1982, Жанин (fb2)


Настройки текста:



Аласдер Грей 1982, Жанин

Предисловие

Второй роман Аласдера Грея «1982, Жанин» сопротивляется всякой попытке интерпретации в той же мере, в какой его предшественник – роман «Ланарк» – побуждает к ней. Это не просто роман, пришвартованный в литературном порту и обличенный в самом масштабном преступлении воображения из всех когда-либо совершенных, это еще и книга, которая сопротивляется читателю. Только прошу вас отнестись к этому легко; но и предупреждаю вас – берегитесь обмануться соблазнительным сюжетом и простотой языка и поверить, что «1982, Жанин» даст вам уйти без хорошенькой трепки и встряски. Можете быть уверены – дочитав до конца, вы обнаружите, что жестоко страдаете от тошноты и боли и нуждаетесь в чистке желудка и целебных снадобьях.

Для чего же нам беспокоить себя такими трудными книгами? Почему не прихлебывать себе спокойно литературную бурду, оставаясь инертными и избалованными? А по той простой причине, что литература, лишенная неудобства, не может выразить ничто из той нереальности, которая определяет ее место в мире. Сам Аласдер Грей воплощал в жизнь тезис Джойса: «Великое искусство не должно сдвигать нас с места… только грубые искусства (пропаганда и порнография) приводят нас в движение, настоящее же искусство заставляет нас замереть при виде красоты, истины и тому подобного».[1] Роман «1982, Жанин» содержит в себе смесь пропаганды, порнографии – и если не вечной красоты и истины, то наверняка чего-то подобного, а потому представляет собой именно такой опыт замирания-движения. С первых же страниц читатель наберет порядочную скорость, но тут же будет остановлен одним из типографических приемов Грея, мета-литературной игрой, временными петлями в повествовании или просто липкими отрывками вязкой, но в то же время очень хорошей прозы.

Книга эта настолько варварская, что в ней самой содержатся предостережения, адресованные непосредственно мне: «Ну почему же я разбавляю такие отменные порочные фантазии всем этим дерьмом?» – вопрошает главный герой, Джок Макльюиш, в моменты, когда он переходит от описания Жанин – суккуба, въевшегося в его мозг, – к доморощенной абстрактной иллюзии Беркли, сравнивая себя с «издателем, который предваряет „Историю О" небольшим остроумным эссе одного француза, чтобы внушить потребителям порнографии мысль, что они находятся в компании завзятых интеллектуалов». А поскольку «1982, Жанин» – это не порнография, то я, конечно же, гораздо хуже французского критика, говоря точнее, я – английский писатель.

Чтобы познакомить вас с «1982, Жанин», недостаточно просто сказать: «Роман, это – Читатель, Читатель, это – Роман», а потом ждать, пока вы оба с легкостью найдете общий язык. Грей говорил, что это его любимая книга, добавляя, что «у него получился роман, которого он не ожидал».[2] Возможно, именно потому текст, представляющий собой нагромождение вымыслов вокруг центральной фантастической идеи, настолько сбивает с толку. Итак, позвольте вас представить Джоку Макльюишу, алкоголику, зарабатывающему на жизнь установкой систем безопасности, который лежит на кровати, потягивая виски, в некой комнате в семейном отеле где-то на просторах Шотландии. Далее мы следуем за ним, пока он пытается отделаться от правды о самом себе, растворяясь в прелестях порнографических пьесок, нелепых произведений, в которых он сам себе и режиссер, и сценарист, и директор по кастингу, и осветитель. Когда макльюишевская Жанин «слышит, как каждому ее шагу вторит звук расстегивающейся кнопки на ее юбке», она не одна «Ка-акой сексуальный звук», – произносит невидимый голос и прыскает противным смешком. Голос принадлежит «матрешке», Грею, который находится внутри Макльюиша, и вместе с тем вам, читатель, находящемуся в этот момент внутри самого Грея. Придется вам снова и снова слышать эти щелчки расстегивающихся кнопок на юбке, пока вы находитесь на этих страницах, и всякий раз они будут действовать на вас как набат, пробуждающий и возвращающий вас в русло фантазий Макльюиша, одновременно игривых и смертельно серьезных, омерзительных и странным образом притягательных.

Что мы можем понять во всех этих сексуальных грезах романа «1982, Жанин»? (А что-то в них нам придется понять, ведь они составляют слишком значительную часть текста, чтобы их можно было проигнорировать как незначительные отступления.) Сам Грей по этому поводу сказал так: «…в этой истории речь пошла о всяких неприличных вещах: о сексуальных фантазиях, с которыми я предпочел бы умереть, не дав никому узнать, что иногда творится в моей голове…».[3] Неужели он это серьезно? В конце концов, одно дело дать всем этим фантазиям выплеснуться на страницы личного дневника, и совсем другое – поработать над ними, а потом опубликовать. Даже такой преданный поклонник романа, как Джонатан Ко, и тот почувствовал необходимость выбросить их из головы: «Между прочим, секс в романе „1982, Жанин" всегда казался мне самым скучным из всех, когда-либо описанных на бумаге».[4] А потом уточнил: «Но скучным кажется именно секс из фантазий. Что же касается «реального» секса – того, который, как можно предположить, существует за пределами головы Макльюиша, то он описан просто и честно, к тому же этот секс совершенно лишен чувственности, что делает его невероятно привлекательным, даже анти-эротичным».

Не могу согласиться с этим. Обычно порнографическая проза перенасыщена слишком гладким стремлением к одной неизбежной цели (все они кончили так здорово, как никогда), а грезы Макльюиш-греевского Садина всегда содержат в себе нечто большее, чем единственно возможная развязка. Во-первых, они действуют, прежде всего, как средства подавления; наш герой, укрывшийся вместе с Жанин, Хельгой, Роскошной, не забывая и о Большой Мамочке, может ускользнуть от своих реальных отношений с Хелен, Зонтаг и особенно Дэнни. Во-вторых, «грезы» эти очень вычурные и запутанные, в них отражается негативная манера поведения Макльюиша. Детально продуманные сцены насилия и унижения сочетаются с общими моделями сексуальной эксплуатации, что достигает кульминации во фразе вполне в духе Берроуза: «Синдикат судебных взысканий и сексуального удовлетворения». В-третьих, несмотря на открытое заявление Макльюиша о том, что он не разделяет фрейдовских взглядов («Мне кажется, что глубоко внутри мы такие же, как проявляем себя вовне, вот почему телесные оболочки выдерживают полный жизненный цикл и не разрушаются»), «грезы» служат подтверждением, что подавление сексуальности мальчика выступает первопричиной сексуально агрессивного поведения взрослого мужчины. Лечение Макльюиша всецело зависит от Хизлопа – его мнимого отца, – и сосредоточенность Джека на знаменитом образе Джейн Рассел в «Изгое» (не будем забывать, что сама Рассел была эротической игрушкой глубоко возбужденного человека) – суть плесневые грибки под соломой его сознательного Я. В темноте и безнадежности они размножаются с тревожной быстротой.

И, наконец, будучи убежден, что и сам я садомазохист, «грезы» Макльюиша я считаю достаточно волнующими. Достаточно – потому что все эти фантазии, поддержанные джинсовым нарядом и тщательными инсценировками, повествуют об эдиповой интенсивности секса с точки зрения мальчика, выросшего без матери (в том смысле, что он был покинут ею). Женщины в мечтах Макльюиша, как правило, плодовиты, и он возносит им хвалу: «Самая приятная линия на свете – это профиль живота какой-нибудь женщины, который неожиданно изгибается от пупка и вниз, стремительной линией к… ох, я никогда не смогу больше туда попасть, никогда, никогда, никогда больше. Проникновение туда было приятнейшим возвращением домой, поэтому я никогда больше не смогу вернуться домой» (курсив автора предисловия). Дальше в том же романе он очевидным образом говорит о женском теле, как о «домашнем ландшафте». Зонтаг подталкивает его к извращениям, и Макльюиш объявляет себя педофилом, которым он на самом деле не является, просто потому, что «такая ложь меньше отпугнет женщину, чем признание, что у меня нездоровые фантазии в отношении женщин».

С этой точки зрения «грезы» – чистейшие сексуальные фантазии, относящиеся целиком к детородному и репродуктивному аспектам совокупления, белые черви воли к жизни, обреченные вечно кусать свой собственный хвост. Не случайно, оставаясь бездетным, Макльюиш посвящает всю свою жизнь поиску возможностей забеременеть (хотя вряд ли это желание бессознательное). Кроме того, воспринимать «грезы» как скучное психическое расстройство означало бы подорвать самые основания романа Грея; сам автор был так озабочен женским вопросом, что все поля первого издания романа были украшены повторяющимися буквами Y – поочередно то в нормальном положении, то вверх ногами. Это, безусловно, должно было символизировать те моменты в «грезах», когда женские запястья связаны над головой. Мечты, болезненный исход которых – разрешение в жалобном, мучительном куннилингусе, изображаются в тексте перевернутыми Y.

Все это приводит нас к типографским экспериментам в «1982, Жанин». Будучи одним из самых утонченных писателей-художников своего поколения, Грей всегда участвует в «изготовлении» собственных книг, а не просто пишет их. В этом романе все типографские приемы – заглавные буквы в начале каждой главы, использование колонтитулов на внешних полях, резюме каждой главы в оглавлении – используются, чтобы придать тексту библейские черты. Но для Грея это – обычное дело, и я только приведу один из его излюбленных способов, которым он пользуется, с одной стороны, чтобы сделать свои книги первичными, из которых происходят все остальные, а с другой – чтобы сопротивляться современности. Ангус Калдер однажды заметил, что называть приспособления Грея (типографские и прочие) «постмодернизмом» по меньшей мере смешно.[5] А. Л. Кеннеди, бывший доверенным лицом Грея, писал по поводу «Тристрама Шенди» Стерна: «Упрямая книжка, яркая, вульгарная, полная ликующего плагиата, эксцентричная и человечная. Она доставляет удовольствие своими выдумками, свободно поддерживая диалог между автором и читателем и используя те самые методы, которые критика конца XX века назвала постмодернизмом».[6]

В действительности же языковые игры Грея отчетливо премодернистские. Вместо того чтобы пытаться подорвать понятие об объективной истине, играя разрозненными фрагментами прошлого, Грей показывает, как наши представления о реальности навязаны нам дискурсом, в котором они поддерживают друг друга (техника, которая роднит его – хотя и не в точности – с Борхесом). Вот и выходит, что «придуманный» плагиат, вульгаризированные цитаты, типографские головоломки и даже сама манера многослойного фантазирования Макльюиша – все это служит для того, чтобы оставить у читателя представление об эмоциональных и философских истинах прозы Грея. В романе «1982, Жанин» все это достигает кульминации в одиннадцатой главе «Министерство голосов», где погружение Джока Макльюиша в белую горячку описывается как минимум четырьмя голосами, одновременно звучащими на странице. И снова Грей: «На одном поле страницы голос его тела жалуется на горячечную лихорадку, а в центре фантазии его выбитого из колеи либидо перемежаются с голосом расстроенного сознания, осуждающего Макльюиша за эти фантазии. На другом поле мелким шрифтом голос Бога пытается сообщить герою что-то очень важное, объяснить, что он утратил смысл жизни, но едва ли герой слышит этот голос, поскольку он слишком тих для громового порицания…».[7] Для читателя, повторяю, разобраться со всем этим – тяжелый труд, в немалой степени потому, что форма, которую принимают шрифты на странице, отражает нахлынувшие на Макльюиша фантазии о проникновении во влагалище. Когда же читатель доходит до следующих за всем этим нескольких пустых страниц, он испытывает что-то вроде облегчения. Они символизируют сон самого Макльюиша, а может быть, и сон разума тоже.

Другой признак того, что проза Грея скорее пре-, нежели постмодернистская, это присутствие в романе Бога – разумного, всемогущего, имманентного и трансцендентного. Как об этом говорит сам Грей: «Бог – один из самых популярных персонажей литературы». Мне же кажется, что он хотел сказать «реальности», а не литературы. Но если эмоциональность Грея в «1982, Жанин» является премодернистской и текст книги построен без использования того, что Де Куинси называет «запутанностями» (имеются в виду всякие протофрейдистские сочетания памяти и желания), дата в заглавии – совсем не случайность.

Действие этого романа не просто разворачивается в голове Макльюиша, на постели, в отеле, в небольшом шотландском городке, но происходит именно в 1982 году, когда Шотландия переживала один из своих регулярных спадов. Макльюиш создан Греем как собственная противоположность: откровенно зацикленный на себе, принадлежащий к правому крылу почти как социал-дарвинист: «…в Британии, – говорит Макльюиш, – всякий, кто обладает моим уровнем дохода, консерватор, особенно если его отец был членом профсоюза. Не то чтобы я совсем отказывался от стариковских марксистских идей. Политика – это действительно всегда классовая борьба. Каждый интеллектуал-тори знает, что политика – удел людей, у которых много денег, объединяющихся, чтобы управлять теми, у кого денег мало, хотя на публике они, конечно, от этого открещиваются, чтобы не дразнить оппозицию».

В 1982 году это происходило в ужасающем безмолвии, еженедельно 40 000 британских рабочих оставались без работы, безработица перевалила за двухмиллионную отметку, сталелитейная и угольная индустрии, от которых зависела промышленность Шотландии, были уничтожены, а причиной всему была идея премьера отказаться от Неокенсианского послевоенного соглашения, урезав расходы на государственный сектор на миллиард фунтов. После отказа лейбористского правительства Джеймса Каллагана от ограниченной передачи власти наступила депрессия, шотландские националисты (к числу которых Макльюиш неожиданно причисляет и себя самого) оказались в пучине морального разложения и упадка, стянувшем талию Шотландии (подобно тому, как в одной из фантазий Макльюиша кожаный ремень стягивает талию женщины).

Впрочем, хоть гоббсианское кредо Макльюиша и составляет одно из наиболее весомых и решительных его высказываний в романе, звучит оно все же не совсем убедительно. Грей признался, что, создавая зеркальный образ себя, он попросту нарисовал вариант автопортрета, и это похоже на правду. Наиболее убедительными выглядят те части книги, которые в лице отца Макльюиша и его друга Старого Красного описывают утопический социалистический национализм шотландцев, которым отличается и сам Грей. Такова сила убеждения, и за плечом Макльюиша всегда звучит авторский голос, который обращается к читателю, напоминая, что – да будет позволено мне домыслить – «социалистический утопизм» всегда одерживает верх. Вот так, и все это скрывается под мучительной идентификацией себя с невежественным деревенщиной. Как замечает Макльюиш: «Единственная правда состоит в том, что мы – нация лизоблюдов, хотя и тщательно скрываем это под покровом великодушной, открытой мужественности, непреклонной честности, бесполезного истеричного неповиновения…» Именно эта агония отвращения к самому себе и возводит Макльюиша до персонификации Шотландии 1982 года.

Помимо того что «1982, Жанин» можно назвать книгой состояния нации, это еще и книга состояния автора. Было бы чересчур оскорбительно сопоставлять подробности жизни и состояний Макльюиша и его создателя (хотя не вся ли литература представляет собой эмоциональную автобиографию?), достаточно сказать лишь, что такое сопоставление имеет основания. Грей не хотел превращать своего героя в художника или писателя, но в любом случае такие модели были для него недоступны на протяжении долгого времени. Может показаться странным, особенно на фоне бурно развивающейся шотландской литературы, что Грей до тридцати пяти лет был знаком только с одним профессиональным писателем (им был Арчи Хинд). В таком контексте жизнь и работа, которые привели к созданию этой книги и первого романа «Ланарк», любопытным образом не имели никаких прототипов. И отнюдь не случайно Грей облек свою книгу в библейский формат, ведь для него и для всего последующего поколения шотландских писателей Библия служила основополагающим текстом.

Итак, волнующе, изобретательно, душераздирающе. И пре-, и постмодернизм. Убедительный текст, выросший из литературного эксперимента, и в то же время глубоко экспериментальная работа, скрывающая роман в складках своей юбки. Серия садомазохистских фантазий, достигающая кульминации в слабом и тихом голосе Господа. Рубежная книга в прорастающей новой шотландской литературе и, по моему мнению, – лучший роман, написанный по-английски в послевоенный период. Это одна из книг, которые я взял бы с собой на мой необитаемый остров. Впрочем, я уже взял ее. Имя этому острову – Британия.

Ты слышишь, Аласдер Грей, твой южный друг приветствует тебя.


Уилл Селф,

Лондон, 2002

Посвящается Бетси

* * *

В голове у нас существуют ящички с ярлыками: «Учиться при каждом удобном случае»; «Наплевать и забыть»; «Дальнейшее углубление в вопрос бессмысленно»; «Содержание не проверено»; «Бесцельное занятие»; «Срочно»; «Опасно»; «Аккуратно»; «Невозможно»; «Заброшено»; «Для общего пользования»; «Мое дело» и т. д.

Поль Валери

Глава 1

Кем и где бы ни хотелось мне быть, я привязан собственной матерью к одному-единственному персонажу и месту, в то время как сексуальная золотоискательница отправляется навстречу своей судьбе и находит в фешенебельном пригороде гораздо больше, чем рассчитывала.

1: Это хорошая комната. Она могла бы находиться в Бельгии, в Соединенных Штатах, может быть, в России, наверняка в Австралии, в любой стране, где комнаты имеют обои на стенах, ковер и занавески, украшенные тремя разновидностями орнаментов. Коричневая мебель закрывает собою почти все орнаменты. Остается совсем немного открытого пространства между платяным шкафом, туалетным столиком в стиле тридцатых, креслом с бокалом виски на нем и двуспальной кроватью, где меж резным викторианским изголовьем и таким же изножьем лежу я (так и не раздевшись). Есть тут и современная раковина для умывания, торчит фрагмент водопровода, трубы которого скрыты в штукатурке, а не проложены поверх нее, как в некоторых комнатах, где мне приходилось бывать. Но здесь нет Библии. В любой американской спальне есть Библия, так что я определенно не в Штатах. Жаль. Не люблю чувствовать себя ограниченным. Я бы мог сейчас быть сотней самых разных мужчин: бродячим торговцем в шерстяном или твидовом костюме, фермером, аукционером, туристом или одним из этих лекторов, которые в полутемных помещениях читают шести домохозяйкам среднего возраста и отставному сержанту полиции лекцию о Влиянии Ван Гога на Сыпную Молочницу в Последние Дни Помпеи. Не важно, как я зарабатываю себе на жизнь. Меня этот вопрос перестал мучить, я просто больше об этом не думаю. Во мне нет ничего загадочного. Синие полевые колокольчики на этой занавеске отделяют меня от главной улицы города, пережившего свой расцвет в те далекие времена, когда были вырезаны из дерева фигурные набалдашники на спинках моей кровати, – это может быть Нэрн, Киркалди, Дамфрис или Пиблс. Это точно Пиблс или Селкерк. Если это Селкерк, то сегодня среда. А если это Пиблс, то завтра вечером, Жанин, я буду в Селкерке.


Жанин волнуется, но пытается не подавать виду, однако ей так долго пришлось не подавать этого виду, что, несмотря на все попытки придать голосу беспечный оттенок, он звучит хрипло, когда она спрашивает:

– Скоро мы приедем?

– Минут через десять, – отвечает водитель, хорошо одетый толстяк, который вдруг останавливает машину. Стоп. Я должен сначала раздеться.


Моя проблема – секс, а отнюдь не алкоголь. То есть я, конечно, алкоголик, но не пропащий пьяница. Никогда не шатаюсь, язык у меня не заплетается, вполне себя контролирую, и работа не страдает. Денежная работа – пришлось получить образование, чтобы на нее устроиться, – но зато теперь я могу совершенно не задумываясь делать все необходимое и даже отвечать при этом на вопросы. Почти любая работа в наше время так делается. Если половине нации сделать лоботомию – никто и не заметит, все спокойно будет идти своим чередом. За нас думают политики. Хотя, нет, не думают.

«Но, господин премьер-министр, за последние двадцать лет процентные ставки/инфляция/безработица/бездомность/забастовки/пьянство/развал в социальных службах/преступность/смертность среди политзаключенных постоянно возрастают, как вы боретесь с этим?» «Как я рад, что ты задал этот вопрос, Майкл. Конечно, все это так, но не можем же мы изменить ситуацию в одно мгновение».

Нет, если кому в наши дни и приходится думать, так это людям с фондовой биржи и членам восточных коммунистических партий. В этих сферах долго не протянешь, если соображать не горазд. Все остальное человечество выполняет что ему велят, и следует за политиками – вот так нам всем нужно себя вести. Если бы большинство попыталось действовать разумно и на свое усмотрение, к чему это привело бы? К анархии. Некоторые профсоюзы, например, делают попытки в этом направлении. Почитайте, что о них пишут газеты. В России профсоюзам этого не позволяют. Так что же нам делать с этой разумностью, которая нам не нужна и которой мы не можем воспользоваться? Пригасить ее, вот что. Домохозяйкам – валиум, школьники пусть нюхают клей, взрослым – марихуана, безработным – гнилое южноафриканское вино, пиво – работягам, спирт – мне и той компании, которую я оставил внизу пятнадцать минут назад. Правда, когда я пытаюсь припомнить эту компанию, сразу всплывают в памяти несколько гостиничных баров, отделанных деревянными панелями, фальшивыми каминами, дверью, ведущей в холл, открывающейся на улицу Данди или Перта, или Пиблса, и все они заполнены людьми, которые говорят:

– И еще у нас каждый месяц исследовательский подход к официальному рассмотрению.

– Официальному рассмотрению?

– Да. Официальному рассмотрению.

– Ты знаешь, что я за человек. Утром мне приходит в голову идея, днем я ее обдумываю. На следующий день я заказываю материалы, и к концу недели работа закончена. А если кто-то попадается мне на пути, я просто прохожу насквозь. Прохожу прямо сквозь них.

– Ты человек прямой. Прямой. За это тебя люди и уважают.

– Мне плевать, какая у них религия, пока они сидят на таблетках.

– ХАХАХАХАХА. ХАХАХАХАХА

Люди, которые говорят, растрачивают себя попусту. Я вот не говорю. Я стою и слушаю, пока их голоса не превратятся в однообразный жизнерадостный гул и пока мне не захочется остаться одному. Я хочу уединения. Хочу свою кровать и Жанин.

Жанин волнуется, но пытается не подавать виду, однако ей так долго пришлось скрывать волнение, что голос ее звучит хрипло, когда она спрашивает:

– Долго еще ехать?

– Минут десять, – отвечает водитель, хорошо одетый толстяк, которого зовут Макс и который с каждый минутой выглядит все более довольным. Он снимает руку с руля и ободряюще хлопает ее по бедру. Она отдергивает ногу, а через мгновение замечает:

– То же самое вы говорили, когда мы выезжали.

– У меня плохое чувство времени, вот в чем беда. Но вы лучше не обо мне думайте, а о Холлисе.

– Почему? Почему я должна о нем думать?

– Холлис заведует развлечениями, а вам ведь нужна работа, правильно я понимаю? Впрочем, не переживайте, все будет хорошо. Вы одеты очень подходяще для встречи с Холлисом.

– Это мне агент посоветовал так одеться.

– Ваш агент читает Холлиса как книгу.

Но Жанин не испытывает особой радости по поводу белой шелковой блузки, повторяющей контуры ее тела, а я не должен думать об одежде, пока я отчетливо не представил себе саму Жанин. Но одежда все равно лезет вперед. Неужели я люблю женскую одежду больше, чем женское тело? О нет, но я предпочитаю их одежду их умственным способностям. Умом они без конца повторяют одно и то же: нет, спасибо, не трогай, убирайся. Одежды же говорят: посмотри на меня, желай меня, а от этого я возбуждаюсь. Было бы извращением не предпочитать их одежду их уму. Женщина в баре, там внизу, немолодая, но миловидная, застегнула кнопки на груди, на бедрах и ягодицах, и эти кнопки так и звали мои руки прикоснуться к ним и расстегнуть на ней одежду со всех сторон. Мне нравится то, что нынче носят женщины. Когда я был молодым, большинство девочек носило яркие юбки и платья, которые вместе с их ростом, волосами, грудками и голосами делали их похожими на возвышенных и утонченных зверушек. Мне же больше нравилось, когда они одевались как ковбои, плотники или солдаты. Джинсы, синие комбинезоны, ботинки и походные шаровары смотрелись на них довольно нелепо, но зато давали понять, что они в любой момент готовы повалиться в грязь с нами, мужиками. По-моему, это возбуждает. Некоторые мужчины из разряда неудачливых развратников (а мы все из этого разряда) приходят в ярость при виде вызывающе одетых женщин, заявляя, что они заслуживают всего того, что с ними случается. Разумеется, имея в виду изнасилования. Я с этим не согласен, хотя прекрасно понимаю, что эти бедняги чувствуют. Они просто ненавидят, когда их возбуждает недоступная женщина А меня реальные женщины не разочаровывают, ведь со мной всегда мое порочное воображение. У меня есть Жанин, Роскошная, Большая Мамочка и Хельга. К тому же у меня есть чувство справедливости. Да, мне необходимо, чтобы справедливость была на моей стороне. Если Жанин хочет, чтобы с ней случалось то, чего она заслуживает, то просто надеть шелковую блузку, повторяющую контуры ее и т. п., будет недостаточно. Вернемся к началу.


Когда Жанин босиком, она чуть пониже большинства женщин, но зато когда она на каблуках, она будет повыше большинства мужчин. Ее сексуальность читается даже на расстоянии: тонкие талия, лодыжки и запястья, округлые бедра и плечи, большие и т. п. и темные пышные волосы, всегда пребывающие в беспорядке. Она эпизодически умна, плохо разбирается в людях, но прекрасно разбирается в том, какое действие она на них оказывает. Когда она накрашена, то непонятно, кто перед вами – то ли глуповатая девка, то ли холодная аристократка. Сейчас она похожа на Джейн Рассел из фильма сороковых «Изгой»: темный обличительный взгляд, тяжелые грустные губы. Она выглядит печально, сидя за столом напротив своего агента, который говорит:

– Жанин, ты прекрасна, когда молчишь. Ты великолепна в ролях, где у тебя нет текста. Но ты никогда, никогда, никогда не станешь актрисой.

Она смотрит на него долгим взглядом, а потом произносит глухо:

– На прошлой неделе ты говорил мне совсем другое.

– На прошлой неделе мое мнение было затуманено твоим… неотразимым очарованием. Прошу прощения.

Он пожимает плечами, но не выглядит особо виноватым. Предлагает ей сигарету. Сигарету она берет, а предложенную зажигалку игнорирует, прикурив от спичек из своей сумочки. Она осторожно выдыхает дым и говорит:

– Да, в последние дни нам многое довелось сделать вместе. Твоя жена видела тебя не так уж часто, Чарли. Кстати, как у нее дела?

– Жанин, я пытался заставить тебя работать, ты же знаешь. Но кому нужна актриса, тембр которой ограничен только одной нотой?

– Я спрашиваю про твою жену, Чарли. Про ту, на которой ты женился три месяца назад, помнишь? Твою вторую жену. Сколько ты платишь алиментов первой?

– Послушай, Жанин, я ведь твой друг…

– Я очень рада, Чарли, – говорит она и называет сумму.

Затем она добавляет:

– Выпиши мне чек сейчас, чтобы я могла его обналичить, пока банк не закрылся. Тогда в ближайший месяц я не стану звонить твоей жене. Если же к концу этого месяца ты не найдешь мне работу с хорошим гонораром, я попрошу еще один чек на такую же сумму. Пусть это будет для тебя своего рода страховкой от новых алиментов.

Она покидает его кабинет с чеком в сумочке. Стоя на пороге, она слышит его вымученный голос:

– Жанин, мы можем увидеться сегодня вечером?

– Как, Чарли, я все еще тебе интересна? Это мило. Если тебе нужна девочка по вызову, то придется прямо сейчас доплатить, а ты не можешь себе этого позволить. Поэтому отправляйся-ка домой к жене.

Она торжествует – эта маленькая гадкая девчонка, которую стоило бы выпороть. Она надула агента, но он меня не интересует, он нужен был только для того, чтобы сделать образ Жанин правдоподобным. Я ошибся, когда сказал, что хочу, чтобы справедливость была на моей стороне, на самом деле все, что мне нужно, – это месть. Женщине. Месть за что? Ответ на этот вопрос совершенно не связан с приятным напряжением пениса. Я отказываюсь вспоминать свою женитьбу. Волью лучше в рот этой головы еще порцию алкогольной глупости. Что-то сегодня вечером эти мозги слишком любознательны.


Моя проблема – это секс, а если она все-таки не в этом, значит, секс ее так хорошо маскирует, что я даже не знаю, в чем она. Я хочу отомстить нереальной женщине. Я знаю нескольких реальных женщин, и, если они окажутся рядом с моей чудной, заслуживающей наказания Жанин, они, несомненно, пристыдят меня и заставят освободить ее. Когда я был маленьким мальчиком, я все время ее спасал, собственно, для этого она и существовала тогда. Когда я освобождал ее с римской арены, от пиратов или гестапо, она всякий раз исчезала. Поэтому я не мог больше в нее верить. Она была скромной девочкой в те далекие дни, как и все остальные девочки в моем классе, да я и сам был скромным. Но вот мои тестикулы опустились в мошонку, начались всякие мокрые сны, я обрел грубое представление о том, что куда нужно вставлять, и сейчас у Жанин есть единственное сходство с теми привлекательными женщинами, которых я знаю, – она никогда подолгу не остается со мной, если у нее есть возможность уйти. Во всем остальном она восхитительна: безупречно сексуальна, расчетлива и уверена в себе. Реальные женщины могут быть сексуальны и расчетливы с мужчиной, если они его не любят, но они никогда при этом не уверены в себе. Внутренне они подобны мне – такие же напуганные, и именно поэтому им приходится хватать все, что под руку попадется. Когда мужчины или женщины отдают свои чувства или деньги, и делают это легко, безо всяких размышлений о будущем, эти люди (возможно, совсем простые и несексуальные) в такие моменты совершенно уверены в себе. Идиоты, например, верят, что они никогда не умрут. А вот я создаю мир, в котором агент Жанин звонит ей днем позже и говорит звонким настойчивым голосом:

– Не хочешь ли познакомиться с миллионером?

– Ну-ка, Чарли, поподробнее.

– Есть такой клуб, сразу за границей города, членами которого являются только мужчины, но мужчины очень респектабельные. Эксклюзивное место. Туда могут вступить только крупные адвокаты и землевладельцы, из тех, кго иногда не прочь оторваться от своих жен и детей, провести время за партией в гольф и тому подобными занятиями.

– Что значит «тому подобными занятиями»?

– Сауна, массаж и хороший обед.

– А есть ли женщины в штате этого респектабельного мужского клуба?

– Вот по этому поводу я тебе и звоню. Их заведующий развлечениями подписал несколько проституток устраивать секс-шоу среди публики. Но они все любительницы, и никто в заведении толком не понимает, что такое настоящий шоу-бизнес, поэтому их управляющий связался со мной. Я ему пообещал, что найду профессионала, который организует крошкам несколько недель репетиций, после чего они смогут показывать безупречные номера.

– Сколько он платит?

Чарли называет ей сумму. Она говорит:

– Но… Погоди-ка, за такие деньга они могли бы нанять кого угодно! В смысле кого-нибудь знаменитого.

– Милая, им нужен кто-то компетентный, но в то же время, чтобы этот кто-то не привлекал лишнего внимания к клубу. Не забывай про их жен и детишек. Я пообещал, что найду им режиссера «Пойманных в колючую проволоку» и что эта дама-режиссер – не болтлива.

– Но я же никогда не делала постановок…

– Разумеется, ты таких вещей не ставила, но они об этом не знают. Имя режиссера не фигурировало в титрах, потому что никаких титров не было. Поезжай сегодня к трем часам в их офис и поговори с управляющим клуба. Если ты ему понравишься, он тебе покажет все на месте.

– Хм. Как я должна быть одета, чтобы понравиться ему?

Он объясняет как. Она восклицает:

– Ни один профессиональный режиссер так не одевается!

– Милая, я же объяснил, эти господа ни черта не смыслят в шоу-бизнесе. Оденься, как я тебе сказал, и они будут настолько шокированы, что не станут задавать лишних вопросов.

– По-моему, это гадкая авантюра, Чарли.

– Хорошо, Жанин, я могу подобрать им другую кандидатуру.

И он вешает трубку.


Проститутки. Безупречные постановки. Милая. Это гадкая авантюра. Весь этот народ – американцы. Старомодные, но все же американцы. И я ничего не могу с этим поделать. Отсюда, из Селкерка, Америка кажется страной безграничных порнографических возможностей. Не оттого ли, что это самая богатая нация в мире? Нет. В Скандинавии или Голландии отсутствует бедность, а сексуальной свободы даже больше. Это просто потому, что самые любимые мои фантазии всегда были про Америку – от ковбоев, индейцев и Тарзана до… «Грязной дюжины»? «Апокалипсиса сегодня»? Я уже не помню, в какой момент перестал нуждаться в новых фантазиях.

«Хорошо, Жанин, я могу подобрать им другую кандидатуру», и он повесил трубку. Она сразу же перезвонила ему, но услышала короткие гудки. В течение трех минут она продолжала набирать его номер и, наконец, дозвонилась.

– Чарли, я сказала, что все это грязная авантюра, но это не значит, что предложение меня не интересует. За такие деньги оно меня, безусловно, интересует!

– Что ж, рад слышать. Тебе повезло, я только что пытался связаться с Вандой Ньюман, но ее не было дома. Ладно, приезжай ко мне в одиннадцать.

– Чарли, ты же говорил про какого-то миллионера.

– Именно. В клубе есть парочка миллионеров, поэтому одевайся, как я тебе сказал.

– Как называется клуб?

Но он уже повесил трубку.


Четыре часа спустя Жанин волнуется и старается не подавать виду, но голос ее звучит хрипло, когда она говорит:

– Мой агент посоветовал мне так одеться.

– Твой агент читает Холлиса как книгу.

Однако Жанин не очень-то довольна (здесь появляется одежда) белой шелковой блузкой, обтягивающей ее и т. п., когда я говорю «и т. п.», я имею в виду ГРУДИ, шелковая блузка не достает до широкого кожаного пояса, который совсем ничего не держит, а просто продет в петли на поясе белой замшевой мини-юбки, мини-юбка держится на бедрах, и кнопки ее расстегнуты до самого верха чулок в сетку с такими огромными ячейками, что в них можно просунуть три пальца я НЕНАВИДЕЛ одежды, когда был маленьким. Видно, моя мама надевала на меня слишком много одежек, особенно всяких курток и пальтишек. Когда я жаловался, что мне слишком жарко, она отвечала, что погода может измениться в любой момент и она не собирается выпрашивать для меня освобождение от школы, если я простужусь. У меня было три вида костюмов. Самый лучший из них и самый новый был предназначен для воскресений и визитов. Костюм похуже использовался как школьная форма. А третий был для «диких игр». Да, она рассчитывала, что я буду играть на улице, но для этого мне нужно было прийти домой и переодеться в свой самый худший костюм, а он был слишком тесен, и бегать в нем было сущим наказанием. Если ты ребенок, то, понятное дело, большая часть игр происходит по дороге из школы или на спортивной площадке, поэтому все эти одежные правила сильно ограничивали мою социальную свободу. Жили мы в шахтерском городишке, где ребята по большей части ходили в школу в рабочих штанах и потому могли играть когда угодно и где угодно. Я им завидовал. Летом некоторые из них вообще не возвращались домой, а бродили небольшими бандами по пригородам, рыбачили, лазали по деревьям, ругались с фермерами и приходили домой на рассвете, чтобы получить свой ужин, состоявший из хлеба и сыра. Их матери не присматривали за ними как следует (во всяком случае, моя мать так думала). После ужина отец уходил на собрание профсоюза (где он был большой шишкой – табельщиком), я пытался переодеться в свой старый костюм, а мать говорила:

– А домашнюю работу ты сделал?

– Нет. Вернусь и сделаю.

– Почему бы тебе не сделать ее сейчас, пока ты полон сил?

– Солнце светит, вечер такой чудесный.

– Значит, ты собираешься рыть уголь, когда вырастешь?

– Нет. Но вечер такой замечательный.

– Хм.

И она замолкала. Молчание ее было невыносимо тяжелым. Никогда мне не удавалось вырваться из-под его гнета. Я никогда не смог бы оставить ее одну, мне казалось, что это было бы слишком жестоко с моей стороны. С растущей тоской доставал я из сумки школьные учебники и раскладывал их на кухонном столе. Она садилась у огня с шитьем или вязаньем, и каждый погружался в свое занятие. Чуть слышно играл приемник («а сейчас Кейт Дарлимпл представляет Джимми Шанда и его группу, которые подарят вам полчаса шотландской народной танцевальной музыки»). В комнате будто светлело. Потом она кипятила чайник и бесшумно ставила на столик за моей спиной чашку чая с молоком и сахаром и шоколадный бисквит на блюдце: Не поднимая взгляда от книг, я ворчал, чтобы показать, что меня так легко не возьмешь, но в глубине души был совершенно счастлив. Самые счастливые моменты моей жизни прошли рядом с этой женщиной. Она держала меня взаперти, но зато никогда не лезла мне в душу. Между страниц книги была вложена газетная вырезка, которая позволяла моим мыслям уноситься далеко из нашей уютной комнаты, это была реклама «Изгоя» – ПРЕВОСХОДНО! ЗАХВАТЫВАЮЩЕ! НЕПОВТОРИМО! – над фотографией Джейн Рассел в блузке, приспущенной с плеч, Джейн, изогнувшейся назад, впившейся в меня призывным надменным взглядом. Мои ощущения были не просто сексуальным влечением. Это было нечто большее. Я чувствовал благодарность. Я удивлялся самому себе. Это предназначалось мне и больше никому. Пришло осознание, проникновение во все то, что было доступно моему восприятию в тот момент. Чистая уютная комната, щелканье спиц в руках матери, мягкие плечи. Джейн Рассел и ее печальный рот, вечерний свет над городом в изгибе реки, в которой дети рудокопов ловили форель, похожее на гриб облако в чистом небе над атоллом Бикини, музыка Джимми Шанда и вкус шоколадного бисквита – все это удерживалось в моем сознании и не могло принадлежать никому другому. Я был велик и безграничен. Я был уверен, что однажды я совершу то, чего мне действительно хочется. Я вполне допускал, что смогу жениться на Джейн Рассел. В то время мне было лет десять или двенадцать, так что секс и женитьба представлялись мне одним и тем же. Сейчас я уже полти забыл что забыл что забыл что… где же я оставил Жанин?


Она мчится в машине и старается не бояться, ее нежные груди трепещут в белой шелковой блузке, попка ее так доступна в этой кожаной мини-юбке, стройные бедра обтянуты черными чулками из рыболовной сети и, ах! – на ней открытые белые босоножки на тончайших шпильках. В них Жанин может стоять лишь на кончиках больших пальцев, ей приходится подтягивать и сжимать ягодицы, расправлять плечи и поднимать подбородок. Каждая босоножка держится на ноге за счет трех тонких белых ремешков, которые закрепляются маленькой золотой пряжкой, они проходят прямо над пальцами по диагонали по подъему ноги и перехватывают щиколотки, так что (о, как я рад!) если машина замедлит ход или остановится, она не сможет выскользнуть из них, распахнуть дверцу и убежать. Машина как раз начинает снижать скорость, съезжает с автострады на боковую дорогу и движется сквозь еловую рощу, в холодной тени вечнозеленых деревьев.

– Почти приехали! – весело сообщает Макс.

Машина останавливается у высоких ворот, по обе стороны от которых тянется могучая изгородь. Сквозь прутья Жанин видит сторожку и солнечную лужайку, где стоит шезлонг, в котором дремлет мужчина в шортах, майке и кепке. Макс давит на клаксон. Мужчина встает, вглядывается в приехавшую машину, приветственно машет рукой Максу и входит в сторожку.

– Что за клуб? – спрашивает Жанин, разглядывая вывеску у ворот. Под названием административного округа следует надпись: СИНДИКАТ СУДЕБНЫХ ВЗЫСКАНИЙ. НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ВТОРЖЕНИЕ НА ТЕРРИТОРИЮ ПРЕСЛЕДУЕТСЯ ПО ЗАКОНУ. ОХРАНЯЕТСЯ СОБАКАМИ.

– Богатый клуб, – поясняет Макс. – Его члены – юристы и полицейские, поэтому, чтобы не платить лишних налогов, мы заявляем, что занимаемся неким полезным делом.

– Ловко! – говорит Жанин, и впервые за сегодняшний день на ее лице появляется улыбка.


Ворота щелкают и открываются вовнутрь. Машина минует сторожку и выезжает из-под сени деревьев на открытую дорогу без изгороди, петляющую вдоль поля для гольфа. Крошечные фигурки движутся на зеленом фоне позади белого здания, окна которого сверкают под лучами полуденного солнца. Все это выглядит так мирно и роскошно, что Жанин хочется тихонько вздохнуть от облегчения: «Я актриса, и поэтому мне все время что-то мерещится. Деревенщина Макс возбужден, он ведет себя неуклюже, потому что я сексуальна, но это нормально и вовсе не должно меня беспокоить. Интересно, я сильно вспотела?» Она достает пудреницу из сумочки, придает своему лицу строгий профессиональный вид и убирает ее, думая: кажется, все здесь в порядке. Макс хихикает.

– Признайтесь, – говорит он, – еще недавно вы были уверены, что я белый насильник и сутенер, верно?

– Ну, вы же сказали, что это место сразу за чертой города. А оно оказалось гораздо дальше.

– Я совсем не умею определять расстояния. Работа такая – приходится много ездить.

Но Жанин нет никакого дела до Макса и его работы. Она спрашивает:

– Сколько членов в вашем клубе?

– Двенадцать.

– Двенадцать? Но… То есть…

– Забавно, правда? Обслуживающего персонала в пять раз больше. Но нас это устраивает. Мы можем себе это позволить.

Мысль о таком богатстве вызывает у Жанин головокружение. Машина останавливается на площадке из гранитного гравия перед широкими белыми ступенями. Макс выскакивает и спешит открыть дверцу со стороны Жанин, протягивая ей руку. Однако Жанин его игнорирует, ибо теперь она увлечена собственными туфлями. Немногие женщины способны с достоинством подниматься по лестнице на девятидюймовых каблуках. У Жанин это получается блестяще, и, когда стеклянная дверь автоматически распахивается перед ней, она твердо ступает на голубой ковер клуба, чувствуя, что заслужила бурю аплодисментов. Может быть, именно поэтому мужчина, направляющийся к ней, действует на нее именно как буря аплодисментов. Он крепкого телосложения (но не такой толстый, как Макс), неброско и дорого одет, и он улыбается, глядя на нее, но не с подростковой похотливостью (как Макс), а со зрелым восхищением человека, который воспринимает ее совершенно так же, как она воспринимает себя сама. Он пожимает ей руку и негромко произносит:

– Мисс Жанин Кристал.

Она спрашивает:

– Мистер Холлис?

Макс хохочет:

– О, нет, это наш президент, Билл Страуд.

Страуд говорит:

– Наш директор по досугу пока не совсем готов принять вас. Прежде я бы хотел обсудить с вами размер вознаграждения и ответить на ваши вопросы, а уж потом вы встретитесь с мистером Холлисом. Не хотите ли для начала что-нибудь выпить и пообедать? Не нужно ли вам освежиться с дороги?

– Спасибо, все в порядке. Пожалуй, я бы с удовольствием пообедала, если это возможно. И… черт побери! Я хотела сказать, чудно! Это совершенно необычное место.


Открывается следующая стеклянная дверь, и они идут… стоп. Стоп. Я хочу избавиться от Макса. Страуд обращается к нему:

– Макс, ты слишком громко смеешься. Полагаю, сегодня у тебя было достаточно времени, чтобы насладиться обществом мисс Кристал. Ты мог бы пока найти себе занятие в гимнастическом зале.

Лицо Макса становится невыразительным. Коротко кивнув Жанин, он быстро удаляется. В гимнастическом зале стоит Большая Мама, с… о нет, нет, нет, нет, никаких коротких путей. Пойдем в обход. Все равно еще долго не смогу уснуть.


Открывается очередная стеклянная дверь, и вот они (Страуд и Жанин) шагают по мягкому зеленому ковру круглой комнаты, распахнутой навстречу небу, – ее стеклянный потолок лишь слегка тонирован, чтобы смягчить ослепительное сияние солнца. Здесь стоят низкие кофейные столики с журналами и кресла, а в одном углу – небольшие ресторанные столики. Часть стены представляет собой коктейль-бар, за стойкой мужчина на высоком табурете болтает с официанткой. По периметру комнаты стоят пальмовые деревья и кадки с длинной травой, склоняющейся к самому ковру, а когда Жанин садится со Страудом за столик на двоих, она замечает, что дверь тоже скрыта растительностью. «Все это похоже на сон, – думает она, – такое впечатление, что я сижу в джунглях». На кой черт ей сдались все эти декорации? Мне, например, они не нужны. Предполагается, что в своих поездках я должен останавливаться в первоклассных отелях, но я всегда предпочитаю такие вот маленькие семейные места. И не из соображений экономии – все счета оплачивает фирма, – просто в небольших отелях я чувствую себя как дома. Как-то раз в Лондоне клиент пригласил меня на деловую встречу не то в «Атенеум», не то в «Реформ-клаб». В общем, там были канделябры, мраморные колонны, купол, кресла из натуральной кожи и официантки в вечерних платьях. Выглядел я спокойным, но внутренне был напряжен, испытывал неприязнь и тревогу. Жанин тоже ведет себя скромно, но внутри она вся тает и стонет от этой роскоши, ей безумно нравится здесь, и я презираю ее за это. Нет, не презираю, конечно, но очень хотел бы. Она не имеет права наслаждаться вещами, которые мне неприятны.

Она произносит вслух:

– Как во сне. Такое впечатление, что я сижу в джунглях.

– В комфортных джунглях, – замечает Страуд и протягивает ей меню. – Впрочем, не все помещения клуба такие же комфортные.

Меню на французском. Она возвращает его и вкрадчиво говорит:

– Я полагаюсь на ваш выбор. Мне нравится все вкусное.

– В таком случае я полагаю, мы начнем с…

Я не знаю французского. К чему повторять то, что ответил ей Страуд? Все это мне становится неинтересно. Остается только выпивать. И размышлять.


О чем думала мать, когда мы сидели в разных углах кухни, она со своим вязанием, а я – чередуя занятия арифметикой прибылей и убытков с неистовым ухаживанием за Джейн Рассел? Я никогда даже представить себе не мог, что творилось у нее в душе. Она была высокой молчаливой женщиной. Все соседи доверяли ей, даже те, кто ее недолюбливал. У нее было потрясающее чувство юмора, и она умела внимательно выслушать собеседника, однако никогда не проговорилась бы никому о том, что слышала. Когда мне приходилось работать или размышлять, находясь поблизости от нее, я испытывал такое острое чувство гармонии и блаженства, что сейчас мне кажется – она вкладывала в мою голову мечты о власти, о доходе и о долгой крепкой жизни. Насколько я понимаю, она великолепно умела управлять собственной жизнью, хотя эта жизнь явно не приносила ей особой радости. Почему я так думаю? Она говорила со мной только об учебе и о том, какую одежду надеть. Но в одну из пятниц, когда я возвращался из школы, я увидел ее стоящей у порога и приветливо прощающейся со своими подругами – пятью женщинами, которых я в детстве называл «тетушками». Они расходились с традиционной чайной вечеринки, которые еще были приняты в ту пору. Убирая чашки, она была более молчалива, чем обычно, а потом вдруг сказала свирепым голосом:

– Ненавижу этих мерзких баб.

Я был ошарашен.

– Почему?

– Ты когда-нибудь слышал, как они говорят?

Что я мог ответить? Я ведь был ребенком и слышал только их разговоры о детях, мужьях, рецептах, нарядах и любовных историях из дамских журналов. Меня совершенно не интересовало, о чем они там говорят, их голоса были не более, чем шумом, который нравился мне значительно больше, чем мужские разговоры о политике и спорте, звучавшие отрывисто и угрожающе. Единственный раз в жизни я увидел тогда мать раздосадованной, правда, она тут же исправилась, ах, забудь, забудь, забудь.


Теперь я понимаю, что ее ненормальность заключалась в излишке энергии и чрезмерной интеллигентности. Она не тратила сил, прибираясь в комнате и на кухне, ухаживая за мужем и ребенком, развлекая соседок. Не думаю, что она тратила бы их, работая секретарем или продавщицей в магазине. Или в постоянных командировках, устанавливая системы безопасности, как я. В наши дни столько всякой ерунды говорят по поводу «удовлетворенности работой», словно многие понимают, что это такое. То, что обычно делает работу переносимой (не приносящей удовлетворение, а именно переносимой), – это дополнительные отравляющие элементы вроде поп-музыки, орущей из приемника, чека на зарплату, планов на продвижение, надежды провести ночь, кувыркаясь с кем-нибудь в постели. Я принимаю сильный алкоголь, который сейчас как раз опять начинает действовать. Две моих головы начинают поддразнивать друг дружку, одна сверху, другая снизу. Хороший пенис! Славный песик! Ну что, проснулся?

– Да, хозяин!

Опять собираешься сидеть и выпрашивать мяса?

– Да! Покажи мне что-нибудь вкусненькое.

Страуд делает знак официантке за стойкой – высокой блондинке, которая подходит вразвалочку, покачивая бедрами.


Высокая блондинка вынуждена так двигать бедрами, поскольку юбка не позволяет ей ходить иначе. Это белый сатин (нет) грубая ткань (нет) замша (да) со сквозным разрезом на пуговицах – как у Жанин, но длиннее, и такая тесная, что, хотя половина кнопок расстегнута, коленки ее при ходьбе поочередно выглядывают из разреза; Жанин слышит, как бедра девицы трутся друг о друга, но вообще-то изумление Жанин вызвано не юбкой. Она думает: «Надо же, шелковая блузка, чулки в сетку, высокие белые каблуки, совсем как у меня, даже ее рот и глаза накрашены как у меня, вот почему она на меня так таращится. До чего же я ненавижу этих фригидных сучек, которые одеваются как шлюхи, а потом пялятся на меня, будто это я – ничтожество».

Официантка уже вытащила из кармана на поясе карандаш и блокнот и полностью переключила свое внимание на Страуда, принимая у него заказ. Несмотря на ее рост и цвет волос, у Жанин усиливается ощущение, что она смотрит на саму себя, и это наполняет ее каким-то обморочным, немым возбуждением. В этом возбуждении чувствуется легкий привкус страха. Представьте, что однажды утром вы проспали на работу, вскочили, словно ошпаренный, с постели, быстро оделись, бросились к входной двери и вдруг обнаружили, что она заблокирована вашей машиной, стоящей посреди гостиной, а вся мебель сдвинута к стенам; если вы обнаружите что-то подобное, то вряд ли испугаетесь, скорее всего, вы просто подумаете, что до сих пор не проснулись. А когда внимательное обследование покажет, что машина такая же настоящая, как обычно, что это, несомненно, ваша машина, потому что ваш ключ ее открывает, и если вы поймете, что комната тоже цела и обои не повреждены, а значит, невозможно предположить, что какой-нибудь ваш друг-шутник вдруг стал миллионером и нанял рабочих, чтобы они проделали в стене комнаты дыру, внесли внутрь машину, а потом заделали стену; словом, если все вокруг свидетельствует о реальности окружающего мира, за исключением одной-единственной странности, то надо быть законченным пессимистом, чтобы отправиться обратно в постель, надеясь заснуть и проснуться в привычном мире, где не происходит никаких странностей. Я бы обошел машину и рискнул выйти наружу через черный ход, с опаской разумеется, как и всякий исследователь в незнакомом мире, но в надежде найти что-то новое и лучшее. Я бы смотрел на все как ребенок, позволяя вещам самим научить меня тому, какие они На самом деле, потому что мое понимание вещей вторично и несущественно. Для чего я заполняю такую чудную гадкую фантазию подобным дерьмом? – совсем как тот издатель, который приложил к «Истории О» небольшое остроумное эссе французского критика, чтобы пожиратели порнографии могли почувствовать себя в первоклассной интеллектуальной компании. Я всего лишь хотел сказать, что одежда официантки породила в сознании Жанин смутные опасения; Жанин не могла отвести от нее взгляда, когда та, покачивая бедрами, удалилась. Страуд, хихикнув, говорит:

– Она вас ненавидит.

– Почему?

– Завидует. Вы одеты как работница клуба, а она вас обслуживает, как будто вы один из членов.

– Агент велел мне так одеться.

– Вот как? Жаль. Я думал, что таким образом вы деликатно намекаете, что хотели бы здесь работать. Мне это понравилось.

Жанин обращает внимание на маленькую пухлую официантку, обслуживающую господина за соседним столиком. Та двигается быстро, так как юбка расстегнута на ней почти до пояса. Страуд поясняет:

– Все наши официантки и новенькие так одеваются. Холлис – фанат кнопок на женской одежде.

– Вы считаете, что предпочтения мистера Холлиса должны меня интересовать?

Страуд достает из кармана конверт и кладет его на стол. Он меняет тему:

– Пожалуй, пора поговорить о деньгах. Вас не затруднит открыть конверт и пересчитать то, что в нем находится? Если вы присоединяетесь к нашей команде, это будет вашей зарплатой за первую неделю. Если вы решите уехать сейчас, то это послужит компенсацией за беспокойство.

Жанин с сомнением достает из конверта толстую пачку новеньких купюр и пересчитывает их. Сумма больше, чем называл агент, больше, чем она могла себе представить. Она чувствует, что Страуд пристально смотрит на нее. Она думает: «Будь я кошкой, я бы облизнулась, но я актриса, и к тому же я не глупа. Должно быть, в этом клубе обитает несколько миллионеров, раз они собираются платить такие деньги, чтобы девушка вроде меня вошла в их ряды».

Она кладет деньги обратно в конверт и защелкивает его в своей сумочке со словами:

– Впрочем, я не против того, чтобы проявить интерес к предпочтениям мистера Холлиса, если вам так угодно.

Страуд улыбается и отвечает:

– Что ж, значит, он будет рад встретиться с вами в любой момент.


Я привожу в подробностях этот последний фрагмент диалога. Позже, когда Жанин будет уже в западне и попытается вырваться, она вспомнит, что у нее был шанс уйти и что она отказалась от него ради денег. У каждого бывает в жизни такой момент, когда случается развилка и он выбирает неверную дорожку. У меня это случилось, когда Хелен сообщила мне, что беременна, а я ответил, что мне нужна неделя, и спустя какое-то время зазвонил звонок, и, забудь это, я открыл дверь и мистер Юм и двое его сыновей прошли мимо меня и остановились посреди моей комнаты, да моей собственной комнаты и ЗАБУДЬ ОБ ЭТОМ. ЗАБУДЬ.

– Вы считаете, что предпочтения мистера Холлиса должны меня интересовать?

Деньги. Пересчитать. Незаметно, про себя, облизать губы. Выглядеть невозмутимо.

– Впрочем, я не против того, чтобы проявить интерес к предпочтениям мистера Холлиса, если вам так угодно.

Обед заканчивается и наступает время прослушивания. Страуд провожает ее по затянутому коричневой ковровой дорожкой коридору к двери с надписью «Комната отдыха», которую он распахивает и встает в стороне, пропуская ее вперед, она входит и тут же останавливается, ослепленная прожекторами, бьющими откуда-то снизу прямо ей в лицо. По обе стороны она угадывает большое темное пространство, прямо перед ней – стол, за которым на фоне яркого света выделяются контуры одной или двух человеческих фигур, слышен какой-то урчащий звук, возможно, работает проектор. Жанин оглядывается на дверь как раз в тот момент, когда она захлопывается и замок дважды щелкает. Нет больше Страуда. Раздается голос: «Входите, мисс Кристал, покажите нам, как вы умеете ходить».

Сердце ее отчаянно стучит, глаза превратились в щелки от яркого света, она медленно идет по направлению к прожекторам, а сама думает: «Веди себя спокойно. Ты чувствовала то же самое в машине у Макса, и со Страудом, когда появилась эта официантка, но ты вела себя спокойно, и все обошлось благополучно».

Она слышит, как с каждым шагом на ее юбке расстегиваются кнопки.

– Какой сексуальный звук, – говорит голос, хихикая.

«Спокойно, – думает Жанин. – Считай, что это обыкновенное прослушивание».

Конец первой части.

Глава 2

Руководство по порнографии и политической истории. Роскошная домохозяйка, созревшая для удовольствий и совершенно не похожая на мою жену Хелен, отправляется поразвлечься, но у нее возникают проблемы с полицией и неожиданно появившейся мини-юбкой.

2: Это превосходно. Никогда еще мне не удавалось так хорошо себя контролировать. Я покинул Жанин как раз в тот момент, когда мое возбуждение стало почти чрезмерным, а в своих фантазиях я не вспоминал никого из реальных людей, кроме матери, а она никогда не стыдила меня за мои грезы. Почему? Потому что я все равно не стал таким мужчиной, каким она хотела бы меня видеть, – со служебной машиной, приезжающей по первому моему требованию, солидным счетом, индексированной пенсией и не связывающимся с реальными женщинами, которых она презирает: Хелен, Зонтаг, издательница, проститутка под мостом, моя самая первая любовь, о, забудь ее. В конце концов, я обрел полную безопасность, я обезопасил себя до самой смерти. Если только не случится революции. А она не случится. Так что у нас достаточно времени (если я буду внимателен и мне удастся удержать все под контролем), достаточно времени, чтобы заказать и отведать всех воображаемых женщин в моем мысленном меню.


Порнография по большей части не имеет успеха, а все потому, что она недостаточно драматична. Слишком мало героев. У автора в голове только один исход, и он легко его достигает и не может предложить ничего, кроме сплошных повторений с некоторыми вариациями, которые не вызывают такого же возбуждения, как в первый раз. Даже в «Истории О» с ее длинными, медленными, скрипящими, словно тормозные колодки, предложениями, которые мягко, как мохнатые змеи, танцуют вокруг героини, меня не увлекло по-настоящему ничего, кроме первых двух страниц. Чтобы сохранить возбуждение, не доводя до мастурбации (ненавижу это слово), до семяизвержения (ненавижу это выражение) (сама мысль об этом мне ненавистна, ненавижу оргазм, я чувствую себя опустошенным после него), чтобы сохранить возбуждение, моя Жанин должна двигаться к оргазму сквозь мир, подобный опасному лесу, и за мгновение до того, как она его достигнет, я должен быстро переключить свое внимание на других героинь в лесу – женщин, движущихся к своим собственным оргазмам, и все эти оргазмы такие разные, но взаимосвязанные. Я буду историком, последовательно описывая Германию Британию Францию Россию Америку Китай, показывая, как в каждой из этих стран зреет страшный экономический кризис, коренящийся внутри системы, но доведенный до кипения внешнеполитическими угрозами, когда главы государств спускаются в свои секретные бункеры к контрольным панелям, делают кое-какие заявления, после чего по улицам городов начинают ползти урчащие танки, начинаются эвакуация, концентрационные лагеря, взрывы, обстрелы, яростная пропаганда и ужасающее единение мира во всеобщей катастрофе накануне последнего, гигантского, окончательного взрыва. Вот как в большинстве своем должны заканчиваться порнографические произведения. Садистский подход? Пожалуй – если бы только книги де Сада не были такими беспомощными. На каждой десятой странице он описывает все ту же оргиастическую мастурбацию, а сами эти десять страниц заполнены пафосными оправданиями вроде: раз природа так жестока и беспощадна, почему бы и нам не быть такими же? Пустая болтовня. Природа – это не более чем слово, обозначающее Вселенную и ее закономерности. Чтобы быть жестоким, нужна идея, а идеи есть только у человека. Части Вселенной сталкиваются и разрушают друг друга, но шторм или землетрясение – это вовсе не жестокость. Даже животные – и те не жестоки. Только человек представляет собой настоящее зло. Пора бы теперь мне, великому жестокому леснику, повидать одну из моих мышек в другой части леса.


Я ей придумал прозвище Роскошная – это сокращение от «супер-шлюха», попросту суперсука.[8] Но обычное имя ей тоже понадобится. Хотелось бы что-нибудь короткое и грубое. Вроде Джоан. Или Терри. Она вымыла и высушила свои длинные черные волосы, потом набрала номер матери и сообщила:

– Привет, мама. Сегодня вечером я не приеду.

Мать отвечает после небольшой паузы:

– Спасибо, что предупредила.

– Послушай, мама, ты единственная, кому я могу доверять. Понимаешь, я встретила… встретила одного человека. Никогда еще со мной не случалось ничего подобного. Он дает мне возможность почувствовать себя настоящей… женщиной, понимаешь, о чем я? Поэтому я к тебе не приеду. Я собираюсь остаться у него на все три дня.

– К чему ты мне все это рассказываешь?

– Потому что я хочу, чтобы Макс думал, что я у тебя, как и планировалось.

– И?

– Он, скорее всего, позвонит и попросит меня к телефону. Он становится беспомощен, как ребенок, когда ему не нужно сообщать прессе об ужесточении мер наказания преступников и расширении полномочий полиции.

– И что же мне ему сказать, если он позвонит?

– Скажи, что я отдыхаю, положи трубку на тумбочку, подожди минутки две, а потом возьми ее и скажи, что у меня болит голова и совсем нет сил говорить по телефону. Он тебе поверит. Такая вот у нас нынче семья.

Опять пауза, потом мать говорит:

– Терри, ты же знаешь, Макс мне не нравится. Пока вы были помолвлены, я тебе говорила, что он сексист, фашист и животное.

– …и ты была совершенно права, мамочка, поэтому теперь, когда я встретила…

– …так почему тебе не уйти от него? Раз ваш брак настолько неудачен, почему бы вам не обсудить это?

– Мам, у меня же нет денег. Ты бросила отца, но ты, в отличие от меня, деловая женщина. Можешь сама себя содержать.

– Давай, присоединяйся, будешь работать в моей фирме. Ты умеешь печатать, мне всегда была нужна хорошая машинистка.

– Мама, разве ты не понимаешь, что это невозможно? Я не выношу быть под чьим-то началом, даже если этот начальник – ты. Если Макс сам решит со мной развестись, будет замечательно. Он может себе позволить платить приличную сумму в качестве алиментов. Но тогда он будет упрекать в этом себя, а не меня. Он не должен знать, что я ему изменяю… Ты меня слушаешь?

Мать что-то отвечает глухим голосом. Терри переспрашивает:

– Что? Я не расслышала.

– Ничего, забудь.

– Ты сказала, что я эгоистичная фригидная маленькая сучка?

– Именно.

– Нет, я вовсе не маленькая! И не фригидная. Две недели назад мне действительно так казалось, но это было до того, как я встретила Чарли. Просто скажи, могу я на тебя положиться? Если Макс позвонит, сообразишь, что сказать ему?

– Надеюсь, да.

– Спасибо, мамочка, это все, что я хотела от тебя услышать.

Роскошная кладет трубку. Эх, славная у меня сучка из нее получается.


Лежа на полу, она кладет ноги на кровать, устраивается поудобнее и набирает другой номер. Она говорит:

– Чарли, все в порядке. Я еду.

Чарли отвечает:

– Отлично, малышка. Когда?

– Выйду через шестьдесят минут.

– А почему не прямо сейчас?

– Ты же знаешь, у меня есть муж. Ему нравится, чтобы мы обедали вместе. Не так уж часто мы делаем что-то вместе.

– Как ты выглядишь?

– Свеженькой и чистой. Я приняла ванну и надела новые джинсы. Полчаса в них влезала, пришлось лечь на пол и втискиваться, втискиваться, втискиваться. Разве после такого ты можешь сказать, что я тебя не люблю?

– А сверху что?

– Ничего особенного. Белая шелковая блузка.

– Без лифчика?

– Разумеется, с лифчиком.

– Милая, лучше сними его.

– Ты грязный сумасшедший мальчишка!

– Терри, когда я сегодня открою тебе дверь – пусть блузка будет, а лифчика не будет. Сними его в машине по дороге сюда.

– А что ты мне за это дашь?

– Все, что пожелаешь.

– Чарли, у тебя не получится. У тебя есть мужская сила и грязные мысли, но этим все и ограничивается.

Он смеется и говорит:

– Ну и забавная же ты, Терри. Когда-нибудь ты у меня начнешь выступать профессионально.

– Не надо об этом, Чарли. Я не актриса. Ты от меня можешь ожидать только одного типа выступлений – глубоко личных и эксклюзивных, вроде того, что состоится сегодня вечером.

– Хорошо, тогда это будет для тебя сюрпризом. Я тебя сделаю профессионалкой. И тебе это понравится.

– Чарли, мне надо идти. Макс появится с минуты на минуту. Увидимся через пару часов.

– Помни, никаких лифчиков.

Она со смехом целует трубку и кладет ее на рычаг. Вот Хелен никогда бы так не разговаривала, она слишком зажата.


Роскошная встает, надевает серебристые босоножки на каблуках, я никогда не разговаривал, как Чарли, я был слишком зажат, надевает свои золотистые босоножки на каблуках и становится перед высоким зеркалом, разглядывая себя. Из зеркала на нее смотрит оценивающим взглядом уже не молодая, но очень привлекательная женщина. Она думает: «Успокойся. Пойди и приготовь обед. Возбуждаться пока рановато».

Она спускается по лестнице и видит Макса, сидящего в кресле и тупо глядящего в пустой экран телевизора. У нее возникает легкое беспокойство, хотя поблизости нет параллельного телефона.

– Я не слышала, как ты вошел, – резко произносит она.

– Почему? Чем ты занималась?

– Звонила матери.

Она удаляется на кухню. Он следует за ней и застывает в дверях, глядя, как она поспешно сервирует стол. Он говорит:

– Терри, прошу тебя. Останься сегодня здесь.

– Макс, ты прекрасно знаешь, что меня ждет мама.

– Терри, я умоляю тебя провести эти выходные со мной.

– Зачем?

– Я чувствую, что ты отдаляешься от меня.

– А кто в этом виноват?

– Может быть, я не самый лучший любовник на свете…

– Верно. Не самый лучший.

– …но я все-таки мужчина, за которого ты вышла замуж. Конечно, при содействии…

– Макс, меня ждет мама. Ты иногда проводишь выходные за судебным расследованием, а я иногда провожу их со своей чудной мамочкой. Слишком поздно меня отговаривать. Я уже упаковала сумку, она лежит в машине.

Они садятся за стол. Макс говорит:

– Я договорился отвезти твою машину на техосмотр. На завтра.

– Но ты ведь нашел ей замену? Уверена, что нашел.

– Да, она стоит в гараже.

– Ну, раз так, то и говорить не о чем.


Они едят в тишине. Роскошная возбуждена и украдкой посматривает на свое отражение в темном стекле окна.

Она отмечает, насколько разительный контраст являет собой ее отражение с видом Макса, сидящего напротив. Она думает: «Еще нет и сорока, всего лишь на три года старше меня, а уже выглядит усталым постаревшим мужчиной. Мы с ним принадлежим к разным поколениям. Сейчас я выгляжу такой же молодой, как Чарли. У Чарли могло бы быть предостаточно молоденьких девочек, но они ему не нужны, он их не хочет, поскольку у него есть я. Ему повезло. Да и мне тоже».

Почему все эти пируэты воображения кажутся мне такими знакомыми?


ВАЖНЫЕ РАЗЛИЧИЯ МЕЖДУ РОСКОШНОЙ И МОЕЙ БЫВШЕЙ ЖЕНОЙ:

1. У Роскошной длинные черные волосы. У Хелен они светло-каштановые.

2. Роскошная – полная, хорошо сложенная женщина (хотя не такая толстая, как Большая Мамочка) с большими и т. п. Хелен была, в смысле есть, она ведь не умерла, более стройная, элегантная, слегка осунувшаяся во время депрессий, но прекрасная, когда я впервые увидел ее, и прекрасная, когда она уходила от меня двенадцать лет назад.

3. Роскошная остра на язык. Хелен замолкала, будучи обижена или рассержена.

4. Роскошная – ненасытная шлюха, которая знает, как получить желаемое. Хелен была мягкой женщиной, которую я не хочу вспоминать, стыдилась секса и не имела большого аппетита в этом деле (а может, я заблуждаюсь?).

5. Роскошная – плод моей фантазии. Хелен реальна. Почему мне не удается держать их на расстоянии друг от друга?

«Нет еще и сорока, а уже усталый постаревший мужчина».

(А сейчас я уже почти забыл это.)

Нет еще и сорока, однако, это правда, Хелен смотрела на меня как на изможденного немолодого мужчину, не привлекательного ничем, кроме хорошо оплачиваемой работы. Установка систем безопасности, развивающаяся отрасль. Я выглядел для нее уставшим и неинтересным, потому что она выглядела уставшей и неинтересной для меня. Мы убивали друг друга молча, даже нежно, в очень деликатной шотландской манере. Люди, бьющие своих жен, и ненасытные шлюхи встречаются только среди бедноты и безработных. Потом Хелен встретила как-там-его-зовут и стала моложе, да, и красивее, да, и я начал опять интересоваться ею, когда… забудь об этом.


Это правильно, что она меня бросила, но забудь об этом, потому что Роскошная – ненасытная шлюха с длинными черными волосами и хорошо сложенным чувственным телом, ее задница – шикарная глубокая щель, и она носит сильно обтягивающие джинсы, чтобы эта расщелина была видна окружающим, и думает: «У Чарли могло бы быть предостаточно молоденьких девочек, но они ему не нужны, поскольку у него есть я. Конечно, я сниму лифчик в машине, как он и просил, он этого заслуживает, и встретимся мы безо всяких скучных условностей вроде: ну, как прошел твой день?»

Макс тихо спрашивает:

– Почему ты одеваешься как проститутка?

Она смотрит на него в упор. Он тихо повторяет:

– Для чего одеваться как шлюха, если ты всего лишь собираешься навестить маму? Не будешь же ты уверять меня, что в этих джинсах тебе удобно.

Она делает над собой усилие и отвечает таким же тихим голосом:

– Буду, потому что эти джинсы очень удобные. И очень модные, между прочим. И я себя прекрасно в них чувствую. И мне жаль, что тебе они не нравятся. Уж ты-то, наверное, видел гораздо больше проституток, чем я…

– Ты права. Они выглядели примерно как ты сейчас.

– Тебе не к лицу хамство, Макс. Ты ведь маменькин сынок. А я маменькина дочка, так что ты знаешь, куда позвонить, если придумаешь еще какую-нибудь гадость, чтобы оскорбить меня.


Она резко встает и распахивает дверь в гараж. Он идет следом. Она чувствует, что лицо ее пылает, сердце отчаянно бьется, в голове гудит его вопрос: «Зачем же одеваться как проститутка?», она думает о том, как сейчас выглядит сзади, шагая на кончиках пальцев в этих босоножках на крутых каблуках, так что ягодицы призывно торчат в его сторону, плотно обтянутые белой джинсовой тканью. Она слышит, как он говорит:

– Терри, прости меня за эти слова. Ты выглядишь великолепно. Честное слово. Я только об одном прошу – чтобы ты осталась дома на эти выходные.

Она останавливается и смотрит на сверкающий новый серенький «мерседес». Громко вздыхает и, не глядя на Макса, говорит усталым голосом:

– Ключи.

Он протягивает ей ключи. Она открывает дверь и говорит:

– Подай мой чемодан из багажника «форда».

Она садится на водительское место. Макс приносит чемоданчик и кладет на заднее сиденье. Он опять начинает что-то говорить, но она жестко перебивает его:

– Спокойной ночи, Макс.

Он поднимает дверь гаража и нажимает кнопку, открывающую ворота. Роскошная наблюдает за ним в зеркальце заднего вида – он стоит, глядя ей вслед, постепенно уменьшаясь, пока она не сворачивает на дорогу; теперь она увидит его не скоро, как минимум через месяц. Месяц, который будет тянуться для нее как долгие годы. Но голос его она услышит гораздо раньше.

Полчаса спустя она останавливает машину на придорожной стоянке. Несколько грузовиков проносятся мимо, и, когда их фары исчезают вдали, она пригибается, расстегивает блузку, сбрасывает ее, снимает лифчик, потом опять надевает блузку, застегнув только две нижние пуговицы. Можно я пока позволю ей откинуться на сиденье, зажечь сигарету и покурить, выставив локоть в открытое окно (ночь такая теплая) и ощущая на груди прохладный шелк блузки? Да. Ссора с Максом расстроила ее, и теперь она хочет успокоиться. Она думает: «Пусть Чарли подождет лишних пять минут, пусть посильнее возбудится».

Давно ли она знает Чарли?

Всего неделю, а ее жизнь уже превратилась в приключение.

А они уже занимались любовью?

Нет, и никогда не займутся, хотя на лице его написано, что он ее изнасилует через час или два, если мне удастся контролировать ситуацию.

Где она его встретила?

В клубе знакомств, похожем на тот клуб в Мотеруэлле, где я настолько разнервничался, что даже не смог ни с кем заговорить. Но Роскошная находится в Америке – стране богатой и свободной. Она хочет приключений и записывается в театральный кружок, нет, нет, нет, в секцию йоги в городке, где есть и клуб для одиноких. По прошествии трех или четырех недель, когда она чувствует, что Макс привык к ее вечерним занятиям йогой, она вместо своей секции приходит в клуб знакомств. К ней подходит Чарли. Он сообщает ей, что работает театральным агентом, что у нее великолепная внешность, и спрашивает, не думала ли она когда-нибудь о карьере актрисы. Она смеется в ответ и говорит:

– Совершенно не обязательно пороть всю эту чушь. Ты мне и без того нравишься. На мой взгляд, у тебя тоже великолепная внешность.

Бывают ли на свете такие прямые и открытые женщины?

Возможно, но только не в Британии. И не в Шотландии. Мы здесь все скромные и фригидные.

Могу ли я ошибаться?

Да. Тактичный, уверенный в себе, привлекательный мужчина может пробудить в женщине открытость, независимо от того, откуда она родом. Мужественность стимулирует мужество. Все это мне однажды объяснил мой хороший друг. Родители и учителя в этой чертовой стране учат трусости, сгоняя нас в безопасные стойла, устланные чистой соломой. Если бы у меня был умный сын, я бы пришел в ужас, обнаружив в нем хоть толику мужества, особенно в сочетании с честностью. В наши дни люди, облеченные властью, не хотят видеть вокруг себя умных, смелых и честных людей, они предпочитают устанавливать системы безопасности. Я умный, но трусливый и лживый, как и все мы, и я никогда не сидел без работы. И моя Роскошная, эта любительница приключений, курит, с удовольствием вспоминая, как она познакомилась с Чарли, и не обращает особого внимания на припарковавшуюся рядом машину, особенно разглядев, что машина полицейская.


Сзади останавливается полицейская машина. Из нее выходят двое и направляются к ее машине, держа руки на кобурах (это Америка). (Но это мог бы быть и Ольстер.) Один из них говорит:

– Жанин Кристал!

– Это не мое имя.

– Выходи, Жанин. И держи руки на виду.

– Это какое-то недоразумение, – резко говорит она, но все же открывает дверь и выходит из машины. Она озадачена, но не встревожена. Макс – полицейский. Если она назовет его имя и даст телефонный номер, они позвонят ему и отпустят ее. Но это испортит все выходные. Как она объяснит Максу, что задержали ее на дороге, ведущей совсем не к дому матери? Белый свет фонарика бьет ее по лицу. Ослепленная, она чувствует, как что-то холодное сжимает ее запястье, другое запястье выкручивают за спину, на нем тоже защелкивается холодный браслет, и вот уже руки ее крепко сцеплены за спиной. «Легавые! Животные!» – шипит она, а свет фонарика ползет ниже, ощупывая ее тело, ее обнаженные груди под тугим шелком, нет, под тугим атласом. Пусть у нее к тому же будет длинный красный пояс из тех, что оборачивают вокруг талии, так чтобы конец можно было свободно обернуть еще раз. Вторая петля лежит, как украшение, на холмике ее живота, удобно устроившегося в белой джинсовой ткани, и почему только женские животики считаются менее эротичными по сравнению с ягодицами и т. п.? Субтильные рекламные модели призывают женщин иметь плоские животы. Это действительно симпатично, если речь идет о мужчине, мне бы тоже хотелось иметь плоский живот, но женщина с плоским животом? Тьфу. Самую очаровательную линию из всех, что мне доводилось видеть в жизни, представлял собой профиль живота у этой не-помню-как-ее-зовут – эта линия резко изгибалась от пупка вниз и стремительно уходила к ох, я никогда больше не смогу туда попасть, никогда, никогда, никогда больше. Проникновение туда было приятнейшим возвращением домой, поэтому я никогда больше не смогу вернуться домой. Однако как там дела у Роскошной, в какой позе она стоит, например? Разумеется, широко расставив ноги, причем опираясь, главным образом, на правую ногу. Джинсы на ней короткие, и щиколотки открыты, на одной из них она носит пару серебряных браслетов. На ней золотистые, нет, серебристые босоножки с открытым верхом, так что видны ногти на ногах, выкрашенные в вишнево-красный цвет. А что с ее лицом? На лице удивление и ярость одновременно, опять она похожа на Джейн Рассел, никак не могу забыть мою Джейн, но… ах да! Я вдруг сообразил, что у нее новые сережки. В каждой мочке у нее по четыре тонких серебряных кольца разных размеров, самое большое – семь дюймов в диаметре, самое маленькое – полтора. Вот такой она мне нравится.


Такой она мне нравится, и мне хотелось бы продолжать придумывать ситуации, в которых я обладаю ею, не вынуждая ее при этом оказываться во все более сложных и запутанных обстоятельствах. Хочу возбудиться, не вспоминая ни о каких реальных занятиях любовью. Зонтаг, например, умеет себя возбудить именно так. Она мне рассказывала, как она мастурбирует, лаская себя и вспоминая приятные подробности встреч со своим бывшим любовником. Но мое прошлое – это яма, полная сплошных огорчений. Несколько приятных воспоминаний о любви с реальными женщинами неизменно вызывают у меня ощущение досады и злости от того, что я их потерял, поэтому пусть полисмен с фонариком, хихикнув, произносит:

– А может, она что-нибудь прячет?

Другой говорит:

– Проверить?

– Ага, проверь-ка.

Роскошная извивается, выкрикивает проклятия и плюется, но сильные пальцы медленно проникают в кармашки на ее заднице и на груди – такие тесные, что в них едва ли хватило бы места даже для кредитной карты. Интересно, это возбуждает ее соски? Сомневаюсь. В порнографической литературе соски эрегируют где угодно и когда угодно от малейшего прикосновения, но я что-то не припоминаю, чтобы соски имели значение в моих собственных занятиях любовью, даже с этой не-помню-как-ее-зовут тем чудным летом, когда мы были так много заняты друг другом и так счастливы. Погодите-ка. Разве что у издательницы, да, хоть она и не была толстушкой, груди у нее были такие полные, что соски утопали в них, и найти их удавалось далеко не сразу, они были подобны двум затерявшимся островкам, верхушки которых медленно всплывали в мягком округлом океане. Когда они были отысканы и изредка (не постоянно) испытывали легкие прикосновения, то непременно увеличивались и твердели. Представим себе, что Роскошная так плохо знает свое тело, что испытывает настоящий ужас, обнаружив, что соски ее приятно напряглись от прикосновений полисмена. Она замолкает и холодно произносит:

– Вы этого добивались, применяя силу?

– Ну что вы, сударыня, это всего лишь один из непредвиденных приятных моментов.

Он отпускает ее, идет к машине и заглядывает внутрь. Другой полисмен говорит в переносную рацию: «Мы нашли ту самую машину, и женщина тоже похожа. Одежда не очень совпадает с описанием, но она, разумеется, могла переодеться».

– Эй, гляди! – кричит первый, размахивая лифчиком. – Это я нашел на переднем сиденье.

– Все, порядок. Мы ее берем, – говорит второй в переносную рацию. «Переносная рация» звучит очень старомодно, должно быть, у этой штуки какое-то современное название, но я его не помню. Сбит с толку.


Роскошную вталкивают на заднее сиденье ее собственной машины, за рулем сидит полицейский, который ее обыскивал. Она несколько раз повторяет: «Это недоразумение», однако не получает никакого ответа. Она решает, что скажет им про Макса, когда придумает правдоподобное объяснение, как она оказалась там, где ее арестовали. А может быть, ошибка выяснится сама собой в полицейском участке. Или ей стоит позвонить оттуда Чарли, чтоб он приехал и сказал, что она никакая не Жанин? В участке ее никто знать не может, Макс никогда ее не знакомил со своими коллегами. А соски ее тем временем дрожат от смущения при мысли о том, что их, может быть, будут трогать еще многие незнакомые полицейские. Возможно ли это? Не знаю, надеюсь, что да. Эти мысли так захватили Роскошную, что, когда автомобиль остановился и ее повели в какую-то дверь, она даже не обращает внимания, что ни на здании, ни на двери нет никаких отличительных знаков полицейского участка.


Но ее ведут через зал, где висят плакаты «РАЗЫСКИВАЕТСЯ» и «ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ЗА ИНФОРМАЦИЮ», и приводят в комнату с тремя письменными столами. За одним из них невысокий плотный мужчина разговаривает по телефону, за другим огромных размеров женщина печатает на машинке, а на третий стол полицейский водружает ее чемодан, который обнаружил в машине. Он сообщает:

– Вот она, шеф.

Маленький плотный мужчина кладет трубку и ласково говорит ей:

– Привет, Жанин.

– Я не Жанин.

– И ты можешь это доказать?

– Разумеется, могу, но…

Она сомневается несколько мгновений, потом говорит:

– Послушайте, если бы вы знали мое имя, вы бы меня немедленно отпустили. Уверяю вас. Мой муж – очень влиятельный человек. Он арендовал для меня эту машину на какой-то станции несколько часов назад, так что поищите лучше предыдущего владельца. Но я бы не хотела, чтоб муж знал, что я здесь, у него проблемы с сердцем, врачи сказали, что ему ни в коем случае нельзя волноваться. Если хотите, я могу попросить свою мать или друга приехать сюда и опознать меня, но, поскольку все это явное недоразумение, я не вижу в этом большого смысла. Позовите кого-нибудь, кто знает эту Жанин, и он сразу скажет вам, что я – это не она.

– Так вы хотели бы поучаствовать в процедуре опознания?

– Да. Пожалуй. Да.

– Хорошо. Я как раз собирался организовать ее, перед самым вашим приездом.

Человек (между прочим, это Страуд, именно Страуд) встает, обходит стол, опирается на него и закуривает, пристально глядя на нее.

Она говорит:

– Пожалуйста, снимите с меня эти штуки.

Он очень дружелюбно улыбается и качает головой, что означает: нет. Ему, без сомнения, нравится смотреть на нее в таком положении, она краснеет, но чувствует, что лучше ей сказать что-нибудь еще, поэтому заявляет:

– По крайней мере, вы должны мне сказать, в чем меня обвиняют, то есть в чем обвиняют эту Жанин.

– Кража, – бросает Страуд. – И торговля наркотиками. И убийство. И проституция. Но последнее не так уж важно.

Роскошная внимательно смотрит на него. Он называет город, в котором работает Макс, и спрашивает:

– Знаете этот город?

– Да.

– Знаете аптекаря, что живет в конце главной улицы?

– На главной улице живет несколько аптекарей.

– Этот милый старик оказывал покровительство наиболее выдающимся девочкам по вызову. Его фаворитка, Жанин Кристал, выделывала с ним самые извращенные штучки. Ее видели входящей к нему сегодня в обед, и вскоре он закрыл магазин на весь день. Час назад его нашли задушенным в задней комнате. Из аптеки похищено много сильных наркотиков, а также двенадцать тысяч долларов наличными, которые он неизвестно зачем снял со своего счета утром.

Интересны ли мне все эти подробности? Нисколько. Движемся дальше.

– …а также двенадцать тысяч долларов наличными, которые он неизвестно зачем снял со своего счета утром. Вам кажутся интересными все эти подробности?

– Они захватывающие, все это звучит очень увлекательно. Но не имеет ко мне никакого отношения.

– Вы почти убедили меня в этом. Во время визитов к своим клиентам Жанин всегда берет с собой чемодан. Вы не возражаете, если моя коллега осмотрит ваш чемодан?

– Пусть смотрит, – говорит Роскошная. – Надеюсь, у нее чистые руки.

Женщина открывает чемодан и медленно начинает распаковывать его. Каждую вещь она несколько секунд держит в руках, потом кладет на стол. Роскошная смотрит, как женщина вынимает домашний халат, ночную сорочку и тапочки, и думает: «Скоро я отсюда выберусь. Может быть, не пройдет и часа, как я увижу Чарли».


Она думает: «Может быть, не пройдет и часа, как я увижу Чарли». Ее кожа трепещет, и всю ее охватывает обморочное оцепенение, а женщина продолжает доставать из чемодана белую джинсовую, нет, замшевую юбку со сквозным разрезом на кнопках – разумеется, это не ее вещь? – и кладет ее на стол, и достает черные чулки в крупную сетку, пояс и черный лифчик на бретельках. И черные туфли с невыносимо высокими каблуками. И кожаную плетку. И черный кожаный чепец с кнопками. И трость. И бутылочки с пилюлями и порошками, и запечатанные бумажные пакетики. И большой сверток денег. Роскошная не замечает завороженных взглядов всех, кто присутствует в комнате. Она только слышит свой голос, который самопроизвольно произносит:

– Меня зовут Терри Ханслер, мой муж – Макс Ханслер, старший полицейский офицер четырнадцатого отделения. Пожалуйста, свяжитесь с ним и скажите, где я нахожусь.

Страуд хихикает:

– Да, Жанин, ты настоящая актриса, но пора тебе немного отдохнуть. Позаботься о ней, Мамочка. Подготовь ее к опознанию.

Роскошная нагибается, неистово мотает головой и пытается вырваться из наручников. С ее губ слетает хриплое «нет, нет, нет». «Пожалуйста, не надо», – стонет она.

– Да, да, да, милая, однако не волнуйся так, – раздается мягкий, густой и сиплый голос, и сквозь пряди волос, облепивших заплаканное лицо, Роскошная видит женщину, которую Страуд назвал Мамочкой, – та направляется к ней, и Роскошной кажется, что это самая огромная женщина в мире. Невероятных размеров бедра и бока приближаются к Роскошной, медленно покачиваясь под синей юбкой, больше похожей на гигантскую палатку, а на пышных плечах, о ужас, крохотная головка маленькой девочки – прожорливой малышки, увидевшей на праздничном столе тарелку пирожных. И взгляд ее устремлен на Роскошную. Конец второй части.

Глава 3

Зонтаг, женщина честных правил, разоблачает меня и поражается немощности моего злодейства. Лесбиянка-полицейская, вовсе не похожая на мою мать, выводит меня из себя.

3: Черт бы побрал эту Зонтаг, она растранжирила все мои сексуальные фантазии. Она была «госпожой» – такой знающей, такой любознательной и непреклонной. Она считала себя сексуальной миссионеркой в Шотландии. А я был самой Шотландией, порою холодной и безмолвной, которую она хотела освободить.

– Расскажи мне, расскажи, – жадно говорила она, – мне важно это знать. Кроме того, это же весело! Ну, давай, шепотом, не бойся, меня это не шокирует. Чего бы тебе по-настоящему хотелось? Я могла бы даже нарядиться для тебя как-нибудь по-особенному.

Поначалу я ей не мог ничего сказать. Я стремился разграничивать фантазии и реальность, разве не в этом суть здравого смысла? Ведь моя незатейливая сексуальная жизнь с Хелен закончилась именно в тот момент, когда она узнала, что я себе иногда воображаю, занимаясь с ней любовью. Но Зонтаг не согласилась принять мое молчание в качестве ответа. В конце концов я ей признался, что имею нездоровую тягу к маленьким детям. Это было ложью, но я посчитал, что такая ложь меньше отпугнет женщину, чем признание, что у меня нездоровые фантазии в отношении женщин. Она была очень возбуждена и требовала подробностей, однако у меня не хватило фантазии ничего придумать. В конце концов она заявила:

– Ты нарочно сбил меня с толку.

И просидела потом целую вечность, нахмурившись и прижав пальцем нижнюю губу.

Затем она вздохнула и сказала:

– Ладно, давай я тебе помогу. Начнем сначала. Вспомни свое первое сексуальное возбуждение. Я, разумеется, имею в виду твое детство.

Детство! Я уже собирался сказать ей, что в детстве я ни разу не испытывал сексуального возбуждения, как вдруг вспомнил очень странное видение, посетившее меня в возрасте пяти или четырех или даже трех лет. Словно бы я был в компании мальчишек, которые катались по всей стране на плечах взрослых мужчин. Мы устроили гонки, сидя на этих мужчинах, мы подгоняли их плетками, а мне доставляло особое удовольствие заставлять своего мужчину перепрыгивать через самые большие канавы и пробираться сквозь самые колючие кусты. Не могу даже вспомнить, был ли это ночной сон, или видение среди бела дня, но чувство возбуждения от моей растущей силы, несомненно, было эротическим. Я ожидал, что это гомосексуальное откровение вызовет у Зонтаг больший интерес, нежели фантазии о детях, но она сказала только: «Эдипов комплекс. Типичная история. А теперь поведай мне самые ранние сексуальные фантазии, связанные с твоей матерью».

Я расхохотался, что немало разозлило ее. Она никак не могла взять в толк, почему выходит так, что чем логичнее она мыслит, тем смешнее выглядит в моих глазах. Она-то гордилась своими логическими способностями. Интересно, она была немкой или француженкой? Отец ее был немцем, а мать француженкой, или наоборот. Она мне рассказала, что спустя неделю после ее первой менструации мать отвела ее к доктору и поставила ей противозачаточную спираль, хотя это было незаконно. В те времена еще не было таблеток. Когда они возвращались домой от врача, мать сказала: «Теперь можешь вытворять любые глупости, какие взбредут тебе в голову».

Со стороны матери поступок вполне логичный, однако Зонтаг была в ужасе и чувствовала себя с того момента непохожей на других. Она была лет на десять меня моложе, но иногда она замолкала, и тогда я отмечал на ее лице печать одиночества и какой-то вековой усталости. К тому же не было в ней душевного тепла. Все ее разговоры с подругами сводились к лихорадочным и многословным рассуждениям о любовных историях. Они пускались в анализ мельчайших психологических и даже физиологических подробностей, однако без малейшего намека на иронию или, тем более, симпатию к объекту обсуждения. Они напоминали мужчин, рассуждающих о футболе или политике. Интересно, насколько такие беседы могли бы показаться моей матери более интересными, нежели уютная болтовня тетушек, которые никогда в жизни не сказали ничего дурного о своих мужьях и которым даже в голову не приходило, что секс может существовать не только в постелях кинозвезд? Думаю, что она слушала бы их с таким же точно молчаливым презрением.


Я оставался для Зонтаг черным ящиком, который ей иногда удавалось приоткрыть, чтобы выудить оттуда какую-нибудь сущность, обозвать ее умным словом и выбросить. Нет. Не совсем так, она выбрасывала только то, что ее утомляло. Я, в сущности, ей благодарен, ведь она стала моей Жанин. «Хорошо, купи мне эти вещи, и я надену их – специально для тебя», – сказала она. Я мечтал, чтобы она часами слонялась со мной по магазинам, обсуждая все подряд, пока наконец мы бы вместе не выбрали что-нибудь подходящее, и я бы купил ей эту вещь. Но «я не могу тратить столько времени на все эти шатания, – сказала она, – у тебя же есть мои размеры. Ты и сам прекрасно справишься».

Я прошелся по нескольким женским магазинам, испытывая при этом не меньший ужас и стыд, чем при посещении магазинов порнографической литературы. Хотел купить ей юбку из плотного материала со сквозным разрезом на кнопках, но они в тот год вышли из моды. В конце концов мне удалось отыскать магазин-ателье, в котором шили кожаную одежду на заказ, и у хозяина нашелся образец белой замшевой мини-юбки, который был лучше, чем все, виденное мною ранее, вдобавок он идеально подходил Зонтаг по размеру. Она слышит, как при каждом ее шаге на юбке расстегивается пара кнопок. «Какой сексуальный звук», – говорит чей-то голос, гадко хихикая. Я прожил эти мгновенья. Зонтаг стала для меня Жанин, за что я ей очень признателен. Вместе мы однажды разыграли очень милую сценку изнасилования. Я не причинил ей никакой боли, я вообще не причиняю боль людям, но. Мне нравится быть одновременно жестоким и ответственным за что-то. И потом, когда я лежал, совершенно опустошенный, она сказала: «Хочу тебя предупредить: не особо увлекайся этими своими фантазиями, они могут слишком скоро мне наскучить».

Честная женщина. А хотелось бы, чтобы она была больше похожа на проститутку. Готов сколько угодно заплатить Зонтаг, чтобы снова ощутить эту иллюзию АБСОЛЮТНОЙ ВЛАСТИ, которую мне никогда, никогда, никогда и ни при каких обстоятельствах не сможет дать реальная жизнь. Короче, Зонтаг превратилась для меня в Жанин, но отказалась стать Роскошной.


Она отказалась стать для меня Роскошной, чьи мысли заняты только Максом. «Макс положил чемодан в мою машину, – думает она, – Макс подбросил мне все эти вещи, Макс все спланировал, Макс знает про Чарли»; от этих мыслей Роскошная впадает в состояние оцепенелого изумления и с трудом понимает, что ей там говорит голос Большой Мамочки:

– Они называют меня Мамочкой, потому что я так славно умею позаботиться о своих девочках.

Она крепко, но ласково сжимает рукой плечо Роскошной и ведет ее по выстланному коричневым ковровым покрытием коридору. В другой руке она несет чемодан. Она говорит:

– Неужели ты не рада, что тебе удалось наконец уйти от этих мужчин? Мне очень не понравилось, как они все тебя разглядывали, Жанин.

– Меня зовут Терри! – отвечает Роскошная сквозь сжатые зубы.

– Говори, говори так, – Большая Мамочка хихикает. – Это очень сексуально. Тебе идет.

– Ты ошибаешься по поводу лесбиянок, – возразила Зонтаг, когда я пересказал ей этот кусок, – мы вовсе не такие уж грубые и жестокие.

Ты сказала «мы», Зонтаг?

– Да. Больше половины моих сексуальных партнеров были женщинами. Все это не так возбуждает, как с представителями противоположного пола, но с женщинами гораздо удобнее. Впрочем, я слишком много ем и сплю, общаясь с ними, и от этого быстро толстею.

Замолчи, Зонтаг, я требую, чтобы толстая жестокая лесбиянка прикинулась полицейской и втолкнула эту туго затянутую в джинсы, туго затянутую в белую блузку роскошную сучку в комнату, и закрыла за ней дверь, и опустила ключ в бездонный карман своей холщовой юбки. Нельзя ли мне немного расстегнуть эту юбку? Да, конечно, как тебе будет угодно, пусть она будет расстегнута, так чтобы видна была внутренняя поверхность бедер, когда она стоит, широко расставив ноги, однако стараясь не слишком возбуждаться.


Комната. На модерновом гладком полу, размеченном желтыми линиями, лежат матрацы и диванные подушки. Длинный ряд зеркал на стене удваивает видимое пространство. У двери письменный стол с двумя телефонами.

– Это наш учебный плац, – говорит Большая Мамочка, подходит к столу и кладет на него чемодан. – Ты встанешь, подровняв носки по этой желтой линии, рядом с тобой встанет парочка наших крошек, а потом мы пригласим свидетеля, который скажет нам, плохая ты девочка или нет, но мы почти уверены, что плохая.

– Позвольте мне поговорить с адвокатом. Я имею право на адвоката, – говорит Роскошная без особой уверенности в голосе.

– На данном этапе всяким мелким воришкам вроде тебя адвокаты не нужны, – отвечает Большая Мамочка и открывает чемодан.

– Я вам не мелкий воришка! – кричит Роскошная, но Мамочка достает из чемодана замшевую мини-юбку, смотрит на нее, восхищенно качая головой, и говорит:

– Вот это да. Не будь ты воришкой, у тебя не было бы таких профессиональных принадлежностей.

Так, а слово «принадлежность» – американское? Хотя какая разница, не останавливайся, ведь Роскошная заявляет, стараясь не сорваться на истерику:

– Это не мое! Это мой муж Макс подбросил мне. Это он!

– Ты хочешь сказать, что никогда этого не надевала?

– Никогда. Никогда.

– Значит, сейчас повеселимся. Пощекочи Мамочке нервы. Примерь-ка, посмотрим, подойдет ли она тебе.

Роскошная, вытаращив глаза, трясет головой: нет. Мамочка берет юбку, чулки, пояс с подвязками, кружевной и утонченный, какие рекламируют в глянцевых рекламных приложениях, пристегивает чулки к поясу и бросает все это к ногам Роскошной, а потом подходит сзади и шепчет ей в ухо: «Хочешь, сниму с тебя наручники?»

Не в силах вымолвить ни слова от обуявшего ее ужаса, Роскошная трясет головой: нет. Она вдруг осознает, что скованные за спиной руки дают ей некоторую безопасность, ведь неизвестно, что эти руки начнут вытворять, если их освободят. В зеркале напротив она видит себя, прямую, с крепко сжатыми ногами, очень белую на фоне огромной фигуры Мамочки, которая стоит за ее спиной, широко расставив нога, ловко расстегивая ее красный пояс. Пояс мягко соскальзывает на пол. Тут Мамочка начинает гладить грудь Роскошной, дотрагиваясь до нее сквозь тонкую ткань блузки. Она ласкает соски Роскошной? Эрегируют ли они от прикосновений Мамочки? Конечно же, она их ласкает, и, несомненно, они эрегируют. Однако Роскошная, вздрагивая, кричит: «Нет! Пожалуйста, не надо!» Ее высокий голос звучит как крик боли. «Ты только посмотри на себя в зеркало, – шепчет Мамочка, – посмотри, какая ты сладенькая и упрямая. Готова поспорить, что ты своему мужу закатываешь отменные скандалы. Но ты слишком напряжена, милочка, и это хорошо, что ты здесь оказалась. Мы тебя научим расслабляться. Будешь у нас гнуться как цветок на ветру». Если в мире нет лесбиянок, похожих на Большую Мамочку, значит, и Бога тоже нет, но их не может не быть, «будешь у нас гнуться как цветок на ветру», – шепчет Мамочка и медленно стягивает блузку с роскошных коричневых плеч Роскошной, потом вдруг дергает блузку вниз и оставляет венком скрученного шелка на бедрах Роскошной. Роскошная видит себя коричневой и обнаженной по пояс. (Почему коричневой? Загар. Дело происходит в Калифорнии.) Она смотрит на себя – загорелую и обнаженную по пояс, обе ее тяжелых груди висят под собственным сладким весом, что-то я слишком часто употребляю словечко «сладкий». Она стоит, как рабыня на рынке, коричневая и обнаженная по пояс, а что можно сказать о ее волосах, кроме того, что они черные и жесткие? Дикие и спутанные, обрамляют они ее лицо, сквозь них поблескивают серебряные серьги, волосы ниспадают тяжелой темной массой до середины ее спины. Хочу погрузить лицо в эти волосы, потянуть их руками, но я не могу до нее дотронуться, потому что она воображаемая. Только Мамочка может трогать это обнаженное, сладкое, упрямое тело, поскольку и Мамочка тоже воображаемая, она расстегивает наручники, и Роскошная тут же прикрывает грудь, а Мамочка становится на колени, кладет ладони на чудный животик Роскошной и расстегивает молнию на ее джинсах. Звонит телефон.


На письменном столе начинает звонить телефон, потому что я не хочу, чтобы Мамочка могла развлекаться с Роскошной больше, чем я. Мамочка ворчит, поднимается, идет к столу и снимает трубку.

– Да, – говорит она, вздыхая, потом обращается к Роскошной: – Это тебя.

Роскошная ошарашенно смотрит на нее.

– Я же говорю, тебя к телефону. Подойди.

Возьми трубку.

Роскошная вся дрожит. Она приближается к столу и берет трубку. Оттуда слышен мужской голос:

– Терри, это я. Как ты там? Все в порядке?

– Макс, – произносит Роскошная слабым голосом, – Макс, – и она разражается диким хохотом, потом неуверенно переспрашивает: – Макс?

– Как ты там, Терри?

– Макс, ты знаешь, где я нахожусь? Представляешь, что здесь происходит?

– В общих чертах представляю, – говорит Макс.

– Макс, что это за полицейский участок? Когда меня отпустят? Ты пытаешься что-нибудь сделать?

– Я пытаюсь спасти нашу семью, Терри.

– Макс… ты с ума сошел.

– Нет, но я в отчаянии. Я почти потерял тебя сегодня вечером, Терри. Помнишь, я умолял тебя не уезжать? До самого последнего момента я тебя уговаривал, потому что люблю тебя, Терри. И мне невыносима даже мысль о том, чтобы быть рядом с тобой во время этого курса лечения. Это окончательно расстроит меня. Но я не вижу другого способа спасти наш брак.

В его голосе слышится искреннее страдание. Зонтаг была в бешенстве, когда я сообщил ей это. «Что заставило тебя выдумать такого жалкого ничтожного подонка?»

Я пожал плечами. Она тронула пальцем нижнюю губу и сказала: «Начинаю понимать тебя. Твоя ужасная мамаша, мечтая превратить тебя в представителя среднего класса, полностью уничтожила в тебе способность к мужской солидарности. Она раздавила твой гомосексуальный потенциал. Какая жалость. Тебе не хватает силы в яйцах, чтобы выдумать мерзавца, достойного твоей собственной ничтожности».

Дай мне время подумать, Зонтаг. В моей голове – порочный Доктор.

– Нет у меня времени выслушивать все эти истории, у меня есть собственная жизнь. Позвони мне через неделю. Я все еще люблю тебя.

Но вместо этого Макс говорит:

– Я люблю тебя, Терри. В душе я все время с тобой, поэтому прошу тебя, помни: как бы плохо тебе сейчас ни было, кончится все хорошо. Мне пора.

А Роскошная шепчет в трубку: «Не бросай меня, Макс, не уходи, пожалуйста, пожалуйста, забери меня отсюда», потому что


Потому что Большая Мамочка уже сняла свою джинсовую жилетку и рубаху. И лифчик тоже сняла? Да, пожалуй, пусть эти гигантские шары танцуют свободно, пока она стягивает с себя юбку, башмаки, трусы. Никаких украшений. Она опять затягивает пояс юбки, откуда же у меня такая слабость к расстегнутым кнопкам? Ответ очевиден, ведь когда она стоит, расставив, раздвинув ноги, какое замечательное словечко, раздвинув, раздвинув ноги, Роскошная может видеть огромный треугольный куст светло-коричневого меха между ее висящим животом и глубокой щелью. Мамочка – блондинка, единственная на свете, у кого волосы на маленькой девичьей головке белые, словно известь, а мех внизу живота – золотисто-коричневый. И ее девичье личико расплывается в улыбке, когда правой рукой она достает из кармана юбки резиновую палку и мягко похлопывает ею себя по левой ладони. Заткнись, Зонтаг. На свете должна существовать хотя бы ОДНА такая лесбиянка. У Роскошной трясутся коленки, она вцепилась в телефонную трубку, как будто та способна защитить ее, и шепчет:

– Помоги мне, Макс, похоже, она собирается меня бить.

– Послушай, Терри, – мягко и поспешно говорит Макс, – этого не случится, пока они не покажут тебя доктору. Они ломают новых девочек постепенно, к тому же они знают, что ты моя жена. Тебя не будут пороть, пока не пройдет две или три недели, если ты будешь покорно исполнять все, что тебе скажут… Ты слышишь меня, Терри?

– Не сказала бы, что она от тебя без ума, Макс, – говорит Мамочка в параллельный телефон.

Она сидит в конце стола, и мне не стоит слишком отчетливо пытаться представить себе ее, боюсь, как бы я не завелся, глядя на нее, еще больше, чем от Роскошной. Почему крупные женщины вызывают такое возбуждение? Мне кажется, что тело любого человека представляет собой сексуальный пейзаж, а очень большое тело предполагает, что в нем можно и вовсе потеряться, заблудиться, вкусить таких обильных плодов, от которых невозможно потом оторваться. В одном пабе в Глазго была барменша, которую я любил разглядывать. Она носила джинсовую жилетку и рубаху с короткими рукавами, совсем как Большая Мамочка, и когда она тянулась за чем-нибудь, то ее локти с глубокими ямочками не выходили за верхушки грудей. Вид у нее был всегда скучающий и безразличный, а задница такая тяжелая, что барменша возмущалась всякий раз, когда ее вынуждали вставать или передвигаться. Была там одна посетительница, женщина почти таких же размеров, светловолосая, одетая в темный брючный костюм, которая стояла и смотрела на барменшу с выражением робкого восхищения, безуспешно пытаясь завязать с ней беседу. Я просто скользнул взглядом по этой женщине, а она вдруг одарила меня очаровательной улыбкой и приветливо пожала плечами. Словно подала знак соратнику по несчастью. Видимо, на моем лице ясно читались точно такие же эмоции, какие испытывала она. Лучше бы я поговорил тогда с этой женщиной в черном брючном костюме. Возможно, она была влюблена в барменшу, но при этом явно не была мужененавистницей. Быть может, мы с ней могли бы как-то утешить друг друга. Но мне никогда не удается придумать тему для разговора с незнакомым человеком. И я просто перестал ходить в этот паб. Не люблю, когда другие читают чувства на моем лице.

– Тебя не будут пороть, пока не пройдет две или три недели, если ты будешь покорно исполнять все, что тебе скажут… Ты слышишь меня, Терри?

– Не сказала бы, что она от тебя без ума, Макс, – ухмыляется Мамочка в параллельный телефон.

– Заткнись, Мамочка, это частный звонок, – говорит Макс. – Терри, слушай меня внимательно. Я тебе сейчас задам один вопрос, и если ты сможешь мне на него честно ответить сейчас, то я сделаю так, что тебя в ту же минуту отпустят, хотя мне это будет стоить целого состояния и друзья поднимут меня на смех. Терри, ты слушаешь?

У Роскошной хватает сил только на то, чтобы кивнуть, но Мамочка говорит за нее:

– Слушает она, слушает.

– Терри, у тебя есть ко мне чувства?

После некоторой паузы Роскошная отвечает:

– Макс… Макс, ты же должен знать, что сейчас я не могу чувствоать ничего.

– Неправильный ответ, – говорит Макс. Телефон замолкает.


– Неправильный ответ, – и раздается сигнал отбоя.

– Господи, да разве это мужчина? – кривится Мамочка и кладет свою трубку. – Ты тут стоишь полуголая, а он хочет, чтобы ты дала ему что-то. Милочка, лучше тебе уйти от него к какой-нибудь женщине.

– Это ты себя называешь женщиной? – со смехом спрашивает Роскошная.

– Я сделала все, что могла, чтобы доказать это, – говорит Мамочка, приподнимая ладонями свои груди. Резиновая палка лежит на столе позади нее. – Но, сказать по правде, я не обычная женщина. У меня нет зависти к пенису. Знаешь, что такое зависть к пенису?

Роскошная молча таращится на нее. А Мамочка продолжает:

– Доктор Фрейд открыл зависть к пенису. Он был уверен, что мы, девочки, страшно завидуем мужчинам, потому что у них между ног есть ЭТО, понимаешь? Но меня эта чушь не беспокоит, у меня есть кое-что другое.

Она кладет руку на палку, лежащую на столе у нее за спиной. Зонтаг мне много рассказывала про эту самую зависть к пенису, чтобы доказать, что таковой не существует. Фрейд был мужчиной, говорила она, и потому хотел, чтобы женщины чувствовали себя второсортными существами. Вот он и написал книгу про зависть к пенису, убедив женщин, что они обречены все время чувствовать себя неполноценными по сравнению с мужчинами. Однако издательница фрейдовской книжки верила в зависть к пенису. У нее был брат-близнец, и она впервые заметила различие между ними, будучи еще совсем маленькой, когда их вместе купали в ванной. Она показала пальчиком и сказала: «Хочу тоже такую штуку». На что ее мама ответила: «Кажется, у меня есть запасная в сумке». Она удалилась на некоторое время, потом вернулась и сообщила: «Похоже, я ее потеряла. Придется тебе обходиться так».

Так что зависть к пенису случается, и Фрейд тут ни при чем. Наверное, не слишком-то приятно узнать, что половина наших родителей имеет пятую конечность, о которой мы даже не догадывались. Но не меньше расстройства от новости, что у половины наших родителей нет конечности, которая для тебя является чем-то само собой разумеющимся. В обоих случаях может последовать очевидная реакция: «Наверное, я неполноценный». И большинство матерей учат сыновей стесняться своего пениса. Я их не осуждаю. Церковь учит нас стесняться своего пениса Они вообще считают, что все наше тело грешное и нечистое. Искусство и реклама учат нас стесняться своего пениса. Повсюду, от Абердина до Лондона, викторианские фасады страховых контор украшены барельефами с обнаженными женщинами, символизирующими истину, изобилие и милосердие, среди них иногда попадаются мужчины в мантиях и латах, олицетворяющие науку или мужество. В картинных галереях соотношение женских гениталий к мужским равно пятьдесят к одному, то же самое можно сказать об иллюстрированных изданиях для женщин и мужчин, если не брать в расчет специальные журналы для гомосексуалистов. Да, искусство и реклама эксплуатируют женское тело ради денег, но при этом они исповедуют и пропагандируют идею, что женское тело – прекрасно. Экономика учит нас стесняться своего пениса. Пенис производит на свет больше людей, чем способно вместить в себя общество, в этом причина безработицы и бедности. Если бы рабочий класс занялся контролем рождаемости и уменьшил свою численность, то среднему классу пришлось бы повышать зарплаты, чтобы привлекать в рабочий класс своих собственных представителей. Теперь противозачаточные средства, изобретенные – при условии грамотного использования и соответствующей пропаганде, – чтобы освободить мир от бремени рождения, начинают плохо влиять на него: освобожденные женщины учат нас стыдиться своего пениса. Между прочим, полиция на их стороне. Пенис – это преступник, который скрывается от правосудия. Если не верите, сэр, попробуйте отлить на улице и посмотрите, что из этого выйдет. Все сходятся во мнении, что зрелище мужского полового органа в общественном месте производит ужасающее и развращающее действие на женщин и детей. А раз так, мужчин можно считать довольно неудачливым полом. Неудивительно, что некоторым из нас кажется, что пенис – это не естественная часть нашего тела, а какой-то нежелательный довесок. Я вовсе не ратую за официальное разрешение загорать голышом в городских парках. Я джентльмен старой закалки и содержу свою пятую конечность в полной конфиденциальности. Прошло уже семь или восемь лет, с тех пор как женщина в последний раз видела мой пенис.

«Самое раннее воспоминание о сексуальных фантазиях, связанных с твоей матерью?» Зонтаг, честное слово, я не помню. Мать была для меня не человеком, а, скорее, климатом, в котором я рос. Все, что мне приходит в голову сексуального в связи с ней, это сиденье в разных углах комнаты, которую я ощущал своей тюрьмой (снаружи было солнце, а внизу по течению реки сыновья рудокопов ловили форель); но, по мере того как я воображал себе, что мы будем делать вместе с Джейн Рассел, когда поженимся, тюрьма эта становилась все более удобной, просторной и роскошной.

Мамочка берет в руки резиновую палку и говорит:

– С этой штуковиной я могу заставить любую девчонку визжать и извиваться, как бомж, которого полицейский избивает своей крепкой дубинкой. Но не переживай. Если будешь в точности исполнять то, что я тебе прикажу, я буду добра с тобой. Кивни, если хочешь, чтобы все было наилучшим образом.


Роскошная теперь совсем покорна, она уже почти не существует как личность. Ее сучья смелость и сучья надменность парализованы необычностью ситуации. Я хотел бы, чтобы она сейчас неожиданно набросилась на Большую Мамочку и поборолась с ней за ключ, лежащий в бездонном кармане юбки. Разумеется, Мамочка победит и позовет на помощь женщину помоложе и не такую толстую, одетую в рабочие штаны, обрезанные до паха. Но если всякий раз, сталкиваясь с трудностями, я буду придумывать нового персонажа, у меня скоро накопится полный зал женщин, с которыми будет просто не справиться. Дорога к счастью ведет через врата воздержания. Кто это сказал? Платон? Безумный Хизлоп? Председатель Мао? А может, я сам это придумал. Итак, Роскошная смотрит на Мамочку с ожесточением, но кивает – да, она будет делать то, что ей скажут.


Большая Мамочка так и сидит в юбке, толку от которой немного, ведь она ничего не прикрывает, но зато на ней есть полезный карман, и поверхность стола не холодит зад. Она закуривает, аккуратно кладет одну ногу на другую и мяпсо говорит:

– Избавиться от этих босоножек. Стяни с себя эти тесные джинсы и все, что под ними. Можешь делать это медленно.

Роскошная не собирается устраивать для этой толстухи стриптиз. Она быстро и как бы между делом сбрасывает босоножки, снимает серебряные браслеты со щиколотки, джинсы, трусики, складывая все это аккуратной стопкой на полу рядом с блузкой. Потом опять надевает браслеты, потому что так угодно Мамочке, и становится перед ней, с плотно сжатыми ногами, одно колено чуть согнуто, груди прижаты скрещенными руками. Что можно сказать о ее теле, кроме того, что оно сильное, вес средний и грудь большая? Она могла бы выглядеть, как издательница, у которой была немного удлиненная и элегантная верхняя часть тела, расширявшаяся к бокам, которые еще немного расширялись к бедрам коротких полных ног. То есть выше талии она была полнее, чем Венера Боттичелли, а снизу – помельче, чем традиционная Венера Рубенса; несколько странное тело, но очень симпатичное в обнаженном виде. В одежде она выглядела весьма заурядно, поскольку стеснялась своих ног и прятала их под широкими юбками и платьями с завышенной талией. Она сознательно делала себя обычной и непривлекательной, думая, что если мужчина обращает на нее внимание на улице, то непременно смеется над ее короткими ногами. Однажды, когда мы вместе выпивали, я пытался объяснить, что ей следовало бы одеваться для своего тела, а не вопреки ему. Она сказала:

– Хочешь, чтобы я одевалась как проститутка?

Я ответил:

– Только идиоты уверены, что привлекательно одетая женщина – непременно проститутка. Ты общаешься с интеллигентными людьми, и им будет очень приятно, если ты станешь одеваться менее скромно.

– А ты-то сам почему не одеваешься менее скромно?

– Моим друзьям нравится, как я одеваюсь.

– Обманщик. Ты точно такой же, как я. У тебя нет друзей, есть только коллеги и эпизодические женщины на одну ночь, такие же одинокие, как ты сам.

– Пытаешься сменить тему? Моя одежда сшита точно по мне и идеально мне подходит.

– Выглядит она довольно неуклюже.

– Мужчине не обязательно выглядеть привлекательно.

– Сидящей перед тобой женщине этого тоже не требуется.

– Между нами существует различие, никак не связанное с полом. Мне друзья не нужны, а ты стала бы только счастливее, если бы была не так одинока. На мой взгляд, ты очень привлекательная женщина. Если бы ты потрудилась потратить хоть каплю воображения на свой внешний вид, окружающие поняли бы, что ты хочешь подать себя социально, а вовсе не исключительно сексуально. Мужчины и женщины заметили бы тебя и стали бы стремиться общаться с тобой.

– Тебе не нужны друзья?

– Нет. Я совершенно счастлив и без них.

Она засмеялась и сказала:

– Ты врун. Ты несчастный, несчастный обманщик.

Я ничего не ответил, потому что был почти готов разозлиться. Тут Зонтаг и заявила:

– Предлагаю сделку. Купи мне что-нибудь, что ты хотел бы видеть на мне, а я потрачу такую же сумму на одежду для тебя.

– И что же ты мне купишь?

– Джинсы и вельветовые брюки. Кожаную куртку. Цветные футболки. Может быть, еще домашний халат.

– Я слишком стар для такой бредовой одежды.

– В Америке и на континенте даже старики так одеваются, и никому это не кажется смешным.

– Но мы в Шотландии.

– Что ж, будем считать, что сделка не состоялась.

Ее фигура прекрасно подошла бы для Роскошной, если бы не напоминала мне с такой болезненной остротой об ее одиночестве, ее привычке просить меня уйти сразу, как только заканчивалась наша постельная сцена, ее печали, которая разъедает мою душу, хотя мы не виделись уже восемь или девять лет. Я слышал, что у нее был удар, парализовало всю правую часть тела, так что она сидит взаперти, я должен был бы навестить ее, я собирался навестить ее. Пусть у Роскошной будет тело Мэрилин Монро, нет, она тоже была ранимой и одинокой, или тело Джейн Мэнсфилд, БОЖЕ, НЕТ, ей оторвало голову в автомобильной катастрофе, пусть у Роскошной будет лицо и тело Джейн Рассел. Помни, не чье-нибудь, а Джейн Рассел, я имею в виду Роскошную, и маму, то есть Большую Мамочку, да что же я все время путаю свою мать с Большой Мамочкой, ведь у них нет СОВЕРШЕННО НИЧЕГО ОБЩЕГО, мать была уважаемой женщиной (пока не сбежала из дома) и вовсе не была лесбиянкой (она сбежала с мужчиной), была высокой и совсем не толстой, а тело Большой Мамочки я взял у той барменши из Глазго и, может быть, еще у той проститутки из-под моста, А ПО ХАРАКТЕРУ МАМОЧКА ВООБЩЕ НЕ ПОХОЖА НИ НА КОГО ИЗ РЕАЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ. Может, мать иногда и ненавидела женщин, но они ей по-настоящему доверяли. В отличие от меня, ей никогда не нравилось оскорблять людей, даже в мыслях. Я почти на сто процентов уверен в этом. Хм, так я не на все сто процентов уверен в этом?


Допей виски из бокала Никто не может быть уверен на сто процентов ни в чем. Так устроен мир – невозможно смотреть на что-либо только с одной стороны. Ей, должно быть, доставляло какое-то особое удовольствие расстраивать мои дружеские отношения с ребятами, удерживать меня подле себя, подбадривать меня в учебе, но ей уж точно не могло бы понравиться возбуждение, которое я испытываю, когда Мамочка тушит сигарету, указывает на маленькую кучку вещей Жанин на полу и говорит ласково:

– Надень это. Начни с подвязок.

Могу ли я представить себе, что Роскошная подчинится этому приказу? Даже если поначалу она сомневается, она не может не видеть, как Мамочка берет в правую руку резиновую палку и красноречиво похлопывает ею себя по левой ладони. Конечно, я готов это представить. Безумный Хизлоп был мужчиной небольшого роста, и он издевался над шестью мальчиками (причем один из них был выше его), выстраивая их в ряд с вытянутыми руками и нанося каждому по шесть ударов своей плеткой с тремя хвостами. Пятеро из них по-настоящему плакали, а самый высокий только сердито хмурился, сжимая зубы. Хизлоп смотрел на нас и говорил с невыносимым наслаждением:

– Девчонки! Вы просто сборище девчонок. Кроме тебя, Андерсен. В тебе есть зерно мужества. Займите свои места.

И мы возвращались, все в слезах, на свои места, один только Андерсен садился, сверкая улыбкой. Чем больше я вспоминаю свое детство, тем более странным оно мне кажется, хотя ничего особенного в нем вроде бы не было. Итак, Роскошная сердито хмурится, но, что поделать, она берет подвязки Жанин, оборачивает пояс вокруг талии и не может сдержать крика:

– Он слишком маленький! Я же говорила, что это не моя одежда!

Большая Мамочка мило улыбается и говорит.

– Растяни его. Потяни посильнее. Представь, что ты – маленькая сирота и тебе нечего надеть, кроме этих вещей, тем более что с этого момента так оно и есть.

Слезы текут по щекам Роскошной, когда она застегивает кружевной пояс Жанин с подвязками, он продавливает глубокую складку в ее талии и почти исчезает в плоти. Она натягивает черные чулки, хотя некоторые ячейки рвутся, когда она пытается пристегнуть их к подвязкам. Когда она надевает атласную безрукавку, прорехи для рук разъезжаются по швам. Ей с трудом удается застегнуть пояс мини-юбки. А Большая Мамочка, по-прежнему сидящая на столе, осторожно потирает себе клитор резиновой палкой (между прочим, осуществимо ли это в таком положении с анатомической точки зрения?), наблюдает за Роскошной и мечтательно шепчет:

– Теперь надень туфли.

– Я не могу надеть туфли. Я не могу нагнуться в этом наряде, я не могу даже присесть.

– Сейчас помогу.


Мамочка встает со стола. Она опускается на колени, аккуратно натягивает на ступню Роскошной туфлю Жанин и застегивает ее, приговаривая:

– Тебе не понадобится садиться. В ближайшие три часа тебе придется лежать на спине.

– Что это значит?

– Я просто шучу, милая, неужели не понятно?

Она натягивает и застегивает на ступне Роскошной вторую туфлю, поднимается, расставив, раздвинув, расставив ноги и уперев руки в бока, и разглядывает Роскошную, как художник свое неоконченное произведение. Роскошная стоит на кончиках пальцев на невообразимой высоте, плотно сжав ноги, с ужасом ожидая, что сейчас грохнется оземь. Икры ее сведены от боли. Она тихо шепчет:

– Больно!

– Стоит того. Выглядишь неотразимо. Но вот это тебе не понадобится.

Она делает шаг к Роскошной, расстегивает на ней юбку и бросает ее в сторону.

– И это тоже, хватило же у меня ума натянуть это на тебя.

Она сдергивает с нее блузку. Потом мягко обнимает ее, целует в беспомощный и мокрый от слез рот и шепчет:

– Только туфли и чулки – вот все, что ты теперь будешь носить. Если только у Доктора не будет специальных указаний. Прости меня, милая, ты даже не представляешь, как мне не хочется отдавать тебя мужчинам.

И она направляется к столу, окинув Роскошную печальным и страстным взглядом. Она берет трубку и говорит:

– Соедините с боссом, – и после паузы: – Она приготовлена для вас. Опознание не понадобится. Поторопитесь, иначе я оставлю ее себе.

Мамочка кладет трубку, а Роскошная вся дрожит. Она испытывает странные ощущения. Несмотря на боль в ногах, пояс, врезавшийся в талию, следы слез, сохнущих на лице, ее тело словно бы пробудилось, она хочет раскрыться и принять в себя, отдаться этому… кто этот босс? Кто должен прийти?

Я. Не Макс, не Холлис и не Чарли, а я. Кровать вдруг взмывает, словно ковер-самолет, пролетает сквозь потолок, уменьшается, выскальзывает из конуса земной тени прямо в солнечный свет над Атлантикой, и вот, Калифорния, я лечу к тебе! Но, снижаясь над Америкой, кровать вдруг останавливается. Замирает на месте. Матрас увеличивается и превращается в пол гимнастического зала, где в углу Роскошная лежит на мате, как морская звезда, под бедра ей подложили большую подушку, так что розовая сердцевина ее обнаженных гениталий открыта и беззащитна. Мамочка возбудила ее, сейчас ей нужен я, и я сжимаю ее в объятиях, проскальзываю внутрь Джейн Рассел издательницы Жанин Зонтаг Большой Мамочки Хелен забудь ее, забудь ее, и вот я снова дома. Снова дома Снова дома. Нет. Нет. Нет. Я не дома. Я не дома. Я один. Один. Один. Я совершенно один.


Это адададададададададададададад ададададададададададададададададад ададададададададададададададададад ададададададададададададададададад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад ад АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД АД. Я теряю контроль, теряю контроль.

Глава 4

Изнасилован своей издательницей, Хелен и Зонтаг. Шотландская бизнес-стажировка, подхалимство, независимость и референдум. Сотня королев красоты на захваченном самолете. Худшее из моих изнасилований. Запасная бутылка. Резолюция.

4: Не такой уж я плохой, скорее даже хороший. Я делал все, чего хотела моя мать, чего хотела моя жена, чего хотел ее отец, когда-то у меня был друг, которому я нравился, и теперь мною вполне довольна компания «Нэшнл секьюрити инсталлейшнс». Если не верите, спросите, сколько я зарабатываю. Я делал пожертвования в «Оксфам», «Армию спасения» и Центр исследований рака, хотя почти уверен, что никогда ничего не получу взамен от этих организаций. В переполненных автобусах и трамваях я всегда уступаю места калекам и бедно одетым пожилым женщинам. Я ни разу в жизни не поднял руку ни на ребенка, ни на женщину, ни на мужчину, никогда не терял самообладания, никогда не повышал голоса c тринадцати лет я не пролил ни одной слезинки. Но я, конечно, заслужил право обладать любой женщиной каким угодно способом в этой таинственной пустоте моего тела и черепа. Однако


Однако мне не следовало отвечать на телефонный звонок Большой Мамочки. Надо было послать одетых в шелковые плащи и маски Страуда, Холлиса, Чарли и Макса, а прежде чем они приступили бы к надругательству над Роскошной, быстро переключиться обратно на Жанин. Мужчины привыкли думать, что женщинам нравится, когда их насилуют, и мысли эти отрадны. Практически любое тело может ответить другому телу несколькими приятными инстинктивными сокращениями, но это нельзя считать наслаждением. Я подвергался насилию, и это было приятно во время самого процесса, но после я чувствовал себя таким жалким ничтожеством, что единственным желанием было умереть. Что угнетало меня больше всего, так это невозможность благодарности. Когда мы с той, кого надо забыть, не занимались любовью и не спали, тогда мы просто лежали, обнявшись, благодарные друг другу за то, что можем просто сжимать друг друга в объятиях. Не покидать бы нам никогда той кровати. Ведь одетая она выглядела даже не заурядно, как издательница, она выглядела бедно и вульгарно, стоп. Стоп. Мне казалось, что я в этом костюме выгляжу изящно, не чопорно и не скучно, вот почему я выбрал ШАРМ, то есть выбрал Хелен. Обманщик. Это Хелен выбрала меня, ой, так я обгрызу свои пальцы до костей.

Ай

Больно. Успокойся. Где это я только что был? Ага, думал об изнасиловании.

Эх, если бы только удалось заснуть. Беда в том, что людям, которые видят сны с открытыми глазами, не обязательно много спать. Ночью мне удается поспать не более трех часов, хотя я постоянно дремлю в поездах, самолетах, такси. Все-таки есть что-то в быстрых перемещениях, мозги расслабляются. В наши дни это обычное дело. За исключением нескольких запуганных старушек, все на свете уверены, что если мы путешествуем с высокой скоростью, то в будущем что-то удержит нас от падения. Кровать эта стоит смирно, а потому я лучше буду думать об изнасиловании. После того как в мое отсутствие Роскошную хорошенько изнасиловали, я собирался вернуться и придумать для нее новые потрясения, но, увы – я сам все сделал и сейчас ощущаю себя жалким ничтожеством. То же самое я чувствовал всякий раз после занятий любовью с издательницей. Для начала нам всегда требовалось хорошенько выпить. Каждый знал, чего хочет другой, но оба боялись одного и того же – каждый был в ужасе, что не сможет доставить другому удовольствие и сам не сможет его получить. Познакомился я с ней в связи с какой-то работой, потом мы случайно встретились на улице, и оба раза она приглашала меня к себе выпить кофе. После кофе появлялся шерри, потом он заканчивался, и мы переходили к виски, выпивали весь виски у нее в доме, и все это время безостановочно говорили, говорили, говорили. Догадываюсь, что ей было не менее скучно, чем мне, но оба надеялись на лучшее. В конце концов я на несколько минут вышел купить еще виски, так что не помню даже, кто сделал первый шаг. Не исключено, что его сделал я. Известно, что обычно мужчина делает первый шаг. Все происходило на коврике у камина, и я каждый раз не мог справиться с какой-нибудь деталью ее гардероба – то на ней оставались чулки, то подвязки. Когда все заканчивалось, меня, разумеется, начинало клонить в сон, да и ее тоже, но она всегда просила меня уйти и спать где-нибудь в другом месте, только не у нее дома. «Представь, что подумают соседи, если увидят утром, как ты выходишь из моей квартиры». Я отвечал, что буду лежать неподвижно до обеда, пока все не разойдутся по делам. Соседями были разведенная пара, одинокая мать с сыном и парочка гомосексуалистов. В те времена случайные связи были делом привычным, и все же она говорила: «Уходи! Уходи немедленно! Ты должен сейчас же уйти!»

Она начинала плакать и доводила себя до истерики, и я уходил, не поцеловав ее на прощанье, и она даже не удосуживалась проводить меня до двери. Во второй раз я сумел остановить истерику – просто еще раз повалил ее на коврик, но когда все закончилось, повторилась та же сцена, и она меня все-таки выпроводила Медленно поплелся я по улицам. Добрел до своей пустой кровати и провел в ней всю ночь и почти весь следующий день. Я чувствовал себя настолько изможденным и опустошенным, настолько изнасилованным, что даже не нашел в себе сил подняться и сходить за бутылкой виски.


Я прекрасно понимал, что она хотела избавиться от меня таким образом. Если бы мы сладко проспали всю ночь в ее постели и утром опять занялись любовью, а по утрам это особенно приятно, и она проводила бы меня до двери, и мы бы поцеловались на прощанье, и после всего этого я бы не пришел снова, то она бы почувствовала себя жалким ничтожеством. А я не был уверен, что она нравится мне настолько, чтобы встречаться вновь. Часто бывает, что двое сходятся с самыми добрыми намерениями, а продолжают жить вместе просто по привычке. Такой была моя семейная жизнь. Вот почему издательница трижды изнасиловала меня – чтобы я перестал насиловать ее. Хелен изнасиловала меня лишь однажды, когда у нее созрело решение уйти.


Целых девять лет (сейчас в это сложно поверить), так вот, целых девять лет мы спали с ней в одной постели, не занимаясь любовью. Потом она записалась в драмкружок (я давно ее уговаривал сделать это) и снова расцвела, однако стала приходить домой за полночь. Она объяснила, что после репетиций они собираются у кого-нибудь из участников, чтобы выпить и поболтать. Однажды она вернулась около четырех утра. Пока она раздевалась и укладывалась, я делал вид, что сплю, но она явно понимала, что я просто делаю вид. Я не выдержал и произнес:

– Я знаю, сколько сейчас времени.

Она не ответила. Я сказал:

– Похоже, посиделки превратились на этот раз в обычную пьянку.

Она поинтересовалась:

– На что ты намекаешь?

– Ни на что.

– Хочешь сказать, что я тебе изменила?

– Нет.

– Единственный раз за все эти годы я засиделась допоздна, беседуя о театре с друзьями, которые меня понимают, и ты немедленно обвиняешь меня в измене! Я тебе хоть раз сказала что-нибудь по поводу твоих мерзких журналов?

Я ничего не ответил, и вдруг она обняла меня, как в те наши первые дни, обняла так ласково, что все мое тело встрепенулось и ожило. Я сделал все слишком быстро, что неудивительно после стольких лет воздержания, но стоило мне начать заново, чтобы получилось долго и нежно, как она неожиданно отстранилась и заплакала, и призналась мне, что она занималась любовью с как-там-его-звали. Какой-то мальчик из драмкружка. Первый раз они сделали это сегодняшней ночью, и он сказал, что хочет жениться на ней. Я молчал. Она сказала:

– Наверное, ты меня ненавидишь.

Я был ошеломлен и раздавлен, но уж точно не испытывал к ней ненависти. В Хелен не было зла Зло было во мне, и поэтому я заслужил всю ту боль, которую мне пришлось пережить. Она предупредила:

– Не могу обещать тебе, что больше не буду с ним видеться. Если ты попытаешься меня остановить, я тут же уйду.

Я ответил устало:

– Хелен, ты можешь получать удовольствие там, где тебе заблагорассудится.

С этими словами я попытался обнять ее, но она включила свет, вытерла глаза и сказала:

– Извини, но лучше нам больше этого не делать. Я пойду спать в другую комнату.

Конечно, мне надо было самому уйти в другую комнату. Но я просто не мог пошевелиться. Когда она ушла, кровать показалась мне самым одиноким и пустынным местом на свете. Оказывается, я даже не представлял, как много для меня значило тепло ее тела. С тех пор я почти перестал спать.


А Зонтаг когда-нибудь меня насиловала? Пожалуй, но только интеллектуально.

– Надеюсь, ты понимаешь, что эта твоя выдумка по поводу борделя и полицейского участка под одной крышей вовсе не фантазия? В том или ином виде такие заведения существуют в любой стране мира, кроме разве что Скандинавии и Голландии.

– Что за бред, Зонтаг?

– Ты знаешь, что комиссар французской полиции официально рекомендовал женщинам, подвергшимся насилию, не приходить без сопровождения в полицейские участки со своими заявлениями, поскольку они рискуют быть изнасилованными повторно? Ты знаешь, что в Германии…

– Только не рассказывай мне про концентрационные лагеря! – закричал я, затыкая уши.

– Не буду, но ты ведь должен был читать об этой странной истории с повешением Ульрики Майнхоф из «Красных бригад» в немецкой тюрьме с усиленной безопасностью, которая вдруг оказалась на удивление небезопасной. Ты знаешь, что официальное расследование обнаружило на ее бедрах засохшую сперму? Остается только гадать: охранники сначала изнасиловали ее, а потом повесили, или сначала повесили, а потом надругались над трупом?

– Официальное расследование показало, что это было самоубийство.

– Они так и не объяснили, откуда взялось семя. Они не стали ни опровергать, ни объяснять медицинское заключение, они его просто игнорировали. И телевидение его тоже проигнорировало. Руководитель российской спецслужбы Берия арестовывал женщин, которые имели несчастье понравиться ему, сажал их за решетку и там вытворял с ними все, что хотел. А потом их казнили за государственную измену. В Америке таких эгоистов не меньше, только власти у них гораздо больше. Они, конечно, управляют другой системой, но этот клуб судебной экспертизы, который ты придумал, наверняка существует, хотя скорее в Южной Америке, чем в Северной.

– В Шотландии ничего подобного быть не может, – сказал я безнадежно, – и в Британии тоже.

– В Ольстере…

– Не надо мне рассказывать про Ольстер! – закричал я и опять заткнул уши.

– Хорошо, мне прекрасно известно, что на основном из Британских островов только мужчин забивают до смерти в полицейских участках. Но есть у меня одна знакомая, которую арестовали по подозрению в связи с террористами, я подчеркиваю – по подозрению, хотя она была абсолютно ни при чем. Так вот, ее заперли голую в Лондонской тюремной камере, в очень холодной камере, между прочим, и продержали там под наблюдением охранников-мужчин в течение трех суток.

– В это трудно поверить.

– Иногда ты говоришь как консерватор.

Мне почти удалось улыбнуться.


Я казался Зонтаг социалистом, потому что она знала, что мой отец состоял в профсоюзе. Она понятия не имела, что в Британии почти все представители моей категории дохода являются членами консервативной партии, особенно если их родители были членами профсоюза.

Не то чтобы я совершенно отвергал марксистские идеи стариков. Мысль о том, что политика есть классовая борьба, совершенно справедлива. Каждый интеллектуал-тори знает, что политика – удел людей, у которых много денег, объединяющихся, чтобы управлять теми, у кого денег мало, хотя на публике они, конечно, от этого открещиваются, чтобы не дразнить оппозицию. Если мне что и не нравится у Маркса, так это его пророчества. Он полагал, что бедняки смогут организоваться и одолеть богатых. Я уверен, что это провальная затея, и не собираюсь присоединяться к шайке неудачников. Понимаю, это эгоистично и даже безнравственно, но, как всякий нормальный человек, я лучше поведу себя безнравственно, чем глупо. Когда человек, имеющий приличный счет в банке, выступает в пользу бедных, это отдает либо глупостью, либо ханжеством. Мне однажды пришлось такое услышать.


Я был на деловой встрече с шотландскими бизнесменами, после которой все дружно отправились в бар. Очень молодой юноша спросил директора большой пивоваренной компании и хозяина сети пабов:

– Сколько вы платите своим управляющим в барах?

Директор сказал, сколько. Тогда юноша спросил:

– Как же вам удается находить надежных людей на такую низкую зарплату?

– Нам это не удается, но нас вполне устраивают и ненадежные люди.

Молодой человек попросил объяснить. Директор сказал:

– Управляющие повышают свой доход, понижая зарплаты барменам. Бармены делают свою выручку, обсчитывая покупателей. Если клиент вслух заявляет, что ему недолили разбавленного виски, мы увольняем управляющего и нанимаем нового. И никогда не бывает недостатка ни в кандидатах на вакансию управляющего, ни в клиентах. Юноша заявил:

– На мой взгляд, это совершенно гнилая система.

– Я даже склонен согласиться с вами. Но эта система приносит доход, к тому же она совершенно легальна.

– Значит, она вам нравится? Директор пожал плечами:

– Не особо. Но бизнесу нет дела до моих предпочтений. Если я повышу зарплаты, то снизится прибыль, соответственно, уменьшится количество акционеров, либо поднимутся цены и мои клиенты станут ходить в пабы конкурентов. В любом случае фирму проглотят те, кто продолжает платить сотрудникам минимальные зарплаты.

Юноша настаивал:

– Но вы ведь владеете не только пивоваренным производством и пабами.

Тут я заметил, что он очень возбужден, а может, просто пьян. Директор пивоварни сказал:

– Прошу прощения, но я не понимаю, к чему это замечание.

– У вас множество земель, половина телекомпании, горные торфяники с куропатками, дом в Лондоне и остров в Греции.

Директор заметил:

– Не совсем так. Я являюсь директором некоторых компаний, которые владеют всем этим. В моей собственности находятся только мои дома. Так или иначе, я не могу взять в толк, какое отношение это имеет к нашей беседе о средней зарплате шотландского бармена.

Молодой человек бросил:

– Я вижу, что вы не можете взять этого в толк.

И развернулся, чтобы уйти. Директор протянул руку и крепко взял юношу за край рукава. Директор был рослый и крепкий, из тех, что поддерживают себя в хорошей спортивной форме. Его лицо слегка порозовело, но свои следующие слова он произнес голосом тихим, четким и ровным, выделив только слово «сынок»:

– Послушай-ка, сынок, может, тебе больше нравится русская система, где все земли и весь бизнес принадлежит коммунистической партии, которая по сути дела не что иное, как огромная компания, не имеющая ни единого конкурента. Позволь сообщить тебе, что у русских боссов есть в собственности виллы, сельские угодья и места для отдыха в теплых краях. И они гораздо менее терпимы к маленьким мальчикам, которые болтают лишнее. И я очень сомневаюсь, что их пабы лучше, чем наши. Пойди и поразмысли над этим.

Он отпустил рукав молодого человека и повернулся обратно к директору фирмы, торгующей кошачьей едой, и эксперту по системам безопасности, которым был я. Боссы улыбнулись друг другу (я был восхищен способностью этих людей сохранять самообладание), но было видно, что внутренне они испытывали раздражение. Директор пивоварни сказал:

– Этому молокососу еще многому предстоит поучиться. Я имею в виду его манеры.

Директор по кошачьей еде сказал:

– Не суди его слишком строго. Он просто только что осознал, насколько ничтожен его шанс преуспеть.

Пивовар сказал:

– Да, мне тоже показалось, что за всем этим разговором кроется что-то подобное. Как ты думаешь, Джок?


Этим людям нравится называть меня Джок. Им было бы приятно, если бы я в ответ тоже называл их по-свойски, но я вообще никак их не называю. Пивовар и кошатник знали, что я из простого народа, из бедной семьи, поэтому:

– Этому молокососу еще многому предстоит поучиться. Я имею в виду его манеры. Как ты думаешь, Джок?

Они оба ждали моей реакции. Я допил виски, задумчиво нахмурился, постучал пивовара по плечу указательным пальцем и пробормотал:

– Я думаю, нам стоит взять еще выпивки. Что вы будете?

Он пристально посмотрел на меня, потом загоготал и похлопал меня по спине:

– Сдается мне, что ты все же немного большевик. А, Джок? Я выпью большую порцию чертова бренди, если ты не возражаешь.

На какое-то мгновение я даже обрадовался, что мне удалось остаться для них единомышленником, не прибегая к лицемерию. Но вскоре обнаружил, что веду себя как настоящий подхалим. Пивовар вещал:

– На прошлой неделе мне довелось пропустить по стаканчику вместе со стариной Джоком. Он немного большевик, но зато абсолютно надежный работник и прекрасный специалист. И, слава богу, он не подхалим.

Как я и предполагал, мое предложение выпить придало ему уверенности. И почему только мужчины, занимающие такие высокие посты, настолько нуждаются в ободрении окружающих? Такое впечатление, что им все время не хватает внимания. Они держат все под своим контролем и в то же время хотят, чтобы ими восхищались и любили их просто за то, что они славные парни. В общем, купил я этому байстрюку бренди, а себе взял односолодовый «Гленливет». Он задумчиво произнес:

– Если народ начнет бойкотировать нас и пить дома, придется нам подумать об улучшении наших пабов. Впрочем, всем известно, какое мучение для среднестатистического шотландца остаться наедине со своей женой.

Предполагалось, что это шутка, кошатник с готовностью захихикал, а я нахмурился и кивнул головой. Все привыкли, что шуток я не понимаю. Эти высокопоставленные господа вволю потешаются над тем, какое у меня убогое чувство юмора. Но вместе с тем, это их немного пугает, что повышает мою самооценку. Мне больше по душе кивать головой рядом с байстрюками при ярком свете, чем ползать в полумраке с побитыми собаками. Ублюдки меня раздражают не меньше, чем побитые псы, а до себя мне и вовсе дела нет. Я консерватор, потому что люблю яркий свет. Но и без него я прекрасно обхожусь. Смерть меня не пугает.


Как-то раз в Алжире мне довелось встретить человека, очень похожего на меня. Это был сержант, игравший на волынке в офицерских кабаках. Он рассказывал мне истории про всякие выходки, которые офицеры себе позволяют по завершении официальной части своих собраний. Например, двадцать пьяных мужчин в лоснящихся рубахах, коротких куртках и шотландских юбках выстраиваются в человеческую пирамиду и предлагают самому молодому забраться на ее вершину и выкрутить электрическую лампочку из светильника, висящего под потолком на высоте тридцати футов над каменным полом. Бывали у них и более ярко выраженные гомосексуальные развлечения – такие, что мне казались уместными только для какой-нибудь масонской ложи. Сержант, игравший на волынке, был человеком солидным, говорил неспешно и веско, так что офицеры ему доверяли и предлагали доучиться, чтобы тоже стать офицером. В Британии низшие чины не часто могут услышать такое предложение. Волынщик же от него отказался. Обучение было бы бесплатным, но проблема заключалась в другом. Он не мог позволить себе жить по негласным офицерским законам, которые требовали, чтобы офицеры младших чинов покупали выпивку для своего начальства. Свежеиспеченные офицеры вынуждены вести себя покладисто и скромно, ведь жить им приходится только на зарплату. Тут я вспомнил, что кто-то рассказывал мне про кондукторов и водителей в те времена, когда эти обязанности еще выполнялись разными людьми. Водители получали больше, поскольку квалификация их была выше, но при этом существовала традиция: хороший кондуктор должен был «ухаживать» за своим водителем, покупая ему на ужин пироги и лимонад. Интересно, кто это выдумал, что шотландцы НЕЗАВИСИМЫЕ? Роберт Берне, кто же еще.

Кто честной бедности своей
Стыдится и все прочее,
Тот самый жалкий из людей,
Трусливый раб и прочее.
При всем при том, при всем при том,
Пускай бедны мы с вами,
Богатство – штамп на золотом,
А золотой – мы сами!

На самом же деле мы нация подхалимов, хоть и умеем искусно маскироваться: стараемся казаться благородными, открытыми и мужественными, носим маску серьезной и деловитой прямоты, маску бессмысленного слезливого неповиновения, во имя которого ломаем стойки ворот и разбиваем витрины после футбольных матчей на чужих стадионах, и кончаем жизнь самоубийством под Новый год, выпрыгивая из чаши фонтана на Трафальгарской площади. Вот почему я голосовал за самостоятельное Шотландское правительство во время английского референдума о политических субъектах. У меня не было иллюзий, что это может принести нам материальное процветание, мы все-таки маленькая бедная страна – всегда ею были и всегда будем, но уж лучше выслушивать порицания за то болото, в котором мы сейчас находимся, чем подчиняться старому и кровожадному Вестминстерскому парламенту. Однажды шотландский член парламента сказал мне: «Когда мы собираемся в Вестминстере, проблемы Шотландии видятся нам в совсем иной перспективе». Подхалимы, черт бы их побрал.


Что ж, хоть политики из двух ведущих партий и маячили каждый день на телеэкранах, убеждая народ, что отделение от Британии приведет к сокращению финансирования публичной сферы, ослаблению бизнеса и росту безработицы, большинство шотландцев проголосовало так же, как я. Но неожиданно изменились привычные конкурентные правила выборов нового правительства. Нам говорили: «Если лошадь опережает всех на голову, то состязание она проиграет», так и вышло в нашем случае. Мы опережали, а потом проиграли. Началось сокращение финансирования публичной сферы, стал разваливаться бизнес, и выросла безработица. А сейчас Вестминстер решил использовать доходы от нефтяных вышек в Северном море на строительство этого долбаного туннеля под Английским проливом. Если бы состязание повторилось, мы бы обошли их на полкорпуса, но никто не позволит ему повториться, успокойся, успокойся, ты ведь сам себя доводишь до БЕШЕНСТВА, подумай лучше о долбаной Роскошной, о долбаной Жанин, и прекрати думать о долбаной ПОЛИТИКЕ.


– Иногда ты высказываешься как консерватор, – сказала Зонтаг, и я почти улыбнулся в ответ.

Я не стремился открывать ей свои политические взгляды, боялся, что она целыми днями станет меня переубеждать. До сих пор вспоминаю, какого труда стоило мне удержать от нее в тайне свои сексуальные фантазии. Если бы ей удалось связать мои политические взгляды с повседневностью, то я был бы обвинен во всех зверствах человечества от Аушвица и Нагасаки до Вьетнама и Ольстера, а Я ОТКАЗЫВАЮСЬ ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ВИНОВНЫМ ЗА ВСЕ, ЧТО ПРОИСХОДИТ В МИРЕ. Размышления всегда причиняют боль, потому что они связывают воедино мою мать отца Безумного Хизлопа Джейн Рассел облако-в-форме-гриба мини-юбку джинсы в обтяжку Жанин мертвого друга Роскошную Зонтаг издательницу печальную лесбиянку полицию Большую Мамочку и проститутку под мостом, и все они окружают меня и дают понять, что я плохой, что я причина несчастий мира, тиран, слабовольное ничтожество, никогда не мог дать им того, что они хотели, а только брал, брал, брал все, что мог взять. Поэтому я все-таки не улыбнулся в ответ, а простонал:

– Да забудь ты про политику, Зонтаг, давай-ка лучше вернемся к сексу. Ты ведь настоящий эксперт в сексе, а, Зонтаг?

Тут я, конечно, лукавил. Она прочитала множество книг о сексе, и ей нравилось пробовать в постели сложнейшие варианты совокупления, больше похожие на гимнастику, которые казались мне тем скучнее, чем более ценными представлялись ей; моя неуклюжесть ее страшно злила, но была одна поза, которая сводила ее с ума; Зонтаг располагалась в кресле вниз головой, широко раскинув ноги над спинкой, а я стоял сзади и обрабатывал ее щель языком. В такой позе тела наши почти не соприкасались, и она совершенно не возбуждала меня, но зато я мог делать это чуть ли не часами, глядя, как она опирается на подлокотники и тихо стонет в экстазе. Потом мы валились на кровать, крепко обнявшись, и я рассказывал дальше свою гнусную историю. Она возмущалась:

– Как же мне не думать о политике, если она так убедительно присутствует в твоем рассказе?

– У меня есть и другие фантазии – совсем не убедительные и не реальные.

– Расскажи.


И я рассказал ей про конкурс красоты за звание «Мисс Вселенная», финал которого должен состояться в Таиланде. Сотня самых красивых девушек со всех стран мира летит туда на самолете, который в пути угоняют по приказу одного арабского шейха. Самолет приземляется на его персональном аэродроме. Девушек сгоняют перед шейхом на парад красоты, причем безо всяких там цветных тряпиц, которыми они обычно прикрывают интимные места во время показов. Затем двадцать девушек отбирают посредством более детального экзамена. Мой рассказ привел Зонтаг в дикое возбуждение, и мы быстренько и страстно перепихнулись в простой традиционной позе.

– Да, – сказала она затем, – приятно представить, как этим глупым сучкам устраивают конкурс, которого они заслуживают. Правда, такая полупроституция частенько заканчивается настоящим похищением, об этом регулярно пишут газеты. Твоя оригинальность – в масштабе подхода. Интересно, сколько же тебе пришлось обходиться без секса, раз ты выдумываешь такие вещи?

Но я не стал рассказывать ей все до конца. Двадцать королев выбраны для гарема шейха и четырех его сыновей, а восемьдесят остальных вынуждены прислуживать им в качестве рабынь. Королевам позволено носить столько украшений, сколько им заблагорассудится, но помимо того – только один предмет одежды. В мини-юбках нет недостатка. Рабыни ходят голые, но им разрешается пользоваться косметикой, чтобы соблазнять хозяев гарема, которые, пресытившись королевой, могут в любой момент сорвать с нее юбку и надеть на приглянувшуюся рабыню. Привилегии королевского статуса и страдания рабынь кажутся пленницам настоящей экзотикой. И потому рабыни отчаянно соревнуются за внимание хозяев, а королевы всячески унижают их, не давая никого соблазнить, чтобы не оказаться на их месте. Мужчины, естественно, такой забаве рады. Думаю, что именно так были устроены большие гаремы, да и большая часть социальных обществ устроена так же, слава богу, я принадлежу сейчас к категории людей, которые могут не опасаться, что с них сорвут юбку. Из всех красавиц мирового гарема младшему сыну шейха приглянулась Мисс Польша, он влюбляется в нее и совсем не обращает внимания на остальных. Она использует свое влияние на него, чтобы раздобыть оружие и раздать всем пленницам – рабыням и королевам, но план сорван по вине трех королев. Мисс Англия считает, что красивым девочкам не к лицу держать в руках оружие, Мисс Россия уверена, что мужчины слишком умны, чтобы их победить, а Мисс Америка полагает, что жить в гареме гораздо интереснее. Тут вдруг сын шейха обнаруживает, что Мисс Америка ничем не хуже Мисс Польши, а ведет себя более покладисто, и тогда он срывает с Мисс Польши ее юбку, и она становится рабыней, вынужденной развлекать остальных сыновей шейха. Если бы я все это рассказал Зонтаг, она бы не сомневалась больше, что я – настоящий консерватор.


Но мне не дает покоя ее вопрос: «Что тебя заставляет придумывать таких омерзительных негодяев?» И правда, здесь какая-то загадка. Большая часть женщин, которых я встречаю, кажется мне привлекательной, мужчин я в основном побаиваюсь и презираю, у меня был только один настоящий друг, и при всем при этом воображение рисует мне миры, где всем правят мужчины. Может, причиной тому моя работа? Каждый воспринимает мир сквозь призму своей работы. Для врача мир представляется больницей, для брокера – фондовой биржей, для юриста – огромным судебным процессом, для солдата – набором бараков и пространств для маневров, для фермера – почвой и плохой погодой, для дальнобойщика – системой дорог, для мусорщика – помойкой, для проститутки – борделем, для матери – детским садом, для ребенка – школой, для кинозвезды – зеркалом, для владельца похоронного бюро – моргом, а для меня – системой безопасности, работающей от солнечной энергии, и разрушить ее может только смерть. В повседневной жизни меня целиком поглощает установка систем безопасности, она же меня сдерживает, но в своем воображении я остаюсь отстраненным, управляя всем и внимательно вглядываясь… Жанин?

Не тут-то было. Роскошная.

Я собираюсь прекратить насиловать Роскошную, уничтожить гимнастический зал и полицейских, которые совершенно ни к чему. И этот чемодан с юбками. Она достаточно сексуальна в белых джинсах в обтяжку. Думаю вот, а может, одеть ее в рабочий комбинезон? И я откажусь от этой затеи с машиной, сданной в ремонт, когда Макс идет за ней в гараж, умоляя не уезжать, остаться с ним на эти выходные, стоп.


Стоп. Если я опять начну фантазировать о Роскошной, я потеряю самообладание и снова начну себя ненавидеть, потому что я ненавижу насилие, ненавижу Безумного Хизлопа, а больше всего ненавижу того незнакомца, который годился мне в отцы и который вместе с двумя сыновьями прошел мимо меня и встал посреди моей комнаты, и ВИСКИ – быстробыстробыстробыстробыстро, быстро на пол, доставай запасную бутылку из, черт бы побрал этот замок, чемодана под кроватью. Так, снимай крышку, вынимай бутылку, отвинчивай. Вот это вещь! Давай, прямо из горлышка. Еще. Еще глоток. Пусть мозги окунутся в очищающий алкоголь. Еще. О, как тепло, тупею на глазах, друг мой дорогой, почему же мне до сих пор так больно от оскорблений, которые выплеснул на меня тогда этот старик? Он ведь был уверен, что делает все это ради дочери. Отчего этот случай кажется мне самым страшным насилием, которому я когда-либо подвергался в жизни? Почему мне до сих пор не успокоиться? Старик тот давно мертв, сам я постарел, мы оба трусы. Воображаю, каким идиотом он себя почувствовал, когда узнал всю правду. Да и я тоже. И Хелен тоже.


Аккуратно наполни стакан. Залезь под одеяло. Пей маленькими глотками. В твоих мозгах все развалилось на части – мысли отделились от воспоминаний, воспоминания от фантазий. Если повезет, с этого момента больше ничего не всплывет на поверхность, только забавные эпизоды.

Глава 5

Превращаясь в око Вселенной, я унижен Безумным Хизлопом, спасен Зонтаг, беру с собой Роскошную на другую экскурсию, неправильно понимаю страсть и даю от ворот поворот моему отцу-учителю, который высекает из меня искру мужественности.

5. Я око вселенной, которым она созерцает себя и познает свою божественную природу. Мы шли по лесу, солнечный свет пробивался сквозь листву. Справа среди стволов стелился по земле мертвый бурый папоротник, из которого кое-где пробивались свежие зеленые побеги с туго закрученными макушками, виднелись полянки голубых колокольчиков, доносилось бормотание ручья. Слева поднимался пологий склон, покрытый лишайником, примулами и совсем пересохшими прутьями папоротника. Недавно прошел дождь. Все вокруг искрилось, воздух был наполнен запахами прелых листьев, сосны, примул и сырой земли, на тропинке блестели многочисленные лужи. Мать и отец держали меня за обе руки и, когда на пути попадалась лужа, приподнимали меня, так что я пролетал над ней по воздуху. «Больше, больше!» – кричал я, увидев очередную лужицу, имея в виду «выше и быстрее». Мне было всего три годика, может быть, даже два с лишним, но я был оком Вселенной, которым она созерцает себя и познает свою божественную природу. Лужи были чистыми зеркалами, где отражались ветви деревьев вперемежку с солнечными лучами, колокольчики казались окнами в подземное небо, а примулы, залитые солнечным светом, были желтее самого желтого. Потом я взобрался отцу на плечи. Мне нравилось ехать верхом на нем, потому что так получалось гораздо выше, чем на руках у матери, к тому же мой вес был для него почти не заметен, поэтому я мог наклоняться в сторону и с царской снисходительностью похлопывать мать ладошкой по голове. Какого цвета были ее волосы? Поднимала ли она голову в эти моменты, улыбалась ли мне? Подробности забыты, но я помню, что был совершенно счастлив, купаясь в солнечном свете.


Я хотел бы быть солнцем, живущим на высоте вечного полдня, взирающим с высоты на огромные континенты. Нравится ли солнцу прикасаться к нашим телам, которые оно делает видимыми? Если да, многое становится понятным: например, почему на планете началась жизнь. О, как я хотел бы стать солнцем. Как приятно было бы женщинам ощущать мои прикосновения. Раздетые донага и без стыда открывающие мне гораздо больше, чем любому из мужчин, на частных пляжах, патио и лужайках, восхитительно молодые, и зрелые, и совсем юные девочки, и пожилые старушки – все они лениво переворачиваются, чтобы я равномерно подрумянил их с обеих сторон. И только Шотландия закрыта от моих лучей. Закрыта этими неизменными печальными облаками. Неожиданно я чувствую себя таким продрогшим и одиноким. Зеркала, отражающие зеркала, играют главную роль. Кто это сказал? Безумный Хизлоп.


Зеркала, отражающие зеркала, – вот спектакль, где рок суровый погрузил нас в гущу схватки первозданных сил, что сердце леденит. Великое множество гулких фраз булькает в моей голове с тех пор. Скорее всего, я нахватался их от Хизлопа, который, похоже, и был моим настоящим отцом. Он цитировал наизусть всех великих поэтов, кроме Бернса, которого ненавидел всей душой. Он взрастил во мне искреннюю ненависть к поэзии. Со школы я ни разу не открыл ни одной книги стихов, кроме книг Бернса. Учителя математики и естественных наук были нормальными людьми, которые никогда не брали в руки ремень, и я прекрасно ладил с ними. Хизлоп же разгуливал по классу, засунув руки в карманы, извергая из глотки стихи, которые не имели ни малейшего смысла для мальчишек, сидевших, как застывшие каменные изваяния, с ужасом ожидая момента, когда он обрушится на кого-нибудь из них.

– Тень, я пришел к тебе после всех потерь… Куда повлечет меня призрак, на что отважит? Что вы на меня так уставились, милый юноша?

Я смотрел на него, потому что боялся, что, если буду смотреть в сторону, он меня накажет.

– Я не знаю, сэр.

– Ты не знаешь. Значит, ты идиот? Или лжец?

– Я не знаю, сэр.

– Покажи свою тетрадь. Хм. Пять ошибок в правописании, и почти ни одного знака препинания. Ты идиот. Итак, кто ты?

– Идиот, сэр.

– Перестань мямлить. Отвечай громко и четко, когда я спрашиваю! Кто ты?

– Я ИДИОТ СЭР.

– Тогда выполним упражнение, которое поможет тебе сосредоточиться. Ступай к доске.

Тошнит от этих воспоминаний.


Если я научусь вспоминать только приятные фрагменты, то существование мое станет совершенно счастливым. А со мной за всю жизнь случилось только три приятных истории: забудь ее, Хелен и Зонтаг. Занятнее всего получилось с Зонтаг. Я любил ее, но не настолько, чтобы испытывать боль, обычно сопутствующую любви. Она появилась случайно, спустя год после ухода Хелен. В то время я работал только в Глазго, поэтому был лишен возможности хоть как-то развеяться в поездках и тогда еще не научился постоянно поддерживать себя в пьяном состоянии. Сколько таких людей, которые, не будучи больны или неполноценны, сидят по вечерам Дома, сжав кулаки и непрерывно переключая каналы телевизора, и жалеют, что у них недостаточно силы воли, чтобы броситься с высокого моста? Готов поспорить, нас таких – миллионы. Раздался звонок в дверь, на коврике у двери стояла невысокая девушка. Она улыбнулась:

– Вот, проходила мимо, была свободная минутка, и я подумала, интересно, он все еще живет здесь? Решила подняться и спросить. Поднялась, а вы здесь!

Она была милой, можно даже сказать, вызывающе, чересчур милой, примерно такой, как я представлял себе Жанин. Чувство безнадежности вдруг рассеялось у меня в груди, хотя я и не смог вспомнить, где видел ее раньше. Я сказал:

– Проходите. Если не очень торопитесь, давайте выпьем кофе.

Она прошла вслед за мной на кухню и, пока я возился с кофе, заметила:

– Тут все так аккуратно, но в то же время как-то пустовато.

– Я выбросил все ненужное, а я привык обходиться малым.

– А как вы питаетесь? Уверена, что вы не сторонник здорового питания. Наверняка едите все время со сковородки.

Я объяснил, что когда-то постоянно пользовался сковородкой, но в одно прекрасное утро в страшной спешке обнаружил, что яйца проще всего пить сырыми из чашки, да и сырой бекон не так уж плох на вкус, если его хорошенько прожевать.

– Это ужасно! Чудо, что вы до сих пор живы. Человеческий желудок тратит на переваривание яичного белка значительно больше энергии, чем содержится в этом белке. Употребляя в пищу сырые яйца, вы фактически морите себя голодом. В сыром беконе – глисты, а под его шкуркой мухи откладывают личинки. Жареная пища, конечно, тоже по-своему вредна, но, во всяком случае, при жарке погибают паразиты!

Я сказал, что обычно питаюсь вне дома. Она без особого удовольствия отхлебнула кофе и сказала:

– Я бы с радостью приготовила вам какое-нибудь приличное блюдо. К сожалению, в моем нынешнем жилище полно детей и женщин, вряд ли вам там понравится. Так что я приготовлю и принесу сюда в котелке. А здесь разогреем. Заодно принесу хорошего кофе.

Я поблагодарил и заметил, что раз она собирается применить свои кулинарные навыки, то я должен поучаствовать в приготовлении блюда продуктами, поэтому пусть она составит точный список, и я все куплю.

Она ответила:

– Нет, лучше я сама все куплю. Едва ли вы знаете, где продаются нормальные продукты. Но можете купить выпивки, я не против.

Мы назначили день и час, и она тут же заторопилась, даже не допив кофе. У двери она остановилась и повернулась ко мне, словно желая что-то сказать. Однако ничего не сказала. Поэтому я наклонился и поцеловал ее. Она молча бросилась вниз по лестнице. А я вернулся к телевизору, оживший и полный надежды. Всего за четыре минуты незнакомка вернула смысл в мою кошмарную, никчемную жизнь.


Это было чудо. Мне не интересны чудеса, которые творил Христос. Мне нет дела до того, были они в действительности или их выдумали. В моей жизни настоящие чудеса случались только благодаря женщинам.


Несколько недель спустя я спросил ее:

– Откуда у тебя возникла идея прийти ко мне тогда, в первый раз?

– Хелен предложила.

– Хелен?! Ты ее знаешь?

– Ты что, не знал, что мы были подругами?

– Нет.

– Мы же вместе с ней преподавали в академии Берсдена. Как-то в воскресенье я туда заходила с ребятами выпить кофе. Тогда мы впервые и познакомились. Забыл?

– Зачем Хелен предложила тебе зайти ко мне?

– Я случайно встретилась с ней в городе, мы не виделись два или три года, поэтому зашли в кафе поболтать. Чувствовалось, что обе мы немного одиноки. Я как раз ушла от Ульрика, а она поссорилась с молодым человеком, ради которого тебя бросила. И мы говорили о сексе – вообще и в частности. Понимаешь, о чем я?

– Да.

– Хелен сказала, что ты подходящий мужчина, которого давно пора соблазнить. Вот я пришла и соблазнила тебя.

– А она объяснила, почему я подхожу для соблазнения?

– Нет. Она вообще сказала это между прочим, когда мы уже прощались.

Тут я попытался обнять Зонтаг. Я вдруг неудержимо захотел обнять ее и крепко прижать к себе, чтобы почувствовать, что в то же время обнимаю и Хелен тоже. Но, видимо, в тот вечер я не достаточно удовлетворил Зонтаг языком, чтобы быть допущенным в объятья. Она быстро встала и начала одеваться, сказав только:

– Я все еще люблю тебя, но не все же должно сводиться к сексу. Лучше, если впредь ты будешь дожидаться моего звонка, а потом уж будем встречаться, ладно?


Прошло еще много времени, прежде чем Зонтаг меня окончательно бросила; я стоял на остановке за сухощавой, слегка эксцентричной пожилой дамой с довольно приличной фигурой. Она взглянула на меня вопросительно, и вдруг я узнал Хелен. Когда мы начали разговаривать, она улыбнулась и сразу помолодела. Я сказал:

– Спасибо, что прислала ко мне Зонтаг. Но она не поняла, что я имел в виду. Спросила:

– Ты женился еще раз?

– Нет.

Она нахмурилась:

– А почему, собственно, нет? Ты из тех мужчин, которым нужна жена. И ты мог бы стать хорошим мужем, если бы нашел себе достаточно заурядную женщину.

Это замечание меня смутило. Я спросил:

– А ты замужем?

– О, нет. Я не гожусь для семейной жизни. Мне казалось, что я нужна тебе, вот почему я оставалась с тобой так долго. Я была трусихой в то время, самой обычной трусихой.

Пришел ее автобус, и она уехала, оставив меня в полном недоумении. Все время, пока мы были женаты, мне казалось, что это я остаюсь с ней, потому что она во мне нуждается. И я тоже был трусом. Выходит, понадобилось десять лет прожить вместе, а потом столько же врозь, чтобы выяснить, что мы оба чувствовали одно и то же – и что же вышло? Что хорошего из этого вышло? Что хорошего вышло из этого, а? Давай, Джок, пора поразвлечься.


Роскошная твердо говорит в трубку:

– Могу ли я быть уверена, что, когда Макс завтра позвонит, ты найдешь что сказать ему?

– Надеюсь, что да.

– Спасибо, мама, – улыбается Роскошная и кладет трубку. Она устраивается поудобнее на кровати и набирает другой номер.

– Привет, Чарли. Все в порядке. Мама меня прикроет. Выезжаю к тебе через час.

– А почему не сию минуту?

– К несчастью, у меня есть муж. Мы все еще обедаем вместе, так принято. Это единственное, что мы делаем вместе.

– Как ты выглядишь?

– Свеженькая и чистая. Приняла душ, вымыла голову и надела белый рабочий комбинезон, который только сегодня купила. Вот как я тебя люблю.

– А что сверху?

– Ничего особенного. Скромная блузка.

– А лифчик?

– Разумеется, никаких лифчиков. Я же знаю, что ты их не любишь.

– Терри, сними блузку.

– Ах ты, сумасшедший мальчишка!

– Терри, я хочу, чтобы во время нашей встречи на тебе не было ничего, кроме рабочего комбинезона. Договорились?


Она так одета по трем причинам:


1. Сыновья рудокопов, игравшие в грязные игры, которые так не нравились моей матери, всегда ходили в рабочих штанах наподобие комбинезонов, поэтому эта одежда имеет для меня возбуждающий привкус запретных игр.

2. Штаны детей рудокопов были черными, чтобы на них не была видна грязь. У Роскошной они белые – я хочу отчетливо видеть, какой грязной я ее сделаю.

3. а) Если Чарли обнимет ее спереди, он может скользнуть рукой под перекрестье задних лямок комбинезона, лаская ее лопатки и медленно двигая руку вниз по ее спине, где моя (нет) его другая рука уже расстегивает четыре пуговицы на бедре, и теперь он может положить обе ладони на вожделенные холмы ее ягодиц, б) Если Чарли обнимет ее сзади, я (нет) он может скользнуть руками под переднюю часть комбинезона и ласкать ее груди, пока моя другая рука расстегивает четыре пуговицы на ее бедре и проникает под ткань, поглаживая ее животик и аккуратно спускаясь ниже, к островку жестких волос и дальше, к сладкой дверке, ведущей домой.


Где-то вдалеке слышен звук захлопнувшейся двери, и Роскошная говорит:

– Макс вернулся. Увидимся в шесть у тебя. Она вешает трубку и спускается вниз.


Макс сидит в кресле, тупо глядя в экран выключенного телевизора. Она проходит мимо него на кухню, где уже накрыт стол, и говорит:

– Пойдем, все готово.

Они садятся обедать. Он умоляет ее остаться с ним на эти выходные. Она отказывается. Неожиданно он говорит:

– К чему это ты вырядилась как проститутка?

– Повтори-ка, что ты сказал, Макс.

– К чему одеваться как проститутка, отправляясь в гости к матери?

Она мило улыбается:

– А чего это ты испугался, Макс?

Он молча смотрит на нее. Роскошная встает, подходит к двери гаража, поворачивается, разводит руки в стороны и делает несколько эротичных движений бедрами. Потом говорит:

– А что, проститутки выглядят именно так?

– Ну конечно!

Она надувает губки, отстегивает лямки комбинезона, снимает блузку, бросает ее на стул и снова застегивает грубую ткань поверх своих обнаженных грудей. Расставив ноги и положив руки на бедра, она улыбается Максу и спрашивает:

– Как ты думаешь, в таком виде мне удастся завлечь больше клиентов?

Почему он не может сейчас же наброситься на нее, повалить на пол и овладеть ею? Потому что мы не можем изнасиловать хорошо знакомого человека во всяком случае, я не могу. И Макс не может. Он поднимается из-за стола и стоит обескураженный, сбитый с толку произошедшей в ней переменой. Он только и может выдавить:

– Боже мой, ты же не собираешься поехать к матери в таком виде, Терри?

– Почему же нет, Макс? Ночь теплая. Обещаю тебе не брать по дороге попутчиков, разве что встретятся молоденькие, симпатичные и очень сильные.

Она идет в гараж. Он следом. Роскошная берется за ручку дверцы, и тут Макс обнимает ее сзади, обвивает руками талию и прижимается лицом к ее затылку. Она терпеливо вздыхает и стоит совершенно спокойно. Он шепчет:

– Терри, прости меня за эти слова, ты прекрасно выглядишь, честное слово. Пожалуйста, останься со мной на эти выходные. Останься, Терри, ты нужна мне.

Она молча дожидается, когда он отпустит ее. Потом садится в машину со словами:

– В другой раз, Макс. Меня ждет мама.

И она выезжает за ворота дома, одетая именно так, как хотел ее любовник, обнаженная и готовая ко всему под холщовой тканью рабочего комбинезона.


Ровно в шесть (к чертовой матери все эти 18.00, ненавижу электронные часы) она подъезжает к многоуровневой стоянке, выяснив на въезде, что Чарли зарегистрировался здесь двумя минутами раньше. Она успевает заметить его машину и паркует свою на соседнем месте. Она вспоминает его последние слова: «Хочу, чтобы на тебе был только рабочий комбинезон и больше ничего, ладно?»

Легкая улыбка появляется на ее лице. «Ладно», – шепчет она, легко сбрасывает туфли и выходит из машины. Она быстро пересекает холодное пространство, отделяющее ее машину от красного двухместного кабриолета, чувствуя босыми ногами прохладу бетонной поверхности и слегка мандражируя. Стоянки – безлюдные места, унылые склады для машин, средоточие самого разнообразного зла. Но Чарли распахивает перед ней дверь, она проскальзывает в убежище, кажущееся ей безопасным, дверь закрывается, и они приветствуют друг друга поцелуем. Его руки легкими прикосновениями обегают все ее тело. Она шепчет:

– Я такая, как ты просил.

– Отлично, – говорит Чарли, отстраняясь на мгновение.

– Куда ты меня везешь?

– Пока никуда.

Он тянется через салон и задергивает шторки на всех окнах. Тусклый красный свет проникает в машину через лобовое стекло, делая загорелое тело Роскошной совсем шоколадным, а ее белые штаны – розовыми. Высокие спинки сидений покрыты тонким мехом, он откидывает их. Надеюсь, тормозной рычаг как-нибудь отвинчивается или отодвигается в сторону, и ничто не мешает ему теперь обнять ее, расстегнуть все застежки, выпустить на волю ее и т. п. Собираюсь ли я подробно описывать их любовную сцену? Разумеется, нет.

Должно быть, тысячи людей получают удовольствие, рисуя в своем воображении, что рты, руки и половые члены вытворяют с другими ртами, грудями и половыми отверстиями, ведь не зря длинные описания этих действий заполняют страницы журналов, в изобилии представленных на привокзальных книжных лавках. Меня поражает, насколько простодушно и неинтересно все это выглядит, примитивная поверхностная анатомия. При этом я убежден, что самое великое и важное благо, которое можно себе вообразить, – это двое, чувствующие себя в безопасности, в уютной домашней обстановке, где они могут отдать друг другу свои тела, насладиться друг другом без спешки, беспокойства и жадности. Однажды мне довелось заниматься любовью именно так в течение часа, даже больше, после чего я уснул, а проснувшись, опять растворился в любви. Я так отощал, что мать, встретив меня на пороге, внимательно и долго смотрела на меня, а потом спросила, не играл ли я в футбол. Я ответил «нет», она опять пристально посмотрела на меня и сказала: «Ну ладно. Только прошу тебя, поосторожнее». Больше мы не возвращались к этой теме. Поэтому, читая разнообразные физиологичные описания, я оказываюсь совершенно оторван от своих любимых ощущений. В этой кровати, не то в Селкерке, не то в Пиблсе, я нахожу свое единственное развлечение в придумывании сексуальных конфликтов между самодовольными суками и подлыми интриганами, похотливыми сутенерами и их рабынями. Но мне совсем не скучно, и я не слишком возбуждаюсь, когда представляю себе, как Чарли занимается любовью с Роскошной в своей красной пещере для свиданий. Точно так же мы занимались любовью с Хелен в первые годы нашей семейной жизни. В последние две недели великолепного лета, которое было для нас таким насыщенным и удивительным, что ни один миллионер, президент или король даже помыслить себе не может, я любил Хелен пугливо и стыдливо, едва прикасаясь к ней при этом. Невероятно, но, оказывается, она осуждала меня. Однако и после того, как она пришла в мой дом, после угроз, притворства, фальшивых улыбок и фальшивых слов, когда мы лежали бок о бок в кровати, освященной и одобренной Церковью, я по-прежнему не мог дотронуться до нее. Иногда я обнимал ее рукой за плечи, испытывая чувство одиночества и жалости к нам обоим. Мы оба оказались жертвами сложного фокуса, который не был никем специально подстроен. Но я не мог и ни за что не стал бы предлагать ей заняться любовью, пока наконец не получил от нее знака, что она сама этого хочет, и тогда я поднялся и стал ласкать ее, представляя ее сгорающей от вожделения, и я вошел в нее мстительно, вошел своим пенисом, который казался мне не то жезлом, не то раскаленной кочергой. Допустим, Роскошная так устала от робких нежностей своего мужа, что твердый жезл или раскаленная кочерга Чарли – это как раз то, что ей нужно. Она принимает его в себя дважды, потом засыпает в его объятьях, прошептав: «М-м-м, как мне это было нужно, милый. Если бы ты знал, какой ты замечательный!»

Мне казалось, что Хелен получала удовольствие именно от таких занятий любовью. Все заканчивалось довольно быстро, но после этого она крепко держала меня внутри. Иногда соитие придавало мне столько сил и надежды, что я вставал, одевался и выходил на темные улицы, мечтая о том, как я устрою свою жизнь. Не уйти ли мне от нее? Не эмигрировать ли? А вдруг я смогу найти женщину для занятий любовью, которую буду уважать и которая будет уважать меня? Бывало, что после тяжелого дня совокупление приятно опустошало меня, и я лежал потом в объятиях Хелен, рассуждая, что жизнь моя, в общем-то, совсем недурна. А однажды я вернулся домой вечером и обнаружил на столе в гостиной пачку садомазохистских журналов – «Жадные удавки», «Шлюхи за работой» и тому подобных. Наверное, я покраснел. Кровь прилила к лицу. Хелен произнесла:

– Это было у тебя в столе. Я не собиралась шпионить, просто искала чистый конверт. Если ты хотел это спрятать, надо было закрыть ящик стола на ключ.

Я пробормотал:

– Да, надо было закрыть.

– А зачем ты их купил?

– Они мне помогают.

– В чем?

Мне не хотелось говорить с ней про мастурбацию. Хелен было достаточно секса два-три раза в неделю, а мне он был нужен чаще. И я сказал:

– Они помогают мне, когда я с тобой.

– Каким образом?

– Помогают кончить. Эякуляция, понимаешь?

После долгой паузы она грустно произнесла:

– Ты меня не любишь.

– Я люблю тебя больше всех на свете!

– Но когда мы занимаемся любовью, тебе необходимо представлять, что ты вытворяешь со мной все эти мерзости.

– Это… только шутки ради.

– Пойду выпью чаю.

Она вышла из комнаты. Я отнес журналы в мусорный бак и сжег их там на старых бутылках и картофельных очистках. Я понимал, что она видит все это из кухонного окна. Впоследствии, когда я купил себе новые, я тщательно запирал их в ящике стола. Но с того дня мы больше не занимались любовью на протяжении девяти лет. Почему? До тех пор ей нравилось заниматься со мной любовью, мне никогда не приходилось принуждать ее. Может быть, она была шокирована, узнав, что мой проворный жезл оказался совсем не таким уж выдрессированным зверьком, каким она его себе представляла.

А может быть, ей казалось, что она имеет надо мной полную власть. Определенно, ей не нравилось чувствовать себя подчиненной. И мне не нравилось.


Ненавижу чувствовать себя подчиненным Роскошной, ублаготворенной жезлом, лежащей в ленивой полудреме, когда Чарли поднимает свое сиденье, накрывает ее пледом и говорит:

– Тебе вставать не обязательно.

– Куда ты меня везешь?

– В одно тихое местечко за городом.

– Моя сумка осталась в другой машине.

– Брось ее здесь. В том тихом местечке есть все, что может понадобиться женщине.

– Как в раю…

Машина выезжает со стоянки, а Роскошная погружается в сон. Мне всегда казалось, что властные женщины чувствуют себя спокойно рядом с такими же мужчинами, особенно если уверены, что в любой момент могут уйти от них.


Машина останавливается, и Роскошная просыпается. Чарли приподнимает край пледа, наклоняется и нежно целует ее.

– Приехали, – говорит он.

– Не хочу выходить.

– Перевернись на живот.

– Зачем?

– У меня сюрприз. Маленький подарок.

Она переворачивается. Она чувствует, как он берет ее правую руку и что-то холодное защелкивается на ней чуть выше локтя, потом рука заводится назад и раздается еще один щелчок. Ее локти крепко сцеплены за спиной наручниками.

– Чарли, мне больно! – вскрикивает она и пытается привстать на колени, но он вдруг резко и грубо прижимает ее лицом к сиденью, а сам садится сверху, обхватив ее коленями. Где же ее комбинезон? Она совершенно голая, если не считать пары браслетов на ноге.

– Чарли, – говорит она, задыхаясь, – что ты там делаешь?

Услышав его ответ, она забывает о боли в руках.

– Слушай внимательно, Терри. Мы сейчас приехали в штаб-квартиру одной организации, которая обещала мне за тебя большие деньги. Но, прежде чем ты попадешь к ним, я хочу одарить тебя кое-чем, чтобы ты надолго меня запомнила.

Тут руки его грубо впиваются в ее ягодицы и ОПАСНО ПЕРЕВОЗБУЖДЕНИЕ ОПАСНО ПЕРЕВОЗБУЖДЕНИЕ, НЕМЕДЛЕННО СМЕНИТЬ ТЕМУ РАЗМЫШЛЕНИЙ СМЕНИТЬ НА ЧТО? НА ЧТО УГОДНО, ГРУБАЯ МУЖСКАЯ ЛАСКА ОДЕЯЛА, ГУСТОЙ ОТУПЛЯЮЩИЙ ДЫМ и прозрачное желе, айва, лимон.


Когда апрель своим дождем стер в порошок весь список беззаконных резолюций, где было собрано добро, и люди сгнили, но ты не птица.

Я идиот.

– Надо тебе дать упражнение, которое поможет тебе сосредоточиться. У меня в этом классе дюбимчиков нет. Ступай к доске, возьми мел и напиши три простеньких слова, которые я продиктую. За каждую ошибку получишь удар моей знаменитой плеткой. Готов? Отражение. Возбуждение. Телодвижение.

У меня не было проблем с орфографией, и эти слова никогда не вызывали трудностей. Я написал:

ОТРАЖЕНИЕ

ВОЗ

и замер. Мне вдруг показалось, что не мог он сказать «возбуждение». Нонсенс. Я попытался выкрутиться и написал:

ВОЗБУЖЕНИЕ

Какая-то девочка хихикнула. В классе Хизлопа девчонки должны были смеяться в определенные моменты. Особенно симпатичные девчонки. Я уже понимал, что как минимум одного удара мне не миновать, и слово «телодвижение», отчетливо проступившее было перед моим мысленным взором, вдруг тоже показалось мне абсурдным. Я написал ТЕЛО и опять застопорился. Хизлоп вздохнул и сел за учительский стол, со страдальческим видом подперев подбородок ладонями.

– Неужели для этого ты вырос таким дылдой? Может быть, кто-то из вас, девочки, например, ты, Хизер Синклер, покажет ему, как пишется «телодвижение»?

И вот к доске вышла лучшая ученица класса, исправила «возбуждение» и дописала «телодвижение», а Хизлоп тем временем готовил свою плеть, приказав мне вытянуть руки. Не надо было мне вытягивать руки. Ведь это позволяло Хизлопу издеваться надо мной с таким возвышенным видом. Но никто в классе не смел его ослушаться. Он дал мне по рукам два раза, но сделал это с замахом из-за плеча, держа плеть обеими руками, так что в итоге вышло, что я получил все шесть ударов с локтя, которые были официально дозволены в школе. Я взвыл после первого удара, а после второго согнулся пополам, прижимая к груди свои искалеченные руки.

– А теперь посмотри мне в лицо! – истерично взвизгнул Хизлоп, и голос его сорвался на высокой ноте. За это мы и дали ему прозвище Безумный.

Я посмотрел на него. Рыдания мне удалось сдержать, но слезы, которые он так ненавидел, неудержимо текли по моим щекам.

– Ты большая мягкотелая девчонка и больше ничего. Займи свое место!

Самое ужасное оскорбление для мальчика – когда его называют девчонкой. Но девочки почему-то любили Хизлопа. С ними он был мягок и вежлив, чуть ли не ухаживал, но никогда не притрагивался к ним, не клал руку на плечо, поправляя ошибки, как это делали порою другие учителя-мужчины. И женщины тоже любили Хизлопа. Я никогда не жаловался матери, что он меня бил, мне казалось, что унизительно быть наказанным таким способом. Но кто-то из одноклассников рассказал своей матери, та передала моей, и как-то раз она подошла ко мне и сказала:

– Говорят, бедняга Хизлоп опять жестко с тобой обошелся на прошлой неделе?

Я пожал плечами. Она вздохнула:

– Не думай о нем плохо. Он так добр со своей женой.

Жена Хизлопа была инвалидом, прикованным к постели. Он выкраивал из своей небольшой зарплаты деньги на оплату сиделки в моменты своего отсутствия.

Возможно ли, что у матери с Хизлопом что-то было? Может, он был моим настоящим… О, нет, нет, только не это, но… Ехал я однажды в поезде, а напротив сидел старик, который все время украдкой поглядывал на меня. В конце концов он сказал:

– Прости, дружок, но ты мне очень напоминаешь одного знакомого. Твоя фамилия, часом, не Хизлоп?

Я сказал, что нет. Тогда он спросил:

– А ты разве не из Длинного города?

Местные так называли городок, в котором я вырос. Я подтвердил, что, мол, да, из Длинного, но Хизлоп был всего лишь моим учителем английского, а отец мой табельщик на шахте.

– Ну, так это все объясняет, – сказал старик.

– Что объясняет? – спросил я.

Он нахмурился. Потом объяснил, что Хизлоп был из старой школы английских учителей, суровых, но справедливых, которые, заметив у какого-нибудь мальчика хоть искорку таланта или достоинства, непременно поддерживают и направляют его; многие адвокаты и доктора из Длинного города обязаны своими университетскими степенями именно Хизлопу. Мне показалось, что человек, о котором говорил старик, должен быть моложе того Хизлопа, которого я знал. Наш-то никогда никого особо не поддерживал, но, может быть, все объясняется тем, что в нашем классе были одни бездари. К тому же старик ушел от ответа, так и не объяснив, почему это если мой отец служил табельщиком на шахте, то я должен быть похож на Хизлопа, учителя английского языка, – сходство, о котором я никогда ни от кого прежде не слышал. Сходство бывает в глазах и линии рта и зачастую вовсе не зависит от отцовства. Если кто-то поразил твое воображение, то очень скоро становишься похож на него. Вот почему люди, подолгу живущие вместе, обретают сходные черты лица, – муж, жена, дети, даже собаки и кошки. Нет ничего удивительного, если в моем лице появилось сходство с Хизлопом, он ведь был моим учителем. Не скрою, я одного роста с Хизлопом, мои родители оба выше, но и в этом нет ничего необычного. Верно и то, что, когда отец умер, я нашел документы, свидетельствующие, что он женился на матери за три месяца до моего появления на свет. Однако в Шотландии добрачный секс распространен не менее, чем в любой другой стране мира. Один нотариус сообщил мне, что в начале прошлого столетия, когда все браки стали регистрироваться в государственном архиве, выяснилось, что большая половина браков совершается после наступления беременности. Но все-таки ШЕСТЬ месяцев беременности – не самый банальный случай, а? Я женился на Хелен через шесть недель после того, как у нее прекратились месячные. Отец мой, табельщик, всегда поступал так, как считал правильным. Несмотря на его социалистические наклонности, а может, благодаря им, он был самым скромным и традиционным гражданином из всех, кого мне доводилось знать. Он никогда не напивался, не ругался, не позволял себе повысить голос на ближнего. С чего вдруг такой человек стал ждать полгода, прежде чем проявить элементарную порядочность по отношению к матери своего ребенка? Что делала, что чувствовала моя мать все эти полгода? Я ничем не примечательный человек, но мое рождение для меня – такая же тайна, как и моя смерть, и я никогда не узнаю правды об этом.


«Не сердись на Хизлопа, он так добр к своей жене», но по отношению ко мне он вел себя странно. В классе было две разновидности учеников, которые сильнее всего раздражали Хизлопа, – одни были чересчур активны, ненавидели его предмет и все время вертелись, другие – напротив, были обескуражены и подавлены, не понимая ни слова из того, что он говорил, особенно когда он отпускал свои шуточки.

– Андерсен, антоним к слову «тупой» вовсе не «зазубренный», а «острый». Приходилось тебе когда-нибудь слышать слово «острый»? Уверен, что да. Значит, ты используешь местные сленговые значения, руководствуясь сознательным или подсознательным стремлением затруднить коммуникацию между регионами некогда мощной империи. Так кто же ты – лингвистический хулиган или идиот?

Он сжимал губы и мелко трясся от приступа беззвучного смеха. Я не отличался блестящим умом, но и непроходимым тупицей тоже не был. И уж во всяком случае, не был бунтарем. Я был тихим середняком, предпочитавшим жить спокойно без взлетов и падений. И тем не менее уверен на все шестьдесят процентов, что я получал по рукам чаще всех в классе. И каждый раз, совершая надо мной экзекуцию, Хизлоп говорил, что у него нет любимчиков в этом классе. Больше он никому этого не говорил. Почему?


Однажды Хизлоп не явился в школу, потому что у него умерла жена. В течение двух недель уроки по английскому языку вел директор школы – обычный пожилой мужчина, пользовавшийся плетью крайне редко и беззлобно. Даже придурок Андерсен начал что-то понимать. В пятницу второй недели директор сказал: «Со следующей недели занятия продолжит мистер Хизлоп. Он понес тяжелую утрату, поэтому прошу вас: ведите себя прилично и не доставляйте ему лишних хлопот. Вы знаете, наша школа очень гордится, что в ней преподает такой человек. Во время войны он был очень храбрым солдатом. Ему пришлось провести три года в японском лагере для военнопленных».

Услышав эти слова, я кое-что понял: я никогда раньше не подозревал, что другие учителя знают, что происходит на уроках Хизлопа. Директор пытался сейчас сказать нам о том же, о чем мне говорила мать, сообщая, что Хизлоп добр к своей жене: «Вы должны жрать все дерьмо, которое он преподносит вам, ведь этот бедняга-садист не в силах удержать его в себе».

И все мы поняли, о чем идет речь. Слова директора потрясли нас. Когда в понедельник Хизлоп вошел в класс, я смотрел на него с чувством, близким к восхищению. Он больше не казался мне монстром. Он выглядел маленьким, одиноким и измученным, очень заурядным и подавленным.


Он сразу нашел меня глазами, его рука вытянулась в мою сторону, и указательный палец дважды согнулся, приглашая меня подойти. Я встал и побрел к нему на ватных ногах, а когда я приблизился, он наклонился и прошептал так тихо, что никто больше не мог услышать:

– Как ты смеешь смотреть на меня с таким снисходительным видом? У меня в этом классе нет любимчиков. Подними руки и сведи их вместе.

Ошеломленный, я повиновался. Вскрикнул ли я после первого удара? Не помню, наверняка да, но зато потом я не стонал и не плакал. Ледяная ненависть переполняла меня, и я просто перестал ощущать свои руки. Когда же он закончил, я не опустил их, а уставился на него, чувствуя, что лицо мое искажено кривой ухмылкой, протянул руки к нему, так что чуть не коснулся его щеки, и прошипел: «Еще!»

Он вдруг обмяк. Улыбнулся и кивнул. Перекинул плеть через плечо и сказал мягко:

– Садись. В тебе есть искорка мужества.

И тут мне открылась вся чудовищная сущность хизлоповой души. Он вовсе не был жесток. Передо мной стоял больной человек. Он и в самом деле верил, что приучать маленьких людей терпеть насилие со стороны взрослых, подавлять их естественную реакцию – значит делать их лучше. Если он и вправду был моим отцом (в чем я все-таки сомневаюсь), то своей плетью, вероятно, пытался донести до матери послание: «Ты родила мне ребенка, а я сделаю из него мужчину». Возможно, его немного угнетало, что приходится причинять человеку столько страданий, чтобы разжечь в нем то яркое и стойкое пламя ненависти, которое он называл мужественностью. Но он ни минуты не сомневался, что его усилия стоят того. Когда я вернулся на место с ледяным спокойствием на лице и ненавистью в сердце, он увидел во мне важную перемену. Другие мальчики застыли на своих местах, они смотрели на меня, ошарашенные моей неожиданной стойкостью. И только двое, всегда отличавшихся такой же твердостью во время наказаний, сидели с кривыми улыбками: нашего полку прибыло. На девичьей половине класса слышался тихий оживленный шепот, я возбудил в них интерес к своей персоне, и в какой-то момент я почувствовал, что ненавижу их не меньше, чем Хизлопа. Женщинам не приходит в голову ненавидеть друг друга за слезы, почему же они так восхищаются мужчинами, которые не хотят или не могут заплакать? Почему многие из них так часто бывают очарованы насильниками и убийцами? Почему многих МУЖЧИН привлекают насильники и убийцы? Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.


Получается, Хизлоп сумел изваять из меня мужчину в соответствии со своими представлениями, ведь с того самого дня я больше ни разу в жизни не плакал. Хотя нет, вру. Однажды у меня появились ровно две слезинки – по одной в каждом глазу, – когда я сидел в 1977 году перед телевизором и наблюдал победу шотландцев над чехами, которая означала, что мы победили в чемпионате мира. Я никогда не был на футбольном матче, но когда шотландские болельщики заулюлюкали и запели «Цветущую Шотландию», ненавижу эту песню (лучше бы они запели «Кто честной бедности своей» – мы, конечно, не живем этими чувствами, но стоило бы), так вот, когда шотландские болельщики начали горланить этот дешевый шовинистический гимн, глаза мои вдруг обдало жаром и в них появились две крокодильи слезы. Но по щекам они не потекли. Я просто не дал им вытечь из глаз. Я тихо захихикал, как Хизлоп над своими шуточками, откинул голову назад и сидел так, пока слезы не высохли.


«Господь наказывает тех, кого любит» – говорит старая кровожадная Библия. Господь, быть может, действительно так поступает, но здравомыслящие люди так не делают. Никто не бьет тех, кого любит, разве что под действием крайнего беспокойства или дурного примера. Зная это, я могу спокойно вернуться теперь к Роскошной, которую Чарли насилует в задницу. Поскольку никакой виски на свете не может вернуть мне светлых воспоминаний, не остается ничего, как вновь обратиться к фантазиям, удерживая их под своим контролем. С другой стороны, хочется на какое-то время оставить в покое Чарли и Роскошную и начать сначала. Прощай, школа, – и надеюсь навсегда.

Глава 6

«Пойманные в колючую проволоку»: под открытым небом идет фильм, в котором Жанин и Хельга встречают омерзительного маленького мальчика и большого гадкого мужика, которые вовсе не похожи на меня и моего отца, честного социалиста-табельщика.

6. Звучат жизнерадостные мелодичные звуки фортепьяно. Пара крепких рук с ярко-красными ногтями держат руль плавно движущегося автомобиля. Впереди изгибается залитое солнцем шоссе. На обочине дороги стоят автостопщики с пластиковыми табличками, на которых указан пункт назначения. Автомобиль замедляет ход, минует двух бородатых мужчин, которым нужно в Лос-Анджелес, юношу и девушку, печально ожидающих попутки до Чикаго, двух барышень, направляющихся в Нью-Йорк, и останавливается рядом с одиноко стоящей девушкой в коротких, коротких, коротких белых шортах и зеленой рубашке, расстегнутой почти до пупка. В руках у нее табличка «Куда-нибудь». Копна черных волос тяжело ниспадает на плечи. Это Жанин, но улыбается она куда ослепительнее, чем когда-то в машине Макса. На ней белые сандалии, никаких чулок, за спиной рюкзак. Когда она наклоняется, чтобы залезть в машину, я вижу ее белый зад, исчезающий под крышей красного двухместного кабриолета, вижу, как машина быстро набирает скорость и растворяется в перспективе шоссе. Мне стоило бы стать режиссером. Я умею очень точно вообразить все, что хочу.


Тяжелый звон литавр смешивается с жизнерадостными звуками фортепьяно. Руки, хорошо различимые сквозь лобовое стекло, принадлежат Хельге – высокой, стройной, красивой блондинке нордического типа с широкими скулами и узкими голубыми глазами. Жанин что-то страстно рассказывает ей, жестикулируя и часто кивая, отчего тяжелый черный локон покачивается над ее левым глазом. Хельга ведет машину быстро, но аккуратно, она проявляет сдержанное внимание к попутчице, изредка бросая на нее короткие взгляды и загадочно улыбаясь.


Шумная магистраль. Красный кабриолет сворачивает с нее на тихую боковую дорогу. По одной стороне ее тянется высокая изгородь, отделяющая дорогу от густого леса. Автомобиль проезжает мимо широко раскрытых ворот (но не въезжает в них). Он замедляет ход и останавливается на травке у обочины. Музыка замолкает.


Слышен пересвист птиц и шум ветра в высоких деревьях. Через открытые ворота я вижу, как две женщины выходят из машины, слышу два мягких щелчка захлопнувшихся дверей. Они огибают машину сзади, подходят друг к другу и целуются. Потом, взявшись за руки, идут вдоль ограды в мою сторону – высокая, стройная, красивая блондинка и маленькая, пышная, очаровательная брюнетка. На Жанин надеты вовсе не шорты, дурацкая была идея, на ней длинная свободная черная юбка, сквозной разрез на кнопках расстегнут до половины. Юбка развевается на ветру, как и волосы Жанин. Женщины приближаются к воротам, и я вижу, что на лицах у них застыло мечтательное выражение, губы приоткрыты. Они так смущены и возбуждены, что не в силах посмотреть друг на друга. Редкое удовольствие видеть их с такого близкого расстояния – рука в руке останавливаются они перед воротами, вглядываясь в густые заросли. Перед ними ухабистая тропинка, которая, петляя, исчезает в глубине леса. Хельга делает первый шаг. Она ведет Жанин через тропинку, под тяжелые от листьев ветви, нависающие над ее краями. Женщины углубляются в шумящую на ветру буйную зелень деревьев, пронизанную ярким солнечным светом, и кажется, что они растворяются в густом тумане. Я уже не вижу их, но мой мысленный взор продолжает следить за ними, медленно поднимаясь вверх, а когда я достигаю верхней планки ворот и те вдруг захлопываются, я уже не могу разглядеть, кто толкнул их. Я слышу щелчок замка, скрежет поворачивающегося ключа. Вдоль колючей проволоки над воротами (сквозь которые я продолжаю видеть чащу, где исчезли женщины) появляются слова: «ПОЙМАННЫЕ В КОЛЮЧУЮ ПРОВОЛОКУ: Суперсука продакшн».

Так. С этого момента я смогу подавлять собственную похоть, сохраняя око воображения холодным, словно линза киноаппарата, а слух – сдержанным и отстраненным, как маленький микрофон. Глаз и ухо движутся среди слов и проводов. Они пересекают тропинку и тайком проникают за один полог листьев, потом за другой. Вдали чирикает птица. Я слышу шепот, затем блаженные стоны. Я забыл вообразить, во что одета Хельга. Неужели слабеет мой интерес к женской одежде как средству сексуального стимулирования? Не дай бог. На Хельге должны быть узкие джинсы – как у того мальчика с катапультой. Раздается еще один сладостный стон. Последний слой листьев пройден. Я смотрю на полянку, где Жанин лежит, окруженная облаком своих черных волос. Пряди их беспорядочно разбросаны по блаженно прикрытым векам, сладостно стонущим губам, упругим грудям, вывалившимся из расстегнутой блузки. Это такая свободная блузка с несколькими большими белыми пуговицами. Черная бархатная юбка, окутывающая ее пышные бедра, застегнута на такие же пуговицы, и сейчас сильная рука Хельги ловко расстегивает их и ласково проскальзывает между раздвинутыми бедрами Жанин, пальцы ее мягко исследуют влажную потаенную долину, а язык Хельги тем временем раздвигает черные волосы, добираясь до маленького ушка Жанин. Хельга легонько покусывает ей мочку уха и шепчет:

– Ни лифчика, ни трусиков. Ах ты, маленький бесенок, ты явно этого хотела.

– М-м… Я не ожидала, что мне так скоро повезет. Не останавливайся.

– А ты не хочешь меня раздеть? – спрашивает Хельга, одежда которой тесна в тех местах, где у Жанин одежда свободная (если не считать больших карманов на грудях и ягодицах), а на ногах у нее ковбойские ботинки, тогда как Жанин уже сбросила свои сандалии. Жанин шепчет в ответ:

– Попозже. Сейчас я не в состоянии двигаться. Сделай для меня еще что-нибудь приятное.

Солнечные блики пробиваются сквозь листву и пляшут над их льнущими друг к другу телами.


Вскоре мне придется их прервать, хотя я предпочел бы к ним присоединиться. Как, должно быть, приятно оказаться рядом с двумя прекрасными женщинами, неспешно ласкающими друг друга и мечтающими о крепком мужском члене. Члены созданы для влагалищ. Зонтаг иногда хотела секса втроем, но с двумя мужчинами. Она мне об этом говорила. Я ответил:

– Ах.

– Нет ли у тебя какого-нибудь милого приятеля, с которым ты хотел бы мной поделиться?

– Нет, и не предвидится.

– Ну и ладно, я сама многих знаю. Уверена, что мне удастся найти подходящую кандидатуру.

– Ох.

– Тебе нравится моя идея?

До меня вдруг дошло, что если Зонтаг будут одновременно иметь двое мужчин с двух разных сторон, то это лишит ее возможности произносить свои помпезные лекции, по крайней мере, во время соития. Может быть, вместе с другим мужчиной мы могли бы превратить ее в инструмент для чистого наслаждения. Я возбудился и сказал:

– Твою идею стоит попробовать.

Она засмеялась и произнесла стыдливо:

– Я тебя развращаю.

– ?

– Раньше у тебя никогда не возникало идеи о гомосексуальной связи.

– Я и сейчас этого не хочу. Ты будешь между мною и другим мужчиной. Я даже пальцем до него не дотронусь.

Она злобно захохотала:

– Чушь какая-то! Вот так рассмешил! Почему ты должен подавлять свои чувства по отношению к представителю своего пола? Неужели ты никак не возьмешь в толк, что никогда не сможешь удовлетворить женщину, если не любишь себя, а как же ты можешь любить себя, если шарахаешься от собственного пола?

– Звучит как тригонометрическая теорема.

– Да, конечно, но ты от меня так просто не отшутишься. Не любить представителей своего пола – бесчеловечно, мужчина в твоем возрасте должен был хотеть этого хотя бы пару раз в жизни. Ласкать другого мужчину – почти то же самое, что ласкать себя самого.

– Никогда себя не ласкал.

– Не может быть. Ты мастурбируешь.

– Верно, но при этом до себя не дотрагиваюсь.

– Это невозможно!

Тут до меня дошло, что большинство женщин уверены, что невозможно мастурбировать без помощи рук. От этого я почувствовал легкое превосходство. Я улыбнулся и пожал плечами. Зонтаг нахмурилась и спросила:

– Как же ты это делаешь?

Я объяснил, что придумываю себе возбуждающее приключение с женщиной. В момент наивысшего возбуждения кончаю в матрас, как в женщину.

– Ах, вот оно что! Используешь матрас в качестве женщины. И поэтому хочешь использовать меня в качестве матраса. Спасибо, но я пас.

Довольно часто Зонтаг одерживала надо мной такие маленькие победы. Ни один из нас не становился от этого счастливее.


Однако ей удалось обнаружить нечто неожиданное для меня. Я понял, что никогда не думал о том, чтобы ласкать собственное тело своими руками. Услышав такое от нее, я исполнился ужасающего отвращения, сравнимого с тем, что я испытываю при мысли о прикосновении к другому мужчине. По своему опыту знаю, что женские объятия вызывают наслаждение, смешанное со страхом, и ведут к боли, но почему я инстинктивно уверен, что телесный контакт с другим мужчиной – отвратителен?

– Вытяни руки и сведи их вместе.

Не хочется мне обвинять Хизлопа во всех моих неудачах. Конечно, он был самым плохим из всех моих учителей, но продолжалось это не более года. Что же касается моего отца, табельщика, то он никогда не бил меня, вообще не прикасался ко мне с тех пор, как носил меня маленького на плечах. Он был серьезным и сознательным, внимательным в речах, не очень веселым, но физически очень тактичным. А может, это драки всему причиной? По дороге из школы мне случалось повздорить с кем-нибудь из одноклассников. В таких ситуациях мы частенько выходили за рамки приличий и начинали произносить в адрес друг друга всякие оскорбления. Двое отделялись от группы, выкрикивая грубости, а остальные окружали их плотным кольцом, и тогда эти двое начинали драться, пока кто-нибудь из них не заплачет или пока проходящий мимо взрослый не растащит драчунов. У меня бывали такие случаи в возрасте от семи до двенадцати лет, но не чаще, чем у любого другого мальчишки. В любой школе среди учеников найдется свой Безумный Хизлоп, который всех задирает. Говорят, задиры встречаются даже среди девочек. Хулиганы обычно выбирают себе жертву среди слабых ребят, у которых нет друзей. Уж не знаю почему но я ни разу не подвергался подобной агрессии. Но у меня до сих пор сохранился физический страх перед футболом. Он возник где-то в промежутке между драками начальной школы и Второй мировой войной. Такова история моего страха перед мужским телом, правда, она не объясняет его. На некоторые вопросы никогда не найти ответа. Забыть о них.


Рукой Хельга нежно исследует и ласкает влажную потайную долину Жанин, а зубами мягко покусывает розовую мочку уха в гриве черных спутанных волос, над девушками пляшут солнечные лучи, проникающие сквозь густую листву, и мне хотелось бы, чтобы все так и продолжалось. Но поскольку я не могу присоединиться к ним, то мне остается только маячить неподалеку и вызывать злых духов. Страстный шепот на полянке резко затихает, потому что сверху вдруг раздается противный смех. Жанин открывает глаза. Хельга откатывается в сторону, становится на колени и оглядывается.

– Я здесь, – раздается голос сверху.


На толстом суку футах в двенадцати над их головами развалился маленький босоногий человечек в рабочем комбинезоне, закатанном до колен, с часами на широченном металлическом браслете. Он бы сошел за десятилетнего ребенка, но у него морщинистая лысая голова старика.

– Не надо останавливаться, продолжайте. Мне нравится, – говорит он.

– Ах ты, маленький ублюдок! – выкрикивает Хельга, поднимаясь на ноги и озираясь в поисках камня.

Жанин садится, откидывает назад волосы и неловко натягивает блузку.

– Оставь свои сиськи в покое, пусть висят, они больше понравятся Хьюго в таком виде, – хихикает противный мальчишка. Хельге так и не удалось найти камень.

– Вставай, милая, – говорит она, обращаясь к Жанин, – он сумасшедший. Пошли отсюда.

– Ничего у вас не выйдет! Я закрыл ворота.

Он показывает им ключ, который сверкает на солнце. Хельга смотрит на него и бросает Жанин:

– Я сейчас.

Она скрывается за деревьями, направляясь к тропинке. Жанин остается на поляне, застегивая юбку. Мальчишка говорит светским тоном:

– Да оставь ты в покое свою юбку. Все равно через десять минут тебе придется снова снимать ее.

– Кто ты такой, черт побери?

– Хьюго называет меня Купидон. Ему нравятся незаконно пробравшиеся на территорию девочки, которых я для него отлавливаю.

Возвращается Хельга.

– Да, он и в самом деле запер ворота, – бормочет она, становится, расставив ноги и уперев руки в бока, и смотрит на Купидона, который сидит, оседлав сук, тоже уперев руки в бока и улыбаясь ей. Она обращается к нему, стараясь придать голосу оттенок ласковый и беспечный:

– Ну хорошо, сынок, ты славно подшутил над нами. А теперь пойди и открой ворота.

– Куколка, веселье только начинается.

– Послушай, малыш. Я не хуже тебя умею лазать по деревьям. Просто не хочу пачкать одежду, к тому же не люблю применять силу к детям, но, если ты меня доведешь, я тебя так отметелю – пожалеешь, что на свет родился. Лучше брось сейчас же ключ.

– Если я это сделаю, то не видать мне моего вознаграждения.

– Какого вознаграждения?

– Кусочка твоей попки.

Хельга хватается за нижний сук и взбирается на него. Стоп. Это же Америка. Ну-ка, отмотаем назад.

– Какого вознаграждения?

– Кусочка твоей задницы.

Хельга хватается за нижний сук и начинает взбираться на дерево.


Купидон засовывает ключ в нагрудный карман комбинезона, вытаскивает маленькую пластиковую коробочку и выдвигает из нее антенну. Он говорит в коробочку:

– Алло, Хьюго? Привет, я тут поймал двух нарушительниц, около боковых ворот. Я их запер, они совершенно в твоем вкусе и подходящего возраста. Поторопись! Они под каштаном. Одна из них – кошка в голубых джинсах – карабкается наверх, чтобы меня достать. Хочешь, я ее заставлю покричать, а ты послушаешь?

Хельга уже почти на одной высоте с ним. Одной ногой она оттолкнулась от нижней ветки, другую перекинула на следующую, вес ее держится на вытянутых руках, которыми она ухватилась за сук чуть выше того, на котором сидит Купидон. Он кладет рацию в карман, достает большую металлическую рогатку с толстой резинкой, прицеливается и ухмыляется:

– Ну, в какое место тебе засветить, милая? Пули у меня свинцовые!

Хельга замирает, растянувшись между ветками. Она ощущает себя одной сплошной мишенью, уставившись в мешковатую промежность комбинезона мальчишки. Купидон продолжает подначивать:

– Отсюда мне хорошо виден один из холмиков твоей чудной задницы. Может, с него и начнем?

Вдруг Хельга бросается вперед. Раздается резкий хруст, дикий вопль Хельги, потом еще дважды хрустят ветки, она опять вскрикивает и летит на землю в ворохе листьев. Она приземляется на ноги, но джинсы на колене разорваны, рубаха выправилась из штанов и соскользнула с плеч (неправдоподобно), соскользнула с одного плеча. Слышно быстро приближающееся тарахтенье грузовика и лай собак. Хельга берет Жанин за плечи и говорит:

– Слушай, я побежала, одна из нас должна выбраться отсюда, ты тоже беги, но в другую сторону, задержи их, если они схватят тебя – задержи их, я скоро вернусь…

Хельга убегает с полянки, а Жанин стоит неподвижно. Онa не столько напугана, сколько удивлена. Ее руки откидывают волосы и автоматически разглаживают блузку и юбку, а между тем мы слышим, что грузовик остановился и Хьюго пробирается сквозь ветви. Это лысый, толстый, мускулистый мужчина, обнаженный до пояса, одетый в широкие штаны, которые заправлены в армейские ботинки. У него густая черная борода, солнцезащитные очки и револьвер на поясе. Рядом молча стоят две восточноевропейские овчарки и крутится четверка тявкающих терьеров. Жанин разглядывает его, пытаясь понять, что происходит. Он смотрит на нее с доброй улыбкой, потом подходит и обеими руками срывает с нее блузку до самых бедер, обнажив… довольно. Довольно, довольно, хватит. Монтируем со следующим куском:


Хельга мчится по открытому полю, собачий лай удаляется. Потом она пробирается сквозь бурьян, доходящий ей до пояса, волосы взъерошены, рубашка сбилась набок, лицо и груди блестят от пота, слышны только далекое чириканье какой-то пичуги и тяжелое дыхание Хельги. Она подбегает к колючей проволоке, огромными кольцами тянущейся влево и вправо, насколько хватает взгляда. Я видел такую проволоку в старых фильмах про войну – высокая, в человеческий рост, она держится на стоящих через равные интервалы металлических крестовинах. Скорее всего, она использовалась как противотанковое заграждение. Проволока старая и ржавая, нижняя часть ее увита вьюном и ежевикой. За проволокой видна линия деревьев, а дальше – верхушка ограждения автострады, по которой несется поток машин. Хельга уже почти восстановила дыхание. Она заправляет рубашку в джинсы, подворачивает обтрепавшиеся штанины, осторожно раздвигает руками два кольца проволоки и просовывает туда одну ногу. Вот сейчас я точно выпущу ситуацию из-под контроля, если немного не отвлекусь на другие темы.


Впрочем, мне нравится быть на воздухе, слишком редко в моей жизни выдавались такие моменты. Самые счастливые воспоминания – перелетать на руках родителей через сверкающие на солнце лужи в пронизанном светом лесу и покачиваться над полями, по-королевски сидя на отцовских плечах.

– Не любить представителей своего пола – бесчеловечно, – сказала Зонтаг.

Я, конечно, любил своего отца, табельщика. Он брал меня на прогулки, которые приносили мне неизъяснимое наслаждение, может быть, потому, что мать ходила с нами. Потом прогулки стали скучными, может быть, потому, что она оставалась дома. У отца появилась противная привычка останавливаться рядом с каждым заинтересовавшим меня растением, доставать карманную ботаническую энциклопедию и терпеливо отыскивать его название. От этого прогулки становились утомительными и скучными, поэтому я стал все чаще оставаться дома с матерью, и с тех пор отец гулял один или со своим приятелем, Старым Красным.


Чрезмерная предупредительность отца загубила не одно доброе начинание. Однажды, когда я был еще слишком мал, чтобы ходить в школу, я играл в кухне на полу и нашел несколько выброшенных почтовых конвертов в корзине для бумаг. Мой взгляд привлекли яркие марки, которые вдруг показались мне окнами в другие, чистые и волнующие миры. На одной из них (видимо, это письмо пришло из Новой Зеландии от брата моей матери) была изображена бескрылая птица с длинным клювом, которая щипала траву где-то на другом конце света А на английских марках четкие королевские профили были окружены восхитительным бордовым ореолом, и мне казалось, что в мире нет цвета прекрасней. Я захотел оставить себе эти волшебные окошки в другой мир, которые оказались никому, кроме меня, не нужны. С помощью маникюрных ножниц я вырезал марки с конвертов и аккуратно обстриг перфорацию по краям – она показалась мне ненужным излишеством. Потом я приклеил картинки в старый карманный ежедневник. Наверное, это мать дала мне ножницы, клей и ежедневник, но они появились настолько вовремя и неожиданно, что я даже не помню откуда. Все произошло почти одновременно – желание обладать марками, вырезание их с замызганной поверхности конвертов, наклеивание в мою маленькую книжечку. Я весь превратился в единое действие, в единую мысль. Вечером я показал отцу, что у меня получилось. Он внимательно все осмотрел, покачал головой и сказал, что мне, пожалуй, не стоило пользоваться клеем. Настоящие собиратели марок пользуются специальной прозрачной лентой, которая крепится к странице, а за нее потом засовываются марки. Кроме того, коллекционеры не обрезают перфорированные края, поскольку это снижает ценность марки. Но все-таки он был очень доволен мною: я сам начал интересное дело, а это – сказал он – очень важно. В следующую субботу он уехал в Глазго – мы были уверены, что на футбольный матч. Но он вернулся в полдень, с торжественным видом неся в руках сверток. Она сказал:

– Джок, все это тебе. Я заглянул в магазин марок к Феррису. Билл Феррис мой хороший знакомый.

Он достал из свертка огромный новенький альбом для марок, где для каждой страны были отведены специальные страницы. И еще конверт с марками разных стран. И толстенный каталог-определитель Стэнли Гиббонса. А также упаковку прозрачных лент, пинцет, складное увеличительное стекло и маленькую фарфоровую ванночку, в которой можно отклеивать марки от конвертов, чтобы не портить перфорацию. Мать сказала что-то по поводу ненужных трат. Отец возразил, что деньги эти инвестируются в мое будущее: когда я пойду в школу, увлечение марками здорово поможет мне с географией. Он разложил все эти большие взрослые игрушки на кухонном столе и попытался научить меня, как играть в них, но их было слишком много, таких сложных, таких чертовски скучных. Однако отец не упал духом. Он сказал:

– Начнем с малого. Будем заниматься этим по десять минут каждый вечер после чая. Скоро ты в совершенстве овладеешь этим интересным делом.

Я так никогда и не научился. Может быть, я слишком громко жаловался. Не помню, что стало с альбомом, марками из разных стран, с толстым зеленым каталогом. Через несколько дней после смерти отца я нашел в маленьком секретере складное увеличительное стекло. Оно лежало под его медалями с Первой мировой войны.


Бедный отец. Думаю, он был очень одиноким человеком. Конечно, у него и в мыслях не было развеять мое очарование от маленькой книжицы с волшебными окошками, он просто пытался готовить меня к жизни – которая и есть волшебство; она тлеет под ежедневными планами приобретений и компромиссов, вроде бы нужных, чтобы уберечь ее, возжечь, сделать полезной для других, но неизбежно гасящих и убивающих ее. Хотя я пока еще не мертв. Хельга пробирается сквозь бурьян, доходящий ей до пояса, волосы взъерошены, рубашка сбилась набок, лицо и груди блестят от пота. Перед ней заграждение из колючей проволоки. Она восстанавливает дыхание, заправляет рубашку в джинсы, подворачивает обтрепавшиеся штанины, осторожно раздвигает руками два кольца проволоки, и, конечно же, отец был очень одинок. Однажды я в течение недели получил от него три письма, которые даже не распечатал.


Он обычно посылал мне по одному письму в месяц, но, после того как от него ушла мать, прислал мне целых три с интервалом в один день. Поскольку на предыдущее я не ответил, хотя и прочитал, я решил, что в этих письмах отец журит меня за невнимание. Он никогда не делал этого, никогда не жаловался на свою жизнь, но зато я частенько игнорировал его, поэтому три конверта, подписанные его твердой рукой, лежали на каминной полке как немой упрек. Хелен сказала:

– Ты такой недалекий, такой невнимательный.

– Согласен.

– Может, твой отец не слишком симпатизирует мне, но он совершенно удивительный человек.

– Мой отец очень любит тебя, и он действительно потрясающий человек.

– Так распечатай эти письма немедленно, может быть, у него что-то случилось.

Я ответил холодно:

– Понимаю, что это абсурдно, но я не могу распечатать их, пока не отвечу на предыдущее. Возможно, я сегодня же вечером это сделаю.

И я ушел на работу. Когда я вернулся, Хелен выглядела расстроенной. Она сказала:

– Я прочитала письма. Пожалуйста, позвони ему. У него большое несчастье.

– ?

– Он не может спать. Его мучают кошмары, в которых ему видится твоя мать. Ему снится, что она возвращается в жутком виде, вся в крови, и обвиняет его, что он измучил ее и… убил.

Я почувствовал, что у меня зашевелились волосы на голове. Череп вдруг сжался, возникло ощущение, что сердце бьется прямо в нем. Мы не получали никаких известий о смерти матери. Наверняка она жива. Я подошел к телефону и набрал номер ближайших соседей отца. Он мог бы давно уже установить у себя телефон, я предлагал ему все организовать и заплатить, но он заявил, что телефоны нужны только инвалидам и бизнесменам. Сосед позвал его к телефону, и я услышал спокойный голос отца:

– Привет, сынок.

– Привет, папа. Я завтра приеду тебя навестить.

– Завтра? Мы же оба работаем. Приезжай лучше в субботу, подольше побудем вместе.

Сердце у меня сжалось, но я сказал:

– Хорошо. Приеду в субботу рано утром.

– Договорились. Как Хелен?

– Отлично.

– Ну и славно. Передавай привет.

– Обязательно. Спокойной ночи, папа.

– Спокойной ночи.

Я положил трубку, подошел к каминной полке, взял три распечатанных письма, разорвал их и бросил в огонь. Я никогда не видел отца в кризисные моменты его жизни и не хотел ни видеть, ни знать его страданий. Что это было – трусость? Скорее уважение. В субботу я поехал к нему на автобусе (железная дорога не работала) и отлично провел день.


Мы шагали по дорожке вдоль торфяника, направляясь к ферме Аплоу. Отец, улыбаясь, вдруг заговорил о положении Британии. После стольких лет правления консервативного правительства к власти пришли лейбористы. Гарольду Вильсону следовало сейчас быть особенно осторожным (так сказал отец) и играть, крепко прижав свои карты к груди, а когда он окончательно определит своих настоящих партнеров, можно открыть карты, и тогда британский социализм вступит в новую конструктивную фазу. Не знаю, где отец раздобыл эту метафору, может быть, в «Дэйли уоркер», или в «Трибьюн», или в «Нью стейтсмен» – он выписывал все эти издания. Я неопределенно мычал в ответ. Среди моих знакомых по бизнесу были представители лейбористской партии, и они говорили мне, что новая администрация вынуждена быть достаточно консервативной, чтобы не спровоцировать мятеж профсоюзов. Они ошибались. Она стала настолько консервативной, что скоро последовало возмущение профсоюзов. Несмотря на то что отец воевал в первой и самой страшной мировой войне, участвовал во всеобщей забастовке, в большом локауте и пережил период депрессии, он никак не мог найти в себе силы признать тот факт, что совершенно не имеет значения, как проголосуют британские рабочие, ведь лидеры крупных партий имеют разногласия только по самым незначительным вопросам, которые не отражаются на состоянии их капиталовложений. Этот сговор настолько очевиден и неприкрыт, что какую бы стабильность он ни обеспечивал нашему Великому и Объединенному Британскому Королевству и как бы я ни был доволен ею, все это только до тех пор, пока я не стану шотландским националистом и не скажу: пошли вы все к такой-то гребаной матери. Но я никогда с отцом о политике не спорил, и он умер, так и не узнав, что я – тори. В тот славный день дул теплый ветер, изредка налетали тучки и моросило, но вскоре на небе снова появлялось солнце. Одним ухом слушал я полные надежд рассуждения отца, а другим – пение жаворонков в глубоком небе. Разговор так и не зашел о тех письмах, и от этого на душе у меня стало так хорошо, что я наконец произнес фразу, которую репетировал всю дорогу в автобусе:

– Папа, у нас есть отдельная комната, почему бы тебе не перебраться к нам? Ты очень нравишься Хелен.

Он улыбнулся от удовольствия и сказал:

– Спасибо, сынок, но дела мои вовсе не так уж плохи. Более того, могу тебя удивить. Как ты думаешь, а не жениться ли мне еще раз?

– Отличная мысль! У тебя есть кто-нибудь на примете?

Он смутился на мгновение, а потом пробормотал, что, с одной стороны, конечно, кое-кто есть, а с другой – нет, никого нет. Потом протянул руку, указывая на горизонт, и воскликнул:

– Смотри, видны вершины Аррана.

Я посмотрел на низкие темные пятна на бледном фоне неба, но никаких особых эмоций не испытал. В ясный день с любой высокой точки центральной Шотландии западнее Тинто можно увидеть Арран. Я сказал:

– В общем, ты Хелен нравишься, поэтому приезжай, когда захочешь, и живи с нами.


Так мы почти вплотную подошли в разговоре к проблеме его кошмаров и одиночества после ухода матери. Он больше ни разу не писал мне о плохих снах, так что я малодушно решил, что они его больше не беспокоят. Отец так и не женился повторно, но и жить к нам не переехал. Правда, когда от меня ушла Хелен, он сказал, что «может быть, я сочту полезным» принять его, чтобы «он присмотрел за моим домом», все равно он уже был на пенсии к тому моменту. Он был очень практичным. В свои шестьдесят пять он выглядел здоровым и свежим, к тому же был отличным хозяином. Дом содержал в такой же чистоте, как при матери, и готовил для себя сам те же блюда, которые когда-то готовила нам мать. Наверное, нам вдвоем было бы удобно. Но я не принял его предложение. Решил, что это будет слишком похоже на мою неудавшуюся семейную жизнь.


Во время той прогулки я начал замечать, что на обочине дороги появляются цветы. Среди них были лютики, клевер двух оттенков и яркие мелкие цветочки, которые казались мне очень знакомыми, хотя я не мог вспомнить, где я видел их раньше. Я сорвал несколько штук. Один из них, с бутоном меньше ногтя мизинца и тоненьким стеблем, выглядел, как крохотная желто-красная женская туфелька, сделанная из нежнейшего шелка. Я спросил отца:

– Как они называются? Они из семейства орхидей?

– Не знаю, – ответил отец.

Головка другого была похожа на шмеля – коричнево-бордовая шерстка и несколько розоватых полосок.

– А этот как называется? – снова спросил я.

– Не знаю, – пожал он плечами.

– Странно, ты же всегда любил ботанику.

– Я? Ну что ты, вовсе нет. Цветы я люблю, но в ботанике ни черта не смыслю.

Тогда я напомнил ему, как мы гуляли и он носил с собой карманный справочник. Он объяснил:

– Я носил его, потому что ты без конца меня спрашивал названия разных растений, а я не мог ответить. Вот мой отец не любил, когда я мальчишкой задавал вопросы, и мне кажется, это плохо отразилось на моем образовании.

Выходит, я делал прогулки отца скучными, задавая вопросы, а он делал скучными мои, отвечая на них. Порой поведение людей необъяснимо. Раз я не способен понять себя самого, как же я смогу понять других? Каждый из нас – настоящая загадка. Неудивительно, что мы бежим от обыденных проявлений жизни, находя себе убежище в религиях, философиях, литературе, кино и фантазиях. Все эти вещи понять проще, они придуманы людьми и для людей. Например, я точно знаю, зачем сейчас Хельга, с блестящими от пота лицом и грудью, останавливается по пояс в бурьяне, заправляет рубашку в джинсы, закатывает штанины до колен, затем медленно делает шаг между двух колец проволоки и осторожно проносит тело сквозь эту клетку с колючими прутьями. Снаружи остается только ее левая нога. Запутываются ли в проволоке пряди ее белых волос? Да, я вижу, как голова ее вдруг откидывается назад, на лице появляется гримаса боли, но у нее есть время освободиться, пока не… Единственный звук, нарушающий тишину, – ее всхлипывания, пока не…

Раздается злобный лай. Огромная овчарка выскакивает из подлеска, сверкая белыми клыками. Бледное лицо Хельги. Она быстро втягивает ногу в проволочное кольцо. Джинсы зацепились за колючки и задрались вокруг ее бедра, то же самое опять произошло с волосами. С громким рычанием собака щелкает челюстями, пытаясь ухватить ее за зад, но зверюге удается лишь оборвать карман. Теперь Хельга бешено борется за свое освобождение на другой стороне заграждения. Вот что у нее получилось:

1. Рубашка и большая часть джинсов разорвана, так что она осталась в коротких, коротких, коротких лохматых шортиках.

2. Ее стонущее плачущее потное лицо вдоль и поперек покрыто ссадинами и царапинами.

3. Ее чудное тело восхитительно обнажается под клочьями одежды, когда она вытягивается или вздрагивает.

Благодаря этому я могу наслаждаться созерцанием эротических поз, которые она принимает, и не завидовать при этом ни мужчинам, ни женщинам, ибо никто на нее сейчас не покушается. Но надо быть очень аккуратным, воображая все это. Хотя колючая проволока раздевает ее, заставляя изгибаться и вскрикивать, я не хочу кровопролития. Раз я сам не могу ее поцарапать или уколоть, то и металл проволоки не должен с ней этого делать. Поэтому эпизод будет выглядеть реалистично, но его надо хорошенько продумать. Лучше представим все это в замедленном движении, ********************************* хорошо, ******************* ****************** хорошо, *************************************** хорошо, ************************************ хорошо, *************************************** хорошо, ******************************* хорошо, ********* ********************** хорошо,****************************** хорошо ******************************* хорошо, ****************************** хорошо, ******************************* хорошо, *********************************хорошо, ***************************************и вот Хельга свободна: она, спотыкаясь, бредет к автостраде, почти голая, если не считать белых сапожек, ободранного мини-килта из рваных лоскутьев, едва прикрывающих ягодицы и манду, и белых волос, которые занавесили лицо. Напрасно она не откинула их, потому что, почти дойдя до ряда деревьев, она пробирается сквозь живую изгородь и падает, катится вниз по склону в глубокий ров и растягивается, всхлипывая, на дне. Она всхлипывает в полном отчаянии (мне это никакого удовольствия не доставляет, но все должно быть правдоподобно), приподнимается на руках и озирается по сторонам.


Она лежит на дне канавы. Изгородь отделяет деревья от ограждения автострады. В нескольких ярдах от нее стоит грузовик с закрытой клеткой на нем. В клетке терьеры, овчарка и съежившаяся в уголке полуголая Жанин.

– Отлично бегаешь, очень приятно познакомиться с тобой, – учтиво произносит Хьюго.

Он сидит на поваленном стволе дерева, а рядом Купидон, перед которым на земле стоит полупустая бутылка дешевого вина. Купидон говорит:

– Никогда у меня не бывало такого славного пикничка.

Чей-то голос:

– Мы не могли бы еще раз посмотреть последнюю часть? С того момента, как она пролезает через проволоку.

Все погружается во тьму.


Все погружается во тьму, потом становится ослепительно белым, и я теперь могу разглядеть, что это небольшой белый киноэкран в частном кинотеатре. Сиденья, обитые красным бархатом, стоят в четыре ряда по шесть мест в каждом. В первом ряду сидят: Страуд, Чарли, Холлис (до сих пор его не представил) и Хельга, которая курит, откинувшись на спинку. На ней что-то очень дорогое и модное, типичный наряд деловой женщины из шоу-бизнеса, мне совершенно безразлично, что именно это такое. В заднем ряду Макс жадно обнимает и целует официантку, которая когда-то обслуживала Жанин. Она одета так же, как и тогда, и рука Макса находится где-то глубоко у нее под юбкой.

– Поздравляю! – обращается Страуд к Хельге. – Должно быть, нелегко было одновременно играть и режиссировать все это?

Хельга пожимает плечами:

– Легче, чем делать постановку кое с кем.

– Однако как вам удалось так правдоподобно сделать сцену с проволокой?

– Ничего сложного. Я делала ее очень медленно и потратила уйму времени.

В разговор вступает Холлис. Это энергичный молодой человек с горящими глазами, одетый в черные слаксы и свитер. Голос его звучит неожиданно по-детски:

– Кстати, Хельга, вы знаете, что ваша напарница Жанин сейчас здесь?

– Жанин Кристал?

– Именно. Между прочим, она утверждает, что это она ставила вашу картину.

– Амбициозный ребенок, – отвечает Хельга с улыбкой.


Свет в кинотеатре гаснет. Экран мерцает, и мы снова видим актрису Хельгу, вокруг бурьян, рубашка навыпуск, и т. п. сверкает от пота. Хочется, чтобы мои фантазии не зависели так сильно от техники. Ее и так слишком много в обычной жизни.

Глава 7

Пребываю в состоянии инструмента. Друг с разумом Бога проявляет слабину и знакомит меня с Хелен и шоу-бизнесом. Сексуальный квартет для ушитых джинсов и фенов. Эгегей. Сон.

7. Купидон и Хьюго – мои любимые негодяи. Мне жаль, что они появляются только в этом коротеньком фильме. Они бы понравились Зонтаг. Во всяком случае, ей бы понравилось их анализировать. Наверняка ей пришло бы в голову, что они суть подсознательные проекции меня самого и моего отца, табельщика. Она была убеждена, что внутренняя сущность человека всегда противоположна его внешнему облику, особенно если внешне человек прямодушен и сияет улыбкой. По ее системе выходило, что если человек увлекается женщинами, то он латентный гомосексуалист, если люди живут счастливой семейной жизнью, значит, они медленно убивают друг друга, а дети и младенцы – настоящие чудовища, деструктивные эгоисты. Я, напротив, убежден, что внутренне мы очень похожи на то, как ведем себя, вот почему так много человеческих оболочек выдерживают целую жизнь и не ломаются. Мои фантазии о грубоватом насильнике Хьюго не могут продолжаться долго, они слишком противоречат моей внутренней природе. Если уж говорить обо мне как о насильнике, то только в том смысле, что я представитель среднего класса, который может насиловать с помощью дорогостоящих технологий, коррумпированной полиции и финансовых сетей. Это и не удивительно. «Нэшнл секьюрити» уверена, что солнце светит из моей задницы.


Любая фирма – это, несомненно, команда, но в смысле практического управления я единственный незаменимый человек во всей национальной корпорации, всех остальных можно с легкостью заменить. Ривс, директор «Шотландских систем», получает больше меня, но все равно не на нем все основано. Он просто администратор, почетный секретарь. Если в один прекрасный день мне предложат его работу, это будет означать, что пьянство преждевременно сделало меня стариком. А сейчас я инспектор. Скажу больше, я инспектор над всеми инспекторами. Любая работа, сделанная национальной корпорацией в Шотландии, предполагает – и все это знают, – что однажды я появлюсь безо всякого предупреждения, задам пару вопросов, сделаю несколько тестов и тут же выявлю слабое звено системы. И исправлю ошибку. И мой отчет поможет найти и наказать виновного в неисправности. Своей высокой репутацией в Шотландии национальная компания обязана мне, хотя многие не догадываются об этом. Ривс это прекрасно знает, не зря он хочет от меня избавиться. В этом человеке невежество сочетается с завистью. Когда мои мозги окончательно расплавятся в алкоголе, у шотландского отделения национальной компании возникнут серьезные проблемы. Здесь нет никого, кто мог бы занять мое место.


Хотя нет, опять вру. Есть два контролера, которые могли бы справиться с моей работой не хуже меня. Но разве Ривс их знает? Сомневаюсь. И я не собираюсь сообщать ему о них. Недавно он испытывал меня теми подлыми методами, что приняты в наших бесплатных средних школах. Он завистлив и бездарен, но вовсе не глуп.

– Думаю, пора тебе завести ассистента, Джок. Такого, чтобы мог водить машину.

– Я сам умею водить.

– О, да, я это понимаю.

– Водить машину – это, по сути дела, часть моей работы. Это требует определенных навыков, внимания и затрат нервной энергии.

– О, я понимаю.

– Фирма платит мне за обеспечение практического и психологического контроля над объектами. Мне больше нравится работать с ясной головой, разогретой несколькими часами быстрого реагирования на раздражители дороги, где встречаются неопытные, несобранные, а то и попросту пьяные водители.

– О, я понимаю это, поэтому фирма и хочет предложить тебе шофера. Одного из наших молодых ребят. Ты можешь сам выбрать. Он бы к тому же помогал тебе при тестировании не слишком сложных компонентов системы.

Ассистент быстро поймет, что я алкоголик. Интересно, догадывается ли об этом Ривс? Вряд ли. До того случая с проституткой на прошлой неделе, единственные люди, у которых были основания предполагать, что я алкоголик, – это бармены в маленьких отелях.

– А какая часть установки вам кажется наименее сложной?

– Ну, например, цепи аварийной сигнализации.

– Боюсь, что вы ошибаетесь. Сейчас я объясню. Электрик способен установить и обслуживать нашу систему, поскольку это набор отдельных составных частей, но контролер должен тестировать ее как единое целое. Он ни в коем случае не должен возлагать ответственность за отдельные детали на другого человека.

– О, я понимаю, но ведь и вы понимаете, что я имею в виду.

Да, уважаемый, я понимаю, что ты имеешь в виду. Ты хочешь, чтобы я сам помог тебе заменить меня кем-нибудь помоложе. Прости, старина, но так не пойдет. Ничего не выйдет. Пока ты убеждаешь руководство фирмы установить за мной наблюдение из лондонского офиса, я буду оставаться самой важной персоной в шотландском отделении национальной компании. Опять вру. Никакая я не персона. Я просто орудие.


Я орудие фирмы, устанавливающей орудия, защищающие орудия других фирм, которые производят еду, одежду, машины и алкоголь, – то есть приспособления для питания, одевания, передвижения и оболванивания всех нас. Но большую часть своих орудий национальная компания устанавливает на ядерных реакторах – орудиях, дающих энергию орудиям, освещающим, согревающим и развлекающим нас, и в банках – орудиях, хранящих и увеличивающих прибыли хозяев всех этих орудий, и на военных складах, где хранятся орудия, защищающие орудия нашей нации от защитных орудий русских производителей орудий. Все – не более, чем зеркала, отражающие свои отражения. Мой отец был орудием, регулировавшим добычу угля. Это не совсем его удовлетворяло, поэтому он стал еще и орудием своего профсоюза и лейбористской партии. Он верил, что это орудия, строящие будущее, в котором у всех будет работа, прекратятся войны и жизненные блага будут равномерно распределены между теми, кто их производит. Большинство из нас становится орудиями, чтобы приобрести что-то прямо СЕЙЧАС, правда? Что же именно? Безопасность и удовольствия. Безопасность и удовольствия больших домов, партий в гольф и сафари в Кении, привлечения акционеров в банки и на фондовые биржи. Безопасность и удовольствия туалетов, субботних игр и двухнедельных поездок в Португалию побуждают работников к выполнению своих обязанностей на заводах и в кабинетах. Безопасность и удовольствия побуждают меня пить и мастурбировать в этом отеле в Пиблсе, но мне НАДОЕЛО быть орудием, соединяющим одни орудия с другими, поэтому вымышленная Роскошная, голая и скованная наручниками, лежит лицом вниз и, задыхаясь, кричит: НЕТ, НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, УМОЛЯЮ, НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО, в то время как Чарли, сжав ее очаровательные ягодицы, снова и снова втыкает свой твердый и т. п. в ее и т. п. В кармане моего плаща лежит баночка с барбитуратами, которые я могу в любой момент проглотить вместе с экстренным глотком виски, если бомбы начнут сыпаться прежде, чем я добегу до укрытия. А может, проглотить их прямо сейчас и вернуться к небытию, в котором я пребывал до рождения? Они называют их «выход для малодушных». Однако плащ мой висит далеко в шкафу.


Когда-то я знал человека, который не был ни трусом, ни орудием. Он умер. Забыть его.

Однажды мне довелось побывать в женской попке, но это не было с моей стороны ни насилием, ни эгоизмом. Я даже не сразу понял, где я. Она хихикнула и сказала:

– Ты понимаешь, где ты сейчас?

– Думаю, что да.

– Ты не совсем там, где обычно.

– Ого? Ну и как ощущения?

– Отличаются. Не так возбуждает, но приятно. Не выходи.

– Тебе не больно?

– Нет.

– В книжках пишут, что поначалу бывает больно.

– Я не читаю книжек.

– Ну, значит, либо у тебя большое и просторное анальное отверстие, либо у меня крошечный член.

Тут она вскрикнула и рассердилась. Дэнни всегда было легко шокировать откровенными словами. Дэнни, милая, мне так тебя не хватает. Даже с другими женщинами я всегда чувствую, как мне тебя не хватает… Странно. Только что я чуть не заплакал.


Черт, черт, черт бы его побрал за то, что он умер, этот засранец никогда не должен был умирать, я никогда не прощу этому негодяю того, что он умер, разумеется, прощу, но до самой своей смерти буду ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть его за то, что он умер. Он был само совершенство. Все, кого я встречал в своей жизни, произошли из такого же детства, как мое, с точно такими же затоптанными талантами и привязанностями, но этого человека что-то спасло: он остался нетронутым, может, он был одарен врожденной неуязвимостью, а может быть, с родителями его случилось несчастье, других объяснений я не вижу. О людях, отличающихся здравым рассудком, старики обычно говорят: он в своем уме. Любая женщина, на которую он смотрел, чувствовала себя красавицей, любой мужчина, с которым он разговаривал, чувствовал себя интересным собеседником; достаточно было однажды его увидеть, чтобы навсегда проникнуться доверием к нему. Его не любили только завистники. Он казался величественным и был таким. Если все люди – загадки, то он был наименее загадочным человеком на свете. Однажды декан факультета в Техническом колледже Глазго обратился к студентам всего нашего курса: «В этом семестре очень многие опаздывали, многие пропускали лекции, не имея объяснительных медицинских справок. В особенности все это относится к одному из вас…»

И декан посмотрел прямо в центр заднего ряда, где сидел мой друг, так что все остальные тоже повернули головы к нему. Он нахмурил брови и серьезно кивнул, словно бы говоря: «Да, я вел себя отвратительно, надо с этим что-то делать».

Но все прекрасно знали, что он вовсе не был подавлен. Да он и не умел этого. Он был настоящим инженером, для которого учеба была сродни дыханию, и неважно, что он частенько пропускал лекции. И даже если что-то не получалось, он никогда не вникал, что говорит какой-то там начальник или профессор, если только их слова не казались ему самому достойными внимания. Поэтому его серьезная мина и кивок на слова декана стали лучшей шуткой месяца. От краев аудитории к центру прокатилась легкая волна смешков и улыбок, и вдруг весь курс захохотал. Декан попытался сдержаться. Полминуты ему удавалось сохранять на лице серьезное выражение, но вот он улыбнулся, прыснул и тоже захохотал, превратившись в одного из нас. И хорошо, что так получилось. Если бы он не засмеялся, мы бы сочли его напыщенным ничтожеством, университетским идиотом, который не понимает, что преподавателям платят за то, чтобы они служили студентам, а не наоборот. И когда воцарилась тишина, он комично и безнадежно махнул рукой, прочистил горло и начал лекцию. Благодарностью ему было полное внимание аудитории. Теперь декан нравился нам – он доказал, что умеет быть своим парнем. Не засмеялись только двое: мой друг – он вертел головой, удивленно подняв брови, – и я, человек по натуре невозмутимый, к тому же старающийся подражать ему. Когда веселье достигло пика, он посмотрел на меня, пожал плечами и сделал извиняющийся жест, разведя руки в стороны, словно бы говоря: «Уж не по моей ли вине весь этот шум?»

И все засмеялись еще громче.


В моей голове не бывает иррациональных страхов, и в ней живет только одно-единственное суеверие. Я уверен, что если бы Алан был жив (он погиб, упав с такой высоты, что бороться было бесполезно, все равно что бутылке бороться с рукой, которая разбивает ее вдребезги о бетонный пол), то у Шотландии сейчас было бы независимое правительство. Это не значит, что Алан стал бы политическим лидером. Политический лидер – это всего лишь кукла, которую большие хозяева и финансовые воротилы используют, чтобы управлять толпой. Случается, хотя и не часто, что у лидера возникает собственное влияние, и решительная толпа предпочитает его большим хозяевам. Но они всегда могут позволить себе немножко отступить. Большие деньги умны сами по себе и им не нужны специальные хозяева и управляющие. Когда они не могут воспользоваться культурными спикерами вроде Макмиллана и Хиса, то с легкостью прибегают к услугам наивных идиотов вроде Юма или Тэтчер, и газеты на все лады расхваливают их мужество и искренность. Но лейбористам нужны особые руководители. Или им только так кажется. Вот почему они постепенно проигрывают. Алан смог бы изменить Шотландию, не ораторствуя во главе толпы, а просто сидя в заднем ряду и занимаясь ровно тем, чем ему хочется. Я представляю себе, как он взял бы да изобрел какое-нибудь причудливое и дешевое сочетание зеркал, ртутных столбиков и гитарных струн, которое устанавливалось бы в дымоходе и позволяло сохранять энергию, достаточную для освещения и обогрева комнаты, так что еще оставалось бы немного электричества для работы холодильника, магнитофона или небольшой печки. Это, конечно, фантазия, но дай Алану время, и он подействовал бы на Шотландию, как несколько унций дрожжей действуют на многотонный резервуар с солодом, – он вызвал бы брожение среди всех этих подхалимов и марионеток, этих безропотных и истеричных неудачников и превратил бы их в гармоничных личностей, способных чувствовать и понимать, которые не действовали бы все как один (для полноценного человека это невозможно), но были бы настолько сплочены, чтобы можно было помогать себе, помогая другим. Пока виски позволяет, я попробую напрячь мозги и найти доводы в пользу этой своей веры.


Он не боялся других людей и не боялся будущего. Он любил все, что сделано человеческими руками, без труда пользовался вещами и мог починить что угодно. При этом ему нравилось работать с дешевыми и бракованными материалами. Всю жизненно важную информацию он получал только из собственных органов чувств, особенно он доверял ушам, которые безупречно улавливали и различали ритм. Он мог безошибочно определить состояние впускного клапана автомобиля, взглянув на выхлопную трубу. Однажды у него не оказалось под рукой спиртового уровня, и он отрегулировал горизонтальную поверхность по звуку часов: поставив их на поверхность, он изменял угол ее наклона, пока «тик» и «так» не стали звучать идентично. Он мог безошибочно настроить любой музыкальный инструмент, хотя никогда не интересовался музыкой, что сильно огорчало его отца – кларнетиста из труппы театра «Павильон». Дома у него было полно духовых, струнных и перкуссионных инструментов, которые он спасал, выкупая за пару шиллингов у уличного торговца и ремонтируя. Однако единственные звуки, которые он соглашался из них извлечь, были имитации птичьих голосов.


Когда я вспоминаю все это, у меня перед глазами непременно возникает его крупная голова в облаке черных вьющихся волос, из которых смотрит лицо с козлиной бородкой, скрывающей слабый подбородок. Никто не мог сказать с уверенностью, то ли он поразительно красив, то ли невероятно уродлив. У него была желтоватая кожа и странная арабо-итальяно-еврейская внешность. Думаю, отец его был евреем. Про свою мать – ирландку – он говорил: «Не из ирландцев-католиков, а из ирландцев-ремесленников». И одевался он как ремесленник. На любом другом его одежда смотрелась бы как нелепый ворох тряпок. Он же выглядел будто великий князь, в результате революции потерявший свой титул и прислугу. Или как представитель другой цивилизации, исповедующей более беззаботный, элегантный и практичный стиль одежды. Я помню всякие длинные шерстяные шарфы, армейские мундиры с оторванными сержантскими погонами, узкие вечерние брюки с черными шелковыми лампасами. В ненастную погоду брюки были заправлены в веллингтоновские ботинки, а в сухие и солнечные дни штрипки этих же брюк охватывали подошвы его сандалий. Наверное, мы смотрелись весьма экстравагантно, шагая вместе по улицам. Я был чуть пониже ростом, всегда в безупречно отутюженных брюках, жилете, кашне и пиджаке с неизменным белоснежным треугольником сложенного носового платка, торчащим из нагрудного кармана. Прогуливаясь, я имел привычку сцеплять руки за спиной. Алан обычно скрещивал руки на груди, но без малейшего намека на чванство или высокомерие. Ноги он ставил на землю бесшумно и твердо, словно пятачки земли под его ногами безраздельно принадлежали в этот момент ему одному. Иногда я замечал, как прохожие издалека смеются и показывают на нас пальцами, однако, поравнявшись с нами, они становились тихими и вежливыми. Алан был едва ли не шести с половиной футов ростом. Полагаю, это действовало на окружающих отрезвляюще.


Почему я ему нравился? Разумеется, я восхищался им, но ведь и все остальные им восхищались. Пожалуй, единственная польза, которая была от меня, – помощь с математикой. Он не ходил на математику на протяжении всего учебного года. Если бы он посетил хоть одно занятие, лектор бы заметил его, а потом отмечал бы его отсутствие на всех остальных лекциях. Но при этом математика была единственным предметом, по которому у него стояла стопроцентная посещаемость, потому что я всегда произносил его имя во время переклички. За несколько дней до экзамена я приходил к нему домой и читал вслух свои конспекты. Он слушал, лежа в кровати, терпеливо сдвинув брови, словно римский кардинал на проповеди молодого священника. Не знаю, много ли он понимал из моих слов, но однажды, когда я перечислил целую серию расчетов, связанных с ускорением падающих тел, деформационным давлением, случайными изменениями и свойством систем уменьшать свободную энергию, он вдруг зевнул и сказал: «Очень ценно. Но это объясняет лишь то, как вещи сталкиваются и разбегаются».

Конечно, это было именно так. Весь расчет, включая переменную времени, описывал медленную смерть Вселенной, момент между большим взрывом, породившим все сущее, и холодной массой, к состоянию которой все придет в конечном итоге. Но описание, которое предложил Алан, было механическим. Электрики редко думают математическими терминами. Алану всегда удавалось кое-как сдать экзамен по математике, зато электриком он был первоклассным. И не потому, что у него были какие-то особенные умственные способности. Просто для Алана гравитация, электричество и силы, которые генерируются в центрифуге или при зажигании спички, имели одну природу. Чтобы понимать это по-настоящему, нужен великий ум, всеобъемлющий, как разум Господа, если у Господа вообще есть разум.


Наверное, надо почаще повторять себе самому, что я не был его лучшим или единственным другом, у него ведь было много друзей. Когда выпадало свободное время, мы собирались возле его дома (где он обычно валялся на кровати) и слонялись вокруг, болтая друг с другом, пока он не вставал. Каких только людей я там не встречал. Он выходил, и мы отправлялись на долгие бесцельные прогулки, во время которых все, что мы видели вокруг, становилось ужасно интересным: поведение голубей на крыше, башмак в витрине магазина, выражение лица девушки, стоящей на углу, фраза из объявления, осыпавшаяся штукатурка на кирпичах нового здания, оттенок колера машины. Алан никогда не был лидером группы (он шел где-нибудь в середине) и не доминировал в беседе, разве что задавал иногда случайный вопрос, приглядывался к чему-нибудь или указывал на что-нибудь пальцем. Думаю, что, слушая наши разговоры, он набирался знаний. Создавалось такое впечатление, что он знал все на свете, но при этом не был интеллектуалом, ибо никогда не читал книг, разве что «Приключения Шерлока Холмса». «Образованный человек должен знать одного автора, но досконально. Конан Дойл обеспечил меня всем необходимым. Я не ссылаюсь на его романы. Человеку вроде меня – с далеко идущими планами в области мировых финансов или международной политики – некогда читать романы».

Услышав это, я прочитал все истории о Шерлоке Холмсе, однако, когда я однажды процитировал что-то, он никак не отреагировал. Подозреваю, что он узнал про Холмса в глубоком детстве, из фильмов с Бэзилом Рэтбоуном.


Он умел разглядеть реальную силу вещей, в этом была основа его собственной силы. Он сразу распознавал инструменты или приспособления, привлекательные внешне, но неудобные в использовании, или места, где дизайнер добавил слишком много материала, стремясь к прочности, из-за чего конструкция в целом становилась слабее. Во время прогулки он внезапно останавливался, пристально глядя на офисное здание, и говорил:

– Если бы я был этим зданием, у меня бы все стены и перекрытия болели, особенно здесь, здесь и здесь.

И он хлопал себя по шее, груди и колену. Он мог ткнуть пальцем в диаграмму монтажного соединения или электрической схемы и сказать:

– Вот эта штука не нужна.

Я начинал терпеливо объяснять, почему эта штука жизненно необходима для всей схемы, а он рисовал упрощенный вариант, в котором она действительно оказывалась ненужной. Больше всего он смеялся, услышав по радио интервью с одним плотником, который делал копии старинных прялок и продавал их туристам в магазинчике на Уэст-Хайланд.

ИНТЕРВЬЮЕР: Вот прекрасный образец. Оригинальная форма. Безупречная работа.

ПЛОТНИК: Спасибо.

ИНТЕРВЬЮЕР: А она действует?

ПЛОТНИК: А как же, она прекрасно работает. Включаем в сеть, вворачиваем лампочку в патрон и получается отличная настольная лампа.

Целую неделю эта тема крутилась у нас на языке.

АЛАН (указывая на какие-нибудь переделки в автомобиле / здании муниципалитета Глазго / главном здании Технического колледжа): Вот прекрасный образец. Оригинальная форма. Безупречная работа.

Я: Да, конечно, а эта штука действует?

АЛАН: О, она прекрасно работает. Включаем в сеть, вворачиваем лампочку в патрон, и получается отличная настольная лампа.

Позже эта цитата сократилась. Если он сердился на кого-нибудь, он советовал ему ввернуть лампочку в свой патрон.


В интимной жизни он был самым удачливым из мужчин. Он любил девушку, которая любила его, и они постоянно расстраивали друг друга, хотя временами бывали несказанно счастливы. В те дни я был не менее удачлив, но едва ли осознавал это, ведь мне было восемнадцать. Я завидовал ему (впрочем, беззлобно) потому, что его девушка была более очаровательна, чем моя, и потому, что он мог наслаждаться множеством других женщин, особенно молоденьких, которым он казался высоким черноволосым неотразимым странником, пришедшим из снов. Он пользовался их вниманием или уклонялся от него игриво и доброжелательно. С высоты его роста они казались ему невероятно хрупкими, а он никогда не использовал свое преимущество по отношению к слабейшим. Он вообще никогда не пользовался своими несомненными преимуществами по отношению к окружающим. У него был только один недостаток.


Я вернулся домой с занятий поздно ночью и обнаружил, что потерял ключ. Окна были темными. Не желая тревожить соседей, я прошел на задний дворик и обнаружил, что рядом с моим приоткрытым окном проходит водосточная труба, а от нее ответвляются трубы ванной и кухни. Я влез на стену по трубам и буквально на полдюйма не смог дотянуться до подоконника. Мне пришло в голову, что Алану не составило бы никакого труда сделать это, жил он неподалеку, и его привычка работать по ночам, когда все спят, тоже была как нельзя кстати. Я сходил к нему и попросил о помощи. Без лишних вопросов он пошел со мной к общежитию, залез по трубе наверх и проник в окно, которое находилось на четвертом этаже. Поднявшись по лестнице, я ожидал увидеть центральную дверь открытой, но прошло не меньше минуты, прежде чем щелкнул замок и дверь открылась. На пороге стоял Алан, и вид его был страшен. Бледный как смерть, он не видел и не слышал меня. Я отвел его к себе и приготовил чай. Он вжался в кресло, вцепился в чашку обеими руками и уставился в нее, словно увидел там что-то ужасное. Постепенно к нему вернулся нормальный цвет лица и способность говорить. Он глотнул чаю, улыбнулся и сказал: «Теперь ты знаешь, что я боюсь высоты».


Этот человек был моим другом, и я буквально превратился в такого же человека. Эх, никогда больше не надо вспоминать Алана. Забыть его и забыть Дэнни, которая стоит за дверью и хочет войти сюда, чтобы УНИЧТОЖИТЬ меня своим печальным взглядом, который я никогда не мог выдержать и потому избегал его почти двадцать лет. Дэнни, милая, прошу тебя, оставь меня в покое. Будь умницей, уходи.

Вот кто меня спасет от нее – Хельга. Глоток. Хельга уведет мои мысли обратно, в веселые края. Глоток.


В тот вечер Алан увидел в чашке свою собственную смерть. А я сейчас вижу свою в этом стакане, могу попробовать ее на вкус, почувствовать ее в отупении, которое мягко окутывает мой мозг. Есть много вещей, о которых я раньше думал, от которых зависел, а сейчас уже не могу вспомнить. Наверняка у нас с Хелен было много приятных и тихих минут за эти десять или двенадцать лет совместной жизни, но я не помню ни одной из них. Вероятно, мы провели вместе много праздников и выходных. Ни одного не помню. Видимо, клетки мозга, в которых жили эти воспоминания, бесследно уничтожены. Там, где когда-то в моем мозгу был яркий свет, теперь – черная дыра, которая растет изо дня в день, поглощая все, что я помню и знаю, и так будет продолжаться, пока она не поглотит всего меня. Глоток. Глоток. Бедный Алан, вон как ты побледнел, увидев свою смерть. Должно быть, ты любил жизнь. Когда-то я любил жизнь, это правда, но сейчас я могу принимать ее, а могу расстаться с ней в любой момент.


Итак, Хельга сидит в домашнем кинотеатре и во второй раз смотрит фильм, в котором ее высокаястройнаякрасиваядлинноволосая героиня-блондинка, одетая в тесные джинсы и рубашку, разодранные колючей проволокой, пробирается через живую изгородь, почти голая, если не считать маленького килта из лохмотьев, едва прикрывающих ее зад и манду, и падает к ногам Хьюго и Купидона и т. п. А что на ней надето сейчас, в кинотеатре? Чтотоочень серьезное. Чрезвычайно важно придумать для нее достойную упаковку. На Хельге белая блузка из плотной ткани, подчеркивающая ее маленькие крепкие груди, и мешковатые джинсы, которые я видел на одной девчонке несколько дней или несколько лет назад. Они бледно-голубого цвета, собранные у лодыжек, как штаны наложниц в гареме. Кроме поясков на щиколотках и ремня на талии, есть еще одна линия, перечеркивающая ее тело, – шов между ног, который четко обозначает щель между ягодицами, когда штаны свободно болтаются на бедрах при ходьбе. Могут ли джинсы быть для женщины эротическим стимулятором? Во что была одета Хелен, когда я впервые увидел ее в институтском буфете? Не помню точно, но по стилю было ясно, что это студентка театрального или художественного колледжа. Выглядела она неотразимо. Она двигалась сквозь толпу мужчин, и оттого на лице ее было слегка высокомерное выражение. Это высокомерное лицо плыло над высоким, стройным, красивым телом с длинной шеей, чуть поворачиваясь из стороны в сторону в поисках знакомых.


Искала она Алана. Когда она нашла его взглядом, презрительное выражение испарилось с ее лица, и оно вдруг засветилось и ожило. Она решительно двинулась в нашу сторону, а Алан, заметив это, прошептал:

– Черт. – Но тут же любезно приветствовал ее: – Салют, Хелен. Что ты здесь делаешь?

– Готовлюсь к выступлению. Когда ты сможешь прийти? На этой неделе у нас каждый вечер репетиции, а премьера состоится через две недели.

– А, выступление. Действительно, выступление. Ну да, конечно, выступление. Сядь-ка и объясни толком, о чем речь.

Он выдвинул из-под стола рядом с собой стул, и Хелен уселась с подавленным и растерянным видом.

– Ты все-таки забыл. А ведь обещал, что не забудешь! Мы познакомились на вечеринке в драматической школе три недели назад. Ты сказал, что поможешь нам со светом для постановки, которую мы с друзьями готовим к Эдинбургскому театральному фестивалю.

– Прекрасно помню, – заявил Алан. – И, разумеется, помогу вам со светом. Где все это будет происходить?

– В Эдинбурге, где же еще? На фестивале. Мы вместе с другими участниками арендовали потрясающее место – заброшенную конфетную фабрику, которую собираются сносить. Прямо в центре города. Можем переехать туда в любой момент. Места навалом! Будем спать в пристройках. Там будет все: джазовые и фолковые группы, танцы, круглосуточное кафе. Студенты-художники сейчас оформляют помещение. Ты должен принять участие. Во-первых, тебе самому понравится, а во-вторых, все будут рады тебя видеть.

– Очень жаль, – вздохнул Алан, – но до Эдинбурга я в ближайшее время доехать не смогу. Мне поручили изучить инженерные сооружения девяти коптских прелатов. К счастью, вы и без меня обойдетесь. Я, конечно, замечательный, но катастрофически ненадежный. А вот человек, который вам действительно необходим, находится прямо перед тобой.

Хелен с сомнением посмотрела на меня. Потом расстроенно спросила:

– Ты уверен, что никак не сможешь выбраться?

Он по-отечески положил ей руку на плечо:

– Ты такая славная, Хелен, но тебе все же стоит включить свой штепсель в розетку. Вот этот прекрасно сложенный невысокий тип, которого я тебе предлагаю, – совершенно уникальный человек. На него почти никто не обращает внимания, потому что он слишком ненавязчив. Они все – сборище идиотов. Ведь он настоящий волшебник. Опиши ему, что должно быть сделано, и он сделает это спокойно и профессионально, а если его разогреть немного, то еще и быстро. Не предлагаю тебе соблазнять его. Ибо секса ему вполне хватает. Но он сбит с толку кое-какими фильмами и рекламой нижнего белья. Поэтому его тянет к высшему обществу и шарму. Взамен на твое внимание и несколько жгучих взглядов (понимаешь, что я имею в виду) получишь в свое распоряжение первоклассного работника. Он обладает удивительным свойством делать дело, не вступая ни с кем в пререкания.

Пришлось Хелен опять на меня взглянуть. Я сказал жестко:

– Я ничего не смыслю в сценическом освещении.

– Прекрасно! – закричал Алан. – Заодно овладеешь славным ремеслом. Ты знаешь мои методы. Воспользуйся ими, и скоро девочки вроде Хелен будут порхать вокруг тебя в самых сногсшибательных костюмах. Жаждущие любви и внимания публики, они будут маячить беспомощными тенями в пустоте, шептать в темном небытии, пока ты не повернешь нужный выключатель. Только подумай, какая власть окажется в твоих руках! Вокруг будет столько красоты – только руку протяни, но у тебя даже не будет времени почувствовать, что ты ее упускаешь, потому что ШОУ ДОЛЖНО ПРОДОЛЖАТЬСЯ.


В гулких, похожих на пещеры залах старой фабрики, под сенью древнего замка я видел Хелен в джинсах, обтягивающих эти чудные ножки, между которыми в один прекрасный день перестала течь кровь, и тогда через шесть недель мы поженились, так что, давай, Дэнни, проваливай, шоу ДОЛЖНО продолжаться, но только если джинсы Хельги эротично потирают ей манду. О, идея! Оргазм с помощью фена для сушки волос.


Хельга, Большая Мамочка, Роскошная и Жанин, все в очень тесных джинсах, стоят в ряд. Кисти их связаны веревкой, проходящей у них над головами. Они не висят на ней, но непременно повисли бы, если бы кто-нибудь выбил из-под них босоножки на восьмидюймовых каблуках. Благодаря этим открытым босоножкам я могу ясно представить себе их ногти, покрытые красным лаком. На каждой лодыжке – ремешок с небольшим колокольчиком, вроде тех, что надевают на шею избалованным кошкам. Колокольчики позвякивают. Какой приятный звук, уахааахау, зевнул. Я чертовски устал. Где же это я был? У женщин на восьмидюймовых каблуках чудно оттопырились задницы, но, поскольку запястья привязаны сверху, все их конечности вытянуты, словно гитарные струны. И стоят они, широко раздвинув расставив раздвинув расставив ноги, потому что ступни их упираются не в пол, а в высокие двенадцатидюймовые блоки, установленные на большом расстоянии друг от друга. Каждая в отдельности похожа на перевернутую заглавную Y, a вместе они выглядят как короткий ряд, да, именно только не увлекайся. Они уже давно так стоят, они очень устали, уахааахау. Их белые рубашки (никаких лифчиков) разверсты, но у каждой по-своему. У Хельги расстегнутая рубашка все еще заправлена в джинсы. Белая шелковая уахааахау Большой Мамочки, я хотел сказать, белая блузка разодрана надвое вдоль, и каждая часть с рваными краями надета на руку. У двух оставшихся блузки навыпуск, свободно висят над джинсами. Ух, какая мягкая подушка. Уахааахау, ах, мои девочки, все вы одеты в одинаковые белые блузки, разверстые у каждой по-своему, у всех моих мумий одинаковые грязные, дерьмовые, извращенные мысли, ззрасстегнутые шлюхи, жестко растянутые как ау, дорогие,

Ну ты и животное, Y Y Y Yaxaaaxay, опять этот сон. Двадцать пять лет не видел этого сна. Лучше бы я видел его все время.


Это было летом в Глазго. Улицы казались непривычно пустынными. Может быть, как раз начинался двухнедельный фестиваль. Я шел по улице Св. Джорджа и вдруг увидел Алана, шатающего мне навстречу со скрещенными на груди руками. Он смотрел на белые облака, огибая квартал Чаринг-Кросс. Мне стало так свободно и легко, я засмеялся и побежал к нему с криком:

– Так ты жив! Ты все-таки не умер!

– Конечно нет, – ответил он с улыбкой, – это была шутка.

И тут я вдруг страшно на него разозлился за эту жестокую шутку. И проснулся, к несчастью.

Глава 8

Рассказ интернационального благотворителя прерван звонком из Йоханнесбурга и сенной лихорадкой. Приезжает Дэнни. Я молюсь Богу и младенцу. После трех войн забытых детей я прошу о помиловании. Помилован.

8. Как я рад, что успел уснуть, не досочинив эпизод о состязании по достижению оргазма. Если в нем участвуют все мои героини, стоящие в ряд как перевернутые Y, и мерзкий Доктор с его лекарствами, трубкой и фенами, Макс, Страуд, Чарли, Холлис и команда официанток в узких атласных платьях со сквозными разрезами на кнопках, тогда совершенно очевидно, что этот эпизод будет финальным событием, к которому сегодня вечером устремляются все сюжеты в моей голове. Это должно произойти за секунду до последнего великого взрыва, который опустошит меня и лишит сознания. Во всяком случае, я надеюсь на это. Лишь однажды у меня хватило самообладания (помогла бессонница) свести все свои фантазии к высшей точке, и кончилось все это страшным приступом сенной лихорадки. Но в те дни наша организация была еще совсем маленькой – четыре нищих сотрудника да лачуга в горах.


Купидон, Хьюго и Большая Мамочка (одному богу известно, что свело вместе этих негодяев) совершили разбойное нападение на супермаркет, погрузились в красную машину с откидным верхом и направились в горы, собираясь залечь на дно, пока шум не утихнет. Купидон был ребенком. Хьюго пьянствовал, кое-как поддерживая себя в форме. Мамочка – пятидесятилетняя толстуха – руководила ими. В те дни я легко изъяснялся на их жаргоне. В те дни телевидение было не более чем бликом в глазу Джона Лоджи Бэйрда.[9] Книжка «Никаких орхидей для мисс Блэндиш»[10] была бестселлером во всех рейтингах. Но никто из этой тройки не читал книг, поэтому по пути в свою лачугу они, желая поразвлечься, прихватили с собой Жанин, которая ехала куда-то автостопом. Поскольку Большая Мамочка была лесбиянкой, Жанин на всех не хватило. Купидон с Хьюго объединили усилия и принудили Мамочку удовлетворять их самыми разными способами, в то время как Жанин крутилась поблизости голая, поднося им чай. Я хотел сказать, кофе. Американцы ведь не пьют чай.


Однако все это не могло удовлетворить мои амбиции. Ни Купидон, ни Хьюго понятия не имели, как управлять большой организацией, так что я их сместил. Недавно я узнал, что они работают дублерами в каких-то фильмах про голубых. Я оставил только Мамочку и Жанин и нашел себе бухгалтера, сообразительного адвоката и доктора, торговавшего наркотиками и делавшего аборты в высшем свете, а также продажного начальника полиции. Это был Макс. Вместе мы воровали жен и дочерей богатых бизнесменов и устраивали с ними оргии, которые длились неделями. Эх, где теперь моя молодецкая сила? Мы добивались денег, посылая мужьям и отцам жертв фотографии их крошек в крайне печальном виде, с подробным описанием того, что будет сделано с ними, если мы не получим денег. Как правило, мы получали деньги, а потом проделывали с ними все это. В конце концов дамы выходили на свободу, но во взгляде у них теперь читался жизненный опыт, а под скромными маленькими платьями было выжжено клеймо. Они не могли узнать нас впоследствии, поскольку, развлекаясь с ними, мы завязывали им глаза или сами надевали маски, затыкали им уши или сами говорили шепотом. Последнее время я часто бываю на вечеринках у знаменитостей. Порой хозяйка дома, кинозвезда или фотомодель, на чьем лице я читаю выражение неудовлетворенности, подходит ко мне и спрашивает: «Мы не могли с вами встречаться раньше?»

И я неизменно отвечаю: «Не думаю». Позже танцуя с ней, я ласково глажу ту часть ее спины, где выжег свои инициалы. Она бледнеет, чуть не падая в обморок, но я обнимаю ее покрепче и увлекаю ее тело в сложные лабиринты танго. (Что ты несешь, ты же даже танцевать не умеешь!) Она приходит в себя и шепчет:

– О боже, так это были вы!

Я улыбаюсь и мурлыкаю в ответ:

– Докажите.

Задыхаясь, она говорит:

– Послушайте, я… Мне нужно увидеться с вами, как можно скорее, в каком-нибудь укромном месте, где угодно… пожалуйста!

– Зачем?

– Я должна кое-что сказать вам, непременно должна, неужели вы не догадываетесь, что именно?

– К сожалению, я полностью занят работой в ближайшие дни. Вы знаете, что это за работа. Позвоните мне через месяц или два, может быть, я найду для вас время.

В сороковых и пятидесятых такой ответ не был кокетством – организация стремительно развивалась.


Я поймал себя на мысли, что соревнуюсь сам с собой. Академики/бухгалтеры/ архитекторы/рекламные директора/банкиры/брокеры/бизнесмены/конгрессмены/доктора/чиновники/владельцы заводов/представители власти/главы департаментов/импресарио/судьи/журналисты/адвокаты и работники СМИ, на чьих женщин и имущество я покушаюсь, имеют такие же пристрастия, как и я сам, если только они не гомосексуалисты или не помешаны на искусстве, или еще каком-нибудь безумном увлечении. Они нажили свое состояние тяжелой работой и социальным приспособленчеством, а что толку? Немного престижа, комфорта, эпизодические выезды в Акапулько. Нельзя сказать, чтобы их жены и дети были очень довольны, а их сексуальная жизнь оставляет желать лучшего. Всем им нужно то же, что и мне, – женские влагалища, и чем больше, тем лучше, которые в любой момент готовы были бы услужить в какой угодно позе. Эти мужчины – мои братья. Если бы мы объединили усилия, мы могли бы славно поразвлечься. У нас есть деньги, и ничего не стоит создать и протолкнуть на законодательном уровне мировую сеть вполне законных веселых салонов. Тюрьмы и дома для душевнобольных переполнены сексуально неудовлетворенными женщинами, попавшими туда потому, что они были чересчур ненасытны, активны, эксцентричны и глупы, чтобы подчиняться правилам общества или искусно обходить их. Моя организация отбирает этих женщин и использует их примерно как в кино, которое Страуд показал Хельге, но главная мысль состоит в следующем: мужчины-победители чертовски славно проводят время с женщинами-побежденными. Борцы за права женщин обвиняют меня в сексуальном шовинизме. На это я отвечаю, что если женщины-профессионалки будут работать бок о бок с богатыми наследницами, разведенными и вдовами (на свете больше вдов, чем вдовцов, – мужчины умирают раньше, даже в мирное время), то у них будет достаточно власти, чтобы превратить половину мужских тюрем в фермы для разведения племенных самцов со специальными лесбийскими резервациями для тех, кто не желает путаться с нами, мужчинами. Если мы внимательно разберемся, как победители третируют побежденных, сильные – слабых, а богатые – бедных, то любые обвинения в сексуальной дискриминации вообще потеряют смысл. Большинство мужчин – слабые бедные неудачники. А про многих женщин этого не скажешь.


Если эти слова кажутся вам немного грубоватыми, позвольте рассказать вам о тех оригинально оформленных зданиях с белыми стенами и застекленными крышами, которые появляются поблизости от всех больших и некоторых маленьких городков и расположены обычно в лесистой местности за высоким забором с электронной системой безопасности. Женщины, которых там содержат, – не только более счастливые и здоровые, чем обитательницы тюрем и сумасшедших домов (а больше им негде быть), но и чем большинство женщин во внешнем мире. Они спят в комфортных, просторных, богато отделанных будуарах, у них прекрасные гардеробы, есть возможность употреблять легкие наркотики, загорать, пользоваться сауной и бассейном, заказывать себе любые блюда, какие только душа пожелает. Мы не собираемся раскармливать их до ожирения, при первых же симптомах применяются специальные упражнения, которые быстро возвращают им оптимальную форму. Поскольку их в десять раз больше, чем мужчин, которые приходят их навещать, лесбийские отношения между ними не возбраняются. Такие отношения вызывают очаги напряжения, которые, вкупе с их социальным прошлым, создают внутренний социальный капитал. Структура этих взаимоотношений более сложная, чем описанная мной система королев и рабынь в арабском гареме. Здесь у нас есть фаворитки, артистки, официантки и велосипедистки. Фаворитки носят все, что им заблагорассудится, артистки – то, что прикажут фаворитки, официантки – атласные платья или юбки с разрезами на кнопках, а велосипедистки – тесные джинсы, рабочие комбинезоны или короткие-короткие шорты. Фаворитки получают достаточно высокую еженедельную зарплату, артистки вознаграждаются в зависимости от степени профессионализма, официанткам платят чаевые, а велосипедистки ничего не зарабатывают. Но никто не может быть принужден быть велосипедисткой в течение более чем трех недель в году, доктор запрещает это. Понижение и повышения происходят на основе случайного выбора. Некоторые годами остаются в фаворитках, некоторым удается пройти все позиции за месяц. Деньги выдаются на руки новенькими хрустящими банкнотами. Те, что поумнее, просят менеджеров класть деньги на их банковские счета, но некоторым необходимо видеть живые деньга, пачки которых копятся с годами, – у таких в будуарах стоят сейфы, код которых известен только им. Менее рассудительные барышни порой хотят поиграть, отсюда моя идея устроить этакий волнующий покер на раздевание, так, заткнись и вернись обратно. Менее рассудительные барышни порой хотят поиграть, что дает почву для некоторой коррупции. Самонадеянные фаворитки могут невзлюбить кого-нибудь из артисток или официанток, и тогда жизнь бедняжек становится сущим адом, но они могут снискать расположение фавориток, намеренно проигрывая им в карты. Впрочем, каждая комната находится под постоянным видеонаблюдением, записывающимся на пленку, так что затянувшаяся несправедливость всегда пресекается. Есть мнение, что в небольших дозах несправедливость стимулирует общение, но избыток ее делает женщин неопрятными, унылыми и непривлекательными. Все наши дамы знают, что к моменту выхода на пенсию они обеспечат себе своими сбережениями долгую безбедную старость.


Приведу еще один любопытный факт для критиков. Наши женщины ведут не только более разнообразную сексуальную жизнь, они живут ею гораздо дольше, чем женщины во внешнем мире. Известны очень привлекательные артистки в возрасте шестидесяти лет. Не удивительно, что они покидают нас со слезами на глазах. В конце концов, неужели им было плохо здесь? Подумаешь, подневольное состояние и изредка телесные наказания. Но ведь в любой жизни бывают пасмурные дни. Поразительно, что большинство наших клиентов – мазохисты.

Я почти уверен, что, если женщины средних и высших классов получат в свое распоряжение тюрьму-ферму по разведению самцов, обитателям ее будут заказывать крайне агрессивные программы. Существует закономерность: людям с высоким положением, достигшим большого успеха в социуме, иногда хочется быть униженными в своей супружеской спальне. Одна из великих трагедий нашего времени – то, что эти люди обычно вступают в брак друг с другом. Между тем теперь уже очевидно, что я превратился из мелкого жулика в общественного благодетеля. Зонтаг, конечно, заявила бы, что сначала я был мелким жуликом, обворовывающим маленьких людей, потом стал более крупным мошенником и взялся за больших людей, а теперь присоединился к большим людям, чтобы снова обирать маленьких людей, но в больших масштабах. Не сомневаюсь, что мистер Карл Маркс согласился бы с Зонтаг, однако я не марксист. Как я скажу, так и будет.


Возможно, сейчас вы уже готовы признать меня. Будучи главой гигантского транснационального Синдиката судебных взысканий и сексуального удовлетворения, я вездесущ и непобедим. Ни одно правительство мира не выступит против меня, потому что все правительства являются членами моего комитета. Лидеры всех крупных движений владеют акциями учредителей. Если бы широкой общественности стало известно, что вся эта сеть тянется, подобно паутине, из одной точки – моего мозга, – моя жизнь оказалась бы в серьезной опасности со стороны левых экстремистов. Но никто не сможет узнать меня под маской. Люди знают меня как скромного и рассудительного шотландского электрика, который порою останавливается в небольших семейных отелях в Тилликоултри, Грэнджмаусе или Нэрне. Самые близкие агенты знают еще меньше. Для них я просто голос в телефонной трубке.

ДЗЫНЬ. ДЗЫНЬ.

Вам звонят из Йоханнесбурга.

– Слушаю.

– Агент Ноль-ПРСТ докладывает из Йоханнесбурга, сэр.

– Говорите.

– Поступила свежая партия черной патоки, сэр.

– Сколько?

– Двадцать килограммов.

– Как насчет свежести?

– Четыре десятки, четыре двадцатки, четыре тридцатки, четыре сороковых, четыре пятидесятых.

– Четыре пятидесятых, Ноль-ПРСТ?

– Они спелые, сэр.

– Хорошо. Разделите всю партию на пять частей между Чикаго, Сиднеем, Берлином, Парижем и Гленротом.

– Гленротом, сэр?

– Вы меня хорошо слышите.

– Как распределить по свежести, сэр?

– Решите сами. Проконсультируйтесь с местными инспекторами.

– Так точно, сэр. Сэр, а где находится Гленрот?

– Посмотрите по карте. Ближайший порт – Метхил.

– Спасибо, сэр. Спокойной ночи, сэр.

Отбой.

Агент Ноль-ПРСТ, наверное, думает, что я старею и хватка моя все слабее.

Вообще-то нашему центру в Гленроте не нужны четыре новеньких, но нужны новые цвета, нужна сладость нежной черной патоки. Я еду в Гленрот на следующей неделе, якобы за тем, чтобы проверить установку продукта национальной компании в какой-то церкви – теперь даже церкви начали беспокоиться о своей безопасности. Черт, приятель моей матери родом из Гленрота! Могу я иногда позволить себе быть щедрым, могу я побаловать себя? Я добываю деньги тяжелым трудом, и акционеры не жалуются. (Перестань строить из себя дурачка.)

Лучше быть счастливым дураком, чем инспектором систем безопасности на грани самоубийства. (Ты не счастливый.)

Заткнись-ка, ты, тихий, еле слышный, вонючий голосок.

Глоток.

Вот тебе, глупый вонючий экскремент интеллигентского сознания.

Глоток. Еще глоток.

С такими темпами я тебя уничтожу, не пройдет и года.

Глоток. Еще глоток. И еще один.


Да, су-ударь, когда я оглядываюсь на пройденный путь, на десятки лет, отданные службе обществу, мне иногда кажется, что самыми счастливыми были дни, проведенные в сырой горной хижине, после того как мы с Купидоном объединились против Большой Мамочки. Там не было даже электричества, но моих скромных знаний хватило, чтобы переоборудовать старый велосипед в генератор. Когда он был готов, Мамочка захихикала и сказала Жанин:

– Тебе предстоит долгая дорога. Зато ночью будешь хорошо спать, крошка моя.

Я ухмыльнулся и покачал головой.

– Ты неправильно поняла, Мамочка. У этой девочки не хватит здоровья. А вот у тебя проблемы с лишним весом. Так что залазь в седло.

Она посмотрела на меня с надеждой, уверенная, что я шучу. И я действительно шутил, но шутил как раз над ней. Я медленно снял свой толстый кожаный ремень и несколько раз хорошенько хлестнул ее по заднице, пока она сама не попросилась в седло. Когда за окном стемнело, Мамочка генерировала электричество – светилась лампочка, а Купидон, Жанин и я долго с удовольствием играли в покер на раздевание. (Разве в покере должно быть не четыре игрока?) Заткнись. Здесь я устанавливаю правила. Жанин проигрывала медленно, мы специально давали ей это почувствовать. Следующий день выдался жарким и солнечным. Большая Мамочка была слишком утомлена, поэтому мы позволили ей отдохнуть на солнышке, чтобы с нее сошло еще несколько унций веса. Мы разложили ее голую в форме морской звезды и мучили на все лады, а в какой-то момент Купидон додумался натереть ей сиськи коричневым сахаром, нет, маслом, чтобы потешить комаров. Вот тогда она запела по-другому. (Разве в Америке есть комары?) Остолоп, комары есть ВЕЗДЕ, они неискоренимы, если их уничтожить, нарушится вся экологическая цепь, которая связывает птиц со зверями, цветы с фруктами, травы и мхи с деревьями и тундрой и со всеми, кто бродит по земле со времен потопа, комары НЕ МОГУТ быть уничтожены, ибо вместе с ними будет уничтожен и САМ ЧЕЛОВЕК, что это за бред я несу? Откуда у меня в голове эта научно-библейская галиматья? По радио услышал, что ли? Ничего не хочу, кроме, да…


Большая Мамочка, блестящая от масла и такая доступная, вся мокрая от слез, от пота, вся дрожит и стонет, потому что Купидон делает татуировки на ее заднице (мы ее перевернули), изображая вязь из всевозможных непристойностей и мерзостей, которые он отыскал в моем мозгу. Будучи Купидоном, я продолжаю уродовать ее зад, а будучи Хьюго, переворачиваю ее и затыкаю ей рот поцелуем, а манду – своим членом. На какое-то время я становлюсь для нее всем – единственным мужчиной во Вселенной. Я хочу и всегда хотел вообразить, что и ей гоже все это нравится. Но вот я кончил трижды, полностью освободив свои семенные железы в презерватив «Дюрекс», на который надет нейлоновый носок, а на него – шерстяной носок. Я никогда не оставлял пятен на пижаме или постельном белье, поэтому Хелен ни о чем не догадывалась. Слава богу, она всегда спала крепким здоровым сном. Тут у меня и случился приступ сенной лихорадки. Мое хрипение и бред разбудили ее, она сходила на кухню и приготовила мне чай с лимонным соком и коричневым сахаром. Я воспользовался ее отсутствием, чтобы избавиться от «Дюрекса» и сунуть слегка намокшие носки в корзину для стирки. Хелен всегда действовала безупречно в экстремальных ситуациях, делая все быстро и спокойно. Больше всего ее пугали банальности, а может, ей просто становилось скучно. Я так и не смог понять этого. Конечно, она испытывала постоянное напряжение. У нее было гораздо меньше реального секса, чем у меня, если только она не мастурбировала втихомолку. Хотя я сильно в этом сомневаюсь. Однажды я попытался завести с ней разговор на эту тему, но она тут же за ткнула уши. Мне до сих пор бывает жаль, что мы расстались. Забыть ее.


Большая Мамочка растянута и т. п., но она преображается на глазах, оковы падают с запястий и лодыжек, она стоит во весь рост, но выглядит теперь не такой толстой, как раньше, хотя по-прежнему очаровательно пухленькой. На ней джинсы, приятно обтягивающие зад, удобные, как раз по ее фигуре, простенькая, но сексуальная рубашка с короткими рукавами в тонкую красно-белую полоску, с двумя большими пуговицами. Трудно разглядеть ее лицо, но мне кажется, я хорошо ее знаю. Оно не печальное и не унылое, но и не слишком вдохновенное. Отлично. Слишком вдохновенное выражение лица всегда граничит с отчаянием. А это – просто лицо. Миллионы пятидесятилетних женщин выглядят так же. Она дружелюбно смотрит на меня, но я уверен, что никогда в жизни не разговаривал с ней.


Именно так выглядела бы сейчас Дэнни, если бы мы поженились тогда. Дэнни, надеюсь, ты все же была беременна.


ДЭННИ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА, УМОЛЯЮ, РОДИ НАМ РЕБЕНКА, ГОСПОДИ, СДЕЛАЙ ТАК, ЧТОБЫ ОНА РОДИЛА НАМ РЕБЕНКА, ПРОШУ ТЕБЯ хренов БОГ если ты, черт возьми, СУЩЕСТВУЕШЬ, едрить твою налево ПУСТЬ ДЭННИ РОДИТ НАШЕГО МАЛЫША, ПУСТЬ стоп ДЭННИ стоп РОДИТ прошу тебя, остановись МАЛЫША, ПОЖАЛУЙСТА. ПЕРЕСТАНЬ. БИТЬСЯ. ГОЛОВОЙ. ОБ. СТЕНУ. Дэнни, продолжай жить и роди нам малыша.


Не слишком ли я расшумелся?


Прислушаемся.


Звонков не слышно. За стенкой никто не ворчит. Может, в соседней комнате никого нет, сейчас у шотландских отелей мертвый сезон. Шагов не слышно. Никто сюда не идет, вряд ли я так уж громко орал и гремел. Так, голова разбита не очень сильно. Всего-то несколько красных пятен на стене. Бровь разбита, но кровь не течет. Завтра, наверное, будет небольшой синяк. Ложись. Не выпить ли еще? Вообще-то не стоит в таком состоянии. Вспомни, что было на прошлой неделе в пабе, после того как ты побывал под мостом. Я не могу вспомнить, что было на прошлой неделе в пабе, после того как ты побывал под мостом, но уверен, что скоро вспомню. Сегодня все, что я пытаюсь забыть, упорно возвращается. Я словно распадаюсь на куски. Больше всего в этом беспомощном одиночестве я боялся вспомнить Дэнни, носящую под сердцем нашего малыша. Единственное, что мешает мне сейчас достать пилюли из кармана плаща и проглотить их с остатками виски, – это мысль о том, что кусочек меня и Дэнни в эту минуту дышит и видит солнечный свет. Но почему? Не знаю, почему. И никогда не узнаю своего сына или дочь, хотя в такой маленькой стране путешественник вроде меня наверняка должен был встретить его или ее на улице хотя бы однажды. Если только я отец этого малыша. Но вероятность высока. Дэнни ведь никак не предохранялась. Я сам об этом заботился, но только до той памятной ночи, когда я приехал в Эдинбург. Тогда я был уверен, что у нее безопасный период. Жалкий лжец. Да я просто был пьян как свинья, не в состоянии о чем-либо думать. Спустя день, или неделю, или пару недель я подумал: «Может быть, эта маленькая сучка/шлюха/дрянь поймала момент и сделала меня отцом?» И, подумав так, я решил, что это достаточно веская причина, чтобы больше не встречаться с ней. Забыть ее. До сего момента Что там было дальше – трудно представить.


(Аборт?)


Маловероятно. Во-первых, незаконно. К тому же Дэнни жутко боялась любых физических вмешательств, банальный порез на пальце приводил ее в ужас. У нее не было никого, кто мог бы посоветовать сделать аборт, найти доктора, заплатить. Но во всем остальном Служба здравоохранения вполне на высоте. При нормальном течении беременности Дэнни вовремя уложили бы в больницу и обеспечили роды в прекрасных условиях.


(Усыновление?)


Возможно. У нее не было ни родителей, ни друзей, никого, кто мог бы помочь. Я испортил ей отношения с парой ребят, с которыми она дружила в общежитии. В ней было столько любви – и никого вокруг, кому ее можно было бы отдать. Поэтому не исключено, что она хотела воспитывать ребенка сама. Но какой-нибудь языкастый социальный работник мог запросто убедить ее, что у нее нет ни средств, ни условий, чтобы быть достойной матерью. И был бы, в принципе, прав. А Дэнни была из тех, кто легко поддавался влиянию образованных авторитетных людей. Так что, возможно, ребенка все-таки усыновили.


(Самоубийство?)


Никогда об этом не думал, о нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, не плакать, я не плачу, ха-ха, со времен старого несчастного Хизлопа и этой пьяной толпы, которая пела О ЦВЕТУУЩАЯАА ШОТЛАААААНДИЯАААА, КОГДА УВИДИИИМ МЫ ТЕБЯААА СНОВАААА? Когда мы снова увидим тебя?


Дэнни была маленькая, но крепкая духом, вовсе не склонная к мыслям о самоубийстве. Вот я склонен к таким мыслям, и к бутылке меня толкает вовсе не страдание, а бешеная ярость. Суицид – это форма выражения гнева, убийство, обращенное на себя самого. А Дэнни была вообще не способна злиться. Она никогда не превращала свои страдания в драму и не вела себя вызывающе, чтобы привлечь внимание. Детские неудачи оставили в ней прочную уверенность, что гнев бессмыслен, поэтому она проглатывала свои страдания, как прилежная малышка, не выплевывала наружу и не выдавливала сквозь зубы, кусая себя за кисть. Такие страдальцы не способны наложить на себя руки. Лжец. Даже на детей иногда обрушивается больше страданий, чем они могут вынести. Отец лишь однажды говорил со мной о Первой мировой войне, но он упоминал Лес самоубийц – рощу из деревьев, на которых не было листьев и почти не было веток, где-то в безлюдных топях в районе р. Сомма, так он, кажется, сказал, хотя не исключено, что таких лесов было несколько, ведь линия фронта была довольно длинной. Когда не было никакой надежды, оставшиеся в живых солдаты уходили туда и вешались. В траншеях их ожидал враг – такой же безнадежно неподвижный, как они сами. По обе стороны были суровые огрубевшие люди, вмерзшие заживо в кошмар смерти, от которого кровь стыла в жилах и т. п. Позади их ждали стрелки, которые должны были стрелять в каждого покинувшего линию фронта и направившегося назад, а еще дальше были их матери/отцы/сестры/невесты/газеты/британская промышленность/капиталисты/ лейбористы/Церковь/закон/правительство/Королева/ Империя, которые говорили: «Вперед, парень! Это твой долг! Только ты можешь защитить нас от насилия и грабежа немецких ублюдков, лежащих в траншее напротив». Но эти парни давно уже не были крепкими. Им не хватало мужества, чтобы сунуть руки в лицо безумному учителю, бьющему их плетью, и сказать: «Еще!» Поэтому они уходили и вешались. «Им было по семнадцать-восемнадцать лет, – говорил отец, – а некоторым – по шестнадцать, их забирали на фронт, подделывая возраст в документах». После паузы он добавил: «Все мы были просто детьми».

Дэнни было семнадцать, забудь ее. Она была мужественной. В состоянии выдержать. Готов поспорить, она отдала ребенка на усыновление, а сейчас состоит в счастливом браке с каким-нибудь представителем своего социального класса. Привлекательная же была девчонка, чего уж там.


Ну, раз уж я допустил мысль о том, что мог бы стать отцом, ура! Наполним стакан. Выпьем за… себя, конечно. Какие мы хорошие, с нами никто не сравнится! А все остальные пошли к черту.


Ну и дерьмо же я.


После кое-каких новостей из Вьетнама я перестал позволять своему сознанию вникать в увиденные/услышанные/прочитанные новости. Я не говорю о жертвах Мэй Лай.[11] И не испытываю солидарности с левыми радикалами, которые подняли крик по этому незначительному поводу. Подумаешь, вывести матерей с детьми из их домов и расстрелять всех вместе и одновременно! Да это акт милосердия по сравнению с убийством пяти миллионов евреев и еще большего количества мирных поляков, русских, гомосексуалистов и цыган во время Второй мировой войны. Население Шотландии составляет немногим более пяти миллионов. Чтобы вывести всех шотландских евреев из их домов, понадобились бы долгие месяцы мучительной работы полиции и гражданских служб. Если бы армия пришла на помощь, как в случае с Мэй Лай, то процесс можно было сделать значительно более быстрым и безболезненным, но в 1939–1944 гг. армия была занята другими делами, поэтому детям пришлось преодолеть последний этап этого страшного путешествия самостоятельно, без родителей. На ступенях парижского Дворца чего-то там – выставочного зала рядом с Лувром – сотни внезапно осиротевших детей – от грудных младенцев до трех– четырехлетних – сидели/стояли/лежали/ползали/ревели/ писались в штаны, и никто не подошел помочь им, только две обезумевших француженки-чиновницы набрали номер премьер-министра (или это был президент), чтобы узнать, что им делать с этими детьми. Но премьер-министр/президент был занят. Он даже не захотел узнать, что происходит. Если бы премьер-министры получали сведения о последствиях своих декретов, они не смогли бы выполнять свои обязанности. Единственный способ остаться вменяемыми и психически здоровыми – закрывать глаза и уши, не знать. Это Муссолини, Гитлер и Сталин с удовольствием наблюдали за плодами своих злодеяний, потому что получали от этого удовольствие, но Пьер Лаваль, Джеральд Форд, Гарольд Уилсон и Маргарет Тэтчер не были садистами, они вынуждены были игнорировать насмерть перепуганных детей на ступенях важного общественного здания, молодых юношей и девушек, запертых на стадионе солдатами, которые таким образом защищали избранное правительство, брошенную жену безработного шофера, которая в холодный зимний день не знает, что выбрать – то ли купить еды, то ли заплатить за электричество, и потому покупает себе бутылку и потом успокаивает своего кричащего от голода ребенка, размозжив ему голову об стену. Я вовсе не иронизирую. Правительства могут приносить общественную пользу только за счет причинения зла конкретным людям. Скажу больше. Правительства могут приносить благо обществу, только причиняя зло этому обществу. Возможно, звучит смешно, но я вовсе не иронизирую.


(Ну-ка, приведи пример общественного блага за счет причинения зла обществу.)


Запросто. Подчинившись Гитлеру, Лаваль сделал Францию более благополучной для большинства французов, чем это удавалось с помощью Сопротивления. Форд и Картер, развязав руки ЦРУ и фруктовой компании в Южной Америке, удержали цены на продукты в США на самом низком уровне. Наши замечательные Гарольд и Мэгги, играя на фондовой бирже, урезав налогообложение и расходы на общественное здравоохранение, обучение и службы спасения, обеспечили новой властью кое-кого в Британии, кое-кого, благодаря кому все продолжается таким же образом.


(Кого это кое-кого?)


Слушай, кто ты такой? Что ты пристал со своими вопросами? Не собираюсь отвечать, потому что ты – тихий, незаметный голосок, который хочет, чтобы я чувствовал себя виноватым и опять начал бредить, но несколько лет назад небольшая заметка мелким шрифтом в субботней газете доказала мне, что, хоть я и не премьер-министр, хоть я и живу в том социальном слое, где происходят основные мировые события, мне все же лучше не обращать внимания на политику, и на все, что не лежит у меня под носом. «Во Вьетнаме, – писала газета, – в зонах, находящихся под защитой вооруженных сил США, наблюдатели обеспокоены ростом смертности вследствие самоубийств. Примеры подросткового суицида случаются в большинстве культур мира, но такое явление, как самоубийства среди детей, не достигших возраста десяти-двенадцати лет, представляется совершенно новым феноменом». ПРОЧИТАЙ ЭТО ДО КОНЦА! НАБЛЮДАТЕЛИ ОБЕСПОКОЕНЫ РОСТОМ РАСПРОСТРАНЕННОГО ЯВЛЕНИЯ! Хахахахахахахахахахахахаха-хахахахахахахахахахахахахахахахахахахаха хахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахаха хахахахахахахахихистерически смеюсь я. Так смешно, что живот свело. Аж земля трясется, вот как смешно.


Самоубийство нет, нет, нет Дэнни крепкая малышка достойные Службы здравоохранения Вьетнамская война не имеет к нам никакого отношения да мы продавали им оружие все это было бизнесом но это было другое время другая страна и все это давно прекратилось война кончилась люди с джонок да некоторые из них переехали в Британию многие американцы усыновляют вьетнамских сирот все забыто давно забыто забытые дети. Забытые дети. Забытые дети. Смилуйся, Господи. Господи, помилуй. Прошу Тебя, пожалуйста, пожалуйста, смилуйся надо мной.


Потный, слегка побитый, распятый, как морская звезда, на кровати в комнате в Пиблсе или Селкерке. Что мне нужно больше, чем милость Божья.


Глоток?


Нет.


Сон.

Глава 9

Пустое будущее, цветистое настоящее, гребаная нация и забывающаяся история представлены сном, двумя старыми социалистами и акцизным чиновником. Швейк помогает мне пожелать отцу спокойной ночи. Становлюсь нигилистом.

9. Уахааахау, ну и повезло же мне. Удалось поспать два раза по сорок минут. Не часто доводится похвастать таким хорошим сном. Что мне снилось? Много всякого происходило, но ясно помню только одно: я лежал в бассейне с теплой морской водой на солнечном пляже. В то же время бассейн – это ванна с лохмотьями отслаивающейся бежевой краски на дне; я видел такую ванну в старом доме на Патрик-роуд, где Зонтаг жила вместе с кучей женщин и детей. Я был погружен в воду и совершенно расслабленно глядел на широкие полоски кожи, болтающиеся на моей груди. Они полоскались на поверхности воды, и я заметил, что это полосы старых газет с фотографиями, заголовками, набранными мелким шрифтом заметками. Мне не было дела до несвежих новостей, но очень хотелось увидеть, а что же под ними. Не торопясь, стал я отдирать эти слои газетных полос, пока не обнажилась шеренга ребер. Я смог лишь разглядеть темноту между ними, но интуитивно чувствовал, что внутри хранится редкое произведение искусства, непристойно изуродованная белая фигурка девочки из слоновой кости. Я просунул пальцы сквозь ребра, и мне почти удалось потрогать ее…


Уф. Когда я начал вспоминать этот сон, то был уверен, что он будет светлым и радостным. А он оказался таким отвратительным.


О чем бы мне сейчас поразмышлять? Я уже сделался больным от своих фантазий. Боже, пожалуйста, позволь мне вернуться к ним позже. Прошлое тоже вспоминать не хочется. Мое прошлое – минное поле. На этом поле росло и что-то хорошее, но, когда я дотрагиваюсь до него, обязательно задеваю усик мины, раздается взрыв и в мозг впивается россыпь раскаленной шрапнели. Попробую думать о будущем.


Будущее – это ничто. Я достиг пика в своем профессиональном развитии, а это значит, что я стою на краю обрыва, пути вперед нет. Можно, конечно, двигаться в стороны, на менее квалифицированные должности, но любая такая работа убьет меня в течение года. Однако то же самое со мной сделает и моя нынешняя работа. Ривс хочет, чтобы я ушел на пенсию, и я действительно мог бы последовать его воле, практически ничего не потеряв в материальном смысле. Но мне некуда уходить – нет ни сада, за которым можно было бы ухаживать, ни коллекции марок, требующей систематизации и завершения. Остаются три варианта: сменить должность на ничто, уволиться в ничто или дожидаться этого ничто. Вот почему я так истерично молил Бога о том, чтобы у меня был наследник. Однако какая разница, кто отец ребенка, если он не проявляет о нем никакой заботы – в таких случаях молитва скорее повредит, чем поможет. Молитвы на самом деле действуют, достигают Бога, но когда этот ублюдок наконец приходит, то единственное, на что Он способен, – обвиться у меня вокруг головы и твердить мне, какой я гадкий. Он хуже женщин. Ему не нравятся мои грезы. Ему нет дела до моей повседневной жизни. Я догадываюсь, что Ему хотелось бы видеть мою жизнь более веселой и свободной. Ведь, несмотря на печальную известность, которую Он приобрел благодаря деятельности своих церквей и библий, мне все-таки кажется, что Он не любит деградацию и насилие, что единственная приемлемая для Него боль – это схватки во время родов, напряжение при сотворении всего хорошего и нового, усилия по поддержанию старого и полезного. НО ЭТОТ ПАРЕНЬ НЕ ДАЕТ НИКАКИХ ПРАКТИЧЕСКИХ РЕКОМЕНДАЦИЙ. «Возлюби ближнего своего как самого себя». У низших и высших классов это, может быть, и получается, потому что они могут выбирать ближних из себе подобных, но такой совет совершенно бесполезен для безработного, да и для меня тоже, хотя я и принадлежу к среднему классу. Раз я даже жену свою не сумел толком любить, о каком ближнем может быть речь? Я и в лицо-то его никогда не видел, этого ближнего, он для меня не более чем шум за стенкой. Пойди-ка Ты на хрен, Бог, со своими советами, и больше не возвращайся. Хочу забыть Тебя. Могу только надеяться, что в скором будущем вдруг изменится окружающий мир, произойдет что-то независящее от меня. Например, война. Шотландия к ней вполне готова.


Шотландия готова к войне, особенно если говорить о районе к северо-западу от Глазго. На остров Скай прибыли ядерные бомбы НАТО. Местное население против, если не считать горстки землевладельцев и чиновников, но разве правительство станет руководствоваться пожеланиями простых людей с севера, тем более если эти люди – ирландцы? Американские и английские реактивные подводные лодки шастают туда-сюда на свои заправочные базы. Между Лох-Ломондом и Гэйрлохом есть как минимум одна гора, нашпигованная складами с мегатонными боеголовками. С топографических карт навсегда исчезли некоторые объекты этой дикой территории, однако новые, возникшие на их местах, на картах не появились. Это не для того, чтобы сбить с толку русских, а чтобы не волновать лишний раз местных жителей. Они таких вещей не любят. В случае ядерной войны (не глобальной, а небольшой, на которую рассчитывают правительства крупных стран) первый ядерный удар русских придется не на Америку, а на Европу, и не на южную Англию, а именно на западную Шотландию. В середине семидесятых, когда британское правительство все еще вело разговоры насчет передачи полномочий местным органам власти, было предложение перевести большую часть Министерства обороны из Лондона в Глазго. Лорд-мэр сэр Вильям полагал, что это обеспечит город рабочими местами, которых там так не хватает. Позже нам объяснили, что гражданские чиновники отказались переезжать в Глазго, поскольку там слишком мало театров, красивых домов и интересных людей. Сам по себе довод довольно абсурдный, не важно даже, действительно ли он был высказан. Подобный перевод Министерства обороны в город, находящийся в 25 милях от Гэйрлоха, напоминал бы перевод генералом Хайгом своих штаб-квартир на самую границу с нейтральной территорией. В графствах вокруг Лондона гражданским сотрудникам Министерства обороны заинтересованные лица сообщали по секрету, что если война пойдет по задуманному плану, то самой большой проблемой станет эвакуация беженцев из северных районов. Но едва ли эту проблему считают достаточно серьезной. У армии есть простой план: заблокировать доступ в районы, пораженные радиацией. Офицеры знают, что им придется отдавать приказ о расстреле тех, кто попытается уехать. Такое уже бывало, когда наши полки загоняли мирных жителей в Аден и Ольстер. Если удастся поддержать жесткую дисциплину – а в течение трех столетий британские солдаты показали себя крайне исполнительными, – то нездоровые части Британии будут безжалостно отрезаны во имя того, чтобы здоровые могли выжить.


В течение трех столетий британский солдат славился дисциплиной – будь то победы или поражения, борьба с регулярными армиями или повстанческими отрядами. В Хоэнлиндене, Квебеке, Бункерхилле, Корунне, при Ватерлоо и Питерлоо,[12] в Пекинском броске, в «Атаке легкой кавалерии»,[13] во время синайского восстания, в англо-бурской войне, под Пассендейлом, Ипром, Галлиполи, бог с ним с Дюнкерком, но в Африке, Палестине, Египте, на Крите, Кипре и в Ольстере – везде наши делали то, что им приказывали, и даже больше. Как иначе объяснить их бездейственное ожидание, пока жители Средне-Шотландской низменности сами умрут в собственных траншеях? Они будут защищать большую часть своей страны от дурных последствий русской внешней политики, но я уверен, что высшее командование британской армии окажется слишком тактичным, чтобы задействовать шотландские полки в Шотландии. Королевские англы и шервудские дровосеки окружат Стрэсклайд, а аргайлы займутся второстепенными пунктами вроде Тайнсайда, Мерсайда или Бирмингема. Сейчас дело даже не в том, где или как погибнут пять миллионов человек, а как быстро это произойдет. Испечемся ли мы мгновенно, как жители Хиросимы, или покоптим недельку, все равно мы погибнем гораздо быстрее, чем поляки, евреи или цыгане.


Мы?


Нет, не мы. Я, пожалуй, останусь живым, если будет выбор. Мне известно, где находятся убежища, – я инспектировал там системы безопасности. Я зондировал их цепи аварийной сигнализации, защитные устройства, схемы наблюдения. В случае общенациональной тревоги меня все-таки вряд ли оставят снаружи, уж очень много я знаю. Так что, не исключено, что мне предстоит провести несколько дней или даже недель, питаясь супом из консервов и играя в шарады с местными администраторами национальной компании. Хотя, может быть, Третья мировая война затянется, и мы проведем в укрытии несколько месяцев или лет. Скорее всего, средний возраст обитателей убежища будет около сорока, а соотношение мужчин и женщин – три к одному. И если там вдруг откажут электрогенераторы или закончится пища, то исследователю человеческой природы будет на что посмотреть.

Впрочем, я чересчур пессимистичен. Если война угодна здравомыслящим людям, а я уверен, что большинство представителей высшего командования Британии, Америки, России и Китая – люди здравомыслящие, то в одно прекрасное утро незадолго до конца столетия я окажусь в какой-нибудь стране, которая пострадала… что такое?


Крупные вересковые пустоши, где обитают куропатки, и реки с форелью останутся незагрязненными, то же самое можно сказать о землях северо-запада, где выращивают коров и где много рыбацких деревень. Скорее всего, уцелеют даже Глениглс и Сент-Эндрюс. Нетронутыми останутся границы и южные высокогорья, города Твидсайда, Оркни и нефтяные вышки. Погибнут лишь несколько фермерских поселений, приморские курорты и остатки самой производительной британской провинции, блиставшей в те годы, когда Лондон был промышленной столицей мира. Но Клайдсайд делом доказал свою пригодность. Во время Второй мировой войны здесь производилось 90 % всего британского флота, однако с тех пор как в пятидесятых сюда переместились американские северные базы, столица была покинута, а предприятия перевели на юг. Уверен, что между этими двумя событиями нет никакой связи, обыкновенное совпадение. Наши большие компании были перекуплены еще более крупными не-шотландскими компаниями, а затем закрыты или сведены к минимуму. Шотландские инвесторы предпочитают вкладывать деньги в бизнес стран, где профсоюзы не имеют большого влияния. Для всей Британии Глазго в наши дни ассоциируется исключительно с безработицей, пьянством и старомодной воинственностью. Жаль, что это затрагивает и Эдинбург, который не имеет ничего общего с Глазго, но находится слишком близко, чтобы остаться незапятнанным. Будем же надеяться, что люди умрут, а здания и памятники останутся нетронутыми, и тогда через несколько лет к фестивалю вернется былая слава. Хотя все равно произойдет это благодаря иностранцам…


Но если представлять Шотландию не просто куском земли, а сообществом людей, то можно смело сказать, что ее трахнули. Я употребляю это слово именно в его вульгарном смысле: дурно обойтись с кем-либо с целью добиться максимального удовлетворения или выгоды для себя. Шотландию трахнули, и я один из тех, кто принимал в этом участие, но Я ОТКАЗЫВАЮСЬ ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ВИНОВАТЫМ ИЛИ РАССТРАИВАТЬСЯ ПО ЭТОМУ ПОВОДУ. Не так уж много я ее трахал, не более, чем другие. Во всяком случае, я не ханжа. Я не собираюсь сетовать по поводу обстоятельств, благодаря которым я смог стать тем, кем хотел: самодовольным дерьмом, расслабленным самодовольным дерьмом – таким же, как и все остальные. Экономическая депрессия и гонка вооружений в Шотландии весьма способствовали развитию систем безопасности. Если не считать пивоварен, моя фирма – единственная, чьи мощности многократно увеличились в Шотландии в последние годы. Но и в других областях происходили заметные подвижки. Обострившийся жилищный вопрос обогатил строительные корпорации. Урезанные расходы на общественное здравоохранение привели к тому, что средние классы стали обращаться к услугам частных медиков, обогатив тем самым страховые компании и самих докторов. Возросли безработица и, соответственно, преступность – в результате полиция и армия получили больше полномочий и вконец распоясались. Сокращение расходов на образование уменьшило зарплату учителей, которая и так была невысока. Снизился общий уровень образованности, и люди всей душой полюбили телевидение, которое тут же стало более ярким и динамичным за счет снижения налогов на рекламу. Тем временем в Англии известия с фронта и слухи о войне привели к тому, что власть военных окрепла, а военная промышленность получила очередной толчок к развитию. Наш главный предмет экспорта – современное оружие, которое поставляется в Африку, Азию и южное полушарие. Мы посылаем реактивные системы даже в Китай, а это доказывает, что не такие уж мы антикоммунисты. Банки процветают. Чем больше денег правительство занимает у банков, тем богаче они становятся. Самое благодатное время для британской банковской системы – это когда богатство копится и люди перестают тратить и получать деньги, мы становимся бессильны, неужели для этого ты вырос таким дылдой? заткнись, Хизлоп.


Заткнись, Хизлоп, держу пари, ты тоже, как и я, голосовал за тори. Умный тори никогда не заблуждается по поводу этого мира, он не верит, что люди в нем живут хорошо или станут жить лучше в будущем. Он знает, что каждый, у кого есть на счету пять фунтов, невольно инвестирует половину этой суммы на невообразимые мерзости. Он знает, что все могло бы стать немного лучше, если бы профсоюзы и русские капитулировали, но понимает, что этого не произойдет, и потому работает, чтобы нахватать себе побольше сейчас и в ближайшем будущем. Фальстафовский подход к жизни, но ведь в последнее время вся Британия ведет себя как Фальстаф.

Мы стали фальстафами, вернулось наше пестрое прошлое, и теперь мы шествуем с таким же маскарадом контрастов, как во времена Лиззи Тюдор, Мари Стюарт и королевы Виктории. Наши королевичи-миллионеры женятся в Вестминстерском аббатстве и отправляются в роскошные круизы, провожаемые улыбающимися подданными, в то время как дети безработных грабят магазины и воюют по ночам в трущобах с отрядами полиции. Воскресные газеты пестрят рекламой дорогих сексуальных нарядов, роскошной мебели и путешествий в тропические страны. На улицы вернулись нищие! Интересно, где это они прятались столько лет? В фешенебельных кварталах расцвели казино и массажные салоны с проститутками, и каждую зиму здесь во множестве обнаруживают трупы замерзших насмерть бездомных. Коррупция стала нормой. Все восхищаются грабителями поездов и наследственными кланами воротил, уклоняющихся от налогов, и в то же время перемывают кости презренным службам социального обеспечения. Исчезли честные, добрые, слегка комичные британские тугодумы-полицейские. Теперь их работа требует жестокости. Теперь в полиции должны работать те ребята, от которых она когда-то нас защищала, и ничего в этом нет удивительного. Излюбленный литературный персонаж Великобритании – секретный агент с правом на убийство, получающий все сексуальные и социальные привилегии, какие только можно себе помыслить. Мне нравились книги про Джеймса Бонда, когда они только появились, ведь я не верил тогда, что на службе британского правительства могут быть тайные убийцы. Сейчас каждый знает, что профессиональные убийцы – такие же честные труженики современного Лондона, как и современного Чикаго или средневековой Италии, и мне НАПЛЕВАТЬ НА ЭТО. Вот мой отец – социалист и табельщик – он бы все это ненавидел. Он гордился своей нацией в сороковые и пятидесятые, когда у всех была работа, в школе бесплатно поили детей молоком, все было под контролем полиции, автомобиль считался роскошью, а вся страна была покрыта сетью национальных железных дорог. Он был каким-то умственным кастратом, все время, беспокоился и размышлял, не удивительно, что я презирал его. НЕТ!


Я не презирал его, он был замечательным человеком. Я любил его.


Конечно, я не презирал, а наоборот, любил его, но он всего лишь однажды поговорил со мной о сексе. За день до нашей свадьбы с Хелен он убедился, что мать не слышит, подошел и сказал тихонько:

– Джок. По поводу секса. Ты уже занимался этим?

Я ответил, что да. Тогда он произнес:

– Хорошо. Значит, мне нечего тебе об этом рассказать, разве что… Не забывай уделять внимание ее груди.

Я сказал, что буду иметь это в виду. Он заколебался, слегка покраснел и добавил:

– Вот еще что. Для женщин секс важнее, чем для нас, они становятся раздражительными, если не занимаются этим хотя бы раз в неделю. По моему опыту, ночь с пятницы на субботу – отличное время.

Я ответил, что и это буду иметь в виду, потом пошел в туалет, заперся там и вволю похохотал. Мне было восемнадцать, и известие о том, что женатый мужчина занимается любовью только раз в неделю, показалось мне абсурдом. Я не догадывался, что к тому моменту уже отведал больше секса, чем мне придется иметь за всю оставшуюся жизнь, всю оставшуюся, оставшуюся жизнь, придется, заткнись, иметь за всю, всю, всю оставшуюся, заткнись, жизнь, за всю оставшуюся жизнь. Мне лишь следует помнить, что сегодняшняя Британия ПО НЕОБХОДИМОСТИ выглядит как больная взрослая фантазия, привет, Алан.


Алан. Я вижу его голову, закрывающую собою чуть ли не все небо, сардоническую улыбку на арабо-итальяно-еврейском лице в облаке черных волос. Сквозь его кудри едва пробивается свет маленького белого солнца, это из-за эффекта перспективы. На самом деле Алан стоит у окна своей квартиры на Уэст-Грэхэм-стрит, на верхнем этаже высотного дома, который в шестидесятых снесли, чтобы проложить прямое шоссе до Кингстон-Бридж. Он аккуратно держит Мир между большим и указательным пальцем – маленький синий глобус, раскрашенный зелеными и коричневыми континентами и островами, который в действительности является просто точилкой для карандашей с отверстием в районе Северного полюса. Алану нравилось переделывать всякие игрушки и приспособления в точные, отлаженные инструменты. Он наточил и доделал дешевую точилку таким образом, что она превращала кончик карандаша в острие иглы, для чего достаточно было дважды его легонько провернуть. Но эта точилка в форме земного шара принадлежала мне. Я нашел ее на самом верху кучи новогодних подарков, когда мне было шесть лет. Она была такой милой, и я взял ее с собой в школу, где ее тут же украли. Поэтому то, что я сейчас вижу, – это не воспоминания, а фантазия. Отточенным, словно игла, карандашом Алан ставит на глобусе крохотные точки, обозначая места, где царят войны, безработица, мятежи, болезни. Точки эти не всегда одинаковые, но все они соединены между собой. Он говорит:

– Нам эти куски не нужны.

Я терпеливо объясняю ему, почему именно эти части так существенны, а он в ответ переделывает схему, и оказывается, что они вовсе не нужны. Но переделка происходит в человеческом сознании, и я не могу ее себе представить. Человеческое сознание после начала взросления превращается в самую плотную и непробиваемую субстанцию во всей божественной Вселенной, мы скорее согласимся убить или умереть, чем изменить ее. Люби ближнего, как самого себя. Поступай по отношению к людям так, как ты хочешь, чтобы они поступали по отношению к тебе. Убирайся отсюда, Бог. Ты же понимаешь, что победители не пользуются твоими советами, и уж тем более ими не пользуются побежденные, которые считают себя обыкновенными людьми, делающими самую заурядную работу. Алан никогда не говорил о политике. Не знаю, с чего это вдруг я его себе представил в таком виде.


Алан никогда не говорил о политике, если не считать того случая, когда он чинил муллардовский радиоприемник 1931 года в корпусе из орехового дерева, а несколько человек сидели, болтая, поодаль. Был там архитектор Изи, анархист-алхимик Малыш Вилли и Фрезер Светлая Голова – безработный учитель физкультуры, который утверждал, что его выгнали из школы за прогрессивные методы работы с детьми. Фрезер проводил целые дни в библиотеке, приходя в восторг от каждой второй прочитанной книжки. Он рассказывал нам про «Государя» Макиавелли.

– Вот, послушайте, – сказал он, – представьте, что вы только что захватили соседнее государство, так? И желаете захватить еще одно. Что вам делать с завоеванным населением, чтобы оно не бунтовало против вас, когда вы выведете оттуда большую часть армии?

Мы ничего не могли ответить, так как больше никто из нас Макиавелли не читал.

– Проще простого! – закричал Фрезер. – Делите население на три части, отнимаете большую часть добра у третьей части и делите между двумя оставшимися. Теперь большинство в выигрыше от вашего завоевания. Они поддерживают ваше правительство и заручаются вашей поддержкой на случай, если меньшинство решит развязать гражданскую войну, чтобы вернуть свое добро. Но такая война, скорее всего, не случится, поскольку обнищавшие неудачники обречены на провал. Победитель может повторять эту хитрость где угодно. Одного не пойму, – добавил он, – почему ни одно правительство не следует совету Макиавелли? Ясно же, что первый, кто начнет так поступать, очень скоро завоюет весь мир.

Изи сказал, что этот подход слишком арифметичен, человеческие сообщества – естественные образования, которые нельзя вот так просто разделить на три части, а потом управлять ими. Малыш Вилли не согласился. Он сказал, что управление народами осуществляется властью золота, имеющего вполне измеримую стоимость, которой всячески орудуют финансисты. Каждое утро и вечер отчеты Фондовой биржи красноречиво свидетельствуют о том, как мир управляется арифметикой.

– Тогда почему же правительства не пользуются формулой Макиавелли? – спросил Фрезер.

Мне казалось, что Алан не слушает нас, но он вдруг сказал:

– А они пользуются.

– Где?

– Здесь.

– Ты же не имеешь в виду Британскую империю? – спросил я после паузы.

– Я как раз имею в виду Британию.

Я не понял, о чем он говорил тогда. На дворе шумели пятидесятые.


В те дни я был тихим, уверенным в себе и очень счастливым. Официально я не был женат, но у меня была подруга, которую можно было с уверенностью назвать моей женой, и ни при чем тут были всякие церемонии и клятвы. Я был уверен, что скоро у меня появится новая девушка. Я даже уважительно относился к британскому государству. Уинстон Черчилль снова занимал пост премьер-министра, но мои политические взгляды были под сильным влиянием отцовских социалистических воззрений сороковых годов.

– Слава богу, Британия больше не стремится быть великой, – говорил отец. – Да и что значит для страны быть великой? Как показывает мировой опыт, это значит, что страна постоянно вмешивается в чужую политику. Сегодня никто не сомневается, что США и СССР – великие державы, но Британия вернула свою империю народу, у которого когда-то отобрала ее. Мы голосовали не за то, чтобы быть великими, а за то, чтобы быть хорошими, и, даже оставаясь дома, мы подаем добрый пример России и Америке. Выбранное нами правительство произвело настоящую социалистическую революцию, причем без всяких восстаний, жертв и нарушений закона.

– Хороший ты человек, Питер, но невыносимый болтун, – отвечал ему Старый Красный. – Мы сдали империю, потому что слишком обеднели, чтобы удерживать ее. У себя дома правительство Аттли всего лишь придало более устойчивый характер некоторым мерам, введенным со страху левым крылом правительства. Сложилась коалиция, которая заморозила прибыли, ренты и цены, ввела карточную систему и взяла под контроль крупные капиталы – и все это на благо народа. Наши правители не идиоты. Они поняли, что Гитлер надерет им задницу, если они не прекратят утеплять свои гнездышки за счет рабочих, поэтому они согласились временно поделиться.

– Но это уже перестало быть временным! – возразил отец. – Никто не хочет возвращаться к локаутам и забастовкам двадцатых годов, депрессии тридцатых и еще одной кровавой войне. Всякий, у кого память еще не отшибло, понимает, что капитализм – это насквозь прогнившая система, поэтому теперь освещение, отопление и коммунальные услуги, топливо, транспорт и здравоохранение являются общественными службами и принадлежат народу. Всему нашему народу!

– Питер, – терпеливо заговорил Старый Красный. – Пойми, что люди, ворочающие сегодня капиталами национальной индустрии, – те же самые бизнесмены и помещики, которые когда-то владели этими капиталами. К тому же они получают компенсации со стороны британских налогоплательщиков за потерю своей доли, которая обесценилась накануне войны. Как, по-твоему, эти новые менеджеры используют наши полученные с налогообложения деньги? Банки ведь не стали государственными. Они инвестируют средства в нефть и автомобилестроение, в создание новых обществ, в компании, эксплуатирующие народы, которым социализм и не снился. Если бы Национальный совет по добыче угля и Британские железные дороги находились под руководством шахтеров и железнодорожников, а не бывших директоров компаний и флотских адмиралов, то они бы обходились стране дешевле и позволяли бы национальной индустрии развиваться гораздо стабильнее и безопаснее.

– Но рабочие не могут руководить собственным производством! – вскричал отец, потом покраснел и стало ясно, что лучше бы он сказал это другими словами.

Старый Красный помолчал, а потом заметил:

– Фраза, достойная члена британской лейбористской партии.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал отец. – Ассоциация адвокатов организована юристами, а Медицинская ассоциация – докторами. Почему бы тогда машинистам и станционным смотрителям не управлять системой железных дорог? Ты сам прекрасно знаешь ответ. Большими организациями могут управлять только люди с университетскими степенями. Но раньше чем через двадцать лет новая система образования подготовит совершенно другое поколение менеджеров, чьи отцы и матери были рабочими людьми, как мы с тобой. Неужели ты сомневаешься, что это превратит Британию в почти бесклассовое общество наподобие того, что уже построено в Австралии или Скандинавии, с просторными домами для каждого и полным торжеством четырех свобод, о которых говорил еще Рузвельт: свободе от нищеты, свободе от страха, свободе вероисповедания и свободе слова?

Старый Красный вздохнул и стал насвистывать «По морям да к небу», а потом сказал:

– Это все твоя склонность к самообману: в твоей голове одни утопии.

Действительно ли он так сказал? Похоже на одну из фраз Хизлопа. Старый Красный нравился мне больше, чем Хизлоп, но и его я немного недолюбливал. Его аргументы привели к тому, что отец разволновался, и тишина в нашем доме была нарушена. Меня отвлекли от учебников и фантазий.


Только в одном отец и Старый Красный были полностью согласны. Если к власти придет очередное консервативное правительство – стране крышка. Администрация Макмиллана совершенно их обескуражила. Произошел фантастический рост благосостояния высших классов, однако и рабочие казались довольными. Но к концу шестидесятых стало ясно, что в общей драке за народные деньги лишь инвесторы, бизнесмены и кучка хорошо организованных ассоциаций продолжают преуспевать, что касается всех остальных, то их уровень жизни резко снизился. Пост премьер-министра занял Гарольд Уилсон.

– Я не понимаю его! – восклицал отец. – Он же вроде бы обещал, что, когда дела на Фондовой бирже наладятся, он поможет Британии двигаться дальше по социалистическому пути. Неужели он знал, что этого никогда не произойдет?

– Питер, ты что, забыл, что наш Гарольд – человек очень умный и невероятно богатый и разбирается в мировом бизнесе гораздо лучше профанов вроде нас с тобой, – отвечал ему Старый Красный.

Я смеялся от всего сердца. Сейчас у нас с Красным появилось что-то общее. Мы оба уверены, что Британии может помочь только не существующая в природе политическая организация. Он мечтал о кооперативном синдикализме в духе Рескина, а я – о сильном правительстве порядочного тори, джентльмена, который предотвратил бы худшие проявления бедности и социальной деградации не потому, что это разновидности несправедливости, а потому, что они уродливы и ненадежны. Так что мы оба от души потешались над отцовскими надеждами вперемешку с его искренним изумлением при виде выходок лейбористов.


Как-то в полдень я вернулся с большого задания в Шетланде и обнаружил на полу в прихожей письмо от Старого Красного, датированное неделей назад. Он сообщал, что с отцом случился удар и его поместили в отделение усиленного медицинского ухода в госпитале Килмарнока. Я тотчас позвонил туда и выяснил, что отцу уже лучше и завтра его выпишут. Я сразу отправился навестить его.


Он лежал в кровати бледный и изможденный, но спокойный. Он очень обрадовался моему приезду.

– Понимаю, Джок. Работа превыше всего.

Я сказал, что моя работа превыше чего угодно, но не отца и поэтому впредь буду всегда сообщать координаты своих отелей на случай, если опять что-нибудь произойдет. И стану звонить не реже чем дважды в неделю. Он ответил с улыбкой:

– Чепуха все это. Работа – прежде всего.

Я достал книгу, которую на ходу успел схватить с полки.

– Теперь у тебя будет много свободного времени, так что можешь читать. Думаю, что тебе понравится, хотя это всего лишь роман. В нем события Первой мировой представлены с точки зрения Австро-Венгрии. Вот, слушай.

И я прочитал ему начало.

«Убили, значит, Фердинанда-то нашего, – сказала Швейку его служанка. Швейк несколько лет тому назад, после того как медицинская комиссия признала его идиотом, ушел с военной службы и теперь промышлял продажей собак, безобразных ублюдков, которым он сочинял фальшивые родословные.

Кроме того, он страдал ревматизмом и в настоящий момент растирал себе колени оподельдоком.

– Какого Фердинанда, пани Мюллерова? – спросил Швейк, не переставая массировать колени. – Я знаю двух Фердинандов. Один служит у фармацевта Пруши. Как-то раз по ошибке он выпил у него бутылку жидкости для ращения волос; а еще есть Фердинанд Кокошка, тот, что собирает собачье дерьмо. Обоих ни чуточки не жалко.

– Нет, эрцгерцога Фердинанда, сударь, убили. Того, что жил в Конопище, того толстого, набожного…

– Иисус Мария! – вскричал Швейк. – Вот те на! А где это с господином эрцгерцогом приключилось?

– В Сараеве его укокошили, сударь. Из револьвера. Ехал он со своей эрцгерцогиней в автомобиле…

– Скажите на милость, пани Мюллерова, в автомобиле! Конечно, такой барин может себе это позволить. А наверно, и не подумал, что автомобильные поездки могут так плохо кончиться. Известно, стрелять в эрцгерцога – штука нелегкая. Непременно нужно надеть цилиндр, а то того и гляди сцапает полицейский».

Отец улыбнулся и кивнул, но я так и не понял, слушал ли он меня, хотя, когда я положил книгу на кровать, он накрыл ее своей ладонью. Он заговорил о приближающихся выборах. Тори обещают, что будут поддерживать промышленность, если вернутся к власти, лейбористы заявили, что покажут, как они заботятся о данном вопросе. Небольшая Шотландская партия устроила дебаты по следующему факту: транснациональные компании получили очень дешевый доступ к добыче полезных ископаемых в Северном море. Гарольд Уилсон заявил, что это правда и только лейбористское правительство обладает достаточной властью, чтобы взяться за крупные нефтяные компании. Эдвард Хис обвинил Уилсона в попытке национализировать британскую нефть. Уилсон горячо опроверг это: он, мол, только хотел сказать, что лейбористское правительство сможет бороться с уклонением от налогов.

– А почему лейбористы боятся национализации? – жалобно спросил отец. – Ведь национальная индустрия – Газовый департамент – открыла месторождения нефти в Северном море. Если Британия сохранит и станет бережно и постепенно использовать свои нефтяные запасы на благо народа, привлекая британские капиталы и кадры, то нам хватит горючего почти на все грядущее столетие, и не придется покупать его за границей. Департаменту электричества не придется возвращаться к опасным источникам ядерной энергии. А сейчас большая часть нашей нефти уходит в Штаты, причем платят они за нее гораздо меньше, чем мы, к тому же они израсходуют этот запас в течение 25 лет.

Он нахмурился, словно разглядывая запутавшийся узел, а потом сказал смущенно:

– Сынок, ты получил электротехническое образование, и хотя закончил колледж, а не университет, но все же встречаешь гораздо больше людей, чем я. Как ты думаешь, что-нибудь изменится, если Аттли национализирует банки?

– Уверен, многое изменится. А когда тебя выпишут, ты переедешь ко мне.

Он замолчал, а потом произнес:

– Вряд ли это имеет смысл.

– Это будет очень удобно. Не думай, что мне нужен работник по дому. Я нанял женщину, которая заходит прибраться и постирать. Но как славно было бы просто сидеть и читать что-нибудь у камина рядом с тобой. Все-таки по вечерам мне слишком одиноко.

Я сказал это, чтобы ему было проще принять решение о переезде ко мне, но, сказав, понял, что и сам так думаю. С ним в доме станет уютнее.

– Ну ладно, я найду чем заняться у тебя дома, даже если ты пользуешься услугами домработницы.

В общем, мы договорились.


Был уже поздний вечер, когда я приехал к нему, и медсестры начали обходить пациентов и гасить свет в палатах. Отец устроился спать, положив руку на книгу. Мы пожелали друг другу спокойной ночи. Утром мне позвонили и сказали, что он уснул сразу после моего ухода, но больше не проснулся.

Тихая смерть ночью, безо всяких судорог и агонии. Достойная смерть для такого человека. Хороший конец. Мне было приятно, что мы расстались друзьями и успели попрощаться, как следует.


Отец.


Что это так болит глубоко внутри? Какое-то жалкое, немного противное существо ползет к поверхности моего лица, чтобы расколоть его, но видит бог, ничего из этого не выйдет. Ненавижу жалость. Она не способна помочь, в ней нет ничего хорошего. Только всякие подлые типы пользуются ею, чтобы убедить себя, что в глубине души они все-таки порядочные люди. С чего это я должен жалеть отца? Он был убийцей. В шестнадцать лет он присоединился к солдатам территориальной армии, которые в мирное время проходили обучение под руководством армейских офицеров – те делали это за небольшую плату, а то и вовсе из спортивного интереса. В результате, когда был убит Фердинанд, и Австрия вторглась в Сербию, и Россия начала мобилизацию, а Германия сказала России не делать этого, Франция провела мобилизацию, Британский флот подошел к берегам Шотландии, и Германия оккупировала Люксембург, и Британия сказала Германии уходить из Бельгии, а Германия ответила: «Мы не можем, ведь мы уже здесь», и бесчисленные миллионы солдат в окровавленных сапогах вторглись во Францию и начали крошить друг друга, отец стал снайпером. Тогда он еще не служил в администрации шахты, а был простым шахтером, и вероятно, работа ему не нравилась. Адский труд, особенно в то время. Итак, он отправился из уютного дома прямо во фландрийское пекло, подобно пловцу, вынырнувшему из постаревшего, изношенного и усталого мира, как кто-то выразился в то время.

– Не стоило тебе ходить туда, Питер, – говорил Старый Красный, который всегда был против насилия. – Не надо было ходить. Никому не следовало ходить на эту войну.

– Мы были совсем младенцами, – возражал отец, – мы не могли придумать ничего лучше.

И отец выжил и вернулся в 1918-м, так что вполне вероятно, что он успел застрелить парочку немцев.


Наверняка среди моих компаньонов по бизнесу было немало убийц, но я могу с уверенностью назвать только двух. Один служил клерком в Файфе – этакий проворный дотошный малый вроде меня, если не учитывать, что у него были жена и дети. Дела его шли вполне неплохо. Несколько лет назад я встретил случайно его старшего сына и поинтересовался, как дела у отца.

Оказалось, что тот застрелился. Он был снайпером во время Первой мировой. Его задачей было сидеть на дереве и методично стрелять во всякого немца, который высунется из укрытия. Стрелок он был хороший и потому уложил немало вражеских солдат, чем весьма гордился впоследствии. Спустя сорок лет, после Второй мировой и всех ее Бельзенов, Дахау, Варшав, Дрезденов, Хиросим и т. п., он вдруг вспомнил об убитых им людях, и это стало страшно мучить его, жизнь превратилась в кошмар. Наверное, дело было в чем-то еще. Он был пресвитерианцем, а религиозные люди всегда немного с приветом. Интересно, как у него складывались отношения с женой? Другой убийца служил акцизным чиновником на ликеро-водочном заводе в Менстри, где я устанавливал систему безопасности. Между прочим, многие эксцентричные люди были акцизными чиновниками, например Берне, но тот человек, о котором я рассказываю, не имел поэтических наклонностей и вообще не был ничем примечателен. Он отличался тем спокойствием и самодостаточностью, которые мне часто приходилось отмечать в заурядных людях военной профессии. Как-то раз он заглянул без четверти пять в каморку, где я работал, и прошептал: «У меня пирушка через пятнадцать минут». Я прибрался и пошел вместе с ним в маленький кабинет, где кроме нас оказался еще управляющий винокурни, и мы выпивали там вместе допоздна – три уважаемых шотландца, погрузившиеся в винные пары и воспоминания. Каждый из нас знал о том, что его собутыльники – настоящие алкоголики, и отсюда возникало доверие, которое не всегда достижимо даже с самыми близкими родственниками и друзьями. Акцизный чиновник служил в Израиле, который тогда назывался Палестиной. Он рассказал, как однажды вошел в жилой дом и провел тарахтящим автоматом слева направо и обратно, застрелив за каких-нибудь полминуты четырех детишек, мать, отца и их пожилых родителей. Я спросил:

– Ты выполнял приказ?

– Нет, – ответил он. – Я просто должен был обыскать дом. Обычный обыск. Я обыскал к тому моменту сотни домов, даже не снимая автомат с предохранителя.

– Ну и что ты чувствовал?

– Восхитительные ощущения! Как будто оттрахал бабу. Очень здорово.

– Хотелось тебе когда-нибудь сделать это еще раз?

– Не особо. В сущности, я ведь довольно тихий человек.

После паузы управляющий рассказал о том, как он служил водителем в зоне Панамского канала и как они там гоняли арабов. У меня не было военных историй. Меня комиссовали по зрению в национальную компанию. Сейчас мое зрение наверняка стало еще хуже. Мне ведь уже столько лет, сколько было матери, когда она сбежала в Новую Зеландию.


– Мы были совсем детьми, – сказал отец. – Даже генерал Хэйг был заигравшимся школьником, который ни о чем понятия не имел.

– Надо было идти за своим народом, – строго произнес Старый Красный. – Надо было слушать шотландских социалистов, Харди, Маклина, Макстона и Галлахера. Они хотели, чтобы рабочие остановили войну, устроив всенародную забастовку, как они и договаривались с германскими социалистами. Но нет же. Как только захлопали на ветру знамена, толпы встали под них, и германские социалисты присоединились к кайзеру, а английские – к либералам. И только последователи Клайдсайдера – единственные, кто хотел изменить прогнивший порядок, – были объявлены трусами и посажены за решетку по обвинению в подстрекательстве. Якобы они говорили рабочим, что нынешний режим ведет их в болото.

– Ну хорошо, – вздохнул отец, – просто в тех обстоятельствах невозможно было действовать иначе.

– Ты НЕ ПРАВ, Питер! – возмутился Старый Красный. – Стыдно говорить такие вещи. Ребенок же слушает.

Я-то как раз старался не слушать.

– Он может запомнить это на всю жизнь. Тот, кто уверен, что прошлое не могло сложиться иначе, вынужден свыкнуться с мыслью, что и настоящее невозможно изменить, и будущее тоже. Видит бог, я последовательный атеист, но даже христианство лучше, чем бесхребетный восточный фатализм. Простые люди сумели остановить войну, устроив забастовку. Ты ведь сам в ней участвовал, помнишь? В 1914-м.

– А, ты об этом. Ну да.

– Рассказывал ли ты об этом своему сыну?

– Нет.

– Ты расскажи! Расскажи сейчас же!

– Ребенок делает домашнюю работу, – заметила мать.

– Это не займет и двух минут, миссис Макльюиш, – сказал Старый Красный. – Джок, послушай отца. Ты сейчас узнаешь кое-что такое, о чем не пишут в учебниках, если дети все еще учатся по ним. Давай, Питер.

– Ну, – смущенно начал отец, – дело было в Рождество 1914 года. В то утро перестрелка в обычное время не началась. Вообще не началась. Все вздохнули с облегчением – было ощущение, что немцы вдруг образумились. Потом мы увидели несколько человек в немецкой военной форме, которые открыто прогуливались перед нашими траншеями. Сумасшедшие! Я смотрел на них, вытаращив глаза. Тут Томми Гован вдруг засмеялся и полез из траншеи. Я решил, что он тоже свихнулся и схватил его за ногу.

– Да брось, Питер. Рождество на дворе! – сказал он.

И тогда я вылез следом. Это происходило прямо у французской линии фронта. Поговорить мы толком не могли, языка никто не знал, но зато хлопали друг друга по плечам, обменивались рукопожатиями, флагами и фляжками – они нам шнапс, а мы им ром. Выдался просто замечательный день.

Старый Красный спросил:

– А как реагировали офицеры?

– Некоторые дико разозлились, выхватили револьверы и стали орать: «Назад, изменники!»

– И что вы им отвечали?

– А ничего. Просто повернулись к ним спиной. В такой ситуации они были бессильны. На следующее утро опять забухали пушки, и все вернулось в нормальное русло. С тех пор пушки не умолкали. Они всегда задавали тон бою.

– Предлагаю продолжить разговор о войне на кухне, – тихо сказала мать. Она занималась вязанием. С одинаковой неприязнью относилась она и к женским сплетням, и к мужской аргументации. Она была такой же молчаливой, как я сейчас.


«Мы были совсем еще детьми».


Прежде, чем Рейган объявил о своей десятилетней миллиардной программе модернизации ядерного оружия, на «Би-би-си» сняли специальный фильм, в котором офицеры американской армии объясняли, почему такая программа необходима Мне понравились эти ребята. У них совершенно не было этого противного и занудного высокомерия английских офицеров. Они все были среднего возраста, но выглядели веселыми и здоровыми, увлеченными своим делом и готовыми с удовольствием объяснить широким массам, что к чему. Для коммунистов и пацифистов они, конечно, были воплощением ЗЛА, но на самом деле это были совсем беззлобные люди с мальчишечьими повадками и прямолинейным мышлением. В этом состояла их единственная проблема. Их техники давно изобрели все самые совершенные виды оружия, которые могли себе вообразить, а если нет, то должны были изобрести их в самое ближайшее время, иначе их опередят русские коллеги. Они не были милитаристами. Конечно, все они подчинялись приказам, и иногда им приходилось, подобно моему приятелю чиновнику, держать палец на спусковом крючке автомата, уничтожая в считанные секунды три поколения одной семьи. Но таких было немного. Большинство из них до сих пор уверено, что гонка вооружений будет длиться вечно. Бесконечная гонка вооружений с бесконечными военными учениями – вот что такое мир в их понимании. Вне такого мироустройства они станут совершенно бесполезными. А ведь это можно сказать обо всех изобретателях, ученых, бюрократах, промышленниках и компьютерщиках, которые зарабатывают свой хлеб, обслуживая военный бизнес Америки, России или любой другой страны. В наши дни всякий, кто получает прибыль, получает ее отчасти из военного бизнеса. Если бы завтра в России случилась революция и к власти пришли бы либералы, как в Греции или Испании, мы бы сразу оценили русских как потенциальных врагов или сформировали бы с ними альянс против Китая, где тоже живет много солдат. Но гонка должна продолжаться. Мы должны молиться, чтобы она никогда не кончилась, потому что уверены, что кончиться она может только одним: трах-тара-рах. Наши защитные системы работают так же, как мои фантазии – они могут продолжаться, только разрастаясь и становясь еще более сложными и мерзкими. Никто и никогда не сможет контролировать этот процесс. В 1914-м и в 1939-м несколько крупных промышленных держав, наплевав на весь мир (в самом вульгарном смысле слова) занялись коллективной мастурбацией. Никто из них не получал удовольствия. Но остановиться они не могли. И очень скоро все это повторится. И я к этому готов. Глоток.


Несколько лет назад я оказался в компании молодых людей, среди которых было несколько придурков-тори и идиотов-социалистов. По привычке они горячо спорили, причем опровергая больше самих себя, нежели своих оппонентов. Тори утверждали, что персидский шах был хорошим правителем, поскольку сумел протащить свой народ в двадцатое столетие, а Сталин – плохим, поскольку нарушил систему законности. Социалисты возражали, что Сталин был хорошим правителем, поскольку Советский Союз был слишком отсталым государством, чтобы управлять им с помощью демократических методов, а персидский шах – плохим, поскольку разрушил примитивные формы племенного коммунизма. Меня так и подмывало сказать им, что любое правительство, которое арестовывает, сажает в тюрьмы и пытает людей без публичного судебного разбирательства, является плохим, но тут я вспомнил Ольстер и решил промолчать. Среди этих ребят был один постарше – толстяк, похожий на Будду, – он угощал всех выпивкой. Он слушал молча, но молодежь часто обращалась к нему, как бы ища поддержки своих доводов, а он лишь улыбался или качал головой в ответ. Я подумал: «Этот похож на меня. Он один понимает, что за бред они несут». Мы встретились глазами, и он кивнул мне. В этот момент один из молодых людей поинтересовался моим мнением. Я сказал, что меня интересуют только те вопросы и ситуации, на которые я лично способен повлиять, и что мне нет никакого дела, что там происходит в зарубежных странах, пока они не угрожают нам войной. После моего замечания беседа, конечно же, сразу съехала к проблеме БОМБЫ. Наверное, это была середина семидесятых, сейчас немногие называют ядерное оружие «бомбой», так же как Первую мировую перестали называть Великой войной в 1939 г. В общем, идиоты-тори заявили, что именно благодаря бомбе планете обеспечена безопасность, потому что если бы бомбы не было, то они предпочли бы умереть, чем жить под пятой России; а идиоты-социалисты возражали, что Россия стала империалистическим государством только из-за страха перед Америкой, и если Англия выведет ядерные ракеты со своего побережья, то Америка сможет гарантировать, что русские на нас не нападут. Я сказал, что если бы у меня была баночка с барбитуратами, то мне было бы совершенно наплевать и на мировую ядерную войну, и на вторжение русских. Толстяк задрожал и засопел – это он так смеялся, а молодежь как по команде встала и вышла из бара. Я купил ему большую бутылку «Гленливета». Вскоре выяснилось, что он химик, вдовец, живущий в задней части своей лавки на главной улице. К полуночи мы хорошенько набрались, и он предложил:

– Зайдем ко мне. У меня есть то, что вам нужно.


Как жаль, что отцу не хватило нескольких дней жизни, чтобы почитать про Швейка, ведь это одна из самых смешных и мудрых книг, когда-либо написанных людьми. Швейк – старый солдат, который вроде бы и подчиняется своим командирам, но всякую ситуацию перетолковывает удобным для себя образом и обо всем имеет собственное суждение. Его истории так же многозначны, как Иисусовы притчи, и никто не в состоянии испортить их своей интерпретацией. Одна из них рассказывает, как Швейк шагает темной ночью через общественный парк в Праге или Будапеште и проходит мимо памятника, обнесенного оградкой. Вокруг этого памятника бродит очень пьяный человек и бормочет: «Раз я как-то попал вовнутрь, значит, отсюда должен быть выход наружу!» Так он и ходил кругами всю ночь.


Я не настоящий консерватор. Настоящий консерватор должен верить в какой-то общественный институт, на который он возлагает надежды на свое спасение – это может быть фондовая биржа, федерация работодателей, армия, монархия, что угодно. Я же не дам и двух пенни ни за одну из этих организаций. Пожалуй, теперь я превратился в нигилиста. Когда я осознал это, у меня словно гора с плеч свалилась. Так, где я оставил своих четырех женщин, что там с ними происходит? Раз уж все, кроме самых бедных и несчастных, получают свою выгоду, создавая вокруг себя опасные ситуации, нищету и безнадежность, и поскольку и бедные-несчастные делали бы то же самое, будь у них возможность, то почему бы и мне немного не позабавиться с моими воображаемыми жертвами?

Глава 10

Чудный список выдуманных героинь саботирован Богом. Перечисление реальных любовных историй вызывает появление ангела смерти, воспоминаний о том, как я потерял свою мать и как я стал жалок. Решаю остановиться.

10. Чтобы слишком большая масса не перегревалась, следует разделить ее на части. Итак, в моем распоряжении клетка с красотками, с которыми я могу делать все что угодно, пока хватит сил: развлекаться с ними поодиночке, повелевать всеми одновременно, покрывать татуировками, делать им массаж, в общем, всеми возможными способами бессовестно доводить их до экстаза.

1. ЖАНИН

Ей двадцать с небольшим. У нее пышные, распущенные по плечам темные волосы, черные пронзительные глаза, надутые красные губки, совсем как у Джейн Рассел в «Изгое». Если она снимает свои любимые туфли с восьмидюймовыми каблуками, то кажется чуть ниже других женщин. Тонкие лодыжки и запястья, но приятно полная попка в белой мини-юбке, плотные икры и бедра, обтянутые черными чулками в сетку. Стоит обратить внимание на ее пухлые плечики и груди под белой шелковой блузкой. Страуд ведет ее по мягко освещенному коридору, покрытому коричневым ковром. Распахнув перед ней дверь, он делает шаг в сторону и пропускает ее вперед. Она ослеплена ярким светом прожекторов, бьющим ей прямо в лицо. Раздается голос:

– Давай, Кристал. Покажи нам, как ты умеешь ходить.

Страуд вталкивает ее в помещение. Жанин слышит двойной поворот ключа в замке. По обеим сторонам от себя она интуитивно ощущает пустое темное пространство, а перед ней за столом сидят несколько силуэтов – свет бьет им в спину. Слышен жужжащий звук, возможно, работает кинопроектор. Что ж, она покажет им, как нужно ходить. Сердце ее отчаянно бьется, но если она остановится, то сразу почувствует себя жертвой в ловушке. В ней просыпается актриса, благодаря этому удается сдерживать волнение. Несмотря на то, что у нее напряжен каждый мускул, Жанин идет точным и выразительным модельным шагом. Помогает осознание того, что в зале присутствуют зрители, вот они, впереди, хотя она и не может их толком разглядеть. Она внимательно прислушивается, как с каждым шагом на ее юбке расстегивается пара кнопок.

– Какой сексуальный звук, – говорит детский голос, противно хихикая.

«Спокойно, – думает Жанин. – Считай, что это обыкновенный просмотр».

Превосходно.

2. РОСКОШНАЯ

Зрелая сорокалетняя домохозяйка. Ее полное тело уже слегка одрябло в некоторых местах (на животе, плечах, бедрах), но стало от этого только более чувственным. Прямые, а не волнистые, как у Жанин, черные волосы до плеч. Очень хочется сказать о ее пышных голых грудях, висящих под верхней частью… конечно, все ее тело обнажено под грубой тканью, да, конечно, комбинезона, который плотно облегает ее удовлетворенную манду, а штанины наоборот мешковато висят, завернутые до колен. Расслабленная, она неуклюже растянулась и задремала на мягком ворсе автомобильного сиденья. Чарли наклоняется и целует ее.

– Приехали, милая.

– Не хочу шевелиться.

– Перевернись на живот.

– Зачем?

– У меня сюрприз для тебя. Маленький подарок.

Она переворачивается, чувствуя, как он берет ее за правую руку, и чуть выше локтя вдруг защелкивается холодное металлическое кольцо, потом он с силой выкручивает назад ее левую руку, и вот уже локти ее сцеплены наручниками за спиной.

– Чарли, мне больно! – вскрикивает она, пытаясь встать на колени. Но он грубо прижимает ее лицом к сиденью. Потом ложится рядом, лицом к лицу с ней, и шепчет:

– Слушай меня внимательно, а то ничего не поймешь. Будешь слушать?

Руки его крепко сжимают ее предплечья.

– Ты будешь меня слушать?!

Она смотрит на него, широко раскрыв рот и глаза. Он тихо говорит:

– Помнишь, в тот вечер, когда мы встретились, я обещал, что сделаю из тебя актрису? А сегодня по телефону я сказал тебе, что ты окажешься на сцене гораздо раньше, чем ожидаешь. Так вот, я не шутил. Сегодня твое первое выступление. – Он грубо целует ее. – Сейчас я тебе кое-что расскажу, но ты вряд ли поймешь, о чем речь, пока не станешь на пару недель старше. Я люблю тебя, сучку, и поэтому отдаю в руки людям, которые научат тебя таким штукам, о которых ты и не мечтала. И я буду возвращаться к тебе снова и снова, так что в конце концов ты поймешь, что жить без меня не можешь. Нас ждет много интересного – такого, о чем ты и помыслить не могла в своей мелкой и пошлой жизни. Поняла?

Взяв Роскошную обеими руками за голову, он целует ее, возвращается на свое сиденье и щелкает тумблером. Верх машины складывается. Он дважды нажимает на клаксон, выходит из машины, обходит ее и открывает дверцу Роскошной. В руке у него кожаный ошейник. Остолбенев, она удивленно и испуганно наблюдает, как он застегивает ремешок у нее на шее, прикрепляет к нему цепь, отходит к багажнику и с силой дергает цепь со словами:

– Выходи, сучка.

(Внимательнее, следи за собой.) Роскошная вся трясется, но подчиняется натяжению цепи. Она встает на колени, вытягивает ногу из машины и опять чувствует босой ступней холод бетонного пола. Края ошейника больно врезаются в шею, поэтому ей приходится высоко поднимать подбородок. Она стоит перед закрытой дверью. Чарли подходит сзади, расстегивает одной рукой кнопки на ее правом бедре, а другой рукой проскальзывает под верх комбинезона и ласкает ее грудь. Потом прижимает ее к себе – сквозь два слоя ткани она чувствует его напряженный пенис, – целует ее между лопаток. Она настолько сбита с толку и обескуражена, что все это даже доставляет ей удовольствие. Вдруг дверь открывается, однако довольно, остановимся пока на этом. Можно только добавить, что все происходит в гараже, где уже стоит двенадцать машин.

3. БОЛЬШАЯ МАМОЧКА

Затрудняюсь определить ее возраст. У нее маленькая девичья головка с пепельными волосами. Приходится внимательно присматриваться, чтобы разглядеть следы возраста на ее лице. Такую голову я видел у одной из тех похожих на бегемотов проституток, которые постоянно появляются в фильмах Феллини. Когда мне было двенадцать, эти женщины казались мне омерзительными. А что на ней надето, и вообще, где она? С тех пор как я покинул полицейский участок, я потерял ее из виду. Сейчас реабилитируюсь: пусть она будет сразу в двух местах.

(А). В лучах света, по направлению к которым идет Жанин. Мамочка стоит, широко расставив раздвинув раздвинув ноги и положив руки на бедра. Она смотрит на Жанин с завороженной улыбкой, словно маленькая девочка, увидевшая перед собой тарелку пирожных. Но смотрит-то она на Жанин. На Мамочке восхитительная просвечивающая одежда: облегающее платье кремового цвета с большими пуговицами, большая часть которых расстегнута. Сквозь него видны узкие черные трусики и лифчик. Никаких чулок. Босоножки.

(Б). Неожиданно дверь перед Роскошной распахивается, и она видит Большую Мамочку, ухмыляющуюся, словно маленькая девочка, увидевшая тарелку с и т. п. Мамочка одета как в (А). Она направляется прямо к Роскошной, которую Чарли крепко держит перед собой.

– Дай-ка попробовать, – раздается ее хриплый шепот.

Приподнявшись на цыпочки, она аккуратно целует Роскошную в губы.

– Передай мне поводок, Чарли. Теперь она пойдет со мной. Там у меня куча хот-догов, которые ждут не дождутся эту цыпочку.

О-о-о, какая мерзость…

4. ХЕЛЬГА

Ей около тридцати пяти. Из всех моих женщин она наиболее атлетически сложена, подтянута, ничего нигде не висит. Некоторые идиоты почему-то называют такие высокие и стройные фигуры «мальчишескими». Ничего в ней нет мальчишеского, даже несмотря на маленькие и широко расставленные грудки. Зато соски огромные – покрывают их почти наполовину. Глядя на нее, я испытываю странное чувство, не имеющее никакого отношения к истории, в которую я ее впутал. Я чувствую что-то вроде… дружелюбия. Почему? Уж дружелюбие-то тут совершенно ни при чем. Такое ощущение, что гангстерская пьеса на радио, которую я озвучиваю, вдруг прервалась оперой с другой радиоволны. Отцу очень нравилась опера, хотя он и скрывал это. Случалось, что я или мать заставали его на кухне, приникшим ухом к радио, тихонько играющему на третьей программе. Он тут же переключал его на волну легкой музыки шотландского вещания и увеличивал громкость. Думаю, что до моего рождения он пел в каком-нибудь хоре. Даже вообразить страшно, с каким отвращением воспринял бы он мои гадкие сексуальные фантазии, узнай он о них. Уверен, что в глубине души он считал сексуальность безнравственной. Вот почему своим нутром я чувствую, что безнравственность сексуальна. А теперь назад, к Хельге, в домашний кинотеатр.

4. ХЕЛЬГА

Ей около тридцати пяти. На ней **********

Она носит ******************************

Почему я не могу сделать ее ************************************ что-то в глубине души сопротивляется, не могу рассказывать о Хельге. Может быть, это Бог мешает. Мне вообще не стоило Его здесь о чем-либо спрашивать. Хельга принципиально важна для рассказа, она как бы собирает воедино всех остальных девочек. Забудь, как она выглядит и что на ней надето. Вообрази лучше, что она видит, чувствует и говорит. Возможно, таким образом удастся протолкнуть ее в сюжет. Итак, еще раз, сначала.

4. ХЕЛЬГА

досматривает фильм о пробах Жанин и аккуратно тушит сигарету в пепельнице. Потом говорит:

– Постановка – полное дерьмо. Но материал хороший, даже очень. Она ведь не играла, все было по-настоящему?

– Слово «играть» используется в двух значениях, – говорит д-р фон Страуд, которого зовут Вильгельм или как-нибудь еще более по-немецки. – В пословице «все дело в действиях, а не в чувствах» говорится о том, что поступки важнее, чем эмоции. Фраза «она не хотела этого, она просто действовала» означает, что поступки не имеют никакого значения, если за ними не стоят искренние чувства или интенции. Действия Жанин в вашем замечательном фильме демонстрируют похоть и насилие, но вызваны они ее страстным желанием заработать и покрасоваться. – (Ну и зануда же этот доктор.) – В нашем фильме ее чувства и действия обусловлены поведением второстепенных героев по отношению к ней. Но наш фильм нельзя назвать удачным! Все, кто помогал сделать эту постановку, слишком увлеклись процессом, в результате запись получилась не совсем такая, как хотелось бы. Монтаж, съемка, освещение и декорации могли быть гораздо лучше. Поэтому мы взяли вас в качестве режиссера наших будущих картин.

– А до сих пор кто их ставил?

– Мамочка, – хихикает Холлис.

Хельга смотрит на д-ра Вильгельма, нет… Адольфа – чересчур банально, Зигфрида – слишком возвышенно, Людвига… нет, я все-таки слишком люблю Пасторальную симфонию, в общем, буду называть его просто Доктор. Хельга смотрит на Доктора, а тот поясняет:

– Скоро вы с ней познакомитесь. А пока позвольте показать вам кое-кого из тех, с кем вам придется работать.

Доктор пробирается к проектору, в задний ряд сидений, напоминающих глубокие мягкие восточные диваны. Макс развалился здесь с официанткой, они как будто бы спят, однако его правая рука где-то под платьем у нее между ног периодически шевелится. Свет гаснет. Раздается щелчок и на экране вдруг появляется ******* черт возьми ************************************************************************** ************************************************************************************** черт, черт ***************************************************************************** ******************************************* ******************************************* черт ************** никакого удовлетворения

(Надо перескочить через этот эпизод.)


Придется мне перескочить через этот эпизод. Хельга спрашивает:

– Кто эта толстая дама? Такая странная блондинка.

– Вот она как раз и занималась до сих пор постановками, – говорит Доктор. – Но она нас больше не устраивает. Она ничего не смыслит в кинопроизводстве, к тому же вообразила себя примадонной и лезет во все сцены с одной и той же ролью.

– Хотел бы я увидеть выражение ее лица, когда она узнает, что ее отстранили от этого дела, – возбужденно взвизгивает Холлис.

– Мы не станем сообщать ей сразу, сделаем так, что со временем она все поймет сама, – говорит фон Штрудель. – Ей уже известно, что вас взяли на работу в качестве режиссера, но едва ли она сейчас отдает себе отчет, что это может повлиять на ее должность. Начнем с того, что вы посмотрите еще какой-нибудь из ее фильмов, посетите репетиции. Вы вправе давать ей советы и предлагать, как сделать лучше, впрочем, будьте готовы к резким отказам, ей нравятся только собственные идеи. Но мы всякий раз будем поддерживать ваше мнение и заставлять ее следовать вашим рекомендациям, так что постепенно у вас появится авторитет, и она вынуждена будет подчиниться.

– Когда ближайшая репетиция? – спрашивает Хельга.

– Все будет происходить здесь, довольно скоро. Мамочка ведет сюда совсем новую девочку, я имею в виду девочку, для которой наши правила в новинку.

– Как называется постановка?

– Так и называется: «Первый день новой девочки». Мой приятель Максимилиан сам не свой от таких постановок. Ты уже выбрал актрису, Макси, или у тебя не было времени?

– Конечно, выбрал, – отвечает Макс, наклоняется к официантке и шепчет ей на ухо (однако здесь такая акустика, что каждое слово отчетливо слышно всем): – Если не будешь отдаваться мне по первому моему желанию, заставлю и тебя исполнить роль в этой постановке.

– Милый, – тихо отвечает официантка, слегка отстраняясь, – я и так всегда в твоем распоряжении.

– В таком случае, – говорит Штрудель, – раз у нас есть несколько минут, пока соберется съемочная группа и актеры, я предлагаю ****** ******************************************* ************ позы ********************************************************************* ******************************************* *************************************************************** влил в себя ************ ******************************************* ******************************************* ******************************************* ******************************************* ********* всхлипывания: «Пожалуйста, не надо меня…», но ************************* ******************************************* ******************************************* ******************************************* ******************************************* ********** вливаю в себя ******************* ******************************************* ******************************************* ******************************************* ******************************************* **************************************** но но **************************************** ******************************************* ******************************************* *********************************************************** и ****** и *** это ни к чему. Сопротивление слишком сильное. Надо бы подумать о чем-нибудь другом, пока оно не исчезнет. Подумаю я, пожалуй, о настоящем, реальном сексе. Сколько раз я имел его в своей жизни? Начнем с начала.

ДЭННИ 1953

Трижды за ночь в течение двух месяцев. Возможно ли это? Не исключено, хотя, когда мы ночевали вместе, я частенько отправлялся в постель, думая: «Только не сегодня. Я слишком устал». Я уютно прижимался к ней, но вскоре сон совершенно улетучивался. Нет никаких сомнений, что каждую ночь мы занимались этим, ложась в постель, разочек быстренько, проснувшись среди ночи, и еще раз – на рассвете, в полудреме. А в перерывах я глубоко засыпал. Нет, нет, не может быть, чтобы это происходило трижды каждую ночь. Допустим все-таки, что это происходило дважды за ночь в течение двух месяцев. Умножаем на 4 недели, получаем 8 недель, в каждой по семь дней, значит 56 ночей, умножить на два раза за ночь, выходит 112 раз, ну, допустим, 140, нет, нет, нет, как минимум, 150 раз с Дэнни, уверен.

ХЕЛЕН 1953-1954

За шесть недель до свадьбы мы делали это раза два, даже, может быть, один. Медовый месяц прошел целомудренно, а потом это бывало пару раз в неделю на протяжении 10 месяцев. 10 умножить на 4, умножить на 2, получается 80 раз. Правда, бывали недели, когда мы даже не прикасались друг к другу, так что вряд ли это случилось больше 60 раз. Прибавляем к этому 2 раза до женитьбы и один раз накануне ее ухода в 1967 году, итого: 63 раза с Хелен.

ЗОНТАГ 1971

Шесть или семь недель, но крайне нерегулярно, так что можно считать в среднем по 3 раза в неделю, что дает в общей сложности 18 раз с Зонтаг.

ИЗДАТЕЛЬНИЦА 1974

Один раз первой ночью и два раза другой ночью, итого: 3 раза с издательницей.

ХИМИЧКА 197?

Ни разу. Ничего, собственно, и не было.

ПРОСТИТУТКА 1982

Тоже ни разу, но в какой-то момент я опять ожил. Долгие годы я жил в совершеннейшей духовной апатии, которая и сейчас никуда не исчезла, но последняя неделя была особенно тяжелой. Для меня всегда весна была самым страшным временем года, а тут выдалось несколько солнечных дней, которые всегда так сильно действуют на женщин. У меня сложилось впечатление, что все они, от пятнадцати– до пятидесятилетних, вышли на улицу, одевшись так, чтобы соблазнить меня. Смотреть на них оказалось настолько мучительно, что я вынужден был шагать по улице, уставившись в плитки тротуара под ногами. В качестве талисмана я положил в карман свою коробочку с барбитуратами, хотя в тот день не испытывал суицидальных приступов. Был только один соблазн: разложить таблетки на столе или на покрывале и пересчитать. Их должно быть больше пятидесяти. Если я их пересчитаю, то только трусость сможет помешать мне проглотить пригоршню с большим глотком «Гленливета», иначе я буду презирать себя до конца своих дней. Но такой соблазн не возникает, если я гуляю, пристально глядя себе под ноги и заглядывая в шумные пабы. Оставаясь на выходные в городе, я обычно хожу по битком набитым пабам. Я распределяю свою дозу алкоголя между двадцатью заведениями, посещая не более шести-семи за вечер. В следующие дни я посещаю другие шесть. И так далее. Таким образом, я ни с кем не могу близко познакомиться, и никто не может заметить, как много я пью. От набережной Кельвина ведет неприметная дорожка, которая так редко используется, что на ней до сих пор сохранилась брусчатка со времен лошадей и карет. После наступления темноты я подошел к высокой арке моста, откуда вела эта дорожка, и увидел темную бесформенную фигуру, спускавшуюся по склону с другой стороны. Не берусь объяснить, как я угадал, что фигура непременно женская, и каким образом мне стало понятно, что она тоже заметила и почувствовала меня. Мы оба спускались вниз, и по мере того, как мы приближались друг к другу, у меня случилась эрекция. Это было что-то новенькое. Мне удавалось добиваться этого с помощью своих фантазий, однако если речь шла о реальной женщине, то требовался длительный процесс любовной игры, прежде чем внизу у меня твердело. Я был потрясен действием, которое произвела на меня эта женщина. Она была немолодая и толстая, с опухшим бесцветным лицом, но рядом с ней я чувствовал себя исполненным надежды и благодарности; я подошел к ней и положил руки ей на плечи. Мне очень трудно вспоминать это.


Вспомни это.


Она сказала:

– Да, ладно, но мне надо быть поосторожнее, хочу сперва посмотреть, что ты мне предлагаешь, ага?

Я подумал, что она имеет в виду мой член – не болею ли я чем. Тогда я отвел ее за колонну моста, расстегнул молнию на джинсах и достал член. Она потрогала его.

– Вот видишь, все в порядке. Пойдем ко мне, – произнес я.

Спрятав член обратно в штаны, я взял ее за руку и повел по дорожке к своему дому. Я был очень возбужден и без конца что-то бормотал, не помню, что именно. Мне хотелось, чтобы и она разделила мои чувства, поэтому я вложил двадцатифунтовую купюру ей в ладонь, пообещав дать утром еще, если она проведет со мной ночь. Вдруг она остановилась и спросила:

– Дык а ты женишься на мне?

– Нет, я уже был женат.

– Тогда я не смогу тя удовлетворить. Нет, нет, нет, нет, никогда не смогу тя удовлетворить, ничо не выйдет.

Мы стояли у входа в метро. Она развернулась и пошла туда с моей двадцатифунтовой купюрой. Я бросился за ней, бормоча:

– Вернись, пожалуйста, вернись.

Но она свернула за угол, не переставая повторять:

– Нет, нет, нет, не смогу тя удовлетворить, не смогу удовлетворить тя.

Тут я разозлился и проревел:

– ТЫ НЕ ПРАВА!

Повернулся и побежал вверх по дорожке и через минуту уже заказывал себе джин с тоником в переполненном пабе. Джин был довольно мерзким, но в выходные я пью только джин, потому что после него изо рта не пахнет. Пенис мой успокоился и мирно лежал на месте, но мне все было не остановить свое бормотание, хотя мне это совершенно не свойственно, я ведь привык считать, что люди, которые много говорят, растрачивают себя впустую. Увидев человека, с которым я был немного знаком, я сказал:

– Только что со мной приключилась презабавная история.

И рассказал ему, что произошло. Лицо его вдруг приняло неопределенное, отсутствующее выражение, он бросил: «Простите», развернулся и ушел.

«Не слишком-то вежливо», – подумал я. Но тут мне на глаза попалась симпатичная девушка, скорее всего студентка, стоявшая вместе с подружками.

– Привет, – сказал я ей.

Приятно улыбнувшись, она ответила: «Привет», хотя видно было, что она удивлена. Наверняка она решила, что мы уже встречались где-то, но она просто забыла меня, ведь по моему приличному виду никак не скажешь, что такой господин заговаривает со всеми симпатичными молоденькими девушками подряд. Я сказал:

– Знаете, тут столько занятного народа. Вот, например, встретил я только что одну любопытнейшую особу.

И я опять рассказал про эту женщину под мостом. Чтобы рассмешить девушку, я говорил преувеличенно удивленным голосом с простонародным шотландским акцентом – как Билли Коннолли. Я нарочно говорил громко, чтобы окружающие тоже могли слышать. Боже мой, помоги мне остановиться и не вспоминать все это. Что было дальше, помню смутно. Все повернулись ко мне спинами, и это страшно меня разозлило, и я запустил своим стаканом поверх их голов в сторону стойки, потом схватил со стола чужой стакан и швырнул туда же, выскочил из бара и помчался прочь. Бежал я долго. Заметив пакистанскую бакалейную лавку, открытую в столь поздний час, я зашел туда, потому что мне надо было купить яйца и бекон к завтраку. За стойкой работал мальчик лет двенадцати или тринадцати, или четырнадцати – такой красивый самостоятельный мальчик. Все равно народу в магазине не было, и я


Сделай так, чтобы я больше ничего не мог вспомнить. Я не заслужил Твоей милости, но она мне так нужна сейчас. Ниспошли мне спокойствие, Господи. Останови мои воспоминания о том, как я пошел в заднюю часть магазина, где стоял холодильник с молочными продуктами. Я не хочу вспоминать, как, будучи уверен, что остаюсь незамеченным, стал воровать яйца, бекон, масло, рассовывая все это по карманам, ведь до платяного шкафа не так уж и далеко.


Скрип дверцы шкафа. Карман плаща. Маленькая баночка удобно ложится в ладонь. Теперь обратно в постель. Отвернуть крышечку. С легким шорохом маленькие белые торпеды рассыпаются по покрывалу. Может, ты все-таки не будешь вспоминать, как подошел к стойке с пакетом 1, 2, 3, 4, 5, молока в руке, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15 и не станешь вспоминать, как мальчик пробил на кассовом аппарате цену на молоко и спросил: «Это все?», и как ты ответил: «Да» 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, а он – прекрати вспоминать – обошел стойку, молча засунул руку мне в карман и выложил на стойку все, что я наворовал и 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48,49, 50 давай сыграем, у меня еще есть 51, 52, 53, 54, 55 и 56, если я не смогу вспомнить, что именно он сказал


Все, прекратилось. Отлично! А то Ты, Господи, почти довел меня до предела. Оставляю таблетки на покрывале на случай, если Ты подскажешь моей памяти, что же я услышал от мальчика.


Случай с проституткой показал, что я не совсем еще мертвец. Как я ей благодарен! Последствия меня не слишком волнуют. Дай лучше вспомнить мои живые отношения с реальными женщинами.

ИЗДАТЕЛЬНИЦА

обладала восхитительной мандой. Почему я так отчетливо ее запомнил? Это была комнатка, обтянутая теплым влажным гладким шелком, похожая на купе вагона Викторианской королевской железной дороги, где на стенах иногда вдруг обнаруживаются какие-то светильнички и выключатели. Должно быть, рука моя подолгу оставалась в ней. Ей нравилось, когда в нее входили, я бы даже сказал, ей слишком это нравилось. Даже если мы долго оставались сухими, ее влагалище проглатывало мой член, требуя, чтобы он безостановочно терся там внутри, а когда движения начинали причинять мне совсем невыносимую боль, я вытаскивал его – но тогда она чувствовала себя брошенной и прогоняла меня. Она безрассудно обожала члены, а я, в свою очередь, слишком ценил влагалища. Поэтому мы получали так мало того, о чем мечтали. Однажды я сидел с журналистами в Пресс-клубе Глазго. Завязалась беседа о женщинах, и кто-то обмолвился, что издательница фригидна: никому еще не удалось уложить ее в постель, кроме одного известного донжуана, которому удалось, да только ХАХАХА оказалось, что она ничего особенного собою не представляет. Я чуть было не сказал, что она была очень ласкова со мной, правда недолго. Но это прозвучало бы как хвастовство, да еще дало бы повод для молвы, что она скрытая нимфоманка. Мужчины, язвительно сплетничающие о женщинах, не обязательно такие уж гадкие животные, какими хотят казаться. Они просто скромные люди, стремящиеся выглядеть значительными, подобно слугам, которые хвастают своими связями с аристократией, описывая подробности дворянской жизни. Мужчины грязно рассуждают о сексе, потому что вход в этот мир для них заказан, без помощи женщины они не способны испытать не только сильное чувство, но даже элементарное уважение к себе. Представители противоположных полов зависят друг от друга, и это частенько является поводом для взаимной ненависти. Но я себя скромным не считаю, поэтому не стал сообщать, что «со мной она не была фригидна», а заметил только: «Может быть, вы просто не заметили всех ощущений, которые она испытала?»

И тогда эти журналисты продолжили хвастаться и жаловаться на своих подружек и жен, пока один молодой человек не сказал:

– Хотел бы я быть таким же бесполым и самодостаточным, как Джок.

Я улыбнулся. Его коллега постарше возразил:

– Не бывает бесполых людей. Джок все равно удовлетворяет себя каким-то своим способом, иначе он не мог бы оставаться здоровым человеком.

Я поднялся и обратился к этому человеку:

– Позвольте угостить вас. Что вы предпочитаете?

Конечно, он был прав. Свое удовлетворение я нахожу, наблюдая за Хельгой, сидящей со Страудом в кинозале. Входит Большая Мамочка в белом облегающем платье и ведет за собой на поводке босую Роскошную в комбинезоне с отстегнутым верхом, направляясь к пятну света на сцене, в котором стоит Доктор, стоп. Надо вспомнить еще парочку реальных подробностей.

ЗОНТАГ

пришла ко мне во второй раз с котелками, полными невообразимых пищевых смесей. Как я вскоре понял, к еде она относилась примерно как к сексу: просто сваливала в кучу всевозможные идеи, которых нахваталась из экстремальной литературы. Обычно это были сочетания восточных религий с недавними открытиями в области химии, рекламирующие дешевые и экзотичные рецепты, однако авантюристка Зонтаг была не способна прочитать ни один из этих рецептов до конца. Она никогда толком не представляла себе, что хочет получить в результате, однако смело приступала к делу, имея перед собой кучу ингредиентов, несколько туманных идей и выражение суровой решимости на лице. Результат всегда зависел от интуитивной импровизации, а если ничего путного не получалось, то она на все лады поносила магазины, в которых были куплены продукты. Но я всегда восхищался и тем, как она готовила, и тем, как занималась любовью, потому что и то, и другое у нее получалось лучше, чем у меня. Она была женщиной, вместе нам было удобно, а поскольку мы не жили под одной крышей, то сравнительно легко было выносить причуды друг друга. Наверное, она хотела, чтобы мы съехались, но я боялся, что придется любить ее четырехлетнего сына. Через несколько месяцев я бы почувствовал себя его отцом, а уж тогда Зонтаг могла бы помыкать мною как угодно – уйти мне было бы уже не под силу.


После того как мы впервые вместе поужинали (я накупил выпивки, но она пила совсем немного), она сварила жутко густой горький кофе в специальном ковшике, который принесла с собой. Прихлебывая кофе, она рассказывала про своего мужа, про неудачное замужество, подробностей я уже не помню. Потом она спросила, почему расстроился мой брак, и я объяснил, что был плохим любовником. Я понимал, что говорю не совсем правду, но правда – это всегда такой запутанный клубок, что проще сразу обобщить ситуацию одной фразой, все равно Зонтаг в конце концов резюмировала бы мой случай именно так. Мы еще немного поговорили о любви и сексе и в конце концов решили, что наши раны еще слишком свежи, поэтому между нами не может произойти никакой любовной истории. Поговорили и о том, что секс без любви – это плохо, потому что один из партнеров всегда попадает в более сильную зависимость от своих чувств и т. п. Потом она зевнула и сказала:

– Есть идея. Сейчас мне уже поздно ехать домой, а такси стоит жутких денег. За моим сыном присмотрит одна из соседок. Поскольку у нас не может быть никакого секса, то почему бы нам спокойно не поспать вместе? А то что-то я уахахахау, вдруг почувствовала себя такой усталой…

Я ответил, что идея хорошая. Не нужно ли ей сходить в ванную? Я выдал ей свежее полотенце, а сам разделся и нырнул под одеяло (поскольку в ванной уже успел побывать). Мне было любопытно, что же произойдет дальше. Интерес к ней я почти утратил, к тому же мне стало немного скучно от всех этих разговоров, но какая-то странная надежда во мне все же теплилась. Она пришла из ванной, улеглась голая в постель, обняв меня, и пролежала так целый час. Потом вдруг прошипела:

– Да ты настоящий дьявол!

– Почему? – удивился я.

– Сказал, что никакого секса быть не может, а сам лежит и трясется от возбуждения!

Вовсе я не трясся от возбуждения. Член был спокоен. Я не чувствовал ничего, кроме желания опять оказаться дома.


Однажды я начал читать роман Пруста «В поисках утраченного времени», но очень скоро сдался. Мне не нравятся книги, герои которых не имеют активной жизненной позиции. Хотя в этой книге первые несколько страниц произвели на меня сильное впечатление. Герой – пожилой мужчина – ест пирожное, напоминающее ему пирожные тетушки, которые он ел в глубоком детстве, и он чувствует тот же самый вкус и испытывает те же самые детские ощущения. И вдруг миллион событий, произошедших с ним с того момента, как он впервые попробовал это пирожное, – смерть тетушки, Первая мировая война, унесшая жизни многих его друзей, – все проносится перед ним из прошлого в настоящее, к данной секунде. Он откусил кусок пирожного, и время перестало существовать, сжалось. То же самое происходит со мной, когда я дотрагиваюсь до женского тела и перестаю нервничать. Я говорю не о совокуплении, а о ДОМАШНЕМ ПЕЙЗАЖЕ. У каждой женщины свои неповторимые пропорции, но порядок чередования мягких теплых склонов и ущелий остается тем же, и, когда мне позволяют исследовать такой вот ландшафт, мне кажется, что я опять вернулся домой и даже что я никогда не покидал этот дом. Я сделал это открытие в первую свою ночь с Дэнни, так и подумал тогда: «Словно никогда и не уходил», а ведь до того момента я ни разу не спал с женщинами. Разве что с матерью, когда был ребенком. Но это не считается, ведь ребенок слишком мал, чтобы охватить все женское тело целиком. Значит, бедра, ягодицы, живот, долины, холмы и ложбины тела Дэнни были мне знакомы с детства. Страстью тут и не пахло, поэтому я предложил: «Зонтаг, давай просто заснем», и заснул сам. Наверное, она тоже заснула. Проснулся я твердым внутри нее. Было очень удобно.

– Ну? – сказала она.

– Что случилось, дорогая? – спросил я ее.

– Ты не собираешься что-нибудь «поделать»?

– А что, мы торопимся?

Она отделилась от меня, включила свет и села на кровати, скрестив ноги, подперла правой рукой левый локоть, а левой ладонью – щеку.

– Все хуже, чем я думала, – заявила она. – Я ожидала, что проблема у тебя, как и у большинства британских мужчин, будет в преждевременной эякуляции. Но здесь кое-что похуже. Скорее всего, для этого есть какое-нибудь медицинское определение. Я наведу справки.

Вот тут я и понял, что являюсь для Зонтаг проблемой, которую надо решить. Как раз тогда она и спросила меня о моих фантазиях. Лучше бы она отложила этот вопрос до следующего раза. Меняться ролями, конечно, здорово, но это выглядит уместнее, когда существует спокойный и устоявшийся ритм отношений. Однако Зонтаг хотела быть мыслителем, учителем и никак не могла расслабиться в нормальной ситуации. И она преподала мне один великолепный урок, правда, не с помощью слов, а действием.


В течение четырех или пяти недель знакомства мы ни разу не появлялись вместе на людях. Поэтому она решила устроить вечеринку в старом доме на Партикхилл-роуд. Сначала я подумал, что она организует ее вместе со своими соседками, потому что совершенно не представлял себе Зонтаг в роли хозяйки праздника. Вечеринка получилась дикая, видимо, оттого, что громко орала рок-музыка и никого ни с кем не стали знакомить. Никаких неприятностей со мной там не произошло, если не считать тех, что я сам себе доставил. Большинству женщин было около тридцати, однако многие из них были с младшими сестрами. Мужская публика была представлена длинноволосыми двадцатилетними студентами, однако заметил я и несколько мужчин моего возраста. Как и я, держались они несколько отчужденно, не интересовались ни окружающими, ни друг другом. Мы сидели с Зонтаг на диванчике, глядя на танцующие пары. Я вдруг почувствовал себя ужасно несчастным. Все женщины здесь выглядели более симпатичными и интересными, чем Зонтаг, а мужчины – более привлекательными, чем я. Когда Зонтаг спросила меня, почему я все время молчу, я сказал ей правду. То есть сказал, что мы с ней сошлись от безнадежности, просто потому, что никому, кроме друг друга, оказались неинтересны и не нужны. Она задумчиво посмотрела на меня, потом встала и подошла к мужчине, курившему у каминной стойки. Они перебросились несколькими фразами, а потом начали танцевать. Когда через час я собрался уходить, они все еще танцевали, так что попрощаться я не смог. На следующий день я позвонил Зонтаг, но дома ее не было. Лишь спустя неделю мне удалось дозвониться до нее.

– Ну? – сказала она.

– Мы не могли бы увидеться сегодня вечером?

– Нет, у нас ведь все кончено. Мне кажется, я ясно дала тебе это понять.

После паузы я произнес:

– Я понимаю, почему ты прекратила со мной отношения.

– Ну и замечательно. Значит, говорить больше не о чем.

Но она не положила трубку. С некоторым усилием я выдавил:

– Спасибо, что ты была так мила со мной. Надеюсь, теперь ты счастлива.

– Пока, Джок, – сказала она.

Это были последние слова, которые я слышал от нее.

Заслуживал ли я такого отношения? Да, заслуживал. Я заслужил это. Поделом мне.


Какое-то время спустя я встретил знакомую Зонтаг. Выяснилось, что человек у каминной полки был совершенно незнаком ей – он оказался инженером почтовой службы, которого бросила жена. Они с Зонтаг провели вместе ночь, а через два дня он переехал к ней, хотя ее соседки не слишком обрадовались. Но прошло два месяца, и ему предложили хорошее место в Англии, так что они втроем – он, Зонтаг и ее сынишка – переехали в Лондон. Надеюсь, она счастлива там. Она достойна счастья. Хотя бы за свою смелость.


Моя мать тоже была смелой женщиной, и она тоже была достойна счастья. Только сейчас я это понял. А когда-то ведь так рассвирепел, что даже сжег ее письмо. Правда, перед этим прочитал его раз двадцать или тридцать, поэтому помню наизусть каждое слово, разве что порядок их может быть незначительно нарушен. Вот оно.

Сынок, дорогой!

Это письмо наверняка шокирует и даже разозлит тебя, ведь до сих пор ты получал от меня только рождественские открытки, да уж, нас с тобой никогда нельзя было назвать Писателями, это Папа у нас всегда был Писателем. Ты вскоре получишь мою фотографию из Новой Зеландии. У моего братца до самого Последнего дня были проблемы с головой, однако мне кажется, он все-таки узнал меня, так что я наверняка немного облегчила ему последние минуты. Тем лучше – хоть какая-то польза от моей поездки. Вообще-то ему уже было за 80, а из Шотландии он уехал до твоего рождения, значит, тебя его смерть вряд ли слишком расстроила. Но, сынок, понимаешь, по пути назад появился этот мужчина, который был так Обаятелен со мной, одному Богу известно, что он во мне нашел, я же вовсе никакая не Цыпочка и вообще не очень-то Симпатичная. И мне он совершенно не понравился, он ведь сильно старше меня, но он этому значения не придает, одевается как мальчишка, правда, это в Нашем представлении: цветастые носки, шорты и рубашки, кстати, у него громкий голос, из тех, что мне никогда не нравились. Но не могу сказать, что он Невежлив. Наоборот, он очень Вежлив, но Совершенно Не в Моем вкусе, просто не понимаю, что он во мне нашел, у него же целое состояние так про него говорят, и он на пенсии, и Вдовец. Но не думай, мне нет дела до его денег. Сынок представляешь, он несколько раз рассмешил меня, хотя, ты же знаешь, у меня не очень-то с чувством юмора, как и у тебя и у твоего отца, так что не думай, я не превратилась в какую-нибудь Дешевку. Он все время обедал со мной за одним столом и все время приглашал потанцевать, но я всякий раз говорила «Нет», а в последний вечер он все-таки потанцевал со мной, и я поняла, что танцую впервые с тех пор, как твой отец ухаживал за мной за несколько Месяцев до свадьбы. А потом он сделал мне предложение, хотя ведь знал, что я замужем, и я страшно разозлилась и сказала: «Разумеется, Нет», но с него как с гуся вода. Он сказал, что будет путешествовать по Шотландии перед своей поездкой в Европу и через неделю приедет в Длинный город, где хотел бы опять меня увидеть. Я сказала, что увижу его не раньше чем через месяц, и даже если он будет каким угодно обаятельным, я все равно скажу «нет». Для него это не будет большим потрясением, сказал он, но я не хочу вдаваться в детали, могу только сказать, что сейчас твой отец все знает, но я попросила его, чтобы он ничего не говорил тебе, потому что хотела сама рассказать все, ведь я с Фрэнком в следующую субботу уезжаю в Новую Зеландию, уезжаю с центрального вокзала Глазго в 3 часа дня. Я бы очень хотела повидать тебя перед отъездом, если ты не слишком на меня сердишься за то, что я такая гадкая женщина. Если тебе нечего мне сказать, кроме всяких Обидных слов, тогда нам лучше не видеться. Сынок, даже не знаю, что ты теперь обо мне думаешь после всего, что я написала, ведь я не могу сказать, что Фрэнк нравится мне больше, чем твой Отец, как же я могу так поступить? Твой отец – очень хороший человек. Я прожила с ним 23 года, и он всегда был прекрасным мужем, но мне хочется что-то изменить. Твоему отцу нравится стабильность, а я никогда не любила стабильность, конечно, женщина с сыном должна скрывать свои чувства и вести себя подобающе, но ты ведь уже сам встал на ноги, женился, я тебе больше не нужна. Иногда мне кажется, что ты и раньше не особо во мне нуждался. С тех пор как тебе исполнилось 10 лет, ты переселился в какой-то свой недоступный мир – сидя над своими книжками, ты бормотал что-то себе под нос и хмурился как маленький взрослый мужчина. Ты всегда был как-то ближе к Отцу, чем ко мне. Эта фраза совсем сбила меня с толку. Никогда я не был близок с отцом, пока она не ушла от него. Наоборот, мне казалось, что она самый близкий для меня человек, но при этом они с отцом казались мне как бы одним существом. У меня есть одна страшная догадка: мы все втроем, хоть и жили вместе, были очень одиноки и далеки друг от друга. Я знаю, что ты тоже поклонник стабильности, и поэтому мое письмо тебя наверняка разозлит. Очень надеюсь, что ты сделал правильный выбор, женившись на Хелен. Постарайся быть чутким к отцу, ему это необходимо сейчас.

С любовью,

Твоя гадкая старая мама

P. S. В следующую субботу я буду стоять на центральном вокзале у барьера до самого отправления поезда, а Фрэнк останется в вагоне, так что тебе не обязательно будет его видеть, если не захочешь. Поезд отправляется в три часа дня.

Разумеется, я был вне себя от гнева. Чем больше я думал об этом, тем больше склонялся к одному из двух вариантов – либо проигнорировать приглашение и не ходить ее провожать, либо пойти туда и хорошенько наорать на нее. Потом я все-таки нашел компромиссное решение.

Я пойду и заведу с ней неспешный разговор. Дождусь, когда проводник начнет хлопать дверьми перед отправлением поезда, и крепко обниму ее, не пуская к вагону. Если даже Фрэнк попытается вмешаться и освободить ее, я буду держать крепко. Я вообразил его себе лысым и толстым, этаким карикатурным американцем в сандалиях, шортах-бермудах, солнцезащитных очках и шляпе. Он, должно быть, станет бить меня по лицу, возможно даже до крови, но я все равно не отпущу маму, пусть она увидит, что он за животное, и прикажет ему убираться к черту, а сама вернется к папе. Возможно, вернется. Я не удивлен, что в голову приходят такие жестокие мысли. Мне никогда не казалось, что я очень люблю свою мать. С тех пор как я покинул родительский дом, я видел ее всего несколько раз. да и то – исключительно из чувства долга.


Я приехал на станцию без двадцати три. Подходя к барьеру, я все замедлял и замедлял шаг. Ее там не было. Тогда я купил в киоске журнал и стал неподалеку, прикрываясь им, делая вид, что читаю. На самом деле я смотрел на поезд и пассажиров. Либо мать с Фрэнком еще не приехали, либо сидят в вагоне. Минуло без четверти три, и тут я увидел ее – очень высокую женщину с чрезвычайно прямой осанкой и седыми волосами, идущую вдоль платформы. Я узнал ее простой черный плащ, а вот сиреневая шляпа была мне незнакома и смотрелась довольно безвкусно, как и оправа очков с вытянутыми уголками. Нелепо все это выглядело на респектабельной пятидесятилетней женщине. Одного только взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, насколько дикий и невыполнимый план пришел мне в голову. Никогда я не смог бы поднять на нее руку. Долгое время она стояла неподвижно за барьером. Я хорошо видел ее лицо, понимая при этом, что зрение у нее плохое, и пока я не сделаю несколько шагов вперед, я буду оставаться для нее неузнаваемым размытым пятном. Но пошевелиться я не мог, потому что совершенно не представлял, что скажу ей. Сейчас я уже не чувствовал никакого гнева или обиды. Тщетно напрягал я мозг, казалось, все мои мысли спутались в клубок, и невозможно было придумать ничего, что заставило бы меня сдвинуться с места и убрать этот жалкий журнал. Обычно лицо ее выражало суровую задумчивость, улыбалась она, опуская уголки губ вниз, словно предотвращая их движение вверх. Но сейчас я не понимал выражения ее лица – оно было неопределенным и немного потерянным. Время от времени она смотрела на наручные часы, снимала и надевала перчатку. В конце концов к ней сзади подошел мужчина в солидном черном костюме. При взгляде на него сердце мое замерло, на мгновение мне вдруг показалось, что это Хизлоп. Но я ошибся. У человека было пухлое мальчишечье лицо. Он что-то сказал ей, взял за руку и повел в вагон, а проводники тем временем начали захлопывать двери. Меня оттеснили к барьеру, но не могу не признаться: глядя на них издалека, я невольно подумал, что они здорово смотрятся вместе, хотя мать была чуть-чуть выше его. После того как поезд ушел, я сообразил, что, когда они собирались войти в вагон, мне следовало крикнуть: «Пока, мама, пока!» – и помахать рукой. Это не помешало бы ей сесть в поезд, но, во всяком случае, она бы знала, что я все-таки приходил попрощаться.


Несколько лет мы с Хелен получали от нее рождественские открытки из Дандина, но обратного адреса на них не было, поэтому ответить было невозможно. Получал ли отец такие открытки? Не знаю, он ничего не говорил об этом. Через пять или шесть лет открытки приходить перестали. Если она все еще жива, то ей уже за семьдесят. Никогда не мог запомнить даты ее рождения. В нашей семье не принято было отмечать дни рождения. Постойте-ка, папа ведь хранил ее открытки! После его смерти я нашел их в ящике стола вместе с его метрикой 14 января 1896 года (отец, Арчибальд Макльюиш, шахтер; мать, Дженни Стивенсон, ткачиха), медалями с Первой мировой, свадебной фотографией и маленьким увеличительным стеклом, которое он принес мне однажды вместе с марками. Я выбросил все эти вещи. Копание в прошлом до добра не доводит.


Ох ты боже мой, до меня только что дошло, что та проститутка под мостом была Дэнни. Вот почему мое тело узнало ее после стольких лет. Но лицо – старое, опухшее и бесцветное, видно, кто-то ударил ее… да, это была Дэнни, просто в тот момент я был слишком занят своим членом, чтобы понять это. Господи, черт бы побрал этот мой долбаный член, ха-ха! М-да. Кажется, у меня сейчас волосы встанут дыбом. А она меня узнала? Хотя… мы оба были пьяные. Но она же просила меня жениться на ней, наверное, это все-таки была Дэнни. Да нет же, это не могла быть Дэнни. Пожалуйста, не Дэнни, нет, это была не она.

Мальчик вытащил украденные продукты из моих карманов, сложил их на прилавке и сказал тихо:

– Из уважения к вашему возрасту и из жалости к вашему состоянию я не стану ничего предпринимать по этому поводу. Но если это повторится, я заявлю в полицию.

Я посмотрел на него с любовью. Потом потрепал по плечу и объявил:

– Хороший ты человек.

Из магазина я вышел трезвый, довольный, что предоставил мальчику такую замечательную возможность продемонстрировать достоинство и порядочность. А сейчас, если я не проглочу вот это и не запью вот этим, то буду считать себя последним трусом. Так, разделим на три равные кучки по двадцать в каждой, считать не обязательно, и наполним бокал.


Большой глоток, проглотили. Еще большой глоток. Глоток (фу, какой противный вкус), проглотили, оп, готово. Таблетки кончились, и виски тоже кончился.


Что теперь?

Глава 11

Отрывок с введениями. Двигаюсь через Министерство множества голосов к большому провалу, к великолепному миру, к мечте, и решаю изменить курс. После некоторого топтания на месте Б. помогает мне начать.

11. Вот так, очень хорошо. Не потею, никаких неприятных ощущений, ничего не беспокоит. Сердце стучит, затихая, как маленький сильный пони, бегущий галопом: дра-да-дум, дра-да-дум, нет, вру, скорее как граф в мчащейся карете, веселый и беспечный, спокойный и довольный, влюбленный в свою легкую смерть, собирающийся остановиться в полночь, тихо и безболезненно. На часах 5.52, спасибо тебе, Хизлоп, за то, что сейчас со мной происходит, а вообще-то все очень приятно и тонко. Едва ли это продлится долго. Сколько мне осталось до комы? Пятнадцать минут? Час? Интересно, таблетки должны полностью перевариться? Если да, то пройдет не меньше двух часов. Надо было, конечно, спросить у химика, ну да ладно, ничего страшного. Что-то я возбудился, черт возьми. Какая незадача. Как досадно-то. Надеюсь, это временный эффект? Последние всплески гаснущего сознания? Последнее Вставание Члена, как при повешении (нелепо, но, говорят, встает)? Почему бы и нет? Копай без всяких причин, копай, не ожидая ответа, копай, но правды не говори, как будто насилуешь, – наслаждайся, но чем?


Ах, эти красные бархатные диваны, восточная роскошь, эти ярко-красные диваны в «Гринз плейхаус», как принято считать – самом огромном кинотеатре Европы.

Ноябрьский туман немного ухудшает видимость – с верхних рядов почти не разглядеть экрана, но зато здесь есть маленькое укромное местечко для двоих, где сидим мы с Дэнни и смотрим «Судан». Арабские работорговцы захватывают дочь фараона – страстную голливудскую брюнетку сороковых годов, но вспыхивает любовь между ней и главарем, и в результате счастливейший конец – в древнем Египте отменяют работорговлю. Дэнни спросила удивленно:

– Неужели это было на самом деле?

Я засмеялся и обнял ее. А она сказала грустно:

– Зря ты смеешься. Что ж поделать, раз уж я такая невежда. Образование-то у меня было паршивое.


Обмяк. Сначала она сделала меня твердым, а теперь – слабым. Милая Дэнни, сильная и податливая маленькая пони, как чудно было ездить на тебе. Порадуюсь хоть тому, что она меня любила. Расплывается все. Тихонько дождись своего конца, просто расслабься и дождись конца. НЕ СТАНУ. Вот, мой член может подтвердить, в этой заднице все еще теплится желание, так воткни его, свой замечательный член! Как там было – раскаленная кочерга? Сердце, стучи посильнее, дра-да-дадум. Царство отдам за коня! Хизлоп, помоги мне. От души сейчас позабавлюсь над праздником урожая Ламмас.

Охотникам везло в боях – они громили нас.
Тогда наш храбрый Дуглас в Англию ворвался,
Уничтожая все, что видел на пути.
Он сжег дотла ДОЛИНЫ ТАЙНА,
БАРМБУРГШИР ЕДВА НЕ ВЕСЬ,
ТРИ СЛАВНЫХ КРЕПОСТИ
НА РОКСБУРГСКИХ ХОЛМАХ,
А с запада как вихрь примчался юный Локинвар,
И ассирийцы налетели, словно стая
Волков свирепых на невинный скот в загонах,
Галопом мчался я, а рядом Дирк скакал,
Мы чувствовали страшной битвы приближенье:
Полягут окровавленные толпы
И засверкают сполохи орудий, извергая ядра.
Но все шестьсот в объятья смерти
Отважно бросятся, не усомнившись ни на миг.

Держитесь, парни, стойте насмерть. Тяжело, потеем? Напряжение перед концом? Отлично.

Звучите громче, трубы и волынки!
Пусть сытые мещане знают,
Что доблести мгновение на поле брани
Дороже сотни лет унылой тихой жизни.

НО, пожалуйста, не забывай, что под ударами судьбы (дра-да-дум), в самом сердце бури и урагана, если можно так выразиться, в вихре твоего желания (дра-да-дум) только воздержание и умеренность помогут смягчить разрушительный эффект. Так что остынь, дружище.


Браво, Хизлоп. Похоже, ты знал свое дело. Наверное, все учителя стараются рассказать детям побольше всяких возвышенных вещей, чтобы память смогла воскресить эти знания, когда собственная их мысль будет не в состоянии справиться с ситуацией. Я опять стою напряженный на своей кровати-колеснице и крепко держу вожжи своего гнусного воображения, которое под моим пристальным контролем приведет меня в пылающую пучину наслаждения – в долину теней и смерти (а может, ты и не умираешь) ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ, только подумай, что ждет тебя завтра, если ты не умрешь сегодня ночью? У меня не будет сил встретиться с управляющим склада, банковским менеджером или сотрудником службы безопасности с полковничьими погонами. Я не смогу больше скрывать от них живущего во мне Хизлопа, сдерживать противное хихиканье по поводу мира, которым управляют бесстыжие скряги и трусы, уверенные, что их тихое помешательство – не что иное, как традиционный, правильный, честный и осмысленный бизнес. А они ведь именно такие, и, сознавая это, я чувствую, как лицо мое перекашивается в жестокой усмешке. За несколько мгновений до того, как я проглотил таблетки, что-то со мной произошло (что это было?), и я вдруг понял, что не способен больше выполнять свою работу, хотя это и звучит ужасно, ведь я не смогу жить без постоянных перемещений, без блаженных часов легкой дремоты в самолетах, поездах и такси, без анонимного уюта маленьких баров, спален и душевых, сменяющих друг друга каждые два-три дня. Но больше всего мне нужны сами поездки, тепло салонов, одинаково комфортное во все времена года, какая-нибудь книжка на коленях и неизменная Шотландия за окном – пейзаж, меняющийся каждые десять миль настолько же радикально, насколько в Англии он изменился бы через пятнадцать миль, в Европе через двадцать, а в Америке, Индии и России через сто. Если я перестану ездить и буду все время жить в каком-то одном месте, то скоро превращусь в жалкого («из жалости к вашему нынешнему состоянию я не стану предпринимать никаких мер») презренного алкаша, которого каждая собака будет узнавать на улице. Единственное, что мне остается, что позволит мне сохранить мою анонимность и достоинство, – это безболезненно умереть сегодня ночью. Химик был тучный и суровый, с лицом задумчивого херувима. «Эта штука действует волшебным образом», – с этими словами он вручил мне маленькую бутылочку. Газовый светильник тихонько сипел и издавал характерный сладковатый запах. Да, я не ошибся, его причудливая маленькая гостиная была освещена газовым светильником. А не могли таблетки потерять свою силу? Нет, вряд ли. Они явно действуют.


Они действуют. Сердце начинает побаливать, ленивое оцепенение сковывает мои чувства, словно… и т. п. Эта боль ритмична: дра-да-думба, дра-да-думба, очередная вариация привычного дра-да-дум. Меня всего трясет. Я покрылся холодным потом. Превосходно, мне даже нравится. В школе я завидовал всяким хлюпикам, которые то и дело болели гриппом, ломали ноги, ложились в больницу вырезать гланды или аппендицит, все это позволяло им периодически выпадать из привычного ритма. А я ни разу не болел. Даже похмельные синдромы, когда я стал отмечать их по утрам, не лишали мою руку твердости при работе с тонкими и сложными электронными соединениями. Сейчас мой указательный палец сильно трясется, в нем пульсирует боль. Твердый индикатор внизу живота тоже холодеет и дрожит. Во мне теснятся странные слова и мысли, что-то вроде: Чимборацо Котопакси Килиманджаро Канченъюнга Фудзияма Нагасаки Гора Везувий Озеро Лугано Портобелло Ба-лахулиш Корриеврехан Экклефехан Армагеддон Марсельеза Гильотина Ленинград Сталинград Рагнарёк Скагеннак Под мостом д'Авиньон Агинкур Баннокбурн Кавалерия Голгофа Калгари Раненный Колено Пасхальный Купол Часовни Мэрихилл Восточный Килбрайд Кастелмилк Мотэруэлл Хантерстон терминал мегаватт киловатт комбинезон чрезмерный киловатт соответствия одна тридцать четвертая лошадиная сила возвращаюсь в дра-да-дум, погружаюсь в хаос, я болен, полный череп резиновых пуль, полный череп тающего снега, полный череп маленьких затонувших кораблей, полный череп горящих Рейхстагов, голова забита механизмами, выполняющими разные задания с разной скоростью (не удается их контролировать) Я НЕ МОГУ ИХ КОНТРОЛИРОВАТЬ БЫСТРО ХВАТАЙ ПРЫГАЙ РАЗДВИНУТЫЙ РАССТАВЛЕННЫЙ РАЗДВИНУТЫЙ ОТ БЛИЖАЙШЕГО ПОХОЖЕГО НА БЕСПОЩАДНУЮ СМЕРТЬ К САМОМУ БОЛЬШОМУ БЫСТРОМУ ГРОМКОМУ ДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬ МОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМО ДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМО ДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМО ДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМО ДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМО ДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМО ДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМО ДЕРЬМО ДЕРЬМО ДЕРЬМО ЧЕРЕЗ ДЕРЬМО ВСЕ ДЕРЬМО КАКМНОГОДЕРЬМА ВСЕДЕРЬМО ПОДДЕРЬМОМ КУВЫРКОМ ТРАМ-ПАМ-ПАМ ДИН-ДОН ДОРОГАЯ СРЕДИ ТАКИХ ЗЕЛЕНЫХ ЛИСТЬЕВ ОООООООООООООООО

сделать вас лучше, ведь я постоянно вливаю вам в уши самые чистые мелодии английской литературы, разве из этого не выходит ничего хорошего? Шотландцы из долин в принципе не способны произносить что-либо благозвучно, но разве это означает, что они должны отвергать то, что не в состоянии произвести сами? Я дам целый фунт, – воскликнул он, вытащил из бумажника фунтовую купюру и помахал ею в воздухе, – тому, кто сможет повторить за мной одну благозвучную фразу! Давайте! Двести сорок пенсов, восьмая часть недельной зарплаты вашего отца за три-четыре слова, которые вольются в уши и подарят покой сердцу. Вы понимаете, чего я от вас жду. Представьте лилию во всем ее великолепии. Голубой, ярко-зеленый, атласно-черный. Почувствуйте себя пловцами в очищающем, перехватывающем дыхание прыжке. О, Месопотамия! О багрянец! О пурпур! Одно лишь совершенное слово – и банкнота у вас в кармане, не может быть, чтобы ни один из вас не научился у меня хоть чему-то прекрасному!» Тут на лице его заиграло выражение жуткой пародии на патетический призыв, и мы застыли на своих местах, потому что уловили за всей этой комедией по-настоящему патетическое настроение.

Одна храбрая девочка подняла руку. Хизлоп. кивнул. Она тихо произнесла:

– «Но ты не птица», сэр.

– Отлично! – в голосе Хизлопа звучало удовлетворение. – «Но ты не птица». Кому-нибудь еще кажется, что это звучит хорошо?

Сначала руку подняла Хизер Синклер, подружка этой девочки, потом другие девочки, потом большая часть мальчиков. Только я и еще несколько крепких ребят остались сидеть, сложив руки на партах, – мы больше не боялись хизлопова ремня и его глупых игр. Он пошел между рядами, повторяя в такт своим шагам: «Птица Птица. Птица Птица». Остановившись у стола, он достал зажигалку и сказал: «Опустите руки. Разумеется, Агнесс помнит мои слова о том, что Перси Биши Шелли, воспевавший темноту в совершенном отшельничестве, один из самых благозвучных английских поэтов, но, на мой взгляд, «но ты не птица» звучит чудовищно, и ошибается тот, кто думает, что малыш Перси имел в виду жаворонка. Однако глас народа – глас Божий. Я все же должен хоть что-то дать Агнесс за попытку».

Он поджег один уголок банкноты, бросил ее на стол, а через некоторое время забил пламя ладонью. Потом церемонно прилепил обуглившийся кусочек фунта на лоб Агнесс и отправился к учительскому столу, издавая квакающие звуки, словно старенький грузовик с барахлящим мотором. Прекрасно себя чувствую. Определенно, эти таблетки оказались безвредными, ничего страшного со мной не происходит. Все эти изменения сердечного ритма и температуры, озноб и холодный пот, жар и ожогобжиг – полследтвия страхатраха и нее боллль таво (ты заговариваешься) ХОЛОДНЫЙ ПОТ БЫЛ ВЫЗВАН НЕ ЧЕМ ИНЫМ (Господи помоги), КАК ИСТЕРИЧНЫМЫМЫМЫМЫМЫМЫМЫМЫМЫМ СТРАХОМТРАХОМММММММММММММ ой, как рад вас видеть, ребята, а я думал, мы вас потеряли где-то там, позади, как только начало происходить что-то интересное. «Но видите ли, Мамочка, – говорит Доктор, – все члены комитета уверены, что новая роль пойдет вам на пользу. Скорее всего, поначалу она вам не понравится, но ведь никому это поначалу не нравится. Все довольно быстро проходит. Вам ведь пришлось уже многих девочек провести через это. Извольте делать то, что велит наш новый режиссер!»– «Вы, по-видимому, сума сошли, если ждете, что я последую вашим дерьмовым указаниям», – отвечает Мамочка, разворачивается и направляется к двери, но на пороге издает истошный вопль, потому что вдруг видит МЕНЯ, черного и голого, со здоровенной эрегированной штукой, я разматываю толстый черный хлыст и говорю: «Мамочка, сейчас я тебе помогу устроить стриптиз ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты


боа?


повсюду

одинаково болит

чувствую боль в каждой мышце, каждом нерве, каждой косточке

в каждой части тела кроме зубов


но я буду жить


и мне совсем не стыдно


И я совершенно очистился! Ни капли не осталось в мозгу.

Это чудо.

Спасибо, мама.

Спасибо, папа.

Тяжело в ученьи, легко в бою.


Открой краны, смой всю эту мерзость.

Жуткую мерзость.

Белые таблетки, зеленый горошек, рубленая морковь.

Остатки обеда даже и не думали перевариваться, все здесь.

Видно, сегодня вечером мой желудок заранее объявил забастовку.

Чувствовал, что произойдет что-то неприятное, еще до того, как я начал дурить.

Ах ты, мой старый мудрый желудок.

Больше никогда не буду с тобой так подло поступать.


Типичное человеческое проявление безумия: решаться отравить себя с отчаяния, только потому, что не можешь больше выносить работу, которая медленно убивает тебя!

Идиотизм.

Но очень по-человечески.


Что-то до сих пор воняет. А, на пальцах осталось. Надо отскрести эту дрянь и еще раз смыть. Вымой руки и высуши.

Так, теперь все чисто. Отлично. Закрывай кран.

В постель. Ложись. Залезай под одеяло.

Хорошо.

Ох. Больно. Больно. Ох. Уахаааахау. Больно. Попытаемся заснуть?


Да.


Проваливайся.

Проваливайся в сон.




горит? Да нет, обогреватель выключен, дыма не видно, ничего тут не горит. Значит, опять приснилось.


В открытой спортивной машине я мчался по лесистым холмам к востоку от Глазго, где-то между Твичером и Килзитом. Был холодный, но солнечный осенний день, все цвета казались неестественно яркими. Небо чистейшее холодное голубое голубое, листья на деревьях фантастически желтые, как не знаю что, как пылающие факелы, зажженные солнцем, нельзя сказать, что были они как золото, ибо были гораздо ярче, но вдалеке чуть темнели и тогда обретали золотой оттенок. Лучший желтый цвет, какой мне доводилось видеть в жизни. Под желтыми ветками среди оранжево-коричневых джунглей папоротника росла нежная светло-зеленая травка, пробиваясь сквозь красно-бурый и пурпурно-коричневый покров опавших листьев, сквозь темную зелень жухлой травы. Машина, ловко виляя между стволов деревьев, мчалась по бездорожью, но очень быстро и мягко. Она проносилась сквозь заросли папоротника, перемахивала через канавы и рытвины, но даже не вздрагивала при этом. Я был переполнен каким-то безрассудным ощущением счастья, полностью доверившись умелому водителю. Он вел машину виртуозно, но рискованно, и я уже представлял, как громко стану хохотать, если мы врежемся. Так и произошло. Мы на полном ходу воткнулись в ствол дерева, я пролетел сквозь несколько пологов желтой листвы и упал навзничь в огромном поле. Я лежал и смотрел на маленькое белое облачко в глубокой синеве, и вдруг откуда-то из подмышки раздался голос: «Его комната горит». На самом деле ничего не горит, но эти слова выглядели – и до сих пор выглядят – очень обнадеживающими. Не знаю почему.


Просыпаюсь опять; до рассвета меньше часа, до завтрака – часа два. Что же мне сейчас делать с моими мозгами? Что мне остается рассказывать теперь?


Каждому человеку приходится время от времени признаваться миру (да и себе тоже) в своей игре, и так было и будет всегда; если же у него нет своей собственной (опустил весла и его понес поток) игры и жизнь кажется ему бесцельной, то тем более, ему просто необходимо честно сказать самому себе, как он дошел до такого состояния, чтобы распрощаться с ним и начать куда-нибудь двигаться. Если ему нужны перемены. Как мне сейчас, например.


История о том, как я сбился с пути, называется «Из клетки в ловушку» и описывает события нескольких месяцев 1953 года – мне было тогда восемнадцать. Особенно важны те три месяца и три недели, когда я был богаче и счастливее всех королей, президентов и миллионеров в мире, потому что тогда впервые мой талант и вообще моя личность были признаны другими людьми, у меня был хороший друг, я делил постель с единственной своей женой, стал представителем уважаемого общества, которое зависело от моей гениальности и гордилось ею, к тому же осуществилась моя мечта – я познакомился с очаровательной и прекрасной актрисой. К несчастью, в это же время я совершил самые трусливые и жалкие поступки в своей жизни – те, что я впоследствии пытался забыть, хотя мне это не удавалось. Впрочем, мой друг сказал однажды: «Тот, кто забывает собственную историю, обречен повторять ее, но уже в виде фарса». Он цитировал Маркса, но это не имеет значения, какая разница, кто автор намека? Только социалисты отказываются учиться на своих ошибках. Я имею в виду не стандартных коррумпированных политиков-социалистов, а невинных и доверчивых простых людей, вроде моего отца. Чистый сердцем социалист свято верит, что ему нечему учиться у оппонентов, поскольку они НЕ ПРАВЫ, а посему принадлежат безвозвратно ушедшему прошлому. Чего это меня опять понесло в политику?


Опять страх. Я все оттягиваю момент, когда начну рассказывать свою историю в нелегкой старинной манере, излагая события в хронологической последовательности, например, сообщая, что я купил новый костюм до, а не после того, как познакомился в нем с Дэнни. Придется, наверное, выбрать именно такой способ, хоть он и труден. Когда мы не различаем своего пути в мире, то неизбежно кружимся, кружимся без всякой цели, пока вдруг не наткнемся на какой-нибудь участок своего пути, пусть Даже пройденный много лет назад, тогда все равно мы возвращаемся на свой путь и идем по нему вперед в ожидании перемен. Движение вперед, конечно, болезненно. Помню, как однажды руководитель Шотландского комитета но образованию сказал мне, когда я шел на ватных ногах к его столу, пытаясь понять, получу ли я сейчас ремня, много ли будет ударов и за что все это: «Ты знаешь, Джок, лучше долго путешествовать с надеждой, чем прибыть в какое-то место и остановиться». Но если мы кружим вокруг пункта, который был нашей целью, то надежда умирает от собственной бессмысленности. Обнаружив цель своих стремлений, мы, скорее всего, сможем справиться с разочарованием, но все равно останутся сожаление, радость и ожидание, связанные с отъездом. Однажды некий человек спросил меня, что дает мне работа, делающая мою жизнь такой интересной. «Командировочные», – ответил я ему.

Он засмеялся и сказал: «Думаю, вы знаете нашу страну гораздо лучше, чем любой другой шотландец, но неужели это все, что вы получаете от жизни?» «Это самое важное, – ответил я, – но, кроме того, работа дает мне чувство безопасности. Я ведь надежно застраховав от многих возможных проблем». Он был не много большевиком, потому спросил меня лукаво: «А застрахованы ли вы от краха системы страхования?» Я ответил: «Разумеется! Я же голосую за консерваторов, как и большинство шотландцев».

Опять я двигаюсь по кругу. Но все-таки верю, что способен рассказать историю с прямой последовательностью событий. Ведь я пытался делать это лет с двенадцати, а может и раньше.


Может быть, и раньше. Когда мне было тринадцать, или четырнадцать, или пятнадцать, мать спросила:

– Почему ты совсем перестал со мной говорить?

– О чем?

– О своих мыслях, о том, что тебя волнует…

Не мог же я сказать: «Невозможно рассказывать об этом, ведь добрая половина моих мыслей – грязные непристойности». И я ответил:

– Да я вроде бы говорю с тобой не меньше, чем обычно.

Она сделала еще несколько стежков, а потом сказала:

– Ты, видимо, все забыл.

– Что забыл?

– Истории, которые ты мне рассказывал. Ты придумал странный маленький народец, живший за камином и в мебели. В кухонной плите жили хозяева, которые следили, чтобы готовилась, как положено, – вкусно и в срок. А в тазу для стирки жили маленькие грязные человечки, и, рассказывая про них, ты вечно хихикал. Я не всегда понимала, о чем ты говоришь. Обитатели радиоприемника составляли сводки новостей и играли музыку, а житель часов крутил стрелки. Его звали Обби-Побли, и он был вроде начальника – говорил Другим, что и когда следует делать. Они тебе очень нравились, вот эти, – и она показала на электрические часы, стоящие на каминной полке, – ты любил их больше, чем кухонные, потому что эти не тикают, а ворчат, издавая звуки вроде «обббби-побли». Но, похоже, ты все это позабыл…

Мне нечего было ей возразить. Если я в тот момент и не забыл еще совершенно этого Обби-Побли, то очень старался забыть, потому что мысли мои были заняты историями о свободной, симпатичной и ненасытной женщине, уверенной в своем превосходстве; она ввязывалась в отчаянные приключения, но вскоре обнаруживала, что не так уж она и всесильна, что она очень даже зависит от окружающих. Я рос, и рассказы мои становились все более изощренными. Женщина отдавалась своим садо-мазохистским наклонностям и завлекала других в свои сети. Я даже не заметил, как история стала автобиографичной, превратилась в рассказ о моей собственной жизни. Я отказывался замечать это, настаивая на том, что главный герой – женщина. Больше всего меня возбуждали не те части истории, где описывались физическое насилие и унижение, а те моменты, когда ловушка начинала захлопываться и жертва испытывала страшные мучения от того, что сознание ее раздваивалось: видя происходящее, она хотела верить, боролась за веру в то, что происходящее нереально, что такое может происходить только с кем-то другим. И наверное, я был прав, возбуждаясь в эти моменты, ведь именно в такие моменты мы набираемся мужества, чтобы изменить ситуацию. Почему Жанин должна чувствовать себя беспомощной, когда к ней приходит осознание того, что Макс обманул ее и попросту похитил? Он ведет машину на огромной скорости, руки у него заняты, и если бы она всерьез захотела, то могла бы снять одну из босоножек и направив острый каблук Максу в глаз, заставить его остановиться или повернуть обратно. Он повиновался бы, увидев, что намерения ее серьезны. Но она не стала предпринимать решительных действий, она предпочла успокоить себя мыслью о том, что Макс – благородный и достойный доверия мужчина, и если она будет вести себя прилично, то все будет в порядке, а он тем временем везет ее в трясину. Я оживляю в своем воображении эти моменты мучений Жанин, потому что сам никогда не бывал в таких ситуациях, но вот опять – я двигаюсь по кругу.


Рассказывать историю в прямой последовательности – это все равно что готовить блюдо: трудно делать это добросовестно, если готовишь для себя одного. Значит, придется мне опять пофантазировать, выдумывая для себя подходящую аудиторию.

Бог?

Ты ушел слишком незаметно. Ты там давеча что-то доброе бормотал, но я был слишком увлечен другими вещами, не мог услышать Тебя, пока Ты не посоветовал мне засунуть два пальца в глотку, но я все равно узнал Твой слабый голос. Ты был здесь довольно долго, мешая моим сексуальным фантазиям, подсовывая памяти всякие уютные воспоминания из старого доброго прошлого, пытаясь разбить мои доводы неуклюжими вопросами, которые приходилось ограничивать скобками. Все это звучало скорее как советы Гручо Маркса или скептичной домохозяйки, но уж никак не походило на голос Творца Вселенной. Но мне это как раз понравилось. Терпеть не могу всяких Больших Папочек. Мне сейчас нужно то же, что и всем нам, – непредвзятый слушатель, достаточно мудрый, чтобы не удручаться моей злости и не вздыхать сентиментально над моими страданиями. Вообще-то злость и страдания – обычное дело для среднестатистического мужчины моего возраста. Так что если Тебе вздумается проклинать, прощать или благословлять меня, то все это будет крайне неуместно. Я просто хочу отчетливо увидеть сам себя. А чувства вины, самоудовлетворения или жалости к себе только помешают. В Твоей старой книге говорится, что Ты – источник света, так помоги мне стать менее загадочным для себя самого.

Я стал послушным инструментом в руках других по причине незнания своей собственно! природы. (Кого это – других?) Ну, прежде все го, моих работодателей. Вот еще что: один-единственный одинокий бог – это слишком мало для меня. Мне нужно больше. (Может быть, Святая Троица?) Слишком абстрактно и церковно. (Иисус, Мария и Иосиф?) Слишком посемейному и по-католически. Вряд ли я хотел бы, чтобы Ты превратился в Юпитера, Марса, Венеру или что-то подобное – все эти средиземноморские божества угнетающе действуют на меня. Почему Ты должен быть для меня меньше, чем все остальное человечество? Вот, наконец, это – именно та аудитория, которая заслуживает моих стараний. Я разорву свои путы чтобы начать свои последовательный рассказ, но только если Ты сможешь появиться передо мной в этом облике. (Я попробую.) Итак, я начинаю. (Прочисти горло.)

Кхм.

Ваше Величество, Ваши Королевские Высочества, Почтенные Лорды, Леди, Полномочные Чиновники, Неуполномоченные Чиновники, Мужчины и Женщины мира, а также и в особенности те, кто не попадает ни в одну из этих категорий, в частности шулеры к северу от Твида!

Помолитесь тихонько за единственного и неповторимого Джока Макльюиша, Лорда Лионского, Короля Шоков, Искр, Электрического Тока, Сигнализаций и Всего Остального, что вы можете вычитать из этой Фамилии, Барона Больших Винных Бутылок, Банков, Товарных Складов, Фаслэйна, Данрея, Хантерстона, Защитной Сети Шетланда, Домика для Львов в Эдинбургском зоопарке и Подвала Коллекции Бурела, Разных Винокурен и односолодового «Гленливет» в качестве любимого напитка, а также лондонского джина в качестве напитка для употребления в пабах Глазго, где это я остановился? Ах да. ПЕРЕЧЕНЬ, ПЕРЕЧЕНЬ, О ПЕРЕЧЕНЬ! Я поведаю такую повесть, что малейший звук вам душу взроет, кровь обдаст стужей, глаза, как звезды, вырвет из орбит, разъяст заплетшиеся кудри и каждый волос водрузит стоймя, как иглы на взъяренном дикобразе!

Спасибо вам, мистер Шейкхи Злопспир, спокойной ночи. Не звоните, мы сами вам позвоним, если понадобится.

(Простите, сэр, вы только что допили остатки виски. Если вы действительно решили порадовать Нас трезвым и последовательным рассказом до того, как наступит рассвет, то советую вам для начала сходить в ванную и влить в себя по меньшей мере десять стаканов холодной воды из-под крана.)

Спасибо, Б. Плоть моя ослабла, но я постараюсь последовать этому совету.

Глава 12

ИЗ КЛЕТКИ В ЛОВУШКУ, или Как я обрел и потерял три насыщенных месяца восхитительной жизни, или Как я стал совершенным, женился на двух женах, а после поддался трусости, или Шотландия 1952-1982

12. В доме, где я родился, жизнь текла гладко, но скучно. Мы делили эту скуку поровну между собой, а потому почти не замечали ее. Один только раз слышал я, как мои родители смеются, и ни разу не замечал, чтобы кто-то из них повысил голос, гневаясь, жалуясь или рыдая. Единственным, кто позволял себе кричать в нашем доме, был Старый Красный. Он орал, обличая класс капиталистов и описывая свои утопии, поэтому мы с мамой недолюбливали его. Мы прекрасно знали, что в других семьях шумят гораздо чаще, но в то же время понимали, что шум – это ненормально и нездорово. Едва ли можно было найти в округе таких нормальных и здоровых людей, как мы.


И все-таки однажды я рассмешил их.


Мне было семнадцать, я как раз сдал вступительные экзамены в Королевский технический колледж Глазго. Я продолжал ходить в школу.

Это было нужно на тот случай, если бы выяснилось, что экзамен я провалил и придется сдавать его заново. Выходя утром из дому, я частенько встречал почтальона и спрашивал его: «Для меня ничего нет?» И вот однажды в ответ на мой вопрос он выудил из своей сумки толстый официальный конверт с моим именем – первое письмо в моей жизни, адресованное лично мне. Я бережно положил его в карман. Вместо того чтобы пойти в школу, я отправился по тропинке рудокопов, которая вела в обход города, к мосту через реку, а потом свернула в лес. Сердце билось медленно и гулко. Я был уверен, что экзамен сдал, но на какую оценку? День выдался пасмурный и теплый, небо затянули сплошные серые облака, однако дождя не было. Я сошел с тропинки и полез по склону холма сквозь заросли папоротников и полянки колокольчиков, пока не добрался до окруженной рябинами площадки под нависающей скалой. Говорили, что здесь прятался от англичан Уильям Уоллес,[14] впрочем, в большинстве шотландских городков найдется какое-нибудь укромное место, про которое рассказывают подобные легенды. А вообще эта площадка была больше известна как место сборищ местных рудокопов, которые по вечерам в воскресенье играли здесь в орлянку. Я уселся на валун, прочитал письмо и вздохнул с облегчением. Оказывается, я очень неплохо сдал экзамен. От волнения у меня подкашивались ноги. Я встал с камня и побрел вверх по холму, сквозь густой подлесок, тропинки здесь не было, и я шел напролом, с удовольствием чувствуя, как тело преодолевает естественные препятствия. Минут через пятнадцать я остановился, перевел дыхание и посмотрел наверх. Эта часть страны представляет собой девственное плато, по которому течет река, а вокруг раскинулась долина, так что само плато используется для пастбищ и кукурузных полей, а долина густо заросла лесом и кустарником. Прямо передо мной на краю долины лежал наш Длинный город: на востоке – терраса из традиционных двухкомнатных домов, в центре – двухэтажные постройки, где расположены магазины, кинематограф и кафе, на западе – ряд особняков, вилл и бунгало, утопающих в зелени садов. Все это, вместе с четырьмя школами, четырьмя церквями, железнодорожной станцией, чугунными качелями и овсяными лепешками в городском парке, должно было казаться мне привычным и родным, ведь я знал здесь каждый уголок, однако сейчас я смотрел на город и не узнавал его. Отчуждение и одиночество чувствовал я, глядя вниз, ибо знал, что очень скоро навсегда уеду отсюда.


Я все утро бродил по городу, в основном по каким-то закоулкам, иногда выходя на главную улицу, и все, что я видел, – будь то акация на лужайке перед домом пастора возле Шотландской церкви или толстый кот, развалившийся на подоконнике, – выглядело чужим и необычным. Долго разглядывал я рекламное объявление на лавке аптекаря. На плакате был изображен уходящий за горизонт ряд одинаковых белоснежных крепостей. На переднем плане стоял рыцарь в белых доспехах с мечом, на котором значилось: «ЗУБНАЯ ПАСТА ГИББС». Меч был торжественно занесен над головой крылатого дракона, отмеченного клеймом «Дракон Гнилой». Слоган гласил:

ГИББС С УТРА И ГИББС ВЕЧЕРОМ ОБЕСПЕЧИТ ВСЯКОЙ КРЕПОСТИ СВЕРКАЮЩИЙ ОБЛИК
(Ваши зубы – это настоящие крепости)

Я сто лет знал эту рекламу, даже странно. Сейчас компании постоянно меняют свои рекламные кампании, слоганы, упаковки и сами товары, на рекламу тратятся миллионы, только бы правительство не облагало эти суммы налогами. В мои семнадцать страна переживала не лучшие годы, бережливость была возведена в культ и рекламой занималось только само государство, призывая людей покупать как можно меньше вещей и только в случае крайней необходимости. ЧИНИТЕ И РЕМОНТИРУЙТЕ – призывала реклама, на которой улыбающаяся домохозяйка пришивала заплатку на куртку мужа. РОЙТЕ РАДИ ПОБЕДЫ – а на картинке мужчина сажал капусту на своем пригородном участке. ПРАЗДНИКИ ДОМА! ТАК ЛИ УЖ НУЖНА ВАМ ЭТА ПОЕЗДКА? Реклама зубной пасты с белыми крепостями висела в витрине магазина с 1940 года и была настолько привычной, что даже являлась мне в моих фантазиях. Я частенько воображал себя рыцарем в белых доспехах, спасающим Джейн Рассел от дракона, а когда видел ее неблагодарность, то заключал в одну из этих белых башен. В тот день я не фантазировал. Я просто стоял перед этой рекламой и спрашивал ее: «Буду ли я тебя помнить, когда уеду отсюда? Будешь ли ты меня помнить?» Я отвечал сам себе: «Едва ли…», и такой ответ немало удивлял меня, хотя я был слишком возбужден, чтобы расстраиваться по этому поводу. Потом я столько же простоял, разглядывая мраморную трехфутовую статую солдата в крагах, накидке и круглой каске, сжимающего винтовку, упертую прикладом в землю. Статуя помещалась на колонне, на которой было выгравировано около двухсот имен, – памятник горожанам, погибшим в Первую мировую. Недавно на ней появилась бронзовая табличка, на которой числились имена сорока жертв Второй мировой. «Их имена будут вечно жить в наших сердцах» – гласила надпись над этими двумя списками, а кончались они словами: «Чтобы помнить». Мне казалось, что надписи противоречат друг другу. Ни одна, ни вторая война меня не интересовала, но мне вдруг захотелось, чтобы солдаты, которые воевали, но остались живы, были тоже перечислены здесь, ведь тогда я смог бы прочитать в этом списке имя отца.


Я приехал домой к обеду к 12.30 пополудни, в это время я обычно возвращался из школы. Про письмо ничего не сказал. До самого вечера я хранил свой секрет, пока все мы не собрались за круглым столом на чаепитие. К чаю обыкновенно подавали мясо или рыбу с хлебом, бисквитами и пирогами. Отцу помимо прочего доставался суп или пудинг, которые мы с матерью ели за обедом. Как я и предполагал, через некоторое время отец сказал: «Интересно, когда же они пришлют ответ из колледжа?»

Я сказал буднично: «Я сегодня утром получил от них письмо».

Вилка с куском картошки на добрых пять секунд застыла перед раскрытым ртом отца, потом он аккуратно положил ее на тарелку и сказал:

– Ну?

– Меня взяли, – тихо ответил я, не переставая есть.

– Взяли, говоришь? Так это же прекрасно! А что случилось? Что-то ты не договариваешь.

– Ничего, вот, – я передал ему письмо.

Волнуясь, он внимательно прочитал его, а мама в это время переводила взгляд с него на меня и обратно. Наконец он положил письмо, откинул голову, и из горла его раздались сухие каркающие звуки вроде: АКХА! АКХА! АКХА! АКХА!

– Что случилось? – всполошилась мать.

– Случилось? – переспросил он. – Да он попал в первую шестерку из двухсот восьмидесяти двух конкурсантов! Он на шестом месте по всей западной Шотландии!

Мать тихо засмеялась, подошла ко мне и обняла, я тоже погладил ее по спине. Вдруг она сконфузилась и отстранилась. Если бы не эта неожиданная новость, я думаю, она никогда не обняла бы меня. А отец все ухмылялся, тряс кулаком в мою сторону и повторял: «Ну, жулик! Ну, ловкач! Ну и жулик!», так что я даже позволил себе слегка улыбнуться. Сообщи я ему новость на пороге, когда он вернулся с работы, и вся его реакция ограничилась бы легкой улыбкой и словами вроде: «Отлично! Пускай ты и не лучший, но уж во всяком случае не худший!» Как и большинство родителей, он не хотел, чтобы его ребенок открыто выражал гордость или радость по поводу своих успехов, поскольку от этого другие испытают зависть, которая может портить. Скрыв свои чувства, я спровоцировал его на бурное выражение эмоций и таким образом возвысился над ним.


Мои родители еженедельно вносили деньги в Шотландскую кооперативную систему страхования; страховка должна была вступить в силу после моего шестнадцатилетия. Она была задумана в качестве помощи детям рабочих, которые закончили школу, но еще не начали работать. Поскольку теперь мне нужна была одежда Для учебы в Техническом колледже, то решено было потратить всю сумму на мой гардероб, чтобы одежды мне хватило, пока я не обрету полную финансовую независимость. В то время это решение показалось мне совершенно правильным, хотя сейчас я вспоминаю о нем с удивлением. Мать с отцом вместе вели хозяйство и жили впритык на двенадцать фунтов в неделю. Непонятно, откуда у них взялось столько куража, чтобы потратить несколько сотен фунтов за десять дней? Они, должно быть, обезумели, подобно той женщине, слова которой я подслушал в Лондонском банке. На ней был кожаный брючный костюм в обтяжку, и она громко сказала подруге: «Он обошелся мне в 900 фунтов! Вообще-то я не могла себе этого позволить, но иногда нам всем стоит быть слегка экстравагантными, хотя бы для того, чтобы сохранять бодрость духа». И она спокойно купила себе этот костюм. Она подсознательно понимала, что стоимость костюма равняется недельной зарплате шести железнодорожников, работающих в две смены, или бюджету двадцати семей живущих на пособие, и потому ее удовлетворенность собственной экстравагантностью происходила из сознания того факта, что она стала чуть выше всего остального мира, чуть выше неумолимой судьбы. Думаю, родители чувствовали нечто подобное, когда обсуждали, как потратить почти половину их годового дохода на мой гардероб. Но даже если и так, они оправдывали это чувство, уверяя себя, что задумали нелегкое дело. Они ведь произвели на свет мозг, на котором теперь появилось клеймо шотландского Министерства образования: «Первый класс». Прежде чем отправить этот мозг в мир, необходимо было облачить его в достойную упаковку.

До тех пор одежду мне всегда выбирала мать, тут вдруг отец удивил всех, высказав весьма здравые и дельные предложения.

– Сшитый на заказ однобортный твидовый костюм – это… э… одежда, не подвластная времени и переменам моды. Этот стиль остается неизменным уже более половины столетия. Американские бизнесмены надевают такой костюм на конференции. Шотландские фермеры носят его в церковь. Английский труженик может надеть его куда угодно, не рискуя прослыть предателем своего класса.

– Костюм на заказ слишком дорого стоит, – возразила мать, – к тому же не так уж он необходим. Готовый костюм, может, и будет сидеть на Джоке похуже, но я достаточно хорошая портниха, чтобы без труда подогнать его по фигуре.

– Я все-таки тебе докажу, – сказал отец в своей типичной манере, тихо и членораздельно, из чего сразу стало ясно, что он сильно возбужден, – я докажу тебе, что твидовый заказной костюм, о котором я говорю, обойдется в итоге дешевле. В готовых костюмах брюки всегда снашиваются быстрее, чем пиджаки. И немудрено! Если человек не ползает целый День на коленях, как шахтер, и не таскает мешки на спине, как мусорщик, то больше всего он изнашивает ту часть костюма, на которой сидит. Я уверен, что срок жизни пиджака в готовом костюме почти вдвое превосходит жизнеспособность штанов. Если же человек заказывает костюм у хорошего портного, то он может сразу заказать несколько пар штанов, что означает заметную экономию в перспективе, хотя поначалу и может показаться излишне расточительным.

– Так ты хочешь, чтобы мы заказали парню пиджак и две пары штанов из одинаковой ткани?

– Нет! Я хочу, чтобы мы купили ему три пиджака, три плаща, семь пар брюк и три пальто из одинаковой ткани! Пусть меняет брюки каждый день. Ткань будет изнашиваться настолько незаметно, что все семь пар будут выглядеть, как новые, очень долгое время.

– В жизни не слышала более нелепого предложения, – жестко сказала мать. – К чему покупать столько одинаковой одежды? Джоку понадобится пара обычных костюмов на каждый день, один в серую клетку и один в бежевую. Кроме того, ему понадобится темный костюм для торжественных событий, блейзер, а также фланелевые рубашки для прогулок и выходных. Я согласна купить по две паре брюк к каждому пиджаку, но семь совершенно одинаковых брюк и три одинаковых пиджака – это безумие.

Отец заговорил ясным и упрямым тоном, каким обычно говорил на тему секса:

– Я понимаю, что разнообразие в одежде чисто биологически присуще женщинам, особенно молодым девушкам, поскольку они используют одежду, чтобы привлечь к себе внимание, и за это они нравятся мужчинам (молодым мужчинам).

Но вот что работодатель ценит в мужчине, что мужчина ценит в коллегах и что мужчина пенит в самом себе – это постоянство. Если мужчины Джок отправится в Глазго с таким гардеробом, как я предлагаю, то он поразит своих учителей, сокурсников и будущих работодателей своей опрятной и простой внешностью, постоянство которой будет казаться почти мистическим. Костюм должен быть сшит из ткани достаточно темной, чтобы пойти в ней на похороны, но не черной, чтобы не выглядеть траурно. С соответствующим галстуком такой костюм будет универсален для любого события. В повседневной рабочей обстановке придется, конечно же, надевать нарукавники. Согласен, что блейзер и фланелевые рубашки ему понадобятся.

Мать опять повторила непреклонным тоном:

– Все это звучит скорее курьезно. Над ним будут смеяться.

– Не думаю, – ответил отец.

Они никак не могли принять решение, поэтому пришлось мне выступить в качестве рефери. Как и всякий семнадцатилетний подросток, я имел довольно смутное представление о собственной индивидуальности, поэтому идея превратиться в таинственную личность, неизменно появляющуюся в одном и том же костюме среди пестрой суматохи Глазго, показалась мне очень удачной. Я остановил свой выбор на трех пиджаках, шести парах брюк, трех плащах и пальто из одной и той же ткани, помимо того был заказан черный вечерний костюм, блейзер и фланелевые рубашки.


Костюм сшили у портного в Килмарноке. После второй примерки мы отправились в галантерейную лавку, чтобы купить носки, рубашки и нижнее белье. Поскольку насчет костюмов был принят отцовский подход, то он согласился доверить матери выбор всего остального. Мои пожелания игнорировались, пока дело не дошло до покупки галстуков. Продавец разложил перед нами огромное количество шелковых, хлопчатобумажных и шерстяных галстуков всевозможных форм и расцветок. Мать пощупала их, перебрала и отложила несколько штук в сторону. Тут ей пришло в голову спросить меня:

– Джок, может, сам выберешь, какие тебе больше нравятся?

Я ткнул пальцем в несколько галстуков-ба бочек и сказал:

– Хочу эти.

Мать с отцом с удивлением посмотрели на меня, потом друг на друга. В глазах их я прочитал тревогу. Галстуки-бабочки носили в те дни только профессионалы разного рода маргинальных областей бизнеса, вроде скачек, искусства или журналистики. Иногда их надевали университетские лекторы, искавшие популярности слушателей.

– Ты уверен, что хочешь именно эти? – неуверенно спросила мать.

– Да, мне нравятся только эти.

– Скажи, а это действительно важно для тебя?

Я вскинулся:

– Поскольку деньги, которые вы тратите на одежду, не мои, то воля ваша, я буду носить то, что вы купите. Но меня спросили, что мне нравится. И я ответил.

Лицо матери выражало одновременно тревогу и беспомощность. Мне стало жаль ее.

– Какого цвета? – тихо спросила мать.

– А это уж на ваш вкус.

Если не считать всяких пестрых и аляповатых, в отделе нашлись только бордовые и темно-синие бабочки – они выбрали мне полдюжины темно-синих, потом мы вернулись в отдел рубашек и поменяли мои белые рубашки на светло-голубые, чтобы они подходили к галстукам. Мой отец по политическим соображениям настаивал на темно-красных галстуках, но они смотрелись бы слишком радикально на белых рубашках, а розовые рубашки были немыслимы. Это выглядело бы намеком на гомосексуализм, который в то время считался преступлением.


Я совершенно не помню, какая была погода в тот день, когда поезд увозил меня из нашего городка. Родители проводили меня на станцию, но мы почти не успели поговорить до отхода поезда. Сразу за станцией железнодорожное полотно описывало над долиной кривую по виадуку, поэтому пару минут спустя я мог видеть две маленькие фигурки на одном конце перрона и белое пятнышко над одной из них: кто-то – либо мать, либо отец – махал мне вслед платком. Пока я торопливо вытаскивал свой платок и открывал окно, между нами замелькали деревья. Тогда я закрыл окно, уселся, бережно положив ногу на ногу, чтобы не помять идеальную линию складки на брюках, скрестил руки поверх новенького плаща, опустил подбородок на галстук и обнаружил вдруг, что совершенно ничего не чувствую. Я понимал, что буду приезжать в гости в Длинный город, но понимал и то, что никогда уже не вернусь сюда жить, и меня это нисколько не волновало. Мне казалось возможным, что, затерянный среди миллионов жителей Глазго, я когда-нибудь вспомню рекламу зубной пасты или случайное лицо, мелькнувшее на улице, и воспоминание вернет меня в детство, окатит теплой волной ностальгии. Однако такого ни разу не случилось. Поначалу мне действительно было одиноко в Глазго, но я был даже рад этому. Одиночество казалось мне разновидностью свободы. И была в сердце странная уверенность, что оно обязательно приведет к какой-то встрече, к какому-то приключению, связанному с сексом. С легким чувством вины я пришел к выводу, что все мое детство, за исключением нескольких совсем уж младенческих воспоминаний, было невыносимо скучным, и лучше забыть его навсегда.


Родители нашли мне комнату на Пейсли-роуд-Уэст, в доме ответственной и внимательной женщины, которая должна была сообщать им обо всех моих проблемах. Очень скоро я переехал оттуда к студенту-юристу, которому было абсолютно наплевать на проблемы жильцов, главное, чтобы вовремя платили арендную плату и не били друг другу морды. В колледже мне было поначалу трудновато разобраться с чисто математическими выкладками, но как только я понял, что они напрямую связаны с практикой, все стало на свои места, и с тех пор у меня больше не было трудностей с экзаменами. В столовой я иногда ел за одним столом с Аланом. Однажды стол был весь занят, но Алан сказал: «Освободите место для Джока», качнулся на двух задних ножках своего стула, дотянулся до свободного стула за соседним столиком и подтащил его к себе. Так я узнал, что мы стали друзьями. А потом появилась Дэнни.


За стойкой в столовой работала женщина, которая обычно мило болтала со всеми студентами, но в один прекрасный день там появилась девушка, которая, казалось, испытывала ко мне острую неприязнь. Она была невысокая и круглолицая, с пухлыми щечками и недовольным лицом, которое она отворачивала в сторону всякий раз, обслуживая меня, а когда я протягивал ей деньги, она брала их с таким видом, словно я был самым ничтожным человечишкой на свете. Все это казалось мне странным, ведь я был предельно вежлив с ней. Когда я на следующий день подошел к стойке, ее напарница крикнула в глубину кухни: «Дэнни! Джок пришел».

Она обслужила меня точно так же, более того, не стала брать деньги, а быстренько начала обслуживать следующего посетителя. Я положил деньги на стойку и ушел, совершенно сбитый с толку. На третий день она опять обслуживала меня, отведя взгляд в сторону и медленно накладывая заказанное блюдо в тарелку. Прежде чем отдать мне ее, она секунду поколебалась с испуганным видом человека, который решается перепрыгнуть через пропасть, потом разлепила губы и прошептала: «Ужасная погода сегодня».

Я сказал: «Да, действительно» – и полез за деньгами. Она чуть заметно кивнула мне и поспешила обслужить следующего. Другие работницы на раздаче с улыбками переглядывались, а я вдруг почувствовал, что выгляжу полным идиотом. Теперь я понимал, что я ей нравился, но вот она мне не понравилась вовсе. Мои представления о женской привлекательности основывались на образе Джейн Рассел и тощих фотомоделей. Я был совершенно безграмотен в этом вопросе.


Но, шагая в тот вечер к себе на Хиллхед, я почувствовал кое-что другое. Меня вдруг посетила ошеломительная мысль о том, что Дэнни может позволить мне делать с собой все что угодно. Я никогда, никогда, никогда в жизни даже помыслить не мог, что женщина способна желать мужчину. Да, всемирно утвержденный обычай вступать в брак доказывал, что женщины нуждаются в мужчинах, но ведь люди, как правило, нуждаются в том, чего не хотят, а хотят того, что не является для них необходимым. Мои сексуальные грезы были полны всяких садомазохистских приспособлений потому, что я не представлял себе иных способов овладеть женщиной, которая мне приглянулась. Для Дэнни в моих фантазиях не находилось места, но я неожиданно почувствовал, что иду быстрее, даже почти бегу, а домой я примчался с твердым решением – завтра во время нашей короткой встречи пригласить ее куда-нибудь. Но прошла целая неделя, прежде чем я сделал это. Я бродил по улицам, глядя на парочки, стоящие в очередях в кинотеатры, на девушек, спешащих в танцевальные клубы, и меня переполняло ощущение того, что приближается какое-то хорошее светлое время, и ощущение это было связано с Дэнни. Но на следующий день я взглянул на нее в столовой и полностью охладел. Она была слишком маленькой и заурядной, чтобы соответствовать мечтам о бурной страсти и наслаждении, хотя, сказать по правде, она была такого же точно роста, как я сам. Не то чтобы она была дурнушкой. Когда она не замечала, что я рядом, она очень остроумно шутила с другими студентами, которые были увлечены ею, и в такие моменты казалась очень даже симпатичной. Но как только я оказывался рядом, все очарование слетало с нее, и она выглядела как юная ученица перед жестоким директором школы. Это мне совсем не нравилось. Я отчаянно мечтал познакомиться с какой-нибудь другой женщиной.

Алан сказал:

– Надо тебе быть повнимательнее к Дэнни. Она – превосходный экземпляр. Если ты сделаешь ее счастливой, то она будет фантастически покладиста. К тому же тебе нужна женщина.

– Мне не нравится ее голос, – ответил я. – Невзрачный и какой-то холодный.

Алан вздохнул:

– Что ж, тогда взгляни на нее с экономической точки зрения. Она не только тебе позволяет не платить за обед, но уже перестала брать деньги даже с твоих друзей. Это не может продолжаться вечно, если ты ее не приободришь как-нибудь. Она любит тебя.


В конце концов некая сила толкнула меня к Дэнни, и этой силой была самая обыкновенная сексуальная неудовлетворенность. Ночью я лежал в постели и обнаруживал, что мои фантазии стали скудными и робкими. Я больше не мог всерьез воспринимать Джейн Рассел. Поэтому, когда однажды Дэнни сказала своим нависшим-над-пропастью голосом: «Что вы делаете по вечерам?», я тут же ответил:

– Вы не могли бы встретиться со мной сегодня?

– Угу, – кивнула она.

– Удобно ли вам в семь у центрального входа?

– Да, вполне.

Не могу сказать, что она стала выглядеть веселее после этого разговора, скорее стала действовать чуть более взволнованно и покорно, чем обычно.

«Вот сучка, – подумал я, отходя от стойки. – Вовсе я ей не нравлюсь, просто ей это нужно. Ну что же, она это получит». Вряд ли я мог бы внятно объяснить, какое именно «это» я ей дам; все, что приходило в голову, – короткая вспышка объятий и поцелуев, а потом короткое совокупление и конец. Как же я ошибался! Дэнни. конечно, хотела меня, а не «этого», и допускала «это» только потому, что считала необходимой ценой, которую ей придется заплатить за близость со мной.


Когда я увидел ее в тот вечер, у меня упало сердце. Дешевое платье совсем не шло ей, и, хотя она явно долго провозилась со своей прической и макияжем, результат был плачевным. Но она выглядела сияющей и готовой к переменам, а когда мы отправились гулять, сунула свою ладошку в мою руку, и вдруг всей моей правой половине тела тут же стало тепло и уютно. И только голова моя продолжала испытывать досаду по поводу ее внешнего вида, поэтому я завел ее в темноту кинематографа, и мы целовались и обнимались там, на заднем ряду, среди еще нескольких парочек. Но это нас не удовлетворило. Я тискал ее потихоньку, но это были далеко не те порывы страсти, которые проплывали перед нами на экране. Когда мы вышли, я спросил ее:

– Пойдем ко мне?

– Я бы очень хотела, но, боюсь, у меня будут проблемы, – сказала она грустно.

– Дэнни, я же не дурачок какой-нибудь, знаю, как предохраняться.

– Да я не об этом. Я просто живу в общежитии, где в десять вечера запирают входную дверь. Если я не вернусь до десяти, у меня будут проблемы.

– Значит, на этом наш вечер закончится? – жестко спросил я.

С укоризной смотрел я на нее, пока не услышал тихий шепот:

– Может, я смогу сказать, что опоздала на электричку и переночевала у подруги…

– Вот и отлично! – бодро воскликнул я, схватил ее за руку и потащил к метро.

Однако когда мы вошли в мою комнату на Хиндланд-роуд, я был страшно скован от волнения, ведь впервые в жизни я остался с женщиной наедине. Стараясь скрыть свое состояние, я принялся вести себя так, словно был дома один. Приготовил ужин из тостов с сыром и какао (только на сей раз – на две персоны), съел свою порцию, потом почистил зубы, завел часы, мед ленно разделся, аккуратно сложив одежду. Она сидела и наблюдала за мной, разглаживая подо;] платья. Пижаму я надевать не стал. Вынул из пачки презерватив и бросил его на кровать со словами:

– Ну же, Дэнни, мы ведь не собираемся делать ничего необычного!

– Можно погасить свет? – спросила она дрожащим голосом.

– Пожалуйста…

Она выключила свет и разделась. Тем временем я старательно натянул резинку на свой обмякший пенис. Потом почувствовал ее холодное тело, скользнувшее ко мне под одеяло. Мы долго пролежали неподвижно. Я ждал, когда же меня охватит демон желания, повинуясь которому я схвачу ее и войду в нее. Этого не происходило, а между тем ее тело согрелось под одеялом. Не импотент ли я, мелькнула мысль, но тут я вспомнил про свои регулярные мастурбации. Я лежал и пытался понять – то ли Дэнни фригидна, то ли я латентный гомосексуалист. Интересно, расскажет она завтра женщинам в столовой, какое я ничтожество в постели? Она вздохнула и легонько прижалась ко мне. Через минуту я понял, что она спит. С великим облегчением я стянул с себя презерватив и тоже уснул.


Проснулся я засветло, тела наши крепко прижимались друг к дружке, хотя Дэнни по-прежнему спала. Полчаса пролежал я с ощущением полного комфорта и умиротворения, хотя и чувствовал легкую досаду по поводу того, что это удовлетворение не было сексуальным. Я ничего не мог поделать со своим невежеством. Все мои знания по поводу секса происходили из фильмов, книг и похабных шуточек, в которых любовь выглядела как короткая вспышка, все они описывали ее гораздо короче, чем у людей происходит на самом деле. Зазвонил будильник, мы вскочили и быстро оделись, не глядя друг на друга – каждый на своем краю кровати. Я услышал, как она произнесла задумчиво:

– В любом случае ничего страшного не случилось.

Я промолчал. Я просто не знал, что уместно было в тот момент думать или чувствовать по поводу того, что произошло или не произошло.

– Между прочим, мне придется сегодня проплакать до самого вечера.

– Это еще почему?

– Хозяйка общежития, в котором я живу, все воспринимает очень серьезно. Если какая-нибудь девочка не пришла вовремя домой, она может извиняться до посинения, хозяйка не успокоится, пока та не заревет.

Мне тут же вспомнился Хизлоп, который тоже всегда старался довести провинившегося ученика до слез. Мир вдруг показался мне странным и необъяснимым. Я приготовил завтрак из бекона, яиц, тостов и чая, и мы немного поболтали за едой.

– Мой отец частенько третировал маму, хотя я думаю, что сейчас его уже нет в живых. Мы не видели его много лет. Хорошо, что удается избавиться от всякого дрянного мусора, я так это называю. У мамы все в порядке, но иногда бывают и у нее завихрения. А когда у нее завихрения, она должна ложиться в больницу, а я отправляюсь в общежитие.

– А у тебя нет каких-нибудь родственников, у которых ты могла бы жить?

– До черта. Но не хочется жить среди противных зануд.

Потом выяснилось, что у нас с ней дни рождения приходятся на одну и ту же неделю – ей этот факт показался почти чудесным. Я узнал, что ей шестнадцать. А мне-то казалось, что она гораздо старше и опытнее меня. Еще раз я порадовался, что не стал соблазнять ее ночью, оказалось, что у нее было в жизни много всяких проблем. Не хотелось идти с ней вместе в колледж, поэтому я соврал, что у меня сегодня лекции начинаются в 11.00. Расстались мы без каких-либо определенных планов на будущее.


В следующие дни она уже совсем иначе реагировала на мое появление перед стойкой столовой. Она была мила и приветлива. Видимо, ей казалось, что теперь между нами существует связь. Алану я ничего не сказал о том, что приглашал ее погулять, но ему достаточно было взглянуть на нее, чтобы довольно прошептать мне на ухо: «Превосходно!»

Между нами появилась связь. Я не мог забыть мягкое, уютное тепло ее тела, которое ощутил, проснувшись рядом с ней. Ночью я лежал один в своей кровати и не мог заснуть, потому что мне хотелось вновь ощутить это тепло. Ох, и сердился же я на себя. «Идиот! – бормотал я. – Разве комфорт тебе нужен? Тебе нужно…» Тут я задумался, отмел «экстаз» и решительно сформулировал: «Тебе нужно развлечься», помастурбировал, но без толку. Мастурбация могла заменить экстаз, но никак не тепло и ласку льнущего к тебе тела. Вот почему в пятницу я подошел к ней и сказал: «Я встречу тебя завтра в час». «Угум», – кивнула она в ответ.


Увидев ее на улице, я испытал такое же разочарование, как и в первый раз. Я сразу отвел ее к себе и, едва мы вошли в комнату, попросил: «Дэнни, пожалуйста, ляг со мной в кровать». К моему удивлению, голос мой прозвучал неуверенно и жалко. Дэнни тоже удивилась. «Конечно, Джок, – сказала она озадаченно, – ты не волнуйся».

Мы разделись, легли в постель и целый час обнимались. А может, два часа. Невозможно представить себе кожу более мягкую и гладкую, чем у Дэнни, тела наши легко скользили друг о друга, я оказывался то сверху, то сбоку, то снизу, лишь изредка приходилось останавливаться, чтобы разровнять белье на кровати. Ладонь моя до сих пор помнит очертания ее ступни – маленький мягкий шарик, слившийся с квадратным шариком побольше (разве бывают квадратные шарики? конечно, у Дэнни же были), мягкий шарик, слившийся с квадратным шариком, а на краю его – пять маленьких фасолинок. Все ее тело состояло из мягких тугих гладких округлостей (как тугое могло казаться мягким? но именно так и было), мягкие гладкие тугие округлости, похожие на шелковые яблоки, слившиеся между собой на лодыжках, коленях, локтях, грудях, бедрах, талии, соединившиеся в единое целое чудными складками, в которые так удобно ложились мои пальцы. Иногда я спрашивал: «Ты не устала?» – и слышал в ответ: «Нет, совсем нет».

Я сводил ее пообедать, и меня больше не волновало, что ее платье выглядело бедно, а помада была не самой удачной. Мысль о том, что я знаю ее тело, ошеломила меня, я не мог смотреть ей в глаза и все время отводил взгляд в сторону или в пол. После обеда я собирался сводить ее в кино, но неожиданно для самого себя прошептал: «Дэнни, давай опять пойдем ко мне и ляжем в постель». «Не волнуйся так, Джок, все в порядке», – торопливо ответила она.

«Может быть, я изобрел новый безболезненный способ любви, который можно практиковать бесконечно, поскольку он никогда не принесет окончательного удовлетворения?» – думал я. Когда вечером я проводил ее на электричку, направлявшуюся в южную часть города, где было ее общежитие, я чувствовал себя приятно возбужденным. «До понедельника!» – крикнул я и помахал рукой, и поезд тронулся, и я повернулся, чтобы отправиться домой и


и был совершенно потрясен небывалой, невероятно долгой эрекцией, каких со мной никогда раньше не случалось. Она возникла внезапно и никак не проходила. Идти было трудно, но я ничего не мог поделать. Я не думал в тот момент ни о Дэнни, ни о других женщинах, я вообще ни о чем не думал. Вдруг оказалось, что мое тело обладает собственной памятью и волей, о которой я ничего не знаю. Эта эрекция продолжалась с небольшими перерывами до самого понедельника. Я испытывал боль, но боль эта была приятной, и если бы я знал телефон Дэнни, то, не задумываясь, позвонил бы ей. чтобы разделить с ней свои сладкие мучения. Увидев ее в понедельник, я сказал: «Мы должны увидеться сегодня вечером». И она ответила: «Конечно», но в ее облике я уловил какие-то следы прежнего беспокойства. Когда мы оказались в кровати, я быстренько натянул резинку, мы обнялись, и я скользнул в нее легко и безболезненно. Мне так понравилось быть внутри нее, что я замер, наслаждаясь ощущением. Наконец она сама начала двигаться, и тогда я поддержал ее. В моменты наивысшего возбуждения я останавливался, потому что боялся кончить, обмякнуть и выскользнуть из нее. С двенадцати лет я кончал регулярно по нескольку раз в неделю и убедился, что после этого все прекращается. Но в конце концов эякуляция все же состоялась, мы уснули, потом проснулись и опять занялись любовью, опять уснули, проснулись, занялись любовью и уснули. Потом я услышал, как затрещал будильник, Дэнни села на кровати и грустно заметила:

– Опять мне сегодня придется плакать.

– Почему бы тебе самой не снять комнату? – спросил я.

– Да разве я справлюсь! – ответила она. Некоторое время я напряженно думал.

Спросил, сколько она зарабатывает. 24 фунта в неделю. Не густо… Хватит только на скромное питание и комнату с компаньоном, при этом ничего не останется на одежду, транспорт, развлечения. В сфере обслуживания работодатели по-прежнему платят такие вот нищенские зарплаты женщинам любого возраста, поскольку предполагают, что они живут с родителями, мужьями или в общежитиях, как Дэнни, и не имеют никакого отношения к профсоюзам.

– Вообще-то в общежитии не так уж плохо. Там довольно чисто, много девушек – таких же необразованных, как я, но с ними весело.

– У тебя есть родственники, – напомнил я.

– И что?

– Если бы ты захотела у них жить, они бы тебя взяли?

– Конечно, но я не хочу жить с занудами.

– Ты могла бы просто сделать вид, что живешь у них, а сама приходила бы и оставалась здесь.

– А так разве можно?

– Хозяин проводит выходные у родителей. Если ты тут не будешь сильно светиться – не будешь расхаживать как у себя дома, станешь держаться подальше от кухни и подольше оставаться в комнате, то он не будет нас трогать. А мы сможем оставаться вместе сколько пожелаем.

Дэнни выглядела озабоченной, потом улыбнулась, потом снова на лице ее проступило беспокойство, и вдруг я осознал, что фактически предлагаю ей пожениться. Мы отправились в колледж вместе, сидя в метро бок о бок и держась за руки. Когда мы расстались, я опять почувствовал, как пенис мой твердеет, а на самом кончике ощутил волны тепла, как будто я по-прежнему был внутри Дэнни. Это невидимое и теплое обручальное колечко оставалось там весь день. С тех пор я больше никогда его не чувствовал.

Была ли Дэнни девственницей до встречи со мной? Я вошел в нее очень легко, уверен, никакой боли она не почувствовала, но ведь известно, что разрыв девственной плевы не всегда сопровождается болезненными ощущениями. Была ли кровь на простынях? Не знаю, может, и была. Мои простыни часто были в крови, потому что Дэнни была не против заниматься любовью и во время месячных, а мне ее кровь не казалась чем-то грязным или неприятным. Осталась ли на простынях кровь после нашего первого раза – я не обратил внимания, слишком был занят другими вещами. Мне необычайно повезло. Ведь я мог познакомиться с девушкой, чьи представления о занятиях любовью оказались бы такими же путаными, как мои собственные, которая подгоняла бы себя и меня к скорой развязке и экстазу. И скорее всего, ей бы это удалось. Но тогда я на всю жизнь воспринял бы такой, без сомнения, приятный, но не имеющий ничего общего с настоящей любовью способ секса. Может быть, сексуальная раскованность Дэнни была связана с прошлым опытом, а может, она просто вела себя естественно поскольку раньше не забивала себе голову всякими фантазиями и секс не успел стать для нее проблемой. Бывают такие женщины. Нельзя сказать, что они особенно очаровательны или умны, но в то же время они не слишком требовательны и выходят замуж за самодостаточных мужчин, которые даже не замечают, как им повезло, и, хотя немногие умеют по-настоящему оценить этих женщин, с ними всегда приятно бывает познакомиться. Они уверены, что не бывает любви без боли и страданий, и именно им чаще всего не везет в жизни.


Некоторое время спустя Дэнни вновь провела у меня ночь, а потом и вовсе перебралась ко мне жить на тех условиях, которые я предложил ей. У нее был ключ от квартиры, но ни хозяин, ни другие постояльцы этого не знали. Она всегда звонила в звонок, прежде чем открыть дверь своим ключом. Если вдруг открывал кто-то из жильцов, она спрашивала, дома ли я. Услышав отрицательный ответ, проходила в мою комнату, объясняя: «Ничего, я его подожду».

Выглядело это довольно забавно, потому что получалось, что она проводила в моей комнате больше времени, чем я сам. Мне гораздо больше нравилось проводить время с ней, чем с кем-либо еще, но я боялся, что окружающие заметят это и решат, что я впал в зависимость от женщины. Я также боялся, что Дэнни начнет так думать, поэтому, уходя вечером из дому, говорил: «Вернусь к девяти» – и обычно возвращался к девяти, но иногда специально задерживался на час-полтора; в эти вечера она встречала меня с такой радостью, словно вообще не надеялась меня больше увидеть. Наверное, ей было одиноко в этой комнате на пару с радиоприемником, но я стеснялся гулять с ней по улицам. На лицах у встречных я часто читал слегка удивленное и ироничное выражение, которое мне казалось досадно снисходительным. Однажды, когда мы вышли из кинотеатра, за нами увязалась толпа довольно взрослых ребят, которые шли за нами чуть ли не до самого дома, выкрикивая: «Волосатый пончик! Волосатый пончик! Кто хочет попробовать волосатый пончик?»

Дэнни сжала мою руку и все шептала мне в ухо: «Не обращай внимания! Просто не обращай внимания!» Видно, боялась, что я развернусь и брошусь на них.


Разумеется, случались у нас и ссоры. Я обожал порядок, она вечно устраивала бардак. Она и часа не могла усидеть на месте – непременно создавала вокруг себя волны беспорядка, рассыпая повсюду волосы, заколки, английские булавки, футляры от помады… Несмотря на то что работала она в столовой, хорошей поварихой ее никак нельзя было назвать, поэтому готовил обычно я сам, предполагая, что она будет убирать со стола и мыть посуду. Грязных тарелок было немного, но она почему-то по полчаса кружила вокруг стола с озабоченным лицом, а когда садилась передохнуть, где-нибудь под стулом обязательно обнаруживался нож с налипшим джемом или яичная скорлупа Временами это сильно злило меня, и тогда я переставал с ней разговаривать. Она не могла выносить моего молчания – боялась. Как-то вечером, когда я просидел молча минут пятнадцать, она не выдержала и воскликнула: «Ну хорошо! Если ты так сильно ненавидишь меня, то почему бы тебе меня не ударить?»

– Я никогда не бью людей.

– Но тебе же хочется этого! Так сделай это! Ударь меня!

Она набросилась на меня. Я оказался загнанным в угол дивана, краснея, извиваясь и бормоча: «Я не хочу тебя бить!», в то время как она всерьез лупила и кусала меня. Один из ее ударов пришелся прямо мне по гениталиям, он был не слишком сильным, но возбуждающим, и тогда я схватил ее в охапку, повалил, раздел и т. п. Кончилось все нежно и медленно – оба мы насладились друг другом до самой глубины. Впоследствии она пользовалась этим способом всякий раз, когда я бывал в дурном расположении духа, впрочем, такое со мной случалось не часто. Она была неряхой, а я – слишком опрятным, но ей моя опрятность даже нравилась. Однажды, когда мы занимались любовью, она вдруг расплакалась, должно быть, от счастья и прошептала: «Боже, до чего ты чистый и опрятный! Такой чистый и опрятный!»

Ей нравилась моя одежда, особенно шесть одинаковых костюмов, которые она научилась гладить с изумительной тщательностью. Иногда я думаю, что она воспринимала меня как дорогую куклу, о которой мечтала все свое детство.


Я считал Дэнни глупой, поскольку у нее не было четко очерченной картины мира. У меня-то самого эта картина была более чем определенной: мир представлялся мне бардаком, но проблему можно было решить с помощью современных технологий; когда мы с Аланом закончим колледж, мы сразу возьмемся за исправление мира. Я был непроходимым невеждой. Когда возникали вопросы, на которые невозможно было подобрать ответ из готовой стопки благих идей, Дэнни оказывалась значительно сообразительнее меня. Как-то раз я увидел, что она сидит, нахмурившись, и что-то бормочет себе под нос. Я погладил ее по затылку и спросил: «Что здесь происходит?»

– Джок, какое знание самое важное?

– О чем это ты?

– О том, что образование у меня паршивое, я так ничему и не научилась в школе. А чему должна была научиться?

– Неплохо было бы, если бы тебя научили прилично зарабатывать.

– Да нет, я не об этом… Видимо, все дело в географии. Наверняка география – самое важное знание.

– Почему?

– Потому что, если не знаешь географии, то не понимаешь, где ты находишься, и все, что ты думаешь, оказывается чепухой. Раньше я думала, что Англия и Шотландия расположены на разных островах. Допустим, теперь я знаю, что это один и тот же остров, но все равно, когда я слышу в новостях о всяких странах вроде Кореи, Берлина, Германии, Венгрии, то не могу понять, насколько для меня вообще важно, что в них происходит, – ведь я не знаю, далеко они или близко. Образованные люди с жестяными кружками останавливают меня на улицах с просьбой помочь голодающим детям Кореи, и я всегда подаю что-нибудь, когда есть, потому что дети голодать не должны, это неправильно. А потом начинаю соображать: а где это – Корея? Не слишком ли дорого будет стоить переслать мои жалкие деньги в Корею? Может, мой грош принес бы больше пользы моему маленькому племяннику в Шеттелстоне, который живет в комнате с вечно мокрым полом?

Я не обращал внимания на эти вопросы, считая их слишком наивными, но теперь я смог бы ответить на некоторые из них. Я сказал бы ей: «Дэнни, милая, география уже не имеет никакого значения, потому что больше нет понятия далеко или близко: денежный чехол, натянутый на земной шар, отменил географию и расстояния. Компания «Лонро» добывает платину в Южной Африке, страхует жизнь на Бермудских островах, издает чуть ли не половину шотландских газет и владеет собственностью повсюду. Польская коммунистическая партия уничтожает профсоюзы, чтобы понизить зарплаты, накопить денег и вернуть долг капиталистическому Западу. Все силы и власти планеты находятся в неразрывном взаимодействии, смысл существования которого в том, чтобы люди вроде тебя, милая Дэнни, получали как можно меньше знаний, зарплаты и жизненного пространства. Ты родилась в западне, Дэнни, и будешь жить там всю жизнь и умрешь в этой западне, а если ты выносишь и родишь ребенка, то западня сожмет вас обоих еще крепче, поскольку она становится теснее с каждым днем. Я родился в Длинном городе – западне для шахтеров. Как только закроют шахты, город превратится в западню для безработных. Моя мать, искусно используя мой гардероб и прибегая к эмоциональному шантажу, поймала меня в другую ловушку: заставила делать домашние задания, чтобы освободить из западни Длинного города, что у нее прекрасно получилось. Я стал свободным человеком, вольным выбирать себе работу по своему усмотрению, и я сделал свой выбор – работаю на тех, кто изготавливает ловушки для людей. Современные технологии не спасут мир и не решат его проблем, поскольку во всех обществах технологии используются не для распространения благосостояния, а для накопления его в руках хозяев. Страны-банкиры одобряют бунты в странах коммунистического блока, коммунисты мечтают о революции в капиталистическом блоке, но восточные коммунисты обеспечивают себя такими же социальными привилегиями, как у нашего среднего класса, и, если они когда-нибудь заметят тебя, Дэнни, твое стремление осмыслить западню, в которой ты находишься, покажется им наивным, очаровательно патетическим и трогательным. Но если ты отправишься на демонстрацию или на митинг за повышение зарплаты (ты вряд ли сможешь сделать это, ведь ты не член профсоюза, но мало ли что бывает), тогда министры начнут выступать по телевизору, объясняя громкими и убедительными словами, что денег в стране мало и что именно ты своей эгоистичной жадностью довела страну до нынешнего печального состояния. А если тебе предложат сказать что-нибудь в свое оправдание, то слова твои будут звучать глупо и смешно, ведь ты не умеешь выступать публично. В школе тебя не научили ни думать, ни говорить, а научили только сидеть за своей партой – тихо на уроках строгих учителей и шумно на всех остальных. Люди, которые тобой управляют, были специально обучены искусству произносить убедительные речи, это ГОРАЗДО важнее, чем география, технологии и все прочее, потому что РИТОРИКА ПРАВИТ МИРОМ, ПОНИМАЕШЬ? (Держись подальше от политики.) Спасибо за напоминание, Господи. Буду держаться подальше от политики.


Я не хотел, чтобы Дэнни сидела дома совсем одна, и предложил ей сходить вместе со мной к Алану, который восхищался ею, но она отказалась:

– Никогда в жизни не пойду к нему в гости.

– Почему же?

– Ненавижу этого чванливого Алана.

– Почему?

– Он считает, что может делать все, что ему заблагорассудится.

Она была права. С Аланом мне всегда казалось, что все задуманное нами – осуществимо.

– Но это же не повод для ненависти. Он никогда не делает никаких гадостей.

– Он может делать все, что ему хочется, а вот люди вроде нас с тобой не могут делать всего, что им хочется.

Тут до меня дошло, что Дэнни, выросшая в неблагополучной семье, не получившая образования и даже не способная одеться как следует, равняет меня с собой, а не с Аланом. Настроение у меня сразу испортилось, но на этот раз я не позволил ей снять напряжение веселой возней в постели. Я молча сел и положил руки на колени, а она набросилась на меня и стала бить и щипать, но я терпеливо игнорировал все это, она расплакалась, потом стала умолять меня простить ее; тогда я встал и вышел из дому, не сказав ни слова.


Был теплый летний вечер. Алан открыл мне дверь, и я сразу предложил прогуляться и выпить где-нибудь по кружечке. На нем были брюки с лампасами, заправленные в велингтоновские ботинки, и какая-то бесцветная рубаха с закатанными рукавами.

– Отличная мысль, Джок! – сказал он. – Пойдем, только мне нужно закончить тут одно дельце.

Я прошел за ним в гостиную. Он счищал краску со столика, найденного на помойке.

– Ценный антиквариат? – спросил я, улыбаясь. На мой взгляд, ничего интересного этот столик собою не представлял.

– Пока нет, – ответил Алан. – Но если я его отчищу и отполирую, то лет через шестьдесят восемь он станет антиквариатом.

Круглая столешница была фута два диаметром, держалась она на одной ножке, которая заканчивалась книзу треногой. И тренога, безусловно, выглядела весьма элегантно. Алан показал мне, что углы и способ подгонки соединений придает всей конструкции дополнительную прочность.

– Он, конечно, не вечный. Рано или поздно вот сюда, в стороне от центра столешницы, положат большой груз, и тогда столик переломится вот здесь. – И он показал на линии древесных волокон.

– А ты не можешь укрепить его в этом месте?

– Нет, – ответил Алан. – Он слишком хорошо сделан. Любые дополнения лишь ослабят конструкцию в целом.

Два часа возился он с этим столиком, скобля его наждачной бумагой и мелкими рашпилями. Я не возражал и не торопил его. Мы болтали о том о сем, я листал старые технические журналы, слушал голубиное воркование, доносившееся сквозь дымоход. В конце концов он сказал:

– Пожалуй, уже поздновато идти пить пиво. К тому же у меня денег нет. А у тебя?

Я показал ему несколько монет.

– Знаешь, столик выглядит очень по-парижски, давай-ка лучше устроим дома что-нибудь вроде континентального ужина. Твоих денег хватит на бутылку «Олд Торна» – отличного шотландского вина, любимого гурманами. На сдачу купи пару сигар самого высокого качества. С меня стаканы, спички и, понятное дело, столик.

Пока я ходил за вином и сигарами, он принарядился – надел свой армейский мундир и повязал на шею белый шарф. Отчищенный столик стоял у открытого окна, к нему были придвинуты три кресла, а на столешнице стояли три стакана, подсвечник и маленький поднос со спичками и гильотиной для сигар. Алан развернул сигары, положил их на поднос и сказал:

– Зажигать еще рано.

Он налил понемногу вина в два стакана, а остатки перелил в граненый графин, который поместил в центр столика. Как опытный официант, он отодвинул от стола одно кресло и ловко подсунул его под меня, потом уселся напротив. Мы сделали по глотку.

– Ты еще кого-то ждешь? – спросил я.

– Кэрол может зайти.

Так звали его девушку, художницу.

– Почему ты никогда не приходишь вместе с Дэнни? – поинтересовался Алан.

Я пересказал ему наш разговор с Дэнни. Он вздохнул и сказал:

– Она понимает меня. Она удивительно проницательный человек. Женился бы ты на ней.

– Мне еще только восемнадцать. Дэнни – моя первая женщина, и вышло так, что она меня выбрала, а не я ее. Я не стану жениться, пока не начну зарабатывать достаточно, чтобы содержать двоих, и не обзаведусь собственным домом.

– Да, – сказал Алан. – Очень жаль.

– А ты женишься на Кэрол?

– Не-ет, нет, нет. Ты когда-нибудь замечал, как она обращается с вещами? Она обожает книги по искусству и действительно изучает все эти картины и читает про них, а поскольку фигура у нее что надо, да и одевается со вкусом, за ней ходят стаи влюбленных болванов и снабжают ее всеми этими книжками. Как только ей в руки попадает очередной том, она тут же умудряется заляпать его краской и перегнуть корешок так, что книга разваливается. Она и со мной будет так же обращаться, если я на ней женюсь. Так что я не стану этого делать. Но мне кажется, что мы будем вместе до самой смерти. У Кэрол железная хватка. Повезло тебе с Дэнни, можно только позавидовать.

– Ни слову не верю, – заметил я мягко.

– Жаль…


Улицы окрасились розовым светом заходящего солнца. Мы смотрели на них, попивая вино, обсуждали прохожих и то, что происходило в окнах дома напротив. Появилась Кэрол – тоненькая девушка с очаровательно одиноким и потерянным выражением лица. Мне показалось, что она не слишком обрадовалась, увидев меня у Алана, но не смогу объяснить, по каким внешним проявлениям я понял это. Она была мила и дружелюбна. На ней были джинсы, заляпанный краской свитер и сандалии; волосы стянуты в хвостик резинкой.

– Кэрол, ты не очень удачно одета для континентального ужина. Пойди в ванную, сними с себя все и надень вот это. И сними эту резинку. Парижанки не носят резинки, а если и носят, то уж во всяком случае не на этом месте. Он выдал ей черное платье, видимо принадлежавшее когда-то его матери. Когда Кэрол надела его и вышла к нам, стало ясно, что мать Алана была крупной женщиной – платье доходило девушке до лодыжек и все время сползало с одного плеча. Выглядела она просто великолепно. Я еще подумал, что она, наверное, будет великолепно выглядеть в любой одежде. Алан поднял ее волосы и аккуратно уложил их на ее обнаженном плече, потом заложил ей за ухо белый цветок, который в мгновение ока изготовил из бумаги. Он церемонно подвел Кэрол к креслу, усадил и разлил в стаканы остатки вина. На улице засветились фонари. Алан зажег свечу, обрезал сигары и дал мне прикурить первому. Полчаса мы сидели, окутанные ароматным дымом, прихлебывая дивное вино и глядя, как на улицу опускается летний вечер, как темнеет небо над домом напротив, как зажигается в окнах электрический свет. Я представлял, что окно, которое для нас обрамляет пейзаж улицы, для прохожих тоже является рамой, в которой они видят освещенную свечой девушку, сидящую между своим любовником – высоким худощавым юношей – и его низкорослым другом.

Я чувствовал себя – и уверен, они тоже это чувствовали, – таким же прекрасным, интересным, цивилизованным и вечным, как персонажи на полотнах Ренуара. Все это придумал Алан, но мое ощущение полноты чувств происходило, главным образом, из осознания, что дома, в миле к востоку отсюда, меня ждет Дэнни. Я уже чувствовал в теле ту умиротворяющую радость, которую мы оба скоро испытаем, насладившись друг другом.


Я вернулся позже, чем обычно, и очень обрадовался, увидев, что Дэнни сидит на кухне и болтает с нашим хозяином, которому ее общество явно по душе. Вообще-то я советовал ей держаться от него подальше, поскольку как раз опасался, что общего языка они не найдут. Он был молодым начинающим юристом, и я очень его уважал, возможно, потому, что он был в чем-то похож на меня. На нем всегда был добротный костюм, говорил он, тщательно подбирая слова, и очень редко улыбался. Но сейчас он хохотал. Дэнни рассказывала ему истории про своих нелюбимых родственников, и, хотя все, что он слышал, звучало для него дико и странно, он продолжал расспрашивать ее, видимо получая удовольствие от шокирующих подробностей. Она была очень возбуждена тем, что ей удалось развеселить такого человека. Мы вместе выпили по чашке чаю, и я сказал бодро:

– Ну что, Дэнни, пора спать.

Когда я выходил с кухни, он задержал меня на секунду и шепнул:

– У тебя замечательная женщина.

Обнимая ее той ночью, я понял наконец, как мне повезло. Это был самый счастливый день в моей жизни.


Так почему же, когда Алан познакомил меня в столовой с девушкой, которая меня не хотела и которую я не хотел, я все-таки пошел следом за ней? Жадность. Мне хотелось выяснить, сколько еще удовольствий я могу получить от жизни. Дэнни наблюдала из-за стойки, как я разговаривал с Хелен, а вечером сказала мне:

– Готова поспорить, ты увлекся этой высокой девкой.

– Да она просто заносчивая сучка, мне до нее дела нет. Зато мне предстоит поработать в большой команде. Это полезный опыт. К тому же, может, удастся немного подзаработать.

Но когда я познакомился с этой самой командой, мои иллюзии по поводу возможности заработать рассеялись. Эти люди были слишком плохо организованы, чтобы зарабатывать деньги.


Я встретился с ними в библиотеке, чьи фасадные колонны и мраморный холл занятно контрастировали с маленькими душными помещениями, через которые мне пришлось идти. На коричневом куске линолеума стояли две женщины и трое мужчин – все они, приоткрыв рты, смотрели на дверь, в которую я вошел. Еще один парень сидел в одном из кресел, стоявших вдоль стены. Хелен быстро представила меня режиссеру, который тут же выдал тираду примерно следующего содержания:

– Просто чудесно, что ты… э… Джек, Джейк Джок, правильно? нам подвернулся. Хорошо, хорошо, хорошо. Мы совершенно счастливы тебя видеть, мы очень от тебя зависим, нам нужна твоя помощь, но я сразу хочу тебя попросить набраться терпения, потому что ты нас прервал на самом важном месте. Присаживайся, пожалуйста, на одно из этих кресел, и просто… понаблюдай за нами. Так сказать, погрузись в атмосферу. Не суди нас слишком строго, мы все тут как бы на сцене. Вот копия сценария. Не воспринимай его чересчур серьезно. Мы многое меняли по ходу дела, там все помечено, но наверняка будут еще изменения. Попозже мы с тобой кое-что обсудим наедине. Так, друзья мои, где мы остановились?

Его речь меня настолько утомила, что, направляясь к креслу, я уже мечтал поскорее убраться отсюда. Но тем не менее сел и, изредка поглядывая в сценарий, стал следить за их репетицией, которая без конца прерывалась ссорами.


Ставили они современную версию «Волшебной лампы Аладдина». Кроме героя – шотландского рабочего-простака – в пьесе участвовали персонажи из высших слоев английского общества, карикатурные изображения которых частенько мелькают на нашем телевидении и радио. Произведение называлось «Политическая пантомима» и написано было в сатирической манере, однако лично я в нем ничего смешного не обнаружил. Если бы не Хелен, вообще смотреть было бы не на что. Она играла эгоистичную, сексуальную и расчетливую сучку и делала это с такой энергией, что ее реплики звучали довольно остроумно. В перерывах она сидела, обхватив себя за плечи, словно все время мерзла, и лицо ее на длинной изящной шее обретало такое же отстраненное и мечтательное выражение, как лицо Кэрол. Иногда она вытягивалась на четырех сиденьях, закрыв глаза, так что волосы ее и одна рука касались пола. Меня привлекла ее способность моментально впадать в одно из трех состояний, каждое из которых было достаточно органично для нее: агрессивное, задумчивое и покинутое. Режиссер, игравший главного героя, поразил меня своей бездарностью и пошлостью. До сих пор могу очень ярко себе его представить: по-женски смазливый, с пепельно-голубыми глазами и ухоженными светлыми вьющимися волосами. Одет он был в черные слаксы и черный свитер, в ухе блестела серьга, а на шее висели многочисленные украшения. Впрочем, это я, наверное, придумал, в пятидесятые годы мужчины, стремившиеся эффектно выглядеть, не надевали украшений. Вне сцены он изъяснялся с отчетливым оксфордским акцентом, который становился особенно заметен, когда он изображал, что теряет самообладание (это происходило каждые пять минут). Он называл людей «дорогой мой», «цветочек» или (когда изображал злобу) «тутти-фрутти» и очень много жестикулировал. В общем, сразу было видно, что он педик. Но впоследствии выяснилось, что я ошибся. Он бы. любовником Хелен, и Дианы тоже – в этой девушке шарма было поменьше, она играла все остальные женские роли. Диана знала, что он спит с Хелен. А Хелен только начинала подозревать, что он спит с Дианой, которая была ее лучшей подругой. Вот почему Хелен была тогда так задумчива в перерывах и совершенно не воспринимала, когда к ней обращались, если только человек не говорил на повышенных тонах. Кроме них были еще Родди и Роури, очень простые в речах, манерах и одежде, и мужчина средних лет с агрессивным громким голосом человека, который знает о собственной незначительности и старается преодолеть ее. Он сидел, сгорбившись, и периодически произносил всякие реплики, на которые никто не обращал внимания. Я решил, что это какой-нибудь местный уборщик. И снова оказался не прав.

По мере того как шла репетиция, он сгибался все сильнее и сильнее, потом закрыл лицо руками и запричитал: «О нет… о нет… о нет… о нет…» Наконец режиссер прервал свой монолог и спросил измученно:

– Что на этот раз?

– Переигрываешь.

– Ты хочешь сказать, что я не умею играть?

– Я хочу сказать, что твой глазгоский акцент звучит как жуткое сентиментальное переигрывание.

– Тутти-фрутти, ты просто невыносим! – взвизгнул режиссер чистым пронзительным голосом с оксфордским акцентом, ярость его явно была фальшивой. – Я родился и вырос в Калтоне. Мой отец работал в кузнице Паркхеда. До двенадцати лет я был уверен, что ванные комнаты есть только в домах королей и голливудских звезд. А теперь школьный учитель из Карнтина убеждает меня, что я не могу говорить с акцентом моих предков!

Мужчина ответил:

– Да, Брайан, я согласен, что ты всего лишь грязный глазгоский люмпен, вылезший из еще более убогих трущоб, чем я сам. При этом ты неплохой актер. Ты можешь сыграть что угодно, кроме себя самого.

Режиссер с неопределенным выражением лица стал медленно ходить по кругу. Мы все, не отрываясь, смотрели на него, и, должно быть, он чувствовал, что эта сцена получается даже интереснее, чем сценарий. Когда он вернулся к той точке, из которой начал свой путь, то сказал тихо:

– Есть очень простой выход. Давай я сыграю Макгротти так, что он у нас станет кокни. Я прекрасно владею диалектом заливных-угрей-на-Олд-Кент-роуд. Не забывай, что мы представляем постановку на международном фестивале, где англичан будет гораздо больше, чем шотландцев, – нам незачем стараться быть излишне провинциальными.

Суровый мужчина закрыл лицо руками и пробормотал глухо:

– Я не позволю тебе превратить мою пьесу в инструмент для лечения твоего комплекса национальной неполноценности и выражения твоих лондонских амбиций. Отдай эту роль Роури. Он знает, как ее играть.

Режиссер улыбнулся и сказал звонко:

– Чтоб ты сдох. Знаешь, почему я так хочу этого? Потому что, будь ты мертв, я бы имел возможность сделать из этой пьесы настоящее произведение сценического искусства. У нее хороший крепкий сюжет, содержательные роли, даже смешные реплики в ней есть, и только один недостаток портит все дело – автор пьесы совершенно не имеет опыта театральных постановок, и к тому же он чрезмерно активен. Сделай для меня маленькое одолжение. Поди прочь и умри.

Автор страшно побледнел, встал и, спотыкаясь, побрел прочь из комнаты. Он был раздавлен. Даже дверь за собой закрыть ему удалось лишь с третьего раза. Никогда в жизни мне не приходилось слышать, чтобы взрослые люди были так жестоки и грубы друг с другом. Девушки смотрели на режиссера с благоговейным трепетом. Диана произнесла с надеждой:

– Дай бог, на сей раз он не вернется.

– Он нам нужен, – сказал режиссер измученным голосом. – Нам нужно, чтобы его имя звучало в программе. Родди, Роури. Он наверняка пошел заливать свою печаль в «Красный лев». Ступайте туда, угощайте его пивом и рассказывайте, какой он хороший писатель и какая я сволочь, дайте ему понять, что вся труппа на его стороне. Он устраивает все эти сцены, поскольку жить не может без лести в свой адрес, сделайте же ему маленький праздник. Пусть Джок идет с вами. Мы с девочками еще немного поработаем и присоединимся к вам минут через сорок


Когда мы с Родди и Роури пришли в ближайший паб, писателя там не оказалось, но пива мы все равно купили.

– Ну, что ты о нас думаешь, Джок? – спросил Родди.

– Интересные вы люди, – ответил я.

– А как тебе наш режиссер? – поинтересовался Роури.

– Кажется, он со странностями?

– О, нет. Это мы с Родди самые странные и нетрадиционные в этой компании.

Я был в панике. Меня меньше удивило бы сообщение о том, что они, например, католики. Они пристально разглядывали меня, я делал вид, что не замечаю. Родди сказал:

– Ты даже не моргнул. Думаешь, Роури шутит?

После некоторой паузы я заметил:

– Всякое может быть…

Они захохотали, как будто я отпустил славную шуточку, а мне немного полегчало. Родди спросил:

– Ты ведь приятель бедняжки Хелен, да?

– Я друг Алана, который дружит с Хелен.

– А, Алан! Я мог бы сбегать за ним.

– А я бы не стал за ним бегать. Но знаешь, если бы он очень меня попросил, я бы, пожалуй, согласился, – вставил Роури.

– Почему ты назвал Хелен «бедняжкой»? – спросил я.

Они рассказали мне историю с Хелен, режиссером и Дианой. Потом я поинтересовался, может ли, на их взгляд, эта постановка хоть как-то состояться.

– Шанс есть, – пожал плечами Роури. – Очень маленький, но есть.

– Так вы согласны с тем, что говорил автор?

– Да, конечно. Даже Хелен и Диана считают, что Брайан безнадежно плохо играет главную роль.

– Почему бы вам не сказать ему об этом прямо?

– Если мы все ему это скажем, он может сломаться. Тогда вообще вся постановка полетит к чертям. Мы все надеемся, что он сам поймет, что к чему. Он должен понять. В сущности, он не дурак.

Мне совершенно не улыбалась перспектива оказаться в труппе, где правит капризный эгоист. Я решил, что, когда появится Хелен, я отведу ее в сторонку, скажу свое мнение, извинюсь и исчезну.


Режиссер явился, держа обеих своих женщин за руки. Все трое были сильно возбуждены, как будто только что хорошенько выпили. Поговорить с Хелен не представлялось возможным. Было что-то дикое и непокорное в ее веселости, в какой-то момент она даже напомнила мне Джейн Рассел. Мне редко удается почувствовать, что творится у человека на душе, но тут я отчетливо ощутил, что Хелен собирается бросить этого своего режиссера и что ей нужен кто-то совершенно непохожий на него. Внезапно я тоже почувствовал жуткое возбуждение. Пришлось демонстративно посмотреть на часы и сказать:

– Мне пора.

– Извини, что сегодня все вышло так сумбурно, – бормотал режиссер, провожая меня к дверям паба. – На следующей недельке встретимся и поговорим наедине, как я и обещал. Продумаем вместе схему освещения и составим список всего необходимого. Тут такая штука: мы работаем на голой сцене без занавеса, задника и вообще с минимумом декораций; только площадка, стол и стулья, поэтому все переходы и вообще настроение постановки целиком зависят от света, то есть – от тебя. Я верю, что ты сделаешь все как надо и не дашь нам провалиться.

Занимаясь любовью в ту ночь, я представлял себе, что ласкаю отчаянную и взволнованную Хелен, глубоко проникаю в нее, и немало удивлялся, вдруг обнаруживая, какие у Дэнни короткие ноги.


На следующей неделе я несколько раз побывал на складе театрального агентства и после получасовой беседы с сотрудником уже имел представление о том, что сценическое освещение может осуществляться потоком (интенсивность которого довольно просто регулировать) или точечно (причем точки эти можно растягивать в большие пятна света). С режиссером я так и не встретился, он был вечно занят, но мы обсуждали схему и сценарий освещения с Родди, ответственным за имущество, и с Дианой, выполнявшей функции продакшн-менеджера. Когда я спрашивал их, какого цвета будут костюмы и немногочисленные декорации, они удивлялись, полагая, что меня это касаться не должно. Я объяснил, что некоторые цвета будут оживать или, наоборот, тускнеть в зависимости от цвета ламп. Родди сказал:

– Ты, Джок, чересчур дотошный. Не тот случай. Постановки вроде нашей вообще не требуют цветного освещения.

– Погоди, погоди, – остановила его Диана. – Джок, ты можешь сделать так, чтобы телефон светился в темноте?

– Без проблем, достаточно покрыть его специальным составом и направить на него ультрафиолетовую лампу. Либо вымочить аппарат в ацетате и поместить внутрь небольшую лампочку. Но если не должно быть кромешной темноты, то можно просто поставить аппарат определенного цвета в тускло освещенную зону, и потом выхватить его точечным пучком света.

– Вот видишь, – сказала Диана Родди, – это же решает нашу главную проблему.

В пьесе были моменты, в которых люди звонили друг другу по телефону из разных зданий, сидя на разных краях сцены. Всем казалось, что это очень сложно поставить. Всем, кроме сценариста. Но тут Родди быстро нашел в тексте нужное место:

– Ну конечно! Вот, в конце пятой части. Харбингер начинает свой финальный диалог, стоя на правом краю, потом свет слабеет, потом он стреляется и падает на стол, свет гаснет совсем, остается только небольшое пятно на нем и телефонном аппарате. Входит мисс Сомс, берет телефон, набирает номер, и в тот же момент спет выхватывает звонящий аппарат на левом краю! Джок, ты гений.

И они действительно были уверены, что я подсказал им идею, хотя я просто спросил, что им нужно, а потом предложил варианты решения проблемы. Диана произнесла:

– Я расскажу Брайану.

Родди возразил:

– Может, пусть это будет чисто технической задачей – Джок сам сделает все так, как сочтет нужным?

– Нет, я все-таки скажу Брайану. Поскольку это идея Джока, нет никакой опасности, что он начнет капризничать.


Диана была очень высокой девушкой с неправильными чертами лица и отличалась поразительным здравым смыслом. Красивой ее нельзя было назвать, но была в ней какая-то особенная привлекательность, и я никак не мог взять в толк, чего ради она и Хелен спят с таким непроходимым идиотом, как Брайан, да еще и позволяют непрестанно издеваться над собой. Самые гадкие его выходки они воспринимали с поистине материнской предупредительностью. Ни я, ни Родди, ни Роури не могли этого объяснить. Брайан был очень скупым. После репетиций он вел нас в «Красного льва», театрально бросался на скамейку, вытягивался на ней, закатив глаза, и тихо шептал:

– Кто-нибудь, дайте мне выпить.

И кто бы ни оказался в этот момент у стойки – Хелен, Диана, Родди, Роури или я (я-то почему?), – он немедленно покупал пинту пива и спешил к Брайану, а тот одним жадным глотком выпивал четверть кружки, опять ложился на спину, закрывал глаза и устало выдыхал:

– Я заслужил это.

Все стояли вокруг, толкали друг друга локтями и хихикали, стараясь, чтобы он не заметил. Потом я обратил внимание, что веки его не полностью прикрыты и краешком глаза он следит за тем, как все хихикают и переглядываются. Все в этой компании оставались для меня загадками, кроме сценариста, который был милым простаком. Никто с ним особо не общался, поэтому я сам объяснил ему схему и сценарий освещения. Он внимательно выслушал и сказал с облегчением:

– Хорошо, по крайней мере ничего не нарушено.

Он был уверен, что для успешной постановки достаточно, чтобы актеры следовали его указаниям и точно произносили слова пьесы. Помимо этого, его ничего не интересовало – ни режиссура, ни освещение. На репетициях он главным образом следил, чтобы режиссер не переврал текст пьесы.


Сценарист был не единственным, кто выскакивал из репетиционного зала после перебранок. Все, кроме меня, делали это время от времени. Даже режиссер однажды выскочил, когда Хелен не согласилась с его мнением и остальные ее поддержали. Оскорбленный обычно мчался в паб, а поскольку я был более-менее свободен в эти дни, то именно меня просили сбегать за беднягой и утешить его. Это было несложно. Я внимательно выслушивал жалобы, а говорить старался как можно меньше. Я даже позволял себе слегка удивляться, ибо суть ссоры, как правило, совершенно не совпадала со словами, в которых она выражалась. Хелен рассказывала мне о своих подозрениях насчет Дианы; Диана плакалась, как она виновата перед Хелен; режиссер советовал никогда не связываться с женщинами, потому что они – настоящий АД, беспросветный, совершенный, абсолютно проклятый АД; Родди рассказывал мне, как он боится потерять Роури; Роури жаловался, что Родди стал относиться к нему как к своей собственности. Когда каждый из них успокаивался, то неизменно одаривал меня небольшим комплиментом вроде: «С тех пор как ты с нами, Джок, напряжение в труппе стало меньше» или «Ты так мил с людьми, которые совсем на тебя не похожи».

Я вовсе не был мил с ними, мне было просто интересно. Одна только Хелен смущалась, когда жаловалась. Успокоившись, она замечала:

– Зря я позволяю всему этому так тянуться. Прости, трудно сохранять самообладание в такой ситуации.

И только Диана выказала интерес ко мне. Однажды она прервала свой монолог по поводу Хелен и Брайана и спросила:

– А как твоя личная жизнь, Джок? У тебя ведь есть кто-нибудь?

Я объяснил, что не люблю говорить о подобных вещах.

– Неудивительно, что с тобой я чувствую себя в безопасности, – сказала Диана.

Я задумчиво смотрел в свою кружку. Не знаю, было ли ее замечание оскорблением или комплиментом, но оно меня задело. Я сидел и гадал, бросит Диана режиссера одновременно с Хелен или позже. Я хотел Хелен, но не собирался отказываться от Дэнни. Почему какой-то инфантильный эгоист вроде Брайана может одновременно наслаждаться двумя женщинами, а рассудительный, добрый и интеллигентный малый вроде меня не может позволить себе трех?

Я вовсе не пренебрегал Дэнни в те дни. Наоборот, она нравилась мне больше, чем когда-либо. Актеры будили мое любопытство, но было так славно приходить домой и спокойно ужинать с человеком, который не считал мир сценой, а окружающих – отзывчивыми или недоброжелательными зрителями. Я стал еще ласковее с Дэнни, поскольку думал о том, чтобы изменить ей. Я был внимателен. Покупал ей в подарок всякие шоколадки и комиксы, которые она читала с величайшим вниманием. Поэтому, когда я обронил между прочим, что в субботу уезжаю в Эдинбург и вернусь только в воскресенье, она отреагировала чуть взволнованно, но не более взволнованно, чем если бы я сообщал, что планирую навестить Алана. Мы как раз собирались лечь. Проснулся я от странных хлюпающих звуков. Она зарылась в постельное белье и уткнулась лицом в матрас, чтобы я не слышал, как она плачет. Ее голова была где-то на уровне моего бедра. Я легонько толкнул ее и спросил:

– Что случилось?

Она что-то бормотала, но я не мог разобрать слов, пока не сполз пониже и не услышал:

– Ты собираешься меня бросить, ты бросишь меня, ты не вернешься, никогда не вернешься ко мне.

Я попытался обнять ее:

– Не переживай, что ты, я люблю тебя! Все в порядке, потому что я люблю тебя!

Никогда не приходилось мне всерьез говорить «люблю» до того момента, и с тех пор я больше никогда не употреблял этого слова, но, услышав, как губы мои произнесли «люблю», я понял, что это правда. Но она продолжала твердить свое:

– Нет, нет, никогда, ты никогда не вернешься…

Тут я понял, что кроме меня ей не на кого опереться, у нее нет ничего, кроме скудной зарплаты, на которую не прожить, родственников, которым нельзя доверять, и жалкого социального пособия. Рядом с такой слабостью я чувствовал себя огромным и сильным, таким сильным, что мог бы одолеть весь мир, ведь сейчас, когда я любил ее, у нее совсем не было причин плакать. Неважно, скольких еще женщин я любил (мужчина, сильный как целый мир, не может ограничиваться одной женщиной), она все равно была в полной безопасности, потому что я полюбил ее раньше и сильнее всех остальных. Я сказал:

– Послушай, Дэнни, тебе не о чем беспокоиться, потому что рано или поздно я, вероятно, женюсь на тебе, да, Дэнни, женюсь, потому что ты мне… нет, потому что я по-настоящему люблю тебя, Дэнни!

Когда Дэнни была подавлена, слова не действовали. Вдруг она отдалась моим объятиям, но всхлипывания продолжали сотрясать ее тело подобно чудовищной икоте, наконец мне это надоело, я почувствовал себя жутко утомленным и уснул.


За завтраком она вела себя тихо как мышка, несмотря на то что я приготовил ее любимый обжаренный омлет. Я попросил ее:

– Дэнни, не переживай, я совсем не сержусь. Она ничего не ответила.

– Не бывает супругов, которые проводили бы вместе каждую ночь на протяжении всей жизни. К тому же Эдинбург – это не на другом конце Шотландии, это всего лишь час езды на поезде. Ты здесь в полной безопасности, и хозяину ты понравилась.

– Зато он мне не понравился.

– Отчего же?

– Он на меня смотрит и улыбается, когда тебя дома нет.

– Что ты имеешь в виду?

Она промолчала, и я сказал:

– Ты думаешь, ты ему нравишься?

– Угу.

– Ничего удивительного. Мне ты тоже нравишься!

Она посмотрела на меня с каким-то непонятным выражением. Я терпеливо объяснил:

– Это шутка, Дэнни.

– А-а. Прости.

После паузы она сказала решительно:

– Я не имею права здесь находиться, когда тебя нет здесь. Люди думают, что я просто твоя подстилка.

От этого слова у меня приятно екнуло в причинном месте, но я сказал строго:

– Мне странно слышать от тебя такой трущобный жаргон. И я очень удивлен, что ты о себе такого низкого мнения. Если ты действительно так о себе думаешь, не удивительно, что и другие могут подумать то же самое.

Она с удивлением взглянула на меня:

– Разве я сказала это вслух? Прости, я не хотела.

И она поверила – ну еще бы, ведь я ей это сказал, – что назвала сама себя шлюхой. Ничего удивительного, что люди с хорошо подвешенным языком могут любые узлы вязать из таких, как Дэнни. Это как будто бы оттого, что мы умнее, но поскольку в наших словах нет ни правды, ни порядочности, то это всего лишь приемы, особые приемы, совсем как те, с помощью которых мастер джиу-джитсу способен любого свалить на землю одним ударом. Вот я и свалил Дэнни, а теперь благородно помогал ей подняться.

– Не забывай, что наш хозяин – человек уважаемый, трезвый и законопослушный. К тому же – благородный. Он сдал мне эту комнату как одинокому мужчине, но сейчас мы оба пользуемся ею, а он не повышает квартплату. Это хороший знак. Если бы он ее повысил, мы вряд ли смогли бы платить. А то, что он игриво на тебя смотрит, – чепуха. Не может же он равнодушно проходить мимо такой… такой симпатичной девушки, как ты, Дэнни. Но никакой опасности он не представляет, потому что он всего лишь маменькин сынок. Он лет на пять старше нас, но у него никогда в жизни не было подруги, и он до сих пор каждые выходные ездит к своей матери в Хеленсбург. Но, я вижу, мои слова на тебя совсем не действуют. Хорошо. Я не поеду сегодня в Эдинбург. Вот здесь и сейчас я заявляю – я разорвал все отношения с этой глупой труппой. Без электрика их, конечно, ждет полный провал. Они будут ненавидеть меня – и поделом, потому что с этого момента я тоже буду ненавидеть себя, ведь я человек, который не умеет держать слово. Моя репутация и вся моя будущая карьера окажутся под угрозой, но ничего страшного, Дэнни. Мы с тобой и дальше будем жить счастливо. Возможно.

Кончилось тем, что она плакала и умоляла меня поехать, а я сделал вид, что сдаюсь, что она меня уговорила, и поехал.

Ты еще слушаешь меня, Бог? Я говорю об ужасных вещах. Таких будничных и таких ужасных.


Итак, мы с Родди и Роури упаковали осветительское оборудование в багажник фургона, потом они уехали в Эдинбург, а я отправился на станцию Квин-стрит, чтобы встретиться с остальными. Почему? Почему, спрашивается, я сам не повел машину, которую одолжил у одного из друзей Алана, почему сам не повез оборудование, за которое нес ответственность? Потому что я не умел водить. Я мог нарисовать схему работы двигателя внутреннего сгорания, но водительских прав у меня не было. Это было обычное дело для Британии сороковых-пятидесятых. Лишь у немногих преподавателей были машины, что уж говорить о студентах. После войны в стране был топливный кризис, и среди гражданского населения только доктора могли позволить себе иметь машины. Профессионалам из других сфер казалось в порядке вещей пользоваться общественным транспортом. Рост британской автомобильной промышленности, появление автострад, демонтаж железных дорог, кольцевые автодороги вокруг городов, сплетения шоссейных развязок, многоуровневые парковки, улицы, поделенные желтыми линиями на отсеки, сдаваемые в аренду жителям соседних домов, нефтяной бум в Северном море, упадок британской угольной промышленности, упадок британской автомобильной промышленности, упадок британской сталелитейной промышленности, открытие, что нефть Северного моря приносит прибыль только владельцам акций, – все это можно было себе представить, но никто этого толком не понимал. И вот, по причине того, что только Родди умел водить, а Роури был его другом, а в машине было только два сидячих места, я встретился с режиссером, девушками и сценаристом на станции Квин-стрит, и мы поехали в Эдинбург на паровозе. Я не шучу, детки, именно на паровозе. Паровые локомотивы вовсе не исчезли вместе с королевой Викторией; до шестидесятых годов XX века мы продолжали производить их в Спрингберне и поставлять в Европу, Африку, Азию и в обе Америки; они собирались из частей, изготовленных в кузницах Паркхеда, Блохэйрна, Диксонса, Сарацина, которые сейчас уже не существуют, как и корабельные верфи, куда они поставляли запчасти. Глазго в те годы по-прежнему был центром британского кораблестроения; во время последней войны в Клайдсайде было собрано и отремонтировано больше кораблей, чем в США. Аттли тогда уже подписал соглашение с Трумэном (или это был Эйзенхауэр?) о сдаче в аренду некоторых областей Британии для устройства ракетных баз США, но подводная лодка «Поларис» оставалась в то время всего лишь чертежом, и прошло еще несколько лет, прежде чем она вошла в Холилох. Прошло несколько лет, прежде чем крупные предприниматели вывели свои промышленные объекты из Шотландии, и потому будущее виделось в розовом свете, когда мы вышли из поезда на станции Вэйверли, и я с удивлением увидел, что эдинбургские трамваи выкрашены в похоронный коричневый цвет. В Глазго каждый трамвай опоясан двухфутовой полосой, проходящей между верхним и нижним уровнем, – она синяя, желтая, красная, белая или зеленая, в зависимости от маршрута, оставшаяся поверхность обычно оранжевая и зеленая С золотистой или кремовой окантовкой, а по бокам красуются городские гербы зеленого, белого, золотого и серебряного цветов. И никаких реклам ни на трамваях, ни на автобусах никогда не было. Почему? Может быть, отцы города решили, что реклама испортит внешний вид городского транспорта? Возможно. Бог весть, отчего жители Глазго так гордятся своими трамваями. Почему люди всегда гордятся теми особенностями места своего обитания, которые всего лишь приносят богатство тем, кто умеет его взять, и бедность тем, кто не умеет? Может быть, на трамваях не было рекламы, потому что в то время она еще не превратилась в большой бизнес, в котором заняты лучшие художники, артисты и журналисты страны. Тогда у нас еще не было теле– и радиорекламы, торговых центров, центров развлечений, художественных салонов; были только «Би-би-си», магазины, общественные бани и театры. О, в те дни Британия была примитивной страной, но хоть и примитивной, зато действующей. Мы прошли через войну, построили процветающее государство, имели полную занятость и оставались самой богатой страной в мире после США, СССР и Швейцарии. И мы этим не кичились. Политики хорошо поставленными голосами продолжали убеждать нас, что мы стали тусклыми и неопрятными. Только что победили или вот-вот готовы были победить тори, как раз шла предвыборная кампания, во время которой они заявили, что английский рабочий достоин иметь на своем столе более качественную говядину. Команда британских профсоюзных лидеров разработала демократическую конституцию для профсоюзов Западной Германии, в которой значилось, что немецкие рабочие не будут больше разделены и настроены друг против друга и могут договариваться с хозяином предприятия о своей части прибыли. Как это отразилось на превращении Германии в промышленную столицу Европы, нам еще только предстоит понять. Мне очень неловко, Боже, я с удовольствием не обращал бы внимания на политику, но ЭТО ПОЛИТИКА НЕ ОСТАВЛЯЕТ МЕНЯ В ПОКОЕ. Всем, что я знаю в этой жизни, и тем, во что я превратился, я обязан проклятию тех или иных политических процессов. Итак, мы сошли на станции Вэйверли, добрались до места и обнаружили, что в дом нам не попасть, потому что ключи у Родди, а ребята еще не приехали. Тогда режиссер взял за руку Хелен, Диана взяла за руку меня, и мы отправились осматривать окрестности, а сзади плелся сценарист и, как обычно, что-то ворчал себе под нос.


День выдался ярким и свежим – светило солнце, дул сильный ветер. Мы поднялись к замку, потом спустились к дворцу, сделали круг и поднялись на холм Калтон. Режиссер влез на пьедестал национального памятника и, прогуливаясь с видом сенатора между колоннами, стал читать что-то из «Юлия Цезаря». Видимо, он был изрядно возбужден, да и мы тоже, судя по тому, что все трое полезли следом за ним. Обычно вновь приехавшие в какой-нибудь город чувствуют себя погребенными в нем, поскольку ближайший ряд домов скрывает от них все прочее, а остальные дома загораживают вид на окрестности. В Эдинбурге все иначе. Режиссер обратился ко мне:

– Однажды, мой мальчик, все это станет твоим! – и театрально обвел рукой линию горизонта.

Там виднелись причудливые лунообразные скалы Трона Артура, далее – гора с раскинувшимся на ней старым городом, от которой вели мосты к площадям и перекресткам нового города, спускавшегося вниз по холму сквозь несколько парков к дымным портам вокруг большого залива, полного кораблей. Железнодорожный мост проходил над всем этим, словно стальное чудище Лох-Несс, исчезая слева среди четко размеченных полей и лесистых холмов Файфа, туманного Очилса и совсем темных Грампианских гор, а справа тянулась длинная серая линия Северного моря, испещренного очертаниями судов, далее – скалы Басс-рок, подобно орнаменту, возвращались к конусообразным громадам Трона Артура. Режиссер потряс кулаком в сторону урбанистической части пейзажа и сказал громко:

– Ну вот мы и пришли, чтобы владеть, – ты и я.

– Мистификация. Никчемная топорная подделка, – сказал сценарист таким же громким голосом.

Он стоял, скрестив руки и прислонившись к пьедесталу, так что голова его находилась на ярд ниже, чем наши башмаки.

– Как может эта прекрасная столица быть подделкой? – спросил его режиссер.

– Очень просто, – ответил сценарист. – Если не считать естественной красоты ландшафта, то все, что видит глаз, – не более чем развалины, останки и монументы. Застывшая ностальгия.

– Но как изумительно застывшая! – вскричал режиссер. – На самом деле изумительные декорации.

– Это декорации для оперы, которую давно уже никто не играет, – сказал сценарист, – оперы под названием «История Шотландии». Тебе все это нравится, потому что ты смотришь нажизнь как театрал-любитель. А я все это терпеть не могу, потому что единственное, что на этой сцене до сих пор работает, – это заводы и корабли, которые должны быть и в Глазго. Только посмотри на этот мусорный бак! – И писатель ткнул пальцем в уродливый металлический контейнер на четырех коротких ножках. – Написано: ОПРЯТНЫЙ ОБЛИК ГОРОДА – В ВАШИХ РУКАХ. А там, где мы живем, надписи просты: ПОДДЕРЖИВАЙТЕ ГЛАЗГО В ЧИСТОТЕ. Это подчеркивает единственное существенное различие между нашими городами.

– Завидует! – торжествующе воскликнул режиссер. – Этот человек ненавидит Эдинбург за то, что он более величествен, чем Глазго. Не обращайте на него внимания, мои дорогие. Он оттает, когда наша пьеса сделает его знаменитым в этом городе.

Мы вернулись к нашему пристанищу и обнаружили, что оно уже открыто.


Помещение представляло собой несколько комнат неподалеку от замка, арендованных какими-то радикалами из Глазго. Они собирались устроить здесь политическое кабаре. Место досталось им довольно дешево отчасти потому, что его собирались переделывать в полицейский участок, и потому, что адвокат, занимавшийся делами хозяев, не представлял себе, что даже на задворках фестиваля можно зарабатывать какие-то деньги, тем более что фестиваль в те времена, мягко говоря, не процветал. Аренда была оплачена вперед, практичный радикал умел готовить и решил устроить здесь ресторан для посетителей своего политического кабаре. Заказав печь, холодильник, чашки, тарелки, приборы, стулья, столы и тому подобное, он вдруг выяснил, что его друзья существенно расходятся в том, каким должно быть это политическое кабаре. Никто из них подобных кабаре в своей жизни не видел, но все были уверены, что на континенте их было предостаточно, особенно в Берлине 1930-х. Потом незадачливый радикал выяснил, что в арендованном им помещении может свободно поселиться и устраивать всякие мероприятия несколько сотен человек. Путь ко входу в это пыльное викторианское управление лежал по мостовой над магазинчиками в северной части Уэст-Боу. Разнокалиберные лестницы вели в сводчатый двухэтажный подвал с многочисленными альковами. Над одной из лестничных площадок была арка, забранная необработанными досками. Когда перегородку снесли, обнаружился огромный холл без окон, из которого каменные и деревянные лестницы вели в новые помещения, а за ними открывались все новые и новые. В большинстве комнат были пыльные окошки и камины, а в одной оказался высокий каменный камин с гербом и датой шестнадцатого века. На дверях были надписи, обозначавшие какие-то давно забытые предназначения: помещение для черной патоки, помещение для сахара, помещение для сладостей, бухгалтерия. Потом открыли еще одну заколоченную комнату, в которой нашли длинный, богато украшенный стол, тяжелые деревянные стулья с вырезанными на них компасами и кули парными лопатками и два больших портрета высоких мрачных мужчин в одежде, покрытой вперемешку национальными и масонскими знаками, изображенными гротескно крупнее, чем в жизни, – по-видимому, это были главы двух влиятельных кланов. Комнаты за дверью, ведущей на мостовую над лавками, имели по две двери – из холла на Уэст-Боу, неподалеку от Хай-стрит, и запасные выходы через постоялый двор напротив Шотландской национальной библиотеки у моста Георга IV. Практичный радикал получил лицензию на устройство и этом месте ночного клуба и сдал остальные помещения в субаренду всяким танцевальным коллективам, ансамблям фольклорной музыки и нашему театру. Он предложил этим группам (едва ли в их составе были радикалы) войти в долю от прибыли с вечерних концертов и шоу, что могло принести ему неплохие барыши, а всем, кто во время фестиваля будет помогать украшать и ремонтировать помещения, – бесплатную еду и ночлег. Друзья обозвали его эксплуататором, отказавшись вкладывать средства в этот проект или как-то участвовать в руководстве. Поскольку они не могли предложить ему ничего, кроме как убраться оттуда, плюнув на уплаченные хозяевам деньги, он поблагодарил их за такое предложение и вернулся к своему практичному плану.


Практика. История, которую я собираюсь рассказывать дальше, на практике едва ли верна. Практически я собрал это все из кусочков слухов и обрывков действительности, которая предстала перед нами в те дни вместе с холодным, голым, грязным, темным залом, освещенным тусклой, но практичной лампочкой. Почему мне в голову все время лезет эта практичность? Видимо, потому, что режиссер сказал:

– Вот такие дела, дорогие мои. Вы видите все это своими глазами. У нас есть пять дней, чтобы превратить это помещение в небольшой уютный театр со сценой, зрительскими рядами и т. п. Хотел бы я получить от них хотя бы платформу для сцены. Но вы же понимаете, этим радикалам доверять нельзя. Джок. Родди. Вы наши практичные мужчины. Сообразите, что нам нужно. Сможете? Сейчас без четверти одиннадцать. В течение тридцати минут представьте мне список всего, что необходимо в первую очередь; нам надо поторапливаться. Кроме того, составьте список местных компаний, которые могут нам все это предоставить. А мы, цветики мои, уйдем и не будем мешать нашим практичным мужчинам в принятии быстрых решений. Я чувствую, что заслужил чашку очень крепкого черного кофе.

Девушки, Роури, сценарист и режиссер удалились, а мы с Родди ошарашенно уставились друг на друга. Пять минут мы потратили на то, чтобы догнать их и попытаться убедить режиссера в невозможности поставленной задачи, еще десять минут на то, чтобы доказать, что проблема неразрешима, потом мы вдруг поняли, что нам нужны леса, балки, дополнительное осветительское оборудование и много-много банок краски. Десять минут ушло на то, чтобы измерить место и рассчитать количество всего необходимого, потом мы бросились в Национальную библиотеку, чтобы составить список местных поставщиков и торговцев, но там не оказалось нужного справочника. Тогда мы отправились к управляющему, все выяснили и представили режиссеру искомый список в общей сложности минут через тридцать пять.

Он прочитал его и сказал:

– Вы уверены, что это все, что вам нужно? Может, добавить понемногу к каждой позиции на случай погрешностей в измерениях? На этой стадии работы всегда возможны ошибки.

Я сказал, что мы, разумеется, указали все количества с запасом, в расчете на возможные ошибки.

– Отлично, – просиял он. – Теперь наша проблема в том, что у нас нет денег, чтобы все это купить. Значит, нам придется все это одолжить или выпросить. Джок, в своем безупречном костюме ты выглядишь как человек, заслуживающий абсолютного доверия. Родди отвезет тебя во все эти конторы, там ты найдешь менеджеров и объяснишь им, в чем суть нашей проблемы. Ни в коем случае не говори этим клеркам ни слова о своих нуждах. Они всегда отказывают просящим. Поэтому отправляйся прямо к начальству и говори, что, если они обеспечат нас такими-то материалами, мы укажем название их компании в своей программе. Не упоминай – если только тебя специально об этом не спросят, – что мы не входим в официальный состав фестиваля. Если сложится впечатление, что мы из основного состава, это облегчит твою задачу.

– Я отказываюсь просить, брать в долг и врать, отказываюсь быть даже соучастником, – отрезал я жестко.

– Джок! Что за странная позиция? Брать взаймы – это не большее преступление, чем снимать комнату, например. Все наше общество стоит на этом. Впрочем, у девушек это, наверное, получится лучше. Хелен. Диана. Любимые мои. Вы не могли бы немного позаниматься проституцией ради меня? Я не прошу вас использовать для этого все ваше ласковое тело. Просто предстаньте перед этими зажатыми консервативными эдинбургскими бизнесменами в растрепанном, сексуальном и беспомощном виде. Объясните им, какие важные и срочные у нас проблемы. Скажите, как мы бедны. И не теряйте времени. Как только вы почувствуете, что вам наверняка откажут, – разворачивайтесь и спешите по следующему адресу в списке.

Диана сказала Хелен:

– Эффектнее получится, если мы будем одинаково одеты. Возьми джинсы у Роури.

На Диане были голубые джинсы, а на Хелен клетчатая юбка, которую издалека можно было принять за килт. Хелен обменялась с Роури и… ох, ох, ох, ох, ох, ох, ох, это была проституция…


Проституция. Все женщины, которые мне когда-либо нравились, представлялись мне В этом сладком свете. Джейн Рассел, Дэнни, Хелен, Диана, Зонтаг, издательница, проститутка под мостом – все, все, все они стоят передо мной в ряд, руки скручены за спиной, чтобы груди их торчали под белыми блузками, а бедра обтянуты тесными синими джинсами, такими тесными в промежности, что швы впиваются в их клиторы, если это на самом деле (Господи, останови меня) их тела, как крепкие тюльпаны, как высокие лилии, стройные нарциссы, торчат из плотных цветочных горшков их джинсов, штанины которых закатаны до середины голеней, открывая лодыжки, обтянутые гольфами в белую и красную полоску, и сандалии, то есть пляжные тапочки, то есть кеды, которые были популярны в Америке в пятидесятые и назывались парусиновыми туфлями, да, да, да (Господи, останови меня), а я знаменитый сутенер, в которого влюблены все мои семь женщин, я с ними очень жесток и груб (останови меня), я сдаю их внаем самым разным клиентам и вознаграждаю своих девочек тем, что сплю с каждой из них по одному разу в неделю, если только какая-нибудь из них не провинится, не удовлетворив полностью клиента, ведь тогда в наказание я НЕ сплю с ней или трахаю ее в задницу (СТОП), но, скорее всего, все это непрактично.


Непрактично. Но Хелен и Диана, такие похожие и такие разные в своих рубашках, джинсах, гольфах и кедах, отправились на панель в поисках необходимых материалов, и, не отдавая никому своих сладких тел, они раздобыли все, что было нужно, так что нам доставили балки и леса на грузовике, не взяв за это ни пенни. Мы занялись строительством сцены для актеров, подставок и креплений для оборудования и зрительских рядов. Эта часть работ была под моей ответственностью.


Я руководил этими работами, и вскоре выяснилось, что девушки справляются гораздо лучше, чем мужчины. Постройкой занимались только Хелен, Диана, Родди и я. Роури и сценарист красили белой краской все неподвижные части. Режиссер беспрерывно пил кофе, шастая где-то в других помещениях. Иногда он появлялся, поглядывал на нашу работу и давал советы, как ни странно, порой даже дельные.

– Все ужасно плоское и унылое, – заявил он. – Вы трудитесь на совесть, тут у меня претензий нет, и результат будет впечатляющим, это уже сейчас видно. Вот если бы мы ставили «1984» Оруэлла, где действие происходит в сибирском трудовом лагере, то о лучшем помещении и мечтать было бы нельзя. Но это же комедия, это же фестиваль…

– Ты же сказал еще в самом начале, что настроение и смена декораций будут происходить полностью за счет освещения.

– Да-да, ты права, цветочек, но то, что мы здесь имеем, куда более экстремально, чем я мог себе представить. Только взгляни вот на это, – он показал на осветительную вышку, – разве можно превратить эту жуткую конструкцию во что-нибудь цветное и символичное, вроде…

– Вроде чего? – спросила Диана.

– Не знаю, но мы не можем оставить ее В гаком виде. Джок все время будет на виду у публики.

– Наденем черные плащи, – предложил Родди. – Джок залезет на вышку до того, как зрители начнут собираться, и будет там сидеть – читать газету, например. Что, плохая идея? Зрители, конечно, заметят его, но не будут обращать на него никакого внимания, как не обращают внимания на бутафоров в китайской классической опере. Все равно у нас уже нет времени что-либо радикально менять. Вышку никак не закроешь, не помешав освещению. А мы должны завтра начать генеральную репетицию.

Режиссер удалился, ворча что-то себе под нос. Через некоторое время он вернулся с банкой черной краски и хитрой улыбкой на физиономии. С ним пришел волосатый студент-художник в заляпанном краской халате. Мы видели его за работой внизу, в холле, – он расписывал стены ресторана сказочными персонажами. Он приставил лестницу к нашей белоснежной стене, и за пару часов на сводах зала появились силуэты Вестминстерского аббатства, палаты общин, Тауэр-бридж, Мраморной арки, фонтана Эрос, памятника Нельсону, здания телецентра и собора Св. Петра и Павла. Он закончил работу, выделив некоторые детали золотой краской. Из разных концов здания стали приходить люди, чтобы полюбоваться на то, что получилось.

Режиссер толкнул небольшую лекцию.

– Думаю, всем понятна основная идея. Зрители и актеры находятся в одном и том же пространстве. Все наши декорации уже здесь, никакого занавеса. Никто не переодет, ничто не скрыто от зрительских глаз. Даже осветитель будет частью действа, по сути дела, он будет первым, кого зрители увидят на сцене. Когда публика рассядется, Джок проверит пожарные выходы, закроет двери, пройдет через зрительские ряды, поднимется на сцену и наденет свою рабочую одежду, которая будет лежать на столе в левой части сцены. Он наденет ее поверх своего безупречного костюма, заберется на вышку и поочередно погасит все лампы, погрузив весь зал в полную темноту. Останется гореть только маленькая красная лампочка у него на пульте. Джок включит запись боя башенных часов «Биг-Бена» и в такт с ударами осветит Артура Скотта и Чарли Голда, которые в этот момент войдут в зал через заднюю дверь. Он задержит на них свет, пока они, болтая, спустятся к сцене, а за мгновение до того, как они подойдут к ней, я, простите, Макгротти, натолкнется на них, неожиданно появившись из темноты. С этого момента зрители перестанут обращать внимание на Джока, хотя он и останется на сцене. Точно так же зрители в китайской классической драме не замечают находящихся на сцене бутафоров.

Я сказал громко:

– Для меня все это новость.

– Новость? – переспросил режиссер. – Я был уверен, что все тебе рассказал вчера.

– Первый раз слышу, – настойчиво повторил я.

– Но я надеюсь, ты сможешь все это продевать? К чему оставаться невидимым участником, когда можно стать практически одним из актеров? Эй, – обратился он к писателю, – тебе-то нравится моя идея?

– От нее вреда не будет, – сказал писатель.

– Слыхал? – торжествующе воскликнул режиссер. – Даже он не против! Хелен, Диана. Любимые мои. Уговорите Джока. Соблазните его. Убедите его.

– Мне надо это обдумать, – заявил я и вышел прогуляться.


Мне понравилась мысль стать частью действия пьесы, потому что, сказать по правде, я испытывал некоторую зависть к актерам, которые играют благодаря моему освещению. Но я втайне от всех поговорил с одним из работников соседнего коллектива – электриком, который показался мне достойным доверия. Он согласился сделать все за меня, получив подробные инструкции накануне генеральной репетиции. На то было у меня три причины.

ПЕРВАЯ

Я был уверен, что пьеса провалится, потому что режиссер все-таки настоял, что главного героя играть будет он сам, а эта роль была явно ему не по силам.

ВТОРАЯ

Даже несмотря на это, режиссер начал вызывать у меня некоторую симпатию. Он, конечно, был эгоистом, но вовсе не идиотом, и вся труппа держалась только благодаря ему. Я уже не строил планов увести у него обеих женщин – эта мысль стала казаться мне подлой и мерзкой.

ТРЕТЬЯ

Дэнни очень болезненно реагировала на мои поездки в Эдинбург. Я, по большей части, приезжал ночевать домой, добираясь до Глазго автостопом и возвращаясь обратно рано утром на следующий день. От этого наши занятия любовью – особенно утренние, которые нравились нам больше всего, – стали торопливыми и какими-то отчаянными. Ее пальцы впивались в меня, как звериные когти. В то самое утро, проявив не то силу, не то слабость (объясни мне, что это было, Господи, я не понимаю), я сказал ей: «Не беспокойся, Дэнни. Послезавтра я возвращаюсь к тебе навсегда». Она вздохнула с облегчением. Когти, которыми она пыталась меня удержать, опять превратились в ее ласковые пальцы.


Я понуро спускался с кургана, думая обо всем этом. Опять день выдался солнечным и ветреным. Сейчас мне кажется, что на Принцесс-стрит хлопали полотна флагов всех стран мира. Вдруг я заметил, что по одну сторону от меня идет Хелен, а по другую – Диана, которая как раз сказала:

– Нас послали, чтобы уговорить и соблазнить тебя. Тебе что, правда не хочется поучаствовать в пьесе? На мой взгляд, идея просто замечательная!

Хелен заметила:

– Если он не хочет этого делать, то не понимаю, к чему его заставлять.

– Я завтра уезжаю насовсем, – бросил я.

– О боже, нет. Ты не можешь так поступить! – закричали они в один голос.

– Я непременно так и сделаю, если Брайан не отдаст свою роль Роури.

Мы остановились, глядя друг на друга. Хелен им глядела напуганной, Диана – восхищенной.

– Здорово! Ты должен сам сообщить ему об этом.

– Если Джок это сделает, у Брайана будет нервный срыв, – сказала Хелен.

– Не думаю. Брайан гораздо крепче, чем кажется. Пойдем, Джок.

Диана взяла меня за руку и повела обратно на Уэст-Боу. Она была очень взволнована. Хелен тоже разнервничалась и взяла меня за другую руку. Я чувствовал себя очень значительным, шагая между двумя интересными женщинами и держа их за руки.

Увидев нас, режиссер закричал:

– Отлично, отлично, я вижу, вы его убедили.

– С одной стороны, да, но с другой – не совсем. Объясни ему все, Джок.

Я сказал:

– Я сделаю все, как ты предложил, но только при одном условии: ты должен поменяться ролями с Роури. В противном случае я завтра уезжаю в Глазго. Разумеется, я подобрал себе хорошего преемника, который сделает все за меня.

– Чертова ты бестия, – ответил режиссер.

Он сказал это с обычным глазгоским выговором, который, наверное, и был его естественной манерой говорить. Он посмотрел на остальных, которые с надеждой ждали его решения. Потом он обратился к Роури:

– Ну, а ты что об этом думаешь?

Тот пожал плечами.

– Может, стоит попробовать.

Родди торопливо заговорил:

– На самом деле Роури вовсе не хочет твою роль, просто он чувствует – и я с ним согласен, – что не справляется с ролью сэра Артура. У тебя она выйдет несравненно лучше.

– Спасибо, Родди, ты потрясающе тактичен. Только что мой электрик втоптал меня в грязь. Мои женщины всецело на его стороне. Один из мужчин пожимает плечами, а ты нашел волшебные слова, которые помогут мне сохранить самоуважение: я несравненно лучше смогу сыграть сэра Артура.

– Меня, конечно, никто не слушает, – вмешался писатель. – А ведь я предлагал это сделать еще несколько недель назад!

– Дорогой, чудный, славный Брайан, – проворковала Диана. – Мы все тебя любим и восхищаемся тобой, без тебя у нас ничего не получится, без тебя весь наш маленький мирок развалится на части, но позволь нам только раз, один-единственный раз взглянуть на пьесу так, как предлагает Джок. Если ничего не выйдет, это лишний раз докажет, что мы все – полные идиоты, и мы никогда больше не позволим себе сомневаться в твоих словах.

Режиссер посмотрел на нее растерянно, а потом сказал своим обычным голосом:

– Ладно.


Они сели за стол и переделали пьесу под Роури в главной роли. Начало получилось немного неуверенным, но потом пьеса пошла великолепно. Роури был настоящий глазгоский работяга, а режиссер – настоящий английский франт из высшего общества. Дойдя до конца третьего действия, режиссер сказал:

– Стоп. Я был не прав. Я был не прав, а вы – правы. Я БЫЛ НЕ ПРАВ, А ВЫ ВСЕ БЫЛИ ПРАВЫ!

Он сильно стукнул лбом об стол и продолжал биться, пока его не остановили, потом бросился к Хелен, обнял ее, зарылся лицом в ее волосы и пробормотал:

– Прошу тебя, будь снисходительна ко мне, Диана, то есть Хелен.

И разрыдался. Выглядело это все довольно отталкивающе. Он был в отчаянии, но на самом деле он предвидел такой исход.


Возвращаясь тем вечером в Глазго, я сильно волновался. Я считал себя порядочным и надежным человеком, но вышло так, что я пообещал Дэнни порвать с труппой, а через несколько часов пообещал труппе, что буду участвовать в их ночном представлении в течение трех недель. Был у меня и еще один повод для беспокойства. Начинались каникулы, и это означало, что Дэнни остается без работы как минимум на два месяца. Она была слишком молода и слишком мало зарабатывала, чтобы получить государственное страхование. И даже если бы она подала заявление, должен был бы прийти инспектор, чтобы проверить ее арендную книжку. А если он обнаружит, что она живет со мной, то ей окажут в пособии на том основании, что она находится в сожительстве, то есть получает кров и еду за то, что спит со мной. Идея о том, что женщина, живущая с мужчиной, – это работающая по найму проститутка, относится к одному из наиболее практичных тезисов консервативной экономики. Она позволяет государству экономить для казны много денег. Вот почему и в 1982 году правило о сожительстве сохраняет свою силу и будет сохранять ее до Третьей мировой войны. Сейчас я понимаю, что это неизбежно, но тридцать лет назад я не мог так спокойно смотреть на вещи, потому что знал, что моя стипендия может закончиться раньше, чем мне ее продлят. Я очень хотел, чтобы Дэнни нашла временную работу, но с биржи не поступало никаких предложений. Биржи труда. Сейчас они уже не существуют. Биржи предлагали работу, если появлялись вакансии, а в случае отсутствия мест выплачивали страховку и пособие за соседними стойками, а иногда и за одной и той же стойкой. Рядом на скамейках сидели безработные моряки, безработные клерки, обанкротившиеся бизнесмены, одинокие женщины с детьми. Все было очень просто. Теперь у нас есть Центры вакансий, Реестр профессий и Центр социальной безопасности, которые находятся в ведении разных министерств. Бюрократическая машина разрослась и усложнилась, чтобы быть в состоянии справиться с возросшей и осложнившейся и безработицей. Очень практично. (Вернись к Дэнни.) Хорошо.


Хорошо, Дэнни была моей проституткой, раз уж так определяют ее статус наши власти, а содержать проститутку было для меня в те дни непозволительной роскошью. Конечно, она могла бы сказать, что у нее нет дома, и тогда ее поселили бы в одно из тех заведений, из которою я ее забрал, но я не хотел терять ее. Я любил и ее нежно за то, что она любила меня так же, но мне очень не нравилось, что с ней связано с только проблем. Я ненавидел ее сияющее лицо, которым она меня встретила, всем своим видом выражая, что в мире не может быть никаких проблем, раз я вернулся к ней. Под моим тяжелым взглядом она сникла. Да уж, по сравнению с Дианой или Хелен она казалась coвсем, совсем простушкой.

– Что случилось, Джок? – тут же спросила она.

– Ничего. Пойдем в кино.

Со страшным раздражением заплатил я за места в кинозале, но все равно, это было лучше, чем сидеть дома. Шел фильм с Бетт Дэвис – история о сообразительном нью-йоркском театрале, который живо напомнил мне о труппе, оставшейся в Эдинбурге. Фильм мне не понравился, но я выиграл время, чтобы составить оправдательную речь для Дэнни, которую произнес только на следующее утро. Не досмотрев до конца, я поднялся и сказал:

– Предлагаю пойти куда-нибудь пропустить по стаканчику.

– Мы не можем себе этого позволить, Джок.

– Ну что ж, оставайся, а я схожу выпью. Мы вошли в «Лаундерс-бар» на Саучихолл-стрит за пятнадцать минут до закрытия, в те дни все пабы в Глазго закрывались в девять вечера. Я быстро выпил несколько порций виски. Никогда до того дня со мной такого не бывало. Видимо, я предполагал, что мне придется частично убить ее, и потому хотелось принять обезболивающее. Моя жертва обезболивающее принимать отказалась, и я выпил ее порции тоже.


Той ночью наша любовь была ужасающе гадкой. Дэнни расцарапала мне всю спину, а я мысленно стегал ее плетью и насиловал вместе с Джейн Рассел, Хелен, Дианой и Бетт Дэвис, все они были в рабочих комбинезонах, в замке, в пещере, и я насиловал их, потому что КАКОГО ЧЕРТА ЭТИ ШЛЮХИ СДЕЛАЛИ МОЮ ЖИЗНЬ ПРАКТИЧЕСКИ НЕВЫНОСИМОЙ. Я чувствовал, как ее влагалище засасывает меня, пытаясь не дать мне вырваться из этого убежища, где мне когда-то так нравилось лежать, а она нежно и мягко охватывала собою мой член, но этого никогда больше не произойдет, никогда, никогда, никогда больше этого не будет.

– Ах, ты умеешь быть такой твердой там? Дорогая, я могу быть еще тверже!

Не помню, сказал я это вслух или только подумал. Я довел ее до слез, но едва ли это были слезы радости. Если бы она плакала от счастья, ей гораздо труднее было бы вынести то, что произошло потом. Наступил рассвет, и я сказал ей жестко:

– Довольно.

Я встал, умылся, побрился и оделся. Конечно, у меня было похмелье. Тут я с ужасом вспомнил, что забыл надеть презерватив. Я принес ей чашку чая в постель, потом стал расхаживать по комнате, произнося свою речь. Звучи да она примерно так:

– Дэнни, выслушай меня внимательно. То, что я собираюсь сказать, прозвучит жестоко, но на то есть причина, и даже ты поймешь, в чем дело. Я имею в виду деньги. Нам нужно больше денег, потому что сейчас у тебя нет работы, а моя стипендия заканчивается, и ее не хватит на двоих. Это значит, что я должен каким-то образом заработать денег, что и собираюсь сделать. Кажется, сейчас появился шанс, что эта эдинбургская пьеса может пройти успешно. Поэтому я собираюсь сегодня утром вернуться в Эдинбург, и не исключено, что в ближайшие две недели мы не увидимся. Я буду писать тебе, разумеется, каждое утро я буду посылать тебе открытки, потому, что люблю тебя. Вот здесь, на каминной полке, арендная книжка и пять фунтов на еду и самое необходимое. Не сочти за низость, но я знаю, что у тебя весьма скромные потребности. Дэнни, ты поцелуешь меня на прощанье?

Разве можно представить себе более здравую, осмысленную и практичную прощальную речь?


Но мои слова были ложью. Их истинный смысл был против Дэнни. Ведь речь моя значила: «Ты не едешь со мной в Эдинбург. Ты никогда не увидишь меня за работой, никогда не познакомишься с моими новыми друзьями, никогда не будешь жить интересной жизнью, потому что ты не из моего социального класса. Ты всего лишь моя шлюха, которую я держу дома. Ты – роскошь, которую я не могу больше себе позволить, но я продолжаю содержать тебя из каких-то сентиментальных соображений, чтобы продемонстрировать, что я лучше, чем ты, хотя изрядно устал от тебя».

Я и не догадывался, что фактически произнес именно это, однако Дэнни была гораздо проницательнее меня и все прекрасно поняла Когда я протянул ей чашку чая, то увидел на ее лице какое-то неведомое мне раньше выражение – это было измученное лицо человека, только что оправившегося от тяжелой болезни. Быть может, она думала, что последнее отчаянное соитие опять соединило нас, а она была совершенно не готова к этому? На мгновение ее лицо стало угловатым и некрасивым, она превратилась в насмерть перепуганную маленькую девочку, и даже не девочку или ребенка, а в кого-то или даже но что-то, не имеющее ни пола, ни одушевленной сущности, в зримую агонизирующую безнадежность, беспомощность, потерянность, ноющую жалобу – из ее рта, раскрытого, словно для пронзительного крика, доносились лишь обрывки мучительного, тонкого, непрерывного стона. Только в фильмах ужасов и сказках можно узнать правду о самых страшных моментах жизни моментах, когда ласковые руки превращаются в лапы с когтями, а родное лицо – в обтянутый кожей череп. Мои слова превратили женщину в бесполую неодушевленную вещь, и я не мог смотреть ей в глаза, потому что вещь сама смотрела на меня и видела на моем лице отвращение. Я повернулся спиной к стонущей вещи, быстро сложил свои костюмы и плащи в пару чемоданов. Я боялся, что эта подвывающая вещь вдруг вскочит и набросится на меня. На пороге я обернулся и сказал:

– Дэнни, это же не конец света, перестань. Я пришлю тебе открытку. Увидимся через три недели, обещаю.

Господи, боюсь, я не смогу больше продолжать этот рассказ. Он слишком мрачный.


Неоправданно мрачная получилась история. Я ведь мог спокойно взять ее с собой в Эдинбург. Места там было предостаточно. Одну из верхних комнат превратили в общежитие для актеров и помощников – ее вычистили и разложили на полу ряды матрацев. Матрацы называли коровьими лежаками. Дело в том, что предприимчивый радикал арендовал их на одном складе, специализировавшемся на оборудовании для ферм. Матрацы были из зеленого пластика, с виду неказистые, но если покрыть их одеялом – представляли собой вполне сносные спальные места. Я стеснялся ночевать в компании и потому уволок свой матрац в небольшой чуланчик, к которому вела деревянная лестница. Нам с Дэнни хватило бы там места, а необычность обстановки могла бы вдохнуть новую жизнь в наши занятия любовью. Она бы работала в ресторане, где уже на вторую ночь понадобились помощники. Впоследствии мне довелось видеть там оперных певцов, мывших посуду – не за деньги, а просто чтобы помочь. Когда клуб заработал, между участниками и работниками клуба начали возникать самые причудливые формы взаимопомощи и соседства. Члены знаменитых оксфордских и кембриджских оперных коллективов ели и пили рядом с представителями движения Молодежной коммунистической партии Горбалса – с теми самыми водопроводчиками, электриками и исполнителями народных песен, которые откололись от основного движения после антисталинской речи Хрущева. Обе стороны восхищались ситуацией: сидеть плечом к плечу с такими опасными идейными противниками. Вне всяких сомнений, такую полезную, толковую, добрую и симпатичную девушку, как Дэнни, приняли бы здесь с восторгом. Пусть у нее не было хорошего образования, а у кого оно было? Да и что считать хорошим образованием? Если под этим понимать способность читать и запоминать множество книг, то все наши юристы, доктора, бизнесмены и члены королевской семьи его не имеют. А если это опыт общения с людьми, то клуб стал бы лучшей школой для Дэнни, ведь ей было всего лишь шестнадцать или семнадцать, при этом она была, по признанию Алана, весьма проницательна. Но я хотел иметь СВОБОДУ ДУХА, быть обаятельным красавчиком, который может заигрывать с обаятельными барышнями вроде Хелен или Дианы; между прочим, как выяснилось впоследствии, они были не такими уж и обаятельными, а только казались мне такими, поскольку умели хорошо одеваться и говорить и учились в театральном колледже. Узнал я и о том, что меня они считали эксцентричным наследником какого-нибудь мелкого дворянина – за мой безупречный твидовый костюм-тройку, синие галстуки-бабочки и твердую манеру изъясняться, которую я перенял от своего отца, Старого Красного и еще одного одаренного потомка ирландских жестянщиков. Но все же главной отличительной чертой, по которой они определили мою принадлежность к некоему высшему сословию, была уверенная раскованность движений, воспринятая мною у Дэнни, которую я постеснялся и им представить. Наша система классовой предвзятости – самый яркий пример безумства, которым люди доводят себя до паранойи со времен Вавилонской башни; ведь единственные, кто получает от нее хоть какую-то выгоду, – то горстка людей на самой верхушке. Мы дурачим себя, одурачивая других, и таким образом позволяем им одурачивать себя еще больше. Так, заканчивай поскорее эту мрачную тему. (Ты все слишком усложняешь.)


Вот именно, я преувеличиваю. Конец этой истории вовсе не мрачный, совсем наоборот. Я расскажу все подробно, ночь за ночью.

ПЕРВАЯ НОЧЬ

Двери клуба открылись в половину шестого вечера, помощники и выступающие сидели в большом общем холле, чувствуя себя неловко и немного глупо. Мы потратили столько времени на подготовительные работы, что совершенно позабыли дать хоть какую-нибудь рекламу мероприятия, надеясь, что слухом земля полнится. К девяти появилось четыре посетителя – они выпили по чашке кофе под завывания мрачного гитариста. Тут режиссер нашел выход для своего нервного напряжения: он велел нам спустить сверху масонские портреты и установить рядом с лестницей, которая вела в наш зал. Потом он попросил студента-художника нарисовать высокие шапки на головах этих древних вожаков.

– Не стоит, – сказал художник, – они и так разрушены двумя веками регулярного покрывания мастикой, а между прочим, не исключено, что это Рэйбернс или Рамсей.

– Это два уродливых пятна, на которые никто не обращает внимания. Я заплачу тебе пару фунтов, если ты за сорок минут сделаешь из них что-нибудь забавное.

Студент повиновался. Наше представление началось в одиннадцать вечера в присутствии трех зрителей.

– Считайте, что это репетиция, – шепнул нам режиссер перед началом.

ВТОРАЯ НОЧЬ

На наше выступление пришло человек десять-двенадцать. Половина зрителей была одета (или это причуды моей памяти?) в черные вечерние костюмы, рубашки с белыми крахмальными воротничками и галстуки-бабочки. Мы все изрядно волновались, потому что это была оксфордская или кембриджская труппа, участвовавшая в официальном блоке фестиваля. В конце они вежливо поаплодировали. Мы прибрали зал, спустились в нижний холл и заняли места за столом, где по-прежнему выступавших и рабочих было больше, чем посетителей. Лицензии на торговлю алкоголем в клубе не было, но участникам позволялось покупать снаружи и приносить с собой. Режиссер сбегал за вином и предложил нам всем выпить. Девушки отказались, и я тоже. После той памятной ночи с Дэнни я зарекся пить. А писатель уже был навеселе. В этот момент кто-то из английской компании, которая выпивала за соседним столиком, подошел к нам и спросил, нельзя ли присоединиться.

– Прошу вас, – пригласил режиссер.

Подошедший оказался известным английским актером, имени я не помню. Ну так вот, этот Фрост, или Миллер, или Беннет, или Мур подсел к нам и сказал:

– Поздравляю. Вы прекрасно выступили.

– Мы так не считаем, – ответил режиссер.

– Не переживайте, что народу так мало, это легко исправить, – сказал актер. – Не сочтите за наглость, позвольте мне высказать пару замечаний по поводу характеров и хронометража. Понимаете, в пьесе высмеиваются люди вроде нас, причем высмеиваются очень тонко, однако воздействие ее было бы сильнее – это наше общее мнение, – если вы чуть-чуть переделаете некоторые детали. Вот вы, например, – указал он на Роури, – совершенно неподражаемы вплоть до последнего монолога, которым, собственно, заканчивается пьеса. Лучше бы вам не произносить его в комедийной манере. Вы больше уже не играете симпатичного идиота, вы им стали, стали вещью, истэблишментом, коррупцией, назовите как угодно, у этой силы, в которую вы превратились, сотни имен. Пора в этот момент показать зрителям, что пьеса вовсе не смешна. Напугайте их.

Роури задумчиво кивнул:

– Может, наброситься на них, как злой профсоюзный чиновник?

– Нет, это ни к чему. Пустые угрозы, произнесенные с провинциальным акцентом, не возымеют на англичан никакого действия. Вы должны говорить жестко, сухо и язвительно. И лучше всего со смешанным англо-шотландским акцентом. У шотландцев, попавших в высшие эшелоны власти, всегда меняется акцент.

– У Томаса Кэрлайла он не изменился! – громко заметил писатель.

– Насколько мне известно, Томас Кэрлайл никогда не занимал руководящих позиций, – парировал актер, – к счастью для Британии.

– Все англичане – хитрые бестии, – заявил писатель и ушел.

Режиссер зааплодировал. А актер сказал спокойно:

– Ничего серьезного. Писатели всегда отличаются повышенной возбудимостью. Теперь роль сэра Артура, – обратился он к режиссеру.

Он говорил, а мы внимательно слушали. Вскоре к нашей компании присоединились другие актеры из английской труппы. За показной серьезностью и резкостью мы пытались скрыть, насколько нам льстит их внимание, впрочем, не думаю, что у нас получилось. Англичане высказывали свои советы настолько дружелюбно, что даже при желании невозможно было усмотреть в их словах какой-либо снисходительности или высокомерия. Сказывалась наша общая принадлежность духу фестиваля.

– А что вы думаете по поводу освещения? – поинтересовался режиссер.

Актер принялся хохотать.

– Ничего! – признался он. – Совершенно нечего сказать. Освещение безупречно!

– А что тут такого смешного? – обиделся я.

– Вы ведь электрик, да? – спросил он. – Поздравляю вас с прекрасным выступлением! Мне очень понравилось, как вы справились с работой, которую презираете, но решили во что бы то ни стало сделать как следует. И меня не интересует, что думают по этому поводу остальные. Большую часть времени был виден просто ваш силуэт, но в наиболее ответственные моменты само ваше тело выражало такое мрачное смирение и упорство, что я едва не падал со стула от восхищения. А кто придумал эту забавную вышку, на которой вы сидели?

– Я.

На мгновение он замолчал. Потом улыбнулся:

– Вы уж меня простите, но очень трудно удержаться от смеха, когда сталкиваешься с полной неожиданностью. Понимаете, то, что вы сотворили, действует изумительно, но оно может работать только в этой конкретной пьесе, в этом помещении и только в том случае, если вы сами управляете процессом. Вы либо нераскрытый гений, либо абсолютный новичок.

– Наш Джок – и то, и другое, – сказала Диана, положив мне руку на плечи. Хелен внимательно посмотрела на меня – впервые за все время знакомства я удостоился ее пристального взгляда. С усилием выдержал я этот взгляд и слегка улыбнулся. А затем сказал английскому актеру:

– Вы все-таки ошибаетесь, мое освещение пока нельзя назвать совершенным. Ваше замечание по поводу финальной сцены с Роури навело меня на кое-какие соображения. Спокойной ночи.

Я отправился обратно в наш зал, надеясь, что Хелен или Диана из любопытства последуют за мной. Однако они остались за столом, и я пошел спать.

ТРЕТЬЯ НОЧЬ

Люди в этот день довольно рано стали приходить и записываться. К вечеру, когда открыли клуб, оказалось, что гостей вдвое больше, чем выступающих, еще какое-то время спустя их стало втрое больше. На нашем спектакле было занято больше половины мест – это наши английские друзья привели актеров, музыкантов и певцов, участвовавших в официальной программе фестиваля. Публика хлопала так долго и искренне, что мы почувствовали себя такими же великими, как эти люди. В главном холле в тот вечер были танцы. Начались они с джайва, который я не люблю, потому что этот танец предполагает отрывистые, судорожные движения. Потом были шотландские народные танцы, которые, как считал Старый Красный, в будущем, после Британской революции, станут танцевальной культурой бальных залов. Каждый танцующий в группе должен побывать в паре со всеми танцорами противоположного пола, потом группы смешиваются с соседними таким образом, чтобы в конце концов все находящиеся в зале представители противоположных полов станцевали друг с другом. Когда мы все утомились этими демократическими танцами, пришел черед спокойного интимного вальса. Я потанцевал разок с Дианой и разок с Хелен. Диана поведала мне по секрету, что Брайан испытывает к ней все более сильные чувства, а она все сильнее увлекается кое-кем из наших собратьев по цеху.

– Ого! – усмехнулся я.

– Похоже, – сказала она после паузы, – единственные люди, которым я способна по-настоящему отдаваться, – это режиссеры.

Ощутив укол ревности, я понял, что речь идет о нашем недавнем новом знакомом – режиссере английской труппы. Я пожелал ей удачи. Хелен очень мало говорила со мной. Как-то не возникало у нас с ней общих тем для разговора. Я понял, что беседовать с ней мне нравится меньше, чем видеть ее на сцене, и она, судя по всему, тоже это поняла.


К четырем утра все, кроме актеров и рабочих, разошлись. Практичный радикал выдал всем бесплатные бутерброды с сыром и кофе, и началась кейли – вечеринка с ирландскими песнями и танцами. Родди, Роури, режиссер и я пели вчетвером «Кирриемуирский бал», а потом каждый спел свое коротенькое соло, состоявшее из придуманных нами в юности или где-то выученных куплетов, которые были неизвестны остальным. Английские актеры пели пародии на собственные сценические произведения, певцы фолк-групп пели неопубликованные стихи Бернса. С тех пор, правда, их издавали, но очень маленькими тиражами. Оперные певцы стеснялись петь без репетиции, поэтому устроили игру в шарады. Музыканты оказались более смелыми. Они позаимствовали инструменты у джазовых и народных ансамблей и стали импровизировать дуэтами, трио и квартетами, причем, на мой взгляд, звучало весьма недурно и складно. Те же, кто разбирался в музыке, от души хохотали над невероятными комбинациями инструментов. В напитках не было недостатка, но я не выпил ни капли, хотя чувствовал себя таким же пьяным, как и остальные. Это была самая счастливая ночь для нас.

ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ

В клуб приходило столько желающих, что практичный радикал набрал из фольклорных певцов дополнительных работников на кухню, так что мы в первой половине дня мыли посуду, а потом отправились играть свою пьесу в битком набитом зале. Некоторые даже стояли за задними рядами. С вершины своей вышки, паря над хорошо знакомыми силуэтами Лондона, я лучами софитов водил актеров по сцене. Они произносили монологи и умирали в огромных лужах света. Я пронзал их стрелами огней, когда они ругались или занимались любовью. Били часы «Биг-Бена», светился в темноте телефон. Я чувствовал себя повелителем всего происходящего на сцене, я правил безраздельно. В финальной сцене, когда весь зрительный зал должен был превратиться в палату общин и все актеры, кроме Роури, появлялись из зала и задавали задиристые вопросы, я неожиданно слишком ярко включил лампу за спиной Макгротти, и он превратился для ослепленных зрителей и говорящий силуэт в сияющем ореоле лучей. Под заключительные удары башенных часов «Биг-Бена» я резко включил все лампы и услышал шквал аплодисментов. Актеры вышли на сцену и поклонились, но тут в зале раздались голоса: «Осветителя! Осветителя на сцену!» Режиссер поманил меня. Я слез вниз под гром оваций. Я медленно снял мантию, аккуратно сложил ее на подмостках, потом Хелен и Диана взяли меня за руки и подвели к краю сцены (мы не репетировали этот выход заранее). Я не нашел в себе сил поклониться в ответ на аплодисменты зрителей и только слегка кивнул. Почему-то все захохотали, и тогда Диана с Хелен вывели меня через зрительские ряды в большой зал, где для нас был накрыт стол. Диана горячо (но целомудренно) меня поцеловала. Хелен пожала мою руку со словами: «Ты самый лучший, Джок». Появился режиссер и сказал:

– Что он делает такого, чего я не могу сделать?

Девушки игнорировали его. Что-то происходило внутри этой троицы, что было совершенно для меня непонятно, одно только не вызывало сомнений: меня это не касалось. Я вдруг с тоской подумал о том, как счастлива была бы Дэнни видеть наше выступление и как рада была бы она моему успеху. Я так и не послал ей ни одной открытки и твердо пообещал себе, что сделаю это на следующее утро.

ПЯТАЯ НОЧЬ

Все было как в предыдущую ночь. Мы с. девушками, взявшись за руки, под бурные аплодисменты пробирались к выходу сквозь зрительские ряды. Но теперь это уже не было чистой импровизацией, и мы решили больше не повторяться.

ШЕСТАЯ НОЧЬ

Половина народу, стоявшего в длинной очереди, чтобы попасть на выступление, осталась ни с чем; люди страшно сердились, поскольку невозможно было купить билеты и на следующие выступления. Администратора у нас не было, поэтому проблему с билетами никто не предусмотрел, мы просто получали плату за спектакль прямо у входа в зал. В конце пьесы я не стал ждать, пока режиссер позовет меня, а сам спустился с вышки и вместе с остальными актерами вежливо раскланялся перед публикой.

СЕДЬМАЯ НОЧЬ

Про нас появилась иллюстрированная статья на целых две страницы не то в «Дейли рекорд», не то в «Бюллетене», не то в «Скоттиш дейли экспресс». На одном из фото я возвышался силуэтом на своей башне, а Хелен с Роури, одетые, изображали половой акт на коврике в пятне света. На другом самая очаровательная девушка университета с широкой улыбкой выпивала в компании волосатого человека из Молодежной коммунистической партии Горбалса. На третьем не то Феликс Стоковски и Альберт Финни аплодировали Рэю и Арчи Фишеру, не то Иегуди Менухин и Том Кортни аплодировали Робину Холлу и Джону Макрю. В тексте статьи говорилось, что организаторы фестиваля всерьез озабочены тем, что «наша дружелюбная и неформальная глазгоская атмосфера» переманивает «мировых знаменитостей сцены из пафосного клуба, где проходит официальная часть фестиваля».

В статье Корделии Оливер, или Мартина Вэйли, или еще какого-то журналиста в «Манчестер гардиан», или в «Глазго геральд», или в «Скотсмэн» говорилось, что наш клуб – единственное место на фестивале, где ощущается подлинный шотландский дух. Критики, упомянув вскользь фольклорных певцов и танцоров, в один голос высказались в том смысле, что пантомима «Макгротти и Людмила» «хоть и является любительским произведением», но выполнена с такой энергией и с такими необычными техническими решениями, что производит более приятное впечатление, чем постановки официальной программы фестиваля, где идут произведения то ли Бернарда Шоу и Бернарда Бина, то ли Джона Осборна и Джона Уайтинга. Особенно были отмечены успех Дианы в роли мисс Пантер и мой успех в качестве мастера по свету.


Наша слава вызвала горячий отклик у всех в нашем клубе, за исключением Хелен, Дианы и меня. Хелен стала очень молчаливой. Диана призналась:

– Чувствую себя предательницей. Ведь Хелен играет несравненно лучше, чем я. Этот критик ни черта не смыслит в театре.

Хелен сказала:

– Черт с ним, с критиком, меня больше беспокоит эта фотография в газете. Что скажет отец, когда увидит ее? Он чудовищно консервативен. Никак не соглашался отпускать меня учиться в театральный колледж.

– Может, он ее не увидит, – успокоила ее Диана.

– Ну уж нет, он-то увидит. Все соседи побегут к нему с этой газетой.

Тут я понял, что родители Хелен не такие уж прогрессивные, как мне казалось. У прогрессивных людей не бывает соседей, а если они и есть, то этим людям на них наплевать. И еще мне все время казалось, что уж очень быстро к нам пришел этот шумный успех. Я чувствовал себя совсем как моя мать, которая на фразу почтальона: «Славный сегодня будет денек!» ответила:

– Ничего, мы еще за это заплатим.


Я подошел к режиссеру:

– Брайан, наши выступления стали приносить кое-какой доход. По некоторым причинам, о которых я не хотел бы говорить, мне нужны деньги. Я понимаю, что половину выручки забирает клуб, а остальное будет поровну поделено между всеми участниками. Заплати мне, пожалуйста, мою долю сейчас, и впоследствии я бы хотел получать свою долю вечерней выручки каждое утро, а еще лучше – сразу после выступления.

– Ты невыносим, Джок. По правде сказать, я предпочел бы заплатить всем после завершения программы, когда можно будет все подсчитать и учесть наши расходы.

– Нет. До сих пор все расходы делились между нами поровну. Актеры сами готовили костюмы, я покупал бензин для микроавтобуса, а все остальное мы взяли в долг.

– Но я сам сделал себе костюм. И к тому же я покупал выпивку на всех!

– Я ничего не пил из того, что ты покупал. Если я не получу то, что мне причитается, сейчас или самое позднее завтра утром, то я уеду в Глазго, чтобы зарегистрироваться как безработный студент.

Режиссер застонал:

– Ну хорошо, хорошо. Но я бы не хотел, чтобы всякий раз, когда тебе что-нибудь понадобится, ты вот так приставлял заряженный револьвер к моему виску.

Его оксфордский выговор и манеры, которые когда-то так бесили меня, почти полностью исчезли. Он говорил как нормальный человек, отягощенный обычными заботами, и мне было жаль, что в нем произошла эта перемена. Будучи сам человеком заурядным, в таком виде я его больше уважал, однако уже не восхищался им. Я понимал, что его обеспокоенность связана с запутанной личной жизнью, и был очень доволен, что моя собственная личная жизнь проста и понятна. Я страстно желал вернуться к Дэнни, хотя открытку ей так и не послал.


Он расплатился со мной. Я поспешил через мост в центральный почтовый офис, чтобы положить эти деньги на свой счет. Выступление прошло как обычно.

ВОСЬМАЯ НОЧЬ

Большинство газет публиковало о нас хвалебные отзывы. В их числе была и «Скоттиш хоум сервис». Я подумывал, не пригласить ли родителей приехать на наше выступление, но сомневался: если я приглашу их, то что мешает мне пригласить Дэнни? В общем, не стал я никого приглашать.


Без двадцати одиннадцать мы с Брайаном объявили людям в очереди на вход, что зал полон и мест больше нет. В этот момент появился наш приятель, режиссер английской труппы, вместе с каким-то хорошо одетым господином с ухоженной, но очень странной головой. Верхняя часть ее выглядела старой, а нижняя – юной. Английский режиссер спросил:

– Слушайте, не найдется ли пары местечек для нас?

– Очень сожалею, но если войдет еще хоть один человек, мы там все задохнемся. У нас там и так нарушены все противопожарные нормы.

– Видите ли, это… – начал было английский режиссер, но его спутник перебил его:

– Нет, нет, не нужно. Я могу спокойно прийти завтра и буду очень признателен вашим друзьям, если они зарезервируют для нас пару мест. Не будем создавать в этом театре пожароопасную ситуацию.

Он говорил с таким мягким и чистым английским акцентом, что по сравнению с ним акцент английского режиссера звучал очень бледно.


После выступления мы прибрали в зале и спустились вниз, обнаружив, что английская компания пьет со своими друзьями за столиком, зарезервированным для нашей труппы и наших друзей. Незнакомец сидел рядом с английским режиссером, который представил его:

– Познакомьтесь, это Бинки.

Услышав это, мы все, потрясенные, замолчали. Только режиссер протянул неопределенно:

– О-о…

Диана и Хелен застыли как изваяния, а Родди и Роури, наоборот, обмякли, и на лицах их появились растерянные улыбки. Мы стояли в нерешительности, пока незнакомец не кивнул и не сделал жест рукой, приглашая нас сесть за наш собственный стол. Я сел как можно дальше от него, загородившись английской актрисой, которой явно очень хотелось услышать, о чем будет разговор. У нее я спросил, кто это, собственно, такой. Она прошептала:

– Тс-с… Бинки когда-то владел всем Уэст-эндом, сейчас, правда, у него остался только небольшой кусочек.

Это звучало, как строчка из какого-то невероятного романа, поэтому я решил задать тот же вопрос Хелен.

– Он великий продюсер. Нам про него говорили на лекциях в театральном колледже. Тс-с…

В ярком свете ресторанных огней Бинки больше не выглядел странным. Это был слегка полный, но элегантный мужчина в возрасте, впрочем, еще далеко не старый. Он иногда улыбался или кивал, но практически ничего не говорил. Казалось, он не хотел говорить, и никто от него этого не ждал. Англичане, сидевшие за столиком, принялись сообщать ему всякие новости, но как бы невзначай, разговаривая между собой в какой-то странной, несколько ритуальной манере. Никто не говорил о себе, разве что мельком, случайно, но все наперебой хвалили своих соратников, хотя делали вид, что рассказывают все эти истории не ему, а друг другу. Режиссер английской труппы сидел взволнованный, скромно потупив глаза, а вся его труппа обсуждала, как в моменты наивысшего напряжения и стресса он становился рассеянным и грубым и как чудесным образом вместе с этим вдруг проявлялись его режиссерские качества. Неожиданно герой этой истории воскликнул, прервав очередного рассказчика:

– Довольно! Я действительно, бывает, веду себя не лучшим образом, но ведь и ты, Джуди, тоже не подарок.

Он показал пальцем на одну из своих ведущих актрис и рассказал, насколько заметно ее актерские качества становились отчетливее во всяких комичных сексуальных недоразумениях, которые то и дело с ней случались. Когда он дошел до совсем уж щекотливых подробностей, Джуди закрыла лицо руками и закричала:

– Нет! Прекрати, пожалуйста! Зачем Бинки знать об этом?

И тут же все разразились хохотом, а режиссер подогревал обстановку, приговаривая:

– И потом!.. И вот, значит, тогда!.. Тогда она…

В общем, Бинки всячески давали понять, что перед ним эксцентричные, дурашливые, сексуальные, успешные, талантливые и причастные к высшему обществу люди.

Затем англичане попытались расширить поле игры. Английский режиссер в самых радужных красках рассказал ему о нашей труппе, обратился к нашему режиссеру за подтверждением, однако Брайан буркнул в ответ что-то односложное. Английский режиссер заколебался, но тут инициативу перехватила Джуди – она продолжала рассказывать про нас еще пару минут, потом передала эстафету Роури – он осклабился и кивнул, потом Родди – тот тоже осклабился и кивнул, потом Диане, которая подхватила рассказ и тут же довела его до конца одной блестящей возвышенной сентенцией. Англичане вежливо посмеялись, и после этого воцарилась тишина. Шотландцы не умеют играть в такие игры. Эта была не та игра, в которой нас могли побить, как в футболе, а та, где надо было выставлять себя напоказ, как, например, в пляжном волейболе, а нас-то всю жизнь учили не выставляться, запрещали раскрывать рот в классе, пока учитель не спросит, а когда он спрашивал, мы точно знали, что он хочет услышать в ответ. Итак, шотландцы за столом хранили молчание, пока Бинки, тоже хранивший молчание, ибо игра затевалась для него, не заговорил сам. Он задал нашему режиссеру вопрос, и тот ответил тремя короткими фразами. Мне стало стыдно за него и за всех шотландцев вместе взятых. Как бы я хотел сейчас, чтобы он превратился в привычного болтливого Брайана, с его липовым акцентом и бойкими словечками. И пусть англичане презирали все это в нем, но вместе с потоком речи стало бы заметно, сколько в нем энергии – неистощимой жизненной силы, способной прийти на помощь кому угодно, и им в первую очередь. Но он ответил тремя короткими фразами. Бинки кивнул, как будто получил развернутый исчерпывающий ответ, потом спросил еще что-то, и тогда Брайан показал на меня, Тут английский режиссер едва не подпрыгнул на месте и закричал:

– Джок! Что-то тебя там совсем не слышно. Двигайся поближе к нам.

Он поставил стул между собой и Бинки, и я Вел на него с твердым решением оставаться таким же непреклонным, как и вся моя труппа. Справа от меня сидел человек, которого все считали чуть ли не богом. Мне он богом не казался, но сердце колотилось так, словно я предстал перед Страшным Судом. Мне было досадно, что я так нервничаю, поэтому и Бинки начал меня раздражать, ведь он был причиной моего волнения.


Но ничего не вышло. Он улыбнулся и пробормотал в мой адрес какую-то нехитрую любезность. Английский режиссер сказал:

– Мы рассказывали Бинки про оригинальные световые решения, которые ты придумал для вашего выступления.

– Я просто старался сделать освещение соответствующим пьесе, – сдержанно ответил я.

– А ты мог бы приспособить этот свет к более традиционной театральной сцене?

– Конечно, нет. Для другого театра я придумал бы совсем другой свет.

– Как бы ты это сделал?

– Прежде всего изучил бы пространство, где играют актеры. Я никогда не был на сцене обычного театра. Здесь-то мы сами построили сцену. Потом познакомился бы с осветительным оборудованием, которое имеется в наличии, и выяснил бы, какой суммой мы располагаем, чтобы докупить необходимое.

– Докупить? – удивился английский режиссер.

Я ничего не ответил. Тогда Бинки заговорил тихим, почти сонным голосом:

– Осветительное оборудование современного театра содержит все необходимое. Я так понимаю, вам удалось сделать что-то весьма необычное с помощью нескольких обыкновенных лучей и пятен света.

Я пожал плечами:

– Если вы хотите, чтобы творческий осветитель выполнил свою работу с полной отдачей, то должны быть готовы, что ему может понадобиться выйти за привычные рамки имеющегося оборудования.

– Творческий осветитель! – заметил Бинки без улыбки, но каким-то образом стало ясно, что он удивлен.

– А каким образом вы связаны с театром? – жестко спросил я.

Выдержав небольшую паузу, Бинки ответил:

– Я делаю на этом деньги. Мне просто интересно таким образом зарабатывать деньги. Случается общаться с такими приятными людьми…

Он вскользь улыбнулся мне своей обаятельной улыбкой, а потом перевел взгляд на Роури, сидевшего напротив. Сейчас Роури уже не выглядел мужественно. Он так низко склонил голову к плечу, что, казалось, сейчас его шея переломится. У него было лицо мечтательной девицы. Английский режиссер сказал:

– Творческий осветитель! Отличная идея. И профессиональном театре все ожидают творческого подхода только от актеров, режиссеров и художников. А техники просто выполняют, что им велят, хотя им неплохо платят, и они находятся под защитой своих профсоюзов.

Я опять пожал плечами:

– Большинство тех, кто учится бизнесу или какой-нибудь другой профессии, становятся ее бездумными инструментами – даже инженеры. Даже архитекторы и банкиры, как мне кажется. Но в Глазго – я имею в виду Технологический колледж Глазго – практикуется другой подход.

Это, конечно, была наглая ложь. Едва ли лекции в нашем колледже были более вдохновенны, чем в других технических заведениях. Только благодаря Алану и его друзьям я смог обнаружить и развить в себе какие-то творческие способности, но мне просто нравилось верить, что я стал таким, какой есть, благодаря городу и колледжу.

– Да уж, – откликнулся Бинки, – некоторые должны быть бездумными инструментами. Если наши молотки откажутся бить по шляпкам гвоздей, объясняя это жалостью к гвоздям, то у нас над головами не останется ни одной крыши.

– Мужчины и женщины – не молотки и гвозди, – возразил я.

Бинки кивнул и сжал губы, показывая, что уважает мое мнение и понимает, почему я придерживаюсь именно его. А моим глазам вдруг предстал мир, где большая часть людей была слабыми невежественными гвоздиками вроде Дэнни, а по ним снова и снова били вероломные и умные молотки вроде меня, и молотки эти были в руках режиссеров, актеров и художников, очень желавших выглядеть обаятельно в глазах горстки людей вроде Бинки, для которого все это было занятным способом зарабатывать деньга. И этой горстке людей казалось, что они – продюсеры. Они свято верили, что без их участия крыши не будут построены, семена посажены в землю, одежда сшита, а представления отрепетированы. И все остальные с ними были согласны. Все актеры, и шотландские и английские, прекрасно понимали, что Бинки не может построить сцену, или написать пьесу, или придумать освещение, или сыграть в ней, но они все прогибались перед ним, ВЕЛИКИМ ПРОДЮСЕРОМ, потому что ему когда-то принадлежал весь Уэст-энд, и сейчас по-прежнему принадлежит какой-то его кусочек. Он, без сомнения, что-то понимал в театре, но вряд ли больше, чем молодой английский режиссер, который сейчас действовал как его адъютант во время военных действий или как госсекретарь Шотландии, или как ловкий и умный лакей. Власть Бинки покоилась на благосостоянии и рассудительности, с помощью которой он ее поддерживал, причем вовсе не обязательно эта рассудительность была его собственной. Как сказал однажды Старый Красный, «капитал способен купить любые мозги. Мозги слетаются на него как мухи на дерьмо». И это правда: мозги проституируют ради денег гораздо чаще и масштабнее, чем тела, просто нам никто не объяснил, что продавать небольшой кусочек своего ума людям, которые нам не нравятся и которым не нравимся мы, – не что иное, как проституция. Самое страшное преступление на свете – это убийство, однако продажа собственного рассудка всегда стоит подле, ведь убийство лишь следствие: вспомните газовые камеры, Дрезден, военные производства, напалм, мусорные кучи человеческих тел и прочие зверства. Теперь я твердо убежден, что этот вид продажи себя есть великая проституция, тайна человеческая и многоглавый зверь Апокалипсиса, которому поклоняются в наши дни все народы и правительства мира. Кроме Польши. Недавно появились поляки, которые отказываются преклонять колени, но в те ранние пятидесятые я, по-видимому, еще не знал, что именно так обстоят дела в мире.


Это был год, когда произошло покорение Эвереста и коронация первой королевы Великобритании Елизаветы, и я, по-видимому, еще не знал, что именно так обстоят дела в мире. Я не знал, унаследовал ли Бинки свою власть, как деньги, или приобрел ее за деньги, но я почуял эту власть. Я почуял власть этого элегантного, слегка полного пожилого мужчины, и восхитился ею, и возжелал ее. Я ощутил, как по лицу моему расплывается женственная глуповатая улыбка, подобная той, что сделала бесформенным лицо Роури, но едва я ощутил это, как моя ненависть окрепла, а зубы снова сжались. Он повернул ко мне лицо с вежливым вопросительным выражением, и мне захотелось вдруг свернуть ему нос одним ударом, но так, чтобы не дотронуться до других частей его тела. Этот порыв настолько ошеломил меня, что я сидел, вытаращившись на Бинки и, возможно, легонько поскрипывая зубами. Я почувствовал, как английский режиссер взял меня за руку и спросил поспешно:

– А как бы ты дополнил возможности современного театрального освещения?

– Э-э?

– Современного театрального освещения. Ты говорил о расширении его возможностей. Это ты так просто ляпнул или что-то конкретное имел в виду?

Я прекрасно понимал, что если не скажу им сейчас что-нибудь интересное (в театральном смысле слова), то вся английская труппа поймет, что покровительствует шайке угрюмых, агрессивных люмпенов. И я изрек: