боялась не столько нападения, сколько упреков.

Насколько она представляла себе планировку местных домов, комнаты для гостей обычно находились рядом, и ни в одной из них Максима не было. Ее могли запереть, беспокоясь о ее же безопасности, но запирать, да еще на ключ, мужчину не стали бы ни при каких обстоятельствах. Разве что организуя ночевку в гареме или женском общежитии.

Она уже совсем собралась вернуться и продолжить путешествие при свете дня, но не успела. Сначала ее опять оглушил визг тормозов, потом ослепил прожектор. И дом ожил. Нина быстро юркнула в ближайшую незапертую комнату, дверь оставила открытой, чтобы подглядывать.

Впрочем, увидеть удалось немногое. Два молодых парня, она их раньше не видела, подбежали к воротам, проворно сняли массивное бревно и распахнули ворота. Во двор ворвались двое других парней, все походили друг на друга, как родные братья, так как одеты были совершенно одинаково. И Нина не могла различить, кто из дома, а кто вновь прибывший. Все четверо отчаянно жестикулировали, разговор, казалось, был неприятным, но слов Нина разобрать не могла. Потом один куда-то убежал, впрочем, очень скоро вернулся, причем не один, а с заботливым Аскером. Только ласковый ученый изменился настолько, что Нина не сразу его узнала: зеленый комбинезон, живописный платок на голове и тугой пояс буквально преобразили лысоватого очкарика, кстати, очков тоже не было.

Аскер явно имел право командовать, все остальные молчали и уже не жестикулировали. Но ругаться Аскеру вскоре надоело, и он жестом приказал идти за ним и вместе со всеми бросился к Нининой комнате.

— Черт. Кто открыл дверь? — Медный голос звучал грозно. Аскер заглянул в комнату. Нина испугалась. — Куда она могла деться? У нас есть караул или мы в бирюльки играем?

— Она, наверное, вышла…

— Вышла. — Аскер чуть не задохнулся. — Вышла через запертую дверь!

— В любом случае далеко она не ушла, — бросился успокаивать командира — а Аскер явно был командиром — один из близнецов.

— А недалеко — это куда, в Бухару? Тебе шума не хватало?

— Не будет шума, она здесь, я чувствую.

— Можешь подавиться своими чувствами, болван набитый. — Медный голос превратился в стеклянно-визгливый.

Нина как можно тише прикрыла дверь и обрадовалась, нащупав ключ, — эту комнату, видимо, готовили для тех, кому можно доверять, она была снабжена нормальным английским замком и ключ был в замочной скважине. Пружина запора щелкнула, но визг Аскера заглушил щелчок.

— Обыщите все!

* * *

Максим скреб кетменем веревки. Распилить, а точнее, перетереть продукт века двадцатого, пусть и произведенный слаборазвитой державой, почти невозможно, если в твоем распоряжении только древнее орудие рабского труда. Но Максим это почти невозможное совершил. То ли обломок топора, то ли журналистское упорство и настойчивость все же разбили оковы.

Максим с трудом разогнулся. Руки болели, спина и живот ныли, так, словно их несколько часов обрабатывал наждачной крошкой квалифицированный столяр.

Чтобы распутать связанные ноги, потребовалось еще минут пятнадцать, кетмень не пригодился. Первые шаги были неуверенными — Максим впервые понял, что такое не чуять под собой ног. И совершенно не понимал, почему «не чуя ног» бегают. Он, скорее, полз. Зато теперь он прекрасно видел в темноте. А за стенки хватался, просто чтобы не упасть.

Пережитые испытания обострили чутье — выход нашелся неожиданно быстро, причем в поисках журналист использовал и обоняние, и шаткий огонек зажигалки. Он шел на свежий воздух.

Со стороны его исход из дома-лабиринта напоминал победоносный выход Тесея из Тартара — древний герой наверняка был такой же грязный и такой же довольный. Выломать подточенную веками дверь было легче, чем перепилить современные веревки.

Обретя свободу в полном смысле этого слова, Максим устроил подлинную сцену радости — причем, когда он читал о таких прыжках, ужимках и воплях в книжках или видел их в кино, они казались ему надуманными и вычурными.

Свободный человек не может долго стоять на месте: убедившись, что машину угнали или спрятали, Максим пошел пешком, пошел куда глаза глядят — ориентироваться даже в ярко освещенной луной пустыне умеют только верблюды.

* * *

Нина прильнула ухом к стене и старалась не дышать. Дыхание она сдерживала совершенно напрасно — Аскер и пятеро военизированных юнцов топали и кричали, как небольшое стадо разъяренных буйволов. Судя по всему, они твердо решили отыскать беглянку.

Несколько раз кто-то пытался открыть дверь, за которой притаилась девушка. Нина всякий раз вздрагивала и начинала судорожно придумывать, куда спрятаться, хотя прекрасно понимала, что спрятаться в мышеловке, в которую она сама себя загнала, невозможно. Когда шум стихал, она пыталась понять, почему же все-таки прячется.

Нина была девушка разумная и всегда умела находить причины, объясняющие те или иные свои поступки. Сейчас это было трудно: она знала Аскера пять лет и знала, что ему можно доверять. Она знала, что Максим — человек взбалмошный и ненадежный. Тем не менее нечто в поведении Аскера и его спутников ее испугало чуть не до смерти. Что? Понять она никак не могла.

Да, ее заперли в комнате, но если в доме много молодых горячих джигитов, то скорее всего заботились о ее же безопасности. Дом выглядел странно: странными были почти крепостные укрепления, странной была одежда обитателей, а их суета у ворот напоминала возню на КПП — Нина носила высокое звание лейтенанта запаса и представляла, как несут караульную службу, — именно на часовых походили странно одинаковые юноши в комбинезонах и платках.

То, что Аскер и все остальные испугались, когда обнаружили ее исчезновение, тоже вполне объяснимо: Аскер часто рассказывал и о похищении невест, и о прочих экзотических преступлениях. Его не удивляли предложения купить ту же Нину как жену, естественно он не удивился, а забеспокоился, когда обнаружил, что она исчезла. Он же не подозревал, что она просто разозлилась от того, что ее заперли.

Нина уже совсем было собралась выйти и успокоить Аскера со товарищи, но не успела — когда она открыла дверь, во дворе было уже темно. Она лишь услышала рев автомобиля — видимо, джигиты решили продолжить поиски в более отдаленных окрестностях. Нина бесшумно прикрыла дверь и побежала вдоль стены — если бы ее спросили, куда именно она бежит, то ответ был бы крайне невразумительным.

Ворота были заперты, и девушка в развевающемся, подобно знамени, одеянии бежала вдоль стены — она вскарабкалась на открытую веранду и бросилась к дверям.

Комната, которая, видимо, служила гостиной и приемной, оказалась просторной и роскошно обставленной. Нина даже остановилась — ее босые ноги почувствовали негу ковра. От неожиданности она чуть не упала. Огляделась, но так и не обнаружила выключателя. Пришлось и дальше передвигаться в темноте. Впрочем, она к этому уже привыкла. Она догадывалась, что вдоль стен стоят низенькие диваны и столики. Знала, что шкафы устроены в стенах, и поэтому снова двигалась по периметру и тщательно ощупывала стены. Наконец она нашла то, что искала. Точнее, поняла, что искала именно это. Во вполне традиционной нише она обнаружила посланца двадцатого века — телефон. И страшно обрадовалась.

Но радость не лишила ее памяти. И осторожности. Она взяла гладкий и похожий очертаниями на космическую ракету аппарат, аккуратно переставила его на пол, тихонько уселась рядом, тоже на пол, и набрала номер — единственный, который пришел ей в голову. Точнее, сначала она набрала восьмерку, о чем она не подумала, так это о времени: если в Бухаре около двенадцати, значит, в Петербурге уже два часа ночи. Но в Петербурге откликнулись почти сразу.

— Алло, алло, — шептала Нина, — Глеб, это ты?

— Да, я. — Глеб отвечал холодно и насмешливо. О коммунальной квартире не напомнил — и то хорошо.

— Я в Бухаре, — захлебывалась девушка, — понимаешь, Глеб, в Бухаре.

— Что ж не понять, понимаю. А еще я понимаю, что сейчас ночь.

— Ну ночь, но, понимаешь, мне обязательно надо сказать тебе…

— А утром это нельзя было сделать? — перебил ее Глеб. Нина даже растерялась, она чувствовала себя пленницей в логове врага, и его холодность обескуражила ее.

— Утром? Да нет, разумеется, это же чрезвычайно важно. Максим, он…

— Да будет тебе известно, меня совершенно не интересует этот самоуверенный и самовлюбленный юноша. Обсуждать его персону мне и утром не интересно, и уж тем более ночью. Я не знаю, как вы там развлекаетесь, а меня от работы никто не освобождал. Допускаю, что в вихре приключений ты об этом забыла.

Нина чуть не расплакалась, ей и так трудно было сосредоточиться, чтобы объяснить, что, собственно, происходит, а столь холодная отповедь и вовсе рассыпала осколки мыслей.

— Я в Бухаре. Понимаешь, Аскер и Рустем Ибрагимович и… — Нина оглянулась, потому что услышала шум шагов. — Мне страшно, Глеб, — судорожно крикнула она. Но не знала, услышали ее или нет: телефон молчал, гудков тоже не было. Нина расплакалась, сжимая уже вполне бесполезную телефонную трубку.

— Интересно, что эти слезы должны означать? — Девушка открыла застланные слезами глаза: комната была ярко освещена, и в центре стоял не старый и не молодой, но уже совершенно седой мужчина, в белом халате и яркой тюбетейке. Глаза у него были ласковые.

— Кто вас обидел? Почему вы плачете?

Нина не знала, что отвечать, ее никто не обижал. Плакала она от страха, но если даже Глеб не понял ее, то этот белобородый наверняка не сумеет разобраться в ее запутанных чувствах. Она расплакалась еще горше и только помотала головой:

— Не знаю, просто страшно… — Слезы снова потекли сами собой, а плечи, не укрытые самодельной туникой, трогательно вздрагивали.

* * *

Максим никогда не задумывался о судьбе калик перехожих, но долгая пешеходная прогулка по пустыне привела его к невеселым мыслям о горькой судьбе бродяг и бездомных. Он где-то когда-то читал или слышал, что, если не считать космоса, одиночество в песках ближе всего к абсолютному одиночеству. Теперь он мог убедиться в этом лично. Одиночество всегда угнетало популярного репортера, одиночество вынужденное давило во много раз сильнее.

На шоссе Максим вышел скорее всего чудом. Определить, в какой стороне благородная Бухара, он не сумел, хотя обнюхал каждый верстовой столб и ощупал все выбоины на теплом асфальте — видимо, его чутье работало только в закрытых помещениях и в крайне опасных для жизни ситуациях. Поработав с полчаса ищейкой, Максим сел на обочине — ждать следующего чуда.

* * *

— Я понимаю, почему вы испугались, — необычная обстановка, усталость. И вообще, для женщин путешествия — трудное испытание. Тем более что спутник ваш исчез. — Человек в белом халате утешал Нину, будто родной отец. — Но бояться совершенно нечего! Дорогая моя, вы мне верите?

Не поверить ему было бы кощунством. Величавая осанка, благородная седина, покой, буквально стекающий с его рук и губ. Восточный философ из книжки, незнакомец умел понять и разглядеть все, кроме непонятных Нининых страхов, — девушка сама не заметила, как перестала плакать и начала сбивчиво, но подробно рассказывать. Причем умом она понимала, что не стоит быть совсем уж откровенной, но остановиться не могла.

— Разумеется, я понимала, что все это — авантюра и никаких сокровищ нет и не может быть. Но он такой азартный, он буквально заразил меня этими поисками, а потом, потом нас задержали на дороге, разбили камеру, целую ночь звонили мне, а потом я не дождалась его, и он куда-то пропал. А почему, почему они будто в военной форме? — Нина подняла глаза. Философ в белом был невозмутим:

— Мода такая теперь, на иностранную военную форму, а у вас разве нет?

Нина согласно кивнула.

— Просто вроде как играют они.

— Но Аскер… — Нина внезапно замолчала.

— Аскер — сын моего друга, почти брата, все равно что мой сын. Он что, был с вами груб? — Неподдельная тревога звучала в голосе философа.

— Нет, он просто был не такой, как обычно. Я никогда…

— Он просто дома — вот и кажется необычным. Так ведь? — С ним было трудно не согласиться. И Нина согласилась.

— А что за сокровища вы искали с этим журналистом?

— Клад бекташи. Кстати, очень может быть, что эта рукопись действительно…

— Я знаю. Это вы переводили карту?

— Да, еще дома.

— Вы не обратили внимания на буквы Джим, Мим, Алиф в левом верхнем углу текста?

— Нет, я просто решила, что это анаграмма того, кто составил карту. Впрочем, какая разница.

— А что это еще может быть?

— Чижов говорил, что сокращенное, точнее, зашифрованное название местности. Ну… знаете, бывает такой код, как у военных, — из пункта «А» в пункт «Б»… Ведь орден бекташи имел очень сильную военную организацию. Все-таки уже девятнадцатый век — могли быть и более сложные шифры. В любом случае теперь нам это никогда не узнать, ведь больше бумаг не сохранилось.

— Да, конечно, но в других документах может быть и расшифровка этого названия… Не правда ли?

— Разумеется. А откуда… — Нина несколько поздно сообразила, что этому человеку она о карте ничего не говорила, а он ее знает прекрасно. — Вы видели карту?

— Я ужинал с вашим приятелем.

А где он?

— Отправился отдыхать. — Человек в белом неожиданно встал, его жесты стали властными. Философичность испарилась. — И вам тоже надо отдохнуть, ночные страхи пройдут с рассветом. — Он протянул Нине руку и помог подняться. — Идите к себе, отдыхайте.

Нина кивнула. И вышла на айван. Едва за ней опустилась занавеска, в комнату буквально ворвался Аскер. Человек в белом жестом приказал ему хранить молчание. Через пару минут, когда Нина уже должна была быть в своей комнате, он насмешливо и негромко произнес:

— Почему у тебя все время все не получается, даже девчонка чуть не ускользнула. Я уже не говорю о бездарном спектакле позавчера. Проследи, чтобы с ней больше не было проблем, но внимательно, она нам очень еще нужна. Ясно?

— Да, шейх. — Поклон Аскера был даже чересчур низким.

Нина, спрятавшаяся у входа, похолодела и помчалась в комнату, из которой с таким трудом выбралась час назад. Она знала, что пока ей ничего не угрожает, еще она знала, что ей есть о чем подумать.

* * *

Чуда Максим дождался: запыленный «газик» остановился чуть не по первому его знаку.

— Мне очень надо в Бухару. — Максим заглянул в окошечко. Человек за рулем и в тюбетейке доверчиво улыбался, человек в тюрбане и с портфелем в руках молчал. Оба внимательно смотрели на ночного путника. Максим решил, что они плохо понимают по-русски и принялся говорить по складам и размахивая руками.

— Мне надо, — он показал, что до зарезу надо, — в Бухару, — он махнул рукой, стараясь охватить все стороны света, поскольку не знал из Бухары или в Бухару едет этот замечательный автомобиль.

— Я понимаю, — спокойно произнес человек в тюрбане. И снова замолчал. Он не улыбался и не удивлялся, он просто молчал и вовсе не торопился отделаться от странного русского. Максим понял, что тот ничего не понимает.

— У меня угнали машину и выкинули прямо на дороге, мне надо в Бухару, в отделение милиции. — Последние слова Максим кричал уже вслед уезжавшему автомобилю. Спокойно выслушав его, пассажир и шофер поехали своей дорогой. Максим решил идти пешком. Причем в сторону, прямо противоположную той, в которую ехали непонятливые люди в «газике». Опытный репортер здраво рассудил, что название города Бухары они, даже приблизительно владея русским, разобрали бы наверняка. А раз так — они ехали не в Бухару.

Максим горестно осмотрел свой изрядно потрепанный костюм — больше всего его беспокоили развалившиеся кроссовки «Рибок»: хвастаются, что делают на века — а на самом деле мишура для прогулок по Невскому. Осудив всемирно известную фирму, Максим бодро двинулся по шоссе. Машин больше не было.

* * *

Глеб Ершов растерянно глядел на телефонную трубку. Короткие гудки — такие выходки не в стиле Нинон: она девушка интеллигентная, не стала бы беспокоить в столь поздний час без нужды и уж тем более не стала бы демонстративно бросать трубку. Глеб жалел, что отвечал ей холодно и иронично. Но в конце концов его можно понять: отправилась неизвестно с кем неизвестно куда. Точнее, известно с кем — с писакой-прощелыгой. А его поставила перед фактом — мол, еду, и все. Приблизительно так Глеб пытался побороть странное чувство — тревогу, вызванную Нининым звонком. Она сказала: «Мне страшно».

Глеб знал Нину уже два года. И не просто знал. Она, несмотря на бестолковость и постоянно окружавшую ее путаницу, не трусиха и не паникерша. Не станет просто так говорить о страхах. Глеб наморщил лоб — за два года он ни разу не слышал от нее чего-нибудь подобного. Она скорее говорила «я бешусь», а не «я боюсь».

Он глянул на часы: половина третьего. Ночь. Не лучшее время для телефонных звонков… Глеб вернулся на диван — твердо решив, что утром он непременно позвонит профессору Качеву. Единственному в Петербурге человеку, который мог быстро узнать все о Нине.

Профессор Качев — создатель узбекского нового букваря, ученый, блестящий теоретик, успешно защитивший свою гипотезу относительно классификации тюркских языков, — был в Узбекистане царем, богом и земским начальником. Он мог все. А следовательно, он мог узнать, что случилось с Ниной. С этой мыслью Глеб Ершов заснул.

* * *

Нина заснуть так и не смогла. Вокруг творилось что-то грозное и непонятное. Зловещие метаморфозы: бойкий аспирант, превратившийся в злобного боевика, излучающий покой и смирение восточный философ, обернувшийся надменным шейхом. Какие-то угрозы — неявные и очевидные. И полная беспомощность. «Я ничего не понимаю, я ничего не могу сделать», — шептала Нина и отчаянно старалась не заплакать. Еще она пыталась утешать себя всяческими банальностями — вроде «утро вечера мудренее». Утешение было слабым.

Утро, как и положено в этих широтах, наступило быстро и решительно. Всего пять минут сумеречных бликов — и в крошечное окошко под потолком ворвалось солнце. Беспощадные лучи осветили разор, учиненный пытавшейся сбежать девушкой: ковры и циновки скомканы, яркие шелковые шторы разорваны, и среди этого хаоса — она сама, укутавшаяся в обрывок занавески и тихонько поскуливающая. Нина не плакала, но и не выглядела спокойной.

Послышалось шуршание шагов — кто-то в мягкой обуви шел по галерее. «Неужели ко мне?» — с ужасом подумала Нина и предприняла последнюю попытку сделать безмятежное лицо. Она надеялась, что получилось.

На пороге появилась давешняя старуха, объяснявшая ей правила поведения. Морщинистое лицо было непроницаемым и при этом приветливым. Этакое азиатское гостеприимство. Говорила она по-узбекски.

— Доброе утро, доченька! Выспалась?

— Здравствуйте. — Нина помотала головой, лихорадочно придумывая, как объяснить разор в комнате. Старуха, словно ничего не замечая, кивнула кому-то, и этот кто-то протянул ей Нинины джинсы и клетчатую рубаху.

— Одевайся. Завтрак уже готов. — Она не отвела глаз, когда Нина сбросила шаль и принялась натягивать джинсы. Сие простое действие, как ни странно, успокоило девушку.

— Мне бы умыться.

— Идем, — степенно кивнула непроницаемая старуха.

На сей раз Нине разрешили присоединиться к мужчинам. Кроме хозяина дома, за столом, если можно так назвать традиционный дастархан, сидели Аскер и Максим. Целый и невредимый, как всегда, улыбчивый. Мирная, неторопливая беседа, горка лепешек, живописный натюрморт с виноградом, персиками и ломтиками дыни. Фарфоровые пиалы с чаем. Благодать.

Будь Нина человеком чуть менее уравновешенным, она бы усомнилась в том, что ночное бегство из запертой комнаты, превращение мирного Аскера в боевика, погоня, судорожная попытка попросить Глеба о помощи, мудрец в халате, которого называют шейхом, — реальность. Но Нина твердо знала, что она была и есть в здравом уме и твердой памяти, следовательно, все эти приключения не мираж и не плод больной фантазии. А буколический завтрак — всего-навсего узорная ширма, прикрывающая некие тайны. Очень может быть — преступные тайны.

Как искушенный ориенталист, Нина знала: вспарывать эту ширму ножом бессмысленно. Поэтому она постаралась внести посильный вклад в общее дело: вела себя благостно, то есть с аппетитом позавтракала, не особенно вмешивалась в разговор.

Беседовали, что называется, ни о чем: о бухарских достопримечательностях, о сортах персиков, о реформах, о жаре. Максим с неподдельным интересом слушал эти пространные рассуждения. Странная почтительность. Девушка лениво щипала веточку винограда и пристально наблюдала за мужчинами.

Обычно нетерпеливый, журналист чудесно переменился: выдержка, спокойствие, вежливость. Внезапные перемены не к добру — Нина готова была подписаться под этим, уже ставшим банальностью перлом житейской мудрости.

А завтрак тянулся, словно рахат-лукум. И был таким же приторным. Нина напряженно ждала от Максима знака, взмаха ресниц, движения руки — и не дождалась. Седобородый хозяин дома, невозмутимый аксакал, неведомо как дал своим женщинам сигнал убирать со стола, те засуетились, забегали. В этом мелькании, как приговор, прозвучала фраза: «Не будем мешать». Аскер подхватил Максима, и они исчезли на мужской половине. Ниной же опять занялась суровая старуха — вывела ее в сад, усадила на заранее принесенном ковре, сама занялась каким-то непонятным и, видимо, важным делом неподалеку.

Все выглядело чинно, благородно, но наводило на размышления об унылой участи гаремных затворниц. Нина, как образованный человек вообще и востоковед в частности, могла рассуждать на эту тему вполне профессионально, только в данном случае ползли мысли обывательские: сначала о страданиях панны Марии, заставившей заплакать фонтан в Бахчисарае, потом о сообразительности почти современницы — кавказской пленницы, которая предпочитала действовать, а не вздыхать. Нина тоже не вздыхала, она думала.

Действовать. Самое разумное — как-то связаться с Максимом. Вопрос — как? Другой вопрос — почему он, человек-бульдозер, затих и присмирел? И вообще, больше похож на инока, а о сокровищах, заманивших его так далеко, забыл. И куда его увели? И как это можно выведать у суровой старухи? Как раз может оказаться очень просто: в сказках такие вот благообразные старухи, именуемые Пирезоль, на поверку оказываются вполне свойскими и разбитными, готовыми помочь, особенно когда слышат звон монет. Чем же ее подкупить? Деньги и сумка остались в машине.

Как превратить сторожа в пособника, Нина придумать не успела. Сначала окликнули старуху, потом появился хозяин дома.

— Где наша Нина-ханум? Отдохнула — и хорошо! Идемте скорей, идемте.

Обескураженная девушка последовала за ним в дом. Опять гостиная, только совсем другая, не зловещая, как ночью, а радостная. И телефон, и Аскер, веселенький и ласковый.

— Идет, идет, профессор. Как вы могли подумать, что мы Ниночку в обиду дадим. Все в порядке, она и сама скажет. А как ваше бесценное здоровье?

У Нины округлились глаза — так почтительно Аскер мог беседовать только с профессором Качевым. Значит, Глеб все же забеспокоился. Только толку от этого чуть. Не может же она в присутствии Аскера и хозяина дома описывать ночные кошмары. «Думай, соображай», — понукала себя Нина. И машинально повторяла в трубку.

Да… Все в порядке… Есть, есть интересные находки. В библиотеке мазара удалось найти след этой рукописи. Челиби?.. Судя по всему, библиотекарь ее продал… — «Неужели Василий Леонтьевич не догадается спросить напрямую, с какого перепуга она бросилась ночью звонить Глебу?» — Да… Очень хорошо… Солнце, весна… Конечно, заботятся… Перемены… Кое-какие есть.

«Ну, спроси, спроси», — мысленно понукала учителя Нина, но тот уже начал перечислять имена своих коллег, друзей и учеников, которым непременно следует передать от него большой-пребольшой «салам» и пожелание всяческих благ.

— Хорошо, непременно передам… Да, и ему, обязательно. Вы звоните Василий Леонтьевич. Не забывайте меня, нас, — сказала Нина профессору Качеву, когда он начал прощаться. Слабая, но надежда, что грядущие звонки великого ученого из Петербурга заставят этих людей отказаться от крайностей. Нина, помедлив, аккуратно положила трубку и робко оглянулась. И Аскер, и Махмуд-ата, хозяин дома, пристально наблюдали за ней. В глазах у обоих — странный коктейль: тревога и угроза в равных пропорциях. И сверху коктейль припорошен сахарной пудрой показной ласковости.

— Ну как поговорили, Нина-ханум? — Аскер, переполненный почтением к профессору Качеву, вдруг перешел на «вы» — это после трех совместных лет в аспирантуре, после общих предэкзаменационных переживаний и вечеринок по случаю успешного преодоления очередного препятствия. Забыто все — только угроза, тревога и почтительность. Запад есть Запад, Восток есть Восток, — Нина вспомнила Киплинга и вдруг успокоилась. В ней проснулся этнограф, специалист. Все стало ясно, как Божий день. Теперь она знала что делать!

— А где Максим? — Легкое замешательство. Первым опомнился Махмуд-ата:

— Уехал, сразу, как позавтракали, уехал. Сказал, не знает, когда вернется.

Аскер лукаво подхватил:

— Можем поехать за ним, Нина-ханум. Догоним, если будет на то воля Аллаха.

— Пожалуй, не стоит. Я лучше в саду поработаю. Где мои бумаги? — решительно оборвала его Нина.

Хватит жить по чужому уставу. Вчера это ни к чему хорошему не привело. А Максим скорее всего где-то здесь, раз Аскер и Махмуд-ата пытаются уверить ее в обратном.

— Все на месте, Нина-ханум, где и было.

* * *

Ее комната преобразилась — ни следа не осталось от учиненного погрома, даже шторы новые повесили. И все ее бумаги чудесным образом вернулись. Нина не стала задавать лишних вопросов. Уселась на пороге, чтобы вновь не вздумали запирать двери, и сделала вид, что погрузилась в тексты. Аскер, проводивший ее до дверей, удалился. Но Нина не тешила себя иллюзиями — наверняка кто-нибудь да наблюдает за нежелательной беспокойной гостьей.

Выход нашелся на удивление быстро — Нина вспомнила о сундуке, стоявшем в свободной комнатухе, ночью она обратила на него внимание и даже собиралась укрыться в нем, если Аскер со товарищи начнут ломать двери. Тогда, мельком заглянув в сундук, Нина заметила чачван, а где чачван, там и паранджа. Очень удобное одеяние для тех, кто предпочитает анонимность.

* * *

Максим снова сидел в темнице. Правда, не в такой обширной, как предыдущая. Сидел и ругал себя за отсутствие репортерского чутья — не следовало так открыто шагать по шоссе на вражеской территории. Так он, как салага лопоухий, своими ногами пришагал в неволю. Едва рассвело, едва появилась надежда, что удастся подхватить утреннюю машину, как вновь появились его мучители. Схватили, связали, бросили в багажник «Волги», привезли в какой-то дом. Потом объяснили, что, ежели он хоть слово вякнет, плохо будет не только ему, но и Нине. Потом показали за завтраком девушке. Он, как человек благородный, вел себя примерно. Нина весь этот спектакль приняла за чистую монету.

И вот теперь он, король российской прессы, сидит в узкой и очень глубокой яме. И небо в клеточку. В полном смысле этого слова, потому что единственный вход в темницу — он же дверь, он же окно — прикрыт чугунной решеткой. Единственное преимущество — сухо и прохладно. И можно не рыпаться: традиционный азиатский зиндан усовершенствовали — одели стенки бетоном. Так что повторить подвиг Лоуренса Аравийского или какого-то другого мужественного британца, очутившегося в подобной и тоже азиатской тюрьме и совершившего дерзкий побег, не удастся. Остается лишь вспоминать ярко прожитые годы.

Злодеи, поймавшие его во второй раз, пощадить не обещали. В общем — засада. Максим даже не думал о том, как здорово он все это опишет сначала в газетных очерках, а потом в сугубо документальной книжке. То есть Максим отчаялся. Единственный человек, который мог его выручить, — Нина, смешное и рассеянное существо, влюбленное в Восток, по уши погрязшее в витиеватых рукописях и ритуалах. Ее обмануть нетрудно, сама рада обманываться.

Максим закрыл глаза, уж больно мучительно было смотреть на такое синее, и такое ясное, — и такое далекое, потерянное для него небо. Тень, заслонившая солнце, заставила его очнуться.

— Тихо, не кричи, — едва слышно попросила Нина. Голос Максим узнал, а вот выглядела она весьма живописно: какой-то халат на голове, рукава растут из ушей, и все это грязно-лилового цвета. Максим не стал возмущаться тем, что Нина, видимо считая его существом слабонервным, повторила просьбу не кричать несколько раз, но счел необходимым спросить:

— Чего это ты так вырядилась?

— А ты чего тут сидишь? — быстро нашлась девушка. Максима в очередной раз удивила этакая ядовитость при общей растяпнстости.

— Я, знаешь ли, к жаре не привык, а тут прохладно.

— А… А чего решетку задвинул?

— Это у хозяев спроси. Они ужас до чего заботливые.

— Подожди. — Нина исчезла, но вскоре вернулась. — Ладно, некогда шутить. Ты можешь отсюда выбраться?

Максим крякнул:

— Ты же говоришь, что нет времени на шутки.

— Ну да. — Все-таки девица невообразимо бестолковая. — Слушай, я постараюсь раздобыть веревку, и ты выберешься.

— Я уже один раз выбирался. — Журналист вкратце рассказал о своих злоключениях. Потом выслушал Нину.

— И что ты обо всем этом думаешь?

— По-моему, это действует орден бекташи.

— Кто? Ты же говорила это из пятнадцатого века.

Нина досадливо поморщилась:

— После официального закрытия ордена он еще действовал. В Турции последние сообщения о деятельности бекташи появилась в двадцать пятом году.

— А сейчас девяносто пятый, и к тому же это — не Турция, и вообще, какие ордена?

Нина опять сморщила носик — безапелляционность этого невежды была просто вопиющей. Он безоговорочно поверил в то, что найдет казну бекташи именно под Бухарой или под Самаркандом, а вот предположение, что орден бекташи возродился под небом Узбекистана, кажется ему диким, на год ссылается.

— Именно в девяносто пятом он и мог появиться вновь. Ты газеты читаешь?

Максим предпочел пропустить оскорбительный вопрос мимо ушей.

— Газеты — Бог с ними, мы время теряем.

Нина не могла с ним не согласиться. Она, конечно, хорошо замаскировалась и дождалась полуденного зноя, когда любой порядочный среднеазиатский дом погружается в сон, но забывать об опасности не следовало. К тому же объяснить в двух словах специфические политические и религиозные процессы, захватившие бывшую советскую Среднюю Азию, не представлялось возможным.

— Веревку-то я раздобуду. А дальше что?

— А дальше в Бухару за вещами, переедем куда-нибудь. И вплотную займемся кладом.

— Как? — Нина опешила. Этот посаженный в зиндан чурбан так ничего и не понял.

— Вот что, милый, о кладе забудь, или останешься в зиндане.

— Где? — неподдельно удивился Максим. Он искренне не знал, что такое «зиндан».

— В яме своей, — огрызнулась Нина в ответ.

Оставаться в яме не хотелось, и Максим вновь решил сослаться на недостаток времени.

— Послушай, пока мы выясняем отношения, твои друзья опять что-нибудь учинят. — Максим прикусил язык, но поздно.

— Я бы на твоем месте была повежливее, мне ведь не с руки обижать друзей, так что я лучше пойду.

— Ну, не время, не время и не место выяснять отношения! Надо что-то придумать.

— Можно подумать, это я занимаюсь разборками. Я, между прочим, тебя здесь нашла, ты же сидел сиднем.

Максим чуть не задохнулся от возмущения. Хорошо, вовремя вспомнил, что обижаться на женщин вовсе не следует. Поэтому ответил как можно миролюбивее.

— Согласись, не сидеть сиднем в моем положении довольно трудно. — Легкий смешок свидетельствовал о том, что его жест доброй воли оценили по достоинству. А когда репортер чувствовал, что его ценят, он расцветал. — Придумал. Смотри — здесь же ходит автобус. По шоссе. Я, когда утром брел, на него очень рассчитывал. Не повезло. Ты постарайся выяснить расписание, достань веревку — и, когда стемнеет, сбежим. А потом подумаем как быть. В Бухару все равно надо вернуться.

Трудно оспаривать доводы разума.

— Хорошо. Договорились.

В темнице снова стало светлее — никто не загораживал солнце. Максим опять закрыл глаза: сидеть в яме и лелеять план побега — приятнее, чем просто сидеть в яме.

* * *

До порога своей комнаты Нина добралась без приключений и незаметно. По крайней мере, ей так казалось. Только очень квалифицированный шпион заметил бы четыре пары любопытных глаз, которые внимательно наблюдали за ее передвижениями.

Паранджу девушка спрятала под кошмой, там же уже лежала найденная в чудесном сундуке веревка. Оставалось выяснить, как ходят рейсовые автобусы. Здесь могла бы пригодиться старуха — но она отдыхала, как и все в доме. Нина вздохнула. Оставалось ждать.

* * *

Комната выглядела странно: ковры, подушки, никакой мебели, только низенький резной столик и на нем полный набор делового джентельмена — телефакс, компьютер, принтер. Ксерокс не поместился, поэтому его пристроили рядом на полу. На ковре замер мужчина лет сорока пяти, абсолютно седой, рядом аккуратно свернут белый, шитый золотом халат. Он совершенно не обращал внимания на другого мужчину, точнее, юношу, в камуфляже и тюбетейке.

— Она отыскала его, шейх. Мы с султаном видели своими глазами. Только вы распорядились ничего не предпринимать. — Юноша сделал паузу. В ответ молчание. — Они говорили о чем-то минут двадцать. — Тот, кого юнец называл шейхом, на секунду приоткрыл один глаз. Молодой человек вздрогнул, будто по его щеке полоснули ножом, и тут же уточнил: — Ровно двадцать две минуты они разговаривали. Потом она вернулась в дом.

Юнец замолк и, почтительно склонив голову, ждал распоряжений. Не дождался — короткий кивок, и юноша, пятясь, вышел из комнаты. Шейх молчал. «Глупцы. Вокруг одни идиоты. Сначала засветились перед этой парочкой — а теперь докладывают — мол, следим за каждым их шагом. И что дальше?»

Тихо щелкнул факс — из его утробы выползла белая лента, исчерченная затейливой вязью, шейх не шевельнулся. Он умел полностью погрузиться в задачу и очень гордился этим умением. «Настоящее абстрактное мышление», — говорил ему учитель, доктор математики, член-корреспондент. Только с математическими категориями управляться проще — они не подводят ни при каких обстоятельствах. Впрочем, на этот раз и люди не должны подвести. Тот, кого называли шейхом, поразмыслил еще несколько минут. Без видимых усилий поднялся, натянул халат и позвал чутко замерших у входа помощников. Приказы были короткими и ясными.

* * *

Убежали Нина и Максим просто и изящно. Дождавшись темноты, девушка облачилась в лиловую паранджу, прихватила веревку, добежала до места заточения журналиста. Решетка, которой была накрыта яма, оказалась достаточно легкой, и отодвинуть ее было несложно. Никаких запоров и замков. Зато кто-то любезно вмуровал в бетон у краев зиндана стальные ушки, к ним Нина и привязала веревку.

Максим сумел выбраться из узилища не сразу, но после нескольких неудачных попыток — капроновая дорога на волю скользила и обжигала ладони. Он вспомнил, как действовали в подобных ситуациях Зорро, Джеймс Бонд и майор Вихрь, — и через десять минут немного запыхавшийся, довольный и гордый собой король репортеров стоял рядом с Ниной.

Луна еще не взошла, а накопленный на пути к свободе опыт Максим успешно использовал, когда они перебирались через глинобитный дивар — стенку, окружавшую дом, в котором обитали шейхи, боевики, сказочные старухи и компьютеры.

Оба были убеждены, что им удалось ускользнуть, не привлекая внимания. Нина правильно рассчитала время: как только они добрались до шоссе, показался автобус. Согласно местным обычаям, водитель охотно подобрал пассажиров не на остановке. Через минуту беглецы со скоростью семьдесят километров в час ехали в Бухару, уютно расположившись на полу в проходе старенького львовского автобусика.

Максим упирался плечом в усатого чабана, одетого в халат и тюбетейку. Вывод о его профессии напрашивался сам собой: вторым пассажиром на скамье был барашек, серую курчавую шкурку чабан поглаживал мозолистой рукой, к вящему удовольствию обоих.

Соседкой Нины была почтенная матрона, достаточно старая и толстая, — видимо, поэтому ей уже дозволяли путешествовать без сопровождающих. У нее Нина спросила, во сколько они доберутся до Бухары, та охотно ответила и завязалась беседа. Максим недовольно пыхтел: дамы беседовали на неизвестном ему языке, и он чувствовал себя неполноценным. Что случалось с ним крайне редко и приводило его в крайне дурное расположение духа.

Через полтора часа автобус добрался до Бухары. Нина помогла вынести баулы своей словоохотливой соседке. Когда же к выходу направился Максим, его остановил резонный вопрос шофера:

— Ты билет платить нет? — Несмотря на акцент и странную грамматику смысл претензии был предельно ясен. Максим всполошился. За дни пребывания в гостеприимном Узбекистане, когда их буквально сдавали с рук на руки всяческие Нинины знакомые, журналист начисто забыл о прозе жизни вроде изобретенных финикийцами знаков. Максим пошарил в карманах — пусто. Пассажиры тем временем успели покинуть салон автобуса, шофер захлопнул двери — и журналист вновь оказался пленником. Низенький и коренастый водитель смотрел выжидающе, но одновременно становилось очевидным — ждать он не любит, так же как не любит катать халявщиков. Максим решил добиваться свободы любой ценой — и вступил в переговоры.

— Понимаешь, кошелек потерял.

Шофер молчал и смотрел. Максим решил оплатить проезд натурой, но, бегло осмотрев свой наряд, понял: и джинсы, и футболка, и куртка, хоть и купленные совсем недавно в петербургских магазинах «Левис» и «Адидас», сильно пострадали в передрягах последних дней, утратили свои потребительские качества и не могут заинтересовать аборигена.

— Я ваш гость, — Максим для убедительности сильно стукнул себя в грудь, — гость из северной столицы.

Шофер молчал. Видимо, и этот аргумент не показался ему убедительным. Максим загрустил, в гостинице у него были деньги — как всякий нормальный человек, он, отправляясь в командировку, запасся энной суммой долларов. Но как убедить коренастого, узкоглазого аса баранки отпустить незадачливого пассажира, убедить, что пассажир не исчезнет как дым, а буквально через полчаса вернется. И Нина куда-то делась — так бы он оставил ее в залог. В окно кто-то стучал — наверное, друзья водителя идут к нему на помощь. Максим ошибся. Вернулась Нина. Девушка отчаянно жестикулировала, что-то говорила. Двери распахнулись.

— Ну где ты застрял? Я жду, жду. — Журналиста возмутила подобная тупость.

— Это я застрял?! — Он мотнул головой в сторону водителя. — Это чудо-юдо деньги требует. А у меня лично ни копейки.

— Ах, бедненький. — В Нинином голосе Максим услышал явственную издевку. Журналист возмутился:

— Твои шуточки попросту неуместны. Попробуй разберись с таким. — Он мотнул головой в сторону неумолимого шофера. К его удивлению, Нина, ничуть не смутившись, начала щебетать с водителем на все том же тарабарском наречии. Причем в ходе щебетания они улыбались и перемигивались. Потом шофер завел машину, и они куда-то поехали.

— У тебя есть сомы в гостинице?

— Что? — оторопел Максим.

— Сомы, сомы. — В голове репортера замкнулась цепь ассоциаций. Но на выходе — полный ноль. — Ну сомы, — нетерпеливо повторила Нина, — это местные деньги, акула пера. Между прочим, мог бы подготовиться к командировке за сокровищами и выяснить такую мелочь, как название местной валюты.

Максим знал, теперь он вспомнил, что знал, сам когда-то писал пространный комментарий о валютно-территориальных новшествах. Писал, но забыл — нельзя же держать в голове все. Объяснять очевидное не хотелось — и вообще, что-то слишком часто приходится оправдываться перед этой недотепой. К тому же у Максима были кое-какие соображения насчет вечных и непреходящих ценностей.

— Не бери в голову, — степенно успокоил девушку репортер. И все действительно уладилось. Он сбегал в номер, причем дежурный, выдававший ключ, ничуть не удивился долгому отсутствию постояльца. Кажется, когда они с Ниной уезжали, он тоже пил чай.

Зеленая бумажка с портретом преисполненного достоинством президента Джексона вполне удовлетворила шофера. Видимо, президента Джексона он считал не менее респектабельной особой, чем президента Каримова. Очередной успех Максим отпраздновал победоносным взглядом, брошенным на спутницу, остававшуюся заложницей, пока он бегал в гостиницу.

— Ну пойдем, — ласково позвал он девушку и подал ей руку, как и должен был подать паладин, только что освободивший принцессу, томившуюся в пещере у Дракона.

* * *

— Нет, нет и нет. — Нина сидела на гостиничной койке, ноги поджаты, руки теребят мочки ушей, глаза — злые. Максим и не предполагал, что эта библиотечная затворница может быть такой непреклонной. Уже четвертый час он пытается убедить ее в очевидном: глупо бросать все и уезжать, когда они так близки к цели. Ведь злоключения последних дней — прямое доказательство, что клад существует и искать его следует где-то рядом.

— Существует не клад, существует орден бекташи. Может быть, он был в подполье, может быть, перемены последних лет заставили кое-кого здесь вспомнить о традиционных религиозно-политических институтах. Но кто-то вспомнил о проповеди Хаджи Бекташа, вспомнил о влиянии ордена, названного именем полулегендарного перса, опиравшегося на самую влиятельную силу в Османской империи — на янычар, и решил повторить опыт здесь и сейчас. В любом случае нам здесь делать нечего.

— А твои рукописи? — Максим как последний козырь выбросил Нинину маниакальную страсть к манускриптам. — Представь: ты возвращаешься, и твой директор спрашивает, что привезла. И что ты ответишь? Ничего? А задержись мы на два-три дня — непременно что-нибудь отыщешь, какой-нибудь неизвестный список Корана или, — Максим на секунду запнулся, — «Гулистана».

Нина усмехнулась, луковый репортер играл сразу на двух инструментах: на самолюбии и на научном любопытстве. Как же его разубедить?

— Пойми, сейчас не до шуток и не до рукописей. Сейчас любой наш шаг может привести к гибели. Исламские ордена, скажем накшбендийя, сурово наказывают за неповиновение. Могила основателя ордена шейха Баха ад-Дина Мухаммеда недалеко от Бухары. И именно лозунги накшбендийя вдохновляли шейха Казы Муллу и его приемника шейха Шамиля на священную войну с Россией. Смотри, в 1823-м бухарец Хасс-Мухаммад стал учителем Казы Муллы, а через десять лет у того уже пятнадцать тысяч мюридов, готовых отдать жизнь. За десять лет родилась сила, способная вести войну с империей. Полвека ушло на то, чтобы справиться с ними. И то не справились. Чечню до конца не покорили.

— Подожди, я запишу. — Нинины рассуждения показались Максиму любопытными. Вполне можно сварганить достойный комментарий. Ничего подобного он в газетах не видел, а ведь в Чечне опять воюют. — Как, говоришь, его звали? Махмуд Казы?

Нина вздохнула — этот шайтан газетной строки неисправим. Она по буквам продиктовала имя.

— Видишь ли, специалисты по суфийским орденам считают, что договариваться надо не с Дудаевым и не с полевыми командирами, а с муршидами, старейшинами. Только они смогут остановить мюридов-фанатиков. А как все начиналось: резчик по металлу — это и значит Накшбанд, проповедь аскетизма, бедности. Из имущества у него были лишь циновка да старый кувшин. Он говорил об обителях-текке, приютах бедности и благочестия. Не успел Накшбанд умереть, как приюты превратились в казармы с боевиками, а муршиды погрязли в роскоши.

Максим кивнул, на журфаке лекции по атеизму он слушал краем уха, но, как всякий образованный человек, знал: религия — опиум для народа, а перерожденцы-монахи — излюбленные герои классиков, скажем Боккаччо. Боккаччо Максим не читал, зато читал учебник по зарубежной литературе.

— Теперь ты понимаешь, что мы не должны вмешиваться?

— Ну конечно нет. Наоборот, должны. — Журналист помигал синими, чистыми глазами. Встретив его взгляд, Нина поняла, как трудно было Джеймсу Куку общаться с дикарями. Хотя какие гавайцы дикари. Просто другие. Вот и Максим другой. Он искренне не понимает, до чего доводят игры с малоизученными явлениями. Только что выбрался из зиндана и готов снова в него попасть.

— Давай договоримся так: ищем еще три дня и потом возвращаемся. По-моему, это компромисс. По рукам? — Репортер быстренько схватил Нину за локоть. — Вот и договорились. — Девушка не успела увернуться. — Билет-то у нас с открытой датой. А тебе вообще не придется ничего делать. Так, иногда с местными поговорить, ну для тебя же это пустяк. — Теперь хитроумный писака пустил в ход лесть.

— По-хорошему надо уезжать немедленно.

— Ну, мы же ударили по рукам? — гнул свою линию Максим. — Сама согласилась, теперь надо выработать план. Ровно на три дня, как условились.

Нина, конечно, могла сослаться на то, что они ни о чем не договаривались, могла выкрасть у отчаянно глупого спутника свой билет или попросить денег на билет у академика Маймиева. Но… удаль берет не только города, девичьи души тоже. Даже если эта удаль перемешана с недомыслием. Вообще-то, любая удаль — это отчасти недостаток знаний, знаний о противнике, о собственных силах и возможностях.

План они придумали за час. Хороший, хотя и дорогостоящий. Потом Максим позвонил своему спонсору. И тут повезло: петербургский банкир имел связи в Ташкенте, а следовательно, и в Бухаре. Еще через час они переехали в другую гостиницу и получили довольно внушительную сумму — ее принес воспитанный узбек в бордовом двубортном пиджаке и черных брюках. Униформа есть униформа, от Мурманска до Кушки, Нину это почему-то порадовало.

— Ну, теперь спать, и завтра поутру к делу, — жизнерадостно сказал Максим, зашедший к Нине пожелать спокойной ночи, когда они устроилась на новом месте.

Неистребимое умение радоваться жизни при любых обстоятельствах — отличное качество, только Нина предпочла бы радоваться жизни подальше от местных интриг, но с этим уже ничего не поделаешь. Заснула она на удивление быстро — страхи отступили. И, как выяснилось, преждевременно. Разбудил ее телефонный звонок.

— Здравствуйте, Ниночка! Как у вас дела, когда возвращаетесь? — Профессор Качев умел говорить со скоростью семьдесят слов в минуту. — Я вас встречу, ваши познания произвели очень сильное впечатление на хранителя мазара. Образованнейший, между прочим, человек. Учился в аль-Азхаре. Классическое образование, впрочем, поговорим, когда я вас встречу, самолет из Ташкента прилетает в пять, вы летите сегодня? Но как же вы успеете, из Бухары?

Профессор сам задавал вопросы и сам же на них отвечал. Нина пробовала вклиниться в плавный поток его речи, но успевала только кивать или мотать головой. Не самый удачный способ выразить мысли при общении по телефону.

— Значит, не сегодня, а завтра. Вот и ладненько, вот и договорились. Ведите себя примерно. До встречи. — Качев повесил трубку, Нина так и не вставила ни слова. Профессор считал, что студенты должны говорить исключительно на экзамене, а все остальное время слушать и слушаться.

Нина вздохнула и загрустила. Несмотря на авторитарную манеру беседовать, профессор был прав на сто процентов. Самый лучший выход — немедленно отправиться в Ташкент и ближайшим же рейсом — в Петербург. Только как объяснить это Максиму: если профессор авторитарен, то этот труженик пера тоталитарен!

Максим не замедлил доказать, что он подлинный диктатор. Во-первых, вошел не постучавшись, во-вторых, тут же стал командовать.

— Быстренько завтракаем. — Журналист деловито раскладывал на журнальном столике дары бухарского базара: краснобокие тугие помидоры, пупырчатые огурчики, полиэтиленовые трубочки, наполненные корейским салатом. — А хлеба я здесь не нашел. — Максим положил на стол лепешку. Потом он набил рот овощами, при этом продолжал распоряжаться: — Давай, давай, ешь, времени нет. Ландалет у входа, выезжаем немедленно. — Советами насчет продления жизни посредством тщательного пережевывания пищи журналист явно пренебрегал.

— А может, все же поедем в Ташкент? — Нина робко взяла помидор.

— Не… гово-и гу-поти. — Максим поперхнулся, даже закашлялся от возмущения. Нина, как гуманист, постучала по широкой спине пострадавшего. — Об этом не может быть речи, мы же договорились — три дня. Все, поехали. — Задыхающийся, с навернувшимися на глаза слезами журналист вскочил и потащил Нину к выходу. На ее сетования относительно неоконченного завтрака и незавершенного туалета он по-королевски не обращал внимания.

— В машине полно припасов, устроим завтрак на траве. — Явно непроизвольная и столь удачная ссылка на бессмертное творение Мане несколько удивила Нину. Бунт был удушен в зародыше.

* * *

Пустыня прекрасна, великолепна, машина — новенький «форд-сьерра» — умопомрачительна, солнце ослепительно. Слава конкистадоров близка. Максим весело насвистывал шлягер десятилетней давности насчет недельки в Комарове и радовался: у него нет необходимости искать острые ощущения на отмелях Финского залива, у него есть кое-что получше — он в сердце Азии, он вот-вот найдет невероятный клад, он вот-вот прославится. А то, что какие-то аборигены пытаются ему помешать, — это сущие пустяки.

Максим скосил глаза — Нина, кажется, успокоилась. Выглядит она вполне безмятежно, думает свою научную думу и даже смотрится шикарно на лайковом сиденье «форда». Оказывается, у нее очень красивые глаза. Зря она их прячет за этими уродскими очками.

— Вперед, малыш. — Максиму вдруг захотелось, чтобы девушка обратила на него внимание, он решил быть ласковым.

— Что?

— Кажется, подъезжаем. Это твой мазар?

— Какой?

— Из которого наш офицер план украл. — Желания обращаться со спутницей поласковее поуменьшилось. — Но туда мы не поедем. Будем прочесывать окрестности. Пока не зацепимся за какой-нибудь ориентир. Что там на плане?

— Что? — опять переспросила девушка. Послал Бог помощничка — ни реакции, ни сообразительности.

— Чертеж достань. Я не хочу сворачивать с шоссе наобум. И прикинь, что здесь могло сохраниться с прошлого века.

— Почти ничего. — Быстро отвечает, когда хочет испортить человеку настроение.

— Это я и без тебя знаю. А ты, как специалист, должна знать, что могло сохраниться. Ну-ка, шевельни извилинами.

Минут пять ехали молча. Мазар остался позади, и Максим уже было решил, что даже в таком пустяке на библиотекаршу положиться нельзя. Девушка, хоть и достала карту, но явно думала о чем-то своем.

— Родник, ну конечно же родник, как я сразу не догадалась. — Она радостно глянула на журналиста.

— Ну и как мы его увидим? Он же не бьет на десять метров. Нужно что-то заметное.

— У нас есть современная карта? — Нина его не слушала.

— Откуда? — Максим опешил и обиделся, кажется, она собирается обвинить его в непредусмотрительности. Но тут же нашел выход из положения: — Посмотри в бардачке, — и оказался прав. Бухарский филиал известной компании «Рентакар» позаботился о своих денежных клиентах. Туристическая схема Узбекистана и карта автодорог Бухарской области мирно лежали в бардачке, между рекламным буклетом фирмы и документами на автомобиль. Нина опять углубилась в карту, теперь уже современную.

— Значит, так. Если здесь и есть родник — то километрах в пяти направо. Поворачивай.

— И без тебя знаю. — Она еще учить его будет.

Максим свернул на первый же проселок. Хотя русским словом «проселок» эту утрамбованную тропу в пустыне называть не следовало. Они проплутали еще полтора часа. Пустыня коварна, не сразу замечаешь, что колесишь на одном месте, но удача — неизменная спутница смелых и упорных. Они нашли. А потом убедились, что поиски не были напрасными. Сначала Нина, поглядывая то на старинную карту, то вокруг, увидела три дерева.

— Точно. А вот то, что этот тип назвал холмом. Нам туда, дай карту.

Журналист схватил карты, сумку с другими документами и не оглядываясь бросился к бархану, за которым его ждал успех. В том, что девушка последует за ним, бравый журналист не сомневался ни секунды. Нина же оценила скорость, с которой мчался к сокровищам мастер пера, и поняла, что догнать его можно лишь при помощи техники. Техника стояла рядом, ключ в замке зажигания — только водить Нина не умела. Пару раз ей доверяли руль отчаянные автолюбители, что ни при каких обстоятельствах нельзя считать опытом автовождения. Она уютно устроилась на водительском месте и закрыла глаза. Пусть репортер немного побегает, а ей и здесь неплохо.

* * *

Сначала Максим бежал галопом, потом перешел на рысь и вот вынужден плестись шагом. Проклятая пустыня обманула его: казалось, до бархана — рукой подать. Полчаса под палящим солнцем заставили трезво взглянуть на расстояние. Это к вопросу о связи времени и пространства. Голос разума подсказывал, что следует вернуться к «форду» и Нине. Капризная библиотекарша прохлаждается там у родника. Максим вообразил, каким злорадным взглядом она его наградит, если он вернется с половины пути, и решил не возвращаться. В конце концов, каждый шаг по рассыпчатому песку, каждая струйка пота, от которого спина и лицо стали противно липкими, — это ступенька к кладу.

Еще через полчаса Максим вскарабкался на вершину бархана. Перевел дух и оглянулся. Отличная высотка — все как на ладони: бетонная лента автострады, едва различимые змейки необорудованных дорог, три чинары и родник, русло пересохших арыков, невдалеке за деревьями заброшенный дом или сарай (в стране, где уже несколько тысячелетий строят из необожженного кирпича, а окна считают архитектурным излишеством, отличить одно от другого довольно трудно). И далее за горизонт — все то же самое: редкие деревья, арыки, строения и барханы.

— А что еще ты рассчитывал увидеть? — урезонил самого себя журналист. Клада видно не было. Зато было время подумать. Бархан, на котором он расположился, пожалуй, самый высокий в округе, — очень подходящее место для раздумий. Максим расстелил обе карты, уселся рядом с ними, скрестив ноги по-турецки, и начал рекогносцировку на местности.

В результате все оказалось проще пареной репы: неведомый хранитель сокровищ бекташи составил очень простой и очень толковый чертеж. Он взял за основу три ориентира — бархан, родник и дом, нарисовал треугольник, потом разделил каждый угол треугольника биссектрисой и спрятал сокровища в точке пересечения линий, в центре треугольника. Последний раз Максим открывал учебник геометрии в восьмом классе. Он смутно припоминал уроки географии, на которых говорили о движущихся барханах. Максим не мог с уверенностью сказать, что дом, который он решил считать одним из углов треугольника, стоял на том же самом месте сто пятьдесят лет назад. Но в остальном теория, родившаяся на вершине бархана, была убедительной и, что важнее, единственной. Дело за малым — нарисовать на песке биссектрисы этого треугольника. Путь назад был в три раза короче.

— Вставай, просыпайся, бездельница. — Журналист бесцеремонно толкнул Нину в бок. Она вздрогнула.

— Набегался? Я всегда говорила, утренние пробежки очень бодрят.

— Не говори ерунды и выметайся с моего места.

— Еще что-нибудь придумал или клад такой большой и в руках его не унести? — саркастически поинтересовалась девушка.

— Пошевеливайся. Я решил не лишать тебя удовольствия докопаться до него самолично. — Журналист сделал еще одну попытку выдернуть девушку из машины.

— Я привыкла копаться в архивах. Земляные работы меня не интересуют. — Нина все же перебралась на пассажирское сиденье.

— Ну наконец-то взялась за ум, — удовлетворенно проговорил Максим, завел «форд» и начал аккуратно маневрировать, стараясь поточнее поставить машину — лицом к линии дом — бархан, а к роднику задом. Нина с умным видом наблюдала за ним и «фордом». Когда машина встала как надо, журналист покопался в багажнике и достал трос. Аккуратно привязал к нему булыжник потяжелее, а другой конец прицепил к «форду».

— С Богом. — Поймав очередной насмешливый взгляд, он не стал вдаваться в объяснения, он решил быть выше этого, потом сама признает, как была неправа. Его идея была проста и изящна. Архимед, Ньютон, Пифагор доказали: простота — залог успеха.

Именно камень станет его карандашом. Три штриха — и готово. «Форд» взревел и тронулся. Максим пару раз оглянулся: результат превосходил все ожидания — ровная четкая линия. Вперед. От радости Максим ударил по педали газа. «Форд» послушно подпрыгнул, чихнул и забил копытами, за ними тянулся пыльно-песочный хвост.

До центра треугольника они не дотянули метров триста. Послушный «форд» взбунтовался — когда многоопытные инженеры и механики готовили его к большой жизни, им и в голову не пришло, что кто-то будет гонять комфортабельную модель «сьерра» по пескам. Зачем? Для этих целей скорее годятся «джипы» и «роверы». Максим чертыхнулся, перешел на первую скорость, еще раз нажал на газ. «Форд» обиженно ревел. Нина улыбалась.

— Не вижу ничего смешного, — разозлился Максим.

— Может быть, теперь ты расскажешь, что, собственно, задумал?

— Правильно я придумал. Кто же знал, что эта груда железа окажется такой неповоротливой и увязнет на ровном месте.

— В песке, — тактично добавила девушка.

— Без комментариев. — И Максим в двух словах рассказал ей об озарении, посетившем его на вершине холма.

— Тоже мне Моисей номер два. С чего ты взял, будто этой руине полторы сотни лет?

— Ну, — Максим не колебался, — а ты можешь доказать обратное? — И не дождавшись ответа, подытожил: — Вот и молчи, и слушайся меня. Проделаем все тоже самое, но пешком. По моим прикидкам, это не займет больше трех часов.

— А не лучше ли подумать, как вызволить машину.

— Это потом, это просто, надо лишь найти какие-нибудь доски. Займемся этим в процессе.

Не три, а по меньшей мере пять часов Нина и Максим бродили почти по Бермудскому треугольнику. Мерили углы, собирали палки и доски. Изредка бранились.

— У тебя проблемы с глазомером. Если эта линия, с твоей точки зрения, делит угол пополам, то Пифагор — жулик.

— Биссектриса — это крыса, а Пифагор придумал Пифагоровы штаны, которые, как известно во все стороны равны.

— Это он — крыса, а не биссектриса — следи за домом и деревьями, тебя опять заносит влево.

— А тебя просто заносит.

Как длинный хвост, за Ниной волочился трос с булыжником.

— Ровнее, ровнее иди, — покрикивал Максим.

— Ты никогда не сомневался в том, что правильно выбрал профессию? Из тебя бы вышел отличный старшина.

— Следи за ориентирами, иначе придется начинать сначала.

Наконец участок был расчерчен в соответствии с Максимовыми указаниями. Все три линии пересеклись в ничем не примечательной точке, метрах в двухстах от того места, где застрял «форд».

— И что дальше? — первой нарушила молчание Нина. Оба уставились на рукотворный перекресток.

— Копать, — пожал плечами Максим.

— Еще чего, это место ничуть не отличается от всех прочих, ты что собираешься построить второй Каракумский канал?

— Я же тебе объяснял, — досадливо возразил Максим. Впрочем, не очень энергично, он и сам не очень-то рассчитывал, что там, где линии пересекутся, будет что-нибудь вроде заброшенного колодца или мраморной плиты. Копать на ровном месте — не слишком прогрессивное занятие.

Максим, как обычно, быстро придумал что делать.

— Давай внимательно осмотрим этот участок — метров на пятьдесят вокруг.

— А дальше?

— Придумаем что-нибудь. Или вернемся.

Нина кивнула. Оставалось молить Аллаха о снисхождении — вдруг Максим вспомнит, что не только биссектрисы, но и медианы треугольника сходятся в одной точке, и снова придется заниматься геометрией в пустыне.

Журналист скоренько распределил обязанности. Дабы не пропустить что-нибудь важное, он намеревался организовать двойной контроль: Нина идет первой, а он следует за ней — зигзагом. При этом молодой человек время от времени с размаху втыкает в песок палку.

Если бы иностранный спутник-шпион, пристально наблюдающий за горячей Средней Азией, запечатлел Нину, Максима и расчерченную ими пустыню, аналитикам пришлось бы изрядно пофантазировать, истолковывая их действия. Предположить можно что угодно: то ли готовятся к приему десанта, то ли собираются строить буровые вышки.

Нинины молитвы были услышаны, Максим не стал углубляться в геометрию треугольника. Несмотря на поверхностные познания репортера, провозились они до темноты. И только когда ночь разлила над пустыней бочку с чернилами, Максим решил прекратить поиски.

— Все, все бессмысленно. — Палка в очередной и, как надеялась Нина, в последний раз, впилась в песок. Раздался хруст. Запыленное и истомленное лицо репортера расцвело, он восхищенно смотрел на обломок.

— Там что-то есть, что-то есть. — Синие молнии осветили бескрайние пески — так сверкают глаза пророков или маньяков. Что в общем-то почти одно и то же. Максим опустился на четвереньки и принялся рыть яму — обломок доски крошился, песок неумолимо сыпался обратно в яму.

Пустыня сопротивлялась насилию — но газетный конкистадор не собирался сдаваться. Нина присела рядом и погрузилась в горестные размышления. Ее печалила собственная участь: провести остаток дней в этих краях, рыскать вокруг барханов, рыть канавы от Бухары до Самарканда и от Хорезма до Хивы. Все это только потому, что неистовый писака, не стесняющийся просматривать бумаги на чужих столах, не умеющий прислушиваться к голосу разума, даже когда его заключают в узилище, явно не собирается засыпать прахом глаза надежды отыскать клад.

Нина неожиданно обнаружила, что, размышляя о своем безумце-спутнике, цитирует поэтов-суфиев. Вероятно, его заболевание заразно. Что ж, двумя юродивыми станет больше. Здесь их будут принимать за дервишей, и, следовательно, они могут рассчитывать на кров и подаяние. Внезапно журналист завопил так, что вздрогнула не только Нина, но и джейраны, ящерицы, тушканчики и зайцы-толаи, населяющие эту пустыню от Газли до Караул-базара. Подтверждались наихудшие подозрения: она связалась с буйнопомешанным.

Максим выбрался из собственноручно выкопанной ямы и попытался столкнуть в нее Нину. Девушка, как могла, сопротивлялась. Психи, особенно когда у них приступ, не только очень сильные, но и хитрые. Максим вцепился в нее руками и ногами, а потом просто покатился вниз.

— Смотри, здесь что-то написано. — Журналист несколько ослабил хватку.

— Придурок, я же ушиблась. — Нина постаралась отползти подальше.

— Ну не здесь, не здесь, дурочка.

Цепкие, шершавые от песчаных работ пальцы вцепились в ее шею, он тянул ее куда-то, как тянут несмышленого котенка к блюдцу с молоком. Нина зажмурилась, а когда отважилась открыть глаза, сама издала вопль, который потревожил еще и кабанов, и беркутов, и амударьинских фазанов. Действительно, тут была надпись — высеченные на камне арабские буквы, как и положено, немножко квадратные. Нина коснулась плиты рукой — покрытая щербинами плита показалась ледяной.

— Что, что я говорил. — Максим пританцовывал от нетерпения. От радости он забыл отпустить Нинину шею, поэтому она тоже принимала участие в этом дикарском танце.

— Прекрати дергаться и убери руки. Так я ничего не прочитаю. — Девушка, сама того не замечая, ласково поглаживала камень.

— Ну да, ну да. — Он тут же спрятал руки за спину. — Я не буду тебе мешать, читай поскорее.

Нина его не слушала, она оттянула футболку и принялась очищать плиту от песка.

— Тут важен каждый изгиб, каждая точка, написано на староосманском, подожди, не мешай. — Нина грубо оттолкнула журналиста, бросившегося на помощь. — Черт, света мало. Это же сенсация, в архивах Бухары и Коканда нашли несколько фирманов, в которых султаны требовали от среднеазиатских правителей покорности. Но чтобы плита с надписью, это неслыханно, это переворот в науке.

Максима меньше всего интересовали перевороты.

— Ты читай, читай. — Он снова принялся толкать ее.

— Я же говорю, темно. Что-то про Махди-Каима.

— А про клад, про клад есть?

— Про какой клад?

— Ну первый раз встречаю такую дуру. Что там было на этой твоей карте? Клад бекташи ищи здесь.

— Боже. — Нина ни чуточки не обиделась на «дуру». Зачем обижаться на недоумка, не понимающего, что эта надпись на староосманском дороже тысячи кладов. — Ты что, не можешь думать о чем-нибудь другом?

— Не могу, — честно ответил Максим. И снова занялся земляными работами. Он тщательно расширял яму, пытаясь докопаться до краев плиты. Нина ему помогала — тут их интересы совпадали: плиту необходимо освободить от песчаного плена. Упорный труд, азарт ученого, помноженный на азарт кладоискателя, помогают сдвигать горы и возводить города. Так что яма становилась все шире.

Наконец плита расчищена полностью. Оба смотрели на каменный прямоугольник, как загипнотизированные.

— Попробуем ее поднять.

— В машине, наверное, есть домкрат. — Нина еще студенткой участвовала в археологической экспедиции и знала, какой тяжелой может быть такая вот плита.

— Сейчас принесу. — Максим бросился к машине, размышляя по пути, почему он забыл о ящике с инструментами, там наверняка нашлось бы что-нибудь покрепче высушенной жарким солнцем палки. Правда, ученая библиотекарша тоже по-первобытному трудилась вручную, а у него все-таки была палка-копалка.

Цивилизация — великое дело: с домкратом и ломом работать веселее и быстрее. Через час более квалифицированного труда камень удалось сдвинуть с места — под ним была многообещающая пустота. Максим, с трудом сдерживая дрожь в руках, щелкнул зажигалкой и нагнулся:

— Он там. — Впервые удачливого репортера подвел голос, Максим не говорил, шипел.

— Кто — он?

— Клад, клад бекташи. Мы нашли его. — Журналист бросился к девушке с шумными поцелуями. От неожиданности она не сопротивлялась.

— Мы, — чмок в одну щеку, — победили, — чмок в другую, — он, — чмок, — у нас, — чмок, — в руках. — Если учесть, что Максим по-прежнему шипел, как гюрза, этот победный клич звучал весьма своеобразно.

— Ты уверен? — Нина тоже заразилась кладоискательской лихорадкой, правда, несколько другого типа — облагороженная знаниями. Она впервые представила, что именно могли укрыть от посторонних глаз подвергшиеся гонениям бекташи. Ведь кроме собственно сокровищ — наверняка и султаны, и янычары не скупились, — там должны были быть священные книги. Неизвестные списки заповедной книги, или Книги любви, или…

— Пусти я посмотрю. — Теперь осипла она. И тут же приникла к щели, достаточно широкой для того, чтобы просунуть руку. — Дай зажигалку. — Щелчок — и в укрепленной саманом, все тем же необожженным кирпичом, яме стало почти светло. — Действительно, сундучок, бронзовый, резной и, вполне вероятно, турецкой работы — уж больно причудлива вязь арабицы. Теперь надо его достать. Он далековато, не дотянуться… — Ее заставил замолчать тихий, еле слышный возглас:

— И слава Аллаху, что не дотянуться. Еще не время.

И журналист, и девушка застыли. Вряд ли пресловутая Медуза Горгона, умевшая превращать тех, кто ее видел, в мраморные статуи, сработала бы лучше, чем тот, кто так внезапно появился в пустыне, которая, по определению, должна быть пустой. Нина от неожиданности уронила зажигалку. Максим осторожно поднял голову — на краю ямы стоял человек, мужчина в белом халате. Он казался огромным призраком, лунный свет, игравший в золотом шитье халата, рисовал вокруг привидения серебристый нимб.

— Я знал, что вы найдете, только не думал, что так скоро.

— Кто вы такой? — Максим решил держаться независимо.

Человек в халате многозначительно усмехнулся:

— Прекратите валять дурака и вылезайте!

— Из всех ям, которые я повидал за последние дни — эта нравится мне больше всех, — продолжал пыжиться журналист.

— Перестань, — тихо и неожиданно зло остановила его Нина. — Лучше помоги.

Максим подтолкнул девушку, а после сам выбрался на поверхность. Без посторонней помощи и с тяжелым сердцем — на дне этой ямы он оставлял обломки собственных тщеславных надежд. Они были так близки к победе.

— Позаботьтесь о гостях, — негромко приказал человек в халате.

И стоявшие поодаль парни, все в том же пресловутом камуфляже и с теми же белыми повязками, которые скрывали их лица, связали и Нине, и журналисту руки, а глаза заклеили скочем. Скоч заменил и кляп.

Насколько Максим успел оглядеться — их было только двое, если не считать босса в халате. Экипированы же они были по мировым стандартам. Явно импортные пистолеты в подмышечных кобурах плюс родные автоматы Калашникова за спиной, веревки, петли — все аккуратно разложено по карманам, благо в куртках военизированного образца их достаточно. Работали парни молча и толково. Босс с явным одобрением следил за подчиненными — так хозяева выдрессированных собак наблюдают за своими питомцами.

Потом короткий приказ на неведомом языке. Максима и Нину запихнули в их же собственную, нанятую за большие деньги машину. Машину, которая, по мысли репортера, должна была сбить со следа недругов. Недолгая возня — судя по всему, все же пригодились собранные в окрестностях подобия досок и веток. «Форд» тронулся. Следом ехал другой автомобиль.

* * *

Пленников высадили в центре какого-то типа военного лагеря. Нина по некоторым репликам догадалась, что это текке — приют, якорь, вокруг которого собираются приверженцы ордена. Но поделиться своими соображениями с Максимом она не могла. Никто не подумал снять клейкую ленту с их глаз и губ, никто не собирался развязывать им руки. Обоих вытолкнули из автомобиля. Они сами, на ощупь отыскали друг друга и попробовали устроиться поудобнее — прислонившись спиной к спине.

Когда единственным источником информации об окружающем мире становится слух, а все вокруг говорят по-тарабарски, особенно отчетливо сознаешь, насколько правы были все твои учителя, твердившие о пользе знаний. Максим грустил — вокруг что-то происходило. Нестройный гул, в который изредка врывались отдельные отчетливые выкрики, сменился складным пением, причем певцы аккомпанировали себе хлопками в ладоши и притопывали. Чуть позже, когда пение стало едва слышным, начал говорить человек в белом халате. Максим слышал его голос чуть раньше, но не без труда распознал его сейчас. Нина заерзала. Она явно понимала, о чем идет речь.

А проповедь продолжалась.

— И придет Махди-Каим, он владыка меча, — зычно крикнул тот, кого называли шейхом.

— Меча, — дружно выдохнули все остальные.

— Он наполнит землю правдой и справедливостью.

— Правдой и справедливостью, — отозвался хор.

— Правда и справедливость придут, когда земля переполнится тиранией и насилием.

— Переполнится.

— Меч в наших руках — это правда и справедливость.

— Меч в наших руках.

— Круг замкнулся — на небосводе грозно сверкает нун.

— Сверкает нун.

— Близок день Страшного Суда!

— Близок!

— Муханна, Махди грядет.

— Муханна.

Нина вздрогнула — хуруфиты, буквенники. Все, о чем она читала в ученых книжках, стало явью. Орден бекташи — реальность, с которой необходимо примириться. Шейх, куча мюридов, готовых по его приказу совершить все что угодно. И они — связанные, беспомощные, осквернившие своим праздным любопытством их святыни. Нина смутно представляла в какие-такие передряги попадали на Руси губернаторы, но их с Максимом положение было наверняка хуже губернаторского. Никакого просвета. Мрак. И голоса.

— Нун на небосводе, Муханна грядет.

— Нун.

— Встретим день правды и справедливости.

— Меч в наших руках.

Максим, не понимавший ни слова, грустил о сокровищах, до которых было рукой подать. Интересно, этот деятель в халате прихватил сундучок или оставил его на прежнем месте. Он, конечно, сказал, что еще не время трогать клад.

Но бросить казну посередь пустыни глупо — а этот тип, во всех отношениях отвратительный, недоумком не выглядел. Вопрос остался без ответа — репортера отвлекла Нина. Она толкала его в спину — явно предполагала переползти куда-то. Ползать по песку со связанными руками и вслепую — занятие, очевидно, бессмысленное. Но в репортерском сердце еще теплились угольки галантности, и он решил не перечить даме.

Голоса стали тише — они ползли в сторону. Потом Максим ощутил рукопожатие — девушка пылко сжала его запястье. Нашла время любезничать. Максим терпеливо сносил заигрывания, поглаживанья. А может, она права: их точно не пощадят, так что же время терять — не много осталось. Репортер подался вперед — его губы искали губы соседки, нашли и он опять удивился. Она его почти что укусила — хорошо, скоч помешал. А возню с руками не прекращала. Все-таки женщины — вечная загадка, загадка даже на пороге вечности. Максим принял единственно правильное решение — не мешать и не помогать, пусть забавляется как хочет.

Минут через десять, когда узел на его запястьях ослаб, репортер догадался, чего добивается эта библиотечная крыса, и застонал от досады. Целоваться полез, чтобы время не терять, — а эта недотепа бьется за свободу. И весьма успешно. Еще через пять минут журналист уже разминал побелевшие пальцы. Скоч долой.

— Ну ты молоток, я даже не ожидал. — Репортер помог девушке освободиться от веревок и в порыве нежности, щедро разбавленной раскаянием, обнял ее.

— Погоди, не снимай ленту совсем, и на глазах тоже. Вдруг заметят.

Она даже чересчур предусмотрительна. Можно подумать, что попадает в подобные передряги регулярно. Впрочем, клад-то нашел он.

Место, куда их привезли, походило на военный лагерь. Ничем не примечательный глинобитный дом. Может быть, не такой неухоженный, как его близнецы в пустыне. Несколько военных палаток вокруг. Чуть поодаль — другой круг, из людей. Человек тридцать, все в пятнистых комбинезонах, почти все с оружием, мирно сидят на песке, поджав ноги под себя, и внимательно слушают оратора. Или не слушают — в темноте не понять. Головы у всех опущены.

— Что это? — шепотом поинтересовался Максим.

— Судя по всему, зикр, — еле слышно отозвалась Нина.

— Что?

— Зикр, ну, радения такие. Я, правда, не знала, что и бекташи их практикуют.

— А это все бекташи?

— Нет, юные натуралисты.

— Прекрати говорить глупости, — строго отозвался Максим. Ему не нравилась самоуверенность недотепистой библиотекарши. Эко она расходилась. Самое печальное — у нее есть на это полное право. Помолчали. Максим судорожно придумывал план побега.

— Придумал?

Она уже и мысли его читает. Беда.

— Почти, — ловко выкрутился леопард газетных полос. И тут же сказал: — Ну, слушай. Они оставили «форд» там, справа, — действительно в стороне было устроено нечто вроде автостоянки, — незаметно перемещаемся туда — и вперед.

— Ты уверен, что они забыли ключ?

— Не беспокойся.

Максим вспомнил, что как-то раз один гонщик показывал ему, как завести машину. Соединяешь пару проводков — и урчащий автомобиль без всяких хлопот.

Короткими перебежками, а точнее, пересидками они добрались до автомобиля.

— Ну, заводи. — Нина удобно устроилась возле переднего колеса «форда».

— Черт, заперли двери. — Максим от досады довольно сильно ударил ни в чем не повинный автомобиль.

— А на что, собственно, ты рассчитывал? Это только в кино для удобства решивших бежать пленников держат неподалеку машину с ключами в замке зажигания и полным баком.

Библиотечная крыса злобно усмехнулась, Максим разозлился и начал колотить «форд» уже с определенной целью. Миллион раз он видел, как в автомобиль проникали, разбив форточку. «Форд» звенел, трясся, но не сдавался. Видно, автодизайнеры тоже ходят в кино, и в новых моделях укрепляют слабые конструкции. Форточка их «форда» была сделана из трижды закаленного стекла.

— Камень возьми, — любезно посоветовала Нина.

— Легко давать советы. Можно подумать, ты здесь в гостях и не прочь погостить еще пару дней.

— Все-таки можно? — ласково переспросила девушка.

Репортер оторопел и даже на секунду прекратил глумиться над совершенным продуктом американского автомобилестроения.

— Что можно?

— Подумать. Давай садись и прикинем как быть, а то ты выведешь наших друзей из достигнутого с таким трудом блаженства. Они, между прочим, с Богом общаются, а ты шумишь, мешаешь.

— Ну ладно. — Максим устроился рядом.

— Итак, наша задача — добраться до Ташкента. Причем так, чтобы эти милые ребята не остановили. Так?

— Так. — Король газетных полос решил временно не перечить спутнице. С его точки зрения, по пути в Ташкент следовало захватить клад. Ведь не зря же они тут землю носом рыли. Но пусть сначала выскажется.

— Ты знаешь, где мы находимся? Ты умеешь ориентироваться ночью в пустыне? — Максим молчал. — Тогда скажи на милость, зачем тебе понадобилось заводить эту кучу железа. Ну затарахтит она, а дальше что?

— Хорошо, что ты предлагаешь? — Максим немедленно вспомнил, как умник Карнеги советовал реагировать на критику.

— Я предлагаю… — Нина сморщила носик, — только не кричи сразу и громко. Я предлагаю вернуться на прежнее место и ждать.

— Чего? Чего ждать? Ждать, когда они разведут костер и поджарят нас на медленном огне?

— Не преувеличивай. Зря ты считаешь их примитивными людоедами. — В Нине заговорил ученый-востоковед. — Они не дикари. И контролируют все от и до. Тебе не показались странными слова шейха? Ну, черт, — Нина вместе с этим «ну» вдруг вспомнила язвительное замечание Глеба Ершова насчет Максима и их совместной экспедиции. — Шейх сказал… вспоминай. Он сказал: «Я знал, что вы найдете, но не знал, что так скоро». Следовательно…

— Они следили за нами от самой Бухары.

— Конечно. Мало того, я думаю, они просто позволили нам бежать. Вспомни, в этом доме вдруг никого не стало, зато с легкостью находились веревки, костюмы и прочие нужные для побега аксессуары. И куда-то исчезли охранники на вышке. И деньги твой спонсор дал как-то легко и быстро.

— Что ты хочешь сказать?

— Только то, что мы действовали по их сценарию. Шейх здорово оценил тебя и меня. Предугадал наши действия и поступки. Результат — мы здесь, а он знает, где искать клад бекташи.

— Не станешь же ты утверждать, что и теперь он догадался, как мы выпутаемся из его веревок.

— Все может быть. А почему, надо как следует подумать. И действовать наверняка.

— Тебя послушаешь — жить не хочется, — тяжко вздохнул Максим, — тогда получается, выхода нет. Раз он все знает. Получил все, что хотел. Тогда нам остается шнурок на шею и не ждать, когда шнурок пришлет этот твой шейх.

Нина не стала выспрашивать, с какой стати шейх вдруг стал ее собственностью. Максима надо принимать таким, какой он есть. Упорный, самоуверенный, тщеславный, явно зараженный вирусом мужского превосходства.

— Ладно. Возвращаемся или нет?

— Как скажешь. Ты же у нас, — журналист хмыкнул, — специалист. — Возвращались тем же способом — бегом на корточках. Отыскать место, где они сидели, оказалось проще простого: путь указывала борозда, пропаханная локтями и коленями.

Устроились, постаравшись сделать все как было: веревки пристроены вокруг запястий, на глазах и губах краем прилеплена клейкая лента.

— Ну что теперь?

— Ждем, — лукаво улыбнулась девушка.

В лагере за время их попытки побега ничего не изменилось. Боевики в комбинезонах все так же внимательно слушали бормотание предводителя.

— Тогда хоть расскажи, о чем они толкуют, — вздохнул Максим.

Нина вкратце изложила довольно любопытное учение хуруфитов. Эти люди существовали вне времени и пространства. Точнее, создавали свои собственные координаты. Следовательно, их учение бессмертно, оно может прекрасно существовать где и когда угодно, в любом обществе — пусть это будет военно-ленная система Османской империи, или разнузданный капитализм эпохи покорения Дикого Запада, или эра громких социалистических строек. Прогрессивная идея такийа — быть визирем, красноармейцем, янычаром, секретарем обкома, программистом, банкиром и оставаться бекташи. Членом сообщества, которому ведома подлинная суть вещей, которое знает, когда придет конец света и как в таком случае следует действовать.

— Понимаешь, это уникальный политический инструмент — принцип такийа. — Нина глянула, не заснул ли Максим. Он был на удивление тих и внимателен. Не перебивал и не умничал. — Это не только у хуруфитов. Вообще у многих суфиев. Даже у исмаилитов. Но суфийские братства — это еще и тайные учения. Есть жизненный путь для всех — шариат, обычай. Но если этого тебе мало — ты выбираешь тарикат — путь мистического подчинения, путь самоотречения ради того, что знает учитель, а ты еще нет. И тех, кто идет по этому пути, очень легко превратить в террористов, боевиков, превратить в слепое орудие чьей-то воли. Это потом будут марифат — путь мистического познания и, как высшая стадия, хакикак — постижение истины, возможность постоянно общаться с Богом. Это для самых талантливых, а остальные…

— Очень образованная девушка, даже не ожидал, что в наших-то Палестинах…

Нина и Максим вздрогнули одновременно. Причем так сильно, что ушиблись, каждый о затылок друг друга. Человек в белом халате снова сумел подойти бесшумно и незаметно и снова застал их врасплох.

— Лекция, как я полагаю, закончена. Не ответите ли на пару вопросов?

Первым сумел разлепить пересохшие губы Максим:

— Охотно, что вас интересует?

Человек в халате плавно раскачивался и молчал. Тогда не выдержала Нина:

— Слова подбираете? Не нужно. Мы ответим и на три вопроса.

— Правильно, — очнулся тот, в чьей власти они находились. — Правильно, когда нет другого выхода, надо дерзить. Но и с дерзостью перебарщивать не следует. — По-русски он говорил превосходно, на это указывал Довольно редкий и трудный глагол «перебарщивать». Только глубокое «о», и не очень чистое «ы» убеждали внимательного слушателя, что русский для него не родной.

— Вот что, друзья мои, я предпочитаю беседовать тет-а-тет. Обождите немного.

— Вежливый, — фыркнул ему вслед Максим.

— И образованный, — добавила Нина. Оба радостно переглянулись. Впервые они действовали так слаженно. Без споров и дрязг. Видимо, испытания отчасти заменяют соль; выпутываясь из бесконечных трудностей, они узнали и научились понимать друг друга, как будто пуд соли съели вместе.

Человек в халате сдержал слово и не заставил долго ждать. Минут через десять к ним подошли двое таких же мрачных и молчаливых молодчика, что и те, с которыми сводила Максима и Нину судьба на тернистых узбекских дорогах. Молчуны в камуфляже при помощи автоматов приказали Нине встать, один повел ее куда-то в неизвестность, а другой занялся Максимом. Пристально осмотрел веревки, болтающиеся на трудовых запястьях работника пера, сокрушенно поцокал языком и заменил веревки ремнем. Убедился, что на этот раз связал репортера качественно, и удалился. Занятные парни.

* * *

Нину втолкнули в палатку. Обычное военно-полевое обиталище, а точнее, текке стараниями обитателей лагеря был переоборудован в шатер полководца. Нина точно не знала, как выглядело походное жилище Александра Македонского или Иездигерда III, вполне вероятно, что именно так: алый и белый шелк скрывал брезентовые стены уродливого цвета хаки, туркменский ковер на полу, свернутые одеяла и покрывала из бархата и шелка с успехом заменяли диваны и кресла. Единственное, что отличало этот шатер от шатров полководцев древности, — это радиотелефон. Черное миниатюрное устройство диссонировало с традиционной азиатской пышностью. Зато хозяин шатра выглядел как пришелец из четырнадцатого века.

Теперь он не прятался и не маскировался, и девушка могла разглядеть его как следует. Тот, кого она в доме Махмуда-ата приняла за беззлобного философа, тот, кто чужими глазами следил за ними постоянно и пристально, явил свое подлинное лицо. Лицо она уже видела. Благородное серебро седин, тяжелые веки, тяжелый и умный взгляд, резко, властно очерченный профиль. Профиль вождя. Только дурочка могла подумать, что в этой черепной коробке витают исключительно возвышенные мысли. Дурочкой она и была.

— Рад видеть вас, — радушно улыбнулся хозяин.

Людоедское гостеприимство разозлило Нину.

— Не могу ответить вам взаимностью. — Нинин голос звучал вроде бы ровно, спокойно, девушка обрадовалась этому.

— Зачем вы так резко? Обстоятельства выше нас, но это не означает, что мы должны злиться.

Нина поправила очки — даже неодушевленный предмет возмутился бы от таких речей.

— Вас дезинформировали, я спокойна и холодна, подобно луне.

— Очень рад. — Какой жизнерадостный мракобес.

Помолчали. Нина помнила — он собирался о чем-то спрашивать. Возможно, его вопросы помогут ей найти ответ на единственный, занимавший ее сейчас вопрос: как выбраться из этой передряги? Играть в молчанку надоело.

— Может быть, вы предложите мне сесть? — скрипнув зубами, к счастью негромко, осведомилась Нина.

— Да, разумеется, устраивайтесь поудобнее. — Слова воспитанного человека, но приподняться, усаживая даму, видимо, уже не из его репертуара.

«Лорда разыгрывает, а в общем не очень-то», — злорадно подумала Нина и на мгновение решила, что можно будет использовать снобизм человека в халате. Обрадовалась и тут же сникла. Сноб он, конечно, отменный, но толк вряд ли будет. Она вдруг увидела себя со стороны. Растрепанная, потная, джинсы и футболка в песке, очки с носа сваливаются. Если она примется учить этого деятеля хорошим манерам, тот просто посмеется.

Опять молчание. Нина ерзала, но держалась. Хозяин же шатра просто никуда не торопился. Он лучше, чем кто-либо другой, знал: время — понятие относительное, и именно поэтому он и сумел извлечь из глубины веков мощное оружие, которое теперь служило ему и только ему.

Нина удивилась бы, узнав, насколько совпадают их мысли. Она тоже размышляла о грозной силе, возродившейся к жизни словно по мановению волшебной палочки. Только шейху казалось, что разбуженный джинн, подобно Нилу, зальет земли его страны и принесет благоденствие и процветание. Нина, в свое время довольно внимательно прослушавшая курс истории стран Азии и Африки, полагала, что со стихией справиться весьма трудно, что река эта полна омутов и водоворотов, что бурный поток оставит после себя растревоженное, усыпанное минами и капканами пространство. Хвост очень быстро научится управлять собакой. Преторианская гвардия, гуламы, мамлюки, янычары — сила властителя становилась его же слабостью. Только разъяснять эти прописные истины власть имущим — занятие бессмысленное, небезопасное и малоприятное.

Девушка подтянула колени к подбородку и тихонечко вздохнула.

— Чаю? — неожиданно предложил шейх.

— Почему нет?

Хозяин хлопнул ладонью о ладонь, тут же в шатер проскользнул юноша со смиренно склоненной головой и засуетился, сервируя столик для чаепития. Смирение и камуфляж создавали комический эффект. Нина невольно фыркнула, но проглотила смешок, поймав умный и лукавый взгляд. Смирение, судя по всему, было напускным. Шейх плавно и со знанием дела поднес пиалу с чаем к губам и, видимо, решил, что можно переходить к основной части Мерлезонского балета.

— Итак, мои расчеты оказались верны. Вы быстро добрались до казны бекташи. Можно сказать, принесли ее мне на блюдечке с голубой каемочкой.

Прислужник протянул пиалу Нине, потом отошел в дальний угол шатра и замер в почтительном ожидании.

Девушка занялась чаем, а слова шейха оставила без внимания.

— Теперь цель достигнута. Остается решить, как поступить со средством. — Человек в халате не говорил, а вещал. Реакция слушателей, вернее, слушателя его не интересовала. — Решение напрашивается само собой: вы просто исчезнете. Потеряетесь в наших кишлаках. Такое, знаете ли, случается. Вы могли бы исчезнуть раньше. Но я счел, что вас следует использовать максимально.

В словах шейха была сермяжная правда, их действительно использовали. Признавать это не хотелось, но как бы кто ни спорил с Платоном, истина есть истина. Впрочем, Нина решила не сдаваться, а побарахтаться. Вдруг получится масло из тех сливок, в которые они так глупо и бездарно вляпались.

— Не знаю, могу ли я вмешаться. Только вы забываете об одном существенном обстоятельстве. — Девушка заметила, что она невольно копирует шейха. Наукообразные стилистические обороты и совершенно фантастическая непререкаемость. — Профессор Качев знает, где мы находимся, следовательно…

Шейх не позволил ей договорить:

— Я думал об этом. Решение есть. Профессор знал, — он особо выделил сей глагол прошедшего времени, — знал, где вы находились. Но после вы таинственным образом исчезли. Сменили гостиницу, причем поселились под чужими именами, заняли довольно крупную сумму в банке «Солнце Бухары», арендовали роскошный автомобиль и испарились. Вы исчезли не сегодня, вчера вечером. Может быть, вы уехали в Термез и, — шейх кашлянул, — уже мчитесь по мосту дружбы в охваченный волнениями Афганистан. Я найду, что ответить профессору. Никто не отвечает за авантюризм и взбалмошность вашего спутника и за то, что вы пошли у него на поводу. Так что вы исчезли. — Произнеся приговор, шейх на минуту задумался. — А теперь вопрос: как вы нашли клад, точное место?

— Почему я должна отвечать? — возмутилась девушка.

— Почему нет? Это ничего не изменит. Просто я не понимаю. Мы знали, где искать казну бекташи, у нас тоже была карта. Но точное место… не понимаю… — как-то даже грустно пожал плечами шейх.

— Биссектриса, — злорадно улыбнулась Нина.

— Обыкновенная биссектриса? — Ровные полумесяцы черных бровей собеседника (брови у шейха не поседели) поползли наверх. — То есть вы хотите сказать, ну да, треугольник и биссектрисы. Просто. До обидного просто. Я благодарен вам — вы еще раз напомнили мне о великой математической тайне: в простоте решения сокрыт успех.

Этот человек умел даже банальности превращать в пророчества. Странный тип.

Неожиданно запищал телефон. Прислужник молнией метнулся к аппарату и с поклоном протянул черную трубку хозяину.

— Да… Да. Судя по всему, это срочно. Хорошо… — Шейх быстро, но не растеряв достоинства встал и, не удостоив Нину даже взглядом, вышел из шатра. Средневековый летописец начертал бы: солнечные лучи его величия перенеслись из шатра под небесные своды.

Нина осталась сидеть как сидела.

— Слушайте меня внимательно, времени мало, поэтому не задавайте лишних вопросов.

Появление зеленых человечков с антеннами вместо ушей и предложение слетать на недельку в созвездие Лиры не произвели бы на Нину такого впечатления. Она, по-рыбьи шевеля губами, смотрела на юношу в комбинезоне.

— Я ваш единственный шанс. Он вернется минут через пятнадцать. Слушайте внимательно.

— Кто вы такой? — Рыбки тоже начинают говорить от удивления.

— Это совершенно не ваше дело. Ваше дело слушаться. Если, конечно, не хотите остаться здесь до конца дней. — Тихий и отчетливый голос. Белый платок на голове — непременная часть местной униформы — скрывал лоб и подбородок. Лица не разглядеть. Глаза ясные, трудно не верить человеку с такими глазами и таким открытым взглядом.

— До утра они ничего предпринимать не будут, до утра вы в безопасности. Ждите моего сигнала. Ясно?

— А Максим? — пролепетала девушка.

— Он что, так вам дорог?

— Не то чтобы дорог. Но мы приехали вместе. Бросить его…

— Ох уж это мне европейское благородство. Вы приносите ему в жертву целесообразность. И проигрываете.

Нина не отводила глаз.

— Ладно. Уговорили. Его тоже захватим. Только учтите: действовать следует быстро. Времени на вопросы и церемонии не будет, — распорядился голос.

— А кто вы такой?

— Я же сказал, на вопросы нет времени. Повторять не люблю. — Молодой человек умолк так же неожиданно, как заговорил.

— А зовут вас как?

Ответом было молчание. Наступившее очень вовремя: полог шатра распахнулся, вернулся шейх. И немедленно заверил Нину, что все в порядке. В любом другом случае девушка непременно поинтересовалась бы, какой именно порядок установил ее собеседник.

Сейчас же она была чересчур ошарашена странным превращением клеврета в спасителя. И посему оставила туманное высказывание шейха без внимания. Зато внимательно разглядывала вновь замершего в углу молодого человека. Теперь бросались в глаза гордая осанка, уверенный разворот плеч, лицо, как и прежде, скрыто, все те же комбинезон и оружие. Только явно угадывается благородство. Нина мысленно одернула саму себя: нельзя быть столь пристрастной. Стоило этому джигиту поиграть перед ее носом солнечным зайчиком надежды на спасение, как она уже готова считать его Доном Карлосом, капитаном Бладом или, учитывая местный колорит, Али-Бабой.

— Ладно, все идет даже лучше, чем я мог ожидать. — Шейха явно удивило ее молчание. — Мы простимся раньше намеченного. Поверьте, я искренне сожалею, но ничего не могу изменить.

Последние слова сопровождались грациозным азиатским жестом: сомкнутые ладони шейха коснулись его лба, потом сердца. Подлинное доказательство искренности. Нина прощаться не стала.

* * *

Лагерь затих.

Они снова сидели спина к спине, руки надежно скручены ремнями. Правда, режим несколько смягчили: ни кляпов, ни повязок на глазах. Так что они могли любоваться яркими звездами Азии и беседовать. Мирной беседой их пререкания назвал бы только глухой. Максим откровенно брюзжал.

— Правильно говорят: выслушай женщину и сделай наоборот. Один, — голос репортера зазвенел фальцетом, — один раз забыл это золотое правило — и вот результат. Сижу, как дурак, со связанными руками в логове неведомых фанатиков, которые тем временем готовятся сварить меня в кипятке, или четвертовать, или… Какие еще казни приняты в здешних краях? — Вопрос был явно риторическим.

Максим продолжал в том же духе, начисто игнорируя тот факт, что Нина разделит его участь, какой бы она ни была.

Девушка отмалчивалась. Она даже не рассказала о своем мало познавательном разговоре с шейхом и о более интересном происшествии — об открывшемся втором лице одного из сподвижников, шейха ордена бекташи. Собственно, ее нежелание поделиться с журналистом информацией, полученной от шейха, переполнило чашу репортерского терпения. Максим еще раз доказал: он — служитель информационной музы от макушки до пят, он готов простить ошибку, предательство, обман, бестолковость. А вот сокрытие фактов, обыкновенное молчание считал смертным грехом. Нина и сама себе толком не могла объяснить, с какой стати она вдруг принялась играть в секреты.

Максим от ворчания перешел к проклятиям. Причем совершенно несправедливо, проклинал тот день и час, когда судьба свела его с химически чистой бестолковостью, которая, по его мнению, составляла подлинную Нинину сущность.

Девушка безропотно молчала и ждала.

* * *

И дождалась. Джигит умудрился подойти незаметно. Как ему это удалось в чистом поле, точнее, в чистой пустыне, один Аллах ведает. Он перерезал ремни, сначала освободил Нину, потом занялся Максимом. Тот по инерции еще что-то бормотал. Теперь, правда, клял непредсказуемость фанатиков. То связывают, то развязывают.

— Пошли, — наконец разомкнул уста молодой человек в камуфляже и заскользил по песку. Нину поразила его походка: казалось, его ступни не касаются песка, он шел ровно и уверенно; если верблюд — это корабль пустыни, то их избавителя можно было бы назвать дельфином пустыни. Нина и Максим семенили следом.

— Кто такой и куда ведет? — не разжимая губ, спросил Максим. Нина правдиво ответила, что не знает, но взглядом постаралась успокоить акулу пера. Он, как ни странно, не стал уточнять и переспрашивать. То есть повел себя нетипично, выбрался за рамки своего имиджа, преодолел характер.

Шли довольно долго и не разбирая дороги. Карабкались на барханы, спотыкались о камни — при свете звезд смотреть под ноги бесполезно.

Машину джигит спрятал так удачно, что Нина и Максим заметили ее только подойдя вплотную. Еще секунда — и глухо заурчал двигатель «джипа». Видимо, молодой человек не только умел ходить в песках, но и знал, автомобили какой марки предпочтительнее в пустыне. В отличие от Максима.

Никакой дороги не было, но «джип» легко и непринужденно ехал туда, куда приказывал водитель.

Молчание стало необъяснимым. Ладно, джигиту безмолвие к лицу. А вот не заболел ли ее спутник? Нина слегка толкнула журналиста — они оба, не сговариваясь, уселись на заднем сиденье. Он глянул на нее шальными глазами и опять промолчал.

— Куда едем, Али-Баба? — спросила Нина по-узбекски. Наверное, будет правильно, если она расспросит спасителя. В конце концов, она с ним хоть чуть-чуть, но знакома.

Джигит медлил с ответом.

— Почему Али-Баба?

— А как вас называть? Без имени вроде бы невежливо.

Он, вероятно, улыбнулся. Нина видела в зеркальце, как сверкнули черные глаза. Губы по-прежнему прятались под белым платком.

— Лучше тогда… — Он на секунду запнулся. — Хусейн.

— Сын Али? — переспросила Нина. Тут же завертелась карусель ассоциаций. Сын убитого хариджитами четвертого праведного халифа. Желавший отомстить. Если это ответ на вертевшиеся у нее на кончике языка вопросы, то уж очень цветистый. Как и положено на Востоке.

— И куда едем?

Он неопределенно мотнул головой:

— Туда, куда так стремился попасть ваш спутник.

— Точно не доедем.

— Это еще почему? — Теперь отраженное в зеркале лицо джигита посуровело.

— Ему прежде всего нужна мирская слава. А это птичка неуловимая. Поет сладко — в руки не дается.

— Если нет приманки. А мы попробуем приманить.

— Он думал прельстить ее кладом бекташи.

Улыбка в зеркале вместо ответа.

Максим очнулся. Наконец-то.

— Что сей сон означает? И о чем вы так весело болтаете?

— О тебе. — Нина вновь глянула в зеркальце: джигит смотрел на дорогу. Фары он не включил, ехал уверенно.

— Больше нет тем для разговора? Откуда взялся этот чародей?

— Я с ним недавно познакомилась.

— Он же явно из этих, бурнашей.

— Бекташи, — назидательно поправила журналиста Нина.

— Ну и что, куда он нас везет?

— Не знаю. Он только любезно сообщил, что намеревается нам помочь бежать. В разговоре он, в отличие от тебя, не блещет, зато, — Нина легонько хлопнула по спинке сиденья «джипа», — умеет действовать.

— Я бы на твоем месте все же поинтересовался, зачем ему понадобилось нас спасать. Какая ему корысть?

— Сам спроси. Он прекрасно понимает по-русски, — ядовито посоветовала советчику Нина.

— И спрошу.

И спросил… Максим угрожал, подлизывался, взывал к совести и разуму. Тщетно. Джигит-спаситель внимательно следил за дорогой и молчал. Лишь когда шайтан газетных полос попробовал выскочить из машины с криком: «Я ничего не делаю вслепую», молодой человек обратил на него внимание. Или, скорее, обезопасил себя от трюков непредсказуемого пассажира. Просто одним небрежным движением руки заблокировал все двери.

Нина не вмешивалась. Она знала: если азиатский богатырь решил молчать, не заставят его разомкнуть уста ни гурии рая, ни адские джинны.

* * *

Они подъехали к странному и тоже явно необитаемому строению с первыми лучами солнца.

Нина и Максим с удовольствием выбрались из автомобиля: «джип» — машина надежная, но не слишком комфортабельная. Даже в мягкой песчаной пустыне не убережешь бока от ушибов, особенно когда водитель едет, не выбирая дороги.

Довольно высокое здание, с круглым куполом, рядом притулились низенькие плоские пристройки. Крошечные окна почти под самой крышей и вечный бессмертный саман.

— Что это такое? — Максим требовательно смотрел на самозабвенно потягивающуюся девушку. Она еще раз оглядела строение:

— Может быть, мазар или маленький арк. Не знаю. Давно пустует. — Нина дотронулась до паутины на двери пристройки.

— Здесь все давно пустует. Мне вообще начинает казаться, что люди покинули эти места. И правильно сделали. Ловить тут нечего.

— Кроме кладов, — машинально отпарировала девушка и с удивлением поглядела на их избавителя. Он по-прежнему не обращая внимания на попутчиков. Действовал автономно и умело. Повозился с замком на воротах основного сооружения, не без усилий открыл их, загнал туда «джип». Потом пошел к другой двери, нырнул в черную дыру увенчанного полукружием проема. Вскоре вернулся и жестом пригласил их внутрь. Нина и Максим переглянулись.

— Не пойду, — твердо сказал репортер, — это точно западня. Мы там и сгнием без вести. И если кто-нибудь когда-нибудь наткнется на наши белые косточки, а это само по себе маловероятно, то решит, что мы пара влюбленных идиотов, которые предпочли смерть разлуке. Ты рассказывала о каком-то Рамине и какой-то Вис.

— Ты сгущаешь краски. — Нина перешагнула порог первой. Максим последовал за ней, всячески показывая, что ему претит роль жертвенного агнца.

Хусейн, точнее, именующий себя Хусейном улыбнулся и захлопнул дверь — с той стороны. Лязгнул замок.

— Я тебя предупреждал, — почти равнодушно пожал плечами журналист. Нина не отвечала — она почему-то поверила в этого джигита. И вот очередное разочарование.

Молчание Максим истолковал как признание вины и тут же переменился:

— Не унывай. Из этих развалин выбраться пара пустых. Я в тот раз выломал дверь с легкостью. Я же рассказывал. Это ж труха. Журналист с размаху ударил дверь и дернулся, словно дверь оказалась раскаленной. Снаружи деревянная и прогнившая, изнутри она была укреплена листом стали. Причем довольно свежим на вид. Даже блестящим.

Нина вздохнула.

Максим еще пару раз ударил дверь ногой. Журналистская смекалка помогла ему прийти к выводу о том, что взламывать вполне сейфовую дверь голыми руками так же бессмысленно, как спрашивать пресс-секретаря высокопоставленной особы о тайных пороках его хозяина.

— Ну, я же говорил, западня. — Голубые глаза Максима блестели в слабо освещенном узилище.

Очередном узилище. На этот раз «на двоих».

Неожиданно стемнело — кто-то или что-то заслонило одну из бойниц под потолком. Скрип, скрежет, шелест и в узенькое оконце, приспособленное исключительно для летучих мышей, протиснулся Хусейн. Он ящерицей скользнул вниз по стене и мягко приземлился рядом с Максимом.

— А ты переживал! — В Нинином голосе звенели не свойственные ей победоносные нотки.

Джигит, как обычно, действовал молча и решительно, знал что делать.

Только теперь Нина и Максим заметили внутренние замки на закованной в сталь двери. Снаружи она запиралась на дряхлый висячий замок, внутри же были прочные щеколды.

Потом Хусейн ушел в темноту довольно просторной комнаты. Бесшумная возня — и он вернулся с ярким фонарем в руках.

— Пойдемте туда. — Спаситель наконец-то снял свой белый платок, и Нина разглядела его лицо. Таким мог бы быть, то есть наверняка был, Рустам. Герой Ирана и Турана. Азия и Европа смешались в его чертах. Слегка раскосые глаза, благородный очерк орлиного носа, плотно сжатые губы, крутой подбородок, разумеется, с ямочкой. Человек, которому нельзя не доверять.

Он привел их в отдаленную нишу, переоборудованную неведомо кем во вполне удобное пристанище. Два-три человека могли провести здесь дней десять не умирая от голода, не изнывая от жажды и даже наслаждаясь своеобразным походно-полевым комфортом конца двадцатого века.

Фонарь, мягкие спальные мешки цвета хаки, спиртовка и расфасованная в элегантные пакеты еда.

Хусейн занялся приготовлением пищи, а спасенные им авантюристы расположились на одеялах.

Максим пристально наблюдал за его кулинарными изысками.

— Ты знаешь, что это такое? — Губы журналиста тесно и жарко приникли к Нининому уху. — Это паек НАТО. Я сам видел такие, когда у них были учения с эстонцами.

— У кого?

— У натовцев. Откуда они здесь взялись? Вот в чем вопрос.

— Так спроси. — Девушка решила проверить стойкость своего спутника. Максим сдал экзамен на пять.

— У этого идола? Ищи объявление за подписью «дурак».

Позавтракали без вопросов, а заодно и поужинали (в свое время бекташи не позаботились о питании пленников).

В убежище — теперь все, включая Максима, понимали, что это убежище, а не узилище, — было довольно душно. Несмотря на это, беглецов настиг сон. Первым начал клевать носом Максим.

* * *

Нина проснулась первой и, едва раскрыв глаза, натолкнулась на внимательный взгляд Хусейна.

— Ты что, не спал?

— Отдохнул немного… — Он, по своему обыкновению, отвечал по существу.

— Ты что, серьезно полагаешь, что они не найдут нас по следам шин?

— Может быть, найдут, значит, кисмет. — Человек, получивший европейское воспитание и образование, с трудом понимает того, кто впитал понятие «кисмет» с молоком матери.

Только древнегреческое представление о роке в какой-то степени передает безысходность и слепую силу понятия «кисмет». Русские доля, или судьбина, — это то, с чем можно справиться, что успешно перекраивают на свой лад Иван-царевич или Иван-дурак. Кисмету следует покориться. Нина по возможности коротко изложила суть проблемы. Глаза Хусейна затянулись странной дымкой.

— Ты это всерьез?

— Конечно. Именно базовые, понятийные расхождения определяют поведение носителя той или иной культуры. Восток…

— Еще скажи — сонный, обреченный на бездействие Восток! Терпеть не могу, когда элементарный здравый смысл заменяют академическими рассуждениями. Ученые, или, как сейчас говорят, эксперты, статейки пописывают, денежки за это получают — это понятно. А тебе-то это зачем? Сейчас?

Нина, всегда любившая словосочетание «здравый смысл», смутилась.

— Почему тогда ты сказал «кисмет»?

— Чтобы тебя порадовать.

— Вот. Только азиату придет в голову говорить что-либо исключительно ради того, чтобы доставить удовольствие собеседнику.

— Ты очень милая девушка, и мне приятно, что ты говоришь по-узбекски, но не приходила ли тебе в голову простая мысль: в такой игре всегда участвуют обе стороны. Я говорю что-то, чтобы порадовать тебя. Ты выстраиваешь целую теорию. И кто в результате кого обманул?

Нина вздохнула. Теоретические изыски в сердце среднеазиатской пустыни почему-то не казались бесспорными.

— А откуда здесь это всё?

— Сонные азиаты позаботились, — хмыкнул в ответ Хусейн.

— Так, ты думаешь, нас не найдут? — повторила вопрос Нина.

Грохот был ответом. Кто-то пытался выбить дверь плечом или бревном.

Хусейн невозмутимо кивнул:

— Значит, нашли.

— И что же теперь делать?

— Ждать, когда кисмет, — он тонко улыбнулся, — станет работать на нас. И не паниковать. Ты же в Азии.

Нина расстроилась. Она невольно обидела свою единственную надежду и опору. Кто-же знал, что Хусейн окажется прогрессистом, этаким младоузбеком образца 1995 года.

В дверь ломились упорно, удары гулкими шарами отскакивали от осыпающихся стен. И все же Максим спал, как младенец. Переутомился.

— Разбудить его?

Хусейн покачал головой:

— Пусть пока отдыхает.

Нина героически старалась сохранить лицо.

— А кто это может быть?

— Скорее всего, люди шейха. Им, вероятно, велено обыскать всю округу.

— Мы же довольно далеко уехали.

— У бекташи много людей. — Девушке показалось, что Хусейн ответил невпопад, но, повертев его фразу так и этак, она догадалась: в этой пустыне от глаз ордена спрятаться невозможно.

Громыхание стихло так же внезапно, как и началось.

— Думают, — счел необходимым разъяснить Хусейн. Чтобы Нина не успокаивалась раньше времени. Видимо, от тишины проснулся Максим. И тут же разулыбался — чисто дитя:

— Как дела?

Хусейн молниеносно зажал ему рот. Действительно, в зловещей тишине, заполненной раздумьями тех, неведомых, вопрос журналиста прозвучал оглушительно громко. Но репортер тут же показал, к чему приводит наступление на свободу слова. Младоузбек вскрикнул и отдернул руку. На желтоватой ладони проступил отпечаток зубов. Зубы у опоссума передовиц и комментариев оказались крепкие.

— Тише, совсем обезумел!

— Это ты обезумел. — Максим еще разок щелкнул зубами. Из профилактических соображений.

— Оба вы шумите. — Нина решила положить конец спору. Но замолчали мужчины не потому, что она их утихомиривала.

Послышался странный шорох — кто-то намеревался протиснуться в окно. Все трое замерли.

— Для этого надо быть ящерицей, — едва слышно прошептала Нина.

— Он-то пролез, — Максим, как обычно, возразил. И тут же принялся разбираться в ситуации. — Что вообще-то происходит?

— Ищут. — Хусейн опять взял прежний менторский тон.

Очевидно, сон изгладил из памяти Максима воспоминания о непреклонности Хусейна. Он опять начал задавать наводящие вопросы:

— Кого ищут?

— Может быть, нас.

— А кто?

— Не знаю. Я не спрашивал.

Опять грохот. Только на этот раз дверь ломали недолго.

— Интересно, а «джип» они нашли? — вмешалась Нина.

— Думаю, да. Я не закрыл ворота.

— Почему? Ты хочешь, чтобы нас нашли? — Максим повернулся к Нине: — Я тебя предупреждал, он играет в странную игру.

Девушка промолчала. Соглашаться с Максимом не хотелось, доводов против не было.

Минут через десять заурчал двигатель.

— Уезжают? Наконец-то.

— Не спеши. — Хусейн ушел во мрак.

Максим плюхнулся на спальник. Повозился, устроился поудобнее и затих.

Нина напряженно вглядывалась в темноту. Ни тени, ни звука. Время тянулось, как шея жирафа, пытающегося достать апельсин. Хусейн вернулся и по обыкновению ничего объяснять не стал. А Нина не стала расспрашивать из принципа. Молчание снова превратилось в дрему.

* * *

На этот раз первым проснулся Максим. Он поморгал, привыкая к темноте, и пополз к Нине. Аккуратно растолкал девушку и зашипел ей в ухо:

— Слушай, мы здесь вечно будем сидеть в норе, как тарбаганы?

— У тебя богатый запас слов. — Нина еще не проснулась окончательно.

— Опять этот твой Хусейн куда-то смылся.

— Он такой же мой, как и твой. Между прочим, он помог нам сбежать.

— Чтобы бросить гнить здесь до смерти.

Девушка укоризненно глянула на журналиста и протянула ему пластиковую бутылку с водой:

— Побойся Бога, он тебя напоил, накормил и…

— И спать уложил, — охотно подхватил Максим, — только я все больше и больше чувствую себя Ваней, которого Баба Яга уже усадила на лопату и вот-вот запихнет в печь.

— Сопротивляйся.

— Вот я и предлагаю… — Максим осекся. Из-за Нининой спины тенью выглянул Хусейн. Очень неприятная манера — передвигаться бесшумно. Он окинул взглядом инстинктивно прильнувших друг к другу молодых людей.

— Никакой самодеятельности. Я уже устал вас предупреждать.

Строгий такой, непреклонный. Он, конечно, избавитель, но надо же и меру знать.

— Хусейн, — Нина, памятуя об их предыдущем неудачном разговоре, тщательно выбирала слова, — вам, — черт, они вроде на «ты» были, — тебе, в общем, нам всем будет проще, если ты посвятишь нас в свои планы, хотя бы отчасти. Даже в полумраке была явственно видна борьба характеров. Нина прямым открытым взглядом пыталась одолеть вождизм Хусейна. Он же не только подавлял бунт в стане ведомых, но и боролся с собственным здравым смыслом.

— Мы же интеллигентные люди. — Нина очень старалась не отвести глаза.

Здравый смысл и чисто европейский довод победили.

— Они не ушли. — Хусейн, точнее, вождь в Хусейне напряженно хмурился. — Они не ушли, значит, они знают, что мы здесь. Но и войти сюда они не могут.

— Еще бы. — Максим многозначительно продемонстрировал всем присутствующим кулак. Кулак, познакомившийся пять часов назад с входной дверью.

Хусейн продолжал, словно его не прерывали:

— Я не знаю, почему они уверены в том, что мы спрятались именно здесь.

— Может быть «джип»? — на этот раз вмешалась Нина.

— Мало ли кто может спрятать в пустыне машину. — Хусейн упорно не обращал внимания на их замечания.

— Тем не менее они ждут. И мы должны ждать. Как только они начнут действовать — мы уйдем.

— Почему не уйти сейчас?

Хусейн вздохнул. Ему, очевидно, не нравилось быть воспитателем в детском саду.

— Они бездействуют, но они внимательны, и нам не ускользнуть незаметно.

— Ну, так и будем сидеть до второго пришествия.

Хусейн мрачно кивнул. И добавил, чтобы как-то подбодрить приунывших от его слов приезжих:

— Попробуем уйти, как стемнеет.

* * *

Темноты они не дождались. Преследователи вдруг зашевелились. Сначала кто-то вновь заглядывал в окно-бойницу и долго, заунывно спрашивал по-узбекски:

— Эй, кто там есть, отвечай, эй, есть кто, выходи.

Поначалу было странно и страшно, а на пятой минуте Нина с трудом сдерживала смех. От укоряющих взоров Хусейна приступы смеха только усиливались. Нина жевала кулак, делала серьезное лицо. Толку от этих надежных при других обстоятельствах антисмеховых снадобий было мало. Вероятно, непреодолимый смех, захватывающий человека во время официальных заседаний или в кабинете начальника, отличается от смеха в темной пыльной постройке, которую осаждают воинственные бекташи.

Заунывные вопросы прекратились.

— Он прямо как муэдзин на минарете пел. — Нина все же справилась с собой.

— Сейчас молитва будет. — Хусейн старательно принюхивался, вертел носом, как пустынная лисица.

— А дело пахнет керосином, — пошутил Максим.

— Бензином, — назидательно поправил его их предводитель.

— Они что затеяли? — Девушка тоже почувствовала запах.

— «Белое солнце пустыни», вторая серия. — У Максима много недостатков, но умение шутить в трудную минуту аннулирует многие из них.

Нина включилась в игру:

— Что, будем гореть, как в курятнике?

— Гореть погодим, — решил успокоить свою полуинвалидную команду Хусейн.

— Лично я в бойницу не пролезу, — уверенно заявил журналист. Коренастый, широкий, почти начинающий полнеть, Максим здраво оценивал свои шансы.

— В экстремальных обстоятельствах человек способен на многое, — утешила его девушка.

— Только не рассказывай мне про гражданку, которая остановила грузовик. И про ниндзей не рассказывай.

Пока они пикировались, Хусейн озабоченно паковал вещи и продукты. Рюкзаки (они тоже нашлись в этой хорошо оборудованной руине) получились довольно увесистые.

— Все, пошли. — Хусейн жестом волшебника откинул один из спальных мешков. Люк.

— Боже, еще и подземный ход, кому рассказать — не поверят! — закричал журналист и закашлялся. Дышать становилось все труднее. Высушенный солнцем кирпич-сырец горел, конечно, не так весело, как березовые дровишки, но горел. В оконцах под потолком замелькали языки пламени.

— Пошли. — Хусейн опять распоряжался лаконично и уверенно.

Первым в люк спрыгнул Максим, поймал сброшенную Хусейном Нину. За ними последовал их спаситель. Он умудрился не только захлопнуть за собой люк, но и приземлился мягко и бесшумно.

— А спальником люк прикрыл? — озабоченно поинтересовался журналист.

— Пошли. — Хусейн пригнулся и нырнул в узкий лаз.

Этот подземный ход строили либо люди низкорослые, либо любители ходить на четвереньках. Они шли согнувшись в три погибели. Объемистые вещмешки цеплялись за своды тоннеля, выложенного все тем же саманом. На головы сыпались пыль и песок. Максим толкнул Нину:

— Теперь ты должна чихнуть, чтоб все как в фильме.

— Не отставать. — Хусейн продолжал командовать.

— А долго еще? — спросила его спину девушка и лукаво добавила: — А то действительно чихну.

— Прекратите разговоры. — Их предводитель упорно шагал вперед.

Строили подземный ход на совесть, своды крепкие, ни завалов, ни рытвин, только шли они все равно медленно — Нина заметно отстала от впереди идущего. Хусейн не останавливался и не оборачивался.

— Суров, но справедлив. — Максим брел почти так же медленно, как девушка.

Впереди забрезжил свет — выход близко. Свет четко обрисовывал стройную фигуру Хусейна. Он казался худым и высоким, как кипарис, даже шагая согнувшись в три погибели. Потом выпрямился и прыгнул. Одно мощное движение, взмах руками, этакий скачок барса — и его уже не видно.

Насколько трудно так вот прыгнуть, Нина поняла, когда они добрались до выхода из тоннеля — довольно узкое отверстие, никаких ступенек, ручек, крюков. Не на что опереться, не за что ухватиться. Нининым трамплином стал Максим. Он, кряхтя и проклиная судьбу, опустился на четвереньки, девушка ступила на его спину и выглянула на волю.

От того, что она увидела, их «прижизненный памятник себе» чуть не рассыпался. Совсем рядом с лазом Хусейн бился с каким-то мужчиной в просторных белых штанах и белой же рубахе. Это традиционное одеяние в Азии называют «камис-о-шальвар» (рубаха и штаны — в переводе). Вначале незнакомец не походил на одного из боевиков бекташи, но дрался не хуже, если не лучше тренированного Хусейна.

Нина ошеломленно глядела на битву мастеров. Мелькали руки, ноги, спины, лица. Звонкие шлепки и хрусткое дыхание мужчин доказывали, что обоим нелегко. Оба ловко уворачивались от ударов, только не от всех. На щеке Хусейна под глазом пламенел кровоподтек. У его противника сочилась кровью нижняя губа.

Это был не бокс, не каратэ, не дзюдо и не джиу-джитсу. Это была серьезная драка, в которой все средства хороши. Нина зачарованно наблюдала за Хусейном.

Чары рассеялись, когда Максим сдавленным, словно на него поставили земную сферу, и оттого тихим голосом поинтересовался:

— Ты еще долго будешь любоваться пейзажем, я уже верю, что он дивный.

Вопрос прозвучал, как из подполья.

Нина очнулась и не раздумывая бросилась помогать Хусейну. Подручными средствами. А под руку попался только рюкзак. Она без труда скинула мешок и изо всех сил ударила мужчину в шароварах по голове. Противники были абсолютно поглощены друг другом, и ее вмешательство произвело впечатление. Сильное впечатление. Враг Хусейна рухнул на песок и затих, хотя удар тряпичным узлом (благородный Хусейн не стал нагружать девушку тяжестями типа консервов или бутылок) вряд ли причинил существенный ущерб. Хусейн тоже пошатнулся, но устоял. Тут же бросился к поверженному противнику, ударил начавшего подниматься мужчину ребром ладони по шее и заломил ему руки:

— Дай веревку!

— Что?

— У тебя в рюкзаке должна быть веревка.

Конечно, узел, стягивающий вещмешок, не развязывался, а ремни клапанов застревали в замках. Нина возилась с рюкзаком не просто долго, а очень долго. Победить непослушный мешок все же удалось. Хусейн упаковал врага надежно, с гарантией. Тот был опутан капроновой тонкой веревкой с ног до головы и с головы до ног.

— Вот и хорошо. — Пожалуй, впервые Нина увидела на лице их благодетеля такую светлую и радостную улыбку.

— Кто это? — Девушка решила, что имеет право задать вопрос и услышать ответ. Ведь победа была общей.

— Сейчас узнаем. — Хусейн носком высокого шнурованного ботинка ударил обездвиженного мужчину.

— Эй, а я? Где вы там все? — Только теперь Нина вспомнила о забытом под землей репортере.

Она было бросилась к узкому лазу, но ее удержал Хусейн:

— Погоди, сначала его расспросим, — и тут же начал задавать вопросы, по-узбекски и очень быстро. Нина знала язык вполне прилично, только сейчас не могла разобрать ни слова. Впрочем, и разбирать особо было нечего. Хусейн тараторил как оглашенный (в нормальном состоянии он говорил разборчиво и даже степенно). Мужчина молчал. Его неподвижная нижняя челюсть свидетельствовала об отсутствии желания говорить.

— Ладно, как хочешь. — Хусейн за ноги поволок пленника к выходу из подземного хода, откуда по-прежнему слышались призывные вопли журналиста. — Поймай его! Сможешь?

Максим немедленно замолчал, и молчал до той поры, пока их спаситель не втолкнул плохо гнущегося из-за веревок врага в темную скважину. Журналист ойкнул.

— Оттащи, оттащи его подальше, — распорядился Хусейн.

— Его же не найдут! — Девушка подбежала к спасителю.

— Может, найдут, а может, и нет, — кивнул Хусейн.

— Это же жестоко!

— Нет, это просто правильно. Уверяю тебя, он поступил бы так же.

— «Так же» они уже поступали! — Журналист вмешался в спор из подполья. — И вообще, помогите мне выбраться.

Максим ловко уцепился за протянутую Хусейном руку. Спор о сброшенном в подземный ход пленнике прекратился сам собой, поспорить о чем-нибудь еще, к примеру, о том, что делать дальше, не разрешил Хусейн.

— Пошли.

Они двинулись вперед, снова гуськом — Нина в середине. Минут через десять девушка оглянулась — ей послышался сдавленный стон. Вдали из-под земли — они ушли довольно далеко от своего убежища — вытанцовывали языки пламени. Глиняное строение горело яростно. Рядом с пожарищем стояли два автомобиля. Их «джип» и скромный «газик», на котором, наверное, приехали бекташи.

* * *

— Мы так и будем бродить по пустыне? — Максим решил воспользоваться коротким привалом.

— Сорок лет, пока из нашей памяти окончательно не выветрится память обо всем, что произошло, — добавила Нина.

Хусейн не был склонен шутить.

— Идти осталось недолго.

Он легко встал и пошел вперед, отыскивая дорогу по лишь ему ведомым приметам.

Нина и Максим тоже поднялись, дабы последовать за предводителем. Предводителем, которому все нипочем. Ему в ботинки не сыпался песок — это у них горели подошвы; пот и пыль не терзали его нестерпимым зудом — это у Нины и Максима началась пустынная чесотка. Это их, менее тяжелые, чем у Хусейна, рюкзаки выкручивали руки и плечи, тянули к земле. А он, сильный, раскованный, шагал вперед и не посвистывал беспечно только из конспиративных соображений. Шли действительно недолго. Недолго для того, кому пять-шесть километров по вязкой, вздыбленной барханами пустыне — трын-трава и пустяки.

И опять, ведомые Хусейном, они оказались в нужное время в нужном месте. К восходу луны он привел Нину и Максима к очередной расселине, в которой был укрыт очередной «джип». Удивительно похожий на тот, что они оставили друзьям бекташи. И опять путешествие при лунном свете (фары Хусейн не включил) по пересеченной местности.

— Все возвращается на круги своя, — пробормотала девушка.

— Ага, к утру он привезет нас к какой-нибудь руине, а вечером нас будут поджигать. Круговращение веществ в природе.

На этот раз Хусейн знал дорогу не так твердо, как прошлой ночью. Несколько раз он доставал какую-то мятую бумажку, вглядывался в паутину линий (Нине удалось с заднего сиденья заглянуть ему через плечо) и потом уже жал на газ.

— Ты хорошо знаешь местность? — осторожно завела разговор девушка.

— Я здесь родился. Меня еще дед учил понимать пустыню.

— Драться тоже он тебя учил?

Хусейн усмехнулся краешком губ, глаза — сосредоточенные:

— Нет, это в другом месте.

— У бекташи?

— Там тоже занимались.

— Ну надо же какой… — Нина ногтями вцепилась в руку заговорившего журналиста, призывая к молчанию. Он явно собирался сказать гадость.

— Загадочный, необычный, — мягко продолжила фразу, начатую другим, девушка. Максим демонстративно высвободил руку и отвернулся. Если ей хочется подлизываться к надменному индюку — пожалуйста.

Странный он тип. Нина искренне недоумевала. С одной стороны, ее спутники проявляли приятное единодушие — дружно забыли об оставленном на смерть мужчине в шароварах. С другой — все время были готовы трепать друг друга, как бойцовые петухи.

— Зачем все-таки ты нас спасал?

— Так получилось, — пожал плечами Хусейн, — заданию это не повредит.

— Заданию?!

— А ты думала, это такой милый, среднеазиатский обычай, прятать в чистом поле дорогущие автомобили, устраивать в развалинах комфортабельные лежбища и складировать там же сухие пайки НАТО?

Хусейн глянул на журналиста с видимым одобрением и затормозил.

— Приехали. Поможешь мне. — Он снова смотрел на Максима. Тот безропотно последовал за вождем.

Мужчины ушли в темноту. Нина осталась в машине. Опять ожидание, унылое и нервное одновременно. Черт его знает, что еще задумал сотворить непредсказуемый Хусейн. Сколько она ждала — может быть, час, может, два, а может, пятнадцать минут.

* * *

Вернулись они молчаливые и суровые. Теперь Максим походил на Хусейна, прямо братья. Что-то изменилось. Не было между ними той искры, которая в любой момент могла привести к драке — на словах или на ножах.

Они тащили довольно тяжелый мешок, необычной формы, угловатый и твердый.

— Все, поехали, вот теперь надо спешить.

Хусейн уселся на водительское место, Максим устроился с ним рядом. Девушка почувствовала себя заброшенной и забытой — раньше они с журналистом ехали на заднем сиденье вместе. Спелись. Одиночество тяготило. Как с ним справиться, Нина пока не придумала.

Довольно скоро они выбрались на шоссе.

Хусейн машину не жалел. Они неслись как угорелые по пустынному шоссе. Куда? Зачем?

Девушка внимательно вглядывалась в указатели. Вроде бы шоссе Бухара — Самарканд. Дорога, по которой они с Максимом беззаботно ехали в Бухару почти неделю назад. Шоссе, где прозвенел первый звонок как предупреждение о грядущих злоключениях.

— Максим, — девушка решила нанести удар по самому слабому звену неожиданного тандема, — Максим, помнишь, здесь разбили твою камеру.

— Да, сволочи. — И все. Это разговорчивый репортер!

— А куда мы едем? — Теперь она спрашивала обоих. В ответ — тишина. И мотор гудит, как у самолета. Тягостное одиночество превратилось в обидное. Почему они ее отстранили? Девушка не выдержала:

— Если бы видели себя со стороны, вы бы поняли, насколько оба противны, даже отвратительны. Играете в мадридские тайны, корчите из себя крутых мужчин. Хусейн, может быть, не без оснований, но ты — на пустом месте. Даже глупый еж в лесу догадался бы, что в этом мешке, который вы с такими предосторожностями погрузили в багажник, — это пресловутый клад бекташи. Клад, который ты искал с маниакальным упорством, кстати, кроме упорства и тщеславия, в тебе и нет ничего, и который Хусейн решил прикарманить. Потому-то он и сбежал от шейха. А ведь, наверное, клятву верности ордена дрожащим от волнения голосом читал!

Нина говорила долго и громко. Штрихи, детали, почти не замечаемые раньше, помогли нарисовать яркую, не очень приглядную, но все объясняющую картину.

— Я приносил клятву, но знал, что ее нарушу. И клад здесь ни при чем, — холодно перебил девушку Хусейн. — И если мы решили что-то от тебя скрыть, это вовсе не означает, что мы тебе не доверяем. Просто иногда незнание — благо.

Нина зашипела, как разъяренная тигрица.

— Самодовольные мачо. Пара безмятежных кретинов. Вы и скрыть-то толком ничего не умеете!

Максим всегда считал обвинения в мачизмо завуалированным комплиментом. А потому счел необходимым разъяснить ситуацию Хусейну:

— Не обращай внимания, брат, она в таком духе с самого Петербурга выступает.

От обиды девушка чуть не задохнулась:

— Ладно, пусть Юпитер действует. Время покажет, кто здесь бык.

* * *

Цветной лентой мелькали огни, свет фар встречных машин смешивался с освещенными окнами домов в редких поселках. Стрелка спидометра джипа трепыхалась у отметки «150».

Хусейн блеснул еще одним талантом — он великолепно чувствовал трассу и управлялся с автомобилем. Проехали Самарканд. И снова вперед.

Нина скукожилась на заднем сиденье. Размышляла. Во-первых, куда и зачем они мчатся с такой скоростью, во-вторых, как им удалось так быстро договориться? Скорее всего их спаситель посулил репортеру что-то очень для него привлекательное. Что?

Историю клада и… Горячо. Нина даже чуть вздрогнула, словно мысль обожгла ее. «Я знал, что нарушу клятву, и клад тут ни при чем». Зато кем-то заранее подготовленное бегство, настоящие укрытия, все эти «джипы», продукты, амуниция очень даже «при чем».

Хусейн — разведчик в стане бекташи. Они ему попались случайно, этакий трофей, вроде довеска к кладу. Девушка по-кошачьи облизнула губы, улыбнулась и расслабилась. Пусть играют в шпионов. Мужчины обречены оставаться детьми. Особенно в двадцатом веке.

* * *

— Граница. — В этот раз Хусейн почему-то счел необходимым объяснить, что он собирается сделать. — Я сейчас вернусь. Позвонить надо.

Пограничный КПП походил на обыкновенный пост ГАИ. Каковым он собственно и являлся до провозглашения независимости и суверенитета. В застекленном шалаше сидели те же самые гаишники, в той же самой форме. Только теперь их вооружили автоматами. Впрочем, автоматическое оружие есть и на непограничных постах ГАИ, рассеянных по необъятным просторам Содружества Независимых Государств. Слишком много разбойничков пасется при больших дорогах, возвращаются времена атамана Кудеяра.

Хусейн зашел в домик под острой крышей.

— Ты знаешь, куда мы едем? — Максим вдруг стал прежним, свойским и разбитным. Нет гранита в чертах лица, нет меди и свинца в голосе.

— Я знаю только то, что положено. Это ты у нас теперь приобщенный и посвященный.

— Ну что ты городишь ерунду. Я немножко мимикрировал, приспособился, так сказать, к обстоятельствам. Ну чтобы больше узнать.

— Поздравляю.

— Ну перестань дуться. Скажи, куда мы едем. Ты же бывала в этих краях.

Нина догадывалась, что они находятся на границе с Таджикистаном. Где-то недалеко от Пенджикента. Однако распространяться о своих догадках не собиралась. Самодовольных мужчин необходимо наказывать. И чем чаще, тем лучше.

Наказание молчанием было недолгим. Вернулся Хусейн:

— Все в порядке, билеты я заказал. Транспорт тоже, — и завел машину. Границу они проскочили быстро и безболезненно. Шоссе, придорожный пейзаж и транспортный поток этого независимого государства практически не отличались от того, что они видели раньше. Только дорожные указатели на другом языке.

— Полетим из Душанбе? — деловито поинтересовалась Нина. Хусейн глянул на нее с видимым уважением. И не ответил. Ведь в вопросе уже был ответ.

От Пенджикента (Нина там была как-то на археологических раскопках — в древнем городище до сих пор работает экспедиция Эрмитажа) до столицы неумиротворенной республики чуть больше трехсот километров. Через три часа они должны быть на месте.

Интересно, почему Хусейн выбрал беспокойный Душанбе?

Ехали без приключений. До поры до времени. Нина всматривалась в картинки за окнами: город, названный именем ярмарочного понедельника, она знала неплохо. Вроде бы добрались.

Хусейн прибавил скорость, оглянулся. Чуть позже еще раз посмотрел в зеркальце. И еще сильнее надавил на педаль газа.

— Так я и знал. — Он ни к кому не обращался.

— Это, наверное, местная дорожная полиция. — Журналист любил использовать новые, пахнущие заграницей названия — особенно когда речь шла о чем-то старом, еще советском. — Мы же правила нарушаем.

— Правила тут ни при чем, — отмахнулся от Максима их предводитель. — Я так и знал, что они не удержат информацию.

Его слова прекрасно вписывались в Нинины домыслы. Он скорее всего работает на некую могущественную организацию. И большую — в больших конторах всегда происходят утечки. Это закон.

Девушка сползла пониже и тоже осторожно обернулась: позади несколько машин. Больше всего на хвост походила огромная и черная, настоящий катафалк. Минут через десять Нина опять посмотрела в заднее окно: катафалк следовал за ними как привязанный. Хусейн почему-то сбавил скорость, и теперь они ехали как паиньки — шестьдесят километров в час. Заслуживают гаишной грамоты.

Справа мелькнул указатель — аэропорт близко. Преследователи тоже. Интересно, что будет? Девушка с прохладным любопытством посмотрела на Хусейна — в том, что он выкрутится, она не сомневалась. А значит, выкрутятся и они с Максимом.

Катафалк тоже ехал по правилам. Останавливался на светофорах, дисциплинированно мигал лампочками поворотов. И ехал строго за ними.

— Засыпаешь? Засыпай, засыпай… — довольно злобно приговаривал Хусейн. Задремавший было и пропустивший из-за этого самое начало погони, Максим обиженно посмотрел на соседа: «Мы же договорились дружить, а ты» — эти укоризненные слова можно было прочесть в его взгляде.

Ни Нина, ни Хусейн на репортерские укоры внимания не обратили. Хусейн проскочил поворот на аэропорт, потом резко дал задний ход, предварительно съехав на обочину, — и юркнул на оставшуюся вроде бы позади дорогу.

Катафалк с этим маневром не справился — его занесло и закрутило на придорожном песке. А после и вовсе перевернуло. Нина следила за этими сулящими спасение сальто.

Раздалось несколько хлопков.

— Чудаки, по колесам стреляют, — машинально пробормотал Хусейн. Нина изумилась: во-первых, она полагала, что выстрел можно отличить от автомобильного выхлопа, а во-вторых, ничего чудного в попытке прострелить колесо нет. Предводитель развеял ее удивление:

— Эти колеса не прострелить, литые. Профессионал должен об этом знать.

Вероятно, преследователи вспомнили, что они профи, и продырявили заднее стекло их джипа.

— На пол, оба! — Сам Хусейн тоже сполз как можно ниже, однако руль из рук не выпустил.

Пальба прекратилась. Они подъезжали к аэропорту столицы солнечного Таджикистана.

Ничем не примечательное длинное одноэтажное здание. Таких много в крупных городах бывшего СССР. Серый асфальт скучно гармонирует с не менее серыми стенами. Двери, рамы относительно больших (по местным меркам) окон выкрашены почему-то в зеленый цвет.

Раннее утро, а в аэропорту весьма людно. Причем проезжих и приезжих можно легко отличить от завсегдатаев — дежурных таксистов, торговцев и попрошаек.

В эту толпу и швырнул Хусейн своих спасенных. Препроводил их маловразумительным напутствием:

— Быстро в сектор «Интуриста». Там для вас билеты — заказаны на фамилию Махомадов.

И умчался, оставив, как воспоминание, облако пыли и запах гари. Ничего дьявольского — просто от резкого торможения резина чуть не загорелась.

Нина и Максим очумело озирались.

— Какой «Интурист», какие билеты? У нас даже паспортов нет! — Вопль репортера пропал втуне. Единственный отклик — внимание завсегдатаев. К ним тут же подскочили четверо живописных пацанчиков в спортивных драных штанишках, в топорщащихся, больше похожих на броню, футболках и рубашках, все четверо в галошах на босу ногу, двое острижены под ноль, двое лохматые. И затянули на четыре голоса:

— Братан, дай на хлеб, — причем самый отчаянный схватил Максима за руку, чуть повыше локтя.

Ястреб пера попробовал вырваться:

— Ты что, не видишь? — Журналист пытался сбросить повисшего на нем мальчишку.

Дети, конечно, видели. Видели двух вполне благополучных иностранцев, только что высаженных из иностранного же автомобиля и направляющихся в привилегированный интуристовский сектор аэропорта. Даже глупый суслик сообразил бы, что благополучные иноземцы должны и могут поделиться частью своего благополучия с несчастными аборигенами. Мальчишки были во много раз умнее сусликов.

— Ну сделай что-нибудь, скажи им! — Журналист понял, что в одиночку ребятню не одолеть.

— Что я им скажу? — Нина, которую аэровокзальные шакалята пока не трогали, озиралась и старалась угадать, куда делся Хусейн. Судя по всему, он умчался в сторону служебных ворот.

— Бороу, ба хайр, (ступайте с миром). — Девушка с трудом вспомнила таджикскую фразу. В свое время ее однокурсники-иранисты нещадно эксплуатировали медовый язык Саади и Хайяма, кое-какие словечки и выражения отлично заменяли примитивные ругательства. Совет «ступай с миром» успешно вытеснил общепонятное «пошел к черту» или еще дальше. Дети залов ожидания и взлетных полос, услышав родную речь, удивились, насторожились, но не отступили.

— Идем в «Интурист», кажется, это следующее здание. — Нина схватила репортера за другую руку.

До отделения для особо важных персон, которое волею родного Аэрофлота превратилось в резервацию для обладателей заграничного паспорта, Нина и Максим добрались без приключений. Шлейф из четырех побирушек, исполняющих гимн «Браток, дай на хлеб», приключением считать нельзя. Просто местный колорит.

В просторный и пустой сектор «Интуриста» их пропустили без звука. Служитель, как и попрошайки, ни на секунду не усомнился в том, что Нина и Максим имеют полное право отгородиться от обыкновенных пассажиров стенами привилегий. Грязная одежда, песок, высыпающийся из причесок путешественников, и полное отсутствие багажа его не смутили. А назойливых пацанчиков служитель отослал обратно одним-единственным грозным взглядом.

Нина с трудом проглотила смешок. И они чинно ступили на неоскверненный пассажиропотоком пол интуристовского сектора.

Роскошь для иностранцев — это, во-первых, безлюдье, во-вторых, обитые мягким велюром и почти не продавленные кресла и диванчики и, в-третьих, стены, обшитые рейками из натурального, обожженного паяльной лампой дерева, стены, украшенные свидетелями гордой и славной истории Аэрофлота — старыми календарями, с которых разные девушки с одинаковыми улыбками агитировали летать только и исключительно рейсами Аэрофлота.

Нина оробела. Максим же, наоборот, вдруг почувствовал родную стихию. Он приосанился и бодро направился к окошечку, за которым пряталось единственное в этом зале живое существо — кассир.

— Здравствуйте, девушка!

Из полуовального отверстия выглянуло миловидное лицо матери, как минимум, четверых детей. Аккуратная башня прически, тонко выщипанные брови и улыбка, скрывающая мысли о тяжких обязанностях матери семейства.

— Девушка, только вы можете нам помочь. — Максим точно знал, как надо действовать в подобных обстоятельствах. — У вас для нас, — пристальный взгляд и интимная полуулыбка разукрашивали простые слова, работали на подтекст и подсознание, — есть билеты. Заказанные на фамилию, — журналист на секунду задумался, — Мухамадов. Посмотрите.

— Куда билеты? — Судя по реакции, Максиму удалось произвести должное впечатление.

— А вы посмотрите! Заказ точно есть. Фамилия…

— Заказы не у меня, а…

Каждый, кто вел переговоры со служителями транспортной музы, знает, что не следует опускаться до обсуждения служебных трудностей.

— Но вы же можете нам помочь. — Репортер остановил жрицу душанбинского «Аэроинтуриста».

— Сейчас. — Она улыбнулась почти по-родственному. Наверное, Максим был похож на ее сына или на мужа в молодости.

Кассирша достала рацию:

— Ваня, Ваня, — на позывные рация откликнулась хрипом и бормотанием, — Вань, у тебя есть бронь для Магомадова? Что, есть Петербург? Ты принесешь? Так я оформляю. — Та, кого Максим называл девушкой, приступила к выполнению служебных и священных обязанностей.

— Фамилия? Самохин, Максим Александрович, два билета. А паспорт?

К этому вопросу журналист был не готов.

Он обернулся, рассчитывая на помощь спутницы. Но Нина пропустила мимо ушей большую часть переговоров — она не могла отвести глаз от окна, от взлетного поля.

Довольно далеко от магистральных путей душанбинского аэродрома, в самом дальнем его конце, был отведен уголок для малой авиации. Мелкие самолетики, необходимые для сельскохозяйственных работ, скорой медицинской помощи и прочего, а также вертолеты теснились на небольшом участке взлетного поля, небольшие крылатые и винтокрылые машины демонстративно не «смотрели» на могучих старших братьев. Но именно там Нина заметила «джип», на котором они выбрались из пустыни. Она не смогла разглядеть водителя: слишком далеко загнали местную авиацию, — но, прах и пепел, девушка, не слишком разбирающаяся в моделях авто, не могла не узнать автомобиль предводителя. Какие-то люди суетились вокруг «джипа», притулившегося рядом с вертолетом.

Максим все же сумел привлечь внимание девушки, он прибег к способу радикальному и надежному — толкнул ее под ребро.

— Она требует паспорта… Что делать будем?

— Вечный вопрос. А билеты есть?

— Да. — Максим, полузабывший о недотепистости спутницы, еще разок толкнул ее. — Есть, но документы и деньги… Твой Хусейн…

Нина, погруженная в раздумья о только что увиденной на аэродроме сцене, машинально посоветовала:

— Пусть еще раз проверит бронь и заказ, я думаю, там все предусмотрено.

Уж если Хусейн умудрился минута в минуту заказать вертолет для дальнейшей транспортировки клада бекташи, о таком пустяке, как документы для попутчиков, он не мог забыть.

— Проверьте заказ еще раз. Я уверен, что есть все необходимые данные.

Убеждать девушек и женщин из сферы обслуживания входит в круг профессиональных обязанностей репортера, Максим своими должностными обязанностями не пренебрегал.

Все уладилось в мгновение ока. Аэрофлотовская матрона еще раз связалась с Ваней-невидимкой, внимательно выслушала ответный хрип и урчание и больше вопросов не задавала.

— Ваш рейс через полтора часа. Вас пригласят на посадку. — Она улыбнулась точно так же, как ее коллеги с календарей.

* * *

Девушка и репортер устроились в самом дальнем и темном углу зала ожидания для очень важных персон. Кроме них, в зале никого не было, они могли расположиться где угодно, но инстинкт самосохранения, обострившийся в ходе недавних событий чрезвычайно, загнал их в безопасный сумрак. Впрочем, недостаточный для обеспечения подлинной безопасности, — об этом прекрасно знают специалисты, каковыми Нина и Максим считаться не могли даже после пережитых приключений.

Специально для них зажгли черное табло, извещающее о грядущих рейсах. Кроме диванов, никаких удобств для пассажиров не было, так что очень пригодились бы припасы, в свое время надежно упакованные Хусейном в их вещевые мешки. О них приходилось только мечтать — все осталось в багажнике «джипа».

Покой, ожидание и вынужденное бездействие будят желания. Очень хотелось пить, вымыться в душе, переодеться и перекусить. У них были только сигареты. Тоже из натовских пайков. Оба мирно курили, что несколько отвлекало от прочих устремлений.

— Привет, ждете вылета? — Хусейн и по каменным плитам умел передвигаться без шума. Снова подкрался незаметно. Скорее всего он вышел из служебной комнаты, а не прошел через охраняемый бдительным стражем главный вход.

Нина и журналист одновременно посмотрели на предводителя. Спокойно, без страха и паники. Они привыкли к внезапным появлениям Хусейна. И зал ожидания аэропорта все еще считали надежным убежищем, а авиабилеты — гарантией возвращения. Это в песках ступившие на путь тариката мюриды с современными пистолетами и автоматами в руках беспрекословно выполняли любые приказы. Это в песках власть сосредоточилась в руках интеллигентного шейха, легко отдающего приказы: казнить, похитить, убить, пытать, — шейха, не ведающего о гуманистических устремлениях века двадцатого, зато прекрасно знающего, как пользоваться компьютером, радиотелефоном и телефаксом.

— Все в порядке? — спросила Нина и сама устыдилась спрятанной в вопросе холодноватой вежливости. Так со спасителями не разговаривают. Хусейн не обиделся.

— Сейчас вас позовут на посадку. Пора прощаться.

Усиленный динамиками голос давешней матроны действительно пригласил двух пассажиров к выходу на взлетное поле. К выходу номер два.

— Ладно, у трапа попрощаемся, — тут же принял решение Хусейн. И первым двинулся в нужную сторону.

Опять превратившись в ведомых, Нина и Максим потянулись за ним.

У дверей, помеченных двойкой, стояла стюардесса, улыбчивая и спокойная, она ласково помахала им рукой. Хусейн переступил порог и тут же отпрянул:

— Черт, здесь ждут!

Он схватил в охапку недоумевающую барышню в синем форменном костюме. Она почти не сопротивлялась.

— Быстро. Через главный вход.

Они бежали очень быстро. Попутно Хусейн втолковывал стюардессе, что она должна сделать:

— Закажите автобус туда, откуда повезут других пассажиров. Мы подождем там. И поскорее.

Магнетизм, присущий их барсоподобному, железнотелому предводителю, сработал великолепно. Хозяйка пятого океана выполнила его распоряжения беспрекословно. Как только они ворвались в здание аэровокзала для простых смертных, она объяснила диспетчеру (или тому, кто в Аэрофлоте отвечает за отправку важных пассажиров) о странных пожеланиях вверенных ей важных персон.

— Пойдемте, сейчас подъедут.

— Мы подойдем через пару минут.

Хусейн подогнал ведомых к стене:

— Отдышитесь пару минут, я пока осмотрюсь. Досадно получилось.

— Слушай, на кого ты работаешь? — Нина решилась перебить предводителя.

— А зачем тебе это знать? — Он без тени смущения ответил вопросом на вопрос. — Вот вас отправлю — и тоже в путь.

Девушка тут же посмотрела на табло. Анкара, Москва, Дели. Через два часа самолет на Ташкент. Хусейн перехватил ее взгляд и покачал головой.

— Ты летишь другим рейсом? — спросила Нина.

— Другим, и не в этом дело. Пошли.

Он осторожно шагнул к выходу для черни. Провел их через толпу. Обыкновенные пассажиры, толпившиеся в загоне, по-аэрофлотовски именуемом «накопитель», тоже заметили подошедший автобус и кинулись к дверям. Строгая стюардесса невозмутимо пояснила, что эта машина для пассажиров первого сорта. Толпа зароптала и смирилась. «Икарус» повез к самолету троих.

Нина вспоминала список городов: Анкара, Дели, Москва, Ташкент. Интересно, куда направляется Хусейн? Более практичный Максим был озабочен другим.

— Ты уверен, что сейчас все обойдется?

— Скорее всего обойдется. — Хусейн настороженно озирался. — Может, и вообще-то — лишние предосторожности. — Тем не менее он не только довел обоих спасенных до трапа, но и поднялся с ними вместе.

Белый «ТУ-134» встретил компанию улыбками очередных стюардесс.

— Вот теперь порядок. — Хусейн вдруг перестал быть серьезным, разулыбался — второй раз за время их совместного путешествия. Потом сунул руку в нагрудный карман комбинезона.

— Это вам на память. — Девушка ахнула. Их предводитель протянул Максиму крошечную, усыпанную жемчугом иконку, старинный оберег — когда-то суровый лик святого хранил от напастей православного воина. — А это тебе. — Хусейн повернулся к Нине.

Щелкнул замочек — вокруг Нининой шеи обвилось золотое ожерелье, старинная работа: скрепленные причудливыми узлами цепочки тончайшие пластины, и на каждой рисунок — охота, война, пир, всего не разглядеть.

— И серьги — ты носишь. — Снова восторженный писк, на который Хусейн, как подобает воителю, не обратил внимания.

Он обменялся мужественным рукопожатием с журналистом. Потом к нему бросилась Нина:

— До свидания, и все же скажи — Анкара или Ташкент?

— Ох умна. Я бы на тебе женился, да ты не пойдешь. — Крепкие руки легли на плечи девушки. Узкие черные глаза столкнулись с серо-голубыми, широко распахнутыми. — Не скажу. Но знай: шейх — это особый случай. Я его с детства знаю. Он, между прочим, в МГУ учился. Кандидат наук. Самая мерзкая порода — готовы столкнуть свою страну в трясину средневековья, лишь бы им было хорошо. И мой отец знал его отца — тот тогда партийным боссом был. Вот. — Хусейн замолчал, потом добавил: — И знай еще: Восток вовсе не заросшее ритуалами болото. Восток — умеет быть динамичным. Ты же видела!

Если поверить, что Хусейн — олицетворение Востока, то — безусловно «да», цель и стремление к цели. Нина кивнула.

Обветренные губы воина пустыни коснулись ее щеки. Легкий, почти невесомый поцелуй.

— Прощай.

— Может, увидимся. — Девушка не могла отвести глаз и высмотрела крепкий поцелуй в губы.

* * *

По трапу уже поднимались рядовые пассажиры. Максим многозначительно кашлянул и двинулся к указанным в билетах листам.

Хусейн пошел против пассажиропотока, сказал что-то водителю грузовика-трапа, подсел в кабину.

Нина прижималась к дверям-люку — на нее почему-то не кричали обремененные поклажей путешественники, хотя она мешала. Посадка окончена. Закрываются двери. Самолет зарычал и тронулся. Грохот авиадвигателей заглушил рокотание отъехавшего трапа.

Последний взгляд. Вроде все спокойно.

* * *

Почти час они молчали. Максим отхватил место у окна по праву первенства. Девушка — она последней вошла в салон — долго разглядывала подарки. Три золотые бесценные безделушки.

— Ты хоть заглянул в этот сундук? Увидел предел своих мечтаний?

— Ну, как тебе сказать, увидел. Монеты там, слитки золотые, драгоценности, вроде этих.

— И что? Прославишься?

Максим кивнул. И суровый святой, устроившийся на журналистской груди, тоже кивнул. А может быть, померещилось?

— Я же нашел клад. Не важно, кому он достался. Ведь из-за этого клада людей убивали, травили, как крыс. Хусейн мне все рассказал, его парня шейх пристрелил. Помнишь ребят, которые с ним были, когда мы сундук нашли? Он им велел клад перепрятать, а потом исполнителям пулю в висок.

Нина сообразила, куда вдруг так заспешил степенный шейх, когда они беседовали в его военно-полевом дворце. Трясина умеет убивать. Трясина, сплетенная из властолюбия и фанатизма. Девушке стало жутко.

— Эти бекташи — серьезные ребята, — невозмутимо продолжал журналист, его такие мелочи не пугали, — тут есть предмет для книги. Ты мне, конечно, поможешь со всякими заклинаниями и обычаями. Но основное я ухватил. Твой Хусейн тоже не за печкой уродился. Их в отряде двое было. Он и тот парень, который клад прятал, а перед смертью успел план-схему спрятать на базе, где мы горели.

Нина вспомнила бумажку, в которую заглядывал их предводитель.

— Чувствуешь, знает, что почти на неминучую смерть идет, а о деле не забывает. Позитив, это такой позитив, мой главный от позитива тащится. К тому же борьба с исламским фундаментализмом — это сейчас актуально, в свете последних событий, — важно изрек журналист.

— Это ты сам про фундаментализм придумал? — осторожно поинтересовалась девушка. Кажется, репортер возрождался к прежней жизни.

Цивильная обстановка салона авиалайнера, утомленные, но спокойные лица пассажиров, стюардессы, едва раздавался звонок, бегущие на помощь, — обыденность конца двадцатого века доказывали: трясина, злобно хлюпая, отпустила их.

Их отпустила весьма могущественная трясина, умеющая мобилизовать боевиков, отыскивать путников в пустыне, устраивать хорошо оснащенные текке и базы, набитые натовской амуницией, рассылать вертолеты и беспошлинно вывозить сокровища. И умеющая загадывать загадки. Куда улетел борт, заказанный Хусейном? Нина не могла найти ответ. Скорее всего Анкара. А значит, на гладкой, затянутой ряской традиций поверхности еще вспенятся пузыри боев и волнений.

— Ты сам про исламский фундаментализм придумал? — повторила вопрос Нина.

Максим, соглашаясь, опять кивнул, и опять показалось, что на его груди вместе с ним кивнул суровый святой.

1995 год

ПРИМЕЧАНИЯ

Абу (араб, отец) — употребляется как приложение к имени.

Айван (перс.) — в Средней Азии терраса с плоским покрытием на колоннах или столбиках.

Аль-Азхар — мечеть и мусульманский университет в Каире, крупнейший центр подготовки служителей культа для всех мусульманских стран.

Апокриф (греч. тайный, сокровенный) — 1) произведения иудейской и раннехристианской литературы, не включенные в библейский канон и не признанные Церковью; 2) сочинение, авторство и содержание которого недостоверно.

Арк (перс.) — крепость, цитадель.

Ата (тюрк, отец) — вежливое обращение к старшему.

Бей (тюрк.) — господин.

Бекташи — турецкое суфийское братство, названо именем турецкого проповедника Хаджи Бекташа, позже оформилось как четкая организация, со строгой дисциплиной, разработанным ритуалом приема, символикой, пользовалось большим влиянием в корпусе янычар. В 1826 г. после разгрома корпуса янычар было запрещено, однако к середине XIX в. возродило свое влияние, в 1925 г. распущено еще раз, но общины бекташи официально действовали в Албании, Египте до конца 60-х гг. XX в., в настоящее время общины братства есть и в Югославии, и в США.

Вакуф (вакф) — в мусульманских странах движимое и недвижимое имущество, переданное или завещанное на религиозные или благотворительные цели; списки такого имущества — реестры — хранились при мечетях.

«Вис и Рамин» — романтическая и одновременно юмористическая поэма Гургани, персидского поэта XI в.

«Гулистан» — сборник притч в стихах и прозе, написанных Саади, персидским поэтом и писателем XIII в. Считается, что «Гулистан» — своеобразный свод житейской мудрости.

Дастархан (перс.) — накрытый стол, угощение.

Зикр (араб, упоминание) — ритуальное упоминание имени Аллаха, совершаемое по особой формуле, вслух или про себя, иногда сопровождается определенными движениями. Особое значение зикру придавали суфии, он помогал «приблизиться к богу», цель личного или коллективного зикра — вызвать состояние экстатического транса.

Зиндан (перс.) — тюрьма, подземелье.

Исламский фундаментализм — термин, заимствованный из христианства, объединяет все течения в исламе, направленные на укрепление веры в фундаментальные источники ислама, неукоснительное выполнение предписаний Корана и шариата, введение традиционных установлений в качестве обязательных норм современной жизни. Для идеологии и политической практики многих фундаменталистских организаций характерны экстремизм и применение методов террора.

Исмаилиты — последователи одного из направлений шиизма, появление исмаилизма связано с расколом по вопросу о преемнике имама Джафара ас-Садика. Исмаилиты действовали как в Северной Африке, так и на территории Сирии, Ирана и Средней Азии. Вероучение подразделяется на внешнее, для всех членов общины, и внутреннее, для посвященных, в которое включено аллегорическое толкование Корана, вера в появление скрытого имама, странствие и переселение душ.

Иснад (араб.) — цепочка ссылок на рассказчиков в сборниках преданий о пророке Мухаммаде. Аль-Бухари не мог создать иснад, как посчитал герой, но действительно опросил более тысячи человек, записал более 600 тысяч историй из жизни пророка, и 7300 вошли в его сборник хадисов как достоверные.

Йездигерд III — последний царь Ирана из династии Саса-нидов (632–651), после арабского завоевания бежал к реке Аму-Дарья, где попытался собрать новое войско, но погиб. По легенде, его убил мельник, которому понравился перстень царя; по другой версии, его убили соратники.

Казы Мулла — один из создателей и руководителей суфийского братства на территории Северного Кавказа, объявил себя имамом в 1830 г., созданное им движение, известное как мюридизм, стало центром войны горцев против России, опорой братства были мюриды — воины.

Кысмет (кисмет) (араб.) — судьба, рок.

Мазар (араб.) — место поклонения, культовое сооружение над гробницей святого аль-Бухари — арабского богослова (810–870), много путешествовавшего по мусульманскому Востоку, составителя одного из самых авторитетных сборников хадисов — преданий о жизни Мухаммада.

Махди-Каим (араб, махди — ведомый) — в данном случае ведомый Аллахом, мусульманский мессия, провозвестник близкого конца света, у суннитов последний обновитель веры, преемник Мухаммада, у шиитов вера в Махди слилась с верой в скрытого имама, именно с именем Махди связывают веру в восстановление справедливости на земле.

Махмуд II — турецкий султан (1784–1839), провел ряд прогрессивных реформ, в том числе ликвидировал янычарский корпус и военно-ленную систему, при которой земли раздавались во временное владение тем, кто служил в турецких войсках.

Младоузбеки — по аналогии с младоафганцами и младотурками, так называли участников политических движений, боровшихся с феодальными пережитками, сторонников буржуазных, рыночных реформ.

Муэдзин — служитель мечети, призывающий верующих к молитве, сейчас его часто заменяют магнитофоном.

Накшбендийя — суфийское братство, названное именем руководителя Баха ад-Дина Накшбанда. Братство всегда играло большую роль в социально-политической жизни стран распространения ислама, в том числе в Средней Азии. Для братства характерен постулат обязательного контакта со светскими властями «с целью защиты интересов простых людей».

Нун — одна из последних букв арабского алфавита.

Оглу (тюрк, огул — сын) — употребляется как род отчества.

Пирезоль (перс, старуха) — традиционная героиня персидских сказок.

Староосманский — имеющий отношение к средневековой Турции, которую называли Османской, по имени основателя державы Османа I.

Сулейман Челиби — выдающийся турецкий поэт, жил на рубеже XIV–XV вв., автор поэмы «Мевлид-е Неби» — «Рождение пророка», в этой поэме он собрал сказания о жизни пророка Мухаммада и первым назвал день рождения Мухаммада — 12 раби.

Суфизм (араб, суф — шерсть) — мистико-аскетическое течение в исламе, целью суфиев было уничтожение своих личностных качеств и замена их божественными или полное слияние с божественной истиной. Будучи изначально проповедью смирения, суфизм сыграл значительную роль в политической жизни многих мусульманских стран, становился идеологией многих повстанческих движений.

Такийа (араб. осмотрительность, осторожность) — благоразумное скрывание своей веры, особенно в среде инакомыслящих, один из руководящих принципов шиитов-имамитов, исмаилитов.

Тарбаган — млекопитающее рода сурков, считается носителем возбудителя чумы.

Текке (тюрк.) — обитель, приют для суфиев, вокруг текке объединялись не только члены братства, но и сочувствующие, те, кто оказывал материальную или другую помощь. Текке строили как отдельный комплекс зданий с мечетью, комнатами для молений и жилья, но иногда текке помещались в частных домах.

Улугбек Мухаммад Тарагай (1394–1449) — государственный деятель, ученый, просветитель, V 1409 г. правитель Самарканда, построил обсерваторию, руины которой сохранились до наших дней.

Фирман — (перс.) — указ правителя.

Ханым (тюрк, госпожа) — вежливое обращение к женщине.

Хариджиты (араб, харадж — выступать) — самая ранняя в исламе религиозно-политическая группировка, часть сторонников халифа Али, которые после начали с ним вооруженную борьбу, позже хариджитами называли всех, кто выступал против законной власти, поборники неукоснительного выполнения всех религиозных предписаний, причем учение предписывало убивать всех, кто совершил «тяжкий грех».

Хаус (перс.) — в Средней Азии небольшой пруд.

Хуруфиты (араб, хуруф — буквы) — община шиитов-мистиков, основанная в XIV в., учение делилось на внешнее и внутреннее, основой внешнего учения была вера в мистическое значение букв, внутренний аспект учения идея богоявления в человеке. Их учение оказало влияние на идеологию братства бекташи.

Чачван — черная сетка из конского волоса, закрывающая лицо, носится с паранджой. Паранджа — (араб, фараджийя — верхняя, свободная одежда) — в Средней Азии женский халат с ложными рукавами, покрывает женщину с головы до ног.

ФАНАТИКА ВЫЗЫВАЛИ?

Мужчины, сидевшие за столом, были веселы, умны, талантливы. Также наличествовали два других и непременных в сегодняшнем мире качества: сила и здоровый цинизм. Каждый знал и любил свое дело, каждый умел грозить не на шутку, смело спорить, бранить за дело, и каждый знал, что такое пир горой.

Именно пир и был в разгаре. Наскоро застеленный использованными факсами письменный стол заставлен высокими бутылками — льдисто-туманными с водкой «Абсолют», прозрачными и круглыми с полюбившимся стремительно капитализирующимся россиянам «Мартини»; для тех, кто полагал, что нет ничего лучше воспоминаний студенческой молодости, купили «Кинзмараули» и «Хванчкару». Студенты восьмидесятых довольствовались куда менее изысканными болгарскими «Огненным танцем» и «Вечерним звоном». Стоили они меньше двух рублей, и кроваво-красное содержимое полностью оправдывало причудливые наименования. «Хванчкару» в те былинные времена потребляли не нуждающиеся студенты, а люди куда более состоятельные и со связями. Впрочем, в России за неимением гербовой всегда писали на простой и наоборот.

Закусывали любовно подобранные напитки, во-первых, принесенной кем-то квашеной капустой, во-вторых, яблоками. Третьим и последним блюдом был шоколад компании «Фазер», с орехами и изюмом. Не густо для шестерых голодных мужчин. Но никто не унывал: они же на Литейный не есть пришли, а работать. И пусть будет стыдно тому, кто плохо подумает о них и их работе, глядя на полупустые бутылки.

— Ну, еще по одной, — хозяин кабинета ловко наполнил бокалы, — я рад видеть здесь тех, кто нам помогает, кто знает, почем фунт милицейского лиха.

Человек наивный решил бы, что в пресс-центре Главного управления внутренних дел по Петербургу и Ленинградской области проходит слет внештатных сотрудников милиции, в просторечии — стукачей, и ошибся бы. В служебном и довольно тесном кабинете сидели: глава криминального отдела газеты «Поколение» усатый и добродушный Василий Стрекалов, криминальный репортер из телевизионных новостей коренастый и улыбчивый Валентин Сараевский (он любил посетовать на псевдоаристократичность собственной фамилии: «Кто Волконский, кто Шуйский, кто Рымникский или Таврический, а мои предки решили увековечить никому не ведомый сарай»). Также присутствовали мальчик из юного еженедельника «Голос», корреспондент старейшей петербургской газеты «Городские вести» — почти пятидесятилетний, солидный и умудренный многолетним общением с различными милицейскими начальниками Сергей Никитич Барсиков и патриарх, зубр и акула петербургской криминальной журналистики — Максим Самохин. Он, на правах любимца публики и любимчика двух последних начальников ГУВД и, соответственно, двух начальников милицейского пресс-центра, сидел на почетном гостевом месте — по правую руку хозяина. И преимущественно молчал. Не пристало столь важной персоне впустую воздух сотрясать. Молчание давалось ему с трудом. Особенно когда юные и менее осведомленные коллеги вдруг начинали молотить чепуху.

— Да, ребята, здорово вы астраханских повязали. Такая операция, такая… — льстиво приговаривал юноша из «Голоса». Он только-только вступил в сообщество избранных и приобщенных и старательно зарабатывал очки. К действительно серьезным тайнам его пока не подпускали.

Самохин и Сараевский переглянулись. Они и хозяин кабинета, лукавый обрусевший литовец с совсем не прибалтийской фамилией Фомин и с внешностью артиста Будрайтиса, знали, как именно удалось схватить верхушку астраханского преступного сообщества. Сараевский был непосредственным и двойным очевидцем — с камерой. Правда, первую часть операции, после разрекламированной как невиданный успех всех милицейских подразделений, он никому не показывал. Потому что трех бригадиров и начальника штаба всей банды никто не выслеживал и не вылавливал, не было ни донесений агентов, ни ловко установленных подслушивающих устройств.

Просто Валентин, Саша Фомин и помощник Фомина Кондратьев решили выехать на пикник. Отдохнуть культурно, на пленэре. Разумеется, с девушками. Разумеется, слегка злоупотребив служебным положением, точнее, служебным «джипом». Они уже почти выбрались из города, когда у светофора их нахально подрезал точно такой же «джип» с затемненными стеклами. Самолюбивые служители милицейской журналистской музы решили наказать нахалов, с легкостью догнали автомобиль обидчиков, но, прежде чем включать маячок и громкую связь, решили разглядеть, с кем имеют дело. И разглядели — весьма характерный профиль главного стратега астраханцев, Павиана: прямой длинный нос, скошенный лоб, длинный острый подбородок, словно специально приспособленный для того, чтобы чайник вешать. Из источников, близких к астраханцам, было известно: иногда суровую кличку Павиан заменяли более игривой Чайник, именно из-за крючкообразной формы черепа. Сообразив, на кого нарвались, отдыхающие решили не торопиться. Высадили у светофора девушек. Очень пригодился радиотелефон — атрибут служебного автомобиля, — вызвали подкрепление и тихо ехали за бандитами. Потом как в голливудских боевиках — внезапно перекрытое колючей цепью шоссе, мальчики в пятнистых комбинезонах и черных шапочках, с автоматами, выскочившие даже быстрее, чем чертики из коробочки. Беспечные преступники растерялись и сдались без сопротивления. Теперь отдыхают в следственном изоляторе — все вчетвером. Один — поскольку находился в розыске, остальные — по традиционной статье, за ношение оружия.

Юный репортер обо всем этом не знал. А посвященные — Сараевский, Самохин и конечно же Фомин, — хотя и разгоряченные водкой и вином, решили в детали не вдаваться — пусть сначала возмужает юный сподвижник.

— Да, было дело под Полтавой, — скромно потупился Саша Фомин и тут же сменил тему: — А на той разборке, помнишь? — Он проворно повернулся к Максиму. Фомин, на вид длинный и нескладный, двигался на удивление ловко и быстро. Максим, уже давно научившийся надувать щеки, выдержал паузу и живенько включился в беседу:

— Как он — вжик, и уноси готовенького, — историю знали все, с подробностями, поэтому опытный рассказчик решил ограничиться эмоциональными деталями, просто ниндзя какой-то, я и кинжал разглядеть не успел — будто молния сверкнула, и голова в сторону катится.

Ниндзя — имя установить не удалось — видели во время оперативной слежки трое сотрудников РУОП, начальник пресс-центра Фомин и избранный из избранных — ведущий обозреватель газеты «Новый день» Максим Самохин.

Он тогда больше месяца обрабатывал милицейских начальников всех рангов и выбил-таки разрешение сделать полноценный репортаж о какой-нибудь боевой операции петербургской милиции. Выбил и получил…

Естественно, никто не разрешил печатать сюрреалистические снимки: смутная фигура в черном, безголовое тело, продолжающее шагать неведомо куда, коротко стриженный шар головы, отлетевший на десять метров в сторону. Даже бывалые руоповцы потом признавались, что такого им видеть не приходилось и, они надеются, не придется. «Какое-то мрачное средневековье, инквизиция» — они в шоке даже привычную ненормативную лексику подзабыли.

— Давайте, вздрогнули. — Хозяин вновь разлил напитки по стаканам — он собрал людей общаться, контакты устанавливать, а не тосковать.

Участники приема чокнулись и выпили до дна. Каждый свое: Фомин, старый газетный волк Барсиков и телевизионщик Сараевский — водку, Самохин — полный стакан красного вина, а изысканный юноша и Стрекалов — «Мартини».

— Хорошо, — крякнул, подстраиваясь под «больших», юнец. Внимания на него не обращали, и он устал молча страдать. — А что-нибудь новенькое есть?

— Не знаю, — пожал плечами начальник пресс-центра, — вроде ничего выдающегося. По крайней мере для тебя.

Своеобразная дедовщина процветает не только в армии и на зоне, но и в других мужских коллективах, где могучие самцы самоутвреждаются друг перед другом.

— Разве что эти кинжалы… Но тут сам черт ногу сломит, и без поллитры сам Самохин не разберется, а он у нас, как известно, за рулем и ничего крепче сухенького не потребляет. Хотя и обзавелся грозной гаишной бумагой, в соответствии с которой его самого и его драгоценную «девятку» может досматривать исключительно специально посланный офицерский наряд. Причем старший по званию — не ниже подполковника.

— Какие-такие кинжалы? — немедленно оживился Валя Сараевский. Он очень внимательно следил за любыми оговорками и полунамеками начальника пресс-центра. Ему, как человеку телевизионному, окучивать криминальную ниву было труднее, чем всем остальным.

Слово «оружие» — могучее и универсальное. Валентину кроме слова нужна была картинка. Он сильно зависел от оперативных съемок милиции. Ему чаще, чем другим, приходилось выкручиваться — снимать с одного поля по три урожая, — использовать одни и те же кадры и когда шла речь об освобождении заложников пятым отделом РУОП, и для душераздирающего сюжета о тотальном обыске в ночном баре «Стойло».

— Да пустяки, — скромно потупился Фомин. И тут же повесил буйну голову ниже плеч. Именно прибалтийское сложение — длинная шея и длинный череп — позволяли проделать это лучше, чем коренастому плотному славянину.

— Не хочешь — не рассказывай. — Сараевский кивнул, и глаза стали добрые-предобрые. Глаза буквально искрились напоминаниями: и как нужные фотографии на опознание в эфир пропихивали, и как договаривались насчет незначительных умолчаний, в результате которых милицейские промахи превращались в свершения. — Мы люди необидчивые, но добро и зло помним.

— Не пригодится это тебе, честное слово, — тут же пустился в объяснения Фомин. — Там ничего и нету, лишь пара фотографий. И вообще, это скорее по психиатрической части.

После упоминания психиатрии насторожились все присутствующие. Они все были люди грамотные, смотрели и «Молчание ягнят», и «Красного дракона», и «Основной инстинкт». Все прекрасно знали, что густопсовый коктейль из психических отклонений, секса, преступлений и мистики — штука беспроигрышная, заведомый выстрел в десятку.

— Ладно, не томи, — разлепил пересохшие губы старик Барсиков.

— А вы-то, вы-то, Сергей Никитич, вы же солидное издание представляете, серьезную газету для пенсионеров, — немедленно возмутился Сараевский.

— И вообще, эту историю, если я правильно понял, Саша мне обещал. — Раз пошла такая драка, Максим просто не мог остаться в стороне.

Пир горой мог в любую минуту превратиться в поле боя, что начальника пресс-центра ГУВД никак не устраивало.

— Слушайте все! — Потомок Витовта и Ягайло повысил голос, ему с легкостью удалось перекричать шумную журналистскую братию. — История проста, как очищенный банан. Все детали вы можете выведать в тридцать пятом отделении. У меня же, так сказать, канва. Кажется, неделю назад к известному вам Коле Горюнову пришел с заявлением мужчина, обыкновенный и ничем не примечательный. Отсидел в очереди на прием, скромно зашел в кабинет и поведал следующую душераздирающую историю. Он мужчина одинокий и уже не очень молодой, пенсионер, правда ранний, льготный. Но тем не менее жизнь ведет активную, если не сказать бурную. Провел он три дня у подруги своей, а когда вернулся домой, то обнаружил в комнате странные следы, оставленные какими-то чудными чужаками. Кинжал — весь извилистый, как змея, явно старинный и бронзовый, и бурые пятна на полу, очень похожие на кровь. Коля Горюнов, как человек разумный, тут же попросил посетителя поконкретнее сформулировать свою жалобу, чтобы можно было определить состав преступления и возбудить уголовное дело. Но тот повторял упорно и настойчиво — и про кровь, и про кинжал, причем кинжал он сумел даже показать. Коля говорит, действительно странная штуковина, — и он сфотографировал ее, на всякий случай.

Фомин нагнулся, нырнул в один из ящиков пиршественного стола и вытащил пачку фотографий. Черно-белых и не очень художественных.

— Вот эта штука.

Потом Коля разъяснил заявителю, что ни старым, ни новым, еще не принятым Государственной думой Уголовным кодексом Российской Федерации не предусмотрено наказание за вручение подарков, даже если дарят столь странным способом. Другое дело, если б что-то украли.

Посетитель напомнил про пятна крови, но их Коля отклонил, сославшись на отсутствие экспертизы. Последним аргументом странного гостя стала ссылка на неприкосновенность жилища. Которая гарантирована всеми последними Конституциями СССР и России и которая явно была нарушена. Коля тут же потребовал свидетелей и прямых улик, как-то: сломанные замки, выбитые окна или что-то столь же существенное. Гость горестно махнул рукой и ушел.

— Вот, собственно, и все. — Фомин замолк и огляделся. Гости его сосредоточенно молчали. Каждый судорожно раздумывал, что можно выдоить из этой и впрямь странной истории. Каждый пытался решить, какую часть чудес следует списать на психическую неуравновешенность хозяина кинжала.

— А кинжальчик и впрямь диковинный, — первым нарушил молчание неугомонный Сараевский.

— Я такие видел где-то… Может, в музее, — раздумчиво добавил опытный Барсиков.

— Ерунда это все! Пустышка! — В неторопливые размышления вмешался Максим, признанный авторитет в подобных вопросах. Человек, первым написавший в свое время о том, что зикр, воинственный танец-хоровод, который отплясывают чеченцы перед президентским дворцом в Грозном, — не просто народное творчество, фольклор, а медитация, род суфийской молитвы. Его тогда даже приглашали лекцию прочесть чуть ли не в Генштабе, он знал конъюнктуру: — Ничего тут не выгорит!

— Не знаю, не знаю, — не торопился соглашаться с коллегой Сараевский.

Барсиков солидно хранил молчание.

И уж совсем притаился юный журналист из еженедельника «Голос». Ему история казалась перспективной, но он отчетливо сознавал, что не ему, новичку, вмешиваться со своими суждениями, когда говорят мэтры.

— Я же говорил, вас не заинтересует, — усмехнулся хитрован литовских кровей. — Так что лучше выпьем.

— Правильно, посошок — и по домам.

Максим помог хозяину обслужить гостей. Все торжественно чокнулись.

— Хорошо. Дай Бог, не последний раз, — поблагодарил Фомина старый зубр из «Вестей».

Уходили все вместе — так проще и приятнее.

Максим охотно согласился подбросить до дому своего приятеля Сараевского.

— А остальных, не обессудьте, только до метро. — Обозреватель Самохин завел двигатель и неожиданно вздрогнул: — Черт, совсем забыл. Мне же Фомин обещал статистику по грабежам за последний месяц. Сейчас. Последи, как греется.

Сараевский проводил проницательным взглядом умчавшегося приятеля и вздохнул:

— Ох и хитер, хитрее всех живых.

— Да ладно, тебе тоже никто не запрещает заняться этим делом, — миролюбиво проговорил Барсиков. Остальные молчали.

Максим вернулся через пять минут, запихнул в бардачок коричневый конверт казенного вида и схватился за руль. Вопросов никто не задавал, и до метро доехали в гробовом молчании.


— Нет, эта книга нужна мне прямо сейчас, у меня в семь вечера — сеанс. — Посетительница была в ярости: сиплый низкий голос трепетал от возмущения, длинные бронзовые серьги скребли плечи, укутанные пестрой бахромчатой шалью. К какого рода сеансу она готовится, можно было догадаться, не заглядывая в заявку, — типичный случай говорящей внешности. Мрачные серые глаза под набрякшими, подведенными чем-то угольно-черным веками, сморщенные щеки, карминные губы — все это превращало ее законные пятьдесят в дряхлые, но зато многозначительные семьдесят. Определенную смысловую нагрузку несли и узкое черное платье, и шаль, и тяжелая темная бронзовая бижутерия — ожерелье толщиной с якорную цепь, не менее весомые серьги и гигантские перстни. Такого количества цветного металла вполне хватило бы на «бюст героя на Родине».

Прочитать она хотела изданное в 1903 году сочинение некоего Максимова под многообещающим названием «Нечистая, неведомая и крестная сила».

Прочитать не из праздного любопытства — она скорее всего была одним из авторов объявлений типа: «Салон белой магии — снятие порчи, возврат мужей и любимых» или «Белая колдунья в седьмом поколении, опытная, потомственная, помогает людям, навсегда снимает любое колдовство, порчу». Объявлений такого рода — туча; клиентов у армии магов, целителей и вещунов не меньше.

Нина мельком заглянула в формуляр капризной клиентки, все правильно: образование — Институт культуры, в библиотеку записана еще двадцать лет назад как корреспондент газеты «Ленинские искры». Слабонервные воскликнули бы: «О времена, о нравы». Только не дожили до наших дней анемичные невротики, которые не сумели бы пережить успешное превращение в магистра белой и черной магии автора статей о внутриклассном соревновании октябрятских звездочек и о пионере Ковалеве, который уже три года после школы, как тимуровец, носит продукты и лекарства трем пенсионеркам. А почему, собственно, следует удивляться, если пионер Ковалев успешно переквалифицировался в наследника квартир облагодетельствованных пенсионерок?

— Нет, правило для всех общее, все заявки выполняются только на следующий день. — Нина постаралась неотрывно и гипнотично смотреть в глаза экстрасенсорной посетительнице. Дамы этого сорта сами очень скоро начинают искренне верить в то, что делают, — будь то ленинизм или шаманство. И посему очень чувствительны к примитивным психотерапевтическим приемам.

— Но мне очень надо, — плаксиво заканючила колдунья, позабыв о своих сверхъестественных способностях.

Нина стояла на своем:

— Очень сожалею, но порядок для всех один.

Она отвернулась, деловито сгребла пачку поданных за последний час библиотечных заявок и, стремительно прошествовав через читальный зал, скрылась в служебном кабинете.

И сразу же наткнулась на приветственный возглас Глеба:

— Добрый день, дорогая, а я уж не знал, как тебя вызволить из библиотечного плена!

— Ты перепутал — теперь сие именуется тленом. Один — действительно серьезный читатель. Аспирант из Герцена. Остальные — мракобесы. Мы потихонечку превращаемся в заочные курсы обскурантизма…

— Причем бесплатные, — охотно подхватил излюбленную тему Глеб Ершов. — Представляешь, какие деньги можно было бы собрать, если бы каждый любитель колдовства, йоги, каждый, кто ищет Шамбалу, и каждый, кто хочет за три дня постичь все тонкости бухгалтерского учета, юриспруденции или программирования, платил ну хотя бы за входной билет.

Девушка нахмурилась, и Глеб тут же сменил галс:

— Знаю, знаю, знаю, а как же бескорыстные искатели знаний, исследователи и буквоеды. Как же старички академики и их высокообразованные жены. Знаю, кто и когда изгнал торгующих из «храма научной мудрости и тишины». Знаю, что не пройдет и полвека, как шумная, глумливая публика волшебно превратится в высоколобых интеллектуалов, а мы снова станем Публичной библиотекой. Так?

Он откровенно разулыбался и не стал дожидаться ответа. Сотрудники национального достояния России — некогда Публичной, а ныне Российской национальной библиотеки, получающие с долгими задержками и с непременными доплатами невероятную зарплату в пятьдесят-шестьдесят долларов, уже устали ждать, когда, собственно, появятся Платоны и Ньютоны и в кремлевских кабинетах, и, соответственно, в читальных залах «Публички».

— Пойдем лучше кофе пить.

Из дореформенных ритуалов и обрядов сотрудников Публичной библиотеки выжили лишь два: полуденные чаепития с бутербродами и кофе в подвальном кафетерии. Причем бутербродная диета, раньше связанная с небогатым столовским ассортиментом, теперь стала экономически оправданной. Как ни дешева столовая, домашние заготовки еще дешевле. А кофе — что ж, не может же человек лишить себя вообще всех и всяческих излишеств!

Сотрудников буфетчица отличала, и в очереди стоять не пришлось. Устроились они в углу, подальше от шума городского, принесенного новыми посетителями библиотеки.

— Хорошо выглядишь…

Глеб придирчиво оглядел коллегу. Фирменное джинсовое платье в стиле кантри, не менее стильные сапожки, золотые сережки-кольца, дорогая оправа для очков — ее жалобы на нищету и бедственное положение с выплатой зарплаты прозвучали бы неубедительно. Объяснение она носила на безымянном пальце правой руки — обручальное кольцо с тремя алмазиками, известное в определенных кругах как «Счастливая семья».

Нина поправила сползшие на кончик носа очки и промолчала, она прекрасно знала, чем он заканчивает столь пристальный осмотр и столь неосмотрительные комплименты. Она вышла замуж уже почти год назад. Но Глеб неустанно интересовался, что заставило ее, девушку интеллигентную и образованную, связать свою жизнь с самоуверенным выскочкой из «Невского голоса».

Пока она сама нашла лишь два объяснения. Пережитые вместе тяжелые испытания — этот довод Глеб отвергал как малоубедительный. Второй ответ: «Сама не знаю» — казался ему просто диким.

В результате оба пришли к своеобразному соглашению: трогать эту странную тему как можно реже, дабы не омрачать давней дружбы.

— Кстати, завтра директор устраивает собрание. Интересно о чем? — спросила Нина, выдержав необходимую после комплимента благодарственную паузу.

— Не знаю и знать не хочу. Опять какие-нибудь призывы: собраться, затянуть пояса, сжать зубы. В бухгалтерии сказали: опять на банковском счете пусто, как в желудке у бушмена!

— Ну директор-то тут ни при чем.

Глеб неодобрительно блеснул глазами: он был уверен, что заразу в виде сорной присказки «ну» Нина подцепила у нелюбимого им Максима Самохина и должна бороться с болезнью всеми силами.

— Опять нукаешь, как твой Нукер. — Прозвище Нукер он придумал недавно. Нина на него не сердилась, хотя и считала кличку не слишком удачной. Если Максим и был кому верен, то самому себе и изменчивой капризнице прессе. Так что непременное в устах Глеба притяжательное местоимение «твой» было очевидно излишним.

— Все равно директор тут гошри чем.

— Как знать. — В свое время Глеб выступал против партийно-правительственных догм и ограничений. Он был активным посетителем клуба «Демократическая альтернатива» и участником митингов эпохи ранней перестройки. Бунтовщик выжил и по сей день, теперь он возмущался произволом капиталистического чиновничества. Именно чиновником Глеб считал и директора «Публички». Может быть, справедливо.

— Господи, я так устала от разоблачений.

— Если бы у меня супруг приторговывал информационным запасом России, я бы тоже просто устал.

— Глебушка, я-то чем провинилась? — чуть не расплакалась Нина, сегодня он третировал ее больше, чем обычно.

Глеб, вероятно, и сам почувствовал, что перегнул палку.

— Ладно, допила кофе? Тогда пойдем. Тебя сегодня встречают?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Тогда провожу. Значит, после закрытия у выхода.

Он ушел к себе в отдел. Нина тоже вернулась к своим книгам и заявкам — она сегодня подменяла заболевшую дежурную по читальному залу. Привычно рассортировав заявки, она принялась носить и складывать в аккуратные стопочки книги для тех, кто придет завтра. Попутно размышляла о «странных сближениях»: ее старинный приятель, начитанный, напичканный знаниями по самое никуда, кандидат исторических наук, с отчетливым академическим будущим, и ее неуемный и не слишком обремененный книжной премудростью супруг иногда казались горошинами из одного стручка. Вот и загадка.

В читальном зале было относительно тихо — читатели помаленьку сдавали литературу и расходились. Допоздна обычно засиживаются только пенсионеры. Их в зале редких книг не много. Пенсионеры толкутся там, где газеты и журналы.

Ровно в семь Нина погасила свет и позвонила дежурному охраннику: после многочисленных утрат режим работы хранилищ с особо ценными изданиями был усилен.


Нина с трудом отыскала в сумочке ключ. Пакеты с продуктами, разумеется, рассыпались — луковицы пришлось выгребать почти из-под соседского порога. Почему она всегда и все роняет? Трудно сердиться на Максима, который в минуты раздражения называет ее растяпой. Хотя, с другой стороны, мог бы просто помогать. Впрочем, где и кто видел мужа, по-настоящему помогающего, чаще всего такой супруг — легенда, умело составленная любящей мифоманкой. Послушаешь-послушаешь рассказы про такое, а потом нарываешься на семейную сцену, из серии «Когда это я мыл посуду, дорогая?»

Утонув в грустных размышлениях, Нина машинально рассовывала покупки: сыр — в холодильник, рис — на полку, туда же макароны, итальянские, после скандала из-за отечественных макарон Нина чуть не насильно заставляла себя проверять страну-пронзводителя, прежде чем купить что бы то ни было. Яйца — снова в холодильник. А на ужин можно приготовить спагетти — помидоры есть, сыр, соус, лук.

— Привет! — Нина вздрогнула, Максим, как всегда, ворвался чересчур стремительно, а говорил слишком громко.

— Ты когда-нибудь станешь рациональной? — Критика — могучее оружие современной журналистики, и обозреватель широко им пользовался — в общественной и в частной жизни. — Смотри, сначала все убираешь в холодильник, потом в шкафы. Получается гораздо быстрее и удобнее. Просто надо немного подумать.

— О чем? — немного растерялась девушка. Не так часто ей всерьез советовали думать о макаронах.

— Будешь ли кормить усталого мужчину?

— Да, я собиралась.

— Уже приятно, только почему ничего не готово? — Максим время от времени любил порассуждать о «Домострое». — Все-таки правильно говорят: жену следует учить регулярно, по субботам, не калеча, а любя, тогда в дому порядок и покой будут.

— А ты по субботам занят, так что не на кого пенять, кроме самого себя. К тому же до сих пор не установлено, действовали ли когда-либо уложения «Домостроя», или это был сборник благих пожеланий, вроде «Города солнца» Кампанеллы. Не думаю, что кто-либо «учил вожжами» Марфу Посадницу.

— А при чем тут посадница? — машинально переспросил Максим и тут же пожалел об этом. Он миллион раз зарекался — не ввязываться в академические споры с женой. В его случае это плохо сказывалось на его же самооценке. Тщательно взращиваемое «мачо» вдруг начинало чахнуть.

— Если бы ты внимательно познакомился с цитатами из «Домостроя», преподнесенными к свадьбе коллегами, то выяснил бы, что сей сборник был составлен в Новгороде веке примерно в шестнадцатом… Так что Марфа Посадница…

— Верю. Верю, что знаешь, зато не верю в то, что получу хоть какую-нибудь еду в оптимально-минимальном будущем. Тогда зачем, спрашивается, я женился?

— Не на поварихе!

— А я и не требую разносолов. Твой рекламный агент, многоуважаемый Аскер, утверждал, что счастлив будет джигит, бахадур если быть точным, который свяжет свою судьбу с такой розой.

— И давно ты веришь рекламе? Я тут в одной газете, кстати весьма уважаемой, прочла о некоей панацее, не то Бикорона, не то Унилекарь. Помогает от всех болезней. В общем, самая настоящая панацея — несчастные алхимики умерли бы от черной злобы и зависти.

Нина поставила перед оголодавшим супругом тарелку со спагетти — в семейных спорах рождается если не истина, то ужин.

— Все же зря говорят, что не следует жениться на умных бабах. С дурой я бы уже сцепился, до рукопашной дело бы дошло. Фу, гадость. А с тобой — мирно побеседовали, интеллигентно, панацея, алхимия, опять же экскурс в отечественную историю. — «Ю» у журналиста получилось несколько длиннее, чем предусмотрено русской фонетикой, — он всасывал длинные макаронины. — А соус какой? Болоньезе?

Нина кивнула. Она тоже ковыряла вилкой в тарелке. Равнодушному к еде человеку трудно вникать в тонкости. Впрочем, она подозревала, что гурманство Максима тоже вполне искусственное. Принесенное первым, относительным финансовым благополучием — гонорарами за книжку о поисках клада, потихоньку превращенную в рассказ о поднимающем голову среднеазиатском фундаментализме. Ею заинтересовались в Европе и даже в Америке. Деньги заставляют менять привычки, не слишком, а слегка. Французское вино вместо грузинского. Устрицы, с которыми мало кто умеет справляться. Мясо исключительно с рынка. В этом смысле Максима можно было с полным правом назвать «новым русским журналистом».

С изрядной порцией спагетти журналист справился на удивление скоро, при этом радостно запивал пищу томатным соком. А потом потребовал чаю. Как просто русский. Такое сочетание повергло бы в благоговейный трепет любого ценителя гастрономических тонкостей.

— Спасибо, старушка. — Где Максим привык так обращаться к женщинам, Нина не знала. Называть ее старушкой он принялся сразу после свадьбы. Никакие возражения не принимались.

— И погоди мыть посуду. Есть одно дело. Твой совет не повредил бы.

Он тут же принес на кухню большой пергаментный конверт. Небрежно бросил его на стол, предварительно отодвинув тарелки и чашки к краю.

— Вот, посмотри.

Нина поправила очки и осторожно открыла пакет — благоговейное отношение к любым бумагам присуще каждой библиотечной крысе. Фотографии, довольно плохие — их делал явно не сидящий напротив мастер авторского фоторепортажа: после того как комплект фотокамер и вспышек был уничтожен злыднями на дороге Самарканд — Бухара, Максим обзавелся еще более классной аппаратурой, на которую с удивлением и завистью пялились даже зарубежные фотокорреспонденты — зачем таскать на обыкновенные протокольные съемки студийные камеры?

— Что это?

— Это я у тебя хотел спросить… Смотри, вот другой ракурс. — Саша Фомин отдал ему все отпечатки. В свою очередь милиционер Горюнов, автор этих кадров, постарался запечатлеть странный кинжал с разных сторон.

— Не знаю. — Нина осторожно перебирала снимки. — Это, конечно, Восток, точно не Турция, очень похоже на… нет, не знаю. Тюрки такими не пользовались. А откуда это у тебя? И почему ты интересуешься столь странным предметом?

— Сам толком не знаю, — честно признался журналист. — Какое-то верхнее чутье, я сегодня встречался с начальником пресс-центра ГУВД, ты его должна помнить, Сашка Фомин, вот он и рассказал очень занятную историйку.

Слово «историйка» Максим выучил недавно и очень его любил. Он красочно изложил довольно сухой, по-милицейски скроенный рассказ Фомина. Помолчал. И не дождался ответа.

— Так что это, по-твоему, может быть?

— Все, что угодно. — Пока супруг витийствовал, Нина перемыла тарелки. — Надо выяснить, что это такое. И все.

— И когда ты сможешь? — Когда речь шла о деле, Максим предпочитал действовать напористо.

— Что? — недоуменно подняла брови Нина.

— Не придуривайся, старушка. Ты же можешь там у себя поспрошать, у специалистов, что за холодное оружие подбросили в комнату несчастного геолога.

— Могу, наверное…

— Слушай, прекрати, а? — Максим вдруг почувствовал бунт на корабле и почему-то засуетился.

Нина же вдруг увлеклась снимками:

— Надо же! На рукоятке — монеты, и еще бляшки в форме… жука какого-то. Любопытная штучка.

— Вот и полюбопытствуй, без отрыва от производства что называется. — Журналист уже мысленно потирал руки, он приготовился к бою — время от времени Нина капризничала, когда он просил ее что-то для него выяснить или разузнать. Что-то такое-этакое, благодаря чему он, собственно, и приобрел репутацию интеллектуала.

— Мы-то привыкли к совсем другим кинжалам. Кавказское узкое осиное жало — вот наш идеал. А никто еще ведь не доказал, что узкий клинок — это наивысшее достижение оружейной мысли. Берберские скорпионы, да и просто ятаган…

— В Европе тоже были какие-то там искривленные клинки, я у Веллера читал, — не задумываясь включился в научный разговор Максим.

— Сейчас у нас готовят очень любопытное издание — сборник, посвященный холодному оружию Востока. — Нина почему-то пропустила мимо ушей дельное замечание супруга. — Это любопытная штучка. Но не знаю, что конкретно я смогу разузнать…

— Постарайся, а? Ты же все можешь, если захочешь. — Второе излюбленное оружие прессы — лесть.

Но и лести она не заметила:

— Погоди, я сейчас позвоню одному парню. Он у нас был большим специалистом по ножичкам. У меня должен быть номер.

Нина бросилась в комнату.

Весьма комфортабельная, хотя и однокомнатная квартира почти в центре, возле площади Репина, — второе крупное приобретение прославившегося Максима Самохина; с первого гонорара он купил фототехнику, а уж потом квартиру. Он даже почти успел ее обставить — только вот телефон почему-то все равно стоял на полу.

Нина быстренько перелистала записную книжку — и поколдовала с кнопками на аппарате.

— Сергей Валентинович, добрый вечер, извините за поздний звонок. Вас беспокоит Нина Самохина, из отдела рукописей «Публички». Тут такой несколько необычный вопрос. Ко мне попали фотографии, сделанные… — Девушка чуть язык не проглотила: тихонько подкравшийся Максим довольно сильно ударил ее по спине, потом погрозил кулаком и просигналил одними губами — «про милицию — ни звука».

Нина махнула рукой. Но отделаться от грубияна мужа не так легко, как отогнать комара. Пришлось запустить в него тапочкой.

— Да, да, извините… Я немного сбилась. Да, фотографии, с очень необычным кинжалом. Мне почему-то кажется, что это сделано в какой-то из арабских стран. Такой кривой широкий нож… Кинжалом бы я его не назвала — у нас довольно определенные представления о том, как должен выглядеть кинжал, — это совсем другое. Вы бы не посмотрели?.. Подъехать завтра? В три часа? Да, разумеется, смогу.

Она успела повесить трубку до того, как оправившийся от удара домашней обуви Максим совсем по-тарзаньи заорал:

— Умница. Я всегда знал, что ты умница… А я завтра же сбегаю к этому, которому подкинули…


Отыскать оперативника тридцать пятого отделения Колю Горюнова, договориться о встрече с замотанным текучкой милиционером — это все не проблема, несколько сложнее добраться до трехэтажного домика в центре, но не на основной улице. Сугробы и торосы, накопившиеся за три снежных месяца, заставили сидевшего за рулем довольно новой «девятки» Максима задуматься о приобретении собачьей упряжки. Если верить бессмертному Джеку Лондону, нарты и хорошо обученные собачки — то, что надо при езде через Белое Безмолвие. Детище же Волжского автозавода ныло и пищало, вскарабкиваясь на очередной сугроб и снова падая в раздолбанную колею. Еще труднее найти место для парковки. Даже летом улицы Петербурга, некогда поражавшие шириной заезжих иностранцев, не вмещают железный поток — свидетельство открытых границ и возрастающего благосостояния. Зимой же немногие места для парковки занимает снег. Следовательно… Максим оставил машину довольно далеко от тридцать пятого отделения. И дальше уже сам прыгал с черного сугроба на другой не менее черный сугроб.

Удостоверение и предварительный звонок на пост охраны помогли пробраться за железную дверь отделения милиции. Именно за этой относительно бронированной дверью работали следователи и дознаватели, принимал граждан начальник отделения и отдыхали патрульные.

Третий этаж, коридор — длинный и темный из-за отсутствия окон и по причине весьма мрачной окраски стен. Два поворота — и кабинет оперативника Горюнова, точнее, кабинет, в котором Коля Горюнов и еще три оперативника занимались борьбой с бушующей в некогда Дзержинском, а теперь в Адмиралтейском районе преступностью. На вооружении небольшого отряда состояли: три стола канцелярских, две машинки пишущие, портативные, отечественные, стульев сразу шесть и даже один диван, два шкафа таких же канцелярских, как и столы, папки, бумаги и скоросшиватели — без счета, электрочайник и стаканы на подносе. Вероятно, где-то таилось и другое грозное оружие — табельные пистолеты, к примеру.

Коля Горюнов сидел за столом у окна и, высунув язык, вписывал циферки в уже готовые таблицы. Максим, давно привыкший входить в милицейские кабинеты без стука, уселся напротив и внимательно наблюдал за сосредоточенно трудящимся оперативным сотрудником. Коля даже кончик языка для надежности высунул. Таблица была стандартная: население, число зарегистрированных преступлений, число зарегистрированных преступлений на десять тысяч душ населения — так называемая криминогенность, число раскрытых преступлений, раскрываемость, тяжкие преступления и их раскрываемость, совершенные в общественных местах и по линии уголовного розыска, преступления неочевидные и корыстные, тяжкие и против личности, дела, переданные в суд или в военную прокуратуру, и так далее — еще три тысячи одних цифр, только по их району. Миллион цифр, которые собирают каждую неделю и каждый месяц и, разумеется, каждый год и которые передаются в Главк, а потом в МВД России. И тогда узкие арифметические ручейки вполне частной порайонной информации сливаются в могучую статистическую реку, подобную Амуру или даже Хуанхэ. Ведь именно при помощи этих цифр кабинетные ученые рассуждают о криминальной революции, милицейские начальники рассказывают о собственной компетентности, оппозиционные политики объясняют, почему их надо пропустить к власти, а политики, уже утвердившиеся возле управленческого руля, именно в этих хотя и грозных, но постоянных цифрах видят благой знак грядущей стабилизации.

— Извини, я у нас наказанный, так что надо…

Коля проговорил извинения, не отрывая глаз от бумаг, — еще бы, одно неверное движение руки, и может вкрасться ошибка, куда более судьбоносная, чем пресловутые написанные слитно «подпоручикиже». Вдруг перепутаешь число тяжких, их сто шестьдесят восемь в месяц, и неочевидных, их аж четыреста сорок два, — скандал на всю Россию.

— А за что тебя наказали? — лениво поинтересовался популярный криминальный репортер. Ответ он знал заранее: что поделаешь, опыт и дружба с операми по всему городу.

Коля вздохнул и ответил стандартно:

— Дела не заполнял, проверяющие приехали и застукали, я их даже припрятать не сумел, был на обходе — искал потенциальных свидетелей убийства. Тоже, кстати, должным образом не оформив опрос жильцов дома. Начальнику дали по шапке, а он, как паук-эксплуататор, тут же повесил на меня статотчет. Словно у нас сидельцев-чинуш мало.

Колин ответ был таким же стандартным, как и его усредненная внешность. Довольно высокий, но не дядя Степа, не худой и не полный, коротко, но давно стриженные волосы, не иссиня-черные, но и не блондинистые, усталые, как в песне про Надежду, глаза, и вполне ординарный рот, если не считать морщин отпетого циника — глубоких борозд, падающих от носа к губам, они украшают лицо каждого оперативника, проработавшего по специальности более пяти лет.

Одежда тоже неприметная: джинсы, толстый свитер, довольно мятый воротничок фланелевой рубашки.

Максим рядом с ним походил на павлина, пришедшего в гости к скворцу.

Ярко-зеленая рубашечка от Levi's, песочного цвета брючки, вроде бы спортивные, но и неуловимо элегантные, ботинки «Топман», не подделка какая-нибудь, на диван брошена коричневая опойковая куртка, не турецкая и не китайская, плюс к этому яркая улыбка, блеск синеэмалевых глаз, стрижка явно «от стилиста-визажиста» и прочие признаки явного преуспеяния — мягкая кожаная сумка, из которой вскоре будут извлечены блокнот-органайзер для делового человека и золоченый «паркер».

— Сейчас, еще три минуты.

Коля освободился через пять минут. Протяжный вздох облегчения и щедрое предложение:

— Я весь твой, может, сначала кофейку?

Максим согласился и уже совсем было собрался начать расспросы, но Коля оказался из разговорчивых.

— Ты, как я понял, насчет этого мужичка с кинжальчиком. Очинно занятный мужичок. Маленький такой, юркий, капельку болтливый, да что ж тут странного — он полжизни в поле провел, в волчьем одиночестве, вот и компенсирует. Он ко мне под конец дежурства пришел, и сразу как огорошит. У нас же больше насчет скандалов семейных, пьянок или дебошей в коммуналках приходят заявлять, те, кому надоело ходить к участковому. Или кражонка какая мелкая, или подростки во дворе балуются, или побили кого возле Сенной. А так, если что посерьезнее, — вызывают прямо на место. И тут этот мужичок с ноготок, со своей мистикой. Кинжал, пятна крови и прочая демоническая ерунда… Я его, конечно, внимательно выслушал, параллельно раздумывая, не передать ли в смежное ведомство, расквартированное на речке Пряжке, а он раз — и кинжальчик свой затейный достает.

— Адрес ты его записал? — Максим, быстро писавший что-то в своем роскошном блокноте, решил на секунду прервать красочный рассказ Коли Горюнова, тот снисходительно улыбнулся и протянул мастеру пера листок с адресом.

— Да, так вот, когда он этот кинжальчик достал, я ему почему-то сразу поверил. Сам не знаю почему… Я потом с ребятами это проговаривал — мы так и не придумали более-менее сносное объяснение всем этим чудесам. Пятна крови были, нож и впрямь необычный, врать ему вроде не с руки. Никто ничего путного не придумал.

— А какие версии были?

— Их не много, в сущности. Самая правдоподобная — что он сам все выдумал, чтобы прославиться или в какую газету попасть. Сейчас у нас любят про барабашек, братьев по разуму или знаки судьбы писать.

— А кинжал откуда? — сразу же принялся прокачивать версию Максим. Он, человек опытный и деловой, любил ковать железо не отходя от клиента, поставляющего информацию.

— Бес его знает. Он, кстати, проработал года два не то в Малайзии, не то в Индонезии — искал для братского народа, вздумавшего в тот момент построить социализм по-научному, марганец или что-то столь же нужное для проснувшегося классового самосознания. — Коля кашлянул и продолжал: — Края — экзотические, мог оттуда привезти ножичек, чтобы под охи и ахи дам огурчики резать. Он у нас дамский угодник. Я, кажется, не говорил: он кинжальчик-то нашел, когда от подруги домой вернулся. Он в коммунальной квартире проживает, с двумя соседками-пенсионерками, на проспекте Маклина, то бишь на… Английском проспекте… Ты выучил новые названия или путаешься?

Неожиданный вопрос — Максим ошалело похлопал глазами:

— Не знаю, что-то выучил, что-то нет. А какая разница?

— Ну, брат, — собеседник расхохотался, — ты когда-нибудь ездил на вызов — срочно-срочно на какую-нибудь Старо-Балканскую улицу или в Конный переулок, который при ближайшем рассмотрении оказывается переулком Гривцова? Я до сих пор не понимаю, почему декабристы, Гоголь и Герцен вместе с площадью и улицами погорели при переименованиях, а, скажем, акын Джамбул нет.

Максим согласно кивнул и попробовал вернуть болтливого опера к их кинжально-геологическим баранам:

— Ну… И зачем ему рассказывать про подкинутый кинжал?

— Да для чего угодно. Опять же чтобы перед бабами потом выпендриваться или просто от тоски пенсионерской. Трудно же в пятьдесят лет после десятилетий нужной и трудной полевой жизни просто тихо пить кефир. Он, кстати, по-моему, больше не кефир, а огненную воду потребляет.

— Еще какие-нибудь предположения были?

— Ничего по делу — соседки решили припугнуть, но ты бы видел этих богомолок-комсомолок, они скорее цианистый калий в борщ кинут.

— Ясненько. — Журналист принялся деловито паковать сумку. — Спасибо тебе за помощь, я, если не возражаешь, побеседую с твоим геологом, заодно кинжал в руках подержу. Ты заявление-то принял?

Оперативник Горюнов, допивавший в том момент уже остывший кофе, чуть не поперхнулся:

— Какое заявление? Чтобы меня на очередную психологическую экспертизу и консультацию направили? Ты представляешь, если бумажку с этой историей найдет проверяющий из Главка или министерства, он же все отделение распорядится расформировать.

Максим не мог не согласиться с весомыми аргументами оперативника.

— А если что-нибудь такое повторится?

— На этот случай я у него объяснительную взял! — Коля гордо извлек из нижнего ящика стола папку, а из папки листок: — Вот она, объяснительная!

Объяснительная — великое изобретение борцов за тотальную раскрываемость и неуклонную снижаемость: в сомнительных случаях, когда очевидного криминала или очевидного ущерба нет и даже сам пострадавший не может придумать, по какой, собственно, статье следует возбудить уголовное дело, у него берут объяснительную записку. С одной стороны, внятно излагая свою жалобу на бумаге — а наши люди до сих пор верят во всесилие писаного слова, — клиент проникается сознанием того, что дело сдвинулось с места. С другой стороны, юридической формы, именуемой «Объяснительная записка», в природе российской юриспруденции нет, следовательно, и у взявшего эту объяснительную — никакой головной боли, никаких нераскрытых дел и нагоняев от начальства. А тот курьезный факт, что пострадавший превращается в оправдывающегося, — кого же волнуют лингвистические тонкости?

— Ладно, спасибо за помощь и содействие. — Максим точно по Карнеги проникновенно заглянул в глаза разговорчивого опера и энергично тряхнул его руку. — Если что выяснится, звони — вот моя карточка.

Коля Горюнов обещал звонить.


Замерзшая Стрелка Васильевского острова зыбко раскачивалась в ярком свете февральского солнца. Холодная зима — естественное опровержение ученых угроз о грядущем глобальном потеплении климата, которое принесет неисчислимые бедствия всем землянам. Причем в этот год одинаково мерзли жители Востока и Запада, снежные бури усложнили жизнь обителям как Нового, так и Старого Света. Не остались в стороне индустриальные Острова восходящего солнца.

Нина мерзла, утешая себя тем, что вместе с нею дрожат от холода куда менее приспособленные калифорнийцы и надменные англосаксы.

Она решила дойти до Кунсткамеры пешком, подышать бензиновым воздухом; на троллейбусе быстрее и теплее, но, во-первых, окоченеешь, пока дождешься, а во-вторых, уж слишком много на Невском контролеров, соответственно — внутритранспортных скандалов.

Порождение реформ — дюжие парни с бляхами, румяные, слегка пьяные (не от мороза) и нахальные — контролеры. Контролеры, паразитирующие на таком социальном пороке, как привычка ездить зайцем. Нина, как правило платившая за проезд, крайне неприязненно относилась к этому ленивому племени. Что-то было в них от доносчиков, которые получали часть имущества того, на кого донесли, от шпиков-провокаторов, нападающих, как правило, на тех, кто не может себя защитить. Контролеры на Невском пересаживались из троллейбуса в троллейбус; словно шакалы, стаями и бесстрашно бросались на тех, кто явно слабее. Чаще всего жертвами становились юные девушки и обремененные сумками женщины под или за сорок. Причем шакал тут же забывал правила — жертвам не помогали ни военные удостоверения, ни резонные ссылки на правило, разрешающее заплатить не моментально, а в течение остановки, ни указания на полное отсутствие денег, связанное с задержкой зарплаты. Работающие сдельно шакалята безжалостно дожимали несчастного — доводили или до штрафа, или до истерики.

Так что пешком спокойнее: каких-то полчаса — и уже видишь зелено-голубую башню-дворец, построенную иноземцами Матарнови, Гербелем, Киавери и русаком Земцовым.

Самый первый российский музей, построенный как музей и пребывавший музеем уже несколько столетий, не выглядел заброшенным. Не выглядел, несмотря ни на что. На недофинансирование, постоянные кражи и отсутствие сигнализации. Только ленивый не пытался украсть что-нибудь с неохраняемых беззащитных витрин. Только совсем нелюбопытный не стоял в очереди, дабы полюбоваться заспиртованными уродами и плащом гавайца Камеха-меха.

Именно тут, в Институте этнографии народов мира Российской академии наук, работал Сергей Валентинович Перцев. Кандидат и энтузиаст.

Найти кабинет было проще простого — любезные смотрительницы ласково и несуеверно посылали посетителя:

— Это дальше по залам, возле гроба.

Народ, работающий среди диковин, привыкает ко всему.

Стоит ли обращать внимание на такой пустяк, как гроб, если тут же развешаны шаманские колдовские мулечки, пыточный инструментарий с разных континентов, грозные идолы и ритуальная посуда. И если верить установлениям прежних хозяев этого имущества, все это, используемое не по назначению, приносит горе и злосчастие.

Так что гроб богатого китайца, стоявший у входа в кабинет отдела Ближнего Востока, давно стал просто путеводным предметом, своеобразным дорожным указателем.

Нина заглянула в кабинет, поздоровалась. Откликнулось сразу несколько голосов. Жилищный вопрос давно стоит перед россиянами — и в личной, и в служебной жизни. Отдельный, «свой» кабинет — роскошь лишь для избранных.

— Добрый день, добрый день, — откликнулись сразу все жильцы длинной и высокой комнаты.

— Сергей Валентинович, — сразу определила свою цель Нина, — я вам вчера звонила.

— Да, да… Сейчас. — Кандидат исторических наук Перцев огляделся в сомнении, сильно ли его беседа с посетительницей помешает остальным ученым мужам и не лучше ли перенести разговор в музейный зал.

— Я к директору, — тактично рассеял его сомнения ближайший сосед. Тот, что сидел за дальним, закрытым от посторонних взоров книжным шкафом, беззвучно спрятался. Может, занят, может, думает. В общем, ушел в себя человек.

— Располагайтесь. — Сергей Валентинович постарался умерить свой густой бас, получилось процентов на тридцать. Потом он отодвинул в сторону бумаги, очень похожие на корректуру какой-то книжки, и весь обратился в слух.

— Вот. — Нина с головой нырнула в объемистую сумку. Сумку, в которой ей удавалось совместить несовместимое. Сумку, в которой одновременно царили хаос и порядок, в которой уживались папки с копиями древних трактатов и французская косметика — Максим просто силком заставил ее научится краситься, а потом она как-то втянулась, — сумку со списком продуктов, которые просто необходимо купить именно сегодня, и с ободранной очечницей — сменить очки Нина согласилась, а за футляр цеплялась, как за якорь или маяк. Ориентироваться в сумочном лабиринте умела только хозяйка такового, и конверт с фотографиями она нашла довольно быстро. — Вот фотографии. На них какой-то кинжал.

Сергей Валентинович живенько выхватил снимки.

— Да, это — джанбия, йеменский кинжал, очень интересная вещица.

— То есть?

Сергей Валентинович солидно улыбнулся, пригладил весьма буйную шевелюру и начал рассказывать:

— Наши представления об оружии вообще и о холодном оружии в частности довольно консервативны. Меч, прямой, европейский, шпага, кавказский кинжал и их вариации. В России, как державе особо приближенной к Азии, прижилась шашка, ну сабля еще. При всем богатстве выбора другое оружие кажется диким. Посмотрите, — ученый повернулся к шкафу и не вставая — о, простор наших академических кабинетов! — извлек из глубин связку ножей, — вот типичная джанбия, из недорогих. — Он распутал плотный клубок поясов, ножен и рукояток и отделил один из кинжалов. Джанбия действительно оказалась родным братом того ножа, который запечатлел на пленке оперативник Горюнов. Сантиметров тридцать в длину, причем рукоятка длиннее клинка, широкий, с толстеньким лезвием, особо выделялась выпуклость в середине клинка, так называемое ребро упругости, нож был странно искривлен — не лихой полумесяц турецкой сабли или ятагана, а хищный, даже злобный крюк, ножны на конце изгибаются почти под прямым углом. Нина осторожно дотронулась до кинжала — на зеркальном клинке остались следы пальцев.

— Да не бойтесь, возьмите его в руки, — ободряюще разулыбался Сергей Валентинович.

Джанбию нельзя было назвать тяжелой, рукоятка — довольно теплая, у края — ободок из серебряных гвоздиков, чуть выше поблескивали бляшки, тоже серебряные.

— Ручку обычно делают из дерева, а на дорогих — из рога носорога. Его контрабандой привозят из Восточной Африки. Веками везли — ценится носорожья кость, потому как она сохраняет мужскую силу, что волнует всех и везде, а на Аравийском полуострове в особенности, второй плюс — удача в бою. Для воинственных племен — а именно они придумали джанбию — очень и очень важный фактор.

— Но ведь… — Закончить вопрос Нина не успела.

— Знаю, знаю, носороги под охраной, массовый отстрел на экспорт запрещен. И все равно везут. Целые синдикаты этим занимаются, оснащенные наисовременнейшим оружием, автомобилями, спутниковыми телефонами. И везут не только в Аравию — в Китай, в Индию и далее везде. Сейчас и в Европе найдется немало охотников одолеть импотенцию при помощи древних азиатских снадобий. Обычно рукоять украшали монетами — золотыми или серебряными — римскими, византийскими, европейскими, турецкими — не своими. Иногда монеты подделывают — не напасешься же на всех. А в Йемене, и на севере, и на юге, кинжалы эти носят очень многие: на севере — практически все, на юге — только члены племен, но это почти все.

Нина крутила джанбию в руках, потом взялась за ножны. А ученый увлеченно продолжал:

— Эти кинжалы — олицетворение мужской чести. Скажем, в суде обвиняемый свою джанбию отдает судье — пока не будет вынесен приговор. Если вердикт оправдательный, кинжал вернут, а если нет…

Все это было безумно интересно. Но связать сей рассказ с рассказом геолога Нина не могла.

— А делают их где?

— Джанбии? Естественно, местные кузнецы. Раньше в ход шло индийское железо, а именно его считали лучшим. Сейчас используют зеллингеновскую сталь. А могут и автомобильные рессоры переплавить — очень подходящий материал для ножичка. Вот это — относительно новый кинжал, наверняка из чего-то подобного, к тому же хромированный. Неумолимая поступь двадцатого века. Раньше просто полировали.

Сергей Валентинович откровенно радовался: он любил эти кинжалы, любил свои обширные познания, и ему нравилось, что они кому-то пригодились.

— А ножны обычно кожаные, из хорошо выделанных антилопьих шкур. Сейчас, правда, тоже стараются заменить чем-то подешевле, вроде клеенки.

Опять мимо. Нина вздохнула. Геолога и к этому не приспособишь. Хотя кинжалы безусловно специфические. Она машинально разматывала кинжально-портупейный шар. Кажется, портупеей называют ремень, на котором носят всякие кортики-кинжалы-палаши. Нина не слишком разбиралась в оружии, как и положено вполне беспомощной библиотечной барышне.

Теперь ножи, хранившиеся в персональном научном шкафу Сергея Валентиновича Перцева, были разложены по росту и ранжиру. Они были очень разные. Еще три — очевидные джанбии. Крючковатые и злые. Один — маленький, в серебряных ножнах — отдаленно напоминал вполне обыденный грузинский.

— Это друзский кинжал, или ханджар. — Ученый перехватил любопытствующий Нинин взгляд и немедленно пришел на помощь. Почему «или», востоковеду объяснять не надо. Каждый более или менее квалифицированный специалист по Востоку знает, что русское «кинжал» — это искажение арабского термина «ханджар», что, собственно, и означает кинжал.

— Функции приблизительно те же, что и у джанбии, только носят их ливанские друзы. А это вот — тоже почти полный аналог джанбии.

Ученый коснулся лежащего рядом с изящным друзским ножичком топорика. Очень напоминающего томагавк.

— В Омане и в других странах Залива их носят так же, как в Йемене джанбию. — Перцев сказал «в странах Залива», просто «залива», без уточнений. Опять же умолчание, понятное лишь специалисту.

Узкий рукав Индийского океана, отделяющий Аравийский полуостров от материковой Азии — Ирана и Пакистана, гордые иранцы и вместе с ними весь остальной мир называли Персидским. Это знает каждый школьник. Персия — древняя империя, близкая и знакомая еще грекам, по крайней мере куда более близкая, чем засыпанная песками Аравия. Никому и дела не было, что это название совсем не нравится тем, кто живет на противоположном берегу синего моря вместе со своими старухами и верблюдами. Потом нашли нефть, и аравийские племена и племена, заселившие берега и острова Залива, внезапно разбогатели. Невероятно, чудовищно разбогатели. Тогда-то Европа и начала изучать географию с другой точки зрения, особенно после энергетического кризиса семидесятых. Школьные карты не меняли, а вот в политических документах стали использовать элегантный эвфемизм, этакую многозначную фигуру умолчания. Из серии ни вашим ни нашим — просто Залив. И весь политически ангажированный мир теперь знает, что на карте мира есть заливы Финский, Ботнический, Мексиканский и Бискайский, а есть просто Залив, разделяющий иранцев, то бишь персов и арабов.

Нина разглядывала топорик — довольно увесистый, прочно прикрученный к длинному древку.

— Так что все эти на вид разные предметы — суть одно и то же. На языке этнографическом — часть национального быта, непременный атрибут национального костюма.

— Вроде лаптей?

— Можно и так сказать, — охотно согласился легкомысленный ученый. Все ученые делятся на легкомысленных, то есть умеющих воспарить над материалом, и глубокомысленных — эти вгрызаются в науку, как кроты, — копают глубоко.

— Только лапти давно превратились в сувенир, ну еще есть пара-другая в этнографических и краеведческих музеях. А джанбия — жива. Люди богатые носят ее справа, средний класс цепляет в центре пояса, а бедняки — слева.

— А как ею пользуются?

— Я видел только, как с нею танцуют — охотничьи мужские танцы. Под такую ритмичную музыку, выстраиваются рядами — из ружей постреливают и кинжалами помахивают. Очень впечатляет. А так, рассказывают…

Тут Нина принялась записывать. Весь исключительно занимательный этнографический обзор ученого Максим назвал бы мутным сырьем для научно-популярного, причем малотиражного, журнальчика. Как фехтуют на джанбиях, как их использовали при смертной казни и почему именно с помощью джанбии следует мстить кровникам, — это еще как-то могло пригодиться.

Хотя если рассуждать здраво — Петербург, коммунальная квартира, геолог, неведомые гости, подбросившие аравийский кинжал, — при чем тут кровная месть или смертный приговор?

Нина поблагодарила Сергея Валентиновича за консультацию и начала прощаться.

— Конечно, конечно, приходите еще… А могу я полюбопытствовать, почему вдруг такой интерес к йеменским джанбиям и что это за снимки?

Максим, как мужчина деспотичный, наверняка велел бы отрезать непослушной жене язык — как это принято у единовластных хозяев патриархальных семей. Но какого черта она должна юлить и прикидываться: человек ей помог от чистого сердца, потратил свое время и все такое. И Нина вкратце поведала печальную повесть о пришедшем в милицию хозяине джанбии.

— А он точно в Йемене не работал, во времена оны? Когда Аден шел к новой жизни по компасу Кремля. Наших советников и специалистов там было море — геологи, вероятно, тоже работали.

— Не знаю. — Нина пожала плечами. Честность — лучшая политика, теперь она могла уйти с чистой совестью и спокойным сердцем.

— Еще раз — огромное спасибо. — Энергичное рукопожатие, чуть более энергичное, чем может выдержать пусть и закаленная домашним хозяйством, но все же женская рука.

На обратном пути Нина несколько раз стягивала перчатку и массировала ладонь.

Максим позвонил, едва она вошла в отдел. Причем это был не первый звонок.

— Тебя, супруг, — многозначительно улыбнулась сотрудница. Настойчивые звонки явно всполошили коллектив.

В библиотеках процент одиноких, неприкаянных женщин существенно выше, чем в среднем по России. Национальное достояние, каковым является «Публичка», не исключение. Причем дамы здесь работают исключительно образованные, интеллигентные, и универсальные рецепты, предлагаемые ныне действующими политиками, им не подходят. Нина рассмеялась вслух, представив, как их директор, солидный, кругленький, облаченный в ярко-синий костюм — недопустимая вольность лет десять назад, — идет в ближайшее военное училище — не к суворовцам конечно, а, скажем, в Адмиралтейство — и пытается договориться о проведении общего танцевального вечера. Главный морской начальник, блистающий золотыми погонами, затянутый в черный мундир — все-таки военно-морская форма самая красивая, — внимательно вслушивается в сбивчивое предложение, соглашается, ухмыляясь. Потом танцы, в клубе. Нина уже начала задыхаться от смеха, поэтому додумывать не стала — политики были уверены, что сие простенькое средство поможет здорово повысить рождаемость. Как будто одинокой женщине нужна рождаемость, а не счастье. Грубая статистическая рождаемость интересует исключительно тех, кто мыслит и распоряжается категориями глобальными. Если экономика — то макро. Если мобилизация — то всеобщая. Если ложь — то колоссальная, по геббельсовским правилам, чтобы поверили.

— Алло… — еле сдерживаясь, проговорила в трубку Нина.

— Чего это ты веселишься? — сурово поинтересовался Максим. Он скорее всего нахмурился. Он не понимал, что происходит, это было оскорбительно. Особенно он не любил загадки, заданные женой. Ей что, делать нечего? Так пусть о муже думает. У него всегда забот полно.

— Да так… Что ты названиваешь? Перепугал целый рукописный отдел.

— Ничего, в вашем болоте не вредно время от времени наводить шухер. А то никак из застоя на выберетесь.

— Ну да. «Земля, как и вода, содержит газы. И это были пузыри земли».

— Что? — торопил сведущий репортер. — Ты что, бредишь?

— Нет, просто «пузыри земли», Блок, — искренно ответила Нина. Она знала, что отсутствие ответа равносильно зачину семейного скандала.

— Понял, стихи. — Максим немедленно успокоился и перешел к делу: — Ну, как сходила? — Дожидаться очевидного ответа не его стиль, поэтому журналист продолжал: — Что бы ты там ни выяснила — никому ни слова, понимаешь, никому — ни гугу. — Он зачем-то перешел на шепот. Вероятно, для пущей таинственности.

— О чем ни гугу? — Нина задала вопрос вполголоса, иначе по телефону разговаривать трудно с технической точки зрения.

— Тише ты, не ори. Тут за этими сведениями охотятся разные-всякие.

— Кто? — Нина и раньше не собиралась рассказывать любящему все таинственное супругу о том, что раскрыла тайну фотографий, а теперь утвердилась в этом намерении.

— Есть не в меру любопытствующие… — веско ответил журналист.

— Ладно, потом разберемся. — Если мастер пера и диктофона решил что-то утаить — утаит непременно. — Чем я сейчас конкретно могу помочь?

— Я же тебе говорю. — Шепот стал свистящим, истеричным. — Никому ни слова. И вообще, постарайся как можно быстрее добраться до дома.

— Я работаю до шести, — холодно проговорила Нина. Она почти безропотно терпела деспотические причуды богоданного супруга. И лишь попытки загнать ее в дом, в гарем, в гиникей натыкались на молчаливое и упорное сопротивление. Максим после выхода первой книги очерков об исламском фундаментализме и после первого гонорара, на который вполне можно жить, немедленно предложил жене бросить работу. Действительно, зачем ежедневно отсиживать по восемь часов за сущие гроши? Связно ответить Нина не могла. И все же упорно держалась за уже давно не престижное, не дефицитное, не денежное место. «Я не понимаю вас всех, — возмущенно грохотал склонный к обличениям и обобщениям служитель пера, — образованные, на иностранных языках — свободно, тот же Глеб — если он чего про международные соглашения не знает, значит, этого никто не знает! И сидите, как мухи в патоке, — только патока сладкая и питательная, а ваша зарплата нет!» И в ответ — тишина. Максим жутко возмущался тем, что жена при всей ее бестолковости, безынициативности и беззлобности сумела очертить вокруг себя магический круг, в который его не пускала ни при каких обстоятельствах.

Ему объясняли, как, кто и когда разрешал региональные конфликты, — и он писал очень умную статью об урегулировании чеченского кризиса. Он первым упомянул горный аул Гуниб — там сдался Шамиль, тот штурм стал относительной точкой в кавказской войне прошлого века. Именно он в обзоре о предмете переговоров первым привел список возможных уступок и обозначил, как и о чем можно договориться, и сделал это еще летом девяносто пятого — когда переговорами называли просто встречи в Грозном и беседы о том о сем. Именно он первым напечатал историческую справку насчет турецких спецслужб. Это когда убых Токчан захватил паром в Трабзоне. Потом на эту статью все ссылались. Во многом помогала ему Нина, в чем-то — этот напыщенный Глеб. Помогали в общем-то охотно. Только иногда вдруг мельком оброненная фраза, взгляд или жест — и он, известный, мудрый и богатый, вдруг чувствовал себя капельку ущербным. И тогда начинал горячиться и задавать риторические вопросы насчет странных пристрастий жены. И никак не мог добиться ответа и от этого злился еще больше.

Магия непонятного — великая сила!

— Я знаю, что ты работаешь, — он решил не замечать явного похолодания, — но раз в жизни можно уйти капельку раньше. Не рухнут стены, не сгорят твои рукописи — они, как известно, вообще не горят!

— Умничаешь, — почему-то не одобрила журналиста обычно любившая цитаты Нина.

— Послушай, у тебя был миллион случаев убедиться, как часто я бываю прав. Так? — Ответа, очевидно, не требовалось. Оставалось только дивиться избирательности человеческой памяти. Максим был мастером бессознательно-правильного выбора.

— Предположим, что так.

— Тогда раз в жизни послушай, что я говорю: иди домой как можно быстрее. Я тоже подгребу. Там и поговорим. Лады?

— Ладно, как только смогу. — Нина не сдалась, она попросту вспомнила, что военная хитрость на семейном фронте — оружие не из последних.

— Ну вот и умница, — сразу же подобрел супруг. — Тогда до встречи.

Нина вздохнула, повесила трубку, мужественно стерпела снисходительно-любопытствующий взгляд коллеги, сидевшей возле телефона, и отправилась работать.

Домой она вернется не раньше семи — нет никакого резона потакать прихотям капризного мужчины.


Максим никогда и ничего не делал просто так. Причиной столь драматично оформленного телефонного звонка была неожиданная и неприятная встреча.

Распростившись с оперативником Горюновым, Максим прямиком поехал в гости к интересующему его пострадавшему. Благо до проспекта Маклина недалеко, и лучше сразу расправиться со всеми делами в этом районе.

И все шло как надо, настроение на десять с плюсом, он даже научился более или менее сносно маневрировать среди сугробов и торосов, он даже без труда отыскал необходимый подъезд во дворе искомого дома.

Это часто задача непосильная: в старых петербургских домах номера квартирам присваивали чаще всего для того, чтобы запутать врага-диверсанта. По одной лестнице — «4», «22» и «48», рядом более или менее логичные — «1», «12», «21» и «31». Но только расслабишься — как обухом по неподготовленной голове: «44» на первом этаже, «13» на втором, а на четвертом «76». Такое вот ненавязчивое напутствие нежданным гостям — ищите, господа, ищите.

Максим даже как-то хотел провести исследование — откуда пошла такая странная традиция. Неплохая получилась бы статья на чисто городскую тему. Но заняться этим он собирался давно, еще до того, как превратился в знаменитого специалиста по Востоку.

Дом, в котором жил геолог-пенсионер, был старым, высоким, ободранным. Все как положено: множество дворов и двориков, куча парадных и непарадных лестниц и страшная путаница. И все же буквально через несколько минут искомое было найдено.

Максим с трудом приоткрыл распухшую от сырости малиновую дверь и осторожно сделал первый шаг. Надо привыкнуть к темноте после яркого солнышка. Шаг — ступенька, еще шаг — щербина, следует быть осторожным. Матерый репортер никогда не рискует без нужды.

Как это обычно случается, беда пришла откуда не ждешь — хлопок двери наверху, торопливые шаги. Максим нырнул в темный проем лестничной площадки — тот, кто строил этот дом, явно сэкономил на оконных проемах. И слава Богу.

Потому что иначе никак не удалось бы избежать весьма неприятной немой сцены.

Потому что это был — кинжал в букете, яд в перчатке. Потому что под шкурой овцы прятался волк.

Мимо него рысью проскакал Валька Сараевский. Походка — упругая, взгляд — вдаль, целеустремленность — как у народовольца, вдруг осознавшего необходимость всеобщей приватизации.

Змей! Максим с трудом сдерживал ярость. Проклятый телевизионщик шел по его следам, он пытался вырвать лавровые листки из венка Максимовой славы. Гиена, умевшая прикидываться другом, и ведь словом не обмолвился, что собирается вникать в это дело.

Максим, как и положено человеку с обостренным чувством справедливости, тут же забыл, что сам он довольно успешно скрывал интерес к кинжалам и рассказу Саши Фомина. Ему как-то не пришло в голову, что Сараевский мог и не знать о планах и замыслах великого репортера Самохина.

Вероломная скотина… Отнюдь не слабонервному журналисту потребовалось почти пять минут, чтобы отдышаться и прийти в себя. Но сила духа есть сила духа. Он, разумеется, справился.

Легко преодолел три этажа, легко нашел нужную квартиру и легко расшифровал каракули возле десятка электрических звонков. Список был обширный. Загадочные Артемьевы, несерьезные люди — с их затрепанной картонкой. Рядом человек солидный — доктор Звонарев, бронзовая табличка, оформленная под старину — с ятями.

Неизбежные в каждой второй квартире традиционные Ивановы, и досочка вполне традиционная — фанерка, а надпись сделал мастер выжигания. Сириковы, Пименова Вера Самойловна и наконец искомый геолог. Профессия, естественно, указана не была — написано просто и строго, масляной краской, прямо на дверном косяке: «Алексей Афанасьевич Пушник».

Максим недрогнувшей рукой дотронулся до синей кнопки. Ждать пришлось недолго.

— Кто там? — Голос женский, даже скорее старушечий. Очень мило — геолог, вроде бы одинок, хотя и любит женский пол.

Максим собрал всю свою вежливость, он не любил объясняться вот так, вслепую, когда приходится отказаться от верного оружия — проникновенных улыбок и обволакивающих взглядов.

— Простите, можно ли увидеть Алексея Афанасьевича?

— Кого?

— Пушника, Алексея Афанасьевича можно увидеть? — почти крикнул Максим. Но дабы не перепугать немолодую глуховатую даму, постарался кричать интеллигентно. Его старания не пропали втуне.

— Опять к вам, Алексей. — Одинокая, скучающая старушка, судя по всему, работала испорченным телефоном и цербером одновременно. Догадаться к кому, могла бы по звонку — зря, что ли, их не меньше десятка вывешено.

Оповестив соседа о визите, старушка громыхнула замком. Предупреждают их, предупреждают о квартирных кражах, грабежах и налетах, рассказывают об уловках жуликов, которые прикидываются то милицией, то слесарем-водопроводчиком, — но в коммуналках народ неистребимо доверчив. Открывают любому умеющему читать — ведь имя жильца открыто написано. Максим терпеливо ждал, пока старушенция боролось с английским замком, явно ее ровесником. Замок со стоном раскрылся. И Максим осознал, что несколько поторопился с выводами. Бабуля держала в руках увесистый ломик. Хотя что такое ломик против слезоточивого газа?

— Добрый день, я человек вполне мирный, журналист. — Максим быстренько достал удостоверение. Вдруг старушке сослепа померещится автомат в кармане его кожаной куртки. Она же, наверное, уже лет десять слушает передаваемые в эфир словесные портреты бандитов, и у каждого как непременный атрибут — куртка кожаная, темная.

Бдительная соседка геолога придирчиво оглядела Максима, потом его краснокожую книжечку и опустила грозное оружие:

— Ну проходите. Комната Алексея — второй поворот направо.

Репортер кивнул и шагнул в темноту. Во мрак, скрывавший длинный коридор, давно облупившиеся стены, — плановый косметический ремонт ЖЭК должен был сделать году в пятидесятом. На стенах неизбежные тазы, велосипеды, вешалки, вдоль стен — скамейки и сундуки. Ничего этого Максим не видел. Но разве искушенному репортеру нужен свет для того, чтобы разглядеть типичную петербургскую коммуналку?

Он дисциплинированно повернул направо, потом отсчитал две двери и постучал. Подождав ответа, постучал еще раз и только тут различил сипящий звук, который при некотором воображении можно было бы счесть за человеческий голос, приглашающий гостя войти.

— Здравствуйте. — Он поздоровался еще до того, как вошел. И правильно — иначе его сочли бы невежей. Потому что обозреватель «Невского голоса» потерял дар речи. Он впервые попал в такую комнату. В такой комнате могло твориться что угодно. И материализация духов, и перевоспитание ангорских крыс.

Комната была огромной, просто колоссальной. Темно-синие стены, такой же потолок. Откровенно причудливая обстановка. В центре — черный сетчатый гамак, не из тех, что вывешивают рачительные дачные хозяева, а настоящий, латиноамериканский. В таком можно спать. Рядом с гамаком вольтеровское кресло, тоже чистых кровей, обитое кожей, с высокой спинкой и подлокотниками. В кресле почти потерялся хозяин жилища, или, что правильнее, логовища. Вдоль стен грубые деревянные стеллажи, в просветах между стеллажами — ковры и коврики, гравюры и папирусы, чучела диковинных птиц, в одной Максим опознал лирохвоста. В центре комнаты — овальный стол, наполовину закрытый тоже синей, словно небо на юге ночью, бархатной скатертью. На столе, для усиления общего чернокнижного впечатления, книжные баррикады. И не какие-нибудь тома из советских собраний сочинений в коленкоровых обложках или современные пластиковые томики, оформленные одинаково броско — с пистолетами, голыми девочками и золотыми россыпями, — не важно, детектив это, роман Солженицына или эзотерические откровения пророков нового и новейшего времени. Нет, стол был завален «настоящими» книгами, в толстых телячьих переплетах, листы с золотым обрезом, некоторые открыты, чтобы любопытствующий неофит сразу мог прочувствовать всю глубину собственного незнания, лишь мельком глянув на высокие готические буквицы.

Свет тоже работал на сто процентов: полуовальные окна, низкие, пропитанные пылью гардины слегка присобраны на толстых плюшевых лямках, специально так, чтобы виднелись длинные резные ящики с вьющимися растениями, одинаково напоминающими корень мандрагоры — углами черных стволов и райские молодильные яблочки, — что-то такое желто-золотое, круглое висело среди густой листвы. Других волшебных трав и деревьев Максим попросту не знал.

— Добрый денечек… — просипел хозяин колдовского великолепия.

Максим по-прежнему молчал, тщетно стараясь сообразить, не вляпался ли он в выдумку очередного сумасшедшего.

— Вы ко мне, юноша? — не сдавался тщедушный человек в кресле.

— Да, к вам, если вас зовут Алексей Афанасьевич Пушник. — Максим аккуратно выбирал слова. Он еще не разобрался, с кем имеет дело. Если с психопатом, то не стоит его волновать.

— Пушник — это я. Чуть буквы переставите и получится Пушкин, но я Пушник просто, не Мусин.

Многоопытный и много повидавший репортер тонко улыбнулся, он не узнал цитату, зато догадался, что здесь кого-то цитируют, — сказывались месяцы женатой жизни.

Старик улыбнулся в ответ — а слегка оправившийся от шока служитель газеты «Невский голос» теперь разглядывал хозяина магической комнаты.

Стариком его можно было назвать с большой натяжкой. Лет пятьдесят пять — шестьдесят. По нынешним временам — мужчина в расцвете сил. Тонкие рыжие волосы накрепко прилеплены к широкому, массивному черепу. Не к голове, а именно к черепу. На лбу глубокомысленная морщина, но почему-то только одна. (При этом не казался уместным анекдот про мозг прапорщика и след от фуражки.) Редкие, жесткие и торчащие, тоже рыжеватые, брови, маленький аккуратный носик, почти девичий, столь же нежные губы, их вполне можно было назвать манерно — губки бантиком. Глаза же просто терялись — хотя при определенном желании можно было заметить, что они серые и очень внимательные.

Фигуру из-за кресла не разглядеть. Видно, что не Илья Муромец и даже не Алеша Попович. Одежда самая обыденная — джинсы и свитер. В этой комнате так одеваться не пристало.

Именно джинсы несколько успокоили матерого газетчика. Если человек носит джинсы, значит, он еще не совсем спятил.

— Меня зовут Максим Самохин. Я работаю в газете «Невский голос».

— Очень приятно, — как подобает, ответствовал геолог. Голос у него был примечательный. Не голос, а помесь змеиного шипа и дверного скрипа. Разобрать, что он говорит, можно было, лишь внимательно вслушиваясь в странные звуки.

Хозяин обители замолк. Он явно не собирался помогать незваному гостю. Максим же совсем оправился и бойко приступил к опросу:

— Видите ли, меня, как журналиста, заинтересовало ваше заявление в милицию. Насчет этого странного кинжала. И пятен крови. — Журналист автоматически посмотрел на пол. Следов крови не обнаружил, хотя паркетный пол не казался свежевымытым. — Так вот, если вас не затруднит, не повторите ли вы мне эту свою историю. Пожалуйста. — Максим верил в волшебные слова. Эту веру внушили ему еще в розовом и безоблачном ок-тябрятском детстве. Пока вера себя оправдывала.

— Повторять-то особо нечего… — Алексей Афанасьевич поерзал в кресле и настроился на длинное повествование. — Присядьте, молодой человек. — Максим тут же уселся поближе к столу. — История в своем роде необыкновенная. Вот гляньте. — Отставной геолог ловким, точным движением отыскал в книжной горе нужный фолиант. — Вот, редчайшее издание — «Холодное оружие у народов мира», издано во Франкфурте в конце прошлого века. — Сухая желтая ладошка ласково прошлась по страницам. — Удивительное дело — в ней нет ничего похожего на тот кинжал, что мне подкинули. Он вот какой, особенный. — Тут же, дабы наглядно подтвердить свои слова, оттуда же, из книжных глубин, был извлечен нож. Нож с фотографий Коли Горюнова. Максим немедленно вцепился в него. Кожаные ножны снимались на удивление легко, клинок кривой и толстый, коричневая рукоятка с золотыми бляшками.

— Вот он какой… — восхищенно пробормотал мастер пера и тут же вспомнил о встрече на лестнице, и ему стало противно — он скрипнул зубами, как феодал, лишившийся после крестьянского восстания неотъемлемого, привычного и приятного права первой ночн, причем как раз тогда, когда в сельских хижинах вдруг расцвел невиданной красы пион.

— Я специально проверил. — На страдания журналиста господин Пушник внимания не обращал. — Такие мне не попадались. Я всегда считал, что самые причудливые мечи в Малайзии — тут тебе и крис, и паранг, — но ничего похожего: крис, по большому счету, похож на серп, а то, что серп — грозное оружие, русские крестьяне знали издревле. А паранг в общем-то тоже коса с эфесом…

Геолог продолжал свой неторопливый рассказ. Максим запустил диктофон, а слушал вполуха. А заодно размышлял, как бы половчее выяснить, какую информацию смог выудить у геолога пронырливый Сараевский. Пушник же на слушателя внимания не обращал. Ему хватало собственного голоса и мыслей. Вероятно, сказывался опыт, привезенный из долгих, дальних и одиноких странствий.

Примерно через час журналист глянул на часы и поинтересовался, где телефон. Он неожиданно вспомнил, что Нина собиралась зайти к консультанту по кинжалам в три часа, потом вспомнил, что Сараевский с Ниной знаком. Он в свое время сам представил новоявленную супругу самым проверенным друзьям и доверенным коллегам. Идиот! Ведь с хитрюги Сараевского станется напроситься к его жене на чашечку кофе и выведать все возможное. Пока он здесь с геологом прохлаждается. А Нина, по дурости женской, усугубленной тепличным университетским образованием и не менее тепличными библиотечными условиями труда, выложит коварному все, что знает.

Именно поэтому Максим был с женой строг.

Когда Максим вернулся, геолог, смерив его грозным взглядом, вдруг спросил:

— Еще чем-нибудь интересуетесь?

Видно, журналист отпросился к телефону в неподходящий момент, либо когда Алексей Афанасьевич ввернул коронную шутку, либо в самое патетическое мгновение.

С внезапными обидами интервьюируемых Максим умел справляться блистательно. В этот раз он действовал по трафарету. Округлил глаза, вытянул губы и проникновенно пробасил:

— Что вы, для меня каждое слово, каждая мелочь на вес золота! Я весь в вашем потрясающем рассказе! Только удивляюсь, почему в милиции его мимо ушей пропустили!

Свалить ответственность на смежников — самый грамотный ход в подобных обстоятельствах. Геолог смягчился, расслабился. Максим даже успел ввернуть очень важный и мучительный вопрос. К месту.

— А вас еще кто об этом расспрашивал?

— Еще бы! — Умиротворенный геолог опять принялся нанизывать слова и фразы. — Заходили с телевидения, очень расспрашивали, обо всем. У них даже фотки откуда-то этого вот кинжальчика. Я их понимаю. Не каждый день такое случается. Вполне для телевидения. Эзотерические знания, знаки мира духовного — это им по зубам.

Что такое «эзотерическое знание», Максим представлял слабо. Но как адепт газетной полосы, последовательный и непримиримый газетчик, он едва сдерживался: его всегда возмущала всенародная любовь к голубому экрану, — почему строки электронные воспринимались охотнее, чем строки реальные? Несправедливо. Горько.

Алексей Афанасьевич внутреннее бурление гостя не замечал.

— Бабки мои тоже было заинтересовались. Но от них толку чуть — сразу про бесовские силы, сглаз и прочую ерунду говорить начали. А вот с телевидения люди толковые, может, и разберутся.

Максим проглотил комплимент, отвешенный конкуренту. Только оскалился:

— А вот в милиции говорят — еще пятна крови были… Они где были?

— Здесь. Где ж еще.

— А куда испарились?

— Да не испарились. Вытер я их. Сначала, как в милицию пошел, оставил, все же вещественное доказательство. А потом убрал — не разносить же по квартире.

Объяснение удовлетворительное.

— Рядом с кинжалом или нет? Какого размера? Вы покажите.

Геолог пожал плечами:

— Навроде дорожки. Круглые или овальные? Какие пятна бывают, вот такие. Одно побольше, остальные с ладонь. — Пушник вдруг заскучал. Скорее всего от конкретных вопросов журналиста, не откликавшегося на разговор об эзотерических доктринах.

— А как вы догадались, что это кровь?

Алексей Афанасьевич жалостливо посмотрел на вопрошающего: задать до такой степени неприличный вопрос искушенному следопыту — кем же это надо быть?

Максим сразу же сообразил, что невольно позабыл третью заповедь квалифицированного журналиста: пока берешь интервью, все достоинства клиента следует превозносить чуть не до небес. Это потом его можно будет смешать с грязью, проанализировать и прогнать через сито сомнений и комментариев — это четвертая заповедь, на которую сейчас многие по старой застойной привычке не обращают внимания.

— Я имею в виду, — Максим тут же начал работу над ошибками, — как вы разобрались, что это за кровь…

— Я и не разобрался, — проворчал геолог, — кровь, ее ни с чем не спутаешь, если видел, конечно. А вот чья — свиньи или медведя… Не обессудь.

Максим никого судить и не собирался. Пока. Он помолчал, прикидывая, что бы такое важное еще спросить. Ничего не придумал. Еще раз внимательно осмотрел комнату. Для грядущих описаний. Геолог же погрузился в тайные мысли. Проводить гостя до выхода он не счел нужным — не великой важности птица, не с телевидения. Так прокомментировал действия, точнее, бездействие хозяина Максим. И тут же выбросил обиды из головы. Не в его правилах дуться как мышь на крупу. Неэффективное времяпрепровождение.


Только журналист-расследователь знает, как быстро и незаметно летит время, пока ты роешься в ненужных мелочах в поисках крупицы истины. Максим это знал. Его главный редактор — нет.

Несмотря на это, с главными приходится считаться. Максим помнил, что велел супруге немедленно идти домой и фактически заставил ее плюнуть на ее драгоценную, хотя и малооплачиваемую работу. Он понимал, что она ждет его уже минимум час и если ожидание затянется — ссоры не избежать. Но если он не появится сегодня же в редакции (он туда не заглядывал уже два дня), то неизбежными станут разборки с главным. Приходится выбирать. Журналист вздохнул. Россия… не только на президентских выборах тебя заставляют выбирать меньшее из зол.

В редакцию любой газеты — и «Невский голос» не исключение — лучше приходить к вечеру. Утром на работе присутствуют лишь чиновники: секретарь главного редактора, ответственный секретарь — при условии, что это место занимает человек действительно ответственный. Еще пара-тройка энтузиастов и люди, у которых вдруг образовались неотложные дела…

После пяти кабинеты заполняются. Уже вернулись репортеры, посетившие сегодняшние пресс-конференции и места происшествий, уже приникли к компьютерам те, кто отвечает за хронику и работу с информационными агентствами, обозреватели и собственные корреспонденты доводят свои статьи и заметки. Измотанные редакторы по работе со сторонними авторами воюют с амбициями и стилистическими ошибками. В целом — обычная газетная рутина, или текучка.

Текучка подхватила и завертела ведущего обозревателя прогрессивного «Невского голоса». Приветствия, вопросы, претензии.

— Здравствуй, бродяга, с чего это ты сегодня — вроде пособие не выдают?

— Максим, миленький, ты мне обещал обзор по квартирным кражам — для социальной полосы. Я его получу?

— Он еще мне об изнасилованиях не написал! Так что подождешь, до четверга.

Максим умело плыл по течению к кабинету главного редактора. Он пришел на службу, с тем чтобы засветиться пред начальственными очами. Сделать это следовало, не теряя попусту времени. По пути к цели он щедро оделял всех желающих улыбками, кивками и рукопожатиями. На обещания тоже не скупился.

— Про квартирные… Непременно. Уже почти готово.

— Изнасилования. Помню… Но в ГУВД со статистикой тянут. Трудная тема. Но делаю, что могу.

— Привет. В дартс? Ну разумеется. Проиграть не боишься?

И так далее и тому подобное. Только темы чуточку изменились.

Прорваться к главному с налету не удалось. Редкостное невезение. Максима остановила верная секретарша. Милая Юлечка, которой он перетаскал тысячу шоколадок, рассказал три тысячи баек и которой он сделал пять тысяч комплиментов — и все это от всей души. И вот она, неблагодарная, мило улыбается и заявляет, что у шефа совещание. Как волчицу не корми… Максим даже расстроился. Но виду не подал. Сделаешь замечание — миллионом шоколадок не отделаешься. Лучше заняться разведкой.

— Кто у него?

Юлечка всегда рада поболтать.

— Бес его знает. Из молодых, да ранний. Но в костюмчике зеленом. На меня не глянул. А сам сморчок сморчком, глаза мутные, нос в угрях, а ростом чуть выше компьютера.

Юлечка была доброй девушкой, только гордецов недолюбливала.

— И по какому же вопросу?

— Даже предположить не могу. — Юлечка сделала большие глаза, вытаращилась почти как ценитель кофе «БРУ».

— Ты, да не можешь! В жизни не поверю! — Максим знал слабости секретарш вообще и секретарши собственного шефа в частности. Любопытство сгубило кошку, любопытство кормило девушек в приемных. Юлечка была любопытна и для пользы дела, и из любви к искусству.

— По-моему, какой-то новый проект. Шеф решил завести колумниста. Я краем уха слышала. И прочит на это место такого задаваку.

Максим тихонько присвистнул. Главный всегда хотел, чтобы в его газете все было «как у людей». Чтобы и аналитика, и расследования, и обозрения. В последнее время появилась мода на колумнистов. Специалистов писать каждую неделю, на злобу дня и ни о чем, причем не как-нибудь, а с перчиком. С штуками-прибаутками, полунамеками и полудоносами, с подходящими цитатами из классиков и современников. Шеф начал искать молодые таланты — тревожный признак. Мастер газетного дела Самохин упустил новые веяния в родном коллективе, погнавшись за зарубежными контрактами и гонорарами. Нехорошо.

Ждать пришлось долго: Юлечка успела сварить кофе — для шефа с гостем и для Максима. Кофе был выпит, новейшие сплетни рассказаны, Юлечкины проблемы обговорены.

Наконец краснокожие двери распахнулись, и Максим сразу понял, откуда дует ветер. Из кабинета вышел Гриша Гришанин — краса и гордость петербургской журналистики, в четырнадцать лет — благонадежный корреспондент «Пионерской правды», в шестнадцать — неуемный разоблачитель и ниспровергатель прежних кумиров: шел восемьдесят седьмой год. В двадцать — любимый журналист власть имущих. Теперь ему двадцать четыре. Выглядит моложе. Максим распахнул объятия:

— Гришенька, какими судьбами?! Ты же вроде в «Коммерсанте» подвизался!

— Спрашиваешь! — совершенно в тон ответил гость. Подлинный профессионал — умеет ничего не сказать.

— Что, к нам перебираешься? — Максим тоже не за печкой уродился, умел поставить на своем.

— Как фишка ляжет, — радушно ответствовал коллега.

— Давай, старик, а то без тебя как без рук и без ног! — Максим, конечно, мог в пять минут выведать у воображалы все подробности. Только вот не было у него этих пяти минут. Главный мог смыться на какую-нибудь презентацию — время к шести.

— Ну, бывай! — тоже, оказалось, неплохой ход. Надменный коллега удивился и явно забеспокоился — с чего вдруг такая спешка. Максим же приветственно помахал рукой — и нырнул в кабинет. Очень царственно получилось.

Главный уже оделся и почти убегал. В маленькой круглой кепочке и кожано-блестящем полушубке, кругленький и улыбчивый, — в нем кто угодно угадал бы представителя российской политической элиты конца двадцатого века.

— Добрый вечер, Алексей Парменович. — Даже отчество у него вполне элитарное — редкое, кондово-посконное. Корнями-истоками пахнет.

— Явился не запылился. Где пропадать изволил?

Шеф после книжно-заграничных успехов Максима относился к подчиненному двойственно. С одной стороны — лестно. Вырастили в коллективе такого преуспевающего монстра: он и про российский исламский фундаментализм для журнала «Шпигель», он и о политических партиях в Средней Азии для «Тайма». С другой стороны — кто в родной газете пахать будет, если все ориентируются на «туда»? Экспорт стратегического сырья получается, а у самих интеллектуального бензина не остается.

— Есть несколько задумок, Алексей Парменович. Большая, панорамная работа. — Шеф еще со времен газетно-комсомольской юности любил отчего-то три магических слова: «панорама», «подход» и «расхристанный».

— Давай излагай, — поощрительно кивнул шеф и тут же построжал: — Только покороче, в темпе, видишь, спешу.

Этакая смесь гнева и милости.

— «Петербургские тайны» — серия очерков! — Максим вдохнул полной грудью и нырнул в омут собственных фантазий. Импровизировал вдохновенно. — Сейчас тайн ничуть не меньше. В рубрику помещается все: и самые громкие убийства, и финансовые скандалы, и мистика. Представляете, каждую неделю — большой очерк!

Главный даже кепку снял. Не в смысле «снимите шляпу, господа», но все же.

— Интересный подход…

— Не то слово! — увлеченно врал журналист. — Я только начал готовиться… Только вот…

— Что? — Теперь начальственной любви в голосе было гораздо больше, чем гнева. — Что надо-то?

— Ну, — Максим сделал вид, что думает, — мне бы на недельку-полторы в свободный полет, чтобы не дергали с текучкой, чтобы подготовить сразу три-четыре-пять материалов. А потом…

— Ты и так не слишком нашей текучкой злоупотребляешь. Вон завотделы жалуются, что от тебя прошлогоднего снега не добьешься.

— Клеветнический подход. — Максим прижал руку к сердцу и сделал честное лицо. Впрочем, не слишком усердствовал, тут как при игре в «очко» — двадцать два тоже плохо.

— Ладно, на полторы недели отпускаю. И чтобы, — главный склонился над перекидным календарем, — во вторник ты был у меня — с очерками. В праздничный номер и дадим — к Восьмому марта.

— Будет сделано. — Теперь Максим сыграл голосом исполнительность. Тоже в меру. И поспешил закруглиться. Длинные беседы с начальством не его амплуа. Это прерогатива полных бездарей.


Нина вернулась домой чуть раньше обычного — около семи.

Максима, как и следовало ожидать, и духу не было. Видимо, задержали те самые, любопытствующие.

Он примчался через час. Запыхавшийся, и не только.

Первым делом, даже не сняв ботинок, ворвался в кухню и подозрительно осмотрел — стол, раковину и жену.

— У тебя кто-то был?

— Что? — Нина чуть не поперхнулась. Взгляд супруга стал грозным и подозрительным.

— Почему в раковине две чашки из-под кофе?

— Потому… — Происходящее так сильно напоминало сцену ревности, что она замешкалась с ответом. Ревность — это что-то новенькое в их полных эмоций взаимоотношениях.

Максим ответа дожидаться не стал. Бросился в комнату. Нина с интересом последовала за ним. Под диван и в шкафы он не заглянул. Ограничился поверхностным осмотром. Допрос тоже продолжался. Причем пошла в ход уже вторая степень устрашения.

— Нет, ты мне скажи, кто у тебя был?

— Не уверена, что должна отвечать на столь странные вопросы. — Нина, не имевшая опыта подобных разборок, держалась в целом правильно. Привыкшие к сценам жены ее одобрили бы. Главное — не уступать.

— Я же вижу, что кто-то приходил! Я же не просто так спрашиваю! — Удельное содержание осатанелости на килограмм живого веса возрастало.

— Предположим, приходил. Я по твоей милости сорвалась домой с работы, и что? — соврала Нина. Семейный скандал разрастался по стандартной схеме. Всякая семья скандалит одинаково.

— Послушай! Ты можешь хоть раз хоть что-то воспринять всерьез. Ответь мне: кто у тебя был?

— Ты поганых грибов объелся за обедом!

— Я вообще не обедал, к твоему сведению!

— Значит, клея «Момент» надышался!

— Не дышу, — окончательно рассвирепел Максим, не сумевший добиться простого ответа на простой вопрос. От собственной жены не сумевший добиться ответа. От жены недотепистой и покорной. — Мне надоели твои увертки и твое упрямство. Они всегда только мешают.

Классический скандал, химически чистый. Не хватало только традиционных ссылок: «Правильно меня мама предупреждала», «Не зря мне папа говорил».

— Кто? Кто здесь был?! — Максим уже не спрашивал, он ревел, словно бык, укушенный мухой цеце. Сонной, вялой и вредной.

— Почему тебе не все равно? — недоумевала Нина. Такой неугасимый пыл, такая арапская страсть — раньше Максим удерживал бурный темперамент в сфере служебных интересов. Не приносил в дом.

Минут пять они стояли друг против друга — руки каждый по-наполеоновски сложил на груди. Словесная дуэль переросла в поединок взглядов. Первой отвела глаза Нина:

— Еще вопросы есть? — Какой скудоумный вопрос, а ее всегда считали девушкой язвительной. Почему быт превращает всех в примитивных глупцов?

Максим пыхтел и молчал.

И мог простоять так еще довольно долго. Нина судорожно придумывала, как вывести супруга из скандального штопора.

— Ладно. Я все скажу: у меня был, был сегодня любовник… Я хотела скрыть, но ты, как всегда, догадался.

Микстура оказалась действенной. Максим несколько раз щелкнул зубами, сморщил нос и наконец сумел выговорить:

— Кккакой ллюбовник?

— Обыкновенный. — подчеркнуто сдержанно ответила Нина.

— Ччто ты мне голову морочишь! Лучше признавайся, что ты выложила Сараевскому?

Теперь пришел ее черед заикаться:

— Какому Сараевскому?

— Корреспонденту с телевидения! Он, скотина, тоже этими ножами занимается, на ходу подметки режет, змееныш бессовестный!

У Нины отлегло от сердца. Муж стал привычным и обычным. Колкости насчет коллег, пассионарность, предусмотренная теорией Льва Николаевича Гумилева, и полное нежелание обращать внимание на что-либо другое.

— Нет, Сараевский не заходил. — Она поправила сползшие на кончик носа очки. — Так я кофе сварю?

Максим сразу и безоговорочно ей поверил. И тут же перешел к третьей части Мерлезонского балета.

— Погоди со своим кофе! Что тебе сказали в Кунсткамере?

— Ничего существенного.

Нина все же пошла на кухню. Нетерпеливый супруг не отставал. Ей вдруг стало невыносимо горько и обидно. Что за мужчины пошли — она ему все-таки жена законная, а он устраивает истерики из-за визитов конкурента, а признание насчет любовника пропускает мимо ушей. Он отчего-то очень уверен, что на нее никто не позарится. Только за сию уверенность его следует проучить. Но… Не проучит ли она саму себя — ему все равно, а ей ведь придется переживать, разбираться с предполагаемым соратником по измене. Все же не «стакан воды».

Нина вздохнула и наполнила водой беспроводный чайник — мечту молодоженов. Чей-то свадебный подарок. Потом занялась поисками джезвы, потом достала кофемолку. Обычно они пили растворимый кофе. Кофе настоящий — это настоящий ритуал. Сейчас хотелось именно ритуала, чтобы отвлечься и развлечься.

Максим же уселся в «свое» кухонное кресло, со вкусом закурил и продолжал расспрашивать. В своем неподражаемом стиле:

— Ну, так это действительно история загадочная. И мужик-геолог — занятный. Правильно Горюнов их зафиксировал. Я не думаю, что геолог про подкинутый кинжал придумал. У него книг — вагон, и ни слова про этот ножичек. Ни слова. Может, инопланетяне?

— Да, прогрессивная технология, — ввернула словечко Нина.

— Я ж ничего не утверждаю, я тебя спрашиваю, — отмахнулся журналист. — Там у него какая-то пещера Аладдина. Деревья, ковры, пыль… И сам старичок — этакий интеллектуальный Кащей Бессмертный. Про эзотеризм какой-то рассуждает.

Нина хихикнула. Иногда Максим поражал бессознательными, но верными выводами. Кащей, хранящий некое тайное учение. Все правильно.

— Эзотерикос — по-гречески внутренний, то есть нечто тайное, скрытое, предназначенное исключительно для посвященных.

— Ну вот, я же говорю! И он говорит правду, что не знает, откуда кинжал. Я-то, когда вошел к нему, подумал, будто там сумасшедший живет или шарлатан.

— А он не шарлатан?

Максим уверенно помотал головой:

— Если и шарлатан, то бескорыстный, добросовестно заблуждающийся.

Ритуал разгорался. Кухня наполнилась дивным ароматом настоящего аравийского кофе. Не финские «Паула» или «Президент», не выхолощенный «Мак-Кормик» или «Нескафе», пусть даже в гранулах. Кофейный аромат пустыни — зерна, вызревшие на родине зерна, сначала прокаленные обжигающим солнцем Аравии, потом обжаренные прямым потомком того пастуха, который первым нашел в кострище приятно пахнущие коричневые полуовальные семечки, зерна, размолотые и сваренные в соответствии со строгими предписаниями османских кулинарных книг. Теперь эти зерна превратились в напиток богов. Нина наполнила чашечки костяного фарфора, рядом поставила стаканы с родниковой водой, — правда, из родника водичка попала в бутылку, потом в магазин и лишь потом в их с Максимом холодильник. И села напротив мужа. Неспешный, полусказочный разговор за кофе — тоже часть ритуала.

— Выяснить мне удалось не очень много. Из того, что может тебя заинтересовать, лишь две-три вещи. Во-первых, эти кинжалы — йеменские, это точно, также нечто подобное можно увидеть в некоторых странах Залива. Персидского залива. — Она поправилась, вспомнив, что не каждый обязан быть в курсе территориально-топонимических дискуссий. Максим, во всяком случае, не обязан. — Так вот. То, что кинжал оттуда, — это точно. Следующее. Такие кинжалы — как и повсюду — символ чести. К примеру, их отбирают у подсудимых. Если оправдывают, то нож возвращают. Есть еще одно испытание — на честность. Такой Божий суд. Нож этот раскаляют, и человек, заподозренный во лжи, должен лизнуть лезвие. Если, обжегся, значит, лжет. Если нет — говорит правду.

— Дикие люди! — Максим с кайфом отхлебнул из чашки. Кофе Нина готовить умела.

— Ничуть не более дикие, чем твои излюбленные имиджмейкеры. — Максим пару месяцев назад, накануне выборов в Думу, разразился огромной статьей про специалистов, умеющих из простоватого увальня в спортивном костюме, с золотой цепью на шее и обкусанными ногтями создать политического идола, который вполне может сойти за выпускника если не Оксфорда, то МГУ. За деньги, разумеется.

— Твои творцы имиджей уверены, что серо-стальной строгий костюм с галстуками холодных оттенков заставят широкие массы избирателей, на их высоконаучном языке — электорат, забыть, как нынешний президент дирижировал оркестром в Берлине и проспал встречу с премьером захолустной Ирландии. Причем ссылаются на психологические феномены.

Те, кто сейчас пытается проникнуть в тайну этого древнего обычая, уверяют: лгун переживает, во рту у него пересыхает, вот он и обжигает язык. Тот же, кто говорит правду, в себе уверен, и слюна смягчит ожог. Точно такая же психология.

Максим навострил уши — впереди куда более важные выборы. Про имиджмейкеров еще писать придется, тема, что называется, горячая, а в рассуждениях Нины есть резон. И варварство — слово хорошее, не заезженное.

— Так что поосторожнее с терминами.

Нина допила кофе и вновь наполнила чашки. Явное нарушение правил. Но она так редко устраивает себе такое вот кофейное удовольствие. Ограничиться одной порцией — грех.

— Ну, лижут они эти кинжалы. Что еще?

— Еще они с их помощью защищают свою поруганную честь. Правда, я не сумела выяснить, есть ли какие-то особые приемы фехтования именно этими кинжалами. Единственное — их носят все или почти все взрослые мужчины. Практически не снимая. Следовательно, удар может быть нанесен в любую минуту. Вот так сидят в шатре, пьют кофе — и бух.

— Такое коварство?

— При чем здесь коварство? — покачала головой Нина. — Как сказал Сергей Валентинович — тот ученый, что меня консультировал, — когда ты защищаешь свою честь или честь рода, военная хитрость вполне допустима.

Нина улыбнулась, вспомнив, как именно кандидат наук Перцев рассказывал историю о подпольных ударах кинжалом.

— Они так и отвечают: ты дождись момента и ударь, только посильнее. Чтобы сразу насмерть.

— Серьезные люди!

— Обычные. Только я не пойму, как это тебе может пригодиться.

— Я тоже пока не пойму… — Максим кивнул, уверенно и деловито. — Что еще?

— Еще… — Иногда очень хочется «подправить» чересчур уверенное лицо, к примеру, при помощи кофейной гущи. Нина подавила бессознательный порыв.

— Да, да… — Максим, как обычно, был нетерпелив.

— Еще это орудие казни. Вроде гильотины.

— Но он же такой маленький!

— Видимо, дело не в размере…

— А в чем?.. Попробуй такой фигулькой отрубить голову… Там же надо перерубить позвонки, а это довольно трудно.

— Меня всегда поражали твои познания в анатомии!

— Да ладно, не важно! — отмахнулся Максим, поскольку не было времени отвлекаться на лесть.

— Но я не уверена, что единственный способ казнить — это отрубить голову.

— Естественно! Есть еще расстрел, потом повешение, четвертование. Ну и, наверное, всякая экзотика там — в масле сварить, то-се.

— Вот и тут — то-се. Человека привязывали к эшафоту, чаще всего это была пушка, реже — большой камень. Точный колющий удар в позвонки и… — Нина замолчала. Вроде бы все — она проглядывала листки с записями. Как человек педантичный, приученный к порядку, она коротко записала все услышанное от Сергея Валентиновича Перцева.

Максим барабанил пальцами по столу, озабоченно разглядывал окурок и хмурился. Он знал, что из рассказа жены можно извлечь рациональное зерно. Он, как настоящая газетная гончая, верхним чутьем чуял: что-то в этой этнографической белиберде спрятано, если не разгадка тайны, то ключ к разгадке.

Нина тем временем занялась готовкой. На сегодня у нее в меню — заокеанские куриные ножки. Этакий атавизм эпохи безоговорочной российско-американской любви. Последний пароксизм былой страсти. За шесть лет бурные чувства, связывавшие Москву и Вашингтон, несколько поостыли. И, как и положено в здоровой семье, началась куриная война, которую теперь смаковали в газетах. Максим тоже не остался в стороне. Даже как-то съездил за интервью в лабораторию, а потом разъяснил читателям «Невского голоса», что выращенные в Миннесоте или Айове петушки и курочки кормятся не отборным зерном, а гормонами и пьют не ключевую воду. А самая опасная для едока часть куриного тельца — именно ножки, поскольку вниз стекают самые вредные вещества.

Неизвестно, сумел ли пафосный патриотический выпад убедить читателей, Нину он не убедил.

— В русских семьях, наверное, очень не любили сыновей. — Нина разложила на доске массивные бедрышки и натирала их специальной итальянской гриль-смесью.

— Почему это? — встрепенулся задумчивый муж, он отчего-то принимал слишком близко к сердцу некоторые вполне невинные фразы.

— Потому, что по традиции ножки доставались сыновьям, а крылья дочкам, которые улетят из дома. Самым вредным парней кормили.

— Да брось ты эти басни псевдонародные. — Максим умел быть народником — любителем фольклора и прочих традиций — лишь по заданию редакции. — Давай лучше прикинем, зачем все-таки этому геологу подкинули твой ножичек.

— Джанбию. Ножичек называют джанбией.

— Пусть называют. Только объяснение должно быть вполне рациональным. Ладно?

Курятина удобно расположилась в сковородке «Тефаль». Хозяйственная жена занялась салатом. Максим придавал большое значение здоровому, сбалансированному питанию. «Иначе язва, при моей суетной работе», — любил повторять он.

В язву не поверил бы и самый нервный доктор: упитанные сангвиники, каковым был журналист Самохин, язвой не болеют. Переубедить его не смог бы и Цицерон. Нина даже не пыталась. Проще каждый день придумывать салаты.

— Ну, так что это может быть? Давай устроим мозговую атаку, — продолжал разглагольствовать супруг.

— Самое вероятное — это то, что его подкинул кто-то из друзей твоего геолога. Подшутить решили. Ты же говоришь, он слегка чокнутый на всяких тайнах. Друзья и решили организовать ему развлечение.

— Оно, может быть, и так. — Максим покрутил носом. Не потому, что ему уж очень не понравилась версия, просто запах жарящихся ножек заставил вспомнить о желудке. — Но сам он друзей не подозревает.

— Мало ли кто из нас о чем не подозревает…

— Хорошо, я попробую выяснить, ездил ли кто из его друзей в этот, как ты его называешь…

— Я называю его Йеменом. Дивная страна — люди в пещерах живут. Можешь разузнать и про другие страны Персидского залива. Бахрейн. Оман.

— Предположим. Что еще?

— Предлагай. — Нина опять ушла к плите.

— Только не играй в примерную домохозяйку!

— Тогда ужином займешься ты?

— Могу и заняться. Подумаешь, тригонометрия!

Максим решительно встал — он сейчас покажет класс по столь незамысловатому предмету, как домоводство. Огляделся. И снова сел. Он не придумал, что сделать: стол накрыт, салат нарезан, его любимый кетчуп «Хайнц» извлечен из глубин холодильника, заправка для салата тоже есть, курица вот-вот дожарится.

— Ладно, не придуривайся. — Мириться журналист умел как никто.

Через минуту перед ним стояла гигантская столовая тарелка с двумя крайне вредными, но вполне аппетитными румяными куриными ножками. Он почему-то тут же забыл о всяческих холестеринах, пестицидах и нитратах, которые скапливаются в нижних конечностях одомашненных пернатых. Зачем думать о постороннем за едой?

Нина улыбнулась. Молча. Перевоспитывать передовиков российской прессы вовсе не входит в ее обязанности.

За ужином они продолжали перебирать разные версии.

Геолог сам подкинул себе нож, а теперь разыгрывает святую простоту. Над ним измываются соседи по коммуналке — в могилу свести хотят, поскольку на площадь претендуют. Кто-то из брошенных им женщин (Максим не утаил донжуанские замашки пенсионера) решил отомстить за свое разбитое сердце. В квартире спрятан клад, и некое тайное общество пытается его отыскать.

Шутки шутками, а Максим со знанием дела облизывал пальцы, упорно не обращая внимания на укоризненные взгляды подруги жизни и салфетку, лежащую рядом с тарелкой. Но вариант с жилплощадью даже в милиции вполне всерьез принимают. Сейчас на квартирах можно по-настоящему разбогатеть.

— Сколько, ты говоришь, в этой коммуналке жильцов?

— Я не знаю точно, но звонков не меньше десяти. Правда, может, часть из них устарела. Квартирный вопрос я прокачаю. Еще что?

Нина уже убирала со стола.

— Тебе мало вариантов?

— Просто нужно учесть все. Ведь в нашем деле… — Максим не успел сказать сакраментальное «мелочей не бывает», как зазвонил телефон.

Занятый журналист Максим Самохин давно придумал эффективный способ сортировки телефонных звонков. Нельзя же беседовать с каждым безумцем, сумевшим хитростью или силой раздобыть номер телефона известного репортера. Теперь его телефон есть и в справочнике прессы. Лестно. Но очень отвлекает.

Метод простой, как гвозди. Достаточно обыкновенного автоответчика. И любой нежеланный абонент вынужден выслушать вежливую, в меру дружелюбную фразу: «Извините, я сейчас занят и не могу подойти к телефону. Оставьте свое сообщение после коротких гудков».

Звонивший так и поступил. Он дождался, когда завершится пиликанье. И чертыхнулся:

— Я не знаю, где тебя носит нелегкая. Уже третий раз звоню — и никого. Могу рано или поздно обидеться. В конце концов, не мне это нужно. Возьму и позвоню Сараевскому. Ему тоже интересно насчет этих ножей. И он не такой неуловимый мститель.

Максим выпрыгнул из теплого кресла. Саша Фомин редко шутит.

— Алло, алло, старик, это я. Я только вошел и услышал твой божественный голос. Сам собирался тебе звонить. Тут такое выясняется…

— Что именно? — немедленно насторожился милиционер, обычно дремавший в сотруднике пресс-центра.

Максим запнулся. Он не любил делиться информацией с кем бы то ни было. Но сам виноват…

— Эти кинжалы, они из Аравии.

— Я так и думал, что с Востока.

— А у тебя какие новости? — немедленно перехватил инициативу репортер.

— Интересные данные. Твой случай — не единственный. Их минимум пять. Только зарегистрированных. Точнее, записанных. Естественно, в сводку эту дурь никто не включал. Но я разослал по отделениям запрос. И вот получил ответ.

— У тебя есть явки, адреса?

Фомин не счел нужным ответить. Только хмыкнул, не то обиженно, не то удивленно.

— Я бегу. Несусь. Мчусь. Через полчаса я у тебя.

— Через час, — поправил его Саша Фомин. Максим спорить не стал.

— Сок. Где сок? Я убегаю, могу я получить стакан сока в собственном доме?

Последние слова они с Ниной произнесли хором. Опровергнув таким образом расхожую истину насчет пуда соли. За год совместной жизни даже отъявленный солеед столько не съест. Но узнали они друг друга неплохо. По крайней мере, Нина в восьмидесяти случаях из ста могла угадать, что скажет или сделает супруг. Тем более — что он напишет по тому или иному поводу.

Сок, свой любимый — яблочный, он получил незамедлительно. Может, и прав был незабвенный душка Аскер, некогда соратник Нины по аспирантуре, ныне мирный житель Бухары, а по совместительству не последний деятель таинственного ордена бекташи, утверждая, что из Нины выйдет превосходная жена и что счастлив будет тот багатур, который на ней женится. Тогда Максим либо пропускал такого рода сентенции мимо ушей, либо списывал на традиционную азиатскую куртуазность. Повлияли ли они на его решение сделать предложение? Сам он был уверен, что нет.

— Значит, я туда и обратно. Эти адреса надо взять прямо сейчас.

Нина нисколько не возражала. Ей уже поднадоела суета вокруг кинжалов. Предмет, конечно, любопытный. Совершенно непонятно, кому понадобилось разбрасывать по разным квартирам города Санкт-Петербурга йеменские джанбии, да еще пачкать при этом полы кровью. Но энтузиазм труженика газетной полосы отлично усмирял даже незаурядное любопытство.

— Ну ладненько, я побежал. Сараевскому ни слова.

Максим не стал дожидаться ответа. Да и что она могла ответить? Она с трудом бы узнала пресловутого Сараевского при встрече. Они виделись всего один раз. Телевизор Нина не смотрела. Так что совершенно не запомнила, как выглядит конкурент супруга.


Обратно домой Максим ехал еще быстрее, чем на Литейный. Не потому, что уже успел соскучиться по семейному очагу. Просто не терпелось поскорее подробно прочитать список, переданный начальником пресс-центра ГУВД.

Поговорить с Фоминым толком не удалось. Он на ходу сунул журналисту листок с адресами. Когда Максим стал спрашивать, кто из оперативников вел в отделениях эти дела, поморщился и нехотя продиктовал имена. Явно куда-то торопился. Максим ни о чем не расспрашивал. У них в Главке свои интриги. Иногда вопросы неуместны. Точнее, уместны, но бессмысленны. Завтра или послезавтра он непременно выведает, чем был озабочен милицейский ответственный за связи с прессой.

Пока же его «девятка» послушно маневрировала, объезжая рытвины, ухабы, сугробы — природные и рукотворные. Почему-то петербургские дворники, убирая тротуары, сваливают лежалый снег на мостовые. На проезжую часть, если пользоваться сленгом Госавтоинспекции. Дабы частники и госслужащие колесами своих многострадальных машин превратили его в воду. То есть заменили собой солнце, ветер и коммунальные службы, отвечающие за вывоз снега.

Максим считал, что в таком случае ему, так же как и другим дармовым уборщикам, должны приплачивать из городской казны. Он раза два даже начинал соответствующую кампанию в прессе. Но, странное дело, эффект — нулевой. И прямой, и обратный.

Все уже давно привыкли, что прямое воздействие газетно-журнальных разоблачений отсутствует, как таковое. Его даже нельзя назвать простым сотрясением воздуха. Все же воздушная волна может иногда сдвигать хоть какие-то предметы. Ушаты, наполненные не водой, а статейками, статейками с фактами и аргументами, с фотографиями и документами, стекают с обвиняемых как с гуся вода. На них не обращают внимания. К ним относятся, скорее, благосклонно. А почему бы и нет? Российская политика, экономика, культура, наука живут по принципу: «Дурной рекламы — не бывает». Видимо, взяточник рассматривает любую публикацию лишь как рекламное объявление. Чтобы народ к нему потянулся.

Обратного действия, точнее, противодействия тоже не было: ни в позапрошлом, ни в прошлом году никто не звонил, не ругался, не просил унять не в меру ретивых писак. Следовательно, этот «никто» компенсировал неблагоприятные отклики в прессе иначе. Скорее всего наличными.

Кто конкретно с выгодой использует странные обычаи петербургских дворников, Максим не знал. Но если снег не убирают и никого за это не увольняют, значит… это кому-нибудь нужно!

Он свернул с Литейного на Фонтанку, здесь сугробы не лучше и не хуже, чем везде. И вдруг забеспокоился. Неизвестно отчего. Без видимых причин. Не будучи чрезмерно нервным человеком. Забеспокоился. Невольно стал коситься в зеркальце заднего вида. Чаще, чем следует. Заметил вроде бы преследователя. Не явного, не навязчивого, не очевидного.

Он резко, не показывая поворота, свернул на Симеоновскую, бывшую Белинского. Последователь не отставал. Держался метрах в пятнадцати. Не заметный, примитивный «жигуленок», серенький, в меру раздолбанный, в меру заляпанный городской грязью зимне-весеннего сезона. А вот водитель был не совсем обыкновенный — он не только успел перестроиться и повернуть, но и левым машинным глазом мигнул. По правилам. Максим тоже не новичок за рулем и давно уже пользуется ложкой, а не лаптем при поедании щей. Он немедленно нырнул на Моховую. Хвост тянулся следом. Максим возмутился.

Возмутился и очень удивился. Очень — это мягко сказано. Кому интересно ездить за пусть великим, но просто работником отечественной прессы. Который в данный конкретный момент вовсе не собирается впутаться в громкий предвыборный или криминальный скандал. Который в данный конкретный момент не возит с собой папочку, забитую компроматом на кого-либо из преступных авторитетов, не собирается бескомпромиссно атаковать претендента на президентский или мэрский трон. Да если бы и собирался. Одно дело — весело или веско рассказывать повизгивающим от восхищения девицам или хлопающим глазами неофитам, как опасна и трудна служба газетного волка. Как звонят с угрозами. Как стреляют из-за угла наймиты криминального капитала. Как подсыпают в кофе мышьяк, а в бензин сахар — это если машина не заводится.

Другое дело — реальная, суровая жизнь. Цель жизни, как известно всякому, не темница и не безвременная могила. Как правило, те или иные документы попадают к репортерам «не просто» так, а от кого-то. Соответственно, и угрозы, пули, отрава достаются этому «кому-то». Если, разумеется, журналист не слишком глупый. А если слишком… То Бог ему судья.

Себя Максим глупцом не считал, следовательно, возмутился и удивился. Доехал до Чайковской, пока не переименованной в историческую Сергиевскую. Потом, нарушив все возможные правила дорожного движения, вернулся на Фонтанку. Получился круг почета, с эскортом.

Так они и ехали — вдвоем. По набережной, через Старо-Калинкин мост — вдвоем. Вокруг площади — тоже парой. Настырная попалась Тамара.

Максим покружил по площади — раздумывал, стоит ли избавляться от напарника, и если стоит, то как.

Если это случайный хвост, прицепившийся волею случая возле Большого дома. Ну перепутал кто-то кого-то, ну принял Максима за нужного человечка. Тогда можно не прятаться. С ошибкой рано или поздно разберутся. Несолидные люди от Дома по Литейному слежку не начинают.

Если это следят персонально за ним, репортером «Невского голоса», то возможны два варианта — опять же солидные или несолидные клиенты. Солидные адрес сами знают. Светись не светись. Несолидные — не знают. Тогда следует продолжить эти кошки-мышки.

Хотя человек с мало-мальски развитым воображением без труда выяснит адрес Максима при помощи справочника или в редакции.

Посему Максим решил не мельтешить, не размениваться на мелочи. Смело свернул в Лоцманский переулок. Припарковался на привычном месте, долго возился с капканом и прочей противоугонной сигнализацией — и отправился домой. Не спеша. Спокойно. Без суеты. Не озираясь.

Тоже способ произвести впечатление. Заметил человек слежку. Проверился, как говорится. И не дергается. Не переживает. Знает себе цену. Верит в свои силы. Преследователь лишь притормозил. Глянул на место, где Максим оставил свой автомобиль, и поехал дальше. Не стал провожать до квартиры. Может, и впрямь понял, что путаница вышла.

Как опытный журналист, Максим знал правила игры. Знал, что пока он их не нарушал. Значит, бояться нечего.

Дома Максим тут же забыл о странной слежке. При других обстоятельствах он, может, и заволновался бы, просто сработал бы свойственный любому репортеру инстинкт: «Что такое?» Сейчас инстинкт уже целенаправленно работал по «кинжальному делу».

А посему он мирно пил приготовленный Ниной чай и внимательно вчитывался в переданные Фоминым адреса. Старался отыскать закономерность. Кинжалы, одинаковые или очень похожие, наверное, раскидывали по какой-то определенной схеме.

Жена, дождавшаяся мужа, с чаем тут же удалилась в комнату. Они, переехав в новую квартиру, немедленно разделили жизненные сферы. Рабочее место жены — на кухне. Но если работа не семейная, Нина, как некурящая, трудится за письменным столом в комнате. Максиму же отводится стол кухонный. Он вообще твердил, что его кормят ноги и работать дома — не его стиль. Но иногда все же раскладывал бумаги. Сейчас он пытался найти схему, по которой работали распространители восточного вооружения. Тоже, экспортеры новоявленные.

Только разглядеть пока ничего не удавалось.

География, биография, история, хронология. Максим старательно морщил лоб. Первое происшествие, судя по списку Фомина, зафиксировано на Караванной, в начале января. Потом — Большая Монетная, то есть Петроградская сторона. Потом кинжал подбросили на проспекте Славы, в Купчине. «Эко их носит», — вздохнул Максим. Потом февраль, и вновь относительный центр — Съездовская линия Васильевского острова, следом улица Марата, третьим в феврале был геолог.

Первой пожаловалась в милицию студентка Технологического института Татьяна Лапина, двадцати лет. Вторым пришел в свое отделение служащий районной администрации. Мелкий. Очередной пострадавший, из Купчина — слесарь местной жилконторы. На Съездовской кинжал достался скрипачу. На Марата злоумышленники подбросили свой антиквариат даме без определенных занятий.

Доблестные отделенческие следователи указали в справке для пресс-центра имя и возраст лишь молоденькой студентки. Вероятно, с ней и беседовали подробнее, чем с другими. Ничего удивительного. Мужчины на работе имеют дело преимущественно с мужчинами или с совсем неаппетитными или с чересчур аппетитными, не по их зубам, дамами. Почему бы не расслабиться с приятной заявительницей? Особенно когда заведомо ясно: никакого дела заводить не надо. Зато телефончик можно узнать сразу.

Единственная явная закономерность — три происшествия в месяц, начиная с января 1996 года. Но нет никаких доказательств того, что через милицию прошли все подобные случаи. Кое-кто не слишком уверенный в том, что его милиция, давно уже не розоволицая и без желтых пистолетов, по-прежнему его бережет, мог и не пойти с заведомо бессмысленной жалобой к стражам порядка.

Максим громко вздохнул. Так, чтобы его услышали и в комнате.

— Да, кума, ничего не вытанцовывается.

Нина промолчала.

Она целиком погрузилась в староосманские или еще чьи-то каракули. Максим самолично убедился в этом, когда раскрывал диван.

Утомленный дневными приключениями, журналист еще немного покряхтел, пошумел, пытаясь привлечь внимание жены. Но вскоре уснул. Спал, как обычно, без сновидений.


Вместо будильника, зазвонил телефон. Максим умудрился внушить своим информаторам, друзьям и коллегам, что звонить ему следует в любое время. А поскольку большую часть дня и ночи он проводит вне дома, гоняясь за сенсациями (кто еще умеет их искать в этом полустоличном городе Петербурге?), то легче всего застать его дома с утра пораньше.

Ответила уже вставшая и занятая завтраком Нина:

— Сейчас посмотрю, не ушел ли он… Что?

Неведомый абонент вдруг передумал разговаривать с Максимом Самохиным.

— Только передайте ему, пусть не трогает то, что ему неведомо.

— В каком смысле неведомо? — Будучи человеком обстоятельным, она переспросила. Без всякой задней мысли. О каком «неведомом» идет речь?

— Смерть тому, кто раскроет тайну обезьяны. — Мужчина бросил трубку. Очень невежливо. Мог и объяснить, что, собственно, пытается утаить эта самая обезьяна.

Почти сразу зазвенел будильник. Чисто информационный звонок: как человек со здоровой нервной системой и девственно-нетронутой совестью, Максим, когда спал, ни телефонного, ни иного трезвона не слышал. Запах кофе, на который так уповают производители сего напитка, также не действовал. Лучшим средством была физическая сила. Не грубая, но все же.

— По-моему, тебе пора вставать. — Параллельно Нина попробовала спихнуть мужа с дивана. С первой попытки не получилось. Тот только замычал. Тогда она ущипнула его за щеку — благо при его круглоликости это не трудно. Он пискнул и открыл один глаз.

— Готов завтрак. К тому же тебе звонил очень странный человек.

Последние слова пробудили любознательного репортера окончательно.

— Кто? Что? Почему ты меня не позвала?

— Не успела. Незнакомец передумал.

— Вечно ты возишься.

— Я, вообще, пока не получаю зарплату как телефонный секретарь. Между прочим, японские жены требуют за работу тринадцать долларов в час.

— Тогда я введу систему штрафов и еще выгадаю на этом деле. С незапамятных времен все знают: жена стоит гораздо дороже наемных работников. — Максим просыпался сразу, без раскачки, как все полнокровные люди.

— Очень спорное утверждение эпохи развитого социализма.

— Надо попить кофе, пока он не стал таким же дорогим, как в «Невском паласе».

— В нашем отеле завтрак в постель не подают.

Нина, гордо выпрямившись, удалилась на кухню.

Журналист закутался в атласный халат — еще один предмет роскоши, который появился у него совсем недавно. В период относительного процветания. Процветания, принесенного кладом, который они нашли, но не удержали. Все равно — удачу он принес.

Теперь по утрам журналист бродил по квартире, шурша и сверкая тугим, ярким, блестящим шелком, и даже грудь выпячивал, как распустивший хвост фазан. Для павлина он был чересчур коренастый и крепкий.

— Так кто же все-таки звонил? — Он задал самый насущный в это утро вопрос не сразу. Сначала поиграли в самолюбивую молчанку. Спросил, лишь когда были съедены: йогурт банановый, хлопья кукурузные с яблочным соком (от апельсинового у Максима краснели нос и щеки, поэтому в его доме он был под запретом), также были съедены два поджаристых тоста с ветчиной — единственная уступка в постоянной борьбе с холестерином. С ним тигр петербургской журналистики начал бороться тоже после того, как разбогател. И только по утрам. В другое время с удовольствием поедал гамбургеры и фишбургеры в недавно открытых «Гриль-мастерах» и «Макдональдсах».

Жена ответила не сразу — сначала сделала себе тост с медом, аккуратно закрыла вазочку с душистым подарком из Киргизии, откусила кусочек. И лишь потом соблаговолила прекратить опасную игру на нервах ретивого и уже совсем полного сил репортера.

— Странный звонок. Сначала спросили тебя. А потом стали говорить про какую-то неведомую обезьяну.

— Что, прямо сразу про обезьяну? — В последнее время Максим про зоопарк не писал — мелкая тема для начинающих.

— Нет, ты не понимаешь! — Опасное утверждение. Но на этот раз Максим пропустил его мимо ушей. — Сначала он сказал…

— Ага, это был «он», уже прогресс. Ты постепенно учишься излагать складно.

— Для человека, не прослушавшего курс формальной логики, ты чересчур придирчив. — Нина не любила оставаться в долгу. Впрочем, таинственная обезьяна волновала и ее, так что она не стала играть с логическими квадратами. Она лишь попросила не перебивать ее. — Голос странный. Как будто с акцентом. Но с каким — не скажу. Сначала попросили тебя. Не успела я отойти, он сказал: «Лучше передайте, пусть он не трогает то, что неведомо». Я, естественно, спросила, какое неведомое этот человек имеет в виду. Тогда он серьезно так проговорил, — она постаралась воспроизвести сумеречную интонацию незнакомца, — «Смерть ждет того, кто узнает тайну обезьяны!»

— И? — азартно вскрикнул журналист.

— И повесил трубку.

Что же это за обезьяна?..

— Мне и самой интересно.

Максим забыл допить кофе. Зоопарк тут явно ни при чем. Очень странное предупреждение. Или шутка. Рассчитанная на легковерного дурачка. Сараевский любил пошучивать таким образом.

— Скорее всего это шутка.

— Я тоже так подумала, — охотно согласилась Нина. И отправилась в ванную.

— У тебя ровно пятнадцать минут, если хочешь, чтобы я тебя прихватил, — предупреждающе крикнул ей вслед репортер. И занялся сборами. Этим утром он намеревался поговорить с кинжаловладельцами, если не со всеми, то с некоторыми.

Грамотно упаковать репортерскую сумку — настоящее искусство. Туда следует поместить — диктофон, блокноты, ручку, газовый пистолет, так чтобы он иногда бросался в глаза, а иногда прятался. Плюс маленький, разъездной, фотоаппарат. Для всех этих непременных атрибутов более всего подходила кожаная квадратная сумка с миллионом карманов и тысячей молний. Именно ее и таскал с собой Максим. Собирался он всегда быстро и тщательно. Но не быстрее жены. Умение в темпе привести себя в порядок — добродетель редкая. Свойственная немногим представительницам лучшей половины человечества. Нина умела собраться за пятнадцать минут, — вероятно, потому, что почти не красилась.

До библиотеки он ее довез быстро. Далее дела.


Ближе всего было на Караванную или на Марата. Но Максим решил быть последовательным. И отправился на Съездовскую. На сегодня он определил четыре адреса плюс отделение, в которое приходила студенточка.

Не следует особо рьяно благодарить судьбу, если удалось застать музыканта дома в десять утра. Богемный распорядок дня — именно на него Максим и рассчитывал.

Нужную квартиру он нашел не сразу — помешало проклятое стереотипное мышление. В городе всегда ищешь подъезд, а уж потом квартиру. Скрипач жил в полуподвале с отдельным входом. Чем не Монмартр?

После долгого звонка дверь отворил высокий плечистый парень, с открытым, хотя и мутным со сна взглядом и спутанной длинной челкой. Линялые голубые джинсы — единственное, чем он успел прикрыть наготу, мощный разворот плеч. Максим, не одну собаку съевшии на репортажах, представлял скрипачей несколько иными. Поэтому на всякий случай поинтересовался:

— Евгений Высоковский — это вы?

— Я… — жизнерадостно согласился хозяин и без лишней бюрократической волокиты в виде дополнительных вопросов посторонился, пропуская гостя в квартиру.

Весьма примечательную квартиру. Место прихожей занимала кухня. Самая обычная, немного захламленная, подзабывшая, что такое женский пригляд. А так все в порядке: плита, раковина, стол, угловой диванчик. Красные веселенькие шторы с оборочками.

Хозяин оставил Максима озираться, а сам прошлепал дальше — в комнату. Вернулся более одетый — добавилась черная футболка с длинными рукавами — и даже почти умытый.

— Да вы присаживайтесь. Я сейчас кофе соображу. И какой-нибудь завтрак.

Максим устроился в углу возле окна и затих. Его ни о чем не спрашивали, а сам он решил не торопиться с расспросами.

Скрипач с мускулатурой Ван Дамма бодро расхаживал от плиты к холодильнику, собирал чашки, ставил чайник и все время прибарматывал:

— Кофе — на полке, сыр должен быть в холодильнике, крекеры оставались…

Видимо, аудиосопровождение помогало ему действовать. Пока музыкант хозяйничал, Максим успел внимательно разглядеть его самого и интерьер кухни. Потом выглянул в окно. Проникнуть в эту квартирку — не проблема, даже для очень зеленого любителя. Достаточно просто поднять ногу — решетки на окнах есть. Но опытный взгляд репортера заметил и ключ от оконно-решеточного замка. Он висел на вбитом в раму гвоздике, рядом с форточкой. Уловка столь же древняя, как и ключ под ковриком у входной двери. Неосмотрительный товарищ. Странно, что он кинжальчик подброшенный заметил.

— Вроде все… — Евгений Высоковский придирчиво оглядел стол и сел напротив гостя. И только тут поинтересовался: — А вы, собственно, по какому вопросу?

— По вполне безобидному, — съязвил репортер, — в противном случае я бы уже разогревал утюг, а вы сидели в браслетах возле батареи.

Максим совсем было собрался прочитать лекцию по квартирной технике безопасности. Но вовремя вспомнил, что в его прямые обязанности это не входит, а таких физически развитых доверчивых «горбатых» исправит только могила. Скрипач тоже скептически воспринял предостережение:

— Еще не известно, кто бы у батареи посиживал!

И был отчасти прав. Журналист почел за лучшее перейти к делу:

— Мне, честно говоря, ваш адрес дали в милиции. А сам я журналист, работаю в газете «Невский голос», ну и с западными изданиями сотрудничаю. — Он покопался в карманах куртки (за отсутствием прихожей и отдельного приглашения раздеться, куртку он не снял) и отыскал визитку. — Разрешите представиться: Максим Самохин.

— Весьма польщен. — Скрипач ответил вполне светским кивком. Сдобренным едва заметной иронией.

— Ну и дело меня интересует необычное. Это вы писали заявление в милицию насчет кинжала? Вот меня этот кинжал и заинтересовал.

— Меня, признаться, тоже, — снова кивнул музыкант. Максим уже приготовился слушать занимательный рассказ, но хозяин замолк.

— А вы не могли бы поподробнее рассказать?

— Лучше давай перейдем на «ты». Я сторонник условностей, но только когда на мне фрак.

Максим тоже не любил всяких реверансов.

— Одно другого не заменит, так что ты все же расскажи, что стряслось с этим кинжалом.

— Да и рассказывать особо нечего. Идиотская история. Я только потому пошел в милицию, что мать раскричалась: «Воры залезли!» А дело проще фортепьянной педали. Возвращаюсь после концерта. Захожу, зажигаю свет и вижу: в комнате рядом с диваном лежит этот нож в луже темной какой-то.

— Кровь?

— Может быть. Я крови в жизни не видел. Только в кино и когда анализы сдавал. Там она иначе выглядит. Лужу я вытер, ножичек на стол переложил и спать лег. Утром мать с дежурства забежала. Так она у меня замужем живет, но иногда заходит — поухаживать за сынулей, я ей, без всякой задней мысли, эту историю изложил, пока кашку манную потреблял. Она у меня медицинский работник, диета прежде всего, а я, с ее точки зрения, до сих пор должен сидеть на диете для грудных младенцев. Она тут же причитать начала: «Воры, воры, немедленно в милицию, посмотри, не пропало ли чего!» А ничего не пропало. И зачем в милицию идти — делать им больше нечего, как кинжалы всякие рассматривать! Но вера — великая вещь, она меня таки заставила. Я в тот же день поплелся в отделение. Народ смешить. Очень они там веселились. И кинжал разглядывали. Он и впрямь необычный.

Максим счел возможным вмешаться:

— Не покажешь?

— Да хоть сто раз!

Через минуту скрипач Высоковский притащил нож. Нож, родившийся в то же время и под теми же небесами, что и кинжал геолога.

Ребристые кожаные ножны с загогулиной на конце, искривленное широкое лезвие и темная рукоятка с серебряными и золотыми вкраплениями. Брат-близнец, если кинжалы бывают братьями!

Максим даже охнул.

— Что, удивительная штучка? Я кому ни показывал, никто ничего подобного не видел. Все пялятся, как ты.

Только ненаблюдательный и невежливый человек рискнул бы сравнить чисто деловой, репортерский интерес Максима с праздным любопытством обывателей. Но тот обижаться не стал: непродуктивное чувство, во всяком случае в данном случае. Скрипач — Божий человек — живет ушами и прочими эфемерностями. Стоит ли отвлекаться? Конечно нет. Несмотря на благие намерения идти прямо и непосредственно к цели, журналист не удержался и блеснул эрудицией.

— Это арабский кинжал, — Максим запнулся, — джарабия, на их языке. Из Йемена!

Высоковский удивленно присвистнул и с уважением закивал:

— Да, да, да… Я что-то подобное и подозревал.

Что именно подобное он подозревал, Максим уточнять не стал. Ежу понятно, что музыкант просто попух от восхищения.

— Слушай, а ты мне его на время не одолжишь? — Работа журналиста — ковать клиента, пока он горяченький — от удивления, от растерянности или восхищения. Максим свою работу знал и любил. — Я тебе расписку напишу…

— Честно говоря, не знаю.

— Я статью готовлю об этом. Очень, просто позарез надо. Ладно? — Журналист вытаращил голубые, младенчески-чистые и оттого считающиеся честными глаза. Действительно, младенцы, как правило, лгать не умеют. Чего не скажешь о людях, умудрившихся дожить до тридцати или более лет с глазами, как у новорожденных.

На этот раз, впрочем, он был правдив.

Скрипач помялся и согласился. Максим тут же упаковал выпрошенный ножичек в сумку.

— Ну и еще: можно я на то место гляну, где лежал кинжал? — продолжал давить репортер.

— Да гляди сколько угодно, — не стал спорить скрипач.

Журналист мельком осмотрел комнату, судя по всему единственную. Обычная городская обстановка: диван, два кресла, стенка. Из примечательного только старинная ширма у стены да пюпитр с нотами. Скрипач показал место у дивана — ни пятен, никаких других следов. Ничего… Значит, пора прощаться.

Писать расписку журналист не стал. Во-первых, хозяин ножа, если можно так выразиться, не настаивал, а во-вторых, с юридической точки зрения — обыкновенная филькина грамота.

— Значит, мои телефоны у тебя есть. Срочно захочешь увидеть свой кинжал, звони. Вот, кстати, домашний номер, — деловито распоряжался Максим. — И свой телефончик дай… Так, на всякий случай.

На том и распрощались.


Студенточки дома не оказалось. «Жиличка в анституте своем» — так ответил Максиму старческий голос. Дверь старушенция не открыла. Не все халатно относятся к собственной безопасности.

Опер, который допрашивал, а точнее, расспрашивал девушку, тоже отсутствовал — выехал на вызов.

Следующая по плану остановка — улица Марата. Там Максиму повезло.

Звонить пришлось довольно долго, он совсем было уж отчаялся и почти решил ехать в Купчино, к слесарю, но кованая кирпичного цвета дверь неожиданно приоткрылась.

— Кого несет? — Звон увесистой цепи заглушил ворчливый голос.

— Могу я повидать Наталью Сергеевну Иванову? — вкрадчиво приступил к беседе журналист. Брюзгу можно одолеть лишь лаской и нежностью.

— А че надо?

— По делу, — терпеливо пояснил журналист.

— Понятно, что не базарить…

Максим попытался заглянуть в узенькую щелочку и даже разглядел широкий, слегка курносый и чуточку опухший нос, не менее широкий рот и два глаза, прикрытые пышной рыжеватой челкой. Если это и есть искомая дама без определенных занятий, то именовать ее Натальей Сергеевной все равно что делать большой реверанс, облачившись в джинсы.

— Это вы? Я — журналист, мне хотелось бы… — Договорить ему не удалось. Девица — а незнакомка была более девицей, нежели дамой — тут же попыталась захлопнуть дверь. Только не на того напала. Желторотых щелкоперов ловите на подобные приемчики. Максим подготовился заранее — засунул в проем обутую в томсоновский ботинок ногу. Томсон не подкачал.

— Ну зачем вы так, девушка?.. Я со всей душой, а вы членовредительством занимаетесь.

— Слушай, иди к черту со своими мышами! — почти выкрикнула оригиналка за дверью.

Сбить Максима при помощи каких-то мышей — дело безнадежное.

— Послушай, милая, ты лучше впусти меня, ведь не отлипну. — Он решил перейти на родной язык рыжеватой особы. Определить нужную тональность помог запах. От нее за версту припахивало духами «Клима» и вещевым рынком, если не «апрашкой», то СКК или «Звездной». Аромат, в котором смешались относительное преуспеяние и трудовые будни.

Девица почему-то успокоилась. И принялась громыхать замком.

— Да ладно тебе, я че…

— Че, че — ниче, — продолжал самоутверждаться Максим. Хотя особой нужды в том не было. Его уже пропустили сквозь броню входных дверей и даже провели в комнату.

Весьма примечательную, с точки зрения старого обывателя, комнату. Новые обыватели к подобному привыкли.

В жилом помещении мирно уживались: диван, крытый гобеленом, два таких же кресла, телевизор японский на стеклянно-элегантной подставке, стол обеденный, трогательно, по-хозяйственному накрытый клеенкой в яблоках, и мешки-баулы в немыслимом количестве. Мешки-баулы черные, коричневые, красноватые, клеенчатые, два метра в длину, метр в ширину, столько же в высоту. Непременные спутники челноков российских, каковыми по преимуществу являются женщины неопределенного возраста, неопределенной внешности, с дипломом инженера или техника в кармане. (Интересно, станет ли русское слово «челнок» таким же международным, как «спутник» и «балалайка»? И то, и другое, и третье смело можно назвать порождением чисто российского разума и чисто российской души.)

— Я щас, — пробормотала девица по имени Наталья и по фамилии Иванова и оставила Максима наедине с тарой. Он, будучи человеком крепкого, отнюдь не эфемерного сложения, с трудом продрался через товарные завалы и удобно устроился в кресле.

Она вернулась и впрямь «щас», буквально через три минуты. За это время она успела сменить ситцевый халатик без рукавов на спортивный костюм «Адидас». Правда, золотой цепи не было, и Максим вздохнул с облегчением. А то вдруг она оказалась бы каким-нибудь «бойцом-быком». Феминизм в России имеет давние и прочные корни, действовала же рядом с Добрыней Никитичем и Ильей Муромцем Настасья Микулишна. На вид Наталья была хоть и не высокая, но плотненькая, бицепсы репортер со свойственной ему наблюдательностью разглядел, когда она была еще в безрукавном неглиже с цветочками.

— Слушай, Наталья, я вот по какому делу: тебе недели три назад ножичек подкинули…

— Ах это, — шумно выдохнула рыженькая, — я-то думала. На нас вчера налоговая наехала, проблем — во. — Она рубящим движением руки показала, до какого предела, вернее, беспредела дошла окаянная налоговая. — А ты возишься со своим ножичком!

— Он не совсем мой, — вкрадчиво поправил хозяйку журналист. — И все же, что случилось-то?

— А ниче! Приезжаю, — Наталья Иванова наморщила лобик, — когда ж это было? Недели три уже. Из Стамбула. С грузом. Устала как псина.

— И вот ты вернулась…

— Да, мы с ребятами, конечно, намаялись, и так тяжело, потом таможня, доставка, шум, гам…

— И когда ты добралась… — поспешил помочь девице Максим.

— Да, входим, с Гришкой. Он мешок бух к дивану и вдруг как ойкнет. Ну, тут любой бы не сдержался, — она тут же реабилитировала неведомого Гришку, — представляешь — вот здесь, одно за другим — такие темно-бордовые пятна, как кровь. Каплями, каплями… И рядом этот нож. Кривой такой, но убить им вполне можно. — Девица погрузилась в раздумья, вероятно об убийствах.

— И что?

— Что-что, — она и сама не склонна была к излишне долгим рассусоливаниям, — мы с Гришкой так рассудили. Надо в милицию заявить. Вдруг и впрямь кровь. Я-то, ваще, не хотела. Ну их, морока одна. А он говорит: вдруг это конкуренты нас подставляют. Потом заявятся менты с обыском по заяве чьей-нибудь — и пой им, откуда пятна и нож.

— А в милиции?

— Они без интереса отнеслись. Даже не пришли на анализ пятна эти взять. И нож мне отдали. Только заставили написать, что и как. И все. А мне до этого дела нет. Мы отметились, и все.

— Ну а нож где? — не давал ей тянуть резину Максим.

— А я знаю? — Челнок Иванова знала, кому и как отвечать. — Где-то тут сначала валялся. Потом его Гришка друзьям отнес.

— Вот такой нож? — Максим достал из сумки кинжал, позаимствованный у музыканта.

— Он и есть, — немедленно отреагировала девица. — А откуда он у тебя? — Журналист пискнуть не успел, как она выхватила нож. Вот что значит современная челночная закалка. — И кругляшки такие же на ручке. Он самый…

Максим посуровел лицом и отобрал кинжал у распоясавшейся жрицы рынка.

— Это — другой. Просто очень похожий.

— Это точно. — Она нисколько не обиделась. — А откуда он у тебя?

Журналист совершенно не намеревался делиться информацией с кем бы то ни было, тем более с явно настырной, временно не работающей Натальей Ивановой. И поспешил ретироваться.

— Ну ладно, разбирай свой товар. Спасибо за помощь.

Она не спорила, лишь нахально ухмыльнулась и пошлепала к выходу. До замков подлинный рыночник никого не допускает.


Купчинский слесарь работал за точно такой же металлической дверью, что и челнок Иванова. Только замков и цепей класса «Цербер» не было. Действительно — зачем? И какому сумасброду взбрело в голову укреплять металлом вход в слесарную обитель ЖЭКа номер какой-то? Дверь, безусловно, была самой дорогой вещью, имеющейся в этой просторной полупустой комнате. Все остальное — деревянные скамейки, принесенные сюда, когда закрылся жэковский красный уголок, пара поломанных стульев, диван с продранной обшивкой и полки с инструментами — нельзя было считать материальными ценностями в полном смысле этого слова.

Максим поискал звонок, потом постучал в гулкую дверь, потом зашел. Рабочие были на месте. Почему не откликались — непонятно, скорее всего их достали жильцы-жалобщики. Руки у жильцов, как известно, растут не из того места, сделать ни черта не могут — то у них кран течет, то унитаз засорился, и с каждой мелочью к слесарю. А слесарь что, не человек? Ему передохнуть надо, потолковать с коллегами. Именно на толковище, или, на языке церемонном, светскую беседу, и нарвался журналист. Работяги мимоходом ответили на его «здравствуйте» и вернулись к более интересным предметам, каковыми были: грядущее подорожание водки — один из них прочитал об этом в газете «Коммерсант», — качество оного напитка в близлежащих торговых точках и скудость наличных средств, не позволяющая потреблять более качественные напитки.

Максим постоял, вслушиваясь в разговор, больше похожий на спор. Хотя очевидных разногласий не было. Очень похоже на парламент.

— Не, мужики, не может быть, чтоб они перед выборами цены на водку подняли.

— Верно, не может. Однако в «Коммерсанте» этом им видней, они туда ближе.

— А может, поднимут, а потом спустят…

— Или зарплату поднимут, чтоб я, как и раньше, на оклад зарплаты мог сто поллитровок купить. Я двадцать лет работаю. Всегда оно так было, и при Брежневе, и при Андропове, и при Горбачеве. Сто поллитр — и не греши.

— Тогда зачем она дорожает? — Резонный, достойный не только думских прений вопрос заставил присутствующих замолчать. Паузой воспользовался матерый репортер:

— Мужики, а Степан Баканов здесь?

— Здесь, — неохотно откликнулся один из слесарей, — а что надо? — Он мучительно пытался вспомнить, где раньше он видел Максима и какой ремонт сделал у него некачественно.

— Да я из газеты, к нему, — немедленно рассеял сомнения искомого слесаря Максим.

— Из газеты? — В вопросе явно проступал подтекст: какого такого надо человеку из газеты от честного слесаря Баканова?

— Это вы?

— Дык, я… Я… — наконец кивнул мужичок в кепке и с крайне интеллигентным лицом.

— Очень приятно. — Журналист энергично тряхнул протянутую руку. Правильное рукопожатие — основа журналистского преуспеяния. — Я из газеты «Невский голос», вот по какому вопросу. Мы готовим статью насчет странных преступлений, очень серьезная тема. — Чтобы быть понятым, Максим припоминал ранее услышанные здесь обороты и интонации. — И с вами ведь произошла подобная странная история? Правда?

— Какая история?

— Ну, с кинжалом… — помог слесарю Максим.

— А ведь верно, Степан, мы совсем и забыли про этот нож, — впутался в разговор лысый слесарь, сидевший на диване рядом с Бакановым.

— Какой нож, ножище! — живо поддержал товарища другой, черненький и молоденький.

Слесарь Степан Баканов смутился.

— Дык, какое там. Чего там, — вдруг начал приговаривать он. Но с рассказом не торопился.

Максим достал диктофон и щелкнул кнопкой. Подбодрить такого рода людей, с признаками пропитого разума — а он угадал в Баканове спившегося еще в застой инженера или МНС, — можно только одним способом: дать понять, что от них зависят многие уважаемые люди.

— Итак, что же произошло? — солидным басом повторил вопрос журналист.

— Дык, чего там, проснулся я у себя, а он на полу…

— Где, когда, кто он? — Терпение не входило в число Максимовых добродетелей, но иногда он умел переступить через себя, любимого.

— Дык, ладно. Значит, я, как меня благоверная выгнала, здесь в служебной комнате живу. Еще в квартире дворничиха из пятьдесят пятого дома. В тот вечер, это недели две как было. — Он взглядом попросил коллег о помощи.

— Полторы недели. Десять дней, как щас помню.

— Значит, десять, — согласился Баканов. — Вот, лег я спать рано, и в подпитии, а проснулся утром, рано. На работу вроде еще не пора. И тут его увидел. Лежит себе в луже какой-то кривой нож, и ножны рядом. Приметный нож. Мне так и в милиции потом сказали.

— А откуда он взялся?

— Дык, я ж говорю, не знаю. Утром проснулся, увидел, а что с вечера было — не знаю. Вообще, я в тот день вроде один домой вернулся.

— Нож где? — Максим умело управлял разговором.

— Дык, в милиции, наверно. Я его там оставил. Я сначала сюда его принес, а потом уж в отделение. Там и оставил, вместе с заявлением.

— Да, ножичек знатный был, такой… «огурчики порезать», — весело хихикнул слесарь помоложе.

— Погоди ты, — остановили любителя цитат коллеги.

— Вот такой?

Максим и Степану Баканову предъявил кинжал, позаимствованный у скрипача. Тот без труда опознал нож:

— Тебе его, что ль, в милиции дали?

Максим предпочел не вдаваться в подробности. Он горячо от имени газеты и от своего собственного поблагодарил тружеников ЖЭКа и покинул слесарную обитель.


Доставленная мужем прямо к служебному входу в «Публичку», Нина скоренько взбежала по лестнице, прошла длинным эстамповым коридором и нырнула в читальный зал рукописного отдела. Она опять опоздала. Она почему-то все время опаздывает. Опаздывала и тогда, когда пользовалась общественным транспортом, и теперь, когда супруг частенько подвозит ее до службы. Ей даже уже замечания не делали. Маргарита Львовна, старейший библиограф отдела, лишь укоризненно помотала головой. С неисправимыми бороться бесполезно. В остальном же Нина вполне хороший работник. Аккуратна, исполнительна, закончила с красным дипломом, научную работу ведет на отлично. Чего еще желать? Особенно сейчас, когда жалованье сотрудника «Публички» может привлечь лишь красногрудого снегиря, а вовсе не современного молодого человека, знающего минимум пару языков европейских и восточных. Как говорится, ищите объявление за подписью «дурак». В библиотеках же всегда работали энтузиасты, а не глупцы. В пореформенной России ничего не изменилось. Только энтузиазма требуется чуть больше, поскольку заработки существенно меньше. Остальные сотрудники на опоздание соседки по столу внимания не обратили. Глеб в том числе. Он вообще сидел погруженный в свои выписки, — видимо, заканчивал очередную статью. Нина не стала его отвлекать.

Около полудня он сам проявился.

— Все-таки пришла, царица Нинон. — Он почесал спутанную бороденку, а смотрел так, будто она вошла только что, опоздав на трое суток.

— Да, знаешь ли, решила заглянуть на часок. Не думала тебя застать. У тебя, кажется, доклад в Сорбонне. — Она сделала вид, что не может охватить взглядом громадье бумаг на столе Глеба Ершова.

— Нет, в Оксфорде. Корпим помаленьку. А ты чем занимаешься? Опять занялась консультациями по практическому востоковедению?

Практическим востоковедением Глеб называл труды Максима Самохина. Нина была с ним согласна примерно наполовину. Действительно, весьма и весьма много расхожих стереотипов, банальностей и журналистских преувеличений попадалось в писаниях Максима. Но с другой стороны, другие использовали те же стереотипы, но совсем забывали о специфике и ислама, и Средней Азии, и той же Чечни. И ничего нет плохого в том, что Максим в популярной газетной, а потом журнальной статье пояснил, что круг из подпрыгивающих и напевающих что-то чеченцев — это не простой хоровод, народный танец, каковым его считали практически все сторонние наблюдатели, а многие и продолжают считать. Круг и бормотание — это зикр, громкий зикр, поминание имени Аллаха, именно с помощью зикра члены братства, к примеру накшбендийа, готовятся постичь божественную сущность и выполнить свое предназначение. Это своего рода медитация, а предназначение можно толковать по-разному — это может быть и убийство врага веры.

Да, опусы Нининого мужа пестрили передержками, и мало-мальски грамотный человек понимает, что пишет их дилетант. Но по крайней мере дилетант, который старается хоть что-то узнать. Остальные и этого не делают.

— Да, я опять занялась практическим востоковедением. Это, кстати, не такая бесполезная штука. В проклятые времена царизма востоковеды-практики обустраивали работу администрации и границы России в Туркестане, на Кавказе. Причем неплохо получалось.

— Как специалист по отечественной истории, не смею спорить. Но не уверен, что путь к истине лежит через полосу полуошибок.

— И предпочитаешь ошибки полноценные?

— Проще учить, чем переучивать… — глубокомысленно заметил Глеб. Его афоризмы почти всегда звучали крайне глубокомысленно.

— Проще спорить, чем работать. — Нина склонилась над своим столом. Глеб вернулся к своим записям, тоже не без удовольствия. Работали в молчании.

После обеденного перерыва в отгороженный шкафами закуток заглянула девушка-библиограф. Это ее заменяла Нина в прошлый раз.

— Ниночка, тебя к телефону…

Пришлось идти.

— Алло!

— Алло, алло, отвечаешь, как прежде. — Голос забытый, но знакомый. — Привет, царица Нино. — Так ее называли только сокурсники. И голос явно оттуда, из светлого университетского прошлого.

— Привет, — отвечала все равно осторожно, с опаской.

— Не узнаешь старика Караямова, позор на твою седую голову! — Собеседник, дабы окончательно рассеять сомнения давней подруги, раскатисто хохотнул.

Теперь она его узнала. Кто же не узнает старика Караямова, особенно когда тот смеется или чихает! Богатырский смех и не менее богатырский чих были его визитной карточкой. Когда щуплый чернявый паренек вдруг начинал смеяться, то вздрагивали даже бывалые солдаты, привыкшие к грохоту снарядов и свисту пуль. Уж больно неожиданным, ни на что не похожим было гулкое, громоподобное уханье, вырывавшееся из худой, впалой, вполне чахоточной груди.

— Здравствуй, Игорек, какими судьбами? — разулыбалась Нина. После окончания университета они почти не встречались. Так, случайно, пару раз, на чьем-то дне рождения. Игорь Караямов, как многие выпускники престижных факультетов конца восьмидесятых, не стал ввязываться во вполне традиционную научную или государственно-дипломатическую игру. Он осознал, что на этом витке российской цивилизации быстрый успех сулит только бизнес. И пустился в вольное плавание по зыбучей пучине неразработанного законодательства и легких денег, так же как многие другие (минимум две трети) питомцы элитарных институтов и университетов. Кстати, столь солидный процент доказывает, что и при советской власти блат, партийный контроль и прочие тоталитарные излишества отнюдь не мешали выявлять самых сообразительных и самых живучих, точнее, плавучих, в смысле умеющих не тонуть ни при каких обстоятельствах.

— Миллион лет не виделись, даа! — оригинально продолжал беседовать Караямов. Он явно старался сделать вид, что звонит исключительно потому, что соскучился. А все остальное, если воспоследует остальное, — так, приправа к основному блюду.

— Да, давно. — Нина такие разговоры не любила. Притворство. Все прекрасно понимают, что к чему, и при этом важничают, делают вид, что им есть о чем говорить, хотя говорить абсолютно не о чем. Получается хуже, чем у статистов в театре — те, выдрессированные системой Станиславского, гораздо более профессионально шепчут магическую фразу: «О чем говорить, когда не о чем…»

— Ты все там же…

— Да, а ты по-прежнему торгуешь?

— Нет, теперь консалтинг… — Он не захотел вдаваться в детали.

Странная, но проверенная годами истина: все ушедшие в бизнес друзья крайне неохотно рассказывают о том, чем конкретно занимаются по долгу службы. Сначала казалось, что они отмалчиваются, чтобы одурманить отстающих друзей и знакомых туманом солидности. Но разве можно молчать, как Мальчиш-Кибальчиш, только и исключительно из желания покрасоваться?

— Кого консультируешь? — Нина спросила, не рассчитывая на ответ.

— Да по финансовым вопросам… Куда деньги вкладывать.

— Что ты говоришь!

— Да так, помаленьку…

Разговор усыхал, как подмороженные розы.

— Слушай, я, вообще-то, по делу звоню! Ты не могла бы мне помочь?

— А что за проблема?

— Ничего, в сущности, особенного… Просто у меня тут партнер из Ливана. По финансовой части. Но он заодно интересуется всякими редкостями.

— Ограбить библиотеку не удастся. Даже особам приближенным к телу это, как знаешь, не удалось.

— Я сейчас грабежами не занимаюсь, — серьезно ответил старик Караямов. Видно, шутки про кражи, грабежи и прочее в его кругах не приветствовались. — Просто он хотел бы порасспросить знающего человека про наши рукописные фонды.

— Я же говорю, после известных событий…

— Прекрати, — и в этот раз не стал смеяться известный своей громогласной смешливостью Караямов, — он серьезный человек, из семьи бейрутских банкиров. Просто ты же знаешь, какие интересные книжки и рукописи у нас хранятся. Посидим, пообедаем, заодно и об этом. Ему просто некогда таскаться по каталогам.

— Я арабские фонды почти не знаю.

— Что знаешь, то и расскажешь. Я тебя часто просил меня выручить? — Что-то новенькое, такого рода призывы не вписываются в образ преуспевающего дельца.

— Ладно, только я мало что знаю.

— Бог с тобой, золотая рыбка. Значит, как договоримся? Я с ним встречаюсь в кафе «Баальбек», на Миллионной. В шесть вечера. Вот и ты подходи туда, с супругом. Я тебя, кстати, еще не поздравлял.

— Мы не праздновали свадьбу, — правдиво ответила Нина. Они с Максимом действительно не устраивали пышных торжеств. — Только я не уверена, что смогу разыскать мужа. Может, лучше завтра?

— Зачем ужинать завтра, если можно сделать это сегодня? Я тогда за тобой машину пришлю!

— Хорошо, к шести, к тому входу, что на Садовой.

— Знаю я, где служебный вход в «Публичку». — Почти все некогда отошедшие от научных занятий люди болезненно реагируют на такого сорта пояснения.

— Водитель твой тоже знает?

— Ему по должности положено. Значит, темно-синяя «тойота-корола», без десяти шесть. Пока…


Кафе «Баальбек» — заведение из новых. Прекрасно отделанное, стильное, дорогое и никому не известное. Во всяком случае, толпы желающих подкрепиться не было.

Нину и Глеба провели к укромному столику у стены с фонтаном. Она пришла с сослуживцем, потому что мужа разыскать не сумела, а старик Караямов Глеба знал.

Для кафе «Баальбек» больше подошло бы другое название — «Бахчисарай». Мраморные стены и пол, приглушенный свет бронзовых бра, каждая стена украшена уменьшенной копией фонтана слез, действующей. Шум маленьких водопадов приятно смешивался с негромкими мелодиями в стиле «Европа — Азия». Шаги официантов, их в зале больше, чем посетителей, приглушены пушистыми ковровыми дорожками, не персидские ковры, но все же нечто очень на них похожее. Штрихом, завершающим интерьер, были костюмы обслуги. Тоже в стиле «европеизированный Восток». На официантах — белоснежные шуршащие крахмалом рубашки, красные галстуки бабочкой «привет из Парижа», широченные шальвары и фески — напоминание о Стамбуле или Дамаске. Метрдотель в смокинге и феске — очень колоритно.

Предупредительный мэтр проводил новых гостей лично. Впрочем, нетрудно быть подчеркнуто внимательным к каждому, если в зале, который может вместить минимум пятьдесят клиентов, занято лишь два столика.

Мужчины, старик Караямов и высокий брюнет в безукоризненном костюме, поднялись, приветствуя Нину. Тоже очень изысканно. Не то атавизм, не то рудимент. В университете Игорь Караямов ловко скрывал манеры английского лорда. Глеб злобно ухмыльнулся. Он не любил ушедших в бизнес коллег, но любил с ними общаться, причем грубил напропалую. В этот раз он решил стать тенью. Зеркальным отражением старого знакомого. Его «здравствуйте», короткий поклон и потом чуть вздернутый вверх подбородок — все как у принимающей стороны, только на тридцать процентов вальяжнее, достойнее, куртуазнее.

— Очень приятно познакомиться…

— Оочченньь, — откликнулся Глеб.

— Разрешите представить: мой друг из Ливана…

— Рады, рады сделать знакомство…

Наконец все расселись. Немедленно подскочил «смокинг» с феской и меню. Каждому вручил толстенькую книженцию красного сафьяна — выбирайте. Непростая задача — читать не перечитать… Над столом повисло молчание.

Нина читала не слишком пристально, украдкой разглядывала финансового, как это теперь принято говорить, партнера старика Караямова. Очень и очень любопытный персонаж.

Высокий, даже по европейски-американским меркам, тем более по ливанским, метр девяносто, не меньше. Широкоплечий и гибкий, длинная шея, длинные ноги и руки, длинный нос. Такие носы называют крючками, но в данном случае крючок превратился в апофеоз гармонии. Как дополнение — пышные усы, волевой подбородок, тоже «выдающийся», черно-рыжая волнистая шевелюра, глубоко посаженные глаза, — может быть, темно-серые, может быть, светло-карие, но взгляд резкий и дерзкий. Во всей повадке виден либо Оксфорд, либо Сорбонна. Осанка, манеры, костюм — на миллион долларов. Ни намека на дешевку, которой сейчас попахивает от большинства богачей в России.

Никакой азиатчины, восточной экзотики, и все равно видно, что за столом сидит человек, познавший негу гаремов, привыкший к покорности рабов и слышавший музыку пустыни.

— Я бы рекомендовал фаршированную форель. — Мэтр выдержал приличную паузу и наконец счел возможным вмешаться.

— Форель здесь действительно хороша. — По-русски ливанец говорил чисто, еле заметный звонкий «б» вместо «п», не совсем ясный «ж», что-то чуть не так с «г». Зато безупречные падежи и спряжения, почти никакой путаницы с предлогами, завершенные, капельку литературные фразы. Не всякий диктор современного телевидения умеет так говорить.

— Не хочу рыбы…

— Желание дамы — закон. Тогда кебаб.

— Свежайшее мясо, — одобрил выбор метродотель.

— А на закуску?

Здесь все сошлись на арабском варианте салата из свежих овощей, а к нему, тоже арабское, ассорти — полный набор традиционных закусок с трудными названиями. Глеб, как настоящий ученый, попробовал запомнить странные буквосочетания, но не преуспел. Зато кулинарная лингвистика помогла преодолеть смущение первых минут знакомства. Когда принесли шербет, вино и закуски, все уже непринужденно болтали. На этот раз о рукописях, восточных и европейских.

Разумеется, помянули прошлогоднюю кражу. Сто миллионов долларов — эта сумма поразила и ливанского финансиста. Он также удивился, что в списке похищенного были и персидские миниатюры, и куфический Коран, и европейские средневековые раритеты. Бейрутские газеты писали, что иудеи-ортодоксы пытались завладеть исключительно еврейскими рукописями.

— Тогда же это обыкновенный грабеж, без всякой… — ливанец слегка запнулся, но слово выбрал точно, редкое по нынешним временам слово, — религиозной подоплеки.

Нина улыбнулась. У кого этот арабский красавец Рустам учил русский язык? Не на ускоренных курсах русского как иностранного — это точно. Там язык вдалбливали быстро, студенты учились лепить слово к слову, не вникая в грамматические тонкости и лексические оттенки. К тому же учителя не знали языка студентов, у многих же учеников не было необходимых словарей, следовательно, смысл многих слов и выражений объяснялся на пальцах или при помощи картинок. И не всегда в сознании устанавливалась тонкая грань между, скажем, крестьянином, колхозником и фермером, на картинке они сами и их род занятий почти не различаются. Словечко «подоплека» в ускоренный курс не входило.

— Конечно, — охотно поддерживал разговор Глеб, — хотя возможен и такой вариант: заказ было только на еврейские манускрипты, а остальное прихватили заодно, раз уж пришли.

Ливанец, или, как его именовал старик Караямов, «господин Муса», расспрашивал и об арабских рукописных фондах — не только «Публички», но и других хранилищ. Нина, как умела, отвечала. Она, как тюрколог, была не очень в курсе. Вопросы задавались вежливые, интеллигентные, без намека на что-либо преступное, вроде плана хранилища или секрета системы сигнализации.

Господин Муса интересовался предметом по-любительски. Как положено, восхищенно цокал языком, когда упоминался список Корана одиннадцатого века или изукрашенный причудливыми миниатюрами сборник лирики Абу Нуваса. Он явно учился не только в Европе. До того, наверное, закончил хороший колледж в Бейруте. Или в Каире. Скорее даже не в Бейруте. Город уже четверть века в огне междоусобной войны, а арабскому гостю не более тридцати пяти.

Основное блюдо — и разговор более серьезный. Нина не поняла, кто именно — Глеб или Игорек Караямов — помянул исламский фундаментализм. Господин Муса отреагировал моментально. Без иронии, как это сделал бы араб-западник, но и без пены у рта.

— Исламский фундаментализм — штука гораздо более гуманная, чем это принято признавать в Европе и Америке.

— Гуманная? — тут же ощерился Глеб. — Особенно в Алжире, или Афганистане, или в Иране!

Нина промолчала. Зачем ввязываться в заведомо бессмысленные споры о смысле жизни?

— Я не говорю о деформациях всякого рода. В конце концов, ку-клукс-клан, или фашизм, или концентрационные лагеря придумали не мусульмане. Сам же по себе ислам, фундамент, основа ислама — это морально-нравственное послание последнего пророка. Очень напоминающее то, что говорили и все предыдущие пророки — Авраам, Моисей, Иисус. Мухаммад пришел последним, он — последний пророк дома Авраамова, и он принес последнее предупреждение: человечество живет неправедно и неправильно, он заставил обывателя вспомнить о Боге, о пророках, о том, что человеческая жизнь — священна и осмысленна, если, конечно, человек избавился от тупого обывательского довольства. От того самого, что проповедуют благодетели из Вашингтона, Парижа, Лондона.

— Вот уже начинается пропаганда, один шаг до лозунга «Бей франков», как это по-турецки, Нина?

И этот выпад коллеги Нина пропустила мимо ушей. Она зачарованно слушала ливанца. С ним трудно согласиться, но излагает умело.

— При чем тут лозунги? Кто собирается нападать на Америку? Пакистан? Зачем же тогда сами янки напичкали страну своим оружием. Иран? Тоже, кстати, вооружен техникой с надписью: «Made in USA». Но, даже вооруженные Америкой, они вряд ли смогут одолеть нашу единственную сверхдержаву…

— Ребята, давайте еще по глотку, за знакомство, — вдруг вмешался молчавший весь вечер старик Караямов. Он почему-то забеспокоился. Раньше он не был ни нервным, ни молчаливым. Как меняются люди во времени и пространстве…

Все чокнулись, но говорить о фундаментализме не перестали. Глеб ядовито усмехнулся и, обращаясь исключительно к Нине, произнес:

— Да, вы с Мартыновым были тогда правы… Исламский Восток, в частности Ближний и Средний Восток, сожалеет о переменах в России. Их больше устраивало двухполюсное устройство мира. Было пространство для маневра…

— Я же тебе рассказывала, как турки, вполне мусульмане, вполне действенно сочувствующие боснийцам в Сараеве, прокомментировали натовские бомбежки. Они сказали, что раз кто-то один может решить сбросить бомбы на их врагов, этот один может и на них потом сбросить бомбы, если что не так.

— Очень верное замечание, — серьезно кивнул ливанец. — Но дело даже не в политике, в нравственности, в морали… Ислам воспринимается в США как духовная угроза. Вера в Бога Единого раздражает истеблишмент.

— Они тоже верующие… — задумчиво вмешалась Нина. Интересно, станет ли он твердить о том, что Троица, по сути, многобожие?

Ливанца волновало другое.

— Западная цивилизация вовсе не христианская! Что-то я не замечаю, как президент Клинтон или премьер-министр Мейджор делятся с кем-нибудь последней рубашкой.

Бертрана Рассела финансовый партнер старика Караямова читал.

— Они, конечно, обидятся, если назвать их плохими христианами…

Глеб и Нина тоже читали Рассела. Они весело переглянулись. Атаковал первым Глеб:

— А кто же они?

— Основа современного мира — языческий Рим. Римское право, сенаты, Капитолии, есть, разумеется, и всяческие примеси — халдейские, египетские, финикийские…

— В виде денег… — подала голос Нина. Впрочем, голос звучал мягко, интересный тип — банкир из Бейрута. Не хотелось его обижать.

— И вот эта старая как мир система, используя новые слова: «демократические ценности», «прогресс», «свобода», «общечеловеческие интересы», — отстаивает власть верхних, или, по-египетски, жреческих, слоев, которые подчинили и низы в своих странах, и другие государства, которые они именуют «третьим миром». Но откуда эта святая уверенность, что Римский мир — PAX ROMANUS — это благо? Это хорошо?

— Насчет римского язычества, вытеснившего подлинное христианство, — любопытная теория. Но не важно, языческий или христианский, но именно этот мир, или Рим — кстати, по-русски получается перевертыш, — научился лечить многие болезни, научился передвигаться со скоростью звука, научился…

— Убивать сразу миллионы…

— Убивали везде и всюду, — отрезал Глеб. — Главное, этот мир поделился своими знаниями со всеми остальными.

— Поделился! С теми, кто дал миру Авиценну и Аверроэса!

— И остановился на этом!

— Был остановлен!

— Интересно, а в Ливане есть традиция, в соответствии с которой женщина может остановить мужскую ссору, бросив платок или еще как-то? — спросила невпопад Нина. Спросила намеренно. Теоретический спор превратился в почти практический и очень воинственный базар.

Мужчины ошарашено замолчали. Но даже вежливый господин Муса не ответил. Зато вновь ввязался в разговор старик Караямов:

— Нино, ты коньяк к кофе любишь, я знаю… Коньяк здесь дивный. А как все остальные?

От коньяка никто не отказался. От кофе тоже. Десерт же заказал только ливанец. Остальные сослались на и без того сытные порции. Чем еще раз блистательно опровергли легенду о том, что русские много едят. Русские едят значительно меньше, чем завсегдатаи парижского «Максима», лондонского «Филтонс» или нью-йоркского ресторана «Уолдорф-Астория». Скорее всего быль-небыль о чудовищном аппетите обитателей холодной и снежной Московии живет со времен хождения князя Владимира на Херсонес или после посещения сей дальней страны маркизом де Кюстином. В общем, клевета побежденных и в тот, и в другой раз европейцев.

— Но Восток действительно полон загадок, даже сейчас. — Первым опять заговорил бейрутский банкир.

— Кто с этим спорит? — Нина решила не доверять беседу Глебу и придерживаться холодновато-светского тона. По мере возможности соглашаться и ни в коем случае не спорить.

— Странно, здесь в Петербурге тоже чувствуется дыхание Азии, хотя город задумывался как европейский…

— О да! — Великолепная тема: петербургские тайны, а заодно тайны русской души. Говорить об этом можно вечно, горячиться же никто не будет. Оголтелых русопятов среди присутствующих нет.

— Между прочим, город подкидывает такие загадки, такие загадки. Сейчас, например, кинжалы восточные постоянно находят в самых разных местах, — опять заговорил Игорь Караямов, причем впервые не о еде и не о питье.

Нина насторожилась. Не Максимовы ли кинжалы он имеет в виду? Но пока на всякий случай промолчала. Не молчал господин Муса:

— Какие кинжалы?

— А чуть ли не арабские. Не то друзские, не то чеченские, не то еще какие-то. Мне один знакомый рассказывал. И уже не первый случай. Их подкидывают. Кому в сумку сунут, кому в форточку пропихнут…

— Друзы — это Ливан… Занятно… И кто же это делает?

— Никто не знает. Слухи ничего не объясняют. Больше всего, конечно, говорят про чеченцев. Время такое, — охотно ответил партнеру по бизнесу Караямов.

— При чем тут чеченцы? — раздраженно проговорил Глеб. Он впервые слышал про какие-то там кинжалы, но стерпеть очевидный бред не мог.

— Кто ж еще? — не унимался Караямов.

— Кто угодно! Узбеки, туркмены, те же друзы… Ты же востоковед. Придумай сам!

— Это не друзские кинжалы, а йеменские, — не выдержала Нина.

— Джанбии? — Господин Муса вздрогнул, или это только показалось?

— Да, вроде. — Она уже сожалела о сказанном, но слово, как мотылек, уже летело к разгоревшейся свече любопытства.

— Откуда такие сведения? — Ливанец опять был безукоризненно светским и благовоспитанным.

— Слухи… — уклончиво ответила Нина, она вдруг вспомнила причитания и заклинания супруга, молившего никому не рассказывать об их расследовании. Впрочем, Максим опасался конкурента с телевидения, а не араба — любителя восточных редкостей.

— Слухи о джанбии? Да в этом городе не больше пяти человек само слово это знают! От пяти человек слухов не бывает! — справедливо заметил ливанец.

— Я сама не арабист, — принялась открещиваться от резонных выпадов Нина.

— Но вы видели джанбию?

— Да, как-то пришлось…

И тут ей на помощь пришел Глеб:

— Я лично никогда не видел. И какая, собственно, разница — друзский это кинжал или йеменский? Может, их вообще паяют наши умельцы. Блоху подковали, неужто ножик не сварганить?

— Возможно, — живо отреагировал ливанец. — Только зачем вашим ремесленникам делать эти кинжалы? Джанбия — штука ритуальная. Орудие казни.

— Да-а, это меняет дело. — Глеб произнес эти слова, всем своим видом давая понять, что ничегошеньки это не меняет.

— Как сказать… От кого к вам пришли эти слухи? — продолжал расспрашивать ливанец.

Старик Караямов пожал плечами. Нина замерла.

— Или я задаю нескромный вопрос?

— При чем тут нескромность? — Глеб опять почувствовал смятение, овладевшее спутницей, и бросился спасать ее.

Ливанец пристально смотрел на Нину, будто гипнотизировал. Тоже, наследник халдейских магов. Потом словно очнулся, разулыбался, разговорился, начал расспрашивать о том о сем. Опять стал европейцем. Только все равно в воздухе висели подозрительность и недоверие.

Вскоре все начали прощаться. Старик Караямов настоял на том, чтобы гости опять воспользовались его машиной:

— Меня Муса подбросит, вы шофера отпускайте, как не нужен будет. И все равно, Нино, знакомство с супругом с тебя. Мы же старые друзья, а ты таишься.

И в этот раз она отделалась неопределенным кивком. Почему-то не хотелось знакомить Максима со стариком Караямовым. И почему он так пристально интересуется ее жизнью вообще и новым семейным положением в частности? Они — приятели, но не более того. Тогда почему?

Банкир простился молчаливо и грациозно — поцеловал руку даме, отвесил умеренный поклон Глебу. Воспитание и еще раз воспитание, с младых ногтей. Влитое с молоком, втолкованное первыми учителями, это не краткий курс манер и этикета, составленный в Московском государственном институте международных отношений.


Максим лихо затормозил в укромном переулке, возле искомого отделения милиции. И решил оставить машину прямо здесь, под знаком, разрешающим парковку только служебным авто. Чего стесняться, если рядом стоит замухрышистый «жигуленок», не то белый, не то серый? А удобно-то как: до входа в отечественный дворец правосудия районного масштаба два шага. Две секунды.

Дежурный служитель того же правосудия вяло поглядел на журналистское удостоверение и объяснил, как найти кабинет оперативника Филиппова. Даже не поинтересовался, зачем безвестного коллегу ищет популярный журналист.

Максим быстренько протопал по коридору. Дверь в пятый кабинет была закрыта. Глухо слышались голоса. Репортер попробовал подслушать. И ничего не сумел разобрать. Мешала сработанная еще до революции дверь. Не думали тогда о спасении зеленого друга, не жалели древесину.

Ладно, если заняты — отвлекутся. Не каждый день к обычному оперу журналисты ходят. Максим решительно постучал и немедленно вошел. Не ждать же глупого ответа «кто там» или, что еще глупее, «войдите».

И снова — яд в перчатке, стрихнин в пивной кружке, удар под ложечку!

На краю стола удобно устроился прохиндей Сараевский. Он кокетливо отставил в сторону ножку и мирно беседовал как раз с тем, кто интересовал и Максима. С Филипповым. Ведь больше в комнате никого не было.

Максим не находил слов, даже покраснел от возмущения. Вчера подляна, сегодня — это слишком даже от каверзных телевизионщиков.

Вальке же — хоть бы хны. Улыбается, кивает, руку тянет, как друг-приятель.

Максим не стал устраивать демонстрации из серии «А вам я руки не подам». Тряхнул широкую ладонь коллеги, обменялся рукопожатием и с оперативником. Чтобы тот не думал, будто журналисты, как скорпионы недоношенные, и такие понятия, как солидарность, мужская дружба и взаимовыручка, им неведомы. Максим даже нашел подходящие к случаю слова:

— Ты тоже здесь? Не ожидал… Что, какая-нибудь кража на «апрашке» или у вас снова тамошние охранники кассету и камеру отобрали?

Текст был правильный. Сараевский немедленно помрачнел, милиционер едва удержался от смеха. История нападения боевиков Апраксина рынка на съемочную бригаду новостей была широко известна как в милицейских, так и в репортерских кругах. По этому случаю даже возбудили уголовное дело не то за самоуправство, не то за подавление свободы слова. По делу шли начальник вещевого рынка, некогда полковник милиции, и шеф рыночной охраны, тоже отставник МВД. До суда так и не дошло. Но веселились все вовсе не поэтому. Уж больно просто и легко, без визга, писка или еще какого-нибудь сопротивления, боевые телевизионщики отдали парням в камуфляже самое дорогое — камеру и отснятый материал. Их бригады, приезжавшие на пресс-конференции, потом долго еще приветствовали неизменной репризой на два голоса:

— Салют львам экрана!

— Живой шакал лучше мертвого льва.

На «шакала» телевизионщики обижались. Только один нашелся и вспомнил известного террориста-одиночку с таким же прозвищем. Остальные же пускались в пространные объяснения. А кому это интересно после того, как скальп сняли?

Сараевский отвечал спокойно:

— Наступаешь на хвост спящему льву… Похвально и опасно, — явно использовал домашнюю заготовку.

— Вы на летучке разучивали ответы?

— У нас механическое заучивание не практикуют. А у вас?

— Да я ж не в обиду, просто вы все как-то одинаково отвечаете. — Максим почувствовал, что перепалка затягивается. А ведь хуже длинной мужской перебранки только длинные и лживые предвыборные речи.

— Ты сюда по какому вопросу? — охотно пошел на перемирие Сараевский.

— А ты, Валечка? — широко распахнул синие очи опытный газетчик.

— Да я уже почти закончил. Так ведь, лейтенант?

Филиппов почел за лучшее не вмешиваться.

— Ну раз так, я тогда подожду, пока вы определитесь. Мне не так чтобы к спеху.

— Да спрашивай, я тоже не тороплюсь, — настаивал конкурент.

Со стороны разговор напоминал битву в войне за тотальную вежливость. Акулы камеры и пера насильно уступали друг другу дорогу к цели. Благородные такие, зубастенькие акулочки.

На самом деле две акулы, сцепившиеся в кабинете оперативника Филиппова, знали о благородстве примерно столько же, сколько готтентоты об устройстве самолета-невидимки «Стэлс».

Оперативник Филиппов весело посматривал на залетных журналистов. Первым опомнился Сараевский. У них на телевидении чаще думают о чести мундира.

— Ладно. Я лучше пойду.

— Да куда ты! Я буду чувствовать себя неловко. Словно я тебя выгнал.

— Я, Володя, позвоню, если будут какие вопросы. — Валька солидно не обращал внимания на юродство коллеги. И начинал выигрывать по очкам. Такой исход Максима не устраивал.

— Что ты лепишь ерунду! — Он перешел на пафосные интонации. — Я тогда с тобой. Я так не могу, ты же знаешь!

— Еще тельняшку порви.

— Нельзя быть таким обидчивым!

— Я, что ли, обиделся? — вдруг возмутился до сей поры державший лицо Сараевский. Кодекс чести молодых людей конца двадцатого века почитает обидчивость за тяжелейший из грехов.

— Да ладно. — Максим плеснул воды в костер телевизионного темперамента.

Валентин пожал руку оперативнику и направился к двери.

— Вы еще здесь побудете? — Совсем отказаться от намеченного плана журналист Самохин не мог.

Филиппов кивнул. Тогда только Максим кинулся догонять товарища, артистично кинулся, вприпрыжку.

— Постой, куда ты? Давай вместе. Я не думал, что ты так распалишься… — Бормоча нечто похожее на извинения, Максим бежал по коридору. Настичь коренастого, но быстрого, как пинг-понговый шарик, телерепортера удалось только внизу.

— Тебе куда? До метро могу подбросить, — деловито выдвинул привычное предложение Максим и осекся. Учитывая географическое положение отделения милиции, сие предложение тоже можно счесть за издевку. Сараевский не обратил внимания на ошибку приятеля.

— Я на своей, — гордо ответствовал он.

— Ну ты даешь, старик. Ну удивил. И молчал. Чего молчал-то? Поздравляю! — В ходе поздравлений Максим заметил, что конкурент остановился возле того самого замухрышистого «жигуленка», рядом с которым он припарковал свою ненаглядную «девятку». Не то белый, не то серый гадкий гусенок, оказывается, машина Сараевского. А вчера за ним, Максимом Самохиным, следили из очень похожей машинки с заляпанными номерами. Только за рулем был опытный водитель.

— Поздравляю, — продолжал подлизываться Максим. — И правильно, что старую взял. Бить не жалко. Ты права получил или так ездишь?

— Моим правам лет… дцать. — Валентин уже открыл помятую дверцу и отвечал полусогнувшись — копался в салоне.

— Да что ты! Откуда?

— От верблюда-дромадера.

— И тут темнишь! Наверное, просто прикупил у знакомых в ГАИ. Надо будет спросить Леню Коваля.

— Леня тут ни при чем, не при делах. Это ты у нас в сферах по паркетам шастаешь. А я права километрами накатал. Еще в армии.

— Ааа, — уважительно прошамкал очень довольный собой газетчик. Разведвылазка номер один удалась на все сто. Теперь бы выведать, что успел разузнать насчет кинжалов взявший след конкурент. Но даже пытаться задавать наводящие вопросы Максим не стал. Себе дороже, выдашь свой интерес, а взамен шиш. Когда речь идет о журналистском расследовании, которым интересуется коллега, любой из них даст фору и Ивану Сусанину, и бесстрашному Камо. То есть у каждого все в порядке по части запутывания следов, молчания под пытками, и каждый при необходимости притворится сумасшедшим, но своих не выдаст.

Сараевский, наверное, так же высоко оценивал самого Максима. По крайней мере, вопросов задавать не стал. Махнул на прощание рукой, завелся и лихо тронулся. Сразу чувствовалось — за рулем отнюдь не салажонок.

Труженик «Невского голоса» проводил печальным взором автомобиль коллеги. Окончательно убедился, что эта машина, как молекула воды, похожа на ту, от которой он старался уйти вчера, и поплелся обратно. Попутно размышлял о тщете мирской суеты и вероломстве ближних.

Ничего принципиально нового оперативник Филиппов не сообщил. Комментировать визит телевизионщика отказался. О пострадавшей студенточке говорил скупо, почти грубо. Вероятно, девушка его отшила. Кинжал описал подробно и точно. Максим даже не стал показывать тот, что дал ему на время музыкант. Никаких дельных предположений относительно странного происшествия в комнате, которую снимает ничем не примечательная второкурсница «техноложки», не высказал.

— У меня хулиганка на краже. С заявлениями бы разобраться, а загадки уж как-нибудь сами раскроются, — цинично заявил милиционер. Понять его Максим мог, но не захотел.

— Дурак ты, сенсация сама в руки идет!

— Сенсация — это не по моей части. Я отвечаю за карманные и квартирные кражи, грабежи, мошенничества. Сейчас вот опять волна кидал. Людям зарплату выдают, они ее на наших центральных толкучках превращают кто в доллары, кто в товары, стараются подешевле, результат — себе дороже. Это, мил друг писатель, вещи реальные. А домыслы ваши и танцы вокруг кинжалов — так, узорчик на черном жизненном ковре. Вот вы им и занимайтесь.

Опер был прав на сто процентов. Максим умел соглашаться с правыми.


Проще разбудить впавшего в спячку медведя, чем решившего выспаться как следует журналиста. Телефонный трезвон или тем более верещание современного, предназначенного для невротиков будильника не тревожит богатырские сны служителей газетной полосы. По крайней мере, Максим спит не просто спокойно, а очень спокойно.

Почему он ответил на этот телефонный звонок, ответил сквозь сон, хриплым недовольным голосом, но ответил, останется тайной куда более великой, чем победоносное шествие горстки алчных испанцев по землям великой империи инков. Инков оправдывает хотя бы то, что они ждали белых бородатых богов из-за моря. Максим никаких важных сообщений не ожидал. Наоборот, он, укладываясь спать, настойчиво попросил жену Нину не тревожить утром ее господина и повелителя. Убрать подальше телефон и часы, не греметь кастрюлями, не петь в клозете и прочее.

Причина — хронический недосып и глубокая творческая и жизненная неудовлетворенность. Кинжалы уже казались пресными, особенно после того, как в погоню пустился Сараевский. Жизнь выглядела мрачнее некуда. А куда мрачнее, если соратник по клубу журналистов-криминалистов, соратник, с которым не один литр водки выпит, не гнушается банальной слежки? Шпик поганый.

Жена не посочувствовала, но будить не стала.

Сны Максим видел соответствующие. Поэтому беседовал с позвонившим по-хамски:

— Алло! Да, Самохин, да, собственной персоной… Да, сплю и не собираюсь отчитываться перед каждым прыщом гнойным, хмырем болотным, почему сплю в столь поздний час и что делаю по ночам… И почему выбираю те ли иные термины, не намерен отчитываться… Что? Если бы не просьба Фомина, трубку бы бросили? А он просил отчет у меня спросить, так я полагаю? А о чем просил? Почему я слова должен клещами тянуть? Кто кому нужен, и кто кому звонит, и кто кого из постели выдергивает?

Прошло минут пять. Собеседник очухался от журналистского напористого ора. Максим в свою очередь откашлялся и протер глаза. А вскоре вскочил и заметался по комнате: в одной руке телефонная трубка, в другой джинсы «Ли Вайс», которые упорно не надевались. Вскочил, услышав одну фамилию — Батинков.

— Фомин просил передать, стреляли в Батинкова. Стреляли и убили.

Вот тут-то репортера Самохина и сдуло с мягкой тахты.

— Что? Батю? Когда?

— Сегодня в восемь утра…

Анатолий Федорович Батинков, он же Батя, он же глава, точнее, голова замарайской преступной группировки, одной из самых влиятельных в городе. Без него не проходила ни одна крупная операция, ни один наезд или отъезд. Именно он решал, куда вкладывать немалые бандитские деньги, кого казнить, кого миловать. Видная персона в невидимом мире города Санкт-Петербурга. Очень видная для тех, кто понимает.

Максим уже прыгал по комнате. Рубашка, свитер, с джинсами вышла заминка.

— Погоди, погоди секунду, миленький… — Он откинул трубку и втиснулся-таки в излюбленную одежду американских рудокопов. — И где он?

— В морге, — прямо ответил дисциплинированный подчиненный Фомина. Ответ — и его полное отсутствие. Бес бы побрал всяческие уставы.

— Ты мне ответь, где Фомин и где стреляли?

— Фомин там же, где все остальные. Сначала были на месте происшествия, там все высокое руководство собралось, у квартиры Батинкова. Потом разъехались, Фомин должен быть в отделении.

Судя по всему, начальник милицейского пресс-центра приказал отвечать на любые вопросы журналиста. Редкая удача. Обычно представители центров общественных связей правоохранительных органов отдельно дружат с отдельными журналистами, делят с ними, если можно так выразиться, хлеб-соль-водку и отдельно держат кисет с табачком информации.

Вполне понятная предосторожность: журналисты с погонами прежде всего служат, то есть сначала думают об интересах ведомственных, которые определяют строгие уставы и регламенты, а также настроение и благорасположение вышестоящих начальников. Гражданские служители прессы, что бы и кто бы ни говорил о свободе слова, тоже думают о начальственном мнении и отношении и об интересах если не своего издания, то своего спонсора. Но думают реже и не так пристально.

— В каком, в каком отделении? — кричал в трубку Максим.

— В девяносто шестом. Батинков же возле «Прибалтийской» обретался.

— Ладно, спасибо, и непременно передай «спасибо» Фомину, если увидишь его раньше, чем я.

Максим схватил сумку, на этот раз обошлось без ритуала «пакуем и перепаковываем», он только проверил, на месте ли записная книжка — библия каждого уважающего себя репортера.

В редакцию пока звонить не стал — вдруг они там сойдут с ума и пришлют кого-нибудь на помощь. Он, журналист Самохин, прекрасно умеет работать и без нахлебников.

Даже нетренированный наблюдатель, оказавшийся около девяносто шестого отделения милиции, догадался бы: случилось что-то экстраординарное, из ряда вон. Уж больно много престижных иностранных машин с государственными номерами скопилось у обшарпанных входных дверей.

Темно-синие «вольво», ни за что не скажешь, что на них катается плачущая от недостатка денег милиция; сине-белые «форды»; откровенно на американский манер, полицейские, с мигалками и шумелками, белые «доджи»; более скромные «Волги», привычных, отечественных оттенков: черные, бело-синие и старого образца — канареечно-синие — оттеснили неброский отделенческий транспорт — «газики», «Москвичи», один относительно новый «рафик».

У дверей толпились ребятишки в камуфляже и черных шапочках, то ли специальный отряд быстрого реагирования, то ли отряд милиции особого назначения — в целом внушительные ребята. Они, раскованные, элитарные, шумные, затмили местных постовых, — тоже своего рода кровные рысаки рядом с тяжеловозами.

Иномарки и потертые родные колымаги. Крепыши и замухрышки. Блеск и нищета родной милиции.

Максим приготовился к нудной борьбе у входа. Когда «кто-то кое-где у нас порой» совершает что-то нечестное, то «идущие в незримый бой» очень не хотят подпускать близко посторонних. А ссылки на все ту же свободу слова, право общества на информацию и на закон о печати воспринимают как издевку.

Репортер заранее приготовил удостоверение, перекинул сумку на живот, превратил подбородок в чемодан и пошел на приступ.

Парень в стеклянном загончике внимательно вгляделся в удостоверение, потом передал корочки не спрятанному за пуленепробиваемым стеклом коллеге, потом кивнул и… пропустил.

Максим чуть не упал. Никаких нудных уговоров, никаких угрюмых «не положено», никаких якобы непроизвольных пощелкиваний затвором автомата. Корректное «проходите», один из стражей при этом посторонился. И как немыслимый жест доброй воли брошенное вслед напутствие: «Вам на второй этаж, направо».

В коридорах и на лестничных площадках тоже толпились явные чужаки, уже из другой категории, из тех, кому по должности положено думать. Они и думали — сидели на подоконниках и размышляли, курили и крутили извилинами, вышагивали вдоль желто-серых стен и прикидывали варианты. Не каждый день в городе убивают столь известных людей. Максим осторожно протискивался по коридору направо и заметил долговязую фигуру Фомина. Как привратники догадались, в какой именно точке отделения гуляет начальник пресс-центра, ведомо лишь нечистой силе. Максим ускорил шаг и дотронулся до искомого плеча:

— Привет, спасибо, что вызвонил, с меня должок!

— Не за что благодарить, — хмуро произнес начальник пресс-центра. Он более чем всегда походил на литовских предков, этакий мрачный рыцарь. — Пойдем, тут с тобой хотят поговорить.

— Подожди, я тоже хочу кое-что выяснить, — попробовал остановить Фомина Максим.

— Некогда.

— Что значит «некогда», а зачем ты меня сюда вызванивал?

— Ну, не для того же, чтобы лясы точить. Идем. — Милиционеры иногда умеют быть до неприличия лапидарными.

— Никуда не пойду, пока не скажешь…

Закончить фразу не удалось. Фомин воспользовался явным превосходством — он был здоровее, выше ростом — и просто поволок попавшего в капкан тигра газетной строки. Максим сопротивлялся. Как мог. К примеру, поджал ноги. Теперь Фомин просто нес его, как котенка, за шкирку. Потом попробовал тормозить и упираться ногами. Литовского ландскнехта и этот маневр не остановил. Максим сам быстренько сообразил, что они походят на пару клоунов, и решил не веселить более публику. Он подчинился, даже попробовал изобразить некое подобие единомыслия и единодушия. Положил руку на загривок начальника пресс-центра, этак приобнял его, для чего пришлось вытянуться.

— Иду, ты же видишь, сам иду. — Репортер, заботящийся о собственном реноме, старался говорить как можно тише, а для орудующих изображал радушную улыбку. Мол, старые друзья резвятся. — Я иду, мы идем — по коврам или врем? Ты мне попутно поясни, арестован я или задержан? Или как свидетель?

Фомин молчал.

— Нет, я же не против. Это тоже материал для репортажа. Как меня обвиняли в разгроме мафии! Один заголовок чего стоит!

Фомин даже не улыбнулся. Тревожный симптом.

— Я во всем сразу признаюсь. Ты же знаешь, со мной договориться можно. Но хотя бы намекни, в чем именно признаваться. А то те, что «поговорить хотят», останутся неудовлетворенными.

Фомин упорствовал. Если уж и ссылки на руководство не действуют, то помочь не смогут даже боги, литовские или любые другие.

— Ладно, не говори, я сам попробую догадаться, ты только кивни. Договорились?

Фомин молчал.

— Хорошо. Это как-то связано с моей газетой? Мы напечатали адрес Бати?

Никакой реакции.

— Прошла агентурная информация, что Батинкова сдал кто-то из журналистов, и вы хотите выслушать мои предположения?

Молчание.

— Уже удалось задержать киллера и тот показал, что заказчиком был я?

Снова тишина. Это уже чересчур, даже для невозмутимого — по праву рождения — литвина.

— Что ты молчишь, как чурка?

— Сам ты чурка! Кинжалы всплыли.

— Что?! — Максим прокручивал разные варианты, но при чем тут его кинжалы?

— Всё, пришли. И постарайся быть честным. — Фомин распахнул ничем не примечательную дверь и пропихнул в кабинет пленника. Сам остался в коридоре.

— Я бываю честным только в обмен, ты же знаешь! — успел выкрикнуть журналист, прежде чем дверь закрылась.

Фомин не ответил. Ответил незнакомый мужчина в костюме:

— Неужели? А как же гражданский долг?

Журналист оглянулся на голос и содрогнулся. Даже его закаленное сердце дрогнуло и забилось в коленках. Человек нетренированный просто умер бы от разрыва сердца или грохнулся в обморок.

Описать мужчину, находившегося в комнате, не представлялось возможным. Он был соткан из противоречий и взаимоисключающих черт. Благообразный и зловещий облик. Он был седой и черноволосый одновременно, седые виски и надо лбом белая прядь. Взгляд колючий и обволакивающий. Лицо темное и открытое. Рот нервный и жесткий. Костюм респектабельный и при этом неуловимо боевой. Ничто не выпирало, но чувствовалось, что кобура под мышкой имеется. Держится подчеркнуто сдержанно, а через сдержанность проступает неуловимая угроза.

Некогда друзья-милиционеры учили Максима составлять словесные портреты. Но стандартные термины типа «нос короткий толстый, уши оттопыренные, противокозелок выпуклый, глаза карие» в данном случае были неприменимы.

Репортер непроизвольно потянулся к дверной ручке. Чисто по инерции. Неуютно в одной комнате с таким вот «неописуемым», особенно когда ему взбрело в голову рассуждать о гражданских правах и обязанностях.

Впрочем, Максим не зря считал себя одним из лучших газетчиков Петербурга и даже России. Он скоренько справился с собой и пошаливающим сердцем. И даже придал себе литературно-независимый вид. В его представлении так должен был держаться с полицейскими Жан-Поль Сартр весной 1968-го.

— Что сей сон должен означать? И чем, собственно, объясняется такое горячее гостеприимство?

Отвечать на псевдонезависимые вопросы «темный» мужчина явно не собирался.

— Присаживайтесь. — Он по-хозяйски указал на гостевой стул, стоявший возле обыкновенного канцелярского стола. Максим помедлил секунду и принял приглашение, резонно рассудив, что в ногах действительно правды нет да и дрожь в коленях скрывать будет проще. «Темный» остался стоять. В кабинете стало темнее и тише, самая пора пошутить насчет родившегося милиционера. Но талантливые журналисты избегают банальных шуток.

«Темный» же и вовсе не собирался шутить. Он помолчал еще минуты три и заговорил:

— Я надеюсь, наш разговор не затянется.

— Это зависит не только от меня.

— От вас, молодой человек, от вас, и более, чем вы думаете. — Даже манера беседовать изломанная, перепутанная. На «вы», что сейчас не очень принято, старомодные обороты типа «более» и вполне соответствующее духу нынешней криминальной эпохи тотальное пренебрежение к невооруженному собеседнику.

— Чем могу служить? — Максим решил отвечать в той же тональности. И вроде получилось.

— Расскажите, чем закончилось ваше разбирательство с кинжалами?

— С какими такими кинжалами?

«Неописуемый» укоризненно помотал головой:

— Зачем эти игры?

— Не в моих привычках играть. Просто я не понимаю, почему вы задаете мне вопросы?

— Про кинжалы вы, значит, уже вспомнили?

— Ваше право делать те или иные выводы. Разве нет? — Максим с трудом сдерживал смех. Очень содержательный разговор, пятьдесят три вопроса и ни одного ответа. Интересно, долго они смогут так продержаться?

— Конечно, — собеседник оставался серьезным, — только речь сейчас не о том, а о вашем небольшом журналистском расследовании. Так это вы называете?

— Именно так. Только я никак не пойму, почему я обязан отвечать на ваши вопросы? На каком основании? Или из гипотетической любви к истине?

— Хотя бы из любви к истине. Или из вежливости. Или от страха. Или вы ничего не боитесь?

— Чтобы ответить на этот вопрос, надо сначала определить, что есть страх. Вы знаете?

— Предположим, интуитивно ответ знает каждый. Итак?

Максиму надоел вопросительный пинг-понг. Его собеседник тоже подустал.

— Зачем вы тянете время?

Журналист сменил тактику — и не отвечал.

— Вы же разумный человек… Разве нет?.. Зачем же упорствовать?.. Я вас просто не понимаю…

Максим скрипнул зубами. Он собирался молчать, пока ему не объяснят, что происходит и кто его допрашивает.

— Что вы на меня как на врага смотрите? Я вам добра желаю. Добра и только добра. Поверьте. Вы слушаете? В данном конкретном случае чем меньше вы знаете, тем лучше для вас же. Я могу понять ваше вполне оправданное любопытство, но в этот раз придется отказаться от присущей вашей профессии проныр… — и немедленно поправился: — Любознательности. Нет, действительно, я бы на вашем месте тоже был бы недоволен такими вот расспросами. Только поделать ничего не могу. Поверьте.

Монолог выбил «неописуемого» из оригинального образа. Он перешел на вкрадчивые уговоры, сразу выдав себя, место своей работы и род занятий. Он стал почти прозрачным. Максим вздохнул и обрадовался. Теперь молчать будет проще. Впрочем, и раньше бояться не стоило — не мог же начальник пресс-центра ГУВД сдать его с рук на руки неизвестному преступнику, почему-то обосновавшемуся в одном из кабинетов девяносто шестого отделения милиции. Причем не только под боком у районных милиционеров, но и на глазах гуведешного начальства.

Минутная слабость, связанная с нетипичностью собеседника, прошла. Практически бесследно.

Максим устроился поудобнее. Заодно растянул губы в ниточку. Чтобы всем, а не только этому вещуну дать понять: если он и заговорит, то по доброй воле и после соответствующих пояснений. А расплывчатые ласковые угрозы на него не действуют.

«Неописуемый» оказался догадливым. Пробубнив в прежнем духе еще минут пять, он резко встал и опять переменился. Весь, от головы до пят.

— Ладно, вижу, что на «хапок» тебя не взять. Давай начистоту. Кинжалы нам интересны из-за убийства Бати. Поможешь? — И разулыбался. Весь нараспашку, весь одна сплошная улыбка, весь радушие чистой воды.

— Как вас зовут? — С другим собеседником и разговор другой.

— Я разве не представился? — Неподдельное изумление в посветлевших глазах, у него даже цвет лица изменился. Сразу видна хорошая подготовка, за которой проступало могучее государство, сверхдержава. Ну и талант конечно.

— Нет, не успели… — откровенно ухмыльнулся Максим. Он тоже хотел блеснуть талантами.

— Николай Яковлевич Петрунов, отдел по борьбе с организованной преступностью.

— ФСБ или МВД? — Журналиста, давно вращающегося в определенных кругах, просто пышным названием конторы не возьмешь.

Собеседник тонко улыбнулся и протянул феэсбешное удостоверение. Максим внимательно прочел имя, отчество и фамилию, успел разобрать должность и звание. И задумался.

С какой стати самолюбивые бойцы из регионального управления по борьбе с организованной преступностью — а смерть авторитета Батинкова проходит по их епархии — вдруг так легко, просто, а главное, быстро подпускают к делу смежников? Отношения у них издавна и традиционно неважные. Значит, случилось нечто заставившее привлечь контрразведку. И вопросы про кинжалы? Кинжалы из Йемена… Международный след. Тогда коллег следует звать автоматически.

Максим просчитал ситуацию почти мгновенно. И решил поторговаться.

— Я понял. Но еще один вопрос. Как связаны Батя и кинжалы?

— Ты, я смотрю, не промах. Готов выжать ситуацию на все сто?

Журналист опять ограничился откровенной ухмылкой.

— Я отвечу. Но давай так договоримся: ответ за ответ. Сейчас твоя очередь. Это справедливо?

— Отчасти, — журналист совсем расслабился, — тогда я отвечу. На один вопрос. — А чтобы удобнее было отвечать, отодвинулся от казенного стола, вытянул ноги и округлил спину.

— Почему ты заинтересовался этими кинжалами?

Максим чуть не застонал от удовольствия. Допрашивать «неописуемый», может, и умеет, а вот спрашивать…

— Потому что интересно — не каждый день в городе на Неве странные кинжальчики раскидывают. Кстати, а какое отношение имеет к ним Батинков?

— Сам Батинков никакого. Я ответил на вопрос? — Отвечал Петрунов не хуже акулы пера. Пришлось кивнуть. — Тогда спрашиваю. Что это за кинжалы?

— Арабские. Так и называются — джарабия. Их делают и носят в Йемене. Племена.

— Какие племена? — слегка оторопел некогда «неописуемый».

Можно было бы поймать его на очередном вопросе, но Максим не любил мелочиться.

— Тамошние, тамошние племена.

— Ясное дело. — Теперь Петрунов вспомнил, что ему по долгу службы положено знать больше, чем остальным.

— Кинжалы как-то связаны со смертью Бати?

— Да, непосредственно.

Все-таки люди по преимуществу коварные отродья птерозавров. Максим мстительно решил отвечать столь же лаконично.

— Фомин говорил, что в городе обнаружено… — Договорить ему не дал телефонный звонок. Николай Яковлевич помедлил, разглядывая стол, на котором важно стояли три аппарата. Труженики милиции выделили смежнику для беседы с журналистом руководящий кабинет. Это рядовые оперы делят на троих одну линию. Петрунов определил, какой телефон звонит, спокойно снял трубку — такому, как он, не пристало растерянно перебирать трубки аппаратов, превентивно покрикивая «алло».

— Да, да, пока никаких сенсаций… Присоединиться? О чем речь? Что-то ваш сотрудник неправильно понял. Не мог я отдать такого распоряжения… Жду.

Максим, подобно Ваське-коту, мотал на ус. Петрунов положил трубку и снова стал вкрадчивым:

— Мы еще долго можем играть в эти детские «да» и «нет» не говорите. Давай лучше договоримся так: ты рассказываешь то, что знаешь, я тоже…

Не прошло и пяти минут (или в легкомысленном разговоре, когда не надо подбирать слова, время летит быстрее?), как к ним присоединился мужчина лет сорока. Наверняка полковник милиции или подполковник. Но из тех, что до конца жизни смотрятся живчиками. Он и не пытался скрыть природную шустрость. Скорее подчеркивал ее. Коротенькая кожаная курточка, под ней трикотажная водолазка, не то брюки, не то джинсы, круглое туловище с круглым животиком, круглое лицо с круглыми же глазами и рот круглый. Все вместе — смесь человечка-огуречка, которых рисуют дети, и вечного изумления.

— Привет старикам разбойникам. Тут преинтереснейшие данные. У мальчонки никаких документов, пальчики его уже прогнали через компьютер, сами понимаете, дело срочное, никаких следов. Кто таков — неведомо. Хоть в газете его портрет печатай с нижайшей просьбой — опознать.

Репортер в Максиме опять внутренне навострил уши.

— По нашим каналам его крутили? — С коллегой из милиции Петрунов говорил иначе, чем с Максимом, которого считал чужим. Меньше рисовки, больше дела.

— Спрашиваешь!

— И главное, его самого не спросишь. Батинковские ребята поторопились. Очень поторопились… Интересно, случайно или нет?..

— Думаешь, они каким-то боком причастны?

— Не исключено.

— Прокрутим, прокрутим. А что ножичек?

— Вот с товарищем беседуем. Пока не очень ясно.

— Леонид Макаров. — «Круглый» сунул Максиму под нос круглую, свернутую лодочкой ладошку.

— Максим Самохин. — Он ответил в том же стиле, хотя и был удивлен простецкими манерами немолодого в общем-то человека. В его возрасте пора бы привыкнуть к отчеству.

— Так и что? Вы, как уверяет Фомин, на этих кинжалах собаку съели.

— Мне трудно рассказывать на пустом месте, — намекнул на толстые обстоятельства Максим. Теперь они поймут, что сливать информацию за просто так он не собирается. — Я два дня этим занимаюсь. Только пока никаких фактов или фактиков, ведущих к Бате, не нарыл.

— Это ясное дело. Но Батинкова прикончил парень вот с таким кинжальчиком. Фомин как мне показал фотографии, я чуть не рухнул.

Тактика у тружеников параллельных ведомств определенно разная. Леонид Макаров темнить не хотел. Максим тоже раскрылся, отчасти:

— Кинжалы — арабские. Там их носят практически все, в Йемене, это там такой непременный атрибут мужской чести. Для суда используют и для казней…

— Для казней… — многозначительно проговорил Петрунов и повторил еще многозначительнее: — Для казней, значит…

— Но он же Батю застрелил. Из тетешки, в упор. И вообще, у Бати никаких интересов за границей не было.

— А это не факт… Далеко не факт… — Теперь Николай Яковлевич опять вещал назидательно, как всеведущий наставник.

— Что, есть материалы?

— Денежки он из России вывозил. И немалые…

Максим, дотоле старавшийся слиться с мебелью и молча вслушивавшийся в умные, то есть пересыпанные фактами речи, не выдержал:

— Денежки все вывозят. Кто не совсем дурачок.

— Прав, прав, молодой человек, — охотно поддержал журналиста живчик из милиции.

— Он их не только экспортировал, но и преумножал. Как умел. По крайней мере, те счета, что мы сумели отследить, росли как на дрожжах.

— Тоже ничего удивительного! — Максим совсем недавно по просьбе одного западного немца выяснял местную ситуацию с вывозом капиталов, и знакомые бизнесмены поделились с ним передовым опытом борьбы с российскими законами о валютном регулировании. — Может, он нашел где-нибудь в Белизе… Или где у него счет?

— Мы нашли в Гибралтаре, — машинально ответил Петрунов и, только проговорившись, заметил, что угодил в репортерский капкан.

— Вот-вот, или на Багамах, — поспешил разыграть невинность Максим, — да где угодно в оффшоре, он выбирает банк, занимающийся так называемыми портфельными инвестициями, выбирает портфельчик рискованный. Батя риск любит, вот счет и растет.

— Как излагает, чертяка! — восхищенно заметил милицейский. — Твой ход, коллега.

— Может, оно и так, а может, Батинков вышел-таки на международный преступный уровень. Я сделаю запрос по Йемену. Хотя это явно не золотой треугольник и не серебряный полумесяц.

— То-то и оно.

Максим вспомнил Нинин рассказ о контрабанде носороговой кости. И тут же выпалил:

— Там действуют серьезные банды, занимающиеся отстрелом носорогов. Вроде браконьеров.

— Это дело, это серьезно… — Николай Яковлевич саркастически воспринял очередное откровение журналиста.

— Вы зря иронизируете, это выгодный бизнес и, если верить специалистам, очень прибыльный, и оснащены они не хуже наших — тут и спутниковая связь, и прочее. Рог носорога — ценная штука.

— Только Батя не носорог.

— А что здесь за случаи с этими кинжалами? — спросил милицейский. — Фомин говорил, что случаев пять или шесть?

Максим вздохнул:

— Ничего интересного. Подкидывали эти кинжальчики туда-сюда. В разных районах совершенно разным людям. Зачем — не понятно. Я, во всяком случае, не догадался. И те, кому подкидывали ножики, — знать ничего не знают и ведать не ведают. Ничем не примечательные люди: не богатые, кто на пенсии, один музыкант, один слесарь в ЖЭКе. Я сначала думал, может, какой квартирный шантаж.

— А что, очень может быть. Запугивают, — бодро согласился Макаров.

— А Батинков при чем? — Смежник не любил оставаться в стороне. — Получается, мы имеем: ничем не выделяющихся граждан, мертвого лидера замарайской группировки, киллера, тоже мертвого, и энное количество кинжалов из Аравии.

— Точно. Это уже не ребус, это мистика какая-то, — жизнерадостно подытожил милиционер.

Темнолицый феэсбешник явно не одобрял такой огульный оптимизм:

— Мистика тут ни при чем. У тебя есть список тех, кому подкидывали кинжалы?

— Он у меня есть, мне Фомин передал, — не позволил ответить Макаров. Ему нравилось дразнить быка в лице двоюродного брата.

— А что за парень-то стрелял в Батю? — Максим переварил полученные в ходе расспросов-допросов сведения и, почувствовав, что его скоро выгонят за ненадобностью, решил кое-что уточнить.

— Не знаю, и никто не знает. Маленький, смуглый, может, и из этой твоей Аравии, ничем не примечательный товарищ. И одет как все. Куртка, штаны, свитер. Только на поясе под курткой у него кинжал был в ножнах. И ТТ, само собой, из которого он Батю умочил. Он его в подъезде поджидал. Батинковские быки как увидели, что патрона зевнули, так и набросились на паренька с пушками и перьями. Чуть не на части искромсали. Только потом нас вызвали. Хотя какие к ним претензии — частное охранное предприятие, право на ношение и хранение, самооборона, нападение отрицать глупо. Паренек в этот ТТ, как в якорь, вцепился, еле пальцы разжали. И в Батинкове шесть пуль.

— Те ли самые пули?..

— Из того ли самого ТТ?.. Начитались все Агаты Кристи. Насмотрелись боевиков голливудских — «Мертвец идет», — совершенно неожиданно разворчался оптимист Макаров.

— Не мертвец, а приговоренный к смерти, и это скорее мелодрама психологическая, — автоматически поправил собеседника Максим. Он, как всякий журналист, если что знает, не таит от широкой публики, а Нина заставила его посмотреть фильмы, выдвинутые на Оскара в этом году, разумеется те, что уже захвачены лихими российскими пиратами.

— Все равно, больше никаких ТТ на месте преступления не было. У охраны, как положено, «Макаровы», может, они остальные стволы сплавили до нашего приезда. Только вряд ли. Они хоть и крутолобые, но азы знают. Половина раньше в органах трудилась.

Максим и сам прекрасно знал где и как рекрутируют новобранцев преступники. Он, так же как милиционер, не верил в сложные хитросплетения — выстрелили из одного пистолета, подкинули другой и прочая. Это для любителей. Чтобы запутать следствие, указать на невиновного, подсказки, намеки. Профессионал знает, как и где найти «чистый» ствол. Бросает его прямо на месте происшествия. С приветом зеленым беретам, и черным вязаным шапочкам, и интеллектуалам из экспертизы. Может, пистолет приплыл из Румынии через Эстонию, может, его прикупили для боев под Грозным, а может, украли в учебке под Каменкой. В любом случае по картотекам не проходит. Однако оброненная милиционером фраза насчет некогда служивших в органах охранниках Бати могла пригодиться для репортажа.

— Оно все так, только, судя по описанию, мальчонка не очень похож на профессионала киллера. Глупо подставился.

— Слушай, почему они, писатели редькины, верят в силу, могущество и профессионализм тех, кто против нас, а в нас не верят? Ведь в каждой замухрышистой газетке, я уже не говорю о столичных китах, каждый день расписывают: мол, в очередной раз проявили свой непрофессионализм представители: армии, ФСБ, милиции, — нужное подчеркнуть. Опять без подготовки безусые мальчишки брошены на штурм. Опять не обратили внимания на многократные предупреждения о готовящемся теракте или там ограблении. Опять не смогли чисто провести операцию захвата или собрать доказательства совершения преступления. Это про нас. Они — они почему-то всегда на высоте. А это не так. — Максиму показалось, что «кругленький» сейчас пустится в пляс и отчебучит что-то вроде «Барыни», уж больно разухабисто он руками и головой вертел в ходе обличительного монолога. — Тем же обществом воспитаны и мы, и они. Процент халявщиков везде приблизительно одинаковый!

— У них денег больше, значит, могут выбирать…

— Деньги тоже всех проблем не решают. По крайней мере, на той стадии капиталистической дикости, на которой барахтается современная Россия. Покупают же у нас наши новые богатые поддельные костюмчики от Версаче и совсем за неподдельные денежки.

— Покупают…

— Вот и киллера фальшивого прикупили! А что, вполне возможный вариант: кто-то имеет зуб на Батю, сам действовать по тем или иным причинам не может или не хочет. Начинает искать. А у нас пока в открытой, простите, свободной прессе только бордели рекламируют, ну и пирамиды. Приходится нелегально. Тут и можно нарваться. В обстановке секретности. Так и нарываются. Если б все были ассами, мы бы вообще заказные убийства не раскрывали.

Максим почел за благо не напоминать о шумных и зависших делах об убитых коллегах Листьеве и Холодове, о банкирах, которых ликвидировали чуть не ежедневно, об отравленном Кивелиди и про могучую кучку замоченных авторитетов. Зачем дразнить гусей, несущих информационно-криминальные яйца?

Его больше не занимала странная слежка и не менее странный телефонный звонок с предупреждением. Максим не сомневался, что и то и другое — происки конкурента с телевидения. Вот и решил проучить любителя нечистоплотного репортерского бокса. Чтобы неповадно было впредь шутить с волком газетных полос и пугать его какими-то обезьянами.

— Кстати, я тут вспомнил, ведь кинжалами-то не я один интересуюсь. Не знаю, говорил вам Фомин или нет, но один парень с телевидения тоже идет по следу. Толковый парень, многое мог нарыть. Но скрытный — до жути.

В милицейском служебном помещении стало чуть светлее — так блеснул глазами темнолицый представитель КГБ-МБР-ФСК-ФСБ. Журналист почувствовал, что клюет, и, хищно, по-тигриному мурлыкнув, добавил:

— Только Вальку Сараевского всерьез надо расспрашивать. Иначе рта не раскроет! Могила!

— Сараевский, Валентин…

Товарищ Петрунов машинально повторил имя и фамилию сданного хитрым журналистом коллеги. Макаров сделал вид, что не обращает внимания на выкрутасы прессы и заинтересованность смежника. Максим же начал прощаться: гость, засидевшийся в милиции, хуже татарина. Не следует отвлекать занятых людей от важных дел. Лучше разыскать иуду Фомина и, играя на его больной совести, выведать что-нибудь еще.


Строгий и неистовый супруг в тот день не тревожил работающую в библиотеке жену ни телефонными звонками, ни тем более личными вторжениями. Наверное, окончательно увяз в кинжалах.

Нина была почти довольна этим обстоятельством. Не то чтобы очень трудно готовить для его статей всевозможные историко-литературные и этнографические справки, а потом проверять, правильно ли списаны имена великих. На Западе этим занимаются специальные люди: у репортера, бегающего по улицам, городам, странам и континентам в поисках жареного, а еще лучше копчено-жареного, мозги не приспособлены для запоминания всякой нуднонужной чепухи. Если там есть так называемые исследователи, почему бы не ввести подобный институт и на родных сермяжных просторах? Максим это сделал на уровне семейного подряда. Но основная работа — с турецкими и вообще тюркскими манускриптами — нравилась Нине больше, чем тяжкий и горький хлеб консультанта по всем вопросам. Она не была универсальным специалистом. Приходилось копаться в энциклопедиях и словарях, приставать иногда к знакомым и не очень знакомым людям. А на свои исследования и тем более статьи времени почти не оставалось. За что ее с регулярностью и неумолимостью метронома отчитывал Глеб Ершов.

Именно этим он занимался и в данный момент провожая ее домой.

— Дорогая, эксплуатация человека человеком давно отмерла. Ты же позволяешь обращаться с собой как с белой рабыней.

— Я тружусь куда более производительно, чем обыкновенный раб. К тому же мы с тобой прослушали и университетский курс по истории Древнего мира, и историю Древнего Востока и знаем: раб почти всегда был вещью довольно дорогой. Ценным орудием производства. Следовательно, обращались с ними бережно и аккуратно. И не надо напоминать про Салтычиху и легенду о рабыне, удавленной по приказу Клеопатры за разбитую чашу. Нет правил без исключений.

— Ты как раз и есть такое исключение. Тебя используют беззастенчиво и нахально. И бесплатно.

— Жена стоит дороже, — ехидно прервала нотацию Нина. У Максима Самохина много недостатков, но скупым его не называют даже злопыхатели.

— Дороже знаний нет ничего… — Глеб иногда становился излишне высокопарным.

— Об этом не мне, а президенту, правительству и парламенту. Я в целом согласна.

Непринужденно беседуя, добрались до площади Репина. Обычно здесь Глеб, не выносивший Максима, как мангуста змей, прощался.

— Ладно, до завтра, Нинон.

— Я сегодня статью закончила. Свою, между прочим. А ты все ругаешься. Хочешь взглянуть?

— Чего ж ты молчала! — немедленно загорелся Глеб. Он, ярый адепт научного творчества, всегда с энтузиазмом воспринимал такого рода новости.

— Тогда пойдем… А то я замерзла.

На улице было действительно холодновато, несмотря на явные признаки весны — голубое небо, подтаявшие сугробы и обилие бомжей: обитатели не занятых коммерсантами подвалов и чердаков выходят на улицу вместе с солнышком.

Навещать коллегу на новой, семейной квартире Глеб не любил. И Нина уже перестала приглашать. Не то чтобы муж запрещал. Но когда они встречались, в комнате пахло вооруженным нейтралитетом. Когда мирное судно болтается по морям-океанам, ощерившись пушками, и готово ввязаться в бой в любую минуту. Они оба при встречах очень сильно походили на мирные фрегаты, отвечающие на любой выпад огнем, что называется, «на поражение». Находиться в комнате, благоухающей вооруженным нейтралитетом, довольно тяжело, и визиты были сведены к минимуму. Но в этот раз научная любознательность перевесила скепсис. Глеб согласился:

— Ладно. Кофе свой фирменный сваришь?

Максима дома не было — бродил по репортерским делам. Напрягшийся лохматый историк с замашками нигилиста расслабился.

— Давай на кухню и статейку сюда…

Нина с трудом подавила смешок — как они все похожи!

И все же протянула коллеге стопку листов, после чего отправилась ставить чайник. Возня на кухне для части дам — символ тысячелетнего порабощения, мир, наполненный не только кастрюлями, ложками и плошками, но и насилием над личностью, мир, должный быть разрушенным. Для экстремисток другого сорта кухня — эмблема домашнего очага: они впадают в экстаз при виде плиты, грохот посуды услаждает их слух, и они готовы проводить полдня, раздумывая, какой фартук надеть вечером, когда домой вернутся муж и дети. Нина радикализм не любила. Ни в вареном виде, под вздохи об особом предназначении женщины-матери. Ни в сырокопченом, с лозунгами освободительно-вульгарными. От извечного «Все мужики — сволочи» до конкретно-зловещего «Женщины сделают мир чище». Какие чистки собираются проводить? На самом деле половой вопрос мучит и борцов за свободу, и их антагонистов. Лучше же его не задавать вовсе. И почаще вспоминать придуманное Дарвином (может быть, несколько преждевременно) общее название рода: Хомо Сапиенс — Человек Разумный. И забыть на минуточку, что на братском украинском человек — он же мужчина и что те же сексуальнолингвистические недочеты у самого распространенного в мире английского и многих других языков.

Приятно варить кофе, размышляя о феминизме. Время просто-таки летит. Когда она вернулась в комнату с двумя чашками, Глеб встретил ее почти любезно:

— Очень толковое начало, только название нудное. Пахнет застоем. «К вопросу о…» А так очень пристойно — откуда есть пошли те или иные тюркские рукописи в наших фондах. Какие купили, какие украли, какие взяли на щит…

Глеб любил украшать свою речь архаизмами как лексическими, так и грамматическими. Очень заразная привычка. Пообщаешься с таким любителем денек-другой — и начинаешь пугать людей диковинными присказками.

— И кофе варить ты, я смотрю, не разучилась. Ценят?

Тоже своего рода древность, утонченное оскорбление.

В соответствии с правилами русского грамматического этикета безличное упоминание о конкретной личности — унизительно.

— Как и многое другое. Мы будем статью обсуждать или мою жизнь?

— Статью, статью и еще раз статью, причем… — Договорить не дал телефон. Глеб тактично уткнулся в листы текста.

— Алло!

— Здравствуйте, можно ли позвать Максима Самохина? — Очевидно, деловой звонок. Причем звонит не слишком знакомый человек. Осторожно говорит, вежливо.

— Его нет дома… Может быть, что-то передать? — Нина автоматически потянулась к повешенному у телефона карандашу и блокноту.

— Нет, нет, спасибо, я перезвоню позже.

— Как хотите.

Нина вернулась к столу. Глеб читал, не поднимая головы. Однако чтение язвительным примечаниям не мешает.

— Ты, я смотрю, и профессию секретарши освоила, похвально…

— Все в жизни может пригодиться.

— Да, верно. Даже эти твои заметки. Ты не представляешь, это же важно и для нынешних разговорчиков о реституциях. Только пока не знаю, полезно это при нынешней любви к поспешным выводам или вредно.

Глеб умел делать глобальные выводы. Иногда вселенского масштаба.

— Ведь ниточка-то уже тянется. Что и кому досталось после второй мировой войны, уже пересматривают. Датчане насчет первой мировой запищали. Пропала у них какая-то книжная коллекция. Про ограбленных при проклятом колониализме я не говорю. Греки плачут насчет Парфенона, турки относительно Пергама. А уж египтян не обирал только ленивый. И если каждый свой счет предъявит… Вот тут Киев заявил свои права на Остромирово Евангелие. Все правильно. Киевская Русь, то-се…

— Коран Османа же вернули…

— Кстати, сразу после революции, той, семнадцатого.

— Не читай мне лекции по истории…

Опять звонок. Тот же голос, та же просьба. Нетерпеливый незнакомец.

— Его нет…

— Извините.

Застенчивый и вежливый нахал. Нина опять вернулась на диван. Взяла наконец свою чашку, совсем забыла про нее. Пока дискутировали о реституциях, кофе остыл.

— Так вот, ты даешь интереснейший материал, но его можно, как закон в России, повернуть и туда, и сюда.

— Что дышло…

— Именно! Сторонники исконности и сермяжности тут же станут вопить о необходимости восстановить историческую справедливость. Забыв о том, что то же Остромирово Евангелие они при батьке Махно извели бы на самокрутки. А в «Публичке» его сохранили. Музейщики же и библиотекари понимают, зачем нужны крупные коллекции…

— Не агитируй меня за научный подход.

Снова раззвонился телефон. Нина сняла трубку.

— У тебя не дом, а приемная президента, — пробурчал Глеб. Он не любил, когда в его возвышенные монологи вторгалась проза жизни. В виде телефонных звонков, предложений поджарить яичницу с колбасой или жалоб на плохую работу общественного транспорта.

— Алло… Нет, еще не вернулся. Давайте я передам, куда перезвонить… Когда будет? Сия тайна велика есть… Что? Нет, говорю, что не знаю… Кто? А, Горюнов Коля? — Нина не сразу вспомнила, где и в какой связи слышала это имя совсем недавно. — А… Опертивник с кинжалом… Как же, знаю… Опять появился ваш геолог?.. Что? Вызов… Насчет кинжала… Выезжаете… Да, Максим будет расстроен… Может быть, я смогу его заменить?.. Меня зовут Нина, я его жена и кое-что знаю про эту историю. По крайней мере знаю, откуда эти ножи родом. Вы туда прямо поедете… Где? Вознесенский, сорок один? Мне недалеко, я смогу там быть минут через двадцать. Давайте у дома встретимся. Как?.. Нет, лучше журнальчик «Огонек» в руки возьму. Хорошо, договорились.

Нина посмотрела на гостя. Глеб походил на встрепенувшегося боевого коня. Когда она начала разговор, он был настроен на философию. Теперь его больше привлекал бой.

— Куда ты собираешься? Ты его уже и лично заменяешь! Неудивительно, что сей субъект становится все более бесцеремонным…

— Глебушка, ты преувеличиваешь!

— Миллион раз говорил: уменьшать и ласкать меня при помощи суффикса -ушк-, -юшк- не дозволено никому.

— Хорошо, не буду! Никогда-никогда…

— И никуда не пойдешь!

Вот что значит по-настоящему последовательный человек. Выполнишь одну его просьбу, и он уже уверен, что ты будешь слушаться его всегда.

— Пойду. Мне и самой интересно. Я немного в курсе этого расследования Максима и…

— Какого расследования! В России такого рода журналистики не существует. У нас расследованием называют собранные воедино слухи и сплетни. Добавляют к ним собственные домыслы — и порядок. При низком уровне развития судопроизводства в России писать можно практически все и обо всех! Непонятно, как еще наши газетно-журнальные писатели умудряются проигрывать суды за клевету и наговоры!

Ущербная российская юстиция — одна из пяти-шести излюбленных тем Глеба Ершова. О ней он мог говорить так же, как о заброшенной науке, — часами. С непостижимым сладострастием он выискивал ошибки в речах известных адвокатов современности, после чего зачислял их в Плеваки и Кони. Недавний арест Генерального Прокурора России просто несказанно его обрадовал: «Второй раз, второй раз в истории. Первым был Ягужинский. И обоих за взятки». Рассказом о двух отечественных прокурорах-взяточниках он утомил всех сотрудников «Публички», включая милиционеров у входа и буфетчиц. Сейчас Глеб тоже явно не намеревался ограничиваться лишь краткой обличительной тирадой.

— Глеб, я тороплюсь. А история эта и тебя может заинтересовать. Я тебе по дороге расскажу. — Нина начисто забыла предостережения, переданные по телефону, и истеричные заклинания родного супруга. Впрочем, о них можно не беспокоиться в этот раз. Глеб ни при каких обстоятельствах не передаст полученные сведения прессе, то есть Максимовым соперникам.

— Я тебе все-все расскажу, только по дороге. — Нина умудрилась вытащить упирающегося коллегу в прихожую, также она сумела за какую-то минуту нацепить на него тулупчик, да еще оделась сама.


За двадцать минут они успели добраться до Вознесенского проспекта и в очередной раз поссориться. Глеб довольно быстро усвоил историю про загадочные кинжалы и немедленно начал протестовать:

— Ты опять впуталась в глупейшую историю!

Поиски клада бекташи Глеб считал детской авантюрой.

В детали Нина его не посвятила. Максим — тем более.

— Инфантилизм. Причем злостный инфантилизм. Это, между прочим, не просто слова, это — диагноз.

— Глеб, ведь интересно, откуда в наших северных краях кинжалы из Йемена.

— Интересно, кто спорит… Только это никакого отношения к твоей истории-этнографии не имеет, просто кто-то деньги зарабатывает.

— Мы думали об этом, — охотно согласилась Нина, — только странный способ зарабатывать — разбрасывая заморские редкости. Разве не так?

Глеб взъерошил волосы — он зимой и летом ходил без шапки:

— А что, эти кинжалы — ценные?

— Да нет. Самые дорогие, по словам Перцева, максимум двести долларов. А обычные туристам продают по десятке, если же поторговаться — отдадут за два-три доллара.

— Вот! — самодовольно подхватил Глеб. — Значит, пока вложения неизвестного в это предприятие — максимум тридцать баков. Наверняка некто решил явить миру нового колдуна-экстрасенса-гадальщика-целителя по совместительству. Причем решил задействовать не слишком пока затертый восточный колорит. Шехерезада, тысяча и одна ночь, эликсиры древних халдеев.

— Мы думали об этом, — перебила приятеля Нина, но остановить рассуждающего историка нельзя, как нельзя приручить аллигатора. Глеб даже не взглянул на спутницу, он думал! Размышлял в полный голос:

— Этот материал у нас не освоен, пока толкутся на местных поверьях да на японских гороскопах. Слух про кинжалы не сегодня завтра пронесется по городу, вот тут-то и можно ждать явления чуда народу. Вот тут-то денежки и посыплются!

Нина не очень поняла, как именно кинжалы помогли бы изобретенному коллегой неизвестному претенденту в чудотворцы одурачить склонные быть одураченными массы. Никто из доныне известных колдунов Борро, целительниц Степанид и прорицательниц Дафний не выбирал столь сложный путь к мистическим вершинам. Ведь в реальной жизни достаточно снять зальчик в кинотеатре, расклеить побольше афиш, можно даже разориться на рекламку в газете бесплатных объявлений. Далее заработки и пятьсот процентов на каждый вложенный рубль гарантированы. Впрочем, спорить Нина не стала. Они уже пришли, и она озиралась. Оперуполномоченного пока не видно.

Глеб же витийствовал, слегка помогая себе руками:

— Эра Водолея, торжество мракобесия, конец времен, гибель разума, предсказания Нострадамуса, крах цивилизации и прочая, прочая, прочая.

Глеб и сам вполне мог трудиться на провидческом поприще. В нем были и пыл, и страсть, и красноречие, граничащее с краснобайством, и теоретическая подготовка на высоте — исторический факультет университета. Не зря же часть новоявленных магов и богов ранее служила на идеологическом фронте.

— Красиво излагаете, так и хочется идти куда-то вдаль и делать что-то великое. — На этот раз поток сознания, сотворенный Глебом, попробовал остановить худой парень в куртке типа «Аляска».

— Когда ваше мнение кого-нибудь заинтересует, вас спросят, — холодно огрызнулся вдохновенный оратор.

— Вы Коля Горюнов? — обернулась к вновь прибывшему Нина.

— Да, а вы Нина… Тогда идем? — Заодно оперативник полувопросительно взглянул на нелюбезного лохматого субъекта, которого привела жена журналиста.

— Глеб, мой коллега, я в «Публичке» работаю. — Она постаралась разбить айсберг моментальных мужских обид.

— Очччень приятно. — Мужчины ответили хором, но не помягчали. Если им что-то и казалось приятным в ту минуту, так это вцепиться друг другу в глотки. Оба худые, в джинсах, и агрессивные.

— Так идем? — повторил вопрос оперативник Горюнов.

— Глеб, ты как? — растерянно проговорила единственная в компании дама. Она всегда терялась, сталкиваясь с проявлениями беспричинной злобы. Говорят, здоровый организм должен выбрасывать в кровь определенное количество духовных агрессинов, просто для того чтобы не загнуться от внутренних противоречий. Нина привыкнуть к этому не могла.

— Я? Охотно! — немедленно отреагировал ученый труженик библиотеки, сейчас он больше походил на дикого тощего вепря.

— А вы, Коля? Можно Глебу к нам присоединиться? — Она продолжала размахивать оливковой ветвью мира. Но мира под оливами, как и положено, не было.

Горюнов кашлянул. Вытянул губы в ниточку. Пожал плечами. Сие вполне обыденное телодвижение он умудрился выполнить предельно воинственно.

— Ладно, только пусть особо не вмешивается. Я сам с заявительницей поговорю.

Нина увидела закушенную губу коллеги и взглядом попросила милиционера о милосердии. Только тут он смягчился:

— Я должен снять показания. Вообще-то, ваше присутствие запрещено вовсе, так что…

— Так что мы будем вести себя тихо, хорошо, Глеб?

Глеб согласился принять эту жертву доброй милицейской воли, и они вошли во двор.

Нужный подъезд и нужную квартиру Коля Горюнов нашел без труда. Сразу видна полученная на службе закалка. Долго держал кнопку звонка. Новички потеряли терпение:

— Судя по всему, никого нет дома.

— Есть, я же слышу, — солидно возразил оперативник.

Что можно расслышать за тяжелой дубовой дверью, осталось загадкой. Однако что-то он все же слышал, поскольку вскоре двери распахнулись. С диким шумом.

— Я же сказала, не приходите больше! — На пороге стояла дородная женщина лет шестидесяти. В синем длинном платье с кружевным воротничком, волосы уложены валиком и укрыты кружевной наколкой. Ни дать ни взять экономка, видение из прошлого века. Она явно ждала кого-то другого, и этому-то другому было адресовано нелюбезное приветствие.

— Вы Наталия Михайловна Вешневецкая?

— Нет. Вы к ней? — Голос домоправительницы стал добрее. — Как доложить?

Нина и Глеб переглянулись. Многообещающее начало. Оперуполномоченный же продолжал разговор:

— Скажите, из милиции, она сегодня звонила, насчет кинжала…

— Кинжала, из милиции… — неодобрительно промолвила экономка. И величественно удалилась.

Если мадам в синем платье с кружевами выглядела как видение конца прошлого века, то сама Вешневецкая явилась из века восемнадцатого. Совершенно уникальная старуха. Лет ей было не меньше восьмидесяти. Вполне вероятно, что и двести восемьдесят. Коричнево-пергаментное лицо, как и положено, с отвисшими щеками. Орлиный нос, сурово сжатый рот, черные глубоко посаженные глаза. Воплощенная дряхлость. Правда, усыпанные коричневыми пятнами-веснушками руки цеплялись и за жизнь, и за подлокотники крытого бархатом кресла с неистовой силою. Она вполне могла бы сыграть на сцене Малого Академического театра графиню из «Пиковой дамы». Даже костюм соответствующий — кружевной чепец и тоже кружевной полупрозрачный пеньюар, на молоденькой девушке он смотрелся бы легкомысленно, старая же дама выглядела царственно.

Нина посмотрела на мужчин. Оба слегка опешили. Вполне могли сейчас хором затянуть: «Три карты, три карты, три карты». Задавать какие-то другие вопросы казалось кощунством.

— Добрый вечер, молодые люди, — первой нарушила зловещее молчание хозяйка дома. Голос у старухи тоже оперный.

— Здравствуйте… — завороженно ответили Глеб и Нина.

Разрушил очарованный мир милиционер:

— Добрый вечер, Наталия Михайловна, я оперуполномоченный из вашего отделения, по поводу заявления. Меня зовут Коля Горюнов. А это, так сказать, мои консультанты, ученые. Дело в том, что ваша история уже не первая. Где кинжал?

— Полюбуйтесь, — кожаные ножны были извлечены из кружевных пеньюарных складок, — никогда не видела ничего подобного.

— Я видел, к сожалению. — Коля передал кинжал своим экспертам. Нина тихо охнула. Именно такие ножи и показывал Сергей Валентинович Перцев. Только золотой узор на рукоятке куда более причудливый: какие-то ромбы, круги, квадраты — словно чья-то физиономия. И для отделки использованы не монеты, как на тех, а просто кружочки, на каждом буква, вполне узнаваемая буква арабского алфавита. Ра, ба, ха, нун. Очень интересно.

— Посмотри. — Нина протянула джанбию Глебу.

— Именно, посмотрите! Посмотрите на сей предмет, молодые люди. Какой-то янычарский инструмент в моем доме! Доколе можно терпеть подобные издевательства! Я вас спрашиваю, доколе? — Старуха воздела глаза и руки к небу. Декламировала она просто замечательно. Вибрирующие интонации пробирались в душу, так же как скупые жесты и мимика. Плюс очевидная начитанность. «Доколе, о Катилина» и тому подобные ассоциации.

— Как и когда вам подкинули этот кинжал? — Вопросы задавал оперативник Горюнов. Нина и Глеб свято блюли данное слово.

— Я уже говорила, — с достоинством и все так же театрально ответила Вешневецкая.

— И все же? — Дежурные по отделению обычно не утруждают себя запоминанием подробностей и тем более не передают их заинтересованным соратникам. Посвящать странную заявительницу в маленькие милицейские тайны Коля Горюнов не хотел. Он просто улыбнулся как можно ласковее. На престарелых женщин улыбка, как правило, действует.

Улыбка правоохранительных органов не выбила Наталию Михайловну из образа. Она просто потупилась, снова вцепилась в подлокотники и перешла ко второму акту драмы «Кинжал в моем доме». Звуковая палитра, пошла в ход полностью от «а» до «я»: шепот, вскрики, причитания, паузы и вздохи.

— Я плохо сплю, молодые люди. Очень плохо… Прошлой ночью тоже не могла уснуть, Так, дремала немного в кресле. И вдруг — шорох, странный, словно крадется кто… Потом стихло, потом опять. И неожиданно совсем близко, прямо за моей спиной… Я оглянулась — он стоит. И в руке нож… — Здесь пауза была длиннее, чем предыдущие, как и положено по законам жанра. Колю Горюнова тонкости не волновали.

— Вы что, здесь были, когда кинжал подкинули? Или я чего-то не понял?

Старуха поджала губы. Трудно беседовать с чурбанами безмозглыми.

— Я же говорю, молодой человек, я услышала шорох… Обернулась и увидела его.

— Кого? — Оперуполномоченный упорно пытался перевести полный драматизма монолог на сухой язык казенного протокола.

— Черного человека!

Нина чуть не пискнула от удовольствия. Коля же по-прежнему упорствовал:

— Как он выглядел?

— Черный, лицо перекошено, огромные глаза сверкают серебряным огнем, и двигается странно — словно марионетка.

— Одет как?

Пиковая графиня издевки не поняла, но говорить стала чуть менее патетично.

— Я его не разглядела толком. Он, безусловно, был одет… во что-то черное, брюки, я думаю, брюки.

— А еще? — продолжал наступать оперативник.

— И куртка, да, точно, блестящая такая, тоже черная.

Коля Горюнов удовлетворенно вздохнул, черная марионетка потихоньку превращалась в человека. Поверить в то, что странная черная кукла разносила кинжалы по петербургским квартирам, да еще пачкала полы кровью, он, проработавший пять лет в милиции, никак не мог. Старая дама же продолжала вспоминать:

— И нос у него был такой огромный, черный. А двигался тихо, почти бесшумно. У меня очень тонкий слух, и то я его еле услышала.

— А кто-нибудь еще из жильцов слышал, как он входил? Или, там, уходил?

— Никого не было. Моя дочь с мужем и сыном на даче сейчас живут, а Валентина, это наша домоправительница, она ночует дома.

— Ясно-понятно. А как он вышел?

— Я полагаю, через балкон, — сурово ответила Вешневецкая, — так же, как и пришел. У нас в столовой большой эркер и балкон. Я, увидев его, естественно, спросила, что надобно незваному ночному пришельцу…

— Так прямо и спросили? Может, испугались?

Старуха оскорбленно замотала головой:

— Помилуйте, я? Испугалась? Это он испугался! И как заяц бросился прочь, только нож свой туркестанский уронил. Причем так перетрусил, что не сразу в дверь попал, ткнулся в стену сначала, будто слепой…

— Очень интересно. А пятен никаких на полу не осталось?

— Нет. Я же вам рассказываю.

— А что, дверь на балкон открыта была? Вы потом проверили?

— Я? Проверять? Мне трудно ходить… — презрительно отрезала старуха. Да так отрезала, что следующий вопрос Горюнов решился задать не сразу.

— Почему же вы решили, что он ушел через балкон, а не через входную дверь?

— Молодой человек, я живу в этом доме всю жизнь. По-вашему, я не могу отличить хлопок входной двери от двери балконной? — Она была великолепна и пренебрежительна. — Я вам русским языком сказала, — в этот момент стало ясно, что сама она могла бы объясниться с преглуповатым милиционером хоть по-французски, хоть на древнегреческом, — мне ходить трудно, а слышу и вижу я прекрасно. И потом Викентий сказал, что дверь балкона в гостиной была закрыта, но не заперта.

— Я пойду осмотрю ее… С вашего позволения.

Старомодные манеры и архаичная речь Наталии Михайловны Вешневецкой оказались заразительными. Вот и оперуполномоченный стал выражаться витиевато. Коля бодро отправился в гостиную. Следом послушно потекли Нина и Глеб. Он попутно шепнул:

— Сразу видна порода. Сама Вешневецкая в кружевах и на графиню похожа, и Викентий — явно родовое имя…

— Викентий — мой внук. У нас в роду мужчин называли либо Михайлами, либо… — Старуха еще раз продемонстрировала, что тугоухостью не страдает.

Коля выбрался на балкон, глянул вниз:

— Вообще-то, залезть не проблема. Бельэтаж, черт его дери. Нормальный акробат просто допрыгнет. Или тут, мимо водосточной трубы… Решеток нет, сигнализации тоже… Эх, люди. Говорят им, говорят. Все равно ума нет.

— А еще говорят, что сигнализационные милиционеры, у которых ключи, тоже любят пошарить в подведомственных квартирках. — Нине сказочная графиня понравилась, и она решила вступиться за ее умственные способности. — Потом граждане, исправно платившие за охрану, могут сколько угодно бегать по вашим инстанциям. Им там вполне квалифицированно объяснят, что они просто забыли, куда засунули ту или иную дорогую для них вещицу или пачечку долларов. Взлома нет, открытого грабежа тоже. Пишите письма, вернее, заявления мелким почерком.

Коля Горюнов нисколько не обиделся:

— Даже Папа Римский не может выписать надежный пропуск в рай. Пошли, я еще бабку порасспрашиваю и объяснение возьму.

Слух у Вешневецкой как у рыси. Она, видимо, тренировала его, подслушивая светские сплетни и злословие в дореволюционных гостиных.

— Никаких объяснений. Мне и в голову не приходило, что я у вас вроде обвиняемой-подозреваемой.

— Что вы, Наталья Михайловна!

— Наталия, — поправила его старая дама.

— Наталия Михайловна, — послушно повторил Горюнов, — я просто вынужден взять у вас объяснительную записку. Посмотрите сами, этот бандит с кинжалом вас напугал, потом еще куда-нибудь ворвется, а там человек с больным сердцем. Мы просто должны зафиксировать происшествие на бумаге, чтобы начать расследование.

— Вот и фиксируйте, Бога ради! Я-то тут при чем? Что же касательно испуга, то это он перепугался, я же говорила, дверей найти не мог! Я натура не нервическая. И писать ничего не буду. Даже не уговаривайте.

Сразу стало ясно, что поколебать ее не удастся. Никто и не пытался.

— Тогда спасибо, — сухо ответил оперативник, — кинжал я приобщу к делу.

— Спасибо вам большое и до свидания. — Нина попробовала скрасить прощание. Впрочем, старалась она напрасно. Старуху не так просто сбить с толку.

— До свидания, молодые люди. Надеюсь, я не зря сотрясала воздух. И наши милиционэры… — именно так, на петербургский манер, Вешневецкая произнесла это слово, — сумеют остановить черного человека.

Последнее слово было произнесено Наталией Михайловной Вешневецкой.


Максим скакал возле подъезда собственного дома, как кролик или, скорее, как архар. В этих прыжках было больше злобы и бараньего напора, чем мягко-пушистой кроличьей игривости. И зол был невероятно. Почти десять вечера, а дома от жены ни слуху ни духу, ни записки. Понимай как знаешь. Он же собирался обсудить с нею новые обстоятельства дела. А она болтается неведомо где. Может быть, даже рассказывает конкурентам детали их кинжальной истории.

Несмотря на интерес, проявленный различными органами к кинжалам и их владельцам, Максим по-прежнему считал историю своей, и только своей. С убийством Бати разберутся и без кинжалов. А вот дух захватывающий детектив с азиатско-аравийским ароматом подарит читателям он, Максим Самохин. Это даже интереснее, чем клад в далеком Узбекистане. Все здесь творится под самым носом у занятых выборами властей и озабоченных ценами обывателей. Достаточно пошире раскрыть глаза.

Статью об убийстве Бати Максим сварганил легко. Два абзаца собственно о происшествии. О том, что киллер убит охраной самого главаря до приезда милиции. Потом о делах самого Батинкова — оружие, девочки, бензин. Потом о его потенциальных конкурентах. Южанах, контролирующих наркотики и колхозные рынки, но стремящихся подмять под себя бензиново-нефтяной бизнес. Курских, чья специальность — добровольно-принудительная охрана и услуги по отмыванию денег на дому, а не за границей. Плюс к тому ходили слухи, что замарайские не поделили какой-то банк с андреевскими. Андреевцы, первыми вышедшие на госпредприятия и банкиров, сочли себя обиженными. Якобы была даже серьезная разборка, со стрельбой и трупами. Но следы замели так умело, что даже хитроумные руоповцы наверняка ничего не знают, а о многом даже не догадываются. Все это Максим сдобрил большим количеством недомолвок, обозначаемых на письме многоточиями, намеков. Их лучше всего оформлять полувопросами. Потом рассуждения о том, кто и когда покончит с организованной преступностью, пара слов о самоистребительных гангстерских войнах и о том, что многие предприниматели пока предпочитают иметь дело с бандитами, а не с официальными структурами.

В целом — получилось. Резво, живо, с перчиком. Главный был доволен. Сам журналист Самохин тоже. Особенно радовало то, что когда часов в пять главный увидел тассовку об убийстве Батинкова и принялся реветь и топать ногами, как искусанный злыми мухами носорог, причем мухой обзывал своего криминального обозревателя, то бишь Максима, он немедленно сумел утишить яростный начальственный зуд, положив пред светлы очи уже готовую статью в номер. И не какую-то там информашку: по сообщению пресс-центра ГУВД… информированный источник, пожелавший остаться неизвестным, полагает… и утверждает, что у следствия пять версий, идет следствие… подробности потом… А полноценный материал, даже с претензией на анализ. Знай наших!

Значит, опять будут хвалить на редсовете, а от патрона можно будет добиться дополнительных льгот.

Все прекрасно — даже репортерская заначка в виде странного, строго говоря, киллера с кинжалом имеется. И только жены дома нет. Беда такая.

Максим прыгал и скакал вокруг дома — не потому, что беспокоился. На улицах, конечно, творится бес знает что, но в этом случае как раз предпочтительнее сидеть дома у телефона. Он крутился на улице потому, что в однокомнатной, пусть и старого образца, квартире ему было тесно и душно. И некому горло перекусить. Но пусть Нинон только появится, он знает, что сказать и сделать. И пошли они все с этой библиотечной работой. На многозначительном «пошли» Максим увидел три явно знакомых силуэта.

Нина — все равно нелепая, хоть он и заставил ее приодеться: все же жена самого известного репортера в Петербурге, а не просто «мышка» из «Публички». Лохматый Глеб — давно он не показывался на глаза, но ничуть не изменился: те же очки, потертые джинсы и язвительный взор. И кто-то третий — не такой знакомый, но наверняка тоже из их научного сообщества. Пусть только подойдут поближе. Ждать пришлось недолго.

— Добрый всем вечерок. Я прямо-таки заждался, прямо и думать не знал, что случилось. У вас, наверное, был симпозиум научный, а прибегнуть к помощи сугубо буржуазного изобретения, именуемого в просторечии автоответчиком, мы не догадались. Потому как размышляли преимущественно о возвышенном. О дневниках Екатерины Великой и первом издании «Декамерона». Или о чем еще принято думать в ваших кругах?

— В наших кругах прежде всего принято быть вежливым. Всегда и со всеми. А в ваших?

Максим почувствовал, как у него на загривке шевелятся волосы. Глеб тоже понял, что сейчас встанет на дыбы.

— Что ты, Глебушка, какие круги? Там у них сплошные овалы и эллипсы — кто кого на кривой козе объедет. Об этом думают, а о вежливости — нет. Времени не хватает.

Дивно! Удар в спину от родной жены. Максим как-то быстро забыл, что он первым начал придираться. Забыл и о том, что наедине супруга иногда и позволяла ее пошпынять, а при посторонних, особенно если посторонние — это коллеги по научному миру, ни за что и никогда.

— И что, несмотря не бедственное положение родной, фундаментальной, академической, симпозиумы затягиваются за полночь?

— Интересные биологические часы у журналистов, — холодно ответствовал Глеб. — Но раз так, не смею задерживать. Вам, видно, спать пора, и, верно, «Спокойной ночи, малыши!» уже показали. Счастливо, Нинон. — Он привычно чмокнул Нинину щеку, кивнул милиционеру: — До свидания.

Коля Горюнов растерянно молчал. Человек молодой и не очень семейный (два месяца совместного ведения хозяйства с очень красивой дамой лет тридцати — не в счет, он, может быть, и втянулся бы, но дама быстро вышла за голландца), он не привык к сценам из супружеской жизни.

— Ладно, я, пожалуй, тоже пойду. — Оперативник сразу позабыл, что это Максима он собирался известить о новой кинжальной волне. Он потоптался еще секунду и круто развернулся на каблуках.

— Коля, как же вы с этими… — Закончить фразу Нина не успела. Максим вдруг узнал недавнего знакомца и распереживался страшно. Переживал за собственную репутацию. Это с гнилыми библиотечными трудягами можно быть немного капризным, слегка непредсказуемым творцом. Они сами люди творческие, — если не примут, то поймут. Для правоохранительных органов Максим разработал другой имидж: сильный, уверенный. Образ человека, знающего все от «а» до «я» и умеющего справиться со всем «от» и «до». Он срочно кинулся исправлять положение. Прежде всего натиск и честность.

— Коля, постой, ты куда бежишь! Ты ж наверняка по мою душу. Какие новости-то! — Если журналист хочет удержать человека, он его удержит, всенепременно. В ход пойдут химически чистые — лесть, сила, лукавство, даже притворная кротость. — Тебя сегодня в Главк вызывали в связи с событиями? Нет? Я не понимаю, о чем они там думают, ведь ты первый же, первый… Я не знаю! Постой, ведь без тебя они не смогут…

Сплошные недомолвки. Тем не менее Коля остановился. Еще бы, Максим искушал его, как библейский змей Еву.

— Что стряслось-то? Я сегодня по одному темному убийству на участке работал. В отделение только заглянул на минутку.

Да чего здесь говорить, пойдем ко мне. Нина ужин сварганит. Ты небось не ел толком!

Нина тихонько веселилась. Уж очень ее грозный супруг походил на веселого рыболова — наживка, подсечка, и с ведром домой.


О делах говорили и во время ужина, и после него. Русские люди не так заботятся о пищеварении, как англосаксы. Коля поведал журналисту об их походе к Пиковой Даме. Это пока они дожидались спагетти. (Опять спагетти! Именно это блюдо позволяет надолго отходить от плиты, а Нина не хотела что-нибудь упустить.) Поедая макароны — когда речь шла о действительно важных и интересных вещах, репортер Самохин забывал о своих кулинарных притязаниях и претензиях, — Максим рассказал о смерти Бати и о странном киллере с кинжалом.

Потом — кофе и растерянность. Именно растерянность. Максим заставил жену повторить историко-этнографическую справку насчет арабских кинжалов.

— Джанбия штука у нас малоизвестная: суд чести, побратимство, йеменские племена. Как это привязано к вашим находкам, я лично не знаю. — Она вздохнула, и все замолчали.

— И при чем тут авторитет Батя?.. — минут через десять выдавил из себя Максим. И снова тишина.

Еще через десять минут подал голос Коля:

— Хорошо, но мы имеем дело с фактами. Раз что-то происходит, значит…

— Это кому-нибудь нужно, — невесело поддержала его Нина.

— Почти так. — Коля не спорил. — Значит, этому есть вполне разумное объяснение.

— Разумное объяснение в неразумной стране… Смело!

Максим не умел молчать, когда рассуждают все кому не лень.

— Хорошо, неразумное, но вполне рациональное. Батю у мочить — не фунт изюма слопать. У него охрана о-го-го, за ним давно охотились, он, как Фидель, каждый день свои маршруты меняет. На него уже было три покушения! Три! Так, Коля?

— Кое-кто считает, что четыре. Но вообще это правда. У него и разведка, и агентура. Причем не только в конкурирующих фирмах, но и у нас, и у безопасности. У него конспиративных квартир — немерено. Я не уверен, что РУОП все адреса знает. А этот ваш мальчонка с ТТ и кинжалом — знал! Батя берегся — это точно!

— Ну и не уберегся! — запальчиво не то поддержал, не то перебил милиционера Максим. Почему он отнимает его любимейший журналистский хлеб — были-небыли об устройстве и могуществе преступных синдикатов? — Значит, так, давайте все изложим на бумаге — легче думается… — Журналист достал толстый блокнот, одетый в свиную кожу — раньше так переплетали труды отцов Церкви, — и неизменный «Паркер». — Годятся все версии, даже самые бредовые!

— Версий пока негусто. Но если я правильно поняла, заказать убийство этого вашего всемогущего бандита могли его конкуренты…

— Именно. — Максим уже выписывал на отдельной страничке названия группировок, потом показал перечень оперативнику, тот пожал плечами:

— Вроде все…

— А никто, кроме бандитов, не мог заказать это убийство?

Мужчины посмотрели на Нину с жалостью. Жалость без причины…

— Могли руоповцы или собровцы, только у них столько денег нет. — Максим говорил сдержанно-иронично.

— Хорошо, бюджетные организации у нас бедные, а какой-нибудь неприступный бизнесмен, которому ваш Батя уж очень мешал жить?

Мужчины переглянулись. Неужели устами женщины тоже может глаголить истина?

— Запиши, дельная идея.

Максим уже прикидывал, кого можно поспрашивать насчет такого вот неизвестного в криминальных сферах бойца, которому мог сильно насолить Батинков. Кроме аналитиков в ГУВД об этом могли знать Батины конкуренты, а также соратники.

— Еще что?

Теперь пошло сложнее.

— Главное, найти связь между заказчиком и исполнителем, — Максим умел излагать прописные истины, — в противном случае вытянем пустышку…

— Чудной какой-то исполнитель, хилый… И как связать безобидные походы по квартирам с убийством? Кстати, паренек, описанный Вешневецкой, очень похож на убитого киллера.

— Черный человек, — печально добавила Нина. — Ассасин.

— Ну а может, они нас просто запутать хотят! — продолжал азартно мыслить Максим. — Все эти разбросанные ножички только для отвода глаз…

— Оригинальный метод. Ты их переоцениваешь… Или они нас.

— Или это просто разные сферы деятельности одной банды. К примеру, убийствами на заказ занимается один отдел, а по квартирам шарит — другой…

— А джанбия — что-то вроде логотипа. Фирменный знак.

Максим бросил на стол кинжал, изъятый у скрипача. Рядом лежал тот, что Коля конфисковал у старой дамы.

— И какой фирменный знак!

Нина не вмешивалась в спор. На рукоятке второй джанбии тоже не монеты, а имитация и те же буквы: ра, ба, ха, нун.

Ра, ба, ха, нун.

Она достала из сумочки записную книжку и потянулась к телефону.

— Сергей Валентинович… Извините, что так поздно… Это опять Нина, я с вами консультировалась по поводу джанбии. Вы говорили, что рукоятки могут быть украшены не только собственно монетами, но и просто бляшками… А если на этих имитациях арабские буквы: ра, ба, ха, нун, что это может означать?

Нина внимательно выслушала ответ. Как и следовало ожидать, ответ более чем исчерпывающий. Кандидат наук Перцев знал о Йемене столько же, сколько Господь Бог о подведомственном ему мире, или почти столько же. Поблагодарив ученого, она вернулась к столу.

Максим и Коля Горюнов продолжали прокручивать версии через мясорубку своих извилин.

— Хорошо. Но какая прибыль от раскидывания ножей?

— Убыток тоже небольшой. Ну, самое вероятное все же квартирный бизнес.

— Ты же сам говорил, что у сантехника служебная квартира. А ему кинжал подбросили.

— Может, кто претендует на его…

— Ага, для решения внутрижэковского конфликта вызвали наемного разборщика. Скажем, дворник решил подсидеть сантехника и завладеть его комнатенкой в служебной двухкомнатной панельной конуре… Он и дустом соседа травил, и в борщ антиблошиный порошок сыпал — ничто не берет могучего сантехника. Выход один — вызывать профессионала.

— Ты немного утрируешь. Но в целом — почему бы и нет? Не мне тебе рассказывать, что дворники в наше время ох разные бывают. Может, этот дворник по утрам улицу подметает, что, кстати, в условиях полуприватизированного, полумонопольного жэковского хозяйства вовсе не обязательно, а днем и по вечерам подрабатывает в бригаде андреевцев или замарайских.

Нина решила помочь гостю:

— Или вообще давно вступил в террористический союз крымских татар. Дворники же по преимуществу татары.

— Вот-вот. Так что у нас слишком мало материала, чтобы отмести и такой вариант. Ты же соседа своего слесаря не видел?

Журналист честно признался, что побеседовать еще и с соседом сантехника ему в голову не пришло. Но вовсе не собирался отступать.

— Версии всякие нужны, версии всякие важны. Только не мне тебя учить, Коля, что основа деятельности любого, подчеркиваю, любого преступного сообщества — бабки-бабулечки. То бишь коммерческий интерес. Ладно Нина, она библиотекарь-идеалист. Но ты… Не в натуре наших бандюганов разбрасываться по мелочам, точнее, разные это секторы: плотва сражается за комнатенки, а те, что Батю уложить сумели, — это не плотва.

— А идеалисты имеют право вопросы задавать? — дождавшись паузы, смиренно поинтересовалась Нина. — Вы такие осведомленные и знающие, скажите, пожалуйста, по меркам бандитского мира убийство этого Батинкова может считаться убийством политическим?

Максим тут же по-бульдожьи вцепился в свою тему:

— Безусловно. Бандитский мир ничем или почти ничем не отличается от мира для нас привычного. Там есть свои законы, по которым живет население того мира, там знают законы наши, знают хотя бы для того, чтобы ими манипулировать, чтобы не иметь неприятностей в наших судах, свои суды они тоже устраивают. Есть данные о таком прогрессивном начинании. Я уже не говорю об армии, разведке, банках, промышленности! Причем все это реальное, реально работающее, это не думские кодексы, президентские указы, милицейские облавы или армейские ультиматумы… — Максим упивался нарисованной им же самим апокалипсической картиной.

— Не все так мрачно, но в первом приближении… — Сотрудник правоохранительных органов Горюнов все же решился вступиться за честь мундира.

Акулу пера степень точности не волновала. Информация, так же как осетрина, бывает только первой свежести. А если есть какие-то неточности, то кому интересно с ними возиться?

— Газета всегда в целом права, а детали чаще всего недоказуемы!

— Значит, так, а раз есть все атрибуты нормальной иерархии, то есть и своя политика. У каждого лидера, лидер же, по сути, глава государства. Есть у них и встречи на высшем уровне, и министры иностранных дел. Убийство президента или, там, премьера — убийство суть политическое.

— И совершенное ассасином…

— Кем?

— В английском и французском для обозначения именно политического убийства есть отдельное слово — assassination, а убийцу соответственно называют ассасином. Некоторые исследователи полагают, что это слово крестоносцы принесли из походов за Гробом Господним.

— Ааа, — глубокомысленно вставил Максим. Но расспрашивать не стал. Он же журналист-аналитик «в законе», не солидно как-то. Нина же сменила тему:

— Кстати, у меня есть версия насчет обезьяны…

— Какой обезьяны? — Внимательно прислушивавшийся к разговору Коля Горюнов решил, что у него съезжает крыша. Странные ребята эти гуманитарии. Порхают от слова к слову, как бомжи перелетные. От йеменских кинжалов и племенного суда чести до бандитских разборок и чисто английских политических убийств. И все по повестке дня. Теперь вот обезьяна. Он потянулся к чайнику.

Нина перехватила инициативу и наполнила чайные чашки. Стол был просто забит посудой: она не убрала тарелки после ужина, а когда они незаметно перешли от кофе к чаю, рядом с белыми кофейными наперсточками появились пузатые чашки из поповского сервиза. Единственное ее настоящее приданое — бабушкино наследство.

— Ты что, ему не рассказывал про звонок?

— Еще чего, — огрызнулся матерый волк газетной полосы: он-то знал, что слежка, а следовательно, и телефонные угрозы — творение коллеги с Чапыгина. Они там мастера на такого рода розыгрыши, еще со времен «600 секунд».

Нина же сочла необходимым пояснить оперуполномоченному, о чем, собственно, речь:

— Видите ли, Коля, нам позавчера утром звонил странный человек. Максим только-только притащил эти фотографии с кинжалом. К телефону подошла я. Спросили Максима. Но дожидаться не стали. Просто этот человек попросил держаться подальше от обезьяны. Так вот…

— Мы тоже любили звонить в баню, там, или в зоопарк. Тоже просили к телефону шимпанзе, а когда нам отвечали, что таких нет, с радостным визгом и гоготанием кричали: «А по голосу ну чисто шимпанзе».

— Звонил взрослый человек. — Впервые в голосе жены репортера зазвенел ледок.

Коля, размякший от еды, горячего чая, радушия и просто уюта, подобрался, Максим давно ждал взрыва, но знал, что особо сильных разрушений не будет, а потому оставался спокойным.

— Повторяю, голос был взрослый. Но дело не в этом. Сравните эти буквы. — Она протянула мужчинам кинжалы. Две коротко остриженные головы, темная и пшеничная, склонились над столом.

— Вот здесь, на монетах, — подсказала Нина.

— Здесь не буквы, а закорючки.

Максим уже видел такие крючки и точки на камне, найденном в каракумских песках. Следовательно, тут же приступил к разъяснениям:

— Это буквы арабского алфавита. Так называемая арабица.

— Понятно…

— Так вот. Буквы одинаковые — на рукоятке каждой джанбии ромб из четырех монет. На фотографии тоже. Я смотрела. И на каждой монете по одной букве: ра, ба, ха, нун. Что получается?

Милиционер и журналист безмолвствовали.

— Ребхан — так на йеменском диалекте арабского языка называют гамадрилов, то есть обезьян.